Освоил подарок, называется. Я обвел взглядом вываленное на стол содержимое подсумка и ошарашенно помотал головой.

— И в чем проблема? — Спокойный, разве что чуть окрашенный недоумением голос соседа в голове встряхнул меня, выводя из ступора. Мысли, разбежавшиеся было от одного вида дедова подарка, устаканились и даже, кажется, закрутились быстрее.

— Проблема? Это, брат, не проблема, это полный… — От волнения я заговорил вслух. — То, что ты видишь… то есть мы видим, это так называемая «жидкая благодать». Но тут есть два момента. Первый — эликсир с таким названием готовят только святые отцы, и они очень не любят, когда кто-то лезет в их епархию. И это бы еще ничего, все-таки доказать, что эликсир произведен не в одном из монастырей, невозможно. Но тут вступает в силу второй момент… я сейчас приоткрою одну склянку, а ты попробуй ощутить эманации ее содержимого.

Покрытый белоснежным узором изморози фиал щелкнул прижимным рычагом, а в следующую секунду я вновь запер склянку… от греха.

— Тьмой прет! — В тоне соседа послышалось неподдельное удивление.

— Именно. Это так называемая «черная благодать». Запретная штука, которую некоторые ухари вроде моего деда делают из вытяжки соков доброй сотни искаженных трав и еще хрен знает чего, но тоже совсем не светлого окраса. В отличие от обычного эликсира, который можно использовать в совершенно разных целях, эту дрянь применяют только ходоки во время вылазок в гнездовья, чтобы искаженные твари на их присутствие не реагировали… и темные для каких-то своих ритуалов. Собственно, именно из-за последнего он и запрещен повсеместно. Откуда деду известен этот рецепт, ума не приложу. Но вообще можно сказать, что у меня в руках сейчас готовый приговор как минимум на десяток лет очищения в одном из горных монастырей. А если старый с рецептом спалится, инквизиторы его казнят. Без пролития крови и отпевания, как отступника. Поганая смерть.

— Брось бяку, — безапелляционно потребовал сосед.

— Ну уж нет! — Я даже головой помотал. — Такую роскошь выбрасывать — все равно что собственную удачу в карты проиграть. С этим эликсиром можно даже в городские подземелья в одиночку лезть, ни одна тварь не тронет. По крайней мере, на верхних уровнях. А ниже забираться я не дурак. Эх, может, действительно завтра на выход, а?

Дух не ответил. За ним вообще водится такая привычка внезапно замолкать, чуть ли не посреди разговора. Нечасто, правда, но бывает. И ладно, у меня тоже дела есть… теперь. С получением подарка деда придется перекраивать планы на выход, а для этого следует не только прикинуть свои новые возможности, но и в предоставленный им список «благодарностей» заглянуть не помешает. Уж в чем в чем, а в бескорыстии старого не упрекнуть. За свои творения он всегда берет по высшей планке, и пусть качество артефактов и боевых эликсиров его производства стоит каждой уплаченной за них монеты, но то деньги, а мне придется расплачиваться добычей! И знаю деда: в списке будут не просто редкие и дорогие, а трудно добываемые ингредиенты… можно сказать, смертельно трудные. Впрочем, эликсир того стоит.

Как и ожидалось, список совсем не напоминал перечня продуктов, которые можно купить на базаре. Одно хорошо: вопреки моим ожиданиям, среди требующихся деду ингредиентов не было ничего сверхопасного. Искаженные травы, которые можно найти после любого Прилива, не углубляясь в руины, части тел измененного зверья, хищного, как и все искаженные твари, но обитающего на поверхности, а значит, не такого опасного, как подземные обитатели, которых и не заметишь, пока они не впрыснут в тебя какой-нибудь хитровымудренный яд. Хотя… вру. Вот один из пунктов списка: «брюшко бледного паука». Зачем, интересно, старому понадобилось аж два десятка ядовитых желез этой гадости?

Да, поторопился я радоваться легкости исполнения задания деда. Погорячился. Бледные пауки водятся только в западной части руин, это не городские подземные лабиринты, конечно, но тамошние подвалы тоже не место для отдыха, и всякой гадости в них хватает. А уж пауки… это вершина тамошней пищевой цепочки, как выражается мой сосед.

А что я о них помню? Восемь конечностей, шесть длинных многосуставчатых лап и две свернутые плети-стрекала вместо четвертой задней пары, крепятся к небольшому округлому телу, способному становиться почти плоским. Охотятся из засад. Удар плети с легкостью вспарывает кожаный доспех, а яд убивает человека за несколько секунд. Мало, где тут мой справочник?

Порывшись в шкафу, я выудил из его недр небольшую шкатулку, в которой хранятся мои немногочисленные сокровища. Открыв кодовый замок, вытащил обрамленную металлической рамкой полупрозрачную пластину личного дневника и, проведя пальцем по матовой поверхности с изображением щита пятикрестника, тяжело вздохнул. Этот образчик древней научной мысли, произведенный на имперских заводах, отобранных у давно уничтоженного ордена, всегда вызывал у меня недоумение. И чего только не хватало современникам моего соседа, когда у них были ТАКИЕ артефакты? И ведь видно, что это не игрушка для богатеев, вполне обычный предмет обихода, как ложка или нож. Правда, это было раньше. Сейчас такой дневник стоит пять-шесть сотен золотых, и это при том что на сотню в Ленбурге можно полгода прожить, ни в чем себе не отказывая!

Пластина осветилась мягким, почти незаметным светом, и по ее поверхности побежали непонятные символы. Миг, и вместо строчек какой-то абракадабры я вижу несколько схематичных черных картинок-значков на белой панели. Ага, вот он. Палец коснулся одной из картинок, и на пластине развернулся справочник-бестиарий. Удобная вещь, можно не только почитать сведения о разных созданиях Тьмы и способах их добычи, но и увидеть изображения тварей. А еще здесь есть возможность редактировать описания и добавлять новые статьи, даже снабжая их собственными картинками — «фотографиями», как называет их мой сосед. И делаются эти самые фо-тогра-фии с помощью самого дневника.

Так, бледный паук… Вот он. Теплокровный, уже хорошо. Значит, незамеченным не подберется, тут мои очки придутся очень кстати. А вот то, что он сам обладает тепловым зрением, это уже хуже. С другой стороны, а как ему еще ориентироваться в отсутствие света? Радиус атаки до трех метров… ничего себе длина у стрекал!

Чувствителен к резкому перепаду температур… это значит, что лучше всего бить его либо огнем, либо льдом, и тут даже прямое попадание не обязательно. Но в моем случае огонь не подойдет. Сразу можно ставить крест на трофеях. А это не только ядовитые железы по заказу деда и лапы, которые охотно возьмут в любом трактире Ленбурга, но и кладка яиц, и паутина, правда, на последние можно рассчитывать, только если наткнусь на гнездовье, а там пауки обычно обитают по три-четыре десятка, если верить бестиарию… А ему можно верить. Я ведь только на покупку у ходоков обновлений для него потратил уже больше двухсот золотых. Правда, и заработал полторы сотни. Кое-кому пришлись по нраву мои карты южной части руин.

Ладно, с пауками разобрались, буду работать ледяными зарядами, заодно и паутину от клея избавлю. Судя по описанию, он от холода становится хрупким и ломким, легко и быстро счищается. А из самой паутины получаются неплохие изолирующие мешки для трофеев. Это хорошо, в Ленбурге такие мешочки в цене. Кстати, надо бы и насчет остальных возможных трофеев побеспокоиться. Что там на западе водится, сколько стоит… прикину расходную часть и решу, что и сколько нужно будет собрать в выходе, чтобы не остаться внакладе.

— Идем по магазинам? — О, вот и сосед нарисовался.

— Не по магазинам, а по лавкам, — мысленно уточнил я. — Нечего нам на складах делать, не те объемы, но я тебя понял. Да, нужно пройтись, наведаемся к алхимикам, зельеварам, да и в оружейную лавку заглянуть следует. У меня ледяных болтов к арбалету почти не осталось, да и бомб нет, а они нам в охоте на пауков ой как пригодятся.

— Не спеши, ходок. Посмотри сначала, какие твари в тех местах водятся, помимо пауков, а еще лучше — выпиши их на листок да прикинь, с чем против них выйдешь, если нечаянно наткнемся.

— А выписывать-то зачем? — не понял я. А когда сосед объяснил, чуть не покраснел от стыда. Ну да, мог бы и сам догадаться. Не буду же я в каждой лавке вытаскивать дневник, чтобы определить, водятся ли на моем маршруте те твари или растения, что требуются вот этому конкретному алхимику или зельевару?

Работа с дневником заняла добрых три часа. И дело было не только в выписке возможных трофеев, на которой настоял сосед. Прокладка маршрута, пусть и примерного, тоже отняла немало времени, даже несмотря на то что более точно прокладывать путь я буду позже, когда наберу заказов. А подсчеты, связанные с закупкой необходимой экипировки?

В общем, с постоялого двора я вышел, когда солнце уже перевалило за полдень, а жители города начали с нетерпением поглядывать на городские часы в ожидании, когда те пробьют два раза, знаменуя начало обеденного времени. И их можно понять. По той жаре, что установилась в окрестностях Ленбурга с самого начала лета, работать в разгар дня желающих немного. Пыльно, душно… и хочется только одного: укрыться в тени с кувшином холодного пенного. Ну а мне это только на руку. Торговаться с разморенными от жары лавочниками куда проще. И начну я, пожалуй, с заказов. Сначала определюсь с тем, что нужно нашим алхимикам и их собратьям-зельеварам, а потом уже отправлюсь докупать экипировку и боеприпасы.

Травы-твари-травы-твари… в преддверии очередного Прилива наши работники колбы и реторты, кажется, посходили с ума! Стоило мне только заикнуться о заказе, как на меня вываливали целый ворох всяческих «надо», «хочу» и, главное, «как можно больше». А я не ломовик, тонну припасов за один раз не притащу.

Вообще странно все это. То ли мне повезло и я оказался первым ходоком в этом сезоне, озаботившимся заранее разжиться заказами, то ли здесь что-то не так.

— Не так, не так, — подтвердил мои размышления Хромой Зюйт, от одного вида которого у меня появляется ощущение щекотки в мозгу. Это сосед так смеется. Хотя чего смешного он нашел в этом носатом зельеваре с сальными волосами, вечно наряженном во все черное, по церковной моде, я не понимаю.

— И не поймешь, — простонал дух. — Но зельевар же! Зюйт, чтоб его!!! Южный! Почему хотя бы не Норд? Это было бы если не логично, то хотя бы созвучно!

— Так что не так-то? — мысленно отмахнувшись от закатывающегося в хохоте соседа, спросил я Хромого. Тот криво усмехнулся.

— Цеха договорились о прямых поставках. Ходоки сдают трофеи своему синдику, а уже тот передает заказы по заранее утвержденным спискам нам. Твердые цены, гарантия поставки… это все здорово, конечно. Но ты даже не представляешь, какая война идет у нас в цехе за каждый трофей. Кому, сколько, когда. А ведь у каждого из нас свои планы, устаканенный процесс производства, а из-за этих новшеств придется все это ломать и перестраивать. Что означает потерю времени и убытки.

— Неужели все так серьезно? — покачал я головой.

Хромой в ответ пожал плечами:

— И да и нет. Не всякий алхимик или зельевар может безболезненно потерять сотню-другую золотых, даже если в дальнейшем эта потеря вернется к нему сторицей. Просто не хватит жировых запасов. Но есть ведь еще и ходоки-одиночки вроде тебя, не состоящие в цехе. Правда, ты действительно оказался первым, кто пришел к нам за заказом в этом сезоне. Так что не все так страшно, этот цирк мы сможем пережить без особых потерь, а вот тебе я советую быть готовым к тому, что ваша вольница заканчивается. Время ходоков-одиночек прошло. Сегодня цеховые подминают под себя централизованную торговлю с алхимиками и зельеварами, а завтра они заберут себе все, и вам придется искать заказчиков где-то на стороне. А это, как ты сам понимаешь…

— Контрабанда, — кивнул я. — За которую власти Ленбурга по головке не погладят.

— Именно. Контрабанда, столь люто ненавидимая нашим бургомистром, от которой рукой подать до больших неприятностей с Церковью, — уточнил Хромой.

Новости, сообщенные мне зельеваром, не радовали. Я, конечно, не великий мудрец, но понять, что Зюйт прав, это не мешает. Цеховые всегда относились к свободным ходокам с настороженностью и недоверием, считая, что мы отбираем их хлеб. И не раз делали попытки подмять нас под себя. Но пока в кресле главы цеха алхимиков сидел прежний синдик, эти поползновения были обречены на провал. Старик великолепно понимал, что монополия цеха ходоков в конце концов приведет к росту цен на ингредиенты, и вовсю противодействовал этим попыткам. Но увы, год назад он покинул свой пост и… занял место советника нашего бургомистра. А нынешний глава цеха не отличается предусмотрительностью своего предшественника и давно известен своим стремлением собрать всех ходоков под крышей цеха. Любыми способами и методами. Одно непонятно: как старый синдик мог допустить такое развитие событий, тем более находясь на должности советника? Хм… кажется, мне нужно кое с кем посоветоваться.

Мой носитель в корне не прав. И я сейчас говорю вовсе не о грядущих проблемах ходоков, они меня не очень-то и волнуют. Речь о другом. Он упорно считает меня неким выходцем из прошлого. Может быть, в этом предположении и есть доля истины, но лишь доля. Нас действительно могут разделять годы, если не тысячелетия, но мое прошлое и прошлое его мира — это не одно и то же. Я не помню себя, не помню своих близких и друзей, окружавших меня ТАМ, но я сохранил память о своем мире, пусть неполную и зияющую прорехами. Тем не менее, опираясь на нее, могу четко сказать: мы из разных миров.

Алхимия, зельеварение, маги и злые колдуны — всему этому, по моему глубокому убеждению, место на страницах фэнтезийных книг, но никак не в реальности. Не было у нас ничего подобного. А здесь есть. Вывод? Скорее всего, выбросом энергии при гибели прежнего мира мою душу, или сущность, зашвырнуло в какую-то параллельную или «перпендикулярную» реальность. В пользу этого факта говорит и похожее ночное небо, и Луна, и та же метрическая система (это при полном отсутствии французов!), один в один повторяющая известные мне единицы измерения, и даже язык, пусть мне и трудно воспринимать его на слух, ввиду того что получаю всю входящую информацию через фильтр разума моего носителя, но и он очень похож на мой родной… название которого я забыл.

Но, как я и говорил, есть и серьезные расхождения. Другие города, иная география, хотя что-то похожее опять же прослеживается, ну и магия. Только она здесь несколько странная. Магов, как они были показаны в книгах моего мира, здесь нет, точнее, есть, но зовутся они иначе. Зато в достатке алхимиков, зельеваров и… черных колдунов.

Вот последние, судя по описаниям Дима, и есть те самые, привычные мне по фантастическим книжкам маги. Они и ритуалы всяческие творят, и огненным шаром с руки запустить могут, мертвецов поднимают, химер всяких создают — и вообще ведут себя, как и положено книжным магам. Но отношение к этой братии здесь насквозь утилитарное: за ушко и на костер.

Местная церковь колдунов не терпит, да так, что те и живут только до первой встречи с представителями Инквизиции или братьями-рыцарями. Да, есть здесь и рыцарские ордены, как подчиненные церкви, так и состоящие на службе правителей… по слухам, сам-то я их пока не видел, не довелось. Впрочем, не только церковники давят черных. Обычные люди их тоже не очень-то жалуют, я бы даже сказал, люто ненавидят. В причинах такого отношения я пока разобраться не смог, а носитель, то есть Дим, на все попытки прояснить этот вопрос лишь плечами пожимает — дескать, это же черные! С ними только так и нужно… А почему, зачем — нет ответа. Ну да ладно, как-нибудь разберусь. Все равно мне здесь больше делать нечего, только наблюдать за жизнью Дима да размышлять. Остальное мне недоступно. Я даже поговорить ни с кем не могу… хотя нет, вру. Тот гигант, которого носитель зовет дедом, прекрасно осведомлен о моем присутствии в черепушке его бывшего воспитанника, и иногда мы перекидываемся с ним парой фраз. Но уж больно занятой этот дед, так что у него довольно редко выпадает минутка для беседы с бесплотным духом.

Вот, кстати, интересный факт. Я почему-то уверен, что если бы подобный феномен обнаружили в моем прошлом мире, то дело не обошлось бы без его скрупулезного изучения самыми разными специалистами. Здесь же пригласили инквизитора Ленбургского Дома, тот провел пару каких-то обрядов, подтвердил отсутствие Тьмы — и… все. Никаких попыток разобраться в причинах происшедшего, никаких исследований. Тьмы в теле нет — свободен. Хотя соответствующий документ с описанием нашего с Димом случая тот инквизитор все же написал, но не отдал носителю, а отослал в столицу империи. Для архива! Весело.

Я не знаю, когда появился в разуме Дима. Он говорит, что сны о так называемой «Последней войне», в которых я опознал последние мгновения собственной жизни, ему снятся примерно с семилетнего возраста, то есть уже лет десять, но я осознал себя лишь около года назад, правда, с огромным багажом знаний о самом Диме… и с почти полным отсутствием каких-либо сведений об окружающем мире. Почему так? Не знаю, может, раньше его мозг просто не в состоянии был принять два сознания? Как бы то ни было, но вот уже целый год я смотрю на мир чужими глазами, слышу чужими ушами и прикасаюсь к нему чужими руками. Плохо? Вот уж не думаю. По сравнению с небытием это счастье! И я не хочу его лишиться, а потому стараюсь оберегать своего носителя от разных глупостей. Но надо заметить, что парень и сам далеко не дурак, так что одергивать его мне приходится не так часто. Даже немного удивительно. Диму всего восемнадцать, а поведение и разумность больше соответствуют опыту двадцатипятилетнего. С другой стороны, здесь условия жизни такие, что дети взрослеют рано, и пусть пятнадцатилетних капитанов мне встречать пока не доводилось, но вот управляющих лавками или торгующих на базаре крестьян, которым еще года два-три не нужно будет думать о бритье, мы с Димом видали не раз. И опять же это никого не удивляет, все в порядке вещей.

Вот и сейчас, пока я размышлял, мой носитель уже успел не только по алхимикам и зельеварам пройтись, набрав заказов на пару выходов, но и добрался до оружейных лавок, в одной из которых сейчас придирчиво рассматривает арбалетные болты с наконечниками из хладного железа, освященные в Ленбургском соборе. Хорошая штука, самоподнявшихся умертвий валит с одного попадания. Разве что по конечностям лучше не стрелять: оторвать оторвет, но подвижности мертвяка не лишит. Двух десятков таких болтов на один выход обычно хватает, если не лезть на «кладбища», но учитывая, что Дим явно не собирается выполнять все заказы сразу, надо брать как минимум вдвое больше. Учитывая цену в двадцать пять медных за болт, сорок болтов обойдутся нам в двадцать серебряных монет… или в пару золотых. Но это за болты с наконечниками из хладного железа, а если брать так называемые «ледянки», то цену можно смело удваивать. Оружие, обработанное алхимиками, всегда дороже, чем обычное. Про гранаты и вовсе молчу. Здесь только алхимики их и делают, и цена у них соответствующая. Конечно, есть вариант и попроще, а именно — купить вместо освященных болтов или тех же «ледянок» обычные с серебряными наконечниками, но это… паллиатив. Серебро, конечно, действует на искаженных тварей не хуже, да только такие болты получатся одноразовыми. Уж не знаю, что там за реакция происходит при соприкосновении серебра с тварью, но разрушающий эффект налицо. И твари конец, и, что характерно, болту тоже. В общем, если не хочешь переплачивать, лучше брать освященные боеприпасы, есть шанс успеть вырезать их из «мишеней» и использовать еще не один раз. То же самое и с болтами, обработанными алхимиками, хоть ледяными, хоть огненными. Вторичная обработка десятка болтов обойдется всего в полсотни медных монет. И это куда выгоднее, чем использовать одноразовые серебряные болты.

А Дим действительно решил закупиться по полной программе. Одних болтов, освященных и «ледяных», набрал добрую сотню. Минус семь золотых и пять серебряных. Да десяток «ледяных» гранат, это еще минус пять золотых. Вот ведь только закупаться начали, а уже двенадцать с половиной золотых как не бывало! Да ТАМ на эти деньги можно было пару месяцев в пятизвездочном отеле на курорте отдыхать по системе «все включено»… кажется.

И ведь это не все, что нам нужно приобрести! Еще припасы в дорогу, мешки для трофеев, те самые, с изолирующим покрытием из паутины бледных пауков или какого-то ее аналога, еще кое-какие мелочи. И это тоже не в пару медяшек обойдется.

В общем, к возвращению на постоялый двор кошелек Дима полегчал на добрых пятнадцать золотых, а значит, от и без того небольшого нашего бюджета остались сущие крохи. Три золотых, если быть точным. Но зато можно с уверенностью утверждать, что все необходимое для следующих двух выходов мы приобрели. Теперь можно поужинать, расслабиться с книжкой, а с утра отправляться в первый выход. Правда, вместо всякой беллетристики у нас с Димом в планах чтение дневника-бестиария и уточнение завтрашнего маршрута, теперь уже на основании тех заказов, что дали нам алхимики и зельевары. Нужно точно определиться, в какие места занесет нас этот выход и какие твари могут встретиться на месте сбора тех же заказанных трав. Да и вообще отдых отдыхом, а самоподготовки никто не отменял. Тем более что экзамены на знание материала у нас будут принимать совсем не добродушные профессора, а те самые твари, что описаны в бестиарии. И лучше бы нам этого экзамена не проваливать. Не знаю, как Диму, а мне умирать совсем не нравится, однозначно.

Утро… не знаю у кого как, а у Дима, как, кстати, и у многих знакомых нам ходоков, оно начинается с тренировки. Ну, почти каждое. И я стараюсь присутствовать на каждой. То есть старательно прочувствовать и запомнить каждое движение, каждый выпад фальшиона, которым фехтует, то есть сражается, Дим. Не от большой любви к оружию или рукопашному бою, которым занимается мой носитель, нет… просто, сосредоточившись на его действиях, в какой-то момент я начинаю ощущать их как свои собственные. Словно это я сам веду бой с тенью или наношу удары коротким тяжелым клинком. Это непередаваемое ощущение — чувствовать каждый шаг, прыжок и удар. Тяжесть фальшиона в руке или скатывающуюся по шее каплю пота. Холодящий разгоряченную кожу ветерок и запах стали и кожи… Острое, почти физическое удовольствие. Жаль только, что длится оно не так долго, как мне хотелось бы. С окончанием тренировки Дим выходит из своеобразного транса, и мои ощущения блекнут, словно притупляются, хотя и не исчезают до конца. А вместо них приходит легкая зависть к Диму и его умениям и сожаление о том, чего мне самому не дано. А то, что он творит с тем же фальшионом, действительно достойно уважения. Впрочем, не только с фальшионом, но иные клинки Дим не очень любит, и, однажды увидев бой команды ходоков с нежитью в руинах, я теперь понимаю и разделяю это его мнение.

Шпаги, даже те, что распространены среди дворян, живущих войной, пусть тяжелые, больше похожие на легкие мечи, все равно неважное оружие против умертвий, совершенно нечувствительных к порезам и уколам, или нежити, частенько обладающей собственной весьма прочной броней, а уж в тесноте подземных лабиринтов еще и крайне неудобное. То ли дело хороший топор или короткая абордажная сабля, массивная, тяжелая, с одного удара отсекающая противнику лишние части тела. Нет, конечно, и шпагу местные алхимики могут доработать так, что по рубящим свойствам она не уступит палашу или фальшиону, а то и вовсе будет разрывать тела нечисти и нежити на куски с одного касания, но обработку, и без того весьма недешевую, придется время от времени обновлять, так что про цену такого оружия и говорить не приходится, да и длина шпаги все же избыточна. В общем, это оружие не для ходока и даже не для солдата, скорее для поединщика-дуэлянта. Но разве дворян, по дурости сующихся со своими «вертелами» в руины, убедишь? Дохлый номер. Правда, некоторые из тех, что выжили после первого похода к искаженным тварям, сами приходят к нужным выводам, да только благодарить советчиков не торопятся. Гонор-с.

Есть и еще одна вещь, почему я завидую своему носителю, и она не имеет никакого отношения к его воинским талантам. Я могу почувствовать, пусть и несколько отстраненно, вкус еды и вина, касающихся его языка, ощутить жар огня и холод льда, обжигающие его кожу… но терпеть походы Дима к веселым девкам НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО!!! В такие моменты я чувствую себя импотентом-мазохистом, смотрящим порнуху от первого лица. Брр. А потому стараюсь забиться куда-то поглубже в сознание носителя, ухожу в транс и отключаюсь на пару-тройку дней, пока не успокоюсь. И кажется мне, что Дим о чем-то таком догадывается, но виду не подает. Да и бог с ним! Еще не хватало, чтобы он напрягался из-за этой проблемы, не дразнит — и ладно. Иначе, боюсь, я мог бы сорваться, а к чему приведет такой срыв, неизвестно ни мне, ни ему. Так что переживу как-нибудь… Наверное. Надеюсь… м-да.

Из-за дедова эликсира Дим все же решил перенести время выхода на полдень нынешнего дня. С одной стороны, самый солнцепек, с другой же… минимум возможных спутников и никакого столпотворения на воротах. Все, кто хотел, вроде крестьян с ближайших хуторов, уже в городе, искатели приключений из столиц еще отсыпаются на постоялых дворах, а свой брат-ходок в первый день Прилива на выход не рвется. Хех, совсем уже к местной жизни привык, вот и ходоков за своих считать начал. Или себя к ходокам отнес? Дух-ходок — это забавно. Особенно учитывая, что подавляющее большинство нежити, к которой формально отношусь и я, находится, так сказать, по другую сторону баррикад.

— С чего начнем, коллега? — поинтересовался я у Дима, когда мы миновали городские ворота.

— С дедова заказа. Там крайняя точка нашего маршрута, а тащиться в руины с мешком трофеев мне совсем не хочется. Силы стоит поберечь, — решительно ответил он, привычно переходя на мысленную речь. Пусть вокруг вроде бы никого нет, но кто его знает. А говорящий сам с собой человек — это событие, вызывающее подозрения… в одержимости. И пусть ленбургский инквизитор может подтвердить, что в моем носителе нет Тьмы, нужно еще дожить до этого светлого момента, а со здешними параноиками, обитающими в непосредственной близости от руин и крайне нервно реагирующими на любые необычности, это проблема.

— Значит, сбором материалов по заказу алхимиков и зельеваров займемся на обратном пути? — спросил я.

— Или в следующий выход, если сможем сразу набить необходимое количество пауков, — кивнул Дим. — Там тоже вес приличный получится. Особенно если добавить к заказу старого паутину, кладку и лапы тварей.

— Тогда переходим на легионерский шаг, а я начинаю отслеживать живых и мертвых? — уточнил я.

— Именно. Так будет быстрее, — согласился Дим и, чуть помедлив, добавил: — Включай свой… радар.

Как и чем прилепившийся к моей душе бестелесный дух способен ощущать проявления жизни и эманации Тьмы, не понимаем ни я, ни дед. Но факты — упрямая вещь. Сосед мой чует как живых людей и зверей, так и любую нежить-нечисть и даже искаженные места за сотни метров. Он называет свое чутье странным словом «радар» и, кажется, сам не в состоянии объяснить, как он работает. По крайней мере, ни мне, ни старому так и не удалось разговорить его на эту тему. Ну и ладно. Одной странностью больше, одной меньше… главное, что на пользу делу, а остальное переживем. А сейчас… маршрут проложен, оружие проверено — вперед, ходок. За удачей и добычей.

Ленбург стоит фактически на границе освоенных земель. Отсюда рукой подать до Искаженных пустошей, а чтобы добраться до ближайших к городу руин, не нужно даже седлать лошадь. Пешком можно дойти часов за пять. Собственно, это одна из причин популярности Ленбурга у желающих пощекотать нервы дворян. Не нужно тратить время и деньги на многодневные походы в глубь Пустошей, как пришлось бы в случае выхода из любого другого пограничного поселения… да и имперский город Ленбург все же не мелкий форт какого-нибудь маркграфа. Цивилизация как-никак… пусть и своеобразная, но здесь даже театр собственный имеется и зверинец… с ратушей. А Дом?[1] А командорство Томарского ордена?[2] Да один только квартал белых цехов[3] чего стоит. Такое разнообразие качественного вооружения, эликсиров и зелий можно найти, пожалуй, только в столицах. В общем, богатый имперский город, пусть и находится далековато от метрополии. Вот и тянутся сюда всяческие авантюристы, искатели приключений и пресыщенные столичной жизнью молодые дворяне… и дворянки.

— Внимание. Группа на три часа, — вдруг прорезался мой сосед.

— Кто? Сколько? Куда? — поддержал я рубленый тон духа.

— Человек пять, сударь. Шагов за двести, сударь, — явно ерничая, ответил он, но тут же договорил уже вполне серьезным тоном: — В нашу сторону идут, и довольно быстро, на лошадях, должно быть. Но вряд ли по наши души.

Решив дождаться гостей, я огляделся по сторонам и, отыскав удобное место, присел на расстеленный у густого кустарника плащ, расположившись на самой границе рощи, мимо которой пролегал наш маршрут. А что? Со стороны незаметно, а если вдруг и разглядят, так привал — он и есть привал. Самое время, между прочим. Искаженные земли-то, считай, за этой рощей и начинаются. А здесь можно немного отдохнуть и перекусить, прежде чем идти в гости к тварям.

Тьфу ты! Это называется, вспомни… Действительно отряд из пяти человек на лошадях, вышли наметом из-за рощи и тут же сбавили ход, пустив коней шагом. Впереди сладкая парочка, явно дворяне, и трое охранников следом.

Охотники за тварями, чтоб их. Дворянчик вон как пыжится, ручка крендельком, ладошка на эфесе длиннющей шпаги, прямо сейчас готов от всех тварей спутницу свою защитить. Камзол блестит золотым шитьем, берет с тонким пером сверкает искрами драгоценных камней в заколке… нос задрал, красуется петух перед курочкой. А вот девушка рядом с ним… м-да. И что же тебя, такую красивую да кудрявую, понесло в Пустоши с одним охотничьим кинжалом на поясе? А платье? Да в таком впору на балу у бургомистра блистать, а не к тварям в гости ездить… в дамском седле сидючи. У-у… смертнички!

Охрана? Хм, нет, к этим не придерешься. Все трое средних лет, ворон не считают, вон как по сторонам зыркают. И вооружены неплохо. Короткие клинки на поясах, пристегнутые к седлам пики пятой в стремя уперты, приклады арбалетов за спинами виднеются. Для выхода в поле самое то. Главное, в таком виде в руины не соваться: с пикой там не развернешься. В общем, серьезные дядьки… но если присмотреться, можно заметить, что и они в этих местах новички. Ни один опытный ходок в стальную кирасу не влезет. На такое только томарцы способны, но их доспехи не чета обычным из-за алхимической обработки, каждый как дом в Ленбурге стоит. А здесь алхимией и не пахнет, разве что самой простенькой.

— Серые они какие-то, — подключился к моим размышлениям сосед.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. Что не искаженные, вижу, а точнее не читаются, — ответил дух. Это странно, но… алхимики всякие артефакты делают, только деньги плати. Наверняка и у этих прогуливающихся что-нибудь эдакое имеется.

— Может, они пока слишком далеко? — предположил я, и сосед вроде как плечами пожал. Хотя откуда им взяться у бесплотного-то духа? Ну и ладно. — Подпустим поближе, определимся.

Подпустили метров на двадцать, благо за кустарником меня не видно. И все равно сосед не смог их прочитать, как он это называет. Значит, точно артефакты. Наверняка очередная попытка какого-то алхимика скрыть свет человеческой души от тварей Искаженных земель, не применяя запрещенных методов.

Я бы, может, и дальше продолжил свои размышления, одновременно следя краем глаза за проезжающей мимо кавалькадой, но не судьба. Конь под расфуфыренным дворянином вдруг тонко заржал, заиграл, перебирая на месте тонкими ногами, и резко подался в сторону. А в следующий миг его седок полетел наземь, словно сломанная кукла, да так и не поднялся. Что за хрень?! Я проводил взглядом оставшегося без всадника коня, с диким ржанием умчавшегося куда-то в сторону Искаженных пустошей, и ошарашенно покачал головой.

— Охранники, — подал голос дух.

Я взглянул на троицу телохранителей, сопровождавших дворян, и успел заметить, как двое из них убирают разряженные арбалеты за спины. Честно говоря, в этот момент я был готов к тому, что охранники разделаются и с подружкой франта, но не тут-то было. Очаровательное белокудрое создание в небесно-голубом атласном платье остановило коня рядом с лежащим на земле трупом и отдало приказ телохранителям обыскать тело своего спутника. А когда те выполнили приказ и развели руками, не найдя искомого, девушка спрыгнула наземь и, в свою очередь сноровисто обыскав бесчувственное тело, резко выругалась. Успокоившись и еще несколько раз перерыв вещи своего незадачливого спутника, девица зло стукнула кулачком по колену и, взобравшись на лошадь, дала ей шенкелей, после чего мне осталось только наблюдать, как уменьшившийся в количестве отряд помчался в сторону старой дороги, подняв шлейф пыли с каменистой земли. Вот тебе и тепличный цветок, краса души, отрада глаз. Не хотел бы я оказаться в числе врагов этой милой девушки.

— Я его читаю, — прервал мои размышления сосед, и я вздрогнул от неожиданности.

— Что?

— Повторяю для тормозов: я могу прочесть этого бедолагу, — фыркнул дух. — Хмарь уходит, словно ее и не было.

— Так он что, жив? — удивился я.

— Без сознания, — подтвердил дух и чуть погодя добавил: — Это странно, но ощущение света от него возрастает, и кажется, он не рассеивается, а только набирает концентрацию.

— Свет от человека? — Все страннее и страннее.

— Именно. Так не должно быть, как я понимаю. Но так есть.

Еще бы! Свет не может возникнуть из ничего. Для этого нужны действия совершенно определенной направленности. Да и в этом случае благодать не может найти пристанища в теле человека или его душе, не может там сконцентрироваться. Да, по совершении некоторых действий она зарождается в человеке и озаряет все вокруг, но не удерживается и секунды в сотворившем ее. Очистив своего создателя и то или тех, что его окружают, свет растворяется в мире, делая его чуть чище. В отличие от черноты, которая, зародившись в человеке, может искалечить тело или пожрать душу, а чаще и то и другое. По крайней мере, так говорит дед. Но здесь… здесь, если верить соседу, происходит то, чего быть не может. Человек источает свет, и тот не рассеивается в мире. Так не бывает!

— Осмотрись, здесь никого нет? — попросил я духа.

— Думаешь, набегут твари? — понимающе произнес он и уточнил через несколько секунд: — Чисто.

Оглядевшись вокруг скорее по привычке, нежели действительно рассчитывая обнаружить то, что мог «проглядеть» мой сосед, я поднялся с плаща и, накинув его на плечи, метнулся к телу, по-прежнему неподвижно лежащему посреди каменистой пустоши.

Жив, действительно жив, хотя и без сознания. Никаких болтов в теле. Били ледяной пулей, не разрывной, на малом натяжении… только чтобы оглушить, но наверняка. И скорее всего, чтобы потом этой пули никто не нашел. Могу поспорить, точно такая же угодила в круп лошади, заставив нервного дарагонского скакуна умчаться прочь.

— Стоп. Вот этот артефакт, — проговорил сосед. В руке у меня лежал небольшой мешочек из тех, в которых сентиментальные кавалеры хранят локон волос предмета их воздыхания или выпрошенную безделушку.

Осторожно развязав кожаные тесемки, крепко стянувшие горловину расшитого бисером мешочка, я вытряхнул на ладонь небольшой, покрытый изморозью стеклянный флакон в серебряной оправе, с притертой крышкой. Подтекающий флакон. Что-то везет мне в последнее время на «жидкую благодать». То черная, теперь вот светлая… эх!

Ну, хоть стало понятно, откуда столько света. В фиале-то жидкость не фонит, но стоит его открыть… и лучшей приманки для тварей Пустошей не найти. Правда, в данном случае его никто не открывал. Разбили? Не похоже.

Я провел пальцем по крышке флакона и удивленно хмыкнул. Палец оставил на стеклянной с виду крышке еле заметную вмятину. Хо! Лед, значит… удивительно чистый, надо заметить. Предусмотрительно, как и с пулей. Пока окружающая температура невелика, крышке хватает охлаждения от находящейся внутри флакона жидкости, но стоит ему оказаться в тепле, как ледяная пробка начинает таять и «жидкая благодать» истекает и испаряется, подавая сигнал для тварей Пустоши, инстинктивно стремящихся уничтожать любые намеки на свет. Но самое главное, как и в случае с пулями, доказать убийство будет невозможно. Жидкость испарится, как и пробка, так что останется лишь пустой флакон да ошметки растерзанного тела и эманации Тьмы от пировавших искаженных тварей. Вот интересно, чего же такого натворил этот дворянчик, что барышня измыслила для него такую казнь?

— Думаю, этот вопрос можно будет решить позже, — встрял сосед. — Скоро сюда доберутся первые искаженные.

— Ты прав, — отозвался я, и, словно в подтверждение сказанного духом, откуда-то из-за рощи донесся знакомый заунывный вой.

Бредни почуяли приманку. Не слишком опасные поодиночке, похожие на облезлых волков-переростков с треугольными, стоящими торчком ушами и узкими мордами с огромными клыками в смердящих гнилью пастях, обладающие поджарыми телами и гипертрофированными когтями на длинных костлявых лапах, для охоты эти твари сбиваются в стаи до десятка особей и преследуют свою добычу неделями, выматывая постоянными короткими атаками, не давая ей остановиться даже на мгновение. И лишь загнав свою жертву до полусмерти, бредни кидаются на нее скопом. Милые песики, в общем… И сейчас они явно учуяли эманации Света, а значит, уже идут сюда.

Флакон с благодатью летит в сторону, и я, нащупав в подсумке «подарок» деда, аккуратно капаю содержимое фиала на лоб по-прежнему пребывающего без сознания дворянина. Следующую каплю размазываю по собственному лбу и, поморщившись от холода, встряхнувшего тело, вновь закупориваю фиал. Теперь у нас есть все шансы уйти от тварей, но… вот не думал, что так скоро придется воспользоваться этим эликсиром!

А теперь… теперь нужно поторопиться. Стянув, точнее, срезав с бесчувственного тела плащ и камзол, я вытащил нож и, полоснув по предплечью руки дворянчика, основательно окропил кровью снятые с него вещи. Так, а вот шпагу и кинжал этого неудачника придется оставить здесь. Вряд ли контролер поверит, что бредни сожрали их вместе с телом. Но немного забрызгать оружие кровью не помешает: пусть твари погрызут железо, так будет достовернее. А в том, что контролер непременно сюда заявится, я не сомневаюсь. Тот, кто способен придумать такой заковыристый план, не оставит дела на самотек и обязательно проверит, как сработала его затея.

Следующий фиал почти мгновенно затянул порез на руке дворянчика, я взвалил тело на спину и поспешил укрыться в роще, но останавливаться в ней не стал. Наоборот, оказавшись под сенью деревьев, постарался прибавить ходу, хоть это и было непросто, учитывая, что ноша мне досталась не из легких. Дворянчик, пусть и выглядел довольно субтильным, на деле оказался тем еще тяжеловесом. А вот причину этого несоответствия мне удалось выяснить только на привале, в трех километрах от места, где должен был окончиться жизненный путь моей ноши. У этого неудачника под рубашкой оказалась короткая, плотно облегающая тело рубаха из стальных пластин, явно доработанная алхимиками и потому совершенно не стесняющая движений и незаметная со стороны. Но вот ее вес… ну да, еще ни один алхимик не смог добиться того, чтобы одновременно облегчить доспех, сделать его прочным и не стесняющим движений. Но если выбирать между прочностью и весом, я бы тоже выбрал первое.

— А где Наста?

Ну наконец-то он пришел в себя. Я окинул взглядом держащегося за голову дворянчика и вздохнул…

Рассказ получился коротким, но весьма содержательным. И как ни удивительно, дворянчик вроде бы в него поверил, хотя доказательств я ему не представил. Впрочем, если понадобится, можно будет сводить его к роще и продемонстрировать то немногое, что подтвердит мой рассказ. Правда, для этого придется выждать некоторое время, чтобы не нарваться на тварей или возможного контролера. И об этом я тоже ему рассказал. Мальчишке хватило.

А пока дворянчик приходил в себя и примерял вытащенный мною из заплечника и брошенный ему запасной колет, я пытался понять, что вообще толкнуло меня прийти на помощь этому… куренку. А если приглядеться к спасенному, назвать его иначе язык не поворачивается. Шестнадцатилетний недоросль, третий сын какого-то барона из центральных провинций империи, неизвестно каким ветром занесенный в наши края, вместо столицы, где его ждало теплое место студента Университета, под крылышком императора. Мир он, видите ли, посмотреть решил, прежде чем оказаться запертым в университетском городке… это по его собственным словам. Ну недоросль и есть. Ленбургские одногодки по сравнению с этим баронским сынком просто самые рассудительные люди на свете. Мрак!

— А где моя шпага, сударь Дим? — одернув в очередной раз великоватый ему колет, вдруг спросил этот…

— Пир Граммон, — подсказал сосед. Ну да, сударь Пир Граммон, третий сын барона Граммона, владетеля Бордэс, так он, кажется, представился.

— Там же, где ваш кинжал и камзол… сударь Пир. Очевидно, послужил зубочисткой какому-то бредню, — ответил я.

— Надо забрать. — Он даже кулаком по раскрытой ладони прихлопнул. И тон уверенный такой! Идиот.

— Не выйдет, — покачал я головой. — По крайней мере, не в ближайшие несколько дней.

— Это клинок моего деда! Он мне сам вручил его перед смертью, и я не могу вот так его лишиться! Как вы не понимаете?! — воскликнул дворянчик, но, не увидев на моем лице сочувствия, вдруг дернул головой и, закаменев, процедил через губу: — Впрочем, какого понимания я мог ожидать от быдла? Черни недоступно…

Что там должно быть недоступно черни, я не дослушал. Уроки деда и жизнь в Ленбурге сказались быстрее, чем бароненок успел закончить свою речь. В следующий миг мой кулак впечатался в челюсть Граммона, и тот, нелепо взмахнув руками, кубарем покатился по земле.

— Слушай внимательно, идиот. — За шкирку подняв мотающего головой Пира на разъезжающиеся ноги, я прислонил куренка к дереву, чтобы не упал, но воротника рубахи из руки не выпустил. На всякий случай. — Тебя привели в Пустоши на убой, как телка на веревочке, и у тех, кто тебя сюда притащил, были все шансы на успех, если бы рядом не оказался я, «чернь» и «быдло». И только благодаря мне ты сейчас стоишь на своих двоих, живой и здоровый, одетый в мой колет, с моим кинжалом на поясе, но даже не подумал поблагодарить за спасение, несмотря на всю твою дворянскую честь и высокое происхождение.

— Я… — Куренок, кажется, оклемался от удара и попытался что-то возразить.

Не вышло. Я крутанул рукой ворот, за который удерживал дворянчика, да так, что тот подавился словами. Но душить не стал. Отпустил. Граммон чуть постоял, покачиваясь, словно былинка на ветру, и мягко съехал по стволу дерева наземь.

Глянув на понурого мальчишку, бездумно смотрящего куда-то вдаль, я хмыкнул и отошел в сторону. Гнев мой погас так же резко, как и загорелся.

— Извините, Дим, — спустя минуту проблеял Граммон. — Я вспылил и был не прав. И… спасибо, что не бросили там, у рощи.

— Проехали, — буркнул я в ответ, в стиле соседа.

— Что?

— Ничего. Забудем о происшедшем. Я тоже не должен был распускать руки, — вздохнул я.

Мальчишка молча кивнул, наблюдая, как я собираю лежащие на земле вещи и укладываю их обратно в заплечник.

— Мы познакомились в Бринно, это городок на самой границе владений отца и имперского домена, — неожиданно заговорил Граммон. — На балу у бургомистра. Она была такой… все молодые дворяне были покорены ее красотой. Смех, Дим, если бы вы слышали ее смех. Он был… как перезвон колокольчиков. Такой нежный, переливчатый. О, я был счастлив, когда она из всех гостей выбрала меня для белого танца. А на следующий день мне пришлось выдержать три дуэли подряд от неудачливых претендентов на ее компанию. Отец и братья хорошо меня учили, я выиграл все три. Наста была впечатлена и предложила продолжить путь вместе. Как и я, она была в Бринно проездом, правда, ехала не в столицу, а в Ленбург. Я подумал, что другого шанса увидеть империю в ближайшие годы мне не выпадет, место студента в Университете никуда не денется, а отец, давая поручение, никак не ограничивал меня во времени его исполнения…

— Бешеной собаке семь верст не крюк, — прорезался сосед, и я мысленно с ним согласился. Действительно не крюк, тем более когда перед носом у собаки висит такой шмат мяса… Влюбился баронский сын, иными словами, до полной потери здравомыслия. Вопрос в одном: зачем он понадобился этой самой Насте? Не мое дело, конечно, но…

— Интересно, да? — Дух, кажется, и сам не прочь узнать подоплеку этой истории, да только времени на это у нас нет. Дело не ждет, и менять его на приключения Пира Граммона я не собираюсь. Я все-таки не третий сын барона, а сам Пир ничуть не похож на Насту. Пол не тот, и стати подкачали. В общем, ну их, эти приключения.

— Это точно. Адреналина нам и в руинах хватит, — согласился сосед и, чуть помолчав, поинтересовался: — А с этим дворянчиком что делать будем? Он же тут не выживет, а в город отправить — все равно что самим ему горло перерезать. По крайней мере, пока эта самая Миледи не уберется из Ленбурга.

— Миледи? — мысленно переспросил я.

— Наста, — пояснил дух. И ведь спрашивать, почему он ее так обозвал, почти наверняка бесполезно. С памятью у соседа не плохо, а очень плохо. Правда, лишь на знания из прошлой жизни. Ну и ладно. Сколько было этих незнакомых словечек, и сколько их еще будет.

— Граммон, я не буду спрашивать, почему эта самая Наста решила вас убить. Это ваши тайны, и меня они не касаются. Не возражайте, Пир, — жестом остановил я пытавшегося что-то сказать мальчишку. — Просто выслушайте. Возвращаться в город вам сейчас крайне опасно. То, что не получилось один раз, вполне может удаться вашим противникам со второй попытки.

— И что вы предлагаете? — все же вклинился в мою речь баронский сын.

— Мне нужен помощник, — честно ответил я. А что? «Черная благодать» собьет агрессию тварей, так что опасности минимум, а с помощью носильщика я смогу закрыть все заказы за один выход.

— Для похода в руины? — вытаращился на меня Граммон. И куда только подевалось все его воспитание?

— Ну а куда же еще-то? — пожал я плечами. — В одиночку мне пришлось бы делать два, а то и три выхода, а с вашей помощью можно управиться за один. За те пять-шесть дней, что мы пробудем в руинах, ваша недоброжелательница наверняка покинет город, и вы сможете спокойно вернуться.

— А если… — начал было возражать баронский сын, но я его перебил:

— Если к нашему возвращению она все еще будет в городе, поверьте, сударь Граммон, мы сможем об этом узнать заранее и так, чтобы она осталась в неведении.

— И все-таки мне с трудом верится, что Наста могла так со мной поступить, — тихо пробурчал Пир.

— Что ж, если не верите, можете прогуляться в город и посмотреть ей в глаза, — развел я руками. — Ручаюсь, она будет очень удивлена тем, что вы выжили. И непременно постарается исправить это недоразумение.

— Нет уж, предпочту повременить, — поежился Граммон и, окинув взглядом свой наряд, вздохнул. — Но я совершенно не готов к походу в руины. Благодарю вас за кинжал, конечно, но кажется мне, что его одного в предстоящем походе будет маловато.

— Моих припасов хватит на двоих, — успокоил я новоиспеченного напарника. — А оружие… поверьте, если будете следовать моим указаниям и не станете лезть на рожон, оно вам вообще не пригодится.

— Как это?! — изумился он. — Это же Искаженные пустоши! О них по всей империи легенды складывают. Будто твари здесь только и рыщут, чтобы разорвать любого несчастного, что посмеет сюда сунуться без подготовки.

— Тварей здесь действительно много, это же их вотчина. Но, во-первых, они и друг друга жрут, иначе на одной диете из ходоков и авантюристов давно с голоду загнулись бы, так что при выборе между мясистым сородичем и худосочным человеком скорее выберут первого. А зная их повадки, вполне можно обойтись без стычек. А во-вторых, мы идем в руины не воевать, — пожал я плечами. — Ходоки, знаете ли, сударь Граммон, вообще не любят устраивать в Пустошах бессмысленные бои. Куда проще и безопаснее тихо прийти, тихо собрать необходимое и так же тихо уйти. Меньше проблем, больше добычи.

— Правильно, а о том, что благодаря черному благословению у нас куда больше шансов на воплощение этой идеи, лучше промолчать, — ехидно заметил сосед.

— Зачем же тогда вам столько оружия? — недоверчиво хмыкнул Граммон.

— Столько? — делано удивился я. — Фальшион в моих ножнах и кинжал на вашем поясе — это разве много? Заметьте, вы путешествовали по империи, будучи вооруженным не хуже, чем я. А ведь империя куда более безопасное место, чем Искаженные пустоши, согласитесь?

— А арбалет?

— Сейчас это не оружие, а инструмент, с помощью которого я намереваюсь добыть часть того, что заказали мне алхимики Ленбурга, — ответил я.

— Инструмент? — Изумлению Пира не было предела. — Боевой арбалет для вас просто инструмент?

— Именно, точно такой же, как лопата, — невозмутимо кивнул я и в доказательство продемонстрировал своему новоявленному спутнику один из болтов, снаряженных вместо классического бронебойного наконечника керамическим шариком с морозной алхимической смесью. — Видите? Он не взрывной и предназначен для… ну, пусть будет охоты, но уж никак не для бессмысленной бойни.

— Знаете, сударь Дим, когда вы так объясняете, все выглядит не страшнее лесной прогулки, — задумчиво проговорил Пир. — Но вспоминая рассказы о Пустошах… разница пугает.

— Истина всегда лежит где-то между крайностями, вне зависимости от числа последних. Для новичков и самоуверенных глупцов, ищущих подвига, Искаженные земли действительно смертельно опасны. Но немного осторожности, знаний и опыта снижают эту опасность многократно, сударь Граммон. Мы, ходоки, знаем это как мало кто другой.

— И где же набираются знаний и опыта те самые новички? — прищурился Пир. Пытается поймать на несостыковках? Зря.

— Знания можно купить, а опыт наработать в командах ходоков, — улыбнулся я в ответ. — Правда, цена знаний некоторым может показаться завышенной, но это дело такое… относительное.

— Какое? — не понял Граммон.

— Относительное, — повторил я. — То, что одному покажется слишком дорогим, другой купит даже за вдвое бóльшую цену. Особенно если этот другой уже успел хоть раз побывать в Пустошах.

— А если в цифрах? — уточнил Пир. Какой он, оказывается, настойчивый. Может, Наста его за эту черту характера и грохнула? А что? Достал ее спутник своими приставаниями до печенок, девка его и пришибла. Чем не версия?

— Ответь уже своему помощнику. Не видишь, как ерзает? — Ехидный тон соседа мгновенно вернул меня на землю.

— Если в цифрах, то в шесть-семь сотен можно уложиться. Золотых, разумеется, — ответил я и с удовольствием наблюдал, как отвисает челюсть высокорожденного аристократа.

— Это же два года учебы в Университете… или месячный доход среднего баронства! — охнул Граммон, приходя в себя от таких новостей.

— Увы, да. Знания всегда стоят дорого, — делано печально вздохнул я в ответ и, бросив взгляд на алые отсветы закатного солнца, недовольно нахмурился. — Так, сударь мой Граммон, мы с вами заболтались, а время идет. До захода солнца осталось не больше часа-полутора, так что отыскать в Пустошах безопасное место для ночевки мы уже просто не успеем. Бродить же там после заката — попахивает самоубийством, поскольку ночные твари куда агрессивнее дневных. Так что предлагаю разбить лагерь прямо здесь, дождаться утра, а там по холодку выйдем на маршрут.

— Вы командуете, сударь Дим. Вам и решать, — несколько отрешенно проговорил Пир, явно все еще находящийся под впечатлением от рассказа о стоимости «знаний» ходоков.

Ну и ладно. И покомандую, и порешаю. Мне не трудно.

Пока Дим вел в руины нашего помощника, я предавался размышлениям о борьбе Добра и Зла и дуальности сущего. А если не витийствовать и говорить просто и понятно, то пытался разобраться с недавними событиями, в которых так явно проявили себя Свет и Тьма. Для Дима, как и для подавляющего большинства жителей этого мира, все просто и понятно. Есть Добро и есть Зло. Добро олицетворяют жители освоенных земель в целом и ударный отряд в лице Церкви и рыцарских орденов в частности. А в качестве противоборствующей команды выступают обитатели Искаженных пустошей, сами Пустоши и нередкие проклятые места, играющие роль эдаких анклавов Зла в освоенных землях. И конечно, темные колдуны как мобильные пункты распространения Тьмы. В общем, классика фэнтези во всей своей красе.

Я мало чего помню толкового о прошлой жизни, но точно знаю, что черно-белое восприятие мира в мое время и в моем мире не пользовалось особым уважением. Наверное, именно поэтому мой разум сомневается в столь кристально ясной трактовке, что предлагает местное общество и продвигаемая им эсхатология. Ну трудно мне себя убедить в том, что здешние Тьма и Свет, которые я очень хорошо ощущаю, между прочим, и есть те самые абсолюты-антагонисты, на которых лежит ответственность за все плохое и хорошее, что есть на свете. Для меня естественен факт, что и добро и зло проистекают из мыслей, действий и бездействия человека и потому не могут писаться с заглавной буквы, как и любое человеческое деяние, за редкими, весьма редкими исключениями. Подвиг, Мать, Родина — вот слова, которые, на мой взгляд, должны начинаться с большой буквы, но никак не «добро» и «зло». Здесь же… эти черно-белые понятия выпуклы, зримы и пишутся и даже произносятся исключительно так. А я до сих пор не уверен, что ощущаемые мною эманации Света и Тьмы действительно есть воплощения того самого Добра и Зла. Впрочем, об этом я уже упоминал. Хотя, если подходить к вопросу чисто практически, не могу не признать, что пока не видел от фонящих тьмой тварей ничего, кроме попыток сожрать моего носителя, а Церковь за то недолгое время, что я имею возможность наблюдать ее деяния, даже заставила меня принять необходимость говорить о ней именно что с той самой пресловутой заглавной буквы. И было отчего. Все госпитали, школы, приюты и дома призрения — все они здесь находятся под управлением Церкви, а святые отцы, если позволяет возраст, не чураются выходить с рыцарскими отрядами против искаженных. И не то что не чураются: рвутся! Да и вообще не похожа эта Церковь на организацию из моего прошлого мира. Здешние святые отцы не берут на себя прав монополиста-провайдера связи с горними высями, не берут денег сверх церковной десятины, получаемой — внимание! — ОТ ГОСУДАРСТВА! И как я уже сказал, не только словом, но и делом борются против темных тварей.

Но самое интересное, здешняя Церковь не пропагандирует наличия некоего высшего всеведущего, всезнающего и всемилостивейшего… Наоборот, я уже трижды слушал в Ленбургском Доме проповеди здешнего приходского священника, и трижды он говорил не о Боге и его милостях, а о человеке и его делах. А если свести все, о чем проповедовал святой отец, в одно предложение, пусть и несколько упростив и сократив содержание, получим одну мысль, красной строкой проходившую через все его речи, мысль, которую он чуть ли не саморезами вворачивал в головы паствы, а именно: все добро и все зло исходят от самого человека, и нет ничего праведнее, чем благодетельствовать в пользу ближнего и тем самым искоренять зло… если сил не хватает, чтобы уничтожать его сталью. Вот так просто. Творение добра есть помощь в искоренении зла. Не можешь уничтожать тьму мечом — борись с ней, творя добро. И повторюсь, ни одного замечания о «рабах божьих», «страхе божьем», адских сковородках, райских кущах и смирении перед властью, «ибо она от Бога». А присутствовавший на этих проповедях инквизитор, между прочим, только благостно кивал на каждую фразу святого отца и совсем не выглядел недовольным.

Кстати, не могу не заметить, что все три раза мы с Димом оказывались на проповеди после неудачных выходов, когда нашему телу доставалось от искаженных тварей. Вот как только мой носитель оказывался способным подняться с койки в лечебнице, так и топал в собор на проповедь, получал мощный заряд света… и выздоравливал после таких визитов раза в два быстрее. Что, прямо скажем, придает немалый вес тем самым проповедям и так и склоняет согласиться с мнением большинства. Но торопиться развешивать ярлыки, мол, вот это тьма и она — зло, а это свет, и он — добро, я все же пока не стану. Вот накоплю статистический материал — тогда и посмотрим. А пока… какого?! Ди-им!!!

Меня вдруг окатило такой волной тьмы, что крик вырвался непроизвольно. А в следующую секунду я услышал своего носителя.

— Что стряслось, сосед? — так и пахнуло от Дима настороженностью.

— Всплеск тьмы, мощный, близко, — быстро ответил я, одновременно дав носителю направление, с которого пришла волна. Впрочем, это было не обязательно. Над холмом, из-за которого на нас и накатило, возник огромный, зримый столб черноты, тут же иглой вонзившийся в небо. По округе ударил порыв ледяного ветра, оставивший на камнях белесые разводы, а через секунду все стихло. Исчезло ощущение близкой тьмы, пропала черная «игла», и только быстро истаивающая изморозь напоминала о том, что здесь только что произошло что-то очень странное.

Дим тихо выругался, но, заметив недоуменный взгляд нашего нечаянного спутника, прекратил сотрясать воздух бессмысленными звуками.

— Что это было, сударь Дим? — спросил Граммон, настороженно поглядывая в сторону холма.

— Рождение нового пятна, — зло буркнул мой носитель. — Именно из-за таких вот внезапностей ходоки и не любят выходить в поиск в первые дни Прилива. Слишком велика опасность вляпаться в смертельные неприятности, такие, как это пятно, например. Окажись мы сейчас чуть ближе к его центру, и Искаженные пустоши получили бы двух новых жителей, если, конечно, умертвий можно так назвать.

— А сейчас… — Пир явно занервничал, и я его понимаю. Такие новости не способствуют сохранению хладнокровия. — Сейчас это пятно для нас опасно?

— Тьма всегда опасна, — пожав плечами, ответил Дим. Ну да, успокоил мальчишку, называется. Психолог, чтоб его!

— Тогда, может, стоит обойти это пятно стороной? — спросил Граммон, шагая следом за моим носителем, который даже не подумал притормозить и как шел по маршруту, так и продолжал переть вперед, держа курс точно на тот самый пресловутый холм.

— Нет, — отрезал Дим. И я его понимаю. В подобных случаях, кстати говоря, редких даже в Искаженных пустошах, опасность представляет сама вспышка тьмы, корежащая и коверкающая все, что попадает под ее удар. Но сам процесс изменения длится не меньше двух-трех дней, в течение которых пятно практически безопасно, если, конечно, не тянуть руки куда не следует, потому что искажение порой затрагивает не только органику, но и неживые предметы.

Понятное дело, с моей чувствительностью у Дима не будет проблем с определением степени опасности какого-нибудь неприметного на вид, но накачанного под завязку тьмой камешка, но у других-то ходоков такого анализатора эманаций Тьмы и Света нет. Максимум, на что они могут рассчитывать, это слабенькие артефакты алхимиков или не менее слабые эликсиры зельеваров, реагирующие на присутствие рядом тьмы. Впрочем, обычно им хватает и этого. Вкупе с богатым опытом подобные артефакты довольно неплохо защищают своих владельцев от неприятностей.

— Почему? — А настырный мальчишка. Другой бы на его месте давно заткнулся и постарался не отсвечивать, а этот…

— Потому что шанс побродить по новорожденному пятну выпадает один раз на сотню, — снизошел Дим до объяснений. — А алхимики и зельевары платят золотом по весу за куколки проходящих искажение тварей.

— О… — Граммон умолк, глядя куда-то в пространство. Должно быть, размечтался, что найдет в пятне окуклившегося кабана-секача. Наивный.

Как и ожидалось, в пятне, родившемся на каменной осыпи за холмом, ничего выдающегося мы не обнаружили. Слишком неудобное место, здесь и насекомых-то нет, не то что животных. Хотя, если порыскать среди валунов, может быть, пару ящериц и отыщем…

Мои размышления прервал всплеск недовольства, донесшийся от носителя. Интересно, что он такое обнаружил?

— Сударь Граммон, поздравляю с первой находкой в Пустошах, — проговорил Дим, глядя на два гладких кокона, вытащенных Пиром из какой-то расселины. Точно, окуклившиеся ящерицы. Но вот Граммону вместо поздравления нужно было вломить от души, чтобы не тянул грабки к непонятностям посреди искаженного пятна.

Мой носитель смерил светящегося от радости мальчишку долгим взглядом и, поманив его пальцем, кивнул в сторону расселины.

— Скажите, Пир, вы вытащили свою находку оттуда?

— Именно так, сударь Дим, — довольно кивнул тот и пустился было в объяснения, но носитель пресек их одним жестом.

— Я рад, что у вас такое хорошее зрение, сударь Граммон, — заговорил Дим, когда наш спутник замолк. — Но я искренне сожалею, что это единственное достоинство вашей головы.

Мальчишка покраснел от обиды, но носитель не дал ему и слова вставить. Вытащив из кармана серебряную монету, Дим резко швырнул ее в узкую щель меж камней, где глазастый Пир и узрел перерождавшихся тварей. Монета звякнула где-то в глубине расщелины, а в следующий миг над трещиной взвился черный, пронизанный алыми сполохами дым.

— Ч-что эт-то было? — заикаясь, произнес Пир, округлыми от изумления глазами следя за тем, как рассеивается черное облако.

— Ваша феерическая удача, сударь Граммон, — резко ответил Дим, указав кончиком моментально извлеченного из ножен фальшиона на красноватые отблески, виднеющиеся на изломах камней в расселине. — Тьма искажает не только живых и мертвых. Она и камень может превратить в чистое зло.

Вот о чем я и говорил. А мальчишка, судя по вытянутой физиономии, проникся… что не может не радовать.

— Простите, сударь Дим, — поник Пир. — Обещаю впредь не быть столь легкомысленным и спрашивать вашего совета, прежде чем хватать… всякое.

— Договорились, сударь Граммон, — кивнул мой носитель. — А сейчас идемте. Там в глубине оврага может найтись что-то не менее интересное, чем эти куколки. Кстати, возьмите изолирующий мешок и переложите свою добычу в него.

— Это так важно? — взяв протянутый Димом мешочек, спросил Пир.

— Очень. Куколки развиваются под воздействием Тьмы, учитывая же, что дальнейший наш путь почти полностью пролегает по черным пятнам, дня через два куколки окончательно переродятся и потеряют свою изначальную ценность в глазах возможных покупателей. Да и таскать в карманах искаженных тварей — удовольствие небольшое, согласитесь?

— То есть лучше таскать порождения зла в мешке? — с намеком на улыбку уточнил Граммон.

— Мешок изолирует куколки от эманаций Тьмы и приостановит процесс перерождения, — никак не отреагировал Дим на подначку спутника. Но тот и сам спохватился и стер с лица улыбочку. Нет, ну ребенок же! Только дети способны забывать об опасности, которой они только что подверглись, и улыбаться как ни в чем не бывало.

Пока Дим и Пир обсуждали находку и средства ее сбережения, я «принюхался» к коконам, стараясь запомнить то ощущение, что они у меня вызывают. А оно было хоть и слабым, но довольно отчетливым и… странным. Куколки не отдавали тьмой или тем более светом, но от них исходило ощущение какой-то сосущей пустоты, можно сказать, голода и жажды… тьмы. Если это ощущение характерно для всех перерождающихся тварей, а не только для двух найденных Граммоном ящериц, то я, пожалуй, смогу отыскать пару-тройку образцов и на нашу с Димом долю.

А что? Пара куколок Пира с легкостью уйдут в Ленбурге за полсотни золотых. А чем мы с носителем хуже? Вот и я о том же: мы не хуже, мы лучше. А значит, вперед и с песней! Как говорится, бороться и искать, найти и перепрятать!

Дим потопал вниз по склону, в сторону небольшого перелеска, росшего на другом краю оврага, обходя подозрительные места и стараясь не грохнуться на каменной осыпи, а следом за ним двинулся довольный Граммон. Я же старательно «принюхивался» к окружающему пространству, стараясь уловить любую странность. И ведь уловил. И носителя своего навел на находку. Так что спустя десять минут Дим снял предусмотрительно закрепленную на заплечнике лопатку и принялся разрывать попавший под искажение муравейник. Конечно, муравьи — это не ящерицы, зато их много. Пусть далеко не все из них выжили после удара тьмы, но и тех, что окуклились, хватит, чтобы сравнять наш с Граммоном счет.

Ну, Пир Граммон, ну, су… сударь, чтоб его! Ведь трижды, трижды предупредил его, чтобы не вздумал в пятне хвататься за что ни попадя. И все без толку, только увидел коконы — и тут же потянул к ним грабли, словно дитя неразумное. Так кто он после этого? Бараненок, однозначно. Наивность ягненка с хватательными рефлексами баронов — страшная смесь! Искренне сочувствую его батюшке и поздравляю с наличием старших отпрысков. Хоть какая-то гарантия, что этому недорослю не грозит баронская корона, а баронству — соответственно банкротство.

— «…Старший умный был детина, средний сын и так, и сяк, третий вовсе был дурак». — Продекламированные соседом строки заставили меня улыбнуться. Интересно, что это такое?

— Не помню. — Дух, наверное, вздохнул бы, если было бы чем. А так до меня дошла только легкая тень сожаления, впрочем, тут же смытая деловитостью. — Пятно прошли. Встаем на маршрут?

Именно, но сам маршрут предлагаю чуть изменить. Изначально мы планировали идти налегке до поворотной точки, а уже набив пауков, на обратном пути заняться выполнением попутных заказов. Но сейчас у нас появился помощник, которого можно нагрузить трофеями и при этом не потерять особо в силах и возможностях.

— Точно! Повысим барана до мула! Или осла? — В тоне духа послышались насмешливые нотки. Язва. Но… нет, все же до мула сударь Граммон не дотягивает. А вот осел — вполне. Решено. Как оглашают приказы в легионах, «волеизъявлением военного совета» Пир Граммон повышен в звании до отрядного осла. С чем его и поздравляем… мысленно. Мне еще обиженного дитяти тут не хватало.

— Пф! Кому ты компостируешь мозги! Сам повесил нам на шею этот жернов — так чего ныть? Пищи, а беги…

И ведь не поспоришь с этим бесплотным созданием. С другой стороны, а что прикажете делать с мальчишкой? Бросить в Пустошах на верную смерть? Так ведь с такими замашками сам не заметишь, как в черноту уйдешь. А эта дорожка не по мне.

Выйдя к опушке небольшого пожухлого леска, я жестом остановил следующего за мной по пятам Граммона и, лишь оглядевшись по сторонам и выслушав соседа, не обнаружившего поблизости какой-либо опасности, двинулся по краю зажатой меж двух холмов длинной долинки, сплошь покрытой алой травой, встопорщившей длинные тонкие хлысты с метелками мелких желтеньких цветков на кончиках.

— Стоп. — Затормозив у самого начала травяного ковра, я остановил своего спутника, и тот, выполнив приказ, молча взглянул на меня с явным вопросом в глазах. — Сударь Граммон, с этого момента я буду обращаться к вам по имени и того же жду от вас. Иначе, боюсь, в случае опасности я просто не успею о ней предупредить, и нас напластают ломтями раньше, чем я договорю слово «сударь». Это ясно?

Ответом мне стал резкий кивок и выжидающий взгляд. Ну надо же, всего одна демонстрация характера Пустошей — и мальчишка начал соображать. Уже хорошо, тем больше шансов у нас закончить дело и уйти невредимыми.

— Замечательно. Тогда перейдем к делам насущным. Видишь эту травку? — указал я Пиру на поросшую алой растительностью долину. — Нам требуется нарезать не меньше двух килограммов таких хлыстов, но только цветущих, и… не вздумай вырывать траву с корнем, если не хочешь неприятностей.

— Каких? — не сдержал любопытства баронский сын.

— Больших, Пир. Как только корень окажется на открытом воздухе, растение тут же распылит ядовитую пыльцу, а следом за ним «полыхнет» и все это поле — защитная реакция, говоря умным языком.

— А яд смертельный, да? — нахмурился Граммон.

Я же задумался… Честно говоря, это был не тот вопрос, которого я ждал.

— В какой-то мере, — определившись, ответил своему спутнику. Тот непонимающе взглянул на меня:

— Это как?

— Ну, если противоядия не принять, то дня через два можешь и кончиться под каким-нибудь лопушком, — почесав затылок, пояснил я.

— Почему под лопушком? — изумился Граммон. И это все, что его интересует?

— Потому что пыльца алого хлыстовика вызывает неудержимый понос. Да такой, что остановить его можно лишь противоядием, приготовленным на основе вытяжки из того же растения. А у меня такого противоядия нет. Зато есть кое-что другое. — Так и не дождавшись нужного вопроса от своего спутника, я решил форсировать процесс и, выудив из снятого со спины заплечника короткий тубус, извлек из него небольшой секатор, одну из обработанных нейтрализующим раствором тканевых масок и пропитанные черной смолой бумажные перчатки. Стандартный набор сборщика трав. — Держи.

— Подготовка, однако, — покачал головой баронский сын, натягивая перчатки и примериваясь к секатору.

— Я же знал, куда и зачем иду, — пожал я в ответ плечами и кивнул в сторону поля. — Все, Пир, принимайся за работу. А я присмотрю сверху, чтобы к нам нежданчик не пришел.

— Нежданчик? — не понял Граммон.

— Бродячие твари, — пояснил я. — Не забывай, мы не на прогулке в парке, а в Искаженных пустошах, причем не сказать что на самой окраине. Здесь всегда нужно держать ушки на макушке.

Пир вздохнул и, натянув на лицо маску, принялся за работу. Я тоже не стал нарушать техники безопасности, и вторая маска, извлеченная из тубуса, закрыла нижнюю часть моего лица. Пусть я не собираюсь заниматься сбором хлыстовика, но если бараненок ошибется в работе, то количества пыльцы, выброшенного в воздух этим полем, хватит, чтобы накрыть облаком всю долину до самых вершин холмов. В общем, лучше перестраховаться: противоядия-то у меня и в самом деле нет.

Понаблюдав за тем, как Пир старательно выискивает среди хлыстовика цветущие растения, я печально вздохнул и двинулся вверх по склону. У меня на сбор нужного количества травы ушло бы часа два, в случае же с непривычным к такой работе баронским сынком это время можно смело умножать на два. А значит, раньше чем через четыре часа мы отсюда не уйдем…

В отличие от долины, сплошь поросшей хлыстовиком, холмы, окружившие ее, представляют собой абсолютно безжизненные груды камней. Здесь нет ни кустика, ни деревца, только обломки скал и вездесущая серая пыль, забивающаяся во все щели. Хорошо, что я догадался напялить маску, иначе сейчас, взметаемая ветром, эта соленая и горькая пыль скрипела бы на моих зубах. Впрочем, она и без того добавит мне головной боли. Вечером придется основательно чистить одежду и броню от набившейся в них пыли, в противном случае через сутки она начнет въедаться в кожу, вызывая зуд и сыпь. Серая пыль — бич здешних мест. Тварям на нее плевать, а вот ходокам она доставляет немало проблем, заставляя подыскивать места для стоянок вблизи воды и каждый вечер чистить экипировку, избавляясь от этой серой гадости.

Казалось бы, если эта пыль такая сволочная вещь, зачем лезть туда, где ее больше всего? Но что поделать, если сидя на вершине холма куда легче засечь приближающуюся опасность.

Конечно, у меня есть мой сосед, который всегда готов предупредить о незваных гостях, но одно дело быть предупрежденным, когда расстояние до опасности не превышает пары сотен метров, а время на подготовку к встрече исчисляется секундами, и совсем другое — увидеть приближение возможных неприятностей за пару километров. В общем, ради такой возможности стоит потерпеть некоторые неудобства, тем более что они давно уже стали привычным злом. Мелкой, но почти безвредной пакостью.

Следить за окрестностями — занятие скучное. Вокруг расстилаются каменистые, редко поросшие перелесками равнины. И лишь гряда холмов, уходящая далеко на юг и где-то там превращающаяся в один из отрогов Срединного хребта, отсюда больше похожего на нагромождение облаков на горизонте, разбавляет невзрачность открывающихся видов. Скука… в какой-то момент она достает так, что почти всерьез хочется увидеть хоть какое-то движение. Пусть даже это будет стая бредней. Но когда подобные мысли начинают закрадываться в голову, я, встряхнувшись, принимаюсь проверять вооружение, чтобы через минуту вновь сосредоточиться исключительно на окружающем пространстве. Знаю, за такое несение дозора любого легионера ждала бы неделя работ золотарем, не меньше.

Но здесь, в Пустошах, нет вражеских лазутчиков, только и ждущих ослабления внимания дозорных, а у меня нет команды и сменщика, которому можно было бы передать вахту. Полагаться же на Граммона было бы полной глупостью. Парнишка просто не понимает всей опасности здешних мест, не знает, куда смотреть и на что обращать внимание, а значит, способен пропустить опасность, просто не опознав ее. Оно мне надо?!

— Распадок на одиннадцать часов. У кривой сосны. — Голос соседа, неожиданно раздавшийся в моей голове, заставил дернуться. А взглянув в указанную сторону, я лишь в очередной раз порадовался предложенной духом системе, позволяющей быстро находить взглядом то, на что он указывает. Уж не знаю по какой причине, но вроде бы смотрящий на мир моими глазами сосед отчего-то успевает замечать куда больше и, кажется, имеет куда более широкий угол обзора, нежели я. Вот и сейчас он умудрился заметить маячившие на самом краешке переферийного зрения две небольшие фигурки, устроившие какую-то непонятную возню в распадке меж двух низеньких холмов, под странно искривленным стволом старого дерева.

Не теряя времени, я опустил на глаза круглые окуляры изготовленных дедом очков, тут же плотно прижавшихся к моему лицу, и, крутанув рифленое колесико, рывком приблизил далекую картинку. Небьющиеся, обработанные какой-то алхимической дрянью стекла очков на миг помутнели, но почти тут же изображение прояснилось, и я смог рассмотреть происходящее в добром километре от меня так, словно действо творилось всего в нескольких метрах от моего наблюдательного пункта. А посмотреть было на что. Там, в распадке, какой-то невезучий ходок умудрился напороться на жвальня. Я не представляю, какой силы должен был быть Прилив, чтобы суметь так исказить обычного медведя. Но результат, устойчивый результат, между прочим, просто пугал. Получившаяся в результате искажения огромная, порой достигавшая веса в тонну чешуйчатая тварь, вооруженная мощными медвежьими когтями и широченной усеянной острейшими зубами пастью, по праву считается самым опасным хищником Пустошей, справиться с которой без алхимического оружия можно лишь командой в пять-шесть человек, да и то если сильно повезет. И сейчас именно такая тварь решила закусить каким-то ходоком. Вот ведь… пакость!

Впрочем, противник ей попался пусть и не такой пугающий, но явно умный и хорошо вооруженный. По крайней мере, огненными гранатами он орудует с толком, не подпуская к себе тварь на расстояние броска. Только боюсь, это мало ему поможет. Огонь гранат не очень-то опасен для бронированной туши. Вот если бы ему снаряженный теми же алхимиками болт в пасть засадить… или в глаз. Тогда — да. Верная смерть.

Я покосился в сторону Пира, по-прежнему ползающего на четвереньках по полю, и, мысленно выругавшись, свистнул. Баронов сын тут же поднял голову и посмотрел в мою сторону. Жестом я подозвал помощника к себе и, когда он оказался рядом, вручил ему пару ледяных гранат из своих запасов.

— Смотри в оба и держи кинжал наготове, — проговорил я, а когда Граммон состроил недоумевающую физиономию, развернул его в сторону сражающихся. — Я должен помочь. Если не вернусь, заберешь мой заплечник и двинешься в город. На входе покажешь стражникам кинжал, точнее, герб на его навершии, и тебя тут же проведут к моему деду. Расскажешь ему обо всем происшедшем, он поможет. Понял?

— А… это обязательно? — каким-то пришибленным тоном спросил мальчишка.

— Тебя спасать тоже было совсем не обязательно. Так что, может, мне не стоило заморачиваться? — рыкнул я в ответ.

— И-извини, Дим. Глупость сказал, — вздохнул Пир и, встрепенувшись, договорил: — А может, я с тобой пойду?

— Я спасаю несчастных, а не идиотов, — открестился я от предложения своего спутника и, заметив очередной недоумевающий взгляд, покачал головой. — Чем ты там поможешь с одним ножом и парой гранат? Правильно, ничем. Так что сиди здесь и смотри представление. Если выживу, расскажу, как это все выглядело вблизи. А нет — ты расскажешь моему деду, что видел. Все. Разговор окончен. Я пошел.

Заплечник наземь, арбалет и кивер со стрелами на плечо. Первый фиал… я поморщился от предстоящих ощущений, но, отжав рычаг, решительно опрокинул содержимое стекляшки в глотку, которую тут же обдало жаром. Следующий эликсир будет еще хуже. Глоток… и во рту растекается невыносимая хинная горечь. Ну и третий, как награда за страдания! Зеленоватое, мерцающее золотистыми искорками содержимое фиала, обдав внутренности зимним холодом, упало в желудок. Сладкая штука… Началось! Цвета ушли, оставив вместо себя все оттенки серого. Картинка стала необычайно резкой, контрастной… и начала замедляться. Все, подействовало. Вот теперь и проверим, так ли преувеличивал дед, когда утверждал, что с этой тройкой его эликсиров я могу поспорить в скорости даже со жвальнем.

Размышлять о том, что делает ходок в Пустошах аккурат после очередного Прилива, времени не было. Как и желания. На данный момент меня беспокоил совсем другой вопрос: успею или нет? А если успею, то смогу ли справиться со жвальнем до того, как эликсиры закончат свое действие?

Старый гарантировал полчаса эффекта от полной порции, то есть от трех выпитых целиком фиалов. Но в таких количествах я этой гадости еще не пил, мне обычно хватало и нескольких капель. И я с ужасом подумал о том, во что выльется отходняк. Я и после малой порции обычно не меньше часа головными болями мучаюсь, а что будет теперь?!

Пока добрался до удобной точки, присмотренной еще с прежнего наблюдательного пункта, успел прокрутить в голове не один десяток мыслей и идей, но, оказавшись на месте, отбросил лишние размышления, сосредоточившись на происходящем в распадке. Хвала удаче ходока, пока добирался до этого холмика, утесом возвышающегося над местом боя, обстановка внизу почти не изменилась. «Коллега», как выразился бы сосед, все так же метался по каменной осыпи, время от времени отпугивая крутящегося внизу у той самой кривой сосны жвальня, время от времени порывающегося идти в атаку и тут же получавшего огненный шар, расплескивавшийся у самых лап, а то и влетающий прямо в морду. Жвалень оскальзывался на неустойчивых камнях и, каждый раз устраивая небольшой оползень, сам скатывался вниз к деревьям. Там он тяжело поднимался и, оправившись от очередного удара, вновь начинал примериваться к прыгающему с валуна на валун ходоку. Весьма шустрому и гибкому, надо заметить. Да только видно, что и он устал. Это было легко понять по тому, как с каждым отбитым нападением жвальня ходок замирает на месте, чтобы отдышаться, вместо того чтобы попытаться уйти выше по осыпи. Впрочем, жвалень явно чувствовал себя не лучше, а то и хуже ходока. Все-таки многочисленные огненные удары сказались на этом таком крепком на рану порождении Тьмы. Правда, гипертрофированное даже для тварей Пустошей упорство по-прежнему толкало его атаковать верткую и кусачую добычу, и можно не сомневаться, он будет пытаться дотянуться до ходока, даже на пороге смерти.

— Это уже не упорство, а упоротость… — Сосед, как всегда, в своем репертуаре. Коротко, емко, язвительно. Но сейчас у меня нет времени на болтовню. А потому… вот сволочь! Как же развернуть этого борова?! Бить его в зад даже освященными или алхимическими болтами — просто бесполезно, он даже не почешется.

В этот момент в морду жвальня прилетела очередная граната и расплескалась по чешуе. Тварь коротко взвыла и покатилась вниз, вздымая облако пыли и обрушивая целый камнепад. Медленно-медленно… для меня. Успею? Успею.

Приклад арбалета уперся в плечо, басовито прогудела тетива, и сошедший с направляющей обработанный алхимией болт устремился к цели, оставляя за собой взвихрившийся снежинками след. Аккуратный, чтобы не повредить механизм, рывок взводящей рукояти на себя — и под тихий, почти неслышный треск шестерен тетива вновь встает на боевой взвод. Еще один болт ложится на направляющую и почти тут же срывается в полет, туда, где ревущий во всю свою луженую глотку жвалень пытается вырвать угодивший ему в пасть первый болт. Промах! И белесое пятно изморози растекается по шее твари. Надо же! Не обратил внимания на наконечник и вместо нужного использовал один из тех, что покупал для охоты на пауков, а у них вообще нет острия. Только керамический шарик с алхимической морозной смесью. Таким бесполезно пытаться бить тварей, а уж пробить толстую чешую жвальня и подавно невозможно…

Для следующего выстрела я уже не выхватываю из кивера первый попавшийся под руку болт, а, ориентируясь по цвету оперения, вытаскиваю снабженный наконечником-жалом. Этот тоже обработан алхимией, но, в отличие от предыдущего, имеет все шансы вскрыть броню твари и изрядно понизить температуру ее тела!

Выстрел! И вместе с моим болтом в морду жвальня впивается еще один. Это очнулся ходок на осыпи. Вот интересно, а ведь я не видел у него арбалета… Распадок оглашает истошный полурев-полувизг, и тварь, пошатнувшись, падает на подламывающиеся лапы.

Но перевести дух я не успел. Стоило только начать подниматься на ноги, как сосед буквально полыхнул эмоциями. Тут было все — от настороженности до гнева. Но предупреждение, пусть и сумбурное, все же дошло до меня, и я рухнул на колено. Вовремя! Над головой просвистел болт. Однако ничего себе благодарность!

Неужто мне не повезло нарваться на одного из людей синдика? Или у ходока от приключения со жвальнем просто крыша поехала, как выражается мой бестелесный друг?

— А мне вот интересно, если ты прав со своей теорией добрых дел и причиняемое зло действительно растит в душах людей тьму, то как типы, подобные синдику или той же Насте с ее охранниками, до сих пор не попались на зуб инквизиторам? — как всегда неожиданно прорезался мой сосед.

— Это все, что тебя беспокоит? — мысленно осведомился я.

— Ну да. — Были бы у духа плечи — он непременно ими пожал бы. Вот просто чую! Чудненько. Меня тут обстреливают, а все, что интересует соседа, — этические проблемы и реальная ценность проповедей святых отцов. Нашел время, ничего не скажешь.

Тем временем ходок и не думал успокаиваться и продолжал садить по мне из арбалета с завидной скоростью. То ли тоже глотнул эликсиров, то ли у него на вооружении вовсе не арбалет, а что-то другое. Иначе объяснить эту бешеную скорострельность я не могу. Учитывая же тот факт, что дед не горит желанием продавать свои уникальные творения направо и налево, и представляя себе фантазию имперских оружейников, вечно выдумывающих какие-то хитрые приспособления для охоты и сражений, я склонен предполагать второй вариант. Скорее всего, мой противник вооружен чем-то оригинальным и скорострельным.

— Он один? — спросил я соседа.

Тот ответил утвердительно. Это хорошо, значит, в спину удара можно не ждать, а это уже дает возможность для маневра и контратаки. Прекратив судорожно метаться по плешивой вершине холма в попытке сбить противнику прицел, я отпрыгнул от очередного выстрела, ударившего рядом со мной огненным фонтанчиком, и рванул вниз по склону, стараясь выйти из зоны видимости неугомонного стрелка, находящегося несколько выше, а потому имеющего очень хороший вид на мой холм. Отстреливаться от него я даже не пытался, все равно, даже с моей увеличенной эликсирами старика скоростью и реакцией, у меня просто не хватало времени на перезарядку арбалета. Кто сказал бегство? Тактическое отступление. Оставлять за спиной агрессивного стрелка было бы глупостью. А значит… значит, придется его нейтрализовать, выражаясь заумным языком моего бестелесного соседа. Но для этого сначала нужно скрыться с глаз ходока. А потом уж можно будет и взять его за кадык. Обязательно. Жаль, что рвануть в атаку напрямик мешает тот самый обрыв, из-за которого я и выбрал этот холм в качестве «засидки». Иначе, находясь под действием эликсиров, я не стал бы мудрить с отступлениями и прочими фланговыми обходами — все равно противник ничего не смог бы противопоставить моей скорости.

Рывок удался, хотя и пришлось обходить распадок по дуге, а там и вовсе зайти к противнику с тыла. Ну а дальше все было просто и понятно. Один удар в челюсть едва успевшему повернуться ко мне лицом ходоку, легкий и аккуратный, чтобы не убить ненароком, и дело сделано.

Наблюдая, как медленно для моего ускоренного эликсирами сознания оседает на камень тело противника, я наконец немного расслабился. Угроза, пусть и временно, устранена, и новых вроде бы не предвидится. По крайней мере, сосед молчит, а это уже что-то.

Действие эликсиров окончилось, как всегда, внезапно и абсолютно неожиданно для меня. В глазах помутилось, рекой полились слезы, уши заложило, а из тела словно выдернули все кости, и я мягко осел рядом со своим недавним противником. Ладно, переживем. Через пару минут все будет в порядке, а головная боль придет не сразу. Не знаю точно, сколько времени у меня есть, но чую, стоянку на ночь придется обустраивать пораньше, иначе я рискую свалиться с головной болью прямо посреди маршрута. А это не самый лучший вариант в Пустошах.

Как и написал дед в поясняющей записке к эликсирам, мое самочувствие пришло в норму меньше чем через пять минут, и я наконец получил возможность хорошенько рассмотреть своего противника. Что я могу сказать? Обычный ходок. Довольно молодой, лет двадцать — двадцать пять на вид. Невысокий, черты лица… ну, если бы не начинающая стремительно опухать скула, их можно было бы назвать тонкими. Бледноват, правда, противничек, а в остальном обычный ходок и, судя по экипировке, не сказать чтобы очень удачливый.

Уж что-что, а защиту для бренного тела наш брат выбирает тщательно и денег не жалеет. Так что по ее типу и наличию алхимической обработки почти всегда можно отличить опытного ходока от начинающего. И сейчас передо мной был явный середнячок. Обычная, хотя и подбитая кольчужной сеткой, но довольно потертая кожаная куртка, недорогой короткий легионерский меч на поясе, совершенно непримечательный тканый заплечник… разве что хитрое стрелковое оружие выбивается из образа. Закрепленная на внешней стороне предплечья прямоугольная плоская коробка с выступающим над тыльной стороной ладони двойным стволом, и вся эта машинерия соединена гибкой трубкой с небольшим медным, явно алхимически доработанным баллоном, крепящимся за плечом. Интересная штука, никогда такой не видел.

— Тоже мне, ассасин недоделанный.

— О, кажется, кто-то имеет что-то сказать по поводу увиденного мною оружия? — мысленно спросил я вновь прорезавшегося в самый неожиданный момент соседа.

— Вот только не надо этих еврейских штучек! Я и так все расскажу. Пистолет это, воздушный. Стреляет пулями за счет сжатого газа в баллоне. И судя по огненным всполохам, пули у него не простые, а обработанные.

— А ассасины с евреями здесь при чем? — не понял я. — И кто они вообще такие?

— А я знаю? — с искренним недоумением отозвался дух. Понятно. Опять что-то вспомнил, и опять не до конца. Бедолага. — От склеротика слышу, — буркнул сосед и вновь замолчал.

Хм, обиделся, что ли? Ладно, потом разберемся. Сейчас есть задача поважнее.

Вязать побежденного ходока пришлось шнурами с его собственной куртки, а потому мне пришлось изрядно повозиться, ворочая бессознательное тело с боку на бок. Но я справился. И лишь обеспечив собственную безопасность, рискнул привести пленника в чувство.

Хлопок по неповрежденной… пока еще неповрежденной половине лица заставил ходока почти мгновенно выплыть из забытья. Быстро, однако.

— Ну и что это было? — спросил я недоуменно лупающего глазами пленника. Тот перевел взгляд на меня и нахмурился. — С какой радости ходоки вдруг стали палить по собратьям, приходящим им на помощь?

— Это была моя охота, — тихо буркнул пленник. — А ты чужого подранка добрать решил. Что же мне, любоваться надо было?

— О… я, оказывается, ошибся. Ты новичок в Пустошах, да? — спросил я, цокнув языком. — И наверняка в недавнем прошлом промышлял охотой. Я прав, браконьер?

— И что? — Пленник попытался пошевелиться и поморщился, когда кожаные ремешки врезались ему в запястья. — Это дает тебе право отбирать чужие трофеи?

— Идиот. Мне сегодня просто везет на идиотов, — вздохнул я. — Очнись, если кто и стал бы трофеем в вашей схватке, то это ты! Лезть на жвальня с одними лишь огненными гранатами — это полное сумасшествие. Ты не в родном лесу на кабанчика вышел, ты в Пустошах, придурок! И если хочешь выжить в этих местах, советую наведаться в цех и прикупить там дневник-бестиарий. А заодно пройдись по тавернам и поговори с опытными ходоками, узнай писаные и неписаные правила выходов в Пустоши.

— Э-э-э…

— Нормальный ходок, если видит собрата, проигрывающего бой с искаженной тварью, обязательно придет на подмогу, — объяснил я. — И даже спрашивать не будет, нужна тебе эта помощь или нет.

— Просто так? — изумился этот… собрат бараненка.

— Именно. Хотя, если предложишь долю от взятого на двоих трофея, отказываться никто не станет. Но это уже как тебе совесть подскажет. Не захочешь — можешь и одним «спасибо» отделаться, не обидишь, — пояснил я.

«Охотник» недоверчиво на меня покосился, но убеждать его… в общем, чиркнул я по путам засапожником, поднялся с камня да и пошел себе. Меня там другой… новичок дожидается, поди, уж все глазоньки проглядел. Впрочем, расслабляться, повернувшись спиной к недавнему противнику, я не стал и, услышав сзади шорох, несколько напрягся.

— Мм, ты это… прости, а? Я же не со зла… — промычал охотник. В ответ я только махнул рукой и прибавил ходу.

Вопреки моим ожиданиям, Пир сумел достаточно быстро и уверенно разбить лагерь в указанном мною месте, так что ночь в Пустошах мы встретили со всем возможным комфортом. Я даже успел привести в порядок свою одежду, прежде чем головная боль от принятых днем эликсиров деда отправила меня в забытье, плавно перешедшее в глубокий сон. И здесь Граммон не подвел, хотя, полагаю, после вчерашних приключений ему было жутковато, тем не менее баронский сын честно отдежурил половину ночи и лишь потом разбудил меня.

До второй точки маршрута, лежащей несколько в стороне от руин, мы добрались, когда солнце уже было в зените. И вновь я поручил сбор трав моему помощнику. К счастью, здесь не было таких проблем, как со сбором алого хлыстовика, но и объем работы был значительно больше. На этот раз нас никто не беспокоил, так что через три часа мы справились с задачей и, перекусив сухпайком, отправились в путь.

— Куда двинемся завтра? — поинтересовался Граммон вечером, когда мы устроились на вторую ночевку и, разобравшись с очередной чисткой одежды, уселись ужинать у костра. Понятно, что интересует баронского сына не столько очередная точка маршрута, сколько мои дальнейшие планы вообще. Что ж, мне нетрудно удовлетворить его любопытство.

— Отойдем севернее, километров на десять, посетим еще одно место, выполним пару заказов ленбургских зельеваров. А оттуда двинемся в западную часть руин. Там отыщем убежище для тебя на то время, что я буду охотиться, а послезавтра, если охота будет удачной, отправимся обратно. По пути заглянем еще в пару мест, наберем кое-каких трав, и… здравствуй, Ленбург!

— То есть можно рассчитывать, что в городе мы будем дня через четыре? — на миг задумавшись, спросил Пир.

— Если повезет, то и раньше, — кивнул я. — Но не советую особенно на это рассчитывать. Пустоши — место непредсказуемое. Иногда сложный выход, к которому команда готовится месяцами, вдруг оказывается легкой прогулкой, а бывает и так, что обычный сбор трав на ближних лугах заканчивается смертью всех участников.

— Это я уже понял, — вздохнул Граммон. — Дим, а тот ходок… ваши встречи в Пустошах всегда оборачиваются боем?

— Нет, конечно, — рассмеялся я. — Это было исключение из правил. Скорее даже неудачное стечение обстоятельств. Попавшийся нам ходок — новичок, причем из бывших охотников. И действовал он исходя из обычаев тех самых охотников, то есть, увидев, что я атакую его трофей, решил, что я намерен отобрать у него добычу. Но у нас так не принято, зато есть неписаное правило помогать попавшему в переплет собрату. А этот новичок был по уши в проблемах, уж поверь. Так что я просто не имел права пройти мимо и не помочь.

— Он решил откусить кусок, который ему не по зубам, — понимающе кивнул Пир.

— Именно, — согласился я и пояснил: — На жвальня вообще меньше чем вдвоем не ходят. Быстрая и чрезвычайно опасная тварь. И то опытные ходоки, если идут на него парой, предпочитают засадную охоту или устраивают западню. А этот решил, что справится со жвальнем в одиночку. Новичок, одним словом. Да еще и самоуверенный. Ну ничего, глядишь, сегодняшний день станет для него уроком. И если этот охотник выучит его, то, может быть, нашего брата станет на одного больше.

— Хочешь сказать, из него может получиться профессиональный ходок? — удивился Пир.

— Вполне, — кивнул я. — Он вынослив, быстро реагирует на смену обстановки и хладнокровен. Ну а со временем наберется опыта и знаний. Глядишь, еще и в золотой десяток попадет.

— Золотой десяток? Что это?

— Десять лучших ходоков Ленбурга по списку цеха, — объяснил я. — Самые удачливые, сильные… ну и богатые, конечно. Продержишься в списке два года — и можешь считать, что заработал денег на владение и обеспечил безбедную жизнь не только себе и своим детям, но и внукам, а то и правнукам, если последние не прогуляют наследства прадеда.

— Однако. — Граммон даже головой покачал удивленно. — Вот не думал, что ходоки так богаты.

— Так ведь не все, — спустил я замечтавшегося баронского сына с небес на землю. — Если все было бы так просто и замечательно, половина империи давно в Пустошах паслась бы, а этого, как ты мог заметить, не наблюдается. Жизнь — она, знаешь ли, ценится дороже владения. А смертность среди нашего брата-ходока высокая. Месяца не проходит, чтобы пара-тройка человек не осталась в Пустошах. Это из опытных ходоков. Новички же… их даже не считают, по крайней мере тех, что не успели вступить в цех или заработать прозвище, точно.

— Но если все так опасно, то зачем вы вообще ходите в Пустоши? — после недолгого размышления спросил Пир.

— Сложный вопрос… — поворошив палкой угли костра, ответил я. — Причин много. Кто-то бежит от проблем. Кто-то надеется быстро разбогатеть или приезжает, чтобы проверить себя и пощекотать нервы, да так и остается. А кто-то просто не представляет себе спокойной жизни в деревне или городе, как не чувствует призвания к церковной службе. И что им делать?

— Могли бы пойти служить в армию. На границах с соседями неспокойно, и легионы постоянно нуждаются в пополнении, — заметил Граммон.

— То-то дворяне так рвутся служить в тех легионах, да? — усмехнулся я, и Пир отвел взгляд.

Ну да, загнать дворянина в «мулы», может только император, да и то лишь за серьезную провинность перед короной. Сами они туда идут служить только от полного безденежья или чтобы избежать кровной мести. Вот конница — это другое дело. Особенно если речь идет о гвардии. Там дворяне готовы друг другу глотки рвать, лишь бы пробиться на службу. Правда, опять же не все, в основном безземельные и дети титулованных, которым не светит наследство. Или рыцарские ордены, например, Томарский или Дарагонский, в которых только дворян и принимают, за редким исключением вроде Ордена Георга, или, как его еще называют, Ордена Копьеносцев, но у него свои «заморочки», как выражается мой сосед. Служить в этом ордене может любой простолюдин, при условии, что у него закрыт контракт… с имперским легионом. То есть имеющий за спиной как минимум десять лет службы в «мулах». В общем, с чего начали, к тому и вернулись.

— А ведь не только среди белой кости есть люди, не горящие желанием жить по приказу. Кто-то из них идет в разбойники, чтобы вскоре украсить своим телом очередную виселицу, кто-то становится вольным охотником, а кто-то едет на окраины неосвоенных земель испытывать удачу. В общем, как-то так получается, — договорил я и, налив из котелка горячего взвара, с удовольствием отхлебнул ароматную, парящую на вечерней прохладе жидкость.

— А ты? — после долгой паузы спросил Граммон.

— Я вырос в Ленбурге, — пожал я плечами в ответ. — Родителей своих не помню, воспитывал меня дед, мастер алхимии и зельеварения. Но тяги к его делу у меня сроду не было, как не было желания становиться оружейником или торговцем. А кем еще я мог вырасти в городе ходоков, ценящих свободу больше жизни? Так и получилось, что в первый свой выход я сбежал, когда мне было пятнадцать. Точнее, думал, что сбежал.

— Это как? — не понял Пир.

— Да просто. Я же с малых лет мечтал стать ходоком, и дед это прекрасно понимал. Трудно было не понять, если начиная с моего двенадцатилетия месяца не проходило, чтобы городская стража не возвращала меня деду, поймав при попытке выйти из города. Чего я только не придумывал, все было бесполезно. Ловили и приводили домой. А я злился. Мои сверстники к тому времени уже вовсю со взрослыми командами в Пустоши ходили, а я все корпел над дедовыми учебниками, потел на тренировках и терпел насмешки приятелей. Про девчонок вообще молчу, они меня демонстративно не замечали. Ну как же… книжник, домашний мальчик, разносчик… Эх!

— Почему разносчик? — полюбопытствовал Пир.

— Так ведь дед за помощь в лаборатории не платил, а мне нужны были деньги на экипировку. Вот и подрабатывал в трактире разносчиком, — усмехнулся я. — Собственно, там я со своей первой командой и познакомился. Они с выхода вернулись с хорошей прибылью и отмечать ее устроились в том трактире, где я работал. Набрались крепко, мне их успокаивать пришлось. Не всех, двоих только, самых «хороших». А надо сказать, что среди ходоков народу умелого и охочего до драки немало. Но дед меня хорошо учил, и не только алхимии и зельеварению, так что угомонил я их, хоть и не без труда. Вырубил и страже сдал. А на следующее утро их командир снова к нам в трактир пришел, потребовал у хозяина, чтобы тот меня к нему прислал. Я уж было к неприятностям приготовился, а он окинул меня взглядом, усмехнулся да и предложил идти с ними в следующий выход. Дескать, понравилось ему, как я его людей успокоил. Это уж потом, по возвращении из выхода я узнал, что команду эту дед сам для меня подыскал, и командир согласился «взять с собой молокососа, если тот выдержит испытание».

— То есть просто набил рожи двум ходокам — значит, подходишь? — удивился Пир.

— Если бы, — фыркнул я. — Торму было интересно другое. Ловкость, скорость, выносливость… хладнокровие. В Пустошах нервным и чересчур наглым делать нечего. Сожрут.

— Ну, скорость и ловкость — это я еще понимаю. Но как он проверил твое хладнокровие?

— Пф! Те двое его подчиненных, с которыми мне пришлось драться… Не забывай, мне было пятнадцать, а им лет по тридцать. Я — субтильный юнец, они — мордовороты, ростом под два метра каждый. У меня в руках деревянный поднос, а у них оружие только что из задниц не торчит. Вот тебе и проверка. Ладно, Пир. Время позднее, так что отправляйся на боковую, а я подежурю. Подниму тебя часа через два после полуночи.

Спорить Граммон не стал, и правильно. О нем же беспокоюсь.

— Какой молодец. Прямо образцовый отец. И сказку на ночь прочтет, и спать уложит.

— Ты, как всегда, добр и мил, сосед, — откликнулся я на очередную язвительную реплику духа.

— Взращиваю в себе светлое, знаешь ли, — огрызнулся он. — А теперь, когда дитятко отправилось спать, может, вернемся к моему вопросу?

— Какому? — Мое удивление было неподдельным.

— Приехали. Неужели мой склероз заразен? — как мне показалось, задумчиво протянул сосед.

— Иди ты!

— Я бы с удовольствием, да некуда и нечем. — Ответ духа был на диво безэмоционален, но… не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: он просто постарался скрыть свои эмоции. Мне на миг даже стало стыдно. — Эй, ты только не впадай в самоуничижение. Не все так плохо, Дим.

Он же меня еще и успокаивает!

— Конечно. О себе же забочусь, между прочим, — отозвался дух.

— Не понял.

— Ну, представь, что сейчас идет дождь, а у тебя ни навеса, ни плаща, и спрятаться негде и согреться нечем. Холодная вода струится по спине, ты продрог, ноги промокли…

— Некомфортно. Совсем. Но ты это к чему? — Представив описанное соседом, я даже вздрогнул.

— К тому, что именно так я себя и чувствую, когда тебя накрывает неоправданное чувство вины. Зряшное, так сказать. Понятно?

— Вполне, — ответил я, удивившись еще одному открытию, связанному с моим соседом. Вот кто бы мог подумать, что на него так влияет мое состояние?

— Но мы отклонились от темы. Итак? — вновь затормошил меня дух.

— Да от какой темы-то?!

— Напоминаю для коллег. Не далее как сегодня днем я спрашивал тебя, каким образом умудряются оставаться в свете люди, чья работа просто обязана увести их в черноту. Как-то: правители, палачи, шпионы и прочие?

— Вот ты о чем… — протянул я.

— Именно. — В эмоциях духа проскользнули нотки нетерпения и любопытства. — Так как?

— Покаяния никто не отменял, как и епитимьи, — ответил я. — Или ты думаешь, что монастыри получают свою десятину и пожертвования просто так, от врожденной щедрости дарителей?

— Оригинально… — А вот сейчас от соседа явственно потянуло брезгливостью. — То есть от черноты можно просто откупиться, предложив отцам церкви денег? Интересно, а если предложить больше, они могут вообще отменить наказание?

— Ты сейчас очень близок к ереси, дух. — Такое… искажение смысла меня просто взбесило. — Не золото отвращает зло, а искреннее покаяние. И святые отцы епитимьей не наказывают, они лишь указывают путь для очищения души от Тьмы. Деньги же отдают Церкви на добрые дела во имя Света. На содержание домов призрения, школ и госпиталей…

М-да, как-то криво у нас с носителем разговор пошел. Я, если честно, даже несколько испугался его фанатичности. Ну, может быть, и не испугался… но неприятно было. Очень. Да еще и воспоминания. Вот когда нужно, их не доищешься, а тут — бац, и ловите, будьте любезны. И ведь не сказать, что воспоминание оказалось каким-то страшным, вовсе нет. Возникло на миг перед внутренним взором очень милое женское лицо, с живым взглядом и чуть удлиненным, почти восточным, разрезом глаз, смуглой кожей и высокими скулами. Отозвалось в душе нежностью, а в следующий миг вдруг исказилось, в глазах плеснуло обжигающим яростным огнем, а на нежных розовых губах мелькнула снисходительная, скорее даже презрительная, усмешка. Так смотрят очередные «постигшие истину» на недостойных, что отказываются следовать их пути. Так усмехаются новообращенные фанатики, упиваясь своим превосходством в святости и ложной праведности и с их высоты взирая на окружающих грешников, слепцов, не зрящих истины. И вот она-то, эта улыбка, словно ножом по сердцу прошлась, резанула, опалила, и… видение исчезло. Кто была эта красавица, вызвавшая такую нежность и так неприятно поразившая фанатичным огнем и презрением в глазах? Не знаю. Не помню. Но, может, оно и к лучшему? Уж очень яркой болью отзывается во мне ее образ. Образ женщины, искренне гордящейся тем, что она стала овцой… пусть и в церковном стаде, что хоть стригут, но не забивают, и рабой… пусть даже и бога, виденного в последний раз две тысячи лет тому назад.

— Сосед? — Мысль Дима постучалась ко мне, вырывая из круговорота смутных воспоминаний и полустертых образов. — Ты чего затих?

— Думаю, — коротко ответил я. Особого желания общаться с носителем у меня сейчас не было. С другой стороны, киснуть от размытых картинок и обрывков ставших чужими эмоций тоже не дело.

— А… ты что-то вспомнил? — И куда только весь пыл подевался? Только что был готов чуть ли не на костер меня спровадить, и вдруг такое участие…

— Лучше бы не вспоминал, — отозвался я. — Фанатизм есть зло.

— Это ты о чем? — настороженно спросил Дим.

— О тебе… о моих воспоминаниях… о кострах из книг и криках: «Распни», — нехотя произнес я.

— Мм… сосед, ты в порядке? — В эмоциях носителя явно проскользнули нотки опасения.

— Что, боишься вместе со мной с катушек съехать? — Я зло рассмеялся… бы, если бы имел такую возможность.

— Прости, не понял?

— С ума, говорю, боишься сойти со мной на пару, да? Так уверяю, не дождешься. Я еще и тебе мозги вправлю, чтобы шарики за ролики не заезжали и не сбивался на проповеди посреди Искаженных пустошей!

— Фух, сосед… ты меня так больше не пугай. — А вот сейчас я почувствовал явное облегчение в чувствах моего носителя. — А то я уже хрен знает что думать начал.

— О, это полезное занятие. Но я бы рекомендовал им не злоупотреблять. Твой слабый мозг может не выдержать слишком большой нагрузки… и вытечет. Так соплями и изойдешь. А на кой мне сопливый носитель? Так что ты уж будь добр думай поаккуратнее, пожалуйста. Во избежание, так сказать…

— Вот язва, а?! — отозвался Дим. — Я тут, понимаешь, за него переживаю, а он надо мной еще и издевается.

— А что мне остается? — фыркнул я.

— Тоже верно, — согласился носитель и, чуть помолчав, добавил: — Сосед, ты извини, что я вспылил. Не умею я своими словами объяснять все эти церковные заморочки. Получается только нашего святого отца цитировать. Вернемся в Ленбург — сходим к деду, поговорите, он тебе по-человечески все объяснит и на вопросы ответит, если сможет, конечно. Но ты же знаешь старого, он умный, знает много и рассказывать мастак…

— Ага, заодно и на черноту проверит, так? — подхватил я, и Дим ощутимо запнулся. — Да ладно, не дергайся. Понял я тебя. Вернемся — заглянем в гости к деду. Глядишь, действительно растолкует что к чему, без всяких лозунгов и пересказов воскресных проповедей.

— Вот и славно, — с облегчением вздохнул мой носитель и, исчезнув из поля нашей беседы, отправился будить Граммона.

Не знаю, как для Дима с баронским сыном, а для меня продолжившийся утром поход был совсем нескучным. Да, по пути нам не встретилось никаких терпящих бедствия новичков или голодных тварей, но меня так увлекли тревожащие мои куцые чувства переливы тьмы, ее переходы и полутона, тихо нашептывающие историю здешних мест и указывающие на окружающие нас аномалии, что… в общем, уроки понимания Искаженных пустошей шли полным ходом. К чести своей должен заметить, что первым одну из заказанных зельеварами трав почуял я. Причем в таком густом переплетении разнообразных эманаций, что можно только гордиться своими успехами на ниве изучения их различий и определения типов источников. Я же и привел носителя с его спутником к нужной поляне.

— Молодец, сосед, — радостно маякнул мне Дим, завидев под исковерканным, перекрученным стволом искаженной вербы небольшой стелющийся кустарник, усеянный довольно крупными бутонами полураспустившихся цветов насыщенного темно-синего цвета. — Без твоей помощи мы бы эту пакость могли сутками искать!

— Стараюсь. — Я бы и ножкой шаркнул, да вот беда, нету их у меня. Но если честно, то я был горд. Синий веер — действительно довольно редко встречающееся растение, к тому же присутствовавшее в нашем списке с пометкой «по возможности». Аромат во тьме у него очень тонкий… хотя и своеобразный. Собственно, потому я его так легко и узнал. Когда заходили за заказами к зельеварам, Зюйт демонстрировал распустившиеся цветы этого растения, действительно очень похожие на маленькие раскрытые веера. Вот я и запомнил их эманации, а здесь узнал. Повезло, можно сказать.

И вновь Пиру достались маска, перчатки и фронт работ, а Диму арбалет в руки — и вперед, в дозор, осторожно и не торопясь, но очень внимательно всматриваясь и вслушиваясь. Здесь уже не ближние места, чернота гуще и опаснее. Можно не только на шального жвальня нарваться, но и на юрков, свистунов, плотоедов или крикс, а от последних двух одним арбалетом не отмашешься. Налетят стаей — вмиг одни кости оставят, и «мама!» сказать не успеешь. Вот и работаю «радаром», кручу чуйку на все триста шестьдесят градусов. Но пока вроде бы тихо. Опять же рощица, в которой мы сейчас обретаемся, хоть и хиленькая да пожухлая, но от стайных летунов вроде тех же крикс или юрков защищает неплохо. А вот от подземных гадов, таких как плотоеды или свистуны… ну да, затем и щука в реке, чтобы карась не дремал. Вот и не дремлю.

Цветочки с кустика Граммон оборвал все до единого. И правильно, это же два десятка золотых, как с куста! Хм, почти каламбурчик, однако.

А как закончил бароний сын со сбором урожая, мы двинулись дальше, к той самой поляне, что Дим изначально посетить планировал. Благо до нее идти всего ничего оставалось. Но тут наше везение, очевидно, кончилось. Или Госпожа Удача решила похвастать своими нижними девяноста, уж не знаю. Факт остается фактом, стоило нам подобраться на расстояние моего чутья к нужной точке, как пришлось резко тормозить носителя и его спутника.

— Твари, — предупредил я Дима. — Похоже, кабаны.

— У-у… — чуть ли не вслух простонал мой носитель, и я его понимаю. Эти бронированные и плотоядные, как, впрочем, и большинство обитателей Пустошей, чудища хоть и уступают тому же жвальню в размерах, но передвигаются исключительно семьями, а толпой того же искаженного мишку они раскатают в блин без особого напряжения и даже, возможно, без потерь. В общем, неудачная встреча, что тут скажешь. Хорошо еще, что они нас пока не видят: мешает небольшой взгорок, отделяющий нас от заветной точки.

Граммону пришлось остаться на месте, а Дим, вновь перетряхнув амуницию, потихоньку-полегоньку пополз вверх по склону. Трофеить их? Да ну к лешему. Видел я этих кабанов в одном из наших выходов. Это же танк, натурально!

В общем-то решение, принятое носителем, было простым, как весло, и строилось на знаниях из бестиария. Эти бронированные твари живут семьями, но не как обычные лесные хрюшки, а вроде сильно разросшегося львиного прайда. Есть один-два старших зверя, пара-тройка молодых самцов, и вокруг этой камарильи несколько свиноматок и их выводки. И это не единственное отличие. Впрочем, второе относится к подавляющему большинству искаженных тварей. Каннибалы они. То есть если выбить старшего самца, то следующий тут же кинется его жрать, вроде как утверждая свое верховодство. А если он не один, то начнется свара. А там и младшие подключатся. Не у дел останутся только свиноматки с подсвинками, но они уже не проблема, побегут при малейшем намеке на опасность. В общем, если правильно подойти к вопросу, то выбить весь прайд можно без особого напряжения. Единственная сложность в том, чтобы не ошибиться при стрельбе. Но тут остается положиться лишь на глазомер и удачу.

Казалось бы, если все так просто, то в чем же опасность? А ее нет. Дело в другом. После такой бойни трофеев не соберешь — нет их, физически. Только кровавые ошметки по поляне да визг удирающих поросят. А вот охотиться на этих тварей ради добычи трофея — это уже совсем другая песня. Тут либо искать кабана-одиночку, либо устраивать загонную охоту с участием как минимум десятка ходоков. Но оно того стоит, даже несмотря на опасность привлечь иных тварей. Из толстой шкуры этих кабанов после надлежащей обработки получаются отличные доспехи, легкие, прочные и удобные. Дим как раз такую куртку носит, дово-ольный! Конечно, когтей жвальня она не остановит, но клыки бредня или укус криксы выдержит без потерь. Да и от скользящего удара клинка защищает неплохо.

Ну, нам-то другая добыча нужна, так что придется носителю запихнуть сожаления о пропадающих втуне трофеях куда подальше и… дать толчок местному «автогеноциду».

Вот отщелкал свое становящийся на взвод арбалет, болт с наконечником-жалом, словно покрытым красноватыми росчерками, лег на направляющую… выстрел!

Огромный кабанище схлопотал полыхнувший огнем болт прямо в глаз, взвыл дурниной, взвившись в воздух, и рухнул наземь как подкошенный. Дернулись конвульсивно мощные лапы, острые, не по-кабаньи широкие копыта скребанули землю, выворотив по пути камень размером с человеческую голову, и… все. Один кабан — один выстрел. Так и хочется сказать: «Учитесь, товарищи».

А вот и первый претендент на трон. Принюхался, с хлюпом втянув серо-черным, осклизлым пятаком воздух, вздыбил щетину на мощном загривке и, мотнув огромной башкой с желтыми кривыми бивнями, торчащими из-под слюнявых «бульдожьих» брыл, осторожно подошел к уже мертвому вожаку. Надсадный визг заставил вздрогнуть всю семейку, а кабан уже запрыгнул на бывшего вожака и, отбивая копытами чечетку, да так, что из-под них брызнула черная кровь, саданул клыками по шее своего недавнего «повелителя».

В следующий момент мне показалось, что от топота несущихся кабанов земля дрожит точно под нами. А еще через секунду захотелось отвернуться. На поляне творилось нечто невообразимое. Удирающие свиноматки визжат, подсвинки им вторят, а над телом застреленного кабана рвут друг друга сразу пять «претендентов». Кровь, ошметки шкуры и мяса летят во все стороны, орошая землю черной вонючей кровью, а твари терзают друг друга, словно задались целью доказать, что могут перемолоть противника в фарш быстрее любой мясорубки. И ведь у них получается.

— Да, бедный Пир, — протянул я, когда визг-рык наконец стих и на поляне воцарилась жуткая, воистину мертвая тишина. Победителей не осталось. Последнего оставшегося в живых кабана первый претендент насадил на свои почти метровые бивни, уже будучи на последнем издыхании. Да так удачно, что тот и хрюкнуть напоследок не успел. В общем, вышло все, как и задумывалось, точно по учебнику, точнее, по заметкам кого-то из охотников, оставившего свое примечание к статье о черных кабанах, но… повторюсь: бедный бараненок.

— Почему? — не понял Дим.

— Так ведь ему там травку теперь собирать.

— О… — дошло до моего носителя. — Ну ничего, маски у нас еще есть, хоть и немного, да и перчатки найдутся.

— Почему-то мне кажется, что для него это будет слабым утешением, — заметил я.

— Что поделать? — делано равнодушно пожал плечами Дим. — Договор есть договор. Ничего, притерпится.

И действительно притерпелся, хотя первые полчаса, даже с маской, наш спутник бегал травить в кусты чуть ли не каждые пять минут, а уж какие между этими забегами он выдавал матерные конструкции — это просто песня! Шепотом, правда, чтобы Дим не слышал. А потом ничего, приноровился и даже умудрился развить какую-то совершенно нереальную скорость сбора нужных трав, и это несмотря на состояние убитой в хлам кабанами поляны!

Это было… сложно. Пустоши не лучшее место для вооруженного одним кинжалом новичка, а уж руины и подавно. Нет, бродячих тварей, когда-то бывших обычными животными или насекомыми, здесь почти нет, зато хватает другого зла. Полуразрушенные проклятые дома, стены которых, по-моему, держатся лишь за счет пропитавшей их тьмы, переродившиеся духи и нежить, кишащая в подвалах рассыпавшихся в щебень зданий и подземных лабиринтах древнего города. Вот что представляет собой армия руин. И тот факт, что большая их часть привязана к местам своего обитания или просто не выбирается на поросшие хилыми серыми деревцами и пыльной травой улицы древнего города, опасности ничуть не умаляет. Чуйка на незваных гостей, тем более людей, у здешних обитателей развита не хуже, а кое у кого и получше, чем у бродячих тварей Пустошей. Так что если бы не оказавшийся таким своевременным «подарок» деда, я не рискнул бы тащить сюда Пира и скорее сразу же вернул бы его в город, несмотря на все сложности и риски, связанные с необходимостью скрывать баронского сына от возможного внимания его несостоявшихся убийц.

Но «подарок» имеет место быть, и это дает нам весьма серьезный шанс на то, что Граммон сможет прожить денек-другой в руинах, не привлекая к себе внимания всей окружающей нечисти… если, конечно, у него вновь не заиграет шило в заднице и баронский сын не станет рыскать по руинам, потакая своему неуемному любопытству. В конце концов, позволил же нам этот эликсир пройти, не особо скрываясь, почти двое суток по Пустошам и не собрать за собой хвоста из искаженных тварей! Так неужели Граммон не сможет такой малости, как забиться в щель поукромнее еще на пару суток?

Я бросил взгляд на восторженно крутящего головой баронского сына, весьма впечатленного открывающимся видом на руины, и вздохнул. Почему-то при взгляде на него уверенность в том, что Пир сможет придавить свое любопытство, стремительно убывала… Может, погрузить его в сон на время моего отсутствия?

— Ага, чтоб нашедшие его твари не били себе ноги, гоняясь за обедом, — прорезался сосед.

— Для этого нужно будет сначала его найти, — мысленно ответил я духу. — А с «черной благодатью» это сложно.

— Но не невозможно, — заметил тот. — Сам же говорил, что этот эликсир скрывает только от чутья тварей. А если они его увидят? Или услышат? Человек, знаешь ли, шумит не только когда бодрствует. Вот засекут твари его храп — и кончится бароний сын, даже толком не начавшись.

— Ладно-ладно. Признаю, с отправкой Граммона на боковую я погорячился, — вздохнул я в ответ. — Но я же беспокоюсь.

Если бы мог, дух наверняка закатил бы глаза. По крайней мере, донесшиеся до меня отголоски его эмоций говорили именно об этом. Но спорить не стал, хотя я явственно чувствую, что он не разделяет моего отношения к незадачливому мальчишке. Впрочем, в этом весь сосед. Он всегда готов дать совет или вставить свое замечание в ход моих мыслей, поязвить над моими действиями или отношением к людям и событиям, но всегда оставляет окончательное решение по любому вопросу за своим носителем. Хотя окажись я на его месте… Хм, даже думать о таком страшно. Но я точно не удержался бы в тех жестких рамках, что установил для себя этот дух.

— Предлагаю перенести пение дифирамбов моему благородству на более удобное время. А сейчас пора заняться поиском укрытия для Пира, — неожиданно врезался в мои мысли сосед. — Тем более что его еще придется очищать от обитателей, а это тоже займет некоторое время.

Серые, припорошенные вездесущей пылью обломки домов и щебень, через который пробивались пучки жесткой травы, скрипели под ногами, пока мы медленно продвигались вперед, на каждом шагу прислушиваясь к шорохам и ветру, то и дело взвывающему меж полуразрушенных стен. К сожалению, в том огромном и мощном пятне черноты, что представляют собой руины древнего города, способности духа чрезвычайно урезаны, так что опасность здесь проще увидеть или услышать, чем надеяться на умения моего соседа.

Но, как бы то ни было, спустя пару часов блужданий среди этого царства камня и ржавого металла мы с Граммоном нашли место, на первый взгляд вполне подходящее для того, чтобы укрыться в нем от нескромных взглядов и любопытства здешних обитателей. Довольно высокое здание, когда-то насчитывавшее не менее трех этажей, с чудом уцелевшим, хотя и изрядно потрепанным фасадом оказалось неплохой находкой, даже несмотря на валяющийся в вестибюле безголовый скелет в расползшемся от времени кожаном доспехе. Разумеется, о том, чтобы подняться на второй этаж по лестнице, здесь не могло быть и речи, но в нашем случае оно и к лучшему: меньше шансов дождаться в гости искаженных. А от открытого неба и его опасностей вроде тех же ночных крикс вполне способно защитить перекрытие второго этажа, сохранившееся в левом крыле дома. Ну а в правое и соваться незачем, там все равно только фасад сохранился да половина прилегающей к нему торцевой стены. И никаких перекрытий.

— И вот здесь я должен буду просидеть два дня? — оглядевшись, тихо протянул Пир.

— Может быть, даже меньше, — кивнул я. — А что, что-то не устраивает? Или ты всерьез рассчитывал найти здесь кровать с балдахином и нужный горшок под ней?

— Нет… но мне тут неуютно, — вздохнул Граммон, пропустив мою подколку мимо ушей.

— Что поделать, лучших условий в руинах не найти, — пожал я плечами. И чем ему не нравится комната, спрашивается? Одно-единственное окно и выход к лестничному пролету, незамеченной ни одна тварь не подберется, если вообще сможет сюда забраться, что вряд ли. Летающим в узкое окно не пролезть, а бегающим по земле до дверного проема не допрыгнуть. Да и чтобы ломиться сюда, искаженные сначала добычу учуять должны, а эликсир будет действовать еще трое суток. Так что… впрочем, о последнем Пиру неизвестно, он вообще до сих пор списывал редкость встреч с искаженными на мой опыт ходока, знающего безопасные проходы в Пустошах. Хм, может, стоит на этом и сыграть? Я окинул взглядом озирающегося по сторонам Граммона и сам себе кивнул. Точно. Буду инструктировать — так и сделаю. А инструктаж ему необходим, иначе, боюсь, мой невольный помощник может наломать дров… отправившись на их поиск, например. И это не шутка. Уже не раз видел, как изумляются всяческие дворяне при виде бесфитильных горелок, имеющихся в заплечнике каждого ходока. Можно подумать, что это такая редкая вещь… Или умудрится вылакать всю воду из фляг за день, тоже возможно. А взять ее здесь негде.

— Ничего удивительного. Это для тебя, вынужденного таскать весь скарб на собственном горбу, да по Пустошам, подобные вещи — норма. А для привыкших к слугам дворян, даже заядлых путешественников, проблема отсутствия в шаговой доступности дров или питьевой воды — нонсенс. Опять же заправка для горелок денег стоит, а дрова — вот они растут. Подходи и руби… Да и не согреешься от горелки толком, а у костра запросто, — вставил свои два медяка мой сосед. Ну, в чем-то он прав, конечно. Хотя…

— А плащ с алхимической пропиткой на что? А согревающие артефакты? — возразил я.

— А цена у них какая? — фыркнул дух в ответ. — Это ты привык золотом за экипировку рассчитываться, да не все же могут себе такое позволить. Вспомни хотя бы, какое лицо было у Граммона, когда ты ему сообщил стоимость планш… мм, справочника-бестиария? А ведь он не из бедняков безземельных, у которых кроме гонора да шпаги одни мозги, и те всякой чушью забиты! Да и не забывай, что такое количество алхимиков да зельеваров, как в Ленбурге, можно лишь в столицах найти. Вот на что угодно спорю, что в каком-нибудь окраинном герцогском городе подавляющее большинство жителей эликсиров и артефактов и в глаза не видело!

Может быть, дух и прав. По крайней мере, возразить мне ему было нечем, и я, отказавшись от дальнейшего спора, занялся обещанным инструктажем Пира. Граммон слушал внимательно и с интересом. Вопреки моим опасениям, с бесфитильной горелкой он был знаком, хотя сам раньше ею никогда не пользовался, на то всегда под рукой имелись слуги или его дядька, сержант, выслуживший два контрактных срока в баронской гвардии, пестовавший Пира чуть ли не с младенчества. Не удивил моего спутника и пропитанный алхимией тонкий, но от этого не менее теплый спальный мешок, благо в предыдущие ночи мы им пользовались по очереди. А вот информация о необходимости беречь воду пришлась ему не по вкусу. Понимаю, терпеть зуд, а то и сыпь от вездесущей серой пыли — удовольствие небольшое. Но тут уж ничего не поделаешь, деваться-то все равно некуда, тем количеством воды, что имеется в двух моих флягах, даже ополоснуться толком не получится. Остальные советы вроде того, чтобы сидеть тихо и не мелькать в окне и дверном проеме, Граммон тоже, кажется, мимо ушей не пропустил, а в отданные мною алхимические гранаты вцепился, как утопающий в спасательный крут. Что ж, буду надеяться, что он не израсходует их понапрасну.

Светило скрылось за горной грядой, и руины погрузились в темноту. А значит… пора!

Тихо прошелестел вытащенный из ножен фальшион, щелкнул прижимной рычаг очередного флакона с эликсиром, и мерцающая серебристыми искрами жидкость окропила клинок. Использованный фиал скрылся в подсумке, и я, убрав фальшион обратно в ножны, мягко скользнул в дверной проем. Короткий разбег, прыжок! Руки вцепились в неровный край лестничной площадки, и я еле сдержал рвущийся с языка мат. Больно, однако. Подтянувшись, забрался на площадку и тут же нацелился на дальнейший подъем. Хороший архитектор был у этого дома. Не стал экономить, устанавливая фальшивки, за что ему большое спасибо. Вцепившись в фигурные выступы на пилястрах, я забрался на второй этаж и, притормозив у входа в знакомую комнату, вновь обнажил фальшион. Я не дед, одним добрым словом сражаться с нечистью не умею. Зато клинком…

Осторожно обогнув полуразрушенную стенку, отгородившую закуток от основной части комнаты, я вгляделся в лицо замершего у горелки Пира. Ха, расчет был верен. Парень как раз впал в навеянный тварью транс, но еще не провалился в сон. Я успел вовремя!

— У дальней стены, под потолком, — указал сосед на цель. Голос его, раздавшийся у меня в голове, был глух и напряжен. Что неудивительно, учитывая, что бедняга сейчас чрезвычайно занят, принимая на себя все мои эмоции и не давая им просочиться наружу, чтобы поморочник не засек и не обрадовался удвоению своего ужина. Все-таки такая защита куда надежнее, чем несбыточная надежда противостоять внушениям этой почти бестелесной твари.

Темное пятно, похожее на какую-то кляксу с многочисленными длинными, хаотично шевелящимися отростками, бесшумной тенью осторожно спускалось вниз, нацелившись на Граммона и абсолютно не замечая меня, за что спасибо прикрывающему соседу. А я ждал. Ждал одного-единственного момента. Есть!

Пятно сконцентрировалось за спиной бездумно смотрящего на огонь горелки вконец замороченного Граммона, налилось плотностью, готовясь к прыжку… и взвилось вверх, вытягивая в сторону Пира свои резко ставшие материальными щупальца, чтобы насадиться на окропленный эликсиром клинок моего фальшиона! Резкий свист разорвал тишину. Бароний сын дернулся, приходя в себя, обернулся и застыл соляным столбом, глядя, как исходит черным дымом атаковавшая его тварь.

— Ч-что эт-то б-было?! — заикаясь, пролязгал стучащими зубами Пир, переводя взгляд с истаявшей нечисти на меня.

— Поморочник, — пожал я плечами, собирая в изолирующий мешок серый, будто пепел, прах уничтоженной твари. Но, поняв, что такого объяснения моему спутнику будет мало, добавил: — Давай я закончу со сбором трофеев, а потом мы попьем взвара, и я тебе все расскажу и объясню.

Спустя десять минут Пир, уже более или менее пришедший в себя, сидел, привалившись спиной к стене дома, и, прихлебывая мелкими глотками горячий травяной сбор, в который я не преминул бросить пару успокоительных травок, сверлил меня выжидающим взглядом.

— Так что это было, сударь Дим? — не выдержал все-таки Граммон. Эка его прихватило, вон даже на официальный тон перешел.

— Поморочник, — повторил я свой ответ и, сделав небольшой глоток собственноручно приготовленного питья, продолжил: — Нечисть, обитающая в руинах. Бестелесная тварь, обретающая некое подобие тела лишь в момент атаки и поглощения добычи. Охотится из засады. Наводит морок и, дождавшись, пока цель перестанет реагировать на внешние раздражители, наносит удар. Обычно один-единственный, сносящий добыче голову, которую поморочник с великим удовольствием и съедает. Мозг для него — деликатес, знаешь ли, а вот остальным он может и побрезговать. Так что если увидишь где-то в руинах безголовый скелет, можешь быть уверен: работа поморочника.

— Понятно. Транс, значит, да? — пробормотал Пир. — Значит, все эти мысли… и злость…

— Навеяны поморочником, — кивнул я. — Уж не знаю, о чем именно тебе мечталось, но обычно эта тварь вытаскивает из разума жертвы самые… эмоциональные мысли и заставляет пережевывать их раз за разом, пока цель не уйдет в мечты с головой, которой она впоследствии и лишается, частенько даже не успевая осознать происшедшее.

— И ты оставил меня один на один с такой тварью?! — взвился было Граммон, но схлопотал удар открытой ладонью по лбу и осел.

— Что значит один на один? — нахмурился я. — А сейчас пред тобой призрак сидит, что ли?

— А если бы ты опоздал? — буркнул Пир.

— Поморочники — твари ночные. Да и я был неподалеку, так что шанс опоздания был совсем невелик, — пожав плечами, ответил я.

— Пусть так. Но неужели обязательно было выставлять меня в качестве живца?! — вспылил Граммон. — Трудно было подыскать дом, где нет… такого?

— Хм, позволь кое-что тебе напомнить, — вздохнул я. — Мы в руинах. Здесь нет безопасных мест. Вообще. Таковыми могут считаться лишь те, что ты очистил от тварей сам, и никак иначе. Нам повезло отыскать дом, где хозяйничала довольно слабая нечисть, убить которую не составляет проблем для опытного ходока. В других мы могли наткнуться на такие неприятности, из которых нас не вытащил бы и всемогущий Свет! Проклятия, искаженные духи, темные ловушки… поверь, это далеко не полный список всех здешних опасностей.

— Но почему я должен был стать наживкой?! — возмущенно воскликнул Граммон, но, бросив взгляд на оконный проем, тут же умолк. Правильно, нечего привлекать внимание громкими криками. Не то место и не то время.

— А кто, кроме тебя? — развел я руками. — Или ты считаешь, что смог бы справиться с поморочником, пока он готовился пообедать мною? Си-ильно сомневаюсь.

— Ну, ты хотя бы мог сообщить мне о своих намерениях заранее, — сдулся Пир.

— Чтобы тварь вытащила эти сведения из твоей головы и благополучно затаилась до следующего подходящего момента, да? — осведомился я.

— Зато мы могли бы спокойно провести эту ночь в доме, не опасаясь ее нападения, — упрямо проговорил Граммон.

— Ну да, ну да… и было бы у поморочника двойное блюдо на обед, — кивнул я. — Поверь, спящий для него ничем не отличается от загнанного в транс. Добыча без всяких усилий — что может быть лучше?

— Вот ведь… — Пир сплюнул на пол, вогнав меня в недоумение. И куда только подевались его аристократические замашки?!

— Успокоился? — спросил я своего спутника. Тот зло зыркнул в мою сторону, но все же кивнул. Ну, уже что-то. Я побарабанил пальцами по стальной пряжке ремня, но решил прояснить один момент. — Знаешь, Пир, даже если бы на твоем месте был такой же ходок, как я, принцип охоты на поморочника ничуть не изменился бы. За исключением того факта, что этому гипотетическому ходоку пришлось бы играть свою роль, полностью осознавая, что именно и для чего он делает. Но это ходок! Мы специально учимся закрывать свои мысли, поскольку таких тварей, как поморочник, в Пустошах хватает. И пусть он смог бы скрыть от нечисти сам факт охоты на нее, но противостоять внушению полностью точно не сумел бы, а значит, находился бы в том же трансе, что и ты недавно. Со всеми вытекающими…

— Да понял я. Понял, — вздохнул Граммон и, чуть помедлив, спросил: — Ты сейчас уйдешь?

— Именно, — кивнул я. — Чем быстрее закончим с основной частью заказа, тем быстрее уберемся из руин. Уж больно неуютное местечко.

— Это я уже осознал, — поежился баронский сын, непроизвольно схватившись за кинжал.

— Не переживай, Пир. Пока метки здешнего хозяина не сойдут, в этот дом ни одна тварь не сунется, а это произойдет не раньше чем через пару дней. Я же постараюсь вернуться до того момента, когда из здания выветрится дух поморочника, — хлопнув Граммона по плечу, постарался я успокоить своего перенервничавшего спутника. Дождавшись понимающего кивка Пира, я поднялся на ноги и, уже стоя у дверного проема, обернулся. — Инструкции помнишь?

— Да, — бесцветным голосом ответил тот, но, заметив мой выжидающий взгляд, со вздохом продолжил: — Из дома не высовываться, экономить воду, внимательно прислушиваться к происходящему вокруг. Если к полудню второго дня ты не появишься, уходить из руин тем же маршрутом, что мы пришли сюда. Искаженным на глаза не попадаться и постараться как можно быстрее дойти до Ленбурга. Там предъявить страже твой кинжал и рассказать обо всем происшедшем человеку, к которому доставят меня стражники.

— Молодец, все правильно, — улыбнулся я и уже было собрался спрыгнуть на лестничную площадку между первым и вторым этажом, но Пир меня притормозил.

— И почему мне нельзя было остаться в Пустошах, вместо того чтобы переться сюда? Дождался бы твоего возвращения хотя бы в той же рощице у ручья, где мы останавливались лагерем в последний раз, — пробурчал он.

— Потому что там тебя смогла бы достать любая блуждающая тварь, причем так, что ты и чухнуться не успел бы, как говорит один мой знакомый, а здесь, после очистки дома и при условии выполнения моих требований, ты в безопасности. Насколько это вообще возможно. Ясно? — нахмурившись, пояснил я и, дождавшись кивка Пира, вышел из комнаты.

Мне и самому не нравилось, что Граммона пришлось «сыграть втемную», по меткому выражению соседа. Но другого выхода я просто не нашел, хотя и пытался, честно. Всю дорогу до руин я прикидывал возможные варианты и все равно раз за разом приходил к одному и тому же неутешительному выводу: другого выхода нет. Оставлять Пира за пределами руин — все равно что бросить его под нос тем бредням, на растерзание которым его оставила Наста. Обеспечить же его безопасность в руинах возможно лишь в одном из зданий, куда не смогли бы добраться шатающиеся по древнему городу твари. Но свободных укрытий в руинах днем с огнем не сыщешь, а значит, найденное убежище так или иначе придется зачищать, и делать это нужно будет максимально тихо, чтобы не привлечь внимания других претендентов на него. Вот тогда я и вспомнил об этом здании и его обитателе. И пусть оно находится достаточно далеко от нужных мне подземелий, зато, освободив его от жильца, мы получили вполне сносное убежище, а в руинах это редкость. И если повезет, то я еще не раз смогу им воспользоваться. По крайней мере, до следующего Прилива новая нечисть почти наверняка в нем не поселится. И это дорогого стоит.

В общем, пришлось действовать так… как пришлось.

— В точности как дед, — вновь встрял в мои размышления сосед.

— О да, великий любитель использовать все и вся к своей пользе мною гордился бы, — мысленно откликнулся я, хотя сравнение со старым в этом смысле совсем не пришлось мне по вкусу.

— Мы все манипулируем друг другом, — с философским равнодушием заметил дух. — Дети манипулируют родителями, родители детьми. А уж чужие люди и подавно используют друг друга и ничуть этого не стесняются. Такова жизнь, знаешь ли…

— Мне от этого не легче, — скривился я в ответ, продолжая осторожно пробираться по улицам разрушенного города.

— Ну что я могу сказать? Попробуй определить для себя допустимые рамки таких манипуляций — глядишь, и полегчает, — предложил сосед после недолгого размышления.

— А вообще без них обойтись, значит, не получится, да? — осведомился я, замерев в неподвижности у развалин очередного дома. За ними начиналась большая площадь, обширное пустое пространство, соваться на которое у меня не было ни малейшего желания. Мало ли какие твари бродят поблизости? Увидят одинокого человека, бредущего через пустую площадь, и устроят загонную охоту. Невеликое удовольствие… а значит, нужно притормозить и прикинуть возможные пути обхода.

— Можешь попробовать, но я почему-то уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет, — все тем же флегматичным тоном отозвался сосед, но тут же насторожился: — Впереди бой.

— Твари между собой бьются? — уточнил я.

— Не знаю, — неуверенно протянул дух. — Не могу определить. Слишком далеко. Может быть, и твари чего не поделили, а может, и свой брат-ходок в неприятности вляпался.

— Проверим?

— Еще один жернов на шею себе повесить решил? — ехидно спросил дух. — Мало тебе одного бараненка?

— Но не мимо же идти?! — возмутился я.

— Альтруисты. Как же с вами трудно, — заключил сосед и, чуть помолчав, договорил: — Хрен с тобой, золотая рыбка. Все равно ведь не успокоишься. Давай, обходи эту площадь слева, а там я тебя наведу…

— Командуй, наводчик! — улыбнулся я, ныряя в узкий проход между уцелевшими стенами двух домов.

«Альтруисты…» И где он только такие ругательства находит?! Я ворчал больше по привычке, чем от реальной обиды. Да и какая там обида? Просто обилие неизвестных и чаще всего необъяснимых слов, которыми с такой легкостью сорит мой сосед, выводит меня из себя. Мне же интересно, что они все означают, а дух чаще всего молчит на этот счет, как… как «партизан». Вот тоже, кстати говоря, словечко из его арсенала. Но значение этого термина сосед хотя бы объяснил… в кои-то веки!

— Хорош нудеть! — рыкнул дух. — Лучше быстрее перебирай ногами, или сведешь знакомство с теми кошаками прямо здесь и сейчас!

Я прибавил ходу, мысленно соглашаясь с соседом, что на этот раз любопытство и обязательность сыграли со мною злую шутку. Но кто же знал, что там ТАКОЕ?!!

Когда я решил пойти на шум боя, точнее, на ощущение сражения, которое транслировал мне сосед, я совершенно не ожидал встретиться там с целой стаей ночных кошаков, небольших, но очень быстрых и, к сожалению, весьма глазастых существ, обладающих к тому же великолепным нюхом. Подозреваю, что именно запах меня и выдал. Запах и мое промедление. Впрочем, вполне понятное. Я никогда прежде не видел, чтобы ночные кошаки, твари абсолютно не стайные, сбивались в такие ватаги и, более того, устраивали между собой целые сражения. И потому промедлил. Удивление чуть было не стоило мне жизни. Стремительные уродцы, поросшие жесткой шерстью, пучками торчащей из покрытой крупной чешуей кожи, моментально прекратили общую свалку и помчались в мою сторону. Пришлось драпать и одновременно искать подходящее место для боя. И чем скорее, тем лучше. Долго убегать я не смогу.

Очередной узкий проход меж двух куч щебня и обломков камней, когда-то бывших домами, позволил мне скрыться из виду преследующих меня тварей. Всего пять-десять секунд, но мне и этого хватит.

Недолго думая я взлетел вверх на осыпающуюся кручу, огляделся по сторонам и, нашарив в подсумке нужный фиал, скривившись, сделал глоток. Первый флакон, второй… третий я опрокинул в глотку, когда внизу уже раздалось негромкое рычание и цокот многочисленных когтей по древней брусчатке. По спине прошел мороз от накатывающего омерзения и страха, сопровождающего ночных кошаков на охоте. Справившись с эмоциями, я поднял арбалет и изготовился к стрельбе. Сейчас!

Алые пятна, какими из-за очков виделись мне преследующие твари, волной выметнулись из-за поворота, чтобы тут же нарваться на выстрел «ледянки». Понятное дело, что это их не остановит, но хотя бы притормозит, дав мне столь необходимые секунды. И ведь получилось! Красные пятна резко сбавили в свечении и почти замерли на месте, когда в их гуще взорвался керамический шарик ледяной бомбы — наконечника болта. В темноте не разглядеть подробностей, даже в таких очках, как у меня, но в этот момент «ледянка», затормозившая тварей и покрывшая изморозью круг диаметром в добрых двадцать шагов, словно осветила его синим светом, позволяя увидеть даже самые мелкие камушки под ногами примороженных искаженных. Красиво, но… честное слово, мне сейчас не до того. Взрыв холода не удержит тварей надолго, а значит, нужно поторопиться!

Укрепленный специально ради таких случаев арбалет натужно скрипел от моих движений, ставших под влиянием эликсиров деда слишком быстрыми и резкими, но справлялся со своей работой. Освященные в Ленбургском Доме болты с жалами из хладного железа один за другим врезались в тела тварей и взрывались, вырывая из них огромные куски. Одного такого выстрела хватало, чтобы уложить искаженного на месте. Да, это не жвальни, похлипче будут!

Уродливые, костлявые тела тварей разлетались, да так, что за поворотом, среди пока еще живых преследователей, уже началась натуральная свара за добычу.

Мне пришлось трижды использовать «ледянки», прежде чем внизу затихло последнее движение и смолк утробный мявк тварей. Спускаться туда не было никакого желания. Смрад, поднимавшийся от растерзанных болтами и клыками сородичей тел, только что наизнанку не выворачивал. Куда там бойне черных кабанов на поляне!

А ведь спускаться все равно придется. Во-первых, потому что иного пути отсюда нет, а во-вторых… нужно глянуть, может быть, среди этого месива найдутся целые трофеи, пригодные для продажи. На хвосты ночных кошаков, конечно, рассчитывать не приходится, но вот языки и глаза… и надо бы проверить эту возможность поскорее, пока к месту побоища не начали подходить другие обитатели руин. А в том, что такие найдутся, я не сомневался. Здешние твари — существа умные и на звуки боя ни за что не выйдут, но вот после… в общем, стоит поторопиться.

Маску на лицо, перчатки на руки — и вперед. Осторожно ступая по залитым кровью камням и мысленно прикидывая, в какую сумму выльется мне покупка у деда еще одного флакона очищающего эликсира взамен того, что я израсходую на чистку обуви, я добрался до наибольшего скопления тел. Как и ожидалось, рассчитывать на хвосты здесь не приходилось. От них одни клочки остались, за что стоит «поблагодарить» самих ночных кошаков, бешено терзавших своих собственных павших сородичей. Зато глаза и языки в большинстве своем остались целы, а значит, флакон в одну руку, засапожник в другую — и за работу.

Конечно, два десятка глаз и десяток языков — это несколько больше того, что заказал мне ленбургский зельевар, но в данном случае я предпочитаю принцип: лучше больше, чем меньше. Да и не думаю, что заказчик сильно расстроится из-за такого перебора. А если удастся раскидать трофеи в розницу, мм… внакладе я точно не останусь. Нужно только по возвращении не забыть разложить кошачьи глазки попарно по разным флаконам, чтобы не выуживать их из одной емкости при продаже. Иначе накроется моя идея розничной торговли медным тазом.

Смахнув тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, я перевернул очередную тушу ночного кошака и, порадовавшись уцелевшему хвосту, привычными движениями принялся извлекать из твари свои трофеи. Распотрошу еще парочку, и можно уходить. Точнее, нужно. Хотя и жаль оставлять такое количество добычи на поживу здешним тварям, но… как любит повторять сосед: «Жадность фраера сгубила». Не знаю, кто такой тот «фраер», но замечание жизненное. Сколько нашего брата-ходока полегло в Пустошах только из-за того, что кому-то было жаль расставаться с добычей? Несчитано!

Окинув напоследок взглядом поле боя, я покачал головой. Да, Граммона здесь полоскало бы долго и мощно. Я закупорил металлический флакон, набитый извлеченными у кошаков глазами, и бросил его в изолирующий мешок, где уже лежали вырезанные языки тварей и единственный уцелевший хвост — кусок мяса, больше похожий на хвост ящерицы… или дракона, увенчанный костяным жалом. Ну, для дракона он, конечно, маловат, но пара килограммов веса в нем имеется.

Взвесив в руке заполненный мешок, я вздохнул и бросил его в холщовую сумку, а ту закинул себе за спину и пристегнул ее специальным тренчиком к поясу, чтобы не болталась. Осталось только скинуть пришедшие в полную негодность перчатки, пройтись очищающим эликсиром по обуви, избавляясь от отвратительно воняющей крови тварей на ней, и ходу отсюда!

До нужного мне входа в подвалы огромного здания, когда-то занимавшего чуть ли не половину квартала, я добрался без приключений, но уставшим. Покосившись на черный, полузаваленный обломками камней провал арочного входа в подвал с ведущими к нему выщербленными ступенями, я вздохнул.

— Слева от входа обвалившаяся стена, за ней пустая площадка.

— Спасибо, сосед, — откликнулся я. — А там безопасно?

— Я откуда знаю? — удивленно фыркнул тот. — Нечисти там точно нет, но может ли она служить укрытием? Этот вопрос тебе придется прояснить самому.

Ну что ж, проясним. Я подошел к обваленной, покрытой широкими трещинами стене и, устало поведя плечами, начал подъем.

Площадка оказалась открытым всем ветрам вторым этажом, от стен которого уцелел лишь один из углов, да и то высота необвалившихся кусков стены здесь не превышала человеческого роста. Да и хрен с ним. В конце концов, я тут не лагерь разбивать собрался, а пару часов можно отдохнуть и в таких условиях.

Отряхнув ладони, уже начинающие зудеть от пыли, я расстелил на каменном полу свой плащ и, усевшись на него, привалился спиной к уцелевшему куску стены.

— Последишь за обстановкой? — попросил я духа.

— Куда же я денусь, — со смешком ответил тот. — Отдыхай. Перед рассветом я тебя подниму.

— Много. Мне пары часов хватит, — возразил я, на что дух только хмыкнул.

— Тебе еще по подвалам чер… хрен знает сколько ползать. В общем, спи давай, трудоголик, — вовремя поправившись, произнес дух, уже наученный обычаям ходоков и их суевериям. А уж запрет поминать нечистого в Пустошах даже суеверием назвать нельзя. Это ж надо быть совсем без головы, чтобы упоминать такую гадость в его же вотчине! Вот и дух потихоньку привыкает к этому правилу. Не всегда получается, но хотя бы обрывать подобные фразочки он уже научился, и то хлеб.

Лето летом, а ночью в Пустошах довольно прохладно и ветрено… Но место для отдыха, предложенное соседом, оказалось неплохо прикрыто от порывов ветра стоящей рядом одинокой, но высокой стеной, очевидно остатками бывшего флигеля. Так что, хоть я и не могу сказать, что во время сна мне было тепло, как под любимым одеялом, но и от холода я не задубел. Правда, это не отменяло того, что, проснувшись, я первым делом принялся за привычную по ленбургскому постоялому двору гимнастику. Все как дома…

Сполоснув лицо парой горстей воды из фляги и наконец окончательно проснувшись, я спустился с приютившей меня на остаток ночи площадки и, убедившись с помощью соседа в отсутствии поблизости искаженных тварей, подошел к провалу, ведущему в подвальные помещения.

Затянув кожаные ремешки, удерживающие очки, я пристегнул к куртке глубокий капюшон, призванный защитить мою голову и шею от возможных атак сверху, и осторожно шагнул в темноту… которая для меня таковой не являлась. Спасибо дедовым очкам.

Передвигаться по подвалу пришлось с осторожностью, стараясь не споткнуться и не загромыхать ржавым железом, прогнившими досками от бочек или еще каким мусором, в изобилии валяющимся на полу.

Первого паука я обнаружил спустя полчаса блужданий по верхнему уровню подвала. Очередная «ледянка» моментально отправила тварь в небытие, и моя сумка пополнилась первыми трофеями. Ядовитые железы в один мешок, лапы в другой, собранную со стены паутину в третий. Заморачиваться сейчас с ее очисткой я не стал. Времени нет да и смысла. Даже когда клей на ней оттает, он все равно не вернет своих клейких свойств, так зачем мучиться?

Хорошая все же вещь эта самая «черная благодать»! Без нее, боюсь, наши с Пиром приключения закончились бы еще у бредней, а нет — так и после ухода с места покушения на бароньего сына у нас было вполне достаточно удобных моментов, чтобы сыграть в ящик. А вот поди ж ты! Все еще живы и коптим небо. Да и по подвалам бродить, зная, что обитающие здесь твари не могут учуять моего местонахождения, куда приятнее. А существ, подобных ночным кошакам, сохранившим после искажения природный нюх, здесь нет, что тоже не может не радовать.

В общем, охота на пауков оказалась достаточно рутинным занятием. И даже присутствующие кое-где ловушки, которые сосед называет странным словом «аномалия», не разнообразили наш с ним досуг. Еще бы! Даже несмотря на довольно значительное ослабление возможностей духа в подземельях, да еще и в центре черного пятна, он чует ловушки, как и тварей, задолго до того, как они оказываются в поле нашего зрения. Так что единственная сложность в том, что некоторые из а-нома-лий полностью перекрывают единственный проход на пути моего движения. Но и здесь ничего особо неприятного… хотя, конечно, серебряных монет жаль. Они при попадании в ловушку не только ее разряжают, но и сами испаряются… или взрываются… или просто исчезают без следа. Хорошо еще, что подобные мешающие проходу аномалии встречаются здесь не так часто, иначе я рисковал бы разориться. И так уже потратил на них пять серебряных монет, и это не считая той, с помощью которой я демонстрировал Пиру всю опасность беспечного поведения в новорожденном черном пятне.

Как бы то ни было, к вечеру я выбрался из подвала, довольный выполнением основного заказа и нагруженный трофеями, как тот ослик. Холщовая сумка за спиной раздулась и изрядно потяжелела, и если бы только она! Из-за количества добычи пришлось обвешиваться изолирующими мешками, словно идущий на ярмарку безлошадный крестьянин. Ну да ничего, доберусь до Граммона — и избавлюсь как минимум от двух третей веса.

Кажется, Пир научился читать мои мысли. Иначе с чего бы еще при нашей встрече у него так вытянулось лицо от одного взгляда на мою ношу? Интересно, он что, думал, я шутил, когда назначал его помощником и носильщиком?

«Ритуал Трех Вздохов» — именно так однажды один язвительный дух назвал мое возвращение в Ленбург из Пустошей. И ведь не поспоришь. Хотя до его замечания я ни разу не обращал внимания на подобные мелочи, но, потрудившись вспомнить свои прежние возвращения из выходов, вынужден был согласиться с его словами.

Первый облегченный Вздох вырвался из моей груди, когда мы с наряженным для конспирации в маску и мои очки Пиром миновали ворота Ленбурга. Ну а как тут не расслабиться? Пустоши позади, и мы наконец в полной безопасности. По крайней мере, в городе не грозит неожиданное нападение тварей, а шаг за угол приведет не в какую-нибудь аномалию, а максимум в подворотню… Правда, там, особенно поздним вечером, тоже может поджидать опасность, но сравнивать работников ножа и дубины с искаженными тварями и проклятиями черных пятен… это даже не смешно.

Миновав ворота, я не стал терять времени и, как и договаривались с Пиром, сдал его на руки знакомому сержанту стражи, который клятвенно обещал доставить Граммона к моему деду и сделать это максимально незаметно. Скинув до времени эту проблему со своих плеч, я коротко попрощался со своим невольным помощником и, пообещав навестить его в доме деда сегодня же вечером, нырнул в толчею рынка, раскинувшегося прямо на площади у городских ворот.

Суета и гомон толпы на Привратном рынке оглушали. Вопли зазывал в Южных рядах сливались с ржанием лошадей, ревом ослов и криками всяческих тварей на Зверином конце, а брань наемников на Оружейном торге время от времени прерывалась истошными воплями обворованных крестьян с Хлебного ряда. В общем, жизнь в городе, как и всегда на склоне летнего дня, бурлит и бьет ключом.

Но шататься по рынку сразу после возвращения с выхода, с трофеями в заплечнике, я не собирался. А потому, прибавив ходу, скользнул краем Оружейного торга и, свернув на самую длинную улицу Ленбурга, идущую вдоль всей невысокой, но мощной городской стены, поспешил домой… точнее, на постоялый двор, где я уже полтора года снимаю комнату в мансарде. Впрочем, это ненадолго. С продажи нынешних трофеев я рассчитываю получить достаточно денег, чтобы оплатить житейский взнос[4] и снять наконец приличную комнату в частном доме вместо нынешнего жилья.

Добравшись до постоялого двора, я оглядел пустой обеденный зал и, увидев выходящего из кухни Арса, устремился к нему. Обменявшись приветствиями с хозяином гостиницы, я не стал тянуть кота за хвост, тем более что и сам Арс не большой любитель пустой болтовни, и с ходу затребовал себе ключ от мастерской, в надежде что та сейчас свободна.

— Разумеется, свободна, — усмехнулся белобрысый хозяин постоялого двора и, потеребив аккуратную бородку-эспаньолку, насмешливо закончил: — Это только ты у нас такой резвый, что возвращаешься с выхода, когда большинство ходоков только начинают к нему готовиться. Держи свой ключ, торопыга.

М-да, как-то за всеми приключениями я и забыл о том, что на этот раз ушел в Пустоши сразу после Прилива.

— Спасибо, Арс. — Я забрал у хозяина гостиницы ключ и, поправив тяжелый заплечник с привязанными к нему сумками, отобранными у Граммона на воротах, потопал в подвал, где и находятся мастерские для разбора трофеев с Пустошей. Такие помещения есть в большинстве гостиниц Ленбурга, что как нельзя лучше характеризует наш город. И в плату за проживание на постоялом дворе всегда входят не только завтраки и ужины, но и право пользования такими мастерскими и их оснащением.

Второй Вздох, на этот раз усталый, я издал, закончив первичную обработку трофеев. Было от чего устать на самом деле. Пока рассортировал и сложил пучки трав, пока с превеликой осторожностью, чтобы случайно не раздавить, промыл и разложил по отдельным емкостям глаза ночных кошаков и их же языки… пока очистил от клея набранную в подвалах паутину бледных пауков и обработал остальные трофеи, времени прошло больше двух часов. Да еще и на капитальную очистку своей одежды и брони от серой пыли целый час убил. Зато теперь осталось лишь сдать трофеи заказчикам, и можно сказать, дело сделано!

Но перед тем как отправляться в обход по лавкам и мастерским алхимиков и зельеваров, я, как был в полотняной робе на голое тело, потащился через весь постоялый двор в свою комнату. Там, переодевшись в «городскую» одежду и освободив заплечник от взятых в выход вещей, а также разложив экипировку по местам, я переложил в него притащенные в сумках емкости и мешки с трофеями, после чего принялся за подсчет израсходованных материалов и боеприпасов. Аккуратно записав в отдельную тетрадь все понесенные расходы, я скривился от итоговой цифры в три золотых и три серебряных, и это не считая стоимости израсходованных эликсиров! А все из-за тех идиотских кабанов и жвальня… точнее, того ходока-охотника, из-за которого мне пришлось бросить вполне еще «живые» болты! Эх! Одно утешает: прибыль должна быть гораздо больше, чем потери.

— И вообще радоваться должен: в кои-то веки вернулся из Пустошей без единой царапины, — вставил свою пару медных мой сосед.

Тут он прав… Почему-то если в Пустоши идет команда, то даже при самой большой удаче хоть один ее участник, да отправляется по возвращении в госпитальный дом — закономерность, известная всем ходокам Ленбурга без исключения. А я, как ни крути, в этот раз был именно в командном выходе. И тот факт, что и я, и Пир вернулись в город без единой царапины, действительно должен радовать. Но фиг там, как говорит сосед. У меня это из ряда вон выходящее событие вызывает разве что удивление. Хотя возможно, что радость была просто съедена неопределенным беспокойством. Да, я беспокоюсь. Отчего и почему, не знаю, но моя пятая точка только что не ноет от странных и, прямо скажу, нехороших предчувствий, определенно связанных с моим недавним спутником. Ладно! С проблемами нужно разбираться по мере их поступления, вот и я подожду. А пока надо закончить дела трофейные.

Как же все-таки приятно работать по заранее утвержденному заказу! Никакого тебе торга и споров, никакой траты времени. Пришел, сдал заказ, подождал, пока получатель проверит его, забрал кошелек с денежкой… и все! Ну, если качество и первичная обработка трофеев устроит покупателя, конечно. В противном случае дело может затянуться. В общем, я рад, что моя добыча оказалась достаточно качественной, а обработка… ха! Зря, что ли, дед на меня время тратил, обучая началам зельеварения и алхимии?! Так что с этой стороны никаких проблем нет и быть не может. Как ни пытался Зюйт крутить своим длинным носом, как ни ковырял ногтем коконы искаженных муравьев, а деньги заплатил сполна, даже за «неучтенку» вроде тех же коконов. А вот находку Граммона я продавать не стал: пусть сам этим занимается. Тем более что необходимости в спешке нет, да и в изолирующем мешке коконы искаженных ящериц могут пролежать хоть год без каких-либо изменений, так что даже если по очевидным причинам Граммону придется залечь на дно, своих золотых он не потеряет. И вообще все по правилам ходоков: чья добыча, того и заботы. Кстати, нужно будет отдать ему «долю мула». Все-таки без помощи Пира я бы не смог закрыть все заказы за один выход, да и… нельзя иначе. Даже мальчишкам-первоходкам положена доля в добыче команды, пусть небольшая, но обязательная, хотя они зачастую только в сборе трав и участвуют. Если ходоки узнают, что я не заплатил своему помощнику, пусть и нечаянному, случайному, но прошедшему со мной весь выход от и до, житья в Ленбурге мне не будет. И не поможет даже то, что я его спас от смерти… точнее, этого просто не будут учитывать. Да я и сам перестану себя уважать, если оставлю Граммона без его доли. Нехорошо это, неправильно!

В дом деда я вошел уже на закате. Каменный особнячок в купеческой части города, лавку на первом этаже которого старый давно превратил в огромную мастерскую-лабораторию, утопал в зелени. Когда-то этот дом и сад вокруг него принадлежали известной в городе белошвейке, и до сих пор дом сохранил некую долю изящества, как бы дед ни боролся с ее проявлениями. И сад вокруг особняка был одной из таких примет прежней жизни. На него у старого просто не поднималась рука. Хотя всяческие купидоны и прочие легкомысленные украшения интерьера дома, призванные когда-то радовать глаз хозяйки и ее заказчиц, были безжалостно им уничтожены. С другой стороны, не могу не признать, что те же карнизы с вырезанными на них пухлыми младенцами с луками в лаборатории деда смотрелись крайне идиотски. Да и розовый цвет стен… м-да. В общем, ничего удивительного в том, что дед постарался избавиться от подобных изысков, нет и быть не может.

— Явился! — поприветствовал меня хозяин дома, когда его слуга, как всегда молчаливый и бесстрастный, открыл передо мной двери гостиной.

— Добрый вечер, дед. Твой заказ я отдал слуге, — отозвался я, на ходу кивнув сидящему в кресле у камина Пиру и, взяв протянутый старым бокал с крепким черным, с наслаждением втянул носом аромат старого вина. Такое можно попробовать только здесь… и, может быть, у бургомистра. Хотя вряд ли. Глава Ленбурга слишком рьяно борется с контрабандой, чтобы позволить себе держать дома бочонок с вином, которое иначе в империю не попадает вовсе.

Тягучий черный напиток мягко прокатился по горлу, и я, благодарно кивнув деду, устроился в одном из свободных кресел у камина.

— Шарни! — кликнул старый, щелкнув пальцами, и рядом тут же нарисовался слуга. Они обменялись с дедом короткими взглядами, Шарни чему-то резко кивнул, и дед мгновенно подобрел. В общем, ничего секретного или тайного в этих играх в гляделки не было. Таким образом старый просто поинтересовался у слуги качеством принесенных мною трофеев, Шарни ответил, что все в порядке, на этом их молчаливый диалог и завершился.

Довольный новостями, дед щелкнул ногтем по стоящему на каминной полке пустому графину, и слуга, абсолютно точно понявший безмолвный приказ хозяина дома, испарился из гостиной, чтобы через полминуты вернуться к нам с подносом в руках. Обозрев предъявленный ему натюрморт, состоящий из наполненного все тем же крепким черным графина, тарелки с сырами и пары мисок с орехами, дед довольно ухмыльнулся и жестом отослал Шарни прочь. Слуга поставил поднос на столик между мной и Пиром, подлил вина в наши опустевшие бокалы и исчез, как всегда, не проронив ни слова, бесшумно, словно тень. Я вообще давно подозреваю, что Шарни не человек… или не совсем человек. Вот и сосед уверен в том же. Иначе с чего бы ему так настороженно следить за каждым движением дедова слуги, когда тот оказывается поблизости?

Порадовавшись такому подарку, я довольно потер руки, но, опомнившись, выудил из кармана небольшой кошель и аккуратно положил его на резной дубовый подлокотник кресла Пира.

— Ваша доля, сударь Граммон.

— Просто Пир, сударь Дим, — поправил меня бараненок и, взвесив на ладони кошель, хмыкнул. — И что это?

— Ваша доля, — пожал я плечами. — Пусть наша встреча и сотрудничество были делом случая, но этот случай принес мне неплохой доход, позволив выполнить все набранные заказы за один выход. И ваша помощь была достаточно существенной, чтобы я мог считать ее недостойной оплаты.

— Если позволите поинтересоваться… — вкрадчиво произнес дед, поглядывая на явно не ожидавшего такого поворота дела Граммона. — Какова доля?

— Обычная оплата первоходки, — ответил я вместо своего нечаянного спутника. А что? Его спрашивать все равно бессмысленно, мы же не обговаривали, сколько ему будет причитаться с трофеев. Впрочем, зная деда, могу предположить, что его интересует несколько другая информация, а именно — сколько денег я выручил за этот выход. Ну что ж, мне не жалко, да и тайны здесь никакой нет. — Сударь Пир, в кошельке шестьдесят золотых. Это ваша доля, без учета коконов искаженных ящериц. Их я продавать не стал, поскольку не имею на то вашего разрешения.

— То есть за трофеи с этого выхода ты сумел выручить шестьсот золотых? — прищурился дед. — Неплохо. Совсем неплохо. В цех вступать не надумал?

— Пока нет. Сначала я планирую заплатить житейский взнос, подыскать приличное жилье и оплатить его найм хотя бы за один год, — ответил я, катая в ладонях бокал с вином. — Но ты ведь и сам все это прекрасно знаешь, да? Так давай оставим пустые разговоры.

— Ершистый, как отец, — вздохнул дед и, бросив короткий взгляд на Пира, усмехнулся. — Что ж, будь по-твоему. Поговорим о делах. Сударь Граммон уже рассказал мне вкратце о ваших приключениях и своих… злоключениях. Теперь я хотел бы выслушать твою версию событий. Можешь начинать, внучок. Я внимательно слушаю.

Каждый ходок по возвращении из Пустошей обязательно идет в купальни, и, только смыв с себя серую пыль и усталость, он может с полной уверенностью утверждать, что выход окончен. И не так важно, будет это в мыльне на постоялом дворе, в бане на заднем дворике собственного дома или в городских термах. Такова традиция… на которую идеально ложится мой Третий Вздох, по крайней мере, так утверждает сосед.

Когда я окончил свой рассказ, в небе уже вовсю горели звезды, а на Ленбург опустилась темная летняя ночь. Так что идти в термы было… ну, не поздно, конечно, но в это время туда ходят не столько для того, чтобы помыться и понежиться в теплой минеральной воде бассейна, сколько… за другими развлечениями, скажем так. А после выхода на них не особо тянет. Усталость дает о себе знать, да и вообще лучше отложить такое времяпрепровождение до похода в Дом. Вот заверят святые отцы, что тьма не коснулась тела, — тогда можно и в термы вечерком попозже заглянуть. А то ведь бывало и так, что веселым девкам после общения с вернувшимся с выхода ходоком становилось совсем невесело оттого, что тот, сам черноты в Пустошах черпанув, еще и с ними от души поделился. Оно конечно, святые отцы словом да епитимьей от гадости почистят, но ведь сами девки потом бойкот такому ходоку устроят, а то и ославят на весь город, так что ему нос из дому высунуть стыдно будет. Оно мне нужно так рисковать?

В общем, предложение деда затопить баню я принял с благодарностью. А вот Пир, прошу прощения, в городе он исключительно барон Граммон, или сударь Граммон… так вот, бараненок от бани отказался, удовольствовавшись горячей купелью, приготовленной для него Шарни. Ну как же! Барону же невместно поступать подобно черни. Конечно, вслух он этого не говорил, но здесь и без слов все понятно. Да и хрен с ним.

Дед не был бы самим собой, если бы и в строительстве бани не применил своих знаний и умений. А потому не прошло получаса с того момента, как Пир покинул нашу компанию, и вернувшийся в гостиную слуга сообщил о готовности бани, жестом предложив следовать за ним.

Третий, полный абсолютного довольства жизнью вздох вырвался из моей груди, когда я, распаренный и вымытый до скрипа, закутанный в льняную простыню, устроился на веранде и, отхлебнув пенного пива из тяжелой литровой кружки, поставил ее на стол, где громоздились тарелки с грудами закусок вроде копченой ряпушки, вареных раков, жаренных в масле вирровых ушей и паучьих лап, очевидно, из тех, что мы с Граммоном притащили из выхода. А в центре стола возвышался пузатый дубовый бочонок с предусмотрительно вбитым краником. Дед, с довольной усмешкой наблюдавший за моими действиями, отставил свою любимую двухлитровую кружку в сторону и, подцепив пальцами одну из жареных паучьих лап, с аппетитом ею захрустел.

— И что ты намерен делать с этим баронским сыночком? — поинтересовался старый.

— Я? Ровным счетом ничего, — пожав плечами, ответил я. — Узнаю, в городе ли его обидчица, и если ее здесь нет, то пусть Граммон идет куда хочет.

— А если она до сих пор в Ленбурге? — спросил дед.

— Ему решать, но я предложил бы закупиться необходимыми для путешествия вещами и, выбравшись из города под видом ходока, отправиться в столицу, как он и намеревался изначально… если не соврал, конечно.

— Стоящее уточнение, — усмехнулся старый и повернулся к неслышно возникшему на веранде Шарни. — Что случилось?

Разумеется, слуга, как всегда, промолчал и вместо ответа протянул деду какую-то записку. Прочитав ее, старый покивал.

— Передай мою благодарность лейтенанту. Кошель в прихожей на полке, — приказал он, и Шарни, кивнув, исчез из виду.

— Подкуп стражи, серьезно? — улыбнулся я. — Дед, как низко ты пал! А как же твои принципы? И что скажет бургомистр?

— Что бы ты понимал, мальчишка, — беззлобно проворчал в ответ старый, сжигая записку в пламени стоящей на столе лампы. — Это был не подкуп, а благодарность за услугу, которую лейтенант вовсе не обязан был оказывать. Можешь передать Граммону, что госпожа Расс и трое ее телохранителей покинули город через имперские ворота два дня тому назад.

— Хорошая новость для Пира… но если ты ждешь, что я прямо сейчас побегу сообщать ему эту новость, то сильно ошибаешься, — заметил я. — Пока на столе есть хоть какая-то еда, а в бочонке плещется пиво, я с места не сойду.

— Хех… приятно видеть, что моя учеба не прошла даром и ты правильно оцениваешь, что в жизни действительно важно, а что лишь ненужная суета, — глотнув из своей монструозной кружки и утерев с усов пену, усмехнулся дед, впрочем, довольно быстро улыбка сошла с его губ, и он заговорил серьезно: — А теперь по деталям вашего выхода…

— Я же уже все рассказал? — удивился я.

— Все, да не все, — погрозив мне пальцем, отрезал старый. — Сколько раз в этом выходе ты принимал ускоряющий набор, только честно?

— Что, так заметно? — поморщился я.

— Для посторонних — нет, — успокоил меня дед. — Но уж я-то всегда могу опознать последствия неумеренного приема моих эликсиров. Этот желтоватый тон кожи, знаешь ли, достаточно красноречив.

— Дважды за трое суток, — признался я. Старый прав, пытаться надурить его в этом вопросе можно считать делом совершенно бесполезным. Недаром же он считается одним из лучших алхимиков и зельеваров в городе, а следовательно, и в империи… если не во всех освоенных землях вообще.

— Значит, дважды… — задумчиво протянул дед. Щелчок пальцами, и рядом с ним материализовался слуга. — Второй набор, Шарни. Будь добр.

Я скривился. Эта фраза была мне хорошо знакома, даже слишком. А потому, когда ушедший слуга вернулся с небольшим добротным обтянутым кожей сундучком, снабженным удобной ручкой для переноски, я ничуть не удивился. Как и его содержимому.

Шарни моментально убрал со стола опустевшие тарелки, освободив место для работы, и, заработав тем самым благодарный кивок деда, вновь нас покинул. На столешницу опустилась небольшая горелка вроде той, что я таскаю на выходы, рядом с ней дед поставил реторту с узким горизонтальным носиком, пару низких стеклянных плошек и подставку с пятью плотно закрытыми пробирками с разноцветным содержимым. А вот и скальпель…

— Ты знаешь, что делать, — прогудел дед, поведя рукой в приглашающем жесте.

Вздохнув, я кивнул в ответ и, вытерев руки пропитанной обеззараживающим раствором тканью, решительно полоснул скальпелем по ладони. Кровь сначала закапала, а потом и побежала прямо в одну из плошек. Заполнив ее наполовину, я прижал ранку поданным старым тампоном из марли и высушенного мха, пропитанным одним из дедовых эликсиров. Кровотечение тут же прекратилось, и я буквально ощутил, как стянуло кожу под тампоном. Все же зелья у старого получаются совершенно сногсшибательные. Тампон отправился на решетку над уже зажженной, тихо гудящей горелкой и тут же исчез в яркой вспышке.

Треть крови из плошки отправилась в реторту, а еще одна ушла во вторую плошку. Я взял пробирку с ярко-синим экстрактом Римана и, с трудом вытащив добротно притертую пробку, капнул жидкость в плошку. Легкое шипение и белый пар, поднявшийся над ней, показали начало реакции. Не дожидаясь, пока реактив полностью прореагирует с кровью, я закрыл пробирку и взял следующую, с зеленым содержимым… вытяжкой из корня пустынного златоцвета, если быть точным. Его следовало налить во вторую плошку, разбавив кровь в пропорциях один к одному, что легко было определить по рискам, нанесенным на плошку. Как я и поступил. Здесь реакции не было. Более того, кровь и вытяжка даже не смешались, так что зеленая жидкость легла поверх алой. Убедившись, что реактивы не реагируют, я открыл третью пробирку и, набрав в заборную стеклянную трубку точно отмеренное количество суспензии серой пыли, подлил ее в плошку с кровью и вытяжкой златоцвета. Реакция была мгновенной! Кровь и вытяжка моментально перемешались, и получившаяся смесь пошла пеной. Не теряя времени, я выплеснул это непотребство в реторту, добавил туда же содержимое второй плошки и, закупорив, соединил ее носик с торчащей из четвертой пробирки трубкой. Сама пробирка, на дне которой плескалось небольшое количество ртути, была водружена на решетку горелки, и мы с дедом одновременно уставились на подсоединенную к ней реторту.

Стенки пробирки медленно становились зеркальными, а содержащаяся в реторте ядреная смесь реактивов невнятного бурого цвета примерно с той же скоростью начала приобретать оранжевый цвет. Спустя минуту я выключил горелку и вместе с дедом уставился на кристаллы, в которые превратилось содержимое реторты. Оранжевые, с черными ломаными узорами на гранях, они лежали на черном песке, в который превратилось остальное содержимое.

— Что ж… могу сказать сразу. Напитка твоего организма почти прекратилась. Думаю, через неделю, чтобы не перегружать печень и почки, можно будет принять еще один ускоряющий набор, а потом… потом останется только ждать, когда организм закончит перестройку, — задумчиво проговорил старый, не сводя взгляда с лежащих на дне реторты кристаллов.

— И сколько придется ждать? — поинтересовался я, мысленно радуясь скорому завершению дедова эксперимента.

— Неделю, может, две. Финальная стадия не должна затянуться надолго, — пожав плечами, произнес дед. — Но это время я советую тебе провести дома, исключив любые нагрузки. Да и вообще лучше тебе будет поменьше двигаться.

— Почему? — нахмурился я.

— Взрывное изменение тканей, в том числе и нервных волокон, может повлечь за собой некоторые побочные эффекты, — медленно проговорил старый и, заметив мое возмущение, поспешил меня успокоить: — Это временно, только до завершения перестройки организма! Да и не обязательно так и будет.

— Как «так»? — уточнил я.

— Ну… — Дед замялся. — Возможно нарушение координации, скачки чувствительности органов зрения, обоняния и слуха, ускорение метаболизма, нарушение работы вестибулярного аппарата…

— Чего?! — опешил я от такой засады. Еще бы, раньше дед не говорил, что его эксперимент, который длится уже три года, может сопровождаться такими симптомами.

— Чего-чего. Из сортира не вылезешь и блевать будешь дальше, чем видишь, — буркнул старый. — Может быть…

— Подожди, ты хочешь сказать, что через неделю я стану пьяным глухонемым слепцом, не знающим, какой стороной поворачиваться к очку?! — возмутился я.

— Может быть, — подчеркнул дед и развел руками. — Дим, наш эксперимент первый в своем роде. Раньше никто ничего подобного не делал, так что это лишь мои предположения. Вполне возможно, ты вообще ничего не почувствуешь, но… предполагать нужно самое худшее, ты же знаешь.

— Знаю, — угрюмо кивнул я. — И тебя я хорошо знаю. Так что могу предположить, что наличие подобных эффектов ты высчитал не сейчас, а еще до начала эксперимента. Но предупредить меня об этом даже не подумал.

