Loretta Chase

Not Quite a Lady

© Loretta Chase, 2007

© Перевод. Е. Токарев, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Йоркшир, Англия

24 мая 1812 года

– Можно мне на него посмотреть? – спросила девушка. Она была совсем юной – ей едва исполнилось семнадцать. От боли и усталости на ее белом как мел лице залегли морщины, а в огромных голубых глазах читалось отчаяние.

Роды у нее выдались трудными, и опасность еще не миновала.

Стоявшие рядом две женщины постарше – одна, пусть и скромно одетая, но явно знатная дама, а другая служанка – обменялись тревожными взглядами.

Лиззи Литби стала маркизой и мачехой девушки всего год назад. Однако относилась она к падчерице с такой теплотой и заботой, словно была ей родной матерью или сестрой. Она наклонилась над лежавшей на подушке белокурой головкой.

– Дорогая, лучше тебе на него не смотреть, – пробормотала она. – Лучше отдыхай-ка.

– Он молчит, – проговорила девушка. – Почему он молчит?

Леди Литби погладила ее по голове:

– Ребенок… очень слабенький, Шарлотта.

– Он ведь умрет, да? Ой, дайте же мне поглядеть на него. Лиззи, хоть на минуточку, пожалуйста. Мне так жаль, что я причиняю вам беспокойство…

– Не вини себя, – резко бросила леди Литби. – И думать так не смей.

– Слушайся ее светлость, – сказала служанка. – Это все тот гадкий мужчина виноват. А еще негодница, выдававшая себя за гувернантку. Ей надо было оберегать тебя от волков в овечьей шкуре. А она не уберегла, так ведь? Она пустила все на самотек, а откуда невинной девушке знать о коварстве мужчин?

Волка в овечьей шкуре не было в живых, его убили на дуэли – естественно, из-за женщины. Леди Шарлотта Хэйвард была не первой и не последней женщиной, которую успел опорочить Джорди Блэйн, однако, возможно, самой юной и самой знатной.

– Вот видишь, – проговорила мачеха, – Молли за тебя. Я тоже на твоей стороне. – По ее щеке пробежала слеза и упала на подушку. – Не забывай этого, милая. Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

«Если бы ты поступила так прошлым летом…»

Леди Литби не произнесла этого вслух, однако эти слова парили, словно призрак, в тишине комнаты.

– Простите меня, – сказала девушка. – Я такая дура. Простите. Лиззи, можно мне поглядеть на него? Хотя бы секундочку. Прошу тебя.

Она говорила, хрипя и задыхаясь. Глаза ее наполнились слезами, грудь быстро вздымалась и опадала. Женщины боялись за ее жизнь, хотя делали все, чтобы скрыть тревогу.

– Не хочу, чтобы она волновалась, – прошептала леди Литби служанке. – Пусть посмотрит на младенца.

Молли вышла в соседнюю комнату, где его нянчила кормилица.

Все было организовано очень тщательно и скрытно: повитуха, кормилица, экипаж, в котором ребенка отвезут новым родителям. Позор его матери будет скрыт целиком и полностью.

Через несколько минут служанка вернулась с младенцем. Шарлотта улыбнулась и приподнялась на подушках, и Молли протянула ей ребенка. Он, казалось, попытался найти грудь, но со вздохом закрыл ротик.

– Ой, только не умирай! – взмолилась молодая мать. – Она погладила его по белокурой головке. Провела указательным пальцем по носику, губкам и подбородку. Коснулась крохотной ручки, и он обхватил ее маленькими пальчиками. – Ты не должен умереть. Послушай мамочку. – Она прошептала что-то еще, но очень тихо, так что ее слова никто не расслышал.

Потом она посмотрела на мачеху.

– О нем хорошо позаботятся?

– Его отдадут в прекрасную семью, – заверила ее леди Литби. – Людям, которым было не дано обзавестись ребенком. Там малыша окружат заботой.

«Если он выживет».

Этого тоже не произнесли вслух.

Возможно, вслух не сказали слишком много, однако Шарлотта прекрасно понимала, какой грех совершила и в какое неприятное положение поставила мачеху. Слишком хорошо понимала, чем обязана этим двум женщинам, и потому не высказала того, что было у нее на сердце. Вероятно, душевная боль была слишком сильна и Шарлотта просто не могла подобрать нужных слов.

Она лишь смотрела на младенца и печалилась так, как ей казалось, она никогда не сможет переживать. Она глядела на сына, своего прекрасного сына, и думала, сколько же вреда она ему причинила.

Джорди Блэйн разбил ей сердце, но та боль никак не могла сравниться с нынешними переживаниями. Она произвела на свет невинного младенца. Слабенького. Нуждающегося в матери. Но оставить его она не могла.

Любовь.

Из-за нее она принесла так много горя столь многим людям, а хуже всего сделала невинному существу, которое ей хотелось защищать больше всего на свете.

Любовь.

Она воистину ослепляет. Ослепляет по отношению к другим. По отношению к прошлому, настоящему и будущему. Ко всем, кроме одного бесстыдного субъекта и низменных инстинктов, которые он в ней пробудил – плотского желания и страсти…

От них остались лишь невыносимые боль и скорбь.

Любовь.

Больше никогда. Ее душа ее не вынесет.

Шарлотта поцеловала младенца в лобик. Затем посмотрела на служанку полными слез голубыми глазами.

– Можете его забрать, – проговорила она.

Беда Дариуса Карсингтона состояла в том, что у него не было сердца.

Все члены его семейства сходились во мнении в том, что при появлении на свет самого младшего сына графа Харгейта сердце у него все-таки было. В самом начале его жизни никоим образом не казалось, что ему суждено стать самым несносным из пяти сыновей лорда Харгейта.

Разумеется, внешне он не очень-то от них отличался.

Двое его братьев, Бенедикт и Руперт, унаследовали от красавицы-матери смуглую кожу и темные волосы. Дариус, как и его братья Алистер и Джеффри, своими золотисто-каштановыми волосами и глазами цвета янтаря пошел в отца, лорда Харгейта. Как и братья, Дариус был высок, силен и красив.

В отличие от остальных Дариус всегда проявлял склонность к наукам. Он начал раздражать отца еще тогда, когда настоял на обучении в Кембридже, в то время как все мужчины в их роду всегда обучались в Оксфорде. Дариус утверждал, что в интеллектуальном плане Кембридж гораздо выше. Там можно изучать ботанику, сталеплавильное дело и другие предметы, относящиеся к естествоиспытанию и практической философии.

Верно, в Кембридже он преуспел. К сожалению, после завершения обучения там развитие интеллекта в нем возобладало над привязанностями и моральными устоями.

Проще говоря, Дариус подчинил свою жизнь двум занятиям. Первое – изучение поведения животных, особенно во время спаривания и размножения. И второе – подражание этому поведению в свободное время.

Проблема заключалась в занятии номер два.

Что касается женщин, то и остальные четверо сыновей лорда Харгейта святыми не были. Исключение составлял лишь Джеффри, который был моногамен с рождения. Однако когда речь заходила о количестве побед на любовном поприще, с Дариусом сравниться не мог никто.

И все же его женолюбие было небольшим прегрешением, потому как отец, мать и остальные члены семейства были далеки от пуританства. Поскольку он дал себе зарок не соблазнять невинных девушек, его нельзя было обвинить в том, что он подлец. Поскольку у него хватало ума ограничивать свои похождения областью полусвета, в скандалах он замешан не был. Моральные нормы высшего света и полусвета были в любом случае «гибкими», и проделки молодых повес редко вызывали порицание, не говоря уже о том, чтобы о них писали на страницах желтой прессы.

Ярость семейства вызывали его методичность и бездушие при погоне за победами на любовном фронте.

Изучаемые им животные значили для него куда больше, чем женщины, с которыми он спал. Он мог перечислить все большие и малые отличия одной породы овец от другой, но не мог вспомнить, как зовут его нынешнюю возлюбленную, не говоря уже о том, чтобы сказать, какого цвета у нее глаза.

Напрасно прождав, пока его двадцативосьмилетний сын остепенится или хотя бы проявит признаки принадлежности к роду человеческому, лорд Харгейт решил, что настало время вмешаться.

И велел Дариусу явиться к себе в кабинет.

Все сыновья лорда Харгейта прекрасно знали, что означает вызов в кабинет отца, где тот обрушивался на них с ругательствами, по выражению Руперта, «как гора камней».

Однако Дариус вошел в кабинет, который Алистер назвал «застенком инквизиции», с таким видом, будто подошел к кафедре для чтения доклада: плечи расправлены, голова высоко поднята, умные золотистые глаза яростно сверкают.

Являя собой воплощение самоуверенности, Дариус остановился у письменного стола и выдержал пронзительный взгляд отца. Повести себя иначе означало роковую ошибку. Даже менее интеллектуально развитый человек научился бы этому, проведя всю жизнь рядом с сильными волей братьями.

Он сделал все возможное, чтобы создалось впечатление, что он не позаботился о своем внешнем виде, поскольку это выглядело бы как попытка умиротворить чудовище.

Штука состояла в том, что Дариус всегда четко знал, что делает и какое впечатление производит.

Возможно, он едва провел расческой по пышным каштановым волосам. Опытный взгляд отметил бы, как стрижка выгодно оттеняет естественный рыжевато-коричневый оттенок прядей, выгоревших на солнце после долгих часов, проведенных на свежем воздухе зачастую без шляпы. Загар подчеркивал точеные черты его лица, а нарочито простой костюм привлекал внимание к его стройной фигуре.

Он был совсем не похож на ученого. В его облике было мало от цивилизованного человека. Дело было не в мощной фигуре и не в золотистом отсвете силы и красоты, а в какой-то излучаемой им животной энергии, ощущении таящейся за пристойным фасадом неукротимой силы природы.

Многие наблюдатели, особенно женщины, видели в нем не знатного джентльмена, а воплощение сил дикой природы.

Женщины или впадали в безумие, или хотели укротить его. С таким же успехом можно было попытаться укротить дождь или Северное море. Он брал, что они ему предлагали, а дальше они переставали его заботить.

Дариус не видел причины вести себя иначе. В конечном итоге отношения с женщинами были временными по определению. Они не оказывали влияния ни на общество, ни на земледелие, ни на что-либо существенное.

Отец ясно давал ему понять, что видит все это в другом свете. Он говорил, что распутство банально и является признаком вульгарности, а количество любовниц выставляет его конкурентом других праздных и безмозглых молодчиков, неспособных совершить в жизни хоть что-то достойное.

Лекция эта продолжалась довольно долго в характерной для лорда Харгейта энергичной уничтожительной манере, делавшей его одним из самых грозных членов парламента.

Разум твердил Дариусу, что отцовская речь – лишенная логики филиппика. И все равно она задела его за живое, что и было целью отца. Однако рациональный человек никогда не позволяет эмоциям возобладать над действиями даже при сильнейшей провокации. Он давным-давно понял, что логика и холодная отстраненность являются мощным оружием. Оно не позволяет властным членам его семьи подавлять других силой своей личности, предотвращает манипуляции, особенно со стороны женщин, и завоевывает уважение, по крайней мере, среди людей развитых.

Поэтому Дариус ответил в наиболее раздражительной манере, которую смог выдать экспромтом:

– При всем уважении, сэр, я не возьму в толк, какое отношение к подобным предметам имеют эмоции. Естественный природный инстинкт самца состоит в спаривании с особями противоположного пола.

– А еще, как ты сообщил в нескольких статьях о брачных играх животных, естественный инстинкт некоторых видов состоит в выборе партнера и верности ему, – ответил лорд Харгейт.

А, вот оно наконец. И совсем неудивительно.

– Иными словами, ты хочешь, чтобы я женился, – сказал Дариус. Он не видел смысла играть словами, и это являлось еще одной неприятной чертой его характера.

– Ты решил не делать академическую карьеру в Кембридже, – проговорил его отец. – Выбери ты стезю ученого, никто бы не ждал, то ты женишься. Однако у тебя нет никакой профессии.

Никакой профессии? В свои всего двадцать восемь лет Дариус Карсингтон являлся одним из самых уважаемых членов Философского общества.

– Сэр, позвольте, но моя работа…

– Половина аристократов, похоже, строчат научные статейки, чтобы произвести впечатление в том или ином научном обществе, – пренебрежительно взмахнул рукой лорд Харгейт. – Однако в большинстве своем у этих джентльменов есть источники дохода, и они отнюдь не в кошельках их отцов.

Этот жест задел Дариуса, и ему захотелось возразить.

Он мог бы сказать: «А чем вместо этого мне еще заняться по жизни? Как выделиться среди остальных: праведника и филантропа Бенедикта, образцового семьянина Джеффри, героя войны и неисправимого романтика Алистера, обаятельного пройдохи и недавно ставшего дерзким авантюристом Руперта? Как блеснуть среди них, используя свое единственное преимущество – интеллект? Как бы ты вырвался из их тени?»

Хотя эти вопросы более чем уместны, он их не задаст. Он откажется втянуться в защиту самого себя от таких несправедливых и нелогичных упреков.

Вместо этого он изобразил на лице веселость.

– В таком случае, папа, быть может, ты будешь столь любезен, что найдешь мне невесту с хорошим приданым? Мои братья, похоже, остались довольны твоим выбором, а по мне совершенно все равно, на ком жениться.

Ему и вправду было все равно. Он был уверен, что эти слова уязвили отца. Это утешало, но не очень, поскольку лорд Харгейт славился умением скрывать свои чувства.

– У меня нет времени подыскивать тебе подходящую невесту, – ответил его светлость. – В любом случае я ни разу не обмолвился твоим братьям о женитьбе, пока им не исполнилось тридцать. По совести сказать, я должен дать тебе еще год. Мне нужно предоставить тебе возможность проявить себя на полезном поприще, как я поступил с остальными сыновьями.

Самому старшему, Бенедикту, не пришлось искать профессию или богатую невесту, потому как он унаследует все имущество. Остальные сыновья женились на богатых девицах. К тому же женились по любви, но лорд Харгейт предпочитал об этом не упоминать.

Дариус относил романтическую любовь к категории суеверий, мифов и поэтической чепухи. В отличие от полового влечения, похоти и родственных чувств, встречающихся в животном мире, романтическая любовь представлялась ему чувством, созданным по преимуществу воображением.

Однако в тот момент он о любви не думал. Дариус пытался понять, к чему клонит его интриган-отец.

– Недавно в мое владение перешла одна усадьба, – произнес лорд Харгейт. – Даю тебе год, чтобы она начала приносить доход. Если получится, ты освобождаешься от обязательства жениться.

Дариус воспрянул духом. Дело, настоящее дело! Неужели отец наконец-то понял, на что он способен?

Нет, конечно же, нет. Это невозможно.

– Дело не из легких, – сказал Дариус. – Интересно знать, в чем подвох?

– Дело совсем даже не из легких, – ответил лорд. – Дело об имении уже десять лет в канцлерском суде.

Канцлерский суд – это лондонский суд справедливости. Куда легче отдать дело в этот суд, чем вернуть его оттуда, в чем не раз к своей великой печали убеждались многочисленные истцы и ответчики.

– Десять лет? – переспросил Дариус. – Ты, наверное, об имении в Чешире, раньше принадлежавшем этой сумасшедшей старухе. Как оно называется?

– Бичвуд.

«Сумасшедшей старухой» была двоюродная сестра лорда Харгейта леди Маргарет Андовер, которая к моменту смерти уже перестала поддерживать контакт со всей своей семьей и даже с соседями. Она общалась только со своим горячо любимым мопсом по кличке Галахад (ко времени этого разговора давно умершим), которому она и оставила имение, прописав это в одной из приписок к пространному двухсотвосемнадцатистраничному завещанию. Многочисленные приписки противоречили друг другу, как и другие завещания, сделанные ею за последние десять лет жизни. Поэтому дело об имении и оказалось в Канцлерском суде.

Головоломка сложилась.

– Дом еще стоит? – спросил Дариус.

– Еле-еле.

– А земля?

– Как ты думаешь, в каком она состоянии после десятилетнего запустения?

Дариус кивнул:

– Понимаю. Ты предлагаешь мне совершить подвиги Геракла.

– Именно это.

– Ты явно убежден, что для приведения усадьбы в порядок понадобится не год, а несколько, – проговорил Дариус. – Это и есть ложка дегтя в бочке меда.

– Когда-то оно приносило очень неплохой доход, и все возможности для этого остались, – сказал его светлость. – Лорд Литби, наш восточный сосед, жаждет прибрать это имение к рукам. Если тебе кажется, что ты это дело не потянешь, он с огромным удовольствием освободит нас от этого бремени.

Лорд Харгейт прекрасно знал, как задеть Дариуса за живое. И это у него получилось, как и рассчитывал старый черт. Даже самый могучий интеллект редко выигрывал битву у мужского тщеславия.

– Ты прекрасно знаешь, что я не откажусь… не смогу отказаться… если ты так ставишь вопрос, – сказал Дариус. – И когда начинается мой годичный срок?

– Прямо сейчас, – ответил лорд Харгейт.

Чешир Суббота,

15 июня 1822 года

Свинья по кличке Гиацинта лежала в свинарнике, терпеливо выкармливая многочисленное потомство. Эта самая толстая и плодовитая свиноматка в округе была гордостью своего хозяина, маркиза Литби, и предметом зависти со стороны соседей.

Лорд Литби прислонился к ограде хлева, и любовался своей хрюшкой.

Стоявшая рядом с ним молодая женщина думала, что у нее много общего с этой свиноматкой. В них обеих его светлость души не чает.

Леди Шарлотте Хэйвард было двадцать семь лет. Она была дочерью лорда Литби от первого брака, единственным ребенком, его радостью и отрадой.

Самые строгие критики из высшего света не могли найти в ее облике ни малейшего изъяна. Они единогласно соглашались, что она не слишком высокая, не низкорослая, не полная и не худая. Нежно-золотистые пряди волос обрамляли ее лицо, соответствовавшее всем канонам классической красоты: бездонные голубые глаза, изящный нос, изогнутые, словно лук Купидона, губы, светившиеся на фарфорового цвета лице. Многие завидовавшие ей женщины с раздражением замечали, что ее невозможно было ненавидеть, потому что она была слишком добросердечна, великодушна и покладиста.

Они понятия не имели, скольких трудов ей стоило быть леди Шарлоттой Хэйвард, и были бы ошарашены, узнав, что она завидует свинье.

Она гадала, каково это – кататься в грязи и копаться в навозе, не думая о том, что скажут другие, когда услышала голос отца:

– Шарлотта, знаешь, а тебе ведь замуж пора.

Она вся похолодела и подумала: «Лучше мне умереть».

В ее душе было такое чувство, будто она смотрела в бездну с края утеса. Внешне она никак не выказала тревогу. Все-таки сокрытие истинных чувств стало ее второй натурой.

Она нежно улыбнулась отцу. Шарлотта знала, что он в ней души не чает и не собирается делать ее несчастной. Он представления не имеет, о чем ее просит.

Как она может выйти замуж, если ее тайна откроется в первую брачную ночь? Тот, с кем она себя свяжет, как он себя поведет, поняв, что его невеста не девственница? Как она себя поведет? Сможет ли она достаточно правдоподобно соврать, что он ошибся? Захочет ли она начать семейную жизнь со лжи? Но как она сможет доверить мужчине правду? Как она сможет открыть ему свою тайну? Как она сможет признаться во всех совершенных изменах, и как сможет рискнуть предать любимых ею людей?

Она с давних времен задавала себе эти и многие другие вопросы. И мысленно представляла все возможные последствия.

Шарлотта давно решила, что лучше ей умереть старой девой.

Она не сможет сказать это отцу. Для женщины неестественно хотеть оставаться одинокой.

Поскольку столь же противоестественно отцу желать такого дочери, она не удивилась, когда он заговорил на эту тему. Другой отец начал бы такой разговор еще много лет назад. Надо благодарить судьбу за выпавший ей долгий период вольной жизни. И все же она гадала: «А почему именно сейчас?» И она не могла не подумать в полном расстройстве: «А почему вообще он об этом заговорил?»

– Я знаю, папа, девушке нужно выйти замуж, – сказала она.

«Но я замуж выйти не могу, – подумала она. – Не могу из-за гнетущей меня тайны, которую я не могу открыть».

– Ты слишком долго не думала о себе, – продолжил отец в наивном неведении, что растревожил ее больную совесть. – Я знаю, что ты откладывала свое счастье, чтобы помогать мачехе во время ее разрешений от бремени. Знаю, ты любишь ее. Знаю, любишь своих братиков. Но, дорогая моя, тебе пора создать свою семью и обзавестись своими детьми.

Слова отца скорбью полоснули гораздо глубже по сердцу, чем ожидала Шарлотта. Старик, сам того не подозревая, воткнул кол в ее старую рану.

Своими детьми.

Но он не знает, что на самом деле произошло десять лет назад. Не знает, о чем говорит. Не знает, как ей больно. И никогда не должен узнать.

– Виню себя в том, – продолжал отец, – что взял себе в привычку обращаться с тобой, как с сыном, которого, как мне казалось, никогда у меня не будет. Даже теперь, когда в детской играют четыре твоих братика, эту привычку трудно извести.

Мать Шарлотты умерла, когда девочке не было и пятнадцати лет. К ее полному изумлению, отец снова женился уже через год. Ее мачеха Лиззи была всего на девять лет старше Шарлотты и стала ей скорее старшей сестрой, чем матерью… Хотя сама Шарлотта тогда этого до конца не осознавала. Дура, какая же она была дура!

– Ты меня избаловала, вот в чем беда-то, – говорил маркиз. – Ни разу с того жуткого времени, когда ты болела, ты не дала мне повода скорбеть или печалиться. Вместо этого ты посвятила себя семье, всем нам.

После рождения ребенка, о котором маркиз ничего не знал, Шарлотта и вправду долго болела. После этих жутких месяцев она поклялась, что больше никогда не принесет дорогим ей людям ни тревоги, ни печали, ни стыда. Она и так натворила много непоправимых бед, и ей жизни не хватит, чтобы за них расплатиться.

– Возможно, я тоже считал, что никто из вертевшихся вокруг тебя молодых людей не сможет оценить тебя по достоинству, – продолжал отец, как всегда, пытаясь объяснить ей свою точку зрения. – Естественно, ты добра ко всем твоим ухажерам, хотя и не слишком, поскольку твое поведение всегда безупречно. Однако ни один из них, как я полагаю, не вызвал у тебя симпатии?

– Ни один, – проговорила она. – Наверное, не судьба.

– Не уверен, что нужно так уж верить в судьбу, – возразил отец. – Охотно признаю, что ко мне она была благосклонна. Мне было очень одиноко после смерти твоей матери. Возможно, я совершил большую ошибку…

Шарлотте тоже было одиноко после смерти матери. Когда отец женился второй раз, Шарлотта была в отчаянии, хотя воспоминания об этом успели померкнуть. Так или иначе, она сделалась ранимой, и этим не преминул воспользоваться Джорди Блэйн.

Отец был слишком великодушен, чтобы напоминать ей об ошибке, которую, по его мнению, она едва не совершила. Он считал, что отказал Блэйну от дома до того, как тот успел причинить зло его дочери.

Даже знавшие правду никогда ей об этом не напоминали.

Шарлотте и не надо было ни о чем напоминать.

Отец повернулся к ней, его взгляд сделался необычно серьезным, хотя лорд Литби был человеком веселым, и почти все время глаза его лучились весельем и добротой.

– Жизнь – штука непредсказуемая, дорогая моя. Ни в чем нельзя быть уверенным, кроме как в том, что мы однажды умрем.

Совсем недавно лихорадка чуть было не свела его в могилу.

Шарлотта еще крепче вцепилась затянутыми в перчатки руками в ограду хлева.

– Ой, папа, как жаль, что ты так говоришь.

– Смерть неизбежна, – ответил маркиз. – Зимой, когда я тяжело болел, я думал о том, как же много я не успел сделать. Моя главная тревога – это ты. Когда я уйду из жизни, кто станет о тебе заботиться?

«Слуги, – подумала Шарлотта. – Адвокаты. Попечители». Наследница всегда сможет заплатить кому-нибудь, чтобы тот позаботился о ее делах, и от желающих заняться такой работой не будет отбоя. Муж – это последнее, что нужно богатой наследнице в этом мире.

Шарлотта была очень богата. По брачному контракту матери наследникам причиталось щедрое содержание. В браке родился один-единственный ребенок, и доля Шарлотты была очень внушительной даже для дочери маркиза.

– Извини, что доставляю тебе столько беспокойства, – сказала она.

Маркиз лишь отмахнулся:

– Отцы должны волноваться за дочерей. Это не такое уж беспокойство, а проблема, которую нужно решить. Разумеется, я никогда раньше не занимался сватовством, однако много об этом думал. Как только я поправился, то сразу начал внимательно следить за тем, что происходило во время светского сезона.

Лондонский светский сезон, помимо всего прочего, был временем, когда аристократы подыскивали себе пары. Как и другие незамужние девушки, Шарлотта исправно посещала все необходимые светские мероприятия. Как и остальные, она появлялась на еженедельных благотворительных балах в «Олмаке», куда допускались только сливки общества – как ей казалось, с целью предотвратить в кругу избранных распространение чрезвычайно скуки и разочарования.

– Почти все девушки находят себе мужей во время сезона, – продолжал лорд Литби. – Поскольку твое поведение безупречно, причина заключается в чем-то другом. Изучив вопрос, я сделал два вывода. Первый: сей метод слишком бессистемный. Второй: в Лондоне слишком много светских развлечений. Понимаешь, тут к проблеме нужен научный подход.

Лорд Литби был аграрием. Являясь членом Философского общества, он постоянно читал брошюры или писал статьи о сельском хозяйстве. Он продолжил объяснением, что некоторые принципы, применяемые в земледелии, можно перенести на человеческие отношения. Для этого нужна система, и он такую разработал.

Маркиз понятия не имел, насколько скрупулезно его дочь старалась не достичь желаемого результата. Он понятия не имел, насколько научно она подошла к вопросу «как не выйти замуж». Шарлотта разработала такую систему много лет назад и продолжала ее совершенствовать.

Однажды она ослепла из-за мужчины. Такое никогда не должно повториться.

Благодаря длительной болезни – не только тела, но и духа, – ставшей следствием той ошибки, она совершила свой запоздалый дебют в свете в двадцать лет. Однако задолго до того она изучала мужчин одного с ней круга, вникая в их характеры столь же скрупулезно, сколь ее отец оценивал свойства репы и бобов, коров, овец и свиней. Тогда как ее отец работал над преумножением поголовья скота и повышением урожайности, она трудилась над выработкой способов отбить интерес у мужчин к ее персоне.

Она научилась быть невообразимо скучной с одними и до приторности вежливой с другими. С кем-то она болтала без умолку, с кем-то – молчала. Иногда она становилась рассеянной и легко теряла нить разговора. Иногда она настойчиво не узнавала молодого человека, которого не раз встречала раньше, и очень часто знакомила своего кавалера с другой дамой.

Последний маневр требовал чрезвычайной осторожности и тонкости.

Вообще-то, все ее ухажеры очень быстро переключали внимание на других дам. Каким бы способом она ни пользовалась, Шарлотта всегда казалась милой и покладистой.

Привлекательной и богатой девушке было очень нелегко не выходить замуж и не быть уличенной в желании оставаться старой девой.

Шарлотте должно было быть стыдно обманывать отца, но нелицеприятная правда была во много раз страшнее.

– Мы с Лиззи составили список молодых людей, которые, как нам думается, могут прийтись тебе по душе, – сказал маркиз. – Через месяц эти джентльмены приедут к нам погостить на пару недель. Естественно, также съедутся твои двоюродные сестры и подруги, чтобы гостей собралось побольше. Таким образом, ты сможешь получше познакомиться с молодыми людьми. В свою очередь, вдали от лондонских соблазнов у них появится больше возможностей завоевать твое расположение.

Отец расплылся в лучезарной улыбке.

Лорд Литби улыбался не только глазами, но все его существо будто светилось изнутри.

Шарлотта улыбнулась в ответ. Как она могла не улыбнуться, когда отец был в восторге от этой ужасной идеи?

– Если в этот раз ничего не получится, мы попытаемся снова во время охотничьего сезона, – заключил отец. – Не подумай, что мы не будем принимать у себя гостей по иным причинам.

Он не добавил ни «однако», ни «но». Шарлотта тем не менее их услышала.

Отец явно решил найти ей мужа именно таким способом, и что бы он ни говорил, маркиз был полон уверенности, что план удастся с первой попытки. Если нет, он ужасно огорчится.

Для нее будет смертельно огорчить его.

И для нее будет смертельно сделать так, как он хочет.

– Уверена, что все получится, папа, – сказала она. – Конечно же я полностью согласна с твоим мнением.

– Вот и молодец! – ответил маркиз и похлопал ее по плечу.

Покончив с этим вопросом и не догадываясь, какую бомбу подложил ей в душу, маркиз перешел к другим делам. Он заговорил об имении по соседству… поразительно быстром разрешении тяжбы в Канцлерском суде… но лорд Харгейт всегда… его сыновья… статья Карсингтона о соли… копытная гниль у овец…

Она пыталась внимательно слушать, но не могла из-за шума в голове. В мозгу у нее метались панические мысли, всплывали воспоминания. Она глядела на Гиацинту и хотела, чтобы ей стало так же спокойно, как этой свинке. Ей хотелось быть на своем месте, как и Гиацинта, и вписываться в мировой порядок.

Лорд Литби заговорил с лесничим, и Шарлотта ушла, унеся с собой свои тревожные мысли.

Лорд Литби пытался рассказать дочери об имении по соседству и его новом хозяине, Дариусе Карсингтоне.

Поскольку Дариус не был замешан в скандалах, а лорд Литби не придавал значения сплетням, маркиз не знал – а если бы и знал, то не воспринял бы это всерьез, – что его новый сосед – бездушный распутник. Лорда Литби заботило лишь то, что младший сын лорда Харгейта являлся его коллегой по Философскому обществу, написавшим несколько известных работ о поведении животных и несколько брошюр о скотоводстве. Все эти брошюры были в коллекции лорда Литби. Одну из них, посвященную свиноводству, он считал просто исключительной.

Естественно, он с восторгом воспринял известие о том, что этот молодой человек станет хозяином заброшенного имения на западной границе его владений.

Лорд Литби рассказал дочери о том, что дело в Канцлерском суде стараниями лорда Харгейта разрешилось за каких-то десять лет. Он с восхищением говорил об исследованиях мистера Карсингтона в области копытной гнили у овец и его взглядах на кормление скота. Объявил, что сегодня же навестит нового соседа и пригласит его на ужин.

Его светлость мог с тем же успехом распинаться перед свиньей.

Тем временем в пяти километрах от имения Литби Дариус, который старался как можно меньше вращаться в высшем обществе и скорее умер бы, чем показался в «Олмаке», ни сном ни духом не ведал ни о планах лорда Литби, ни о его восторгах, ни о его дочери.

Источник вечных огорчений лорда Харгейта прибыл в свои владения под вечер предыдущего дня и заночевал в гостинице «Единорог» ярмарочного города Олтринчема за пять километров от имения. Хотя его матушка настаивала, что прежде надо послать туда слуг, дабы они привели дом в более-менее презентабельный вид, он не обратил на ее пожелание ни малейшего внимания.

Отстраивать дом было бы неразумно. Это обернется лишь переводом денег, а выгоды не принесет никакой. Жить в гостинице и дешевле и удобнее. Надо лишь платить по счету. Слуг нанимать не надо, он привык обходиться услугами своего камердинера Гудбоди. Ремонтировать ничего не нужно. Прислуга, припасы и содержание дома – заботы хозяина гостиницы. А еще его агент по недвижимости Квестед держал в Олтринчеме свою контору.

Самое главное – земля. Поэтому рано утром они с агентом объехали имение.

Дела обстояли почти так, как он и предполагал. Когда право собственности было под вопросом, с землей в течение десяти лет ничего нельзя было сделать законным порядком.

Многие надворные постройки буквально кишели насекомыми, птицами и мелкими зверьками. Здания находились в разной степени запущенности. Сад совершенно одичал, там, где их не задушили сорняки, пышно разрослись старые деревья. Дикая фауна также расплодилась во множестве, хотя хищников было меньше, чем он ожидал.

Главная усадьба несказанно удивила Дариуса. Она не лежала в развалинах, как он предполагал. Кто-то – скорее всего, его отец – плюнул на бюрократическое крючкотворство и нанял рабочих, чтобы привести усадьбу в порядок.

Тем не менее, когда Квестед через несколько часов уехал, он увез с собой длинный список неотложных дел, связанных главным образом с наймом работников.

Чтобы развеяться после оценок, прикидок и вычислений, Дариус решил прогуляться по зарослям, некогда представлявшим собой ландшафтный парк, и по заросшей тропинке пробрался к заболоченному пруду. Здесь он задержался, наблюдая за стрекозами.

Его коллега по Философскому обществу написал статью о брачных играх стрекоз, которую Дариус счел надуманной. Насекомые не особенно его интересовали, разве что с точки зрения их докучливости скоту. Тем не менее он решил понаблюдать за стрекозами. Затем, как это часто случалось, любопытство взяло верх.

Как только он вытянулся на животе посреди высокой травы, все его внимание и разум поглотили скользившие над водой сказочные создания. Пытаясь отличить самцов от самок без помощи подзорной трубы, он сделался глух, нем и слеп ко всему окружающему.

В тот момент его внимание могло привлечь лишь стадо несущихся во весь опор быков, причем стадо огромное.

Что объясняет его замедленную реакцию.

Он смутно услышал какое-то бормотание, прежде чем оно наконец дошло до его сознания. Через мгновение он услышал, как хрустнула ветка. Он поднял голову и посмотрел в ту сторону.

Метрах в трех от него сидела девушка, и когда он высунул голову из высокой травы, она вскрикнула и вскочила с места. Она споткнулась, руки ее стали беспорядочно рассекать воздух, как сломанные крылья мельницы, когда она попыталась удержать равновесие. Но земля была скользкой, и она поскользила прямо к мутной воде. Дариус уже рванулся к ней, птицы вспорхнули с ветвей, и в их криках потонуло мерное жужжание насекомых.

Дариус обхватил ее за талию, когда она заскользила вниз, но она снова вскрикнула, когда он к ней прикоснулся, и едва не утащила их обоих в грязный пруд. Он дернул ее назад, и она пнула его каблучком ботинка в голень. Несмотря на толстую кожу сапог, он ощутил удар и попытался сохранить равновесие.

– Да успокойтесь вы, чтоб вас! – выругался он. – Вы что, нас обоих утопить хотите.

– Хватит тискать мою грудь, вы… вы…

Она резко толкнула его, и они снова заскользили к воде.

– Я не…

– Пустите меня!

Дариус снова потянул ее на себя, стараясь вытащить на ровную землю.

– Пустите! Пустите! – взвизгнула девушка, ткнув его локтем в живот.

Он так внезапно разжал руки, что она оступилась.

Она взмахнула рукой и вцепилась ему в предплечье, чтобы не упасть.

– Скотина! Вы это нарочно сделали!

Она нагнулась, тяжело дыша, по-прежнему вцепившись в его руку.

– Вы сами сказали, чтобы я вас отпустил, – произнес Дариус.

Она подняла голову, и Дариус увидел дивный голубой мир ее глаз. Все остальное исчезло, он лишь успел заметить безупречный овал ее лица, изящный, как у камеи… кожу цвета слоновой кости, отсвечивавшую розовым на мягко очерченных скулах… страстно надутые губы.

Он глядел, как ее огромные голубые глаза расширились, и на мгновение позабыл, кто он и где находится. Затем провел рукой по голове, гадая, не расшиб ли он ее, сам того не замечая.

Она быстро отвела глаза и посмотрела на свою затянутую в перчатку руку, вцепившуюся в его предплечье. Она быстро отдернула ее, легонько оттолкнув его.

Дариус мог бы отступить на шаг, как она того хотела, но решил проявить твердость и остаться на месте.

– В другой раз буду знать, как выручать девиц из беды, – сказал он.

– Не надо было там прятаться и бросаться на меня, как… как… – Она провела рукой по растрепавшимся золотистым волосам и нахмурилась. – Шляпа. Где моя шляпа? Нет, только не это!

Ее шляпа – кусок соломы с кружевами – лежала на воде у самого берега.

Дариус подавил улыбку и пошел к тому месту.

– Не утруждайтесь, – сказала она и бросилась за шляпой.

– Не смешите меня, – ответил он.

Своими длинными шагами он легко перегнал ее семенящие ножки – они одновременно нагнулись и потянулись за шляпой. Руки у него оказались длиннее, он первым схватил шляпу, но когда Дариус выпрямлялся, они стукнулись головами.

– Ой! – Она отпрянула, поднеся руку ко лбу. Ноги ее снова заскользили, и она хлопнулась оземь, подняв вихрь нижних юбок. Она начала подниматься, но он успел разглядеть ее изящную лодыжку.

На этот раз он твердо встал на спускавшуюся к воде землю, нагнулся, подхватил ее под мышки и поставил прямо, потом прижал к себе, когда потащил со скользкого берега.

Ее круглая попка прижалась к его паху. Сквозь запах тины пробивался другой, более тонкий аромат женского тела. Дариус заметил у нее на гладкой шее пятнышко грязи. Он вовремя сдержался и за полсекунды прикусил язык, чтобы не начать… соблазнять ее?

Она ударила каблуком его по ноге и толкнула локтем.

Он отпустил ее.

– Если вы и дальше продолжите так себя вести, мне придется позвать констебля, – сказал он.

Девушка резко обернулась:

– Констебля?

– Я могу обвинить вас в нарушении границ чужой собственности, – ответил Дариус. – И в нападении.

– Нару… В нападении? Вы схватили меня за… за… – Она показала на грудь, изящно округлую, которой он коснулся во время возни, возможно, не совсем случайно. – Вы лапали меня руками. – Лицо ее густо порозовело.

– Возможно, мне придется это повторить, – сказал Дариус, – если вы продолжите слоняться здесь, пугая живность.

Он не думал, что ее голубые глаза могли раскрыться еще шире, но это произошло.

– Слоняться?

– Боюсь, что вы потревожили стрекоз во время исключительно деликатного действа, – сказал он. – Бедняжки спаривались, а вы их спугнули. Может, вы этого и не знаете, но когда самец напуган, это пагубно влияет на его репродуктивные функции.

Девушка уставилась на него, открыв рот, но не вымолвила ни слова.

– Теперь мне понятно, почему среди скотины остались самые крепкие и выносливые, – продолжал он. – Вы наверняка или пугаете их, или навсегда нарушили их репродуктивные функции.

– Нарушила их… Не было этого. Я… – Ее взгляд упал на шляпу, которую Дариус продолжал держать в руках. – Отдайте шляпу.

Он повертел шляпу в руках, внимательно ее разглядывая.

– Самая легкомысленная шляпка из всех мною виданных.

Может, так оно и было. А может, и нет. Он сам не знал. Он никогда не рассматривал женскую одежду кроме как препятствие, которое надо как можно быстрее устранить.

И все же он видел, что держит в руках законченную нелепицу: кусок соломы, куски кружев, ленты.

– Зачем она нужна? Она ведь не спасает ни от солнца, ни от дождя.

– Это шляпка, – ответила девушка. – Она нужна просто так.

– Тогда зачем вы ее носите?

– Зачем? – переспросила она. – Зачем? Она… Она…

Девушка наморщила лоб.

Дариус ждал.

Она прикусила губу и задумалась:

– Она для красоты. Отдайте шляпу. Мне нужно идти.

– Как, и «пожалуйста» не скажете?

Она сверкнула своими огромными голубыми глазами:

– Нет.

– Тогда преподам вам урок хороших манер, – сказал Дариус.

– Отдайте шляпу, – протянула руку девушка.

Дариус спрятал никчемный головной убор за спину.

– Меня зовут Дариус Карсингтон, – с поклоном представился он.

– Мне все равно, – ответила она.

– Бичвуд перешел ко мне во владение, – продолжил он.

Девушка отвернулась:

– Да и ладно. Оставьте шляпу себе, если уж так хотите. У меня других много.

Она зашагала прочь.

Так не пойдет. Она чрезвычайно хороша собой. А грудь, которая по случайности или не очень попалась ему в руку, восхитительно округла.

Дариус пошел за ней.

– Полагаю, вы живете неподалеку, – предположил он.

– Явно не очень далеко, – парировала она.

– Это место много лет было заброшенным, – сказал Дариус. – Возможно, вы ничего не знали о случившихся переменах.

– Папа говорил мне, я… забыла.

– Папа, – повторил Дариус, и хорошее настроение начало испаряться. – Это значит…

– Лорд Литби, – натужно проговорила она. – Мы вчера приехали из Лондона. Ручей – наша западная граница. Я всегда сюда приходила и… А, неважно…

Больше и впрямь неважно.

Ее выговор, одежда, манера держаться – все говорило Дариусу, что перед ним аристократка. Против аристократок он возражений не имел. В отличие от некоторых, его не тянуло исключительно к представительницам низших классов. Эта особа, похоже, не очень-то умна и лишена чувства юмора, но это неважно. Наличие или отсутствие у женщины ума никогда особо не волновало Дариуса. То, чего он от них хотел, не мело никакого отношения к интеллекту или чувству юмора.

А важно было то, что она сказала о соседнем имении как о принадлежащим ее отцу. А не мужу.

Следовательно, она наверняка незамужняя дочь маркиза Литби.

Странно (если не сказать – ужасно досадно), что Дариус допустил промах. Обычно он чуял девственницу за пятьдесят шагов. Знай он, что перед ним девица, а не замужняя дама, он бы поставил ее на ноги и тотчас же отправил восвояси. Хотя он и не очень следовал правилам высшего света, он зарекся соблазнять невинных девушек.

Поскольку о соблазнении и речи не шло, он не видел причин продолжать разговор. Он и так уже потратил на нее массу времени.

Дариус протянул ей шляпу.

Осторожно взглянув на него, девушка взяла ее.

– Приношу вам свои извинения, что напугал вас, помешал вам или что там еще, – пренебрежительно проговорил он. – Разумеется, вы можете гулять в моих владениях, как и всегда. Мне это совершенно безразлично. Всего хорошего.

Дариус отвернулся, возвратился на берег пруда, велел своим репродуктивным органам успокоиться и снова улегся на живот, чтобы наблюдать за стрекозами.

Поскольку просто появление женщины наверняка не могло бы повергнуть искушенного распутника в панику, ему не могло прийти в голову, что что-то в этой встрече вызвало у него беспокойство и заставило сделать скоропалительные выводы.

Однако самым верным другом Дариуса, как часто сетовала семья, была логика. Он был до крайности объективным и рациональным. Поэтому он скоро обнаружил изъян в своих рассуждениях.

Пока он без особого успеха старался вернуться к стрекозам, его лучший друг и наставник – логика – заметила, что у лорда Литби могут быть не только незамужние дочери. Могла заехать погостить несчастная в браке дочь. Или овдовевшая дочь могла вернуться в родительский дом.

В Дариусе снова воспрянула надежда.

В конце концов, она очень хорошенькая.

И она исчезла из виду.

– Черт подери! – пробормотал Дариус.

Так вяло соображать было совсем на него не похоже. И долго он тут лежал, таращась на насекомых, прежде чем у него заработали мысли?

Он тряхнул головой. Слишком много времени он провел в Лондоне, вот в чем штука. Деревенский воздух еще не успел прочистить ему мозги.

Вообще-то среди этого запустения затеряться нетрудно. Возможно, она не успела далеко уйти.

Он пошел по тропинке, по которой ушла она.

Дошел до ручья, служившего границей двух имений. Жертвы нигде не было видно.

Он бросил камешек в ручей, потом повернул к дому – точнее сказать, к конюшне. Надо было умыться и что-нибудь перекусить, а потом ехать обратно в гостиницу. Там он приметил по крайней мере двух симпатичных служанок, которые явно не прочь поразвлечься.

Одна – а то и две – вполне для него сгодятся.

Литби-холл

Некоторое время спустя

Мачеха спускалась по лестнице, когда Шарлотта поднималась наверх. Обе замерли.

– Боже праведный, Шарлотта, что случилось? – спросила Лиззи.

– Ничего, – ответила Шарлотта.

– Ты это серьезно? – не поверила Лиззи. – У тебя на носу грязь. Платье перепачкано. Перчатки так вообще ужас. А где твоя шляпка?

– Я отдала ее Гиацинте, – сказала Шарлотта. По дороге она задержалась у свинарника.

– Что-что?

– Она ее съела, – объяснила Шарлотта. Вопреки твердым убеждениям лорда Литби Гиацинта ела все и вся без видимого вреда для здоровья. Солома переваривалась легче, чем сборник проповедей, который угодливые родственники всучили Шарлотте.

Лиззи развернулась и пошла вверх по лестнице вслед за Шарлоттой. Однако девушка не произнесла ни слова, пока они не дошли до ее комнаты.

