Полина Сергеевна тяжело дышала, прижимаясь к холодному дереву массивной двери. Подрагивающие ноги едва удерживали равновесие, пока она прислушивалась к приглушённым голосам за перегородкой. Её огромный живот выдавал крайний срок беременности, и стоять в напряжении было невыносимо трудно. Её охватывала дурнота, но оторваться от подслушивания не хватало сил.

Голоса звучали приглушённо, но напряжение в комнате ощущалось даже сквозь толстую дверь. Мужской голос, знакомый до боли, принадлежал её мужу — Тимофею Павловичу Горенскому.

— Что?! — раздался его резкий вскрик. — Этого не может быть!

Полина зажмурилась, сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. Её губы беззвучно шептали мольбу, но ответа свыше не последовало.

— Господин… — второй голос принадлежал старому доктору, и он звучал спокойно, но неумолимо. — У вашей жены срок восемь месяцев, а не девять. Живот велик лишь потому, что плод крупный.

Тишина повисла в комнате, а затем раздался тяжёлый, почти звериный вздох. Полина почувствовала, как её тело начинает оседать, ноги словно налились свинцом.

— Значит… — голос мужа стал низким, хриплым. — Она изменила мне? Это не мой ребёнок?

Полина вскрикнула, но тотчас же зажала рот ладонью. Губы её задрожали, а по щекам покатились крупные слёзы. Он узнал. Всё кончено.

Покачиваясь, словно пьяная, она попятилась от двери. Страх сковывал движения, ноги подкашивались. Вдруг острая боль пронзила живот, заставляя согнуться пополам. Тонкие пальцы вцепились в края платья, а в груди застрял приглушённый стон.

В коридоре раздались быстрые шаги — одна из служанок остановилась, изумлённо глядя на хозяйку, согнувшуюся пополам от боли. Глаза девушки расширились от ужаса.

— Госпожа… — прошептала она и метнулась к ней, успев подхватить прежде, чем Полина упала.

Сквозь туман боли Полина услышала её крик:

— Скорее! Госпожа рожает!

Слуги сбежались в панике, кто-то бросился за доктором, кто-то — за чистым бельём. Полину понесли в гостевую спальню на первом этаже, но она уже едва осознавала происходящее. Боль сжимала тело кольцом, но куда страшнее был холод отчаяния, разливавшийся в душе.

Жизнь её разрушена.

Она закрыла глаза, позволяя темноте затянуть себя в бесконечную бездну…

Я иду по ночному городу в пальто, запахнутом на все пуговицы. Фонари заливают улицу жёлтым светом, но от этого не теплее — февральский ветер пронизывает до костей. Вдруг сзади слышатся быстрые шаги, и я, нахмурившись, оборачиваюсь.

— Да, Мить? — произношу снисходительно, глядя на молодого сотрудника, который зачем-то меня догнал.

Он запинается, словно не решаясь заговорить, затем вынимает руку из-за спины. В ней — букет небольших роз, перевязанных алой лентой.

— С днём рождения, Полина Сергеевна! — выдыхает он.

Я ошеломлена. Как он узнал? Этот день я тщательно скрываю, не хочу слышать поздравлений к своему пятидесятилетию. Но букет беру — от него странное, приятное тепло.

— Спасибо, — шепчу, — но не стоило.

Митя улыбается.

— Я провожу вас…

— Не нужно, — резко обрываю я. — Доброй ночи.

Мне не нравятся эти намёки на ухаживания. Да, я выгляжу моложе своих лет, причем, значительно, но мне это ни к чему. Ускоряю шаг, ухожу в ночь, домой. Там меня ждёт тишина, покой. Живу одна — муж остался в прошлом, дети давно выросли…

И вдруг всё плывёт перед глазами. Ноги становятся ватными, сознание начинает уплывать. Последняя мысль: хоть бы очнуться… Пятьдесят — это слишком рано…

Первое, что чувствую после — это боль. Жгучая боль, отчаянно напоминающая схватки. Боже, что за сон! Приснится же такое! Я свои роды уже и забыла, но боль так сильно возвращает к этим воспоминаниям, что я изумляюсь. Постепенно она становится сильнее, и я понимаю, что ощущения слишком уж реалистичны.

Слышу голоса, с трудом разлепляю веки и… о Боже! Где я??? Надо мной склонилась старуха в синем чепце. Потолок высокий темный, украшенный лепниной, комната незнакомая. Наверху ни намека на люстру, а слабый свет льется от множества расставленных в комнате свечей.

— Милочка, тужься! Ну давай! А то ребёнка потеряешь!

Боль снова накрывает волной. Я начинаю тужиться только для того, чтобы только быстрее проснуться. Боже, это ад, что ли??? Какая дикая боль! И вдруг раздается крик ребёнка, а я устало замираю. Голова кружится, всё тело трясет. Веки слипаются сами.

— Это сын! — радостно восклицает старуха. — Наследник!

— Никакого наследника не будет! — заявляет вдруг высокомерный женский голос. — Эта потаскуха нагуляла ребёнка до брака. Завтра же её ноги не будет в этом доме!

— Простите, госпожа… — испуганно бормочет старуха.

Я пытаюсь открыть глаза, чтобы посмотреть на чудовище в женском обличье, которое собирается изгнать роженицу из дома на второй день после родов…

И плевать, что такая несправедливость и жестокость творится всего лишь во сне. Я и в нём готова высказать этой мерзкой бабе всё, что я о ней думаю…

Однако, открыв глаза, начинаю догадываться, что на сон происходящее мало похоже…

Женщина сделала несколько шагов вперёд, и я наконец смогла её рассмотреть. Она была сравнительно молода — лет около сорока или чуть больше. И, возможно, даже мила, если бы не злоба, исказившая её лицо. Тёмные глаза сверкали бешенством, высокие скулы, тонкий нос, пухлые губы, которые сейчас кривились в отвращении — всё было пропорциональным и гармоничным с точки зрения привлекательности. Тёмно-каштановые волосы были собраны в пышную причёску, из-за чего шея казалась ещё длиннее, а в ушах покачивались массивные серьги с россыпью блестящих камней.

Но больше всего меня поразило её платье. Роскошное, с глубоким декольте, невообразимо пышное, словно сошедшее с портрета позапрошлого века. Бархат, кружева, вышивка… Да где я, чёрт возьми?

— Паскуда, — процедила она, глядя на меня, словно на грязь под ногами. — Как ты посмела опозорить нас, а? С кем нагуляла ребёнка? Хотела выдать его за наследника Горенских?!

Я в ужасе смотрела на неё, не зная, что сказать. Она продолжала:

— Проклятая потаскуха! Была бы моя воля — сгноила бы вас обоих в темнице! Да брат мой сердобольный не позволит… — она сплюнула на пол, как будто одно лишь моё присутствие оскверняло эту комнату. Кстати, этот жест совершенно не вязался с ее утонченной внешностью. — Чтобы к утру тебя с твоим выродком здесь не было!

И тут я поняла — она не шутила. В её глазах не было притворства, она ничуть не преувеличивала. Эта женщина убила бы меня, если бы могла. Я никогда не считала себя впечатлительной, но сейчас страх холодными пальцами сжал мою душу.

«Это не просто сон… Это кошмар», — мелькнуло в голове.

Я даже подумала ущипнуть себя, чтобы проснуться, но не успела. Врагиня резко развернулась и унеслась прочь, оставляя за собой запах духов и ядовитую атмосферу ненависти.

Старуха тут же наклонилась ко мне, её руки ловко взяли ребёнка и приложили к моей груди.

— Давай, милая, корми, — пробормотала она устало.

Я посмотрела на ребёнка. Он был сморщенным, красным, таким маленьким… Как только нашёл грудь, тут же затих, успокоился.

В душе тут же разлилась тёплая, мягкая нежность.

Перед глазами промелькнули воспоминания — мои сыновья, когда они были такими же крохами, когда я качала их по ночам, когда целовала крошечные пальчики, когда отдавала им всю себя…

А теперь они выросли. Разлетелись по своим гнёздам. Звонили раз в неделю.

Из прострации меня вырвал хриплый голос старухи:

— Ты бы поела и попила побольше, — шептала она, наклоняясь ко мне. — А то не дойдёшь даже до деревни завтра… На улице метель, к утру, наверное, не утихнет.

Я шокировано уставилась на неё. В её выцветших глазах мелькало сострадание, приправленное страхом. Боже, неужели она серьёзно? Если бы я не была уверена, что это всего лишь сон, я бы возмутилась на подобное предложение. Но смысл? Сейчас я просто проснусь и буду с улыбкой вспоминать этот бред. Пойду выпью кофе, почитаю роман…

Но что-то сон оказался слишком цепким и не отпускал меня…

Минут через десять мне притащили какой-то постный суп и напиток в глиняной чаше. Ребёнка забрала молоденькая девчонка, ещё подросток, и с невозмутимостью унесла его обтирать влажным полотенцем. Я смотрела на всё происходящее сквозь призму здорового скепсиса. Пару раз попыталась ущипнуть себя, но боль не помогала проснуться.

Наконец я покосилась на еду и вдруг осознала, что жутко голодна. А может, стоит поесть? Ведь это только сон. Что со мной станется?

Я съела всё до последней капли. На вкус варево было далёким от кулинарного шедевра, но мой изголодавшийся желудок встретил его с благодарностью. Почти сразу после еды меня стало клонить в сон. Уставший организм требовал отдыха.

Я уснула, словно провалившись в бездонную тьму.

Во сне передо мной предстал молодой мужчина, лет тридцати на вид, не больше. Красивый, сдержанный, истинный аристократ. Он смотрел на меня с лёгким одобрением, даже кивнул, соглашаясь с чем-то, чего я не могла понять. Но вдруг его взгляд изменился. В глазах вспыхнуло сначала удивление, затем… ужас. А потом его ненависть полоснула меня, словно хлёстким ударом кнута.

Я резко распахнула глаза и тут же присела, но мир поплыл перед глазами, голова закружилась. Я зажмурилась, пытаясь прийти в себя.

Когда зрение прояснилось, я поняла, что этот блистательный незнакомец из сна стоит прямо передо мной.

И ненависть из его глаз никуда не делась.

Впилась в него взглядом, будто он был призраком.

Удивилась, насколько густыми и длинными были его тёмно-каштановые волосы. Они поблёскивали во свете свечей, как шёлковые нити. А его одежда! Реально позапрошлый век в период своего рассвета! Высокий воротник, расшитый золотом камзол, идеально сидящие брюки и начищенные до блеска сапоги. Картина с парадного портрета какого-нибудь дворянского рода.

Но когда он заговорил, у меня волосы встали дыбом.

— С этого дня ты мне больше не жена, Полина! — как отрезал он.

Я моргнула. Что? Какая ещё к черту жена???

— Я женился на тебе только потому, что ты казалась благочестивой женщиной, — его голос звенел, будто натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. — Не побрезговал взять за себя вдову, не стал обращать внимания, что ваш род катастрофически беден, протянул к тебе руку моей милости… а ты!

Он сжал кулаки, и на мгновение мне показалось, что он готов их в ярости обрушить на что-то — или на кого-то. На меня, например…

— Мы уже были обручены, а ты… ты якшалась с каким-то другим мужчиной?! Более того, скрыла правду и собиралась назвать этого ребёнка моим?!

Я почувствовала, как холодные мурашки поползли по спине. Это что, шутка? Я попыталась открыть рот, чтобы возразить и опровергнуть этот бред, но мужчина не дал мне сказать.

— Я тебе этого никогда не прощу! бросил он яростно.

В его глазах полыхала огненная буря чувств.

— Я любил тебя, — вдруг вырвалось у него. — Да, я начал любить тебя в последнее время, и мне нечего стыдиться. А ты ответила мне такой чёрной неблагодарностью?!

Правда, на счет любви он как-то просчитался. Слишком уж фальшивым прозвучало это странное признание. Его точно притянули за уши…

Голос незнакомца дрогнул, но тут же снова стал твёрдым, как сталь:

— Развод! Ты меня поняла?!

Его напор, властность, звучавшие в голосе ненависть и обида — всё это было таким яростным, таким неоспоримым, что я машинально кивнула. Только бы он ушёл…

Молодой человек вздёрнул подбородок повыше, сверкающие презрением глаза полыхнули в последний раз, и он поспешно развернулся, поспешив к выходу.

Дверь с хлопком закрылась.

Меня охватило изумленное оцепенение. Проклятье! Почему я никак не просыпаюсь?!

Резко опустила взгляд и стиснула руки в кулаки в каком-то бессознательном, беззащитном жесте. И тут же почувствовала, что на большом пальце нет моего старого шрама, оставшегося ещё с детства.

Что?!

Я поспешно начала осматривать руку. Кожа была гладкой, белой, тонкой, совершенно чужой. Я перевела взгляд на вторую руку. Тоже самое.

Господи, это не мои руки!..

Когда я попыталась встать с кровати после первых своих родов, это было что-то с чем-то. Мне тогда было восемнадцать. Ваня родился большим, крепким. Чудом родила без разрывов. Я ожидала, что его заберут медсестры, и я смогу отдохнуть, но не тут-то было. По новым правилам в роддомах малышей оставляли с

Я не открыла. Не хватало ещё подчиняться приказам тех, кто хочет выкинуть меня с младенцем на улицу. Если кто-то намерен лишить нас жизни, я не собираюсь этому потворствовать.

Начальник стражи постучал ещё несколько раз, его голос становился всё более раздражённым, угрозы — всё серьёзнее.

— Открывайте немедленно, иначе я сломаю дверь!

Я сглотнула, чувствуя, как ладони вспотели, но заставила себя говорить спокойно и с вызовом:

— Никуда я сейчас не пойду! Так и передайте вашей… как там её? Уходите! Нечего шуметь, ребенка разбудите!!!

За дверью повисло молчание. Наверное, этот тип не ожидал такого напора и дерзости. Я затаила дыхание, прислушиваясь. Затем услышала удаляющиеся шаги. Он ушёл.

Меня слегка потряхивало от напряжения, но я знала, ради кого это делаю. Этот ребёнок… Удивительно, но я воспринимала его как своего. Ведь, по сути, я только что его родила. Он мой. Такой же мой, как Ваня и Алёша. И я буду стоять за него горой. Я порву любого, кто попытается нам навредить!

Я почувствовала упадок сил. Всё-таки после такого стресса нужно было лежать, отдыхать, но такой возможности у меня не было. Нужно было немедленно собирать вещи.

Никаких чемоданов, конечно, здесь не нашлось. Я выгребла из ящиков всё, что могло пригодиться. Тёплые вещи, несколько кусков ткани, которые можно было использовать как перевязь или даже простыню.

Затем мой взгляд наткнулся на небольшую, едва заметную дверь в тёмном углу. Я с замиранием сердца подошла и осторожно толкнула её.

Кладовка.

Я облегчённо выдохнула. Это было крохотное помещение, заставленное полками, в углу стояло простое отхожее ведро — прекрасно. Здесь же обнаружился старый сундук. Я с трудом приподняла массивную крышку, и в лицо пахнуло пылью и затхлостью.

Но внутри…

Я ахнула.

На дне сундука лежали платья — роскошные, расшитые бисером и камнями. Настоящее произведение искусства. Длинные, тяжелые, ткань струилась между пальцев, переливалась в тусклом свете. Я в восхищении провела рукой по вышивке.

— Боже…

Сколько же они стоят? Взять бы с собой… такую красоту всегда можно продать.

Но как я утащу всё это на себе?

Как назло, денег среди всего этого великолепия не нашла.

Выбрала самые красивые, но при этом не слишком громоздкие платья, тщательно свернула их и сунула в котомку, которую обнаружила тут же, на стене.

Остановилась.

Провела рукой по лбу.

Иногда мне казалось, что это просто сон. Что стоит моргнуть — и я проснусь в своей постели, в своей жизни.

Но, чёрт возьми… это было слишком реально.

Нельзя было обманываться. Похоже, обращаться за помощью здесь не к кому. Не могла надеяться на то, что меня здесь оставят. Это не те люди.

Но и я не та женщина, которой они меня считают. Совсем не та. Я слеплена из другого теста.

Пусть только попробуют причинить мне зло!

Уснула я только к утру, измождённая и обессиленная. За ночь несколько раз просыпался малыш, приходилось его кормить. К счастью, с этим проблем не было. Пока ещё у груди было молозиво. Скоро и молоко прибудет, а значит, нужно будет где-то сцеживать его, чтобы не пропало. Но я старалась не думать о грядущих трудностях.

Назвала его Серёжей.

В честь моего отца.

Серёженка был хорошеньким мальчиком — пухленьким, с тонкими светлыми волосами. Я испытывала глубочайший трепет, держа его на руках. Да, я уже безумно его любила.

Утром меня разбудил резкий, гулкий стук… нет, скорее грохот в дверь.

Я подскочила, мгновенно чувствуя головокружение. В первое мгновение даже не могла понять, где нахожусь. Но, когда память вернулась, сразу же поспешно поднялась.

Ноги дрожали.

Ужасно хотелось в туалет.

— Открывайте! — заорал всё тот же бас, глухо вибрирующий от ярости. — Госпожа Тамара Павловна требует, чтобы вы немедленно убирались отсюда! Или мы выломаем дверь и выбросим вас сами!

Я понимала, что этот мужчина не шутит. Он исполнит свою угрозу без малейших колебаний.

Поэтому я крикнула:

— Мне нужно одеться! И не стучите, разбудите ребёнка. Я уйду. Не нужно устраивать тут истерик…

Кажется, мужчина снова был ошеломлён — и моим тоном, и словами, потому что замолчал. Потоптался некоторое время у двери, а затем, видимо, ушёл.

Я же едва успокоила своё бешено колотившееся сердце.

Первым делом сходила в туалет. Затем, не теряя ни секунды, начала лихорадочно одеваться.

Малыш проснулся, начал хныкать. Кстати, отсутствие подгузников усложняло дело. У меня в углу уже валялась целая горка испачканных пелёнок. Но сейчас было не до стирки.

Оставшиеся чистые пелёнки я сложила в ту же котомку. Потом подумала-подумала… и сорвала простыню с кровати. Её тоже пущу на пелёнки.

Потом пришлось снять штору. В неё замотала одеяло, некоторые дополнительные вещи — те, что нашла. В итоге получился довольно большой узел с тряпками.

Остановилась посреди комнаты и выдохнула.

— Боже, — прошептала я. — Что будет дальше? Пожалуйста, будь со мной!

За ворота меня провожали изумлёнными взглядами.

Кажется, это было огромное поместье. Я смогла рассмотреть его только в нескольких местах, но по размерам и архитектуре оно больше напоминало дворец.

Провожать меня высыпали слуги. Два-три десятка человек в одинаковых одеждах стояли на крыльце и у ворот, не зная, куда девать глаза. Некоторые женщины даже прикладывали к лицам платочки, мужчины выглядели напряжёнными и испуганными.

Но ни мой «муж», ни эта Тамара Павловна провожать меня не вышли.

Начальник стражи оказался здоровенным дядькой с седыми усами. Он смотрел на меня сурово, с презрением, даже с ненавистью. Я старалась его игнорировать.

Он лично довёл меня до ворот.

Огромный узел, который я тащила на плече, оттягивал его своим весом. Котомку я перекинула через второе плечо. Ребёнка, тщательно закутанного в тёплое одеяло, держала обеими руками, прижимая к груди.

Я выдохнула и зашагала по колее.

Подъём на вершину холма оказался делом непростым. Организм был ослаблен, всё тело ныло после родов. Тяжесть вещей, которые я несла, нещадно оттягивала меня вниз, каждая мышца протестовала, но останавливаться было нельзя.

Ребёнок зашевелился в руках, и я крепче прижала его к груди.

Разум атаковали мысли страха.

А что, если не справлюсь?

Подобного в моей жизни ещё не было. Одна, в чужом мире, после родов, с младенцем. Холод, стужа. Я не знаю, куда идти…

А вдруг впереди лишь бесконечный лес, и мы просто замёрзнем?

Паника попыталась пробить мой внутренний щит, но я сжала зубы и изо всех сил оттолкнула её прочь.

Нет уж.

Не дождётесь.

Я не сдамся.

Тот, кто сдаётся, погибает. А тот, кто борется, выживает…

Эта мысль подкрепила меня, придала сил. Я решительно ускорила шаг, преодолевая подъём.

Когда добралась до вершины холма, оглядела окрестности.

Справа тянулся густой хвойный лес. Тёмный, таинственный, пугающий. Ветви сосен раскачивались под порывами ледяного ветра, будто шепча что-то недоброе.

Слева раскинулось бескрайнее поле, засыпанное снегом, гладкое, как белое полотно.

Но чуть дальше, впереди, я заметила постройки.

Деревня.

Сердце сжалось от облегчения.

И вдруг, правее деревни, вдали, я увидела человеческую фигурку.

Сутулая, закутанная в одежду, она медленно брела через снег, будто едва держалась на ногах.

Что-то внутри меня дрогнуло.

Интуиция подсказывала — мне нужно подойти к этому человеку.

Я не могла объяснить, почему, но знала, что должна.

В этот момент я увидела, что через поле ведёт узкая, почти засыпанная снегом тропинка. Она вела именно в ту сторону, куда двигалась фигура.

Я свернула, даже не раздумывая.

Снег оказался глубоким, сапоги тонули в сугробах, идти было невероятно тяжело, но я, прилагая массу усилий, шаг за шагом продолжала двигаться вперёд.

Я должна узнать, кто этот человек.

Ведь именно он мог стать моей первой ниточкой к спасению в этом странном мире.

— Эй, постойте! — окликнула я, когда поняла, что знаю, кто это.

Через мгновение я смотрела в лицо седой, немного неопрятной старухи. Она была первым человеком, кого я увидела в этом мире. Повитуха!

Увидев меня, старуха замерла в большом недоумении, а затем скривилась.

— Выгнали-таки! — пробормотала она не очень дружелюбно. — Так идите своей дорогой!

Буркнула и отвернулась, продолжая неспешно двигаться вперёд, насколько позволяла старость.

— Подождите! — окликнула я снова и заторопилась, чтобы с ней поравняться. — Мне нужна помощь! Я бы хотела где-то остановиться на некоторое время.

— Так это не ко мне! — недовольно пробормотала она, смотря себе под ноги и с трудом пробираясь по сугробам.

— А к кому? — уточнила я, стараясь сохранять спокойствие.

— Дык… не знаю. В деревне, что ли, спросите.

Это действительно было логично, но почему-то внутри меня вспыхнуло упрямство.

— Может быть, я могу остановиться у вас? Я заплачу!

Старуха резко замерла и повернулась ко мне с таким выражением на морщинистом лице, что любому другому стало бы не по себе. Но меня уже ничего не трогало. Желание выжить сделало меня непробиваемой, как кремень.

— Милая, я с вами связываться не собираюсь, — проговорила она грозно. — У меня и самой дела не очень, вас прокормить я не смогу.

— Но я же сказала, что заплачу! — возмутилась я. — У меня есть драгоценности.

Однако мои слова её совершенно не впечатлили.

— Знаю я вас, — пробормотала она. — Аристократам верить нельзя, да и вообще… на кой мне такая проблема? Если господин Горенский узнает, что я приютила вас, меня перестанут звать в поместье, а я только с этого и живу…

— А никто не узнает, — поспешила заверить я. — Я не буду показываться на глаза. Мне нужно всего несколько дней, чтобы набраться сил. Неужели вы не пожалеете ребёнка? Скоро он проснётся, мне нужно будет его покормить, переодеть, пелёнки постирать…

Старуха поджала тонкие губы.

— А мне-то какое дело до твоих проблем?

Она резко перешла на «ты», выражая своё неприятие.

«Надо же, — мелькнуло у меня в голове. — А ведь казалась такой сочувствующей. Лицемерка выходит…»

— Сама нагуляла — сама и расхлёбывай, — добавила она, глядя на меня с презрением.

Наверное, в другой ситуации я бы развернулась и ушла. Но упрямство, которое держало меня на плаву, удивляло даже меня саму.

— Нет уж, — заявила жёстко. — Я останусь у вас, и вы мне дадите приют. Наглой я не буду, за всё заплачу. Но вам тоже следует подумать о своей собственной совести. Неужели позволите ребёнку погибнуть от холода?

Старуха нахмурилась, и я поняла, что почти переломила её.

Как будто чувствуя напряжение, Серёжа захныкал.

Жаль, что у меня не было соски — она бы помогла его успокоить. Пришлось покачать его, прижимая к груди.

— Ладно, — буркнула старуха, вздыхая. — Но за проживание не только заплатишь. Помогать мне будешь. Поняла?

Я пожала плечами.

— Чего уж там не понимать…

Дорога была тяжёлой. Сугробы местами доходили до колен, а порывы ветра забивали снег в лицо. Я шла за старухой, прижимая к груди малыша, укутанного в одеяло.

Через некоторое время перед нами показался маленький ветхий домик. Он выглядел, как избушка из детских сказок, только без куриных ножек. Покосившаяся крыша, местами покрытая тонким слоем снега, низкая дверь, чуть перекошенная и оббитая какими-то кусками ткани, чтобы не задувало. Узкие окна, через которые почти не пробивался свет.

Старуха толкнула дверь плечом, и та со скрипом поддалась.

Внутри было темно, пахло гарью, сыростью и какими-то травами. Деревянные стены, местами закопчённые, низкий потолок, по углам полки с пучками засушенных растений, глиняными горшками и мешочками, содержимое которых я даже не хотела угадывать.

В центре комнаты стояла большая русская печь, возле неё лавка. По полу были разбросаны старые половики, а в углу виднелась грубо сколоченная кровать с тонким матрасом.

Старуха жестом указала на лавку.

Я поспешила уложить туда ребёнка, рядом поставив узел с вещами, чтобы он не упал, если начнёт вертеться.

Сама присела на край лавки, чувствуя, как дрожат руки и ноги.

Я ведь без завтрака.

Эти нелюди даже еды не предложили.

Тем временем хозяйка начала хлопотать по дому. Сначала развела огонь в печи, добавила в неё несколько поленьев, поковырялась в каком-то сундуке, извлекая оттуда небольшую кастрюльку и зачерпывая из мешка что-то сыпучее.

Минут через десять она сунула мне в руки старую, местами потрескавшуюся деревянную миску с какой-то густой, сероватой жижей.

На вид было неаппетитно, но мне отчаянно требовались силы.

Нужно было, чтобы молоко прибыло, чтобы ребёнок получал хорошее питание.

Я быстро съела кашу — или что это было, не знаю.

Потом мне дали горячей воды и кусок сухой лепёшки. Я съела всё стойко и почувствовала, как внутри разливается тепло.

После этого занялась ребёнком. Покормила его, сменила пелёнки. Но грязные нужно было постирать.

Я вышла на улицу, набрала большую жестяную миску снега и занесла в дом. Поставила на печь.

Где-то через полчаса талая вода стала тёплой. Я опустила в неё пелёнки, прополоскала их как могла, без мыла, которого здесь, кажется, не было.

Выжала и вынесла на улицу, развесив на покосившемся заборе.

Позже досушу в доме.

Только после этого позволила себе присесть на лавку, чувствуя абсолютное изнеможение.

Мне и самой нужно было переодеться, да и помыться не мешало бы.

От всей этой суеты, от постоянного напряжения у меня закружилась голова.

Я прилегла рядом с малышом, поджав ноги, и почти сразу провалилась в беспокойный сон.

Проснулась от гула голосов неподалёку.

Сквозь пелену сна различила, как к словам старухи примешивался мужской голос.

Всё внутри меня сжалось.

Неужели муж узнал, что я здесь, и пришёл выгонять даже отсюда?

Я не пошевелилась, не выдала себя.

Лишь чуть приоткрыла глаза и присмотрелась к происходящему в комнате…

В комнате стоял незнакомый молодой человек.

Первой мыслью было облегчение — всё-таки не муж. Хотя кто знает, может, это тот, кого он послал?

Он был блондином. Длинные волосы, завязанные в хвост, были перекинуты через плечо. Одет был в неказистое пальто — не то, чтобы крестьянское, но явно без особой вычурности. В руках держал меховую шапку. На ногах сапоги и штаны, собравшиеся гармошкой. Чёрные-чёрные. На вид молодому человеку лет двадцать семь-тридцать.

Я прислушалась к разговору.

Старуха ворчала, что он слишком многого хочет, называла его Митькой.

Я невольно вспомнила того ухажёра с работы. Его тоже звали Митя. И даже было в них что-то неуловимо общее…

Впрочем, я не об этом.

Всё время, пока молодой человек разговаривал со старухой, он украдкой косился на меня, но обо мне не спрашивал. Уговаривал повитуху, чтобы она за два дня приготовила для него какое-то лекарство.

Она отказывалась, твердя, что это невозможно.

Обо мне он так и не спросил ни слова, хотя на лице читалось явное любопытство.

Я расслабилась.

Видимо, бабуля подрабатывает лекаркой, знахаркой или кем-то подобным. Значит, он просто клиент. Да и, судя по виду, не аристократ. Может, из деревни. В любом случае, надолго я здесь не задержусь — старуха не позволит, а значит, даже если парень кому расскажет, вряд ли это будет для меня опасно.

Наконец, молодой человек развернулся и пошёл к выходу.

Но на пороге вдруг замер, ещё раз обернулся, посмотрел в мою сторону и только после этого вышел.

Я скривилась от чужого неуемного любопытства.

Когда старуха закрыла за ним скрипучую дверь, я медленно присела.

Она, продолжая ворчать себе под нос, проковыляла к столу и начала стучать мелкими колотушками.

— Как вас звать-то? — спросила я, стараясь придать голосу весёлости.

— Ярославна я, — бросила она раздражённо.

Я едва не прыснула. Ей бы больше подошло имя Ядвига Гавриловна, а не Ярославна, как у прекрасной девы.

Впрочем, когда-то, может быть, она и была красавицей.

— Хорошо, Ярославна. А кто к вам приходил? — поинтересовалась я.

— Не стоит того! — махнула она костлявой рукой и принялась что-то мешать в одном из котелков.

Я решила больше не настаивать.

Посмотрела на Серёжку. Он мирно спал.

Скоро уже и кормить…

К вечеру я немного окрепла. К чести Ярославны, в этот день она меня не напрягала с поручениями, хоть и грозилась, что я буду здесь работать днём и ночью.

На лавке было тесно и неудобно, но я разложила некоторые из своих вещей для мягкости, укрылась одеялом и смогла хоть немного поспать. Несколько раз кормила Серёжу, стирала пелёнки. Как же неудобно в этом мире! Нет ни нормальной шапочки, ни носочков, ни пустышки, ни подгузников. Жаль.

Нет даже вязального крючка, а ведь я могла бы что-то связать.

Правда, у старухи всё-таки нашлась игла. Толстая, кривая, но всё же игла. Поэтому я отрезала кусок простыни и решила сшить ребёнку шапочку и носки. Правда, ниток не было. Те, что дала Ярославна, оказались слишком жёсткими. Тогда я заметила, что ткань простыни была плотной, и нити, которые я смогла вытянуть из неё, тоже казались прочными.

Я начала вытягивать нити по всей длине и принялась за работу. К ночи Серёжа обзавёлся парой шапочек и тремя парами носочков. Без резинок они не держались, поэтому я приноровилась и закрепляла их тонкими тесёмками, которые тоже сплела из нитей. Это было лучше, чем ничего.

Но к ночи у него разболелся животик. Он надрывно плакал, хотя быстро успокаивался, когда я начинала делать ему лёгкий массаж. В душе поднималась нежность — целый океан нежности к этому крохотному, беспомощному созданию. Я чувствовала, как хочется его оберегать, защищать.

Я даже прослезилась.

Почувствовала горечь от того, как с ним поступили. О себе я не думала. В конце концов, выгнали не меня, а девушку, в тело которой я попала.

Как жесток этот мир…

И как отвратителен человеческий эгоизм.

На третий день после родов у меня прибыло молоко. В груди стало тесно, малыш иногда захлёбывался, а я вспомнила, как тяжело было в прошлом — постоянная угроза мастита. Чтобы избежать его, я принялась тщательно сцеживать молоко. Это было трудно, но необходимо.

Я подвязывала грудь, не выходила на улицу без одежды, но всё равно, через пару дней почувствовала неладное.

К этому времени я уже освоилась в домике. Мыла пол, вытирала пыль с полок, снимала паутину — всё то, что старуха не делала, потому что просто не видела грязи. Я даже научилась топить печь. Ко мне навыки быстро прилипают.

Но когда меня окончательно зазнобило, я поняла — дело плохо.

Одна грудь горела огнём. Кажется, всё-таки простудила.

Мне стало страшно.

Но я снова и снова твердила себе, что не имею права расслабляться.

Роды сами по себе — великий подвиг. Вскармливание и первые месяцы ухода за младенцем — не менее великое дело. Но в этом мире, как и в том, откуда я пришла, никто не воспевает подвиги женщин.

В этом мире не было привычных удобств.

Всего было мало.

Как и сил.

Но где наша не пропадала, верно?

Пришлось несколько дней упорно сцеживать молоко. Его становилось всё больше, но температура не спадала.

Наконец Ярославна смилостивилась надо мной и сунула в руки кружку с чем-то, пахнущим отвратительно.

— Что это? — недоверчиво покосилась я на глиняную чашку.

— Пей, воспаление снимает, — проворчала она. — А то загнёшься у меня тут ещё. Куда я твоего ребёнка потом дену? Мне он не нужен.

— А если ребенку навредит???

— Не навредит! — вспылила Ярославна.

Я, конечно, опасалась пить неизвестно что, но, похоже, выбора у меня не было.

Начала маленькими глотками пить эту откровенную гадость.

И действительно, температура начала спадать.

Уже к вечеру мне стало легче.

Через недельку я кое-как оклемалась. Серёженька уже приноровился, привык. С него сошла краснота, он начал прибавлять в весе, и это очень радовало.

Несмотря на то, что старуха всё время выглядела недовольной, я видела, что она всё-таки ещё имеет сердце в груди. Потому что поручения её были посильными. И кормила она меня неплохо.

Когда я почувствовала себя значительно лучше, то задумалась о том, что мне пора искать другой приют. Правда, я не представляла, куда могла бы пойти и где условия могли быть лучше. Но ведь я напросилась всего на пару недель.

Спрашивать об этом у Ярославны было бесполезно. Она бы снова сказала, чтобы я шла в деревню.

А что в деревне? Кому я там нужна? У всех свои дворы, семьи.

— А где-нибудь неподалёку есть какой-то город? — как-то спросила я у неё.

Она посмотрела на меня, нахмурившись.

— Есть. Версты четыре. Как добираться будешь?

Ого. Меня уже выпроваживают.

— Хотела бы попробовать обосноваться там, — произнесла я осторожно. — Кем можно устроиться на работу?

Ярославна хмыкнула.

— Аристократка умеет работать?

— А разве вы не видели, как я мыла полы и убиралась в доме? — ответила я с легким возмущением.

— Так это любой может. А вот по-настоящему служить — это только если с детства привык.

Я хмыкнула. Она-то не знает, как я пахала всю свою жизнь.

— Так кем можно устроиться?

Старуха пожала сутулыми плечами.

— С ребёнком особо никуда не возьмут. Прачкой разве что. Но это тяжёлая работа. Не для аристократических ручек.

Ну вот, полезло опять её презрение.

Однако я видела, что презирает она не меня, а именно аристократов. Возможно, в своей жизни видела от них много недоброго.

— А если кухаркой? — уточнила я.

— Кухарки весь день у плиты стоят, — ответила она, скорчив гримасу, отчего её лицо стало ещё более отталкивающим. — С ребёнком тебя к плите не подпустят.

Я задумалась. Неужели действительно остаётся только прачка?

Это действительно очень тяжело.

Но я бы хотела зарабатывать деньги. Я бы хотела устраивать свою жизнь и не висеть на чужой шее.

— А как добраться до города, если не пешком? — спросила я.

Старуха нахмурилась, как будто я задала ей глупейший вопрос, после чего выдохнула и проворчала:

— Вообще никак. Но я могу попросить Митьку. Он местный, деревенский, но работает в городе. Может, подсобит да подбросит тебя, коль желаешь.

Я поняла, что речь идёт о том парне-блондине, и обрадовалась. Значит, у меня есть шанс попасть в город.

А вдруг там условия окажутся не хуже, чем здесь?

За счёт продажи драгоценностей или платьев, возможно, смогу снять комнату. Буду брать Серёжку с собой в прачечную. Он будет рядом, пока я буду работать.

А там, дай Бог, привыкну и как-то выкручусь.

И хотя подобная перспектива казалась безумно сложной, я всё-таки чувствовала воодушевление.

Жизнь не раз бросала мне вызовы.

Не однажды приходилось пробираться сквозь сплошные проблемы.

Но всегда удавалось выжить.

Терпение и труд всё перетрут, как говорила моя бабушка.

— А как мне связаться с этим Митькой? — спросила я.

— Сегодня придёт. Поди, уже скоро, — буркнула старуха. А затем добавила, сверля меня взглядом: — Только учти, хвостом перед ним не крути. У него невеста есть!

Я оскорблённо выпрямилась.

— А я и не собиралась! Я же не курица какая-то!

— Мало ли, — бросила она. — Кто вас, аристократов, знает, что у вас на уме?

Я бы, наверное, ответила ей что-то пожёстче, несмотря на то что она дала мне приют.

Но в этот момент послышался негромкий стук в дверь.

Кажется, Митька пришёл…

И действительно, зашёл Митька.

Тут же перевёл взгляд на меня. Я заметила, как в его, оказавшихся синими глазах промелькнуло волнение. Он тут же опустил их и начал теребить шапку, после чего кивнул старухе и начал что-то спрашивать по своим делам.

Ярославна вручила ему несколько склянок, а затем с лёгким раздражением произнесла:

— Слушай, Мить, тут барышня в город хочет съездить, жильё поискать. Может, проводишь?

Парень так удивился, что его брови поползли вверх.

— Да, да, конечно, — бросил он и с большей уверенностью посмотрел на меня. — Когда именно вы хотите попасть в город?

Я удивилась его покладистости и учтивости, пожала плечами.

— В принципе, я подстроюсь под вас, — осторожно произнесла я. — Мне чем быстрее, тем лучше.

Парень кивнул.

— Что ж, я могу заехать за вами через час.

Я удивилась, что так быстро, и поспешно закивала.

— Да, конечно! Большое спасибо.

Парень тут же развернулся, наклонился, чтобы пройти в невысокую дверь, и выскочил наружу.

Ярославна хмыкнула, но ничего не сказала. Что она там себе думала, меня не интересовало. Надеюсь, что скоро с этой старухой я расстанусь.

Митя. Дмитрий. Я так понимаю, парня звали именно так?

Он прибыл ровно через час, и я невольно отметила его пунктуальность.

К этому времени я собралась. Естественно, Серёжу взяла с собой.

Когда вышла на улицу, удивилась.

Перед домом стояла аккуратная двуколка, покачивающаяся на деревянных колёсах. Она была простой, но добротной, с высоким сиденьем кучера и кожаным навесом, который хоть немного мог защитить от ветра.

Вороной конь, запряжённый в повозку, был великолепен. Высокий, мощный, с густой чёрной гривой и насторожёнными ушами. Он нетерпеливо бил копытом по снегу, время от времени фыркая и стряхивая снежинки с морды.

Заметив моё замешательство, Митька подошёл и открыл дверцу.

И только после этого заметил ребёнка в моих руках.

— Вы и его возьмёте с собой? — произнёс он так, будто это было чем-то из ряда вон выходящим.

— Конечно, — ответила я. — Я не могу оставить его одного.

Он смущённо кивнул, помог мне устроиться внутри и забрался на козлы. Затем аккуратно закрыл дверцу, взял в руки вожжи и осторожно тронул коня.

Тот резко двинулся с места, заколесил по узкой, вытоптанной колее, ведущей от дома знахарки.

Местность была заснеженной, белой и бескрайней. По обе стороны дороги простирались замёрзшие поля, укутанные толстым покровом снега. Вдалеке темнел хвойный лес — могучие ели стояли ровными рядами, как молчаливые стражи.

Проехали мимо деревни, но не заезжая в неё.

Сквозь морозную дымку я увидела несколько домишек с низкими крышами, из труб которых лениво поднимался дым. Между избами копошились люди: кто-то колол дрова, кто-то носил воду из проруби, а у одного из домов я заметила двух мальчишек, катающихся по снегу.

Было довольно холодно.

Я натянула платок на глаза и крепче прижала к себе Серёжку, укутывая его в одеяло.

Наконец, впереди показался город.

Я была изумлена.

Привыкшая, что город — это непременно что-то массивное, с многоэтажками, широкими улицами, шумом и суетой, я увидела перед собой фактически большую деревню.

Приземистые домики стояли вдоль узких улочек, из печных труб вились серые струйки дыма. Город не был обнесён никакой стеной, и я сделала вывод, что местному населению не угрожает никакая опасность.

Это было совсем не то, чего я ожидала.

Но, возможно, именно здесь мне удастся начать новую жизнь.

Дмитрий остановился, обернулся и спросил:

— Куда именно вам нужно в городе?

Я немного растерялась.

— Ну, мне нужно найти работу. Например, прачкой или какую-то другую, которую я могла бы исполнять с ребёнком. Может, подскажете, где такую поискать?

Он так округлил глаза, что я смутилась ещё больше.

— В чём дело? — спросила я.

— Ну… как же вы сможете работать? — начал он, но тут же осёкся, понимая, насколько глупым был его вопрос. Понятное дело, что человеку нужно за что-то жить.

Его лицо помрачнело, после чего он кивнул и сказал:

— Ладно. Я знаю одну прачечную, там достаточно хорошие условия для работы. Отвезу вас туда.

— Большое спасибо, — я прониклась благодарностью.

Честно говоря, такой услужливый молодой человек показался мне настоящей находкой.

Подъехав к прачечной, Дмитрий быстро спрыгнул с козел, в темпе подскочил ко мне и помог выйти.

Он указал на небольшое, но добротное здание из тёмного кирпича с широкой дверью и единственным узким окном сбоку. Над входом висела потрёпанная вывеска с едва различимыми буквами. В воздухе пахло мылом и влажной тканью.

— Хозяйку зовут Радислава Михайловна, — сказал он. — Упомяните моё имя. Дмитрий Харитонов. Тогда вас точно возьмут.

При этом он выглядел каким-то огорчённым.

Я тут же начала лихорадочно перебирать в памяти, может, сказала что-то не так? Не хотелось бы обидеть хорошего человека… Но ничего не вспомнила.

Тогда я спохватилась.

— А скажите, сколько я должна за проезд?

Парень нахмурился и явно огорчился ещё больше.

— Да ну, что вы такое говорите? — раздражённо махнул рукой. — Я привёз вас по доброте душевной, а не за деньги.

Я растерянно кивнула, даже не поблагодарив, и поспешила к двери.

— Я вас подожду, идите… решайте свои вопросы, — добавил он.

Хозяйка прачечной оказалась хмурой, дородной женщиной с очень недовольным взглядом.

Я сразу поняла: такая начальница часто даёт по мозгам. Но выбора у меня не было.

Когда я заикнулась о том, что хочу устроиться на работу, она тут же оборвала меня:

— С ребёнком? Ни в коем случае, — бросила раздражённо. — Работоспособность падает. Мне нужны нормальные работницы, которые будут справляться.

— Но я справлюсь! — начала я. — Ребёнок не помешает.

— Ой, не рассказывай мне, милочка, — скривилась она. — Я таких, как ты, навидалась на своём веку.

— Что?!

— Небось, к тому же ещё аристократка, — прищурилась она, оценивающе глядя на меня. — Нагуляла ребёнка, и выгнали родители взашей?

Я вспыхнула.

Ух, наглая тётка! Как же не хочется идти под власть к такой.

Но Дмитрий сказал, что здесь наилучшие условия работы. А мне как раз такие нужны.

Я переступила через свою гордость и спокойно сказала:

— Мне это место рекомендовал Дмитрий Харитонов.

Брови женщины поползли вверх.

— Правда? — удивилась она.

А я удивилась тому, как его имя волшебным образом изменило её настроение.

