«Решил собрать в книжке некоторых людей, влиявших на биографию», – пишет в предисловии Михаил Мишин. Известный писатель, драматург, переводчик, лауреат многих премий в области сатиры и юмора включил в этот сборник тексты, посвящённые его знаменитым друзьям и коллегам. Среди них – Аркадий Райкин, Михаил Жванецкий, Александр Ширвиндт, Марина Неёлова, Семён Альтов, Эльдар Рязанов, Григорий Горин, Аркадий Арканов, Михаил Козаков, Зиновий Гердт, Клара Новикова, Юлий Ким. Также в книгу «С кем себя и поздравляю» вошли встречные послания, адресованные самому Михаилу Мишину.
v 1.0
В книге использованы фотографии Юрия Роста, Дмитрия Чунтула и из личного архива автора
© Михаил Мишин, текст, фото, состав, 2026
© Качкаев А., фотография на обложке, 2026
© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
КоЛибри®
Путь пролегает не в пустыне.
Родился – вокруг люди.
С первой секунды – движение среди других. Видишь их, слышишь, касаешься. Соединяешься, убегаешь, возвращаешься, догоняешь. Каждая встреча влияет, каждое касание шлифует, каждое столкновение оставляет след. Можешь не сознавать, можешь не признавать, но тобой тебя делают другие.
Моя биография рассказывается за десять минут. За пятнадцать – со сносками и примечаниями. На двадцатой минуте припомню лучшее – то есть чего не было. На двадцать пятой жизнеописание может обратиться в некролог.
Пока этого не произошло, решил собрать в книжке некоторых людей, влиявших на биографию. Имена одних известны городу и миру, других – только городу. С кем-то жизнь соединяла плотно и надолго, с кем-то мимолётно.
Содержание книжки – благодарность им всем.
Форма благодарности – приветствия, посвящения и здравицы. Поводы случались всякие – вручение награды, премьера, юбилей. А иногда повода не требовалось.
К одним я обращался единожды, к другим – по несколько раз.
Кому-то мог бросить восхищение в лицо.
Кому-то отправлял почтой.
Для кого-то оно становилось уже прощальным поклоном.
Тексты, посвящённые разным людям, сочинялись в разные эпохи. В античности писал их авторучкой, в средневековье – на пишущей машинке и вдруг очутился в будущем, где их придумывает компьютер, а читает нейросеть. Время не оставалось безучастным – меняло характеры, отношения, взгляды. Но ни в одном тексте не изменил ни слова.
Были сомнения, включать ли в книжку встречные послания – мне от тех, о ком писал я. Посомневался – и включил. Не только потому, что эти послания тешат моё самолюбие – ещё бы! – но и потому, что они высвечивают благосклонную снисходительность их авторов.
Тексты для порядка разложил географически – по местам встреч с героями книжки. Разделение, впрочем, условное. А безусловно то, что каждая такая встреча была и остаётся подтверждением моей неслыханной везучести.
С чем – а точнее с кем – себя и поздравляю.
Город, где всё случалось впервые.
Первая – а значит, лучшая – половина жизни.
Первая школа, первый поцелуй, первая зарплата.
Первые сочинённые строчки, первые опубликованные.
Первое выступление. Первый автограф – расписался на подсунутой бумажке, восхищённый собственным величием.
Первая книжка. Первый звонок с «Ленфильма». Первая встреча с Райкиным.
Первое помнится долго.
Неумное дело – быть ещё одним «воспоминальщиком».
Тысячи знали его дольше.
Сотни – лучше.
Не повториться, говоря о нём, невозможно. Восторженных эпитетов у меня не больше, чем у других. Но трудно и промолчать. Сколько, в конце концов, на нормального человека приходится встреч с гениями?
При личном знакомстве больше всего поразило, что он – есть. Оказалось, Аркадий Райкин – это не только где-то там, за облаками, в вышине, в телевизоре… Живой, оказывается. Сидит на стуле, переодевается, кушает ломтик очищенного яблока, смеётся тихонько. Вообще хохочущим его не помню. Чаще улыбался.
Артистизм определить невозможно. Бывают неартистичные артисты. Бывают артистичные неартисты. Он был августейшим воплощением артистизма. Его хотелось фотографировать в каждый данный момент времени. Говорят, у японцев есть такая приправа – у этих японцев всё есть, – которая делает вкус курицы ещё «более куриным», вкус рыбы – ещё «более рыбным» и тому подобное. Вот в нём самом как бы была эта приправа. Он, казалось, сам себе постоянно подыгрывает. Если он уставал, перед вами был не просто усталый человек, нет, перед вами была картина «Усталость». Если он сердился – это было какое-то уже абсолютное негодование. Когда же он был грустен… О, вы видели саму Грусть, печально грустящую своими невыразимо грустными глазами…
Как-то в начале нашего знакомства он позвонил поздно вечером, около двенадцати. (Вообще, это льстило. «Тут мне вчера Райкин звонил…» Знакомые немели.)
– Вы ночная птица? – печально спросил он. – Вы сова или жаворонок?
– Сова, – ориентируясь на его интонацию, соврал я.
– Может быть, вы сейчас ко мне приедете? – ещё печальнее сказал он. – Если вам не трудно…
«Трудно!»
Мчусь к нему на Кировский.
Встретил слабой улыбкой. Посадил напротив себя за маленький столик. И вздохнул так печально, что у меня защипало в носу.
– Мишенька, – очень тихо сказал он, – боюсь, спектакль, который мы задумали («Его Величество Театр»), будет мой последний…
И скорбно умолк.
Я чуть не всхлипывал.
– Да-да, – произнёс он с печальнейшим в мире вздохом. – И поэтому я надеюсь, мы с вами сделаем его таким, что нам не будет стыдно.
«Мы с вами!» Он – со мной!.. Господи, да всё ему отдать! Душу! Кровь! Мозг! Немедля!..
Да-да, он чувствует, что только я один в целом свете сумею написать достойное вступительное слово к новому спектаклю… Другие авторы, конечно, не без способностей, но только моё перо…
Домой я летел на крыльях совы и жаворонка одновременно. Я сознавал свою историческую миссию. «Только вы», – сказал он.
Я тогда очень старался. «Только вы».
Через неделю я узнал, что такой же разговор у него состоялся ещё с одним… И ещё с другим… Им он тоже печально сказал: «Только вы».
Зато он получил три полновесных вступительных монолога к новому спектаклю и сам скомпоновал из них один.
От кого ещё можно было стерпеть такое?
Но эти грустные глаза…
Он был влюбчив и внушаем. Влюблялся в нового автора, в артиста, в художницу, в критикессу, в режиссёра. Ещё чаще – в собственные идеи.
Как-то пришли в театр показываться два молодых артиста. Близнецы. Райкин в них немедленно влюбился, его ужасно радовало, что они так похожи. Видимо, в голове у него возникли какие-нибудь виндзорские проказницы. Сейчас же близнецов приняли в труппу. Первые дни Райкин только о них и говорил. «Надо что-то с ними придумать, они же так похожи». Потом понемногу перестал говорить. Вскоре уже не знал, что с ними делать. Их пытались куда-то вводить, наряжали в какие-то костюмы, давали им какие-то реплики, всё это было нелепо и никому не нужно. И вот они его уже раздражали, безвинные близнецы. К счастью – для него, конечно, – их забрали в армию. Больше он о них не вспоминал.
Вообще, жизнь его актёров была непростая. С одной стороны, огромная удача – работать в театре, который обречён на успех. С другой – сознавать, что ты – лампа, пусть даже и яркая, когда рядом с тобой этот прожектор… Слабые скисали, сильные приспосабливались. Самые сильные уходили.
Поразительно, но он был ревнив к чужому успеху. Ревновал, стоя за кулисами, когда артисты его собственного театра заставляли смеяться зрительный зал. Великий! Уникальный! Он! Райкин!..
А вот ревновал.
Ревновал даже к молодёжному спектаклю «Лица».
То был первый в истории театра спектакль без его участия. Конечно, он хотел, чтобы всё получилось, – это был его театр, это были его актёры, его сын, наконец, в главной роли. Но примириться с тем, что он не появится на сцене… Надо бы придумать, стал говорить он мне, чтобы он, Аркадий Райкин, хотя бы раз вышел с монологом где-нибудь в начале. Или в середине. Или в конце. Резко отвергать эту идею мы все – и я, и Валерий Фокин, который ставил спектакль, и Костя – боялись.
– Конечно, это было бы замечательно, – говорили мы. – Но ведь это будет несоразмерно, – говорили мы. – Ваш выход, – льстиво говорили мы, – уничтожит ребят, вы же – совсем другой масштаб…
«Масштаб» – это было нужное слово. Он нехотя соглашался. Но на следующий день его опять накручивал кто-нибудь из дежурных авторитетов – приятельница-театроведка, или старый друг, или новый знакомый. «Как! Спектакль вашего театра и без вас?!» И опять начинались муки.
Потом-то он уже гордился: «Лица» – это уже было его детище, это уже он взрастил смену, уже радовался. И всё же слегка ревновал…
Режиссёры в этом театре не приживались. Начиналось с того, что он с гордостью объявлял труппе фамилию приглашённого постановщика. «Гениально понимает специфику нашего театра!» Через месяц он уже слушал этого постановщика, поджав губы. Потом ронял в кругу артистов: «Совершенно не понимает специфики нашего театра». Артисты с жаром подхватывали: «Не, не понимает!..» Режиссёр бесследно исчезал. Иногда успевал появиться второй. «Чувствует нашу специфику…» Всё повторялось.
Кончалось тем, что принимался режиссировать сам. С ним можно было не соглашаться. Но доказать ему что-либо было почти невозможно. Во-первых, он был упрям. А во-вторых, у него был козырной аргумент – он начинал показывать.
Однажды я оказался на репетиции, когда он вдруг стал показывать каждому актёру, как тот играет и как следовало бы играть. Я тогда понял буквальный смысл выражения «умереть со смеху». Я был близок.
Авторов – как бы к кому ни относился, а отношения бывали всякие, – считал людьми вспомогательными. Постоянно порывался сам менять текст, далеко не всегда к лучшему. Автор по большей части крепился, иногда не выдерживал. Я тоже пытался принципиальничать.
– Вы не так читаете, как написано, Аркадий Исаакович. Тут же мысль уходит…
– Куда же она уходит? – ласково отвечал он. – Не может же она уйти без меня, а я-то здесь…
Да, он был здесь.
Открывался занавес, и, вздымая овации, на сцену победно врывался этот флагман, этот линкор, в кильватере которого барахтались лодчонки авторов, до чьих суетливых страданий публике не было никакого дела. Иногда мне казалось, что публике вообще не важно, что он говорит. Ей важно, что это говорит он.
Возможно, то было справедливостью высшего порядка.
У меня сохранилась уникальная афиша – предмет гордости, а больше стыда. Уникальная, потому что моя фамилия на ней – красным, а его – Райкина! – синим. То было давным-давно, в Ленинграде. Намечался мой авторский вечер, и я – молодой тщеславный осёл! – попросил его принять участие, почитать что-нибудь из нашего будущего спектакля.
«Вечер Михаила Мишина с участием Аркадия Райкина» – так я себе это представлял. Страшно радовался, когда он согласился.
И вот – вечер. Всё катилось более или менее нормально, я что-то там читал, артисты выступали, зал посмеивался, пару раз похлопали. А потом на сцене появился он.
«С участием!..» Назавтра мне звонили, поздравляли: «Говорят, ты вчера выступал на вечере Райкина…»
«Популярность», «известность», «признание» – применительно к Аркадию Райкину слова мелкие. Его окружала слава – несравненная и неизменная. Отсветы её иногда падали на тех, кто оказывался рядом.
Как-то мы с ним ехали в одном вагоне «Стрелы» из Ленинграда в Москву.
Поговорили, разошлись по купе. Утром он рассказал, что к нему постучалась незнакомая дама, строго сказала: «Аркадий Исаакович, у меня для вас есть материал – вы обязаны это исполнять!» – всучила газетную вырезку с каким-то текстом и исчезла. Текстом был рассказик «Ступеньки», а его автором был я.
– Видишь, какие у тебя поклонницы, – сказал Райкин.
– Так может… – начал было я.
– Смешной текст, – промолвил Аркадий Исаакович.
Но исполнять не стал. Досадно.
Райкин. Фамилия – пароль, лицо – пропуск.
Куда только не ходили, о чём только не просили от его имени! «Билеты на Райкина» – это была твёрдая валюта, в течение полувека не знавшая девальвации. Ибо в течение полувека ни на одном спектакле с участием этого человека не было ни одного пустого стула. Назовите второй такой театр!
Слава была – до анекдотов.
Один ворвался перед спектаклем:
– Товарищ Райкин, умоляю! Я сам с Киева, а билетов же нет, я двое суток уже тут сижу!
Райкин даже испугался:
– Да? Ну ничего, сейчас я попрошу, вас посадят, может быть, в оркестровую яму…
Тот кричит:
– Да не, вы не поняли! Мне ж до Киева билет надо!..
Достали ему билет.
Переход от полной любви к полному её отсутствию у него мог быть мгновенным, с непредсказуемой логикой.
День сдачи «Его Величества» то ли главку, то ли министерству. Он – сплошной нерв. Всё плохо – нет, хуже, чем плохо. Спектакль провальный, жуткий, самый худший из всех его спектаклей. Это говорится так, что каждому ясно: именно из-за него спектакль такой провальный и жуткий.
За час до начала сижу в его гримёрной, делаю последнюю попытку уговорить его выбросить первую сцену. Она никогда мне не нравилась, к тому же она очень длинная, а спектакль и так идёт больше трёх часов. Вроде убедил! Он как-то даже успокаивается, говорит: «Хорошо, что ты меня уговорил, я и сам так думал». Велит помощнику передать, что начинать будем сразу со второй сцены.
Через секунду влетает в гримёрную артистка – очень в жизни милая женщина! – и закатывает истерику: как можно снимать единственно стоящую сцену (ну конечно, она же в ней участвует!), когда без неё (сцены) всё рухнет, а главное, она (артистка) тогда не сможет (подумать только!) выйти в зелёном платье, которое ей специально сшили… Нормальный актёрский бред.
Начинаю с ней спорить, опасаясь, что Юпитер сейчас загрохочет громом и поразит несчастную молнией.
И молния вылетает. Юпитер бледнеет и тихим, страшным голосом объявляет, что тотчас же уезжает домой. Он и так уже на грани, но кое-кто решил добить его окончательно. И этот «кое-кто» – я. Ибо только враг мог покуситься на такую важную сцену, и вообще, «вам наплевать на наш театр!». Артистка умело испаряется, а я ошеломлён и оскорблён. Это почему же, интересно, мне наплевать? А потому, гениально шипит он, что он, Райкин, связан с этим театром сорок лет, а я…
А я – четыре. Это несокрушимый аргумент.
Трясясь от обиды, выскакиваю из гримёрной, прячусь где-то в углу зрительного зала…
Ну потом-то всё как положено: овации, цветы, «Браво, Райкин!».
И вот уже меня по его велению нашли, и вот уже: «Мишенька, ты что, обиделся?»
Ну обиделся. И дальше что?
Я познакомился с ним, когда он был уже немолод, когда уже не было прежней феерической энергии, когда он стал уставать.
Но к тому времени, как заметил один из моих умных приятелей, сам выход его на сцену сделался событием не столько эстетическим, сколько этическим. В последние годы в конце каждого его спектакля зал вставал.
Он исключил однофамильцев. Кто-то сказал о нём: «Паганини эстрады». Никто не спрашивал, какой Паганини. Никто не уточнял, какой Райкин. Я видел у него дома письма с одной фамилией на конверте. Почта не ошибалась.
Как он прорвался? Как выстоял? Кто помнит теперь фамилии запрещавших, вычёркивавших, кромсавших…
По ленинградскому телевидению его в течение многих лет не показывали. У невских вождей он был в особой немилости. Даже меня как-то выкинули из какой-то невинной телепередачи только за то, что ведущий упомянул о моём сотрудничестве с Райкиным. Вообще, в любимой колыбели скопились тогда крепкие знатоки и покровители искусств. В Москве, впрочем, знатоков тоже хватало. На вечере по случаю его 70-летия представитель культурного министерства, вручая Райкину адрес, обратился к нему:
– Дорогой Аркадий Александрович!
Зал ахнул. А чего ахать было? Ну ошибся человек. Управляющий спутал ФИО одного из управляемых. Ничего страшного. Вот если б он спутал отчество, скажем, министра, назвал бы его, допустим, Петром Исааковичем…
Кромсали и вычёркивали, поучали и топали ногами. Короче, рвали струны. Но Паганини на то и Паганини – мог сыграть что угодно и на одной струне. Я-то, по счастью, видел его уже и в другие времена. Когда он был уже народный, а потом уже и лауреат, а потом Герой… Когда управленцы и управители управляли им уже очень почтительно.
Помню обсуждение спектакля «Его Величество Театр» товарищами из управления культуры.
Первый управитель сказал:
– То, что мы сейчас увидели, – гениально.
Второй его одёрнул:
– Не просто гениально, а в сущности, это новая эпоха!
Потом они долго спорили, кто Райкин больше – правофланговый или вперёдсмотрящий.
Райкин слушал не возражая. Он вообще не произнёс ни слова – от него веяло ледяным дыханием Арктики. Лишь в конце вежливо сказал «спасибо», заметив, что они не всё, к сожалению, поняли в его новом спектакле.
Они это съели.
Его участие в концерте, в передаче, да вообще в любом событии придавало событию то, что сегодня называется престижность. Райкина хотели все – особенно с чем-нибудь новеньким. Однако с номерами из ещё не сыгранных спектаклей он не выступал. Боялся, что к премьере утратят свежесть. Но в 1977 году телевидение возжелало заполучить Райкина на новогодний «Голубой огонёк» и непременно с новым номером. Долго уговаривали, клятвенно заверяли, что покажут только один раз. Уговорили. Райкин выступил, и монолог – мой, между прочим! – тут же стали крутить по разным каналам. Возмущённый Райкин позвонил Лапину, тогдашнему телевизионному главнокомандующему:
– Как же!.. Вы же!.. Обещали же!..
Ответ Лапина был блистателен.
– А вы нам не верьте! – сказал он.
Знакомые приставали: «А какой он дома?», «А какой у него характер?», «А как он репетирует?».
Дома был тих, нетороплив, экономен в движениях. Шла перезарядка аккумуляторов, которые потом так мощно выплёскивали энергию на сцене.
Однажды стою рядом с ним за кулисами во время спектакля и вижу, что ему нехорошо. Иногда он это чуточку наигрывал, но тут сомнений не было – плохо себя чувствует. Костюмерша Зина, его верный оруженосец, подбегает с какими-то каплями.
Я говорю:
– Аркадий Исаакович, ну как же вы выйдете на сцену?
Он очень серьёзно:
– Выйду – и стану на тридцать лет моложе.
И я своими глазами увидел, как он вышел на сцену – и стал моложе на тридцать лет.
В науке есть точка зрения, согласно которой появление гения в обществе исторически обусловлено. Райкин подтверждал эту точку зрения как никто.
Он был необходим именно своему обществу и своему времени. Он был обусловлен – и он был у нас.
Он – был.
При нём рождались, взрослели, старели… Он сделался особым институтом. «Последние известия». Консерватория. Минфин. И Райкин.
Элегантный… нет, не как рояль, – как кларнет. Стройный, чёрно-серебряный… Эти невозможные глаза, эта магическая улыбка, эта чудная хрипотца…
Он ушёл, когда всё исполнил. Когда ношу, которая лежала на его плечах, могут спокойно нести другие, разделив её соразмерно силам – у кого побольше, у кого поменьше. Нести этот груз в одиночку уже нет необходимости. Да и кто мог бы вытянуть в одиночку то, что вытянул этот человек?
Нет, нынешний день не обусловливает появления второго Аркадия Райкина. Первый отдал всё что мог, чтобы этот день приблизить.
Денёк, конечно, мог бы быть и посветлее, но это уже наши проблемы.
А он…
Он был у нас.
Дорогой Аркадий Исаакович!
Сегодня у всех нас довольно трудное положение. И не только потому, что все вынуждены говорить, повторяя друг друга, – к этому как раз привычка есть. А потому, что всем приходится говорить что-то хорошее и хвалебное. Хотя все понимают, что самое интересное начинается только после слов: «Вместе с тем…» Так вот, Аркадий Исаакович, день сегодня осенний, а вместе с тем продолжается весна.
Удивительная весна! Небывалые события, ощущения, выражения глаз. Каждая клетка организма зудит от собственной дерзости. Этой весной всё можно. Хочешь сказать – скажи. Хочешь попробовать – пробуй. Хочешь плюнуть против ветра – на, плюй, и вот тебе полотенце!..
Прохожих распирает от проснувшегося чувства гражданственности. Все ходят, расправив плечи, и грозно посматривают на милиционеров: мол, ещё неизвестно, кто тут нарушает.
Удивительная весна. У газет появились читатели. Телевидение просто запугивает демократичностью: во время передачи можно позвонить прямо туда и спросить прямо что хочешь. Правда, непрерывно занято, видимо, все решили спросить.
Весна везде, но особенная – в искусстве! Она ещё не успела толком начаться, а один театральный критик доложил, что в нашем театре уже произошли сдвиги. Он у нас всегда первый отмечает сдвиги, он по сдвигам специалист.
Он написал, что в театре уже возник новый уровень правды. Что это за правда, у которой могут быть разные уровни? Что это за театр? Критик что-то напутал – это не про наш театр. Наш театр ничем таким не занимался. Почему? Потому что имело место торможение в экономике. Почему? Потому что Госплан и Стройбанк не занимались своим делом. Почему? Потому что их делом занимался театр.
Заполняла зал публика, гас свет, и на сцене начиналось волшебство – там варили сталь, бурили нефть, решали проблему основных фондов. Красивые молодые артистки в касках мотались из кулисы в кулису и грудными голосами требовали улучшить работу бетономешалки. Если бы Шекспиру предложили сочинить монолог – быть или не быть бригадному подряду, он бы умер, не родившись. Он бы умер – наш театр жив! Хотя тот критик ещё написал, что главная беда нашего театра – мелкотемье. Кто придумал это гадкое слово? Оно напоминает мне «плоскостопие». Есть злободневные темы, и есть вечные темы. И когда начинают путать одно с другим, тогда театр превращается в филиал Минтяжмаша…
Вместе с тем другой критик этой же весной заявил, что по сравнению с кино наш театр ушёл далеко вперёд. Можно представить, где у нас было кино. Только не надо думать, что оно всё было на полке. Да, кое-что там лежало, но теперь уже всё вынуто, и они даже все друг друга переизбрали, чтобы выяснить, кто первый туда положил. Пока все отказываются.
Удивительная весна! Литераторы вдруг вспомнили, что литература бывает художественной. Художники – что живопись и лозунг – разные вещи, архитекторы и скульпторы посмотрели на то, что они настроили и наваяли, и не хотят смотреть друг на друга… Вместе с тем настроение светлое, все взволнованы и каждый призывает остальных идти вперёд. Прекрасный призыв, хорошо бы только всем наконец договориться, где перёд.
Дорогой Аркадий Исаакович! Мы живём в век сравнений. Всё сравнивают со всем. Науку – с передним краем, уборку урожая – с битвой, больницу – с кузницей здоровья, что очень верно… Спорт сравнивают с искусством.
Так вот, ваше искусство я бы сравнил с фигурным катанием. И дело не только в вашем неповторимом скольжении на грани риска и в прыжках за грань. Дело в том, что в искусстве, как и в фигурном катании, есть две программы – обязательная и произвольная. Одна – для жюри, очков и медалей, вторая – для души и для публики. Совместить трудно – у большинства фигуристов рано или поздно разъезжаются ноги.
Ваше катание, дорогой Аркадий Исаакович, уникально именно тем, что обязательная для вас и произвольная ваша программа всегда были одним и тем же. И поэтому ваш путь – это поистине путь вперёд. От частного – к общему, от своевременного – к современному, от головы – к сердцу.
То есть от человека – к человеку.
И пока одни тосковали по весне, другие болтали о весне, третьи тормозили весну, вы всю жизнь были среди тех, кто эту весну делал.
Вот почему обычный осенний день вместе с тем такой весенний сегодня.
Спасибо вам, Аркадий Исаакович!
В мире есть три неразрешимых вопроса: квадратура круга, вечный двигатель и почему я тогда не влюбился в Марину. Обоим было по 18, оба были романтичны и влюбчивы, и отношения возникли с первого взгляда – но именно отношения дружбы. Нелепо, зато надолго. В этом году у нас, можно сказать, бриллиантовая годовщина. Сговорились отметить.
Не слишком доверяю тем, кто по поводу любого события заявляет: «Я знал, что так и будет!», «Я давно предвидел!», «Я был уверен, что пойдёт дождь!». Дождь идёт, но проверить предсказателя невозможно. Меня сейчас тоже не проверить, но я всегда подозревал, что Марина станет той Мариной Неёловой, которой она стала. С того дня, как впервые увидел на сцене – в её выпускном спектакле.
Студенческий спектакль – самое позитивное в мире зрелище. Нехватка опыта перекрывается избытком энергии. Зал театрального института в Ленинграде был набит родственниками и друзьями выпускников. Я хорошо знал участников спектакля – они составляли институтскую компанию Марины. Все были полны радостных амбиций и звёздных надежд.
Начинается спектакль – водевиль Лабиша «Утка и стакан воды». Азарт актёров затмевает сюжет. Марина летает по сцене, как восторженная стрекоза, желая предъявить публике всё, что умеет, и ещё больше. С каждой минутой этот вихрь набирает обороты. Внезапно, в упоении от собственной игры, Марина, зацепившись за что-то, теряет равновесие и падает со сцены – да что там падает! – шмякается прямо в ноги зрителям. Публика ахает, но Марина каким-то волшебным образом отражается от пола, затем, попирая законы тяготения, взмывает вверх, снова оказывается на сцене и продолжает неудержимый полёт. Сомнений быть не может – громадный талант.
Успех спектакля неописуем.
Периодически возникает телевидение: «Готовим передачу о Марине Мстиславовне. Вы же друзья. Расскажите что-нибудь такое личное, может, какой-нибудь смешной случай». То есть про серьёзные случаи они и без меня знают. Говорю: «Вы лучше к ней самой обратитесь, захочет – расскажет. Или даже покажет». Если кто видел, как она своих коллег показывает… Что-то выдающееся. Причём она так, между прочим, влёгкую. Другая бы сделала это профессией. Вообще чувство смешного у неё в порядке с юности. На первую мою свадьбу принесла подарок – стенную газету под названием «Отдаться – мало!».
Что впоследствии подтвердилось.
Ладно, рассказываю личное – была у нас с ней однажды ночь страсти.
Нам по 19, оба живём ещё в Ленинграде.
Звонит. Говорит, собралась с подружкой на экскурсию – на остров Валаам, но подружка заболела. Теплоход отходит вечером.
– Не хочешь?
– Хочу.
Поднимаемся на борт теплохода. Каюта – трёхместная. Третьего пассажира нет. Отчаливаем. На палубу не выйти – дождь. Сидим в каюте, болтаем. Проходит полчаса, час – третьего нет. Решаем ложиться. Вдруг открывается дверь. На пороге – третий. Мужичок лет сорока. Слегка пьян. Оглядев нас, задушевно произносит:
– Друзья мои, я дарю вам эту ночь!
И пропадает.
Отсмеявшись, выходим на палубу – дождя уже нет. Под плеск чёрных волн поверяем друг другу личные тайны. Когда тайны заканчиваются, решаем всё же поспать. Только возвращаемся в каюту – возникает тот же мужичок, но пьяный уже не слегка. Икнув, объявляет:
– Друзья, я дарю вам эту ночь!
И снова исчезает.
Он дарил нам эту ночь ещё раз пять – с каждым разом всё менее трезвый. Под утро с трудом пробормотал:
– Друзья…
И уснул на пороге каюты.
Теперь открываю Америку: Неёлова – актриса уникальная. Слишком для актрисы начитанная. Читает и читает. Могла бы и писать, давно уговариваю – перо у неё точное и живое.
Порочное пристрастие – кроссворды и сканворды. Разгадывает быстро, сердится, когда какого-то слова не знает.
Как-то вместе развлекались. Я – ей:
– Созерцательная школа буддизма – из четырёх букв.
Она тут же:
– Дзен.
Я:
– Опера Рахманинова из пяти.
Она:
– «Алеко».
Тогда говорю:
– Актриса театра «Современник» – семь букв.
Озадачилась.
Иногда вместе ходим в театр. Ощущения от увиденного обычно совпадают – особенно когда нам не нравится.
– Может, я уже ничего не понимаю? – вздыхает она, посмотрев очередную муру. – Может быть, это новый театр?
Ей хочется дискуссии.
– Нет, – говорю, – это не новый театр. Это новая мура.
Марина Мстиславовна Неёлова, народная артистка, лауреат всех мыслимых премий, звезда театра и кино, понимает это не хуже, чем я. Поэтому дискуссия длится недолго и плавно переходит в обличение меня.
– Друг, называется. Сколько всего напереводил, и все это играют, а для меня ничего никогда.
И не «ничего», и не «никогда». Показывал ей кучу пьес. Даже настаивал – мол, твоя роль, мол, грандиозно сыграешь. Проблема в том, что она слишком хорошо знает, чего хочет. Ещё лучше – чего не хочет. И когда ей нужно деликатно уклониться, в ход идёт стратегический аргумент:
– Ну да, пьеса-то неплохая. Только кто это сегодня может поставить?
И частный разговор о неплохой пьесе завершается общим приговором ужасной режиссуре.
Мог бы ещё многое сказать – и ей, и о ней. Знать человека так долго и ни разу не пожалеть – выше удачи. Это милость судьбы. Чего мы, конечно, не осознавали, сидя на палубе теплохода в ту подаренную нам ночь.
«Марин, познакомься с моими друзьями», – сказала моя однокурсница, приведя меня в свою компанию. Нам было по 18 лет.