– Господи, ваша светлость, что случилось? – спросила ее служанка Молли.

– Ничего, – ответила леди Литби. – Оставь нас ненадолго, Молли. Мы позвоним, когда ты понадобишься.

– Но, ваша светлость, она вся в грязи… – пробормотала Молли.

– Неважно, – сказала Шарлотта. – Не тебе же ее оттирать. Можешь скормить мою одежду…

Она умолкла, гадая, что же с ней происходит. Надо бы последить за языком.

Ручей, отделявший Бичвуд от владений отца Шарлотты, был километрах в трех от Литби-холла. Шарлотта легко одолевала это расстояние по нескольку раз в день во время прогулок, а иногда и чаще. Долгие прогулки помогали успокоиться. Иногда ей требовалось больше спокойствия, чем обычно.

Может, сегодня надо было зайти подальше.

Молли смерила Шарлотту взглядом и покачала головой.

– Чуть позже, Молли, – твердо сказала Лиззи. – И не забудь закрыть за собой дверь.

Служанка вышла, продолжая качать головой, и закрыла дверь.

– Шарлотта… – начала Лиззи.

– Ничего особенного, – ответила Шарлотта. – Я дошла до соседнего имения в Бичвуде. И встретила нового хозяина.

– Ты о мистере Карсингтоне? Вся округа только о нем и говорит. Мне сказали, что он только вчера приехал. – Лиззи оглядела девушку с ног до головы. – Ты встретила его до или после того, как упала в свинарник?

Шарлотта, которая в детстве часто падала в свинарник, решила влегкую соврать. Загвоздка была в том, что мачеха всегда знала, когда она врет. Проще сказать правду, хотя бы самый минимум.

– Он лежал в высокой траве, – начала она. – Я его не сразу заметила. Задумалась. Я чуть об него не споткнулась, когда он поднял голову. Потом подпрыгнула от испуга, обо что-то зацепилась ногой и… упала.

Шарлотта не видела причины распространяться о том, что произошло между первым спотыканием и ее падением на пятую точку.

Она изо всех сил старалась забыть случившееся.

Он был такой… большой… а его руки…

Десять лет ее физический контакт с мужчинами ограничивался рукопожатиями в перчатке или мужской рукой в перчатке же, лежащей у нее на талии во время вальса.

А на нем перчаток не было, и как будто бы не было всех ее этих нижних юбок.

Его руки, руки. Она до сих пор их чувствовала… ее что-то будоражило, смутно томило.

Но это же невозможно. Она же убедила себя, что не будет хотеть мужских ласк. Она хорошо усвоила уроки прошлого.

Случившееся сегодня объяснялось просто: она уже успела разволноваться, когда наткнулась на него. От волнения она запаниковала, отчего она никак не могла взять в толк, что мужчина просто пытался не дать ей упасть в лужу, которая некогда была декоративным прудом.

А разволновалась она потому, то папу вдруг одолела идея выдать ее замуж, а это означало кошмар с самого начала семейной жизни и разрушение счастья всех, кто ее любит. И не только отца, но и Лиззи, которая ради Шарлотты обманывала мужа практически сразу после похода под венец.

И вот совершенно случайно, снедаемая беспокойством, она оказалась в объятиях… очень сильного мужчины.

Неудивительно, что она повела себя, как загнанный в угол зверек.

Затем, когда она пыталась вновь обрести разум, Шарлотта поглядела ему в глаза. Под натиском этого сверкающего золотистого взгляда и глубокого голоса она завибрировала, как струна, совсем потеряв рассудок.

На мгновение ей показалось, что ей повстречался один из греческих богов – например, Аполлон, – которые любили являться ничего не подозревающим женщинам.

– Понятно, – сказала Лиззи.

Чуть вздрогнув, Шарлотта вышла из тревожной задумчивости.

У мачехи была неприятная особенность – иногда видеть больше, чем кому-то этого хотелось.

Она была невысокого роста и темноволосая, внешне полная противоположность матери Шарлотты, честно говоря, совсем не английская роза, какой была ее предшественница. Но многие, включая мужа и падчерицу, не могли глядеть на вторую жену лорда Литби беспристрастным взором. Они видели красоту ее натуры и живость нрава. Она легко смеялась, особенно над собой. Этот смех не только зажигал ее лицо – от него вокруг Лиззи светилось все и вся.

– В ней бурлит жизнь, – всегда подчеркивал лорд Литби.

Именно это в ней было для него притягательным.

Когда лорд Литби познакомился с Элизабет Бэнтли, он не думал искать замену горячо любимой жене. Он не верил, что кто-то сможет занять ее место. Но он чего-то искал, словно, как он признался, был слишком одиноким, чтобы ясно мыслить, и тут ему улыбнулась судьба.

Лучшего выбора он сделать не мог.

Шарлотта это знала. А еще она знала, что будь ее мачеха менее чуткой, драгоценная дочь лорда Литби потерпела бы десять лет назад полный и окончательный крах.

И все равно, теперь ей не хотелось, чтобы мачеха внимательно вглядывалась в ее лицо.

– Не сомневаюсь, что ты бы хотела подольше оставить за собой дикие уголки, – сказала Лиззи. – Однако любопытно, что отец не сказал тебе о мистере Карсингтоне.

– Он сказал, – ответила Шарлотта. – Но, боюсь, я не обратила внимания.

Она тихонько вздохнула и начала стягивать грязные перчатки.

– Он сначала поделился с тобой планами, как выдать тебя замуж, верно? – спросила Лиззи. – Он много чего тебе наговорил. Вот почему ты сделалась рассеянной.

Скорее обезумевшей. Или отчаявшейся.

– Да, я немножко удивилась, хотя и не надо было, – ответила Шарлотта. – Логично, что папа хочет выдать меня замуж. Все мои ровесницы замужем. А у кого-то и дети есть.

Ее ребенку было бы десять лет, если бы он остался в живых. Она почувствовала, как закололо в груди, разбередили старую рану. Она до сих пор иногда плакала по утраченному дитя, но только в одиночестве. Лиззи бы скорбела вместе с ней, если бы знала, а Шарлотта давным-давно поклялась никогда ее не огорчать.

– Я просила Литби рассказать мне о его планах, – сказала мачеха, – но он заявил, что возьмет все на себя.

Естественно, она уважительно отнеслась к его желанию.

Лишь однажды, в самом начале их семейной жизни, леди Литби действовала за спиной мужа. Она поступила так, потому что Шарлотта настояла, потому что она с ума сходила от стыда, от стыда за то, что обманула его. Она не смогла бы жить с болью и страданиями, которые причинила бы ему. Она была светочем его жизни и боялась, что разобьет ему сердце.

Шарлотта никогда больше не попросит мачеху о такой жертве. Она знала, что Лиззи горячо любит отца и уважает его. И Шарлотту она тоже любила. В самом начале новая жена любила падчерицу ради мужа. Шарлотта вскоре убедилась, что ради отца его молодая жена горы свернет.

Если бы только Шарлотта могла быть такой же. Если бы она была достаточно зрелой, чтобы понять, на какой же замечательной женщине женился ее отец.

Если бы Шарлотта это поняла, то не повела бы себя так глупо. Она не дала бы Джорди Блэйну второго шанса. Ей могло бы выпасть замужество столь же счастливое, как у мачехи за отцом.

Все эти «если бы» – пустые размышления, твердила она себе в тысячный или в десятитысячный раз.

Ее раздумья прервал голос Лиззи:

– Отец прав. Знаешь, пора, давно пора тебе жить своей жизнью. Прошлого не изменишь. Ты пережила одну за другой две страшные потери, когда была совсем молоденькой. Хотя вполне естественно грустить о минувшем, нельзя давать печали сломить наш дух.

– Печаль меня не сломила, – ответила Шарлотта. – Я думаю о нем как о мертвеце, как и о маме. Мы скорбим, а жизнь идет.

– Все равно, если тебе тревожно из-за давно ушедшего…

– Мне не тревожно, – сказала Шарлотта.

Это была правда. Она так давно пережила тревожность, что и сама не знала, как назвать свое состояние.

Взгляд Лиззи говорил, что она не до конца верит падчерице. Однако настаивать она не стала.

– Возможно, в конечном итоге это нам и нужно, – проговорила она. – Нужен кто-то со свежим взглядом на вещи.

– Очень хорошо, что папа об этом подумал, – сказала Шарлотта. – Я знаю, что он посвятил бы себя жизни в деревне и деревенским заботам. Скотоводству. Осушению земель. Разведению репы.

Лиззи улыбнулась:

– Это верно, но утешение явилось в лице мистера Карсингтона. Ты знаешь, как отца угнетал упадок, в который пришел Бичвуд. Вообрази его восторг, когда он узнал, что хозяйничать там будет коллега-аграрий и вообще родственная душа.

Шарлотта легко могла представить, что чувствует отец.

А вот что она чувствует, он представить не мог. Запущенный парк по соседству долгие годы был ее прибежищем.

Через несколько месяцев после рождения ребенка, когда Шарлотта продолжала болеть и страдать депрессией, Лиззи увезла ее в Швейцарию. Там прогулки по горным тропам, по альпийским лугам, вдоль рек и водопадов, у сверкающих озер постепенно исцелили ее душевную боль.

Когда они вернулись в Англию, Бичвуд занял место Швейцарских Альп. Благодаря стараниям Лиззи, в Бичвуде Шарлотта обрела некоторое уединение.

Когда ее одолевали печали, она каждый раз шла к ручью, разделявшему два имения. Приставленный к ней конюх не переходил ручей и ждал, пока она вернется, в то время как Шарлотта шла по тропинке вдоль пруда. Она уходила туда, потому что там ее никто не видел – по крайней мере до сегодняшнего дня. В том позабытом всеми месте она могла позволить себе ненадолго позабыть все правила, которые десять лет назад дала себе слово не нарушать.

Она поклялась быть порядочной, совершать благие поступки, не соблазняясь ничем, что хоть как-то намекало на порочность.

Но когда она оставалась одна там, где она не могла никого ни рассердить, ни опорочить, ни шокировать, она ослабляла узы порядочности и давала себе вздохнуть полной грудью.

В Бичвуде, где на глаза попадались лишь дикие зверушки, она могла широко шагать, топать ногами, размахивать кулаками и произносить долгие напыщенные речи обо всем, что ее беспокоило.

На ухоженных дорожках у дома отца она и помыслить об этом не могла, ведь там ее могли увидеть слуги или гости.

Теперь ее тайное прибежище навсегда исчезло.

Она подошла к камину и уронила грязные перчатки на решетку. Надо было и их скормить свинье.

Прощай, шляпка. Прощайте, перчатки.

Прощай, свобода.

Она поняла, что молчание затягивается. Что там говорила Лиззи? Ах да.

– Может, он и аграрий, – сказала Шарлотта. – Но вот родственная душа… – Она вовремя умолкла, прежде чем длинный язык снова подведет ее под монастырь, и заставила себя улыбнуться. – Естественно, мне трудно увидеть какое-то сходство. Я встретила мистера Карсингтона совсем недавно и очень ненадолго. Это и встречей-то назвать нельзя.

Лиззи кивнула:

– Тогда и не станем называть это встречей, и отцу твоему ничего не скажем. Ему очень не терпится познакомить всех с мистером Карсингтоном.

Конечно, папа захочет сделать это вечером в присутствии соседей, чем отмечался каждый его приезд из Лондона.

– Нынче утром, как и всегда, отец изложил мне свои планы на день, – продолжала Лиззи. – Сначала он хотел поговорить с тобой о замужестве. Затем побеседовать с лесничим. А потом заедет к мистеру Карсингтону и пригласит его на ужин.

– Как всегда, папа хочет, чтобы мистер Карсингтон почувствовал себя желанным гостем, – заметила Шарлотта.

«Ой, папа, почему ты всегда такой гостеприимный?» – подумала она.

– Дело не только в гостеприимстве, – сказала Лиззи. – Скажу тебе как есть. Хотя этот джентльмен всего лишь младший сын графа, сам граф – это лорд Харгейт. Сама понимаешь, такое родство более чем желательно.

У Шарлотты засосало под ложечкой.

Она-то думала, что с сыновьями лорда Харгейта все кончено.

В прошлом году оба семейства пытались составить партию между ней и вдовым наследником лорда Харгейта лордом Ратборном. Шарлотта без труда отвадила его. Хотя лорд был безукоризненно учтив, Шарлотта заметила, что он словно бы ее не замечает. Ей оставалось лишь убедиться, что она не делает ничего такого, чтобы стать заметной. К ее облегчению, прошлой осенью он женился на другой даме.

– А еще не забывай, что мистер Карсингтон пользуется значительным авторитетом в Философском обществе, – продолжала леди Литби. – Этот многоуважаемый джентльмен сейчас владеет имением по соседству, которое твой отец всегда хотел прирезать к своим землям. Родственная он душа или нет, но в глазах Литби все вышеизложенное делает мистера Карсингтона приемлемым кандидатом в женихи. Надо добавить его в список желательных молодых людей.

Лиззи вышла, закрыв за собой дверь.

Шарлотта какое-то время невидящим взглядом смотрела ей вслед.

Потом вздернула подбородок и расправила плечи.

– Это совершенно неважно, – пробормотала она себе под нос. – Я ухитрилась не выйти замуж за многих мужчин. За этого тоже не выйду.

Тем временем в Бичвуде

Надежды Дариуса касательно красивой девушки развеялись через несколько минут после того, как он добрался до конюшни в Бичвуде. Там встретился с ее отцом, прибывшим поздравить его с приездом в их края и пригласить на ужин.

Хотя понадобилась пара секунд, чтобы понять различие между свиноматкой по кличке Гиацинта и девушкой по имени Шарлотта, Дариус вскоре обнаружил, что у его светлости только одна дочь, которая не замужем (счастливо или нет) и не вдова.

Остальные дети – это четверо мальчиков, двое старших из них сейчас в гостях у родни в Шропшире.

Дариус тотчас же выбросил девушку из головы, как не заслуживающую внимания, и сосредоточился на ее отце, который был более ему интересен.

Будучи верным адептом логики, Дариус до приезда в Чешир посвятил две недели анализу стоявших перед ним проблем и сбору информации.

Он узнал, что из соседей больше всего стоит поддерживать знакомство с лордом Литби. Его семейство проживало в этих краях в течение нескольких поколений, и он был самым крупным здешним землевладельцем. Но самое главное – он, как и Дариус, был аграрием и членом Философского общества.

Сегодня состоялось особенно приятное открытие: в отличие от лорда Харгейта лорд Литби ценил научные изыскания Дариуса. Он даже процитировал его брошюру о свиноводстве.

Придя в приподнятое настроение под влиянием изрядной доли лести, Дариус с радостью принял приглашение на ужин.

Обычно он избегал светского общества, предпочитая круги, где мораль была более свободной. Там мужчина не терял времени попусту на ухаживания за неприступными женщинами.

Однако в этот раз Дариусу пришлось сделать исключение. Его светлость был важным источником информации и мог дать дельный совет. К тому же некоторые, если не все, гости за ужином будут местные хозяева, которых Дариус понимал и среди которых он был как рыба в воде. А среди селянок он даже мог найти хорошенькую вдову или же несчастную в браке жену, не обремененную моральными принципами.

Он сел на лошадь и поехал в гостиницу.

Когда он туда прибыл, красавица снова захватила его мысли.

Как же все-таки он перепутал ее с замужней дамой, мучился Дариус.

Он же умный и наблюдательный человек. Что сбило его с толку?

Она снова предстала перед его мысленным взором: прелестное лицо, фигура… чуть хрипловатый голос с ожидаемо правильным выговором и неожиданной живостью. Ее враждебность не давала ему покоя. Если честно, то не все женщины сразу падали в его объятия, но те, что сопротивлялись, делали это по большей части для виду.

Какая, однако, она вздорная девица, прямо как ее шляпка. Спотыкается на ровном месте. Вырывается, пинается и тычет локтями, когда он пытается ей помочь…

Она хорошо умеет поставить мужчину на место. По какой-то причине это раззадорило Дариуса.

Ее высокомерие горячило ему кровь. Его забавляла мысль обратить это в игру наподобие флирта, который, как всем известно, является первым шагом к соблазнению.

Почему же у него не получилось?..

Он хлопнул себя по лбу.

Идиот.

Он почувствовал опытность. Вот что сбило его с толку. Он почувствовал ее и отреагировал, сам того не осознавая.

Хотя всегда нелегко точно определить возраст женщины, любой недоумок сможет разглядеть зеленую девчонку.

Эта девушка отнюдь не вышла из школьного класса.

Однако Дариус удивился, когда узнал, сколько именно ей лет.

Сделал он это, как сам был уверен, по большей части с целью удовлетворить свое чисто научное любопытство, такое же, как и по отношению к стрекозам. Он подошел к этому делу как к научному исследованию, хотя и действовал очень осторожно.

В «Единороге», пока его камердинер Гудбоди вздыхал по поводу травяных пятен и грязи на брюках хозяина, Дариус подбил двух несимпатичных служанок поделиться с ним местными сплетнями.

Вот так он узнал, что леди Шарлотте Хэйвард двадцать семь лет.

Двадцать семь – и не замужем!

У него это не укладывалось в голове.

Единственная дочь маркиза.

Красавица.

Отец ее – не какой-то обедневший аристократ, а высокопоставленный и популярный в обществе богатый землевладелец. Какое семейство в Англии отказалось бы с ним породниться? Какой дворянин, желающий иметь наследников, не захотел бы иметь оных от столь высокородной особы? Почему этого еще никто не сделал?

Дариус был настолько ошеломлен, если не сказать – раздражен, что забыл о своем намерении развлечься со служанками. Вместо этого он помылся, побрился, переоделся, оставил Гудбоди размышлять над грязными сапогами хозяина, после чего продолжил сбор информации в распивочной «Единорога». Там он познакомился со множеством предположений или, скорее, слухов.

– Ужасная трагедия, ужасная, – сказала жена хозяина гостиницы, наливая ему пиво. – Леди Шарлотта всем сердцем полюбила офицера, а того разорвало в клочья под Ватерлоо.

– Да не было никакого Ватерлоо, – возразил один из посетителей. – Его убили под Балтимором во время войны с американцами.

– Никакой он был не офицер, – вставил кто-то. – Какой-то граф из свиты приехавшего в Лондон на празднование победы русского царя. Заразился лихорадкой и умер.

Спор разгорелся нешуточный.

В конюшне гостиницы преобладала менее романтичная точка зрения. Леди Шарлотта не упокоила сердце ни с блестящим офицером, ни в могиле иностранного аристократа. Причина, по которой она не вышла замуж, была достаточно прозаичной: не нашлось никого достойного ее.

– Понимаю, – проговорил Дариус. – Все женихи были из низших сословий.

– Нет-нет, сэр, – возразил один из конюхов. – За ней ухаживал герцог. А еще маркиз.

– А в прошлом году старший сын одного графа, – добавил кто-то. – Прямо безупречный.

Конюх ткнул своего собрата локтем в бок и что-то прошептал ему на ухо. Тот заметно смутился.

Дариус не нуждался в подсказках. Они говорили о его брате Бенедикте, лорде Ратборне, носившем прозвище Безупречный.

– Ну если Лорд Безупречный для нее недостаточно хорош, может, она слишком высокого о себе мнения? – спросил Дариус.

С ним она держалась весьма высокомерно, что, возможно, немного задело его гордость. Дариус сказал себе, что он к таким глупостям не приучен.

– Никакая она не гордячка, – сказал первый конюх.

– Приятнейшая дама на свете, – добавил второй.

– Никому слова плохого не скажет.

– Всегда улыбается, спасибо говорит, что для нее ни сделаешь.

– Все слуги так и говорят.

– И благородные дамы тоже. Ее все любят, а вы знаете, какими злыднями они бывают.

Затем последовали рассказы о доброте леди Шарлотты к ближним своим.

Дариус постарался совместить портрет Шарлотты, нарисованный его собеседниками, с образом девушки, которую он повстречал. Ничего не получалось. Это никак не одна и та же дама. А ведь должна быть.

Дариус и так и сяк вертел эту загадку, рассматривая ее с разных точек зрения. Ни разгадки, ни решения.

Это его раздражало. У него были дела поважнее, чем ломать голову по поводу женщины, которую он не может затащить в постель. Загвоздка состояла в том, что она была головоломкой, и на что бы ни был способен Дариус Карсингтон, он не мог оставить без ответа вопрос, бросавший вызов его мыслительным способностям. Что в конечном итоге было одним и тем же.

– Короче говоря, – несколько раздраженно заключил он, – она святая.

Конюхи переглянулись.

– Ну не знаю, – задумчиво протянул первый. – Вроде бы да.

Гостиная в Литби-холле

Тем же вечером

В этот раз она тщательно подготовилась. Голова была ясной, манеры безупречны. На губах застыла дежурная улыбка, все восемьдесят три тысячи шестьсот пятьдесят семь правил хорошего тона были наготове.

Тем не менее, когда мистер Карсингтон появился в дверях с нарочито застенчивым видом, она вздрогнула, словно коснулась одного из электрических предметов, которые вызывали у ее братьев неподдельное восхищение.

Она смутно представляла себе, что и другие заметили его появление. В его сторону повернулись головы, и на многих лицах – особенно на женских – появилось нечто большее, чем любопытство при появлении незнакомого человека.

Свечи высветили его золотистые волосы и заиграли отсветами на загорелом лице. Он снова показался богом в золоте среди смертных.

Аполлон, вне всякого сомнения. Бог солнца в золотистом сиянии. В волосах. В глазах.

И, как всякий бог, он казался невероятно большим, заполняя собой весь дверной проем.

Но он не бог, напомнила себе Шарлотта. Просто человек и, если она не ошибается, довольно заурядный.

Распутник.

Распутник разрушил ее будущее. Среди многих полученных ею уроков на основании горького опыта была важность умения распознать эту породу.

Она могла разглядеть такого за пятьдесят шагов.

Если бы она не растерялась во время их первой встречи, она тотчас бы отнесла его к категории «Распутники» в своей потаенной Энциклопедии мужчин.

«Все же лучше поздно, чем никогда», – сказала она себе, натягивая на лицо выражение учтивой приветливости.

Хладнокровие изменило ей, когда он с порога направился прямо к ней.

С бьющимся сердцем она чуть не отступила назад. Потом услышала за спиной голос отца.

– Добро пожаловать, мистер Карсингтон! – произнес он.

Маркиз представил гостя Лиззи, и мистер Карсингтон отвесил изящный поклон. Лиззи что-то ему сказала, он ответил. Слов Шарлотта не расслышала. В голове у нее гудело, будто там поселился пчелиный улей.

– Шарлотта, дорогая, – донесся сквозь гудение голос маркиза. – Это наш новый сосед, мистер Карсингтон. – Она разобрала, как он с гордостью продолжил: – Сэр, это моя дочь Шарлотта.

В душе Шарлотты бушевала буря. Ей пришлось огромным усилием воли заставить себя не затрястись. Она напрягла мышцы, а сердце у нее колотилось так, что она не могла ни сглотнуть, ни перевести дух.

Однако она видела, как ей лучезарно улыбается отец.

Он так ее любит. Ей так хотелось оправдать все его чаяния.

Она чуть расслабилась.

Мистер Карсингтон поклонился:

– Рад знакомству, леди Шарлотта.

– Я тоже, мистер Карсингтон.

Последовала неловкая пауза. Казалось, воздух зажужжал, будто бы пчелы вылетели из ее головы и стали роиться между ними.

Мистер Карсингтон перевел взгляд золотистых глаз на ее отца, который повернул голову, говоря что-то Лиззи.

Потом он снова взглянул на нее. На этот раз она увидела в его необычных глазах то же дразнящее выражение, что было в них, когда он подтрунивал над ее шляпкой.

– Полагаю, мы встречались раньше, – негромко проговорил он. Хотя он стоял на должном расстоянии, Шарлотте показалось, что ей на ухо прошептали какой-то секрет. У нее по коже побежали мурашки.

– Думаю, нет, – ответила она, угрожающе сверкнув глазами.

Он удивленно вздернул брови.

Она тоже.

«Только слово ляпни о случившемся, я вцеплюсь тебе в глотку и задушу», – подумала она.

Шарлотта знала, что никто не умет читать чужие мысли. Однако он явно что-то прочел, поскольку вопросительное выражение лица исчезло, и он заморгал.

Она увидела, как его губы медленно расплываются в улыбке.

– Разве нет?

Под влиянием этой ленивой улыбки в ней, похоже, что-то распустилось, словно тянущиеся к солнцу лепестки цветка.

Но именно так улыбаются распутники, напомнила она себе. От таких улыбок женщины становятся податливыми и послушными.

– Нет, – ответила Шарлотта. Потом посмотрела на родителей. Они беседовали с приходским священником и его женой.

– Возможно, у вас есть сестра-близнец, – сказал мистер Карсингтон. Она нарочито внимательно оглядел гостиную.

– Нет, – ответила Шарлотта.

– Как странно, – удивился он.

– Нет ничего странного в том, что у кого-то нет близнеца, – проговорила Шарлотта. – У большинства людей так оно и есть.

– Могу поклясться, что мы с вами встречались всего несколько часов назад у пруда в Бичвуде, – сказал он все тем же загадочным тоном. – На вас была… нет, скорее не была… довольно легкомысленная шляпка.

Он дразнил ее шляпкой, как мальчишка, и в какое-то мгновение ей захотелось подыграть ему.

Но тут ей на выручку пришел опыт. Озорство в его глазах было не мальчишеским и не невинным. В изменчивых золотистых глазах она прочла коварство распутника.

– Леди и джентльмен могут не знать друг друга, пока их должным образом не представят, – холодно процедила она. – Если они друг друга не знают, то и встретиться не могли. Поскольку нас представили всего минуту назад, мы раньше не встречались.

– Что за безумно извращенная логика, – протянул он.

– Это правило поведения, – возразила Шарлотта. – Ему не обязательно быть логичным. Даже может существовать правило, что правила поведения должны быть нелогичными.

Его глаза вспыхнули. Сперва ей показалось, что там мелькнуло веселье, и она выругала себя, поскольку не хотела его веселить. Но затем его взгляд заскользил с ее лица по шее и дальше вниз, задержавшись на груди, прежде чем перескочить на мыски туфель. Взгляд его снова взлетел вверх так быстро, что она не смогла перевести дух. Это она могла скрыть, но всю реакцию – нет.

Кровь бросилась ей в лицо. Ее обдало жаром. Ее предательски белая кожа покраснела на шее, плечах и в вырезе декольте.

Он наслаждался, видя ее смятение.

Шарлотту охватил гнев.

Всего один раз в жизни ей захотелось что-то предпринять, а не молча терпеть бесстыдный мужской взгляд.

Но настоящая леди должна делать вид, что не замечает, как мужчина раздевает ее взглядом.

Это несправедливо.

Когда мужчину оскорбляют, ему позволено реагировать. Он должен реагировать.

Будь она мужчиной, Шарлотта треснула бы его о шкаф или поставила бы синяк под глазом.

Но она не мужчина и даже не может позвать другого мужчину на помощь. Устроить сцену было бы столь же губительно, сколь и смешно. Она не ребенок. Ей двадцать семь лет, она дочь аристократа с восемью светскими сезонами за плечами. От нее ждут полнейшего контроля над собой. Ей должно с достоинством и учтивостью разрешать трудные или неприятные ситуации.

Она не должна ему мстить или наказывать его.

Она должна ни на что не обращать внимания, это она твердо знала.

Девушка некоторое время беспомощно кипела от злости.

Но в находчивости леди Шарлотте Хэйвард отказать было нельзя. Даже когда она пылала гневом, голова у нее не переставала работать. Она разобралась со множеством мужчин, и с этим тоже сможет разобраться.

«Это ошибка, – подумал Дариус. – Дурацкая, идиотская ошибка».

Он не мог поверить, что совершил ее.

Девственницы исключаются.

Его старший брат Бенедикт вбил в него это правило, когда Дариусу было пятнадцать лет.

Через многие годы после того, как он вышел из возраста, когда в тебя что-то вбивают, это правило подтвердила логика. Она заявляла, что девственницы – пустая трата времени: трудов много, а награда мизерная. Когда девственница – дворянская дочь, цена за сиюминутное удовольствие – женитьба.

«Беги, – твердила Дариусу логика. – Сейчас же».

Дариус всегда без колебаний следовал голосу логики.

Однако сейчас он колебался по трем причинам.

Первая – это девушка-загадка.

Вторая – здоровому мужчине чрезвычайно трудно отвернуться от идеальной в физическом отношении особи. А она была одной из самых изящных, что ему приходилось лицезреть.

Третья – это платье. На ней платье для девственницы сидело совсем не «по-девственному». Он видел не Диану, а Венеру, не охотницу-девственницу, а богиню любви.

Эта мысль напомнила ему полотно Боттичелли, посмотреть на которое несколько лет назад его вытащил Бенедикт. Это, пожалуй, был единственный художественный шедевр, на который стоило взглянуть за все долгое и скучное путешествие по Европе, когда они увидели уже слишком много соборов и слишком мало женщин.

Это было знаменитое изображение Венеры, стоящей обнаженной на огромной морской раковине.

Естественно, Дариус представил себе леди Шарлотту обнаженной, словно Венера, которую она так близко напоминала. Любой поступил бы так же, вне зависимости от того, видел он картину или нет.

Представлять ее в таком виде было логично. А вот шарить по ней глазами – безумие. Даже он знал, что непозволительно таким образом рассматривать незамужнюю девушку, да еще на публике и в доме ее отца! Это был верный путь к: а) походу под венец, б) получению удара хлыстом и в) дуэли на двадцати шагах.

Стычки до смерти из-за самок – довольно распространенное поведение среди птиц и зверей. Однако для разумных существ такое поведение абсурдно. Особенно когда разумное существо никоим образом не хочет задеть отца самки.

Дариус торопливо отвел взгляд от ее нежной шелковистой кожи, порозовевшей от его нескромного внимания.

Поздно. Ее ледяные голубые глаза явственно говорили: «Убью».

Шарлотта точно так же посмотрела на него мгновение спустя после того, как он начал поддразнивать ее касательно дневной встречи. «Она меня придушит», – подумал он, и ему захотелось проверить это. Было бы забавно.

Однако она не пыталась задушить его ни тогда, ни теперь.

К его огромному удивлению, Шарлотта заговорщически ему улыбнулась.

Потом подалась вперед, отчего стали лучше видны ее идеально округлые груди, которые выставляло напоказ слишком смелое для девственницы декольте.

В Дариусе сразу пробудился инстинкт самосохранения вкупе с инстинктом размножения.

– Мистер Карсингтон, – грудным голосом проговорила Шарлотта.

«Это ловушка! Ловушка, – кричала логика. – Беги!»

– Леди Шарлотта, – настороженно откликнулся он.

– Давайте отойдем от этикета, – сказала она. – Мои родители заняты с другими гостями.

Дариус знал, что после представлений нужно было пообщаться с другими гостями. Он повернулся, чтобы уйти.

Она легонько коснулась его руки.

Сердце его бешено застучало.

Он посмотрел на едва коснувшуюся его руку в перчатке. Затем перевел взгляд на ее дивное лицо.

Она по-прежнему заговорщически улыбалась.

– Я знаю, что вы хотите познакомиться со своими соседями, – сказала Шарлотта. – Буду рада заменить папу. Я часто так делаю. У нас тут все по-простому, а папа, похоже, поглощен разговором со святым отцом.

С этими словами она отвела Дариуса от родителей к небольшой группке гостей на другом конце гостиной.

В последний момент она свернула в сторону и подвела его к аппетитной рыжеволосой даме, стоявшей у фортепиано и рассматривавшей партитуры. Дариус узнал, что ее зовут Генриетта Стиплтон. Это была молодая вдова, говорившая с придыханием – несомненно, оттого, что делала слишком долгие паузы между вдохами.

Как только миссис Стиплтон начала говорить, Шарлотта оставила их.

За секунду до того, как она отвернулась, Дариус заметил на ее деревянно-вежливом лице ехидную усмешку.

Гостиная в Литби-холле

Три с половиной часа спустя

– Лучше бы она меня задушила, – пробормотал мистер Карсингтон.

Шарлотта остановилась как вкопанная, и чуть не расплескала чай в чашке, которую несла. Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и заставила руки не трястись.

Она не слышала, как он подошел сзади. Она не то чтобы слышала его, скорее почувствовала, как его голос прошелестел у нее по позвоночнику. Кожу на шее закололо, словно он ее коснулся.

– Это было бы неучтиво, – сказала она и снова пошла. Жена священника миссис Бэджли сидела на другом конце гостиной у камина, который затопили теплым июньским вечером специально для нее. Миссис Бэджли страдала артритом. Даже не будь она двоюродной сестрой отца, нужно всегда делать все, чтобы гости были довольны.

Кроме как в этом случае. В конце концов, есть предел, до которого даже самые послушные дочери могут распространять свою заботу.

– Удушение – это неучтиво, – заметил он. – Интересная точка зрения. Полагаю, что не могу обвинить вас в неучтивости, когда вы меня оставили с дамой, которая мне все уши прожужжала.

Она посмотрела на его слишком изящный профиль.

– Прошу вас, не беспокойтесь на этот счет. Уши у вас вроде бы на месте. – Ей хотелось бы, чтобы уши у него торчали в стороны. Ей хотелось найти в нем хоть один видимый изъян. Провидение в данном случае повело себя несправедливо. Надо было оставлять на распутниках несмываемую отметину. Предпочтительно ярко-красную на лбу.

Нет, на нем не было ни единой отметины. Она была бы довольна собой, если бы перестала смотреть на него и если бы дыхание у нее выровнялось.

– Значит, уши остаются на месте вопреки всем стараниям миссис Стиплтон, – ответил он. – Она заговорила сразу же, как вы закончили представления. И болтала до тех пор, пока не позвали к ужину. А за ужином – почему это меня не удивляет – мое место оказалось рядом с ней.

Шарлотта старалась не смотреть в его сторону, но это было нелегко, поскольку он сидел прямо напротив нее. В какой-то момент он перехватил ее взгляд и посмотрел на нее с укоризной, сменившейся печалью, которые быстро растворились, когда миссис Стиплтон вновь завладела его вниманием. Шарлотте хотелось рассмеяться. Ей было нелегко сохранять равнодушно-вежливое выражение лица. Она поняла, что почти не может сосредоточиться на разговоре за столом.

– Она болтала, – продолжал Дариус, – весь ужин. И не замолчала, пока леди Литби не подала знак дамам встать из-за стола.

– А вы подумайте, от скольких забот она вас избавила, – заметила Шарлотта. – Вам не надо было выдумывать умные сентенции, достаточно было просто внимательно слушать.

– Я не выдумываю умные сентенции, леди Шарлотта, – возразил он. – Обычно говорю, что думаю. По-моему, так легче жить.

– Вам, возможно, – сказала она. – Вы ведь мужчина.

– Как вы наблюдательны, – заметил он.

– Мужчины вроде бы любят прямоту, – проговорила Шарлотта. – Однако я заметила, что в женщинах они это качество не уважают.

– Возможно, его не уважают узколобые мужчины.

Шарлотта улыбнулась. Если ему нравится в женщинах прямота, он на верном пути.

Они дошли до камина, где сидела жена священника. Шарлотта наградила самую жуткую каргу в округе сладчайшей из улыбок.

– А, леди Шарлотта, вот и вы, – протянула миссис Бэджли. Она была высокой и дородной с соответствующим густым голосом. – Надеюсь, вы лишь на время отвлеклись и не совсем обо мне позабыли. – Она оглядела мистера Карсингтона. – Признаться, отвлеклись вы основательно.

Шарлотта протянула ей чай.

– Мистер Карсингтон любезно составил мне компанию, – сказала она. – Нетрудно догадаться, почему он хочет продолжить знакомство с вами. Будучи наблюдательным, он заметил, что вы больны. Естественно, он хочет употребить свои обширные знания на помощь вам. Но сначала ему нужно кое-что узнать. Уверена, что он захочет услышать самое подробное изложение всех ваших симптомов.

Она лучезарно улыбнулась мистеру Карсингтону.

– Вы и по артриту специалист, мистер Карсингтон, – спросила миссис Бэджли. – У людей?

– Мне знаком этот недуг, – ответил он и обратил все свое внимание на женщину, занимавшую почти всю кушетку.

За ужином Шарлотта заметила, что если он на кого-то обращает внимание, то обращает целиком и полностью.

Как она и говорила, ужины в Литби-холле проходили не чопорно. Иногда гости говорили или кричали через весь стол, как папа и Лиззи, когда хотели что-то друг другу сказать. Шарлотта подметила, как мистер Карсингтон мог переключать внимание с одного человека на другого, и было легко определить, когда такое происходило. Он становился полностью поглощен разговором, игнорируя все и вся. Он напоминал ей сокола, высматривающего добычу.

Теперь он был поглощен рассказом миссис Бэджли, которая во всех подробностях излагала свои симптомы и типы лечения.

Шарлотта было собралась уйти.

– А вам разве это не интересно, леди Шарлотта? – спросил он.

– Бедное дитя слышало это множество раз, но чувство такта не дает ей в этом признаться, – проговорила миссис Бэджли.

Хотя она и получила предлог, чтобы уйти, Шарлотта задержалась. Не потому, что не хотела выглядеть равнодушной к страданиям пожилой дамы. Какой-то дьявол подначил ее понаблюдать, как он страдает от откровений миссис Бэджли и своих собственных вопросов.

– А касторовое масло вы пробовали, миссис Бэджли? – спросил он.

Касторку? Он шутит? Шарлотта безуспешно старалась увидеть, что же скрывает его лицо.

– У меня болят суставы, а не кишечник, молодой человек, – заявила миссис Бэджли. – Кишечник у меня в полном порядке, и я не хочу расстраивать его слабительным. По мне, так это все шарлатанство.

– Мне надо было высказаться подробнее, – ответил мистер Карсингтон. – Вы не пробовали втирать касторовое масло в пораженные суставы? Недавно один врач представил работу с описанием опытов с этим средством. Я порекомендовал его своей бабушке. Пусть она меня и терпеть не может, но ей пришлось признать, что лечение прошло успешно.

– Ваша бабушка вас терпеть не может? – удивилась Шарлотта.

Она спросила машинально, удивление и любопытство перевесили этикет. Соколиный взгляд впился ей в лицо, и она пожалела о сказанном. Вообще-то, она хотела улизнуть, как только сплавит его местной крокодилихе.

– Да, – ответил он.

– Чушь, – заявила миссис Бэджли. – Родители могут время от времени считать детей несносными, но бабушки и дедушки пылинки с них сдувают. Я это по опыту знаю.

– Она терпеть меня не может, – настаивал Дариус, не сводя глаз с Шарлотты. – Она две недели назад специально послала за мной, чтобы высказать это мне в глаза.

– Если это правда, – заметила Шарлотта, – то очень странно, что вы этим похваляетесь.

– Я не похвалялся, – возразил он. – Просто хотел, чтобы миссис Бэджли поняла – то лекарство признано действенным человеком, питающим ко мне сильные предубеждения. Хотите знать, почему бабушка меня терпеть не может?

«Да, очень».

Но Шарлотта была уверена, что он не захочет ей ничего рассказывать. Он хочет, чтобы она сама догадалась. После восьми светских сезонов она легко определила приглашение к флирту.

После восьми светских сезонов сердце не должно так колотиться, и она не должна чего-то напряженно ждать.

– Я никогда бы от вас не ожидала, что вы станете обсуждать столь болезненный и деликатный вопрос с посторонним человеком, – сказала она.

Она заставила себя развернуться и уйти.

Дариус смотрел ей вслед. Несколько белокурых локонов выбились из-под заколок и ласкали грациозный изгиб ее шеи. Он вспомнил пятнышко грязи, который его подмывало убрать. Даже нынче вечером в толпе гостей ему было нелегко заставить себя не прижаться губами к этой шее.

Он вспомнил приятную округлость ее груди в своей ладони.

У него зачесались руки.

Ему надо было держаться от нее подальше. Он не привык избегать искушений – вот в чем была загвоздка. Он всегда обходил ситуации, когда пришлось бы бороться с искушением. Не надо было ему поддаваться, черт подери.

Как же он прикипает к этой девушке, которая не замужем и не страдает!

– Догадываюсь почему, – сказала миссис Бэджли.

Подавив искус выругаться, Дариус повернулся к ней. Он не мог себе позволить ругаться с соседями. Жены священников обладали значительным влиянием, и эта, как ему показалось, верховодила в округе. К тому же она двоюродная сестра лорда Литби.

– Простите, что вы сказали, – спросил он.

– Хотя я и знаю, что бабушка не может всерьез вас ненавидеть, легко могу представить, почему она говорит вам резкости, – сказала она. – Будь вы моим внуком, я бы сильно разочаровалась в вашем чувстве моральных обязательств. Касторка ни при чем. Я бы уж точно не говорила вам, что ваш долг как землевладельца следить за благосостоянием своих работников.

– Если быть точным, я теперь не землевладелец, – заметил Дариус. Мой отец – законный…

– Прошу вас, не забивайте мне голову юридическим крючкотворством, – взмолилась миссис Бэджли. – Сейчас вы отвечаете за Бичвуд.

– И намерен как можно быстрее снова навести в нем порядок, – заявил Дариус.

– Но как же дом? – спросила она. – Я слышала, что вы остановились в гостинице «Единорог» в Олтринчеме, в Бичвуде живет небольшая часть прислуги, и все они лондонцы. Почему вы привезли в загородный дом слуг из Лондона, когда местные семьи, многие поколения работавшие в Бичвуде, нуждаются в работе? Вы хоть представляете себе, скольким молодым людям пришлось оставить отчие дома и податься на заработки? И все из-за этого идиотского Канцлерского суда.

Она принялась разглагольствовать о долге мистера Карсингтона перед Бичвудом и округе в целом. Она рассказала, что предпринимали другие, как они пытались сохранить имения, а также найти работу и жилища для тех, кто внезапно оказался на обочине жизни.

Дариус пытался объяснить экономическую составляющую вопроса. Дом стоит на земле, следовательно, земля стоит на первом месте. Но логика могла с тем же успехом управлять Луной, поскольку миссис Бэджли знать ее не желала.

Дариус поглядел на леди Шарлотту, стоявшую в компании мачехи и полковника Морреля. Это был высокий, темноволосый, симпатичный мужчина примерно одних лет с Алистером, третьим сыном лорда Харгейта. От миссис Стиплтон Дариус узнал, что у Морреля есть имение к югу от владений лорда Литби. Хотя семейство полковника, как и семья Литби, проживало там на протяжении нескольких поколений, Моррель большую часть жизни провел за границей. Он обосновался в имении с год назад и, возможно, надолго там не задержится, поскольку ему отходил графский титул с содержанием от пожилого дядюшки в Ланкашире.

Он планировал сделать леди Шарлотту своей графиней, это было ясно. Хотя Моррель и не высказывал своих намерений явно, они не укрылись от взора Дариуса. Как-никак его любимым предметом были брачные игры.

Моррель хотел взять в жены леди Шарлотту.

Если она это замечала, то не подавала виду.

Она всегда так себя ведет? Ей хватало разыгрывать безразличие? Этого быть не может. Самцы охотились за самками без всякого потворства, а иногда и несмотря на явные проявления враждебности.

Враждебной она не выглядела. Она лишь сохраняла на лице безмятежное выражение. Дариус знал, что это игра. Она была далеко не безмятежна и явно не столь проста или невинна, как казалось с виду. Она почти наверняка не была столь добра и внимательна, как заявляли окружающие. Разве она во второй раз за несколько часов не бросила его на милость тех, которые, как она знала, сведут его с ума?

– Вы же знаете, что бывает, когда дело об имуществе попадает в Канцлерский суд, – не унималась миссис Бэджли. – Можно ничего не делать даже из самых лучших побуждений, чтобы не увязнуть в тяжбе. Даже лорд Литби был связан по рукам и ногам. Ему велели «не вмешиваться», как было сказано – даже за свой счет! Вы знаете, что это возмутительно, сэр. Разве вы настолько бессердечны, чтобы увековечить бесчинство?

При слове «бессердечны» Дариусу захотелось скрипнуть зубами. Было достаточно абсурдно услышать это слово от отца, но бабушка Харгейт тоже так выразилась. Лицемеры. Говорят, что нравится, не заботясь о чувствах других.

– Я никоим образом не хочу увековечивать бесчинства, – ответил он. – Однако ваша полная благих намерений филантропия не учитывает некоторые экономические закономерности. Дом стоит на земле. Дом не может существовать без земли. Следовательно, совершенно логично начать с земли и хозяйственных построек, необходимых для земледелия и животноводства.

– Чепуха, – заявила миссис Бэджли. – Вот идет леди Литби. Давайте узнаем, что она об этом думает.