— Ну… если он рекомендовал, тогда ладно, — вдруг поутихла хозяйка.

Я невольно задалась вопросом: кто он такой, если его имя так много значит для других?

— Рабочий день — с семи утра до пяти вечера, шесть дней в неделю. Перерыва два, в десять часов и в два часа дня, всего не больше часа, — холодно сообщила хозяйка, сложив руки на груди.

Я вздрогнула.

Боже… Так ведь можно и руки до костей стереть, если всё время стирать!

Но разве у меня был выбор?

— А если… разделить эти два перерыва на четыре части? — осторожно уточнила я. — Сделать четыре по пятнадцать минут, чтобы я могла кормить ребёнка?

Лицо хозяйки моментально исказилось, как будто я предложила ей нечто возмутительное.

Она уже собиралась вспылить, но я поспешно добавила:

— Знаете, Дмитрий так хвалил вас! Говорил, что это самая лучшая прачечная в городе!

Удивительным образом это подействовало.

Женщина прищурилась, потом шумно выдохнула и только поджала губы.

— Ладно, делай как знаешь. Но от работы не отлынивай!

Я кивнула, испытав облегчение.

— А где можно снять комнату? — спросила я.

Хозяйка, представившаяся Радиславой, посмотрела на меня исподлобья, затем фыркнула:

— Жить можешь прямо здесь, при прачечной. Есть несколько комнат на втором этаже. Но не слева! Только справа. Крайняя в конце коридора свободна.

— Сколько это стоит?

— Пятьдесят медяков в месяц.

Я задумалась. Интересно, это много?

— Если хотя бы раз не заплатишь — выгоню взашей! — отрезала Радислава.

— Поняла, — поспешно кивнула я.

Я поблагодарила хозяйку и вышла из комнаты, оказавшись в пустом коридоре.

Да, будет непросто. Рабочий день огромный, и даже с короткими перерывами кормить ребёнка будет нелегко.

Но пора уже уходить от повитухи.

Хорошо, что я не беспомощна и умею выживать.

Я прижала Серёжку к груди, заглянула в его безмятежное личико.

— Да, Серёженька? — прошептала я. — Мы с тобой сильные, правда?

Малыш чуть шевельнул губами во сне, будто соглашаясь со мной.

И я решила, что справлюсь.

Когда я вышла на улицу, то увидела, что Дмитрий ждёт меня, облокотившись на двуколку.

Заметив меня, он поспешно выпрямился, явно стараясь выглядеть невозмутимым.

— Ну как? Хозяйка приняла вас? — спросил он с лёгким беспокойством.

Я удивилась.

Неужели он переживает за меня? Мы ведь знакомы не больше часа…

— Да, только благодаря вашей рекомендации! — ответила я, слегка улыбнувшись.

— И когда приступаете к работе?

Я замялась.

Не хотелось наглеть, но…

— Не могли бы вы… помочь мне всего один раз? — осторожно спросила я. — Мне нужно забрать свои вещи у Ярославны. Теперь я буду жить здесь, при прачечной…

Казалось бы, нормальная просьба. Но вдруг Дмитрий побледнел.

— О Боже… при прачечной жить… не рекомендую, — сказал он тихо и нервно. — Лучше найти место где-нибудь ещё!

Я нахмурилась.

— Почему?

Парень замялся, его щёки вдруг покраснели. Причём не всё лицо, а только скулы — такой правильный, аккуратный румянец.

Я не дура, сразу поняла — тут что-то нечисто.

— Тут слишком дорого берут? — пошла я напролом. — Скажите, пятьдесят медяков — это много за съём комнаты?

— Нет, что вы. Это очень даже дёшево, — начал он, но тут же осёкся.

Я удивилась.

— Так что же тогда? Жить при прачечной для меня идеально. Мне не хотелось бы лишний раз бродить по улицам…

Он смутился.

— Просто… понимаете… — попытался объяснить, но запнулся, будто подбирал слова.

Потом быстро огляделся и, понизив голос, заговорил приглушённо:

— Я обещал хозяйке, что никто об этом не узнает, поэтому без подробностей… Иногда по вечерам в прачечную приходят люди… Думаю, вам будет некомфортно здесь с ребёнком.

Сказал обтекаемо, но я задумалась.

Радислава по вечерам местным алкоголикам наливает?

Что ж, дело знакомое. В молодости мне пришлось пожить в общежитии, так что меня такое не пугает.

А близость к работе просто драгоценна! Ведь можно иногда оставить Серёженьку в комнате, потому что я всегда рядом.

— Спасибо за заботу, Дмитрий, но я останусь, — твёрдо ответила я.

Парень понурил голову, но не стал спорить.

Хотя… с чего вдруг такая забота?

Не похоже, чтобы он был знаком с бывшей хозяйкой этого тела.

Может, просто характер такой… благородный?

В общем, Дмитрий отвёз меня обратно к повитухе.

Я быстро собрала свои узлы и сухо попрощалась.

Как и обещала, отдала ей за постой колечко. Кажется, серебряное.

Она взяла его со своим вечным недовольством, но проводить меня вышла за порог.

Раскапризничался Серёжка, пришлось вернуться в дом и покормить его.

Я осторожно прижала его к груди, качая на руках, пока он жадно ел. Гладкая кожа щёчек была тёплой, бархатистой, и я чувствовала, как в душе разливается тепло.

Кстати, теперь он кушал гораздо больше, и мне почти не приходилось сцеживать остатки. А это хорошо.

Когда он наконец наелся, я осторожно переодела его, свернула грязные пелёнки в узел и сунула в карман.

Да уж… Теперь проблем со стиркой точно не будет.

Горькая ирония.

Уже через сорок минут мы снова стояли перед прачечной.

Дмитрий, заметив мои тяжёлые узлы, вызвался помочь занести их в комнату. Я не отказалась.

В коридорах никого не было, но откуда-то доносился плеск воды, глухие голоса женщин, разговаривающих между собой.

На втором этаже было темно, холодно и мрачно.

Я поёжилась.

Крайняя комната, которая, по словам Радиславы, была свободна, оказалась не заперта.

Я толкнула дверь и вошла вовнутрь.

Комната произвела на меня крайне удручающее впечатление.

После относительно тёплого и пусть бедного, но чистого дома повитухи это место больше напоминало темницу.

Тусклый свет из маленького, покрытого слоем грязи окна едва пробивался внутрь. Деревянные стены были закопчены, в углах висели толстые комья паутины. Пол тёмный, давно не мытый, с въевшейся грязью.

Посреди комнаты стояла узкая, шаткая кровать с продавленным матрасом, обтянутым серой, засаленной тканью. Стол у стены был покрыт слоем пыли, а рядом с ним стоял кривоногий табурет.

Холод пробирал до костей.

Я сглотнула.

За моей спиной раздался тяжёлый выдох.

— Госпожа… — тихо произнёс Дмитрий, шокировано оглядываясь. — Это же не комната, а дыра!

Я замерла.

А потом резко обернулась, в упор глядя на него.

— Госпожа? — строго спросила я. — Ты что-то знаешь обо мне?

Дмитрий застыл на пороге с таким выражением на лице, будто его поймали с поличным. Затем нехотя вздохнул и, избегая моего взгляда, пробормотал:

— Я… знаю, кто вы.

Я напряглась.

— Что?

— Вы… Полина Сергеевна Горенская, — наконец выдавил он. — Несколько раз бывал у вашего мужа в поместье и видел вас там…

Нахмурилась.

В голове тут же пронеслись нехорошие подозрения.

А что, если его чрезмерная любезность — не просто доброта, а желание поживиться за мой счёт?

Я ведь его совсем не знаю.

Он странный, будто постоянно что-то недоговаривает.

И к тому же так настойчиво убеждал меня не оставаться здесь…

Чем больше он уговаривал, тем больше мне хотелось поступить наоборот.

Я глубоко вдохнула, стараясь скрыть свои эмоции.

— Ладно, — произнесла ровным голосом. — Это уже не важно.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Не называй меня госпожой, — добавила поспешно. — Я больше не она. И прошу… никому не говори, кто я такая. Спасибо за помощь. А теперь мне нужно заняться делом.

Дмитрий кивнул.

Я говорила спокойно, но он понял — я его выпроваживаю.

Смутился, переслупил с ноги на ногу, а потом слегка поклонился.

— Всего доброго… — сказал он и, немного помедлив, добавил: — И всё же… поищите другое место для ночлега.

Развернулся и ушёл.

Я пожала плечами.

Ладно, время рассудит, каковы его истинные мотивы.

А пока у меня есть более важные дела.

Серёжка захныкал, требовательно завозился у меня на руках.

Кажется, кое у кого растёт аппетит…

Когда мне было особенно тяжело, я научилась побеждать уныние одной верной мыслью: кому-то в мире хуже, чем мне.

Казалось бы, что тут особенного? Но… помогало.

Когда смотришь на свои обстоятельства с высоты прежнего благополучия или, что ещё хуже, сравниваешь себя с кем-то, у кого всё лучше, становится так больно и обидно, что хоть плачь.

У соседки, вон, здоровье отменное, а я? Почему я такая больная?

Или, вот, у кумы денег куры не клюют, а у меня ни копейки лишней. Что за несправедливость?!

И хочется грызть ногти от досады.

Ну а если посмотреть на кого-то другого?

В Китае, например, до сих пор есть неграмотные люди, которые вынуждены питаться рисом и шкурами животных, чтобы выжить. Чего там только не едят! Кузнечиков, червей, траву… Потому что жизнь скрутила — мама, не горюй.

По сравнению с ними у меня рай, если есть жильё и немного нормальной еды на столе.

Или вот Индия. Сколько там нищих, у которых даже одежды нет!

По сравнению с ними мой шкаф, набитый секонд-хэндом, — это просто королевский гардероб.

Я уже об Африке молчу…

Так зачем же сравнивать себя с кем-то и огорчаться?

Нужно сравнивать так, чтобы радоваться.

Об этом я думала ночью, лёжа на жёсткой кровати, хотя мне давно уже стоило заснуть.

Но мысли лезли в голову, как тараканы.

(К счастью, в этой берлоге тараканов нет, и слава Богу!)

Я кое-как застелила матрас оставшимся куском простыни, под голову положила свернутую штору и укрылась одеялом.

Серёжка спал рядом, тёплый, родной. Иногда во сне улыбался.

Малявочка!

Какая у него хорошенькая мордашка!

Солнышко моё!

Я улыбнулась.

Потому что только что сравнила себя не с теми, кто разлёгся в мягкой кровати и имеет в кошельке приличную сумму денег, а с теми, кто сейчас где-то спит под забором, замерзая насмерть.

У меня есть крыша над головой. Есть еда.

Даже драгоценности и красивые платья есть — можно продать, если что.

Если не потяну прачечную, то всегда смогу уйти и пожить где-то в другом месте.

А там уже и малыш подрастёт.

Кстати, я благодарила Бога, что у Серёжки не слишком болел животик.

Колики в этом мире, наверное, попроще, чем в нашем.

Дома сыновья мне спать не давали совсем — изводили и днём, и ночью. И так до трёх месяцев, пока их кишечник не приходил в норму.

А здесь иначе.

Серёжка спит, и я тоже могу спать.

Точнее, должна.

Я повернулась на бок, прижала сына к груди и посмотрела в окно.

Лунный свет медленно полз по каменному полу, серебристый, спокойный.

— Боже, Ты ведь сохранишь нас, правда? — прошептала я одними губами. — Ты ведь наблюдаешь за каждым нашим шагом, не так ли? Хочу увидеть Твою помощь собственными глазами…

Это была, с одной стороны, очень простая молитва.

Но с другой — настолько искренняя, что я тут же почувствовала глубокий мир в душе.

И сладко уснула…

Помощь Бога я увидела уже буквально утром.

Раздался стук в дверь.

Я как раз закончила пеленать Серёжку, поэтому осторожно уложила его на койку и подошла к выходу.

— Кто там? — бросила хрипло.

Но ответом была лишь тишина.

Я нахмурилась, потом медленно приоткрыла дверь и… замерла.

На пороге стояла накрытая тряпкой большая корзина.

Я осторожно приподняла ткань и ахнула.

Чего там только не было!

Свежий, ещё тёплый хлеб, сушёное мясо, какие-то овощи, и даже кувшин молока!

Я быстро высунулась в коридор, но он был совершенно пуст.

Может, это не мне?

Кто-то перепутал дверь?

Но тут я заметила записку.

На клочке бумаги красивым каллиграфическим почерком, которому можно было только позавидовать, было написано:

"Полине Сергеевне."

Я замерла.

Значит, точно мне.

Но от кого?

Неужели хозяйка прачечной расщедрилась?

Нет. Она на такое не способна, это точно.

Тогда Дмитрий?

Но зачем? Жалеет? Или чего-то добивается?

Я задумалась, но голод взял своё.

Впрочем, какая разница.

Еде я рада.

Занесла корзинку в комнату, поставила на стол и с наслаждением позавтракала.

Хлеб был мягким, свежим, а молоко — сладким и тёплым.

Боже, как же давно я не ела вот так, спокойно, с удовольствием.

Коротко взглянула на спящего Серёжку.

— Видишь, малыш? Всё не так уж плохо на сегодняшний день… — прошептала я, вспомнив слова из популярной некогда песни.

Надо будет Митьку поблагодарить…

Если мы вообще ещё увидимся.

Ещё одной отличной новостью оказалось то, что корзина была достаточно большой, чтобы на некоторое время стать кроваткой для Серёжки, пока я буду работать в прачечной.

Я сложила на дно несколько тряпок, сделав подобие мягкой подстилки, и аккуратно уложила малыша. Он немного завозился, но потом снова засопел носиком, уткнувшись в одеяльце.

Взяв корзину в руки, я вышла из комнаты.

Спустившись вниз, я пошла на голоса.

Плеск воды, стук деревянных вёдер о каменный пол, тихий гул женских разговоров — всё это становилось громче по мере того, как я приближалась к основной комнате прачечной.

Вошла.

Внутри было влажно и жарко.

Сквозь окна с мутными стёклами пробивался бледный утренний свет, но в помещении царил полумрак, подсвеченный только несколькими тусклыми масляными лампами.

Огромные кованые тазы с горячей водой стояли вдоль одной стены, в углу громоздились кучи грязного белья. Человек пятнадцать женщин трудились без остановки: кто-то тёр ткань на доске, кто-то полоскал рубахи в деревянных корытах, а кто-то выжимал намокшую материю и вешал сушиться.

Воздух пах мылом, сыростью и чем-то прогорклым.

Стоило мне переступить порог, как все разговоры мгновенно смолкли.

Женщины разом обернулись, уставившись на меня.

Я ощутила на себе дюжину пристальных, оценивающих взглядов.

Кто-то нахмурился, кто-то сузил глаза, а одна пожилая прачка даже цокнула языком.

Я слегка выпрямилась и спокойно сказала:

— Доброе утро. Я новая работница.

Некоторые переглянулись, но никто не ответил.

Только одна женщина, с поджатыми губами и натянутым платком на голове, скрестила руки на груди и громко фыркнула:

— Белоручка пришла работать? — голос её был пропитан презрением. — Чего тебе тут делать? Иди в свои салоны, аристократка!

Несколько женщин нервно хихикнули, кто-то довольно громко бросил соседке:

— Ага, небось в своей жизни и мизинцем не пошевелила, а теперь пришла работать, как будто знает, что означает это слово!

Я напряглась.

Радислава.

Кто ещё мог разболтать, что я аристократка?

Я перевела взгляд на хозяйку, которая стояла у стены, скрестив руки. Она не сказала ни слова. Только смотрела на меня с лёгким прищуром, будто ей было любопытно, что я буду делать дальше.

Вот значит как.

Я чуть крепче прижала корзину с Серёжкой и шагнула вперёд.

— Я пришла работать, а не болтать, — сказала ровно.

Несколько женщин явно опешили.

Но та, что первая подняла шум, только сузила глаза:

— Ах, так? Ну-ну, посмотрим, как долго ты выдержишь.

Радислава наконец отлипла от стены и, ничуть не комментируя ситуацию, просто кивнула в сторону корыта с кипящей водой:

— Набирать воду и полоскать простыни будешь там.

Я молча направилась к месту, чувствуя, как на меня продолжают смотреть.

Работа оказалась тяжёлой.

Я наклонилась к корыту и едва не закашлялась от пара, поднимавшегося от горячей воды.

Грязное бельё приходилось тереть с такой силой, что к середине дня я уже не чувствовала пальцев. Спина горела от усталости, вены на запястьях вздулись, но я продолжала работать.

Разговаривать со мной никто не спешил, но я чувствовала: за мной наблюдают.

Исподтишка.

Ждали, когда я сдамся.

К вечеру кожа на руках покраснела, а пальцы начали болеть так, что хотелось выть. Но я продолжала.

И когда последнюю простыню выжала и повесила на верёвку, кто-то рядом негромко хмыкнул.

Я повернулась.

Это была пожилая прачка с добрым лицом, вся в мыльной пене.

— Если смочишь руки уксусом перед работой, кожа не так быстро потрескается, — сказала она неожиданно. — А вечером я зайду к тебе и принесу масла. Смажешь им руки…

Я мгновенно расслабилась и слегка улыбнулась.

— Спасибо — проговорила приглушенно. — Это очень любезно с вашей стороны…

Да трудно, но не труднее, чем когда муж бросил меня с маленькими детьми. Смогла тогда смогу и сейчас…

Масло помогло успокоить кожу.

Я лежала в кровати после первого рабочего дня и снова не спала.

Нет, надо подойти к этому делу с другой стороны.

Доску для стирки мне не выдали. Надо будет обязательно сделать её самой.

Во-вторых, руки нужно чем-то закрывать. Стирать голыми пальцами невозможно.

Вот бы где-то были резиновые перчатки, но, боюсь, в этом времени их просто не делают.

Впрочем, выход должен быть!

Я тихонько встала и зажгла свечу. Развязала свой узел с некоторой одеждой, которую прихватила с собой.

Но в ней не было ничего особенного, хотя я наткнулась на мешочек, в который сложила драгоценности.

Мешочек был размером с мою ладонь, старый, потрёпанный, но всё-таки кожаный.

Я поспешно высыпала драгоценности и завернула их в кусок ткани. После этого смотала весь узел обратно и уставилась на этот мешочек.

Да, у меня нет ни ниток, ни иголки. Сшить из него даже рукавичку я не могу.

Но если я возьму стиральную доску в левую руку, а этот мешочек надену на правую и буду тереть бельё, то, думаю, это станет защитой от механических повреждений.

Конечно, сама по себе вода вредна для рук, в неё что-то добавляют, но это уже другая беда.

С этим, думаю, справится масло, которым поделилась со мной добрая женщина.

Я воодушевилась.

Пусть это мелочь, но всё же теперь мне проще.

Серёжка был молодцом. За ночь будил меня всего два раза, после чего смирно засыпал.

С утра допила молоко и постаралась съесть всё, что могло испортиться.

Еды было ещё достаточно на пару дней. Я хотя бы могла о ней не думать.

Спустилась в прачечную воодушевлённая, но не успела войти, как услышала разговор.

Одна горластая баба, наиболее неприветливо встретившая меня в первый день — звали её, кажется… Клекса, имя прям под стать — с презрением и вызовом говорила обо мне:

— Вы видели, как эта белоручка стирает? Могу поспорить, что она за всю жизнь ни одной тряпки в руках не держала! Через неделю от её рук останутся лишь культяпки. Сотрёт их подчистую!

Раздался смех.

Им всем было очень весело считать меня ничтожеством.

Я тоже усмехнулась. Криво.

Ну-ну, нашли повод для сплетен и самовозвышения.

— А хозяйка, слышали… — донёсся новый голос, — предложила ставки сделать!

— На что?

— На то, как долго эта Белоручка продержится.

Клекса фыркнула.

— Три дня, и не больше! — припечатала она.

Послышались другие голоса.

Кто-то давал мне неделю, кто-то месяц, кто-то три недели.

И тут заговорила ещё одна:

— Мне кажется, что она нагуляла от женатого мужчины. У аристократов не принято выгонять дочерей просто так…

— А может, она вообще мужу изменила?

— Да какой там муж? Вы физиономию её видели? Она же слишком молода. Аристократы нынче так рано замуж не выходят.

— Да ты что знаешь? — вмешалась ещё одна прачка. — У нас часто в гостинице аристократки молоденькие, а уже с мужьями. Просто не афишируют это.

В общем, разговор свернул в другое русло.

Я устала ждать и стремительно вошла.

Серёжка завозился в корзинке, захныкал, но тут же замолчал.

Замолчали и прачки, глядя на меня с презрением, но не проронили ни слова.

Я поздоровалась и направилась к своему рабочему месту.

Но перед этим свернула в сторону, подошла к огромным стеллажам, встроенным в стену, и совершенно бесцеремонно взяла оттуда свободную стиральную доску.

— Эй! — закричал кто-то. — Трогать тебе этого не разрешали!

— Если будете мне мешать работать… — я повернулась к толпе, — пожалуюсь хозяйке. Она сказала, что каждая работница должна приносить ей прибыль. Если я не стану её приносить, виноваты будете вы!

Как говорится, даже полную чушь можно «впарить» в чужие уши, если сказать ее с очень уверенными видом.

Прачки замолчали, не ожидая подобного отпора.

Я спокойно вернулась к своей миске, оставила Серёжу чуть подальше на скамейке и принялась за сортировку одежды, предварительно надев на правую руку кожаный мешочек.

Увидев это, прачки прыснули.

— Эй, вы посмотрите, что она нацепила!

— Какая глупость!

Они начали смеяться, а я — стирать.

Удивительно, но даже через час работы у меня устали только мышцы, а рука была в полном порядке.

Мой мешочек оказался очень качественным орудием.

Я улыбнулась, поняв, что всё не так уж плохо на сегодняшний день.

Так прошло ещё три дня.

Продукты закончились.

Но как раз наступил тот самый единственный выходной.

Рано утром, одевшись и запеленав Серёжу, я взяла с собой немного монет и вышла со двора.

Мне было радостно.

Нужно найти рынок и купить продукты впрок.

Да, корзину тоже пришлось брать с собой.

В одной руке — ребёнок, в другой — корзина.

Но ничего. Свежий воздух и физическая нагрузка ещё никому не мешали.

Да, и не нужно говорить мне, что женщина после родов должна лежать в кровати.

Может быть, в современном мире и должна.

Может быть, в современном мире с таких, как я, нужно сдувать пылинки.

Но как сказать об этом женщине, родившейся во времена, похожие на этот мир?

А никак.

Люди во все века боролись за выживание.

И если моему поколению повезло пожить в некоторой неге, то это просто особенность того времени.

Любые обстоятельства преодолимы, если не унываешь и продолжаешь бороться.

Я хочу радоваться жизни, какой бы она ни была, потому что знаю — впереди будет только лучше.

Правда, Серёженька?

Я набрала целую корзину продуктов.

Приятно порадовали цены.

На несколько монет я купила массу овощей, лепёшек и даже немного сметаны.

Правда, идти было довольно-таки тяжело.

Серёжа, которого я держала в левой руке, напрягал эту руку, а корзина оттягивала вниз правую.

Но ничего.

Мы и не такое проходили.

— Слушай, а у вас тут вообще поддержка матерей-одиночек от государства есть? — вопросы посыпались, как из рога изобилия.

Дмитрий удивлённо вскинул брови.

— Поддержка?

— Ну да, выплаты какие-то или, может, помощь едой?

— Нет, конечно, — усмехнулся он. — Государству нет дела до обычных людей.

Я недовольно поджала губы.

— Хорошо, а паспорта? Они у вас есть?

— Что?

— Документы! Удостоверения личности!

— Есть. Они называются дорожные грамоты или купеческие записи, но нужны только тем, кто путешествует или занимается торговлей… — Говоря о своей работе, парень приосанился, стал отвечать увереннее. Но совершенно без высокомерия. Видимо, ему нравилось дело, которым он занимался.

— То есть, если я живу в городе, мне они не нужны?

— Если вы не имеете титул, то нет…

Я задумалась. Интересно, есть у меня титул или нет? Наверное нет, потому что, уходя из поместья, я не обнаружила никаких документов.

— А рождение ребёнка? Его нужно регистрировать?

— Обычно да, в городской ратуше или у храмовников.

— А если не зарегистрировать?

— Тогда ребёнка не признают законным гражданином, и у него не будет прав наследования.

— Но если он не наследник, то какая разница?

Дмитрий пожал плечами.

— В таком случае это просто формальность.

— То есть можно не регистрировать?

— Можно.

Я продолжала шагать, глубже погружаясь в мысли, но тут же вынырнула с новым вопросом, который не имел для меня принципиального значения, а был задан скорее для общего развития.

— А что с сиротами? Есть приюты?

— Есть, но жить там — последнее дело.

— Почему?

— Потому что там плохо.

— А подробности?

— Вам лучше не знать.

Я недовольно покосилась на него, но переключилась на другой вопрос.

— Ладно. А как насчёт медицинской помощи? Лекари у вас… у нас частные или государственные?

— И такие, и такие. В госпиталях лечат бесплатно, но там мало лекарств и много пациентов. А за хорошего лекаря придётся платить.

Я задумалась.

— Значит, мне лучше не болеть.

— Это действительно мудрое решение…

Дмитрий слегка усмехнулся, но тут же посерьёзнел, когда я спросила:

— А суды? Как решаются споры между людьми?

— Всё зависит от того, о каком сословии речь. У крестьян — общинные старосты, у горожан — судейские при ратуше, у аристократов — специальные заседатели.

— А если обычная женщина захочет подать в суд?

— Смотря на кого.

— На работодателя, например.

Дмитрий хмыкнул.

— Ну, формально это возможно. Но на практике никто с этим не связывается.

Я нахмурилась.

— То есть, если меня обманут с оплатой, мне просто придётся смириться?

— Или искать свидетелей и влиятельных покровителей.

Я тяжело вздохнула.

— Понятно. Значит, рассчитывать могу только на себя.

— Как и все, — согласился Дмитрий.

Я открыла рот, чтобы задать новый вопрос — возможно, самый важный, но вдруг заметила, что мы уже стоим перед прачечной.

Дмитрий остановился, а я продолжала думать.

Его ответы рисовали передо мной картину мира, в котором мне предстояло выживать.

И с каждым новым ответом становилось ясно: здесь мне никто не поможет.

Ну что ж.

Я не привыкла сдаваться и рассчитывать на кого-то другого.

И всё-таки кое-что вертелось на языке: имел ли тот самый муж право выгонять меня с ребёнком, не имея доказательств моей вины?

А вдруг я имею права на его дом?

Как это узнать?

Мысли были туманные, нереальные в своей сути, но я ведь не должна отмахиваться и от таких вариантов, правда?

Я же не для себя стараюсь, а для Серёженьки…

Но озвучить всё это мне не дали.

Из-за угла появились прачки, вероятно, тоже возвращающиеся с рынка. Все они, как и я, жили при прачечной.

Их было человек шесть, впереди шла Клекса (кстати, это было прозвище, а звали эту крикливую бабу Клара.)

Увидев меня вместе с Дмитрием, они замерли и перестали смеяться.

Клара побледнела, потом покраснела, насупилась, ноздри большого носа начали раздуваться, как у быка.

Сейчас, при дневном свете, я поняла, что она не так уж и стара. На вид ей было не больше тридцати, а в полумраке прачечной она показалась женщиной в возрасте.

Худая, нескладная, носатая — она производила противоречивое впечатление.

Но портила её не худоба, а зверское выражение лица…

Наконец, прачки снова пошли вперёд. Почти все, кроме Клексы, милейше улыбались моему спутнику и… строили ему глазки.

Я опешила.

Значит, он действительно так популярен?

Впрочем, парень видный, симпатичный, а теперь ещё и умный, при хорошей должности.

Неудивительно, что каждая хочет ему понравиться.

Но ведь у него невеста есть!

Прачки прошли мимо, поздоровавшись с Дмитрием, и даже Клекса растаяла, послав ему мягкую улыбку, отчего вдруг стала даже чуточку симпатичней.

Мне же достался ледяной взгляд.

Прачки вошли в прачечную, и их голоса стихли.

Я повернулась к Дмитрию.

Все вопросы выветрились из головы, а тут ещё и Серёжка завозился. Его пора переодеть и покормить.

— Спасибо тебе, — произнесла я с благодарностью. — И за тот подарок в виде продуктов тоже. Это ведь ты, правда?

Парень смутился, но утвердительно кивнул.

— Я помогу занести, — вызвался он, но я отказалась.

Я начала разбирать продукты из корзины и замерла, обнаружив между лепёшками небольшой бумажный свёрток. Осторожно развернула его… и ахнула. Несколько бумажных купюр. Что? Откуда это? Дмитрий! Неужели он? Я опешила, внезапно почувствовав тепло, разлившееся в груди, но тут же заставила себя отогнать это ощущение.

Зачем он помогает? Из жалости? Или у него есть другая причина? Я не знала, но в любом случае была благодарна. Искренне. Однако не нужно к этому привыкать.

Гнев вспыхнул во мне мгновенно, словно пламя, поддуваемое ветром.

Я резко подхватила расплакавшегося Серёжку, прижала его к себе, чувствуя, как внутри всё сжимается от ярости.

Не хватало ещё, чтобы этот пьянчужка испугал ребёнка окончательно!

Тяжёлым шагом подошла к двери, едва сдерживая желание врезать по ней кулаком. Сережа раскричался, громко, надрывно, как могут только младенцы. За дверью раздалось недовольное сопение, а потом грубый голос раздражённо выругался:

— Какого чёрта?..

— А ну-ка, отвяжись, пьянчуга! — мой голос был твёрд, звенел, словно натянутая струна. — Ты хоть понимаешь, с кем говоришь?

За дверью последовал смешок.

— Ну, с какой-то бабой, которую, говорят, можно…

— Говорят? — я почти рассмеялась от презрения. — Ты, выходит, веришь слухам? Значит, такой же болван, как те, кто их распускает?

Тишина.

Я почувствовала, что задела его.

— Не смей меня оскорблять, девка! — возмутился мужик.

— А ты не смей вламываться в мою комнату! — рявкнула я так, что Серёжка даже перестал хныкать. — Я мать с младенцем, а ты, здоровенный мужик, стоишь тут и орёшь, как последний идиот! Тебе не стыдно?

За дверью послышалось неуверенное сопение.

— С ребенком? А ну тогда… да ладно тебе… Я думал…

— Думал?! — усмехнулась я, подливая в голос ледяного сарказма. — Да ты вообще способен думать? Или только жрать, да на баб кидаться? Кто-то шепнул тебе на ухо сплетню, и ты тут же бросился ломиться в чужую дверь, даже не разобравшись?

Опять молчание.

Но теперь оно мне нравилось.

Я чувствовала, как мой голос вонзается в этого олуха, словно нож в мягкое тесто.

— Может, тебе ещё и указать, кто эту ложь про меня распускает? Или сам догадаешься, умник?

— Подумаешь, ошибся… — буркнул он.

— Ошибся?! — я уже не сдерживалась и позволила злости взять верх. — Да ты позорище! Взрослый мужик, а ведёшь себя, как дешёвый прихвостень. Кто-то свистнул, и ты помчался, как цепной пёс, даже не подумав, что за этим стоит. А теперь послушай меня внимательно: если ты хоть раз ещё попробуешь сунуться ко мне — я лично разнесу твои подвиги по всему городу. Имя у хозяйки спрошу, будь уверен…

За дверью кто-то фыркнул: вероятно, мужик был не один.

Пьянчуга замешкался.

— Слушай… Я…

— Уходи, пока сам не стал главной потехой сегодняшнего вечера, — процедила я. — Или тебе нравится быть дураком, которого водят за нос?

Ответа не последовало.

Дверь скрипнула, когда он, вероятно, опёрся на неё рукой, но ломиться перестал.

— Ладно… ухожу… проклятье, где найти бабу на вечер нормальную???

Послышались удаляющиеся шаги, и через минуту всё стихло.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожат руки.

Серёжка снова притих, уткнувшись носом мне в плечо.

Я вернулась в центр комнаты, опустилась на кровать, сердце всё ещё колотилось.

Серёжка уже успокоился, тепло сопел у меня на плече, но я пока не могла расслабиться. Гнев и возмущение всё ещё бурлили внутри.

Этот пьянчуга… Он ведь реально мог сломать дверь, если бы был ещё злее или настойчивее. И всё это — из-за какой-то лживой сплетни. Да, теперь мне точно ясно, что Клекса так просто не оставит меня в покое. Придётся поговорить с ней. Жёстко и без церемоний.

Я задумалась.

Ситуация была на грани. Этот мужик мог оказаться не таким сговорчивым. Мог начать выбивать дверь, угрожать и так далее. Конечно, можно сказать, что мне повезло. Хотя не совсем так.

У меня была одна особенность, на которую на Земле я не так уж сильно обращала внимания. Просто были разные случаи, и вспомнился мне один из них…

Как-то я ехала в автобусе, который шёл в один дальний посёлок. Там находилась психиатрическая больница, и многие с опаской относились к этому месту. Но я тогда думала о своём. Дорога была долгой, автобус трясся на ухабах, пассажиры были обычными — молодёжь, пенсионеры, парочка уставших рабочих, возвращающихся домой. Всё шло своим чередом, пока на одной из остановок в салон не вошёл молодой человек.

Я сразу обратила на него внимание. Что-то в его облике было… необычным. Лицо напряжённое, взгляд рассеянный, одежда неопрятная. Он стал недалеко от меня, бормоча что-то себе под нос.

Краем глаза я заметила, как несколько пассажиров с опаской попятились. Девушка, стоявшая неподалёку, поспешила перейти к выходу, а старушки зашептались:

— Вот ведь… Как можно таких выпускать без сопровождения! Разве можно таким в одиночку по разгуливать?

Каким «таким»? Неужели он болен?

Я прикусила губу. Болтовня старух показалась неприятной. Разве можно так? Ведь он тоже человек… Мне вдруг стало его жаль. Может, потому что парень чем-то напомнил моего Ванечку, а может, потому что я просто увидела в нём что-то, что задело струны души.

Но пока я размышляла об этом, парень начал без причины нервничать. Сначала тихо бурчал, потом всё громче. Голос его становился всё более раздражённым, словно он ругался с кем-то невидимым. Пассажиры начали волноваться, некоторые кинулись к водителю:

— Высадите его! Он опасен!

А я… я вдруг поняла, что не могу позволить этому случиться.

Пока люди отворачивались, я двинулась вперёд, осторожно раздвигая толпу локтями. Встала напротив парня и, не раздумывая, мягко коснулась его плеча.

— Всё хорошо, — приглушённо сказала я. — Не бойся. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет.

Он резко поднял голову.

Глаза его метались, были напряжёнными, но, встретившись с моими, постепенно начали меняться. Я видела, как в них сначала промелькнуло удивление, потом растерянность, а потом… облегчение.

Я прямо-таки ощущала, что могу разогнать тучи в его душе.

Парень замолчал, перестал сжимать кулаки и заёрзал, словно не знал, что теперь делать. А на следующей остановке в автобус влетела заплаканная женщина.

— Господи, ты где был?! — Она кинулась к нему, крепко схватила за руку. — Ванюша, ну куда ты убежал, я думала, что с ума сойду!

Надо же, действительно Ваня…

Наверное, это была его мать или бабушка. Она потянула его к выходу, всё причитая, а он продолжал смотреть мне в лицо, выворачивая шею, словно хотел запомнить.

Тогда я поняла: у меня есть способность влиять на людей. Одним тоном голоса, одной уверенностью в словах я могу склонять их к нужному мне поведению. Это не было поводом для гордости. Это был Божий дар.

Дар, чтобы помогать.

Подобное повторялось не единожды, поэтому я была уверена в нем…

И я явно использовала его сегодня.

Буквально чувствовала, как словами припечатываю пьяного мужика к полу, заставляя его осознать, какой он жалкий. Он ушёл не потому, что испугался, а потому, что ему стало стыдно.

Я устало выдохнула.

Теперь стало понятно, о чём настойчиво предупреждал Дмитрий. Он знал, что по вечерам здесь творится черт знает что, но я его не послушала.

Однако первопричина всего этого — Клекса.

Если она действительно подстроила этот инцидент, то должна за это ответить.

Завтра я с ней поговорю.

Не просто поговорю.

Поставлю на место…

Откуда столько уверенности, что у меня получится? Я же сказала, у меня есть дар…

Я проснулась от того, что Серёжка заворочался рядом, посапывая и морщась во сне. В комнате было ещё темно, но внизу уже раздавались звуки — кто-то двигал вёдра, кто-то топал тяжёлыми шагами по деревянному полу.

Я села на кровати, потянулась, размяла затёкшие плечи. После ночных событий сон был тревожным, но я всё же отдохнула. Главное, что пьяница больше не вернулся.

Осторожно прижала Серёжку к себе, целуя его в тёплый лобик.

— Доброе утро, малыш, — прошептала я.

Он захныкал, а потом распахнул голубые глазёнки, потянулся. Я улыбнулась, поднялась и первым делом достала остатки еды из корзины. Небольшой кусок хлеба и немного остывшего молока — вот и весь мой завтрак.

После этого занялась Серёжкой: переодела его, тихонько укачала, напоила грудным молоком. Он быстро успокоился, тихонько посапывая на моих руках.

Я думала о предстоящем дне.

Сегодня мне нужно было сделать одну важную вещь.

Поговорить с Клексой.

И если она действительно стояла за тем, что случилось ночью, то я не намерена прощать.

Прачечная уже наполнилась паром и запахом мыла, когда я спустилась вниз. Женщины работали, полоща бельё в огромных деревянных корытах, а Клекса стояла у стены, что-то громко обсуждая с двумя другими прачками.

Я молча направилась прямо к ней. Поставила корзинку с Сережей на лавке в чуть сторонке и впилась в негодницу взглядом.

Заметив меня, Клекса мгновенно напряглась, её глаза вспыхнули недобрым огнём.

— О, смотрите, наша барыня пожаловала! — громко бросила она, привлекая к нам внимание остальных. — Небось, после трудной ночи отдыхала? Или, может, тебе и работать не надо? Ты ж у нас особенная!

Я ничего не ответила, только сверлила её взглядом.

Она разозлилась ещё сильнее, шагнула ближе. Похоже, чаша ее ненависти настолько переполнилась, что она уже не могла держать ее в себе.

— Тебя вообще кто сюда звал, а? Белоручка! Думала, если разочек в корыте постираешь, то станешь нормальным человеком??? Нет! Ты не такая, как мы! Ты всю жизнь в парчах ходила, а мы с детства вкалываем не покладая рук. И ты думаешь, мы не видим, как ты виляешь хвостом перед Дмитрием?!

Я сжала кулаки. Как много претензий сразу…

Клекса с ненавистью скривилась, увидев, что я не оскорбилась и не стала изрыгать проклятия. И тогда она шагнула ближе и выплюнула мне прямо в лицо:

— Вот только попробуй к Дмитрию сунуться! За него я тебе все патлы повыдёргиваю!

Я выслушала это молча.

А потом, прежде чем она успела сказать что-то ещё, со всей силы влепила ей пощёчину.

Громкий хлопок разнёсся по прачечной.

Клекса замерла, глаза её расширились от шока.

— Это за то, что прислала ко мне ночью мужиков, — процедила я, глядя ей прямо в лицо.

Она отшатнулась, растирая горящую щёку.

Вокруг нас тут же начали перешёптываться. Прачки с интересом наблюдали, некоторые даже хихикнули.

Клекса побледнела, но быстро взяла себя в руки, выпрямилась и начала огрызаться:

— Да что ты мелешь?! Какие мужики?! Никому ты не нужна, шалава дворянская! Тебя саму из дома с позором выгнали, а ты сюда приперлась и нос задрала!

Я шагнула вперёд, заставляя её пятиться.

— Ах, никому не нужна? — мой голос был твёрд. — Тогда почему ночью кто-то ломился ко мне в дверь, называя меня продажной бабой? Кто это устроил, а? Всё же очевидно!!!

Клекса запнулась, но быстро нашла, что ответить:

— Да с чего ты взяла, что это я?! Может, кто-то другой слухи пустил!

— Да, конечно, — я усмехнулась. — Совпадение, что это случилось именно в тот день, когда ты увидела меня с Дмитрием? Совпадение, что именно ты первой начала орать про "белоручку" и "дворянскую дрянь"?

Клекса наткнулась спиной на стену.

Я подошла вплотную, глядя ей в глаза.

— Послушай меня, — прошептала я, но голос мой был холоден, как лёд. — Если ещё раз ты попытаешься подставить меня, если ещё раз из-за тебя кто-то сунется ко мне с грязными намерениями, клянусь, я сделаю всё, чтобы ты сама вылетела отсюда на мороз. А ты ведь знаешь, что в городе без работы долго не протянешь.

Она сглотнула, явно не ожидая такого напора.

Но в этот момент сзади раздался гневный крик:

— Что тут за шум?! Почему вы не работаете, лентяйки?!

Я резко обернулась.

В прачечную влетела хозяйка. Лицо её было красным от злости. Руки она упирала в бока, глаза метали молнии.

— Чем вы тут заняты??? — рявкнула она, оглядывая всех.

Клекса тут же изобразила на лице угодливое выражение.

— Госпожа Радислава! — взвизгнула она, всплеснув руками. — Видите, что эта грымза творит?! Нападает на меня! Я ведь только слово сказала, а она сразу в драку!

Радислава, женщина грубая и предвзятая, незамедлительно подскочила ко мне и остановилась вплотную.

— Ах вот ты какая! — начала она с наигранным негодованием. — А я-то, дура, думала, что ты здесь работать пришла! У нас дружный коллектив, а ты принесла сюда свою высокородную спесь! Главное, как по мужикам шляться, так ты такая же, как и мы, а как опуститься на уровень со своими коллегами, так нос задираешь!

Я стояла перед ней, не двигаясь, только смотрела в её перекошенное злобой лицо.

В этот момент я поняла, что предубеждение этой женщины выше её разума. Если таковой у неё вообще имеется.

Они все ненавидят меня. Никто даже не станет разбираться, виновата я в чём-то или нет.

Клекса запросто устроит ещё какую-нибудь пакость, и никто её за это не осудит.

Стало горько.

Но решимость только сильнее наполнила душу.

За благополучие Серёжки я всех на кусочки порву.

Что угодно сделаю, но не позволю…

— Что здесь происходит?! — раздался напряжённый и властный голос.

Все дружно обернулись.

Дмитрий.

Тот самый Митька-законник.

Клекса побледнела, а Радислава тут же расплылась в угодливой улыбке и всплеснула руками.

— Димочка! А вы-то тут откуда?!

Парень выглядел хмурым, глаза метали молнии.

Я даже не подозревала, что в этом скромном, даже робком человеке может быть такой характер.

— Полина Сергеевна, — голос его звучал непривычно твёрдо. — Пожалуйста, уделите мне минутку.

Я кивнула, схватила корзинку с младенцем и вышла вслед за ним во двор прачечной, на ходу поправляя Серёжкино одеяло и набрасывая на голову платок.

Мы отошли на приличное расстояние, и Дмитрий повернулся ко мне.

Глаза его сверкали, губы были решительно сжаты.

— Я услышал… что у вас ночью был инцидент, — начал он.

Я выпучила глаза.

— Откуда?! — прошептала ошеломлённо.

Парень смутился, опустил взгляд.

— Не сочтите за наглость… — он запнулся, словно боялся, что я неправильно пойму, и быстро добавил: — Я платил одной пожилой прачке, чтобы она рассказывала мне, как вы тут поживаете…

Я опешила.

— Зачем?

Дмитрий выдохнул, провёл ладонью по волосам.

— Я волновался, — признался он с горечью. — Это ужасное место, как вам пришлось убедиться. Я пожалел, что посоветовал вам эту работу, и я… — он замялся, словно с трудом подбирая слова. — И я прошу вас… приглашаю вас… поработать у меня, в моей личной конторе… секретарём.

Выдохнул, словно едва решился сказать.

Я изумлённо рассматривала его раскрасневшееся лицо.

Парень нервничал.