— А это что-то изменило бы? — приподнял он густую, но совершенно седую бровь. — Узнай ты об этих эффектах заранее — неужто отказался бы от проведения эксперимента?

И я вынужден был признать, что он прав. Даже если бы старый счел необходимым предупредить о таких «дополнениях», я бы все равно настоял на проведении эксперимента. Уж больно серьезные преимущества он сулит.

Закрепление эффектов зелий известно давно. Со временем в организмах людей, постоянно принимающих эликсиры, даруемые ими свойства начинают проявляться даже без приема зелий, правда, лишь в малом, можно сказать, остаточном виде, но это факт, имеющий место и довольно широко известный как среди алхимиков и зельеваров, так и среди ходоков, которые и являются самыми частыми пользователями разнообразных эликсиров. Правда, считается, что такое закрепление — не что иное, как эффект натренированности, то есть наработанная организмом привычка. И до недавнего времени никто не пытался направленно развивать это свойство эликсиров, пока вопрос не заинтересовал моего деда. Было это десять лет назад, а через пять лет он сумел создать набор алхимических эликсиров, призванный не только расширить пределы физических возможностей принимающего их человека, как обычные зелья, но и максимально закрепить их, сделав неотъемлемыми качествами организма. Спустя еще три года, отработав свое изобретение на подопытных животных, дед предложил мне испытать его творение на себе. Ну, покажите мне мальчишку, который отказался бы от такой возможности! Вот и я не смог, и теперь, кажется, пришла пора расплачиваться за свое решение. Впрочем, неделя мучений — не очень большая цена за такое… по-моему.

Визиты в Ленбургский собор всегда производят на меня неизгладимое впечатление. Так было и в этот раз. Как обычно после выхода, утром следующего дня Дим отправился в собор, правда, на этот раз он шел не один, а прихватил с собою Граммона, жутко недовольного ранним подъемом и необходимостью куда-то идти без всякого завтрака. Правда, долго бухтеть бараненок не стал. Чтобы угомониться, ему хватило одного сурового взгляда старика. Уж не знаю почему, но Пир чуть ли не с момента встречи воспылал к деду моего носителя неподдельным уважением. Так что стоило тому сделать замечание о необходимости визита в храм после выхода, как Граммон тут же проглотил все свои возражения и принялся собираться, благо этот процесс надолго не затянулся. Может, из-за нежелания Пира вызвать недовольство хозяина дома, а может, потому что с выбором одежды у бараненка был явный напряг. Зато она была чистой, за что следовало бы сказать спасибо Шарни, еще вечером почистившему одежду гостя.

Несмотря на будний день и, как следствие, отсутствие службы, в Доме было довольно много народу. Кто-то, в основном из приезжих, пришел из любопытства — все же Ленбургский Дом один из пяти великих храмов империи, — кто-то заглянул в Дом за благословением перед грядущим выходом, а кто-то явился ради беседы со святыми отцами. Уж не знаю почему, но те же зельевары просто обожают устраивать диспуты с церковниками, в основном на профессиональные темы, хотя бывает, в процессе спора они уходят в дебри философии с легким профессиональным флером — вроде возможности использования частей тел искаженных тварей в целительских зельях. И надо заметить, что подобные споры, проходящие в открытую, привлекают немало слушателей. Такая замена ток-шоу, порой действительно весьма и весьма интересная. По крайней мере, пару раз мне приходилось уговаривать носителя задержаться в храме на несколько минут ради того, чтобы послушать очередную пикировку. Хотя он и сам не особо сопротивлялся, особенно когда спор участников касался тварей и Пустошей.

Но в этот раз мы пришли за другим, а потому не стали задерживаться у северного крыла, где обычно и проходят гражданские диспуты. А полюбоваться красотой собора и мастерством его строителей не дал Граммон, несмотря на демонстрируемое уважение к старику, явно не желавший терять времени на бесцельные блуждания и рассматривание ярких цветных витражей, а потому сразу двинувшийся к хорам, где виднелись черно-белые одежды служителей.

— Ходок Дим, — остановил нас на полпути к цели довольно низкий, обволакивающий голос, больше подходящий какому-нибудь придворному ловеласу, нежели инквизитору.

— Инквизитор Тон… — Носитель не поленился отвесить святому отцу учтивый поклон. А следом за ним похвастал манерами и бараненок. Только глаза Граммона удивленно расширились при виде алой мантии церковного служителя, остановившего наш бег через центральный неф собора. — Рад видеть вас в здравии.

— Взаимно, Дим. Поверь, взаимно. — Губы инквизитора тронула еле заметная улыбка. — Говорят, в этот раз ты успел снять все сливки с Прилива?

— Лгут, ваше преосвященство. Нагло лгут, — помотал головой носитель. — Всего лишь показал окрестности своему знакомому. Позвольте представить, барон Граммон, третий сын владетеля Бордэс. Его преосвященство, протопресвитер Меча, инквизитор Ленбурга, Тон…

— Спица, — закончил за Дима Пир. Явно от неожиданности. Впрочем, инквизитор не обратил внимания на такую… невежливость.

— Это прозвище я оставил вместе с плащом Великого Магистра Томарского ордена, семнадцать лет назад, — огладив ухоженную бородку, заметил церковник. — Рад знакомству с сыном своего старого друга. Надеюсь, он жив-здоров?

— Благодарю, ваше преосвященство. Батюшка пребывает в полном здравии, — поклонился Граммон.

— Замечательно. Замечательно… Надо бы наведаться к нему в гости. А то ведь уже двадцать лет не виделись, — задумчиво произнес инквизитор, мечтательно улыбнувшись. — До сих пор вспоминаю его рассказы о домашних виноградниках. Надо бы съездить, проверить, так ли хороши вина его баронства, как во времена нашей юности, да…

— Отец будет очень рад визиту, ваше преосвященство, — проговорил Граммон. — Он часто вспоминает о службе под вашим началом, можно сказать, что мы с братьями росли на рассказах о подвигах братьев-рыцарей.

— Славно. Я рад, что мой друг не забывает о нашем прошлом, — покивал инквизитор, но тут же, поведя длинным с горбинкой носом, спохватился: — Ох, совсем замечтался и позабыл о делах насущных. Полагаю, вы, юноши, пришли за очищением после визита в Пустоши?

— Именно так, ваше преосвященство, — кивнул Дим.

— Что ж, идемте. Для верных детей Церкви нашей я найду время и силы. Брат Вран! — обернувшись, произнес святой отец в пустоту, из которой тут же соткался служитель в черной сутане и белоснежной накидке поверх нее. — Распорядись приготовить малую исповедальню. Я проведу таинство для этих двух юношей.

Монах резко кивнул, что можно было заметить лишь по движению глубокого капюшона, под которым не рассмотреть лица, и исчез. Иногда мне начинает казаться, что инквизитор набирал себе слуг там же, где дед носителя.

— Идемте. — Спрятав ладони в рукавах алой мантии, отец Тон развернулся на каблуках и двинулся через толпу снующих по храму людей, словно ледокол через тонкий лед. Носитель отреагировал сразу, а вот Граммон явно завис, впрочем, уже через секунду он оправился и нагнал Дима.

— Ваше преосвященство, мы бы не хотели отвлекать вас от важных… — начал было говорить Пир, но был остановлен одним резким жестом руки святого отца, блеснувшей парой перстней с драгоценными камнями на пальцах.

— Чушь, юноша. Помощь сыновьям Церкви нашей — вот действительно важное дело. Сохранение Света в душах людей и наставление их на путь истинный — вот предназначение святых отцов. Очищение скверны, посмевшей коснуться чистого сердца, — дело, достойное любого прелата, — короткой отповедью оборвал Граммона инквизитор, но тут же смягчил тон: — Дела мирские и дела внутренние, церковные, которыми полна жизнь любого священника, не должны быть основанием для отказа от исполнения тех обетов, что мы возлагаем на себя вместе с саном. И не дóлжно князьям Церкви, прикрываясь своим положением, забывать об обязанностях, возложенных на нас прихожанами и Кодексом.

— Прошу прощения, ваше преосвященство, — склонил голову Пир, до сих пребывающий в некотором ошеломлении от того факта, что таинство очищения для него будет проводить один из высших иерархов в империи.

Собственно, я его прекрасно понимаю. Трудно ожидать, что один из самых одиозных князей Церкви не только обратит внимание на какого-то третьего сына заштатного барона, но и окажется на короткой ноге с твоим новым знакомцем, обычным ходоком, не способным похвастаться наследным гербом или именным кредитом[5] в имперских банках. Да только инквизитор Тон Спица, так кокетливо отказывающийся от своего прославленного прозвища, плевать хотел на то, что приличествует его сану, а что нет. У этого веселого дядечки, по слухам, не пропустившего ни одной мало-мальской заварушки в империи за последние сорок лет, вообще свой взгляд на самые различные вещи. Потому, как говорит дед моего носителя, он и тянет лямку на окраине империи, а не заседает в Поместном Соборе, как того требует его сан протопресвитера Меча, то есть главы всего военного духовенства империи. Спрашивается, откуда мне все это известно? Так ведь не только дед носителя расспрашивает меня, я тоже в долгу не остаюсь, стараюсь ликвидировать пробелы в знаниях о мире. А у меня их мно-ого! Вот как-то так и получается.

Пока я размышлял о встретившем нас инквизиторе, он успел провести Дима и Пира в приготовленную для нас исповедальню, небольшую круглую комнату с каменными лавками вдоль стен и вечно сухой чашей небольшого фонтанчика в центре. Именно здесь святые отцы проводят так называемое таинство очищения, предваряемое беседой-исповедью, во время которой священники определяют наличие тьмы в теле исповедующегося по каким-то одним им известным признакам. Дим настаивает, что они никогда не ошибаются, но… мне в это как-то слабо верится.

Исповедь носителя и бараненка была больше похожа на приключенческий рассказ, но инквизитора, похоже, это более чем устраивало. А вот во мне проснулось любопытство. Никогда раньше, ни на одной из исповедей я не чувствовал ничего подобного. Впрочем, после этого похода я заметил, что стал ощущать окружающий мир несколько шире, чем раньше. Не физически, тут все осталось как было, но вот эманации Света и Тьмы стали более… выпуклыми, что ли. Вот и сейчас я явственно ощущал то, чего не замечал во время прежних визитов на исповедь. Или дело в священнике? Душа сидящего на скамье прелата ощутимо фонила… нет, даже не так, она источала свет, постепенно заволакивающий все помещение. И эти эманации как-то странно реагировали на чувства носителя и его невольного помощника, которые они испытывали во время рассказа. Или в прошлые наши визиты на исповедь было так же? Не помню… Как такое может быть? У меня же идеальная память на все, что происходило вокруг меня с момента осознания! Но… А этот источаемый свет совсем не похож на действие благословения, что мы видели в Пустошах. Рассказать? А не могу. Телом-то управляет Дим, а не я. И он почему-то умолчал о подставе, в которую вляпался бараненок. Зря, инквизитор наверняка мог бы посоветовать что-то толковое. Может, спросить его? Дим!

— Прекращай нудеть, сосед. — Мысль носителя показалась мне какой-то уж слишком напряженной. Странно, с чего бы вдруг? Я попытался «дернуть» Дима, но тот вдруг затолкал меня куда-то в глубь своего сознания, так что теперь я не только эманаций Света почти не ощущал, но даже с трудом мог расслышать, о чем говорит носитель с инквизитором. Последнего я и вовсе перестал чувствовать. Вот ведь… ну может быть, Дим догадается расспросить этого церковника? Мне же интересно!

В себя я пришел, когда Дим с Пиром сидели в каком-то трактире и вовсю наворачивали сытный обед. Да так, что только за ушами трещало.

— И что с тобой произошло, сосед? — почувствовав, что я выполз из той дыры, куда он меня затолкал во время исповеди, спросил носитель. — Откуда это дурацкое желание поговорить с протопресвитером?

— Не знаю, — вынужден был признать я после недолгого молчания. Сейчас мысли, посещавшие меня во время исповеди, казались полным бредом. А уж мое любопытство… нет, я признаю, что есть за мной такой грешок, любознателен не в меру, но с моим нынешним положением это вполне нормально. Раз уж мне почти недоступны остальные удовольствия, то хотя бы радость познания остается в полном моем распоряжении. И тем не менее такого безоглядного любопытства и наплевательского отношения к чужим секретам за мной никогда не водилось.

— Странно, а я во время разговора ничего подобного не чувствовал. Да и Граммон тоже, по крайней мере, лишнего не болтал. Интересно… Так, сосед, отныне на всех исповедях ты будешь забиваться так глубоко, чтобы даже я тебя расслышать не мог, — заключил Дим, выслушав мои сбивчивые объяснения. И честно говоря, я не стал ему возражать. Эффект от действий прелата меня напугал… до мокрых штанов. Это ж не человек, а пентотал ходячий! Эспэ сто семнадцать, чтоб его!

— Это что такое? — вновь возник носитель.

— Сыворотка правды, — на автомате ответил я и, чуть подумав, добавил: — Наверное… мне так кажется.

На этом наш разговор заглох. Я сосредоточился на себе, а Дим с головой ушел в обсуждение с Пиром стоимости различных трофеев из Пустошей вообще и возможностей по продаже доставшихся бараненку коконов с искаженными ящерицами в частности. Причем эти двое так увлеклись, что, расправившись с обедом, тут же отправились домой к старику, куда Дим принес добычу Пира вместе с заказом своего деда. И теперь эти два оболтуса решили не откладывать дело в долгий ящик и отнести трофей на оценку кому-нибудь из алхимиков. Доверять эту процедуру деду Дим отсоветовал. Дескать, тот настоящей цены не даст, чисто по-родственному.

Следующие несколько часов прошли для меня как в тумане, носитель что-то делал, с кем-то спорил и о чем-то договаривался, а я все пытался привести себя в порядок. Инквизитор явно натворил какую-то гадость с моим сознанием, потому что по-настоящему я оклемался, только когда Дим, устроившись на заднем дворе нашего постоялого двора, занялся тренировкой. Почувствовав на щеке легкий ветерок и тепло пригревающего солнца, а в руке шероховатую рукоять фальшиона, я наконец смог отбросить дурные мысли и, окончательно успокоившись, полностью отдался четким, выверенным движениям фехтовального искусства, в очередной раз убеждаясь, что мой носитель действительно талантливый боец. Не поединщик, именно боец, которому плевать, какой клинок держит его рука. Каждое движение четко, экономно и смертоносно. Кайф!

Никогда прежде я не ощущал ничего подобного тому, что выдал сосед во время нашей беседы с инквизитором. Это было как зуд где-то в голове, непреходящий, требовательный и… очень неприятный. Пришлось временно надавить на явно пребывающего не в себе духа и упрятать его поглубже в сознание, иначе, боюсь, еще несколько минут — и мне передался бы терзавший соседа словесный понос. Не то чтобы я не доверял протопресвитеру Тону или считал необходимым всерьез скрывать от него некоторые моменты нашего выхода, но и разглашать их без разрешения Граммона я не имел права, а судя по состоянию соседа и передававшимся мне от него ощущениям, дело к тому и шло. Уж очень сильно повлияли на меня так неожиданно усилившиеся эмоции духа.

Выпустил я его, лишь когда мы покинули Дом, да и то с великой осторожностью. Но, судя по всему, сосед успел прийти в себя и больше не собирался выкидывать коленца, подвигая меня на неумеренную болтливость. И то хлеб. Хотя таким мрачным я помню духа лишь в первые моменты после его самоосознания. Тогда он чуть ли не неделю пребывал в совершенном раздрае, да и у меня все валилось из рук, а дед все никак не мог понять, что со мной происходит. В общем, поволноваться пришлось всем, и боюсь, если бы не подоспевшая вовремя помощь все того же протопресвитера, к которому в конце концов меня оттащил старый, кто-то из нас двоих вполне мог поехать крышей, по меткому выражению соседа. И я даже не знаю, что хуже — собственное сумасшествие или наличие сумасшедшего духа в моем разуме. Счастье еще, что инквизитор разобрался в происходящем и сумел примирить нас обоих с новой реальностью.

В этот раз было попроще, дух довольно быстро оклемался и вновь стал походить сам на себя. Для этого ему хватило лишь двух моих утренних тренировок с уходом в транс. Как он сам признался, в такие моменты он ощущает себя почти живым, а я на радостях, что он перестал давить своим паршивым настроением, даже пообещал духу как-нибудь попробовать поесть в состоянии транса. Все, мир и покой были восстановлены, а сосед преисполнился радостного ожидания этого прекрасного момента. М-да, как мало некоторым нужно для счастья, кто бы мог подумать?

Был и еще один момент, который я посчитал плюсом, но это было прямое следствие самого происшествия на исповеди. Теперь дух не рисковал высказывать еретические рассуждения о том, каким образом сильные мира сего получают очищение от сопутствующих их деятельности неблаговидных поступков. Еще бы, единожды ощутив, на что способен Свет животворящий, десять раз подумаешь, прежде чем выдавать подобные глупости! По крайней мере, когда я напомнил духу о нашем споре в Пустошах, он так и заявил. Дескать, пока ни в чем не убежден, но будет думать. Ну, хоть что-то. И я очень надеюсь, что в будущем он получит еще достаточно оснований для понимания всей глупости его недавних утверждений. Не хотелось бы однажды обнаружить в себе почерневшего духа — ведь это событие закончится для него неминуемой и окончательной смертью, возможно от руки того же протопресвитера Меча, а я уже как-то привык к его язвительности и… что тут скрывать, к самому обществу понимающего и очень тактичного собеседника. Мало кто может похвастаться таким товарищем.

— Вот спасибо, я польщен, — чуть ли не промурлыкал сосед, нагло подслушавший мои размышления. — И ничего я не подслушивал, ты сам обратился ко мне!

На этот раз в тоне духа явственно послышались нотки недовольства. Бывает. Иногда, размышляя о соседе, я действительно непроизвольно обращаюсь к нему, и тогда выплывают такие вот «косяки», как их называет дух. Но, по крайней мере, я уже не путаюсь в наших эмоциях, как это было еще полгода назад, когда мы только привыкали к обществу друг друга.

От размышлений меня отвлек Пир с предложением пройтись по лавкам зельеваров и алхимиков, чтобы пристроить его личный трофей. Что ж, толковое предложение, надо заметить. В отсутствие хорошего советчика он вполне способен прошляпить торг за коконы. Опыта-то ноль. Да и мне все равно надо выбраться в город. Пора исполнить давнюю мечту и оплатить житейский взнос, пока я опять не просадил все деньги на очередную «фишку» для своей экипировки или не польстился на очередную, фиг знает когда еще могущую пригодиться карту Пустошей. Дурная привычка, отказаться от которой я не в силах. Решено! Идем сдавать коконы ящериц, а после прямым ходом в ратушу!

Утро выдалась удивительно прохладным для середины лета, так что идти по улицам города было просто приятно. Ветерок холодит кожу, пыль прибита утренней росой… Я вдохнул воздух полной грудью и довольно улыбнулся. Да уж, Ленбург — это не какой-нибудь там графский городок, где помои выливаются прямо на головы прохожим, а канализация отсутствует в принципе. Никакой вони и потоков нечистот на тротуарах, никаких конских яблок на мощенных брусчаткой улицах, за чем следят вездесущие дворники, коршунами набрасывающиеся на отходы жизнедеятельности лошадей и полукровок, появляющиеся на их территории. Еще бы, за лень и нерадивость им грозит быть битыми городским палачом, а страже, обнаружившей такого лентяя, причитается премия. Небольшая, но на посиделки в таверне всем сторожевым дозором вполне достаточная. И честно говоря, я в недоумении, почему до такого простого принципа не додумались в других городах. По крайней мере, там, где мне довелось побывать… в четырех из пяти городов грязь на улицах была непролазной, а вонь! От нее просто резало глаза. Пятым же городом был Нойгард — столица империи, и вот там все было организовано точно так же, как у нас в Ленбурге, даже еще жестче, потому что палками бьют не только нерадивых дворников, но и обывателей, мусорящих на улицах. А с дворян дерут штрафы, и немалые.

Шестьдесят золотых. Ровно столько выручил Граммон за два кокона искаженных рождением черного пятна тварей. По тридцать монет за каждый кокон. А потом мы отправились в ратушу, где и зависли на целый день. Пришлось даже возвращаться туда по окончании полуденного отдыха, прерывающего работу даже вышколенных бургомистром чинуш. Но зато на постоялый двор я вернулся, имея в кармане заветный свиток жильца. И меня даже не расстраивал тот факт, что пришлось обещать Граммону сопровождать его во время завтрашних закупок. Все честно, он составил мне компанию сегодня, не дав загнуться со скуки, пока работники пера и чернильницы решали вопрос выдачи свитка, а я помогу ему завтра немного сэкономить на покупках.

Сэкономили, называется. На следующий день Пир спустил бóльшую часть вырученных за коконы денег в лавках Привратного рынка. Конечно, пятьдесят золотых — это не предел для ходока, собирающегося на выход, но ведь Граммону это и не было нужно, а для путешествия по империи сумма вышла серьезной. Впрочем, тут ему жаловаться не на что, из Пустошей-то Пир выбрался только что не голышом, а остававшиеся на одном из постоялых дворов Ленбурга вещи, очевидно, прихватили с собой его бывшие телохранители. Зато он обзавелся вполне приличной экипировкой, надежным оружием и, с моей подачи, неплохим скакуном-полукровкой, что можно считать его удачей, поскольку «дрессировщики», как называют специалистов по приручению и выведению потомства от тварей, довольно редко выставляют на продажу помеси домашних животных и очищенных искаженных. Реже, пожалуй, попадаются на торгу лишь чистокровные твари, прошедшие очищение, но и стоят они на порядок дороже, в чем нет ничего удивительного, поскольку далеко не всякий дрессировщик возьмется за укрощение чистокровки. Собственно, именно поэтому укротители и являются элитой, можно сказать, аристократией среди дрессировщиков. Как мой сосед по постоялому двору, например, которому я и помог чуть поправить толщину кошелька, «сосватав» дрессированного им полукровку Граммону. Конечно, это не дарагонский жеребец, но скакун достойный, выносливый и резвый, дядюшка Вол свое дело знает. В общем, то, что нужно для долгих путешествий по освоенным землям. Да и Пиру он приглянулся.

Конечно, понять по закупкам моего знакомца, что он решил как можно скорее покинуть Ленбург, было несложно. Как и то, что перед отъездом он непременно пожелает посетить место своего несостоявшегося убийства. Я же помню его истерику о дедовом клинке, так что если бы не епитимья, наложенная на нас так изумившим Граммона протопресвитером Тоном, из-за которой пришлось отложить вообще любые выходы из города, он бы уже с визгом несся в Пустоши. А так пришлось ждать целую неделю, деля свободное время между исполнением той самой епитимьи, выражавшейся в работе для госпиталя и вечерними посиделками с ходоками в городских трактирах. Хвала Свету, что в запреты епитимьи не входит употребление вина… а вот визит в Веселый квартал пришлось отложить.

Протопресвитер был очень убедителен и искренне не советовал появляться у веселых девиц в ближайшие дни. Правда, увидев на выходе из собора толпу запыленных томарцев, явно только что прибывших в Ленбург, я пришел к выводу, что это была одна из своеобразных шуточек его преосвященства, с помощью которой он позаботился о досуге своих бывших подчиненных и напомнил мне об одной из выходок, когда наша команда, вернувшаяся из в прямом смысле убийственного выхода, сдав трофеи, сняла на зри дня самый дорогой веселый дом города, оставив с носом заглянувших в Ленбург братьев-рыцарей Томарского ордена. Но, честное слово, иногда шуток нашего инквизитора лучше не понимать. Тем более что томарцы — ребята злопамятные и всегда рады не только порубать нечисть в шматы, но и просто почесать кулаки о челюсти ближних и дальних своих. К тому же боюсь, что многие из ныне прибывших в Ленбург прекрасно помнят «бой за салон тетушки Ильмы», влетавшие в их головы цветочные горшки и их меткого метателя, так что лучше последовать доброму совету инквизитора и некоторое время держаться подальше от Веселого квартала, который рыцари наверняка оккупировали чуть больше, чем полностью. Кроме того, у меня за спиной теперь нет команды, а надеяться, что Пир сможет прикрыть мне спину в таком бою… как минимум глупо.

В общем, приняв к сведению совет его преосвященства, мы с Граммоном честно держались в стороне от Веселого квартала и коротали вечера в трактирах. Именно там, в известной всем ходокам «Старой жабе», я и встретил безбашенного браконьера, затеявшего в Пустошах охоту на жвальня. И, разумеется, поспешил рассказать о нашем оригинальном знакомстве сидящим за нашим столом ходокам. Сплетня моментально облетела трактир, так что… думаю, парень чувствовал себя очень неуютно, когда на нем скрестились взгляды всех без исключения присутствующих.

— Новенький, значит, — окинув взглядом бывшего охотника, нервничающего, но пытающегося выглядеть невозмутимым, прогудел Андрэс с говорящим прозвищем Толстый и, почесав заросший щетиной двойной подбородок, чему-то кивнул. — Охотник, значит…

— Браконьер скорее, — поправил я, пожалуй, старейшего из действующих свободных ходоков, не ушедших под крыло цеха. Тот вновь кивнул и, обведя взглядом насторожившихся собратьев, ухмыльнулся.

— А что? Похож. Возражения есть, судари мои? — вопросил он притихший зал, и тот потонул в довольном реве ходоков. Андрэс же протопал к стойке, где сидел новичок, и хлопнул того по плечу. — Проставляйся, Браконьер. И не забудь отдельно поблагодарить своего «крестного». Если бы не он, ходить тебе еще пяток лет в молодых да ранних.

Я отсалютовал пребывающему в недоумении ходоку кружкой с пивом и кивком пригласил к нам за стол. Надо же познакомиться по-человечески со своим первым «крестником», объяснить, что к чему… Хех, вот не ожидал, что так получится.

— И что это было? — спросил Пир, все это время с любопытством наблюдавший за происходящим в зале.

— А вот сейчас крестник подойдет — объясню, — отмахнулся я. Рассказывать дважды одно и то же мне совсем не хотелось. Но прежде чем Браконьер добрался до нашего стола, рядом оказались две подавальщицы, вооруженные десятком пивных кружек каждая. Тагир — хозяин «Старой жабы» — явно не стал дожидаться, пока новичок придет в себя, и тут же обеспечил проставу. Хитрец! Черта с два теперь Браконьер откажется оплачивать угощение!

— Что здесь происходит? — Это был первый вопрос, что задал новичок, устроившись напротив меня за столом.

— Посвящение одного везучего новичка в полноценные ходоки, — улыбнувшись, ответил я.

— А если… добавить подробностей? — нахмурился тот.

— Ну, для начала давай познакомимся, — протянул я руку «крестнику». — Дим Гренадер, свободный ходок имперского города Ленбург. А это мой хороший приятель, барон Граммон, третий сын владетеля Бордэс.

— Рус, — коротко кивнул новичок, и я погрозил ему пальцем.

— Рус Браконьер, свободный ходок. Привыкай, отныне тебя здесь будут звать только так. И поздравляю. Ты побил все рекорды по скорости признания. Обычно, прежде чем ходок получит прозвище, должен пройти не один год. Конечно, не пять, тут Толстый слегка… загнул, но года два в статусе «малька» тебе пришлось бы погулять, это точно.

— Тогда почему… — Рус обвел рукой зал.

— Я рассказал им о нашей встрече в Пустошах и твоей игре в пятнашки со жвальнем, — объяснил я. — Поверь, если ходоки и ценят что-то не меньше, чем опыт и умение, то это удачу. А у тебя ее хоть отбавляй, иначе из Пустошей ты в этот раз не вернулся бы. Так что нет ничего странного в том, что эти господа посчитали, будто ты отлично впишешься в нашу веселую компанию. Правда, стоить это тебе будет не меньше пяти золотых. — Я кивнул в сторону одной из снующих меж столов подавальщиц, загруженных десятком пивных кружек разом, и лицо Руса вытянулось.

— Во попал! — протянул он, поняв, за чей счет весь этот банкет, но тут же сосредоточенно взглянул на меня. Допрос?

Как я и говорил, фамильное оружие Граммона, найденное нами на месте того неудачного покушения, было больше похоже на изрядно погрызенную зубочистку, зачем-то завернутую в куски разлохмаченной кожи. Еще большее сходство с нею шпаге добавляли торчащие тут и там деревянные щепки ножен, измочаленных донельзя. Когда Пир попытался извлечь из них шпагу, ножны просто рассыпались, повиснув на лоскутах кожи, а клинок… ну, у бредней очень крепкие зубы, а сталь шпаги если и была когда-то освящена, то так давно, что все последствия благословения Светом давно выветрились, так что никакого неудобства тварям она доставить не могла. Впрочем, если отдать шпагу в руки хорошему мастеру, он еще вполне может вернуть ее к жизни… или, в крайнем случае, сделать из остатков неплохой вертел. У отправившегося с нами за компанию Руса хватило ума высказать эту мысль вслух. Зря он так. Пир тут же записал Браконьера в личные враги. Нет, до убийства дело, конечно, не дойдет, но пару фингалов бараненок ему точно нарисует. По крайней мере, постарается, по глазам вижу. Да, общение с ходоками изрядно Пира испортило. Он умудрился всего за неделю растерять всю свою надменность и великосветские замашки, и теперь во время обеда на постоялом дворе его руки уже не рыщут по столу в поисках пятого ножа или десятой вилки, довольствуясь поясным походным набором, пусть и серебряным. Также Пир не считает зазорным сойтись с кем-нибудь на кулачках, а в кабацкой драке и сам готов приласкать чем-нибудь тяжелым любого идиота, схватившегося за оружие. В общем, приобретает человеческий вид наш бараненок, растет над собой! Что не может не радовать, а то каждый раз как гляну на дворян, приезжающих в Ленбург, так плеваться хочется. Придурки расфуфыренные.

— Что же я отцу-то скажу… — На обратном пути в город Граммон вновь завел траурную песнь о своем оружии.

— Отдашь шпагу моему деду, он вернет ей нормальный вид. Отцу скажешь, что за этим и ездил в Ленбург, — отмахнулся я.

Был бы рядом Рус — можно было бы не обращать внимания на нытье Пира, но Браконьер, проехав с нами до места покушения и полюбовавшись работой бредней, попросил отвести его скакуна обратно в город, а сам, как и предполагал изначально, отправился в выход. Так что причитания Граммона на обратном пути мне пришлось выслушивать в одиночестве, и в конце концов он меня так достал, что я решил похлопотать за него перед дедом, хотя старый редко берется за подобные заказы, — но чего не сделаешь ради собственного душевного спокойствия?!

Граммон, кстати, удивленно замолк, но почти тут же довольно просиял. Ну, дите дитем… и как оно все в нем уживается? Вроде посмотришь, нормальный, вменяемый человек, а в следующую секунду — типичный избалованный недоросль! Ха! Обрадовался моему обещанию? Ну-ну, пусть радуется, пока цену не узнает. Клинки дедовой обработки, даже самой простой, меньше пары десятков золотых не стоят, так что…

— А они у Пира есть? — ехидно заметил мой сосед, внимательно прислушивавшийся к происходящему. А как же, пусть мы и не в руинах, но Пустоши есть Пустоши, здесь нужно держать ушки на макушке.

— Должны быть, — мысленно ответил я духу. — По крайней мере, по моим расчётам, у него в кошельке звенит не меньше полусотни монет. На приведение клинка в порядок и простую обработку хватит с лихвой.

— Ага, хватит, конечно, а по пути в Нойгард он святым духом питаться будет! — фыркнул сосед.

— Это еще что такое? — не понял я, но тут же одумался. — Извини. Забыл.

— Осмелюсь заметить, это моя отмазка, — делано обиженно отозвался тот, заставив меня улыбнуться. Да уж, точнее не скажешь. Прав, зараза бесплотная.

— От куска мяса слышу! — Вот и поговорили.

Дед действительно опустошил кошель Граммона на добрых двадцать пять золотых, не забыв вволю поторговаться… и выплатить мои законные пять монет за приведенного клиента. Пир долго фыркал и бесился, но спустя два дня, потребовавшиеся деду на работу, его гнев сошел на нет, точнее, был перебит другой эмоцией…

— Что это? — ткнул пальцем в основание клинка Пир после испытания шпаги и ее свойств. Надо сказать, таким радостным и довольным я нашего бараненка еще не видел. А уж его вскрики: «Ну, все как дед описывал!» — до сих пор стояли у меня в ушах. Но в тот момент, когда он обратил внимание на клеймо, тон Граммона резко изменился.

— Клеймо мастера-артефактора, — пожал я плечами, переглянувшись с довольно ухмыляющимся дедом.

— Я вижу! Но клинок-то новый! А клеймо на нем старое! Вы понимаете, что, увидев такую подделку, цех алхимиков не успокоится, пока не отрубит руки изготовителю?!

— Отрубит руки? Мне? Какой кошмар! — в почти натуральном испуге заломил руки старый и тут же договорил абсолютно спокойным тоном: — А, собственно, за что?

— За использование чужого клейма! — отрубил Пир.

— И где же ты нашел здесь чужое клеймо? — ласково спросил дед и, поймав недоумевающий взгляд Граммона, вздохнул. — Это мое клеймо. Уже восемьдесят восемь лет. И шпагу эту я помню. Она была моим экзаменом мастерства в гильдии. Ее потом, насколько я помню, выкупила казна для награждения, как я понимаю, твоего предка. Потому я и сумел восстановить клинок со всеми его свойствами так быстро. Или ты думаешь, что кто-то может повторить чужую работу, со всеми ее секретами, всего за два дня?

— Вы шутите, — хриплым голосом проговорил Граммон, но, увидев абсолютно серьезное лицо моего деда, с шумом втянул в себя воздух. — В столице клинки с таким клеймом продаются не меньше чем за полторы-две сотни золотых.

— Разумеется, — кивнул старый. — Если бы я установил на них меньшие цены, у меня просто не осталось бы времени на исследования. А я очень не люблю, когда меня отвлекают от любимой работы.

— Но я же заплатил…

— За тебя просил мой внук, — беспечно пожал плечами дед и, ухмыльнувшись, договорил: — К тому же сейчас у меня все равно вынужденный перерыв в работе, пока эксперименты доходят до кондиции, а сидеть без дела я не люблю. Так что, считай, ты вытянул счастливый билет.

— Благодарю вас. От имени всего рода Граммон благодарю. — Убийственно серьезный Пир не поленился сделать два шага назад и отвесил глубокий поклон. Мало того, бараненок еще и подарок сделал. Подошел и надел мне на шею свой оберег, на миг покрывшийся искристыми разводами и тут же вновь превратившийся в обрамленную золотом белую пластинку из материала, похожего на тот, из которого сделан мой дневник-бестиарий.

Из Ленбурга Граммон уезжал в совершеннейшей эйфории. А я, проводив бараненка до ворот и убедившись, что он действительно уехал, облегченно вздохнул. Ну, достал он меня за последние два дня своими дифирамбами деду. До самых печенок достал! А старый и рад. Еще и меня подкалывал — мол, видишь, как меня ценят, не то что ты, неуч неблагодарный… Тьфу!

Белла Ройн. Ласка Белла, как ее называют ходоки, готова была взорваться, словно котел с испорченным огненным зельем. А ведь день так хорошо начинался! Но нет, ей обязательно должен был встретиться этот паршивец Дим. От одного вида придурковатой улыбки этого… этого негодяя Беллу чуть не затрясло. А уж когда он подошел к ней и как ни в чем не бывало поприветствовал, у девушки окончательно зашел ум за разум. Ничем иным свои дальнейшие действия она объяснить не могла. Пощечина, отвешенная Гренадеру, прозвучала просто оглушительно, Белле показалось, что этот звук был слышен на весь зал. И поднявшийся следом гул, свист и гогот ходоков только подтвердил это предположение. Вспыхнув как маков цвет, она развернулась на каблуках и быстро, но не бегом, сохраняя достоинство, вышла вон из трактира, оставив за спиной застывшего посреди зала мальчишку, осыпаемого шутками зрителей.

Деревянной походкой дойдя до конца улицы, девушка замерла на перекрестке, глубоко вздохнула и, наконец сумев немного расслабиться и согнать предательский румянец, огляделась по сторонам. Открытая веранда небольшой кондитерской, от которой пахнуло заманчивыми ароматами ванили, корицы и миндаля, привлекла внимание Беллы. На миг задумавшись, девушка решительно кивнула, отчего ее черные, словно вороново крыло, волосы, стянутые в низкий хвост, хлестнули по спине, и направилась к кондитерской. После встречи с Димом ей определенно требовалось что-то, способное поднять настроение. А что может быть лучше для такой цели, чем свежайшие пирожные с заварным кремом?

Девушка устроилась за столом на открытой веранде и, заказав у моментально подлетевшей к ней разносчицы, веселой рыжей девчонки, сласти и освежающий травяной сбор, уставилась куда-то в пространство. Впрочем, ненадолго. Уже через минуту рыжеволосая пышка отвлекла Беллу от размышлений и, поставив перед ней заказ, задорно улыбнувшись, помчалась к другим гостям.

— Беллс! — Вот… так она и знала, что этот мальчишка не успокоится!

Девушка вернула так и не надкушенное пирожное на тарелку и подняла взгляд на стоящего перед ее столиком Дима.

— Гренадер, иди куда шел, — буркнула она.

— Так уже, — неловко улыбнулся Дим и, чуть потоптавшись на месте, уселся напротив. Рука Беллы против ее воли подвинула тарелку с пирожными поближе к хозяйке. А нечего на них так смотреть!

— Уйди, Дим. Просто уйди, — попросила девушка.

— Не могу, — так же тихо ответил тот. — Позволь хотя бы объясниться.

— У тебя на это было полтора года, но ты предпочел заниматься другими делами.

— Как и ты, — парировал Дим. — Иначе почему ни в один из ста сорока шести визитов за прошедшие полтора года я ни разу не смог застать тебя дома?

— Пф. — Белла откинулась на спинку стула и, скрестив на груди руки, с недовольством посмотрела на Гренадера. Уел. — Что ж, допустим, у нас обоих не было времени на встречи. Почему сегодня должно быть иначе?

— Беллс! Пожалуйста! — Дим подался вперед с такой силой, что стоящая на столике посуда задребезжала от удара его торса о стол.

— Ладно. Пять минут, Гренадер, — поджав губы, произнесла девушка. — У тебя есть пять минут и ни секундой больше.

— Мне хватит, — резко кивнул он и, порывшись в одном из своих подсумков, протянул Белле сложенное треугольником письмо. Девушка с подозрением взглянула на бумагу и протянувшую его руку, но после недолгого раздумья все же взяла послание. Развернув сложенную треугольником дешевую бумажку, она вздрогнула, увидев знакомый почерк, и… погрузилась в чтение. Письмо было коротким, но даже этих нескольких строк, написанных карандашом, хватило, чтобы по щекам девушки покатились непрошеные слезы. А в следующую секунду невесть как успевший выскользнуть из-за стола Дим уже бережно прижимал к себе содрогающуюся в рыданиях Беллу.

Рассказ апатичного с похмелья Дима не стал чем-то удивительным для меня. Уж не знаю по какой причине, но… это казалось знакомым, правда, смутным, как утренний сон, который забываешь почти сразу по пробуждении, и лишь случайное совпадение с ним в течение дня заставляет удивленно вскинуть голову. Так и здесь. Рассказ про уходящую от преследования группу… погибших при отходе бойцов, ранение напарника, сковывающее любое продвижение вперед и уменьшающее шансы на выживание до нуля. Правда, было и то, что выбивалось из этого ряда. Белла и Санна. Такие же участницы команды ходоков, которых попросту не взяли с собой в руины, поступив с ними примерно так же, как недавно Дим поступил с Граммоном. Подыскали неплохое убежище, зачистили его и оставили девушек дожидаться возвращения основной части отряда. Решение, как пояснил Дим, было общим и вполне в традициях ходоков. Брать с собой женщин туда, где, по бытующим среди ходоков слухам, велика возможность наткнуться на логово кровососов, отчего-то предпочитающих женское общество и чующих присутствие дам за километр, было сущей глупостью, а наткнуться вместо них на крысолаков оказалось тотальным невезением. Именно эти твари вцепились в группу, когда она, набив заплечники трофеями, уже двигалась на выход из подземелий, и именно они порвали Лея и Брана.

Дей погиб позже, уже на поверхности, среди развалин домов. Ни Дим, ни сам командир отряда даже не успели понять, откуда вдруг вылез тот бредень. Точнее, как раз Дей что-то успел почуять и даже почти развернулся в сторону возможной опасности, когда тварь просто врезалась ему в брюхо. Кожаный доспех, и до того изрядно потрепанный крысолаками, не выдержал удара твари, а рывок костлявых, но сильных когтистых лап закончил дело, вмиг разворотив Дею живот, да так, что никаким эликсиром не зальешь. Понятно, что долго бредень не прожил, но перед смертью он успел подать голос, созывая собратьев. И Дим и Дей прекрасно поняли, что это означает. Может быть, если бы убежище Беллы и Санны находилось не так далеко, Дим и рискнул бы, залился дедовыми эликсирами, взвалил на себя командира и попытался добраться до убежища. Но даже в этом случае шансы на то, что он притащил бы Дея живым, стремились к нулю. Слишком поганая рана. И Дей приказал своему подчиненному уходить.

— Я отказался. — В тоне Дима не было и намека на эмоции. Только констатация факта — факта, с которым он давно смирился. — А Дей обозвал меня сосунком. Он не орал, хрипел… уж не знаю от чего больше, от боли или от гнева, а я все пытался убедить его… дотащить до какого-нибудь дома, скрыться от бредней… Тогда он просто обвел рукой руины и спросил, где именно я хочу выкопать нам братскую могилу. В северной части практически нет хотя бы мало-мальски уцелевших зданий, именно поэтому убежище для девочек нам пришлось делать так далеко. Я понимал все, что он говорил, но принять… принять не мог. И Дей навел на меня арбалет. Сказал, что лучше сам убьет такого идиота, чем доверит мне вывести наших девчонок из Пустошей. Напоминание о них меня отрезвило… и Дей это понял. Попросил у меня карандаш и бумагу для зарисовок. Письмо он дописывал под скрип когтей бредней о камни. Потом опять навел на меня арбалет и, взяв слово, что я верну девчонок домой в целости и сохранности, велел убираться.

Да только когда Дим вернулся к сокомандницам, те встретили его неласково. Наговорили с горя гадостей и… ушли, так что опешивший от такого приветствия носитель даже письма отдать не успел. В принципе, их можно понять, Санна крутила роман с Браном, а Белла, еще недавно благосклонно принимавшая знаки внимания от самого Дима, как оказалось, давно положила глаз на Дея. Собственно, весь ее флирт с юным ходоком был игрой на нервах невозмутимого, как скала, командира отряда, о чем она и сообщила пребывающему в тотальном изумлении от такой подставы Диму. В общем, та еще «Санта-Барбара»…

Мой носитель вел девчонок до самого Ленбурга, стараясь не показываться на глаза. Подходить к ним и тем более пытаться завести беседу он не стал, хватило одной попытки. Санна запустила в него огненную бомбу, и Дим решил дать им остыть. Так прекратил свое существование его третий отряд. Впоследствии мой носитель с ослиной упертостью пытался передать письмо Дея Белле, а та избегала его всеми возможными способами. К великому удивлению Дима, в доме Ройна, куда он регулярно наведывался, надеясь на встречу с девушкой, ему было сказано, что любой предмет, который он попытается передать Белле через домашних, тут же отправится в топку, а общие знакомые на все вопросы о девушке только разводили руками. «Не видели, не знаем, уехала… не сказала». Вот и пришлось бедолаге таскать с собой эту записку почти полтора года! И ведь ни разу не забыл, не «оставил в другом подсумке» и даже не потерял. Честное слово, иногда верность носителя своему слову меня почти пугает. Вот как в этом случае: пообещал другу передать письмо — и таскает его с упорством, достойным лучшего применения. А его сто сорок шесть визитов?! И ведь ни словом не соврал! Он действительно сто сорок шесть раз наведывался в дом Ройнов, стабильно получая от ворот поворот, но упертости Дима, пожалуй, может позавидовать только его злопамятность. Впрочем, это уже совсем другое дело.

Разумеется, за прошедшее время он успел успокоиться и даже смириться с отношением Беллы, но вчерашняя ее выходка напрочь выбила моего носителя из колеи! Фактически прямым текстом заявив Диму, что тот должен был сдохнуть вместо ее Дея, Ласка просто убила паренька, который где-то в глубине души все еще лелеял робкую надежду на то, что когда-нибудь… М-да, что тут скажешь? Первая любовь — страшная штука.

Но мой совет, как ни странно, оказался весьма кстати. Точнее, еще более кстати, чем я сам рассчитывал, когда предложил Диму нажраться в хлам. Думал-то, что апатичного с отступающего похмелья носителя будет проще разговорить, и только, а то, что я наблюдаю сейчас в его душе… Она очищается! Нет, вовсе не каким-то абстрактным и малопонятным мне светом, сейчас душа Дима просто избавляется от лежащей на сердце тяжести, с каждым сказанным слогом, словом, предложением. И я вижу это, хотя еще вчера даже не подозревал об ее наличии, словно тень закрывала от меня некоторые воспоминания и чувства Дима. Вернее, те из них, что касались рассказанной им истории… и Беллы.

Что ж, оно и к лучшему. Верность чувствам, конечно, качество более чем достойное, но любовь к человеку, прямо желающему тебе смерти, это уже извращение… я бы даже сказал, смертельное извращение.

— Сосед… — Мысль Дима оказалась столь «тихой», что я ее еле услышал. — Ты же видишь эманации, чувствуешь их, так?

— Тоже мне, сделал открытие, — фыркнул я в ответ.

— Взгляни, я сильно потемнел после вчерашнего? — напрочь проигнорировав мою язвительность, все тем же блеклым тоном попросил носитель.

— С чего бы вдруг? — удивился я. И от носителя тут же накатило злостью.

— Сосед, я не собираюсь снова пускаться в философские споры! Просто проверь! — мысленно рыкнул он.

— И куда только подевалось твое спокойствие? — Была бы у меня голова, непременно ею покачал бы. Но просьбу Дима исполнил и закономерно не обнаружил никакого потемнения. — Все как и прежде. Не вижу никаких изменений и не понимаю, откуда им взяться.

— Эмоции, сосед, — вновь совершенно спокойным тоном сообщил мне Дим. — Меня вчера в такую черноту макнуло, что я боюсь…

— Знаешь что! — на этот раз вспылил уже я, не постеснявшись перебить своего носителя. — Повторю твои слова: я не собираюсь снова пускаться в философские споры! У тебя для этого целый Ленбургский собор под боком. Вот иди туда и терзай церковников. А мне этой чушью на мозг не капай… тем более что и мозг тот, по большому счету, твой собственный. Эмоции его, видите ли, в черноту макнули! Тоже мне, падший джедай нашелся! Ситх недоделанный!

— Кто? — изумился Дим.

— А… забей! Лучше отошли инквизитору Тону просьбу о встрече. Он дядька умный, глядишь, и с тобой поделится.

— Чем?

— М-да… пить надо меньше. Умом! — отрезал я, и мой носитель впал в ступор. У-у, как говорил… не помню кто: «А ведь этот еще из лучших!» Нет, все же неумелое употребление алкоголя совершенно негативно сказывается на мыслительных способностях юнцов. Банально? А что делать, если это правда?!

Письмо с просьбой об аудиенции Дим писал под мою диктовку. Ну еще бы, встреча с протопресвитером Меча, пусть даже тот и благоволит внуку своего старого знакомца, это не посиделки в трактире, дверь в кабинет его преосвященства пинком не откроешь и по плечу не похлопаешь. А с высоким штилем и в письме, и в устной речи у Дима некоторый… провал. Вот и пришлось мне за него отдуваться, вытаскивая из памяти носителя трижды проклятые им в детстве правила и речевые обороты.

К обеду носитель окончательно пришел в себя после вчерашней попойки, и именно в тот момент, когда он с улыбкой отвалился от опустошенного стола, в трактир заглянул посыльный из Дома. Служка в простой серой рясе с укороченным подолом, с интересом оглядевшись по сторонам, прошел через весь зал и, остановившись перед столом моего носителя, протянул ему небольшой свиток с сургучной печатью Домского секретариата, официальный донельзя.

Протопресвитер решил совместить приятное с полезным и назначил аудиенцию на время послеобеденного отдыха. Дим выглянул в окно, за которым воздух дрожал от жара, и, скривившись, отправился в свою комнату, чтобы переодеться к визиту в собор. Ну в самом деле, не выходить же на улицу в одной рубахе и штанах? Не поймут! А камзол в такую жару — это просто душегубка. Неудивительно, что носитель был не в восторге от такой перспективы.

Слуга, встретивший Дима в холле принадлежащего инквизитору особняка, провел моего носителя через длинную анфиладу комнат со сводчатыми потолками. Прежде носителю не доводилось бывать в доме у протопресвитера, так что, шагая по каменным мозаикам, украшавшим пол залов и комнат, через которые его вел слуга, он активно крутил головой, рассматривая многочисленные картины, статуэтки и резную мебель. Да и я был не прочь полюбопытствовать, как живет представитель Церкви. Оказалось, не бедствует, скорее даже роскошествует. Правда, это была не та роскошь, что режет глаз блеском золота, зеркал и кричащими цветами богатых драпировок. Нет, здесь правили комфорт и тонкость отделки. Изящество линий и форм. Красиво, удобно, практично… и сдержанно. У его преосвященства явно имеется хороший вкус и чутье на красоту.

Оказавшись в одном из залов, на удивление пустом, надо заметить, слуга неожиданно притормозил и, коротко кивнув двум стражникам, замершим у затейливых чугунных ворот, ведущих во внутренний дворик особняка, отворил перед носителем тяжелую створку. А мне, кажется, пора прятаться. Уж очень не хочется повторять прошлый опыт!

— Его преосвященство ждет вас у фонтана, сударь, — тихо прошелестел слуга. Дим благодарно кивнул и, шагнув на каменные плиты дорожки, петляющей меж клумб, решительно двинулся вперед, ориентируясь на журчание воды, раздающееся откуда-то из глубины сада, разбитого во внутреннем дворе особняка.

Как и предсказывал оставшийся за воротами проводник, инквизитор нашелся у чаши небольшого фонтана. Что-то тихо напевая себе под нос, протопресвитер Меча был занят совершенно неожиданным делом. Сменив свою алую мантию на длинный кожаный фартук садовника поверх обычной черной сутаны, он, уверенно орудуя ножницами, подрезал розовый куст и выглядел совершенно довольным жизнью. М-да, кто бы мог подумать, что у грозного предводителя всего военного духовенства империи такое мирное хобби.

— Ваше преосвященство. — Не дойдя пары шагов до увлеченного своим занятием инквизитора, Дим поклонился.

— О, ходок Дим! Светлого дня тебе, юноша, — положив ножницы на каменную скамью и стягивая с ладоней бумажные перчатки, отозвался отец Тон. Бросив перчатки и фартук на ту же скамью, он смерил гостя долгим взглядом и, чему-то кивнув, поманил Дима за собой. — Пройдемся.

Это не было предложение или просьба. Хотя… приказом слова инквизитора тоже нельзя было назвать. Просто констатация факта, пусть тот пока и не свершился. И Дим последовал за протопресвитером, как и положено, держась в двух шагах за его левым плечом. Бывший великий магистр, кажется, совершенно не интересовался причинами, которые привели к нему молодого ходока. Он просто прогуливался по своему саду и, обращая внимание гостя то на одно растение, то на другое, с гордостью рассказывал о том, кто и когда привез ему саженцы или семена и сколько труда ему пришлось приложить, чтобы растения прижились как следует. Причем рассказывал настолько искренне, что у собеседника почти не оставалось сомнений в том, что протопресвитер просто рад похвастаться своим садом. Постепенно Дим расслабился и разговорился сам. Хозяин дома слушал и отвечал на вопросы внимательно, вдумчиво… и нервное напряжение гостя медленно отступало, оставляя лишь спокойствие и умиротворение.

— Эмоции, чувства, желания… это то, что делает нас людьми, Дим. Без них любой человек — лишь пустое тело, не способное ни к добру, ни ко злу. Чувства могут быть приятными и неприятными, болезненными или дарующими радость, но не они порождают Свет или Тьму. Это результат наших поступков, и только. Вспомни кодекс. Намерение не есть деяние, — проговорил протопресвитер, когда они вдруг оказались у чугунных ворот внутреннего двора. — Я успокоил твое сердце, Дим? Замечательно. Тогда… пройдем в кабинет, у меня, знаешь ли, тоже имеется к тебе разговор.

А я еще удивлялся, что его преосвященство так быстро согласился меня принять! Сразу должен был догадаться, что это ж-ж-ж неспроста, как говорит сосед. Но надо признать, что поднятая им тема оказалась весьма и весьма злободневной.

Кабинет протопресвитера впечатлил духа не меньше, чем обстановка дома. Да и я, признаться, в какой-то момент поймал себя на мысли, что было бы неплохо в будущем обзавестись подобным. Мягкий ковер глушит шаги, резные кресла у камина удобны и располагают скорее к отдыху, чем к работе с документами. А вот стоящий у высокого стрельчатого окна широкий и массивный стол с затейливой надстройкой, в которой прячутся многочисленные ящички и полки, наоборот, выглядит намного более удобным для работы, чем привычное мне по дедову кабинету высокое бюро, читать и писать за которым приходится исключительно стоя. И конечно, высокие и крепкие дубовые шкафы вдоль одной из стен, под завязку забитые книгами и свитками.

Забранное свинцовым переплетом окно давало достаточно света, так что, оказавшись в кабинете, его хозяину не пришлось зажигать алхимические светильники, которых здесь было, на мой взгляд, даже несколько больше, чем необходимо. Указав мне на одно из кресел у неразожженного по летнему времени камина, его преосвященство позвонил в колокольчик и, молча усевшись в соседнее кресло, сложил руки в замок. Но прежде чем он заговорил о деле, в кабинет проскользнул уже знакомый мне слуга.

— Оранжад со льдом, сударь Дим? Или, может быть… вина? — с еле заметной усмешкой взглянул на меня инквизитор, явно наблюдая за тем, как скривилось мое лицо при упоминании алкоголя. Может быть, похмелье уже давно меня оставило, и даже от сопутствующего ему запаха не осталось и следа, но уж больно неприятные воспоминания сохранились у меня о нынешнем утре.

— Благодарю, ваше преосвященство. Оранжад был бы в самый раз. Погода…

— Согласен. В такую жару нет ничего лучше, чем глоток цитруса со льдом, — отозвался инквизитор и бросил короткий взгляд на слугу. Тот молча кивнул и исчез, а я в очередной раз подивился схожести поведения людей протопресвитера и дедова слуги.

Пока я размышлял над этим фактом, а инквизитор задумчиво смотрел в окно, слуга успел выполнить безмолвный приказ своего господина и вернулся в кабинет с небольшим затейливым столиком на колесах, который он остановил между нашими креслами. После чего слуга поклонился и исчез, а встрепенувшийся инквизитор лениво потянулся к приготовленному для него уже наполненному кубку. Я последовал его примеру. Ледяные кубики глухо ударились о стенки серебряного сосуда, и я с удовольствием пригубил холодный сладкий напиток.

— Итак, ходок Дим, — поставив свой кубок на столик, заговорил инквизитор. — Как ты наверняка уже понял, я не просто так столь скоро откликнулся на твою просьбу о встрече.

— Ваше… — Я хотел было возразить, но протопресвитер остановил меня одним коротким жестом.

— Не стоит, Дим. Право, не стоит. У меня действительно есть свой корыстный интерес в нашей беседе, и я ничуть не сомневаюсь, что ты это понимаешь. Так что давай оставим экивоки и перейдем к делу, — произнес мой собеседник, и я согласно склонил голову. Действительно, я почему-то напрочь забыл, что передо мной не просто высокопоставленное лицо, а опытный воин, которому нет никакого дела до словесных кружев и паркетных расшаркиваний, столь любимых титулованной знатью. — Собственно, вопрос, который я хотел обсудить, прост. Уже всему Ленбургу известно положение, в которое поставил глава цеха ходоков Робар своих свободных коллег. Понять его можно, синдик искренне беспокоится о благополучии своего цеха и людей, и ход с мертвым рядом вполне вписывается в это его стремление. С другой стороны, свободные ходоки ему никто, даже более того, они, то есть вы, прямые конкуренты его цеху, и беспокоиться о вашем благополучии он стал бы в последнюю очередь.

— Я это понимаю, ваше преосвященство, — кивнул я, когда мой собеседник сделал паузу, чтобы глотнуть охлажденного оранжада. И решил немного подтолкнуть инквизитора к сути дела. А что? Сам же предложил не ходить вокруг да около! — И полагаю, вы желаете что-то предложить свободным ходокам, так неожиданно лишившимся львиной доли возможного заработка?

— Именно, Дим. — Если протопресвитер и понял мое действие, то виду не подал. Только ободряюще улыбнулся. — Церковь беспокоит тот факт, что привыкшие к определенному достатку свободные ходоки ради сохранения своих доходов могут пойти… скажем так, вразрез с законами города и империи.

— Ваше… — вскинулся я, но вновь был прерван.

— О, Дим, не возмущайся. Я понимаю, что ты сам и многие твои товарищи с негодованием отнесутся к предложению заняться контрабандой или чем-то еще в этом роде. Но ведь ты не можешь утверждать, что все свободные ходоки без исключения так же принципиальны, как ты. Человек слаб, Дим, и то, что он удерживается от зла, совсем не говорит о том, что он с той же легкостью удержится от нарушения закона. К сожалению, человеческое правосудие не столь неминуемо, как наказание Тьмы.

— Так чего вы хотите, ваше преосвященство? — спросил я, решив не продолжать бессмысленный спор о благочестии и законопослушности ходоков.

— Томарскому ордену нужны опытные проводники в Пустошах, — притворно равнодушно проронил инквизитор, любуясь затейливой чеканкой на своем кубке. — И свободные ходоки вполне могли бы стать такими проводниками. Не находишь?

— Под баннерами ордена, конечно? — усмехнулся я.

— Разумеется, — спокойно согласился инквизитор.

— Ваше преосвященство… — Я запнулся, пытаясь подобрать верные слова, и протопресвитер не стал мешать моим размышлениям. В конце концов я решил говорить все, как есть. — Ваше преосвященство, вы не задавались вопросом, почему свободные ходоки так упорно отказываются вступать в цех?

— Полагаю, ответ скрыт в первой части вашего самоназвания? — улыбнулся мой собеседник.

— Именно. Вы же предлагаете нам лишиться этой самой свободы. Связать себя уставами и правилами ордена. Субординация, подчинение приказам вне зависимости от их разумности… это, знаете ли, и есть то, от чего бежало большинство нынешних свободных ходоков. Кто-то досыта наелся субординации в легионах, кому-то встали поперек горла глупые приказы владетелей, посчитавших себя великими полководцами. Я ни в коей мере не хочу оскорбить орден, делающий столь многое для нашего несчастного мира, но многие из нас, обжегшись на молоке, предпочтут дуть на воду.

— Понимаю и благодарю за объяснение, — кивнул инквизитор, хотя фальшион дам в заклад, что все мои аргументы ему прекрасно известны, что отец Тон и подтвердил следующей фразой. — Что ж, я должен был убедиться, услышать эти слова от самих ходоков. Но это ведь не единственная форма сотрудничества, которую мы можем предложить свободным ходокам. Что вы скажете о мертвом ряде на поставки трофеев из Пустошей для Церкви? Об обучении братьев-рыцарей выживанию в руинах и об отдельных контрактах на сопровождение рыцарских отрядов? То есть о все той же разведке и проводниках?

— На условиях мертвого ряда? — протянул я, и инквизитор весело рассмеялся.

— О, чую повадки одного старого алхимика, — отсмеявшись, произнес мой собеседник и договорил уже серьезным тоном: — Этот вопрос я обсуждать пока не могу, Дим. Но ведь и ты не можешь сейчас говорить от всего сообщества свободных ходоков, не так ли?

— Не спорю, ваше преосвященство, — склонил я голову. — Но если я предложу застольной дюжине такой вариант, ручаюсь, к идее столь плотного сотрудничества с Церковью и орденом наше сообщество отнесется куда более благосклонно, чем к переходу под чужие баннеры.

— Не сомневаюсь, Дим. Ничуть не сомневаюсь, — покивал инквизитор. — Но все же давай пока не будем забегать так далеко вперед. Думаю, даже мое первоначальное предложение о поставках добычи из Пустошей уже должно вызвать определенный интерес со стороны твоих коллег. А о подробностях, в том числе и о личных контрактах, как и о мертвом ряде, мы сможем поговорить на официальной встрече с застольной дюжиной или выборными вашего сообщества. Ты ведь можешь поспособствовать ее осуществлению, не так ли?

— Полагаю, задавать вопрос о личности человека, сообщившего вам о моем возможном назначении стольником, не стоит, да? — вздохнул я.

— Почему же? — усмехнулся инквизитор. — Один алхимик так горд стремительным ростом авторитета своего внука…

— Старый интриган, — прошипел я.

— Прости? — в изумлении заломил бровь протопресвитер. Кажется, он принял мои слова на свой счет. Вот незадача!

— Прошу прощения, ваше преосвященство, — подскочил я. — Это я о дедушке.

— О да… — кивнул мой собеседник. — Твой дед всегда был тем еще лисом. Так что, Дим?

— Разумеется, я донесу щедрое предложение Церкви и ордена до сведения застольной дюжины и круга свободных ходоков, — с поклоном произнес я, мысленно костеря себя за всплеск эмоций.

— Вот и замечательно, — улыбнулся инквизитор, поднимаясь с кресла. Как я понимаю, время аудиенции истекло.

Так оно и вышло. Уже через минуту слуга отца Тона вел меня к выходу из особняка, а еще через пару минут я оказался на улице. Жарко!

— Фух! На этот раз было лучше. Могу поспорить, тогда этому инквизитору что-то было нужно именно от меня. — Выбравшийся из колодца моего сознания сосед был весел и доволен.

— Думаешь?

— Конечно. Или сегодня он поставил дело выше своих интересов, или в прошлую нашу встречу сей почтенный исследователь просто решил провести очередной эксперимент с моим участием, и результат его вполне удовлетворил. И второй вариант, говорю сразу, радует меня куда больше первого. Не хотелось бы еще раз испытывать что-то подобное, — отозвался дух.

— Будем надеяться, — согласился я, чувствуя, как меня накрывает любопытством соседа. — Да угомонись ты, сейчас все расскажу. Кстати, а ты совсем ничего не видел и не слышал во время нашей встречи?

— Абсолютно. Как только мы оказались в его саду, я тут же нырнул поглубже, — ответил сосед и заканючил: — Ну, давай уже, показывай, что там было! Ведь не только о твоих личных проблемах говорили, да?

— А ты откуда знаешь?! — изумился я.

— Пф! Ну ты уж меня за идиота не держи, — фыркнул дух. — Чтобы такая шишка, как здешний инквизитор, бросила все свои шишкины дела ради встречи с простым юнцом, желающим поплакаться ему в жилетку? Чушь и глупость.

— М-да, а я как-то об этом не подумал, — печально заметил я в ответ, и меня тут же окатило волной эмоций духа, принесшей успокоение и чувство поддержки.

— Не переживай. Это только в книжках герои рождаются бедными, но умными… или богатыми и гениальными. А в реальной жизни подобная предусмотрительность и понимание развиваются только с опытом… ну или под руководством очень талантливых учителей.

— Ты меня успокоил, — усмехнулся я.

— Обращайся, если что, — с нарочитой снисходительностью ответил сосед, но тут же рассыпался смехом и словно локтем в бок толкнул. — Давай уже свои воспоминания о встрече, мне же интересно!

Да пожалуйста, что мне, жалко, что ли? Я вытащил из памяти образ, и сосед погрузился в просмотр «кино», как он называет этот процесс. А я тем временем добрался до постоялого двора и после недолгих размышлений вытащил из шкафа подсумок с эликсирами. Пожалуй, пора принять последнюю порцию дедовых творений. Ну… береги меня Свет!

Да, такого со мной еще не бывало. Дать бы деду по лицу за этот эксперимент, да боюсь, не поможет! Он всегда был ушибленным на всю голову исследователем, и никакая трепка этого факта изменить не в состоянии. Соседа жаль. Если бы я только мог предположить, что он так отреагирует на прием последней порции эликсира, обязательно заставил бы деда что-нибудь придумать. Впрочем, если бы да кабы… я бы и для облегчения своего самочувствия с него что-то затребовал.

Это утро было первым за ту неделю, что прошла с момента принятия мною пресловутого эликсира, когда, проснувшись, я почувствовал себя так хорошо. Ни головокружения, ни галлюцинаций, ни идиотской неуклюжести, из-за которой я набил больше шишек, чем за всю свою предыдущую жизнь. А самое главное, никакой слабости и тошноты. В теле поселилась невообразимая легкость, а каждый шаг, как мне кажется, вот-вот превратится в полет.

Радость от хорошего самочувствия была так велика, что даже уже ставшее привычным нытье и ворчание духа не смогли стереть улыбки с моего лица.

— Сегодня я еще не ворчал и не ныл, между прочим. — Тон соседа был сварлив и резок. — Но вообще-то мог бы и посочувствовать, поскольку я себя чувствую ничуть не лучше, чем всю прошедшую неделю. По крайней мере, слабость меня так и не отпустила.

— Не понял, — отозвался я, притормозив перед дверью своей комнаты. — Ты же вроде бы должен ощущать то же, что и я, разве нет?

— Вот такой сюрприз, блин. Представляешь? — Если бы сосед мог, он, наверное, скривился бы, а так по моим чувствам лишь резануло неприкрытым сарказмом.

— Извини. Может, наведаемся к деду? Попробуем с его помощью выяснить, что с тобой происходит? — спросил я.

— Так и так идти придется. Он же с тебя не слезет, пока не изучит все последствия эксперимента, — ворчливо отозвался дух и тут же добавил: — Причем идти придется уже сегодня.

— Почему? — не понял я. Честно говоря, у меня были большие планы на сегодняшний день, и они совершенно точно не включали визит к деду, на котором тот так настаивал. Дышать миазмами готовящихся зелий и эликсиров, когда я только-только пришел в себя? Вот уж дудки!

— Если ты забыл, то вчера вечером, сразу после ухода старого, посыльный принес уведомление о времени сбора круга ходоков. И он наступит завтра в полдень.

— Вот ведь! — Я скривился. Мне доводилось трижды присутствовать в круге, и еще ни разу это собрание не заканчивалось меньше чем через пять-шесть часов. А однажды нам пришлось просидеть там все шестнадцать часов, пока не были определены все вопросы, решение которых должно было лечь на застольную дюжину. Учитывая же, что визит к деду наверняка займет не один час, завтрашний день может стать совершенно выматывающим! Сосед прав. Придется задвинуть все идеи по поводу отдыха куда подальше и выдвигаться к деду прямо сейчас. Тогда, глядишь, у меня останется в запасе хотя бы вечер. А может, отложить встречу на послеобеденный отдых?

— Где гарантия, что в этом случае визит к твоему деду не затянется до рассвета? — резонно возразил сосед. И я вновь вынужден был признать его правоту. Но уж завтрак-то мне точно никто и ничто не испортит!

Дед действительно затянул нашу встречу надолго. Пришел я к нему в обед, а уйти смог только после заката. И никакого послеполуденного отдыха! Пробы, соскобы, проверки, разговоры с моим соседом и прочая муть. Счастье еще, что терзавшая духа слабость сошла на нет сама собой, и дед довольно скоро от него отвязался. Как бы то ни было, к моменту, когда старый наконец сообщил, что работа окончена, я готов был на стены лезть. И полез бы, если бы не открытая дедом дверь, ведущая из его лаборатории на свежий воздух.

— «Имперский вестник»! Покупайте «Имперский вестник»! Поместный Собор объявил новый Поход Света! Восточные маркграфы собирают войска! Покупайте «Имперский вестник»! — Чумазый мальчишка с огромной сумкой на плече вручил прохожему газету и, получив от него пару медяков, помчался дальше, выкрикивая заголовки. Когда он пробегал мимо меня, я не удержался и, поймав разносчика за шиворот, тоже приобрел себе один выпуск еженедельника. Не люблю газет, хоть ленбургских, хоть имперских, но не сегодня. Уж очень заинтересовали меня заголовки «Вестника».

Обзаведясь газетой, я огляделся по сторонам и, обнаружив в нескольких шагах от меня большую, оплетенную плющом веранду трактира, решил совместить приятное с полезным. Перекусить и почитать газету. Тем более что мой многострадальный желудок уже вовсю выводил жалобные рулады.

Устроившись за столом и сделав заказ, я развернул мягкие листы еженедельника и погрузился в чтение. Как оказалось, мальчишка не соврал. Поместный Собор действительно поддержал ордонанс императора и объявил о сборе «всех мужей, радеющих о деле Света» для очередного Похода на Пустоши. На самом деле не такая уж редкая штука эти походы, правда, обычно дело ограничивается выступлением нескольких маркграфов при поддержке местных инквизиторов. Но в этот раз все было масштабнее, и очевидно, что решение, принятое императором, не было спонтанным, поскольку в той же статье говорилось о единодушном согласии восточных маркграфов на участие в Походе и о присоединении к Походу Томарского ордена, подтвержденном самим Великим Магистром. С бухты-барахты такого единогласия не добиться, особенно от маркграфов, славящихся своей строптивостью и склочностью. Собственно, в империи есть только один человек, чье решение они могут принять без всякого ропота, — это император. Но даже по поводу способа исполнения этого самого решения маркграфы могут устроить… и устраивают такой гвалт, что императору приходится расписывать им все свои приказы от и до, иначе они будут спорить между собой о каждой мелочи до хрипа. В общем, если судить по статье. Поход готовится уже давно, но только сейчас решение о нем было озвучено для всей империи. А это значит, что до его начала осталось совсем немного.

— Похоже, император решил основательно раздвинуть границы. То-то будет радости у ненаследных дворян, а? Как мотыльки на свет полетят, — дочитав газету и расправившись с принесенным мне жарким, обратился я к соседу. — Вот и стало понятным, зачем вдруг его преосвященству понадобились свободные ходоки.

— Смотри-ка, да ты никак учишься думать и делать выводы, а? — В тоне довольного жизнью соседа явно послышались язвительные нотки. Впрочем, этим он и ограничился. — Похоже, ты прав, Дим. И по поводу давней подготовки Похода, и по поводу желания императора расширить пределы своих владений… и в выводах о возможном привлечении свободных ходоков к этому делу. Действительно, в освоении новых земель их помощь будет неоспоримой. Разведка, зачистка черных пятен… инквизитор вовремя подсуетился, — заметил дух и, чуть подумав, добавил: — Очень вовремя.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился я.

— Ничего, Дим. Так, мысли, э-э… вслух, если можно так выразиться, — отмахнулся сосед, и я не стал настаивать на подробностях: захочет — сам расскажет, а у меня сейчас и других дел полно.

Весь вечер я посвятил чтению документов, что передал отец Тон для круга ходоков. Раньше у меня просто не доходили до них руки. Да и пытаться разобраться в хитросплетении инквизиторских предложений, когда организм идет вразнос, а голова напоминает чугунный колокол, по которому со всей дури долбит церковный служка-неумеха, было просто невозможно. Вот и пришлось отложить это дело напоследок. Что было бы, если бы я не успел прийти в себя к созыву круга? Ничего. От меня же не требуется высказывать свое мнение по предложениям протопресвитера. Я здесь вообще выступаю лишь как гонец, так что и беспокоиться не о чем. Но раз уж выдалась такая возможность, то почему бы и не изучить получше переданные для круга документы?

Собрание круга давно закончилось, ночь уже уступала права очередному летнему утру, а я валялся в постели на постоялом дворе Арса и все никак не мог избавиться от слов соседа, так и крутящихся в моей голове. Ходоки — изгои империи? Как? Почему? Мне всегда казалось, что мы занимаемся важным и нужным делом. Что делали бы без нас цеха алхимиков и зельеваров? Чем целители лечили бы больных? Чем алхимики обрабатывали бы броню и оружие? Как они создавали бы свои артефакты, которыми с таким удовольствием пользуются жители освоенных земель?

Мы берем деньги за свои трофеи? Да, но ведь и нам никто не выдает бесплатной экипировки, а трактирщики не блещут бескорыстием и не горят желанием задаром накормить уставших ходоков и так же задаром предоставить нам кров. Любой труд должен быть оплачен, а если он еще и связан с ежедневным риском, то должен быть оплачен вдвойне! Можно, конечно, привести в пример тех же рыцарей, что косой проходят по Пустошам, вырезая сотни тварей зараз, или действующих тем же методом копий маркграфов, но ни те ни другие не занимаются сбором трофеев. Их задача в другом — пройтись огнем и мечом по Пустошам, обезопасив тем самым границы освоенных земель, получить свою долю славы и вернуться обратно под защиту каменных стен крепостей и орденских командорств. А мы — изгои?

— Именно, — подтвердил дух. — Ходоки живут лишь на окраинах освоенных земель. Их слишком редко можно встретить в центральных провинциях, и большинство местных жителей не имеет о вас никакого понятия. Что-то слышали, и только. Там любой ходок — всего лишь простолюдин с оружием. То ли разбойник, то ли наемник, то ли все сразу. Непредсказуемый и опасный, готовый вскрыть глотку любому дворянчику за косой взгляд или пренебрежение.

— За оскорбление, — поправил я соседа, на что тот фыркнул.

— Это с твоей точки зрения. А дворяне просто не понимают, что высокомерие и наглость, с которыми они привыкли обращаться с чернью, для ходоков оскорбительны. По крайней мере, большинство дворян. Я думал, что это для тебя давно не секрет, ты же неоднократно видел, как они ведут себя в Ленбурге… до первой стычки, правда. Но в центральных провинциях власти не обламывают дворян так, как это делают здесь. Кроме того, не стоит забывать о том, что в глазах многих вы зарабатываете на зле. Не уничтожаете его, подобно рыцарям, служащим империи и Свету, а наживаетесь на нем, даже уничтожая жвальней и ходячих мертвяков. Вы ходите в Пустоши за трофеями, и уже одно это отличие от бла-ародных «служителей Света» делает вас в глазах людей чуть ли не исчадием зла. И это мнение опять же большей частью в чести у дворянства. У паркетных шаркунов, восторженных юнцов, упертых рыцарей-фанатиков… в общем, у многих, Дим.

— А обычные люди? — спросил я.

— Обыватели… горожане и крестьяне — для них нет разницы между ходоком и наемником, они просто ее не видят. В конце концов, в центральных провинциях ходокам делать почти нечего, там с редкими черными пятнами справляются рыцари и инквизиторы, так что местные жители просто не в курсе ваших правил и привычек. Для них любой вооруженный безродный, не состоящий на службе императора или в копье дворянина, либо бандит, либо наемник. Последних же обыватели терпеть не могут и вполне заслуженно. Представляешь, как ведут себя наемничьи банды в завоеванных городах или занятых селах?

— Откуда ты это все знаешь? — удивился я.

— В отличие от некоторых, я не только слышу, о чем говорят люди, но и слушаю, — гордо ответил дух, но уже через секунду примирительно добавил: — Если помнишь, некоторые твои знания и воспоминания мне доступны без всякого разрешения, а когда Полуногий заговорил о налаживании отношений с империей, твои воспоминания о встречах с жителями центральных провинций всплыли по одному-единственному желанию. В своих немногочисленных визитах в другие имперские города ты просто не замечал взглядов окружавших тебя людей и их шепотков. Но могу заметить, в таком положении есть и свои плюсы.

— Это какие же? — хмуро спросил я, с подачи соседа получив несколько подтверждающих его слова образов… образов из моей памяти.

— Восторженные девчонки, Дим! В глазах всяческих дочек трактирщиков, внучек деревенских старост и начитавшихся любовной лирики молоденьких дворяночек ты выглядел буквально романтическим героем. Настолько, что тебе стоило лишь бровью повести, и они бы с визгом повыпрыгивали из панталон! — расхохотался дух, с-скотина такая!

Следующие несколько дней слились для меня в сплошную круговерть. Я мотался между стольниками и Ленбургским Домом, словно посыльный мальчишка, по несколько раз за день, таская с собой ворох бумаг. Переписку между инквизитором и свободными ходоками ни Церковь, ни мои коллеги не желали доверять никому другому. Почему? Кто бы мне самому ответил на этот вопрос. А уж когда к этим заочным переговорам присоединился наш уважаемый бургомистр… У-у-у! И ведь дело еще даже не дошло до личной встречи сторон, а я уже готов был повесить язык на плечо. Умотался!

Честно говоря, в другое время я, наверное, был бы совсем не рад такой занятости, но сейчас это было именно то, что мне нужно. Пусть беседа с отцом Тоном немного облегчила мое состояние после встречи с Бел… с Лаской, пусть неделя «болезни» избавила меня от дурных мыслей, сейчас только полная загруженность да постоянные язвительные шутки соседа не позволяли мне завыть от боли… и обиды.

Правда, понял я это лишь спустя неделю, когда стороны наконец согласовали предварительные условия и договорились о той самой личной встрече. Тем вечером я, уставший как неделю удирающий от бредней олень, завалился в свою комнату, стянул с ног сапоги и, упав на смятую постель, уставился невидящим взглядом в потолок. Мыслей не было, желаний что-либо делать тоже. Да меня даже появление в комнате служанки, принесшей ужин и бутылку вина, не смогло расшевелить. Вот тогда-то сосед в присущей ему ернической манере и заметил, что я наконец-то перестал фонить «этой отвратительной жалостью к себе». Я бы, может, даже разозлился на духа, но вместо этого ощутил лишь небольшой укол боли в сердце, и… все. Я слишком устал, у меня просто не осталось сил, чтобы чувствовать что-то большее. Наверное.

Моя беготня закончилась только через две недели, когда стороны наконец подписали соглашение. Но даже этот приятный момент не обошелся без сюрпризов и небольших потрясений. Одним из них стало неожиданное для многих ходоков признание Церковью, Томарским орденом и бургомистром имперского города Ленбург нового цеха, с весьма простым уставом, закрепившим на бумаге обычаи и традиции свободных ходоков. Правда, дабы не дразнить гусей и Робара, в названии нового цеха, как и в его уставе, слово «ходок» вообще не употреблялось. Но какая разница, как называться, ходоком или пустынным егерем? Суть дела от этого не меняется, ведь так.

Жаль только, что среди моих коллег нашлось несколько десятков человек, отказавшихся вступать в новый цех, хотя это не требовало от них принятия и сотой доли тех обязанностей, что возлагает на участников гильдия ленбургских ходоков. Ни обязательных взносов, ни строгой иерархии и непременного подчинения младших старшим наш цех не предусматривает. Да о чем говорить, если мы даже оставили систему выборных стольников, собираемых для решения конкретных задач, стоящих перед сообществом?

В общем, дело было сделано, цех создан и договор с Церковью заключен. Потрясение меня ждало в тот день, когда я получил свой гильдейский знак, небольшую серебряную бляху в виде щита со стилизованным изображением кинжала, вонзенного в череп жвальня. Деда я встретил все в той же «Старой жабе». Учитывая, что у алхимиков и зельеваров полно своих излюбленных трактиров, эта встреча уже сама по себе была поводом для удивления, но еще больше я изумился, поймав довольный взгляд, который дед бросил на приколотую к моему берету новенькую бляху. Впрочем, с не меньшим удовольствием он взирал и на новенький щит с таким же изображением, приколоченный к центральному столбу в зале.

— И что бы это значило? — протянул я, усаживаясь за стол напротив старого.

— Просто радуюсь удачному исходу дела, — улыбнулся дед в усы. — Как по нотам…

— Не понял, — честно признался я.

— Да чего здесь непонятного! — неожиданно прорезался сосед. — Он же смотрит так, словно это его рук дело. Как на итог удачного эксперимента.

— И правда похоже… — присмотревшись к деду, мысленно ответил я духу. — Но как… подожди, ты хочешь сказать…

— Именно так, — отозвался довольный сосед. — Я не я, если наш ушлый дедушка не приложил своих шустрых ручонок ко всей этой затее с новым цехом и мертвым рядом с церковниками.

— Ну, де-эд, — покачал я головой. На что тот усмехнулся.

— Догадались, да? — сделав длинный глоток из кружки и одним движением ладони смахнув с усов пену, произнес он. Кружка грохнула о столешницу, и дед развел руками. — Каюсь, виновен по всем пунктам. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что тут и наш инквизитор поработал.

— Но зачем? К чему такие сложности? — недоуменно спросил я.

— Да не было никаких сложностей, — отмахнулся дед. — Отцу Тону не по душе то, во что превращается гильдия ходоков, равно как мне не нравится глава этого цеха. Работать с ним тяжело и неприятно, а учитывая, что в Походе без вашего брата нам не обойтись, мы и постарались решить этот вопрос к общему удовольствию.

— Ты именно поэтому не стал препятствовать заключению договоров между цехами и вогнал всех свободных в вилку? — вздохнул я. — И наверняка бургомистру то же самое посоветовал, да?

— Конечно, — пожал плечами дед. — Иначе как бы нам удалось заставить вас объединиться в новый цех, пусть и анархический настолько, что даже у нас с его преосвященством ум за разум заходит от одного вида его устава в десяток фраз? И как бы Церковь заключила с вами мертвый ряд, если по закону без собственной гильдии вы, уж извини, просто вооруженный сброд? Да и Робару надо было кость бросить, чтобы не шумел и не устраивал свар. Уж кому, как не свободным ходокам, знать, что этот хитрован просто обожает держать пальцы во всех пирогах разом.

— Это точно, — вынужденно согласился я.

— Честно говоря, я до сих пор несколько удивлен тем, с какой легкостью ваше свободолюбивое сообщество позволило загнать себя в рамки цехового устава, — после некоторого размышления заметил старый.

— С легкостью? — Против воли мои брови полезли вверх. — Ну да, это же не тебе пришлось неделю убеждать этих наглых, упертых… э, да кому я говорю! Единственное условие, кое-как примирившее их с необходимостью создания цеха, — это обещание, что любые изменения в его уставе будут проводиться исключительно полным кругом! И то почти три десятка именованных ходоков отказались вступать в гильдию. Между прочим, не самых худших бойцов, дед!

— Что, действительно толковые люди? — нахмурился дед. Я кивнул. — М-да, ну, чего-то в этом роде стоило ожидать, конечно… А впрочем, кто мешает новому цеху выступать в качестве нанимающей стороны, на условиях свободного выхода? Не хотят вступать в гильдию — пожалуйста. Будут работать, как прежде работали с частными заказчиками. Им-то какая разница, кому пойдут трофеи — ленбургским зельеварам или церковным алхимикам?

— Думаешь, получится? — Я побарабанил пальцами по столешнице.

— А почему нет? — ухмыльнулся дед. — У вас же робары не водятся, одеяло на себя тянуть не станете. Да и дружеские отношения с отказавшимися идти под крыло новой гильдии вам еще ой как пригодятся. Разве нет?

— Может быть, ты и прав, — задумчиво покивал я и решительно поднялся из-за стола. — Извини, но, кажется, у меня появились дела.

— Иди уже, восьмой стольник, — махнул рукой старый, и я, кивнув ему на прощанье, отправился на поиски Андрэса. Предложение деда стоило довести до застольной дюжины как можно скорее.

Но не успел я выйти из «Старой жабы», как меня чуть ли не за руку поймал посыльный из Ленбургского Собора.

— Сударь Дим, вас желает видеть его преосвященство инквизитор Тон. Немедленно.

— Вот ведь! — Я сплюнул на пыльную мостовую и тихо выматерился вслед растворившемуся в толпе служке. Глянув на ратушные часы, убедился, что до послеобеденного отдыха еще пара часов, так что искать инквизитора в его особняке бессмысленно. А значит, мой путь лежит в Ленбургский Дом.

Откладывать визит к его преосвященству я даже не подумал. Уж если посыльный сказал «немедленно», понимать это стоит буквально. Не стал бы инквизитор разбрасываться такими безапелляционными выражениями без особой необходимости, тем более что я ему не подчиненный. Но, очевидно, добраться до святого отца столь скоро, как он на том настаивал, мне было не суждено. Едва я свернул на Круглую улицу, как дорогу мне преградила компания из трех мордоворотов, а еще двое перекрыли пути отступления. Кажется, «ночники» перепутали время суток…

Вопреки моим ожиданиям, нападающие не стали терять время на озвучивание всякой чуши вроде пресловутого «кошелек или жизнь» и, едва посчитав, что мне уже от них никуда не деться, молча атаковали. Это оказалась не единственная странность в их действиях. Обычно «ночники» стараются обойтись без убийств, не желая привлекать к себе излишнее внимание со стороны властей. По крайней мере, в Ленбурге дело обстоит именно так. Но в этот раз все было иначе, о чем весьма красноречиво говорили кинжалы в руках нападавших.

Фальшион сам прыгнул в руку, а в следующую секунду мир вокруг меня выцвел и замедлился. Движения противников показались тягучими, словно они двигаются в толще воды. Ощущения были очень похожи на то, как я себя чувствовал под действием дедовых эликсиров, но, даже имея такое преимущество, терять время на сторонние размышления глупо. Удар кинжала первого из добравшихся до меня разбойников я прервал встречным движением. Фальшион вмиг отсек вооруженную кисть нападавшего, и тот чуть не оглушил меня своим воплем. Резкое движение тяжелого клинка вскрыло глотку бандита, заставляя его захлебнуться криком. Один готов.

Разворот, и следующий удар легко распорол колет второго бандита, прочертив стремительно расходящуюся багровую борозду на его груди, обнажая перерубленные тяжелым клинком ребра. Добавить пинком в живот, чтобы освободить место для маневра, и противник, впечатавшись спиной в стену дома, медленно сполз по ней на брусчатку. Второй готов. Рывок вперед, и фальшион в моей руке легко подсекает ногу третьего разбойника. Добить подранка! Есть третий.

Уйти в сторону от медленно летящего в голову клинка и коротким ударом эфесом в зубы отправить четвертого наземь. Без сознания. Это хорошо, будет кого допросить после боя. Остался один.

Оглядевшись, понимаю, что последний бандит уже развернулся и старательно перебирает ногами, стремясь как можно скорее сбежать с поля боя. Э-э-э, нет, тварь. Не уйдешь!

Вырванный из отрубленной руки кинжал отправился в полет и с низким шмелиным гудением вонзился в спину беглеца. Готово дело.

Да уж… это было проще, чем биться с тварями в Пустошах. Намного проще! Тряхнув головой, отправляю вытертый платком фальшион в ножны и чувствую, как мир вновь расцветает всеми красками и ускоряется течение времени. Из ушей словно затычки вынули, и звуки вновь обрели привычные тона. Опустившись на лавку под стеной одного из домов, я утер со лба выступивший пот и, прикрыв глаза, подставил лицо легкому ветерку.

Правда, окончательно расслабиться мне не удалось. То ли вопль первого бандита, то ли хрипы и скулеж второго урода, очевидно, привлекли внимание к этому месту. А может быть, какой-то невезучий горожанин увидел нашу стычку. Как бы то ни было, не прошло и пяти минут, как из-за угла, громыхая оружием и скрипя амуницией, показался отряд стражников. Две обычных тройки. Неудачно. Я-то думал, что у меня будет возможность допросить оставленного в живых нападавшего, а теперь… теперь с этой идеей можно попрощаться. Что к стражам попало, то пропало. По крайней мере, рассчитывать на то, что мне удастся самому прочесть допросные листы, было бы глупо. Но… а, ладно, сейчас-то что об этом рассуждать?

На миг замерев перед живописной картиной устроенного мною побоища, сержанты переглянулись и… тяжело вздохнули. Ну да, понимаю и сочувствую. Это же у них теперь сколько забот прибавилось, ха! Кто бы мне посочувствовал… И на встречу с протопресвитером я теперь точно опоздаю.

— Сударь… — Пока подчиненные осматривали поле боя, командиры добрались до меня. И теперь стояли в паре шагов, настороженно поглядывая на мои руки. Правильно, наверное. Если со стороны смотреть, так меня в этой ситуации, пожалуй, вообще надо под прицелом арбалета держать. На всякий случай.

— Дим Гренадер. Свободный ходок, прошу прощения, теперь уже пустынный егерь, — кивнул я напряженно взирающим на меня сержантам. — Вы что-то хотели спросить?

— Э-э-э… что здесь произошло, сударь Дим? — Старший из двух стражников, пришел в себя быстрее своего более молодого коллеги.

— Нападение. Пятеро разбойников напали на меня. Еще и четверти часа не прошло, — ответил я. — Двоих я точно насмерть зашиб, один наверняка жив, а еще двое… пятьдесят на пятьдесят.

— А… — заговорил было второй сержант, но его перебил возглас одного из стражников, занятых осмотром тел:

— Господин сержант, здесь живой!

Я лениво глянул в сторону завопившего бойца и кивнул. Ну да, стоит как раз рядом с тем разбойником, что схлопотал эфесом в зубы. А вот отправленный мною в полет к стене бандит, кажется, не выжил. Скулить перестал, да и взгляд остекленел. Точно труп.

Как и следовало ожидать, вместо визита в собор мне пришлось отправляться в Дозорную башню, в гости к страже. Точнее, в охраняемые ею подвалы, где содержатся дожидающиеся суда неудачники, к которым я вскоре и присоединился. Хорошо еще, что камера в здешних темницах мне досталась вполне удобная. Прохладно, конечно, но после жары, царящей наверху, это даже неплохо. А так стражники удивительно приветливые, настолько, что не только снабдили меня чернилами и бумагой, но даже передали деду мою записку, в камере сухо и довольно светло благодаря расположенному на недосягаемой высоте оконному проему, забранному не частой, но массивной решеткой. Да и сенник мало чем отличается от тюфяка в моей комнате на постоялом дворе. В общем, вполне неплохое место для кратковременного отдыха. Если бы не еда… впрочем, если представить, что я вновь на мели и вынужден жрать ту кашу, что подает Арс своим безденежным постояльцам, сходство станет почти полным.

— Эй, Гренадер! На выход. — Глухо лязгнули засовы на толстой, набранной из досок мореного дуба двери, скрипнули мощные петли, и в дверном проеме возникла массивная фигура стражника. Несмотря на свой звероватый вид, Линг оказался вполне вменяемым человеком и отнесся ко мне как к новому постояльцу его «гостиницы», почти по-дружески. Настолько, что прошедшие три дня моего заключения мы провели с ним за игрой в нарды под терпкое домашнее вино. Ну да, история о моем «великом сражении» с пятеркой оборзевших разбойников довольно быстро разошлась среди стражников и, очевидно, нашла отклик в их душах. Ничем другим объяснить подобное отношение к своей персоне, как и тот факт, что мне были выделены такие «королевские покои» вместо настоящей подземной темницы, каковых в Дозорной башне хватает, я не могу.

— Что, уже суд? — поинтересовался я, поднимаясь с лежака.

— Суд? — хохотнул Линг. — Не для тебя. Люди бургомистра уже все выяснили. Подпишешь лист видока — и свободен. Давай-давай, пошевеливайся! Впервые вижу такого ленивого заключенного. Будь я на твоем месте, уже бежал бы к выходу, а ты тут рассусоливаешь!

— А куда торопиться-то? — пожал я плечами. — У вас же здесь не тюрьма, а какой-то курорт. Тепло, светло, отдыхай не хочу. И никаких забот, самое главное. Никто никуда не гоняет, ничего не требует… красота.

— Топай уже. Курортник, — хмыкнул Линг, подталкивая меня к выходу. — А то следователь с закатом уйдет домой — и останешься здесь еще на день.

— Так, может, я того и желаю, — улыбнулся я.

— Вот все вы, ходоки… с придурью, — отозвался стражник, отпирая дверь, ведущую из коридора на винтовую лестницу.

Два десятка вытертых каменных ступеней привели нас на первый этаж башни, где располагались служебные помещения стражи. Кабинет имперского следователя оказался небольшой каморкой. Здесь не было личных вещей, да и вообще помещение производило вид абсолютно нежилого. Стол, пара тяжелых лавок да алхимический светильник под низким потолком, вот и вся обстановка. Да какая обстановка, здесь даже окна нет.

— Вот не думал, что кабинет следователя может быть хуже камеры, — неподдельно удивился я.

Сидящий за столом напротив входа седой и слегка обрюзгший господин, с хрипом втянув ртом воздух, глянул на меня прозрачными рыбьими глазами и, скривившись, молча указал на свободную лавку. М-да, это как же нужно было помять физиономию, чтобы целители не смогли привести нос бедолаги в порядок, дав ему возможность нормально дышать?

Пожав плечами, я последовал столь вежливому предложению и уставился на следователя. Форменное сюрко слегка засалено, фигура грузная, чуть оплывшая, но руки даже под плотной тканью бугрятся мышцами, а на ладонях характерные мозоли. Да и кольчужная рубаха под сюрко выглядит ухоженной. Несмотря на немалый возраст и комплекцию, хозяин кабинета следит за экипировкой и явно не пренебрегает тренировками. О том же говорит и длинный меч, прислоненный к столу рядом с ним. Потертая, лоснящаяся кожа на рукояти ясно говорит о том, что оружие это далеко не парадное, и его владелец уделяет работе с ним немало времени.

— Итак, сударь Дим, до недавнего времени свободный ходок, а ныне представитель цеха пустынных егерей. Сын Менара Гривы, внук ленбургского советника Вурма. Правильно?

— Именно так, — кивнул я, с некоторым трудом поняв тот скрип, что мой собеседник считает своим голосом.

— Не поверишь, Дим. Первый раз имя деда слышу, — встрял сосед. Пришлось его одернуть. Если он мне в уши дуть будет, могу речь следователя не разобрать — уж больно тихо и невнятно он… скрипит. Хотя в том, что дух не слыхал раньше имени деда, ничего удивительного нет. Он же бóльшую часть своих знаний об окружающем мире черпает из моих воспоминаний, а я не имею привычки называть старого по имени. Да и окружающие его больше господином алхимиком, а теперь господином советником кличут. В общем, ничего удивительного в этом факте нет.

— Следователь Барн. Что же вы так, сударь Дим? — покачал головой хозяин кабинета, вороша разложенные перед ним на столе бумаги. — Ваш цех только-только появился, а уже устраиваете дрязги с гильдией уважаемого Робара?

— А он здесь при чем? — не понял я.

— Ну как же, стычка у вас с кем была? — делано удивился следователь и, не дождавшись моего ответа, продолжил, ткнув пальцем в один из документов: — С ходоками ленбургского цеха. И какой же вывод можно сделать из этого факта, милостивый государь? Не успели свободные ходоки наконец собственную гильдию создать, а уже нос задрали. Нехорошо. Оно конечно, единственный выживший из ваших противников признал, что их компания вас сама на драку спровоцировала, но ведь это же не повод, чтобы их на тот свет отправлять. Вы же все-таки не дворяне какие, чтобы по поводу и без дуэлировать, а? Или у нынешних ходоков ленбургские обычаи уже не в чести?

— Спровоцировали, значит. Пятеро на одного… ну-ну. Да еще и дуэли… Интересно. — Я, честно говоря, от таких новостей слегка опешил.

— О! А вы не согласны с такой трактовкой, значит? Ну-ка, ну-ка, поведайте старой ищейке свое видение происшедшего. Очень интересно послушать, да, — тут же прищурился следователь.

Что ж, почему бы и не рассказать? Не оставлять же такого славного собеседника в плену заблуждений. Кстати, надо бы не забыть попросить его о встрече с тем уцелевшим разбойником… точнее, ходоком Робара. Но это позже.

Рассказ не занял много времени. Следователь, надо отдать ему должное, не стал особо терзать меня вопросами и, внимательно выслушав и записав мою историю, протянул заполненный допросный лист… не забыв при этом смерить меня испытующим взглядом, словно сомневаясь в том, что я знаком с грамотой.

— Прочитайте и, если нет возражений по записанному с ваших слов, подпишите.

Я пробежал по тексту взглядом и, чуть подумав, подписал лист там, где указал следователь. Забрав бумагу, Барн кивнул и, аккуратно разгладив ее на столе, вложил в папку, куда отправились и остальные документы.

— Свободны, егерь Дим. Ждите приглашения в суд как потерпевшая сторона.

— Это обязательно? — скривился я, поднимаясь из-за стола. Следователь только плечами пожал.

— Нет, конечно. Свидетельство я снял, а суд и без вашего присутствия обойдется… но мало ли что вы захотите добавить к своим нынешним показаниям, а? — хитро ухмыльнувшись, проскрипел Барн.

— Да я вроде бы уже все рассказал, что там еще добавишь? — недоуменно проворчал я.

— Молчи, Дим. За умного сойдешь, — неожиданно вмешался сосед, и я… послушался. Уж больно серьезный тон был у духа. Но, уже взявшись за дверную ручку, притормозил. С этими непонятками я чуть не забыл, что хотел спросить!

— А что с тем выжившим? Могу я с ним увидеться?

— Для чего? — делано лениво поинтересовался следователь.

— Да хотя бы чтобы спросить, зачем ему врать понадобилось, — пожал я плечами.

— Увы, сударь Дим, — развел руками Барн. — Встретиться с ним вы не сможете при всем желании. Помер ваш противник не далее как вчера, на закате. Сердце прихватило во время первого же допроса.

— Ой, гадость какая. Линяем отсюда, Дим. — Если бы мог, сосед скривился бы, словно лимон целиком сожрал. Ручаюсь.

Подстава… натуральная подстава! Пока носитель шагал по улицам Ленбурга, стремясь как можно быстрее добраться до купальни и своей комнаты на постоялом дворе Арса, я вновь и вновь прокручивал ход беседы со следователем и все больше убеждался в том, что мне очень, просто дико не нравится происходящее. Бандиты, оказавшиеся людьми Робара, их провокация, которой не было. Стычка представителей двух разных цехов и, наконец, смерть последнего нападавшего. Точнее, его вранье следователю и смерть. Нехорошо. Совсем нехорошо.

Можно, конечно, попытаться представить, что все это лишь последствие вспыльчивости и дурного нрава Робара, обиженного провернутой у него под носом операцией по созданию конкурирующего цеха. Но тут есть пара фрагментов, напрочь выпадающих из мозаики событий. Во-первых, сама атака гильдейцев. Понятно, что бить напрямую по советнику бургомистра или тем более по его преосвященству синдик городского цеха не посмеет. Если с дедом еще туда-сюда, городской советник ему все же ровня, то протопресвитер Меча — птица совсем другого полета, и Робар это прекрасно понимает, не может не понимать. За тявканье в сторону Церкви его в порошок сотрут, просто для профилактики и чтобы задавить иллюзии иных возможных «храбрецов».

Значит, трогать этих двоих синдик не станет ни при каких обстоятельствах. Остаются представители нового цеха. А кто больше всех суетился в процессе создания новой гильдии, если не считать советника и инквизитора? Мой носитель, который к тому же является близким родственником того самого советника и входит в застольную дюжину созданной гильдии. То есть пусть временно и ограниченно, но является одним из ее руководителей.

Что ж, учитывая нрав Робара, удар по такой цели, как выражение его отношения к происходящему и предупреждение для нового цеха, вполне логичен. Одно «но»… в этом случае люди синдика могли переломать Диму кости, покалечить и отправить его в госпиталь на долгое излечение, но убить — значило бы объявить войну всей гильдии пустынных егерей. На это синдик ходоков не мог пойти в принципе. Давить, вставлять палки в колеса, выживать конкурентов из Ленбурга — это одно, но прямое столкновение обернулось бы очень большой кровью и однозначно привело бы лишь к одному результату: полному запрету на любые объединения ходоков. И тем не менее люди Робара атаковали Дима именно с целью убийства. Первый фрагмент.

А в качестве второго выступает смерть последнего нападавшего. Сердечный приступ у ходока, не дожившего даже до сорока лет? Не смешно. Сердце любого ходока — тот еще неубиваемый насос, могу утверждать это наверняка. Зря я, что ли, штудировал воспоминания Дима о его учебе у деда? Он, конечно, больше алхимик и зельевар, чем целитель, но кто может знать о человеческом организме больше, чем ученый, разрабатывающий боевые эликсиры? Те самые эликсиры, которыми ходоки укрепляют организм, чтобы пережить очередной выход в Пустошь, между прочим. В общем, не верю я в приступ. Следовательно, мы имеем дело с убийством. Да только убрали этого неудачника уже ПОСЛЕ того, как он заговорил. Убили прямо в Дозорной башне, замечу. Опоздали? Может быть, может быть, в жизни случается всякое. Но опять же сильно сомневаюсь, что тот, кто сумел организовать смерть человека в подвалах стражи всего за одни сутки, мог бы допустить такой промах.

— Ты — параноик, знаешь? — заключил Дим, когда я поделился с ним своими мыслями.

— Может быть, — протянул я в ответ. — Но лучше жить, лелея свою паранойю, чем помереть доверчивым идиотом.

— Я не ослышался? — хохотнул носитель. — Это мне говорит некротический казус?

— Вот-вот. Считай, получил мудрость всего загробного мира из первых рук, — фыркнул я, даже не подумав обидеться. А собственно, на что? Факт есть факт. И обижаться на него так же бессмысленно, как бить лавку, о которую ушиб ногу.

— Ладно, мудрец. Я посоветуюсь с дедом, посмотрим, что он скажет по этому поводу, — заверил меня носитель, и я чуть успокоился.

Зря, очевидно. Когда умытый и сытый Дим явился в гости к старому Вурму, тот встретил внука довольно прохладно. Нет, алхимик ни в чем не обвинял моего носителя, но настроение у него было не ахти. Мне со стороны, если можно так выразиться, было хорошо видно, что хозяин дома чем-то всерьез обеспокоен, и если не ошибаюсь, волнение это было очень даже связано с его внуком. Ощущение, что мы с Димом вляпались в какие-то неприятности, росло.

— Отец Тон проверил Робара после этого… инцидента, — задумчиво проговорил дед, мимоходом кивнув слуге, вновь наполнившему его кубок вином. — Тьмы в нем не прибавилось. Конечно, это не абсолютное доказательство, но этот факт позволяет предположить непричастность синдика к нападению на тебя.

— Камешек на весы нашей с соседом правоты, — улыбнулся Дим, втихую примазавшись к моим выкладкам.

— Возможно, возможно, — покивал старый. — Но не забывай, что Робар не единственный человек в цехе ходоков, обладающий властью. Кроме него есть совет старших, казначей… да мало ли? И у каждого в этой компании могут быть свои резоны.

— То есть предполагаешь, что мне все же и дальше придется опасаться гильдейцев? — уточнил Дим.

— И их в том числе, — отозвался Вурм.

— Вот как знал, что не следует ввязываться в вашу авантюру, — вздохнул носитель, заслужив за это высказывание насмешливый взгляд деда. — Что?

— О том, что это наша авантюра, ты узнал буквально на днях, когда она уже подошла к завершению. Разве нет?

— Тьфу на тебя.

— И тебя туда же, — миролюбиво согласился дед и, осушив кубок, с резким стуком поставил его на стол. — Ладно, все это разговоры в пользу бедных. У нас с его преосвященством есть одна идея. Пока мы не сможем определить, откуда именно исходит опасность, оставаться в городе тебе нежелательно. Можно было бы организовать выход, но там устроить покушение еще проще, чем в Ленбурге. А потому… ты исчезнешь.

— Как и самое главное, куда? — вздохнул носитель. Спорить с дедом, когда он переходит на подобный тон, бессмысленно. Это уже выучил не только сам Дим, но и я.

— Незаметно и подальше отсюда, — коротко ответил старый, но, заметив взгляд носителя, все же снизошел до пояснений: — Уйдешь с одним из моих торговых партнеров. И отправишься сначала в Нойгард, отвезешь послание протопресвитера Великому понтифику. А оттуда, скорее всего, тебя направят в один из лагерей, где собираются будущие участники Похода. Покрутишься среди дворянской молодежи. Заведешь полезные знакомства.

— Дворяне? — скривился Дим. — Замечательно. Я буду среди них словно белая ворона, дед!

— Ну, среди тех, кто идет в Поход, паркетные шаркуны — редкость, так что, думаю, найти пару-тройку единомышленников среди ищущей славы молодежи для тебя не составит труда. Ну а разница в статусе… Шарни! Мою шкатулку сюда!

Неслышно появившийся слуга поставил на стол небольшую серебряную шкатулку, украшенную причудливой чеканкой в виде растительного орнамента, и так же незаметно удалился прочь. Дождавшись, пока за Шарни закроется входная дверь, дед извлек из-за ворота рубахи цепочку с ключом и, открыв им замок шкатулки, бросил на стол перед Димом тонкую серебряную цепочку с медальоном и такой же перстень. Простой и незатейливый, он, как и медальон, был украшен эмалевым изображением алого щита с серебряной воротной башней.

Мы с Димом застыли.

— Это чье? — нахмурившись, выдавил из себя носитель, ткнув пальцем в цацки.

— Твое, — невозмутимо откликнулся старый, не обращая никакого внимания на состояние внука. — Наденешь, когда покинешь город. Не раньше. Незачем гусей дразнить.

— Меня же повесят, — выдохнул Дим, настороженно разглядывая лежащие перед ним атрибуты безземельного дворянина.

— С чего бы? — прищурился дед. — Это же не подделка. Перстень и медальон твои по праву… которое, я надеюсь, ты подтвердишь своими действиями во время Похода.

— Я что-то не понимаю, — потерев лицо ладонями, признался Дим, и, честно говоря, я его понимаю. Сам в таком же шоке.

— А чего здесь неясного? — пожал плечами старый. — Эту награду получил мой дед из рук императора, за взятие воротной башни крепости Лютц. Мой отец подтвердил право ношения этого герба, пленив герцога Баунта во время Второй Северной кампании. Мой отряд отбил атаку легкой конницы племянника того же герцога в сражении при Кальме, не дав тому обрушиться на наш левый фланг. Твой отец… тоже не ударил в грязь лицом, хотя подтверждение его права на герб от императора пришло уже после смерти моего сына. Твоя очередь, внук. Надеюсь, ты покажешь себя в Походе, и тогда твоим будущим детям уже не придется никому ничего доказывать.

— Пятое колено,[7] да? — несколько пришибленно спросил Дим, и его собеседник кивнул.

— Именно.

— И почему я узнаю об этом факте только сейчас, а? — осведомился носитель, внимательно глядя на деда. Тот усмехнулся.

— А что-то изменилось бы, узнай ты об этих цацках раньше? — спросил старый и сам же ответил: — Вряд ли. Ты бредил выходами в Пустоши с одиннадцати лет, как и подавляющее большинство сверстников. И если бы я заявил, что вместо ползаний по черным пятнам тебя, возможно, ждет служба империи… что бы ты сделал?

— Сбежал бы при первой же возможности, — вздохнул Дим.

— Вот и я так решил. — Дед отсалютовал моему носителю кубком и осушил его в один глоток. — Скажешь, я был не прав?

— Я оставлю свое мнение при себе, — с неприязнью покосившись на медальон и перстень, ответил Дим. И я его понимаю. Вспоминая бараненка и редкие стычки с дворянскими отпрысками, приезжающими в Ленбург, чтобы пощекотать свои нервы и пополнить отряды бродящей по руинам нечисти, перспектива оказаться в рассаднике таких вот «героев» кажется более чем сомнительной.

Очевидно, разочарование и недовольство Дима были слишком явными…

— Внук, я же не предлагаю тебе идти служить в имперский легион, — проникновенно заговорил Вурм. — Ни один закон не говорит, что описанные в коронном списке «свершения» должны обязательно исполняться дворянином, находящимся на службе. Достаточно того, что у тебя на шее в этот момент будет медальон, а на пальце перстень. А Поход и твои умения почти наверняка предоставят тебе необходимый случай. Посмотри на меня, я не был «мулом» и не состоял в гвардии. Под моим командованием была только наемничья банда в четыре десятка сорвиголов, но я смог подтвердить право на герб. Чем ты хуже?

— Дед, но зачем вообще это нужно?! — воскликнул носитель и… стушевался под ставшим холодным и колким взглядом Вурма.

— Времена меняются, внук, — глухо проговорил старый. — Еще при моем отце императору не было дела до того, какой титул носят его советники, а сегодня в его дворце лишь слуги не имеют дворянского звания, а сановники без титула редки так же, как сердца жвальней в трофеях ходоков. Владетели, ландлорды обретают все больший вес, а обычные люди, как бы талантливы они ни были, притесняются. Я не желаю, чтобы мои потомки рвали с голов шапки и гнули спины перед чванливыми ничтожествами только потому, что у тех на пальце красуется подобный перстень, а у моих внуков его не будет. Ясно?

— Да, — тихо ответил Дим и, помолчав, спросил: — А почему не войти в гильдию? Цеха-то никто не тронет.

— Не тронет, — согласился Вурм. — Но где гарантия, что твои дети будут достаточно умны, чтобы освоить алхимию, упорны, чтобы стать целителями или зельеварами… или удачливы, чтобы вернуться из первого выхода в Пустоши?

— Значит, ты считаешь, что обречь потомков на обязательную службу императору будет лучше? — задумчиво проговорил носитель, но явно больше из чувства противоречия.

— Скажем так, перспективнее, — усмехнулся дед.

Странные торговые партнеры у моего деда… наверное, именно так я и должен был бы отреагировать на невысокого верткого человека, костюм которого мало напоминал наряд торговца, зато неплохо подошел бы любому наемнику. Скрипучий кожаный колет, судя по масляному запаху, как минимум, снабженный скрытой кольчугой, длинный кинжал, закрепленный горизонтально на поясе за спиной, просторная накидка с капюшоном, достаточно глубоким, чтобы скрыть лицо от любопытных взглядов, и мягкие сапоги, из тех, что предпочитают ходоки и егеря. Про арбалет, притороченный к луке седла, вообще можно промолчать. А, ну конечно, еще и два прозвища вместо имени. Серый и Сержант. И это торговец? Как говорит сосед: «Не смешите мои тапочки!»

В общем, сложить два и два труда не составило, а уж когда под моим насмешливым взглядом двое помощников Сержанта потащили из дедовой лаборатории пару характерно звякнувших ящиков, а сам старый, провожавший меня в дорогу, отвел глаза, сомнений не осталось никаких. Кто бы мог подумать, что советник нашего бургомистра, известного борца с контрабандой, сам не брезгует зарабатывать на черных продажах эликсиров? Эх, деда, деда!

— Здесь все? — тихим, ровным голосом осведомился Серый, кивнув в сторону скрывшихся в уличной темноте помощников.

— Как и договаривались, — заверил его старый. — Надеюсь, о безопасности ты не забудешь?

— Обижаешь, Вурм, — скривился в какой-то неровной улыбке его собеседник. — Ближе соседних провинций твои зелья не всплывут.

— Эликсиры, Серый. Эликсиры, — чуть ли не по слогам произнес дед с безнадежностью в голосе. — Зелья будут в следующей поставке. Здесь же только алхимия.

— Один хрен, Вурм. И то и другое — жидкости. А значит, зелья, — отмахнулся тот, и дед вдруг резко повернулся в мою сторону.

— Дим, надеюсь, за время вашего совместного пути ты сможешь разъяснить ему разницу между зельями и эликсирами! Иначе в следующую нашу встречу я просто пришибу этого невежду!

— Мм, постараюсь, — кивнул я, сдерживая так и лезущую на лицо улыбку. — Удивляюсь, как ты до сих пор этого не сделал.

— К сожалению, он слишком честен, а ты себе не представляешь, какая это редкость в их среде, — вздохнул старый, ничуть не смущаясь присутствием рядом самого обсуждаемого, но тут же усмехнулся и обратился уже к нахмурившемуся «торговцу»: — Впрочем, я вроде бы подыскал еще одного вызывающего доверие типа… так что если к следующей встрече не научишься уважительному отношению к моей продукции, я действительно тебя пришибу и с легким сердцем заключу контракт с Шершнем.

— Вот… знаешь же на что надавить, — притворно печально вздохнул Серый и махнул рукой. — Ладно, уговорил. Постараюсь научиться различать эти ваши склянки. Но слишком многого от меня не жди! У меня своих заморочек полно, не хватало еще чужими голову забивать!

— Договорились. Я буду снисходителен к ограниченности твоего разума, — величественно кивнул дед, и оба собеседника весело заржали. Назвать этот гогот смехом я точно не могу.

Покинуть город незаметно для жителей — возможно и довольно просто. Покинуть его незаметно для стражи… оказалось еще проще. Бедный бургомистр! Он так рьяно борется с контрабандой, а все его усилия сводятся на нет тем, чем он по праву гордится… подземной канализацией, доставшейся Ленбургу со времен Последней войны и бережно приведенной в порядок предшественниками нынешнего главы города.

К моему удивлению, первый же поворот после спуска под землю привел наш небольшой отряд в абсолютно сухой переход. Да, сюда просачиваются запахи из основной части канализации, но к ним вполне можно притерпеться, даже маска не нужна. Честно говоря, запах от горящих факелов, которые мы несли с собой, с легкостью перебивал и без того слабые ароматы канализации. В общем, наше относительно недолгое путешествие за пределы города получилось довольно комфортным.

Лишь единожды нам пришлось остановиться, чтобы Сержант открыл замаскированный проход в стене. Он вскинул сжатый кулак вверх и, дождавшись, пока все восемь носильщиков опустят свой груз наземь, шагнул вперед, скрывшись в темноте за границей освещенного факелами пространства. Может быть, поставив меня замыкающим, он хотел скрыть от чужака свои манипуляции, заставившие часть стены почти бесшумно уйти в сторону, но тут Серый просчитался. Стоило мне немного напрячься, и краски мира привычно выцвели, а темнота впереди отступила, сменившись серой хмарью, в которой я довольно отчетливо различал все до единого действия нашего проводника. Вот он встал на квадратную, мало чем отличающуюся от соседних каменную плиту и, упершись руками в стену, с силой на нее надавил. Секунда, щелчок, плита под ногами Сержанта чуть просела вниз, а каменный блок, в который он упирался, послушно утоп в стене. И почти тут же часть стены рядом с ним с легким скрежетом провернулась вокруг своей оси — достаточно, чтобы можно было ухватиться за нее руками. Именно так и поступил Серый. Ухватившись за край, он легко расширил проход и, сойдя с плиты, тут же дал приказ выдвигаться. Носильщики с шумом взгромоздили тюки и ящики себе на спины и потянулись в открывшийся проход. Дождавшись, пока я пройду мимо него, Серый отправил меня в голову «каравана» и, лишь дождавшись, пока мы отойдем подальше, закрыл проход. Надо ли говорить, что и эти его манипуляции я прекрасно видел? Зачем мне это надо? Не знаю, но… пригодится.

Вопреки моим ожиданиям, место, в котором мы оказались, миновав замаскированный проход, совсем не напоминало канализационных тоннелей. Пещера, по дну которой несся темный поток, — вот где мы оказались. И размеры ее впечатляли. Достаточно сказать, что свет факелов не всегда был способен осветить ее далекие, усеянные причудливыми наростами своды. Но, как мне кажется, я был единственным человеком в отряде, которого так восхитила окружающая нас красота. Может, остальные просто привыкли к этому зрелищу? Не знаю, но носильщики уверенно шагали вперед, не обращая никакого внимания на сверкающие в свете факелов стены, пляшущие на воде огненные блики и сияющие белизной сталактиты. Я даже немного расстроился, когда наш «караван» дошел до выхода на поверхность и мы оказались на неширокой скальной полке утеса, возвышающегося над озером, куда и обрушивался поток воды, вдоль которого мы шли последние полчаса, петляя между огромными белоснежными колоннами сталагнатов, подпирающих своды пещеры.

Узкая тропинка привела нас к подножию скального массива, стеной нависающего над озером и небольшим песчаным пляжем. Здесь Сержант разрешил носильщикам немного передохнуть, после чего наш отряд вновь двинулся вперед. Впрочем, ушли мы недалеко. Уже через полчаса миновали большую рощу, укрывавшую озеро от любопытных взглядов, и оказались на поляне, где нас ждали пять фургонов… и ни одной живой души рядом.

— Груз в третью повозку. И пошевеливайтесь! К обеду мы должны быть в Астмонте!

Сержант явно не желал терять время, и носильщики без единого возражения принялись за работу. Уже через минуту тент фургона был снят, и ящики, тюки и свертки начали занимать свои места. Соваться к суетящимся вокруг фургона носильщикам я не стал. Смысл? Все равно я не знаток обозного искусства, так чего путаться под ногами у занятых людей?

— Ты не слишком расслабился, а, Дим? — прорезался дух.

— А что, есть поводы для беспокойства? — фыркнул я в ответ и тут же почувствовал недовольство соседа.

— Пять трупов и неизвестный заказчик нападения тебя уже не волнуют, да?

— Ну, дед ведь сказал, что он с этим разберется, — пожал я плечами. — Согласись, у городского советника возможностей для этого куда больше.

— О да. Но это же не повод, чтобы забывать о собственной безопасности! — возмутился дух. Меня окатило его гневом. — И обещание разобраться с проблемой — еще не ее решение, олух.

— Все-все, — поморщился я. — Понял. Обещаю впредь быть внимательнее.

— Надеюсь, Дим. Очень надеюсь, — отозвался сосед, почти моментально успокаиваясь. — Каждый раз одно и то же.

— Ты о чем? — не понял я.

— А ты сам не замечаешь? — вопросом на вопрос ответил дух, но, очевидно разобравшись в моих эмоциях, все же снизошел до объяснений: — Каждый раз, стоит покинуть Ленбург, у тебя напрочь отключается критическое мышление! Словно в детство возвращаешься! Вспомни прошлую поездку в Нойгард: кто там устроил забег наперегонки со стражей через весь верхний город?

— Ты опять рылся в моих воспоминаниях! — На этот раз уже меня захватило дикое возмущение.

— Запретишь? — хмуро спросил сосед, и я… не нашелся с ответом. — Вот об этом я и говорил, Дим. В Пустошах ты ведешь себя более чем осторожно, в Ленбурге глупостей не делаешь, а сейчас… вдруг превратился в мальчишку. Еще немного — и начнешь обижаться на то, что я сам контролировать не могу. Это ненормально, Дим.

— Понимаю. Но… — Я вздохнул. — Думаю, дело в том, что мне слишком редко удается выбраться за пределы пограничья.

— Повторюсь, это еще не повод, чтобы забывать о собственной безопасности, — буркнул дух и, словно закрывая тему, обратил мое внимание на подошедшего Сержанта.

— Сударь Дим, можете положить ваши вещи в четвертую повозку. И советую поторопиться, мы уже готовы ехать.

— Спасибо, Серый, — кивнул я «торговцу» и, оглядевшись, забрался на широкое и мягкое сиденье фургона. Тюк с вещами полетел под тент, а в следующую секунду рядом со мной приземлился глава нашего маленького каравана.

— Поехали! — прокатился зычный голос Серого над поляной, и фургоны, заскрипев, один за другим тронулись с места. А когда очередь дошла до нас, «торговец» огрел подхваченными вожжами лошадь по крупу, та вздрогнула и, всхрапнув, потянула фургон следом за остальными. Тут же сзади послышался еще один щелчок вожжей, и к хору несмазанных осей присоединился еще один голос. Замыкающая повозка тоже тронулась с места. В предрассветных сумерках наш караван выбрался на тракт и, оставляя за собой шлейф пыли, медленно потянулся на северо-запад.

Наверное, в чем-то дух прав. Вырвавшись из Ленбурга, я непозволительно расслабился, моментально забыв о причинах, по которым мне пришлось покинуть город. Нет, глупостей я пока не наделал, но с таким настроем это был лишь вопрос времени. А значит… значит, будем считать, что я на выходе в Пустошах. Пожалуй, сейчас это единственный для меня способ моб… мо-би-ли-зо-вать-ся, как говорит сосед.

Под такие невеселые размышления я сам не заметил, как меня сморил сон. А проснувшись, обнаружил, что мы уже подъезжаем к Астмонту. Здесь наши дороги с Сержантом и его караваном разойдутся в разные стороны. «Торговец» отправится в западные провинции, а мой путь лежит на север, в Нойгард.

Так и вышло. Едва миновав городские ворота, Серый загнал фургоны на ближайший постоялый двор, где мы и распрощались. Отказавшись составить ему компанию за обедом, я не стал терять время и, забрав из повозки баул с вещами, отправился к лошадиным барышникам. Добираться на своих двоих до столицы мне совсем не хотелось, как и искать караван, идущий в ту сторону. Долго, муторно, ненадежно и нет никакой гарантии, что в нужный караван рискнут принять одинокого попутчика, просто из опасения, что тот может оказаться наводчиком для разбойников. Кроме того, была у меня надежда, что в Астмонте удастся найти приличного скакуна, и надежда эта была подкреплена рекомендательным письмом от дядюшки Вола. А это очень хорошее подспорье в таком деле.

Можно сказать, мне повезло. Нужный барышник, не раз имевший дело с моим знакомым дрессировщиком, оказался в городе, и у него даже нашлось на продажу несколько полукровок. Конечно, в Ленбурге любой из них обошелся бы мне процентов на двадцать дешевле, но, увы, дядюшка Вол на момент моего отъезда был «пуст», а брать скакуна у кого-то другого я не хотел. А здесь, у астмонтского барышника, как и обещал мой сосед по постоялому двору, имелось аж четыре дрессированных Волом скакуна. С ценой же… ну что тут сделаешь? Как вещи, произведенные в центральных провинциях, в Ленбурге стоят дороже, так и продукция моего города, какой бы она ни была, в освоенных землях растет в цене пропорционально расстоянию до места продажи. Это касается и дрессированных искаженных тварей. Впрочем, воспитанники Вола действительно того стоят, так что, после небольшого торга сбив цену на целый золотой и выторговав в довесок необходимую сбрую, я стал обладателем черного как ночь, высокого и тонконогого полукровки, отличающегося от обычных лошадей лишь алыми, словно раскаленные уголья, глазами.

Двадцать третьего дня второго летнего месяца, в самый разгар душного дня на дороге от Фонталана в южном предместье Нойгарда появился запыленный всадник. Это был молодой человек лет двадцати, чуть смугловатый, с тонкими, но резкими чертами лица и гривой стянутых в хвост иссиня-черных волос, прикрытых от дорожной пыли беретом, легко выдававшим в нем южанина. Молодой человек был одет в добротную, хотя и лишенную столь любимых столичным дворянством украшений одежду…

— Что ты там бормочешь, сосед? — осведомился Дим.

— Не мешай. Я делаю наброски твоих мемуаров, — фыркнул я в ответ. — Так, на чем я остановился? А, неброская одежда! Так вот… даже его серый берет мог похвастаться лишь одинокой серебряной пряжкой с неразличимым гербом и тонким пером незнакомой птицы.

— Это, между прочим, герб пустынных егерей и перо руинного ворона! — возмутился носитель.

— Ты это знаешь, я это знаю, даже ходоки это знают, а местные жители и не подозревают. Но мемуары-то читать именно им, не так ли? — откликнулся я и продолжил: — Впрочем, за отсутствием внешнего лоска внимательный наблюдатель вполне мог бы увидеть, что в выборе одежды всадник руководствовался не толщиной своего кошелька или нежеланием расставаться с его содержимым, но удобством и целесообразностью. Серый колет, как и заправленные в высокие сапоги штаны, даже под слоем пыли посверкивающие мелкими чешуйками, были выделаны из кожи какой-то темной твари, а эфес столь нехарактерного для дворян фальшиона, удобно расположившегося в добротной перевязи, хоть и не украшен золотом и драгоценными камнями, но изящен, причем явно не в ущерб прочности, что характерно лишь для оружия, выходящего из рук настоящих мастеров. Притороченный же к одной из седельных сумок мощный арбалет заставил бы заинтересоваться и лучших столичных оружейников.

— Сосед, прекращай уже! — с легким смешком потребовал Дим. — С чего вдруг ты вообще загорелся идеей каких-то мемуаров?

— Так скучно же! — откликнулся я. — Едем-едем, едем-едем. Надоело. Хоть бы какое-то разнообразие!

— По мне, так уж лучше скука, чем приключения, — заметил носитель. — По крайней мере, сейчас. И вообще не напомнишь, кто мне неделю назад пенял на излишнее легкомыслие?

— То когда было! С тех пор ты стал просто невыносим в своей осторожности, — огрызнулся я.

— Тебе не угодить, — покачал головой носитель. Я бы пожал в ответ плечами, но у меня их нет, так что пришлось ограничиться имитацией печального вздоха.

Что поделать, меня действительно достала эта непрерывная скачка. Хотя, как я понял из речи моего носителя и собственных наблюдений по пути, скорость, с которой мы двигались по трактам империи, была недостижима для большинства всадников, исключая разве что имперских курьеров, но их на каждой дорожной станции поджидают подменные кони, у Дима же такой возможности не было, что не помешало ему справиться с этой задачей.

Как можно добраться от окраин освоенных земель до столицы империи за неделю? Оказывается, нет ничего проще, при условии что под седлом находится дрессированный лучшим мастером Ленбурга неутомимый полукровный скакун, а всадник отличается от него выносливостью лишь в бóльшую сторону. Если же к этому факту добавить такую мелочь, как наличие ночного зрения у обоих, то семьсот шестьдесят километров за семь дней не покажутся таким уж удивительным делом.

Правда, не могу сказать, что этот «подвиг» легко дался Диму или его скакуну, так что завидовать здесь нечему. По крайней мере, мне кажется, что при взгляде на запыленного всадника и его не менее грязного скакуна, усталым шагом входящего поздним вечером в ворота очередного постоялого двора на пути в Нойгард, любая зависть должна забиться в дальний уголок и тихо розоветь там до полного превращения в сочувствие. И вообще счастье еще, что мой носитель не додумался впадать в транс во время долгих выматывающих переходов, иначе я, наверное, свихнулся бы от боли в его отбитой заднице.

Как бы то ни было, все проходит, завершилась и эта выматывающая скачка. Нойгард встретил нас распахнутыми настежь воротами, столичным шумом и… грозой, мощной, грохочущей, пугающей черными клубами туч. Она загрохотала пушечными выстрелами, озаряя вспышками небо и суетящийся город под ним, закрутила взвившуюся пыль сбивающими с ног порывами ветра и пролилась на землю чудовищным ливнем. Такого буйства стихий не только я, с моей дырявой памятью, но и Дим припомнить не может. Счастье еще, что к началу грозы мой носитель успел найти неплохой постоялый двор, так что любоваться рыночной площадью, стремительно пустеющей под ударами первых капель дождя, мы смогли из окна обеденного зала, уютного и светлого благодаря многочисленным алхимическим светильникам. Что я могу сказать? Богато живут столичные трактирщики, если могут позволить себе такое освещение.

— Полагаю, отправляться в Эльдигслотт[8] прямо сейчас ты не собираешься? — спросил я своего носителя, на что тот лишь демонстративно уставился в окно, за которым дождь встал сплошной стеной. — Ну да, глупый вопрос, конечно. Хотя я бы на твоем месте не пренебрегал возможностью помыться.

— Издеваешься? — мысленно прошипел Дим. — Сам же знаешь, что в придорожных трактирах не всегда даже бочку с горячей водой можно найти!

— Но уж в Нойгарде-то такой проблемы быть не должно? — заметил я. — Тем не менее ты почему-то сидишь в обеденном зале, вместо того чтобы заняться приведением себя в порядок. Друг мой, ты воняешь! Помойся!

— Интересно, как ты это понял, не имея обоняния? — огрызнулся Дим, опустошая очередную кружку пива. Третью по счету, между прочим.

— Может, я и не чувствую запахов, зато вижу, как падают замертво подлетающие к тебе мухи!

— Достал! Могу я пива спокойно выпить? — рыкнул носитель.

— После купальни — хоть залейся.

— Тьма с тобой, сосед, — сдался Дим, поднимаясь из-за стола.

Ну, слава всем богам! Он наконец-то пришел в себя. Хоть немного! Я, конечно, понимаю, что носитель устал и просто не хочет двигаться, но о гигиене тоже нельзя забывать, тем более после такой скачки! Я удивлен, что посетители трактира до сих пор не разбежались от того амбре, что распространяет вокруг себя Дим.

Мне понадобились сутки, чтобы по-человечески отдохнуть от безумного путешествия из Ленбурга в Нойгард, и этому процессу не помешал даже неугомонный дух. И столько же времени оказалось нужно дождю, чтобы покинуть Нойгард и его окрестности. В общем, удачно сложилось, поскольку меня совсем не грела мысль разъезжать в ливень по городу, большая часть улиц которого превратилась в русла бешеных потоков мутной воды, кое-где бывших настолько сильными, что сносили тяжелые чугунные столбы уличных светильников, словно рюхи с полукона.[10]

Эльдигслотт встретил меня гостеприимно распахнутыми воротами и толчеей. Честное слово, будто на Привратный рынок попал, только лавок и зазывал не хватает, но народу… точно не меньше. И какого народу! Как говорит сосед в подобные моменты: «Сделайте мне это развидеть!» Шатающиеся по двору и лестницам, приемным и балконам многочисленные посетители, наряженные словно куклы, в рюшах, лентах и бантах, в расшитых золотом и украшенных позументами одеждах, усыпанных драгоценностями от шляп и туфель до гульфиков и эфесов тонких недоразумений, почему-то зовущихся шпагами… Мрак и ужас! И это владетели, защищающие свои маноры и земли от Тьмы?! Дворяне, служащие империи?! Нет, я видал подобных людей в Ленбурге, но мне казалось, что таких среди имперской знати совсем немного, и все они так или иначе, рано или поздно, закончат свои дни в Пустошах, но это… хм, теперь я, по крайней мере, понимаю, почему дед и отец отказались продолжать свою службу в столице. Плавать среди этого дерь… в общем, понимаю, да.

Оставив скакуна у коновязи, под присмотром вездесущих мальчишек, я миновал высокие кованые ворота, отделяющие дворцовый сад от улицы, и невольно застыл на месте. В мой прошлый и единственный до сих пор визит в столицу мне не довелось оказываться поблизости от резиденции понтифика, зато сейчас я имел возможность полюбоваться садом, который, пожалуй, пришелся бы по вкусу и такому ценителю прекрасного, как его преосвященство, ленбургский инквизитор. Я даже несколько растерялся от такого великолепия и… столпотворения. Право слово, мне никогда прежде не доводилось видеть такого количества дворян в одном месте. В Ленбурге-то они все больше маленькими компаниями передвигаются, а здесь, во дворце понтифика, как это ни удивительно, за блеском их нарядов теряются даже сутаны святых отцов! Но долго наслаждаться видами мне, увы, не пришлось.

— Дим, будь добр, сделай три шага влево, пожалуйста, — неожиданно попросил сосед. К стыду своему, отреагировал я на его слова не сразу. Засмотрелся, ну и… прошляпил момент.

— Что? Зачем?

А в следующую секунду мне в плечо прилетел мощный удар. Если бы не дедовы эксперименты, я бы от такого «приветствия» улетел в ближайшие кусты, а так только покачнулся, но равновесие все же удержал.

— Вот именно поэтому, — меланхолично заключил дух.

— С дороги, деревенщина! — Как же я ненавижу такие интонации… и зевак. Они, по-моему, нутром чуют, где происходит что-то интересное, вот как сейчас, например. И чего пялятся?!

Обернувшись, я смерил взглядом попытавшегося меня «подвинуть» человека и вздохнул. Еще одно расфуфыренное убожество в золотом шитье и золотых же цепочках с перстнями поверх перчаток. Гнездо у них тут, что ли? И ведь смотришь на него — жердь жердью. Длинный, нескладный, а уж гонору! Тьфу, тошнит.

— Спокойнее, Дим, не надо горячиться. Мы не в Ленбурге, здесь бургомистрова суда не будет и поблажек за дуэль с дворянином тоже, — тут же начал уговаривать меня сосед. Как будто я сам этого не понимаю.

— Оно разговаривает! — На мое «испуганное» восклицание обернулись еще как минимум с полдюжины человек, оказавшихся поблизости.

— Что?! — Невежа даже отступил на шаг от неожиданности.

— И ходит! — добавил я, глядя ему под ноги. — Ну до чего додумались столичные затейники! Первый раз вижу передвижную ювелирную витрину! Искусно, да…

— Ах, ты!.. — Слова у моего противника кончились, и он, звеня многочисленными цепочками, зашарил рукой по поясу в попытке нащупать эфес шпаги, такой же длинной, тонкой и разукрашенной золотой чеканкой, как сам ее таскатель шитьем.

— Помочь? — вежливо спросил я.

Сверкающие от гнева глаза моего визави вдруг погасли. Он бросил короткий и злой взгляд по сторонам и, оценив количество улыбок и смешков, резко побледнел.

— Завтра, — процедил он сквозь зубы. — На Старом дворе, в полдень, нищеброд.

— С превеликим удовольствием, — ощерился я в ответ. — Смотрите, не опоздайте.

— «В четверть первого я вам уши на ходу отрежу!» — с каким-то непередаваемым удовольствием протянул вдруг мой сосед, а я… повторил вслух. Ну а что? Красивая же фраза! И подходит.

По прокатившейся от затылка ко лбу щекотке я понял, что дух просто заходится в сумасшедшем хохоте. Тем временем мой противник, сверкнув в очередной раз глазами, отвернулся и, миновав меня по широкой дуге, быстрым шагом скрылся за поворотом. Что ж, спектакль окончен, можно двигаться дальше, тем более что и зрители уже разошлись.

— Ох, Дим! Кажется, ты исполнил голубую мечту всех мальчишек моего мира! — наконец отсмеявшись, простонал сосед.

— Это какую же? — поинтересовался я. Мысленно, ясное дело.

— Дал почувствовать себя настоящим мушкетером… впрочем, ты все равно не поймешь, а я слишком мало помню, чтобы связно объяснить, — отозвался дух. — Так что просто поверь на слово, это было не менее феерично, чем немытый крючконосый зельевар по имени Южный. А может быть, даже круче.

— Я рад, что тебе понравилось. Осталось решить одну маленькую проблему, — заметил я.

— Какую?

— Найти до завтрашнего полудня этот самый Старый двор.

— Ерунда, спросим, — фыркнул сосед. — Я больше другого опасаюсь.

— Чего именно?

— Того, что по пути к секретарю его святейшества ты еще в пару дуэлей ввяжешься. По законам жанра, так сказать.

— Тьфу на тебя, — вздрогнул я от такой перспективы.

— Тогда прекращай считать ворон и следи за окружением! — неожиданно рявкнул сосед так, что я чуть не подпрыгнул. Но успел сдержаться, а в следующий миг вынужден был уворачиваться от вылетевшего из-за поворота господина в не по погоде плотном черном плаще и шляпе с красным плюмажем. М-да, а ведь если бы не сосед, я бы с ним столкнулся и… почти наверняка нарвался бы на еще одну дуэль. Имперские дворяне — они вспыльчивые, а уж столичные и подавно. Это я по Ленбургу помню.

Дух взвыл, но как я ни прислушивался, так и не смог разобраться в его бормотании. Единственное, за что могу ручаться, это короткая фраза: «Не, не Атос! Д’Артаньян, однозначно!» Ладно, потом расспрошу.

Дальнейший путь в секретариат прошел без проблем и стычек. Я, честно говоря, даже порадовался, что, в отличие от всего этого дворянского сброда, снующего по этажам, мне нет необходимости ломиться в приемную его святейшества. Там, как я мельком видел, проходя мимо, вообще яблоку было негде упасть, а уж амбре от набившихся в не такое уж маленькое помещение десятков мужчин в тяжелых одеждах… брр! В общем, нам туда не надо, и это хорошо.

Секретариат мне удалось найти после того, как, вдоволь помотавшись по лестницам дворца, я наконец догадался остановить одного из лакеев — чопорных, куда там императору. Пойманный за одну из многочисленных пуговиц на ливрее, тот поначалу пытался вырваться, но когда я пригрозил, что разделаю его прямо здесь, на белоснежных мраморных ступенях, и продам на ингредиенты, как темную тварь, бедолага забыл про весь свой пафос и довольно внятно, а главное, толково объяснил, куда и как мне нужно пройти, чтобы отыскать его сиятельство графа Дирну, возглавляющего личный секретариат понтифика. В благодарность за помощь я всучил лакею пару медных монет, но он смерил меня таки-им взглядом, что я понял: за стол в этом доме мне лучше не садиться. Отравят.

Граф Дирна удивил меня уже тем, что совершенно не желал походить на большинство наводнивших дворец посетителей. Никакой кричащей роскоши, строгий черный камзол с тонким, почти незаметным серебряным шитьем и вполне боевой кинжал на поясе. Граф был невысок и худощав, его высокий лоб казался еще больше из-за обширных залысин, а седые виски и совершенно выдающийся нос, больше похожий на ястребиный клюв, дополняли эту картину.

Когда я вошел в небольшой кабинет, пожалуй, не уступающий в роскоши кабинету в доме ленбургского инквизитора, граф отвлекся от чтения какого-то документа и, глянув на меня поверх небольших круглых очков, сосредоточенно нахмурился. Я же остановился в нескольких шагах от его стола в ожидании. Не то чтобы я оробел, просто именно в этот момент я вспомнил, где и по какому поводу слышал имя сидящего напротив меня человека. И даже если бы у меня было желание ему надерзить, я бы сдержался…

— Мне знакомо ваше лицо, юноша, — наконец проговорил граф.

— Говорят, я очень похож на своего отца, — ответил я.

— О… лейтенант Мирт. Я совершенно уверен. Тот же наклон головы, тот же взгляд исподлобья, — расцвел в ностальгической улыбке мой собеседник. — Лейтенант Синих Арбалетчиков, Мирт. Помню-помню, мне было так жаль отпускать его в гвардию.

— Этот перевод не принес ему счастья, ваше сиятельство, — заметил я, и улыбка графа погасла.

— Да, к величайшему моему сожалению, как показало время, это было не очень хорошее решение, — согласился он. — Но кто мы, чтобы оспаривать волю его величества, не так ли, сударь…

— Дим. Пустынный егерь по прозвищу Гренадер, — поклонился я.

— Рад знакомству с сыном моего старого друга. — Граф одним порывистым движением поднялся из-за стола и, обогнув его, вдруг оказался передо мной.

— Ну точно де Тревиль и д’Артаньян, — хихикнул где-то на задворках моего разума сосед. А тем временем хозяин кабинета обошел меня по кругу и, глянув на герб, украшающий пряжку моего берета, усмехнулся:

— Пустынный егерь, да? Значит, его преосвященству все же удалась задумка с объединением свободных ходоков?

— Вы на диво проницательны, ваше сиятельство, — кивнул я и, спохватившись, выудил из-за голенища сапога переданное мне письмо. — Прошу вас, послание от его преосвященства инквизитора Ленбурга.

— Полагаю, там сказано и о вас, мой юный друг? — прищурился граф.

— Пара строк, ваше сиятельство, — пожав плечами, согласился я. Не видел, что именно написали в письме мой дед и инквизитор, но судя по скудости выданных мне инструкций и их общему направлению, именно здесь должна решиться моя дальнейшая судьба. А значит, в послании обязательно должно быть что-то на этот счет. Зная моего деда и его любовь к незаметному контролю всего и вся в непосредственном окружении, этот вопрос он на самотек точно не оставил бы. А значит, в том, что старый уговорит посодействовать в его решении отца Тона, можно не сомневаться.

— Что ж, тогда присаживайтесь на диван, сударь Дим, и подождите, пока я ознакомлюсь с письмом его преосвященства.

Граф вернулся за стол и, сломав сургучную печать, погрузился в чтение.

А я принялся гадать, насколько поведанные дедом планы в отношении моего ближайшего будущего будут отличаться от того, что уготовит мне хозяин этого кабинета. В том, что решение по этому поводу будет принимать граф, я не сомневаюсь. Можно подумать, понтифику есть какое-то дело до невладетельного дворянина! Ха, смешно!

Чтение послания затянулось, что в принципе неудивительно. Все же прочесть три десятка исписанных мелким летящим почерком листов — это не дневник-бестиарий с его четкими «печатными» буквами. Пока разберешь все закорючки и сокращения, умаешься. Но все когда-то заканчивается, и строки писем не исключение.

— Что ж, сударь Дим, — неожиданно произнес граф, отвлекая меня тем самым от разглядывания семейного портрета на стене за его спиной. — Я ознакомился с посланием отца Тона и его просьбой о вас. И если ваши пожелания совпадают, я думаю, смогу предложить именно то, что вам нужно. Но прежде у меня есть пара вопросов. Вы действительно хотите участвовать в Походе? И если да, то зачем вам это нужно?

Перед отъездом мы с дедом уже имели разговор на эту тему, и я согласился с его предложением, так что на вопрос графа Дирна мне лишь оставалось озвучить принятое решение.

— Подтверждение права на герб, значит… — выслушав мой довольно краткий ответ, задумчиво протянул граф и, бросив взгляд в окно, усмехнулся. — Не желаете терять годы на службе и ухватились за шанс, что предоставляет грядущий Поход?

— Можно сказать и так, — кивнул я в ответ. — Я воспитан в духе свободных ходоков, ваше сиятельство, а это сообщество не терпит многочисленного начальства и ни во что не ставит субординацию. Для меня служба в легионах или даже гвардии будет мукой.

— Понимаю, — медленно произнес граф. — Но дворянское звание само по себе подразумевает служение. Служение империи и суверену. И как этот факт сочетается с вашим неприятием чьей-то власти над собой?

— Начальство есть у всех, даже у свободных ходоков. Вопрос лишь в его количестве и степени подчиненности, так сказать, — развел я руками. — Одно дело служить императору — и совсем другое — выполнять «марш-марш»-приказы доброй сотни командиров, от лейтенантов до генералов.

Граф Дирна несколько секунд не сводил с меня изучающего взгляда и, очевидно придя к какому-то решению, кивнул, принимая ответ. И тут же задал другой вопрос.

— Но ведь служить императору можно не только с мечом в руке, и эта служба не будет требовать от вас того беспрекословного подчинения, какое необходимо в армии или на флоте, — заметил он, как бы невзначай покрутив в ладони изящное стило.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, но одна мысль о документах приводит меня в ужас, — честно ответил я, постаравшись тем не менее не оскорбить чувств человека, как раз и занимающегося бумажной работой.

— Как и вашего отца, мой друг. Как и вашего отца! — неожиданно рассмеялся мой собеседник. — Он настолько терпеть не мог писанины, что не поленился обучить грамоте одного из своих сержантов, дабы тот вел документацию роты вместо ее командира.

— Должно быть, мы с ним действительно очень похожи, — вздохнул я, порадовавшись легкому отношению собеседника к этому вопросу.

— Не то слово, сударь мой, — покивал граф и, чуть помолчав, договорил: — Что ж, я понимаю ваши мотивы. Подозреваю, что, получив подтверждение права, вы пойдете еще дальше по этому пути, не так ли?

Я кивнул в ответ, хотя и был немного не уверен, что правильно понял последнюю фразу, но не молчать же в тряпочку, когда собеседник явно ждет определенного ответа?

— На гербе я точно не остановлюсь.

— Ни на секунду в этом не сомневаюсь, юноша, — произнес мой собеседник. — Итак, будем считать, что я получил ответы на интересующие вопросы, и теперь мы можем перейти к обещанному предложению. Его преосвященство настаивает на том, чтобы выдать вам разрешение Церкви на участие в Походе и отослать в один из лагерей, где собираются и готовятся светские отряды. Идея недурна, но думаю, что могу предложить нечто большее, чем просто место в экспедиционном корпусе. Признаюсь, на эту мысль меня навело создание вашего цеха. Как описывает его преосвященство, пустынные егеря будут участвовать в Походе в качестве разведчиков и следопытов при орденских отрядах, вам я хочу предложить ту же должность, но… при одном из имперских легионов.

— Легионы будут участвовать в Походе? — удивился я.

— Два из них. Четвертый Громовой и Шестой Маальфийский, — уточнил граф и, не дождавшись моей реакции, пояснил так, словно говорил о вещах, должных быть известными любому подданному императора: — Четвертый Громовой — это, по сути, штрафной легион, в котором собраны самые буйные головы империи. Маальфийский же — это легион, находящийся под прямым протекторатом Церкви. Нет, это не войско Поместного Собора. Церковь лишь содержит легион на свои средства и никак не влияет на назначение командиров или личный состав. Но в силу объявленного протектората было бы странно, если бы Церковь не настояла на участии в Походе этого легиона.

— А Четвертый Громовой? — не удержался я.

— Лучше они, чем любой другой, — резко ответил граф. — Империя должна участвовать в Походе наравне с дворянством и рыцарскими орденами, но совершенно не обязана подвергаться риску легионерских бунтов. Именно поэтому выбор пал на штрафной легион. Им деваться некуда.

— Хм, а что, риск бунта так велик? — изумился я.

— Понимаю, это выглядит странно, но если вы вспомните, что среди легионеров нет ходоков, зато имеется огромное количество недавних крестьян, в силу привычки боящихся всего темного до дрожи и даже не представляющих, что с порождениями Тьмы можно и нужно сражаться, то опасения военачальников уже не будут казаться такими уж надуманными, — развернуто ответил граф. — Но мы отвлеклись. Итак, я предлагаю вам место при одном из этих легионов. Памятуя о ваших словах насчет неприятия армейской муштры и субординации, подчеркну: я предлагаю место не в составе легиона, а лишь при нем.

— В качестве следопыта и разведчика, да? — протянул я.

— Именно так, — кивнул собеседник.

— И какой из этих двух легионов вы бы посоветовали? — спросил я, почти не сомневаясь в ответе. Но граф удивил.

— Четвертый Громовой, разумеется, — почти лениво произнес он и улыбнулся, увидев мое замешательство. — Удивлены, что я не стал ратовать за «церковный» легион? Не отрицайте, мой друг, я же вижу. Удивлены. Все просто. Я склонен подозревать, что Шестой легион в Походе будет играть роль «кавалерии из-за холмов», а реальные боевые действия выпадут на долю остальных участников. Вам же для подтверждения права на герб необходимо показать себя, а для этого нужно находиться на переднем крае, а не в тылу.

— Значит, Четвертый?

— Это лучший вариант. К тому же там вам будет проще подобрать людей в команду для вылазок. Среди рубак Громового трусов нет. Есть слишком принципиальные и совсем беспринципные, дурней немало, умники встречаются, а вот трусы не водятся… как и воры. Точнее, последние там живут недолго, обычно до первой кражи, — подтвердил граф, и я согласился с его предложением, почти мгновенно получив предписание в течение трех месяцев явиться в место расположения Четвертого Его императорского величества Громового легиона.

Распрощавшись с графом и оставив ему адрес гостиницы, я покинул Эльдигслотт, на этот раз без каких-либо приключений. Время уже перевалило за полдень, а потому, оказавшись за пределами дворца, я первым делом отправился на поиски приличного трактира, совместив эти поиски подходящего заведения с небольшой прогулкой по столице. Заодно и пресловутый Старый двор нашел. Искомое место в реальности оказалось не чем иным, как заросшим пустырем, расположившимся за развалинами какого-то здания и примыкающим к стене кладбища. Странное местечко и довольно безлюдное для центра столицы. Ну да и тьма с ним. Главное, что люди сюда почти не забредают, а значит, есть все шансы, что никто не прервет завтрашнюю дуэль.

Собственно, так оно и вышло. В полдень мы с моим противником встретились на Старом дворе, точно под двенадцатый удар колокола кладбищенской часовни. И… тьма! Да у нас на знакомство с его секундантами, сопровождавшееся их презрительным хмыканьем при виде моего оружия, ушло времени больше, чем на бой. Первый же выпад моего противника закончился звоном разрубленного клинка его боевой шпаги, после чего лезвие фальшиона оказалось у его шеи. Изрядно побледневший, горе-поединщик пробормотал слова извинения, его секунданты холодно, но вежливо распрощались со мной, и все участники покинули Старый двор, разойдясь каждый в свою сторону. Полагаю, что друзья потащили моего противника заливать вином неудачу и потерю оружия, а я… я отправился на поиски подходящей квартиры. Вот ведь! Я и в Ленбурге-то до сих пор себе постоянного места жительства не нашел, а уже мечусь по всей столице в поисках квартиры или хотя бы комнаты, поскольку жить на постоялом дворе, как дома, здесь слишком дорого. Нет, учитывая, что утром граф Дирна прислал мне рекомендательное письмо к командиру легиона имперскому легату князю Родэ, подтвержденное приказом из канцелярии императора, я мог бы уже сейчас забрать из гостиницы свои вещи, взнуздать скакуна и отправиться в Берганна-Эльме, где квартирует Четвертый Громовой. Никаких сомнений в том, что в легионе меня встретят и устроят, нет. Но жить ближайшие три месяца в казармах — увольте! Я лучше встречусь с легионом на месте общего сбора, благо предписание графа Дирны и приказ императора это позволяют. Да и кое-какие планы у меня на это время уже имеются.

Удача улыбнулась мне лишь на третий день. Я нашел неплохую мансарду в двухэтажном доме на правом берегу Бирры, реки, разрезавшей Нойгард на две неравные части. И именно здесь, на правом берегу, располагалась более старая часть города, дворцы императора и понтифика, крепость Арсенала и главный храм империи. В общем, неплохое место, как заметил сосед. Владелец, сорокалетний рентер Тудор, живущий за счет дохода от сдаваемых внаем квартир и пары лавок на первом этаже принадлежащего ему дома, согласился сдать мне мансарду с отдельным входом за вполне приемлемые для столицы пять золотых в месяц. Грабеж, конечно, но куда деваться? В гостинице или на постоялом дворе проживание обошлось бы мне втрое дороже! Так что я был вполне доволен сделкой, тем более что в стоимость было включено и содержание моего скакуна.

— А вот нанял бы слугу — и не пришлось бы платить конюшему… — Давненько я не слышал соседа.

— Зато пришлось бы платить слуге, — фыркнул я в ответ.

— И что? Польза, которую он принесет, всяко покроет расходы. Да и время…

— Что «время»? — сердито переспросил я. Идея найма слуги меня не прельщала. Совершенно. Обходился же я без него девятнадцать лет, так зачем что-то менять?

— Потери времени и лишняя трата сил. Вспомни, в каком состоянии ты прибыл в Нойгард? — А сосед явно не собирается уступать. — Был бы у тебя слуга — и путешествие прошло куда легче. Не находишь?

— Насчет «легче» не знаю. Но вот в том, что оно затянулось бы надолго, не сомневаюсь. Думаешь, обычный человек смог бы выдержать такую скачку? — привел я неубиваемый аргумент, это точно.

— Ну да, ну да, — отозвался дух. — Если подходить с такой точки зрения, то все верно… для нашего путешествия из Ленбурга в столицу. Только, пожалуйста, не забудь одну простую вещь, а именно: в Поход ты отправляешься с легионом, который совершенно точно не сможет поддерживать твой темп. И даже пытаться не будет, как ты понимаешь. А кроме того, подумай о тех заданиях, что тебе придется выполнять на службе. Сильно сомневаюсь, что по возвращении из рейда по Пустошам ты сможешь отыскать в лагере трактир и купальню. А будут ли у тебя силы, чтобы приготовить себе ужин после выхода, — ба-альшой вопрос. Не находишь? Я уж молчу об уходе за скакуном. Платных конюшен, как мне кажется, там тоже не будет.

— Убедил, — после недолгого размышления вынужден был я согласиться с соседом. И правда, если по возвращении из выхода в Ленбурге на постоялом дворе Арса меня всегда ждал накрытый стол и купальня с горячей водой, то рассчитывать на такую роскошь в грядущем Походе точно не стоит. А вспоминая, в каком состоянии мне порой доводилось возвращаться домой… сосед прав, будет лучше обзавестись слугой, который возьмет на себя походный быт.

— Дело за малым. Найти такого малого, что согласится составить тебе компанию в путешествии в неосвоенные земли, кишащие темными тварям, черными пятнами и проклятыми руинами, — преувеличенно весело провозгласил сосед. И вот тут я понял, какую проблему только что повесил на свою шею. Тут даже щедрое жалованье может оказаться недостаточным аргументом.

Тьма! Опять траты! А у меня ведь не так много денег, чтобы я мог позволить себе транжирить их направо и налево!

— Не прибедняйся! Полторы сотни золотых в твоем поясе — сумма вполне достаточная. Даже если ты наймешь слугу, этих денег должно хватить на полгода жизни в Нойгарде. А нам столько и не нужно! Выедем в Майн, а там… казенные харчи, казенная палатка и много-много тварей, которые только и ждут, что их кто-нибудь выпотрошит.

— Ты меня успокоил, — насмешливо отозвался я. — Можно подумать, что командование позволит мне заниматься добычей трофеев прямо во время Похода!

— А это уже будет зависеть от того, сумеешь ты с ним договориться или нет. Но если я правильно понимаю ситуацию, то шансы есть, — заметил дух.

— Рассказывай, что задумал, — приказал я… и сосед рассказал. Развернуто, логично и с примерами. В общем, постарался на славу, так что спустя четверть часа я поверил, что его затея вполне может выгореть. Должна выгореть!

И какого лысого моего носителя понесло сегодня на эту площадь, а? Вот что он здесь забыл? Толчея, суета, карманников — как блох на барбоске, да и представление впереди совсем не радостное. Так чего нам здесь надо, а?

— Кончай ворчать, словно старый дед, — потребовал Дим, старательно вытягивая шею и пытаясь рассмотреть происходящее в центре площади. — Когда еще доведется такое увидеть?

— Какое такое? Любоваться казнью — дикость и варварство! — буркнул я.

Пусть ни мне, ни Диму прежде не доводилось видеть этой процедуры, но сама традиция прилюдных казней меня откровенно бесит своей бессмысленностью и… да плевать, что осужденный во время сожжения будет скрыт от глаз публики круглой каменной стеной трехметровой высоты. Это просто страшно. Тупо страшно! До одури и мокрых штанов, если бы они у меня были! Да, я боюсь и ничуть не стыжусь в этом признаться. Боюсь с тех самых пор, как Дим попал на обследование к инквизитору, отцу Тону, и тот подтвердил мое присутствие в теле носителя. Пусть меня не признали порождением Тьмы, но осадочек, как говорится, остался, как и понимание, что повернись все чуть иначе — и нас с Димом ждала бы казнь точно такая же, как та, что готовится сейчас на площади в самом центре имперской столицы! Более того, вспоминая не такие уж давние экзерсисы его преосвященства, я не могу ручаться, что эта участь нам больше не грозит.

— Это не дикость, сосед. Это кое-что другое, — неожиданно пустился в объяснения носитель. — Можно сказать, последний довод обвинения.

— Чего? — не понял я. — Какой довод, когда приговоренный уже хрустящей корочкой покрывается?

— Последний, говорю же, — огрызнулся Дим. — Смотри! Сам все поймешь, а если нет, тогда уж я объясню.

С левой стороны, у возвышавшегося над площадью шпиля храма, толпа вдруг резко подалась в стороны, отхлынула, освобождая проход, и я увидел выходящую из ворот собора процессию. Служки в черных рясах с накинутыми капюшонами несли факелы, взяв в «коробочку» телегу с установленной на ней железной клеткой, влекомую парой черных лошадей. А позади этой процессии медленно вышагивали трое судей Трибунала в белоснежных сутанах и мантиях. Толпа умолкла, замерла на месте, кажется, даже не дыша. Было так тихо, что даже здесь, на другом краю площади, можно было услышать скрип тележных осей и редкий тихий лязг цепей, которыми был прикован к клетке изможденный и обросший старик, одетый в какое-то рванье. Основательно так прикован, по рукам и ногам.

В полной тишине повозка остановилась у каменной «бочки», и часть служек тут же бросилась куда-то, то ли внутрь нее, то ли скрылась за ней. Через минуту раздался очередной скрип, и взметнувшаяся над каменной стеной стрела крана опустила вниз пару цепей. Один из служек, вручив свой факел стоящему рядом напарнику, подхватил крюки и, белкой взметнувшись на верхнюю крышку клетки, сноровисто их закрепил. Безучастно смотревший куда-то вдаль осужденный никак не отреагировал на это вторжение в его личное пространство, как не обратил внимания и на то, что его клетка взмыла вверх и опустилась уже внутри каменной «бочки».

Пока служки убирали реквизит, судьи Церковного Трибунала успели встать перед каменным строением и замерли на месте. Стоящий по центру церковник извлек из рукава свиток с приговором и принялся долго и нудно его зачитывать. В чем только не обвиняли, оказывается, запертого в клетке старика! И в проклятиях, и в сглазах, в убийствах и доведении до смерти, в поднятии нежити и призыве нечисти, даже в скисании молока в груди кормящей матери… Не человек, а Фредди Крюгер какой-то! Еще бы вспомнить, кто это!

Но спустя четверть часа абсолютной тишины судья замолк, свернул документ и, не теряя более времени, кивнул служкам. В ту же секунду за каменную ограду полетел один факел, другой, третий… к моменту, когда последний из факелоносцев бросил свой факел в каменную «бочку», над ней уже показались жадные языки пламени и послышался нарастающий гул. И все это в полной тишине.

А через минуту над площадью пронесся дикий вопль, пламя взметнулось вверх на добрый десяток метров и, опав, оставило за собой расплывающееся черное марево, от которого на толпу пахнуло невыносимым жаром, смрадом гниющей плоти (это в пожаре-то?!)… и тьмой! Уж не знаю, сумели ощутить ее стоящие вокруг площади люди или нет, но у меня-то с этим проблем точно не было. А когда поднявшееся над оградой непроницаемо-черное марево собралось в шар и, вытянувшись эдаким веретеном, бесследно пропало, полыхнув напоследок совершенно уж безумной концентрацией тьмы, даже у меня исчезли сомнения по поводу происшедшего.

— Понял? — спросил Дим, едва действо закончилось и над площадью повис тяжелый гул голосов.

— Ага, — заторможенно откликнулся я. — Либо это шедевральный театр, либо он и в самом деле был черным магом.

— Театр?! — возмутился носитель. — Да от этого «театра» у половины присутствующих нательные обереги жаром горели. Видишь, рядом мужик себя по груди хлопает? Ручаюсь, оберег кожу пригрел.

— Ну, допустим, — согласился я. — Версию с откупоренной для такого представления «черной благодатью», распыленной над костром, можно забыть, ее аромата я ни с чем не перепутаю, а других эликсиров подобной мощности в твоей памяти не обнаружено. Их нет?

— «Черная благодать» — это, как говорит дед, квинтэссенция Тьмы в хрустальном флаконе, — уверенно и несколько высокопарно выразился Дим. — И знаешь, я склонен доверять его опыту в этом деле. А кроме того, уверяю, убийства магов, все, без исключений, выглядят именно так. Вне зависимости от того, что послужило причиной смерти: костер, плаха или серебряный болт в затылок. Говорят, так Тьма забирает их души.

— Понял. Принял к сведению. Один вопрос, Дим: а что было бы, если бы сегодня здесь казнили невиновного? Вот не было бы этого светопреставления, и что тогда? — поинтересовался я.

— Судьи отправились бы вслед за ним, прямо здесь и сейчас, — как ни в чем не бывало пожал плечами мой носитель. Вот это, я понимаю, правосудие! Как кто-то где-то говорил: «Какой мерой меряете, такой же и вам отмерено будет». Да, дела… С другой стороны, боюсь, профессия адвоката здесь не появится еще очень долго. Но, может быть, оно и к лучшему?

Дим двинулся прочь от площади, а я погрузился в размышления об увиденом. Что-то мне не давало покоя в этом страшном театре. Но что именно? И только когда носитель добрался до своего временного жилья на улице Чеканщиков, я понял, в чем дело.

— Дим, а обвинения, которые оглашал церковник, они всегда… такие? — спросил я.

— В смысле? — не понял носитель.

— Разнообразные, — подобрал я более или менее подходящее словцо. — Ну, уж больно разброс преступлений большой! Тут тебе и убийства с проклятиями на смерть… и скисшее молоко у коров и нерадивых мамаш. Сглазы на неудачу и ритуалы с принесением в жертву детей. Прямо многостаночники какие-то!

— А, вот ты о чем… — Дим на мгновение задумался. — Вообще да. Маги творят зло… по-всякому. Каким-то одним видом они редко ограничиваются.

— Но это же глупо! Ну ладно маньяки, у них психика вразнос ушла, но ведь и они за что-то одно цепляются, или хотя бы за какой-то устойчивый набор признаков. Например, убивают только блондинок. А здесь… нелогично как-то. Не находишь?

— Не нахожу. Не знаю, о каких-таких маньяках ты толкуешь, но все равно допускаешь ошибку. Ты руководствуешься нашей, человеческой логикой, а маги — уже не люди. Они — темные твари, и как любые другие порождения Тьмы, их питает только одна цель: причинить как можно больше зла окружающим. А прикрываться она может чем угодно. Местью, работой за плату или стремлением к силе, не суть, — резко ответил носитель.

— Вот так вот, вдруг, с бухты-барахты, ударило по мозгам магу, и он пошел сеять это самое зло? — Честно говоря, я был неприятно удивлен безапелляционностью Дима. Впрочем, не в первый раз.

— Не вдруг, — скинув сапоги и с видимым удовольствием вытянувшись на кровати, заметил Дим и после небольшой паузы добавил: — Давай я попробую рассказать тебе так, как объяснял мне дед.

— Внимательно слушаю. — Нет, если бы мне удалось покопаться в соответствующих воспоминаниях Дима, я бы, наверное, и сам нашел нужный момент, но этот функционал у меня то и дело сбоит. Точнее, работает, как левая пятка захочет… причем непонятно чья. Какие-то воспоминания носителя я чуть ли не сплошным потоком воспринимаю, а каких-то не могу отыскать, даже когда он сам о них усиленно размышляет. Вот как сейчас.

— Суть вот в чем. Обращение человека в мага имеет ту же природу, что и превращение в нежить или нечисть, но с одним серьезным отличием. Становление магом есть процесс полностью добровольный и направляемый самим обращающимся, тогда как превращение в нежить или нечисть — действие чаще всего неосознаваемое. Иными словами, чтобы превратиться в какую-нибудь тварь вроде кровососа, человеку, особенно гнилому, порой достаточно совершить одну, но большую гнусность. Бац, и клыки полезли. А порой и вовсе делать ничего не нужно. Помнишь, как мы головы мертвякам в Пустошах рубили? А зачем? Правильно, чтобы очередной Прилив не поднял бедолаг умертвиями. А вот чтобы стать магом, ищущий могущества мерзавец должен последовательно совершать некоторые кровавые ритуалы, шаг за шагом погружаясь во тьму с четким посылом-целью. Что это за ритуалы, не спрашивай. Не знаю и знать не хочу.

— Значит, стать магом случайно невозможно, да? — уточнил я.

— Именно так. Потому их и не проводят через очищение покаянием и епитимьей, как порой случается с теми же кровососами, если им Жажда еще не промыла мозги до скрипа. Маги же, ступая на эту дорожку, совершают осознанный выбор, и очищения им не видать. Только смерть, а уж на костре или с пролитием крови — это как Трибунал решит.

— С погружением во тьму понятно. А зачем сглазами и проклятиями швыряются?

— Я же говорил: из мести, по найму… поводов может быть много, но причина всегда одна — тяга к совершению зла. Двигаясь по этому пути, маг зачастую и сам не замечает, как перестраивается его сознание. Сегодня он может, умилившись, подарить леденец встреченной у кондитерской девочке, а завтра с той же улыбочкой вскроет эту девочку в ритуальном круге, и рука не дрогнет.

— Точно маньяки-многостаночники, — подытожил я короткий рассказ-объяснение носителя.

— А ты, кстати, так и не сказал, кто это такие, — заметил Дим.

— Это ваши маги, — вздохнул я, пытаясь переварить все сказанное и увиденное в этот день, и носитель, поняв, что я не в настроении, отвязался и, кажется, твердо вознамерился вздремнуть. Вот и замечательно, значит, у меня будет время, чтобы прийти в равновесие. Все-таки, кажется, в прошлой жизни я таких страстей, как прилюдная казнь, не видал. Да и тема беседы, хм… м-да.

От процесса самоуспокоения меня отвлек шум за дверью снятой Димом комнаты. Точнее, за той из дверей, что ведет во внутренние помещения дома, а не за той, что выходит на уличную лестницу.

— Сударь Дим! — Судя по голосу, к нам пожаловал хозяин дома. Интересно, что ему понадобилось?

— Иду, — буркнул Дим и, нехотя поднявшись с кровати, прошлепал через всю комнату к двери. Открыл, взглянул на стоящего перед ним рентера. — Что вы хотели, уважаемый Тудор?

— Э-э-э. Прошу прощения, если я не вовремя, — заговорил хозяин дома, старательно вытягивая шею в попытке рассмотреть происходящее в комнате. От такой наглости Дим, кажется, начал закипать.

— Короче, уважаемый! — рыкнул он, отчего рентер явно смешался.

— Пару дней назад вы сетовали, что не знаете, где найти хорошего работящего слугу, — справившись с собой, проговорил рентер. — Как я вижу, этот вопрос еще не потерял своей… важности для вас?

— О? Слуга… да. Оказывается, без знакомств в столице чрезвычайно трудно найти подходящего человека, — уже спокойнее произнес Дим.

— Так я к вам именно по этому поводу! — обрадованно заулыбался хозяин дома. — Месяц назад ко мне приходил наниматься один человек. Весьма порядочный, смею заметить. Но, к сожалению, его навыки… ну право слово, к какому делу я могу пристроить бывшего легионера? У меня нет врагов, с которыми я мог бы затеять войну! Но Гилд очень близок моей семье, можно сказать, он нам почти родственник, и сейчас я хочу помочь бедняге найти приличное место службы. Вы же говорили, что вскоре собираетесь в Поход и вам нужен слуга… — Тут хозяин дома под недобрым взглядом Дима чуть сбавил напор и умолк.

— Легионер, значит. Ладно. Веди его сюда. Посмотрим, что за птица, — отрывисто произнес мой носитель, и рентер, закивав, исчез за поворотом коридора. Ха, смотри-ка, не успел Дим обзавестись гербом, как тут же полезли дворянские замашки. И откуда что берется, а?

А птица оказалась та еще. Рост под два метра, вес за восемь пудов, точно. Не обойти, не объехать. Могу поспорить, лет тридцать назад дед выглядел примерно так же. Только у старого природный цвет волос, как у меня, черный. А здесь… тьма его знает. Побрит наголо, и лысина отполирована, усов-бороды не вижу. Зато ряха словно из камня вырублена, квадратным подбородком орехи колоть можно, а челюстями только берцовые кости разгрызать. Руки… это даже не лопаты, это ковши какие-то… но пальцы удивительно длинные и ловкие. Интересный тип. Одет неброско, но добротно, безрукавка-рубаха-штаны, широкий кожаный пояс с массивной медной пряжкой да низкие сапоги, в общем, обычный горожанин, а вот повадки… «Мул» настоящий, хоть и в отставке. Я на таких в Ленбурге насмотрелся — солидные дядьки, если говорить языком моего соседа. Основательные. Эти если в Пустоши лезут, то наперед все возможные сведения соберут, маршрут составят, команду человек в пять-десять соберут, экипировку на всех сладят, каждый шаг и все обязанности распишут, и только потом за ворота. Они многому ходоков научили и сами, кстати, не дураки чужими схемами пользоваться. В общем, воспоминания у меня о бывших легионерах неплохие. Но то… боевые, не одну кампанию прошедшие либо в лихих местах служившие. А кто знает, в каком легионе тянул лямку мой нынешний гость? Надеюсь, не в одном из расквартированных в центральных провинциях, было бы обидно. Нет, и там наверняка есть свои профессионалы, но боевой опыт у них… да нет его. Вообще. И это плохо.

— Где служил, легионер? — Я не стал терять времени и задал вопрос, как только гость, предусмотрительно склонив голову, чтобы не разбить лоб о низкую для него притолоку, перешагнул порог моей комнаты.

— Восьмой Держащий Перевалы, — вытянувшись во весь свой немалый рост, неожиданно тихо ответил Гилд.

— О как. Северные Романы и граница с Ниеманом? — уточнил я, и бывший легионер резко кивнул.

Не ожидал, честное слово, не ожидал. Из рассказов бывших легионеров, осевших в Ленбурге, Восьмой легион почти постоянно воюет, хотя никакой войны с королевством Ниеман у нас и в помине нет. Но пограничье — оно и есть пограничье, так что легионеры Восьмого круглогодично охотятся на контрабандистов, постоянно пытающихся проторить стежки через Романские горы взамен перекрытым легионом и то и дело участвуют в стычках с ниеманскими фрайтрами,[11] с упорством, достойным лучшего применения, норовящими прорваться на территорию империи ради грабежа приграничных селений, а порой и близлежащих городков. В общем, с боевым опытом у легионеров Восьмого Держащего Перевалы все в порядке. Тем удивительнее эта встреча. Найти более подходящего помощника в столице, пожалуй, будет очень непросто. Впрочем, посмотрим. Может быть, я и ошибаюсь.

Тудор нас покинул уже через несколько минут, а вот разговор с Гилдом, тридцатилетним отставником-легионером, месяц назад закрывшим десятилетний контракт, затянулся на добрых три часа. Я много чего узнал о его прошлом, в том числе и причины столь теплого отношения рентера к этому спокойному, похожему на саберна[12] мужчине. Он действительно был близок семье моего домовладельца. Одиннадцать лет назад сын известного в столице учителя фехтования сделал предложение сестре Тудора Лиции, но за несколько дней до свадьбы девушка погибла. Практически в то же время девятнадцатилетний Гилд потерял и отца. Лишенный семьи и любимой, он подписал контракт с легионом. А потом была служба в самых беспокойных провинциях империи, охота на контрабандистов в Романах и стычки с наглеющими вольниками Ниемана. Полтора месяца назад Гилд получил предложение о заключении нового контракта, но отказался и вышел в отставку. Так тридцатилетний прим-сержант, командир первого десятка второй роты первого рéгима Восьмого легиона вновь оказался в столице империи, с туго набитым кошельком и без единого родного человека вокруг. Возможно, он о чем-то недоговаривает, но я бы и сам на его месте поступил так же, в конце концов, мы только-только встретились, а раскрывать душу перед незнакомцем — глупость. Впрочем, есть один вопрос, который меня действительно интересует больше прочих. И уж его-то я обязательно задам.

— Но почему слугой? — спросил я, выслушав историю оказавшегося довольно немногословным Гилда. — Насколько я понимаю, вы могли бы пойти по стопам вашего отца, разве нет?

— Денег не хватит, — ответил он. — Аренда невыгодна, а покупка зала мне не по карману. К тому же, как я узнал недавно, разрешение на открытие школы стоит едва ли меньше подходящего для этой цели здания.

— Думаете, я смогу платить вам достаточно, чтобы решить этот вопрос? — удивился я, и мой собеседник смутился.

— На службе мне доводилось встречаться с представителями ленбургского цеха ходоков, и я примерно представляю, какие деньги они зарабатывают на трофеях из Пустошей, — тихо произнес он, справившись с собой. — Я бы хотел присоединиться к их цеху. Думаю, в этом случае за два-три года мне удалось бы скопить достаточно для открытия школы.

— А я здесь при чем?

— Вы — ходок. Я предположил это еще во время разговора с Тудором, когда он рассказывал о постояльце, ищущем слугу на время Похода. И, увидев вас сегодня, лишь убедился в своем мнении. Такую одежду и экипировку я видел только у ходоков.

— Неужто в самом деле было так легко догадаться? — спросил я.

— Тому, кто встречался с ходоками, — вполне, — кивнул Гилд.

— Что ж, теперь я понимаю, почему вы хотите оказаться у меня на службе. Учеба.

— Именно. Я согласен на работу слуги-денщика в Походе, в обмен на обучение приемам и ухваткам ходоков.

— Пять золотых в месяц, пятая доля от трофеев, питание и проживание за мой счет, боевая экипировка за свой, — предложил я. — Исключение — эликсиры и зелья. Их я буду приобретать или готовить сам. Да, экипировку для Похода и коня пойдем выбирать вместе. Будем считать это первым уроком.

— Спасибо, мессир! — Гилд скупо, но искренне улыбнулся. — Вы не пожалеете о своем решении.

— Надеюсь, — кивнул я, поморщившись от щекотки рассмеявшегося духа. И что его так развеселило, интересно?

— Вы не будете разочарованы, мессир, уверяю. Могу я приступить к работе с сегодняшнего дня? — проговорил мой новоявленный слуга, обводя комнату изучающим взглядом, словно прикидывая фронт работ. А сосед не унимался…

— Никаких возражений, Гилд, — пожал я плечами, мысленно дав себе слово расспросить духа о причинах его смеха.

— Тогда сейчас я поговорю с Тудором о комнате для меня, а потом займусь обедом. У него здесь неплохая кухня, кстати говоря, — произнес Гилд.

— А ты умеешь готовить? — удивился я.

— Ну, поваром на кухню имперского дворца меня вряд ли возьмут, но чем отличается припущенное от тушеного, знаю.

— И где же ты этой премудрости научился? — спросил я.

— В легионе… можно сказать, — чуть замявшись, ответил Гилд.

— А если подробнее? — решил я настоять на ответе: уж очень смущенным выглядел в этот момент мой новый слуга.

— Это было в самом начале моей службы. Наш лейтенант — большой любитель хорошей кухни, а найти на границе толкового повара, согласного работать в легионе, та еще задачка. Потому он подобрал несколько человек из новичков и отдал на полгода в учение к повару в имении своего батюшки. Там-то нас и научили с поварешками обращаться.

— Что ж, думаю, домашняя еда будет всяко лучше и дешевле трактирной, — заключил я, сделав вид, что меня ничуть не удивил короткий рассказ Гилда. Хотя на самом деле… таких историй об особенностях службы в легионе я еще не слыхал.

— Это точно, мессир, — кивнул слуга.

— Тогда так и поступим. Договаривайся с рентером о комнате, потом займешься обедом, а после сходим в бронные ряды, поглядим, чем могут похвастать здешние мастера. Да! Деньги на хозяйство… — Я порылся в одной из сумок и, достав из нее кошелек с остатками серебра, отложенного мной на дорогу в столицу, бросил его Гилду. — Держи. Кончатся — скажешь… только не шикуй особо.