Дариусу захотелось крикнуть, что ему совершено все равно, что думают дамочки, для которых логика так же непостижима, как санскрит.

Он велел себе успокоиться. Неразумно возмущаться женским недомыслием.

Дариус заставил себя дружелюбно улыбнуться леди Литби. В отличие от миссис Стиплтон и миссис Бэджли, она не заговорит его до смерти. Он заметил, что леди Литби гораздо больше слушала, чем говорила.

Миссис Бэджли продолжила распространяться о Бичвуд-хаусе.

Леди Литби какое-то время терпеливо слушала, затем сказала:

– Как и все мужчины, мистер Карсингтон не приучен вести домашнее хозяйство. Не сомневаюсь, что он понятия не имеет, с чего начать.

Дариус ухватился за брошенный ему спасательный круг.

– И вправду – не приучен. Что я знаю о поварах, экономках и горничных? Что я знаю о меблировке? Стены покрасить или поклеить обои? Какой цвет с каким сочетается? Какой предмет обстановки слишком вычурен или вышел из моды? При женских разговорах обо всем этом у меня голова кругом идет. Я бы лучше решил трудную задачу по тригонометрии.

– Все это совершенно понятно, – ответила леди Литби. – Нельзя ожидать от мужчины знаний в этих вопросах.

– Но вопросы эти нужно решать, – заметила миссис Бэджли. – Нужно ли его извинить только потому, что он мужчина?

– Да, нужно, – заявила леди Литби. – Мистер Карсингтон, можете не думать о домашних проблемах.

– Благодарю вас, – сказал он, подавив в себе искус по-детски показать миссис Бэджли язык.

– Буду рада помочь вам обустроить дом наилучшим образом, – сказала леди Литби.

Тут Дариус слишком поздно увидел, что перед ним разверзается бездонная пропасть.

О боги, леди Литби, привыкшая к бездонному кошельку, станет обустраивать его дом.

Перед внутренним взором Дариуса предстали счета с длинными колонками цифр на многие тысячи фунтов. У него уйдет уйма времени, прежде чем имение начнет приносить доход. Как этого достичь, если он займется переустройством усадьбы?

Но лишь безумец попытается заговорить с женщиной о деньгах. Во-первых, это вульгарно. Во-вторых, дамы из высших классов понятия не имеют о базовых принципах экономики. С тем же успехом можно попытаться объяснить свиноматке лорда Литби теорию электродинамических явлений Андре-Мари Ампера.

– Я не смею мечтать просить вас добавить это бремя к вашим текущим обязанностям, – произнес он. – Как я понимаю, у вас в следующем месяце намечается большой наплыв гостей.

– Прием гостей – это пустяки, – ответила ее светлость. – У нас все время кто-то гостит.

– Но браться за обустройство чужого дома, находящегося в полном беспорядке, да еще без опытной прислуги…

– Ваш земельный агент Квестед – совершенно надежный человек, – возразила леди Литби. – Я поручу ему наем прислуги. А вам не нужно беспокоиться о том, какие работы необходимо выполнить. Этим я займусь. Я недавно целиком и полностью заново обустроила Литби-холл. Пришлось также внести изменения и в архитектуру. Лорд Литби совершенно доволен результатами, однако он взял с меня слово больше ничего не переустраивать, пока младшие сыновья не пойдут в университет. Так что сами видите, я пока скучаю. Слишком скучаю. Вы окажете мне милость, разрешив вам помочь.

– Бичвуд-хаус в ужаснейшем состоянии, – сказал Дариус, хотя он понятия не имел, так ли это, поскольку еще ни разу не переступил его порога. – Крысы…

– Я привезу нашу молодую бульдожку Дэйзи, – пообещала леди Литби. – Ей понравится ловить крыс. Шарлотту я тоже позову.

Она жестом попросила Шарлотту подойти.

– Ловить крыс? – ужаснулся Дариус. Он смотрел, как Шарлотта идет к ним с все тем же выражением рассеянной любезности на лице.

– Шарлотта не боится грызунов, – рассмеялась леди Литби. – Она же в деревне живет. Не сомневаюсь, что ей придется по нарву трудная задача.

– Какая задача, мама? – спросила леди Шарлотта.

– Мы собираемся привести в порядок Бичвуд-хаус.

Леди Шарлотта бросила на мачеху короткий изумленный взгляд. Настолько короткий, что Дариус его бы не заметил, если бы моргнул. Через долю секунды лицо девушки приняло прежнее выражение безмятежной приветливости.

– В самом деле? – холодным тоном переспросила она. – Я-то думала, что мистеру Карсингтону совершенно не хотелось бы, чтобы две едва знакомые ему женщины суетились и мельтешили у него в доме. У него масса работы, грандиозные задумки. Мне казалось, что ему нужен укромный уголок. Вместо того чтобы создать ему островок спокойствия и тишины, мы перевернем дом вверх дном. Привезем туда каменщиков, плотников, штукатуров и расклейщиков обоев, которые станут шуметь. Плюс везде леса и помостки. Я уж молчу о том, что мы станем докучать этим, тем и еще вон тем… В конечном итоге это ведь его дом, и пусть все будет так, как ему нравится.

Их с Дариусом взгляды встретились.

На мгновение его поглотило видение, как красивая девушка обустраивает ему укромный уголок, где царят тепло и порядок, заветное местечко, где бы ему хотелось с ней быть.

Потом видение исчезло, и он снова увидел в холодных голубых глазах смертельную угрозу.

Посыл был очень простой: «Только согласись, и я задушу тебя голыми руками!»

Забавно.

Логика твердила, что он не может позволить себе забавляться. Он должен отказаться от предложения, и черт бы с этой миссис Бэджли. Участие леди Литби обойдется ему во многие тысячи фунтов. А ему нужно сделать имение прибыльным.

Загвоздка была в том, что леди Шарлотта явно не хотела заниматься его домом.

А еще в том, что она бросила его на растерзание болтовне миссис Стиплтон, от которой уши вянут, и брюзжанию миссис Бэджли.

– Если вы так ставите вопрос, леди Шарлотта, – проговорил Дариус, – как я могу ответить «нет»?

Шарлотта и вправду готова была придушить Дариуса.

Она мило улыбнулась и сказала:

– Если мистер Карсингтон не возражает, что мы нарушим его покой, я с радостью помогу. Задача и вправду очень интересная. Не думаю, что леди Маргарет как-то обустраивала дом, пока жила там.

– Это дом-реликт, – вставила миссис Бэджли. – Он ровно такой же, как во времена вашего прадеда. Литби-холл тоже был допотопным, но не таким запущенным.

– Немного старомодным, – добавила леди Литби.

– И неудобным, – сказала миссис Бэджли. – Дом священника был, мягко выражаясь, куда современнее, когда я туда приехала.

– Прошло немало времени, прежде чем я произвела тут какие-то изменения, – произнесла леди Литби.

Это произошло потому, что первые три года своей семейной жизни она провела, спасая Шарлотту от самой себя, а потом несколько лет рожала лорду Литби одного за другим сыновей.

– Ты слишком скромничаешь, – заметила Шарлотта. – Как только ты здесь появилась, тут сразу стало и размереннее и уютнее.

Все равно, было непорядочно со стороны Лиззи не предупредить Шарлотту и втянуть ее в авантюру с Бичвуд-хаусом.

– Уютнее – это очень хорошо, но недавние изменения – просто прелесть, – заявила миссис Бэджли. – Очень жаль, мистер Карсингтон, что вы не видели Литби-холл три года назад, дабы сравнить. Вы бы едва узнали дом.

Шарлотта подумала, что, будучи мужчиной, он вряд ли бы заметил, что в доме не так или неудобно. Разумеется, он понятия не имеет, что его ждет, если Лиззи возьмет переустройство в свои руки. Папа уж точно этого не представлял.

Да, но все вышло очень весело.

Возможно, что Лиззи все-таки оказывает Шарлотте услугу. Такое большое начинание отвлечет Шарлотту, пусть и на время, от кошмара, связанного с наплывом гостей.

Переустройство уж точно явится для мистера Карсингтона развлечением весьма сомнительного свойства, и это ее позабавит. А еще ей не терпелось увидеть его лицо, когда он начнет понимать, что случится, когда Лиззи возьмет бразды правления в свои руки.

Она напустила на лицо самое невинное выражение.

– Я кое-что зарисовала до, во время и после переустройства, – сказала она Дариусу. – У нас есть чертежи архитекторов и сделанные художниками изображения дома в разное время. Папа хранит все документы касательно имения. Наверное, он вам говорил, что очень многое в нем переделал. Возможно, вы захотите взглянуть на эти документы?

Мистер Карсингтон поднял бровь.

– Они в библиотеке, – продолжила Шарлотта. – Если вам интересно, с удовольствием вам их покажу.

Он посмотрел на миссис Бэджли и быстро отвел глаза.

– Буду чрезвычайно признателен, – сказал Дариус.

Да, Дариус предпочел бы проводить время в компании мужчин.

Да, он напрашивался на неприятности, идя из гостиной вслед за леди Шарлоттой.

Но ему нужно было знать: что она затевает?

Она провела его через огромный зал в библиотеку.

Этой просторной и удобно обставленной комнатой явно часто пользовались. На висевших вдоль стен дубовых полках стояли книги по всем областям знаний. В центре расположилась механическая модель Солнечной системы. Еще Дариус заметил два глобуса и телескоп, несколько разнокалиберных столов и стремянку. Иными словами, здесь присутствовали все необходимые для хорошей библиотеки предметы.

Священник сидел на диванчике у камина, откинув голову на мягкую спинку, и храпел. На столике рядом с ним лежала раскрытая книга.

– Похоже, не мне одному захотелось сбежать от миссис Бэджли, – прошептал Дариус.

Ответом ему стал косой взгляд холодных голубых глаз.

– Папа всегда разрешает гостям ходить по комнатам на первом этаже, – сказала Шарлотта. – Он хочет, чтобы они чувствовали себя как дома.

Она пересекла комнату к большому столу у выходивших на южную сторону окон. За ним клонился к закату долгий летний день, на небе сгущались тучи. Дариус услышал, как по крыше веранды забарабанил дождь.

Между темнеющими окнами стояли трюмо. В их зеркалах плясали отражения огоньков недавно зажженных на тумбах свечей. В ближнем к нему зеркале Дариус увидел открытую дверь библиотеки и снующих в большом зале слуг.

Леди Шарлотта открыла лежащую на столе пухлую папку.

Дариус не сразу подошел к ней. Он наклонился и заглянул под стол. Обошел его кругом и огляделся. Посмотрел на потолок, потом на стены.

– Чертежи и рисунки здесь, мистер Карсингтон, – сказала Шарлотта, постучав по папке изящным пальчиком.

– Я вот ловушку ищу, – ответил Дариус. – Сначала миссис С., затем миссис Б., потом леди Л. Интересно, что дальше? Люк в полу, через который я рухну в подвал со змеями?

– Я никогда не видела змей в Литби-холле, – сказала Шарлотта.

– Гадюка многословная, гадюка мозговыносящая, гадюка ремонтом-дома-разоряющая.

Ее губы дрогнули. Однако к его разочарованию, ее лицо быстро приняло прежнее выражение безмятежной приветливости.

– Вот изображение Литби-холла в конце семнадцатого века, – проговорила она бесстрастным тоном лектора. – А вот – спустя полтора столетия. Вот в более-менее таком виде мачеха застала дом, когда впервые здесь появилась.

Дариус подошел поближе.

– А это ров? – спросил он, пододвигая к себе рисунок на большом листе.

Она кивнула:

– Сейчас он не так заметен. Дедушка превратил его часть в декоративный пруд. Там, где сейчас кухня и людская, раньше стояла оранжерея. Вот на этом рисунке видно, как они примыкали друг к дружке на кухонном дворике. Вон там мачеха добавила переднюю, – показала она. – Но самые большие изменения – это внутри. Дом был унылым, мрачным и холодным – или мне так в детстве казалось. Она привнесла в него свет и тепло.

Дариус поглядел на Шарлотту, удивленный, как и раньше, тем, как потеплел ее голос, когда она заговорила о переменах в Литби-холле, сделанных ее мачехой.

– Вы очень привязаны к ней, – заметил он.

– Да, – ответила она. – Я знаю, что это ненормально. Я должна ее ненавидеть.

– Это в любом случае необычно, – сказал Дариус. – Самки могут более рьяно охранять свою территорию, чем самцы.

– Правда? – Она посмотрела на него, и ему смутно почудилось, будто бы его то ли оценивают, то ли проверяют. – Так, значит, вы и женщин изучали, мистер Карсингтон? Удивительно, что я об этом не слышала. Папа все время вас цитирует. Я представляла вас как убеленного сединами мудреца. – Она отвела взгляд и наморщила лоб. – С реденькими седыми волосенками и сутулого. В очках. Люди, наверное, бывают потрясены, когда приходят на ваши лекции.

Да, она не промах. Плавно перевела разговор с себя на него.

В ее-то возрасте нужно бы знать, что делать!

А ему в его возрасте надо бы знать, как гнуть свою линию.

– По семейным отношениям я еще лекции не читал, – сказал он. – Однако изучал их. – Для самообороны, мог бы добавить он. – Ваш случай чрезвычайно интересен. Вы уже вышли из детского возраста, когда ваш отец женился во второй раз. Вам пришлось уступить место женщине всего на девять лет старше вас. Эта женщина родила вашему отцу четверых сыновей, старший из которых унаследует титул и имущество. Однако вы, похоже, не выказываете ни ревности, ни обиды.

– Она мне скорее как старшая сестра, – объяснила Шарлотта.

– Можно ревновать и обижаться и на сестру, – заметил он.

– Можно, – согласилась она. – Смею предположить, вы думаете так, исходя из собственного опыта. У вас ведь четверо братьев.

Черт подери, она сущий дьявол!

– Мне не приходится жить бок о бок с ними, – ответил он. – Мальчиков обычно отсылают в частные школы. Нам нет нужды жить под одной крышей до скончания дней. Женщинам приходится. Они обычно очень хотят обзавестись собственным домом.

– Здесь и есть мой дом, – проговорила Шарлотта.

Она вынула из папки несколько рисунков, явно желая закрыть эту тему.

Возможно, он коснулся чего-то очень личного. Дариус не привык к разговорам с девицами из высшего света. Но его сводило с ума то, что он не знает, почему она до сих пор ходит в девицах.

Хотя миссис Стиплтон говорила без умолку, к слухам о леди Шарлотте она добавила всего один.

Он касался загадочной болезни, которую она перенесла в юности. Какое-то время все считали, что леди Шарлотта вскоре отправится в могилу вслед за матерью. Однако, после того как мачеха на долгое время увезла ее на север Англии, а потом в Швейцарские Альпы, она оправилась от болезни и запоздало дебютировала в свете в возрасте двадцати лет.

«Болезнь, – прошептала миссис Стиплтон, – и стала причиной, почему лорд Литби предоставил дочери гораздо больше свободы, чем приличествовало в обществе».

Не очень убедительное объяснение. Дебют в двадцать лет все равно давал леди Шарлотте еще целых восемь светских сезонов, чтобы найти мужа.

Рано или поздно Дариус найдет ответ. Он всегда его находит.

– Не все мамины изменения чисто эстетические, – сказала Шарлотта. – Их целью было не только украшение. Она произвела важный ремонт и переустройство.

Он пододвинулся ближе и попытался целиком и полностью сосредоточиться на эскизах.

– Кое-где в комнатах перестелили полы, – говорила она. – Проделали новые отверстия для вентиляции…

Она продолжила рассказом о дымоходах, окнах, выложенных плиткой полах, о туалетах, умывальниках и колокольчиках для вызова прислуги, о покраске, штукатурке и плотницких работах.

Вскоре у Дариуса исчезли всякие сомнения в том, что приведение в порядок Бичвуд-холла обойдется в целое состояние. Просто содержание его на минимальном уровне комфорта влетит в большую копеечку. Он не может позволить себе таких трат.

Он не хотел думать о деньгах.

Не хотел думать о трубах, выдвижных ящиках и печках.

Не мог, даже если бы и хотел. Он стоял слишком близко от Шарлотты и почувствовал ее аромат. Она говорила о вентиляции, а он думал только о витавшем вокруг нее легком запахе мыла и цветов, или трав, которыми пересыпали одежду. Он наклонил голову и вдохнул этот аромат.

Нежная кожа ее шеи была всего в нескольких сантиметрах от его губ.

«Ты в дециметре от серьезной беды», – сказала ему логика.

Дариус заставил себя выпрямиться.

Чего он не мог себя заставить сделать – так это сосредоточиться на домашнем хозяйстве.

Когда она заговорила о прокаленных на печи перьях, как она объяснила, для борьбы с клопами, он представил, как подхватывает ее на руки и бросает на кровать.

Он заметил, как она озорно ему улыбается, улыбается той же плутовской улыбкой, с какой она подвела его к миссис Стиплтон.

«Она играет с тобой, – предупредила логика. – Может, она и девица. Но не наивная».

Он резко выбросил видение из головы.

– Похоже, там работы – не переделать, – сказал Дариус. – Интересно, как леди Литби за все это возьмется. Хотя работать в Бичвуде будут другие, ей нужно надзирать за всем и планировать наперед.

– Нет, не нужно, если вы наймете толкового домоправителя. – Шарлотта наклонила голову набок и критическим взором посмотрела на эскизы. Серьги у нее в ушах покачивались. Одна легонько коснулась щеки. – Ваш земельный агент Квестед найдет вам такого.

– Он подыскивает мне управляющего поместьем, – сказал Дариус. «За двести фунтов в год». – Полагаю, он сможет еще и домом управлять.

– Так же вела дела леди Маргарет, – ответила Шарлотта. – И мой дедушка. Но эта система устарела. Она уже неэффективна. Спросите у папы.

– Бичвуд – это не Литби-холл, – возразил Дариус. – Тут все гораздо скромнее, и потребности у меня куда скромнее, чем у пэра-бонвивана с большой семьей и обширными знакомствами.

Шарлотта повернулась к нему. Зачарованный качанием сережки, он пододвинулся поближе, так близко, что чувствовал тепло, исходящее от ее тела. Казалось, ее дивный аромат заполонил всю комнату. Их губы разделяли всего несколько сантиметров.

Ее взгляд уперся в его губы.

Дыхание участилось.

Он пододвинулся еще ближе.

Она вдруг резко отвернулась.

– Полковник Моррель, – спросила Шарлотта, – каково ваше мнение о домоправителях?

Дариус выругался про себя, непринужденно отодвинулся от девушки и посмотрел в ту же сторону, что и она.

Полковник вошел в комнату и быстрым шагом подошел к ним.

Она, должно быть, увидела его в зеркале. Но давно ли она знала, что полковник рядом?

– Мне кажется, что для небольшого дома, особенно для холостяцкой берлоги, вполне достаточно дворецкого, – ответил полковник. – Но мы, солдаты, привыкли к спартанской обстановке. Думаю, экономки, камердинера и нескольких дневных слуг хватит за глаза. Однако я слышал, что это все скаредность и скупердяйство, не соответствующие моему положению в обществе.

Он не сказал, кто это ему говорил, но, возможно, муж того самого критика храпел рядом.

Моррель подошел к столу и встал рядом с леди Шарлоттой.

– Мне велели пойти и посмотреть эскизы, чтобы узнать, как мне сделать свой дом роскошнее, – сказал он. – Это ваша работа, леди Шарлотта? Вы великолепно рисуете.

Потянувшись за эскизом, он намеренно, будто машинально, придвинулся поближе к ней.

Она отодвинулась, почти прислонившись к Дариусу. Ему бы тоже надо было отодвинуться, чтобы дать ей место. Но он знал, что Моррель не просто так придвинулся к Шарлотте. Полковник знал, что она отступит в сторону, и считал, что Дариус сделает шаг, чтобы дать ей место. Тогда Дариус окажется у самого края стола. Еще один подобный маневр заставит Дариуса перейти на другую сторону стола, откуда ему придется рассматривать эскизы сбоку.

Короче говоря, борьба за территорию.

Можно посмеяться и дать полковнику одному общаться с дамой. Тем более что Дариусу она была безразлична.

Однако он вырос рядом с четырьмя агрессивными самцами и никогда не сдавался без боя.

Дариус не шелохнулся.

Моррель снова потянулся за эскизом, еще больше придвигаясь к Шарлотте.

Она отступила на шаг, а поскольку Дариус стоял, прислонившись бедром к столу, Шарлотта прижалась крестцом к его паху. Они немедленно на это отреагировали.

И она тоже, резко вздохнув.

Хотя дыхание у него сбилось, Дариус потянулся за очередным рисунком.

– А вот и маслобойня, – произнес он. – Одна из вещей, из многих вещей, которых мне не хватает в Лондоне, – это свежие деревенские сливки и масло. У городских сливок совсем другой вкус.

– Значит, вам понадобятся коровы, – заметила леди Шарлотта.

И надавила каблуком ему на ногу.

Посильнее на него наступила, а он словно бы был не в вечерних туфлях, а в сапогах – даже не шелохнулся.

– Я деревенский житель, – ответил он. – Знаю, откуда берутся молоко и сливки.

Она навалилась на каблук всем телом. Весила Шарлотта немного, но его ноги, в отличие от остального тела, не выдержали давления. Дариус подавил вздох и… отступил.

– А я думал, что вы лондонец, – сказал полковник Моррель, разглядывая чертеж. – Полагаю, вы там часто читаете лекции.

Стараясь не подставлять ноги под каблуки девушки, Дариус взял со стола еще один документ. На стол упал карандашный рисунок, очевидно, прилипший снизу.

Леди Шарлотта потянулась за рисунком, но Дариус опередил ее.

– Я читаю лекции в Лондоне, – ответил он. – А в деревне учусь. Это в Дербишире, отсюда недалеко. Мой брат Алистер живет в Пике, рядом с Матлок-Батом. Кто это дивное создание, леди Шарлотта? Не могу разобрать подпись.

На рисунке сидевшая на крыльце дома женщина качала на руках ребенка.

Леди Шарлотта выхватила у него рисунок.

– Наверное, он упал на пол, – сказала она. – Очевидно, прибиравшая тут горничная уронила его и положила к остальным. Рисунок не из той папки. Это одна из крестьянок с ребенком. Таких селянок часто рисуют. Что ж, господа, оставлю вас обсуждать детали молочного производства.

Она торопливо вышла из библиотеки.

«Вот ведь странно», – подумал Дариус.

Моррель наверняка подумал так же, поскольку нахмурил лоб, глядя вслед леди Шарлотте. Но оба они промолчали. С нарочитой учтивостью они обменивались мнениями о маслобойках, пивоварнях и пекарнях. Они сошлись во мнении, что кухонный дворик в Литби-холле был удобно расположен и хорошо организован. Потом пришла миссис Бэджли и разбудила мужа, после чего все вернулись в гостиную.

Дариус держался подальше от леди Шарлотты. Он поверить не мог, что она так рисковала в библиотеке. Он не подросток, ему лучше знать. Теперь ему, как никогда, требовалась ясность мысли. Он докажет, что отец не прав. Он вдохнет в Бичвуд новую жизнь. И не ввяжется в неприятности из-за незамужней дочери местного дворянина.

Он уже и так заполучил неприятности, и винить в этом было некого, кроме самого себя. Как, черт подери, он собирается финансировать задуманное леди Литби переустройство своего дома?

Он не собирается этого делать. Не может. Ему надо как-то выпутаться из этой истории.

Он все еще пытался определить, как именно выпутываться, когда гости начали разъезжаться. Потом, когда он тоже попрощался с хозяевами и ждал долгую ночь самобичевания, пришла помощь, откуда он не ждал.

– Жена говорит, что хочет заняться вашим домом, – со смехом сказал лорд Литби. – Советую вам быть с ней поосторожнее. Это она только выглядит утонченной, но она вас в бараний рог скрутит, если вы ей это позволите.

– Надеюсь, я не такая уж страшная, – рассмеялась в ответ леди Литби. – Хочу лишь обустроить мистеру Карсингтону уютное гнездышко, куда, по словам Шарлотты, можно возвращаться после трудов праведных.

– У вас с ним разные представления об уюте, – заметил лорд Литби. – Мистер Карсингтон – человек ученый. У меня не создалось впечатление, что он, как мы, захочет принимать толпы гостей. И уж, разумеется, ему неинтересны последние писки моды.

Он посмотрел на Дариуса теплыми серыми глазами.

– Вы должны постоять за себя, сударь мой. Скажите моей жене прямо, чего вы хотите.

«Руки прочь от моего дома», – захотелось сказать Дариусу.

Это было бы неучтиво, и даже он знал, что так говорить не нужно.

– Пока что хочется, чтобы дом был более-менее пригоден для жилья, – ответил он. – А потом можно будет подумать о благоустройстве.

– Чистота и порядок, – заключил лорд Литби. – Вот и все, Лиззи. Позволь молодому человеку продолжать свою работу, которая, как тебе хорошо известно, для него важнее, чем последние веяния моды на занавески.

Пока он говорил, к ним подошла леди Шарлотта. Дариус не стал задерживаться. Он вежливо попрощался и отбыл восвояси.

Но от мыслей о ней он избавиться не мог.

Они не отпускали его всю дорогу до Олтринчема. Вдогонку первой загадке возникла еще она головоломка: странная реакция на рисунок женщины с ребенком… Непонятное выражение лица, мимолетно замеченное им, выражение, которого он не ожидал.

Печаль?

А почему бы нет? Этот вопрос не давал ему покоя. Она была уже девушкой, когда лишилась матери. Почему бы рисунку женщины с ребенком не напоминать ей об утрате даже столько лет спустя?

Собаки умирали от тоски там, где скончались их хозяева. Домашние животные иногда умирали от горя. Некоторые виды птиц горевали о смерти партнера и больше не спаривались.

Почему же женщине в любом возрасте не горевать по умершей матери?

И все же…

– Черт бы ее побрал! – пробормотал Дариус. – Мне-то какое дело?

Такое дело – неудовлетворенное плотское влечение.

Эта шея. Эта грудь. Теплый, округлый зад. Он почти что чувствовал его, прижатого к его паху.

– Хватит! – рявкнул он. – Хватит он ней думать! Ничего из этого не выйдет. Она девственница, забыл? Вы-бро-си ее из го-ло-вы!

Нельзя.

Это какая-то сводящая с ума пытка. Красавица, знатного рода, богата, двадцати семи лет отроду и не замужем…

Это противоестественно. Такое надо объявлять противозаконным.

Он обратился мыслями к гостинице, к уютной теплой постели и к двум доступным служанкам, которые одна или вдвоем эту постель с ним разделят.

В итоге он ночевал один.

Истхэм-холл, окрестности Манчестера

Вечер воскресенья 16 июня

Теперь, когда полковник Моррель вернулся из Лондона, он проводил выходные со своим дядей, графом Истхэмом, в родовом поместье в окрестностях Манчестера.

Он прибыл утром и успел проводить сварливого старика в церковь. После чего остался до позднего вечера или даже до утра понедельника.

Полковник делал это не из нежных родственных чувств. Он всегда терпеть не мог своего дядюшку. Единственным положительным качеством у него было женоненавистничество, из-за которого он всю жизнь прожил холостяком. Благодаря его неспособности произвести на свет сына, его старший племянник полковник должен был унаследовать титул, несколько имений и кучу денег.

Год назад лорд Истхэм решил, что его племянник должен оставить военную службу в полевых частях и занять административную должность поближе к дому, дабы сосредоточиться на поисках жены и наполнении детской. Не советуясь с племянником, его светлость употребил все свои обширные связи для разрешения этого дела.

Хотя он привык получать приказы, полковнику вовсе не нравилось, что его судьбой управлял какой-то там сварливый штатский. Он вернулся в Англию в состоянии, близком к убийству первого встречного. Затем один из командиров, благоволивших к его дядюшке, отвел его на бал в Лондоне. Там полковник Моррель познакомился с леди Шарлоттой Хэйвард.

Это не заставило полковника подобреть по отношению к дяде. Однако этот факт сделал немало для того, чтобы убедить его скучать без дела в Англии вместо того, чтобы делать то, для чего он был рожден.

Леди Шарлотта была не скучной особой. Наоборот, она была великолепна. Он никогда не видел, чтобы женщина так управлялась с мужчинами. Он глаз от нее не мог отвести. Как у нее это получается? Зачем она это делает? Он сразу заметил, насколько такая жена будет полезна честолюбивому солдату почти без опыта светской жизни. В отличие от типичных старших сыновей аристократов, полковника Морреля не готовили к унаследованию титула. Но Шарлотта знала, что делать, и знала всех в свете. Она облегчит его путь в высшие эшелоны света и сделает его членом элиты.

Естественно, поскольку она красива, полковник жаждал и ждал брачных утех. Но в той же степени он ждал, когда сможет укротить женщину, так беззаботно вертевшую множеством мужчин.

Поскольку полковнику было нужно проводить больше времени с предметом своих желаний и поскольку ее семья жила неподалеку от его родового имения, он сблизился с дядюшкой больше, чем бы ему хотелось. Жил его дядя километрах в пятнадцати от Хэйвардов.

Однако старый хрыч был невероятным сплетником, и полковник Моррель с готовностью жертвовал выходными, чтоб как можно больше узнать о леди Шарлотте и ее окружении.

В тот вечер дядя и племянник сидели за ужином.

– Я слышал, что все семейство Хэйвардов вернулось в Литби-холл, – говорил лорд Истхэм. – Думал, что к этому дню уже объявят о твоей помолвке с дочерью Литби. Не понимаю я твоей нерешительности. Сам знаешь, ты недурен собой. Если она тебе откажет, найдется масса не таких разборчивых.

Полковник Моррель был красавцем: высокий, хорошо сложенный, темноволосый. Более того, его военная выправка вызывала завистливые взгляды у мужчин и восторженные у женщин, даже когда он был в штатской одежде.

Его дядя глотнул вина и нахмурился:

– Лучше постарайся приударить за молоденькой, прямо со школьной скамьи. Такую быстрее приручишь.

Полковнику Моррелю не нужна была легкая в дрессировке жена. Какой в этом азарт? Ему нужно было кого-то покорить.

– Юная красота быстро увядает, – отвечал он. – Куда долговечнее ум, хорошие манеры и личностные качества, особенно у дамы, которая однажды станет леди Истхэм. Никогда не видел, чтобы леди Шарлотта хоть однажды повела себя несердечно и невежливо.

«Кроме как в пятницу вечером», – подумал он.

– Она любезна и дружелюбна с другими дамами, что, как вам известно, сэр, большая редкость, – продолжал полковник. – Она доброжелательна и внимательна к старшим и недужным. Она всегда точно знает, что надо сказать или сделать, чтобы все почувствовали себя непринужденно. Если она когда-то и злится, то скрывает это так искусно, что невозможно ничего определить.

«И она так умно и учтиво отказывает многочисленным женихам, что они уходят, понятия не имея, что им не повезло», – мог бы добавить полковник, но промолчал. Он был уверен, что он один понимает, что у нее на уме, и намеревался держать это в секрете и впредь.

– Характер у нее такой мягкий и покладистый, что, полагаю, вы не станете возражать, если она будет гостить у вас, пусть даже и подолгу.

Уж если кто и сможет справиться со старым хрычом, так это леди Шарлотта. Она могла даже управляться с миссис Бэджли, такой же вздорной, как и лорд Истхэм.

– Мне нужна утонченная и искушенная жена, – продолжал полковник. – От юной девушки такого ждать не приходится, и я не представляю, как ее можно будет этому научить.

Что же до обучения леди Шарлотты, то это дело будет куда интереснее и достойнее. Она привыкла быть слишком свободной, что всегда опасно для женщины, и легко от этой свободы она не откажется. Однако на этот счет полковник Моррель не беспокоился. В армии он имел дело с избалованными аристократами и буянами из низших классов. Он сможет справиться с чрезмерно своевольной молодой дамой, сколь бы умна она ни была. Он не сомневался, что она будет ему благодарна. У нее достаточно ума, чтобы оценить внимание и заботу, когда есть кто-то, кто сможет взять все трудности и волнения на себя.

– Я соглашусь, если под словом «искушенная» ты подразумеваешь «старая», – откликнулся дядюшка. – Ей надо было давным-давно пойти под венец. Тут что-то не так, но молодым людям без толку что-то внушать. – Он отхлебнул вина и нахмурился. – Если уж говорить о ложке дегтя в бочке меда, то я слышал, что по соседству там поселился Дариус Карсингтон. На твоем месте я бы смотрел в оба. У молодых сыновей Харгейта есть умение жениться на богатых.

– Правда?

Полковник Моррель вспомнил идиллическую сцену в библиотеке, которую он прервал своим приходом. Невозмутимая леди Шарлотта казалась взволнованной и возбужденной. Это был плохой знак.

– Во время светского сезона я встречался с двумя его старшими сыновьями, но о других почти ничего не знаю. Позволю себе предположить, что вы что-то знаете, сэр.

Конечно же дядюшка все знал, с удовольствием все это рассказал и даже больше. Ведь именно для этого полковник Моррель и пожертвовал воскресным днем.

Дядюшка говорил, племянник слушал, подмечая любую деталь и запоминая ее для того, чтобы воспользоваться ею в будущем.

Тщательно все обдумав, Дариус решил в воскресенье переехать в Бичвуд-хаус. Хоть он и не мог пометить свою территорию, как это делают животные, он разместил вещи в жизненно важных местах, дабы помочь дамам запомнить, кто в доме хозяин и каковы там правила.

Не теряя времени, леди Литби сразу же принялась за работу. Ранним утром понедельника они с падчерицей прибыли в усадьбу. Она тотчас же отослала лондонскую прислугу – к ее невообразимой радости – обратно к леди Харгейт и наняла местных жителей, которые заполонили дом, словно муравьи. Они скребли, чистили, вытирали пыль, чинили и ремонтировали. Вытащили из дома груды мертвых насекомых.

Несмотря на постановление Канцлерского суда, кто-то сделал так, чтобы в доме не завелись грызуны, регулярно запуская туда кошек. В доме было пыльно, повсюду виднелась плесень, в нескольких местах осыпалась штукатурка, но живность там не завелась. Или же, если грызуны и маленькие зверушки все-таки там обосновались, у них хватило соображения сбежать до появления леди Литби.

Дариус хоть и не сбежал, но старался не пересекаться с леди Литби.

Это продолжалось до вечера пятницы.

Он с новым управляющим Перчесом был на приусадебной ферме, когда туда, задыхаясь и потея, прибежал его камердинер Гудбоди.

Было само по себе поразительным увидеть всегда сдержанного, тихого, не попадающегося на глаза слугу вбежавшим со стороны запущенного парка. Поражало то, что он всю дорогу несся без оглядки.

– Что случилось? – спросил Дариус. – Дом горит? Или прачка перекрахмалила мои воротнички?

– Сэр, – задыхаясь, прохрипел Гудбоди, – ваши книги…

Дариус похолодел.

Он привез с собой из Лондона только самые необходимые книги. Сложил их в спальне, куда нельзя было входить никому, даже Гудбоди.

Вот почему Дариус почти перестал доверять леди Шарлотте. Он легко мог себе представить, сколько мучений она может ему доставить, особенно с помощью бульдожки.

С виду Дэйзи казалась воспитанной и добродушной псиной. Однако бульдоги, особенно молодые, отличаются бурной активностью. Если не будет крыс, Дэйзи изжует что-нибудь еще.

Она пробралась к нему в спальню? Или ее туда впустили?

– Что там с книгами? – очень спокойно спросил Дариус.

– Нынче утром привезли несколько ящиков, – ответил Гудбоди. – Мне никто ничего не говорил, иначе я бы тотчас сказал вам, как только они прибыли. Я увидел их совсем недавно, когда случайно проходил мимо библиотеки. Увидел открытые ящики и леди Шарлотту, расставлявшую книги по полкам. – Он помолчал. – Я не вправе делать замечания леди, сэр, но я не уверен, рассказали ли вы ей о своей системе расстановки книг.

С собой Дариус привез меньше двух десятков книг. Они поместились в один ящик.

– Ящики с книгами, – протянул он, и его охватило нехорошее предчувствие.

– Да, сэр. Судя по их количеству, похоже, привезли все ваше собрание, – сказал Гудбоди. – До последнего тома.

Собрание насчитывало несколько сотен томов. Много раритетов, кое-что – в единственном сохранившемся экземпляре.

– Но я не просил их присылать, – проговорил Дариус. – Точно знаю, что… Черт подери!

Это мамины штучки.

Вопреки его желанию она прислала в Бичвуд-хаус прислугу. Эти незваные помощники вернулись в Лондон в начале недели. От них или от многочисленных «доброжелателей» она наверняка узнала, что леди Литби взяла на себя переустройство дома.

Мама просто решила выслать книги вслед за ним.

Не посоветовавшись с ним.

Как всегда.

Практически с самого рождения ему приходилось самоутверждаться – насильно – или же подпадать под пяту окружавших его сильных личностей. Если он сейчас же не даст ей отпора, мама станет решать, что ему хорошо, а что плохо.

Теперь его драгоценные книги попали в руки женщины, явно считавшей, что в его жизни маловато трудностей и лишений, и решившей исправить это недоразумение.

Он вскочил на лошадь и помчался к дому.

Дариус влетел в библиотеку и остановился как вкопанный.

Леди Шарлотта стояла на стремянке с книгой в руках.

Она была покрыта пылью и паутиной. Ее кружевной чепец, когда-то белый, теперь посерел, из-под него выбивались белокурые локоны, свисая с шеи и с затылка. Завязки передника ниспадали вдоль ее восхитительных бедер, чьи очертания предательски виднелись из-за прилипших к вспотевшей коже нижних юбок.

К пряжке на ботике Шарлотты пристал шарик пыли. Ботики казались слишком маленькими, чтобы быть обувью. Дариус понятия не имел, как называются эти туфельки. Он лишь видел, что из-под них виднеются ее лодыжки, он также заметил полоску чулка, когда она потянулась, чтобы поставить книгу на полку.

Увидев его, Шарлотта быстро оглядела Дариуса с ног до головы, прежде чем взять со ступеньки стремянки очередную книгу.

– Что-то случилось, мистер Карсингтон? – спросила она. – Загорелась пивоварня? Или, быть может, вы наконец узнали, где прячутся полчища крыс, которых вы нам обещали. Бедняжка Дэйзи заскучала.

Дариус перевел взгляд с форм леди Шарлотты на собаку. Она лежала у нижней ступеньки стремянки и что-то грызла. Дэйзи с надеждой подняла глаза, услышав свою кличку.

Дариус уставился на предмет у нее в лапах.

– Она ест книгу или то, что книгой было? – спросил он.

– Это «Проповеди» Джеймса Фордайса, – ответила леди Шарлотта.

Дариус глубоко вдохнул и выдохнул, после чего двинулся в глубь комнаты по небольшому проходу между ящиками.

– Она не моя. В моем собрании нет проповедей, – сказал он.

– А почему это меня не удивляет? – пробормотала она.

Хотя слух у него был острый, он сделал вид, что не расслышал ее.

– Как вы сказали? – спросил он, подходя к стремянке.

– Конечно не ваша, – гораздо громче ответила она. – Я никогда не позволила бы Дэйзи грызть ваши книги. Это было бы невежливо. Это моя книжка. Но Дэйзи, как видите, получает от нее гораздо больше удовольствия.

В голове у Дариуса что-то щелкнуло, но женские прелести прямо перед носом мешали его мыслительным процессам.

– Значит, можно с уверенностью предположить, что вы также считаете невежливым позволять собачке писать на мои книги, – осведомился он.

Она издала негромкий звук. Рассмеялась? Или просто пыли надышалась? Он подвинулся к краю стремянки, пытаясь получше разглядеть ее лицо. И не увидел ни тени веселья.

– Этого я бы тоже никогда не допустила, – ответила она.

Он снова поднял глаза. Дариус не совсем понимал ее – голова у него плохо работала. Он заметил, как разрумянились ее щеки. Увидел приставшие к вискам прядки волос. Заметил капельки пота на лице и на шее.

Он не то чтобы раньше не видел вспотевших аристократок. Однако он обычно видел их сверху, снизу или сбоку во время занятий любовью.

Дариуса бросило в жар, и в паху проснулось знакомое томление.

«Не тратьте время попусту», – велел он репродуктивным органам.

Они не слушались. Они вперились в теплую, сочную женщину. Разум тут не помощник. Он рисовал ему картины с этой женщиной, разгоряченной и взъерошенной, на перекрученных простынях.

– Что вы делаете на стремянке? – раздраженно спросил он. – В доме полно слуг. Разве вам больше не подобает сидеть в кресле, потягивать лимонад и отдавать приказания?

– А я отдала им приказания, – ответила Шарлотта. – Прислуга из Лондона просто прошлась тряпкой и назвала это уборкой. Я велела местным прибраться в каждом уголке, а сама взялась расставлять книги. Но уборка – это одно, а расстановка книг – совсем другое. Не все слуги умеют читать. Проще было заняться этим самой.

Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив там темную полоску.

– Это нелегкая работа, – заметил Дариус. – У вас все лицо красное, вы вспотели.

– Джентльмены подобных вещей не замечают, – сказала она.

– С чего это вы взяли? – удивился он. – Мужчины как раз такие вещи и замечают.

– Я сказала «джентльмены», – отрезала Шарлотта.

– Джентльмены тоже мужчины, – заявил он. – Но, полагаю, вы хотели сказать, что я должен был сделать вид, что ничего не заметил. Одна из дурацких светских условностей.

– А вы в условности не верите, – сказала она.

– Не больше вашего, – ответил он. – Я знаю, что это против правил – даме заниматься физическим трудом. Однако вы сама расставляете книги по полкам.

– Хочу, чтобы все было сделано как надо.

Она спустилась со стремянки, держа в руке «Илиаду» Гомера. Дариус терялся в догадках – а знает ли она, что это такое.

Вряд ли она учила греческий. За исключением редких случаев – как с его невесткой Дафной, – классические языки не включались в программу для барышень. По опыту Дариус знал, что чем выше дама стоит на социальной лестнице, тем меньше для нее значит эрудиция или даже ум. Это можно легко проверить.

– Вот мне интересно, куда лучше всего поставить томик греческой эротической поэзии? – спросил он.

Она поглядела на книгу, и по ее реакции Дариус определил, что по-гречески она читает не лучше, чем он разбирает древнеегипетские иероглифы. Ее лицо еще гуще залилось румянцем. И шея тоже.

На ней было закрытое платье с массой рюшек и оборок в верхней части. Однако она расстегнула несколько узелков спереди, отчего стала видна узкая полоска шеи. Некогда обильно накрахмаленный лиф свободно висел. Шарлотта собрала вместе свисавшую ткань и обмахивалась ею. От этого стала рельефно видна ее грудь и стекавшие по ней капельки пота.

– На букву «И», – ответила она.

– На «И», – безучастно повторил он. В тот момент он мог думать только об одном.

Он ощущал приятный пряный аромат. Именно такие запахи в царстве зверей влекли собак подкапываться под заборами и перепрыгивать высокие стены: запахи разгоряченной самки.

Он достал платок.

– Быть может, вы захотите вытереть… э-э-э… кое-что… – проговорил он.

– Благодарю вас. – Она взяла платок.

Он посмотрел на полки у нее за спиной. Он увидел, что там все не так, совсем не так, но разум у него был заторможен, и он не понял, что именно не так.

Он отчаянно пытался сосредоточиться.

– «И», – произнес он. – Греческая – это на «Г», поэзия – на «П», а эротическая – на «Э».

Шарлотта вытерла лоб платком.

– «И» значит иностранная литература, – подсказала она.

– «И» значит иностранная, – повторил он.

Она кивнула.

Дариус огляделся по сторонам. Заморгал, потом подошел к полке и уставился на книги.

– Вы расставили их по алфавиту, – отрешенно произнес он.

– Да, – весело отозвалась она.

– По названиям, – добавил он.

– Да, за исключением иностранных. Я думала расставить остальные по авторам, но решила, что по названиям вы все запомните легче.

Он повернулся и посмотрел на нее. Явно думая занять его чем-то другим, она ослабила лиф и обмахивала платком грудь.

«Придется ее убить», – подумал он.

Это переходило всякие границы. Это просто дьявольщина какая-то.

Он сжал челюсти и снова поглядел на полки.

– Тут много книг на букву «О», – ровным тоном заметил он. – «Основы естественных и политических законов», «Основы домоводства и садоводства», «Основы химии»…

– Да, поразительно, как много тут таких, – бойко согласилась Шарлотта. – Но на букву «Н» книг тоже немало. – Она шагнула к полке и прочла: – «Научные основы природоведения», «Научные принципы морали», «Научный подход к травматологии». – Она махнула рукой на соседние полки. – На «П» тоже масса всего: «Положение» о чем-то таком.

– А на «И» иностранная литература, – сказал он.

– Да, – с улыбкой ответила она.

– Леди Шарлотта… – начал Дариус.