А у меня в голове крутились тысячи вопросов.

Зачем? Почему я? Почему ему вообще не всё равно?

— Вы… простите, что? — переспросила я, не веря своим ушам.

Дмитрий отвёл взгляд, но голос его прозвучал уверенно:

— Полина Сергеевна, я вижу, что здесь вам не место. Я не могу позволить, чтобы с вами случилось ещё что-то подобное.

Он выглядел напряжённым, будто боялся моего отказа.

Я перевела взгляд на спящего Серёжку. Работа в прачечной была невыносимой, но я держалась, потому что у меня не было выбора. И несколько минут назад я пообещала себе, что пойду на что угодно ради его благополучия…

Так почему бы мне… не согласиться?

Медленно вдохнула.

— Почему вы это делаете? — уточнила тихо.

Дмитрий напрягся ещё сильнее.

— Потому что мне не безразлично, что с вами будет! — выпалил он.

Я не могла отвести от него взгляда.

Этот человек знал меня всего ничего. Не был мне ни другом, ни родственником.

Но он отчаянно старался помочь.

— И что я должна буду делать?

Дмитрий выдохнул, будто с плеч свалился тяжёлый груз.

— В конторе работа несложная. Разбирать документы, писать письма, делать расчёты. Конечно, вам придётся привыкнуть к юридическим терминам, но я помогу.

— А мой ребёнок?

Парень замялся, но затем твёрдо ответил:

— Он может быть рядом. В конторе есть комната, где вы сможете его укладывать.

Я задумалась.

Это предложение казалось невероятным. Работа, за которую платят больше, чем в прачечной. Чистое помещение. Возможность заботиться о сыне…

Но я знала, что просто так в жизни ничего не даётся. Вряд ли парень позвал меня потому, что ему нужен был секретарь…

— Что вам за это нужно? — тихо спросила я.

Дмитрий вздрогнул, будто я его ударила.

— Да ничего! — почти возмутился он. — Мне не нужно от вас ничего, кроме честного труда!!!

Я всё ещё сомневалась.

И тут он шагнул ко мне ближе и серьёзно добавил:

— Но если вы останетесь здесь, я не прощу себе.

Что-то дрогнуло внутри.

Этот человек говорил искренне.

Он действительно заботился обо мне.

Взглянула на Серёжку. Я не имела права подвергать его опасности.

— Хорошо, — наконец кивнула я. — Я согласна.

Глаза Дмитрия вспыхнули.

— Тогда соберите вещи. Завтра с утра я за вами заеду.

Я медленно кивнула, а затем он развернулся и быстрым шагом ушёл.

Я смотрела ему вслед, не понимая, почему моё сердце вдруг забилось быстрее.

Но одно я знала точно.

Завтра начнётся новая глава моей жизни…

— Сереженька, кажется, всё налаживается… — прошептала я.

Я уверенной походкой направилась к кабинету Радиславы. Теперь у меня не было сомнений — я ухожу, и ухожу с гордо поднятой головой.

Когда я вошла, хозяйка уже сидела за столом, перебирая какие-то бумаги. Увидев меня, она тут же расплылась в злорадной усмешке.

— Что, пришла прощения просить? — её голос был преисполнен яда. — То-то же! Уважаемый Дмитрий научит тебя уму-разуму! Он-то тебя порекомендовал ко мне не для того, чтобы ты тут мне работу портила, не так ли? Вот и работай как положено! Нечего задирать моих прачек, из-за тебя я теряю деньги…

Она, наверное, говорила бы ещё долго, упиваясь своим мнимым превосходством, но я её резко перебила:

— Я пришла за расчётом.

Злорадство тут же сползло с её неприятного лица.

Радислава впилась в меня изумлённым взглядом, потом, видимо, переборола изумление и презрительно фыркнула:

— Что, сбегаешь? То-то же! Нам такие тряпки не нужны. Выметайся! Туда тебе и дорога!

Я не позволила себе ни малейшей эмоции. Подбородок выше, плечи расправлены.

— Вот оплата за эту ночь в комнате, — я вынула из кармана купюру и положила на стол. — А свои заработанные деньги я заберу у вас утром. Всего доброго.

Развернулась и вышла, оставив Радиславу с перекошенным от злости лицом.

Глубокое удовлетворение разлилось в душе.

А всё благодаря Дмитрию.

Я шла по коридору, думая о нём, и, помимо воли, улыбаясь…

Вернувшись в свою комнату, тут же начала собирать вещи. Узелок с одеждой, драгоценности, остатки еды. Сложила пелёнки, свернула в одеяло и положила около Серёжкиной корзинки.

Малыш проснулся, потянулся и приоткрыл глазки. Они были нежно-голубыми.

— Ну что, родной, скоро у нас с тобой будет новая жизнь, — прошептала я, целуя его в лобик.

Чувствовала себя так, будто мне удалось вырваться из капкана.

Я победила. Пусть и не сама по себе, но ухожу с чувством, что поступила правильно абсолютно во всём…

Оставался только один последний шаг — забрать расчёт утром.

Но, как я и подозревала, Радислава так просто не позволила уйти.

Когда я спустилась к ней, женщина уже ждала меня, сложив руки на груди и сжимая губы в тонкую линию.

— Ты что-то путаешь, голубушка, — произнесла она тоном, от которого сразу стало понятно — ничего хорошего она не скажет. — Мы тебе ничего не должны.

Я прищурилась.

— Как это не должны?

— А вот так, — хозяйка усмехнулась. — Работала ты плохо, людей на ссоры отвлекала. За такое денег не платят.

Я замерла, но не удивилась. Где-то даже была готова к подобному.

— У нас с вами уговор, — спокойно напомнила я.

Радислава скривилась.

— Уговор был, когда ты пришла. А теперь ты уходишь, так что иди себе.

Я выдохнула, подавляя злость.

— Значит, вы отказываетесь платить мне?

— Совсем не глухая, раз поняла, — ехидно ответила она.

Я кивнула, не отводя взгляда.

— Хорошо.

— Вот и славно, — самодовольно усмехнулась хозяйка.

— Только учтите, Радислава, — продолжила я ровным голосом, — если уважаемый Дмитрий Харитонов спросит, почему я осталась без кровно заработанных, мне придётся сказать правду.

В комнате повисла тишина.

Глаза Радиславы опасливо дёрнулись.

Она прекрасно знала, кто такой Дмитрий и какое влияние он имеет в городе.

— Ты что, мне угрожаешь? — тихо прошипела она.

Я усмехнулась.

— Нет, что вы. Просто напоминаю. Он-то посоветовал вас мне, как человека надежного и порядочного. Боюсь, придется Дмитрию испытать разочарование в вас…

Радислава сжала зубы, с трудом сдерживая злость.

Затем резко сунула руку в ящик стола, вытащила несколько монет и швырнула их передо мной.

— Забирай. И чтоб духу твоего здесь не было!

Я спокойно подобрала деньги, пересчитала.

Ровно столько, сколько было оговорено.

Подняла взгляд.

— Всего доброго, — произнесла я и, не оглядываясь, вышла.

Дмитрий приехал почти сразу.

Я ждала его на крыльце прачечной с собранными вещами и Серёжкой на руках.

Парень спрыгнул с двуколки, быстро подошёл ко мне.

— Всё в порядке? — первым делом спросил он.

Я улыбнулась.

— Теперь да.

— Тогда поехали.

Я взобралась в повозку, устроив Серёжку на коленях, и оглянулась в последний раз на прачечную.

Увидела, как за окном мелькнула Клекса.

Её лицо было мрачным.

Ну и пусть.

Я больше не вернусь сюда.

Теперь у нас с Серёжкой новая жизнь.

Здание, в котором работал Дмитрий, оказалось довольно внушительным. Кирпичное, двухэтажное, с большими окнами и новой крышей — оно выгодно выделялось среди остальных построек в центре города — добротное, ухоженное, говорившее о достатке и порядке.

Я покосилась на своего спутника.

Он был одет сравнительно просто для человека, занимающего важную должность. Ни дорогих украшений, ни вычурных деталей в одежде. Обычное, пусть и качественное пальто, перчатки, безупречно чистые, но изрядно поношенные сапоги.

И всё-таки он — человек — загадка.

Сперва я приняла его за простого деревенского парня, но теперь даже не знала, что и думать…

Дмитрий помог выбраться из двуколки, аккуратно придержал корзину с Серёжкой, а затем… замер, рассматривая малыша.

Его взгляд изменился.

Лицо смягчилось, в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

А потом он едва заметно улыбнулся.

Я невольно задержала на нём взгляд.

Почему-то именно эта сцена сильно врезалась в память.

Нежный взгляд мужчины на чужого ребёнка — это было нечто редкое и необычное…

Но я не стала ничего говорить.

Дмитрий быстро взял себя в руки, оставил коня и двуколку во внутреннем дворе, после чего завёл меня через парадный вход.

Холл здания встретил нас сдержанной, но добротной обстановкой. От входа расходились многочисленные коридоры, ведущие в разные кабинеты. Пол был выложен гладкими каменными плитами, стены украшены строгими деревянными панелями.

Слева вилась лестница, по которой мы поднялись на второй этаж.

Первая же дверь открылась в довольно просторный кабинет.

Внутри всё было в духе нынешней эпохи — тяжёлый письменный стол из тёмного дерева, несколько кресел, высокий книжный шкаф, набитый папками и свитками, массивные подсвечники на стенах.

Несмотря на строгость, здесь чувствовался порядок.

Я успела оглядеться, прежде чем Дмитрий немного смущённо обернулся ко мне.

— Вот здесь я работаю, — произнёс он, а затем кивнул в сторону смежной комнаты. — Пойдёмте, я вам кое-что покажу.

Я прошла следом и оказалась в небольшой комнате с узким окном.

Обстановка была простой, но удобной: узкая койка, письменный стол, стул, небольшой умывальник.

— Я иногда здесь ночую, — пояснил Дмитрий. — Когда особенно много работы. Вы сможете укладывать здесь ребёнка.

Я кивнула.

Это было отличное место.

Тёплое, уютное, безопасное.

Я невольно улыбнулась.

— Спасибо вам, — искренне произнесла я. — Я ваша должница.

Дмитрий вскинул на меня смущенный взгляд.

— Ну что вы, — пробормотал он приглушённо. — Никаких долгов.

После чего поспешно ушёл.

Я в очередной раз удивилась, насколько он — человек контрастов.

В нём соседствовали и робость, и твёрдость, и искренность, и властность.

Я посмотрела на Серёжку, который мирно посапывал в корзинке.

— Ну что ж, малыш, пора покушать в новом хорошем местечке, — улыбнулась я, доставая его, чтобы переодеть. — Когда вырастешь и научишься говорить, скажешь этому милому дяде спасибо.

Серёжка в ответ лишь зевнул, вытянув крошечные ручки.

А я почувствовала, что, наконец, нахожусь в правильном месте…

Когда Серёжка насытился и сладко засопел, я уложила его в корзинку, аккуратно прикрыв тёплым одеялом.

Ребёнок спал спокойно, словно чувствовал, что теперь он в безопасности.

Я оглядела комнату.

На небольшом столике стоял кувшин с водой и медный таз. Под столом в корзине обнаружила чистое полотенце и, не раздумывая, умылась, с наслаждением смывая усталость.

Прохладная вода освежила, привела в чувство.

После этого я плотно закрыла дверь изнутри и принялась сцеживать молоко. Это уже стало привычной процедурой, которая никоим образом не напрягала. Ребенок подрастал, сцеживаемого молока становилось всё меньше, потому что он выпивал больше. Лактация была налажена отлично. Правда, кожа на груди потрескалась, это приносило некоторый дискомфорт, но я обрабатывала ранки маслом, которое подарила та добрая женщина из прачечной.

Затем, перекусив остатками еды, я с облегчением выдохнула и, облокотившись на спинку стула, задумалась.

О Митьке. Точнее, о Дмитрии законнике, которого в моей новой жизни стало неожиданно много.

Он по-прежнему оставался для меня загадкой.

Конечно, зависеть от незнакомого человека — неприятно. Это немного тяготило. Но, с другой стороны… в условиях, в которых я оказалась, выбирать не приходилось.

К тому же, Дмитрий, кажется, действительно хороший человек.

Он не похож ни на моего бывшего мужа, ни на жестокую хозяйку прачечной, ни на тех людей, которые с лёгкостью предали бы и бросили.

Только одно меня до сих пор удивляло — степень его невероятного участия и милосердия.

Зачем ему это?

И вдруг в голову закралась странная мысль.

А если он был знаком с прежней хозяйкой этого тела гораздо больше, чем мне кажется? Может, его поведение объясняется вовсе не благородством, а чем-то более личным?

Он упомянул, что видел меня — то есть её — в поместье мужа.

Что, если их связывало нечто большее?

Если так, то это всё многое объясняло бы…

Я нахмурилась, не зная, что думать, когда вдруг раздался стук в дверь.

— Полина Сергеевна, я принёс вам обед.

Это был Дмитрий.

Я поспешила открыть.

Парень, как и всегда, выглядел немного смущённым.

В руках он держал поднос, а на нём — тарелки с каким-то вычурным блюдом.

Я замерла в недоумении.

— Откуда это? — вырвалось у меня.

— Я заказывал себе обед… заказал вам заодно. Вам нужно хорошо питаться для моло… то есть… — он запнулся, покраснел так сильно, что я едва не рассмеялась. — Вы же кормящая мать…

Я поняла, что он чувствует себя крайне неловко, и решила не усугублять ситуацию.

— Ладно, — поспешила я сказать, стараясь, чтобы голос звучал благодарно. — Спасибо.

В итоге мы обедали вместе в его кабинете.

Дмитрий сел за столом, а я устроилась на диванчике, поставив поднос на колени.

Я не была слишком голодна, но, попробовав мясо, не смогла удержаться.

Оно буквально таяло на языке.

Гарнир был приготовлен идеально, приправы раскрывали вкус, а сам обед напоминал что-то ресторанное, из прошлой жизни…

Я так соскучилась по вкусной еде, что не заметила, как начала смаковать каждый кусочек.

И только подняв глаза, поймала на себе взгляд Дмитрия.

Он не ел.

Он смотрел.

В его глазах читалось умиление, тёплая, почти нежная улыбка затаилась в уголках губ.

Когда наши взгляды встретились, он вздрогнул, поспешно опустил глаза и принялся есть, будто пытаясь скрыть свои эмоции.

А я…

Я удивилась.

Мне вдруг стало ясно, что у молодого человека ко мне непростое отношение.

Но какое?

Он умилён своим добрым поступком и получает удовольствие, наблюдая, как женщина в беде наслаждается его заботой?

Или же…

Есть другие варианты?

Когда с обедом было покончено, я быстро схватила оба подноса и бодро произнесла:

— Расскажите, где можно вымыть посуду и вообще, чем я должна сегодня заниматься?

Дмитрий замешкался, будто не планировал давать мне работу, но тут же… забрал подносы у меня из рук.

— Я отнесу сам. На первом этаже есть кухня, там хозяйничает повариха Матрёна Ивановна. Она посудой и займётся.

Я прищурилась.

— О, у вас есть личный повар? Неожиданно…

— Не совсем личный, — поспешил пояснить он. — В этом здании множество контор. Тут работают ещё шестеро законников, несколько предпринимателей, а с другой стороны здания есть швейный салон. Я с портными редко пересекаюсь. Все мы платим Матрёне Ивановне за ежедневную пищу, так что…

Я снова удивилась.

— Интересно тут всё устроено…

Дмитрий кивнул, уже собираясь выйти, но я не собиралась бездельничать.

— Тогда найдите мне другую работу, — с улыбкой попросила я. — Сделаю всё, что угодно.

Молодой человек снова замялся, раздумывая, а потом, словно вспомнив что-то, схватил со стола увесистую стопку бумаг.

— Вот документы, — произнёс он. — Нужно перебрать их. Те, что с пометкой «выполнено», сложить в одну стопку, а без пометки — в другую…

Я кивнула, принимая бумаги.

Дмитрий же быстро ретировался из кабинета с подносами.

Я некоторое время смотрела ему вслед, остро чувствуя, что… на самом деле помощница ему явно не нужна.

Он просто пожалел меня.

Что ж, в моём положении даже это — настоящее чудо.

Не буду недооценивать своего неожиданного благодетеля.

Я огляделась.

В кабинете царил небольшой беспорядок.

Одежда висела на спинке стула, бумаги были разбросаны в хаотичном порядке, на полу валялись свитки и какие-то заметки.

Прежде чем сесть за документы, я решила немного прибраться.

Собрала свитки, аккуратно сложила бумаги, протёрла стол, смела с пола крошки — это не я насорила, если что.

Когда помещение приобрело более приличный вид, я наконец уселась за стопку документов и вздохнула.

Ну, начнём.

Разделять бумаги было делом пустяковым, естественно. В верхней части большинства листов уже были отметки, нужно было просто внимательно их искать.

Закончив, я оглядела кабинет и поняла, что Дмитрий не собирается возвращаться.

Что ж, работа сама себя не найдёт.

Я поднялась, осмотрелась и вдруг заметила застеклённый шкаф с книгами.

Любопытство взяло верх.

Я приоткрыла дверцу и… пропала.

Начала читать корешки книг с буквой «ять», не удержалась и стала доставать одну за другой, пролистывая пожелтевшие, а иногда и белоснежные новенькие страницы.

Передо мной открывался новый мир: совершенно незнакомые карты, странные названия княжеств и королевств, моря и океаны, невероятно отличающиеся от земных.

Просто дух захватывало.

Вдруг поняла, что за всеми попытками выжить начала привыкать к чуду.

Я в новом мире.

И я молода.

Снова.

Я могу прожить жизнь заново.

А потом, надеюсь, вернуться домой.

У меня дети.

И хотя они уже взрослые, всё-таки хочется на родину…

Размышления прервал звук приглушённого ворчания.

Я резко обернулась и встретилась взглядом с женщиной средних лет.

Полная, с круглым, немного строгим лицом, в запачканном переднике — она рассматривала меня оценивающе.

На её лице читалось нечто… недружелюбное.

Незнакомка поставила передо мной деревянную чашу.

Я посмотрела на неё в изумлении.

— Что это?

— Куриный бульон. Для укрепления сил, — проворчала она. — Дмитрий Алексеевич распорядился…

Я удивлённо наблюдала, как она махнула рукой, явно не ожидая благодарности, и пробормотала себе под нос:

— Вот глупый мальчишка… Привёл невесть кого…

Я напряглась.

Значит, вместе со мной к Дмитрию подъехали неприятности и пересуды?

А это уже не очень хорошо…

Дмитрий вернулся довольно нескоро.

К этому времени я уже успела не только выпить бульон, но и один раз покормить Серёжку.

Малыш был доволен, сыто сопел, а я, уложив его в корзину, снова присела за стол, размышляя о том, что делать дальше.

Когда дверь кабинета наконец распахнулась, я сразу же посмотрела на молодого человека строго.

— Пожалуйста, дайте мне работу, — произнесла серьёзно. — Такую работу, которую я могла бы делать.

Он замялся.

И в этот момент я окончательно убедилась: приглашая меня сюда, Дмитрий действительно шёл на поводу у жалости.

Но что ж, лучше уж так, чем оставаться в той прачечной, где моему ребёнку грозила опасность.

Парень потерялся буквально на пару мгновений, но затем явно с облегчением нашёл выход.

— Ну, раз так… — Он повернулся к шкафу с книгами. — Можно стряхнуть с них пыль, вытереть полки и расставить всё в алфавитном порядке.

Это была сущая ерунда.

Но я с усердием принялась за работу.

Справилась за час.

В это время Дмитрий сидел за столом, вникая в какие-то документы.

Когда я снова обратилась к нему и сообщила, что всё сделано, он удивлённо поднял взгляд.

— Уже?

Я взглянула на него строго.

Парень на секунду растерялся, затем, словно спохватившись, достал из ящика увесистую папку.

— Не знаю, может быть, вам это будет сложно с непривычки… — начал он.

Я скептически прищурилась.

— Эти бумаги нужно рассортировать по годам. Начиная с этого и ниже. Думаю, вам хватит до сегодняшнего вечера.

Я подавила смешок.

Что, сортировка?

Это же проще некуда.

Неужели он всерьёз считает меня настолько глупой?

Когда через полчаса всё было готово, Дмитрий посмотрел на меня так, словно я только что сотворила чудо.

Не удержалась и холодно заметила:

— Послушайте, я гораздо более образована, чем вам кажется.

Парень покраснел, будто только сейчас осознал, что слегка меня оскорбил. Поспешил отвести взгляд.

— Конечно, конечно, я ничуть не сомневаюсь… просто я… Ладно.

Он выглядел настолько растерянным, что я решила не давить.

Но всё же добавила:

— Я много чего умею.

Он вскинул на меня внимательный взгляд.

— Я могу считать. Записывать всё необходимое. Составлять списки. Вы можете доверить мне более серьёзную работу… — начала перечислять свои умения, хотя это просто смех.

Он был действительно изумлён, но не стал спорить.

К вечеру я уже занималась переписыванием некоторых сведений из одной потрёпанной тетради в другую.

Единственной сложностью оказалось… чернильное перо.

Вот тут-то пришлось покорпеть.

Но моторика рук у меня была развита отлично.

Через час я уже приноровилась, и, хотя почерк получался не каллиграфическим, но вполне читаемым.

Пару раз прерывалась, чтобы переодеть Серёжку и покормить его.

Пелёнки стирала в умывальнике, а затем развешивала за окном. Оказалось, что прямо от подоконника торчало удобное приспособление для сушки: две железные трубы и натянутые на них веревки.

Очень удобная вещь.

В этой комнатке, по сути, можно было жить.

Единственное, чего не хватало, — уборной.

Когда же мне всё-таки понадобилось её найти, пришлось обратиться к моему работодателю.

— Скажите, где мне можно найти дамскую комнату?

Дмитрий, как я и ожидала, смутился.

— Ах, простите, я совершенно забыл об этом… — Он вскочил. — Пойдёмте, я вас провожу, это на первом этаже.

— Нет-нет! — поспешила я отказаться. — Провожать не нужно, просто объясните дорогу, я сама найду.

Он объяснил, как спуститься и куда свернуть.

Я кивнула и, пригладив передник, отправилась вниз.

Пожалуй, здесь мне всё-таки нравится больше, чем в прачечной…

Уборную я нашла без труда.

Комната была примитивная, но чистая.

На удивление, здесь, в отличие от прачечной, использовали туалетную бумагу. Немного грубоватую, шероховатую, но всё же вполне удобную.

Вспомнив прачечную, я поёжилась. Там приходилось пользоваться тряпками, которые потом стирали и сушили. До чего же неприятно…

Я закончила и направилась к леснице, где тут же столкнулась с женщиной.

Кухарка.

Она стояла в проходе, преграждая мне путь, и смотрела так, будто я уже успела ей чем-то сильно разозлить.

Тяжёлый, тёмный взгляд с оттенком явного осуждения.

Я нахмурилась.

Ну, началось.

Решив не откладывать разговор, сразу расставила все точки над «i».

— Простите, я вам чем-то насолила? Мы ведь даже не знакомы толком…

Женщина прищурилась и скрестила руки на груди.

— А в чём дело? — хмуро бросила она. — Я тебя не трогаю, иди, куда шла.

— Я-то пойду, — ответила я спокойно. — Но откуда столько агрессии? Я вам не должница. Я просто работница. Нанята на законном основании.

Кухарка усмехнулась.

— Да уж, знаю я таких, как ты…

Я склонила голову набок.

— И каких же?

— Ах, какие невинные глазки! — женщина фыркнула. — Думаешь, я не вижу, что ты задумала?

Я закатила глаза. Непробиваемая…

— Я понимаю, что Дмитрий Николаевич — видный человек, — продолжила кухарка презрительно. — Умный, красивый, образованный. Редкость, а не мужчина. — Женщина сощурилась, в её глазах вспыхнули злобные искры. — Но у тебя же ребёнок! Что, ищешь замену его отцу? Бесстыдница!

Я скрестила руки на груди.

— Послушайте, откуда столько злобы?

— А откуда столько наглости??? — парировала Матрёна Ивановна.

— Это абсурд, — холодно сказала я. — Дмитрий Николаевич платит мне за работу с бумагами. Я его помощница. На этом всё.

— Ой, да не заливай! — скривилась кухарка. — С чего вдруг он помощницей обзавёлся? Отродясь у него не было никакой помощницы. А тут ты. Узнала, значит, что он с невестой рассорился, и поспешила занять её место???

Она нахмурилась и подалась вперед, будто собираясь кинуться в драку.

Я раздражённо поджала губы.

С такими людьми разговаривать бесполезно.

Они уверены в своей правоте, и никакие доводы их не переубедят.

— А вам-то какое дело до этого мужчины? — ледяным тоном произнесла я. — Мне не в чем признаваться. А вам, возможно, стоит подумать о своей здоровье…

Женщина фыркнула.

— Причем тут оно?

— Очень даже причем, — спокойно ответила я. — С таким осуждением и предвзятостью здоровья не будет, поверьте. Язвительность бьёт по желудку и по нервам. Имейте в виду.

Кухарка сузила глаза.

— Ты мне угрожаешь?

Я усмехнулась.

— Ничуть. Просто говорю о том, что быть добрым полезно для здоровья и благополучия!

Развернувшись, я спокойно зашагала обратно к кабинету.

Сзади раздалось недовольное бурчание, но я уже не слушала.

Остался дикий осадок на душе. Но Бог судья и этой мегере, и мне.

Он видит, что у меня и в мыслях нет ничего такого, в чём меня обвиняют.

Я просто пытаюсь выжить.

И спасибо доброму человеку, который со своей стороны пытается мне помочь…

Когда уже стемнело, Дмитрий засобирался домой. Я как раз в очередной раз уложила Серёжку спать и уже собралась попрощаться, как он огорошил меня словами:

— Что вы, Полина Сергеевна! Здесь вы ночевать не будете!!! Тут нет нормальных условий для этого…

— Что? — у меня полезли глаза на лоб от изумления.

Дмитрий смотрел серьёзно, твёрдо, даже чуть вызывающе, словно заранее был готов к моему протесту.

— Вы поедете ко мне домой, — повторил он.

— Но зачем? — я всё ещё пыталась понять, что его к этому побуждает. — Здесь есть всё необходимое! Кровать, умывальник, даже уборная внизу.

— Здесь холодно, — резко отрезал Дмитрий. — Вдобавок, это рабочее место. Я не могу оставить вас здесь ночевать.

Я нахмурилась.

— Но я и не прошу вас обо мне заботиться, Дмитрий Николаевич.

— Зато я сам этого хочу, — он поднял на меня взгляд, полный искреннего беспокойства. — Я не могу оставить женщину с младенцем в рабочем кабинете, словно вы какой-то подмастерье, ночующий в лавке. Это негуманно.

Я в недоумении покачала головой.

— Но вы даже не знаете меня толком…

— Это неважно, — парень сглотнул, явно собираясь с мыслями. — Я… я просто считаю это правильным.

Я внимательно посмотрела на него.

Вот он опять — этот контраст, это смешение доброты и твёрдости, искренности и какой-то почти наивной решительности.

— Дмитрий Николаевич… — начала я, но он меня перебил.

— Я живу не один, а с пожилой домработницей, — сказал он быстро. — Это чтобы вы ни о чем не переживали… Мой дом небольшой, но там тепло и уютно. В нем есть нормальные условия для женщины с ребёнком.

Я колебалась.

Он говорил разумно, да и имею ли я право настаивать на том, чтобы оставаться в чужом кабинете? Правда, если я начну жить у него, толков только прибавится.

Всё это было слишком… неудобно.

— Дмитрий Николаевич, — осторожно произнесла я. — Вы ведь понимаете, что люди могут неправильно понять вашу доброту?

Он вспыхнул.

— Мне всё равно, — буркнул он.

Я сжала губы.

— А мне — нет, — твёрдо сказала я. — Уже достаточно слухов.

Он прикрыл глаза, явно борясь с собой, а затем произнёс:

— Тогда сделаем так. Вы поедете ко мне, а я скажу соседям, что приютил родственницу.

Я усмехнулась.

— Какую?

— Двоюродную сестру, — выдал он.

— Правда? — не удержалась я от иронии.

— Учитывая, что о вас здесь никто ничего толком не знает, это вполне может сойти за правду, — заявил Дмитрий.

Я покачала головой, но… сдалась.

Потому что он был прав.

Потому что это действительно было лучшим решением.

— Хорошо, — выдохнула я.

Дмитрий явно не ожидал, что соглашусь так быстро.

Он заморгал, потом улыбнулся, явно довольный, и произнёс:

— Тогда собирайтесь. Я вызову двуколку.

Я только хмыкнула.

Ну что ж… Посмотрим, что ждёт меня в доме этого загадочного человека…

Дорога к дому Дмитрия оказалась недолгой, но я всё равно успела продрогнуть. Ветер пробирался сквозь одежду, снег хрустел под колёсами, а я, кутаясь в платок, прижимала к себе Серёжку, который, к счастью, крепко спал.

Когда двуколка остановилась, я подняла глаза и рассмотрела дом, в который меня привёз мой неожиданный благодетель. Кирпичное здание в два этажа с новой крышей, большими окнами и аккуратным крыльцом. Оно выглядело крепким, основательным, даже респектабельным. Видно, что за ним ухаживают, хотя возраст постройки выдавали кое-где потемневшие кирпичи и потрескавшиеся деревянные ставни.

Дмитрий помог мне выбраться, на мгновение задержав руку на моей, затем осторожно принял корзину с ребёнком и сам понёс её, пока я подбирала подол юбки, чтобы не запутаться в снегу.

Мы зашли через боковой вход, и я сразу ощутила разницу. Здесь пахло древесиной, немного печным дымом и чем-то тёплым, домашним. В холле, из которого расходились многочисленные коридоры, горел свет. Справа виднелась лестница на второй этаж, а слева располагалась просторная кухня, откуда доносились звуки работы.

В дверях возникла женщина лет пятидесяти с аккуратно убранными волосами и суровым лицом. Она вытерла руки о полотенце и вопросительно взглянула на Дмитрия.

— Господин, вы вернулись… — её взгляд тут же скользнул по мне.

Я сразу почувствовала, как меня оценивают — с ног до головы.

— Это Полина Сергеевна, она будет жить здесь, — спокойно сообщил Дмитрий.

Кухарка едва заметно нахмурилась, но не стала ничего говорить. Я даже удивилась, что она не выразила особенного изумления, будто Дмитрий не впервой приводит к себе кого-то. Женщина коротко кивнула и бросила через плечо:

— Я приготовлю комнаты.

С трудом сдержав вздох облегчения, я последовала за Дмитрием наверх по лестнице. Он открыл одну из дверей на втором этаже и пропустил меня вперёд.

Я вошла и огляделась. Комната была небольшой, но уютной. Вдоль одной стены стояла простая, но крепкая кровать с чистым постельным бельём, напротив — деревянный комод. В углу виднелся небольшой умывальник, а главное — камин, в котором уже весело потрескивал огонь, наполняя комнату мягким светом.

— Если что-то понадобится, просто скажите, — произнёс Дмитрий.

Я повернулась к нему, внимательно вглядываясь в его лицо. В глазах — забота, на лице лёгкая робость.

— Спасибо, Дмитрий, — тихо сказала я, садясь на край кровати и осторожно укладывая рядом малыша.

Он кивнул, явно собираясь что-то сказать, но передумал, развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я ещё раз осмотрела комнату. Уютно. Тепло. Безопасно.

Лишь бы этот человек контрастов не пожалел, что позвал меня сюда.

На кухне пахло свежеиспечённым хлебом и пряностями. Тепло от печи приятно окутывало, а приглушённый свет делал обстановку по-настоящему домашней. После долгих дней в прачечной и холодных ночей в неуютной комнате это место казалось чуть ли не дворцом.

Мы собрались ужинать.

Кухарка поставила передо мной тарелку с горячей похлёбкой, положила рядом ломоть свежего хлеба и небольшой кусочек запечённого мяса. Вроде бы ничего особенного, но после скудной пищи последних дней это был настоящий пир.

— Благодарю, — кивнула я женщине.

Она взглянула на меня с лёгкой настороженностью.

— Вы откуда будете?

— Издалека, — уклончиво ответила я, не желая давать ей новую пищу для размышлений.

Краем глаза я заметила, как Дмитрий бросил на кухарку предупреждающий взгляд.

— Полина Сергеевна — моя сотрудница, — спокойно сказал он, словно ставя точку в этом разговоре.

— Ну как скажете, барин, — пробормотала она, с натянутой улыбкой возвращаясь к своим делам.

Я почувствовала, что ужин будет проходить в напряжённой тишине.

Похлёбка оказалась на удивление вкусной — наваристая, горячая, с ароматными травами. Хлеб был мягким, с хрустящей корочкой. Я ела не торопясь, наслаждаясь каждой ложкой. Рядом с Дмитрием трапеза проходила молча, но тишина не была тягостной. Он тоже не торопился, погружённый в свои мысли.

Первым со стола встал хозяин дома.

— У меня ещё немного работы на сегодня, — пояснил он и повернулся к кухарке. — Зинаида, помогите гостье, если потребуется.

— Конечно, господин Дмитрий, — ровным голосом ответила она.

Но когда он вышел из кухни, её взгляд стал ледяным.

Я выдержала его несколько мгновений, а потом решила не ходить вокруг да около.

— Смотрю, вы не рады мне… — произнесла спокойно.

Женщина поджала губы, словно раздумывая, стоит ли отвечать.

— А чему радоваться? — наконец заговорила она. — Господин молод, образован, ему нужна невинная девушка его возраста, а не… — её взгляд скользнул по Сережке, спящем на моих руках, — …а не женщина с ребёнком.

Я закатила глаза, не в силах сдержать раздражение.

— Я не собираюсь становиться ему женой, — ответила твердо. — Он просто помогает мне в трудных обстоятельствах.

— Я вам не верю! — безапелляционно заявила Зинаида и, не сказав больше ни слова, удалилась.

Я тяжело выдохнула, машинально укачивая Серёжку на руках. До чего же люди злы и подозрительны…

***🌙***

В спальне было тепло. Камин потрескивал, мягкий свет свечи отбрасывал причудливые тени на стены.

Я аккуратно уложила Серёжку в кроватку, застеленную тёплым одеяльцем. Он сладко спал, лишь иногда посапывая. Склонилась над ним, невольно улыбаясь.

Затем подошла к умывальнику, налив в таз немного воды из кувшина. Протёрла лицо, смывая усталость. Вода освежала, словно стирая весь накопленный за день груз.

Приведя себя в порядок, снова взглянула на спящего малыша.

— А ведь ты, наверное, единственный человек, кто принимает меня без осуждения, — шепнула я. — Ну кроме Дмитрия, пожалуй…

Усевшись на кровать, задумалась.

О Дмитрии. Митькой называть его язык не поворачивался.

Не надоест ли ему терпеть осуждение окружающих вместе со мной? Терпение людей не бесконечно. Может ли он однажды выставить меня за дверь? Эта мысль не давала покоя.

Нужно попытаться собирать деньги на всякий случай. Платья и драгоценности оставлю на черный день.

А еще не мешало бы платить работодателю за то, что он меня кормит. Но возьмет ли он деньги?

Я вздохнула и легла, глядя в потолок.

Будущее было туманным, но одно я знала точно: назад дороги нет.

***🌞***

Проснулась на удивление в приподнятом настроении. Ну и что, что все косятся? Ну и что, что сплетни будут ходить за моей спиной? Я в тепле, сытая, у меня есть работа… и у меня есть Серёженька.

Мой маленький сыночек. Моё сокровище.

Он уже поел и теперь лежал, широко распахнув глаза, внимательно рассматривая меня. Такой осознанный взгляд! Будто пытался запомнить каждую черточку моего лица.

— Что, любуешься мамой? — шепнула я, нежно проводя пальцем по его крохотной щёчке.

Серёжка не моргал, изучая меня с серьёзностью настоящего мудреца. А потом вдруг расплылся в беззубой улыбке.

Моё сердце взорвалось восторгом.

— Ох, ты мой сладкий! — засмеялась я, чмокнув его в носик. — Ты мне уже улыбаешься, да? Вот какой у меня умный мальчик!

Он снова улыбнулся, словно понимал каждое слово. Я чувствовала, как тепло разливается по душе. Вот оно — самое важное, ради чего стоит бороться!

Уложив его спать, я оставила дверь приоткрытой, чтобы периодически прибегать и проверять.

Сегодня был выходной. Дмитрий остался дома, как и я. И раз уж мы оба здесь, я не собиралась сидеть без дела.

Спустившись вниз, хотела предложить кухарке помощь по дому, но Дмитрий опередил меня.

— Пройдёмте, Полина Сергеевна, — он жестом пригласил меня в кабинет.

Там, как и вчера, он сунул мне в руки стопку документов.

— Переберите их, пожалуйста.

Я кивнула и села за работу.

Прошло несколько минут, прежде чем я, будто между делом, задала вопрос:

— Скажите… имеет ли право муж выгнать жену из дома без копейки денег? Можно ли это как-то опротестовать?

Дмитрий поднял голову и изумлённо посмотрел на меня.

А затем его лицо помрачнело.

Кажется, он понял, что я говорю о себе…

Я внимательно следила за лицом Дмитрия. Он, тяжело вздохнув, отложил перо и устало потер переносицу. Было заметно, что мои вопросы его тревожат.

— Ну, что ж… — он помедлил, словно взвешивая каждое слово. — По закону, муж не имеет права выгнать жену из дома, если только она не уличена в преступлении. И даже в этом случае только суд должен принять решение о разводе.

Я выпрямилась, чуть подалась вперёд.

— То есть… если он просто выгонит, это незаконно?

— Да, — Дмитрий кивнул, избегая смотреть мне в глаза. — Более того, имущество, нажитое в браке, принадлежит обоим супругам. Жена имеет право на часть владений мужа, если докажет, что состояла с ним в законном браке.

— Значит, она имеет право на хотя бы небольшую комнату?! — горячо воскликнула я.

Дмитрий стиснул челюсти. Было ясно, что разговор ему неприятен, но он продолжил:

— Теоретически — да. На деле всё сложнее. Без влиятельных покровителей или средств на адвоката супруге будет трудно отстоять свои права. Особенно если ее муж… знатен.

Я задумалась. Серёжке нужен дом. Тёплый, надёжный. И у меня есть на него права.

Но захочу ли я бороться за это? Вернуться туда, где меня ненавидят, где за моей спиной плетут интриги?

Только если не останется другого выхода.

Я медленно провела пальцами по гладкой поверхности стола.

— Скажите… а если бы она всё-таки захотела оспорить решение мужа?

Дмитрий резко поднял голову.

— Вы хотите вернуться?

Я вздрогнула, поняв, что всё это время Дмитрий прекрасно понимал, кого я имею в виду под «женой». Впрочем, это действительно очевидно.

Я заметила, как напряглись его плечи. Он явно ожидал от меня ответа, который ему не понравится.

Я покачала головой.

— Нет… не хочу. Просто… мне нужно знать, что у меня есть хоть какие-то права.

Он долго молчал. Потом приглушённо проговорил:

— Если у вас есть доказательства брака, если есть свидетели… возможно, у вас есть шанс.

Я задумалась. Ну да, есть свидетели — слуги, та же повитуха… но кто из них согласится выступить в мою пользу?

Вдруг Дмитрий спросил:

— А почему вы спрашиваете? Ваш муж… он действительно выгнал вас?

Я вздрогнула, опустила глаза и пробормотала немного смущенно:

— В общем-то, да.

— Господи… — выдохнул парень. Я заметила, как напряглась его челюсть, как сжались кулаки. Он отвернулся, прикрыл глаза, словно пытаясь прийти в себя. А когда открыл — его взгляд был наполнен яростью и решимостью.

— Полина Сергеевна… — Он внезапно встал и шагнул ко мне. Я вынуждена была задрать голову, чтобы встретиться с его взглядом.

— Прошу вас… не возвращайтесь! Даже не рассматривайте такой вариант! — Дмитрий говорил горячо, почти умоляюще. — Я позабочусь о вас, обещаю!

Я опешила. От его слов, от его эмоций. О чём он вообще?..

Но прежде, чем я успела что-то сказать, дверь кабинета распахнулась.

На пороге стояла молодая девушка, одетая в дорогое платье, волосы уложены в замысловатую причёску, губы поджаты.

В её взгляде читалась ярость, обида, а на ресницах дрожали слёзы.

— Митя, — голос её сорвался, — как ты мог променять меня на это… это чучело?!

Я нахмурилась.

О, ну конечно. Ещё и невеста с оскорблениями.

Вот теперь точно веселье началось.

***☀️***

Девушка шагнула вперёд и звонко хлестанула Дмитрия по щеке. Звук удара получился таким громким, что даже у меня внутри всё сжалось.

— Как ты мог?! — воскликнула она, сжимая кулаки. — Как ты мог так меня унизить?! Я слышала то, что ты сейчас заявил!

Она прерывисто дышала, в её взгляде полыхала боль, слёзы текли по щекам, но девушка не собиралась сдаваться.

— Ты обещал мне семью! Ты обещал, что я буду твоей женой! А теперь ты позоришь меня на глазах у прислуги, на глазах у… этой!.. — она гневно ткнула пальцем в мою сторону, но даже не посмотрела на меня.

— Юля, перестань немедленно! — резко оборвал её Дмитрий холодным тоном. — Ты сейчас оскорбила мою гостью и должна извиниться.

Юлия шокировано замерла, явно не ожидая такого поворота.

— Что?! — её губы задрожали. — Я? Извиниться?! Перед ней?!

Она перевела на меня взгляд, в котором читалась ненависть.

— Может, и ребёнок это твой?! Может, наблудил его, а теперь хочешь жениться?!

Дмитрий сжал зубы, шагнул к Юлии и крепко взял её за локоть, явно собираясь выпроводить из кабинета.

Я поспешно поднялась.

— Простите… — произнесла я и, низко опустив голову, быстро выскользнула за дверь.

На полпути к своей комнате замедлила шаг. В груди неприятно сжалось.

Это не моё дело. Абсолютно не моё. Но… не я ли стала причиной этого раздора?

Закрыла глаза и глубоко вдохнула, а потом развернулась и решительно направилась обратно.

В холле застала их в тот момент, когда Дмитрий ледяным голосом произнёс:

— Уходи.

Юлия стояла перед ним, вся дрожа от ярости. Её лицо было белым, губы поджаты до боли.

— Покинь мой дом, Юлия.

Я шагнула вперёд.

— Простите.

Девушка вздрогнула и медленно повернула ко мне лицо. О, как она ненавидела меня, буквально до смерти. Могла бы — точно убила…

— Между мной и Дмитрием ничего нет, — чётко произнесла я. — Он просто помог мне в отчаянных обстоятельствах. И я клянусь, что не собираюсь оставаться в этом доме надолго.

Голос мой звучал ровно, но внутри всё дрожало.

— Мне жаль, что я стала причиной заблуждения, но прошу, поверьте мне.

Юлия скривилась, глядя на меня с нескрываемым презрением.

— Думаешь, я тебе поверю?

Я хотела ответить, но Дмитрий резко шагнул между нами.

— Юля, уходи, — холодно повторил он.

Она вспыхнула, её глаза блеснули, но на этот раз не слезами, а злобой.

— Проклятая дрянь, — прошипела она, бросая на меня последний испепеляющий взгляд, а затем развернулась, подобрала юбки и, громко хлопнув дверью, вышла.

В холле воцарилась тяжёлая тишина.

Дмитрий медленно опустил плечи. Казалось, вся его уверенность и решимость мгновенно улетучились.

Он выглядел… опустошённым.

Бледный, уставший, потерянный.

Я смотрела на него и чувствовала, как тяжело ему сейчас.

— Вот видите, — я не удержалась, голос сам по себе прозвучал чуть приглушённо. — Вам нельзя заботиться обо мне. Это ломает вашу жизнь и приносит вам печаль…

Он встрепенулся, поднял на меня взгляд, в котором читалась непонятная смесь эмоций — раздражение, боль, что-то ещё, чего я не могла понять.