Войдя в большую комнату, я как-то нескладно споткнулась, некрасиво упала и ещё более некрасиво – лицом в пол – проехала по всей комнате и уткнулась носом в мужские ботинки. Подняв глаза, увидела молодого человека, который смотрел на меня с большим интересом. Явно забавляясь ситуацией, он снисходительно произнёс: «Способ знакомства неожиданный, но очень милый, и мне определённо нравится». Звучало иронично, но ничуть не обидно!
С этой не слишком комплиментарной для меня встречи (ноты) и началась наша дружба с ММ.
Он тогда учился в техническом вузе, никакого отношения не имевшим к дальнейшей его биографии. И мне казалось, что, ещё не предполагая грядущих коренных изменений, он уже тогда как-то подсознательно настраивал себя на другую тональность своей будущей жизни. Он отличался от всех нас – и саркастическим складом ума, и юмором, скорее грустным, чем оптимистичным. Участвуя во всех наших забавах и дурачествах, он одновременно как бы становился их комментатором. Заложенные в нём способности уже проявлялись…
Как-то вдруг он начал писать небольшие рассказы и скетчи – казалось, сам удивляясь тому, что это так неожиданно пришло в его жизнь, меняя её кардинально. Институт свой он окончил, но уже через несколько лет переменил участь – литературные занятия стали его профессией… Его отличали необычный ракурс взгляда на действительность, независимость мышления, знания (думаю, техническое образование, как ни странно, сыграло свою роль), стремление к точности формулировок…
Вскоре он уже выступал со своими вечерами, ему сопутствовал успех, его заметил великий Аркадий Райкин, пригласил к сотрудничеству.
Ну а потом…
…Потом были книжки, пьесы, сценарии. И вдруг опять новый поворот – он взялся за переводы. Как увлекла его эта опасная и зыбкая стезя, требующая не только и не столько знания чужого языка, сколько гибкости своего! Ведь надо уметь донести стилистические особенности первоисточника, его тональность, эмоцию, атмосферу, точно передать смысл – в общем, убедительно преподнести и поддержать автора. И, привнося свой взгляд, не выпячивать соучастия. Иначе, как говорил Набоков, – «истерзанный автор и обманутый читатель».
Умный и тактичный перевод – это не «слово в слово», а «чувство в чувство». Такой перевод становится особым, самостоятельным произведением словесного творчества. И всеми умениями и качествами для такого творчества в полной мере обладает писатель и переводчик – а для меня в первую очередь дорогой мой друг – ММ.
Как-то приглашают на одну радиостанцию. Прихожу. Ведущий – вопросы, я – ответы.
Спрашивает, помню ли я, как начал выступать вместе с Семёном Альтовым.
– Помню, – говорю. – Мы с Сеней в 71-м познакомились или в 72-м. Оба уже пописывали и даже печатались. Ну и решили, что пора попробовать выступать перед публикой. А тогда это происходило только через концертные организации. Пошли в «Ленконцерт» – и нам назначили день прослушивания. Я долго дома репетировал, жесты перед зеркалом отрабатывал. А за день до прослушивания у меня температура под 39… Так и прослушивался. Видимо, из жалости дали ставку актёра разговорного жанра – 9 рублей. Или 9,50, не помню.
Тут ведущий говорит:
– А вот Семён Теодорович к нам сейчас как раз подключается!
И Семён – из Питера:
– У меня своя версия. Ставку 9,50 только мне дали. История была такая. Мы пришли и для начала хотели посмотреть, как выступают другие, а нам говорят: «Мальчики, скорее на сцену». Я был в какой-то спортивной одежде, и мне кто-то одолжил свой костюм, который был на три размера больше, чем я мог тогда себе позволить. Так что для меня главной задачей прослушивания стало не остаться без штанов. Одной рукой я их непринуждённо, как мне казалось, поддерживал, а второй пытался перелистывать страницы своего текста. Они там решили, что это особое актёрское мастерство, и сказали: «Парень впервые на сцене, а какой интересный типаж…» И дали мне ставку – 9,50. А Мише и остальным – по семь.
Я говорю:
– Сеня! Правда в твоей версии только то, что ты был в жутком костюме. Это я помню прекрасно. Больше того, это единственное, что я помню, – из-за температуры был как в тумане. Нет, ещё помню, что с нами прослушивался ныне покойный Саша Житинский, замечательный писатель, которому ставки не дали, – сказали, слишком вяло читал. А нам с тобой и Вите Биллевичу ставки дали совершенно одинаковые – девять рублей. Так что нечего хвастать и вводить аудиторию в заблуждение, слышишь?
Но Сеню уже вывели из эфира.
Надо сказать, что ставка – это было серьёзно. На девять рублей тогда можно было купить сто куриных яиц или, что, видимо, нагляднее, три бутылки водки. Это по моей версии. По версии Семёна, небось, все четыре.
Словом, мы начали подрабатывать выступлениями – сперва в сборных концертах, между жонглёрами и фокусниками. Потом у нас сложилась часовая программа – на троих. Третьим был Виктор Биллевич, который впоследствии придумал и возглавил фестиваль сатиры и юмора «Золотой Остап». Мы выходили на сцену с портфелями, вынимали из них графин, стакан, колокольчик – и начинали как бы заседание. Называлось оно чрезвычайно остроумно – «Смейтесь на здоровье!» – и в общем имело успех. «Ленконцерт» начал устраивать нам гастроли – и мы поездили по стране. Потом стали выступать по отдельности – каждый со своим вечером.
Что до тех первых ставок, я думаю, обе наши версии равноценны – причём уже навсегда.
Сеня!
Мы с тобой предварительно говорили. Я спросил, что подарить. Ты ответил: «Ничего не надо. Скажешь какие-то слова, и всё». Конечно, был соблазн понять буквально. Но химера совести… Так что подарок будет.
Что касается слов, то я несколько раз пытался что-то сочинить, но текст всё время буксовал. И понятно: чем дольше и лучше знаешь человека, тем труднее.
И всё же слова нашлись. Я зачитаю их по бумажке и потом тебе её отдам. Чтобы завтра, когда ты будешь мучительно вспоминать, кто были вчера эти люди, что они говорили и зачем ты к ним приходил, этот листок бумаги напомнил тебе, что ты был вчера на своей круглой дате, отметить которую мы все тебя пригласили. Это, собственно, я уже читаю.
«Сеня, времена сентиментализма прошли. Человек, сказавший вслух нечто чувствительное, вызывает недоумение. Искренние слёзы появляются на глазах только от ветра, от лука и если в газете похвалят товарища. Поэтому проще всего по случаю этой твоей даты было бы как-нибудь привычно сострить. В конце концов, мы же профессиональные шутники.
Но мне шутить не хочется. По-моему, я тебе уже говорил как-то, что шутка – это эпитафия чувству. Слова, к сожалению, не мои, но они верные. Да, Сеня, наша профессия – это создание эпитафий чувствам. Грубо говоря, мы – могильщики. И я напоминаю тебе об этом, с одной стороны, чтобы у тебя не было иллюзий. А с другой – чтобы ты знал: быть могильщиком – значит защищать живое от трупного разложения. Так что не сомневайся – все эти годы у тебя в руках благородное дело.
А вообще, Сеня, ты вошёл в чудный возраст – это возраст перспективного академика или элитного коньяка. И то и другое имеет плюсы.
К сегодняшнему дню ты многого добился – тебе есть что выложить на стол. Я имею в виду не продукты, которые мы наблюдаем, – это, как все понимают, только верхушка айсберга, – я имею в виду другое, Сеня: жизненный путь.
Неприятно говорить тебе это в лицо, но он – честный. У тебя честно заработанные морщинки, честная репутация, честный успех, честное самопожертвование Ларисы, которая позволяет тебе думать, что ты её заслужил. За все эти годы ты никого не предал, ничего не продал, ничего не украл, кроме трёх шуток у меня, которые я украл у тебя ещё раньше. Так много честности в наше время – вызывает подозрения.
Сенька! В этот день ты возник на земном шаре и побежал вокруг Солнца. Ты добежал досюда в своём собственном темпе, в своём личном стиле, ни на кого не похожий, равный себе самому. И поэтому твоя сегодняшняя дата – это красиво. Это даже не промежуточный финиш. Пройден ещё один поворот. Забег продолжается.
Беги долго!»
Сеня, эти слова написаны мною тебе тридцать лет назад – к твоему 40-летию. И хотя время вводит свои санкции, которые, в отличие от всех прочих, обойти невозможно, я решил, что могу повторить сказанное. Потому что оно сказано на века. А теперь – всё-таки подарок.
Тридцать лет назад, упомянув об элитном коньяке, я ограничился словами. Сегодня я научился обуздывать жадность. Вот тебе, Сеня, бутылка французского коньяка, ему 40 лет – он твой тогдашний ровесник. И ты будешь последний подлец, если выпьешь его на своё 80-летие без меня.
Сеня!
Представлял ли ты себе тогда,
когда мы только начинали выползать на сцену со своими рассказиками,
когда отправлялись на первые гастроли,
когда в первой заграничной поездке покупали нашим жёнам нижнее бельё, надевая его друг на друга, чтобы не ошибиться с размером,
когда развлекали публику на белоснежном черноморском теплоходе,
когда отмечали выход в свет совместной книжки,
когда выпивали по поводу… и по другому поводу… и без повода…
когда нашим детям было ещё только…
когда о внуках и речи-то ещё…
и так далее…
Представлял ли ты тогда, что наступит грядущее, где мы будем поздравлять друг друга с днями рождения, порядковые номера которых странно даже произносить?
Сегодня – моя очередь.
Сеня, ты сумма всего, что накопилось в твоей биографии до этого дня. В ней столько таланта и труда, столько удач, радостей, дружбы и любви, что утешает лишь одно – эту яркую биографию ты сделал сам.
Сегодня к ней добавляется ещё один день.
Желаю тебе ясной памяти, чтобы ты запомнил этот день подробно и в наступающем грядущем мог полноценно порадоваться воспоминанию!
…Помимо всего прочего, у Миши поразительная способность к языкам. В 70-х в Польше он с ходу заговорил по-польски.
В варшавском кинотеатре мы жадно пожирали «Крёстного отца». Миша интеллигентным шёпотом мне переводил, боясь помешать залу. И вдруг сзади крикнули: «Землячок, громче, а то нам не слышно!»
Оказалось, зал набит туристами из Союза.
Думаю, дать Мише в молодости хорошенькую китаянку – и к вечеру он заговорил бы по-китайски. Во всяком случае, она бы поняла, чего он хочет.
Абсолютный слух в сочетании с абсолютным чувством юмора позволили Мише блестяще переводить зарубежные пьесы, превращая их в российские театральные шлягеры…
Семидесятые. Варшава! Первая в жизни заграница! Был мир чёрно-белым, стал цветным!
Нас трое: я, Мишин, Биллевич. Адрес, где жила пригласившая сторона, никогда не забуду. Климчака, 42.
Мишин, через пять минут в любой стране говоривший на понятном им языке, на вокзале договорился с водителем.
Польский «фиат». Для нас иномарка!
Шофёр включил музыку. Раскрыл пачку «Мальборо»! Подарил брелок с голой девушкой! Сказка!
От возбуждения мы с Биллевичем тоже стали понимать польский язык. Настроение прекрасное.
Через два часа езды по Варшаве водитель переспросил адрес.
– Ах, Климчака!
Хлопнул себя по лбу и поехал в обратную сторону.
Рыскали ещё час. Водитель делался всё мрачней, бормотал, что такая поездка стоит других денег. Мы сразу перестали понимать польский язык.
Водитель убрал в карман наши любимые сигареты «Мальборо». Попросил вернуть брелок. Выключил музыку.
Стемнело. Затормозив, водитель сказал по-русски: «Паны выходят к чёртовой матери, денег не надо!»
Мишин ответил по-польски: «Пока не довезёшь до Климчака, не выйдем!»
В салоне – звенящая тишина. Хочется домой, в Россию.
По спине водителя забегали искорки ненависти. От багрового затылка можно было прикуривать.
Полночь. Луна целиком. Съезжаем в овраг. Водитель выхватывает пистолет: «Нет в Польше улицы Климчака! Выходите, москали, – или стреляю!»
Остаёмся с вещами в ночи за границей.
Горят окошки единственного на весь овраг дома. Подходим.
На доме табличка: «Ул. Климчака, 42»!
Он дружил с Райкиным, а его жена Виктория Горшенина была актрисой Райкинского театра. Она меня с Яном Борисовичем и познакомила.
Фриду тогда было за 70. Выглядел великолепно – подтянутый, элегантный. Густые волосы, крепкое рукопожатие. В нём чувствовалось нечто благородно-военное – он мне очень нравился. Само собой, я знал фильмы кинорежиссёра Фрида. «Двенадцатая ночь», «Летучая мышь», «Собака на сене», «Благочестивая Марта». Их показывали по телевизору через день.
И вот однажды звонит Ян Борисович.
– Миша, как вы относитесь к оперетте?
Я относился к ней со снобизмом.
– Приглашаю вас в театр. На «Королеву чардаша». Если вы не против.
Не мог же я ему сказать, что я против.
И мы пошли в Ленинградский театр музкомедии, где я до того ни разу не был.
– Какие впечатления? – спросил Ян Борисович, когда действо закончилось.
Впечатления были, мягко говоря, сложные. Роскошная музыка – Кальман! И ужасный, невыносимый текст, нафталинные шутки. «Бони, скушай конфетку!» При этом полный восторг публики – десять минут оваций.
Не дожидаясь ответа, Фрид сказал:
– Я буду снимать киноверсию этой оперетты. Предлагаю вам писать сценарий.
Я – и оперетта?! Первая мысль – немедля отказаться! Открыл было рот, но вспыхнула вторая мысль. Я – и кино! Живо представил, как я врываюсь в мировой кинематограф, как по-новому рассказываю эту старую историю, как по моему сценарию возникает киношедевр «Сильва» в лучшем голливудском стиле…
– Именно, – сказал Ян Борисович. – Всё сделаем по-новому. Кроме музыкальных номеров, разумеется.
И я ввязался – начал придумывать. И самому нравилось, и все говорили: «Да-да, очень интересно, и очень хорошо, что по-новому».
Но постепенно художественное начальство стало мягко внушать мне, что по-новому – это, конечно, хорошо, но надо учитывать и традицию. А через какое-то время последовало чёткое указание: традиция – прежде всего. Никаких изобретений не надо. Новизна возникнет сама – за счёт новых актёров и мастерства режиссёра.
В общем, из всех новаций в сценарии остались только два придуманных мной персонажа – родители Стасси. (Знатокам объяснять не надо, остальным объяснят знатоки.) В фильме их сыграли Михаил Светин и Виктория Горшенина. Самое смешное, когда картина вышла, я стал получать гневные письма: как вы посмели исказить эти знаменитые образы?
После «Сильвы» Ян Борисович предложил мне писать сценарий нового фильма – по оперетте Дунаевского «Вольный ветер». Сценарий был готов довольно быстро, и начались актёрские пробы – теперь это называется кастинг.
И вот все исполнители отобраны и утверждены. Нет только актрисы на роль Пепиты. (Знатокам объяснять не надо, остальным объяснят знатоки.) Одна за другой пробуются красавицы из танцевальных ансамблей, из театров оперетты, какие-то эстрадные певицы. Всё не то – скучные, без энергии. А роль высоковольтная. Фрид на нервах – сроки поджимают, актрисы нет.
Дома случайно включаю телевизор. Там идёт спектакль о жизни поэта Михаила Светлова. Причём Светлова в разных его ипостасях играют десять актёров, а женщин его жизни – первую любовь, жену, комсомольскую начальницу, поклонницу – одна молодая актриса. Играет ярко, резко, с юмором. То, что нам надо! Спектакль кончается, титров нет, фамилии актрисы не знаю.
Назавтра всё рассказываю Фриду. Тот даёт команду – и через полчаса ассистентка:
– Это же Татьяна Догилева, она в соседнем павильоне недавно снималась – в «Блондинке за углом».
Фрид:
– Миша, мы идём смотреть пробы «Блондинки».
Пошли, посмотрели – и он тут же всё решил. Правда, Татьяна долго отказывалась. Как мне потом донесли, ей сценарий не нравился – это мой-то сценарий! Всё же уговорили. Съёмки проходили летом, на юге. Так что с ней мы увиделись только осенью на студии, когда шли последние досъёмки. До этого группа страшно интриговала – ей расписывали, какой я удивительный, а мне – какая она невероятная. Оба к этим рассказам относились скептически.
Ну познакомились, зашли в кафе напротив студии – отметили знакомство шампанским. Стали друг другу любопытны. Где-то на третий день знакомства Таня мне объявила:
– Знаешь, у тебя вообще нет чувства юмора.
После этого мы прожили вместе двадцать лет, и её мнение, кажется, переменилось. Зато во мне она тогда зародила сомнения, которые не развеялись до сих пор.
Так вот, о Фриде. Этот замечательный человек мощно повлиял на мою биографию. Во-первых, примирил с опереттой. Во-вторых, устроил мою личную жизнь. Ну и наконец, режиссёр Ян Борисович Фрид позволил мне увидеть кино изнутри.
Ни я, ни кино ему этого не забудем.
Дорогой Ян Борисович!
Круглые даты – традиционная радость для всей нашей общественности.
30, 40, 250… Этот ноль на конце похож на восклицание восхищённого англичанина: «О!»
Круглая дата, Ян Борисович, – идеальный повод для ваших знакомых и друзей сказать наконец хорошие слова, которые они ни разу не сказали вам за всё предшествующее время.
Могу и я. Могу начать расписывать ваши заслуги, отмечать вехи творчества и воскурять фимиам. Могу сказать, что именно вам, одному из первых в нашей стране, пришло в голову экранизировать Чехова, не говоря уже о Шекспире. Что этот ваш пример вдохновил других режиссёров, которые кинулись экранизировать уже настоящих членов Союза писателей – причём таким количеством серий, за которое вам, Ян Борисович, большое спасибо. А сколько новых актёров вывели вы на экран! При взгляде на некоторых из них возникает только один вопрос – зачем? Что уж говорить о зрительской к вам любви! Сегодня студия просто завалена письмами и телеграммами. Буквально только что в связи с вашим юбилеем звонила группа ткачих из Иванова – с пожеланиями долгих лет жизни Мише Боярскому.
Да, Ян Борисович, я готов сказать вам много хорошего даже сегодня, когда славословие требует гораздо большего напряжения ума, чем ругань. Куда проще было бы вцепиться в недостатки ваших картин. Прежде всего – мало эротики. В чём дело, Ян Борисович? Или вас это уже не интересует? Конечно, когда у вас эти якобы граф и графиня с улыбочками закрывают за собой дверцу кареты, отдельным зрителям удаётся разгадать их намерения, но хотелось бы меньшей неопределённости. Потом: где в ваших картинах борьба с наркотиками? Советую подумать – может быть, нам сделать новую редакцию «Сильвы». Пускай, допустим, Эдвин колется, а Сильва ведёт его к наркологу. Или «Собака на сене». Может быть, это будет не просто сено, может быть, это сеновал, где маркиз и горничная…
В общем, надо обо всём этом поразмышлять подробно.
Что касается нынешнего вашего – и нашего! – праздника, скажу одно.
Я вижу перед собой человека, который обладает ясным взглядом, острым слухом, чутьём на таланты и планами на будущее. Человека, который совершенно не изменился со времени своего прошлого юбилея. Бесспорное доказательство того, что человек этот – в движении!
Очень похоже на счастье, дорогой Ян Борисович.
Дай вам Бог!
Саша Житинский был одним из самых ярких литераторов Ленинграда. Я тогда только начинал. Познакомились, сдружились. И чем дальше, тем сильнее он поражал меня сочетаниями – художественность натуры и хватка организатора, обилие интересов и страсть к освоению нового. Погружался в рок-культуру, вёл семинары, устраивал фестивали, одним из первых ворвался в Интернет. И писал – много и, казалось, легко. Повести, сценарии, романы, короткие тексты – микрорассказы, как он их называл. Пока я жил в Питере, встречались часто. Потом всё реже – препятствовало расстояние.
Зато не знало препятствий время – и вот внезапно наступает 2001-й.
И мне звонит Саша, и называет свою круглую цифру – 60.
Дорогой Сашка!
Ты сказал – приезжай. И я собирался, и не приехал, и мне грустно, что вокруг тебя весело и без меня. Нормальный эгоизм, но теперь так всё время. Только настроишься вдохнуть полной грудью, как уже возлагают цветы к окончанию выдоха.
Ты сказал: «Напиши мне что-нибудь грустно-весёлое».
Первое, что требовалось бы для грустной части, – это воскликнуть: «Боже мой, Сашка, не может быть!»
Этого же и правда быть не может.
Ну действительно. Неужели это мы?
Иногда такое чувство, что нас уже давно и без шума клонировали, и произошла путаница, и сейчас мы – настоящие, молодые и перспективные мы – где-то бодро выступаем, и вприпрыжку острим, и куда-то ездим, и при этом сидим у Невы в ресторане ещё не сгоревшего Дома писателя, и у нас уже первые книжки и ещё первые жены. Мы – где-то там, а тут скрипят наши подержанные клоны. И клоны родных и близких. И клоны вещей. И сегодняшние напитки – только клоны того портвейна, что мы как-то распили в подъезде. И боюсь, что слова наши друг другу – тоже клоны. Они почти как те, молодые, они состоят из тех же звуков и букв, но что-то в них не то, они потеряли витамин. А может, они даже не клоны уже – консервы.
Как и мы.
На этом грустная часть кончается.
Перехожу к весёлой.
Она заключается в том, что мы – очень хорошие консервы! А для тех, кто не выпендривается насчёт срока годности и вообще хлебнул в жизни, мы просто деликатесы.
Кстати, со сроком тебе особенно повезло. Потому что этот твой день мог наступить гораздо раньше, и сейчас тебе было бы намного больше. И твоим друзьям было бы больше. И твоим подругам – как бы ты им ни лгал – было бы намного больше, чем сегодня. А так – им намного меньше, за что тебе все благодарны.
А вообще, Сашка, ты такой подвижный и лёгкий!
Ты столько успел – я уже не про девушек. Ты успел много сочинить, и написать, и раскаяться в написанном, и ещё написать, и снова раскаяться. Ты успел так много, а чего не успел, знаете только вы с Господом Богом, причём ты лучше.
Ты даже успел перескочить на ту сторону баррикады – и стал издателем. Саша, ты даже меня издал при жизни – при нашей общей жизни. Это самая толстая из всех моих книжек. И там самое большое в мире число ошибок и опечаток. И название ей ты сам придумал, и сам всё разместил, и сам сделал мой шарж, который враги с наслаждением называют дружеским. Ты быстро и легко всё сделал сам, и книга была бы ещё лучше, если бы ты сам написал её текст, но этого ты просто не успел. Потому что был уже в Интернете.
Ты одним из первых умудрился влезть в эту адскую сеть. И ты не только знаешь слова типа «сайт», «браузер» и «баннер», но и понимаешь их смысл. Именно это мы, патриоты, и называем – русскоязычный писатель.
Меж тем я помню время, когда ты ещё не был таким виртуальным.
И помню твои рассказы. И твои необыкновенные притчи. Как кто-то написал на нашем небосводе плохое слово. Оно всё ещё там, Саня. Никогда не забуду твой взгляд, когда я сказал, что прочёл «Разговоры с милордом». До сих пор не знаю, чем ты был так удивлён – тем, что я прочёл, или тем, что могу врать прямо в глаза. Но я не врал, я потом уже точно прочёл. Ещё помню – где-то в редакции мы с тобой и нашими дружками сидим и обсуждаем типа литературу. Я вообще этого очень не люблю, но закуски постоянно не хватало. Дальше какие-то обрывы плёнки, а потом мы с тобой опять играем в шахматы и с каждой рюмкой позиция улучшается, причём сразу у обоих.
Эх, Саня, хотел сказать как-то художественно – не получается. Ну, неважно.
А важно вот что. Если ты повернёшься вокруг своей оси на 360 градусов, ты увидишь весь свой горизонт. Делать это надо не сейчас, за столом, а когда сможешь и очень осторожно, потому что ты ещё нужен близким.
Итак, ты увидишь свой горизонт и его рельеф – горы, пригорки и холмики твоей жизни. И где-то там, если напрячься, можно разглядеть небольшую, но очень красивую лысоватую кочку.
Это – я.
Я рад, Саша, что так долго маячу на твоём горизонте. А ты – на моём. И вот именно в честь этого я и просил бы всех соболезнующих поднять стаканы. Кстати. Считается, что круглые цифры побуждают к философии. И сегодня тебе, по идее, положено тщательно пригорюниться и задаться вопросом: «Так что же мой стакан? Наполовину полон? Наполовину пуст?»
Любой ответ – дурацкий. Ибо, как сказано не мною, суть не в этом. Суть в том, что ценен уже сам стакан. Поскольку одноразовый.
За твой уникальный стакан, Саша!
Да искрится он в твоей руке как можно дольше!
Для такого матёрого поздравлялы, как я, самое трудное в приветствии не содержание. Самое трудное – выбрать жанр.
Сначала думал написать стих. Первая строчка пришла сразу: «Скажи-ка, Вадя, ведь недаром…» Но дальше как-то не пошло. Стал перебирать – эссе, фельетон, рецензия, депутатский запрос… Всё было, всё занято. Остались только балетное либретто и донос. Донос даже проще – не надо никаких лебединых танцев и очарованных принцев, а сразу, как в лучшие времена: «В Политбюро ЦК, копия в КГБ. Довожу до вашего сведения, что моя соседка по ночам в голом виде…»
Итак. Довожу до вашего сведения, что в Ленинграде некогда был Дворец искусств. Нет, конечно, Дворец стоит и сегодня, но тогда он был действительно – искусств. Чтобы вы могли представить себе уровень, скажу, что вышибалой там служил мой друг Сеня Альтов.
Благодаря его высокому покровительству я проник на очередной элитный вечер. Само собой, по его окончании элиту понесло в буфет, где искусства расцвели уже по-настоящему. И там в глаза мне бросилась острая фигура в бархатных штанах, заправленных в сапожки. Над сапожками дыбилась чёрная шевелюра, из-под которой глядел надменный глаз. В фигуре было нечто мушкетёрское. Такой Арамис, прошедший курс голодания.
– Это кто? – спросил я дворцовую даму.
– Вадик Жук, – сказала дама. – Он пишет грандиозные капустники! Он гений!
Я оскорбился. Уже тогда терпеть не мог слова «гений», обращённого не ко мне.
Будь это не донос, я бы тут лирически вздохнул: минули годы.
За эти годы число гениев в стране дико возросло – буквально страшно включать телевизор. Что до Вадика, то с той давней поры мы с ним обитаем в одном пространстве. Уже не припомню, сколько раз я оказывался зрителем им придуманного, поставленного, играемого. И сегодня, опираясь на этот богатый опыт, я с наслаждением доношу вам: Вадик Жук – не гений. Он гораздо лучше – он истинный талант.
Недостаток его таланта – избыток образованности. Поэтому общаться трудно. Можете, конечно, поговорить с ним о поэзии – его это позабавит, а вас унизит. Или о театре – у вас останется такое чувство, что Вадик лично объяснял Станиславскому суть его системы. Лучше поговорите о капустниках. Для начала спросите у него, что это такое.
И вам отвечу я.
Капустник есть праздник замкнутой территории. Когда свои среди своих. Юмор сантехников способен всей душой оценить только сантехник. Юмор одного прокурора – только другой прокурор. Капустник – это узкий круг. Это не стадион, где вопят: «Руки! Не вижу ваши руки!»
Так вот, мушкетёру удалось невозможное: он разомкнул территорию. Этот, казалось бы, сугубо театральный огонёк каким-то странным образом высвечивает огромный театр абсурда, в котором живём все мы. Едкий, но деликатный, цепкий, но не навязчивый, интеллигент, но вменяемый. И настоящий его жанр – не капустник, хотя тут ему нет равных. И не драма, хотя он и переделал для театра чеховскую «Чайку» – очевидно решив, что первоисточник сыроват. И не стихи, хотя у него есть превосходные. И не кино, где он снимался профессионально, за деньги, – хотя даже не представляю, сколько ему пришлось за это заплатить.
Он умеет то, что любит, любит то, что умеет, и всегда свой среди своих. Это и есть жанр, который называется – Вадим Семёнович. А лучше в одно слово, ставшее узаконенным и привычным, – Вадикжук.
Дорогой Вадикжук! Завершу своё приветствие словами известного тебе поэта – словами, которые ты, безусловно, узнаешь:
Здесь у меня ремарка: «Достаёт из кармана фляжку, наливает коньяк в крышечку и подносит Жучку. Сам пьёт из фляжки».
Следую ремарке буквально – пью за то, чтобы ты, Вадикжук, освещал пространство!
Я-то его, конечно, знал. А кто же его не знал? Но оказалось, и он обо мне слышал.
Однажды – я ещё в Ленинграде жил – звонит телефон.
– Добрый день! А можно попросить Михаила?
Голос страшно знакомый, чей – не пойму.
– Это я, – говорю.
– А это Юрий Никулин, – говорит трубка.
Я онемел. Потом что-то невнятное проблеял.
– Хочу вас пригласить в цирк, на наше представление. А после поговорим. Придёте?
Ещё бы! «Юрий Никулин и Михаил Шуйдин». Весь город был в их афишах.
Пошли вдвоём – я сына Сашку с собой взял, ему шесть или семь было. Чуточку опоздали. Представление уже идёт. Никулин и Шуйдин – на арене. Пробираемся к своим местам. Никулин нас замечает и на весь цирк:
– О! Миша пришёл! Здравствуй, Миша! Спасибо, не к самому концу!
И весь цирк – на нас с Сашкой! Смех, аплодисменты. Публика решила, что это такая заготовленная шутка.
После представления идём к нему в гримёрку. Шуйдин тоже там. Оба в гриме. И ещё Татьяна Николаевна была, жена Никулина.
Юрий Владимирович говорит:
– Может, какие мысли придут насчёт номера для нас с Мишей? Чего-то нам новенького хочется.