– Прошу вас, не благодарите меня, – проговорила она. – Уверяю вас, работа доставила мне истинное наслаждение.

Она вернула ему платок, положила томик Гомера на стопку книг и вышла.

Дариус смотрел ей вслед, бедра ее покачивались, платье облегало тело.

Когда ее шаги стихли вдали, он огляделся по сторонам. Раскрытые ящики, пустые, полупустые, не повернуться. Какие-то лежали вверх дном. Сверху громоздились горы книг. Полки на буквы «К», «Н» и «П» прогибались под тяжестью томов. На других буквах стояло по два-три фолианта.

– Да уж, наслаждение, – протянул Дариус.

Он посмотрел на остававшуюся в библиотеке Дэйзи. При звуках его голоса бульдожка перестала жевать и подняла голову.

Собаку нельзя было назвать красивой. Бульдогов разводят не из-за красоты, а за их свирепость и бесстрашие. Один из быков или медведей, на которых охотятся с бульдогами, явно сел на морду предку Дэйзи. Из ее мощного и толстого туловища торчали кривоватые лапы, пугающе выглядели выпиравшие из слюнявой пасти клыки. С другой стороны, рыжая с белым шерсть была гладкой и чистой, характер у нее был дружелюбный – возможно, оттого, что она уродилась маленькой для молодой сучки. Наверное, она недоросток в помете, предположил Дариус.

Однако недоросток или нет, молодая или нет, она должна быть достаточно свирепой, чтобы ловить крыс. Несмотря на внешний вид – приплюснутую морду и торчащие из слюнявой пасти клыки, – она была умницей.

Добродушной и хорошо воспитанной. Более умной, чем казалась с виду. Однако опасной.

Как и дама, минуту назад вышедшая из библиотеки.

– На «И» – иностранная литература, – проговорил он.

Дэйзи негромко заворчала и вернулась к поеданию книги.

Дариус поглядел на смятый носовой платок у себя в руке.

– Черт бы ее побрал, – пробормотал он.

Он поднес платок к лицу и вдохнул аромат разгоряченной женщины.

Ничего перед собой не видя, Шарлотта неслась по коридору и чуть не столкнулась с мачехой.

Хотя ей хотелось выбежать на улицу и мчаться без остановки до самого дома, она заставила себя успокоиться.

Лиззи внимательно оглядела Шарлотту от грязного чепца до запыленных туфелек.

– Даже боюсь спрашивать, что произошло, – сказала она.

– Я расставляла книги мистера Карсингтона, – ответила Шарлотта.

– Сама?

Шарлотта кивнула:

– У слуг были дела поважнее.

На самом же деле она не могла устоять перед искушением осмотреть вещи Дариуса. Папа говорит, что книги могут много рассказать о человеке. Это относится лишь к тем, кто читает книги, хранящиеся на их полках. Некоторые просто покупают их телегами, чтобы заполнить библиотеки с целью произвести впечатление на гостей. Она знала, что мистер Карсингтон не из таких. Он не страдал неуверенностью в себе, не был выскочкой, карабкающимся по социальной лестнице, и ему было все равно, какое впечатление он производит на других.

Она надеялась, что книги дадут ключик к пониманию его характера. Обычно она без труда раскусывала мужчину и определяла самый быстрый способ направить его интерес в другую сторону, не будучи в этом замеченной. А с Дариусом она столкнулась с большими трудностями.

Она полагала, что это оттого, что он с самого начала застал ее врасплох. От неожиданности она реагировала, не думая. Хоть прошло и немало времени, но она, похоже, так и не поняла, как надо с ним себя вести.

– Поскольку он ученый, – сказала она мачехе, – я думала, что для него доступ к книгам куда важнее цвета обивки кресел.

– Я видела ящики, – ответила Лиззи. – У него очень много книг. Неудивительно, что ты вся вымазалась и взмокла.

Шарлотта была сильной девушкой, выросшей в деревне, и мачеха это понимала. Она проходила в день пешком куда больше, чем дамы одного с ней положения. Даже в такой душный день, как сегодня, ее не очень-то утомила многочасовая расстановка книг и постоянные подъемы и спуски по стремянке.

И уж конечно, все это не подействовало на нее так, как на мистера Карсингтона, когда он влетел в библиотеку – без шляпы, и его золотистые волосы развевались на ветру. Он тяжело дышал, грудь его вздымалась и опадала.

А потом тяжело задышала она.

Потом ее бросило в жар, и она вспотела, будто бы дробила камни под полуденным солнцем.

Ей не хотелось верить, что она так разволновалась оттого, что он застал ее за чем-то предосудительным. Но эти шалости веселили ее, а то, что ее за этим застали, говорило о том, что надо быть хитрее, что еще больше ее раззадоривало.

А что до розыгрыша из себя невинной дурочки – с чего ей терзаться муками совести? Вранье и придумки – главное в поведении светской дамы. Сделать вид, что ты всем управляешь. Сделать вид, что не замечаешь оскорбления или бестактности. Сделать вид, что тебе не больно. Сделать вид, что тебе интересно. Сделать вид, что тебе не все равно. Сделать вид, что тебе все равно.

– О боги, – пробормотала она. – Почему я не притворяюсь?

– Как ты сказала?

– О боги, мне нужно принять ванну, – чуть громче сказала Шарлотта, потянув за полураспущенный лиф. Одежда у нее прилипла к телу. Она жалела, что не родилась мальчишкой, чтобы сорвать ее с себя и броситься к ближайшему озерцу.

Мистер Карсингтон наверняка делал так в детстве.

Скорее всего, он до сих пор так делает.

Она представила его: широкие плечи, узкие бедра, длинные, мускулистые ноги…

«Хватит», – сказала она себе.

Слишком поздно.

На нее нахлынула волна тоскливого одиночества, и вместе с ней пришло томление. Она увидела его лицо, когда он понял ее шутку. Как же ей хотелось рассмеяться! Хотелось показать ему язык. Хотелось, чтобы он снял ее со стремянки и заключил в объятия.

Ее переполняли чувства… давние щемящие чувства, которые, как ей казалось, она давным-давно в себе задавила.

Нужно бежать – от него, из его дома. Она постаралась скрыть свое нетерпение.

– Я буду готова уехать через минуту, – сказала Лиззи.

– Я подожду тебя в коляске, – ответила Шарлотта и пошла к выходу.

– Не вижу Дэйзи, – спохватилась Лиззи. – Где она?

Только теперь Шарлотта осознала, что собаки рядом нет.

– Она, наверное, в библиотеке, – проговорила Шарлотта, не останавливаясь.

– Одна? Рядом с ценными книгами?

– Нет-нет. Там с ней мистер Карсингтон.

– Он здесь, в доме? – Шарлотта, остановись. – Не заставляй меня кричать.

– Не переживай, – отозвалась Шарлотта, не оглядываясь. – Он не бросит Дэйзи одну с книгами.

Она вспомнила, что он сказал… о том, что собачка облегчится на книги. Вот только это был не эвфемизм, и она едва не захихикала, как обычно делала, когда ее кузены говорили соленые словечки.

Да, он опасен… и она тоже.

Его лицо, когда он понял ее шутку. Шарлотта прикрыла рот рукой и почти побежала к коляске.

Потом, когда ее слышала лишь кобыла Белинда, леди Шарлотта рассмеялась… и немного поплакала.

Двадцать минут спустя

Проезжая мимо озера Бичвуд, на котором играли солнечные зайчики, Шарлотта заметила, как что-то мелькнуло между деревьев.

В уединенном уголке на озере Литби стояли мостки, с которых голышом купались приезжавшие в гости кузены, а с недавних пор ее младшие братья. Девочкам это никогда не позволялось.

Она представила себе мистера Карсингтона, голышом бегущего по мосткам и ныряющего в воду, как ее кузены и братья, и смеющегося, как они.

– Шарлотта, давай-ка лучше я возьму вожжи, – сказала Лиззи. – Ты не видишь, куда правишь… Да осторожней же!

Два часа спустя

Дариус дал волю злости, после чего поручил Гудбоди навести порядок в библиотеке. При таком количестве прислуги, камердинер сможет расставить книги по местам в мгновение ока. Это чем-то займет горничных, которыми леди Литби не смогла рационально распорядиться.

Дариус знал, что слуги неукоснительно соблюдают порядок. Каждой горничной был поручен свой фронт работ в определенной части дома. Более того, даже самым приближенным к хозяину служанкам не позволялось на участках других слуг делать ничего, за исключением вытирания пыли. Но лучше всех обязанности распределял Гудбоди, который всегда знал, что к чему.

Интересоваться уборкой Дариуса заставил бы лишь тот факт, если бы среди служанок попадались хорошенькие. Поскольку таких не нашлось, он оставил все на камердинера и пошел в конюшню, где всем заправлял один конюх по имени Джоэл Роджерс.

Дариус обещал посмотреть на плитку на полу и решить, нужно ли ее менять вместе со старой канализацией.

Когда он подходил к конюшне, оттуда выбежал конюх.

– Значит, вы слышали, сэр? – спросил Роджерс. – Я оседлал кобылу, подумал, она вам понадобится.

– Что слышал? – не понял вопроса Дариус и насторожился.

– О происшествии, сэр. На дороге.

На мгновение мир похолодел и поплыл перед глазами, словно окутанный холодным туманом.

– Каком происшествии? – невозмутимо спросил Дариус.

– С леди Шарлоттой и леди Литби, – ответил конюх. – Слышал я, что они угодили в рытвину, и у них отлетело колесо.

Перед внутренним взором Дариуса появилась искалеченная Шарлотта, которую на стремянке несли к дому. Чтобы отогнать кошмар, он начал расспрашивать конюха. Тот мало что знал. Новость он услышал от кузнеца, который узнал экипаж, когда проезжал мимо.

Дариус тотчас же вскочил в седло.

Место происшествия он нашел быстро, хотя из-за рытвин скорость замедлилась. Он увидел на обочине коляску. Одно колесо сломалось, была повреждена ось.

Потом он заметил пятна крови. Логика подсказывала, что они не обязательно говорят о несчастье. Логика твердила, что, если бы случилось и впрямь что-то ужасное, весть об этом моментально разнеслась бы по всей округе. Поскольку дорога проходила по его владениям, люди бы барабанили ему в окна.

Логика с тем же успехом могла разговаривать с деревом.

Дариус поскакал в Литби-холл с такой скоростью, какую позволяла полная рытвин дорога.

Подъехав к дому, он увидел, что с виду там все как обычно. Из открытых окон не слышалось ни плача, ни стенаний. Слуги не толпились на улице в ожидании новостей, как это обычно бывает в несчастье.

Дариус посмотрел на окна второго этажа. Он вспомнил леди Шарлотту, вспомнил, как она обмахивала его платком наполовину оголенную грудь. Вспомнил ее дурманящий аромат.

Он представил, как шторы на выходящем на запад окне внезапно отдернутся, за ними покажется выходящая из ванны дама, обнаженная, как Венера на полотне Боттичелли, с распущенными по плечам белокурыми волосами, и полуденное солнце играет на ее шелковистой коже.

«Ты что, спятил? – спросил он себя. – Лучше надейся, что не случилось ничего хуже, чем ее желание принять ванну. Надейся, что она цела и невредима».

Дойдя до конюшни, он услышал крик.

Дурной знак.

Один из конюхов стоял у ворот, оживленно споря. Он оглянулся в сторону Дариуса, отбежал от ворот и поспешил ему навстречу.

Дариус спешился, бросил поводья конюху и собрался было узнать новости, как знакомый женский голос перекрыл перебранку мужчин:

– Нет, это надо промыть теплой водой! Дай-ка мне попону, Дженкинс. Нет, Фьюкс, не перебивай. Погоди, надо подумать.

Дариус подошел к воротам конюшни.

В двух стойлах от него к Дариусу стояла спиной леди Шарлотта, что-то шептавшая лошади, которую она аккуратно мыла.

Дариус почувствовал облегчение, мощное, как удар. Колени перестали его держать. Он якобы непринужденно оперся рукой на раму ворот. Его, похоже, никто не заметил.

Внутри разгоряченно спорили двое мужчин. Они стояли, выпятив грудь и исподлобья глядя друг на дружку. По их виду Дариус определил, кем они были. Тот, что побольше и постарше, рыжий с пропитым красным носом наверняка кучер. Тот, что пониже и похудее, скорее всего, старший конюх.

– Ваша светлость, вот вы послушайте его, и кобыла ваша станет вообще ни на что не годной, – говорил кучер. – При такой ране из нее выходят жизненные соки, и она теряет силы. Чем больше моете, тем больше соков из нее выходит. Чтобы поднять ее резвость, надо черной мазью помазать.

– Мазь на такую царапину? – презрительно спросил конюх. – Да у нее точно лихорадка начнется. Сперва ей надо припарки поставить, иначе загнется.

– Я уж сколько лет работаю у его светлости и ни одной лошади не загубил.

– Они что, сами окочуривались?

– Ваша светлость…

– Ее светлость знает, что лучше всего припарки…

– Да загубишь ты животину, вот и все! – заревел кучер. Он шагнул к конюху и выкатил грудь. Лицо его побагровело еще сильнее. Вид у него был грозный, но конюх не спасовал.

– Может, ей еще и кровь пустить? – спросил кучер. – Что бы из нее последний дух не выпустить? Вот что бывает, если кто-то своего места не знает. Я при лошадях еще с малолетства, когда вы девочкой были, ваша светлость. Эта кобыла из каретного сарая, и отвечаю за нее я.

– Если бы ее светлости нравилось, как ты со скотиной обращаешься, привела бы она кобылу ко мне, а?

– Хватит! – крикнула Шарлотта. – Да что с вами такое? Белинда испугалась, повредила ногу, а вы тут орете и пугаете ее. Уж кому-кому, а вам это надо знать.

Дариус выпрямился и негромко кашлянул.

Спорщики моментально повернулись к нему. Леди Шарлотта резко обернулась и застыла с тряпкой в руке, глядя на Дариуса так, словно он только-только вынырнул из преисподней.

На платье ей стекала вода или то, чем она обмывала кобылу. Пусть и застегнутое на все пуговицы, платье ее выглядело не совсем прилично, с последнего момента, как он его видел, на нем появилась грязь и маслянистые пятна.

Дариус вошел в конюшню, вдыхая знакомые запахи лошадиного пота, навоза и сена. Стойла были просторные, хорошо обустроенные и ухоженные. У него конюшня была гораздо меньше и с этой не могла сравниться. Тут стойла отделялись друг от друга ионическими колоннами. Однако пусть у него конюшня и поменьше, ему захотелось довести ее до такой же степени чистоты и порядка.

Дариус огляделся по сторонам. Однако все его внимание было приковано к Шарлотте. Она вроде бы совсем не пострадала. И судя по голосу, не потеряла присутствия духа.

– Мистер Карсингтон… – начала она.

– Слышал, с вами несчастье случилось, – сказал Дариус. – Я видел на обочине вашу коляску со сломанным колесом. И заволновался.

Точнее сказать – запаниковал. Он никогда не паниковал. Никогда. За всю жизнь. Даже когда отец вызвал его в «застенок инквизиции».

Паника – это состояние полной иррациональности.

Черт подери, да что с ним такое?

– Колесо провалилось в рытвину, и коляска перевернулась, – непринужденно ответила Шарлотта. – Ничего страшного, но Белинда перепугалась, подпрыгнула, и ось поранила ей плечо.

– Но вы не пострадали, – заметил он. – А как леди Литби?

– О, все хорошо, – нетерпеливо бросила она. – Мы бывали в передрягах и похуже. Мимо проезжал полковник Моррель, он нам и помог.

Дариус заставил себя не рявкнуть при упоминании Морреля. На врагов и соперников рявкают животные. Он не животное, а человек, который не считает Морреля ни врагом, ни соперником.

Но пока Дариус стоял и спокойно ее слушал, он с сожалением заметил, что в темном уголке его существа беспокойно зашевелилась примитивная собственническая сущность.

– Он освободил Белинду от упряжи и сдвинул коляску с дороги, – продолжала леди Шарлотта. – Но у Белинды трещина на ноге…

– Позвольте заметить, сэр, – вступил в разговор кучер. – Кобыла приписана ко мне, но только ее светлость…

– Ты что, говоришь, что ее светлость не в себе, да?! – взбеленился конюх, вздернув подбородок и идя на кучера. – Да она все лучше тебя знает.

– Дженкинс, я не потерплю никаких перебранок! – твердо заявила Шарлотта.

Конюх отступил, но не унялся.

– В таких случаях надо черной мазью мазать, – пробурчал он. Он посмотрел на Дариуса. – Вот хочу вас спросить, сэр…

– Коли спрашиваете, я бы порекомендовал сначала сделать припарку, – коротко бросил Дариус. – Измельченные отруби с кипятком и льняным семенем.

Дженкинс с триумфом посмотрел на кучера. Тот от стыда стал пунцовым.

– Не хочу проявить неуважение к джентльмену, но ваша светлость всегда использует черную мазь, – проговорил он.

– Сделаем припарку, как рекомендует джентльмен, – заключила леди Шарлотта, поворачиваясь к кобыле. – Может, ты и не знаешь, Фьюкс, это знаменитый мистер Карсингтон, который написал трактат о свиньях. Мы все знаем, как к этой работе относится лорд Литби. Все, что мистер Карсингтон скажет по поводу скота, должно приниматься на веру.

Фьюкс что-то пробормотал. Потом бросил убийственный взгляд на Дженкинса и гордо вышел из конюшни.

– Может, джентльмен будет так добр, что скажет ее светлости, насколько безопасно поручить кобылу моим заботам? – попросил Дженкинс. – Ведь теперь костоправ и коновал пока что не у дел…

Его заискивающий взгляд на хозяйку лишал его слова всякого намека на неуважение.

Дариус догадался, что Дженкинс тоже знает леди Шарлотту с самого детства.

Она сунула конюху тряпку.

– В будущем будьте добры разрешать свои споры вне конюшни, где вас никто не услышит – вы подаете дурной пример другим слугам, – и не пугайте лошадей.

Дженкинс извинился, и Шарлотта гордой походкой вышла из конюшни. Дариус последовал за ней.

– Смею заметить, докучливый у вас кучер, – сказал он.

Шарлотта свернула на посыпанную гравием дорожку.

– Не знаю, что такое нашло на Фьюкса, – посетовала она.

– Думаю, пьянство, судя по его лицу и поведению, – ответил Дариус.

– Он раньше никогда не пил, – удивилась Шарлотта. – Или не столько, чтобы это показалось… опасным. Я его никогда не видела таким агрессивным. Но опять же, я напрямую с ним дела не имела. Будь здесь мой отец – а его тут не было, – то я была бы всего лишь взрослой дочерью, умеющей рассуждать только о нарядах да безделушках.

– Хулиганским выходкам нет извинения, – заметил Дариус.

– Я вела себя недостаточно твердо, – ответила она, – потому что не знала, что делать. С одной стороны, надо было посчитаться с мнением Фьюкса, поскольку он подольше здесь работает, а с другой – подумать хорошенько, потому что он…

– Не прав, – продолжил Дариус. – И к тому же сильно пьян. Мой отец не потерпел бы такого поведения. Фьюкс вылетел бы за ворота прежде, чем успел бы «мама» сказать.

– Вы правы. Надо будет отцу сообщить об этом. – Она ненадолго умолкла, затем добавила: – Надо поблагодарить вас за то, что вы вмешались.

– Чепуха, я рад был узнать, что для кого-то моя писанина кажется авторитетной, – ответил Дариус.

Шарлотта бросила на него острый взгляд.

Он пожалел о сказанном, но было уже поздно.

– Ваш конюх не воспринимает вас всерьез, – произнес он. – А меня отец не воспринимает всерьез. Скорее, мою работу. Он считает, что это так, бумагомарание.

Он вспомнил, как отец снисходительно взмахнул рукой, услышав о годах кропотливых исследований и осторожных опытов, отбрасывая усилия, потраченные на то, чтобы облечь плоды своих трудов в понятную, доступную форму, чтобы его мог понять любой крестьянин, а не только люди вроде лорда Литби.

Хотя Дариус в свое время перенес все это достаточно стоически, от воспоминаний его бросило в жар.

Он знал, что покраснел, и это его выдает.

Сам виноват. Позволил себе распалиться. Так всегда случается, когда эмоции перехлестывают разум.

Во время повисшего долгого молчания он сказал себе, что нелогично испытывать смущение, поскольку для него по большому счету ничего не значат ни ее мнение, ни мнение ее отца.

Тут Шарлотта проговорила:

– Возможно, ваш отец не придает этому особого значения потому, что ожидает от вас гораздо большего.

Дариус хохотнул:

– Ничего он не ожидает. Он уверен, что от меня нет никакого толку.

– Нет, он ждет от вас очень многого, – возразила она.

Он поглядел на ее точеный профиль. В ней он не заметил ни тени сомнения.

– А вы, однако, сентиментальны, – ответил Дариус.

– Я не член вашей семьи и смотрю со стороны. Я хорошо знакома с лордом Харгейтом. Я объективный наблюдатель, чего нельзя сказать о вас.

Тут у него в голове снова что-то щелкнуло, и он понял, в чем дело. Вот она, ниточка. Он оставил ее на потом.

– И что наблюдаете? – поинтересовался он.

– Он предъявляет к сыновьям куда более высокие требования, чем большинство аристократов, – ответила Шарлотта. – Если он выглядит недовольным вашими достижениями, то это потому, что он верит – вы способны на большее. Он требователен, и это приводит людей в ужас. Но ведь так ясно, верно? Если вы ошиблись или разочаровали его, он прямо так и скажет.

– Прямо и очень подробно, – согласился Дариус. – Если он узнает, в каком состоянии у меня дороги, и о том, что произошло… – Он умолк и коротко рассмеялся. – Почему я говорю «если»? Он обязательно все узнает. Уж кто-кто, а бабушка ему точно расскажет. Она все знает и может говорить обо всем бесконечно.

– Скорее всего, так и случится, – согласилась Шарлотта. – Но вы не должны обращать внимание на их слова. В происшествии виноваты не вы, а я. Дорога плохая, да, но я ведь не впервые ехала по покрытой рытвинами дороге. Тут все-таки деревня. Дело все в том, что я отвлеклась от дороги.

У нее была светлая кожа, и поэтому она легко краснела. Он не удивился, увидев, как она разрумянилась, но с удивлением заметил, как румянец быстро спал, сделав ее мертвенно-бледной. Губы ее сжались в тонкую линию.

– Вы расстраиваетесь из-за лошади, – сказал Дариус.

– Да, да! – Глаза ее заблестели, он быстро заморгала, чтобы не расплакаться. С силой сжала кулаки. – Поверить не могу, что повела себя так глупо и беспечно. Я подвела бедняжку. Животные нам верят, потому что мы их этому учим. Мы за них в ответе. Белинда верила, что я выберу верную дорогу, а я ее обманула. Отвлеклась я, а больно ей. А Фьюкс наверняка сделал ей еще больнее.

– Ничего страшного, – сказал Дариус, удивившись такому выбросу эмоций. – Ваш конюх не позволил бы ему сделать ей больнее. Не сомневаюсь, что Дженкинс рискнул бы своим местом, чтобы защитить животное. Не надо так сильно переживать. Вы же знаете, что все «если» – это бессмыслица.

– Все «если», – повторила она. – Да-да, напрасный труд. – Она вытерла глаза и через силу улыбнулась. – Не обращайте внимания. Я чувствую себя дурой, и мне это противно. – Она огляделась по сторонам. – Куда это я? Дом в другой стороне.

– Я об этом подумал, но ничего не сказал, надеясь, что вы сбиваете меня с пути истинного, – сказал он.

– Сбиваю? – не поняла Шарлотта.

– Любой мужчина всегда надеется, – признался Дариус.

Она снова соблазнительно порозовела.

– Я так и знала, – заявила Шарлотта. – Так и знала.

– Что знали?

– Ничего.

Она резко повернулась, слишком резко, каблук зацепился за подол ее платья. Стараясь высвободить ногу, она порвала подол. Нога запуталась в надорванной ткани, и Шарлотта начала заваливаться набок.

Он двинулся ей на помощь, пытаясь увернуться от ее воздетых кверху рук, чтобы не получить по лицу, но наступил ей на юбку, разорвав ее еще сильнее. Она взвизгнула и отшатнулась, но ему удалось подхватить ее, прежде чем они упали на землю. Она рухнула на него сверху, и под ее весом он вжался спиной в маленькие колкие камешки.

Благодаря настойчивым уговорам Гудбоди, Дариус в коем-то веке надел шляпу. Она съехала ему на глаза, но не упала, защитив от шишек и, возможно, от сотрясения мозга.

Но он сейчас не думал о шишках, сотрясении и вонзившихся в спину камешках.

Едва они упали на землю, как она отчаянно попыталась подняться на ноги. Она упала поперек него, когда попыталась встать, он услышал треск материи.

– Вставайте! – резко бросила она. – Вы мне платье прижали.

– Не могу, пока вы на мне, – бросил он в ответ.

– Ногу сдвиньте, идиот!

Потеряв терпение, она потянула за платье, и в этот момент он сдвинулся с места. Платье внезапно подскочило вверх, отчего она потеряла равновесие. Она завалилась назад, комично болтая ногами. Платье задралось, открыв не только грязные ботики, но и затянутую в чулок ногу.

У него не было времени насладиться открывшимся видом или даже рассмеяться, хотя она напомнила ему перевернувшуюся на панцирь черепаху, потому как пришлось защищаться от мелькавших в воздухе ее рук и ног. Он схватил ее за руку, прежде чем она успела треснуть его по лицу.

– Пустите! – Она брыкалась и извивалась. – Не трогайте меня!

Дариус свободной рукой зажал ей рот.

– Хватит орать, идиотка! – рявкнул он. Вот это то, что надо: его застанут с ней в компрометирующей позе. – Услышат же!

Она его не слышала, изо всех сил извиваясь в разные стороны, размахивая руками и пинаясь.

Дариусу это надоело, он отпустил ее и попытался столкнуть с себя.

Резко дернувшись, она быстро попыталась встать на четвереньки. Кончилось это тем, что она оседлала его, отчего запаниковала еще больше. В попытке слезть она ударила его коленом в пах.

Он сложился пополам и со стоном выдавил из себя сугубо народное непечатное слово.

Сквозь волны боли он услышал:

– Ой, простите, извините.

Он почувствовал движение, когда она повернулась. Затем она всем весом навалилась на него, упершись коленом в бедро.

Он повторил народное слово, на сей раз с большим чувством.

– Простите, – проговорила Шарлотта. – Простите.

Он был готов ее убить.

Дариус выпутался из юбок, увернулся от мятущихся рук и с трудом поднялся на ноги. Он не стал ждать, пока она встанет, рывком поднял на ноги, схватил за плечи и встряхнул.

– Да успокойтесь же, чтоб вас! – крикнул он.

Она встала смирно. Бросила на него убийственный взгляд. Открыла рот, собираясь что-то сказать.

Он отпустил ее руки, сжал в ладонях ее лицо и прижался губами к ее губам, чтобы она наконец замолчала.

Она замерла.

Он тоже.

Потом Дариус подумал: «Черт подери».

И поцеловал ее.

«Не трогай меня, не трогай меня, не трогай меня».

«Не трогай его, не трогай его, не трогай его».

Как только они упали на землю, перед внутренним взором Шарлотты возникла картина из другой жизни. Она, такая молодая, такая счастливая, со смехом падает в траву в обнимку с Джорди Блэйном.

А в следующее мгновение: «Вставай, вставай, вставай» – вот и все, о чем она могла думать. Если это вообще можно назвать «думать».

А после этого – хаос, паника, попытки сбежать, потому что рядом с этим мужчиной она за себя не ручалась.

Весь мир засиял яркими красками, когда в конюшню, словно покрытый золотом бог, вошел мистер Карсингтон. Такой высокий, красивый и полностью уверенный в себе. От звуков его голоса успокоилась даже встревоженная лошадь.

Но Шарлотта не успокоилась. При виде его сердце чуть не выскочило из груди, нахлынуло облегчение, потому что она поняла – он знает, что делать. Он все расставит по местам и спасет лошадь.

Сердце у нее колотилось, но не от облегчения, а от чего-то менее невинного, потому что она красива и отнюдь не благонравна.

Она была дерзкой, непристойной, от его вида ей хотелось смеяться.

А теперь он стоял слишком близко к ней. От него пахло настоящим мужчиной, и этот запах сводил ее с ума. Он источал мужское тепло, и ей хотелось крепче прижаться к нему.

«Обними меня. Коснись меня».

«Нет, нет, нет».

«Не целуй меня, не целуй меня, не целуй меня».

Она била его кулачками по бокам, по спине, но все это было понарошку, шутя. Его большие сильные руки сжимали ее лицо. Как же давно последний раз мужчина вот так обнимал ее лицо?

«Отвернись».

А как ей отвернуться?

Он целовал ее, она чувствовала вкус лета, свободы и утраченной юности. Эти запахи дразнили ее, и внутри разверзлась пустота, о которой она знать не знала.

Она сцепила пальцы, стараясь не касаться его, но его рот прижался к ее губам, и она почувствовала, как он вздыхает. Буря внутри нее начала стихать, и она ощутила, что он тоже успокаивается, поскольку он замер в нерешительности. Как будто тоже ощутил нечто удивительное.

Возможно, от его нерешительности сердце ее воспрянуло. Она почувствовала, как оно раскрывается, даже когда пальцы ее расплелись, и она уперлась руками ему в грудь.

Но лишь на мгновение.

Лишь только, чтобы немного продлить сладостное удовольствие, тепло желания и жажды быть желанной. Ей хотелось на мгновение сделать вид, что все снова хорошо, что это то, о чем она мечтала так давно: чтобы ее обнимали сильные руки, чтобы ее любили и охраняли. Чтобы целовали так, будто она единственная в мире.

Чтобы ее любили.

Она почувствовала, как он стал убирать руки от ее лица, как начал отодвигаться, и она обняла его за плечи.

«Не сейчас, пожалуйста, не сейчас».

«Чуть подольше, еще минутку». Как же давно все это с ней происходило. Она забыла, как сладостен поцелуй, простой поцелуй. Она забыла, как дивно все начинается, прежде чем станет холодным и противным.

Она прижалась губами к его губам.

«Вернись. Хочу еще».

Она упрашивала его со всей лаской, которую только смогла в себе найти.

Упрашивала мечтами, с которыми давно рассталась.

Упрашивала всем желанием, которое сдерживала, всей жаждой и одиночеством.

Десять лет.

Это выплеснулось из нее, словно внутри рухнула плотина.

Десять лет скуки, тоски и злобы.

Десять лет лжи, уверток и манипуляций.

А еще – десять лет сдерживаемого смеха.

Все это выплеснулось из нее без остатка.

Это был поцелуй, просто поцелуй, но она целовала его всем, что жило внутри нее.

Наконец, он ответил на ее поцелуй.

Он крепко обнял ее и поцеловал так, словно она единственная в мире, а это – последний на свете поцелуй, и все, что осталось от мира, – это поцелуй.

Лишь его поцелуй, такой сладостный.

…И дикий.

…И жаркий.

…И всеразрушающий.

Ноги у нее подкосились. В голове стало темно.

Мир вздрогнул и изменился. Сделался неузнаваемым.

Его вкус влился в нее и смыл все на своем пути. Она пропала, трепеща, как ветвь на ураганном ветру.

Она снова падала, падала на землю, беспечная, смеющаяся дурочка. Пропала, снова пропала.

Нет.

Нельзя повторять все снова.

Она оторвалась от его губ. Уперлась руками ему в грудь и с силой оттолкнула его. Он не шевельнулся, лишь поглядел на нее прищуренными золотистыми глазами. Огромная грудь под ее руками быстро и тяжело вздымалась и опадала.

– Вы первая начали, – пробормотал он. Его низкий голос отдавался во всем ее существе.

Она задыхалась, пытаясь подобрать слова.

– Нет, вы, – с трудом выдавила она.

– Вы это не остановили, – возразил он. – Я был готов, но…

Она увидела, как его лицо медленно расплылось в улыбке, делая его до невозможности красивым.

– Вы знаете, как целоваться. Ну-ну.

Он был во всем прав.

Ей хотелось ударить его за то, что он прав, за то, что он с ней сделал, да как легко ему это удалось!

Прошло десять лет, а она осталась такой же дурочкой.

«Себя саму надо ударить».

Дариус пожал плечами и огляделся по сторонам. Шляпа, наверное, слетела с него во время возни. Шарлотта смотрела, как он ее поднял, тыльной стороной ладони стряхнул грязь и гравий, а потом надел, чуть приподняв ее с типичной улыбкой распутника.

Как будто она нуждалась в напоминании. Она знала, что он распутник. Знала, чем все чревато. Эти последствия давили на нее десять долгих лет.

Один поцелуй – и она сдалась.

Еще минута – и он бы завалил ее на землю, задрал бы юбку, раздвинул ноги, как всем своим шлюхам.

Да, это она во всем виновата, но у нее не было сил смотреть на эту многозначительную улыбку распутника, видеть это холодное самодовольство, когда она чувствовала, что весь мир, который она старательно строила вокруг себя в течение долгих десяти лет, в одночасье рухнул.

Она выхватила у него шляпу, ударила его ею по руке, а потом по груди. Затем швырнула шляпу на землю и вихрем умчалась прочь.

Дариус стоял на месте, ожидая, пока выровняется дыхание и успокоятся репродуктивные органы.

Этот поцелуй.

Ему не хотелось признаваться в этом даже самому себе, но ноги плохо его держали.

Из-за поцелуя. Простого поцелуя. И ничего больше. Он ведь только прижался губами к ее губам. Рукам воли не давал. Не пытался что-то развязать или расстегнуть.

Не мог он этого сделать. В этом поцелуе он делал все, чтобы быть наравне с Шарлоттой.

Поцелуя этого не должно было случиться.

Уж ему-то лучше знать.

– Придурок, – процедил он сквозь зубы. – Ты что, мозги в Лондоне оставил?

Он закрыл глаза, но тотчас же открыл их снова, потому что перед внутренним взором вставали картины одна другой хуже. Безумство на безумстве.

Он, ученый, с чьим мнением считаются в академическом мире. Он, посвятивший себя разуму.

Однако он запаниковал, увидев ее разбитую коляску, чуть не хлопнулся в обморок от облегчения, увидев, что она не пострадала, потом жаловался ей на отца. Вот это да!

– Так нельзя, – пробормотал он. – Это нелепица какая-то.

Он поискал шляпу и обнаружил ее под кустом. Сбил с нее грязь и листья.

– Идиот, – прорычал он. – Недоумок.

Потом нацепил шляпу на голову. «Это все от воздержания», – твердил он себе. Прошло по крайней мере две недели, месяц, а то и больше с того времени, как он спал с женщиной. Он не помнил точно, когда это было и с кем.

Это все от воздержания.

Нет, не от него.

Все дело в леди Шарлотте Хэйвард.

Все дело в его неопытности обращения с девственницами-аристократками. Это был тот тип женщин, который он не понимал и не желал понимать. Они были как… заразная лихорадка. Единственный разумный способ с ними обходиться – это не иметь с ними никаких дел.

– Ты же это знаешь, – сказал он себе. – И всегда знал. Держись от нее подальше. Неужели это так трудно?

К тому времени, как Шарлотта добежала до дома, она сумела полностью взять себя в руки. Она, как всегда, прошла мимо слуг со спокойным и невозмутимым видом, а те никак не выдали свою реакцию на ее помятую прическу, сбившийся набок чепец и изорванный подол.

Когда она вошла в спальню, Молли молча уставилась на нее, раскрыв рот. Ее большие карие глаза внимательно осмотрели хозяйку с ног до головы.

Прежде чем Молли нашла что сказать, вошла Лиззи. Она тоже оглядела Шарлотту с ног до головы.

– Опять что-то случилось? – спросила она.

– Я упала, – ответила Шарлотта. – Каблуком зацепилась за подол и порвала его.

– Ой, а я подумала, что по тебе несколько раз проскакала Белинда. – Пауза. – Мне сказали, что там был мистер Карсингтон.

– О да. Был. – Шарлотта отвела глаза, чтобы не встречаться с острым взглядом мачехи, и сказала Молли: – Мне нужно принять ванну и как можно скорее.

– Значит, он внизу? – не отставала Лиззи.

– Нет. Он услышал о происшествии и подъехал узнать, как мы. Потом уехал. То есть – уехал после того, как разрешил спор в конюшне насчет пораненной ноги Белинды.

Лиззи вздернула темные брови.

– Спор? Выходит, ты поэтому так задержалась?

– Я не могла уйти, – ответила Шарлотта, и это было чистой правдой. – Лиззи, этот Фьюкс просто ужас. Мистер Карсингтон сказал, что он был пьян. Спасибо ему, что Фьюкс проиграл спор, но он пришел в ярость. Я боюсь, как бы он не выместил злобу на других лошадях или на конюхах. Надо сказать папе, как только он вернется.

Как всегда, Лиззи ухватилась за самую суть.

– Конечно, дорогая. Прими ванну, я сама этим займусь и скажу отцу.

Она ушла, а Молли пошла распорядиться насчет ванны.

Наконец, оставшись одна, Шарлотта подошла к зеркалу.

Все обстояло хуже, гораздо хуже, чем она представляла, пусть и нарисовала в уме безрадостную картину.

Чепец испачкался, кружева порвались. Лицо у нее было грязное, как у лондонского бродяжки. Волосы висели клочьями, в них застряла солома. Один из крючков лифа оторвался, оставив дыру, а оборка была в грязи и скомкалась. Грязь и земля на лифе, рукавах и юбке. Бахрома на подоле свисала клочьями.

Какой у нее смешной вид. Даже острые приступы стыда не смогли бороться с этой комедией. Да, она дура, но…

– О боги – прошептала Шарлотта – И он целовал… вот это?

И тут она принялась хохотать.

Вечер воскресенья 23 июня

Когда полковник Моррель вернулся домой после долгого вечера, проведенного в Истхэм-холле, он увидел, что его камердинер Кеннинг, как всегда, ждет его приезда. Верный слуга полковника был сухопарым мужчиной небольшого роста лет сорока с круглой и лысой, как коленка, головой. Вообще-то, он не был совершенно лысым, однако он терпеть не мог беспорядочно растущие клочки волос и поэтому брил голову.

Можно сказать, что Кеннинг к тому же гладко «выбривал» своих коллег, выдаивая у них всю информацию до последней капли.

Полковник протянул ему шляпу и перчатки.

– Надеюсь, вы хорошо провели вечер, сэр, – сказал камердинер.

Но хозяин ничего не ответил. Не было нужды. Кеннинг служил у него с юных лет, и они понимали друг друга с полувзгляда.

– У его светлости опять разыгралась подагра, – ответил полковник.

– Печально слышать, – сказал Кеннинг. Понимая хозяина с полувзгляда, ему не требовалось добавлять, что печально ему потому, что подагра у его светлости не разыгралась сильнее – например, до смерти.

Полковник Моррель стал подниматься по лестнице, камердинер следовал за ним.

– Слышал, что после сегодняшней службы в церкви миссис Бэджли нахваливала средство мистера Карсингтона от артрита.

Полковник промолчал, как обычно, но принял эту информацию к сведению. Карсингтон заискивает перед соседями. Любой здравомыслящий человек стал бы заискивать перед миссис Бэджли. Когда вы ей нравитесь, она не испытывает к вам раздражения.

– Похоже, у него есть лекарство от всего, – продолжал Кеннинг. – Включая травму лошади в Литби-холле.

Полковник Моррель оглянулся и посмотрел на камердинера.

– Ты это о кучере? – спросил он.

– Да, сэр. Он положил глаз на служанку молодой хозяйки Молли, а та дала ему отставку.

– Очень хорошо помню, – отозвался полковник. – Он лечил израненные чувства изрядными порциями джина. Надо было уволить его до того, как они уехали из Лондона.

Можно было подумать, что вездесущая миссис Бэджли обратила бы на это внимание лорда Литби. Поскольку она этого не сделала – или же его светлость по обыкновению пропустил ее слова мимо ушей, – полковнику придется искать способ отделаться от Фьюкса прежде, чем тот по пьяной лавочке убьет будущую леди Истхэм.

Мало того, она чуть не погибла, правя коляской по этой жуткой дороге во владениях Карсингтона. Дамам нельзя доверять править лошадьми. Но лорд Литби совсем распустил свою жену и дочь.

– Фьюкса уже уволили, – сказал Кеннинг. – В конюшне после пятничного происшествия с коляской случилась перебранка. Вмешался мистер Карсингтон. Фьюксу это не понравилось, и он взорвался. Мистер Карсингтон сказал леди Шарлотте, что Фьюкса надо бы уволить, та сказала леди Литби, а леди Литби – его светлости.

Так теперь Карсингтон в героях ходит.

Да неважно. Он обычный распутник. Полковник Моррель об этом догадывался, а дядюшка подтвердил его подозрения. Всем известно, что распутников обычно интересует покорение женщины, а не женитьба. Распутник, который не хочет, чтобы ему прострелили голову, может воровать поцелуи и позволить себе некоторые вольности с благородной девицей, но не предпримет ничего, что заставило бы его идти к алтарю. Значит, насчет обычного распутника переживать не стоит, особенно в случае леди Шарлотты. Она чрезвычайно проницательна и осмотрительна в отношениях с мужчинами.

Полковник вспомнил слова лорда Истхэма: «У молодых сыновей Харгейта есть умение жениться на богатых».

Хороший военачальник никогда не недооценивает врага.

Полковник Моррель потратил массу времени и сил, стараясь завоевать леди Шарлотту. И не отдаст ее беспутному повесе.

Он прошел к себе в спальню. Пока раздевался, обдумывал этот вопрос.

Когда Кеннинг помог ему надеть домашний халат, полковник сказал:

– Полагаю, Фьюкс долго у них проработал?

– Больше двадцати лет, – ответил Кеннинг.

– Он чувствует себя глубоко обиженным, – проговорил полковник. – Ему надо будет кому-то излить душу.

– Да, сэр, – произнес Кеннинг. – А я подставлю ему ведерко.

Встречаясь в понедельник со своим земельным агентом Квестедом, Дариус узнал, что леди Литби наняла штукатуров, плотников, водопроводчиков, каменщиков, кровельщиков и еще черт знает кого.

Черт также знает, для чего это было необходимо: декоративная лепнина в некоторых местах отвалилась, а в воскресенье в спальне рухнул кусок потолка, едва не убив Гудбоди.

Хотя дом был плотно заперт от всякой живности, кто-то не увидел протечку в судомоечной на кухне. Зимой – а может быть, и не одной – туда сочилась вода, отчего в углу сгнил дощатый пол.

Хорошая новость состояла в том, что в Бичвуде можно в достатке добыть много лесоматериала, что, по мнению Квестеда, принесет значительный доход. Покроет ли он «переустройство», затеянное леди Литби, – вопрос другой.

Но Дариус едва ли мог просить ее прекратить работы. Пока что она ограничивалась самыми необходимыми преобразованиями и переделками. Искать деньги – его забота.

Впервые в жизни.

У него был большой опыт работы в загородных имениях, как у отца, так и у брата в Дербишире. Но за эксперименты и новации Дариуса всегда платил кто-то другой. Ему никогда не приходилось думать о деньгах.

Его полное незнание финансовой стороны дела было самым унизительным аспектом крайне невыгодной сделки с отцом.

И Дариус не то чтобы этого не признавал.

В среду и в четверг он искал потенциальные источники извлечения прибыли из поместья. Было бы гораздо проще этим заниматься, если бы он совершенно прекратил думать о леди Шарлотте, но она преследовала его, хотя он находился очень и очень далеко от нее.

В среду он отправился в Олтринчем переговорить с местными лесоторговцами и по пути встретился с полковником Моррелем.

Они обменялись дежурными любезностями.

– Я как раз ехал к вам, – сказал полковник. – Слышал, вам нужны молочные коровы, вот и решил, что вам недурно будет знать, что Латтерсли продает свое стадо. Хорошее, там дюжина коров. Я бы сам их купил, если бы было где их разместить.

Так Дариус впервые узнал о том, что ему нужны молочные коровы. Однако лучше путь его повесят, чем он покажется знающим меньше, чем этот вояка.

– Дюжина, – спросил он. – Ну-ну.

– Полагаю, это как раз вовремя, – чуть улыбнувшись, ответил полковник. – Леди Шарлотта не покладая рук трудится над обустройством вашей молочной фермы.

Дариус мог без труда представить, над чем леди Шарлотта трудится на его ферме. Возможно, отрывает яму для гадюшника. Или мины ставит.

Ему нестерпимо захотелось броситься на ферму и велеть ей все прекратить. Он напустил на себя беспечный вид и сказал:

– Весьма признателен вам за сообщение. Отправлю Перчеса взглянуть на коров.

– Хороший у вас управляющий, – заметил Моррель. – Рад был увидеть, что дорога у вас день ото дня становится лучше.