— Печалюсь я совсем о другом, Полина Сергеевна, — глухо произнёс он. — Вы плохо разбираетесь в людях.

Я опешила.

Но прежде, чем смогла уточнить, что он имел в виду, парень развернулся и быстро ушёл.

Я осталась одна, растерянно смотря ему вслед.

А затем услышала плач ребёнка.

Серёжка!

Рванула к своей комнате, оставляя позади тяжёлое чувство. Мне здесь не место. Может, действительно придется возвращаться в поместье, чтобы повоевать за сына? От этой мысли стало дурно, но я готова была на всё ради него на самом деле…

Кухарка принесла ужин поздно, почти перед сном. Поставила на стол тарелку с горячей похлёбкой, ломоть свежего хлеба и кусочек запечённого мяса. Всё было просто, но вкусно и сытно.

— Господин Дмитрий ужинает отдельно, — сухо сообщила она.

Я подняла взгляд.

Женщина смотрела на меня так, будто я преступница, которую только что поймали с поличным, но вынуждены терпеть. Открытый гнев в её глазах сдерживало лишь нечто большее — возможно, её долг перед хозяином или же обычное приличие.

От её взгляда становилось неуютно, но я решила вести себя так, словно ничего не замечаю.

В это время Серёжка не спал. Я распеленала его и оставила на кровати, чтобы он мог вдоволь подвигать ручками и ножками.

Когда кухарка уже собиралась уходить, он вдруг громко и отчётливо агукнул.

Впервые!

Я замерла, сердце трепетно сжалось от восторга.

Женщина тоже остановилась на пороге. На её лице мелькнуло нечто… тёплое, человеческое. Её губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но… тут же сжала их обратно в тонкую линию.

Почти сразу же на её лицо набежала тень. Развернувшись, она вышла и даже не потрудилась закрыть за собой дверь.

Наверное, в знак протеста.

☀️

Наутро я проснулась рано, полностью готовая отправиться на работу.

Перекусила булочками, оставшимися с ужина, запила горячим чаем, который приготовила сама, спустившись на кухню.

В назначенное время уже стояла в холле, держа Серёжу на руках.

Он спал. Его круглые щёчки радовали глаз.

Дмитрий спустился вниз через несколько минут.

Он был при полном параде.

На нём был тёмный сюртук, подчёркивающий его статную фигуру, безупречно сидящая рубашка с высокой стойкой и шейный платок, завязанный в аккуратный узел. Узкие брюки, начищенные до блеска сапоги — всё говорило о том, что он теперь не просто парень из деревни, а человек с положением.

Длинные светлые волосы были собраны в низкий хвост.

Он выглядел… впечатляюще.

Но появилось в нём что-то, чего в прошлом просто не было.

Его черты — правильные, даже слишком смазливые — стали резче, мужественнее.

Я вдруг подумала: как такой человек вообще мог родиться в деревне?

Настолько в нём было много… некоего благородного аристократизма.

И тут я догадалась, в чём дело: изменилось выражение его лица. Если раньше в нём было что-то мягкое, почти робкое, то теперь от этой мягкости не осталось и следа.

Дмитрий был… слишком серьёзен. Отстранён.

Этот холодный, отчуждённый взгляд мне не понравился.

Что я сделала не так?

Работа с самого утра закипела. Оказалось, что за выходные поступило так много жалоб и просьб, что времени на раскачку не было. Дмитрий сразу же погрузился в бумаги, а я следом за ним. Сортировала, раскладывала, даже отвечала на несколько писем. Это оказалось неожиданно увлекательно. Впрочем, я относилась к делу со всей серьезностью, выверяя каждое слово.

Прерывалась только на уход за Сережкой и быстрые перекусы. Однако за весь день мы с Дмитрием не сказали друг другу и пары слов, если не считать обсуждений по работе. Даже взглядами почти не встречались. Его холодность по-прежнему стояла между нами, словно стена, и меня начинало это огорчать.

Ближе к обеду Матрена Ивановна принесла нам один огромный поднос на двоих. Поставила передо мной с таким видом, будто бросила объедки бездомному псу, презрительно смерила взглядом и ушла. Я закатила глаза ей вслед, потом взяла вилку и принялась за еду.

А Дмитрий продолжал работать. Даже не шелохнулся. Я наблюдала за ним исподтишка, пытаясь понять, когда же рассеются эти тучи. Его пальцы быстро пробегали по строкам, челюсть была напряжена, губы плотно сжаты.

Поел, в итоге, впопыхах.

Ближе к вечеру он вдруг отложил бумаги и потер переносицу.

— Воды… — пробормотал хрипло.

Я тут же вскочила, сбегала на кухню, проигнорировав красноречивое бормотание Матрены Ивановны, схватила кувшин и быстро вернулась.

— Вот.

Протянула парню наполненный водой стакан. Даже не подняв головы, он протянул свою руку в ответ и… накрыл мою руку своею. Замер. Это произошло случайно, но он свою руку не убирал. Медленно поднял на меня взгляд, и я заметила, как его отчуждение начало давать трещину.

Сердце забилось сильнее.

Дмитрий резко забрал у меня стакан, оставил его в сторону, а затем стремительно поднялся на ноги. Я невольно отшатнулась.

Глаза его горели так, что мурашки побежали по коже.

Он вышел из-за стола и остановился прямо передо мной.

— Полина Сергеевна… — его голос дрогнул.

Я сглотнула, сцепила пальцы в замок и почему-то начала нервничать.

— Разрешите вам кое-что сказать…

Я медленно кивнула, сжимая руки в замок и еще больше нервничая: в кабинете сложилась такая атмосфера, что хоть ногти грызи.

— Я… — он запнулся, провел рукой по волосам, будто собираясь с мыслями. — Я много думал… нет… Я давно уже…. -

Его лицо вспыхнуло румянцем, потом побледнело. Он закрыл глаза, медленно выдохнул и вдруг посмотрел на меня таким беспомощным взглядом, словно потерянный щенок.

И в следующую секунду резко шагнул вперед, схватил меня за плечи, наклонился…

И рывком поцеловал.

Я замерла. Не могла пошевелиться и даже вдохнуть.

Этот поцелуй был горячим и очень нервным.

Мой разум вопил, требуя разобраться в ситуации, но душа вдруг разомлела. Давно, очень давно я не испытывала подобных ощущений. Чья-то страсть, яркие чувства… Сердце невольно затрепетало.

Но… я должна отстраниться!

А вместо этого просто закрыла глаза…

Правда, ненадолго.

Как обухом по голове меня шибанула мысль: значит, сплетни окажутся правдой? Ты станешь любовницей чужого жениха?

Ведь так и подумают. Точнее, уже подумали!

И главное… Ведь Дмитрий действительно был помолвлен, а я стала причиной их возможного разрыва!

Я не девочка, не наивная дурочка, чтобы не понимать, чем может закончиться подобный роман и что именно сейчас происходит в душе этого человека. Да и вообще… наверняка Дмитрию ветром эти глупости надуло. Зачем ему женщина с ребенком??? Нет…

Я отстранилась и с легкой укоризной посмотрела парню в глаза. Он раскраснелся, глаза безумно блестели. Он был красив, как златовласый херувим в этот момент, но… что такое настоящая жизнь, я прекрасно знаю. Все эти эмоции, налетающие из-за угла, временны. Влюбленность не есть любовь. Эту истину я усвоила еще с юности.

Влюбленность полна чувств, терзаний и бурного цветения. Она безумна, нетерпелива, требовательна и… немного эгоистична. Человек желает во что бы то ни стало завладеть объектом своих чувств. А вот любовь… это нечто другое. Любовь тиха, мирна, спокойна и уравновешена. Она жертвенна и способна ждать. А еще любовь дает объекту своих чувств благо, не думая о себе. Да, понимаю, не до философии сейчас, но я уверена: Дмитрием движет именно юношеская и достаточно незрелая влюбленность, на которую я не имею права ответить.

Я не имею права на эту ошибку.

Отстранилась.

Глаза Дмитрия вспыхнули, потом потухли.

Он растерянно моргнул, словно не понимая, что произошло.

— Не нужно, — голос мой был тих, но тверд. Я отступила еще на шаг. — У нас с вами совсем другие отношения.

Он открыл было рот, но не нашелся, что сказать.

— И если вы помогаете мне ради… этого, — я опустила взгляд, затем снова посмотрела на него с легкой укоризной, — простите, но я лучше уйду.

Он побледнел.

Лицо его словно осунулось.

Дмитрий пробормотал что-то нечленораздельное — кажется, «простите» — и буквально выскочил из кабинета.

Дверь хлопнула, оставляя после себя тишину.

Я выдохнула.

Не люблю огорчать хороших людей.

Но разве я была неправа?

Вечер в доме Дмитрия выдался непривычно тихим.

Я сидела на своей кровати, глядя в потолок, и мысленно перебирала события прошедшего дня.

После того… поцелуя Дмитрий держался спокойно. Вежливо. Корректно.

Но я не могла не заметить, как опустились его плечи, как порой он задерживал дыхание, прежде чем ответить на мои вопросы. Как говорил тихо, ровно, без эмоций, словно внутри себя давил что-то горячее и сильное.

И вот теперь меня терзали сомнения.

А вдруг я слишком резко его отвергла?

Вдруг не стоило вот так — сразу, жестко, без малейшего шанса?

Но эти сомнения разбивались о мою собственную зрелость.

Взрослые тетеньки романы в других мирах не заводят, даже если я сейчас взрослая только ментально.

Особенно когда на руках младенец.

Особенно когда ты не понимаешь, что будет завтра.

Особенно когда твое сердце должно думать только о его безопасности.

И, наконец, я просто не могла себе позволить оказаться виновной в чьих-то бедах.

Я была благодарна Дмитрию. Искренне.

Но если бы я ответила на его чувства… а потом поняла, что это ошибка?

Что бы он чувствовал тогда?

Я вздохнула, чувствуя, как меня буквально разрывает между чувством вины и горьким сожалением.

Внезапно во дворе раздался шум.

Я вскочила, подошла к окну и выглянула во двор.

Факелы у ворот освещали картину: Дмитрий запрягал коня.

Куда это он на ночь глядя?

Сердце тревожно екнуло.

Я сжала подоконник, чувствуя сильный, глупый порыв — выбежать во двор, остановить его, сказать…

Сказать что?

«Прости, но я не передумала»?

Я резко выдохнула, отгоняя эту мысль.

За спиной послышался тихий писк — Сережка завозился, просыпаясь.

Я тут же отвернулась от окна, подошла к кроватке и начала укачивать его, подавляя сумасбродное желание выяснить, куда направляется Дмитрий.

Нет.

Не нужно придумывать себе лишнего.

Я не могла ответить на его чувства.

По крайней мере не так быстро.

Не при таких обстоятельствах.

Слишком много вопросов вокруг, слишком много неясностей, чтобы бросаться в омут с головой.

Я уложила Сережку, улеглась сама… но уснуть не смогла.

Всю ночь я прислушивалась к звукам во дворе, ожидая его возвращения.

Но тишина не прерывалась.

Ближе к рассвету сон все-таки сморил меня.

Но на утро меня ждал новый сюрприз.

Дмитрий не вернулся.

Вместо него за мной прислали двуколку и кучера, который должен был отвезти меня в контору.

Одну.

Дмитрия в конторе не оказалось.

Я немного растерялась — куда он мог исчезнуть с самого утра?

Но, подойдя к столу, заметила аккуратно сложенную записку.

"Полина Сергеевна, займитесь, пожалуйста, бумагами из верхнего ящика. Я вернусь к вечеру. Дмитрий."

Никаких объяснений. Никаких деталей.

Я почувствовала себя скверно.

День только начался, а настроение уже было подавленным.

Даже Сережка капризничал больше обычного.

Вот и говори потом, что мама и ребенок ментально не связаны: да у них одна душа на двоих!

Я глубоко вздохнула, постаралась взять себя в руки и занялась документами.

Вскоре работа меня немного отвлекла.

Сортировка, переписывание, чернильные кляксы на пальцах — все это помогло не думать о странном исчезновении Дмитрия.

Но тут послышался звук открывающейся двери.

Я обрадовалась.

Наконец-то!

Вскинула голову, уже готовая спросить, где он был, но…

В проходе стояла Юлия.

Страшно напряглась. Неужели опять скандал?

Но, на удивление, ее лицо было… другим — бледным, осунувшимся. Исчезло прежнее презрение, исчез холодный блеск в глазах.

Теперь в них читалось лишь отчаяние.

Юлия шагнула вперед и, благоразумно закрыв за собой дверь, посмотрела на меня так, словно пыталась подобрать правильные слова.

Я нервно сглотнула и медленно поднялась со стула.

— Нам нужно поговорить… — глухо произнесла она.

Я выпрямилась, готовясь к очередному испытанию.

— О чем? — спросила ровным голосом.

Юлия судорожно сжала пальцы на ткани перчаток.

— О нем.

Я не ответила, просто ждала.

Она сглотнула, поджала губы, словно борясь с эмоциями, а потом выдохнула:

— Вы знаете, что он должен был жениться на мне.

Я кивнула.

— Знаю.

— И все-таки остались в его доме.

Ее голос дрогнул, но я не дала себе даже бровью повести.

— Дмитрий предложил мне помощь, — спокойно ответила я. — Он сам пригласил меня жить у него, но не ради того, что вы думаете…

— Конечно… — Она стиснула зубы, а потом прикрыла глаза и чуть покачала головой. — Глупый… добрый…

Я нахмурилась.

— Зачем вы пришли, Юлия?

Она посмотрела на меня долгим, пронизывающим взглядом.

— Скажите мне честно, вы любите его?

Я не знала, как ответить.

Любовь… это было так далеко от всего, что я позволяла себе чувствовать.

Да, Дмитрий мне нравился. Да, я испытывала симпатию.

Но можно ли назвать это любовью?

Я смотрела на Юлию, словно сквозь мутное стекло. Бледная, с растерянным взглядом, в котором отражалась боль она вдруг шагнула вперед, заломила руки в умоляющем жесте.

— Прошу… — ее голос сорвался на всхлип. — Богом прошу, оставьте его!!!

Меня будто ударили в грудь.

— Если Митя вам не нужен… — по бледным потекли слезы. — Я много лет любила его, много лет шла к мечте быть с ним… А вы пришли и все разрушили!

Я стиснула зубы, сердце колотилось в груди, но я молчала.

— Если у вас есть сердце… — она закрыла лицо руками, глухо рыдая, — оставьте его в покое…

Внутри всё сжалось.

Пол под ногами будто пошатнулся.

Слова застряли в горле.

Чувство вины обрушилось с такой силой, что стало трудно дышать.

Значит… я действительно виновата.

Все эти сплетни, обвинения, злобные взгляды…

Они были правдой?

Я пыталась сохранить благодарность за доброту, но вместо этого… разрушила чужую жизнь?

— Хорошо… — прошептала хрипло. — Я уйду…

Едва смогла это сказать.

А внутри… внутри всё вопило.

"Куда ты пойдешь? К черту на кулички? А как же малыш?"

Но совесть рвала на части душу.

Нельзя оставаться.

Нужно найти выход.

Можно ведь просто снимать комнату и продолжать работать.

Но Юлия просила не просто уйти… Она просила исчезнуть из жизни ее жениха.

Разве я могу поступить иначе?

Юлия всхлипнула, быстро повернулась и выбежала из кабинета, оставив за собой лишь гулкое эхо шагов.

А я так и осталась стоять посреди комнаты, ничего не видя и ничего не слыша.

Ощущение полной неправильности происходящего захлестнуло меня с головой.

Разум кричал, что всё верно, всё правильно — мне не место здесь, если я разрушаю чьи-то судьбы.

А сердце бунтовало, возмущалось, не позволяя принять это решение.

"Наконец-то жизнь с Серёженькой наладилась… У нас есть кров, тепло, пища. Мне и моему ребёнку отчаянно нужна опора, и Дмитрий дал её… Зачем же отказываться?"

Блин, ну что же делать?

От отчаянного непонимания я опустилась в кресло и уткнулась ладонями в лицо.

Даже не сразу услышала, как заплакал малыш.

Очнулась, подошла к нему, начала машинально переодевать, когда вдруг хлопнула дверь, и в проходе появился запыхавшийся и немного растрёпанный Дмитрий.

— Полина! — голос его был взволнованным, даже резким. — Я видел, что отсюда выходила Юлия! Она снова обижала вас? Скажите!

Я подняла голову и встретилась с его встревоженным, наполненным гневом взглядом.

И мне стало ещё хуже.

Он готов был защитить меня. Был зол на свою бывшую невесту. Глаза горели воинственной решимостью, и я понимала — всё это из-за меня.

"Но ведь он хороший человек, а эти странные чувства, которые он испытывает… Они же, наверное, даже не ко мне, а к той Полине, что была здесь раньше. Я — не она. И я не имею права оставаться здесь, зная, что у него есть своя жизнь, своё будущее."

Я не эгоистка.

Я должна уйти.

Но… куда же мне идти?

Вдруг снова хлопнула дверь.

Дмитрий резко обернулся.

Я, предчувствуя беду, подхватила ребёнка на руки и вышла вслед за ним.

И остолбенела.

В дверях стоял… Тимофей Павлович Горенский.

Мой… нет, не мой. Её муж.

Муж Полины Сергеевны в этом мире.

Суровый взгляд скользнул по мне, задержался на ребёнке, потом перевёлся на Дмитрия, который застыл посреди кабинета в воинственной позе.

А я всё ещё не могла прийти в себя.

"Что происходит? Что он здесь делает?"

Тимофей снова посмотрел прямо на меня и произнёс жёстко и холодно:

— Собирайся, Полина. Вы с ребенком едете… домой.

Я меня отвисла челюсть от изумления.

— Что??? — выдохнула я.

Душу тут же охватила ярость.

— С чего бы это? Сперва выгнал на мороз с младенцем, а теперь так просто хочешь забрать обратно?! — бросила с вызовом.

Тимофей раздражённо скрипнул зубами, его ноздри начали раздуваться от напряжения.

— Я не выгонял тебя. Я… — он замялся, но тут же собрался. — Это мать с сестрой постарались.

— Я провёл расследование, — продолжил он. — И выяснил, что это мой сын.

Он кивнул на малыша.

— Если ты откажешься ехать, я заберу только его.

Я замерла.

"Нет… Только не это."

— Вы не имеете права… — начал было Дмитрий, но я не дала ему договорить.

Всё стало на свои места.

Это слишком очевидно.

Мне лучше оставить Дмитрия в покое. А еще я никогда не позволю отнять у меня ребёнка.

"Значит, я возвращаюсь в поместье. Но не как побеждённая. Начну новую битву — битву за права моего сына!"

Я сделала несколько шагов вперёд, ращзвернулась и посмотрела Дмитрию в глаза.

Он был бледен, губы сжаты, взгляд настороженный, но в глубине этих серо-голубых глаз я видела страх… страх за меня.

— Спасибо за всё, — сказала я с легкой грустью.

Дмитрий едва заметно качнул головой, словно не хотел слышать этих слов.

Я продолжила:

— Я возвращаюсь.

На его лице мелькнула боль.

— Я навек твоя должница.

Мои пальцы сжали ткань одеяла, в которое был завернут Серёжа.

— Прощай.

Отвернулась и направилась к выходу, навстречу своей новой судьбе.

За спиной воцарилась тишина.

Тимофей молча следовал за мной, но я знала — его взгляд изучает каждое моё движение.

"Он мой новый вызов. Да, это правда."

Я решительно вышла из кабинета.

Но прежде, чем дверь закрылась за мной, я услышала едва слышное, полное боли и решимости:

— Я вас не оставлю. Никогда.

Замерла, но только на мгновение.

К счастью, Тимофей этого не услышал…

Поездка проходила в гнетущем молчании. Тимофей Павлович сидел напротив, откинувшись на мягкую обивку кареты. Спина ровная, руки в перчатках сложены на коленях, взгляд направлен в пустоту. Он казался совершенно бесстрастным, как истукан, вырезанный изо льда.

Я тоже не стремилась разрывать эту тишину. Если уж он убедился, что ребёнок его, то чего такой холодный? Или детей он делает исключительно по долгу, без нормальных отношений? В этом мире возможно всё…

Мы оба хранили равнодушные выражения лиц, два чужака, будто случайно посаженные в одну карету. Я не смотрела на него. Не хотела. Отвращение липло к коже от одного его присутствия. Может, этот человек и законный мой супруг в этом мире, но в реальности он — никто.

Я опустила голову, глядя на своего спящего малыша. Кроха. Он пока не знал, куда мы едем, не понимал, что в его судьбе начинается новый поворот.

Под конец пути он заворочался, забеспокоился и вскоре начал хныкать. Голоден. Попросил молока. Я тихонько закачала его, стараясь успокоить.

— Тише, родной, — шепнула тихо. — Потерпи.

Я не собиралась кормить его на глазах у этого человека.

Тимофей резко вскинул взгляд. Серо-стальные глаза пронзили меня, словно он ждал чего-то. Как будто пытался считать эмоции.

Я сделала вид, что не заметила. Была предельно спокойна. Вернее, казалась таковой. Лицо — кремень. Душа спрятана глубоко внутри.

Боюсь ли я? Нет. Ни капли. Единственная эмоция, что кипела во мне, — это готовность рвать в клочья ради своего ребёнка.

Когда-то я читала о женщине, которая отгрызла ухо псу, набросившемуся на её дитя. Это и есть отчаянная, безудержная смелость.

Я сейчас напоминала себе её. Еще никому ничего не отгрызла, но готова, если что…

Крепко прижимая Серёжу к себе, я чувствовала себя одиноким воином против целого мира.

Жалею ли я, что ушла от Дмитрия? Нет.

Да, могла бы остаться. Спрятаться за его спиной. Возможно, он, как законник, смог бы что-то сделать, чтобы защитить нас.

Но это моя личная война.

Я должна сражаться сама.

Потому что это мой ребёнок и моя ответственность.

Карету тряхнуло. Серёжка вздрогнул, но снова успокоился. Тимофей не отвёл от меня взгляда.

— Надеюсь на ваше благоразумие, Полина, — глухо произнёс он.

Я с достоинством подняла на него взгляд.

— Взаимно, — ответила холодно.

Его взгляд потемнел, стал напряжённым. Но он ничего больше не сказал.

Карета свернула на широкую мощёную дорогу.

Мы почти приехали.

🏰

Карета остановилась с лёгким толчком, за окном замаячил мрачный фасад дома.

Я не успела даже глубоко вдохнуть, как Тимофей вышел первым, шагнул на мощёный двор и направился к дверям, не оглядываясь.

Я осталась одна.

Одна посреди холодного двора, прижимая к груди Серёжку, который снова захныкал, почуяв мое волнение.

— Тише, малыш, — пробормотала я, нежно качая его. — Нам придётся привыкнуть к этому всему…

В памяти всплыл тот самый день, когда меня вышвырнули отсюда, как ненужную вещь. Когда я брела по снегу, не зная, где мне искать приют.

Изнутри снова поднялся гнев.

Скоро я снова увижу женщину, которая, по словам мужа, и отправила меня с ребенком умирать…

Мрачный холл встречал меня ледяным равнодушием. Глухие стены, массивные тёмные колонны. Холод, от которого сводило скулы. Не физический, нет. Он сквозил в атмосфере поместья, пропитывая стены. Холод человеческого равнодушия и озлобления.

Куда идти?

— Ваша комната на втором этаже, — раздался внезапно грубоватый голос.

Я вздрогнула.

Слева стоял стоял старик — худой, согбенный, но в хорошо подогнанной ливрее. Его белые брови были нахмурены, взгляд казался острым, а голос звучал слишком громко.

Наверное, почти глухой.

— Я провожу вас, сударыня, — повторил он, не дождавшись ответа.

Я кивнула.

Мы поднялись по лестнице. Шаги отдавались гулким эхом.

Второй этаж был тихим. Ни души. Только слабый свет от свечей в настенных канделябрах разливался по стенам.

Наконец, мы остановились перед массивной дверью.

— Вот, сударыня, — произнёс старик.

Я кивнула, глубоко вдохнула и толкнула дверь.

Комната оказалась небольшой, но уютной.

Высокие окна были зашторены тяжёлыми бордовыми портьерами. В углу располагался камин, в котором уже тлели дрова. Тепло разгоняло стылый воздух.

Кровать стояла подле стены — достаточно широкая, чтобы уместиться вдвоём с ребёнком. На постели были аккуратно разложены тёплые одеяла.

Можно было сделать вывод, что Тимофей не ждал отказа: приготовил всё заранее.

В углу обнаружился небольшой комод, рядом с ним — умывальник с кувшином воды.

Всё продумано.

Всё подготовлено для матери и младенца.

Я выдохнула.

Хоть что-то здесь было нормальным.

Старик, увидев моё молчаливое одобрение, слегка кивнул и, шаркая, удалился.

Я опустилась на край кровати, прижимая к себе Серёжку.

— Ну вот, малыш, — прошептала я. — У нас хотя бы есть тёплая постель…

Но станет ли это место нашим домом?

Этого я пока не знала.

С неожиданной тоской вспомнила симпатичное лицо с печальными голубыми глазами, обрамленное растрепанной светлой гривой.

Дмитрий. Митя. Желаю тебе всего наилучшего…

Со сжавшимся вдруг сердцем отогнала запретное видение.

Ближе к вечеру служанка принесла ужин и молча поставила поднос на стол. Я поблагодарила её, но в ответ не услышала ни слова. Только короткий кивок, и женщина поспешила скрыться за дверью. Неужели ей запрещено со мной разговаривать? Или просто не хочет? Впрочем, неважно…

Серёжка сегодня совершенно отказывался спать, он улыбался мне, радостно «агукал» и рассматривал моё лицо с таким вниманием, что у меня перехватывало дыхание. Наверное, его глаза останутся серыми. Красивый будет парень… Я улыбнулась и поцеловала его в гладкий лобик, прижимая к себе. Он согревал моё сердце, наполнял уверенностью и решимостью бороться до конца.

Но спала я плохо. Всю ночь меня мучили кошмары. Снились мои дети на Земле — я видела, как они страдают, зовут меня, а я не могу к ним добраться. Сердце разрывалось от боли, я кричала, но никто не слышал. Проснулась с комом в горле, с трудом дыша. Машинально прижала к себе малыша. Тот сопел во сне, тёплый, живой, настоящий.

— Всё будет хорошо… — прошептала я не ему, а скорее себе.

Этот сон казался дурным знаком. Я чувствовала, что неприятности не заставят себя ждать, и оказалась права. Утром, когда Серёжка поел, я решила спуститься вниз, чтобы найти кухню и принести воды. Нашла её с трудом, коридоры поместья были запутанными. Люди, встретившиеся мне по пути, косились неприязненно, но я старалась не обращать внимания. Каково это — вернуться в дом, где тебя ненавидят? Жутковато.

На кухне я попросила кувшин воды, и неожиданно ко мне подскочила молодая женщина с карими глазами, блестевшими возбуждением. Она выглядела дружелюбной и охотно услужила. Я удивилась. Значит, не все здесь настроены против меня? Взяв кувшин и полотенца, она прихватила еще и тарелку с булочками.

— Это лишнее, — возразила я.

— Нет-нет, — улыбнулась она. — Кормящей матери нужно больше сил.

Приятно, что хоть кто-то решил позаботиться о нас с Серёжкой.

Она юркнула вперед, а я пошла следом. Но стоило мне выйти в холл, как навстречу выплыла… та самая женщина, кажется, ее звали Тамара Павловна, как мою классную руководительницу в школе когда-то…

Увидев меня, она сначала замерла, ошеломлённо распахнув глаза. Затем её лицо начало меняться. Губы сжались, взгляд потемнел, а пальцы вцепились в платье. Кажется, её всю затрясло.

— Что. Ты. Здесь. Делаешь?! — её голос задрожал от ярости.

Я молчала, ожидая продолжения. Оно последовало тут же:

— Как ты сюда попала? Кто тебя впустил??? — ее голос перешел на визг, и подумала, что она сумасшедшая. — Позорная девка! Как ты осмелилась притащиться обратно?!

Я вдохнула поглубже, стараясь сохранить самообладание. Но она не унималась. Обошла меня кругом, полыхая гневом, и, прищурившись, зло прошипела:

— Впрочем… мне всё ясно. Неужели Тимофей притащил??? Ну конечно. Слабак! Но знай, я тебя выставлю снова!!!

Я стиснула зубы, но промолчала. Отвечать на её истерику было бесполезно. В этот момент в холле довольно стремительно появился Тимофей (не услышать вопли этой женщины было невозможно, похоже). Его лицо оставалось бесстрастным, но двигался он крайне напряженно.

— Тамара, хватит, — приказал он ровным голосом.

— Хватит?! — взвизгнула женщина, повернувшись к нему. — Это ты приволок её обратно! Зачем?! Объясни мне, что происходит! Ты сам выгнал её, а теперь вдруг передумал?! Или эта девка так хороша в постели, что ты решил забыть о своём достоинстве?!

Меня перекосило от такой словесной грязи. Тимофей раздражённо скрипнул зубами, но голос его остался приглушенным:

— Полина возвращена в дом, и этот разговор закрыт. Я не потерплю здесь скандалов.

— Ах, значит, не потерпишь?! — её голос сорвался на визг снова. — Я не позволю подобной потаскухе иметь отношение в нашей благородной семье. Она и ее выродок бесчестят нас!

— Хватит! — послышалось жесткое, и я с удивлением поняла, что этот возглас принадлежит мне. Но тут же выпрямилась и посмотрела на наглую женщину испепеляющим взглядом. — Не смейте оскорблять моего ребенка, дамочка!

— Да, ты перегибаешь палку, Тамара. Полина остаётся. И это не обсуждается, потому что глава этого дома — я!

— Ты предаёшь семью! — прошипела мегера, глядя на него с ненавистью.

— У меня есть сын, — отчеканил он. — И он будет расти в моём доме под опекой своей матери. А теперь прекрати этот спектакль.

Я невольно вздрогнула. Он произнёс это так… так бесчувственно. Для него я — лишь мать его ребёнка, ничего больше. Ну что ж, тем лучше. Я молча развернулась и поспешила к лестнице, слыша, как эти двое продолжают спорить. Наконец, они скрылись в кабинете Тимофея, а я вошла в свою комнату.

Серёжка не спал, он «агукал» и улыбался служанке, которая, наклонившись над ним, нежно приговаривала:

— Ну, улыбнись тёте Дуне.

Я усмехнулась. Значит, её зовут Дуня. Запомню.

Тимофей Павлович стоял у окна, глядя на серое небо. Его пальцы постукивали по подоконнику, выдавая напряжение, которое он сдерживал.

— Ты можешь объяснить мне, что это значит?! — прошипела Тамара Павловна, сжимая кулаки. — Ты что, совсем разум потерял?!

Тимофей медленно повернулся к ней, холодно вскинув бровь.

— Я провёл повторное расследование, — произнёс он спокойно, почти лениво. — И узнал, что ребёнок действительно мой. Лекарь, который изначально дал заключение, ошибся. Он оказался шарлатаном, и я выгнал его. Другой специалист расставил всё по своим местам.

Тамара побледнела, потом вспыхнула от ярости.

— Ты идиот! — прошипела она, шагнув ближе. — Она потаскуха! Яшкалась с каким-то проходимцами, а ты её обратно в дом притащил?! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?!

Губы Тимофея скривились в недоброй усмешке. Он развернулся к сестре и холодным голосом процедил:

— Это моё личное дело, Тамара. И если я захочу привести в дом грязную дворнягу, это будет моё собственное решение. Тебе понятно?

Женщина затряслась от злости. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Мама перед отъездом умоляла меня присматривать за тобой! — её голос звенел от ярости. — Она знала, что ты способен на глупости, и я всё это время жалела тебя. Но теперь жалеть не буду! Ты переходишь все границы, Тимофей! Ты губишь себя, свою репутацию, нашу семью!

— Это ты послушай, — вскипел мужчина. — Я устал от твоего самоуправства… — Он резко шагнул вперёд, нависая над сестрой: — Ты переходишь границы! — его голос стал низким и угрожающим. — Я тебя предупреждаю, Тамара. Не вздумай портить мне жизнь. Если тебе не нравится моё решение, ты можешь собрать свои вещи и жить где-нибудь ещё. В этом доме командую я. Ты и так наворотила дел. Я не давал тебе команды изгонять Полину на мороз! А если бы она действительно погибла? Кто бы отвечал перед комиссариатом? Ты, что ли??? А если бы погиб ребенок, который оказался моим??? Ты вообще в своем уме, сестра???

Тамара сжала губы, её глаза потемнели от ненависти. Но она знала — Тимофей не шутит.

— Ты осел, — процедила она. — Посмотрю я на то, как ты будешь оправдываться перед своей невестой о том, что вернул в дом бывшую жену!

Лицо Тимофея помрачнело.

— Не вздумай сказать ей! — проговорил мужчина грозно. — Она не должна ничего узнать раньше времени!

Тамара усмехнулась.

— Что, сразу хвост поджал??? Зачем тебе эта потаскуха? Отнял бы ребенка, если уж он так тебе нужен, нашел бы кормилицу и дело с концом! Или тебе захотелось перед свадьбой порезвиться с Полиной в постели? Так она небось спала с крестьянами и заразу какую-нибудь подцепила!!! Фу…

Тимофей был очень бледен и дико напряжен.

— Зачем я забрал Полину, это не твое дело! Держи язык за зубами, сестра!

Тамара Павловна презрительно фыркнула, молча развернулась и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью…

Я уверенно спустилась вниз, держа спину ровно. Перед этим я успела привести себя в порядок: нашла в шкафу несколько новых платьев, пусть и не особенно изысканных, но гораздо приличнее тех, в которых ходила прежде. Волосы аккуратно уложила в простую, но элегантную причёску. На мгновение задержалась у зеркала и невольно отметила, что выгляжу гораздо лучше, чем несколько недель назад. Лицо посвежело, тело округлилось, словно вернулось к жизни. Дмитрий постарался…

Мелькнувшее воспоминание заставило сердце болезненно сжаться, но я быстро отогнала мысли о нём.

Когда я вошла в столовую, мужа там не оказалось. Однако за столом сидела Тамара Павловна и две дамы, которых я прежде не видела. Очевидно, подруги. Женщины были разодеты в богатые наряды, волосы уложены с особой тщательностью, а на лицах играли презрительные улыбки. Стоило мне приблизиться, как разговор смолк, и все три пары глаз уставились на меня с одинаковой смесью брезгливости и насмешки.

— О, посмотрите, кто у нас тут! — воскликнула одна из дам, хихикнув. — Я думала, эта… особа питается в кухне, среди слуг.

— В самом деле, Полина, — с искусственной мягкостью подхватила Тамара Павловна, — тебе, наверное, будет уютнее с теми, кто тебе ближе по положению?

Я видела, как губы второй дамы дёрнулись в ухмылке, а её глаза с любопытством уставились на меня, ожидая реакции.

Я не двинулась с места, сохраняя хладнокровное выражение лица.

— Как любезно с вашей стороны заботиться о моём комфорте, — ответила я ровным голосом, — но я предпочитаю завтракать здесь.

В столовой повисла напряжённая тишина.

Тамара Павловна сощурилась, а её подруги переглянулись, явно не ожидая столь умелого ответа.

— Ну, конечно, — пробормотала одна из них, картинно закатив глаза. — А ты, Тамара, говорила, что она скромная.

— Видимо, я ошибалась, — ядовито процедила Тамара. — Раз уж ты так отчаянно хочешь сидеть здесь, давай проверим, насколько ты соответствуешь нашему обществу.

Она медленно отложила вилку, скрестила руки на груди и продолжила:

— Скажи-ка, дорогая, какие последние новости из столицы? Ты ведь наверняка знаешь всех значимых особ?

Я сразу поняла, что это ловушка. Любой ответ, который я бы дала, они превратили бы в повод для насмешек.

— О, не стану отнимать у вас радость блеснуть знаниями, — ответила я, безразлично пожав плечами. — Я к подобной демонстрации ума равнодушна. Вы же наверняка куда более осведомлены, чем я…

Одна из женщин захихикала, но Тамара недовольно поджала губы.

— Бедняжка, должно быть, тебе ужасно скучно здесь, — протянула вторая дама с притворным сочувствием. — Без балов, без внимания мужчин…

— О, напротив, — ответила я, невозмутимо отрезав кусочек хлеба, — мне настолько спокойно, что я даже начинаю находить удовольствие в утреннем чаепитии в компании таких… — я выдержала паузу, бросая взгляд на их ухоженные, но злые лица, — …веселых собеседниц.

Тамара вспыхнула, а её подруги одновременно поджали губы. Заметили, значит, издевку в моем тоне.

— Ах ты… — начала золовка, но была вынуждена замолчать, когда двери распахнулись, и в комнату вошёл Тимофей.

Он окинул нас быстрым взглядом и, казалось, уловил напряжённую атмосферу.

— Доброе утро, — произнёс он, проходя к своему месту.

Женщины тут же натянули улыбки, а Тамара резко отвернулась, делая вид, что сосредоточена на своём бокале.

Я же с каменным лицом продолжила завтракать, сжав пальцы под столом.

Эта схватка только начиналась…

Тимофей сел за стол, даже не взглянув на меня. Он выглядел уставшим, но держал себя с ледяной сдержанностью. Я опустила глаза в тарелку, стараясь не обращать внимания на обстановку, но долго игнорировать происходящее не получилось.

— Тимофей, дорогой, — протянула Тамара Павловна, демонстративно кладя вилку на край тарелки. — Я все думаю… тебе все-таки пора подыскать более достойную партию, чем эта… женщина.

Я замерла, крепко сжимая пальцы на коленях. Ах, вот как? Прямо при мне? Значит, дамочка решила додавить брата, подключив к моей травле еще и подруг?

— Ты же не обязан терпеть её здесь только ради ребенка, — поддержала одна из подхалимок Тамары, приглаживая юбку. — В конце концов, можно решить вопрос иначе. Разве не так?

— Конечно, — поддакнула еще одна. — Мы все так переживаем за тебя! Ты ведь столь многого добился. Вся столица говорит, что ты мог бы жениться на… — она сделала паузу, многозначительно переглянувшись с Тамарой, а затем произнесла с фальшивым сочувствием: — На Виктории Александровне Вельской. Это правда?

Ого, вот это новость! Тимофей собирался жениться на ком-то другом? Но что ему помешало? Только ли желание вернуть сына?

Я почувствовала на себе его взгляд, но он был слишком мимолетным, чтобы я его поймала. После этого муж холодно произнес:

— Давайте прекратим этот балаган! Дайте хотя бы поесть нормально.

Женщины замолчали, но я не пропустила того, как одна из них прикрыла рот веером, скрывая насмешку, а другая скользнула по мне презрительным взглядом.

— Как хочешь, братец, — с преувеличенной вежливостью произнесла Тамара. — Но ты же понимаешь, что это не может длиться вечно?

Тимофей ничего не ответил. Он просто продолжил есть, не глядя ни на меня, ни на свою сестру.

Всё это неспроста. С моим возвращением явно связано что-то ещё, и мне придётся выяснить, что именно.

Опустила взгляд в тарелку, но аппетит окончательно пропал. Хотя нет, поесть нужно ради молока.

А беспокойные мысли всё не давали покоя: Тимофей что-то задумал. И это точно…

Впрочем, находиться в этом гадюшнике дальше не было никакого смысла. Как только я покончила с завтраком, то встала со своего места, собираясь уйти.

— Старшие покидают стол первыми, прояви уважение, — раздался холодный голос Тимофея.

Я замерла, перевела на него взгляд. Он смотрел на меня с непроницаемым выражением лица, но в глубине его глаз плескалось раздражение.

— Меня ждет ребенок, — отрезала я. — Я не намерена ждать.

Развернулась и вышла, чувствуя, как горячий гнев пульсирует в висках. Шаги по паркету были чёткими, уверенными, внутри бурлила настоящая буря.

Чего ради я здесь? Чтобы терпеть вот это унижение? Чтобы выслушивать колкости его сестры и этих змей, которых она пригласила? Я никогда не была ни высокомерной, ни заносчивой, но и позволять топтать себя под предлогом «ты должна проявить уважение» тоже не собиралась.

Сама не заметила, как поднялась в комнату и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной. Серёжка мирно сопел в кроватке, его маленькие ручки были раскинуты в стороны. Глядя на него, я глубоко вдохнула и сжала кулаки.

Нужно взять себя в руки.

Нужно решить, что делать дальше.

Я подошла к кроватке и осторожно провела пальцами по пухлой щёчке сына. Он был моим якорем, моей точкой опоры. Ради него я не имела права поддаваться отчаянию.

Но что дальше?

Бежать? Но куда?

Терпеть? Но сколько?

А главное…

Зачем Тимофей вообще вернул меня сюда? Зачем держит в этом доме? Вновь вспомнились взгляды за столом, его уклончивые ответы, слухи о некой аристократке, на которой он едва не женился.

Всё это начало складываться в странный, тревожный узор.

И мне очень не нравилось, каким он выходит…

Уже через пару дней служанка, приставленная ко мне, огорошила новостью, которая прозвучала как гром среди ясного неба:

— Сегодня вечером в поместье будут гости.

Я нахмурилась.

— И что мне до этого?

Служанка пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия. Или, может, это мне показалось?

— Хозяин велел передать, что скоро пришлют наряд, в котором вам следует появиться.

Я сжала зубы. Какое ему дело до того, в чём я появлюсь? И почему вдруг нужно вообще являться?

Муж был подобен айсбергу. Со мной не разговаривал, о сыне не помнил. В общем, был холодным лицемером…

Если бы не Сереженька, живущий в тепле, не его сытые розовые щёчки и спокойный сон по ночам, я бы не осталась здесь ни на минуту.

Меня явно используют, но для чего? Загадка поведения Тимофея мучила меня всё сильнее.

Ладно. Буду разбираться по ходу жизни.

К вечеру эта же служанка, которую, кстати, звали Фекла, принесла платье.

— Вот, сударыня, держите, — её голос звенел от восторга. — Красота-то какая!

Я развернула ткань, пропуская её сквозь пальцы. Это было дорогое, но не вычурное платье — бежевого цвета, из тонкого шелка с легким золотистым отливом. Лиф украшали изящные вышитые узоры, а завышенная талия подчёркивала женственные формы. В комплекте к нему шли атласные перчатки в тон, нитка жемчуга и небольшая брошь в форме цветка, инкрустированная мелкими камнями.

— Вам очень пойдёт, — не унималась служанка. — Ой, сударыня, будет вечер-то какой! Народ прибыл знатный — господа и дамы из лучших фамилий. А вы, вы уж точно будете самой красивой хозяйкой на этом приёме! Вот у вас грудь теперь какая! Загляденье просто!

Я опустила взгляд на зону декольте, плотно облегаемую тканью. Бесспорно, я изменилась за последние месяцы. Будучи кормящей матерью, я сейчас имела внушительные формы, что не могло не бросаться в глаза.

— Ну что, помочь вам одеться? — весело предложила служанка.

— Справлюсь сама, — быстро ответила я. Мысли о своём теле, о том, как оно выглядит со стороны, были неприятны. Я не хотела разглядывать себя в зеркале и размышлять, кто и как меня теперь воспринимает. Всё это сейчас не имело значения.

Служанка поклонилась, собираясь уйти, но на пороге вдруг задержалась.

— Сударыня… А вам-то самой хочется туда идти?

Я подняла на неё глаза и увидела в них нешуточное беспокойство. Она явно понимала, что я здесь не по своей воле.

— А у меня есть выбор? — тихо спросила я.

Служанка кивнула, но ничего не сказала и поспешно вышла из комнаты, оставив меня одну с моими тревожными мыслями.

Я оставила Сереженьку в заботливых руках Фёклы и направилась вверх по лестнице, к третьему этажу, откуда уже раздавались музыка, чужая речь и смех.