– Разумеется, – бормочу. – Разумеется, непременно, подумаю, спасибо, постараюсь, попробую, попытаюсь…
И конечно, попытался.
И конечно, ничего не придумал. Изобретать для цирковых – нужен совсем особый талант.
Но и не попытаться было бы нелепо.
Ведь кто предложил!
Воистину – единственный.
Обожаемый.
Любимейший.
Всенародный дядя Юра.
Упоительный Балбес.
Но при этом – «Бриллиантовая рука».
Но при этом – «Андрей Рублёв».
Но при этом – «Ко мне, Мухтар!».
Но при этом – «Двадцать дней без войны».
А при этом – «Белый попугай», ну тот, что в телевизоре.
А главное – он излучал подкупающую иллюзию, что он – ну прямо как мы.
Буквально можно подойти и похлопать по плечу.
И мы неизменно покупались. Мнили, что мы – ну прямо как он.
Только он на арене, а мы за барьером.
А так – ну просто один из нас. И, зарядившись его весёлым электричеством, мы уходили. И приходили снова. И он снова был на арене.
Такой народный, такой природный.
Казалось – вечный.
И вдруг взял – и шагнул за горизонт.
Оставив нас в недоумении – неужели он это всерьёз?
Неужели совсем, насовсем, навсегда?
Да нет же. Просто теперь он на другой арене,
где представление никогда не кончается.
Где-то там, в вышине, в окружении смеющихся звёзд лучится обманчивой своей простотой
наш недосягаемо близкий
дядя Юра…
Меня к нему Вера Карпова привела, актриса Ленинградского театра комедии, с которой мы дружили.
Где-то в конце 70-х.
Она его боготворила. Восклицала: «Володин!» – и закатывала глаза.
– Как он нас, женщин, знает! Боже, как он нас знает! Мы сами себя так не знаем!
Совсем оказался не похож на моё о нём представление.
В какой-то кофте. Волосы встрёпаны. Взгляд чуточку отрешённый. Меня настолько впечатлил сам факт встречи с ним, что содержание разговора помню смутно. Он в основном с Верой общался. Что-то они театральное обсуждали, каких-то знакомых вспоминали. И вдруг он мне:
– Миша, а вы много пишете?
Я растерялся.
– Не очень, – говорю. – Да не очень-то и получается.
И на себя разозлился – уж больно кокетливо прозвучало.
Он понимающе:
– Вот и я не очень. И у меня не получается.
Я подумал – как удачно. Могу теперь всем рассказывать, что мы с Володиным не очень-то много пишем и у нас с Володиным не очень-то получается.
Однажды, будучи малость выпимши, я стал что-то записывать. Написамши, уснул. Проснумши и перечитамши, удивился, до чего складно вышло. Подумал, не взять ли этот метод работы за постоянный.
Много позже наткнулся на «Записки нетрезвого человека» Александра Моисеевича Володина:
Восхитился Володиным – настолько раньше изобрести метод!
Жванецкий как-то обмолвился, что Володин сильно на него повлиял. Я тогда не понял, о чём он. Позже прочитал володинское:
И Мишу понял.
Сегодня, когда легендой искусства назначается каждый, кому за тридцать, трудно представить прижизненную легендарность драматурга Александра Володина.
Она была негромкой – но всеми слышимой. Его имя было символом высшего художественного достоинства – и человеческого тоже.
«Пять вечеров», «С любимыми не расставайтесь», «Дульсинея Тобосская», «Старшая сестра», «Осенний марафон»…
И стихи его удивительные. Без конца цитировали его знаменитое: «Стыдно быть несчастливым».
Несчастливым – стыдно, а счастливым – трудно. Знали его биографию: детство без матери, война, оставившая осколок под сердцем и медаль «За отвагу», которую он умудрился потерять…
Во второй раз пересеклись в Москве.
Не помню уже повода, по которому оказался дома у Гердта. (Кстати, приведённый выше стих Гердту и посвящён.)
Среди гостей Володин был. Не сразу узнав меня, вежливо сказал:
– Миша, это вы! Очень рад вас видеть.
– Я тоже, – говорю, – очень рад, Александр Моисеевич.
– Много пишете?
То ли забыл, что когда-то уже спрашивал, то ли, наоборот, нарочно повторил.
– Не очень, – повторил и я прежний ответ. И снова выпендрился: – Много писать – необязательно.
Он глянул с внезапным интересом.
– Необязательно? Как вы это хорошо сказали! Необязательно…
До сих пор не знаю, что такого хорошего я сказал. Возможно, моё «необязательно» ненароком попало на что-то важное для него.
Последняя – и ярчайшая – встреча состоялась под Ленинградом, в Доме творчества кинематографистов, где я вымучивал сценарий по собственному рассказу.
Иду из столовой к себе. Кто-то на бегу:
– Володин приехал!
Спускаюсь в вестибюль – и правда.
– Здрасьте, – говорю, – Александр Моисеевич!
Оборачивается. Вижу, опять не узнаёт, силится припомнить. И вдруг, вспомнив:
– Боже мой! Вы здесь! Как хорошо! Вы меня спасли! Я так благодарен!
И озаряется радостью.
Я в ступоре. Судорожно соображаю, каким образом я его спас и за что он так благодарен.
– Огромное спасибо! – продолжает он. – Телевизор прекрасно работает!
Думаю, вид у меня был достаточно идиотский. Он смолкает, снова всматривается. Потом горестно:
– Миша! Это вы! Какой ужас. Я решил, это мастер, который мне телевизор починил.
И начинает каяться.
Я говорю:
– Ну что вы, Александр Моисеевич! Ничего страшного. Кто с бородой, все похожи.
– Вот-вот! – подхватывает он. – Все бородатые похожи, я замечал. Но знаете, у него бороды не было.
По сей день не понял, всерьёз это он тогда или чуток наигрывал.
Вот, собственно. Теперь остаётся только решить, довольно ли вышесказанного, чтобы начать работу над трёхтомником «Мои встречи с Володиным». Или подождать – вдруг ещё что-нибудь вспомнится?
Вспомнить бы хорошо.
Володин всё-таки.
Решил поздравить Константина Аркадьевича Райкина с 75-летием.
Начал писать: «Сегодня у всех нас довольно трудное положение. И не только потому, что все вынуждены говорить, повторяя друг друга, – к этому как раз привычка есть. А потому, что всем приходится говорить что-то хорошее и хвалебное…»
Написал и вдруг причудилось, что эти слова я где-то уже слышал! Проверил – точно. Слышал, причём от самого себя. Именно этими словами в 1986 году я поздравлял с 75-летием Аркадия Исааковича Райкина.
Любят рассуждать об удачной наследственности.
Забывают, что в Костином случае удача была и проблемой.
Унаследовав талант, он унаследовал и фамилию.
Доказать на её сверкающем фоне собственную яркость было задачей невероятной трудности. И задачу эту он решил – более чем убедительно.
Его организм не существует в состоянии покоя – летит, мчится и несётся вскачь. Как-то попытался поймать его и крикнул: «Костя, ты – всепогодный истребитель!»
Он хохотнул, врубил форсаж и пропал из виду.
Понимал его особость всегда. И когда ещё не знал лично. И когда его папа нас познакомил. И когда мы с ним – и с Валерием Фокиным – сочиняли «Лица», первый спектакль юного «Сатирикона».
Каждый раз восторгался, когда он показывал зверей. Чёрт, думаю, какая точная пластика! Но однажды после зверей он вдруг стал показывать меня. Я понять не мог, почему вокруг смеются. Лично я ничего смешного не видел – пластика была крайне неточной.
Зато помню и вправду смешной случай – в связи с «Лицами». Конечно, это теперь мне смешно. А тогда…
Я жил ещё в Ленинграде, где и писал текст для этого самого спектакля. Написал. Приезжаю в Москву – показывать написанное. В гостиницу приходят Райкин и Фокин. Вид у обоих сумрачный. Я на нервах. Понимаю, что совсем уж плохо быть не может, но всё же… Начинаю читать. Молчат. Дохожу до середины – ни одной реакции. Хотя текст был проверен, народ смеялся. А эти двое сидят как на похоронах. Читаю дальше – скорбное молчание, один себе под ноги смотрит, другой в потолок. Ну всё, думаю, провал. Уже ненавижу их, себя, текст. Дочитываю на автопилоте. И вдруг оба взрываются смехом – как прорвало. Оказывается, эти гады сговорились разыграть меня – не смеяться. И, чтобы не расколоться, сидели, сжав зубы. Чуть не убил обоих.
Потом начались репетиции, на которых Костя изводил себя и доводил до изнеможения остальных. Но результат – был! «Лица» – с наслаждением вспоминаю и сегодня – имели невероятный успех. В Питере спектакль шёл в двухтысячном зале ДК имени Горького. Лишний билетик спрашивали за две станции метро.
Московскую премьеру играли в концертном зале Олимпийской деревни. Нам с Фокиным неохота было за кулисами дожидаться финала, мы желали праздника. И устроили шикарный банкет на двоих. Взяли бутылку шампанского, выскочили через служебный вход во двор – и распили праздничный напиток у мусорных баков. Оба были в восторге – и от банкета, и от себя – какие мы свободные художники.
«Самоотдача» – слово, изобретённое для него. Истребитель-то он только в смысле скорости, а по природе – созидающий генератор, и ведомый им «Сатирикон» – театр высокой энергии. Райкин – первый, кому я показываю переведённые мною пьесы. Три из них он поставил.
Ненасытный самоед.
Авторитарный романтик.
Патологический трудоголик, мучимый недостижимостью совершенства, но столь яростно рвущийся к нему, что достигает недосягаемого. При этом одарён юмором, уберегающим от превращения в монумент.
Короче говоря, дорогой Константин Аркадьевич…
Ещё короче – Костя!
Пожелание одно – физической крепости.
Чтобы работал, работал и работал – для меня и для тысяч других, у которых вкус не хуже.
Миша очень смешно читал нам свои произведения. Он человек интеллигентный, но нервный, рефлексирующий и самолюбивый. И всё это пытающийся скрывать. Поэтому, читая новое произведение, он делал вид, что оно его, собственно, мало волнует, что оно у него, в общем-то, не получилось, что он его так, левой ногой написал, и, в общем, можно бы его и не читать, да, собственно, и не надо, наверное, читать… Но уж ладно, прочту, вот так небрежно держа листочек…
Всё это, чтобы ты, не дай бог, не подумал, что он вложил много таланта, труда… Это целый номер, как он читает свои произведения.
Нас с ним связывает многое. Он часть моей жизни, часть истории нашего театра. Был замечательный спектакль, один из лучших, я думаю, папиных спектаклей – «Его Величество Театр». Он был практически целиком написан Михаилом Мишиным. Как и «Лица» – первый спектакль, сделанный уже нами, молодыми, и заложивший в какой-то степени основание театра «Сатирикон». Он прошёл почти 500 раз и имел большой успех.
Миша стал родным человеком. Он очень тщателен в работе своей, в написании. Его литература, его текст прекрасно ложатся на язык. Вообще он обладает рядом чрезвычайных достоинств.
Я его очень люблю.
Скажешь «Одесса» – и сразу имена. И фамилии. И этот дюк, и лестница, и бульвар, конечно же, в цвету.
И когда она однажды возникает впервые, ты жаждешь немедленного подтверждения своей начитанности. Ну? Где тут Беня Крик? Где тот баркас, и те бычки, и та кефаль? А главное – где интересная чудачка?
«Ты одессит, Мишка, а это значит…»
Это одно значит – ты не тот Мишка. Не одессит и даже не троюродный брат. Но это ничего не значит, если у тебя есть хоть грамм воображения и друзья, которые не из Бабеля, а просто здесь живут.
«Ты смотри, он-таки приехал, это животное!» И ты окружён – теплом и юмором, глазами и нежностью, улыбками и страстным желанием накормить, потому что не закусывать вредно. И вот ты уже одессит. Ну почти. Ну хотя бы на время тоста.
Какой же там у меня был триумф!
Сто лет назад. Рекламный щит у Одесской филармонии. На щите – моя фамилия. Стою, любуюсь. Рядом возникает старичок в чёрной тройке. Смотрит на щит. Потом на меня. Опять на щит. Опять на меня. И вдруг вопит на всю улицу:
– И они хотят, чтоб я на это пошёл?! Так они могут хотеть дальше!
Скажешь «Одесса» – и…
Лучше не говорить.
Дамы и господа!
Боюсь повториться. Даже не боюсь – просто хочу быть услышанным на фоне.
Вообще, фон для художника – главное. Когда начинали мы, фон был чёткий – насмерть уже не душили, но дыхание не одобрялось. Тогда-то я и ещё два таких же юных борца стали выходить на сцену вместе и подмигивать по очереди. А поскольку после свинцовой тишины население радовалось любому шуршанию, то мы ощущали себя декабристами и по поводу каждой успешной остроты устраивали банкет. Наши акции росли, аудитория тоже, и, наконец, настал вечер, когда в первом отделении концерта должны были выступить мы трое, а во втором – всего один человек, и вы угадали кто.
А в кулисах, отпугивая настоящих поклонниц, торчали наши жёны. И после вечера самая умная из них сказала: «Молодцы, ребята! Прямо как три пистолета – бах! бах! бах! Молодцы. А потом на вашем фоне выходит Миша и, как пулемёт, – та-та-та-та-та!..»
Эта циничная дрянь была права. Причём, как оказалось, на годы вперёд.
С тех пор армия советских сатириков превратилась в банду Махно – кто щекочет друг друга в «Аншлаге», кто хлещет по щекам запуганную Америку, кто дерётся за свободу телевидения, что означает свободу торчать в нём самому… Самые беспринципные вроде меня импортируют иноземный юмор, пытаясь возвысить его до нашего ума. И на фоне этого разнопёрого остроумия гремит, как прежде, – пулемётно и крупнокалиберно —
Самый острый среди умных. Самый умный среди острых.
Самый раздражающий. Ну очень раздражает коллег, ну невозможно, что он всё время первый. Уже страна другая, уже вместо обкома – секс-шоп, уже в Кремле вместо Суслова Коля Басков, а он всё первый. Что делать остальным? Всё равно как выдвигаться кандидатом в президенты при ныне действующем. Точный, сочный, мгновенный, надменный, хитрый, огнедышащий, нежный, ревнивый, азартный, печальный, капризный, подозрительный, неприступный, компанейский, одинокий, выражающий себя, отражающий нас, питаемый нами, судимый нами —
А судьи сегодня такие взыскательные!
Говорят: «Раньше он был другой, а теперь он другой. Он теперь как-то стал тише, что ли…»
Да не он стал тише – фон стал громче! Молчание ягнят кончилось! Ягнята обнаглели – вякают, блеют, тычут рожками в конституцию. И судят его всё строже, забыв, что годами повышали свою судейскую квалификацию благодаря ему же. Так скажите ему спасибо, олухи! За то, что он выражает вашу мысль – во-первых, так, что вы её понимаете, во-вторых, раньше, чем она приходит вам в голову. Вспомните, сколько быстрых формул впихнул он в вашу подкорку. Сколько их проросло в виде смутных сомнений. В виде догадок, что должно быть как-то иначе. Это и есть сатира – требование, чтобы было ИНАЧЕ. Скажите ему то самое «отдельное спасибо» – за его слова, которые уже давно – ваши. «Как только, так сразу», «что охраняешь, то имеешь», «нормально, Григорий», «по пять – но вчера»… Да ещё начальник транспортного цеха. Это вообще эпический герой масштаба Чапая. Ведь столько лет вся страна мечтает заслушать гада…
Язык наш уже немыслим без всего этого, он этим расцвечен, как баржа флажками, это уже почти как песня: слова – народные. Почти – потому что у песни есть имя, отчество и фамилия:
Писатель – это поиск логики в жизни при её отсутствии в самом себе.
Ну и какая логика – снова и снова заступать на дежурство по стране, где от общения давно отвыкли, где вместо разговора – ток-шоу, вместо мыслей – «приз в студию!» и где вершина юмора – мужик, напяливший на себя женское платье?
А такая логика, что он без общения чахнет. Его с нами роман – это роман общения. Даже в общении с властью произошло невозможное – уже не он должен нравиться им, уже они хотят нравиться ему. До него это удавалось только Толстому. Правда, тот отказался от Ясной Поляны, а этот её ещё не получил…
Никто не знает координат конечной точки, зато всегда известна исходная. Это солёное море, эти каштаны, эти кудрявые скрипачи… Котёл по имени Одесса пару раз за столетие вдруг вскипает мыслями и чувствами, которым тесно внутри, и они ищут выхода – и непременно находят звонкое горло и дерзкий язык, чтобы через них вырваться и весело упрекнуть мир в его несовершенстве…
Конечно, Одесса не тот город, который с ходу признаёт своих пророков. Сначала она игнорирует, потом озадачивается, потом записывает себе в заслугу, втайне продолжая недоумевать. Зато теперь тут многие готовы водрузить его на постамент рядом с дюком. На его месте я бы, конечно, выступил против – но через паузу. То есть дождался бы, пока водрузят, а уж потом написал бы решительный протест и подписался бы полностью – как на постаменте:
Закончу ещё одной цитатой – явно из самых выстраданных: «Одно неловкое движение – и вы отец». Движение отца автора этих слов было уникальным – ибо принесло наслаждение не только маме автора. Оно до сих пор доставляет радость такому множеству других женщин и даже мужчин, что мы могли бы приветствовать находящийся среди нас результат этого выдающегося движения вставанием.
Он был спасатель. Спасавший нас от нас. Утолявший голод наших надежд. Для того и послан был. Оттого и надеялись на него. И он не оправдывал ожиданий – он их превосходил.
Мгновенный ум, кипящий темперамент. Жажда понимания и любви. Тяжкое бремя первенства. Полвека поисков главного – себя.
Жванецкий – шаровая молния юмора. Но в отличие от электрического шара, который, наткнувшись на препятствие, взрывается и исчезает, Миша, обходя препятствия, искрил до самого конца.
Сложилось так, что у меня первая книжка вышла раньше, чем у него. Он был тогда негласно нежелателен, его это сильно уязвляло. Превозмогая неловкость, я подарил ему книжку и не слишком спокойно ждал реакции. При всём своём таланте, при очень большой уже тогда славе, он довольно нервно относился к чужому успеху. «Знаете, Михал Михалыч, а Такого-то вчера прекрасно принимали…» – и Михал Михалыч мог запросто надуться на Такого-то.
На меня не надулся. Прочитав книжку, сказал:
– Мишин, у тебя есть мысль. Мысль важнее смеха.
Я тоже всегда так думал, но его слова дорогого стоили. Сам-то он именно тем и восхищал, что вызывал смех не словами, а мыслями. Слово испаряется – мысль остаётся.
Ну вот, Миша.
Уже три года. Интересно, как ты там без нас.
Компания-то у тебя точно не хуже.
Не буду поимённо, чтобы не вздыхать.
Здесь, слава богу, тоже ещё есть с кем посидеть.
Не буду поимённо, чтобы не сглазить.
Теперь – как мы тут без тебя. Мог бы, конечно, в подробностях, но сознаю риски. Поэтому кратко: когда ты был тут, было легче. Во-первых, был ты. А во-вторых, были ориентиры. Какие-то были ещё. Дважды два ещё означало четыре. Ну, более или менее. Но уж не больше пяти. То есть ещё можно было как-то…
Ориентиры – это была твоя высокая миссия, Миша. Ты их высвечивал, ты их озвучивал. И мы вспоминали, что они ещё есть, и смеялись от радости. Становилось легче.
Сегодня нам труднее, Миша, зато проще – ориентиры кончились. Дважды два означает что угодно. Сегодня – пятнадцать, а завтра – мягкий знак. А когда возможно всё, удивляться нечему.
«Что он сказал? Он это сказал? Он сказал именно это?» Да, он сказал. Именно это, именно он. Без удивления включили, без удивления услышали, без удивления выключили. Тем более, может, это фейк, тем более без разницы. Даже не представляешь, Миша, насколько облегчает жизнь громадность отсутствия желания правды.
Помнишь, у Андрея Битова:
Попытка удалась, Миша.
Сегодня ты был бы дома, как дома.
Без единой правки – и с тем же успехом.
Даже с бо́льшим – за три года некоторые смогли понять, что ты имел в виду.
Так что подвижки есть.
Помнишь, у тебя:
Направление не изменилось, но скорость возросла.
Жанр приспособился. Отсутствие качества восполняется отсутствием стыда.
Твоё отсутствие лишь подчёркивает.
Так же, как твои слова, которые теперь – пословицы.
Это же твоё:
Мы не можем ничего прекратить, Миша.
Потому что не можем ничего начать.
Всё так же, всё там же, всё те же.
То, что казалось тупиком, им и оказалось.
Ты бы не почувствовал разницы.
А мы чувствуем.
Так всё-таки – как мы тут без тебя?
Три года даром не прошли, Миша, – сегодня тебе с нами было бы труднее.
Но нам с тобой было бы легче.
С днём рождения, Миша!
Дата хороша – и сама по себе, и как повод рассказать, что происходит.
Не вообще, конечно. При «вообще» дежурят активисты.
Я о творчестве.
Твоё востребовано, Миша, и всё так же широко.
Но теперь оно устремилось ещё и ввысь – и пропитало руководящие слои.
«Как говорил Жванецкий», – подмигивает депутат, нажимая на кнопку.
«Прямо по Жванецкому», – хохочет мэр, спотыкаясь на новой плитке.
Один вообще ворвался на международную арену: «Как указывал наш бесподобный сатирик…» И метнул кукиш в сторону Гольфстрима.
Так что, Миша, индекс твоего цитирования только растёт. Причём одни и те же цитаты подпирают прямо-таки полярные смыслы.
Раньше так цитировали только Маркса.
…К происходящему.
Открыли тебе сегодня мемориальную доску.
На Лесной, ну ты знаешь.
Мне понравилось – просто и изящно.
Говорили слова. Жаль, тебя не было, – ты бы снизил пафос.
Мне микрофона не досталось. А то сказал бы и я.
Я бы так о тебе сказал, Миша:
«Он шёл вместе с нами, шёл рядом с нами, опережая до того весело и ярко, что мы ещё долго будем радостно догонять».
Тоже пафос, конечно.
Но снижать не стану.
Рома…
Ни сил, ни слов.
Сравнить-то не с кем – разве с Марадоной.
Роман Карцев тоже был ярчайшим на поле.
Взрывная энергия.
Виртуозная техника.
Врождённое чувство ритма.
И ненасытная любовь к игре.
Лучась природным обаянием,
блистая художественным,
возвышая нас до Юмора,
он украшал и скрашивал наше существование.
И пока был с Витей, и в одиночку.
И в памяти нашей останется вспышкой радости.
«Скажи, кто твой друг…»
Если бы эта потёртая формула не знала исключений,
я был бы любезен народу
как беспримерный поэт,
безупречный гражданин,
беспорочный семьянин,
беззаветный витязь свободы
и бесценный главный редактор журнала Жванецкого «Магазин».
Я – только был бы. А мой друг Иртеньев – всё это и есть.
Сегодня у него день рождения,
и в том, что знаменитая формула на мне дала сбой, он ничуть не виноват.
Мы живём в ироническое время, думают иронисты, иронически посмеиваясь в серебристые усы.
Они страшно заблуждаются.
Я тут залез в Интернет, чтобы глянуть на очередной удар безжалостного пера Иртеньева по правительству, случайно попал не на тот сайт и наткнулся на слоган: «Стёб. ру – стёб без границ».
Мы живём во времена стёба, ребята.
Ирония обостряет мысль. Стёб её заменяет.
Ирония это – как. Стёб – это как бы.
Сегодняшняя жизнь – стёб. Слово дня – «как бы». Как бы чувства. Как бы мысли. Он как бы заявил. Мы как бы возмущены.
Стёб – это как бы стригущий лишай. Ни умереть, ни вылечиться.
Прямо-таки напрашивается тема: стёб – признак болезни культуры.
Но мой текст о другом. Он как бы о «Магазине». Это, между прочим, была счастливая мысль – что именно «Магазин». Как если бы в Лондоне выпустили магазин под названием «Журнал».
Но англичанам не хватило иронии.
Что до нашего «Магазина», то открываешь и видишь кружева столь тонкие, что хватаешь лупу, чтобы понять – это точно ирония или стоит позвонить – переспросить. Выйдите на улицу и поинтересуйтесь у населения, читает ли оно «Магазин». Ответы посылайте лично Иртеньеву без купюр.
Возникает вопрос, почему при этом «Магазин» всё ещё жив.
Десять лет, а дышит и даже сделался глянцевый, как «Пентхаус».
Во-первых, конечно, Мишино имя. Иронический журнал Жванецкого под редакцией Иртеньева. Как бы маузер Будённого, подаренный лучшему красноармейцу. А во-вторых, вопрос жизни издания не в том, кто пишет. Вопрос жизни – кто читает. Точнее – как удержать читателя.
Секрет живучести «Магазина» – он идеально решил проблему аудитории. Тут кто пишет – тот и читает. И наоборот. А больше «Магазину» и не надо, поскольку журнал-то иронический. А у иронии, в отличие от стёба, есть границы. Вообще, «Магазин» – это журнал-внедорожник: едет, куда хочет, а не где ждут. Трудно представить себе бригаду шахтёров, читающих в обеденный перерыв его изящные изыски.
Дорогой редактор иронического журнала «Магазин Жванецкого» Игорь Иртеньев! Этот мой текст есть продукт нехватки иронии и невладения стёбом.
Но искренность гарантирую.
Так вот, в последнее время искренне ничего не хочется. Искренними выходят только некрологи и поздравления, которые, впрочем, отличаются лишь конечной строчкой. Там «вечная память», а здесь «многая лета».
До первого, надеюсь, далеко.
Второго искренне желаю. И журналу. И тебе.
Без всякой иронии.
Потом-то он уже стал знаменитостью не только всей Одессы, но и её всемирных окрестностей. А к моменту нашего знакомства Гарик Голубенко был звездой узкого круга.
Момент относился к началу 70-х. Тогда в этом дивном городе вдруг возник фестиваль всего, что связано с юмористическим жанром.
Называлось «Юморина».
Со всех концов тогдашней страны на «Юморину» съехались актёры, писатели и музыканты. Одних я знал и прежде, с другими познакомился. Самым ценным обретением стали аборигены – хозяева города и фиесты.
Среди этих чудных ребят, с которыми у меня возникла стремительная дружба, выделялся один – неспешными движениями, мягкой усмешкой и точными шутками. Я как-то сразу понял, что это и есть настоящий одессит – не похожий на несчётных хохмачей, безостановочно выдававших «одесский юмор».
Гарик Голубенко – один из придумщиков «Юморины» – ничего не выдавал и не демонстрировал. В нём юмор просто жил – подлинный, без кавычек.
С тех пор я часто бывал в Одессе, и мы с Гариком неизменно общались – иногда кратко, иногда подробно. Казалось, с годами он не менялся. Всё так же неспешно двигался, точно шутил и тонко реагировал. В его солидном теле всё так же пульсировал лёгкий и насмешливый дух. И ещё мне чудилась какая-то музыкальность. Оказалось – не чудилась. Я позже узнал, что Гарик окончил консерваторию по классу скрипки.
Его долго держали за мастера эстрадных обозрений. Вся Одесса ходила на спектакли театра миниатюр «Ришелье», поставленные по его пьесам. Это было талантливо, это было смешно, этого вполне могло хватить для законного самоутверждения.
Гарику не хватило. У него были амбиции.
Спустя годы Гарик объявляется в Москве, звонит и приглашает на презентацию своей книги. «Рыжий город» – так назвал он сборник рассказов о любимом городе. Точнее, о людях этого города, которых Гарик знает и любит. Книга – яркое свидетельство, что Гарик – Георгий Андреевич Голубенко – не просто остроумец и острослов, но настоящий писатель.
Амбиции оказались оправданны. Не было сомнений – за первой книгой непременно последует вторая.
Она бы и последовала.
Но пришёл декабрь 2014-го – и унёс Гарика.
Осталось горькое «бы».
В «Википедии» говорится:
«Валерий Исаакович Хаит – советский и украинский прозаик, поэт, сатирик, драматург, редактор, телеведущий и журналист. Капитан знаменитой одесской команды КВН…»
«Википедия» умалчивает о главном.
Валерий Хаит – один из тех людей, что некогда влюбили меня в Одессу. Возможно даже, он был первым.
Именно эта высокая заслуга даёт Хаиту законное право быть впечатанным в любую энциклопедию.
Что и отмечаю каждый раз в день его рождения.
Дорогой Валерий!
Иногда я буду говорить о тебе в третьем лице – из чувства ложной торжественности. Вообще, слегка склеротическое ощущение, что совсем недавно мы уже собирались в Москве, и тогда тоже был стол, и у тебя тоже был юбилей. Это ощущение, которое культурные люди могли бы назвать дежавю, но здесь исключительно наши с тобой друзья.
Не будем выяснять, кто из нас двоих первым придумал отмечать день рождения не только там, где не родился, но даже там, где не живёшь. Важно, что ты оценил идею. Не всё ли равно, на каком полустанке пить праздничный кипяток – пункт назначения общий. Но при этом каждый ползёт туда своим путём, в одиночку. И счастье, когда наши маршруты пересекаются.
В точках пересечения изображение становится цветным, звук – объёмным, всё сказанное нами считается мыслью, а всякая мысль – умной. Потому что каждая точка нашего пересечения неизбежно превращается в стол – наш дрейфующий вечнозелёный стол, за которым отсутствие легкомысленных девушек восполняется присутствием женщин трудной судьбы.
Юлечка!
Я с радостью отмечаю: за эти годы её взгляд на Валерия не изменился – взгляд привычного изумления его непониманием огромности её превосходства.
(Юлечка – единственная женщина в мире, которая призналась, что любит меня, только когда я пьян, а трезвого просто терпит – в ожидании, что рано или поздно я напьюсь. С годами любви всё больше, ибо ждать ей приходится всё меньше.)
Я сбиваюсь на себя, потому что уже трудно отделять. Потому что Хаит, как Париж, – праздник, который почти всегда со мной. «Почти» – потому что иногда Хаит становится гражданином.