Будучи человеком разумным, Дариус не стал сбрасывать полковника с лошади, не спрыгнул сам и не избил его до потери сознания, как ему этого хотелось.

Никто – особенно напыщенный герой войны, праздно ждущий, пока его дядюшка умрет и оставит ему титул и деньги, – не смеет говорить Дариусу, что его дорога – сплошной позор. Ой как скоро придет письмо от лорда Харгейта, который выскажет ему все и даже больше.

Поскольку полковник не сказал что-то уж очень оскорбительное, Дариусу пришлось спокойно ответить:

– Хочется, чтобы происшествий там больше не случалось.

Моррель понимающе кивнул:

– Разумеется. Леди Шарлотта очень расстроилась из-за кобылы. Но рана быстро заживет.

Она поделилась своими тревогами с Моррелем? Плакала у него на плече из-за кобылы? А великий герой войны ее утешал? Да какое ему-то дело?

– Рад это слышать, – холодно проговорил Дариус.

– Похоже, вы в конюшне Литби-холла показали себя настоящим героем, – сказал Моррель. – Кучер первый уволился, не дожидаясь, пока лорд Литби его выгонит. Вся конюшня это празднует. – Еще одна еле заметная улыбка. – Поговаривают, что у Фьюкса неприятности из-за любви. Когда такое случается, мужчины могут быть до странности злопамятны.

Он что, его предостерегает? Он что, думает, что Дариуса надо предупреждать или же предупреждение повергнет его в дрожь?

– А я думал, что все дело в раздражительности, – сказал Дариус. – Он мог бы не обратить внимания на кровь. И не пил бы.

– Возможно, возможно, – отозвался Моррель. – В любом случае это все сплетни слуг. Позволю себе заметить, у меня камердинер слишком разговорчив, но он был моим денщиком и привык смотреть в оба. Его сведения не раз спасали меня от неприятностей. Однако я вас отвлекаю…

Они церемонно распрощались, и Дариус поехал дальше в Олтринчем. Хотя он и твердил себе, что не позволит этому отвратительному полковнику выбить себя из колеи, он не мог избавиться от навязчивого видения, что же леди Шарлотта может творить на его ферме.

Его ферма была запущена до предела, и это представляло собой шикарную иллюстрацию, например, к «Франкенштейну».

Дариус подождал, пока полковник Моррель скроется из виду, и свернул на лесную дорогу. Это был еще один путь в Бичвуд, и полковнику-сплетнику вовсе не обязательно знать, что Дариус проделал этот путь галопом.

Он осторожно открыл дверь в коровник. К его удивлению, она открылась бесшумно и плавно.

В последний раз, когда он туда заглядывал – вскоре после своего решения переехать в Бичвуд-хаус, – он тотчас же захлопнул липкую скрипучую дверь и пошел дальше. Он решил, что ему не особо-то и нужны молоко, сливки, масло и сыр. Это все легко покупается. Так поступали многие семейства, в том числе и очень богатые. Судя по состоянию коровника, леди Маргарет уж точно покупала молочные продукты.

В первый раз он увидел темный и мрачный сарай с поломанным инвентарем и кучами мусора. Руки до этого безобразия явно не доходили с конца прошлого века.

Теперь же первым, что он увидел, была леди Шарлотта.

Она стояла посреди коровника, сложив руки на груди, и оглядывалась по сторонам. Когда она повернулась к нему, то подпрыгнула и тихонько взвизгнула.

Раньше он бы посмеялся над такой типично женской реакцией, но его внимание привлекла окружающая обстановка, и на мгновение он потерял дар речи.

Он вошел в коровник и тоже стал оглядываться по сторонам.

– Боже всемогущий! – наконец, вырвалось у него. – Это вы все сделали?

Он ожидал чего угодно, но только не этого. Он удивился бы не меньше, если бы увидел в коровнике стадо единорогов.

Он стоял в чистом и светлом помещении. На выложенных свежей белой плиткой стенах сверкал яркий бордюр с желто-зеленым цветочным узором. Пол был выложен клеткой из черного и белого мрамора. Свет струился сквозь витражные окна, отделанные в единой гамме с бордюром по стенам. По периметру комнаты тянулась широкая мраморная полка. В центре коровника стоял квадратный стол с мраморной столешницей в тон полке.

На столе на боку лежала небрежно брошенная шляпка со свисавшими через край лентами.

С пола до потолка – ни пылинки, ни грязи, ни плесени, ни пятнышка ржавчины. Все сверкало и блестело.

– Что вы сделали с моим коровником? – спросил Дариус. – Что сталось с черной калькуттской пещерой, где будет происходить действие романа ужасов, за который я собираюсь взяться на днях? Где все мои прекрасные пауки? Где темные углы, в которых может гнездиться нечисть? Что вы сделали с толстым слоем пыли на полу? Хорошая была пыль. Я приберегал ее для романа.

Губы ее дрогнули, она издала какой-то короткий неясный звук. Потом лицо снова сделалось непроницаемым, но недостаточно быстро.

Она пыталась скрыть смех. Он рассмешил ее.

«Значит, она тоже рада», – подумал он. Это была не хитрая усмешка, с которой она препоручила его словоохотливой миссис Стиплтон. Или назойливой миссис Бэджли. Или, когда она устроила хаос в библиотеке. Сейчас она была по-настоящему довольна.

По-настоящему довольная леди Шарлотта – это то еще зрелище. Она, казалось, вся светилась изнутри. В тот момент она была просто неотразима, такая красивая какой-то неземной красотой, что на нее было больно смотреть.

Болело еще кое-что, то, во что он решил особо не вникать. Он пытался убедить себя, что удивлен… и именно это поражало его больше всего.

Сегодня вид у нее был вовсе не неприличный, как в последний раз, когда он ее видел.

И поцеловал ее.

«Не думай об этом».

Легко сказать – не думай, когда она с таким же успехом могла быть в ночной рубашке. Да, то было скромное белое платье с кружевами и рюшечками, никак не похожее на простые рубашки, в которых женщины ложатся спать. И все равно это заставило его думать о кровати, а от этой мысли ему захотелось взлохматить ее и снова привести в беспорядок.

Какой же он тупица, что явился сюда!

– Я знаю, что вы думаете, – сказала она.

– Сомневаюсь, – ответил он.

– Вы не верите, что вам нужна молочная ферма, – продолжала Шарлотта. – Вам ведь нужно кормить себя да нескольких слуг.

– Вы странно понимаете слово «несколько», – возразил он. – По последним данным, благодаря милости леди Литби, у меня шестнадцать миллионов слуг.

– Да, но пятнадцать миллионов девятьсот девяносто девять тысяч восемьдесят восемь здесь временно, – заметила Шарлотта.

– Я сражен, – признался Дариус. – Вы умеете складывать и вычитать. Не на пальцах. – Он поднес руку к виску. – Мне кровь бросилась в голову. Возможно, лучше мне присесть.

Он что-то заметил в голубых глазах. Разочарование? Затем лицо ее посуровело, сияние исчезло, и ему захотелось показать ей язык.

– Да, пожалуй, – согласилась она. – Хочу объяснить вам вопрос, связанный с практической экономикой. Возможно, вам придется долго в него вникать.

«Придержи язык», – велел он себе.

– С практической экономикой? – переспросил он. – И вы знаете, что это такое, не правда ли?

Она отвела глаза.

– Сарказм и насмешка. Какое зрелое отношение. Что, черт подери, побудило меня помочь вам?

– Вы решили мне помочь? – удивился он. – Это что-то новенькое.

Она бросила на него презрительный взгляд голубых глаз.

– Да, новенькое. Наверняка новенькое. А теперь, быть может, вы позволите мне высказать свою мысль?

– Прошу прощения, – извинился он. – Я понятия не имел, что у красивых девушек есть мысли… о чем-то ином, кроме как о шляпках, лентах и туфлях. Прошу вас, объясните. Я весь внимание.

Она отошла к окну. Положила руку на мраморную полку и приняла позу лектора.

Ему бы посмеяться, но вместо этого он разозлился. Она волновала его, а он не привык, чтобы женщины доставляли ему волнения. Ему хотелось убежать, чтобы не смотреть на нее, на до невозможности прекрасное лицо, идеальный овал, обрамленный шелковистыми золотисто-белокурыми локонами… на ленты и кружева, скрывающие ее стройное тело.

Ее тело, прижавшееся к нему.

Его руки, обнимающие ее.

Поцелуй, оставивший его в растерянности.

Она ушла от всего этого, от него, и теперь все обстояло так, будто бы ничего и не было.

«Именно так и должно быть», – заявила ему логика.

– Вы, несомненно, полагаете, что вам куда экономнее покупать все необходимое для такого небольшого хозяйства, как ваше, – начала Шарлотта.

– То есть отремонтировать полуразвалившийся коровник и нанять доярок – менее затратный путь? – спросил Дариус. – Да, но не нужно забывать дюжину коров, которую я намереваюсь купить, и коровник, который надо отремонтировать, чтобы их там разместить. Я уж молчу, что нужно нанять работниц туда, где нужен настоящий труд, в отличие от этой игровой комнаты для дам.

Молочная ферма всегда отличалась нетрудной работой: отделением сливок от молока и изготовлением сыра. В прошлом веке знатные дамы играли в доярок, так же как и Мария-Антуанетта играла в пастушек.

Ее неземная светлость отказывалась заглатывать приманку.

– Быть может, вы воздержитесь от язвительных замечаний и позволите мне высказаться до конца?

Он нетерпеливо взмахнул рукой, подражая снисходительной манере отца.

– Продолжайте.

Она чуть залилась краской, но спокойно продолжила:

– Я знаю, что говорю. Я рассчитала работу вашей фермы. Сами видите, двери туда отсюда нет. Это значит, что оттуда не проникнут жар и пар, отчего свертывается молоко. Вы будете рады услышать, что большинство утвари в хорошем состоянии. Надо будет заменить деревянные желоба стоков, а чаны, маслобойки, котлы и прочее нужно лишь немного подновить. К тому времени как вы обзаведетесь коровами, мы приготовим все, чтобы доярки могли начать работу.

– А мне придется нанимать доярок, то есть еще больше прислуги, потому как?..

– В Литби-холле пятнадцать молочных коров, – терпеливо продолжила она таким тоном, каким говорят с детьми и деревенскими дурачками. – Когда там собирается вся семья, мы потребляем много молока и масла. Поэтому не остается излишков сливок, и не из чего делать сыр. В результате этого мы почти все лето и осень покупаем сливки и сыр на стороне. Покупаем много, могу привести вам точные цифры, если хотите. Но для гения вроде вас будет нетрудно произвести расчеты. У меня четверо братьев, двое из которых очень маленькие, к тому же родители очень любят принимать гостей. Так вот, мы можем покупать сливки и сыр или на стороне, или у вас. Как вы считаете?

От обиды разгорелись тлевшие угольки злобы. Он никому не говорит о своих финансовых проблемах. Он лучше отдаст себя на растерзание волкам.

И вот она, вся в рюшах, лентах и кружевах, ценой в пятилетнюю зарплату доярки, стоит, задрав нос и рассыпав золотистые волосы, как на «Венере» Боттичелли, и читает ему лекцию о финансах.

– Благодарю вас, леди Шарлотта, за то, что рассказали мне, как вести дела, – натянуто сказал он. – Вот интересно, зачем я взял на себя труд нанять земельного агента и управляющего, когда мне следовало бы обратиться за советом к вам – в перерывах между вашими визитами к модистке. – Он бросил уничтожающий взгляд на ее шляпку. – Как же я сглупил, что раньше не прибег к вашим рекомендациям. Наверное, в этом виновато мое неправильное воспитание. Видите ли, меня учили, что вульгарно обсуждать финансовые вопросы с кем бы то ни было, кроме как с доверенными лицами.

К черту «вульгарно». Она задела его гордость.

Было достаточно опрометчиво дать ей понять, насколько он несведущ касательно стоимости владения имением. Но дать ей этим воспользоваться было просто невыносимо.

Она вздернула брови:

– Я думала, вам плевать на правила. Мне не приходило в голову, что вы такой консервативный.

– Консер…

– Но я знаю, в чем дело, – продолжала она. – Я задела вашу мужскую гордость. Виновата, я не думала, что вы поведете себя так по-детски и откажетесь от совета лишь потому, что он исходит от женщины. Глупо с моей стороны.

– По-детски? – спросил он. – По-детски?

– Да. – Она отошла от окна и прошла мимо него, направляясь к двери. – Прошу прощения, что зря потратила ваше драгоценное время. Хочу извиниться, что нарушила идеальный порядок в вашем коровнике. Завтра велю слугам вернуть все в первоначальное состояние.

Он схватил ее шляпку и затопал за ней.

– Вы забыли шляпу, – сказал он, протягивая ее Шарлотте.

Она взяла ее, посмотрела на шляпку, потом на него.

Шарлотта вдруг запустила в него шляпкой. Дариус поймал ее и бросил на мраморную полку.

Она отвернулась, гордо вскинув голову и выпятив грудь.

«Ну-ну».

Дариус захлопнул дверь, прежде чем она успела выйти из коровника.

Лицо ее залилось румянцем, но она обернулась к нему через плечо и бросила на него дерзкий взгляд голубых глаз.

– О, вы собираетесь показать себя настоящим хозяином, – протянула она. – Если вы думаете, что можете напугать меня своей физической силой и… напускным высокомерием, рекомендую вам хорошенько подумать.

Но Дариус в этот момент совсем не думал. Логика, здравый смысл, расчет и прочие составляющие рассудка, которые он так высоко ценил, смешались у него в голове в никому не нужный клубок. Он глядел, как она заливается румянцем, покрывающим ее лицо и шею. Он стоял достаточно близко, чтобы уловить зеленоватый оттенок в ее глазах. Он увидел, какие длинные у нее ресницы, и насколько они были темнее, чем волосы.

Ее нежные розовые губы влажно блестели, чуть приоткрывшись от учащенного дыхания. Он вспомнил поцелуй, от которого чуть не рухнул на колени. Он глядел на ее губы и слышал ее хриплое дыхание.

«Назад, – велела логика. – Живо».

Он схватил ее за руки, развернул к себе и наклонился. Она отвернула лицо в сторону.

«Это значит „нет“. Чего тебе непонятно? Отпусти ее. Хватит уже».

Он положил ей руку на затылок и повернул голову к себе.

– Нет, не отворачивайтесь, – сказал Дариус.

Он обнимал ее. Она не сопротивлялась, но глаза ее готовы были его убить.

– Так убейте меня, – проговорил он. – Давайте.

Затем он прижался губами к ее губам, и логика сдалась.

Она не шевельнулась. Стояла неподвижная, надменная и злобная, плотно сомкнув губы.

Дариус оторвался от ее губ и посмотрел на ее каменное лицо. Он вспомнил, как она вся светилась всего несколько минут назад, до того, как он все испортил.

Он вспомнил, какой она была на днях – теплой и податливой, отчего у него закололо сердце, его крохотное, твердое, предположительно несуществующее сердце. Он почти чувствовал манящее прикосновение ее губ, притягивавшее его, когда ему надо было от нее оторваться. Ее нежное упорство лишило его всякой защиты и здравого смысла.

Вот так.

Он провел губами по ее щеке.

«Прости».

Он услышал, как у нее перехватило дыхание.

Он очень нежно поцеловал уголок ее рта.

«Пожалуйста, прости меня».

По ее телу пробежала дрожь.

Он поцеловал ее в нос.

Ее сомкнутые веки дрогнули.

Он легонько коснулся губами ее бровей.

Она тихонько ахнула.

Он поцеловал ее в висок и в уголки глаз. Поцеловал в ухо и пробежался поцелуями по подбородку, потом перешел к другому уху.

Она издала глухой вздох, подозрительно похожий на хихиканье.

Он пробежал поцелуями по ее лицу, и оно расслабилось. Однако он не останавливался. Он дразнил ее, играл с ней, пока она наконец не подняла руки и не ухватилась за его плечи. Она повернула голову, чтобы поймать губами его губы, и, когда коснулась их, он замер, словно они целовались, как дети, словно он раньше ее не целовал, что все в первый раз, все внове, все – сплошное открытие.

Так и было.

Ее губы затрепетали от его нежного поцелуя, и внутри у него тоже все затрепетало.

Он обнял ее, теперь осторожно, словно нес охапку нежных цветов. Вдохнул ее запах, слаще и душистее, чем у любого цветка. Он сам не знал, что чувствует, знал лишь, что хочет, чтобы это мгновение не кончалось. Он поцеловал ее крепче, но растянул поцелуй, сдерживаясь, даже когда чувствовал, что его одолевает желание, столь же сильное и неотвратимое, как прилив. Их языки встретились, и ее вкус тоже был сладок, свеж и неотвратим, такой же естественный, как прибой у уреза воды.

Это был поцелуй, всего лишь поцелуй, и в поцелуе было все.

Он обнял ее крепче, давая больше, чтобы получить больше тепла, легкости и странного чувства начала чего-то нового. Ее тело подалось, прижавшись к нему, пока она играла глубоким поцелуем, исследуя его, изучая, впитывая его так же медленно, как он, в такт биению сердца.

Так же медленно в нем зарождалось чувство. Оно пришло откуда-то из незнакомой глубины. Он не мог ему противостоять, и оно переросло в томление столь сильное и мощное, что он отступил на шаг и прислонился к мраморному столу.

Он оторвался от ее губ, чтобы покрыть поцелуями ее щеки, брови, дивную округлость уха и плавный изгиб шеи. У нее перехватило дыхание, и она тяжело вздохнула. Потом подняла руки с его плеч и обхватила ими его шею.

Он крепче сжал ее в объятиях, прижимая к себе. Его руки прошлись у нее по спине вдоль позвоночника и двинулись ниже… Его руки скользили, гладя восхитительные округлости ее зада и прижимая ее к его восстающему естеству. Она замерла, но через мгновение подалась и прижалась к нему.

Его самообладание дало трещину.

Он снова прижался к ее губам, и на этот раз поцелуй был долгим и жарким. Он подхватил ее, повернул и посадил на стол. Она прижалась к нему, и он опустил руки вдоль ее платья до самого подола. Проник руками под платье и нижнюю юбку, задрал их вверх по ее ногам и схватил ее за лодыжки. Он медленно повел руки вверх по ее ногам, шелковые чулки шуршали под его ладонями.

Он двигал руки все выше, к ее коленям, поднимая вверх платье и нижнюю юбку, шуршавшие от его движений. Он провел пальцами по подвязкам, но не стал их развязывать. Он поднимал руки все выше, и все это время они целовались, но не как дети, а как возлюбленные – жадно. Каждая клеточка его тела ожила от наслаждения и чего-то еще, чего он не знал и не мог определить.

Он провел рукой под тонкой тканью панталон, направляясь туда, где они скрывали заветное местечко между ее ног. Сердце у него колотилось, как паровая машина, словно он раньше никогда не прикасался к женщине. И поэтому он почти что испугался и всего лишь провел указательным пальцем по курчавым волосикам. Дариус почувствовал, как она вздохнула. Тут он оторвался от ее губ, и она поцеловала его, как он ее: чуть касаясь щеки и уха. Он почувствовал, как она кончиком языка провела по мочке уха, после чего ее губы опустились к подбородку.

Он касался ее так же нежно. Дразнил, пока не почувствовал, как она прижалась к нему, прося еще больше. Дариус с силой прижал к ней ладонь. Она качнулась в такт его движению, дыша все чаще и чаще.

Он тоже задышал чаще, нарастающее удовольствие невыносимо его возбуждало. Он не видел ничего вокруг, кроме желания войти в нее и взять ее целиком. Однако он дал ей удовлетворить саму себя, пока не ощутил, как она задрожала в конце. Она тихонько ахнула, застонала и уткнулась лицом ему в шею.

Он обнимал ее, сердце у него колотилось так, что, казалось, весь мир вибрирует вокруг него. Сознание затуманилось от жара, возбуждения, восторга и желания. Он позабыл о рассудке, не говоря уже об осторожности.

Он едва понимал, что делает, когда потянулся к пуговицам брюк. Это было инстинктивно. Но тут она схватила его за галстук, заставив посмотреть ей в глаза, и прохрипела:

– Ради бога, одумайтесь. Поглядите на меня. На меня. Я не одна из ваших подстилок.

Он посмотрел на ее лицо небесной красоты, и последние слова обожгли его, словно удар кнутом. Он внезапно отстранился и отступил на шаг.

Шарлотта одернула юбки.

– О, глазам своим не верю, – проговорила она. – Вы, вы… – Она резко выдохнула. – Черт подери, что это я вас обвиняю? Однако вы не очень-то заботитесь о женщинах, нет?

Дариус едва понимал ее слова. У него в ушах грохотало лишь «Я не одна из ваших подстилок».

Тепло, томление, торжество и удовольствие рассыпались в прах под ледяным потоком этих слов.

Он стоял, потрясенный и устыженный.

Это дочь дворянина.

Единственная незамужняя дочь дворянина.

Это даже не глупость. Это бесчестие, мерзость.

И смятение. Он же слуга логики, а не похоти. Никогда, никогда еще физическое влечение не заставляло его забыть обо всем, как несколько секунд назад.

Шарлотта соскользнула со стола и поправила юбки. Потом бросила на него презрительный взгляд.

– Не надо так пугаться, – произнесла она. – Я никому не скажу.

Эти слова застали его врасплох Он был ошарашен собственным поведением, слишком потрясен, чтобы заметить ее язвительный тон. Он понял только смысл слов и гадал, не оглох ли он вместе с потерей рассудка и чести.

– Пугаться? – переспросил он, не веря своим ушам. – Пугаться? Мне? Вас?

Она вздернула изящный подбородок.

– Шляпку подайте, пожалуйста, – сказала она таким тоном, будто обращалась к лакею.

Его всего трясло от бушевавших внутри чувств, за малым не тошнило. Он взял ее отделанную рюшами шляпку и протянул ей. Потом открыл дверь.

Шляпку она не надела, всего лишь взяла за ленты, словно та вся была в грязи.

– Я никому не скажу, – повторила она с презрительной улыбкой. – В конце концов, об этом даже и говорить-то не стоит.

Она величаво выплыла на улицу, гордо подняв голову.

Дариус захлопнул дверь.

Услышав этот звук, Шарлотта со свистом выдохнула.

– Вот ведь идиотка! – прохрипела она. – Да как ты могла?

А как она не могла?

Он приводил ее в бешенство, и она была очень уверена в себе, несомненно, она могла ему противостоять и могла дать отпор его развязному поведению. А он думал, что нужно лишь действовать, как сердцеед, и ее сердце дрогнет, после чего она сдастся.

Она думала, что сможет показать характер. Как же было легко превратить себя в каменную статую!

А потом, потом…

…легкое прикосновение его губ к ее коже, нежность, заставшая ее врасплох, отчего заныло сердце.

Коварство. Всего лишь коварство опытного распутника. И она сдалась. Моментально.

О, но на мгновение, на мгновение, стоящее целой жизни, ее охватила невыносимая сладость. За эту маленькую жизнь она снова стала молодой и снова могла верить. За эту маленькую жизнь в ее сердце проснулся росток нежности и расцвел благодаря теплоте.

Именно теплоте.

Эвфемизм похоти.

И все же за эту маленькую жизнь ей было тепло, легко и надежно. За эту жизнь желание превратилось в радостный росток нежности.

Как она могла обмануться?

Легко, слишком легко.

Она поднесла к губам два пальца. Они распухли и горели. Внизу тоже все распухло и горело – там, куда десять лет не проникала ничья рука, кроме ее собственной.

Как же нежно он ее касался. Она вспомнила, как он заключил ее в объятия, и она почувствовала себя любимой. Она даже представила, как у него дрожат руки… но дрожала она, одураченная, объятая ожиданием, надеждой и наивной игривостью.

Она едва помнила себя девушкой или возбуждение, которое она чувствовала так давно, когда ее впервые обнял мужчина.

Она изо всех сил старалась забыть, как безответственно она тогда себя вела. Ей было невыносимо об этом думать: о мгновенном помутнении рассудка и стыде после, о том, что она так легко отдала, отдала самое драгоценное, что только есть у женщины. Стыд жег ее так, что она думала, что умрет от него. Временами она надеялась, что так и будет.

Она сомневалась, что у них с Джорди Блэйном было время для нежности, даже если бы он был на нее способен, что очень и очень сомнительно. Их несколько встреч были тайными и торопливыми. Она безумно его любила – или думала, что любила, – и совершенно ничего не смыслила в любви. Она чувствовала удовольствие – или безумие от увлечения – просто от того, что она рядом с ним, что становится дерзкой и отчаянной.

«Вот так, папа. Так быстро забыл маму? Женился снова, словно не было ее, и нет меня? И меня забудешь, да?»

Злоба, одиночество, страх потерять отца, как и мать. Теперь она понимала, что к чему.

Ее обуревали чувства куда более сильные, чем те, с которыми могла справиться избалованная и ни в чем не нуждающаяся девушка.

Однако она наверняка многое забыла, поскольку ничего из ее воспоминаний не шло в сравнение с тем, что она испытала чуть раньше с мистером Карсингтоном. Если бы он ее не поддержал, она бы рухнула со стола и растеклась был лужей на полу.

Негодяй. Будь проклят его опыт.

А она – величайшая невежда из всех женщин на свете.

Еще минута – и он бы овладел ею прямо там, на столе в коровнике, как гулящей дояркой на непристойных картинках, которыми братья пытались повергнуть ее в шок.

Еще минута – и…

Но этого не случилось. Она сама не знала, когда и как она обрела в себе твердость, чтобы остановить его, но обрела.

Потом – она и тут понятия не имела, откуда пришло спасение, – она сказала первое, что пришло в голову, и это оказалось именно то, что было нужно. Именно то.

«Об этом даже и говорить-то не стоит».

Она оглянулась на закрытую дверь.

Вот ведь удивительно, что он не вышвырнул ее из коровника.

Он легко мог это сделать.

Он не только крупный, у него еще и мускулы, как у кузнеца.

– Ой! – вырвалось у Шарлотты, и внутри все заныло, потому что она все еще чувствовала тепло его большого тела, силу его мускулистых рук.

Она прижала ко рту сжатый кулак. Надо отсюда уйти. Уйти подальше.

Она торопливо зашагала по тропинке, на ходу надевая шляпку и завязывая ленты.

Бум. Бум. Бум.

Это был звук головы, которую Дариус бил о дверь коровника примерно через десять минут после того, как закрыл ее за леди Шарлоттой.

Ему нужно было кому-нибудь врезать, и логика подсказывала, что лучше всего себе.

– Вот идиот.

Бум.

– Полудурок.

Бум.

– Сумасшедший.

Бум.

Он отошел от двери и опустился на табурет. Там он сидел, обхватив руками голову.

Боль была облегчением для творившегося у него в голове кавардака.

Он подошел так близко, так близко.

Еще минута – и он бы ее изнасиловал. А потом… потом…

Даже думать невыносимо.

Все-таки эта картина предстала перед его мысленным взором: торопливая пробежка к алтарю (все знают почему). Не было бы иной причины, чтобы леди Шарлотта Хэйвард внезапно стала женой младшего и самого неспособного сына лорда Харгейта, чье единственное состояние представляет собой обветшалый дом, который разваливается на глазах.

В таком случае не оставалось бы иного выхода, кроме женитьбы, от чего не отвертелся бы даже Дариус. Неважно, какими несправедливыми и нелогичными он считает правила высшего света, ему их не изменить. Джентльмены должны жениться на девственницах. Если нет, то их ждет либо вечный позор, либо тихие страдания. А еще не ему изменить закон природы, распорядившейся дать женщине функцию рожать детей.

Кем бы еще он ни был, он прежде всего джентльмен, понимающий, что лишить ее девственности, а потом бросить, – совершенно недопустимо.

Ему придется на ней жениться, что, следовательно, означает, что отец станет рассматривать Дариуса Карсингтона как распутного охотника за приданым.

Следовательно, отец станет воспринимать его как беспринципного неумеху. Дариус, казалось, слышал презрительный голос отца: «Ты решил, что будет легче соблазнить невинную девушку и жить за ее счет. Понимаю».

Братья станут презирать. Мама разуверится в нем. Бабушка будет вне себя от отвращения.

А женщина, которой придется выйти за него замуж, конечно же, возненавидит его до гробовой доски за то, что он исковеркал ей жизнь.

– Гм. – Он вцепился себе в волосы. – Гм. Нет. Не думай об этом. Просто… хватит. Ничего не было. И быть не могло.

Чтобы отогнать кошмар, он открыл глаза и оглянулся по сторонам.

Все сверкает чистотой и белизной.

Он вздохнул. Коровник… прекрасен.

Не просто в идеальном порядке, но и организован как надо. Если она не нашла там радикальных изъянов, то там наверняка все тоже… замечательно.

– Черт бы меня побрал, – пробормотал он.

Если бы он спокойно и беспристрастно ее выслушал, ситуация не сделалась бы чересчур эмоциональной, и он не действовал бы по накатанной.

В конечном итоге она дочь лорда Литби. Разве не она ему сказала, что ее отец цитирует его работы? Несомненно, лорд Литби передал свое увлечение агрономией жене и дочери. Разве леди Литби не говорила, что леди Шарлотта – деревенская жительница? Почему ей не знать, как устроена молочная ферма?

И почему бы ей не заключить, что он заинтересован в повышении своего дохода? Какой нормальный землевладелец не хочет повысить производительность своего хозяйства?

– К тому же ты дал ей намек, сам же знаешь, – пробормотал Дариус. – Пытался сразить ее своим остроумием. Гадюка ремонтом-дома-разоряющая. Возможно, она достаточно быстро сообразила, что это не до конца шутка.

Ее мотивы не имеют значения.

Она была права, сто раз права.

Он запустил руки в волосы.

И что теперь?

«Завтра велю слугам вернуть все в первоначальное состояние».

Если бы ему так угрожала другая женщина, он бы рассмеялся.

Но она…

После всего, что здесь случилось?

Она это сделает.

Он напряженно размышлял.

Потом встал и прошелся по коровнику.

Посмотрел сначала в одно витражное окно, потом в другое.

Постучал пальцами по мраморной полке.

Подключил для решения проблемы логику. Рассмотрел вопрос со всех углов зрения.

И в конце, будучи адептом логики, Дариус понял, что выхода у него нет. Он должен пойти к ней и вынести невыносимое, нечто худшее, чем пытка, чума, мор, голод или смерть.

Он должен ИЗВИНИТЬСЯ.

Дариус торопливо вернулся в дом, но узнал, что дамы давно уехали. Он опоздал.

Он размышлял, ехать ли ему в Литби-холл.

Но какова вероятность того, что им удастся поговорить с глазу на глаз? Даже если бы он перед ней провинился, как сделать так, чтобы остаться с ней наедине? Единственный случай, когда родители оставят джентльмена наедине с их незамужней дочерью – это когда они полагают, что он сделает ей предложение.

Надо дождаться завтрашнего дня и обязательно сделать это в Бичвуде. Тут тоже трудновато с уединением, но, по крайней мере, хозяин здесь он. Он не зависит от прихоти чьих-то слуг. Нужно лишь проявить изобретательность, чтобы остаться с ней наедине на полминуты и сказать то, что должно.

Поскольку сегодня уже ничего путного не сделать и поскольку он укрощал свой нрав, Дариус вернулся в коровник, нашел дверь, ведущую на собственно ферму, и осмотрелся там.

Все было именно так, как она сказала.

Бум.

На следующее утро, вызвав у Гудбоди шок тем, что четыре раза переменял костюм, Дариус вышел «на исходную», став у двери в коровник задолго до того, как должны были прибыть дамы.

Он ждал полчаса – никого.

Еще полчаса – никого.

Прошло еще полчаса, во время которых он поправлял галстук, снимал и снова надевал шляпу, смахивал носовым платком пыль с сапог, нахмурившись, рассматривал грязь на платке, хмуро разглядывал складки на брюках и отгонял растерянных пауков, которые не понимали, что их изгнание из коровника – навсегда.

Наконец, он устал ждать и вернулся в дом, высматривая слуг, которых леди Шарлотта могла послать в коровник вернуть все в первоначальное состояние.

Сначала он увидел леди Литби. Она говорила со штукатуром по фамилии, кажется, Тайлер. Получив указания, рабочий ушел, а Дариус подошел к ней.

После обмена любезностями он как бы между прочим сказал:

– Интересно, а где леди Шарлотта? Я хотел с ней поговорить насчет сточной трубы в коровнике.

Леди Литби вскинула темные брови:

– Трубы? Значит, вы вызнали ее секрет.

– Секрет того, что она гораздо умнее, чем хочет казаться, – спросил он. – Или того, что она знает об управлении имением столько же, сколько и мужчина? Или есть еще один секрет, который надо поскорее раскрыть, чтобы знать, что меня ждет?

– Надо было понять, что вы ее разгадаете, – рассмеялась леди Литби. – Среднему человеку это бы не удалось. Если бы она открыла, сколько она всего знает, он бы высмеивал ее и относился к ней свысока.

«Как я», – подумал Дариус.

– Бедняжка Шарлотта должна разрешать всем говорить об агрономии, и самой не вставлять ни словечка, хотя она разбирается в сельском хозяйстве так же, как и они.

– Она несколько замечаний мне сделала, – сказал Дариус. – Я… удивился.

Не говоря уже о том, что повел себя оскорбительно, по-детски, консервативно и в целом недостойно.

– Это неудивительно, если принять во внимание характер ее отца и условия, в которых она выросла, – ответила леди Литби. – Знаете, Шарлотта довольно долго была ему вместо сына.

– Сына, – повторил Дариус, и тут картина мгновенно сошлась. Благодаря болтливости миссис Стиплтон он узнал, что Шарлотта была единственным ребенком почти до двадцати лет, поскольку после родов первая леди Литби уже не могла производить на свет детей. Очевидно, именно тогда, потеряв надежду обзавестись сыном, лорд Литби сделал дочь своего рода суррогатом наследника.

Она видела ферму Дариуса мужскими глазами, оценивая ее возможности, прикидывая прибыли и убытки.

Неудивительно, что она была так довольна. Сквозь накопившиеся мусор и грязь она разглядела истинный потенциал хозяйства и принялась за работу. Когда он ее увидел, она гордилась и была довольна собой, и на это у нее было полное право, поскольку она все верно рассчитала.

Дариуса захлестнули угрызения совести, и даже логика не смогла смягчить боль. Он, гордившийся своим умом и объективностью, повел себя как последний мальчишка и тупица.

Именно это в нем видел отец? Интеллектуальное тщеславие? Незрелость?

В этот момент к ним подбежал державший в руке шапку белокурый мальчишка, очевидно, чей-то подмастерье. Он остановился как вкопанный, лицо его залилось краской. Он поклонился отдельно леди Литби и Дариусу. Потом, зажав в руке кепку, огляделся по сторонам. Он был явно растерян. А еще ему явно велели не разговаривать со старшими без разрешения.

– Да-да? – ласково улыбнулась ему леди Литби.

Осмелев, он затараторил:

– Прошу прощения, ваша светлость, я подмастерье мистера Тайлера, меня зовут Пип. Мне сказали, он меня ищет и что он был тут с вами.

– Он с минуту назад пошел наверх, – ответила она. – В хозяйскую спальню.

– В хозяйскую спальню? – переспросил Дариус. Он велел, чтобы туда никто не входил. – Я думал…

– Знаю, знаю, – проговорила леди Литби. – Нам туда путь заказан. Но вы не представляете, в каком состоянии там штукатурка.

Дариус вспомнил (да и напоминать ему не было необходимости), как куском лепнины чуть не покалечило Гудбоди.

– Конечно. Как-то вылетело из головы. Естественно, там нужен ремонт.

– Ваш камердинер перенес ваши вещи в южную спальню, – сказала леди Литби. – Шарлотта тоже наверху, в угловой гостевой спальне. Она перебирает содержимое преинтереснейшего сундука.

Дариус напряг память. Никакого сундука.

– Какого сундука? – спросил он.

– Ой, а вам разве не сказали? Его нашли, когда прибирались в коровнике, под кучей сломанных стульев и столов.

Наверху в сундуке лежала целая коллекция причудливых масок, с полдюжины изящных вееров, темно-синий шелковый плащ с капюшоном, полотняный корсаж, вышитый райскими птицами, и старомодный корсет. Еще там лежало несколько книг и писем, включая «Похищение локона» Александра Поупа. Страницы там были переложены засушенными цветами: розами, фиалками, маргаритками и незабудками.

Наконец, она обнаружила шелковый мешочек с ленточными завязками. Его содержимое она аккуратно рассортировала и разложила вокруг себя. Нахмурившись, поглядела на таинственный мешочек. Он был достаточно тонким, так что вряд ли это кошелек. Что в нем держали? Носовые платки? Может, это какой-то старомодный нашивной карман, который носили под юбками? Но зачем тогда такие большие и толстые ленты?

Откуда-то справа бархатный голос произнес:

– Это мешочек для парика. Я таких не видел со дня смерти моего двоюродного брата Гектора.

Сердце у Шарлотты тотчас же заколотилось. Она заставила себя спокойно повернуться на голос. На пороге стоял мистер Карсингтон, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди.

И давно он там стоит, наблюдая за ней?

А разве «стоит» адекватное слово для него? Казалось, он не только заполнил собой всю комнату еще до того, как в нее зашел, но она стала ему мала. Наверное, оттого, что она была всецело поглощена им.

Она всем своим существом ощущала стоявшего на пороге заносчивого Аполлона со сверкающими золотом волосами. Она почти чувствовала широкие плечи и грудь, тонкую талию и длинные ноги. Она почти чувствовала обнимающие ее сильные руки, как это было вчера. Почти чувствовала тепло мускулистого тела… прикосновение его губ к щеке… дразнящие поцелуи, от которых она хихикала, снова сделавшись совсем девчонкой…

«Не забывай, как близко ты приблизилась к тому, чтобы сделать то же, что сделала девчонкой», – сказала она себе.

– Мешочек для парика, – спокойно повторила она, когда, казалось, все ее естество грозило вырваться наружу.

– Джентльмены носили его, чтобы привязывать косичку к парику, – объяснил мистер Карсингтон. – Гектор – это был мой двоюродный брат по материнской линии. Старомодный джентльмен. – Он умолк и нахмурился. – Похоже, как и я. Леди Шарлотта, мне нужно с вами поговорить.

– А вы разве сейчас не говорите? – удивилась Шарлотта.

Он вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

– Дверь должна быть открыта, – проговорила она.

Он закрыл глаза, что-то прорычал, открыл глаза, затем приоткрыл дверь.

– Очень хорошо, если вы настаиваете на разговоре при свидетелях.

Сердце у нее заколотилось еще быстрее.

– При свидетелях?

– Я пришел поговорить о том, что случилось вчера, – начал он.

Она начала потеть. Почему не велела слуге открыть окна?

– Ничего не случилось, – ответила она.

– Нет, случилось, – возразил он. – Пусть я и тупоголовый, но осознаю свой долг.

Он подошел и, к ее ужасу, опустился на одно колено.

Она отступила на шаг.

– Нет! Встаньте! Немедленно встаньте!

– Если я встану, то не буду достаточно унижен, – возразил он. – По справедливости, мне нужно ползать перед вами на животе.

– Право же, мистер Карсингтон, – сказала она. – Откуда такие средневековые нравы?

– Средневековые?

– Да. Ничего… ничего и не было. Боже мой, мне двадцать семь лет. Право же, вы должны встать. Если не встанете, я не стану вас слушать.

Она боком обошла его и направилась к двери.

– Вы должны меня выслушать, – взмолился он. – Я мучаюсь, как… как… сам не знаю, но чертовски неприятно. Или вы меня выслушаете, или я разобью себе голову об стену.

Она остановилась, развернулась и недоуменно уставилась на него.

– Черт подери, что вы такое говорите?

– Я пришел просить извинений, – ответил он. – За глупость, неблагодарность и… косность. Вместо охов и ахов из-за занавесок и обоев вы предприняли труд сделать Бичвуд экономически выгодным. Многие, очень многие мужчины так бы и не разглядели весь потенциал, скрытый в моем имении под слоями грязи. А вы его увидели. Я покорнейше прошу у вас прощения за свое инфантильное и неджентльменское поведение. Мне нужно встать на колени, чтобы отблагодарить вас, вместо того чтобы высмеивать и отвергать вашу работу по преобразованию молочной фермы.

Ее накрыло волной облегчения и счастья. Это было даже лучше, чем испытанное ею вчера, когда слуги ушли, а она смогла полюбоваться плодами своего труда и насладиться его результатами. Она ощутила гордость за себя и… разочарование от его реакции.

Если бы у нее вчера хватило здравого смысла уйти, а не объясняться, пытаясь добиться благодарности и одобрения.

Однако она хорошо усвоила этот урок. Сейчас она будет держаться от него подальше.

– Ах да, молочная ферма, – проговорила она.

Он встал.

– Да, ферма. – Он прищурил свои золотистые глаза и впился в нее хищным взглядом. – Как вы думаете, что я пришел сказать?

Что, кроме как «Выходите за меня замуж»? О положительном ответе и речи быть не могло. Он узнает, что она не невинна, как он думал, и возненавидит ее за обман. Естественно, она должна отказать… Но какое же это облегчение не говорить об этом проклятом деле.

– Ничего, – бодро ответила она. – Благодарю вас. Извинения принимаются. А теперь мне пора идти.

Она снова двинулась к двери.

Он быстро догнал ее и перегородил дорогу.

– Вы думали, я предложу вам руку и сердце, – сказал он. – Вот почему вы выглядели такой испуганной?

– Я не испугалась, – солгала она. – Я была в шоке. Я поверить не могла, что человек… таких широких взглядов сочтет необходимым… предложить руку и сердце. – Она сглотнула. – После одного совершенно пустячного происшествия.

Он вздернул брови.

– Пустячного происшествия вроде поцелуя, – почти прошептал он. – И оргазма. Но известно ли вам, – задумчиво добавил он, – что брак не является для меня чем-то надлежащим?

«Почему это меня не удивляет?» – подумала она. Какой распутник сочтет женитьбу чем-то надлежащим?

– Хорошо, – проговорила она. – Потому что это было бы глупо.

Она припомнила, как вчера нашла верные слова, чтобы он ее возненавидел.

Она вздернула подбородок и сказала:

– Я же говорила, что не придаю значения этому эпизоду.

– Эпизоду, – повторил он. – Вы хотите сказать, что едва ли стоит упоминания тот факт, что я задрал вам юбку и проник под белье, верно?

– Будьте так добры, не упоминайте об этом, – попросила она.

– Я не так добр, – ответил он.

– В этом я уже успела убедиться, – сказала Шарлотта. – А теперь будьте так добры… то есть соизвольте не заслонять мне дверь, чтобы я ушла туда, где вас нет.

Он распахнул перед ней дверь. Она величаво вышла из спальни, подняв голову так, что заболела шея.

– Еще одно, – проговорил он.

– Да? – откликнулась она, не оборачиваясь.

– Вы не вернете коровник в первоначальное состояние? – спросил он.

– Конечно нет, – ответила она. – Это было бы по-детски. Всего хорошего, мистер Карсингтон.

Она величаво двинулась дальше – спина прямая, нос кверху.

– Осторожно! – крикнул молодой голос.

Она задела ведро прежде, чем заметила его. Ударилась ногой в ту секунду, когда услышала голос, и ведро упало, из него хлынула вода. Она тотчас остановилась, но ее туфельки на тонкой подошве заскользили по мокрому полу. Она дернулась вправо-влево, стараясь сохранить равновесие, но не смогла. Нога подогнулась, и она увидела стремительно приближающийся к ней пол…

Сильные руки подхватили ее и подняли вертикально. Она прислонилась спиной к мистеру Карсингтону, сердце у нее колотилось, дыхание прерывисто вылетало из груди.

Все случилось быстро и могло закончиться быстро. Как только она почувствовала тепло прижавшегося к ней сильного тела, как только она поняла, что начинает таять, она начала высвобождаться.

А потом увидела его.

Мальчишку, смотревшего на нее, разинув рот.

Он что-то говорил, и мистер Карсингтон тоже что-то говорил, но слов она не разбирала – до того сильно бухало у нее в ушах. Она видела мальчика, а потом не видела, потому что перед глазами внезапно все поплыло.

Она судорожно вдохнула и выдохнула. Закрыла глаза и снова их открыла.

Мальчик все так же там стоял. Это был не сон. Не плод ее воображения.

Белокурые волосы со своенравными завитками и упрямо торчащая прядь.

Ее волосы.

Но глаза были не ее.

Один голубой, другой зеленоватый.

Глаза Джорди.

«Не падай в обморок, – велела она себе. – Что бы ни случилось, не падай в обморок».