— Понял. — Гилд тут же высыпал монеты на ладонь и, быстро их пересчитав, сложил в скрытый за поясом карман. — Двадцать серебряных монет. На пару недель хватит. Какое вино предпочитаете, мессир?

— Не люблю вина, — поморщился я. — Пиво или мед были бы лучше. Правда, понятия не имею, где ты достанешь мед. Ни в одном трактире его не видел.

— Найду, — улыбнулся Гилд. — Пусть вас это не волнует, мессир. Есть у меня один знакомец… точнее, у Тудора. Будет вам мед, обещаю.

— Ловлю на слове, — отозвался я. Вот и увидим, насколько он расторопен.

— Да, по поводу экипировки! — неожиданно произнес Гилд. — У меня она есть. При увольнении выкупил.

— Покажешь после переезда… и обеда, — намекнул я, и мой новый слуга, понятливо кивнув, тут же исчез из комнаты. Да, это, конечно, не дедов Шарни, но потенциал есть. Значит, будем развивать!

— Ого, какие умные слова ты выучил. Меня, как наставника, прямо гордость берет. — Нарисовался наконец!

— Ты куда пропал? — спросил я.

— Никуда. Просто размышлял, вот и не заметил, как время пролетело, — беззаботно отозвался дух. — А ты, я смотрю, времени зря не терял. Не успел обзавестись перстнем, как тут же начал обрастать подчиненными, а?

— Между прочим, я рассчитывал, что ты поучаствуешь в беседе и поможешь разобраться с этим Гилдом, — заметил я.

— Ну извини, я стараюсь не читать твои мысли без спросу. Кроме того, мне казалось, что ты уже взрослый мальчик и не нуждаешься в совете на каждом шагу, — съехидничал сосед, но тут же посерьезнел. — В самом деле, Дим. Это тебе нужен слуга и помощник в Походе, а не мне. Так что… нет, я, конечно, готов помочь тебе в любой момент, только попроси. Но не рассчитывай, что я буду вмешиваться в твои действия или водить за ручку. Сам, все сам, дорогой мой носитель.

Определенный смысл в словах духа был, и… Тьма, да я чуть не покраснел от стыда, вспомнив, как еще в начале нашего знакомства требовал, чтобы дух не мешал мне поступать так, как я сам считаю нужным, и злился, когда он начинал устраивать подробный разбор моих ошибок. А вот сейчас чуть не разозлился на него за то, что он НЕ участвовал в разговоре с Гилдом и соответственно не помог мне с выбором. Стыдно.

— Не впадай в самоуничижение, Дим. — Голос духа почему-то показался мне каким-то… усталым, что ли. — Тебе не пять лет, чтобы изображать из себя провинившегося ребенка, но и не сорок, так что до кризиса среднего возраста еще грести и грести. Понял ошибку? Молодец, значит, есть шанс, что ты ее не повторишь. А теперь давай займемся делом.

— Каким?

— У тебя появился первый подчиненный. Вот и давай думать, что нужно, чтобы этот самый подчиненный пережил свой первый выход. Да и планированием неплохо бы заняться, не находишь?

— О! — У меня нет слов. А ведь сосед прав. Каким бы толковым легионером ни был Гилд, это вовсе не значит, что он готов к походу в неосвоенные земли. А значит, его тренировки и обучение дóлжно начинать уже сейчас. Да и моя подготовка, если уж на то пошло, тоже не замыкается на подборе снаряжения.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился дух.

— Перед выходом надо бы пополнить дневник-бестиарий, — ответил я.

— Было бы неплохо. Но денег на покупки новых карт у нас нет, знаешь? — заметил сосед.

— Зато есть деньги на выпивку. Проедемся по пограничью, той его части, с которой империя решила начать Поход, поговорим с местными ходоками и, если повезет, с братьями-рыцарями, глядишь, и узнаем что новое и интересное, как считаешь?

— Думаю, с рыцарями будет даже проще, — довольно проворчал дух. — Зря, что ли, отец Тон снабдил тебя рекомендательными письмами на все случаи жизни?

— Точно! А я-то думал, зачем мне этот ворох бумаг! — рассмеялся я под тихий стон духа:

— Безнадежен!

Экипировка для выхода в Пустоши сильно отличается от той, что предназначена для сражения, главным образом потому, что состоит не столько из разнообразного вооружения, сколько из вещей небоевых. Походное снаряжение приспособления для защиты дыхания, зрения или слуха, специальный инструмент для сбора трофеев — как растительных, так и извлекаемых из тварей, — сигнализация для ограждения ночных стоянок, мешки для хранения тех же трофеев, да мало ли что еще. А поскольку ходоки не единственные, кто пользуется подобными вещами, купить их можно не только в том же Ленбурге, но и в любом другом городе империи. Что уж тут говорить о столице. Единственное, что удручает, это цены. Да, в Нойгарде можно купить все что угодно, вопрос только в стоимости, а она не радует. Но ведь нам и деваться некуда. Хорошо еще, что не придется покупать новую броню и оружие для Гилда. Он продемонстрировал мне вполне приличный кожаный доспех и широкий палаш с тщательно затертым клеймом легиона и предусмотрительно измененной гардой, но вот все остальное… Я, конечно, при отъезде из Ленбурга закупился огромным количеством «расходников», как называет мой сосед те же мешки для хранения трофеев, например, но даже с учетом этого богатства у нас на руках остается максимум тройной запас расходников на каждого. А учитывая, что Поход продлится не меньше трех-четырех месяцев, этого нам будет мало. Преступно мало, я бы сказал.

В общем, пришлось растрясать кошелек и идти на поклон к столичным мастерам, алхимикам и зельеварам. Честно говоря, я даже порадовался, когда Гилд признался, что он не мастак в обращении с арбалетом. Выкладывать немалое количество золотых за второй я желанием не горел, как и закупать дополнительные болты. А вот запас гранат, тяга к использованию которых когда-то стала основанием для моего прозвища, пришлось пополнять, и это тоже неслабо ударило по кошельку. В результате к моменту выезда из Нойгарда на разведку к восточному пограничью в моем распоряжении оставалось едва ли больше шестидесяти золотых. Ну, да и тьма с ними. Пусть это будет самая большая неприятность за все грядущее путешествие.

Я оглянулся на едущего следом Гилда и невольно усмехнулся. Отставной легионер, массивный и широкоплечий, выглядел весьма и весьма впечатляюще, верхом на столь же огромном ломовике. За такое зрелище мне даже не жалко было отданных барышнику десяти золотых. Хотя, если честно, основной причиной того, что я приобрел для Гилда именно эту лошадь, была ее реакция на присутствие рядом моего скакуна. Ломовик его просто проигнорировал, тогда как другие находившиеся на торге животные реагировали на него более чем нервно, что неудивительно. Лошади вообще очень чувствительны к эманациям Тьмы, которой, несмотря на очистку, в полукровке все же было немало.

Вечер, по-летнему душный, застал нас на окраине небольшой деревеньки, редкими освещенными окнами глядящей в темноту. Под стрекот сверчков и уханье каких-то ночных птиц мы въехали на единственную улицу, и почти тут же по дворам прокатился вал собачьего лая, моментально перекрывшего обычные для деревенского вечера звуки.

— Не люблю кабысдохов, — пробурчал мой сосед.

— Почему? — лениво поинтересовался я. Пусть сегодня мы и не ставили рекордов скорости, но целый день, проведенный в седле, сказался на нас с Гилдом не лучшим образом.

— Брешут много, — буркнул он в ответ. Многозначительно, да. Кажется, сосед тоже устал, хотя, казалось бы, ему-то с чего? Это же не он себе всю задницу о седло отбил.

— Сосед, что случилось? Откуда столько негатива? — поинтересовался я.

— «Мне скучно, бес», — протянул тот. Не понял!

— Ты ничего не перепутал, бестелесный? — возмутился я.

— Неуч! Это классика! Чему тебя только в школе учили?! — теперь уже «завопил» дух, но почти тут же спохватился и умерил пыл. — А… извини. Заговорился.

— Пф! Можно подумать, ты сам понял, что сказал, — отмахнулся я.

— Что сказал — понял, а вот откуда взял — не помню, — хохотнул сосед. От его дурного настроения не осталось и следа. Как мало нужно некоторым для счастья, кто бы мог подумать. А вот мне…

— Гилд, найди старосту, пусть выделит дом для ночлега, — окликнул я слугу.

Ломовик бухнул тяжелыми копытами о деревянный настил недлинного, но широкого мостика, переброшенного через тихо журчащий заросший ручей, и порысил вперед, навстречу поднимающейся в селении суете.

Еще один день скачки позади, еще одна ночевка впереди. Если верить карте, то мы уже въехали в пограничье, точнее, во владения маркграфа Зентра, одного из влиятельнейших людей в восточных провинциях империи. Но к самому маркграфу в гости мы не пойдем, уж очень он… суровый человек, если верить слухам. А вот стоящее на его землях ландкомандорство Томарского ордена — это совсем другое дело. Туда нужно будет заглянуть обязательно, томарцы по роду службы просто обязаны знать местные Пустоши и их особенности. А вот после можно будет…

— Мессир! — Своим восклицанием Гилд сбил меня с мысли. А тут еще и дух насмешливо фыркает. Опять!

— Да?

— Второй дом от колодца по левой стороне, — подъехав вплотную, проговорил он. — Староста обещал, что там нас примут… я заплатил ему серебряк.

— Хорошо. Хозяевам дома заплатишь столько же, — кивнул я, чуть поторопив скакуна. Тот недовольно фыркнул, но послушно прибавил ход.

Ага, а это, как я понимаю, и есть нужный нам дом. Что ж, неплохо, совсем неплохо. Двухэтажный, с высокой крышей, на каменной подклети. Если здесь не живет семья с двадцатью детьми, то у нас есть все шансы хорошо отдохнуть!

Хозяева приняли нас пусть и не с восторгом, но довольно радушно. Хотя покажите мне человека, который будет вне себя от радости из-за того, что его после тяжелого дня подняли с кровати и заставили встречать незваных гостей! В общем, мы с Гилдом постарались проигнорировать недовольные взгляды звероватого вида лохматого и бородатого хозяина дома, тем более что при виде серебряной монеты, положенной на стол, недовольство исчезло из его глаз, словно и не было. А в следующую секунду вокруг нас уже хлопотала поднятая ревом мужика хозяйка дома, оказавшаяся худенькой и невысокой женщиной со взглядом испуганной лани, хрупкой и красивой, как фарфоровая статуэтка. Гилд как ее увидел, так и оторопел. Застыл столбом посреди комнаты — и ни туда ни сюда. Стоит, глазами блымает и… медленно краснеет. Вот незадача! Только влюбленного слуги мне и недоставало для полного счастья!

Ставшая привычной за последнюю неделю утренняя тренировка с Гилдом сегодня не задалась. Стоило бедолаге увидеть проходящую мимо сестру хозяина дома, как он обращался в соляной столп. К сожалению, я был не единственным человеком, кто это заметил, и надо признать, у нашего гостеприимного хозяина этот факт не вызвал радости. Совсем. Что ж, я его понимаю. Медведеобразная фигура бритоголового Гилда производит неизгладимое впечатление… и похоже, не только на недоброжелателей.

Поймав словно бы мельком брошенный на Гилда заинтересованный взгляд проходящей мимо девушки, что так «ударила» его по сердцу, я невольно ухмыльнулся. А процесс-то, кажется, обоюдный! Ну не идиоты?!

— Ты только не забудь сообщить своему слуге, что мы здесь ненадолго. Время не ждет, а нам нужно не только здешние места разведать, но и к легиону присоединиться в точке сбора, — заметил дух. — Чтобы у него лишних иллюзий не возникало… у Гилда, понятное дело, а не у легиона.

— Вот, кстати, о нем, — наконец вспомнил я, что уже несколько раз давал себе слово расспросить духа о его странной реакции на слугу. — Почему ты над ним смеешься?

— Над Гилдом? — В интонациях духа мне послышались нотки откровенного недоумения. — Не было такого.

— Да ну? Я же помню твои фырканья.

— Не было такого, — уперся сосед. — Я вообще понятия не имею, о чем ты говоришь!

— Мессир! — прогудел рядом обсуждаемый нами слуга, и… вот именно, дух вновь насмешливо фыркнул.

— Вот! Сейчас что это было? — поймал я соседа.

— Э-э… не знаю, — неожиданно признался дух и тут же перевел тему: — Ты бы ему ответил, что ли. Мысленное общение, конечно, штука быстрая, но не настолько, чтобы окружающие не заметили твоих зависаний, по крайней мере, когда ты не в боевом режиме.

— Ладно. Потом с тобой поговорим, — согласился я и, повернувшись к Гилду, кивнул.

— Мессир, хозяин завтракать зовет, — произнес слуга.

— Это хорошо, но сначала надо сполоснуться. Не садиться же за стол, воняя потом, правильно? — ответил я.

— Точно, — кивнул Гилд. — Только придется довольствоваться холодной водой. Бани никто не топил, а в печи много воды не нагреешь.

— Сойдет и холодная. Мы же не изнеженные аристократы, что не мыслят начала дня без ароматизированной горячей ванны.

— Понял, мессир. Бочка с водой за углом, а я… может, сходить к Дарине за полотенцами?

— Давай. — Я мысленно усмехнулся. Шустрый тип мой Гилд, несмотря на внешнюю неповоротливость. Уже и имя своего предмета воздыхания успел вызнать. Так хозяева дома и опомниться не успеют, как здесь маленькие гилды по двору забегают. Тьфу!

Сполоснувшись после тренировки, я надел поданную слугой свежую рубаху, вычищенный им с вечера колет и, застегнув боевой пояс, двинулся в дом, ведомый запахом еды, одновременно расспрашивая соседа на тему его насмешливых фырканий в отношении Гилда.

— Называет он тебя смешно, — признался дух. — Мессир то, мессир се…

— Но это обычная форма обращения вассала к сюзерену, — не понял я.

— Для тебя. А у меня она вызывает ассоциации с говорящим котом… или бегемотом? — неожиданно задумался сосед.

— Почему? — поинтересовался я, устроившись за столом и кивком поблагодарив хозяйку дома за наполненную горячей и духовитой похлебкой тарелку, поставленную ею передо мной.

— Мм… ну, как бы тебе сказать-то? — замялся дух. — Чтоб понятно было, да… О, точно! Я НЕ ПОМ-НЮ!!!

— Полагаю, если бы ты имел возможность говорить вслух, я бы сейчас оглох, — флегматично заметил я, когда в голове утих звон от ментального крика соседа.

— Извини, — буркнул дух. — Вспылил.

— Да ничего, понимаю. Сам должен был догадаться, — отмахнулся я, и сосед почти сразу перестал фонить виной. Зато в его эмоциях явственно проскользнули нотки любопытства.

— Дим…

— Да?

— Но ведь Гилд — слуга. Почему он называет тебя мессиром? — спросил сосед. — Или на слуг тоже распространяется понятие вассалитета?

От такого вопроса я даже застыл на миг, не донеся ложку до рта. Но почти тут же справился со ступором.

— Нет, не распространяется. Но если вспомнить нашу договоренность с ним, то получается, что Гилд не обычный слуга, а, скорее, ученик. Будь я по-прежнему не дворянином, он вполне мог бы обращаться ко мне, называя мастером.

— И при чем здесь твое мнимое дворянство? — не понял дух.

— Не мнимое, а неподтвержденное. Это разные вещи, — уточнил я. — Слово «мастер» применимо к дворянам только при обращении слуг к малолетним отпрыскам рода. В силу моего возраста, как ты понимаешь, такое обращение Гилда было бы… оскорбительным. Вот он и нашел выход из этой ситуации. Ведь мессиром называют не только сюзерена, но и командира, которым, по сути, я для него и являюсь.

— Запутанно, — изобразил вздох сосед и после небольшой паузы спросил: — И что, со всеми остальными обращениями все так же сложно?

— Да нет здесь ничего сложного, — пожал я плечами. — Как пример, обращение «сударь» допустимо к любому вооруженному мужчине. К людям, находящимся на имперской службе, принято обращаться словом «господин», обывателей именуют «уважаемыми», выборных людей, таких как деревенские старосты или городские советники, зовут «почтенными», а, например, к главам церковных приходов принято обращаться, называя «досточтимыми».

— То есть можно запросто обратиться к тому же графу Дирне, обозвав его сударем, и он проглотит такое уравнивание своей «великой» персоны с каким-нибудь наемником? — удивился дух, внимательно слушавший мои объяснения.

— Нет, конечно. Здесь есть свои нюансы. — Я невольно поморщился, заметив переглядывания Гилда с его отчаянно краснеющей дамой сердца. Впрочем, слуга и сам сейчас цветом напоминал спелый помидор. Но тут сосед меня «толкнул», так что пришлось возвращаться к прерванной лекции. — Извини. Так вот, я могу назвать сударем любого незнакомца, но если после знакомства выяснится, что он является титулованным дворянином, то мне придется обращаться к нему согласно титулу, пока он сам не разрешит иного… если, конечно, я не хочу выказать ему свое пренебрежение. Здесь есть только два исключения. Церковники — к ним всегда нужно обращаться только полным титулованием либо «святой отец», если положение конкретного представителя церкви в иерархии неизвестно. Второе исключение — император. К нему дозволено обращаться: «ваше императорское величество», и никак иначе. Ни при каких условиях. Личные вассалы императора и члены семьи могут именовать его «сир» или «мой император», но только при личной беседе.

— Ты словно учебник этикета читаешь, — заметил дух.

— Ну, дед же меня не только зельеварению и алхимии учил, — чуть смутившись, заметил я. — А ты разве этого не помнишь?

— Урывками, — честно признался сосед. — Я до сих пор разгребаю завалы доставшейся от тебя памяти, и кое-какие вещи мне пока просто недоступны.

После простого, но сытного завтрака хозяин дома, имени которого я так и не удосужился узнать, решил поинтересоваться, как долго мы рассчитываем пользоваться его гостеприимством, и, глядя на него, я точно мог сказать, что этот звероватого вида дядька просто разрывается меж двух противоположных желаний. С одной стороны, жадность нашептывает ему, что лучше задержать нас подольше, а с другой — он просто пыхтит от злости, видя, какие взгляды бросают друг на друга Гилд и Дарина. Пришлось успокоить несчастного.

— Поездка была долгой, и отдых нам определенно не помешает. С другой стороны, у нас не так много свободного времени, так что, думаю, мы задержимся у вас еще на день, а потом отправимся дальше, — проговорил я, отвечая на вопрос мнущегося рядом хозяина дома. Тот согласно мотнул лохматой головой и, что-то довольно буркнув, поспешил исчезнуть из виду. А вот стоявшая чуть поодаль, но прекрасно слышавшая наш короткий разговор Дарина явно была расстроена его итогом. Впрочем, тут же нарисовавшийся рядом Гилд быстро заставил девушку улыбнуться. Уж не знаю, что именно он там бубнил, но это подействовало, и весь день после их разговора Дарина летала по двору и дому, словно на крыльях.

— Вот что любовь-то с людьми делает! — с деланым восхищением воскликнул дух после нескольких часов наблюдения за происходящим.

А посмотреть было на что. Дарина занимается хозяйством, а Гилд ходит за ней как привязанный, эдакий хвостик… гигантский и послушно выполняет все, что попросит его предмет воздыхания. Исполнительный, как умертвие под контролем мага.

— Не юродствуй, — вздохнул я, отводя взгляд от этой парочки и пытаясь сосредоточиться на доводке лезвия своего фальшиона. А что? День долгий и свободный, так чем дурака валять, лучше еще раз побеспокоиться об экипировке. Ведь правда?

— А ты не ври себе, — неожиданно резко отреагировал сосед, но почти тут же смягчил тон. — Скучаешь по ней?

— Нет. — Я даже головой помотал. — Просто…

— Больно и печально, — закончил вместо меня дух. Фальшион, дрогнув в моей руке, звякнул о точильный камень.

— Что бы ты понимал, бес! — рявкнул я на него, едва ли не вслух.

— Успокойся, Дим. Я же не издеваюсь, просто хочу поговорить, — отрешенно, без единой эмоции проговорил сосед, чем еще больше меня взбесил.

— А я этого не хочу, — отчеканил я. — Не лезь в душу, и так тошно.

В этот момент со стороны шушукающейся о чем-то парочки послышался тихий смех Дарины, и я…

— Стоять! — Боль вдруг пронзила виски, заставив рухнуть на лавку, с которой я только что вскочил. В эмоциях соседа бушевала ярость. — Не вздумай к ним соваться, щенок! Собрал шмотки, сложил в сумку. Живо!

Я попытался противиться, но очередной укол боли не позволил даже пошевелиться.

— Какого хрена ты творишь, дух? — скрипя зубами, простонал я.

— Не даю тебе сделать чудовищную глупость, — отрезал он и вновь лязгнул металлом. — Встал. Собрал вещи. Убрал в сумку. Исполнять!

Больно-то как! Покачиваясь, я кое-как поднялся с лавки и, собрав дрожащими руками разложенные на ней инструменты, аккуратно, насколько это было возможно в моем состоянии, сложил их в мешок, который тут же отправился в прислоненную к лавке переметную суму.

— Молодец. Хороший мальчик, — холодно произнес дух. — Сумку можешь оставить здесь, Гилд подберет. Фальшион в ножны, и шагом марш на конюшню. Ну? Или мне тебя еще раз приложить?

— С-сука ты, сосед, — отозвался я, тем не менее не рискнув вновь воспротивиться его приказу.

— Для твоей пользы, кретин, я не то что сукой — дьяволом обзовусь. Шагай! — приказал он, и я поплелся в сторону просторной конюшни, время от времени подталкиваемый короткими уколами головной боли.

— И зачем мы здесь?

— Лечиться будешь. Слышал когда-нибудь об иппотерапии? Нет? Неуч! Седлай коня, — произнес дух, но когда я уже было зашел в стойло Черныша, резко меня одернул все тем же уколом боли в висок. — Не этого, придурок. Ломовика седлай. Хрен знает, как на тебя сейчас повлияет близость к темной твари, пусть и очищенной.

Тяжеловоз Гилда, такой же флегматичный, как его хозяин, спокойно позволил себя взнуздать, так что четверть часа спустя я выехал за ворота, провожаемый удивленными взглядами слуги и его пассии.

Я не знаю, как сосед это сделал, но когда поздно вечером вернулся с навязанной им неспешной конной прогулки, я был спокоен, как слон, и добродушен, как тот же саберн. Воспоминания о Бел… Ройн отступили, спрятались где-то в закоулках моей души, и даже вид воркующих Гилда с Дариной не смог испортить мне настроения.

— Спасибо, сосед, — тихо проговорил я, падая на кровать в выделенной мне спальне.

Наблюдая, как полуодетая Дарина с блаженной улыбкой на устах, чуть ли не пританцовывая, выходит из комнаты Гилда, я еле сдержал смешок. Не удержалась девушка, поняла, что утром ее «рыцарь» исчезнет, и решила не терять времени. Хм, еще вчера эта картинка заставила бы меня скрипеть зубами, вспоминая Ройн, а сейчас… спасибо духу. Сволочь он, конечно, редкостная, но мозги умеет вправлять качественно, оказывается. Куда там его преосвященству!

Полюбовавшись скользящей по коридору старого дома изящной, облаченной в тонкую до прозрачности ночную рубашку фигуркой Дарины, бесстыдно и точно очерченной рассветными лучами солнца, пробивающимися через мутное стекло маленького окошка, я, стараясь не шуметь, спустился на первый этаж и, выбравшись во двор, занялся утренней тренировкой. Но уже спустя пять минут понял, что образ раздетой сестры хозяина дома никак не хочет уходить из моей головы. Надо было все же наведаться в Веселый квартал, пока мы были в столице.

— Вот уж точно, — сонно проворчал сосед. — От твоих реальных постельных приключений я могу хотя бы спрятаться в подсознании, а от фантазий куда деваться прикажешь?

— Ты это о чем? — удивился я, и сосед тихо застонал.

— А то не ясно, да?! — вызверился дух. — Я, между прочим, тоже когда-то человеком был, причем мужского пола. А теперь подумай, какой мукой для меня должны оборачиваться твои визиты к веселым девкам! Мне-то такое удовольствие не светит.

— О?! — До меня дошло, что имел в виду сосед. Это было как удар пыльным мешком по голове.

— Вот-вот. Знаешь, после сегодняшнего я просто счастлив, что осознал себя, когда тебе стукнуло восемнадцать, а не пятнадцать, когда все мысли лишь об одном.

— И что теперь делать? — Мысль о том, что мои похождения могли быть неприятны соседу, действительно никогда раньше не приходила мне в голову, так что сейчас я почувствовал себя несколько… не в своей тарелке.

— Да ничего, доберемся до столицы марки Зентра — наведаешься в Веселый квартал, и все будет как обычно. А пока… будем выбивать из тебя дурные мысли колкой дров, — неожиданно заключил сосед.

— Чего? — опешил я.

— Тренировка, Дим. Тренировка до упаду, пока все дурные мысли не выветрятся. Вперед!

Насчет тренировки сосед был прав. Два часа изнуряющих упражнений и час работы с фальшионом в трансе надежно выбили из моей головы лишние мысли. Это я понял по чувству облегчения духа, волной прокатившемуся по моим эмоциям. Так что к завтраку я не пришел, а приполз. Как раз вовремя, чтобы увидеть забавную картинку. Дарина, что-то тихо напевая себе под нос, накрывала на стол, за которым сидел счастливо улыбающийся Гилд и по-прежнему остающийся для меня безымянным всклокоченный хозяин дома, бросающий злые и очень подозрительные взгляды то на сестру, то на моего слугу. Театр!

После завтрака у меня выдалось около получаса на отдых, пока Гилд занимался лошадьми и подготовкой к отъезду. И я решил провести это время на лавке у крыльца, в тени раскидистой сирени. Именно этот момент выбрала Дарина, чтобы перекинуться со мной парой слов.

— Сударь Дим… — тихо проговорила девушка. Я приоткрыл глаза. Сейчас на лице Дарины не было и следа той улыбки, что я наблюдал утром и за завтраком. Нервничает?

— Слушаю вас, уважаемая Дарина, — кивнул я.

— Я… я хотела бы узнать кое-что, — проговорила девушка и тут же поторопилась добавить: — Если это не секрет, конечно! Гилд… вы… вы еще приедете?

— Не секрет, уважаемая. — Честно говоря, мои губы так и норовили разъехаться в улыбке, но шипение соседа не давало «отпустить вожжи». — У меня есть кое-какие дела в марке Зентра, а по их завершении я вполне могу отправиться в обратный путь той же дорогой, что ехал сюда.

— Можете? — Лицо девушки просветлело, а я почувствовал себя мерзавцем, издевающимся над наивной девчонкой. Хотя она, кажется, на пару лет меня старше…

— Да, Дарина, на обратном пути мы с Гилдом обязательно заглянем в ваше селение. Вы же это хотели узнать? — улыбнулся я.

— Спасибо, мессир! — Восклицание девушки совпало с рокотом подошедшего к нам Гилда. Я только головой покачал. Бывает же такое в жизни. Еще позавчера они друг друга знать не знали, а сегодня одна только мысль, что они увидятся вновь, делает обоих счастливыми до идиотизма. М-да уж.

— Я для вас пока не сюзерен, уважаемая Дарина, — усмехнулся я, и девушка невольно покраснела. А когда я договорил, смутился и Гилд. — Но кто знает, как оно повернется в будущем, а? Ну да ладно. Вижу, к отъезду все готово? Замечательно. Тогда вы пока попрощайтесь, а я перекинусь на прощанье парой слов с хозяином этого гостеприимного дома.

Я поднялся с лавки и, оставив голубков ворковать, скрылся в доме. Беседа с братом Дарины надолго не затянулась, но думаю, я дал Гилду достаточно времени на прощание. И если судить по общей растрепанности этой парочки, когда я вернулся во двор, прощание было бурным. Ха!

Мы отъехали от села Дарины уже на добрый десяток километров, когда витающий где-то в облаках Гилд все же соизволил вернуться на бренную землю и задал вопрос, которого я, честно говоря, ожидал даже с некоторым нетерпением.

— Мессир, а то, что вы сказали Даре, это всерьез? — спросил он, поравняв своего ломовика с моим Чернышом.

— Смотря что ты имеешь в виду, — протянул я, лениво поглядывая вокруг.

— Вассалитет, — бухнул Гилд. — Вы же на это намекали?

— Мало ли на что я намекал! — пожал я плечами. — Я и на вашу свадьбу намекал, и что теперь?

— Это условие для принятия оммажа? Я согласен, — встрепенулся здоровяк. А я поперхнулся под мысленный хохот духа. Опять он оказался прав!

— Ты… — Кое-как справившись с кашлем, я глубоко вздохнул. — Это немного не то, что я имел в виду, Гилд.

— О! — Бывший легионер нахмурился и после недолгого размышления тряхнул головой. — Я, наверное, слишком глуп, мессир, прошу прощения. Не могли бы вы объяснить?

— С радостью, — кивнул я. — Действительно ты был прав, услышав в моих словах намек на предложение вассалитета. Но точно ошибся, подумав, что для этого тебе надо жениться на Дарине или какой-то другой девушке. Понятно?

— Но я бы хотел… — пробубнил слуга, и я клянусь, если бы в моем сознании имелась стенка, сосед уже стекал бы по ней от хохота!

— Гилд, жениться или нет — это твое и только твое дело. На предложение дать вассальную клятву оно никак не повлияет. Ясно?

— Да, мессир!

— Слава Свету! — выдохнул я.

— Но я бы все равно хотел жениться на Дарине, мессир, — упрямо проговорил Гилд. Ну вот что ты с ним будешь делать?!

— Хочешь — женись, — пожал я плечами. — Надеюсь только, что это не скажется на исполнении тобой принятых обязательств.

— Ни в коей мере, мессир! — просиял Гилд. — Спасибо за разрешение!

— Я еще не твой сюзерен, чтобы что-то разрешать или запрещать, — устало проговорил я.

— О… точно. Прошу прощения! — Слуга неожиданно резко затормозил своего ломовика и спрыгнул наземь. Так что и я вынужден был остановить Черныша, после чего непонимающе взглянул на Гилда. А тот, не теряя времени, извлек из ножен свой палаш и, опустившись на колено прямо в дорожную пыль, протянул мне свой клинок… обеими руками.

— Гилд, что ты делаешь?

— Мессир, я, Гилд, сын Марка, прошу вас, примите мое слово, мой меч и мою верность, — прогудел здоровяк, не отрывая взгляда от накатанной сотнями колес дорожной колеи. Я представил, как мы выглядим со стороны, и тихо простонал. Дурдом!!!

Спрыгнув с Черныша и встав перед Гилдом, я принял из его рук палаш. А что мне оставалось? Отказаться? Так поздно уже. Сейчас это стало бы прямым оскорблением. С другой стороны, отказываться от такого помощника я не собираюсь. Так что… пусть все это выглядит сумбурно и… почти глупо, но этот его шаг мне даже на руку. Решено!

— Я, Дим, сын Мирта, внук Вурма, принимаю твое слово, меч и верность. Принимаешь ли ты мое слово, мой щит и мою руку?

— Принимаю, мессир! — Гилд наконец поднял голову и широко улыбнулся, когда я протянул ему клинок рукоятью вперед. — Мессир, сосватаете для меня Дарину?

Гомерический хохот духа в моей голове прошелся железной щеткой по мозгам. Ну, Гилд, ну… хитрец! И ведь не отвертеться теперь. Как сюзерен, я обязан исполнить первую просьбу вассала. Можно смять ритуал, можно провести церемонию посреди задрипанного тракта на окраине империи вместо храма, но традиции первой просьбы вассала не исполнить нельзя… как и обычай первого приказа сюзерена. Но с ним я, пожалуй, обожду. Хотя идеи есть, да…

— Хорошо, — после недолгого размышления кивнул я и, запрыгнув в седло своего скакуна, развернул его в обратную сторону. Взглянул на недоумевающего Гилда и вздохнул. — А ты чего ждешь? Поехали сватать твою зазнобу.

— Прямо сейчас? — изумился он.

— А что, есть возражения? — прищурился я.

— Нет. Никаких! — почти выкрикнул Гилд, взлетая в седло своего ломовика.

Честно говоря, когда мы приобретали лошадь для моего теперь уже вассала, первым условием была выносливость. Все же не всякий конь сможет целый день нести на себе такого здоровяка, а вот скорости как качества я даже не рассматривал. Легион все равно движется со скоростью пешего, а в разведке Пустошей лошади и вовсе ни к чему… Но сейчас даже мой Черныш косился на коня Гилда с изрядным удивлением в огненных очах. Да, думаю, и сам ломовик никогда не думал, что способен развить такую скорость, и тем не менее послушно перебирал огромными копытами и нес своего седока к цели.

Не знаю, удача Гилда тому виной или Дарины, а может, это было просто очень счастливое совпадение, но вернулись мы крайне вовремя.

Крики и мат мы услышали еще за добрую сотню метров от приютившего нас дома и тогда же увидели собравшуюся у ворот толпу селян, с интересом наблюдавших за чем-то происходящим во дворе.

Как ни странно, к месту действия первым поспел Гилд. Уж не знаю, как он потом будет задабривать своего конька, но в тот момент ломовик совершил подвиг, ускорившись еще больше и, буквально разметав в стороны стоявших у него на пути людей, ворвался во двор, где хозяин дома избивал свою сестру на глазах у сельчан. Буквально смертным боем бил! Остановить Гилда я уже не успевал… да если честно, и не собирался.

Бывший легионер не стал браться за оружие, он поступил проще. Спрыгнул с лошади рядом с оторопевшим хозяином дома и отвесил ему знатного леща.

— Низко пошел. К дождю, наверное, — флегматично заметил дух, наблюдая полет несостоявшегося противника Гилда.

— Не по покону поступаете, сударь, — пробурчал староста, оказавшийся рядом со мной. — Зачем разор творите?

— Какой разор? — изобразил я удивление. — В гости мы приехали. Как там… у вас товар, у нас купец…

— Ч-чего? — опешил староста.

— Чего-чего, Дарину мы сватать приехали. За моего вассала. Вон он, видишь, удаль свою показывает, — кивнул я в сторону Гилда и сползающего по стене дома брата Дары. Тем временем бывший легионер, даже не подумав продолжить «демонстрацию удали», уже поднял на руки тихо всхлипывающую невесту и, ни слова не говоря, понес ее в дом. Проводив взглядом скрывшуюся за дверью парочку и глянув на бесчувственного хозяина дома, я наклонился к стоящему у стремени Черныша старосте и широко улыбнулся ему в лицо. — Так что, пока хозяин дома от счастья в облаках витает, обсудим условия свадьбы?

— Полагаю, у меня нет выбора, да? — печально вздохнул староста.

Правильно решил, между прочим.

Ураганные денечки выдались у моего носителя. Впрочем, как и у его новоявленного вассала… точнее, вассалов, но Дара присоединилась к этому «избранному обществу» несколько позже. О да, спустя пару дней после феерического возвращения Дима и Гилда в селение досточтимый отец Фелин, возглавляющий здешний приход, обвенчал бывшего легионера с «девицей Дариной» под одобрительные возгласы односельчан и насупленное бурчание ее брата, освещавшего это событие аж двумя фингалами сразу. Ну да, сотрясение, организованное ему Гилдом, оказалось весьма тяжелым, так что от долгого постельного режима распускающего руки Габра спасли только эликсиры моего носителя. А вот справиться с фингалами они оказались не в состоянии. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Обычно применяемые ходоками зелья заточены на быстрое закрытие ран, но восстановление внешнего вида не входит в круг решаемых ими проблем, так что Габру придется еще пару недель подсвечивать себе дорогу по вечерам двумя совершенно симметричными фонарями. И поделом.

Вообще в этом мире бытует двоякое отношение к женщине. С одной стороны, считается, что бить женщину — бесчестье для мужчины, удел комплексующих слабаков, так сказать, при этом старший в семье может воспитывать домочадцев любыми доступными ему средствами, и никто слова не скажет, по крайней мере до тех пор, пока дело не получит огласки. С другой стороны, к женщинам, взявшим в руки оружие и надевшим штаны, вроде той же Беллы Ройн, отношение совершенно иное. Здесь считается, что такие боевитые дамы, берущиеся за исконно мужское дело, претендуют на равные права с мужчинами, а значит, должны принять и равные обязанности, без всяких скидок на пол и слабость. Вот такие парадоксы.

Говорил, говорю и, чую, еще не раз скажу: нравы местного общества порой вводят меня в ступор. Здесь махровая патриархальность соседствует с равноправием полов и прекрасно себя чувствует! Здесь в ходу суд присяжных, а поединок признан высшей формой правосудия. Любой обыватель может вызвать обидчика на дуэль, кем бы тот ни был, хотя и нечасто пользуется такой возможностью, а напыщенные дворяне, порой с презрением относящиеся к обывателям, даже подумать не могут о том, чтобы избежать службы на благо империи, с мечом ли, свитком или благословением. Церковь преследует еретиков, жжет ведьм, колдунов и уничтожает темных тварей, но учит алхимиков, зельеваров и целителей, покровительствует университетам и содержит госпитали и дома призрения на массовой основе! Проповедует совершение добра, как одну из высших форм борьбы со злом, поощряет меч, как способ искоренения тьмы, и ни слова не говорит о Боге… вообще. Церковь без Бога? Сумасшедший мир. Но, положа руку на сердце, он мне нравится! Жаль только, что мне не светит пройтись по нему своими ногами.

— Не грусти, сосед. Когда-нибудь я научусь удерживать транс, как ты говоришь, «на автомате», и на твоей улице будет праздник. — Не только я могу вмешиваться в мысли носителя. Иногда у него получается проделывать то же самое с моим разумом, и ничуть не хуже.

— Дим, оставь. Я прекрасно понимаю, что это нереально. К тому же поверь, мне достаточно и нынешнего существования, — ответил я. — Знаешь, раньше, ну… до того, как попасть сюда, я был большим любителем книг и кино. А мое нынешнее положение — это положение зрителя, увлекшегося просмотром длинного, но чрезвычайно интересного фильма, да еще и с частичным эффектом присутствия… и знаешь, как заядлому киноману, мне грех жаловаться.

— Кино? Фильм? — Мой носитель полыхнул недоумением. — Если бы эти слова мне хоть о чем-то говорили…

— Помнишь подвижные изображения в твоем дневнике-бестиарии? — спросил я и, дождавшись утвердительного ответа, пояснил: — По сути, это и есть маленькие фильмы. Разница лишь в том, что вы приспособили эти записи для фиксации облика тварей и их повадок, а в моем мире подобным образом записывались целые театральные постановки. Увлекательная штука, скажу я тебе.

— Понятно, — протянул носитель и вдруг сменил тему: — А ты до сих пор считаешь, что раньше жил в каком-то другом мире?

— Конечно, — ответил я. — Я мог бы привести тебе огромное количество доказательств своего мнения, но если брать основные… география мира, например. Я видел местные карты. Даже если учитывать проблему неосвоенных земель, совпадений слишком мало. Нет, я не спорю, тот факт, что такие совпадения вообще есть, говорит в пользу твоей теории, но, по-моему, это свидетельствует только о том, что я прибыл из похожего мира. В наших сказках такие миры назывались «параллельными».

— Последняя война была очень разрушительной, она могла изменить мир до неузнаваемости, — настаивал Дим.

— Если изменения были таковы, как демонстрируют ваши карты, человечество не выжило бы, — ответил я. — Да что там, на планете вообще не должно было бы остаться ничего живого.

— Ну… допустим, хотя мне трудно представить себе ТАКУЮ войну, — нехотя признал Дим. — А язык?

— Я до сих пор не уверен, что он не достался мне от тебя, — парировал я.

— Но ты же сам предположил… — запутался носитель.

— А это как раз монетка в копилку моей теории о параллельных мирах. Схожесть языков, мер измерения…

— Тьфу ты! С тобой невозможно спорить. Особенно когда приводишь в качестве аргумента эту дурацкую теорию, которой можно объяснить практически любые сходства и различия наших миров, — не выдержав, прекратил спор Дим.

— Вот видишь, ты уже признаешь мою правоту, — гордо заключил я, оставляя за собой последнее слово. Носитель в ответ только вздохнул.

— Спать, сосед. Давай спать, — тихо, но вслух пробормотал Дим, закрывая глаза.

Тоже верно. Завтра у него будет тяжелый день. Время шляний по трактирам в поисках здешних ходоков, почему-то облюбовавших именно этот форт-городок, прошло. Пора сходить в гости к бывшим коллегам его преосвященства ленбургского инквизитора. Надеюсь, братья-рыцари Томарского ордена будут более словоохотливы и поведают что-то интересное о здешних Пустошах?

Из селения Дарины мы уезжали… на телеге. Точнее, на телеге расположилась семья вассалов Дима с пожитками и приданым жены Гилда, а сам Дим гарцевал рядом на своем Черныше, явно недовольном вынужденным снижением скоростного режима. И именно этот факт вынудил носителя отказаться от визита в столицу марки Зентра и сразу же взять курс на форт Майн, тот самый город на границе с Пустошами, что облюбовали для себя местные ходоки. Иначе у нас просто не хватило бы времени на проведение разведки. Более того, там же располагалось и ландкомандорство Томарского ордена, что тоже радовало Дима, весьма обескураженного вынужденной сменой планов. Могу его понять. Столица марки Зентра город Альт мог похвастаться одним из лучших цехов зельеваров, по праву занимающим почетное третье место по мастерству своих представителей в империи. Первое, естественно, принадлежало Нойгарду, а второе — как нетрудно догадаться, Ленбургу. Дим же может сколько угодно изображать равнодушие в отношении зельеварения и алхимии, но профессионализм, умение с одного взгляда оценить любое зелье или эликсир и азарт, с которым он роется в рабочих заметках деда, говорят о его реальном отношении к этим наукам куда лучше, чем любые слова. Стоит ли удивляться, что смена маршрута несколько расстроила моего носителя.

Форт Майн встретил нас прохладным ветром с недалеких отрогов Южно-Романского хребта и шумом торга под самыми крепостными стенами, мощными, хотя и невысокими, сложенными из огромных, подернутых мхом серых валунов. Отыскать место для постоя было несложно, и здесь неоценимую помощь оказала новоявленная супруга Гилда. Пока Дим, по давней привычке зарулив в ближайший постоялый двор, устраивался за столом, планируя хорошенько набить живот, Дарина ухватила мужа за руку и потащила на тот самый торг, мимо которого их компания проехала полчаса назад. Поняв, что остался один, мой носитель только неопределенно пожал плечами и, поймав за подол пробегавшую мимо разносчицу, затребовал обед. Пышная девица с румянцем во всю щеку тут же кивнула и скрылась на кухне.

Гилд с Дарой вернулись как раз к тому моменту, когда Дим расправился с последним блюдом и только-только взялся за кружку пенного пива… заказанного им вместо десерта. Женушка Гилда, еще не успевшая избавиться от стеснения перед сюзереном ее мужа, молча устроилась рядом с шумно рухнувшим на лавку Гилдом и предоставила ему возможность отчитаться перед Димом. Вот тут и выяснилось, что за час похода по торгу Дарина успела не только закупить «совершенно необходимые в хозяйстве» мелочи, но и договорилась с одной из местных кумушек о съеме дома в окрестностях Майна.

— Хоть бы «спасибо» девчонке сказал. Она же для вас старалась, — тряхнул я несколько опешившего от такого оборота носителя. Надо отдать ему должное, этого втыка Диму хватило, и он искренне поблагодарил Дарину за заботу, отчего жена Гилда смущенно зарделась.

Дом оказался небольшим по сравнению с тем, в котором вассал моего носителя отыскал свою вторую половинку, но уютным, и места для трех человек в нем вполне хватало. Да и стоимость аренды была куда меньше, чем если бы наша компания решила остановиться на постоялом дворе. Экономия, однако!

Несколько дней после того, как носитель и его вассалы устроились в арендованном доме, Дим отвел на знакомство с местными ходоками. Нет, если бы дело было в Ленбурге, он мог бы просто наведаться в цех и получить нужные сведения, пусть и за полновесное золото, но в Майне никаких гильдий нет, а ходоки представляют собой еще более анархичное сообщество, чем ленбургские пустынные егеря. И в результате общения с местными коллегами Дим вынужден был признать, что все попытки раздобыть хоть сколько-нибудь систематизированные сведения о близлежащих темных областях с треском провалились. Нет, с ним никто не отказывался поговорить за кружкой дешевого вина или бочонком пива под местные жареные колбаски, но информации такие посиделки приносили жалкие крохи. Здешние ходоки протоптали тропки к относительно богатым на трофеи местам и тем успокоились, предпочитая сбор трав охоте на тварей. Да что там, они даже в команды объединялись довольно редко. Потому и нет ничего удивительного в том, что в столице марки Зентра — Альте — лучшим считается именно цех зельеваров, тогда как алхимики не могут похвастаться особыми успехами. В отличие от алхимических эликсиров, бóльшая часть зелий готовится из растительности, тогда как животные ингредиенты используются в зельях в довольно малых дозах. Вот и все объяснение. Неудивительно, что при таком положении вещей Церковь предпочла работать с ленбургскими ходоками. Разведчики из собратьев Дима выйдут куда лучшие, чем из местных «сенокосов».

А вот в ландкомандорстве Томарского ордена, расположившегося в паре часов пешего хода от Майна, моему носителю повезло. Не сказать, правда, что его встретили с распростертыми объятиями, но рекомендательное письмо бывшего Великого Магистра ордена все же открыло для него двери рыцарской обители. Старый, но по-прежнему грозный замок, возвышающийся над полноводной Виерой, встретил моего носителя грохотом щитов, лязгом мечей и ржанием лошадей. Рыцари вовсю готовились к грядущему Походу, а обслуга замка носилась как укушенная, готовя каменные хоромы к скорому прибытию многочисленных гостей. Из рассказа рыцаря, выделенного в помощь Диму ландкомандором, стало понятно, что именно эту крепость нынешний Великий Магистр Томарского ордена решил сделать последней опорной базой перед рывком в Пустоши. Отсюда и царящие в замке суета и шум.

— Карты Пустошей? Есть, разумеется, — в ответ на вопрос моего носителя пожал плечами Томвар, выделенный Диму в сопровождающие и оказавшийся комтуром Майнского командорства. Оставлять гостя без пригляда на военном объекте никто не собирался, каких бы рекомендательных писем он ни предоставил. И это верный подход, я считаю. Вот и сейчас, услышав вопрос Дима, его собеседник явно напрягся. Ну да, а как же? Покажешь ему карту, а он сольет полученные сведения жвальням в Пустошах! Впрочем, спустя секунду рыцарь, очевидно, понял всю бредовость этого предположения и с неохотой повел моего носителя в библиотеку ландкомандорства.

Дальнейшее было делом техники. Снимать на «дневник» книжные развороты и карты умеет любой обладающий прозвищем ходок Ленбурга, тем более что сопровождавший Дима комтур, кажется, даже не понял, что именно проделал мой носитель. Деревня!

А вот попытки расспросить орденцев об их визитах в Пустоши чуть не закончились печально… для печени Дима. Рассказывать байки «на сухую» господа рыцари отказывались наотрез, и разговорившемуся с комтуром Томваром и его приятелем Диму пришлось отцеплять от пояса наполненную вином флягу, к которой как-то незаметно присоединился невесть откуда взявшийся двадцатилитровый бочонок вина, круг ароматного сыра, вяленая свиная нога и почему-то прилагающиеся к этому славному набору два пока еще незнакомых рыцаря.

Утром Дим уезжал из ландкомандорства томарцев с больной головой, маленьким трехлитровым бочонком «лекарства» с орденских виноградников и вполне сносной картой близлежащих Пустошей с отметками бывавших там рыцарей.

Гилд оказался прилежным учеником, расторопным и понимающим. Боюсь, сам я усваивал приемы и ухватки ходоков куда дольше. С другой стороны, мой вассал не ребенок, рассматривающий выход в Пустоши как очередную игру. Во время службы в легионе он не раз сталкивался с гибелью товарищей и врагов, а потому не верит в собственное бессмертие, как это свойственно детям. По крайней мере, так говорит мой сосед. Может быть, он и прав. Но меня все равно продолжает удивлять, с какой скоростью Гилд осваивает приемы, необходимые для успешной охоты и выживания в Пустошах.

За прошедший месяц мы успели сделать четыре выхода. Пусть они не принесли нам столько же золота, сколько я мог бы заработать, выбираясь за трофеями из Ленбурга, зато мы успели не только пройтись по ближайшим окрестностям, но и разведать Пустоши за пределами исследованной местными ходоками области, пусть и всего на несколько дней пути, вдоль предполагаемого маршрута экспедиционного корпуса… выясненного по картам и объяснениям братьев-рыцарей, комтур которых, кстати говоря, тот самый Томвар, стал частым гостем в снятом нами доме и разок даже составил нам компанию в выходе. Вот тогда я впервые увидел, что в действительности может рыцарь Томарского ордена. И это было запоминающееся зрелище, честное слово!

На серого скальника мы вышли случайно. Тварь устроилась на дневку в небольшой расщелине меж двух скал, а наша тройка «удачно» выбралась на площадку перед ней. Именно там, вымотавшись от ползаний по камням и осыпающимся каменным кручам, мы рассчитывали устроить небольшой привал. Отдохнуть, перекусить, смочить пересохшее горло… Отдохнули!

Скальник, как я понял из дневника-бестиария, занимает в здешних горах ту же нишу, что жвалень в Пустошах за Ленбургом. Большая, быстрая, неимоверно сильная и очень, очень крепкая на рану тварь. Когда-то серые скальники, наверное, были хищниками из семейства кошачьих, что-то вроде больших горных кошек, опасных и без всякой Тьмы. А под ее влиянием они стали еще опаснее. Обладающие великолепной маскировкой, сильные, выносливые твари получили еще и кое-какие возможности, которые иначе как магическими не назовешь. В описании скальников сказано, что они способны отводить взгляд и обладают ядовитым дыханием. Насчет дыхания ничего не могу сказать, а вот способность отводить взгляды и маскироваться у них точно есть. Иначе сосед успел бы заметить нашего скальника задолго до того, как мы забрались на ту пресловутую площадку.

Гигантский кот атаковал внезапно и стремительно, настолько, что сосед успел лишь рявкнуть пожарной сиреной, предупреждая о приближающейся опасности, а в следующий миг я увидел летящего на моего вассала скальника.

Повезло, что Гилд успел найти точку опоры на том каменном пятачке, куда он только что забрался, и оказался достаточно силен и быстр, чтобы перекинуть через себя атаковавшую его темную тварь. А там ее уже принял на тяжелые палаши комтур Томвар. Скальник даже мявкнуть не успел, как оказался порублен на неравные куски, залившие округу черной смрадной кровью! Мне же осталось лишь констатировать невозможность сбора трофеев с убитого рыцарем кота, поскольку алхимически обработанные клинки Томвара не просто нашинковали это порождение Тьмы, но и основательно прожарили его молниями. В результате даже те немногочисленные органы, что не были располосованы сталью, и которые можно было бы пустить на ингредиенты, оказались основательно подпалены мощными разрядами, и потому ни о каком использовании их в алхимии теперь не могло быть и речи.

Томарцы — монстры. Но ходить с ними за трофеями — дело бесперспективное, это я могу утверждать со всей уверенностью. На мой печальный вздох по поводу потери немалой суммы, которую Томвар мог бы выручить, продав скальника на ингредиенты, рыцарь только пожал плечами и сообщил, что ему вполне хватает дохода со своего владения.

— Кстати, по завершении Похода я планирую вернуться домой на пару лет. Мой управитель пишет, что в последнее время участились случаи прорывов черноты, надо бы почистить владение от всяких тварей, во избежание проблем с хранителями, — заметил Томвар, пока я скидывал воняющие куски твари в расселину. — Разрешение от ландкомандора я получил и хочу пригласить вас, сударь Дим, вместе с вашими вассалами к себе в гости.

— Буду рад, — кивнул я в ответ. — А с чернотой… неужели все так плохо?

— Нет, что вы, — махнул рукой комтур, поглядывая, как Гилд хлопочет над нашим будущим обедом. — Мое копье достаточно выучено, чтобы справиться с любой гадостью, но сам я давненько не показывался в родных местах, да и поохотиться на тварей… это же совершенно особое удовольствие, не находите, сударь Дим?

— Которое никогда не надоедает, да, барон? — покосившись в сторону расселины, где упокоились остатки твари, ухмыльнулся я.

— Именно так, — согласился комтур и, потянув носом воздух, принюхиваясь к ароматам, доносящимся из котла, над которым уже вовсю колдовал Гилд, заключил: — Если у вас нет иных планов, я бы предложил после Похода сразу отправиться в мое имение, одной компанией, так сказать.

— О, благодарю за предложение, — не поленился я отвесить Томвару короткий полупоклон. — Но предлагаю вернуться к нему по завершении Похода. Пока мои планы слишком расплывчаты…

— Принимается, сударь Дим. Вернемся к этому разговору позже, — понимающе кивнул рыцарь. — А пока отдадим должное кулинарному таланту Гилда, а?

Во время обеда любопытный сосед достал меня расспросами о владениях и хранителях. Хорошо, что оба моих спутника предпочитали есть молча, так что у меня нашлось время, чтобы объяснить духу, в чем здесь дело.

— То есть хранители — это духи вроде меня, защищающие то, что именуется владением, и служащие его собственнику? — уточнил сосед.

— Не столько защищают, сколько следят за порядком, ну и сообщают хозяину владения, если вдруг поблизости появляется чернота, — пояснил я. — Собственно, первая обязанность любого владетеля в том и состоит, чтобы уничтожать порождения зла в своем владении. Если он не будет этого делать, хранители могут от него отвернуться, что грозит большими неприятностями, вплоть до перерождения духов в темных тварей после первого же Прилива… Помнишь постоялый двор Арса? Там как раз именно такая история и произошла. Владетель забыл о своих обязанностях, рассорился с домашними духами, и все. Было владение — и нет его. В таких случаях Церковь реагирует моментально. Тут же опротестует право владения перед городским советом, если речь идет о доме, или императором, если во владении находится земля… и прощай собственность. Если, конечно, раньше родственники не подсуетятся и не отпихнут горе-владетеля в сторону. Им в этом случае никто и слова против не скажет.

— Хотел бы я попробовать с этими хранителями пообщаться, — заметил сосед.

— Думаю, во владениях Томвара у тебя будет такая возможность, — ответил я.

Как ни странно, такая возможность выпала соседу несколько раньше, чем мы предполагали. Уже на пути в Майн, когда мы возвращались из этого выхода, комтур неожиданно вспомнил о грядущем приеме, организованном наместником маркграфа Зентры по случаю приезда сюзерена, и поинтересовался, не собираюсь ли я присоединиться к нему на этом празднике. Для Ленбурга такое событие не было чем-то из ряда вон выходящим, многочисленные городские «шишки» то и дело устраивали приемы по тому или иному поводу. Но для заштатного форта в пограничном графстве, то есть марке, это действительно было событием. Тем более что в городок, потихоньку и не спеша, уже начали съезжаться дворяне со своими копьями, добровольные участники грядущего Похода, уже отметившие свое участие в списках экспедиционного корпуса и получившие разрешение на отъезд из лагерей, где, собственно, их собирали для смотра. Вот для этих дворян и потянувшихся следом за ними многочисленных матушек-тетушек со своими дочками-воспитанницами, которых те мечтают пристроить в хорошие руки, и был организован этот праздник, приуроченный ушлым наместником к ежегодному осеннему визиту маркграфа.

Его сиятельство граф Зентра имел привычку раз в год объезжать свои земли, лично принимая отчеты у управителей некоторых имений и наместников четырех из пяти принадлежащих ему городов, пятым была столица графства — Альт, где и проживал хозяин этих земель. Может быть, его сиятельство и желал бы остаться дома, а не носиться по всей марке, но крепости городов, как и несколько имений, были его личными владениями, а значит, маркграф был обязан появляться в них и хотя бы проверять положение дел, чтобы в один прекрасный день не оказаться в числе «лишенцев», рассорившихся с духами — хранителями владения. Надо ли говорить, что прием, о котором мне сообщил комтур Томвар, должен был проходить в крепости Майн?

— И как я туда попаду, барон? — пожал я плечами в ответ на вопрос рыцаря.

— Можете прийти пешком, сударь мой Дим, но я бы советовал все же приехать на вашем Черныше, поверьте, большинство гостей также прибудут верхом. Впрочем, если вы говорите о приглашении, то на этот прием оно не требуется. Герольды объявили общее приглашение для всех участников Похода Света. — Усмехнувшись, Томвар снял с головы украшенный богатой чеканкой умпот[13] и, смахнув со лба пот, вернул шлем на место. Рыцари… без кучи железа никуда. Блестят, гремят… но рубятся здорово, да. И все равно предпочитаю хорошо обработанный кожаный доспех и черепник под берет. Для выхода лучше экипировки не найти. Кстати, и Гилд разделяет это мое мнение — даром, что ли, он тоже озаботился тем, чтобы сменить металлические части своего наряда на соответствующим образом обработанные кожаные? Они легче, удобнее и позволяют сохранять подвижность. Э, что-то меня унесло!

— Это интересная новость, ваше сиятельство. Благодарю за сведения, я обязательно буду на приеме, — поблагодарил я комтура, а тот вдруг скривился, словно лимон целиком проглотил.

— Вы весьма проницательны, сударь Дим, — заметил он, чем вызвал мое удивление. Но Томвар, похоже, этого не заметил и договорил: — Я действительно имею определенную корысть в вашем приглашении на прием, но прошу, не судите строго и не обижайтесь! Мне просто нужна компания, иначе кое-кто из присутствующих там меня съест и косточек не выплюнет. А в присутствии нового человека у меня есть надежда остаться в живых.

— Барон, вы говорите такие вещи, что я начинаю опасаться, не было ли мое решение идти на прием слишком поспешным, — протянул я, поняв наконец, что каяться в корыстных намерениях комтура заставила смена моего к нему обращения. Ну, не объяснять же, что я обозвал его сиятельством вместо разрешенного после совместной попойки фамильярного «барон» просто потому, что несколько заблудился в своих размышлениях. — Впрочем… если мое присутствие спасет вас от смерти, могу ли я надеяться на такую же помощь с вашей стороны, если опасность будет грозить мне самому?

— Непременно, сударь Дим! — расцвел в улыбке Томвар.

— А вы вообще о чем? — встрял сосед. Понятное дело, что ни комтур, ни молчащий всю дорогу Гилд не услышали слов духа.

— Об охоте юных прелестниц и их мамаш на одного барона, в двадцатипятилетием возрасте сумевшего стать комтуром Томарского ордена, но не озаботившегося обзавестись супругой, — пояснил я соседу.

— О! Полагаю, вы заключили оборонительный союз? — хохотнул дух.

— Вроде того, сосед. Вроде того, — буркнул я в ответ.

Гад. Наверняка вспомнил Зимний Вечер в Ратуше Ленбурга, куда меня чуть ли не пинками загнал дед и где я старательно и безуспешно отбивался от наседающих барышень. Счастье еще, что тогда мне удалось сдаться на милость не одной из хищниц, строящих далеко идущие матримониальные планы на внука городского советника, а двум смешливым кузинам, желавшим лишь развлечения и нескольких уроков фехтования. Это был честный обмен… затянувшийся на месяц встреч, пока их дядюшка, по совместительству второй городской советник, не нагрянул в неурочный час в спальню своих чересчур расшалившихся воспитанниц. Я тогда, помнится, еле ноги унес, и хорошо еще, что остался неузнанным, иначе бы советник Брамм меня со свету сжил, и не спасло бы никакое заступничество деда.

— А знаешь, я думаю, тебе было бы неплохо вытворить что-то в том же духе, — неожиданно ворвался в мои размышления сосед. — Скоро в Поход, а что такое неосвоенные земли, не мне тебе объяснять. Постоянное напряжение на пользу никому не идет, вот и подумай, когда ты еще сможешь так расслабиться?

— Не понял, — честно признался я. Ну, вроде бы духу неприятны мои постельные приключения, а тут сам на них же и подбивает. Зачем?

— За тем. Тебе это необходимо, чтобы окончательно прийти в себя, — изобразил вздох сосед и добавил ехидным тоном: — К тому же «наступательный союз» звучит лучше, чем «оборонительный». Не находишь?

Я, наверное, никогда не смогу понять этого странного духа.

Я нечастый гость на приемах и балах. Если быть честным, мне довелось бывать лишь на четырех, и все они проходили в Ленбурге, а будь моя воля, я избежал бы и их, но, к сожалению, положение деда в иерархии города таково, что это оказалось невозможным. Старый попросту не давал мне прикрываться подготовкой к очередному выходу и загонял на праздники, устраиваемые верхушкой Ленбурга дважды в год. На Зимний Вечер, знаменующий начало нового года, и День Империи, приходящийся на конец первого месяца весны.

«Мне там тоже куда менее уютно, чем в любимой лаборатории, но это обязательно, внук!» — говорил дед, и его верный Шарни подтаскивал очередной костюм для примерки.

Но лишь оказавшись здесь, на приеме в заштатном форте, я понял, что «посиделки» первых лиц Ленбурга были не таким уж тоскливым действом. Там, по крайней мере, были все свои, и не нужно было расшаркиваться по полчаса перед каждым незнакомцем, прежде чем обменяться парой слов о какой-то ерунде и, раскланявшись, разойтись в разные стороны. Здесь же правил бал этикет, этот трижды драный всеми бреднями свод правил поведения, превращающий людей в заводных кукол вроде тех, созданием которых развлекаются некоторые оружейники. Терпеть его не могу.

Хорошо еще, что мой не страдающий от избытка роскоши наряд почти не привлекает внимания окружающих, так что, находясь в толчее разряженных в пух и прах дворян, могу чувствовать себя невидимкой, как и добрый десяток присутствующих здесь томарцев, отчего-то не стремящихся поразить окружающих огромным количеством лент и кружев. Возможно, они поступают так в знак солидарности со своим командиром Томваром, не знаю. Зато я нашел способ отличать приезжих от местных, то и дело ловя недоуменные взгляды первых на скромную фигуру комтура, постоянно окруженную целым цветником юных дворянок, собравшихся со всей марки.

Томвар же… да, крепость в осаде, иначе не скажешь. Впрочем, я же обещал помощь своему новому приятелю?

— Судари мои, вам не кажется, что наш общий знакомец и ваш любимый комтур, по совместительству, скоро выкинет белый флаг и будет взят в плен этим очаровательным войском? — вооружившись кубком с легким белым вином, присоединился я к кругу братьев-рыцарей и кивнул в сторону Томвара.

— И что вы предлагаете, сударь Дим? — бросив понимающий взгляд в сторону окруженного красавицами Томвара, усмехнулся Риббер, один из двух томарцев, что в первый мой визит в ландкомандорство присоединились к нашей с комтуром попойке и притащили на нее бочонок вина.

— Я слышал, что через четверть часа для некоторых желающих будет открыт бальный зал, — протянул я, и рыцари довольно переглянулись.

— Танцы в первый вечер праздника? Интересно, — задумчиво протянул Риббер, я в ответ только пожал плечами. Ну, в самом деле, не говорить же, что об открытии зала мне только что сообщил сосед, неожиданно нашедший общий язык с местным духом-хранителем. Они, кстати, и сейчас о чем-то болтают, знать бы еще о чем… и можно ли полагаться на сведения, полученные от столь странного источника?

— Не могу утверждать, что услышанное мною — истина. Это был лишь обрывок чьего-то разговора, услышанный мною по пути к столам, — после недолгого размышления «признался» я.

— Сударь Дим, прошу не рассматривать мои слова как жест недоверия, но, не имея подтверждения достоверности сведений, предлагаю для начала проверить это утверждение, чтобы не попасть в неудобное положение перед дамами. Что скажете, судари мои? — Риббер окинул взглядом согласно кивающих собратьев и повернулся к молодому рыцарю, стоящему за его плечом. — Огни, вы же знаете этот замок лучше многих…

— Сделаю, мессир, — улыбнулся тот и почти моментально исчез в гомонящей толпе приглашенных.

Дух не соврал моему соседу, о чем и сообщил по возвращении младший рыцарь Огни. Двери бального зала открыты, а из ниши музыкантов на втором этаже уже доносятся отрывки каких-то мелодий.

— Славно! Что ж, судари… в атаку, спасем нашего комтура, пока его не порвали на сотню маленьких баронов! — с улыбкой провозгласил Риббер, и отряд из десяти рыцарей Томарского ордена и одного присоединившегося к ним пустынного егеря, выстроившись «свиньей», взрезал толпу дворян, словно корабельный форштевень волну.

— И почему мне кажется, что хозяева приема не знали об этой части вечера? — спросил я соседа, когда заметил замерших в дверях зала маркграфа и его наместника.

Граф Зентра хмуро покосился на своего вассала, на что тот лишь отрицательно покачал головой. В глазах наместника форта Майн плеснуло удивление пополам с недоумением. Впрочем, длилась эта пантомима едва ли дольше пары секунд, так что бóльшая часть присутствующих ничего не заметила. Томарцы и приглашенные ими дамы кружились под льющуюся с балкона мелодию и совершенно не обращали внимания на происходящее вокруг них. И честно говоря, я, увлеченный танцем и беседой со своей партнершей, тоже ничего не заметил бы, если бы в нужный момент не оказался лицом к выходу.

— Скажем так, здешний хранитель оказался заядлым спорщиком, — довольным тоном отозвался дух. — Он проиграл мне желание и теперь его исполняет. Точнее, одно из проигранных желаний.

— Я должен беспокоиться? — осведомился я, не переставая кружить девушку под мелодию совершенно незнакомого мне вальса.

— Вряд ли, — хмыкнул сосед. — Наслаждайся своей красоткой, никто вам не помешает.

Насчет красотки дух был прав. Девушка, с которой я сейчас танцевал, была чудо как хороша. Изящный стан, тонкие, совершенные черты лица, огненно-рыжие волосы, белоснежная нежнейшая кожа и насмешливый взгляд… Энна Ирвар была красива, умна и совершенно не зациклена на этикете. Я бы даже сказал, игрива… чуть больше, чем это допустимо правилами хорошего тона. Тьфу! Мне сейчас только размышлений о приличиях не хватало. А все дед, с его нравоучениями!

Совершенно очарованный юной красавицей, по окончании танца доставив ее в круг щебечущих подруг, я отыскал Томвара, с которым девушка, оказывается, давно знакома, и принялся терзать его расспросами.

— А, малютка Энн, — усмехнулся комтур, заслышав ее имя. — Да, я не раз бывал в поместье ее батюшки. Но это было лет пять назад, она была совсем ребенком, так что мы практически не общались, хотя, конечно, и были представлены друг другу. Так что, увы, сударь мой Дим, но тут я ничем не могу помочь. Придется тебе проводить рекогносцировку самостоятельно. Единственное…

— Да?

— Э, брат, как она тебя зацепила! — явно сдерживая улыбку, покачал головой Томвар.

— Барон… — укоризненно протянул я.

— Хорошо-хорошо. Просто прими мой совет, — посерьезнел комтур. — Не делай того, что ей не понравится. Иначе рискуешь свести знакомство со всеми ее пятью братьями, а также отцом, дядюшками и, что самое страшное, с ее матушкой. А там — либо сгинешь, либо женишься.

— Благодарю, барон, — чуть опешив, пробормотал я. — Это весьма ценные и полезные сведения.

— Всегда рад помочь. — Томвар все же не удержался, и уголки его губ изогнулись в насмешливой улыбке. — Не теряйтесь, Дим. Энна явно положила на вас глаз.

И вот как это понимать? То братьями грозит, то «глаз положила»!

— Слушать надо внимательнее, что тебе говорят, — прорезался сосед.

— Поясни, — попросил я.

— Ну чего тут неясного-то?! — воскликнул дух. — Сказано же было: не делай того, что ей не понравится, и все будет в порядке.

— О… осталась самая мелочь, — вздохнул я про себя. — Выяснить, что именно ей не нравится.

— Советую попробовать определить это экспериментальным путем, — фыркнул дух.

Выяснение прошло успешно. Этот вывод я сделал следующим утром, валяясь на широком ложе и перебирая пальцами разметавшиеся во сне рыжие локоны Энны. Пожалуй, даже очень успешно, если учесть, что, вспоминая наши ночные эксперименты, я почувствовал, что краснею.

Совпало или так и было задумано, но буквально через неделю после приема у наместника к Майну почти одновременно подошли оба участвующих в Походе легиона. Город забурлил пуще прежнего, на домах появились баньеры квартирующих там дворян, а я… я почти не замечал происходящего вокруг, увлеченный Энной. И если бы не ворчание Гилда, наверное, даже забыл бы представиться князю Родэ, возглавляющему Четвертый Громовой, к которому я был приписан волей графа Дирны и соизволением императора.

Не могу назвать это любовным угаром, но только встреча со знакомыми ходоками, прибывшими в составе отряда Томарского ордена, направленного от Ленбургского командорства, смогла вырвать меня из плена объятий Энн, да и то ненадолго. Почти каждый вечер я проводил в ее доме, а ночи… пожалуй, достаточно сказать, что Дарина уже привыкла готовить завтраки, рассчитывая только на себя и своего мужа.

А вот вторая попытка не дать мне утонуть в сиропе удалась куда лучше. Князь Родэ, довольно снисходительно отнесшийся к моему отсутствию в легионе на марше, тем не менее не дал продолжить то, что он назвал «отпуском в аванс», и недолго думая предложил мне набрать среди его людей тех, кто войдет в первый десяток разведки.

— Но учтите, сударь, обучать этих людей вам придется на совесть. Так, чтобы через месяц каждый из них мог возглавить собственный десяток. Список идущих на повышение легионеров, из которых вы выберете своих будущих подчиненных, можете взять у моего канцелярия, он уже предупрежден. — Князь, невысокий, но кряжистый, словно трехсотлетний дуб, седеющий мужчина возрастом далеко за сорок поднялся из-за стола и, шагнув к окну, вдруг резко обернулся. — Вопросы?

— Мессир, но месяц — это ничтожно малый срок! Я не успею подготовить людей!

— Возможно, у вас было бы больше времени, если бы присоединились к моему легиону раньше, сударь Дим, — проворчал он.

— Тогда у вас не было бы этого, — ткнул я в сторону разложенных на столе карт с моими отметками.

— Не льстите себе, юноша, — усмехнулся легат. — Я бы просто обратился к другим ходокам.

— И не получили бы от них ничего, — отразил я ухмылку собеседника. — Здешние «сенокосы» предпочитают не лезть в Пустоши дальше, чем на пару дневных переходов. А эти карты я составил, действуя в паре с комтуром Томарского ордена, бароном Томваром. И кстати, здешнее ландкомандорство ордена было за них очень благодарно.

— Вот как… — нахмурился князь. — Не знал. Спасибо за сведения, сударь Дим. Будем считать, что вы оправдались за «отпуск», и теперь у вас есть два месяца на подготовку легионеров к работе в Пустошах, как раз до выхода легиона на марш.

— Благодарю, мессир, — кивнул я.

— Идите, сударь. Идите, — отмахнулся князь и проворчал, когда я уже взялся за дверную ручку: — И почему мне всегда достаются такие упрямцы?

Не знаю. Может быть, потому что он возглавляет Четвертый Громовой, самый буйный легион империи?

Князь — хитрый жук. Этот вывод я сделал, когда встретился с легионерами, список которых мне предоставил его канцелярий. Легат отдал в обучение не новичков и даже не обычных пехотинцев, а потому отведенного на подготовку времени нам вполне должно хватить. Хотя бы подготовку минимальную. С такими бойцами это не должно быть слишком сложно, хотя, конечно, об отдыхе на эти два месяца всем нам придется забыть.

У наших северных соседей таких воинов зовут пластунами. Опытные горлохваты, предпочитающие арбалетный бой, ножи и короткие даже по сравнению с моим фальшионом тяжелые абордажные сабли — вот кто встретил меня на плацу в центре лагеря, разбитого легионом. Разведчики, знающие цену осторожности и скрытности, учить таких должно быть куда проще, чем обычную пехоту. Должно быть… если удастся найти общий язык с этими буянами в квадрате. Но уж тут я постараюсь!

Справедливости ради стоит добавить, что благодаря совету моего соседа здесь присутствовали легионеры не только из списка легата, но и несколько человек, выбранных по указке Гилда, нашедшего в перечне личного состава знакомые имена. Ну да, и из его родного легиона, бывало, люди вылетали в Четвертый Громовой, так что ничего удивительного. А вот тот факт, что из шести легионеров, известных моему вассалу, двое числились и в списке князя, стал для меня приятным сюрпризом.

Удивительно теплое для осени погожее утро обрызгало плац солнечными бликами от надраенных до зеркального блеска умбонов щитов, составленных у входов в шатры, а мое настроение парило где-то в синих-синих небесах. Окинув довольным взглядом строй молчаливо взирающих на меня рубак, я глубоко вдохнул. Ну что ж, пора начинать театр имени одного хитровымудренного духа, а?

Ну кто бы сомневался, что идея идти в подчинение, пусть и временное, к «молокососу, третьего десятка лет не разменявшему» вызовет у буйных рубак и сорвиголов серьезные сомнения? Это мягко говоря. А если смотреть на вещи объективно, то мое представление сначала вызвало среди собранных на плану легионеров громкий ропот, а короткая речь была встречена отчетливыми смешками и шуточками не самого высокого пошиба. В общем, знакомство началось так, как и пророчил сосед. Что ж, первая часть закончена, приступаем к следующей.

— Вижу, вам не по нраву мое назначение. — Я старательно растянул губы в насмешливой улыбке, отрабатывать которую учился все утро у зеркала, под надзором духа. — Что ж, удивлю вас, господа легионеры… но это чувство обоюдно. Мне совершенно не хочется тратить время на обучение стада тупых «мулов». К сожалению, приказ его светлости князя Родэ был однозначен, а потому нам ПРИДЕТСЯ работать вместе. Но я готов рассмотреть ваши предложения о прекращении сотрудничества… в поединке.

На мгновение над плацем повисла тишина — и тут же взорвалась возмущенно-восторженным ревом. Что ж, тоже ожидаемо.

— Пять спаррингов. — Тон соседа был похож на мурлыканье кошки. Большой такой кошки.

— Что ты имеешь в виду? — не понял я.

— Ставлю на пять поединков, после которых дальнейший отсев придется проводить иначе, — пояснил чем-то чрезвычайно довольный дух.

— Посмотрим.

— Э-э, нет. Ответ и ставку! — потребовал сосед.

— Кхм, и что я могу поставить на свой вариант? — удивился я.

— Как насчет вечера, свободного от посещения твоей девчонки? — неожиданно предложил дух и пояснил: — Хочу немного отдохнуть от пряток в темноте.

М-да, в своих постельных приключениях с Энн я как-то позабыл об этой привычке соседа, как ни стыдно признать… Но я был так счастлив, что избавился наконец от воспоминаний о Ройн!

— Эй, я только рад за тебя! — тут же отозвался дух. — Потому и не беспокоил, что тебе это было нужно.

— Спасибо, сосед. — Я постарался передать ему ощущение благодарности и, заметив взгляды первой шеренги легионеров, заключил: — Хорошо. Ставлю на восемь поединков минимум. Пять сейчас и три в ходе обучения.

А легионеры смотрели буквально плотоядно. Ну конечно! Как посмел какой-то хлыщ унизить красу и гордость Четвертого Громового?!

— Принято! — полыхнул сосед радостью и довольством.

— Итак, господа легионеры, кто желает первым попытаться покинуть учебную группу? — осведомился я и, заметив, как качнулась вперед вся первая шеренга, усмехнулся. — Понятно. Гилд!

Вассал возник рядом почти моментально и поставил передо мной барабан, на который тут же водрузил песочные часы в бронзовой рамке.

— У вас есть пятнадцать минут, чтобы выбрать пятерых «счастливцев»! — С этими словами я перевернул колбу, и песок неумолимо заструился из верхней части в нижнюю. Легионеры тут же сломали строй и, сбившись в несколько компаний, загудели, обсуждая кандидатуры. Оказывается, придать бурлящей энергии направление не так сложно, как мне казалось раньше. Прав был сосед, пичкая меня своими советами.

— Ну, за признание моих талантов благодарю, конечно, но вот выводы ты сделал совершенно не те, — врезался в мои мысли дух.

— То есть? — опешил я.

— Поверь, дело не в том, что ты их буйство куда-то там направил, а в том, что перед тобой стоят умные мордовороты.

— Объясни, пожалуйста, в чем подвох, — попросил я соседа.

— Никакого подвоха, — ответил дух. — Вспомни, что сказал князь, когда отправлял тебя к своему канцелярию? Что тебе выдадут список легионеров, которые в ближайшее время должны идти на повышение. То есть это не просто безбашенные буяны, а бойцы с немалым опытом, готовые занять командирские должности, то есть люди, по определению, соображающие. Иных на повышение в штрафном легионе точно не потянут. Так?

— Так, — согласился я.

— И ты думаешь, что такие опытные и способные воины могли так просто купиться на нашу маленькую провокацию? — В интонациях соседа явно послышалась насмешка. Я вздохнул. — То-то же. Все просто, Дим. Ты предложил им красивое решение проблемы. Или кто-то из них сможет тебя одолеть, отправив неугодного командира-молокососа в госпиталь, а то и на кладбище, или они получат командира, если не превосходящего в мастерстве, то хотя бы способного держаться на их собственном уровне. И все счастливы, заметь.

— А просто принять назначенного командира им совесть не позволяет? — хмуро спросил я.

— Не совесть, а гонор, — хохотнул дух, но тут же посерьезнел. — Но вообще их можно понять. Ни один профессионал не потерпит, чтобы им командовал любитель. А у военных ненависть к дилетантам просто инстинктивная!

— Это еще почему?

— Потому что неверное решение командира-любителя ВСЕГДА кончается потоками крови подчиненных и непричастных. А военные лишней крови терпеть не могут. Это тебе не дворяне, готовые кому угодно глотки резать за оттоптанную мозоль… в смысле честь. — На этот раз в тоне соседа проскользнули нотки злости.

— Откуда столько эмоций? Что-то вспомнил из прошлого? — спросил я, осознав ответ духа и попытавшись сбить его разгорающуюся ярость.

— Не знаю, Дим. Честно, не знаю, — задумчиво протянул сосед, немного успокоившись. — Может быть.

Фехтовать на палашах, фальшионах или абордажных саблях — занятие затруднительное. Не созданы они для изящного дуэлирования, финтов и пируэтов, место этим клинкам в тесноте палубной схватки или в мешанине тел сошедшихся накоротке полков. Но, собственно, и то, что предстояло мне сейчас, мало напоминало классический поединок один на один. Один плюс: вместо реального оружия мы будем использовать тренировочные макеты сабель и ножей. А так разрешено все, кроме стрелкового оружия. Хоть зубами глотку рви… утрирую, конечно. Убивать я никого не собираюсь, но вот отправить на госпитальную койку пару самых резвых противников — почему бы и нет?

Первый бой прошел быстро и легко. Мне даже не пришлось ускоряться, мой противник просто не успел отвести выпад тяжелой дубовой палки и, схлопотав прямой удар в грудь, вылетел за круг. Ушиб всего тела, как констатировал сосед, глядя на легионера, валяющегося у ног следующего претендента на выбывание. Подскочив к проигравшему, два бойца ухватили его за руки-ноги и споро, со сноровкой, выдающей их немалый опыт в транспортировке раненых, потащили его к палатке с грубо намалеванным на ней алым крестом.

Второй противник был осторожнее. Вместо того чтобы с ходу лезть в ближний бой, как его предшественник, этот легионер закружил вокруг меня на самом пределе дальней дистанции. Моей. Хороший ход, учитывая, что сам легионер выше меня на полголовы и руки у него подлиннее, чем у меня. Преимущество за ним.

Я не стал ждать, пока лениво пробующему мою защиту на зуб противнику надоест ходить вокруг да около. Отражая очередную атаку, бью «обухом» по сильной части его «клинка», но вместо контратаки… бросок вперед, и макет ножа оставляет по полосе сажи на вооруженной руке и шее противника.

В глазах легионера мелькнуло что-то похожее на уважение. Кажется, он даже не успел заметить, когда я извлек второй макет из закрепленных на поясе ножен. Расходимся под гул наблюдающих за нами бойцов. Короткий кивок вместо поклона. Следующий!

Третий бой я чуть не проиграл в первую же секунду. Вышедший против меня худой и невысокий, зачем-то скинувший корацину и шлем легионер повел плечами, улыбнулся и, выхватив из-за спины два ножа, взорвался движением. Это был сложный бой. Я едва успел уйти от первых ударов, а когда попытался разорвать дистанцию, понял, что это будет едва ли не труднее, чем попасть по противнику. Мало того что он оказался гибким, как змея, так он еще и прилип ко мне, вовсю пользуясь преимуществом своих коротких клинков, каждым движением стараясь «запереть» мою саблю и нанести укол или порез. Ну что ж… я тоже так могу!

Удар ногой под колено прошел одновременно с блоком его правой руки, и я, поблагодарив Свет за то, что противник вышел на поединок без шлема, треснул его лбом в нос. А черепник у меня из хорошей стали… Легионер покачнулся и, опустив руки по швам, начал заваливаться на спину, так что я едва успел ухватить его за рубаху, чтобы бедолага не грохнулся затылком о твердый вытоптанный грунт тренировочной площадки.

Четвертый бой вышел безоружным, и его я выиграл, как и предыдущие три, не применяя своих «разогнанных», как говорит сосед, дедовскими эликсирами способностей. А вот пятый… последний поединок я, если быть честным, должен был проиграть. Противник оказался очень сложным, а его умения… наверное, таким был мой дед в лучшие свои годы. Тяжелым, выносливым и чрезвычайно крепким на удар. В сабельном бою легионер производил впечатление скалы, неподвижной и несокрушимой, и даже летящий в него нож он отбил, ни на йоту не изменив положения корпуса. Вступать с ним в рукопашную я бы не рискнул, но кто меня спрашивал?! Сначала он выбил у меня из руки уже изрядно измочаленную деревяшку, а потом и свою отбросил в сторону. В следующую секунду я еле успел уйти от мощного удара в голову и… воспользовавшись примером моего третьего противника, змеей заскользил вокруг легионера, осыпая его ударами, постоянно встречающими жесткий блок. А вот прилетающие мне плюхи жестко блокировать не удавалось. Мощь его ударов была такова, что первая же попытка отбива чуть не отсушила мне руку. В результате справиться с этим противником мне удалось только под ускорением.

С площадки мы плелись под одобрительный гул зрителей, поддерживая друг друга, пока не добрались до стоящей чуть в стороне скамейки. Обессиленно рухнув на жалобно заскрипевшую деревяшку, мы застыли. Двигаться не хотелось совершенно. Да что там, мне даже дышать и то лень было!

А в следующий миг рядом возник мой довольный как слон вассал и подал флягу с холодным вином. Сделав долгий, жадный глоток, я протянул ее сидящему рядом легионеру. Тот недоуменно посмотрел на меня, перевел взгляд уже изрядно заплывших глаз на фляжку и, улыбнувшись разбитыми в лепешку губами, принял угощение. Думаю, моя физиономия выглядела не лучше, когда я попытался отразить его улыбку.

— Сработаемся, мессир! — прохрипел мой недавний противник и надолго присосался к фляге.

Тренировки, лекции, выходы… дни сменяли друг друга, летели, словно листья с осенних деревьев под порывами холодных ветров. Все чаще из-за пиков Романского хребта приходили темные низкие тучи, тянулись к Майну и проливались на город и окрестности холодными затяжными дождями. И словно грибы, продолжали расти вокруг крепости и городка палатки и шатры с многочисленными цветастыми баньерами. Только сейчас, глядя на них с высоты крепостных башен, я начал осознавать, какая сила собирается под стенами маленького пограничного форта. Дед говорил, что для усмирения мятежа Трех Герцогов император призвал на службу больше ста баньеров, то есть дворянских отрядов и наемничьих банд. Здесь же я уже сейчас вижу куда больше стягов, даже если отнять от их общего числа оба легиона с их аквилами и орденских рыцарей, выступающих под своими штандартами.

— А что, в подавлении того мятежа легионы не участвовали? — вдруг вмешался в мои мысли сосед.

— Нет, конечно. Легионеры не могут участвовать в распрях меж дворян, даже если один из участников — их император, — ответил я.

— Глупость какая, — проворчал дух, но тут же осекся. — Или нет? Хм… интересно.

— Что именно? — Такая быстрая смена мнения меня удивила. Обычно сосед более последователен.

— Скажи, я правильно понимаю, что во время подобных мятежей легионы занимаются поддержанием общего порядка в империи? — спросил дух.

— Именно так. Никому не хочется, чтобы в результате распрей страдала вся страна, — подтвердил я.

— И ввел это правило наверняка один из императоров, да? — продолжил выпытывать сосед.

— Не совсем. Это было решением Большого Сословного Совета, — поправил я духа, одновременно вспоминая то, что вбивал в меня дед на довольно редких уроках истории.

— Чудненько, — хмыкнул сосед. — И волки сыты, и овцы целы.

— Поясни, — потребовал я.

— Все гениальное — просто. — Гордости в интонациях духа не расслышал бы только глух… кхм, ну да. — Сословия таким образом получили гарантию спокойствия, даже в том случае если империю начнет трясти междоусобица. Дворяне получили гарантию, что в случае их эскапад император не раздавит их тяжелым легионерским сапогом, а сам суверен надежно оградил себя от преторианских заговоров.

— Каких-каких заговоров? — не понял я.

— Преторианских. То есть он может не беспокоиться о том, что легионеры вдруг решат посадить на трон кого-то другого. Дворяне в этом случае объединятся с прочими сословиями, о чем тут же станет известно призывным легионерам, и слишком много возомнившим о себе легатам придется срочно искать пятый угол.

— Интересная точка зрения. Надо будет как-нибудь рассказать о ней старому, — заметил я. Дух хотел было что-то ответить, но меня отвлек возникший рядом Гилд.

— Мессир, вам письмо. Его только что доставили из дома сударыни Ирвар, — протянул он мне сложенное треугольником послание, написанное на надушенной бумаге, и, сделав шаг назад, застыл чуть в стороне. Тактичный у меня вассал, что тут скажешь? И понимающий. Не поленился же примчаться из дома на воротную башню Майна, чтобы передать письмо от Энны.

Несмотря на небольшой с виду треугольник, в развернутом виде письмо, написанное знакомым мне по прежним запискам затейливым почерком Энн, оказалось довольно большим по объему и… скудным по содержанию. Если опустить романтику и намеки, то смысл послания можно свести к короткому: «Извини, дорогой, с тобой было, безусловно, весело и приятно, но меня уже давно ждут дома. Не скучай, мы обязательно увидимся еще».

— Что, неужто отшила? — ехидно заметил сосед.

— Ну, я как-то и не предполагал, что нашел свою вечную любовь. — хотел было я пожать плечами в ответ, но стоящий неподалеку Гилд… в общем, лучше обойтись без этого.

— И что, никаких сожалений? — неверяще уточнил дух.

— А то ты сам не чувствуешь, — огрызнулся я, но тут же сбавил тон: — Конечно, мне обидно немного, хотя бы то, что она не пожелала сообщить мне об отъезде лично, но…

— И еще чуть-чуть за то, что она тебя опередила, так? — с какой-то странной интонацией спросил сосед.

— Ну, ты скажешь тоже! — возмутился я. — Она хорошая девушка и мне очень нравится. С ней весело и интересно, про постель и вовсе молчу, а то, что между нами нет любви… ну что тут поделаешь? Мы оба это прекрасно понимаем, и я и она. И вообще сдается мне, что в твоих словах я расслышал нотки обиды. Уж не ревнуешь ли ты, часом, дух?

— Э?.. — Вот как! Редкий случай: сосед не знает что ответить!

— О, кажется, я прав? — Ну не могу я его не подколоть. Когда еще представится подобный случай!

— А ты знаешь… это странно, но похоже, что ты прав, — как-то неуверенно заключил сосед. — По крайней мере сейчас, когда ты обратил на этот факт мое внимание, я могу точно сказать, что наблюдаю у себя все симптомы юношеской влюбленности.

— Чего?! — Я был ошеломлен. Такого откровения от духа я точно не ожидал. Совсем!

— Да не переживай ты так! — Волна щекотки в мозгу от смеха соседа быстро привела меня в чувство. — Мне с этим справиться куда легче, чем тебе с твоей привязанностью к Ласке.

— Это как?

— Влюбленность — это не только форма психического… расстройства, скажем так, но и биохимический процесс, или, если говорить понятным тебе языком, реакция тела. Которой у меня, как ты понимаешь, быть не может. А с психологической зависимостью мне справиться куда проще, поскольку свое сознание я контролирую чуть больше, чем полностью, — выдал сосед.

— И это мне говорит единственный на весь мир дух-склеротик, — вздохнул я.

— Но-но! Не путай сознание и память! — рыкнул сосед, но, явно почувствовав мое непонимание, тут же остыл и пустился в объяснения: — Суди сам, Дим. У меня действительно имеются провалы в памяти, но ты же не будешь отрицать, что при этом я остаюсь довольно цельной личностью, обладающей немалым опытом и развитым мышлением?

— Не буду, — согласился я.

— Во-от! — довольно протянул дух. — И все аспекты своей личности я сейчас контролирую полностью, до последней мыслишки. Другое дело эмоции. Их держать в узде намного сложнее, но поскольку у меня нет большинства отвлекающих факторов, присущих обладателям физического тела, и в частности ваших пяти чувств, то и контролю эмоций я могу уделить куда больше внимания. Учитывая же, что они у меня еще и несколько приглушены опять же из-за отсутствия тела и протекающих в нем биохимических процессов, минусы и плюсы, можно сказать, взаимно перекрываются. Так что для меня управление собственными эмоциями сложно примерно так же, как для тебя сложен бой со Скалой Миолом.

— Хочешь сказать, что при желании можешь заглушить любое чувство? Гнев, страх… любовь? — уточнил я, поежившись при воспоминании о тренировках с тем самым пятым легионером, чуть не обломавшим мне весь процесс знакомства с моими подчиненными в Четвертом Громовом.

— Скорее, могу разложить их по полочкам, не позволяя влиять на собственное мышление… слишком сильно влиять, скажем так. Полностью избавиться от эмоциональности мне не удается, но она хотя бы не давит на психику так, как могла бы, — изобразил сосед вздох. — Звучит, конечно, не очень хорошо, но на самом деле это благо, Дим. Потому что, не умей я хоть чуть-чуть абстрагироваться от своих эмоций, глушить их, — боюсь, у тебя в голове уже давно жил бы абсолютно сумасшедший дух. Сумасшедший, без всяких преувеличений.

— Да ты и сейчас порой производишь такое впечатление, — буркнул я в ответ.

— А это уже твое дурное влияние! — парировал дух, заставив меня усмехнуться.

— Один — один. — Я вздохнул и, повернувшись к Гилду, уже вслух проговорил: — Поздравляю, друг мой. У меня появилось свободное время, а твоей замечательной женушке прибавится работы на кухне. И кстати, можешь передать нашим будущим разведчикам, что у них добавится несколько учебных часов по вечерам.

— Понял, мессир, — с абсолютно непрошибаемым видом кивнул Гилд. — Я могу идти?

— Вместе пойдем, — чуть подумав, заявил я. — Кстати, не знаешь, что у нас сегодня на обед?

— Индейка по-царски, — уже сделав шаг к лестнице, прогудел вассал. — И уверяю вас, за такое блюдо мой учитель отдал бы левую руку.

— Пробовал уже?

— И не единожды. У Дарины настоящий талант к кулинарии, мессир!

— Уж кто бы говорил, Гилд, — вздохнул я.

— Поверьте, я знаю о чем говорю. Ее батюшка был главным поваром у старого герцога Баунта, а тот очень трепетно относился к северной кухне и мог позволить себе нанимать лучших поваров. Дарина же унаследовала талант отца в полной мере.

— А ее брат? — поинтересовался я.

— Он… не слишком интересуется ремеслами, мессир, — с некоторой запинкой проговорил Гилд.

— Иными словами, лентяй, не желающий ничего делать и прожигающий наследство отца, — констатировал сосед. Я не стал отвечать ему, как не решился и комментировать слова своего помощника, явно не желающего дурно отзываться о своем новоявленном родственнике. Иногда Гилд просто удивляет меня своей тактичностью. Иногда…

Дом встретил нас оглушающей тишиной и совершенно невообразимым кавардаком. Словно ураган пронесся по комнатам, расшвыривая вещи и выдирая ящики из шкафов и комодов. Под моей ногой хрустнули осколки стекла, и Гилд, будто только что проснувшись, взревел раненым жвальнем. Определить в его возгласе имя супруги мне удалось, пожалуй, лишь потому, что я уже достаточно привык к голосу своего вассала. Но даже в самые яркие моменты наших тренировок, вбивая в головы легионеров прописные истины ходоков, он так не орал!

— Что здесь случилось? — Раздавшийся из-за наших спин полный неподдельного удивления голос Дарины заткнул Гилда быстрее, чем правильное выполнение упражнения или верный ответ наших «подопытных» легионеров.

Обернувшись, я увидел стоящую в дверях супругу моего вассала, прижимающую к боку накрытую тканью корзинку. Со стороны Гилда послышался облегченный вздох.

— Полагаю, кто-то что-то искал в нашем доме, — ответил я на вопрос молодой женщины. — А ты, я полагаю, была на рынке?

— Да. Хотела приготовить к ужину щуку в соляной шубе, да задержалась в рыбных рядах, — кивнув, пояснила Дарина.

— Понятно. — Я обвел взглядом комнату и вздохнул. — Что ж, тогда прежде всего займемся наведением порядка на кухне. Отказываться от свежей щуки я не намерен.

— И… вы не будете выяснять, что здесь произошло? — хмуро спросил Гилд.

— Скажем так, если во время уборки мы чего-то не найдем, значит, это была кража, если же все наши немногочисленные ценности на месте, то… боюсь, нам останется только гадать, что понадобилось неизвестным, решившим порыться в наших вещах, — пожав плечами, произнес я.

— Но, может быть, стоит сообщить о происшедшем городской страже? — несмело предложила Дарина.

— Если что-то пропало, то именно так мы и поступим. Если же все вещи целы, то стража предпочтет отмахнуться от этого дела. Сейчас Майн просто наводнен гостями, так что городская стража и без наших неприятностей в мыле. Людей там просто катастрофически не хватает, — пояснил я. — В общем, помощи от них ждать бессмысленно, но это не значит, что я пущу дело на самотек. Гилд!

— Да, мессир? — встрепенулся гигант.

— Те двое, твои бывшие сослуживцы, Тур и… Бейнд, кажется? Думаю, стоит начинать подтаскивать их к нам поближе. Ты же провел с ними беседу о возможном вассалитете?

— Так точно, мессир, — с готовностью кивнул Гилд. — С вашего разрешения, я переговорил об этом с большей частью поступивших под ваше командование легионеров, в том числе и с Туром и Бейндом. С ними первыми, если честно. Они оба с радостью согласились принять вашу руку. Остальные, кстати, тоже взбудоражены такой перспективой. Их даже не испугал испытательный срок на время Похода.

— Замечательно, — протянул я. — Тогда поступим следующим образом. В свете происшедшего и учитывая нашу занятость в отряде, мне совсем не нравится идея оставить наш дом и твою супругу без защиты. Одной Тьме известно, что было бы, если бы Дарина сегодня не задержалась на рынке. Поэтому я, пожалуй, воспользуюсь кое-какими правами командира, любезно предоставленными мне легатом. Завтра же ты сообщишь своим приятелям, что их пара заступает на пост у дома. Думаю, если они так желают дать вассальную присягу, то смогут серьезно отнестись к этому заданию. Да, вторую пару охранников пусть подберет Миол Скала. Кстати, как он сам отнесся к моему предложению?

— Сказал, что подумает. Но вы же знаете Миола, мессир… — задумчиво проговорил Гилд.

Это точно, мой пятый противник в памятной всему легиону череде поединков оказался весьма уважаемым человеком. Причем не только в родном втором региме, но и в трех других, а это о чем-то говорит. Он не только великолепный боец, какой мог бы стать украшением любого дворянского копья, но и очень умный человек, хотя и не лишенный толики азарта и авантюризма. Из таких получаются крайне строптивые слуги, но замечательные соратники, так что если и был среди легионеров кто-то, кого я хотел бы видеть среди своих вассалов без всяких оговорок и испытательных сроков, то это, несомненно, Миол. Что ж, будем надеяться, что он примет мое предложение… и князь Родэ не порвет меня на мелкие кусочки за то, что я решил принять под свою руку часть его «мулов», так удачно ожидающих закрытия контракта. Хм, а ведь легат действительно может, мягко говоря, расстроиться, если вместо подписания новых контрактов с повышением его люди строем уйдут в отставку…

— На твоем месте я бы не слишком переживал по этому поводу, — заметил сосед. — Всех тебе точно увести не удастся. Да и не нужны тебе три десятка вассалов, по крайней мере сейчас. А из-за дюжины человек князь точно не станет с тобой ссориться. Особенно учитывая, кто именно рекомендовал тебя на службу под его началом.

— Но это же его люди! — мысленно воскликнул я.

— Как и все четыре регима легиона, — невозмутимо парировал дух. — Имея в подчинении почти десять тысяч человек, странно было бы расстраиваться из-за возможной потери десятка-другого бойцов, тем более что все они и без того ожидают закрытия контракта, и совсем не факт, что согласятся на его продление, пусть даже и связанное с повышением в звании и жалованье. Как думаешь?

— Может, ты и прав, — нехотя согласился я. — Но все же думаю, мне стоило сообщить о своих планах легату, хотя бы из вежливости.

— Это можно сделать и во время Похода, — заметил сосед. — Более того, я настоятельно советую подождать до выхода.

— Почему же? — поинтересовался я.

— Чтобы с началом Похода не обнаружить, что нужные тебе люди были неожиданно отправлены начальством ремонтерами в Нойгард, например, — ответил дух.

— Но ты же сам говорил, что легат… — засомневался было я, но был тут же перебит соседом:

— Помимо легата в легионе хватает другого начальства. И если ты не заметил, многие офицеры весьма неодобрительно относятся к некоему «выскочке, заигрывающему с нижними чинами».

Вот тут дух, что называется, открыл мне глаза. Как-то не замечал я этой проблемы. Более того, поскольку не являюсь офицером легиона и соответственно не допущен в офицерское собрание, я и с большей частью его участников практически не пересекался. Собственно, моменты моего общения с офицерами легиона можно пересчитать по пальцам, и большая их часть относится к интендантскому ведомству. То есть разговаривал я с офицерами лишь по делу. На тренировочном поле они во время тренировок отряда не появлялись, как и на моих лекциях, проводимых в палатке отряда. В общем, та еще новость. Впрочем, мне с ними детей не растить, так что пусть относятся как хотят. А полезут не в свое дело… Ну так, как уже было сказано, я не офицер легиона, и их запреты на поединки меня не касаются… о чем, кстати, весьма показательно сокрушался князь Родэ во время одной из наших встреч.

С уборкой мы успели управиться до ужина, попутно выяснив, что неизвестные «гости», хоть и показали себя жуткими неряхами и невежами, но оказались удивительно честными, не взяв ничего из имевшихся в доме ценностей. И это несмотря на то, что они вскрыли почти все сделанные мною тайники. Пришлось придумывать новые, чем я и занимался, пока руки почти автоматически расставляли по местам снесенные на пол предметы. Гилд, правда, пытался настаивать на том, что я, как дворянин и его сюзерен, не должен заниматься уборкой, но после обещания недели усиленных тренировок замолк. Правда, мне кажется, что тут повлияла не моя угроза, а половник Дарины, которым, как я заметил в отражении зеркала, она весьма выразительно погрозила своему мужу. Ну да, после усиленных тренировок даже у меня, с моей подстегнутой дедовыми эликсирами выносливостью, порой руки от слабости дрожат, что уж тут говорить о менее выносливом вассале? Думаю, Дарина была не рада перспективе на неделю остаться без мужниной ласки…

— И все же, мессир! Мне же просто стыдно! Получается, вы не доверяете мне даже такое простое дело, как уборка дома! — Бедолага предпринял последнюю отчаянную попытку воззвать к моему положению сюзерена и дворянина и договорил: — К тому же вам просто не по чину заниматься подобными вещами!

— Гилд, мое дворянство — это свиток с чернильными кляксами и слово, данное деду. В остальном я обычный человек, насколько может быть обычным ходок по Проклятым пустошам и черным пятнам. Все, что мне сейчас нужно, это сдержать то самое слово, подтвердить герб и добыть себе небольшой клочок земли, где можно построить родовой дом, который вам, моим вассалам, и предстоит защищать. После чего я намерен вернуться к своему прежнему занятию и, кстати, не возражаю против компании в будущих выходах. Так что давай оставим все эти «положено» и «невместно». Меня от них воротит… как и большинство ходоков, кстати говоря. Будешь в Ленбурге — сам убедишься. Среди тамошних любителей прогулок по неосвоенным землям встречаются и дворяне, которые ведут себя точно так же, как и я. И плевать они хотели на все правила и обычаи рафинированного высшего света.

— Муж мой, послушай своего сюзерена, — тихо, но твердо проговорила Дарина, и я с удивлением заметил, как Гилд, вздрогнув, резко кивнул. М-да, кажется, кто-то плотно застрял под маленьким каблучком своей жены. Весело!

Утро следующего дня ознаменовалось суматохой в расположении обоих собравшихся под стенами Майна легионов и суетой в дворянском лагере. Слухи, собранные Гилдом, принесли знаковые известия. В город прибыли церковники, а значит, скоро начнется то, ради чего собралась вся эта воинственная толпа, легионеры, братья-рыцари, дворяне со своими копьями и даже несколько наемничьих банд. Поход!

Подтверждение распространившимся слухам мне удалось получить в тот же день. Я как раз заканчивал очередную тренировку со своим отрядом, когда на площадке появился церковный служка в укороченной для пущего удобства рясе и протянул мне послание со знакомой внушительной печатью. «Меч в солнышке» — личный знак его преосвященства. Вот не думал, что так обрадуюсь его приезду. Помнится, я даже своим ленбургским коллегам так не радовался, когда встретил их на одной из улиц Майна.

В послании оказалось приглашение в замок наместника, где с любезного разрешения маркграфа Зентра обосновался протопресвитер Меча со своей свитой. Что ж, если уж его преосвященство соизволил вспомнить внука своего старого друга, то сему юноше не остается ничего иного, как щелкнуть каблуками и постараться удовлетворить любопытство не самого последнего из князей Церкви.

— Надо же, какая радующая покладистость! — воскликнул в моих мыслях сосед, заставив поморщиться. Перестарался дух с эмоциями.

— Вообще-то это был сарказм, — проворчал я про себя.

— Ни за что бы не подумал, — изобразил смешок сосед.

Чую, эта пикировка затянется у нас до самых ворот крепости. Да и ладно. Понимаю же, что дух просто выплескивает раздражение от необходимости скрываться на дне моего сознания, а если вспомнить, что не так давно ему приходилось проделывать тот же фокус едва ли не каждую ночь, чтобы не стать невольным зрителем наших встреч с Энной… В общем, я действительно понимаю его неприязнь. Ведь, казалось бы, моя пассия только что покинула Майн и дух может расслабиться, ан нет. Приехал инквизитор, с его тягой к экспериментам, и сосед вновь вынужден прятаться, наглухо отрезая себя от мира, наблюдение за которым составляет все его нынешнее бытие.

— Да ты философ, Дим! — встрял дух, но тут же сбавил тон. — Спасибо, конечно, за сочувствие, но ты бы под ноги смотрел, а то, того и гляди, споткнешься и в какую-нибудь лужу рухнешь. А они здесь вонючие!

В замке меня встретил секретарь отца Тона, несказанно удивив самим фактом своего существования. Как-то прежде мне не доводилось встречаться с этим господином, и если честно, я был почти уверен, что никакого секретаря у его преосвященства просто нет. Сглупил, конечно. Вон даже легат князь Родэ все дела ведет через канцелярия легиона, что уж тут говорить о служителе Церкви, курирующем все военное духовенство империи?

Секретарь его преосвященства оказался сухим стариком весьма желчного вида, лысым, как коленка младенца. Черный камзол, кипенно-белые манжеты и воротник-фреза, из которого палкой торчит длинная шея. В общем, не самый симпатичный вид у этого господина. А уж голос…

— Инквизитор ждет, — проскрипел старик и, резко развернувшись, потопал через огромный холл к затейливой деревянной лестнице, громко стуча каблуками украшенных огромными пряжками туфель о каменный пол.

— Доброго дня, сын мой. — В комнате, где меня встретил отец Тон, было сумрачно из-за опущенных штор, так что я не сразу рассмотрел стоящего у глобуса инквизитора. Все же для перехода на «кошачий глаз» нужно некоторое время.

— Ваше преосвященство… — Приветствие застряло в глотке, когда я заметил людей, занявших диван в глубине комнаты. Неожиданно. Справившись с собой, я поклонился. — Доброго дня. Сударыня, сударь Гезин, сударь Граммон…

Носитель полыхнул таким изумлением, что я не удержался от любопытства и на миг высунулся из своего укрытия. Узнал… и решил рискнуть. Нырять вновь в глубину сознания Дима мне показалось сейчас не лучшей идеей. Пусть я рискую вновь попасться на удочку экспериментирующего инквизитора, но собравшееся в кабинете общество почему-то внушало мне куда бóльшие опасения, чем возможность оказаться под воздействием отца Тона.

А тот, похоже, даже не заметил моего присутствия… или просто был слишком занят мыслями, далекими от научно-духовных изысканий. Что ж, оно и к лучшему — хоть послушаю, зачем здесь собралась такая разношерстная компания старых знакомых. И пусть носителя больше беспокоит присутствие Ласки Ройн, мне же куда интереснее узнать, что здесь делают Полуногий Гезин и Пир Граммон… Узнал. Лучше бы мы с носителем тогда прошли мимо этого бараненка!

— Правильно ли я понял, сударь Граммон? — дослушав историю Граммона, лениво проговорил мой носитель, продолжая спокойно разглядывать свою бывшую подругу. — Ваш отец приказал избавиться от медальона, спрятанного в рукояти подаренной вам шпаги, и вы, уже зная, что за артефактом идет настоящая охота, не нашли ничего лучшего, чем одарить им меня? Того, кто фактически спас вас от самих охотников?

— Отец желал, чтобы следы медальона потерялись. Я мог его проиграть, подарить кому угодно, единственное, чего я не мог с ним сделать, — это выкинуть. Отец говорил, что в этом случае я не проживу и месяца. Думаю, Наста поначалу рассчитывала, что я просто подарю ей артефакт в знак расположения, и лишь когда поняла, что я этого не сделаю, решила действовать напролом, — тихо проговорил бараненок. Дим же, продолжая сверлить Ройн взглядом, от которого та уже начала нервничать, кивнул как ни в чем не бывало.

— О да. И почему же вы отказались от идеи одарить свою возлюбленную этим медальоном, позвольте узнать? — Только глухой не расслышал бы сарказма в интонациях моего носителя.

— Я боялся, что для нее это может плохо кончиться, — вздохнул Граммон.

— Замечательная логика, не находите, судари и сударыня? — зло рассмеялся Дим. — Отдать артефакт страстно желающей его заполучить женщине наш барон не смог. Зато с легкостью одарил им своего спасителя. Воистину людская благодарность не знает границ!

— Но… вы сильны, сударь Дим! — тряхнув головой, заявил бараненок. — Я был уверен, что, отдав медальон вам, оборвал след для возможных охотников. Ведь Наста тогда уже считала, что я мертв, и уж тем более не могла знать о нашем с вами знакомстве!

— Что ж, вы просчитались, сударь Граммон, — скривился мой носитель и договорил, благодарно кивнув инквизитору Тону. — Как уже заметил его преосвященство, нападение на меня в Ленбурге с очень большой вероятностью было спровоцировано именно охотниками за медальоном. И не надо сейчас лепетать, что мой скорый и скрытный отъезд из города, о котором вы, кстати, не имели никакого понятия до беседы с людьми инквизитора, смешал охотникам карты, и сейчас я в полной безопасности. Не далее как вчера днем мой дом в Майне подвергся самому натуральному обыску. Крайне варварскому, смею заметить. Порядок пришлось наводить с обеда и до самого вечера. До нынешней беседы я был склонен полагать, что это своеобразное выражение презрения от офицеров легиона, при котором я состою инструктором разведывательного отряда, или, что еще менее вероятно, напоминание о давней дуэли в Нойгарде, но это уж слишком мелко для моего противника. Он хоть и показался мне довольно неучтивым человеком, но вряд ли опустился бы до такой пакостности.

— Что ты предпринял? — бухнул, сверкнув глазами, Полуногий, переглянувшись с нахмурившимся инквизитором.

— Две двойки горлохватов Четвертого Громового с сегодняшнего дня караулят дом. — ответил Дим, наконец отводя взгляд от Беллы, смысл присутствия которой в этой комнате до сих пор оставался для меня загадкой. Впрочем, если присмотреться… Кажется, Полуногий подыскал себе ученицу. Хм, и что он в ней нашел? Вспыльчивая, наглая и совершенно не умеющая думать особа. Отвратительный выбор для преемника начальника СБ… мне так кажется.

— А кто караулит тебя самого? — прищурился Гезин.

— Смею надеяться, что обойдусь своими силами, — равнодушно пожал плечами мой носитель.

— Самонадеянность к добру не ведет, сын мой… — Ровный голос инквизитора мгновенно переключил все внимание присутствующих на протопресвитера. — Охотники, как мы выяснили, не чураются Тьмы, и я подозреваю, что среди них есть не только крайне неразборчивый в средствах алхимик или зельевар, но и откровенные колдуны. А против них, знаете ли, с одной сталью не выйдешь. Кроме того, есть предположение, что вокруг этого дела снуют ниеманские шпионы, а среди них попадаются весьма хитроумные личности, вполне способные устроить такую ловушку, что даже с вашими способностями, сударь Дим, из нее не выбраться.

А вот это уже совсем дурная новость. Если в противостоянии с любителями у носителя есть шансы, то в войне с государственной машиной… хм, а здесь есть профессиональные конторы? Как-то не задавался таким вопросом. Надо будет просветиться. Отца Тона, что ли, расспросить?

— А если я отдам этот медальон Церкви? Прилюдно? — спросил Дим. — Например, отдам его в дар во время литургии, в присутствии всех участников Похода? Раз уж охотники отыскали меня в Майне, то теперь глаз не спустят, — вот пусть и полюбуются, как я передаю артефакт в дар, а потом попробуют выцарапать его из сокровищницы понтифика, а?

— Сожалею, мой юный друг, но это невозможно, — грустно улыбнувшись, покачал головой протопресвитер. — Судя по всему, охотники хорошо осведомлены о свойствах артефакта, а раз так, то они прекрасно знают, что медальон можно передать кому-либо лишь раз в пять лет, и то при исполнении некоторых условий. Кому бы вы его ни отдали до истечения этого срока, медальон не будет действовать как положено. Иными словами, передача медальона Церкви не избавит охотников от интереса к вашей персоне, хотя и значительно усложнит им задачу.

— Вот как… а как же тогда Пир его мне всучил? Или он таскал его уже больше пяти лет? — спросил мой носитель, и бараненок скривился, но тут же выпрямился, словно шпагу проглотил. И никакого раскаяния… наоборот, он выглядел пусть и недовольным, но абсолютно убежденным в правильности своих поступков человеком.

— Нет, сударь Дим, — процедил Граммон. — Медальон признает хозяина, оказавшись на его шее. Я же никогда его не надевал. Последним носителем этого артефакта был мой отец… я лишь выполнял его волю. Именно поэтому медальон признал эту передачу. Помните, он покрылся золотистыми разводами, а потом вновь побелел? Так и выглядит подтверждение перехода права собственности на этот артефакт.

— Замечательно. И ты напялил его на меня, чтобы я наверняка не смог отказаться от такой «чести», да? Барон, вы еще бóльшая дрянь, чем я представлял.

— Дим! — резко окрикнул инквизитор.

— Прошу прощения, ваше преосвященство, — вздохнул мой носитель, загоняя злость на бараненка как можно глубже, и, чуть успокоившись, договорил: — Я погорячился. Итак, давайте подведем итог. Артефакт можно либо передать кому-то добровольно, но не чаще чем раз в пять лет, либо можно взять его насильно и опять же успеть передать новому владельцу до того, как сила медальона убьет грабителя. Если взятый насильно артефакт не обретет нового владельца, то через одиннадцать месяцев он вновь загонит в гроб первого, кто осмелится надеть его на шею. Так?

— Правильно, — кивнул инквизитор.

— Замечательно. — Дим с силой потер лоб, стараясь не смотреть в сторону бараненка, один вид которого вгонял его сейчас в ярость. — Я не буду спрашивать о том, как такое возможно и зачем вообще нужны такие сложности, полагаю, этого не знает никто из ныне живущих, но… может, кто-нибудь объяснит мне, что это за медальон такой и ради чего я должен рисковать жизнью ближайшие четыре с половиной года?!

— Есть мнение, что этот артефакт служит своеобразным ключом. И ввиду начавшейся охоты на него мы можем предположить, что кто-то знает, какую именно дверь открывает этот ключ, — медленно проговорил отец Тон.

— Но не вы, — с легкой вопросительной интонацией произнес Дим.

— Именно так, — кивнул инквизитор. — Ни я, ни Церковь, ни даже многоуважаемый владетель Бордэс не знаем, где находится замок, к которому подходит этот ключ.

— Обидно. — Дим выудил из-за воротника пластинку артефакта и, окинув ее задумчивым взглядом, вернул на место.

— Кхм, друг мой, позвольте взглянуть на эту вещицу. До сих пор я лишь слышал о ней, но не имел возможности увидеть, — неожиданно попросил отец Тон.

— А она вам не навредит? — настороженно спросил Дим.

— Не беспокойтесь, сударь Дим, — улыбнулся тот и, требовательно постучав пальцем по крышке небольшого низкого столика, договорил: — Я буду предельно осторожен.

Носитель кивнул и, сняв с шеи медальон, аккуратно положил его на стол, краем глаза отметив прикипевшие к нему взгляды Гезина и Беллы и показное равнодушие так подставившего его бараненка. Инквизитор же, не обращая на них внимания, повел ладонью над пластинкой и что-то тихо забормотал. Свет, исходящий от руки протопресвитера, залил медальон, и от того словно холодом пахнуло. Холодом и запахом земли… могильной.

— Прав был барон. Никаких эманаций Тьмы. Только Время и Смерть, — вздохнул инквизитор, одновременно кивком разрешив Диму забрать артефакт, что тот и проделал, скрыв пластинку от жадных взглядов Гезина и Беллы, отчего последняя недовольно фыркнула. Да и тьма бы с ней! — Любопытная вещь, да…

— На наши дневники похожа, — неожиданно подала голос Белла.

— Кстати, да, — кивнул Гезин. — Материал весьма и весьма схож. Если бы не золотая проволока и эти дурацкие камешки, ее вообще можно было бы принять за уменьшенную версию обычного дневника.

— И вправду, — задумчиво проговорил инквизитор. — Сударь Дим, вы не пробовали «пробудить» медальон?

— Да нет, — пожал плечами носитель. — Как-то повода не было.

— А вы попробуйте, глядишь, что-то и получится, а? — предложил отец Тон, и Дим в очередной раз достал медальон.

Хотелось бы мне сказать, что при первом же прикосновении к поверхности артефакта тот открыл присутствующим свои тайны, но, увы, чего не было, того не было. Иными словами, пластина не отреагировала на прикосновение. Правда, у меня появились кое-какие идеи относительно нее, но озвучивать их Диму в присутствии инквизитора я не стал. Позже, может быть, а пока… пока у нас и других дел достаточно.

Я прислушался к возобновившейся беседе присутствующих. Ну да, ну да… Быть осторожнее, не ходить по темным переулкам и чаще бывать на людях, в общем, весь набор советов из разряда «спаси себя сам». Гезин, правда, предложил носителю поддержку в виде слаженной команды из трех ходоков, в прошлом служивших личными телохранителями при каком-то вельможе, но Дим предсказуемо отказался от такой защиты. Что ж, может быть, он и прав. С его возможностями подобная охрана будет лишь гирями на ногах, а в Походе… в Походе чужим будет сложновато подобраться к моему носителю, не вызвав подозрений. Разве что если легионерами прикинутся, — так те своих, по-моему, чуть ли не по запаху определяют. Во всяком случае, они умудряются узнавать друг друга даже не зная в лицо и в гражданской одежде. А вот протопресвитер поступил проще. Он, не вдаваясь в детали, пообещал, что на время Похода его люди присмотрят за нашим домом и супругой Гилда, причем сказал это так, что и не возразишь толком, по крайней мере, Диму это не удалось, и довольный протопресвитер тут же переключился на другую тему.

— Отец Иммар будет назначен капелланом Четвертого Громового с завтрашнего дня, — задумчиво произнес он. — Надеюсь, ваш отряд, сударь Дим, поможет святому отцу познакомиться с легионом?

— Почту за честь оказать такую услугу его благолепию, — кивнул мой носитель. — Правда, я не вхож в офицерское собрание, потому моя помощь, очевидно, будет не слишком велика.

— Понимаю, — протянул инквизитор. — Но этот вопрос он решит. Вас же прошу просто помочь отцу Иммару на первых порах. Он хороший человек, сударь Дим, и не будет обузой в Походе. Поверьте, вы не пожалеете о знакомстве с ним.

— Кхм… — Граммон покосился на протопресвитера, словно о чем-то напоминая. Тот вздохнул, но все же отреагировал.

— Да, еще одна небольшая просьба, сын мой, — обратился инквизитор к заметившему эту пантомиму и невольно насторожившемуся Диму. — Сударь Граммон изъявил желание отправиться в Поход, а его отец, мой старый знакомец, настоятельно просил присмотреть за его отпрыском. Я же считаю, что место в моей свите — это совсем не то, что нужно юному воину. С другой стороны, в дворянское войско его не примут без копья, а братья-рыцари не пустят под свои баньеры без посвящения. Зато ваш отряд не стеснен подобными традициями и правилами. Вы меня понимаете?

— Я же его убью… ненароком! — Это, похоже, был крик души Дима. Честный такой, надрывный. А ведь может, действительно может. И я даже сочувствовать бараненку не стану. Не заслужил.

— Тебе не привыкать, — буркнула Белла. Вот дура!

— Сударыня, не разочаровывайте вашего наставника. — Голос инквизитора заставил Ласку вздрогнуть.

Я радовался. Сезон дождей миновал, а значит, до выступления армии осталось совсем немного времени… и я наконец смогу покинуть Майн. Не то чтобы мне не нравился этот городок… Хотя да, вряд ли кому-то понравится каменный лабиринт, страдающий от перенаселения и отсутствия канализации. Но мне, как и Гилду с Дариной, было проще — мы-то жили все это время в предместьях, так что проблемы общей скученности и, как выразился сосед, «антисанитарии» нас не затрагивали. Но за последние несколько дней мне просто осточертело везде и всюду натыкаться на Ройн… и Граммона. И если при виде первой у меня просто портилось настроение, то Пир… Желание если не убить, то основательно набить морду ушлому бараненку было почти неодолимым. А самое страшное, что, даже скинув его тренировки на Скалу Миола, я все равно был вынужден ежедневно лицезреть аристократическую физиономию Пира то на тренировочной площадке, то на своих лекциях.

Единственное, что пока спасало отпрыска владетеля Бордэс, это тот факт, что он старался не высовываться, и душеспасительные беседы, которые вел со мной сосед… резко посерьезневший, надо заметить, и тоже не дышащий благостью в адрес Граммона. Впрочем, как мне кажется, дух вообще после той встречи в замке наместника стал очень подозрительным, и даже в том, как он отшучивался, дескать, паранойя — залог долгой жизни, я ощущал не покидающее его напряжение. Соседу явно что-то очень не нравилось в происходящем, но делиться своими мыслями он не спешил. Что ж, если он отговаривается недостатком сведений, подтверждающих подозрения, я подожду. В конце концов, на этом свете есть лишь два че… существа, которым я могу доверять: дед Вурм и дух. Причем к последнему, скажу честно, я испытываю куда большее доверие, чем к первому. Старый всегда себе на уме, и пусть он никогда не станет поступать мне во вред, но некоторые его методы… м-да. Взять хотя бы то, как он организовал мой первый выход! За спиной, втихую. В этом весь дед Вурм. Пусть он действовал мне во благо, но иногда кажется, что старый забыл одно из главных предостережений Церкви: благими намерениями вымощена дорога в ад!

День, когда Четвертый Громовой свернул лагерь и вышел в Поход, стал для меня чуть ли не праздником, которого даже старательно держащийся в гуще разведывательного отряда Пир не смог испортить. И это не преминул заметить отправленный с нами отец Иммар, подтянутый, словно строевой офицер, мужчина средних лет, явно больше привыкший к доспеху, чем к дзимарре, пусть и скроенной так, чтобы не стеснять всадника.

Отец Иммар оказался хоть и не очень многословным, но приятным собеседником, умеющим подмечать детали и… молчать об увиденом, когда это необходимо. Весьма тактичный человек, как я успел заметить.

— Вижу, вы полны энтузиазма, сударь Дим, — проговорил святой отец, когда его серая кобыла поравнялась с моим скакуном. — Ждете возможности показать себя?

— О нет, — покачал я головой. Говорить, что радуюсь избавлению хотя бы от одной своей головной боли, мне не хотелось, а потому пришлось обойтись полуправдой. — Просто рад, что вскоре займусь привычной и любимой работой.

— Вот как… — Отец Иммар скользнул по мне внимательным изучающим взглядом, но почти тут же кивнул. — В очередной раз убеждаюсь, что его преосвященство был прав, высказывая свое мнение о вас.

— И что же сообщил отец-инквизитор? — приподнял я бровь и поспешил добавить: — Если это не секрет, разумеется.

— Что вы, ни в коей мере, иначе я и не стал бы упоминать о том разговоре, — отмахнулся церковник. — Его преосвященство настаивал, что вы совершенно не похожи на молодых дворян, ищущих приключений или подвигов, и я рад убедиться в его правоте.

— Дворяне… — Скривившись, я невольно покосился в сторону едущего чуть в стороне Миола, за массивной фигурой которого скрывался Граммон, не рискующий подъезжать ближе.

— Не любите первое сословие? — с усмешкой спросил отец Иммар и указал на мою левую ладонь, где под тонкой кожей перчатки при желании можно было заметить характерное утолщение от дворянского перстня на пальце.

— Любить? Сословие? — фыркнул я. — Предпочитаю несколько более… традиционные виды любви.

— Сударь Дим, — укоризненно покачал головой священник, сдержав усмешку. — Вы же поняли, о чем я говорю.

— Простите, святой отец, — кивнул я. — Просто сам я отношусь к дворянству лишь номинально и не считаю себя частью этого сословия. Более того, я вырос в Ленбурге, а этот город, как никакой другой, способствует скептическому восприятию дворян, точнее, тех самых любителей приключений и прожигателей жизни, о которых вы говорили.

— Хм, вы считаете, они… бесполезны? — прищурился церковник.

— Почему же? — пожал я плечами, насторожившись вместе с соседом. Все же тема тонкая… и лучше быть осторожнее в словах. — Владетели, исполняющие свой долг перед империей и владением, — это основа нашего общества. Их нельзя не уважать… Скажите, отец Иммар, вы ведь не были в Ленбурге?

— Вы правы. Мое место службы — Нойгард. Как говорится, где родился, там и пригодился, — подтвердил тот. — А что?

— Если бы вы жили в моем городе, то не стали бы задавать таких вопросов, — ответил я и, заметив любопытство, мелькнувшее в глазах собеседника, продолжил: — Кто является владетелем Нойгарда?

— Император, разумеется.

— Правильно. И он сам, и его люди заботятся о столице, как и должно владетелям. Но империя слишком велика, чтобы один император мог справиться со всеми имеющимися в ней владениями, и в этом он опирается на дворянство, на своих вассалов, от первых герцогов, владеющих огромными уделами, до последних нетитулованных дворян, могущих похвастать разве что десятком гектаров земли в оберегаемом владении.

— Это прописные истины, сударь Дим, — подметил церковник.

— Верно. Но если вы приедете в Ленбург, то увидите, что каждый горожанин без исключения тоже является владетелем. Пусть у него в распоряжении и есть лишь ничтожный клочок земли и дом на ней. Эти владения поддерживают друг друга, позволяя контролировать огромную территорию вокруг Ленбурга, и каждый житель города это знает. Перестанешь заботиться о своем владении — и лишишься его быстрее, чем охнешь, потому что подобная халатность может привести к наступлению Пустошей на освоенные земли. И как же такие жители могут относиться к дворянским отпрыскам, которые, вместо того чтобы заботиться о владениях рода или способствовать прирастанию империи за счет неосвоенных земель, ломятся в Ленбург ради того, чтобы просто пощекотать себе нервы?

— О… — Задумавшись, святой отец умолк на несколько минут. — Но ведь не все молодые дворяне допущены к владениям!

— Конечно. А что мешает им поставить собственное владение на землях рода? Это бы укрепило контроль, и вероятность появления какого-нибудь проклятого пятна на родовых землях значительно уменьшилась.

— Это приведет к дроблению владения, — хмуро заметил церковник.

— И что? — удивился я.

— Согласно сложившейся практике, дробление владений не приветствуется. То, что предлагаете вы, сударь Дим, приведет к значительному уменьшению уделов, так что в скором будущем любое герцогство может превратиться в лоскутное одеяло, состоящее из мелких кусков земли, принадлежащих разным владетелям, — попытался объяснить мой собеседник. — Именно поэтому Церковь сейчас крайне осторожно подходит к вопросу проведения обрядов очищения земли и устроению новых владений.

— Странное мнение, — усмехнулся я. — Вассальная-то связь останется. А если и нет, то что с того? Владение укрепляет контроль над территорией, сводя к минимуму возможные прорывы Тьмы на ней, — факт. Церковь проводит соответствующие ритуалы, превращая обычную землю в полноценное владение, — тоже факт. Так почему не сделать из этих дворянчиков, так кичащихся своими родословными и швыряющихся золотом отцов, настоящих владетелей, которыми они и должны быть по самой сути своего положения?!

— Если бы все было так просто, — вздохнул отец Иммар.

— А оно и есть просто и понятно. Другое дело, что подобный подход медленно, но верно подорвет влияние крупных владетелей, постепенно уменьшив их уделы до минимума. И, разумеется, князьям-герцогам-графам такая перспектива совсем не нравится. Да и кому бы понравилось превратиться из крупного землевладельца с миллионными доходами от арендаторов в одного из тысяч мелких владетелей. Стремление избавиться от обязанностей и прирасти привилегиями вполне понятно и естественно для человеческой природы, отец Иммар. Но это не то, чем стоило бы гордиться. Если помните, когда-то империя начиналась именно с мелких владетелей, честно оберегавших отвоеванную у Зла землю и не менее честно служивших своему императору. По этому правилу до сих пор существует Ленбург. И нам, его жителям, как владетелям, так и жильцам, пока не имеющим собственных владений, очень неприятно видеть, во что превращается дворянское сословие, забывающее о своих обязанностях.

— Но ведь вы принимаете некоторых его представителей в ходоки, — произнес церковник после недолгого размышления.

— Разумеется, — кивнул я. — Если человек готов жить по нашим правилам и делом доказывает это стремление, то ему будут рады. Ведь это значит, что он разделяет наши убеждения и, возможно, когда-то получит собственное владение если не в самом городе, то в его ближайших окрестностях, а Пустоши отступят еще на один шаг. И это хорошо.

— Не поспоришь, — усмехнулся отец Иммар, чуть притормозив свою кобылку. — Спасибо за познавательную беседу, сударь Дим. Я почерпнул из нее очень много интересного.

— Спасибо и вам, святой отец, — склонил я голову.

Церковник ловко, даже не воспользовавшись поводьями, развернул лошадь и, дав ей шенкелей, умчался в сторону передвижного штаба князя Родэ.

Я же вернулся к наблюдению за своим отрядом, сейчас играющим роль авангарда. Надо заметить, что не все «мои» легионеры чувствовали себя хорошо в роли всадников. По крайней мере, так было еще месяц назад, из-за чего в наши тренировки пришлось ввести верховую езду. Зато сейчас они уже не производили впечатления собаки на заборе, и наш отряд обрел требуемую мобильность. Пока мы движемся по уже известным землям, конная разведка поможет держать легиону хороший темп, а вот когда подберемся к горам… Впрочем, до них еще двое суток ходу, так что пока можно об этом не думать. К тому же на сегодняшний день у нас имеется совершенно четко определенная задача.

От размышления меня отвлек стук копыт по подмороженной земле. Ну да, сезон дождей прошел, теперь настал черед инеистого сезона. Ближайшие четыре месяца будет холодно, сухо и ветрено.

— Мессир! — Тройка разведчиков, отправленная вперед в качестве дозора, вернулась почти вовремя. — Мы нашли подходящее место.

— Показывайте. — Практически моментально оказавшийся рядом, Гилд развернул карту, и командир дозорной тройки, скользнув по ней взглядом, решительно ткнул в лист коротко остриженным ногтем.

— Вот здесь. Излучина Виеры, там достаточно большое поле, к которому трудно подобраться незамеченным, и рядом лес, так что древесины на возведение временного лагеря будет предостаточно.

— Помню это место, — кивнул я. — И Виера здесь довольно мелкая, наладить переправу не составит труда. Что ж, замечательно. Доложите легату, а мы организуем небольшую проверку на месте. Отря-ад! Рысью марш!

Кавалькада из трех десятков всадников сорвалась с места, а дозорная тройка отправилась к штабу докладывать о найденном месте для первого лагеря Похода.

— Тебе не кажется, что ты был слишком откровенен с этим святошей? — как всегда внезапно ворвался в мои мысли голос соседа.

— Ничуть, — отозвался я. — Он не узнал ничего нового. Точнее, ничего такого, что и без моих откровений не было бы известно Церкви.

— Да, но одно дело догадываться о чем-то таком, анализируя поведение жителей Ленбурга, и совсем другое — заиметь в своем распоряжении чуть ли не протокол допроса одного пустынного егеря, — проворчал дух. — Всех жителей Ленбурга за мягкое место не прихватишь, а вот конкретную болтливую личность — запросто.

— Глупости это, сосед, — отмахнулся я. — Вот будь на месте отца Иммара какой-нибудь имперский дознаватель — можно было бы чего-то такого опасаться, да и то лишь в самом пессимистическом варианте развития событий. А так… поверь, изменения в дворянском сословии нравятся Церкви еще меньше, чем жителям Ленбурга.

— Не хочу спорить, — произнес дух. — Но если уж ты был так уверен, что этот святоша и без твоих пояснений в курсе дела, то нужно было перевести тему на что-то иное, а не лезть к нему со своими рассуждениями.

По-моему, кто-то у нас окончательно «запараноил», как он сам выражается. Плохо.

Пока легионеры обустраивали стоянку, а Дим носился по округе, рассылая дозоры из подчиненных ему людей, я не вмешивался в мысли своего носителя и не отвлекал его от работы. С одной стороны, было интересно посмотреть, как за каких-то четыре часа на пустом месте возникает укрепленный по всем правилам местной фортификации лагерь, а с другой… меня тревожили кое-какие мысли. Возможно, конечно, что я себя накручиваю, но ничего не могу с собой поделать, меня очень беспокоит количество старых знакомых, так внезапно оказавшихся в окружении носителя. Во-первых, Пир Граммон. Парень, конечно, юн, горяч и несколько взбалмошен, но далеко не идиот и прекрасно понимает, что после рассказа о подставе с медальоном Дим будет очень недоволен, мягко говоря. Тем не менее Пир никак не возражал против службы под началом моего носителя. Более того, он старательно выполняет все приказы Миола, к которому его прикомандировал Дим, на секундочку, обычного, пусть и очень опытного легионера, завершающего десятилетний контракт, но не дворянина и даже не десятника! Можно, конечно, предположить, что таким образом бараненок пытается вновь заслужить доверие Дима, но здесь есть одно «но». При всех своих стараниях и рвении в службе Граммон делает все, чтобы как можно реже привлекать к себе внимание моего носителя. И даже в случаях, когда Дим по моей просьбе требовал у Миола доклада об успехах новичка, тот не смог сказать большего, чем: «Желторотик… но не гонористый и старательный, этого не отнимешь». В общем, получается, шаг вперед — два назад, но по опыту общения Дима с Граммоном могу точно сказать: нерешительности в бараненке ни на грош. А значит, она не может быть причиной такой осторожности. И это непонятно.

Второй пункт нашей программы — Полуногий Гезин со своей новой ученицей. Нет, тот факт, что они остались в Майне, а не мозолят нам глаза здесь, радует, конечно. Но какого… жвальня забыл в маркграфстве этот гэбист и зачем он притащил с собой Ласку? Для обучения в поле? Чему? Интригам? Три раза «ха!». Да она даже мявкнуть не успеет, как ее сожрут собравшиеся в Майне зубры! Там один отец Тон стоит десятка интриганов ленбургского пошиба. Ну, пусть даже он будет на стороне Гезина и Ласки Ройн, точнее, они на его стороне, но помимо инквизитора в Майне собралась половина верхушки Имперского Поместного Собора, маркграф Зентр и как минимум еще штук шесть владетелей герцогского и княжеского уровня, со своими свитами и прихлебателями. Так на кой в команде ленбургского инквизитора нужно такое слабое звено, как Белла? Принеси-подай? Чушь! Даже Гезин, со всей его отмороженностью, не стал бы использовать подобным образом дочурку главы Торговой палаты Ленбурга!

Ну и третий персонаж этой непонятной сказки, отец Иммар. Добрый капеллан Четвертого Громового легиона… новоназначенный, ага. Учитывая, что предыдущего священника отец Тон сразу по приезде в Майн отправил к престолу понтифика, считать Иммара случайным человеком было бы просто глупо. Значит, что? Как минимум наблюдатель… за Димом, скорее всего. И вряд ли здесь я переоцениваю значение своего носителя. Просто не вижу иных причин для столь резкой замены капеллана Четвертого Громового, особенно учитывая, что прежний священник прослужил в легионе больше пятнадцати лет и знал каждого своего «прихожанина» по имени. Зачем было перед самым Походом менять опытного, нестарого еще священника на новичка, пусть и знающего о военной службе не понаслышке, но совершенно незнакомого с легионом и его составом? Нет, может быть, я, конечно, и ошибаюсь, и эта перестановка просто часть какой-то церковной интриги, никоим боком не касающейся моего носителя, но… не верю!

Из всей этой возни я сделал один вывод. Что-то затевается, и, готов поклясться, это что-то крутится вокруг моего носителя… и медальона. Гадский Граммон! Вот что ему стоило отдать эту хреновину той девчонке, не доезжая до Ленбурга?! И сам бы жив остался, и мы с Димом горя не знали.

Хм, думаю, пришла пора пообщаться с носителем на эту тему. И так, кажется, затянул с этим делом, а это плохо. Не хотелось бы стать похожим на его ушлого деда.

— Дим… — коснулся я мыслей носителя.

— О, нарисовался, — хмуро откликнулся он. — Долго же ты молчал на этот раз.

— Думал. — Я изобразил вздох. Ну да, тела нет, а привычки остались.

— И до чего же ты додумался? — В тоне носителя явно мелькнуло недовольство, чуть разбавленное любопытством.

— До полной хрени, Дим, — ответил я и, не теряя времени, вывалил на него все итоги моих размышлений. Загрузил по полной, да так, что носитель оказался в ступоре.

— Значит, считаешь, что мы оказались в центре чьей-то интриги, да? — переварив мои измышления, протянул Дим.

— Именно так. — Была бы у меня голова — кивнул бы.

— Что ж, может быть, ты и прав… — Эмоции носителя окрасились в темные тона. Недовольство, грусть, злость… неприятный коктейль.

— Хей, напарник, угомонись! Меня сейчас смоет твоими чувствами! Возьми себя в руки.

— Все-все. Я уже спокоен, — отозвался он, кое-как притушив пожар эмоций, после чего сделал несколько глубоких вдохов и заключил: — Мне это не нравится, сосед. Совсем не нравится.

— Аналогично, шеф.

— Что? — не понял Дим, но тут же фыркнул. — Опять твои словечки.

— Я сказал, что мне тоже не нравится происходящее, — согласился я с носителем.

— И что будем делать?

— А что мы можем сделать? — отозвался я. — Не зная, что происходит вокруг, легко наломать дров. А потому предлагаю ждать, терпеть и смотреть.

— Смотреть?

— В оба. Наблюдать за нашими персонажами… ну, теми, что рядом, я имею в виду. И ждать их хода, — пояснил я.

— Значит, Граммон и отец Иммар, да? — Дим на миг замолк, а когда заговорил вновь, в его тоне явственно послышалась решимость. — Что ж, будем наблюдать. Сегодня же поговорю с Миолом и Гилдом, пусть присматривают за нашими «друзьями»… аккуратно.

— Думаю, будет достаточно просто упомянуть при Миоле, что ты не особо доверяешь чужим, — заметил я.

— Ага, это будет смешно. Я и сам здесь без году неделя! — с ехидцей напомнил мне носитель.

— Но за это время ты успел завоевать уважение своего отряда, они тебя приняли как своего, и между прочим, в этом есть немалая заслуга все того же Миола, — возразил я. — Еще напомню, что большая часть отряда кровно заинтересована в тебе как в будущем сюзерене, так что не принижай своего значения для них.

— Спасибо, что напомнил. — На этот раз в эмоциях Дима насмешкой и не пахло. — Значит, считаешь, что достаточно будет просто намекнуть Миолу, да?

— Именно. Понимаю, что тебе не нравятся подобные «игры разума», но другого выхода пока нет. Отдавать подобный приказ, как командиру отряда легионеров, тебе не с руки, дело-то личное и формально не связано со службой, а вассальной присяги легионеры тебе еще не принесли, — постарался я объяснить свое видение ситуации. — Да и демонстрировать подобным образом свое отношение к представителю Церкви тоже не стоит. С другой стороны, просьба от командира к рядовому «мулу» будет выглядеть глупо. Субординация — она работает в обе стороны. Понимаешь?

— М-да. — Дим непроизвольно качнул головой. — Спасибо за совет, сосед, что бы я без тебя делал?

— По большей части сплошные глупости, как я подозреваю, — фыркнул я. — Все, заканчиваем болтовню, вон к тебе Гилд бежит.

А Гилд действительно бежал, придерживая гарду палаша левой рукой. В правой же трепыхался алый флажок — признанный знак тревоги. Что-то случилось?

— Мессир! Первая пятерка не вернулась из дозора. Два часа от назначенного времени истекли, — оказавшись в нескольких шагах от носителя, протараторил Гилд.

— Баньер на стену, второй смене в седло! — рявкнул Дим так, что вассала моментально сдуло.

Сборы были скорыми, не прошло и двух минут, как мой носитель, оглядев собравшихся у выхода из лагеря легионеров, хмуро кивнул и взлетел в седло подведенного ему Гилдом скакуна.

— Скала за старшего. Миол, доложишься коменданту. Дозоры стянешь на малый круг. До нашего возвращения дальняя разведка и охота отменяются. Мы идем на юго-восток по маршруту первой пятерки. Если не вернемся до утра, идете на выручку. Все вместе. Это ясно? — проговорил Дим.

— Так точно, мессир, — кивнул Миол.

Отряд вылетел из-за стен частокола и помчался в сторону кажущихся такими близкими горных пиков. Это была сумасшедшая скачка. Второй десяток рассыпался широкой цепью, галопом преодолевая долы и холмы, при этом легионеры умудрялись еще и внимательно наблюдать за окружающей обстановкой, выглядывая, не мелькнет ли где какая-нибудь темная тварь… или тело одного из собратьев, входивших в ту невезучую пятерку.

— Не слишком ли расточительно посылать на помощь сразу всю смену? — Как Пир оказался рядом, даже я не успел заметить. — На войне такой шаг может привести в засаду.

— Мы не на войне, сударь Граммон, — рыкнул Дим. — Бродячие твари не умеют устраивать таких засад. Зато их может оказаться слишком много даже для двух пятерок.

— И все-таки…

— Смотрите по сторонам и не отвлекайте меня от работы, сударь! — перебил его носитель. — У меня нет времени на пустую болтовню.

«Потеряшек» обнаружили уже на закате. Сбившиеся в круг, как на учении, четверо легионеров, окруживших тело пятого, где-то потерявшие своих лошадей, сосредоточенно отбивали атаки сразу двух серых скальников. Впрочем, и вопрос с отсутствием коней решился почти тут же. Трупы двух из них виднелись чуть поодаль, а оставшиеся три, вымуштрованные не для скачек, а для боя, гарцевали на вершине недалекого холма.

— Арбалеты, огненным залпом!

Команда, прокатившаяся над отрядом, наконец заставила тварей отвлечься от игры с «добычей». Скальники все же одолели собственное одурение от крови лошадей и страха «добычи» и попытались прянуть в сторону. Но Дим не зря учил своих людей. Залп из пяти арбалетов накрыл ближнюю из тварей, и над долом пронесся рев раненого скальника. А следом и второй нанизался на снаряженные огненными зарядами болты и с воем покатился по земле, распространяя вокруг запах паленой шерсти.

— Гранаты!

Всадники, повинуясь приказу, бросили арбалеты, и в тварей полетели округлые керамические бомбочки. А меня буквально продрало чувством приближающейся опасности.

— Бойся!

Спешенные легионеры дружно рванули в сторону и залегли, а в следующий миг двух бьющихся на земле тварей накрыло огненным ковром. Скальники взвыли еще громче, взвились… и опали угольно-черными чучелами. Да уж, это не жвальни, которых огнем не проймешь. Зато стало понятно, почему ходоки недолюбливают огненные гранаты. После их применения о трофеях можно забыть.

Странно, вроде бы бой закончен, а интуиция прямо воет об опасности… грозящей именно мне. Это… да ну на фиг!!!

Продвижение легиона было похоже на движение горячего ножа сквозь масло. Стремительное и неудержимое. Четвертый Громовой шел к отрогам Северных Роман, расплескивая о свои щиты темных тварей, оказавшихся достаточно тупыми, чтобы атаковать восьмитысячное войско, ощетинившееся пиками и палашами из хладного железа и плюющееся огнем и льдом в ответ на каждое шевеление теней. По маршруту движения легиона вырастали деревянные крепости, словно зубья в челюстях империи, вгрызающейся в Проклятые земли. А следом шли дворянские копья и братья-рыцари, охраняющие священников… и вот уже в каждом остроге, оставленном легионом, загорается Пламя Света, освещая истощенную Тьмой искореженную землю.

— И ты еще меня обвинял в склонности к графомании?! — ворвался в мои мысли голос соседа.

— Считай, что я решил помочь тебе в написании мемуаров, — хохотнул я в ответ. — Пришлось опуститься до твоих способностей, чтобы будущие читатели не морщились от разницы в стилистике.

— Счета не помню, но будем думать, что ты его сравнял, — заявил дух после непродолжительной паузы. — Кстати, о счете. Как там дела с нашими разведчиками, много пострадавших?

— А то ты сам не знаешь? — фыркнул я.

— Не знаю, — тихо признался сосед.

— Как так? — не понял я.

— А вот так… — У меня было полное впечатление, что если бы дух мог, он бы сейчас руками развел. — Я сразу после столкновения с теми двумя скальниками в твое подсознание уполз.

— И просидел там две с лишним недели?! — изумился я.

— Ну-у, в общем, да, — согласился сосед и, чуть помолчав, пояснил: — Меня тогда таким ужасом накрыло, ты себе представить не можешь. И только одна мысль в разуме: опасность, опасность, опасность… Вот я и не выдержал.

— А меня почему не предупредил?

— Так… тебя это не касалось, — ничуть не сомневаясь в своих словах, ответил дух.

Я аж взвился.

— Это как так?!!

— Не знаю, но ощущения четко говорили, что опасность грозит только мне.

— Дела-а… — Не верить духу у меня нет никаких оснований. Если уж его чуйка вопит, то только по делу, и… еще не было случая, чтобы сосед ошибся в интерпретации ее посланий. Но какая опасность могла грозить духу, надежно прячущемуся в моем разуме?! Или…

— Ты подумал о том же? — спросил сосед.

— Отец Тон, — понимающе кивнул я. — Но как? Его же там не было. Да с нами вообще не было ни одного церковника!

— Зато был навязанный Церковью Граммон, — заметил дух.

— Порву сволочь. — Ярость заклокотала в горле, но почти тут же на меня словно ведро воды вылили.

— Охолони! — Резкий окрик соседа сопровождался мощным ударом головной боли. — Что ты ему предъявишь? Скажешь «он пытался убить мою шизофрению»? И где ты окажешься после такого взбрыка?!

— Понял. Остыл. — Я уселся на тревожный барабан и обвел взглядом вид на лагерь, открывающийся с высоты обзорной башни. — Но с Граммоном надо что-то делать, так или иначе.

— Что говорит Миол? — спросил сосед.

— Да ничего. В смысле я же не приказывал прямо, по твоему совету, так что Скала присматривает за Пиром, но мне еще ничего не говорил. Придется ждать, пока бараненок не выдаст себя.

— Значит, ничего подозрительного, да? — изобразил дух тяжкий вздох.

— К Иммару он частенько заглядывает. Ежедневно, если быть точным, и после каждого выхода, — ответил я. — Но это не наказуемо. Мало ли, может, он после Похода надумал в церковники податься.

— Ну да, такое к делу не пришьешь, — задумчиво произнес сосед.

— Прости?

— Выражение такое, — отмахнулся дух. — Ладно, будем ждать и смотреть по сторонам внимательно, чтобы не пропустить болта из-за угла.

— Думаешь, все так страшно?

— А, оставим это, Дим. Считай, что это моя паранойя разбушевалась, — кисло заметил сосед. — Кстати, о болтах и смертях. Ты так и не ответил на мой вопрос: потери среди разведчиков есть?

— Один погиб при столкновении со скальниками, двое других легионеров из той пятерки были ранены, но уже встали в строй. Эликсиры творят чудеса, — ответил я. — Ну и еще трое сейчас отлеживаются в лазарете. Наткнулись на мешелей во время разведки земель вокруг третьего острога.

— Мешели? Не помню таких, — признался сосед.

— Гигантские летающие инсекты. Днем прячутся в тенях, ночью охотятся… стаями, — пояснил я. — Если бы не щиты, вырезали бы всю дозорную пятерку, а так разведчики отделались царапинами.

— Извини, может, я чего-то не понял, но с каких пор разведчики таскают с собой щиты? — изумился дух.

— После встречи со скальниками, — ответил я. — Это в обычной их работе щиты только помеха, а в нашей разведке, да на лошадях… мало того что нет необходимости таскать эту тяжесть на своем горбу, так, кроме того, оказалось, что щиты дают очень неплохую защиту от атакующих тварей, если действовать в команде, конечно. Они бы и пики с собой возили, но с ними не во всякий перелесок сунешься, а их здесь много.

— Понятно, — протянул сосед и тут же встрепенулся. — Слушай, у меня тут вопрос возник… точнее, нестыковку чую.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался я.

— Может быть, я чего-то не так понял или просто позабыл, но у тебя же есть бестиарий… — забормотал он.

— Да не тяни кота за хвост, сосед! — рявкнул я на духа.

— Пф, как страшно! — откликнулся он, но, почуяв мой гнев, затараторил: — Все-все, только не бросай меня в терновый куст!

— СОСЕД!!!

— Ша, не нервничай, Дим. — Дух на миг замолк. — В общем, вот какая штука. Скальники…

— Что скальники? — вздохнул я, когда сосед вновь замолчал.

— Тебя в них ничто не удивило? — спросил он.

Я нахмурился. Удивило? Чего в них может быть удивительного-то?

— Например?

— Ну, ты видел поблизости хоть одну скалу или какой-нибудь голец, где они могли бы обитать? — протянул дух.

— Н-нет. — Я постарался вспомнить те места, где было совершено первое нападение на дозор. — Сосед, ты прав. Эти хреновы кошки не должны были нам попасться на пути, вообще!

— Точно? Может быть, они не только в горах селятся? — В эмоциях духа скользнуло огорчение.

— Это так же точно, как и то, что жвальни терпеть не могут воды, — отрезал я.

— Плохо. Если мы не можем полагаться на данные из бестиария… — произнес сосед и вновь замолк.

— Прилив, — обреченно простонал я. — Только в этом случае твари могут отправиться шататься где вздумается. Стоп! Но до следующего Прилива должно быть не меньше полугода!

— А кто сказал, что это тот самый Прилив, что накрывает Пустоши под Ленбургом? — выдвинул закономерное предположение сосед.

— Дурдом какой-то, чем дальше, тем больше проблем, — тихо произнес я, но тут же встрепенулся. — Подожди-ка! А ведь ты не прав, друг мой.

— То есть?

— Случай со скальниками был единственным. А ведь с тех пор в дозоре нашим людям приходилось сталкиваться со множеством тварей, предпочитающих вести оседлый образ жизни, и подавляющее большинство обитало именно там, где и должно, а не металось, словно сумасшедшее, по всем окрестностям, — объяснил я. — Да и ты бы почувствовал Прилив заранее, согласись.

— Значит, причина должна быть в чем-то другом, — констатировал дух.

— Опять загадки! — чуть ли не вслух простонал я. И, очевидно, соседу они тоже надоели, потому что он почти тут же исчез из моего сознания. Что ж, пойду и я делами заниматься, тем более что уже послезавтра наш легион, оставив в этом укрепленном лагере небольшой гарнизон, выдвинется к следующей, последней точке нашего маршрута. А значит, завтра с утра отряд разведчиков должен выйти с рассветом, в поисках удобных для легиона мест прохода среди становящихся все более высокими холмов. Заодно и нечисть погоняем. Поднимем тварей, пусть их «мулы» на ноль множат, как выражается мой сосед. Понятное дело, всех сразу они не уничтожат, но… как говорится, курочка по зернышку клюет, глядишь, и братьям-рыцарям во время зачисток меньше работы будет.

Я обходил своих разведчиков, проверяя их готовность и снаряжение, а в голове крутились мысли о Походе.

Четвертый Громовой в своем маршруте почти описывает круг, точнее, огромную дугу, начинающуюся у Майна и завершающуюся у отрогов Северных Роман… таким образом, наш трехнедельный поход должен завершиться в каких-то пяти днях пешего пути от того же Майна. Легион идет, воздвигая на своем пути остроги, где следующие за нами церковники в сопровождении войск ставят небольшие храмы, после освящения которых неосвоенные земли в пределах двух дней пути должны очиститься от скверны и стать пригодными к заселению. Понятное дело, просто освятить земли — недостаточно. Если бы все было так просто, Проклятых пустошей в мире давно не осталось бы. Здесь нужны мощные войска. Они частым гребнем пройдут по этой земле, выбивая тварей, а сопровождающие их инквизиторы уничтожат оставшиеся черные пятна и на месте самых мощных из них возведут часовни. И в этой зачистке тоже будет участвовать наш легион. Но это еще цветочки. Проклятые земли жадные, они ни за что не отступят без боя, а значит, те остроги, что мы ставим по пути, скоро примут на себя удар сбившихся в толпы тварей, и он не будет единственным. Как минимум на ближайшие пять-шесть лет новое пограничье станет весьма опасным местом. Тьма будет пробовать остроги на зуб неоднократно. И каждое новое владение, возведенное в этих местах, укрепляющее Свет, будет провоцировать все новые и новые удары. Так всегда бывает. Новые, пылающие Светом храмы, воздвигаемые в крепостцах, манят нечисть, как огонь свечи мотыльков, и наша задача сделать с тварями то же, что делает пламя с мотыльками… сжечь их дотла. По крайней мере, первую волну, с остальными же придется справляться постоянным гарнизонам крепостиц, когда они там появятся, конечно.

Но до этого нам нужно закончить первую фазу Похода. Впрочем, дожидаться этого момента слишком долго не придется. Еще три-четыре дня — и легион окажется в нужном месте, и специально созданные для этого отряды отправятся «гулять» по горам, подыскивая подходящие места для часовен и… будущего городка. Одного не могу понять: кому вообще взбрело в голову строить город в горах? И зачем? Ведь для того, чтобы освятить те земли, хватило бы пяти-шести небольших фортов.

— Вот ты недотепа. Шахты, — вновь подал голос дух.

— Не понял.

— Вижу, — изобразил вздох сосед. — Потому и поясняю. Горы — это руды, драгоценные камни и металлы. Думаешь, тот же Зентр пройдет мимо такого богатства?

— Однако, — хмыкнул я. — Кто-то очищает земли от скверны, а кто-то наживается на результате.

— Ну, кто-то же должен? Так почему бы этим кем-то не стать владетелю ближайших земель? — сказал сосед, кажется, даже не заметив моего сарказма. — И как умный человек, он понимает, что держать шахтеров в мелких фортах невыгодно. Лучше построить небольшой городок, который не только позволит сэкономить на доставке рабочих к шахтам, но и принесет денежку в виде сборов с торговцев и мануфактур.

— И все-таки это как-то… — Я поморщился.

— Некрасиво? Нечестно? — В эмоциях соседа мне послышалась насмешка. — Ошибаешься. Здесь есть выгода для всех. По результатам Похода участвующие в нем дворяне получат возможность основать новые владения, маркграф, возможно, сменит корону достоинства в гербе на герцогскую, империя прирастет землями. Дальше продолжишь?

— Князья Церкви и рыцари исполнят свои обеты и обретут еще большее уважение. Так?

— А один пустынный егерь, возможно, подтвердит свой герб. Внакладе останутся только твари, — закончил дух.

Горный лагерь сильно отличался от тех деревянных крепостиц, что ставил легион на равнине. Неудивительно: дерева для частокола здесь днем с огнем не сыщешь, но, как выяснилось, инженерные сотни годятся не только для возведения минных галерей, флешей и контрэскарпов, так что уже на пятый день нашего пребывания в небольшой долинке меж двух расходящихся отрогов горного хребта вокруг лагеря была возведена невысокая, но непреодолимая для большинства нелетающих тварей стена. Как я понимаю, в будущем она должна стать основой для замковой ограды. По крайней мере, об этом явственно говорила ширина каменной кладки, ради устройства которой половина легиона, втихую матерясь, занималась земляными работами, долбя промерзший грунт, чтобы добраться до скального основания. Больше всего лагерь в эти дни напоминал разворошенный муравейник, что было особенно хорошо видно, если смотреть сверху, например, с постов охраны, расставленных легатом на возвышениях. Там, кстати говоря, наши саперы решили расположить дозорные башни, но, думается мне, эту работу будут выполнять уже не инженеры легиона, а люди маркграфа. По крайней мере, такие слухи ходят среди офицеров. Сам я, правда, с ними до сих пор не общаюсь, но эти новости передал мне отец Иммар, удивительно легко влившийся в офицерское собрание. Впрочем, удивляться тут нечему: в прошлом священник сам возглавлял регим одного из имперских легионов, так что офицеры Четвертого Громового приняли его как своего. Да и хрен бы с ними, мне и с моими разведчиками мороки хватает… И с их трофеями.

Да, мои люди не могут пока похвастаться большим опытом в добыче и разделке тварей, особенно тех, что требуют особого подхода, но даже так три десятка человек, занимающиеся охотой, смогли забить все без исключения мешки, купленные мной в преддверии Похода. Так что вместо минимальной обработки сырья и его расфасовки для дальнейшей продажи в том же Майне мне пришлось вспоминать дедовы уроки и вплотную заняться зельеварением и алхимией, чтобы освободить мешки для сбора и хранения трофеев. Ничего сложного и дорогого я не делал, просто потому что здесь некому приобретать мощные средства, да и… в цехе зельеваров или алхимиков я не состою, так что особо с торговлей своими изделиями мне здесь не развернуться. Зато теперь эскулапы легиона могут похвастаться довольно солидным запасом лечебных зелий, а я наконец смог полностью расплатиться со своими людьми за добытые ими трофеи и заодно чуть поправить свои финансы, основательно просевшие во время жизни в Майне. Единственным недовольным в этой ситуации остался легат князь Родэ, из которого лекари вытрясли необходимые для закупки зелий средства. Эх, вот если бы удалось уговорить офицеров закупиться эликсирами для своих «мулов» — того же «кошачьего глаза», незаменимого для ночных дозоров, я наделал больше сотни флаконов… но — увы, пока это лишь мои мечты. Впрочем, в ближайшее время, может быть даже сегодня, в наш лагерь должны прибыть братья-рыцари, сопровождающие священников, а уж они-то знают цену подобным вещам и никогда не откажутся пополнить собственные запасы. В общем, как иногда говорит сосед: «Еще не вечер!» Подождем. Кстати, пока суд да дело, нужно бы прочитать моим людям пару лекций о правильной разделке тварей, а то из-за их неумеренного энтузиазма в уничтожении скверны столько отличного материала в шлак уходит, что у меня сердце кровью обливается… да и тратить время на попытки спасти хоть часть ингредиентов из основательно потрепанных тушек проклятых созданий мне, честно говоря, надоело.

— Дедовы гены, точно говорю, — буркнул сосед.

— Что, прости? — не понял я.

— Гены… ну, память предков, крови, или как вы там это называете? — пояснил дух.

— Первый раз слышу о чем-то подобном, — пожал я плечами, но, чуть подумав, договорил: — Хотя-a кое-какие артефакты, бывает, служат только в одной семье, и они всегда требуют кровной привязки. Правда, современные артефакторы ничего подобного делать не умеют. Это я точно знаю.

— Разучились, что ли? — хмыкнул сосед.

— Можно и так сказать, — согласился я, жестом подзывая Гилда и указав ему на кувшин. Вассал моментально оказался рядом, и на мои руки, испачканные в крови тварей, которых я только что разделывал на ингредиенты, полилась холодная вода. Брр.

— Слушай, Дим, а этот медальон, что всучил тебе бараненок, он, случаем, не из тех, что привязываются кровью?

— Вроде бы нет, — ответил я, а вслух поблагодарил Гилда за помощь и вернулся в шатер, где меня ждали рабочий стол и котел для зелий. — Он тоже из древних, но, судя по всему, принадлежит к другой группе, так называемый «предмет с условием». Нет, такие артефакты тоже бывают кровными, но это уж совсем редкость несусветная.

— Точно?

— Нет, конечно! Просто предполагаю, исходя из известных фактов. Если бы артефакт был кровным, зачем могло понадобиться такое количество условий перехода права собственности на него? — пояснил я и, подумав, спросил: — А с чего вдруг такие предположения, сосед?

— Пытаюсь понять, зачем церковники подсунули нам Граммона, — ответил тот.

— Поясни, будь добр.

— Что, если Пир может контролировать эту пластину даже после передачи кому-либо? — протянул дух. — Тогда становится понятным его присутствие рядом с тобой. В конце концов, о свойствах артефакта мы знаем лишь со слов самого Пира и инквизитора, так? И где гарантия, что они сообщили нам все, что им известно об этой идиотской цацке?

— Подстраховка на случай неожиданностей вроде моей смерти от лап какой-нибудь твари, да? — подхватил я.

— Ну да, что-то в этом роде, — согласился сосед.

— А может, просто прижать этого бараненка и вдумчиво расспросить? — предложил я, на что дух коротко рассмеялся, точнее, изобразил смешок.

— О да, получить минус сто в карму и огрести проблем с Церковью. Замечательная идея, Дим. Просто великолепная. Может, сразу и Иммара допросим? Ну, чтоб два раза не огребать?

— Издеваешься, зараза, — констатировал я.

— А ты чушь не неси, и я язвить не буду, — откликнулся он.

— Да устал я, сосед. Понимаешь, устал! — Я тяжело вздохнул и почти тут же ощутил исходящую от духа волну ободрения и поддержки.

— Тебе надо проветриться, — после недолгого молчания произнес он. — Все эти интриги, лекции, тренировки, зелья… командование отрядом. Вспомни, когда в последний раз ты был на выходе, Дим?

— Две недели назад, в качестве командира пятерки, — вспомнил я.

— Вот именно. В качестве командира… — протянул дух и встрепенулся. — Точно. Тебе нужно прогуляться за трофеями в одиночку. Развеешься, отдохнешь от этой рутины, заодно и встряхнешься.

— Думаешь?

— Уверен!

Идея мне понравилась. Нет, не так. Она меня захватила настолько, что, закончив приготовление очередной порции зелий для лекарей легиона, я тут же принялся за подготовку к выходу. Гилд наблюдал за моими метаниями по шатру с удивлением, а все его попытки помочь в сборах я пресекал на корню. Когда же он понял, к чему именно я готовлюсь, мне пришлось выдержать целый бой за право отправиться на прогулку в одиночестве. Здоровяк ни в какую не хотел отпускать своего сюзерена без охраны. Пришлось рявкнуть на него… впервые за все время нашего знакомства. Со злости, я имею в виду.

В отличие от Гилда, легат Родэ, к которому я наведался за разрешением покинуть лагерь на пару суток, не стал спорить, лишь потребовал назначить заместителя на время отсутствия. Может быть, в другое время он бы и запретил мне покидать лагерь, а заодно надавал бы десяток заданий всему отряду разведчиков, чтобы жизнь медом не казалась. Но сейчас изрядно поредевший из-за оставленных в острогах гарнизонов легион вовсю готовился к появлению гостей, и дел у князя было невпроворот, так что терять время на разборки с наглым командиром разведчиков ему было не с руки. В результате утром следующего дня я закинул на спину заплечник и спокойно покинул лагерь. Вместо меня на командовании остался Миол Скала. Гилд, конечно, побурчал, но когда легионер попытался отговорить меня от выхода, первый же встал на защиту. В общем, уходил я из лагеря, оставив за спиной спорящих в голос Миола и Гилда, а на душе у меня, впервые за последние несколько недель, было легко и пусто. Выход!

Инеистый сезон в горах — совсем не то что на равнинах. До снежных сугробов, конечно, дело не доходит, пока не поднимешься повыше, но и без них здесь хватает своих неприятностей. Лед… пробираться по скользким и холодным скалам не просто тяжело: опасно. Одно неверное движение — и переломанное тело неудачника, рухнувшего с высоты, станет обедом для тварей, и никакая ускоренная реакция не спасет. Приходится аккуратничать и тщательно страховаться на каждом шагу, старательно выверяя любое движение. Да и соседу приходится работать на износ, отслеживая малейшие колебания Тьмы, чтобы я не попал в какую-нибудь ловушку. Хорошо еще, что здесь так мало черных пятен. По крайней мере, те две аномалии, что нам встретились за прошедшие полдня, дух опознал еще на подходе, так что мне удалось пройти мимо и не вляпаться в неприятности. Не люблю старых черных пятен. Ловушек много, тварей мало. Никакого прибытка, один адреналин, как говорит сосед.

Во время выхода, кстати, я заметил кое-что интересное. А именно — когда дух предупредил меня о приближении к очередному черному пятну, я вдруг понял, что ощущаю некую странность… с той стороны, куда указал сосед, на меня словно холодом пахнуло. В любом другом случае я, может быть, и принял бы это за обычный порыв ветра, но ветер, идущий от скальной стенки с отрицательным углом?! Такого я еще не видел… не ощущал.

Честно говоря, я даже не успел поделиться с духом своими впечатлениями, когда он вдруг радостно взвыл у меня в сознании.

— Отпуск! Требую отпуск! — веселился сосед.

— Не понял, — опешил я.

— Чего тут непонятного? — заявил дух. — Раз ты научился сам чуять тьму, я могу взять отпуск.

— Ты уверен, что я… — Предположение соседа было неожиданным.

— Проверим, — с энтузиазмом отозвался дух.

И следующие три часа я потратил на кружение вокруг очередного черного пятна. Подойти ближе, отойти дальше, обогнуть, определить расстояние… Дух не слез с меня, пока не вызнал все о моей так неожиданно прорезавшейся способности.

— Ну, до меня, конечно, тебе пока далеко, — протянул он, когда я, окончательно замотавшись и устав ползать по скалам, устроил себе небольшой привал с перекусом и горячим взваром. — Но это вопрос времени и усердия. Не будешь лениться — догонишь.

— Вот спасибо, — буркнул я, с наслаждением вытягивая гудящие ноги и прихлебывая из кружки пышущий пáром травяной сбор. — А если говорить конкретно?

— Если конкретно, то все не так уж плохо, — поведал сосед. — На расстоянии в сотню шагов ты уверенно определяешь наличие темных эманаций, направление и их силу. Чуть-чуть потренироваться — и никакая тварь к тебе незамеченной не подберется… ну, разве что кроме скальника, но их и я пока не научился определять. Хорошо маскируются, сволочи.

Новость была хорошей, но… странной. Самое главное, что я был абсолютно уверен, это чутье не было следствием приема дедовых эликсиров. Уж сведения об их воздействии я вытащил из старого сразу, как только он признался в своих махинациях и экспериментах с родным внуком. Отсюда может следовать только один вывод: эта чувствительность досталась мне от моего соседа. По крайней мере, никаких иных предпосылок к появлению такой полезной «фишки», по выражению духа, я не вижу.

Конечно, возможен еще и вариант с воздействием подаренного бараненком артефакта, но… одно из правил артефакторики противоречит этому предположению. Артефакты могут убить, лишить сознания или здоровья сотнями, если не тысячью способов, но влиять на живой организм, придавая ему новые свойства или расширяя пределы его возможностей, не способны изначально. Даже древние. Вообще оказывать подобное влияние, да и то в достаточно узких рамках, можно лишь с помощью алхимических эликсиров вроде тех, которыми меня пичкал старый. Но я даже не представляю, какой эликсир может научить разум распознавать эманации Тьмы и Света.

Вывод: спасибо духу за подарок.

Прими решение, и мир тебя поддержит… Не помню, кто это сказал, но в моем случае изречение сработало. Стоило только выкинуть из головы всю эту муть с закручивающимися вокруг интригами и отправиться в выход, как дела тут же пошли на лад. Мало того что из проклятых предгорий я притащил богатый улов трофеев, так и в лагере, превратившемся в солидное каменное укрепление, меня ждал весьма приятный сюрприз. За время моего отсутствия количество стягов в форте заметно прибавилось, и среди них я легко отыскал цвета Томвара.

К моему удивлению, комтур Майнского командорства, насчитывавшего всего полтора десятка братьев-рыцарей, развернул целых три шатра под своим баньером. Поначалу я даже подумал, что барон вдруг решил пустить кому-то пыль в глаза, но тем же вечером понял, что ошибся. Мог бы и раньше зайти в гости, но пока привел себя в порядок, пока принял доклад Миола и разделался с некоторыми текущими делами отряда, солнце село и лагерь осветился пламенем многочисленных факелов, расставленных вдоль проходов между палатками и шатрами.

Барон Томвар и его люди встретили меня приветственными криками, здравицами и кубком, наполненным вином, так хорошо знакомым мне по давней попойке в ландкомандорстве. Пол-литра крепленого вина на голодный желудок, м-да… но деваться-то некуда, сидящие за столами рыцари и их сержанты смотрят. Пришлось пить.

Пустой кубок глухо звякнул, соприкоснувшись со столешницей из грубо сбитых досок, под довольные крики пирующих. Я поднял взгляд и уставился на улыбающуюся Энну, стоящую прямо передо мной. Мои руки сами легли на ее тонкую талию… Свет Милостивый, как же я соскучился по вкусу этих губ!

Мысль о том, что здесь вообще-то присутствует Томвар и ему может не понравиться то, что он сейчас видит, мелькнула и пропала. Энн умеет выбивать дурные мысли из моей головы, да. Разорвав поцелуй, я покосился на довольно ухмыляющегося барона, сидящего во главе центрального стола, и облегченно выдохнул. Судя по всему, сегодня меня не убьют. Уже хорошо.

Это был славный вечер, а за ним последовала ночь, великолепная настолько, что даже память немного отказывает. Смешно. Ощущения помню, а вот детали и частности смазаны, словно все происходило во сне. Но утром, выбравшись из шатра Энны, я чувствовал себя просто замечательно. Вот уж не ожидал, что настолько привяжусь к этой женщине.

— Да, она обладает какой-то запредельной притягательностью. — Голос соседа в моем разуме был каким-то тягучим и… довольным?

— Мм… соседушка, а ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил я, и от духа пахнуло смущением. — Что?!

— Ничего-ничего, — пробормотал он.

— Только не говори, что в этот раз ты нарушил собственную традицию и не стал прятаться в моем подсознании, — ошарашенно проговорил я. Хорошо еще, что мысленно, а не вслух.

— Я не смог, — признался сосед. — Впервые я не смог закрыться. Извини.

Честно говоря, если бы в этот момент дух воплотился в живом теле, я бы его задушил. Но что я могу сделать с ним в своем разуме?! Ничего. Ровным счетом. Оставалось только судорожно глотать воздух от ярости.

— Сейчас ты рассердишься еще больше, — тихо проговорил дух. И эти слова, неживые, почти не скрашенные эмоциями, почему-то моментально потушили мою злость, оставив лишь непонимание и… обиду?

— Слушаю. Внимательно, — произнес я.

— Я не только видел и слышал, но и ощущал все, что чувствовал ты этой ночью, — выдавил из себя сосед.

— Что «все»? — Мой мозг явно отказался воспринимать слова духа.

— Абсолютно все, — убито проговорил он. — От поцелуев до… финалов. Это… это было словно я сам был с нею.

— Твою призрачную с тремя домовыми! — А вот это я уже точно выдал вслух. Опомнился, огляделся вокруг, но не заметил поблизости лишних ушей. Правда, все же перешел на мысленную речь. — Как?

— Не знаю… — И я не почувствовал в его словах лжи.

— Так… рассказывай по порядку, — приказал я, но тут же осекся. — Нет, стоп. Сначала я должен привести себя в порядок. Поговорим позже… после тренировки и завтрака. А пока исчезни, чтобы я тебя не слышал и не ощущал. Слышишь? Исчезни!

— Извини. — Голос духа затих раньше, чем он договорил.

Новости, принесенные соседом, основательно выбили меня из колеи. Было обидно, что он подглядывал за мной… за нами с Энн этой ночью. А еще было очень неприятно, что он каким-то образом смог поучаствовать в… в общем, поучаствовать. Даже не так. Это было противно. С другой стороны, я понимаю, что сосед не виноват в происшедшем. Я чую его ложь, и он это давно знает. Именно поэтому, если он не хочет что-то говорить, то отмалчивается или переводит тему разговора, но никогда мне не лжет. В этот раз он ответил прямо: он действительно не знает, как так получилось… и ему страшно. До жути, до одури страшно. Это я смог почувствовать сквозь все его шиты.

Что ж, не могу не признать, у духа есть все основания бояться меня. Если еще вчера я был решительно против того, чтобы извлечь призрачную сущность, каким-то образом поселившуюся в моем разуме, и до этого дня всячески препятствовал дедовым изысканиям в этой области, то сейчас… я уже не так уверен в своей привязанности и дружбе с соседом.

По эмоциям ударило почти физической болью, а в следующий миг она исчезла, будто не было. Он подслушивал?! Тьма и твари! Я же велел ему скрыться в сознании и не вылезать! Какого хрена творит эта сволочь?! А?.. Тишина. Спрятался, негодяй. Ла-адно, я еще с ним разберусь. А пока… пока мне нужно привести себя в порядок.

Утро уже не казалось таким хорошим, как несколько минут назад. И ведь даже в шатер к Энне не вернешься за порцией хорошего настроения. Более того, боюсь, только увидев ее, я вспомню о соседе, и… Тьма! Да что ты будешь делать?

Тихо рыкнув от избытка эмоций, я тряхнул головой и решительно потопал к своему шатру. Умываться, тренироваться и завтракать.

Гилд, очевидно поняв, что ко мне сейчас лучше не лезть с разговорами, молча приготовил все необходимое для умывания, так же молча меня побрил и проводил до тренировочной площадки, устроенной одним из инженерных подразделений по моей просьбе. Разминку я провел в одиночестве, а потом с наслаждением погонял тройку своих разведчиков в тренировочном бою. Разлохматив пару тяжелых дубин, заменяющих в учебных поединках мой фальшион, я с наслаждением вылил на свой голый торс ведро холодной воды и, вздрогнув от продравшего до костей холода, облегченно вздохнул. Этот своеобразный душ вышиб из меня остатки злости. Но Гилду лучше поторопиться с горячей водой, пока я не околел от этого стылого горного ветра!

Ни после завтрака, ни после обеда дух так и не проявился. И как я ни прислушивался к себе ночью, вновь проведенной в компании Энны, так ни разу его и не почувствовал. Хм, может, оно и к лучшему, по крайней мере, на этот раз он смог спрятаться.

А утром, за совместным завтраком, Энн меня огорошила.

— В Пустоши? С тобой?! — Я аж поперхнулся. Вот шустрая девчонка! Маю того что смогла пролезть в экспедиционный корпус, так теперь еще и личную экскурсию в Проклятые земли ей подавай!

— Ну конечно, — улыбнулась она и хитро прищурилась. — Или ты отпустил бы меня к тварям с кем-то посторонним?

— Энна… — с укоризной покачал я головой.

— Что? — Она невинно хлопнула ресницами. — И даже ревновать не будешь?

— Энна! — уже прорычал я.

— Вот-вот. Я тоже думаю, что никто другой не сможет защитить меня от злобных тварей так, как ты. Вряд ли эти мужланы-легионеры или немытые, пропахшие конским потом рыцари закроют меня от порождений Тьмы своим телом… мм? Или, может быть… знаешь, наверное, ты прав. У Томвара в отряде есть один сержант, настоящий красавчик, да еще и следит за собой. Может быть, ты его видел? Такой белокурый юноша…

— Энна, я тебя свяжу и запру в сундуке. До самого вечера. Вон в том, он как раз подойдет тебе по размеру, — кивнул я на стоящий в углу огромный, обитый железом ларь, в котором легко уместился бы даже Миол. Стоило понять, что Энна просто издевается, и весь гнев улетучился. — А выпущу только ночью. И поверь, удрать у тебя не получится, я прослежу. А утром снова запру в сундуке. И так будет продолжаться до тех пор, пока мы не вернемся в Майн.