Я помню: в Одессе – выборы. Одесса – в борьбе. Хаит – в Одессе.
Это было жуткое зрелище – Хаит с портфелем. Вспоминались картины Босха. На вопрос: «Который час?» – он отвечал: «Миша, если победят те суки…» На вопрос: «А зачем портфель?» – он отвечал: «Миша, эти тоже суки, но это наши суки, а те просто суки и больше ничего».
Чёткая формула всех наших выборов.
Один философ сказал, что человек – это человек и его обстоятельства. Хаит честно тащит по жизни свой туго набитый обстоятельствами портфель. В этом портфеле – его Одесса, его Юля, его дела, его друзья – и те, что знают его характер, и те, кому повезло больше.
А ещё в этом портфеле – юмор.
Юмор Хаита – это не одесский юмор и не юмор КВН. Потому что сегодня одесским юмором считается акцент, а юмором КВН – недержание. Но высший класс истинного шутника – способность удержаться от шутки. Поэтому у Хаита юмор истинный. Юмор человека, в душе которого часто гостит одиночество и возникают стихи, и человеку этому иногда хочется всё послать и воспарить, но мешает портфель, полный ответственности – за детей и друзей, за поэзию и юмор, за море и мэрию, короче, за всю Одессу и за тех сук, которые постоянно побеждают этих.
А всё вместе – это уже не просто обстоятельства.
Это – путь.
На этом пути, Валера, ты добился того, что можешь никому уже не объяснять, кто твой друг. Мы о себе сами всё знаем – поэтому и впредь будем искать точки, где сможем побыть с тобой рядом.
Не стану говорить – «вокруг тебя», иначе ты окажешься к кому-то спиной.
А ты этого стесняешься.
Как-то Хаит был у меня в Ленинграде. Проговорили на кухне всю белую ночь. Под утро разговор вырулил на поэзию, и мы без большого труда убедили друг друга, что кроме нас двоих поэзию никто не понимает. Как следствие – пообещали посвятить друг другу стихи. Ну и посвятили. Обменялись листочками. Потом листочки, конечно, потерялись. Свой стих восстановил по памяти:
Из Валериного стиха помню только несколько строк.
Начиналось так:
Дальше он обращался к своей жене и в рифму убеждал её, что общество было чисто мужским, а общение сугубо духовным.
Завершалось так:
Думаю, для «Всемирной поэтической антологии» этого достаточно.
лавный редактор «Фонтана» Валерий Хаит сказал мне: «Будешь выступать, не говори о журнале, о журнале не так важно. Ты что-нибудь про Одессу, а уже потом, между прочим, пару слов про “Фонтан”, понимаешь? Буквально пару слов. Потому что главное – Одесса, а уже потом “Фонтан”. Так что ты сперва про Одессу что-нибудь минут на пятнадцать. А уже потом про “Фонтан”, потому что журнал – только повод, а главное – Одесса, понимаешь?»
Эти наставления проистекают не столько из справедливого недоверия Хаита к умственному потенциалу собеседника, сколько из яростной любви Хаита к Одессе. Ему хочется, чтобы мы Одессу любили так же, как он, чтобы мы в Одессу приезжали ещё чаще. Чтобы мы приезжали, выходили на сцену и говорили, как мы её любим. Что я и делаю. Я приехал, вышел и вот говорю, чтобы он слышал, – любим.
По сути, Хаит прав. Он понимает, что, если на одесскую сцену выходит одессит и начинает рассказывать другим одесситам, как он любит Одессу… Всё равно как убеждать родного брата, что любишь маму.
Нет, признаваться в любви к Одессе должен человек со стороны. Особенно если он способен в этот город чутко вслушиваться и пристально всматриваться. Хотя перемены и сами бросаются в глаза. В море стало меньше больших пароходов, зато на берегу – больше малых памятников. Мне нравятся эти памятники. Пушкин, Уточкин, Утёсов. Уютные, домашние, соразмерные городу и прохожим. Возле Леонида Осипыча можно снять телефонную трубку и заказать песню. «Есть город, который…» Девушка Анжела уселась рядом с Утёсовым и фотографируется в обнимку. Её парень щёлкает и говорит: «Анжелка, ну уже слазь, я уже тебя снял». Анжелка не слазит. Ей нравится сидеть в обнимку с Утёсовым, и Утёсову это тоже нравится, и от всех троих пахнет шампанским…
Я приезжаю в этот город много лет подряд и помню, что одно время он как-то стал скучнеть и терять лицо, но сейчас черты вновь проступают, и среди них – новые чёрточки, а среди них – «Фонтан».
Я чётко следую указаниям Хаита. Сказал про Одессу, перехожу к «Фонтану».
Всего четыре года назад никакого «Фонтана» тут не было, и все считали очень даже нормальным, что его нет. А теперь просто удивительно, что он не возник раньше в этом городе, где все убеждены в своём непревзойдённом остроумии, и многие действительно острят, а некоторые даже удачно.
«Фонтан» идёт Одессе, потому что это именно одесский журнал. Он питается соками Одессы, фильтрует их и выдаёт очищенный концентрат юмора. И отвечает за этот процесс наш друг Хаит. Он «Фонтан» придумал, он его редактирует, он в нём печатается, после чего зачитывается напечатанным. Не он один, конечно. «Фонтан» ещё читает наш друг Голубенко, потому что тоже печатается. Берегите Хаита и Голубенко! Они – часть Одессы. А ещё одна часть Одессы – наш друг Литвак, он здесь, в зале. Его ещё больше берегите – он единственный одессит, который не печатается в «Фонтане». Словом, берегите все себя и любите друг друга. Вместе вы и есть Одесса. Вы и есть её «Фонтан».
В Риме существует примета: приезжий должен бросить монетку в знаменитый римский фонтан. Тогда он сможет ещё раз увидеть великий город. Мы тут не в Италии, но «Фонтан» под рукой. Беру монетку и бросаю в него.
Значит, ещё увидимся.
Фонтанируйте!
С некоторых пор по понятным причинам видеться уже не могли. Перезванивались.
– Ты как?
– Вроде нормально. А ты?
– Вроде тоже.
Прочее не обсуждалось в силу очевидности.
Поговорив минут пять, прощались.
– Береги себя.
– Ты тоже.
Завершалось его неизменным:
– Ничего. Живём дальше.
Слышал это ещё в октябре.
Потом Валерий Хаит отвечать не мог.
И уже не сможет.
Первый день февраля стал его последним днём.
Живу дальше, Валерка…
Я познакомился с Михаилом Анатольевичем Мишиным, тогда просто Мишей, подумать даже страшно, почти 30 лет назад. Это было на 2-й одесской «Юморине», в 1974 году, 1 апреля. С тех пор началась история его задержек в Одессе в связи с тем, что он никак не мог оттуда уехать. Ему там так нравилось, что 2 апреля, в свой день рождения, он сдавал билет и оставался в Одессе. Смею думать, что и мы – те, которые его там окружали, – тоже были этому некоторой причиной. Когда-то, по настроению, я даже написал стихи, посвящённые в том числе и Мишину. Они заканчивались такими строчками:
Встречались обычно в Одессе.
Первое апреля. Иду мимо уличного кафе.
– Миша!
Оборачиваюсь. За столиком компания: знаменитый киносценарист («Мимино», «Кин-дза-дза!», «Не горюй!»), главный режиссер кукольного театра, известный скульптор, писатель-романист, а с ними ещё народный артист и книжный график. Все – лауреаты разных премий.
Компания призывно машет мне руками…
Первоапрельская гипербола.
Компания махала всего одной рукой и состояла из одного человека. Человеком этим был Резо Габриадзе, соединявший в себе всё то, что перечислено выше.
Сидим.
Он горестно:
– Всё-таки, Миша, я очень тебе завидую, ты такой красивый.
Я утешаю:
– Что поделать. Я, Резо, тебе ещё больше завидую, ты такой умный.
Он живо:
– Да, правда.
Потом со вздохом:
– Как страшно допустить, что мы оба можем ошибаться…
Вчера Реваз Леванович Габриадзе оставил нас.
Мощный, нежный, безбрежный.
Почётный гражданин Одессы.
Создатель центра реабилитации детей-инвалидов.
Один из лучших людей моей жизни. Много лет обнимавший весёлой и надёжной дружбой.
Эта эстафета началась давно. Мне вручил его Витя Лошак, я передал его Юре Росту, Юра – Игорю Иртеньеву, а тот ещё кому-то, а до этого был ещё Резо Габриадзе. И ещё был Арканов, и ещё кто-то – до, и ещё кто-то – после.
Эстафетной палочкой у нас служит Боречка.
На Земле есть Украина. В Украине есть Одесса. А в Одессе – дом на Пушкинской. Он бросается в глаза – слишком светлый. Особенно на фоне. В доме лифт, но, ведомый Боречкой, ты поднимешься на верхние этажи пешком, потому что можешь ходить. А те, для которых лифт, – не могут.
«Здесь всё радует глаз», – написали бы прежние газеты. И были бы правы. Здесь чисто и тихо. И рисунки на стенах, и выставка скульптур. И кукольный театр. С куклами от Габриадзе. А над входом в дом – фигура ангела.
А в доме – центр реабилитации детей-инвалидов.
А директором – Боречка.
Много лет назад мы с Витей Лошаком (тогда главным редактором «Московских новостей») оказались в Одессе и где-то там хорошо сидели и нам было хорошо.
И вдруг Витя объявляет:
– А сейчас мы с тобой пойдём к Боречке.
Я говорю:
– Какой, к чёрту, Боречка? Нам и так хорошо.
Но мы уже пришли. Я увидел ансамбль из сигаретного дыма, кожаной куртки и двух ушей, зажатых двумя телефонными трубками. Заметив нас, Боречка сказал обеим трубкам:
– Слушай Боречку, я убью тебя завтра, а сейчас ко мне зашли два такие красавца!
Очевидно, Витя двоился у него в глазах.
Затем Боречка схватил меня за руку, произнёс: «Слушай Боречку!» – потащил к какому-то макету и стал совать в нос какие-то чертежи. При этом он тыкал пальцем в окно и кричал, что построит там нечто светлое и прекрасное.
Он был как Ленин, когда тот побрился.
Но, в отличие от Ленина, Боречка светлое будущее построил при жизни – причём при своей.
В принципе, биография у него есть. Где, конечно, босоногое детство, и, конечно, море, и, конечно, спорт, и разнообразные трудовые вахты, и общее образование – не столько среднее и высшее, сколько широчайшее – короче, это шаланды, полные всего чего угодно. Его биография нуждается в его личном изложении, ибо тут яркость формы затмевает даже богатство содержания.
А конспективно – он одессит.
А подлинный одессит – это не изнурённый нещадной эксплуатацией якобы колорит («Лёвчик, исделай так, шоб тот чудак нашёл свою челюсть на асфальте»). Подлинный одессит – это обладание тем, что на Средиземноморье называется «витализм», а в переводе на черноморский означает «люби эту жизнь, гори она огнём, потому что другой нету». Конечно, для такой философии не обязательно быть одесситом. Но желательно, потому что подлинный одессит – это всё-таки колорит. Короче, в Одессе Боречка родился, и прошёл путь, и стал директором спортшколы. Отличаясь от прочих спортивных директоров одним – к нему мог прийти любой пацан с улицы. Его спортшкола принимала всех – бесплатно и безблатно.
Теперь, к несчастью, о любви.
У Боречки была дочь. Любимая. Молодая. И у неё была мысль, которой она однажды поделилась с Боречкой. Мысль заключалась в том, что одни люди здоровые, а другие больные. И здоровые должны помогать больным. Особенно тем, кто болен тяжело. Особенно, если это дети. Идея несложная – пока она остаётся идеей. Но у отца с дочерью из идеи возник План. План создания Центра. Потом План стал обрастать подробностями. Потом появились макеты и чертежи.
А потом наступил ад. Дочь заболела. Боречка сделал всё, что можно было сделать. Но сделать ничего было нельзя.
После похорон Боречка поставил фотографию Ирочки на письменный стол и сказал ей, что Центр – будет.
В толстом романе написали бы: прошло десять лет.
Чтобы не мучиться описанием неописуемого. Как день за днём и год за годом Боречка выбивал, пробивал, доставал, звонил, ездил, летал, встречался, клянчил, убеждал, умолял, орал, улыбался, уговаривал, сидел в приёмных и кабинетах и беспрестанно, непрерывно, неумолчно твердил про свою стройку и про больных детей, дико раздражая здоровых взрослых, у которых в те годы и без Боречки хватало забот.
Ибо в те годы на просторах бывшей державы можно было построить только финансовую пирамиду. Остальное в нашей кипучей буче разваливалось и рушилось, обращаясь в руины, которые надо было по-быстрому хватать, акционировать, приватизировать, обналичивать, прокручивать, вкладывать и вывозить, при этом отстреливая разных бесчестных козлов, которые тоже рвались приватизировать и обналичивать, при этом избираясь в Думу или в Раду, при этом укрепляя законность, государственность, границы и блок-посты, меняя попутно названия обшарпанных улиц и не забывая делить до последней молекулы ржавеющий флот… И ещё много, много важнейших дел надлежало совершить настоящим людям на широком пути реформ, где, путаясь у всех под ногами, метался со своими телячьими глупостями Боречка, у которого опять кончались эти проклятые деньги и опять нечем было платить рабочим, которые опять клали фундамент бесплатно, потому что Боречка опять смотрел им прямо в глаза…
Короче: «Приезжайте к нам через десять лет!»
И мы приехали. И…
«Он сделал это!» – как взвизгивают доморощенные телеведущие с американской бодростью. Конечно, он скажет вам, что был не один. Что в мире полно сердечных ребят («Есть в Нью-Йорке такой солнечный пацан…»), и это конечно. И всё-таки это сделал он.
Он сделал это. Уникальный Центр на Пушкинской принимает детей из любой точки страны – бесплатно и безблатно. Взрослые же одесситы знают Боречку все поголовно и относятся с сильным уважением – даже в Одессе городских сумасшедших такого масштаба немного.
Только выдающийся безумец способен изменить представление о том, что такое норма. Об этом его Центре, об этих детях не надо говорить – надо относиться. Пришёл, увидел и умолк. Молча постоял и сравнил с тем, что сам делаешь в жизни. Сравнил – и продолжай молчать.
А что до Боречки, то он безумен ещё и потому, что может ни с того ни с сего впустить тебя в свою жизнь, а потом узнать поближе – и не выпустить обратно.
Мы любим его пародировать.
Мы наизусть знаем все эти его «сиди ровно» и «слушай Боречку».
Нормальные люди говорят: «Здрасьте».
Он говорит: «Антисемитюга, я тебя ненавижу».
Это означает, что, во-первых, он тебя обожает, а во-вторых, что ты не антисемитюга, а наоборот, «не теряй бдительности».
Мы любим его пародировать лишь по одной причине – мы неспособны ему подражать.
На что мы способны – это приезжать к нему.
И пытаться хоть какое-то время просидеть рядом с ним ровно.
Ему, слава богу, уже не двадцать, но он ещё загонит тебя, когда ты вместе с ним шагаешь по Пушкинской к его Центру. Ему, слава богу, уже не сорок, но он ещё пересидит тебя за любым столом. Ему, слава богу, уже не шестьдесят, но отчество так и не пристало к нему намертво.
«Борис Давидович Литвак» – звучит странно.
Хотя ему, слава богу, уже не семьдесят. На днях ему исполняется ровно семьдесят один год. Круглая дата.
Он ушёл десять лет назад.
Оставив недоумевать – чем мы его заслужили.
В тот день вся Пушкинская была усыпана цветами.
Десять лет, Боречка.
Ни к могиле твоей не подойти,
ни на землю твою не ступить.
Но радость моя о тебе – неизбывна.
Сначала радовало, что ты жив.
Потом – что ты жил.
Теперь – что не дожил.
Прости.
Опять Одесса! Опять апрель!
Всё сходится. Мы опять совпали в той же точке.
Не помню, что было – «Юморина», кинофестиваль или мой день рождения. Помню, что надежды протрезветь не было. Помню, как вдруг из тумана – голубые глаза в твидовом пиджаке.
Что насторожило? Во-первых, он стоял вертикально. Во-вторых, улыбался дружелюбно. В-третьих, было неясно – откуда он. Для одессита мало острил, для москвича мало матерился. Он смахивал на члена палаты общин, забывшего английский.
Мы выбрали друг друга сразу. Подтвердив, что жизнь есть праздник выбора, где ежесекундно решаешь – белое или красное, ехать или плюнуть, свобода или семья.
Кстати, о Маринке. Стоит ей глянуть своими лучистыми глазами на Витяню, которого она сурово зовёт Тюшей, как Тюшино лицо принимает выражение безнадёжной духовности. И тогда Маринка ведёт Тюшу в консерваторию, где, проведя два часа в адских наслаждениях, Тюша понимает: он сделал правильный выбор.
Возможно, это и есть его важнейший дар – умение выбирать.
Снайперски выбрав из всех нормальных профессий ту, что он выбрал, Витяня стартовал в «Вечерней Одессе» с разгромной заметкой о коррупции среди двух сантехников Жовтневого района. Потрясённое начальство, поняв, с кем имеет дело, решило не искушать судьбу – и хлопчика приютила Россия…
Москва. Утро. Главный редактор газеты «Московские новости» Витяня подходит к окну своего кабинета, смотрит на Пушкинскую площадь, где стоит «наше всё», и думает о главном – как привлечь читателя. И, судя по выбору холодных закусок на этом столе, размышления были плодотворны.
Повторю: умение выбирать – его глубинное качество. А снаружи наш Витяня – демократ-трудоголик, осознавший тщетность борьбы за идеалы, но не могущий дозволить себе выйти из борьбы.
Спросишь его, бывало:
– Витяня, ты куда?
– В Париж, – ответит он с мужеством декабриста, ссылаемого в Тобольскую губернию.
Кстати. Выбирая маршрут, выбираешь способ перемещения. На пути к сегодняшней вершине Витяня успел сменить трамвай на «жигуль», «жигуль» – на «опель», «опель» – на «мерс», «мерс» – на джип, а джип – на крылья родины, которые принесли его сюда, где сгрудились мы, благодарные ему за всё в совокупности и каждый – за своё.
Витяня! Я благодарен тебе за мою дочь, которую ты своими руками вырвал из роддома. Я благодарен тебе за твою дочь. Когда ей было десять, она обещала выйти за меня замуж – хорошо, что в ней вовремя проснулась твоя смекалка. Я особо благодарен тебе за то, что подарил мне Боречку Литвака. Даже не знаю, как отдариться, хотя, говорят, где-то в уссурийской тайге видели что-то похожее.
И в завершение, Витяня.
Я не помню тебя некорректным – могу это простить.
Не помню тебя неискренним – могу с этим примириться.
Я не помню тебя неталантливым – готов проглотить даже это.
Но я что-то не припомню тебя радостно напившимся.
А это уже пробоина.
Сегодня ты обязан завести на эту пробоину пластырь, как сказал бы один наш с тобой общий компетентный друг. Но пока ты не приступил, окинь взглядом всех, кто сейчас здесь. Посмотри на эти пока ещё лица. И запомни: ты можешь с нами поссориться, но не сможешь от нас отделаться. Потому что мы тебя – выбрали.
На долгие годы, Витяня.
Аминь!
Как-то с Мишиным, его женой Таней и Сашей Кабаковым мы поехали в Барселону. На конференцию, темой которой был то ли расцвет, то ли закат культуры на информационном пространстве Европы.
Зал конференции находился на знаменитом бульваре Рамбла. Сквозь открытые окна мы видели ветки платанов с пожелтевшими листьями; выкрашенных в серебро людей, изображавших скульптуры; клетки с птицами и карлика-продавца, который, казалось, тоже сидел в клетке.
Мы веселились как могли и совсем забыли про последний день конференции, в программе которого значились мы все, но не сами, а со своими докладами. И этот день настал. Мы с Сашей что-то с горем пополам промямлили по бумажке (он на хорошем, я на ужасном английском), и наступила очередь Мишина. Он вышел с лёгкой улыбкой и начал вещать на чистом испанском. Мы не понимали ни слова. Зал притих, потом стал улыбаться, потом аплодировать… Что он там говорил – выяснить не удалось. Откуда он знает испанский, мне тоже непонятно…
– Вить, – говорит он мне, – ну о чём написать?
Я предлагаю.
– Нет, об этом всё написано, неинтересно.
И мы, любя друг друга, расстаёмся. Я продолжаю караулить, как ночной сторож у вулкана Везувий, пробуждения его общественного темперамента.
– Достали, – сообщает он мне через несколько дней, – сяду, напишу.
Я жду. Через полтора месяца он приносит текст ни о первом, ни о втором и ни о третьем. А о чём-то своём, но и о моём, и о нашем.
«Парторг сухогруза вплавь ушёл – три эсминца не догнали».
У нас с ним есть общий друг – Боречка. Это выдающийся политический борец муниципального уровня и к тому же живёт в Одессе. Мы часто спорим по общей международной обстановке, выпиваем, а выпив, играем в баскетбол. Боречка даёт Мишину жёсткую характеристику: «Золотой пацан, чтоб он нам был здоров».
Ну что скажешь, когда человек прав.
Город двух эпохальных событий.
Первое произошло, когда мне было семь.
«Только полоскания морской водой вылечат его ужасные гланды», – сказали маме, и она повезла меня в Сочи. Полоскания не оказали на гланды ни малейшего воздействия, зато я увидел море – и с тех пор ничего красивее не знаю.
Второе событие – фестиваль «Кинотавр», возникший в Сочи сорок лет спустя.
В бурной фестивальной жизни участвовал как мог: писал сценарии открытия и закрытия, выступал, вёл какие-то вечера, смотрел фильмы. Словом, общался. За две сочинские недели у меня было больше встреч и знакомств, чем в Москве за целый год. Так что каждый день возникал повод прополоскать горло, хотя и не морской водой.
Он почему-то утверждал, что слово «Кинотавр» придумали мы с драматургом Виктором Славкиным – в результате застольного мозгового штурма. Славкина уже не спросить, а в моём мозгу следов не осталось – видимо, застолье удалось. Насчёт слова сомневаюсь, а главный придумщик фестиваля, конечно, Марк.
В нём соединялись какой-то детский романтизм, искренний авантюризм и буйная изобретательность. О таких теперь говорят – креативный.
Полный идей и страстей.
Обогащённый небезмятежным опытом.
Очень подвижный внутренне.
Несмотря на комплекцию, страшно спортивный – футбол, пинг-понг.
Ещё нарды – тут комплекция не влияла.
Играл в театре. Записывал диски песен. Продюсировал фильмы.
Особо любил себя в искусстве кино, обожал сниматься – в эпизодах.
Но кино как искусство любил ещё больше.
Любовь обратилась в действие – возник кинофестиваль.
Первый «Кинотавр» был скромен – около сотни участников. Уместились на одном этаже сочинской гостиницы «Жемчужина».
Марк создал обаятельную атмосферу. В ней жилось интересно, дружелюбно и празднично. Фестиваль был мал – его успех был велик.
И дал толчок росту.
На второй год участников было за семь сотен, а на третий – полторы тысячи. На фестиваль уже стремились, как на водопой, львы, орлы, куропатки и рогатые олени. И никто друг друга не ел.
Время шло – «Кинотавр» превратился в Открытый российский кинофестиваль. Потом – в международный.
От года к году он менялся. То понемногу, то резко.
Иными становились стиль, содержание, атмосфера.
Одни принимали изменения, другие сокрушались: «Вот раньше…»
Никто не сомневался, что перемен впереди ещё много.
Случилась только одна: фестиваль прекратился.
А теперь не стало и Марка.
Теперь уже точно можно говорить: «Вот раньше…»
Конец 90-х, Сочи, «Кинотавр».
На этот фестиваль ежегодно съезжался высший киношный свет – в лучшем смысле слова. В лучшем – поскольку я тоже туда съезжался. Программа была плотной – концерты, экскурсии, дискуссии, футбол. Случались даже просмотры фильмов. Впечатления от просмотров оставались разные.
Особое связано у меня с Георгием Николаевичем Данелией.
Тогда мы были только немножко знакомы. Впоследствии-то я и в гостях у него оказывался – Юра Рост, наш общий друг, меня приводил. Однажды я даже был приглашён на домашний просмотр фильма «Ку! Кин-дза-дза» – так он назвал анимационный римейк своей знаменитой картины. Восемь лет над ним работал. Успел, по счастью, завершить. Успел даже призы получить.
Но это позже.
А на «Кинотавре» по вечерам он прогуливался вдоль моря.
Иногда один, иногда с кем-нибудь. Как-то и я удостоился, и мы шагали по пляжу вдвоём. Завидя его, встречные актёры, и особенно актрисы, включали солнечные улыбки, а некоторые аккуратно шутили. Георгий Николаевич милостиво кивал. За нами – то есть, конечно, за ним – на уважительном расстоянии следовали небезопасного вида местные поклонники. Их предводитель, изредка подходя, заверял Георгия Николаевича, что если уважаемому Георгию Николаевичу что-нибудь понадобится, то Георгию Николаевичу стоит только намекнуть и сейчас же всё устроится, а если Георгия Николаевича, не дай бог, кто-нибудь побеспокоит, то Георгию Николаевичу стоит только мигнуть – и этот кто-нибудь больше никогда никого беспокоить не будет. Георгий Николаевич кивал и шагал дальше.
– Пойдём фильм посмотрим, – сказал он, когда мы немножко погуляли.
Я удивился – фильм, о котором шла речь, не числился в фаворитах.
– Мне надо, – вздохнул Данелия. – Картина бывшей ученицы. Пойдёшь?
Вообще я в тот вечер планировал примкнуть к одному дружественному застолью, но предложение было лестным.
– Пойду! – сказал я.
Мы двинулись к Зимнему театру, где шли просмотры.
Обычно, мне казалось, он избегал толпы. А тут стал со всеми раскланиваться, переговариваться и старался быть замеченным. Вскоре почти вся публика уже вошла в кинозал, а мы всё ещё стояли у входа.
– Пусть рассядутся, – объяснил Данелия. – Надо, чтобы видели, когда мы войдём.
Имелось в виду, когда он войдёт.
И мы вошли. «Данелия, Данелия», – зашелестело по рядам. Сели на крайние места – рядом с выходом.
Свет погас – пошёл фильм. Что там мелькало на экране, не помню. Косился на Данелию. Тот сидел неподвижно – был полностью поглощён зрелищем. Через пятнадцать минут чуть шевельнулся:
– Уходим, – шепнул он мне, – только тихо, чтобы не видели.
Мы выбрались за портьеру двери и вышли на улицу.
Минут сорок гуляли вокруг Зимнего театра. Потом он сказал:
– Возвращаемся, только тихо, чтобы не видели.
Тем же путём просочились на свои места. Через пятнадцать минут фильм закончился. Данелия встал с кресла и, кивая направо и налево, вышел вместе с народом на площадь перед Зимним театром.
Его обступили.
– Ну, Георгий Николаевич?
– Что, Георгий Николаевич?
– Как, Георгий Николаевич?
И я увидел и услышал, что такое мастер.
По мнению Георгия Николаевича, фильм в целом сложился, хотя есть, к сожалению, некоторые сбои ритма, к тому же исполнительница главной роли порой наигрывает, при этом операторская работа вопросов не вызывает, однако диалоги могли бы быть поярче, а в середине картины сценарий несколько провисает, но для первой самостоятельной работы…
Слушатели усердно поддакивали:
– Точно, провисает!
– Точно, наигрывает!
– Точно, в середине!
Я стоял в восхищении. Я пытался представить себе его анализ, посмотри он картину целиком. Не представил до сих пор.
Громадный художник был Георгий Николаевич Данелия.
При жизни Микаэла я ничего ему сказать не успел.
Его не стало летом 1996-го.
А летом 97-го в Сочи на фестивале «Кинотавр» состоялся вечер, посвящённый его памяти.
Для меня это оказалось личным событием. Причём внезапным.
Верочка Таривердиева сказала:
– Миша, я хочу, чтобы вечер провёл ты.
Я опешил:
– Веруня… При всей любви… С чего вдруг? На фестивале полно компетентных… А лучше всего – сама! Ты музыковед, ты жена! Кто, как не ты?
– Миша, – с неодолимой мягкостью сказала Верочка, – я тебя прошу.
Я судорожно соображал, как отказаться, – и придумал.
– Ладно, – говорю. – Раз ты просишь. Но условие – на сцене должен стоять клавесин. Буду вести вечер, стоя у клавесина. Это соответствует образу Микаэла в моём представлении. Иначе у меня не получится.
Найти в Сочи клавесин за оставшееся до вечера время невозможно – я был в этом уверен. Я плохо знал, что такое Вера.
Хотя знакомы с ней и Микаэлом мы были давно. Последние семь лет его жизни я совпадал с ними на «Кинотавре».
Перед глазами картина: утро, солнце, пляж. Кафе под навесом переполнено – участники и гости фестиваля бурно обмениваются впечатлениями «после вчерашнего». И вдруг делается общее движение – все смотрят в одну сторону. Там возникают две стройные фигуры. Композитор Микаэл Таривердиев и музыковед Вера Таривердиева в белых спортивных костюмах лёгким шагом проходят мимо измученного непосильным весельем сообщества, направляются к морю и исчезают в солнечных волнах.
Оба воду обожали. Микаэл даже уверял, что когда-то входил в юношескую сборную Грузии по плаванию. Проверке этот факт не поддавался, но кандидатом в мастера по виндсёрфингу он точно был – они с Родионом Щедриным освоили эту водяную доску чуть ли не первыми в стране. Вообще Микаэл был очень спортивен. Занимался верховой ездой и даже однажды прыгнул с парашютной вышки.
Глядя на элегантного и, казалось, свободного от забот человека в белом костюме, тёмных очках, с трубкой или сигаретой в руке, я никак не мог соотнести этот беспечный образ с привычным представлением о тяжких муках творчества, которые надлежит испытывать творцу. Мучился творец, как положено, или нет, неведомо, но неповторимая музыка рождалась. Музыку эту узнаёшь с трёх нот. Как роспись алмазным резцом: Микаэл Таривердиев.