Дариус ожидал, что леди Шарлотта оттолкнет его, да для убедительности еще и локтем в ребра ткнет. Однако она замерла без движения. В этой странной неподвижности он ясно понял, что руки его лежат у нее на талии, он вдыхает ее аромат, а нежная кожа ее шеи – всего в сантиметре от его губ.

Его так и подмывало провести руками вверх и вниз, а потом в стороны. Затащить ее обратно в спальню, закрыть дверь и…

Да уж, прекрасная мысль.

«Отпусти ее. Сейчас же. И уходи. Подальше».

Не успел он шевельнуться, как почувствовал, что она дрожит. Она подвернула лодыжку, когда падала? Или растянула ее?

– Все нормально? – спросил он.

Тут же затараторил мальчишка.

– Прощенья просим, ваша светлость. Я видел ведро, когда только пришел сюда. Знал, что там ему не место.

– Ничего страшного, ничего… Пип, так ведь? – проговорил Дариус.

Мальчик кивнул, не сводя с леди Шарлотты встревоженный взгляд.

– Вообще-то, я Филипп, ваша светлость. Филипп Огден. Но все зовут меня Пип. Я знал, что ведру там не место, но мистер Тайлер накричал на меня. Я хотел вернуться, но вовремя не успел.

– Ничего страшного, – ответил Дариус. – С ее светлостью все в порядке. – «Надеюсь». – Но пол-то скользкий, и кто-нибудь может упасть. Найди-ка горничную, да побыстрее, и пусть она все вытрет.

– Слушаюсь, сэр, – ответил мальчик и быстро убежал.

– Все нормально? – спросил он Шарлотту.

– Да-да.

– Сами можете стоять? Лодыжку не растянули?

– Нет.

Он убрал руки с ее талии, но как только подался в сторону, она вцепилась ему в предплечье. Дариус посмотрел на нее. Она смертельно побледнела. Сердце у него заколотилось.

– Что случилось? – спросил он. – У вас такой вид, будто вам призрак явился. Вы видели, как перед глазами вся жизнь пронеслась? Надо было понять, что вы привыкли все время падать. Право же, вы самая неуклюжая дама на свете.

– Мне нужен свежий воздух, – пробормотала она.

Ни гневного взгляда голубых глаз, ни дерзкого ответа. По-настоящему встревожившись, он обнял ее.

Она не возражала. Не била его по плечам, не отвешивала пощечины, не колотила по ушам, даже не пыталась уязвить его словесно. Она закрыла глаза и положила ему голову на плечо.

– Мне нужен свежий воздух, – повторила она.

Он отнес ее обратно в спальню, подошел к ближайшему окну и посадил там на стул. Распахнул окно. Она оперлась на подоконник и высунула голову наружу, не открывая глаз.

Он сел рядом с ней, внимательно вглядываясь в ее лицо. Постепенно румянец начал возвращаться.

Наконец, она открыла глаза, отвернулась от окна и посмотрела на него.

– Как странно, – проговорила она. – У меня на секунду закружилась голова. Возможно, оттого, что долго рылась в старом сундуке. Хотя сегодня более-менее прохладно, надо было велеть открыть окна. А может, голова закружилась от потрясения, что увидела вас на одном колене. А потом от ваших извинений…

– Вы были бы куда больше потрясены, если бы вам пришлось все это делать, – ответил он.

Румянец возвращался, но не очень быстро. Натянутые уголки губ говорили о том, что ей больно. Голос у нее звучал тонко и тихо.

– Надо было послать мальчишку за стаканом воды, – сказал Дариус. – Позвать слугу? Их тут в достатке. – Он оглядел комнату. – А колокольчик работает?

– Не надо воды, – ответила она. – Это так, легкое головокружение. Мне уже лучше.

А вот ему так не казалось.

Совсем не казалось. И появилось неприятное чувство в области желудка.

Он вспомнил, что когда-то давно она очень долго болела. Может, болезнь вернулась?

– Наверное, тут все вместе, – произнес Дариус. Надо было говорить как можно бодрее. – Мои внезапные извинения плюс ваша нелегкая работа, когда вы разбирали сундук. Не буду спрашивать, почему вы не поручили это сделать горничной в вашем присутствии.

– И не спрашивайте, – ответила она. – Разве вы не знаете, как скучно, когда кто-то делает за вас пусть и очень легкую работу? Разве непонятно, как это утомительно? Смотреть, но не делать? Но вам этого не понять, потому что вы мужчина, и у вас нет кого-то, кто бы постоянно суетился вокруг вас, что-то за вас делал и наблюдал за вами, словно вы совершенно беспомощное и безмозглое существо.

– Вижу, вы не в себе, – заметил он. – Наверное, из-за месячных.

Она окинула его убийственным и испепеляющим взглядом.

Неплохой знак.

– Многие женщины слабеют во время месячных из-за кровопотери, – объяснил он. – Этим и объясняется головокружение. Несомненно, нарушения в организме из-за кровопотери объясняют раздражительность как симптом.

Она пристально поглядела на него.

– Вы понимаете, насколько вы несносны? – спросила она.

Она явно приходит в себя.

У него отлегло от сердца.

– Хотелось бы знать, как я не могу этого понять, – ответил он. – Ведь об этом без устали твердит мне все семейство. Особенно бабушка. Она говорит, что из всех несносных мужчин, включая Руперта, самый несносный – это я. Об этом она мне все время напоминает. И это, по ее мнению, самое большое мое достижение.

– Может, вы смогли бы задобрить ее, подарив старинный веер, – предложила Шарлотта. – Они просто великолепны.

– Бабулю Харгейт невозможно задобрить, – ответил он. – Легче расплавить гранит. Однако она любит безделушки.

Шарлотта отошла от окна и подошла к сундуку.

– Какое странное собрание древностей, – сказал Дариус, когда присел и взял в руки маску. – Леди Литби сказала, что вы нашли сундук не где-нибудь, а в коровнике.

Он слышал приближающиеся шаги Шарлотты, но глаз не поднял. Краем глаза он увидел подол ее платья, миниатюрные туфельки на тонкой подошве, мокрые и подвязанные лентами. Он вспомнил, как его руки поднимались все выше по ее ноге. Вспомнил ее гладкие икры и шорох чулок. Вспомнил восхитительную мягкость у нее между ног… и как она затрепетала от его прикосновения.

Его вдруг что-то кольнуло. Сожаление? Досада? Что именно? Какое-то совершенно ему ненужное чувство.

Он решительно отбросил нахлынувшие мысли и обратился к содержимому сундука.

– Понятия не имею, как он там оказался, – сказала Шарлотта. – Мы нашли множество всяких ненужных вещей, включая сломанную мебель и прочее. Когда слуги открыли сундук, я ожидала увидеть там мышиное гнездо или сгнивший мусор. Но сундук, как видите, сделан просто великолепно. Крышка прилегает очень плотно. Мыши туда не пробрались, да и влага не накопилась.

– Он похож на сундук моряка, – добавил Дариус, – которому нипочем ни удары, ни вода.

Он заметил письма:

– Как вы думаете, это безумные завещания леди Маргарет? Или любовные письма?

– Не знаю, – ответила Шарлотта. – В этом сундуке может скрываться целая история. Оставлю вас и ваш блестящий ум разгадывать тайны.

Ее легкие шаги отдалились, дверь закрылась, и, когда он поднял глаза. Шарлотты уже не было.

«Не ищи его», – велела себя Шарлотта, выйдя за дверь и в нерешительности остановившись посреди коридора.

Ведро исчезло, пол высох. Приходила горничная, сделала свою работу и ушла.

Та горничная, за которой побежал мальчик.

«Не ищи его».

Сколько белокурых женщин во всей Великобритании? Скольких женщин Джорди Блэйн соблазнил и бросил? Сколько после него осталось незаконнорожденных детей? А как же его семья? У него же были братья, сестры и кузены. Такие глаза могут быть у многих его родственников и даже не родственников вовсе. Другие тоже могли оставить своих внебрачных отпрысков по всей Англии, Уэльсу, Шотландии и Ирландии. И кто сказал, что этот мальчик – незаконнорожденный? Все же знали, что у одного из родителей мальчика точно такие же глаза?

Прядь торчащих волос тоже не обязательно в Шарлотту, с ее упрямым пучком на затылке и горем всей жизни ее служанки Молли. Шапка мальчика могла примять волосы, и они стали похожи на кудряшки и образовалась торчащая прядь.

Мальчику не обязательно десять лет, один месяц и пятнадцать дней. Ему может быть восемь, девять или двенадцать. Дети иногда выглядят старше, иногда младше. Восемь лет – не слишком маленький возраст для подмастерья. Мальчики поступают юнгами на флот в этом возрасте или даже раньше.

«Не ищи его».

«Выбрось это из головы».

«Даже если он…»

«Но это не так. Выбрось это из головы».

Она посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Ей понадобились чудовищные усилия, чтобы удерживать их от дрожи все то время, что ей пришлось находиться в одной комнате с мистером Карсингтоном. Она заставила себя остаться и говорить спокойно, потому что знала, что, если она не подождет, не заставит себя успокоиться, она выбежит на улицу и бросится на поиски мальчика.

Ей некому довериться. Об этом можно забыть.

А вот мистера Карсингтона она забыть не могла. Он отвлек ее мысли от мальчика – по крайней мере частично, – раздражал и беспокоил ее, заставляя твердо стоять на ногах.

Она переключила внимание на сундук и странное собрание сувениров. Она не могла избавиться от чувства, что все это собрание что-то означает. О леди Маргарет она знала очень мало. Она была одной из многочисленных дочерей графа Уилмота, проигравшего огромное состояние. Вышла замуж за сэра Уильяма Андовера, происходившего из древней и богатой семьи из Чешира.

Шарлотта пыталась вспомнить что-то еще о леди Маргарет – факт или слух. Она могла бы остаться и рассказать мистеру Карсингтону все, что знает. Вдвоем они могли бы попытаться разгадать головоломку.

У одной Шарлотты сложить все воедино точно не получится, не сразу после того, как она увидела мальчика. Как бы Шарлотта ни владела собой, она сомневалась, что сможет это выдержать. В разговорах о тайнах леди Маргарет она могла выдать и свои секреты.

Мистер Карсингтон – типичный тупоголовый мужчина с типично мужскими замашками. Однако он во многом был проницателен и наблюдателен.

Она оставалась рядом с ним только до тех пор, пока не убедилась, что может доверять себе и не побежит разыскивать мальчика.

«Не ищи его, – твердила она себе. – Это не сулит ничего, кроме печали».

С этой мыслью она прошла по коридору к лестнице и вышла из дома, никого не разыскивая.

Хотя сундук напоминал о давно ушедших временах, его загадки не могли отвлечь Дариуса от мыслей о леди Шарлотте.

Ведро в коридоре мог оставить кто угодно. В доме было полно рабочих, они скребли, стучали молотками, что-то резали и пилили. Всюду сновали слуги. Любой из них мог оставить ведро с водой и забыть о нем.

И любой с радостью обвинил бы другого, например, юного подмастерья. В таком случае любой толковый подмастерье переживал бы, поскольку его наверняка ожидала бы порка.

Это правда, что Дариуса в детстве тоже пороли, и от этого он не считал себя хуже других. Однако наказания он заслуживал. Насколько он мог судить, Пипа могли выпороть ни за что. Парень выглядел очень обеспокоенным потому, что раньше его наверняка сильно и незаслуженно поколачивали.

Этого беспокойства было достаточно, что Дариус на время отставил сундук и пошел искать рабочего, у которого учился Пип.

Поскольку остальные были заняты в хозяйской спальне, Дариус вызвал Тайлера к себе в кабинет и беспардонно взял угрожающий отцовский тон.

– Вы хотели поговорить со мной, сэр, – спросил Тайлер, сжимая в руках шапку.

– Насчет мальчика по имени Пип, – ответил Дариус.

– Я велел ему не носиться по дому, сэр, – сказал Тайлер. – Надеюсь, их светлость не из-за него захромала. Он не хотел ничего плохого, но он же вроде черной кошки. Как только его видят, сразу настораживаются.

Дариус лишь вздернул брови, подражая отцу.

– А вот о его глазах, сэр, – продолжал Тайлер. – Они у него разного цвета. Смеются от этого все. Говорят, их светлость в обморок упала, как его увидела.

«Вот если бы изобрели машину, которая бы ездила со скоростью сплетни», – подумал Дариус. Пушечное ядро летает медленнее разлетевшейся по имению новости.

– Леди Шарлотта споткнулась о ведро, – сказал он. – Мальчик никак к этому не причастен. Наоборот, он пытался ее предупредить. Хочу убедиться, что его не станут ни в чем винить.

– Тут я ничего не могу поделать, – ответил Тайлер. – Его все винят во всем. И все из-за глаз.

– Пустые суеверия, – отозвался Дариус.

– Не знаю, сэр. Никогда не думал, что все так повернется из-за его глаз. Но мне нужен был помощник. Мне и хозяйке. У нас шестеро девочек и ни одного мальчика. Пип здоровый и смышленый, вот что я скажу. Нечасто такого встретишь, в работном доме или еще где.

– Вы нашли его в работном доме? – спросил пораженный Дариус. Пип никак не был похож на несчастных, с которыми обычно связывают приходские работные дома.

– Мы с хозяйкой раньше жили в Манчестере, рядом с Салфордом, – сказал Тайлер. – Искал я мальчика по всему городу. И наконец нашел Пипа в работном доме по соседству. Он недолго там пробыл, оттого и здоровенький. Священник, у которого он жил, умер позапрошлой зимой. Если вы с парнем говорили, то, может, заметили, что он грамотный.

Дариус это заметил. У него было слишком много других мыслей, чтобы этому удивляться. Теперь он вспомнил голос безо всякого местного говора и поклон, наученный поклон.

– Жалею, что в тот день взял со мной хозяйку, – продолжал Тайлер. – Она сразу раскусила, что от него будет много неприятностей от его глаз и грамоты, как у джентльмена. Но он был здоровенький, сэр, смышленый и веселый, и мне очень не хотелось отдавать его обратно и начинать поиски заново.

– Очень необычно, что ребенок джентльмена оказался в работном доме, – заметил Дариус.

– Он не знает, кто его отец, – сказал Тайлер. – И кто мать – тоже. Он чей-то незаконнорожденный, вот и все, что мы знаем. Йоркширский священник с женой по фамилии Огден взяли его, когда он был младенцем. Потом они умерли, и он попал к священнику из Салфорда по фамилии Вэлтон. Потом и тот умер.

Дариус знал, что таких историй тысячи. Все могло быть куда печальнее. По крайней мере, мальчик начал расти в хорошем доме. Многих нежеланных детей просто бросали. Многие попадали в приюты, живя куда хуже, чем в работном доме.

Однако для них он ничего не мог сделать. А вот для Пипа – мог.

– Не его вина, что он незаконнорожденный, – сказал Дариус. – А цвет глаз – просто каприз природы. Мне претит суеверие, и я не позволю, чтобы его третировали и преследовали только оттого, что он другой.

– Нет-нет, сэр. Я только хотел…

– Хочу, чтобы вы поняли меня правильно, – заявил Дариус. – Никому на работе у меня не дозволено бить ребенка ни за что. Что же до сегодняшнего происшествия с леди Шарлоттой, Пип ни в чем не виноват. Напротив, он вел себя подобающим образом. Я буду чрезвычайно недоволен, если кто-то убедит его в обратном. Детей должно поощрять поступать правильно. Вы поняли меня, Тайлер?

– Да, сэр.

– Тогда можете вернуться к работе.

Хотя вопрос с Пипом был разрешен, Дариус после ухода Тайлера некоторое время пребывал в нерешительности.

Он сомневался, что леди Шарлотта могла упасть в обморок оттого, что у мальчика разные глаза. А еще он сомневался, что все дело в месячных. Хотя она вроде бы пришла в себя, он уверен, что она полностью была в норме, когда оставила его размышлять над загадкой вещей леди Маргарет.

Он вспомнил о недуге, о котором все говорили, под названием «иссушающая болезнь». Леди Шарлотта страдала от нее много лет назад. Все дружно говорили, что болезнь эта напоминала недуг матери Шарлотты. Но «иссушающая болезнь» была одним из банальных терминов, который можно отнести к множеству заболеваний: чахотка, рак, болезни сердца и другие.

Размышления в тиши кабинета не решат проблему, сказал он себе. Можно все-таки сделать что-нибудь полезное и отправиться в Олтринчем, как он намеревался сделать вчера до встречи с Моррелем.

В вестибюле Дариус увидел леди Литби, говорившую с женщиной непривлекательной наружности, которая была ей примерно ровесницей.

– А, вот и вы, мистер Карсингтон, – сказала леди Литби. – Мне сказали, что вы в кабинете с рабочим. Не хотела вас беспокоить.

«И что?»

– Беспокоить чем? – спросил Дариус.

– На сей раз хорошей новостью, – ответила леди Литби. – Миссис Эндикот – ваша новая экономка.

Новая экономка была некрасива, худа, как борзая, но ее ничем не примечательные карие глаза светились умом и сообразительностью. Ее вежливый реверанс был под стать ее аккуратному наряду.

– Она появилась как раз вовремя, – продолжала леди Литби. – Наши гости прибудут через две недели, и мы с Шарлоттой не сможем столь часто приезжать в Бичвуд и оставаться столь надолго, как теперь. Но все устроено. К концу дня я полностью введу миссис Эндикот в курс всех дел. Тогда мы сможем предоставить решение большинства вопросов ей.

В этот момент в вестибюль влетел Пип, за ним неслась бульдожка.

– Господи, я совсем о ней забыла, – воскликнула леди Литби. – Надеюсь, она ничего плохого не натворила?

– Она хотела поиграть в хозяйской спальне, – ответил мальчик. – Мистер Тайлер велел мне убрать ее оттуда, потому как на нее что-то может упасть. И мне велел туда не соваться, пока не собьют всю потрескавшуюся штукатурку и лепнину и не вынесут на помойку.

– В спальни ее не пускают, – сказала леди Литби. – Ах ты проказница, – пожурила она собаку. – Ты же знаешь, что наверх тебе нельзя.

Дэйзи тупо смотрела на хозяйку, высунув язык, по обе стороны которого торчали кривые зубы. Без эмоций на нее было смотреть нельзя.

– Ругать ее без толку, – вставил Дариус. – Это же собака. Они не помнят своих намерений и целей. Она слонялась по дому, потому что заскучала. Должно быть, ей было до жути скучно подниматься по всем этим ступеням.

– Ах да, как же я забыла? – беззаботно рассмеялась леди Литби. – Вы же специалист по животным.

– Тут специалист не нужен, – возразил Дариус. – Надо лишь помнить, что это собаки, а не дети.

Мальчик набрался смелости вступиться за Дэйзи.

– Она хорошая собака, сэр, – проговорил он. – Она сразу пошла, когда я сказал: «Ко мне». Разве нет, малышка?

Он наклонился и потрепал Дэйзи по голове. Она тотчас отозвалась на ласку, вынув язык и пустив слюну.

Дариус вспомнил, что сказал ему штукатур.

– Пип, леди Литби сейчас занята. Поскольку сейчас ты своему учителю не нужен, поможешь нам, выгуляв собаку. Я иду в конюшню. Пойдемте-ка со мной.

Погруженная в грустные мысли, Шарлотта добрела до конюшни. Там была масса работы. Она увидела, что уже начали заменять покатый пол. Ремонтировали оконные ставни и стойки. Старомодное здание приводили в порядок, чтобы за лошадьми лучше следили.

Однако она пришла не затем, чтобы проследить за работами.

Она пришла из-за лошадей.

Папа говорил, что, когда надо успокоиться, стоит пойти к лошадям. Рядом со свиньями хорошо размышлять или обсуждать важные вопросы, но лошадь – это великое природное успокоительное. Кто-то так считал, потому что из огромных глаз лошадей исходила умиротворяющая энергия. Отец сомневался, что истинная причина в этом. Как бы там ни было, положительное влияние отрицать было трудно.

Конюх мистера Карсингтона куда-то отлучился, и Шарлотта наслаждалась успокоительным действием в одиночестве.

Она стояла за створкой ворот, прислонившись к столбу и вдыхая запахи земли в ожидании, пока лошади мистера Карсингтона окажут благотворное воздействие на ее растревоженную душу.

Нервы у нее уже почти начали успокаиваться, как вдруг Шарлотта услышала снаружи глубокий голос… На него откликнулся мальчишечий тенор, который она тотчас же узнала. Из конюшни был только один выход, который вывел бы ее прямо им навстречу. Она шагнула внутрь и прижалась к стене, ожидая, пока они пройдут.

Голоса подошли к самым воротам. Шарлотта втиснулась глубже внутрь, нацелившись в затененный угол, где ее не заметят.

– Как я понимаю, тебя учили грамоте, – раздался совсем рядом голос мистера Карсингтона.

– Да, сэр, но не в школе. Мистер Вэлтон, который приютил меня после смерти родителей, брал учеников. Он учил меня вместе с ними.

– Тогда, наверное, он был весьма образованным господином, – заметил мистер Карсингтон, – если ты выучился говорить, как он.

– Миссис Тайлер говорит, что мне ни к чему разговаривать, как благородные, – ответил юный голос. – Он говорит, что не надо ставить себя выше других только из-за этого. А я ответил: «Вот когда я жил в работном доме, мэм, там мы все были одинаковые». Потом сказал, что спасибо ей за то, что вытащили меня оттуда и дали место.

Шарлотта зажала рот кулачком, чтобы не закричать. «В работном доме?» Ребенку, пусть если даже и не ее ребенку, жить там нельзя, и этот невинный мальчик попал в работный дом вместе с бездомными, бродягами и безработными?

– Как я понял, прожил ты там недолго, – сказал мистер Карсингтон.

Ей хотелось закричать, что минута – это уже долго. Она заставила себя замереть, глядя прямо перед собой.

– Казалось, что долго, – ответил мальчик. – А на самом деле не дольше остальных. Мистер Вэлтон умер зимой, а весной меня забрал к себе мистер Тайлер.

– Очень жаль, что ты провел там пусть и несколько месяцев, – произнес мистер Карсингтон. – Но родни у тебя не было, так что оставался работный дом или приют для сирот.

– Я слышал, что в приютах даже хуже, чем в домах, – сказал Пип. – Хуже, чем в тюрьме. Я знаю, что мне повезло, сэр. И я вышел оттуда, да? И думаю о том доме, как о страшном сне.

– Так лучше всего.

– Всего-то и нужно – делай, что велят, – продолжал Пип. – И делай как можно лучше. Мистер Вэлтон всегда говорил, что надо стараться. А миссис Тайлер говорит, что я слишком ученый и слишком складно говорю. Но если я мог научиться у мистера Вэлтона, то почему не смогу научиться у мистера Тайлера? Если учился по книжкам, почему не учиться по работе? С чего это они взяли, что я не смогу?

Мистер Карсингтон наверняка услышал в голосе мальчика тревогу, потому что резко проговорил:

– Конечно, сможешь. Тебе совсем не надо возвращаться в работный дом. Если потеряешь место у мистера Тайлера, обязательно приходи ко мне, я подыщу тебе занятие. Понял?

– Да, сэр, спасибо, сэр, – облегченно протянул мальчик.

– Не надо благодарностей, – последовал резкий ответ. – Побегай-ка с Дэйзи. Она толстеет, когда не двигается. Ей нужно бегать и играть. К сожалению, эти элегантные дамы не бегают и не играют. Так что псина только растолстеет плюс сделается тупой и сонной. Так нельзя.

– Нельзя, сэр.

– Пип, назначаю тебя бегать и играть с Дэйзи, чтобы она не теряла живость, да не вертелась под ногами у рабочих, – проговорил мистер Карсингтон. – Сделаешь это для меня?

Шарлотта не могла не улыбнуться. Он уделяет Дэйзи куда больше внимания, чем можно было подумать.

А еще он уделил довольно много внимания какому-то подмастерью. Она услышала в голосе мистера Карсингтона сочувствие и доброту, что удивило ее. Распутники, как свидетельствовал ее опыт, были самыми эгоистичными и эгоцентричными людьми на свете.

– Конечно, сделаю, сэр. Вы очень добры, что мне все объяснили. – Мальчик был удивлен не меньше Шарлотты. – Где с ней можно поиграть?

– В саду и в парке, только под ноги смотри. Тут у нас еще не все обустроено, и можно очень легко сломать шею. Постарайся не удариться и не упасть в пруд. Они бывают заросшие, как болота, и упасть туда гораздо легче, чем выбраться.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Она услышала удаляющиеся шаги и лай Дэйзи.

Другие шаги, тяжелые, приблизились к ней. Она потянулась глубже в тень.

– Вы самая заблуждающаяся женщина в Северном полушарии, если думаете, что можете там от меня спрятаться в светлом платье, – раздался глубокий голос. – Вы подслушивали, леди Шарлотта. Это очередное дополнение к вашим дурным привычкам.

Она вышла из тени.

– Я искала уединения, – сказала Шарлотта, вздернув подбородок. – Я едва ли нашла бы его, если бы вышла и присоединилась к разговору. Или лучше сказать – к допросу?

– Это и был допрос, – ответил мистер Карсингтон. – Я говорил с Тайлером. Не хотелось, чтобы мальчишку избивали из-за чьей-то ошибки.

Она сжала кулачки. Потом заставила себя их разжать.

– Жаль, что не сказали мне, – заметила она. – Я бы этого не допустила.

– Так бы сказала женщина, – возразил мистер Карсингтон. – Поскольку вы женщина, Тайлер бы высмеял вас, а потом отколотил парня.

– А что с того, что вы не женщина? Почему бы ему не избить мальчика позже, что бы вы ни сказали?

– Потому что Тайлер понял, что отвечать ему придется передо мной, и потому, что он увидел, что я могу отколошматить его, если он несерьезно отнесется к моим словам.

Она перевела взгляд на руки мистера Карсингтона. Он еще не надел перчатки, а держал их в ладонях. Руки у него были не натруженные и не мозолистые. Но и не нежные. Они были непривычно большими, с длинными пальцами, не толстыми, но крепкими и гибкими. Она была уверена, что его удары будут не из легких… Хотя его прикосновения были нежными, когда он этого хотел.

Убийственно нежными. Она вспомнила легкую пляску его пальцев…

Она торопливо перевела взгляд на его лицо. При неровном освещении в конюшне его выражение было трудно разобрать.

– Тогда благодарю вас, – сказала она. – Вы очень добры, что подметили все это и озаботились совершенно не знакомым вам ребенком.

– Теперь мы с ним знакомы, – возразил мистер Карсингтон. – Стоило лишь взглянуть ему в глаза, чтобы понять, что бед он перенес предостаточно.

Шарлотта не смогла предотвратить еле слышное «ах», прошедшее, она надеялась, незамеченным.

– В глаза? – переспросила она, стараясь сохранить тон ни к чему не обязывающим.

– У вас кружилась голова, и вы, несомненно, ничего не заметили, – возразил он. – Они у него разного цвета. Один голубой, другой зеленоватый. Темные люди сочиняют об этом суеверия. Это след дьявола или знак несчастья – так они называют это явление, которое лишь каприз природы. Все это в сочетании с другими факторами делает положение Пипа гораздо уязвимее, чем оно могло бы быть.

– Похоже, Тайлеры считают его «шибко грамотным», – сказала она.

– Его грамотность – один из недостатков, – ответил мистер Карсингтон. – Другой недостаток – его неясное происхождение.

Последнее предложение стало ударом, и Шарлотта почувствовала, будто ее больно ударили в грудь. Но внешне она была сдержанна, холодна, как лед.

– Люди могут быть… жестокими… к детям с недостатками или сиротам, – процедила она сквозь онемевшие губы. – Как будто… как будто сами дети в этом виноваты.

Он наклонил голову и внимательно поглядел на нее.

– Господи боже, вы плачете? Право же, иногда вы чересчур сентиментальны.

– Я не плачу, – ответила она, шмыгнув носом. – А хоть бы и плакала, что с того? Вы тоже сентиментальны. Я слышала, как вы заверили мальчика, что он никогда не вернется в работный дом.

Он не позволит ей увести разговор в другое русло. Дариус еще подался вперед, и даже при обманчивом свете она увидела его острый взгляд, как у сокола.

– Что-то случилось, – проговорил он. – Вы странно себя ведете с тех пор, как споткнулись о ведро.

Она четко и ясно представила перед своим внутренним взором лицо мальчика.

Нахлынула печаль, внезапно и всепоглощающе, словно гигантская океанская волна. Она увидела, как она несется на нее, грозя поглотить, как десять лет назад.

Полное отчаяние. Выхода нет.

Нет. Не теперь. Если она снова погрузится во тьму, то никогда больше из нее не выберется.

Она подняла руки, обхватила мистера Карсингтона за затылок и притянула к себе, как утопающий хватается за соломинку.

Она прижалась губами к его губам и поцеловала его, словно она и вправду умирала, а он спасал ей жизнь.

Маленькую, счастливую жизнь, которую дал ей вчера.

Он обнял ее, словно все поняв. Обнимал ее, словно спасал ей жизнь, словно почувствовал опасность.

«Заставь меня забыть».

Словно поняв, он поцеловал ее крепче, и печаль растворилась в сладости их объятий. У его губ был вкус медового ликера: сперва прохладный на языке, но наполняющий ее чувства теплом. Счастьем.

«Так и надо».

Она провела ладонями по его рукам, чувствуя, как под сюртуком при ее прикосновении играют мускулы. Положила руки ему на грудь – широкую и твердую – словно это была ее собственность. Будто слепая, она ощупывала его руками, и холодок стыда сдался перед теплом прикосновения и чувством, что она принадлежит ему, а он ей. Стыд и печаль ушли. Ушло прошлое, а с ним и одиночество всех этих долгих лет.

Осталось лишь настоящее, и лишь оно имело значение.

Настоящее – это его губы, оторвавшиеся от ее и прижавшиеся к ее шее. Настоящее – это его рука у нее на груди, прикипевшая к ней, словно стараясь запечатлеть ее отпечаток ладонью и пальцами. Настоящее – это движение его пальцев по лифу платья, покалывание кожи под слоями одежды, словно пробудившейся от его прикосновений.

Тепло растекалось по телу вместе с покалыванием, проникая под кожу и скапливаясь внизу живота. Один момент. Этот момент. Это счастье. Желать и быть желанной.

Она вспомнила нежность, что он дал ей, и дала ему свою нежность, пробегая губами по его лицу. Она чувствовала натиск мужского начала: мягкую ткань галстука, затем тонкую – из шерсти под руками, мужские запахи крахмала и мыла, легкий аромат трав, перемешанный с властным запахом его кожи. Все вокруг плыло из-за ощущений, прикосновений, вкусов и запахов. Она больше не тонула, а погружалась в наслаждение. Казалось, она окунулась в прозрачный бассейн в какой-то экзотической стране далеко-далеко от этого мира. Тьма теперь доставляла удовольствие, но не пугала. Это была летняя тьма со звездами и сияющей луной.

Ее руки задвигались активнее, как и его. Она провела ими по его груди и просунула под сюртук, пробежав пальцами по вышивке на жилете. Она искала под тонкой тканью мужчину, и ее руки проникли за заднюю часть жилета, где сомкнулись, и опускались ниже, к поясу. Затем она просунула руки под ремень к тонкой ткани – единственному препятствию между ее пальцами и кожей его спины.

Он тихонько вздохнул, когда она провела пальцами по тонкой материи, чувствуя его спину, играющие мускулы и тепло его кожи. Такой живой, такой сильный, такой красивый. И она захотела его.

Сейчас. Маленькая жизнь – это мгновение.

Она потянула за рубашку, но она шла слишком медленно, и Шарлотта начала терять терпение. Она протянула руку в поисках пуговиц у него на брюках и наткнулась на его мужское естество, большое, теплое и пульсирующее под ее ладонью.

Она задержала там руку, сердце у нее колотилось от страха и возбуждения. Она держала там руку, а в ее лоне нарастало желание – рвущееся и томящееся.

Он что-то прорычал и накрыл ее руку своей. На мгновение прижал к себе, но потом убрал.

Стараясь отстранить ее руку, он что-то говорил, но голос у него был слишком глубоким и хриплым, так что ее разум (или непонятная масса, раньше бывшая ее разумом) не восприняла его слов.

– Что? – спросила она каким-то чужим голосом.

– Надо остановиться, – ответил он. – Сейчас же.

Она не поняла. Тело ее ныло от желания. Он был теплым, и его тело – большое, мускулистое и мощное… Она хотела его. Это единственное, что она понимала.

– Почему? – снова спросила она.

Он снова что-то то ли прохрипел, то ли прорычал.

– Что? – повторила она.

– Если мы не прекратим, – медленно проговорил он, – я за себя не ручаюсь. – Пауза. – Затем вам придется выйти за меня замуж. – Снова пауза. – По-моему, вы этого не хотите.

При слове «замуж» ее словно окатили ледяной водой.

Она резко выскочила из безумного рая, отдернула руки и отступила на шаг.

– О нет, – сказала она. Она не узнала собственный голос. Он был низкий и густой, чужой голос. Она посмотрела на руки, порочные руки. Заглянула в его золотистые глаза. Сейчас они почернели и смотрели на нее. – Что я делаю? Как я могла?

– Именно это, – ответил он, – я и собирался у вас спросить.

Леди Шарлотта отвернулась от Дариуса, зашуршав муслином и оборками. Она оглянулась и посмотрела на лошадей, на окна, на мощеный пол. Похоже, она наконец-то пришла в себя. Дариус смотрел, как она расправила плечи, выпрямила спину и подняла голову.

– Я пыталась вас отвлечь, – проговорила она.

– Вам это удалось – ответил Дариус. За всю жизнь никто еще не отвлекал его так сильно, как она.

«Это все от длительного воздержания», – сказал он себе. За исключением короткого времени, когда он был более-менее невинным, он почти что не имел дела с невинными девицами.

Нет, это объяснение никуда не годится.

Воздержание или нет, он уже не мальчик. Он не должен быть таким слабым, как сейчас, словно поправляется после лихорадки. Он не должен чувствовать вкус ее губ еще так долго после поцелуя. Он не должен так ярко воспринимать ее аромат. У него не должны дрожать руки при одном только прикосновении к ней.

Прежде всего, он не должен чувствовать, что есть нечто большее, чем просто жаркое объятие.

Он должен желать ее, страстно и похотливо. А по-другому быть не должно. Раньше с ним такого не случалось. Это было ясно как день.

Почти всю свою взрослую жизнь Дариус вожделел сперва одну женщину, а после обладания ею – другую. Похоть была разумной и рациональной вещью. Это был природный инстинкт самца к спариванию. Разве это не основа всего поведения животных, которое он изучал? Все в природе должно воспроизводиться. В большинстве случаев самцы отдавали спариванию львиную долю энергии и времени.

Только что пережитое не было разумным и рациональным.

Оно было сложным. Пугающе непонятным.

Тогда почему же он так удивляется? Она раздражала его сильнее всех известных ему женщин. Это раздражение начиналось с того, что она не замужем и поэтому недоступна, и усугублялось ее своенравным характером.

– Не надо было меня целовать, – сказал он. «Уж точно не так, как ты это делала». – Пусть и была причина.

– Я знаю, – нетерпеливо ответила она. – Это был… порыв.

– Больше так не делайте, – проговорил он.

– Не буду, – ответила она, отряхивая платье с такой силой, с какой служанки выбивают ковры, хотя он не заметил там ни соломинки, ни пятнышка грязи.

– Платье у вас совершенно чистое, – заметил он. – Или вы какую-то заразу стряхиваете? Если так, то не там чистите. Ваших юбок я не касался.

– Они коснулись ваших ног, – парировала она.

– Вы положили мне руку на ширинку, – сказал он. – Я же не отчищаю ее, как сумасшедший.

– И вовсе не как сумасшедшая!

– Тогда зачем вы это делаете?

– Чтобы занять руки, иначе я влеплю вам пощечину.

– Это вопиющая несправедливость, – сказал он. – Вы первая начали.

– Вы всегда так говорите, – отрезала она.

– Не всегда, – возразил он. – Только когда вы первая начинаете. – Он умолк, пытаясь подобрать определение тому, что он почувствовал – кроме удивления, – когда она схватила его голову и поцеловала так… страстно? Отчаянно? – Зачем вы начали?

– Разве я вам не сказала? – спросила она. – Чтобы вас отвлечь. А вы сказали, что это мне удалось.

– Но от чего вы меня отвлекали?

Она снова принялась отряхивать платье.

– Я забыла.

– Забыли, – повторил он.

– Да, забыла, – с вызовом отозвалась она. – Это наверняка было не очень важно.

– Я на днях вас придушу, – заявил он. – Придушу, а когда меня спросят, зачем я это сделал, а я отвечу, то присяжные единогласно воскликнут: «Не виновен!».

– Вы меня не придушите, – сказала она. – Потому что сначала придушу вас я.

– Хотелось бы посмотреть на эту попытку, – ухмыльнулся он. – Было бы забавно.

– Я уж точно посмеюсь, когда физиономия у вас почернеет, а глаза выкатятся из орбит.

– Я вижу, чего вы добиваетесь, – проговорил он. – Вы пытаетесь отвлечь меня от моей цели. Ничего у вас ее выйдет. Вам сказали, что вам скучно. Это поэтому вы меня поцеловали?

– Не помню, – пожала плечами Шарлотта.

– Я понимаю, что риск возбуждает, – заметил он.

– Нет, не это, – произнесла она. – Не с вами. С вами… скучно.

Он толком не знал, чего она добивается, но решил этого не допустить. Он мог быть цепким, как бульдог.

– Не скучно, – проговорил он. – Ни для меня, ни для вас. Было бы скучно, проблем бы не было. Но проблема есть, и если мы не решим ее сообща, то попадем в нежелательную для нас обоих ситуацию.

– То есть в брак, – подсказала она. – Вам так тяжело выговаривать это слово?

– Насколько я помню, всего несколько минут назад я произнес его, чтобы привести вас в чувство, – сказал он. – Я заметил, что вы не особенно стремитесь замуж. Двадцать семь лет – и все еще не замужем. Абсурд какой-то…

Она одеревенела:

– Сколько вам лет?

– Двадцать восемь, – ответил он.

– И вы не женаты.

– Но я мужчина!

Вдруг фыркнула лошадь.

– Не пугайте животных, – сказала она. Потом двинулась мимо него к воротам, и внезапно замерла. Ее восхитительный ротик округлился. Она провела рукой по спине. – Вы расстегнули мне платье!

– Нет, не расстегивал, – ответил он.

– А кто еще, по-вашему, мог это сделать? – спросила она, снова отступая в тень. – Когда я сюда пришла, оно было застегнуто. Вы думаете, это дело рук лошади?

Черт бы его побрал, он что, начал ее раздевать, сам того не понимая?

Как он не мог этого понять?

«Без паники, – велел он себе. – Без паники».

– Ой господи, кто-то едет! – в отчаянии прошептала она. – Быстро застегните платье!

Он тоже услышал голоса, мужской и женский. Слуги или рабочие. Они тут повсюду, чтоб им пусто было.

– Времени нет, – ответил он.

Он подошел к воротам конюшни и не знал, кто эти двое, но это явно была пара, потому что шли они в обнимку. Увидев его, они торопливо разошлись и пошли в другую сторону.

Он снова вошел в конюшню и подошел к Шарлотте. Она снова забилась в угол.

– Повернитесь, – велел он.

– Вы не просили меня повернуться, когда расстегивали платье, – заметила она.

– Тогда мы стояли ближе друг к другу, – ответил он. – Хотите прилипнуть ко мне, как раньше?

– Я к вам не прилипала, – возмутилась она.

Она все-таки повернулась, и Дариус принялся застегивать платье. Хотя на женских туалетах была масса пуговиц, крючков, шпилек и лент, практика у него была богатая. Он был в этом мастак, однако сейчас руки его не слушались.

«Всё чувства, будь они неладны».

– Если уж о риске заговорили… а вдруг они придут сюда, – спросила Шарлотта.

– Они сюда и шли, – ответил он. – Вот почему я стоял на входе, на виду. Увидев меня, им пришлось искать более укромное местечко для спаривания.

Он наконец все застегнул. Руки стали слушаться.

– Для спаривания? – задохнулась она. – Для спаривания? Не можете вы сказать «для любви»! Обязательно вам нужно употребить это холодное, бездушное слово, словно речь идет… о свиньях.

Холодное и бездушное. Как же ему сейчас хотелось, чтобы так оно и было!

– У меня нет привычки говорить эвфемизмами, – ответил он. – Это одна из дурных черт моего характера. Я мог бы выразиться крепче, по-народному…

– Вы уже так выразились, – напомнила она. – На прошлой неделе, когда я случайно задела коленом ваши интимные места.

– Настоящим леди не положено знать значение этого слова, – сказал он. – Я всегда думал, что незамужние дамы даже не знают, что у нас есть интимные места.

– У меня есть родные и двоюродные братья, – ответила она. – Они считают, что безумно весело говорить непристойные слова и выделывать непристойности, пусть их за это и ждет порка. А вы ведь мало знаете о дамах, верно?

– Да, и оставим это. – Он отступил на шаг. – Вот, теперь все как нужно. Надеюсь, вы извлекли должный урок. И никогда больше не станете на меня бросаться.

– Уж будьте покойны, – сухо проговорила она. – В следующий раз от скуки я лучше застрелюсь. Будет куда веселее.

Она прошла мимо него.

Можно было выставить ногу, посмотреть, как она споткнется и рухнет лицом вниз.

Но это все детские проделки. Как непристойные слова. Он начал гадать, была ли она шокирована, когда впервые их услышала. Или тоже решила, что это очень весело.

Считала ли она, что это очень весело – увидеть, сколько чувств она смогла пробудить в мистере Холодном и Бездушном Карсингтоне?

Он стоял и глядел ей вслед. Она шла, гордо вскинув голову и покачивая бедрами.

Она хотела, чтобы он думал, что для нее это все пустяк. Чтобы он поверил, что она просто с ним играет.

Он почти что захотел в это поверить. Тогда он сможет легко избавиться от этих мыслей. И от нее.

Но он ей не поверил. Она поцеловала его не по капризу или от скуки. Будучи такой старой девой, она могла уже узнать тысячу способов помучить мужчину, сохраняя свою добродетель, по крайней мере анатомически.

И все же он так не думал и, уж конечно, не верил, что это объясняет случившееся сегодня.

Загадка, еще одна навязчивая загадка.

Он докопается до сути, но не сейчас. Ему нужна холодная голова.

Он на время отложил загадку в сторону и занялся делом чуть более прозаичным – принялся седлать лошадь.

Когда конюх вернулся от очередной пассии, Дариус уже сидел в седле, готовый отправиться в Олтринчем и слишком занятый своими мыслями, чтобы требовать от конюха объяснений.

Пятница, 28 июня

Утром Шарлотта решила, что ей, возможно, будет лучше все-таки пока что не ездить в Бичвуд.

Мальчик останется там, мальчик, который не давал ей покоя ни днем ни ночью. Она знала, что в розысках не будет толку ни для нее, ни для него.

Существовала большая вероятность того, что его там уже нет. А если бы и был – как она могла это знать наверняка, – то что она могла бы поделать? Она не могла сказать ему правду, не могла признать его, не могла взять к себе. Не могла сделать ничего, не сказав правду отцу.

О, ее он простит, но вот себя она не простит никогда – за боль, что причинит ему, за крах всех возлагаемых на нее надежд. Хуже того, гораздо хуже будет урон от этих признаний для Лиззи, которой папа бесконечно доверяет. Правда разрушит эту веру и их счастье.

Шарлотта все это знала.

Однако была не уверена, что сможет держаться от мальчика на расстоянии.

И еще она не была уверена в том, что заставит себя покончить с поиском встреч с мистером Карсингтоном. Сейчас она была слишком одинокой, слишком обеспокоенной этим ребенком и слишком ранимой, чтобы верить самой себе. Мистер Карсингтон заставил ее поверить в счастье и в то, что она может ему довериться. Она уже и так слишком ему доверилась. Она уже пробудила в нем любопытство, от которого он задает вопросы, на которые ей лучше не отвечать.

Короче говоря, куда бы она в Бичвуде ни отправилась, она с большой вероятностью может нарваться на неприятности.

Но неприятности ждали ее и дома. Все были поглощены подготовкой к приему гостей.

Дома ей придется снова и снова выслушивать имена джентльменов. Где они будут спать. Где будут сидеть за столом. Как их нужно будет развлекать.

Шарлотта, раздумывая обо всем этом, то скажет себе, что нужно выбрать джентльмена случайно, и на том покончить с этим.

То скажет, что все пойдет как обычно, и станет отправлять потенциальных женихов кузинам и подругам.

Но как она станет проворачивать обычные действия, если папа будет внимательно за ней следить, словно это очередной агрономический опыт?

В конечном итоге отец все решил. Шарлотта ездила в Бичвуд по большей части потому, что ей не хотелось видеть сияющее в предвкушении удачи лицо отца.