— Это жестоко, Димми, — промурлыкала она. — Я не люблю жестокости… но если ты та-ак ревнуешь, то могу предложить простой выход, устраивающий нас обоих.

— Совместный выход в Пустоши, — закончил я за подругу, и та довольно кивнула.

— Именно. Коротенькую такую прогулку, — проговорила она. — Ну что тебе стоит? Я обещаю быть очень послушной и не лезть без спросу в опасные места. Ну пожалуйста, Дим! Мне же перед подругами будет стыдно! Я смогла уговорить Томвара взять меня с собой в Поход, а он запирал меня в каждом лагере под охраной сержантов ордена, так что я и носа не могла высунуть за пределы форта! Подруги меня просто засмеют: поехала в Поход и не видела ни одной твари, Дим!

— Значит, обещаешь быть послушной… — задумчиво произнес я, мысленно представляя, КАК Энна вынесет мне мозг, если я ей сейчас откажу. Боюсь, в этом случае безумие придет ко мне раньше, чем закончится Поход.

— Обещаю. И во время прогулки… и после нее. Милый, я буду ОЧЕНЬ послушной, — сверкнув глазами, многозначительно произнесла Энн. Я сдался. Слабак. Бесхребетник. Подкаблучник. Дед будет ржать, как табун лошадей. С другой стороны, в ближайших окрестностях легион уже успел распугать всю нечисть, а священники должны прибыть сюда для освящения алтаря только через три дня… А, была не была!

— Один световой день. Утром выехали — к закату вернулись, — поставил я условие.

— Направление выбираю я, — тут же расцвела моя Энн в обворожительной улыбке.

— Договорились, — кивнул я, и Энна мгновенно перепорхнула со своего креслица ко мне на колени. Охотничий костюм, который она успела надеть с утра, разлетелся по углам, туда же отправилась и моя одежда… столик перед нами жалобно звякнул посудой, так что пришлось искать место поудобнее. И сосед до сих пор не прорезался. За-ме-ча-тель-но!

За стол мы вернулись лишь через час, и именно в этот момент рядом нарисовалась служанка Энны, совершенно не обращающая внимания на полураздетый вид хозяйки и мое присутствие. Затянутая в совершенно закрытое, длинное до пят платье, девушка сделала книксен.

— Некий Гилд просит мессира Дима уделить ему несколько минут, — произнесла служанка, глядя куда-то поверх наших голов. Абсолютная невозмутимость.

— Спасибо, Адда, — кивнула Энн, и служанка тут же исчезла. Да что такое, учат их, что ли, таким вот исчезновениям?! Я вздохнул, и Энна чуть печально улыбнулась. — Тебе пора, да?

— Увы, милая, — развел я руками. — Здесь я человек подневольный. Служба.

— А как же наша прогулка? — спросила она.

— Завтра, в шесть утра, — ответил я. — И поверь, даже император не сможет помешать мне бросить этот день к твоим прелестным ножкам.

— Спасибо, Дим. — Печаль исчезла из глаз Энны, словно ее и не было. И в этой улыбке, как и в ее словах, не было никакого наигрыша. Приятно.

— Не за что, солнышко, — кивнул я, вставая с табурета, но поднявшаяся следом Энн удержала меня за руку.

— Дим, у меня к тебе будет еще одна просьба. Маленькая, — чуть замявшись, произнесла она.

— Слушаю? — Я слегка напрягся, но постарался этого не показать. Спасибо духу за его шуточки, которые мне приходилось сносить с невозмутимым видом, чтобы не пугать окружающих беспричинным смехом. Помогли тренировки.

— Я бы хотела взять с собой пару знакомых, если не возражаешь, — попросила она.

— Хм… неожиданно. — Я нахмурился, но, взглянув на Энн, попытался объяснить: — Понимаешь, один я не смогу защитить троих. Придется снимать пятерку легионеров с дозора для нашего сопровождения, а это уже непросто.

— А… а если вас тоже будет трое? Ты, этот твой Гилд и… может быть, Томвар? — прикусив губу, проговорила девушка и, словно увидев что-то в выражении моего лица, торопливо добавила: — Кузена я уговорю! Честное слово!

— Ты из меня веревки вьешь, Энн, — вздохнул я. — Ладно. Если твой… постой, барон Томвар твой кузен?!

— Ну да, — кивнула она, тряхнув водопадом рыжих волос. А впрочем, теперь-то мне какая разница? Уже спалился…

Сосед так и не вылез, так что некому оказалось меня успокаивать, когда следующим утром я увидел тех самых знакомых, что Энна пригласила на прогулку по Проклятым землям. Граммон одарил меня взглядом загнанной лани, а Ройн, взглянув в мою сторону, отчего-то стала белее мела. Надо же, а я и не знал, что она тоже ошивается в форте. Должно быть, прибыла вместе с рыцарским отрядом. И если судить по поведению этой парочки, можно сделать вывод, что рыжая не только меня забыла предупредить о том, в какой компании она собирается на выход. Правда, Томвару и Гилду было плевать на наши трения, тем более что они и не в курсе дела, а Энна, хоть и заметила взгляды, которыми мы обменялись с ее спутниками, не подала виду. С другой стороны, ей я тоже не рассказывал о своих приключениях и переживаниях, так что ничего удивительного здесь нет. А расспрашивать о причинах столь холодной встречи здесь и сейчас Энна и не стала бы, не то воспитание.

Могу похвастаться: на то, чтобы справиться с эмоциями и задавить недовольство от присутствия Граммона и Ройн, мне понадобилось не так много времени, так что к тому моменту, как наша кавалькада выбралась за пределы лагеря, я был спокоен как удав. Да, мне не нравится эта компания, да, я не доверяю Пиру и хотел бы держаться подальше от Ласки Ройн, но еще меньше я желал бы сейчас устроить скандал с ними или Энн. Уж с последней-то точно. В общем, перетерплю, тем более что это ненадолго, ведь уже вечером мы должны вернуться в форт.

— Выбирайте направление, сударыня, — кивнул я Энне, и та, улыбнувшись, указала в сторону горного массива.

— Туда! Обожаю горы, — воскликнула она.

— Гилд, в авангард, десять корпусов. Слугам в арьергард и смотреть в оба, мы не в императорском парке! — отдал я приказ и, дождавшись, пока мой вассал и пара подчиненных Граммона и Энны его исполнят, повернулся к Томвару. — А мы с вами, барон, возьмем на себя боковое охранение.

— Левая рука — моя! — улыбнулся рыцарь, дав своему коню шенкелей, и тот, чуть подавшись в сторону, выровнял свой ход с шагом лошади Ройн. Кто бы сомневался! Томвар с момента встречи не сводит взгляда с Ласки. С другой стороны, ну не вокруг же собственной кузины ему виться, правильно? Я тряхнул головой, выгоняя из нее дурные мысли и сожаления, и, бросив короткий взгляд на улыбающуюся Энн, обратил свое внимание на Пира.

— Сударь Граммон, займите место в центре построения, — скомандовал я, и тот молча кивнул, подгоняя своего дарагонца. Ну а я послал Черныша правее и оказался бок о бок со своей рыжей пассией. — Порядок движения не нарушать, все мои приказания исполнять молча и быстро. Всем все ясно?

Получив в ответ нестройные согласные возгласы, я вздохнул. Если на Гилда и Томвара я могу положиться… да и Ройн не станет перечить без дела, то Энн и Пир с их слугами… ладно, справимся как-нибудь. Я окинул взглядом наш маленький отряд и коротко свистнул Гилду. Тот вскинул руку вверх и, крутанув плетью, подал сигнал к началу движения. Поехали. Чую, это будет очень долгий день!

Всегда относился с пренебрежением к дворянским выездам в Пустоши. Более того, смотреть, как разодетые в пух и прах бездельники едут в Проклятые земли, словно на охоту в родовом имении, было противно. Сейчас же мне пришлось ощутить весь идиотизм такого досуга на своей шкуре. Да, в отличие от горе-охотников, наша компания в большинстве своем прекрасно понимает опасность Проклятых земель. Да, мы держим боевой порядок и готовы к любым неожиданностям, но сам факт, что пришлось заняться таким дурным делом, отнюдь не возвышает моего мнения о самом себе. Повелся на красивые глазки и уговоры, называется. Тьфу!

Как бы то ни было, я не собирался до конца уподобляться бравирующим своей храбростью, точнее, дуростью дворянам, ведущим себя в Пустошах как на пикнике, а потому пристально следил за окрестностями и поведением своих спутников. Особенно за слугами и Пиром. Да и Энну пришлось одергивать пару раз, когда она с непосредственностью ребенка пыталась покинуть отряд, чтобы рассмотреть какую-то ерунду в стороне от нашего маршрута. Энна было обиделась, когда я во второй раз с шипением ухватился за поводья ее лошади и пообещал взять ту на чумбуры, если подруга не угомонится.

— Но там же бабочки! — воскликнула она. — Зимой! Дим, как ты не понимаешь!

— Бабочки? — Я взглянул в ту сторону, куда указывала Энна, и натуральным образом побледнел. — Гилд, Томвар! Грозовые гранаты! Два захода! Пли!

Три керамических бомбочки полетели в скопление мельтешащих над землей искристо-белых пятнышек и, грянув оземь, накрыли пространство. Не успели они сработать, как вслед полетели еще три такие же. Затрещало, засверкало, по белым крыльям пробежали синие разряды и алые огоньки, а воздух наполнился свежестью, как после грозы. Впрочем, именно гроза здесь и была, миниатюрная, правда.

Я попытался прочувствовать местность, но, так и не почуяв эманаций Тьмы, облегченно вздохнул.

— Вот теперь можно подъехать ближе, — проговорил я.

Энна нахмурилась:

— И зачем?

— Ну, ты же хотела посмотреть, что там такое? — пожал я плечами.

— Я хотела полюбоваться на бабочек, — фыркнула она. — Красивые же. А вы их…

— Да-да, я понял, — покивал я в ответ. — Но поверь, там и сейчас есть на что взглянуть.

Я отдал команду Гилду, и тот осторожно подъехал к тому месту, где еще минуту назад резвились столь заинтересовавшие Энну создания. А следом туда же подтянулся и наш отряд. И если Ройн, как, впрочем, и Гилд с Томваром, были готовы к открывшемуся зрелищу, то Энна, Пир и их слуги… м-да.

На земле, равномерно укрытой серебристым пеплом, оставшимся от снежных бабочек, почти в самом центре пятна лежала туша какой-то твари. Полуразложившаяся, омерзительно воняющая и… шевелящаяся от огромного количества личинок. Небольшая огненная граната, брошенная скривившейся от неприятного запаха Лаской, во мгновение ока сожгла убитую тварь вместе с ее обитателями.

— Что это за гадость? — спросила Энна, когда мы отъехали подальше.

— Снежные бабочки, — ответил я. — Тихие убийцы… живут небольшими колониями. Пыльца с их крыльев, те самые серебристые искорки, которые так тебя привлекли, обладает парализующим эффектом. Сотня бабочек, вспорхнув с земли, легко обездвижит лошадь, ненадолго, но им много времени и не нужно. Пять-десять минут вполне достаточно, чтобы отложить яйца на кожу жертвы. Дальше объяснять?

— Вы их всех уничтожили? Точно? — нервно облизнув губы, спросил Граммон, до этого молчавший всю дорогу.

— Точно, — ответила вместо меня Ройн. А я уже и забыл, какой у нее красивый голос. — Грозовые бомбы как раз и созданы для борьбы с этими тварями. Рой бабочек всегда держится компактно, так что разряды легко перекидываются с одной особи на другую. На самом деле тут хватило бы и трех гранат, но сударь Дим решил перестраховаться.

— Считаешь, зря? — спросил я.

— Ты командир, тебе виднее, — пожала плечами в ответ Ласка, даже не посмотрев в мою сторону.

— Пополните боезапас — и двигаем дальше, — вздохнул я, чуть поежившись под изучающим взглядом Энны.

— И как только они не заполонили все вокруг? — произнесла она, когда мы уже отъехали на приличное расстояние.

— Снежные бабочки способны сделать только одну кладку, да и живут не больше трех дней. А на земле личинки не выживают, — объяснил я.

Энну передернуло, и она закрыла тему, больше вопросов о красивых бабочках не было. Да и желания посмотреть на что-нибудь интересное она больше не проявляла, вместо этого увлекшись построением нашего дальнейшего маршрута. Поначалу Гилд, к которому она то и дело обращалась, указывая нужное направление, поглядывал на меня в ожидании поправок, но… зачем мне это? Все равно сейчас на расстоянии пары дней конного пути от форта не найти серьезных опасностей и черных пятен. Легион хорошо зачистил местность. Вот когда явятся церковники… тогда да. Томвар говорил, что освященные форты уже неоднократно подвергались нападкам тварей.

Спустя три часа, поднявшись по пологому склону гольца, мы остановились на его вершине, чтобы сделать привал. Отсюда открывался замечательный вид на небольшую каменистую долину, прорезанную стремительным прихотливо изгибающимся потоком, и высоченный скальный массив, в паре мест нависающий над грохочущей в камнях рекой. Красивое, но суровое место. Собственно, остановиться здесь мы решили по двум причинам. Первая… время, пусть у нас его еще много, но если мы хотим вернуться в форт до заката, то двигаться дальше бессмысленно. Мы просто не успеем найти проход на той стороне реки, а двигаться по долине вдоль русла слишком неудобно, кони на камнях все ноги переломают. А вторая причина — гумпы. Эти похожие на почти бесхвостых выдр-переростков твари, наверное, самые безопасные из всех обитателей проклятых земель, селятся вдоль речных берегов, и здесь их было видимо-невидимо. Хороший объект для охоты и источник неплохих трофеев. Главное, не лезть в воду, даже если ее всего по колено. Там безобидность гумпов исчезает бесследно, и пятерка бесхвостых растерзает даже черного кабана.

— Бить только в голову и только тех тварей, что будут на нашем берегу! В воду не соваться ни под каким предлогом. Всем ясно? — предупредил я спутников, уже снаряжающих арбалеты. Ответом мне был согласный гул. Таиться и говорить шепотом никто не стал, поскольку Ройн уже просветила присутствующих о повадках гумпов и их глухоте.

Слуги остались под присмотром Тилда, а мы разошлись вдоль берега, высматривая добычу. Я отправился с Энной вверх по течению, а Томвар с Лаской увели Граммона вниз.

— А почему только в голову? — поинтересовалась Энн, когда мы уже порядком отошли от бивака.

— Чтобы шкуру не попортить… или жало болта, — ответил я, вскидывая арбалет к плечу. Глухо хлопнула тетива, и гумп-трехлеток ткнулся разбитой мордой в камни. Один готов. — У этих тварей удивительно теплый и прочный мех. Если его правильно выделать, получится великолепный легкий доспех вроде моего кожаного, но почти не требующий алхимической обработки. Хорошая штука.

— И много шкурок нужно? — спросила Энн, с азартом всаживая болт в очередного выбравшегося на берег гумпа.

— Таких штук шесть хватит, — кивнул я на ее добычу и заметил, как загорелись глаза подруги. Понятно: теперь, пока она не набьет себе на куртку, не угомонится. Да, честно говоря, я и сам не откажусь от подобной обновки. Ну и ладно. Тварей здесь много, и они явно непуганые, так что, думаю, часа за два управимся.

Восемнадцать гумпов за полтора часа… восемнадцать, тьма их забери! Да если бы в Пустошах под Ленбургом была такая охота, я бы скорняком заделался!

Правда, тащить их в одиночку будет тяжело, поскольку весят эти твари немало — до двадцати килограммов. Нам с Энной попались аж два таких гиганта, и, к радости и гордости подруги, это была именно ее добыча. Разделывать гумпов на месте я не стал: долго, муторно, да и на запах крови могут прийти другие твари. Потому поступил проще. Срубив палашом пару лесин, соорудил с помощью плаща волокуши и, погрузив на них тушки убитых гумпов, потащил к нашему биваку. Энна шла следом, что-то тихонько напевая, но при этом не забывала поглядывать по сторонам. И правильно. Проклятые земли — они и есть проклятые, здесь нужно держать ухо востро. Да я и сам старался следить за окружающей обстановкой… но нечто интересное все же углядела именно моя подруга. Мы как раз пересекали небольшой песчаный язык, тянущийся от реки к небольшой горушке, когда Энна вдруг дернула меня за рукав.

— Смотри, там дыра, — проговорила она, указывая взведенным арбалетом в сторону зарослей какого-то вечнозеленого кустарника, затянувшего своими ветвями и побегами весь низ холма.

— Пещера? — Я прищурился. — Мм… хочешь посмотреть, что там есть, да?

— Ты такой догадливый, Дим, — ехидно улыбнулась Энн.

— И любопытный, — вздохнул я, прикидывая, какие твари могут водиться в этой пещере. По всему выходит, что ничего чрезмерно опасного там быть не должно. Иначе гумпов в округе не было бы. С другой стороны… я глянул на цепочку наших следов, пересекающих песчаный перешеек в обе стороны вдоль реки, и многочисленные следы лапок гумпов… будь в пещере какая-то опасность, они бы туда не лазали, как к себе домой, верно?

— Ну, Дим! — В глазах Энны прямо-таки горело предвкушение и любопытство.

— Уговорила, — вздохнул я. — Но сначала дотащим добычу до лагеря.

— А может, оставим ее здесь, а сами вернемся к отряду и уговорим перенести бивак ближе к пещере? — спросила Энн.

— Ну, если не боишься остаться без добычи, то можем сделать и так, — пожал я плечами.

— Что, гумпы сожрут трупы сородичей? — удивилась она.

— Запросто. В Пустошах большинство обитателей — каннибалы, — ответил я и, чуть подумав, добавил: — Впрочем, мы можем просто оттащить туши чуть дальше от реки, туда гумпы не сунутся, а других тварей в округе вроде бы нет.

Энн улыбнулась и закивала. М-да, ну что ж, нелюбопытный ходок — нищий ходок…

Над фортом разлился заполошный звон тревожного колокола, а в следующую секунду к нему присоединился перезвон еще трех. Расположенные на дозорных башнях колокола захлебывались, поднимая легион и рыцарей. Встревоженно заржали лошади в стойлах, и лагерь наполнился лязгом и грохотом готовящихся к бою воинов.

Длинная змея пехотных полков в окружении конных отрядов медленно, но неумолимо втягивалась в долину. Ниеман, похоже, был не в восторге от действий империи и решил таким образом окоротить императора, слишком увлекшегося расширением границ своего государства. Иначе с чего бы еще над приближающимися к форту полками виться флагам загорного королевства?

Под бой барабанов пехота прямо с марша начала перестроение, и уже через полчаса взглядам защитников форта предстали ряды готовых к сражению войск.

Легат, молча взиравший на застывшие в полукилометре от крепостицы войска ниеманцев, покачал головой и повернулся к замершему у лестничного спуска Миолу.

— И как вы можете оправдать это? — Рука в боевой перчатке небрежно махнула в сторону порядков противника.

— У меня нет оправданий, ваша светлость, — склонил голову разведчик. — Три пятерки, отправленные сегодня утром дозором, не вернулись. Скорее всего, были уничтожены.

— Да-а… впору задать вопрос о вашей подготовке сударю Диму, — процедил князь. — Но он так удачно отсутствует, не так ли?

— Ваша светлость, мы…

— Я знаю, Миол, — оборвал вскинувшегося разведчика легат. — Вас не готовили для такого. И я ни в чем не обвиняю Дима, я верю человеку, прикомандировавшему его к моему легиону. Но неужели твои люди, обучаясь у нового командира, забыли все, чему научились за годы службы? Как они могли позволить себя схватить?

— Думаю, у меня есть ответ на этот вопрос. — Неожиданно появившийся из-за спины легионера отец Иммар грустно улыбнулся.

— Ваше благолепие? — Недоверие сквозило в вопросе легата.

— Да, ваша светлость, — кивнул тот. — Слышите, как ржут лошади?

Легат прислушался и действительно услышал тревожное ржание лошадей в стойлах. Нервное, необычное…

— Да, — переглянувшись с нахмурившимся Миолом, кажется, пытающимся что-то вспомнить, проговорил князь Родэ.

— Как собаки и кошки, они чуют Тьму, — пояснил священник и указал в сторону противника. — А над ними буквально витает Зло. Боюсь, что даже ученики ходока не в силах ему противостоять. Это не твари Пустошей, это хуже.

— Колдуны, — скривился легат.

— Именно, — согласился отец Иммар. — Ниеман принял на службу исчадий ада. Теперь это очевидно.

— Теперь? — уточнил князь Родэ. — То есть у вас и раньше были такие подозрения?

— Были, — вздохнул священник. — Но что такое подозрения, когда нет доказательств? Лишь измышления. Игры разума.

— Пф… — Легат нахмурился. — Оставьте философию, святой отец. Сейчас нам совсем не до нее. В форте не больше шести тысяч человек, а у противника, я отсюда вижу, как минимум два легиона под рукой! Нужно думать об обороне.

— Именно об этом я и пришел поговорить. — Отец Иммар поднял руки в примирительном жесте. — Я бы мог попытаться защитить крепость от колдовства, но для этого мне нужно хотя бы десять человек в помощь.

— Вы… — Легат на секунду замер, и его глаза удивленно округлились. — Литургия Света? Вы можете провести ее?

— Именно так, — кивнул священник.

— Миол! Ты и твои люди поступаете в распоряжение отца Иммара. И не дай свет с его головы упадет хоть волос! Казню на месте!

— Слушаюсь, мессир! — рявкнул тот, вытягиваясь по стойке «смирно», и тут же повернулся к священнику. — Какие будут распоряжения, ваше благолепие?

— «Отец Иммар» будет достаточно, легионер, — мягко улыбнулся тот. Священник хотел сказать что-то еще, но в этот момент с поля перед фортом донесся резкий звук боевого рожка.

— Парламентеры, — чуть ли не сплюнул князь и вновь повернулся к отцу Иммару. — Идите, святой отец. У нас мало времени. Слишком мало.

— Да хранит вас Свет, сын мой. — Священник прикоснулся ладонью к плечу легата, и того на миг озарило неярким сиянием благословения. Отец Иммар кивнул удивленному князю и, резко развернувшись, так, что полы дзимарры хлопнули по ногам, шагнул на лестницу. — Идемте, легионер Миол, его светлость абсолютно прав, у нас мало времени.

Стены форта, пусть и каменные, не могли похвастаться высотой, зато их ширина была достаточна, чтобы вместить большинство защитников. Оставшиеся же внизу организовали резерв и пожарные команды на случай, если противник вдруг вздумает поиграть с огнем. Они же занялись сворачиванием шатров и палаток, уборкой скарба в предусмотрительно вырытые для этой цели хранилища. Вот когда матерившиеся от копания в земле легионеры поблагодарили правила фортификации, по которым возводились подобные укрепления.

В центре форта, казавшегося опустевшим, прямо на плацу суетились полтора десятка бойцов под командой священника. Кто-то что-то тащил, кто-то возился на каменной брусчатке, расчерчивая ее странными узорами по плану, выданному отцом Иммаром… делом были заняты все. Непонятным, но очевидно нужным.

Наконец все приготовления были завершены. Отряд окружил священника, стоящего около водруженного в центре плаца небольшого грубо отесанного камня, и, выставив щиты, замер в ожидании.

Святой отец опустился на колено и, приложив к камню засиявшие мягким светом ладони, тихонько, вполголоса затянул литанию. Алтарь под его руками вздрогнул и озарился таким же белым сиянием, как и руки священника. Свет становился все ярче, и все громче и уверенней звучал голос святого отца. Яркая вспышка озарила подступающие сумерки, и в тот же миг оборвался голос священника. А над выстроившимися перед фортом полками поплыл пронзительный рев труб. Штурм начался.

В небо взмыли тысячи арбалетных болтов и обрушились на каменные стены и поднятые щиты защитников, расплескивая огненные кляксы алхимических зарядов. И тут же штурмующие вынуждены были сами укрываться за щитами от навесного удара со стен форта. И среди наступающих вспыхнуло пламя. Поле огласили крики первых раненых. Штурмующие перешли с шага на бег, накатываясь на крепость, словно морские волны. Над их головами вдруг взмыли в воздух огромные огненные шары, запущенные откуда-то из арьергарда атакующих крепость войск. С гулом и треском они рванули к стенам форта и… бессильно расплескались о вспыхнувшую над ним белоснежную сферу, почти тут же исчезнувшую из виду.

Я едва успел забрать ключ, как Энна с восторженным визгом бросилась мне на шею. Крик ее был таким громким, что не прошло и секунды, как в пещеру ворвались оставленные нами у входа слуги и охранявший их от неожиданностей Гилд. Впрочем, увидев повисшую у меня на шее хозяйку, слуги мгновенно слиняли прочь, а следом за ними подался и мой вассал, хотя по взгляду, брошенному им на зияющий перед нами проход, было понятно, что он с большим удовольствием присоединился бы к нашей компании. Но кто-то ведь должен охранять стоянку и беспомощных слуг Энны? Вот и пришлось тяжело вздыхающему Гилду покинуть пещеру. Кстати…

— Может, стоит пока перенести наш лагерь сюда? — спросил я Томвара. Тот поморщился.

— А смысл? Еще час — и нам нужно будет возвращаться, если хотим добраться до форта к вечеру, — покачал он головой.

— Но… как же? — Энна покосилась на темный проем в стене, не закрывшийся даже после извлечения артефакта. — Может, сначала посмотрим, что там такое? Ну, вернемся в форт на час-другой позже, кому это интересно… а? Не можем же мы оставить это до следующего раза!

— В принципе за час-два нас никто не хватится, — заметил Граммон, и… я с удивлением заметил, как Томвар согласно кивает. Ласка колебалась чуть дольше, но тоже согласилась с мнением бараненка.

— Хм… — Я скривился.

— Сударь Дим, насколько я помню из ваших рассказов о службе под началом легата Родэ, отданные под вашу руку разведчики не станут подниматься на поиски до истечения второго часа, разве нет? — усмехнулся Томвар. Уел.

— Теоретически — да, — вздохнул я в ответ. — Ладно. Но на прогулку по этим подземельям у нас не больше трех часов!

— Вот это другое дело! — радостно рассмеялся Томвар и, хлопнув меня по плечу, зашагал к выходу из пещеры. — Пойду прикажу слугам перетащить лагерь сюда. И не вздумайте лезть без меня в эти катакомбы, обижусь!

Не успело стихнуть эхо от хохота барона, исчезнувшего за скрывающим вход в пещеру плющом, как Ройн потянулась к проходу в стене, а следом за ней подался и Граммон. Я было хотел напомнить им о только что прозвучавшей просьбе Томвара, как почувствовал, что в мою шею впился какой-то шип. Последнее, что я помню, был полный слез взгляд Энны и истошный вопль соседа, а потом все вокруг затопила чернота…

В щель закрывающегося прохода еще несколько секунд можно рассмотреть силуэт человека, выходящего из пещеры. Но время истекает и щель смыкается, оставляя меня в полной темноте. Она абсолютна. Даже самой безлунной и облачной ночью в лесу не бывает так темно, как здесь и сейчас. Мертвую тишину разрывает мой первый судорожный, хриплый вздох и… я просыпаюсь.

Сон. Снова этот сон-воспоминание, и опять я вскакиваю с узкой кушетки, едва услышав свой собственный первый вздох… в этом теле. Моем новом и полностью личном теле, которое не приходится делить с его первым «собственником». Спасибо «черной благодати». Ха!

Осознание этого факта, как, впрочем, и всегда, вызывает у меня довольную улыбку и напрочь смывает раздражение от привычного до занудности сновидения. Потянувшись, я обвожу взглядом свое пристанище и, тряхнув тяжелой от долгого сна головой, встаю. Меня ждет душ, завтрак и… терминал в учебном отсеке. А, еще тренировка! Полученное в результате дичайшей авантюры, тело нужно не просто поддерживать в достойном состоянии, но и развивать, я ведь намерен пользоваться им не один десяток лет. Впрочем, это не такая уж проблема. Спасибо прежнему владельцу, он не чурался физических нагрузок, да и тренировки, проводившиеся им под началом Миола Скалы, сделали свое дело. А еще спасибо старому Вурму за его эликсир и те возможности, которые он мне подарил.

Как повторял за своим дедом мой бывший носитель: «Черная благодать — это квинтэссенция Тьмы, ее высшее проявление». А первым признаком влияния Тьмы является искажение. Недаром же захваченные ею земли именуют Искаженными. Вот и со мной происходит то же самое. Уже сейчас, спустя каких-то полгода после «переселения», это тело, пропитанное эликсиром, совершенно не похоже на того ушлого бароненка, что завел нас с Димом в ловушку. Тьма влияет. Искажает. И я, честно говоря, искренне рад, что догадался, как можно контролировать эти искажения, точнее, направлять в нужную сторону. Нет-нет, никакого мысленного контроля и прочих «радостей» авторов-фантастов. Все куда прозаичнее. Тренировки. На силу и скорость, на выносливость и пластичность, на реакцию и мышление. Благодаря эликсиру, тело стало чрезвычайно податливым, я бы сказал, что скорость его приспособляемости выросла на порядки. Во всех аспектах. И подчас это пугает. Почему?

Ну, как пример, сейчас мне приходится делать довольно частые дневные вылазки на поверхность, а в самом комплексе я вынужден держать включенным свет на полную мощность, хотя бы в обжитой его части. А все потому, что мои глаза довольно быстро привыкли к полумраку, царящему в скучных, обитых невзрачными серыми панелями коридорах… Да, поняв, что могу свободно видеть в еле освещенных помещениях базы, я был рад. Как же, мне ведь теперь не нужны никакие приспособления вроде очков Дима, или зелий, чтобы видеть ночью как кошка. Радость была недолгой. До первого внимательного взгляда в зеркало, если быть точным. Огромные кошачьи глаза на человеческом лице — это ни фига не красиво! Дерьмо! Да я едва не навернулся, увидев свое отражение со светящимися в полутьме зрачками! А уж размер самих глаз… я полмесяца убил, прежде чем они вновь стали человеческими. Да и то не совсем. Радужка так и осталась желто-зеленого цвета, а зрачки… В темноте они продолжают светиться, пусть и не так ярко, как раньше, а на свету сужаются до точки, натурально. Ну, хоть по-кошачьи в нитку не вытягиваются, и то хлеб.

В общем, именно после этого нечаянного эксперимента со зрением я стал уделять больше времени и сил тренировкам собственного тела, нежели изучению доставшегося мне «по наследству» комплекса. Впрочем, и здесь было исключение. В одном из секторов, на которые была разбита база, я обнаружил нечто, что можно было бы назвать библиотекой… или, скорее, учебным отсеком. Это было небольшое помещение с металлопластиковой мебелью, высокими, забитыми под завязку шкафами, и тремя на совесть законсервированными терминалами, справиться с подключением которых смог бы и ребенок. Ну, конечно учитывая наличие инструкции по этому процессу, буквально выплавленной на поверхности одного из стоящих в комнате столов. Да уж, основатели этого комплекса были весьма предусмотрительными людьми, явно предполагавшими возможность деградации потомков. Ничем иным такую заботливость я объяснить не могу.

Включить один из терминалов оказалось недолго. Правда, пришлось, следуя все той же инструкции, распотрошить один из шкафов, в котором нашлись уложенные в вакуумные упаковки сменные модули для вышедших из строя блоков компа. Вот тогда я окончательно убедился в прозорливости бывших хозяев базы. В моем распоряжении оказался не просто рабочий комп ушедшей эпохи, а натуральная библиотека, хранящая огромное количество информации по самым разным направлениям. Мало того, она еще и была разбита на уровни, от начального — «школьного», до продвинутого — «университетского». Собственно, это даже была не разбивка, а полноценные учебные программы, насколько я могу судить по структуре и подаче материала. А ведь были еще и кристаллы в шкафах, дублирующие содержимое терминала. Повторюсь: владельцы комплекса были очень, очень предусмотрительными людьми.

И эту находку я включил в свой тренировочный процесс. Нет, я вовсе не стремлюсь знать все обо всем. Но после некоторых наблюдений за единственным живым подопытным в этом комплексе, то есть за собой, любимым, пришел к выводу, что тренировать нужно не только тело, но и разум, если, конечно, я не хочу превратиться в безмозглую темную тварь. Не знаю, возможно ли это, но опасения имеются. Приспособляемость организма штука такая… мало ли, как может обернуться. Сочтет Тьма, что такому сильному, быстрому и живучему организму мозги ни к чему, и амба. Посему лучше я буду тратить часть свободного времени на учебу, чем на бессмысленные хождения по заброшенной базе давно исчезнувшего ордена Пятикрестника… которую к тому же за прошедшие полгода я и так уже облазил сверху донизу.

Впрочем, это не единственная причина, по которой я вцепился в древний комп и его обучающие программы. В комплексе просто дико скучно, и на одних тренировках да вылазках за мясом гумпов я долго не протяну. Сдохну от тоски. Уйти в освоенные земли? Можно было бы, если бы не пара проблем. Первая — мое продолжающее изменяться тело, демонстрация которого незатейливым жителям той же империи Нойгарда почти наверняка приведет к смерти «мерзкого колдуна-перевертыша». А вторая — причина этих изменений. «Черная благодать», позволившая мне занять тело Пира Граммона, вышвырнув сознание этого сученыша в Ничто, слишком основательно пропитала организм, и ее концентрация падает крайне медленно. Судя по проведенным замерам, до того счастливого момента, когда я смогу явиться в освоенные земли без риска оказаться на костре, как темная тварь, придется ждать не меньше года. Если процесс не ускорится… или, наоборот, не замедлится. Неприятная перспектива, м-да.

Чуть поколебавшись, я покосился на висящий в шкафу единственный имеющийся у меня комплект «приличной» одежды и, вздохнув, открыл другую створку. Вещи «с поверхности» нужно сохранить хотя бы до первой вылазки в освоенные земли, а для базы сойдут и вытащенные со здешнего склада легкие комбинезоны из неизвестного мне, но весьма прочного, судя по уровню сохранности, материала. Вот с обувью — хуже. Уж не знаю, по какой причине, но прошлые владельцы комплекса отчего-то не озаботились создать ботинки из того же материала, что и комбинезоны. Найденные там же, они рассыпались в труху, стоило мне взять обувь в руки. А может, дело было в том, что ботинки, в отличие от комбеза, хранились без вакуумной упаковки? Кто знает…

Как бы то ни было, чтобы вконец не убить единственную имеющуюся у меня пару нормальной по здешним меркам обуви, мне пришлось вспомнить кое-что из умений Дима. Вообще-то из выделанного меха гумпов обычно шьют весьма крепкие на удар куртки. Конечно, тот же жвалень раздерет такую защиту одним взмахом лапы, но в мире вообще почти нет доспехов, которые могли бы выдержать атаку этой твари. Но в остальном «стальной» мех гумпов, пожалуй, даст фору любой другой защите сравнимого веса. И да, именно из меха этих бесхвостых выдр я и сделал себе «домашнюю» обувь. Получились вполне себе симпатичные меховые тапочки, удобные и ноские. Выглядят, конечно, несколько потешно, но на ноге сидят хорошо и движений не стесняют. Я в них даже тренируюсь, и скажу честно, они оказались прочнее комбеза. По крайней мере, мне так ни разу и не удалось их порвать. А вот одежду… одежду пришлось менять уже дважды, и это с учетом моих вполне неплохих умений в области штопки, доставшихся, как легко догадаться, все от того же Дима. Он, вообще, очень много мне дал, и я искренне благодарен этому шалопаю. Встретимся, напою до изумления!

Покинув спальню, я направился по кольцевому коридору, опоясывающему весь комплекс, в холл, где расположены огромные запертые ворота, открыть которые мне удалось, а вот выйти через этот проход на поверхность, увы, не получилось. Завал. Но сейчас меня интересовал не обрушенный шлюзовой коридор, а сам холл перед ним. Очевидно, при постройке базы через холл завозили необходимую технику и оборудование. Это самое просторное помещение на базе, и именно его я использую для физических тренировок. Здесь куда просторнее, чем даже в спортзале, найденном мною в жилой части комплекса. Там потолки низковаты, а учитывая появившуюся у меня привычку во время тренировок забегать на стены… в общем, в холле это делать куда удобнее. Да и с фальшионом, доставшимся «в наследство» от Граммона, по настоянию Миола Скалы, все же сменившего свою шпагу на более удобное в походе оружие, там можно развернуться, не рискуя задеть сталью какой-нибудь тренажер. Был уже печальный опыт, беговую дорожку пришлось разбирать и вытаскивать на склад по частям, слишком хрупкая оказалась. Благо в складском отсеке вдоволь места для хранения. Он, вообще, выглядит так, словно его когда-то нехило разграбили, причем неспеша и с толком.

Честно, я не знаю, что рассчитывали здесь найти бароненок с его подельниками, но они явно ошиблись адресом. Да, подземный комплекс относится к тому же времени, что и пресловутые автоматические заводы, производящие, например, те же планшеты, называемые ходоками «справочниками-бестиариями». Об этом говорит оснащение и техника, размещенные на базе, но в остальном… в остальном это обычный жилой комплекс, просто загнанный под землю. Да, защищенный, да, предназначенный для того, чтобы пережить апокалипсис и ядерную войну вместе взятые, и судя по всему, вполне справившийся с этой задачей. Но это именно убежище, причем весьма аскетичное, а не какая-нибудь фабрика или хранилище артефактов прежних времен. К тому же когда-то уже основательно почищенное. В общем, как говорилось… где-то и кем-то: «Все уже украдено. До нас».

Единственная достойная вещь, которую я смог обнаружить, облазив весь комплекс, включая технические помещения: все та же библиотека в учебном отсеке, состоящая из тысяч прозрачных призм, хранящих в себе чудовищное количество самой разнообразной информации. Но я сильно сомневаюсь, что Граммон со товарищи прибыли именно за ней. Ну не похожа их компания на записных исследователей и двинутых ученых, и даже на наемников, работающих на таких исследователей прошлых времен. Достаточно вспомнить о присутствии в этой компании Ласки Ройн, а она, на секундочку, не только ходок Ленбурга, но и дочь главы Торговой Палаты этого города. Скорее я готов поверить, что Ройны решили подзаработать на торговле с Ниеманом все теми же артефактами «Пятикрестника». Правда, в этом случае господа конкретно так обломались… но они об этом, пожалуй, даже не узнают.

Закончив утреннюю тренировку, я, довольный и запыхавшийся, отправился в душ, а оттуда на кухню. Завтракать. Да, в комплексе, несмотря ни на что, до сих пор работает система водоснабжения… и не только она. Утилизация отходов? Пожалуйста. В одном из технических отсеков под жилой частью комплекса, находится солидный такой полимерный бак, в котором все биологические отходы довольно быстро превращаются в техническую воду и что-то похожее на гранулированный собачий корм… по виду. И то, и другое, как следует из инструкции, можно использовать в садовой зоне. Воду для полива, а «корм» вместо грунта. Как и за счет чего происходит разложение, я толком не разобрался. Единственное, понял, что в процессе как-то задействовано внутреннее покрытие того самого бака. Черная и плотная губчатая масса. Никогда не видел ничего подобного.

Вообще, технологии, применяемые в комплексе, мне… не то что незнакомы, но кажутся необычными. Какой-то сплав высокотехнологичных «вечных» материалов, простейшей механики и несложной физики. Отопление за счет тепловых насосов, освещение, построенное на естественной светимости каких-то, то ли мхов, то ли грибов, растущих в прозрачных трубках, укрепленных на подволоке. Открываешь вентиль подачи воздуха, и они светятся ярче, завернешь вентиль, и через несколько секунд почти полностью гаснут. Магия? Биология! Но напрочь мне непонятная. А еще я так и не разобрался, откуда берут энергию для работы те самые пресловутые терминалы и за счет чего работает плита в кухонном блоке. Впрочем, я так же не помню, чтобы Дим искал, куда воткнуть зарядку для своего «бестиария»… вот уж где загадка из загадок.

За раздумьями я не заметил, как добрался до кухни, и, лишь спустившись в ледник, опомнился. Оглядевшись по сторонам и передернув плечами от забравшегося под одежду холода, я подхватил с одного из крюков остатки кабаньего окорока, и поспешил обратно в жилую часть комплекса.

Вот уже полгода я испытываю практически непреходящее удовольствие от самого факта наличия у меня настоящего собственного тела. Каждое движение, прикосновение, аромат… все это доставляет мне истинную радость. Но кто бы знал, как мне надоела мясная диета из гумпов и изредка забредающих в эти места черных кабанов! В окрестностях убежища просто нет другой еды, а экспериментировать с измененными растениями я не готов. И дело не в моей трусости. Просто я очень хорошо помню лекции старого Вурма, а он прямо-таки вдалбливал в голову моего носителя простую истину: если искаженные твари под воздействием Тьмы поголовно превращаются в кровожадных хищников, то все без исключения травы, кустарники, ягоды и грибы, выросшие в Пустошах, — ядовиты, и употребление их в пищу без специальной и долгой обработки, доступной лишь в лабораториях, грозит если не смертью, то сумасшествием. В общем, связываться с «сеном» я не рискую. А мясо тварей уже набило оскомину. Эх, только и остается радоваться рыбке, которую иногда удается отбить у бесхвостых выдр. Но это бывает так редко…

Покосившись на шмат мяса, притащенный из ледника, я взялся за нож. В три взмаха разделив кусок на части, не удержался и слизнул потек мясного «сока» с матово-черной стали охотничьего ножа. Язык невольно задел подросшие клыки, и я печально вздохнул. Не вампир, конечно, но, когда выберусь в обжитые места, смеяться мне, кажется, придется пореже. Во избежание.

От досады, я слишком сильно ударил по окаменевшему куску соли, найденному в шкафу, еще при первом обыске кухни и, тихо выматерившись, полез собирать разлетевшиеся по полу осколки. Негигиенично? А что делать? Запасы сего ценного продукта мне пополнить неоткуда, так что, либо так, либо жрать мясо без соли. Нет, есть еще, конечно, вариант с вылазкой на поверхность и поиском солончаков, но это — затея на самый крайний случай. Столкнуться с багровыми оленями, известными охотниками до солененького, мне хочется еще меньше, чем сойтись в схватке с серым скальником или жвальнем. В последних двух случаях, возможность выжить хоть как-то просматривается, а багровый олень — это верная смерть для ходока-одиночки. Рогатая тварь весом под тонну, отличающаяся толстой, непробиваемой шкурой и упрямством, которому позавидовал бы самый строптивый осел, если учует нарушителя, забравшегося на ее территорию, будет преследовать его, пока не догонит и не растопчет в кровавый блин, который потом благополучно и слижет. Учитывая же, что скорость хода у этого злопамятного гада не меньше, чем у хорошего дарагонского скакуна… погоня будет недолгой. Так что, лучше я соберу всю рассыпавшуюся соль с пола, аккуратно ее переберу и ссыплю в отдельную банку. Все проще, чем воровать эти белые кристаллы у жадных рогатых тварей.

После сытного, но однообразного завтрака я отправился в учебный отсек. Сегодня у меня на очереди новый предмет — география. Подозреваю, правда, что в связи с прокатившимся по планете катаклизмом, имеющиеся в библиотеке данные несколько потеряли в своей актуальности, но… собственно, я ведь и выбрал эту дисциплину для легкой разгрузки. Уж очень напряженными были эти месяцы, в течение которых я вгрызался в гранит науки, вспоминая школьную программу… и не только.

Помню, как я радовался проснувшимся воспоминаниям. Не все вспомнил, конечно, далеко не все. Но даже информация о том, как звали одноклассницу, когда-то сидевшую со мной за одной партой, уже приводила в восторг. Ведь это значило, что у меня есть немалый шанс вспомнить всю свою прошлую жизнь, казалось забытую навсегда!

Да, я не стал дробить внимание, пытаясь читать материалы по нескольким дисциплинам разом, и сосредоточился на последовательном изучении предметов. Именно поэтому, в первые пару месяцев мне удалось «освежить» свои познания здешнего «общего» языка, и убедиться в их достаточности на примере неорганической химии. А вот от «органики» я шарахнулся как черт от ладана. С прошлой жизни ее терпеть не могу. Следующие два месяца ушли на углубление «в дебри» школьного курса биологии и анатомии, а оставшееся время было потрачено на физику и математику того же уровня. Вот последние два предмета меня и умотали. Ну не технарь я… кажется.

Именно поэтому, следующим предметом мною и была выбрана география. С одной стороны — да, облегчение для разума, а с другой — это, все же, новая информация, которую мозг должен воспринять с куда большим интересом, нежели зубодробительные математические формулы.

Усевшись за терминал, я ткнул кнопку включения под белоснежным экраном, и на нем высветилась уж знакомая надпись: «Идентификация».

Извлечь из-под застежки комбеза висящую на шее пластинку-артефакт, заброшенную Димом в закрывающийся проход запасного выхода с базы, следом за телом бароненка, и расположить ее так, чтобы она оказалась напротив белого поля терминала. Экран мигнул и высветил следующую, не менее знакомую надпись, в очередной раз заставившую меня еле заметно улыбнуться: «Идентификация завершена. Библиотекарь Ордена приветствует Вас, шестнадцатый наследник рыцаря Цепи Грэхэма Монта. Подтвердите свой рыцарский статус».

Да-да, бывший владелец этого тела оказался прямым потомком члена уничтоженного Ордена Пятикрестника. Собственно, имя Грэхэм Монт и фамилия «Граммонт», как бы намекают. Жаль, я не знаю, как «подтвердить рыцарский статус» и, махнув рукой, заставляю экран еще раз сменить текст.

«Статус не подтвержден. Доступ к информаторию ограничен правилами и уставом Ордена».

Не страшно. Мне нет дела до тайн давно сгинувшей в веках организации. Обучающие материалы терминал выдаст без проблем, а большего мне и не нужно… пока.

Интерфейс компа логичен и интуитивно понятен. Разыскать нужную информацию в нем, проще простого. Так что, не прошло и пары минут, как я открыл нужный раздел и вывел на экран обзорный курс географии… для младших классов. Бесит, конечно, а что делать? Просмотреть более продвинутые материалы я смогу, лишь справившись с тестами, поочередно, для младшей и средней школы, информация о сдаче которых будет внесена на пластину-идентификатор на моей шее. Как? А черт его знает.

Наконец, экран мигнул, и на нем появилась заставка обучающей программы, яркая, веселая, как и положено детской «обучалке». Я вздохнул и… замер. Перед моим взором, на экране терминала медленно вращался классический глобус. «Чучело планеты» с до боли знакомыми очертаниями материков. Твою ж дивизию! Да как так-то?!

Сколько времени я вглядывался в анимацию безмятежно крутящегося бело-голубого шарика на экране терминала, сказать не могу. Просто впал в ступор и пребывал в этом состоянии до тех пор, пока в голове не промелькнула одинокая и оттого чрезвычайно звонкая мысль: «Не срастается».

Химия — названия элементов в здешней периодической таблице ни единым словом не напоминают известные мне по… прошлому миру. Собственно, и сама таблица здесь ничьего имени не носит.

Физика — та же петрушка. Формулы и законы не могут похвастаться какими-либо громкими именами. Как, кстати говоря, и единицы измерения. С ними, вообще, все довольно скучно. Сопротивление так и именуется сопротивлением, а напряжение — напряжением. Никаких «ом», «вольт» и прочих «ампер». Есть отдельные «закорючки», обозначающие каждая свою единицу измерения, но на этом и все. Собственно, вспоминая свой «пробег» по местной физике, вынужден признать, что самой сложной частью этого предмета для меня стал процесс запоминания этих символов. Но и только. Вообще, вспоминая ту же алгебру с геометрией, можно сделать заключение, что местные ученые либо не обладали соответствующими амбициями, либо у здешнего человечества просто не было привычки присваивать имена первооткрывателей их открытиям… что, на мой взгляд, несколько странно. Правда, возможен и еще один вариант: кто-то осознанно вымарал эти имена. И не просто вымарал, но и провел гигантскую работу по редактированию всех учебных и научных материалов. Но это… это уже попахивает конспирологией. А мне нынче только теорий заговора и не хватает, конечно.

Кстати, есть же еще кое-что, способное развеять мои подозрения. История! Я ведь видел среди обучающих программ и этот предмет. Может, стоит сначала взяться за него, а потом уже смотреть материалы по местной географии? Наверное, так и поступлю. Просто потому, что в противном случае мне грозит смерть от острого приступа любопытства, м-да.

На добрых три недели я оставил все занятия, кроме, пожалуй, охоты на гумпов для пополнения запасов, и погрузился в обучающие программы по истории. К концу третьей недели я дошел-таки до уровня выпускных классов, сдавая тесты на сплошные «удовлетворительно», но, наконец, закончив этот идиотский марафон, сам оказался совершенно не удовлетворен его итогами. И даже не потому, что узнанные мною исторические факты ничего не всколыхнули в воспоминаниях. Это было ожидаемо и понятно задолго до окончания курса. Но сама история разочаровала. Ордены, рыцари, понтифики, дворяне, короли и прочие великие и не очень герцоги. Сражения, договоры, разделы земель и их объединение. Сухо, по датам и малоинформативно. Никакого анализа, никаких объяснений. Дети, запомните, было так-то. А почему и отчего, то не вашего ума дело.

Вообще, если верить прочитанному, то вся жизнь этого мира крутилась вокруг противостояния различных рыцарских орденов, часть которых была, пожалуй, могущественнее иных государств. Вся история мира подавалась в учебнике через призму орденского мировоззрения… ну, насколько куцее описание войн, союзов, оборон и завоеваний вообще можно «подать». И, тем не менее, почти в каждой строчке скудного текста в головы учеников чуть ли не молотком вбивалось уважение, если не преклонение перед орденами, а особенно к тому, что несет на своем гербе пять алых крестов. Да, если и был хоть какой-то полезный эффект от моего трехнедельного забега по истории, то это название ордена, в убежище которого я, собственно, сейчас и нахожусь. Нет, были иные пересечения с историей моего мира, но их можно отнести к сходству развития человечества… А вот встретить здесь название рыцарского ордена, созвучное имени известной мне по прошлому миру организации, было странно.

«Рыцарский Орден Святого Креста Иерусалимского», именно так назывался «Пятикрестник» до его уничтожения. Очень похоже на «Рыцарский Орден Святого Гроба Господнего», существовавший и процветавший в моем прошлом мире. Чрезвычайно богатый, сверхвлиятельный и очень закрытый орден. Это я точно помню.

И ведь что интересно: в учебных материалах по здешней истории я не встретил ни одного упоминания какой-либо религии. Вообще. Ни ислама, ни буддизма, ни христианства, про политеистические культы и вовсе молчу. Но это ничуть не мешало созданию рыцарских орденов и международных организаций, которые иначе как Церквями, собственно, и не звались. Да и фактически повальное их увлечение крестами в эмблемах и гербах наводит на подозрения в вымарывании религиозной стороны жизни общества из истории.

Вот такой вот оксюморон. Церковь есть, религии нет. Вообще. Муть? Абсолютная. Но в учебниках истории на полном серьезе подается материал, исходя из которого, можно сделать вывод, что могущественные церковные организации выступали лишь в качестве системы… морального контроля, если можно так выразиться. Ну да, а чтоб старания князей Церкви не остались пустыми благопожеланиями, они вооружились мечами многочисленных рыцарских орденов. Ведь всем известно, добрым словом и пистолетом можно добиться куда больше, чем одним добрым словом. Это историческое описание напоминает мне нынешнее положение Церкви в освоенных землях. Сколько раз ни бывал я в Ленбургском Доме, ни разу не слышал от его служителей призывов к богу, а вот к добродетели и сражению со злом они взывают непрестанно.

С одной стороны, вроде бы вполне логичное продолжение истории, если предположить, что Церковь и ордены пережили сотрясший мир апокалипсис и продолжили свою деятельность в прежнем виде. С другой же… на мой взгляд, в изложении имеющихся в моем распоряжении учебников истории, напрочь отсутствуют хоть какие-то предпосылки, что послужили основанием для самого создания этих организаций. Хотя бы такие, как нынешняя Тьма. О ней, кстати, в учебниках тоже нет ни слова. Ничего подобного известным мне Походам Света, никаких «великих битв со злом». Все это может свидетельствовать только об одном: во времена, когда создавались такие организации, как Церковь, этой самой Тьмы не было и в помине. В противном случае, при той скрупулезности, с которой исторические учебники повествуют о свершениях тех или иных орденов, таким подвигам просто обязательно уделили бы изрядное количество текста. Ведь это ж наглядная агитация! А ею от учебников и так прет за милю, как от жвальня Тьмой в период гона. Не могли бы авторы обойти эту тему стороной. Впрочем, возможен и другой вариант. Например, то, что сейчас пафосно зовется «Великим Злом», «Тьмой» и «Скверной», в прошлом воспринималось как нечто незначительное, вроде мелкой детской пакости, или это самое «Великое и Ужасное» просто так таилось, что в него никто не верил. В учебниках же могут врать, могут преуменьшать или преувеличивать, толковать события, как угодно автору, редактору и заказчику, но включать в обучающие материалы сказки-побасенки никто не станет… если это, конечно, не учебник филологии.

В общем, чем больше я читал, тем печальнее складывалась общая картинка. Слишком много схожего в этом и прошлом мирах, но еще больше различий между ними. А изучение здешней катастрофически — точнее не скажешь — устаревшей географии, удивившей меня количеством знакомых по прошлому миру названий, и вовсе привело к одному-единственному «ленивому», потому как не требующему особого напряжения мысли, выводу. Нужно принять этот мир как параллельный моему прошлому. И воспоминания, пусть и несколько обрывочные, о прочитанных когда-то фантастических и фэнтезийных историях, мне в помощь.

Чтобы пополнить запасы еды в убежище, я время от времени выбирался на поверхность. Заодно и голову проветривал, а то от поступающих сведений она порой раскалывалась от боли. Вот и в этот раз я решил не терять время зря, валяясь на кушетке и по сотому кругу прогоняя одни и те же мысли, а решил прогуляться по окрестностям базы, тем более что рядом, буквально за следующей грядой холмов, находится огромное поле красноголова, которому уже пора бы зацвести. Да и вообще, неплохо было бы пополнить запасы ингредиентов для зельеваров и алхимиков, чтобы было что предложить «белым цехам», когда выберусь в освоенные земли. Тот мир или этот — без денег среди людей делать нечего. Эх, мне бы еще приличный инструмент для обработки добычи, но чего нет, того нет. Придется обходиться той добычей, что не требует серьезной обработки… и шкурами гумпов. Тоже немалый прибыток должен выйти. Уж шубки бесхвостых выдр я выделывать приноровился, да так, что любому ленбургскому скорняку форы дам. Наверно. Ну, по крайней мере, мне собственные изделия нравятся. Тапочки так вообще великолепные вышли.

Подземный комплекс «Пятикрестника» когда-то имел три шлюза. Первый — основной с выходом в огромный холл, ныне служащий мне тренировочным залом. Этим входом мне не воспользоваться, поскольку он оказался завален. Второй шлюз — запасный выход, расположен в почти полностью опустевшем складском секторе. Именно в этот шлюз Дим забросил бароненка, и именно там я окончательно занял свое нынешнее тело, попутно чуть не сойдя с ума от окружавшей меня тишины и темноты. Мне понадобилось немало времени, чтобы освоиться со своей физической оболочкой, и не меньше, чтобы разобраться с открытием дверей этого шлюза. И третий вход я использую чаще всего. Он расположен на техническом этаже комплекса и ведет в узкую долинку меж холмов, на одном из которых я организовал неплохой наблюдательный пункт, с которого открывается замечательный вид на речку гумпов и пещеру. Осторожность — наше «все». Местоположение входа в комплекс известно ведь не только Диму и его замороченной подружке, но и рыцарю Томвару, а значит, Томарскому ордену и Церкви. А показываться на глаза представителям этих двух организаций, если они вдруг сунутся в эти места, мне пока не с руки. Зашибут ведь, как искаженную тварь, и имени не спросят. А я, может быть, только жить начинаю!

В общем, и в этот раз я перестраховался и вылез на поверхность техническим ходом. А когда поднялся на свой НП, понял, что не прогадал. Выберись я сейчас из второго шлюза, и оказался бы прямо посреди бивака, разбитого незваными гостями прямо в пещере. И ведь им не откажешь в предусмотрительности. Гумпы в зев практически не суются, уж не знаю почему, а наблюдать за единственным подходом куда сподручнее, нежели выставлять охранников вокруг стоянки, в надежде, что те сумеют не проморгать какую-нибудь особо наглую темную тварь, подбирающуюся к людям.

Застыв на месте, я следил за передвижениями «гостей», и только зубами тихонько скрипел, когда от речки доносился очередной азартный возглас. Эдак они всех выдр здесь перебьют. Сволочи! Моя еда, мои шкурки, мои ингредиенты! Зла не хватает.

В принципе, чего-то подобного стоило ожидать. И нет, я сейчас имею в виду не охоту на моих гумпов, а сам визит компании искателей в эти края. Более того, я искренне удивлен, что таковой не произошел раньше. В конце концов, Дим со товарищи свалили из пещеры больше полугода назад. Да за это время в моем прошлом мире заинтересованные лица уже не одну экспедицию бы снарядили. А тут… хотя здесь вообще живут значительно медленнее, неторопливее, я бы сказал. Так что, может, этот срок не так уж и велик по местным меркам. М-да. Но вопрос-то на самом деле в другом, а именно: сколько мне придется терпеть это неприятное соседство? А то мне очень не хотелось бы пересечься с «гостями» на узкой тропке. Все-таки ввиду пока еще истекающей «тьмы» я просто не готов к общению с людьми… точнее, они со мной. А риск такой встречи довольно велик. Несмотря на то что, покидая убежище, я каждый раз старательно применяю все известные мне из памяти Дима приемы, чтобы не оставлять лишних следов, гарантировать, что ушлые гости не смогут обнаружить что-то эдакое, не могу. Все же умения ходока больше рассчитаны на особенности восприятия тварей Пустошей, а не на внимательность следопытов освоенных земель. И не выходить на поверхность я тоже не могу. Нет, дней десять — пятнадцать протяну на сделанных запасах, но потом все равно придется делать вылазку, и не одну. Жрать-то, как ни удивительно, хочется каждый день. А эти господа, судя по тому, как основательно они обустраивают лагерь, собрались здесь поселиться надолго. Вот того, что им удастся взломать вход в убежище, я не боюсь. Там только первая шлюзовая дверь толщиной добрых полметра, да и вторая ей не уступает. А средств, чтобы вскрыть ТАКОЙ металл, я у гостей как-то не наблюдаю. В общем, если не применят какую-нибудь сверхубойную алхимическую гадость, нежданного визита я могу не опасаться в принципе. Но до того момента, когда это дойдет до «гостей», мне еще надо как-то дожить, желательно ни разу не попавшись им на глаза.

Небо над нами постепенно окрашивалось в розовые цвета, а я продолжал наблюдать за суетящимися у реки людьми и постепенно пришел к выводу, что среди ватаги из добрых двух десятков путешественников к ходокам можно отнести от силы трех-четырех. Негусто на самом деле. Это ведь значит, что на каждого из этой четверки приходится по пять новичков, ничего не соображающих в деле, не умеющих и не знающих. Вспоминая возню Дима с легионерами и особенно с тем же Граммоном в Пустошах под Ленбургом, мне почти жаль несчастных ходоков, у каждого из которых висит на шее по четыре-пять человек балласта. Дворянского, а значит, весьма гонористого балласта, хочу уточнить. Почему «почти жаль»? Так ведь наверняка они сами вызвались, погнались за хорошим вознаграждением и вместо того чтобы набрать побольше проводников-помощников, пожадничали. Решили, что сами справятся. В общем, «почти» — не считается, так что пусть и дальше мучаются.

Собственно, информацию о жадности командира ходоков я получил, так сказать, из первых уст. Двое коллег моего бывшего носителя, патрулируя окрестности лагеря, прошлись фактически у меня над головой, и по пути обсуждали как раз именно эту неприглядную сторону своего начальства.

Отвлекшись на разговор раздолбаев из патруля, я не сразу заметил происходящее в лагере. Внимание мое привлекла яркая вспышка в пещере, полыхнувшая так, что аж глаза резануло. А в следующий миг из черного зева на песчаный берег реки шагнул человек, которого прежде среди «гостей» я не наблюдал. От высокой худой фигуры в простой серой сутане с укороченным подолом так и фонило Светом. На миг я даже подумал, что у него, как и у Граммона при первой встрече с Димом, имеется при себе протекающий флакон с «жидкой благодатью». Я даже головой покачал, представив, какое количество тварей привлечет этот «маяк». Задолбаются ведь отбиваться от искаженных, идиоты!

Но спустя несколько секунд поток Света, излучаемый церковником, иссяк, будто его и не было. И только шум, поднятый охотниками, вынужденными отбиваться от полезших на них сплошной волной гумпов, напоминал о том, что подобные всплески Света в искаженных землях не проходят бесследно. Впрочем, уже через пять минут бесхвостые выдры вновь потеряли интерес к происходящему на берегу и вернулись в воду. Те, что уцелели после стычки с «гостями». А вот теперь настал черед охотников бурлить. Махач с внезапно озверевшими тварями явно не пришелся им по душе. Мало того, к церковнику, недоуменно взирающему на происходящее, тут же подскочил один из оставшихся в лагере ходоков и поднял такой хай, что даже до меня долетали обрывки его мата. Бедненько, конечно, все же обсценная лексика общего языка не обладает и десятой долей той красочности, что знакомые мне по прошлому миру русский или даже немецкий языки. Но тем не менее главарь банды ходоков, кажется, сумел донести всю глубину своего сожаления о непредусмотрительности церковника, решившего «поиграть» Светом в Искаженных землях. И кажется, святому отцу такая форма подачи информации совсем не понравилась. Иначе с чего бы он в ответ, тоже решил брать голосом?

Перепалка в лагере нарастала, и зрителей становилось все больше. В конце концов, в биваке собрались все участники экспедиции, кроме патрульных, продолжающих свой обход, да пары охранников, занявших наблюдательные посты на возвышенностях вокруг.

Церковник вопил что-то невнятное, то и дело размахивая руками и ожесточенно тыкая пальцем в грудь ходока. Тот не оставался в долгу, огрызаясь на собеседника рычащим басом, но в конце концов не выдержал и махнул рукой одному из только что выбравшихся из драки с гумпами охотников. Теперь к голосам двух спорщиков добавился еще и звонкий тенор бойца, ярко и эмоционально описывающего внезапную атаку водяных тварей, прежде индифферентных к присутствию двуногих. Святой отец отмахнулся и, перебив охотника, вновь завел свою волынку об уважении к представителю Церкви, точнее, о его отсутствии, и даже пригрозил ходоку Трибуналом.

Тот аж задохнулся от ярости, но едва попытался высказать все, что он думает о «городском идиоте, в жизни не видавшем искаженных тварей», как оказался перебит прежде остававшимся в тени человеком.

Шагнувший в неровный круг света от костра широкоплечий мужчина в наряде наемника что-то тихо произнес, и все три спорщика моментально умолкли. К сожалению, из-за разделявшего нас расстояния я не расслышал, что именно сказал предводитель этой разношерстой компании, но, судя по поведению окружающих, среди них он пользовался непререкаемым авторитетом. Спорщики почти моментально разошлись в стороны, а я, поняв, что продолжения шоу не будет, печально вздохнув, пополз прочь от своего НП.

Казалось бы, какое мне дело до этого балагана? А внимал так, будто интересную театральную постановку смотрел. Вот что одиночество с людьми делает! Эх… Я и не думал, что так соскучился по общению. Хотя, если учесть, что, будучи «соседом» Дима, я мог общаться только с ним самим да изредка, при его же посредстве, с мастером Вурмом, а после переселения в тело Граммона и вовсе вынужден был разговаривать лишь сам с собой, и то только для того, чтоб не утратить навыков связной речи… Ничего удивительного в моем интересе к происходящему в лагере экспедиции нет. Я просто жажду общения так, как еще недавно хотел обладать собственным телом, видеть своими глазами и слышать своими ушами, чувствовать запахи и прикосновения, ощущать вкус еды и питья. Человек всегда хочет больше, чем имеет. Это заключено в самой его природе, а я как-никак все еще человек, пусть и… с особенностями. Конечно, всегда есть исключения, но они ведут либо к потере вкуса к жизни, либо к святости. К счастью, это не мой вариант.

Тряхнув головой, чтоб избавиться от несвоевременных мыслей, я дождался, пока очередной патруль пройдет в сотне шагов от меня, и, убедившись, что охранники удалились достаточно далеко, припустил вниз, в погружающуюся во тьму узкую долинку. Шел осторожно, но быстро и бесшумно. И нет, я совершенно не боялся выдать себя нечаянным звуком, благо адаптировавшееся к накатившей вечерней темноте зрение позволяло рассмотреть каждый камень и кочку на моем пути.

Перепрыгнув через бьющийся о каменные валуны ручей, я на миг замер на месте и, потянув носом воздух, довольно кивнул. А вот и нужное мне поле. Удачно! Еще час-другой — и красноголов раскроет бутоны цветов, и над долиной поднимется едва заметный серебристый туман, в котором будут тускло сиять алые лепестки этого ценного растения. Даже странно, какие причудливые вещи иногда порождает Тьма. Красивые, завораживающие… и это тем удивительнее, учитывая, что обычно ее порождения откровенно уродливы и противны. Про опасность я и вовсе молчу.

Кстати, об опасности. Красота цветения этого растения может стать последним, что я увижу в своей недолгой жизни, если не потороплюсь со сбором. Не хотелось бы оказаться в поле красноголова в момент раскрытия его налившихся алым цветом бутонов. Источаемый ими серебристый туман убивает любое живое существо в течение трех-четырех часов, если я правильно помню описание этого растения в бестиарии Дима. Так что любоваться этой красотой лучше со стороны… А сейчас перчатки на руки, сумку настежь и за работу.

Чем хорош красноголов, помимо красоты цветения, так это своей неприхотливостью в хранении, редкостью и простотой приготовления нескольких весьма полезных зелий. А самое главное, что эти самые зелья не требуют специальных условий содержания и стоят куда дороже, чем их аналоги, приготовленные без участия красноголова. В моих условиях просто идеальный товар для жителей приграничных поселений. Так что не халтурим, работаем, дорогой друг, работаем. Времени осталось не так много.

В лагере давно воцарилась тишина, разбавляемая лишь треском костра, редким всхрапыванием стреноженных скакунов да не менее редким тихим звяканьем амуниции бодрствующей стражи, охраняющей сон отряда. Впрочем, не всех. Два человека устроились в глубине пещеры у небольшого отдельного костерка и, грея руки о теплые бока кружек, вели тихую и неспешную беседу.

— Святой отец, — глава экспедиции говорил ровным, бесцветным тоном, но взгляд темных глаз выдавал его недовольство. — Мы не в освоенных землях, где Свет естественен и привычен. Здесь он как маяк в ночи, привлекает всех искаженных в радиусе нескольких километров.

— Не считайте меня идиотом, сударь Риман, — нахмурившись, перебил собеседника священник. — Я прекрасно все это знаю и без ваших лекций. Уж поверьте. И моих умений вполне достаточно, чтобы ограничить воздействие Света, не дав ему привлечь тварей. Или я пропустил их атаку?

Последние слова святой отец произнес с явной насмешкой.

— Гумпы… — заговорил было командир, но его вновь перебили.

— Если ваши люди не способны справиться с какими-то выдрами, это говорит лишь об их плохой выучке, — резко произнес священник.

— Я не хочу с вами ссориться, отец Торан, — все так же равнодушно глядя на собеседника, проронил глава экспедиции и, не закончив фразы, уставился на пляшущее пламя костра.

— Но… — приподнял бровь священник.

— Но вынужден буду самым скрупулезным образом отразить сегодняшние события в своем докладе, — все же договорил Риман.

— И что сделает ваше начальство? Пожурит меня? — криво усмехнулся священник, протягивая к огню руку. Лепесток пламени послушно прыгнул на его ладонь и затрепетал, обвиваясь вокруг пальцев. Отец Торан встряхнул рукой и огонь, сорвавшись с нее, потоком искр нырнул обратно в костер.

— Не в моих правилах обсуждать возможные действия начальства. Но в данном случае осмелюсь высказать предположение, что указанный мною факт непременно будет донесен им до сведения вашего начальства как очередное доказательство вашего нежелания выполнять принятые на себя обязательства, — произнес начальник экспедиции, явно ничуть не впечатленный демонстрацией собеседника. — И… вам виднее, какова будет реакция Его преосвященства на этот доклад.

— Что вы хотите? — буркнул священник, пожалуй впервые за все недолгое время совместного путешествия осознав, что его пребывание при экспедиции, а не в ее составе, вовсе не дает представителю Церкви неких ожидаемых им привилегий.

— Я? — делано удивленно произнес Риман. — Ровным счетом ничего… сверх оговоренного сотрудничества и всемерной поддержки, которую обещал нам Его преосвященство, волю которого вы должны исполнять.

Если еще пять минут назад отец Торан видел в командире экспедиции лишь недалекого служаку, то теперь… теперь он был вынужден пересмотреть мнение, сложившееся у него за два дня совместного похода по Пустошам. Риман оказался не только толковым и жестким командиром, держащим в ежовых рукавицах как своих собственных людей, так и нанятых проводников-ходоков, но и весьма наглой личностью, не испытывающей ровным счетом никакого пиетета перед Церковью. По крайней мере, перед одним конкретным ее представителем. Это стоило учесть… и доложить. Все же Его преосвященство не просто так отрядил в этот маленький поход именно Торана. Чем-то заинтересовала протопресвитера и сама экспедиция, и люди в ней участвующие.

— Вы действительно считаете, что стоит тревожить ваше командование и Его преосвященство таким… недоразумением? — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил священник, успев подметить острый взгляд, брошенный в его сторону собеседником.

— Недоразумением? — словно покатав на языке это слово, Риман качнул головой. — Недоразумения и впрямь не стоят того, чтобы доносить о них начальству. Командир — человек занятой, ему с каждой мелочью разбираться недосуг.

— Вот-вот, и я о том же, — подхватил отец Торан.

— А было ли недоразумение, святой отец? — все тем же спокойным тоном произнес командир экспедиции. — По-моему, дело обстояло несколько иначе. Я ведь еще до выхода из Горного довел до всех участников похода информацию о необходимости оставить в городе все светлые амулеты и, по совету ходоков, приказал вам ни в коем случае не призывать Свет в помощь, во время нахождения в Пустошах. Но не прошло и четырех суток, как вы нарушили мой приказ, да еще и довели дело до ссоры. Ходоки — люди свободолюбивые, их и так непросто держать в повиновении. Вы же одним своим «выступлением» не только умудрились настроить их против себя, но и слили в отхожую яму все мои усилия по притирке ходоков и моих людей. Они-то в большинстве своем выходцы из центральных провинций, и ваше слово в их глазах весит куда больше, чем утверждения каких-то «наемников». В результате неделя трудов насмарку. И все из-за одного очень своевольного священника, посчитавшего себя опытнее и умелее, чем люди, что не один десяток лет промышляют в этих местах.

— Недоразумение, недопонимание, — священник развел руками. — Я, видите ли, больше ученый, человек совершенно не военный, беспрекословное подчинение приказам для меня внове, потому и посчитал ваш запрет воззваний к Свету лишь заботой о надлежащей скрытности во время похода. Учитывая же собственные умения и знания, я был абсолютно уверен в своей способности скрыть от темных тварей любой из известных мне ритуалов. А уж такой простой, как «Познание места», и вовсе не должен был стать проблемой. Кстати, как показал ритуал, под холмом действительно находится довольно большое упорядоченное пространство, в котором чувствуются легкие эманации Тьмы. Я бы даже сказал, легчайшие следы ее присутствия. Полагаю, искажения не обошли стороной это место, несмотря на его изоляцию от внешней среды.

— Информация, конечно, интересная и полезная для нашей миссии, но… — Риман кивнул и, сделав короткую, но весьма выразительную паузу, договорил: — Святой отец, коль вы теперь знаете, чем может обернуться неисполнение моих указаний, впредь будьте любезны извещать о ваших затеях заранее.

— Обещаю, сударь Риман, — склонил голову священник. Отступить ведь не значит проиграть, не так ли? — Обещаю, что буду осмотрительнее и постараюсь не допустить повторения подобных эксцессов.

— Я рад, что мы смогли уладить это… недоразумение к обоюдному удовольствию, — откликнулся собеседник святого отца и, едва заметно кивнув, поднялся на ноги. — Спокойной вам ночи, отец Торан.

— И вам, сударь Риман. И вам, — пробормотал священник, провожая взглядом удаляющуюся прочь фигуру командира экспедиции.

До Горного я добрался лишь на третьи сутки. И виной тому столкновение с пятеркой бредней, разделка которых отняла у меня целый день. Хорошо еще, что рядом был небольшой ручей, где я смог отмыться от залившей мою любимую куртку смрадной крови этих тварей. А еще лучше, что прохладная погода позволила мне сохранить всю добычу неиспорченной, хотя, боюсь, если бы дорога до форта заняла хотя бы на сутки больше, в город я притащил бы лишь кучу воняющей, разлагающейся плоти.

Глядя на то, как преобразился бывший временный лагерь Четвертого Громового легиона, ныне известный как город-форт «Горный», я только головой покачал. За год он изрядно разросся и обзавелся невысокими, но даже на вид мощными стенами с приземистыми круглыми башнями по углам. А внутри… это уже не боевой острог, а натуральный город. Пусть небольшой, но вполне ладный. И судя по тому, как устремляются вверх крыши трех-четырехэтажных домов, теснящихся в его каменном «поясе», скоро, очень скоро город вынужден будет обзаводиться новой стеной. Собственно, подготовка к новому строительству уже видна невооруженным взглядом. Не заметить терриконы колотого камня на подходе к воротам Горного было просто невозможно. Как и суетящихся вокруг мастеровых и землекопов, старательно роющих рвы для фундамента будущей стены. Но больше всего бросались в глаза многочисленные патрули, явно пребывающие в полной боевой готовности.

Ну да, это неудивительно. Учитывая тягу тварей к источнику Света, что бьется за стенами города, расслабляться здесь и сейчас — последнее дело. Глазом моргнуть не успеешь, как какая-нибудь искаженная зверюга голову снесет.

— Ты откуда такой взялся, лохматый?

Это называется, вспомни…овно, вот и оно. И что ж вам мимо-то не топалось? Шли бы себе по маршруту, выглядывали бы ж-жутко страшные угрозы для несчастных строителей. Чего к бедному путнику-то привязались?

— Из тех же ворот, что и весь народ, — отозвался я, остановившись в трех шагах от преградивших мне дорогу стражников.

— Оставь, Бриз, не видишь, что ли, ходок из Пустошей бредет. Не доставай его, — подал голос второй стражник, придерживая своего любопытного и говорливого товарища за локоть.

— Может, ходок, а может, и лазутчик, — лениво протянул тот. — На нем ведь не написано, Жур.

— Ага, ниеманский засланец, — фыркнул его напарник и с усмешкой уставился на меня, — как там его величество Гремм поживает? Еще не всех колдунов под защиту короны принял?

— Понятия не имею, — с протяжным зевком ответил я. — Служивые, вы б дали пройти, а? Вот нет у меня сейчас настроения шутки шутить. Совсем. Устал.

— Иди уж, ходок, — махнул рукой Жур, оттягивая своего любопытного коллегу в сторону. — За привратной площадью, переулок Бронников, в его конце, на углу с Цветочной, корчма стоит. Скажешь толстому Биггену, что тебе его заведение декан Жур посоветовал, пару медных за ночлег сбережешь.

Ну да, я пару медяков сэкономлю, сам Жур от корчмаря кувшин вина ценой в те же два медяка за рекламу получит. Это ж сколько ночлег должен стоить, чтоб такие расходы на рекламу терпеть?

— Благодарю, декан, — кивнув стражнику, я тяжело вздохнул и, изображая крайнюю степень усталости, поплелся к единственным воротам, ведущим на территорию форта.

«Горный» строился. Активно и быстро. Но если за пределами городка это было понятно лишь по грудам камня и суете мастеровых, расширяющих территорию города за счет строительства новых стен, то внутри… Мощенные брусчаткой мостовые, сияющие новенькими вывесками многочисленные лавки. Да и временные постройки, возведенные на месте шатров и палаток легиона, уже заполонившие небольшую территорию бывшего пограничного форта, начали сменяться серьезными зданиями. Не везде, конечно, но изменения были видны невооруженным взглядом… особенно тому, кто видел это место, когда здесь не было ничего, кроме временного лагеря легионеров.

Отыскать корчму Биггена оказалось проще простого. Солидное угловое здание, сияющее свежей побелкой стен, выделялось на фоне соседей как размерами, так и добротностью. В отличие от многих временных городских построек этот дом всем своим видом утверждал, что построен здесь на долгие десятилетия, если не на века.

Что ж, если хозяин относится к сервису в своем заведении с той же основательностью, с которой он строил этот особнячок, у меня есть все шансы на комфортный ночлег.

Тяжелая, щедро окованная железом дверь даже не скрипнула, когда я, поднявшись по широким ступеням, вошел в корчму. Просторный зал освещен, правда, скудновато, но с такими узкими окнами-бойницами иначе и быть не могло. Зато здесь чисто и… просто замечательно пахнет хлебом. О да! Овощи, хлеб и сыр! Кто бы знал, как я завидовал своим «гостям», когда они хрустели обычнейшими сухарями! В отличие от сумы с крупами до мешка с этим «деликатесом» я добраться так и не смог. Ну да, кажется, здесь у меня есть возможность наверстать упущенное.

Оглядевшись по сторонам и не заметив особого наплыва посетителей, я чуть поколебался, но все же решил, что сначала стоит договориться о комнате, а уж потом отдавать должное здешней кухне.

Хозяин таверны, как и следовало ожидать, нашелся за стойкой в дальнем углу зала. И выглядел господин Бигген классическим таким трактирщиком. Ну почти. Помимо круглой сытой физиономии да внушительного живота у хозяина этого заведения при внимательном рассмотрении оказались весьма нехарактерные для его профессии мозоли на ладонях, да и кое-какие повадки выдавали его военное прошлое. Чего стоит только один характерный жест ладонью, которым «мулы» обычно поправляют боевой пояс…

— Доброго дня, сударь. Желаете отобедать? Или, может, хотите снять комнату? — отложив в сторону толстую тетрадь, поинтересовался хозяин.

— И то и другое, уважаемый Бигген, — не размыкая губ, я улыбнулся в ответ и пояснил: — Мне ваше заведение посоветовал декан Жур.

— Старый пропойца! — фыркнул тот и, выхватив откуда-то из-под стола связку ключей, махнул мне рукой. — Идемте, посмотрите комнаты, а Лия пока приготовит обед. Лийка, кошка ленивая! А ну иди сюда!

Вынырнувшая из-за какой-то занавеси шустрая девица в коротком платье с весьма нескромным декольте стрельнула в меня совершенно однозначным взглядом и тут же уставилась на хозяина.

— Вы звали, господин?

— Приготовь обед для нашего гостя, — буркнул Бигген и взглянул на меня. — Вы же небось только из Пустошей, да?

— Именно так, — кивнул я в ответ.

— Слышала? — Хозяин вновь повернулся к служанке. — Подашь пулярку, овощное рагу, свежий хлеб и сыр. Ну и… вино или пиво будете, сударь?

— Пиво, — после недолгого размышления, выбрал я. — Мне еще трофеи разбирать, а это лучше делать трезвым.

— Тоже верно… — Хозяин корчмы одобрительно кивнул и уставился на служанку. — Ты еще здесь? А ну, бегом!

Девица что-то сдавленно пискнула и исчезла за той же занавесью. Бигген же проводил ее недовольным взглядом и, тяжко вздохнув, потопал в сторону лестницы, ведущей на второй этаж его заведения.

Каких-то особых изысков от здешних апартаментов я не ждал, а потому и разочарован не был. Мне досталась небольшая, но вполне уютная комната. Шкаф, небольшой, но массивный стол, кресло и широкая кровать с внушительным матрасом, набитым конским волосом и мхом.

— Полотенца, шерстяные одеяла и подушки лежат в шкафу, — произнес Бигген, распахнув запертые ставни на окне, забранном мутноватым стеклом в свинцовом переплете. — За дверью у кровати нужный угол и бадья для омовения. Да, эта комната обойдется вам в двадцать медяков за ночь, если без еды. С завтраком — двадцать пять медяков, а если еще и ужинать будете, то сорок.

Под моим удивленным взглядом Бигген открыл эту самую дверь и гордо продемонстрировал работу водопровода. М-да, а ведь даже в Ленбурге найти гостиницу, в которой санузел располагался бы в номере, а не на этаже, нереально. Если это, конечно, не апартаменты, оплату которых потянет лишь о-очень обеспеченный гость.

— Если желаете, к вашим услугам имеется баня… — Бигген на миг замолк и, пожевав губами, кивнул на объемистый мешок, в котором я притащил в город останки бредней. — А еще могу выделить комнату в подвале для разделки добычи, там у меня есть небольшой ледник и все необходимое для работы.

— Цена вопроса? — спросил я.

— Обижаете, сударь, — прогудел корчмарь. — За такое деньги брать срамно. Давайте свой мешок, я отнесу его на ледник. Ну а за баньку… пяток медных заплатите Лийке, она до визга рада будет.

— Договорились, уважаемый Бигген, — кивнул я, отдавая ему изрядно оттянувший мне руки мешок. — Вечером я непременно воспользуюсь вашим предложением. После возни с останками тварей Пустоши попариться в бане это лучший отдых.

— Я скажу Лийке, она приготовит все нужное для парной, — отозвался хозяин и, чуть подумав, договорил: — Кстати, если отдадите ей ваши вещи после бани, она сможет привести их в порядок. Девчонка хоть и бедовая, но умеет правильно чистить вещи ходоков, вернувшихся с выхода.

— Замечательно, так и поступим. — Бросив заплечник в шкаф, я вышел из комнаты и, дождавшись, пока вышедший следом хозяин таверны отдаст ключ, запер дверь. — А сейчас можно и поесть.

— Да, думаю, Лия уже накрыла стол в зале. Идемте, — откликнулся Бигген и, взвалив на спину мешок с останками бредней, невольно крякнул. Правда, тут же выпрямился и зашагал к лестнице, всем своим видом показывая, что такая ноша для него тьфу и растереть. А ведь в мешке-то килограммов тридцать точно есть.

Домашняя птица, нежное овощное рагу, мягчайший ароматный хлеб и острый сыр… это просто пир Лукулла какой-то! Я ел, урча от удовольствия… и осознания того факта, что время гумповой диеты прошло окончательно и бесповоротно.

Расправившись с обедом и расплатившись за него пятнадцатью медяками, я кое-как выбрался из-за стола и направился к выходу. Сейчас, конечно, не мешало бы принять душ, смыть с себя доставучую серую пыль, но… мне банально не во что переодеться! Надевать же после душа грязные шмотки совсем не хочется. А значит, нужно сначала прогуляться в торговые ряды или отыскать лавку, торгующую готовым платьем, заодно можно и по зельеварам-алхимикам пройтись, прицениться к местным поделкам белых цехов и узнать, что я смогу выручить за свою добычу. А помывку отложу на вечер. Парилка уж всяко будет лучше, чем скромный душ.

Довольный, сытый и потому благодушный, я покинул таверну Биггена. Оказавшись на улице, покрутил головой и недолго думая, отправился в центр городка. Там точно должны быть нужные мне лавки.

Долго их искать и не пришлось. Через четверть часа неспешной прогулки по городу я увидел вывеску с характерным изображением… штанов. Если память Дима мне не изменяет, то именно так в империи Нойгарда принято обозначать лавки, торгующие готовой одеждой. А вот мастерские портных не обходятся без изображения ножниц и иголок, воткнутых в клубок ниток.

Подобрать нормальную, по моему мнению, одежду оказалось совсем не так просто, как я думал. Ну да, пока я пребывал «в гостях» у Дима, мне и дела не было до того, как он наряжается, а оказавшись в теле Граммона, вынужден был довольствоваться той одеждой, что оказалась в моем распоряжении. Но это не значит, что мне нравятся все эти рукава с пуфами-«фонариками» и штаны, больше похожие на колготы… Нет, я понимаю, что последние, особенно в сочетании с теми же шортами-пуфами, весьма удобны для наездника. Ботфорты налезают на «колготы» без каких-либо проблем, а «дутые» шорты ввиду их мягкости не позволят отбить задницу о деревянное седло. Но я-то не всадник! Предпочитаю передвигаться на своих двоих, и те же ботфорты с их голенищами до бедра, защищающими ноги от лошадиного пота, мне совершенно ни к чему. Но вот доказать это торговцу оказалось проблемой.

Нет, в конце концов я справился с этой задачей и не только обзавелся оказавшимися весьма дорогими льняными рубахами и бельем, на удивление, вполне привычного мне вида, но и сумел отыскать в сундуках торговца несколько пар штанов, больше всего похожих на классические галифе. Не джинсы, конечно, но хоть что-то. Да и с выбранными мною здесь же короткими сапогами они замечательно сочетаются. Проще всего было подобрать неброский кожаный колет и плащ. Как бы то ни было, к окончанию торга я изрядно охрип, неслабо облегчил доставшийся в наследство от Граммона кошелек, да и от прежнего благодушного настроения не осталось и следа. Одно хорошо — проблем с городской одеждой у меня больше нет.

Следующим пунктом в моем плане стоял осмотр лавок местных зельеделов и алхимиков. Но перед продолжением похода я договорился все с тем же торговцем и тот, упаковав купленные мною вещи в один объемистый сверток, всучил его крутившемуся в лавке мальчишке с тем, чтобы тот доставил покупки в мой номер у Биггена.

Как и в Майне, в Горном оказалось не так много алхимиков. Традиции ходоков-«сенокосов» дают о себе знать. Тем не менее мне все же удалось отыскать нескольких мастеров, заинтересовавшихся добытыми и с трудом сохраненными мною ингредиентами. И названные алхимиками цены, пусть и примерные, подняли мое упавшее было настроение. Если все пройдет как надо и у них не будет претензий к качеству товара, то я не просто верну потраченное из кошелька Граммона, но и заработаю две-три сотни золотых сверх того. А ведь есть еще и зельевары…

Но с ними вышло чуть хуже. Впрочем, это как раз неудивительно. Все-таки основная часть ходоков переселяется в Горный из того же Майна, а этот город, как мне известно, славен именно ходоками-«сенокосами», а не «охотниками». В общем, конкуренция на этом поле весьма велика. И боюсь, если бы я пытался продать здешним зельеварам охапки травы, а не прошедшие предварительную обработку ингредиенты, то выручка была бы совсем невелика. Ну, по сравнению с теми доходами, к которым я привык за время сосуществования с Димом в одной черепушке.

Так оно и вышло. Прогуливаясь по городу и заглядывая в лавки белых цехов, я пришел к выводу, что, несмотря на относительно малое… пока малое количество зельеваров и алхимиков в Горном, рынок искаженных трав заполнен здесь чуть более чем полностью, и рассчитывать на солидную прибыль от «сена» можно, лишь имея постоянный заказ на сбор определенных трав. А вот животную добычу и сдать-то толком некуда. Трое ныне живущих в Горном алхимиков просто не в силах переработать большой объем частей тел искаженных тварей. Есть здесь, правда, и пара дрессировщиков, вроде приснопамятного дядюшки Вола из Ленбурга, но… если я правильно оценил их хозяйства, эти господа приехали сюда не за новыми зверюшками, а для торговли уже имеющимися у них выводками полукровок и очищенных, одомашненных чистокровок. И судя по количеству гостей города, снующих по улицам, дрессировщики знают толк в своем деле. Покупателей на подобную живность здесь немало. У меня, вообще, сложилось мнение, что местных жителей в Горном меньше, чем гостей. Мелкий приграничный городок бурлит, как Нойгард в праздники. По временным, отсыпанным щебнем тротуарам вышагивают спесивые дворяне, мимо них с гиканьем проносятся на скакунах вездесущие томарцы, бренчат латами стражники и легионеры, и за всем этим вооруженным народом почти невозможно высмотреть обычных горожан. Впрочем, таковые здесь все же есть… и их тоже нельзя назвать безоружными. Как минимум длинный нож на поясе имелся у каждой встреченной мною женщины или девицы. Про мужчин и говорить нечего. Кинжалы, короткие «гражданские» фальшионы, даже тяжелые пехотные мечи в перевязях здесь — норма, а не исключение. Думаю, Ленбург когда-то начинался точно так же.

Вспомнив о Ленбурге, я почти неслышно чертыхнулся и, хлопнув себя ладонью по лбу, устремился… на рынок. Понятное дело, что за прошедший год Горный просто не мог принять большое количество мастеров той же алхимии или дрессуры, но это не значит, что в нем действительно некуда сдать добычу! В тех же центральных провинциях подобный товар всегда в дефиците, а значит, купцы не могли упустить возможность пополнить свои кубышки за счет новых поставщиков из Приграничья. Это в том же пресловутом Ленбурге им ловить нечего ввиду жесткой торговой политики города, запрещающей вывоз добычи из Проклятых земель, продавленной как раз белыми цехами, предпочитающими осваивать все добытое ходоками самостоятельно, а не плодить конкурентов. Но здесь-то такого нет и быть не может именно ввиду отсутствия какого-либо влияния у местных зельеделов и алхимиков. Мало их пока, слишком мало.

Рыночная площадь Горного оказалась едва ли меньше плаца перед ратушей. Несколько гектаров цветастых полотнищ навесов и палаток, утопающие в гомоне толпы. Да, может быть, этот город еще не скоро сможет похвастаться большим количеством жителей, но уже сейчас здесь торговцев больше, чем в столице какого-нибудь герцогства. Правда, не сказал бы, что выбор товаров слишком уж велик. Нет, сейчас в Горный везут все необходимое, от съестного и посуды до домашней живности и мебели, и от гвоздей и инструмента до деловой древесины и оконного стекла. У бронников и оружейников тоже есть, к чему прицениться. Все добротно, основательно, но без изысков. Предметы роскоши в торговых рядах отсутствуют как класс. И это, в принципе, тоже понятно. На данном этапе город просто не нуждается в шелковых коврах, мебели из драгоценных пород дерева или золоченом парадном оружии. Еще несколько лет как минимум вместо изящной гравировки и украшенных золотом-серебром шпаг здесь будут отдавать предпочтение качественной стали тяжелых палашей и фальшионов, а вместо узорчатых кирас в цене будут доспехи из кожи темных тварей.

За размышлениями я и не заметил, как добрался до искомой части рынка. Здесь было куда тише, чем в соседних рядах, торговцы не орали в уши, требуя взглянуть на их товар, да и покупатели не толкались, пробираясь к тому или иному навесу, отдавливая ноги прохожим, мешающим им утолить свое любопытство. Деловитое спокойствие и тишина, царящие в этом ряду, поначалу даже оглушали. На миг застыв на месте, я огляделся по сторонам и, заметив знакомые эмблемы белых цехов, устремился к павильонам. Да, в отличие от остальной части рынка, в этом ряду не было разноцветных полотняных навесов и палаток. Вместо них купцы построили для своей торговли пусть и временные деревянные, но полноценные лавки. И, как оказалось, каждая из них делилась на две неравные части. В одной приказчики шустро орудовали флаконами с зельями или алхимическими товарами, а в другой их коллеги занимались приемкой добычи у местных ходоков. То, что нужно!

Пробежаться по нескольким лавкам, прицениться к товарам, заодно узнать, сколько денег я могу выручить за свою добычу, это было делом какого-то часа. И я не был разочарован. У купцов нашлись эликсиры, которых я не смог найти у местных алхимиков, да и за некоторые растительные ингредиенты они предлагали денег больше, чем городские зельеделы. Конечно, не все так великолепно… стоимость кое-каких товаров у купцов зашкаливала, но зато они готовы были принять любое количество добычи, в отличие от местных цеховиков, и при этом не слишком жмотились на оплату. А что еще нужно? Да в общем-то ничего.

Об одном жалею. Я обошел весь рынок, но нигде не нашел того, что составляет главную ценность любого ходока и егеря Ленбурга. Материалы бестиария. В остальном же рекогносцировка и знакомство с городом Горным прошли более чем удачно. Так что в таверну Биггена я возвращался едва ли не в лучшем настроении, чем был, когда выползал из-за стола после первого в этой жизни полноценного обеда.

Баня была хороша. После ее жара я только что не скрипел, словно накрахмаленная скатерть. Если бы еще не крутившаяся рядом служанка Биггена. Черт! Да, глядя на ужимки этой полуобнаженной девицы, которой, по собственной дурости, разрешил мне «помочь с омовением», я себя чувствовал настоящим аскетом-подвижником… начинающим. А девчонка, явно узрев мое состояние, распоясывалась все больше и больше. Просторная рубаха, в которой она пришла в парную, чтобы «потереть спинку господину», уже через несколько минут намокла и облепила стройное тело девицы, не оставив никакого простора для воображения. Что есть на ней клок этой ткани, что его нет — разницы никакой. А мне что прикажете делать? Шайкой прикрываться и морду воротить от открывающихся видов?! Так ведь Лийка на месте не стояла. То белоснежным бедром толкнет, то прижмется мягкой грудью к спине, то скользнет пальцами в опасной близости от…

Дура! Если бы она только понимала, что творит и на что нарывается. Может, для нее это и было просто заигрывание, «банный флирт», так сказать, но у меня-то вся здешняя жизнь — одно сплошное воздержание! А если бы я слетел с нарезки и разложил ее прямо на полке? Это после Пустоши-то! Да, ни один ходок себе такой дурости не позволит, если не хочет под строгую епитимью угодить.

Как бы то ни было, в конце концов я сбежал от этого искуса в свой номер и, забравшись под одеяло, клятвенно пообещал с утра пораньше добраться до местного храма. Вот отстою службу, послушаю литургию… вернусь в таверну и отомщу Лийке за издевательство. Несколько раз. А потом забуду и снова отомщу. Она у меня неделю гостей Биггена утиной походкой смешить будет!

Ночь прошла кошмарно. Возбуждение было почти болезненным и ни в какую не желало уходить. Мне даже чтение материалов из библиотеки «Пятикрестника» не помогало успокоиться. Но в конце концов усталость все же взяла свое, и я вырубился, когда за окном уже начал разливаться неверный серый свет — предвестник скорого рассвета.

Понятно, что после такой ночи пробуждение было ей под стать. Настроение было хмурым, не радовал ни яркий солнечный день, ни вычищенная одежда, ни даже аппетитные запахи с кухни, догнавшие меня у стойки Биггена. Да и призывная улыбка Лии, поставившей передо мной плотный завтрак и не забывшей при этом продемонстрировать мне свое обширное декольте и его соблазнительное содержимое, ну никак не способствовала улучшению моего состояния. Чувствовал я себя недовольным и разбитым. Даже мелькнула мысль забить на все запланированные дела и, вернувшись в номер, завалиться спать, но я ее прогнал. Во-первых, не имею привычки нарушать заключенные договоренности и не имею желания такой привычкой обзавестись, а во-вторых… если не сегодня, то завтра или послезавтра, мне все равно придется наведаться в храм. Иначе в скором времени Церковь придет за мной сама, чтобы полюбопытствовать: отчего это один из верных сынов ее не спешит очиститься после похода в Пустоши? А мне такой интерес совсем ни к чему. Так что лучше я к ним, чем они ко мне.

Правда, на утреннюю службу я уже опоздал, так что придется перенести визит в храм на послеобденное время. Зато менять время встречи с торговцами, зельеделами и алхимиками никакой нужды нет. Заплечник с обработанной вчера добычей, ингредиентами и разлитыми по флаконам зельями у меня с собой, так что заканчиваю завтрак и выдвигаюсь.

Кивнув на выходе сонному Биггену, я окинул взглядом пустой по раннему времени зал таверны и шагнул за порог, моментально окунувшись в шум и гвалт городских улиц, усиленный грохотом и скрежетом непрекращающегося строительства.

Пробег по найденным вчера «контрагентам» оказался весьма и весьма продуктивным. Местные зельеделы и алхимики довольно высоко оценили мою добычу, хотя и не смогли приобрести все, что я принес. Части тел бредней взяли вообще без вопросов, а вот за цветочки, собранные по пути к Горному, пришлось немного поторговаться. Отсутствие изолирующих мешков все же сказалось на качестве «сена». Но и так я был вполне доволен результатами сделки, что весело зазвенели в моем кошеле. С таким подросшим банком можно уже и на рынок наведаться.

А вот там-то пришлось торговаться долго, упорно и в голос. И если бы дело было только в том, чтобы сдать приказчикам добычу и уже готовые ингредиенты, я бы, наверное, не стал заморачиваться с торгом. Но ведь я пришел еще и за покупками. А цены на некоторые жизненно необходимые в любом выходе вещи приезжие купцы ломили совершенно несусветные. Впору самому вспоминать основы алхимии, преподававшиеся Диму его дедом, и ладить собственное производство. Но на это нужны деньги, а их у меня не так, чтобы много. Вот и пришлось вертеться, торгуясь за каждый флакон самодельного зелья и каждую порцию порошков.

В результате из лавки я вывалился вымотанным и запаренным, но потолстевший кошель и изрядно потяжелевший пояс, внутренние карманы которого оказались забиты монетами, подняли мне настроение. Осталось пристроить последнюю добычу, брать которую у меня отказались не только местные алхимики, но и приезжие торговцы. Монополия-с. Оказывается, шкурки гумпов у ходоков здесь принимает только одна контора. Она же и продает их купцам для поставки в центральные провинции, и жестко пресекает любые попытки обойти ее на повороте. Кто-то очень неплохо устроился…

Хм, если верить добытой у моих недавних «гостей» карте, то на ближайшие три-четыре дневных перехода единственное место, где можно бить этих бесхвостых выдр, — та самая речка, у которой и расположена бывшая база «Пятикрестника». Вот мне и интересно, а барон Гумп, который егерь Дим Гренадер, в курсе, что какие-то ушлые ребятки монополизировали торговлю шкурками выдр, браконьерски добытых на его территории?

С этими мыслями я и направился на поиски конторы, адрес которой мне любезно подкинул приказчик одной из лавок. Поиск оказался недолгим. Нужное мне здание нашлось у Привратной площади и… узнать его, благодаря полученному описанию, было несложно. Это единственный дом в окрестностях, над воротами которого развевается черный стяг со стоящей на задних лапах золотой выдрой под баронской короной. Оригинальный герб, надо сказать, и как нельзя лучше соответствующий виду деятельности расположившейся здесь конторы.

Кроме того, как и говорил приказчик, искомое здание было легко отличить от окружающих построек по его монументальности. Это был добротный каменный особняк, скорее, даже миниатюрный замок с тремя круглыми башнями, расположенными по углам, одна из которых могла похвастаться высоким и широким порталом, выходящим на Привратную площадь. Сам дом не отличался большой высотой, но три этажа в нем было, это не считая самих башенок, что возвышались над зубчатыми внешними стенами. Причем на уровне первого этажа в стенах нет ни одного окна, а выше количество этажей можно сосчитать только по рядам бойниц. В общем, выглядело это убежище параноика как этакая маленькая треугольная крепость с зубцами по верхнему краю для защиты стрелков. И, судя по отсутствию навесов над зубцами, основным противником владельцы дома считают вовсе не людей с их арбалетами, луками и прочим метательным оружием, способным бить навесом, а искаженных тварей.

Но долго любоваться архитектурой мне не пришлось. Откуда-то из центра города сначала донесся бой часов, а следом зазвонил храмовый колокол. Два часа дня. А это значило, что до начала следующей службы остался всего один час. Не так уж много времени, если учесть, что за эти шестьдесят минут мне нужно успеть договориться о продаже шкурок гумпов, а после еще и успеть попасть в храм до начала литургии.

Тяжелые створки высоких, но довольно узких ворот, ведущих внутрь здания, были распахнуты настежь, словно приглашая войти любого желающего. Что я и проделал. Короткий каменный коридор за воротами привел меня в треугольный внутренний двор крепостицы. Маленький, но пара телег в нем развернется без проблем.

Пока я вертел головой, пытаясь определить, куда же идти дальше, рядом нарисовался рослый охранник в добротной кожаной броне, со щитом за спиной и с легионерским фальшионом на поясе. Прям образцовый кнехт рыцарского копья… разве что без шлема.

— Чем могу помочь, сударь? — прогудел боец, окидывая меня довольно подозрительным взглядом.

— Доброго дня, сударь, — откликнулся я. — Мне посоветовали это место как единственное в городе, где я могу сдать добытые шкуры гумпов.

— Верно. — Здоровяк насмешливо усмехнулся и кивнул в сторону небольшого спуска в полуподвал. — Дверь слева от вас. Проходите.

— Благодарю.

Под пристальным взглядом бойца, от которого у меня даже спина зачесалась, я двинулся в указанном направлении. Спустившись на десяток ступеней, потянул на себя крепко сбитую дверь и… оказался в типичной торговой лавке. Многочисленные стеллажи вдоль стен, стойка приказчика… и огромный, хорошо освещенный стол, как я понимаю, специально для демонстрации шкур.

Стоящий за стойкой спиной ко мне гигант развернулся, и я еле сдержал удивленный возглас. Вот кого не ожидал здесь увидеть, так это его!

— Доброго дня, сударь, — прогудел давний знакомец. — Что вас привело в нашу контору?

— Доброго… — протянул я, но, наконец справившись с удивлением, потянул с плеча свой рюкзак и, расстегнув его, вывалил на стол ворох выделанных шкур, — вот. На рынке мне сказали, что в этом городе только вы имеете дело с подобной добычей.

— Кхм… — Мужчина запустил огромную пятерню в растрепанную шевелюру и, еще больше ее взъерошив, удивленно присвистнул. — И сколько же их здесь?

— Пятьдесят шесть, — ответил я.

От звука моего голоса гигант вздрогнул и, наконец отведя взгляд от горы шкур на столе, вновь посмотрел в мою сторону.

— Это… много. Очень, — как-то странно протянул мой собеседник и, тяжело вздохнув, дернул висящий над столом шнурок. Где-то выше слабо, почти неслышно тренькнул колокольчик, а через секунду, лавке стало неожиданно тесно от ввалившихся в нее бойцов вроде того, что приветствовал меня во дворе этого дома.

Обнаружить, что на тебя направлено полдюжины заряженных арбалетов, — открытие не из приятных, особенно когда не понимаешь причины такого оригинального приветствия. Тем не менее я не собирался делать глупости и идти на прорыв. Ну, наставили, ну, угрожают. Так не убили же сразу? Значит, им что-то нужно. Осталось дождаться того светлого момента, когда кто-то объяснит, что здесь происходит.

И да, именно из-за личности «приказчика» я и не собирался устраивать здесь великое побоище. Хотя мог бы… наверное. Но если мои подозрения оправданны, то такой исход встречи принесет немало расстройства другому моему знакомому, а я бы этого не хотел.

— Будьте так любезны, сударь, сложите оружие, — спокойным, можно сказать, равнодушным тоном произнес мой собеседник. — Вот сюда, на стол, прямо поверх шкурок.

— Объяснитесь, уважаемый, — прищурившись, произнес я. — С чего вдруг я должен подчиняться вашим указаниям?

— В такой обстановке? — притворно удивился он, обводя взглядом держащих меня на прицеле бойцов. И ведь даже мускул на лице не дрогнул, когда я его своим обращением до крестьянина «понизил».

— Именно в такой обстановке, — кивнул я, сложив руки на груди.

— Хм… нагло, — протянул мой собеседник. — Грег!

Один из арбалетчиков пустил болт, и тот, просвистев у моего уха, вонзился в дубовую дверцу шкафа за моей спиной.

— Следующий попадет тебе в локоть, — почти ласково произнес «приказчик».

— Ну, хоть не в колено, — буркнул я, аккуратно расстегивая пряжку боевого пояса. — А то хана бы настала моей дороге приключений.

Мой собеседник странно фыркнул, но торопиться не стал. Дождался-таки, пока ремень с фальшионом окажется у меня в руке и лишь после этого сделал шаг вперед. Миг, и оружие уже лежит на шкурах гумпов.

— А вот теперь можно поговорить, — произнес он и выудил из-за отворота полурасстегнутого колета сложенный вчетверо лист желтоватой бумаги, развернув который, ткнул мне его под нос. — Итак, довожу до твоего сведения, браконьер, что охота на искаженных выдр во владениях моего сюзерена, барона Гумпа, его волей запрещена любым лицам, кроме охотников баронства, осуществляющих добычу означенных тварей лишь по заказу его милости и в количестве, не превышающем им установленного. Ввиду незнания тобой законов баронства и первой поимки «на горячем» волей барона Гумпа я взыскиваю с тебя штраф в размере пятидесяти шести шкур убитых тобой искаженных выдр. Но предупреждаю, в случае повторения преступления одним штрафом ты не отделаешься. Не дурак, сам должен понимать, чем чревато браконьерство в частных угодьях, а?

— Вот не знал, что империя уже неосвоенные земли своим баронам раздает, — усмехнулся я, радуясь верности своего первоначального предположения.

— Можешь попытаться оспорить это решение в магистрате, — ощерился Гилд. — Ты будешь не первым проигравшим.

— Зачем же в магистрате? — пожал я плечами. — Лучше я с твоим бароном потолкую. Все толку больше будет. Где Гренадер, Гилд?

— О! — Бывший слуга Дима ощутимо напрягся, а следом за ним угрожающе зашевелились и бойцы с арбалетами, в двух из которых я только-только узнал пару легионеров, охранявших дом, арендованный Димом для себя и семьи Гилда в Майне. — Как интересно… мессир здесь, но вам, сударь, придется обождать, пока он закончит свои дела. Если хотите, могу предоставить вам комфортабельную комнату в наших подземельях… на время ожидания, конечно.

— Спасибо, откажусь, — отмахнулся я, не обращая внимания на смешки бойцов. — Мне еще нужно наведаться в храм. Все-таки я только вчера вернулся из Пустошей. А вот вечером… пусть барон приходит в таверну Биггена. Я собираюсь пробыть там еще как минимум пару недель.

— Будет еще мессир бегать за каждым браконьером, — скривился Гилд, подавая знак воинам, и те опустили арбалеты.

— Тогда пусть пришлет посыльного и назначит время и место для встречи со старым ленбургским знакомым, — пожав плечами, проговорил я, забирая со стола свой боевой пояс. Развернувшись, шагнул к двери, ненароком толкнув плечом одного из бойцов и, уже открыв дверь, обернулся. — И да, Гилд, пригляди за шкурками МОИХ гумпов. Надеюсь, ты в своей честности не вздумаешь их подменять. Удачи, мажордом и… да, привет Дарине.

Вот тут я его пронял! Гилд нахмурился, сделал было шаг следом, но тут же остановился.

— Задержать его? — раздался голос одного из бойцов.

— Нет, — после секундной паузы ответил Гилд. — Пусть идет.

Это было последнее, что я услышал, поднимаясь по ступеням. Тяжелая дверь хлопнула за спиной, отрезая звуки. А спустя еще полминуты я уже вышел со двора городского дома моего бывшего носителя.

Был ли я разочарован этой странной встречей? Скорее нет, чем да. Ну было, конечно, немного жаль шкурок бесхвостых выдр, на продаже которых я почти год строил все свои наполеоновские планы по возвращению в социум. С другой стороны, не думаю, что Дим зажилит мою добычу, в разделку и подготовку которой я вложил столько сил и времени. Хотя, конечно, с точки зрения здешних законов, он в полном своем праве. Баронство-то его, и охотничьи угодья тоже. А значит, и добыча с них должна принадлежать барону, если он не разрешал иного.

Да и черт с ним! Что я, с Димом не договорюсь, что ли? Вообще, мне здорово повезло, что я фактически на второй день пребывания в Горном смог отыскать своего бывшего носителя. Пусть случайно, пусть не совсем вовремя, но что это меняет? Мои планы? Да у меня с ними сейчас и так негусто. Так почему и не сымпровизировать, коли карта идет?

И да, в разговоре с Гилдом я специально упомянул как прозвище Дима, так и имя супруги его первого вассала. Если на прозвище ходока и пустынного егеря с упоминанием старого знакомства Гилд мог и не отреагировать, то о человеке, упомянувшем его собственную жену, он обязательно доложит сюзерену. Просто из беспокойства. А мне того и надо. Зная Дима, тот из чистого любопытства если не сам к Биггену прискачет, то на встречу пригласит обязательно. Вот тогда и пообщаемся. А пока… пока мне нужно поторопиться и попасть, наконец, на службу в храм.

Хм, кто бы мог подумать, что после приключения с «черной благодатью» и принесенными ее искажениями, я сам буду ломиться в гости к церковникам? Но ведь факт! И даже мизерный шанс, что они обнаружат в моем теле эманации Тьмы, не удерживает меня от этого шага. С другой стороны… ну даже если что-то такое церковники почуят, что с того? После Пустоши многие ходоки фонят Тьмой. Получают епитимью, а по ее завершении и проверки в храме возвращаются к своим делам. А ведь от них, бывает, несет чернотой не меньше, чем от меня пару недель назад. Сейчас же я себя ощущаю настолько «светлым», насколько это, вообще, теоретически возможно. Хоть эталоном в Палате мер и весов выставляй.

Да, уговариваю сам себя. Да, мандраж. Но деваться-то некуда. Не приду сам, придут ко мне. В этом маленьком городке, где все у всех на виду, это дело пары дней. И вот тогда проверка будет куда тщательнее. И мимо моих клыков и глаз церковники точно не пройдут. А если там еще и игры с тенью и ночью вылезут, у-у-у! Не-не-не, лучше я сам в храм схожу, службу отстою, под благословение подойду… попробуй, обрати внимание в толпе, какие зубы у прихожанина? Особенно, если он рта не открывает. А глаза… что глаза? В храмах с освещением всегда все в порядке, так что светящейся зеленью они меня не спалят. Главное, в упор на источники света не смотреть, чтоб зрачок в точку не ушел. Вот на этом можно спалиться.

Пока уговаривал сам себя, не заметил, как до храма добрался. И вовремя. Стоило мне подняться по ступеням и войти под своды небольшой церкви, устремившей шпиль в небеса, как по залу прокатился колокольный перезвон, а еще через десять минут началась служба. К моему облегчению, все прошло даже легче, чем я надеялся. Не было ни подозрительных взглядов, ни шепотков, ничего. Отстоял службу, подошел под благословение, омыл лицо в фонтане с освященной водой и, довольный и радостный потопал в таверну. Даже епитимью не получил!

Правда, в здесь мое настроение несколько упало. Несильно, но все же… время-то уже к ужину, и в зале оказалось битком набито. А я так хотел посидеть в тишине и покое, насладиться в очередной раз человеческой пищей… и да, продемонстрировать Лие, что ее вчерашний флирт не останется без ответа, тоже хотел, чего уж тут скрывать! Но в такой толпе, я еле-еле нашел свободный стол, и то только потому, что Бигген, оказывается, резервирует их за каждым постояльцем. Сервис, однако.

Впрочем, шум и гам, царящие в зале корчмы, совершенно не помешали мне насладиться сытным и вкусным ужином, сдобренным небольшим кувшином совсем недурного вина. Да и по-прежнему игривое поведение Лии, отвоевавшей у невесть откуда взявшихся подавальщиц право обслуживать единственного на данный момент постояльца, не оставило меня равнодушным. Предвкушая продолжение прерванного вчера вечером общения с озорной служанкой Биггена, я едва не упустил момент, как оглушительно хлопнула входная дверь и в корчме вдруг стало очень тихо.

Надо же, не забронзовел! Сам пришел, а не посыльного отправил. Я невольно улыбнулся, глядя на приближающуюся к моему столику группу бойцов во главе с Димом Гренадером, бароном Гумпом.

Стук в дверь заставил Дима оторваться от чтения отчета исследовательского отряда. Он поднял взгляд и, тяжко вздохнув при виде вороха бумаг, расползшегося по столу, поднялся с кресла. Бросив тетрадь поверх остальных документов, молодой человек повел плечами, покрутил головой и, услышав тихий хруст позвонков, недовольно поморщился.

— Войдите.

— Мессир, — боком протиснувшись в аскетично обставленный кабинет хозяина дома, Гилд остановился посреди комнаты, — у меня странные новости, мессир.

— Вот как? И что же такого успело произойти за те три четверти часа, что прошло с твоего утреннего доклада? — улыбнулся Дим.

— Очередной браконьер пришел. Только странный какой-то, — отозвался вассал, вот уже три месяца исполняющий обязанности мажордома в новом и почти необжитом пристанище бывшего ходока и пустынного егеря, а ныне полноправного барона Гумпа.

— И много шкурок у него изъяли? — поинтересовался Дим.

— Пятьдесят шесть, — с готовностью ответил Гилд.

— Немало, — присвистнул хозяин кабинета, но тут же нахмурился. — Подожди. Но набить столько выдр, да потом еще и шкурки из них выделать… Это ж сколько времени он на Гумповой речке просидел? И как его наши поисковики не заметили?

— Не могу знать, мессир, — развел руками вассал. — Как и было приказано, на первый раз мы его отпустили, конфисковав все шкурки, ну и я намекнул, что, если вдруг возникнет желание, пусть приходит за разрешением и заказом, а не браконьерит в баронских землях.

— И намек был сделан, как я понимаю, в твоем стиле, да? — с усмешкой произнес хозяин кабинета.

— Если не дурак — поймет, — равнодушно пожал плечами великан. — А если дурак, то зачем нам такой охотник нужен?

— Иногда меня поражает твой философский взгляд на вещи, — покачав головой, протянул Дим, но тут же вернулся к основной теме беседы: — Жаль, что ты его толком не расспросил. Теперь ищи этого «браконьера» по всем окрестностям. А если он где-то в Пустошах свое гнездо выдр отыскал, а не на наших угодьях пасся?

— Так… нет же в округе других выводков. На неделю пути во все стороны проверили! — вскинулся Гилд и, чуть помявшись, договорил: — И… это, если браконьер не врал, то найти его проще простого. Он сказал, что будет ждать в таверне Биггена вашего посыльного или лично вашу милость.

— Лично? Барона? — удивился Дим и, потерев ладонью гладко выбритый подбородок, покачал головой. — Чудно́.

— Так а я о чем! — Гилд даже кулаком о раскрытую ладонь хлопнул от избытка эмоций. — Этот же браконьер говорил, что вас знает по Ленбургу. И меня с женой откуда-то… тоже знает.

— По Ленбургу? — переспросил барон.

— То про вас, мессир. А откуда он про меня и Дарину знает, не сказал.

— Та-ак, — протянул Дим. — Это уже интересно. Значит, говоришь, будет ждать моего посыльного в корчме Биггена, да?

— Или вас лично, мессир, — кивнув, прогудел мажордом.

— Что ж, проведаем толстяка. Дарина, конечно, готовит выше всяких похвал, но можно же иногда и в кабаке пару кружек вина пропустить под хорошую закуску? Что скажешь, Гилд?

— Так с превеликой радостью, мессир! Приказ есть приказ! Дарина возражать точно не будет, — весело улыбнувшись, поддержал сюзерена Гилд, явно не имеющий ничего против одного-двух кувшинов вина… в отличие от его супруги, пристально следящей за хозяйством особняка вообще и количеством алкоголя в бочках, что спрятаны в одном из подвалов дома, в частности.

— Вот и замечательно. — Дим глянул в окно и, с наслаждением потянувшись, подмигнул своему вассалу. — Погода нынче замечательная, солнечная, а мы тут в бумажки зарылись. Собираемся?

— Э-э, может, чуть попозже? Браконьер тот говорил, что вроде как ему после Пустошей еще в храм заглянуть надобно. А там, вот-вот служба начнется. Можем и не застать его в таверне.

— Да, для ходока после выхода храм первое дело… после бани и чистки экипировки, — согласно пробормотал хозяин кабинета и, покосившись на заваленный бумагами стол, махнул рукой. — И ладно. Вели накрывать к обеду, а после пойдем, по городу прогуляемся. Жирок растрясем, в бронные ряды заглянем, а там можно будет и к Биггену наведаться. Ну, что стоишь?

— Будет исполнено, мессир, — довольно ухмыльнувшись, склонил голову Гилд и почти моментально исчез за дверью. Только дверной замок щелкнул. Тихо и деликатно.

Проводив взглядом спину вассала, Дим усмехнулся, вспоминая, как тот радовался и потирал руки, когда нанятые поденщики закатывали в подвал только что отстроенного дома бочки с вином. А какая физиономия была у бедолаги, когда ключ от заветного помещения навек перекочевал в кармашек передника его супруги. С тех пор Гилду едва ли пару раз удалось пригубить вина из тех бочек. Ну да, именно что пару: первый раз, когда праздновали новоселье в этом доме, а во второй — когда принимали в гостях Томвара с его рыцарями.

И ведь, не то чтобы сам Гилд был таким уж охотником до выпивки, вовсе нет. Но ведь любому человеку нужно иногда расслабляться, а у мажордома барона Гумпа пока слишком много дел, чтобы он мог позволить себе даже короткий отдых. Дом, контора, найм слуг и контроль казны, составление карты владений, планирование строительства замка-владения, переговоры-договоры с поставщиками и строителями… Бедолаге и вздохнуть-то некогда. Неудивительно, что он так обрадовался возможности пропустить кружку-другую вина в компании сюзерена, пусть даже этот процесс и будет лишь сопутствовать переговорам со странным ходоком.

Да, Дима этот незнакомец заинтересовал. Не так часто в Горном вдруг объявляются ленбургские коллеги. А кроме того, Гренадера беспокоил факт знакомства гостя с Гилдом и его женой, которые появились в окружении на тот момент будущего барона Гумпа значительно позже его отъезда из Ленбурга. Да, даже дед до сих пор не знает имени супруги первого вассала своего внука хотя бы потому, что старого алхимика такие «мелочи» просто не интересуют. Так откуда бы это знать другим жителям имперского города, тем же пустынным егерям, к примеру? Если только отец Тон просветил… Хм, посланец Его преосвященства? Вполне может быть. Но к чему такая конспирация? Впрочем, к черту! Хочется церковнику поиграть в шпионов, пусть его. Подыграем и, если выводы верны, узнаем, что вдруг понадобилось протопресвитеру Меча от барона из приграничного захолустья.

Как и рассчитывал Дим, в заведение Биггена они с Гилдом и парой охранников из бывших «мулов» вошли аккурат к закату, когда зал был уже битком набит. В тишине, повисшей в корчме, как только посетители рассмотрели котты с гербом единственного в городе местного барона, красующиеся на вошедших, Гилд коротко огляделся по сторонам и, явно высмотрев, что искал, кивнул на стоящий в уголке и ломящийся от яств стол, за которым с комфортом расположился один-единственный человек.

Встретившись взглядом с незнакомцем, Дим вздрогнул. На миг ему показалось, что в слабом свете алхимических ламп глаза предполагаемого посланца Церкви по-кошачьи сверкнули зелеными отсветами. Но Гренадер тряхнул головой и, отбросив сомнения, шагнул к столу своего недавнего гостя.

— Доброго вечера, господин барон, сударь Гилд, господа, — ничуть не смутившись видом четырех вооруженных людей, застывших перед его столом, произнес мужчина, даже не соизволив оторвать свой зад от лавки. Впрочем, ходоки никогда не отличались широкими познаниями в этикете… а если и знали таковой, то предпочитали его игнорировать.

Именно поэтому Дим лишь коротко кивнул в ответ и, ничтоже сумняшеся, устроился за столом, напротив спокойно наблюдающего за ним и его «свитой» постояльца. Гилд, недовольно посопев, присел рядом, а охранники лишь сделали шаг назад, закрыв собой стол и сидящих за ним людей от любопытных взглядов посетителей.

— Итак, коллега, — выделив голосом обращение, произнес Дим, — зачем вы хотели видеть меня?

— Хм, коллега… мне нравится, как это звучит, — не размыкая губ, усмехнулся тот, но мелькнувшие в его глазах искры веселья почти сразу потухли. — Сразу определяет акценты в предстоящей беседе, не так ли, сударь Дим?

— А если не ходить вокруг да около? — приподняв бровь, произнес Гренадер.

— Согласен, к чему финтить, коллега… — с энтузиазмом отозвался незнакомец, совершенно не реагируя на наливающегося лютой злобой Гилда, который, кажется, уже готов был вцепиться ему в горло. — Собственно, вопрос вот в чем… Не желаете вернуть мою собственность или заплатить за нее, как того требует закон?

— Собственность? Вы имеете в виду добытые вами браконьерским способом шкурки гумпов, битых в моих охотничьих угодьях? — уточнил Дим, с легким недоумением рассматривая сидящего перед ним человека.

— Не браконьерским способом, а самым что ни на есть честным образом добытые мною в Проклятых Пустошах части тел искаженных тварей, — уточнил тот.

— Не в Пустошах, а в землях моего баронства, — прищурившись, произнес Дим, холодно глядя на собеседника.

— Вашего баронства… — протянул незнакомец, ничуть не отреагировав на изрядно потяжелевшую атмосферу. — А баронство по имперским законам, если память мне не изменяет, есть освященный феод, владение, подтвержденное духами-хранителями. Ваши земли освящены, барон?

— А я тебе говорил, что больше пары раз твоя идея с браконьерством не пройдет, — неожиданно обратившись к Гилду, коротко хохотнул Дим.

Мажордом скривился.

— Да кто бы знал, — буркнул он.

— Ну, как видишь, кое-кто знает, — похлопав вассала по плечу, проговорил Гренадер и вновь повернулся к недавнему гостю его дома. — А теперь поговорим серьезно, господин хороший. Кто вы, откуда и зачем искали встречи со мной?

— Мм? — На миг в глазах незнакомца мелькнуло удивление, но тут же пропало. — Вижу, баронская корона не отдавила вам мозги, господин Дим. Соображаете вы по-прежнему быстро.

— И… — прищурившись, перебил его Гренадер. — Что понадобилось от меня Церкви на этот раз?

— Ц-ц, поспешил с выводами. Оба поспешили, — вздохнул его собеседник и пояснил, заметив, что Дим уже начал раздражаться: — Я не имею отношения к Церкви, равно как и к любой другой организации или государству. Кто я? На данный момент бездомный свободный ходок. Откуда? Из Проклятых Пустошей. И встречи с вами я не искал. Пока не искал. Сегодняшнее столкновение с вашими людьми было случайностью, не больше. Хотя и удачной, не могу не отметить.

— Кончай морочить нам головы, ты… — не выдержав, зарычал Гилд, уже начиная подниматься из-за стола, но был остановлен сюзереном, с силой надавившим ладонью на плечо гиганта, тем самым вынудив его грузно осесть на лавку.

— Вот что с людьми власть делает, а был такой покладистый слуга, — покачал головой невозмутимый незнакомец.

— Та-ак. — Дим потер ладонью лоб. — Я вижу, нормальная беседа у нас с вами не получается, сударь.

— Отчего же? — развел руками тот. — Хорошо же общаемся… а, да! Прошу прощения, забылся! Не желаете составить мне компанию за ужином? Повар Биггена просто замечательно готовит! Никогда не ел ничего подобного… в этой жизни, во всяком случае.

— Чем же вы питались, если готовка обычного корчмаря кажется вам такой великолепной? — старательно сдерживая эмоции, спросил Дим.

— Не поверите, коллега, в основном мясом искаженных тварей. Тех же гумпов, бредней, черных кабанов… да и то, лишь в последний год, а до того и вовсе, можно сказать, на голодном пайке сидел, — со вздохом пожаловался незнакомец, одновременно разливая вино из кувшина по кружкам, только что принесенным служанкой. Та хотела было сама обслужить гостей, но постоялец отправил ее прочь одним увесистым хлопком по упругой заднице. Девица тихонько взвигнула и исчезла из виду. — Ну да что мы все обо мне? Как поживает ваша Дарина, сударь Гилд? Ждете ли пополнения в семье или уже можете похвастать наследниками? Молчите? Что ж… А вы, коллега? Помнится, у вас был жаркий роман с некоей баронессой. Не сочтите за вмешательство в вашу личную жизнь, но… имел ли он продолжение? Или…

— Мессир, я его сейчас… — тихим, совершенно равнодушным тоном сообщил Гилд.

— Понял-понял, прошу прощения за непозволительное любопытство, — подняв руки вверх ладонями к собеседникам, тут же протараторил незнакомец. — Ну… хоть о самочувствии уважаемого Вурма-то я могу спросить? Почти два года с ним не виделся же!

— Может, и о самочувствии отца Тона поинтересуетесь? — еле удержав взбешенного вассала от исполнения данного только что обещания, проговорил Дим.

— Вот что-что, а здоровье этого мозгоклюя меня совершенно не волнует, — фыркнул тот, но, заметив, как вытянулись лица барона и его мажордома, тихо вздохнул. — Ладно, шутка затянулась. Признаю.

Миг, и на стол перед Димом опустился небольшой кошелек, открыв который, тот застыл, словно пыльным мешком ударенный. Мир вокруг крутанулся и поплыл, размываясь. И только содержимое матерчатого кошеля Дим по-прежнему видел отчетливо, до последней царапины на стекле флакона до боли знакомой формы и блика на серебряной цепочке, обмотавшей матово-белую карту размером в пол-ладони. С трудом оторвав взгляд от содержимого мешочка, бывший свободный ходок медленно перевел его на сидящего напротив незнакомца.

— Как-как, говорите, ваше имя? — хриплым голосом, от которого даже Гилд удивленно дернулся, спросил он.

— Без понятия, сосед, веришь? Я его так до сих пор не вспомнил, — с веселой усмешкой ответил тот.

— У тебя всегда была дырявая голова, — расплываясь в ответной, хоть и слегка кривоватой улыбке, откликнулся Дим, неверие в глазах которого постепенно сменялось каким-то диким восторгом.

— Но-но, это была не моя голова, если помнишь! Так что все претензии к носителю! — развел руками его собеседник и, заметив, что барон поднимается с лавки, встал следом.

Обогнув стол, Дим остановился в шаге от собеседника, замер на миг и, вдруг взревев раненым медведем, облапил незнакомца так, что тот невольно крякнул от боли в сдавленных ребрах.

— Живой! Мерзавец доставучий! Живой! — не прекращая хлопать бедолагу по спине ладонью, почти неслышно прохрипел барон, тихо настолько, что лишь изумленный поведением сюзерена Гилд смог расслышать эти слова. Как и ответ незнакомца.

— Я ж тебе говорил, не торопись на тот свет, глядишь, еще на этом свидимся, — отозвался тот.

— Но, черт возьми! Как?! — отстранившись от него, воскликнул Дим, не обращая никакого внимания на любопытные взгляды некоторых посетителей, привлеченных возней у углового столика. Впрочем, стоило одному из охранников барона демонстративно щелкнуть эфесом фальшиона, как неуместное любопытство тут же иссякло.

— Элементарно, Ватсон, — подталкивая Дима к лавке, рассмеялся его собеседник. — Но это заведение явно не место для моего рассказа, не находишь?

— Точно, сосед, — непонятно высказался сюзерен, приземляясь за стол, но Гилда его слова все-таки успокоили. Что за сосед, какой-такой сосед, не важно, главное, что барон его знает, и знает хорошо. Значит, можно расслабиться… хотя кулак так и чешется пересчитать зубы этому выдумщику!

Тьма! А ведь теперь, похоже, действительно придется меха возвращать! Пятьдесят шесть штук отлично выделанных шкурок гумпов, да это ж… это ж не меньше тысячи ста монет получится! Золотых монет! У-у! Разоритель!

Узнал все же. Пусть и с помощью ключа и флакона из-под «черной благодати», но ведь узнал! Честно говоря, я и сам не предполагал, что буду настолько рад видеть своего бывшего носителя. Но вот ведь… действительно обрадовался. Причем настолько, что чуть не согласился на немедленный переезд в его городское владение с продолжением банкета уже там. Вроде как без лишних ушей, среди своих. Хотя какого банкета?! Пьянка это была бы. Натуральная пьянка до полной отключки. Что я, своего носителя не знаю? Да у него же на лбу было написано желание нажраться… сразу после того, как задаст всю ту тысячу вопросов, что бегущей строкой писалась на том же лбу. И все ко мне. Не-не-не… у меня на окончание этого вечера совсем другие планы. Обещал же отомстить? Обещал! А обещания надо держать.

Впрочем, это не помешало нам досидеть здесь до самого закрытия. Правда, пришлось Диму вместо выслушивания моей истории, рассказывать свою. О получении баронства, вроде как за своевременное донесение об осаде Горного ниеманцами, а на деле — за историю с Граммоном, в которой сам Дим, как я и предполагал, оказался натуральным червячком на крючке, наживкой то бишь. О строительстве города-форта на месте легионерского лагеря и о том, как с помощью ушлого Гилда удалось всего за полгода построить собственный каменный дом-владение. Об открытии конторы по приемке тех же гумповых шкурок и бодании с приезжими торговцами за свою монополию. О наборе людей для будущей стройки замка на Гумповой реке и о создании собственного баронского копья. О невозможности вырваться из Горного на сколько-нибудь долгий срок, так что даже до Ленбурга не доехать, и о недавнем визите Томвара, с которым они все это время заочно бодались за строителей и поставщиков материалов. Бедолаге-то, оказывается, от щедрот императора и Великого магистра ордена отвалилось целое ландкомандорство в награду… новенькое, с иголочки, одноименное с городом Горным, то есть, по сути, кусок каменистой пустоши, на которой еще нужно построить резиденцию ордена.

Но все когда-нибудь заканчивается, подошли к концу и наши посиделки. Бигген собрался закрывать заведение и уже фактически выгнал всех гостей, кроме единственного местного барона, само собой. Ну а как же, ему ли, кабатчику, указывать титулованному дворянину на дверь?! А ведь хочется, по глазам видно. М-да, это все же не Ленбург. Там любой кабатчик двери своего владения запирает, не спрашивая посетителей, какая у них корона в гербе и сколько земли в наделе. Сказал «баста», и потянулись гости на выход. Ну да ничего. Будет у него еще время осознать, чем свободный город от доменного отличается. Тем более приграничный!

Я толкнул в плечо Гилда и, указав ему на тихо посапывающего Дима, кивнул в сторону входной двери, у которой тут же нарисовался хозяин заведения. И как заметил-то?

В четыре руки растолкав утомившегося барона, мы все же подняли его на ноги, и свита потащила сюзерена до дому, лишь на минуту задержавшись в дверях корчмы, пока Дим заплетающимся языком требовал с меня обещание завтра явиться в его городской дом. Обещал, конечно.

Все! Ушли. Лия, где ты есть, радость моя?!

М-да, радость от беспроблемного визита в храм и пьянка с Димом явно не пошли мне на пользу. Или в этом виновато разыгравшееся либидо? Впрочем, одно другого не исключает. Будь иначе, и я бы вряд ли додумался оставлять озорную девицу в своей постели на всю ночь. С моим то и дело норовящим исчезнуть в темноте телом… о-очень мудрый поступок, конечно. Нет, я не опасался исчезнуть из виду своей любовницы прямо во время процесса, так сказать, но вот позже… Хорошо еще, что вымотавшаяся во время нашего «марафона» Лия уснула беспробудным сном и не могла видеть выкрутасов подарка «черной благодати». Да и до рассвета оставалось всего полчаса, так что мне не пришлось долго бороться со сном, чтоб уже наверняка избежать такого конфуза. Но, с другой стороны… по сравнению с тем, как я провел ночь, это все такие мелочи!

Проснулся я, едва почувствовав, как аппетитное тело Лии выскользнуло из моих объятий. Приоткрыв один глаз, я проследил за тем, как девица осторожно, можно сказать, скованно двигаясь, скрылась за дверью ванной комнаты, и невольно ухмыльнулся. Мне все же удалось сдержать обещание, данное самому себе после позавчерашнего «банного приключения». Конечно, служанка Биггена может воспользоваться продукцией здешних зельеваров, чтоб вернуть походке привычную плавность, но… кто сказал, что это была наша единственная ночь? Ха…

Да, меня накрывает. Я это понимаю, осознаю, но ничего поделать с этим не… хочу. И точка. Имею я право вволю насладиться всем спектром ощущений, что дарует собственное физическое тело? Вот и буду иметь и наслаждаться. В меру всей своей испорченности. И плевать мне на мнение всяческих ханжей, ни дня, ни минуты не бывших в моей шкуре, а потому не способных оценить всю ущербность существования в разуме молодого и отнюдь не благочестивого юнца, знающего по именам всех девок Веселого квартала Ленбурга! Про год с лишним жизни отшельником в подземном склепе я и вовсе молчу. Хотя… тогда все же было полегче, чем в бестелесном состоянии. Эх!

Приведя себя в порядок, Лия немного покрутилась по комнате, но, так и не решившись меня разбудить, вскоре исчезла. На удивление бесшумно, надо заметить. Дождавшись, пока девушка выйдет за дверь, я с наслаждением потянулся и, с трудом избавившись от ленивого желания поваляться в постели, поднялся. Зарядка и контрастный душ выбили из головы остатки лени и сонной одури, и уже через полчаса я сидел за своим столом в обеденном зале корчмы, в ожидании позднего завтрака, тихо мурлыкая под нос прилипчивый мотивчик, услышанный вчера на рынке. И ждать мне пришлось недолго. Жаренная на сале глазунья из пяти яиц, пара огромных ломтей еще теплого, чуть кисловатого на вкус хлеба и небольшой кувшин молока успешно избавили от голода, проснувшегося едва ли не раньше меня. Расплатившись за завтрак, я поднялся из-за стола и, послав воздушный поцелуй выглянувшей из подсобки Лие, направился к выходу. Время за полдень, и Дим, наверняка, уже ждет моего визита.

Холодный ветер хлестанул по лицу, едва я вышел за порог. Близость гор определенно дает о себе знать в этом городке. Не сказать, что ощущение было приятным, но пока для меня оно было всего лишь еще одним подтверждением того, что я жив, а потому не вызвало ничего, кроме улыбки. Впрочем, уже через несколько минут неспешной прогулки по улочкам Горного, я все же вынужден был признать, что пробирающий до костей холод и жаркие объятия женщины дают ощущения совершенно разного порядка и полярности, и, поежившись, все же извлек из заплечника короткую куртку, сшитую мной из шкурок гумпов. Надев ее прямо поверх колета, я сразу почувствовал, что согреваюсь, и, с облегчением вздохнув, продолжил свой путь по извилистым улицам Горного. Вот же люди… ну, казалось бы, строите вы НОВЫЙ город, имеете возможность заранее определить его планировку, расчертить кварталы и улицы… Так зачем же плодить вот такие вот вихляющие из стороны в сторону проулки? Что, трудно заранее определить участки под застройку и проследить за тем, как жители возводят на них свои дома? И ладно бы эти загогулины образовывались из-за временных построек, так ведь некоторые ушлые горожане умудрились поставить постоянные дома точно на том же месте, где недавно стояли их же снесенные халупы-времянки. И хоть бы кто из городских чинуш почесался! Не понимаю.

Так, чертыхаясь, я пробирался через незнакомый мне район города, лежавший, если верить моему внутреннему компасу, аккурат между заведением Биггена и домом Дима. И закономерно нарвался. Ну да, с первого взгляда было понятно, что это место отнюдь не является культурным центром Горного, но чего я точно не ожидал, так это оказаться в местном аналоге столичных Больших Трущоб, какими их запомнил мой бывший носитель. Да и откуда бы взяться такой клоаке в фактически новорожденном городке? А вот поди ж ты!

Ну и конечно, где трущобы, там и их обитатели. И нет, я говорю вовсе не о бедняках, которым, в общем-то, в Горном пока просто неоткуда взяться, а об иных любителях запутанных и темных закоулков.

От летящего в затылок болта с глиняным шаром вместо жала я увернулся на одних рефлексах. Уж очень звук спущенной тетивы напомнил один из элементов тренировки, которые когда-то устраивал старый Вурм своему внуку. А вот от влетевшего в бок ножа, я защититься уже не успел. Но с этой задачей неплохо справилась куртка. Мех гумпов тем и ценен, что пробить его можно лишь арбалетным болтом или тяжелым рубящим ударом. Нож же отлетел от спружинившего меха и зазвенел по мостовой. Перекат.

Рванувшиеся в мою сторону противники словно сами влетели под удары фальшиона. Жалеть нападавших я не стал. Первый удар пришелся в горло метателя ножей, и тот рухнул наземь в двух шагах от меня. Второй, смазливый белобрысый паренек, сжимающий в руке какое-то странное короткое копье, оказался чуть шустрее, но не умнее. Он шарахнулся в ту же сторону, куда после удара понесло инерцией мой клинок, и, не сумев толком воспользоваться своим оружием, буквально напоролся на длинный рассекающий удар, вспоровший ему бок. Отпустить рукоять, чуть довернуть тело — и перехваченный другой рукой тяжелый фальшион, мгновенно меняя направление движения, вонзается под лопатку уже падающего противника. Копье выпало из его руки и покатилось по дороге, жалобно звеня несуразно длинным наконечником о камни. Два-ноль, но бой еще не окончен. Где-то рядом затаился еще один боец. Я его не вижу, не слышу, но чую. Это словно слабый, тонкий, но вполне ощутимый аромат, в котором смешались угасающий азарт, нервный тремор и капелька страха.

Замерев на месте, кручу головой, стараясь разглядеть среди «лесов» строящихся домов и остатков разломанных лачуг, хотя бы намек на присутствие того самого третьего… арбалетчика — ловца живой дичи. Ветер взметывает пыль с мостовой и доносит до меня тихий скрип плохо смазанного натяжного механизма. Удачно.

Резкий шаг в сторону, под навес небольшого деревянного балкона, нависающего над улицей, и еще один назад. Вовремя! На этот раз противник не стремится взять меня живьем, о чем прямо свидетельствует болт, вонзившийся в деревянную балку по самое основание бронебойного игольчатого жала. Оказавшись в начале извилистого переулка, под прикрытием угла дома, я оглядываюсь по сторонам и, не заметив вокруг лишних глаз, ныряю в тень. Ее здесь вполне достаточно, чтобы укрыть меня от взгляда охотника.

Поторопился мерзавец. Выдал себя поспешным выстрелом. Цепляясь за удобные балки фахверка, я взлетел вверх по стене дома и, оказавшись на крыше, огромными прыжками помчался вперед. Перепрыгнуть через узкую улицу для меня нынешнего не проблема, хотя в прошлой жизни я бы так точно не смог. Еще один прыжок, скользнуть вниз по крутому скату крыши двухэтажного домика… и вот я уже стою перед ошалевшим от такого сюрприза противником. Фальшион тяжело обрушивается на арбалет, и искусно выделанная, явно недешевая машинка разлетается на куски. Охотник тянется за ножом. Медленно, слишком медленно! Удар «корзиной» эфеса отправляет неудачника в забытье. Надеюсь, я не перестарался… Хм, дышит. Хорошо.

Почему я не отправил его вслед за подельниками? Потому что если подумать, происшедшее здесь мало походило на попытку ограбления. Нет, поначалу-то действия нападавших вполне соответствовали работе хорошо подготовленных бандитов. Оглушающий болт из арбалета вырубает жертву, после чего ее быстро потрошат на предмет ценностей и оставляют в ближайшей куче строительного мусора… просто, быстро, и без «мокрухи». Но вот следующие их поступки напрочь выпадают из этой канвы. Вместо того чтобы повторить попытку оглушения или просто оставить в покое жертву, оказавшуюся слишком хорошо подготовленной, они ринулись в прямую атаку, причем явно норовили отправить меня на тот свет. Об этом говорит и бросок ножа, и атака копьем, и следующий выстрел арбалетчика. Глупость же! Причем несуразная, а я не люблю несуразностей. Они у меня вызывают подспудное недоверие и будят мирно спящую паранойю, которая требует немедленно разобраться в происходящем, чтоб не огрести проблем в будущем. А я могу разобраться в данном случае? Самый очевидный вариант — допрос уцелевшего нападавшего.

А вот теперь вопрос. Один из, если быть точным. Как с ним поступить сейчас? Тащить через полгорода к Диму в контору? Не вариант. Здесь, в этом гадючнике, может быть, никто и не обратит внимания на мою ношу, но стоит сунуться в нормальные кварталы, как первый же патруль меня и примет. Значит, нужно допросить его не сходя с места, благо на этой недостроенно-заброшенной улице лишних ушей и глаз в помине нет. Хорошее место для нападения выбрали охотнички.

Найти среди полуразрушенных и недостроенных зданий укромный уголок, стащить туда трупы и беспамятное тело выжившего арбалетчика, труда не составило. А вот с допросом… с основательным допросом пришлось чуть-чуть повременить, ограничившись лишь короткой беседой-знакомством с кое-как приведенным в сознание горе-стрелком. Большего в его состоянии я просто не смог добиться. Отключается, мерзавец, в самый неподходящий момент. Переборщил я с ударом. Пришлось переигрывыть план, тщательно связывать неудачливого охотника и, обобрав его самого и тела подельников, мчаться к дому Дима с надеждой, что у того найдется телега, в которую можно будет погрузить арбалетчика и так доставить его в один из разрекламированных Гилдом подвалов для обстоятельной беседы, когда незадачливый охотник все же очухается.

И ведь почти получилось. По крайней мере, телегу и возчика, которым вызвался быть все тот же вездесущий Гилд, бывший носитель выделил мне без всяких вопросов. Но когда мы добрались до места, где я оставил тела бандитов и оглушенного языка… там нас ждал грандиозный облом. Вместо двух трупов мы теперь имели целых три. Я поначалу даже подумал, что кто-то добил языка, но никаких ран на его теле, кроме солидного кровоподтека, оставленного эфесом моего фальшиона, ни я, ни Гилд не обнаружили.

— Скопытился, — констатировал Димов мажордом, после чего окинул взглядом тела и, сноровисто срезав мои путы с трупа, забросил кожаные обрезки куда-то в кучу мусора. — Все, здесь нам делать нечего, сударь. Возвращаемся?

— Может, стоит вызвать стражу? — нехотя спросил я, на что Гилд только рукой махнул.

— Смысл? Хотите неделю в камере провести, пока вас мессир в суде на поруки не возьмет? Не стоит, право слово, сударь. Не стоит.

— А тела? — мотнул я головой, указывая на трупы.

— А что тела? — пожал плечами мажордом. — Их не сегодня, так завтра отыщут местные, обчистят до нитки, да в ров скинут. И страже забот никаких, и крысы голодными не останутся. Так что, поехали, сударь?

— Да, наверное, — вздохнул я и, бросив последний взгляд на своих бывших противников, полез в телегу. Рядом почти тут же оказался Гилд и, схватив вожжи, несильно хлестнул ими по крупу тяжеловоза. Огромные копыта ударили по камням мостовой и телега, дернувшись, со скрипом покатила вниз по улице.

— Вы, сударь, не печальтесь, — прогудел мажордом Дима, спустя несколько минут. — Вряд ли эти разбойнички рассказали бы что-то толковое. Да и не из профессиональных разбойников они, так, пустые людишки. По глупости да лени, от безденежья в грабители пошли.

— С чего ты взял, Гилд? — отвлекся я от размышлений.

— Так сами ж их видели! — пожал литыми плечами тот. — И одежка потрепанная, рванье почти, и снаряжение ну никак не городских трясунов[17]. Те все больше дубинки предпочитают, ну кинжалы на крайний случай, если смертоубийство замышляют. А тут… посох-копье? В городе? Глупость несусветная. Да и арбалет — инструмент совсем не для той работы. Ходоки это бывшие, сударь, к гадалке не ходите. Точно говорю. Небось за легкими деньгами в приграничье подались, да силенок не рассчитали. Вот от безденежья на «тряску» и вышли.

— А может, наймиты? — протянул я. — Или свитские чьи-то?

— Да ну! Тоже скажете, сударь, — отмахнулся Гилд. — Наемники-то все по бандам. И опять же снаряжение у них свое, приметное. А от контракта до контракта «псы войны» только пьют да гуляют и в гниль не лезут, иначе следующего контракта не видать, как своих ушей. Ни один капитан такого ушлого молодца в свою банду не примет.

— Почему? — не понял я.

— Если капитан намников в свой отряд принимает трясунов или подорожных[18], его же банду к ним и приравняют. Тут уж не то что контракт военный не заключить, с пеньковым воротником[19] знакомство свести недолго. Имперским дознавателям только дай возможность наемничьим бандам на хвост наступить, — с готовностью отозвался бывший «мул». — Свитские же… неужто не видали, сударь, как дворяне своих людей содержат? Пусть недорого, но опрятно. Иначе урон чести и достоинству сюзерена будет, натурально.

— М-да, спасибо за объяснения, Гилд.

— Не убедил я вас, сударь? — прозорливо вздохнул тот.

— Скажем так, если бы не их действия и не кое-какие слова арбалетчика, я бы с тобой согласился, — ответил я.

— О как. Когда ж вы его расспросить-то успели? — удивленно крякнул Гилд.

— Не то чтобы расспросить, но пару вопросов, перед тем как в контору вашу бежать, задать успел, — кивнул я. — Наняли их, Гилд. Причем с приказом: либо притащить меня живым, либо глушить намертво. А вот кто приказал, я узнать не смог. Не успел. О причинах же такого внимания к моей персоне нам и вовсе остается только догадываться.

— Шустрый вы, сударь, прямо как мессир. Это ж умудриться надо, за два дня пребывания в городе в такие проблемы вляпться, — покачал головой мажордом. — Или… это еще с Ленбурга хвостик тянется?

— В том-то и дело, что нет за мной таких хвостов. И в принципе быть не может. Да и в Горном я никому зла не делал. Пока, по крайней мере.

— Дела-а. — Гилд почесал пятерней затылок и, тряхнув головой, заключил: — Не, не по моему разумению вопрос. Надо с бароном советоваться.

— Посоветуемся, куда деваться-то? — усмехнулся я. — Тем более что есть у меня подозрения: без участия Дима в этом деле не обошлось.

— Вы это о чем? — тут же насупился гигант.

— Не напрягайся, Гилд, — отмахнулся я. — Никто твоего любимого барона ни в чем не обвиняет. И уж поверь, я последний, кто заподозрил бы его в таком действии, как найм убийц.

— Тогда о чем вы говорите? — хмуро осведомился мажордом.

— Гилд, — вздохнул я, — два дня назад я прибыл в Горный. Как ходок. И действовал в городе, как ходок. Продал добычу, сходил в баню, наведался в церковь… Все как принято. Единственное, что выбивается из ряда вон, это наша вчерашняя пьянка с Димом. Вывод?

— Ну, не знаю, — протянул тот и, придержав коня, неожиданно оглушительно свистнул. — Эй, на воротах, отворяй, тетеря сонная!

Приехали. Скрипнули открывающиеся створки, и телега медленно втянулась в маленький внутренний дворик городского владения барона Гумпа. Спрыгнув наземь, Гилд потянулся.

— Идемте, сударь, отведу вас к мессиру Диму, — пробурчал он, явно довольный прекращением нашей беседы. Не понравился мой намек бывшему «мулу». Ой не понравился. Ну да и черт с ним. Надеюсь, Дим внимательнее отнесется к моим предположениям.

— Погоди, Гилд. Трофеи мои забрать надо. Куда их слуги утащили? — спросил я.

— А… не волнуйтесь, провожу вас к мессиру и принесу… трофеи, — ухмыльнулся тот и, махнув рукой, потопал к широким двойным дверям. Ну да, ну да, парадный вход в «господскую» часть дома.

В отличие от «конторской» части в баронских апартаментах было куда приятнее находиться. Вместо грубого необработанного камня стены покрыты белой штукатуркой, мебель, пусть и не вычурная, но добротная, аккуратная и вся без исключения сверкает темным лаком. Полы выложены полированной плиткой, на стенах то и дело встречаются простенькие гобелены, расшитые растительными узорами. Вообще, дом Дима произвел на меня впечатление этакого неброского, но очень комфортного минимализма… в средневековом антураже. Никакого нагромождения деталей, никакой вычурности, все просто, но вполне удобно. Хотя в залах и комнатах явно наблюдается некоторый дефицит мягкой мебели. Да о чем тут говорить, если даже кресла, стоящие у камина в небольшой гостиной, не могут похвастаться тканой обивкой, вместо которой на деревянных сиденьях лежат небольшие бархатные подушки, точно такие же, как и на лавках, расставленных вокруг длинного стола, занимающего добрую половину комнаты. Ну и узкие стрельчатые окна, выходящие во внутренний двор дома, дополняют эту картину средневекового аскетизма.

— Мессир, к вам сударь… — отворивший передо мной дверь в кабинет мажордом на миг замялся, явно вспомнив, что до сих пор не знает моего имени.

— Понял я, понял, Гилд, — коротко рассмеялся Дим, поднимаясь из-за стола.

— На будущее, можешь звать меня Мидом, Мидом Реданергом — тихо произнес я.

Гигант резко кивнул.

— Сударь Мид Реданерг, к Вашей милости, — произнес он, делая шаг в сторону. А стоило мне пересечь порог кабинета, как Гилд тут же захлопнул тяжелую дверь.

— Значит, Мид? — пожав руку, протянул мой бывший носитель.

— А почему нет? — отозвался я. — Имя ничуть не хуже прочих. В конце концов, не Пиром же мне зваться, верно? Мои воспоминания о бароненке не настолько хороши, чтоб принимать его имя. Опять же проблемы с его родственниками…

— Согласен, слишком много чести для такой твари, как покойный Граммон, — кивнул Дим. — Но все же, почему именно Мид, да еще и Реданерг? Откуда ты вообще взял такое вывернутое имя?

— Ну ты — Дим Гренадер, я какое-то время был твоим альтер-эго, можно сказать, отражением… — развел я руками.

— О как! И в самом деле вывернутое! — хохотнул новоиспеченный барон и, мотнув головой так, что завязанные кожаной тесьмой в низкий хвост, длинные волосы хлестнули его по плечам, указал мне на одно из жестких кресел у окна. — Ладно, выдумщик, садись, рассказывай, что такого у тебя произошло, раз понадобился мой мажордом, да еще и в качестве обычного извозчика.

В отличие от Гилда Дим отнесся к моим словам куда серьезнее. Немудрено, он-то прекрасно понимает, что я физически не мог притащить за собой какой-то хвост проблем, и причины сегодняшнего нападения на меня нужно искать именно в Горном. Хотя мою мысль о том, что нападение может быть как-то связано с личностью барона Гумпа, Дим все же не поддержал. Точнее…

— Может быть, может быть, Мид, — протянул он, выслушав мои доводы. — Но ты ведь понимаешь, что это слишком зыбкий фундамент для построения каких бы то ни было гипотез? Сначала нужно отработать другие варианты. Торговые ряды, перекупщики, алхимики и зельевары… местное сообщество ходоков, в конце концов. Все они вполне могут точить на тебя зуб. Например, ходоки… ты же притащил столько добычи, что здешним мастерам придется перерабатывать ее не один месяц! А это значит падение спроса и… доходов местной шатии-братии.

— Думаешь? — протянул я.

— Как вариант, Мид. Всего лишь вариант, — махнул рукой мой собеседник. — Зельевары наши тоже могли затаить… ты же сдавал перекупщикам на рынке уже готовые ингредиенты?

— Полуфабрикат, — уточнил я.

— Вот-вот. А как ты думаешь, чья это делянка? — прищурился Дим.

Я же молча смотрел на него и только диву давался. Нет, внук Вурма всегда отличался сообразительностью, но вот сейчас я видел перед собой не просто подающего большие надежды молодого ходока, а вполне состоявшегося взрослого воина. Хладнокровного, умного, расчетливого, прекрасно разбирающегося в жизни окружающего его общества. Это уже не лихой ходок, рискующий в Пустошах ради лишней сотни золотых и последующих баек, заливаемых в уши наивных девиц, а настоящий барон. Воин, управленец, делец… А ведь чуть больше года прошло. Всего-то!

— Сейчас ты скажешь, что и алхимики могли меня заказать, — фыркнул я, отвлекаясь от размышлений и сравнения того, прошлого Дима, в сознании которого я когда-то очнулся, и сидящего сейчас напротив меня барона Гумпа.

— Нет, алхимики вряд ли, — покачал головой Дим. — Ты для них как манна небесная. Уж больно редко наши ходоки притаскивают в город тела тварей, «сенокосы», что с них взять. А вот перекупщики, специализирующиеся на поставках в Горный эликсиров, те да, вполне могли подсуетиться. Ты же своей добычей, сдаваемой местным алхимикам, можешь сильно подпортить им торговлю.

— Можно подумать, я единственный ходок-охотник на весь Горный, — пробормотал я и, чуть подумав, добавил: — Впрочем, если местные перекупщики и цеховики ТАК решают проблемы конкуренции, то удивляться отсутствию охотников в городе точно не приходится.

— Не все так страшно, Мид, — улыбнулся мой бывший носитель. — Я ведь просто обращаю твое внимание на гипотезы, которые ты в своих размышлениях упустил.

— То есть ты все же не исключаешь возможности, что нападение на меня могло-таки быть спровоцировано нашей с тобой встречей? — уточнил я, и Дим тяжело вздохнул.

— Это маловероятно, но… и сбрасывать эту версию со счетов было бы неоправданной легкомысленностью, — после недолгого молчания завернул барон.

Все же как обстоятельства меняют людей, это что-то! Полтора года назад Диму и в голову бы не пришло выражаться столь замудреным образом.

— Мессир, разрешите? — наш разговор прервал стук в дверь и трубный глас Гилда.

Встретив мой взгляд, хозяин кабинета хмыкнул.

— Заходи, Гилд! — получив это разрешение, мажордом распахнул дверь и внес в комнату ворох вещей, прихваченных мною с тел противников.

— Тут это… я трофеи принес, как сударь Мид просил, — пробасил он и, окинув комнату взглядом, водрузил принесенную кучу снаряжения на широкую деревянную лавку.

— Трофеи, говоришь, — протянул Дим. — Что ж, ладно. Давай посмотрим, что нашему гостю удалось собрать с нападавших. Глядишь, что интересное попадется?

Разбор вещей много времени не занял. Поясные сумки оказались полупустыми, и ничего серьезного в них не было. По паре флаконов со слабыми лечебными снадобьями, кое-какая походная мелочовка да простенькие аптечные наборы. Разве что в одном из подсумков арбалетчика попались зачарованные болты, но было их всего ничего… пяток оглушающих, десяток замораживающих да дюжина огненных. Остальные — просто дешевка отвратительного качества, пусть и освященная в храме. В общей сложности вышло полсотни болтов. А вот ножи другого противника оказались на диво хороши. Тяжелые, выкованные из доброй стали, удобны как для метания, так и для боя накоротке… и отменно зачарованы. Это даже Дим отметил, а он знает толк в подобном оружии, не зря же внуком Вурму приходится. Да и короткий палаш, взятый с тела все того же метателя ножей, мне приглянулся. Хороший клинок для ходока, голову бредня одним ударом снесет, ежели умеючи ударить, конечно. Солидное оружие.

— Ух ты, какая вещь! — воскликнул Дим, крутя в руках так удивившее меня странное короткое копье… почему-то оказавшееся без наконечника.

— И что же в ней такого? — спросил я.

— А, ну да, ты, наверное, ничего подобного не видел раньше, да? — кивнул барон и, ловко крутанув рукой, хлопнул древком копья по ладони.

Щелчок, и из верхней части посоха выскочил клинок, словно у выкидного ножа. Приняв из рук Дима оружие, я внимательно его осмотрел и покачал головой. Кому и зачем могло понадобиться такое, я не представлял. Простой пружинный механизм с надежным стопором, при повороте центральной части древка резко выбрасывает широкий и длинный обоюдоострый клинок. В принципе, штука удобная для рубки или колющих ударов, но длина древка вызывает некоторое недоумение. Слишком уж оно коротко для копья.

— Не видел, — признался я.

— Это, Мид, оружие исследователей. Ходоков, уходящих в дальние рейды по Пустошам. Удобный посох и не менее удобное оружие, позволяющее держать подальше от себя самых различных тварей. Бредней им пластать или маргов тех же, одно удовольствие, — пояснил Дим. — Странно даже, что такой образчик оказался в руках подобного отребья. Рейдеры все же, элита… до такой глупости, как заказные убийства, им дела нет. Своих доходов хватает.

— Интересно, — протянул я и, покрутив в руках разрекламированное Димом оружие, аккуратно отложил его в сторонку. Оставлю себе, попробую освоить.

Разбор остальных вещей не принес ничего интересного. Короткий скрамасакс арбалетчика оказался хоть и неплохо выделанным, но далеко не произведением искусства. Даже странно, учитывая, что принадлежавший стрелку арбалет как раз был весьма толковой и дорогой машинкой. Жаль, что именно был. Восстановить его после моего удара, конечно, можно, но… проще заказать новый. Вообще, все это несоответствие кустарщины и дорогого оружия, простенького снаряжения и затейливой резьбы на ложе приклада, зачарованные на совесть клинки и дешевые дрянные болты изрядно меня напрягало.

— Я ж говорю, пустые людишки были! — неожиданно подал голос тихонько стоявший рядом Гилд. — Прогулялись до последнего медяка, вот и решились на грабеж. Небось и снаряжение нормальное все спустили. Осталось-то только оружие, да и то лишь потому, что здесь мало кто такое купить сподобится!

— Похоже на то, Гилд. Похоже на то, — согласно кивнул Дим и, чуть подумав, щелкнул пальцами. — Вот что, сообщи бойцам, чтоб как пойдут вечером по кабакам, держали ухо востро. Может, удастся вызнать что-то про этих ребят. Ну кто-то видел, что-то слышал… сам понимаешь. Только аккуратно, без допросов и кулаков. Что услышат, потом расскажут. Там и решим, как дальше поступим. Приказ ясен?

— Как есть, мессир! — Встав по стойке смирно, мажордом грохнул себя кулачищем в грудь. — Сделаем в лучшем виде.

— Вот и замечательно, — ответил барон, кивком указав Гилду на дверь.

Тот поклонился и вышел, а мы… мы остались в комнате. Пришла пора поговорить о том, что нельзя было рассказать в переполненном зале корчмы.

За беседой и воспоминаниями о событиях прошедшего года мы и не заметили, как зашло солнце. Опомнились только тогда, когда в дверь вновь забарабанил мажордом Дима, возвещающий о скором ужине, чему я несказанно обрадовался. У меня уже, если честно, язык устал молоть без перерыва, и немудрено. С самого начала беседы, как барон начал расспрашивать о моей жизни в убежище «Пятикрестника», так я и не умолкал. Даже разговорить самого Дима о его жизни в мое отсутствие не удалось. Банально не успел.

— Продолжим за ужином? — поднимаясь с кресла, предложил мой бывший носитель.

— Только, чур, на этот раз моя очередь слушать, — улыбнулся я в ответ, и Дим неожиданно дернулся.

— Прошу, только при слугах так не улыбайся, ладно? — попросил он.

— Извини. Расслабился. — Я развел руками. — А что, так заметно?

— Да не особо, — пожал плечами барон и, чуть помолчав, договорил: — Знаешь, если не присматриваться, то вряд ли кто-то обратит внимание на твои зубы. Но все же будь аккуратнее. На всякий случай.

— Буду-буду, — отмахнулся я. — Идем уже есть. Я голоден, как жвалень после гона!

За ужином Дим сдержал слово и поведал в подробностях о всех перепетиях своей жизни в отсутствие привычного советчика-соседа. И надо сказать, что глупых поступков за ним не обнаружилось… или же Дим просто о них умолчал. Ну да, он и на моей памяти был не чужд некоторой доли самомнения, пусть оно и никогда не превращалось в высокомерие или надменность.

К десерту, приготовленному под тщательным присмотром супруги мажордома, мы приступили под рассказ барона о планах на возведение собственного владения на Гумповой реке.

— Оно тебе нужно прямо сейчас? — задал я вопрос, наслушавшись рассуждений Дима.

— Мне? Я бы и городским владением до поры обошелся, — хмуро отозвался он. — Но меня торопят. Церковники, городские власти, даже Томвар! Нет, не пойми неправильно, я прекрасно понимаю их резоны и не спорю: даже одно владение вне города изрядно отодвинет границу неосвоенных земель! Но без поддержки других владений это просто самоубийство! Твари навалятся на него разом, и это будет совсем не то, что их пробы на зуб цепи наших острогов или того же Горного. Там-то масса искаженных равномерно размазана по всей границе, а в случае с отдельно стоящим владением… погребут же… Вот и кручусь, пытаясь отсрочить строительство и придумать хоть что-то, чтоб пережить грядущую бойню.

— Поэтому и оттягиваешь освящение своей земли насколько возможно, да?

— Ну да, как-то так… — вздохнул Дим, но тут же нахмурился. — Стоп! А тебе это откуда известно?

— Я же рассказывал, как проводил последнее время, — пожал я в ответ плечами, стараясь не обращать внимания на настороженные взгляды Гилда, сидящего с нами за одним столом. — Нет ничего удивительного, что я смог разобраться в том, что слышал и кое-что понял, не находишь?

— И что же именно ты понял? — осведомился барон, откладывая в сторону вилку, которой только что расправился со сладким пирогом, и наградил меня взглядом, настороженности в котором было едва ли не больше, чем у Гилда.

— Например, что освящение владения без возведенной вокруг защиты и проживания владетеля приведет к искажению только что зародившегося в очищенном месте духа-хранителя, а жизнь в только что освященном владении станет чередой осад и битв с лезущими на Свет сонмами тварей. Я прав?

— Прав, конечно, — отозвался Дим и, посверлив меня минутку взглядом, все же не выдержал. — Ладно, излагай свою идею, вижу же, что ты что-то придумал!

— Я настолько легко читаем? — делано грустно спросил я.

— Нет, я настолько хорошо тебя знаю! — Фыркнул барон. — Ну же, Мид, не трави душу, говори уже!

— Пф, если бы ты дал себе труд немного подумать, то и сам смог бы догадаться, что именно я могу предложить… в свете своих недавних приключений, — произнес я, потеребив цепочку с карточкой, висящую на моей шее.

В глазах Дима сверкнуло понимание.

— Думаешь, туда твари не доберутся? — тихо спросил он.

— До сих пор не добрались, — развел я руками. — Хотя, если освятить убежище, рваться к нему они станут так же, как и на стены обычного владения. Но если перекрыть пару слабых мест, то пробраться за периметр они не смогут. Вообще никак. Трехметровые железобетонные стены никаким тварям не по зубам.

— И ты так легко сдашь свою захоронку? — недоверчиво приподнял бровь мой собеседник, кивком поблагодарив Гилда за наполненный соком бокал.

— Какая захоронка, о чем ты говоришь? — отмахнулся я. — Это же не склады и не завод. Обычное убежище. К тому же подчищенное еще первыми хозяевами.

— Неужели все так плохо? — удивился Дим, явно вспомнив, какие приключения привели нас к клятому убежищу «Пятикрестника».

— Не плохо, — покачал я головой. — Просто пусто. Если не считать учебной библиотеки, конечно. Кстати, ее я бы рекомендовал продать Церкви.

— Продать? Ты хотел сказать, передать Церкви… — уточнил Дим.

— Нет, я сказал, что хотел. С какой стати я обязан отдать найденное бесплатно? — поправил я своего собеседника. — И вообще, это ты — владетельный барон с собственным копьем, наделом и деньгами, а я простой ходок без цеха, кола и двора. Мне на пенсию зарабатывать надо! Так что только продажа и никакой благотворительности!

— Узнаю соседа, — неожиданно усмехнулся Дим. — Ладно, обсудим еще этот вопрос. А убежище? Его ты тоже намерен мне продать?

— Ну ты из меня крохобора-то не лепи, не надо! — возмутился я. — Отыскали мы его вместе, вот и поделимся по-честному. Мне библиотека, тебе само убежище. Построишь вокруг стену, возведешь над холмом дом, а святилище запихнешь под землю, и живи себе припеваючи. Никакая тьма до духа-хранителя не дотянется.

— Так ведь Томвар тоже в процессе участвовал. С ним не хочешь поделиться?

— Дыркой от бублика! — фыркнул я. — Томвар — придурок! Зачем он ту колдунью грохнул? Надо было сдать ее Церкви, глядишь, награду бы получил. Вот она и стала бы его долей. Сам свой шанс профукал, и нечего зариться на чужой кусок!

— Ты бы поосторожнее выражался, — покачав головой, заметил Дим, — Томвар, может, и придурок… иногда бывает, но он — командор Горного ландкомандорства, а это не последний чин в Ордене, между прочим. Проблем может доставить немало.

— Ладно-ладно, — проворчал я, постепенно успокаиваясь. — Постараюсь не обзывать твоих друзей без великой надобности.

— Мид!

— Говорю же, все. Предупреждение получил, внял, больше не повторится, — отмахнулся я, краем глаза следя за Гилдом, явно охреневающим от нашей беседы.

— Ох, сосед-сосед, — протянул Дим, но осекся и заговорил совсем о другом: — Ты как, останешься у Биггена или все же переберешься в мой дом?

— Если здесь всегда так кормят, то я бы не прочь переехать, — улыбнулся я в ответ.

— Тогда отдай ключ от комнаты Гилду, он пошлет людей за твоими вещами, — больше для Гилда, чем для меня, произнес Дим. Мажордом понятливо кивнул и, взяв протянутый мною ключ, вышел из-за стола. Дождавшись, пока за ним закроется дверь, барон перевел взгляд на меня и усмехнулся.

— Как насчет вечерней тренировки, сосед?

— Прямо сейчас? — изумился я, погладив битком набитый живот.

— Через часок, — уточнил Дим. — Уж очень мне хочется увидеть описанные тобой умения в реальности.

— Только чтоб лишних людей не было, — посерьезнев, кивнул я. — Незачем слухи плодить. Даже среди верных… точнее, особенно среди верных.

— Ты прав, — отозвался барон и, чуть подумав, договорил: — В подвале под моими покоями достаточно места. И посторонним туда вход запрещен.

— Замечательно, — просиял я. — Давно хотел оценить свои умения в реальном поединке. Все же бой с тенью и столкновения с тварями это немного не то!

— Вот и договорились, — довольно кивнул Дим, поднимаясь с кресла. — Ну что, идем, покажу тебе дом и твои покои. Заодно и проветримся, утрясем съеденное, а?

Возражать я не стал и, вместе с хозяином дома поблагодарив за превосходный ужин проскользнувшую в трапезную Дарину, двинулся вслед за Димом.

Облазив дом сверху донизу, мы в конце концов оказались на вершине одной из трех башен этой мини-крепости, откуда открывался весьма приятный вид на город и его окрестности.

— Дим, у меня есть просьба, — проговорил я, стоя рядом с наслаждающимся видами, расслабленным бароном.

— Какая? — лениво спросил он.

— У тебя же сохранился твой справочник-бестиарий?

— О… разумеется, — кивнул бывший ходок и, понимающе глянув, ухмыльнулся. — Хочешь купить информацию?

— Именно, — подтвердил я. — Или обменять ее.

— Вот как? И на что же ты предлагаешь меняться? — В голосе Дима явно послышался интерес.

— Скажем, на часть библиотеки ордена «Пятикрестника», — проронил я.

Барон замер на месте, помолчал и медленно повернулся ко мне лицом.

— Ты… сосед, ты рехнулся? — резко произнес он. — Орден уничтожен и вычеркнут из истории вместе со всеми его наработками, книгами и прочим. А ты предлагаешь нарушить запрет понтифика и заняться распространением запрещенных книг! Стоп. Стоп-стоп-стоп! До меня только сейчас дошло… именно эту библиотеку ты предлагал продать Церкви! Мид, ты на плаху захотел?!

— Да в чем дело-то?! — изумился я. — Можно подумать, что церковники не поймут, где именно они проводят освящение владения, и не преминут наложить лапу на найденные в убежище терминалы и кристаллы с информацией?! Так на так и выходит. Зато, если мы сдадим ее сами, можем получить деньги или какие-то преференции. А вот если они попытаются изъять ее самостоятельно… тогда, да, проблемы со стороны Церкви или как минимум ее недоверие нам будут обеспечены.

— Они по-любому нам обеспечены, — рыкнул Дим, а когда я попытался возразить, тут же перебил: — Нет, Мид! Нет. Я бесплатно скопирую тебе бестиарий, но взамен ты пообещаешь забыть об этой идее. Забыть навсегда, слышишь?!

— Слышу… обещаю, — пробормотал я, и тихо договорил: — Перестраховщик.

Рыжий Тур, командир первого десятка личной гвардии барона Гумпа, сняв шлем, озадаченно почесал пятерней тщательно выбритый затылок и, еще раз окинув взглядом перевернутую вверх дном комнату, уставился на Биггена, медленно сереющего от осознания происшедшего.

— Ну и как это называется? — осведомился Тур, коротко кивнув двум своим подчиненным, тут же подхватившим ошарашенного Биггена за плечи и запястья. Толстяк попытался было дернуться, но легший на плечо клинок легионерского палаша заставил бедолагу замереть на месте. Только кадык дернулся да капля пота скатилась по лбу. Впрочем, его молчание было совсем не тем эффектом, которого ожидал рыжий гвардеец. — Бигген, не молчи, а? Не заставляй меня расстраиваться.

— Я… я понятия не имею, что здесь произошло! — прохрипел тот, отклоняя голову так, чтобы лезвие палаша не взрезало кожу на шее.

— И не надо. Это я и сам могу тебе рассказать, не слепой! — ощерился Тур, чувствуя, как его распирает от злости. Известное чувство, когда отданный приказ не удается выполнить из-за посторонних помех. Такое уже бывало с бывшим секунд-сержантом. Собственно, из-за подобных приступов неконтролируемой ярости его и выпнули когда-то из Восьмого Держащего Перевалы в штрафной Четвертый легион. И вот сейчас Тур чувствовал, как знакомая красная пелена вновь заволакивает его сознание. Тряхнув головой, гвардеец с трудом, но все же отогнал эту дымку и прорычал в лицо корчмаря: — Твоего постояльца обокрали, Бигген. Вот что здесь произошло. А теперь я хочу знать, как дух-хранитель твоего дома позволил этому случиться и почему не сообщил тебе. Бигген, я очень внимательно тебя слушаю!

— Н-не знаю я. Не знаю! — выдохнул он. — О вторжении чужих дух непременно сообщил бы! Обязательно!

— Значит, это был не чужак, — отшатнувшись от толстяка, протянул Тур. Миг помолчал и неожиданно рявкнул: — Собирай своих слуг, поваров, работников… всех! И опроси духа, может, он помнит, кто входил в эту комнату в течение дня. Бейнд! Мухой в особняк. Доложи Гилду о том, что здесь произошло.

Названный боец резко кивнул и, отпустив плечо и руку Биггена, скрылся за поворотом.

— Тур, ты это… Только стражу не зови, а? — тихо произнес Бигген и едва не напоролся шеей на сталь палаша, дернувшись в сторону от яростного взгляда гвардейца.

— Это уж как его милость решит, Бигген. Или его гость, — справившись с собой, ответил Тур и коротко кивнул оставшимся бойцам. — Помогите ему собрать всю прислугу в обеденном зале и выкиньте из него посетителей. Лишние люди нам сейчас здесь ни к чему.

— А постояльцы? — спросил один из бойцов.

— Разгоните по комнатам. Только вежливо!

— А если они на рожон полезут? — подал голос второй, искоса поглядывая на Биггена, явно в мыслях подсчитывающего финансовые и репутационные убытки и от того с каждой секундой бледнеющего все больше и больше. Но уж это его личные проблемы. Раз уж отстроил полноценное владение и разместил в нем корчму, будь добр следить за имуществом постояльцев, как положено по закону, а не как Свет на душу положит! Идиот!

— Будут огрызаться, разрешаю дать по голове… только нежно и со всем уважением. Мне еще не хватало от его милости втык получать за вас, невеж таких, — буркнул Тур.

То, что Дим назвал «делом», с моей точки зрения было занятием для одного. Но… если я не займу барона общественно полезным трудом, он же обидится! А как умеет обижаться внук Вурма, я помню хорошо. Даже слишком. Так что такой вариант развития событий мне совсем не нравится. С другой стороны, кто сказал, что мне вообще не нужна помощь? Пусть даже это будет не совсем то, на что рассчитывает этот авантюрист.

— Дим, мне действительно нужна будет твоя помощь. Но совсем не в том, о чем ты подумал, — вздохнул я, мысленно готовясь к долгой словесной битве со своим бывшим носителем. Тот предсказуемо нахмурился. — И не смотри на меня так. Согласись, полноправному барону, да еще и единственному местному титулованному дворянину, просто не с руки лазить по ночам в окна разных сомнительных заведений… А я именно этим и намерен заняться.

— Рассчитываешь обойти духа-хранителя? — с легкой насмешкой отозвался Дим, но я-то видел, что упоминание о титуле хоть и не пришлось ему по душе, но заставило задуматься.

— Он совсем юн и почти ничего не соображает. По крайней мере, для эффективной защиты его опыта катастрофически мало. Это я могу сказать точно, — пожав плечами, произнес я. — Так что уболтать его будет куда проще, чем того же духа-хранителя Майнского владения маркграфа Зентры.

— Герцога Зентры, Мид. Герцога… — поправил меня собеседник. — Но в крепость Майн, если мне не изменяет память, нас пригласили вполне официально, и действия твои не были направлены на причинение вреда обитателям и гостям владения. А в случае с заведением Биггена…

— Так и там я не чужой, — демонстративно подкинув на ладони так и не возвращенный владельцу корчмы ключ от комнаты, ответил я. — И вреда никому причинять не собираюсь. По крайней мере, на территории владения точно.

— Не собираешься или не причинишь? — нахмурился Дим.

— А есть разница?

— Конечно, — кивнул он. — Ведь если переговоры, которые, как я понимаю, ты намерен вести в корчме, вдруг провалятся, уходить тебе придется с грохотом. Дух-хранитель не станет сидеть без дела и обязательно встанет на защиту владения и его обитателей. А у тебя там статус гостя, и не более. Можешь сильно обжечься.