Большой зал приёмов был залит светом свечей и люстр. Воздух был наполнен смесью цветов, вина и дорогих духов. Внутри собралось немало гостей — не меньше трёх десятков знатных дам и господ, разодетых по последней моде. Мужчины в расшитых камзолах, дамы в шёлковых платьях пастельных оттенков, с кружевными веерами и нитями жемчуга на шеях. Оркестр в дальнем углу негромко наигрывал приятную, неспешную мелодию, создавая лёгкий фон для бесед.

Я сделала пару шагов в зал и ощутила на себе десятки любопытных взглядов. Кто-то из женщин приподнял бровь, кто-то зашептался с соседкой. Мужчины окидывали меня холодными, оценивающими взглядами, словно решая, достойна ли я их внимания.

В общем, ничего нового…

Обнаружила Тимофея в центре зала. Высокий, сдержанный, с неизменным выражением ледяного спокойствия на лице — он общался с какими-то важными чинами, но, стоило мне появиться, как его взгляд сразу же метнулся в мою сторону. Я не могла разобрать, что промелькнуло в нем — недовольство или напряжение. И что ему не так? Я же пришла, как он и просил…

Муж тут же вернулся к разговору, оставляя меня одну перед толпой светских людей.

— Ах, вот и наша хозяйка! — раздался слащавый голос, и из группы дам навстречу мне вышла светловолосая женщина в бледно-розовом платье. Её лицо было красивым, но взгляд острым, насмешливым. — Как же долго мы ждали, чтобы познакомиться с вами! Ведь до сих пор вы почему-то избегали высшего общества…

Её слова вызвали приглушённый смешок среди её подружек. Я выпрямилась и сдержанно улыбнулась:

— Я предпочитаю проводить время с сыном, а не в праздных развлечениях…

— С сыном? — удивилась дамочка, введя меня в ступор. — Разве у вас есть сын? Вы ведь совсем недавно вышли замуж!

Ее подружки навострили уши, и я поняла, что передо мной обычные распространительницы сплетен…

— Недавно — понятие растяжимое… — ответила я со смешком. — Извините, мне пора…

И ушла от них подальше, чувствуя глубокое отвращение. Надо было не приходить…

Когда я нашла укромное место у окна, незнакомый мужчина, стоявший неподалёку, шагнул ближе и склонился в лёгком поклоне.

— Позвольте представиться. Граф Алексей Ланской. Вы позволите мне составить вам компанию?

Я взглянула на него — высокий, с чётко очерченными скулами, проницательным взглядом. На вид лет тридцать пять.

Я не знала, чего он хочет, но отказ был бы невежливым, потому что пока этот тип мне не грубил.

Кивнула:

— Конечно.

— Вы так редко появляетесь в обществе, что многие удивлены видеть вас сегодня… — заметил он, легко улыбаясь. — Может, есть причина, почему вы не желаете общаться со всеми нами?

Ты смотри, какой любопытный…

— Я предпочитаю уединение, — спокойно ответила я.

— Вы отсутствовали на подобных мероприятиях почти год, — продолжил он, внимательно изучая меня. — Неужели ваш супруг настолько ревнив, что не желал показывать вас миру?

Я взглянула на него с удивлением. Он ничего не знает? Ни о ребёнке, ни о том, что меня выгоняли?

— Так сложились обстоятельства, — уклончиво ответила я, стараясь не выдавать подробностей.

Граф приподнял бровь, уловив мою скрытность. А я сделала вывод, что сплетников тут пруд пруди.

И всё же… почему Тимофей никому не рассказывал о беременности настоящей Полины? Тем более, никто, похоже, не знает, что меня выгоняли из дома. Значит, он намеренно скрывал этот факт? Почему? Он с самого начала собирался меня вернуть? Тогда почему не сделал этого сразу? Вряд ли можно было потерять меня так надолго…

Я взглянула на Ланского с любопытством.

— Видимо, вы обожаете разгадывать загадки… — насмешливо произнесла я.

Мужчина немного смутился, не совсем понимая, что я имею в виду, но потом все-таки заулыбался, расценив на свой лад.

— О, да сударыня, и вы одна из самых интересных загадок высшего света…

У меня брови поползли вверх. А за этими слова точно что-то стоит! Я — загадка? Для всего высшего света? Что обнаружилось в Полине Сергеевне такого, что она остро понадобилась мужу и всякого рода сплетникам? Может в этом и кроется причина, почему меня вернули сюда?

— Что ж, надеюсь, вы хорошо проведёте этот вечер, сударыня. — граф легко улыбнулся, но в его взгляде по-прежнему читался интерес.

Он чуть склонил голову и отошёл, оставив меня с волнительными мыслями. Кажется, я нащупала правильное направление. Мне срочно нужно узнать, что из себя представляла настоящая Полина…

Всё здесь было фальшивым. Каждый жест, каждая улыбка, каждое слово. Слова льстивые, глаза лукавые. Аристократы смотрели на меня, как на незваную гостью, как на нечто забавное, как на предмет обсуждения.

Я невольно вспомнила Дмитрия. Его открытый взгляд, прямоту, с которой он говорил со мной. У него не было этого ядовитого налета светского общества — он был живым, искренним, настоящим.

Как же не хватает его светлого взгляда…

Я вздохнула, словно отгоняя призрак, который следовал за мной в мыслях. Не время. Не место.

Но тут внезапно заметила движение в другой части зала. Тимофей спешил через толпу, пробираясь к кому-то.

Я обернулась и на входе увидела женщину, которая только вошла и сразу же стала предметом внимания всех окружающих. Она была молода, красива, со статной осанкой. Её сопровождал мальчик лет десяти, похожий на неё, как две капли воды и с таким же светлым лицом. Похоже, сын…

— Сестра, дорогая! — громко воскликнул Тимофей, целуя женщину в обе щеки. — Как же я рад тебя видеть! А это мой племянник? Здравствуй, Николай! Да ты вырос!

Она рассмеялась, положив ладонь на плечо ребёнка.

К ним тут же подступили другие аристократы — кто-то улыбался, кто-то взволнованно задавал вопросы, а кто-то даже взял напряженного мальчика под руку.

Я с удивлением поняла, что пожаловала ещё одна родственница.

Выдохнула.

Змеиное кубло расширяется ещё на одного члена. Только этого не хватало!

Я медленно развернулась, решив, что мне стоит взять бокал и на минуту скрыться от чужих внимательных глаз. Но услышала, как кто-то поспешно направляется ко мне.

— Полина, дорогая!

Вздрогнула и обернулась.

Женщина, та самая незнакомка, вдруг оказалась рядом, а в следующий миг заключила меня в объятия.

Я замерла.

— Как я рада тебя видеть! — искренне воскликнула она. — Жду не дождусь увидеть моего племянника!

Я медленно подняла взгляд и встретилась с её глазами.

Честные-пречестные!

Или эта змея намного искуснее остальных?

Утро следующего дня началось с завтрака в кругу семьи, который мне совсем не хотелось разделять.

Стол ломился от блюд — свежий хлеб, масло, мёд, фрукты, яичница с зеленью и, конечно, пресловутая манная каша, которая густым комком лежала в тарелке у юного Николая.

Я молча наблюдала, как он лениво ковырял ложкой в белой массе, явно не испытывая ни малейшего желания её есть. Весь его вид говорил о покорности, будто он привык делать то, что от него ждут, не возражая, но и не находя в этом удовольствия.

Дарья же щебетала, как птичка. Молодая, красивая, с живыми глазами и очаровательным голосом, она то и дело смеялась, касаясь брата за руку.

— Ах, Тимофей, а я так рада снова быть здесь! — воскликнула она. — Кажется, за эти годы ничего не изменилось… ну, разве что ты стал ещё серьёзнее!

Тамара Павловна посмотрела на неё с умилением, в её глазах читалась сестринская гордость. Дарью она явно обожала.

На меня же бросила быстрый недовольный взгляд.

— Даша, дорогая, ты ведь не скоро нас покинешь? — с теплотой спросила Тамара, размешивая ложечкой чай.

— Думаю, пробуду здесь до лета, — пожала плечами Дарья. — Пока Алексей не вернётся, мне нет смысла торопиться.

— Тима, ты не против? — ласково обратилась к брату Тамара.

— Разумеется, нет, — отозвался тот с достоинством, как будто этот вопрос уже давно был решён.

— Ах, как я рада! — с энтузиазмом выдохнула Тамара. — В доме сразу станет теплее!

Она снова улыбнулась Дарье, словно она была тем самым лучом солнца, дающим тепло. Но когда её взгляд скользнул по мне, уголки её губ дрогнули, и выражение лица вернулось к обычной холодности.

Я промолчала.

— Нам нужно подумать об обучении для Коленьки, — продолжила Тамара.

При упоминании своего имени мальчик вздрогнул.

Я перевела на него взгляд.

Он, до этого молча ковырявший кашу, очевидно напрягся. Весь его вид выражал странную настороженность, будто он боялся, что его снова отправят куда-то, где ему не по душе.

Что-то в этом казалось неправильным.

— Конечно, — спокойно кивнул Тимофей. — Я займусь этим немедленно. Учитель должен быть достойным, с хорошей репутацией.

— Благодарю, брат, — Дарья тепло улыбнулась, погладив сына по голове.

Коля вздрогнул, но ничего не сказал.

— Кстати, — Дарья вдруг повернулась ко мне, — а как здоровье, Полина? Надеюсь, ты уже оправилась после родов?

Я подняла голову и встретилась с её взглядом.

— Спасибо, — ответила скупо. — Всё хорошо.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Мы все очень ждём возможности увидеть маленького Сереженьку!

Я насторожилась.

— Он ещё слишком мал, — сказала осторожно. — Почти всё время спит.

Дарья разочарованно надула губы, но прежде, чем она успела возразить, я заметила, как Коля поднял на меня взгляд.

В его глазах не было ни холодности, ни высокомерия, свойственного взрослым. Он действительно хотел увидеть двоюродного брата.

— Приходите после обеда, — смягчилась я.

Лицо мальчика тут же просветлело.

Он впервые за весь завтрак улыбнулся.

Коля пришёл один.

Когда я открыла дверь, он стоял передо мной, ровно выпрямившись, но в глазах читалась лёгкая робость.

— Простите, — сказал он вежливо. — Можно посмотреть на брата?

Я удивилась его такту. Ни тени заносчивости, никакой напускной важности, которая часто бывает у детей из знатных семей.

— Конечно, — ответила я с тёплой улыбкой.

Провела его в детскую, где Сереженька спал в своей колыбели. Мягкий свет падал на его крошечное личико, губы чуть подрагивали во сне.

Коля подошёл неслышно, словно боялся его напугать. Осторожно протянул руку и с благоговением коснулся крошечной сжатой ладошки.

— Он совсем маленький, — прошептал он.

Я кивнула, наблюдая за ним.

Мальчик посмотрел на меня сияющими глазами.

— Я всегда мечтал о брате, — признался он.

Но вдруг его лицо помрачнело.

— Но мама говорит, что у неё больше не будет детей…

Я нахмурилась.

— Почему? — осторожно спросила я.

Коля сжал губы и отвёл взгляд. Кажется, он понял, что сболтнул лишнего.

— Мне пора, — резко сказал он и шагнул назад.

— Не уходи, — мягко произнесла я. — Останься. Я больше не буду задавать неудобных вопросов.

Он колебался, но всё же остался.

В комнате снова стало спокойно. Коля внимательно разглядывал Сережку, лёгким движением поправил уголок одеяла.

Я решила разрядить обстановку.

— Ты любишь учиться?

Мальчик вздохнул.

— Нет. Это скучно.

Я улыбнулась.

— Но уже завтра мне выберут учителя, — добавил он, чуть скривив губы.

— Уже завтра? — удивилась я. — Так скоро…

На следующее утро, спускаясь вниз, я сразу заметила кандидатов.

В холле, неподалёку от кабинета Тимофея, стояли несколько молодых мужчин. Одеты они были просто, но с оттенком официальности — чёрные сюртуки, аккуратно завязанные шейные платки, книги в руках.

Как быстро Тимофей всё организовал! Удивил…

Я на мгновение замедлила шаг, но решила не задерживаться — лучше пройти мимо, не привлекая к себе внимания.

Но в тот момент, когда я уже собиралась скрыться за колонной, дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышел молодой мужчина, при виде которого мое сердце упало куда-то в пятки…

Я остановилась, как вкопанная.

Это был Дмитрий.

Я узнала бы его из тысячи.

Решительное, светлое лицо, всё тот же открытый, ясный взгляд, который когда-то согревал меня в самые трудные дни. Длинные светлые волосы аккуратно завязаны в хвост, но несколько непослушных прядок выбилось на лоб, придавая его облику неожиданную небрежность. Он был очарователен.

Дмитрий, о котором я невольно вспоминала каждый день.

Он вообще не был похож на того, что родился в деревне, а казался истинным аристократом: настолько грациозными были его движения и идеальной осанка. Костюм тройка сидел безупречно, подчёркивая его высокий рост и стройную фигуру. Тщательно выглаженная белая рубашка, жилет с серебряными пуговицами, лёгкое движение руки, когда он поправил манжету — всё в нём говорило о породистости, о воспитании, о принадлежности к миру высокородных.

Но что он тут делает?

Почему пришёл?

Какие у него могут быть дела в этом доме?

Он коротко кивнул остальным ожидающим в коридоре, явно показывая, что закончил, и прощаясь, а затем поспешил прочь.

Я едва успела отступить в тень колонны, чтобы он меня не заметил.

Сердце сжалось так болезненно, что я на мгновение испугалась — вдруг упаду в обморок прямо здесь, среди этих безразличных лиц?

Дмитрий уверенно вышел на улицу. Я не сводила с него глаз, пока он не скрылся за дверьми парадного входа.

Только тогда выдохнула.

Но сердце продолжало колотиться, как безумное.

Боже…

Лучше бы я его не видела.

Он всколыхнул во мне то, чего раньше в сердце даже не было.

Я скучаю по нему.

Но мне нельзя.

Никак.

Ни в коем случае…

Я прижала ладонь к груди, надеясь успокоить этот хаос внутри себя. Но ничто не могло стереть то тепло, что я испытала, глядя в его ясные глаза даже на расстоянии.

В памяти всплыли моменты нашего недавнего общения.

Как он был учтив и заботлив, когда дело касалось меня или Сереженьки. Как мягко звучал его голос, независимо от происходящего.

Зажмурилась, изо всех сил отгоняя эти образы.

Я здесь, в этом доме. И я замужем.

У него есть невеста. Я ему не пара.

Я должна выкинуть его из головы!

Но уже знала — не получится.

Всё, что так старательно прятала внутри себя, теперь поднялось на поверхность и не собиралось уходить вновь…

Ближе к вечеру в мою комнату постучали. Я открыла дверь и увидела Дарью.

Она стояла на пороге с улыбкой и огромной корзиной, полной пелёнок, крошечных рубашечек и игрушек.

— Вот, решила принести вам с племянником немного полезных вещей, — весело сказала она, входя вовнутрь, словно была у себя дома.

Я приняла её дар с лёгким недоверием. В этой семье было трудно доверять кому бы то ни было. Я знала, насколько искусно здесь умеют притворяться.

Но Дарья, казалось, была искренне рада. Она подошла к кроватке, где мирно спал Сереженька, и с восхищением заглянула в неё.

— Какой же он хорошенький! — прошептала она, чтобы не разбудить малыша. — Настоящий ангелочек.

Наблюдала за ней, ожидая подвоха. Но она лишь улыбалась, глядя на моего сына. Её лицо светилось неподдельной нежностью.

Я немного расслабилась. Может быть, она действительно нормальная?

Дарья отложила корзину, уселась в кресло и посмотрела на меня внимательно.

— Ну, рассказывай, как тебе живётся с моим братом? Всё ли у вас хорошо?

Я замерла.

Лгать не хотелось. Но говорить правду — тем более.

— Всё в норме, — уклончиво ответила я.

Она прищурилась.

— Не верю, — выдала девушка вердикт. — Я же вижу, что вы друг на друга даже не смотрите. Он тебя обижает, да? Расскажи…

Я опустила глаза.

Зачем мне ненужная откровенность?

Возможно, она просто притворяется хорошей, чтобы подловить меня на чём-нибудь. Впрочем, что она может выведать? Сказать мне особенно нечего…

Я вздохнула.

— В каждой семье есть проблемы, — ответила наконец, выставив броню. — Думаю… это наше личное дело.

Дарья помрачнела.

— Ладно, поняла. Ну, ничего, бывает, — сказала она, поджимая губы. — У меня с моим Алексеем тоже далеко не всё гладко, но… жизнь она такая.

Девушка поднялась на ноги и с улыбкой произнесла:

— Ладно, я пойду. Отдыхай.

Заторопилась к двери, а я вдруг почувствовала себя немного виноватой. Вдруг обидела неплохого человека?

Но как только она ушла, я отмахнулась от сомнений.

Нет.

Никакого доверия.

На следующий день за завтраком Тимофей, как всегда, занял место во главе стола и, развернув газету, без предисловий объявил:

— Учитель найден. Коля начнёт занятия сегодня.

Дарья радостно всплеснула руками:

— Ах, как чудесно! Николай, ты слышал?

Мальчик, сидевший рядом с ней, лишь чуть заметно кивнул, ковыряя ложкой в своей тарелке. Я мельком взглянула на него, но не сказала ничего. До чужих дел мне не было никакого дела.

Пожала плечами и вернулась к своему чаю. Пусть учат мальчика, как хотят — меня это не касалось…

После завтрака отчаянно захотелось немного свежего воздуха. В доме было душно, а мысли путались. Я решила пройтись по двору, чтобы хоть немного прийти в себя.

Выходя через боковую дверь, вспомнила, что в одной из пристроек оставила плед, которым укрывала коляску Серёжи во время вчерашней прогулки (коляску принесли служанки, достали с чердака, сказали, на ней выросли все из этого семейства). Нужно было забрать плед, пока не испортился от сырости.

Я свернула за угол, в тень высокой каменной стены, отделявшей усадьбу от остальной территории. Ветер трепал ветви деревьев, солнце пробивалось сквозь облака.

И вдруг чьи-то крепкие руки схватили меня.

Я даже не успела закричать — огромная шершавая ладонь грубо зажала мне рот и горячее, неприятное дыхание обожгло ухо.

— Хозяин велел передать, чтобы ты молчала, девка, — прохрипел мужчина, пронзая меня взглядом темных, цепких глаз. — Он позаботился о том, чтобы твой муж принял тебя назад, поэтому не испорти ничего! Учти, если проболтаешься и попытаешься сбежать отсюда, пеняй на себя. Пощады не будет!

Мои глаза расширились от ужаса, а сердце застучало так, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди.

Я почувствовала, как его пальцы сжались сильнее, а потом, так же резко, как появился, незнакомец отпустил меня. Я отшатнулась, но ноги отказывались слушаться.

Мужчина стремительно скрылся за поворотом, я успела заметить только невзрачную одежду обычного простолюдина.

Меня начало колотить.

Сделала шаг назад, прижавшись спиной к шершавой стене. В ушах стоял гул, и слёзы сами собою потекли по щекам. Я начала сползать на землю, не в силах устоять на дрожащих ногах.

Угроза была реальной. Я больше не могла притворяться, что это просто игра интриг. Здесь происходило что-то страшное, и я оказалась в центре этого водоворота.

Сжала пальцы, пытаясь справиться с дрожью, но это было бесполезно. Казалось, что сердце вот-вот остановится.

И вдруг крепкие горячие руки — совсем другие — подхватили меня.

— Полина, дорогая… что с вами??? — раздался у самого моего уха взволнованный голос.

Я замерла. Знакомый голос. Дорогой голос!

Едва ли не потеряла сознание.

— Митя… — прошептала хрипло. — Это действительно ты?..

Я не смогла ответить на вопрос, что здесь делаю. Пережитый страх сковал меня и отнял речь. Дмитрий некоторое смотрел на меня в полумраке, внимательно вглядываясь в лицо, и кажется, понял всё без слов. Судорожно прижал меня к себе, и я, не раздумывая, вцепилась в его плечи, зарываясь лицом в крепкую грудь.

Тепло его рук, нежные объятия — всё это будто уносило прочь тот ужас, что ещё минуту назад терзал меня. Сердце перестало колотиться, дрожь понемногу утихала. Но в душе всё равно было неспокойно. Весь этот дом, люди, атмосфера — всё нагнетало тревогу. И тот страшный человек… Он появился так внезапно и оказался таким пугающим, что я не выдержала. Никогда не думала, что могу испытать настолько животный страх.

Наверное, накопилось слишком много стресса, да и недавние роды давали о себе знать: после них любая женщина немного взвинчена, и это естественно…

— Полина, не плачь, — тихо прошептал Дмитрий, и я впервые заметила, что он обратился ко мне по имени и на «ты». — Всё будет хорошо. Расскажи, что случилось. Ты чего-то испугалась?

Я не могла ответить. Как я могла сказать ему правду? Дмитрий ничего не видел, а значит, можно было сделать вид, что ничего не произошло. С усилием я выпрямилась, поспешно вытирая слёзы и глядя ему в глаза.

— Почему ты здесь? — выдохнула я, пытаясь собраться. — Ты должен быть на своей работе, со своей невестой…

Он помрачнел.

— У меня нет невесты, — коротко ответил он.

Я замерла.

— Вы расстались? — я напряглась. — Это… из-за меня?

Последние слова я едва прошептала. Мне не хотелось влезать в чужие проблемы, но догадки сами всплыли в голове. Дмитрий посмотрел на меня с лёгкой укоризной.

— Полина, почему вы решаете за меня? — его голос прозвучал строго. — Между мной и Юлией изначально всё было сложно. Я согласился на помолвку только под давлением её отца, но вскоре понял, что совершил ошибку. Я не хочу жениться на женщине, которую не люблю!

Эти слова прозвучали с такой искренностью, что я не могла не поверить. Голова отчего-то закружилась.

— Что же теперь? — прошептала я, чувствуя смятение.

Он пожал плечами, но глаза его горели странным огнём.

— Я потерял работу. Отец Юлии исполнил свою угрозу и добился моего увольнения. Но знаешь, я даже рад. Это был повод найти новое место. И судьба оказалась на моей стороне.

Его улыбка была тёплой, почти радостной. Я не понимала, к чему он клонит, пока догадка не пришла сама. Я ахнула.

— Ты теперь учитель Коли?

Он кивнул.

— Да. И главное, я теперь рядом с тобой!

Но вместо радости я почувствовала страх. Он здесь из-за меня, в доме моего мужа. Это безумие! Я отстранилась, закусив губу.

— Дмитрий, — заговорила я твёрже. — Нам не стоит продолжать это. Я замужем. Тимофей… не самый нормальный человек. Я здесь ради сына, ради его будущего. И пока не собираюсь уходить.

Лицо Дмитрия стало напряжённым, но его ответ поразил меня.

— Я понимаю. Но не отступлюсь. Я буду рядом. Как ангел-хранитель. Даже если я вам совсем не нужен, Полина Сергеевна! — он снова перешел на «вы», уважив, наверное, возведенную мной дистанцию. — Это моё решение, и я буду держаться за него до конца…

Сказав это, он развернулся и ушёл. А я осталась стоять, потрясённая и сбитая с толку. Его слова эхом отдавались в моей голове.

Какая невероятная преданность! Неужели я этого достойна?

За ужином этим же вечером царила странная атмосфера. Тимофей, как обычно, занимал почётное место во главе стола, излучая властность даже в самых незначительных жестах. Дарья устроилась неподалёку, сияя своей живостью и болтая без умолку. Она щебетала, обращаясь к Коле и Серёже, который, конечно же, был ещё слишком мал, чтобы понимать весь этот фарс. Малыш спал в колыбельке рядом, иногда слегка шевеля маленькими ручками.

Я старалась не встречаться взглядом ни с кем и просто молча ела, изредка поглядывая на Колю. Он сидел напротив, аккуратно держа ложку и время от времени бросая на меня задумчивые взгляды.

Дарья хлопнула в ладоши.

— Ах, да! Чуть не забыла. Я пригласила на ужин нового учителя Коленьки! Надеюсь, ты не возражаешь, братец? — она наклонила голову и посмотрела на Тимофея с лукавой улыбкой.

Тот нахмурился.

— Ужин — это семейное дело, — проворчал он, едва заметно поджимая губы.

Дарья рассмеялась.

— Ну же, Тимофей! — кокетливо протянула она. — Это же особый случай. Как ты можешь быть таким недружелюбным? Мы должны лучше узнать человека, который будет заниматься воспитанием моего сына и твоего племянника.

Я почувствовала, как у меня пересохло в горле. Дарья явно наслаждалась моментом, а Тимофей, хоть и был недоволен, не мог открыто отказаться.

Именно в этот момент в комнату вошёл Дмитрий.

Он был спокоен, даже чересчур. Чистый, безупречно сидящий костюм, волосы, аккуратно собранные назад, но всё равно слегка непослушные. Он выглядел уверенно и благородно.

— Дмитрий, проходите, не стесняйтесь, — сладким голосом позвала Дарья. — Познакомьтесь, это моя невестка, Полина. Полина, это новый учитель Коли, замечательный человек, Дмитрий Харитонов! Я знаю его давно и могу поручиться за его ум и честность.

Я судорожно сглотнула, но промолчала. Дмитрий чуть заметно поклонился в мою сторону, а затем сел напротив, прямо рядом с Колей.

— А тетя и учитель уже знакомы! — вдруг раздался звонкий голос ребёнка.

Я замерла. Сердце застыло, потом сорвалось в бешеный ритм. Откуда Коля мог узнать???

Тимофей медленно поднял глаза на меня. Взгляд ледяной, пронизывающий. Я почувствовала, как в груди сжался тягучий, болезненный страх. Что-то в последнее время у меня совсем нервы сдают. Так, Полина, а ну немедленно взяла себя в руки!

— Коля, — Дарья наклонилась вперёд. — Что ты имеешь в виду, милый?

Мальчик, не осознавая, какой хаос только что вызвал своими необдуманными словами, пожав плечами, пояснил:

— Тётя Полина и мой учитель разговаривали во дворе недавно. Их увидела Радка, когда мыла окно. Я подумал, что они знакомы, если разговаривают…

Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Чёрт! Ребёнок ничего дурного не хотел… но он сказал ровно то, что было нельзя. Тимофей посмотрел на меня, затем на Дмитрия. В воздухе повисло напряжение, способное задушить.

— Полина? — его голос был спокойным, но в нём сквозил скрытый упрёк. — Так вы уже знакомы? Почему ты не упомянула об этом?

Я судорожно перевела взгляд на Дмитрия. Тот сидел спокойно, выглядел бесстрастно, но я знала его достаточно хорошо, чтобы понять: он дико напряжен и… готов ко всему. И он знает, чем грозит разоблачение наших непонятных отношений. Впрочем, угроза этого разоблачения и так висит над головой. Я вообще удивлена, что муж не знает, у кого я работала в последнее время.

— Мы… случайно встретились, — ответила я как можно небрежнее. — Перекинулись парой фраз…

Тимофей продолжал смотреть на меня, и мне казалось, что он вот-вот скажет что-то ужасное, но этого не произошло.

— Так ты знакома с моим учителем, тётя Полина? — Коля заговорил снова, и я мысленно взмолилась, чтобы он замолчал.

В ответ я натянуто улыбнулась, но ничего не ответила, делая вид, что ужасно хочу пить. Отхлебнула из стакана воды и откашлялась.

— Ну вот и познакомились! — звонко рассмеялась Дарья, мгновенно разрядив обстановку. — Дмитрий — замечательный педагог, я уверена, что он принесёт много пользы Коле.

— Конечно, — холодно ответил Тимофей. — Если он действительно хорош…

Он посмотрел на Дмитрия оценивающе, как на предмет, а не на человека. Я видела, как сжались пальцы Дмитрия, но в остальном он остался предельно спокойным.

— Благодарю за доверие, — его голос прозвучал ровно, почти равнодушно. — Я постараюсь оправдать его.

Муж не ответил. Он просто сделал знак слуге наполнить свой бокал вином и перевёл разговор на другую тему.

Я почти не дышала до конца ужина. И когда, наконец, все начали расходиться, почувствовала чужой взгляд.

Повернула голову и встретилась взглядом с Дмитрием. В его глазах не было ни страха, ни смущения. Только уверенность.

Уверенность в том, что он находится там, где нужно.

А я должна была признаться самой себе, что на самом деле безумно рада его видеть…

Дни потекли серой, вязкой рекой — неумолимой, тихой, лишённой событий. Я появлялась в других частях дома только на обед и ужин. Остальное время старалась проводить в комнате с Сереженькой. Он рос спокойным, почти безмятежным ребёнком, и, глядя на его крошечные черты, я всё чаще ловила себя на мысли, что только он удерживает меня от полного отчаяния. Его дыхание рядом, его тепло, мягкие пальчики, кулачки, что иногда судорожно сжимались у моего плеча — всё это придавало мне сил.

Иногда я выходила в сад. Небольшими кругами проходила по гравийным дорожкам, не отходя далеко. Сначала искала уединения, потом стало казаться, что за мной могут следить. И в доме, и вне его — я всё чаще ощущала чьё-то присутствие, недоверчивый взгляд, шорох шагов, как будто за каждой дверью кто-то прячется и дышит в затылок.

Наверное, уже паранойя. Это выматывало. И всё же, в саду было легче дышать.

Тимофей, к счастью, был занят чем-то важным. Он почти не появлялся днём. Лишь вечером за ужином мелькал за столом — утомлённый, сухой, сдержанный, и это придавало мне ложную уверенность, что, возможно, он оставит меня в покое. Но обманываться не стоило. Такая тишина всегда предвестие чего-то худшего. Самоуспокоение — самая коварная из ловушек.

Иногда в комнату залетал Коля. Он с любопытством заглядывал в колыбель, где сладко посапывал мой сын. Сначала я относилась к этим визитам настороженно, даже с лёгким напряжением — но со временем смягчилась. Он оказался немного робким, но всё же разговорчивым мальчиком. Умный, наблюдательный, относящийся ко всему с большим вниманием, что бывает у детей, выросших в эмоциональном одиночестве.

— А он совсем не плачет, — сказал он однажды, заворожённо глядя на Сережку.

— Почти нет, — подтвердила я. — Иногда ночью, когда голоден…

— Мне бы такого братика… — пробормотал он и опустил глаза.

Мы молчали. Я не знала, что сказать. Было заметно, что Коля страдает в атмосфере, созданной старшими родственниками. Наверное, ему просто хотелось друга…

А потом он заговорил о Дмитрии. Его глаза загорелись так, как у ребёнка горят только от чего-то по-настоящему интересного.

— А вы знали, что он совсем не заставляет меня зубрить? Мы вчера делали арифметику с фасолинами! А потом учитель предложил мне самому объяснить, почему у Луны нет собственного света. Это было очень интересно!

Я невольно улыбнулась. Дмитрий… Он и правда оказался удивительным человеком. Даже ребёнок это чувствует. Не удивительно, что Коля так к нему тянется.

— А ещё он умеет говорить на диалекте фарли, представляете, тетя Полина!

— Да ты что? — спросила я, и голос мой дрогнул от усмешки. Даже не представляю, что это за диалект.

— Угу, и Дмитрий даже научит меня, если я буду хорошо себя вести. — Коля кивнул с важностью. — Он вообще сказал, что обучение — это как путешествие, и что мы будем искать сокровища знаний. Это же здорово?

Я сдержанно кивнула, не желая показывать, как сильно его слова тронули меня. Дмитрий… Ну почему он так хорош???

Сердце болезненно сжалось. Мысли, как всегда, пошли по опасному пути — что было бы, если бы… Если бы можно было всё бросить, уехать… На край света, куда угодно, где нет Тимафея, нет этих холодных стен и злобных взглядов. Только я, Сереженька… и Дмитрий.

Но я резко отогнала идеалистическую картину. Это было слишком. Слишком сладко. Слишком опасно. Подобные мечты — как иглы с ядом: одна доза — и вот ты уже не можешь жить без неё.

А рядом со мной жестокий мужчина, который имел надо мной власть.

Тимофей не трогал меня, да. Но я помнила его взгляд. И силу его рук. Он просто ждал. Когда я расслаблюсь. Когда сделаю ошибку. И тогда… тогда может случиться что угодно.

Я посмотрела на Колю. Он рассказывал что-то о новых словах, которые они выучили. Я слушала — и не слышала. Он продолжал, не замечая моего рассеянного взгляда, с восторгом делясь радостью.

— Он сказал, что если я буду стараться, то стану великим. Ну… почти. А вы как думаете?

Я очнулась и кивнула.

— Думаю, Дмитрий прав. Ты ведь умный мальчик, Коля.

Он улыбнулся. Искренне. Первый раз за всё время я увидела на его лице выражение простого детского счастья. И поняла — Дмитрий делает больше, чем просто обучает. Он лечит душу ребёнка. В этом доме, полном лжи и холода — это почти чудо.

И всё равно… Я не имею права мечтать. Не имею права даже думать о нём. Потому что каждая такая мысль — это слишком настоящее искушение для меня.

Слишком неясно. Слишком рано. Слишком опасно.

Однако спокойствие, которым я начала понемногу утешать себя, оказалось иллюзорным. Хрупким, как скорлупа, которую одним щелчком можно расколоть. Оно и было расколото — жестоко, громко и совершенно внезапно. В дом прибыла мать Тимофея — графиня Евдокия Осиповна Горенская.

Я узнала об этом в самый неожиданный момент. Мы с Дарьей сидели в холле на втором этаже. Это был первый случай за всё время моего пребывания здесь, когда она сама меня позвала. Не знаю, что на неё нашло — возможно, ей стало скучно, или же она испытывала то редкое чувство, когда хочется поделиться своими мыслями не с зеркалом, а с живым человеком.

Она говорила что-то о модных фасонах, о глупости некоторых гостей, что наведываются сюда на чай, когда в холл с диким лицом ворвалась служанка.

— Графиня Евдокия Осиповна… уже въехала во двор, — выдохнула она, тяжело дыша.

Дарья мгновенно побледнела. Цвет ушёл с её лица, губы сжались, глаза округлились.

— Что?! — только и смогла выговорить она, а потом быстро встала. В этот момент рядом оказался Коля и схватил мать за руку.

— Мама… — пролепетал он тоненьким голоском. — Я хочу спать. Пожалуйста… Пожалуйста, давай я пойду спать…

Он прижался к её боку, сжав её пальцы в своих ладошках. Его страх был почти физическим. Я смотрела на них с нескрываемым изумлением.

Они её боятся. Реально боятся.

Дарья мягко обняла мальчика за плечи:

— Нет, дорогой, — вздохнула обречённо. — Мы должны встретить бабушку. Иначе она оскорбится. А ты ведь не хочешь провести все выходные без сладкого?

— Не хочу… — всхлипнул Коля, весь сжавшись.

— Вот и славно, — проговорила она с натянутой улыбкой. — А теперь, пойдём. Будем бабушку встречать.

Дарья повернулась ко мне и, бросив быстрый взгляд, сказала чуть тише:

— Полина, тебе тоже придётся пойти. Только помни: мать тебя на дух не переносит. Просто терпи. Не вздумай перечить, если не хочешь повторения прошлых инцидентов.

Я застыла.

Прошлых инцидентов?

Каких?

Но спрашивать не стала. Сердце уже заныло предчувствием чего-то крайне неприятного. Я просто кивнула. Промолчать-то я, думаю, смогу. Но отчего всё вокруг вдруг выглядит таким мрачным, как перед бурей?

Мы спустились вниз. У подножия лестницы — сбор прислуги. Тимофей тоже стоял в холле, лицо каменное. Я шла последней, сжимая руки перед собой. Дарья крепко держала Колю за плечо. Тамара Павловна вдруг выскользнула из тени и, сияя, пронеслась мимо нас, чуть ли не бегом — спешила встретить дорогую «маменьку».

И тут отворилась входная дверь.

Порыв ветра. Скрип тяжёлых створок.

И в комнату вошла она.

Высокая, несмотря на возраст. Прямая, как копьё. В меховом воротнике, с острым подбородком и лицом, покрытым сеткой морщин. И взгляд — пронзающий, оценивающий, хищный.

Молчание.

Графиня Евдокия обвела нас всех прищуренным взглядом.

— Что ж… — протянула она медленно. — Не вижу радости на лицах!

Она шагнула вперед. Стук её каблуков эхом отозвался в высоких стенах холла.

А потом её глаза остановились на мне.

Я инстинктивно отступила на полшага, но уже было поздно. Старуха направилась в мою сторону, остановилась вплотную, и в тот же миг хлёсткая пощёчина обожгла мне щеку вместо приветствия. От неожиданности я пошатнулась и застыла, ошеломленно глядя на дурную женщину.

Все замерли вместе со мной…

Щека горела болью. Старуха с ненавистью процедила сквозь зубы:

— Где ты шлялась?

И, не дожидаясь ответа, резко развернулась и пошла прочь, оставляя за собой запах крепких духов и ещё более крепкого презрения. Я стояла, ошеломлённая. Лицо горело, но не только от удара — от унижения, от бессилия, от дикого, клокочущего внутри негодования: что это вообще было?

Тимофей несколько мгновений смотрел на меня исподлобья. Похоже, удар матери его ни капли не удивил и не тронул. Будто он знал, что она так поступит. Когда Евдокия миновала его, он равнодушно развернулся и пошёл следом за матерью. Как и Тамара Павловна, скользнувшая за ним почти с облегчением.

Мы остались одни — я, Дарья и Коля. Мальчик вцепился в юбку матери, его губы дрожали. Евдокия Осиповна даже не взглянула на него за всё это время. И честно говоря, это было к лучшему.

Дарья первая нарушила молчание. Она шагнула ко мне, положила ладонь на плечо — с осторожностью, как будто я могла разбиться.

— Прости её, — сказала она тихо. — Мать стара и неразумна. Я знаю, это вряд ли тебя утешит… но такая у меня мать.

Я смотрела на неё — и только теперь по-настоящему видела истинное лицо человека. Не просто аккуратно причёсанную аристократку в бледном платье, а человека с большим искренним сердцем. Женщину. Очень уставшую женщину. И Колю — её сына — я теперь видела по-другому. Он был из другого теста. Они оба. В этом гадюшнике они тоже жертвы…

Ближе к вечеру Дарья снова пришла ко мне. Я сразу поняла — что-то произошло. Лицо её было белым, почти прозрачным, в глазах — тревога, боль и какая-то затаённая вина.

— Что случилось? — спросила я, и она только отмахнулась:

— Это всегда так. Она… она не терпит несовершенства. Ей хотелось ещё одного сына, а родилась я. Вот в этом моя вина. Она не прощает. Не умеет.

Я смотрела на неё с изумлением.

— Если бы у меня, — добавила она глухо, — вместо Коли родилась дочка, она бы, наверное, отреклась бы от меня…

Мне хотелось её утешить. Сказать что-то простое и доброе. Но слова не шли. Я только взяла её руку и сжала. Молча. Она поняла.

— Видеться с ней… лучше как можно реже, — прошептала Дарья и горько усмехнулась. А потом… потом посмотрела на меня с каким-то новым выражением. Виноватым. Сложным.

— Послушай… я узнала, почему она тебя ударила. Мне не хотелось тебе говорить, честно. Я бы промолчала, но… совесть не даёт. Понимаешь, это Тимофей. Он пошёл на обман. Чтобы вернуть тебя, он сказал матери, что ты… — она запнулась, — будто ты с младенцем жила чуть ли не в притоне. Это чтобы вынудить её потребовать внука назад. Возвращать тебя она не хотела. Категорически. Но он настаивал. И она… согласилась. Но теперь вот считает, что ты… ну, сама понимаешь. Возможно, она попытается выжить тебя отсюда. Но уже без Сережи. Будь осторожна, Полина. Постарайся не давать ей ни малейшего повода…

Меня объял ужас. До этого Тамару Павловну я считала чудовищем в юбке, но, несомненно, ошибалась. Она только отражение истинного демона во плоти ее матери.

Услышала собственный голос будто издалека:

— Так ты знала? Знала, что меня выгнали на улицу в мороз сразу после родов?

Дарья поникла:

— Я узнала недавно. Тамара обмолвилась. Я была в шоке. И… мне стало так стыдно, что я сделала вид, будто ничего не знаю. Это ужасно. Бесчеловечно. У меня… у меня нет слов.

Она посмотрела на меня взглядом, полным отчаяния.

— Я разочарована. В брате. В сестре. Во всех. Честно, мне бы хотелось никогда сюда не возвращаться. Но… Коленька. Почти всё наследство завязано на этом доме. На семье. Если я разорву отношения — мой сын останется ни с чем. Поэтому… я терплю.

Я молчала.

— И ты… пожалуйста… терпи, — добавила Дарья горестно. — Ради Серёжи. Он ведь тоже имеет право на наследство. На благородное имя. На жизнь. Он — часть семьи, несмотря ни на что.

Я кивнула, хоть внутри меня всё стонало. Только теперь я по-настоящему поняла, где нахожусь. Здесь живут не просто холодные люди. Здесь живут чудовища. И тем удивительнее было видеть среди них Дарью — добрую, искреннюю, человечную. Как ей это удалось не замараться — не знаю. И это чудо…

Ближе к вечеру я решилась спуститься на кухню. Вдруг безумно захотелось сварить Сереженьке кашу — самую обычную манную кашу, которая пахнет детством. Её уже можно было понемногу вводить в рацион. По ложечке, аккуратно. Я так живо представила себе его удивленное личико, когда он попробует новое блюдо, что улыбка сама собой тронула губы. Какое это было сладкое чувство — думать о нем, готовить для него…

К моему удивлению, никто не стал мне препятствовать. Слуги расступались, не задавая ни единого вопроса. Кто-то даже протянул мне кастрюльку и молча указал на полку, где хранятся крупы. Они были напуганы. Я видела это в опущенных глазах, в сдержанности движений, в торопливых, почти неслышных шагах. И я поняла: присутствие Евдокии Осиповны давило на них так же, как и на меня. В этом доме появился источник настоящей тьмы — зловещий, тяжёлый, всепроникающий.

Я невольно поёжилась. Легко могла представить ее средневековой маньячкой, издевающейся над беззащитными душами ради собственного удовольствия. Мы для неё никто. Просто фигурки на доске. Интересно, сколь многих людей эта старуха сломала в своей жизни?

Когда каша была готова, я осторожно понесла тарелку наверх, крепко сжимая её двумя руками. Она приятно грела ладони. Сердце моё уже спешило вперёд, в комнату, к малышу. Я представляла, как он распахнет свои глазёнки и смешно наморщит носик от нового вкуса. Я даже немного ускорилась, желая поскорее оказаться рядом с ним.

Но дверь в комнату оказалась приоткрыта. Замерла.

Я точно её запирала. Точно! Всегда проверяю замок дважды, а иногда даже трижды. Тарелка задрожала в руках. Страх за сына заставил стремглав ринуться вперед.

— Сереженька!

Картина, которая открылась мне за порогом, ужаснула до глубины души. В центре комнаты стояла Евдокия Осиповна. В её морщинистых, сухих руках находился мой сын. Она держала его, как что-то чужое и подозрительное и всматривалась в личико ребенка со странным, зловещим выражением на лице. В её взгляде не было ни намёка на ласку или умиление.

От неожиданности я вскрикнула и почти выронила тарелку. Сердце билось где-то в горле.

Старуха повернула голову в мою сторону и с отвращением поморщилась.

Я сделала над собой нечеловеческое усилие и, аккуратно поставив тарелку на ближайший столик, выпрямилась. Нельзя. Нельзя показывать страх. Даже если всё внутри кричит, что нужно бежать, хватать ребёнка, вырывать его из рук этой ведьмы, я не должна открываться…

В тот же миг Евдокия Осиповна протянула ребенка кому-то в сторонке и повернулась ко мне уже всем корпусом. Только сейчас я увидела неподалеку служанку — молоденькую, испуганную и трясущуюся. Та поспешила подхватить ребёнка и бережно прижала его к себе.

Меня пронзила дикая мысль: они пришли, чтобы забрать Сережу, как предупреждала Дарья…

Кажется, я покрылась пятнами от ужаса. В голове пронеслось: уничтожу каждого, кто осмелится отнять моего сына.