Много лет спустя Вера вспоминала тот вечер: «…участвовали звёзды: Сергей Маковецкий, Люба Полищук, трио “Меридиан”, Саша Гиндин, Алексей Козлов, Галина Беседина и Сергей Тараненко. Даже Марк Рудинштейн пел. А я играла на клавесине в дуэте с Гиндиным. Вёл концерт Миша Мишин».
Так и было. На сцене стоял клавесин.
А я – у клавесина.
В отличие от Веры я потом вообще не мог вспомнить деталей. В памяти осталось только, что зал был набит битком, что люди смеялись и плакали, что у всех было ощущение чего-то исключительного.
Как-то я провёл опрос среди приятелей. Попросил назвать лучший телефильм. Единодушия не было. Половина выбрала «Семнадцать мгновений весны», вторая половина – «Иронию судьбы». Сам я выбрать не смог – был сразу за оба. Тем более что музыка к обоим фильмам написана одним человеком.
К слову сказать, время на экране идёт не так, как в жизни. Минута экранного времени огромна. В «Семнадцати мгновениях» сцена свидания Штирлица с женой длится 5 минут 18 секунд. По меркам кино – бесконечно. Но оторваться невозможно, потому что в кадре ещё одно действующее лицо – музыка.
В 1982 году за «Семнадцать мгновений» Микаэл получил орден. До этого, в 1977-м, – Госпремию за «Иронию». А ещё раньше Американская академия музыки по случаю 200-летия со дня основания Соединённых Штатов объявила международный конкурс на лучшее музыкальное произведение. Конкурс был честный – композиторы разных стран представляли свои работы анонимно. Победителей оказалось двое. Одним был Нино Рота, другим – Микаэл Таривердиев, получивший премию за музыку к телефильму «Ольга Сергеевна».
К наградам он относился своеобразно. Орденами и лауреатскими значками украшал новогоднюю ёлку, престижный американский диплом вообще потерял, зато удостоверениями о полученных спортивных разрядах гордился и берёг их тщательно.
Он любил солнце.
Но его музыка для меня – лунная.
Придумал определение: Таривердиев был человеком дня, но композитором ночи. Сказал Вере – ей понравилось.
В самом конце того вечера я всё-таки отлепился от клавесина. Обратился к залу и попросил встать тех, кто лично знал композитора Таривердиева. Поднялось несколько человек.
– А теперь пусть встанут те, кто видел хоть один фильм с его музыкой.
Встала бо́льшая часть зрителей.
– А теперь – те, кто музыку Таривердиева любит.
И встал весь зал.
Люблю заниматься не своим делом. Вот, скажем, кино. С ним я, правда, бывал связан, но по своему делу – сценарному. А хотелось не своего, хотелось посветиться на экране. Однако режиссёры меня упорно не замечали. Первым одумался Рязанов. Он предложил сыграть в эпизоде его фильма «Забытая мелодия для флейты». Эпизод был важнейший. Героиня картины подъезжала на лимузине к герою, а я должен был открыть дверь лимузина. Роль привлекла драматизмом. Я долго входил в образ, искал краски, требовал актёрских дублей. Дверь открыл грандиозно. Но при монтаже Рязанов этот эпизод вырезал, отчего картина, конечно, много потеряла.
Лимузинная роль позволила мне наблюдать знаменитого режиссёра Рязанова в действии. Море обаяния, юмора и при этом полная погружённость в процесс. Страшен бывал в минуты гнева. В такие минуты следовало отползти и следить за извержением вулкана из укрытия. Взрывался Рязанов, разумеется, во имя дела, которое он бы уже давно сделал наилучшим образом, если бы ему не мешало скопище окружавших его бездельников и тупиц. Но извержение завершалось – и Рязанов снова любил этих тупиц и бездельников.
Если судить о человеке по тому, насколько он смог себя реализовать, то Эльдар Рязанов – недосягаемый образец.
Дорогой Эльдар Александрович!
Когда речь заходит о деятелях искусства, их творчество неизбежно связывают с эпохой, в которую они творили. Художник эпохи Возрождения. Поэт раннего Средневековья. Возьмём вас. Когда натворили вы? 60-е, 70-е, начало 80-х.
Эльдар Александрович, вы – художник эпохи Застоя. С чем вас и поздравляю.
А ещё должен вам сообщить, что я открыл закон этой эпохи: «Кто хочет – не может, кто может – не хочет. Кто хочет и может – тому не дают». Это не только в области юмора и медицины, Эльдар Александрович. Этот закон – всеобщий. Каждый дошкольник хочет в школу, но ещё не может. Каждый школьник может – но уже не хочет. Почему? Потому что наша школа не учит, а борется за знания детей – причём с самими детьми. У нас дети в школе – как проходчики в забое – они проходят. Сегодня идёт проходка Пушкина, завтра – проходка Лермонтова. Что на-гора? «Онегин – лишний человек».
Дорогой Эльдар Александрович!
Вспомните, сколько раз в своих картинах вы критиковали наш быт, и наш сервис, и нашу торговлю. Видимо, хотели их улучшить. Напрасный труд. Кто хочет улучшить – не может. Кто может – себе не враг.
А что до вашей сферы, Эльдар Александрович, то тут мой закон вообще определял всё. Кто много хотел, в лучшем случае мог лечь на полку. Кто много мог – не хотел ни черта, поскольку и так всё имел. Были, правда, ещё третьи. Эти в знак протеста ушли в творческий поиск, откуда их до сих пор невозможно вернуть.
Так вот, Эльдар Александрович, отчего вообще возникает застой? Оттого, что большинство из нас привыкло спокойно стоять, привычно возмущаясь общим стоянием. Но почему тогда застой не переходит в полный паралич? Потому что есть меньшинство. Люди, которые по какой-то прихоти природы не способны стоять смирно. Они непрерывно дёргаются, ёрзают и пихаются, не давая большинству заснуть окончательно. Это – подавляющее меньшинство. Оно не подчиняется моему закону, оно живёт по закону вечного движения, а значит, по закону природы. Один из таких безостановочных людей сегодня здесь.
Он всегда многого хотел и всегда делал то, что мог. И началось это ровно 60 лет назад, когда этот человек не только почувствовал, что хочет оказаться среди нас, но и смог это сделать.
Эльдар Александрович, этот человек среди нас – вы.
Чему все мы рады. Или, во всяком случае, подавляющее большинство нас.
«
Так сказал в одном из интервью Александр Адабашьян. Подписываюсь.
Середина 90-х. Режиссёр Алла Сурикова снимает картину «Московские каникулы». Бюджет фильма крайне мал, и Алла просит своих друзей сыграть эпизодические роли «за так». Звонит и мне. Не успеваю изобразить раздумье, как она говорит, что моим партнёром будет Саша Адабашьян. Соглашаюсь тут же.
Он всегда привлекал – ещё и когда знакомы не были. Каким-то особенным актёрским шармом. Появляясь на экране даже в крохотном эпизоде, запоминался сразу. Я так обрадовался возможности покрасоваться рядом с ним, что даже не спросил, какая мне роль предлагается. А когда выяснилось, что нам с Сашей надо сыграть двух алкоголиков, понял – настал мой звёздный час.
И вот нам дают текст нашей сцены. Читаем – а там эти алкаши что-то уныло бормочут о выпивке.
Мы – к Алле:
– По-твоему, когда люди пьют, они только о водке способны говорить?
Алла – нам:
– И какие предложения?
– Всё перепишем, – сказали мы.
И придумали двух бомжеватых интеллектуальных болтунов.
Эпизод был такой: они (мы с Сашей) киряют в уличном кафе и ведут высокоумный разговор:
Показали Алле – ей понравилось. Публике, как потом оказалось, тоже.
После «Московских каникул» мы заявили Суриковой, что если она хочет дальнейших успехов, то обязана снимать нас в каждом своём фильме. Пару раз она без нас всё же обошлась, но потом образумилась, и мы ворвались в её картину «О любви в любую погоду».
Там мы (алкаши) выпиваем в обшарпанной кафешке, строя громадные экономические прожекты.
Мимо проходит парень с пивом в руке. Саша обращается к нему:
Берёт у парня бутылку, добавляет к собранным ранее. И опять мне:
Из одной картины Суриковой мы перепрыгивали в другую и попадали в разные времена, не переставая выпивать и разглагольствовать. В фильме «Вы не оставите меня…» мы беседовали в 1951 году – под пиво.
Пиком нашей алкогольной кинокарьеры можно считать фильм «Только раз», где Саша блистал в роли Снегурочки, а я – в образе Деда Мороза. Мы с ним (с ней!) пытались открыть к Новому году бутылку шампанского, но, кажется, не смогли.
Великая сила – кино! Всю жизнь что-то сочиняешь, пишешь, книжки издаёшь – и в результате на тебя обрушивается слава: «Ой, а я вас знаю! Вы в кино пьяницу играли!»
Завистники утверждали, что наши алкаши достоверны, потому что мы снимаемся пьяными. Вопиющая ложь. Напились только однажды – когда нас везли на съёмку. Ехать надо было далеко. Постановили – по глоточку. На попутной бензоколонке долго выбирали, что купить, чтобы не нарваться на подделку. Решили, что виски-то уж подделывать не станут – нет смысла. Купили, выпили – и убедились, что смысл был. Мне стало просто плохо, а Саша вообще погибал. Но как-то выжили – и на другой день снимались совершенно трезвыми. Сниматься пьяным лично у меня мастерства бы не хватило.
Сей насыщенный перегаром рассказ вот к чему: Александр Артёмович Адабашьян, актёр, режиссёр, сценарист, художник, призёр и лауреат, отмечает свой 80-й день рождения.
В общей сложности я провёл вместе с Сашей на экране минуты полторы, но поскольку дольше ни с кем быть не приходилось, для меня это сосуществование незабываемо. Так что сегодня, поздравляя Сашу, я желаю ему наилучшего из всего, что можно пожелать собутыльнику.
Моему другу Аркадию,
который войдёт в историю как человек,
знающий наизусть тексты всех советских песен, включая ненаписанные,
моему другу Аркадию,
который досматривает любой фильм до конца,
не уходя из зала даже после того,
как Мэри скажет Джону:
«Почему бы тебе не выпить немного виски?» —
моему другу Аркадию,
который в любое время суток
говорит одновременно
по двум телефонам и смотрит три телевизора,
печатая при этом сразу на двух компьютерах:
на одном – сценарий,
на другом – заявку на другой сценарий,
моему другу Аркадию,
который на первое ест мясо,
на второе – мясо, но много,
а на третье пьёт компот из бараньей косточки,
моему другу Аркадию,
который входит во все комиссии,
советы, комитеты и гильдии,
который, куда ни придёшь, а он уже там,
который член всего, что существует,
однако ничего из этого не приватизировал,
что он выдаёт за личную скромность,
хотя это всего лишь финансовая тупость,
моему другу Аркадию,
который одалживает деньги у своих читателей,
чтобы отдать их деньги своим издателям,
чтобы издать на эти деньги свою книгу,
чтобы затем продать её читателям,
чтобы отдать долги издателям,
моему другу Аркадию,
который есть главный автор
знаменитых кинокапустников,
что не принижает нормальные фильмы,
где он тоже главный автор,
моему другу Аркадию,
который деятель каких-то там искусств
и чего-то там профессор,
который, не удивлюсь, если орденоносец,
что, впрочем, не слишком оскорбило бы его,
моему другу Аркадию Инину 60 лет,
что арифметически не имеет смысла,
но фактически даёт мне повод
выразить ему своё восхищение
и светлую надежду
на наше с ним общее будущее.
Два слова об Аркадии.
Иными словами, о любви.
Будь я женщиной, я бы не мог не любить Аркадия. Будь я женщиной, я бы любил Аркадия страстно, потому что он такой красивый, такой умный, такой обаятельный и такой верный. И это знает каждая его женщина.
Будь я не женщиной, а кинематографистом, я бы тоже любил Аркадия – и не так, как некоторые подумали. Я бы любил его как образец, я стал бы писать сценарии, а если бы не дотянулся до его творческого уровня, то взял бы на вооружение его творческий девиз: «Плохо, но в срок!»
А будь я женой Аркадия… О!.. Нет-нет, я бы по-прежнему любил его, несмотря на всё, что я о нём знаю. Но поскольку мне не удалось выйти за него замуж, воздайте должное той, кому повезло меньше, – поклонитесь его жене Инне. Это жена милосердия.
Наконец, будь я самим собой, я бы любил Аркадия без всяких объяснений. Любовь аргументов не требует. Я бы любил его просто за то, что он такой вот Аркадий. За то, что в нашем мире, где всё относительно, он почти абсолют. Почти, ибо я не уверен, что он до конца понимает значение этого слова.
Но поскольку у него сотни друзей и миллионы зрителей, то кто-нибудь из них ему при случае объяснит.
Возможно, это буду любящий его я.
Мишин пишет смешно, что странно, поскольку никого мрачнее Мишина я не встречал. Считается, что самый мрачный юморист у нас Арканов. Но, по сравнению с Мишиным, он просто Олег Попов – весёлый клоун на эстраде. Потому что Мишин – человек-катастрофа, я бы сказал. Каждый, кто когда-нибудь говорил с ним по телефону, это знает. У него совершенно замогильный голос. Всё время хочется спросить: «Миша, что-нибудь случилось?» Ничего, слава богу, не случается катастрофического. Это просто характер. Знаете, есть разница между пессимистом и оптимистом. Пессимист говорит: «Ой, всё так плохо, так плохо, хуже не бывает». А оптимист говорит: «Нет, бывает и хуже». Вот Мишин – такой оптимист. Но ведь творчество и личность, как известно, не совпадают. Бывают весёлые люди, мы в нашей среде называем их «акыны». Они такие народные сказители – знают множество анекдотов, развлекают байками, произносят замечательные тосты, но, как говорится, письма маме написать не могут. А Мишин – совершенно другой: мрачный, печальный, всегда ожидающий неприятностей, но, когда берётся за перо, происходит нечто волшебное.
Когда мой друг читает свои произведения со сцены, он смеётся. Не всё время, конечно, смеётся. Всё время он как раз старается не засмеяться, однако местами не выдерживает – смеётся.
И зал смеётся вместе с Мишиным.
Кому-то, возможно, это покажется странным, а для меня – свидетельство абсолютной честности и искренности автора. Это, если корректно такое сравнение, как бы сертификат качества производителя, предлагающего потребителю лишь ту продукцию, которую он сам отведал и она ему самому по вкусу.
Не исключено даже, что, сочиняя свои опусы, Мишин порой бегает по комнате и одобрительно восклицает: «Ай да Мишин! Ай да сукин сын!»
А может быть, совсем наоборот: он жутко мучается, рвёт написанное в клочья, обзывает себя бездарью. Да, пожалуй, этот вариант достовернее. Потому что у моего друга скверный характер. Скверный не для других – для него самого. Мишин – самоед, самотерзатель и самоистязатель, вечно недовольный собой. На традиционный вопрос: «Как живёшь, что делаешь?» – я никогда не слышал от него столь же традиционного для нас, грешных художников, ответа вроде «творю», «сочиняю» или хотя бы просто «пишу». Нет, Мишин скучно сообщает: «Да так, кое-что ковыряю…»
…Высшая награда, высшее признание писателя – это его слово, ушедшее в народ.
У Мишина, к моей немалой зависти, такое слово есть.
Это он изобрёл слово «одобрямс», которое стало народным…
Никогда не знаешь, на что способен человек, которого знаешь.
Александр Червинский – писатель, драматург, сценарист (фильмы «Корона Российской империи, или Снова неуловимые», «Тема», «Блондинка за углом», «Ленинградец», пьесы «Счастье моё», «Крестики-нолики»…),
c которым дружу почти сорок лет,
которому бывал соавтором,
которого всегда считал литературным талантом редкой огранки,
вдруг оказался… то есть внезапно принялся…
рисовать портреты.
Начал всего пару лет назад, и вот уже первый каталог.
В объяснительном предисловии автор рассказывает, «как это всё случилось», чего мечтает достичь на новом поприще, и заключает:
Именно. «Никогда не знаешь» – так и называется этот каталог его работ – элегантных, живых, неожиданных. Конечно, особая удача – портрет меня: изысканное величие и тонкая духовность переданы отменно.
Портрет – ценителям.
Остальным – удивиться, порадоваться и поздравить художника.
Только не тяните, а то возьмёт и уйдёт писать симфонии.
Никогда не знаешь.
Гипотрахелион!
Такое вот слово.
Знает его единственный человек в мире. Причём утверждает, что ему известен и его смысл. Ещё этот человек клянётся, что по его проекту воздвигнута какая-то арка в Ташкенте. Я родом из Ташкента, и арок там навалом. Не исключаю, что одна из них – его. Диплом архитектора у него есть.
Арка – ерунда.
Мой друг Червинский – сам шедевр архитектуры. Неодолимое обаяние на фундаменте неописуемого характера. Встретите бывших его жён – снимите шляпу. Встретите нынешнюю, снимите дважды.
В глубине же он – поэт:
Эта лирика пронизана чувством истинного лицемера – природу он любит. Особенно в виде бредущих с ним по жизни собак.
– Не могу больше говорить, – заявляет он мне по компьютеру из-за океана. – Надо идти Лизку пи́сать.
Связь прерывается – они выходят из дома, и такса Лизка находчиво писает на Манхэттен.
Архитектор Червинский точно знает, в чём смысл жизни. Во всяком случае – моей.
– Тебе надо двигаться, – внушает он мне.
Мысль нова, но в его устах убедительна. Сам-то он мобилен невероятно – любит пешеходство, открыт переменам жизни и гибок разумом. Сочинит прекрасную историю, самодовольно хмыкнет: «А копф-то ещё работает!» – после чего немедленно заявит, что сочинённое никуда не годится, да ещё надменно разъяснит испуганному слушателю почему.
Мастер.
На днях перечитал его пьесу «Счастье моё». Абсолютная классика. Ну просто звенит вся. А двадцать пять лет назад на «Ленфильме» по рукам ходил его сценарий – «Блондинка за углом». Помню собственный смех сквозь зависть. Написано было так остро, точно и живо! И при этом просвечивала интеллигентность, что уже и тогда, конечно, являлось пороком, но ещё не было признаком полной ущербности.
Однажды у меня возникла идея. Рассказал ему. Идею он торжественно растоптал, после чего мы поехали в дом творчества – воплощать её в жизнь. Каждое утро он входил в мой номер с горестным вздохом:
– Жутко себя чувствую, мозги абсолютно не работают.
Затем тяжело опускался на стул перед компьютером – и ум его мгновенно вспыхивал на полную мощность. Мне было обидно. И вот однажды, опередив его, я сам объявил, что жутко себя чувствую и что мозги не работают (в моём случае это было чистейшей правдой). Он так искренне оскорбился!.. Вообще, большего кайфа от соавторства я в жизни не испытывал. Тем более сценарий благодаря его «неработающим мозгам» принёс плоды – до съёмок не дошло, но денег дали.
Истинно, истинно говорю вам – архитектор. Ибо проектирует и воздвигает свою жизнь, а не она – его. Ну, так кажется. А как кажется, так и есть.
Архитектор – потому что обладатель стиля и улучшатель пространства. Приехав по делам в другой город и сняв на какую-то пару недель пустую квартиру, непременно увешает стены репродукциями и всякими штуками. Мешковатые свитера сидят на нём с изысканной небрежностью. Или с небрежной изысканностью. Необычайно убедителен с трубкой, ещё больше – с сигарой. Чистый эсквайр. Курить, впрочем, он бросил. Зато хранит верность еде. С наслаждением поедает вкусности, назидательно внушая сотрапезнику, что есть их ему категорически нельзя, поскольку чрезвычайно вредно, но надо идти на жертвы – такова уж его участь.
Мог бы озарить подробнее его литературный путь, но удерживает чувство юмора. Не моё чувство – его. Станет насмехаться. Лучше сообщу творческое кредо Александра Михайловича: «Жопу не надо жалеть». В смысле, сиди, сиди, художник, – что-нибудь да высидишь. Относительно самого Червинского эта античной силы формула безупречна. Другой сотрёт свой филей в порошок, а весь результат – останется без филея. А Саша сидит, сидит, и вдруг – раз! – и «Шишкин лес». Будто всю жизнь романы писал. А знаете, кто первый сказал, что это будет бестселлер? Ладно, о себе потом.
А сейчас о нём – самое важное. Он одинаково неповторим – что в Пахре, что в Теннесси. Один – на всю архитектуру. Скажу цитатой: «Не место красит человека». Цитата не из него, она – о нём.
Так что надо бы ему приезжать почаще и, украшая собой нашу местность, задуматься – не пора ли наконец открыть людям, что такое этот… как его…
Гипотрахелион!
Кроме него, никто не откроет.
Ничего хорошего.
Все вокруг едут на футбол Теннесси—Алабама и, естественно, болеют за Теннесси.
А он из машины высунул голову с бородой и зубами и орёт:
– Алабама! Алабама!
Его по-человечески просят: не надо, Алабама – наш враг.
А он ещё громче вопит:
– Алабама! Алабама!
Ему напоминают: ты в середине Америки.
– Алабама! Алабама!
Ему объясняют: могут пристрелить.
– Алабама! Алабама!
Его умоляют: заткнись, уже оборачиваются.
– Алабама! Алабама!
И так всю жизнь он над нами издевается.
Мы все вокруг него куда-то едем, а он своё:
– Алабама! Алабама!
И такое лицо, как будто самый умный.
Как будто в этой жизни главное – в середине толпы оставаться самим собой.
Как будто так можно жить.
Как будто про это можно писать.
Как будто мы прочтём и поймём.
Его поймём, Мишу Мишина, а значит, и что-то несуетливое, доброе и разумное в середине себя.
Ему кажется, что поймём и не пристрелим.
Поэтому и высунул голову в окошко и орёт:
– Алабама! Алабама!
Глянул на книжную полку.
Там подаренный Гришей двухтомник.
Первый том – «Прощай, конферансье!».
Второй – «Королевские игры».
На нём – надпись:
Вот эти подробности:
«Который вроде бы я и есть».
Потому что нас часто путали – и мы забавлялись.
Его расспрашивали, где снимается «его жена Татьяна», – он охотно рассказывал.
Меня поздравляли с его премьерами —
я горячо благодарил.
Он был классик.
С самого начала.
Простота без придури.
Изящество без вычурности.
Точность и теплота.
Сознание силы без надувания щёк.
И Юмор – с высокой буквы.
Всегда уместен, мгновенно узнаваем —
фигура борца и знаменитая дикция.
«Сверкала каждая грань» – это о нём.
Рассказчик Григорий Горин.
Сценарист Григорий Горин.
Драматург Григорий Горин.
В нём непрерывно рождалось,
вспыхивало и бурлило.
«Григорий Горин» – и мы предвкушали.
И он не обманывал —
предъявлял себя, не настаивая.
А это выше ума – мудрость.
«
Со мной ещё двухтомник.
И программка его первого спектакля —
тоже с автографом:
Берегу.
Один-единственный раз мы написали несколько строчек совместно. Это было летом 98-го, на фестивале «Кинотавр». Нас с ним попросили выступить в заключительном концерте. Решили объединиться. Придумали, что в качестве журналистов берём интервью у гостей фестиваля – у политика, у крутого пацана, у представительницы древнейшей профессии, ещё у кого-то.
На концерте читали текст вдвоём. Сперва один был за интервьюера, второй – за гостя, потом менялись. В завершение сказали, что ответы гостей, конечно, многое прояснили, однако главные вопросы остались, и мы решили задать их самим себе:
В нашей стране не бывает неинтересного времени.
В каком-то году прежнего застоя – более нудного, но менее наглого, – мы сидели узким кругом и жаловались друг другу на цензуру.
– Эти идиоты из моей пьесы две сцены заставили выбросить, – сказал один.
– У меня полстатьи изуродовали, – сказал другой.
– А у меня, – сказал третий, – из-за одной несчастной шутки зарубили весь сценарий.
Все стали бурно сочувствовать. И только Гриша Горин сказал:
– Ну и что ты ноешь? Двадцать лет назад не сценарий бы твой зарубили, а тебя самого. Это же огромный прогресс.
Гриша был прав. Проблема не в том, что жизнь слишком медленно меняется. Проблема в том, что она слишком быстро проходит. Хочется всего и сразу. А получаешь по ломтику – и невесть когда. Хочется, как в Голландии. Чтобы туалет в цветах, а тюремщик извинялся перед заключённым, что чересчур громко постучал в дверь камеры. Как в Голландии хочется, а как в Руанде – нет. А кому-то, возможно, наоборот. Но проблема не в том, что люди живут в разных местах. Проблема в том, что они живут в разных временах. Россия, допустим, в двадцать первом веке. Сингапур в двадцать третьем. Афганистан в пятнадцатом.
И драка идёт за время. Каждый хочет навязать своё.
Поговорить бы об этом с Гришей, он-то время чувствовал прекрасно.
Да поздно в голову пришло. Когда его часы уже остановились.
Москвичи делятся на бывших ленинградцев и тех, кто им завидует. Эту формулу я придумал себе в утешение, когда сам перекочевал в столицу.
В те застойные годы из Питера в Москву шла непрерывная творческая эмиграция. Считалось – не без оснований, – что в столице больше свободы. Если в Ленинграде правил один местный вождь, немилость которого наглухо перекрывала все пути, то среди разных московских начальников можно было как-то лавировать. Причина моего переезда была, впрочем, сугубо личная – женился. Ну а жена, актриса московского Театра имени Ленинского комсомола Татьяна Догилева, утверждала, что письменный стол перенести в другой город проще, чем театр. Доказать обратное не удалось.
Столица в центростремительной стране – это место, куда стекается всё и вся и где каждый может встретить кого угодно.
Мне встречались лучшие.
Аркадий Михайлович Арканов есть явление парадоксальное.
Динамичность внутри при её полном отсутствии снаружи.
Тому, кто захочет уяснить это коренное свойство Аркана, нужно сделать простой эксперимент – позвонить ему.
За время с того момента, когда он снимет телефонную трубку и до момента, когда вы услышите его бархатистое «Да?», вы сможете принять душ, прочесть в подлиннике «Войну и мир» и понять, почему ваша жизнь не удалась.
В русской мифологии был такой мужичок – Микула Селянинович. Шагал будто бы неторопливо, но как ни мчались за ним центровые богатыри, а догнать не могли.
Аркадий Михайлович есть Микула Селянинович сегодня. Говоря проще, Аркан – властелин скоростей.
Никуда не спешит и всюду поспевает. Выступает, поёт, читает, ест и запивает еду. Говорят, где-то на Алтае есть один телеканал, на котором якобы есть телепередача, где Аркан якобы ещё не выступал. Это злая клевета и на Алтай, и на Аркана – он, конечно же, там выступал.
Владение скоростью собственной жизни, то есть умение оказаться в нужное время в нужном месте и сделать то, что нужно, – это великий, возможно, даже мистический дар.
Вся биография Аркана подтверждает сказанное.
1933. Рузвельт становится президентом Америки. Парагвай объявляет войну Боливии. В Киеве на свет появляется Арканов – не случайно в Берлине незадолго до этого вспыхивает рейхстаг.
1943. Немцы разбиты под Сталинградом. Фюрера это не смущает. Сообщают о скором открытии второго фронта. Фюрер только усмехается. И тут он получает секретное донесение: Арканов задумал рассказ «Кросс». Адольф бьётся в истерике – он понимает: это конец.
1953–1973. В Америке инаугурация Эйзенхауэра. Сенегал принимает конституцию. Франция взрывает атомную бомбу. В Москве Арканов покупает расчёску и начинает писать рассказ «Кросс».
1983. В Гватемале военный переворот. В Кении досрочные парламентские выборы. Аркан покупает вторую расчёску и обдумывает начало окончания рассказа «Кросс».
1993. В Москве схватка парламента с президентом. Никто не знает, что делать и куда бежать. И только Арканов уверенно идёт своим путём – в Сандуновскую баню. Внезапно он слышит: «Мужик, как проехать к Белому дому?» Это водитель БТРа, который спешит на помощь врагам демократии. Мгновенно оценив ситуацию, Аркан достаёт из кармана расчёску и начинает читать рассказ «Кросс». БТР опоздал к Белому дому на сутки – демократия была спасена.
И вот – сегодняшний день. Аркадий Михайлович Арканов, столько сделавший на мировой арене, сидит перед нами, что, как говорится, честь и удовольствие. Впрочем, доставляем ли мы удовольствие этому уникальному человеку – ещё вопрос. Но то, что Аркадий Михайлович Арканов уже самим собой оказывает нам честь, – это без вопросов.
Однажды мы с Арканом переживали схожие личные проблемы. Столкнулись в ЦДЛ.
– Посидим? – предложил я.
Мне хотелось выговориться.
Аркан мрачно кивнул. Ему тоже хотелось выговориться.
Сели за столик в ресторане.
– Понимаешь… – начал я.
Аркан кивнул. Он понимал до такой степени, что я умолк. Полтора часа просидели в молчании. Потом пожали друг другу руки.
– Ты прав, – сказал он на прощанье. – Нельзя держать всё это в себе.
«Джентльмен, – определили англичане, – это человек, который, оставшись один в джунглях, к ужину бреется и надевает смокинг».
Англичане имели в виду Аркана. Элегантность без малейшей нарочитости плюс фирменная неспешность, ставшая легендой. Бегущий Аркан – такой же нонсенс, как стоящий электрический ток. Как-то он опоздал к поезду – хотя мог успеть, надо было лишь пробежать несколько метров по перрону. Но перейти с шага на бег?
Поезд, верный расписанию, ушёл. Аркан, верный себе, остался.
Изящная словесность – это и вообще мало о ком, а уж в «весёлом» жанре… Аркадий Арканов – это именно изящество слова. Первый рассказ – маленький «Жёлтый песок» – помню до сих пор. Ощущение – досада, что не я это написал.