— Обжечься? — Я подался вперед. — Если дух окажется еще более глуп, чем мне кажется сейчас, то прямого столкновения он точно не переживет.

— И тебе на хвост тут же сядут не только имперские дознаватели, но и Церковь! — хряпнув ладонью по подлокотнику кресла, рявкнул Дим.

— О нет! — Я растянул губы в улыбке. — Поверь. Просто господин Бигген получит статус лишенца[20]. Вполне заслуженно, между прочим. Это ведь он не смог правильно воспитать духа-хранителя своего владения. Впрочем, все это возможно лишь в случае, если предстоящие переговоры не зададутся.

— Ты подозреваешь Биггена? — неожиданно сменил тему Дим.

— Скорее своих несостоявшихся соседей, — покачав головой, ответил я.

— Соседей? — недоуменно моргнув, переспросил мой бывший носитель.

— Тех самых, что вчетвером въехали в номера рядом с моим этим утром, — пояснил я.

— И тех, трое из которых с того самого утра в корчме не появлялись, — понимающе кивнул Дим. — Неужели твои вещи у них?

— Полагаю, да, — согласился я. — По крайней мере, ощущение было именно такое.

— Надо было дать мне знать! — фыркнул барон. — Удачный обыск в комнатах гостей решил бы проблему на корню.

— Может быть, да, а может быть, — нет, — протянул я в ответ. — В любом случае мне бы не хотелось привлекать к себе внимание властей. А устрой ты обыск, даже удачный, избежать такого внимания мне бы не удалось. Особенно после того, как стража нашла бы недостающих троих гостей во рву за городом… или там, где мы их с Гилдом оставили.

— О! Думаешь, это были они? — после недолгого молчания произнес Дим.

— Предполагаю, — кивнул я. — Нет, конечно, на свете бывают еще и не такие случайности, но мне почему-то не верится, что это одна из них.

— Ясно. — Барон отставил в сторону бокал с недопитым вином и, чуть поерзав в кресле, уставился мне в глаза. — И какое именно дело ты решил мне доверить, если не помощь в возвращении имущества из корчмы Биггена?

— Слухи, — ответил я.

— Что, прости? — не понял Дим. — Слухи?

— Именно, — подтвердил я. — Твои бойцы свои люди в городе. «Старожилы», если хочешь. А значит, у них есть шанс услышать и, самое главное, донести до нас информацию о любых шевелениях вокруг этого дела. Будь то сведения о моих несостоявшихся убийцах, слухи о краже из владения Биггена или обрывки разговоров о новеньком ходоке, сдавшем в контору баронства Гумп немалое количество шкурок искаженных выдр. Что угодно, Дим.

— И зачем тебе это? — произнес мой собеседник и друг, с любопытством поглядывая на меня.

— Затем, что я не верю в сложные схемы, — признался я. — Слишком накручено все с этой кражей и покушением. Если похитителям нужны были лишь деньги и ценности, то к чему устраивать нападение? Тем более при наличии доступа к моей комнате?

— А если дело не только в ценностях, то тебе нужно знать, кто именно настолько заинтересовался твоей персоной, да? — закончил мысль Дим, так что мне оставалось лишь подтверждающе кивнуть. — Ладно, я понял. Фактически мы вернулись к тому, с чего начали еще до этой дурацкой кражи. Но, Мид… ты уверен, что сможешь разобраться в корчме без шума и пыли? Мне бы не хотелось начинать правление в собственной земле с укрывательства коронного злодея[21].

— Обещаю, Дим. Тебе не придется прятать меня в моем же убежище, — улыбнулся я, поднимаясь с кресла.

— Эй, мы, кажется, уже договорились, что это теперь мое убежище! — со смехом заметил барон. Я развел руками:

— Вот как освятишь бункер, тогда и скажешь: «Мое».

Бегать ночью по трущобным кварталам — занятие не слишком безопасное, тут, как выяснилось, и днем не очень-то спокойно. Но тому, кто вынужден прилагать определенные усилия только для того, чтобы не раствориться в темноте, до опасностей ночного города дела нет.

Промчавшись от дома-крепости Дима до корчмы Биггена, я не стал терять время на стук в запертую по позднему времени калитку и, одним прыжком перемахнув через высокий забор, направился в обход здания. Отсчитав нужное количество окон на втором этаже, вцепился пальцами в бугристую каменную кладку и ящерицей попоз вверх. Распахнуть предусмотрительно оставленное приоткрытым окно номера и скользнуть внутрь. Минутное дело.

Вставить ключ в дверной замок… и внимание насторожившегося духа-хранителя ушло. Признал, значит. Правильно, не тать же в ночи пришел, а авторизованный гость. Вот и спи дальше, мелочь неразумная!

Вообще, духи-хранители — существа… нет, скорее явления весьма толковые. Но лучше всего они раскрываются в противостоянии искажениям. В доме-владении, где водится хранитель, никогда не появится темная тварь, дух таковую просто развоплотит. Но людям всегда мало того, что они уже имеют, вот и приспособили хранителей еще и для защиты своего имущества от злого умысла посторонних. И хранители эту задачу выполняют, хотя объяснить духу, что от него требуется помимо охраны владения от эманаций Тьмы, довольно трудно даже куда более опытному и взрослому, чем то почти новорожденное создание, что обитает в корчме Биггена.

Есть и еще один момент. Хранитель всегда знает, что происходит на его территории, но допросить его, в случае чего, почти невозможно. Что дух посчитает нарушением, о том он сам хозяину владения «шепнет». Образом ли, если дух достаточно стар и опытен, или просто ощущением неправильности с указанием места, где эта самая неправильность происходит. В общем, неоднозначная система охраны, весьма неоднозначная, на мой взгляд. И если вспомнить слова Дима о том, что кражи имущества из владений все же случаются, хоть и требуют изрядной подготовки, то я не единственный, кто сомневается в надежности подобной защиты. Теперь, хм…

Выскользнув в коридор, я подошел к соседнему номеру и как ни в чем не бывало постучал в дверь. Тишина. Что ж, придется идти другим путем. Убедившись, что дух-хранитель не обращает на меня никакого внимания, я шагнул к держателю алхимической лампы, освещающей коридор и, дернув на себя занавесь, прикрывающую окно, растворился в ее тени. Хлопок по сияющему медью боку лампы заставил ее погаснуть, и коридор погрузился в темноту, едва разгоняемую светом луны, льющимся в окно. Но и это освещение продержалось недолго. Ровно столько времени, сколько мне потребовалось, чтобы вернуть занавесь на место. А вот теперь можно заняться делом.

Расслабившись и позволив темноте окутать мое тело, я вновь скользнул к двери в нужный номер. Налечь на деревянную преграду, и замок, не выдержав давления, с тихим хрустом вылетает прочь. Это было проще, чем сломать хребет черному кабану, честное слово. А вот попытка войти в комнату с ходу не удалась. Стоило двери распахнуться, как в освободившийся проем один за другим влетели три болта, по самое оперение вонзившихся в стену напротив. И все это в абсолютной тишине. Отчего-то мой противник совсем не хочет поднимать шум… какая неожиданность, право слово! Что ж, мне такой подход только на руку. Послушно легший в ладонь метательный нож ударил в бок алхимической лампы под потолком, освещавшей небольшое помещение, и комната погрузилась во мрак так же, как и коридор минутой ранее.

Рывок вперед — и настороженный боец, уже успевший отбросить арбалет и теперь слепо водящий из стороны в сторону абордажной саблей, довольно шустро среагировав на шум, проводит круговой рубящий удар. Ожидаемо, предсказуемо. Бросок в ноги заставил его потерять равновесие и загреметь на пол. Удар в голову эфесом. Тишина. Вроде бы никого и ничего не потревожил, хотя-а… Хранитель все же завозился, а через секунду чувство его присутствия полоснуло меня холодом по спине. Ну да, молодой, глупый. Ему бы сначала хозяина предупредить, а он сам разбираться полез. Что ж, пообщаемся.

Убедить годовалого духа, что я в своем праве, оказалось не так уж сложно… ну, если учитывать, что разговаривать нам пришлось вообще без слов, одними мыслеобразами. Напомнил ему про сегодняшнюю возню, кое-как объяснив ее причины, ну и доказательства пришлось представить, да. Впрочем, как раз с ними проблем не было. Завернутые в изолирующий мешок вещи и даже тяжелый кожаный кошель с полутысячей золотых нашлись в заплечнике вырубленного мною вора. А уж мой отсвет на этих вещах дух и сам считал. Учитывая же, что в самой сути хранителя заложена тяга к порядку, а на человеческие формальности, если то не прописано владетелем, ему по определению плевать, итог был очевиден.

Был бы на его месте человек, я бы сказал, что тот испытывает огромнейшее смущение, но духи-хранители вообще крайне малоэмоциональны, хотя и любят купаться в чувствах обитателей владений. Тем не менее кое на что они способны, и сейчас, очевидно, был как раз такой случай. Справившись с коротким замешательством, хранитель вдруг завалил меня целым ворохом образов, часть которых завершили картинку, крутившуюся в моей голове, но никак не желавшую складываться в единое полотно.

При равнодушном попустительстве духа я связал вора найденной в его заплечнике веревкой и, отворив окно, осторожно спустил бесчувственное тело во двор. Следом отправились и вещи, как его собственные, так и «пропавших» подельников, чьи образы, переданные хранителем, оказались мне предсказуемо знакомы. Правда, пришлось потратить добрых двадцать минут на сборы, но хоть двери в соседний номер не пришлось ломать. Все тот же дух нехотя подсказал, что ключ от него находится в вещах «выключенного» мной вора… а гостевой доступ по этой никчемной железяке пока никто не отменял.

Нет, все-таки неопытность хранителя сыграла мне на руку, определенно. Будь на его месте хотя бы десятилетний дух, и черта с два бы мне удалось его уговорить на такую авантюру. Максимум, он позволил бы забрать свое, а вот нападение на гостя не спустил бы точно. И ладно, если бы просто хозяину пожаловался, а ведь мог бы и сам попытаться атаковать. Не факт, что у него получилось бы, здесь тени мне в помощь, но ведь пришлось бы отвечать на атаку, а уничтожать хранителя владения мне, честно говоря, совсем не хочется. И дело не в пресловутой возможности «потемнеть», о которой толкуют священники. Этого я не боюсь, считай, больше года темной тварью пробыл, и ничего, выжил же! Но убивать пусть и нематериальное существо, честно исполняющее свой долг, такое точно не по мне.

Нагруженным осликом… невидимым осликом, я довольно скоро добрался до баронского дома, хозяин которого все еще бодрствовал в ожидании новостей, несмотря на весьма поздний час.

Живую часть моей ноши по его приказу тут же отправили в не так давно разрекламированный мне Гилдом подвал, а мешки с трофеями отправились в выделенные мне покои. Но когда, разобравшись с этими вопросами, Дим предложил разойтись по спальням, я его остановил.

— Сначала допрос. — Я кивнул в сторону двери, ведущей в подвальные помещения особняка, где только что скрылись двое гвардейцев, транспортировавших вора.

— Мид, угомонись, никуда он от нас не денется, — отмахнулся барон, но, заметив, что я не собираюсь идти следом за ним, сам остановился на первых ступенях невысокой, но широкой лестницы. — Ну к чему спешить, сам подумай! Выспимся, допросим его на свежую голову.

— Лия, — упрямо глядя на друга, произнес я.

— Служанка? — непонимающе поморщился Дим. — Она-то здесь при чем? А, боишься, что сбежит? Да и хрен бы с ней! Имущество и деньги ты вернул, троих из четверых воров подколол, что тебе еще нужно?

— Ее нужно найти, — произнес я, одновременно пытаясь придумать, как объяснить переданные мне духом мыслеобразы. Ну не конвертируются они в слова. Вообще!

— Сосед, прекращай, — протянул с тяжелым вздохом барон.

— Ты не понимаешь, Дим, — помотал я головой. — Это очень, очень важно. И чем быстрее мы размотаем этот клубок, тем лучше.

— Да ты можешь толком объяснить, что за вожжа тебе под хвост попала?! — взбеленился мой бывший носитель.

— Мог бы — объяснил, — огрызнулся я и договорил уже мягче и тише: — Правда, Дим. Я не могу перевести это в обычные слова, хранитель еще слишком юн и глуп. Но то, что он мне подкинул при нашей беседе… в общем, с этим нужно разобраться как можно быстрее.

— Ладно, — после небольшой паузы заключил он, разворачиваясь и шагая к двери ведущей в подвалы, — я поверю тебе, Мид, но, если допрос окажется бесполезен, я… в общем, будешь должен за мою бессонную ночь.

— Договорились, ваша милость! — улыбнулся я, шагая следом за бароном.

— Ми-ид! — почти неслышно простонал мой бывший носитель. — Ну хоть ты не издевайся, язва!

— Как прикажет ваша милость.

— Загоняю на тренировке, — рыкнул Дим, но, оказавшись перед тяжелой дубовой дверью, охраняемой одним из гвардейцев, резко сменил тон. — Открывай, Бейнд. И позови Рауша, попробуем пообщаться с добычей нашего гостя.

Боец хлопнул затянутым в перчатку кулаком по груди и, отворив дверь, ведущую в подземелья, резко свистнул. Откуда-то из-за угла донесся короткий звяк боевого снаряжения, и спустя несколько секунд за моей спиной возник еще один гвардеец.

В отличие от Бейнда или того же рыжего Тура Рауш не отличался высоким ростом или мощной комплекцией. Невысокий, жилистый, с абсолютно невыразительным лицом, бывший легионер просто-таки распространял вокруг волны спокойствия. Молча кивнув как мне, так и барону, он буквально обтек нас и, встав во главе получившейся куцей колонны, решительно двинулся вперед, привычно придерживая левой рукой ножны тяжелого палаша. Абсолютно бесшумно. Хм, если я хоть что-то понимаю и правильно оцениваю доставшиеся от Дима знания, перед нами не просто линейный «мул», а разведчик. Горлохват. И тот звяк снаряжения, что мы слышали, вовсе не ошибка гвардейца, а способ обозначить свое присутствие, чтобы, не дай свет, не перепугать сюзерена до инфаркта своим внезапным появлением. Какие заботливые вассалы у моего бывшего носителя, однако!

Дойдя до камеры, где устроили раздетого догола вора, Рауш одним знаком притормозил нас с Димом и, отворив решетку, шагнул к пленнику. Вот только тот, как оказалось, уже очнулся и, едва гвардеец оказался в двух шагах от него, бросился вперед. Отхватил каблуком сапога в лоб и стек по стенке, зазвенев цепью.

Рауш тяжко вздохнул и, так и не сказав ни слова, ухватив железный «поводок», перекинул его через висящий под потолком ролик.

— Бейнд, крути, — неожиданно низкий, практически трубный голос горлохвата разнесся по подземелью и где-то за стеной послышался тихий лязг и скрип. Цепь натянулась, и пришедший в себя вор застонал от боли, когда его тело вздернуло над каменным полом. Дождавшись, пока пленник вынужден будет опираться лишь на пальцы ног, Рауш довольно кивнул. — Бейнд, хорош. М-да, не дыба, конечно, но ведь в поле и такой приспособы не найти. Ваша милость, прикажете начать с малого опроса?

— Давай, — решительно кивнул Дим, так и не пересекший границу камеры. Да и я, честно говоря, не горел желанием заходить за отделяющую ее от коридора решетку.

— Имя, — ровный тон низкого голоса, короткий удар костяшками по лицу. И снова… — Имя…

Бывшему легионеру понадобилось всего десять минут такого вот допроса, чтобы пленник поплыл и перестал плеваться проклятиями и оскорблениями. Собственно, о последних он забыл уже через минуту, когда в ответ на его выпад в сторону Дима Рауш, не меняя выражения лица, просто и незатейливо сломал вору руку, просто вывернув ее из локтевого сустава. Такой намек пленник понял и больше в сторону барона матерно не выражался. А еще через пять минут монотонного допроса на нас полился целый водопад информации. Только успевай вопросы подкидывать.

Из подземелья мы выбрались в полной тишине да так молча и дошли до личных покоев барона. Сна не было ни в одном глазу и, судя по тому, как отреагировал на происходившее в камере Дим, не у меня одного. Средневековые допросы — это гадость!

— Выпьем? — предложил мой бывший носитель, когда мы оказались в гостиной.

— Обязательно, — кивнул я. — И заодно разберем очередную порцию трофеев.

— Согласен, — выдохнул Дим и, подняв со стола колоколец, резко его дернул, вызывая Гилда.

Это будет долгая ночь.

Хорошо быть бароном. Сидишь, потягиваешь себе чаек, а вокруг слуги суетятся, приказы выполняя. И плевать, что уже далеко за полночь. А еще лучше быть местным бароном. То есть единственным титулованным владетелем на ближайшую пару сотен километров вокруг. Тут не то что слуги… получаса не прошло с того момента, как мы с Димом устроились в гостиной, переваривая полученную с незадачливого вора информацию, как Гилд доложил о приходе главы городской стражи. А следом за ним, с интервалом в несколько минут, пожаловал сначала имперский дознаватель, затем предстоятель городского храма, и последним в зал ввалился командор здешнего ландкомандорства Томарского ордена, Томвар Горный, в полном боевом облачении и даже со шлемом под мышкой. Он бы еще на скакуне в гостиную въехал!

Честно говоря, в такой компании я чувствовал себя совершенно неуютно. И не потому, что опасался, будто кто-то из них ткнет в меня пальцем с возгласом: «Темная тварь!» Вовсе нет. Как показал визит в храм, такого исхода мне бояться не приходится. Дело в другом. Все присутствующие в комнате, за исключением церковника, — дворяне. Да и предстоятель Горного Дома по статусу все же не последний служка, хотя и до князей церкви недотягивает. Тем не менее для всех присутствующих, он — равный, в отличие от одного вольного ходока с непредсказуемым прошлым. Это я про себя, если что. И черт бы с ней, с этой разницей в статусе, плевать я на нее хотел. Проблема в том, что в этой компании я даже по делу ничего не мог предложить. По делу, которое искренне считал своим! Меня просто не стали бы слушать, да, собственно, и не слушали. На единственный заданный мною вопрос я не получил ответа ни от одного из присутствующих, почти демонстративно отнесшихся к гостю хозяина дома как к пустому месту. А сделанное мною краткое уточнение к рассказу Дима о событиях прошедшего дня привело лишь к недовольно предупреждающему взгляду с его стороны. После такого афронта я окончательно убедился в том, что рассказывать сидящим за столом людям о том, что кое-как поведал мне дух-хранитель в корчме Биггена, не стоит. Детская обида? Не только. Приглашенные Димом господа весьма отчетливо продемонстрировали свое отношение ко мне. И я ни на секунду не сомневаюсь, что после моего рассказа об общении с хранителем чужого владения эти же самые господа с превеликим удовольствием присоседят одного мутного ходока к тем людям, облаву на которых они сейчас планируют. А что? Больше голов — больше награда. Если же облава не удастся, то умение общаться с чужими духами-хранителями наверняка сделает меня самого козлом отпущения. Сдадут ведь начальству, подарочной ленточкой перевязав, только чтоб свои головы после провала сохранить, и никакой барон Гумп не поможет. В общем, промолчал я… решил сберечь свою шкуру, ну и да, обиделся на них, не без того.

И да, я прекрасно понимаю, что для гостей Дима я не более чем обычный ходок, которому в присутствии столь видных особ предписано молчать в тряпочку и не отсвечивать. Но черти бы драли обычаи и правила, которые сами эти господа соблюдать не собираются! Я тоже гость в доме барона, официально принятый, между прочим, и если уж судить строго, то демонстративный игнор со стороны прибывшей компании прежде всего роняет тень на репутацию самого Дима. Вроде как: «Пусть этот новоиспеченный барон считает, что поднял тебя до нашего уровня, но мы-то зна-аем…»

Я бы, наверное, даже мог поверить, что Дим просто не понял этой демонстрации, если бы мое собственное понимание разыгрываемой гостями пантомимы не было «наследием» памяти моего бывшего носителя. Вурм многому учил своего внука, и подчас преподаваемые ему науки напрочь выбивались из списка дисциплин, кои любой ходок должен освоить в совершенстве. Так было и с этикетом… муторная наука, особенно если учесть, что старик учил не просто правильно кланяться и держать вилку, но распознавать во всех этих расшаркиваниях и экивоках все вкладываемые в них смыслы. И учил на совесть, как делал все, за что брался. Посему я ни на миг не сомневаюсь, что посыл гостей до моего бывшего носителя дошел так же быстро, как и до меня. И реакция Дима совсем не порадовала. Точнее, ее отсутствие. По сути это значило, что он проглотил безмолвное «фи» новоприбывших… и отказался поддержать своего гостя. Меня то есть.

Впрочем, пусть это останется на совести самого барона и его высокого собрания. Молча слушать прожекты и планы этой компании мне уже просто осточертело. Тем более что, судя по некоторым репликам, делать что-то прямо сейчас они явно не собираются, и мне это совершенно не нравится. Ну точно, пошли обсуждения по второму кругу!

— Барон, вы уверены в этих сведениях? — Поджарый, словно гончая, глава стражи вперился в хозяина дома тяжелым взглядом.

— Абсолютно, — кивнул Дим.

— А не мог этот ваш воришка себя оболгать? — ровным, безэмоциональным тоном, напомнившим мне Рауша на допросе, спросил дознаватель. — Все же опрос с применением силы — вещь неоднозначная, а?

— Не мог, заверяю вас сударь Пилам, — мотнув головой, откликнулся барон и резко, неприятно усмехнулся. — Господа, может, хватит ходить вокруг да около? Я понимаю, вам трудно поверить, что в нашем молодом городе могла появиться подобная зараза, но уверяю, вор не лгал.

— И все же… — пряча руки в рукавах дзимарры, самым мирным тоном произнес священник. — Похищение людей — это очень серьезное обвинение, господин барон.

— Знаете, святой отец, если бы вор на допросе брал на себя вину за все кражи и грабежи, совершенные в Горном со дня его основания, я бы, пожалуй, согласился с мнением господина дознавателя. Но признание в похищении людей? Да Раушу пришлось бы превратить его в кусок окровавленного мяса, чтобы добиться ТАКОГО самооговора! Тем не менее, если желаете, можете наведаться в подземелья и взглянуть на пленника своими глазами. Он жив, почти здоров, если не считать пары синяков и одного перелома, и вполне адекватен.

— И будучи во вменяемом состоянии, он признался в якшании с порождениями Тьмы? — фыркнул глава стражи. — Бред!

— Вы невнимательно слушали, должно быть? — холодно бросил Дим. — Мы взяли этого вора, чтобы допросить его о судьбе одного-единственного человека, представляющего определенный интерес для моего гостя. И лишь в ходе самой беседы случайно — подчеркиваю, случайно — выяснилось, что банда этого идиота промышляет не только охотой на удачливых ходоков, но и торговлей людьми. А кто в нашей благословенной империи интересуется подобным товаром? Только темные. Разве я в чем-то не прав?

— Ваш гость определенно везучий человек, господин барон, — недовольно проворчал дознаватель, — только появился в Горном и сразу вляпался в такую кучу дерьма, какую до него в городе и не находил никто.

— Сударь Мид определенно везучий ходок, — согласился Дим, посмотрев в мою сторону аккурат в тот момент, когда я, добравшись до выхода из комнаты, коснулся ладонью дверной ручки. И весьма выразительный взгляд бывшего носителя все же вынудил меня притормозить. — И именно поэтому он пришел в город не с пустыми руками, а с солидной добычей, выручка за которую и послужила предметом интереса для моего пленника и его подельников. Сколько ты выручил за выход, Мид?

— Если считать плату за шкуры гумпов, до сих пор, кстати говоря, не отданную мне твоим мажордомом, получится тысяча восемьсот золотых… с хвостиком, — пожав плечами, ответил я.

Гости Дима переглянулись.

— Тьма! По-моему, я занимаюсь не тем делом, — ошеломленно протянул глава стражи под смешок Томвара.

Ну да, уж кто-кто, а молчаливый командор прекрасно знает, какими суммами оперируют ходоки. Не зря же он в свое время так активно расспрашивал Дима о быте вольных охотников на темных тварей.

— А я склоняюсь к мысли, что члены городского совета даром едят свой хлеб, — куда-то в сторону сообщил дознаватель. — Они же постоянно ноют об остсутствии денег, и это при том, что один только налог на добычу ходоков мог бы удвоить ежемесячные поступления в казну.

— Ходоки платят налог с чистого дохода, сударь Пилам. А он не так велик, как вам кажется, — произнес Дим, вступаясь за бывших коллег. — К вашему сведению, лишь один недельный выход в Пустоши при правильной подготовке обходится в добрую сотню золотых, и то если не считать стоимости соответствующей одежды, оружия и информации. Только расходники. К тому же далеко не каждый выход приносит настоящий доход. Кому-то не везет с искомыми травами или тварями, кто-то теряет в сражении с искаженными броню… так что не все так радужно. В случае Мида да, охота была удачной. Но, боюсь, если бы не наше с ним знакомство, доход от этого выхода у него был бы куда меньше. На тысячу сто двадцать золотых, если быть точным. Именно в эту сумму уважаемый Гилд оценил добытые и выделанные им шкуры гумпов, которые я согласился выкупить у сударя Мида по старой дружбе, так сказать.

— А-а… понимаю, — дознаватель кивнул. — До меня доходили слухи, что ваша милость крайне недоброжелательно относится к людям, промышляющим в его землях.

— Именно так, — согласился Дим. — И не вы один слышали что-то подобное. Но с Мидом нас связывает старое товарищество, к тому же он просто не знал, что охотится на моих землях. Именно поэтому я решил выкупить у него трофеи с Гумповой реки. Представьте, какова была радость подельников ныне сидящего в подземелье вора, когда осведомитель сообщил им, что ходок, притащивший в город целый мешок шкур бесхвостых выдр, не просто не лишился своей добычи, но вовсю гуляет в компании с бароном, который, вообще-то, и должен был эту самую добычу у него отобрать?

— Ну, по крайней мере, это объясняет поспешность их действий, — задумчиво произнес Томвар, пожалуй впервые с момента сбора этой компании решивший открыть рот.

— Вор так и сказал, — кивнул Дим. — Их компания решила, что уж своего друга-собутыльника я точно не стал бы записывать в браконьеры и, скорее всего, честно расплатился за добытые шкуры. На эту выручку они и позарились. А заодно, если удача им будет благоволить, решили и самого Мида продать. Не свезло…

— Об этом моменте разговор у нас еще будет особый, — зыркнул в мою сторону глава стражи, явно недовольный тем, что в его городе некто ушлый прибил аж трех человек разом. Пусть те и были конченой швалью. В ответ я лишь пожал плечами. Сейчас угрожающий тон стражника меня вообще не волновал. И без того беспокойства хватало.

— Как только решите вопрос с похищенными, я к вашим услугам, господин центурий, — растянув губы в улыбке, ответил я.

Глава стражи зло прищурился.

— Судари мои, мы слишком отклонились от основной темы нашей беседы, — поспешил вставить свои два медяка церковник. — И не надо так смотреть на господина Реданерга, Альвис! Он прав, вопрос смерти трех канувших во тьму грешников можно обсудить позже. Сейчас же нам нужно решить проблему пробравшихся в город темных. И чем быстрее, тем лучше.

— Предполагаете, это так просто, святой отец? Неделя-другая, и стража притащит колдунов к ступеням храма, так, по-вашему? — огрызнулся стражник.

— Неделя?! — Сухощавый священник неожиданно выпрямился, словно кол проглотил, и ожег центурия гневным взглядом. — Да вы оптимист, господин Альвис! Сутки. У нас есть сутки, максимум! В противном случае эти испражнения Тьмы прознают о случившемся и сбегут или затаятся так, что их будет просто не найти. Но если вы думаете, что это худшая из бед, то я вас разочарую. Потому как в случае такого исхода в город прибудет Трибунал. Найдет он колдунов или нет, но свою вечную епитимью за разгул черноты прямо в черте города мы с вами точно получим. Вместе со всем городским советом. И не надо так усмехаться, сударь Пилам. Если считаете, что сюрко с императорским гербом защитит вас от гнева Церкви, спешу развеять столь опасное заблуждение. В клетке повозки, везущей грешников на покаяние, вы будете сидеть рядом со мной и центурием… если, конечно, император в великодушии своем не решит заменить вам вечную епитимью на бессрочную каторгу в каменоломнях Ледянника.

— Не горячитесь, брат мой, — тихо проронил Томвар, отчего священника передернуло. Зато заткнулся обличитель визгливый. Ну да, он же не из клира пресвитера Меча, ему такое… формально верное обращение от рыцаря, пусть даже и целого командора Томарского ордена, все равно что генерал-майора майором обозвать. Невместно ж! — Все мы прекрасно понимаем, с чем имеем дело и какие последствия могут нас ждать в случае провала. Вопрос в одном: что делать, чтобы этого самого провала не допустить? Иными словами, судари, давайте-ка обсудим конкретные шаги по поиску и отлову колдунов…

Вот тут я чуть не взвыл. Но справился с собой, лишь скрипнув зубами… и отвесил присутствующим неглубокий поклон.

— Боюсь, здесь моя помощь не пригодится. Вряд ли обычный ходок сможет подсказать что-то дельное. — Я постарался, чтобы в моем голосе было как можно больше дружелюбия и как можно меньше сарказма. — Посему откланяюсь. Всего хорошего, судари… святой отец.

И, не дожидаясь возможного оклика Дима, слинял из гостиной. Сил моих больше нет. Не хотят понять, что действовать нужно срочно, — не надо. Справлюсь сам. Ночь и тень мне в помощь!

Для человека без знакомств и связей отыскать в спящем ночном городке посыльного, готового ломиться в дом добропорядочного обывателя, поднимая на ноги всех его домочадцев и соседей, — задача практически нереальная. И не надо вспоминать люмпенов и маргиналов трущобного квартала! Там и днем-то потенциального работодателя скорее прирежут, чем ему удастся найти человека, согласного заработать пару серебряных монет честным трудом. Вот за эту самую пару монет и прирежут.

Пришлось придумывать маскировку и лезть на рожон самому. А это риск… как бы я ни рядился в одежды одного из убитых мной бандитов, шанс на то, что мою рожу узнают, оставался весьма велик. Пришлось поглубже натянуть капюшон и немного поиграть с тенями, скрывая лицо. И ведь получилось! По крайней мере, глянув в небольшое зеркало, что висело в выделенной мне Димом комнате, рассмотреть черты собственного лица я так и не сумел. Игра теней, что тут еще скажешь!

Порадовавшись этому почти спонтанному изобретению, я схватил рейдерский посох и, открыв окно, выскользнул через него на удобный, довольно широкий карниз, опоясывающий внутренний двор на уровне третьего этажа. М-да, спасибо прорезавшемуся таланту акробата, потому как кажется мне, что в прошлой жизни я бы на такой шаг ни за что не решился. Впрочем, я и людей тогда вот так вот лихо не резал… по-моему. Но это, скорее всего, уже «наследство» Дима.

Я тряхнул головой, избавляясь от несвоевременных мыслей, окинул взглядом скупо освещенный парой алхимических фонарей двор и, позволив своему телу раствориться в темноте, скользнул по карнизу. Вперед, к приключениям, чтоб их пустым ведром да коромыслом!

Бег по улицам Горного запомнился мне чередой смазанных картинок. Мелькающие мимо смутно белеющие в темноте пятна свежеоштукатуренных стен домов, темные провалы узких безлюдных переулков, яркие пятна редких фонарей на широких «приличных» улицах и еще более редкие силуэты гостей Веселого квартала… ну и тех, кто вышел на ночной промысел. Эмиссары трущоб в деле, так сказать.

Но отвлекаться на них я не стал. Во-первых, не мое дело, а во-вторых, в воздухе уже тянет предрассветной свежестью, а значит, времени у меня осталось не так чтобы много. Нет, если бы я наткнулся на трясунов за работой, то не поленился бы помочь их жертве, но повезло. Им или мне, это уже другой вопрос.

В общем, до места назначения я добрался без особых приключений и довольно скоро. Перемахнул через ограду и, обежав нужное мне здание вокруг, изо всех сил затарабанил в неприметную, но прочную дверь черного входа. Минута, и в окне второго этажа мелькнул свет лампы, метнулся из стороны в сторону, осветил уже другое окно, а еще через минуту я услышал, как загрохотал дверной засов.

— Ну? — раздался хриплый со сна голос хозяина дома, доверчиво распахнувшего дверь во всю ширь.

— Господин! Скорее одевайтесь и бежим. Нас ждут в известном вам доме. Это срочно! — протараторил я, изображая сипение сбитого от быстрого бега дыхания.

— С ума сошел?! — взрыкнул было хозяин дома, но осекся и, опасливо оглянувшись куда-то в темноту коридора за своей спиной, зашипел яростным шепотом: — Какое «бежим», когда до рассвета еще не меньше часа?! Твои хозяева совсем оборзели?! Я им что, мальчик на побегушках?

— Они мне такие же хозяева, как тебе, отрыжка Тьмы! — тем же злым шепотом отозвался я. — Не хочешь идти — не надо. Потом не жалуйся, когда Трибунал за яйца подвесит!

— Как-кой Трибунал?! — дал петуха мой собеседник, и от него явственно повеяло страхом.

— Тот самый, который будет тебя судить, — фыркнул я, все так же не повышая голоса. — Глава стражи явился к барону, вместе с ним имперская ищейка, командор томарцев и… священник Горного Дома. Стража уже поднята по тревоге и вот-вот начнет облаву, а железнобокие к утру возьмут город в кольцо, чтоб отлавливать бегущих крыс.

— А-а… а я здесь при чем? — почти проблеял здоровяк, позвякивая лампой.

— А ты думаешь, с кого они начнут?! — произнес я, пристукнув пятой посоха о дубовую ступеньку лестницы.

— И что делать? — От страха толстяк, кажется, совсем потерял голову.

— Идти со мной. Получишь блокаду на разум, и ни одна тварь ничего из твоей тупой башки не вытащит! — рявкнул я. — Хоть пусть всем клиром литургию служат!

— Ты… ты как со мной разговариваешь?! — явно поняв, что теряет лицо, попытался хорохориться мой собеседник.

— Как с трусливой скотиной, о которой кто-то решил проявить заботу, — фыркнул я в ответ и договорил все тем же дурацким полушепотом, разбавив его нотками злой зависти: — В отличие от некоторых, которые «еще могут пригодиться в дальнейшей работе», мне придется сматывать удочки немедленно. Причем такими путями, каких я даже тебе, мешок сала, не пожелал бы! Давай! Чего встал?! Бегом!

Мужик вздрогнул, помотал башкой и припустил по коридору так, что только обтянутые белыми портками ляжки засверкали да просторная ночная рубаха надулась эдаким парусом. М-да, я уже говорил, что местная мода меня убивает? Так вот, здешнего варианта пижам и нижнего белья это тоже касается. В первую очередь я бы даже сказал.

Страх неплохо повлиял на скорость сборов моего собеседника. Не прошло и пяти минут, как, закутавшись чуть ли не по самые брови в темный плащ, надвинув на глаза широкополую шляпу, он вывалился из дома, с грохотом захлопнул калитку в воротах и вышел на улицу, оказавшись аккурат под потухшим фонарем. Да-да… здесь, оказывается, тоже водятся люди, обожающие воровать лампочки… точнее, алхимические лампы. Но я ж ее обязательно верну! Вот поговорю с дядечкой без присмотра духа-хранителя его владения и сразу же верну. Честное слово.

Удар! И кряжистый толстяк оседает наземь, чтобы прийти в себя спустя всего каких-то четверть часа в знакомых мне по недавним приключениям развалинах какой-то времянки в трущобах. Тел моих вчерашних противников там, кстати говоря, уже и не наблюдается.

— Ну, здравствуй еще раз, уважаемый Бигген. Поговорим о делах твоих скорбных? — развеяв маскировку и скинув с плеч плащ незадачливого нападавшего, протянул я, глядя в соловеющие глаза пленника.

Корчмарь моргнул, приходя в себя, и, сфокусировав на мне взгляд, неожиданно громко икнул.

— Ч-что вам надо? Где я? — Бигген попытался шевельнуться, и петля на его шее ожидаемо затянулась, отчего пленник захрипел. Но дергаться перестал.

— Давай ты не будешь играть в идиота, — предложил я, усаживаясь на обломок балки в метре от спеленатого по рукам и ногам трактирщика. — И просто честно ответишь на мой вопрос. Итак, где Лия?

— Я… я не понимаю, о чем вы, — после недолгой паузы произнес Бигген.

— Говорю же, оставь маску дурачка для Трибунала, — покачал я головой. — Со мной этот фокус не прокатит. Трудно, знаешь ли, поверить в идиотизм человека, придумавшего столь изящный план грабежа собственных постояльцев под прикрытием духа-хранителя владения.

— Я не пони… — Схлопотав каблуком сапога в челюсть, корчмарь осекся.

— Зря, — вздохнул я. — Что ж, давай я разъясню ситуацию, а ты тем временем подумаешь над моим вопросом и вспомнишь на него ответ. — Итак. Некоторое время назад в строящемся Горном появился немолодой уже, солидный отставной «мул», решивший открыть в новом городе не менее солидное заведение, где можно хорошо поесть и вдосталь отдохнуть между выходами в искаженные земли. Идеальная гостиница для ходоков. А уж тот факт, что легионер очень постарался сделать ее полноценным владением, еще больше поднял статус заведения как безопасного места. И ведь оно действительно было таковым. Дух-хранитель обеспечивал безупречную репутацию и давал вполне серьезную гарантию безопасности гостям. А привечаемые скидками стражники, чуть ли не ежевечерне ужинающие в обеденном зале этого солидного заведения, одним своим видом усмиряли излишне вспыльчивых гостей. И все было бы замечательно, если бы не одно «но». Часть постояльцев этой замечательной корчмы, в подавляющем большинстве своем являющихся новичками в Горном, порой… исчезают. Да, владелец заведения утверждает, что они, расплатившись за постой и забрав свои вещи, отправляются на очередной выход, ну а то, что этих ходоков потом никто нигде не видел, так… Пустоши — весьма опасное место. Верно? И может быть, такая идиллия продолжалась бы еще не один год, если бы в один прекрасный день на пороге этой корчмы не появился очередной ходок с удивительно богатой добычей. И пусть часть ее была представлена шкурками гумпов, которые, как известно каждому жителю города, местный барон обязательно изымет в свою казну, это было только в плюс. Ведь корчмарь таким образом без всяких расспросов и потерь времени опознал в госте новичка, никогда прежде не бывавшего в Горном. Осталась лишь самая малость: дождаться, пока ходок совершит все положенные представителю его братии ритуалы, а после подловить бедолагу в каком-нибудь переулке, чтоб не устраивать бойню в доме и не подставляться под гнев собственного духа-хранителя и… присвоить себе его имущество, тем самым враз отбив стоимость половины корчмы как минимум. Мне вот только одно интересно… почему ты не остановил своих подельников, когда увидал меня в компании того самого барона Гумпа? Жадность глаза застила, когда понял, что тот решил честно расплатиться за шкурки гумпов, или просто не успел?

— Бред! — тихо произнес Бигген, кажется ни разу даже не моргнувший за время моей речи, но изрядно сбледнувший с лица.

— Это могло бы звучать бредом, если бы последний из четверки твоих подельников не сидел сейчас в подвале городского владения означенного барона и не изливал душу внимательно слушающим его хозяину дома и его гостям. Да-да, ты правильно понял. Именно я вытащил тебя из корчмы, и клянусь: ни словом не врал, когда говорил, что в гости к его милости спешно прибыли глава стражи, имперский дознаватель, командор томарцев и предстоятель Горного Храма. — Я развел руками. — И в свете услышанного мною от недоумка, обживающего баронские подземелья, полагая, что Лию ты сдал туда же, куда сдавал всех ограбленных ходоков, я и задаю тебе так интересующий меня вопрос: кому ты отдавал живой товар?

— Понятия не имею, — с каким-то непонятным облегчением выдал Бигген и кивнул на рейдерский посох, по-прежнему лежащий в моей руке. — Это тебе нужно спрашивать у Некуса, я не знаю, куда он девал оглушенных. Я предлагал бросать их в Пустошах на волю Света, но он заявил, что это разбрасывание деньгами. И кому и куда он сбывал тех бедолаг, я не знаю!

— Соскочить хочешь? Понимаю, — кивнул я. — Доказать твое участие в исчезновении гостивших в корчме ходоков — задача нереальная, а отвечать за попытку моего ограбления это совсем не то, что гореть на костре за якшанье с темными. Ты же на это рассчитываешь? Зря. Видишь ли, я наверняка знаю, что свою служанку ты сдал темным лично. Сам. Не веришь? Очень-очень зря. У задней калитки в твое владение до сих пор чувствуются эманации твоего удовлетворения, ее страха и чьего-то предвкушения, от которого так и веет Тьмой. И мне одного этого достаточно, чтобы устроить тебе жаркий костер.

— Я чист перед Трибуналом и никогда не якшался с темными! — выплюнул Бигген, справившись с собой. Вот только в глазах корчмаря я явно прочел некоторое сомнение. Ну да, а как еще он мог отреагировать на мои слова об учуянных эманациях?

— А при чем здесь святые отцы? — пожал я плечами. — Пытки я и сам тебе организую, если не признаешься, а уж очистительный костер и вовсе не проблема. Вон сколько здесь деревянного хлама, собрать его в кучу, и готово аутодафе. Так что не вижу сложностей.

— Ты не посме…

— Не посмею? — изумился я и позволил своему телу медленно раствориться в темноте. А когда проявился вновь, оскалился в лицо побелевшему как полотно корчмарю. — Твоего Некуса я разделал прямо здесь, на этом самом месте, как и двух его помощников. А четвертого, сидевшего в твоей корчме на мешке с моим имуществом, утащил в подвал барона так, что даже дух-хранитель твоего владения не ворохнулся. Глупый трактирщик, у тебя ведь очень маленький выбор. Ответить на мой вопрос и отправиться домой, трясясь в ожидании визита стражи, но, имея некоторые шансы вывернуться из лап Трибунала… или помучиться, выложить все, что знаешь, и сдохнуть в огне. Итак, каков будет твой положительный ответ на мой вопрос?

— Ты… ты — демон! Темная тварь! — прохрипел, задергавшись в путах, корчмарь, но схлопотал мощный удар по ребрам и застыл на месте.

— Я в корне не согласен с этим определением, знаешь ли, — покачав головой, вздохнул я в ответ, извлекая из-за спины один из реквизированных у бандитов ножей. И улыбнулся. — Но… не могу не признать, твое упорство меня даже радует. Знаешь, в наше время так трудно найти подходящий материал для тренировок… хлипкие людишки пошли. Только начинаешь с ними работать, как они сразу проявляют совершенно ненужную тягу к сотрудничеству и готовы отвечать на любые вопросы. Даже на те, ответы на которые им неизвестны, представляешь? Ну никакой силы воли! И как прикажешь оттачивать мастерство допроса, когда материал еще до первого прикосновения стали выдает все и вся? Ну да ладно, это лирика, так сказать, жалоба непонятого гения. Приступим к работе, пожалуй. Да… вопрос ты знаешь, так что мучить тебя болтовней я больше не буду. Станет совсем невмоготу, ответишь на него, и я остановлюсь. Угу? Надеюсь только, что ты продержишься подольше. Как я уже сказал, мне нужна практика.

Пока я срезал с Биггена одежду, он молчал. Но стоило в процессе избавления пленника от порток «случайно» прикоснуться кончиком ножа к его «мужской гордости», как корчмарь взвизнул.

— С ума сошел?! — возмутился я. — Ты чего под руку пищишь? А если бы я от неожиданности прямо сейчас твои «колокольчики» отрезал?! Это ж, вообще, финальная стадия, после такого ты б тут в три минуты кровью истек… Не мешай работать, придурок!

— Я скаж-жу, скажу, скажу-скажу-скажу…

— Тьфу ты, пропасть! — Я воткнул нож в землю и сплюнул. — Опять! Совсем измельчал народ. Ну? Говори уж, отрыжка бредня.

— А ты меня действительно отпустишь? — дрожащими, синими губами прошлепал Бигген.

— Пф! А что, мне есть выгода от твоей смерти? — пожал я плечами. Эх, мухлевать так мухлевать. — Или ты представляешь какую-то угрозу? Смешной корчмарь, что ты можешь? Сдать меня церковникам? Ха! Было уже такое, и не раз. И вот ведь какая странность: доносчики помирают, иногда даже вместе с ищейками церкви, а я до сих пор жив. Чего и тебе желаю. Да и вообще, кое в чем я согласен с покойным Некусом: людьми и деньгами разбрасываться негоже. И кто знает, когда и как мне может пригодиться знакомство с одним ушлым корчмарем, а?

— Если я переживу допрос у имперского дознавателя, — буркнул Бигген, поразительно быстро приходя в себя.

— Ты умный, выкрутишься, — вновь блеснув клыками, отозвался я. — Итак, я внимательно слушаю ответ на мой вопрос. Зачем и кому ты сдал девчонку?

— Она подслушала мой разговор с Некусом насчет… тебя. Пришлось избавляться, — выдохнул корчмарь и, заметив мой вопросительный взгляд, продолжил: — Я отдал ее Риберту Синему, это заезжий торговец алхимическим добром. У него своя лавка на рынке… под синим треугольным флажком без герба.

— Что замолчал? — ткнув мыском сапога в бок корчмаря, спросил я. — Продолжай рассказ. Сколько у него людей, где живет, с чьими караванами ходит?

— Свой у него караван. Даже два. Раз в неделю курсируют меж Горным и Майном. А оттуда уходят куда-то вглубь владения герцогства Зентра. Здесь, в Горном, живет в трехэтажном доме на Северном подъеме, там он один такой, не ошибешься. У Риберта есть свой отряд охраны. По виду бывшие наемники или профессиональные охранители. Большая часть сопровождает караваны, но трое бойцов всегда при нем. Все.

— А сейчас хоть один из караванов Синего здесь? — уточнил я, и Бигген еле заметно вздрогнул, тем самым выдав себя с головой. Ну не сволочь, а? — Понятно. Спасибо, корчмарь.

Нож вошел в тело без единого звука и почти без сопротивления, только шкрябнул легонько по ребру. Выдох, и разрезанное сердце, дернувшись, замерло, а глаза Биггена остекленели. Выудив из поясной сумки один из флакончиков, я опрокинул его содержимое на рукоять оставленного в ране ножа и, поднявшись на ноги, растворился в тенях, не испытывая ни сожаления, ни неприятия от только что совершенного хладнокровного убийства. Не в первый раз, между прочим. Может, это тоже влияние Дима?

Да, я не собирался оставлять эту тварь в живых, и совесть меня за это убийство грызть точно не будет. Бигген ведь действительно имел все шансы вывернуться из-под суда Трибунала, а может, и от светского правосудия ушел бы. Приказы от него получал только покойный Некус, остальные бандиты и понятия не имели, что цель для очередного нападения им указывает некий корчмарь. Если верить показаниям мерзавца, сидящего сейчас в подземельях Дима, Биггена эти торговцы живым товаром рассматривали исключительно как человека, дающего приют их компании на время «акций», и… скупщика вещей, снятых с их жертв.

Честно говоря, если бы не ворох образов, переданных мне духом-хранителем корчмы, я бы тоже вряд ли докопался до истины. Но молодой дух во время нашего короткого общения просто завалил меня картинками-воспоминаниями о событиях и разговорах, оставлявших у него ощущение неприятия. Смысла этих бесед он не понимал, как и подавляющее большинство хранителей, но вот их «привкус»… тут духов обмануть сложно. Вот бедолага и пожаловался тому единственному, кто готов был его выслушать. А я, из этих жалоб, продемонстрированных в виде воспоминаний, почерпнул нужную информацию вроде нескольких весьма откровенных разговоров Биггена с Некусом, проводившихся ими с глазу на глаз.

Отсюда же, кстати, и уверенность в том, что корчмарь сам сдал свою служанку темным. Про мое чутье, якобы позволившее понять происшедшее, я этому уроду солгал. А вот дух-хранитель его владения действительно почуял близкое присутствие кого-то, крайне ему неприятного, аккурат в тот момент, когда Бигген чуть ли не волоком «провожал» Лию к задней калитке в стене своего владения. Именно туда, где дух ощущал эманации тьмы, «вкус» которых так ему не понравился. И об этом он мне тоже сообщил.

И вот такую тварь, как Бигген, я должен был пожалеть? Да к черту! Если на свете существует настоящее материализованное зло, то это не твари Пустошей, которые, хоть и отличаются повышенной агрессивностью и склонностью к каннибализму, но все же больше похожи на зараженных и мутировавших под воздействием неизвестной гадости, обычных животных. А вот такие люди, как Бигген… внешне добропорядочные, любезные и благообразные, но при этом готовые продать все и вся, и не гнушающиеся убивать людей десятками за пригоршню желтых металлических кружков, да, они — настощее зло. На мой взгляд.

Работу с неизвестным мне Рибертом я решил начать с его лавки на рынке. Охрана? Городскую стражу я обойду тенями, а наемников самого торговца… собственно, ради их допроса я туда и иду. Не ломиться же мне сразу в дом купца, где может оказаться и вся его охрана, правильно? Я, конечно, отморозок, но не настолько, чтобы соваться под арбалетные залпы… по крайней мере, без должной подготовки. С другой стороны, если оставленная в лавке охрана не в курсе, где Риберт держит пленников, мне придется пойти по цепочке дальше, и она вполне может закончиться допросом самого купца. Но я надеюсь, что до такого не дойдет. Почему? Потому что я не верю в то, что охрана не при делах. Это контрабанду можно провести так, что охраняющие караван бойцы ничего не заподозрят. А вот человека или тем более нескольких… дудки! Ведь на протяжении всего пути пленников нужно кормить, поить, выносить за ними дерьмо, в конце концов. И делать это все втайне от охраны каравана?! На протяжении нескольких дней, если не недель?! Бред полнейший.

Ночной рынок Горного произвел на меня удручающее впечатление. Почему-то, скользя меж пустых прилавков и поскрипывающих на ветру ставень запертых лавок, я все время ощущал себя так, будто иду по давно опустевшему городку, пережившему апокалипсис. Не хватало только мусора, летящего меж лавками. Зато в окружающей тишине, иногда прерываемой свистом ветра и хлопаньем неснятых матерчатых навесов, шаги нарядов городской стражи были слышны издалека, что позволяло мне легко избегать встречи со служителями закона в узких проходах меж пустыми прилавками.

До добротной лавки под синим флагом, расположившейся в рядах приезжих купцов, я добрался, когда небо на востоке уже начало светлеть. И этот факт заставил меня поторопиться. Короткий стук в дверь… тяжелые шаги по скрипучему полу. Лязг замка… Удар!

Охранник закатил глаза и начал заваливаться прямо на меня. Пришлось его придержать и, замерев на месте, прислушаться к царящей вокруг тишине. Нет, вроде бы никто ничего… или никого и ничего. Осторожно усадив потерявшего сознание бойца прямо на пол, я аккуратно закрыл входную дверь и, не теряя времени, двинулся вглубь лавки. Пусто.

Хм, что ж, чего-то подобного стоило ожидать. Флаконы с эликсирами — не слишком габаритный груз. Его на ночь можно и в более надежное место убрать, а не хранить в хлипкой лавке. Но за порядком нужно следить, а потому присутствия одного-единственного охранника в пустом павильоне вполне достаточно. Просто на всякий случай. А то ведь конкуренты не дремлют, могут и красного петуха пустить. Оно, конечно, невелик убыток от сгоревших деревяшек, но лучше без него обойтись. Что ж, мне это только на руку. Где там наш бедолага?

Как ни удивительно, но охранник, боец, бывший наемник, оказался хлипче Биггена. С ним мне даже «колдуна» и «темную тварь» разыгрывать не пришлось. Хватило одного укола ножом за ухом так, чтобы кровь по шее побежала. Ощущение теплой струйки этой алой жидкости, затекающей под доспех, оказывается, развязывает язык не хуже угроз и пыток. И слава Свету, что я догадался допрашивать бедолагу именно о хозяине каравана, его приказчиках, охране и похищенных людях, а не о колдунах. Потому как, едва задав вопрос о магических умениях людей Рибера, я получил медленно остывающий труп охранника. А ведь он только-только начал отвечать! М-да, как-то я такого не ожидал. А ведь сам недавно выманивал Биггена из дома под предлогом того, что хозяева Некуса, дескать, зовут его для установки блокады на мозги. Напророчил, называется…

Впрочем, есть во всем этом и хорошая сторона. Во-первых, очевидно, что подобная защита разума далеко не совершенна. Иначе бы охранник сдох еще в тот момент, когда я задал вопрос о месте содержания похищенных людей. А такие ошибки противника всегда радуют, ибо свидетельствуют о том, что он не так уж предусмотрителен. А во-вторых, у меня нет никакой необходимости соваться в находящееся под охраной жилище Риберта и устраивать там бойню, поскольку купец вовсе не держит «живой товар» в подвале арендованного дома. Нет, для этой цели ушлый торговец использует одну из пещер в дне пути от города, недалеко от места, где по вечерам останавливаются практически все караваны. Умно, удобно и неприметно. Проще вывозить похищенных из города по одному и прятать их в пещерах, а потом уж грузить в караван хоть целыми партиями. Не удивлюсь, если подобные тайники для живого товара у Риберта разбросаны по всему пути следования, от Горного до Майна и дальше.

Что ж… на востоке уже алеет восход, а значит, мне пора в путь. Как раз и ворота скоро должны открыться.

Вопреки моим ожиданиям, компания Дима не стала тянуть кота за хвост и все-таки начала действовать. Об этом свидетельствовали удвоенные патрули на улицах и замелькавшие на стенах стражники, прежде предпочитавшие торчать исключительно на смотровых площадках городских башен. Уж не знаю, для чего им понадобилась такая демонстрация сил, но… хоть что-то. Не удивлюсь, если Горный и в самом деле уже окружен кнехтами и рыцарями местного ландкомандорства Томарского ордена.

А вот закрытые ворота города-форта меня обескуражили. Зато сразу стало понятно: городские власти решили устроить охоту на лису в ее собственной норе. А что? Выходы перекрыты, а значит, если темные вздумают бежать, им придется либо идти на прорыв, либо пытаться перебраться через стены. А там стражники… и ручаюсь, подмога к ним подойдет моментально. В общем, классическая западня. Вот только интересно, а как они собираются выкуривать темных из их убежища… и знают ли, вообще, на кого именно охотятся? Ведь допрошенный нами в подземельях подельник Некуса так и не назвал имен своих «работодателей». Может, святоша смог сломать его кривую защиту и Рауш вытряс из бандита нужную информацию? Хм… Ну не просто же так патрульные присматриваются к некоторым прохожим?

Как бы то ни было, думаю, небольшая подсказка на всякий случай Диму и его людям не повредит. Вот только подать ее нужно так, чтоб не оказаться под домашним арестом в доме барона. Ни на секунду не сомневаюсь, что о моем «английском» уходе господам уже известно, а чего ожидать от властей предержащих, когда на кону такая ставка, как планируемая ими операция по отлову темных, и так понятно. Тактика «держать и не пущать» придумана не сегодня и не вчера. Так что стреножить подозрительного и слишком своевольного ходока, чтоб не путался под ногами, пока большие дяди будут заниматься большими делами, им сам бог велел. Или Свет, говоря здешним языком.

Остановившись у входа на рыночную площадь, я чуть посторонился, пропуская мимо въезжающую телегу, и замер на месте, заметив возню на противоположной стороне уже порядком оживленной улицы. Утро наступает, самое время для начала торговли и покупки свежайших продуктов, что должны вскоре стать завтраком на столах обеспеченных горожан. Неудивительно, что перед рыночными воротами такое столпотворение. И происшествия, требующие внимания стражи, в это время тоже не редкость.

Но, присмотревшись к происходящему, я понял, что ошибся. Ловлей очередного воришки здесь явно не пахло. Поваленный на брусчатку, матерящийся в голос человек, которого вязали стражи, своим снаряжением и пропыленным плащом больше походил на опытного ходока, нежели на обитателя городского дна, вышедшего на утренний промысел по чужим карманам. А еще, один из стражников сжимал в руке явно отнятый у задержанного посох. Весьма знакомый, рейдерский посох… Совпадение? Не верю! Скорее похоже на то, что в своем желании «держать и не пущать» власти города решили пойти несколько дальше, чем я смел предположить.

Тень приняла меня как родного. Плащ, почти такой же, как у невезучего коллеги, ставшего жертвой патруля, я тут же свернул в небольшую скатку и, утрамбовав его в рюкзак-заплечник, окинул взглядом трофей, снятый мною с убитого Некуса. Подумал, покрутил головой, да и спрятал приметный посох, попросту запихнув его в щель дощатого забора у ближайшей приличной лавки, мысленно пообещав себе вернуться за ним, как только выполню план с отправкой подсказки Диму. Ну да, может быть, я не доволен поведением человека, которого считал другом, но… поступить иначе было бы откровенной подлостью. Личное — это личное, а дело — есть дело. И нет, поступаю я так вовсе не потому, что подобно подавляющему большинству местных жителей уверен в существовании неких жутко темных гадов, которые видят смысл жизни в причинении зла окружающим, а потому, что терпеть не могу тварей, зарабатывающих на страданиях людей. В чем бы ни выражался их заработок — в деньгах ли, власти или еще каком «могуществе».

Забег по лавкам приезжих и местных торговцев пришлось проводить в темпе вальса, но результат того стоил. Так, после закупки недостающей экипировки вроде скального снаряжения, без которого в гористой части Пустошей, как мне кажется, не обойтись, а также всяких сопутствующих мелочей, забивших полупустой рюкзак, к нему оказался приторочен относительно недорогой, но качественный арбалет, порадовавший совсем не «средневековой» системой натяжения, тугими металлическими плечами и блочной конструкцией, а в прикупленном для комплекта колчане появились «заряженные» болты. Лед, пламя, разрывные наконечники… полный набор, одним словом. Лишь от освященных в храме болтов пришлось отказаться, да и то лишь потому, что в продаже их не было, а терять время на поход в Горный Дом я был не намерен. Кроме того, мою поясную сумку изрядно отяготили столь любимые Димом гранаты, ну и запас расходников я тоже не забыл, начиная с изолирующих мешков и перчаток для сбора токсичных ингредиентов и заканчивая маской-респиратором и защитными очками. Конечно, до шедевра артефакторики, вроде окуляров моего бывшего носителя, приобретенные очки недотягивали, ну так я и без них неплохо вижу в темноте, а свою основную функцию, то есть защиту для глаз, они исполняют исправно. Большего же мне и не нужно.

Выбравшись из рядов приезжих, я вновь окунулся в сутолоку и гвалт основного рынка. Но задерживаться здесь надолго не стал. Лишь добрался до лавки со всяческой канцелярией и, сделав несколько небольших покупок, постарался убраться из столь многолюдного места, кишащего весьма нервной стражей.

Следующим моим шагом стало возвращение за оставленным у приметной лавки посохом. Вернув же себе этот трофей, я вновь нырнул в тень и, стараясь не высовываться из нее, отправился к владению Дима.

Правда, здесь мне пришлось немного притормозить. Надежда на то, что удастся пройти незамеченным через единственные ворота во внутренний двор особняка, не оправдалась. Солнце светило прямо в створ, а значит, тень здесь отсутствовала как класс. Я же вовсе не киношный ниндзя и ни разу не фэнтезийный вампир из тех, что способны перемещаться из одной тени в другую, не обращая внимания на расстояние между ними. Магия, наверное, не та…

Остановившись под небольшим балконом, нависающим над первым этажом узкого трехэтажного здания, я присмотрелся к мини-крепости Дима и разочарованно вздохнул. Это ночью я без проблем спустился по почти отвесной внешней стене здания, сейчас же сделать это было бы практически невозможно. Точнее… подняться-то можно, тени мне в помощь, по крайней мере, у дальней от площади стены. Но, выбравшись на крышу, придется здороваться с охраной, а этой встречи я хотел бы избежать. Значит, незамеченным внутрь все же не пройти. Можно было бы, конечно, придумать какой-нибудь маскарад, но это время, а я его терять не хочу. И что делать?

Взгляд непроизвольно упал на одну из городских башен, но даже тень от нее будет ползти через площадь еще не один час, и совсем не факт, что ее длины хватит, чтобы хотя бы коснуться створа открытых ворот, ведущих в особняк. Хм, зато, если прикинуть расстояние до башни и ее высоту да вспомнить, что у меня к рюкзаку приторочен мощный арбалет… Конечно, ни о какой прицельной стрельбе здесь говорить не приходится, но уж в колодец внутреннего двора я точно попаду, даже несмотря на то что имею определенные сомнения в своих навыках стрелка. Точнее, знания об этом искусстве у меня есть, и немалые, спасибо бывшему носителю, но теория без практики, как говорил… кто-то, суха. А тренироваться в стрельбе из арбалета, сидя в бункере «Пятикрестника», у меня не было никакой возможности. Как бы то ни было, но я почти уверен, что с поставленной задачей справлюсь, по крайней мере, после небольшой подготовки. Осталось лишь написать записку, примотать ее к болту да запустить свое послание в полет, позаботившись о том, чтобы оно не осталось незамеченным адресатом или его людьми.

Попасть на шатровую крышу башни, изрядно возвышающуюся над окружающими домами, оказалось куда проще, чем незамеченным войти в дом барона. К тому же здесь не было стражников, а тень самой крыши надежно прикрыла меня от взглядов шастающих по стенам наблюдателей. В общем, вполне удобное место для снайпера. Если бы они здесь имелись. Что, нету? Тогда я за них… хотя бы как пародия.

Пара пристрелочных выстрелов «пустышками» вполне удалась. Болты ударились в видимую мне часть внутренней стены двора-колодца и ушли вниз. Кажется, я даже расслышал чей-то растерянно-возмущенный вопль. Что ж, это хорошо, но для верности я все же не буду отступать от первоначальной идеи. Следующий выстрел унес по той же траектории уже «заряженный» снаряд. На стене вспыхнул небольшой огненный цветок, который просто не мог не привлечь внимания обитателей дома, а следом отправился в полет болт с примотанным к нему посланием для Дима.

Заметив, как заскрипели закрывающиеся ворота баронского владения, а на смотровые башни высыпает народ, я довольно кивнул и, решив не терять времени, скользнул вдоль кромки башенной крыши. Подгадав момент, когда снующий по стене стражник будет удаляться от «моей» башни, я шагнул из тени на свет и, стараясь производить как можно меньше шума, перебрался на внешнюю сторону. Скорчившись так, чтобы выступающий угол ската крыши прикрывал меня от возможных наблюдателей со стен, я осторожно глянул за кромку и, убедившись, что подо мной нет ни одной бойницы, в которой могло бы мелькнуть лицо бдительного стражника, принялся крепить к стене под скатом извлеченный из рюкзака трос, для чего пришлось чуть ли не распластаться на крыше, да еще и изогнуться так, чтобы иметь возможность не просто дотянуться до стены под широким карнизом, но и умудриться вбить в нее крюк, при этом не загремев вниз с весьма внушительной высоты. Вот уж где пригодилась моя натренированная в убежище гибкость. Да и не она одна.

Забить крюк в твердую дубовую древесину оказывается совсем несложно, когда обладаешь действительно нечеловеческой силой. Один глухой удар молотка — и дело сделано. Остается только подождать, не высунется ли из ближайшей бойницы любопытная физиономия стражника, заинтересовавшегося странным шумом. Но обошлось. То ли удар вышел тише, чем мне показалось, то ли охранники мух не ловят… А может, и все вместе. Как бы то ни было, реакции на свои действия от расхаживающих по смотровой площадке стражников я так и не дождался ни через минуту, ни через две. В результате плюнул на это бесполезное дело и осторожно, но весьма споро спустился вниз, попутно удивляясь собственной, оказавшейся весьма приличной сноровке. Совершенно неожиданной для меня. Впрочем, помнится, совсем недавно, не более часа тому назад, я, выбирая снаряжение для грядущих горных похождений, тоже не испытывал какой-то неуверенности, хотя могу поклясться, тот же Дим, на память которого я так полагаюсь, скальной подготовки практически не имел. Мне же не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы выбрать подходящее снаряжение. Помнится, даже некоторое недовольство промелькнуло: «Какой архаикой пользоваться придется»… Может, в той жизни я был альпинистом?

Оказавшись на земле, я взялся за трос и потянул его за свободный конец. Минута, и у меня в руках уже собранная бухта. Ну а крюк… да черт с ним. Приторочив трос к рюкзаку, я закинул его за спину и, убедившись, что мне нигде ничто не мешает, скорым шагом потопал прочь от городской стены туда, где слышался гомон людей. Нет, мне вовсе не нужны были запертые ворота, у которых уже не первый час толпились многочисленные желающие попасть в Горный. А вот тракт, начинавшийся от этих самых ворот, да. Не по буеракам же местным скакать, правильно? Ну и теплилась у меня надежда, что среди людей, столпившихся у въезда в город, найдется пара-тройка владельцев телег, живущих в одном из соседних малых фортов, то есть достаточно близко, чтобы не демонстрировать евангельскую кротость и терпение, ожидая открытия ворот Горного. Все же ехать на телеге, пусть и лишенной даже намека на рессоры, куда лучше, чем шагать на своих двоих.

И ведь получилось! Правда, мой «таксист» оказался жителем ближайшего форта, скорее даже мелкого острога, поставленного легионерами в одном дне их хода от Горного. Ну что для армии день пути, то для каравана — часов шесть хода. А для одной телеги, да запряженной неплохим скакуном-полукровкой, пусть и тяжеловозом, и того меньше. Неудивительно, что согласившийся меня подвезти хозяин транспортного средства решил не дожидаться у моря погоды, а вернуться домой к делам и заботам, которых в маленьком остроге, насчитывающем чуть больше двухсот поселенцев, всегда и всем хватает. Жаль, конечно, что этот форт не расположен подальше, но тогда мой «таксист» просто не успел бы добраться до Горного так рано, несмотря на то что из поселения будущих фермеров он выехал, когда до рассвета оставалось еще часа три как минимум. Для меня же это означает, что с относительным комфортом я проделаю лишь половину пути до нужного мне места. Хотя-а… может быть, оно и к лучшему. Меньше лишних глаз, меньше возможных вопросов.

Как я и предполагал, к полудню мы оказались на развилке. В одну сторону уходила широкая, утрамбованная до каменной твердости полоса большой караванной тропы, гордо именуемой имперским трактом, а в другую тянулась двойная ниточка почти незаметной колеи, проложенной поселенцами безымянного пока острога к своему временному дому. Здесь мы и распрощались… хотя по пути, сидя бок обок на жесткой деревянной лавке, заменявшей телеге облучок, не обменялись и словом. И не потому, что мы оба такие уж молчуны, просто при той скорости, что набрал скакун, тащивший наш транспорт по тряскому каменистому тракту, болтовня была просто небезопасна. Язык можно враз откусить. Вот и пришлось коротать время в полном безмолвии. Впрочем, возможно, причина молчания моего «таксиста» была в другом… и я его понимаю! Сам был бы крайне недоволен, если бы пришлось восемь часов отбивать зад на этом пыточном инструменте, и все без толку.

Дождавшись, пока телега с ее молчаливым водителем скроется за небольшим холмом, поросшим тоненькими молодыми деревьями, я огляделся по сторонам и, не увидев ничего примечательного в окружающем пейзаже, тронулся в путь, постепенно набирая все большую скорость. Трофейный посох я предусмотрительно приторочил к рюкзаку с противоположной стороны от арбалета, так что ничто не мешало перейти с шага на бег. Сдерживаться я не стал и впервые за прошедшие три дня дал себе волю. Пейзаж замелькал быстрее. Перелески сменялись проплешинами каменистых осыпей, а поросшие прошлогодней, жесткой упрямой травой, склоны холмов вздымали тракт на свои горбы, перемежаясь холодными низинами распадков, местами, несмотря на все больше припекающее солнце, до сих пор укрытых изрядно осевшими и почерневшими островками ноздреватых сугробов. Я же бежал вперед со скоростью, больше приличествующей коню, нежели человеку, и надеялся добраться до нужного места до заката.

И ведь добрался! Соответствующую описанию поляну, давно и надежно приспособленную караванщиками под место последней ночной стоянки перед Горным, я нашел, когда солнце хоть и клонилось к западу, но до вечера еще было довольно далеко. И к моему несказанному удовольствию, сейчас здесь было пусто… жаль только, никто не может дать гарантии, что и вечером тут будет так же тихо и безлюдно. А было бы неплохо. Не хотелось бы отвечать на многочисленные вопросы недоверчивых караванщиков, за каждым нежданным изменением на пути подозревающих подставу от дорожных трясунов или, учитывая здешние места, шуточки Искаженных земель. Тем более что кое-какие основания для таких опасений у них и в самом деле имеются. В Пустошах всякое бывает, и страшны они не столько искаженными зверьми, хотя и от тех можно ожидать всяких сюрпризов, сколько совсем иными тварями, вроде той, что в свое время чуть не схарчила того же Пира Граммона в развалинах древнего города. И да, на мозги умеют давить не только поморочники, таких созданий в Пустошах, особенно, на местах былых сражений и в руинах, хоть ложкой ешь. А ведь есть еще и блуждающие… аномалии. В общем, лучше бы сегодня этому месту и ночью оставаться пустым, а то вот как вывалимся на поляну под арбалетный залп, и плевать нам будет, что наконечники болтов освящены. Живых людей на тот свет они налаживают не хуже обычных. С другой стороны, полянка эта окружена холмами, так что, думаю, рассмотреть костры в низине, с вершины любого из них будет нетрудно. Но это уже другой вопрос, и его решение лучше оставить до завершения операции по вызволению одной озорной служанки из плена злобных черных колдунов.

Кстати, о них… уж не знаю, от кого сии граждане прячутся, но Тьмой здесь тянет вполне ощутимо. Я бы даже сказал, куда сильнее, чем в Пустошах. Конечно, с рождением нового Пятна не сравнить, но старую, «умирающую» аномалию перекрывает с запасом. С другой стороны, а кто бы их тут почуял? Артефакты, даже лучшие из них, на расстоянии больше десятка шагов от эпицентра возмущений практически бесполезны, а без них ни один обычный человек Тьму и вовсе почуять не способен. Есть у меня, правда, подозрение, что у святош с этим делом все несколько сложнее, но… доказательств нет, а сомнения к делу не пришьешь. Да и здешние темные, судя по мощности эманаций, накатывающих из-за ближайшего холма на севере от стоянки, как-то не особо скрываются, а значит, либо не сомневаются, что по «запаху» Тьмы их базу никто сыскать не способен, либо они идиоты. Хорошо бы — второе. Не люблю умных врагов, с ними столько мороки!

Долго рассиживаться на месте я не стал. Осмотрелся, навернул пару витков вокруг поляны, да и подался навстречу приключениям, благо искать приметы, по которым мой недавний «язык» описал путь к перевалочному пункту торговцев живым товаром, не пришлось вовсе. По «запаху» Тьмы я шел как по ниточке. Какой компас? По сравнению с этой гадостью его намагниченная стрелка врет как очевидец!

Час, ровно столько времени мне понадобилось, чтобы со всеми предосторожностями подобраться к входу в полуосыпавшийся зев пещеры. Ну да, а где еще в этих предгорьях можно устроить неприметное убежище? Пещер здесь больше, чем дырок в роттенбургском сыре, и искать в их переходах что-либо можно до морковкина заговенья. Спасибо доставшемуся от моего прошлого состояния чутью, мне эта проблема не грозила.

А вот не нарваться на охрану оно мне толком не помогло. Это я понял, вынырнув из-за поворота в одной из пещерных галерей и увидев спины двух вооруженных мордоворотов, тихо о чем-то беседующих между собой. И ведь никакого эха. Это в пещере-то, где каждый чих множится до бесконечности! Хорошо еще, что я успел вовремя убраться в тень… и тут же почти ослеп. Оказывается, в таком состоянии отсветов флюоресцирующих мхов на стенах моим глазам совершенно недостаточно. Впрочем, уже через несколько секунд я привык к недостатку света и даже смог рассмотреть силуэты охранников. Сумерки, да, почти ночная темень, но все же, все же кое-что видно… Вот это и назвается: привычка к хорошему.

Оправившись от секундной растерянности, я извлек из ножен трофейные ножи, подобрался и, стоило уже возвращающимся стражам миновать прикрывающий меня скальный выступ, ринулся в атаку. Первый боец не увидел ничего. Второму же хватило чуйки, чтобы попытаться вывернуться из-под удара, но уйти от него полностью он не успел. Короткий взмах, отблеск стали, и клинок ножа мягко вошел стражнику под подбородок. Правки не требуется…

Вот интересно, кстати, я сейчас очень четко ощутил, что умение обращаться с ножом не принадлежит Диму, так же, как и моя сноровка в обращении со скальным снаряжением. Хм, какой-то странный из меня альпинист получается. С криминальным уклоном, м-да.

Избавившись от не вовремя накативших мыслей, я оттащил тела охранников к тому же месту, где устроил на них засаду и, привалив обоих к стене, принялся перебирать снаряжение. Нет, это не жадность и не любовь к трофеям, просто было у меня странное ощущение, словно от них обоих одинаково тянет Тьмой. Вот я и решил посмотреть, что именно в их экипировке может так фонить. И ведь нашел. Пару одинаковых металлических жетонов на шеях, с выбитым на них одинаковым гербом. Незнакомым. По крайней мере, вот так с ходу определить, кому принадлежит этот знак, я не смог. Да оно и не к спеху.

Оставив тела стражников, я вновь заглянул за угол и, убедившись, что путь свободен, двинулся вперед. Лия, я иду!

После встречи с охранниками опасения, что мои метания по подземным галереям и ползанья по шкуродерам могут затянуться на неопределенный срок, отступили. А ведь были вполне реальной проблемой. Здешний лабиринт пещер мне неизвестен, а стены, кажется, сами источают темные эманации, забивающие мое чутье, и это совсем не помогает в поисках. Все эти факторы мало способствовали скорому нахождению цели вылазки, но встреча с горе-стражами стала фактически точкой в моем странном путешествии. Почему? Логика. Зачем ставить охрану там, где ее легко обойти? Значит, проход, у которого я упокоил двух мордоворотов, ведет в условно изолированную часть пещерного лабиринта, где и находится моя цель. Почему «условно»? Потому, что никто не отменял возможности наличия запасного выхода с базы контрабандистов, и наличия у него своей собственной охраны. В общем, время беззаботной прогулки истекло. Начинается работа по случайно выбранной мною специальности. И нет, я говорю вовсе не о профессии ходока…

Если со зрением в мягкой тени от света флюоресцирующих мхов у меня и были проблемы, которые не помогли решить даже снятые с охранников очки ночного зрения, то вот со скрытым передвижением по штрекам и галереям все обстояло намного лучше. Как показал короткий эксперимент, я мог свободно перетекать из одного темного угла в другой, не показываясь на свету, лишь бы было хоть малейшее наложение теней. А их здесь… много. Впрочем, обнаруженные за очередным поворотом цепочки алхимических ламп несколько осложнили дело, зато полностью исправили проблему с плохим зрением. Как бы то ни было, расположенные в естественных нишах источники света все же позволили мне передвигаться в тенях, почти не появляясь на свету. Короткие прыжки-перебежки не в счет.

Именно так я и добрался до довольно просторного зала, подпираемого четырьмя широченными колоннами сталагнитов. Собственно, именно здесь, судя по всему, и расположилась перевалочная база работорговцев. Об этом говорило несколько забранных металлическими решетками ниш в стенах пещеры и аккуратно сложенные по углам тюки и ящики. Кажется, не одним «живым товаром» промышляют эти господа.

И да, помимо спящих за решетками людей и расставленных у стен ящиков с неизвестной контрабандой я обнаружил в зале небольшой, но добротно разбитый лагерь, в котором обнаружилась еще пара охранников. Спящих. Но если судить по количеству спальных мешков, это не последние свободные обитатели базы. Где-то еще шляются два человека. Сторожат запасный выход или вообще ушли в самоход? На охоту, например?

Первый боец умер во сне, без шума и пыли. А вот второго я решил коротко допросить и, тюкнув стражника в темечко, потащил бесчувственное тело прочь из зала тем же путем, что и прибыл.

На то, чтобы донести языка до границы освещения алхимлампами, у меня ушло не больше пяти минут. Неудивительно, учитывая, что обратным маршрутом я шел, фактически не скрываясь и без всякой опаски.

Удалившись достаточно далеко, на мой взгляд, чтобы не побеспокоить иных обитателей пещер возможными воплями допрашиваемого, я привел связанного охранника в чувство, предусмотрительно схватив его за горло, чтоб не орал. Можно было бы, конечно, сотворить из куска его одежды какой-нибудь кляп, но я просто не желал тратить время на лишние телодвижения.

Допрос оказался весьма коротким, хотя и продуктивным. Стоило очнувшемуся бойцу услышать тихий, но рокочущий, пробирающий холодом до костей голос, повествующий о том, какие блюда можно приготовить из его сердца и пропитой циррозной печени, да при виде моих горящих глаз и очень широкой белозубой улыбки… в общем, сопротивлялся он недолго и спустя несколько минут такого вот психологического давления запел, аки соловей. Ну а чего еще ждать от бывшего дорожного трясуна, работающего исключительно за прибыток? Зачем он будет хранить секреты нанимателя до самой смерти? Будет, конечно… те, что наниматель предусмотрительно прикрыл блокадой разума. Но режим смены стражи на базе, как и местонахождение постов в их число не входили. А вот имя нанимателя, вопрос о котором я задал для проверки, оказалось скрыто. Охранник, может, и рад был бы сдать хозяина… он разевал рот, мычал, но ответить так и не смог… впрочем, как оказалось, теперь это стандартная его реакция на любой раздражитель. Если я правильно понял, блокада просто выжгла бандиту мозги. Вот такое кардинальное решение вопроса защиты тайн и секретов.

Зато стало понятным, почему блокада настолько куцая и не скрывает весь пласт информации о работорговцах. Стоит прикрыть ей, например, тот же режим смены охранных постов на базе, и начальник караула сдохнет тут же, как только попытается развести бойцов по этим постам. По крайней мере, я пришел к такому выводу, исходя из результатов допроса в общей сложности двух людей Риберта Синего.

Удар ножа в сердце завершил нашу беседу с бывшим татем. Потратив несколько минут на то, чтобы обыскать тело, и избавив его от ценностей, запихнуть в какую-то трещину, я развернулся и припустил обратно к лагерю работорговцев. Мне еще двух охранников снять надо…

Отыскать проход, ведущий к запасному выходу с базы, труда не составило, правда, по пути я наткнулся на еще один штрек, от которого так и веяло Тьмой. Но туда я заходить не рискнул, да и судя по оговоркам допрошенного бойца, ни он, ни его коллеги в так называемый «хозяйский зал» никогда не совались. А значит, сейчас там пусто.

Первого из охранявших запасный выход бойцов убрать оказалось не сложнее, чем отыскать этот самый выход. А нечего нарушать устав и справлять нужду на посту… ну, почти на посту. Отхожее место работорговцы организовали в нескольких десятках метров от основного зала, и представляло оно собой узкую расщелину, уходящую далеко вниз, что называется, до конца географии. Вот над этой расщелиной, сидящим в позе гордого орла, я и поймал нарушителя уставов. Очередной удар ножом из тени, на этот раз в горло, легкий толчок, и хрипящее тело летит вниз, в смрадную темноту разлома.

А вот с последним защитником базы пришлось немного позвенеть клинками. Боец выскочил из-за поворота как раз в тот момент, когда я решил метнуться из одной тени в другую и оказался на свету алхимической лампы… единственной, чтоб ее, лампы на ближайшие три десятка метров! Но освещающей штрек так, что ни одного «мостика» от тени к тени рядом с ней не найти.

Надо отдать должное противнику, он не стал терять время на идиотские вопросы, вроде: «кто ты такой», «что здесь делаешь» и тому подобные. Он мгновенно извлек из ножен тяжелый тесак и рванул на меня. Я даже испугаться не успел. А ведь было отчего! Это Дим потратил годы на то, чтобы научиться непростому искусству фехтования, если рубку на фальшионах и прочих палашах, вообще, можно так назвать. У меня же всей практики лишь год с небольшим, и то в боях с тенью! А про рейдерский посох и говорить нечего. Собственно, потому он с ходу и полетел в рожу бандита, притормозив его на секунду. И этого было достаточно, чтобы я успел взяться за фальшион.

Как бы то ни было, первые две атаки противника я парировал довольно легко, от третьего, размашистого удара ушел, ввинтившись между бойцом и стеной пещерного штрека, и упал в низком выпаде, от души полоснув его фальшионом по бедру. Противник отпрянул, неловко отмахнувшись своим тесаком, и матерно что-то прошипел, оперевшись на распаханную мною ногу. Оружие в его руках замелькало сплошной стеной стали, не давая приблизиться. Опытный, мерзавец!

Выиграв таким образом несколько секунд, боец явно взял себя в руки, резко дернул одну из завязок на штанах, затягивая ее до предела, чтобы притормозить кровотечение и, сменив стойку, неожиданно махнул мне рукой. Мол, давай, атакуй. В ответ я пожал плечами, и направленный моей рукой, уже не раз хлебнувший сегодня крови, нож влетел точно в левый глаз противника. И ведь мерзавец почти отбил его! Боюсь, если бы не моя изрядно выросшая сила, этот финт мог и не удаться.

А бой я все же выиграл. Рука противника разжалась, и тесак зазвенел на камнях, а следом и его владелец, вперившийся в меня единственным уцелевшим глазом, чуть постояв, грузно осел на пол. Я же принялся за очередной сбор трофеев. Жаль, что не было времени обыскать того «орла», что улетел инспектировать отхожую яму. У здешних охранников весьма неплохое снаряжение, да и денежки в кошельках водятся. Непонятно только, на кой им в этих пещерах понадобилось серебро и золото? С кем здесь торговать-то?

Разведав дорогу к запасному выходу и убедившись, что там меня не ждут никакие сюрпризы, я развернулся и потопал обратно, но по пути не удержался и заглянул-таки в зал, служивший маяком чутью, благодаря которому мне не пришлось долго плутать в поисках базы работорговцев. Эманации Тьмы здесь были просто запредельными, и входить в само помещение я не рискнул. Остановился на самом пороге и, окинув взглядом открывшуюся картину, освещенную алхимическими лампами, невольно вздрогнул. Больше всего это место напоминало какую-то смесь лаборатории алхимика и прозекторской в морге… вспомнить бы еще, откуда мне известно, как выглядит последнее, м-да. Рабочие столы вдоль стен, заставленные химической посудой, горелками и прочими перегонными кубами, фонящие Тьмой стеллажи с зельями и алхимическими эликсирами, шкафы, явно предназначенные для хранения ингредиентов, в которые я не полезу даже под страхом расстрела. И думать не хочу, какие именно материалы там лежат, учитывая, что в центре помещения возвышается стол с металлическим покрытием и широкими кожаными ремнями, явно предназначенными для фиксации человека. А уж в сторону глубокой, заляпанной кровью ванны, стоящей в нескольких метрах от стола, мне и смотреть не хотелось. Но большую тревогу вызывала огромная, вырезанная на идеально ровном полу окружность с вписанными в нее неясными мне фигурами и знаками. Линии выбитого в камне рисунка казались полными непроницаемо черных чернил, а если присмотреться, то даже в слабом свете единственной алхимлампы, освещавшей эту часть лаборатории, можно было увидеть, как над линиями этого странного «чертежа» вьется тонкий, черный же дымок. Почти прозрачный, но крайней неприятный.

Поняв, что у меня нет никакого желания лезть в это логово колдуна, я осторожно развернулся и на цыпочках, словно боясь потревожить царящую здесь тишину, удалился прочь. Лишь выбравшись в зал, где работорговцы устроили свой лагерь, я почувствовал, что меня отпустило. Нет, я по-прежнему чувствовал эманации Тьмы, но сейчас это ощущение не шло ни в какое сравнение с тем, что придавило меня на пороге лаборатории. И я был этому рад, честное слово! Пусть в логово колдуна лезут святоши, а я туда ни ногой. У меня, вообще, здесь совершенно иная задача, которой, кстати, и пришла пора заняться.

Тюк с вещами, собранными с тел охранников, упал на пол, рядом с небольшим, еле тлеющим костром в «лагере» работорговцев, а я, вооружившись снятой со стены алхимической лампой, двинулся к зарешеченным нишам, а там… Нет, я предполагал, что Лия может оказаться не единственной жертвой этих уродов, но никак не ожидал увидеть целую дюжину пленников, сладко посапывающих на грубо сколоченных топчанах. По четверо в каждой «камере».

Звякнув изъятой у одного из охранников связкой ключей, я открыл замок на одной из решеток и скользнул в нишу. Прислушался к ровному, но уж очень замедленному дыханию пленников, покачал головой и, подняв с топчана бесчувственное тело Лии, вышел из «камеры».

Все попытки разбудить девушку провалились с треском. Нет, я понимал, что работорговцы должны были применить серьезное снотворное, если не хотели возиться с бодрствующим «живым товаром», но крепость примененного ими препарата меня все же удивила. С другой стороны… может, оно и к лучшему? Ну разбужу я всех этих бедолаг и что с ними потом делать? Они ж шуметь начнут, возмущаться, кричать… оно мне надо? Объяснять, что-то им доказывать… нет-нет-нет! Ну его к черту. Беру Лию в охапку, прячу свои вещи где-нибудь поблизости, и бегом обратно в Горный. За ночь, глядишь, доберусь, а там пусть святоши разбираются с перевалочной базой работорговцев, лабораторией и пленниками. Ничего с бедолагами за одну ночь не случится. Но сначала… сначала было бы неплохо осмотреть лежащие у стен грузы. Глядишь, найдется среди этих тюков и ящиков нечто, что я могу забрать себе в качестве награды за вскрытую сеть темных, а? Ну, не все же, что здесь лежит, запрещено, правда?

Как я и предполагал, среди сложенного вдоль стен груза не нашлось ничего, на что могло бы отреагировать мое чутье. Зато вполне обычной контрабанды здесь было более чем достаточно, что, впрочем, объяснимо. Колдун там Риберт или нет, он — торговец. А какой торговец откажется от возможности заработать лишнюю монету? Тем более, что некоторые товары могут принести не один золотой, а десять, сотню или даже тысячу. И для этого они вовсе не обязаны относиться к запрещенным или противозаконным. Порой достаточно провезти вполне обычные товары мимо сборщиков пошлин, не оплатив установленного сбора, чтобы их продажа на месте удвоила прибыль.

Взять хотя бы те же самые пресловутые шкурки гумпов, которыми оказались набиты добрых два десятка тюков из запасов работорговцев. Торговля ими в Горном вроде как находится под контролем Дима. Ха! Но кто мешает оформить сделку вне городских стен? Ходоки передают представителям Риберта добычу, те оплачивают полученное и… в пределах городских стен этот товар не появляется вовсе. Он отправляется в этот схрон, а уже отсюда разъезжается по всей империи, а то и отправляется дальше, за ее пределы. Предельно просто и эффективно. Бедный Дим… Впрочем, с возведением владения на Гумповой речке эту проблему можно будет считать решенной. А вот кое-какие ингредиенты для зельеваров я, пожалуй, все же приберу к рукам. Немного. Пару тючков тут, пару коробочек здесь… Риберту они уже не понадобятся, так чего добру пропадать? Все равно святоши их под себя загребут, бесплатно и без последующего возврата этих ингредиентов на рынок. А городским зельеварам, между прочим, тоже с чем-то работать нужно. Вот им я и сдам эти травки и порошки. По честной цене. М-да, осталось только вытащить все набранное из пещеры и спрятать трофеи до подходящего случая… где-то поблизости.

В Горный я возвращался рысью, как какой-нибудь скакун. Да и как еще меня называть, с Лией-то за спиной. Спит всадник или бодрствует, без разницы. Тот, кто его тащит на своем горбу, иначе как скакуном называться не может. По-моему, так.

Как бы то ни было, но за ночь я добрался до города и даже, памятуя о поисках одного мирного ходока, развернутых стражей, умудрился просквозить незамеченным мимо патрулей. Правда, уже на финише мне пришлось приложить немало усилий, чтобы затянуть на стену свой спящий «груз», не привлекая внимания бдительных наблюдателей. Но справился, хотя, скажу честно, бежать по ночному тракту с Лией за спиной было куда проще и легче, чем перебираться вместе с ней через стену города. А все потому, что даже самые большие тени напрочь отказывались прятать ее вместе со мной. В одиночку — пожалуйста. С рюкзаком — тоже без проблем. А вот живого, пусть и спящего, человека скрыть в тенях мне так и не удалось. Вот и пришлось хорониться от проходящих мимо патрулей «по-честному».

А вот в дом Дима я вошел открыто. Остановился перед единственным известным мне входом и внаглую затарабанил в запертые двери… после чего еще добрых четверть часа ждал, пока матерящийся караульный, напрочь не желавший сотрудничать, все же пошлет своего напарника за мажордомом.

В отличие от гвардейца Гилд не стал держать меня у запертых дверей. Открыв калитку в воротах, мажордом приподнял над головой фонарь и, удостоверив личность ночного визитера, посторонился, пропуская меня во внутренний двор особняка. И… вот ведь натуральный мажордом-дворецкий… даже ухом не повел, заметив крепко примотанную девицу за моей спиной.

— Я велю приготовить для дамы отдельные покои, — прогудел Гилд с едва заметной вопросительной интонацией.

— Не стоит, уважаемый, — покачал я головой. — Если моя комната в порядке, дама вполне может переночевать в ней. Мне, кажется, еще долго будет не до сна.

Последнюю фразу я произнес, увидев встречающего нас на ступенях барона. Весьма напряженного барона, надо заметить.

— Да вы прямо-таки провидец, уважаемый Мид! — прищурившись, прошипел мой бывший носитель и кивнул Гилду на мою ношу. — Сообщи Дарине, что гостье нужна ее помощь. Пусть возьмет пару гвардейцев и устроит эту девицу в свободных покоях.

— Насчет помощи это вряд ли. — Я помотал головой. — Лию чем-то опоили. Спит беспробудно и вряд ли проснется сама в ближайшее время. Так что незачем беспокоить Дарину. Да и вторые покои готовить, когда моя комната свободна… Зачем такие сложности?

— Мид, — барон устало потер ладонью лоб, — не вмешивайся в то, чего не понимаешь. Незамужнюю девицу нельзя таскать на руках кому ни попадя. И не пререкайся. Ее счастье, что никто вас не видел, кроме моих людей, а они знают суть проблемы и будут молчать! Ославил бы девку на весь город. Незамужнюю девицу нельзя оставлять без присмотра дуэньи в доме неженатого мужчины. И уж тем более ее нельзя селить в спальне неженатого мужчины. Даже если эта спальня гостевая и даже если речь идет не о высокородной даме, а всего лишь о подавальщице из подозрительной корчмы. Гилд, выполняй. А ты, Мид… идем. У нас много дел.

— Идем-идем, — вздохнул я, направляясь следом за хозяином дома, мысленно удивляясь тому, как быстро и резко меняет человека жизнь. Кажется, пару лет назад я имел дело с совсем другим человеком. Тот Дим запросто ел с ножа, вытирал руки о штаны и шастал по спальням девиц самого разного сословия, совершенно не заморачиваясь на тему правил приличия. Да и в своем, пусть и съемном жилье, он, бывало, принимал не только обитательниц Веселого квартала, но это нарушение этикета его ничуть не смущало. А вот поди ж ты! Нацепил баронскую корону, и понесло…

— Что, удивляешься? — будто спиной почуяв, произнес Дим, открывая дверь в уже знакомую мне гостиную.

— Есть такое дело, — согласился я. — Не ожидал от тебя такой отповеди.

— Ты просто не подумал, — неопределенно повел плечом Дим. — Девчонке этой в Горном еще жить и жить. Будь все по-тихому, никто бы и слова не сказал. Но ведь ты же ее в мой дом на закорках приволок, вас, считай, все мои домочадцы видели. И если бы я не побеспокоился о приличиях, уже завтра твою зазнобу на всех городских углах шлюхой обзывали.

— А то, что я ее «на закорках», по твоему выражению, притащил, это ничего, да? — фыркнул я.

— Мид, ты же дедовы уроки этикета не хуже меня знать должен, — устраиваясь в кресле и указывая мне кивком на соседнее, произнес барон. — Одно дело ситуация: «дама в беде», тут большинством норм приличий можно пренебречь. И на чем ты там привез спасенную, значения не имеет. И совсем другое, когда незамужняя девица, пусть даже и находящаяся без сознания, оказалась в доме неженатого мужчины одна, без присмотра старшей дамы. Тут уж либо ближайшим утром о помолвке объявлять, либо девице можно начинать в Веселом квартале работу подыскивать, все равно, кроме тамошних «мамок», никто ее на службу уже не возьмет. Даже подавальщицей в корчме. А мне, знаешь ли, жениться рановато. Да и Лия твоя совсем не в моем вкусе.

— Вот оно что! — До меня наконец дошло, почему Дим так резко забеспокоился о правилах приличий. — А я уж, грешным делом, решил…

— Что твой бывший носитель… как ты там выражался? Забронзовел, да! — ухмыльнулся барон, но тут же посерьезнел и сменил тему: — Ладно, оставим пока веселье. Рассказывай, что случилось с твоей пассией.

— Говорю же, опоили ее. Как и других пленников. Там, в лагере контрабандистов, теперь натуральное сонное царство. Ни одного бодрствующего человека.

— Та-ак, а они были? Бодрствующие в смысле, — протянул Дим.

— Были, конечно. Охрана. Теперь ее нет. Остались только пленники, так и спят в пещере, — ответил я. — Но их целая дюжина, а горб у меня не казенный.

— Но девицу свою ты на нем все же притащил, — заметил барон.

— Так то ж девица! — развел я руками. — К тому же, как ты выразился: «своя». Та самая, из-за которой я весь этот сыр-бор и затеял. А кроме того, я серьезно рассчитываю поработать с тобой в лаборатории над пробуждающим средством, а без пострадавшего это дохлый номер. Или ты намерен притащить пленников в город как они есть? Не боишься, что среди жителей шум поднимется, когда в ворота начнут въезжать телеги, груженные телами пропавших людей?

— Да куда уж больше, — отмахнулся Дим и, чуть подумав, договорил. — Ладно, будет тебе лаборатория и моя помощь. Но с этим позже. А пока поговорим о другом.

— О как! — удивился я. — Неужто у вас есть проблемы посерьезнее, чем возвращение пленников?

— Есть, как не быть. У нас тут с твоим доносом такие дела завертелись… город до сих пор лихорадит. Томвар со своими братьями настоящую бойню в двух шагах от Ратуши устроил. Предстоятель Горного Дома в том же бою в Свет ушел. Центурий Альвис потерял два десятка своих стражников, а дознаватель Пилам спать не может, так хочет одного ушлого ходока расспросить. И вот это уже действительно серьезно.

— Дела-а, — ошеломленно протянул я, выслушав краткое повествование друга. — А Риберт?

— Взяли Риберта, — отмахнулся Дим. — Половину его охраны братья-рыцари во время штурма покрошили, а вторую, с которой сам Синий на прорыв пошел, стражники телами завалили. Тогда же и святой отец погиб. Прикрыл людей Альвиса от атаки одного из уцелевших Рибертовых колдунов, да сам не уберегся. Схлопотал какую-то чернуху в грудь и за две минуты в Свет ушел. Но самого Синего до подхода рыцарей придержать смог, они его и спеленали вместе с единственным выжившим помощником. Тоже, кстати, колдуном оказался, и неслабым. Не будь у людей Томвара цепей из освященного железа, вырвался бы.

— Риберт или помощник его? — не понял я. Барон в ответ усмехнулся.

— Оба. Счастье еще, что томарцы не разбирались, кого чем вязать, обоих одной цепью сковали, так что Риберт и дернуться не успел. Сомлел в момент, так и определили, что он сам с чернотой не дурак побаловаться. Вот и отдыхает теперь эта парочка в Домском узилище в ожидании трибунала. В общем, единственным, абсолютно довольным человеком в этой ситуации, оказался городской казначей. Он с тремя своими помощниками, по-моему, до сих пор подсчитывает стоимость конфиската, изъятого в доме и на складе Синего. Но ты не о том думаешь, друг мой. С проблемами, вызванными Рибертом и его людьми, город теперь и сам справится как-нибудь. А тебя больше должен беспокоить интерес Пилама к твоей персоне. Он ведь не просто поговорить с тобой хочет. До начала облавы, дознаватель вообще радел за то, чтоб немедленно отдать тебя под суд по подозрению в убийстве доброго горожанина, корчмаря Биггена. Но предстоятель Дома его окоротил, обещав жильцу Горного, ходоку Миду Реданергу, защиту Церкви в том случае, если сам жилец не будет уличен храмовой проверкой в служении Тьме, а его донос на купца Риберта оправдается.

— Ну так он и оправдался, правильно? — нахмурился я, несколько недовольный тем, как он обозвал мою записку. Да и упоминание о том, что я стал жильцом Горного… впрочем, с этим можно и позже разобраться. Прав Дим, не до того сейчас, есть вещи и поважнее.

— С этим никто и не спорит, — кивнул барон. — Одна проблема: свое обещание святой отец сдержать уже никак не сможет. А кроме него, в Горном Доме нет ни одного рукоположенного служителя. Соответственно, даже если мы с Томваром и центурием Альвисом выступим за исполнение последней воли предстоятеля, это ничего не даст. Провести твою проверку на соприкосновение с Тьмой никто из оставшихся в Доме служителей не сможет физически. Тут ведь одной литургией Света не обойтись… помнишь небось отца Тона и его испытания? А значит, не будет и защиты Церкви.

— Хочешь сказать, что в этих условиях дознаватель может вновь вернуться к идее отдать меня под суд? — протянул я.

— Именно, — подтвердил Дим. — Более того, ручаюсь, именно это он и попытается провернуть, и центурий, скорее всего, будет на его стороне. Темные темными, а пойманный душегуб — это всегда плюс бдительной страже, ее главе и ловкому дознавателю. Не смогут они устоять против такого искушения. Уж поверь.

— Значит, Трибунал, да? — вздохнул я.

— Да нет. Тянуть до приезда белых мантий они не станут, — покачал головой Дим. — Во-первых, там может всплыть твое участие в деле… да что там, обязательно всплывет! Ни я, ни Томвар уж точно молчать не станем. А во-вторых, Трибунал не рассматривает дела, в которых нет следа черноты. И уж поверь, Пилам от всей души постарается, чтоб такого следа в деле о смерти корчмаря не было. Более того, на его месте я постарался бы устроить городской суд как можно быстрее. И… тебя в петлю или в лучшем случае на каторгу, дело в архив, награду за поимку коронного злодея в кошель.

— А доказательства? — начал было я, но осекся. Как здесь добываются показания, видел сам… в подвалах у Дима. Сомневаюсь, что имперский дознаватель будет вести допрос иными методами. И что-то мне кажется, что моя выносливость тут не поможет, разве что продлит мучения. А мучиться я вообще не хочу. В принципе.

— Понял, да? — печально усмехнулся Дим. — Сам во всем признаешься, а большего суду и не потребуется.

— И вот чего этот Пилам ко мне прицепился?! Нет чтобы «спасибо» за Риберта сказать… — Я еле слышно выматерился. Друг же только руками развел.

— Работа у него такая, Мид. Ловить убийц, трясунов и воров. А ты, как ни крути, убил того корчмаря.

— Убийцу, Дим. Я убил убийцу. Тварь, ради золота отправившую на тот свет полторы дюжины человек и продавшую темным ни в чем не повинную девчонку только за то, что та услышала его разговор с другим убийцей и работорговцем.

— Но этого, кроме тебя, никто не знает, ведь так? — со вздохом проговорил барон и, помолчав, добавил: — А больше это никому не интересно. Ну, кроме, может быть, той самой Лии. Но что может сделать обычная подавальщица и кто, вообще, будет ее слушать?

— А владетельный барон? — прищурился я. — Неужели к его словам в Горном никто не прислушается?

— К словам? Когда как, — усмехнулся он. — Но действовать можно по-разному, не только уговорами, верно?

— Та-ак, — протянул я, глядя на ухмыляющегося друга. — По глазам вижу, ты что-то придумал. Вопроса два. Первый, что именно ты затеял? И второй: зачем нужно было пугать меня судом и виселицей?

— Я не пугал, а предупреждал о грозящей тебе опасности. Это первое, — делано возмущенно отозвался Дим. — А затея моя проста. Тебе для начала нужно поучаствовать в операции томарцев по освобождению пленников Риберта, а потом переждать где-то месяц-другой, пока в Горный не прибудут судьи Трибунала. Письмо его преосвященству, отцу Тону, мы с Томваром уже отправили. А значит, определенный кредит доверия тебе будет обеспечен.

— То есть судить меня все-таки будут? — уточнил я.

— Совершенно необязательно, — мотнул головой мой бывший носитель. — Если мы все сделаем правильно, то на Трибунале ты будешь свидетелем, как я или любой из братьев-рыцарей. А после него Пилам даже коситься в твою сторону перестанет. Сам должен понимать одно дело копать под не известного никому ходока и совсем другое — пытаться задеть известного жильца Горного, принявшего живейшее участие в уничтожении темного ковена, окопавшегося на территории города. Героя, отыскавшего схрон контрабандистов-работорговцев и участвовавшего в освобождении пленников. То есть, по сути, выполнившего работу самого дознавателя. Пилам не дурак, ему слава завистливой сволочи совершенно не нужна.

— А как же его репутация законника, непримиримого ловца убийц и трясунов? — поинтересовался я.

— Помнишь, как дед говорил? Нужно быть, а не казаться, — задумчиво произнес Дим и усмехнулся. — Так вот, можешь мне поверить, Пилам этой поговорки то ли не знает, то ли не желает следовать мудрости веков. Иными словами, делая выбор между декларируемым им долгом верного и неподкупного слуги закона и собственной репутацией, он выберет второе. Уж я этого змея изучил хорошо.

— Лию тоже придется спрятать до Трибунала, — выслушав барона, я переключился на другую тему.

— Зачем? — не понял Дим, но уже через секунду до него дошло, и друг кивнул. — Верно. Ее свидетельство на Трибунале может пригодиться. Да и от давления того же Пилама девочку нужно оградить. На всякий случай.

— Одна проблема… — вздохнул я. — Куда ее девать? Не тащить же с собой в Пустоши на целый месяц?

— Дарина давно просит Гилда нанять для нее помощницу, — пожав плечами, отозвался Дим. — А в моем доме твою пассию никто не посмеет тронуть, да и Пилам до нее не дотянется… если девчонка не станет разгуливать по городу, конечно.

— Тогда договорились? — спросил я.

— Договорились. Дарина присмотрит за твоей Лией, — кивнул Дим. — А ты, значит, решил прятаться в Пустошах, да?

— А где еще? Сидеть в твоем доме, дожидаясь, пока в город нагрянет Трибунал, мне точно не с руки. Заскучаю же.

— Ну да, в Искаженных землях, конечно, повеселее будет, чем в четырех стенах, — рассмеялся барон и мечтательно протянул: — Знал бы ты, Мид, как я скучаю по выходам в Пустоши!

— Так, закидывай свою баронскую корону в шкаф, и рванули вместе, — улыбнулся я. — Поохотимся на бредней, на черных кабанов… а?

— Черных кабанов — вдвоем? — фыркнул Дим. — Хорошая шутка, но я еще жить хочу.

— Пф! Я их в одиночку добывал, когда мясо гумпов окончательно надоедало, — отозвался я. — Если хочешь, могу и тебя научить правильно на них охотиться.

— М-да? — В глазах моего собеседника промелькнули искры неподдельного интереса. — А что? Можно попробовать… но только после взятия лагеря темных.

— Договорились. — Я согласно кивнул и, вспомнив кое о чем, вновь сменил тему. — А теперь, раз с новостями мы закончили и с планами определились, скажи мне, друг дорогой, когда это я успел стать жильцом Горного?

— Прошлой ночью, Мид, — невозмутимо ответил барон.

— И зачем оно мне было нужно? — осведомился я.

— Видишь ли, в противном случае Альвис отказался бы принять твой донос. Особенности приграничного законодательства, — развел руками Дим. — Да, деньги на житейский взнос я изъял из причитающейся тебе суммы за шкурки гумпов.

— Режь дальше, — насупился я. — Сколько?

— Шестьсот золотых, — ответил барон.

— Охренеть опыт! Оплати поимку банды темных и получи вид на жительство в задрипанном городке на окраине империи!

Это был просто крик души!

— Да не расстраивайся ты так, Мид. Горный — хороший город. Да и тебе все одно пришлось бы где-то как-то легализоваться. Так почему бы и не здесь? Тем более что в других городах таких поручителей, как мы с Томваром, тебе не сыскать. А без них… в смысле без нас…

— Ну да, без вас меня непременно приняли бы за ниеманского шпиона, — фыркнул я, успокаиваясь. Чуть подумал и, окинув взглядом сидщего напротив безмятежного и абсолютно уверенного в своей правоте барона, резко кивнул. — С тебя причитается, дорогой друг.

— Че-эго? — опешил Дим.

— Копия данных с твоего бестиария. Карты, справочники, зарисовки… все, — уверенно заявил я. — И я забуду, как ты выкинул МОИ шесть сотен золотых монет.

— А не жирно будет? — возмутился он. — Там одних карт на тысячу монет, не меньше!

— Я же не собираюсь ими торговать, да и… именно карты меня не особо интересуют. Пока. А вот справочники по тварям и растениям, это да, это мне пригодится.

— Ну… ну и наглец же ты, соседушка!

— От такого слышу! Это, между прочим, не я чужими деньгами направо и налево швырялся, — ответил я.

— Так ведь для твоего же блага! Документы имперского подданного ты где и как брать будешь?! — повысил голос Дим. — Закажешь фальшивомонетчикам? Так погоришь в момент и «здравствуй, каторга»!

— Вот! Только поэтому я не выбиваю из тебя право на продолжение отстрела гумпов, как намеревался, — воздев указательный палец вверх, провозгласил я.

Барон аж поперхнулся.

— Я уже и забыл, какой невыносимой, наглой и язвительной сущностью ты был, — махом залив в рот содержимое только что набульканного кубка, печально произнес он. — Ладно, уговорил. Будут тебе справочники.

— И твой журнал рецептов, — добавил я.

— И губозакаточная машинка, — ощерился в ответ барон.

М-да, согласен. С рецептами это я лишку хватил.

Как бы я ни хорохорился, но в действительности идея возвращения в Проклятые земли, пусть даже и временного, меня совсем не радовала. Я, можно сказать, только-только распробовал блага цивилизации, в прямом смысле и во всех значениях, и тут вот-те нате хрен в томате! Но и не согласиться с выводами Дима я не мог. Как бы ни старались барон и ландкомандор томарцев, придержать ретивого имперского дознавателя в имперском же, да еще и приграничном, городе им банально не под силу. Точнее, их личного влияния для этого недостаточно. Нет, произойди что-то подобное в любом из герцогских городов, и одного поручительства титулованного дворянина хватило бы, чтобы спустить дело на тормозах. Но в Горном, как и в Ленбурге, такой номер не пройдет.

Власть здесь принадлежит не какому-нибудь герцогу или графу, а городскому совету, состоящему из выборных людей от городских цехов и купечества и возглавляемому городским главой, назначаемым личным указом императора. А суд и вовсе осуществляет так называемый триумвират, членами которого являются глава города, имперский судья и… имперский же дознаватель. И если глава города следит за исполнением городских уложений, а судья блюдет законы империи, то третий член триумвирата представляет интересы Корпуса дознавателей, структуры, подчиненной непосредственно императору, объединяющей в себе следственные и надзорные функции. Местный КГБ, можно сказать. Учитывая же, что в нашем случае на стороне этого самого дознавателя играет центурий городской стражи, по совместительству являющийся родным братом главы города-форта Горного… в общем, не заштатному барону и не менее заштатному командору томарцев тягаться во влиянии и возможностях с господином Пиламом. По крайней мере, без привлечения тяжелой артиллерии в виде начальства Томвара и церковных знакомств Дима здесь не обойтись.

Но если рыцарь, при всей его дружбе с Димом, запросто мог отказаться напрягать капитул Ордена для помощи какому-то неизвестному ходоку, то барон не постеснялся связаться со своим давним покровителем, которому не только сообщил о происходящем в новорожденном городе, но и просил содействия и оказания помощи в защите того самого ходока. Тем более что эта самая защита уже была обещана покойным предстоятелем Горного Дома.

Ответ от его преосвященства пришел через семь дней после моей вылазки в перевалочный лагерь работорговцев, когда мы с Димом не только смогли подобрать антидот сонному зелью, которым опоили пленников, но и поучаствовали в атаке на тот самый лагерь. Точнее, были в составе команды, собранной Томваром для визита в пещеры. А по возвращении в Горный, уже в компании с разбуженными пленниками, я-таки получил свою долю славы за участие в разгроме темного ковена, подтвержденную наградной грамотой городского совета и подкрепленную парой сотней золотых, с зубовным скрежетом врученных мне казначеем. Но возвращаясь в строй награжденных, стоявших посреди зала приемов в ратуше, я поймал на себе задумчиво-предвкушающий взгляд имперского дознавателя и слинял из зала и здания, едва смолкла поздравительная речь последнего из городских советников. Вовремя!

Тенями проскользнув по коридорам и галереям ратуши, уже в холле, у самого подножия широкой парадной лестницы, я наткнулся на целый отряд городской стражи под предводительством декана Жура, явно кого-то дожидающийся. Понять, кого именно ждет этот почетный караул, по нечетным — конвой, труда не составило. Декан не понижал голоса, отдавая приказы своим людям, и мое имя прозвучало из его уст как минимум трижды.

В этот раз я решил не убегать из города, не предупредив Дима, да и с проживающей в его доме Лией следовало попрощаться. Девушка, правда, после всех приключений изрядно ко мне охладела, небезосновательно полагая, что в ее бедах есть часть моей вины… что ж, переубеждать ее я не стал, хотя и считаю, что являлся не виновником ее приключений, а лишь причиной. Да и так бывает. В конце концов, похищение Лии от моих действий или бездействий не зависело вообще, ну если не считать самого факта моего появления в корчме… но в этом случае с тем же успехом девчонка могла винить в своих бедах того же декана Жура, ведь именно он порекомендовал мне заведение упыря Биггена в качестве гостиницы. Понятное дело, Лийке от этого не легче, но с другой стороны, тащить на себе воз чужих обид я тоже не собираюсь. В общем, отношения наши разладились и вновь налаживаться, кажется, не собираются… Да не очень-то и хотелось. Одно дело — покувыркаться в постели к обоюдному удовольствию и совсем другое — любовь-морковь со всеми ее плюшками и подводными камнями. Мне это пока совершенно не нужно. А Лия… что Лия? Придет в себя, перестанет строить обиженку, оглядится и повеселеет. Вокруг нее вон уже вся баронская гвардия увивается, кто-нибудь из этих рубак наверняка протопчет тропку к девичьему сердцу. А там совет да любовь, как говорится… и долгой жизни без нарушения кальциевого баланса, ха!

Вернувшегося с завершившегося ранним утром бала в Ратуше Дима ждало сразу две новости. Первая — известие о моем скорейшем отъезде из Горного, а второй стал визит гонца из Майна, явившегося в дом барона едва ли не через пару минут после открытия городских ворот. Всадник въехал во внутренний двор особняка на запаленном скакуне и, спрыгнув с пошатнувшегося от усталости животного, тяжело поводящего покрытыми пеной боками, взлетел вверх по лестнице и, сопровождаемый выглянувшим на шум Гилдом, двинулся по коридорам особняка, распространяя вокруг терпкий запах пота и сыромятной кожи. Запыленный, чумазый гонец в характерном черном сюрко с вышитыми на груди и спине алыми мечами, обращенными острием вниз, вошел в гостиную в тот момент, когда мы с Димом обсуждали наши дальнейшие планы. Бросив на нас быстрый взляд, посланец его преосвященства на миг замялся, но, заметив кивок Гилда в сторону хозяина дома, сделал шаг в сторону Дима и, резко кивнув, молча протянул ему извлеченный из тубуса у бедра небольшой конверт с характерной узнаваемой печатью. Все тот же меч, направленный острием вниз.

— Гилд, позаботься о нашем госте. Комнату, ванну, завтрак. И обиходьте его скакуна, — обратился к мажордому Дим, приняв из рук гонца письмо.

— Будет сделано, мессир, — кивнул тот, отворяя дверь перед устало сгорбившимся гонцом.

— Подождите, сударь. — Дим притормозил шагнувшего к выходу посланника и, стянув с пальца единственный перстень с небольшим аквамарином, вручил его гостю. — Благодарю вас.

На лице гонца мелькнула слабая улыбка, а отвешенный им поклон оказался куда глубже, чем тот, которым он приветствовал Дима минуту назад.

Дверь за гостем закрылась, и Дим решительно разорвал конверт. Достав из него пару исписанных мелким, убористым почерком листов, он уселся в кресло и углубился в чтение, по мере которого на лице моего бывшего носителя расцветала все более довольная улыбка. Наконец он отложил в сторону письмо и, подхватив со столика кубок с вином, отсалютовал им мне. Пришлось отвечать тем же, хотя в моей руке была кружка с горячим взваром. Но оно и понятно. У Дима-то еще вечер не закончился, а у меня уже утро началось, так что по времени и напиток.

— И? — поторопил я друга, неторопливо потягивающего вино.

— Ответ от отца Тона пришел, — отозвался Дим и вновь замолк, любуясь игрой света от витража в окне.

— А то я не знаю, чей герб красуется на сюрко гонца и печати письма, — фыркнул я. — Что пишет Великий инквизитор?

— В своем послании его преосвященству я просил о помощи тебе, хотя бы в части исполнения обещания защиты, данного покойным предстоятелем Горного Дома, — медленно, будто смакуя каждое слово, произнес Дим и, чуть помолчав, добавил: — Ну и намекнул на то, кто ты такой на самом деле. Инквизитор признался, что крайне заинтересован твоим феноменом и обещал поторопить выезд Трибунала. Кроме того, один из его представителей уже выехал в Горный. Отец Иммар, помнишь такого?

— А-а… священник, назначенный в Четвертый Громовой на время Похода Света, да? — уточнил я.

— Именно, — кивнул Дим. — По словам протопресвитера, именно отец Иммар должен временно занять кафедру в Горном Доме и подтвердить обещание прежнего предстоятеля, после твоей проверки, разумеется.

— И когда же настанет сей светлый час? — поинтересовался я.

— Святой отец выехал из Майна одновременно с гонцом его преосвященства, но сам понимаешь, ни подмен по пути, ни таких быстрых скакунов ему по чину не полагается, а обычным ходом… думаю, он прибудет в Горный, дня через три-четыре, не раньше, — рассуждая вслух, произнес барон.

— Предлагаешь дождаться его здесь? — нахмурился я.

Вот вроде бы радоваться надо, что теперь шансы Пилама достать меня катятся к нулю, а мне неспокойно. И прежде всего потому, что Дим «намекнул» инквизитору о моем странном происхождении. И если вспомнить действия протопресвитера Меча в отношении меня, когда я был всего лишь голосом в голове Дима, это беспокойство становится вполне оправданным! Кто его знает, чего там придумает его преосвященство в своих исследованиях, а в том, что он не оставил мысли изучить феномен двойного сознания, можно не сомневаться. Собственно, он сам об этом и признался в письме, сейчас лежащем на столике по левую руку от Дима.

С другой стороны, когда еще сам протопресвитер до меня доберется? А отец Иммар или представители Трибунала… сомневаюсь, что его преосвященство отдаст им такую «игрушку». В общем, будем ждать, а там, как говорил кто-то умный: «или я, или шах, или ишак». Вспомнить бы еще, кто именно это сказал… эх!

— А что, тебе тесно в моем доме? — спросил Дим. — Или ты действительно так соскучился по Пустошам?

— Век бы их не видал, если бы не заработок, — отмахнулся я. — Просто вчера на награждении я просто-таки чуял злорадство Пилама, а после… еле успел просквозить мимо отряда стражников, сторожившего меня в холле Ратуши. И судя по их оговоркам, об охране героя города в отданном им приказе речи не шло.

— А, так вот кого они искали на балу! — расхохотался Дим. — А мы все удивлялись. Ты куда-то пропал, стражники шныряют по залу, словно никак не могут что-то найти. Даже судья Мерон заинтересовался их возней настолько, что насел на центурия Альвиса с расспросами. Как тот отбрехался, не знаю, но к полуночи и сам Альвис, и Пилам выглядели весьма обескураженными.

— Как-то ты легкомысленно отнесся к этой новости, — нахмурился я.

— А чего беспокоиться-то? — пожал плечами барон. — Ты на свободе, письмо его преосвященства — вот оно, и его содержание достаточно недвусмысленно, чтобы не волноваться об исходе возможного спора с имперским дознавателем. Есть, конечно, нюансы. Так, прежде чем объявить о твое защите, отцу Иммару понадобится некоторое время, чтобы принять кафедру в Доме, и сколько времени займет этот процесс, мне неизвестно. Так что до начала Трибунала я бы все же не советовал тебе появляться в городе, по крайней мере, в открытую, если не хочешь провести это время в тюрьме с ее допросными и пыточными. В остальном же можешь поступать как тебе угодно. Хочешь, оставайся у меня в доме гостем, хочешь, выбирайся в Пустоши, а то и вовсе можешь до Майна прогуляться. Главное, не попадись людям Альвиса.

— Гостем в твоем доме? Безвылазно? — ужаснулся я. Только-только ведь начал по-настоящему привыкать к новой жизни в собственном теле, а тут вновь какие-то ограничения! — А если к тебе заявится стража и потребует моей выдачи?

— Как придет, так и уйдет, — ощерился Дим. — Я — барон и полновластный хозяин в своем владении. В этом особняке арестовать кого-то можно только с моего разрешения, либо по прямому приказу моего сюзерена, и никак иначе! А я если помнишь, прямой вассал герцога Нойгардского, вот пусть к нему и идут за разрешением арестовать гостя моего дома, а я посмотрю, как они будут доказывать императору необходимость такого шага!

— М-да… — почесал я пятерней затылок. — Но если все так замечательно, то, может, и опасность ареста не так велика?

— Хочешь подергать жвальня за хвост? — покачал головой Дим. — Кто мне только что рассказывал об отряде стражников, стороживших его на выходе из Ратуши?

— Ну…

— Вот именно! — Барон назидательно поднял вверх указательный палец. — Помнится, во времена нашего соседства ты рассказывал мне о такой штуке… Как же ее?! О, вспомнил! Эксцесс исполнителя, точно.

— Не понял! — помотал я головой.

— Да все просто, — махнул рукой Дим. — Представь, тебя арестовали до того, как Иммар принял кафедру и подтвердил обещание своего предшественника. За это время тебя десяток раз протащили через допросную и пару раз продемонстрировали, заметь, на тебе же, работу заплечных дел мастеров. Далее святой отец, наконец принявший кафедру, возвышает свой голос в защиту героя города. Тебя вытаскивают из тюрьмы, даже извиняются за причиненные неудобства, но! Содранной кожи уже не вернуть, отрезанных пальцев-ушей тоже, а про раздробленные кости в ногах и вовсе можно не упоминать. Собирать их по кусочкам придется у лекарей за свой счет. Пилам же вместе с Альвисом разведут руками да свалят вину на чересчур ретивых подчиненных. И ведь им поверят! Эксцесс исполнителя как он есть.

— Мрачно как-то, — скривился я. — А если сообщить им о письме его преосвященства?

— Либо отступятся, либо постараются провернуть все ДО приезда отца Иммара, — развел руками Дим. — Но на первый вариант я бы не рассчитывал, честное слово.

— И чего они так в меня вцепились, а? — пробормотал я в сторону. И если бы не стекло в дверце книжного шкафа, сыгравшее роль пусть и мутного, блеклого, но все же зеркала, то вряд ли бы заметил, как барон на миг отвел взгляд. Хм, однако! — Дим, ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Ты о чем? — изобразил непонимание мой бывший носитель. Именно изобразил, уж я-то вижу. Сколько лет одно тело делили!

— Ладно… оставим, — вздохнул я в ответ, укоризненно глядя на Дима. Тот поерзал и отвернулся, чтобы налить себе в кубок вина. Ну и глаза спрятать, да. Все же молод он еще. Совсем молод. И вот в такие моменты это видно невооруженным взглядом. С другой стороны, может, и к лучшему, что он, несмотря на приобретенные титулы и лоск, до сих пор не научился врать друзьям в глаза. — Надеюсь, когда-нибудь ты все же откроешь мне причины такого неестественного интереса Пилама к моей персоне.

— Не к твоей, — нехотя буркнул Дим. — У нас с имперским дознавателем конфликт чуть ли не со дня основания Горного. Моих гвардейцев и вассалов он трогать опасается, да и не может толком. За них я, как сюзерен, отвечаю и словом, и делом. Их даже городским судом судить нельзя. А ты…

— А я не вассал, не гвардеец и не дворянин, — дошло до меня. — Но при этом нахожусь достаточно близко к тебе, чтобы стать целью для Пилама. Он идиот? Нет, стоп. Перефразирую: ты идиот? Что мешало тебе сразу рассказать мне, как обстоят дела на самом деле?

— И что бы это изменило? — меланхолично спросил Дим. — Пилам как цеплялся к тебе, так и дальше будет цепляться, пока мы не покажем ему, что ты не беззащитная овечка и можешь больно укусить в ответ… или навалить ему на пути такую кучу дерьма, что он год отмываться будет.

— Но я хоть не ломал бы себе голову о причинах столь большой нелюбви одного упертого имперского дознавателя к одному непримечательному ходоку! — фыркнул я. — Кстати, о них, в смысле о причинах… А из-за чего сыр-бор? Вы что, девку с Пиламом не поделили?

— А вот на этот вопрос я точно отвечать не буду! — вдруг взъерепенился барон, яростно сжимая в ладони кубок. А когда поставил его обратно на стол, то сосуд оказался изрядно смят. Ну точно, бабу не поделили. Вот ведь… дворяне, чтоб их! Они, видите ли, «конфликтуют», а окружающим рикошетом прилетает! Тьфу!

— Баро-он… — покачал я головой.

— Мид, давай сменим тему, — вздохнул он. — Я, конечно, виноват перед тобой, что не сказал сразу, но и только. А действий Пилама мои откровения никак не изменили бы.

— Да понимаю я все. — Махнув рукой, я отставил в сторону кружку с уже остывшим взваром и, поднявшись с кресла, шагнул к окну. — Проехали, Дим. Проехали…

— Спасибо, — чуть неуверенно кивнул мой бывший носитель и, на миг замявшись, спросил: — Так, что ты решил с дальнейшими планами? Останешься у меня дома или…

— Или. — Я решительно кивнул. — С Лией я уже попрощался… да и смотреть, как она в твоих гвардейцев глазками стрелять начнет, когда оклемается, мне не хочется. Прокачусь по окрестностям, в Пустоши загляну, деньжат подзаработаю. А через пару недель вернусь, думаю, к тому времени отец Иммар примет кафедру и сможет уделить моему делу два-три часа.

— Что ж, если таково твое решение… — протянул барон, но тут же встрепенулся. — Погоди, ты что, со своей девицей поссорился?

— Да какая там ссора?! — поморщился я. — У девчонки стресс после похищения, ей теперь все и вся не так. Вот и на меня взъелась, дескать, я в ее бедах кругом виновен. Доказывать ей, что не верблюд, я, как ты понимаешь, не намерен. У меня и других дел по горло.

— Дура, — убежденно отозвался Дим.

— А то ж! — кивнул я.

— Может, мне ее из дома выгнать? — задумчиво протянул барон. — Среди моих вассалов и слуг дураков не водится. Не хочу менять хорошую традицию.

— Да ладно тебе, — махнул я рукой. — Дело свое она знает, работает без нареканий. Я слышал, Дарина даже хвалила ее за расторопность и умения. А ничего другого от девки и не требуется.

— И тебе совсем-совсем не обидно? — прищурился Дим. — Ты из-за нее десяток уродов на тот свет отправил, в тюрьму чуть не угодил, по окрестностям города носом землю рыл в поисках лагеря работорговцев, освободил ее, на своих руках в город притащил… И теперь так спокойно отпускаешь?

— Одиннадцать, — равнодушно поправил я.

— Что? — не понял Дим.

— Я говорю, что убил одиннадцать человек. Некуса с двумя его подельниками, Биггена, шестерых охранников в лагере работорговцев и охранника лавки Риберта на торгу.

— Да хоть пятнадцать! — воскликнул мой собеседник. — Столько всего наворотить ради какой-то подавальщицы, чтобы сдаться, едва она хвостом махнет?!

— А по-твоему, я должен был ее силком к алтарю тащить?

— Нет, но… и отступать так легко тоже неправильно, — после короткой паузы убежденно произнес барон. М-да…

— По-моему, в ком-то еще детство играет. Прекрасные принцессы, ужасные драконы и рыцари-спасители на белых меринах, — покачав головой, произнес я. — Дим, я спас эту девицу, потому что чувствовал свою ответственность за происшедшее. Не вину, но ответственность, понимаешь? И все. Не хочет продолжать общение — навязываться не буду.

Ответом мне стал тихий плач, донесшийся из-за приоткрытой двери. Прав Дим: дура она дура и есть!

Нет, все же есть разница между жизнью в Пустошах на подножном корме и походом в те же Пустоши, но со всей возможной подготовкой. В смысле с надлежащим снаряжением и провиантом. Это ж милое дело! Прямо не вылазка в ужасно страшное царство Тьмы, а воскресная прогулка. Ну если не расслабляться сверх возможного, разумеется.

Вообще, вспоминая вылазки Дима и других ходоков в Искаженные земли, я неожиданно поймал себя на мысли, что отношусь к Пустошам совершенно иначе. Нет у меня того постоянного ожидания неприятностей и желания затаиться, заслышав непонятные звуки, доносящиеся из ближнего распадка. Нет напряжения и готовности драпать от любой тени, зато спокойствия и желания обследовать очередные руины, показавшиеся на горизонте, хоть отбавляй. Так, для жителя какого-нибудь таежного поселка непонятны метания и неуверенность впервые попавшего в тайгу горожанина, или, наоборот, тому самому горожанину непонятно нервное состояние деревенского жителя, приехавшего по каким-то своим делам в город и шарахающегося от нескончаемого потока людей и машин.

Как бы то ни было, но одну вещь могу утверждать со всей уверенностью: в Пустошах мне было весьма и весьма комфортно. То ли привычка сказалась, то ли дело в первоклассном снаряжении. И то сказать, там, где еще три недели назад я вынужден был обходиться одним ножом, точнее, кинжалом из запасов Граммона, сейчас я мог орудовать целой походной лабораторией. Остались позади мысленные стенания от вида искаженных тварей, толковую разделку которых не проведешь без специальных средств, и бесполезно-жадные вздохи при виде трав, сохранить которые без сложной обработки не представляется возможным. Сейчас я, пожалуй, мог бы и «черный прах» переработать без потери качества и сокращения срока хранения вытяжки. И это радует. Как и тот факт, что теперь при встрече с «пыльником» мне не надо будет скрипя зубами бессильно наблюдать за его прыжками в высокой траве, а можно будет шмальнуть в тварь из арбалета, разделать ее и извлечь дорогущие железы, так называемую «струю», после чего без нервов и злого мата банально законсервировать добычу… А потом продать в том же Горном или Майне по полсотни монет за каждый коричневато-серый «мячик», без использования которого не обходится изготовление ни одного по-настоящему мощного регенерирующего эликсира.

А вот сделать такой эликсир самостоятельно я в походных условиях не смогу. Но это, вообще, из разряда сказок и побасенок. Все же набор снаряжения и реактивов для забора ингредиентов — это не стационарная лаборатория вроде той, что организовал в подвале своего особняка Дим или создали в пещерах давешние работорговцы. Ну так и пусть. Если до второй уже не добраться — томарцы ее полностью вывезли в свои закрома, то первая, в смысле лаборатория, устроенная Димом, вполне доступна. А надо будет, так соберу такую же в убежище на Гумповой речке, благо не один барон помнит, как оно все было у деда Вурма организовано.

Размышления о разном прервал жуткий грай, докатившийся откуда-то из-за холма. Перехватив поудобнее рейдерский посох, прочно прописавшийся в экипировке, я потянул носом воздух и, не теряя времени, скользнул в укрытие. Благо солнце уже миновало зенит и тени уже не так коротки, как были еще пару часов назад. Есть где спрятаться. Хех, только-только рассуждал о том, насколько хорошо в Пустошах, и уже прячусь. А куда деваться? Я лучше со жвальнем один на один выйду, чем со стаей хроморонов[22] познакомлюсь. Пираньи летающие, чтоб их. Эти твари меньше чем сотней не летают, а такая банда относительно невеликих по размерам, но очень прожорливых и острозубых птичек, того же жвальня за минуту на запчасти разберет, и ведь не отмахается медведь мутировавший! Просто не успеет.

Проводив взглядом поднявшееся над холмами блестящее от солнечных бликов птичье облако и, дождавшись, пока огромная стая не скроется за горизонтом, я выбрался из тени и облегченно вздохнул. Улетели крокодилы. Вот интересно, а как в Горном обстоит дело с противовоздушной обороной? Что-то я не видел огнеметов на башнях. В том же Ленбурге, помнится, за их состоянием до сих пор следят с неослабевающим вниманием, хотя последний раз хроморонов в тех местах видали, кажется, лет семьдесят назад. И тогда же был организован поход к их гнездовьям. Половину ходоков в том рейде твари на ноль помножили, но и сами пеплом в небо ушли. С тех пор только единичные особи в тамошних Пустошах и водятся. Да и те редки настолько, что можно в Красную книгу заносить. А здесь… здесь о подобном, оказывается, остается только мечтать. Хм, и почему я был уверен, что и здесь они в стаи не сбиваются? Сделал вывод по нескольким встречам с одиночками, называется. Хотя… если бы я наткнулся на такую вот тучу тварей до того, как научился в тени уходить, выводы делать было бы уже некому. Повезло, не иначе.

Но Диму об этой встрече я обязательно расскажу, пусть припрягает хоть Томвара со всем его орденом, хоть самого протопресвитера Тона, и вместе трясут городских советников, пока те на приличное ПВО не разорятся. Иначе у Горного есть все шансы в один прекрасный день превратиться в бесплатную столовую для этих прожорливых птиц. Одними арбалетами от них не отбиться, хоть всех жителей ими обеспечь. Это все равно что пытаться кнутом высечь море. Пока десяток птиц с неба ссадишь, другой десяток стрелка на клочки порвет. А если их сотни? Не-не, только огнеметы, только ОМП.

Эх, пройтись, что ли, до того распадка из которого хромороны поднялись, полюбопытствовать? Ну что-то же их привлекло в тех местах… может, и я чего интересного угляжу.

И ведь действительно углядел. В узкой лощине, зажатой меж двух холмов, нашлось маленькое, давно разрушенное поселение. Поначалу я даже не понял, что именно в открывшейся картине царапает мой взгляд, но стоило подойти поближе…

Несколько десятков домов, зияющих проломами в каменных стенах, тычущих в далекое небо обломками почерневших, обугленных потолочных балок, заросшие кривыми невысокими деревцами улочки, кое-где ставшие непроходимыми из-за густых колючих кустов, ощетинившихся даже на вид весьма острыми и длинными шипами. Тишина и безлюдье. Ничего неожиданного, вроде бы все, как и в тех руинах, где промышлял Дим в бытность свою свободным ходоком города Ленбурга. Если бы не одно «но». Я прекрасно помню наши шастанья по развалинам древних городов и поселений, и могу утверждать наверняка: найденный мной поселок не имеет никакого отношения к тем давним временам, когда по миру прокатилась катастрофа, уничтожившая прежнюю цивилизацию. Об этом в первую очередь говорят уцелевшие деревянные части домов. Да и сами здания… не та архитектура, не те материалы.

А если присмотреться к разрушениям, то становится очевидным, что происшедшее здесь — дело рук человеческих, но совсем не тех, что устроили когда-то апокалипсис. Пятна гари на стенах, вырванные взрывами, обугленные, но еще не сгнившие до конца ставни и обломки дверей, валяющиеся во дворах. Сожженные подчистую придомовые постройки… следы применения столь любимых Димом гранат, в конце концов!

Так могло бы выглядеть любое нынешнее поселение в Нойгарде после набега тех же фрайтров Ниемана или в результате очередной стычки пары сцепившихся в драке баронов… Брошенное и спустя лет сто после бойни. Дим такие даже видел пару раз. Но то в империи, в обжитых землях, а кто мог поселиться в Пустошах, на отшибе, в окружении искаженных тварей?! Учитывая же, что при беглом взгляде с холма на этот поселок я не увидел и намека на приметный шпиль храма или хотя бы остатков захудалой часовни, строения, обязательного для любого, даже самого мелкого поселка, вопросов и непоняток становится все больше и больше.

Любопытство взяло свое, и я, для начала обойдя странное поселение по кругу, решил сунуться в дома без подготовки. В принципе, для такого безалаберного поведения у меня были все причины. Стая хроморонов гарантированно отогнала отсюда всех тварей, а самых нерасторопных наверняка сожрала. К тому же солнце еще высоко, а значит, и потусторонних визитеров можно пока не опасаться. Те предпочитают таиться в темноте и днем обычно не шалят. В общем, риск минимальный.

Первый же обследованный мною дом принес еще больше доказательств относительной «современности» поселка. Черепки битой посуды совсем не походили на заводскую работу. Кустарщина. Как и выцветшие, почти истлевшие обрывки какой-то одежды. Слишком грубая ткань, да и качество… в общем, не хайтек, совсем не хайтек. Мебель тоже не верх искусства. Добротная, тяжелая, с трудом поддающаяся гниению, такой в любом нынешнем деревенском доме немало. У крепких хозяев, конечно. А вот в солидной корчме подобной меблировкой уже побрезгуют. Слишком топорная работа.

Очередное подтверждение гипотезы о налете на поселок я обнаружил в хозяйской спальне, куда попал, перебравшись через обломки развороченной печи. Нет, никаких иссохших скелетов в расползающейся одежде здесь не было. Точнее, может быть, именно тут хозяев дома и убили, но обитатели Пустошей наверняка добрались до их тел еще до того, как кровь впиталась в доски пола. Зато о налете отчетливо говорили обломки разнесенной в хлам мебели да пара рассохшихся сундуков, стоящих у одной из стен, зияли пустотой. Зато пол был устлан обломками крышек и обрывками сгнившей ткани. Под ногу подвернулся пыльный рулон, явно извлеченный когда-то из сундука, но почему-то не заинтересовавший налетчиков. Подвернулся и разъехался с тихим, еле слышимым треском. Истлел. А ведь когда-то это был панбархат, дорогая и довольно редкая ткань, любимая как городскими модницами, так и спесивыми дворянами, а вот купцы ее не уважают, как я слышал. Считают одежду из подобной ткани признаком мотовства. Даже странно, что разорившие дом бандиты не прихватили эту роскошь с собой, уж за пару-тройку золотых такой рулон точно ушел бы. А он здесь был не один.

И еще одна непонятка, смысл которой тоже не сразу до меня дошел: пока я рыскал по деревне, не видел ни кусочка железа. Сначала я склонен был полагать, что все оно ржой изошло за прошедшие-то годы, но следы вывороченных, буквально с мясом вырванных оконных и дверных петель на сгнивших оконных рамах и дверных косяках говорили о том, что и здесь не все так просто. И ни единого гвоздя на весь поселок, ни косы, ни топора… даже ножей-вилок и то не видно. Да хоть полосы железной!

Чем дольше я шарил по домам, тем больше у меня появлялось вопросов. Например, почему двор одного, неказистого с виду домика выглядит так, словно там два отряда ходоков схлестнулись, в бою не брезгуя ни эликсирами, ни гранатами, ни болтами с начинкой? А у самого большого здания в поселке, добротного, двухэтажного, явно принадлежавшего то ли старосте деревни, то ли еще какому богатому «буратине», вообще никаких следов боя не наблюдается? Словно «гостям» там никто вовсе не сопротивлялся.

А из некоторых домов до сих пор отчетливо тянет Тьмой, как от той же развалюшки, что удивила меня многочисленными следами давнего боя. При этом источника этих эманаций мне отыскать так и не удалось. Создавалось впечатление, что дома просто пропитались этой гадостью еще в те времена, когда были обитаемы, да так и фонят до сих пор. Но с подобным я прежде не сталкивался. Да, вспомнить ту же пещеру работорговцев и их лабораторию! Там ясно от чего Тьмой разило. Реагенты-ингредиенты, темные эликсиры и зелья, следы страданий десятков людей… Убрать всю эту гадость, и через месяц никаких эманаций не останется, выветрятся! А здесь… ведь не один десяток лет прошел с тех пор, как здесь кто-то был, если не век, да пусть даже какой-нибудь выродок, вроде того же Риберта, а темный флер до сих пор не рассеялся. Странно все это. Очень странно.

Я исследовал поселок по сужающейся спирали, от окраин к центру, и это не заняло много времени, все же поселение не отличалось размерами, да и ничего интересного в самих домах я не находил. Разгром и запустение. А вот оказавшись на центральной площади, образованной пересечением трех основных улиц, наткнулся на нечто, выбивающееся из ряда вон. Я полагал, что тела жителей были подъедены тварями и потому никаких останков обнаружить в домах не удалось? Был не прав. Признаю.

Посреди площади, когда-то мощенной брусчаткой, а ныне заросшей бурой травой и колючим кустарником, возвышалось дерево. Не очень-то высокое, но с раскидистой кроной. Мощный ствол, крепкие, но словно судорогой сведенные, перекрученные ветви, серая, словно пыльная, листва… типичный представитель флоры искаженных земель, одним словом. И «украшения» были ему под стать.

На ветвях искореженного Тьмой дерева, словно шарики на елке, висели людские тела. Молодые и старые, мужчины и женщины, наряженные в добротную одежду или хлопающие на ветру ночные сорочки… Иссохшие, безглазые, словно египетские мумии, но не сгнившие и не обратившиеся в костяную труху, осыпающуюся наземь под собственным весом. Они мерно покачивались на легком ветерке под тихое поскрипывание веревок-удавок… которые, по уму, тоже должны были давным-давно истлеть! От сюрреалистичности открывшегося вида у меня волосы на загривке дыбом встали. А желание разбираться в здешних непонятках исчезло, будто его и не было.

Солнце коснулось горных вершин на горизонте, и я поспешил убраться из непонятного поселка. Зеркальные вороны, конечно, напугали округу и разогнали искаженных тварей, но ночным обитателям Пустошей на хроморонов плевать. Особенно тем, что не имеют материального тела. А таких в этом неприятном местечке наверняка немало. Если уж даже в заброшенных тысячелетиями городах-руинах прошлой эпохи таковые встречаются чуть ли не в каждом втором здании, то что говорить об этом поселке, насквозь пропитанном Тьмой! Ну на фиг такие подвиги. Лучше завтра днем сюда еще раз наведаюсь или отправлюсь обратно в Горный.

На ночевку я остановился, предусмотрительно отбежав подальше от руин. Забрался в небольшой грот, отгородился от «природы» сигналкой-звякалкой и, запалив костер, принялся колдовать над ужином. Долгие ползания по развалинам пробудили во мне зверский аппетит, да и жалеть продукты я не видел резона. Все равно через пару дней нужно будет наведаться в Горный за новостями, там и закуплюсь провиантом для продолжения «прогулки». Если, конечно, прибывший в форт отец Иммар еще не закончил разбираться с наследством предыдущего предстоятеля. Тогда о следующем выходе можно будет забыть, по крайней мере, до самого Трибунала, что меня тоже вполне устраивает.

Последней и, признаться, донельзя глупой мыслью, посетившей меня перед сном, было воспоминание о дереве-виселице и его «жильцах». Точнее, о том, что у одетых мертвецов с железом было все в порядке, ни пуговицы не пропали, ни пряжки.

Ночь, как и многие другие, проведенные мною под открытым небом Проклятых Пустошей, прошла спокойно. Конечно, здесь сказался и выбор места для ночевки, и тот факт, что так вовремя улетевшие по своим делам соседи-хромороны изрядно проредили округу. Так или иначе, но даже мои опасения, что обитающая в разрушенном поселке потусторонняя дрянь может наведаться на огонек, не оправдались. А в том, что там таковая водится, я почти не сомневался. Как показывает опыт ходоков, любая странность в Пустошах всегда опасна. А ничего более странного, чем давешнее селение посреди искаженных земель, ни мне, ни Диму не встречалось.

Наверное, любой другой человек, окажись он на моем месте, не стал бы рисковать и не полез в эти руины во второй раз, но… это пресловутое «но»: собственное любопытство и, кажется, подхваченная-таки у Дима профессиональная деформация ходоков просто вынуждали поступить вопреки логике обычного, я бы даже сказал, нормального человека. Ни один профессиональный «исследователь» Пустошей, находящийся в свободном поиске, никогда и ни за что не пройдет мимо неизвестных руин, не попытавшись сунуть в них свой длинный нос. А если пробный выход окажется успешным, то есть пройдет без потерь, ходок обязательно постарается его повторить, чтобы исследовать находку более детально. Как оказалось, я не исключение. Ничем другим свои дальнейшие действия я объяснить не могу.

Свернув лагерь и спрятав рюкзак с пожитками в небольшой расщелине, скорее даже трещине в скале, я завалил свой «тайник» валуном и, тщательно проверив свою экипировку и оружие, вновь отправился в поселок.

На этот раз я не рвался к центральной площади, любоваться во второй раз на повешенных, пусть даже и так хорошо сохранившихся, у меня не было никакого желания. Зато интереса в исследованиях некоторых зданий было хоть отбавляй.

И начал я с самой большой из трех разоренных кузниц, откуда неизвестные воры утащили даже наковальни. Впрочем, назвать это огромное помещение деревенской кузней было бы неверно. Скорее это был маленький литейный цех или даже заводик. Одних горнов здесь было три штуки, плюс во дворе нашлась пара разваленных печей вроде домниц, но даже по их остаткам было нетрудно понять, что сталь здесь варили почти в промышленных масштабах. И вот это-то и было самым интересным. Я прекрасно понимал, что строить поселок здесь, в предгорьях Роман, имело смысл лишь в том случае, если выгоды перевешивали опасность жизни в Проклятых Пустошах. Вопрос лишь в одном… что могло быть настолько выгодным?!

Литейка принесла некоторые… нет, не ответы, пока лишь предположения. Правда, для этого пришлось изрядно покопаться в пыли замусоренного цеха да двор чуть ли не носом рыть. А уж за качество прополки, организованной вокруг развалин одной из уличных печей, мне и вовсе можно давать медаль «Почетный огородник». Но кое-что я все же нашел. Пару капелек застывшего серебристого металла выкопал из земли у разрушенной домницы, несколько кусочков такого же сплава соскоблил с вычищенного пятачка каменного пола в кузнице. Можно было считать, что материал для исследования у меня уже есть. Но хотелось большего. А вдруг догадка верна и поселок действительно поставили здесь именно по причине близости выхода какого-то особо ценного металла? Иначе на кой местным жителям понадобилось ладить аж три кузницы?! Да еще с явным уклоном в литейку! Тогда хотелось бы найти что-то посущественнее, чем десяток грамм для лаборатории. Нет, я прекрасно понимал, что если уж неизвестные воры утащили даже металлическую утварь из домов и не погнушались дверными петлями и оконными запорами, шансы на то, что мне удастся найти хоть что-то сверх уже выскобленных и выковырянных капелек металла, предельно малы. Но ведь есть!

И я с еще большим пылом принялся за поиски, начав с исследования самых богатых домов поселка, предположив, что если где и мог быть какой-то схрон, то только там. Ошибся. Сколько я ни простукивал стены, ни ползал по полу в поисках люка, и ни лазил по полуразрушенным дворовым постройкам, отыскать вожделенный тайник так и не смог. А ведь он должен быть! Обязан! Иначе куда девалась продукция с трех литеек?!

От рысканий по одной из найденных кузниц меня отвлек приближающийся характерный грай. Мысленно дав себе пинка за идиотизм, я осторожно заглянул за угол каменной пристройки к цеху и, беззвучно выматерившись, закрутил головой в поисках укрытия. Сверкающее облако хроморонов медленно, но верно приближалось к поселку. Вот только эта скорость была весьма обманчива. За ту минуту, что понадобится птичкам, чтобы добраться сюда, я даже сбежать не успею. Взгляд упал на одну из печей, а в следующую секунду я уже забирался в ее узкий, но удивительно высокий проем. Шаг, другой… под ногой вдруг оказалась пустота, и я, даже не успев сообразить, что к чему, полетел вниз.

К счастью, падение не затянулось, хотя пяток ступеней невысокой лестницы мне все же довелось пересчитать собственным телом. Хорошо еще, что обошлось без серьезных последствий, ну а пару синяков и царапин можно не считать. Поднявшись на ноги, я покрутил головой. Темнота перед глазами рассеялась почти моментально, и я смог рассмотреть окружающую обстановку. Ну что я могу сказать? Бедненько… и пыльненько. Я оказался в небольшой полукруглой комнате, пустой… Зато в противоположной от входа стороне была видна низкая, но широкая дверь. Массивная, основательная, явно сделанная на века. Учитывая, что наверху меня ждет торжественная встреча со стаей зеркальных воронов, а сидеть здесь и ждать, пока они вновь куда-то улетят, скучно… Ну, мой выбор понятен, да? Благо проблем с открытием той загадочной двери не было. Она вообще была незаперта.

Что ж, схрон я нашел. Невысокий, узкий зал, эдакий коридор в полсотни шагов, вдоль стен которого стоят стеллажи, наполовину забитые неаккуратными металлическими цилиндрами невыразительного серого цвета. Здесь навскидку было около пары тысяч чушек, каждая весом в килограмм, может, чуть больше. Это я выяснил, пока шел вдоль стеллажей, подсвечивая свой путь алхимической лампой. Никаких источников света здесь не было, и мое ночное зрение отказало. Вот и пришлось воспользоваться припасенным на такой случай фонариком. А в конце зала меня ждала еще одна дверь, за которой обнаружился проход, уходящий вниз под небольшим углом. Из черного зева, словно проплавленного в скальной породе коридора, веяло прохладой. Постаравшись прислушаться к собственным ощущениям, я не обнаружил никакого беспокойства, да и чутье на эманации тьмы молчало, а потому, недолго думая, я двинулся вперед.

Вопреки моим ожиданиям, основанным на смутных представлениях о шахтных лабиринтах, никакого сложного переплетения штреков и галерей мне по пути вниз не встретилось. Единственный, прямой как стрела коридор тянулся вперед и вниз на сотни и сотни метров. Считая собственные шаги, я добрался до восьмиста, когда стены штрека вдруг резко разошлись в стороны, и я обнаружил, что стою у входа в обширную и довольно высокую пещеру, причем явно нерукотворную. А вот многочисленные «леса» вдоль стен, набранные из солидных массивных бревен, как раз свидетельствовали об обратном. Уж не знаю, как обитатели поселка смогли столь точно определить местонахождение этой пещеры, но тот факт, что именно ради нее они здесь и поселились, не вызывает сомнения. Почему? Домов на поверхности не так уж много, а если прикинуть размеры этой пещеры и количество кузниц-литеек на поверхности и сравнить их с примерным количеством жителей, то получится, что не меньше двух третей взрослого населения поселка должно было работать на добыче и в кузнях. Монопроизводство как оно есть. Интересно, что ж это за металл такой…

Побродив по пещере и едва не заблудившись среди возвышающихся тут и там «лесов», но так и не отыскав ничего интересного, я вернулся в хранилище, а оттуда поднялся к выходу. Прислушался к царящей на улице тишине и все же решился выглянуть из печного проема. Выглянул и отшатнулся. Буквально в десятке шагов от печи по двору ковылял один из «украшавших» давешнее дерево мертвецов. Длинная веревка волочилась следом за еле плетущимся зомби, а на плече у него восседал один из хроморонов.

Справившись с собой, я аккуратно перебрался из тени печи в тень дома и, убедившись, что мое убежище еще долго не исчезнет, принялся наблюдать за происходящим. Через пару минут я заметил на улице еще несколько ковыляющих мертвяков с удавками на шеях, и у каждого на плече сидел зеркальный ворон. Поначалу я решил, что мне это показалось, но спустя несколько минут наблюдений убедился в своей правоте: покойники двигались именно в ту сторону, в которую смотрели их «наездники». Иначе говоря, хромороны управляли этими мертвецами. И это было удивительно! Не могу сказать, что являюсь знатоком всех возможных аномалий Искаженных земель, таких вообще не существует, по-моему. Но ни во время жизни в убежище «Пятикрестника», ни за время существования в голове Дима мне не доводилось ни видеть такого странного тандема, ни слышать ни о чем подобном! Это при том, что ходоки с удовольствием делятся сведениями об увиденных в Пустошах странностях, справедливо считая, что эта информация может пригодиться коллегам. Получается этакий обмен знаниями, который со стороны можно принять за похвальбу или побасенки, рассказываемые для развлечения приятелей, вроде рыбачьих или охотничьих историй. Но, повторюсь, даже среди всего сонма извлеченных из памяти Дима историй, слышанных им в корчмах Ленбурга, я не смог отыскать ничего подобного тому, что сейчас видели мои глаза. А когда один из зомби, подгоняемый хриплым карканьем своего «седока», принялся открывать двери, ведущие в одну из полуразрушенных дворовых построек, я убедился в своем выводе окончательно. Единственное, чего я не мог понять: зачем нужно было страдать фигней, пытаясь открыть придавленную обрушившейся балкой дверь, если рядом есть достаточно большой пролом в стене!

Вообще, происходящее в поселке можно было определить как поиски чего-то или кого-то. Уж больно последовательно мертвяки обходили близлежащие к площади дома. И сначала, это предположение меня напугало. Ну да, именно в плане «поисков кого-то». А кто здесь есть, кроме меня… и этого набора некросов под управлением хроморонов? Но, чем больше я наблюдал за происходящим, стараясь не высовываться из теней, тем больше росла моя уверенность в том, что зомби ищут вовсе не нарушителя границ, а что-то свое… Свое?

Взгляд сам собой упал на прихваченный из хранилища шероховатый металлический цилиндрик. Миг, и, не дав себе поразмыслить над идиотизмом собственных действий, я швырнул чушку в стену одного из домов на другой стороне улицы. Железяка глухо ударилась о камень и, обрушив целый пласт штукатурки, рикошетом отлетела почти под ноги очередному мертвяку. Зомби не отреагировал никак, продолжая тащиться куда-то вверх по улице, а вот сидящий на его плече хроморон захлопал крыльями и хрипло закаркал. Лишь после этого ведомый им мертвяк замер на месте. А в следующую секунду, небо над поселком озарилось бликами от блестящего хромороньего оперения и наполнилось низким, противным граем десятков этих отвратительных тварей. Они слетелись к металлическому цилиндрику, оставив своих ведомых, и, приземлившись рядом, застыли в неподвижности. Зомби, управляемый «глазастым» хромороном, поднял подкатившуюся ему под ноги металлическую чушку, покрутил ее в руках перед глазами сидящей у него на плече птицы… и в один миг рассыпался прахом. Только пустая одежда осела наземь. А взлетевший над ней хроморон, издав совершенно дикий по громкости «кар», вцепился в металлический цилиндрик. Секунда, и железяка исчезла в зубастой пасти зеркального ворона. Собратья захлопали крыльями, закаркали и, поднявшись в небо, разлетелись по «своим» мертвякам, истуканами дожидавшимся седоков-ведущих. А вот только что «пообедавший» зеркальный ворон направился в совершенно другую сторону. Да так целенаправленно…

Мне понадобилось еще пять чушек, чтобы определить, куда именно летят съевшие их хромороны. К моему удивлению, это оказался тот самый дом, что я определил как принадлежавший местному старосте. Но зеркального ворона интересовал не сам дом, а его подвал, по крайней мере, я точно видел, как птица лезла в тесный продух в каменном основании. Осталось лишь определиться самому: так ли уж мне нужно лезть следом за хромороном, потакая собственному любопытству, или, может, плюнуть на все, забрать пару чушек этого странного металла да отправиться восвояси?

Любопытство во мне недолго боролось с осторожностью. В конце концов, я и так потратил слишком много сил и времени на эту загадку, и бросать ее решение на полпути было бы… ну, может, и не глупостью, но разбазариванием ресурсов точно. Именно поэтому, заслышав карканье хроморонов, вновь потянувшихся прочь от поселка куда-то на закат, я и решил вернуться в приютившую меня пещеру в холмах, а на следующий день продолжить поиски. Почему не сейчас, когда зеркальные твари покинули руины? Во-первых, я слишком оголодал за время сегодняшних поисков, и во-вторых, солнце уже клонилось к закату, а шляться по ночному поселку, и уж тем более ползать по подвалам в темное время суток, мне совсем не хотелось. Да и хорошенько отдохнуть перед очередной вылазкой тоже не помешало бы.

Лишь устроившись в знакомом гроте и смолотив приготовленный на костре ужин, я наконец в полной мере осознал, какое напряжение испытывал весь этот долгий день, мотаясь по поселку и следя из тени за работой мертвяков, управляемых хроморонами. Сделав глоток горячего взвара, я поудобнее устроился на спальнике, вытянул ноги вдоль обложенного камнями кострища и, откинувшись на рюкзак, подложенный под спину, чтобы ее не холодила стена пещеры, облегченно вздохнул, чувствуя, как расслабляются усталые мышцы, а тело и душу согревает ароматный напиток в руках и уютный треск костра под боком. Кайф!

Поднялся я ранним утром, еще до того, как солнце вызолотило подножие холма, на склоне которого был разбит мой лагерь. Освежившись у ручья и позавтракав вчерашней пшенной кашей с копченым салом, я собрал свои вещи и, вновь запрятав рюкзак в ту же трещину, выдвинулся к поселку. Поскольку зеркальных воронов, как и вчера утром, рядом не было, я не особо таился, пробираясь к заинтересовавшему меня зданию, хотя площадь с «украшенным» деревом все же предпочел обойти стороной.

До нужного дома я добрался без проблем, но на этом хорошие новости и закончились. Несмотря на то что вокруг не было ни следа каких-либо боевых действий, внутри здание пострадало не меньше, чем остальные строения в поселке. И все бы ничего, если бы не один факт… этот дом был двухэтажным, соответственно, обломков балок, стропил и прочего строительного мусора, здесь было не в пример больше, чем в других зданиях поселка. Мало того, хозяин этого строения, очевидно, не нашел лучшего способа продемонстрировать свое богатство и построил дом с каменными перекрытиями. Повторюсь, двухэтажный дом с каменными перекрытиями. Ну на черта ему это было нужно?!

А мне теперь репу чесать, прикидывая, как бы половчее да побыстрее разобрать завалы обрушившегося камня вперемешку с остатками крыши, которая и сама по себе не фонтан, если подумать, потому как от дождя хозяин дома «прикрывался» черепицей. А она, между прочим, по весу тоже далеко не солома! И ведь никакого другого способа проникнуть в подвал я не вижу. Ну нет в него входа с улицы, если, конечно, не считать добрый десяток отверстий продухов, в которые мне и голову-то не просунуть. Пробовал, знаю. И нет, я вовсе не пытался таким образом пролезть в подвал. Просто заглянул внутрь, пытаясь рассмотреть, что могло там понадобиться хроморонам. Но свет фонаря высвечивал лишь голые, даже не оштукатуренные стены да какой-то мусор на земляном полу. В общем, ничего интересного, с одной стороны, но с другой… рассмотреть все я просто не мог. Где-то перегородки мешали, где-то заваленные каким-то хламом стеллажи или полусгнившие бочки. В общем, результат попыток рассмотреть подвальное помещение дома через имевшиеся продухи лишь разжег мое любопытство. В какой-то момент, подбрасывая в руке зажженную алхимическую лампу, я заметил скользнувшую по разрушенному крыльцу тень, и замер. Смерил взглядом лампу, хмыкнул… и двинулся к одному из продухов. Идея, посетившая мою голову, надо признать, была довольно завиральной, но вдруг?

Добиться того, чтобы тени сложились подходящим образом, оказалось несколько сложнее, чем я думал. Тем не менее после получаса работы мне удалось установить фонарь так, чтобы получить нужную конфигурацию. Шаг в тень дался привычно легко, а вот для того, чтобы выйти из нее уже внутри подвала, пришлось напрячься. Но ведь получилось! Разумеется, я не стал выныривать из тени, предварительно не оглядевшись. Но все, что мне удалось увидеть, это маленькая, захламленная комнатушка с единственным выходом. Шагнув через порог, я ослабил контроль и растворился в темноте, затопившей длинный коридор, протянувшийся, кажется, на всю длину дома. В отличие от недавней ситуации в шахте здесь у меня не было проблем с ночным зрением. Того мизера света, что пробивался через продухи, вполне хватало для работы «кошачьего» глаза, а потому я мог не беспокоиться, что грохнусь, запнувшись о какую-нибудь ерундовину, валяющуюся на полу. А таковых здесь хватало…

Обыск продлился недолго. Собственно, на искомое я наткнулся почти сразу, буквально в третьей же комнате-клетушке, на которые, как оказалось, был поделен весь подвал. И первое, что привлекло мое внимание, был не скелет с расколотым надвое черепом, наряженный в классический костюм наемника, правда давно истлевший, а тьма, клубившаяся в комнатушке, пол которой был усеян каким-то мусором. Впрочем, приглядевшись, я понял, что насчет мусора несколько ошибся. Он не усеивал пол… он его покрывал полуметровым слоем, причем так, что щеривший в потолок уцелевшие зубы костяк оказался в своеобразной выемке. Как его не засыпало, черт знает. Но тем не менее факт остается фактом. Да и не мусор это был, а железо. Оконные запоры и дверные петли, редкие серебряные столовые приборы и стаканчики. Столовые же ножи и вполне себе боевая сталь. Пряжки и цепочки, браслеты и перстни, топоры и кирки, даже подковы… похоже, я нашел место, куда делось все железо этого поселка. Заодно стало понятным, кто именно все это сюда притащил. Остался один вопрос: зачем?

Прикасаться к мертвяку я не рискнул. Уж больно не понравилась источаемая им темная дымка, а вот соседние комнаты я прошерстил основательно… и нашел тело какого-то зельевара, точнее, его скелет. Как я понял, что передо мной именно зельевар? Так балахон же! Обработанный специальными пропитками, защищающими от кислот и прочих гадостей, а потому почти не подверженный гниению или тлению, зельеварческий халат характеризовал владельца лучше перстня со знаком цеха на пальце. А таковой, кстати, я тоже обнаружил… рядом с первым костяком. Скорее всего, его туда притащил один из хроморонов.

Момент, когда со стороны входа в «гробницу» зельевара повеяло угрозой, я не упустил бы при всем желании. Уж очень велика вдруг стала концентрация Тьмы. Она волной накатила из коридора и расплескалась по комнате, словно пытаясь нащупать того, кто потревожил покой этого места. А следом за ней ворвалось что-то невидимое, но ясно ощутимое. От твари так и веяло запредельным холодом и… тоскливой злостью. Освященный в храме фальшион сам прыгнул в мою руку и от первого же выпада тварь взвыла на высокой ноте, заметалась по комнатушке, то взлетая под потолок, то впечатываясь в пол или стены. И вновь бросилась вперед. Я едва успел уклониться от удара, оставившего на миг в воздухе четыре полосы, словно сотканных из холодного… пара. Кажется, невидимке совсем не требуется видеть противника, чтобы определить его местонахождение! Удар, еще один. Вой перешел в ультразвук, и тварь вывалилась в коридор. Я же нашарил в подсумке одну из гранат, которую и метнул ей вслед. Вспышка и шипение освященной воды, соприкоснувшейся с порождением Тьмы последовали мгновенно. А в следующую секунду в комнату ввалился безголовый костяк, найденный мною среди железного хлама. И все бы ничего, если бы за ним не следовал этот самый хлам! Железки окутали мертвеца, словно плащом укрыли. Мало того, выяснилось, что этот плащ его слушается и вполне способен атаковать! Это я выяснил на собственной шкуре, получив в плечо одной из моих же «экспериментальных» чушек. Колба с освященной водой стала ответом на этот удар. Мертвяк отшатнулся, съежился и железным колобком выкатился в коридор. Вслед ему полетели гранаты. Все подряд, без разбора! Из коридора сначала плеснуло жаром, потом запредельным холодом, следом раздался треск электроразрядов, и вновь опаляющий жар лизнул лицо. И тишина… Осторожно выглянув из комнаты, я посмотрел в ту сторону, куда укатился противник, и невольно присвистнул. Опаленный жаром, камень перегородок просто выкрошился от последовавшего за ним удара холода, а посреди этого свидетельства буйства стихий на полу растеклась лужа расплавленного и тут же застывшего металла, над которой медленно кружился и опадал серым снегом пепел. Похоже, это все, что осталось от назойливого мертвяка. Да и эманации тьмы пропали, будто их и не было. Интересно, что за гранаты такие мне Дим подсунул?! Это ж армагеддон в миниатюре! Даже потустороннюю пакость вычищает, а ведь против нее, как считалось, только освященное железо да вода действуют. Надо будет расспросить барона и посоветовать больше никому такую вундервафлю не продавать… и не дарить. Ну, кроме меня, пожалуй.

От размышлений меня отвлек поднявшийся над поселком уже знакомый грай. Удаляющийся. Странно.

История с хроморонами принесла мне добрых пятьсот золотых, по сотне за каждую чушку металла, утащенного мною со склада в разрушенной деревне. Дорого? Еще как, но Дим, вручая мне деньги за добычу, не поленился объяснить, откуда взялась столь высокая стоимость ничем не примечательных на первый взгляд кусков металла. Метеоритное железо… Разумеется, это было изрядным упрощением. На самом деле притащенные мною чушки были неким сплавом, обладающим такими свойствами, что позволяли ковать из него высококачественное холодное оружие почти без использования присадок. Но сплав этот действительно был метеоритным, так что первое слово в названии было истинной правдой. Ценность же его в том, что создать подобный металл в местных условиях считается невозможным. Дескать, когда-то в прошлом, до Вьюги, древние могли делать и не такое, причем без всякого «метеоритного железа», что подтверждается редкими артефактами тех времен, но нынешняя металлургия до таких высот недотягивается и вряд ли дотянется в ближайшее время.

Узнав об этом, я было встрепенулся. Ведь у меня в загашнике до сих пор лежит огромная библиотека, потыренная из убежища, а там полно материалов по химии и физике. Правда, радость от этого факта долго не прожила. Вспомнив местные кузницы, виденные мною в памяти Дима и его же глазами в Ленбурге, Нойгарде и Майне, я вынужден был согласиться со словами бывшего носителя. Для серьезного производства высокотехнологичных сплавов нужна развитая промышленность и высокая культура производства. А откуда ей взяться в этом мире, словно сошедшем со страниц романов Дюма?

Заняться производством самому? Так я ведь, несмотря на наличие библиотеки «Пятикрестника», отнюдь не специалист-производственник и как подобное устроить, не представляю от слова «совсем». Да и сами сплавы… на одних формулах и соотношениях веществ далеко не уедешь. А технологические процессы в моих книжках если и описаны, то лишь в общих чертах. Нет, опытный специалист, конечно, разберется, да где ж его взять в условиях, когда подавляющее число местных жителей способно лишь на кустарное, абсолютно нетехнологичное производство, а оставшееся меньшинство довольно использованием автоматических заводов, оставшихся от прежних времен, и большего желать не хочет… еще, как мне кажется, и закопает любого конкурента. Оно мне надо?

Прогрессор в моей душе тихо пискнул и издох, даже не успев как следует понудеть об иных «путях» вроде создания огнестрела. И правильно, кому здесь нужен этот самый огнестрел, когда те же алхимики с успехом создают метательное оружие на совершенно иных принципах. И плимусовые[23] арбалеты — лишь простейшие из них.

Архаика? Может быть, но благодаря некоторым свойствам используемых частей искаженных тварей, эта архаика в руках подготовленного стрелка способна посылать четырехсантиметровые цельнометаллические дротики-болты массой в двадцать грамм, на добрых две сотни метров со скоростью под триста метров в секунду и с частотой в два десятка выстрелов в минуту! Пороховые пистолеты нервно курят в сторонке.

И ведь это не единственный продукт сумрачного гения алхимиков. Помнится, ленбургский «крестник» Дима, тот, что получил прозвище «Браконьер», пользовался встроенным в наруч воздушным метателем. Казалось бы, бесполезная игрушка в Пустошах, но и она не так безобидна, как кажется. Вместо баллона для сжатого воздуха этот метатель использует так называемый «костяной пузырь» или тритоний панцирь[24] — сложный орган, вырезаемый из спины одноименной земноводной твари, обитающей в холодных северных морях… или холодных садках северных же дрессировщиков. И это не просто «природный» баллон высокого давления, содержащий запас воздушной смеси для дыхания тритона под водой, это еще и его оружие. Метатель, с помощью которого он выстреливает в жертву ядовитые иглы. По сути, алхимики лишь приспособили созданное тьмой оружие для его использования людьми. Всего-то и нужно было — создать герметичный футляр для костяного пузыря, чтоб привести его в «боевое положение», механизмы для подачи «снарядов» и открытия костяного же клапана, да раму для всей этой машинерии, чтоб удобнее было использовать получившийся метатель для стрельбы с рук.

Конечно, выходить с таким агрегатом против того же жвальня — занятие для самоубийц, так ведь эту тварь и не всякая пороховая винтовка возьмет. Зато против более мелких и хуже защищенных обитателей Пустошей такой вот воздушный метатель работает на «ура». Да и человеку без специальной защиты не поздоровится. Получить в грудь одновременно четыре-пять пуль, разогнанных до тех же трехсот метров в секунду, — радость невеликая… и, скорее всего, последняя в жизни.

Учитывая же, что для получения соответствующих ингредиентов алхимикам даже не нужно спонсировать ходоков, а достаточно обратиться к дрессировщикам, собственно получающим доход с таких заказов, точно так же как с выводимых ими скакунов, получается, что единственное достоинство порохового оружия на фоне таких поделок — его возможное количество и относительно низкая стоимость. Но для этого нужна промышленная добыча металлов и технологичное производство, а чтобы это все организовать… смотри пункт первый, что называется.

В общем, задумка приказала долго жить, даже не родившись толком на свет. И да, я ни на секунду не сомневаюсь в том, что, окажись на моем месте знаток технологий, он бы смог организовать необходимые производства. Но, увы и ах, знатоков-то как раз в округе и не наблюдается, а у меня просто нет никакого желания играть в прогрессора. И без того забот хватает, да и нынешние доходы меня вполне устраивают. Вот разгребусь с проблемой мстительного дознавателя и отправлюсь в путешествие. В конце концов, что я видел, кроме Горного… собственными глазами, а не из черепушки Дима? Во-от. А мир, несмотря на Пустоши, велик и многообразен. Хочу посмотреть.

Очередной выход в Пустоши, устроенный мною в ожидании, пока отец Иммар завершит принятие кафедры в Горном Доме, принес мне неплохой доход. Конечно, о тысячах золотых речь не шла, но пару сотен желтых кружочков я в мошну положил. Правда, в основном это был результат сенокоса. Ингредиенты, взятые с убитых тварей, составили чуть больше десятой части от общего дохода, но это неудивительно. Двое имеющихся в городе алхимиков просто не в состоянии «переварить» большое количество добычи и потому не выдают серьезных заказов даже ходокам-жильцам, с которыми они, в основном и работают, и к которым я теперь отношусь. Сдавать же «запчасти» искаженных тварей пришлым торговцам, на мой взгляд, просто невыгодно. Эти хитрованы больше половинной цены не дают. С одной стороны, я их понимаю. Тащить подобный, довольно компактный, но дорогой товар через половину империи, значит, не только трястись всю дорогу над хрупкими фиалами и беспокоиться о требующих особых условий хранения «запчастях» тварей, но и исходить на нервы в ожидании нападения каких-нибудь ушлых дорожных трясунов. Та еще работка, конечно. С другой же стороны, ушлые купчики, продавая доставленный груз где-нибудь в Нойгарде, свободно обернутся сам-три, а то и сам-четыре! И в карман себе положат как минимум две закупочных стоимости привезенных ингредиентов! А вот будь в Горном нормальное представительство цехов алхимиков и зельеваров, и черта с два бы у купцов выгорел такой финт ушами. Им просто никто не стал бы сдавать добычу по заявленным ценам. Хм, надо бы потолковать об этом с Димом, на его месте я бы уже давно с ленбургскими цехами связался, заодно и про обещанный доступ к его «справочнику-бестиарию» напомню.

Сказано — сделано. Барон, конечно, для вида покрутил носом, но планшет принес. А когда я заикнулся об идее пригласить в Горный цеховиков Ленбурга, мой собеседник уязвленно фыркнул.

— Ну ты уж меня совсем за дурака держишь, Мид! — произнес он. — Я еще полгода назад с ними договорился. Думаешь, что за пустыри за моим домом тянутся?

— И?

— Склады там будут. И цеховые представительства. Под охраной моих людей, разумеется, — улыбнулся Дим. — Да и в городе я уже несколько мест под застройку присмотрел… и прикупил. Кстати, из твоих обрывочных воспоминаний идея.

— Какая? — не понял я.

— Многокватирные дома, — довольно проговорил Дим.

— Многоквартирные, — на автомате поправил я, но тут же встрепенулся. — Стой! Ты что же, решил цеховикам жилье в аренду сдавать?

— Поначалу да, — пожал плечами ушлый барон. — А потом выкупят, если понравится.

— А если нет? — уточнил я.

— Ха! Каждый дом на четыре квартиры, да с соответствующим количеством лавок на первом этаже и лабораториями в подвале, — усмехнулся Дим. — Хотел бы я посмотреть на мастера, что откажется от подобного предложения. Где им в городе лучшие условия найти?

— Да, четыре квартиры это, конечно, много! — не удержался я от шпильки, но, заметив, как прищурился собеседник, махнул рукой. Мне сейчас только споров о всякой ерунде не хватало. — И сколько же цеховиков собралось перебраться в Горный?

— По десятку от зельеваров и алхимиков, — ответил барон. — В основном молодежь, конечно, но и пару старых жвальней удалось завлечь. Сядут здесь синдиками…

— Оно тебе надо? Наверняка же старперы начнут на себя одеяло тащить.

— А если их не будет, то кто станет представительствами управлять? — приподнял бровь Дим. — Мне оно не по чину и, честно говоря, не по нраву. Достаточно того, что я буду с цехов деньги за аренду и охрану получать. Остальным пусть сами занимаются. Заодно купцов прижмут. Достали пауки, что ни день, то новые каверзы, и на все один ответ: «Пока цехов в Горном нет, имеем право держать любые цены». И ведь что самое гадкое пользуются этим своим правом на все сто!

— Ладно-ладно, разошелся-раскипятился, — замахал я руками, не желая слушать стонов Дима о жадных купцах. Как-то так получилось, что сам барон все больше с местными ходоками хороводится, из тех, что в жильцы вышли, и их проблемы своим голосом решает. Старается, по крайней мере. Ну да, а к кому еще идти за правдой, как не к недавнему стольнику Ленбургского круга? Вот и идут, а Дим пытается помочь им по мере сил. И ведь получается. Купцы при виде сюрко с его гербом только что зубами не скрежещут.

— Кстати, о торговле! — Дим щелкнул пальцами. — Отец Иммар сообщил, что через пять дней будет готов принять тебя для проверки. Может, пока время есть, вывезем из Пустошей твою находку? Сколько там металла? От какой суммы твою пятую часть считать?

— Навскидку две — две с половиной тонны, — отозвался я. — А что, тебе так срочно деньги нужны?

— Не сказать чтоб срочно, но… — скривился барон. — Думаешь, если у меня баронская корона на темечке, так деньги сами в карманах заводятся, вроде мышей? Как бы не так. На идею с землей под склады и представительства цехов, на дома для мастеров мне пришлось у деда одалживаться. И хотелось бы расплатиться по долгу раньше, чем затея заработает. Иначе этот ушлый старик наверняка влезет в дело обеими лапами и апеллировать будет к тому, что, дескать, деньги именно под него давал, как представитель цеха алхимиков. Попробуй потом, выпихни его!

— М-да, дед Вурм тот еще жук и такое сотворить запросто может. Просто в качестве урока одному «зазнавшемуся молокососу», — согласился я, под конец фразы постаравшись как можно достовернее изобразить ернический тон старого хитреца. Дим весело хохотнул. Получилось, значит. — Ладно, собирай караван. Завтра выйдем и, если все пройдет гладко, как раз к нужному сроку вернемся. Только не вздумай продавать все железо валом! Цены обрушишь.

— Не учи ученого, Мид, — откликнулся барон. — Люди к рассвету будут готовы к выходу. А добычу… разобьем на партии, часть скинем здесь, часть в Майне, Томвар опять же мошну растрясет. В общем, никаких потрясений среди кузнецов не будет, обещаю!

— Вот и ладненько, — кивнул я, поднимаясь с кресла. — Тогда до завтра.

— К Лийке не хочешь заглянуть? — хитро прищурился Дим.

Я вздохнул. Подслушавшая часть нашего недавнего разговора девчонка вроде бы одумалась, и даже прощения за свою глупость попросила, после чего пару раз ночевала в моей спальне, но как этот факт должен был отразиться на моем отношении к ней и с чего барон в очередной раз взялся подкалывать на эту тему, я не понимаю. Может, спросить? Не, ну его к бесу! Дим же и ответить может, а мне сейчас совсем не хочется выслушивать здешнюю версию теории межполовых отношений. Прошлого раза с головой хватило, к тому же в руке еще бестиарий нескопированный лежит, а времени до утра чуть больше семи часов осталось. Так что ну его!