Но служанка уложила Сереженьку обратно в колыбель, и я едва слышно выдохнула.

Евдокия сделала шаг ко мне. Я не отступила. Только вцепилась пальцами в подол платья, чтобы не трястись.

— Я решила удостовериться, — процедила она, — что ты не принесла в наш род дитя блуда. Пока что, к большому сожалению, в ребенке фамильных черт не нахожу. Поэтому учти: я обязательно узнаю, кто его отец. И тогда вы оба поплатитесь!!!

Она отвернулась, чуть приподняв тяжёлые чёрные юбки, и вышла, оставив за собой пряный, липкий след парфюма и старческого маразма. Служанка, не проронив ни слова, поспешила за ней.

Я осталась одна.

Бросилась к колыбели. Прижала Сереженьку к себе крепко-крепко. Он дышал спокойно, не плакал.

Нет, теперь было ясно — всё куда опаснее, чем я предполагала. С приездом этой женщины стало просто невыносимо. Похоже, мне всё-таки придётся уходить. Уходить ни с чем. Уходить навсегда. Иначе они заберут его, а я этого не переживу…

Погладила его по мягким волосам. Поцеловала в лобик. Пусть пока спит. А я — я подумаю. Найду способ. Найду дорогу. Мы выберемся отсюда. Выберемся, несмотря ни на что.

Нужно срочно найти Дмитрия.

Но перед глазами отчего-то всплыл тот ужасный человек в полумраке, шепчущий странные, пугающие слова: «Хозяин… позаботился о том, чтобы муж принял тебя назад…»

Какой еще хозяин? И как он мог повлиять на такого властного человека, как Тимофей? О чем я должна молчать???

А вдруг… я с тревогой взглянула в личико сына… вдруг Тимофей действительно ребенку не отец???

На совместном ужине тем же вечером Дарья была не столь оживлённой, как раньше, но старалась улыбаться. Все, кроме Тамары Павловны, были дико напряжены. Даже Тимофей казался необычайно хмур. Коля — так вообще выглядел дико бледным, и мне было очень жаль ребенка. У таких потом с психикой проблемы. Не удивлюсь, если ему часто снятся кошмары по ночам.

Я, сидевшая по правую сторону от мужа, всеми силами старалась делать вид, что мне фиолетово. В какой-то степени, так и было: я не собиралась плясать под чью-то дудку так просто.

Например, Дарья рекомендовала взять Сережу с собой, но я не сделала этого намеренно. Аура от Евдокии распространялась такая убийственная, что она и младенца задеть могла. А я не могу так рисковать…

Старуха выглядела раздраженной и надменной. И всё ей было не так: то салфетка кружевная недостаточно белая, то курица недостаточно прожаренная, то слуги недостаточно учтивы… В общем, семейный террорист в действии…

Наконец, она недовольно объявила, что пора есть, но Дарья робко произнесла:

— Мама, может ли учитель Коленьки присоединиться к нам?

Взгляд Евдокии нужно было видеть. Редкие седые брови сошлись на переносице, тяжёлые серьги с огромными жёлтыми камнями, которые растягивали уши чуть ли не до сутулых плеч, раздражённо качнулись.

— Зачем нам тут плебеи? — процедила она раздражённо и цокнула вилкой по тарелке. — Ты же знаешь, я не выношу слуг за столом.

Дарья поспешно опустила глаза. Но неожиданно вмешалась Тамара Павловна:

— Маменька, Дмитрий — очень милый молодой человек, образованный, приятный. Возможно, он скрасит наш ужин.

Бровь старухи приподнялась вверх. Она посмотрела на старшую дочь с таким видом, будто та сморозила глупость. Но потом снисходительно кивнула:

— Ну ладно, зови этого скомороха, я на него посмотрю.

Меня задело это дикое презрение в её голосе. Я постаралась опустить взгляд, чтобы не выдать своё негодование.

Дмитрий появился буквально через минуту. Он был отлично одет — всё та же белоснежная рубаха, тёмные штаны, шейный платок. Всё это необычайно ему шло. Камзол расстёгнут, волосы в лёгком беспорядке — и это делало его ещё более очаровательным.

Он поклонился. Особенным образом поприветствовал Евдокию. Та бросила на него ледяной, оценивающий взгляд, но его это ни капельки не задело.

Дмитрий присел — нарочито дальше ото всех, как бы подчёркивая, что не относится к этому кругу благородных. Потом добавил, что весьма польщён приглашением, и начал ждать, пока ему наполнят тарелку.

Все начали трапезничать. Я поглядывала на Колю, который явно оживился, и у него на лице наконец-то появились краски. Присутствие Дмитрия его явно вдохновляло.

— Дмитрий, расскажите, пожалуйста, о том, каким методом вы обучаете нашего Колю, — снова удивила меня Тамара Павловна.

Посмотрев на её лицо, я заметила небывалый интерес. В разум прокралась мысль, что она флиртует.

Что???

Да, она, конечно, не стара, но он слишком молод для неё. Он даже для меня молод.

Я почувствовала глухое раздражение, родившееся внутри. Какое-то собственничество неожиданно заставило почувствовать ревность. Неожиданные эмоции захлестнули с головой. Мне пришлось замереть на месте, чтобы не выдать их.

— Система обучения довольно проста, — начал Дмитрий, и рассказал нам занимательную историю о том, что он перенял этот метод от одного знаменитого учёного, который занимался с детьми.

Все заслушались. Даже Тимофей перестал есть. А Коля вдруг почувствовал гордость — это отразилось в его улыбке. "Вот, теперь знаете, как я учусь" — говорила его сияющая мордашка.

И у меня на сердце потеплело. Дмитрий удивителен. Он так легко сходится с людьми. Даже старуха повеселела. Ты смотри — у неё уголки рта дёргаются!

— Вы женаты? — бросила она вдруг, прерывая его интересный монолог.

— Нет, не женат, — произнёс Дмитрий, слегка напрягшись.

— А планируете? — добавила она.

В этот момент он невольно бросил на меня взгляд. Но тут же отвернулся, чтобы меня не компрометировать.

— Очень хочу. Но девушка, которую я люблю, пока не ответила мне взаимностью.

Я едва не поперхнулась. Он явно говорил обо мне. И у меня возникло дикое ощущение, что все это тоже поняли. Пришлось приложить огромное усилие, чтобы успокоиться.

А вот Тамара Павловна помрачнела и поджала губы, отчего они у неё стали тонкими и злыми.

— А если она не ответит вам? — произнесла она, начиная так яростно отрезать мясо ножом, что тарелка заскрипела.

— Тогда я… я всё равно буду ждать, — серьёзно и даже воодушевлённо ответил молодой человек.

Моё сердце наполнилось небывалой радостью, аж стыдно стало, что я так сильно рассчитываю на него, но при этом отвергаю его чувства.

Но Тамара Павловна фыркнула. Её настроение стало диаметрально противоположным.

— Смотрите, могу дать вам совет, молодой человек, — произнесла она надменно. — Если вы будете слишком долго ждать — опоздаете. Зрелость, а следом и старость придут слишком быстро, и вы поймёте, что совсем один, а найти даму по сердцу будет всё сложнее и сложнее.

Мне показалось, что она говорит о себе, но жалости я к ней не испытала. Та ещё мегера — вела бы себя по-человечески, и были бы у неё кавалеры.

Дмитрий легко нашёлся с ответом:

— Это ничего. Я же не нуждаюсь в том, чтобы у меня была жена. Я просто хотел бы быть рядом с той женщиной, к которой питаю чувства.

— Ладно, — прервала всех недовольная Евдокия. — При ребёнке негоже говорить о таком.

Дальнейший ужин прошёл в молчании. Напряжение только усилилось. Когда он закончился, Дмитрий поднялся первым, раскланялся, поблагодарил и ускользнул прочь.

Я тоже не стала ждать. Поспешно распрощалась и вышла. Едва поднялась на второй этаж, как вдруг из тени вынырнул Дмитрий и аккуратно взял меня за руку. Я сначала в ужасе обернулась — не видит ли нас кто? Но никого не было.

— Простите меня, — прошептал Дмитрий. — Я просто дико соскучился. Не видел вас пару дней — и не мог спать.

Я громко сглотнула, всё внутри трепетало от этих слов, потому что в них сквозила настоящая, неприкрытая любовь.

— Может быть, вы будете приходить хоть иногда на занятия к Коле? — добавил он. — Я думаю, это будет совершенно нормально. И я смогу вас видеть… хоть иногда. Это будет моим дыханием.

Я была испугана. А что, если это будет превратно понято? Но, с другой стороны, нам ведь действительно есть, что обсудить. Хотя бы мои мысли о побеге отсюда. Ведь без его помощи я точно не справлюсь.

— Хорошо, — поспешно кивнула я. — Приду. Давайте уже завтра.

Дмитрий просиял — и тут же скользнул в тень обратно, будто его и не было вовсе.

Я выдохнула. Мы ходим по краю лезвия… Но как иначе? Нам нужно бороться за своё место под солнцем — и найти правильный выход.

Дни текли один за другим почти неотличимо. Однообразно, предсказуемо. Я почти не покидала своей комнаты, разве что ради обеда или прогулки с малышом в саду. Тимофей, к счастью, был по горло занят делами и меня попросту игнорировал. Дарья как-то проговорилась, что брат сейчас стоит на пороге важнейшей сделки. Словно живёт внутри неё. И пока он погружён в бумаги и переговоры, я чувствовала себя относительно безопасно. Только вот тревожная мысль не давала покоя: а что будет потом, когда сделка состоится?

Я помнила его фразы об игрищах в постели, скользкие обещания, полуулыбки и ленивые взгляды вперемешку с угрозами. Не хотелось думать о том, что он однажды вспомнит о ее существовании. З начит, надо успеть сбежать, пока ещё есть время.

Несколько раз я бывала на уроках Коли. Это было просто потрясающе интересно. Дмитрий прирожденный педагог. Но поговорить нам с ним никак не удавалось.

К сожалению, за ним пристально следила Тамара Павловна. Кажется, она влюбилась в молодого учителя и строила на него какие-то планы, поэтому нам никак не удавалось уединиться для более плодотворного разговора. Да, мы, конечно, обменивались взглядами и робкими рукопожатиями, когда встречались в пределах дома, но в тот момент успевали лишь насладиться взглядами и улыбками друг друга и не более того…

Наконец, я поняла, что нужно искать другие способы. Может, выбраться в город и встретиться с Дмитрием где-то там? Но Тимофей заявил, что я буду сидеть дома, а все нужды мои восполнят слуги.

Я была в тюрьме…

Дарья в те дни почти не улыбалась. Она выглядела угасшей, словно тенью самой себя. Я часто ловила её взгляд — усталый, погружённый в какие-то тяжёлые думы. Я не спрашивала ни о чем, но однажды она сама пришла ко мне и села рядом, словно хотела выговориться.

— Ты знаешь… я ведь хотела остаться здесь надолго, — выдохнула она, не глядя на меня. — Я приезжала сюда отдохнуть. Это же мой родной дом. Хотела почувствовать себя ребёнком. Просто… пожить немного без мужа и его вечных командировок. Но… если бы я знала, что сюда приедет мама… ни за что бы не приехала.

— Ты не знала? — удивилась я, оборачиваясь к ней.

— Нет. Мы с ней почти не общаемся. Она… — Дарья запнулась, — она сама по себе. Всегда. А теперь ещё хуже стала. Я будто бы снова пятнадцатилетняя девочка. Только теперь она издевается не надо мной, а над Коленькой.

Я удивилась.

— Над Колей?

— Да, — Дарья отвернулась, будто боялась заплакать. — Она его не любит. Считает слабаком. Всё время бурчит: мол, «не наша порода». Говорит, что он весь в моего мужа, в «того непутёвого оборванца», как она выражается. Представляешь? А ведь этот «непутёвый» муж регулярно ей деньги шлёт! Каждый месяц!

Я уже не могла удивляться испорченности этой старухи.

— Подожди, она правда говорит такое при ребенке?

— Да! — Дарья вспыхнула. — Он слышит, он всё понимает, просто молчит. А недавно… недавно он пришёл ко мне ночью и спросил: «Мама, а я плохой?». — Её голос сорвался. — Ты представляешь, Полина?! Что с ребёнком делает родная бабушка?!

Я почувствовала, как внутри меня всё сжимается. Подошла ближе и села рядом, обняв её за плечи.

— Коленька — чудесный мальчик. Он чуткий, умный, открытый. Хороший, нормальный ребенок. А такие, как твоя мать, в своих детях и внуках хотят видеть монстров, подобных себе. Извини за прямоту…

— Я стараюсь его защищать! — Дарья говорила уже почти шёпотом. — Объясняю сыну, что дело не в нём, что бабушка немного не в себе, но… он все равно воспринимает ее слова всерьез. И это меня убивает! Я думала… надеялась, что с годами мать его полюбит… что они сблизятся. Но чем дальше, тем хуже. Я жалею, что привезла его сюда.

— Дарья, — я повернулась к ней, сжав её пальцы. — Ты сильная. Просто слишком добрая. А в этой семье доброта — почти преступление.

Мы помолчали.

— Мне кажется, ты тоже хочешь уйти, — сказала она наконец.

— Да, — я кивнула, не став таиться. — Я боюсь за сына. И с каждым днём — всё больше. Но не хочу бежать вслепую. Хочется хоть каплю защиты…

Дарья кивнула. Потом осторожно спросила:

— А Дмитрий… он может вам помочь?

Я не стала ничего говорить. Выдавать, что мы близки, был бы неправильно…

Дарья вздохнула и поднялась с кресла.

— Я пойду к Коле. Он просил почитать ему перед сном. — Она обернулась у двери. — Спасибо, что выслушала. Иногда просто… нужно, чтобы кто-то понял.

Я кивнула и вскоре осталась одна.

Ночь за окном сгущалась. А вместе с нею и тревога. Мы все были здесь в плену. И у каждой — своя клетка…

Утро было ещё только на подходе, когда меня разбудили крики. Не сонные, не раздражённые, не те, что случаются в доме с переполненной прислугой, — нет, это были крики настоящей ярости. Резкие, резонирующие, как если бы кто-то внизу скандалил. Я вскочила с постели. Свет солнца слабо лился сквозь шторы. Едва рассвело.

Сережа всё ещё мирно сопел в своей колыбельке, укрытый пледом.

Наскоро привела себя в порядок: заправила волосы, натянула платье, босиком метнулась к двери. Почему-то знала, чувствовала — произошло что-то ужасное.

Я сбежала по лестнице. И, остановившись внизу, в холле, застыла.

Передо мной развернулась дикая сцена. Коля стоял, уткнувшись лицом в Дарью, обхватив её за талию так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Он рыдал, захлёбываясь, весь красный, взъерошенный. Руки дрожали, плечи тряслись. Дарья пыталась обнять его, успокаивая, нашёптывая что-то, но это не помогало. Он весь сжался, как испуганный зверёныш.

А напротив, с искривлённым от злости лицом, стояла Евдокия Осиповна. Взгляд исподлобья, губы поджаты, подбородок дрожит. Казалось, она едва сдерживает себя, чтобы не швырнуть что-нибудь в ребёнка.

— Это недоразумение, а не внук! — кричала она, пронзая своим голосом весь холл. — Весь в своего папашу — жалкого безродного пса! Молокосос! Убожество! Плевать я хотела, что он мой родной! Моих денег он не увидит ни копейки, слышишь, Дарья? Ни копейки!

Дарья подняла голову и, впервые за всё моё пребывание в этом доме, её голос прозвучал отчаянно и жестко:

— Не нужны нам ваши деньги, мама!

В её тоне было столько ярости и боли, что я едва удержалась от того, чтобы не вмешаться. Дарья схватила Колю за руку и повела наверх по лестнице, прямо в сторону их комнат. Он шёл, всхлипывая, поникший, не в силах даже взглянуть по сторонам.

Я спряталась за портьеру, чтобы не попадаться на глаза. Сердце колотилось так, что казалось — его могут услышать все. Произошедшее в голове не укладывалось. Господи, какая дикость… Это не бабушка, а ведьма в человеческом обличье. И она питается невинными душами, как в сказках, только здесь — всё по-настоящему.

Когда я поднялась на второй этаж и уже почти добралась к своей комнате, из-за угла показался Дмитрий. Он выглядел встревоженным. Обычно он появлялся здесь только по делам, если приходил к Коле или его матери. Или если желал невзначай столкнуться со мной…

Но сейчас в его взгляде было что-то отчаянное.

— Полина! — он бросился ко мне, понижая голос. — Что случилось? Я слышал, что здесь происходило что-то… ужасное.

Я коротко рассказала ему, что видела. Его лицо мрачнело с каждой фразой. Когда закончила, он выдохнул, стиснув зубы.

— Она его добивает… — процедил он глухо. — Систематически травит душу. Это уже за гранью. У ребёнка очень чувствительная психика. Он может не справиться… Дарье лучше увезти его отсюда немедленно!

Я кивнула, безоговорочно с ним согласившись. Коля был раним и тонок душой, как всякий ребенок. В нём не было никакой «породы» этой семьи — и слава Богу. Но… если Коля уедет, Дмитрий ведь не сможет здесь работать?

Эта мысль кольнула меня остро и жгуче. Но я тут же отогнала её. Важнее — мальчик. Надо его спасать.

Прошло несколько часов. Я возилась с малышом, кормила его из ложечки кашей, когда услышала обеспокоенный женский голос за дверью. Затем беготню. Крики. И стук в дверь.

Я открыла. На пороге стояла одна из служанок, бледная как мел.

— Простите, сударыня… маленький господин… он… не у вас?

— Нет… — поспешила ответить я. — А что случилось?

— Он пропал! — выпалила девушка и умчалась дальше.

Я замерла, лихорадочно раздумывая. Может, спрятался где-то от бабки? Или отсыпается в тихом месте? Но на самом деле я в это не верила. Господи, она его довела!

Только бы жив. Только бы не с ним ничего не случилось…

Я выскочила в коридор, а впереди уже показался Дмитрий. Он тоже всё понял без слов.

— Нужно искать, — сказал он. — Коля мог уйти в лес, к озеру, он говорил мне, что там у него было укромное место…

— Я пойду с тобой! — выпалила взволнованно, и Дмитрий кивнул.

Вернулась к себе, отдала ребенка юной служанке, которая иногда присматривала за ним, и накинула на плечи теплый плащ.

Мы ринулись на поиски Коли вдвоем. Нас никто не остановил, потому что почти все жители поместья разбрелись по близлежащим территориям. Мы с Дмитрием углубились в лес, который начинался неподалеку от дома Тимофея Горенского…

Лес не пугал. Он был просто чужим. Каким-то слишком темным и влажным. Тёмные кроны закрывали солнечный свет так, что атмосфера в нём показалась мрачноватой. Как же Коленька мог прийти сюда?

Прошлогодняя листва шуршала под ногами. Вязко. Запах перегнивших листьев и старой коры бил в нос. Где-то высоко над кронами щебетали птицы, нарушая тишину. Но каждый скрип и треск веток заставляли ёжиться.

Я всё время прислушивалась. Не услышим ли мы плача, крика, стона?

С Дмитрием двигались в одном ритме, почти плечом к плечу. Рука сама тянулась к нему — просто чтобы почувствовать живое тепло рядом. Но сразу же я понимала, что это непозволительное слабоволие. Нет, я не должна думать о своих чувствах. Сейчас важно позаботиться о ребёнке и только о нём.

Мы обогнули кусты орешника — и в следующую секунду я увидела Колю. Он сидел под раскидистым деревом, у подножия которого мох был густым, как ковёр. Мальчик обнимал колени, весь съёжившись, будто хотел превратиться в кого-то совершенно незаметного. Лёгкая куртка была испачкана, на щеке размазанная грязь, волосы торчком. Он не плакал — по крайней мере, вслух — но плечи мелко подрагивали.

— Коля! — выдохнула я и побежала вперёд, едва не распластавшись на тропинке.

Он вскинул голову. Глаза опухшие, лицо мокрое от слёз. Увидел нас, поднялся, как пружинка, будто захотел броситься и сбежать — но не убежал, только отступил назад и закричал:

— Я не вернусь! Мне всё равно! Я найду папу! Буду жить с ним и больше никогда не приеду сюда!

Я остановилась, боясь его спугнуть.

— Коля, послушай меня, пожалуйста! — голос дрогнул. — Я понимаю, ты сейчас очень обижен, и тебе больно. Но ты знаешь — твоя мама сходит с ума, пока ты тут сидишь.

Он упрямо вскинул подбородок, но глаза уже наполнились новой волной слёз.

— Мама не хочет уезжать! А бабушка сказала, что я слабак, что я ничтожество, как мой отец…

— Это неправда, — я покачала головой. — Её слова — неправда. Коля, не слушай всё это. Ты очень хороший мальчик, замечательный ребёнок. Я так надеюсь, что мой Серёженька станет таким же, как ты, когда вырастет. Но ты не имеешь права убегать от тех, кто тебя любит. Потому этим ты причиняешь им боль!

Коля вздрогнул и опустил глаза. Я продолжила увещевать его:

— Твоя мама… Она борется за тебя каждый день. Терпит. И очень старается. Она хочет увезти тебя отсюда и сделает это. Но ты убежал — и ей стало очень страшно. Послушай, ты ведь мужчина. Пусть ещё маленький, но мужчина. Ты должен быть её защитником. Её опорой…

Губы Коли задрожали. Потом он всхлипнул — и всё, что держал в себе, прорвалось лавиной.

Он бросился ко мне, уткнулся лицом мне в бок и зарыдал.

— Я не хотел… Я думал, что маме без меня будет лучше. Тогда бабушка не будет постоянно её обижать. Я только мешаю.

— Тише, Коленька, тише, — я обняла его, крепко прижимая к себе. — Ты её жизнь, слышишь? Ты — самое дорогое, что есть у твоей матери. Ей ничего не нужно — ни эти стены поместья, ни фамилия, ни наследство, — только ты. Даже находясь здесь, она хотела сделать для тебя лучше, чтобы дать тебе возможности для жизни в будущем. Но сейчас, я думаю, она готова оставить всё на свете, лишь бы ты был в порядке.

Коля ещё какое-то время плакал, но вскоре я почувствовала, что его дыхание становится ровнее. Потом он выпрямился, утер нос рукавом и шмыгнул.

— Я больше не буду, обещаю. Только не говорите маме, что я хотел уйти так далеко. Скажите, что я просто вышел погулять.

— Мы скажем ей, что ты был очень мужественным, что ты понял свою ошибку и захотел всё исправить, — наставительно произнесла я.

Он кивнул, смирился. В глазах всё ещё плескалась грусть, но, похоже, он действительно начал успокаиваться.

— Пойдём? — спросила я, протягивая руку, и он сжал мою в ответ.

Пошли в обратном направлении, но через несколько минут встретили одного из солдат. Коля узнал его сразу и бросился к нему радостно. Это был один из сопровождающих Дарьи, который помог ей добраться в поместье. Подчинённый её мужа.

— Дядя Митрофан! — воскликнул мальчишка, прижавшись к нему.

Усатый мужчина улыбнулся и облегчённо выдохнул.

— Нашёлся, сорванец… Что ж ты? Не добавляй нам горя, ладно?

Я поняла, что мы можем спокойно отпустить Коленьку с этим мужчиной, да и мальчик был несказанно рад увидеть солдата. Попросив его проводить ребёнка к матери, мы попрощались, и мужчина ушёл.

Дмитрий же взял меня под локоть и предложил немного пройтись. У него раскраснелись щёки. Я тоже почувствовала волнение. Ещё бы! Возможность побыть наедине у нас представилась едва ли не впервые за долгое время. Да, раньше мы были вместе, буквально жили в одном доме какое-то время, но отношения были совершенно другими. Сейчас казалось, что мы связаны так глубоко и так давно… почти вечность.

Мы свернули с тропинки и буквально через двадцать метров вышли к озеру. Оно притаилось в окружении деревьев — тёмное, могучее, таинственное. Гладкая вода отражала серое небо, откуда, крадучись, начал сыпаться лёгкий, редкий дождь.

Но мы не чувствовали его, потому что это было наше время.

Дмитрий повернулся ко мне и взял меня за руки, мягко сжал их, пытаясь передать свои чувства. Мы смотрели друг другу в глаза. Казалось, что время остановилось.

— Полина… — проговорил он наконец, — я так ждал этого момента, потому что очень хотел сказать… можно?

Я коротко кивнула, волнуясь, как девчонка. Кажется, со всеми этими событиями я совсем забыла, сколько мне лет на самом деле, и чувствовала себя такой молодой.

— Я очень хочу забрать тебя и Серёжу из этого дома, — наконец продолжил Дмитрий. — Больше не могу смотреть на то, что происходит здесь. А так как мне скоро нужно будет уйти, потому что Дарья увезёт своего сына, то прошу: позволь мне сделать это. Я спрячу вас. Тимофей никогда нас не найдёт…

Последняя фраза, хоть и звучала замечательно, казалась нереалистичной.

— У Тимофея большая власть… — начала я несколько напряженно. И тут некстати вспомнился ещё один неприятный человек — тот самый, кто угрожал мне некоторое время назад.

— Нас могут найти, — продолжила печально. — Потому что Тимофей от сына он не отступится. Просто заберёт его у меня — и всё. Однако… — я громко сглотнула, — я тоже не хочу здесь оставаться. Если бы знала, что всё обернётся так… никогда бы не позволила вернуть себя. Впрочем, сейчас не стоит толковать о прошлом. Нужно думать о будущем…

— Что-нибудь придумаем! — воскликнул Дмитрий с жаром.

Кажется, тот факт, что я не отвергла его предложение, очень его воодушевил. И тогда я поняла, что, пожалуй, не могу больше держать своих чувств в себе.

— Дмитрий… — я шагнула к нему, оказавшись вплотную. — Митя…

Он вздрогнул при звучании своего имени, и по лицу его расплылась счастливая улыбка. И снова он казался мне таким юным, таким необычным, таким особенным.

— Полинушка… — он улыбнулся, обняв меня руками за талию. — Свет очей моих…

Я коротко рассмеялась. Прозвучало это так мило, хотя довольно-таки старомодно… с моей точки зрения.

— Скажи… скажи мне, чувствуешь ли ты в своём сердце то, что чувствую я? — зашептал он приглушённо, а глаза загорелись невероятной надеждой. Я кивнула.

— Чувствую. Действительно чувствую.

Дмитрий просиял.

— Я… я так счастлив слышать это. Спасибо тебе!

— За что же спасибо? — я смутилась. — Всё это время ты помогал мне. Помогал, спасал, поддерживал. Это я тебе должна.

Тогда он рывком наклонился ближе, и его губы оказались напротив моих.

— Можно я верну свои долги… поцелуем?

Этот игривый вопрос застал меня врасплох. Вот уж не думала, что такой правильный, добропорядочный молодой человек вдруг захочет такой оплаты. Но в этот момент я почувствовала безумную радость.

— Можно, — ответила с улыбкой.

И Дмитрий не заставил себя ждать.

Он целовал меня нежно и трепетно, ласково и с жаром. Его руки обнимали меня крепко-крепко. Движения чужих губ заставили меня забыть обо всём на свете. Хотелось отдаться этому чувству до конца, хотя это было безумием.

Неужели существует счастье больше, чем собственный ребёнок? Неужели даже в этом мире я могла бы иметь невероятную близость с человеком, который так хорош? Близость — в первую очередь — душевную. Глаза в глаза, плечо к плечу, вместе против беды, вместе во времена радости…

И поцелуй Дмитрия доказывал мне, что всё это возможно.

Да, надо убегать. Нужно уходить как можно дальше и как можно скорее. И пытаться обрести своё собственное счастье вдалеке от одержимых людей семьи Горенских…

— Я заберу тебя. Тебя и Серёжу. Обещаю. Как только всё устроим — уедем. Надолго. Навсегда, если захочешь, — Дмитрий держал меня за плечи и всеми силами старался быть убедительным.

Я остановилась. Взглянула в его глаза, полные решимости и нежности. Но внутри меня тут же вспыхнуло холодное беспокойство.

— Дмитрий… — медленно проговорила я. — А если он… Тимофей… если он начнёт искать нас? У него ведь есть право на ребёнка. Серёжа — его сын. Он может просто забрать моего мальчика.

Парень замер. Тень легла на лицо.

— Я думал об этом, — тихо ответил. — И ты права. У него есть влияние, связи, деньги. И фамилия. Всё это играет против нас.

Я сглотнула.

— Значит, нам придётся быть очень осторожными, — добавил Дмитрий. — Продумать всё до мелочей. Чтобы никто не знал, куда мы направились…

Я кивнула, чувствуя, как в груди нарастает тревога.

— Я боюсь, — призналась я. — Но ещё больше боюсь остаться.

Он притянул меня ближе, и мы долго стояли у воды, наслаждаясь последними минутами счастья…

А теперь пора возвращаться. Мы и так задержались непозволительно долго…

Во двор мы вошли через полчаса. Воздух был влажным, наполненным трескотнёй сверчков. Поместье встретило атмосферой давления и мрака. Я шла чуть позади Дмитрия, всё ещё ощущая тепло его руки на своей, хотя он её уже отпустил. Мы оба молчали. Каждый шаг к дому отрывал меня от того краткого мига счастья, которое мы позволили себе у озера. Тишина оказалась слишком плотной, обострённой и мучительной.

На крыльце стоял Тимофей в напряжённой, где-то даже агрессивной позе. Он едва ли взглянул на меня. Глаза его сразу же впились в Дмитрия, и этот взгляд мне ужасно не понравился. Муж ничего не сказал, ни слова. Только, когда мы приблизились, процедил:

— Иди к себе, Полина.

Я безропотно кивнула. Сделала шаг вперёд, ещё один, и не оборачиваясь, пошла к крыльцу, ощущая, как за спиной сгущается чужая подозрительность.

В доме было тихо. Только старые доски пола поскрипывали под ногами, и сердце колотилось в груди, как безумное. Я поднялась на второй этаж, всё ещё прокручивая встречу с Тимофеем. Начала корить себя за задержку у озера. Нужно было вернуться раньше, чтобы не дать ни малейшего повода для подозрений. Но те мгновения, которые мы провели вместе с Дмитрием, его слова, прикосновения, поцелуи — они стали живительным глотком воды для умирающей меня. Я никак не могла от них отказаться. Никак…

У поворота к моей комнате я неожиданно наткнулась на Дарью. Она стояла истуканом, сжимая в руках сложенный вчетверо платочек, и глаза у неё были красными. Видимо, плакала.

— Дарья… — позвала я.

Молодая женщина подняла на меня взгляд и неожиданно кинулась обнимать — горячо, порывисто, словно мы с ней были лучшими подругами.

— Я уезжаю, — всхлипывая, выдохнула она. — Больше не могу. Не могу здесь оставаться. Мама… она сходит с ума. Я боюсь за сына. После этого побега я поняла, что он тоже не выдерживает подобного…

Моё сердце сжалось. Я вспомнила, как мальчик рыдал в лесу и как дрожали его плечи под моей рукой.

— Ты правильно делаешь, — прошептала я. — Ты хорошая мать, Дарья. Он будет тебе благодарен.

— А ты?.. — Она отстранилась и с тревогой заглянула мне в глаза. — Как ты тут останешься одна?

Я слабо улыбнулась.

— Справлюсь. Ради Серёжи справлюсь…

Дарья выдохнула и поспешно сунула мне в ладонь увесистый кошелёк, завёрнутый в бархат.

— Это тебе. Я … давно хотела отдать. Тут немного, но вдруг пригодится. Если ты решишь уйти — хотя бы будет с чем.

— Я не могу… — начала я, но она перебила:

— Можешь. Я даю от сердца. И знай: если что — мой дом для тебя всегда открыт. Всегда. Слышишь?

Она снова прижала меня к себе, и на этот раз я обняла её в ответ — крепко и искренне. Впервые за долгое время я почувствовала, что у меня есть настоящая подруга. Не просто добрая знакомая, а человек, с которым мы вместе пережили некую бурю.

— Береги себя, — сказала Дарья напоследок и скрылась в своей комнате.

Я осталась стоять в коридоре, сжимая в ладони кошелёк и чувствуя, как горло перехватывает от волнения. Я наконец-то не одна в этом мире. Дмитрий — моя опора и надежда. Дарья — подруга. Но всё это может рухнуть в любой момент, если узнает Тимофей. А он обязательно узнает. Рано или поздно.

Я вошла в свою комнату. Серёжа спал в колыбели. Служанка, приглядывающая за ним, дремала на стуле.

— Всё ради тебя, — прошептала я, глядя на своего сына. — Что бы ни случилось, я вытащу нас из этого кошмара. Обещаю. Пришло время для решительных действий…

Дмитрий вошёл в кабинет работодателя рано утром. Воздух внутри казался тяжёлым, застоявшимся, а может быть, это просто настроение хозяина так влияло на всё.

За массивным столом в полумраке сидел Тимофей Горенский, откинувшись на спинку кресла с видом человека, который давно для себя что-то решил и теперь просто дожидается момента, чтобы озвучить приговор.

— Проходите, Дмитрий, — лениво бросил он, не отрывая взгляда от бумаг.

Молодой человек подошёл ближе, страшно напряжённый внутри. Какая-то холодная волна пробежала по его коже ещё в тот момент, когда слуга, не поднимая глаз, молча сообщил, что хозяин вызывает его в кабинет.

— Сожалею, но ваши услуги нам больше не требуются, — проговорил Тимофей, наконец поднимая глаза. Эти глаза были спокойными, но в уголках губ аристократа сквозила хищная усмешка.

Дмитрий сжал пальцы за спиной, стараясь сохранять самообладание.

— Разумеется, с отъездом Дарьи Павловны и юного господина, необходимость в моих услугах отпадает, — ровно произнёс он.

Тимофей улыбнулся шире.

— Рад, что вы всё верно понимаете.

Повисло молчание. Внутри Дмитрия всё кипело, но снаружи он был спокоен, как камень. Он догадывался, что дело не только в отъезде Николая. Похоже, Тимофей интуитивно чувствовал в нём соперника.

— Однако, — медленно начал Дмитрий, — если позволите, я мог бы остаться при вашем доме в ином качестве. Например, в роли секретаря. У вас, как я слышал, множество дел, бумаг, переписки. Я весьма сведущ в этих вопросах.

Тимофей скривился.

— Щедрое предложение, Дмитрий, но… — он сделал паузу и подался вперёд. — Увы, у меня уже есть человек на примете. Не сочтите за грубость, но я предпочту того, кто… — он склонил голову на бок, — …умеет держать дистанцию с хозяевами.

Это было произнесено почти небрежно. Но каждое слово ударило под дых. Что он имеет в виду? Догадался ли о каких-то отношениях с Полиной? Или же ему не понравилось, что Дарья усаживала Дмитрия за общий стол?

— Конечно, — коротко ответил Дмитрий. Нет, он не позволит себе выдать свои чувства. Не перед этим человеком.

Тимофей откинулся в кресло, сцепив руки на плоском животе. Он явно наслаждался происходящим.

— Вас проводят, — добавил он спустя мгновение, окончательно отрезая всякую возможность для иного решения.

Дмитрий вышел, не произнеся ни слова. Прошёл по коридору, чувствуя, как из груди поднимается глухой, болезненный жар.

Его уволили. Выставили. Отрезали от доступа к ней. К Полине.

Он понял это с очевидной ясностью.

Значит, нужно действовать немедленно. Что-то придумать, иначе он может потерять её навсегда…

Дмитрий назначил мне встречу в старой оранжерее поместья. Она находилась в дальнем углу сада, за заросшим розарием. В этом месте давно никто не наводил порядка, но сквозь пыльные стёкла всё ещё проливался свет. Внутри вились полупридушенные плющи, росли в кадках лимонные деревца, пахло пряностями, сухими травами, прошлогодней землёй и остатками тепла и жизни.

Почему Тимофей забросил это место, я не знала. Но факт оставался фактом — сюда почти не наведывались слуги.

Я спешила на встречу, и сердце трепетало в груди, как испуганная птица. Знала, что наш разговор с Дмитрием — это не конец, но всё же он так напоминал прощание.

Возлюбленный ждал меня внутри. Стоял у длинной каменной скамьи, прислонившись к изгороди одеревенелых лоз. Ветер слегка колыхал складки его плаща. Кажется, здесь были разбиты некоторые окна, через которые тянуло сквозняком. Свет преломлялся сквозь стёкла и ложился на лицо молодого человека мягкими бликами.

Как он красивый… такой родной! Я замерла, разглядывая его и пытаясь впитать этот образ в себя целиком, чтобы не забыть ни малейшей детали.

— Полина, — позвал он, и я подошла ближе, остановившись в полушаге от него.

Дмитрий обнял меня не сразу. Только взял мою руку в свою и долго смотрел в лицо, будто тоже хотел выучить наизусть. Потом, наконец, наклонился и прижался к моим губам.

— Мне нужно уехать, — прошептал он, едва оторвавшись от меня. — Но только на время, слышишь? — его голос дрожал. — Я найду нам место спокойное и безопасное. Подготовлю всё — бумаги, жильё. Всё, чтобы ты и Серёжа смогли жить без страха. Это займёт, я думаю, несколько дней.

— А никто не узнает? — прошептала я, борясь с восстающими изнутри страхами.

— Тссс! — он обнял меня. — Я не дам Тимофею причинить нам боль. Не позволю, чтобы тебя или малыша тронули хоть пальцем…

Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая дорогой запах… Так пахнет моя надежда.

— Мне будет тебя не хватать… — прошептала я, не поднимая головы. — Ты стал для меня и опорой, и радостью, и светом, Митя…

Дмитрий взял моё лицо в ладони и заглянул в глаза. В его взгляде плескалось счастье. Наверное, его очень вдохновило моё признание.

— Я люблю тебя, Полина. Ты — моя женщина. Я делаю всё, чтобы ты чувствовала это в каждом моём шаге. Я вернусь, обещаю! Держись…

И тогда он снова меня поцеловал.

Медленно, нежно, ласково — его губы были тёплыми, настойчивыми, мягкими. Он ласкал меня осторожно, словно спрашивая, можно ли сейчас прикасаться, можно ли любить. А потом всё смелее и смелее, глубже, страстно и горячо, хотя, честно говоря, всё это было крайне опасно.

Земля уходила из-под ног, неистово сбивалось дыхание. Нам надо остановиться. Но я обвила его шею, вцепившись пальцами в него, как в спасательный круг.

— Нет, не отпущу. Не могу. Не уходи… — прошептала я, пытаясь справиться с чувством невосполнимой потери. — Хотя бы ещё на одну минутку…

— Я бы остался, если б мог, — тоскливо пробормотал Дмитрий. — Но ты же знаешь, нам нужно действовать быстро. Нельзя идти на риск, даже ради восхитительных поцелуев.

Я кивнула, едва сдерживая подступающую боль.

— Мне страшно.

— Мне тоже, — честно признался он. — Но ради тебя я готов на всё. Даже на страх, даже на вечное ожидание. Потому что ты и Серёжа — сто́ите большего…

Я провела рукой по его щеке, будто прощясь. Нет, я не прощаюсь. Это временное расставание. До скорой встречи…

Хотя сердце сжималось, будто мы расстаемся навсегда.

Дмитрий отступил, не сразу отпустив мою руку. Бросил последний взгляд — такой исполненный любви, что и я едва не задохнулась от волнения. Но после ушёл прочь.

Я осталась в оранжерее с поблескивающими от слёз глазами и пульсом, стучащим в висках. Пустота разверзлась в груди сразу же, как только его шаги растаяли среди гравия. Окна теперь показались мрачными, растения — уродливыми. Мир… мир померк без него.

Но он вернётся. Я говорила себе это снова и снова.

Он — мой свет, единственный во тьме. И я его обязательно дождусь.

На следующий день…

Дмитрий уехал. Словно свет потух, словно с рассветом ушло что-то драгоценное, оставив после себя горькую пустоту и тишину, в которой жалобно стонало сердце.

Я стояла у окна, глядя, как на улице просыпается весна, лучи солнца слепят глаза, но в душе всё равно разливалась тоска.

Ладно, хватит страданий, нужно брать себя в руки. Сейчас я осталась совершенно одна. Дарья тоже уехала. Дмитрия нет. Я одна среди акул. Мне нужно быть сильной.

Снизу послышался звон посуды. Значит, скоро завтрак.

Я долго стояла перед зеркалом, приводя себя в порядок. Не ради кого-то — ради себя. Упрямо, машинально.

Когда вошла в столовую, за столом уже сидели Тамара Павловна и Тимофей. Старой карги не было. Ещё в коридоре служанки напели, что она приболела и пока будет находиться в своей комнате.

Однако рядом с мужем обнаружился ещё кое-кто. Незнакомый мужчина. Я на мгновение остановилась от неожиданности.

Что-то в его облике заставило меня насторожиться. Он был высоким, широкоплечим, плотного телосложения, с правильными чертами лица и седыми прядками на висках. Над левым глазом — шрам, едва заметный, но почему-то делающий мужчину крайне мрачным.

Он поднялся, когда я вошла, и даже слегка поклонился — всё по этикету и очень вежливо.

— А вот и хозяйка! — проговорил мужчина тёплым баритоном. — Имел удовольствие слышать о вас, сударыня. Позвольте представиться: Степан Алексеевич Кольцов, капитан в отставке, старый друг вашего супруга.

— Очень приятно, — я чуть склонила голову, но не улыбнулась. Не смогла. По телу пробежала дрожь.

Мужчина сел обратно, но глаза продолжали изучать меня — слишком внимательно и даже нагло.

Тимофей выглядел каким-то слишком довольным. Не улыбался, но по особому блеску глаз я догадалась, что общение с этим человеком каким-то образом крайне выгодно ему.

— К сожалению, Степан Алексеевич, моя мать не придёт на завтрак, — резко произнёс муж, поворачиваясь к своему товарищу. — У неё головная боль.

— Какая жалость, — поспешно вставила Тамара Павловна. — Она очень хотела вас увидеть.

Я уселась на своё место. Слуги замельтешили, накладывая еду. На некоторое время воцарилась тишина. Кольцов ел медленно, с достоинством, и в конце концов снова начал говорить. Рассказывал какие-то истории, делился воспоминаниями о старой жизни и о всяком прочем.

В каждой его фразе и в каждом движении сквозила такая самоуверенность, такая спокойная наглость, что я чувствовала себя всё более растерянной. От него веяло опасностью — это точно.

Он несколько раз заговоривал с Тамарой Павловной и откровенно с ней флиртовал. Женщине это льстило, и она милейше улыбалась. Тоже начала болтать о том, о сём… Упоминала о Дарье, о её сыне, о том, как они нанимали ему учителя.

Мужчина замер и посмотрел на Тамару Павловну с интересом.

— Учитель? Мне как раз нужен кто-то такой. Можно ли мне с ним переговорить?

— Он уже уехал, — бросил Тимофей, не глядя. — Я уволил его за ненадобностью.

— Жаль, — Кольцов повертел вилку между пальцами. — Ладно, буду искать в другом месте.

Мне до боли хотелось встать и уйти. Казалось, что прямо сейчас передо мной разворачивается какая-то лживая игра, значения которой я не понимала. Тревога обволакивала липким туманом.

Когда завтрак наконец закончился, я извинилась и встала.

— Вы уже уходите? — следом поднялся Кольцов, будто я была ему нужна.

— Да, простите, — я опустила взгляд, чтобы не выдать своего раздражения. — Меня ждёт сын.

Он склонил голову в знак согласия, но я уловила слишком странный блеск его тёмных глаз.

Когда вышла в коридор, ладони у меня дрожали. Я прижала руку к груди и замерла. Что-то было не так. Очень не так.

Этот мужик мне не понравился. И я почти уверена — он здесь не просто так…

Незнакомец не покинул поместье после завтрака, не ушёл и после обеда, а остался на ужин, после которого началось настоящее веселье. Я слышала смех, доносящийся снизу, и даже звон бокалов. Тимофей и капитан в отставке дружно выпивали, видимо, вспоминая былые дни.