Семидесятые. В Ленинграде – вечер «Клуба 12 стульев» «Литературной газеты». Концертный зал «Октябрьский» на четыре тысячи мест – битком. Аркан выходит к микрофону. Безупречный пиджак. Идеальный пробор. Рассчитанная пауза – и Аркан медленно, слово за словом, выпускает в зал рассказ «Кросс». Зал стонет.
Любуюсь.
Почему-то я долго не знал, что он медик. Выяснилось в Пицунде.
Дом творчества. Аркан отдыхает с сыном Васей. Я со своим Сашкой. Васе четырнадцать. Сашке девять, и он занимается в шахматном кружке. Аркан – кандидат в мастера по шахматам. Но для истинных джентльменов разница в классе значения не имеет. Фигуры расставлены. Мы с Васей – секунданты. Партия быстро переходит в трагический для Сашки эндшпиль, и у него – от солнца и напряжения ума – идёт носом кровь.
Аркан, не отрываясь от доски:
– Закинь голову.
Сашка закидывает – кровь останавливается. Аркан смотрит на позицию и говорит:
– Ничья.
– У вас же выиграно, – лепечет Сашка.
– Не спорь, – советует Вася. – Папа лучше знает. Всё-таки врач.
Унаследовал отцовское чувство юмора.
И не только его.
– Васька американский роман перевёл, – сообщает много лет спустя Аркан, и по его слишком спокойному голосу ясно, что перевод выдающийся. – Прочти.
Я прочёл – перевод был выдающимся.
На презентации романа Вася раздавал автографы.
Аркан молча гордился.
В нём сочетались одарённости и страсти. Футбол, шахматы, джаз…
Джаз!
Какой-то город. Фестиваль каких-то искусств. После выступления сидим большой компанией в кафе. Играет трио джазистов. Аркан начинает кивать в такт музыке, что означает – он страшно завёлся. Подходит к музыкантам, берёт микрофон и хрипло импровизирует. Чистый Армстронг. Публика в восторге – бурные аплодисменты. Ясное дело, тоже хватаю микрофон и тоже хриплю. Хлопки милосердия.
При всём своём джентльменстве он не боялся уронить имидж «большого писателя». Вдруг стал сочинять песни-пародии и сам их исполнял – и делал это прекрасно. Абсолютный слух, неповторимый голос – тёмный и ворсистый. Он мог бы быть шансонье. Или киноактёром – ему часто говорили, что он похож на Мастроянни. Он не возражал. Даже на экране телевизора он умудрялся быть собой – читал ли рассказы, давал ли интервью… А когда сам вёл передачи, перед вами был телеведущий-интеллигент. Сегодня это словосочетание даже не все поймут.
Он был надёжен и точен. Он был глубок и ярок. Он сделался константой, без которой непредставим был наш пейзаж – литературный, общественный, дружеский.
Не изменил себе и когда уже всё знал и понимал – всё-таки врач. Никто, кроме наиближайших, ни о чём не подозревал.
Называется – достоинство до конца.
В последний раз Аркадий Арканов вышел на сцену 13 марта 2015 года. Он вёл вечер памяти ушедшего друга – Григория Горина.
Спустя девять дней Аркадий Михайлович Арканов ушёл сам – чтобы стать нашей памятью.
Михаил, мне всегда казалось, не плывёт в общем течении реки под названием «Сатираиюмор». Не потому, что не попадает в это течение, а потому, что меньше всего хочет вместе со всеми нестись к светлому будущему или преследовать кого-либо с улюлюканьем. Излишество изящества, по мнению некоторых коллег, ему мешает. Но, мне думается, мешает ровно настолько, насколько мешало подобное излишество изящества Владимиру Набокову…
Лёгкая грусть, почти меланхолия свойственна его творчеству, но кто, извините, сказал, что юмор непременно должен быть только искрящимся, а сатира – зубодробительной?
Мысль всегда присутствует в любом его произведении, будь то рассказ, пьеса, монолог или просто реплика.
Избитость и пошлость абсолютно не прилипчивы к нему. Не смешно вам? Возможно. Не читайте, не слушайте, не приходите, не покупайте. Это не высокомерие, а всего лишь чувство собственного достоинства…
Мы почти пересеклись. Причём дважды.
Первый раз в Ленинграде.
Я был сценаристом фильма «Сильва». И режиссёр Ян Борисович Фрид ужасно хотел, чтобы роль Бони сыграл Андрей. И я ужасно хотел. И вся группа хотела. И вся студия. И самому Андрею роль нравилась, но не сложилось – выскочили у него какие-то параллельные съёмки, и Бони сыграл – и очень хорошо сыграл! – Виталий Соломин.
Второе пересечение наметилось в Москве, куда я перебрался, женившись на москвичке Татьяне Догилевой, которая с Андреем снималась в «Блондинке за углом». Потом они перезванивались.
И вот как-то он звонит, но просит Таню позвать к телефону меня.
– Миша, я бы хотел к вам обратиться… Мне очень нужен новый номер, вернее, даже программа. Могли бы мы встретиться, если вы найдёте время?
Найду ли я время? Для него? Ещё бы!
– Отлично, – сказал он. – Тогда давайте сразу после гастролей. Вот я вернусь из Риги…
Пишу эти строки в двадцати километрах от Риги.
Заканчивается день. В этот день тридцать два года назад оборвались рижские гастроли Андрея Александровича Миронова – его последние земные гастроли.
Так и не пересеклись.
Никакие не воспоминания.
Никаких открытий.
Обрывки.
Он говорил, что лучший из виденных им Гамлетов был Пол Скофилд в спектакле Питера Брука. Есть даже телефильм, в котором Миша – уже зрелый и мудрый – рассуждает о «Гамлете» и об актёрах-Гамлетах. И рассказывает, как Брук со своим спектаклем в 1955 году приехал в Москву, где тогда в Театре имени Маяковского тоже играли «Гамлета». И телевидение придумало такой шекспировский матч. Соединили их принца с нашей Офелией, а их Офелию – с нашим. И обе пары сыграли одну и ту же сцену. «Поучительный микст вышел, – вспоминал Козаков. – С явной победой англичан». После этого матча – а может, вследствие – режиссёр московского «Гамлета» Николай Охлопков решил освежить состав.
И я впервые увидел Михаила Козакова.
Мне лет десять было, но родители почему-то взяли на спектакль. Я ничего не понимал, хотя впечатлялся чрезвычайно. Сначала ворота замка восхитили – громадные, во всю сцену. А в конце сильно из-за принца расстроился: такой красавец, а его – отравленной шпагой…
Красивый – это ничего не сказать. Сегодняшние секс-символы не прошли бы даже в его свиту.
«Убийство на улице Данте» – первый фильм с Козаковым – я тогда же смотрел. Только Мишу и запомнил. Шикарный юный негодяй. Причём француз. «Стройный брюнет, большие чёрные глаза, он немного застенчив…»
Половина женщин Союза сошла с ума.
А уж после «Человека-амфибии»… Злодей Зурита! «Марш в воду, жаба!» Сошла с ума вторая половина.
Он не стал ни рабом, ни эксплуататором своей внешности.
Не позволил талант.
К его 65-летию попросили написать о нём в газету.
Самоцитата:
«У Михаила Козакова – день рождения.
Непрерывное движение. Неуёмный нрав. Неизлечимая патология – работа. Пока прочие прорабы духа убеждают друг друга и остальных, что в наше поганое время всё невозможно, Миша Козаков в это поганое время ставит, играет, снимается, даёт интервью, пишет книгу, при этом непрерывно, неутомимо и безостановочно читая стихи.
Никогда! Никогда не просите его почитать что-нибудь из Бродского! “Что-нибудь” – он не понимает. Заставит слушать всё, что Бродский написал, и что только собирался написать, и чего вовсе не собирался – с вариантами, черновиками, записками, сносками и письмом ему, Козакову, лично.
Характерец.
А народу-то на характер наплевать. Народу сколько раз ни показывай “Покровские ворота”, столько раз народ всё бросает, садится и смотрит – от и до…»
Толково, между прочим, написано.
Я ещё не знал тогда, что ради «Покровских» пришлось Михаилу Михайловичу обернуться Феликсом Эдмундовичем. Он уже потом мне рассказывал – да он всем потом рассказывал, – что отказывался, сопротивлялся, упирался, что его долго ломали и, наконец, поставили условие: «Сыграешь Дзержинского – дадим снять “Покровские”».
Ну а уж когда он его сыграл, стало ясно, почему именно Мишу они так хотели. Народу явилось прямо-таки безупречное воплощение легенды. Пронзающий взор, твёрдая поступь, холодная голова, горячее сердце и далее по списку.
Памятник такому Дзержинскому я бы и пальцем не тронул.
81-й год. Павильон «Ленфильма». Ян Борисович Фрид снимает «Сильву».
Я – автор сценария – на съёмках абсолютно не нужен, но мне нравится ощущать себя важной персоной, и меня терпят. Вокруг – нормальное съёмочное варево: осветители, рабочие, массовка, шум, выкрики, перебранки… И вдруг падает тишина. Женщины округляют глаза. В павильон, точно самый обыкновенный смертный, входит лично Михаил Михайлович Козаков. Джинсовый костюм, бейсболка, чеканный профиль.
Как в балетном либретто: «Все поражены».
Обнимается с Фридом, пожимает руку мне и, ловя флюиды окружающего восхищения, рассказывает о будущем фильме:
– Понимаешь, у меня уже всё придумано, но никак не могу найти парня на главную роль. Нужен такой, понимаешь… с таким глазом…
И показывает.
Неотразим.
«Мы вообще не понимали, чего он от нас хочет», – сказала мне тридцать лет назад моя будущая жена Таня Догилева, говоря о съёмках у Козакова. Тридцать лет спустя моя бывшая жена Таня повторила свои слова. «Мы не понимали, а он пытался нам втолковать, а мы не понимали, а он начинал с голоса показывать, а мы оскорблялись…»
Это была выдающаяся идея – поставить быт на котурны.
«ЗАМЕТЬТЕ, НЕ Я ЭТО ПРЕДЛОЖИЛ!..»
Он жаждал внимания и понимания. Ему постоянно мнилось, что того и другого недостаточно. Незадолго до отъезда в Израиль зашёл.
– Вот ты спросишь, почему я решил уехать!
(Я даже не собирался.)
– И я тебе объясню!
Объяснял жарко и тщательно. Казалось, растолковывая своё решение другим, он утверждался в нём сам.
Потом мы с Таней оказались в Тель-Авиве, пришли в гости. Он с порога стал нам читать монолог Тригорина из «Чайки». Это завораживало – Тригорин запросто изъяснялся на иврите, которого Миша начисто не знал. Вызубрил текст на слух – звук за звуком. Приняв наши восторги, тут же сказал:
– Вот ты спросишь, почему я сюда приехал!
(У меня и в мыслях не было.)
– И я тебе объясню!
Потом он вернулся в Россию. Был ужасно доволен, когда я спросил – почему.
Он воплощал закон сохранения энергии. Она в нём никогда не исчезала – лишь переходила из одного вида в другой. Последовательно и параллельно он репетировал, читал, писал, озвучивал, выступал, декламировал… Поставил две комедии Кауарда, что я перевёл, и сам в них сыграл.
Из-за него я чуть не сделался видным британским поэтом-романтиком. В одной из комедий герой читает стихотворение Шелли.
Миша говорит:
– Слишком короткое. Я так сцену выстроил – нужны ещё две строфы.
– Ну извини, – говорю. – У Шелли всего две.
Он тут же свирепеет.
– Так придумай что-нибудь!
– Что? Может, за Шелли дописать?
Моя ирония игнорируется.
– Не знаю! Ты же у нас мастер пера!
Я обозлился, пошёл домой и нарифмовал ему две строфы «под Шелли».
– Ну! – воскликнул он. – А не хотел! Отличить же нельзя!
Перечитал, мрачно буркнул:
– У тебя даже лучше.
Сцену всё же перестроил. Шелли мог спать спокойно.
Он легко поддавался эмоциям, легко возбуждал их в других.
Конфликтовал, оскорблялся, обижал, просил прощения, впадал в уныние, ободрялся, сникал, воспарял… Поклонение принималось благосклонно. Критика уязвляла, вызывая вздох смирения: «Хвалу и клевету приемли…» Можно было подумать, он способен этому следовать. Впрочем, к концу жизни научился. Ну почти.
Чего не было ему дано, так это оставаться в тени. Ни общественно, ни лично. Был непрестанно обсуждаем – восхваляем или осуждаем.
– Гляди – Козаков!
– Ой, точно! А кто это с ним?
– Жена.
– Он же только развёлся!
– А теперь только женился!
И то и другое с Мишей случалось. Культурным слоям всегда было что обсудить.
Театр он знал насквозь – снаружи, изнутри и между. Судил глубоко и непредвзято, особенно когда не был затронут лично.
Звонит:
– Ну что, Мишель, ты уже видел (шло название спектакля)?
Бывало, я уже видел.
– Катастрофа, – задушевно произносит Миша.
И начинается разбор катастрофы – от перечисления пороков злосчастного произведения до скорбного вывода о несовершенстве всего мироздания.
Завершив, спрашивает:
– Ты со мной согласен?
Ещё бы не согласен. Разбор шикарный. Спектакль паршивый. А уж мироздание точно могло бы быть получше.
Недавно пересмотрел в записи «Обыкновенную историю». И спектакль прекрасен, и Миша в нём.
А ещё «Двое на качелях», где он с Лавровой…
А ещё «Безымянная звезда»…
А ещё «Маскарад»…
А его воспоминания…
А поэтические вечера…
А «Вся королевская рать»! Джек Бёрден! «Сейчас я допью ваш виски, плюну в стакан и уйду!..»
Допил, плюнул и ушёл.
Он всегда был особым.
Всегда был отдельным.
Чем дальше он уходит, тем виднее, какой он был большой.
Чтобы вести разговор о Гердте, надо найти адекватный масштаб.
Гёте однажды сказал: «Самое ужасное – это наличие воображения при отсутствии вкуса». Видимо, Гёте давал перспективную формулу развитого социализма.
И Гердт тут ни при чём. Я просто пытаюсь нащупать масштаб.
Тургенев однажды сказал: «Лев Николаевич, такое чувство, что вы сами когда-то были лошадью». Он имел в виду повесть «Холстомер», которую написал Толстой, о чём в этой демократической аудитории не все могут знать.
Я чувствовал себя практически Тургеневым, когда в юные годы смотрел фильмы о нелёгкой жизни тюленей и пингвинов, где в конце шли титры: «Текст читает Зиновий Гердт».
Это была нелепая ложь. Ибо Гердт не читал текст – он лично сам был мудрым, много пережившим тюленем и видавшим виды пингвином. И остальные пингвины и тюлени полностью ему доверяли и считали своим. Гердта вообще считают своим все, у кого есть вкус. Поэтому даже странно, что сегодня здесь так много народа.
Однажды в моей любимой Одессе мне довелось идти рядом с Зиновием Ефимовичем по улице. Два одессита увидели его.
Первый сказал:
– О, смотри! Гердт приехал!
Второй удивился:
– А он что, уезжал?
Они там тоже считают его своим, но это уже вопрос не вкуса, а воображения.
Присутствие Гердта – знак качества любой тусовки.
– Ты вчера был?
– Был.
– Ну как?
– Нормально. Зяма был.
Действительно, если был Зяма – нормально. Для нас нормально, мы привыкли, мы считаем нормой, что между нами живёт, трудится, тусуется и составляет часть ландшафта Зиновий Ефимович Гердт. Это же нормально, что – вот он! Вот же он стоит, скрестив руки на груди, вот он идёт, прихрамывая, как Байрон, хотя поэзию знает лучше.
Гердт обладает всеми признаками истинного художника. Он пьющ, курящ и любящ женщин. И что особенно важно для истинного художника, они его тоже пьющ и курящ. Но самое важное не это. Важнейшее качество Гердта: он – гений интонации.
И не надо путать с тембром. Тембр – свойство голоса. Интонация – суть личности. Именно интонация сообщает Гердту изящество выше кошачьего и убедительность, равную формуле «Товар – деньги – товар».
Абсолютная интонация означает абсолютный слух. Поэтому при нём всегда неудобно рассказывать. Во-первых, он это давно знает. Во-вторых, рассказал бы лучше, но у него хватает мудрости не говорить ерунды.
Так что не стану рассказывать здесь при нём о его ролях, о кино, о театре, об этом его великом «Необыкновенном концерте»… Всё это соратники по искусству ещё могут пережить. Чего не могут простить соратники, это когда кто-то рядом становится при жизни эпосом.
«Однажды Светлов…», «Однажды Олеша…», «Как-то Раневская…». Так вот, существует уже новый эпос – Гердтиана. «Однажды Зяма…» Ну, конечно же, в эпосе он не Зиновий Ефимович, он – Зяма.
Одна баллада из этого эпоса. Её, возможно, некоторые знают, но не могу отказать себе в удовольствии.
Итак, однажды Зяма выпил в гостях. То есть выпил он не однажды, но однажды он выпил и возвращался домой на машине. С женой. Так гласит легенда, что якобы с женой Зяма возвращался на машине якобы домой. Что важно, машина была японская – с правым рулём. Это потом их стало полно, а тогда это была чуть ли не первая в Москве, их толком ещё и гаишники не видели.
И вот какой-то гаишник машину Гердта почему-то останавливает. Видимо, ему понравилась траектория движения. Останавливает и столбенеет, потому что за рулём сидит Зяма, но руля нет! И, понимая гаишное изумление, Зяма со своей вкуснейшей коньячной интонацией объясняет:
– Да это херня. Когда выпью, я всегда отдаю руль жене.
Скажи такие слова кто-нибудь другой, попал бы не в эпос, а известно в какое место.
Интонация Гердта, если вдуматься, – это именно сочетание воображения и вкуса, а если присмотреться, то станет ясно, в чём уникальность Гердта. Она в сочетании несочетаемого. Потому что Гердт – интеллигентный жизнелюб. Его любимый стих начинается строчкой: «Я на мир взираю из-под столика…» Это выдаёт подлинный вкус и искреннее чувство.
Зиновий Ефимович!
Ваш юбилей для нас не причина собраться здесь. В лучшем случае – повод. А причина – вы сами наш необыкновенный концерт. Мы вас… Нет, я – лично я! – вас люблю. Жена моя, как, впрочем, и ваша, тоже вас любит. Так что зовите в гости чаще. Чтобы можно было небрежно похвастать: «Однажды Зяма звонит мне и говорит…»
И неважно – что.
Главное – интонация. Соответствовать ей не способен.
Просто подойду сейчас к вам – и обниму!
Умер Гердт.
Непроизносимо.
Умер юноша.
Слово о нём одно – единственность.
Мудрость опыта и свежесть взгляда.
Деликатность и несгибаемость.
Остроумие – когда слово в результате мысли, а не как у нас.
Легко шутил над собой – и потому был знаменит красиво.
Мы привыкли, что он запросто.
Что он всё время здесь.
Что мы где-то вокруг него.
Как он заразительно смеялся!
Как он читал стихи!
Гвардии старший лейтенант.
Одни из нас знали его лично. Другие могли надеяться.
Теперь не могут.
Зиновий Ефимович Гердт.
В нашей памяти будет светло.
В нашем доме стало темнее.
Безуспешно пытался вспомнить, когда и где я познакомился с Гердтом.
Такая память: события остаются, координаты улетучиваются.
Сначала, кажется, он с моей женой Татьяной сдружился – оба тогда в Театре имени Ермоловой играли. И на гастроли в Америку вместе ездили. А позже он с ней сыграл в короткометражке киножурнала «Фитиль» по моему рассказику. Но тогда мы уже точно были знакомы.
И когда впервые попал к нему домой, тоже не помню.
Вроде бы на его день рождения.
Атмосфера застолья была чудесная: свобода, равенство, блеск ума и юмора. Из гостей помню Петра Ефимовича Тодоровского – ближайшего друга семьи. Но главное воспоминание – отварная картошка. Это был гастрономический шедевр. Три звезды Мишлена. Или даже пять. Сварила её и подала на стол хозяйка дома – Татьяна Александровна Правдина.
Хотя все называли её Таня Гердт.
Картошка была лишь одним из её высоких искусств. Ещё она умела водить грузовик. Даже права были.
– Грузовик-то почему? – спрашиваю как-то. – В дальнобойщицы метили?
– Я, – говорит, – могу водить любой автомобиль. Но училась на грузовике. Это было очень давно, тогда учили на всём. А в семье мне машину не давали. Приставала к Зяме: «Дай руля, дай руля». А он ни в какую: «Заимей права, тогда дам». Тайком от него пошла учиться. Прихожу домой, вынимаю из сумочки права – и ему уже деваться было некуда.
В то время не каждый водитель грузовика знал арабский язык. Таня Правдина и была – не каждый. Если бы не арабский, линия её жизни пролегла бы совсем иначе. Но однажды на гастроли по Ближнему Востоку отправился Центральный театр кукол. В труппу входил актёр Зиновий Гердт. А к труппе прикрепили переводчицу Татьяну Правдину. До поездки они друг друга уже знали. После поездки друг без друга уже не могли.
Гастроли прошли успешно.
Оба были демократичны по-настоящему. То есть всегда оставались собой.
– Татьяна Александровна, а правда, что вы с королевой выпивали?
– Правда. С королевой Ливии. На выставке в Триполи. Ливия тогда ещё королевством была. И по их правилам на выставку не могли прийти женщины, если там мужчины. И вот приехала королева в сопровождении своей свиты, очень большой, и прямо в наш павильон. Потому что только в нашем павильоне переводчиком была женщина. Мы с ней разговаривали по-арабски. И она была со мной так мила, что я распоясалась и ей говорю, хотя она мусульманка: «Не выпьете ли, ваше величество, шампанского?» И королева выпила, и её фрейлины выпили. А всех мужиков в тот день из павильона убрали. Местный-то охранник сбежал ещё утром – боялся. Если бы его поймали на этом девичнике, кастрировать могли.
– Как удачно, – говорю, – что Гердта с вами не было. А вы, кстати, не пробовали его арабскому учить?
– Конечно учила. Он уже одну фразу освоил.
– Какую?
– Может спросить: «Вы говорите по-арабски?» А дальше уже я подключаюсь.
Их сближало живое чувство юмора. Реплики Гердта, брошенные мимоходом, становились знаменитыми. Марина Неёлова рассказывала, что оказалась с ним на театральной премьере. После спектакля к Гердту подбежали:
– Ну что, Зиновий Ефимович, вам понравилось?
– Мне понравилось, – вежливо сказал Гердт. – Те, у кого вкус ещё хуже, вообще в восторге!
На гастроли Таня Гердт часто ездила с ним и в любой гостинице мгновенно создавала домашнюю обстановку.
Как-то Зиновий Ефимович, моя жена Таня и я участвовали в концертной программе. Приехали в Таллин (тогда ещё с одной буквой «н»). После выступления большой компанией собрались в номере Гердта.
– А зачем вы с собой плитку возите? – спросил кто-то у Татьяны Александровны.
– Зиновий Ефимович по утрам должен есть кашу, – ответила она.
– Да, – строго подтвердил Зиновий Ефимович, – я люблю утром есть кашу.
Я сказал, что этой кашей кормится не только он, но и все, кто попадётся на глаза Татьяне Александровне.
– Правильно, – важно кивнул Гердт. – Я воспитал в ней хлебосольство.
Компания пила, ела и наслаждалась обществом Гердта до пяти утра. В пять часов, обессилев от впечатлений и алкоголя, мы с женой рухнули спать.
Ровно в девять утра – стук в дверь. В мутном сознании открываю. На пороге – бодрый, элегантно одетый, излучающий свежесть Гердт. Оглядев меня, с лёгким презрением бросает:
– Через десять минут внизу. По этому городу нужно гулять!
Я понял смысл слов «старая гвардия».
Через десять минут мы уже честно гуляли с Гердтом по Таллину, едва поспевая за его хромотой.
В 2018-м я оказался на дне рождения Татьяны Александровны.
Кстати, родилась она в День Победы, что ей очень шло.
Вдруг она мне:
– Мишка, мы с тобой должны выпить на брудершафт. Давно пора.
– Да вы что! – растерялся. – Я вас на «ты»? Это даже как-то…
– Не спорь! – прикрикнула. – Брудершафт!
Выпили, поцеловались.
– Так что же, – бормочу, – теперь и впрямь вам тыкать?
– Да не «вам», дурак, а «тебе»!
– Ладно! – сдался. – Буду тебе, Таня, тыкать!
– Молодец! – сказала Таня.
И продолжила отмечать своё 90-летие.
Вы знаете, я всегда как-то вздрагиваю, когда говорят: «Выступает писатель-сатирик Михаил Мишин». Он писатель просто. Грустный писатель. Лирический писатель. И если двумя словами определить направление Мишина в литературе и что ведёт его, то это два чувства – ирония и жалость. Я люблю Мишина – за грусть в каждом его сочинении, за печаль, за то, что он очень тонко чувствует время. За то, что он петербуржец. Я очень хочу, чтобы мысль сначала была и жалость к людям…
Впервые мы столкнулись, когда меня пригласили вести колонку в газете «Московские новости», где он был замом Егора Яковлева, тогдашнего главного редактора.
Александр Кабаков имел вид элегантный и мрачный, но живая улыбка эту мрачность разоблачала.
Стали общаться и друг другу вполне подошли.
Ритуально друг друга подкалывали.
– Кто пустил посторонних в редакцию? – строго спрашивал он, указывая на меня.
Непосвящённые пугались.
– Пора избавлять газету от балласта, – строго говорил я, указывая на него.
Посвящённые игнорировали.
Как-то я придумал телепередачу, предложил ему соучастие.
Кабаков удвоил мрачность лица и согласился. Снимали у меня дома. Накрывался стол – с бутылкой водки и закуской – на троих. Мы двое были за хозяев. Третьим был приглашённый гость. Передача так и называлась – «Третьим будешь?» Сидя за столом и понемножку выпивая, мы старались этого третьего разговорить. Что было нетрудно – в гости-то приходили Эльдар Рязанов, Эдвард Радзинский, Анатолий Лысенко… Ну и водка была настоящая.
Передача пошла неплохо, но вскоре накрылась – версия была такая, что у канала кончились деньги.
Саша сделал вид, что ничуть не жалеет.
Я сделал вид, что жалею ещё меньше.
Друг друга поняли.
Как ни странно, я долго не знал, что он пишет прозу.
До «Невозвращенца». Тогда осознал вполне, что такое Александр Кабаков.
В 91-м изумил меня точностью прогноза – когда случился ГКЧП.
Все собрались в редакции, всех трясло, никто не понимал, что теперь будет, и что теперь делать, и что теперь вообще. Атмосфера панихиды.
Не был мрачен один Кабаков.
– Дёргаться не надо, – сказал он. – Через три дня всё закончится.
Никто не поверил. И я не поверил.
Через три дня всё закончилось.
Потом нас понемногу развело – по жизни и по занятиям.
Иногда созванивались, он дарил мне свои книжки, я ему – свои.
А виделись всё реже – и при каждой встрече он выглядел всё мрачнее.
Мрачность уже не казалась напускной.
Тонкий, самолюбивый, зоркий.
Талантливый и работящий.
Крупный русский писатель Александр Абрамович Кабаков.
Самое смешное – у него дома видеомагнитофона не было.
Но это я потом узнал. Когда познакомились.
Раньше голос услышал.
Позвали в Дом кино, там должны были какой-то американский фильм показать. Ну и показали.
В моей памяти от фильма осталось только одно – закадровый перевод. Это было так легко, так изящно! Русская речь заморских героев лилась без малейших корявостей, без натуги, без швов.
Кино кончилось, свет зажёгся. Аплодисменты, шум.
И тут кто-то рядом со мной: «Спасибо, Лёша! Как всегда, гениально!»
Я обернулся – и увидел переводчика.
Сперва-то он в балетном учился. Окончи его – и порхал бы, как положено, в «Щелкунчике» или там в «Баядерке». Но постигла Лёшу травма, и оставил Лёша училище – на горе русскому балету.
И на радость персидскому языку. Ибо, покинув хореографию, Лёша устремился в филологию, и специальностью его стал именно персидский язык или, культурно говоря, фарси. И сделался Лёша специалистом такого уровня, что удостоился переводить беседы лично товарища Леонида Ильича Брежнева с иранским шахом Мохаммедом Резой Пехлеви – если этих обоих кто-то ещё помнит. А перед тем Лёша набирался творческого опыта на службе в наших посольствах. Например, в одном из них, направляясь к рабочему месту, он должен был проходить мимо комнаты жены посла.
– Иду, – говорит, – и каждое утро за дверью голос магнитофона: «Лессон намбер ван».
Не сходя с международной арены, Лёша стал переводить на русский язык иранскую литературу. Голамхосейна, к примеру, Саэди, Ираджа, к примеру, Пезешк-зода, ну и прочих персидских классиков, которых вы, конечно, знаете. С английского же языка, что числился у Лёши только вторым, переведены им Стейнбек и Фолкнер, Грэм Грин и Кутзее, ну и прочие англоязычные классики, которых вы знаете не хуже, чем иранских.
А вскоре отечество приоткрыло культурные шлюзы – и мировой кинематограф хлынул на нас потоком пиратских видеокассет. Одним из главных лоцманов в этом потоке стал Алексей Михалёв. «Пролетая над гнездом кукушки», «Крёстный отец», «Иствикские ведьмы», «Амадей». По мне, его переводы – лучшие. О комедиях не говорю – тут Лёше равных не было.
Не помню, когда мы сдружились, – помню, что сразу. Много оказалось общего – взгляды, вкусы. И коты. У обоих коты были, причём у обоих сиамские. Моего звали Пленум. Хотел назвать Кот имени XXVII съезда КПСС – в честь начала перестройки, но жена Татьяна сказала, что коту не запомнить, слишком длинно. Пришлось ужать до Пленума. Михалёвского же котяру величали изысканно – Анри. Но, в отличие от вполне миролюбивого Пленума, Анри этот был злобный подлец. Как-то пришёл к ним, и Валя, жена Лёши, вздумала взять Анришу на руки – показать, значит, как он её любит. Коснуться гада не успела – он ей все руки в кровь разодрал.