Сейчас она стояла в картинной галерее, тянувшейся на первом этаже вдоль всей стены Бичвуд-хауса. Она давала распоряжения слугам, которые перевешивали картины, стоящие во время ремонта на полу. Ремонтных работ там было немного. Галереей не пользовались больше четверти века, ее закрыли задолго до смерти леди Маргарет.

Шарлотта не понимала почему. Хотя Бичвуд-хаус был запущенным и нуждался в ремонте, он был уютным, и галерея была одним из таких манящих мест. Она не была ни огромной и роскошной, ни слишком и узкой. Лившийся в окна дневной свет нежно ласкал старинные портреты и смягчал черты лиц на них.

Многие и нужно было смягчить, поскольку они были выполнены в напыщенно-чопорном стиле минувших веков. Однако она увидела несколько реалистичных полотен, на которых, как она догадалась, были изображены люди поколения ее бабушек и дедушек. К своему огромному удивлению, она раскопала портрет одной ослепительно красивой дамы в богатом шелковом платье с высокой талией и пышными юбками. Это была леди Маргарет сразу после замужества.

Полотно висело в дальнем конце галереи.

Когда Шарлотта оторвала от него взгляд, она краем глаза заметила какое-то движение и подошла к открытому окну.

На одном из цветников в некогда ухоженном саду Дэйзи с палкой в зубах неслась за мальчиком в шапке. Тот скакал и прыгал по кругу, иногда оглядываясь, не отстала ли собака. Потом он начал смеяться. Остановился, наклонился и схватил конец палки. Началось перетягивание каната, Дэйзи трясла головой, явно дурачась, стараясь не отдавать добычу. Мальчик не сдавался, но бульдожка мотала его из стороны в сторону – или давала мотать себя, – шапка у него слетела, и на солнце высветились белокурые волосы.

Сердце у Шарлотты бешено забилось, она едва не вскрикнула. Но кричать нельзя. Кругом слуги.

Она крепко сцепила руки на поясе и глядела, как Пип играет с бульдожкой Лиззи.

Мальчик отпустил палку и рухнул на спину посреди ковра из сорняков. Дэйзи выпустила палку из пасти, плюхнулась на мальчика и принялась лизать ему лицо. Смеясь, он оттолкнул ее, и она облизала ему руки. Он сел, не обращая внимания на зубастую пасть, и потрепал ее за ушами.

Это было слишком, слишком…

Шарлотте страстно хотелось обнять его лицо ладонями и спросить: «Ты ли это, мой дивный потерявшийся сыночек?»

Она сказала себе, что лучше будет привыкнуть к боли. У нее нет права волновать ребенка. Даже если он ее ребенок, то все равно не ее. Отдав ребенка, она лишилась на него всех прав.

Нужно отвернуться от окна и отвернуть от него свой разум. Подойти поближе и задавать вопросы – значит пробудить печаль, какими бы ни были ответы. Даже если он ее малыш, она не могла вернуть его, не открыв ящик Пандоры и не привнеся горе в жизнь всех, кого любит.

Она пыталась, но отступиться не смогла.

Шарлотта невнятно отдала последние распоряжения слугам, назначила среди них старшего и вышла. Это было неизбежно. Самое главное – это не броситься бежать к нему.

Она старалась не слететь вниз по ступенькам, когда услышала сверху голос Лиззи:

– Шарлотта, ты уже закончила в галерее?

Шарлотта сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, остановилась на площадке и посмотрела на мачеху со своей обычной приветливой улыбкой.

– Работы там было немного, – ответила она.

– Думаю, тебе хотелось бы вернуться домой и начать планировать прием гостей.

– Нет-нет, дело это неспешное. Очень тебе советую заглянуть в галерею, Лиззи. Теперь, когда мы помыли окна, проветрили и вывезли накопившуюся лет за сто грязь, там просто восхитительно. Я ушла только потому, что хочется погулять в саду.

– Ах господи, эти сады, – вздохнула Лиззи. – Жаль, времени нет…

– Уверена, что мистер Карсингтон хочет, чтобы оно у тебя было.

– Боюсь, ты права, – рассмеялась Лиззи, потом повернулась и пошла по вестибюлю в сторону галереи. Она что-то сказала на ходу, но Шарлотта уже не слушала и еще быстрее зашагала вниз по ступенькам.

Через несколько минут она уже вышла на террасу через высокие застекленные створчатые двери. Буйно разросшийся кустарник закрывал вид на цветник. Она не бежала, а быстро шла по заброшенной тропинке. Услышала мальчишеский смех и отрывистый, нетерпеливый лай Дэйзи.

Она вышла через прогалину в кустарнике.

Дэйзи снова держала в зубах палку и дразнила мальчика. Она приближалась, трясла головой, потом бросалась назад, когда мальчик тянулся за палкой.

Шарлотта пришла кое-что спросить, но поняла, что не может сказать и слова – так сильно колотилось сердце.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мальчик заметил ее. Он замер, потянулся снять с головы шапку, которой там не было, и стал ее искать.

Хотя какой-то странный туман застилал ей глаза, Шарлотта разглядела в шаге от себя лежащую в траве шапку. Она шагнула к ней, наклонилась и подняла. Посмотрела и принялась вертеть в руках.

Потом поглядела на мальчика.

«Ты мой?»

Открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут за ее спиной раздался глубокий голос:

– Это не та шляпа. По-моему, вам нужна вот эта.

Она обернулась. Мистер Карсингтон держал в руке ее шляпку.

– Я слышал, как леди Литби наставляла вас не выходить на солнце без шляпки, – сказал он. – Она послала вслед вам слугу, но я шел в ту же сторону. По своему врожденному благородству я соизволил сам ее вам принести. – Он поглядел на шляпку. – Возможно, вы отдадите Пипу его шапку.

Она поглядела на шапку у себя в руке. К ней прилипли несколько светлых волосков. Она погладила грубую материю, как погладила бы его по волосам, будь он ее сыном, будь у нее на это право, и если бы она могла исправить прошлое.

Если, если, если.

– Пип, сдается мне, что леди Шарлотте понравилась твоя шапка, – сказал мистер Карсингтон. – Может, она думает ввести ее в моду.

Она повернулась и перехватила взгляд мальчика, его странных и красивых глаз, сделавшихся удивленными и настороженными.

Шарлотта заставила себя улыбнуться.

– Так, на меня что-то нашло, – ответила она.

Протянула руку с шапкой. Мальчик осторожно подошел. Осторожно взял шапку, коснувшись ладошкой ее пальцев.

У нее затряслись руки.

– Ты очень хорошо ладишь с Дэйзи, – проговорила она непослушными губами.

– Она хорошая собака, ваша светлость, – ответил мальчик. – Мистер Тайлер велел мне быть поосторожнее. Он говорит, что бульдог вцепится тебе в нос, будто ты бык, и не отпустит. Но она ведь не такая, правда, ваша светлость?

– Все равно надо помнить, что Дэйзи не ручная собачка, – произнес мистер Карсингтон. – Может, она и маленькая, да и поласковее, чем ее собратья, но бульдогов разводят для боев. Напросишься на неприятности, если будешь дразнить или мучить ее.

Мальчик пораженно отпрянул назад.

– Да никогда в жизни! – пообещал он. – Мистер Вэлтон говорил, что нельзя обижать никого, кто не может дать сдачи или меньше меня. А я его спросил: «Сэр, а если за мной погонится бешеная собака? Что, если в джунглях дикий зверь захочет меня съесть?» Он ответил, что это нормально – защищаться от всех, кто может сделать тебе плохо.

Мистер Карсингтон рассмеялся:

– Вижу, ты уже в раннем возрасте начал спорить. Хозяину вопросы задаешь? Лазейки ищешь? Вот племянник моего брата Перегрин такой же. Но мы тебя избавим от собачьей работы. Дэйзи еще не устала. Отведи ее на ферму и узнай, нужна ли помощь моему управляющему Перчесу в ловле крыс. Буду платить тебе по полпенни за крысу, как плачу всем.

Лицо мальчика просветлело.

– Ой, спасибо, сэр. – Он поклонился Шарлотте. – Ваша светлость. – Посмотрел на бульдожку, которая глядела на него с обожанием. – Пошли, Дэйзи, половим крыс.

Шарлотта глядела, как мальчик несется прочь, и его разум не замутнен точно так же, как у летевшей следом собаки.

– Надеюсь, Тайлер не накажет его за то, что он не работал, а играл с собакой, – сказала она. – Похоже, что в такой день трудно удержать мальчишку на работе, разве нет? – Она сглотнула. – Но вы скажете, что я сентиментальна и нерациональна. В погожие летние дни могут играть только дети благородных родителей. Остальные должны зарабатывать хлеб насущный, и зарабатывают его очень мало.

– Вы путаете меня с моим старшим братом, если думаете, что я скажу нечто напыщенное, – ответил Дариус. – Ратборн у нас главный филантроп, его особенно интересуют бедняки и преступники. Так шляпка вам нужна или нет? У вас шея покраснела от солнца. Если не будете осторожнее, получите веснушки.

Она взяла у него шляпку и надела ее.

– У меня не бывает веснушек, – ответила она, завязывая ленты. – Я сразу сгораю.

Мальчик сгорел на солнце или его кожа просто потемнела и приобрела золотистый оттенок, как у папы? Она посмотрела на загоревшее на солнце лицо Дариуса. У него тоже золотистая кожа. Природа может быть такой жестокой. Хотя для мужчин красота не так важна, как для женщин, у них, похоже, всегда есть преимущества, даже в этом. Он-то точно не покроется веснушками или жуткими красными пятнами. Природа любит его.

Она подумала, что и множество женщин тоже. Вообще-то, не трудно поддаться создаваемой им сладостной иллюзии, маленькой жизни в счастье.

Она отвела глаза от мальчика. Он скрылся за высокими зарослями кустарника.

– Не надо переживать касательно участи бедного подмастерья, – сказал мистер Карсингтон. – Вчера в Олтринчеме я встретил вашего отца. Помимо прочего мы заговорили о бульдожке. И сошлись во мнении, что она толстеет и становится вялой. Я обмолвился о Пипе и его играх с собакой. Лорд Литби обещал, чтобы Тайлеру платили за мальчика и его игры с Дэйзи.

Это перевело ее внимание от кустарника.

– Но когда? – спросила она. – Вот уже завтра мы с мачехой не сможем быть здесь подолгу. Нам нужно как-то готовиться к приему гостей.

– А-а, смотрины женихов, – проговорил он.

– Это вовсе не…

Однако так оно и было.

Для нее это было жутким кошмаром.

Но его небрежно-пренебрежительная оценка оставила в мозгу картину яркую и смешную, как карикатуры в газетах. Ее стал разбирать смех несмотря на боль, которая, казалось, отдавалась с каждым ударом сердца.

Она представила самодовольных джентльменов, манерно рисующихся перед дамами и воображающих себя бесконечно утонченными. Сколько раз она видела подобные представления? Сколько раз она сдерживала смех, глядя на то, как мужчины важно выступали, будто павлины, и напоказ говорили слишком много и слишком громко? Сколько раз она наблюдала, как они вились вокруг очередной «звезды сезона», расталкивая друг дружку, лишь бы к ней поближе пробраться? А как насчет дамских манер, пусть и более утонченных по сравнению с мужскими, но одинаково комичных?

Тут она рассмеялась вслух, потому что сдерживаться не было сил. Возможно, в ней скопилось так много скорби, что ей потребовалось найти выход, как дурной крови, или же сердце у нее разорвется на куски. Смех походил на кровопускание.

Она услышала глухую усмешку мистера Карсингтона, и от этого захихикала, как школьница. Она прикрыла рукой рот, как девочка, стараясь вести себя прилично. Но пытаться это сделать для нее всегда было очень тяжело. Она сдалась. Что толку сдерживать смех перед таким мужчиной, который презирает эвфемизмы и лицемерие?

Она почувствовала на себе его взгляд и увидела долгую улыбку, которая смягчала его лицо и на мгновение делала его похожим на другого человека. На кого-то менее циничного и не такого рационального. На кого-то вроде мужчины, который, как ей казалось, обнимал ее.

– Вот, вы знаете, что прав, – заявил он. – Это то же самое, что делают с коровами и лошадьми, но только с более сложными социальными обрядами. И в более утонченных нарядах.

– Это вам так папа говорил? – спросила она. – Вы обсуждали разведение некоторых пород свиней, а потом перешли на гостей?

– Что-то в этом роде, – кивнул мистер Карсингтон.

– Вот что-то в этом роде он обрисовал этот вопрос и мне, – сказала она. – Знаете, отец любит методичность в подходах.

– Чтобы сбыть вас с рук.

Господи, так вот, значит, что это было. Бедный папа, все, что он видел, – это дочь – старая дева, которой срочно нужен муж.

– Думаю, он в то же время надеется, как вы романтично выразились, сбыть с рук какую-то из моих кузин, – заметила она. – Когда папа что-нибудь задумывает, он вкладывает в дело всю свою душу и действует с обычной для него энергией.

– А все те кузины вам ровесницы? – поинтересовался мистер Карсингтон.

– Господи, нет, – ответила она. – Не такие древние старухи, как я.

Она зашагала, придерживаясь противоположного направления тому, в котором ушел мальчик.

Мистер Карсингтон последовал за ней.

– Не такая уж и древняя, – сказал он. – Надежда еще есть.

– Благодарю вас, – съязвила она. – Отрадно слышать, что я еще не одной ногой в могиле.

– Если посмотреть на дело объективно, – проговорил он, – с точки зрения репродуктивности, что является основной целью брака, то нужно считать женщину двадцати семи лет от роду чудовищно старой. Вы быстро приближаетесь к концу вашего оптимального репродуктивного периода. Самцы обычно выбирают молодых самок, у которых впереди много детородных лет, дабы увеличить шансы на появление младенцев мужского пола, которые доживут до зрелости.

– Если посмотреть на дело объективно, то трудно понять, отчего мой отец так сильно беспокоится, – возразила она. – Я не сын и не могу унаследовать, как повелось, его титул и основную часть имущества. Ему все равно, рожу ли я много сыновей или ни одного, поскольку мои дети не смогут продолжить род.

Тропинка привела их к заболоченному пруду, одному из тех, что некогда образовывали водный декоративный ансамбль. Она не увидела ни малейших следов мальчика или собаки. Ферма находилась довольно далеко. Сегодня она в безопасности – благодаря своевременному вмешательству мистера Карсингтона.

– Все родители независимо от своего социального положения хотят внуков, – задумчиво проговорил он. – Может показаться, что люди, будучи смертными, хотят уверенности в том, что какая-то их частичка продолжит начатое ими в жизни. В любом случае родители стремятся устроить жизнь своих детей.

– Кажется, и ваши родители тоже, – согласилась она. – В преддверии женитьбы они отказали вам имение. Это логично. Полагаю, что гораздо труднее женить сына, чем выдать замуж дочь. Девушки выйдут замуж практически за любого приличного кандидата. Они не стремятся к большему, потому что им не разрешали учиться. У них никогда не было свободы, где можно на самом деле узнать, чего ты хочешь. Они практически ничего не знают о мужчинах – даже если у них есть братья – и основывают свои мнения, любовные идеалы главным образом на внешности и очаровании. Для некоторых самое важное – это деньги и положение в обществе.

Наступило молчание. Ей было все равно. Это не светское мероприятие, и ей не обязательно поддерживать разговор. Она смотрела, как птицы и насекомые перелетали над водой в ближайший лес. В наступившем молчании жужжание насекомых и щебетание птиц звучало, как музыка. По крайней мере, на мгновение можно сделать вид, что она в Бичвуде одна, как и всегда раньше. По крайней мере, на одно мгновение она была почти спокойна.

– Мне больно это признавать, – раздался его низкий голос, – но вы продолжаете меня удивлять.

Она посмотрела на него. Он тоже наблюдал за птицами и насекомыми – несомненно, с более глубоким, чем у нее, пониманием того, что назначено каждому существу. Хотя поля шляпы частично скрывали его лицо, тень лишь подчеркивала его сильные и изящные черты. Она вспомнила, как он прижимался к ней щекой, вспоминала вкус его губ, покой его сильных объятий. Дикое желание было не воспоминанием, а чувством, которое она испытывала сейчас. Оно принадлежало не вчерашнему дню, а этой минуте.

Ей хотелось коснуться его руки, как касаются руки друга в минуты духовной близости. Только этого. Но как это может быть с мужчиной?

Она отбросила желание и тоску. Это было нетрудно. Сказывались годы практики.

– Вы тоже меня удивили, – ответила она. – Вы можете признать ошибку, что не дано столь многим мужчинам, да и женщинам тоже. Вы можете извиниться в такой манере, которая потрясет даже самого словоохотливого тупицу. И вы выказали сочувствие к какому-то там подмастерью, – добавила она почти что твердым голосом.

– Тут не из-за чего впадать в сентиментальность, – проговорил он.

– Я не впадаю в сентиментальность, – возразила она, – а лишь отмечаю ваше доброе отношение к мальчику.

– Вы преувеличиваете, – заметил он. – Я всего лишь дал ему работу, вот и все. Нет ничего особенного, чтобы нанимать мальчишек для изведения грызунов. Ваши управляющие нанимают массу мальчишек, чтобы те изводили ворон и скворцов, крыс, ласк и прочих. Вообще-то, ваш отец предложил это.

– Похоже, вы с папой долго говорили о Пипе, – сказала она.

– Я спросил у него совета, – ответил мистер Карсингтон. – Его опыт гораздо больше моего. Я хотел дать Пипу какую-нибудь работу вне дома. Некоторые рабочие вбили себе в голову, что он приносит несчастье. Как только что-то случается – виноват он, а не чья-то расхлябанность, беспечность или просто случайность. Довольно нелегко управлять таким количеством рабочих в доме. А уж приносящий несчастье мне совсем не нужен.

– Может, мы могли бы найти ему какую-то работу в Литби-холле, – предложила она и тотчас пожалела об этом.

Нельзя, чтобы мальчик постоянно находился рядом с ней. Пусть у ее отца и обширное имение, она будет знать, что Пип где-то поблизости, и станет его искать, все время его искать. Это грозит безумием.

– В имении вашего отца грызунов извели, – ответил мистер Карсингтон. – Пип больше нужен мне в Бичвуде. Мы договорились, что он каждое утро очень рано, как только встанут слуги, будет отправляться в Литби-холл за Дэйзи. После ее выгула он вернется к работе, если ему позволят. А я буду следить, как пойдут дела. Похоже, ремесло штукатура ему нравится, пусть он и работает всего ничего. Как и любой подмастерье, он работает на подхвате, подай-принеси. Но Тайлер признает, что у мальчика талант выдумывать узоры, некоторые он уже использует. Если Пип годится для этого ремесла, было бы глупо увозить его. Однако поживем – увидим.

– А если дела пойдут не так? – забеспокоилась она. – Вы обещали найти ему место, и не думаю, что вы бросаете слова на ветер.

Он повернулся и улыбнулся ей:

– В самом деле? Я способен на искупление?

Она вздернула подбородок:

– Быть добрым к детям и есть искупление, как мне кажется. Похоже, это надо поставить вам в плюс.

– Вы что, счет ведете? – спросил он.

– О да, все время, – ответила она. Она посмотрела на наполовину затянутое тучей солнце. – Наверное, скоро полдень. Мачеха готова ехать домой. Мне пора возвращаться.

Она ушла.

На этот раз он за ней не пошел, хотя она почти осязаемо чувствовала на себе взгляд его золотистых глаз и гадала, улыбается ли он своей ласковой улыбкой.

Вечер воскресенья 30 июня

– Выдался трудный день, сэр? – спросил Кеннинг поднимавшегося по лестнице хозяина. – Вы нынче позже обычного.

– Лорд Истхэм надавал мне массу советов касательно грядущего приема в загородном доме, – ответил полковник Моррель.

Среди приглашенных в Литби-холл было с полдюжины «перспективных» джентльменов со всей Англии. То есть – с полдюжины тех, кому леди Шарлотта еще не дала отставку.

Этим она тоже даст от ворот поворот, поскольку все они совершают одну и ту же ошибку. Они идут к цели напролом.

А леди Шарлотту нужно завоевывать хитростью, обходными маневрами и долгой осадой.

Полковник Моррель не стал объяснять дядюшке свою стратегию. А также не обмолвился о том, что единственный, кто всерьез беспокоит его как соперник, – это Дариус Карсингтон, который не выказывал ни малейших признаков ухаживания за Шарлоттой и обладал преимуществом постоянного общения с ней.

– Прием гостей будет означать конец ежедневных поездок дам в Бичвуд, – сказал полковник. – Похоже, я слишком долго служил в армии и представить себе не мог, что джентльмен разрешит жене и незамужней дочери проводить так много времени в обществе неженатого мужчины.

– Его светлость всегда давал леди Шарлотте слишком много свободы, – ответил Кеннинг, – на основании того, что она чуть не умерла.

– Десять лет назад, – возразил полковник. – Это едва ли причина подвергать риску ее безопасность и репутацию. На его месте я был бы поосторожнее.

«Ей нужна твердая рука», – подумал он. И не в первый раз.

– Говоря о былых временах, – начал Кеннинг, когда они вошли в спальню, – я кое-что разузнал.

– В самом деле?

Хотя полковник Моррель держал мало слуг, и почти все они спали, Кеннинг закрыл дверь.

– Я заходил в «Топор и колун».

Полковник знал, что это таверна в новом районе Олтринчема, и там, как в любой таверне, сплетен было пруд пруди.

– Решил промочить горло? – усмехнулся полковник.

– Скорее промочить его кому другому, – ответил Кеннинг. – Обиженному конюху, которому нужно излить душу.

– Фьюксу.

Камердинер закивал бритой головой:

– Он разговорился, как любой, кому глотку смажут. Рассказывал, как он сызмальства работал в том доме и много чего узнал.

– Да уж, – протянул полковник, – за такой срок много узнаешь.

Разговор продолжился после того, как полковник облачился в халат, уселся в любимое кресло и поставил рядом бокал с виски.

Затем Кеннинг вполголоса, словно они были в палатке, а вокруг рыскали шпионы Наполеона, поведал полковнику то, что услышал от кучера.

Немного, всего лишь кривотолки. Но полковник Моррель знал, что в кривотолках порой содержатся настоящие жемчужины правды.

Бичвуд

Утро понедельника 1 июля

В воскресенье вечером Дариус получил записку от леди Литби. Заболел ее младший сын Стивен. Она вернется к работе в Бичвуде, как только он поправится, что, как она ожидает, произойдет очень скоро.

Хотя работы внутри и снаружи дома продолжались без нее и леди Шарлотты, атмосфера изменилась. Дариус почувствовал разницу и не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. У него ушло некоторое время на то, чтобы определить, что именно.

Сначала он решил, что ему просто не по себе, потому что он целое утро просидел в кабинете, занимаясь счетам и просматривая длинные колонки цифр, большинство из которых находились в графе «Расходы».

Но это в достаточной мере не объясняло изменения атмосферы.

Будучи человеком недюжинного ума, он отыскал ответ не через месяц, не через неделю и даже не через день.

Он вспомнил, что сказала леди Шарлотта в тот вечер, когда он ужинал в Литби-холле.

«У него очень много работы и вообще забот. Думаю, ему нужно уединенное прибежище».

«…в конечном итоге это его дом, и дом должен быть устроен, как ему нравится».

Он вспомнил мимолетное видение красавицы, обустраивающей для него прибежище, место, где удобно и покойно, место, где все, как ему нравится.

Он вспомнил волшебную красоту, которую она навела у него на ферме и ее совет умаслить бабушку, подарив ей веер. Он вспомнил их последний разговор и ощущение того, что стена между ними дает трещины. Слушая ее, он понял, что в ней уживаются два человека. Один – женщина, с которой он непринужденно разговаривал, которая хихикала и смеялась, когда они стояли у края заросшего тиной пруда, стараясь не касаться друг друга. Она умна и отзывчива. Она с капризами, у нее есть чувство юмора.

Это настоящая леди Шарлотта.

«Что-то не то в доме» – это ее отсутствие.

Он скучал по ней.

– Это нехорошо, – пробормотал он. – Я не могу…

– Вот ублюдок чертов! – раздался крик в коридоре. – Одни напасти от тебя! Держи этого меченного дьяволом от нас подальше, или я с него шкуру спущу!

Ответа Тайлера Дариус не слышал, да и слышать не хотел.

Он вышел в коридор.

– Что тут за шум? – спросил он, полностью подражая отцу. Как и отец, он не поднимал голоса. Как и у отца, у него не было в этом необходимости. Никому из Карсингтонов не приходилось повышать голос, чтобы их сразу же начинали внимательно слушать.

На него смотрели двое мужчин.

– Ну?

Кричавший, как выяснилось, Джовет, бригадир плотников, жаловался, как обычно. Один из его работников уронил на ногу молоток и сломал палец. Пип был в другой половине дома, но обвинили его.

Джовет отказывался продолжать работу, пока мальчик остается в имении. Сказал, что не хочет подвергать своих людей опасности.

Дариусу так и хотелось сказать ему, чтобы тот убирался прочь и никогда не возвращался. Плотнику легко найти замену. Беда заключалась в том, что эта замена почти наверняка усугубит предвзято-враждебное отношение к Пипу.

Так что Дариус велел ему продолжать работу. Затем, чувствуя себя так же подавленно, как и его отец, вызвал Тайлера в кабинет.

Штукатур извинился за беспокойство.

– Придется избавиться от парня, – сказал он. – Зря мы его взяли, жена была права. От него сплошные несчастья. И у меня в том числе, потому как рядом с ним никто работать не станет.

– Я же вам сказал, что я не люблю предрассудков, не мучаю и не преследую детей, – сказал Дариус.

– Сэр, не могу же я заставить людей не верить в то, во что они верят.

Спорить было трудно. Дариус этого тоже не мог.

Предрассудки и суеверия суть плод невежества, а невежество из тех недугов, которые поддаются лечению гораздо труднее, чем хотелось бы. Факты или логика на него не действуют.

Придется просто командовать.

– Вы не можете пока что избавиться от мальчика, – сказал он Тайлеру. – Лорду Литби нужно, чтобы он выгуливал собаку.

– Но, сэр…

– Я найду ему другую работу, – продолжал Дариус. – Сделайте так, чтобы рабочие знали, что теперь он у меня в подчинении.

Этого только не хватало. Еще одна обязанность со всеми вытекающими последствиями. Но парнишку он не бросит.

Он велел Тайлеру подготовить отчет с цифрами о том, сколько тот потратил на Пипа с момента подписания ученического договора. Хотя общая сумма вряд ли будет большой, это дополнительные расходы, которые ударят Дариуса по карману. Весьма возможно, что появятся юридические вопросы или по ученическому договору, или по отношениям с работным домом.

Поскольку он ничего не знает о работных домах и сиротах, а его брат Бенедикт в этом знаток, Дариус напишет ему письмо.

Однако перед Тайлером он сделал вид, что совершенно точно знает, что делает. Он расспросил его о Пипе и деловито записал ответы.

Имя: Филипп Огден.

Место рождения: графство Йоркшир. Вероятно. Западный Райдинг.

Дата рождения: Тайлер не может вспомнить. Полагает, что мальчику одиннадцать лет или «около того».

Мать: Неизвестна.

Отец: Неизвестен.

Примечание: Оба родителя предположительно благородного происхождения.

– По крайней мере, так говорили все со ссылкой на то, что его усыновили священник с женой, – пояснил Тайлер.

Священник и жена по фамилии Огден из Шеффилда, графство Йоркшир, умерли «примерно четыре года назад». (1818?)

Второй усыновитель: Самюэль Вэлтон, вдовый священник из Салфорда, графство Ланкашир, двоюродный брат миссис Огден. Умер в декабре 1820 года.

Филипп Огден отдан на попечение приходского работного дома в Салфорде в 1820-м или в начале 1821 года.

Ученический договор с Тайлером – май 1821 года.

Короткая несчастная биография. Дариуса мало утешало знание того, что большинство незаконнорожденных детей постигает куда более печальная судьба.

После ухода Тайлера он все обдумал и решил, что будет лучше съездить в работный дом в Салфорде. Ему нужно убедиться, что при расторжении ученического договора не возникнет никаких бюрократических препятствий, а также как можно больше узнать о мальчике.

Но сперва он позвал Пипа и объявил ему, что он больше не работает в бригаде у Тайлера.

Мальчик стоял как громом пораженный. Что-то в выражении его лица зацепило внимание Дариуса, но размышлять над этим времени не было. Парень часто-часто моргал, стараясь не расплакаться.

– Ну же, ну же, – ласково сказал Дариус. – Я обещал, что найду тебе место, и найду. А пока что отправимся на ферму к Перчесу и посмотрим, чем ты можешь быть ему полезен.

Пип кивнул, но выражение испуга у него осталось.

Чувствовать себя нежеланным и нелюбимым – не самое приятное ощущение. Быть постоянно покинутым, пусть не по воле мальчика, а из-за превратностей судьбы, – тоже ничего хорошего.

Семья Дариуса считала его несносным, и это беспокоило его больше, чем хотелось бы. У мальчика семьи не было, и незнакомые люди начинали питать к нему неприязнь с той самой минуты, как впервые видели его.

Дариус пожалел, что рядом нет леди Шарлотты. Она бы знала, что сказать ребенку. Она бы знала, что сказать Дариусу. Разве не из-за нее он стал совершенно по-новому смотреть на отца?

– Пойдем, – сказал Дариус. – Ты способен на большее, Пип. Наверное, так думал и мистер Вэлтон, иначе он бы не учил тебя с таким усердием.

Пип вытер глаза грязным рукавом.

– Не обращай внимания на этих злыдней, – продолжал Дариус. – Они мало что знают. Вот Вильгельм Завоеватель был незаконнорожденный. Ты знаешь, кто это?

Пип кивнул.

– Среди благородных таких много, – пояснил Дариус. – Если отбросить незаконнорожденных, мы бы в гардеробной разместили всю палату лордов, да еще бы и место осталось.

Картинка того, как великие английские лорды втискиваются в гардеробную, заставила мальчика виновато улыбнуться.

– Первый герцог Ричмонд, – продолжал Дариус, – первый герцог Графтон, первый герцог Сент-Олбанс – все они были незаконнорожденными детьми короля Карла Второго.

Мальчик вытаращил разноцветные глаза, рот округлился от удивления.

– Герцог Сомерсет происходит от незаконнорожденного сына герцога Ланкастера, – продолжал Дариус. – Это лишь те, кто сразу пришел на ум.

Мальчик полностью позабыл о своих печалях.

– Сэр, а их всех зачали во грехе?

Понятие греха никогда не имело для Дариуса никакого смысла.

– Их зачали обычным способом, – ответил он. – Ты знаешь, как это делается?

Пип покраснел. Он прикрыл рукой рот, но Дариус явственно услышал хихиканье.

И снова в мозгу у Дариуса что-то смутно щелкнуло, но сейчас нет времени, потом. Теперь надо использовать преимущество.

– Значит, ты знаешь, что к тебе это не имеет отношения, ты ни в чем не виноват, – проговорил он. – И в глазах твоих нет ничего такого. Я раньше такие видел. В Итоне. Если верно помню, то у кого-то из ребят постарше. И никто из моих одноклассников не разбегался с криками в разные стороны и не говорил чепуху о дьяволовой метке. Это каприз природы и ничего больше, по моему мнению, очень интересный. У любого могут быть одинаковые глаза. А вот глаза разного цвета – это нечто отличительное.

– Итон, – пробормотал мальчик. – Отличительное.

Он встал прямее.

– Значит, с этим разобрались, – заключил Дариус. – Осталось решить всего один вопрос. Мне нужно убедиться, что с твоим ученическим договором все в порядке. Для этого мне надо съездить в Салфорд.

При слове «Салфорд» мальчик забеспокоился, но храбро вздернул подбородок, готовый доверять Дариусу.

– Да, сэр.

– Сегодня тебе лучше играть подальше от людских глаз, – сказал Дариус. – Я возьму тебя с собой. Верхом ездить умеешь?

Пип умел, мистер Вэлтон его научил.

Радость от того, что он проедется на одной из породистых лошадей Дариуса, помогла побороть боязнь вернуться в кошмарное место. Не прошло и двадцати минут, как они с Дариусом отправились в Ланкашир.

Вечер вторника

Полковник Моррель потягивал виски.

– Джовет, – повторил он.

– Бригадир плотников в Бичвуде, сэр, – подсказал Кеннинг. – Сказал, что мистер Карсингтон заинтересовался подмастерьем штукатура. О нем я говорил, с разными глазами такой. Который выгуливает собаку леди Литби.

– С разными глазами, – повторил полковник.

– Джовет сказал, что один глаз голубой, а другой зеленоватый такой.

Полковник на минуту задумался.

– Знал я одного с разными глазами, – сказал он. – Фредерик Блэйн. Один из моих офицеров. Помнишь его, Кеннинг?

– А, его, – протянул Кеннинг. – Никогда не присматривался, какие у него глаза.

– Надоедливый парень, – проговорил полковник. – Его разорвало ядром в битве при Ватерлоо. Всегда был беспечный и буйный, но совсем от рук отбился, когда его младшего брата Джорди убили на дуэли за несколько лет до этого. Тот был бабником самого худшего свойства. Люди жаловались, что он совращает их дочерей. Будь он у меня в подчинении, я бы при первых признаках скандала влепил бы ему взыскание за неподобающее поведение. – Он снова задумался. – Но его командир был печально известен своим либерализмом. Если мне не изменяет память, его батальон какое-то время квартировал где-то поблизости.

Память редко изменяла полковнику Моррелю. Наоборот, память у него была изумительная и помогала ему по службе.

– Сэр, вы думаете, что мальчик – один из его незаконнорожденных отпрысков? По словам Джовета, так оно и есть.

Воцарилось молчание, пока острый ум полковника пытался установить связь между спутанным бормотанием кучера, событиями десятилетней давности и сегодняшней информацией.

– Так сколько, говоришь, мальчику лет?

– Десять или около того.

– Десять. – Полковник Моррель отхлебнул виски. – Или около того. Он из работного дома в Салфорде.

– До этого был в Шеффилде.

– Шеффилд, графство Йоркшир, – протянул полковник. – Десять лет. Йоркшир.

Он вдруг представил себе совершенно безумную возможность. Неделю назад он отверг бы ее как немыслимую.

Теперь он ее обдумывал.

– Кеннинг, – повернулся он к слуге, – завтра ты отправишься в Салфорд.

Бичвуд

Утро пятницы 5 июля

– Я уж боялся, что вы меня бросили, – сказал мистер Карсингтон, – на растерзание ордам слуг и рабочих.

Они с Шарлоттой стояли у открытой двери угловой гостевой спальни. Экономка, миссис Эндикот, передала Шарлотте, что он просил с ней поговорить, как только она появится.

– Мы могли приехать раньше, – ответила Шарлотта. – Температура у Стивена быстро упала. Но после он испытывал недомогание и капризничал, так что мачеха решила, что ему можно разрешить немного побаловаться. Обычно она оставляет детей на попечение слуг… и папы. Но когда они болеют, она всем заправляет. Особенно когда мальчишки становятся несносными.

– А какие они? Одному еще нет и трех лет, а другому пять или шесть, – проговорил он. – Как такие малыши могут быть несносными?

– Могут, конечно, особенно старшие, – ответила Шарлотта. – Она отправила Ричарда и Уильяма в Шропшир, потому что они начали обижать Джорджи. В Шропшире у них есть два кузена, которые отплатят им той же монетой.

– Ее взгляды на воспитание детей напоминают взгляды моей мамы, – заметил мистер Карсингтон.

– Она не очень-то с ними сюсюкается, – сказала Шарлотта. – Так надо. Думаю, оттого, что папа обычно потворствует им. Она не хочет баловать мальчишек.

– А как она думает, вы избалованная?

– Не знаю, что она об этом думает, – призналась Шарлотта. – Знаю лишь, что она сделала мне очень много добра, как только появилась у нас. – Она задвинула прошлое на задворки памяти, где ему самое место. – Полагаю, вы просили меня прийти не затем, чтобы обсуждать воспитание детей, верно?

– Нет, – ответил он. – При упоминании несносных детишек я отвлекся. Я просил вас прийти, потому что нуждаюсь в вашей помощи.

Она ничего не сказала, но не смогла скрыть удивления. Она надеялась, что ей удалось спрятать глупый взрыв счастья, от которого у нее стало бешено колотиться сердце.

– Последние четыре слова я, наверное, не произносил никогда в жизни, – сказал он. – Думал, задохнусь, говоря их.

– А мне показалось, что я упаду в обморок, их услышав, – ответила Шарлотта. – По опыту знаю, что мужчины скорее позволят ампутировать себе руку, чем признаются, что им нужна помощь. А просить ее у женщины – дело совершенно неслыханное.

– И боль почти невыносимая, – улыбнулся он.

– Однако дыхание у вас вроде бы в норме, – заметила она. – И лицо не посинело.

– Наверное, дело в замедленной реакции, – сказал он. – Так вот, скажу вам, что я в растерянности. – Он кивнул в сторону комнаты. – Даже не знаю, с чего начать.

В эту комнату перенесли мебель из других комнат, где шли работы, в то время как там нужно только прибраться и, возможно, краску освежить.

– И миссис Эндикот, и леди Литби говорят, что в данном случае решают не они, – продолжал он. – Но я понятия не имею, что из мебели оставить, а что выбросить.

Шарлотта вошла в комнату. Там стало теснее, чем в последний раз, когда она приходила разбирать сундук. По мере выполнения ремонта там станет еще теснее. Она увидела, что сундук стоит на прежнем месте – на полу с поднятой крышкой. Судя по внешнему виду, кто-то беспорядочно покидал туда все, что она вынула и тщательно рассортировала.

Он наверняка проследил за ее взглядом, потому что сказал:

– Виноват. Я до сих пор не выбрал веер для бабушки. Может, ей все сразу отправить?

– Это испортит эффект, – возразила она. – Вам нужно подарить нечто изящное и тщательно отобранное для нее, и только для нее. Так что она решит, что вы куда внимательнее и заботливее, чем она думает. Если вы тщательно выберете подарок, она может даже решить, что в вас куда больше чувствительности и чуткости, чем она считала раньше.

– Это будет нетрудно, – заметил он. – Она считает, что у меня вообще нет ни того ни другого.

Он говорил отстраненным тоном, что использовал довольно часто, но она уловила в нем нотки безысходности.

– А вам так много дела до того, что думает о вас бабушка? – спросила Шарлотта.

– Да мне все равно! – ответил он. – Она одинаково безжалостна ко всем, включая моего уважаемого отца. – Дариус улыбнулся. – Но хочется ее поразить. Хотя бы раз в жизни.

Он часто улыбался, и в этой улыбке она ясно увидела мальчишку, досаждающего раздражительной бабушке.

– Я знакома с вашей бабушкой, – сказала она. По сравнению с вдовой леди Харгейт миссис Бэджли просто агнец Божий. – Я сама выберу ей веер. Что же до остального… – Она взмахнула рукой. – Скажите, каких правил нужно придерживаться, и я набросаю предварительный список.

– Будь у меня правила, я бы со всем этим не церемонился, – сказал Дариус. – Но по мебели я не специалист. – Он ненадолго умолк, потом добавил: – Если за что-то из этого можно выручить деньги, дайте мне знать.

– Ага, – проговорила она, совершенно не удивившись. Восстановление такой огромной усадьбы требует расходов. Она догадывалась, что его финансовые возможности ограничены, и была уверена, что он ни за что не станет просить денег у отца.

Ее удивило его смущение – он всегда был совершенно уверен в себе. Однако это было очевидно, о чем говорило потемнение золотистой кожи на скулах.

Не надо допускать, чтобы этот признак слабости повлиял на нее. Не надо позволять ему так легко коснуться ее сердца, но защищаться было уже поздно. Он по-доброму относился к детям, собакам и к ней, он волновался за отца, как и любой сын. Он не всегда был совершенно во всем уверен, не всегда был рационален. Он человек, с которым она может легко говорить.

Человек, оказавшийся распутником. Но что она могла поделать. Она ведь тоже человек.

– Отец хочет, чтобы я сделал так, чтобы Бичвуд через год начал приносить доход, – сказал он. – В агрономии я продвигаюсь вперед, но вот в ремонте дома…

Он умолк, пожимая плечами.

Шарлотта уставилась на него, не веря своим ушам:

– Через год?

– Он хочет, чтобы я мог сам себя содержать, – ответил он.

– В этом нет ничего необычного, – заметила она. – Младшие сыновья могут стать суровым финансовым бременем. Но всего через год…

– Альтернатива – это женитьба, – сказал он. – Жить на приданое жены.

– А вы отрицательно относитесь к женитьбе, – проговорила она.

– Ну не то чтобы отрицательно, – признался он.

– Значит, вы не готовы к семейной жизни.

Он ответил не сразу. Подошел к окну, где она сидела несколько дней назад, стараясь успокоиться. Она вспомнила, как он сидел рядом – ждал, наблюдал, переживал.

Он посмотрел на залитый солнцем пасторальный пейзаж. Потом обернулся и поглядел на нее.

– Я полностью понимаю цели брака, – произнес он. – Это одно из наиболее разумных изобретений общества. Он основан на законах природы и имеет как экономическую, так и социальную значимость. Теоретически он обеспечивает защиту женской особи, производящей и воспитывающей потомство. Предлагает способы закрепления за семьей собственности и обеспечивает ее наследование по мужской линии. Даже в природе, среди животных, самцы применяют методы – порой безжалостные – для обеспечения продолжения рода.

– И поскольку моногамия необязательна для человеческих самцов, – продолжила Шарлотта, – статус женатого не очень-то отличается от статуса холостяка.

– Именно что, – согласился он. – Другими словами, брак сам по себе мне вовсе не претит.

– Однако вы предпочли принять почти безнадежный вызов, – заметила она.

– Не такой уж он и безнадежный, – возразил он.

– Может, и так, но очень близко к этому, – сказала она. – Вам придется очень трудно.

– А я и не искал легких путей, – проговорил он. – Было бы это легко, отец бы мне этого не предложил.

«Это было бы гораздо труднее, чем найти богатую невесту», – подумала она. Он без труда мог бы вскружить голову любой девушке, а его связи обеспечат спокойствие родителей. Разве ее отец не считает мистера Карсингтона достойным кандидатом в женихи? Ее кузины, когда приедут, в обморок попадают при малейших знаках внимания с его стороны.

Даже она, понимавшая мужчин куда лучше, чем им бы того хотелось, не могла не грезить о том, чтобы ее прошлое оказалось лишь страшным сном, и, вполне возможно, всерьез попыталась бы завоевать его сердце.

Если, если, если…

Она принялась подсчитывать.

– У вас превосходные лесные угодья, и ферма уже работает, – деловито начала она. – Она принесет хороший доход. Не советовала бы вам выставлять на аукцион столовое серебро и картины, кроме как в крайнем случае. Однако нет никаких причин оставлять всю старую мебель. Некоторые тяжелые предметы можно за хорошую цену продать торговцам скобяным товаром и фанатикам, которые возводят средневековые замки и изобретают собственные гербы. – Она огляделась по сторонам. – У вас это может получиться, хотя подозреваю, что это очень кропотливая работа.

– Я знаю, что вы думаете, – заметил он.

– Сомневаюсь, – ответила она.

– Вы думаете, что будет легче жениться на богатой наследнице, – сказал он. – Но в этом-то и беда, разве не ясно? Женитьба – легкий выход. Возлагает ли отец на меня большие надежды или нет, я разочарую и его и себя, если провалю это дело.

Какой довод она могла ему предложить, она, кто чутко и болезненно понимает его желание оправдать обещание и не стать разочарованием?

– Полностью вас понимаю, – согласилась она. – Продолжу разбирать эти пожитки с точки зрения экономики, а не эстетики или сантиментов.

Он облегченно вздохнул.

– Кроме подарка бабушке, – попросил он, отходя от окна. – Ей не нужно даже отдаленно практичного. Что-нибудь красивое. Уникальное.

– Да, мистер Карсингтон, я понимаю, – сказала она.

Она слишком хорошо все понимала. На душе у нее было бы гораздо спокойнее, если бы она не позволила себе так к нему приблизиться. Чем больше она его узнавала, тем сильнее ее к нему влекло и тем сильнее хотелось ему довериться. Так же как и он доверялся ей.

О, она, наверное, в отчаянии, раз до такого дошла. В отчаянии, в смятении, в одиночестве.

Прием гостей… мальчик… этот мужчина.

Ей хотелось хоть ненадолго убежать подальше от этой жизни, чтобы голова очистилась, и она смогла бы все обдумать и расставить по полочкам.

Но она не может. Придется довольствоваться расстановкой мебели. Она заставила себя нетерпеливо взмахнуть рукой.

– Предоставьте это мне, – сказала она. – Занимайтесь своими делами.