Я заперлась в комнате. К счастью, меня не позвали. Сама мысль о том, чтобы спуститься и сидеть рядом с Тимофеем под пристальным, цепким взглядом его неприятного товарища вызывала отвращение.

Сидела у окна. К ночи пошёл дождь. Время от времени ветер ронял капли с карниза, и они скатывались по стеклу, оставляя тонкие изломанные дорожки. Где-то далеко закричала сова. И даже завыл койот. А я ничего не слышала и не видела, потому что думала о Дмитрии.

Он обещал вернуться. Обещал найти для нас безопасное место. И я верю, что так и будет. Я должна верить. В крайнем случае просто сбегу сама, не глядя. Возьму немного вещей, запеленаю Серёженку — и убегу. Меня не охраняют, потому что я ещё не предпринимала таких попыток.

Всё будет хорошо. Скоро. Осталось продержаться пару дней.

Посмотрела на сына. Он спал, свернувшись калачиком в своей колыбельке. Малыш был моим чудесным утешением. К сожалению, молоко у меня почти исчезло, и я немного переживала об этом. Наверное, сказались стрессы последнего времени. Но, к счастью, он уже понемногу ел обычную пищу: молочные кашки, перетёртые фрукты. Иногда пищал от нетерпения, когда моя ложка запаздывала. Я смеялась сквозь слёзы. Какое же это счастье — иметь дитя…

Поднялась и принялась наводить порядок на столике. Чашка с недопитым чаем, кусок хлеба — всё напоминало о непростом, только что прожитом дне. Глаза слипались от усталости. Я уже собиралась переодеться в ночную сорочку, как вдруг раздался требовательный стук в дверь.

Вздрогнула и развернулась к Серёжке. Он завозился, недовольно посопел, но не проснулся.

Стук повторился.

— Полина! — гаркнул Тимофей пьяным голосом. — Открывай!

Я застыла. Сердце заколотилось как сумасшедшее. Неужели он пришёл требовать исполнения супружеского долга?

Боже, только не сейчас, когда осталась пара дней!

— Открывай, — заорал он. — Ты моя жена, я тебе приказываю!

Но я не собиралась слушаться.

— Полина, ты меня слышишь? — голос стал яростнее. — Ты что, спишь уже?

Я молчала.

— Хорошо, — процедил он. — Но учти, не всегда ты сможешь меня игнорировать. Я хозяин этого дома и твоей судьбы. Помни об этом. Будешь слишком борзой — пойдёшь на все четыре стороны. Только без сына.

Послышались удаляющиеся шаги, скрипнула лестница. И только тогда я позволила себе вдохнуть.

Опустилась на край кровати, чувствуя, как подрагивают ноги. Серёженька запищал. Я поспешно взяла его на руки и начала укачивать.

— Всё хорошо, малыш, — прошептала едва слышно. — Всё будет хорошо. Мы выберемся отсюда. Обязательно выберемся. Может быть, даже завтра. Да. Я соберу вещи и уйду. Найду Дмитрия сама. Как только закончится дождь, я убегу!

Это решение придало мне сил.

Вскоре снова послышался мужской пьяный смех. Пусть. Пусть они пируют и раздуваются от ощущения собственного могущества. Никто не вечен. И власть подобных Тимофею людей, тоже не вечна.

Я упорхну отсюда, как мотылёк. И верю — никто нас с Дмитрием не найдёт. Он обещал отыскать нам убежище, и он отыщет. И тогда наступит настоящее счастье…

Ночью произошла неприятность: Серёжа намочил все пелёнки. Чистые остались внизу, в прачечной. Служанка, которая обычно приносила их по утрам, спала где-то в другой части поместья. Наверное, придётся идти самой.

Кое-как замотав ребёнка в одеяло, я выдохнула. Серёжа быстро уснул. Но мне нужно принести пелёнки как можно скорее. Я накинула на плечи шаль, поправила волосы и вышла.

— Спущусь и сразу вернусь. Дело пары минут, — говорила сама себе, испытывая безотчетную тревогу.

Прачечная находилась на первом этаже, в крыле для слуг. Коридоры встретили меня полутьмой. Лестница предательски заскрипела под ногами.

Я уже хорошо знала все повороты коридоров и старалась наступать там, где было меньше всего старых досок. Но на повороте лестницы к первому этажу всё пошло не так.

Кто-то вынырнул из тени и мгновенно зажал мне рот. Я не успела даже вскрикнуть. Рывок — и меня буквально втащили в узкий боковой проход, где не было окон. Тьма сгущалась вокруг, как зловещий туман.

— Ну что, лиса, давно не виделись? — прошептал мне кто-то в ухо насмешливо.

Я замерла, не моргая. Это был он — тот самый незнакомец, Кольцов. Значит, интуиция меня не подвела. Значит, бывшая хозяйка этого тела хорошо была с ним знакома.

— Не дёргайся, — прорычал мужчина, — или я тебя придушу. Хочешь сына осиротить? Думаю, не хочешь.

Он толкнул меня вперёд, и я буквально влетела в какую-то подсобку. Меня окутал мрак, сырость и запах старых полотенец. Дверь за спиной захлопнулась. Где-то неподалёку раздались шаги. Похоже, кто-то проходил мимо по коридору. Я хотела закричать, но Кольцов снова зажал мне рот.

— Тихо-тихо, милая. Ты же не хочешь, чтобы всё пошло прахом?

Через мгновение он одним рывком зажёг канделябр, стоящий на полке. Его лицо частично осветилось. Морщины и шрам под глазом при таком освещении показались буквально демоническими. От него разило вином, но глаза оказались ясными, трезвыми и очень холодными.

— Что-то не вижу радости, лиса, — он усмехнулся. — Что, понравилось быть настоящей Полиной Сергеевной? Но вынужден напомнить: ты не она.

У меня вытянулось лицо. Как это — не она? Кто я тогда?

— Что ты так смотришь, дорогуша? — он продолжал насмехаться. — Как будто я тебе новость сказал. У тебя память отшибло? Так я напомню.

Физиономия его сразу посуровела.

— Ты фальшивка. Я внедрил тебя сюда, чтобы ты сыграла роль жены Тимофея. Внешне вы очень похожи, буквально близнецы. Я нашёл тебя в подворотне, накормил, напоил и хорошенечко натаскал, научив быть аристократкой. Правда, ты подлянку мне устроила — забеременела непонятно от кого, так что создала массу проблем! Пришлось подкупать лекаря, чтобы он изменил показания о твоем сроке беременности, и это влетело мне в кругленькую сумму!

Он сжал зубы, наполняясь гневом.

— Едва не провалила мне всё дело, дура!

— Так значит… — выдохнула я ошарашенно, — Серёжа не сын Тимофея?

Мужчина посмотрел на меня недоверчиво.

— Эй, ты в своём уме?

Я запнулась, резко испугавшись, что он догадается о подмене. Видя, что я замерла и почти не дышу, мужчина резко ударил меня по щеке. Я вскрикнула и отшатнулась.

— Послушай меня, девка, — прорычал он, приблизив ко мне своё лицо. — Мне плевать на тебя и на твоего выродка. Ты должна довести до конца свою задачу. Мне нужен сейф этого придурка Тимофея. Не вылазь из его постели, ублажай всеми известными способами, но как можно скорее выведай все коды!!!

Я смотрела на него с ужасом.

— Что молчишь? Может, ты захотела здесь остаться по-настоящему? Решила, что можешь обмануть меня и стать настоящей графиней? Ну уж нет!

Его губы искривились в гримасе презрения.

— Если ты вздумаешь надуть меня, лиса, я преподнесу твоему мужу часть правды, и тогда мы посмотрим, что он с тобой сделает.

Меня начала бить дрожь.

— Надеюсь, ты услышала меня, — добавил Кольцов, отступив на шаг назад. — Коды от сейфа должны быть у меня в течение пяти дней. Иначе — пеняй на себя.

С этими словами он развернулся и резко покинул комнату.

Я же задрожала и едва не упала. Боже… Сколько всего и сразу! Значит, хозяйка этого тела никогда не была аристократкой? Она только играет роль Полины? И значит, Серёжа не сын Тимофея?..

Нужно бежать отсюда немедленно!

Утро выдалось серым и холодным. Ещё затемно я поднялась с постели, не в силах больше лежать и прислушиваясь к тревожному биению собственного сердца. Серёжа мирно посапывал в колыбели, и, тихонько укутав его потеплее, я подошла к окну.

За ночь дождь вымыл всё вокруг. Двор был насквозь пропитан влагой, земля размокла, в некоторых местах образовались настоящие грязевые лужи. Я знала: если хочу бежать, нужно подготовиться. Посмотреть, каким путём выбраться незамеченной. Накинула тёплый плащ, глубже натянула капюшон и осторожно, крадучись, вышла в сад.

Воздух был плотным, влажным. Трава липла к ботинкам, каждый шаг оставлял на земле глубокий след. Я шла, стараясь не шуметь, когда вдруг остановилась как вкопанная.

На земле отпечатались десятки следов. Слишком много для обычного утра. И они вели в разные стороны: к конюшне, к саду, к хозяйственным постройкам.

Стараясь двигаться вдоль последних, я благоразумно выглянула из-за угла и обомлела.

Во дворе то там, то здесь стояли люди. Они были похожи на тени, сливающиеся с ландшафтом. На поясах некоторых из них я заметила оружие. Как только в поле зрениях их появлялись редкие слуги, солдаты ещё больше уходили в тень.

Неужели это люди Кольцова? Как они сюда попали? Как Тимофей мог допустить это в собственном доме?

Хотя… муж сейчас спит мёртвым сном после вчерашней попойки. Напуганные слуги, скорее всего, и не пикнут, даже если заметят подобный беспредел. Значит, Кольцов, пользуясь моментом, расставил вокруг своих людей?

Я разочарованно выдохнула. С ребёнком на руках, который в любой момент мог проснуться и заплакать, мне не пробраться незамеченной. Блин, я в ловушке!

Накатило отчаяние.

"Что теперь? — стучало в голове. — Неужели я не смогу сбежать?»

Вспомнив страшное лицо Кольцова, обещающего мне все муки ада, я вздрогнула.

А потом мысли, холодные и трезвые, пришли сами собой.

Если Кольцову так нужны коды от сейфа, если он хочет обчистить Тимофея, то что мешает ему сделать это силой? Почему он ещё не вломился в дом? Почему его люди не атакуют открыто?

Ответ был прост: Тимофей нужен Кольцовы живым и ничего не подозревающим. Видимо, он собирается использовать его и дальше, как марионетку. А значит, силовой вариант ему не подходит. Всё должно быть тихо. По-тихому заполучить доступ к сейфу, выудить нужное, оставить всё вроде как в целости.

Мой разум зацепился за эту мысль, как за спасительную нить. Значит, у меня есть время. Немного, но есть. И надо использовать его умно.

Я вернулась в дом, тяжело дыша от волнения. Села на краешек кровати рядом с колыбелью и обхватила голову руками.

"Боже, что же делать-то?"

И вдруг — словно молния осветила тёмную комнату — в голову пришла идея.

Тамара Павловна.

Женщина с характером и настоящими страстями. Её тщеславие, её стремление к власти, её желание быть важной и нужной… всё это можно использовать.

Если аккуратно подлить масла в огонь, подстроить разговор или намёк, то можно вызвать в доме скандал. Настоящий скандал, который отвлечёт всех, и в первую очередь — Тимофея и Кольцова. Мне нужно было лишь немного времени и шума.

И если мне удастся это устроить — я смогу бежать. Сбежать быстро и решительно. Пока они будут рвать друг другу глотки.

Я глубоко вдохнула.

"Ты справишься, Полина. Ради Серёжи ты справишься."

Нужно действовать сегодня. Завтра может быть уже поздно.

Я шла по коридору, сжимая в ладонях складки платья. Сердце билось под горлом, дыхание было тяжёлым, но я знала: остановливаться нельзя. Если не успею — всё погибнет. Мы погибнем…

Остановилась у двери спальни Тамары Павловны, постучала дрожащей рукой и, услышав резкое «Войдите!», толкнула дверь.

Тамара сидела перед большим трюмо, обложенным множеством коробочек и баночек. Она щедро пудрила лицо, забивая морщины тяжёлым белёсым налётом. Увидев меня, вздрогнула, а затем медленно обернулась. Лицо её исказилось гримасой презрения.

— Что тебе нужно? — спросила она таким тоном, будто перед ней стояла грязная уличная собачонка.

Я сделала шаг вперёд, ощущая, как щеки пылают от волнения.

— Простите, что тревожу… — мой голос сорвался, но я очень старалась и подготовилась перед зеркалом. — Но… но я должна сказать… Я не знаю, к кому ещё обратиться…

Тамара Павловна фыркнула и снова повернулась к зеркалу.

— Ты всегда была глупа и безнадёжна, — бросила она с холодной насмешкой. — Лучше уйди отсюда. Мне нет дела до твоих причитаний.

Я сжала кулаки, чтобы не выказать раздражения. Сделала ещё один шаг вперед, отчаянно хватаясь за последнюю надежду.

— Прошу вас! — воскликнула я. — Я не знаю, что делать! Мне кажется… кажется, в доме происходит что-то ужасное!

Она снова бросила на меня уничтожающий взгляд.

— Боже, какая ты жалкая… — процедила сквозь зубы. — Ну, говори, что там ещё…

— Я, возможно, ошибаюсь… — поспешно заговорила я. — Возможно, я и правда глупа, но… но вчера гость моего мужа, капитан Кольцов… он… он явно споил Тимофея не просто так. Вы же видели, в каком ваш брат был состоянии? Разве такое бывало раньше? Тимофей не из тех, кто теряет лицо перед гостями…

Тамара Павловна пожала плечами, не отрываясь от своего отражения.

— Это нормальное развлечение для мужчин, — лениво бросила она, щедро посыпая шею белёсой пудрой.

— Да, но… — я сделала глубокий вдох, — тогда почему во дворе сейчас стоят люди Кольцова? Вооружённые

Женщина резко замерла, повела плечами.

— В каком смысле? — её голос стал резким.

— В прямом! — с жаром ответила я. — Если присмотреться, у забора, у дровника, у сада… в тени стоят люди. Я видела оружие! Они там, повсюду!

Тамара Павловна вскочила со стула, подбежала к окну, нервно расправляя платье. Выглянула. Не удержавшись, я подскочила к ней.

— Вот! — я указала пальцем. — У дровника! Видите? Вон тень… движение…

Женщина прищурилась. И в следующее мгновение её лицо вытянулось.

— И впрямь… — пробормотала она. — Святые угодники, там кто-то есть…

Я торопливо заговорила, боясь, что она сейчас снова заупрямится:

— И это ещё не всё! Вспомните, как этот мужчина себя вёл вчера… он явно пытался ухаживать за вами. Флиртовал. Очевидно желал расположить вас к себе, чтобы потом… когда всё случится… вы встали на его сторону. Чтобы оправдали его действия перед остальными!

Тамара Павловна отшатнулась от окна и уставилась на меня с какой-то дикой, почти животной тревогой в глазах. Впервые я увидела её такой растерянной.

— Ах он… гад ползучий! — наконец процедила она, сцепив руки в замок так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Я сделала ещё один шаг к ней, дрожащим голосом добавляя:

— Прошу вас, сделайте что-нибудь! Вы сильная, вас все здесь боятся… Вы можете остановить это! Пока не стало слишком поздно…

Она долго молчала, тяжело дыша, потом нервно оглянулась на дверь.

— Нужно что-то предпринять, — выдохнула она наконец. — Немедленно.

Я едва слышно выдохнула: кажется, поучилось… По крайней мере Тамара Павловна не станет стоять в стороне. Во что это выльется, мы скоро узнаем…

Я почти летела по коридору, сердце бухало в груди, ударяясь об ребра.

Шум, поднятый Тамарой Павловной, сделал своё дело — дом будто взорвался изнутри. Крики, хлопанье дверей, звон фарфора, перебранки, беготня слуг. Кто-то выкрикивал что-то в холле, кто-то — на лестнице. Атмосфера в доме разгоралась, как пламя на сухом сене.

Это мой шанс. Единственный!

Да, в кои веки я была благодарна этой истеричке за ее характер. Такая женщина, как сестрица моего мужа, не способна действовать взвешенно и осторожно. В свое время не пожалела младенца, выставив его на мороз. Теперь не собиралась церемониться с Кольцовым, хотя он, очевидно, опасный человек…

Пусть лютует. Лишь бы отвлекла внимание.

А мне нужно спасаться, пока не поздно…

Я влетела в комнату и сразу же упала на колени у комода. Руки дрожали, но двигались быстро, почти машинально. Документы — туда, в потёртую сумку, деньги от Дарьи — в боковой карман. Смену белья, пелёнки, шерстяную кофточку для Серёжи — всё скомкала и затолкала поверх. Сумка натянулась, но застегнулась.

Серёжа в колыбели завозился, захныкал, и это заставило меня вздрогнуть. Если он начнет так вести себя в момент побега, я далеко не убегу…

— Ш-ш-ш… — Я подхватила его на руки, прижимая к груди и укачивая прямо на ходу. — Потерпи, малыш. Ещё немного.

Он ворочался, хныкал еще какое-то время, борясь, наверное, с младенческим вздутием живота, а потом уткнулся носиком мне в плечо и начал посапывать, всхлипывая сквозь сон. Я чувствовала, как от каждого его вздоха дрожит моё сердце.

Переодеваться пришлось едва ли не с ним на руках. Накинула простое тёмное платье, затянула платок на голове — так, чтобы закрыть волосыи спрятать лицо в тени, набросила шерстяную кофту следом — неказистую, вообще не аристократическую, но теплую. Всё. Готова.

Взяла Серёжу в одну руку, сумку на плечо — и, пригнувшись, выскользнула в коридор.

Шум в доме стал только громче. Где-то в глубине — грохот, будто опрокинули тяжелый шкаф, чей-то визг. Прекрасно. Главное — не попасться никому на глаза.

Я спустилась вниз, держа руку на перилах — и каждый шаг, каждый скрип дерева под ногами казался громом. Ухо ловило каждый звук.

Прошмыгнула в тень, у стены, и, стараясь не шуметь, направилась в сторону служебного крыла.

Коридор здесь был узкий, тусклый, пахло углем и пылью. Я знала этот путь — он вёл в прачечную. Может, там есть выход…

Вдруг послышались шаги. Я замерла, прижавшись к стене. Из боковой двери вышла девчушка — лет шестнадцати, служанка. В руках ведро с тряпкой, лицо испуганное.

Наши глаза встретились. Я перестала дышать.

— Прошу… — выдохнула я. — Мне нужно выйти. Срочно. Ради ребёнка. Ты понимаешь? НЕ говори никому. Что видела меня, ладно?

Она кивнула — быстро, коротко. Подошла ближе, оглянулась через плечо и прошептала:

— Идите мимо старого подвала. Там дверь к чёрному ходу. Только осторожно — у самой двери может быть охрана.

Я не успела поблагодарить — она уже скрылась за углом, а я, почти не веря в удачу, рванула дальше.

Дверь в подвал заскрипела, как ставни на морозе. Я зажмурилась, но звука, кажется, никто не услышал. Ступени вели вниз — скользкие, каменные. Там пахло сыростью, старыми дровами и пролитым керосином. Я пробиралась в темноте, на ощупь.

Через несколько минут — выход. Деревянная дверь, за ней — свежий воздух и порывы ветра. Стук сердца в ушах почти перекрывал всё остальное.

Я толкнула дверь и вышла во двор.

Серёжа вздрогнул и тихонько засопел. Я успела сделать всего пару шагов — и тут сзади раздался окрик:

— Эй! Кто там?

Боже, это один из солдат. Я обернулась — он уже шёл в мою сторону, прищурившись…

Нет. Нет. Только не сейчас!!!

Я поспешила прочь, всеми силами делая вид, что не заметила крика. Авось примет за служанку в этой несуразной кофте? Серёжа икнул во сне — я крепче прижала его к себе. Сумка стукнула по бедру. Ноги увязли в грязи — вступила в лужу, юбка облепила лодыжки, платок почти сполз с головы из-за ветра, который бил в лицо.

— Стой! — донеслось сзади.

Я не обернулась. Поспешно шла сквозь двор, как в бреду. Вдруг из тени выскочил кто-то ещё — и на миг сердце остановилось. Но это был слуга. Один из тех, кто ещё недавно почтительно кивал мне, принося чай по утрам. Он увидел меня, увидел солдата за спиной — и вдруг неловко упустил ведро с углём прямо под ноги преследователю.

Солдат заорал, поскользнулся, упал и начал ругаться.

— Простите, господин! — запричитал слуга. — Я спешил на ваш зов и был неловок!!!

Этого хватило.

Я пересекла сад, перепрыгивая через лужи, задыхаясь. Всё внутри пылало, ноги гудели, грудь сдавило от усилия. Где-то вдали послышался шум деревни, лай собак, и — о, Боже! — появилась просёлочная дорога.

На обочине стоял старый воз. Крестьянский, с сеном. Мужик в тулупе, лицо простое, деревенское.

— Подбросите? — выдохнула я, подбегая. — Муж напился… мне к родне надо. Пожалуйста.

Он окинул меня взглядом, без слов помог залезть. Я прижала сына к груди, спряталась в сене и замерла, считая стук собственного сердца.

Воз тронулся. Колёса загремели по камням.

Господи, помоги успеть!

Путь занял несколько часов. Я все время ожидала погони, но ее не было.

Старая повозка скрипела на каждом ухабе, будто стонала от усталости вместе со мной. Ветер свободно гулял между досками, пробирался под платье, остужал кожу и мысли. Сено показалось сначала мягким, потом — колким. Серёжа то спал, то хныкал, ворочался, открывал глазки и смотрел на меня с укором. Я укрывала его, как могла, грела дыханием. Покормить смогу только после того, как мы окажемся в городе…

Гладила его по щеке и шептала:

— Всё хорошо, мой хороший. Мамочка рядом. Ты не бойся. Это всё ненадолго.

Я не знала, правда это или нет. Но повторяла снова и снова. Потому что если остановиться, если впустить в себя весь этот липкий, пронзительный страх — можно сойти с ума.

Воз дрогнул на очередной кочке, и я схватилась за край доски. Мы всё ехали и ехали. Через лес, мимо чёрных, голых деревьев. Мимо пустых полей и редких домишек.

Когда остановились, небо уже начало темнеть — день клонился к вечеру. Мужик спрыгнул с повозки, обошёл сено и буркнул:

— Дальше не поеду. Тут недалеко. Спрашивай, тебе подскажут.

Я поблагодарила его и, не оборачиваясь, пошла по склону вниз по мокрой дороге…

Дом Дмитрия нашла быстро и чудом. Сердце бешено колотилось в груди, когда постучала во входную дверь.

Никто не ответил.

Я постучала ещё — громче. Серёжа завозился, всхлипнул. Я прижала его крепче, чувствуя, как по плечам начинает бить дождь.

Дверь открылась резко.

На пороге стоял мужчина лет сорока, крупный, с квадратной челюстью и глазами, в которых не было ни капли тепла.

— Вы к кому?

Я выдохнула:

— А где Дмитрий Харитонов?

Мужчина смотрел на меня с явным неудовольствием.

— Здесь он больше не живёт. Уехал пару недель назад и вряд ли вернётся.

Дверь захлопнулась перед моим лицом с глухим стуком. Я шокировано прислонилась к ней, разом потеряв все силы.

Я осталась одна. На крыльце. Под дождём.

Серёжа всхлипнул.

Я села прямо на крыльцо. Прижала сына и зашептала:

— Всё хорошо. Всё хорошо…

Но сама начала отчаиваться.

Где мне искать Дмитрия? Впрочем… я не сдамся.

Деньги есть, нужно найти гостиницу. Главное, чтобы Кольцов не отыскал нас, а с остальным я как-то справлюсь…

Ночь выдалась долгой. Гостиница, в которой я остановилась, была дешёвой, грязной, с сырой штукатуркой на стенах и скрипучими ступенями. Но после всего, что пришлось пережить, мне было всё равно. Лишь бы крыша над головой была, и Серёжа не замерз. Он, бедняжка, уснул сразу, едва я переодела его в сухое, завернула в одеяло, накормила кашей и прижала к себе на узкой, жёсткой кровати.

Одежду пришлось сушить — расстелила её на стуле, уставив поближе к небольшому камину, куда хозяйка, хмурая дородная женщина, без слов бросила охапку дров. Удивительно, но, когда я попросила её разрешить воспользоваться кухней — она не только не отказала, но и даже поторопила: мол, иди, не мешкай, дитя не должно голодать. Увидела, наверное, что я с младенцем.

На старой плите я сварила кашу из молока, что мне отпустили в кувшине. Сделала впрок — ведь кто знает, где и когда я смогу накормить Серёжу в следующий раз. Пока кипело, облокотилась на стену, вслушиваясь в шорохи старого дома. Он весь скрипел и стонал под порывами ветра, как корабль на волне. А я чувствовала себя выброшенной за борт. Только и держалась за свою крошку, словно за спасательный круг.

Утром, когда первые лучи осветили убогое убранство комнаты, я поднялась, прижав ребёнка к груди. Он сладко посапывал, пах молоком и теплом, и всё ещё казался мне чудом, согревающем душу.

Вышли мы с ним в город, когда улицы уже начали заполняться прохожими. Я старалась не смотреть по сторонам, не ловить чужих взглядов. Шла, словно ведомая чем-то, хотя в голове не было чёткого плана. Просто шаг за шагом. Внутри — только горячее желание найти Дмитрия.

Хорошо, что у меня остались сбережения с прежнего, до-поместного времени. Я спрятала их в подкладке старого плаща, и, к счастью, никто не догадался обыскать меня в ту ночь. Эти монеты могли помочь продержаться не меньше недели.

Когда я вышла на центральную улицу, сердце забилось чаще. Сколько раз я ходила здесь — будто в другой жизни. И вдруг… позади послышался знакомый женский голос:

— Ну что, слышала что-нибудь о нём? — голос был высокий, с усталой досадой. — Не загнулся ли твой блудный женишок?

— Не напоминай! — отрезала вторая. — Дмитрий меня оскорбил. Жестоко! Даже вспоминать не хочу.

Я слегка обернулась — и застыла.

Две разодетые аристократки шагали по брусчатке, высоко задрав подбородки. Одна из них была Юлией, бывшей невестой моего Дмитрия!

Я опустила голову, отвернулась, опустила капюшон пониже и ускорила шаг. Сердце колотилось, словно хотело вырваться из груди. Лишь бы не узнала.

Но на меня всё-таки обратили внимание.

— С чего вдруг вшивые крестьянки в центре столицы слоняются? — процедила Юлия с отвращением. — Надо бы пожаловаться офицеру, чтобы всякую шваль изгоняли из приличных мест!

Я остановилась на долю секунды, кровь хлынула к щекам. Это она обо мне? Хотелось развернуться, подойти, сказать всё, что накипело… Но я не могла. Ради сына. Ради цели. Ради будущего. Поэтому я только ускорила шаг.

Но тут их разговор сменился, и я услышала то, что было для меня жизненно важно.

— А куда Дмитрий вообще теперь подевался? — спросила вновь настырная подруга.

— Слоняется непонятно, где… — бросила Юлия презрительно. — Говорили, что его вроде как видели на улице Корвинской, в доме то ли у кузена, то ли у какого-то старого знакомого. Ну да и пусть живёт, где хочет. Мне теперь всё равно.

— Корвинская? Это рядом с университетом?

— Да. Там дома с зелёными ставнями, если помнишь. Он вроде как помогает кому-то с переводами, не знаю точно. Больше меня этот предатель не интересует.

Они удалились, всё ещё недовольно стуча каблучками. А я остановилась, будто вросла в мостовую.

Улица Корвинская. Она была не так далеко отсюда, может, минут десять ходьбы. Это название я запомнила еще с тех времен. Там, кажется, раньше жил какой-то профессор с роднёй…

Может, именно туда мне и надо?

Сердце ёкнуло. Неужели я так близко? Неужели я почти нашла его?

Прижала Серёжу крепче, он зашевелился, захныкал, но снова прижался к моей груди. Я поцеловала его макушку и двинулась дальше. Всё внутри трепетало от воскресшей надежды. Только бы успеть. Только бы он был там…

Я уже почти добежала до поворота, когда в глубине улицы с зелёными ставнями, в тени старых каштанов, мелькнула знакомая фигура — высокая, стройная, с таким узнаваемым изгибом плеч. Я замерла. Нет, это не могло быть совпадением. Это был он. Дмитрий!

Я поспешила вперед, не решаясь окликнуть его, потому что он разговаривал с каким-то мужчиной у входа в скромный, но явно ухоженный дом с резными ставнями. Однако, не успела я преодолеть и половины пути, как Дмитрий стремительно шагнул к карете, запрыгнул в нее и умчался прочь.

— Нет… — воскликнула я. — Подожди…

Но карета уже исчезла за поворотом.

Я стояла как громом поражённая. Ноги вдруг ослабели. Я прислонилась к ближайшему столбу, чтобы не рухнуть прямо на мостовую. Всё нутро сжалось от огорчения. Так близко. Так невероятно близко… и снова потеряла.

— Господи… — прошептала я и почувствовала, как Серёжа зашевелился. Он проснулся и тут же заплакал, недовольный переменой в моём настроении, ощущая мою дрожь.

Я села прямо на лавочку у дороги, укутала его в одеяло и укачала, борясь со своими эмоциями. Ну почему всё так трудно? Почему, даже когда я почти рядом, всё ускользает?

И вдруг кто-то мягко коснулся моего плеча.

Я вздрогнула и резко обернулась, прижимая ребёнка крепче к груди.

Передо мной стояла женщина лет пятидесяти. Я узнала её сразу. Зинаида. Кухарка Дмитрия. Когда-то она смотрела на меня неприязненно, с ледяным неодобрением, как на ненужную гостью в доме, но сейчас её взгляд был другим.

— Здравствуйте, — сказала она негромко, разглядывая меня с головы до ног. В голосе не было ни осуждения, ни удивления. Лишь тихая серьёзность.

Я растерялась.

— Как вы тут оказались? — спросила она, прищурившись.

Я неопределенно пожала плечами. Говорить о побеге, об угрозах, о ночлеге в полусгнившей гостинице — всё это казалось слишком личным для уличной беседы. Я не знала, можно ли ей доверять. Поэтому просто промолчала.

Зинаида не стала дожидаться ответа. Она неожиданно подхватила меня под локоть, не слишком деликатно, но и не грубо. Её движение было решительным, хозяйским.

— Пойдёмте, Полина Сергеевна, — проговорила она. — Думаю, вам нужно немного отдохнуть.

— Постойте, — я поднялась на ноги, но всё ещё была в замешательстве. — Мне нужно… мне нужно встретиться с Дмитрием…

Она повернулась ко мне и, к моему удивлению, вдруг улыбнулась. Не натянуто, не фальшиво, а по-человечески.

— Я вообще-то так и подумала, — сказала она. — Не волнуйтесь. Я отведу вас в дом, где он сейчас живёт.

— Правда?.. — прошептала я. Меня пробрало изнутри. Какая удача!

Зинаида кивнула.

— Он вернётся через пару часов.

Я выдохнула, чувствуя облегчение, от которого потряхивало.

— Пойдёмте, милая, — сказала женщина тише. — Дмитрий будет рад видеть вас…

Я пошла за ней, испытывая невероятный подъем.

Выходит, у меня получилось? Слава Богу!

Дом, в который меня привела Зинаида, был совсем не таким, каким я представляла себе новое жилище Дмитрия.

Небольшой, с крыльцом, обвитым засохшими лозами, с деревянной калиткой и облупившейся краской на тёмной двери. Но всё вокруг дышало такой удивительной простотой и уютом, что мне этот дом понравился. Никакой показной роскоши, только то, что нужно было, чтобы жить.

Внутри пахло сушёными травами и выпечкой. Просторная, но низкая комната встретила теплом, светом и уютом.

— Садитесь, — сказала Зинаида, показывая на кухонный стул. — Вам, похоже, давно не доводилось по-человечески отдыхать.

Я села, осторожно прижимая к себе спящего Серёжу. Он устал, как и я. Тело гудело от напряжения, от бессонной ночи и беготни. Зинаида хлопотала у плиты с той самой будничной решимостью, с какой кормят обездоленных и сирых.

Через несколько минут передо мной оказалась миска с горячим супом, румяная лепёшка и чай.

— Ешьте, — коротко сказала она и села напротив, не сводя с меня взгляда. — А то упадёте.

Я повиновалась, хотя кусок не лез в горло.

— Так, — начала она, сцепив руки на столе и наблюдая за тем, как я хлебаю суп. — А теперь объясняйте, что с вами? Что вообще происходит? Почему вы бродите по городу одна, как бездомная? Мне казалось, что вы отбыли к мужу…

Я подняла на неё взгляд. Её глаза, серо-зелёные, внимательные, пронизывали меня насквозь. В них не было вражды, но и слепого сочувствия тоже. Она выжидала, смотрела так, словно хотела понять, чем именно я могу быть опасна для Дмитрия.

— Это долгая история, — замялась я.

— А я не тороплюсь, — произнесла женщина, ни на мгновение не смягчившись. — Я должна знать. Дмитрий не просил меня звать вас к себе при встрече, но я его знаю и помню, как он на вас смотрел. Поймите меня правильно, я должна понять, в какую беду он может с вами вляпаться опять.

Я отставила тарелку. Она осталась полной, и есть больше не хотелось.

— Я не собираюсь втягивать его ни во что, — произнесла с лёгкой обидой.

— Это вы так думаете, — откликнулась Зинаида. — А жизнь часто показывает иное. Рассказывайте, от кого убегаете? С мужем не сложилось?

Я отвела взгляд. Но ведь она права. Я как мина замедленного действия. Если она рванёт, то разнесёт всё, что находится рядом. Дмитрий не знает о Кольцове, о его могуществе. Этот тип — вообще разъярённый зверь. Когда поймёт, что я сбежала, он ведь может и землю перевернуть.

Эта мысль свинцовой тяжестью упала на грудь, и я поспешно отвела взгляд от Зинаиды, чтобы скрыть своё замешательство. Сказать ей правду? А что она сделает с этой правдой? Будет давить на Дмитрия и требовать оставить меня в покое? Он не из тех, кто поддаётся манипуляциям. Или мне нужно признаться, что мы влюблены друг в друга и решили сбежать вместе? Вряд ли она поймёт.

— У меня определённые сложности в семье, — проговорила я осторожно, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Дмитрий обещал помочь разобраться с этим.

Зинаида чуть приподняла брови, но ничего не сказала, только устало выдохнула, будто бы поняла, что дальше расспрашивать — бессмысленно. Не добьётся она от меня ничего конкретного.

— Митя был сам не свой в последние дни, — сказала она спустя паузу.

Голос её стал мягче, будто она заговорила не со мной, а просто произнесла мысли вслух.

— Его словно подменили. Ходит воодушевлённый, глаза горят, всё время говорит о вас и о вашем ребёнке. Я уж в какой-то момент подумала, что этот ребёнок — его. Но потом отвергла эту мысль.

Она взглянула на меня прямо, изучающе, со странной смесью упрямства и сомнения.

— Он ведь не его сын, правда?

Я сжала свободную руку на колене, сглотнула, ощущая, как пересохло в горле, и едва заметно мотнула головой.

— Нет, не его.

— Я так и думала, — выдохнула Зинаида с облегчением.

Между нами повисло молчание, и я уже начала надеяться, что она больше ничего не скажет, как вдруг женщина добавила совсем иным, жёстким тоном:

— Я скажу вам прямо, вы мне не нравитесь.

Я напряглась ещё больше.

— Не потому, что, может быть, вы плохой человек, — продолжила она. — Нет, вы просто проблемная женщина. Слишком много за вами тянется. Я бы не хотела Дмитрию такой судьбы. Но он, похоже, уже выбрал и не отступит. Это пугает меня больше всего.

В её голосе звучала не злоба, а жёсткость, как у матери, которая знает, что ребёнок всё равно сделает по-своему, и ищет способ его остановить.

— Если бы я не видела его горящих глаз, если бы не слышала, как он дерзит, отстаивая ваше имя, я бы и на порог вас не пустила. Но теперь понимаю: вы уже в его сердце. А значит, всё, что я могу, — быть рядом и присмотреть, чтобы вы хотя бы окончательно не разрушили его жизнь…

Мне было неприятно слышать эти слова. Разве имеет человек право вмешиваться в чужую жизнь? Она как бы никто, простая кухарка, а ведет себя, как госпожа…

Во мне начало подниматься раздражение. Я не выдержала и спросила:

— Кто он для вас?

Зинаида вздрогнула, будто не ожидала, что я спрошу.

— Вы заботитесь о нём так, как будто он вам родной, — наседала я.

Женщина долго смотрела в сторону, потом медленно выдохнула и проговорила почти шёпотом:

— Хорошо, я расскажу. Даже Митя ничего не знает. Он думает, что я просто старая знакомая его матери. Но я — его родная тётя.

— Правда? — удивилась я. — Но почему он об этом не знает?

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто оценивая, достойна ли я этой правды.

— Чтобы вы поняли, насколько всё непросто, я вам объясню. У Мити в жизни достаточно проблем. Он не мальчик с гербовой фамилией и не баловень судьбы, — она говорила жёстко, едва сдерживая себя. — Его мать была крестьянкой, простой, честной женщиной. А отец… он был бароном. Это мой брат. Он разорился и погиб. Поместье ушло с молотка. Мать растила его в деревне. Всё, что есть у Дмитрия, — этого он добился сам. Ну, почти сам.

Зинаида немного помолчала и чуть улыбнулась уголками губ.

— У меня были кое-какие сбережения. Я помогла ему получить образование. Потом его мать умерла, и я поклялась, что не брошу его. И сдержала обещание.

Я слушала, затаив дыхание. Теперь понятно, отчего такой дикий контроль…

— Мой мальчик гениален, — продолжила она. — Очень похож на своего отца. Не знаю, заметили ли вы, но в нём нет ни капли от деревенщины. Всё в нём аристократичное, дерзкое, живое, тонко чувствующее. В нём течёт кровь настоящих дельцов.

— Но почему вы держите всё это в тайне? — прошептала я. — Он был бы, наверное, счастлив узнать, что вы — его родственница.

Её взгляд стал отстранённым, словно она погрузилась в тяжёлые воспоминания.

— Его отец поступил с его матерью не очень по-людски, и Митя об этом знает. По сути, отца своего он ненавидит. Если он узнает, что я — его сестра, боюсь, он и со мной общаться перестанет. Я решила уберечь его от этого. Чтобы быть рядом.

Глаза Зинаиды вспыхнули, и она с жаром продолжила:

— Просто поймите, он не щит, за которым вы можете навечно спрятаться. Если вы можете уйти — уходите. Не потому, что я этого хочу, а потому что в его жизни и так слишком много боли. Но если вы не уйдёте, то хотя бы перестаньте опираться на него так сильно. Не становитесь бременем, которое он должен нести на своих плечах.

Её слова причиняли мне острую душевную боль. Я чувствовала жгучее отвержение, хотя всё, что она говорила, было справедливым в моих глазах. Не знала, что ответить. Оказаться обременяющей, подавляющей, какой-то наглой — было просто невыносимо.

С другой стороны, разве я могла сейчас уйти и предать наши обещания друг другу?

Однозначно, слова Зинаиды посеяли во мне какую-то скорбь. Я еще подбирала слова для ответа, как вдруг послышался шум во дворе перед входной дверью.

Вздрогнула. Зинаида обернулась, нахмурившись. Потом поспешно посмотрела мне в глаза и зашептала:

— Ладно, ни в коем случае ничего ему не рассказывайте! Если вы его хоть чуточку любите — держите язык за зубами. И помните обо всём, что я вам сказала.

Я кивнула — и в этот момент на пороге появился Дмитрий…

Дмитрий вошёл в комнату, сутулясь, словно нёс на плечах тяжёлую ношу. Его взгляд был потуплен, губы плотно сжаты, лицо серым и уставшим. Но стоило ему поднять глаза, как его лицо вытянулось.

Молодой человек замер. Его зрачки расширились, рот приоткрылся, в следующую же секунду он бросился ко мне со стремительностью ветра. Подбежав, опустился на колени и осторожно, с каким-то благоговением коснулся края моего платья, будто проверяя, не исчезну ли я, как мираж.

— Полиночка… — прошептал Дмитрий хриплым, сорвавшимся голосом. — Это… правда ты? Как?.. — он буквально задыхался от изумления.

Я не сумела сдержать улыбку. Он выглядел таким потрясённым, таким до боли родным… И таким счастливым. Его глаза сияли.

— Это я, — ответила я тихо. — К счастью, я тебя нашла.

Да, мне было неприятно, что всё это происходило на глазах Зинаиды, но я сделала вид, что её здесь нет, как будто между нами и ею была тонкая, прозрачная завеса, отгораживающая от всего мира.

— Боже… как я рад… — Он поднялся с колен и выпрямился, но не отрывал от меня взгляда. — Я узнал некоторое время назад, что тебя нет в поместье. Ужасно распереживался, не находил себе места. Но что случилось? Почему ты сбежала оттуда, не дождавшись меня?

Я покосилась в сторону, где стояла Зинаида. Рассказывать при ней… не хотелось.

Дмитрий мгновенно уловил мой взгляд. Его лицо стало серьёзным, и он повернулся к родственнице.

— Тётя Зина, вы не могли бы пока… заняться приготовлением ужина? А я отведу Полину наверх, найду для неё комнату.

Женщина помрачнела. Поджала губы, как будто вкусив уксус, и отвернулась, двинувшись резкими шагами прочь. Стало неприятно вдвойне — но что поделаешь. Я не могла сейчас заботиться о чьих-то чувствах, кроме Дмитрия…

Молодой человек осторожно взял меня под локоть. От его прикосновения по коже пробежали токи, лёгкий жар растекся по телу. Я так скучала по этому ощущению. По нему. По его запаху — тонкому, присущему только ему одному.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице. Ступени тихо скрипели. Наверху обнаружился узкий коридор и всего четыре или пять дверей. Он выбрал самую крайнюю слева, открыл и впустил меня вовнутрь.

Комната была скромная, но уютная. Стены — светло-серые с потрескавшейся штукатуркой и расписным потолком. Невысокая кровать у окна, простое кресло с вышитой подушкой, старинный шкаф и круглый столик с подсвечником — всё это выглядело простым, но милым. Камин в углу, сложенный из дикого камня, дышал холодом. Воздух пах древесиной и старыми тканями.

Дмитрий тут же бросился к камину, начал подкладывать сухие дрова. Через минуту в очаге вспыхнул огонь, и в комнате стало теплее, мягкий свет заиграл на стенах.

Я уложила Серёжу на кровать — он, к счастью, не проснулся. Потом повернулась к Дмитрию. Он уже смотрел на меня. Несколько секунд мы просто стояли и не двигались, а потом…

…бросились друг другу в объятия.

Я уткнулась лицом в его грудь, обвила руками шею, а он стиснул меня так крепко, будто боялся, что отпустит — и я исчезну. Я слышала, как бешено стучит его сердце. Гладила его по затылку, по спине, вжималась в него всем телом.

— Ты здесь… ты со мной… — шептал он, целуя мои виски, лоб, щёки. — Моя Полиночка… моя. — Его губы обжигали, но я не отстранялась.

Слёзы сами покатились по моим щекам. Я не знала, плачу ли от счастья или от той боли, что накопилась. Всё сразу вырвалось наружу.

— Я так скучала… так сильно… — прошептала в его ухо, дрожа от каждого слова. — Ты даже не представляешь, как сильно…

Он прижал меня к себе ещё сильнее. Его ладони были тёплыми и надёжными.

— Я считал дни… — прошептал он. — Проклинал себя, что не забрал тебя сразу… Ты — моя. И я никому тебя больше не отдам.

Я почувствовала, как сердце сжимается. Мне хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Хотелось забыть обо всём и остаться в этих объятьях навсегда. Чтобы никто и никогда не разлучил нас…

Но реальность требовала серьезности, увы…

Я сидела на краешке кровати, глядя в огонь, который Дмитрий только что развёл в камине. Тёплый свет плясал на стенах, отражаясь в стекле окна, где струился мелкий, почти незаметный дождь. Серёжа тихо посапывал, свернувшись клубочком под тёплым пледом. А я держала ладони у огня не столько от холода, сколько чтобы унять дрожь внутри.