Слёзы и ненормативная лексика.
Кстати, о лексике. Однажды совпали с ним в доме творчества. Днём работа, а вечерами, понятно, «по чуть-чуть». И как-то у меня в номере компания собралась, человек пять. Закуски было мало, так что в состояние духовности пришли без труда и дружно ругали творчество всех, кого не было за столом. И тут кто-то Лёше:
– А слабо тебе нашу беседу синхронно – на английский?
Лёша только хмыкнул. Его синхрон летел с такой скоростью, что даже обгонял чушь, которую мы несли. От восторга выпили за Лёшу и решили усложнить задачу:
– А если усугубим лексику, сможешь?
И мы развернулись во всю щедрость родного языка. Но развернулся и Лёша!
– F…ck! F…ck! F…ck!
Звучало такой музыкой, что мы выпили за него снова. Виртуоз принял тост с достоинством – знал себе цену.
Я ему цену тоже знал – так что «немного о себе».
Мне переводить всегда нравилось. Ещё в школе, ещё в институте и потом, когда сбежал из инженеров. Стишки переводил, рассказики. Просто для себя. Серьёзных намерений близко не было. Но как-то приятель привёз из Америки несколько пьес. Я прочитал и взялся за одну – для личного опять же удовольствия. Но чем дальше по пьесе продвигался, тем сильнее хотелось её кому-то показать – такая она была лёгкая, светлая, настолько шла вразрез с царившей тогда чернухой.
Поехал к Лёше.
Через день звонит:
– Есть парочка замечаний. Приезжай.
Приезжаю. «Парочка»! В тексте от его карандаша живого места нет! И началось: тут небрежно, тут неточно, тут вне стиля… К последней странице я твёрдо решил: перевод сожгу, сам утоплюсь. И вдруг Лёша говорит:
– Вообще, знаешь, тебе стоит этим заниматься.
Не утопился. Не сжёг. Исправил – и отнёс пьесу в ленинградский Театр имени Комиссаржевской. К моему изумлению, они её тут же схватили – и комедия «Эти свободные бабочки» стала первой театральной постановкой по моему переводу. Потом были другие.
За всё – поклон Лёше.
Декабрь – самый важный его месяц. В декабре 44-го родился – в декабре 94-го ушёл, чуть не догнав своё 50-летие. Бездумно отмеряет небесное начальство сроки земные. Сказать бы этим небесам полной лексикой. И чтобы Лёша синхронно перевёл…
Алексей Михайлович Михалёв.
Так ярко и так кратко.
Как-то в конце 80-х пришло в голову – сатирики и юмористы: Салтыков-Щедрин – Михаил, Булгаков – Михаил, Зощенко, Жванецкий – Михаилы. Ещё Задорнов, Генин, Городинский… Ну и я вроде как. А ещё Арканов – не Михаил, конечно, но Михайлович… Интересно, да? Предложил телевидению программу «День смешного Михаила». С привлечением ещё и Михаилов-актёров: Пуговкина, Светина, Козакова… А также – почему бы нет? – иностранцев, таких, как Мишель Легран, Майкл Джексон. Хотя бы в записи.
Телевидение за идею схватилось:
– Отлично, скоро позвоним.
И не звонят. Звоню сам.
– Да-да, решается, чуточку ещё.
И – тишина. Опять звоню. Чего-то мычат, мнутся. И тут до меня дошло – забыл ещё об одном Михаиле. Горбачёв у нас тогда был, Михаил Сергеевич.
Забоялись. Задним числом думаю – зря.
– Гор-би! Гор-би!
– Гор-би! Гор-би!
Так они восхищались. Прямо задыхались от восторга. Обступали, таращили глаза и тянули руки через охрану. Зрелище и впрямь было невиданное. Буквально шагал среди толпы, помахивая в разные стороны шляпой и позитивно улыбаясь. Возникало даже подозрение, что он живой.
На фоне чугунных могильщиков капитализма он их, конечно, изумлял.
Нас – озадачивал.
Кажется, вознесло тебя на вершину, так приведи спинку кресла в удобное положение! Организм в порядке, органы начеку, чемоданчик под рукой, мавзолей под боком. Ну так вперёд – мечи указы, зажигай с трибуны, спускайся по трапу, приветствуй собственный портрет на параде. Хочешь – назначь себя генеральным гидравликом, хочешь – верховным балетмейстером. Правда, страна уже по уши в… Ну и что? У тебя же на руках непобедимый козырь – народ! Народ же тебе достался упоительный. С ним что ни сотвори, он только вечером на кухне мамашу помянет, а с утра обратно по очередям. Так что рули, не парься!
Но нет. Видать, что-то в нём было с детства бедовое. Какой-то ген непоседливый. Решил ковырнуть то, что плотно слежалось.
И объявил:
– Гласность!
И мы заголосили.
Сперва шепотком, а как втянулись – во всю глотку!
И близко не представляя, что из этого выйдет и до чего дойдёт. Да он и сам не представлял. А вышло многое, ибо слово пробивает стены. Причём буквально. И когда бетонная стена, которой мы защищали людей от человечности, рухнула, то прозябавшие по ту сторону стены вскочили на обломки и заплясали с воплями:
– Гор-би! Гор-би!
Их прямо пучило от благодарности.
В отличие от нас.
У нас он уже был во всём виноват – согласно традиции.
Не туда повернул, не на тех опёрся, мало торговался, много колебался, не там ставил ударения. Да ещё посягнул на священное право наше на отдых, в смысле на выпивку. Тут уже мы стерпеть не могли и начали выдавать ему по полной – причём не на кухне, как раньше, а прямо на площади. Что стало возможно благодаря ему же, но мы мелких деталей не помним. Мы вообще выше логики.
У него, правда, с логикой тоже оказалось не очень.
Приоткрыл занавес, а мог укрепить засовы.
Сложил полномочия, а мог поднять войска.
Да ещё поразил окружающий мир намёком на то, что его страна и её народ способны строить величие, которое не надо огораживать стенами.
Но способны – не значит склонны.
Этого он со своей логикой не учёл.
Как-то к одному китайскому начальнику подкатили: «Ваше суждение о Великой французской революции?» Тот с церемонной вежливостью: «Сдурели? Как можно судить – всего двести лет прошло!»
Толковые начальники случаются у китайцев.
Так что заходите лет через двести, обсудим роль личности в истории.
А сегодня просто поздравим человека.
С днём рождения, Михаил Сергеевич!
В такие моменты хочется быть правительством. Направил бы тебе, Юра, телеграмму, где подробно рассказал бы тебе о тебе:
«Уважаемый Юрий Михайлович! Вы родились… Прошли большой и славный… Как журналист, фотограф и писатель… Поднимая нравственные… Выражая гражданскую… Снискали глубокое… Позвольте от души…»
И ты позволил бы как миленький.
Но я же не правительство – я вынужден своим путём.
Мог бы подарить тебе песню «Как летит время!». Но ты её уже знаешь.
Возможность поиграть фамилией давно обглодана. «Окна РОСТА». «Во весь РОСТ». «Свободное пРОСТранство». Последнее – удачно. Свобода и пространство – это о тебе… Рифму «РОСТ – тост» оставляю тамаде банкета. Тем более тамадой будешь ты сам.
А вообще мне нравится тебя поздравлять. Особенно посредством газеты. И пять лет назад поздравлял, и десять. Проблема одна – не повториться. По счастью, остроту проблемы смягчает склероз – никто уже ни черта не помнит. Так что если я не замечу своих повторов, то ты и подавно.
Но уж конечно, не повторюсь насчёт твоей последней книги. Хотя бы потому, что пять лет назад её не было. А теперь – есть. «Групповой портрет на фоне мира». Второй том твоей… (как бы точнее назвать?) жизни, Юра.
А первый том был пять лет назад – «Групповой портрет на фоне века». А вместе они – твой автопортрет. В двух томах. Так и хочется написать: «Портрет Роста на фоне Роста». Останавливает уверенность, что кто-то так и напишет. Автопортрет впечатляющий, хотя всё же чувствуется какая-то недоговоренность. Так что, думаю, грянет третий том. И назовётся он «Портрет на фоне…».
Но фон – тут не боюсь повториться – значения не имеет. Ты не потеряешься на любом. Разве что сам захочешь. Затянешь легендарную верёвку на джинсах и растворишься в воздухе. Потом позвонишь с Амазонки.
– Значит, завтра?
– Завтра.
– Ровно в два?
– В два ровно.
И мы оба знаем, что не ровно, и не завтра, и не в два. Через месяц, в полседьмого – и то вряд ли. Ты это не нарочно. Не забыл. Просто подверженный иной, высшей точности учуял в мироздании нечто более важное, чем «завтра в два». Однако, когда и вправду нужно, возникаешь. Куда и впрямь надо успеть, успеваешь. Потому повсеместно уместен. Потому притягиваешь столь разных.
«Налейте, я хочу сказать!»
Сказочный обмен веществ: опьянение умножает обаяние.
Организм, полный ума, опыта и юмора и тем не менее готовый к любви. Завидовать этой хитроумной гармонии бесполезно. Остаётся созерцать.
Пять лет назад открыл – клянусь, наугад! – «Групповой портрет на фоне века» и прочитал:
Я подумал, насчёт человека вообще – большой вопрос. Но одного, который соответствует, я знаю. И с присущей мудростью сказал тебе: «Осуществляй функцию, Юрка, – живи!» И ты проникся – и вот результат. Открываю вчера – опять же наугад – «Групповой портрет на фоне мира»:
И я порадовался – что не умолк ещё. Что могу снять трубку и остроумно сказать:
– Привет, Юрка! Поздравляю!
И ты не менее изысканно ответишь:
– Спасибо, Мишаня!
Лучшего диалога не представляю.
Попробуй уследи за ним!
Месяц назад поздравлял его с семидесятилетием. Две недели назад отмечали восемьдесят. И вот снова опять. Ну и что сказать, когда все уже сказали всё? Что художник, что литератор, что путешественник, что любит все виды спорта, и особенно театр, и особенно второй тайм, поскольку в первом успевает выспаться. Что любит Грузию с понятной взаимностью – и женщин, чья взаимность даже более понятна. Кто ещё может Восьмого марта прийти в цветочный магазин, купить цветы и подарить их продавщицам этого магазина?
Все знают, что он курильщик трубки, варильщик кофе и запекальщик бараньей ноги, что он прирождённый тамада и шикарно ведёт застолье. Иногда даже несколько застолий в разных местах одновременно, и в каждом неизбежно наступает момент, когда он начинает петь – иногда даже обе песни сразу. Он поёт их голосом среднетоннажного речного парохода, но слух у него отменный – слышит только то, что хочет.
И эти, и прочие его свойства и умения всем известны. И все они – во-вторых.
А во-первых, мой друг Рост – чемпион коммуникации. Он мгновенно устанавливает равно доверительную связь с академиком и плотником, дирижёром оркестра и забредшей кошкой. Безупречная настройка на равенство контакта – его несравненный дар. И потому у него и вокруг него возникают бессчётные приятельства и дружбы. Он для нас – вышка сотовой связи. И когда эта вышка вдруг отключается – то на профилактику, то от перегрева, то… из деликатности умалчиваю о прочем, – мы испытываем дискомфорт, привычные связи рвутся.
Это дар, это страсть, это груз.
Рост – труженик дружб. Он дико рад каждому. Он дико от всех устал. Он не хочет никого видеть. Он не может оставаться один.
– Юр, ты куда?
– Я бы не поехал, но там день рождения, неудобно, они обидятся.
Никто на него не обидится, но он едет, чтобы через час разозлиться – зачем поехал, лучше бы сидел дома и работал. И он возвращается домой работать, но через час ему опять надо куда-то ехать – иначе они обидятся.
Он и на сегодняшний свой день рождения приехал, только чтобы нас не обидеть – и соединить вокруг себя. Коммуникатор эпохи. Какой окажется эпоха – Возрождения или Вырождения, узнаем позже. А каков Юрий Михайлович Рост, известно уже сейчас. И потому, как говорил один наш общий с ним друг, выпьем за Роста – какой он ни есть!
Судьба юмора, который насыщает жизнь писателя (да и читателя), печальна.
Он расходуется скорее времени и умирает ещё при жизни недавнего его носителя. Вот только вчера тот шутил и было смешно, а сегодня поучает и философствует, что тоже смешно…
Деликатная штучка – юмор. Не терпит ни почитания, ни амикошонства. Свой уход обставляет щадяще – сохранив форму-обманку. Чтобы не сразу понял потерю. И не понимают многие.
Роскошь самоиронии могут позволить себе лишь талантливые и умные писатели, обладавшие (или, ладно, обладающие) юмором в письме.
А среди них, обладающих юмором, есть люди деликатные и совестливые, им неловко, что они замечают и удачно укладывают в слова смешную и убогую сущность нашей жизни. И от этого своего дара сами живут не так ловко и благополучно, как люди, которые их окружают. Миша Мишин – нежный и ласковый друг, талантливый и ранимый слагатель слов…
Рядом с тобой все мы – оптимисты.
Живи печально, спасай нас от тоски. А лучше не печалься сам. Хрен с ней, с литературой, она хоть и дороже твоей улыбки, но всё же не стоит её.
Конечно, он человек хороший, отзывчивый. Заболеешь, он тут же принесёт лекарство и еду и спросит, надо ли чего ещё. Заботливый. Расскажет, что тоже болен, чтоб тебе не было обидно. Как талантливый, обладающий тонким чувством юмора писатель, он редко бывает в добром расположении. А чего, собственно? Бастер Китон тоже слыл невероятным остроумцем, а вы видели его лицо?
Миша выступает, не выпрашивая у публики смех. А зал реагирует на каждое слово, даже если это не «одобрямс», которое он выдумал. Стоит на эстраде у микрофона и с дружелюбием к зрителю читает своё произведение. Так иногда хохотнёт сам себе, а зал обрушивается.
Переводы комедий с английского авторизованы его талантом настолько, что воспринимаются как оригинальные тексты. И какие! Один спектакль «№ 13» в МХТ идёт многие годы с аншлагом… А его перевод Маркеса («Хроника одной смерти, объявленной заранее») разошёлся мгновенно и переиздан.
Миша бывает ещё и весел, когда весел. Словом, все признаки того, что с ним можно дружить, а вот поди ж ты…
В давние времена, когда мы были частью беззаботны, в Ленинграде проходил чудесный юмористический фестиваль «Золотой Остап» и участвовали в нём достойнейшие люди искусства: Данелия, Рязанов, Гердт, Горин, Юрский, Володин, Жванецкий, Искандер, Ширвиндт… Список велик и славен. В нём и наш герой, и автор (чего скромничать – правда, как гость), и дамы! Просто достойные и достойные внимания.
И вот, представьте себе, завершающий банкет в гостинице «Октябрьская». Без скупости. Мы с безусловным тогда ещё другом Мишиным оказываемся за столом с одной довольно интересной во всех отношениях женщиной. Изысканной чрезвычайно. И сдержанно, поскольку её образ требовал такой манеры, мы начинаем шутить, пока без всякой перспективы, поскольку она выпивала умеренно и интересовалась исключительно искусством.
– Вы были замужем? – полюбопытствовал я бестактно, чтобы уйти от скользкой для меня темы экзистенциальности в современном кино.
– Бывала…
Потом посмотрела на меня, впервые за вечер, и сказала:
– Зябко тут у вас. Не дадите ли свой шарф? На время.
Я открутил с шеи шарф и протянул ей. Она благодарно улыбнулась. Шарф мгновенно пропитался каким-то «Диором», который она на себе густо не экономила. А я подумал: не изменить ли жизнь? Кардинально. Но ненадолго. Так мы сидели, беседуя и скромно выпивая (она держала рюмку, изящно оттопырив мизинец). Мишин шутил, мы смеялись. От выпитого потеплели организмы.
– Заберите свой шарф. Я в нём уже несколько подопрела. Пойду в номер, возьму душ.
– Я вас провожу.
– В этой «Октябрьской» действительно страшные коридоры.
Моргнув оставшемуся за столом Мишину двумя глазами, мол, сиди ровно, я устремился за судьбой.
Коридоры были длинными, она мила, моя рука на плече. Подойдя к двери номера, она протянула мне ключ двумя пальцами, чтобы я открыл. Вставив его в замочную скважину, я услышал Мишу Мишина, который, как неизбежность, приближался к нам.
– А! Вот вы где! Я вас вычислил. Вечер продолжается! – излишне весело сказал он, прекрасно понимая, что с его появлением вечер как раз закончился. Для меня.
Ну вот. С одной стороны, поступок, конечно, свинский в кратковременном контексте праздника. Но если предположить отдалённые последствия не состоявшейся попытки романа, осложнённой назойливым «Диором», то можно считать, что он спас меня для продолжения безалаберной жизни. К тому же этот экзистенциализм…
Так что ходатайствую перед читающей публикой сохранить Михаила Мишина в ваших сердцах как друга.
Тем более что у него теперь юбилей, на который я на всякий случай приду без шарфа.
С неизменной лёгкостью
Вениамин Смехов
производит на окружающих впечатление
интеллигентного человека.
Причина проста – он таковым и является.
На сцене, на экране и – что вовсе редкость – в жизни.
Умный, тонкий, доброжелательный.
По-настоящему – в отличие от сыгранного им графа – аристократичный.
Беспокойный витамин творчества
превращает цифры его возраста
в нелепую статистику,
не имеющую ничего общего
с талантливой жизнедеятельностью организма.
Тут накатила ещё одна дата – 80.
И чёрт с ней, Веня!
Продолжай движение!
Клара, дорогая!
Ты, конечно, помнишь наш разговор – лет тридцать назад, на моём дне рождения. Ты тогда сказала, что тебе позарез нужен новый монолог, причём срочно. Я сказал: «Нет проблем, созвонимся сразу после дня рождения».
Но сразу после моего дня рождения – буквально месяцев через девять – наступил твой. А потом снова мой. А потом опять… И все эти тридцать лет мы непрерывно созваниваемся, так что если продолжим работу над монологом с той же отдачей, то к твоему двухсотлетию у нас уже, возможно, будет черновик.
Я к тому, дорогая, что надо жить долго!
Тут вот академики открыли, что, если у какой-то молекулы что-то отстричь, грядёт бессмертие. Будут такие таблетки – выпил с утра и звонишь наследникам, чтобы не суетились понапрасну.
А уж для твоей актёрской профессии плюсы бессмертной жизни страшно даже представить. Бесконечные гастроли, безостановочные овации, нескончаемый успех…
Впрочем, это – про актёра вообще. В твоём частном случае дожидаться стрижки молекул ни к чему. Опережая академиков, ты уже добилась всего – и успеха, и признания. Твои таблетки – это твой талант и твой труд. Нет ничего старее звука этих слов, и нет ничего новее их содержания.
В общем, пожелание одно: звони почаще. Помни: мы продолжаем работать над твоим монологом. Радость этой работы сравнить не с чем.
Пусть она длится!
Михаил Мишин стал одним из первых моих авторов: «Счастье – это когда всё, что захочешь! Но чтобы при этом ещё оставалось, чего хотеть».
Мы много работали вместе. Я начала исполнять его монологи чуть ли не раньше всех. Это уже после меня был Аркадий Исаакович Райкин.
Я к Мише даже беременной ездила, он тогда в Ленинграде жил. Ждала Машу, ездила к Мише. Как-то в поезде сталкиваюсь с Владимиром Ляховицким, актёром театра Райкина.
– Ты куда, – спрашивает, – с таким животом?
– К Мишину. Мне его монологи нужны.
– Ты же по дороге родить можешь!
– Ну и рожу. Потом-то монологи всё равно нужны будут!
Мишу отличает какая-то особая ирония… Очень глубокая… И подтекст – можно видеть один план, другой, третий. Можно говорить слова, а можно «молчать эту мысль», и она понятна. Ещё в Мишине есть лирика. Даже какой-то романтизм. Он, кстати, сам очень хорошо исполняет свои произведения…
Уникальный кардиолог, доктор наук, профессор, членкор, директор клиники и прочая, и прочая…
Абрам Львович Сыркин отмечает сегодня день рождения. Девяносто четвёртый!
Дорогой Абрам Львович!
Хорошо помню день, когда впервые открыл дверь вашего кабинета.
Вы только подняли голову и посмотрели на меня, и я, ещё стоя на пороге, почувствовал явное улучшение. Я не был уже так страшно болен, как минутой раньше. Я, честно говоря, почти выздоровел. Да что там – был здоров как бык. Потому что ощутил – передо мной Врач.
Благодарность за это ощущение – навсегда.
А ещё за ваше выдающееся наставление всей современной медицине:
«
Многих ваших коллег этот постулат до сих пор чрезвычайно озадачивает.
А ещё вас как-то спросили: «Любите ли вы своих пациентов?» И вы ответили: «А за что их любить? Мне их просто очень жалко».
Это и есть – Врач.
Кстати, слова «жалеть» и «любить» были когда-то синонимами, и подозреваю, что вы это знаете. Но суть не в словах, а в том, что чувства – ваши и ваших бесчисленных пациентов – взаимны. А когда есть взаимность, чего ещё желать?
Здоровья!
Будьте здоровы, Абрам Львович!
И это, дорогой доктор, не просто пожелание. Это моё вам строжайшее предписание. Прошу соблюдать неукоснительно!
Поздравляю
с днём рождения
достояние республики.
Ещё молода, но уже много знает.
Уже много знает, но позитивна.
Позитивна, хоть и ведала печали.
В печалях не теряет надежд.
Что помогает не терять себя.
Точнее, оставаться собой.
Что и вообще непросто.
А уж когда ты мать… Да красавица…
Словом…
Да, чуть не забыл!
Она ведь ещё и на рояле умеет.
Удач и света, друг мой Полина!
Храни себя!
Чего же ему сегодня пожелать?
Когда всё при нём.
Во-первых, ум, который почему-то не мешает.
Хотя при его профессии…
Но, во-первых, красота!
Впрочем, тут пусть скажут дамы —
вон одна вроде вышла из обморока.
Потому что, во-первых, конечно, обаяние.
Именно неотразимое —
поскольку нет желающих отражать.
А во-первых, чувство юмора,
которое позволяет самоиронию.
Оттого смеётся хорошо —
и не последним.
Он серьёзнее, чем кажется.
Он сложнее, чем видится.
Он не такой везунок, как считается.
Он не сотворил из себя кумира.
Он работящий.
Потому – подлинный.
Отсюда пожелания.
Во-первых, не теряя обретённого,
обретать новое.
А во-первых, радостей в процессе!
Сколько лет знакомы, не вспомнить.
Сотрудничали нечасто, но продуктивно.
Это из его уст вылетело в пространство
моё словечко «одобрямс»,
что искушает сбиться на приятный разговор о себе.
В конце 80-х написал я худ. произведение
под названием «Практически народ».
Именно Геннадий Хазанов начал его исполнять,
встречая живое сочувствие аудитории.
Прошло время.
И вот на днях звонит Гена.
Тут, говорит, по Сети видео гуляет.
Его, говорит, мне прислали, а я тебе пришлю.
Глянь, говорит, забавно.
Он прислал, я глянул:
Геннадий Хазанов исполняет «Практически народ».
И впрямь забавно – впечатление, что время не прошло.
А может, это не впечатление.
Искушение продолжить песнь о себе отбрасываю
и поздравляю общенародного артиста
Геннадия Викторовича Хазанова
с днём его появления на свет.
Гена!
Пожелание тебе конкретно до предела.
Трудись!
Этого желаю не только я, но и другие люди.
Очень многие, Гена!
Народ практически!
Я поступал в музыкальную школу два раза. Рояль, потом кларнет. Оба раза поступил, оба раза не задержался. А так – может, тоже стал бы джазменом.
И в этом-то всё дело. Джаз – такая вещь… «Может, стал бы» тут не проходит. Джазменом становится только тот, кто не может не стать.
Как Гаранян.
Мы познакомились на «Лицах» – молодёжном спектакле театра Райкина, где я был автором текста, а Жора автором музыки. О себе из скромности умолчу, но без всякой скромности скажу, что благодаря Жориной музыке успех был феерический. Говорю смело, потому что проверить это вы уже не можете. Помню картину репетиций: мы в каких-то курточках, джинсиках – чистая шпана на Жорином фоне. Потому что Жора являлся в элегантном кожаном пальто, в дорогом галстуке, с кейсом в руке – он был похож на крупного дипломата или крупного шпиона под маской дипломата.
Как прекрасно сказал один философ, художник – это шпион неизвестной родины. Он выполняет свою миссию, не сознавая, кто его завербовал. А вербует художника отпущенный ему свыше талант. Джазовый талант Жоры завербовал его ещё студентом. А ведь это был институт станкостроения. Собственно, сегодня мы и собрались здесь, чтобы сказать Жоре спасибо. Да, Жора, мы понимаем, из-за кого навсегда отстали по станкам. Как говорится, наши аплодисменты.
Сегодня здесь то, что называется джем-сейшен. Пришло из Америки. Так это называлось, когда в каком-нибудь баре музыканты толпились около сцены и играли, импровизируя по очереди. Другая версия: они, наоборот, не играли, а подкреплялись бутербродами с джемом. Но для нас важно не это. Для нас важно то, что джем-сейшен – это когда каждый из собравшихся вносит посильный вклад. Я тоже хочу внести. Что касается сейшена, то всякие сессии, похоже, выходят из моды, поскольку в моду входит вертикаль, и тут мне вносить нечего. Зато что касается джема – вот он. Я дарю тебе, Жора, банку этого ценного продукта как знак моей уверенности в твоём сладостном грядущем.
Будь неколебимо счастлив, исполняй свою миссию долго и уверенно. И помни: ты завербован своим талантом, но работаешь на нас.
Мне не раз приходилось выступать на разных юбилеях, презентациях и прочих торжествах, но обыкновенно бывало легче, потому что виновниками торжеств обыкновенно являлись старшие товарищи. В школе-то вдолбили: старших надо уважать. Ну, выходишь и уважаешь. Сегодня юбиляр – человек моего поколения. Геронтологическим уважением не обойтись. Нужны какие-то факты.
Поскольку Филатов знаменит, а факты о знаменитостях – в «Энциклопедии», открываем. Так. «Филадельфия», «Филарет»… Вот. «Филатов Александр Павлович. Видный сов. парт. деят. Член КПСС…» Не то. Ещё Филатов. «Офтальмолог, Герой Труда…» Не член КПСС – уже ближе… «Филатова Людмила, народная артистка, меццо-сопрано»… Член-таки КПСС… «Филатовы – семья укротителей». Медвежий цирк… На этом Филатовы в словаре кончаются, дальше идут «Филдинг» и «филёр».
Придётся опираться на отдел кадров.
Наш Филатов родился в Казани, где имел уникальный шанс быть исключённым из Казанского университета. Но Лёня пошёл другим путём – переехал в город Пензу (жел. – дор. узел, дизельный и компрессорный заводы, фабрика пианино). С тех пор так и кажется, что вот-вот он подойдёт к пианино и сбацает Скрябина. Но он не бацает.
После Пензы была столица. Я имею в виду столицу Туркмении, которая долгое время неправильно называлась Ашхабадом, а теперь правильно называется Ашгабад. А уж потом – Москва, куда Филатов Л. А. (1946, русский, из служащих, что уже не порочит) перебрался, чтобы пригласить нас на этот вечер.
Тут факты кончаются и начинаются ощущения, которые, в отличие от фактов, редко врут.
Первое из них – внешность. Небрежный, элегантный, светский. Особенно хорош в чёрной тройке, руки в карманах. Практически Ленин. Не зря играл Чичерина, тоже большого любителя пианино.
Есть в облике Филатова нечто фехтовальное. Джентльмен, дуэлянт, демократ. Как подлинный художник, всегда в оппозиции. Спросите его, за кого он. Не вспомнит. Помнит только, что в оппозиции.
Так вот, ключевое ощущение от Филатова – острый. Острый взгляд, острое слово, острый ус. И острое шило в известном месте, которое побуждает заниматься одновременно разным. Мы можем насчитать как минимум три источника, три составные части Филатова: театр, кино, словесность.
Про кино уже сказано. В театре же Лёня всегда стремился играть героев, равных ему по масштабу. Отсюда роль Чернышевского, который, как и Лёня, писал книжки. Эти кошмарные сны Веры Павловны снятся нам всем до сих пор. Вообще, что касается «Таганки», то здесь Лёня уникум – он единственный в труппе, кто не умеет рычать под гитару.
Лично мне Филатов особенно интересен как литератор. Его стихотворные пародии – лучшие из всех, что я слышал. Скоро вот уже тридцать лет, как Лёня выходит с ними на сцену и раздаёт художественные пощёчины Гамзатову и Михалкову, приближая сперва перестройку, потом демократию, а потом то, что мы имеем.
Я был одним из первых, кто прочитал его сказку. Читал и радовался. И стих замечательный, и фольклор глубоко национальный. Не случайно сказка так и называется – «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Остро и точно. Лёня не назвал её ни «Про Гурама-стрельца», ни «Про Ашота-удальца», ни «Про Арона-молодца».
Потом последовала книга писателя Филатова под названием «Сукины дети». Название книги совпадало с названием фильма, снятого режиссёром Филатовым, что свидетельствовало о безудержной фантазии Филатова-сценариста.
Суммируя, я мог бы сказать, что Леонид Филатов – человек тонкой культуры, но, боюсь, он расстроится, ибо сегодня слово «культура» рифмуется со словами «прожиточный минимум».
Лёня! Пятьдесят лет – разговор абстрактный. Ноль на конце – это математика. Важно, что после нуля. Важно не только тебе – нам всем скоро пятьдесят.
Как жить? К кому быть в оппозиции, когда и те и другие воруют одинаково?
Как отличить правду от вранья, если и то и другое – компромат?
Хорошо, что хоть в сфере духа мы дожили до светлого дня – фальшь в искусстве побеждена халтурой.
Во что верить, Лёня?
В ощущения.