— По возвращении загляну, — отозвался я, глянул на планшет и, вздохнув, добавил: — Или по возвращении с проверки. Сейчас не до утех.

— Смотри сам, — буркнул в ответ Дим, явно недовольный отсутствием реакции с моей стороны. Ну словно дите малое! Эх!

Скопировать информацию с одного планшета на другой, было несложно. Весь функционал обеих машинок мне был доступен изначально. Пароль Димовой машинки я знал еще с тех пор, когда жил в его сознании, а мой собственный планшет… скажем так, учетка «Администратора» и пустое поле для ввода пароля работают, очевидно, во всех мирах ленивых настройщиков и пользователей-незнаек. На планшете Дима этот подход тоже сработал, и именно благодаря этой находке я смог перенести всю информацию из вытащенной из убежища библиотеки на оба планшета. Администраторская учетка открыла доступ к функции, отсутствовавшей в обычном режиме работы. Правда, на копирование информации с призм-носителей ушло больше двух часов, но в этом нет ничего удивительного. Сам процесс сильно отличался от переноса файлов с одного планшета на другой. Приходилось каждый раз размещать кристалл на экране и ждать, пока бегающий по призме луч перенесет очередной информационный пакет в файл простенького редактора. Долгая процедура, но необходимая. Теперь я могу спокойно отдать стекляшки Церкви… да, Дим таки убедил меня передать церковникам полученную в убежище информацию бесплатно. Я долго сопротивлялся, но, в конце концов, вынужден был уступить. Нет, кое-каких обещаний от барона я добился, на будущее, правда… но все равно по сравнению с тем, что можно было бы стрясти со святых отцов, это сущая мелочь, на мой взгляд. Эх, ладно. Обещано — сделано, и нечего мечать о несбыточном. К тому же в словах барона об опасности подобных игр с Церковью есть зерно истины, и отрицать такую опасность просто глупо, тем более в моем нынешнем положении. А то поторгуешься вот так раз-другой, а потом — бац! — очередная проверка покажет, что ты слишком потемнел. И пожалуйте, батенька, на покаяние и искупление… в какую-нибудь отдаленную обитель, больше похожую на каторгу. Что по виду, что по смыслу.

К разрушенному поселению мы выбирались в лучших традициях отрядов ходоков, или пустынных егерей, как стали называть не входящих в гильдию охотников за бродящими по Пустошам ценностями. На рассвете, едва открылись ближайшие городские ворота, через них прошел вооруженный до зубов отряд из доброй дюжины бывших легионеров, затянутых в однообразные, но совсем не легионерские кожаные доспехи. Точнее, не прошел, а проехал. Три вместительных, но пока не нагруженных, повозки с впряженными в них флегматичными ломовиками с едва заметной примесью искаженных тварей, прогрохотали по подъемному мосту и, взяв курс на восход, растворились в утреннем тумане. А на ближайшей дорожной развилке отряд пополнился еще двумя бойцами. Уж не знаю, зачем Диму понадобилось играть в скрытность, а я предпочел присоединиться к отряду за пределами города, чтобы не вызывать лишних телодвижений городской стражи, до сих пор имеющей негласный приказ о моем аресте и старательно пытающейся его выполнить. Ну, флаг им в руки, барабан на шею и электричку навстречу, чтоб шагалось веселей.

За время похода барон устроил своим воинам настоящий курс молодого ходока. Они по пути и следы читали, и встреченные травы классифицировали, даже пару бредней образцово-показательно взяли на палаши, а потом еще и разделали искаженных псин. В общем, Дим устроил своим людям настоящий экзамен, и, как мне показалось, провалившихся на нем не было, хотя бывший носитель все равно устроил паре невезучих бойцов небольшой разнос. Чтоб не расслаблялись, как я понимаю, и не посчитали себя круче гор. Что ж, и правильно. Уж на что я чувствую себя в искаженных землях, словно дома, но и то стараюсь не расслабляться сверх меры. А для новичков в Пустошах самонадеянная расслабуха — первый враг. Убьет вернее жвальня.

Впрочем, в этот раз мы сторожились напрасно. До уничтоженного поселения добрались без проблем, да и там неприятностей не встретили. Хромороны покинули это место надолго, если не навсегда. Здесь их больше ничего не держало, а бродячие мумии рассыпались прахом, когда я гостевал здесь в прошлый раз.

Вообще, если не считать тренировок бойцов, поход выдался на диво скучным. Серьезных тварей нам не встретилось ни по дороге к поселению, ни на обратном пути. Единственное, пришлось сделать небольшой крюк, чтобы выйти к Горному по тракту от Майна. Именно здесь, в половине дневного перехода от города, мы расстались с отрядом. Бойцы, вынужденные теперь шагать рядом с гружеными телегами, попылили в Горный, как приличные люди, а мы с Димом двинулись обходными путями. Каждый — своим, так что раскрывать умение прятаться в тенях и исчезать в темноте мне не пришлось. Но и способ, которым барон вернулся в город, не попавшись на глаза стражникам, я не узнал. Да и ладно. Оно мне ни к чему… и вообще, каждый имеет право на секреты, не так ли?

Так что в следующий раз мы увиделись уже у Дима дома. И вот как раз барон всерьез заинтересовался способом моего проникновения в дом через охранные посты, усиленные после того, как я, по его словам, «вскрыл недостатки прежнего порядка охраны дома». Но поговорить на эту тему нам толком не удалось.

— Мессир, отец Иммар прислал приглашение в Дом для вашего гостя, — произнес Гилд, возникший на пороге гостиной, едва мы с Димом устроились в креслах у камина.

— Приглашение? Сейчас? — Я покосился в сторону окна, за которым сгущалась вечерняя темнота, и перевел взгляд на Дима.

— Мог бы и спасибо сказать, — пожал тот плечами.

— За что? — не понял я.

— За то, что, едва закончив дела, отец Иммар не стал откладывать твою проверку на следующий день, а готов начать ее немедленно, — ответил Дим, но, не заметив и тени понимания на моем лице, со вздохом пояснил: — Ночное бдение в храме — первая часть испытания. Так что сегодня или завтра тебе все равно придется провести ночь у алтарного камня.

— Ясно, — кивнул я, поднимаясь на ноги.

— Что, так и пойдешь? — усмехнулся Дим, заметив, как я придержал эфес фальшиона, чтобы не задеть ножнами лакированное дерево кресла. Одного из двух покрытых лаком предметов мебели в этой комнате. Второе такое же кресло было оккупировано Димом, и дотянуться до него даже кончиком ножен с моего места было невозможно.

— А что?

— Оставь хотя бы часть экипировки в особняке. В конце концов не в Пустоши отправляешься и боев в храме не предвидится, — пояснил барон. Ну да, в чем-то он прав.

Я отстегнул перевязь с метательными ножами, снял с пояса кинжал и подсумки с гранатами, а вот избавляться от фальшиона и пары сюрпризов в рукавах не стал. Храм храмом, но до него же еще дойти надо, а на дворе вечер, почти ночь… и становиться жертвой вышедших на промысел трясунов мне совсем не хочется.

Дим понимающе кивнул.

— Остальное сдашь отцу Иммару перед началом испытания, — проговорил он и, поднявшись на ноги, вдруг полез обниматься. — Удачи, брат! Жду тебя завтра на пиру. И учти, приглашения гостям я уже разослал, в том числе и Пиламу с Альвисом. Не вздумай потеряться!

— Мстительный ты, барон. Ой мстительный! — рассмеялся я и, хлопнув друга по плечу, двинулся к выходу.

Глядя на храм от Ратуши, я поймал себя на мысли, что свет, пробивающийся сквозь цветные витражи его высоких окон, превращал небольшое, но изящное, устремленное к небу здание в затейливую елочную игрушку. Но стоило оказаться у его подножия, на ступенях широкой лестницы, ведущей к главному входу, и впечатление, производимое храмом, поменялось совершенно. Теперь казалось, что огромная каменная громада, еле подсвеченная уличными фонарями, нависает каменным утесом и грозит погрести под собой. И куда только делась та легкость и устремленная ввысь, парящая архитектура, которой я любовался, стоя на Ратушной площади? Сейчас не такое уж и большое каменное здание просто подавляло, заставляя склонить голову под тяжестью… тени, всего лишь тени нависающего над парапетом камня. Брр. Невольно дернувшись, я вздернул подбородок и, прекратив глазеть на это хитрое творение рук человеческих, решительно зашагал к высоким вратам, распахнувшимся мне навстречу.

Уж не знаю, кто доложил центурию Альвису о моем сегодняшнем визите в Горный Дом, но, поднимаясь по ступеням храма, я заметил стекающихся к его подножию стражников. Один, два… на четвертом патруле я плюнул на это дело, тем более что из-за угла здания послышалось бряцанье доспехов, а значит, те стражи, что выстроились в линию перед лестницей, ведущей в храм, не единственные. Ну хоть не бросаются вдогонку, и то хлеб. А оцепление? Да шут бы с ним. В конце концов, если людям Альвиса нечем заняться, кроме как следить за тем, чтобы из Горного Дома не сбежал один-единственный ходок, это их дело… А мне и без того есть чем заняться.

Войдя под своды храма, провожаемый пристальными взглядами стражи, я услышал легкий скрип и, резко оглянувшись, облегченно вздохнул, когда служка в черном балахоне с глухим стуком двинул засов, запирая только что закрытую им дверь.

— Следуй за мной, — повернувшись ко мне, но, так и не откинув глубокий капюшон, тихо произнес этот привратник и, не дожидаясь реакции, двинулся вдоль поддерживающих свод высоких стрельчатых арок, отделяющих центральный длинный зал от боковых проходов.

Алтарный камень — кубик из невзрачного на первый взгляд серого камня, со стороной в полметра, находится в центральной, самой ярко освещенной части зала, точно под куполом. Но стоит подойти ближе к невысокому постаменту, на котором расположен алтарь, как становится ясно, что с ним все совсем не так просто, как казалось. В Ленбургском Доме алтарь выглядел иначе. Там сам камень не видно было под золотым обрамлением-окладом и украшающей его инкрустацией, а здесь… Строгие полированные грани, в которых, кажется, можно рассмотреть собственное отражение, а внутри этого «аквариума», в серо-серебристой дымке сверкают белоснежные, похожие на миниатюрные молнии всполохи и вспыхивают искры. И лишь стоя рядом с алтарем, можно увидеть, что от него исходит явственное сияние, устремляющееся вверх к куполу храма, и четко видимым лучом, проходящим через отверстие в крыше, упирается в темное ночное небо. Впечатляющее зрелище!

— Смотри, слушай, молчи, — слова моего сопровождающего заметались эхом под высокими каменными сводами и стихли, но еще раньше исчез из виду сам монах. Растворился где-то в глубине неосвещенной части зала, в противоположной стороне от входа в храм. Что ж, инструкции получены, будем исполнять.

Никаких скамеек-лавок в Доме нет, а сидеть на холодном, сложенном из огромных каменных плит полу, как-то не хотелось. Я, можно сказать, только жизнь начинаю, и мне мои причиндалы дороги не только как память вообще-то.

Побродив по залу и убедившись, что остался в храме один, я вернулся к алтарю и сам не заметил, как залюбовался игрой белоснежного огня в его гранях. Полуметровый кубик меня просто заворожил… Сколько времени я провел, вглядываясь в его глубину? Не знаю. Но в первый раз, да и то лишь на несколько минут, отвлек меня тонкий перезвон, раздавшийся в зале. Не долетевший откуда-то со стороны, а словно сгустившийся вокруг. И в такт ему замерцали грани алтарного камня, запульсировали, и я оглянуться не успел, как всю центральную часть зала буквально заволокло молочно-белым сиянием, в котором сначала растворился далекий свод, потом утонули поддерживающие его арки, а еще через секунду я понял, что не вижу даже пола под своими ногами. И только серебристо-серый алтарный камень не собирался исчезать, превратившись в своеобразный центр этой белоснежной бесконечности, заливаемой перезвоном потусторонних колокольчиков.

В Пустошах, в разрушенном селении, столкнувшись со странным поведением хроморонов, с разгуливающими по улицам мертвяками, любопытство во мне легко победило осторожность, и я сломя голову ринулся разгадывать подвернувшуюся загадку. Сейчас же, вглядываясь в глубину алтарного камня, в клубящиеся серебристо-серые облака, взрезаемые всполохами молний, я не ощущал и следа того любопытства. Я не хотел разбираться в действии этого странного артефакта, не пытался его понять. Мне было просто интересно смотреть, наблюдать за игрой света и тени в его полированных гранях. И только. Время потеряло значение, и я готов был провести у этого куба хоть вечность… но меня снова отвлекли.

Ощутив на плече чью-то руку, я даже не вздрогнул. Медленно, нехотя оторвав взляд от алтаря, оглянулся и… наваждение рассеялось. Не было вокруг ни белоснежной бесконечности, ни перезвона запредельных колокольцев. А был лишь ярко освещенный зал Горного Дома и стоящий рядом со мной отец Иммар, с легкой улыбкой наблюдающий за тем, как сползает с моего лица маска отрешенности.

— Идем, ходок Мид. Тебя ждет вторая часть испытания, — тихо произнес он, и выплывшие из темноты монахи, окружив нас, двинулись куда-то в восточный придел храма.

Что ж, идем.

Бесконечная белизна, может быть, и пропала, а вот мое созерцательное настроение никуда не делось. Иначе объяснить, почему я даже не поинтересовался дальнейшей процедурой, невозможно. Мне действительно было не важно, что будет дальше… странное, непривычное состояние, не посещавшее меня даже когда я жил под одной черепной крышкой с Димом.

Наверное, именно поэтому я даже не дернулся, когда отец Иммар подтолкнул меня к низкому и узкому проходу, за которым начиналась не менее узкая и крутая винтовая лестница, ведущая куда-то вниз. Впрочем, кое-что все же шевельнулось в душе. Глупый вопрос, но имеющий право на жизнь: когда церковники успели зарыться в скальное основание под городом, если не только Горному, но и самому храму едва-едва исполнился год. Ну, пусть полтора…

На самом деле, это была лишь тень обычного интереса, но она позволила мне хоть немного прийти в себя, встряхнуться. А еще через пару минут я наконец ощутил, как спадает пелена окутавшей меня апатии. И произошло это аккурат в тот момент, когда мы закончили спуск по стремной лестнице и вышли в длинный коридор, чем-то напомнивший мне штрек хранилища, спрятанного под уничтоженным поселком, найденным мною в Пустошах.

— Испытание Светом ты прошел. Теперь очередь испытания Тьмой, — негромко произнес новый предстоятель Горного Дома, легонько подтолкнув меня в спину к одной из дверей. Массивной, обитой железом и густо утыканной заклепками. — Думай, вспоминай, жди.

— Очень обнадеживающе, — пробормотал я. Отец Иммар улыбнулся и кивнул в сторону темного проема. Вздохнув, я прошел мимо монаха, учтиво придержавшего для меня тяжелую створку двери, и, перешагнув через невысокий порожек, уставился в темноту. Глухо скрипнули петли, лязгнул засов, и я полностью погрузился во тьму и тишину. Плотно пригнанное полотно двери не пропускало ни единого лучика света, да и окон здесь не может быть по определению. Подземелье все-таки, а значит, и ночное зрение мне здесь ничем не поможет. Жаль.

Вслепую шаря по стенам, я обошел по кругу помещение, оказавшееся небольшой квадратной комнатой-камерой с единственным входом и без малейшего признака мебели. Даже занюханного топчана здесь не было! Но есть и плюс. Никакой «тьмы», то есть искажения, характерного для Пустошей, я здесь тоже не нашел. Просто темная комната. Камера. Не больше и не меньше.

Убедившись, что в помещении отсутствуют не только вещи, но и живые существа, я вернулся к входной двери, оперся на нее спиной и, прикрыв глаза, застыл на месте. В принципе, глаза закрывать было вовсе не обязательно, все равно ничего не видно, но так комфортнее. Как-то незаметно справившись с давлением тишины, я принялся считать. Просто считать, молча, десятки, сотни, тысячи…

Правда, несколько раз пришлось отвлечься от этого медитативного занятия. Помня о некоторых поделках алхимиков и подозревая, что даже при полном отсутствии света церковники могут как-то наблюдать происходящее в этом помещении, я старался как можно качественнее давить то и дело возникающие порывы своего измененного тела, так и норовящего растаять в окружающей темноте, словно кусок сахара в чашке с горячим кофе. Кофе… да! Ароматный, вкусный кофе. Эх, сейчас бы чашечку, да под сигарету… Стоп!

Какой кофе, какая сигарета?! Я же вроде бы никогда не курил! Или курил? Хм, интересный вопрос. Можно ли считать побуждающее тягу воспоминание об устоявшемся клише-привычке самой привычкой? А если можно, то нельзя справиться с ней воспоминанием об употреблении продукта, вызывающего тягу?.. С другой стороны, а как мне это поможет, если такового воспоминания у меня нет? Я же не курил никогда. Или курил, но забыл? Вполне возможно… И это плохо. Ведь память есть единственная запись нашей жизни. Нет воспоминаний, не было и события. Нет памяти, нет и личности… Как там было-то? Не запостил — несчитово? А что такое «постить»?.. Тьфу ты, какой бред в голову лезет! Неужели это на меня помещение так влияет?

Я помотал головой, пытаясь избавиться от гудящего роя идиотских мыслей и, кое-как справившись с их наплывом, попытался вспомнить, на каком числе остановился в своем счете. Получилось. А вот продолжить его мне не удалось. Дверь за моей спиной дрогнула, загрохотал засов, и мне пришлось прикрыть рукой и без того зажмуренные глаза. Неяркий свет алхимической лампы резал даже сквозь плотно закрытые веки.

— Как себя чувствуешь, ходок? — Негромкий голос отца Иммара раздался чуть в стороне.

— Одинадцать тысяч ровно, — пробормотал я и произнес чуть громче: — Благодарю, святой отец. Я в полном порядке.

— Да? — В интонациях предстоятеля Горного Дома мелькнули отчетливые нотки сомнений. — Уверен?

— Абсолютно, — ответил я, наконец проморгавшись.

— Что ж, это радует, — протянул отец Иммар и указал в сторону лестницы. — Идем, ходок. Осталась последняя часть.

— Исповедь? — предположил я.

— Беседа, — мягко поправил меня предстоятель, первым направляясь к этому узкому винтовому кошмару. А как еще назвать лестницу, ширина ступеней которой чуть больше ладони, а высота равна двум ладоням? Подъем для цапли, не иначе!

Место для нашего разговора отец Иммар выбрал весьма нетривиальное. Хотя добираться до небольшого балкона, спрятавшегося в северном приделе храма, на высоте второго яруса, оказалось непросто. Кажется, архитекторы, проектировавшие Горный Дом, отчаянно экономили, причем почему-то именно на лестницах. Все они получились узкие, высокие и жутко неудобные! И похоже, что архитекторы просто не слышали о существовании таких понятий, как «лестничный марш» и «лестничная площадка». Только непрерывный винтовой подъем, только хардкор! А здание-то не такое уж и низкое, только первый ярус высотой не меньше десяти метров. А их в храме — четыре! Руки бы пообрывал проектировщикам.

Оказавшись на балконе, с которого открывался замечательный вид на основной зал Дома, я огляделся и, следуя молчаливому жесту-предложению предстоятеля, уселся в одно из двух довольно удобных кресел, установленных так, чтобы невысокие перила балкона не перекрывали вид на алтарную часть. Вообще, место, выбранное отцом Иммаром для «беседы», оказалось весьма уютным. Огромный ковер, накрывший холодные каменные плиты пола, глушит шаги, а тяжелые темно-бордовые драпировки скрывают за собой не менее холодный серый камень стен. Углы тонут в непроницаемо-черных тенях, но небольшой секретер и пара книжных шкафов в простенке меж двух витражных стрельчатых окон освещены дорогими алхимическими лампами. Да и кресла, в которых мы расположились, как и столик между ними, тоже оказались в круге неяркого света.

— Угощайся, ходок Мид, — указал мне на стоящий между нами столик отец Иммар.

А угощения были неплохи. Блюдо с фруктами, кувшин с легким белым вином, сырная тарелка… можно подумать, что мы не в храме Света находимся, а в гостиной дома предстоятеля. Что ж, если хозяин предлагает, гостю отказываться невежливо.

Разлив вино, я подхватил с тарелки тонкую, почти прозрачную пластинку твердого ароматного сыра и, отсалютовав серебряным, но лишенным каких-либо украшений кубком отцу Иммару, сделал глоток вина.

Беседа с предстоятелем действительно оказалась всего лишь беседой. Никаких попыток залезть в душу, никаких штучек в духе приснопамятного отца Тона. Просто разговор. О жизни, о людях, о Пустошах. Обо всем и ни о чем.

Обсуждение было интересным, а вино на диво вкусным, хотя с того момента, как я стал обладателем собственного тела, любые алкогольные напитки рассматривал исключительно в качестве замены питьевой воды. Почему? Потому что на моей памяти только Дим заморачивался тем, чтобы кипятить воду для кухонных нужд и ввел это правило в своем доме. Я и супы с кашами в корчме Биггена не заказывал, потому что не был уверен в чистоте используемой воды.

— Ходок… — голос отца Иммара донесся словно откуда-то издалека, — Реданерг!

— Да? — Я с трудом подавил зевок и, тряхнув головой, взглянул на собеседника.

— Устал? — с улыбкой спросил предстоятель.

— Только сегодня вернулся из выхода, отдохнуть не успел, — пояснил я, потирая слипающиеся глаза. — Прошу прощения, кажется, последний кубок вина был лишним.

— Ничего страшного, Мид, — отмахнулся отец Иммар и, кивнул неслышно появившемуся служке. — Трогар, проводи нашего гостя в гостевые апартаменты. Пусть отдохнет до утра.

— А как же проверка? — Меня еще хватило на то, чтобы встрепенуться.

— Ты ее прошел, Мид, заявляю это официально. Я не вижу в тебе Тьмы. По крайней мере, не больше, чем в любом рыцаре Ордена, — ответил предстоятель. — Утром я выдам соответствующий рескрипт, и можешь забыть о трениях с сударем Пиламом. А сейчас иди за Трогаром.

— Благодарю, святой отец. — Я кое-как поднялся с кресла, но все же нашел в себе силы, чтобы отвесить новому предстоятелю Горного Дома учтивый поклон.

Как добрался до выделенной мне комнаты, не помню. Отрубился.

Проснуться рано поутру — это хорошо. Проснуться от жесткой тряски и обнаружить себя в деревянном ящике, сквозь вентиляционные отверстия которого солнечные лучи бьют в глаза, — не очень. Интересно, это ж какая сволочь меня в гроб-то упаковала?!

Впрочем, насчет гроба я несколько поторопился, не настолько тесен оказался этот ящик. Пошевелив руками-ногами и даже сумев согнуть последние в коленях, я тихо хмыкнул, убедившись, что спеленать меня веревками-кандалами неведомая сволочь поленилась. Спасибо ей за заботу, даже беспокоиться о затекших конечностях не пришлось.

Тем не менее с ходу разламывать свое вместилище я не стал, хотя ни на секунду не сомневался, что мне это под силу. Вместо этого я постарался прислушаться к происходящему «за бортом». Правда, поначалу не расслышал ничего, кроме неопределенного шума, в котором отчетливо определялся лишь стук копыт, скрип явно требующих смазки осей повозки, в которой разместился мой ящик, да редкое всхрапывание тягловой скотины, влекущей ту самую повозку. Но спустя несколько минут сосредоточенного внимания я все же смог разобраться в мешанине звуков и расслышал чьи-то голоса. Судя по их невнятности и невеликой громкости, болтал не возница, чьи понукания, обращенные к лошади, я услыхал секундой позже. Весело… Никак, целым караваном идем?

Точно. Простучавшие мимо копытами трое всадников подтвердили мой вывод своей болтовней. Ладно, на этот вопрос ответ получен. А следующий… следующий я, пожалуй, задам вслух после того, как мы встанем на ночной привал. А в том, что он будет, я не сомневаюсь, караван без остановок идти не может, отдых нужен и людям, и животным, даже полукровкам и прирученным искаженным тварям. А если судить по алым отблескам разбудивших меня солнечных лучей, то до привала рукой подать. Что ж, торопиться мне некуда, подожду, пока стемнеет, а там и поинтересуюсь ненавязчиво, кто и зачем меня из Горного Дома стырил.

Не прошло и получаса, как мои ожидания оправдались, мелодия идущего по тракту каравана сменила тональность, потом задергалась повозка, везущая ящик и меня в нем. Голоса возниц и охраны стали громче и отчетливее, так что среди людского гомона и конского ржания я теперь слышал не только обрывки чьих-то возгласов. Послышались приказы командира охраны, начальственный голос еще какой-то шишки начал требовать не пойми чего от слуг, старший возница принялся распекать нерадивого подчиненного. Потом суета вокруг разбиваемого лагеря сошла на нет, разговоры стали тише, затрещали костры, на бивак упала вечерняя темнота, а в воздухе поплыли ароматы походной пищи, может быть, не очень вкусной, но сытной. И никому, решительно никому нет никакого дела до страдающего в деревянном ящике, голодного и жаждущего меня. С-скоты! А я ведь всерьез надеялся, что вечером меня выпустят, хотя бы ноги размять, про еду и питье вообще молчу. Что ж, сами нарвались. Взяли меня в плен? Извольте отвечать. Не хотите выполнять женевских конвенций, не обессудьте, сам возьму, что полагается… и немного сверху. Так, чисто из любви к справедливости.

Но опять же из той самой симпатии я решил дождаться, пока лагерь окончательно угомонится, а караванщики в подавляющем большинстве отправятся на боковую. И ведь дождался. Поворочался немного, убедился, что тело по-прежнему послушно, а значит, не подведет в самый неподходящий момент, и, уперевшись коленями и локтями в крышку ящика, принялся осторожно выпрямлять конечности. Да, в принципе, можно было, конечно, выбить деревяшку одним ударом, силушки бы хватило, но зачем шуметь? Люди же спят! Да и немногочисленных бодрствующих охранников отвлекать от охраны сна их товарищей тоже не дело. В общем, не торопясь, без шума и пыли, я аккуратно выдавил тяжелую крышку, по ходу дела подивившись извиву мысли людей, законопативших меня в этот гроб, и даже не подумавших о том, что прибивать его «крышу» гвоздями, имея внутри живого и, скорее всего, крайне недовольного пассажира — мартышкин труд. По уму, такое крепление и обычный человек пусть и с трудом, но одолеет. Разве что шумно это будет… может, на то и рассчитывали господа похитители? Что ж, их проблемы!

Привычно растворившись в укрывшей поляну ночи, я соскользнул с повозки, вернул крышку «гроба» на место и, убедившись, что ящик выглядит непотревоженным, отправился на поиски собеседника.

Вопрос! Как отыскать среди кучи храпящих тел хозяина каравана? Очень просто. По одежде. Раздеваться на ночной стоянке ни один нормальный человек не станет, во избежание лишних проблем. А одежка-то у всех участников подобных походов разная. Да, даже богатейший купец не станет хвастать во время путешествия шелковыми портками, но уж колет у него, как и рубаха, будет не из дерюжки какой. Да, охранники, особенно их начальство, тоже стараются снаряжение в порядке содержать, в том числе и одежду, но в отличие от них от купца не будет ТАК нести железом и смазкой, а запашок этот весьма резкий и специфический, так что перепутать командира наемников с хозяином каравана не получится при всем желании.

Впрочем, все мои рассуждения и выводы оказались пустыми. Нет, не ошибочными, просто надобность в них отпала, поскольку при обходе храпящих караванщиков я, к своему огромнейшему удивлению, наткнулся на знакомую рожу. Здравствуй, Трогар, здравствуй дорогой! Хм, интересная картинка получается… ну, да ладно. Сейчас разберемся, что к чему, зачем-почем. Зажать рот, чтоб не зашумел, и чуть придушить… чтоб не мешал транспортировке за пределы лагеря, подальше от внимания бодрствующей стражи. Делов на пять минут. Ну, пусть чуть больше, все же вести беседу невдалеке от лагеря — затея не из лучших. Крикнет клиент, и вся конспирация насмарку. Пришлось оттащить его на пару… километров. В общем, пять не пять, а минут сорок на перетаскивание груза я убил.

Устроившись в небольшом распадке у ручья, я парой пощечин привел слугу отца Иммара в чувство, а когда тот залупал глазами, еще и холоднющей воды из горного потока на него вылил… использовав широкополую шляпу поганца в качестве сосуда для воды.

— Что… где я? Кто? — завертел головой мой собеседник и схватился за голову. Ожидаемо. Все же пару раз мне пришлось его заново «усыплять», а то ведь так и норовил проснуться в самый неудобный момент. То на границе лагеря глазами лупать начал, то зашебуршился, когда мы крайний пост охраны миновали. В общем, неудивительно, что у него голова теперь гудит, словно с бодуна. А вообще, пусть скажет «спасибо», что я его без фанатизма отоварил, а то бы сейчас не просто с больной головой мучился, но и выворачивало бы его дальше, чем видит. С сотрясением мозга, это запросто.

— Очнулся, болезный? — поинтересовался я, глядя, как закрутился слуга Иммара, пытаясь избавиться от пут. — Да ты не дергайся, себе же хуже сделаешь. Затянется «повязочка», жилы передавит. А если я вдруг надумаю тебя здесь забыть, то и отомрут конечности, без притока крови-то.

— Ходок? — замерев на месте, Трогар подслеповато прищурившись, повернул голову в мою сторону. Ну да, забыл я, что для обычного человека здесь сейчас темень непроглядная. — Ходок Мид, это вы?

— А кто ж еще? — фыркнул я в ответ. — Вот, решил наедине поблагодарить тебя за предоставленный ночлег и доставку, а заодно узнать… куда едем-то, ась?

— В Майн, — неожиданно покладисто отозвался слуга. — Там люди его преосвященства нас дожидаются. Велено передать им вас с рук на руки.

— О как! — Я аж крякнул от удивления. — Оригинальное представление о защите у нового предстоятеля, как я посмотрю. Аж целого протопресвитера Меча напряг. Я ж не ошибаюсь? Ты отца Тона имел в виду?

— Его, — резко кивнул Трогар и зашипел от боли. Явно врезалась в кожу шнуровка колета, использованная мною в качестве веревки для связывания. А я ведь предупреждал!

— Интересные дела творятся в империи, — задумчиво произнес я. — Служители Света так и падают, словно осенние листья во тьму, воруя простых ходоков. И как же вы, господа хорошие, объясните мой «внезапный отъезд» дражайшему барону Гумпу?

— Так утром еще отец Иммар навестил барона, попросил собрать ваши вещи, дескать, по договоренности с его преподобием вы решили покинуть Горный, во избежание возможных осложнений с сударем Пиламом. А отец Иммар, как обещавший защиту Церкви, помогает вам в этом деле, — протараторил Трогар, кажется напрочь пропустив мимо ушей мои незатейливые потуги в белом стихосложении.

— И барон поверил?! — изумился я.

— Отец Иммар умеет убеждать. К тому же он обещал заместить вас как свидетеля на Трибунале, так что и с этой стороны никаких проблем не должно быть, — попытался пожать плечами слуга и вновь зашипел от боли. Ну да, связал я его на совесть. Черта с два поелозит.

— Понятно, — протянул я, вспомнив свое странное сонное состояние к окончанию беседы с предстоятелем и беспробудный сон, навалившийся на меня после нее. И ведь на снотворное не сослаться! Не действуют на меня классические рецептуры, это я точно выяснил, когда искали противоядие для пленников работорговцев. Но тут мне в голову пришла другая мысль, и я встрепенулся. — Стоп! А вещи-то барон передал?

— Разумеется, — отдышавшись, осторожно кивнул Трогар. — Два мешка лежат в той же повозке, где вы ехали. Сударь Мид, я прошу, давайте вернемся в лагерь, а? Обещаю, никаких больше ящиков не будет. Доедем до Майна, там с людьми протопресвитера доберетесь до его преосвященства, поможете в его деле и с почетом отправитесь куда пожелаете.

— Так он меня и отпустит, — фыркнул я.

— А как же?! — Трогар снова попытался дернуться, но вовремя вспомнил о связавшем его шнуре, и только глазами сверкнул. — Вы же чисты перед Светом, то и отец Иммар подтвердил! С чего бы его преосвященству вас силой удерживать?! Не колдун, не падший, не тварь темная!

— Ну, как ты правильно заметил, это и отцу Иммару известно было, — пожал я плечами. — Что не помешало ему меня похитить, сиречь запихнуть в деревянный ящик, не спросив разрешения, и отправить к черту на кулички. Чем его преосвященство хуже?

— То была необходимость! — хмуро буркнул Трогар. — Отец Тон настаивал на немедленной доставке ходока Мида в его епархию, а вы, как сказал предстоятель Иммар, на такую поездку никак не согласились бы. Вот и пришлось…

— Ну да, — коротко хохотнул я. — Замечательное оправдание, так и слышу его из уст инквизитора Тона, дескать, ты бы, ходок, все равно не согласился провести остаток жизни в качестве моего подопытного, вот и пришлось тебя в камере моего замка запереть. Дебильная логика, не находишь, уважаемый?

— Не станет его преосвященство до такого опускаться, — упрямо прогудел слуга. — Ни за что не станет.

— Рад, что ты питаешь такую веру в князей Церкви, — покивал я. — Но, увы, разделить ее я не готов. Так что извини, Трогар, в дальнеший путь ваш караван уйдет без меня.

— Сударь Мид… — начал было мой собеседник, но схлопотал по темечку и отключился. Вот и ладненько.

И вновь бег по пересеченной местности, с грузом за спиной. Честное слово, был бы я обычным человеком, черта с два бы смог пилить по перелеску с такой тяжестью, словно паровоз по рельсам. А так ничего, даже не запыхался, лишь сбавил скорость, когда вышел к лагерю, чтоб не споткнуться о какое-нибудь укатившееся с подстилки храпящее тело. А такие были. Пара человек, но все же…

Долго раздумывать над дальнейшими действиями я не стал. Поправил кляп, которым заткнул рот своей ноше на случай, если та внезапно придет в себя, поднял крышку своего «гроба» да, затянув потуже шнуры, связывавшие Трогара, закинул его на свое место. Глядишь, повезет, покатается вместо меня. Вернул на место крышку, постаравшись покрепче прижать ее к домовине, и, отыскав на дне повозки действительно валявшиеся там мешки, наскоро их перебрал. Убедившись, что не ошибся сам и не был обманут слугой предстоятеля Горного Дома, я нацепил на себя уже ставшую привычной амуницию, сложил скарб из двух мешков в один, принайтовал его к рюкзаку и, закинув его себе на плечи, попер прочь от лагеря. На этот раз в другую сторону… к Горному. К счастью, за прошедший день караван проделал не такой уж большой путь, так что, хорошенько разогнавшись, я имел все шансы добраться до города еще до рассвета. И ведь получилось, благо сейчас этот путь я проделал, можно сказать, налегке. Все же весь мой скарб весил вдвое меньше, чем Лия, которую не так давно, мне довелось нести от лагеря работорговцев до города.

Задерживаться в епархии отца Иммара я не намеревался, хотел лишь объясниться с Димом, а потом слинять прочь из этих мест. В конце концов, свет клином не сошелся на Приграничье и Пустошах. Денег у меня навалом, можно и по империи прогуляться… туристом!

Барон встретил меня с явным удивлением, но радушно. Вот только ожидаемой поддержки во время рассказа о своей «поездке» на встречу с инквизитором я от него не получил.

— Конечно, отец Иммар поступил дурно, — протянул Дим. — Но с другой стороны, тебе и впрямь нечего опасаться его преосвященства. Перед законом и Светом, как правильно заметил Трогар, ты абсолютно чист, а значит, никаких претензий у отца Тона быть не может, про насильное задержание я вообще молчу. Это нонсенс, Мид!

Я не выдержал. Сорвался и в голос, с чувством высказал все, что думаю об этой «святой» вере в непогрешимость церковников. И ладно бы Трогар! Слуга святого отца, ему по должности положено начальство пиарить, но Дим-то!

Барон слушал молча. Нет, действительно, пока я разорялся, он ни слова не проронил, а как выдохся… встал мой друг с кресла, звякнул в колоколец и, как только в гостиную вошел Гилд, указал ему на меня.

— Сударь Мид покидает наш дом и больше сюда не вернется, проводи его до ворот, будь любезен, — и сам шагнул к выходу.

Мажордом смерил меня презрительным взглядом и замер у двери. Еще и распахнул ее пошире. Понятно.

— Барон, два слова напоследок, если позволите. — Я глубоко вздохнул. Замер на полушаге друг мой… бывший, нехотя развернулся, ждет. Ладно, мне нетрудно, сам подойду.

Оказавшись в двух шагах от Дима, посмотрел на него — стоит статуй с мордой каменной, куда-то поверх моего левого уха взгляд вперил. И что такому доказывать? Как? И главное, зачем? Да черт с ним, фанатиком хреновым!

— Держи, барон Гумп, хорошее владение будет, ни одна тварь не пролезет, — вынул я из кармана пропуск в убежище, да и напялил с ходу ему на шею. О, смотрю, в глазах чего-то засветилось непонятное, недоумевающе-недоверчивое. Ожил, егерь бывший. — Позвольте пройти, барон.

Дим на автомате подвинулся, а сам в руках пропуск сжимает. Ага, глазам своим не верит, пощупать надо. Ну щупай-щупай, а я пойду… по холодку. Но не успел и десятка шагов по внутреннему двору сделать, как услышал торопливый стук каблуков за спиной. Обернулся, Лийка в объятия так и влетела. Поцеловала в щеку, «прощай» шепнула да, вывернувшись из кольца моих рук, из виду исчезла. Ну хоть она на меня зла не держит, и то славно.

Вышел я за ворота, вдохнул горный воздух, глубоко-глубоко, полюбовался на синеющее над головой небо без единого облачка, да и двинулся в торговые ряды, к отъезду готовиться. Вот так, хотел по империи погулять? Ну и гуляй, бродяга. Ныне тебя здесь ничто не держит. Вообще.

Обычно ходоки-егеря если уж обзаводятся скакунами, то стараются брать либо быстроходов, либо тяжей, но последних реже… Всем хороши быстроходные скакуны. Резвые, выносливые, но в Пустошах они — добыча. Серьезные же тяжеловозы, пригодные для работы в приграничье высокую скорость хода держать не могут, зато груза утащат много, да и идти способны чуть ли не сутками, но самое главное, что тяжи могут за себя в Пустошах постоять, поскольку сами той же породы, то есть искаженные твари, прирученные дрессировщиками. Точнее, усмиренные. И как всякие исчадия темных земель, эти животинки предпочитают мясную диету, а жрут они много. Нет ничего удивительного в том, что на покупку подобного «транспорта» не всякий ходок раскошелится. В основном подобными животными обзаводятся рейдеры или «охотники», специализирующиеся на добыче крупных тварей, которых и после разделки и избавления от всего ненужного на своем горбу не утащишь. Вот, прокручивая эту информацию, и стоял я на рынке перед загоном, посматривая то на тонконогого дарагонца, невесть какими путями занесенного в эти места, то на тяжа, необычного для темных тварей серого окраса. Ширококостного, блестящего мелкими змеиными «чешуйками», то и дело вспыхивающими то тут, то там. Скосил зверь на меня лиловый глаз да, вздернув губу, лязгнул солидным набором мощных клыков. Такие не только мясо, они и кости в труху перемелят.

А если подумать… зачем мне дарагонец? Спорткару место на кольце, но никак не на бездорожье. Да и торопиться мне некуда. А вот тяж — это как раз самый внедорожник и есть. Прожорливый, не без того, зато трех таких, как я, утащит и не поморщится, через любые кручи провезет, а при надобности от любой средней твари Пустоши отобьется, а бреднями так еще и желудок набьет… все экономия. Решено!

Торговался я с барышником долго и нудно, но все же за полтысячи золотых сторговал себе транспорт. Не самая высокая стоимость, на самом деле, на тех же дарагонцев, с этой суммы цены лишь стартуют. Но то забава дворянская да рыцарская, а мне и тяж хорош.

Тут же подбежавший дрессировщик ухватил мою покупку за ухо и, что-то тихо забормотав, потянулся ножом к моей руке. Ну да, сейчас! Так я и позволю тебе пялиться на ту субстанцию, что мне ныне кровь заменяет! Я сунул ладонь под нос тихо шипящему животному, и тяж с готовностью ее прикусил. Чуть-чуть. Ну вот и все. Владелец назначен. Поблагодарив парой золотых слегка ошалевшего от моего поступка дрессировщика, я заседлал свой новый транспорт, приторочил к седлу мешок и рюкзак и, сунув рейдерский посох в крепление у луки… повел животное в поводу. По рынку разъезжать верхом, прошу прощения за каламбур, верх идиотизма. А мне еще покупки предстоят.

Из торговых рядов я вывалился, когда солнце уже перевалило зенит, и, не теряя времени, направился к воротам. Объявленная защита Церкви сработала на все сто. Городские стражи в мою сторону даже головы не повернули, словно и не они вовсе хрен знает сколько времени потратили на мои розыски. Ну и замечательно.

Усевшись наконец в седло, я поправил лихо заломленный берет с пером хроморона, накинул на плечи предусмотрительно извлеченный из сумы дорожный плащ и, представляя себя эдаким Д’Артаньяном, дал шенкеля своему скакуну… и тот, медленно и вальяжно, словно ракета из подземной шахты, выплыл из городских ворот. Да, разгоняется тяж совсем небыстро, но зато, набрав крейсерские полтора десятка километров в час, может «глотать» эти самые километры, чуть ли не сутками. Только мясо в топку подкидывать не забывай!

Покосившись в сторону Пустошей, я вздохнул, вспомнив о своем решении, и направил скакуна вперед по тракту. Искаженные земли это, конечно, неплохо. Прибыльно и нервы щекочет, но и отдыхать тоже нужно. А значит, мой путь лежит на север, во внутренние земли империи Нойгард.

Три дня, и я уже вижу городские стены Майна, не хуже, чем у недавнего гонца, получилось, а ведь тот как раз на дарагонце к Диму явился. Правда, в отличие от бедолаги, я имел возможность двигаться не только в светлое время суток, чем и пользовался. Но ведь и под седлом у меня тяж! А если учесть, что при малейшем намеке на появление любых встречных или попутных всадников и караванов я съезжал с тракта и заставлял скакуна идти по пересеченке, поводов для гордости становится лишь больше. А с тракта я съезжал по той же причине, по которой решил не заезжать в Майн, между прочим. Ну не было у меня никакого желания встречаться с людьми протопресвитера отца Тона. А в том, что так просто его преосвященство меня в покое не оставит, я был уверен. Одно хорошо: теперь он хотя бы Дима дергать не будет. После устроенной-то мною громогласной ссоры, которую полдома слышало?! Три раза «ха»!

Майн остался позади, а впереди меня ждала столица бывшей марки Зентра, а ныне полноценного герцогства — Альт, которую еще называли Высоким городом. И, на мой взгляд, она полностью оправдывала это выспренное название. Расположившийся на Полночном кряже город уступами тянулся вверх к возвышающемуся над лабиринтом узких улочек, высокому утесу, словно короной увенчанному старым замком. Родовое гнездо Зентра, кстати, сохранило свое название «Графский донжон», несмотря на изменение титула его владельца. По крайней мере, местные жители, говоря о нем, иначе замок не именовали.

Майн я обошел стороной из-за возможного столкновения с эмиссарами инквизитора, которых, как мне казалось, если не сам отец Тон, то его верный пес Иммар обязательно должен был отправить на мои поиски. А вот Высокий город Альт не вызвывал у меня подобных опасений. В этом огромном городе возможность такой встречи, на мой взгляд, стремится к нулю. Да и, честно говоря, я просто устал от многодневного путешествия. Забавно, но долгие походы в Пустоши с их опасностями, ночевками под кустами и сном вполглаза не выматывали меня так, как эта поездка. А все от того, что хуже полного отсутствия комфорта комфорт хреновый. Еда в придорожных харчевнях оказалась скуднее и, что удивительно, куда хуже на вкус, чем мои походные изыски, а не чищенные и не мытые с момента постройки, сортиры, в которых приходилось изображать гордого орла, балансируя над «очком», начали бесить уже в третьей приютившей меня на ночь харчевне. Постель… да лучше ночевать в Пустошах под кустом бузины, чем ложиться на тюфяк, который, кажется, шевелится от безумного количества обитающих в нем насекомых! В общем, в этих придорожных гостиницах оказалось лишь две вещи, которые я не стал бы охаивать, — мыльня и услуга стирки-чистки одежды. Помыться после целого дня тряски по пыльным дорогам Нойгарда — это блаженство. А уж мытье горячей водой — блаженство вдвойне.

Неудивительно, что, оказавшись в Альте, я не стал трястись над своим кошельком и поселился в одной из самых дорогих гостиниц города. Вкуснейшая еда, чистые простыни и полноценный санузел в номере стоили каждой из восемнадцати серебряных монет, заплаченных мною за трое суток постоя. А именно столько времени я отвел себе на знакомство с городом.

Выспавшись и вдоволь повалявшись в постели, утром следующего дня я спустился в трапезную и, насладившись великолепным завтраком, поданным раньше, чем успел озвучить свое желание подкрепиться, довольный и умиротворенный, я откинулся на высокую спинку стула и, покрутив головой, уставился в окно, за которым сновали жители города, спешащие по своим делам. Вот, кстати, еще один момент. Даже Дим, имея титул барона и вынужденный поддерживать соответствующий положению образ жизни, не мог себе позволить застеклить все окна собственного городского владения стеклом. А здесь даже в маленьком окошке ванной комнаты в моем номере красуется чистое и прозрачное как слеза стекло. Про витринные окна трапезной я и вовсе молчу. И пусть одним из основных производств в Высоком городе являются стеклодувные мастерские, особо дешевле стекло от этого не становится. Что, впрочем, не мешает местным жителям форсить перед гостями города, разевающими рты при виде сияющих солнечными бликами застекленных окон домов. Всех домов города, без исключения. Только местный храм не пошел на поводу этой фанаберии и мог похвастаться огромными витражными окнами. Красивый Дом, мне понравился.

Глядя на снующий по улицам народ, я невольно сравнивал жителей Альта с обитателями Горного и пришел к неожиданному для себя выводу: мне жизненно необходимо сменить гардероб. Если в приграничном строящемся форте практически все мужчины не вылезают из доспехов и даже женщины таскают на поясе какой-никакой холодняк, то здесь, вдалеке от опасностей искаженных земель, даже рыцари боевых орденов и напрочь отбитые наемники предпочитают одеваться в «гражданку», оставляя на одежде лишь знаки принадлежности к тому или иному отряду. Да и свой «рабочий инструмент» они, кажется, оставляют в сундуках, ограничиваясь ношением единственного длинного клинка, иногда в паре с кинжалом или дагой.

И пусть я пробуду в Альте всего несколько дней, но ведь это не последний город на моем пути, а значит, легкая одежда мне еще не раз пригодится. С этой мыслью я и покинул гостиницу «Три вепря», отправившись за покупками. Седлать тяжа не стал, решив прогуляться пешком, тем более что мощенные брусчаткой улицы города отличались отменной чистотой, и можно было не опасаться утопить обувь в грязи или навозной жиже. Уж не знаю, как герцог этого добился, но дворников в Альте, кажется, было больше, чем стражников. И все это белофартучное воинство, вооруженное метлами и совками на длинных ручках, работало не за страх, а на совесть. Сам был свидетелем, как два дворника чуть в драку не полезли… за конские «яблоки». По весу сданного мусора им платят, что ли?

Прогулка по лабиринту городских улиц, зажатых меж трех- и четырехэтажными, узкими каменными зданиями с высокими черепичными крышами, затянулась надолго. И виной тому была как теплая солнечная погода, так и красота богатой столицы герцогства. Несмотря на то что город расположен на рукотворных горных террасах, и, как следствие, свободная земля здесь в дефиците, это не помешало герцогу разбить в Альте целых четыре парка, один из которых даже мог похвастаться довольно большим озером с цепью искусственных островков, связанных между собой изящными мостиками. И, кстати говоря, не один герцог заботился о красоте своей столицы. Ее жители тоже приложили руку к украшению места своего проживания.

Глядя на тянущиеся вверх здания, я не мог отделаться от мысли, что их владельцы как будто соревнуются друг с другом, стремясь перещеголять соседей в украшении своих домов. И вроде бы архитектура похожа, и общее оформление не сильно отличается, но… тут трехэтажный домик красуется кокетливым резным балкончиком, там к зданию пристроено крыльцо, богато декорированное чугунным литьем, а рядом к такому же белоснежному дому с красной черепичной крышей примыкает ажурный остекленный павильон — явно гордость хозяина, хвастающего своим достатком. И так повсюду. Нет, я не хочу сказать, что в Альте нет нищих и бедных кварталов, но я до них попросту не добрался. Да и делать мне там нечего по большому-то счету. А вот попрошаек в городе я не видел вообще. Уж не знаю почему, но здесь они отсутствуют как класс. Хотя в том же Нойгарде, как я помню, побирающиеся нищие редкостью не были. Да и в Ленбурге мы с Димом таковых встречали.

Вообще, все мои наблюдения говорили о том, что в Альте царит порядок и поддерживается он железной рукой бывшего первого полководца империи Нойгард. И даже рынки, эти вечные оплоты хаоса, шумные, безалаберные и полные жизни, здесь, в Альте, оказались подчинены установленному порядку. Честно говоря, оказавшись на одном из них, я поначалу даже не понял, куда меня занесло. Вроде бы только что шел по торговой улочке, все первые этажи зданий которой были отданы под лавки, и вдруг оказался среди каких-то полотняных навесов. Понять, что под ними идет оживленная торговля, было несложно… но отсутствие криков зазывал и исступленных громких споров торгующихся продавцов и покупателей вызывало какой-то диссонанс.

Я уж было подумал, что здесь и извечного бича любого рынка-базара — в смысле — воришек нет, но тут же убедился в несовершенстве мира. На моих глазах в спину юнца, стремительно удирающего от разъяренного торговца, впечаталась тяжелая дубинка, отправленная в полет твердой рукой рыночного стражника. От силы удара паренек кубарем покатился по брусчатке и, впечатавшись лбом в столб, поддерживащий один из навесов, потерял сознание. Метнувший дубинку стражник вразвалочку подошел к валяющемуся на мостовой вору, в два движения связал ему руки и, хлестнув пленника ладонью по лицу, одним рывком поставил его на ноги. Очнувшийся от пощечины, юнец помотал головой, приходя в себя, дернулся, заметив путы, но, увидев качнувшийся перед лицом внушительный кулак стражника, сгорбился и… молча поплелся следом за своим пленителем. А куда ему было деваться, когда конец связавшей его руки веревки держал стражник.

Проводив взглядом удаляющуюся парочку, к которой уже успел присоединиться ограбленный торговец, я покачал головой и решительно направился к ближайшему трактиру. Обедать.

Надо заметить, что, гуляя по городу, я не только глазел по сторонам, любуясь его красотами… и красотками. За время этих блужданий я успел отыскать несколько необходимых мне заведений, в число которых вошли не только портняжные мастерские, заваленные самыми разнообразными тканями, и лавки готового платья, неприятно удивившие меня высокими ценами, но и аптеки, а также представительство цеха зельеделов. Правда, последнее я навестил лишь для галочки, на случай, если у меня вдруг останется нераспроданное по аптекам «сено». Да, отправляясь в путешествие, я прихватил с собой все запасы растительных ингредиентов для зелий, собранные мною в походах по Пустошам… и затрофееные в пещерах работорговцев. А вот алхимические реагенты я брать с собой не стал. Тяжелые они, да еще в большинстве своем требуют особых условий хранения, обеспечить которые в пути я физически не способен. В конце концов, у меня всего один тяж под седлом, а не караван повозок.

Но продажей «сена» я решил заняться позже, а сразу после обеда отправился к портным и в одну из лавок готового платья. Буду обзаводиться городской одеждой, раз уж решил.

В результате в гостиницу я вернулся лишь поздним вечером, когда город погрузился в темноту, едва рассеиваемую уличными фонарями. Усталый, но довольный, я устроился в заполненной до отказа трапезной. Хорошо еще, что хозяева «Трех вепрей» держат свободные столы специально для постояльцев, иначе пришлось бы заказывать ужин в номер, а мне хотелось посидеть в общем зале, послушать разговоры местных, а может, и самому перекинуться с ними парой слов. В общем, ничего странного: за время, проведенное в пути, я разговаривал лишь на постоялых дворах, да и там вся болтовня сводилась к паре фраз, вроде: «ужин в номер» и «приготовьте ванну». Немудрено, что я соскучился по общению. Хех, просто удивительно, как быстро человек привыкает к хорошему. В убежище я провел больше года в одиночестве, так что чуть не разучился говорить вовсе, а стоило выбраться в населенные места, и двухнедельное молчание уже чуть ли не ломку вызывает!

К моему сожалению, поболтать с посетителями в этот вечер мне не удалось, соседние столы оказались заняты некими спесивыми личностями, разговаривать с которыми меня отчего-то не тянуло. Зато городских новостей и сплетен из окружения герцога я наслушался на год вперед. Сидящие по соседству со мной дворяне оказались теми еще злословами и планомерно перемывали косточки всем своим знакомым. Единственный человек, о котором они не обронили ни единого слова, был сам герцог Зентра. Я даже мысленно поаплодировал хозяину этого города, ведь, чтобы так вымуштровать дворянскую вольницу, нужно обладать незаурядным талантом, терпением и железной волей.

Как бы то ни было, вечер удался, и в свой номер я поднялся сытым, довольным и чуть осоловевшим. Ну да, немного злоупотребил крепким вином с приморских виноградников, напомнившим мне классический порто из моей прошлой жизни. Хотя что такое литр крепленого да под хороший ужин для здорового мужика, организм которого способен переварить даже гвозди? Легкий шум в голове да приподнятое настроение — вот и весь эффект. Меня даже не штормило, когда я поднимался по лестнице.

На следующий день я вновь отправился на прогулку, но в этот раз, уже не привлекая взгляды прохожих так, как это было вчера. Подобранная в лавке готового платья легкая городская одежда и отсутствие привычного арсенала почти превратили меня в человека-невидимку. По крайней мере, своим видом я перестал привлекать внимание горожан и не заставлял напрягаться стражу, чьи косые взгляды на мой арсенал изрядно нервировали. Правда, от полюбившегося мне палаша, доставшегося «в наследство» от Граммона вместе с его телом и остальными вещами, я отказаться не смог, и не стал менять верное оружие на легкую шпагу, которой впору разве что в дуэлях размерами достоинства мериться ну или в качестве вертела ее использовать. На большее этот выкидыш фехтовальной мысли не годится. Правда, был в моем переоблачении и минус. С ходоком, или, как в Альте уже стали называть свободных любителей прогулок по Пустошам, с пустынным егерем аптекари и зельеделы, как оказалось, торгуются куда меньше, чем с наряженным в городские тряпки обывателем.

Но свое я все же выторговал, и передо мной в полный рост встала проблема, проблески которой начали маячить еще до моего отъезда из Горного. А именно: куда девать всю ту прорву денег, что скопилась у меня за прошедшее время? Таскать с собой золото тяжеловато, да и опасно, чего уж там. А как здесь дела обстоят с банками, я вообще без понятия. В бытность мою соседом в черепушке Дима эта тема как-то не всплывала, а потому в моих знаниях имеется огромный пробел, который неплохо бы восполнить. Ну не верю я, что в этом мире отсутствует хоть какое-то подобие банковских контор. Ушлые дельцы просто не могли обойти вниманием эту сферу деятельности!

И ведь прав я оказался. Банк не банк, но меняльная контора в Альте нашлась, и не одна. А самое главное, что их деятельность не ограничивалась одним только обменом валют. Ростовщичество эти ребятишки тоже освоили на ура, как и услуги по хранению и пересылке денег, ценностей… и писем. Причем охраной для «золотых телег» и почтовых караванов выступали рыцари Томарского ордена, чей герб даже присутствует на знаках всех нойгардских меняльных контор. Неплохо рыцари устроились, что тут еще скажешь.

Визит в такую меняльную контору прошел как по нотам. Вежливый клерк спокойно ответил на все возникшие у меня вопросы и, не моргнув глазом, принял на хранение весь мой золотой запас. Себе я оставил лишь сотню золотых и россыпь серебряных монет, остальное золото, полученное мною перед отъездом от Дима в счет части моей доли от будущей продажи найденного в Пустошах металла, равно как и выручка от проданных ингредиентов, отправились в хранилище конторы.

— Семь тысяч двести золотых, — невозмутимо объявил клерк, закончив пересчет монет, и протянул мне незапечатанный конверт. — Ваш ключ, сударь Мид.

И действительно, в конверте оказался небольшой ключик с затейливой бородкой. Пока я с интересом разглядывал этот кусочек меди, избавивший меня от пятидесяти пяти килограммов золота, клерк поставил передо мной письменный прибор и небольшой лист плотного картона.

— Это что? — спросил я.

— Прошу вас, напишите на листе кодовое слово, сложите его вдвое и положите в конверт, — проговорил меняла и, не заметив понимания на моем лице, пояснил: — Для работы со счетом одного ключа недостаточно. Его могут отобрать, украсть, снять с трупа, в конце концов. Поэтому для опознания клиента мы используем кодовые слова. Вы пишете пароль на этом листе, складываете его вдвое и упаковываете в конверт, который запечатывается специальным сургучом с оттиском вашего ключа. Если вы захотите провести какую-либо операцию со счетом, то вам достаточно будет продемонстрировать ключ и назвать пароль. Приказчик сравнит ключ с оттиском, вскроет конверт и сверит кодовое слово, после чего выполнит любое ваше распоряжение по счету. Но кодовое слово придется сменить. Процедура та же.

— А если я буду в другом городе и пожелаю снять деньги со своего счета? Мне придется явиться в вашу контору здесь, или…

— Или. В любом имперском городе любая меняльная контора в состоянии предоставить возможность проведения операций по счету, где бы он ни был открыт. Есть два варианта решения этого вопроса. Первый: вы приобретаете векселя нашей конторы на любую сумму, в пределах имеющихся на вашем счету средств, разумеется. Что даст вам возможность немедленного получения или перевода денег на указанный счет в обмен на этот самый вексель в любой меняльной конторе империи. Минус только один: вексель на предъявителя, а значит, его, как и ключ, тоже могут украсть или отобрать. То есть защиты никакой. Второй вариант: меняльная контора, в которой вы решите снять деньги со своего счета или перевести их на другой счет, отправит нам запрос, мы, в свою очередь, сообщим им состояние вашего счета и отправим конверт с кодовым словом. Это, конечно, дольше, но безопаснее.

— По-моему, проще самому явиться сюда, чем ждать, пока вы обменяетесь сообщениями, — фыркнул я.

— Возможно, — невозмутимо согласился клерк. — Но не факт, что это будет дешевле, к тому же у нас очень хорошее и быстрое почтовое сообщение. В среднем наши курьеры добираются до места назначения в два раза быстрее, чем имперские гонцы.

— Каким образом? — изумился я.

— Алхимия для курьеров и специально выведенные скакуны-полукровки, обладающие хорошо развитым ночным зрением, большой выносливостью и скоростью. Дорого, но окупаемо.

— И какова стоимость такой услуги? — спросил я.

— Один процент от передаваемой суммы, — ответил клерк. — Кстати, это касается и векселей. Сумма вычитается при совершении операции.

— Что ж… я понял. Оформим?

— Векселя? — уточнил меняла.

— Именно, — кивнул я в ответ. — Четырнадцать векселей на пятьсот золотых и два векселя по сотне.

— Прошу прощения, но минимальная стоимость векселя — триста золотых, — развел руками клерк.

— О как… — Я крякнул. — Теперь понятно, почему вы берете лишь один процент от каждой операции.

— Зато хранение денег абсолютно бесплатно, — парировал меняла.

— Ну да, ну да. — Я покивал. Ну не выдавать же ему мои представления о том, какую выгоду имеют менялы просто от одного факта наличия определенных операционных сумм. — Что ж, тогда поступим иначе. Оформите двенадцать векселей по пятьсот монет, и два — по шестьсот.

— Будет исполнено, — произнес мой собеседник, извлекая из стола папку с бланками векселей. Я же занялся придумыванием пароля к своему счету. Закончили мы одновременно. Я протянул клерку конверт, запечатанный сургучом с оттиском только что полученного ключа, а меняла передал мне четырнадцать листов затейливо украшенной бумаги с проставленными суммами, заверенными его личной подписью и оттиском совсем другого ключа.

— Гарантия подлинности, — заметив мой взгляд, пояснил клерк. — Ключи обновляются каждый месяц, и сведения об их смене доводятся до всех контор-партнеров на территории империи в тот же срок. Нехитрый прием, но позволяет отсеивать почти пятьдесят процентов поддельных векселей, предъявляемых в наши конторы для оплаты.

— Умно, — согласился я. — Скажите, а могу я отправить через вашу контору письмо?

— Разумеется. Стоимость пересылки корреспонденции — две серебряные монеты, — отозвался меняла.

Недешевое это развлечение, оказывается, письма писать! Тем не менее отказываться я не стал и, ничтоже сумняшеся, воспользовался гостеприимством клерка и его письменным прибором. Письмо для Дима было завершено за две минуты. Это, вообще, была скорее записка с просьбой перечислять оставшиеся девяносто процентов моей доли от продажи металла на счет в меняльной конторе «Эрих и сыновья»…

Пара серебрушек перекочевала из моих рук в загребущие лапки менялы, а письмо отправилось в один из стоящих в комнате ларцов. В другой ларец лег конверт с паролем.

Попрощавшись со словоохотливым клерком, я вышел из конторы и, облегченно вздохнув, отправился на поиски едальни. Война войной, а обед по расписанию!

Ворвавшийся в кабинет молодой человек окинул взглядом пустую комнату и едва слышно выругался. Но вместо того чтобы выйти вон, не застав хозяина апартаментов, решительно пересек кабинет и, обогнув широкий письменный стол, с силой надавил на одну из деревянных панелей, которыми были обшиты стены. Та глухо щелкнула и чуть отошла в сторону. Открыв панель, как обычную дверь, молодой человек глубоко вздохнул и нырнул в темный зев скрытого прохода.

Спустившись по крутой и узкой лестнице, он, словно собираясь с духом, на миг застыл у тяжелой, обитой железом двери и решительно… но негромко постучал по массивному дубовому косяку.

Секунда, и тяжелая дверная створка шарахнулась в сторону, и на пороге возник невысокий худощавый мужчина в просторном балахоне и длинном кожаном фартуке поверх него. Визитера обдало резкими алхимическими запахами, да так, что он шарахнулся в сторону, зажимая нос.

— Гюнт?! Сколько раз повторять, не трогать меня, пока я работаю внизу?! — неожиданно мощным для такой тщедушной фигуры басом рявкнул седой алхимик.

— Простите, мессир, — откашлявшись, просипел гость. — Срочное донесение из Альта. Нашелся наш «налим».

— Егерь? — прищурился хозяин дома и договорил уже куда более спокойным тоном: — Какого бредня он забыл в марке Зентра?

— Не имею понятия, мессир, — отступив еще на шаг назад, Гюнт чуть не загремел на пол, споткнувшись о высокую ступеньку лестницы, но все же удержал равновесие и договорил: — Сообщение пришло от Лютана, ходок открыл счет в головной конторе менялы Эриха.

— Вот как, — протянул хозяин дома. — И велик ли счет?

— Больше полусотни килограммов золота в хранилище снесли, — ощерился молодой человек, отчего его лицо, довольно смазливое, исказилось до неузнаваемости.

— Богато живут пустынные егеря, однако, — покачал головой алхимик. — Или это награда за Риберта?

— Вы же знаете ратушных имперских городов, они за медяк удавятся, — фыркнул его собеседник. — Ходоку за помощь в искоренении темного ковена всего двести золотых отсыпали от казначейских-то щедрот.

— Хм, интересно. — Хозяин дома в задумчивости провел ладонью по бородке-эспаньолке, чуть пожевал сухими губами, вглядываясь куда-то в пустоту, но уже через минуту очнулся и, вперив в подчиненного вдруг ставший очень недобрым острый взгляд, отрывисто проговорил: — Егеря взять живым. По возможности. В случае сопротивления — убить. И только попробуй его упустить. Лично на покаяние отправлю!

— Будет исполнено, мессир, — спешно склонившись в глубоком поклоне, проговорил его собеседник, но не ринулся вверх по лестнице, а, выпрямившись, затоптался на месте. Уже было развернувшийся к нему спиной алхимик, явно стремящийся вернуться к прерванной работе, заметил заминку подчиненного и вздохнул.

— Ну?

— Почему так? — коротко, с явной опаской выдохнул Гюнт, все же не сдержав любопытства.

— А ты сам подумай, — скривился алхимик. — Вынырнул мальчишка невесть откуда, натворил дел и канул в никуда, оставив за спиной разворошенный муравейник, в котором и поныне Трибунал разобраться не может. Потом вроде засветился случайно… но как! Полцентнера золота в меняльную контору сдал. Откуда у обычного свободного ходока такие средства?

— Может, от барона этого, новоиспеченного? Вроде бы они дружбу водят… — пробормотал подчиненный.

— Ты сам себя слышишь, Гюнт? Откуда у приграничного барона, который собственную землю еще от тварей не избавил, возьмутся такие деньги? — скептически хмыкнул его патрон. — А и были бы, он скорее на них отряд наемников организовал бы, чтоб будущие родовые владения от черноты зачистить, а остаток на строительство замка пустил бы! Нет, барон ему денег дать не мог. Своих, по крайней мере. А чужие… Какие еще варианты предложишь?

— Ночники? — неуверенно предположил молодой человек.

— А кто мне говорил, что ночная братия Горного за своего этого баламута не признала? — недовольно цокнув языком, парировал алхимик.

— Ну, может, он откуда-то из других провинций в Зентру «забежал» или вообще из того же Ниемана? — пожал плечами Гюнт.

— И расшумелся, чтоб его уж наверняка все заметили, да? — усмехнулся хозяин дома, но тут же разочарованно покачал головой. — Подумай сам, так нормальные трясуны себя ведут? Ты ж сколько лет в этой каше варился… или забыл уже нравы своих бывших коллег?

— Правда ваша, мессир, — согласно кивнул Гюнт. — Чужого трясуна за такие выкрутасы, ночные хозяева живо на пику вздели бы. Во избежание… а к этому они и подойти-то ни разу не смогли. Хотя, говорят, пытались. Но налим, он налим и есть, уходил от топтунов, как в тину.

— Неплохая выучка, да? — заметил алхимик, но, не увидев понимания на лице собеседника, проговорил: — Много ты знаешь таких умельцев, что ночных трясунов в их же городе, как детишек, вокруг пальца обводят? Нет? А я видел. У Моста Плача[25] они так и роились. Давненько это было, правда, еще при старом императоре. И вот у них-то как раз и выучка соответствующая имелась, и деньги водились в весьма немалых количествах. Не свои, понятно, но барон Бейд, тогдашний хозяин Старого отеля, был весьма щедр с подручными и отчета по тратам с них почти не требовал. Было бы дело сделано.

— Считаете, он из «скрытников»? — удивленно воскликнул молодой человек.

— Предполагаю, — кивнул хозяин дома, нетерпеливо поглядывая куда-то в сторону лабораторного стола, от которого уже раздавалось тихое, но очень неприятное шипение, сопровождаемое совсем уж несусветной вонью. Тем не менее уже начавший проявлять явное недовольство задержкой алхимик все же решил объяснить свои выводы молодому помощнику. — Сам суди: связи, деньги… и при этом никаких точных сведений об их обладателе, владеющем весьма специфическими ухватками. Как он ловко от стражи в Горном уходил, тебе напомнить? Всем городом ведь искали его, получается, а поймать так и не смогли. Да и из-под надзора наших… «коллег» ушел, словно его там и близко не было. Это от людей инквизитора-то! Нам повезло, что Лютан в нужном месте и в нужное время оказался. А так упустили бы момент вклада и, кто знает, когда в следующий раз наткнулись бы на этого «налима»? Разве что когда он вексель в ход пустил бы. И то… много ты узнаешь от обналичившего меняльную бумажку купца о его клиенте? Был такой? Был. Приобрел то-то и то-то. Куда делся? Так откуда ему знать? Покупатель, он покупатель и есть. Не сват, не брат. Пришел, взял товар, деньги отдал и ушел. А куда… купец ему не надзиратель. И ищи ветра в поле. Так лучше воспользоваться подвернувшейся возможностью и взять этого ухаря да вдумчиво расспросить его об участии в деле Риберта, а не получится, так прибить, чтоб потом жизнь не портил. Нам ведь и игр с людьми инквизитора хватает, а если в наши дела еще и имперские волкодавы полезут, совсем невесело станет. В общем, если не сможете взять ходока живьем и без шума, убирайте его с концами. Все легче дышать будет. Понял?

— Да, мессир, — кивнул Гюнт и торопливо спросил, догадавшись, что еще чуть-чуть и его патрон взорвется: — А если имперские его искать начнут?

— А ты мне на что, такой ловкий? — с опасной лаской в голосе произнес алхимик. — Сделай так, чтоб не нашли. И поскорее. Чем дольше ты здесь топчешься, тем больше шансов, что скрытник вновь в тину уйдет. Ну? Что встал? Иди уже!

— Уже ушел, мессир. Уже ушел! — Молодой человек отвесил очередной низкий поклон и, не дожидаясь, пока ему в спину прилетит одна из банок с какой-нибудь гадостью, в изобилии водившихся в лаборатории, птицей взлетел вверх по лестнице.

Мне впору прорицателем становиться. Вечер действительно затянулся, как и беседа с деканом Пелемом. Хорошо еще, что все примечающий хозяин гостиницы позаботился о разогреве моего остывшего ужина… после ухода стражника, уволокшего с собой незадачливого «ухажера» Вельмы. Остальных дворян, вдоволь застращав их перед этим герцогским судом, декан оставил в гостинице, настоятельно посоветовав им не покидать пределов города в ближайшую неделю. Собственно, я получил такое же указание и спорить с ним не стал. А вот дворяне попытались взять декана на горло. Зря.

Это стража имперских городов набирается из бывших вояк или ушедших на покой наемников, не имеющих ни титула, ни собственного владения. А в герцогских и графских доменах все стражники — вассалы хозяина города и прилегающих земель, ведь, по сути, они входят в его личную дружину-гвардию. А уж офицеры все поголовно являются ленными рыцарями, подчас даже титулованными. И барон Пелем — великолепное подтверждение эффективности такой системы. Золоченый пояс, продемонстрированный им расшумевшимся дворянам, оказал на них отрезвляющее действие, не хуже пощечины и ведра ледяной воды разом. Ну да, одно дело рвать глотку, давя авторитетом на обывателя, пусть и стражника, наделенного определенной властью, которой реально недостаточно, чтобы задавить привилегии первого сословия. И совсем другое — повысить голос на полноценного барона, прямого вассала всесильного герцога Зентра. Тут ведь и на дуэль можно нарваться, а в дружине бывшего маркграфа по большей части служат его же бывшие легионеры, те самые, с которыми он прошел не одну кампанию, успешно громя всех, кого император назвал врагами. И уж эти люди знают, с какой стороны держаться за фальшион и палаш. Надеяться же на то, что удастся склонить старого вояку к бою на шпагах, просто глупо. Дураков в офицеры личной гвардии не производят. Да и герцог убийства своего человека не простит. В общем, дворяне сдулись сразу, а выслушав рассказ Вельмы, да подтвержденный явным волеизъявлением духа-хранителя гостиницы, они и дружка своего сдали без всяких условий.

А дела у него были не очень. Работающая в частном владении, пусть даже в гостинице, расположенной в стране с весьма простыми и оттого весьма жесткими, а подчас и откровенно жестокими нравами, служанка все же не девка из Веселого квартала, которой достаточно сунуть пару серебряных в корсет и крути ее, как хочешь. Но даже веселую девку бить обнаженным оружием за отказ не дело. И плевать, что удар был нанесен гардой. Извлек клинок из ножен против безоружного — отвечай за преднамеренную попытку убийства. Никакие «аффекты» и прочие «нечаянности» учитываться не будут. Жестко? Да. Зато предельно эффективно.

Но дело даже не в наказании, которое назначит герцогский суд, а в том, что по завершении разбирательства молодому идиоту, возжелавшему сладенького, грозит такая «слава», с которой ему проще будет сбежать на край света, чем пытаться восстановить доброе имя в пределах герцогства по крайней мере. Другие дворяне ему руки не подадут, чтоб не замараться, и это значит, что он станет изгоем. Для дворянского общества, построенного на взаимной поддержке и семейственности, подобная участь равноценна смерти. Что толку от древнего герба или короны[26] в нем, что толку от денег и земель, если для его носителя двери всех домов закрыты? Какие балы? К такому «трупу» даже соседи в гости заглядывать не будут, и уж точно его самого на порог не пустят. Недаром же таких осужденных зовут порченными. Боятся дворяне, что порча одной «овцы» может перекинуться на все стадо. И надо сказать, боятся небезосновательно.

У первого сословия много привилегий и прав, которых другие подданные империи лишены, что периодически вызывает у некоторой части этих самых «других» глухое раздражение. Но есть у дворян и обязанности, которых нет у обывателей. А кроме них имеется такая эфемерная для многих вещь, как честь. Впрочем, здесь она не так уж эфемерна. Не всякий владетель — дворянин, но всякий дворянин — владетель, хотя бы в будущем. А это значит, что все его действия напрямую отражаются на отношении к нему самому и его владению духов-хранителей. Лишиться их покровительства за неблаговидные поступки вполне реально, а как отнесутся духи других владений к появлению в их вотчине такого «порченого» еще большой вопрос. И это я еще молчу о церковниках! Им только дай кого-нибудь на покаяние отправить или епитимью наложить. Впрочем, бывает и такое, что сам «порченый», оценив размер и степень белизны меха заглянувшего к нему северного зверя, буквально рвется в монастырь, чтобы искупить вину. Честно, без дураков! И у таких есть все шансы это самое искупление получить.

Но что-то мне кажется, что попавшийся на Вельме дворянчик до таких высот духа недотягивает. Обычная «золотая молодежь», ветер в голове и вечный почесун в штанах вкупе с ничем не оправданным чувством собственной важности. Таким все нипочем… до поры до времени. А когда то время наступает, глядь, в карманах пусто, в отцовском домене уже младший братишка заправляет, соседи знать не хотят и место в гвардии не светит. И остается таким вот «красавцам» пополнять ряды ходоков, идти в наемники или в «мулы», да и то разве что в приграничные, вечно воюющие легионы. Как вариант, служба на островах, в охране морских путей от морских разбойников и тварей. Вот такой вот естественный отбор, если верить слухам, неплохо очищающий дворянское общество от дури человеческой.

Одно плохо. Из-за этого идиота я вынужден буду провести в городе лишнюю неделю. А ведь уже нацелился на выезд. К северу от Альта меня ждет следующий городок — Озерниц. Такая же окраина герцогства Зентра, как и Майн, но граничит он не с Проклятыми пустошами, а с графством Баунт, вотчиной потомственных бунтарей, в результате нескольких восстаний растерявших большую часть земель, титулов и влияния, но каким-то чудом сохранивших за собой майоратные владения. И туда я тоже собираюсь заглянуть, говорят, в графстве, трудами и заботами женской части семьи Баунт, разбиты совершенно уникальные сады, подобных которым нет даже в столице империи. А ведь я собственными глазами… точнее, глазами Дима, видел парки и розарии Эльдигслотта[27], и честно признаюсь, они произвели на меня огромное впечатление. Так что же должны были сделать графини Баунт, что их творение, по всеобщему мнению, затмило красоту эльдигслоттского парка?

С другой стороны, может, эта задержка и к лучшему? Приеду в Баунт аккурат в самый разгар лета, полюбуюсь на знаменитые сады в их лучшем, роскошнейшем виде. Тоже неплохо.

Как бы то ни было, до герцогского суда мне нет выхода из Альта. Можно было бы, конечно, сбежать, но сомневаюсь, что мне удалось бы укрыть тяжа в тени, и просквозить с ним мимо городской стражи. Бросать же в городе скакуна, давно ставшего мне дорогим не только ввиду его стоимости, но и в качестве питомца, я не собираюсь. За время путешествия мы с ним сдружились настолько, насколько это вообще возможно для человека и бессловесного животного. Арго понимает мои команды без всяких слов, да и я прекрасно ощущаю любые его желания. Правда, стоит признать, у этого флегматичного создания таковых немного. По крайней мере, тех, что требуют моего внимания. Попить-поесть, поспать-побегать. Ну а драки с другими скакунами и приставания к кобылам… с этим приходится справляться конюхам на постоялых дворах.

За неделю, прошедшую до суда, я успел облазить весь Альт снизу доверху в буквальном смысле. Чего только не сотворишь от скуки. Вот и я, маясь от безделья, не только обследовал городские районы, но и умудрился побывать в местах, куда и местные-то жители в большинстве своем не заглядывают. И начал я с заброшенных шахт, расположившихся под городом, выработка которых послужила толчком к основанию Альта. Потом, прикрываясь тенями, чтобы не тревожить стражников, прогулялся по городским стенам, а после и вовсе, набравшись наглости, поднялся на вершину Графского донжона, с верхней площадки которого открывался совершенно изумительный вид на город. Правда, для того, чтобы попасть туда, мне снова пришлось провести больше часа, пробираясь по лестницам и галереям герцогской резиденции под прикрытием теней, поскольку иного способа для чужака попасть на территорию донжона я просто не нашел. Охраняемый объект, однако. Естественно, и в этой вылазке, как и во всех своих походах, я не упустил возможности и нащелкал больше сотни кадров прихваченным с собой планшетом. Жаль, что в шахтах мне не удалось им воспользоваться, слабая освещенность не позволила, хотя в тех местах, где штреки выходят в естественные пещеры, виды были… закачаешься. Зато, благодаря имеющимся в аппарате функциям, я сумел составить довольно подробную карту этого подземного лабиринта.

В общем, занимался чем угодно, лишь бы развеять скуку. Пытался даже подкатить к Вельме, но получил от спасенной полный отлуп, вежливый, правда, с наигранно стесненными улыбочками и уверениями в совершеннейшем почтении, но железно бесповоротный. Пришлось утешаться в местном Веселом квартале. Получилось вполне неплохо, но даже, несмотря на весьма частые визиты к тамошним искусницам, хандра и скука меня не оставляли. Как выяснилось, я терпеть не могу сидеть и ждать непонятно чего. Дошло до того, что мне начала мерещиться слежка. Нет, в самом деле, за время своих прогулок по Альту я несколько раз замечал одних и тех же людей, совершенно мне незнакомых, но, благодаря тренировкам в убежище, память у меня стала если не идеальной, то очень хорошей, и лица «преследователей» попросту примелькались.

Я было решил, что на меня каким-то образом вышли люди отца Иммара или его патрона, инквизитора Тона Спицы, тем более что одного из этих «знакомцев-незнакомцев» я дважды встречал у здешнего Дома. Да учитывая привычку здешней Церкви совать свой нос в мирские дела, возможность, что о моем местонахождении ее представителям стало известно из закрутившегося судебного дела, тоже нельзя сбрасывать со счетов. В общем, что называется, хапнул адреналина. Пару дней я все так же бесцельно бродил по городским улицам, пытаясь определить возможную слежку и прямо провоцируя церковников на захват, но, увы, всполошившие меня люди исчезли с горизонта, как будто их и не было, нападения так и не случилось, да и дух-хранитель в «Трех вепрях» заверил, что в мой номер никто чужой не входил. В конце концов, я успокоился и перестал выглядывать вокруг возможных «топтунов». А там и время суда подошло.

Зал, в котором проходило заседание, расположился на втором этаже герцогской резиденции. Нет, если бы подсудимый не был дворянином, чей предок получил лен из рук графов Зентра, дело разбиралось бы в имперском суде, здание которого находится на ближайшей к замку площади-террасе, но сложилось как сложилось, и судьбу «рюшистого» должен был решать лично герцог.

Он и решил. Быстро, жестко и без сантиментов.

— Дворянин Бигарра, Матэн Риоди! Встань и выслушай приговор твоего сюзерена! — Высокий и оттого противный голос секретаря, эхом разнесся под сводчатыми потолками, украшенного стягами зала, у дальней стены которого на возвышении расположилось кресло, занятое самим герцогом, невысоким, коренастым крепышом с почти круглыми, навыкате глазами на квадратной физиономии, «украшенной» бакенбардами, которые только увеличивали его сходство с бульдогом. Поднявшийся из-за установленного перед тронным возвышением стола секретарь откашлялся и продолжил свою речь: — Его высочество, герцог Зентра, владетель Альта и Майна, Пленели и Озерница, Сторма и Кленды, рассмотрев жалобу урожденной горожанки города Альт, девицы Вельмы Крам, находящейся под покровительством городского владетеля Орина Лунта, опросив всех участников дела и свидетелей происшествия, случившегося в заведении уважаемого Лунта в девятый день шестого месяца восемьсот третьего года, решил: признать тебя, дворянин Бигарра, виновным в оскорблении действием урожденной горожанки Альта, Вельмы Крам. Поскольку ты, дворянин Бигарра, нарушил законы и установления герцогства Зентра, своей оружной рукой нанеся удар безоружной девице, пустил ее кровь и тем покрыл позором имя свое, его высочество герцог Альен Первый объявляет, что отныне нет в его герцогстве дворянина Матэна Риоди Бигарры. В милости своей, его высочество дозволяет безродному иноземцу Матэну беспрепятственно покинуть пределы владений герцогов Зентра, но лишь после уплаты двадцати золотых пострадавшей от его нечистой руки доброй горожанке Вельме Крам, и уплаты равной суммы штрафа в казну герцогства. Понятен ли тебе приговор, безродный Матэн?

— Понятен. — Голос охраняемого стражей подсудимого, выслушавшего речь секретаря, стоя в мощной стальной клетке, был глух, но отчетлив. Выглядел же недавний франтоватый дворянин и вовсе печально. Камзол измят и грязен, от рюшей остались одни воспоминания, а в длинных спутанных волосах полно мусора. Какие-то травинки, соломинки… м-да, замковая тюрьма явно непохожа на заведение Орина.

Пока я разглядывал Матэна, секретарь объявил о завершении заседания, и один из стражников, отперев клетку, ухватил осужденного за шкирку и потянул его прочь из зала. Вот так, был дворянин Бигарра и весь вышел!

Выйдя из замка и увидев расстилающийся передо мной город, я на миг замер. Вот ведь, не я же неделю провел в камере, да и в зале было ничуть не душно, но вот вышел после суда на улицу, и словно камень с души упал. Я глубоко вдохнул и… заперхал. Лошадь проезжающего мимо всадника, окатила обочину вонючей струей, «аромат» которой я с таким наслаждением и втянул! Вот же, кайфоломка.

Пробираясь людными улицами, наблюдая, как город готовится к грядущему маскараду, я даже порадовался тому, как сложились обстоятельства. Если бы не этот идиотский суд, я бы давно уехал из Альта и не побывал бы на Дне Зентра, ежегодном празднике-маскараде, устраиваемом владетелями этих земель в честь дня основания графства, а ныне герцогства. Нет, праздник-то проходит во всех городах владения, но одно дело встретить его в какой-нибудь захолустной Озернице, где я по идее и должен был бы сейчас находиться, если бы не приключение в «Трех вепрях», и совсем другое — отметить тот же праздник в столице герцогства. Здесь он, судя по всему, должен пройти с огромным размахом.

Глядя, как пара мастеровых растягивает перед входом в свой квартал огромную гирлянду, пытаясь следовать указаниям чрезвычайно обширной дамы, командующей ими с легкой уверенностью и зычным голосом легионного сотника, я не заметил, как налетел на что-то… или кого-то?

— Простите мою неуклюжесть, сударыня, — удержав за локоть пошатнувшуюся миниатюрную девушку в охотничьем наряде, я тут же отпустил ее руку и, сделав шаг назад, отвесил короткий поклон. А когда рассмотрел девицу повнимательнее, вздохнул. — Еще раз прошу прощения, очевидно, я был не только неуклюж, но и слеп, иначе объяснить тот факт, что я не заметил такую красавицу, не могу.

— Я принимаю ваши извинения… сударь, — пошарив взглядом по оплечьям моего колета и не обнаружив на них герба, девушка все же ответила такой же любезностью. Стройное брюнетистое создание с не по-дворянски короткой прической, чистыми, тонкими чертами лица и выразительным живым взглядом черных глаз, в которых на единый короткий миг мелькнуло недовольство от нашего столкновения, сделало маленький шаг в сторону, явно стараясь покинуть мое личное пространство, но тут же с тихим «ох» осело наземь и с гневом воскликнуло: — Поторопилась! Что вы смотрите, мужлан! Помогите же мне подняться!

Подхватив сердитую девицу за талию, я легко вернул ее в вертикальное положение и, продолжая удерживать от падения, глянул вниз. Моя «жертва» неровно стояла на одной ноге, второй едва касаясь брусчатки. Подвернула?

— Мне больно на нее ступать, — заметив направление моего взгляда, коротко пояснила она и вздохнула, — прогулка явно не задалась.

— Если позволите, сударыня, — после недолгих размышлений, проговорил я, — буквально на соседней улице находится гостиница, в которой я снимаю апартаменты. А у меня в вещах есть великолепная мазь, воспользовавшись которой, я обещаю, вы уже через полчаса забудете о боли.

— Благородная девица в гостинице? В номере неженатого незнакомца?! Сударь, вы несносны… — с неожиданно веселой улыбкой заявила она.

— Зато о вас такого не скажешь, — парировал я, подхватывая незнакомку на руки. Та ахнула, но пощечины, а равно требования «поставить, где взял» не последовало, и я решительно двинулся в сторону «Трех вепрей». — Легка как пушинка и изящна как статуэтка.

— И любопытна как кошка, прошу учесть! — звонко рассмеявшись, произнесла девица, не обращающая никакого внимания на взгляды прохожих.

Вот уж действительно: «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку». Будь у меня на руках обычная горожанка, вроде той же Лии или Вельмы, их бы уже завтра соседи ославили за неподобающее поведение, а вот дворянке, похоже, и не такой финт с рук сойдет. Впрочем, вспоминая иных подружек Дима и их поведение… м-да.

От размышлений меня отвлек требовательный хлопок девичьей ладошки по плечу.

— Как вас звать, мой скакун? — весело спросила она.

— Мидом, моя всадница, — улыбнулся я в ответ. Глазки девицы сверкнули. Кажется, намек не остался без внимания. Уж не знаю, к добру или к худу, но… ладно. — А кого я имею честь нести в свою берлогу?

— Тенна, баронесса Гиларра, — вздернув носик, гордо произнесла она, но, явно представив, как это выглядит со стороны, хихикнула. — На самом деле барон — мой дядюшка, но я его единственная наследница, так что имею полное право на такое титулование.

— Я трепещу от оказанной мне чести, — отозвался я, кивком поблагодарив открывшего нам дверь в гостиницу слугу. — Быть скакуном такой очаровательной баронессы — это высокая награда для меня!

— Не ерничайте, Мид. Это невежливо! — стукнув меня кулачком в плечо, делано грозно нахмурилась Тенна. — К тому же вас не награждать надо, а наказать за прерванную прогулку и причиненную мне боль!

— Я искуплю свою вину, сударыня. Обед с самыми изысканными блюдами, какие только можно попробовать в этом городе, надеюсь, сгладит ваше недовольство от прерванной прогулки, а приготовленная моими собственными руками целебная мазь избавит вас от боли в мгновение ока. Обещаю, — с самым серьезным видом ответил я, поднимаясь по лестнице и стараясь не обращать внимания на немногочисленных посетителей трапезного зала. Разве что поймав недовольный взгляд Вельмы, промчавшейся мимо, слегка дернулся. Но для Тенны это прошло незамеченным. Или она просто не подала виду.

Оказавшись в номере, я хотел было опустить свою ношу в единственное кресло, но пришлось повиноваться девичьему персту, повелительно ткнувшему в сторону широкой постели.

— Так вы и в самом деле зельевар, Мид? — спросила Тенна, наблюдая, как я, приготовив аптечку, осторожно стягиваю с ее пострадавшей стройной ножки высокий сапог из тонкой, искусно выделанной кожи скальника.

— Чуть-чуть зельевар, чуть-чуть алхимик. Но вообще-то я свободный ходок, или, как принято теперь называть нашу братию, пустынный егерь, — ответил я, втирая мазь в бархатную кожу изящной, маленькой стопы и тонкой, кажущейся удивительно хрупкой, щиколотки.

— Настоящий егерь, да? Это любопытно. Егерей я никогда еще… не объезжала, — проворковала Тенна. Второй сапожок она сняла сама, а остальную одежду… Да какая разница?!

И вновь мои планы на скорейший отъезд из Альта нарушены. Но кто бы жаловался?! Баронесса оказалась не только красавицей и умницей, но и озорницей, так что все пять дней праздника-маскарада прошли для меня в угаре… и не только постельном.

Тенна, узнав, что я впервые в столице марки Зентра, устроила мне настоящий экскурсионный тур по праздничному городу, включавший в себя не только самые примечательные места столицы герцогства, но и самые известные салоны, хозяева которых, кажется, соревновались друг с другом в пышности и оригинальности устраиваемых для гостей развлечений, и обычным балом-маскарадом здесь было никого не удивить. Хотя мне и такое, «обычное» для местных дворян, развлечение было в новинку. Все же смотреть на подобное веселье глазами носителя и участвовать в нем самому — это очень разные вещи.

И баронесса, явно поняв это, кажется, решила перезнакомить меня со всеми доступными здешней молодежи увеселениями, так что пришлось нам порхать с одного бала на другой, постоянно меняя маски и костюмы, перемежая танцы и застолья с ранними утренними прогулками по пустеющему, устало засыпающему городу, а постельные экзерсисы с променадами по радостно гудящим, украшенным лентами и гирляндами вечерним улицам, на которых развлечений и зрелищ было ничуть не меньше, чем в домах местной знати.

И каких развлечений! Кажется, на эти несколько дней в городе собрались все цирковые труппы империи. Акробаты и эквилибристы, шуты и танцоры, трюкачи и фокусники, кого здесь только не было! И уровень их представлений откровенно поражал. Такого профессионализма от «средневекового» мира, я не ожидал. Трюки циркачей, даже у меня, с моим измененным «черной благодатью» телом, вызывали удивление и здравые сомнения в собственной способности их повторить. Без подготовки так точно не взялся бы! Оставалось лишь смотреть с открытым ртом на их выступления, и охать вместе с восторженной толпой, наводнившей город, утопающий в разноцветье красок, грохоте и сверкании огненных отсветов фейерверков на стенах и в стеклах домов.

А баронесса наблюдала за мной и довольно хихикала над впечатлительным «провинциалом». Впрочем, уже к исходу третьего дня я пресытился представлениями и балами и стал смотреть на происходящее вокруг взглядом сытого кота, лежащего перед миской со сметаной. Вроде бы вкуснятина, но так лениво шевелиться!

Из этого ленивого состояния вытащила меня все та же Тенна. Поняв, что мне осточертели беспредметные разговоры и бесперспективный флирт на балах, утром пятого дня она явилась в мой номер, удивив своим видом. В отличие от предыдущих дней на сей раз баронесса забыла о пышных дворянских тряпках, порадовав меня видом своей точеной фигурки, затянутой в облегающий охотничий костюм.

— Вставай, скакун! — стянув с меня одеяло, потребовала девушка. — У меня на сегодня большие планы и без тебя не обойтись!

— Мм? — не успев ухватить вовремя отпрянувшую в сторону Тенну, я печально вздохнул и спросил: — И что же это за планы такие, что их исполнение невозможно без участия одного усталого ходока?

— Усталого? — Бросив выразительный взгляд чуть ниже моего пояса, баронесса приподняла бровь. — Что-то не верится.

Ну да, да… утро, молодой, брызжущий гормонами организм… но не объяснять же ей это здесь и сейчас?

— Хорошо. Отдохнувшего, но очень ленивого ходока, — поправился я, стягивая с постели простыню и заворачиваясь в нее словно в тогу. На этот раз демонстративно печально вздохнула баронесса. Но тут же встрепенулась.

— Мид, мы едем в Парьет, — радостно провозгласила Тенна.

— Что это, где это… и зачем? — открывая дверь в ванную, спросил я.

— Несносный! Нельзя же совсем не интересоваться жизнью своей любовницы! — Делано возмущенный голос баронессы едва донесся до меня сквозь шум включенного душа.

Впрочем, уже через секунду, девушка проскользнула в приоткрытую дверь ванной, так что слышно ее стало гораздо лучше. А уж когда она, разоблачившись, шагнула под душ, потеснив меня в сторону, проблема с плохой слышимостью была решена окончательно. Правда, к разговору о грядущей поездке мы все равно вернулись, лишь выбравшись из ванной… спустя час.

— Итак? — поинтересовался я, защелкнув боевой пояс.

Баронесса окинула меня оценивающим взглядом и, довольно кивнув, улыбнулась.

— Так вот, милый мой скакун, если бы ты чуть больше интересовался своей наездницей, то знал бы, что Парьен — это родовое имение моего дядюшки, в котором он нынче устраивает большой бал для своей любимой племянницы с участием всех соседей.

— Так, вроде бы День основания уже минул, разве нет? — удивился я.

— А при чем здесь праздник Зентра? — пожала плечами Тенна. — Я год не была у дядюшки в гостях, вот и весь повод. Знаешь, Мид, он ведь в самом деле меня очень любит. Я единственная его родственница… оставшаяся в живых.

Голос баронессы растерял веселые нотки, в глазах мелькнула какая-то грусть. Я же поспешил обнять эту взбалмошную девицу, пока ее печаль не превратилась в слезоразлив. А это она может, уже убедился. Не девушка, а ураган эмоций! Быстро сменяющихся эмоций, надо заметить. Вот и сейчас, не прошло и минуты, а она уже улыбается как ни в чем не бывало. Что ж, желание дамы — закон. Хочет она явиться в гости к дядюшке в сопровождении любовника, пусть ее. Все равно городской праздник уже закончился, и делать мне здесь больше нечего.

— Хм, что ж, рад буду составить тебе компанию. А далеко этот Парьен? — поинтересовался я.

— День пути от Альта, по тракту к графству Баунт, — встрепенувшись, ответила Тенна. Только блеснули в глазах искорки довольства. Ох, женщины…

— Удачно, — протянул я. — Но в этом случае нам придется немного задержаться, пока я собираю вещи.

— Правильно, незачем оставлять за собой этот номер, пока мы гостим у дядюшки, — кивнула баронесса. — Праздники кончились, и в случае, если ты захочешь сюда вернуться, проблем со съемом другого жилья возникнуть не должно. Мм, тебе помочь со сборами?

— Баронесса, что я слышу? — изумился я. — Как, вам не претит работа служанки?

— Как ты правильно заметил, Мид, — неожиданно похолодевшим тоном заметила Тенна, — я — баронесса и мне прилично все, что я пожелаю.

— Прошу прощения, ваша милость, — склонившись в шутовском поклоне, ответил я, — и в мыслях не было оскорбить ваш сияющий образ. Только по недомыслию моему… уж не гневайтесь, простите убогого!

— Паяц, — вздохнула баронесса и, фыркнув, распахнула дверцы одежного шкафа… тут же высыпавшего на нее свое содержимое.

Ну да, не было у меня времени, чтобы нормально развешать всю купленную за время праздника одежду. А ее было много, да. И ведь на каждый прием, бал-маскарад приходилось покупать обновку, поскольку моя спутница «не желала произвести дурное впечатление, появляясь в салонах и на балах в компании бедняка, позволяющего себе посещать приличные дома в одной и той же робе». Нет, если бы я сам не видел необходимости в пополнении гардероба, черта с два Тенне удалось бы сподвигнуть меня на его обновление. Но раз уж так все удачно совпало, грех было не воспользоваться моментом, тем более что помощь баронессы в подборе одежды была неоценимой. Сам-то я в здешних модах не разбираюсь, более того, глядя на некоторых дворян, единственное слово, приходящее мне на ум, было: «петухи». Все эти рюшечки-бантики-галуны и золотое шитье, мрак и ужас! А с помощью Тенны мне удалось подобрать вполне приличные вещи, правда, их количество и цена… Ну да, покупка готового платья с подгонкой по фигуре обошлась мне чуть ли не вдвое дороже одежды, которую можно было бы заказать портным. А куда деваться? И так, и так, времени на то, чтобы ждать исполнения заказа у меня не было бы. Так что пришлось распрощаться с двумя десятками золотых монет… Дороже подготовки к выходу в Пустоши! Зато теперь у меня есть одежда для любого случая. Хоть в пир, хоть в мир, хоть в добрые люди, как говорится.

— Мид, что это такое? — оторвала меня от размышлений возмущенная баронесса, оглядывая вывалившийся на пол ворох одежды.

— Кара твоя, — ухмыльнулся я. — Нечего было набирать столько тряпок!

— Для тебя же старалась, между прочим! — отозвалась девушка.

— Да ну? — изумился я. — А мне казалось, что ты подбираешь для меня одежду, как оправу для камня, что должен стать твоим украшением.

— Мужчина, что б ты понимал! — фыркнула она, принимаясь за разбор вещей.

Я же занялся сбором и проверкой арсенала и походного имущества. Много времени это не заняло, благо из баула с экипировкой за время своего пребывания в Альте я вытаскивал разве что аптечку да планшет. Ну а арсенал… Мелькнула у меня мысль переодеться в полевой костюм и нацепить обычный набор вооружения, раз уж мы выезжаем за пределы города, но, по недолгому размышлению, я эту идею отмел. И Тенна согласилась.

— Если ты приедешь в Парьет в своем привычном наряде, тебя и слуги, и гости будут воспринимать не более чем охраняющим меня наемником, — подтвердила она мои подозрения.

А вот кое-что из боевого арсенала, помимо привычного фальшиона, я все же решил нацепить. Так, в сторону лег арбалет и тул с огневыми болтами-дротиками. Его место будет у луки седла моего тяжа. Пара гранат-ледянок легла в подсумок боевого пояса, а широкая кожаная лента перевязи скрыла пяток метательных ножей, оставив на виду лишь кольца для их хвата, выглядящие как декоративная деталь массивной пряжки. Что ж, с вооружением разобрались, а как там дела у Тенны?

Как оказалось, девушка не теряла времени даром, и, пока я занимался сортировкой экипировки и оружия, она успела упаковать одежду в обширный кожаный баул. Пробежавшись взглядом по комнате и убедившись, что ничего не забыл, я кивнул Тенне, подхватил из ее рук сумку и, присоединив ее к собственному походному мешку, двинулся на выход.

Чем-то недовольная Вельма быстро подала нам завтрак, а спустя полчаса, расплатившись с Орином за постой и приняв у него торбу с припасами, мы с Тенной наконец покинули гостиницу «Три вепря».

Арго, приведенный расторопным конюхом, приветственно заклекотал, увидев меня перед собой. Назвать издаваемые им звуки ржанием у меня язык не повернулся бы. Тяж явно был доволен предстоящей прогулкой. Застоялся, бедолага.

Пока я поглаживал по храпу своего четвероногого друга и скармливал ему подсоленную горбушку ржаного хлеба, прихваченную с завтрака, баронесса успела оседлать подведенного ей дарагонца, а я только в этот момент обратил внимание на двух хмурых наемников, сидящих в седлах невысоких, но крепких лошадок. Ребятки всем своим видом демонстрировали намерение сопровождать нас в пути. На мой вопросительный взгляд Тенна пожала плечами.

— Это Лим и Арно, братья-наемники. Они уже не раз сопровождали меня в поездках, и я им полностью доверяю. Разъезжать по имперским дорогам в одиночестве — дурная затея. И даже пара всадников будет легкой добычей для дорожных трясунов, — проговорила она. — А вот четырех вооруженных людей разбойнички скорее пропустят мимо. Дохода мало, а проливать зря свою кровь они не любят.

— Дороги так опасны? — удивился я, припоминая свое собственное путешествие от Горного до Альта.

— Не особо, — небрежно бросила баронесса. — Но все бывает, так зачем дразнить фортуну? Она и обидеться может.

— Ну да, ну да, — пробормотал я. — Как говорится, на Аллаха надейся, а верблюда привязывай.

— Как-как? — отчего-то сильно изумилась Тенна, выравнивая ход своего дарагонца с моим Арго.

— А, не обращай внимания, вспомнилась старая поговорка, — отмахнулся я, поправляя съехавший с плеча легкий плащ, призванный защитить от вездесущей дорожной пыли. И Тенна, ну, умница же, не стала настаивать.

Город Альт остался позади, и ведущая нас дорога запетляла вдоль шумной, узкой и стремительной речки. Холоднющей и глубокой, как я убедился позже, на обеденном привале, когда полез в воду в попытках смыть с себя пыль и пот. Нет, помыться-то я сумел, но вот получить удовольствие от этого процесса… дохлый номер. Выпрыгнув на берег, я клацал зубами, как свежеподнятый недавний мертвяк и общей синюшностью тела вряд ли отличался от него же.

— Поздно выехали, — с самым глубокомысленным видом произнес Лим, помешивая варево в котелке.

Это, вообще, была первая фраза, услышанная мною от наемников-охранников, за все время нашего совместного пути. Они, вообще, оказались мрачными, молчаливыми типами, и я даже не представляю, как должна выглядеть улыбка на их лицах. Тот еще оскал, должно быть.

— Думаешь, не успеем добраться до поместья сегодня? — нахмурилась Тенна, в отличие от меня ничуть не удивленная мрачности своих телохранителей. Хотя, может, просто привыкла? Судя по всему, они знакомы не первый день.

— До заката точно нет, — мотнул головой наемник. — А ехать в ночи… только ноги скакунам переломаем.

Ну да, выносливые карамарские лошади, на которых ехали Арно и Лим, как, собственно, и быстроногий дарагонец баронессы, совсем не предназначены для ночных скачек. Это вам не Арго…

— Можно будет остановиться в одном из сел, — заметила Тенна, явно отдавая решение на откуп своим охранникам.

Лим задумчиво покивал.

— Есть неплохое поселение по пути, с приличным постоялым двором. За пару часов до заката будем его проезжать, если ничто не помешает, — наконец произнес он и, словно закрывая тему, потянулся ложкой к вареву в котле. Подул на зачерпнутое и, втянув все еще горячую похлебку губами, задумчиво покатал ее на языке. Ну прямо сомелье, колдующий над бутылкой какого-нибудь раритетного пойла. Куда деваться. — Готово. Арно! Иди есть, я пока тебя подменю.

Дежуривший на небольшом пригорке брат Лима шустро скатился на поляну, а его напарник поплелся на горушку. Мы же с Тенной, как отстраненные от дежурства, принялись за еду. К моему удивлению, баронесса, при всей своей взбалмошности и иногда выпирающем дворянском гоноре, не выразила совершенно никакого недовольства по поводу бедности нашего походного обеда. Впрочем, насчет бедности, я несколько не прав. Был здесь и нарезанный крупными ломтями каравай ржаного хлеба, в сторону которого то и дело косил лиловым глазом Арго, и россыпь овощей, копченый свиной окорок и, собственно, густая мясная похлебка. Простая, сытная и совсем не «дворянская» еда. Тем не менее Тенна не выказала и тени недовольства таким продуктовым набором. Ну, как говорится, голод не тетка, может, потому и уплетает баронесса простонародную черняшку с ломтем копченой свинины так, что за ушами трещит…

После обеда наемники всем своим видом начали демонстрировать готовность отправиться в дальнейший путь, но, глянув на баронессу… в общем, пришлось нам задержаться еще на полчаса, пока Тенна с недовольным вздохом все же не уместила свою прекрасную… и не села в седло дарагонца. Вот уж кто был рад скорому продолжению пути, так это быстроногий скакун баронессы. Не отставал от него и мой Арго, а вот карамарским лошадям телохранителей, по-моему, все было по барабану. Надо ехать? Будут ехать. Не надо, и слава Свету. Ну какие хозяева, такие и лошади.

Тем не менее наш долгий отдых на привале дал о себе знать и потому в обещанное Лимом «поселение с приличным постоялым двором» мы въехали уже на закате, а не как предполагалось на привале, за пару часов до него. Да и ладно. Постоялый двор действительно оказался вполне удобным, несмотря на то что о водопроводе здесь и не слышали, кажется. Зато в номере не было и намека на нелегальных жильцов вроде тараканов, клопов или иной насекомой мерзости, служащие были расторопны, а баня… баня всегда лучше душа и ванны! Да и ужин был выше всяких похвал, хотя, опять же, он был совершенно не «дворянский». И почему мне не попадались такие вот постоялые дворы во время путешествия в Альт?!

Тем больше меня удивило отсутствие других постояльцев в этой гостинице. Но на мое недоумение ответила Тенна.

— А откуда им взяться в больших количествах? — с удовольствием вытягиваясь во весь рост на заправленной свежим бельем широкой кровати, спросила обнаженная красавица. — Здесь поблизости нет больших сел или городков, а до ярмарки еще далеко. Вот и пустует двор до поры до времени.

— Ты же говорила, что дядюшка целый прием в честь твоего приезда устроить решил, — подбираясь поближе к девушке, произнес я. — Наверняка хоть кто-то из гостей здесь должен был останавливаться.

— Так ведь гости-то все местные. Владетели из ближайших окрестностей. Уж они-то могут подгадать время поездки так, чтобы не пришлось тратиться на остановку на постоялых дворах, а деньги, знаешь ли, здесь считать умеют, — пожав плечами и шлепнув меня по тянущейся к ее груди руке, Тенна ловко откатилась в сторону. Сев на кровати, девушка взяла со столика кубок, наполненный терпким домашним вином, и протянула мне. Типа, охладись, соколик… Ну-ну…

— Да неужто? — ухмыльнулся я и сделал глоток. — А по тебе не скажешь!

— Эй, скакун! Я, между прочим, баронесса и весьма богатая дама! — притворно нахмурившись, вздернула носик Тенна. — И могу себе позволить маленькие капризы. А большинство местных владетелей, из нетитулованных, конечно, считают каждый серебряный. Нет, они не крохоборы, но и разбрасываться деньгами, которые можно пустить в дело и получить доход, не станут. Так-то.

— А твой дядюшка? — спросил я, осушив кубок, и, отставив его в сторону, с удовольствием повалился на кровать.

— А мой дядюшка — человек старой закалки. Ему милее блеск клинка, чем сиянье золота, — отозвалась Тенна и, вернув свой кубок на столик, подкатилась мне под бочок. Тонкие пальцы начали выписывать какие-то затейливые узоры на моей груди. Я укрыл нас легким одеялом, прижал к себе девицу и… стало как-то тихо уютно. Давно такого не ощущал, как бы не с прошлой жизни…

— О чем задумался, Мид?

— Ни о чем, просто наслаждаюсь тишиной и покоем, — честно ответил я, чувствуя, как слипаются глаза.

— Э нет, милый мой скакун, так не пойдет! — неожиданно встрепенулась Тенна. — Зря я, что ли, потребовала один номер на двоих. Не спать, Мид! По крайней мере, до тех пор, пока…

— Пока ты меня не заездишь, да? — ехидно отозвался я, выныривая из сонного омута, в который уже готов был нырнуть.

— Фи, как невежливо! Где ваше обхождение, сударь Мид?! — в притворном возмущении воскликнула Тенна, не забывая при этом распускать руки. Ну… теперь я точно не скоро усну.

Подхватив весело взвигнувшую девицу, я подкинул ее над собой, а потом… Потом было хорошо. Долго и хорошо… Но, в конце концов, усталость все же дала о себе знать, и спустя пару часов сон сморил нас обоих.

Не все традиции одинаково полезны. Проснувшись в холодном каменном мешке, это я могу утверждать точно. Собственно, я и проснулся оттого, что холод сковал тело, а открыв глаза, убедился в том, что нахожусь совсем не там, где должен. Стены постоялого двора были деревянными, это я помню наверняка. А сейчас вокруг сплошной камень. Да и отсутствие какой-либо мебели, за вычетом деревянного лежака, на котором я очнулся, свидетельствует о негостеприимстве хозяев этого дома. Камера, она камера и есть. Обитая железом тяжелая дверь, забранное решеткой маленькое окошко, расположившееся выше моего роста, сливное отверстие в дальнем от лежанки углу, пробитое в каменных плитах пола. И, естественно, ни следа моих вещей. Как уснул голым, так голым и проснулся. Даже одеяла нет! Про отсутствующую под боком Тенну я и вовсе молчу… Славный наворот.

Удивление? Возмущение? Ярость? Не-а, полный штиль в эмоциях. Ну почти, досада присутствует. Остальные эмоции, кажется, вымерзли. Да, черт подери, здесь холодно! И плевать, что на дворе середина лета. В этой камере жутко холодно!

Прислушавшись к окружающей тишине и так и не услышав ни единого звука из-за тяжелой двери, я поднялся на ноги и, передернув изрядно озябшими плечами, принялся за зарядку. Сначала нужно привести себя в боевое состояние, а уж потом можно будет начать решать свалившиеся на мою голову проблемы.

Разогнав по телу застоявшуюся кровь и убедившись, что тело уверенно меня слушается, я обошел небольшое помещение по кругу, уверяясь в отсутствии каких-либо пригодных для побега предметов и, глянув на окошко под потолком, взял разбег. Пара шлепков босых ног по шершавому камню стен, ухватиться руками за толстые штыри решетки, подтянуться, и я наконец вижу происходящее «на улице». Впрочем, никакой улицы за окном не было, а был довольно просторный двор с видом «от земли». Очевидно, мои «апартаменты» находятся в подземной части здания, а маленькое окошко, больше предназначенное для доступа воздуха, нежели для освещения, расположено едва-едва выше уровня земли. Ни на секунду не сомневаюсь, что осенью и зимой здешние «постояльцы» вынуждены терпеть заливающую их воду. Что ж, это их проблемы. Ждать здесь наступления осени и уж тем более зимы я лично не намерен. Заберу свое и уйду.

Поставив себе цель на ближайшее время, я пригляделся к происходящему на обнесенном солидной каменной стеной дворе. А зрелище было так себе. Пара квелых по раннему времени крестьян в каких-то серых, будто припорошенных пылью одеждах, возились у амбара. Еще один отпирал ворота, судя по всему, конюшни… о, точно! Стоило полусонному конюху войти внутрь просторного сарая, как оттуда послышался отчетливый и о-очень знакомый клекот-ржание. Арго, молодец, дружище! Подал голос, умница. Теперь я отсюда без тебя не уйду. Мне только интересно, как похитившие нас умельцы умудрились справиться с Арго? После привязки он абы кого к себе не подпускает. Мне даже в гостиницах приходилось «знакомить» конюхов со скакуном, чтоб тот не пытался закусать или забить их копытами, когда бедолаги будут за ним ухаживать. Ну и приплачивать им за риск, само собой. Желающих бесплатно рисковать здоровьем в здешних местах днем с огнем не сыщешь. Во-от что я говорил!

Только что вошедший в сарай мужик ласточкой вылетел из ворот и, пропахав физиономией утоптанный до каменного состояния двор, распластался на земле. Точно, копытом схлопотал! Хех… так вам и надо, похитители невинных ходоков! Ничего, выберусь из этого каменного мешка, я и сам вам добавлю. От души.

Кстати, о невинности! Мне ведь не только собственные вещи нужно отыскать, ни на секунду не сомневаюсь, что и Тенна где-то здесь, рядышком обретается. Нехорошо будет оставить девицу в беде. Некомильфо, да.

Откуда такая уверенность в том, что я скоро выберусь из этого узилища? Так у меня тут не одна дверь, а целых три. Правда, ввиду запертости самой большой из них количество возможных выходов временно уменьшено до двух, но мне и их хватит. Стоит только солнцу подойти к зениту, как окно моей камеры закроет тень, проскользнуть в которую, как говорит мой опыт, будет не сложнее, чем проникнуть в подвал заваленного дома в том брошенном поселении, что я нашел не так давно в Пустошах. Ну а кроме того… нет, я, конечно, не Кристобаль Хозевич[28], но в случае надобности могу, по его примеру, и канализацией просочиться на пару десятков лье, ха! Уж там-то, темноты и теней хоть отбавляй, главное, не заблудиться в них к чертям собачьим. Ну и да, нырять в «унитаз» мне не особо хотелось бы. Брезгливость еще никто не отменял, а я, несмотря на выработанные мною и Димом привычки, кое в чем действительно весьма брезглив. Нет, ну в самом деле! Одно дело ковыряться во внутренностях собственноручно убитых тварей Пустошей, пусть они и пахнут отнюдь не розами, и совсем другое — бултыхаться в отходах человеческой жизнедеятельности. В общем, при острой необходимости уйти «путем Хунты» я, конечно, смогу, но все же предпочел бы другую дорожку. Тем более что никаких видимых препятствий для такого ухода из этого «номера» я не наблюдаю.

Отпустив решетку, я с тихим шлепком приземлился на пол и, зябко переступив с ноги на ногу, вернулся к своей лежанке. Вовремя. Обостренный слух донес до меня слабый звук шагов, раздававшийся из коридора. Хм… пронесет — не пронесет? Решил не рисковать и, забравшись обратно на лежанку, прикрыл глаза, изображая крепкий медикаментозный сон.

Шаги приближаются, уже слышен даже отзвук стальных гвоздей в подошвах, бьющих в камень пола. Вот «гость» замер у дверей моей камеры… или соседней? Нет, моей. Слышу звук отодвигаемого, явно тяжелого засова, дверь открывается… Возникший в дверном проеме силуэт, подсвеченный неровным светом факела за его спиной, кажется знакомым. Вот он повернул голову, и огонь осветил черты лица… Арно? Сюрприз, однако.

— Ну? — Раздавшийся из-за спины телохранителя Тенны голос, легко опознаю, как принадлежащий его братцу. Собственно, из них двоих я только его голос и слышал. Лим… интересно.

— Да спит он, но вроде бы шевелиться начинает, по крайней мере, лежит в другой позе… наверное, действие сон-травы заканчивается, — произнес его напарник, и я понимаю, почему за время нашего совместного пути он не проронил ни слова. С таким писклявым голоском, авторитет придется нарабатывать даже не годами, десятилетиями. И все равно останется вероятность вызвать смешки у окружающих. Куда проще многозначительно и сурово молчать.

— Доложи хозяевам, а я здесь побуду, — буркнул Лим.

О, все интереснее и интереснее. Хозяева, значит? Любопытненько. Хм, как-то не хочется в это верить, но если не множить сущности и вспомнить, что еще недавно тот же Лим именовал хозяйкой Тенну… Эх. Прав был Стенька Разин, прав, собака. В волну таких баб! В набежавшую… Но только после получения доказательств, и никак иначе. Опять же Лим сказал: «хозяевам», а не «хозяйке», так что здесь еще возможны варианты. А значит, будем разбираться, отложив на время побег как таковой. Хвосты надо рубить, и рубить целиком, а не по кусочкам. Иначе придется всю жизнь бегать, а у меня, если уж на то пошло, совсем иные планы на ближайшую вечность. Нет, приключения, они, конечно, будоражат кровь и заставляют радоваться каждому прожитому дню, но для этого у меня есть моя профессия и бескрайние Искаженные земли. Так что лишним приключениям я совсем не рад, тем более в отпуске!

Дождавшись, пока захлопнется входная дверь, но, так и не услышав скрипа запираемого засова, я приоткрыл глаза и, убедившись, что в камере, кроме меня, никого нет, бесшумно скатился с лежака. К черту канализацию, к черту ожидание полудня, пора на свободу!

Оказавшись рядом с незапертой дверью, я внимательно прислушался к доносящимся из-за нее звукам. Пришлось напрягать слух по полной, как ночами в Пустошах. Но ведь услышал… Легкое поскрипывание кожаных доспехов, тихий звук дыхания… слева от входа стоит. Удачненько, как раз под удар встал, и крутиться не придется.

Мягко потянув тяжелую створку на себя, одновременно ускоряюсь и, скользнув в открывающийся дверной проем, легко бью телохранителя по горлу. Можно сказать, нежно. Иначе на такой скорости нельзя, порву горло к чертям, залью одежду кровью, а мне ее еще носить. Пока собственные вещи не отыщу, по крайней мере.

Единственное, что успел сделать Лим, — удивиться. А вот захрипеть уже не смог. Удар по затылку отправил его в нокаут быстрее, чем бывший телохранитель осознал, что происходит.

Оглядевшись по сторонам, больше для порядка, чем действительно опасаясь наличия возможных свидетелей, я убедился, что скудно освещенный парой факелов, длинный коридор по-прежнему пуст, после чего втащил обмякшее тело Лима в камеру и, не теряя времени, принялся избавлять его от одежды.

В который раз убеждаюсь, что кожаный доспех лучше лат! И вес меньше, и движения не стесняет… почти. Но самое лучшее его качество для меня сейчас состоит в том, что снятый с врага кожаный доспех легко и просто подгоняется по фигуре. А учитывая, что я лишь чуть выше коренастого Лима, проблем с подгонкой его снаряжения у меня не возникло. Обувь, правда, немного жмет, но с этим пока придется смириться.

Переодевшись в наряд наемника, я довольно хмыкнул, чувствуя, как отступает доставший меня промозглый холод подземелий, и, огладив подбитый теплым войлоком колет, принялся за проверку доставшегося мне вооружения. Крутанув в руке довольно длинный стилет, я тяжело вздохнул и, не раздумывая, воткнул его в ухо Лима. По телу наемника пробежала крупная дрожь… и все. Был человек, и нет его.

Устроив тело Лима на лежаке так, чтобы от входа его было не опознать, я окинул взглядом получившуюся картину и, удовлетворенно кивнув, выскользнул в коридор. Заперев дверь в камеру и оглядевшись по сторонам, решил не рисковать и скрылся в тенях. А вот теперь можно заняться разведкой.

Три коридора, восемнадцать камер и кордегардия. Везде пусто. А вот этажом ниже… Спустившись по крутой винтовой лестнице, напомнившей мне лестницы в соборе Горного форта, я услышал писклявый голос Арно и прибавил ходу.

Планировка этого этажа была иной. Вместо тесной кордегардии — обширная комната с низким потолком, отгороженный, сейчас пустующий «обезьянник» в углу, рдеющий раскаленными углями камин напротив, висящие на стенах, похожие на кузнечные, инструменты, и… целый набор приспособлений и устройств, расставленных по комнате, в первый момент вызвавших у меня ассоциации с тренажерными залами моего прошлого мира. Но стоило тряхнуть головой, как наваждение рассеялось. Да уж, перепутать пыточную и фитнесс-центр, это надо умудриться… Хотя это не так уж удивительно. Прежде ни мне, ни Диму не довелось бывать в подобных помещениях, а в фильмах, виденных мною в прошлой жизни, пыточные выглядели совершенно иначе. Темнее, грязнее, хуже… отвратительнее.

Просквозив мимо чистых, отдраенных чуть ли не до блеска пыточных приспособлений, каждое из которых, к моему величайшему удивлению, освещалось отдельной алхимической лампой, я довольно споро добрался до арочного проема, ведущего в соседнее помещение, из которого доносился визгливый голос Арно, то и дело перемежавшийся тихим, почти неслышным, а потому совершенно невнятным бормотанием кого-то, мне неизвестного.

Вторая комната оказалась не так велика, как пыточная. Да и не похожа она была на помещение для допросов. Длинные лавки вдоль стен, пара массивных шкафов, конторка и пюпитр в углу. Скорее это своеобразный «кабинет» для работы с показаниями. Или… из общего вида сильно выбивался отдельно стоящий шкаф с застекленными дверцами, за которыми виднелись многочисленные фиалы и баночки с мазями. Хм, медицинский кабинет?

Да черт с ним! Главное, здесь обнаружился расхаживающий из угла в угол, размахивающий руками Арно, и ожидаемо он был не один. За широким столом у стены, в огромном кресле с комфортом расположился хозяин кабинета, с легкой усмешкой наблюдавший за мечущимся перед ним телохранителем. Молодой, смазливый, но… как писали в старинных романах: «лицо его несло печать порока». Нет, в самом деле было в его физиономии, то ли в тонких чертах лица, то ли в выражении глаз… что-то такое мерзенькое. Не знаю, как описать точнее, но спиной к этому товарищу я поворачиваться не советовал бы.

За попытками понять, что именно так напрягает меня в хозяине этого кабинета, я тем не менее не забывал прислушиваться к его беседе с телохранителем Тенны. И поначалу, слушая Арно, я даже испытал муки совести от убийства его брата, но они были недолгими, достаточно оказалось вникнуть в суть разворачивающегося передо мной спора.

— Это обязательно? — В и без того высоком голосе Арно появились совсем уж визгливые нотки.

— Конечно. — Голос его собеседника был по-прежнему тих и абсолютно спокоен.

— Но зачем? Она же ничего толком не знает, — взмахнул руками наемник.

— Знает, Арно. Она знает тебя, Лима, а вы знаете меня и это место, не так ли? — По губам хозяина кабинета скользнула холодная усмешка. Мелькнула и пропала. — Ну а кроме того, на нее уже есть… покупатель, и он едет сюда.

— И что с того? В первый раз, что ли, заказ выполняем? — нахмурился боец. — Что сейчас не так?

— А вот это уже не твое дело, — резко отозвался его собеседник, но, помолчав, все же нехотя пояснил: — Нынешний заказ — особый. Его будут искать, и искать тщательно. Вам с братом повезло, что в Альте вы не светились рядом с ним до самого выезда, а Тенне… увы. Слишком много людей видело ее рядом с Мидом, и останься она в живых, рано или поздно окажется в руках тех, кто будет искать нашего ходока. Поверь, эти люди умеют задавать вопросы и, самое главное, получать на них правдивые ответы, так что выйти на тебя и Лима для них не составит проблем. А от вас до меня рукой подать. Понимаешь? В общем, ваше счастье, что догадались разыграть спектакль с наймом, иначе…

— Что, и меня с братом в расход отправил бы? — ощерился Арно.

— Именно, — невозмутимо кивнул хозяин кабинета, и его собеседник застыл на полушаге с отвисшей челюстью. Не ожидал Арно такой откровенности. Совсем не ожидал. А хозяин кабинета, как ни в чем не бывало, договорил: — А так… выехали четверо всадников из Альта, да и пропали где-то по пути к графству Баунт. То ли в болотах утонули, то ли дорожным трясунам попались, кто его знает?

— Ну ты… ты…

— Я, Арно, я. Заметь, я предельно честен с тобой, — развел руками собеседник наемника. — Про девицу забудь. Считай, свой долг вашей семейке она отработала сполна. И все на этом.

— Надо было отправить ее в лагерь с постоялого двора, — вздохнул Арно.

— Она бы не доехала, — усмехнулся хозяин кабинета. — Не думаешь же ты, что я оставил ваш театр без присмотра? Арно, не считай меня глупцом! Мои люди следили за вами с самого начала. Кто, как ты думаешь, подвел ходоку этого идиота, Бигарру? Если бы не мои люди, вы просто не застали бы объект в Альте, он тогда уже готов был покинуть город.

— Сволочь ты, Гюнт. Первостатейная, — вздохнул Арно и после небольшой паузы добавил: — Ладно, если уж все обстоит именно так, я согласен. Но! Долг Тенны выплачен не до конца, знаешь ли.

— И? — устало произнес хозяин кабинета.

— Девка ведь подходит под ваши требования к простым заказам, так? Вот ты и заплатишь за нее соответствующую сумму и дашь нам с братом ночь, чтобы взять с нее остаток долга… натурой, так сказать, — облизнув губы, скороговоркой произнес наемник.

— Однако, — покачал головой Гюнт, с любопытством глядя на собеседника. — Знаешь, Арно, я всегда считал, что в вашей с братом паре ведущим выступает Лим, но сейчас ты меня удивил. Что ж, будь по-твоему. Тридцать золотых за девчонку, и эта ночь ваша.

— Шестьдесят, — нахмурился Арно.

— Не наглей. Сам сказал: простой заказ, — фыркнул хозяин кабинета.

— Так, он и стоит шестьдесят! — воскликнул наемник.

— За доставку, Арно. За доставку, — назидательным тоном произнес Гюнт. — А здесь мои люди сами ее взяли. На нашем постоялом дворе.

— Куда мы ее привели, если уж на то пошло, — набычился брат Лима.

— Свет с тобой, — неожиданно потеряв всякий интерес к торгу, произнес хозяин кабинета. — Не хочу спорить. Будут тебе шестьдесят монет. Утром.

— Договорились, — расплылся в улыбке Арно. — Так, я могу забрать Тенну в нашу комнату… прямо сейчас?

— Вот ты ушлый! — притворно возмутился Гюнт. — Мало того что еще и полдень не настал, так тебе еще и в свою комнату ее притащить захотелось? Удобств возжелал, да? Хотя… если нравятся бревна, вперед.

— Чего? Какие бревна? — не понял наемник.

— Порция сон-травы, чтоб ты знал, действует двадцать часов ровно. Более того, сам этот эликсир был придуман зельеварами по заказу целителей как усыпляющее средство для пациентов, нуждающихся в срочной операции. Наркоз, если тебе знакомо это слово. Так что до ночи, точнее, до двух часов по полуночи, что наш ходок, что Тенна, оба будут спать беспробудно, хоть лупи их, хоть режь, — с ехидной улыбочкой отозвался собеседник, явно с удовольствием наблюдая, как меняется выражение лица Арно.

Что ж, кажется, я достаточно услышал. Больше информации без прямого участия в разговоре мне все равно не получить. А значит…

Пафосно выходить из тени и затевать беседу с присутствующими я не стал. Глупо и небезопасно. Причем как ни странно, но большую опасность я ощущаю не от вооруженного наемника, а от вальяжно развалившегося в кресле за столом, Гюнта. Значит, с него и нужно начинать.

Скользнув тенью на максимально близкое к цели расстояние, я недовольно покосился на алхимическую лампу, освещающую стол и сидящего за ним хозяина кабинета, и, глубоко вздохнув, метнулся вперед.

К моему удивлению, Гюнт не только успел заметить этот бросок, но и почти отреагировал на него, потянувшись к висящему на поясе кинжалу. Удар!

Голова хозяина кабинета безвольно мотнулась из стороны в сторону, а я, не дожидаясь, пока его обмякшее тело сползет с кресла, запрыгнул на стол и развернулся к ошалело хлопающему глазами Арно. Но наемник есть наемник. Миг, и у него в руке уже сверкает клинок тяжелого палаша. А вот попытка бешено зареветь ему не удалась. Еще бы, с таким-то голосом!

Беречь этого противника я не стал. Выхваченный из ножен, брат-близнец клинка Арно взвился вверх и рухнул на голову наемника. Тот попытался увернуться, и у него, признаюсь честно, это почти получилось. Но наши скорости все же оказались несопоставимы, и Арно повалился на пол с раскроенным черепом, заливая кровью пушистый мягкий ковер, укрывающий холодный пол кабинета. Готов.

Ну а теперь можно заняться допросом Гюнта. Хотя, кажется, я и так догадываюсь, в чьи руки угодил. Работорговцы.

К сожалению, последняя затея не удалась. Приведенный в чувство, заказчик моего похищения наотрез отказался говорить, только сверлил меня злым, мстительным взглядом. Устраивать же натуральный допрос, несмотря на близость пыточной, мне было не с руки. Долго, а я просто чую, что отсюда нужно уходить, и уходить не только быстро, но и без шума. Судя же по обширности подземных помещений, над головами у нас совсем немаленький дом, скорее даже замок, и народу в нем несколько больше, чем я могу рассчитывать обойти незамеченным или убрать с дороги прежде, чем кому-то из них удастся добраться до моей шкуры… или до Тенны.

Да, несмотря на услышанный разговор Арно и Гюнта, я намерен вытащить эту девицу из здешних казематов. Какова бы ни была ее роль в истории с моим захватом, оставлять ее в руках «коллег» Риберта, на мой взгляд, было… как минимум несоразмерно вине самой Тенны в происшедшем.

Почему я так уверен, что напоролся на таких же сволочей, как бывший караванный торговец? Ну так Гюнт мог играть в молчанку сколько ему вздумается, а мне хватило единственного взгляда на обстановку одного из помещений, расположенных рядом с его кабинетом, чтобы убедиться в своей правоте. Лаборатория, обнаруженная мною, была один в один похожа на ту, что я не так уж давно отыскал в пещерах, где работорговцы Риберта устроили перевалочную базу. Правда, здесь и в помине не было того давящего ощущения Тьмы, что в прошлый раз привело меня в логово работорговцев, как по ниточке, но виной тому, как я выяснил на собственной шкуре, оказалось неожиданно толковое экранирование, о возможности которого прежде я даже не помышлял. Даже отворив дверь и стоя на пороге лаборатории, я не ощущал никаких эманаций Тьмы. Но стоило перешагнуть невидимую черту, как меня чуть к полу не придавило непередаваемым ощущением накатившей со всех сторон черноты. Да таким, что его, по-моему, мог бы почувствовать любой обычный человек, в чем я, кстати, и убедился чуть позже, на примере Тенны. На фоне этого ощущения характерный стол с крепежами для фиксации «подопытных» и неглубокую ванну, исчерченную уже виденными мною однажды, но напрочь нечитаемыми знаками, можно было и вовсе не учитывать. Вот такое подтверждение моим предположениям. Ну и Тенна, да. Ее я отыскал в одной из клеток, установленных в коридоре, найденном мною за низкой дверью, словно спрятавшейся в самом темном углу допросной.

— И что ж вам неймется-то, а? — вздохнул я, глянув на связанного Гюнта, валяющегося у меня под ногами, и вернулся к переборке наших с Тенной вещей, найденных мною в кладовке при кабинете, явно специально предназначенной для складирования имущества пленных. — Ну погорели, бывает, так это риск в ваших делах неизбежный, не так ли? Чего ж дальше-то в болото было лезть? Возместили бы убытки и работали себе спокойно. Нет, вас на месть потянуло! Сколько денег в нее вбухали, не скажешь? И ведь опять зря! Сейчас вот отыщу противоядие к сон-траве, разбужу Тенну, да и дернем мы с ней отсюда, а чтоб веселей было, устроим небольшой пожар, и лишитесь вы, господа нехорошие, еще одной базы. Вот и думай, стоила ли овчинка выделки? О! Нашел.

Я повернулся к бывшей любовнице, уютно сопящей на небольшом диванчике в углу кабинета и, зарядив инъектор найденным в своей аптечке стимулятором, приложил его к плечу Тенны.

— Стоила, мразь, — тем временем прохрипел мой собеседник, не прекращавший сверлить меня ненавидящим взглядом. — Достанем, все равно достанем, и гореть тебе на костре, тварь темная.

— Ох ты как? — и в самом деле удивился я. — А вы, значит, светленькие, да? Работорговцы и похитители людей, использующие похищенных в темных ритуалах? Или скажешь, что ванна в соседней комнате предназначена для помывки уставших алхимиков?

— Не твое дело! — рыкнул Гюнт. Ну попытался. Очень трудно сохранять повелительные нотки в голосе, когда на горло давит каблук сапога.

— Не шуми, баронессу напугаешь, — покачал я головой, заметив, как вздрогнули плечи Тенны. Хорошая штука — стимулятор по рецепту Вурма, действенная.

— Баронесса, ха! — просипел пленник. — Шлюха… аргх!

Прилетевший ему в живот удар заставил Гюнта захлебнуться собственной вонью. У меня, конечно, есть свои претензии к Тенне, но это не значит, что кому-то другому позволено оскорблять мою пассию. Пусть и бывшую.

— Как вы себя чувствуете, баронесса? — спросил я.

— С-спасибо, неплохо… — чуть хриплым ото сна голосом произнесла она.

— Что ж, тогда советую поскорее привести себя в порядок. Нам давно пора покинуть этот гостеприимный дом. — Я распахнул дверь в лабораторию, где видел работающий умывальник и, подхватив вздрогнувшую девицу под руки, помог ей подняться на ноги. — Поторопитесь, баронесса.

— Д-да, конечно, — пробормотала она и, покачнувшись, шагнула к двери. Проследив взглядом за просыпающейся на ходу Тенной, я покачал головой и повернулся к Гюнту.

— Кто еще знает о нашем присутствии в замке?

— Все, кто должен, — ощерился бывший хозяин кабинета. Посмотрев в глаза этому… идиоту, я пожал плечами и полоснул его по шее фальшионом. Надоел, баран упертый.

Так, стоящим над мертвым связанным телом, с окровавленным клинком в руке, меня и застала возвращающаяся из лаборатории Тенна, бледная, испуганная до предела давлением черноты. Увидела, вздрогнула и тут же кинулась к тюкам с вещами.

— Х-холодно, — криво улыбнулась она, заметив, что от меня не укрылась сотрясающая ее дрожь.

Ну да, щеголять по прохладным подземельям в одной ночнушке, конечно, не жарко. Вот только кажется мне, что это далеко не единственная причина ее дрожи. Боится она. Причем не этих самых подземелий, не тьмы в лаборатории и не двух трупов, валяющихся в комнате, а того, кто эти трупы организовал. Иными словами, меня. И надо признать, у «баронессы» есть на это определенные основания.

Пока Тенна судорожно одевалась в привычный охотничий костюм, я тоже не терял времени даром и наконец сменил одежду Лима на собственный наряд ходока, не забыв и о его боевой части. Нацепив привычную по выходам в поле экипировку, я довольно вздохнул, впервые за неделю почувствовав себя комфортно. Вот что называется привычка!

— Я готова, — тихо произнесла «баронесса», пряча от меня взгляд.

— Замечательно, — кивнул я в ответ. — Тогда идем.

— А как же… вещи? — Тенна указала на объемные тюки и сумки, загромоздившие стол Гюнта.

— Не волнуйся, заберем, — отмахнулся я. — Но сначала, я выведу тебя из замка.

— И расскажешь, что произошло? — бросив взгляд в сторону валяющегося в углу Арно, спросила Тенна.

Надо же, она еще и храбрится…

— Обязательно, хотя это не та история, что принято рассказывать красивым девушкам, — с успокаивающей улыбкой произнес я. Но вряд ли этого было достаточно, чтобы «баронесса» забыла о своих страхах. Тем не менее девица резко кивнула и, дождавшись, пока я шагну в сторону выхода из кабинета, пристроилась в кильватер. Ну прямо послушная жена, зашуганная мужем, куда деваться! Тьфу ты… Придется с ней объясниться, но не сейчас, позже. Когда эта эпопея с побегом закончится.

Вытащить Тенну из замка оказалось не сложнее, чем проскользнуть в Горный не замеченным стражей, с Лийкой на плече. Правда, поначалу, оказавшись в тени, моя пассия изрядно нервничала, что сказалось на хватке, с которой она вцепилась в мой локоть, но уже через несколько минут Тенна вполне привыкла к черно-белой гамме вокруг и вполне уверенно следовала за мной, правда не ослабляя железного хвата. Но оно и к лучшему. Было бы хуже, если бы она слишком расслабилась и, отцепившись от меня, вынырнула из тени на виду у стражи. А ребятки эти, судя по их ухваткам и поведению, далеко не новички и тратить время на охи-вздохи не стали бы. Таких внезапным появлением противника не удивишь, нашинкуют ломтями, и «мама» сказать не успеешь.

Хорошо, что мы не в приграничье. Здесь никому и в голову не приходит держать замковые ворота запертыми днем, в мирное время, конечно. Так что мне не пришлось сайгачить по стенам с Тенной на закорках, как это было в Горном с той же Лией. Мы просто прошли в открытые ворота, благо тени позволили проделать этот фокус без всяких проблем. А вот за стенами замка пришлось немного поднапрячься, чтобы преодолеть сотню метров вырубки незамеченными. Но и тут нам на помощь пришла тень. Пусть полдень миновал не так уж давно, но башня главного донжона оказалась достаточно высока, чтобы мы смогли прикрыться ее тенью и преодолеть добрую четверть расстояния до опушки леса невидимыми для возможных наблюдателей на замковых стенах. А там достаточно было дождаться, пока стражник на стене сменит направление движения и… рывком преодолеть оставшееся расстояние. Вот тут пришлось брать Тенну на руки. Она все же обычный человек и просто неспособна бежать с нужной скоростью. Мне же, даже с ношей, понадобилось всего несколько секунд, чтобы добраться до леса и скрыться в его тени.

И, кажется, этот рывок испугал «баронессу» даже больше, чем наша прогулка по замку, на глазах у ничего не замечающей стражи. По крайней мере, когда я сгрузил девицу под каким-то кустом и попросил никуда не уходить до моего возвращения, она ТАК посмотрела… Дожил, называется.

Перетаскать тюки с одеждой тоже проблем не составило. Хотя они и оказались жутко неудобными, но тут уж ничего не поделаешь, пришлось разбить процесс на несколько заходов. А вот когда я решил вернуться за Арго, случилось нечто непредвиденное.

Я как раз вошел в конюшню, когда во двор замка ворвалась целая кавалькада латных всадников, сопровождающая скромную темную карету без гербов, запряженную четверкой черных как смоль полукровок, сверкающих алыми глазами. И тут же завертелась такая суета, что я предпочел подождать с экспроприацией своего тяжа, и понаблюдать за происходящим. Почему-то я был уверен, что прибытие гостей связано с моим пленением. Чутье? А черт его знает, но пропустить грядущий спектакль я не хотел. А в том, что он обязательно будет, сомневаться не приходилось. Достаточно было увидеть, какой хай поднялся, когда какой-то толстяк в рюшах и с золотой цепью на шее, с чрезвычайно бледным лицом бегом кинулся к вышедшему из кареты сухопарому старику в черном камзоле. Толстяк рухнул перед гостем на колени и, облобызав протянутую ему руку, с выпученными глазами на бледном лице проблеял что-то невнятное. Старик, и без того выглядевший не особо радостным, после услышанного посмурнел еще больше. Его левая щека дернулась, словно от нервного тика, а в следующий миг стоявший перед гостем на коленях толстяк с поросячьим визгом кубарем покатился куда-то вбок от полученной оплеухи. А старик-то непрост! Для непосвященного все выглядело так, будто он отвесил толстяку банальную пощечину, а на самом деле сложенной «лодочкой» ладонью да засветить по уху… так ведь и контузить можно, а если очень не повезет, то и без слуха оставить.

Ну а догадаться, за какие новости толстяка так «отблагодарили», было несложно. Суета, которой и без того хватало с приездом гостя, увеличивалась чуть ли не в геометрической прогрессии. Теперь по замку и его двору заметались не только слуги, но и стражники. И только гость с его свитой, кажется, никак не участвовали в этом хаосе. Окруженный спешившимися латниками и вышедшими следом за ним из кареты «гражданскими» старик, вернув невозмутимое выражение лица, поднялся по лестнице следом за семенящим толстяком-мажордомом, то и дело испуганно оглядывающимся на гостей, и скрылся в переходах замка.

Ну а я… любопытство, оно такое любопытство. Каюсь, не сдержался и, выпроводив укрытого тенью Арго за пределы замка, до того, как суетящаяся стража закрыла-таки ворота, вернулся обратно и двинулся на поиски гостей. И не пожалел.

Прибывшую в замок компанию я обнаружил в парадном зале, с потолочных балок которого свисали полотнища старых и не очень знамен. Сейчас, кроме небольшого тронного возвышения с расположенным на нем неудобным резным креслом с прямой высокой спинкой, ввиду простоты недотягивающим до гордого названия «трон», в зале не было никакой иной мебели, так что четверым спутникам старика пришлось довольствоваться своим «возвышенным» положением по левую и правую руку от занятого им кресла. Латники его личной охраны, вытеснив местную стражу за двери, распределились вдоль стен большого зала, обшитых резными деревянными панелями высотой чуть выше человеческого роста, а мажордому замка, главе его стражи и старшим слугам пришлось занять место перед тронным возвышением.

Я оказался в зале как раз в тот момент, когда старик заканчивал расспрашивать главу стражи, по бокам от которого как-то незаметно возникли латники из охраны гостя.

— Подвожу итог, — тихим, чуть надтреснутым голосом произнес старик, взирая на преклонившего колено стражника сверху вниз. — В подземелье обнаружены трупы двух наемников и моего ученика, пленников и их вещей на месте не оказалось, и никто из стражников не заметил ничего подозрительного. Так?

— Да, мессир, — покорно произнес страж.

— Это прискорбно, Тиль, — покачал головой старик. — Гюнт рекомендовал тебя как знающего специалиста, и что же? Ты оказался не в силах не только сберечь жизнь своего благодетеля, но даже не смог поймать его убийцу.

— Моя вина, мессир, — склонил голову тот.

Сидящий в кресле глубоко вздохнул.

— Что мне от твоего раскаяния? — тихо произнес он, взмахнув затянутой в перчатку, сухой ладонью. Тихий шелест, блеск меча, и голова стража, с глухим стуком ударившись о каменные плиты пола, прокатилась пару метров и замерла, невидящим остекленевшим взором уткнувшись в сапог своего убийцы. Мажордом и слуги, охнув, дружно повалились на колени, а исполнивший приказ начальства латник аккуратно обтер белоснежным платком клинок, и, вернув меч в ножны, неподвижно замер на месте.

— Пергон, — голос старика не изменился ни на йоту, когда он обратился к мажордому, тот вздрогнул, но послушно поднял взгляд на хозяина, — через полчаса представь моему капитану кандидатуру для временной замены начальника стражи этого замка… и вели приготовить мои покои.

— Слушаюсь, мессир, — произнес мажордом, — но позвольте заметить, ваши покои готовы. Мессир Гюнт распорядился об этом сегодня утром.

— «Мессир» Гюнт, надо же! — неожиданно усмехнулся старик, бросив быстрый взгляд на одного из стоящих рядом сопровождающих. — Никак ученик возомнил себя хозяином замка, а? Зря он это… право слово. Ну да, что уж теперь, с мертвых спросу нет. Пергон, ты еще здесь?

— Прошу прощения, мессир! — Мажордом подскочил на трясущихся ногах и, пятясь, выкатился из зала, так и не показав присутствующим спины.

— Что ж, раз покои готовы, идемте, господа. Будет недурно отдохнуть с дороги, — поднимаясь из кресла, произнес старик, а едва он покинул тронное возвышение, рядом тут же оказался один из старших слуг. Попытался… но был удержан за плечо все тем же латником-палачом. Впрочем, это движение не осталось незамеченным хозяином. — Что?

— Позвольте проводить гостей в их покои, мессир? — произнес седой слуга.

— И выполнишь их пожелания, Гроуг, — благосклонно кивнул старик. Повинуясь жесту старшего слуги, откуда-то нарисовались четверо его помощников, каждый из которых взял на себя по одному из спутников хозяина. Сам же старик, проводив взглядом покидающих зал людей, махнул Гроугу рукой и двинулся куда-то в сторону. — Вели слугам передать моим гостям, что я жду их в малой гостиной. Через полтора часа.

— А обед?

— Обед? — Старик на миг задумался. — Да, перекусить с дороги не мешает. Подашь туда же, но без церемоний, Гроуг.

— Будет исполнено, мессир. — Слуга протянул хозяину снятую с пояса алхимическую лампу, одновременно открывая перед ним неприметную дверь, выполненную заподлицо с деревянной обшивкой стены.

Старик зажег фонарь и уже почти скрылся в темном проеме, но на миг замер.

— И начинай подыскивать нового мажордома. Пергон явно перестал справляться со своими обязанностями. Условия и требования тебе известны, — проронил хозяин замка и как ни в чем не бывало шагнул вперед, оставив за спиной склоненного в низком поклоне слугу.

Ну а я последовал за стариком.

Не из голого любопытства, вовсе нет. Просто я решил, что уходить из замка, не обрубив хвосты, нельзя. Бегать всю жизнь от людей, обладающих такими ресурсами, бессмысленно. Это как с бегом от снайпера — умрешь уставшим. А посему проблему надо решать одним ударом.

Убийство? Да, очередное убийство. Сколько их уже было и сколько их еще будет? Я не знаю, но жить спокойно, имея за спиной такого противника, не хочу и не могу. Страх, да. Меня самого смерть давно не страшит, я ее уже пережил дважды, но подвергать опасности окружающих меня людей… это совсем иное дело. Компания Гюнта уже доказала, что не остановится ни перед чем в своем желании достать меня. Пример с Тенной, которая вроде как входит в их же круг, весьма показателен. Они не пощадили даже своего человека ради достижения нужной цели, так что же тогда грозит совершенно посторонним им людям, тем, кто может стать «мостиком», ведущим ко мне?! Дим, Вурм, Томвар… Лия?

Нет, вопрос нужно закрыть, тем более что я нюхом чую — этот старик если не является главой вышедшей на охоту за мной организации, то находится достаточно высоко в ее иерархии, чтобы стать источником полезнейшей информации.

— Не стойте на пороге, сударь Мид, — неожиданно проронил старик, когда мы оказались в небольшой гостиной и в коридоре стихли шаги отпущенного жестом слуги. — Или нынче вы предпочитаете какое-то иное имя, господин волкодав?

— Волкодав? — Я осторожно вышел из тени и, скользнув к двери, пересек порог гостиной. Аккуратно заперев за собой дверь, я уставился в глаза хозяина замка. Водянистые, блеклые, в них не было ни единого намека на страх. Только старческая усталость и недюжинный ум. Правду говорят, глаза — зеркало души. — Хм, так меня еще никто не называл.

— Полно вам, сударь Мид, — усмехнулся старик, удобно устраиваясь в мягком кресле, и жестом указал на такое же, стоявшее напротив. — Я, может быть, и стар, но смею предположить, совсем не глуп… и ваша профессиональная принадлежность для меня секретом не является.

— Как вы меня заметили? — пресекая растекание мысли по древу, перебил я хозяина замка.

— И вновь вы подтверждаете мои выводы, Мид, — все с той же улыбкой произнес он. — Это так характерно для вашей службы. Ну-ну, не нервничайте, молодой человек. Просто подумайте немного и сами догадаетесь, в чем секрет моей наблюдательности. Не понимаете? — На этот раз в его голосе проскользнули нотки разочарования. — М-да, не думал, что образование нынешних слуг императора находится на столь низком уровне. Что ж, очевидно, придется мне заняться ликвидацией пробелов в ваших знаниях… Любой рукоположенный служитель видит Свет души человеческой. И я, хотя ношу сан епископа самой одиозной епархии империи, исключением из этого правила все же не являюсь.

Епископ Баунт, князь Церефорд. Единственный церковный иерарх империи, оказавшийся достаточно небрезгливым человеком, чтобы принять под начальство епархию графства Баунт, владение потомственных смутьянов и бунтовщиков. Откуда я о нем знаю? Слышал еще в ту пору, когда жил в черепушке Дима. И не только слышал. Редкие ежемесячные издания в империи обходились без портретов высших сановников, хоть светских, хоть церковных, и в них частенько мелькало изображение епископа. Да, в империи только совсем нелюбопытные или слепоглухонемые о нем не знают, как и о скандале в Капитуле, когда новоиспеченный епископ запросил в окормление самое смутное владение империи. С другой стороны, окажись на его месте любой другой человек, и никакого скандала просто не было бы. Но когда «вести к Свету бунташные земли» берется носитель императорской крови, пусть из младшей ветви Романов, пусть носящий официальный почетный титул Последнего князя Церефорд[29]… О-о! Это ж совсем другой коленкор! Об очередной эскападе маститого священнослужителя, чьи земли находятся в унии с империей еще с тех пор, когда сама империя только-только перестала именоваться великим герцогством Нойгард, говорили все и всюду.

Пока я размышлял над странностями происходящего, епископ продолжал гудеть, с легкой насмешкой посматривая в мою сторону.

— А снимите-ка перчатки, ваше преосвященство, — почти вежливо попросил я, и мой собеседник вдруг замолк, забавно приоткрыв рот. Но тут же справился с собой и усмехнулся.

Тонкие перчатки с натугой слезли со старческих рук, и моему взгляду открылась ожидаемая, но от того не ставшая более приятной картина испещренных старыми шрамами и полузажившими язвочками ладоней, покрытых словно бы почти смытыми, но все еще различимыми разноцветными разводами. Рассмотрев руки старика, я удовлетворенно хмыкнул. — Шрамы и язвы от черного любистока, полагаю? А вот эти белесые шрамы — последствие соприкосновения с красноголовиком перистым, да? Синий… мм, не помню официального названия, но ходоки ту тварь, чья кровь оставила эти следы, называют руинным ежом. Алый…

— А ты и в самом деле неплохо разбираешься в алхимии и зельеварении, да, ходок Мид? — прервал мою речь епископ, вновь натягивая перчатки. — Угадал. И что с того?

— Ничего, — пожал я плечами. — Просто интересно было, вы сами похищенных потрошите или наняли кого? Теперь вижу, что сами не чураетесь.

— Ингредиенты в лаборатории, — понимающе протянул епископ, ничуть не изменившись в лице.

— В обеих лабораториях, — поправил его я. — В здешних подземельях и в пещерах под Горным.

— Ну уж там я точно не бывал, — отмахнулся Церефорд. Удивительная невозмутимость. — Но да, ты прав. Здесь, в этом замке я работаю лично.

— Потрошите, хотите сказать, — уточнил я.

— В том числе, — кивнул епископ и, заметив мое изумление, дребезжаще рассмеялся. — Ох, какой же ты еще юный, волкодав. Такая наивность и вера… удивительно. Неужели в Ожаре так смягчились нравы, кто бы мог подумать?

Я тряхнул головой.

— Вы так легко признаетесь в черном колдовстве? Вы — епископ? — протянул я.

— Цель оправдывает средства. Слышали о таком выражении, молодой человек? — неожиданно зло ощерился мой собеседник. — Сильное государство должно быть сильно во всем, и методы, которыми эта сила достигается, подчас далеки от Света, как полночь от полудня. Люди же в этом строительстве — инструменты, да, инструменты, которые нуждаются в периодической чистке, иначе они ржавеют и сломаются. Раньше нам приходилось казнить таких людей, замечу, полезнейших людей, прежде чем они окончательно погружались в черноту, несмотря на все покаяния и очищения. Мы теряли их десятками, потом сотнями… пока один талантливый, но совершенно безумный алхимик не создал процедуру полного очищения. Очищения за счет жизни другого человека. Его казнили, конечно. Трибунал сжег нечестивца, но его бумаги уцелели. Именно благодаря трудам этой твари нам удалось решить проблему нерационального расхода человеческих ресурсов. Что дороже — жизнь какого-нибудь крестьянина, только и способного настрогать десяток детишек, из которых до работоспособного возраста доживет, дай Свет, трое-четверо, или жизнь и острый разум главы имперской разведки, своими действиями спасающего тысячи жизней?

— А что ж его самого в качестве очистительной жертвы не использовали? Нерациональный расход ресурса, вам не кажется? — опешив от такой откровенности, произнес я, все же справившись с удивлением.

— Тогда о рецепте еще не знали, — пожал плечами неожиданно успокоившийся церковник. — А потом, когда ознакомились с дневниками этого чернокнижника, выяснили, что канувшие во Тьму для процедуры не подходят совершенно. Даже криминальные деятели, уже ушедшие в серость, не годятся в роли жертвы. Увы. И не смотри так недоверчиво, были проверки, неоднократные. Ни одной удачи.

— И как много людей знает о такой возможности? — спросил я.

— Высшие сановники империи, все. За распространение информации — казнь. За исполнением завета следит Капитул Церкви и Великий понтифик лично, — с ухмылкой произнес епископ, откидываясь на спинку кресла.

— Как-то неуютно я себя чувствую, в такой-то компании, — признался я.

— Ну да, понимаю, — кивнул мой собеседник, так и не стерев кривой улыбки с лица. — Но тут есть варианты.

— Предложите титул гранда и придворную должность? — хмыкнул я.

— О нет. Настолько мое великодушие не распространяется, — отмахнулся епископ и неожиданно доверительным тоном сообщил: — Знаешь, а я ведь велел Гюнту тебя убить. Не брать в плен, не похитить, просто убить. Но мой нерадивый и излишне амбициозный ученик, пойдя на поводу у собственного эго, как всегда, решил что-то себе доказать и, ничего никому не сказав, организовал твой захват. И потерпел поражение, разумеется. Нет ничего удивительного в том, что его труп валяется в замковом леднике, а ты сидишь предо мною в кресле, живой, вооруженный, опасный…

— Убьете? — прищурился я.

— Я был бы отвратительным мастером, если бы не был способен исправлять ошибки учеников, — покачал головой Церефорд. — Нет, я предложу тебе кое-что…

— Службу? — дошло до меня.

— Умный мальчик, — кивнул епископ и тут же, словно я собрался возмутиться, успокаивающе договорил: — Не злись, не злись. Просто с высоты моих полутора сотен лет все вы для меня — мальчики и девочки.

— И зачем вам мальчик на службе?

— А мне он и не нужен, — пожав плечами, проговорил епископ. — Мне нужен профессиональный волкодав, способный натаскать свору. И раз уж так выпало, почему бы не воспользоваться подвернувшимся шансом? Опытного наставника из Отеля мне никто не отдаст, а вот тебя, молодого и шустрого, вполне, вполне.

— Зачем вам это?

— Гюнт показал неэффективность помощников, не умеющих просчитывать риски. В то же время благодаря столкновению с тобой он показал и то, к чему действительно стоит стремиться при выборе… инструментов. С другой стороны, договариваться с таким, как ты, без подстраховки глупо. Теперь же, зная расклад, сам понимаешь, деваться тебе некуда. Болтать, как умный человек, ты, конечно, не будешь. Но и на службе долго не удержишься, начнешь сомневаться в начальстве, зарвешься и, в конце концов, выроешь сам себе яму, в которой тебя и закопают или сожгут за интерес к чернухе. А у меня в свите тебя никто не тронет, еще и позавидуют рывку карьеры. Глядишь, лет через двадцать сам за стол начальника сядешь, может быть даже, в том же самом Отеле Беарда. Как видишь, я предельно честен, — развел руками епископ, а я поймал себя на мысли, что понял, у кого Гюнт научился этому трюку.

Действительно, обезоруживает и действует убедительно. Правда, есть один момент… быть честным, можно даже недоговаривая. Да и делать прогнозы, исходя из неверных посылок, чревато ошибками в планировании и, самое главное, в результате. Порой летальными. Иными словами — промах, ваше преосвященство.

Выхваченный из перевязи нож без звука вонзился в глаз епископа. Тело церковника судорожно дернулось и застыло. Финита ля комедиа, неуважаемый.

Поднявшись с кресла, я подошел к только что заваленному монстру и, по привычке ходоков провернув клинок в ране, извлек его из тела. Контроль еще никто не отменял. Можно было бы, конечно, из арбалета болт всадить, но это все же не жвалень и не скальник, лапой в судорожном ударе не снесет, так что, взболтанного клинком мозга будет достаточно. Тень приняла меня как родного, и я выскользнул из комнаты так же незаметно, как и пришел. Но бежать стремглав из замка не стал. У меня здесь еще дело есть… точнее, четыре дела, которые следовало бы завершить как можно быстрее. Время, назначенное епископом для встречи со свитскими, уже почти подошло. Не знаю, кого из них планировалось провести через ритуал, а потому валить буду всех. Невиновных там быть не может по определению!

Оказавшись в комнате, где слуги уже закончили накрывать к обеду, я дождался, пока сопровождавшие гостей «проводники» выйдут вон, а сами свитские устроятся за столом в ожидании хозяина дома, а потом… вылетевший из тени, словно материализовавшийся из пустоты, метательный нож вонзился в горло первого гостя. Внезапно и смертельно. Сидящие за столом поначалу даже не поняли, что произошло. Этим я и воспользовался, скользнув ближе к столу и пробив двумя другими ножами виски еще двоих. Четвертый дернулся было, открыв рот для крика, но его перебил громкий визг, донесшийся до нас из-за закрытой двери, ведущей в ту комнату, где я оставил труп епископа. Этой заминки мне хватило, чтобы снести голову последнему гостю этого дома и, собрав ножи, вновь скользнуть в тень. Вовремя. Я едва успел убраться с дороги латников, влетевших в комнату. Понаблюдав за метаниями обескураженных вояк, я довольно ухмыльнулся и двинулся к выходу. Пора убираться из этого гостеприимного замка. Но сначала…

Тела Лима и Арно, найденные мною в неохраняемом леднике в знакомых подземельях замка, я с трудом, но перетащил через стену. А потом еще пришлось убить добрый час, роя яму в тени, куда я и скинул трупы обоих незадачливых наемников. В результате к месту, где я оставил Тенну и Арго, мне удалось вернуться, лишь когда тень донжона коснулась опушки леса. Зато не пришлось рисковать с бегом под взглядами взбудораженной смертями охраняемых лиц стражи… тоже плюс. Того, что бойцы начнут прочесывать лес, я не опасался. Окна комнат, в которых я оставил пять мертвяков, выходят во внутренний двор, в добрых двух десятках метров от земли. К тому же они заперты, как и въездные ворота на территорию. Так что единственный путь для побега убийцы — это анфилада хозяйских комнат и лестницы, а дальше, по мнению стражи, я мог лишь попытаться затеряться в многочисленных закоулках старого замка. Сам слышал, пока пробирался мимо этих вояк. Так что ищут они меня именно на территории замка, и распылять силы, отправляя кого-то обыскивать близлежащие чащи и перелески, не станут. Мажордом это предложил, так с ходу схлопотал в челюсть от командира сопровождавших епископа латников, полагаю, чтоб не путался под ногами и не лез к взбешенным бойцам со своими бесценными советами. Вояк здесь и так едва-едва хватает для тщательного обыска замка.

— Ты! Ты жив! — Только что сидевшая на одном из своих тюков «баронесса», завидев меня, вскочила. Миг — и она уже висит на моей шее, орошая колет потоками слез. Жен-щи-ны…

— Все уже, все. Успокойся, Тенна. — Я погладил бывшую пассию по плечу и, осторожно вырвавшись из ее рук, отстранил от себя девицу. — Не время лить слезы. Нам нужно убираться отсюда, и как можно скорее. Пока охрана рыщет по замку в поисках убийцы, но скоро они убедятся в отсутствии посторонних и тогда отправят людей прочесывать территорию вокруг. В это время нам нужно быть подальше от этих мест, так далеко, чтобы даже самые шустрые разъезды не могли до нас дотянуться.

— Ты еще кого-то убил? — охнула «баронесса» и с неподдельной печалью в голосе, договорила: — Зачем, Мид?

— Тебе нужен за спиной предводитель темного ковена, промышляющего похищением людей для их последующего умерщвления в черных ритуалах? — осведомился я и, увидев шок в глазах спутницы, кивнул. — Вот и мне он не нужен. И вообще, об этом мы можем поговорить позже, когда выберемся отсюда. Точнее, не можем, а обязательно поговорим. Нужно же расставить все точки над «и».

— И как мы это сделаем, если твой Арго меня к себе не подпускает? — через пару секунд спросила пришедшая в себя и теперь тщательно скрывающая страх Тенна, демонстративно погладив собственное запястье, на котором отпечатался весьма примечательный след от зубов тяжа.

Понятно, пыталась удрать на Арго, но тот ее отвадил, да еще и к моим вещам не подпустил. В последнем я убедился, бросив короткий взгляд в сторону тяжа, не отходящего от переметных сум, которые он уже привык таскать на себе. Кусает Арго лишь тех, кто тянет руки к хозяйской собственности, а сумки эти он вообще считает своими! В общем, повезло «баронессе», что он ее только из седла выбросил да руку прикусил, мог ведь и голову копытом проломить.

— Не волнуйся, при мне он не станет делать ничего подобного. Правда, Арго? — проговорил я, поворачиваясь к тяжу.

Скакун в ответ только весело фыркнул. Еще один решил цену себе набить, эх!

К удивлению Тенны, даже когда село солнце, я не стал останавливать нагруженного тяжа, и тот продолжил мерить тракт ровной, не сбивающейся в темноте рысью. Лишь к полуночи, заслышав шум ручья поблизости, я направил Арго на звук, и скакун, учуяв воду, с довольным фырканьем вломился в придорожные кусты. Пара минут петляний по редкому перелеску, и наконец мы оказались на небольшой полянке, окруженной невысокими деревцами, меж которыми весело шумел неширокий ручей. Спешившись, я снял с седла задремавшую спутницу, отчего та немедленно проснулась, после чего, разгрузив Арго и сняв с него сбрую, хлопком по крупу направил тяжа к воде. А пока довольный скакун, вдоволь напившись, с довольным хрипом-ржаньем кувыркался в ручье, я занялся лагерем… и Тенной, так и норовившей прикорнуть в обнимку с мягким баулом, набитым ее платьями. Естественно, разговор пришлось отложить на утро. И он-таки состоялся. «Баронесса» как раз закончила утренний моцион и устроилась у костра с кружкой горячего взвара, когда я, убедившись, что теперь нам ничто не помешает, приступил к разбору полетов.

— Итак, госпожа «баронесса», вчера у нас так и не выдалось возможности для обстоятельной беседы, — едким тоном выделив обращение, произнес я. Тенна нахмурилась. — В седле было не до того, а потом вы и вовсе изволили уснуть, да так, что растолкать вас не было никакой возможности. Да и, признаться, говорить с сонным человеком, на мой взгляд, все равно, что спорить трезвому с пьяным. Ни толка, ни памяти.

— И… о чем же вы хотите со мной поговорить, ходок Мид, — в свою очередь упирая на «ходока», настороженно отозвалась моя спутница.

— Вот как раз об этом и будем говорить. О ходоках и баронессах, — я постарался как можно более дружелюбно улыбнуться, но, кажется, ошибся с ожидаемым эффектом. Тенна замкнулась, и я печально вздохнул. — Ладно, перейдем к делу. Мне известно, что ты не та, за кого себя выдаешь. Гюнт и Арно перед смертью рассказали. Так что я прекрасно знаю и о долге, и о спектакле, сыгранном тобой, чтобы затащить меня туда, куда укажут братья-наемники.

— И о чем тогда говорить, если ты и так все знаешь? — буркнула расстроенная девица.

— О себе, — развел руками я. Эта идея пришла мне в голову еще вчера, пока тяж покорял пространство, а я был вынужден сидеть на его крупе, придерживая уснувшую в седле Тенну, чтоб та не свалилась по ходу движения, и одновременно следя за дорогой, чтобы увлекшийся долгой прогулкой Арго не затащил нас на «целину», а держался тракта. — Как ты правильно заметила, я такой же ходок, как ты баронесса.

— Но я и в самом деле баронесса Гиларра! — возмутилась Тенна, но под моим насмешливым взглядом сдулась и пробормотала. — Ну, была баронессой, пока дядюшка не прибрал к рукам имение отца.

— Полагаю, он этого не пережил, да? — уточнил я, и Тенна мучительно покраснев, кивнула. Понятно, похоже, не без участия племянницы.

— Он нас с сестрой вздумал своим друзьям подкладывать в качестве расплаты по карточным долгам, — правильно поняв мой взгляд, произнесла девица. — А Пимке всего тринадцать было. Кто же знал, что его долги после смерти станут нашими? И ладно бы он задолжал таким же игрокам-дворянам, мы бы вывернулись, но братья Берды из ночных, это… в общем, стало еще хуже. И мне пришлось…

— Верю, — кивнул я. — Эти-то братья тебя и подвели ко мне, на предмет «пощипать лоха залетного». Но не сказали, по чьему заказу и что на самом деле понимается под этим «общипыванием». Слышал уже, от того же Арно. А теперь послушай ты. О замке Ожар слышала, что на мосту Плача расположен, в Нойгарде?

— С-слышала, — резко побледнев, кивнула Тенна.

— Значит, пояснять кто я и откуда, не нужно, — довольно протянул я. — Так вот, дорогая «баронесса», по своему незнанию ты вляпалась в кампанию нашего ведомства. До главы дошла весть, что в империи стали пропадать люди. Чаще всего с окраин. Мне было дано задание разворошить это гнездо и поработать приманкой. И в Горном мне это удалось. Шуму было много, меня местные власти даже наградили за помощь в раскрытии темного ковена, действовавшего в тех местах. Да вот незадача, не поделили мы с церковниками «добычу», и мне пришлось действовать дальше на свой страх и риск, в надежде, что колдуны решат отомстить за потери. Вот я и покатил по городам и весям, наведываясь в приметные места, светясь, словно Эльдигслотт в Новогоднюю ночь. Как ты понимаешь, в Альте мне повезло. Но легенда заставляла двигаться дальше, и пришлось организовать незатейливую провокацию, чтобы задержаться в Высоком городе, пока «карта не сыграет». И ведь сыграла же. Вы наконец добрались до меня и привезли прямо в логово черных… которых я и порешил сегодня, вырезав эту гниль из тела империи. Но самое интересное знаешь, что? Главой этого ковена оказался не кто иной, как епископ Баунт.

— Зачем ты мне все это рассказал? — сглотнув, прошептала Тенна. — Мне же теперь… ты меня убьешь, да?

— Зачем? Чтобы молчала обо мне. Братья мертвы, проблем с долгами у тебя теперь нет, а эта история… сама понимаешь, говорить о таком не стоит, если жизнь дорога. Не наши, так темные прикопают. А пока молчишь, о тебе никто ничего и не узнает. Не от кого. Да и… вдруг мне однажды понадобится твоя помощь, ты же не откажешь, верно?

— Верно, — после некоторой паузы кивнула Тенна, сверкнула глазами и… вновь повисла на моей шее, покрывая лицо поцелуями и бормоча что-то бессвязное, но полное благодарности.

М-да, довели девчонку, ублюдки. А я ж хотел только напугать ее в стиле епископа! Не, не выйдет из меня монстры. Харизьма не та.

За три ночи, проведенные на крупе Арго, я неоднократно пожалел о том, что не решился вывести из замковой конюшни лошадь Тенны. Ей-то что? Сидит в седле и дремлет, а я себе все седалище отбил. Собственно, именно поэтому, въехав ранним утром в небольшой сонный городок на северо-западной окраине марки Зентра, я первым делом направил тяжа не к ближайшей корчме, а к обширному двору барышника, замеченному мною при въезде. И плевать мне было на время. Солнце показалось над горизонтом? Значит, утро! И вообще, мы в «средневековье» или где? Здесь положено вставать до восхода и ложиться спать с закатом. Разве нет?

Очевидно, не всем и не всегда. По крайней мере, сонный барышник был совсем недоволен ранней побудкой, и даже десяток золотых, заплаченных мною за приглянувшуюся Тенне кобылку-трехлетку, не поднял его настроения. Да и черт бы с ним! Главное, остаток пути до дома баронессы я проделаю хотя бы в относительном комфорте, не отбивая пятую точку о твердый, словно камень, круп Арго. Да, я решил довести Тенну до дома, во избежание лишних проблем. Мало ли как и кто встретит ее в замке дядюшки? А мне совсем не хочется лишаться возможного убежища из-за такой небрежности. Нет уж, доведу девицу до дома и, лишь когда буду убежден, что там ей не грозят встречей возможные подельники братьев Бердов или еще какие «кредиторы» покойного дядюшки, уеду. Тем более что прежние мои планы после встречи с епископом Церефордом пошли прахом, да и продолжать задуманное путешествие по землям, находившимся в его епархии, как-то решительно расхотелось.

Вообще, чем дольше я размышлял над сложившейся ситуацией, тем чаще ловил себя на желании исчезнуть из империи. Неуютно мне здесь стало. Препротивно. Нет, я далеко не наивный восторженный юноша и прекрасно понимаю, что политику не делают в белых перчатках. Равно как не верю в добродетель властей предержащих, будь они светскими или церковными. Но кое-какие надежды в отношении здешних представителей Церкви у меня все же были. Может, тому виной убежденность Дима, с которым мы делили тело и разум не один год, а может, причина в том, что я своими глазами видел и Тьму, и Свет, и сам почти поверил в то, что здешняя Церковь действительно радеет о душах прихожан… но тем сильнее было разочарование. Да и сведения о том, что правящая верхушка империи в курсе кровавых деяний епископа, не добавили уважения ни к императору, ни к Церкви. А-а, к черту их! Провожу баронессу до дома и свалю из этого змеиного логова.

В маленьком, красночерепичном, утопающем в зелени садов городке Вальме, уютно устроившемся на берегу неширокой, шумной и быстрой Нолы, мы с Тенной задержались, пусть и ненадолго. В отличие от меня, давно привыкшего к дальним конным переходам с ночевками где попало, баронесса за прошедшие трое суток вымоталась до предела. Она осунулась, помрачнела и уже почти ничем не напоминала ту веселую девицу, с которой я познакомился в Альте. В общем, ей явно требовался отдых, и я не видел причин отказывать Тенне в такой малости, тем более что в возможную погоню просто не верил. Некому там гоняться и не за кем. Верхушку я вырезал и следов, уверен, не оставил. Охрана епископа? Ну-ну, пусть ищут ветра в поле! Если не ослы, то из этих своих поисков, обратно в замок они не вернутся, иначе не сносить им головы за утрату охраняемого лица. Тем более когда выяснится, чем именно занималось это «лицо» в укромном замке, давно покинутом духами-хранителями. Или не выяснится… на судьбу стражников и обитателей замка этот момент не повлияет. Зачистят просто, чтобы избежать ненужной огласки.

На корчму Тенна смотрела, как на величайшее чудо вселенной. Обильный горячий завтрак из свежих продуктов и застеленная чистым бельем постель привели ее в экстаз, а уж когда нас проводили в мыльню, счастью незадачливой подельницы братьев-наемников не было предела.

Поняв, что вытащить дорвавшуюся до горячей воды девицу из бочки мне в ближайшую пару часов не удастся, я плюнул на эту затею и, оставив ее плескаться, отправился в наш номер. Не щеголять же мне в исподнем по корчме в середине дня? Да и переодеться в цивильное платье не помешает. Все же, как показала практика, шататься по городу в наряде охотника — не самая лучшая идея. Центральные провинции это не Ленбург или Горный, здесь вооруженных до зубов гостей боятся.

Вальм — город небольшой, куда меньше того же Альта, но выглядит не хуже. Может, не так богато, и роскошных особняков в нем поменьше, но и трущоб я здесь не видел. Впрочем, это неудивительно. Пусть в отличие от Высокого города, являющегося столицей целого герцогства, а значит, местом, куда стекаются все денежные потоки с земель Зентра, Вальм не мог похвастаться величиной доходов, но, будучи коронным городом, по примеру Ленбурга или Горного, в нем представлены все имперские институты, как полагается владению, входящему в имперский домен. От почтовой станции и целой улицы меняльных контор до представительств «белых» гильдий и собственного Дома. Правда, покосившись на возвышающийся напротив ратуши собор, я предпочел обойти его стороной. Моральная травма, ага. Чую, я еще долго буду шарахаться от долгорясых и мест их обитания. А вот в меняльные лавки я заглянул. Правда, «своей» не нашел, но для затеянного мною дела это было совершенно необязательно, так что обошелся первой попавшейся… из известных мне еще по Ленбургу контор. В конце концов, то, что подходит гильдии алхимиков, сойдет и для одного странствующего ходока, не так ли?

А вообще, прогулка по тихому и удивительно уютному Вальму принесла мне успокоение. Этот светлый городок с его белеными стенами и алыми черепичными крышами утопающих в зелени домов, размеренным, я бы даже сказал, нарочито медлительным темпом жизни… чистый и опрятный, он как-то незаметно примирил меня с разочарованием от встречи с епископом Церефордом. Я наконец избавился от ощущения гадливости, не оставлявшего меня последние три дня, и смог облегченно вздохнуть. Правда, на мое решение покинуть империю этот факт никак не повлиял.

Наверное, Тенна тоже ощущала что-то подобное, потому что этой ночью она устроила мне такой «марафон», какого не затевала даже в Альте. А может, она просто достаточно отдохнула, пришла в себя после трех суток в седле и таким образом решила отплатить за свое освобождение и… жизнь. Да и не все ли равно? Нам было хорошо, а заумствования на тему «почему, зачем и отчего», пусть идут лесом.

В ворота замка Тенны мы въехали спустя еще три дня, по сути сделав большой круг по северо-западным землям герцогства Зентра. Действительно, как и заявляла моя спутница, владения баронов Гиларра находятся совсем недалеко от Альта, с которого какую-то неделю назад началось наше совместное путешествие. Правда, замком принадлежащий им особняк, обнесенный невысокой стеной, я бы все же не называл. Нет, когда-то, лет двести назад, это действительно было неплохое крепостное сооружение, призванное защищать живущих здесь людей от набегов искаженных тварей и жадности соседей. Но с тех пор граница Пустошей откатилась далеко на восток, а баронов, желающих поправить личное благосостояние за счет соседей, прижали к ногтю маркграфы Зентра и императоры Нойгарда. Надобность в высоких крепостных стенах отпала и их срыли, превратив в декоративную ограду, ров оплыл. Остался лишь ленивый ручей, каменное ложе которого, кажется, было выложено из тех валунов, что когда-то были замковой стеной, а старый подвесной мост сменил изящный изогнутый мостик. Что уж говорить про последний заслон защитников? Это не был донжон, конечно, но грубое прямоугольное здание с высокой шатровой крышей давно лишили бойниц, превратив их в широкие окна второго и третьего этажей, а массивные стены первого прорезали высокими стрельчатыми проемами, параллельно укрепив стены контрфорсами. Получилось довольно красиво, я бы даже сказал, романтично, но защищать этот особняк стало не в пример труднее. Впрочем, если судить по истории Тенны, то с такими хозяевами, как предыдущий барон Гиларра, есть у замка стены, нет их, все едино.

Проехав под сводами сохраненной, полагаю, ради красоты надвратной башни, мы оказались в довольно просторном внутреннем дворе владения, и вот здесь уже было заметно, что дела в баронстве идут совсем не так хорошо, как казалось при первом взгляде на перестроенное поместье. Неметеные дорожки, заросшие сорняками клумбы, покосившиеся ворота конюшни, болтающиеся чуть ли не на одной петле… и пустота. Не видно обслуги, не слышно людского гомона, и высокие окна главного здания взирают на запущенный сад темными, пыльными провалами.