В голове всё ещё звучал голос Зинаиды — холодный, размеренный, уверенный. Его не заглушали ни потрескивание дров, ни ровное дыхание ребёнка. Она не была озлобленной, но каждое её слово обвиняло. Мне казалось, что если человек по-настоящему любит другого, то он в первую очередь думает о благополучии не своём, а его.

Мне, наверное, не стоило бы втаскивать Дмитрия в этот клубок боли и опасности. Я — ходячая неприятность, именно так. За мной погоня. Что хорошего я могу дать этому светлому человеку?

Возможно, мои мысли и сомнения подкреплялись тем фактом, что я прожила довольно долгую жизнь на Земле — в теле взрослой, немолодой женщины, слишком много повидавшей, слишком часто делавшей выбор в одиночку. Я привыкла быть той, кто решает, кто несёт на себе ответственность.

И чему-то во мне снова хотелось принять решение за него. Спрятать от Дмитрия правду, не рассказывать о Кольцове, обойти все острые углы, оставить за кадром всё, что может навредить. Может быть, даже уйти.

Но тут же возникали совсем иные мысли.

Ты уверена, что, лишив его права знать, ты поступишь благородно?

Я вцепилась пальцами в край пледа.

Ты уважаешь его, правда? Тогда почему боишься сказать правду? Разве уважение не значит доверие? Разве не в этом настоящая близость душ?

В этот момент Дмитрий сел рядом — тихо и несколько неуверенно, будто почувствовал, что внутри меня бушует шторм.

— Полина… — произнёс он тихо, а я подняла глаза.

Он смотрел на меня тем самым взглядом — тёплым, добрым, ясным, от которого всегда таяло сердце. В то же время я видела его затаённую тревогу. Он прекрасно осознавал мои колебания. Не понимал, почему, но чувствовал это всей душой.

Он взял мои руки в свои.

— Полиночка, я не знаю, о чём ты думаешь, но прошу тебя — только бы между нами не было ничего тёмного и скрытного. Пожалуйста! Мы друг для друга — это всё, что у нас есть. Только вместе мы — сила. Расскажи мне абсолютно всё, что с тобой произошло, почему пришлось сбежать. Мы обязательно найдём выход и справимся со всеми проблемами…

Я смотрела на Дмитрия и чувствовала, что сдаюсь, что рушится всё — преграды, которые я настроила в голове, доводы, страхи и попытки быть благородной. Я проигрывала этим прекрасным глазам, его бесконечной вере в меня.

Хоть Зинаида и права, и я — ходячая беда, но я не могу обманывать его.

— Послушай… — Он жал мои руки крепче, проникновенно глядя в глаза. — Я люблю тебя, и мне не важно, какие преграды стоят перед нами на пути.

Слёзы попытались подступить к глазам, но я отвергла их. Склонилась к нему и положила голову на плечо.

— Хорошо, я всё расскажу… — прошептала приглушённо. — Дело было так…

Даже если Зинаида меня возненавидит, даже если весь мир рухнет под ногами, я буду с ним, потому что это и есть любовь.

Любовь не бросает другого ради «благородных» целей и не убегает прочь.

Любовь — это когда мы вместе…

Я сидела у камина, чувствуя, как в груди щемит от того, что сейчас произнесу. Дмитрий по-прежнему был рядом — тихий, внимательный, спокойный. Его глаза не отрывались от моего лица, и, наверное, именно это делало признание особенно трудным.

— Мне нужно сказать тебе правду, — произнесла я почти шёпотом. — Я не та, за кого ты меня принимаешь. Я не настоящая Полина. И ребёнок тоже не от Тимофея.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, перестав дышать. Лицо его застыло в выражении полного изумления. В воздухе повисла пауза — плотная, почти зримая.

А потом он вдруг обнял меня. Молча, крепко, тепло.

— Что ж, — прошептал он ласково, — это же прекрасно. Если ребёнок не его, значит, он не будет претендовать на Серёжу.

Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Мне нужно было видеть глаза и понять, не притворяется ли он, не играет ли в великодушие. Хотя Дмитрий всегда был искренен.

— А тебя не волнует, что я не та, за кого себя выдаю?

Он усмехнулся, чуть склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто я спросила — глупо ли любить весной цветы.

— А разве твоё происхождение и имя может иметь хоть какое-то значение, если я люблю тебя? Мне всё равно, кто ты, лишь бы ты была со мной.

И снова обнял — почти упрямо, так, словно хотел доказать, что не передумает. Что всё, что я рассказала — не повод бежать, а наоборот, повод стать ещё ближе.

Я положила голову на его плечо, чувствуя, как камень страха внутри — ледяной, тяжёлый — начинает медленно таять.

Хотя я по-прежнему не всё сказала. Я не просто живу под личиной, не просто "другая Полина" — я из другого мира. Я знала совершенно иную жизнь, такую, какую Дмитрий никогда бы не смог себе даже представить. Но в этом — пока не признаюсь. Не решусь. Может быть, когда-нибудь потом.

Мы долго молчали, хотя внутренняя борьба ещё не утихла. Дмитрий первым нарушил это молчание:

— Нам нужно уезжать. И чем скорее, тем лучше. У Кольцова связи, деньги, люди… а мы и так потеряли слишком много времени.

Я кивнула. На сердце стало тепло. У него и в мыслях не было сомневаться в нас.

— А как же тётя Зина? — осторожно спросила я.

Дмитрий выдохнул и отвёл взгляд.

— Я очень благодарен ей. Она где-то заменила мне мать. Но… мы поедем с тобой вдвоём. Она уже не в том возрасте, чтобы путешествовать, да и… она просто работала на меня. Теперь я, к сожалению, не могу её нанимать.

Он сказал это так просто. Легко перечеркнул прошлое и оставил его позади. А я чуть не прикусила язык, потому что мне дико захотелось сказать ему правду ради справедливости.

Как же он ошибался! Эта женщина не просто "работала на него" — она его родня. По сути, единственная, хотя он этого и не знает. И уволить её — это не сменить экономку. Это остаться без единственного родного по крови человека.

Но это не моя тайна. И не мне её раскрывать. Я не имею на это никакого права.

Мы поужинали прямо в моей спальне. Я настояла — не хотелось выходить к Зинаиде. Потом покормила Серёжу и распеленала его, чтобы ребенок мог свободно подвигать ручками и ножками. Он мило нам агукал, вызывая дивное умиление, после чего сладко уснул.

Дмитрий не уходил. Продолжал сидеть рядом, наблюдая, любуясь — как будто боялся, что, если оторвёт от меня взгляд, я исчезну.

Я легла, укрылась. Он заботливо подоткнул одеяло, поправил подушку — и делал это так нежно, что у меня защемило в груди от новой волны чувств. Потом замер, держа меня за руку.

В комнате было прохладно, за окном сгустилась ночь. Я не выдержала.

— Если не хочешь уходить, — пробормотала приглушенно, открыв один глаз, — тогда забирайся под одеяло. В комнате холодно.

Дмитрий застыл. И тут же дико покраснел — почти до ушей. Я не думала, что взрослый мужчина способен так смутиться. Щёки запылали, уши тоже, даже шея.

В тот же миг молодого человека как ветром сдуло. Он вскочил, пробормотал что-то невнятное о том, что у него ещё много дел, и быстро вышел, чуть не сбив с места стул.

Я не выдержала, рассмеялась от души — тихо, чтобы не разбудить Сережу. В душе разлились радость и умиротворение.

— Какой же он ещё мальчишка… — подумала я. Но этот мальчишка стал для меня всем.

Утро началось с гула голосов. Не просто голосов, а спора — жаркого, глухого, в котором слова гремели, как кастрюли на кухне. Несмотря на то, что двери моей спальни были плотно закрыты, звук всё равно пробивался через щели.

Слышался голос Зинаиды. Она не кричала — нет, она была из тех женщин, чья ярость не нуждалась в повышенных децибелах. Но возмущение пылало в каждом слове — натянутое, ледяное, проникающее под кожу.

Сердце сжалось от дурного предчувствия.

Я не хочу быть причиной разлада. У меня на это уже аллергия.

Спор не утихал. Напротив — казалось, он только разгорался. Я вздохнула, накинула на себя шаль, склонилась над Серёжей. Он спал сладко, с улыбкой на губах. Решив не будить его пока, я вышла из комнаты и начала спускаться вниз.

Когда свернула в поворот к кухне и появилась в поле зрения спорящих, в меня тут же устремился озлобленный и испепеляющий взгляд. Если бы взоры могли убивать — от меня осталась бы только горстка пепла на коврике.

Зинаида стояла в дверях, выпрямившись, как шпиль храма. В руке — полотенце, сжатое с такой яростью, что казалось, сейчас затрещит ткань. Так смотрят женщины, которых предали.

А рядом стоял Дмитрий. Не в такой позе, конечно. Как ни странно, он выглядел предельно спокойным — немного измученным, мрачным, но непоколебимо спокойным. В глазах читалась твёрдость — как у того, кто уже всё решил и теперь готов принять любые последствия.

— Доброе утро, — сказала я, и мой голос прозвучал слишком задорно для такой обстановки.

Зинаида даже не кивнула. Дмитрий повернулся и мягко улыбнулся.

— Доброе утро, Полиночка. Иди, присядь. Мы уже почти закончили.

Но продолжился длительный монолог Зинаиды. Ледяной, колючий, как февральский ветер. Она не говорила, а жалила словами.

— Я не стану говорить, что ты ошибаешься, Димочка, — холодно произнесла она напоследок, всё ещё не сводя с меня глаз. — Просто когда-нибудь ты проснёшься и поймёшь, что погубил всю свою жизнь ради той, кто этого недостойна. Но тогда будет слишком поздно.

Я опустила глаза не потому, что устыдилась, а просто потому, что стало неловко.

Дмитрий стоял, не шелохнувшись.

— Полина появилась не вчера, — жёстко произнёс он. — Я искал её всю жизнь и нашёл. Она — моя судьба.

Слова его были простыми. Но в этой простоте звучала такая решимость и такая любовь, что мне пришлось вдохнуть поглубже, успокаивая сердце.

Зинаида отвела взгляд и бросила полотенце на стол.

— Что ж. Тогда я собираю вещи и сегодня же уезжаю. Не хочу мешать вашему счастью.

Последнюю фразу она бросила с издёвкой.

— Вы не мешаете, — тихо сказал он. — Просто мы поедем вдвоём. Так будет лучше и проще для всех нас.

Я не вмешивалась. Хотела — но не вмешивалась. Потому что знала: в этом разговоре любое моё слово только навредит. Всё, что я могла, — стоять в стороне и стараться отгонять жгучее чувство вины.

Зинаида ушла молча, оставив после себя дикий холод в воздухе.

Дмитрий подошёл ко мне и взял за руки.

— Прости. Я не хотел, чтобы ты это слышала. Но не вышло.

— Лучше услышать, чем догадываться, — выдохнула я. — Ты уверен в том, что ты делаешь?

Он кивнул.

— Полностью. Гораздо безопаснее для всех нас будет путешествие вдвоём. Мы начнём всё заново, безо всякой оглядки.

Некоторое время мы стояли молча. Потом я положила голову ему на грудь. Он гладил меня по волосам, а я думала: сколько же мужества нужно, чтобы оставить всё своё прошлое ради любви….

Завтрак мы поглощали вдвоём. Тихо, осторожно — будто боялись спугнуть эту хрупкую тишину.

Потом я поднялась наверх, разбудила Серёжу, переодела его и накормила. Когда вернулась, Дмитрий ждал с десертом.

Я взяла свою чашку чая и села рядом.

— Ну что? — сказал он с чуть смущённой улыбкой. — Будем собираться немедленно?

— Хорошо, — кивнула я. — Нам действительно нужно поторопиться.

Неужели именно сегодня я перелистну следующую страницу своей новой, удивительной жизни?

Мы собрали вещи быстро, без суеты и без оглядки. Дмитрий был решителен, и его спокойствие передавалось мне. Серёжа всё ещё не осознавал, что в очередной раз мы отправляемся в путь в попытке начать жизнь по-настоящему.

К вечеру мы поймали дилижанс. Он скрипел, трясся на поворотах, качался, будто старый корабль на волнах. Мы переезжали из города в город, стараясь не задерживаться, выбирая маршрут не самый прямой, но надёжный. Главное — не дать себя найти. Не оставить следа.

Остановились в неприметном городке у океана. Он больше походил на большой посёлок — ни суеты, ни густонаселённых улиц, но и не настолько маленький, чтобы кто-то задавал лишние вопросы. Здесь можно было раствориться, стать частью пейзажа, как рыбаки на рассвете или дети, гоняющие мяч по пустырю.

Назвались мы новобрачными. Имена оставили те же — Полина и Дмитрий, но фамилию сменили. Теперь мы были супруги Мореновы. Простая, звучная фамилия, не вызывающая ассоциаций. Мореновы — как будто всегда жили у моря.

Комнатку сняли недалеко от центра, в старом, но уютном двухэтажном доме с облупившимися ставнями и узкой винтовой лестницей. Комната была небольшая, но светлая — два окна, одно из которых выходило прямо на узкий переулок, а другое — на крыши домов, за которыми синими бликами мерцало море.

Пол был деревянный, местами поскрипывал, но воздух был чистый, пах солёной влагой, и вечером, когда заходило солнце, вся комната заливалась мягким янтарным светом. За не очень большие деньги мы получили место, где впервые за долгое время было по-настоящему спокойно.

Дмитрий почти сразу нашёл работу. Он был отличным специалистом, умел говорить, слушать и быстро ориентировался в бумагах. Его взяли секретарём в местное управление. Не самая престижная должность, но стабильная, с аккуратной зарплатой и предсказуемыми обязанностями. А главное — без опасных людей вокруг.

Я же познакомилась с соседями. Тётка по имени Агнесса — пухлая, весёлая женщина с курчавым котом и страстью к пирогам — сразу пригласила нас на чай. Остальные тоже приняли тепло: молодая пара с двумя детьми напротив, старичок-сапожник внизу, и даже молчаливая девочка, которая каждое утро кормила голубей у фонтана.

Никто не сомневался: мы — обычная молодая семья. Супруги. Ребёнок. Всё как положено.

По вечерам мы гуляли по набережной. Серёжа тянул ручки к небу и хохотал, когда в воду пикировали чайки. Он смеялся так заразительно, что даже прохожие улыбались. Мы с Дмитрием держались за руки, молчали, слушали шум прибоя. Иногда возлюбленный что-то шептал мне на ухо — глупости, нежности — и я думала: если существует счастье, то, пожалуй, это оно.

Но где-то в глубине всё равно жила тревога: если бы не одно «но»…

Если бы не постоянный страх быть узнанными, схваченными, возвращёнными в тот мир, от которого мы сбежали. Это отравляло даже самые светлые мгновения.

А ещё… Дмитрий держал между нами дистанцию.

Он не спал со мной. Не потому, что не хотел — я это чувствовала — а потому что не мог себе позволить. Принципы, вбитые с юности, не позволяли делать до брачной церемонии, которая пока была нам недоступна.

И я где-то его понимала. Но всё равно было… больно. Неужели он собирается так жить всегда? Избегать меня, пока где-то там не сгинет призрачный Тимофей?

Однажды мы гуляли по городу. День был тёплый, море плескалось под каменным парапетом, и ветер трепал волосы. Мы повернули за угол — и вдруг наткнулись на странное строение.

Невысокое, из светлого камня, с деревянной дверью, увитой плющом. Над входом табличка: Храм влюблённых.

Мы остановились, заинтригованные. Прохожая старушка, заметив наши взгляды, охотно поведала, что это — особенное место. Сюда приходят те, у кого любовь была несчастной. Кто не успел повенчаться. Здесь можно дать друг другу клятву — даже если возлюбленный умер. Люди верят, что это имеет силу. Пусть и не юридическую.

Я посмотрела на Дмитрия.

— Давай проведём церемонию здесь? — прошептала.

Он опешил.

— Но… я в это всё не верю.

Я улыбнулась.

— Я тоже. Но ведь это просто красивая традиция. Почему бы нам не последовать ей? Что ты думаешь?

Он долго смотрел на меня, будто пытался разглядеть в моих глазах какой-то подвох, а потом кивнул.

— Наверное, мне действительно хочется хоть как-то… называть тебя своей женой.

Я взяла его за руку.

— К тому же… я ведь не настоящая жена Тимофея, вспомни! Подложная. Даже если именно со мной он проводил клятву, это ничего не значит.

Лицо Дмитрия посветлело.

— Я как-то привык считать, что твой брак законен. А ведь и правда — это совсем не так… — проговорил он ожившим голосом.

Его глаза засияли.

Мы вошли внутрь. Нас встретил сухонький мужичок, в рясе, с беззубой улыбкой. Лысый, с глазами, в которых светилась потенциальная мудрость. Он напомнил мне тибетского монаха.

— Завтра можем устроить церемонию. Только придите в белом, — проскрипел он и отвернулся.

Мы с Дмитрием радостно переглянулись.

А потом пошли домой — рука в руке, как всегда. Только теперь в груди у меня горело новое чувство — надежда…

С самого утра небо было лазурным, чистым, бездонным. Бриз доносил запах соли и водорослей, а солнце мягко касалось плеч, не обжигая, а просто напоминая, что этот день — особенный.

Мы шли вдвоём — Дмитрий нёс Серёжу на руках, а я чуть сзади, в белом простом платье, почти не украшенном, но лёгком, как облако. Мы не собирались устраивать торжество. Это было наше. Личное. Без гостей, без громких слов.

Но, конечно, всё пошло не совсем по плану.

На углу, у аптеки, мы наткнулись на нашу соседку — Агнессу. Она несла корзинку с булочками и, едва нас увидев, расплылась в широкой улыбке.

— Ну надо же! — воскликнула она. — Вы такие красивые! Куда же это вы собрались?

Я улыбнулась.

— В Храм влюблённых. Хотим провести там церемонию. Говорят, она укрепляет брак…

Она всплеснула руками, как будто мы ей сообщили, что собираемся взлететь в небо.

— Так сразу и сказали бы! Подождите! Я сейчас всех соберу. Мы придём. Церемония действительно дает большое благословение! Вы приняли верное решение!!!

Я не успела ничего сказать, как она исчезла за поворотом. И правда — через полчаса у храма мы были уже не вдвоём, а с целым маленьким хороводом соседей. Пришли и тётушка с седьмого этажа, и молодая пара, у которых трое детей, и даже молчаливая девочка, которая обычно кормила голубей. Одна из женщин — та, что всегда давала нам советы по детскому питанию, — с радостью взяла Серёжу на руки и пообещала, что присмотрит за ним, как за родным.

Мы вошли в храм.

Внутри было светло. Никакой роскоши — каменные стены, деревянные скамейки, ряды живых цветов, что приносили сюда влюблённые. А в центре — арка, сплетённая из тонких ветвей и белых лент. Сквозь витражные окна лился разноцветный свет, и в воздухе пахло свежестью и какой-то тихой радостью.

Нас встретил тот самый старичок — сухонький, лысоватый, с добрыми глазами. В рясе, как и вчера. Но сегодня он выглядел по-настоящему торжественно.

— Ну что, готовы? — спросил он. — Тогда подойдите к арке. Вы сейчас скажете друг другу не просто клятвы, а свою правду. Только без заученных фраз. Что идёт от сердца — то и правильно.

Мы подошли. Он поднял руки.

— Перед вами — символ времени и силы. Арка — это переход. Через неё вы выходите из одиночества — в путь вдвоём. Не бойтесь друг друга, не прячьте друг от друга ни слов, ни взглядов.

Я повернулась к Дмитрию. Он смотрел на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, кто я в этом мире, — прошептала я. — Но я точно знаю, кто ты для меня. Ты — моя опора, мой выбор, моя судьба. Я не обещаю быть идеальной, но я обещаю быть рядом. Всегда.

Он сжал мои ладони.

— Я не знаю, где наш дом. Но если ты в нём — значит, это и есть наше убежище. Я не отпущу тебя. Никогда!

Старичок улыбнулся и кивнул.

— Вот и всё. Вы — муж и жена. Перед собой, перед небом, перед всеми, кто здесь. А теперь — благословение.

Он положил нам на головы тонкие венки из белых и синих цветов. Люди вокруг зааплодировали, кто-то выкрикнул поздравления, дети захлопали в ладоши, и даже Серёжа рассмеялся, будто понял, что сейчас произошло…

Кто-то принёс небольшой пирог, кто-то — две тряпичных куклы, «чтобы берегли ваш дом», кто-то сунул в руку пакетик с лавандой и мятой. Мы не ожидали ничего. Но всё это было так по-домашнему, что сердце разрывалось от благодарности.

Вечером мы вернулись домой — счастливые до безумия. Я уложила Серёжу, поцеловала его в лоб. Он, усталый и довольный, заснул мгновенно, уткнувшись в плюшевого зайца, которого нам тоже подарили на церемонии…

Когда я зашла в спальню, Дмитрий уже ждал. Стоял у двери, словно в нерешительности. Щёки его пылали. Его лицо тонуло в полумраке, но глаза… глаза горели.

Я посмотрела на него и поняла: он ждал этого. Долго. Сдерживался. И теперь ему некуда было больше отступать.

Я шагнула вперёд. Сняла с плеч тонкий халат, осталась в белой, лёгкой ночной рубашке. От того, как загорелись его глаза, у меня самой перехватило дыхание.

— Иди сюда, малыш, не бойся, — пошутила я.

Он рванул ко мне, как с цепи сорвавшись, заключил в объятия, крепкие, жадные и в то же время трепетные.

Замер у моих губ, прошептал:

— Ты не представляешь, насколько ты прекрасна… Ты не похожа на обычного человека. Ты кто-то за пределами этого мира. Правда…

Я вздрогнула. Неужели чувствует?

— Может быть и так, — прошептала с улыбкой. — Я не из этого мира. Я из другого…

Не знаю, услышал ли он серьёзность в моих словах. Не знаю, поверил ли. Но в следующую секунду его губы накрыли мои, и всё растворилось в водовороте дикой и жадной страсти.

При этом он был бережен, как будто боялся меня сломать. Его прикосновения были невинными и одновременно полными огня. Он целовал — и дышать становилось трудно. Его руки гладили меня так, будто запоминали каждый изгиб. Чтобы впитать в себя мой образ и никогда не забыть…

Я поняла: всё, что происходило в этом мире со мной ранее — это была лишь подготовка. Подготовка к новой, настоящей, полноценной жизни…

С ним. И только с ним…

После церемонии жизнь будто расцвела новыми красками.

Я всё ещё не привыкла к звуку новой фамилии — Полина Моренова, — но Дмитрий называл меня так с таким восторгом в голосе, что я готова была растечься лужицей от счастья.

Мы много гуляли, особенно по выходным. Дмитрий носил Серёжу на руках, редко отдавая мне, любил его страшно, просто обожал. И хотя малыш был еще совсем крохотным, он с серьезным видом показывал ему корабли, волны, крабов на камнях. Иногда мы покупали по солёной лепёшке в местной лавке и ели её прямо на ходу, как школьники. Всё было просто. Тепло. По-настоящему.

Соседи долго звали нас молодожёнами, угощали нас пирогами, а иной раз приносили вязанные пинетки и пеленки «для второго». Смеялись, подмигивали. Даже старик с лавки, вечно хмурый и подозрительный, теперь кивал мне с уважением. Дмитрий приходил с работы обычно после захода солнца, усталый, разморенный, но довольный и бесконечно счастливый…

Иногда я ловила себя на мысли, что сердце не выдержит этого счастья. Потому что так не бывает. Потому что всё это — слишком хрупкое, чтобы быть вечным.

И оказалась права.

Сначала пришло беспокойство. Незаметное, но цепкое. Оно появлялось из-за вида любых подозрительных незнакомцев на рынке.

А потом пришёл мальчик. Соседский, один из тех, кто каждое утро бегал у нас под окнами и горланил морские прибаутки, нахватавшись подобного от моряков. Он постучал к нам вечером, робко и немного испуганно.

— Там, на причале, — сказал он, тяжело дыша, — какие-то мужчины. Они спрашивали о вас. Описали в точности. Я решил рассказать…

Я похолодела.

Мальчик всё ещё смотрел на меня снизу вверх, серьёзный не по возрасту.

— Они не рыбаки. И не отсюда, — добавил он. — Одеты просто но у них на поясах короткие мечи, я сам видел…

Я кивнула. Поблагодарила. С трудом закрыла за ним дверь.

Когда Дмитрий пришёл, я встретила его в коридоре. Он понял всё без слов. Взял меня за плечи, заглянул в глаза.

— Кто-то нас нашёл? — тихо спросил он.

Я кивнула. И только тогда позволила себе дрожь.

— Думаю, это Кольцов. Или его люди. Они здесь. В городе.

Дмитрий не сказал ничего. Только коротко выдохнул. Но я знала — он уже просчитывает. Уже решает, что делать.

Мы не ложились в ту ночь. Серёжа спал, а мы сидели на кухне. За стенкой — тишина. Только море гудело вдали.

— Нам нужно уезжать, — сказал он наконец. — Завтра же. До рассвета. Пока не поздно.

— А куда? — прошептала я отчаянно. — Снова с нуля?

Он взял мою ладонь в свою.

— Пусть хоть в пустыню. Лишь бы ты и наш сынишка были рядом.

Я кивнула, с трудом удерживаясь от страдальческого вздоха. Вот и счастью конец. И снова страх, побег, скитания…

Ладно, хватит ныть. Плохая привычка. Нужно быть сильной несмотря ни на что…

Перед тем как лечь, я вышла на балкон. Небо было звёздным. На берегу светились фонари — спрятанные под колпаками свечи. Где-то там, в темноте, находились наши преследователь…

Сзади подошёл Дмитрий, обнял за плечи.

— Мы выберемся. Ты же знаешь. Я не отдам вас. Мы всё сможем и найдем место, лучше этого, обещаю…

Я кивнула. Верно. Нужно всегда верить в лучшее.

По вере вашей да будет вам…

Мы вышли из дома до рассвета.

Тихо. Почти бесшумно. Дмитрий нёс сумку с вещами, я прижимала к себе полусонного Серёжу, завернутого в одеяло. Воздух был солоноватый и влажный, откуда-то издалека доносился лай собаки, и туман лениво клубился над улицами. Это было похоже на сон, странный, не до конца понятный, тревожный.

До причала оставалось всего пару кварталов. Мы шли по пустынной улочке, не говоря друг другу ни слова. Только шелест тихих шагов и наше дыхание нарушили тишину. Мы уже договорились с рыбаком — он должен был вывезти нас морем до следующей деревушки, откуда можно было пересесть на почтовый дилижанс. Всё было решено. Осталось только дойти.

И тут я увидела приземистую женскую фигуру впереди.

Женщина стояла на причале, одна, в тёмном пальто, с узлом в руках. Сперва я подумала, что это просто прохожая — но потом она повернулась к нам лицом, и сердце моё сжалось.

Зинаида.

Она увидела нас и замерла. Потом сделала шаг, другой, и вдруг побежала. Прямо к Дмитрию. Я едва успела отойти в сторону, прижав Серёжу крепче.

— Димочка! — сорвалось с её губ, и голос дрогнул. — Димочка… прости…

Она бросилась к нему, обняла, вцепилась пальцами в его плечи, и я впервые увидела, как у неё трясутся руки. Слёзы катились по пухлым щекам, оставляя на коже следы, как капли дождя на стекле.

Дмитрий обнял её в ответ. Осторожно, бережно.

— Тётя Зина… что случилось?

Она ничего не ответила. Только ещё сильнее прижалась к нему. Молча. Иногда всхлипывая.

Мы втроём — Дмитрий, я и Зинаида — укрылись в сторожке у старого причала. Там не было никого. Только лавка, бурдюк с водой да потрёпанная карта побережья на стене.

Зинаида выглядела так, будто за последние дни ей пришлось пройти по острию ножа. Лицо осунулось, глаза покраснели, пальцы сжимали ткань юбки на коленях.

— Я… — начала она и замолчала. Перевела взгляд с Дмитрия на меня, потом снова на него. — Я сделала ужасное. То, что может вам стоить… всего.

Дмитрий не проронил ни слова. Только ждал.

— После того, как вы уехали, я чувствовала себя… выброшенной. Будто ты просто переступил через всё, что между нами было. Как будто я была мебелью. Старой. Ненужной.

Она сглотнула. Говорить ей было тяжело.

— И вот… ко мне пришёл человек. Вежливый. В сером. Сказал, что просто хочет знать, где находится женщина, с которой ты сбежал… Рассказал о том, что она преступница… украла чужого ребенка… — она виновато покосилась на меня, — и пообещал, что не тронут тебя, а заберут только ее…

Тишина в сторожке стала гулкой. Только ветер подвывал за дверью. Лицо Дмитрия окаменело.

— А потом… потом я случайно подслушала их разговор у кареты. Этот мужчина в сером… приказал убить тебя, Димочка, а Полину доставить хозяину. И я поняла… что стала предательницей! — она снова начала рыдать. — Мне так жаль! Я предала тебя за своё оскорблённое эго…

Ее тело начало содрогаться, но Дмитрий не спешил обнимать Зинаиду. Её поступок заставил его заледенеть, и даже раскаяние не могло смягчить его ярости. Я схватила его за руку и умоляюще посмотрела в синие глаза.

— Не сердись. — прошептала одними губами, чувствуя, как ни странно, что ничуть не сержусь на Зинаиду. Она поступила ужасно, но… это не более, чем глупая подозрительность, а не злой умысел. Теперь же она осознала свою ошибку и готова умолять о прощении…

Дмитрий не сразу, но смягчился. Лицо его снова стало немного несчастным. Наконец он тронул женщину за плечо, заставляя посмотреть на себя.

— Я… не могу одобрить вашего поступка, — произнес он угрюмо, — но прощаю вас. Надеюсь, Полина тоже вас простит. Но я благодарен, что вы поспешили предупредить нас, это очень ценно.

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

— Я приехала предупредить. Чтобы, если можно… если не слишком поздно… вы могли уйти. Сбежать. Исчезнуть. Прости меня, Димочка. Прости.

Я не знала, что сказать. Сердце моё колотилось, ладони вспотели.

Дмитрий некоторое время молчал, потом встал, сделал пару шагов и повернулся к ней.

— Давайте забудем о том, чего уже не вернуть, и сосредоточимся на главном: как не попасться в лапы этих нелюдей…

Зинаида всхлипнула в ответ…

— У меня для вас есть предложение… — прошептала она…

Зинаида порылась в сумке и достала маленький мешочек. Плотный, тяжёлый, затянутый шелковым шнурком. Протянула его Дмитрию.

— Здесь серебро. И немного золота. Этого должно хватить на путь и на первое время.

Дмитрий медленно взял мешочек, будто боялся, что тот обожжёт ему ладонь.

— Тётя… — начал он.

Она подняла ладонь, не давая договорить. Затем достала из внутреннего кармана пальто сложенный листок бумаги, перевязанный ниткой, и маленькую кожаную табличку — с выжженным гербом.

— В порту должен быть корабль. «Серебряный шквал». Он принадлежит одному человеку — моему кузену. Его зовут барон Вальтер фон Ригер. Живёт он в Восточном княжестве, в Литтенштайне. Назовите капитану моё имя — он поймёт. Это поможет вам добраться до барона. Он человек чести. Поможет вам устроиться. Надёжно. Без лишних вопросов.

— Кузен?.. — Дмитрий прошептал это почти беззвучно, как будто не веря своим ушам. — Так вы… дворянка?

Зинаида чуть улыбнулась, грустно, почти горько. Лицо её будто просветлело — и вместе с тем потускнело, как лицо человека, слагающего с себя маску.

— Да… как и ты, Димочка. Но я выбрала служить в доме, где не знали о моём происхождении. Так было проще. Ушла от титулов, от разговоров. Меня не держало ничего — ни имени, ни родословной. Только ты.

Дмитрий выглядел немного сбитым с толку. А она продолжила:

— Я напишу тебе обо всём позже. О твоей семье. О своей… А сейчас вы должны уходить. Это единственный путь. На рассвете «Серебряный шквал» ещё будет в бухте. Заплатите капитану — он примет вас. И отправит туда, где будет безопасно.

— Тогда плывите с нами, — тихо сказал Дмитрий. — Вы тоже в опасности…

Она покачала головой. Взгляд её стал упрямым.

— Не могу. Здесь моя родина. Здесь я родилась, здесь хочу и умереть. Я сделала всё, что могла. А вы живите… и будьте счастливы.

Он смотрел на неё долго. Как смотрят на человека, которого не понимал целую жизнь. А теперь понял — но было слишком поздно.

— Береги себя, Димочка, — прошептала она.

Она обняла его — крепко, дрожащими руками, сжав, будто в последний раз. Он наклонился к ней, шепнул:

— Простите меня тоже. За всё…

— И ты меня, — прошептала она охрипшим голосом.

А потом повернулась ко мне. Я встретила её взгляд, полный вины.

— И вы… Полина… простите. За всё. Вы были правы — любовь, если она настоящая, не требует покорности, а требует честности. Я хотела удержать, но потеряла. А вы молодец. Позаботьтесь о моем Мите, пожалуйста…

Я кивнула. Без слов. Мне нечего было сказать. Она сразу же поняла, что я не держу зла и печально улыбнулась.

Мы вышли из сторожки в предрассветную тишину. Небо уже начинало розоветь, солнце просыпалось медленно, окрашивая горизонт. Море блестело, волны лениво накатывали на усеянный галькой берег…

Зинаида осталась на камнях, у самой кромки воды. Маленькая, чёрная точка на фоне огня. Она не махала нам, не звала. Просто смотрела, пока мы шли вдоль берега.

Шли быстро. Дмитрий сжимал мешочек с монетами, я несла Серёжу на руках, и он уже просыпался и начинал недовольно морщить носик…

На причале стоял корабль. «Серебряный шквал». Легкий, высокий, с белыми парусами, на которых отражалось багровое утро. Капитан, мужчина с густой бородой, посмотрел на нас с прищуром.

— Капитан Дюран, — представился он. — К кому пожаловали?

Дмитрий протянул кожаную табличку с гербом.

— Мы от госпожи Зинаиды Оболонской. Нам нужно добраться к барону Вальтеру фон Ригеру, её кузену.

Капитан не задал ни единого вопроса. Лишь кивнул.

— Тогда вы успели. Через полчаса отходим.

Мы поднялись по трапу. Солнце взошло, и я, стоя на палубе, обернулась.

Зинаида всё ещё была там. Стояла на берегу. Ветер трепал её пальто, лицо я уже не различала. Только тень. И, наверное, в её глазах были слёзы. Как и в моих.

Но я знала — она всё сказала. И, быть может, только теперь — действительно отпустила нас.

А мы отплывали в новую жизнь. Верю, что уже не беглецы, а просто — семья. Настоящая…

Барон Вальтер фон Ригер встретил нас на удивление радушно. Я связала это с тем, что Дмитрий был его пусть и дальним, но всё же родственником.

Он оказался сухощавым мужчиной средних лет, с тихим голосом и пронзительным умом. Первое, что он сделал — проводил нас в небольшой, но светлый домик неподалёку от моря. Дал ключ и сказал:

— Здесь вы будете в безопасности. Это отчаянная просьба моей двоюродной сестры. А просьбам Зинаиды я не отказываю.

Он действительно помог. Уже через неделю у нас были новые документы. Теперь мы стали официально носить его фамилию — фон Ригер. Не чтобы претендовать на титулы или земли, нет. Просто как знак доверия. Защиты. Покровительства.

Жизнь начала складываться.

Дмитрий поначалу помогал в архивах. А потом, постепенно, по мере того как барон замечал его смекалку, трудолюбие и удивительно точную память, поручал всё больше. Через два месяца Дмитрий стал его личным помощником, и это был настоящий прорвы вперед…

Серёжа подрастал. Он уже уверенно сидел, объедался молочными кашами и много смеялся, широко открывая беззубый рот.

Однажды я узнала, что снова беременна.

Это было словно озарение. Я сидела в саду, чувствовала, как солнце ласкает кожу, а где-то в глубине меня — начиналась новая жизнь. Настоящее чудо. Я долго не решалась рассказать Дмитрию — хотелось убедиться. Но когда призналась, возлюбленный сперва не поверил.

Таращился на меня с открытым ртом несколько секунд, потом вдруг рывком схватил меня на руки и кружил по комнате, как безумный. Его глаза светились. Он шептал:

— Спасибо. Спасибо, Господи… Спасибо тебе, любимая. Это… это настоящее счастье.

С этого дня он стал ещё заботливее. Следил, чтобы я ела вовремя, не переутомлялась, не переживала. Я чувствовала себя окружённой теплом со всех сторон.

Письма от Зинаиды стали приходить раз в месяц. Аккуратные, ровным почерком. В них было всё: новости, мысли, сожаления и воспоминания. Она писала, что Кольцов очень долго искал нас, но в конце концов сдался. Понял, что упустил, и потерял интерес. Теперь он был занят чем-то другим, где-то далеко.

А Тимофей… Он объявил о разводе. Собирался жениться снова. Вероятно, понял, что Серёжа не его сын. Возможно, ему кто-то сообщил. Может, догадался сам.

Часто думала: если бы я осталась… даже страшно представить, что бы он сделал. Что было бы со мной. С ребёнком.

Слава Богу — мы спаслись. Слава Богу — мы ушли…

Иногда, по вечерам, я вспоминала Дарью и её сына. Сердце сжималось. Хотелось бы знать, как они.

Через девять месяцев у нас родилась девочка.

Крошечная, с тёмными ресницами и белоснежными волосами, похожая на Дмитрия больше, чем я могла бы себе представить. Мы назвали её Зиной. В честь Зинаиды. В честь женщины, которая, несмотря на всё, всё-таки спасла нас. Дмитрий согласился на это имя сразу. И даже улыбнулся, как будто давно хотел предложить сам.

Однажды, за вечерним чаем, барон Вальтер проговорился.

— Знаешь, Дмитрий, Зинаида ведь тебе не чужая. Она твоя тётка. Родная. По отцу…

Молодой человек.

— Что?.. — спросил он глухо. — Тётя?

Барон кивнул, спокойно, как будто обсуждал погоду.

— Да. Но, думаю, теперь тебе лучше всё это обсудить с ней. Я не хотел вмешиваться… Надоело уже притворяться, что мы с тобой не родственники. Ты же мой двоюродный племянник, как ни как…

После этого Дмитрий долго сидел молча. Потом поднялся и ушёл в нашу спальню. Написал письмо. Я его не читала и ни о чем не спрашивала. Но после того письма Зинаида начала писать и ему тоже.

Думаю, они приняли друг друга окончательно, и это согревало сердце…

О Дарье я услышала случайно. Как-то барон Вальтер упомянул, что познакомился с одним перспективным военным и что тот собирается с семьей на лето приехать в его земли. Когда были упомянуты имена его жены и сына, я ошеломленно замерла. Расспросив, поняла — речь действительно идет о Дарье и ее сынишке Коле.

Бедный барон испугался моего радостного вскрика.

А я была безумно рада. Неужели я смогу однажды увидеть подругу? В это трудно было поверить…

Путь в Яковинское княжество нам заказан, поэтому мы туда — ни ногой. Но нам и здесь хорошо. Просто я и сама из другого мира, и здесь нигде нет родного дома, по которому я буду скучать…

Скучаю только по девушке, которая стала мне сестрой…

…Это был один из тех дней, которые хочется переложить на музыку. В саду пахло жасмином и медом, Серёжа гонял щенка по лужайке, визжа от счастья, а маленькая Зиночка лежала у меня на коленях и ловила пальцами солнечные блики, как будто пыталась ухватить само небо.

Дмитрий сидел рядом, усталый после работы, с распахнутой рубашкой, открывающей соблазнительное мускулистое тело, и с чашкой тёплого травяного чая в руке. Вторая его рука лежала у меня на плече и поглаживала кожу. Он всегда так делал, когда хотел касанием показать свои чувства. Я игриво заглядывала ему в глаза…

Мы молчали, слушали детский смех, ветер в кронах и плеск воды в фонтане.

— Когда-нибудь, — сказал он, откинувшись на спинку лавки, — мы построим свой дом. У моря. С веранды прямо в песок. И там будет качели. И большая библиотека. Ты будешь писать какие-нибудь истории, а я — стареть, глядя на тебя, всё такую же красивую.

Я рассмеялась, ткнула его локтем.

— Стареть?! Рано что-то ты заговорил о таком…

— Ну, я уже начал, — он подмигнул. — Видишь, вот тут, кажется, седина?

— Это мука с кухни, — съязвила я, — ты опять таскал булочки до ужина.

Он поцеловал меня в висок, тихо, бережно.

— Пусть всё будет так, как сейчас. Только ещё больше. Ещё теплее. Больше детей, больше закатов, больше улыбок.

Я посмотрела на него. Его глаза, как всегда, были ясными, глубокими — будто в них пряталось всё моё настоящее и будущее. Он улыбнулся и снова поцеловал, теперь в губы, задержавшись чуть дольше.

— Ты точно из другого мира, — прошептал он.

Я замерла, прикусила губу и, немного взволнованно, но с решимостью сказала:

— Да. Мой мир называется Земля.

Он прищурился, как будто я пошутила… но я не смеялась. И он понял это. Я видела, как изменилось его лицо: лёгкое удивление переросло в ошеломление и растерянность.

— Земля?.. — прошептал он. — Что это значит?

И я не смогла остановиться.

Всё полилось само. Я говорила о том, что однажды жила в теле женщины с другим лицом. О том, что переселение душ — это не сказка, а то, что случилось со мной. Рассказывала, что в моем мире существуют машины, и самолёты, и люди могут за несколько часов перелетать через океаны. Что существует интернет — невидимая паутина, соединяющая всех и благодаря которой можно за секунду узнать, какая погода на другой стороне мира или увидеть лицо родного человека через экран.

Я видела, как у Дмитрия исчезает цвет с лица. Он сидел молча, не перебивая, но его глаза… сияли. Он будто боялся пропустить хоть одно слово.

— Ты не шутишь, — наконец выдохнул он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Не шучу, — подтвердила тихо. — Я и правда не отсюда и не знаю, как это произошло…

Он вдруг потянулся ко мне и обнял крепко-крепко. Его руки сказали больше, чем он мог подобрать словами. Он держал меня в объятьях, как нечто драгоценное, как самое хрупкое и важное.

— Ах вот почему ты такая… волшебная, — прошептал наконец. — Вот почему с тобой не как с другими. Я чувствовал… но не знал, почему. Теперь всё встаёт на свои места…

Я положила голову ему на плечо, сердце стучало чуть быстрее, чем обычно.

— Ты не будешь… бояться теперь? — спросила осторожно.

Он усмехнулся, губами касаясь моего виска.

— Бояться? Ну, я, конечно, изумлён — не то слово, просто шокирован. Но, если ты думаешь, что это отдалит меня от тебя хоть на шаг — ты плохо знаешь своего мужа. Я буду только сильнее любить моё иномирное сокровище.

Я рассмеялась — тихо, облегчённо. Тревога растаяла, как туман на солнце.

— И это ты называешь шоком?..

— Шоком?.. — он притворно возмутился. — Дорогая моя, я сижу в саду с женщиной, которая пришла из другого мира, и при этом даже чай не пролил. Я герой!

— Супергерой, — прошептала я, смеясь и пряча лицо у него на груди.

— Не знаю, что такое «супер…», но мне уже нравится, — нежно ответил он и снова поцеловал.

Неважно, из какого мира я пришла. Пора о нем и позабыть. Потому что сейчас я принадлежу этому миру, где есть он — человек, ставший для меня всем на свете. Здесь мои любимые дети.

Именно в этой новой жизни я познала веру в то, что даже невероятное — возможно. Можно найти любовь всей жизни и спастись от жестокого врага…

Спасибо, Боже, за то, что я стала попаданкой!