Любая какофония всё равно опирается на чистые ноты. У тебя, Лёня, нет слуха, но окружающие, которые слышат тебя, знают – ты одна из таких чистых нот. И это ощущение есть факт.
Кстати, пятьдесят – это не повод привыкать к отчеству. Ну какое там было отчество у Леонардо? Леонид Алексеевич – это как-то долго.
Нет, Лёня, твоя сестра – краткость.
А ты её родной брат.
Долгой дороги вам обоим!
Мы ещё не были знакомы, когда уже знали жён друг друга.
Сначала я познакомился с его Ниной. Точнее, с её телом. А ещё точнее, с телом её героини. Героиней была легендарная Маргарита из легендарного спектакля Театра на Таганке по легендарному роману Булгакова «Мастер и Маргарита». Играла её Нина Шацкая. В одной из сцен Маргарита являлась перед зрителями с распущенными золотыми волосами, совершенно голая. Таков был слух. На самом деле она была обнажена по пояс и сидела к зрителям спиной. Но в стране, где слово «секс» считалось вражеской диверсией, и это было чем-то невероятным. Население разделилось на тех, кто уже видел аморальную сцену, и тех, кому ещё предстояло воплотить мечту.
Я был в числе первых. По громадному блату меня провели на галёрку, откуда я и наблюдал знаменитую спину Маргариты. Лишь потом узнал, что спина принадлежит жене Леонида Филатова, который в том же спектакле играл Мастера.
Несколько лет спустя уже Лёне пришлось соприкоснуться с телом моей жены. Это случилось в фильме Рязанова «Забытая мелодия для флейты», где актёр Филатов и актриса Догилева играли главные роли. Когда фильм вышел, я на своих выступлениях стал получать записки: «Как вы относитесь к Филатову после той постельной сцены с вашей женой?» Дежурно отшутившись, я говорил – и говорю сейчас, – что отношусь к Филатову прекрасно, считаю его одним из самых одарённых, энергичных и универсальных людей в нашей творческой среде.
После «Забытой мелодии» мы с Лёней познакомились лично. Мне нравилось всё, что он делал. И сценарии, и стихи, и работы в кино, в театре и на ТВ. Настоящий критик сказал бы, что всё это – грани большого таланта. Я критик ненастоящий, но готов сказать то же самое.
В 1996 году в Театре на Таганке был устроен вечер в честь 50-летия Филатова, где я поздравил Лёню и пожелал долгой дороги.
Пожелание не сбылось.
В 2003 году яркий земной путь Леонида Алексеевича Филатова оборвался. Его любимой и любящей Маргарите суждено было прожить без Мастера ещё восемнадцать лет.
Боба Жутовский, бесценный друг, завершил свой путь. Высокого дара художник, философ, литератор, знаток искусств и ремёсел, ценитель талантов и красот, выдающийся собутыльник, сказочный собеседник…
Последний раз звонил ему 6 марта.
– Привет, Боба! Что-то давно не виделись. Хочешь, заеду?
– Давай. Только не сегодня. Давай через пару дней в мастерской.
– Ладно. Заеду в мастерскую.
7-го вечером увидел, что он откликнулся на какой-то мой текст в Сети. Думал ответить ему 8-го. Не успел – не хватило времени.
Теперь уже и не хватит.
Так вот о временах. Я думаю, что помимо общего внешнего времени, в котором мы существуем, у каждого из нас есть ещё собственное внутреннее время. Именно тем, как человек осознает ход этого своего времени, определяется его жизнь.
Боба своим внутренним временем управлял полновластно и поэтому так много успел.
Я видел его разным – грустным, весёлым, раздражённым, обиженным, гневным, – но никогда в состоянии уныния. От уныния спасал другой талант – неугасимого любопытства. Отсюда его бесконечные походы и путешествия. Дальние и ближние, долгие и краткие, результат которых был один – работа. В течение многих лет на мой вопрос: «Что делаешь?» – я слышал неизменный ответ: «Работаю».
Но что меня особенно восхищало – это его внутренний суверенитет. Он был умом и душой независим, ничего не боялся, ни на кого не оглядывался. Такая безоглядность присуща молодости, у большинства с годами это проходит. Вообще, молодость, я думаю, – особая субстанция крови. Как гемоглобин или эритроциты. У Бобы уровень молодости в крови был высочайшим. И потому он сохранял жизнелюбие, а жизнелюбие хранило его.
До самого конца.
…Боже праведный, сколько объявилось словесных умельцев! И как быстро этот словесный суп стал жижеть!..
Объевшись прочитанным и услышанным, мы начали искать совпадения в любви. Отпали модернисты – они часто путали упражнения с творчеством. Быстро надоели секреты богачей и начальников. Всё поскучнело.
Кроме иронии.
Гоголь, Герцен, Салтыков-Щедрин, Зощенко, Булгаков – уж читающим по-русски есть на что оглянуться, к кому прислониться, посидеть в обнимку!
И в этом сегодняшнем потоке размытых плотин, наводнении дозволенности тепло и весело, недлинно и уверенно говорит Михаил Мишин.
Как бы для себя, но и для тебя. И для всех. И на душе становится хорошо и спокойно – всё было, и надо жить, потому что жить куда прекрасней, чем бояться и обижаться. И с ним это нестрашно.
Жить с ним нестрашно, с Мишей Мишиным.
В одно время.
Признание в любви – вещь наркотическая. Затягивает моментально.
Стоит только начать. Но как?
– Нина!
Так будет лучше всего.
«Уважаемая Нина!» – пресно и стёрто. Однако это не значит, что я не уважаю тебя. Вот спроси: «Ты меня уважаешь?» – и я честно скажу: «Я тебя уважаю, Нина!»
«Дорогая Нина!» – ещё хуже. Похоже на ответ из редакции молодёжной газеты. Так можно обратиться к любой из Нин. А ты – единственная.
Я желал бы написать «Любимая!», но честь дамы… но сплетни… тем более вдруг их не будет!.. Впрочем, пусть они застрелятся.
Итак, Нина!
Уважаемая, дорогая и любимая!
Помнишь ли ты, когда именно начался наш роман?
Когда ты стрельнула мне в самое сердце?
«Короткие встречи»? «Мой друг Иван Лапшин»? «Знак беды»?
Или когда мы – втроём, чтобы не было сплетен! – сидели у нас на кухне и говорили о высоком, для чего всё-таки открыли ещё и ту бутылку, отчего наша беседа уже совсем одушевилась, и ты сказала мне всю правду про гадов-режиссёров, и тем более про операторов, и особенно про художников, и, уж конечно, про композиторов, хоть бы они нормальную музыку писали.
Или когда в телевизоре тот тип брал у тебя интервью, а ты всё время с ним не совпадала: не соглашалась, не отрицала, а отвечала так, как играешь, – перпендикулярно.
Этот твой перпендикуляр летит всегда вроде бы как бог на душу положит. Но почему-то всегда попадает в нужную точку. Прямо в моё сердце, Нина!
И откуда у тебя эта дивная сипотца?
Но лучше всего ты умеешь хохотать!
Но ещё лучше – тосковать.
Но ещё лучше – возмущаться. Тут тебе нет равных в нашем кино. А равных нашему кино – нету.
Нина! Друг мой, товарищ и брат!
Критики про тебя всё напишут, всё обоснуют и объяснят природу, которую нельзя объяснить. Они употребят слова «проникновение» и «духовность», а самые обученные скажут ещё о «нутряном».
Пусть ломают о тебя зубы, а я скажу сокровенное.
Что-то ты давно не звонишь! Только честно, Нина: у тебя, кроме меня, кто-то есть? Конечно, любят тебя миллионы, но я-то живу ближе.
Если бы я только мог написать что-то достойное тебя!
Но – невозможно. Это означало бы, что я достиг немыслимого совершенства.
Лучше – о любви!
Нина! Я люблю тебя всей смелостью человека, женатого на другой актрисе. Впрочем, недавно ей тоже один сценарист печатно признался в любви. Тонкий ход! Они думали, что, если публично, так никто ничего не заметит.
Ах, Нина! Как же гениально ты угадала свою фамилию!
Кстати, Грибоедов тоже любил Нину. Недаром я всегда чувствовал в себе какое-то сродство…
И уж если о настоящей любви, то ты, Нин, прямо-таки народная артистка. Я не о звании – его дадут. Или дадут другим. Дело не в этом. А в том, что раз народная – значит, и моя. Но если моя – при чём здесь остальной народ? По-моему, изящное рассуждение.
Я люблю тебя, Нина Русланова.
Будь бдительна!
Десять лет, как с нами нет Алексея Германа.
Десятилетие – уместная единица измерения его творческой жизни. С таким примерно интервалом появлялись его могучие фильмы.
«Мой друг Иван Лапшин» – через десять лет после «Двадцати дней без войны». После «Лапшина», почти через полтора десятилетия, – «Хрусталёв, машину!», а спустя ещё полтора – «Трудно быть богом». Правда, первая его картина – «Проверка на дорогах» – была по меркам Германа снята стремительно, меньше чем за пять лет, зато полтора десятилетия дожидалась выхода на экран.
Мы были знакомы давно, но пересекались редко.
Столкнулись на улице в Москве, когда «Хрусталёв» был уже в работе, – лучше сказать, всё ещё был в работе. То кончались деньги, то что-то было с плёнкой, то Лёшу что-то не устраивало, то не устраивало что-то ещё. Культурное сообщество жаждало новостей и питалось слухами.
Не думаю, что при встрече поразил Лёшу оригинальностью:
– Ну? Когда закончишь?
– На финише, – мрачно, но уверенно сказал он. – Только достать денег на озвучание. Ну и там ещё пара месяцев.
Я пожелал ему удачи, и мы разошлись.
Проходит два года. «Хрусталёв» по-прежнему находится в состоянии «вот-вот». И, как по заказу, мы с Лёшей опять сталкиваемся на том же месте.
– Ну? – бестактно спрашиваю. – Так когда уже?
– На финише, – отвечает так же мрачно и уверенно, как два года назад. – Осталось найти деньги на озвучание…
И всё-таки через пару лет мы снова увиделись в Москве уже на показе «Хрусталёва».
Рязанов как-то сказал, что актёры не любят Германа – считают тираном, проклинают себя за то, что с ним связались, но больше всего боятся, что он не пригласит их в свой следующий фильм.
Следующим – и последним – фильмом оказался «Трудно быть богом» по повести Стругацких. А за четыре года до того Лёша стал лауреатом премии «Ника» в номинации «Честь и достоинство». По этому случаю я написал маленький текст, который на церемонии вручения произнёс Лёня Ярмольник, на себе испытавший мучительное счастье съёмок у Алексея Юрьевича Германа.
На сцене Лёня появился в облике своего героя Руматы – в латах и с мечом.
«Никогда.
Никогда.
Никогда не думал, что доживу.
Впрочем, ещё ничего не известно.
Я никого не виню. Я влез в это сам.
Купился на простоту задания. Актёр, играющий актёра, играющего роль.
Некоторым смешно.
“Румата, твоя миссия – войти в контакт и терпеть. Верховный жрец будет творить безумства. Делай вид, что считаешь это нормой. Он будет жечь тебя на медленном огне – на быстром он не умеет. Терпи. Притворяйся, что тебе с детства нравились рабовладельцы. Помни, твоя миссия – участвовать, не вмешиваясь. Помни, ты дал подписку. Бунт запрещён, Румата”.
Кабинетные крысы. Попробовали бы сами.
Самое страшное то, что втягиваешься.
Начинает нравиться ощущение отсутствия радости предчувствия конца.
“Терпи, Румата. Вмешаться в историю – значит изменить её”.
Тогда зачем этот меч? Если нельзя разрубить одним ударом?
Дали бы пилу…
“Терпи, Румата, и ты откроешь истину”.
Я дотерпел. И я открыл. Это было на 2730-й съёмочный день.
После семнадцатого дубля решил – пора его кончать. Он звериным чутьём почуял – и посмотрел на меня. И я опустил меч. Ибо вдруг понял – он и так обречён. Обречён творить то, что он творит. Обречён творить, не как люди. Ибо он – Пришелец.
Странно, что никто не понял этого раньше. Казалось бы, на него достаточно взглянуть.
Пришелец, у которого особая миссия – вмешиваться.
Вмешиваться, пытаясь улучшить Вселенную.
И это его имя – Румата.
Отныне пусть так и зовут его.
Румата.
Спасибо, Румата, что дал попользоваться твоим именем.
От него веет честью и достоинством».
Началось с того, что профессор Сыркин поручил ему за мной присматривать. И, надо признать, тяжкое ярмо этого поручения врач-кардиолог Свет влачил почти безропотно – даже когда из просто врача сделался главным. Руководя крупнейшей московской больницей, Алексей Викторович Свет присматривал за мной – уже не по службе, а по дружбе, позволявшей ему периодически разоблачать меня как симулянта, что доставляло удовольствие нам обоим. Но и теперь, когда Лёша решил вернуться из главных врачей в нормальные, я остаюсь в поле его зрения. А он – в поле моего. Можно друг за другом присматривать.
С какого-то момента осознаёшь, что твои дружбы горизонтальны.
То есть в друзьях ровесники.
Исключения случаются и, как положено, подтверждают.
И радуют.
Вот Лёша Свет.
Уж сколько лет дружим, а ведь ему ещё только…
Именно сегодня он празднует всего лишь…
Впрочем, при слове «празднует» начнёт ногами топать.
Не празднует – отмечает.
И я отмечаю – знакомы уже давно.
Знакомишься с врачом – дружишь с человеком.
Тут – соединилось.
В двух словах – одарён разнообразно.
Мог бы преуспеть и вне медицины.
И ещё преуспеет. И ещё попробует. И ещё затеет.
Но эксперименты потом. Пока – вахта по профессии.
Клятву давал.
Хотя быть врачом, не теряя чувства юмора…
А уж быть главным, не забывая, что ты врач…
Мог бы добавить, что он культурный человек.
Но встрепенутся завистники.
Пользуясь привилегией, утром поздравил его лично.
При этом собрал волю в кулак – ни слова не сказал о своём здоровье.
Он знает, чего мне это стоило.
Я знаю, что отыграюсь завтра.
А сегодня пожелаю ему одного —
удачи, которая, как известно, есть встреча готовности с возможностью.
Будь готов, Лёша!
Всегда!
Три года назад исполнилось ему 85.
И был по этому случаю торжественный вечер.
Он в зале сидел, а со сцены его поздравляли им же приглашённые.
Я, конечно, тоже блеснул.
«Дорогой Юлик!
Тут некоторые выступавшие приводили по случаю какие-то якобы корейские пословицы. Всё сами выдумали, всё наврали. А вот я нашёл настоящую, истинно корейскую пословицу. Лично тебе процитировал бы, разумеется, в оригинале, но, учитывая уровень аудитории, перевожу: «Дети милее свои, а жёны чужие». В этой связи хочу поздравить с днём твоего рождения твою жену Лиду. Именно потому, что твоя жена Лида до того твоя, что любая чужая может только завидовать. Взгляните на эту женщину, дамы и господа! Здесь она рядом с Кимом сидит, а по жизни она рядом с ним шагает, причём настолько в ногу, что заслужила ваши аплодисменты – сострадания и восторга.
Вообще, Юлик, стоило жить, чтобы собралась такая публика. Не стану перечислять фамилии. Не буду говорить даже о себе, хотя тема захватывающая. Сегодня – только о тебе…»
Вот, Юлик, прошло всего три года, а повод тот же.
Так что снова – о тебе.
Но уже в третьем лице, как бы для объективности.
Впервые о нём я от троюродного брата услышал.
Я тогда ещё в Ленинграде жил. Приехал в Москву на каникулы.
– Есть новые записи Кима, – сказал брат. – Послушаем?
– Чего записи? – не понял я.
Брат поглядел со смесью жалости и презрения. Включил магнитофон.
«
С тех пор Юлий Ким – со мной.
Барды всея Руси считают его великим кормчим.
Правы.
Потому что рифмующих под струны – тыщи, а поэтов среди них… Тут, конечно, могут начаться споры, и ради бога.
Ким – бесспорный.
Недавно по телеку один с песней выступал.
Так прямо и объявил: народная песня.
Ну и какая ещё нужна автору награда?
Песня народная – слова и музыка Юлия Кима.
Биография его тоже вполне народная – ну то есть народу понятная.
Счастливое детство оцарапано словами «расстрел», «лагеря», «ссылка».
Ничего такого оригинального. Кому охота подробностей – в «Википедию».
После детства веселее пошло. Учился, учил, сочинял, пел, играл – и вконец заигрался. Невесть что подписывал, невесть где печатался и внаглую осуждал попрания каких-то прав. Хорошо, власть уже была добродушная – не то что не расстреляла, даже не посадила. Только фамилию запретила. Пришлось Киму в афишах и титрах именоваться Михайловым – до самой перестройки, когда власть вовсе размякла и Михайлов обратно стал Кимом. Пока что так.
А дальше гарантий нет, ибо есть опыт.
Сценарии, пьесы.
Либретто, инсценировки.
Переводы и сказки.
Песни, песни, песни.
Всё не вмещается даже в «Википедию».
Лиричен, ироничен, пластичен.
Идеально чувствует манеру.
Душа кипит от этой жгучей с-т-р-р-расти!
Шедевр стилизации.
Самое в нём впечатляющее – несокрушимый позитив.
Жизнелюбие, превозмогающее опыт.
Каждое его свидание с аудиторией – встреча влюблённых.
Всему открыт, всюду поспевает. Из тени в свет неутомимо перелетает. С гитарой, конечно. И с Лидой.
– Лида, привет!
– Ой, Мишечка! А мы с Юликом сейчас в театре, тут чудный спектакль, только ужасно скучно, зря ты не пошёл, потому что мы второй день в Новосибирске, тут такие чудные люди, но сейчас у нас в Хайфе уже отбой тревоги, потому что у Юлика вечер в Мурманске, жалко, тебя не было, потому что мы из Тюмени сразу в Торонто, там у Юлика концерт, а оттуда мы прямо в ЦДЛ, чтобы успеть на Соловки, там чудные люди, жалко, тебя плохо слышно, потому что мы в «Сапсане», вот Юлик тебе рукой машет!..
Я за это время успеваю только дойти до булочной.
Недавно он подарил мне свою книжку.
С надписью:
Мог бы в ответ тоже лиру расчехлить, но лучше прозой скажу:
– Сам оставайся, Юлик!
И жив, и здрав!
И вообще!
«
Масштаб события требует привычно стрельнуть юбилейным «юмором».
Да ведь нарвёшься…
Поэтому.
Дорогой Александр Анатольевич!
Шура!
Сообщаю важнейшее.
Ты – недосягаем.
И доступен – для любования и любви.
Шура, дорогой!
Чем дальше, тем яснее, чего желать.
Здоровья!
Тебе и ближайшим.
И тем, кого ты любишь.
И тем, кто любит тебя.
Остальное ты сказал сам – в цитате выше.
Больше того – сделал, как сказал.
Мало кому удаётся.
С днём рождения!
«Опережая некролог» – так Александр Ширвиндт назвал свою новую книгу.
Бодрящее название впечатляет, но не удивляет – давно знакомы. Удивляет, что он пишет всё лучше – приходится изображать отсутствие удивления. Но самое поразительное – его неколебимое равенство самому себе.
В нашей зыбучей куче, где всё колышется, корёжится, слетает с катушек и пыжится казаться тем, чем не является, он – воплощение адекватности. При этом надёжная броня самоиронии успешно скрывает, что он в сто раз глубже, нежнее и мудрее, чем позволяет видеть.
Книжка даёт возможность заглянуть под броню – он очень похож на свою книжку. Не поучает, не вещает, не проповедует.
Не делает вид.
И ни на миг не теряет своего неподражаемого обаяния.
Единственный, кто умеет послать тебя в… так, что идёшь туда окрылённый.
Шура! Сей текст назначаю одой.
Тосты и дифирамбы прошу принимать без возражений!
Мы с ним обменивались своими книжками. Когда он написал первую, то, мне показалось, комплексовал. Бросил небрежно:
– Накорябал тут кое-что.
Я прочитал и сказал ему:
– Шура, ты – писатель.
Он ожидаемо отшутился. Но вскоре подарил мне вторую книжку. А на последней написал:
Я ему ответил на своей:
Всенародная любовь к нему неслучайна – люди ощущали в нём какую-то особую притягательную гармонию. Он был красив, но не торговал своей внешностью. Он был умён, но не умничал. Он был аристократичен, но без малейшего снобизма. Как личность он с годами становился всё мощнее. С последней его фотографии, сделанной Юрием Ростом, на нас смотрит настоящий мудрец…
Мне лично на слух из всех моих друзей-писателей ближе всех по духу (по слуху, по духу – шикарно!) Михаил Мишин. Он импонирует мне идентичностью сценического пребывания… Строг, ироничен, непроницаем в лице, хорошо держит паузу и удар антисмеховой реакции в зале. Горд, красив, строен, интеллигентен и знает английский.
За исключением последнего пункта, мы дико похожи…
Переводчик – странная профессия. Эдакий литературный Харон – перевозчик читателя из подлинника в другую версию. Тут мало знать язык и владеть техникой этой «переправы». Идеал – проникновение в атмосферу авторской интонации, идентичность литературных воззрений. Недаром все великие переводчики – Пушкин, Пастернак, Ахмадулина и т. д. – брались за это неблагодарное дело только при своей архивлюблённости в автора… Мишин – переводчик от бога (раз уж я окунул вас в дантовский Стикс). Он занимается драматургией – и с особым успехом комедийной, потому что сам всей своей профессиональной трофикой – афористично мыслящий юморист с безошибочным чувством смешного… И не просто переводчик – полноценный соавтор. Во всяком случае, англоязычные драматурги безоглядно ему доверяют и не заставляют переводить обратно на английский каждую запятую для визирования. Эта работа, к сожалению, отнимает у Мишина очень много времени – времени, которое он обязан тратить на самостоятельное творчество. Если он так патологически влюблён в английский язык, пусть сам на нём пишет и сам себя переводит на родной. Под родным я в данном случае подразумеваю русский…
Мишенька, дорогой!
Учитывая необыкновенную важность сегодняшнего события, я вынужден наступить на горло своей привычной импровизации (искромётной!). Подготовившись, написал тебе поздравительное эссе:
«Дорогой Михаил Анатольевич!
Мишенька!
Когда у меня настал твой сегодняшний возраст, я понял: пи…дец!
Прошло 13 лет. Я должен тебя успокоить: не пи…дец.
Всё то же самое, только с каждым годом всё медленнее и медленнее. Может, это и к лучшему.
Дорогой Миша!
Ты молод, талантлив, целеустремлён. И главное – при твоём обворожительном круглосуточном занудстве и вкусовой брезгливости ты замечательно сохранился, что редко в нашей с тобой оседлости.
Целую».
Завершая, повторю: навсегда благодарен героям этой книжки.
А также тем, кто из-за ограниченного объёма в ней не представлен, хотя влиял не меньше. В частности, не вошли мои поздравления А. П. Чехову – с премьерой «Трёх сестёр», М. Е. Салтыкову-Щедрину – с назначением вице-губернатором Рязанской губернии, Р. Э. Бойлю-Мариотту – с тем, что он оказался разными людьми. Не вошли также приветственные тосты на юбилеях Конфуция, Сервантеса и Сары Бернар.
Всем этим дополнится второе издание – если таковое последует.
Будем надеяться.
Смысл фотографии – подтверждение факта.
Петя хвастает, что поймал двухголового судака. Возникают подозрения, что Петя врёт. Но Петя показывает фотку, где они с этим судаком распивают бутылку на троих – и подозрения развеяны.
Так было прежде. Сегодня искусственный мозг может за минуту сварганить фейковый снимок, на котором ты целуешься с Екатериной Второй, и он будет убедительнее настоящего, где ты жуёшь пирожок на фоне её памятника.
Подлинность фотографий, представленных здесь, несомненна. Её подтверждает, во-первых, их недостаточное качество, а во-вторых, избыточное количество на них меня, что искусственный мозг счёл бы нескромным. Меня могло быть ещё больше, но, увы, не каждый герой этой книги позаботился о том, чтобы в кадре я оказался с ним рядом.
1986. Вечер по случаю 75-летия Аркадия Райкина. За кулисами Шура и Миша. Рядом, конечно, Гриша. Тут же моя жена Таня. Ну и я, конечно.
Тут всё связано с Мишей.
Конец 70-х. Одесса. 2 апреля. Гуляем на моём дне рождения.
Конец 90-х. Одесса. 1 апреля. Меня гуляем завтра. А сегодня – Рабиновича. Открыли памятник знаменитому герою одесских анекдотов. Идея – Жванецкого. На памятник небрежно облокотился его автор – Резо Габриадзе.
Фото Юрия Роста
Снимок, который Миша мне подписал, когда ему было сорок, а мне – не помню.
Наташа Жванецкая, Юрий Рост и я – на открытии выставки к 90-летию со дня рождения Михаила Михайловича. Экспозиция смотрелась очень достойно. А мы – как могли.
Фото Дмитрия Чунтула
Здесь всё – Сочи. «Кинотавр».
Этот снимок – редкий. На нём сошлись Марк Рудинштейн, Гриша Горин и Владимир Спиваков. Однако редкий он не поэтому, а потому, что все мы – в пиджаках. Общепринятой формой дневной одежды на фестивале были плавки, а вечерней – шорты.
Оказался между Данелией и Пуговкиным и зажмурился от удовольствия.
Футбол. «Кинотавр» против сочинской мэрии. Поле покидает Саша Абдулов, изнурённый беспощадным соблюдением спортивного режима. На замену выхожу я – на таком же пике формы, да ещё с травмой колена. Через минуту воздушная волна от пролетающего мяча швыряет меня наземь – вывихиваю вторую ногу. С воем уползаю за кромку поля. Добрые болельщики подносят стакан, несут в радиорубку и суют в руки микрофон. Принимаюсь комментировать игру – на весь стадион. Что плету, соображаю плохо, но публика хохочет. В стакан непрерывно подливают, что повышает градус комментария. Финальный свисток звучит вовремя.
Гриша Горин и я. До сих пор не знаю, почему нас путали. Казалось бы, с первого взгляда видно – ничего общего.
Сметливые одесские дельфины сразу поняли, что мы с поэтом Игорем Иртеньевым легко поддаёмся дрессировке.
Знаменитый переводчик Михалёв, сиамский кот Пленум и я на кухне у меня дома. Качество не слишком, поскольку все трое не слишком трезвы.
Фотография с Юрием Никулиным не сохранилась. Зато нашёлся снимок, который он в конце 60-х подарил моему отцу после своего выступления в ленинградском Доме журналиста. Отец, работавший там, вёл его вечер.
Полина Осетинская и Клара Новикова. Женщины и вообще моя слабость, а уж эти две…
«По-моему, – сказал я Юре Росту, – главное в искусстве фотографии – вовремя попасть в кадр». «Именно», – согласился он. И сделал этот кадр. Меня вы, ясное дело, узнаете сразу, но, если присмотреться, там ещё Белла Ахмадулина, Михаил Горбачёв и Егор Яковлев.
Фото Юрия Роста
А тут Рост сам попал в кадр. Вместе с ним – молодые Семён Альтов, Валерий Хаит, Виктор Лошак и человек, которого из скромности не называю.
Фото Юрия Роста
Выставка работ нашего друга Роста. Мы с Мариной Неёловой на фоне его снимка, где она же, Марина, с Юрским и Раневской. Сознаю, что вошёл в историю.
Хотел сделать собственный фотографический портрет Роста. Но опасаясь, что не хватит умения, решил ударить графикой.
1991. Мы с Татьяной ведём вечер по случаю 75-летия Гердта. На сцене стоит ещё и фанерный Зиновий Ефимович. Таня, похоже, перепутала и целует именно его. Я на снимке представлен изящным башмаком.
Это мы с Таней в гостях у Лёни Филатова и Нины Шацкой. Снимается сюжет для новогодней телепрограммы. Но главный герой съёмки очевиден – на него смотрят все четверо.
Середина 70-х. Виктор Биллевич, Семён Альтов и я. Выступаем со своей программой «Смейтесь на здоровье!». Нельзя сказать, что лица на снимке этому бодрому названию соответствуют. Но зал чему-то смеялся…
А здесь уже сильно 2000-е. Вити больше нет, а мы с Сеней на сцене – кажется, мой вечер. И ведь времени-то совсем немного прошло, а как лица повеселели!
Фото Юрия Роста
Одесса. Боречка – Борис Давидович Литвак.
Москва. Аркадий Инин.
Сюда не вместить всех друзей, которых хотелось бы ещё раз обнять. Что уж говорить о подругах.
Однажды Боба Жутовский меня нарисовал. Подхалимы тут же заявили, что портрет лучше оригинала. Я поклялся отомстить. Боба сказал, месть удалась. Он вообще был сострадателен.
Фото Юрия Роста
Однажды мы с драматургом Александром Червинским посидели в уличном кафе города Кёльна. Решили на память сфоткать друг друга. Получились очень хорошо – особенно я. Вдохновившись, решили прибегнуть к иным художественным средствам. Сашино произведение более философично: бюст Сократа и рюмка придают моему образу надлежащий объём. Моя же работа примыкает к течению примитивизма. Гоген, Пиросмани… В общем, уровень понятен.
Аркадий Арканов,
Вадим Жук,
Виктор Ильченко,
Александр Кабаков…
А сколько было ещё других собутыльников!
Мы с Александром Адабашьяном полагаем, что только жизненный опыт позволяет создавать достоверные образы на экране (кадр из фильма «Московские каникулы»).
Конец 70-х. Ленинград. ДК им. Горького. Гримуборная Аркадия Райкина. Готовится спектакль «Его Величество Театр». Читаю Его величеству очередное художество. Трепетнейший момент. И тут всовывается фотокор «Вечёрки» Валя Голубовский – и щёлкает.
Начало 80-х. Ленинград. ДК им. Первой пятилетки. В антракте спектакля «Его Величество Театр» ведём с Костей Райкиным творческую беседу. Тонкий духовный момент. И тут подбегает фотокор «Вечёрки» Валя Голубовский…