Тенна смущенно покосилась на меня и, спрыгнув с лошади, решительно взяла под уздцы как свою кобылку, так и моего тяжа. Пришлось и мне спуститься наземь, чтобы не вгонять девицу в еще большее смущение. Ну да, одно дело рассказывать о своем стесненном положении и совсем другое — продемонстрировать его, пусть даже и собственному любовнику. Стыдно баронессе, понимаю.

Обиходив наших скакунов и задав им корма, наличие которого навело меня на мысль, что имение не так заброшено, как мне показалось сначала, мы покинули конюшню и направились к главному зданию. Но к широкой лестнице, ведущей к высоким входным дверям, украшенным затейливой резьбой, Тенна меня не повела. Почему, не знаю, но вместо главного входа в дом мы воспользовались боковой дверью, очевидно предназначенной для кухонной прислуги. И, оказавшись в огромном помещении кухни, я понял, что не ошибся.

— Неужели ты живешь здесь совсем одна? — спросил я Тенну, уверенно ведущую меня по темным коридорам.

— В общем-то, я здесь давно уже не живу, — со вздохом призналась она. — Когда стало нечем платить слугам, я распустила их по домам, оставив лишь старого Жара для присмотра, а сама вернулась в Пенотан, это небольшой городок в сорока километрах отсюда, в городской дом дядюшки. Жизнь там куда дешевле, чем в Альте. С тех пор я бывала тут всего пару раз.

— И где же этот самый Жар?

— Дома, наверное. Он же не обязан жить в поместье, для присмотра это необязательно, — пожала плечами баронесса. — Да и денег у меня таких нет, чтобы он мог заниматься только особняком, не заботясь о собственном хозяйстве.

— А сестренка? — поинтересовался я.

— Когда дядюшка умер, я успела оплатить из найденных в кабинете денег ее учебу в пансионе в Альте. Там она и живет уже второй год, — ответил Тенна. — А я вот… кручусь.

— Удивительно, как у тебя еще не отняли поместье, — заметил я, на что девушка только печально улыбнулась.

— К тому шло, Мид. Но… это не так-то просто. Будь у нас родственники, они бы давно настояли на лишении меня и сестры права владетелей, а единственное, что смогли сделать официальные кредиторы, это «обрезать» баронство, отняв несколько лугов и рощ, оказавшихся без покровительства нашего духа-хранителя, да подтвердить у маркграфа право изымать доходы с владения до полного погашения долгов. Берды же… они же из Ниемана и имперских ордонансов о владениях, как оказалось, не знают вообще. Потому и вляпались, идиоты, попытавшись перенять у меня права на баронство! В результате им пришлось бежать из Альта. Нашлась «добрая душа», сообщила, что на затеянную ими аферу обратили внимание в канцелярии тогда еще маркграфа Зентра. С тех пор они берегли мои права владетеля, как свои, и даже пальцем тронуть не смели. А до Пимки им было не дотянуться. Но и тут нашли свою выгоду, негодяи…

— Ну да, одно дело, когда в их противозаконных делишках участвует безродная лишенка, которой доверия ни на гран, и совсем другой коленкор — настоящая владетельная баронесса, да? — усмехнулся я, и Тенна, кивнув, шмыгнула носом.

Ну вот, только ее слез мне сейчас и не хватало. Актриса погорелого театра, чтоб ей!

Впрочем, уже через несколько секунд она взяла себя в руки и продолжила рассказ.

— Ты прав, именно так они и решили, когда поняли, что попытка взять силой меня или сестру навсегда отрежет им путь во владение, о котором эти уроды так мечтали, — проговорила баронесса. — Это пока дядюшка был жив, он, как барон, мог сплавить нас с Пимкой куда угодно за пределами баронства, не опасаясь получить по голове от духа-хранителя… Ведь, чего тот не знает, того как бы и не было. А приняв титул владетелей, мы с сестренкой оказались под его защитой. Так что попробовали бы Берды напасть на любую из нас, и хранитель поместья при первой же встрече отправил бы их во Тьму. Потому и давили они долгом, ждали, когда я сломаюсь. А я не сломалась! — Последние слова Тенна едва не прошептала, но тут же вскинула голову и жестко, совсем непривычно усмехнулась. — Я одаривала благосклонностью сильных дворян, владетелей и воинов, на которых Берды, трусливые твари, даже посмотреть косо боялись, и этим бесила их неимоверно. Понимала, что рано или поздно терпение братьев кончится и тогда меня не ждет совсем ничего хорошего, но, честно говоря, мне было все равно. Я устала бояться, устала биться птицей в клетке. Устала просить Свет о спасении… я надеялась только на то, что, убив меня, эти уроды и трусы будут вынуждены отступиться и оставят в покое хотя бы мою сестру. А потом появился ты…

Тенна погладила меня по щеке и, вывернувшись из кольца моих рук, шагнула вперед, в потоки света, заливавшего сквозь огромные стрельчатые окна просторный зал. Оказывается, за разговором я и не заметил, как мы миновали хитросплетение пыльных коридоров и оказались в парадном зале особняка, неприятно напомнившем мне такое же помещение в недавно посещенном замке епископа Церефорда. Пустой, гулкий зал с небольшим «тронным» возвышением у дальней стены и выцветшими полотнищами старых знамен, свисающих с потолочных балок. А, ну и деревянные панели закрывают стены до самого потолка. В остальном же никаких отличий.

Тенна прошлась по помещению, поднялась к единственному стоящему здесь креслу-«трону», провела пальцем по его высокой, резной спинке, украшенной гербом баронов Гиларра, и осторожно присела на краешек когда-то алой, а теперь пыльно-серой подушки. Тонкие руки легли на массивные подлокотники кресла, сжали дерево до хруста… Спина выпрямилась будто сама собой, подбородок пошел вверх. Миг, и передо мной уже не растерянная девица, а настоящая баронесса. Уверенный, жесткий взгляд, изящные черты словно вырезанного из мрамора невозмутимого лица. Воплощение достоинства.

— Ваша милость, — сдернув с головы берет, я обмахнул кончиком пера мыски своих сапог, склонившись в преувеличенно почтительном поклоне.

— Сударь Мид, — холодным тоном произнесла Тенна… и рассмеялась в голос. Облегченно, звонко, искренне, словно отпуская наконец два года своих мытарств, унижений и страха. Она вскочила на ноги и закружилась по залу, будто танцуя под слышимую только ей одной мелодию, а я смотрел на эту, совсем еще юную девушку и только диву давался. Не помню, как было в той, прошлой жизни, но в этой я с такими еще не сталкивался. Мне совсем не доставляет радости тот факт, что танцующая сейчас в лучах света красавица чуть не вогнала меня в гроб, подставив под молотки церковной нечисти, но в то же время я не могу не уважать ее. Уважать за силу духа и стальную волю, которым впору позавидовать и здешним рыцарям.

И я даже расспрашивать не стану, как ей удалось пришить «любимого» дядюшку так, что здешний дух-хранитель не смог этого определить и принял Тенну и ее сестрицу как полноправных хозяек владения. А вот на второй вопрос я бы хотел знать ответ. Как у одного владения может быть два хозяина? Никогда о таком не слышал.

— Мы же были несовершеннолетними, — пожала плечами изрядно запыхавшаяся баронесса, удобно устраиваясь в моих объятиях, когда я наконец насмотрелся на ее пируэты и задал свой вопрос. — Сестры, без родителей, братьев или еще каких родственников. Вот хранитель и выбрал сразу нас обеих, чтобы обеспечить преемственность. Мало ли что с нами может случиться…

— То есть фактически Пимка — твоя наследница, а не совладелица? — уточнил я. Тенна кивнула.

— Конечно. Других-то претендентов все равно нет… — проговорила она и, чуть подумав, заключила: — Но на самом деле все намного проще. Дух-хранитель ведь не знает и не понимает таких понятий, как «наследник». Ему требуется владетель, он его выбирает или соглашается с выбором людей, но если к нему придут двое, то он и примет обоих. Со счетом у этой братии, как мне кажется, дело тоже обстоит неважно. В общем-то и весь секрет. Пойдем в спальню?

От такого резкого перехода я несколько опешил и очнулся, лишь когда Тенна уже утянула меня в очередной коридор. В личных покоях баронессы обстановка оказалась куда лучше, чем в других помещениях особняка. Было заметно, что кто-то старательно поддерживает здесь порядок, словно надеется, что хозяева дома обязательно вернутся и в поместье Гиларра вновь закипит жизнь. И ведь дождался неизвестный. Дождался.

— Жар такой милый, — протянула Тенна, с умилением глядя на стоящий на прикроватном столике букет полевых цветов. А я поймал себя на мысли… Баронесса перевела на меня взгляд и снова рассмеялась. — Ну же, Мид! Не ревнуй! Жару уже больше ста лет, он еще деда моего помнит!

— Я не ревную, — отмахнулся я, скидывая на стул колет.

— Вижу, — с хитрой улыбкой кивнула Тенна и, скользнув вплотную ко мне, ухватилась за края рубахи. — Ну ничего, я тебе сейчас докажу!

Неделю. Мы провели с баронессой самую замечательную неделю в моей новой жизни. И самую ленивую, пожалуй. Выбирались из постели за полдень, устраивали конные прогулки по ее владению, заглянули в пару небольших, но вполне ухоженных деревенек, где мою пассию встречали с искренней радостью, и с еще большей радостью встречали известие о том, что она желает восстановить поместье. На меня, правда, косились с определенной долей недоверия, но тут уж ничего не поделаешь. Братьев Бердов здесь еще хорошо помнили, а я выглядел как бы не опаснее их обоих, вместе взятых. Познакомила меня Тенна и с пресловутым Жаром, оказавшимся коренастым, седым как лунь дедом, держащим в кулаке оба поселения арендаторов баронства Гиларра. Бывший капитан стражи прадеда Тенны долго ко мне присматривался, но, увидев однажды расслабленную, довольную улыбку «ее милости», махнул рукой. Только сунул мне под нос кулак, мол, если что, то еще как… на этом процесс взаимного обнюхивания и был завершен. Именно к нему я заявился утром восьмого дня, и именно ему отдал приготовленный для Тенны подарок. Вручать его самой девушке я не стал. Воля у нее, может, и стальная, но на золото это качество не распространяется. Достаточно вспомнить, с какой дикой скоростью она растрясала мой кошель в Альте! Нет уж, Жару в этом плане я доверяю куда больше. Хотя, конечно, если бы не он, пришлось бы отдавать обналиченные в Вальме две тысячи золотых баронессе.

— Эва как! — крякнул старик, заглянув в лежащий на обеденном столе мешок. После чего перевел на меня неожиданно острый, испытующий взгляд и медленно кивнул. — Благодарствую, ваша милость. Все сделаю, как договаривались. А вы… не забывайте нашу девочку. Хорошая она. Заезжайте, здесь вас всегда с почетом примут.

— Там видно будет, Жар. Может, и заеду. Впрочем… почему «может»? Раз обещал, значит, заеду. Обязательно, — кивнул я и, хлопнув старика по открытой лопате-ладони, вышел из дома. Запрыгнул в седло Арго и, дав застоявшемуся жеребцу шенкеля, направил его к тракту. Пора.

Снова стучат копыта Арго по пыльному грунту, и снова плывет под ногами укатанный до каменного состояния тракт. День-ночь, день-ночь… За прошедшие в пути две недели я успел обогнуть пресловутое графство, так ни разу и не въехав на его территорию, и теперь тяж несет меня на восток, вдоль понижающегося Романского хребта, по землям Северной марки. Можно было бы, конечно, повернуть на запад, но тогда я уткнулся бы в княжество Церефорд, теперь уж, наверное, бывшее, а мне что-то совсем не хочется вспоминать о знакомстве с ныне почившим хозяином тех земель. Потому и правлю на восток, к границе Нойгарда. В Пустоши, да. Здесь, куда ни повернись, все равно в них уткнешься… или в Ниеман. Вот на западе да, там другое дело. Практически все тамошние территории империи граничат с соседними государствами, для которых Нойгард выступает этаким большим буфером с Искаженными землями, раскинувшимися на востоке.

Собственно, полагаю, именно поэтому богатые соседи не особо зарятся на империю. К чему им вешать на себя проблемы с тварями Пустошей? Что ж, их право. Одно «но»: пока защищенные с востока империей, а с запада морем, эти страны жиреют, Нойгард «качается». Пустоши и еще более восточный Ниеман банально не дают имперцам расслабиться. И не надо быть оракулом, чтобы предсказать, чем это однажды обернется для разжиревших в покое соседей. Сожрет их очередной император. Поднакопит силенок, замирится на время с Ниеманом, да и сожрет. Может быть, не в ближайшее время или даже десятилетие, но когда-нибудь именно так и будет. А вот потом… потом империя начнет настоящую экспансию. Уже не выгрызая у Пустошей мелкие кусочки, как это было в Первом походе Света, а отламывая от Искаженных земель целые области. Тут, главное, не торопиться и не пытаться разевать рот шире ушей. Но уж в чем в чем, а в непредусмотрительности имперцев обвинить невозможно. Все, что я видел здесь, говорит о том, что нойгардцы — люди осторожные и весьма продуманные. Глупостей стараются не делать и на авось не надеются…

— Стоять! — раздавшийся из-за кустов голос вырвал меня из ленивых размышлений.

— Стою. — Пожав плечами, притормозил Арго, и, оглядевшись по сторонам, вздохнул.

Из лесу с треском и матами вывалились на тракт полдюжины бойцов. Потрепанные сюрко с удивительно знакомым гербом, запыленные сапоги… пики в руках, щиты на спинах. М-да, я-то думал, нарвался наконец на подорожных трясунов, в лучших традициях приключенческих романов. Обрадовался даже, дескать, сейчас разомнусь, погоняю их по лесу, глядишь, и хандра пройдет, а вместо разбойников…

— Я — лейтенант барона Ойстриха, — гордо выпрямившись и оттопырив локоть упертой в эфес палаша руки, буквально провозгласил предводитель этого мини-отряда. — Кто вы такой и что делаете на землях его милости?

— Путник я, господин лейтенант, из ходоков, — пожав плечами, ответил ему, одновременно отводя рукой почти ткнувшееся мне в лицо острие пики одного из бойцов, безусого, чрезвычайно хмурого юнца, сверлившего меня взглядом, полным самых черных подозрений. — Еду из Альта в Пограничье.

— По какой надобности? — не менее подозрительно, чем его подчиненный, взглянул на меня командир.

— По собственной, лейтенант. По собственной, — тряхнув головой, уже грубее отозвался я. Ну а что? С чего бы это я обязан ему отвечать на все вопросы?

— Подорожник… смерд безродный, — как ему показалось, неслышно произнес лейтенант и тут же повысил голос: — Взять его!

Нет, ну не хамство?! И ведь не в центральных провинциях находимся, где любого вооруженного недворянина местные тут же причисляют к разбойникам! Отсюда до Пограничья, три дня ходу, всего-то!

Шесть бойцов копья заурядного барона даже для обычного ходока в прямой стычке — не противники. Модернизированное постоянным приемом недешевых эликсиров тело, повышенная реакция, сила и скорость не оставляют обычным бойцам никакого шанса на победу. Разве что навалиться добрым десятком, предварительно попытавшись расстрелять из арбалетов или метателей, тогда да… может быть, что-то и выгорит. Но пики?! Не смешно.

Мне даже в тень не пришлось нырять! Соскользнул с седла, пообрубал кнехтам их тыкалки фальшионом, да им же и приголубил их плашмя по головам. Убивать этих затейников я не стал. К чему? Пока они очухаются, пока доберутся до барона, пока организуют погоню… я уже в Пограничье буду, а там пусть ищут ветра в поле.

А вот обобрать побежденных, я не постеснялся. И не то что мне своих денег мало, но оставлять идиотов безнаказанными? Вот еще. Отобрал кошели, распотрошил пояса и сапоги, но выгреб в общей сложности пяток серебряных монет, да десяток медяшек. А напоследок, чтоб жизнь медом не казалась, стянул со всех шестерых портки, да и сжег их к чертям собачьим. Штраф штрафом, но и о психологии забывать не след. Вот пусть они до своего барона голоштанной командой и прогуляются, глядишь, в следующий раз умнее будут.

Сложив беспамятных голоногих кнехтов в рядок за кустами, чтоб не были видны с тракта, я полюбовался на получившийся натюрморт и, сплюнув, взгромоздился в седло Арго.

— Поехали, дружище, больше ничего интересного здесь не будет, — я похлопал тяжа по мускулистой шее, и тот, коротко фыркнув, тронулся в путь. М-да, разбойники не разбойники, но размяться мне все же удалось. Пусть и чуть-чуть. Ну и ладно! Все не так скучно ехать.

А вечером того же дня я уже подъезжал к корчме в соседнем баронстве. Но, помня свое путешествие в Альт, останавливаться на замызганном постоялом дворе не стал. Лишь закупился свежим хлебом и копченостями, да и двинулся в ночь. Лагерь я разбил уже ближе к утру, в добрых двадцати километрах, в небольшом перелеске у ручья. Тихо, тепло и удобно. А после обеда вновь тронулся в путь. Так, за три перехода и добрался до пограничного городка Обрина. Не торопясь и не напрягая тяжа.

Собственно, этот город для своей временной базы я выбрал не случайно. Зря, что ли, изучал доставшийся мне в Убежище планшет? Были, были у меня кое-какие наметки, но в связи с недавними событиями выбранные для исследований места возможного нахождения непострадавших объектов ушедшей эпохи, расположенные на территории империи или ее западных соседей, пришлось отбросить. Вот и остались лишь те, что, по моим прикидкам, расположены глубоко в Пустошах. Но в моей ситуации и при существующем желании покинуть «земли Света» оно и к лучшему, не так ли?

Пара перспективных для поисков мест, расположилась относительно недалеко от Обрина, именно поэтому я его и выбрал для старта… ну да, а еще он был ближайшим окраинным поселением, с которого можно начать экспедицию. До остальных еще нужно тащиться и тащиться, а я и так уже третью неделю в седле. Осточертело!

Нестись с ходу в Пустоши я не стал. Сначала решил оглядеться и подобрать нормальное место для отдыха перед рывком. Да и насладиться хоть каким-то комфортом перед предположительно весьма долгим путешествием было бы очень неплохо.

И ведь получилось! И найти приличную гостиницу, и отдохнуть. Вообще, Обрин в отличие от того же Горного или Ленбурга не является коронным городом. Владеет им маркграф Север Восьмой, правитель марки своего имени, но на обеспеченности города это не сказывается. Ну почти. «Белые» гильдии здесь менее многочисленны, чем в том же Ленбурге, но заткнут за пояс только-только отстраивающийся Горный. А вот цены на эликсиры и зелья у них куда ниже, чем в том же Горном. Зато и за добываемые в Пустошах ингредиенты тысяч золотых не выручить. Жильцов и ходоков здесь меньше, но опять же если сравнивать с родиной Дима. А вот дворяне чувствуют себя куда вольготнее. Не как в центральных провинциях, конечно, но посвободнее и понаглее, чем в коронных пограничных городах. В общем, неплохое местечко этот Обрин, вполне пригодное для жизни и отдыха. Да, вот в чем, в чем, а в количестве кабаков и веселых заведений он, пожалуй, даст фору и Ленбургу, и Горному вместе взятым.

Что интересно, по крайней мере, добрая треть гостиниц, трактиров и борделей в Обрине принадлежит самому маркграфу. Не полностью, но половинный пай в этих заведениях он имеет. Именно в такой вот «государственной» гостинице я и остановился на постой на время отдыха и сборов.

И здесь же меня нагнала история двухнедельной давности, приключившаяся со мной и пятью кнехтами барона Ойстриха под руководством лейтенанта его копья.

Никого не трогал, сидел за угловым столиком в трапезном зале, утолял аппетит, не в меру разгулявшийся после затянувшегося на добрые сутки визита в Веселый квартал. Как вдруг ни с того ни с сего полупустое по раннему времени помещение наполнилось вооруженными людьми, наряженными частично в гербовые маркграфские сюрко, а частично в сюрко с гербом барона Ойстриха. И вся эта ватага, не тратя времени на объяснения, гремя обнаженным оружием, окружила мой стол, сопровождая потрясание клинками криками: «Вот он! Держи его! Хватай его!» Кого держать, зачем хватать? Невежи! Не видят, что ли? Я ку-у… впрочем, это, кажется, из другой оперы.

Нехорошая какая-то тенденция просматривается. В какой город ни приеду, обязательно в судилище вляпаюсь. Сначала Горный, потом Альт, теперь вот Обрин. Один Вальм обошелся без приключений, но его и городом можно назвать лишь с ба-альшой натяжкой. Ни стены, ни графьев-владетелей… может, это был знак, а? А что? Остался бы там, сошелся с Тенной в качестве ее консорта, заделал бы ей пару баронят и жил-поживал, командуя слугами, устраивая охоты и балы, да соревновался бы с женой на тему, кто кому более развесистые рога наставит… чем не жизнь? Тьфу!

Вопреки моим ожиданиям, сидеть в графской тюрьме мне не пришлось. Прямо из трапезной его кнехты притащили меня в резиденцию маркграфа, где, как выяснилось, все уже было готово для суда. Оперативно!

Само заседание тоже не затянулось. Виконт Север, будущий девятый маркграф этого имени, смерил меня взглядом, явно отметив наряд готового к выходу ходока и, дослушав секретаря, гнусавым голосом оглашавшего суть претензий «титульного дворянина Хемаса к безродному смерду, посмевшему оскорбить его действием», с легкой усмешкой кивнул в мою сторону.

Лейтенант, значит… Ладно, хорошо, что барон в эту идиотию не полез!

— Тебе есть что сказать, ходок? — осведомился он. Ну да, это для голоштанного Хемаса я — неизвестный, безродный, смерд и так далее. А для маркграфов Северной марки я — временный жилец Обрина, заплативший за право проживания и защиту в их владениях немалую сумму.

— Прошу прощения, монсеньор, — склонился я в легком поклоне перед виконтом. — А в чем, по мнению, увы, неизвестного мне сударя Хемаса, заключалось оскорбление?

— Ты бесчестно напал на меня и моих людей! Ограбил и оставил без помощи в лесу, полном дикого зверья! — выкрикнул покрасневший от злости лейтенант со своего места.

— А, так это вы… сударь Хемас. Не скажу, что приятно с вами познакомиться… Монсеньор, — я повернулся к виконту, с любопытством наблюдавшему за происходящим. — Если я и виновен перед этим господином, то лишь в том, что не позволил ему себя убить, когда означенный сударь Хемас, нарядившись сам и обрядив своих подельников в сюрко кнехтов моего доброго знакомого, барона Ойстриха, напал на меня со своими людьми на графском тракте, в землях означенного барона. Ну право! Не считать же оскорблением тот факт, что, оглушив напавших на меня татей, я, вместо того чтобы повесить их, как положено поступать с пойманными разбойниками, всего лишь сжег их портки?

Окончание фразы, прозвучавшее чуть тише, чем начало моей речи, тем не менее было услышано всем залом. По рядам пришедших за зрелищем гостей замка, прокатились смешки, да и сам виконт не сдержал улыбки. Но тут же ее подавил. И, нахмурившись для порядку качнул головой. Но, смех смехом, а мой намек о месте стычки он уловил.

— Сударь Хемас, его сиятельство интересуется, а что делал ваш отряд на принадлежащем его светлейшему отцу тракте? — поймав взгляд сюзерена, чуть ли не прокричал секретарь. И смешки в зале моментально стихли.

— Я… э-э… я имел приказ моего сюзерена патрулировать проходящий по его владениям тракт, дабы путешествующие по нему добрые люди не понесли урона от разбойников, — чуть замявшись, отозвался уже алый от негодования лейтенант.

— Ложь! — громовым раскатом прокатился по залу голос откуда-то от входных дверей.

Толпа расступилась, освобождая проход, и мы увидели шагающего по живому коридору кряжистого рыцаря в полном доспехе. Правда, шлем он держал на сгибе правой руки. Судя по гербу и знакомой мне еще по Горному физиономии, на заседание пожаловал сам барон Ойстрих. Не ошибся я, значит, со своим предположением. Впрочем, мудрено было бы ошибиться! Герб-то у младшего Ойстриха несет знаки Томарского ордена, как и сюрко его кнехтов, а я помню, как он говорил, что является первым томарцем в семье. Гордо говорил, громко! Так что шанс нарваться на кого-то из неизвестных мне баронов Ойстрихов был ничтожен.

Тем временем барон вышел в центр зала и, на миг склонив голову перед виконтом, повторил:

— Ложь! Этого мерзавца я еще месяц назад отправил на охрану выселок в наказание за проигрыш жалованья моих кнехтов! И, наложив на него штраф, обязал возместить убытки из своего кармана. А он, видать, решил поправить дела разбоем. Что, решил легким путем пойти, каналья?! — повернувшись к побледневшему лейтенанту, прогрохотал его сюзерен. — Благодарю за то, что известили меня о выходке этого негодяя, сударь Мид, — повернувшись ко мне, кивнул барон. — Как и за то, что не оставили его с кнехтами голоштанными на всеобщее обозрение на тракте.

Я кивнул в ответ, мысленно погладив себя по голове за решение отправить барону письмо-объяснение сразу же по приезде в Обрин. Сработало же! Мы с Ойстрихом одновременно повернулись к виконту и замерли в ожидании.

— Добрый знакомый, значит? — с любопытством в голосе протянул тот. — Интересно, где могли познакомиться молодой барон Ойстрих и обычный ходок, не далее как неделю тому ставший жильцом нашего города…

— Под фортом Горным, ваше сиятельство, — тут же отозвался барон. — Тамошнее ландкомандорство Томарского ордена, действующим рыцарем которого я являлся до смерти моего батюшки, участвовало в уничтожении темного ковена, пустившего корни в городе, мы же освободили плененных черными колдунами людей. Но именно сударь Мид обнаружил как самих магов, так и их тайное убежище, где содержались рабы, приготовленные тварями к смерти в черных ритуалах. За этот подвиг, сударь Мид был «щедро» награжден городской ратушей, но эту несправедливость исправил ландкомандор, барон Томвар. По его ходатайству, подтвержденному ордонансом Капитула, сударь Мид признан гестом[30] Ордена.

— Вот как? Любопытно, любопытно… А что же Церковь? — спросил виконт, кажется уже позабывший об истинной причине нашего собрания. Но ему напомнили. Стоящий за плечом Севера придворный что-то шепнул, и лицо виконта тут же приобрело скучающее выражение. — Впрочем, об этом можно будет поговорить позже. А сейчас… барон, изъявите ли вы желание сами наказать нерадивого слугу или положитесь на мое решение?

— Он не опозорил моего герба голым задом под сюрко. Догадался снять его с себя и своих людей по пути к деревне, — протянул барон, а когда лейтенант облегченно вздохнул, Ойстрих договорил: — Но он солгал суду моего сюзерена, тем самым опозорив меня, как верного вассала маркграфов Севера. Не будет ему моей защиты. Судите, монсеньор.

При дворянском звании бывший лейтенант остался… а земли у него и так не было. Но вряд ли найдется в империи род, что согласится взять на службу Хемаса Голозадого, а детям его, если таковые будут, придется выворачиваться наизнанку, чтобы сменить фамилию. Веселый человек будущий маркграф Север Девятый. Что тут скажешь…

А вот информация о признании гестом Томарского ордена, стала для меня новостью. Приятной, не скрою. И тем удивительнее и… непригляднее смотрятся на фоне этого события действия Церкви. Нет, я не о Церефорде и его кровавых «очищениях», речь об инквизиторах отца Тона Спицы. Тоже ведь могли бы наградить, а? Но вместо этого предпочли выкрасть «героя» для каких-то своих непонятных нужд. И Дим еще будет утверждать, что церковники — лапочки? Да ну к черту!

С бароном мы раскланялись на выходе из замка. Ну не друзья мы с ним, так, шапочные знакомые, сведенные вместе общим делом. Так чего политесы разводить? Вот и получилось, что Ойстрих, пойманный на пороге тем самым придворным, что стоял за плечом виконта на суде, отправился следом за своим проводником, полагаю, развлекать Севера байками о Горном и тамошних че-орных колдунах, а я… я вернулся в гостиницу к своему обеду. Есть-то хочется, с вечера ж ничего не ел!

Опасался ли я огласки? С чего бы? Нет, я понимаю, что слухи о курьезном судилище в Северной марке скоро разлетятся по всей империи, и, может быть, в них даже мелькнет мое имя. Пусть даже информация о происшедшем здесь сегодня дойдет до того же протопресвитера Меча и тот пришлет своих конфидентов. Что мне с того, если ко времени, когда его люди доберутся до Обрина, я буду настолько далеко от обжитых земель, насколько это вообще возможно? Пусть суетятся, пусть тратят время и средства, если им делать нечего. Пусть сидят в этой гостинице и ждут моего возвращения, в конце концов. Хоть до морковкина заговенья.

Подготовка к выходу закончена, отдых тоже. Арго под седлом, сумки набиты, провизии с избытком… пора сваливать из этой замороченной Церковью империи.

Я приближался к месту своего назначения. Издав шипение обиженного удава, которому подслеповатый носорог наступил на любимый хвост, поезд «Москва-Тайшет» остановился у станции Кипрейный. Стоянка три минуты, ну, да мне этого с избытком хватит. Потому как вещей у меня — шиш да маненько!..

Я десантируюсь с поезда под добрые пожелания проводницы. Если на обратном пути снова придется ехать с ней — доболтаем.

Под привычное насвистывание начал двигаться в сторону моей родной и любимой всем сердцем деревушки Локтево. Эх-х-х… Это только с виду я — москвич, а в душе — кержак, вахлак сибирский! Батя мой родом отсюда… был. Да и маманя — тоже сибирячка. Просто они, по молодости, в Москву рванули да там и осели. А чего, спрашивается?

Соскучился по дому. По бабкиным пельмешкам, вареникам, шаньгам да пирогам, по дедовским задушевным беседам под стопочку-другую… третью… до трех бутылок включительно. У него всего один напиток — самогонка от Алексеича, зато — в тысяче вариантов! Настойка на ромашке, настойка на чесноке, настойка на чернике, настойка на калгане, на антоновском яблоке, на вишневом листе, на кедровых орешках… Я непроизвольно улыбнулся в предвкушении. И на охоту с дедом сходим. Хотя моя охота и… ну, скажем, не вполне законна. Во-первых, я как-то не признаю охотничьих сезонов. Нет, в самом деле: если на человека можно охотиться безо всяких ограничений, то почему у косули или медведя должно быть преимущество? Кто из нас царь природы, в конце-то концов?!

Но это даже и не главное. Я ж не браконьер какой. Не на рынок охочусь, не для продажи, а так — в кастрюлю. Глухаря там, или косулю, или зайца. Ну, конечно, если лось подвернется или кабанчик — тоже не огорчусь. Так что пришел в лес, взял и назад. Больше, чем «на поесть», никогда не брал. И не бил рысь ради шкуры, оленя — ради рогов, волка — ради клыков и ушей. Так что егеря на это бы сквозь пальцы смотрели, когда бы не во-вторых…

С луком я охочусь. С самым настоящим луком. Меня еще сопливым десятилетним пацаном мамочка в секцию по стрельбе из лука отвела. То есть она хотела меня в фигурное катание отдать, но и поздно уже было, и папаня, царствие ему небесное, душе беспокойной, воспротивился. Не хочу, мол, чтобы из моего сына хрен знает что выросло! Я, мол, его лучше в бокс отдам! Парню пригодится.

Ну, тут уже маманю понесло. Мол, кого из ребенка сделать хочешь?! Да вот побьет кого и в милицию попадет, а потом — в тюрьму, а потом… В общем, все знают, как бабы в таких случаях заводятся, а кто не знает, так пусть и дальше не ведает, счастливчик! Короче, препирались мои предки долго, а в результате сошлись на стрельбе. Только оказалось, что в стрельбу из винтовки меня еще не возьмут. Возраст не тот. Вот тут-то и подвернулась секция стрельбы из лука. И начал я из него стрелять, и неплохо так получалось. Между прочим, многие из тех, с кем я тогда вместе занимался, потом больших высот достигли: кто по республике призовые места занимал, кто — по Союзу, а кто и на Олимпийских играх отметился. Только я вот лентяем оказался: камээсом стал, на мастера спорта уже тянуть поленился. Так и остался вечным мальчиком, подающим надежды. Но лук не разлюбил и не забросил. И на охоту хожу исключительно с луком. Сначала ходил с обычным, спортивным, потом — специально прикупал настоящие, охотничьи. В России это запрещено, но прощения просим: с винтовкой я уже на людей так наохотился, что надоело…

Давно это было. Уж почитай двенадцать лет как. А вот как сейчас помню…

Райвоенкомат принял меня — студента, пришедшего своей волей, с распростертыми объятиями. Как же, как же: у них вечный недобор, а тут — такой подарок. А уж как с моим личным делом ознакомились — чуть не до потолка запрыгали. И определили меня в снайперы. Да не просто в снайперы, куда я бы точно попал, будь у меня за спиной пулевая стрельба или биатлон. Попал я в снайперы спецназа, то бишь в снайперы-диверсанты-разведчики. Физподготовка-то у меня ничего себе. Попробуйте-ка по двести раз в день на тренировке лук натянуть — в аккурат шесть тонн и перетаскаете. Так что к рукопашке у меня — все данные. Годен.

Ну вот, стало быть: попал я в учебную часть спецназа, а оттуда — салям алейкум Фергана-Афганистан. По горам набегался, находился и наползался так, что другому на всю бы жизнь хватило. И на прикладе — три десятка зарубок, и на груди — медалька, и что еще, спрашивается, надо? Оказалось — много чего.

После армии вернулся в универ: думал — учеба, работа, и все как у людей станет. И перестанут горы желтые по ночам сниться, и перестанет палец курок искать, и перестану, глядя на людей, упреждение прикидывать. Не перестал. И оказался с казаками в Приднестровье. Пяток зарубок на приклад добавил и в Абхазию махнул. И там добавил… Еще бы где-нибудь попробовал добавить, да не судьба. Вот только мне тихая-спокойная жизнь стала какой-то… Ну, словно щи без соли хлебаешь. И пресной еврейской мацой заедаешь. Еще б не много — честное слово, свинтил бы куда ни попади. Лишь бы воевать. Все равно где и без разницы — за кого, только бы снова это чувство власти испытать, когда вот человек жив, а вот — нет! И в твоей воле решать: жить ему еще сколько-то или точку в его личном деле ты уже сегодня, прямо сейчас поставишь?!

Выручил меня от этой беды дружок закадычный. В одном дворе росли, вместе в школу бегали. Пока я по войнам мотался, Олегинс в бизнес попер. Попер со страшной силой. Сначала палатка, потом — вторая, потом — еще чего-то и еще что-то. А потом — бац! — и наш Олегинс уже никакой не «Олегинс», и даже не «Олег», а Олег Михайлович — надежа, опора и светоч отечественного бизнеса и предпринимательства… А потом понадобился ему друг, потому как в бизнесе друзей — нет. Честно говоря, у них даже любимых жен нет. Либо — партнеры, либо — конкуренты. Только ни в том, ни в другом случае расслабляться с ними нельзя, потому как сожрут. Даже если сейчас не собираются, потом — обязательно. Вот. А я — просто друг, которого можно на работу определить, денюжку ему положить немалую и вызывать к себе, когда душу отвести попросту захотелось. Милое дело…

Я целый год благоденствовал. Вроде и сам бизнесом заинтересовался, стал въезжать, разбираться. Уже и войну потихоньку забывать стал. Только все хорошее в жизни имеет тенденцию плохо заканчиваться. И чем лучше тебе было, тем хуже закончится…

У Олега свет Михайловича объявились какие-то конкуренты, сильно крутые и шибко борзые. И стали они моего «благодетеля» и «задушевного друга» давить по всем фронтам. Вот тут-то он и вспомнил, чем его лепший кореш, Роман Гудков, занимался на малых и больших войнах. И ко мне. Сначала давай плакаться: мол, завалят его да замочат, по миру пустят, до черного волоса ограбят. А потом слезки утер и поставил вопрос ребром: не пора ли отрабатывать те блага, которые он на меня щедрой рукой высыпал. Ну, и что делать? Отработал…

Отработал я их чисто. Что ни говори, а в городе снайперу, а снайперу-диверсанту — особенно, намного легче, чем в горах или, скажем, в зеленке. Тут и подход проще сорганизовать, и лежки тебе — на выбор, да и по дорожке отхода за тобой с собаками на «бэхах» не рванут. Тишь, гладь да божья благодать. Так что и гордиться особо было нечем. Я и зарубки ставить не стал. И не только на прикладе, а и в сердце — тоже. В принципе, все верно: Олег мне друг? Друг. Должен я за него впрячься? Должен. Пусть знают, гады, что за него есть кому постоять! Мы ж друзья…

Олегинс на радостях пир в сауне закатил, с Байкалом выпивки, Эльбрусом шашлыка и целой ротой обнаженных доступных красавиц. Там-то все и случилось.

Сперва он мне гонорар выдал. Типа — приз за снайперскую стрельбу. И кроме щедрого приза в виде толстой такой пачки зеленых бумажек с заокеанскими дядьками, Олегинс на радостях мне еще и лук подарил. Такой лук — закачаешься! Американский, блочный, дорогущий. Называется Bear Attack. Угодил ведь, ничего не скажешь.

Стою я с ним в руках, чисто малолетка с леденцом, а Олег рядышком пританцовывает:

— Ром, прикинь, на него в проспекте написано, что «Беар Атак это не просто убийца — это ИДЕАЛЬНЫЙ УБИЙЦА!» — и давай ржать радостно.

А потом, когда я его тут же опробовал да стрелами подброшенные апельсины попротыкал, когда в уже футляр сложил да стрелы спрятал, когда девочка сауновая ко мне уже на коленки мостится, Михалыч вдруг ко мне, со стаканами вискаря до краев, опять подходит. Девок турнул, меня за плечи приобнял да и выдал:

— Ну, давай, братан, дернем за то, что теперь у меня работает идеальный убийца, вооруженный идеальным убийцей!

Я сперва не понял, а потом глянул на него — мама дорогая! Сам-то он, может, и пьяный, а глаза — глаза трезвые, холодные. И в них, как на экране калькулятора: цифры, цифры, цифры… Сколько за заказы брать, какой процент мне отстегивать, сколько себе оставлять. Кого и за сколько нанять, чтоб меня прикрывали и чтоб убрали, случись что… И понимаю я, что там на войне я воином был, а тут — простым исполнителем. И случись что…

Так что на следующий день написал я заявление об уходе, с дедом связался, мол, приеду, и дернул из Москвы, не особо и задумываясь. Не надо мне такого бизнеса.

Подарок последний, правда, с собой прихватил. Лежит себе в сумке, в футляре, часа своего ждет. Ничего-ничего, беар мой атаковый, твое время скоро настанет. Тут, знаешь, какое зверье? У-у-у!..

Сойдя с проторенной дорожки и отвлекаясь от мыслей, я прошел вдоль деревьев-великанов и остановился.

Звонила моя «моторолка». Кто бы это? Олег? Да наверняка… А ну его! Я в твои игры играть не стану. Денежки по счетам раскидал, вон и карты в карманах плюхаются.

Уже десять минут иду, а телефон все звонит. Противно. И погода мерзопакостная. Тучи неизвестно откуда набежали. Быть дождю…

Да ты задрал, сука! — достал из кармана телефон. Но номер… Странно, почему-то не определился. С каким-то мстительным чувством я отключил этого пищащего гаденыша и сунул в сумку поглубже. На кой вы мне сдались?!!

И в этот момент пришел дождь. Да не «дождь», а «ДОЖДЬ»! Дождище! Тропический ливень! В одно мгновение я промок до нитки. Не, ты глянь! Уже и мутные ручейки побежали! Вот ты ж!.. Так, срочно ищем укрытие. Вот хотя бы это дерево. Хотя и говорят, что нельзя прятаться под деревьями во время дождя — молния может шарахнуть, но мокнуть за здорово живешь — фигушки! Сейчас, вот только я до него добегу…

Что-то свистнуло, грохотнуло, и весь мир отделился от меня черной, звуконепроницаемой стеной. Я куда-то провалился и кубарем полетел в бездонную пропасть.

Голова-то болит, но… Да хоть и болит, но на месте! А вот дорога!.. Дорогу, суки, куда дели?! Не, я не понял…

Повертев раскалывающейся на части головой, я окончательно убедился, что дорога потерялась. Как и куда — понятия не имею, но потерялась.

Вместо нормальной, накатанной колеи — а какой ей еще прикажете быть, когда минимум раза два в день по ней грузовик проезжает? — передо мной имелись:

— просека узкая, изрядно заросшая каким-то кустарником — одна штука;

— тропинка, еще уже — одна штука;

— подозрительные цепочки следов, вернее — просто полоски примятой травы, вдоль которых на сучьях то тут, то там видны клочки чьей-то шерсти — две штуки.

Вот, Роман Алексеевич, а теперь, будь так добр, отгадай загадку: какая из этих «дорог» выведет тебя к родной деревушке Локтево? А на каких ждут тебя развеселые события, навроде «прямо поехати — убитому быти, налево поехати — женатому быти»?..

Однако долго размышлять времени у меня и нет. Я ж еще из Москвы дал телеграмму, в которой сообщал деду с бабкой дату и время прибытия поезда. Могу себе представить, что начнется, когда в назначенный срок меня не будет. Дед-то еще ничего, а бабушка у меня — сердечница, так что… Так что нечего себя жалеть и пялиться на изменившийся пейзаж. Наверняка всему происходящему есть самое простое объяснение…

Подбодрив себя таким нехитрым рассуждением и глоточком коньяку из фляжечки, я поправил сумку на плече и бодро зашагал по тропинке. Вроде бы какая-то тропинка отходила в сторону от дороги… Правда, мне казалось, что с тех пор я уже успел отмахать добрых два-три кэмэ, но… В общем, поспешай, солдат, труба зовет!

Чертова тропинка петляла припадочным удавом, так что очень скоро я перестал понимать, в какую сторону двигаюсь, да и двигаюсь ли вообще в какую-нибудь сторону или тупо кружусь на одном месте? Вот же незадача! Хоть бы какой человек навстречу попался. Хотя, если вдуматься, с моим «удивительным везением» встречный путник окажется либо заблудившимся еще почище меня туристом, либо глухонемым. Либо и то и другое в одном флаконе!

Нечего и говорить, что подобные домыслы не прибавляли мне ни бодрости, ни оптимизма. Так что окончательно разнюниться мне не давала только фронтовая закалка и абсолютная вера в то, что со мной ничего не может случиться до самой смерти. В свое время эту веру нам вбивал в наши стриженые головы замполит, и, надо заметить, преуспел. Хороший был мужик замполит, стихи нам читал — про Гайавату, например. Все о нашем внутреннем развитии пекся. Хороший был мужик, жаль только…

Опа! А впереди, кажется… не кажется, а совершенно точно — конский топот! Аллах акбар! Воистину — акбар! Ура! Сейчас мы дорожку разузнаем. Только бы этот буденновец мимо не успел проскакать. А ну-ка, поднажмем…

Мы выскочили на тропу одновременно, но из-за разных поворотов. Навстречу мне легкой, неспешной рысцой ехал верхом парень в длинном, чуть не до земли, плаще. На секунду я даже растерялся: уж больно нереальным казался этот всадник. Чтобы быть совсем точным — нереально красивым. Тонкие черты лица — холеного, заметим, лица, длинные светлые волосы, схваченные тонким серебристым ободком с камушком на лбу, большие, чуть зеленоватые глаза, красиво очерченный рот со слегка припухшими алыми губами, тонкие длинные пальцы на тонких длинных руках… Короче, не парень, а мечта старшеклассницы!..

— Эй, паренек! Как тут до Локтево дойти?

Парень чуть придержал коня — красивого, под стать хозяину, и уставился на меня с таким выражением лица, словно с ним заговорил пень, камень или белка. Блин, неужто и впрямь — глухонемой?!

— Слышь, малый, мне в Локтево надо! Очень надо!

Молчит… Может, надо лучше артикулировать, чтобы он по губам прочитать смог?..

— Па-рень! Мне, — тычу себя пальцем в грудь, — мне — в Лок-те-во!

Вроде понимать начинает…

— Смо-три! Ты, — пальцем в его грудь, — ты до-ро-гу зна-ешь? По-ка-зать мо-жешь?

Слава богу, кажись, дотумкал… Всадник поднимает руку с хлыстом. Я смотрю, в какую же сторону он мне сейчас покаже…

Сука! СУКА!!! Острая боль молнией пронзила лицо. Ах ты, гад! Ты меня хлыстом?!

Парень усмехается, затем поворачивает коня и спокойно едет обратно. Ну, падла, это ты напрасно выдумал: спиной ко мне поворачиваться! Я, знаешь ли, не из интеллигентов! Я, знаешь ли, из спецназа!

Можно было бы, конечно, вытащить из сумки моего «беар атак» — «идеального убийцу», да ведь уйдет гаденыш, да и не убивать же хулигана, в самом-то деле. А тут как раз под руку мне подвернулся симпатичный кусок деревяшки, удобно лег в ладонь. Вес — ну, примерно пара кило, расстояние — метров десять, центровка… Н-на!..

Деревяха врезалась парню в затылок, и он, не сказав худого слова, мешком ухнул с седла. Ну вот, обмен любезностями произошел, теперь можно подойти и вдумчиво порасспросить местного «золотого молодежа», какого пса он на людей кидается и как до Локтево дойти. Даже если у него очень крутой папа и очень крутые покровители, в нашей деревне им ни х… не светит: мужики у нас серьезные, таежники, с оружием дружат и своих никому не отдадут! Хоть сам алканавт-президент приезжай — пошлют пьяное рыло куда подальше, вот и вся недолга. «Роман Гудков? Какой такой Гудков? Не знаем, не понимаем, не видали и вообще: надысь только из тайги пришли. Живем в лесу, молимся колесу, гудков твоих не слыхали, романов твоих не читали, ступай себе, пьяненький, ступай, убогенький…»

…Да, блин, порасспросил! Да что ж я косоруким-то таким стал?!! Ведь в затылок метил, а что вышло?!! Парень лежит ничком, неловко подвернув под себя руку. Затылок, который должен быть, по идее, в крови, чистый, зато ниже… Черт, всего на пару сантиметров ошибся! Полешко въехало парню аккурат в основание черепа!

Тьфу! — Я редко беседую сам с собой, но тут — накатило. — Чего пялиться-то? Двухсотка натуральная…

Ладно, с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Может, у него «мобилка» есть? А то моя «Моторола» велела мне после этой проклятой молнии жить долго и счастливо. Эх, сейчас бы позвонить… Мать моя, женщина!..

Парень одет, вернее — был одет в очень странную… кой черт «странную»?! — совершенно невероятная одежа! Узкие штанцы, на вид и на ощупь — замша, шелковая рубаха, больше всего напоминающая верхнюю часть дамского выходного платья, бархатная курточка такого фасона, какой у нас самый отвязный модельер не смоделирует. Сплошные разрезы, рюшечки, бантики. Я бы сказал, что он — педик, но на поясе кинжал столь серьезных габаритов, какой и у братков-то не всегда увидишь… СТОП! А пуговицы у него где? ГДЕ ПУГОВИЦЫ?!!

На всей одежде покойничка не нашлось ни одной пуговицы, не говоря уже о «липучках» и застежках-«молниях». Только какие-то ремешки да ленточки, завязанные простенькими узелками. А ботинки? Это вообще улет!

Остроносые туфли без каблуков, расшитые по тонкой коже металлической нитью. Япона мама, я чего — артиста какого уходил?

Постой, Роман Алексеевич, постой… Если это артист, то позвольте полюбопытствовать: где съемочная группа? Хорошо, допустим, съемка — километрах в десяти… бред! Кто б ему разрешил в одиночку по тайге на коняге разъезжать, в сценическом костюме? Значит, киношники должны быть ближе, но чего ж я их не слышу? В лесу не в лесу, а в наших местах звук всяко-разно километра на три разносится. Хоть что-то я должен был услышать? Даром, что ли, у меня слух натренированный?..

Так, хорошо. В том, что это — не артист, я себя, похоже, убедил. И что дальше?.. Не артист, а кто?.. Так сказать, ху?

Ну, ху бы он ни был, а тело лучше куда-нибудь деть. Коня бы прихватить, да вот коня-то вмиг опознают. Жаль, но, похоже, придется конягу того-с…

Точно прочтя мои мысли, серый в яблоках красавец осторожно отшагнул от меня в сторону. Вот зараза… Ладно, конь, авось, не наведет заботливых хозяев на могилку «дорогого усопшего». Пусть его катится на все четыре стороны, тем более что кавалерист из меня — не очень. Лучше, чем из дерьма — снаряд, но не очень. И не очень лучше…

За этими мыслями я как-то не обратил внимания на то, что руки, мгновенно вспомнив былые уроки, сноровисто разоблачили покойничка, отвязали от пояса мешок, видом своим вызывавший в памяти смутно знакомое слово «калита», и теперь, в полном отрыве от воли хозяина, упоенно в нем шарили. Я уж собрался было прекратить это безобразие, но тут шаловливые ручонки извлекли из мешочка на свет божий добычу, от вида которой я окончательно и бесповоротно убедился в своем самом страшном предположении. Как это ни грустно, но, судя по всему, от удара молнии у меня в мозгах что-то основательно перемкнуло, так что теперь я — псих. Полный и абсолютный. Потому что ничем другим, кроме как знатным перекликом в мозгах, невозможно объяснить наличие у этого «странного странника» ТАКИХ штуковин!..

На ладони переливались всеми цветами радуги несколько камней. Явно — драгоценных. Два из них, синий и зеленый, были огранены, остальные — просто ошлифованы или вовсе не обработаны. Та-ак… Картина Репина «Приплыли бревна к водопаду»…

Находка сия означать могла только одно: где-то неподалеку появился прииск по добыче драгоценных камней. Про который я ничегошеньки не слышал. А такого не может быть: дед уж наверняка сообщил бы, что не вдалеке от нашей родной деревни народ в земле роется. Но он не сообщал, а откуда еще могут быть в одном мешке такие разные необработанные камни? Шлифованные камни — это полуфабрикаты для огранки, а граненые… Кстати, огранка-то фиговая, я это и своим дилетантским взглядом вижу. Небось, на прииске и огранили, на пробу, так сказать… СТОП! СТОП!!! Какой, к японской маме, прииск?! Какой прииск, если в одном мешке — разноцветные камни? РАЗНОЦВЕТНЫЕ!..

Я в геологии дуб дубом, но одно знаю точно: не могут в одном месте добываться похожие на сапфиры синие камни, напоминающие изумруды зеленые и красные — не то гранаты, не то рубины! Не могут! Такое только в сказках про самоцветные горы бывает! Но даже если бы такой прииск и существовал и о нем бы никто ничего не знал, то уж в любом случае такие камни, самый крупный из которых с мой большой палец, этому клоуну-педику перевозить бы не доверил! Вывод? Правильно: ты, Роман Алексеевич, умом тронулся, вот и чудится тебе невесть что!..

Я сидел и пытался переварить случившееся. Ладно, однако, в своем я уме или в чужом, а идти в деревню все равно надо. Шмотки с голого покойничка я аккуратно уложил в свою сумку. Не поместился только плащ, который я пристроил на манер скатки, да ремень с шикарным тесаком, который я, на всякий пожарный, просто надел поверх своего, как ковбойский оружейный пояс. На нем же остался и кошель, в который я аккуратно сложил камушки. Кстати, там еще оказалась горсть серебряных монеток, от вида которых я расстроился окончательно. Нумизмат я еще хуже, чем геолог, но то, что монет таких не чеканят уже лет пятьсот, понять сумел. Голый труп аккуратно забросал ветками и прикрыл пластами мха, который надрал тут же, с ближайших деревьев. Так, вот вроде и все. Ну что, псих, пошли?..

Через полчаса узкая тропка вывела меня на более или менее широкую дорогу. Солнышко над головой, так что сориентироваться, где запад, а где — восток, труда не составило. Мне — на восток, так что вот туда я и пойду, тем более что дорога как раз туда и ведет. Примерно. Первые двести метров…

Я прошагал двести метров до поворота, потом еще метров пятьсот — до следующего, потом еще поворот, и еще поворот, и еще… Повороты не то чтобы крутые, наоборот: мягко так вписываются в окружающий пейзаж. То холмик обогнут, то дерево здоровенное, то какую-то низинку с лужицей на самом дне. А это что такое?

Следующий поворот не привел никуда. Вернее, куда привел? Прямо за поворотом лежало здоровенное, в добрых полтора-два обхвата дерево, под которым и терялась проказница дорога. М-да… как же через такого монстра перебираться? Вон, сучья толстенные и торчат так часто, что и застрять между ними недолго. Может, обойти?

Ага, обойти! С одной стороны верхушка дерева терялась в густом можжевельнике, продраться через который можно только на танке. С другой стороны дороги стояли такие же лесные великаны, да как плотно! Ну, стало быть, придется перелезать. Я ухватился за торчащий перпендикулярно стволу сук, подтянулся…

Раздался свистящий шорох, потом глухой удар, и прямо перед моим носом выросла стрела. От неожиданности я выпустил сук и плюхнулся задницей на дорогу. И тут же, с тем же самым звуком над моей головой вонзилась еще одна стрела…

И вот откуда только силы берутся у людей в экстремальной ситуации? Я почти одним прыжком перелетел через эту махину под свист еще парочки стрел. Так, Романыч, дело-то очень-очень плохо! Если я до последней секунды думал, что тронулся своим невеликим умишком, то как тогда объяснить вполне реальные стрелы? Подобрав длинную ветку, я пристроил на нее скатанный плащ и стал поднимать. Несколько раз свистнуло, и хороший плащ стал походить на лохмотья. И снова в лесу — тишина. Ну, теперь кто кого перемолчит?..

Где-то сбоку неосторожно хрустнула ветка. Вон ты где, сволочь! Сейчас ты у меня получишь. Я потянулся было к тесаку незадачливого кавалериста-педераста, но передумал и достал из кармана привычную «раскладушку». Тут я и в клинке уверен, да и руке привычней. Бесшумно продвигаясь к краю этого нехилого бревнышка, я выжидал. Чутье и военная выучка подсказывали, что с первым противником я увижусь довольно скоро. В том, что я с ним управлюсь, сомневаться не приходилось. Бывали мы в переделках и похуже…

Вот из-за дерева показалась нога этого идиота-лучника, и я тут же вогнал ему нож прямо в ступню. Чуть не по самую рукоять. Вместо здрасьте.

Мужик взвыл, да так, что даже мне стало не по себе. И тут кто-то за моей спиной что-то произнес на самом настоящем тарабарском языке.

Дальше все произошло на одних рефлексах. Бросив складник в ноге охромевшего лучника, я мгновенно оказался на ногах, спиной к дереву. Хромого пришлось использовать в качестве щита, для уверенности приставив ему к горлу трофейный тесачок. Пленник было завозился, но поняв, что еще чуть-чуть, и он сам перережет себе горло, стал смирным и больше не рыпался.

Передо мной стояли два типа с луками в руках. Луки не олимпийские и не английская «классика», это я как бывший кандидат в мастера спорта мог бы и с закрытыми глазами сказать, но вот стрелы… Хотя тоже не олимпийские, но менее опасными от этого не кажутся. На обеих хищные широкие наконечники, которые, случись что, такую рану нанесут — мало не покажется. Пара таких ран, и кровью изойдешь раньше, чем «ква» сказать успеешь!

Лучники стояли напряженно, но луки до конца не натягивали. Ну, во-первых, потому как долго с натянутым луком не простоишь — стоялка отломится! Усилие натяжения на хорошем луке — килограммов сорок будет, и удерживать такой вес на согнутых пальцах — занятие не для слабонервных. Но совсем отпущенной тетиву тоже нельзя держать — не успеешь стрелу пустить, случись что. Вот и стоят так, что еще немного — и получим мы с моим «защитником» пару хороших гостинцев, чуть не метровой длины. Только они что-то не рвутся нам их слать. Наверное, своего жалеют, если бы он им был не нужен — с такой дистанции продырявили бы нас обоих, навылет. Пат. Значит, пора начинать переговоры.

— Ребята? Вы скажите только, где я нахожусь и как до деревни дойти. Я с вашим другом немного пройду, а потом отпущу. Слово.

Лучники смотрят на меня с выражением, которое было у барана при виде новых ворот. Затем один из них что-то произносит. Судя по всему, он обращается не ко мне, а к своему товарищу. Несколько раз повторяется слово «Рейк», возможно — имя. Хотя с тем же успехом это может означать приказ убить меня, грешного, желание пообедать или просто описание ситуации, в которой мы все оказались.

Один из лучников выдает какую-то фразу в повелительном наклонении, явно обращаясь ко мне. Ну, это я и без переводчика понимаю: приказывает нож бросить и товарища их отпустить. Ага, щаз!

Мотаю головой. Похоже, понял.

— Мужики, мож, миром разойде…

Договорить я не успеваю. На голову мне обрушивается небо, и уже второй раз за сегодня мне выключают свет. Вместе со звуком…

На этот раз сознание возвращалось ко мне куда как медленнее. Поначалу возник неясный шум в ушах, потом какая-то раздвоенная, словно бы размытая картинка в глазах. После нескольких минут нечеловеческих усилий, вызвавших мигрень эффективностью в пару килотонн, мне, наконец, удалось навести взгляд на резкость и вычленить из общего шума отдельные звуки. Я огляделся.

Пребывал я на краю какой-то поляны, прислоненный спиной к здоровенному дереву в положении полулежа. Судя по всему — не привязанный. Разве что руки спутаны за спиной, но так паскудно спутаны, что после трех минут интенсивного шевеления я мог освободить их в любой момент.

Ни сумки, ни шмотника-«сидора» при мне не наблюдалось. Однако «Ролекс» остался на руке, а стоит он, всяко разно, не меньше, чем остальное мое барахлишко. Карманы, если верить ощущениям, тоже не обчищены. Пояс с клинком, который я прихватил у нахального, ныне покойного наездника, разумеется, отсутствовал, но мой собственный ремень мне оставили. Так что если дело дойдет до драки, то его тяжеленная пряжка может сослужить мне добрую службу. А передо мной, на поляне…

На поляне человек двадцать разного возраста и пола, одетые в удивительные одеяния, м-м-м… ну, по-видимому, веселятся. По крайней мере, они очень стараются веселиться. Посередине поляны стоит несколько бочек с чем-то, должно быть — хмельным, исходя из того, с каким восторгом веселящаяся публика черпает из бочонков вожделенный нектар. Рядом с бочками — костер, на котором жарятся туши. Спасибо, что хоть не человечьи! Судя по всему, это представители каких-то парнокопытных: не то овцы, не то козы.

В стороне от гулеванящих пирамидой составлены луки, копья, еще что-то, столь же древнего изобретения и столь же воинственного назначения. Короче, если отбросить всю абсурдность и невероятность происходящего, то я попал в руки шайки разбойников. Блин, да что я вам — девочка Герда?!!

Опа! Один из гуляк прямиком направляется ко мне. Он завернут в мой «собственный» трофейный плащ, а по тому, как он прихрамывает, можно утверждать, что он свел знакомство еще и с моим ножом. Что-то будет…

Хромой доковылял до меня и теперь бесцеремонно разглядывает, уперев руки в боки. Ну, и чего тебе надо, хороший ты мой?..

«Хороший» открывает рот и, обдав меня запахом свежего перегара и гнилых зубов, интересуется: «Гыр гахыр кво тебеюс?» Возможно, он сказал как-то иначе, но я расслышал именно так. Я буквально чувствую, как от такого вопроса у меня вытягивается лицо. Ну и что я ему отвечать должен?..

— Вар хабыр дертико намер ду?

— Меня зовут Роман Гудков.

Теперь морда вытянулась у хромого. Он старательно переваривает услышанное, потом снова что-то спрашивает. Вроде бы убивать не собирается… А, рискну!

Я стряхиваю с себя веревки, вскакиваю на ноги и, с некоторыми вариациями, повторяю ту же пантомиму, которую показывал днем нахальному жокею:

— Я (тычок в грудь) — Ро-ман Гуд-ков! Из (жест рукой за спину) де-рев-ни Лок-те-во! Ло-ок-те-во-о!

Хромец озадаченно чешет в затылке и смотрит куда-то внутрь меня невидящим взглядом. Но внезапно его взгляд проясняется.

— Лоукосцеули! — радостно орет он и энергично кивает. — Лоукосцеули!

Из дальнейшей его тирады можно понять, что он хотя бы имеет представление о том, где находится мое Локтево. Слава богу! Хоть один нормальный попался! А я его еще ножом в ногу и горло прижал. На миг мне становится неудобно: чего ж я хорошего-то мужика? Но я тут же успокаиваю свою растревоженную совесть простым вопросом: а он чего? Чего на меня полез?..

Тем временем мой собеседник вдруг как-то по-особенному приглядывается ко мне, потом неожиданно изумленно икает, приоткрывает рот и, развернувшись, на предельной скорости несется к костру. Чего это он, а?

На поляне поднялся такой ор! Аж уши заложило, впору руками прикрыть… Подбежали все ко мне и, значит, начали тыкать пальцами, шушукаться. Ну, ребята! Цирк вещь для организма полезная. Говорят, что минута смеха жизнь продлевает. Но вроде я вам не клоун. Один из подбежавших, не худой мужичок, одетый в непонятного цвета балахон, тыча в меня крестом, внезапно окатил из бадьи водой. Блин горелый! Чудо, ты — идиот?! Вода ж… она ж холодная и мокрая, дефективный! «Дефективный» напоследок тюкнул меня крестом в лоб и сам осел на землю, изумленно хлопая глазами…

— Лоукосцеули? — недоверчиво спросил один из толпы.

— Да! Локтево! Мужики, может, миром разойдемся и не будем устраивать событие вселенского масштаба? — я поднял руку.

Вот дурак!!! И зачем только это сделал. Я опустил руку очень быстро, но окружившие меня чокнутые упали на пятые точки еще быстрее…

О! Еще одно явление! Из толпы ошалевших лесных психов прямо на меня шагает единственный одетый не в полные обноски мужик. Та-ак, а где это я твою рожу мог видеть?! Мать моя! Да он же — вылитый мой отец!..

Ну, правда, не совсем вылитый. Батя у меня и ростом повыше, и телом погрузнее, и в плечах… Хотя вот как раз в плечах-то папахен, пожалуй, поуже будет. Во, блин, родственничек нашелся! А что? Очень возможно. Дед, говорят, в молодости тот еще ходок был! Вполне мог мне какого-нибудь дядьку на стороне заделать…

Новообретенный родич тем временем раскрывает мне объятия. При этом лицо у него такое, что вот-вот разрыдается! Ладно, ладно, не станем тебя огорчать, старина. Давай обнимемся…

— Керте дире, Робин! Робин! Изд тоттер… Ливен…

Господи! Да он и в самом деле плачет! Ой!

— Заен! — рявкнул вдруг родич.

Он силой разворачивает меня лицом к толпе и повторяет уже потише:

— Заен! Лейбер заен! — Тут голос его крепнет, и он даже не кричит, а исступленно орет: — Майн заен!

Ноги его подкашиваются, и, если бы не я, он бы мешком брякнулся наземь. Я аккуратно поддерживаю его и помогаю сесть. Затем выпрямляюсь и оглядываю всю честную компанию. Лица испуганные, но, пожалуй, не враждебные. Скорее, настороженные. Так, пора закреплять свое положение в местной палате для буйных.

— Заен, заен, — я кладу руку на плечо «родственника», сидящего у моих ног, — Лоукосцеули, заен, Робин…

Восторженный вздох проносится по поляне. Внезапно один из стоящих поближе мужичков осторожно протягивает руку и тычет меня в живот грязным пальцем. Второй экспериментатор аккуратно щупает толстовку.

— Но-но! Грабки прими. Заен, Лоукосцеули, Робин!

Мне в руку что-то тычется. Опускаю глаза. Разбитного вида деваха, которую, если отмыть, причесать и переодеть, можно было бы назвать симпатичной, сует мне мой складник. При этом она смущенно ухмыляется, демонстрируя далеко не полный комплект желтоватых зубов. Убираю нож в карман, и тут же мне протягивают трофейные пояс с тесаком, кошель, рубаху, рюкзак и прочее шмотье. Ну, пояс и сумка-то мне пригодится, а без остального я и обойтись могу. Свободно.

Жестом показываю, что, мол, шмотки и содержимое кошелька можно поделить между страждущими. Поляна взрывается радостными воплями. Охреневший родич встает на ноги и горделиво выпрямляется, опираясь на мое плечо.

— Ду аст мойне заен! — провозглашает он. — Ур Робин!

Мне подают здоровенный металлический бокал, в котором плещется подозрительный напиток из бочки. Не без содрогания пригубляю… Ни фига себе! Вино, да еще какое! Башка на отруб — баксов двести за бутылку! Еще хочу!..

К вину в комплекте следует кусок очень горячего, хотя и полусырого мяса. А что — ничего!.. Очень даже — ничего! Мясо — свежайшее, вино — впору английской королеве подавать, вот еще бы…

«Еще бы» организовывается моментально. Рядом со мной оказывается чумазенькая, но вполне себе симпатичная девчоночка. Одета она, правда, не из бутика, а скорее с городской свалки, но если я еще выпью, так и…

— Робин, айзен дестер червив!

О, и родственник рядышком! Выпить вместе? Давай! И еще раз — давай! И еще…

Интересно, я вообще могу вне Москвы приходить в себя БЕЗ головной боли?! Башка гудит словно набатный колокол. Разлепляю глаза. Да уж. «О, поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» Судя по всему, заснули на поляне там, где сморило. Здорово. А что за сопение? Здрассьте.

Рядом со мной уютно угнездилась давешняя чумазенькая малышка. Изо всей одежды на ней мое серебряное кольцо с черепушкой, которое она нацепила на грязный шнурок и повесила на шею. Ой, что же это вчера было?..

— Заен хах дер ампт!

«Родственник»? Постойте, а ведь… слушай-ка, Романыч, а «заен» — это, случайно, не «сын»?..

— Патер… в смысле, фазер?

— Фаздер! — радостно сообщает «родственник». И на всякий случай поясняет, тыча в меня рукой: — Юр фаздер!

Приехали. Возвращение блудного сына. А как же дед с бабкой?..

Я как ошпаренный вскочил со своей лежанки и подошел к «бате». Так. Вспоминаем английский. Хотя какого черта:

— Ар ю май фаздер? — уставился на него. — Не, ну вообще-то похож! Но мой отец уже… того. А ты какого?.. Тебя вообще как зовут?.. Тьфу ты! Вот из ёр нейм?

Старик округлил глаза, похлопал меня по плечу и… ай, зараза! «Папаша», нимало не сумняшеся, переслал мне такого «леща», что аж зубы лязгнули и в ушах зазвенело! Ты чего подзатыльники ставишь, отче?

— Мйэрии намезн Джильберт Хэб! — гудит седовласый бородач укоризненно. — Заен фаздер но ревериниг!

Ага. Джильберт Хэб, значит. Что-то знакомо мне это имечко…

Тем временем «папаша» вознамерился отвесить мне второй раз, но я вовремя ухожу с линии удара. Нет, Хэба этого понять можно: сынок потерянный сыскался, а батькиного прозвания не помнит! Обормот, что и говорить!..

Старый тем временем снова подходит ко мне. Вроде с мирными намерениями… Млять! Ухо, ухо, ухо!!! Он хватает меня за ухо, не слишком больно, но достаточно цепко. В принципе, вывернуться — не вопрос, но… Как-то нет у меня желания калечить этого здорового придурка только за то, что он «опознал» во мне своего потерянного, а возможно, и покойного сына. Вот я бы так нашел своего отпрыска — тоже б, небось, сбрендил?..

Тем временем Хэб быстро перетащил меня в центр поляны, гаркнул что-то повелительное — и здрассьте вам! Вмиг у меня в руках оказались лук и колчан со стрелами. На противоположном конце поляны двое мужичков деловито устанавливают мишень. Пугало. Похоже, что старик хочет узнать, хорошо ли я стреляю. Ну ладно. Не знаю, как там стрелял потерянный «заен», но я как-никак — кандидат в мастера спорта. Вот только маленькая деталька: из такой, с позволения сказать, «классики» я стрелять не собираюсь. Олимпийский лук тоже не подарок, но из деревяшки?.. Ни за что!

Жестом и щелканьем пальцев я привлек внимание ближайшего ко мне индивида:

— Любезный? Да я к тебе, к тебе, не верти тыквой, не ровен час — оторвется! — Мой палец уперся в грудь тупо глядящего на меня звероподобного молодчика. — Твоя бежать туда и принес мой рюкзак. Ран, ран! Шнель, шнель!

Звероподобный несколько секунд соображает, что это он сейчас услышал, а затем отправляется в указанном направлении и через пару минут приволакивает мои вещи! Все. Умница. Спасибо, что не притаранил дерево, под которым они были сложены.

Ну, вот и мой «идеальный убийца». На левую руку я надел крагу и наручный колчан, на правую кисть — релиз[31]. Так-с, кто тут хотел проверить, как я стреляю?

При виде моего оружия собравшийся вокруг народец ахнул и попятился. Сперва я не сообразил, что к чему, но когда сообразил… Короче, то, что у меня в руках, у незнакомых с творениями современных производителей спортивных и охотничьих товаров может вызвать любые ассоциации. Кроме правильных. Нет, в самом деле: если эти скорбные на голову таежнички лук представляют себе исключительно как обычную гнутую деревяху, то то, что я сейчас собираюсь натягивать: корявое, дырявое, с роликами на концах и хитрым переплетением тонких шнуров вместо привычной одинарной тетивы — все это может показаться им чем угодно! Ребром неизвестной рыбы, продуктом внеземной цивилизации, жезлом для черной магии — чем угодно, только не луком.

Все это было написано крупным плакатным шрифтом на лбах обалделых лесовиков. Невозмутимым остался только мой «родственничек». То ли он так сильно любил сына, то ли он — флегматик по натуре, только ни малейшего намека на гримасу я у него не увидел. Стоит себе с каменным лицом и знаки мне делает.

— Нарентиг, — сообщил «отец» и для верности ткнул себе в лоб.

Ну, голова так голова. Расстояние тут детское: метров двадцать пять, не больше. Я поднял лук, натянул тетиву, прицелился… Отпустил спуск. Бац! Тут же, не медля, выдернул из колчана вторую стрелу. Бац! И нате вам на закуску. Бац!

Стрелы вошли, как я и хотел: равнобедренным треугольником с тупым углом при вершине. Две нижние пробили насквозь глаза манекена. Если бы у него были глаза. А третья влепилась точно в середину лба. Лоботомия[32], если бы, вдобавок к глазам, у него были бы мозги…

Толпа орала так, что с окрестных деревьев сыпались листья. Правда, сквозь ликование и радость прослеживались какие-то подозрительные нотки, но я не придал им значения. В конце концов, кто здесь возвратившийся блудный сын? Молчать, духи! Я вас научу родину любить!..

— Ровирерт! Ровирерт! — остановил общее ликование и радость отца один низенький мужичок, без правой руки. Ну не совсем без руки, но вместо кисти у него — безобразная культя, замотанная каким-то подозрительным тряпьем… Он подошел, пошептался о чем-то с «папашей» и вытащил из-за пазухи… яблоко?!! Эй! Вы чего! Старики, не дурите! Фаздер! Ты на хрена перед чучелкой мостишься?!!

— Фаздер, а ну ком цу мир сюда, млять!

Но Хэб беззаботно машет рукой, а какой-то паренек показывает мне жестом, что, мол, не тяни — стреляй.

Вы чо, с ума все посходили?!! А если тот выстрел… случайность это, случайность!

— Ноу, нет, нихт, найн! — ору я на всю поляну и смотрю на «папашу». Тот только подмигивает мне и устанавливает яблоко у себя на башке. — Может, не надо, мужики? А?

Но, обведя взглядом «одухотворенные» рожи лесных выпивох, я понял, что «надо». Натягиваю тетиву. Ну, «батя», прости, если что.

Очевидно, Хэб, точно высокочувствительный приемник, уловил этот сигнал и прикрыл глаза. Я выстрелил и… зажмурился. Теперь можно ждать чего угодно! Хоть смерти, хоть расстрела…

Дружный рев сообщил мне, что расстрел откладывается на неопределенное время. Озираюсь. Все вокруг ликуют и скачут, как обкурившиеся козлы. Мужик в балахоне подбежал ко мне и, лопоча что-то, полез целоваться. Судя по реакции, именно он был тренером у потерянного сыночка. Мне притащили какой-то подозрительный наряд зеленого шелка. Да-а. Если я его надену, то буду ни дать ни взять — волнистый попугайчик! А вот это уже интереснее: отдельно лежит пучок стрел с разнообразными наконечниками. Это надо посмотреть…

Но посмотреть не удается. Сияя восторженными глазками, ко мне прижимается та самая, чумазенькая, со шнурком, на котором висит моя печатка. Она шепчет что-то на своем тарабарском, но смысл ее слов для меня ясен и без перевода…

Вот уже две недели, как я вживаюсь в эту свою новую реальность. Кое-что начало проясняться, хотя до полной ясности кар тины — как до Китая раком.

Похоже, что до Локтево я не доберусь никогда. По крайней мере — в обозримом будущем. То ли проклятая молния отправила меня в другой мир, то ли я вообще умер и теперь живу на том свете — не знаю! И не хочу знать. Какая разница, если выживать надо здесь. А «надо» — это волшебное слово. Во всяком случае, так утверждал наш ротный, а я ему верю. Хороший мужик. Был…

Здесь абсолютный феодализм, жуткий и страшный, как из учебника истории для шестого класса[33]. Вот, к примеру, та самая рыженькая, Альгейда, которой приглянулся мой жуткий перстенек, — одна из всей семьи и уцелела. Ее отца повесили воины какого-то тана или дана, я точно не разобрал, за то, что бедолага не сумел заплатить им дань. Ее матери запросто распороли живот копьем, да так и бросили в хижине, метнув на соломенную кровлю пару факелов. Должно быть, бросили еще живую, потому что Альгейда, которую воины в это время увлеченно насиловали, слышала, как из горящей хижины доносились стоны. Братишку увели, и Альгейда думает, что, скорее всего, паренька кому-нибудь продали. Сама же девчонка — ей всего-то пятнадцать! — уцелела лишь потому, что потеряла сознание, и ратники, сочтя ее мертвой, не стали добивать. Вот такие «милые» здесь обычаи.

Впрочем, история с Альгейдой — самая обычная. Вон, подружка моего «папаши», Мариона, чуть не рехнулась, когда всадник-феодал у нее на глазах стоптал конем ее трехлетнего сынишку. Два года не разговаривала, только плакала. Потом постепенно пришла в себя, но и сейчас, если при ней сказать «Эрг» — так сына звали, истерика начинается.

«Тренера» моего, Ольстина, пороли кнутом, а потом отрубили правую руку за то, что он ткнул вилами оленя, забредшего на его поле. Должны были повесить, но тан или дан был «справедлив»: раз не специально на оленя охотился — пусть живет. Когда Ольстин очнулся, детей на дворе не было, а жена лежала мертвой. Догадайтесь-ка, что она испытала перед смертью, если стражников было десятка четыре?

В общем, народишко тут замордован по самое, по ой-ой-ой! И те, которые не выдержали прелестей мирной жизни, подались в лес. В народные мстители. В партизаны. А «батяня» мой, Джильберт Хэб — их предводитель. Так что я, значит, его правая рука, лучший стрелок отряда, лучший воин отряда и — до кучи — его сын по имени Робер. Или Робин, это уж как кому больше нравится. Правда, тут есть одна закавыка: с полгода назад меня при всем честном народе повесили в деревушке Лоукслей. Так что некоторые в нашем отряде-банде и по сей день косятся на меня с подозрением. Правда, не только потому, что «воскрес из мертвых». Внешний вид моего Bear Attack добавляет всем «спокойствия и умиротворения». Несколько раз я замечал, что его пытаются крестить и всякое такое. Но Джильберта Хэба это не волнует: он истово верует в чудеса. И Альгейду не волнует: ей все равно, откуда я взялся, кому что пообещал за лук, лишь бы стражникам мстить мог. А она меня за это может отблагодарить. Как может…

С языком у меня еще проблемы, но с пятого на десятое я уже разбираю, что мне говорят. Язык у них какой-то сложный: вроде что-то от английского есть, но вроде и немецкий. И латынь, кажись, до кучи. Или еще какой: я в языкознании как-то не специалист. Зато вот что пригодилось, то пригодилось: лучник я здесь и впрямь — первоклассный. А еще и лук мне достался отменный. До такого они тут еще лет восемьсот доходить будут. Правда, одно плохо: стрелы тут не слишком хорошо центрованы. Из классики ими стрелять можно, а вот из моего блочника они так летят, что самому страшно становится. А вдруг одной из этих кривых дур придет фантазия сделать мертвую петлю и садануть меня в затылок? Гарантий никаких…

Чтобы уж совсем не запугать местных жителей до состояния полной невменяемости, я разжился и обычным луком. Тоже очень хорошим, а по меркам здешних — просто волшебным…

Не прошло и трех дней моего пребывания в отряде-банде, как папаша Хэб решил устроить вылазку на большую дорогу в плане поискать, чего пожрать, чего выпить и чем прибарахлиться. И мы отправились к уже известному мне месту засады у поваленного дерева.

Ждать пришлось долго и нудно. Целых два дня мы сидели в засаде, жевали сушеное мясо и кормили комаров. На дороге ничего не происходило. И ничего не проходило, в смысле — никого. Кроме крестьян, которых грабить было не просто неудобно, а еще и бессмысленно: чего у этих бедолаг взять можно, когда у них самих ничего нет?

Но оказалось, что взять с них кое-что все же можно. На третий день к нашей засаде примчался, точно наскипидаренный, паренек в какой-то рваной тунике и захлебываясь протараторил, что к нам движется обоз с благородным воином во главе и десятком воинов в качестве охраны. Я, конечно, ни фига не понял, да спасибо папаша Хэб перевел. И мы стали готовить горячую встречу.

После батиного перевода я ожидал увидеть кого-то вроде рыцаря в блестящих доспехах и красивых перьях, но вместо этого на нас выехал мужик в длинном, до колен, черном вязаном свитере. Весьма бомжовистого вида. И только когда от этого «свитера» отскочила стрела, я сообразил, что это — кольчуга.

Воинов, кроме рыцаря, оказалось всего шестеро: двое конных и четверо пеших. Должно быть, мальчишка считать не умел, и все, что больше пяти, для него было десять. После первой же стрелы пехотинцы выставили вперед мечи, прикрылись щитами и встали вкруг возле своего командира. А вот всадники…

Тот, что был одет в такой же «свитер», развернул коня и, не говоря дурного слова, дал деру. А второй, очень напоминавший внешне азербайджанца Рафика, державшего свою палатку рядом с моим домом, вытащил лук и…

Не успел я сказать «мама», как рядом со мной дурным голосом завопил здоровенный детина с глуповатым добродушным лицом и странным именем Клем. В правом плече у него торчала стрела. А рядом катался по земле и вопил еще один наш боец — Уил. Ему стрела пробила бедро, и теперь он больше всего походил на персонажа Евстигнеева из старой комедии, который ногой свалил колонну Казанского собора.

Подняв глаза, я увидел, что «Рафик» крутится на своем коне посреди дороги. На тетиву уже наложена стрела, и он явно выбирает следующую мишень. Ну, коли так, я тебе сейчас устрою чемпионат по полевой стрельбе[34].

Броском я вылетел на дорогу и сразу же откатился в сторону. Вовремя! В землю воткнулась стрела, и тут же, почти достав меня, — вторая. Вот гад! Как это он так быстро перезарядился?! Ну, да теперь мой черед…

Никогда не пробовали выстрелить из лука в положении сидя? Нет? Напрасно. Очень забавные ощущения. Особенно когда лук держишь криво, тетиву тянешь куда-то к подбородку, а рука пытается сложиться под немыслимым углом и зацепиться за ухо.

Однако натянуть лук я все же сумел. И попасть — тоже. Правда, не совсем туда, куда целился. А вернее, совсем не туда…

От удара пущенной только что не в упор тяжеленной стальной стрелы мужика в «свитере» из седла точно ветром сдуло. Это отвлекло моего основного оппонента, который тут же завертел башкой в поисках сгинувшего командира. Правда, через пару секунд он опомнился, но именно эта пара секунд и стала для него роковой. Я успел подскочить к нему и со всей силы ткнул тесаком в живот.

Исходя из того, что мне рассказывали о противнике «соратники по борьбе», я ожидал сопротивления доспехов: кольчуги там и прочего железа. Поэтому и бил без ума, от души. И в результате ткнулся этому уроду чуть только что не в промежность лицом. Никакой защиты на нем не оказалось: так, толстая кожаная жилетка на завязочках. Ну, ладно, будем считать это «прощальной лаской»: наслаждайся, последователь пророка, которому я ударом клинка не только кишки выпустил, а еще и позвоночник перешиб! Неча было, понимаешь, стрелами моих друзей тыкать!..

Тем временем папаша Хэб отоварил рухнувшего командира дубиной по балде, а из лесу высыпало еще человек десять наших, которые тут же взяли на прицел пехотинцев. Те, здраво оценив раскладку сил, побросали оружие.

Оставив папашу разбираться с пленными и позволив нашим шумной оравой мародерствовать на трупе рыцаря, я занялся трофеями со «своего» покойничка. И сразу же понял, что не прогадал. Ну что там могло быть у рыцаря? Меч хреновой стали, кольчуга, которая мне мала размера на два, амулеты какие-нибудь? Нет, ну, конечно, имелся кошель, с кучей серебряных, а то и золотых монет. Вот только я до сих пор не видал в нашем зеленом массиве хоть одного, самого завалящего ларька, не говоря уже о супермаркете. Так на хрена, спрашивается, нам тут деньги?

А на моем «Рафике» имелись чудо что за трофеи. Во-первых, лук. Не та примитивная лакированная деревяшка, которую мне пытались всучить под руководством Ольстина, а настоящий сложносоставной, с роговыми накладками, обтянутый лайкой. Если бы этот лук дать подержать моему первому тренеру, Оскару Петровичу, отобрать его можно было бы только вместе с жизнью!

Я пробую это чудо на усилие. Здорово! Килограмм пятьдесят вначале, а дальше он «мягчает», и натянутый можно уже и так подержать. А стрелы?.. Обалдеть! У этого проходимца был полный набор! И бронебойные, и полубронебойные, и охотничьи, и срезни!.. И даже парочка — со свистульками…

Кроме пленившего меня лука, мне еще достались: кривой кинжал с перламутровой ручкой, симпатичный ятаган отменного изготовления и, к моему колоссальному изумлению, ФЛЯГА ВОДКИ![35] Вот те, бабушка, и Магометовы заповеди! А еще выпендриваются: да мы, да не пьем, да нам Пророк запретил, а вы, русские — алкашня! А водочку-то для растирания возил, что ли?

Додумать я не успел, потому что папенька Джильберт вдруг заторопился и потребовал, чтобы все быстро-быстро уходили в лес. Он подошел ко мне и теперь трясет за плечо, старательно показывая жестами, что уходить надо в хорошем темпе, а то… Вот что «то», я понять не могу, но папочке, надо полагать, виднее. Сграбастав свою добычу в охапку, я собираюсь делать ноги вместе со всеми.

Та-ак, это еще что? Папа Хэб старательно выдирает у меня из рук мой лук. Да не дам — самому нужен! О господи!

Похоже, что пожилой атаман сбрендил на почве неумеренных возлияний и непосильной мозговой нагрузки. Частично словами, частично жестами он поясняет мне, что лук этот — замечательный композитный лук, обтянутый лайкой, — полное барахло и что моя жизнь намного важнее, чем эта никчемная деревяшка!

Второе утверждение не вызывает во мне внутренних противоречий, но первое… Да иди ты лесом в… Караганду, знаток недоделанный! Понимал бы чего!..

Мои попытки перевести эту речь с русского на понятный папе Хэбу были прерваны конским топотом. Судя по тому, как исказилась физиономия старого разбойника, я понял, что это ж-ж-ж — неспроста и что это явно кто-то торопится по наши души.

По наши души торопился отряд из восьми верховых. Все в кольчугах с капюшонами, со здоровенными щитами и длиннющими копьями. Увидев нас, они не заорали радостно, как поступили бы вахлаки вроде нашей банды, а прямо на скаку перестроились в две шеренги и, опустив копья, газанули к нам.

Папаша Хэб взвизгнул подраненным зайцем и чесанул в лес. В принципе, это логично: в лесу могут и не поймать. Не больно-то наездник в лесу развернется. Но мне вдруг стало жутко обидно: чего ж так сразу удирать-то? До противника еще метров пятьдесят, так что…

Первую стрелу из своего «идеального убийцы» я закатал ровнехонько под обрез капюшона ближайшему врагу — рослому широкоплечему бородатому мужичине, лет под сорок. Он молча рухнул под копыта второй шеренги, а я выдернул наугад из колчана вторую стрелу и пустил ее в следующего, целясь уже не во всадника, а в коня.

Эффект превзошел самые смелые ожидания. Я удивительно удачно выдернул из колчана стрелу с широченным, сантиметров в восемь, наконечником-срезнем, которая и угодила скакуну в шею, парой сантиметров выше груди. Конь буквально взвыл от боли, взметнулся на дыбы, выбрасывая своего наездника, и тут же рухнул на бок поперек дороги. Через него кувыркнулись еще два коня. Остальным всадникам удалось удержать свои транспортные средства в вертикальном положении. При этом скорость была сброшена почти до нуля, и атака захлебнулась сама собой.

Впрочем, мое положение нельзя было назвать особо завидным. Я еще только вытаскивал новую стрелу, а ко мне уже, прихрамывая, несся тот самый урод, который только что шлифовал задом дорожное покрытие. На бегу он вытащил довольно-таки длинный меч, которым теперь и размахивал, обозначая намерение нашинковать меня в капусту. И самым гадостным было то, что я четко понимал: достать стрелу я уже не успею. Сейчас меня будут убивать…

В воздухе что-то промелькнуло и с глухим стуком наподдало моего несостоявшегося убивца по кумполу. Он, как и полагается всякому нормальному человеку после встречи его головы с тяжелым тупым предметом, двигающимся на приличной скорости, сразу потерял интерес ко всему происходящему и улегся на отдых. Так что вытащенную стрелу я посадил прямо в разинутый рот одному из двоих уцелевших всадников и только тогда оглянулся, чтобы посмотреть: кто это меня так выручил?

Да это папа Хэб вернулся. Видимо, решив, что он не готов потерять сына второй раз, наш бравый атаман воротился на поле боя, броском дубины нокаутировал моего киллера и теперь активно принимал участие в потасовке, увлеченно отмахиваясь мечом от наседавшего на него деятеля в кольчуге. Ну, держись, папаша. Сейчас я его…

Расстояние в двадцать метров для Bear Attack — детская забава. Я выбрал стрелу с бронебойным наконечником и аккуратно вогнал ее противнику Джильберта под мышку. Похоже, что вовремя, а то папа явно проигрывал поединок.

Потеряв пятьдесят процентов личного состава, вооруженные до зубов рыцари, или кто они там, смело бросились наутек. Преследовать мы их не стали: как-то неудобно гоняться вдвоем за четверыми. Но по возвращении папаша Хэб устроил остальным дичайший разнос на тему: какого… и какого… вы… дети… и ваши мамы… бросили своего любимого предводителя и его сына на растерзание…….. врагам? А что с вами……. было бы, если бы любимый предводитель и его сын пали смертью храбрых в….. неравной……. совсем неравной……. битве? Соратники по борьбе смотрелись бледно и изредка отвечали в том смысле, что вот гадами будут, если еще хоть раз…

Как бы там ни было, а крещение кровью я выдержал с честью. И теперь чувствую себя в лесу относительно спокойно. Ну, конечно, не очень спокойно. И очень относительно…

Дело в том, что почти все местные, включая половину наших ухорезов, свято убеждены: сын Джильберта Хэба продал свою душу дьяволу. Потому и жив остался после близкого знакомства с виселицей. А вдобавок к жизни дьявол пожертвовал своему новому адепту свое ребро, из которого тот и смастерил себе лук. И теперь он, то есть я, никогда не промахиваюсь и вообще ничего не боюсь, но вот однажды наступит день расплаты, и дьявол лично уволочет меня в ад. А уж там мне все припомнят.

Эту историю со всеми животрепещущими подробностями поведала мне одной из ночей рыжая Альгейда, прибавив от себя, что она об этом сразу догадалась, по перстню. Перстенек был и в самом деле странноватый для здешних мест: литая серебряная «гайка» изрядных габаритов с пиратским символом. Череп да кости. Плюс чернение в нужных местах. Подарил мне ее один классный мужик в Бендерах, с тех пор я его и не снимал. А вот теперь Альгейда использует его в качестве талисмана. Кое-как она растолковала мне, что когда дьявол придет за мной, она покажет ему перстень, возьмет мой лук, прикинется мной и пойдет в ад, а я останусь здесь и буду продолжать убивать гадов…

Услыхав такое признание, я с трудом удержался от смеха, а потом мысленно поблагодарил здешние темные ночи и прижал наивную и трогательную малышку к себе. Ведь она все говорит искренне. Бедная девочка! Как же надо ненавидеть, чтобы даже ада не бояться?! На все согласна, лишь бы этим было похуже! Ну, гадье, доведшее пацанку до такого, держитесь. Я вам устрою похохотать на тему «Робин Гуд и молодцы из зеленого леса», «Песнь о Гайавате» и романы Фенимора Купера. Вы у меня еще попляшете!..

Выражаясь высоким штилем: «Неладно что-то в Датском королевстве». А по-простому и не очень выражаясь: задолбал меня бардак в разбойничьем лагере! Задолбал, задолбал и еще раз задолбал!!!

Не далее как сегодняшним утром, я, выпутавшись из объятий сна и рыжей Альгейды, отправился в кусты… э-э-э… на утренний променад. Вообще-то я очень спешил, сгорая от желания совершить его побыстрее, но то, что я увидел, заставило меня забыть обо всем, в том числе и о цели посещения кустов.

Наш часовой, бывший мельник, а ныне вольный бродяга Скателок, безмятежно дрых, уютно примостившись у корней громадного дуба. Он устроил голову на тетиву лука, который крепко упер в землю. Чтобы лоб не резала тетива, Скателок опустил пониже свой капюшон и подложил до кучи оперенья пяти стрел. С комфортом устроился, сука!

В один момент у меня в башке промелькнула история гибели моего клона-предшественника — настоящего Робера. Недавно мне ее поведали в десятке различных вариантов, и, сравнив услышанное, я смог докопаться до сути.

Наши партизаны, страшно вращая глазами и раздувая щеки, повествовали о жуткой битве, в которой они совершали чудеса храбрости, валили врагов пачками, возили трупы тачками и тому подобную лабудень. А все было просто и незатейливо как народная узбекская песня. Хындыр-мындыр-лапупындыр, мля! Отряд после очередного «геройского дела» — нечто вроде налета на купеческий караван — перепился до состояния полного изумления. Разумеется, ни о каких постах и караулах и речи не шло. Полумертвый от количества выпитого папа Хэб, прежде чем вырубиться окончательно, успел вроде ткнуть пальцем в парочку «махновцев» и даже буркнул им что-то, типа: «Ты и ты — в караул!», но кого б это трогало?! В результате, когда на поляну с топотом и свистом вылетел отряд карателей из ближайшего манора (Ума не приложу: что это за штука — «манор»?), в нашем отряде не было ни одного не то что готового к бою человека, а бодрствующего-то никого не было!

Короче, их должны были повязать тепленькими, и обязательно повязали бы, но тут в игру вмешался Робер. То ли ему не пошло впрок количество выпитого, то ли он съел что-то не то, но в момент лихого налета карателей он мирно блевал в кустах. Откуда и наблюдал все разворачивающееся перед ним действо. Оценив масштаб поражения, он, отдадим должное его храбрости, не сдернул в безопасном направлении, а дотянулся до лука с колчаном и попытался переломить ход матча в пользу команды хозяев.

Первой же стрелой он вывел из строя какого-то местного крутого бойца, второй — чуть не отправил на тот свет представителя местной власти. Прибывшим тут же стало не до пьяных партизан, и они занялись сынишкой папаши Хэба вплотную. После получасовой перестрелки и получасовой же беготни по лесу Робер был захвачен живым, хотя и несколько помятым.

Только после этого каратели вспомнили, зачем, собственно, они явились в лес. Но на поляне их уже никто не ждал: партизанская пьянь расползлась по щелям, как тараканы, и найти их не представлялось возможным. Операция по ликвидации отряда «зеленых братьев» была с блеском провалена, и карателям не оставалось ничего другого, как удовольствоваться единственным пленным. Парня с помпой доставили в ближайший город с удивительным названием Нутыхам. Не уверен, что это — правильное название, но в произношении папаши Хэба и его сподвижников оно звучит именно так. В Нутыхаме бедолагу здорово пытали, судили, а потом отвезли в родную деревушку и повесили при всем честном народе.

Так вот, я уверен, что если бы у разбойничков была организована хоть какая караульная служба, этого бы не случилось. Не зря говорят: praemonitus praemunitus — предупрежден, значит, вооружен. Так что, покумекав, я попытался организовать систему караульных постов и постов раннего оповещения. И что? ЧТО?!! Один из наших караульных дрыхнет, словно и не ему доверены наши драгоценные жизни. Ну, держись…

Я аккуратно вырезал хороший толстый, но гибкий прут и тихонечко подкрался к Скателоку. Вжик! Шлеп!

Отставной мельник взвыл так, словно я попытался приготовить яичницу-глазунью из его бесценного хозяйства. Он вскочил на ноги и тут же получил второй шлепок, на сей раз по той части тела, которая предназначена для этого самой природой. И еще парочку по чему попало — вдогон…

Та-ак?.. Эт-то что такое?! Это он чего вознамерился, на своего любимого командира — с кулаками?!! Ну, дух, вешайся! Сейчас тебе воочию явится число «пи», здесь и сейчас!

Скателок размахивается своим немалым кулачищем, словно пытается прихватить с неба облако. М-да, вот не учили тебя толковой рукопашке. Ну, да ничего: сейчас я тебя поколочу, а потом займусь твоим образованием. Когда оклемаешься…

Пока Скателок замахивался, я вполне грамотно поднырнул ему под руку. Он ухнул через меня, словно сноп. Первый раз я поддал ему в ребра еще в полете, остальные два удара достались уже лежащему тулову. Ну-с, будем продолжать?..

Будем? ОК. Вот тебе, Скателок, по размножательному органу, а вот тебе — по почкам, чтоб не спешил разгибаться. Еще будем на командира ручонками махать?

Не будем? Молодец, понял, чем это может закончить… О-оп! Я еле успеваю пригнуться, как карающая длань папаши Хэба проносится в паре сэ-мэ над моим затылком:

— Фаздер! Папахен, ёр мазер за это самое! Хрен ли фоуст махайтен? Зис гад слипнул на посту, ферштеен? Гадом буду, за такое — ун трибуналлен и в штрафной батальонер!

Пораженный моим вдохновенным спичем, папаша Хэб замирает. Он со страшной силой пытается понять: что это я такое изрек? Даже мне слышно, как гудят трансформаторы в его мозгах, как скрежещут заржавленные шестеренки и дребезжат шарики с роликами. Наконец он принимает важную позу и сурово изрекает:

— Нихт фойтер бетвайн ас, Робер. Зу, — он тычет в Скателока, который наконец сумел разогнуться и теперь ощупывает себя, силясь определить: все ли у него цело или я все-таки что-то оторвал? — Зу, свайн, дер фейндир, ком нак Ольстейн. Нау!

Ну, если и не все понятно по тексту, то по смыслу ясно: отец-командир дает втык за драку между своими. Хотя, если судить по приказу отправиться к однорукому Ольстейну — свою выволочку за сон на посту Скателок все же получит. В виде раз-два по морде и краткого нравоучительного спича. Однако маловато будет!

— Фаздер! Тут дело такое: унд слипен на посту — всем нам каюк! Финиш, амба, кранты! Ну вот же ж, дубье: хи слипен, а тут шиндец подкрадется незаметно, на сорока восьми ногах, и ол кил на х…! Нельзя спать на посту! Верботен! За такое — наряды вне очереди, три штуки минимум!

Папаша Хэб прислушивается к моим словам, потом похлопывает меня по плечу: чего, мол, кипешуешь? Стоит ли обращать внимание на такие мелочи? Да, японский бог! Стоит, еще как стоит!..

За завтраком, состоявшим, как всегда, из жареной оленины и сухарей, я снова насел на папашу в смысле укрепления дисциплины и повышения боевой подготовки. Поначалу старик упирался и отнекивался, но я вцепился в него, как клещ в собачье ухо, и к обеду — сухари и оленина! — мне удалось вырвать из папашки принципиальное согласие. После обеда он собрал всю шайку и, охарактеризовав создавшееся положение дел в гарнизоне как полный бардак, довел до сведения всех присутствующих, что со следующего дня все поступают в мое распоряжение, с целью повышения боевой и политической.

К моему несказанному изумлению, бандформирование встретило это заявление радостным ревом и приветственными выкликами. Первый раз вижу бойцов, которые, безо всякого приказа, в ответ на сообщение об увеличении и ужесточении нагрузок, вопят «Слава!», «Нех жие!», «Решения батьки Хэба — в жизнь!». Ну, ладно, я ж тоже не изверг какой: на первый раз буду помягче…

Следующим утром я минут десять убил на то, чтобы разбудить наших воинов, и еще минут тридцать втолковывал им, что они сейчас будут делать. Оказалось, что вчерашние радостные вопли были следствием простого непонимания. Простые души решили, что я, как прислужник дьявола, просто заколдую их, и они сразу станут великими лучниками, непобедимыми рукопашниками, чуткими сторожами и воинами-отличниками. Ага, щаз!

— Ну, так, духи! Вешайтесь — дембель отменили! Ин цвай шеренгерин становись… дер!

После пары пинков и зуботычин золоторотцы построились в две неровные шеренги.

— Ол райт. Нау, айн шеренгирен — ком цу мир! Цвай шеренга — на месте станд! Айн шеренга — упор лежа принять! Ду как я! Эз ми, я сказал, уроды!

Первая шеренга начинает отжиматься на счет. Первые сдохли уже на пятом разе, самый крутой, подбитый не так давно стрелой Клем, сумел «накачать» двадцать четыре. Та-ак, теперь вторая…

Во второй шеренге дела обстояли еще хуже. Никто не выдержал даже двух десятков. Ну что, духи? Мастер-класс показать?

— Фаздер! Фаздер! Ком цу мир и сит даун мне на спину. Ну, как мешок на спину. Сит мне на бэк, говорю!

Папаша, смущенно ухмыляясь, усаживается мне на плечи. И-раз! И-раз! И-раз!..

Накачав тридцать раз, я спихиваю папашу и подзываю Альгейду. С ней накачиваю еще десять. Ну что, душары? Видали, чего командир могет? Вот, и вы у меня так же смогете!..

После того как вся банда сделала восемь кругов по поляне, сопровождая бег оханьем, стонами и проклятьями — догадайтесь, в чей адрес? — я понял, что на сегодня я их больше физподготовкой заниматься не заставлю. А если заставлю, то уже к вечеру численность банды значительно уменьшится. И даже не из-за дезертирства — помрут, доходяги! Только сразу нагрузку снимать нельзя, это я по собственной армейской службе помню. Ну-с, тогда так:

— Ты, ты и вот ты! А ну, станд ап, ер мутер за лег! Значит, так: ты — старший! Коммандер. Ефрейтор. Быстренько шнель к папашке Хэбу, получишь у него три, — я показываю для верности пальцами, — три топора. Не два, не четыре, а три, въехал? Чурка нерусская!

Свежеиспеченный «ефрейтор» отправился по указанному адресу и вскоре притаранил три топора. Боевых. A-а, по фигу! Кто сказал, что алебардой нельзя дрова рубить? «Топорники» были тут же отправлены в лес, рубить деревья. Средней толщины и не очень длинные прямые стволики. Все это я растолковал молодцам, которые сделали вид, что поняли, какие размеры и какое количество я от них требую. Ладно. Главное, чтобы нарубили и притащили к поляне, а уж разбираться что к чему от них никто и не требует.

Еще двоим я вручил лопату и какой-то инструмент, напоминающий киркомотыгу, и повел в сторону от поляны — туда, откуда реже всего дует ветер. Эти были озадачены рытьем солдатского сортира траншейного типа. А то я задолбался уже все время под ноги смотреть: как бы не наступить на чей-нибудь подарочек!

Весь оставшийся народ под мой и отцов ор, сопровождаемый пинками, затрещинами и прочим рукоприкладством, принялся деятельно очищать поляну от костей, обломков, обрывков и всего прочего антисанитарного. От общественно полезного труда были освобождены только Ольстейн по причине инвалидности и наши с «батькой» подружки: Альгейда и Мариона, которых, однако, отправили крутить вертел у костра и следить, чтобы мясо не подгорело.

К обеду поляна была приведена в более или менее человеческий вид, уборная — оборудована, а лесорубы притащили из лесу добрых шесть десятков стволиков, которые можно будет использовать.

— Фаздер, ви организайтен трейнинг полигон, — стараясь толковее и жестами объяснить, что будет сделано, начал описывать я.

Хэб только кивал. Думаю, он мало понимает, что такое турник, а уж полоса препятствий и вовсе не для его мозгов. Но самое главное — он не против. А уж все остальное — не так и важно.

Последняя наша стычка, которая, если бы подмога, приведенная против нас из манора (опять этот «манор»! Казарма, что ли?), была бы побольше, допустим, из двадцати человек, стала бы для всех нас последней, наводит меня на печальные размышления. Даже с моим потрясающим луком мои шансы равны нулю. Лошадей я, допустим, перестреляю, а дальше что делать? Всадники там — ребята крепкие. Встанут, отряхнутся, достанут мечи и нашинкуют меня за милу душу. Тут впору пожалеть, что душу я не продавал, а не то потребовал бы у рогатого парня что-нибудь получше лука. Даже такого. «Эсвэдэшку»[36], например, а к ней — ящик патронов, пэбээску[37], «замазки»[38] килограмма три и взрыватели к ней… Мечты, мечты…

Так что, если я собираюсь тут выжить, то придется вводить парням в кровь такую сыворотку, как дисциплина, вкупе с полевым уставом пехоты. А уж за компанию — устав внутренней и караульной службы. Вешайтесь, духи!..

После того как поляна была более или менее очищена, я обошел «спальные места» и, как это принято в армиях более цивилизованных обществ, «проверил тумбочки». М-да… Лучше бы я этого не делал…

Возле спальных мест в живописном беспорядке валялись обноски, объедки, какие-то подозрительные предметы непонятного назначения. Короче говоря, если бы такое увидел обычный ротный старшина — стойкая шизофрения ему была бы гарантирована. Наряды вам, что ли, раздать? На губу бы их всех — да ведь нету ее, губы!

Одного — за ухо на поляну и отжиматься. Второго. Третьего. Да вы чо? Ну, суки, я вас научу сапоги на свежую голову надевать! Вы у меня узнаете, как водку пьянствовать и безобразия нарушать! Не знаете, что должно быть в «тумбочке» бойца? Ну ладно. А сейчас — занятия теорией!

Я рассказывал им о положении в мире, в котором подлые маноры жмут из народа все соки, о тех, кто забивает головы крестьянам байками про бога и сатану, а сам жиреет на этом, о тех, кто торгует, ростовщичествует, короче — обо всех сильных мира сего. А потом перешел к примерам.

Альгейда выступала в роли переводчика, так как за последние дни поднаторела в моем странном языке. Она звонко вещала на всю поляну, что отступать можно лишь по приказу или в случае смерти лидера группы и его заместителя. Что хвататься за мечи, копья и дубины можно только тогда, когда тетиву просто не поспеешь натянуть. Что за нарушение боевого братства — трусость, предательство, дезертирство — будет короткая исповедь и длинная веревка с петлей на конце. И так далее и тому подобное…

Закончил же я следующим:

— Вот что я юр скажу, парни! Сука, ситинг и жратинг в лесу, когда трудовое крестьянство, мля, скоро сдохнирен от зайне подонков фром маноры, — гадство! Смерть немецким оккупантам! Наше дело правое: враг будет разбит, победа будет за нами!

На нашей поляне заканчивается стройка века. Я слабо представляю себе внутреннее устройство замка, но думаю, что чем сложнее я его представлю, тем лучше. Ведь хотят этого лесные разбойнички или нет, а замки им штурмовать придется, и, надо полагать, в самом недалеком времени. Так что, как говорил наш лейтенант, Машу каслом не испортишь. Хотя, правда, он потом всегда добавлял, что все зависит от размеров касла, но тут касло было что надо. Рыцарский замок я представлял себе в основном по фильмам, но даже с учетом пресловутой «голливудской мудрости и исторической достоверности», штукенция была впечатляющая. Высоченные, метров в тридцать-сорок стены, башни — еще выше. Добавьте к этому крутой гарнизон рыл в полста, и получится полный абзац…

Где-то я не то читал, не то слыхал, что попозже эти самые замки только пушками и брали, причем после штурма владельца заставляли срыть стены и башни, дабы впредь неповадно было. Если, конечно, имелось, кого заставлять…

Но так как пушек у меня нет и в ближайшее время не предвидится, то нужно готовиться к штурму по-другому. Можно, например, с помощью шестов забежать наверх, до ближних бойниц, потом влезть внутрь, а уж там… Там — дело техники.

Можно подкопать стену ниже фундамента и взорв… не, это нельзя. Взрывать нечем. Ну, тогда просто подрыть, потом опоры как-нибудь выдрать, и стенка сама обрушится.

Можно отваять какую-нибудь катапульту, или как они там назывались, и садануть по стене здоровенным валуном. Не хватит — повторить, и повторять до тех пор, пока в стене новые ворота не появятся.

Можно… Да ладно, там придумаем, что еще можно. А для начала нужен нормальный отряд, который не разбегается при виде всадников, который умеет стрелять залпами и в рукопашной противнику сразу не сдастся. И подготовить его придется из имеющегося материала, ибо другого все равно нет!

Пятую неделю «страшные лесные разбойники» проходят курс молодого бойца под моим чутким руководством. За это время я согнал с подчиненных лишний жирок, подучил их маненько бою без оружия — простейшим приемам и чуть-чуть — орудовать коротким копьем, которое, если и отличалось от автомата с примкнутым штыком, так только в сторону удобства в драке. И каждый день мои орлы, с упорством свихнувшихся на почве трудоголизма муравьев, строили натуральный армейский учебно-тренировочный городок. И вот, наконец, настал час торжественного открытия первого, если не в мире, то уж в этой стране — точно, специального военно-спортивного тренажера на открытом воздухе.

За две недели были построены: «грязнуха»[39] длиною в двадцать шагов; ров глубиной метра два с половиной и с валом за ним в рост человека; завал из деревьев, длиною в десять шагов; канава с водой шириною метра в четыре, преодолевать которую придется прыжком при помощи шеста или каната. Далее следовали: ограда треугольной формы длиной метра три и высотой метра в два с отверстиями, в которые надо пролезть; ров, через который будут перебегать по бревнам, малозаметные препятствия (силки и спотыкачи) на участке длиною метров десять; надолбы и колья, расставленные на участке длиной шагов двадцать; горка из камней и деревяшек, стенка для преодоления по связанному из трех бревнышек штурмовому мостку. После этого оставалось только перебраться через баррикаду, пробежаться вверх-вниз по наклонным лестницам высотою метра в три, перепрыгнуть через забор в человеческий рост с поднятыми руками, и оставалось совсем чуть-чуть: горизонтальное бревно, канат метров в пять, по которому надо будет перелезть как по канату; «крокодил»[40], стенка с ямой для спрыгивания и подобие частокола, который придется брать штурмом, предварительно вогнав стрелу хоть в одно из чучел наверху.

Вчера я попробовал пройти весь городок сам и понял, что это задачка не для слабонервных. Пройти-то я его прошел, но время у меня было такое, что случись это во времена «учебки» — нарядов бы мне отсыпали по полной! Ну, да ладно: терпенье и труд все перетрут! Будем стараться. Тем более что во всей этой стране со странным названием «Деналагу»[41], кроме меня, ни одного сержанта Советской Армии не предвидится, и наряды моим подопечным раздавать будет некому. Кроме меня, разумеется…

Зато, если все наши бойцы будут подготовлены в этом учебно-тренировочном городке — никакому замку не устоять! Да они ж ворота зубами прогрызут, если предупредить заранее, что за невзятие замка — десять дополнительных кругов по полосе ежедневно! Да что ворота: они и стены прогрызут!

Батька Хэб стоит в обнимку с Марион и пытается постигнуть внутренним взором то, что видит перед собой внешним. Остальные гаврики стоят понурившись: чуют, салаги, что от сержанта пряников дуй хождешься! Итак, приступим к торжественной церемонии…

— Парни! Мой собрать вы тут, чтобы сказать: тяжело в учить — легко в бой! Харе бездельничать! Мышцы накачать быть, драка учить быть, теперь будем учить война!

Язык я уже частично освоил, хотя подозреваю, что звучит он в моем исполнении все еще коряво. Хотя Алька — дал я Альгейде такое ласковое сокращенное имя — так вот Алька утверждает, что теперь меня можно понять и без ее перевода.

— Раньше как бить рыцарь из сволочь манор я учить вас, как это будет делать! Каждый орган, каждый капля кровь, каждый сдох должен уметь ненавидеть врага. И не бояться! Их много, но мы стоять за доброта — а большая доброта, чем вызвать смерть е…ый рыцарь из зае…ый манор, я представить не умеет! Так что начинать учить, чтобы причинять смерть рыцарь, легко и не принуждая. Мой умеет, ваш — научится!

Ну, все ясно. Радостных воплей я и не ждал. Правда, папанька стоит потрясенный и завороженный моим красноречием, а Ольстейн так и вовсе аж трясется от услышанного. Алька потупилась, поднялась на цыпочки и чмокнула меня в губы. Отлично, значит, речь была понятной и доходчивой. Тогда — вперед!..

— Парни! Я начать ходить вперед, вы — за я! И чтобы от я ж… не отрывать! Кто отставать от моя ж… — будет качать рука! Вперед, дети шлюха и черный козел! — проорал я и первым запрыгал по грязнухе. Остальные, вдохновленные моим напутствием, ломанулись следом…

Ровно через час, сделав пару кругов по всему этому безобразию и полюбовавшись на чахлые потуги вверенного моим заботам контингента, я смог предварительно разделить весь отряд на три неравные группы. Первая — почти готовые бойцы. То есть некоторых стоит подтянуть в стрельбе, некоторых — в драке, но, в общем и целом, это — готовые бойцы. Почти готовые. Жаль только, что их всего шестеро…

Вторая, самая многочисленная группа — это натуральные салаги. Бойцы из них обязательно получатся… когда-нибудь. Но не сейчас. Их еще гонять и гонять.

Третья группа, в которую вошли всего двое: Билль Статли — худющий парень, напоминающий ящерицу или скелет из класса анатомии, и Энгельрик Ли — невысокий ладный крепыш с умным, жестким лицом. Про этого Ли поговаривают, что он бил клинья к Альке, пока я не «вернулся из Лоуксцели». Может быть, и правда, потому как поглядывает он на меня, нет, даже не с завистью, а с такой хорошей, честной и преданной ненавистью. Но бил он к ней клинья или нет, сейчас не важно, потому что эти двое — бойцы, да еще как бы не покруче меня!

Про «покруче» — это я, конечно, хватил, но то, что у этих ребят подготовочка — дай боже всякому, так это точно! По крайней мере, я не стал бы спорить даже на рубль, кто из нас — я или Энгельрик — выйдет живым из поединка. Парень не худо бьет из лука, с копьем мы на равных, в рукопашке я, может, и возьму верх, просто потому, что больше знаю, но вот с мечом мне не светит ни хрена хорошего! Такое ощущение, что парень просто родился с клинком в руках!

А Билль Статли — лучник от бога. Их в отряде было два хороших стрелка — он и мой предшественник, безвременно почивший Робер. У них и луки были приличные: не то примитивное нечто, которым вооружены все остальные, а самые настоящие классические английские «длинные» луки… Вообще, какая несправедливость, что меня закинуло черт знает куда, в какую-то Деналагу! Забросило бы куда-нибудь в Англию, к Робин Гуду, а?! Я б там оторвался по полной! Да мы б с этим парнем таких бы дел натворили! Я бы его парней научил всему, что сам знаю, а там, глядишь, и они б меня чему путному подучили. Может, еще и в короли бы его вывели. А что? Я вот по «Айвенго» помню, что Робин Гуд нормально «по понятиям» с ихним королем базарил. И что характерно: Ричард — «конкретный пацан» был. Не пытался Робину по ушам ездить, а так, по-хорошему, с ним все перетер, все точки расставил и наезжать на ребят не стал. Вот бы мне в эти времена… Да куда уж там! С моей-то везухой!..

Билль стреляет немногим хуже меня. Причем однажды я заставил его все-таки взять в руки мой Bear Attack, и с ним он показал отменные результаты. Техника у него, конечно, своеобразная — мои тренера от такой техники просто бы повесились! — но все, что дает хорошие результаты, заслуживает права на существование. Зато в чем малый — абсолютный гений, так это в искусстве маскировки в лесу. Можно пройти от него в двух шагах и не заметить. Ну, естественно, что в прошлой, «мирной» жизни он пользовался этим умением постоянно, а потому в его доме оленина не переводилась. Что вызвало бешеную ярость каких-то «охранников леса» — что-то вроде наших егерей и лесников. В конце концов, они таки подловили парня, что, впрочем, стоило им двух человек. Но Билль был опознан и счел за лучшее домой не возвращаться. Ну, еще бы, если там его ждало только «Враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью»!..

Статли я начал натаскивать на сарацинский лук. Пусть у нас в отряде будет две «вундервафли», или как там фрицы именовали чудо-оружие? В принципе, в два таких лука мы можем, не хвалясь, остановить отряд рыцарей человек в пятнадцать-двадцать, а если попридержать — так и больше. А дальше? Так что первое и главное, что придется сделать как можно скорее, — выучить здешних хотя бы английскому луку, раз уж сложносоставных не предвидится.

Однако все на своих, пусть и крепких, плечах я один не выволоку. А значит, нужно передать часть полномочий помощникам. Которыми и станут Ли и Статли…

— …Энгельрик, я хочу поговорить с тобой. Здесь и сейчас. Ты слушаешь, я — говорю!

Энгельрика я перехватил, когда он просто без дела шатался по лесу, делая вид, будто охотится. При моем появлении он вздрогнул и торопливо перекрестился. И сейчас смотрит на меня исподлобья, очень нехорошим взглядом.

— Энгельрик, слушай. Я хочу сделать тебя командиром одного отряда. Научи парней махать мечом.

— Мне ничего не надо от тебя, колдун!

Голос грозный, и рука на рукояти меча, но вот глаза… Да что ж ты меня так боишься-то, Энгельрик Ли? Что я тебе сделал? Альгейду увел? Ну, извини, но тут уж свободный выбор свободной девчонки…

— Зачем ты называешь меня колдуном? Ты что, видел, чтобы я хоть раз колдовал?

Энгельрик стискивает рукоять меча так, что у него белеют костяшки:

— А кто же ты, если не колдун? Ты посмотри на себя! Джильберт рехнулся от горя, когда Робина повесили, и теперь готов любого, мало-мальски похожего, принять за своего сына! Но ты посмотри на себя! Какой ты Робин? Ты не умеешь говорить, ты стреляешь из лука как сам дьявол, на тебе колдовская одежда! Кто же ты, если не колдун?!

А парень-то не только фехтовальщик, он еще и думать умеет?! Однако…

— Послушать, Энгельрик. Я не колдун. Я — человек, как ты или Хэб.

— Еще скажи, что ты — Робин Хэб!

— Нет. Я не Робин Хэб. Я — Роман Гудков. Я пришел издалека. Оттуда, — я махнул рукой куда-то на восток. — Там носят такую одежду, как на мне. Там говорят, как я. Там мой дом. Там Локтево.

Энгельрик смотрит все еще с вызовом, но уже как-то спокойнее. Потом вздыхает:

— Как же тебя угораздило попасть к нам, Рьмэн Гудкхой из Лоуксцевоу? Зачем ты к нам попал?

— Это очень долго рассказывать, Энгельрик. Я знаю еще не все названия… Сначала — по воде. Долго-долго. Потом — по земле. Тоже долго-долго. Вот так я и попал сюда.

Я стараюсь говорить проникновенно и задушевно. На Энгельрика это действует весьма положительно, он слегка расслабляется и, под конец, даже отпускает рукоять меча:

— Альгейда… Она знает, что ты — не Робин?

— Да… Алька знает. Только она думает, что я знаком с дьяволом. Будто бы я заплатил своей душой за то, чтобы оказаться здесь, получить мой лук и уметь хорошо стрелять, чтобы убивать рыцарей.

Я еще не очень хорошо говорю на местном наречии, поэтому Энгельрик некоторое время пытается сообразить, что это я такое сказал, но потом, видимо, понимает все верно. Его лицо затуманивает печаль:

— Она знает, что ты — не Робин, но все равно… с тобой?

Черт, вот ведь бедолага! Он любит эту рыжую чертовку, а она, судя по всему, ноль внимания, фунт презрения. Видно, у нее был роман с настоящим Робином, а Энгельрик… Блин, я могу только посочувствовать парню. Знаю я, что такое неразделенная любовь. Из-за чего б, вы думали, меня в армию из МГУ понесло?..

Я подхожу к нему поближе и чуть приобнимаю за плечи:

— Слушай, я не могу пообещать тебе Альгейду. Она так решила, она имеет право решать. Но давай будем друзьями. Я не стану убивать тебя, если Альгейда передумает. Если ты сумеешь отбить ее у меня — отбей!

Он очень удивлен. Он силится понять: как это я предлагаю ему ТАКОЕ. Потом снова мрачнеет:

— Ты ее не любишь. Ты не должен быть с ней! — гордо заявляет он и снова кладет руку на меч.

Ага. Ну, что-то такое у меня уже было. Тогда я объяснял своему другу, что не желаю получить от него пулю в спину только за то, что медсестра Марина предпочла ему меня…

— Ты не понял. Я люблю Альгейду так сильно, что если с тобой она будет счастливее, чем со мной, — пусть уходит к тебе! Если с тобой она счастливее, чем со мной, — пусть будет с тобой!

Секунду он переваривает услышанное. Потом поднимает на меня глаза.

— Ты сейчас сказал правду? — Его голос чуть заметно дрожит. — Ты любишь ее так, что ради ее счастья готов ее отпустить?

Так, максимум честности во взгляде и максимум уверенности в голосе. Щаз, так я тебе Альку и отдал, но терять такого бойца — фигушки! А уж обаять салажонка сержант завсегда сможет!

— …Ты, наверное, еще не знаешь, что я — не из вилланов. И не из йоменов. Я сын и наследник сера Ли из Вирисдэла…

Опа! А чего это я прослушал? Ага, парнишка — из феодалов. Тогда понятно, откуда такие познания в рубке на мечах…

— …Я убил на поединке Францва Тэйбуа, племянника Хэя Хайсбона, знатного норга. Люди Хайсбона набросились на меня и посадили в тюрьму. Ночью мне удалось бежать, и вот уже год, как я здесь. В манор моего отца (блин! Так «манор» — это замок?!) мне возвращаться нельзя — меня там сразу же схватят. Вот и брожу с молодцами старины Хэба…

— А ты дружил с настоящим Робином?

Энгельрик мнется. Интересно, с чего бы это?..

— Извини, Рьмэн Гудкхой, но… Нет, клянусь святым Климентом! Я не был его другом, как он не был моим! Он был дерзок, он с самого начала предлагал меня повесить, и потом Альгейда… — он сбивается и умолкает, опустив глаза.

Клиент дозрел. Я чуть толкаю его в плечо, а когда он удивленно поднимает на меня глаза, протягиваю ему свою руку:

— Я хочу быть твоим другом, Энгельрик. Ты хочешь стать моим другом?

Он молчит, потом порывисто хватает мою руку, но вместо того, чтобы пожать, зачем-то прикладывает ее ко лбу:

— Клянусь святым Климентом, я буду тебе верным другом Рьмэн Гудкхой! И никогда не возжелаю ничего твоего, кроме того, что разрешил мне желать! Отныне я — твое плечо, Рьмэн Гудкхой! Будь уверен во мне!

— И ты верь мне. Я не предам тебя, не брошу, не оставлю одного. А если ты сможешь дать Альгейде больше счастья, чем я, и она будет с тобой — пусть будет так!

Мы еще долго клялись друг дружке в вечной дружбе. А на следующий день Энгельрик уже вовсю дрессировал остальную ораву, обучая их великому искусству фехтования. Ну, это значит — раз.

Прошло еще месяца полтора — честно говоря, я сбился со счета дней после того, как оставил свой «Ролекс» в рюкзаке и он встал, — так вот по прошествии примерно полутора месяцев я решил, что пора нам на первую вылазку. Серьезную. Не пощипать купца на большой дороге, а всерьез, на чей-нибудь манор. Взять замок штурмом нам, ясен перец, не светит, но хоть посмотреть наяву, полюбопытствовать на тему слабых мест, да и попытаться прищучить какого-нибудь сёра — пусть не самого, так дружину ему подсократить.

За полтора месяца в нашем отряде произошли изменения. Десяток голодранцев, не вынеся тягот крутой армейской жизни, сдернули в неизвестном направлении. Да и скатертью дорога, уроды! Я из вас людей делал, а не хотите — так и подыхайте уродами. Зато остальные поднатаскались, подучились, подтянулись — в общем, если еще не готовые солдаты, то уж как минимум — «черпаки»[47].

Кстати, и с оружием в отряде ситуация улучшилась. Теперь у нас имеется сорок настоящих боевых копий, с которыми умеют обращаться все бойцы; двадцать три окованных железными полосами дубины — серьезное, кстати, оружие, если в умелых руках; пятнадцать настоящих боевых топоров на длиннющих — метра в полтора — древках; две алебарды и целых девять мечей, не считая трофейного ятагана, который я оставил себе. Оказалось, что тут самое дорогое оружие — меч. Он один стоит чуть ли не как все наши топоры, алебарды и копья, вместе взятые.

Поначалу меня это поразило. Энгельрик поведал мне как-то на досуге, что сделать, к примеру, хорошее копье — ой-ой-ой, сколько возни! Деревяшку из ясеня чуть не три года выдерживают, да еще клей варят и жилы… Вещь-то вроде не из дешевых быть должна. А оказалось, что меч еще дороже. Много дороже. Тут со сталью какие-то проблемы, а потому меч — сильно дорогой. Очень сильно…

Все остальное оружие, если не считать двух хороших луков, доброго слова не стоит. Простые дубинки, какие-то ножи, примитивные луки — вот, собственно, и все. А байда у нас здоровая — без малого шесть десятков рыл. Два взвода отдай и не греши.

Первое и главное, что я провел в нашей бан… хм, а, пожалуй, теперь уже и не банде, не шайке какой-нибудь, а самом настоящем отряде, — разделил вверенное мне подразделение на два взвода. Теперь у меня два взводных: Энгельрик Ли командует взводом ближнего боя, и Билль Статли — взводом стрелков. Стрелки у нас пока еще так себе — луком за неделю пользоваться не научишь. И за месяц — тоже. Дай бог через год парни освоят луки более или менее, хотя, конечно, скорее — менее. Кстати, Билль сказал, что у них тут иногда попадаются какие-то «вэллис», так вот у них луки — хорошие. Мой предшественник как раз и обзавелся луком такого вот «вэллис». Интересно, это хоть люди или эльфы какие-нибудь, вроде тех, в которых играла одна моя знакомая?..

— Робин, Робин!

О, вот и Статли, легок на помине. Чего тебе, родной?

— Робин! Там… по дороге… отряд…

— Билль, переведи дух сперва. А то ж никто не понимает, что ты там говоришь?

Бойцы, которых я гонял по полосе препятствий, захихикали. Ну, в принципе они правы: мой язык еще очень далек от совершенства, и меня не понимают куда чаще. Но что это за мода такая, над старшим смеяться?

— Отставить! Вы эти хиханьки оставьте для своей хаханьки! — Ребятки заметно сбледнули с лица и тут же подтянулись. Я повернулся к Статли: — Говори!

— Дальний дозор передал: по дороге в Нутыхам движется отряд. Примерно два десятка. Всадников и пеших поровну. С ними бабы. Можем перехватить, если поторопимся…

Пожалуй, и правда — можем успеть…

— Прекратить занятия! Рота!.. То есть отряд! В две шеренги! Становись!

Банда бодрячком строится в две не слишком ровные линии. Что приятно — уже с оружием.

— Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

Ладно, за равнение в строю я их потом взгрею. Сейчас — не до этого. О, папашка торопится…

Упругим шагом я подхожу к Хэбу, встаю по стойке «смирно» и рапортую:

— Атаман, отряд построен. Дозор обнаружил отряд, двигающийся в город. Возможно перехватить. Прикажете выступать?

Так и не привыкший к армейским порядкам Хэб смущенно кивает:

— Эта… Дык… Оно, конечно… Чего ж?.. Надо…

Очень содержательный приказ… Ну, тогда я…

— Отряд, слушай мою команду! Нале-ВО! Бегом… МАРШ!

Неровные колонны начинают перемещение экономической трусцой. А ко мне уже подбегают Энгельрик и Билль.

— Так, отлично, парни. Энгельс (Ну не выговаривается у меня «Энгельрик» на бегу! А так хоть что-то знакомое…), ты со своими сидишь тихо, до пятого залпа. Смотрите, чтобы никто не ломанул я в лес, а то ищи его потом по кустам. После пятого залпа — броском на дорогу и берем уцелевших. Маркс (Это — позывной Статли. Так, по аналогии…), возьмешь свой взвод и прикроешь дорогу стрелами. Без команды не стрелять! Команда — стрела со свистком. Все ясно?

Оба молча кивают, экономя дыхание.

— Вопросы? Нет вопросов? Тогда надбавим темп…

До заветного поворота мы добежали примерно за четверть часа. Если прикинуть, с какой скоростью бежал Статли сообщить нам о караване, то минут десять у нас в запасе есть. Отлично… Заранее подрубленные деревья с шумом рухнули, перекрывая дорогу. Засада готова. А ну-ка, выйдем, поглядим, как там наши орлы замаскировались…

Упс! Вот и они, долгожданные гости. Так-с, прикинем расклад сил… Во главе каравана мужик среднего возраста, среднего роста и, скорее всего, средних умственных способностей. Потому как перекрыл сам себе дорогу своими же пехотинцами. Те бодро топали, неся на плечах какие-то весьма зверского вида хреновины с длинными широкими остриями и изогнутыми крюками. За ними — явно командир: в цветном балахоне поверх кольчуги, в железном горшке на башке и со щитом на боку. На щите намалевано нечто, надо думать — герб. Рядом с ним — девчонка в длиннющем платье и какой-то непонятной шапочке — не шапочке, а в чем-то таком… дырявое, блестящее и сильно дорогое, надо полагать. Если завалим — будет Альгейде подарок…

Позади мужика со щитом ехали восемь всадников. Все в «свитерах»-кольчугах, с копьями в руках и мечами на поясах. Сурьезные такие мальчики, сразу видать — конвой. А позади всей этой оравы резво трусили еще пятеро с длинными, английскими луками. Вот те, бабушка, и Юрьев день! Это чего, у местного босса англичане служат?..

Но додумать эту мудрую мысль я не успел. Пехотинцы с крючковатым оружием остановились у поваленных деревьев, на секунду задумались, а затем, дружно вонзив крючки своих штуковин в древесный ствол, с упорством муравьев поволокли его в сторону. Э-э, нет, так мы с вами не договаривались…

Стрела со свистулькой издала резкий пронзительный звук и угодила аккуратно в грудь мужику со щитом. Честно говоря, я ожидал, что отправлю его к праотцам, но, видать, у него кроме кольчуги имелась еще какая-то железяка на теле. Однако из седла его все-таки выбросило. И тут же на отряд посыпались стрелы взвода Статли. Ого! Те пятеро «англичан» начали отвечать, да как лихо! Если я не ошибаюсь, а ошибаюсь я в таких делах редко, уже трое наших вскрикнули. Ну, значит, так…

Первая же стрела угодила одному из «англичан» аккурат промеж лопаток. Хэх! Он умудрился, заваливаясь, пустить стрелу в бок своему товарищу. Лихо это я: одной стрелой двоих упокоил. На еще! И еще!..

Последнего из «англичан» достал, скорее всего, сам Статли, если только в его взводе никто не обзавелся стрелами с белым оперением, в подражание командиру. И классно достал. Оставшийся один лучник попробовал удрать, петляя точно заяц. Я промахнулся по нему пару раз и уже хотел плюнуть, когда последняя из посланных вслед удирающему стрела вонзилась точнехонько в основание черепа. Отлично! Даже если мы больше ничем не разживемся, то пять хороших луков — совсем не мало!..

Остальной отряд тем временем заметался на дороге. Солдаты бросили бревно и теперь искали укрытие от стрел, а всадники сомкнулись в кулак и рванули туда, откуда только что пришли. Вместе с ними скакал и вновь оказавшийся в седле командир. Ничего, далеко не уйдут. Дорога петляет, а мы по лесу, напрямки. Сейчас вот на дорогу выйду — еще парочку вдогон положу…

Ох ты! А девчонка-то ихняя осталась! На пехотинцев уже насели ребята Энгельрика, и исход той схватки не внушает мне опасений. А девчонка… Конь у нее задурил, что ли? Белая вся, в узду рукой вцепилась, а в другой… хлыстика-то и нет. Вот он валяется… Да ладно, на что она мне? Я Альгейде еще чего-нибудь добуду, а эта… Да пусть ее!

Я опускаю лук и подхожу к всаднице. Одной рукой ухватываю ее кобылку за узду, а другой подбираю с земли хлыст:

— Красавица, вы, кажется, обронили?..

С этими словами я протягиваю ей хлыст. Она обалдело смотрит на меня, и тут… Черт! Силен дьявол соблазна! На всякий случай скашиваю глаза… Энгельрик занят: он увлеченно рубится с единственным дураком, не пожелавшим бросить оружие, и ни хрена вокруг не замечает. Его бойцы оживленно обсуждают перипетии поединка и тоже не способны реагировать на внешние раздражители. Ну, тогда…

Когда девица уже взяла хлыст в руку, я на секунду задерживаю его конец в руке, а потом чуть дергаю его на себя. От неожиданности она наклоняется ко мне, и я целую ей руку. А что? Она — привлекательна, я — чертовски привлекателен, так пусть живет и помнит благородного разбойника. Буду стараться походить на Дубровского…

— Спокойно, Мария. Я — Дубровский…

Ой! Похоже, что про Дубровского я умудрился сказать вслух, иначе с чего бы девочка так округлила глаза? Крепко хлопаю ее кобылку по крупу, и всадница уносится вслед за убежавшей «надежной, вооруженной до зубов» охраной. И вовремя: радостные вопли сообщают, что поединок окончился. В нашу пользу.

Ко мне подходит Энгельрик. Его прямо-таки распирает от гордости:

— Робин, это было здорово! У нас — трое раненых, причем тяжелых — ни одного, а у них… — он выразительно обводит поле боя рукой. — Еще бы чуть-чуть, и ты расквитался бы со своим неправедным судьей!

— С кем? — похоже, я упустил какую-то важную птицу.

— Да ведь это же был сам сер Ральф Мурдах, червив из Нутыхамо, — Энгельрик делает круглые глаза, но потом вспоминает, что я — не совсем Робер Хэб, и, понизив голос, сообщает: — Это был тот самый ублюдок, который повесил… хм… тебя. И его дочка, молодая лять Марион…

Так, тогда планы меняются. Я-то собирался спокойно собрать трофеи и отправляться восвояси, но раз такое дело…

— Энгельс, а куда эти гады могли поскакать, не знаешь?

— Я думаю — в Дэйрволд. Это ближайший манор. Там Мурдах спрячется и…

— «И» отменяется. Собирай своих, я соберу ребят Статли. Как, ты говоришь, называется этот манор? Дряньволк? А попробуем-ка мы это манор на вкус!..

И уже через три часа мы внимательно разглядывали то, что тут называют манором. Ну-у… Этого я не боюсь: это — фигня, а не замок!

Вместо многометровых каменных стен с грозными башнями перед нами расположилось нечто, напоминающее… напоминающее… Вот, может, кто помнит: была такая иллюстрация в учебнике «Рассказы по истории СССР», там еще древнерусский город изображен? Вот почти то же самое, только, как говорится, «труба пониже и дым — пожиже!». На холме расположилась деревянная стена из довольно толстых бревен высотой метров в семь-восемь. То есть для моих «черпаков» — детский лепет! Башни, правда, имеются, но их всего три. Две — деревянные, не башни, а так — сторожевые вышки, прикрывающие ворота, и примитивный подъемный мостик. Третья, правда, вполне ничего себе башенка: каменная, здоровенная как сволочь, метров двадцать с лишком в высоту. Она ничего не прикрывает, а стоит себе чуть не посередине дерево-земляного манора. Надо полагать, это — штаб-квартира сёра, так сказать, главный сёртир. Ну, такое чудо-юдо мы штурмовать не готовы, но вот во двор деревянной крепости ворваться — да за милу душу! И прям сейчас и начнем!..

— Энгельс! Сооружайте из веток щиты и рубите шесты. Маркс! Маркс, ты где?! Ага. Значит, так: по моему сигналу берете под прицел ворота и верх частокола. Как только какая-нибудь сволочь высунется — бейте залпом. Вопросы?

Энгельрик отрицательно мотает головой и уносится к своим. Билль остается стоять передо мной.

— Ну, что у тебя?

— Робин, мы там пять длинных луков взяли. Ты же начал ребят на них тренировать, так, может, раздадим?

А что, идея неплохая… Правда, точности сегодня от них ждать не придется — к новому луку привыкать дня три надо, минимум. Зато дальнобойность и убойная сила возрастут прилично…

— Хорошо, Билль. Реши сам, кому раздать. А я пойду, посмотрю: далеко ли у них стрелы летят?

Метрах в двухстах от частокола я останавливаюсь. Так-с, ну что: стрелять будем?

Будем. Навесом ко мне из-за частокола летят три стрелы. Две с приличным недолетом, одна втыкается в землю у ног. Ага, значит, дальше я не пойду. А вот теперь можно и самому стрелами покидаться… Мой Bear Attack посылает за стену первую посланницу смерти. И еще одну, чуть в сторонку. И еще… еще… еще…

Я призывно взмахиваю рукой, и вскоре ко мне присоединяется Билль со своим композитником и еще двое, давно перевооруженные на «классику». Так, сейчас веселее будет…

После того как к нам подошли и те пятеро, что разжились нормальными луками только сегодня, во дворе манора стало, должно быть, очень неуютно. Потому что минут через десять из-за частокола донесся противный гнусавый звук какой-то трубы, подъемный мост с грохотом шлепнулся вниз, и прямо на нас помчались человек двадцать верховых с копьями наперевес.

Если бы я не терзал ребятишек своими занятиями, тут бы мы, наверное, и кончились. Лучники, не выдержав психологического давления атаки, дали бы деру, а так как конь скачет быстрее, чем человек, то разбегающихся накололи бы на копья, как жуков на булавки. Должно быть, бравый гарнизон на это и рассчитывал. Только ни хрена из этого не вышло — не на тех напали!..

Не отступив ни на шаг, мы дружно дали залп по приближающейся кавалерии. И еще один. И еще. Потом каждый бил с той скоростью, на которую был способен, но рыцарям от этого легче не стало. На землю свалилось больше половины отряда, остальным, хоть они и удержались в седлах, проблем со здоровьем тоже прибавилось. А из лесу с яростным ревом уже неслись, размахивая копьями, топорами, луками и дубинами, остальные воины нашей бан… да нет, уже не банды, а нормального отряда.

Уцелевшие всадники почли за благо рвануть обратно, под защиту частокола. Только не все успели. Двоих свалил я, одного — Статли, после чего мы ринулись вслед за отступающими и через пять-шесть минут уже карабкались по не закрытому до конца подъемному мосту. Рядом по шестам на стену влетело разом человек десять, среди которых был и Энгельрик. Ну, полдела сделано: внешняя ограда взята!

Я подозвал Энгельрика, и мы зашагали к башне-сёртиру, прикрывшись на всякий случай трофейными щитами. Энгельрик сейчас переводчиком потрудится, а то я еще не настолько хорошо освоил местное наречие, чтобы вести дипломатические переговоры.

— Эй! — я ударил ногой в тяжелую дубовую дверь, преграждавшую мне путь в башню. — Сова! Открывай! Медведь пришел.

— Эй, вы там, в донжоне! — озвучивает мою мысль напарник-переводчик.

Тишина. Однако… Заперлись и не выходят. Ну, понять их можно: никому неохота проверять нас на прочность после разгрома на дороге и в поле. А наши, я смотрю, уже полностью освоились и теперь бродят по внутреннему двору манора как по собственной даче. Везде заглядывают и тащат все, что плохо лежит. Во, уже и бочки выкатывают. Готовятся, наверное, к празднованию. Не рановато ли?..

Я еще раз шибанул в дверь рукояткой ятагана и повернулся к Энгельрику:

— Так! Переведи-ка им, чтоб выбрали быстро там внутри себя главного и заставили его говорить с нами. Если откажутся — запалим, к чертям собачьим, манор с четырех концов и проследим, чтоб никто не вылез!

После зычного призыва Энгельса внутри послышалось некоторое шевеление, а затем сверху раздалось:

— Что тебе надо, незаконнорожденный?!

На всякий пожарный я выглянул из-за щита: не собираются ли осажденные швырнуть в нас чем-нибудь тяжелым или острым? Вроде не собираются…

В узком высоком окошке третьего этажа объявился тот самый, с неприличной фамилией, который «меня» повесил. Занятно… Он без шлема, на лбу — белая повязка, на манер камикадзе. Сходства добавляет красное кровавое пятно на лбу. Кто ж это тебя так?..

— И вам здрасьте, — сообщил я, нахально разглядывая хамоватого переговорщика.

Тем временем Ральф Похабнофамильный тоже пригляделся ко мне и чуть не вывалился из окна. Сперва покраснел, потом побледнел, задергал глазом и задрожал губами…

— Робин Хэб? — как-то очень тихо и, я бы сказал, боязливо интересуется он.

Это червив у меня спрашивает или вопрос чисто риторический?..

— Слышь, червив, короче, смотри сюда. Мы соберем все, что понравится в маноре, и отваливаем. Вас не трогаем — возиться неохота. Уйдем — останетесь живы. Но если какая-нибудь шваль надумает мешаться или стрелять нам в спину — не взыщи. Натащим из лесу хвороста, обложим и подпалим к нехорошей маме. Догнал?

Энгельрик перевел мой ультиматум. Ральф Му… Ну, в общем, нехороший человек, выслушал меня, сохраняя гробовое молчание. Затем икнул.

— Я не врубился: это ты сейчас «да» сказал?

— Да, — хриплый, какой-то безжизненный ответ.

За моей спиной раздался приветственный рев. Это наши поддерживают меня радостными воплями. Хорошо, однако, когда вселяешь страх в сердца врагов. И уверенность — в сердца соратников…

— Быстрей, быстрей! — поторопил я Маркса и Энгельса.

Подбодренные своими командирами, парни повели грабеж в темпе чечетки. Через час или чуть больше все было кончено.

— Па-а-ашли!

Из ворот манора не торопясь выползает шесть телег, нагруженных припасами, трофейным оружием и всякой всячиной. Следом движутся все кони, которых мы нашли в маноре. В основном они навьючены мешками, узлами и прочим барахлом. Но на двух гордо восседаем мы с Энгельриком. Ну, я, как и полагается командиру — на лихом коне. А Энгельс — единственный в отряде, кто умеет сражаться верхом.

Проезжая через ворота, я оглядываюсь. Ишь ты! В одной из бойниц маячит сам Ральф Мурдах.

До сих пор не верит своему счастью, что жив остался. А в другой… Ну, дела! Из другой бойницы выглядывает та самая молодая лять Марион. Красотка…

На секунду мне показалось, что она смотрит только на меня. О-хо-хо! Опять меня заносит куда-то… Словно и нет тут никаких маноров, рыцарей, разбойников, леса и полей, а только пустое пространство. Пространство вечности. Пространство безвременья…

Да что это со мной, в самом-то деле?! Я что, от хорошенького личика разомлеть готов? В один момент? А вот те хрен!

— Эй, червив! Лучше сам зарежься, пока я тебя повторно не словил! А ты, девонька, жди: скоро свидимся! Подмойся пока…

Разумеется, ни хрена они из моей тирады не поняли. Ее даже Энгельрик переводить бы не взялся — слишком много новых понятий. А все равно приятно.

До кучи я засвистел «Не плачь, девчонка» и гордо выехал за ворота. И тут же ко мне подлетел Энгельс, двигавшийся в голове колонны:

— Робин, а ведь они нам мстить будут…

Парень встревожен. Долг командира — успокоить беспокойных и приободрить сомневающихся:

— Да? И как ты себе это представляешь? Устроят прочесывание всего леса? Флаг им в руки и барабан на шею! Представь-ка себе, как эти орлы попрутся по лесу, под нашими стрелами, да еще норовя попасть в засаду. Дороговато им такая прогулка встанет, а?

Энгельрик на секунду задумывается, но уже по его лицу видно: парень рисует в своем воображении красивые картинки если не поголовного уничтожения прочесывающих, то, как минимум, значительного сокращения их численности. Нужно поставить победную точку:

— А мы им еще пару-тройку сюрпризов подготовим — вообще из лесу не выйдут. Как поляки с Иваном Сусаниным.

После чего я пришпорил коня и предоставил счастливому парню самому домысливать, кто такие поляки и что с ними сотворил неведомый ему Иван Сусанин…

Уже за стенами манора я еще разок и оглянулся. Вот ведь чертовщина! Неужели девчонка так и торчит у окна? Да нет! Не может быть! Показалось, однако…

В лагерь наши ликующие взводы ввалились с шумом, гамом и какой-то разухабистой песенкой о плотнике, который пошел к любовнице, а оказался у своей тещи. Песня изобиловала такими подробностями, от которых покраснел бы и редактор «Пентхауса». Как бы ребята от такого вселенского счастья не заборзели. А то вон уже пьянствовать мостятся, а часовых, между прочим, выставить забыли…

Я накрутил хвоста Энгельрику и Биллю, и они резво рванули исполнять приказание. Скоро поляну покинули пятеро понурых несчастливцев, на которых пал выбор суровых взводных.

На остальных ликующих малолеток — если и не телом, так разумом — я махнул рукой. Веселитесь, мальчики, веселитесь. Почувствуйте себя героями. Великими и ужасными. Только добрый совет: не переусердствуйте. А то ведь я вас завтра с утра… а вы — с тяжелой головой… Да ладно, ладно… Шучу. Гуляйте, ребята!

Странно, но сегодня я устал, как давно уже не уставал. А в этом мире — так и никогда не уставал. Спать, спать, спать. Алька, ты где?..

Я рухнул на услужливо расстеленный плащ, Алька свернулась у меня под боком в уютный комочек, но сна не было. Из головы не шла эта лять Марион. Красивая девчонка… Как она изумилась, когда я протянул ей хлыст. А ведь она смотрела на меня там, во дворе, с явным интересом… Бли-и-ин! С каких пор я стал таким бабником? Алька, извини…

Дать клятву легко, но вот выполнить…

Это, знаете ли, всегда несколько затруднительно. Ну конечно, я могу пообещать устроить нутыхамскому червиву Майданек впополаме с Освенцимом, но как это прикажете сделать, когда лучников у меня — кот наплакал, а приличных бойцов, так и вовсе — один Энгельрик? Поэтому пришлось поскрипеть серым веществом, которое у каждого из нас имеется в подставке для шляпы, но которым далеко не каждый умеет пользоваться…

Я прикидывал и так и сяк, что бы такого отчебучить, чем досадить червиву, но мысль оформилась только к вечеру.

— Билль! Энгельрик! — И когда мои верные замы-помощники подошли поближе, я гордо сообщил: — Итак, товарищи, обсудим операцию «Концерт»…

В принципе, то, до чего я додумался, проще простого. В замке или городе мне червива не достать: слишком уж у него много воинов, которые вооружены и обучены получше моего взвода. Насчет «обучены» — может, я и переоценил противника, но как ни крути, все равно — они нас посильнее. И помногочисленнее. Но! Червив, как я, наконец, понял, это что-то вроде шерифа из баллад о Робин Гуде — должностное лицо немалого ранга, которое собирает налоги, собирает ополчение, ведет судопроизводство и вообще отвечает за порядок на вверенной ему территории. А раз так, то за спокойствие на дорогах он тоже отвечает. И если на дорогах на его территории начнутся кордебалет и цыганочка с выходом — ему это выйдет боком. Рано или поздно об этом безобразии узнают вышестоящие власти и призовут к ответу нерадивого червива. А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Тяп по Ляпкину, ляп по Тяпкину — и нет Ляпкина-Тяпкина! То есть — червива на букву эм…

Короче говоря, я решил устроить на дорогах что-то напоминающее операцию советских партизан, которую они провернули в сорок четвертом. Поезда под откос мы пускать не будем, но полностью заблокировать дороги — попробуем…

Мои замы пришли в полный восторг, узнав замысел операции, и тут же начали подсказывать и советовать, как бы это все получше обустроить. В результате было решено: на всех дорогах выставляются посты, а уж там — как бог даст…

Эту песенку Алька и напевала, когда на поляну вылетел здоровяк Клем. Еще на ходу он заголосил:

— Робин!.. Робин!.. Там… Там едет!.. Я его узнал!.. Это он!..

— Постой-постой, Клем. Давай по порядку: кто едет, где едет, куда едет, зачем едет? Толком объясни!

Клем останавливается как вкопанный, и на его глупом лице отражается усиленная работа мысли. Я жду. Пауза затягивается. Затягивается. Затягивается…

Наконец, когда я устал ждать и уже совсем было собрался помочь Клему наводящими вопросами, он выдает:

— Эта… Ну…

После этого обстоятельного и содержательного рассказа вновь повисает пауза. Ну, так дело не пойдет!..

— Клем, кто едет?

— Так эта… отец приор…

— Какой приор?

— Так эта… который хозяин был…

— В смысле «хозяин»?

— Так эта… мой хозяин…

— Ага, понял. Где едет?

— Так эта…

— Клем, если ты сейчас не скажешь, что на дороге, я тебе голову оторву! За ненадобностью!

— Так эта… в Нутыхам…

— Далеко?

— Так эта… Ну… — увидев мое исказившееся лицо, Клем поспешно добавляет: — Лиг пять-шесть… до Нутыхама…

— Один?

— Так эта… Не-а…

— Маму твою за… ухо подергать! Сколько с ним народу?

— Так эта… Один… Рыцарь… С ним отряд… — Он медленно считает в уме, а потом демонстрирует мне семь пальцев: — Во…

— Понял. Пока отдохни. Маркс!

— Я! — Статли вытягивается, пытаясь изобразить армейскую стойку по команде «Смирно!».

— Ты и еще трое — выберешь сам — за мной! Алька!. — И когда Альгейда «встала передо мной, как лист перед травой», скомандовал: — Балахон мне какой-нибудь по-быстрому подбери. Желательно — с капюшоном, чтобы мордуленцию закрывал…

Через пару минут мы трусили по тропинке неторопливой рысцой. Пятеро лучников. И готов поспорить: лучших лучников, которые когда-либо здесь появлялись…

У дороги нас уже ждал наш секрет. Старший секрета — тощий рыжий Сэнди сообщил нам, что все спокойно, что отряд едет по дороге и что вот-вот появится здесь. Это ему передали по цепочке другие наблюдатели: в свое время папа Хэб, светлая ему память, наладил систему оповещения с помощью имитирования птичьих криков. Я творчески доразвил ее, и — вуаля! — мы имеем информацию.

— Так, ребятки, значит, вот как мы поступим. Лишней крови нам не надо — грехов на душе и так не перечесть. Я выйду один, поговорю с путниками. Авось, и уговорю, только душевно прошу: вы их на прицеле все-таки держите. Мало ли что…

Вот на дороге послышалось звяканье уздечек, приглушенные шаги. А вслед за этим и голоса, которые вели вполне оживленный диалог.

— …Ну и что же? — гордо вопросил хрипловатый надменный голос. — Надеюсь, вы не боитесь жалкого разбойника, отец приор?

Второй голос ответил очень тихо, точно опасаясь, как бы соседние дубы не услышали его слов:

— Боюсь, дорогой каноник. Вы ведь знаете, я не из храбрых. И потом, вы слыхали, что говорил аббат в монастыре святой Марии? Они чаще всего нападают на нас, беззащитных служителей церкви…

Это он верно подметил. Папа Хэб говаривал, что лучше пусть тебя десять раз стукнут мечом духовным, чем один раз — стальным…

— Хотел бы я встретиться с этим хваленым разбойником! — сказал тот, кого назвали каноником. — Не думаете ли вы, что он страшнее сарацин?

При этих словах из-за поворота появился небольшой отряд. Впереди ехали двое всадников, а сзади топали пять человек — слуги, что тащили на плечах всяческую поклажу…

— Оставьте заботу, отец приор. Вот эта кольчуга, — при этих словах мужик, облаченный в длинный плащ с нашитыми крестами, распахнул его, — вот эта кольчуга отразила тучи стрел под стенами Иерусалима, а этот меч, — тут он выдернул наполовину из ножен короткий меч, — будет вам такой же верной защитой, какой был королю Ричарду на Аскалонских полях.

М-да? Ну, хорошо, хорошо… Не знаю, какому там королю служил твой свинорез, но меня ты напрасно недооцениваешь. Кстати, он там какой-то город называл… Вроде название на «Иерусалим» похоже. Он что, в Израиль катался? В Мертвом море поплескаться?.. Ладно, с этим потом разберемся, а пока работаем…

— Эй, орлы! А ну, остановились! — Я шагнул на дорогу и поднял лук. — Сейчас будем учиться заповеди божией, в которой велено делиться…

Всадник, который был ростом поменьше, сунул руку под свое одеяние и одновременно поинтересовался:

— Ты просишь милостыни, брат? Из какого ты ордена?

Но не успел я ответить, как в разговор вмешался второй, в плаще с крестами. Грозным голосом он рявкнул:

— Проваливай с дороги, монах! Нашел, у кого просить — у нищих служителей церкви! Нет у нас ничего, ступай своей дорогой.

Не, ну каков нахал?! Ты еще коня пришпорь…

— Слышь, ты, крестоноситель! Ты давай не выеживайся. Не знаю, на каких ты там полях куда скакал, но если ты сейчас мошной не тряхнешь, то стрела в пузо тебе обеспечена…

Блин! Этот полудурок вытащил меч и рванул на меня. Ну, так тебя некоторым образом предупреждали…

Стрела в упор снесла наглеца с коня. Однако… Доспехи у него… Не, я уважаю того парня, который их тебе отковал, а ты его всю оставшуюся жизнь водярой поить должен. С пятнадцати метров стальная стрела не пробила! Офигеть…

Крестоносец валяется на дороге. Без видимых повреждений, но об землю-матушку его, надо думать, так приложило, что он сейчас напряженно вспоминает: дышал ли он вообще, и если — да, то каким местом и сколько раз в минуту? Я повисаю на узде коня и с огромным трудом останавливаю его. Затем поворачиваюсь к замершим путникам:

— Значит, так, уважаемые. Повторяю свое предложение: все дружно вспоминаем заповедь, в которой господь велел делиться. Вот ты, толстый: как она там точно звучит?

Толстячок, которого Клем именовал «отец приор», мнется, а потом дрожащим голосом сообщает:

— П-просящему у тебя д-дай, и от х-хотящегого занять у т-тебя не отвращай-щай-щай-ся…

— Во! Это кто сказал?

— И-и-и… — приор замолкает и смотрит на меня глазами кролика, приглашенного на обед ко льву.

Иии? Святой, что ли, местный? Странное имечко, ну да у них тут вообще с именами напряг. Вон один червив на букву «м» чего стоит…

Чтобы не показывать себя неотесанной деревенщиной, я уточняю:

— Чего? Сам мудрый Иии сказал?

Толстяк в ужасе мотает головой:

— Н-н-нет… И-и-и… Иисус… Х-х-христос…

— А… Так это даже лучше… Ну?!

Повисает пауза. Крестоносный плащеносец наконец вспоминает правила дыхания, переворачивается на живот и медленно встает на четвереньки. Остальные молчат, ожидая моих слов…

— Так, ну я не понял: делиться будем, нет? Я прошу. Смиренно прошу, заметьте. Дайте золота на жизнь, и побольше!

— Ничего нет! — каркает вдруг четвероногий крестоносец. — Нет у нас ничего!

Что-то я такое читал в детстве… Книжку про Робин Гуда. Там вроде тоже золота не давали, а Робин их помолиться заставил… Ну-ка…

— Слушайте, а ведь вы — служители церкви, точно?

Толстый приор и крестоносец согласно кивнули.

— Ага, тогда у меня к вам предложение… просьба… в общем, пожелание. А ну-ка, быстренько помолитесь господу, чтобы он вам послал золота на милостыню. Живо, я сказал!

Статли со своими лучниками уже вышел из лесу и теперь держит караван на прицеле, одновременно умудряясь откровенно гоготать над происходящим.

Рыцарю, которого именовали каноником, не пришлось вставать на колени — он и так уже на них стоял, а толстяк приор мешком рухнул с коня и устроился рядом.

— Так, отлично. А теперь повторяем хором: «Господи боже, внемли смиренным рабам твоим…»

Святые отцы переглянулись, но промолчали.

— Так, ща кто не станет молиться — подохнет от несчастного случая!

Толстяк в ужасе зажмурился, а рыцарь хрипло выдохнул:

— На нас что — дерево упадет?

— Зачем так сложно? Стрелу в горло тоже не назовешь счастливым случаем, нет? — Я натянул тетиву своего «Идеального убийцы».

— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — дрожащим голосом прошептал приор, подняв глаза к небу, заслоненному яркой зеленью дубов.

— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — торопливо прошептал за ним каноник.

— …и ниспошли нам на пропитание…

— …и ниспошли нам на пропитание…

— …денег…

Толстый коротышка истово бьет поклоны. Рыцарь втянул голову в плечи и, согнув спину дугой, повторяет за мной:

— …денег…

— …елико возможно больше! — рявкнул я, оборачиваясь к Статли и остальным.

Те откровенно ржали, уже догадываясь, что сейчас произойдет.

— …елико воз-змо-жно… больше, — запинаясь, пробормотали богомольцы.

— Так-с… Ну как, бог услышал ваши молитвы?

— Нет… нет… — нестройно отозвались святоши.

— А проверить? А ну-ка…

Из-под плаща крестоносца извлечен здоровенный кошель. А у приора… мать честная!

У приора оказались не только деньги, а еще какие-то бумажки, которые подозрительно похожи на долговые расписки. Блин! Жаль, я по-местному читать еще не научился! Ну, да все равно — пригодятся…

— Едрить твою через колено! — я похлопал приора по жирной щеке. — Да вы, блин, святые! По вашей молитве столько отсыпалось, что мама не горюй! Слышь, Маркс, может, мы этих святых с собой прихватим? Как думаешь?

Статли усиленно соображает, шучу я или всерьез.

— Не, Робин, я, конечно… Ты — главный, так что… Тока зачем?!

— Маркс, да ты сам посуди, какая от них выгода! Вот появилась у тебя в чем нужда, ты сразу — раз! — одного из этих святых просишь помолиться. Он молится, и бог тебе — раз! — и все дает. Разве не здорово?!

Комизм ситуации до Билля все еще не доходит. Он долго мнется, а потом нерешительно спрашивает:

— А… ну, это… проверить бы, а?

Я широко улыбаюсь:

— А как же! Проверяй! Ну, вот тебе, к примеру, сейчас чего больше всего хочется?

— Эля! — радостно рявкает Статли. — Эля! И побольше!

Я поворачиваюсь к стоящим на коленях:

— Слышали, святые? А ну, помолитесь-ка побыстренькому, чтобы эль был, — и уже обращаясь к Марксу, интересуюсь: — Тебе сколько эля-то? Бочонка хватит?

— Ну! — радостный рев, означающий, надо полагать, согласие.

Ошалевшие приор и каноник начинают молить господа о бочонке эля. Я же подхожу к одному из слуг-носильщиков, которые так и стоят на дороге:

— Слышь, малый, у тебя в бочонке что?

Тот спускает с плеча немалый бочонок и сообщает:

— Эль… Эль господина приора…

— Так, — я поворачиваюсь к «святым», — харе молиться! Бог уже выполнил ваши просьбы. Билль! Иди сюда! Тут тебе господь бочонок с элем переслал…

— Робин, — интересуется один из лучников, — а мне бы куртку новую, а? А то видишь, эта, — он демонстрирует здоровенную прореху на спине, — совсем уже развалилась…

— Конечно, Сэнди. Так, почему молчим, почему не молимся? Не слышали, что куртка нужна?

— А мне — башмаки, — произносит второй лучник.

— Понял. Эй, там, святоши! Дополнили свою молитву башмаками! Кому еще чего?..

…Священники молились минут тридцать без перерыва. И дали всем всё. Только вот одному лучнику — Муку, который запросил себе девку «с во-о-от таким задом», молитвы священников не помогли. Развлечение мне уже поднадоело, и я остановил молитву:

— Слушай, Мук! Ты ведь просишь греховного! Какого же черта, прости господи, мы заставляем молиться этих святых людей, если бог сам запретил фортеля с «во-о-от таким задом»? Не стыдно тебе? Вот в наказание за свои бесовские мысли — ступай, подведи святым отцам коней, поклонись и отпусти их с миром. Э-э! Только у здоровяка меч забери. Он ему без надобности: от его молитвы все враги разбегутся, верно я говорю? А, святой отец?

Но «святой» одним махом взлетел в седло и помчался как ветер. Толстяк, несмотря на свою комплекцию, не отставал от своего приятеля. Они скрылись из виду, даже не дослушав, что я попросил их благословить нас.

Вечером в лагере вовсю шло веселье. Энгельрик вытащил лютню и теперь распевал песню собственного сочинения о том, как Робин из Локсли прикинулся монахом и как двое святых отцов поделились с ним своим богатством. Все дружно подпевали, невзирая на мои попытки пояснить, что дело было не совсем так. Разозлиться мне не дала Алька. Она пресекла мои возражения поцелуем, а потом прошептала:

— Робин, любимый, ну ты чего? Кому какое дело, как оно там было взаправду? Энгельрик такую красивую песню сочинил — настоящий бард! Ее еще глимены распевать будут! А ты… Пойдем лучше спляшем…

После памятного моления на дороге прошло всего ничего — пара дней, а последствия уже начали сказываться. К нам в лагерь зачастили местные крестьяне — вилланы, как их тут называют. И все с жалобами на управляющих — ривов, сеньоров, судейских и прочую шушеру.

Первого из визитеров — кряжистого мужика с повадками кузнеца — я попробовал уговорить остаться в отряде и присоединиться к борьбе за народное счастье. Ага! Щаз! Тот только униженно кланялся, бормотал что-то про голодных детишек, стариков родителей и тому подобную лабуду, которой, надо думать, вовсю наслушались Стенька Разин, Емельян Пугачев и Эрнесто Че Гевара. Крестьяне хотят счастья, но чтоб им его принесли, а не чтобы за него драться…

Робкие попытки хоть кем-нибудь пополнить отряд не дали почти никаких результатов, если не считать здоровенного детинушки, которого один из постов обнаружил на дороге, мирно дрыхнущим под кустом можжевельника. Молодец храпел, распространяя на километры вокруг себя перегар мощностью в двадцать пять килотонн.

Пост не рискнул будить звероподобного алкаша, потому как рядом с ним лежала окованная железными кольцами дубина. Размерами оружие не уступало хозяину, и Мук, как разводящий, отправил мне весть о найденыше, Когда я явился к находке, она, то есть он соизволил, наконец, пробудиться ото сна и вступил в диспут с Муком и вторым часовым, Атли, на тему о том, на каком конкретно дереве в нашем лесу растет опохмелин?

Мук и Атли были готовы поклясться чем угодно, что дерево с такими плодами в обозримом радиусе не произрастает, но детинушка настаивал и, кажется, был готов употребить в качестве аргумента свою дубину. В этот самый момент мы и вышли на место происшествия.

— …Да вы мне только дайте эля! Голова гудит, как колокол в церкви святого Михаила!

— Эй, але! Страдалец! Головушка бо-бо, денежки — тю-тю?

Звероподобный дубиноносец обернулся на мой голос, с минуту разглядывал меня изучающе, а потом хриплым утробным басом вопросил:

— Эль есть?

— Слышь, дружок, а ты ничего не перепутал? Тут те чо: пивная?

— А?

— Я спрашиваю: я чо, на трактирщика похож?

— А?!

— Да на, блин! Проверка слуха!

Трудно сказать, какие конкретно выводы сделал этот младший брат Кинг-Конга из нашего глубокомысленного и весьма содержательного диалога, но главное он понял: я ставлю его на место. Он замолчал, задумчиво поскреб затылок, а затем поинтересовался:

— Ты — Робин?

— Допустим.

— А капюшон где?

— В гнезде! Сам-то ты кто таков?

Но тут детинушка вдруг воздел свою дубину и попер на меня. И первую стрелу я воткнул ему именно в дубину…

— Ну, ты, медведь офонаревший! Следующая окажется у тебя в глазу, усек?

Вместо ответа здоровяк зарычал совсем уже не по-человечески и прыгнул ко мне. Японская мама! Ну, жаль мне такого убивать!..

Стрелу я сдержал в последний момент и просто упал гиганту в ноги. Тот исправно ухнул через меня, но когда я попытался насесть на него сверху… Никогда не пробовали скакать на торнадо, нет? Я тоже, но теперь имею некоторое представление об этом занятии…

Как мы оказались возле моста-ловушки — первого из тех, что я приказал заготовить для встречи дорогих гостей в компании с червивом — понятия не имею. Оказались — и все. Тут-то он и ухитрился наконец стряхнуть меня со своей шеи…

— Ты — труп! — сообщил мне оппонент и сжал свои кулаки, каждый из которых был размером с мою голову. — Труп!

И снова прыгнул на меня.

Летел он так замечательно, что мне даже ничего особенно не пришлось делать. Только отклониться и чуть-чуть скорректировать ногой его траекторию. Неопохмеленный гигант приземлился аккурат на место стыка двух качающихся частей моста. Они исправно качнулись, и он, взвыв, полетел купаться в довольно глубокий омут…

Я надеялся, что вода протрезвит его окончательно, но тут выяснилась одна волнующая подробность: громадина не умела плавать! Оказавшись в омуте, гигант начал тонуть, оглашая окрестности ревом, напоминающим пароходный гудок.

Полюбовавшись секунд тридцать на эпохальное зрелище «Гибель „Титаника“», я все же спрыгнул в омут и принайтовал молодца веревкой к опоре моста. Затем в течение получаса мы общими усилиями извлекали его из воды, и, наконец, спасательная операция увенчалась успехом.

Утопленник сидел на берегу и клацал зубами. Затем в упор уставился на меня и поинтересовался:

— Вешать будешь? Или?..

— Не догнал: зачем мне тебя вешать?

— Ну, эта… Марку получишь…

Это начало меня забавлять. Я сел рядом, приобнял его за плечи, что оказалось весьма непростым делом:

— Да ну? Целую марку? За тебя? А какую: рейхсмарку или оккупационную?

Последних слов он, разумеется, не понял, но на всякий случай кивнул:

— Ага. Серебряную… — Похоже, он гордился этой ценой. — А если живым доставишь — пять марок…

— Обалдеть. И кто ж за тебя столько заплатит?

— А, — вялый взмах чудовищной лапищи. — Там… Червив еще…

Хо! Так ты тоже не в ладах с этим… на букву «м»?..

— И что же ты не поделил с червивом нуты-хамским?

— Деревья рубил…

Очень интересно. Дровосек. А где же он их рубил, в саду у червива, что ли?

Из дальнейших переговоров выяснилось, что детинушка был лесорубом, рубил себе дерево, но тут прибежал лесник и с ним еще кто-то — чуть ли не менты, — которые кинулись его критиковать. Он их тоже покритиковал: одного — до смерти, а парочку изувечил. После чего, осознав, что наказание неотвратимо, детина решил податься в лес, где, по слухам, обретался великий разбойник — Робин в капюшоне.

— Ну вот, я его искал, искал, а тут… едет и эль везет! — рявкнул здоровяк возмущенно. — Ну, я его… того… и вот…

— Понятно, жертва алкоголя. Ну, стало быть, ты пришел туда, куда хотел. Я — Робин. Капюшона нет, извини. Сегодня не надел. А тебя как звать-величать?

— Малыш Джонни…

Мук и Атли, слушавшие рассказ, откровенно заржали, а детина изумленно заозирался:

— Ну чего ржать? — Он повернулся ко мне: — Чего они, а? Я в семье младший был, вот и…

Так в наш отряд влился еще один боец…

Утро встретило меня ярким солнечным светом, трелями птиц, мягкой зеленью леса… и дикой головной болью. Вчера мы отловили целый торговый караван: два десятка телег с полусотней купцов, приказчиков и слуг.

Плюс — три десятка солдат в качестве конвоя. Всего — примерно в полтора раза больше, чем бойцов в моем отряде. Только это им мало помогло…

Наш замполит говорил, что то ли Маркс, то ли Энгельс — настоящие, разумеется, те самые, классики — когда-то высказывался в том смысле, что дисциплинированные солдаты могут лупить недисциплинированную орду и в хвост и в гриву, даже если этих недисциплинированных обормотов — вдесятеро![55] Дисциплина — великая сила!

Орда торгующего и охраняющего народа ползла через лес, производя при этом шум, сопоставимый по громкости со звуками, издаваемыми танками гвардейской Таманской дивизии на параде. Разве что не грохотали траки и не рычали дизеля, зато вовсю скрипели колеса, орали возницы, ржали лошади, переругивались купцы и галдели солдаты. В этом вселенском хаосе никто как-то и не заметил, что вдоль дороги крадется взвод Энгельса, сопровождая обоз аккурат к месту встречи со взводом Маркса…

И встреча состоялась. Бурная и радостная. Статли со своими оболтусами не подкачали — первым же залпом положили три четверти конвойников и обеих лошадей, запряженных в переднюю телегу. А в этот самый момент я отправил на тот свет возницу последней подводы. И тут же бойцы взвода Энгельрика положили тыловых солдат, обрубили постромки у этого транспортного средства, после чего на дороге организовалась классическая «пробочка». Что называется: подходи, кто хочешь, и бери, что хочешь. А попробуешь сопротивляться…

Граждане потерпевшие обладали достаточно живым воображением и острым умом, чтобы сообразить: сопротивление ни к чему хорошему не приведет. А потому под прицелом трех десятков луков и угрозой десятка мечей быстро согласились отдать нам половину товаров и наличности. Собственно, они были даже в какой-то мере благодарны мне, потому как уже приготовились потерять все. И оставление пятидесяти процентов было для них неожиданным подарком судьбы.

Исключение составили две подводы, принадлежавшие какому-то епископу — я так и не сумел, несмотря на все старания, воспроизвести его имя и должность, — в которых перевозился сундук с деньгами и целая куча всякого церковного барахла. Их я велел забрать полностью, как и телегу, на которой были денюжки, собранные в качестве налогов. Выдав, с претензией на историческую фразу, навроде: «А это король леса забирает себе в качестве дани с короля соседней державы», я приказал собрать добычу, и, сделав терпилам ручкой, мы растворились в лесу.

То, что потом происходило в лагере, не поддавалось не только описанию, но и сколько-нибудь здравому объяснению. Гранд-пьянка с переходом в оргию, карнавал в Рио и празднование Победы в сорок пятом в одном флаконе. Единственное, что я успел сделать, — расставил часовых, а больше — ни фига! Дальше все завертелось в каком-то чокнутом хороводе, из которого всплывали разрозненные картины, никак не желавшие складываться в нечто единое целое. Смутно вспоминался, например, наш бравый политрук аббат Тук, отплясывавший некий феерический танец посредине поляны в голом виде. Потом он еще вроде утешал зазнобу покойного батьки Хэба… или это был не он? Ни хрена не помню… Даже не помню: осталось чего на опохмел или нет?

Нет, надо завязывать с пьянкой. Так ведь и мозги пропить недолго… О, а вот и бледно-зеленый Энгельрик выпадает из кустов. Интересно, может, он знает: есть чего для поправки здоровья или придется окунать башку в ручей?

— Энгельс!

— У-у-у?!

— У нас выпить чего осталось? Эй, ты куда?!

При слове «выпить» Энгельрик из бледно-зеленого стал просто зеленым, согнулся пополам и рванул к солдатскому сортиру. Судя по звукам, он принялся растолковывать какому-то незримому собеседнику маршрут до Риги. А может Ихтиандра звал?..

— Энгельс, как закончишь — все-таки скажи: выпивка осталась?

— Не-а… — хо! А вот и Маркс!

Статли был того же нежно-салатового цвета, что и Энгельрик, но глаза смотрели чуть более осмысленно. Он встряхнул гудящей головой, словно застоявшаяся лошадь, и постарался сфокусировать взгляд на мне:

— Ты ж сам сказал, Робер, что мы в пираты пойдем и вина еще скока хошь наберем. И сам секирой последние шесть бочонков разбил…

Чего? Я что, сам заначку на опохмелку раздолбал?! Бл…! Мать!..

Видя, что я сомневаюсь в правдивости рассказа, Маркс дополнил историю леденящими душу подробностями:

— Ну да, ты как за секиру схватился, так и заорал… — он страдальчески сморщился и как сумел воспроизвел: — «Pianstvu — boy, a blyadstvu — girl!». Вот. А потом орал, что мы все пойдем в пираты! Даже пел чего-то, только не разобрать. По-франкски, что ли… Вы еще с Энгельриком договорились, что вместо флага Альгейдину юбку поднимете…

— А ты что?

— А я чего? Я согласен…

— Блин горелый, хоть бы один бочонок остался… Остановили бы меня, что ли…

— Ага, — Статли ехидно хмыкнул. — Остановишь тебя, как же! Малыш Джонни тут же рядом встал и как заорет, что, мол, все слышали, что командир решил?! И что, мол, если кто не согласен — пусть уматывает, а кто согласен — пусть готовится к походу в Старборо[56]. Там, значит, кораблей до хрена, какой-никакой и умыкнем… — Он вздохнул и продолжил: — Орет-то орет, а дубинку свою над головой крутит, что твоя мельница… Остановишь тебя, ага!..

Ага… Интересно было бы знать: кроме Маркса кто-нибудь еще помнит, что я собирался повторить путь капитана Блада? Может, еще удастся отвертеться от морской романтики?

…Не удалось. Оказалось, что идея выйти на морские просторы, в общем, народу понравилась, так что, полечив гудящие головы оленьим бульоном и холодной водичкой, мы принялись собираться в далекий путь. Где-то в Деналаге имелся город-порт Старборо, чье название вдруг навело меня на размышления о славянских корнях деналагцев. Типа «Старый бор» — нормальное название для города, нет? Может, тут раньше славяне жили?..

После долгих препирательств было решено, что вместе со своим бравым шкипером — со мной, если кто не понял! — в море отправятся сорок два бойца из тех пятидесяти восьми, которые у меня имеются. Остающиеся должны охранять лагерь, семьи и добро, припрятанное в разных тайниках нашего зеленого массива. Правда, жизнь внесла некоторые коррективы в мои планы… Выяснилось, что большая часть бравых мореходов собирается отправиться на пиратский промысел вместе с любимыми женщинами, киндерами и изрядной частью своего скарба. Безобразная сцена, которая разыгралась при осмотре отбывающих, не поддается описанию. Я орал, ругался на двух языках — родном и деналагском, набил четыре морды, по трем спинам прошелся мечом плашмя, а одного — наиболее непонятливого — препоручил увещеваниям Малыша Джонни, известного своими красноречием и педагогическим талантом. Короче говоря, выступить в тот день нам не удалось. В путь мы отправились только на следующий, да и то — ближе к обеду…

Дорога до Старборо заняла полных два дня, и когда мы подошли к городу, а вернее — большой деревне, уже смеркалось. Так как мы двигались под видом мирных крестьян, то я решил, что ночь можно провести и в таверне, а уж с утра осмотреться, выбрать корабль и далее по списку.

Таверна носила название, соответствующее морскому духу городка — «Зеленые весла». Это было здоровенное здание из какого-то унылого серого камня, с огромным двором, на котором стояла куча подвод и валялись какие-то весла, сети и прочие морские предметы неясного назначения и неизвестного названия. Оставив тут свои две телеги с оружием и троих человек охраны, мы ввалились в таверну.

В огромной зале весело пылал камин, а за столами, разбросанными по залу в живописном беспорядке, сидели, жрали и пили человек тридцать неопрятной наружности и явно мореходного занятия. По крайней мере, я решил именно так, присмотревшись к их одежке, сшитой в основном из кожи или просмоленного непромокаемого холста. Ну кому еще понадобится такая одежда, если не тем, кто постоянно болтается между небом и морем?

Навстречу нам вышла… вышел… нет, все-таки скорее вышла… ну, в общем, навстречу нам выдвинулась некая фигура. По внешнему виду это был, безусловно, мужик. Причем раза в два потолще нашего аббата. Морда — зверская, щетинистая, нос — багровый, кулачищи… соответственные, стало быть, кулачищи. Но одето это существо было в женское платье. Так что, видимо, все-таки это была баба, хотя если такая ночью приснится — импотенция гарантирована.

Кабатчица уперла свои могучие грабки в не менее могучие бока и трубным голосом вопросила:

— Хто такие? Чаво надо?

— Любезная дочь моя, — вперед бодро выдвинулся фриар Тук. — Мы — мирные паломники, совершающие свой обет. И взыскуем твоей ласки, заботы и приветливости…

— Чаво?!

— Ибо долг каждой христианки, верующей в господа нашего, Иисуса Христа — не прогнать от огня ни одного страждущего, не оставить голодным просящего, не оттолкнуть…

— Чаво?!!

— Да «таво», маздер твою за лег и об корн! — Мне надоело, и я решил вмешаться по-командирски. — Жрать давай и эля давай! На всю ораву и живо!

И оказалось, что я выбрал единственно правильный тон разговора с этой работницей феодальной торговли. Услышав знакомые слова «жрать» и «пить», она мгновенно обернулась ко мне, взгляд ее прояснился.

— Десять пенни за всех, — пересчитав нас, сообщила она куда более мягким голосом. — Жареная рыба. Хлеб. Эль.

— Годится, — я отсчитал из кошеля на поясе десять монеток и протянул гороподобной кабатчице.

— Только гляди, тетка, чтобы эля — вдосталь! — вставил свои пять копеек Джонни.

— И чтобы рыба была прожаренная, — добавила Альгейда.

И мы разместились у столов. Вокруг действительно оказались морячки: рыбаки, шкиперы грузовых судов, да и пираты, похоже, также имелись. Очень скоро новизна впечатления от присутствия незнакомых людей прошла, и мареманы вернулись к прерванным разговорам. Из того, что я сумел услышать и понять, вырисовывалась следующая картина: погода на море — хреновая, выходить в море никто не хочет, однако денежки, полученные за прежние праведные и неправедные морские труды, уже на исходе, и надо думать, как жить дальше.

— …Сейчас в море опасно идти, — утверждал хмурый, тощий мужичок в кожаной шапке, — потому что ветер с заката, и если немного еще посвежеет, то легко может статься, что корабль угонит в открытое море…

— А кто вернет мне деньги за рыбу, которую вы, бездельники, не поймали? — вступила в беседу трактирщица. — Перед бурей лучше ловится рыба…

— К чему покойнику рыба? — поинтересовался еще один водоплавающий, тоже хмурый и заросший седоватой клочковатой бородой по самые глаза. — Приметы грозят жестокой бурей, и чайки жмутся к берегу и кричат о погибших христианских душах…

— Я — женщина бедная! — заголосила толстуха. — Кто мне заплатит за рыбу, которая ходит в глубине моря? Тот, кто боится соленого ветра, может наняться ко мне в пастухи или лучше пойти в монастырь святого Петра Кентерберийского и провести остаток своих дней в молитве и посте!

— Христианская душа стоит дороже рыбы, — рассудительно заметил кто-то.

— А я бы вышел, да моряки разбежались, — внезапно сообщил высокий парень, которого можно было бы назвать симпатичным, если бы не длинный извилистый шрам, пересекавший все лицо, вывернувший левое веко и навсегда изуродовавший нижнюю губу. — Я не могу один грести двенадцатью парами весел… — и он продемонстрировал всем, что рук у него всего две.

Услышав такие слова, я немедленно ткнул Маркса, сидевшего рядом, кулаком в ребра, и когда тот взглянул на меня, кивнул ему на парня со шрамом. Тот понятливо кивнул головой, сгреб со стола несколько кружек с элем, прихватил с собой Малыша Джонни, и они двинулись к столу, за которым восседал шрамолицый. Очень скоро оттуда послышались выкрики на данелагском, примерным эквивалентом которых могла быть бессмертная фраза: «Ты меня уважаешь?»

Рассудив, что градус исшрамленного морехода достиг нужной величины, я встал и подсел к парням и меченому:

— Слушай, друг, а ты правду говорил, что мог бы выйти в море, или так, понты гнул?

Шкипер-шрамоносец собрал в кучу разъезжающиеся глаза, уперся в меня мутным взглядом и в свою очередь поинтересовался:

— А т-ты кто т-таков? Т-ты, с-селедкин с-сын, весло вертеть м-м-мжешь?

Создавалось ощущение, что я как-то пропустил момент относительной вменяемости бравого маремана, и теперь его хоть спрашивай, хоть не спрашивай — результат будет одинаковым.

Однако тут водоплавающий, видимо, осмыслил мой вопрос и выдал:

— В м-море — х-хоть счас… Если б была команда…

— Слышь, друг, — есть команда. Сорок два рыла, видавших такие виды…

— Т-тогда — пшли, — радушно пригласил меченый. — Ща допьем — и в море!..

Кабатчица, услышавшая эти слова, тут же снова заголосила насчет рыбы, остальные заволновались, забубнили что-то насчет суицида, который никак не допустим для доброго христианина, а несколько особенно страховидных гавриков намекнули шрамолицему, что мы, поди, пираты и замыслили коварно прихватизировать его судно, а его самого — не менее коварно утопить. Видимо, эти молодцы опасались конкуренции.

Но меченый был непреклонен. Раз сказал, что отходим сейчас, значит — сейчас, и никаких гвоздей. И вот мы, вместо того чтобы спокойно отоспаться в таверне, двинулись к порту, возглавляемые мертвецки пьяным шкипером. Не знаю, какие там были приметы относительно бури на море, но нашего проводника штормило уже на берегу, причем весьма основательно. И ценность его в качестве проводника стремилась к нулю со скоростью кота, неосторожно повстречавшего на прогулке двух бульдогов в скверном расположении духа. Мы дважды пытались загрузиться на чужой корабль, один раз уже даже начали погрузку, но, наконец, после очередного выкрика «В-вот… ик!.. он!» мы следом за шкипером взошли на борт подозрительной посудины.

Пока мы грузились, Малыш Джонни и отец Тук отливали нашего будущего капитана забортной холодной водой, и, после получаса трудов и полусотни ведер, бравый пенитель морей сообщил нечто нечленораздельное, в котором угадывалось, однако: «По местам стоять! С якоря сниматься!» Что мы и сделали…

Отплыв от бревенчатого причала, мы довольно долго махали веслами, потому что я помнил прочитанную где-то морскую мудрость: шторм лучше встречать в открытом море, нежели у берега. Наконец Энгельрик, отирая, с лица пот, задал вопрос, волновавший, пожалуй, всю нашу команду:

— Командир, далеко еще?

— Что «далеко»?

— То, куда мы плывем?

— A-а. Наверное… А ты что, устал?

— Да…

— Тогда слушай мою команду: пять человек на вахте, курс держать против волн. Остальным — спать. Вахту сменим как обычно…

Так как в деналагском «вахта» означала еще и «стража», то никто не спрашивал, чья очередь охранять. Все шло по установленному распорядку. Пятеро, с аббатом Туком во главе, расположились на носу суденышка, у бортов и на корме возле руля, а остальные, получив по кружке эля и куску оленины, улеглись спать, кто где смог.

Перед рассветом меня разбудила Алькина нога, вольготно устроившаяся у меня на носу. Я спихнул в сторону шаловливую конечность, протер глаза и сел, приваливаясь спиной к борту. Огляделся. Земли видно не было — по крайней мере из того положения, которое я занимал. В сером предрассветном сумраке видны были ленивые волны, качавшие нашу лохань, и Малютка Джон, стоявший у руля. Судно браво двигалось под парусами с неизвестной скоростью в неизвестном направлении.

Внезапно из серого полумрака вынырнула еще одна фигура, угловатая и костистая. В принципе, под эти данные подходил Маркс, и я уже собирался его окликнуть, когда морская пустыня огласилась жалобным ревом:

— Проклятое племя! Такие же моряки из вас, как из меня епископ! Быть вам на дне сегодня, туда вам и дорога!

Оказалось, что это наш меченный людьми и фортуной капитан изволил пробудиться и выполз на палубу с целью определения своего положения в пространстве. И обнаружив себя на борту собственного судна в компании совершенно неизвестных личностей, пытающихся, в меру своего скромного разумения, осуществлять процесс кораблевождения, он не замедлил высказать свое отношение к данному печальному факту.

— Только и мне погибать вместе с вами. Смотрите, уже не видать берегов! Клянусь святым Патриком, жизни не жалко, чтобы посмотреть, как вы будете пускать пузыри! Сухопутные крысы, отчитал бы я вас покрепче, да боюсь прогневить святых!

— Слышь, ты не очень-то разоряйся, — посоветовал от руля Малыш Джон. — Если ты разбудишь командира — я те не завидую!

— Да что мне ваш командир?! Здесь я — командир и командую по праву! Ну, куда, куда ты кладешь руль, образина долговязая?! В такую погодку мы лавливали рыбу и приходили домой, не зачерпнув ни капли воды. А с вами и сети не бросишь в море, болтаешься, как горелый пень! Смотрите, как правят настоящие моряки! — И с этими словами наш бравый шкипер прошествовал на корму и, отобрав у Джона руль, заложил такой вираж, что меня чуть не выбросило за борт.

Я решил, что пора объясниться с нашим шкипером, и, раскачиваясь в такт судну, двинулся к нему. Шрамолицый узрел меня и завопил:

— Слушай, ты! Не знаю, как тебя звать, и знать не хочу, но ты — сухопутная крыса! Понял?! Да с вами тут сгоришь от стыда. Люди скажут: глядите на этого дурня, который полощется в море, как дохлый щенок! Говорю тебе: мы поворачиваем назад, и чтоб духу вашего здесь не было, святой крест и тридцать угодников!

Его речь мне совершенно не понравилась, а потому я решил расставить все точки над «i», причем раз и навсегда. Я подошел к нему и, дождавшись подходящего крена, легко вырвал у него брус, с помощью которого он рулил, а самого меченого отправил в полет вдоль всего корабля в направлении носа.

— Значит, так: слушай внимательно и запоминай. Два раза повторять не буду. Мы отправились половить рыбки. Такой, знаешь ли, золотой…

Шкипер ошалело смотрел на меня, а я закончил свою тираду песнью на языке родных осин:

— Врубился? — и я двинулся к нему через всю лоханку, которую он именовал кораблем.

— Да, — хмуро сказал он. — Я почти все понял, хотя ты и плоховато говоришь по-нашему. Франк?

— Кто?

— Ты.

— Нет.

— А кто?

— Долго объяснять…

— Ага… — Он кивнул головой и тут же утвердительно бросил: — Франк!

— Ну, сказал же ведь, что не франк…

— Да хоть эфиоп! Вон, — шрамолицый ткнул куда-то рукой. — Вон, видишь? Франки…

Я пригляделся. Где-то далеко-далеко, чуть не у самого горизонта, что-то двигалось. А с чего это он взял, что это — франки?..

— Делов-то, — мареман презрительно сощурился. — У них нос вызолочен.

— У франков?..

— У посудины ихней, дурья твоя башка. А всякий знает: такие лоханки только у франкского короля…

Я пригляделся еще раз. Вроде бы что-то и в самом деле блеснуло, хотя я и не уверен. Ну и глаза у этого парня!

А шкипер тем временем преобразился на глазах. Он подбоченился и двинулся вдоль корабля, немилосердно пиная моих сотоварищей:

— Вставайте, вставайте, лежебоки! Рыбка, прямо по вашему заказу! Золотая!

Не прошло и пяти минут, как большая часть наших ребят уже сидела на веслах, а остальные активно готовились к драке. Я, как и положено адмиралу, вышел на нос и встал, прикидывая: смогу я с первой стрелы сделать их рулевого или нет?

Постепенно мы нагоняли пузатый и высокобортный корабль, нос которого и впрямь был вызолочен. Ну, вот и расстояние для выстрела…

Первая стрела ушла куда-то далеко, а за ней последовала и вторая. Оказалось, что стрелять с качающейся палубы куда как сложно. Я вспомнил кино, в котором адмирал Ушаков обучал своих артиллеристов стрелять, качаясь на качелях. Блин, головастый был мужик! Вернемся — обязательно начну и своих обучать тому же самому. Вдруг еще когда попиратствовать приспичит?..

Твою налево! И третья стрела — за молоком! Раздосадованный, я, не глядя, рванул из колчана первую попавшуюся стрелу и выстрелил в неуязвимого рулевого… Ха! Так вот они для чего свои кривые стрелы тачают! Кривоватая, плохо отцентрованная стрела попала ровнехонько туда, куда я и метился — чуть ниже затылка. Золотоносый корабль рыскнул, наш шрамоносец заорал, и мы резво сократили дистанцию. Теперь рядом со мной стояли уже Маркс и половина его взвода, готовые внести свою лепту в общее дело. Кораблик качнуло, и мы тут же осыпали противника стрелами.

Но франки, или кто они там, решили, что в эту игру можно играть всем вместе, и выдали по нам залп из чего-то, напоминающего арбалеты. Занятно, а мне всегда казалось, что стрела из арбалета должна лететь и дальше и точнее… Фигушки! Все они шлепнулись в воду с изрядным недолетом, а наши ответные выстрелы изрядно проредили строй вражеских стрелков. Ну, пора и благородство проявить:

— Энгельс, крикни этим, чтобы не дурили и сдавались по-хорошему. Скажи, что гарантируем жизнь…

— Чего?

— Да, египетская сила! Крикни, что если сдадутся — оставим в живых!

Энгельрик прилежно заорал. С франкского корабля заорали что-то в ответ. Слов я, разумеется, не понял, но по интонации сообразил, что нас посылают далеко и надолго. Ну и ладно, не больно-то и хотелось…

Так, а это еще что? Какой-то ражий детина в сверкающих на выглянувшем солнце латах встал к рулю и начал поворачивать франкскую посудину прямо на нас. Э, э! Ты чо, собака бешеная, на таран нас решил взять?!

Судя по всему, моя догадка оказалась верной, потому что наш шкипер тут же метнулся к рулю, оттолкнул в сторону Малыша и вцепился в брус мертвой хваткой. Одновременно он завопил, чтобы народ убирал весла. Ну, это-то понятно: если франки пройдут вдоль борта, то гребцов они просто искалечат…

Корабли быстро сближались. В доспешного франка уже грянуло по меньшей мере пять стрел, но он все стоял у руля и помирать, похоже, не собирался. У нас вскрикнул и заматерился святой отец, которому стрела из арбалета разодрала задницу. А не фиг такую корму отращивать, товарищ политрук!..

Наш шкипер, похоже, соображал в пиратских делах больше, чем мы все, вместе взятые и сами на себя перемноженные. Он увернулся от столкновения в последний момент и рявкнул:

— Багры! Кошки! Крючья! Шевелись, заваль сухопутная!

Приказ был весьма своевременным. Высокий борт франка оказался прямо перед нами. И на него полетели три каната с разлапистыми якорями-кошками на концах. Джон схватил багор и со всего маху всадил его в борт врага, уперся ногами в скамью и потянул изо всех сил. Ту же операцию проделали наш раненный в зад политрук и еще двое ребятишек из взвода Энгельса. Остальные выдали по противнику последний залп и с радостным ревом рванули на абордаж.

Один выстрел был особенно удачным. Я не знаю, куда метил мой боец: в небо, в корзину на верхушке мачты, из которой мгновением раньше выпал парень, схлопотавший от меня стрелу в горло; или куда-то еще, но попал он — лучше не пожелаешь! Стрела перебила веревку, крепившую парус, и он рухнул вниз, накрыв мокрой парусиной защитников золотоносого судна. Там началось натуральное светопреставление.

Мы залезли на высокий борт и накинулись на тех, кому не хватило паруса. Передо мной оказался детина в кожаной куртке, покрытой металлическими пластинами, со здоровенным топором в руках. Он зарычал, точно потревоженный медведь, и ринулся на меня.

Наверное, в своем краю он считался непревзойденным бойцом, только вот техники у него не было никакой. Я просто чуть отодвинулся, и он проскочил мимо меня. Для верности я подставил ему ногу, через которую он исправно гробанулся. Я еще собирался ткнуть его ятаганом, но Малыш Джон мгновенно отоварил павшего своей дубинкой, и он затих, безмятежно лежа на досках палубы.

А по всему кораблю шла оживленная свалка, из которой по временам вылетал то один, то другой франк и укладывался без движения в подражание первому здоровяку. Подготовка ребят оказалась на высоте: мы с Энгельсом натаскали их на бой группой, и теперь они вовсю демонстрировали свое умение. Если кто-то не мог быстро разобраться со своим противником, на врага тут же накидывались группой, точно волки стаей. Очень скоро все было кончено: несколько удержавшихся на ногах противников бросили оружие, опустились на колени и склонили головы.

— Ну, так… Энгельс, — Энгельрик мгновенно подскочил ко мне, обтирая меч от крови. — Растолкуй этим бедолагам, что топить их никто не собирается… Да, кстати: с франками у нас как — мир или война?

— Ну… В общем: ни мира, ни войны, но они нас не любят…

— А мы их?

— Тем более. Они нашего короля очень не любят…

— А ты… то есть мы?..

— Ну… Вообще-то, он — король своеобразный… Нет, рыцарь он, конечно, ого! И воин — ого! Но налоги канцлеру на откуп отдал…

— Зачем?

— Для похода в Святую Землю деньги собирал…

— И чо канцлер?

— Собрал, — Энгельрик вздохнул. — Еще как собрал… Даже с нас, рыцарей, и то собирал…

Понятно… Не любят эксплуататоры тех, кто их эксплуатировать начинает. Как же, знаем. Проходили!

Тем временем Энгельрик разъяснил франкам текущую ситуацию. На свой лад. Франки, поняв, что топить их прямо сейчас не станут, кинулись ко мне доказывать, что я — самый лучший, самый благородный и самый правильный враг на свете. Ну да ладно, пусть потешатся.

Лежа на травке, я задумчиво грыз былинку и размышлял о том, что дела наши так же далеки от хороших, как я, к примеру, от того, чтобы посидеть у компьютера с попкорном, пакетом чипсов и банкой кока-колы.

Ну, предположим, отряд сформирован, обучен и даже почти дисциплинирован. И теперь у нас пьянка — не пьянка, гульба — не гульба, а четверо часовых всегда на постах. Да еще разводящий со сменой…

И из луков народишко бить научился — мое почтение! На Олимпиаду я бы их не послал, но на областных соревнованиях наша команда заняла бы не последнее место. А уж если из «классики» — как бы еще и не первое.

И рукопашку я у них подтянул — мама не горюй! До чемпионов Российской Федерации им, ясно, далеко, но если бы их ОМОН арестовывать пришел — сильно бы удивился. Еще того и гляди — до смерти…

Энгельс из наших ребят фехтовальщиков делает. Не знаю, как там со спортивным фехтованием, а если бы нам какие-нибудь реконструкторы или каскадеры подвернулись — в мелкую сечку бы покрошили. Не говоря уже о солдатах червива. До его рыцарей нам, понятно, далеко, тут и говорить не о чем. Вон Энгельрик рассказывал, что его чуть не с младенчества начали на меч натаскивать. И натаскали. Но ведь рыцарей немного. В основном — наемные солдаты, а они, как я понял, особенно себя боевой подготовкой не обременяют. Да и политической — тоже. Так что сейчас расклад «один наш — трое червивских» — это, пожалуй, не больно-то честно. В отношении червива и его людей, я имею в виду.

Но все это — внешняя сторона. Фасад, так сказать. А внутренняя… У меня в подчинении сорок шесть человек, не считая Альку и еще нескольких девиц, десятка детишек и однорукого Ольстейна. Этого мало — катастрофически мало! Никакая подготовка не заменит малочисленности, и если червив Ральф с неприличной фамилией пожелает с нами разобраться всерьез, то разберется, к гадалке не ходи. Пригонит пять-шесть сотен и ку-ку! Никакие ловушки, никакое превосходство в стрельбе из луков и фехтовании, никакое знание леса нам не помогут. Останется только из леса удирать, куда-нибудь в другое место откочевывать. Линдерхерстские леса. Их как-то упоминали Статли и причетник из аббатства Риптона, которого я в простоте душевной переименовал в аббата Тука, а он и не возражает. Так вот, можно, конечно, смыться в эти самые леса, об которые язык сломаешь, только толку от этого не будет никакого. Что ж нам, так и мотаться по этим чащобам, с женщинами и детьми на руках и солдатами местных властей на хвосте? Веселенькая перспективка, нечего сказать…

Я выплюнул изжеванную травинку и встал. Не-е-ет, разлюбезные мои, такой хоккей нам не нужен. Был бы тут король типа Ричарда Львиное Сердце — можно было бы договориться, но раз его нет… Тогда надо устраивать народное восстание, бунт, бессмысленный и беспощадный. Глядишь, и сами в короли выбьемся…

Я шагал в лагерь, мурлыча про себя привязавшуюся песенку, которую так любит распевать Энгельс:

Возле лагеря меня окликнул часовой:

— Пароль?

— Москва. Отзыв?

— Ленин. Робин, скажи там, чтоб сменили меня.

— А что, время уже вышло?

— Да не… — часовой замялся, а потом скороговоркой выпалил: — Брюхо у меня подвело. Чего нажрался — не знаю, но аж мочи нет! Пусть подменят, а?

— Ладно, сейчас смену пришлю…

Прогресс! Еще с месяц тому отошел бы парень от поста и уселся бы под ближайшим кустиком, а теперь — гляди-ка! Пост не бросает, смены просит, терпит. Вот что значит хороший сержант! От удовольствия я замурлыкал громче:

Отправив засранцу смену, я вышел на «главную площадь» нашего лагеря — большую широкую поляну и огляделся. Ну-ка, ну-ка, где там у нас Энгельс-то? Ага! С Алькой любезничает. Так, потом долюбезничаешь…

— Эгерли… Тьфу ты, черт! Эн-гель-рик! На минутку!..

Парень с явной неохотой оставляет свое занятие, но дисциплина уже впиталась ему в кровь и в печенки, а потому он трусцой подбежал ко мне и вытянулся:

— По вашему приказанию прибыл, милорд…

— Какой я тебе «милорд»? Охренел?!

Энгельрик усмехается уголками губ:

— Виноват, ваше величество, исправлюсь…

— Да пошел ты…

— Ну вот: то «поди сюда», то «пошел отсюда»… На вас не угодишь!

Так, лично у меня настроение отнюдь не праздничное, так что шутить я не намерен.

— Значит, так, умник. Лично ты будешь обращаться ко мне «ваше святейшество», ясно?

У него вытягивается лицо:

— Ромэйн, это уже не смешно. Неужели ты не боишься кары небесной? Мы — добрые христиане и…

«Добрые»? Это он про кого?

— Слушай, Энгельс, не морочь мне голову, ладно? Я в богословии не силен, но точно знаю — его нет! Потому что не может быть такого злобного и мерзкого бога, который допускает все это. Не согласен? Может, свою историю вспомнишь? Или тебе Альку с Марионкой позвать, чтобы память освежить? А?

Энгельрик опускает голову:

— Это — не бог, это — люди… — шепчет он. — Бог-то здесь при чем?

— Правда? А чего ж он этих людей не приструнит? Помнится, Содом и Гоморру он мог, а теперь чего же? Как египетских первенцев убивать, которые ничего плохого и не сделали — так это пожалуйте, а как за людей заступиться, которых эти буржуи до ручки довели — так его не допросишься? Нечего сказать: хорош, отец небесный!

Парень молчит, потому что крыть ему нечем. Пауза затягивается, и, наконец, он не выдерживает:

— Ромэйн, ты чего хотел-то?

О, точняк! А я-то и забыл, что он мне по делу понадобился!..

— Слушай, Энгельс, ты ж у нас музыкант и певец, так?

— Ну…

— Не «ну», а «так точно». Алька вон тебя еще этим… как его… о, глименом называет! Так ты у нас глимен?

— Нет, Ромэйн, ты путаешь, — Энгельрик уже заинтересовался и теперь серьезно растолковывает мне мою ошибку, горя нетерпением узнать: что я еще задумал? — Глимен поет чужие песни, а скоп — свои.

— Ага, понял. А ты, значит, скоп, так?

— Немножко, — он смутился и теперь чуть отводит взгляд. — Я не так уж и хорош…

— Хорош, хорош. Слушай, Энгельс, а на заказ ты песню сочинить можешь?

— Ну… надо попробовать…

— Попробуй, дружище, попробуй…

— А про что песня должна быть? Про любовь? — тут он приятно пунцовеет и смотрит туда, где Альгейда, подоткнув подол платья выше колен, увлеченно занимается стиркой половины моего гардероба. Вторая половина — на мне, так что…

— Нет, приятель, тут уж ты сам, без приказа управляйся. А мне нужна песня, которая подняла бы крестьян на бунт. Сможешь такую?..

Дальше мы битый час обсуждаем, что у нас должно получиться, и наконец Энгельрик сообщает, что задание он понял и теперь желает удалиться, дабы предаться стихосложению под сенью струй. В помощь себе он попросил аббата Тука, как человека грамотного и не чуждого прекрасному, и еще одного-двух бойцов, чтобы было на ком проверять действенность написанного. Я отправился искать своего замполита, дабы припахать его к полезному делу. Теперь мне мурлыкался другой напев:

Нашего аббата я обнаружил отдыхавшим под здоровенным дубом, в приятной компании Статли, Малыша Джонни и двух солидных бочонков, один из которых был уже полупустым. Троица попеременно запускала в этот бочонок подходящие емкости — шляпу, кубок и черпачок, свернутый из оловянного листа — и с видимым наслаждением дегустировала извлекаемый напиток. Если судить по красным рожам — процесс шел уже давно…

немелодично заорал аббат Тук Но, как видно, остальные не разделяли моего критического настроя, потому что радостно завопили, подхватывая:

Судя по их вдохновенным рожам, они собирались продолжать распитие и распетие, но у меня на сей счет было другое мнение:

— Святой отец! Ты мне нужен…

— …Купишь ты только добрый эль!..

— Спасибо, я уже понял. Теперь вот что…

— …Купишь ты только добрый эль!

Да твою-то мать! Ты что мне тут — дисциплину подрывать будешь?..

— Если ты еще раз мне про эль скажешь… — я попытался придумать угрозу пострашнее. Интересно, что может напугать этого алкаша? A-а, кажись, знаю…

— Если ты еще хоть раз вякнешь про эль — выгоню к чертовой матери! Выбарабаню[57] на хрен!..

Малыш Джонни и Маркс мгновенно просекли, что это не шутка, и на всякий случай отодвинулись от бочонка подальше. Но святой отец, похоже, уже не понимал ровным счетом ничего. Вдохновенно глядя в пространство, он открыл пошире пасть и…

— Купишь ты только добры… м-м-м!..

Это Билль, твердо уяснивший, что его отец-командир слов на ветер не бросает, и Джонни, испытывающий ко мне какую-то мистически-собачью привязанность, заткнули ему рот и повалили на землю. Беспутный аббат еще немножко потрепыхался, пытаясь вырваться из их цепких лап, и затих, обессиленный короткой борьбой и длительным возлиянием.

— Значит, так, парни. Принесите-ка три… нет, лучше четыре ведра воды и вылейте их на голову святому отцу. Потом еще по ведру — на себя, и я жду вас у командирского дуба. Вопросы? Время пошло!

Минут через пять все трое, мокрые, но почти трезвые, стояли передо мной и «ели глазами», а я растолковывал им, чего, собственно говоря, я от них хочу.

— Э-эх! — мечтательно произнес аббат, остановив свой почти протрезвевший взор на небольшом облачке, напоминавшем по форме женский зад. — Сюда бы одного парня из Рамзайского монастыря. Вот кто в песнях толк понимал…

— Из Рамзайского? — проворчал внезапно Малыш Джон. — А кто это там такой был?

— Да тебе-то его откуда знать, — изумился духовный пастырь. — Ну, допустим, Джон Литль, а что?

Малыш промолчал, а аббат решил продолжить повесть о ценителе прекрасного из монастыря с непроизносимым названием. Рамзай, Рамзай… Блин, если память мне не изменяет, читал нам как-то замполит про разведчика Рихарда Зорге. Так вот кликуха у него была — Рамзай! Охренеть! Монастырь имени разведчика-коммуниста! Чего только не случается в жизни…

— …Парень он был видный, на голову повыше тебя, стрелок…

— Иди ты! — Я быстро оглядел Малыша Джонни с ног до головы. Рядом с этим лесорубом Шварценеггер смотрелся бы довольно-таки бледно. — Неужто повыше? А я-то думал, что не родился еще на свет человек выше нашего Малютки!

— Повыше, повыше, — повторил беглый монах, — да, пожалуй, и в плечах пошире. Даром, что ли, случилась у нас потасовка? Когда взгромоздил он на себя целый стог сена и сказал: «Благодарствуйте, сэр сенешал», я думал, старик наш тут и протянет ноги… а уж когда за ним пришли — о-го-го! Только руки-ноги замелькали, — и аббат Тук принялся со вкусом описывать драку, вплетая все новые и новые имена и подробно расписывая, что кому и как повредил неведомый мне Джон Литль.

Правда, дальше мне удалось все-таки вытряхнуть из святого отца некоторые подробности этой драмы. Оказалось, что во время покоса на барщине крестьянин мог взять себе столько сена, сколько поднимет на своей косе. Джон Литль был, судя по рассказу Тука, мужик действительно здоровый, а потому приволок с, собой косу совершенно нечеловеческих размеров. Он довольно бойко накосил стог сена, а потом взвалил его весь на косу и был таков.

История меня позабавила, но еще больше забавляло то, что наш отрядный батюшка, кажется, был убежден, что ему не верят. В принципе, так оно и было: в его рассказе Джон Литль превратился в некое чудовище, метра в три ростом, метра два — в плечах, с кулаками «как две мои головы, и пусть покарает меня святой Гервасий, если я хоть капельку приврал!». Мы втроем уже откровенно хихикали, когда аббат решил, видимо, доказать нам свою правоту. Он отпросился «на минуточку» и приволок старую кожаную сумку.

— Вот! — провозгласил аббат Тук с торжествующим видом, вытаскивая какой-то грязный кусок пергамента с неровными краями. — Хирограф[58] Джона Литля.

Я хотел было посмотреть эту «херографию» поближе, но тут нашего святошу прорвало, и он принялся читать:

— Джон Литль держит одну виргату[59] земли от Рамзайского монастыря. Он платит за это в три срока. И еще на подмогу шерифу — четыре с половиной пенни; при объезде шерифа — два пенни сельдяных денег. И еще вилланскую подать, плату за выпас свиней, сбор на починку мостов, погайдовый сбор, меркет, гериет[60]… — тут началось перечисление каких-то неизвестных мне налогов, сборов и поборов, из которых я запомнил только «подарки» на Рождество — один хлеб и трех кур и на Пасху — двадцать яиц…

Наверное, отец Тук мог и дальше перечислять эти жуткие налоги, в результате которых у крестьянина если что и оставалось, то только чувство голода, но тут…

Тут Малыш Джонни швырнул под ноги Туку еще один кусочек пергамента:

— А ну-ка, святой отец, проверь, не сойдутся ли мои зубцы с твоими!

Зубцы свитков сдвинулись и сошлись вместе так точно, будто нож только что раскроил грамоту на две половины.

— Джон Литль держит одну виргату земли от Рамзайского монастыря… — эту строку прочел отец Тук на клочке пергамента, брошенного Джоном. Он поперхнулся от изумления и вытаращил свои маленькие глаза на стрелка.

Прикольно! Так это он о нашем Малыше Джонни так распинался? Ну-ну…

— Слышь, святой папаша, так, значит, твой Литль был на голову выше его? И в плечах пошире, да?

— А… а… а, пожалуй, что я и приврал, — отирая со лба пот, пробормотал отец Тук, и дружный хохот покрыл его слова.

Мои бойцы визжали, орали, хлопали друг друга и аббата по спинам и хохотали не переставая. Постепенно к ним присоединялись новые люди, которые, выяснив, в чем дело, тоже начинали хохотать, орать и визжать. Не знаю, сколько бы еще продолжалось веселье, если бы не появился Энгельрик. Он вышел вперед, держа, точно автомат наперевес, лютню. Посмотрел на хохочущую и вопящую толпу, ударил по струнам и…

Смех стих уже после первого куплета. А к третьему мой отряд, сначала несмело, а потом все уверенней и четче, начал подпевать. Во, блин! Гений, мать его! Хотя, сдается мне, что-то подобное я когда-то слышал[61]…

Чье-то длинное тощее тело болталось на виселице, вертясь веретеном под резкими ударами ветра. На перекладине, охорашиваясь, чистила клюв ворона.

— Как интересно, — протянул я, морщась от противного трупного запаха. — Интересно бы знать: кто это был и не остались ли у него родственники, пожелающие стать кровниками?

— Кто это — и так понятно, — пробасил Малыш Джонни. — Какой-нибудь бедолага, который неловко спрятал часть своего добра от сенешала и стражников. Хотел бедняга не помереть с голоду зимой. Так и случилось, как ему желалось. С голоду не помер — повесили…

Дальше вдоль дороги стояла еще одна виселица. На сей раз — свободная. Еще подальше — снова занятая. Снова в воздухе болтается полуобглоданное тело…

— Слушай, Робин… — начал Малыш Джонни.

Я уже притерпелся к тому, что имя «Роман» из всего отряда могут выговорить только Энгельрик и Альгейда, да и то — каждый на свой манер. В конце концов, имя «Робин» ничуть не хуже. Вообще, стану-ка я именовать себя Робин Гудом. А что? Чем я не Робин Гуд?..

— …вот я и говорю: нужно человека к червиву подослать.

— Какого человека? Ты о чем, Малютка?

Джон выглядит обиженным до глубины души:

— Так я ж тут перед тобой уже сколько распинаюсь? Человека надо послать, чтобы докладывал: что там червив Нутыхамский задумал и что он знает. Когда ополчение собирает, а когда сам дома один с парой слуг сидит…

Та-а-ак… Интересное кино. Малыш Джонни предлагает заслать к червиву агента? Дельная мысль, вот только…

— Ну и кого ты предлагаешь послать к червиву?

Джонни вдруг покраснел, а его огромные руки неожиданно начали ему отчаянно мешать:

— Ну… так, это… я вот… ну… подумал…

Ясно с тобой все, Кинг-Конг — недомерок…

— Сам собираешься? — И когда Джон молча кивнул, я решил уточнить: — Серьезно?

— Ну… в общем… угу…

— Молодец! — Я хотел похлопать Малыша Джонни по плечу, но не достал и шлепнул его примерно посредине спины. — Ай, молодец! Ну, просто гений! Штирлиц! Рихард Зорге! Майор Клосс![62] Его знали только в лицо!

Джон сначала расцветает от изобилия непонятных, но явно одобрительных эпитетов, но по мере того, как их становится все больше и больше, чувствует, что над ним издеваются. Он пытается что-то сказать, но меня уже понесло:

— Нет, это надо же?! Чего удумал, а?! А тебе не кажется, что тебя в доме червива опознают, самое большее, через неделю?! У меня что, людей — миллион?! Нет, вы только посмотрите на этого Джеймса Бонда?! Самоубийца хренов!

Малыш Джонни съежился от этой отповеди и теперь смотрел на меня глазами побитой собаки. Так, хватит кнута, пора дать пряник. Ну-у, не то чтобы прямо так и дать, но посмотреть позволим…

— Ты пойми, Джон, — тон ласковый, почти просительный. — Ты пойми: мне вами рисковать никак нельзя. Мало вас у меня. На всю Деналагу — всего четыре десятка свободных людей! Четыре — понимаешь, что это значит?!

— Ну… эта… — Малыш Джонни ожесточенно скребет себя в затылке. — Ну… выходит… мало нас, значит…

— Умница! Нас — мало, а врагов — много. А значит, нам надо искать союзников среди врагов, верно?

На лице Джона отображается усиленная работа мысли. Ну уж очень ему хочется выглядеть в моих глазах умным и дельным. И, наконец, у него получается! Честное слово!..

— Мы должны искать среди тех, кто уже служит червиву? Так?

Я кивнул, а Малютка тут же принялся рассуждать, кого бы можно было завербовать в агенты. Его предложения были столь чудовищно нелепы, что я избавился от его общества под благовидным предлогом, поручив ему собрать Маркса, Энгельса и десятников на сбор под штабным дубом, а сам сел в сторонке от дороги на приглянувшуюся кочку и задумался.

А в самом деле — кого можно склонить на сотрудничество с нами? Кандидатов вроде бы и не мало — все эти водоносы, золотари, конюхи, кухонные мужики и прочие, вот только информационная ценность таких агентов не слишком высока. Нет, я, может, и не шибко образованный, но кое-что в делах разведки петрю и знаю, что основная часть информации о противнике собирается по крупицам, типа: «Вчера хлеба привезли столько-то, а месяц назад — на столько-то меньше. Вывод: или должен прибыть новый воинский контингент, или готовимся к осаде». Все так, только для того, чтобы вот так обрабатывать инфу, нужно, во-первых, получать ее постоянно в течение долгого времени, а во-вторых, иметь мощную аналитическую службу, которая будет эту самую инфу и обрабатывать. А у меня такого нет — ни первого, ни второго… Стало быть, такие агенты не подходят. Разве что — на экстренный случай, вроде как «Три зеленых свистка вверх означают, что червив собирает здоровенное ополчение, решившись-таки повесить Романа Гудкова. При получении сигнала — быстро бежать и громко кричать „Тикайте!“…»

Не-е-ет, если я хочу знать всю подноготную того, что творится у червива, — нужно искать надежного агента, который вхож к нему чуть ли не в спальню и не в отхожее место. А кто это может быть? Какой-нибудь доверенный слуга? Так он скорее сам удавится, чем своего господина предаст. Любовница? Допустим. Эти всегда могут предать, потому что точно знают: места жены им не занять никогда. Но что я ей смогу предложить? Да и есть ли у него любовница?..

Вот на этом самом месте меня точно кипятком обварило. А что, если попробовать через его дочку, а? Нет, серьезно: написать ей письмо, напустить туману — мол, люблю безумно, умираю от тоски, и прочих комплиментов отсыпать полной горстью. Девицы-то у них, поди, взаперти сидят, как мусульманки, мужиков не видят, а мужика-то хочется…

Так, спокойно. Предположим, получит эта лять Марион мое письмо и что? Нет, навоображать себе девица может всякого, по опыту знаю, и от разбойника даже не отвернется — Владимир Дубровский и Маша Троекурова вполне себе пример, а дальше что? Любовь-морковь — это замечательно, но мне агентурные сведения нужны…

Стоп, Роман Алексеевич, погоди маленько. Ну, предположим знакомство по переписке состоялось. Та-а-ак. Теперь давай рассуждать: захочет она тебя вживую увидеть? Да к гадалке не ходи! А где и как? Дома, когда папенька червив по делам свинтил. То есть… ага… а у нее, поди-ка, еще и служанки есть, которые тоже чего ни то, а знают… Не-е-ет, эта идея — хорошая идея! Правильная! Осталось только решить: кого гонцом назначить.

А если не полюбит и не проникнется? Может такое быть? Запросто, хотя… Э, э! А ну — хорош собой любоваться, нарцисс недорезанный! Не понравишься — так ведь и в засаду угодить недолго. Хотя опять же: в засаде много людей не спрячешь, а я всяко-разно не один на первое свидание заявлюсь. Так что…

— Ро-о-обин! Ро-о-обин!

От громоподобного баса содрогнулись деревья, а я чуть не подпрыгнул. Вот же голос дался человеку, а?

— Ро-о-обин!

Ближайшие кусты расступились с жалобным хрустом, и ко мне навстречу вылетел Малыш Джонни. Он огляделся, узрел меня и снова завопил на весь лес:

— Робин?! Ты здесь?! А там! Там!.. Все!.. Собрались! Тебя ждут!

— Ладно, пойдем, с народом пообщаемся.

После праздника лучников прошло всего ничего — три дня, а к нам в лагерь уже пришла первая весточка от лять Марион. Причем весьма необычная.

Я сидел под штабным дубом и, отчаянно сражаясь со сном — следствие хронического недосыпа, пытался разобраться в объяснениях троих крестьян, которые явились ко мне с жалобой на своего старосту — рива. Что-то он у них требовал непонятное, ну вроде как они нарушили какой-то закон и теперь должны были уплатить штраф. Тут вообще законы простые до безобразия: провинился — плати, а не можешь — вздернут. Вздергиваться крестьяне не хотели, а потому явились ко мне, умоляя защитить от таких законов…

Окончательно запутавшись в обстоятельствах дела, в которых фигурировали какие-то «роды», «чельдроны», «аверпенни», «аверерт»[68] и совсем уж невероятные «пол-лодки», я взвыл и потребовал хоть кого-нибудь, кто разбирается во всей этой чуме, дабы он простыми словами объяснил мне — чего они, в конце-то концов, хотят?!

Случившийся поблизости аббат Тук растолковал, что эти бедолаги, после уплаты всех налогов, сборов и поборов, смололи зерно у себя дома, вручную, нанеся тем самым убыток своему хозяину — владельцу мельницы. Староста-рив пронюхал про это и наложил на них такой штраф, что бедолагам осталось только сразу лечь и помереть.

— Как, вы говорите, называется ваша деревня?

— Так мы из Сайлса будем, — и крестьяне дружно бухаются на колени, — ваша милость…

— Э-э! Вы что?! Какой я вам, к дьяволу, «милость»?

— Простите, ваша светлость…

Ага. Все ясно. Ничего я им сейчас не объясню и не докажу. И аббат Тук куда-то запропал, а без него в этих «чельдронах» я и с четвертой рюмки не разберусь! Ну, так…

— Мне все ясно. Встаньте добрые люди. Маркс! — И когда Статли материализовался передо мной, приказал: — Выбери человека три-четыре, пусть пройдутся с этими терпилами и пристрелят паскудника к чертям свинячим! И чтобы одна нога здесь, другая — там, а третья — опять здесь! Сделали дело — и рысью домой! Пиво не пить, девок не… хм… в общем — не задерживаться! Вопросы?

Маркс всем своим видом свидетельствовал, что вопросов у него нет и быть не может, но не успел он открыть рта, как на поляне началось какое-то непонятное шевеление, потом крики, потом…

…Потом вдруг прямо на меня выскочило какое-то чудовище, похожее на привидение, голливудского вампира и бабу-ягу из наших старых сказочных фильмов. Существо глянуло на меня горящими безумными глазами и завопило на весь лес:

— А-а-а! Вот он ты!

На всякий случай я подался назад и попытался сообразить: с каким еще непонятным обитателем Деналаги свела меня судьба…

— Ага! — провозгласило существо скрипучим старчески-бесполым голосом. — Так вот ты каков! Молодец! — после чего сигануло вперед и без всяких церемоний сграбастало меня за ухо. — Смотри же! Обидишь мою девочку — наплевать мне на твою кровь и твое происхождение! Сама глаза твои бесстыжие выцарапаю!

Судя по впившимся в ухо когтям, угроза была вполне осуществимой.

— И глотку тебе перегрызу!

А вот в это, глядя на беззубые десны с чудом уцелевшими одним резцом и одним клыком, верится с трудом. Так. Если судить по лексикону — передо мной женщина…

— Во-первых, здравствуйте, мамаша. Во-вторых, — я осторожно, но твердо отцепил от себя ее пальцы, — ухо отпустили. В-третьих, с кем имею честь беседовать?

Жуткая старуха отступила на шаг и оглядела меня с удивительной смесью презрения, любопытства и почтения.

— Хорош! — наконец вынесла она свой вердикт. — Хорош, любезен, стрелок — из первых, да и рыцарь, видать, не из последних! Знатен, богат. Отощал вот только, по лесам мотаясь, ну да я так и думала…

С этими словами она развернула узелок, который цепко держала в другой руке, и вытащила оттуда нечто странное:

— Девочка моя велела тебе передать, — и это нечто ткнулось мне в губы. — Пирожка, вот, с медом…

Деваться мне было некуда, и я откусил кусок… Мать твою, отравительница хренова! В клеклом сыроватом тесте мед, конечно, чувствовался, но значительно меньше, чем перец и, кажется, имбирь. Рот обожгло так, будто я хлебнул бензина, а потом додумался закурить…

Из глаз полились слезы, которые чумовая бабка истолковала по-своему и елейно запела:

— Вы только взгляните, добрые христиане, как убивается, что милой его рядом нет! Ничего, ничего, милок, — шершавая ладонь погладила меня по голове, — ничего. Вот тебе еще послание, собственной ее ручкой написанное, а уж обратно я ей от тебя отнесу…

— Да кто ты такая, ешкин кот?! То, что от ляти Марион, я уже понял, но имя-то у тебя быть должно?!

Потрясенная моей речью, старуха даже сделала шаг назад и изумленно вопросила:

— Благородный господин, откуда вам известно, что я веду свой род от благородного рода пиктских королей Готов?[69]

Каких еще королей?

— Твою мать! Обдристаться про войну…

— И снова ты прав, господин. Мы действительно воевали, не желая признавать Дреста королем…

Так, я лучше заткнусь, покуда не узнал, что тут правил какой-нибудь Хер второй или Пипец четвертый…

— Имя свое назови!

То, что произнесла старуха, больше всего напоминало «некто». Вот, блин, не было заботы! Инкогнито из Петербурга!.. Зато объяснила, что была нянькой ляти Марион, и чуть ли не ближе ей, чем родная мать. И на том спасибо!..

А старая перечница тем временем продолжала разливаться соловьем:

— Вот ты напиши ей, голубке нашей, а я еще расскажу все, что своими глазами видела. Вот уж она обрадуется, вот обрадуется…

— Робин… эта… — Маркс все еще стоит рядом. — Я… эта… ну, пойду, в общем…

— А ты все еще не в Сайлсе? А ну-ка, марш…

— Куда это ты его заслать собрался? — чертова старуха моментально влезла в мои командирские дела и теперь тянет на себя одеяло командирских обязанностей. — Куда это ты его послать надумал? В Сайлс?

— Ну, допустим… А что?

— Да ничего, — старуха гордо подбоченилась. — То есть, ежели они тебе, к примеру, надоели так, что видеть их живыми не можешь, а самому убить — рука не поднимается, тогда — конечно. Потому как в Сайлсе сейчас Хэй Хайсбон со своими людьми. А копье[70] у него — одних всадников десятка два наберется. И пешие еще…

Я мгновенно представил себе последствия встречи Статли с четырьмя товарищами и отряда наемников нетрадиционного рыцаря, и мне стало не по себе.

— Так, Маркс! Отставить прежний приказ, — и уже старухе: — Мамаша, а ну-ка быстро излагай: чего там Хайсбон забыл?

— А он к подружкам твоей голубки собрался, поговорить и на свадьбу пригласить…

— На какую еще свадьбу? Хайсбон женится на своем оруженосце?

Нянька тут же снова превратилась в фурию:

— На каком оруженосце?! Это ж девочку нашу за этого содомита просватали…

Чего?! Ага… Так, значит… Ну-ну… Нет, это просто удача, ядрены пассатижи… Все сразу — и большим куском…

— Мамаша… мамаша… ты — вот что: сколько точно солдат у этого пидорыцаря? Только точно вспомни, душевно тебя прошу…

Старуха глубоко задумалась, а затем выдала:

— Сколько «золдат» и кто они такие — знать не знаю. Но воинов у него — два десятка и еще три конных и три десятка пеших. Есть еще лучников — шестеро, из коих трое — уэллис, так что луками хоть и похуже твоего владеют, а все же… Да еще оруженосец, двое пажей и слуг пятеро. Тоже вооружены. Вот и считай…

Та-а-а-ак-с… Если?.. Нет, хреново… А вот если?.. Тоже не то… Блин!..

Мне катастрофически не хватало людей. У меня бойцов меньше, чем у рыцаря, едва ли не в полтора раза, а если учесть, что те еще и вооружены лучше… Одолеть-то мы их, может быть, и одолеем, но потери при этом такие будут, что мама не горюй! И что прикажете делать?.. Японский городовой!..

Вот на желании увидеть представителя МВД Страны восходящего солнца меня и осенило. Раз нас меньше, значит, должно стать больше! Мятеж нужен! Всего-то!..

Поразмыслив на тему народных восстаний, я вспомнил, ради чего, собственно, и затевалось написание революционной песни. А если нам не только пойти и помочь гражданам крестьянам, а еще и подбить их на бунт? Не только уделаем пидорыцаря, но еще подкузьмим славному лорду Мурдаху и пополним ряды новобранцами…

Через два часа наш отряд в полном составе топал следом за тремя проводниками, которым лично мною были обещаны экспроприация экспроприаторов, эксплуатация эксплуататоров, мир народам, фабрики — рабочим, земля — крестьянам, мир хижинам — война дворцам, бабам — цветы и детям — мороженое. Не знаю, что они поняли и поняли ли вообще хоть что-нибудь, но возликовали и теперь еще до сих пор пребывают в состоянии эйфории…

— Робин, — осторожный шепот Энгельса, — Робин, а дальше-то что? Как атаковать будем?

Как? А хрен его знает — как? Сперва разведка…

— Вилланы нас не поддержат, если ты рассчитываешь на них, — рассудительно сообщает Энгельрик. — Мы уйдем, а червив сожжет их дома и повесит их самих. Так что помощи от них не будет…

Он, конечно, прав, но…

— А как насчет твоей лютни? И песни?

Энгельс смутился:

— Ну… я попробую… Я постараюсь…

— Вот и постарайся. С ними. А то воины Хайсбона постараются с нами. Причем в разных позициях и извращенными способами.

Отряд Хэя Хайсбона уменьшился на два с половиной десятка человек, из коих пятеро валялись утыканные стрелами до состояния ежей, четырнадцать висели в живописном беспорядке на близстоящих деревьях, а еще шестеро пополнили собой мой отряд. Причем за каждого из них поручились местные крестьяне — что не насильники, не садисты и не совсем уж отмороженные бандюки. В принципе, оказались вполне нормальные люди — с некоторой натяжкой и поправкой на обычаи Деналаги, будь она трижды неладна!

Мы снова стоим вокруг Дэйрволда, готовясь штурмовать этот чертов манор, но только теперь уже по-серьезному, до конца. Мое войско расположилось в живописном беспорядке вокруг частокола, на почтительном расстоянии, дабы стрелы осажденных не нанесли слишком серьезного ущерба. Правда, расстояние было определено опытным путем, и десятка два крестьян уже находятся в медсанбате. Конечно, до настоящего медпункта ему очень далеко, но все же там есть десятка полтора женщин, сведущих во врачевании ран народными средствами, и пожилая пара, про которую шепчутся, что «они знают!». Что конкретно они знают, мне не сообщали, но я лично видел, как седой старец вытащил у очередного бедолаги стрелу из бедра, потом провел рукой, пошептал что-то, и кровь, бежавшая до того ручьем, остановилась. Кашпировский, млять!..

На всякий случай, если появятся какие-нибудь враги с тыла, я велел поднять над своим медсанбатом флаг Красного Креста. Что-то я такое читал или слышал, что символ этот очень древний и пользовался уважением даже в темные времена, так что, может, и защитит раненых в случае непредвиденной угрозы…

Из соседней деревушки Вормс к нам подвалило еще человек пятьдесят, желающих принять участие в общем веселье, так что дела у осажденных — дрянь. Собственно, об этом я и сообщил осажденному гарнизону манора, который совсем недавно имел честь штурмовать.

Парламентером вызвался идти Малютка Джонни. Подойдя на полет стрелы, он громко крикнул, что он — парламентер, и Робин в капюшоне честно предупреждает всех живущих в маноре: если они станут стрелять в парламентера, то после штурма пощады не будет никому.

В маноре вняли предупреждению и стрелять не стали. Подойдя вплотную к стенам, Джон закинул на стену написанное общими усилиями Энгельрика, отца Тука и меня письмо, привязанное к увесистому булыгану.

Письмо, адресованное непосредственно сёру Сайлсу, было кратким по тексту, но весьма емким по содержанию. Собственно, оно и содержало всего три фразы и подпись. «Хочешь жить — прикажи открыть ворота, и выходите с поднятыми руками. Клянемся Господом нашим, Иисусом Христом, что отпустим тебя, твою семью и тех, кто захочет уйти с тобой, правда, без оружия, денег, драгоценностей и лошадей. Времени на размышление — до заката, после чего — штурмуем и убиваем всякого, кого сыщем в маноре. Робин Гуд и его молодцы из зеленого леса».

Про Робина Гуда это я сам придумал! А что? У меня уже даже монах появился, почти как тот, настоящий Тук. Ну, пьянь, как минимум, такая же! А все остальное — так даже лучше! Вот только окружали Робина люди куда как интереснее, чем… Опа! Ты глянь!..

Ворота манора медленно открылись, и к нам двинулась весьма странная процессия. Впереди шагал явно священник в развевающейся рясе, худющий — не толще креста, который он нес в руках, точно замполит — полковое знамя. За ним семенила женщина лет эдак… кой черт! Понятия не имею, сколько ей лет! Вот Марион — не та, что лять, а та, что бывшая подружка моего покойного «папаши»! Выглядит на сорок, мозгов — на пять, а на самом деле ей — двадцать семь! Так что передовая тетка была в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти пяти, включительно. Следом шли две женщины, полностью закутанные в плащи, с лицами, скрытыми капюшонами. Еще дальше тяжело шагал старик, опиравшийся на длинный резной посох. И замыкали всю эту гоп-компанию пятеро девчонок в крестьянских платьях, по виду — служанки. Они, надрываясь, тащили на носилках кого-то или что-то, по виду — очень тяжелое, накрытое полотном. У ворот стояли воины — десятка полтора — и внимательно смотрели, что будет дальше.

Подойдя ко мне, процессия встала, как вкопанная. Повисла пауза, а потом священник, взмахнул своим крестом, как рыбак острогой, и возопил:

— Изыди!

— Чего?

— Изыди!

— Куда?

— Изыди, нечестивец!

— A-а, так ты в этом смысле? Святой отец, — я обернулся к Туку, — вот тут просят изойти. Как ты считаешь: исходить или ну его?

Отец Тук подошел поближе и неожиданно пихнул «крестоносца» своим внушительным животом так, что тот с трудом устоял на ногах:

— Сам изыди, брат мой во Христе!

Худой священник очумело уставился на нашего толстяка, а затем с криком «Исчадие диавола!» попытался стукнуть его своим крестом. Результат был вполне предсказуем: фриар Тук отобрал у доходяги крест, а самого дистрофика несильно, чуть ли не дружески пихнул в грудь. Но доходяге и этого хватило с избытком. Издав нечленораздельный вопль, он отлетел и шлепнулся на тощую задницу прямо под ноги служанкам.

От неожиданности те уронили свою ношу, и с накренившихся носилок с шумом и матом рухнуло тяжеленное тулово, которое, впрочем, тут же заворочалось и с трудом встало, утвердившись на двух ногах.

— Ты кто?

Тулово зыркнуло на меня яростным взором и в свою очередь поинтересовалось:

— А ты кто?

— Ну, допустим, Робин Гуд…

— И что тебе надо от моего манора, грязный разбойник? Что я тебе сделал, что ты уже второй раз осаждаешь меня? Я не враждовал ни с тобой, ни с твоим отцом…

— Неужели? Ты хочешь сказать, что ни ты, ни твои люди не принимали участия в том бою, когда был предательски захвачен и подло убит мой брат, Робер? И никто из твоих людей не помогал червиву захватить Джильбера Хэба, который заботился обо мне как о родном сыне? — Судя по реакции на мои вопросы, я угадал, и потому, не став дальше развивать эту тему, перешел к следующему вопросу: — Тебя звать-то как, терпила?

— Я — сёр Стефен Сайлс, а ты кто та… — тут он вдруг замер, схватился за сердце и вылупился на флаг Красного Креста.

— А чего ты не сам шел, как я требовал, а тебя несли?

— А… ва-ва… ик…

Исчерпывающее объяснение. Ранен, что ли?

Сёр Стефен икнул еще раз и закивал с такой частотой, что я испугался, не оторвется ли у него голова?

— И сильно ранен? В смысле — куда?

Чтой-то на этого сёра ступор напал. Говорить не может, уперся взглядом во флаг Красного Креста и стоит, болезный, только взмыкивает… Однако на мой вопрос все же ответил: показал рукой на себе. Понятно… Попала бы стрела на пару пальцев пониже — отбегался бы сёр Стефен. Кирдык…

— Ладно, — я махнул рукой стоявшим поблизости бойцам. — Парни! А ну-ка, взяли этого сёра и к лекарям. И смотрите у меня: без мародерства и грубостей! Пока.

Нет, все-таки своих парней я выдрессировал по полной! Может, кто-то из них и имеет на сёра зуб, но мои приказы выполняются беспрекословно и моментально. Скрестили копья, как на тренировке усадили раненого, и помчались чуть не галопом к лепилам, при этом аккуратно придерживая транспортируемого, дабы не свалился. Так, ну-с, с этим вопрос решен. Теперь с семейством его поговорим…

Я подошел к тетке, которая тоже вылупилась на флаг медсанбата и застыла вместе со своими дочерьми.

— Мадам, — она вздрогнула и повернулась ко мне. — Мне очень неудобно отвлекать вас, но…

— Цацки сымай, — закончил мою мысль мой беспутный замполит Тук. — И платье тоже сымай. Да не боись, — добавил он, успокаивая пленницу, — никто ни на тебя, ни на дочек твоих толстомясых не полезет. Командир, — широкий жест толстой ладони в мою сторону чуть не сбил меня с ног, — командир велел, чтоб без согласия не трогали. Только добровольно…

Точно зачарованная, тетка сняла с себя ожерелье, вынула из ушей серьги… И вдруг рухнула передо мной на колени:

— Ваша светлость! Прикажите вашим людям не позорить нас!

— Но, мадам, мне кажется, аббат уже объяснил, что ущерба ваша честь не понесет…

— Ежели сами не захотят — никто не тронет, — подтвердил святой отец.

Женщина смотрит на меня непонимающе, потом до нее доходит смысл сказанного, и она принимается кричать еще пуще, что раздевать благородных дам донага прилюдно непозволительно даже королю, что так поступают только с ведьмами и т. д., и т. п. При этом она использует такие аргументы, что становится исключительно похожа как раз на ту самую ведьму, которую и положено раздевать.

— Мадам, да с чего вы взяли, что вас намереваются раздевать донага? Я такого непотребства допускать не собираюсь…

— В рубашках от нас уйдете, — снова вклинивается святой папаша. — Аки младенчики после крещения святого — чистые и невинные…

Может, это было и не самое лучшее ободрение для обалдевших от ужаса женщин, но, как ни странно, они успокоились. Спокойно отдали свои дорогущие одежды, спокойно взяли взамен какое-то невообразимое тряпье, предоставленное им сердобольными крестьянами, и совершенно спокойно приняли известие, что их служанки не собираются идти с ними. Девицы сообразили, что им значительно выгоднее остаться в отряде — по крайней мере, не придется сразу же отдавать свои платья своим хозяйкам.

В этот момент из медсанбата приковылял сам сёр Сайлс, аккуратно перевязанный и тоже уже «переодетый». Не знаю, где мои орлы отыскали эту дерюгу, в которую он был завернут, но впечатление было неслабым. Настолько неслабым, что невольно я расхохотался.

— Не смейтесь надо мной, ваша светлость! — сёр Стефен гордо выпрямился. — Помните, что военное счастье переменчиво…

— Да ладно, ладно, сёр, не парься. И очень уж не переживай: голова у тебя осталась, руки-ноги — целы, наживешь еще и манор, и добро. Только душевно тебя прошу: помни о том, что твои крестьяне — такие же люди, как и ты.

Всем своим видом сёр выражает полное непонимание моих идей гуманизма, равенства и братства. Ладно, сейчас поясню тебе на понятном…

— Запомни и заруби себе на носу! Еще раз узнаю, что своих крестьян в животное состояние загнал, — шкуру спущу! С живого, понял?!!

«Шкуру спущу» — это он понимает, потому как тут же грохается на колени и клянется, что никогда… что вот гадом будет, если еще хоть раз… да лучше он сам себе руку отрежет!

Аббат Тук отпустил ему и его семейству грехи, и коротенькая процессия, напоминающая похороны нищего, уныло зашагала по дороге в Нутыхам. Правда, бывшая хозяйка Дэйрволда уносила с собой «пропуск» — странную грамотку, которую вытребовала у меня на дорогу. Якобы ей было страшно, что их еще какие-то разбойники встретить могут. Черт их разберет, этих сёров и сёрш, может, и есть кто еще в лесу, только я не видел. Ну, если женщина просит, то даже снегопад чего-то там не делает, а уж я-то… Короче, Энгельс под нашим со святым папашей руководством накатал странное послание, напоминающее ответ запорожцев султану, я подписал и шлепнул монетку, которую уже окончательно задействовал печатью, и — адью! После чего начались разборки с бывшим гарнизоном сёра Стефана и вдумчивое разграбление манора.

На четвертый день после сожжения Дэйрволда в наш лагерь влетели четверо всадников. Трое из них были ребята из разведывательной группы, посланной в Нутыхам, а четвертый — вернее, четвертая — смазливая девица. В приличном, хотя и простеньком платье, русоволосая, сероглазая, курносая, короче — полный набор всех тех качеств, которые могли свести с ума любого моего бойца. Но меня они не слишком интересовали: во-первых, у меня есть Альгейда, а во-вторых, я же, типа, влюблен безумно в лять Марион. И это — главное, потому как в ушах у девицы были те самые приметные сережки, которые я послал для служанок «дамы своего сердца». Стало быть, это — вести от пылкой возлюбленной…

Вести действительно оказались от ляти Марион. Я уже было приготовился к очередному кулинарному шедевру, но на сей раз, слава богу, все ограничилось письмом. Письмо содержало две страницы, написанных красивым, каллиграфическим почерком, после прочтения которых Энгельриком я глубоко задумался.

Вот уж не знаю, какие книги изволила читать моя «несравненная», но чувствую, что набор этот был зело забавен. Если судить по тексту письма…

Это ж надо было так накрутить, всего-то сообщая про вражеский отряд! Кажется, я перемудрил с изысканностью писем… Кой черт?! Она-то откуда взяла, что я принц?! Я ж ей вроде еще не говорил?!!

— Ваше высочество, — щебечет посланница, прерывая мои размышления, — ваше высочество! Мне хозяйка строго-настрого заказывала: отдам письмо — и чтоб сразу назад. А то они там вконец изведутся…

— Да-да, разумеется. А вот, кстати, милая э-э-э… как тебя зовут, милочка?

— Бетси, с позволения вашего высочества…

— Очень хорошо, Бетси, очень хорошо. А вот скажи-ка мне: сама ты этих воинов видела?

— Видала, видала, ваше высочество! Вот как вас сейчас вижу, так и их! Страшные, мордатые, все в кожаных куртках, с крюками…

Что такое «крюк», я уже знаю. Местная разновидность алебарды. Серьезная такая штуковина…

— …шапки на головах железом окованы!..

— И много их, милочка?

— Ой, ваше высочество, не перечесть! Еле-еле во дворе все поместились…

— А двор у вас?..

Красотка-служанка пояснила, что двор у них «во-о-от такой», и отмерила прямоугольник примерно двадцать на тридцать шагов, поясняя, что ей не раз приходилось засыпать его соломой, а потому двор она знает как свои пять пальцев. А это значит, что в самом лучшем раскладе туда могло вбиться сотни четыре, да и то — пешими. Вот и решай, Роман Алексеевич-свет: служанка путает или Марион разлюбезная с арифметикой не дружит?

Но тут Бетси пояснила, что это она описала первую часть отряда, с которой педерастический полководец Хэй Хайсбон уже вышел из Нутыхама и двинулся в точку сбора, которая ей неизвестна. А червив Мурдах с двумя десятками всадников отправился собирать ополчение. И лять Марион осталась дома совсем одна, только с матерью, и ужасно боится, что меня все-таки ухайдокают, закидав трупами, и потому она «так плачет, так плачет, бедняжечка! Сидит в своей комнате одна-одинешенька и только молится».

Вот на этом месте меня словно снова молнией шарахнуло. Это что же такое выходит, граждане?! Значит, Хайсбон сейчас встал где-то лагерем, причем рупь за сто — возле леса, чтобы потом далеко не ходить и бойцов своих не утомлять! Червив бродит где-то по этой самой Деналаге, собирая ополчение… А в Нутыхаме кто остался? Никого?! Серьезно?!! Ну-у, ребята, это вас угораздило!..

План действий возник тут же, сам собой. И весь отряд, включая новобранцев, дружно ринулся его исполнять. Ну держись, серы энгаляндские, сейчас вам Мать-Россия мастер-класс партизанской войны показывать будет!..

…Примерно час я угробил на то, чтобы объяснить своему штабу план операции, распределить роли в предстоящем спектакле и привести отряд в боевую готовность. И вот я уже топаю по лесу, а следом за мной шагают Маркс и его взвод, в который дополнительно влились еще пятеро солдат и трое крестьян, умевших держать луки. Так что стрелков у нас сейчас целых тридцать семь человек. Это если не считать меня, потому что (я невольно приосанился и расправил плечи) в этом мире такие стрелки, как я, за пятерых считаются!

Будем надеяться, что небесно-голубой рыцарь Хэй Хайсбон не знаком с тактикой донских казаков и белорусских партизан, а значит, моя находка окажется для него, мягко говоря, неожиданностью. Вряд ли он сумеет отличить настоящее отступление от ложного, вряд ли он сумеет заметить в лесу обходный маневр, вряд ли…

…Твою же мать! За своими мыслями я чуть не вышел из леса прямо на лагерь Хэя. А лагерь-то — вот он, как на ладони. Курятся дымки над кострами, белеют три шатра — должно быть, рыцарских. Бранятся солдаты, всхрапывают лошади, и даже истерически, заполошно кудахчет бог весть какими путями попавшая в военный лагерь курица…

Наблюдая всю эту сельскую идиллию, я размышлял: известно ли этому пидорыцарю назначение часовых?..

Посланные в разведку четверо бойцов Статли сообщили, что если Хайсбон и представляет себе, зачем нужны часовые, то лишь чисто теоретически. Счесть трех караульных, сидящих у самой кромки леса в компании бочонка с элем, за полноценный караул я не смог. Ладно, сейчас разберемся с этими убогими, а там…

— Маркс! За старшего! — Я вытащил из ножен тесак, осмотрел лезвие, снова убрал его и, уже двинувшись вперед, не оборачиваясь, велел: — Джонни! За мной.

По пути к постук я изо всех сил пытался внушить Малышу, что его основная задача — прикрывать командиру спину, а не кидаться на всех встречных-поперечных с утробным ревом гризли, страдающего несварением желудка. Но так ничего и не добился. Пока я говорил, Джонни усердно кивал головой, но как только мы подошли к часовым поближе, сразу же рванулся вперед, и не успел я ничего сделать, как двое уже валялись на земле в крови и соплях, а Малютка вовсю шарашил своей дубиной размером с хорошую оглоблю, пытаясь достать третьего — на удивление вертлявого субъекта.

Когда караульный в очередной раз увернулся от «тяжелого тупого предмета», я понял, что вот сейчас-то он и заорет. Но он не заорал: стрела из моего лука вошла ему точнехонько промеж глаз.

— Джон, мазер твою за лег и об забор цванцих раз! Я тебе что сказал?! Кто мне спину прикрывать должен?!

Малютка забубнил в том смысле, что он и хотел прикрывать… но ведь они… а чего?., сами вообще!.. и потом — так тоже хорошо получилось…

— Ладно-ладно, заканчивай самокритику, пора дело делать, — и с этими словами я поднял свой Bear Attack, примерился и послал стрелу в самый дальний шатер.

Я еще стоял в картинной позе лучника-профи, когда в лагере началось нечто среднее между наводнением в Питере, извержением в Помпее и пожаром в бардаке. Солдатики, еще мгновение назад спокойно занимавшиеся своими делами, теперь бестолково метались по лагерю, налетая друг на друга, хватая свое и чужое оружие и вопя на весь лес. Рыцари, выскочившие из шатров, добавили в этот дурдом «порядка и организованности». Они поминутно хватали пробегавших мимо за разные части тела, дико орали, чего-то требуя, а уж когда появились и кони — веселье таки дошло до точки! Однако Малютка Джон решил, что кашу маслом не испортишь, а потому выскочил из леса, взмахнул над головой своим чудовищным орудием и заорал, что вот он сейчас лично каждому эту дубинку воткнет куда следует и повернет сколько надо.

По моему стойкому убеждению, прошло не менее четверти часа, прежде чем отряд Хэя Хайсбона начал напоминать хоть что-то относительно военизированное. Пехотинцы, наконец разобравшиеся в своем железе, построились в неровную, слегка изогнутую колонну и ломанулись к нам, следом за конниками, двигавшимися в том же направлении строем, представлявшим собой неправильный пятнадцатиугольник. Хотя, возможно, углов было больше — считать мне было некогда. Выпустив по войскам голубого полководца все пять стрел из наручного колчана, я почел за благо смыться в лес. Джонни, как и положено образцовому телохранителю и адъютанту, последовал за мной.

Отбежав метров на сто, мы приостановились и прислушались. Судя по треску, топоту, грохоту и воплям, преследователи решили не останавливаться, пока нас не поймают. Ну, мне этого, собственно, было и нужно. Добро пожаловать, гости дорогие!..

Мы в хорошем темпе пробежали еще с километр, а затем резко ушли в сторону от предполагаемого маршрута Хэя и его бравого воинства. Эстафету от нас принял Энгельрик, который вместе со своими бойцами производил столько шума, что даже такая дубина, как Хайсбон, не смог бы сбиться со следа. Мы с Джоном перевели дыхание, удовлетворенно послушали, как ломятся через бурелом и кусты бравые вояки пидорыцаря, и присоединились к взводу Маркса, который бесшумно следовал за карателями на тот случай, если вдруг у Хэя проснется спящий до сей минуты разум и он сообразит, что в лесу его может ждать засада.

Но, должно быть, Хэй Хайсбон и разум были вещи не стыкуемые, потому что бравый пидор пер к заготовленным сюрпризам с упорством обиженного носорога. Я постоянно слышал его команды и ругань, которой он «подбадривал» своих бойцов. Вероятно, из него вышел бы неплохой ефрейтор, а в части с преобладанием «воинов ислама», то есть там, где мозг — вещь ненужная, он мог бы и до сержанта дослужиться. Я приостановился и огляделся. Итак, если все пойдет как надо, уже через десять минут они вылетят на первый сюрприз…

Отряд Хэя оправдал мои надежды. Его всадники выскочили на открытую поляну, успели заметить, как на другой ее стороне мелькнули несколько человек из взвода Энгельса, и, не озаботившись вопросом, почему поляна не истоптана, галопом рванули вперед.

Человек сорок — весь передний ряд — ухнули в замаскированный ров практически одновременно. Ров и сам по себе был достаточным поводом для воплей и проклятий, а если учесть, что на дне его располагались заботливо вбитые колья, то над поляной разверзся настоящий ад! Ржут лошади, орут раненые, бранятся уцелевшие, пытаясь выбраться. Конница Хэя осаживает назад, пехотинцы лезут вперед, на помощь упавшим, короче — куча мала. Я обернулся к Марксу и коротко махнул рукой вправо и влево. Тот кивнул, и его взвод, повинуясь знакам команд, растянулся в одну линию вдоль кромки деревьев.

Я поднял сжатую в кулак руку, а затем отмахнул вниз. Вот тут Хэй Хайсбон и его люди выяснили, что ров с кольями был первым, но далеко не последним сюрпризом, ожидавшим в нашем лесу незваных гостей. На солдат весенним дождем полились стрелы…

Стрела навесом — штука неприцельная, но от того не менее опасная. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, а кто-то молча осел мешком на землю — кожаный шлем не может защитить от падающей на макушку стрелы. Снова дико заржали успокоившиеся было кони, завопили всадники, и громогласно заматерился славный Хэй Хайсбон. Ну, так: по колчану примерно высадили — пора и честь знать. Только сперва покажемся, чтобы благородный пидор знал, куда дальше скакать…

— Эй ты! — я слегка высунулся из подлеска. — Ты, ты — в конской шкуре!

Повинуясь отмашке руки, один из бойцов Статли гнусаво затрубил в серебряный рог, обнаруженный мной в сокровищнице покойного батьки Хэба. По идее, это должен был быть сигнал вызова, но на мой взгляд, это древний вид акустического оружия, потому как более мерзких звуков я не слыхал даже от засорившейся канализации…

На жуткий хрип рога обернулись все, включая Хайсбона. Я вышел вперед:

— Содомит! Салом задницу смазал? Ну как же так: ведь мы же писали, предупреждали?..

Ого! Не ожидал, что можно с такой скоростью развернуть коня и стартовать с места! Ну, ладно: сейчас я в тебя стрелу вса… Млять! А стрелы-то в наручном колчане — нет! Мать моя! Он же меня сейчас… O-оп!

В последний момент я в прыжке ушел с линии удара. Вот мне только не хватало, чтобы меня на пику накололи! Так, бегом марш!..

…Я мчался по лесу, выписывая петли почище любого, самого чокнутого зайца. Какая все-таки досада, что у человека нет зеркала заднего вида! Приходится полагаться на слух и на интуицию, потому что иначе конный преследователь догонит и — кирдык! Где-то в стороне шумели парни из взвода Маркса, пытаясь, видимо, отвлечь преследователей на себя, но мне это ничем помочь не могло — больно уж близко был этот сукин сын цвета весеннего неба. Интересно, что случится первым: я сдохну от перенапряжения или он въедет башкой в подходящий сук?..

Мгновения летели и складывались в минуты, а подходящий сук все никак не находился, зато чертов Хэй дважды едва-едва не достал меня своим копьем. Последний раз я увернулся просто чудом и теперь подумывал уже о том, чтобы плюнуть на все, развернуться и попробовать отыграть свою партию с длинным кинжалом против меча. В конце-то концов: пусть у него оружие длиннее и владеет он им лучше, но на моей стороне — рукопашный бой и подвижность. Готов спорить, что о тех подлых приемчиках, которым меня научили еще в армии, он даже и не догадывается.

Вдохновленный подобными рассуждениями, я снова отпрыгнул в сторону, прислонился к дереву и стал ждать, пытаясь восстановить дыхание, пока проскочивший мимо Хэй Хайсбон развернет коня и двинется ко мне. В голове быстро просчитывались два плана: «Что делать, если противник слезет с коня» и «Что делать, если противник не слезет с коня»…

Хайсбон соскочил с седла и обнажил меч:

— Сейчас ты умрешь, чертов стрелок. Хотя я хотел бы, чтобы на твоем месте был этот подлый Робин Гуд, не будь я Хэй Хайсбон, сёр де Мартель, граф де Курвуазье.

Вид рыцаря в кольчуге с мечом и щитом не сулил ничего хорошего, несмотря на идиотско-коньячное имя. Ну, да где наша не пропадала?..

— М-да? — так ты еще и разговоры перед дракой разговариваешь? Ну-ну… — И что бы ты с ним сделал?

Пока Хайсбон долго и нудно перечислял все свои примитивные садистские фантазии, я наконец отдышался и почел за благо вытащить тесак. Увидев этот клинок, Хэй запнулся, округлил глаза и хрипло поинтересовался:

— Это… Откуда он у тебя?

Я взглянул на пидорыцаря и вдруг понял все. Так это я, стало быть, твоего любовничка грохнул? Тогда понятно, откуда у него камушки и монеты… Слушай, а если тебя разозлить? Может, ты тогда подставишься или глупость какую сотворишь?..

— Мне подарил его один паренек, — я, словно бы задумавшись, отвел взгляд, но краем глаза продолжал следить за Хайсбоном. — Он бежал от какого-то негодяя, который захватил его и изнасиловал. Как же это он рассказывал-то? Ну да, точно: «Из пасти воняет, как из хлева; морда страшная, как у черта жопа; глаза похотливые, будто у свиньи. А достоинство таких размеров, что в шерсти сразу и не отыщешь!» А что? Ты его тоже знал?

Ура! Сработало! Даже не дослушав меня, этот голубой щенок ломанулся вперед со скоростью взбесившегося болида. Меч Хайсбон вращал над головой, что придавало ему сходство с вертолетом и наводило на мысль о том, что «есть одна у рыцаря мечта — высота!».

Пробурчав про себя «только в полетах живут самолеты», я в последний момент бросился ему в ноги. Он ухнул через меня, я добавил пролетающему надо мной благородному пидору ногой, и тот, совершив невероятный кульбит, приземлился, а вернее — придеревился на солидный дуб, раскинувший во все стороны могучие узловатые корни.

Я встал, отряхнулся и подошел поближе. Хэй Хайсбон лежал передо мной, напоминая вытащенную из воды рыбу. Удар выбил из него воздух, и теперь он мог только беззвучно открывать и закрывать рот.

Основательно я его… Ладно, Хайсбон, доброй ночи, передавай чертям привет. Я нагнулся, примерился… и тут в опасной близости от моего уха просвистела стрела, вонзившаяся в дуб. Это на поляну вылетели двое гавриков, явно не из наших.

Один из них отбросил в сторону лук и потянул из-за пояса топорик, а другой, подняв над головой прямой короткий меч, ринулся ко мне.

Мне сразу стало не до разборок с педерастом. Подхватив с земли щит Хэя, я успел отбить удар меча, но мой тесак явно не годился для серьезной драки с двумя вооруженными дикарями. А потому я, нимало не сумняшеся, уцапал меч обморочного Хайсбона и приготовился. Энгельрик поднатаскал меня в бое на мечах, но все же я не чувствовал себя слишком уж уверенным: в местные чемпионы я явно не годился…

Пару раз отмахнувшись мечом, зацепив парня с топором клинком по колигу и в свою очередь схлопотав по щиту так, что мне его краем разбило губы, я пришел к выводу, что эту сцену из рыцарских времен пора кончать. С силой шарахнув одного из своих противников щитом, я наугад махнул мечом перед собой и рванул от них со всех ног.

На мое счастье, меня не преследовали, а, отбежав подальше, я, наконец, смог достать из запасного колчана стрелы, надеть снятый еще во время бегства от Хайсбона релиз и теперь был готов встречать врагов во всеоружии. Впрочем, зачем «встречать»? Расстояние подходящее, ветра нет, разве что ветки… Ну, да это ничего!

Первая же стрела свалила того гада с мечом, из-за которого у меня до сих пор весь рот был в крови. Детина с поврежденным коленом здраво оценил ситуацию и захромал с максимальной скоростью туда, где уже слышались звуки приближения отряда Хэя, разыскивающего, видимо, своего командира.

Встреча с остатками отряда как-то не входила в мои планы, а потому я поспешил в другую сторону. Заблудиться в этом лесу мне не грозило, так что раньше или позже я обязательно выберусь к своим. Только тут я заметил, что так и волоку с собой меч и щит славного рыцаря голубой направленности. Забавно, так я еще и с трофеями?..

— …Командир!

С шумом и треском раздвинулся подлесок, и на меня вылетел Малыш Джон. Он подскочил ко мне и сразу же начал выяснять, как это меня угораздило остаться одному, и где я раздобыл оружие, и чье это оружие…

Следом за Джонни вышли мои штабные. Аббат Тук браво вышагивал с дубиной на плече. Энгельрик был в полном рыцарском облачении — в кольчуге, шлеме, со щитом на боку и мечом у пояса. Следом выскочила Алька, почему-то тоже в кольчуге, и еще трое парней из взвода Статли, в кожаных гамбизонах, с длинными луками и колчанами за спиной.

— Командир, — вперед шагает Энгельс. — Мы тут с ребятами подумали…

Чего я боюсь больше всего, так это когда они начинают думать. Результаты получаются абсолютно непредсказуемые! Вздохнув, я приготовился услышать очередное нечто…

— Хайсбона ты убил, — продолжил Энгельрик. — Это очень хорошо. Отряд его окончательно застрял в Урочище Голой Девки и не выберется оттуда. Статли постарается. Но даже если кто и выберется, то не раньше завтрашнего утра…

Ну что ж, это и в самом деле — неплохо. Все сработало, даже без моего участия: вражеский отряд затянули в самое подготовленное место леса — туда, где ловушек почти столько же, сколько воинов в отряде. Причем не только простеньких волчьих ям, пусть бы и с кольями. Нет, там куча всяких хитрых сюрпризов, вроде тех, что ладил в фильме Рембо: падающие бревна, выстреливающие колья, перекидной мост… Оттуда и в самом деле выбраться будет тяжко.

— Молодцы! — сказал я искренне.

— Мы-то что? — Господи помилуй! Аббат Тук смутился? Мир перевернулся! — Если бы вы, принц, не увели в сторону Хайсбона, ничего бы не вышло. А так они без командира остались, сами не соображают, чей приказ выполнять. Вот и…

Ага! Мог бы и сам догадаться. Вот, значит, почему две сотни баранов в доспехах так лихо влетели в приготовленные для них мышеловки. Конечно! Командира нет, и командует каждый, кому кажется, что он знает, как лучше. В результате, если один командует «Марш!», то второй обязательно рявкнет «Кругом!», просто чтобы доказать, что именно он — главный. Это мы проходили…

— …Поэтому, командир, нужно прямо сейчас выдвигаться…

Чего? Куда это они намылились «выдвигаться»?

— То есть как это «куда»? Мы же тебе, высочество, толкуем, что Нутыхам брать надо…

Та-ак… Приплыли. Вот они — «гениальные идеи». Молодцы, мать их! Значит, пока Маркс с тремя десятками лучников будет гонять остатки отряда Хайсбона, я с остальными тремя, ну, пусть четырьмя, десятками должен взять город, в котором одного гарнизона человек двести? Нет, разумеется, если мне приспичит, то город мы возьмем. Только останется нас после такой операции человека три-четыре. Которых и повесит вернувшийся с ополчением червив. Смешно, хотя…

— Вот что, ребята, мы сейчас с вами немного не так сделаем…

Я решил прогуляться с Марион в саду и постараться очаровать ее окончательно. Припомнил все, что когда-то уже бывало: в пионерском лагере, в старших классах, на первых курсах… Ну, в общем, сделать так, чтобы девчонка окончательно поняла: я — не неотесанная деревенщина, а вполне себе обходительный и с понятиями! То есть и ручку могу чуть пожать, с намеком, и комплименты сказать. Ну и, конечно, такую разведку боем провести, что ли. Просто окончательно определиться: она меня любит настолько, что готова за меня замуж выйти, или еще чего-то надо добавить?..

И мы пошли, хотя меня несколько удивила ее реакция на мое предложение. Она как-то странно на меня взглянула, потом покраснела и задышала так часто и так громко, что я даже испугался — не случилось ли с ней чего? Или, может?.. Да нет, не может быть! Не то время, чтобы девчонки в нежном возрасте только о том и мечтали, чтоб с парнем это самое… У них же тут воспитание! Церковь, опять же…

Но когда мы вышли в сад, то я крепко задумался над происходящим. Нет, ну в самом деле, что это с Маней творится?! Смотрит на меня во все глаза, краснеет, бледнеет, дышит так, что аж по всему городу слышно… Господи, да чего это с ней? Уж не «пэмээс» ли?..

Невзирая на самочувствие Маши, я честно пытался вести себя, как и полагается джентльмену. Говорил ей комплименты, сравнивал ее с розой, а себя — с какой-то вьющейся дрянью, но она все никак не оттаивала. То есть вроде чуть-чуть оживет, а потом — снова-здорово: тяжелое дыхание, мутный взгляд, лихорадочный румянец… Блин, да что она — гриппует, что ли?! Может, ей вместо моего сватовства сейчас чайку с медом организовать надо?..

Я осторожно взял ее за руку, попытался найти пульс, но черта с два нашел. Да что ж делать-то?! Она ж сейчас в обморок грохнется!..

Хорошо хоть, что рядом подвернулась скамейка. Я подвел свою спутницу к лавочке и усадил со всей возможной галантностью. И чтобы добить окончательно, уселся у ее ног. Точно как в каком-то старом фильме про рыцарские времена. Мне показалось, что это должно произвести на нее соответствующее впечатление…

Произвело, ага! Не успел я сказать ей о том, что чувствую себя рядом с ней точно в раю, как Машка вскочила и…

…И сказала такое, что я сперва даже и не понял. Пригласила меня в комнату, типа чтобы ей там полюбоваться узорами на потолке! Вот тебе и воспитание!..

Она говорила еще что-то, я стоял как дурак, и в голове крутился только старый анекдот про девушку, разговаривавшую сквозь зубы. Встретил парень девчонку — прям мечту, а не девчонку. Подойти напрямую смущается, ну и так и эдак, мол, можно вас угостить, можно с вами потанцевать, можно вас проводить? А она ему в ответ, не разжимая зубов: «Можно. Можно. Можно». Ну, он не выдержал и спрашивает: «А чего вы со мной сквозь зубы разговариваете?» — «Да я тебя так хочу, что аж челюсть свело!» И получилось, что Марион — ну точь-в-точь — девица из этого анекдота!..

Нет, разумеется, мне очень хотелось перевести наши с ней отношения в горизонтальную плоскость, спору нет. Но я ж сюда не только за этим приехал. Мне ж еще надо на свою сторону папеньку-червива перетащить, а он очень даже может не одобрить такие вот «случайные связи». А посему я попытался как-то снизить накал ее страсти, успокоить, что ли. А она-то, она! Стоит, выгибается передо мной и руками себя оглаживает, чтобы платье ее фигурку точеную получше обтянуло…

Как я все это выдержал и не завалил ее там же, на скамейке — ума не приложу! Слава богу, она сама вспомнила про свадьбу, так что я тут же поволок ее обратно испрашивать у маменьки согласия на брак, пока Машка опять не потянула меня в койку. И согласие было получено в момент! Маменька прослезилась, Энгельрик выпил за здоровье молодых, и даже вусмерть пьяный святой папаня Тук промычал что-то одобрительно-нечленораздельное. Алька, естественно, была не в восторге, ну, да надо думать, Энгельс быстренько ее утешит. А почему нет?..

После обсуждения даты бракосочетания, которое было решено не откладывать и провести на следующий день, мы, наконец, получили возможность отойти ко сну. Слуги отволокли в отведенные ему покои невменяемого аббата, Энгельрик удалился утешать Альгейду, а я, в сопровождении симпатичной служанки, отправился в свою спальню. Там я долго пытался понять, почему эта разбитная молодка никак не уходит, и даже заподозрил, что нимфомания[88] в доме червива носит характер эпидемии, но потом выяснилось, что деваха просто собиралась помочь мне разоблачиться перед отходом ко сну. Ну уж нет! Хрен вам! Я уже большой мальчик, и мне такие услуги — без надобности!

Осознав, что в ее услугах не нуждаются, девчонка удалилась, а я уселся на кровать, содрал с себя кольчугу, стянул рубаху и глубоко задумался. Это что же это делается, братцы?! С каких это я пор превратился в Дон Жуана и Казанову?! Нет, не то чтобы я был урод или еще что, вовсе нет. Женским вниманием я обделен никогда не был, но всегда их надо было завоевывать, а тут… Ладно, предположим, Алька настолько глупа, что даже не поняла, что именно изменилось в Робине после повешенья. Допустим. Но ведь и остальные девицы в лагере… Хорошо, этим, скажем, было лестно переспать с атаманом. Но тут, тут-то что творится?! Что, это на нее так мой титул выдуманный подействовал?..

Дверь со скрипом открылась, и Марион, в одной рубашке, впрыгнула в комнату, точно охотящаяся тигрица. Я только и смог выдавить из себя какой-то лепет, навроде «Как? Это — вы?!», как почти мгновенно оказался с ней в постели. Вот тебе и высокая мораль, вот тебе и церковное воспитание!!!

Появление моего тестя — сиятельного шерифа Нотингемского, было неожиданным, но вполне приятным событием. Как я и предполагал, начиная свою карьеру самозванца, благородный сэр Ральф Мурдах примчался на всех парах изъявлять покорность и заверять в своей верности, лояльности и покорности. В качестве доказательства своей приверженности делу его высочество Робера фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, графа Монте-Кристо, тесть привез с собой голову Гая Гисборна, который, оказывается, выжил после нашей теплой встречи.

Правда, ненадолго. Узнав, что теперь он — мой тесть, шериф нимало не сумняшеся велел посадить означенного Гисборна на кол, а за компанию с ним казнил еще нескольких особенно верных принцу Джону людей. И вот теперь он, подпрыгивая от нетерпения, готов идти со своим зятем на Лондон, дабы отобрать трон у своего давнего друга и благодетеля, а ныне — врага народа, принца Джона. Вот так.

— …Я уже послал гонцов в Йорк и в Ланкашир, к верным вашему отцу баронам, дабы они были готовы поддержать вас в вашем походе, — вещал мне тестюшка. — И я уверен, ваше высочество, что узурпатор не устоит перед вашим победоносным войском…

Откровенно говоря, мне уже надоело его общество хуже горькой редьки. Но Машка так рада, что ее отец у меня — в ближайших советниках, что я решил потерпеть еще немного. Тем более что за мои страдания днем со мной сполна расплачиваются ночью. Да еще как!

Но все равно, мне надоело слушать этого титулованного подхалима. Я препоручил его заботам политрука — нашего епископа, который предпочел сложное латинское имя «Адипатус» простому и понятному «Тук», и пошел прогуляться по лагерю.

На полосе препятствий Маленький Джон гонял очередную команду из свежеприведенных нотингемских воинов. Слышался мерный топот доброй сотни ног да запаленное дыхание новобранцев. А над всей полосой витали выражения Джонни-сержанта: «Подтянись, muflony беременные! Не растягиваться, salajnya! Живей, еblапу!»

Минуту-другую я слушал полузабытую музыку этих слов, а потом, кивнув Малышу, чтобы продолжал, двинулся дальше. Полюбовался на отжимающихся рыцарей, которые пытались повторять за Энгельриком его движения, и вышел на стрельбище, где Статли школил лучников. Тут задержался подольше, даже дал пару-тройку советов. Вот здесь-то меня и застукала моя жена, моя Маша…

Она налетела на меня подобно урагану. Такому маленькому, очаровательному, невероятно хорошенькому ураганчику:

— Господин мой, могу я просить уделить мне несколько мгновений вашего бесценного времени? — спросила она и, не дожидаясь ответа, потащила меня к ручью, поясняя на ходу: — Я бы желала обсудить с вами вот что…

Что она собиралась обсуждать со мной, я так и не узнал, потому что, отойдя от лагеря на достаточное расстояние, она тут же впилась мне в губы страстным поцелуем, за которым последовало то, что и должно последовать в подобной ситуации у молодоженов…

В тот день, когда в мой лагерь прибыли посланцы тамплиеров, я окончательно понял: от короны я смогу отвертеться только в одном случае — если убьют ДО коронации. Раз уж такие крутые гаврики, как Рыцари Храма — а я еще по «Айвенго» помню, что это были серьезные ребята! — явились ко мне с выражением покорности… Да я здесь оказывается круче самой крутой горы! Разве что до Эвереста чуть-чуть не дотягиваю, а так…

Правда, насчет «покорности», это я малость приврал. Храмовники явились скорее договориться. По принципу «Ты — мне, я — тебе»…

— …Ваше высочество — проникновенно вещал мне рыцарь с непроизносимым именем и еще более непроизносимой должностью, звучащей как «гондольер» — наш магистр Лука Бомануар направил нас к вам с единственной целью: ваш венценосный отец, пребывающий ныне в Анжу, несправедливо поступил с нами — своими верными союзниками по Крестовому походу, и потому мы просим вас…

Ага! Знаю я этих «верных союзников» и эту несправедливость! Один Бриан де Буагильбер чего стоил! Как Айвенго подставил, гнида казематная!..

Должно быть, последние слова я произнес вслух, потому что тамплиер немедленно воспрянул:

— Как, ваше высочество, вы знали моего брата, несчастного Уилфреда? Должно быть, вы встречали его в Святой Земле?

Я не успел ответить, как откуда ни возьмись вынырнул мой «замполит» — «смиренный епископ Адипатус», в просторечии — отец Тук.

— Встречались мы — я и его высочество, с рыцарем Айвенго, — сообщил он, задумчиво почесывая обширное чрево. — Что и говорить: рыцарь был — хоть куда!

— Истинный воин храма, достойнейший в свите маршала Иерусалимского Королевства… — В словах тамплиера послышалась, однако, нотка сомнения, — Во всяком случае, мне так говорили…

— И рекли святую истину, — убежденно заявил фриар Тук, оставив в покое живот и переключившись на бока. — Первый на поле брани, да и на пиру не знал равных!

Должно быть последним утверждением замполит попал в точку, потому что храмовник заметно расслабился:

— Да, он любил вкусно поесть…

— И вкусно попить!..

Нет, святой папаня точно не уймется! Ну что он лепит, какой Айвенго?!

Храмовник тем временем продолжает:

— И вот моего брата, доблестного Уилфрида Айвенго — надежду и опору рыцарей Храма убивает на поединке этот выскочка, этот анжуйский любимчик вашего отца — Бриан де Буагильбер!

От такого поворота событий я обалдел на столько, что смог лишь выговорить:

— Мать моя…

Мне показалось или нет, что тамплиер как-то удивленно взглянул на меня? Наверное показалось, тем более, что в беседу тут же вмешался отец Тук:

— Чума на него! Да разверзнется земля под грешником! Да преломятся в бою его копье и меч! — вот далеко не полный список проклятий, которые «епископ из Святой Земли Адипатус» щедро высыпал на здешнего Буагильбера. Храмовник внимал с выражением благочестивого восторга на лице…

Однако, пора бы вернутся к нашим баранам:

— Так что же предлагает мне магистр английского Храма, блистательный Лука Боманур? И прошу вас как брата моего боевого товарища: говорите прямо и без околичностей. Как солдат солдату…

Тамплиер внимательно посмотрел на меня, затем подозвал своих товарищей. Посовещавшись о чем-то, они встали передо мной в шеренгу и…

— Ваше Высочество! Магистр поручил передать вам, что если вы решитесь пойти путем своего царственного родителя, то в обмен на новые гарантии неприкосновенности собственности Храма и три замка по нашему выбору, Орден готов оказать вам потребную помощь золотом, оружием и людьми. Буде вы согласитесь на эти условия, магистр просит вас указать место и время для встречи, на которой будут подписаны соответствующие грамоты и принесены соответствующие клятвы и присяги.

Не понял? Господа храмовники ждут, что я в Крестовый поход пойду? Ага, щаз! Вот только шнурки поглажу!..

Вот именно это я и собирался изложить посланцам Ордена, но тут…

С отца Тука неожиданно слетел его сонный вид, он перехватил поудобнее свой здоровенный посох с золотым набалдашником и так взмахнул им над головами рыцарей, что те аж присели.

— Нечестивцы! Как смеете вы склонять его высочество принца Робера к нарушению заповедей Божьих?!! — загремел над поляной его могучий бас. — Разве не сказано в писании: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе»?!! Или же вы взыскуете погибели нашего принца, что призываете кары небесные на его юную главу?!!

Господи! О чем это он?!

Я огляделся в недоумении… Мама моя, к сожалению, не королева! Гляди-ка, что творится?!!

Мой дражайший тесть, шериф Нотингемский, подошел поближе и всем видом своим выражает крайнее неодобрение. С ним парочка его баронов, которые, видимо, тоже не в восторге от речей храмовников. Но это еще что! Тут же поблизости нарисовались Маркс, Энгельс и Малыш Джонни. Энгельс порывается что-то сказать, и, судя по его виду, это что-то будет нечто крайне неприятное для тамплиеров, если только не оскорбительное. Маркс без всяких околичностей взял на изготовку свой лук, а Маленький Джон — здоровенную хреновину, представляющую собой гибрид молота, топора и копья… Да что они — белены объелись, что ли?

Храмовники тоже пришли в себя после внезапного наезда святого отца и кажется собираются, в случае чего, продать свои жизни подороже. Так, пора это кончать…

— А-атставить! Маркс, Энегельс — бегом по своим подразделениям! Отец Адипатус, Маленький Джон — ко мне. Остальные — р-р-разойдись!

Командный голос выработанный в двадцатом веке как всегда оказал на жителей средневековой Англии волшебное воздействие. Маркс и Энгельс исчезли с такой скоростью, что можно считать буквально растворились в воздухе. Тестюшка с присными тут же сделали вид, что они вообще не при делах и просто подошли полюбопытствовать: а кто это тут шумит? Храмовники мгновенно расслабились, опустили щиты и как-то значительно отчетливее задышали. А возле меня оказался Малыш Джонни во всей своей двухметровой красе и брат Тук, весь красный от праведного гнева и утреннего бочонка мальвазии:

— За мной!

Мы уже вышли за пределы лагеря, когда я, наконец, соизволил остановиться. А то необъятный святоша начал стонать очень уж громко…

— Ну? И как прикажешь тебя понимать, святой отец?

Бывший монах, самопровозглашенный епископ, отдувается, вытирает пот со лба а потом хрипло басит:

— Горло бы промочить…

— Ща я его те промочу… Джонни! Макни-ка святого отца в это ручей!

Мой бравый адъютант немедленно приступает к выполнению поставленной задачи и, несмотря на жалобные вопли брата Тука, несколько раз полностью окунает его в воду.

— Ну, теперь ты протрезвел? Говорить можешь?

Тот вытирает ладонью мокрое лицо, затем укоризненно смотрит на меня:

— Если бы у меня и были сомнения в твоем происхождении, мой принц, то теперь они бы окончательно развеялись. Сколько доброго вина я перевел зазря! — Он сокрушенно вздыхает, — Придется все начинать сначала.

— Да ради бога! — Вина в лагере — с избытком. — Только сперва объясни: чего ты на храмовников взъелся? Мужики присяги готовы принести, клятвы, людьми помочь…

— Да ты что, твое высочество?! — Толстяк уставился на меня с нескрываемым испугом, — Они же предлагают на Ричарда напасть! Или ты?…

Он глубоко задумывается, его взгляд становится заинтересованным:

— А в самом деле? Король из тебя выйдет — ого-го! К баронам — справедлив, вон хотя бы тестя твоего взять, к народу — милостив… А, Джон?

Он поворачивается к Малышу. Тот чешет в затылке огромной лапищей:

— Ну… Так, эта… Оно, конечно… — выдает он наконец. Потом вдруг интересуется, — А что, наш-то король, помер, что ли?

— А хоть бы и нет? Робер решил на престол взойти, чуешь, Джонни? Ох, быть мне в Кентербери… Ну, что смотришь на меня коровой, светлость твоя, будущий граф? Или, ваше величество, герцогом его сделаешь?

От этих слов Джонни смущенно ухмыляется, а я начинаю понимать, что окончательно сошел с ума. Я когда говорил, что на трон хочу?..

Но аббат Тук наконец соизволяет объясниться. Оказывается, Ричард Львиное Сердце, еще не будучи королем, воевал со своим папашей — тогдашним королем, Генрихом II. И папахен его от этого и помер, после чего Ричард на престоле и оказался. А храмовники — добрые ребята! — предлагают мне повторить путь Ричарда, полагая, видимо, что сыночек от папы недалеко ушел. Дела…

Нет, а в самом деле?! Мне тут тесть порассказывал, какой Ричард был на самом деле король. Хотя что можно ждать от человека, у которого в оруженосцах — или кто он там? — сам Бриан де Буагильбер ходит. Скотина преизрядная! Ну и черт с ним, решено! Будем в короли пробиваться. Правда, там еще принц Джон имеется, ну да где наша не пропадала? Наша пропадала везде!

Со стен почти готового замка Шато-Гайар открывался прекрасный вид: нормандские равнины, позолоченные дыханием надвигающейся осени, песчаные холмы, то тут, то там открывавшие взгляду свои золотые бока и облака в безбрежной синеве, осыпанные золотом заходящего солнца… Всюду золото, золото, золото… И только у меня его нет! Хотя мне оно куда нужнее!..

Война… Честное, откровенное, истинно мужское дело. Хотя многие его позорят. Филипп… Негодяй, нарушивший слово — священную клятву не нападать на мои владения, пока я — в походе… Захватил Жизор — подло, подкупом, словно продажная девка, ткнувшая исподтишка ножом спящего шкипера… Но я сумел ему ответить — да так, что французская шлюха теперь сидит в углу и размазывает слезы по окровавленной морде! И новый замок построю, и старый отберу…

И вот ведь именно сейчас, когда предатель Филипп — будь он проклят, неверный! — еле держится, когда еще одно, последнее усилие, и королевство Франция падет к ногам Анжу, когда Бодуэн Фландрский отринул присягу Франции и заключил со мной союз, а заморыш Генрих все еще решает, чью сторону ему выгоднее принять… Раймунд Тулузский удовлетворен браком с моей сестрой, и теперь мы — союзники… Ад и дьявол! Осталось совсем чуть-чуть, еще одно усилие, и Европа падет в мои руки точно спелое яблоко…

И всего-то нужно каких-то несчастных четыре… ну, пусть пять тысяч марок и все! Все! Когда Европа у моих ног, а Салладин — мой благородный враг, переселился в мир иной — да упокоится он с миром! — долго ли продержится Иерусалим? Месяц? Два? Года, во всяком случае, на всю Святую землю достанет вполне. Но именно тогда, когда золото нужнее, чем вода в пустыне, когда нужно срочно призвать тысячи три-четыре здоровых брабансонов, выплатить фьефы молодцам-бретонцам, нанять тысячи две валлийских сорви голов, пригласить два-три копья бешеных наваррцев и хотя бы одну бандеру неистовых басколей — именно сейчас его и нет!

Эта унылая дура — моя дражайшая женушка, у которой я попросил — в кои-то веки раз! — помощи… Хоть какая-то от нее была бы польза! Ну что ей стоило продать этот чертов Монреаль кастильцам? И что особенно обидно: кастильцы были готовы купить эту крепость за любые деньги! Еще бы! При их-то отношениях с Наваррой…

Я написал этой горной козе письмо, в котором совершенно искренне объяснил свои резоны и попросил помочь. Ведь она — жена мне, королева! Разве не для нее было сказано в Святом Писании: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу»? Разве не она сказала перед алтарем: «…обещаю хранить тебе верность в счастии и в несчастии…»? И где же эта хваленая верность? Где?! Сегодня утром мой оруженосец де Буагильбер привез ответ, в котором было все, кроме самого главного: когда она даст мне эти деньги?!!

А ее еще считали умной девицей! Даже Саладин восхищался ее мудростью! Вот не понимаю — за что? Она ведь не может понять даже такой простой вещи, что для войны и политики мужу нужны деньги!..

От досады я стиснул камни стены так, что побелели костяшки пальцев. Неужели не ясно, что своей невыносимой скупостью она может разрушить столь великолепный замысел. Недалекая курица!..

Впрочем, незачем считать ее Господом над Вавилонской башней. Не дает денег? Не надо! У меня еще есть мой Остров. Конечно, там ужасный климат, отвратительная пища, плохенькая охота и, разумеется, от всего этого — пресквернейший характер у жителей. Но это меня особо не заботит: главное, что у них есть деньги!

Мой единокровный братец Вильям уж наверное выколотит их этих прижимистых сквайров и йоменов такие нужные нам кроны, пенсы, фартинги и сложит их в полновесные марки. И тогда — вперед, на восход солнца!..

— Сир?

— А?

Передо мной стоит один из моих оруженосцев — юный Фиц-Урс:

— Сир, приехал посланец от графа Солсбери. И у него срочные известия…

Срочные? Проклятье, неужели Длинный меч тоже, как эта наваррская дура?..

— Давай его сюда! Быстро!

Но тот уже и сам торпится, да так, что аж спотыкается на лестнице…

— Ваше Величество! Граф Солсбери шлет вам заверения в своей преданности!

— К черту заверения! Скажи, мальчик, Вильям собрал деньги?!

— О да, сир, но… — он протягивает мне письмо Длинного меча.

Я срываю кинжалом печать… Та-а-ак… Что?.. Мятеж?!. Бастард?! Самозванец?!!

— Все ко мне!.. Сюда!.. Измена!..

…Ну, и дела! В своем послании Вильям сообщал мне, что на севере Англии начался мятеж, охвативший уже три графства. И возглавляет его человек, носящий неизвестный мне немыслимый титул — Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран граф Монте-Кристо! — в котором самым замысловатым образом переплелись анжуйские, наваррские или кастильские, вероятно готские или фризонские и даже латинские слова. И этот невероятный незнакомец имеет наглость утверждать, будто он — мой сын!

Далее шло подробное сообщение о боевых успехах этого самозванца, расписанных такими красками, словно сводный братец был приближенным этого графа Монтекристо, а не моим! Хотя, если честно, победы того стоили! Этот негодник, несмотря на относительно юный возраст — Вильям сообщал, что на вид ему не более двадцати, — умудрился сколотить отряд, спаянный такой железной дисциплиной, какой не было даже у брабансонов. Половину отряда составляли, вероятно, валлийские стрелки, вторая состояла из пеших копейщиков, а всего отряд насчитывал не более пяти сотен. И с этими скромными силами де Каберне наголову разгромил рыцарский отряд под командой Гисборна — того самого, что в свое время отличился под Акрой! Сам Гисборн еле спасся, а мятежник, пополнив свои войска в Нотингеме, двинулся дальше. Он, шутя, смел несколько отрядов, высланных против него Длинным Мечом, и теперь является фактическим главой трех северных графств.

Прочитав про Нотингем и его шерифа, я, было, вспомнил своего подлейшего братика Джона. Помнится, его сторонники как раз и держали этот город. Но Вильям считал, что самозванец не был связан с Джоном — наоборот, он активно перетягивал на свою сторону его приспешников!..

И вот тут меня словно бы ударили булавой по шлему! А ну-ка… «Высокий, волосы темно-русые… мастерски владеет мечем, луком и кинжалом… непревзойденный наездник: в Нотингеме демонстрировал сарацинскую выездку… воины боготворят его…» А как там звали эту… ну, мы с ней еще на охоте познакомились?.. Святой Андрей, она еще потом за этого… наваррца, кажется… вышла… или он ее украл?..

Если вдуматься, то почему бы этому молодцу и не быть моим сыном? Ведь вот была Бьянка — говорили потом, что она от меня понесла… И еще была эта… которую потом наваррец… нет, он точно на ней женился!.. А еще тогда, совсем давно, как же ее звали? Матушка потом ее прогнала, когда выяснилось, что она — непраздна… И увезли ее в замок на Остров… Да, точно! А волосы у нее как раз были темно-русые… Мой сын? Мой! Еще бы! В меня пошел: силен, умен, боец!..

И что же он хочет, мой неизвестный мне сын? Ну-ка, ну-ка, где это тут было? Вот оно! «…утверждает, что Вы, сир, передали ему власть над Англией, которой принц Джон владел незаконно…»

Так он власти над Англией хочет?! Всего-то?!!

Надо немедленно отписать Вильяму и этому Робберу фон что-то де где-то… Пусть правит, раз хочет! Заплатит мне шестьдесят… нет, шестьдесят пя… нет, семьдесят тысяч марок, принесет омаж и пусть правит себе, раз ему охота! Только пусть еще воинов даст… А впрочем, если ему захочется, может и со мной в поход пойти — хороший воин лишним не бывает! Да за семьдесят пять тысяч северных марок я его наследником сделаю: пусть Джон побесится!..

А Вильям пусть не лезет — не ему вставать на пути моей крови! Пусть лучше договорится с этим Нопассараном… И деньги пусть быстрее привезет!..

— Эй, кто там?! Огня, пергамент и чернила мне! Живо!..

…Манор семейства Тайбуа уже неспешно дымился, а мои бойцы еще продолжали таскать разнообразные трофеи. Я лениво поковырял носком сапога землю. Скука…

Семейство Тайбуа состояло в близкородственных отношениях с Гаем Гисборном и рассчитывать на их верность и преданность «новому порядку» было бы, по меньшей мере, неразумно, но этот замок нам был нафиг не нужен. Во всяком случае — сейчас. Большого отряда у Тайбуа не было, да и манор их стоял в стороне от дороги, которую мы собирались плотно оседлать на случай всяких нежелательных визитов с юга, но Энгельрик уж очень просил. Понять его было несложно: именно из-за терок с Тайбуями он и оказался в лесу, в банде папашки Хэба.

Наш аббат Тук, правда, подшучивал над Энгельсом, заявляя, что если бы не скоропостижная кончина Тайбуевого старшего сына, случившаяся аккурат во время его горячей встречи с Энгельриком, то сын сэра Ли никогда бы не встретил принца — меня, то есть. А за такую встречу, вещал наш «замполит», надо не замки жечь, а всю жизнь всех Тайбуев испанским вином поить и жареными гусями кормить…

Энгельрик в принципе не спорил с монахом, соглашаясь, что встреча действительно была ему очень на пользу. Он даже как-то обмолвился, что обязательно будет поить всех членов фамилии Тайбуа до смерти, но лицо у него было при этом такое, что я сразу понял: Тайбуям такое угощение не понравится. Собирался ли Энгельс вливать в захваченных Тайбуев вино, пока те не лопнут, или решил просто и без затей утопить их в подходящей бочке с вином, я не знаю, и не узнаю уже никогда. Последний Тайбуй погиб во время штурма донжона, схлопотав в горло стрелу из «идеального убийцы». А нефиг было каменюгой в моего Энгельса метиться! Участь остальных Тайбуев была аналогичной, так что жестоким планам Энгельрика-мстителя не дано было осуществиться. Зато теперь пожинаются плоды победы. Серебро, оружие, одежда, харчи, несколько очень хороших боевых коней и два десятка рабочих лошадок… Все это хорошо, но… скучно. Скучно!

— О чем задумался, сыне?..

Папаша Тук! Как всегда прибыл в самый подходящий момент. И как ему, интересно, объяснить, что я думаю о Великом Октябре, о партии большевиков и о том, что мои действия в сравнении с ленинскими пока сильно проигрывают? У них-то партия была, общая идея, так сказать, а у меня? Бароны на крестьян волками смотрят, те баронов хоть сейчас на вилы подымут, наемникам вообще кроме денег ничего не интересно…

— Не о том ли, что людей своих объединять надо, а слова истинного для того найти не можешь?

Б… лин горелый! Товарищ замполит, а ты, случаем, не Кашпировский? Телепат, телепать твою!..

— Примерно об этом самом и думаю, отец Тук. Только вот ничего не придумывается…

Аббат тяжело вздыхает:

— Сразу видно, что отец твой — простятся ему все грехи его! — не утруждал себя заботами о твоем воспитании в лоне матери нашей — святой апостольской церкви, налегая, в основном, на воинские науки, — он задумчиво чешет брюхо, потом — затылок, потом — снова брюхо. — Но если ты пожертвуешь в пользу смиренного служителя церкви бочонок того замечательного розового испанского вина, которое подарил нам нехристь Исаак — я, так уж и быть, наставлю тебя на путь истинный…

Я оставляю на совести брата Тука утверждение «подарил». Впрочем, от встречи со мной Исаак, пожалуй, сохранил не самые плохие воспоминания. Да уж, есть что вспомнить…

Быть королевой непросто. А королевой без короля и королевства — вдвойне… То есть и король, и королевство как бы есть, но что мне от того? Подозреваю, что даже сложись наши отношения с мужем удачнее, я бы и тогда была лишь бледной тенью за спиной всемогущей царственной свекрови. Она и сейчас не спускает с меня глаз — ведь жена короля, даже настолько ненужная как я, должна быть безупречна. Я давно привыкла к тому, что о любом моем шаге ей тут же может стать известно. Как говаривала моя нянюшка — и за кустом бывает чье-то ухо…

Я уже давно перестала искать тех людей, которые шпионят за мной по ее приказанию. Просто не доверяю никому. И стараюсь никого не приближать к себе, чтобы потом не разочаровываться. И в этом очень помогает тот образ жизни, который я веду — не лезу знатной родне на глаза, лишний раз не напоминаю о себе, да и свита моя столь мала, что не требует больших хлопот, и не оставляет после себя жутких сплетен. Правда, рядом совсем не осталось тех, кто отправился со мной из Наварры в то далекое путешествие семь лет назад… и это не добавляет мне радости. Но от явных соглядатаев Алиеноры я тоже, так или иначе, избавилась. Вот и получилось, что я — одна. Ну, что ж, за все приходится платить…

В моей жизни вообще набралось бы всего лишь несколько человек, которым я могла бы поверить. Это мои дорогие родители — но их уже нет на этом свете. Это мой любимый брат — но он остался там, в Наварре. Это Джоанна, давно ставшая мне не просто золовкой, а сестрой — но она тоже покинула меня. Это моя нянюшка, которая так хотела вырастить и моих детей, что даже отправилась со мной за тридевять земель — но она умерла, так и не дождавшись ни одного малыша. И это Юсуф, хотя я никому и никогда не призналась бы в этом. Но и он покинул этот мир…

Для чего придумано утро? Для того чтобы попытаться удержать убегающие волны сна и в полудреме осознать: как все-таки здорово поспать! А, может, ну его, вставать? Может подавить на массу еще с полчасика… минуток сорок… часок… с лишним?..

А еще утро существует для того, чтобы, нежась в горизонтальном состоянии, порешать: что у нас там сегодня на день запланировано?..

— …Муж мой… Мой повелитель…

Так, в ухо дуют. Маша. Ноготки пробежались по плечам. Вот ведь, наследница британской короны Марион Валлисская! Признанная, кстати, самим Ричардом Львиное Сердце. Правда, если честно, то не совсем признанная, но, как минимум, частично…

— …Муж мой… Мой повелитель…

Пушистый кончик роскошной косы прошелся по уху и принялся щекотать нос. Вредная девчонка! Вот не понимает царственная супруга наследника, что этот самый наследник в серьезных размышлениях и крутых непонятках…

…Вчера из нашего лагеря, наконец, отчалил граф Солсбери Уильям Длинный Меч, прогостевавший у нас целую неделю. Жаль только, что за это время я не узнал от него почти ничего полезного. Причем, нельзя сказать, чтобы граф Солсбери был молчуном или необщительным человеком. Наоборот, он, несмотря на свою хмурую внешность, оказался довольно компанейский мужик, балагур и не дурак выпить. А уж по бабам пройтись — ой, мама дорогая! Он жадно глядел на всех женщин в лагере и не пытался волочится только за Машей, да еще, пожалуй, за Алькой, потому как Энгельрик быстро внес ясность в этот вопрос. И Длинный Меч был, похоже, ну никак не готов скрестить свой «длинный меч» с клинком Энгельса…

Самое забавное было в том, что если король Ричард — мой папа, то граф, выходит — дядя! И, в отличие от «папы Ричарда», вполне готов признать меня своим племяшкой. Без всяких условий…

— …Муж мой!.. Повелитель!..

Кончик косы становится настойчивым, а потом к нему присоединяются губы… Э-эх! Не дадут мне с утра о государственных делах подумать…

— С добрым утром, любимая!..

Небо навалилось на наши корабли серой, как перезрелое тесто грудью и тяжко вздохнуло: куда же это, мол, несет вас, мальчики? А почем я знаю, куда? Туда, куда правит бестрепетной рукой Первый Лорд Адмиралтейства Эверлин Арблестер. Который стоит рядом со мной и как боевую молитву, или как колдовское заклятье, беспрестанно шепчет: «Вот и хорошо… Вот и хорошо…» Хотя на мой взгляд — ни хрена хорошего не наблюдается. Впрочем, плохого — тоже ни хрена…

Вот уже пятый день, как мы вообще ни хрена не наблюдаем. Ни хорошего, ни плохого. Только море: серое, хмурое, холодное осеннее море. И чертов штиль, совершенно не типичный для осени — обычного времени бурь и штормов. Иногда мы садимся на весла и пытаемся двигать наши посудины ручками. А иногда поднимается слабенький ветерок, и тогда мы распускаем паруса, в тщетной надежде уловить загулявшего, фиг знает где, небесного бродягу…

Но пару суток чистого времени мы тупо простояли почти что на одном месте. Олух я, олух! Поддался-таки на бабские уговоры, бабла решил в легкую срубить!..

После рейда на Гамбург, мой «штаб» да и все войско в целом — все, буквально все возомнили себя великими пиратами: Кровавыми Руками, Черными Бородами и Мстителями Испанских морей. И по этому поводу принялись умолять меня повторить вояж в любом удобном для меня направлении и в любое удобное для меня время. Но чем раньше, тем лучше!..

Мы принимаем капитуляцию датского города Хольстеборо. Вернее — выкуп. Городок совсем небольшой, поэтому контрибуция составила всего тысячу марок. Больше у них нет — я проверял. Лично. Действительно, нет. А если и есть что-то, то совсем немного. Да, ладно — не зверь же я, в самом деле. Но сдающиеся на милость победителя горожане клятвенно заверили нас, что вот тут, чуток подальше, буквально в одном дневном переходе — большой и богатый город Виборг. И вот и там-то уж мы наверняка оторвемся. По полной программе…

…Провожать нас высыпала чуть не половина города, так что я даже заподозрил, что нас здорово надули. Да нет, не может такого быть! Маленькие, крытые, в основном, соломой домишки, утлые рыбацкие лодчонки… Ну не жемчуг же они ловят! Нищета… А вот в соседнем Виборге глядишь, чего и найдется…

Герольд с сопровождающими его лицами удалился передавать наше пожелание своим хозяевам, а я отправился в чудом неразграбленную ратушу и, от нечего делать, завалился на постель. Штурма не будет — это и ребенку ясно. В армии короля Дании и еще чего-то там всего-то тысяч шесть-семь воинов. Это я на глаз определить могу. У меня — немногим меньше. После дикой свалки на берегу и всех потерь, понесенных в городе при штурме и грабеже, под моими знаменами ровно четыре тысячи девятьсот двадцать человек. Больше всех умудрился потерять синешалый тесть — двести пятьдесят три убитых и еще семьдесят раненных так серьезно, что они не то, что в бой не годятся, а вообще не ясно — выживут ли? Остальные — более-менее ничего.

Красноармейцы Паулюса потеряли сорок два человека, валлисцы Энгельрика — тридцать, ветераны — четверых. С учетом потерь гарнизона и городского ополчения Виборга, составивших почти полторы тысячи только убитыми — полный порядок. Потери — один к четырем. Очень неплохой расклад, право же…

— Робин! Твое высочество!

Чего это Джону понадобилось? Герольд ответ привез? Или деньги?

— Что тебе, Джонни?

— Энгельрик тебе щит новый принес…

Интересно, а чем Энгельсу мой старый не угодил?..

— Вот…

Де Литль протягивает мне щит. Мой собственный, старый щит, на котором теперь нарисован какой-то зверь невнятной породы с секирой в лапах. Тело его покрывают широкие красные и узкие желтые горизонтальные полоски, а посередине — там, где у нормального животного грудина — на зверюге красуется ремешок с подвесками. Остальная часть щита размалевана в красную и зеленую вертикальные полосы, а в верхних углах зачем-то приляпаны ромбы синего цвета. Так, все понятно. Озверевший матрос сражается с матрасом. В общем, ни дать, ни взять: псих разгулялся с малярной кистью. Интересно, это не Ади Хитлера работа? С их семейки станется…

— Замечательно, — с сомнением произнес я. — Знаешь, Джонни, ты его унеси пока, куда-нибудь, а я тут подумаю: что дальше делать…

— Ага! Я его пока над входом повешу?

— Валяй-валяй… — поживу пока под щитом. — И посылай всех подальше: Чапай думать будет…

Кстати, подумать Чапаю и впрямь необходимо… Чего-то я сам себе нравится перестаю в последнее-то время. Нет, я и раньше был не подарком, если по чести, по совести, только теперь я уже совсем… Сколько трупов наворотил, а все для чего? Английский престол понадобился, надо же? Тоже мне, принц Уэльский и жена его Диана… Да и, если разобраться: ну какой из меня король? Как там пелось в старом фильме? «…Он славный был король, любил вино до черта, но трезв бывал порой…» Вот это прям про меня… А в четырех городах из-за такого «славного короля» кровью умылись по полной программе. А я еще Олега порицал за его бандитский бизнес… Сам-то, сам-то — грабитель с большой дороги, причем натуральный!..

«А за то за евреев заступились, народу облегчение дать собираемся и вообще — не свирепствуем без нужды, — сообщил мне голос рассудка. — Не так уж и плохо…»

«Ага, — тут же вмешалась старуха совесть. — Не так уж? Охренеть. А пятьдесят последних защитников Штейнфурта, которых повесили на крепостной стене? А гамбуржцы, которых били копьями в спину твои рыцари? А помнишь молодого парня из войска Паулюса? Его твои солдаты на копья подняли, и ты его стрелой… чтоб не мучился? Это вот твое «неплохо»? А «плохо» тогда что? Когда валлисцы в Виборге монашек до смерти изнасиловали?..»

«Да?! А я что должен был сделать?! Сказать: «Не вешайте их, ребятушки, они — хорошие»? После того, как они чуть тестя моего не ухлопали?..»

«Ой-ой-ой, какая была бы потеря! — в голосе совести появились ехидные нотки. — Без этого гения человечество откатилось бы в своем развитии лет на триста назад, не меньше! Он кто, тесть этот? Ученый? Полководец? Поэт? Писатель? Может, хотя бы известный художник? Тоже нет? И вообще: кто это не так давно собирался повесить этого самого Мурдаха на могиле разбойничьего атамана? Не знаешь? Ну-ну…»

«Мало ли чего я собирался! — голос рассудка чуть не сорвался на визг. — Зато скольким крестьянам помог?! Сколько крестьян меня благословлять готовы?! И, уж если на то пошло: тестя — человеком сделал! Он вон теперь знает, что вешать своих без суда нельзя. И грабить напропалую — нельзя!..»

«Да, своих убивать нельзя, — неожиданно согласилась совесть. — Давайте будем убивать чужих. И, побольше, побольше, они ведь — не люди! Какая хорошая позиция! Нелюдей можно грабить, убивать, насиловать! Они же — нелюди!..»

Рассудок еще пытался сопротивляться, что-то жалобно пища про то, что все так делают, что война — это война, а не воскресная школа… Но совесть мордовала его новыми аргументами: сколько детей погибнет от голода из-за тотального ограбления чужих земель? Сколько крестьян надорвется на своих тощих полях из-за того, что феодалы поднимут налоги, чтобы возвратить отнятое мной? А вдруг чума начнется? Я где-то читал, что чума в Европе началась из-за большого количества не похороненных трупов убитых в боях…

Окончательно раздавленный аргументами сварливой старухи, я круто повернулся на скрипнувшей кровати и встал. Так, баста! Надо пойти прогуляться, а то это рефлексирование меня до суицида нафиг доведет! Расчуствовался, понимаешь…

Я подошел к двери и уже было хотел ее распахнуть, когда сообразил: там ведь родичи де Литля. Караул несут, душу их… И погулять в одиночестве не выйдет: подчиненные Сержанта-ат-Армее от меня не отцепятся даже под угрозой смертной казни, ибо что бы я им не пообещал и чем бы не пригрозил — Маленький Джон все равно устроит что-нибудь похуже. А он строго-настрого наказал своим, чтобы не смели меня одного отпускать. И что же делать?..

А вот что… Окно. Хотя и узенькое, но достаточное, чтобы пролезть. Ну-ка, ну-ка, что у нас под окном? Карниз? Очень хорошо… Вылезаем… Ах, черт! Ну вот, руку ободрал… Вылезли… Два шага по карнизу вправо… Еще… Еще одно окно. Вот в него-то мы и влезем…

Итак, отделавшись от сопровождения, я выбрался в город. Ну пойдем-ка прямо. Пока улица не завернет…

— … Джон, а скажи: принц наш — он ведь, и впрямь, судьбою отмеченный? Вона как ему везет! Города на раз берет, в бою ему равных нет, из лука — да так сам дьявол стрелять не сможет…

— Дура-а-ак! — протянул бас Маленького Джона и следом раздался звук подзатыльника.

— Как есть дурак, — согласился голос Статли. — Принц — он ведь не потому принц, что воин великий, или там города брать может. Принц — он потому принц, что сердцем за людей страдает. Вот ты, Мэйси, сейчас сидишь, окорок жрешь, эль прихлебываешь, а принц…

Я стоял возле дома и, замерев, слушая рассуждения своих соратников…

— А чего сразу: «жрешь», «хлебаешь»?.. Чай, он тоже, с голоду не пухнет?!

Теперь звук был уже не подзатыльника, а полновесной оплеухи. Причем, как бы не двух…

— За что?!!

— Да за то, что скотина ты, Мэйси, неблагодарная. Ты-то думаешь, чем свое брюхо набить. И какой бы девке присунуть, а принц… Принц думает: как бы это так сделать, чтобы Мэйси Тэтчер мог к своей ненаглядной Маргарет вернуться? Живой, здоровый, да чтобы денег ему и на свадьбу хватило, и на домик, и на корову… даже на двух. И не об одном тебе, muflone dolbanutom, принц печется, а обо всех, кто в войске его, да кто дома остался. Чтобы сэр Вингли жив остался, чтобы богат был, и чтобы тебя и прочих голозадых не притеснял и не обижал…

— Тока плохо принцу будет, коли мы ему спину закрывать не станем, — вмешался де Литль. — Добрый принц, аж страшно инда делается… Евреев защищает, попусту обижать никого не дает… Епископ вон тутошний… Уж какими тока словами его не лаял. Принцу бы нашему повесить смутьяна, а тот…

— Что?..

— Что «что»? Приказал не трогать, да еще охрану к нему приставил, — Джон перечислил еще несколько подобных случаев, а потом тяжело вздохнул. — Пропадет он, ребята, через свою добрость, вот сердцем чую! Обманут, прикинуться, и…

— Так а мы-то, мы-то на что?! — хор возмущенных голосов. — Не дадим! Костьми за него ляжем!

— Примас Тук… ну, Адипатус, прямо так и сказал, — вмешивается Статли. — У отца его, сердце, мол, и впрямь, звериное, а этого нам господь послал в утешение за отцовы прегрешения. Ибо сердце у нашего принца доброе, наихристианейшее…

С этими словами Статли отправил опустевший кувшин в окно. Возьми он на пару пальцев левее и у обладателя «наихристианейшего сердца» возникли бы серьезнейшие проблемы со здоровьем. Я немедленно отошел и двинулся к крепостной стене. Ну их на хрен, доброхотов этих. Еще прикончат невзначай…

… «Ну, что, старая пила? — ликовал голос рассудка. — Съела?! Плохой, говоришь? А хороший тогда кто?..»

Совесть пыталась отбиваться, но явно неубедительно. Скоро она замолчала вовсе, а я, сам не заметив как, оказался прямо на городской стене…

— Пароль?

— Сталин. Отзыв?

— Ленин гад… то есть, Ленин рад… тьфу, пропасть! И откуда только это высочество такие слова выкапыва… Простите, принц. Не признал…

— Спокойно, солдат. Все нормально. А слова такие, чтобы врагу не произнести, понял?

— Так точно!

Я прошел по стене подальше от часового, и задумался, облокотившись о бруствер. Оказывается уже совсем стемнело? Дела… А меня мучает один вопрос: а что если датчане не отдадут двадцать тысяч марок? Опять грабить?..

Ничего хорошего в голову не лезло, и, чтобы развеятся, я тихонько замурлыкал старую-престарую колыбельную, которую помнил от бабушки. Бабуля, бабуля… Как ты там, без меня?..

— Э-эй! Э-эй, братко!

Я чуть было не подскочил от этого шепота. Окликавший говорил по-русски…

— Э-гей, братко! Что, спужался?

— Тебя, что ли? — спокойно, спокойно. Где он тут у нас? — Ну ты страшный, аж жуть!..

— А что? Напужать могу. И кой-что ишо…

Ага, вон он, притаился. Спрятался в тени бруствера — сразу и не углядишь… Ого! Да он там не один!..

— Все вместе пугать станете, или по очереди?..

— Хо! Зорок, — в голосе говорящего появились нотки уважения. — Новаградец, аль плесковский?

Это он про что? А-а, в смысле, откуда я родом?..

— С… Локтевский я…

— Ростовский, что ли? Знаю я там Локтево, — говорящий поднялся. — А звать тебя как, отрок?

Вообще-то представляется первым гость, но ладно уж… Уважим соотечественника…

— Роман. Роман Гудков. А ты кто будешь?

Но вместо ответа незнакомец делает шаг вперед. Теперь и я могу его рассмотреть. Мужик лет под сорок, крепкий. И двигается так, что сразу понять можно: подготовка какая-никакая имеется. Не спецназ, конечно, но кое-что явно может…

— Так ты старому Гудку сын что ли? — мужик подходит поближе. — Знавал я Гудка, знавал… В Полоцке вместе роту князю держали… Слыхивал я, что он к франкам отъезжал, а опосля у суздальцев огнище взял… Должно, и водимую себе нашел… А ты, значит, сын ему? Похож, похож… А тут что деешь?..

О как! Остальные двое тоже поднялись и уже обходят меня с двух сторон. Ишь ты! У одного вроде нож в руке? Ну, мальчики, это вы попутали! Я вам что: придурок из начинашек? Мечей при вас вроде не видно, а на ножах я вам и сам класс показать могу…

— Слышь, дядька, ты скажи своим орлам, чтобы стояли, как стоят, а не то у вашей компании похороны наметятся, — я чуть выдвинул из ножен ятаган. — Потом, ты бы назвался, а то нехорошо выходит: ты меня знаешь, а я тебя — нет. И вообще: это что вы тут делаете? Я-то — здешний, а вот вас я что-то не припомню.

— Как есть — Гудково семя, — усмехнулся тот, что заходил слева, но шаг назад все же сделал. — Смотри, Чурын: един супротив троих, а грозит…

— Спокойно, глуздырь, погоди войничать. Кровь-руду пустить завсегда успеем, а до той поры, мож, миром сговоримся? — Тот, что меня окликал, успокаивающе показал пустые руки. Затем проникновенно произнес, — Что тебе здесь, а, Роман, Гудков сын? Почто на людей одного языка с ножом скакнуть готов? Наша княгиня, дочь Менского князя, а мы ее бояре. Из старших воев, стал быть. Кому б ты здесь роты не дал, наш поп грех отмолит. А гривен всяко-разно поболе отсыплют. Чуешь?..

Ишь ты! Так тут наших много? Пожалуй, именно таких бойцов мне и не доставало… «Поп грех отмолит», говоришь? Так батька Тук не то, что грех отмолит, а еще и святым объявит… Может, попробовать?..

— Занятно. Слушай-ка, воин, а ваших… ну, то есть, наших у вас много?

— Дак, почитай, десятка три полных, — сообщает тот, что назвал меня «глуздырем».

— И еще четверо, — добавляет тощий.

Он, кстати, самый опасный из всей честной компании. Жилистый, с узким, хищным лицом и холодными глазами. Если что — буду его первого валить…

— Тридцать четыре, значит… Так-так… А ежели я, к примеру, вам по три марки на человека сразу предложу, а потом еще добавим, с добычи — пойдете ко мне?

— Да ты, кто будешь-то, чтобы таким местом серебра бросаться? — вскидывается крепыш, но тут худой что-то зашептал ему на ухо. Тот недоверчиво хмыкнул, а потом спросил, — Это тебя, что ли принцепсом Робером именуют.

— Да, — на всякий случай я отступил еще на шаг назад и снова положил руку на рукоять ятагана. Кто его знает, что «землячкам» может в голову стукнуть?.. — Не похож?

— А я что говорю?! — взорвался жидистый. — Гудок — тот еще блудень удатный был! Должно, слюбился с какой, а та рексовой женкой и окажись… Вот и вырос такой витязь… А про три марки — не лжешь ли?

— Вам — хоть сейчас дам, остальным — коль придут…

— Ты вот что, Гудкович… — Жилистый делает шаг вперед. Похоже, что командир — именно он… — Мы за прочих тебе слово сказать так не можем, но коли подождешь — завтра поутру ответим. Прощевай, пока…

С этими словами он подходит к стене и перемахивает через бруствер. Остальные следуют за ним. Твою мать! Да у них тут веревка на крюке! А я и не заметил. Во, блин…

Утро сегодня солнечное, но на душе у меня хуже, чем в самый ненастный день… Еще недавно шутка с тамплиерами казалась мне очень остроумной. Но шло время, и на душе с каждым днем становилось все тревожнее. От Ричарда — ни слова. От его матушки — тоже. И это странно. Ни за что не поверю, что им ничего не известно, и, более того, не удивлюсь, что им донесли обо всем мои же придворные. Утверждать, конечно, не стану, но прошедшие годы научили меня не доверять никому. Уж кто-нибудь, да скажет, уж как-нибудь, да донесет. Не придворные — так сами тамплиеры. А не тамплиеры — так еще кто-нибудь. Слухи, особенно такие, распространяются слишком быстро. Но в ответ — тишина. Я ожидала чего угодно — гневных писем, развода, пострижения в монахини… но только не безразличия. И это гнетет меня более всего. А в такое прекрасное утро — тем более.

Прогуливаясь по монастырскому саду, я стараюсь отвлечься от грустных мыслей, вызывая в воображении картины моего будущего аббатства. Но это мало помогает, все равно я то и дело сбиваюсь на тревожащие меня раздумья. Шедшие рядом две мои дамы уже не надеются развлечь меня легкой болтовней. Сочувствую, им приходится нелегко… Но что поделать — такова жизнь. Поэтому я так спокойно отношусь к тому, что под разными предлогами двор мой с годами редеет, и с легким сердцем отпускаю дам и немногочисленных кавалеров в родные поместья, разрешаю вступать в брак или отправиться в путешествие. Мне не нужна пышность, да и чем меньше будет кругом чужих людей, тем лучше. И на сегодняшний день рядом со мной осталось не более двадцати человек. Ничтожная свита для королевы Англии, скажете вы? Возможно. Но меня это устраивает.

Сама не знаю, как оказалась на монастырском огороде — раньше я сюда не забредала. Вокруг ни души, и только среди ухоженных грядок копошится тоненькая фигурка. Склоненная голова под белым покрывалом, тонкие руки, перепачканные землей… При моем приближении она поднимает голову, и я вижу, что лицо ее — незнакомое мне, детское, в россыпи веснушек — мокро от слез.

— Почему ты плачешь, дитя? — не могу я удержаться от вопроса.

Она молчит и лишь испуганно таращится на меня. От испуга она даже плакать перестала.

— Что случилось? — спрашиваю я более настойчиво.

— Ничего, Ваше величество… — она вскакивает, на ходу оправляя одежду.

Ну, хотя бы разговаривать она умеет, уже неплохо. Я оглядываюсь на моих спутниц — они стоят, ковыряя носками туфель землю и позевывая от скуки. Делаю им знак рукой, чтобы оставили меня одну. Они с видимым облегчением удаляются.

— От «ничего» не плачут такими слезами… Поверь мне, дитя, я знаю это. Так что не пытайся меня обмануть, и расскажи все, как есть.

В ответ всхлипывание и шмыганье носом.

Я стараюсь, чтобы голос мой звучал мягко:

— Ты в чем-то провинилась перед матушкой?

Она тяжело вздыхает и что-то шепчет, но так тихо, что и слов не разобрать.

— Что — что? Говори громче!

Она пугается еще больше, но все-таки выдавливает из себя со всхлипыванием:

— Я… хочу… домой… — и, не сдержавшись, опять начинает плакать. И сквозь слезы рассказывает мне свою немудреную историю: мать умерла, отец женился во второй раз, да прожил с новой женой меньше года — сгорел от лихоманки, и мачеха, у которой на руках еще пятеро, принудила ее уйти сюда, в монастырь, и скоро ее ожидает постриг… Да, невеселые дела. И домой-то ей не вернуться — мачеха отправит назад, и тут оставаться нет сил.

— Как тебя зовут?

— Жозефа, Ваше величество…

— Так ты не хочешь быть Христовой невестой? — спрашиваю я, хоть и понимаю, что глупо спрашивать подобное. Вот и она, видимо, думает также, и только молча смотрит на меня.

— Все как-нибудь образуется, дорогая моя, поверь… Господь укажет тебе верный путь! — я ласково треплю ее по щеке и собираюсь уходить. А на душе от собственного лицемерия еще тяжелее, чем раньше. Потому что знаю — никуда ей не деться, и она так и проживет всю свою жизнь в этой обители, вспоминая о родном доме и плача по ночам.

— Ваше Величество! — она вдруг кидается к моим ногам и принимается целовать подол моего платья, выкрикивая: «Спасите меня, умоляю! Спасите!»

Дурацкая ситуация, что и говорить. Чем я могу ей помочь? Мне бы кто помог… Но она не отпускает меня, так крепко ухватив за ноги, что я того и гляди упаду, как сноп. Может, она припадочная? Надо будет узнать у настоятельницы…

— Тише, дитя мое, тише… — приговариваю я, одновременно пытаясь оторвать ее руки от моего платья. — Нас могут услышать!

— Но вы же королева, вам все можно! — тоненько всхлипывает она, но от платья все-таки отцепляется. И очень вовремя — на дорожке, ведущей к огороду, показываются мои дамы. Наверное, их привлек поднятый послушницей шум. Только зрителей мне не хватало!

— Мы молились, — говорю я, предвосхищая расспросы. — И юной Жозефе было откровение… Вы, думаю, и сами слышали, как звала она спасителя нашего, Иисуса Христа. Так давайте же вместе вознесем молитвы Господу!

Я встаю рядом с Жозефой на колени и принимаюсь горячо молиться. Девчушка, оказывается, не настолько глупа, как я уже было подумала: она быстро пристраивается рядом и складывает руки в молитвенном жесте.

Как же я все это ненавижу! И сколько уже лет живу именно так… «Вы королева, вам все можно»… о, если бы! «Все можно» королевам бывает только в сказках, да еще, пожалуй, в мечтах таких вот глупышек, как малютка Жозефа. А вот мои дамы уже прекрасно знают, что из себя порой представляет королевская жизнь. И они от этого не в восторге, определенно. Вместо турниров и пиров они вынуждены находиться рядом со мной, безмужней женой, кочевать из чьего-нибудь замка в монастырь, из монастыря в замок, и везде быть чем-то средним между гостьями и приживалками. Да, аббатство — это мое спасение! Вот уж где я буду у себя дома и сама себе хозяйка. Правда, сомневаюсь, что кто-нибудь из них последует за мной… но там, в моем мире, они мне не очень-то будут и нужны, так что я с радостью избавлю их от своего общества. Ведь из тех, кто прибыл со мной семь лет назад из Наварры, рядом не осталось никого. А те люди, что окружают меня сейчас, мне безразличны. Вот Джоанна — другое дело, но она теперь замужем и так далеко от меня. А те, кто рядом — чужие, совсем чужие, и ни одной близкой души рядом нет…

Вот еще одно условие королевской жизни, малютка Жозефа — жить рядом с десятками людей и не доверять ни одному из них.

… Но что это мы замечтались, пора заканчивать с религиозными откровениями. Я встаю, отряхиваю подол платья, мои дамы бросаются мне на помощь. Девчушка тоже поднимается с колен.

— Молись! — горячо восклицаю я. — Молись, и Господь укажет тебе верный путь!

Незаметно сую ей в ладошку пару монет и, придав лицу подобающее королеве выражение, медленно и с достоинством продолжаю свою прогулку.

Дамы следуют на пару шагов сзади и о чем-то шепчутся. Наверное, о своей религиозной фанатичке — королеве… Ну, это не самое страшное.

Вечером я довольно быстро покидаю их и затворяюсь в своей келье. Вот за что люблю монастыри — так это за возможность остаться одной. Нигде, ни в одном замке, ни при одном королевском дворе подобное невозможно. А в монастыре, да еще при определенной сноровке — легко. Так что в последнее время я часто предоставляю возможность своим придворным развлекаться без меня. И они, надо полагать, не сильно огорчаются этому обстоятельству. Поначалу — да, это было странно. Некоторые все пытались остаться рядом, думаю, больше из привычки, чем из желания выслужиться, но я быстро поставила их на место.

— Но как же вы будете одна, Ваше величество? — посмели они все же высказать мне этот вопрос.

Своим ответом я раз и навсегда пресекла все дальнейшие разговоры на эту щекотливую тему, потому что произнесла единственно возможную в такой ситуации фразу:

— Я — не одна, я вместе с Господом…

Так что в последнее время у меня появилось гораздо больше времени на то, чтобы поразмышлять, повышивать, да просто посидеть, зная, что никто не ловит твой взгляд, не следит за малейшим поворотом головы. Вот такая вот радость. Знала бы об этом бедняжка Жозефа, вот бы удивилась! Какая она маленькая и худенькая, как птичка… Птичка-невеличка… Как знать, может быть, я куда охотнее жила бы ее жизнью — пусть бедной и нелегкой, но полной надежд. Пела бы псалмы и пропалывала репу. А надоело бы — так взяла бы, да и убежала, куда глаза глядят! Ведь когда не боишься своим поведением опорочить несколько королевских семей разом, все несколько проще…

Я не заметила, как задремала. И в полудреме мне привиделось лицо дорогого моего супруга, славного короля Ричарда. И оно было таким взбешенным, что и сомнений не оставляет — знает, все знает! И, как это ни странно, вся тревога моя вдруг разом утихла, будто не в грезе, а наяву я увидела, что мой удар достиг цели.

За ужином настоятельница-аббатиса пожаловалась, что сегодня на ночлег попросилась такая орда паломников, что всем едва хватило места. Но тут же принялась расписывать, в какое далекое путешествие они собрались. Не только пойдут посуху, но и поплывут по морю, и все ради того, чтобы поклониться благодатным мощам святой девы Эверильды…

Не могу сказать, что наслышана о ней, хотя имя вроде бы знакомое. И хотя мне не так уж и интересны подробности ее праведной жизни, я все же задаю вопрос:

— Имя ее мне знакомо, но не напомните ли, чем же так знаменита эта святая?

— О-о-о… — мать-настоятельница вздымает руки, не в силах выразить свои чувства словами, — …это воистину замечательная история! Дева Эверильда из Уэссекса была настоятельницей женского монастыря и много лет служила Господу в святости, чистоте и молитве, заботилась об инокинях и подавала им пример своей жизнью. Хоть до Англии путь и не близкий, но я наслышана, что к ее мощам вот уже пять веков стекаются паломники, а особенно паломницы, со всего света! Ведь святая Эверильда помогает будущим матерям и роженицам… Говорят, что она благословила всех женщин Эвен… Эвер… ох, ну что за названия у этих англичан, и за какие прегрешения дал же им Господь такой язык!.. одним словом, деревни рядом с монастырем, и с тех пор ни одна мать в этой деревне не умерла при родах! Представляете, Ваше Величество — ни одна! Мало того, тем женщинам, которые никак не могут понести — тут аббатиса к моему удивлению покраснела, — она помогает зачать дитя… Вот что значит слово ангельское перед Господом! Вот все эти женщины — она махнула куда-то в сторону, очевидно, подразумевая то крыло обители, в которой разместили паломников, — и торопятся припасть к мощам девы Эверильды и заодно омыться в святом источнике, который, поговаривают, забил неподалеку от монастыря сразу же после ее кончины.

— И многим женщинам удалось родить после омовения? — мне на самом деле становится интересно.

— Говорят, что многим… очень многим…

— О, эта дева воистину достойна восхваления! Кто более нуждается в чуде, чем женщины, отчаявшиеся подарить своему супругу наследника… — отвечаю я, стараясь попасть настоятельнице в тон.

И тут вдруг настоятельница бледнеет и замирает на полуслове. Что такое?

— Ваше Величество! — шепчет она вне себя от непонятного мне страха, — простите меня, умоляю вас, простите… язык мой — враг мой, и лукавый всегда рядом, чтобы смутить нас и заставить произносить недостойные речи… поверьте, у меня и в мыслях не было напомнить вам о вашем горе…

Так она обо мне? О, нашла о чем переживать… В моем случае никакой источник, подозреваю, не помог бы. Разве что миру был бы явлен еще один случай непорочного зачатия, в чем я очень сомневаюсь.

Следующее утро началось для меня с яростного рева сержанта де Литля. По-видимому, бедолага искренне полагал, что шепчет, но от его шепота тряслись стены:

— …Все равно не пущу! Дайте ему поспать, mat» vashu! Взяли моду: прынца ни свет, ни заря будить! Он ночью караулы проверял, умаялся, а тут вы!

В ответ раздалось приглушенное дверью бормотание, в котором однако слышались голоса лейтенанта Энгельса, сенешаля Мурдаха и фельдмаршала Паулюса. Судя по всему, они пытались убедить Джона, что им очень, очень-очень нужно…

— А вот сейчас как тресну тебя по башке, Энгельс!..

Вот этого допускать нельзя ни в коем случае, а то ведь треснет, как пить дать! Вставай, солдат, труба зовет…

— Джон, пропусти их немедленно! Я уже проснулся…

Дверь со скрипом, сопровождаемым басовитым бормотанием сержанта де Литля: «Разбудили, изверги!», распахнулась:

— Мой принц!.. Зять мой!.. Ромейн!..

— Так, говорите по одному, а то я ни хрена не понимаю.

Говорить на правах родственника взялся мой бесценный тестюшка:

— Зять мой, ваше высочество! К северным воротам прибыл отряд в три десятка всадников, которые утверждают, что вы обещали им свое покровительство. Они желают принести вам омаж и получить от вас фьеф…

— Немедленно пропустить! Я знаю этих людей!

— Мы так и подумали, мой царственный зять! Их впустили в город, и сейчас они ожидают вашего прибытия под надежной охраной…

Интересно, кого это он счел надежной охраной? Надеюсь не своих «рыцарей без страха и упрека»?..

— …наших валлийских родичей…

Вот это хреново! Эти идиоты могут запросто задраться с моими землячками! А русичи, насколько я могу сообразить, как раз имеют опыт борьбы с подвижным, бездоспешным и нахальным противником. Навострились на всяких там хазарах-печенегах…

— Так, — я оделся с такой скоростью, что оказался бы не последним даже в «учебке». — Двинулись к ним, и поскорее. По дороге расскажете, если еще что-то есть…

Верхами мы добрались до Северных ворот примерно за четверть часа. И вовремя, мать его, вовремя! Русские и валлисские витязи успели уже с успехом преодолеть языковой барьер, и теперь дело шло к всеобщей потасовке. Обе стороны изощрялись в оскорблениях, и руки уже сжимали рукояти мечей, ощупывали стрелы в колчанах и примеривались к лукам и топорам…

— Здорово!

— О! — жилистый выехал вперед. — По здорову ли, принцепс Робер… Гудкович?

— Благодарствую, — надо и мне попробовать придерживаться их манере речи. — Что ж, надумали ли витязи земли Русской под мою длань идти?

— Не розумею, о чем ты баешь, принцепс, но гадаю — об нашей роте. Мы круг дружинный собрали, да и приговорили: быть по сему!

— Славно, молодцы, славно! — повернувшись к своим сопровождающим, я произнес — Тесть мой, славный сенешаль Англии… Короче, деньги нужны, — я быстро пересчитал русских воинов. — Девяносто девять марок. Давай: одна нога тут, а другая — уже здесь!

Славный сенешаль Ральф Мурдах, успевший за время нашего тесного общения и родства уяснить, что мои распоряжения должны выполняться бегом, унесся за деньгами. И очень скоро я сообщил своим подданным, что в наше войско вступили тридцать три богатыря…

— Знакомьтесь, друзья. Это — боярин из далекой Руси, Олекса Ольстинич, — я выдвинул вперед жилистого предводителя своих земляков. — Он и его люди пожелали принести мне клятву верности, потому как поняли, что я воюю за правое дело.

Ближние одобрительно зашумели, хотя тесть и хмыкнул, словно бы про себя:

— Ну да, а серебро — взял…

— Тестюшка… — Я наклонился к нему поближе и прошипел на ухо, — А ты мне по прекрасному и благородному порыву души служишь? И ничего-ничего за свою службу не желаешь? И Машу за меня бы отдал, если бы я Хэбовым сыном оказался? Вот то-то: молчи-ка в тряпочку, да с новыми товарищами дружбу води. Ты же — сенешаль, по-ихнему — «воевода»…

— Voevoda, — тесть пробует слово на вкус. — Voevоda, voevoda…

Услышав знакомое слово, русичи подтягиваются, а Олекса Ольстинич делает шаг вперед:

— Исполать тебе, славный воевода… — он вопросительно смотрит на меня.

— Ральф Мурдах, — подсказываю я ему. — Великий сенешаль английский.

— Исполать тебе, славный воевода, скинь-шиш-кисель ангельский, Ральфий Мурдахович…

— И посла же господь имечко, — прошептал благоговейно один из дружинников. — Эдаким едино ворогов пужати, або нечистого закляти…

В Скарборо корабли вернулись нагруженные выкупом, трофеями и примкнувшим к нам разнообразным датским людом. Пока датские правители Кнут и Вальдемар — Хлыст и Вован — собирали обещанный выкуп в тридцать тысяч марок, мое воинство резвилось на захваченной территории с непосредственностью поддатых горилл. Правда, больше грабили, иногда обижали женщин, но вот от убийств старались воздерживаться. Потому что по моему приказу Джон повесил шестнадцать человек, виновных в совсем уж диких «развлечениях». И двое из этих «вывесок» — «благородные» рыцари. Этот факт поверг в шок всех прочих, не менее «благородных», которые даже отрядили ко мне на переговоры Энгельрика и синего шалого тестя…

— …Но, Ромэйн, как ты не хочешь понять: это недопустимо вешать рыцаря, словно вороватого простолюдина!

— Ничего не путаем, Энгельс? Они не овцу украли, а так, на минуточку, двенадцать человек прикончили. И из них трое — маленькие дети!

— Мой царственный зять, я понимаю ваше возмущение нарушением вашего прямого и недвусмысленного приказа, но все же… Они могли бы уплатить вергельд…

Что такое «вергельд» я уже знаю. Штраф. Денежный.

— Щаз!.. За убийство — штраф? Хрена вам! Это ты, сука, не скорость на дороге превысил! Казнить! Чтобы другим не повадно было!..

— Ну, Ромейн, тогда хоть прикажи, чтобы их не вешали… Пусть головы отрубят, как положено…

— Шиш вам, милые мои! Шиш с маслом! Повесят, как всех. У нас в армии — полное равенство. И чтобы я больше таких речей не слыхал, а то под домашний арест посажу…

И рыцарей повесили. А остальные стояли и смотрели как миленькие, потому что вокруг них были ветераны с копьями и луками наготове. Ветераны не убивают. Потому что их я обещал не вешать, а живьем на кострах жечь…

Горизонт залило пламенем заката, и казалось, будто где-то там, вдали, некий новый Зигфрид поразил грозного дракона, затопив весь небосклон его кипящей кровью. Я стоял возле своего шатра и любовался открывавшимся передо мной зрелищем. Сколь же славен должен быть меч, проливший столько вражеской крови! И сколь же славна должна быть десница, направлявшая сей меч…

Я крепко стиснул рукоять меча. Моя рука сильна, и скоро — очень скоро! — эту силу узнает весь подлунный мир! Все земли, от океана и до океана, все которые описал великий Аристотель, все они склонятся перед Плантагенетами, не будь я Ричард!

И теперь у меня есть достойная опора, истинный продолжатель моего дела — мой сын! Сын льва вырастает львом! До меня уже дошли известия о его подвигах в Германии и Дании. И если раньше у меня еще могли появиться сомнения в его происхождении, то теперь… О, теперь все они рассеялись подобно утренней дымке, бегущей солнечных лучей, точно вспугнутая оленуха — охотничьей своры! Только мой сын мог так жестоко покарать предателей немцев, и только мой сын мог в первом же сражении поставить на место зазнавшихся владык Дании. Я уже послал им известие о том, что желаю дабы они присоединились к будущему походу в Святую Землю. А если они вздумают уклониться… Хо, тогда я напущу на них сына, моего маленького Робера, и он быстро заставит их передумать!..

Недавно братец Уильям прислал мне весть о том, что мой Робер уже почти собрал требуемое серебро и, должно быть скоро появится здесь, чтобы припасть к родительским стопам, чтобы преклонить колени пред своим отцом и поклясться, что он будет моим верным паладином. И что он будет предан мне до самой смерти. И даже дольше! Да я сам лично изменю его благородный герб: уберу с него символы побочной ветви — алую розу и ромбы — и увенчаю его полосатого Англо-Наваррского льва малой короной наследника! А коли он имеет права еще и на Уэльс, о чем свидетельствует зеленый цвет на его гербовом поле…

— …Сир! Вести из Англии!

— От Уильяма?

— Нет, сир. Это — от самозванца…

— Думай, что говоришь, Фиц-Урс, если не хочешь распрощаться с головой! Это — мой сын, принц Робер, истинный Плантагенет! Давай немедленно сюда!

Посмотрим, что пишет мне мой сын…

Королю Англии, герцогу Аквитании, герцогу Нормандии, графу де Пуатье, графу Анжуйский, Турский и Мэнский Ричарду прозванному «Львиным Сердцем» Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принц Англии шлет свой сыновний привет и просит благословения!

Благословения? Ха! Разумеется, я благословляю тебя, сынок!..

Сообщаю вам, отец мой, что я получил известия от своей матери…

От его матери?! Ну-ка, ну-ка… И что же она сообщает? Кстати, заодно и узнаю, как там ее зовут?..

Сообщаю вам, отец мой, что я получил известия от своей матери, вашей супруги, королевы Беренгарии…

Что?!! ЧТО?!!

Сообщаю вам, царственный отец мой, что я получил известия от своей матери, вашей возлюбленной супруги, королевы Беренгарии, которая послала мне свой привет и материнское благословение, ободрила меня нежными словами и свидетельствами ее и вашей, дорогой мой отец, любви и родительской заботы. Она успокоила меня, сообщив, что ваше требование представить вам известное количество серебра, было лишь проверкой, испытанием, дабы вы, возлюбленный отец мой, могли убедиться в том, что мои воспитатели сделали из меня истинного рыцаря и настоящего Плантагенета. Я искренне благодарен вам, мой дорогой отец, за это испытание, ибо теперь я имею собственную казну, которая, безусловно, станет основой и залогом благополучия в начале моего правления.

Матушка сообщила мне, что вы, отец мой, изъявили желание посмотреть, как я буду справляться с управлением страной. Я клянусь вам, что постараюсь оправдать возлагаемые на меня вами надежды. Отныне, во исполнение вашего святого для меня пожелания, я принимаю на себя управление Англией. Я умоляю вас, царственный отец мой, не тревожиться об вашей, а отныне — нашей вотчине, и не утомлять себя помыслами и заботами об этой стране Вы увидите, что я достоин вашего доверия, и моя бесценная матушка — ваша супруга, кою вы любите столь безмерно! — права, называя меня вашим истинным сыном.

За сим я прощаюсь с вами, мой дорогой отец, и шлю вам свою искреннюю благодарность за все то, что вы с матушкой сделали для меня.

Писано в день святого Шелана Валлийского, смиренным архиепископом Кентерберийским Адипатусом, руку и печать приложить соизволил Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принц и властитель Англии.

Сука! Сука!! СУКА!!! Наваррская овца! Пиренейская шлюха! Как, нет, как она посмела?!! Как она посмела вмешаться?!! Да я!.. Да я все ее семя!.. Огнем и мечем!.. Да я ее… СУКА!!!

Ой, мамочки, ну и натерпелась же я страху! Разве ж знала, что попаду в такие переделки! Не по мне это все, что и говорить… В деревне-то у нас если что и случается, так и то у соседей. Ну, корова отелилась, ну, свинья опоросилась, ну, муж жену поколотил, ну, кузнец запил… И все. Жила — горя не знала. Правда, и хорошего было не так чтоб много, но вот как меня к молодой-то госпоже взяли, тут та самая райская жизнь и пошла, про которую в церкви говорят. Ела каждый день досыта, о тяжелой работе и думать забыла. Велико ли дело госпожу нашу красавицу одеть — причесать, да за вещами ее присмотреть, ну и сбегать куда, если велят? Вот и я говорю — чистый рай! А уж как по деревне-то своих проведать пойдешь — так и вообще словно королева… Все тебе улыбаются, шутка ли — служанка самой молодой леди! Это вам не овец пасти, ясное дело.

Вот мы и жили — не тужили, а тут такое началось… Красавица наша принца себе нашла, да такого, что любо-дорого поглядеть! И жить бы им, да радоваться, детишек плодить, ан нет. Благородные, принцы они или нет, а только жить не могут без всяких своих мужских глупостей. Вот у нас в деревне как водится: ну, выпьют на праздник вечерком мужики браги, ну, подерутся, и всего делов. И себя показали, и силушкой померялись, чего ж им еще? Стало быть, опять можно жить спокойно.

А был у нас мельник, так тот не мог долго без драки обойтись, хоть и человек уважаемый. А жена у него была уж до того добрая и приветливая, что все ее любили и жалели — понимали, как ей тяжко приходится. И, стало быть, как увидят, что он опять смурной ходит, так сразу драку с ним и затеют — он сердцем и отойдет. А она уж так была благодарна, так благодарна, что и не передать. А у принцев, у них не так, простой дракой не обойдешься — если какое царство — королевство себе у другого принца-королевича не отобрали, все! Сидят, печалятся, на жен орут, а то и поколотить могут. Дело-то, конечно, пустяшное, не бываешь бита — считай, и замужем не была, но если так день за днем пойдет? Ясней ясного, что пора на войну его отправлять, чтоб дома не мешался. А там повоюет, успокоиться, да еще и подарков привезет. А что убьют — это вряд ли… что ж он, дурак, первым-то лезть? У него, небось, для этих дел и войска, и всяких там рыцарей достаточно…

Вот я думала, что и у нас так же дело пойдет. Будем себе жить дома, в Нотингеме, а если куда и переедем, так в самый Лондон. Вот няньку только с собой брать бы не надо — уж больно она всюду нос сует, да и нами командует, словно госпожа какая. Пусть себе дома сидит, чулки вяжет. А если что, я с ребятенками и сама справлюсь — мало ли я огольцов вынянчила, у меня ж младших братьев да сестричек семеро! Уж понимаю, что к чему.

Няньку мы и вправду с собой не взяли, да только и сами-то ни в какой Лондон тоже не попали. А попали в Скарборо: городишко так себе, да еще и всякого сброда там полным-полном, за порог вечером выйти страшно. Я-то особо и не хожу никуда, это Бетси у нас у нас любит всюду шастать. Да еще так нос задирает, будто у госпожи в самых главных служанках состоит. Много она о себе возомнила, что и говорить… И все толкует мне: «Запоминай, дура деревенская, ты теперь не просто «подай-принеси», ты, ровно как и я, считай, уже дамдонерь!» Что за дан… дам… дамдонерь такая, не знаю, да и слово дурацкое, только надо понимать, что это поглавнее даже няньки будет… Радоваться этому или нет, но по мне никакая дам-да-в-дверь не в радость, если Марион наша за своим муженьком на всякую войну таскаться будет, а мы, стало быть, за ней…

Она-то, конечно, на мужа наглядеться не может, но ведь и меру надо знать! А то ведь ему быстро надоест, если она будет на нем, как репей на собачьем хвосте, виснуть… А хуже надоевшей жены ничего нет. Самая постылая у них жизнь. Вот у нас в деревне была одна такая, лавочникова дочка. Вышла замуж, и вздохнуть мужу не давала. Чуть ли не до ветру с ним ходила. Ну и что вы думаете? Помаялся он, помаялся, да и отправился в Святую землю. Правда, поговаривали, что далеко он не ушел, прибился к шайке старого Хэба. Ну, так одно другого не лучше, и сидит теперь лавочникова дочка — ни вдова, ни мужняя жена, и все по собственной глупости… Эх, вот бы нашей госпоже да хитрости малую толику, ведь нам, женщинам, без этого нельзя… да уж видно, чего Бог не дал, того на ярмарке не прикупишь… А мужику показать, что без него свет не мил — самая большая глупость. И чему только этих леди учат! Вышивают все, да читают, да молятся, а как с мужем себя поставить — и слыхом не слыхивали.

А все просто — цену надо себе знать и на шею без дела не вешаться! Тогда и муж будет вести себя, как полагается. Вот взять хотя бы меня. Уж на что Бетси перед Джоном задом крутит, а колечко-то он мне подарил, да и потолковали мы с ним всерьез! А что, я по-другому не согласная, я вам ни какая-нибудь блудница вавилонская, я девушка порядочная. Да и сам-то Джон мужчина хоть куда, и муж из него выйдет неплохой, если в хорошие руки попадет. Ведь в жизни небесной все от Господа зависит, а в земной, житейской — от нас, от женщин. Ну, от тех, у кого ум есть. Да и Джон-то, небось, сам не дурак, видит, кто ему в жены годится, а кто только так, вечерок скоротать. Да и правду сказать, у нас такую, как Бетси, замуж-то только слепой да глухой возьмет. И сколько б она мне за Джона волосы повыдирать ни обещалась, а все равно — что было, то не скроешь. И если ей, не успели мы толком обжиться, каждый второй в этом самом Скарборо уже при встрече улыбается, так яснее ясного, отчего. Так что с Джоном у нее не выгорит, это уж я точно знаю. А вот с кем-нибудь не из наших мест, может, что и выйдет. Мало ли тут всякого народа шатается? Может, и найдет себе кого. Она-то, ясное дело, хочет благородного… может, и вправду, среди них какой дурак и сыщется.

Хотя посмотреть на этих благородных поближе, так тоже ничего хорошего. Все, как у нас, только по-другому обзывается. Взять хотя бы эту даму Беатрису, что теперь у нашей леди в подругах. Был бы у ней мужик хороший — и днем покладистый, и ночью не ленивый — так разве ж она отправилась бы в такую даль из своих-то земель? Сразу ясно, что муж у ней дрянь какая-нибудь, потому как от хорошего мужика на богомолья не бегают. Выдали, небось, голубку за какого-нибудь старого пердуна или кого-нибудь навроде нашего Гисборна, царствие ему небесное… Вот она и мается. А, может, и чего похуже, ведь всякому терпению конец имеется… Нет, до душегубства дело вряд ли дошло, но, может, чего и набедокурила. Глаз-то у ней горит, такую в черном теле держать — себе дороже. Так что что-то тут нечисто, хотя кто их, благородных, разберет.

Но вот был у нас в деревне один такой, малость придурковатый, Джоном звался. И однажды — уж то ли по голове его стукнули, то ли перепил, то ли еще чего приключилось — но только он совсем, видать, сдурел и говорит: не хочу зваться Джоном, хочу Уильямом. Мне это имя больше нравиться. Уж и смеялись над ним, и от церкви отлучить грозили, и куда похуже упечь, а он все на своем стоит. Ну и жалко нам его стало, что с убогого-то возьмешь? Ну и кричим ему, бывало: «Вилли! Вилли! Подь сюда!», а он и ухом не ведет. Раз на третий только и сообразит, что об нем речь. А крикнем «Джонни!» — тут же встрепенется, хоть и виду не подает. И ничего удивительного, потому как ежели тебя всю жизнь Джонни окликали, то на Джонни до конца своих дней и отзываться будешь. Вот и тут такая же история: чем больше на нее гляжу, на даму эту, тем больше замечаю — не тем именем ее крестили, каким она у нас тут прозывается. Но наше дело сторона — в чужие дела влезать не след, нам бы со своими разобраться… А с дамой этой поаккуратнее надо быть, недаром говорят — береженого Бог бережет. Я уж и Бетси намекнуть пыталась, но куда там! Заткнись, говорит, дура неумытая, ничего ты в благородных дамах не понимаешь! Я, говорит, дам-да-отмерь, и жениха себе найду из баронов, а ты так деревенщиной и проживешь, если всякие глупости выдумывать будешь. Нам, говорит, счастье само в руки плывет, только знай не зевай! А сама все с этой Жозефой, Беатрисиной горничной шушукается. Прям не разлей вода! Оно конечно, я ей теперь не подруга, рылом не вышла. Но это ладно. Это мы уж как-нибудь. А вот какая ты ни на есть благородная, а Джона-то тебе не окрутить, так и знай!

Эх, Пресвятая Богородица, быстрей бы уж принц наш заделал леди Марион ребеночка, что ли… Бог даст, перестанет тогда, как коза за ним скакать, ну и мы спокойно заживем…

Жизнь налаживается. Теперь за мной уже не три графства, а почти вся Англия. Правда, я тут походя выяснил, что Шотландия почему-то не Англия. Наверное, поэтому ее тут и называют Скотландией. Ну, это мы еще потом разберемся: Скотландия она или Шотландия? Помнится, гвардейцы в Англии-то, в основном, из шотландцев были…

Тут еще Вэллис имеется. Тоже, вроде, независимый. Но это мы тоже потом разбираться будем. Пока надо подстраховаться от возможного набега папы Дика, который наверняка в ярости от письма шервудских казаков английскому султану. Мы тут с папаней Туком накарябали ему посланьице — ого-го! Сам оборжался, когда его слушал… Нам еще эта… Беатриче пособляла. Все-таки, вот что значит — благородная мадам! Вроде и на х… посылает, а вроде и все так культурно, так вежливо. Типа: «Не соблаговолите ли, мой добрый сэр, прогуляться в направлении на х…? Вы меня очень обяжете, милорд, если удовлетворите это мое пожелание».

Только после, когда я уже письмецо-то отправил, вдруг задумался: а как папа Ричард с трансплантированным от крупного хищника сердцем на эту эпистолу отреагирует? Если так, как я думаю, то ой… Он соберет войска и задолго до потомка красного шваба Ади Гитлера провернет высадку в Англии. И будет у нас тут такое рубилово, что Сталинград с Бородино пойдут нервно курить на Куликово поле…

В общем, когда я дошел в своих рассуждениях до этого вывода, то сразу понял: пока не поздно нужно срочно укрепить побережье. Англия все-таки — остров и просто абы где на нее напрыгнешь. Значит, ищем самый короткий маршрут в Англию из Франции…

В течение недели я собирал войска для высадки на мятежный остров. Сын-сын… Как же ты мог так предать своего отца? Поддался на бабьи уговоры, и кого послушал-то?! Унылую дуру, жадную шлюху, которая, к тому же, если воспользоваться сарацинским цветистым наречием, «бесплодна, как хлыст Шайтана!» На что ты променял мою отцовскую любовь? На тридцать серебряников…

Наверное, эта тварь обманула его. Прикинулась кроткой голубкой, змеей вползла в его окружение и, капая ядом с раздвоенного жала, напела ему в уши лживые песни…

А ведь, если разобраться: ну на что ей было жаловаться? На что? Королевой сделал? Сделал. Почести королевские ей оказывают? Оказывают. Что я ее — не содержал, что ли? Содержал и — клянусь кровью Христовой! — совсем неплохо содержал. Охотиться хочешь? Пожалуйста. Угодно трубадуров и менестрелей послушать? Изволь. Может, редкостей, диковин всяких не видела? Да ее шатер всегда был завален всякой дребеденью… И ведь, кажется, не докучал своим обществом, так чего же ей не хватало?!!

А вот кстати: гадина… Не ты ли предала меня тогда, на пути из Святой Земли? Очень на тебя похоже: предала, напакостила и — в кусты! Спряталась от моего праведного гнева. Э-эх, знать бы, где ты сейчас затаилась, под каким камнем сидишь?..

А сын… Разве я был похож на своего отца? Может, я увел у него невесту? Может, я держал его вдали от себя, по своей прихоти? Ну, да… Он вырос вдали от меня… Но в этом нет ни капли моей вины! Если бы его мать — настоящая мать — вовремя сообщила бы мне… разве бы я?.. неужели бы я?.. Да я бы с радостью ввел его в свое окружение, сам бы научил всему, что знаю и что умею! Ведь это такая радость: обучать будущего воина, рыцаря, помощника, преемника… особенно такого, из которого потом и впрямь выйдет рыцарь и воин…

Этим утром мы должны выступать. Я сам назначил этот день, и теперь, сынок, тебе придется раскаяться в своих проступках. Но, думаю, я не буду слишком строг. Пусть посидит в замке месяцев пять-шесть, а потом я его выпущу. И предложу идти вместе в Святую Землю…

— Сир! Сир! Там… — паж, задыхаясь показывает за спину, — Там… изволил прибыть… ваш брат…

Уильям? Должно быть, попытался вразумить моего малыша Робера, а теперь прибежал зализывать раны… Что ж, кровь Львиного Сердца дорогого стоит!..

— Проси, мальчик. Да успокойся: для тревоги причины нет. Мало ли что может быть между отцом и сыном, ведь верно?

Паж кивает и исчезает за дверью. Ну-с, Вилли, и что ты мне ска…

— Джон?!! Какого дьявола ты здесь делаешь?!!

Мой родной брат Джон, а в просторечии — Джонни-слизняк, делает несколько шагов ко мне, а потом внезапно бухается на колени. Словно ему подрубили ноги…

— Брат!.. Ваше Величество!.. Простите!.. Пощадите!..

Да что он, во имя всех мук Христовых, умудрился еще натворить?!!

— Отвечай толком: что произошло?

Брат открывает рот, закрывает его, затем всплескивает руками, судорожно сглатывает и…

— Бастарды сговорились, мой государь! Уильям Длинный Меч переметнулся на сторону Робера. Он изгнал меня из Лондона — я едва успел спастись! А Робер в это время взял штурмом Дуврский замок и посадил там свой гарнизон…

Ты смотри! Ублюдки спелись… Впрочем, это только лишний раз доказывает, что мой сын — воистину мой сын! Обратал своего дядюшку, да так, что тот, надо думать, и не пикнул! Ах, мальчик мой! Ну зачем ты поднял против меня свой меч?! Как мы могли бы быть счастливы вместе: ты и я…

Однако, теперь надо срочно менять все планы. Робер захватил Дувр. Если честно — умница! Будь я на его месте — сам бы так и поступил! Теперь мне либо предстоит высадится в топях Уэссекса, и попытаться выйти к Лондону — без дорог и без продовольствия; либо я должен сразу бросить своих воинов на штурм Дуврской твердыни. А там стены такие, что Крак де Шевалье может только позавидовать. Львенок опять переиграл старого льва!..

Однако, что же теперь делать?.. Ну, во-первых, прогнать этого хнычущего хлюпика Джона, а, во-вторых…

— Джон! Я благодарю вас за то, что вы предупредили меня об этих событиях. Теперь же ступайте. Когда вы понадобитесь мне, я призову вас…

Ушел… Все-таки, что же теперь мне делать?.. Кто бы подсказал, что в такой ситуации может сделать король?.. Господи, боже!.. Король?! А кто вам сказал, Ричард, что вы — король?!!

Робер захватил единственный королевский домен, так что я теперь, похоже — не вполне король… СУКА!!! Я знаю: это — твои штучки, змея!!! Мерзавка, тварь, подлая баба!!! И ведь я ничего не могу возразить: жена-то уж точно знает, от кого ее ребенок…

Не могу?.. Почему это?.. Очень даже могу!..

Король Кастилии Альфонсо — мой шурин, как раз не в ладах с Навррой. Три года назад братец моей супруги — такой же негодяй, как и она! — подло предал Альфонсо в битве при Аларкосском замке. Так что, если предложить шурину помощь в расправе с Наваррой — он будет только счастлив. А взяв Памплону — их жалкую столицу — я вырву из них признание, что у этой подлой твари никаких детей нет, не было, да и быть не могло!..

А уж потом можно будет договориться с моим мальчиком. Ну, если он совсем не хочет отдавать эти деньги — ладно! Обойдемся и без них. В конце-концов, если в нашем походе он примет участие вместе со своим войском — зачем мне нужны наемники?..

Нужно только срочно переформировать войска. Больше половины рыцарей можно оставить здесь: в горной Наварре от них будет немного пользы. А вот пехоты и туркополов нужно наоборот — намного больше. Опять расходы…

— Фиц-Урс! Призовите ко мне Фиц-Урса!

— Что вам угодно, Ваше Величество?..

— Мне угодно отправить тебя в Кастилию, к моему царственному шурину Альфонсо. Передашь ему следующее…

После успешного взятия Дувра, я, оставив в захваченном замке приличествующий размерам гарнизон — почти треть своей армии! — отправился в Лондон.

Захват прибрежной твердыни обошелся в три десятка убитых и столько же тяжелораненых. Если бы не порох — было бы много хуже. А так, несмотря на убыль в шесть десятков бойцов, мое воинство выросло на полновесные две тысячи. После подрыва вторых ворот, который, из-за неправильного расчета массы заряда привел к частичному обрушению стены и надвратной башни, гарнизон Дуврского укрепрайона почел за благо быстро-быстро свернуть сопротивление и перейти на сторону законного правителя Англии принца Робера. То есть, меня. И вот прямо сейчас я наблюдаю прелестную картину: сотня новоприсоединенных бойцов выполняет физические упражнения под недреманным отеческим взором ефрейтора Клемма из Клю…

— Upor leja принять! Мордой вниз, debil! — ефрейтор по-хозяйски идет вдоль залегших салаг. — По команде «Raz!» — выпрямляем руки, по команде «Dva!» — сгибаем.

Клем выпрямляется во весь свой немалый рост:

— Делай raz! Ну, ты! Чернявый! Чего зад отклячил, словно девка в ожидании?! Спина, жопа, ноги — одна прямая линия! Делай dva! I — raz! I — dva! Я вас, salajnya, научу Родину любить! I — raz! I — dva! I — raz! I — dva!..

Чуть дальше де Литль, произведенный вчера в старшие сержанты и мающийся головной болью, по причине неумеренного обмывания новых лычек, третирует другую сотню на импровизированном плацу возле замка Тауэр:

— Тянем, носок, тянем! I — raz! I — raz! I — raz, dva, tri! Четче удар, devochki, четче, я сказал! Levoy! Levoy! Levoy, dva, tri! Напра… ВО! Кру… ГОМ! А-атставить! — Бас Маленького Джона приобрел зловещие интонации — Ты через какое плечо повернулся, okurok? А ну-ка еще раз! Шаго-о-ом… МАРШ! Levoy! Levoy! I — raz, dva, tri! На месте-е-е… СТОЙ! Raz, dva! Smirna! Равнение на середину!..

Это он меня заметил и поторопился доложить:

— Ваше высочество! Вторая rota третьего пехотного полка проводит строевые занятия! Временно исполняющий обязанности командира roty старший сержант де Литль!

Я подхожу к застывшему… ну, почти застывшему строю. Сзади Джон тихо шипит что-то кому-то, а затем раздается резкий выдох. Так выдыхает человек, если ему коротко, но сильно дали «под дых»…

— Здравствуйте, товарищи!

Молчание… Только яростный шепот сзади: «Отвечайте, как я вас учил, kozly!»…

— Здравствуйте, товарищи!

— Zdrav jelam, ваше высочество!

Ну, не очень стройно, но, в принципе — приемлемо…

— Продолжайте занятия, старший сержант.

— Est продолжать!

Вот так и живем…