Шарлотта могла бы начать с мебели, но сундук с напоминаниями о минувших временах неодолимо манил ее к себе. Наверное, его бабушка – ровесница леди Маргарет. Более того, бабушка мистера Карсингтона по-прежнему демонстрировала пристрастие к модам и манерам своей молодости. Она частенько принимала гостей в будуаре, одетая в халат, как это бытовало во времена короля Георга Второго.

Поэтому после ухода мистера Карсингтона Шарлотта снова бросила на пол подушку. Снова вытащила все из сундука и рассортировала его содержимое. Однако теперь, когда она добралась до дна, ее палец наткнулся на что-то странное. Приглядевшись, она заметила петлю из ленты. Она осторожно потянула за нее.

Дно сундука поднялось. Обнаружилось потайное дно.

Там лежали пачки писем, перевязанные выцветшими лентами. Небольшая книга. И портрет-миниатюра красивого мужчины в военной форме.

Шарлотта открыла книгу.

Начала читать.

Читала, переворачивая страницу за страницей. Потом расплакалась.

Дариус сидел за письменным столом, мрачно глядя в колонки цифр, когда какой-то шум заставил его поднять глаза. В дверях с озабоченным лицом стоял Пип. Бульдожка стояла рядом, расстроенно глядя на мальчика. А может, это Дариусу померещилось?

– Что случилось? – спросил Дариус. – Кто-нибудь опять упал со стремянки и обвинил тебя?

– Нет, сэр. Я зашел в дом потому, что Дэйзи загнала туда кошку, а я боялся, что кто-то споткнется о нее или о Дэйзи и что-то снесет. Можно войти, сэр?

Дариус нетерпеливо взмахнув рукой, разрешая ему зайти. Зайти им вместе, потому что казалось, что собака привязана к его лодыжке.

Мальчик закрыл дверь и подошел к столу.

– Сэр, – тихо начал он, – это из-за леди. Которая помоложе.

У Дариуса заколотилось сердце.

– Она упала со стремянки?

– Нет, сэр. Она плачет.

– Плачет? – тупо повторил Дариус. Когда он уходил, ее настроение вроде бы было хорошим. Верно, разговор у них вышел странный, верно, на куда более личные темы, чем когда-либо раньше.

Однако он сомневался, что она плакала над его финансами или из-за его чисто мужской потребности доказать что-то отцу, не говоря о его взглядах на брак.

– Знаешь, Пип, иногда это у них случается, – сказал Дариус. – Дамы. На них находит сентиментальность.

– Ой, не уверен, – ответил Пип. – Пришлось бежать за Дэйзи на второй этаж. Кошка выскочила в окно, но Дэйзи осталась там ее поджидать. Потом задрала голову, будто что услышала, и побежала в другую сторону. Остановилась у той комнаты, где леди споткнулась о ведерко. Помните?

Дариус кивнул. Он легко вспомнил, как плохо было ей и как испугался он сам.

«Очень нехорошо», – подумал он. Волноваться за нее. Паниковать из-за нее. Доверяться ей.

Сплошная беда.

– Я услышал какой-то звук и подумал, может, Дэйзи почуяла крысу.

При слове «крыса» Дэйзи навострила уши.

– Но внутрь Дэйзи не пошла, – продолжал мальчик. – Просто сидела и глядела на меня. Дверь была почти закрыта, но я приоткрыл ее и увидел… ну, леди молодую. Она сидела на полу и плакала. Я не знал, что делать. Не хотел говорить леди постарше и беспокоить ее, если там что-то неважное. Но ничего не делать тоже не хотелось, когда обязательно нужно что-то сделать. Я понял, что вы-то точно должны знать, что требуется в таких случаях.

– Я этим займусь, – ответил Дариус. – Может, это просто… как тебе сказать. – Хотя Пип, похоже, представлял, что такое спаривание, но о сопутствующих областях понятия не имел. Просвещать его было не время. – На дам иногда находит, – продолжил он. – Я разберусь, в чем дело. Спасибо, что сказал мне. Ты верно поступил, что не расстроил других женщин. Слезы заразительны. Они подхватывают их друг от дружки, и результаты бывают просто плачевные. Ты осмотрителен не по годам, Пип.

Он встал, похлопал Пипа по плечу, приосанился и отправился разбираться с ужасающим явлением – плачущей женщиной.

Теперь слишком поздно. Я понимаю, какой была дурой. Мы могли бы бежать. Что бы смог сделать папа? Гнаться за нами у него не было денег, не было сил, чтобы нас уничтожить. Мы могли бы убежать и обвенчаться. Я могла бы отдать себя Ричарду. Тогда у папы не осталось бы выбора. Нам пришлось бы обвенчаться. Как сказал Ричард, выбор есть всегда. Мне надо было выбирать, и не надо было давать другим выбирать за меня.

Теперь папа сбыл меня с рук. У него есть деньги, которые он, конечно же, проиграет, как было всегда, а до меня никому нет дела.

Никто не знает или не думает, что у меня был шанс стать счастливой.

Теперь этот шанс исчез навсегда.

Ричард мертв.

Жаль, что мне не хватает мужества разделить его судьбу, но я всегда была трусихой. И трусихой была, когда держала в руках выбор и шанс, а потом позволила другим себя запугать и указать мне на мой долг.

Ричард мертв, а я на всю жизнь связана с человеком, которого не смогу полюбить. Я так и не отдала себя любимому человеку, а теперь мне вновь и вновь приходится отдаваться человеку, к которому у меня нет никаких чувств и никогда не будет. Я пришла к брачному ложу целомудренной, как добропорядочная девица, а наградою мне стали тлен и прах.

Как мне это вынести?

Я сойду с ума, я это знаю.

Шарлотта едва разбирала слова из-за застилавших глаза слез. Она неустанно перечитывала один и тот же отрывок, буквы плыли перед глазами, по щекам текли слезы, грудь тяжело вздымалась.

Безумная старуха.

Когда-то она была девушкой, красивой, невинной девушкой, влюбленной в молодого человека – в красавца-офицера на миниатюре, который писал ей дивные, берущие за душу письма.

– Я не боюсь слез, – раздался сквозь слезную пелену глубокий голос.

Она обернулась на звук.

– Мой брат Руперт не боится ни змей, ни скорпионов, ни крокодилов, но боится плачущих женщин, – сказал мистер Карсингтон, войдя в комнату и осторожно закрыв за собой дверь. – Это жуткое зрелище, рассчитанное так, чтобы обезоружить самого твердокаменного мужчину. Однако я слез не боюсь. И я пришел подготовленным.

Он вытащил носовой платок.

Она беспомощно всхлипнула.

Дариус подошел к ней.

– Ну-ну, право же, – сказал он. – Не все же время жизнь такая плохая.

Он чуть присел и подхватил Шарлотту на руки, так легко, словно это была тряпичная кукла.

Она припала к его плечу и зарыдала еще сильнее.

– Я не знаю, что мне делать, – всхлипнула она.

– Леди Шарлотта… – начал он.

– Они съедутся через несколько дней, – проговорила она. – Что мне делать? Я этого не вынесу. Как она это вынесла? Я сойду с ума, превращусь в безумную старуху и составлю сто завещаний.

– Нет, так не будет, – произнес он, гладя ее по голове.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она.

– Не понимаю, – ответил он. – И вправду не понимаю.

«Я не могу так жить».

«Я должна получить немного счастья, пусть оно продлится хоть одно мгновение!»

Она подняла голову и поглядела на него, в его странные золотистые глаза, удивленные и такие нежные.

Шарлотта подняла руку и коснулась места у него между бровями, где залегла крохотная морщинка. Провела пальчиком по лбу, потом спустилась вниз, пробежала по щеке. Улыбнулась и ткнула его в нос.

Дариус тоже улыбнулся, и удивление исчезло из его глаз. Она увидела там привязанность и нежность.

Она провела пальчиком по его губам.

«У меня был шанс быть счастливой».

Сейчас ей снова выпал этот шанс.

Сейчас она к нему не тянулась. Она лишь легонько коснулась его щеки своей ладонью. Потом встала на цыпочки и поцеловала его со всей нежностью, на которую только была способна.

Его рука легла на ее ладонь, и он ответил нежностью на нежность поцелуем нежным и пылким, как у молодого влюбленного.

Значит, прошлое – это ничто, всего лишь дурной сон, от которого она проснулась.

Сладость, пылкость и нежность были реальны и осязаемы.

Не значило больше ничего и никто, только они двое, только это мгновение счастья.

Она обняла его за шею.

И…

«Да, – сказало ее сердце. – Да, вот так».

Следовало немедленно бежать.

Легкое, как перышко, прикосновение ее руки, нежное касание пальчиком подбородка, робкий поцелуй.

Так нельзя!

Нужно отвернуться и отступить на шаг.

Нужно.

Но он не мог.

Когда она подняла голову, он увидел слезинки у нее на ресницах, странную блаженную улыбку на ее губах. Он провел пальцем по ее лицу, нежно, точно так же, как она совсем недавно его поцеловала.

Он мог бы стоять там целую вечность, упиваясь ею, ее прекрасным лицом, дивной улыбкой и нежной, ласкающей рукой.

Он бы удовольствовался всем этим, этим поцелуем, почти до боли сладким. Это был девичий поцелуй, бесхитростный и доверчивый, без намека на самосохранение.

Даже когда она закинула руки ему на шею, ему надо было лишь напомнить себе, что она девственница. Нужно было лишь нежно поднять эти изящные руки и просто закончить все: прикосновения, ласки, поцелуй и все остальные наслаждения.

Ей нужно было утешение, и он ее утешил. Она была благодарна и выразила это в ласке и поцелуе. И этого было достаточно.

Он все-таки оторвал свои губы от ее губ. Все-таки убрал ее руки со своей шеи. Но она поцеловала его руки, сначала тыльные стороны ладоней, затем костяшки его пальцев. Затем он прижал их сцепленные руки к своему сердцу, бившемуся сильно, но ровно – пока еще ровно – и задержал их там.

Его окутал ее запах, наполнил его голову – чистый и свежий, как запах цветов после дождя. Он наклонился и зарылся лицом в ее волосы, чувствуя ее шелковистые локоны.

Она прильнула к нему, держа руки у него на сердце, уже бившемся все сильнее и сильнее.

Сжимая ее ладонь одной рукой, другой он коснулся ее шеи сзади. Она посмотрела на него, и он подумал, что мог бы стоять вот так целую вечность, глядя в эти чистые голубые бездонные глаза.

Но вечности у них не было. А был всего лишь один миг в этом уединенном уголке, среди хаоса трясущегося дома, с толпами слуг и орущих рабочих.

Он наклонился и прижался губами к ее губам, ощутив, как они задрожали от этого прикосновения. Ему казалось, что его маленькое холодное сердце не должно чувствовать ничего.

Однако он ощутил особый трепет и пресек незнакомое чувство дерзким и уверенным поцелуем.

Этого должно быть достаточно. Пора все заканчивать.

Но он хотел, чтобы поцелуй продлился чуть дольше. Как он мог желать окончания, когда все было так дивно и восхитительно? Она в его объятиях была такой теплой и легкой, ее губы были такими мягкими, он чувствовал ее аромат, и с идущей кругом головой упивался им.

Она убрала руки с его груди и обняла его. Обняла так крепко, словно боялась упасть. Он еще крепче прижал ее к себе.

Ее губы со вздохом разомкнулись, но это тоже не должно было сбивать его с толку. Но он не мог сопротивляться. Она призывала его, и он не в силах был отказать. Ему нужно было проникнуть в нее, насладиться ее вкусом, подразнить ее и поиграть с ней, как делают влюбленные. Потом снова открыть ее для себя, потому что каждый раз, когда он ее видел – в своих объятиях, в другом конце комнаты или выглядывающей из окна, – то находил в ней что-то новое.

Теперь он ощущал ее невинный и не совсем невинный вкус. Нашел нежность и смех с нотками печали, с остатком пролитых ею слез. Этот букет никогда не был одинаков и всегда был полон противоречий. На этот раз она раскрыла сотню своих тайн в глубоком поцелуе, в который он все глубже и глубже падал, как в опасные воды, и не мог остановиться.

Он проскользил руками вдоль ее тела вниз, открывая и заново познавая каждый ее изгиб: грациозную дугу ее шеи и стройные плечи, округлость полной груди, чье тепло он чувствовал через тонкую ткань ее летнего платья.

Тепло проникло внутрь него, заливая все тело. Оно плавило его мысли, ясные и спутанные, вместе со всеми тайнами, которые он хотел раскрыть, но не надеялся раскрыть все до конца… не все сразу, в этот урванный у судьбы миг.

Осталось лишь простое мужское влечение к женщине.

– Надо остановиться, – прохрипел он.

– Знаю, – отозвалась она.

Еще минуту.

Он пробежался пальцами по тонкой ткани ее платья, провел по животу и бедрам. Опустил ладони на ягодицы.

– Надо остановиться, – повторил он.

– Знаю, – ответила она.

Еще минуту.

Он поднял вверх руки, задержавшись у нее на талии. Он твердил себе «Хватит», но безо всякого смысла. «Хватит» для него не существовало.

Он уткнулся лицом ей в плечо и вдохнул аромат ее кожи. Поцеловал ее в шею, и она откинула голову, словно предлагая себя. От этой простой податливости сердце у него забилось быстрее, то и дело захлебываясь, как ревущий проливной дождь. Словно грозовой ливень, оно отрезало окружающий мир. Разум и логика угасли. Они ничего не значили.

Он держал ее в объятиях. Значила лишь эта минута. Их мир, где он нужен ей, а она нужна ему, где все правильно, пока они друг друга обнимают.

– Еще немножко, – проговорила она. – Не сейчас.

– Нет, не сейчас.

Он нащупал застежки ее лифа и расстегнул их одну за другой. Опустил лиф и нежно коснулся пальцами бархатистой кожи ее груди. Потом наклонился и прошелся по ней губами. Его всего наполнил ее аромат, терпкий и женственный. Казалось, весь мир купался в этом аромате, весь их маленький мирок.

Шарлотта подняла руки и погрузила пальцы ему в волосы, прижав голову к себе. Он слышал сбивчивый гром своего сердца… или ее сердца… или их сердец… Она постанывала и сказала: «Да!»

Дариус поднял голову, чтобы что-то сказать, но она закрыла ему рот поцелуем, на этот раз яростным. Она гладила его руками, будто не боялась завладеть всем его телом, забираясь под жилет, цепляясь за рубашку, затем опустила руки вниз, вцепившись в его ягодицы.

Его разум затуманился и померк.

Он привлек ее к себе. Раздвинул коленом ее ноги. Ей бы отстраниться и заставить его прекратить, заставить одуматься.

Вместо этого она прижалась к его колену. Если до этого момента у него была последняя отчаянная надежда управлять собой, то теперь она исчезла.

Он застонал, оторвавшись от ее рта, потом поднял и посадил ее на стол, после чего прижался к ней своим естеством между ее ног. Все это время их губы сливались в бесконечном поцелуе, более диком и раскаленном, чем раньше.

Он подхватил ее под лодыжки и провел рукой по ее ногам.

Она хрипло простонала и оторвалась от его губ.

– Руки, – прошептала она, вцепившись пальцами в одну из них. – Руки. Да, дальше.

Она принялась покрывать его лицо торопливыми поцелуями, потом откинула голову назад, полуприкрыв затуманенные голубые глаза.

– Ласкайте меня, – произнесла она.

Потом отпустила его, схватилась обеими руками за подол платья и задрала юбки выше колен.

Он ласкал ее. Да, конечно. Как она хотела. Он провел руками по ее стройным ногам, по узлам подвязок. Погладил шелковистую кожу под чулками. Она задрожала.

Шарлотта вскинула вверх руки, и он дал себя поймать. Дал ей притянуть его к себе. Она жадно поцеловала его, и он ответил. Дариус сдался на милость желания и обещания поцелуя, который длится вечность. Он отбросил все в сторону и жил лишь ее вкусом, запахом и чувством. Он сдался внутреннему жару и алчному физическому влечению.

Он целовал ее, пока она расстегивала ему брюки.

Целовал ее, пока освобождался от одежды. Он почувствовал, как ее рука скользнула вниз по его животу, и прижался к губам Шарлотты, чтобы не вскричать, когда она коснулась его естества.

Это было невыносимо сладкое прикосновение.

Осторожное прикосновение легкими пальчиками. Пытка становилась жестокой.

– Шарлотта, пожалуйста, – прохрипел он ей в щеку.

Она обвила его естество пальцами.

«Прекрасная Афродита и все божества малые и большие».

Это было… Это было…

Она вцепилась в него, становясь смелее. Ее тонкие пальчики скользили вверх и вниз по всей длине его естества.

Может, он бы и остановился, но только не теперь.

Она ласкала его, и он тоже должен ее поласкать. Должен довести ее до той же степени безумства, до которой довела его она.

Он опустил руку к поразительно мягкому треугольнику у нее между ног. Он ощутил какая она влажная, стал ее ласкать, думая – если у него осталось, чем думать, – удовлетворить ее рукой.

Но при его прикосновении она резко вздохнула и принялась извиваться под его рукой.

– Да, – прохрипела она. – Я хочу вас, да.

И тут порвалась последняя нить, связывавшая его с сознанием и реальностью. Вместе с ней исчезли последние остатки разума.

«Я хочу вас».

«Да».

Дариус приподнял ее, и Шарлотта обвила его бедра своими ногами. Руками она вцепилась ему в плечи.

Он ласкал ее и быстро вошел в нее.

Она ахнула. Он замер, скрипя зубами, призывая на помощь все остатки воли. Она еще крепче вцепилась в него.

Потом она прижалась к нему. И тут он пропал.

Он двигался медленно, она была теплой и жаждущей, ее лоно прижималось к нему и отдавалось на его естестве как бьющееся сердце. А его сердце билось в унисон с ее сердцем, сильнее и быстрее.

Это то, чего он хотел, хотел всегда.

Она теперь его.

Он обнял ее и прижал к себе.

Она теперь его, и он ее от себя не отпустит. Он обнимал ее, пока они двигались в такт толчкам удовольствия, разгоняющего их. Он обнимал ее во время последнего рывка к вершине. Обнимал крепко, очень крепко, когда истощился, а она продолжала прижиматься к нему. Он продолжал ее обнимать, когда она наконец затихла и ослабла на его плече.

– Безумие какое-то.

Шарлотта услышала его глубокий голос.

Она еще плыла по отблескам сладкой истомы.

Она сидела на столе, поглупев от счастья, когда он поцеловал ее в висок. Потом он отодвинулся, и его руки, волшебные руки, начали застегивать на ней лиф.

А она еще плыла, оглушенная и поглупевшая.

– Шарлотта, – проговорил он.

Она посмотрела прямо в его золотистые глаза.

– Да, – прошептала она.

– Надо одеваться.

– Да, – повторила она.

Он сунул платок в ее слабую руку.

– Ой, – сказала она и вернулась на землю.

Шарлотта огляделась по сторонам, посмотрела на себя, потом на него, когда Дариус подтягивал брюки и заправлял в них рубашку.

Она вытерла разгоряченное лицо и опустила юбки. Она помнила, как их задрала, предлагая себя, как бесстыднейшая из развратниц.

– Это не должно было случиться, – сказал он.

– Знаю, – ответила она. – Но… – Она сглотнула. – Я ни о чем не жалею. Это было… было…

Она пыталась подобрать слова, он ничего не получалось.

– Я понятия не имела, что вот так все случится.

– Я тоже, – отозвался он.

Она подняла глаза, боясь посмотреть ему в лицо, но не смогла.

– Правда? Нет, вы так говорите, чтобы меня успокоить, но этого не нужно, потому что…

– Тут все по-другому, – проговорил он. – Вы и я. Совсем по-другому. Это я точно знаю. Я хотел остановиться, пока все не зашло слишком далеко. И никогда не сомневался, что смогу остановиться. А может, я и не хотел останавливаться… Думаю… может быть… – Он нахмурился, она заметила, как он заливается румянцем. – Я… привязался к вам.

Ей хотелось счастья, и он ей его дал. Она думала – насколько могла трезво мыслить, – что ей нужно физическое наслаждение, чтобы ее касались, целовали, как других женщин. Но он дал ей больше, чем она ожидала, больше, чем все, на что она надеялась. Эта встреча выдалась тайной и торопливой, как их нечастые встречи с Джорди Блэйном, но теперь все было совсем иначе.

– А я привязалась к вам, – ответила она. – Несмотря на все свои благие намерения.

– Сомневаюсь, что могло быть иначе.

– Возможно, могло.

– Но не случилось, – проговорил он. – И я должен поговорить с вашим отцом и сказать ему, что мы намерены пожениться.

Ее накрыло шквалом радости, который сменился убивающим ощущением подавленности и безнадежности.

– Вы не можете, – пробормотала она.

– Я должен, – настоял он.

– А ваш отец? – спросила она. – А как же ваш отец и ваше решение доказать свою значимость? Нельзя это все бросить из-за меня.

– Я не брошу вас, – ответил он. – Ваша честь дороже моей гордости.

– Моя честь, – повторила она, не в силах скрыть горечь. – Какая честь?

– Вы ведь… были… невинны, а не я.

– Я не была невинной, – возразила она. – Разве вы не заметили?

– Вы говорите, что вы не были девственницей? – спросил он. – Вы об этом? Я не обратил внимания.

– Я не была невинна, – повторила она.

«Не заставляйте меня говорить это снова».

– Вам двадцать семь лет, – сказал он. – Ваша невинность, в физическом смысле, могла быть очень нежной. Но я догадываюсь, что даже благовоспитанные девицы не всегда строго соблюдают все правила…

«Я всегда трусила. Трусила и тогда, когда у меня был выбор и шанс…»

Сейчас у Шарлотты был и выбор и шанс.

Для чего? Чтобы лгать? Выйти за этого человека, готового пожертвовать своей гордостью, чтобы защитить ее так называемую честь? Какое счастье может быть в браке, основанном на лжи?

Она соскользнула со стола.

– Я хочу сказать, – нарочито медленно проговорила она, – что вы у меня не первый мужчина.

Молчание. Она заставила себя выдержать его взгляд, приготовилась вынести натиск злобы и отвращения. Он лишь склонил голову набок и вопросительно поглядел на нее.

– Это произошло недавно? – спросил он.

– Н-нет, – ответила она и поняла, что ломает руки. Она опустила их, потом скрестила на груди. – Это было давно.

– Ага.

Снова пауза.

– Я второй? – спросил он.

– Что?

– Я второй? – повторил он.

Она лишь заморгала. Господи! Он что-то думает. Анализирует.

– Да, – ответил она. – Вы у меня второй.

– И вы похоронили сердце в могиле возлюбленного?

– Нет, конечно, нет, – сказала она.

– Или поклялись навеки хранить верность?

– Нет, конечно, нет, – повторила она.

– Тогда нам лучше пожениться, – сказал он. – Можно заставить забеременеть и девственницу и не девственницу.

Она отступила на шаг. «Только не это». Об это она не подумала. И в первый раз тоже не подумала. Но тогда она ничего не знала. Теперь-то все было по-другому! Но было ли ей дело до раздумий? Ее обуяли буря и смятение.

Он придвинулся к ней поближе, и она заметила его соколиный взгляд, говоривший о напряженной работе ума.

– Расскажите мне все, – попросил он. – Знаю, там может быть что-то ужасное, иначе бы вы не сказали мне правду. Мы ведь откровенны друг с другом, да? Сегодня я сказал вам то, что не сказал бы никому.

Она тоже разговаривала с ним, как ни с кем другим. И не только сегодня, но и очень много раз прежде, возможно, с самой первой их встречи. С ним она пыталась притворяться, как со всеми остальными, но у нее это так и не получилось. Ему она говорила, что думала. С ним ей было легко, как никогда раньше и ни с кем.

Она не могла ему врать.

Тем не менее глаза ее наполнились слезами, сердце заколотилось, и ее, словно лихорадкой, захлестнул стыд, ее одновременно знобило и бросало в жар.

– У меня был ребенок, – призналась она.

Никогда в жизни Дариусу не стоило таких усилий казаться спокойным. Даже в разговорах с отцом он не чувствовал, что сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди.

Его охватил стыд за то, что он потерял самообладание и разрушил ее надежды. Но он хотел ее.

Хотел так, что был готов вынести разговор с ее отцом.

«Я обесчестил вашу красавицу-дочь».

«Теперь она должна выйти за меня замуж».

И все же Дариус это сделает. Он выдержит натиск гнева лорда Литби, разочарование и утрату уважения к себе.

Он выдержит презрение собственного отца.

Однако он был вовсе не уверен, что выдержит доставленные ей страдания и горькие сожаления о случившемся… на всю жизнь.

Четыре слова совершенно перевернули весь мир.

«У меня был ребенок».

Он просто обнял ее и притянул к себе.

Теперь он все понял. Вроде бы все. С этими четырьмя словами головоломка легко сошлась.

Для любой женщины потеря ребенка – тяжкое бремя, а ей пришлось нести его почти всегда в одиночестве. Разумеется, для сокрытия этого ей нужна была чья-то помощь, поскольку все случившееся сохранилось в строжайшей тайне. Он не услышал ни единого шепотка, а это редкость в деревнях, где все всё про всех знают, и тайны господского дома были известны всем и каждому.

Но все же это осталось ее тайной, ее печалью и тяжким бременем.

Он вспомнил рисунок с матерью и ребенком и ту печаль, которую тогда ощутил.

– Простите меня, – произнес Дариус. – Простите.

Шарлотта тихонько заплакала, ее тело сотрясали жестокие рыдания.

– Простите меня, – повторил он. – Простите.

Он обнимал ее, пока она плакала, и потом, когда успокаивалась.

– Я никчемная, – говорила она, уткнувшись ему в плечо. – Я бесчестная. Я лицемерка и трусиха. Отказалась от ребенка, как только он родился. Я никогда себе этого не прощу.

– Вы сказали, что это было давно, – ответил он, поглаживая ее по спине. – Вы тогда были молоды.

– Когда мы с ним познакомились, мне было шестнадцать, – начала она. Отстранилась от Дариуса, пошуршала юбками и достала весь в кружевах носовой платок, вытерла им глаза и нос. – Его звали Джорди Блэйн. Он был офицером. Таким красавцем в военной форме. Он был такой добрый и понимающий. Как мне тогда казалось. Но я была для него лишь очередной «победой». Он соблазнил меня, потом бросил и в конце концов попал под пулю. А я осталась беременной и даже этого не знала, до того я была наивна. Я, выросшая в деревне. Но Молли обо всем догадалась и сказала Лиззи, но я запретила им говорить об этом папе. Они увезли меня в Йоркшир, сказав, что я больна, и мне нужна смена обстановки. По их словам, я чуть было не умерла при родах. Я мало что помню, только то, что мне хотелось умереть. А потом еще долго болела.

Он был уверен, что болела она от чувства вины и от горя, которые могут превзойти любую физическую травму или недуг. Так называемая «иссушающая болезнь» в ее случае очень походила на меланхолию.

Он убрал упавшую ей на щеку прядь белокурых волос.

– Нам надо будет поговорить об этом подробно, – сказал он. – Очень подробно. Но сейчас не время. Мы слишком долго были наедине за закрытой дверью, дольше, чем позволяют приличия. Рабочие и слуги начнут сплетничать. Скажу только одно: прошлого не изменить. Можно лишь изо всех сил стараться сделать лучше настоящее. А поэтому лучшее для нас – это пожениться.

– Я не смогу, – возразила она. – Нельзя допустить, чтобы вы отказались от всего, что для вас важно, из-за минуты беспечности.

– Вы для меня самое важное, – ответил он.

– Но я наследница, – проговорила она. – У меня куча денег. Вы сами раньше говорили…

– Это было раньше.

– Но я хочу, чтобы вы сделали все, что планировали, – сказала она. – Хочу, чтобы вы восстановили Бичвуд. Я так разволновалась, когда поняла, что за вызов вы приняли. Я так… гордилась вами. Вы не можете на мне жениться… по крайней мере, пока на завершите задуманное.

– Ерунда какая-то, – отозвался он. – А если вы забеременеете?

– Это я узнаю через две недели, – ответила она. – Если я…

Шарлотта замерла. Он тоже услышал приближающиеся голоса. Знакомые голоса. Леди Литби и экономки.

Дариус бросился к двери и открыл ее. Потом сказал так громко, чтобы его голос услышали в коридоре:

– Леди Шарлотта, я тут подумал и решил оставить письменный стол. С ним у меня связаны романтические воспоминания.

Дариусу нужно было улучить возможность поговорить с леди Шарлоттой, но в тот день в Бичвуде это ему не удалось. Теперь, когда миссис Эндикот стала экономкой, леди Литби редко задерживалась в поместье позже полудня. Семейство Литби готовилось к приему гостей, и, хотя миссис Литби говорила об этом шутливо, Дариус прекрасно знал, что ждали не обычных гостей. Здесь требовалось особое внимание. Она и лорд Литби рассчитывали в самом ближайшем будущем устроить будущее Шарлотты.

Были приглашены самые богатые и знатные холостяки Великобритании. До сегодняшнего дня Дариус как-то особо не раздумывал над этим. Леди Шарлотта почти все время была рядом с ним. Единственным соперником, о котором он знал, был полковник Моррель. Но поскольку Шарлотта не воспринимала их как соперников, Дариус думал о полковнике едва ли больше, чем о ком бы то ни было. В любом случае уж о чем, а о женитьбе Дариус точно не задумывался.

Но так было раньше.

Теперь есть вероятность, что она родит от него ребенка. Если она от него забеременеет, то должна будет выйти за него замуж, нравится ей это или нет.

А если не забеременеет, то все равно должна будет за него выйти.

Он человек неглупый, и ему не нужно несколько дней, недель или месяцев, чтобы понять очевидное: она не такая как все, и он испытывает к ней чувства, сильные чувства.

Вызов в том, чтобы заставить ее выйти за него, да так, чтобы ей это понравилось. Вызов в том, чтобы доказать ей – выходя за него, она не ошибается. Надо дать ей время – и он тоже использует это время на благо себе.

К тому времени, когда подали карету для дам, Дариус проанализировал проблему и выработал план действий.

Он проводил дам до экипажа. Уже собираясь закрыть за ними дверь, Дариус сказал:

– Мне нужно побыстрее увидеться с лордом Литби.

Леди Шарлотта вытаращила глаза.

– Тут дело в козах, – продолжил Дариус. – Я думаю купить коз, и мне нужен его совет.

– Тогда приезжайте нынче вечером к нам на ужин, – ответила леди Литби. – Ему будет куда приятнее поговорить о козах, чем слушать наши споры о размещении и рассадке гостей. Будут еще мистер и миссис Бэджли. Вы окажете лорду Литби огромную услугу.

Литби-холл, тем же вечером

Вскоре Дариус убедился, что леди Литби говорила чистую правду. В тот вечер ужин стал сплошным мучением, и даже добродушная улыбка лорда Литби казалась натянутой. Мистер Бэджли без устали распространялся об одном из приглашенных – морском офицере, который служил вместе с его племянником. Миссис Бэджли утомляла еще больше, раздавая бесчисленные непрошеные советы о том, как правильно принимать гостей.

Несомненно, именно поэтому лорд Литби не спешил возвращаться, как обычно, к дамам. Вместо этого мужчины неторопливо потягивали портвейн. Обычно Дариус ждал именно этой части ужина. Мужские разговоры, пусть даже под хмельком, было слушать куда приятнее, чем женскую болтовню. Однако сегодня ему не терпелось пойти в гостиную к дамам, и, возможно, именно поэтому без особого внимания слушал рассуждения лорда Литби о козах.

Как только он оказался в гостиной, судьба начала благоволить ему.

– Шарлотта, поиграй нам, пожалуйста, – попросила леди Литби. – Уверена, что джентльмены устали от разговоров об украшениях и составлении букетов, и это безмерно им надоело.

– С радостью, мама, – ответила леди Шарлотта. – Мистер Карсингтон, возможно, вы мне поможете выбрать что-нибудь, чтобы успокоить нервы джентльменов.

– С превеликим удовольствием.

Он подошел к фортепиано.

– Вы надолго задержались в столовой, – прошептала она, перебирая ноты. – Только не говорите, что мистер Бэджли уснул за бокалом портвейна, и вы воспользовались выдавшейся возможностью поговорить с папой о нас.

– Вы переутомились, иначе ничего подобного не придумали бы, – ответил Дариус. – Я обдумал ваши слова. Ваши опасения более чем разумны, и я решил, что будет лучше, если ухаживания пойдут обычным чередом.

Она вытаращила глаза:

– Вы обдумали? И так решили?

– По двум причинам, – ответил он. – Во-первых, к концу приема гостей вы будете точно знать, вы или… или нет. – Он огляделся по сторонам, но остальные, похоже, были поглощены своим разговором. – Во-вторых, в том случае, если нет, и к тому времени мне не удастся вас убедить, что я для вас лучшая пара, то мне придется признать поражение.

Она посмотрела на него так, будто бы не была уверена, правильно ли она его поняла.

– Как вы все аккуратно по полочкам разложили.

– Нам нельзя поддаваться эмоциям, – ответил он. – Один из нас должен оставаться спокойным и объективным.

– Но где же музыка? – осведомилась миссис Бэджли. – Неужели так трудно выбрать?

– Согласна, мистер Карсингтон, – нарочито громко произнесла Шарлотта. – Бетховен… слишком напорист для вечернего музицирования. – В любом случае играть его моего таланта не хватит. Кстати, для гостей мы пригласили прекрасных музыкантов из Лондона.

– На вашем месте, лорд Литби, я бы смотрела за ними в оба, – проговорила миссис Бэджли. – Ведь в доме будет очень много впечатлительных молодых девиц.

– А еще я старался считаться с чувствами вашего отца, – сказал Дариус под аккомпанемент лекции миссис Бэджли о профессиональных музыкантах и их склонности к совращению невинных молодых девиц. – Ему доставит удовольствие думать, что его план сработал. Таким образом, если мы обручимся, то наша помолвка не станет выглядеть подозрительно торопливой. Более того, прием гостей даст мне возможность поухаживать за вами должным образом.

– А вам это не кажется нелепым? – спросила она.

– Это представляется мне совершенно необходимым, – ответил он. – Ведь я действовал наоборот: с конца в начало – от соблазнения к ухаживанию. Но вы же видите, я не знал…

– Гендель всегда хорош, – раздался голос миссис Бэджли.

– Ненавижу Генделя, – пробормотала Шарлотта.

– Ненавижу Генделя, – эхом отозвался Дариус.

Они переглянулись, сжав губы, чтобы не рассмеяться.

– Благодарю вас, миссис Бэджли, – произнесла Шарлотта. – Чудесное предложение.

– Ей нравится все похожее на церковную музыку, – прошептала Шарлотта Дариусу. – Она задремывает, как и в церкви. Как только музыка кончается, она принимается говорить.

Шарлотта заиграла Генделя, и миссис Бэджли повела себя именно так, как и было сказано.

Когда пьеса закончилась, жена священника снова завладела ушами окружающих.

– Вы правы, – пробормотала Шарлотта, делая вид, что перебирает ноты. – Один из нас должен сохранять здравый смысл. Я этого не смогу. Я слишком… эмоциональна. Благодарю вас. Это очень здраво.

Он вел себя не очень-то правильно. Ему нужно было очень многое ей сказать. Но здесь, в паузе между пьесами и на глазах у всех, это было невозможно. Придется ждать другой возможности.

Воскресенье, 7 июля

– Поверить не могу, что вы это делаете, – сказала Шарлотта.

– Сам не верю, – ответил мистер Карсингтон. – Не припомню, когда я в последний раз переступал порог церкви. Никогда не мог понять логику религии.

– Но вы все-таки пришли, – сказала она.

– Нам надо поговорить наедине, – ответил он. – Это самая лучшая возможность.

Вчера они с леди Литби не ездили в Бичвуд, поскольку по субботам Лиззи всегда вместе с управляющим занималась счетами, утверждала меню на наступающую неделю и вела корреспонденцию.

Шарлотта не рассчитывала встретиться с мистером Карсингтоном до понедельника. Она провела две беспокойные ночи, раздумывая, правильно ли она поступила, не сказав ему просто «да».

В пятницу ночью она уснула в слезах, вспоминая его доброту, вспоминая облегчение и покой после того, как она открыла ему душу, а он просто обнимал ее.

Она не могла отплатить за его доброту ценой его гордости и репутации.

Если они поженятся в спешке, начнутся пересуды. Ему, возможно, это все равно, но ей – нет, опять же из-за него. Она не вынесет, если его станут считать охотником за приданым.

Однако теперь, похоже, он намеренно решил, чтобы поползли слухи.

Поскольку от Литби-холла до церкви было рукой подать, лорд и леди Литби в хорошую погоду ходили туда пешком. Сейчас они шли домой на достаточном расстоянии от Шарлотты и мистера Карсингтона, чтобы их видеть, но не слышать их разговор.

– Надеюсь, вы понимаете, что навели папу на определенные мысли, – сказал она. – Надеюсь, вы осознаете, что об этом станет говорить вся округа. Это также очевидно, как идти рядом с дамой из церкви.

– Я все знаю, – ответил он. – Хотя я и не очень много вращался в высшем обществе, но знаком с практикой ухаживаний. Сто раз слышал о том, как ухаживали в дни молодости моей бабушки, в дни молодости родителей, всей родни и знакомых. Знаю все сплетни.

– Тогда почему вы не дождались возможности поговорить наедине? – спросила она.

– Потому что я действительно за вами ухаживаю, – ответил он. – Не вижу никаких причин это скрывать. Однако сегодня я пришел сюда не из-за этого. Вчера вы сказали, что никогда себя не простите. А еще много нелицеприятных слов о своем поведении. Вам нелегко нести эту ношу. Я не могу почувствовать то же, что и вы. Я не женщина и никогда не рожал. Но именно поэтому я надеюсь, что могу предложить вам то, чего не предложит другая женщина. Другую точку зрения. Точно не знаю, что нужно делать, но хочу попытаться, в меру своих сил и возможностей, помочь вам обрести душевный покой. – Он отвел взгляд и посмотрел на идущих впереди. Лиззи оглянулась и улыбнулась. – Да, я намерен ухаживать за вами, – продолжал он. – А еще в ближайшие дни хочу найти для вас способ облегчить душу.

Ей понадобилось время для ответа, потому что душа, о которой он говорил, была переполнена эмоциями.

– Вы поразительно хороший человек, – наконец проговорила она, пытаясь улыбнуться. – Возможно, мне надо бы сказать «да» и на том покончить. Я всегда без труда обходила расставленные мужчинами ловушки – по крайней мере, после первого раза, – но не могу устоять перед такой добротой.

– Нет, мне нужно искреннее «да», – возразил он. – Никаких вопросов, никаких сомнений. Я полон решимости заставить вас поверить, что без меня ваша жизнь превратится в совершеннейшую пустыню.

Она рассмеялась, да и как тут было не рассмеяться?

Она не заметила, как отец посмотрел на мачеху, и они понимающе улыбнулись друг другу.

А еще она не заметила, как селяне обменивались многозначительными взглядами, и не слышала их разговоров. Она знала, что пойдут пересуды, и представляла, что станут говорить.

У нее не было предчувствия опасности.

Она лишь видела рядом с собой высокого и сильного мужчину, и понимала, что на душе у нее легко именно от этого.

Вечер воскресенья

– Он что? – спросил полковник Моррель, сжимая в руке бокал с виски.

– Сегодня шел из церкви вместе с леди Шарлоттой, – ответил Кеннинг.

Полковник Моррель швырнул бокал в каминную решетку и тот разлетелся вдребезги.

Кеннинг и глазом не моргнул.

– Неси другой, – спокойно сказал полковник.

Камердинер принес другой бокал.

– Я и сам ушам своим не поверил, сэр, когда услышал, – сказал он. – Об этом все говорят. Даже об заклад бьются. Болтают, будто бы в следующее воскресенье объявят о помолвке, а прием гостей закончится свадьбой, если с нее не начнется.

Все это время – почти год – полковник наблюдал за ней, изучал ее, планировал, раздумывал, как завоевать ее доверие. И все это время он терпел саркастические подначивания дядюшки: «Что ты так возишься? Будешь мешкать, и какой-нибудь парень поумнее и порешительнее уведет ее у тебя из-под носа. Найди-ка ты себе девицу попроще, эта тебе не по зубам».

А теперь она почти что объявила, что выйдет замуж за сыночка-донжуана лорда Харгейта.

Ее винить нельзя. Такое, к несчастью, случается все время сплошь и рядом.

Шарлотта потеряла здравомыслие, вот и все.

Не в первый раз.

Но ее вины в этом нет. Она женщина. Даже ей, такой замечательной, присущи женские слабости.

Он не злится на нее.

Она в опасности, в смертельной опасности.

Полковнику Моррелю придется спасать ее от самой себя.

Понедельник, 8 июля

Дариус пристально смотрел на листок бумаги, который держал в руке – аккуратно разлинованный, с разборчиво выведенными цифрами.

Это был список расходов на мальчика, который он велел составить Тайлеру.

– Было бы дешевле отправить его в Итон, – проговорил он.

Тайлер мял в руках шапку.

– У меня хозяйка учет ведет, сэр, – сказал он. – Говорит, что парень вырастает из одежды, да так, что успевай шить. Девочки донашивают вещи за старшими сестрами, так их одеть обходится дешевле, чем его одного. Но ведь он не может носить девчачьи вещи, так ведь? Да и башмаки он не может за ними донашивать, нога у него больше, чем у самой старшенькой. Видели бы вы, сколько он ест. Хозяйка говорит, что вымахает он здоровенным.

Его хозяйка явно была сильна в математике. И уж точно без труда складывала большие суммы.

«А сумма, – подумал Дариус, – не такая уж непомерная». Беда в том, что он не знал, где найти наличные прямо сейчас, как требует «хозяйка».

– А что там с деньгами, которые Пип получает за ловлю крыс? – спросил Дариус. – Перчес говорит, что мальчик зарабатывает десять пенсов в день.

– Да, сэр, но пока он ловит для вас крыс, мне он не помогает. А потом еще нужно обучать нового мальчишку, так ведь? И никто не знает, сколько искать будешь. Я вот ищу, но как вы знаете, сэр, почти все они никуда не годны. Не говоря уж о том, что хозяйка должна согласиться – это все из-за дочек. Мне в одном доме с девчонками не нужен вор и хулиган.

Дариус знал, что среди сирот трудно найти здорового и смышленого. Но все же был уверен, что Тайлеры намеренно завышают расходы, потому что увидели для этого возможность. Или, по крайней мере, эту возможность увидела «хозяйка».

– Я поговорю с управляющим, – сказал Дариус. Он поедет в Олтринчем и заодно нанесет визит миссис Тайлер.

Дариус вернулся в Бичвуд поздно с сильной головной болью. Его визит расстроил миссис Тайлер, а когда она расстраивалась, то голос ее поднимался до визга. Поскольку Дариус был джентльмен и к тому же наниматель ее мужа, визжала она не на него, а на дочек.

– Хватит кашлять, Салли! Овощи поаккуратнее режь, Энни! С ведром осторожнее, Джоан! И так везде воды поналила!

И так далее. Девочки защищались и визжали в ответ. Мать орала, что нельзя препираться со взрослыми.

Поразительно, как еще Тайлер не лишился слуха.

Несмотря на визг и крики, этот дом был вполне себе неплохим местом для сироты. Пип ел за семейным столом, вместо того чтобы собирать объедки, как нередко случалось с его товарищами по несчастью. Он спал на кухне, а не в комоде или в сыром погребе. Одевали его не в лохмотья. Какие бы недостатки ни были у миссис Тайлер, она гордилась своим хозяйством. В ее доме все – даже приемыш-подмастерье – были, по ее словам, «накормлены, одеты и знают, что такое мыло».

И все-таки жизнь у Тайлеров резко отличалась от дома мистера Вэлтона. У Тайлеров Пип не учился, и это, как узнал Дариус, побывав на прошлой неделе в Салфорде, очень угнетало мальчика, хотя он храбрился и заявлял, что не в претензии.

«Придется отправить его в школу, – думал Дариус по дороге домой. – Или же учить его дома самому, как мистер Вэлтон».

В школу, конечно, лучше. Мальчик должен расти среди сверстников. Загвоздка в том, что за школу нужно платить. А сейчас Дариусу все так же надо было изыскать наличные на покрытие расходов Тайлеров на его содержание. Миссис Тайлер, может, и думает, что мальчик приносит несчастье, но она не согласится расторгнуть ученический договор, пока не получит компенсацию звонкой монетой за каждую крошку и ниточку и за каждую минуту, которую они с мужем с ним провели.

Дариус в сотый раз обдумывал свое финансовое положение, пока ехал к конюшне. От расчетов его оторвали крики и визги.

Он поскакал на шум. Рядом с конюшней он увидел двух мальчишек, валявшихся в пыли и колошмативших друг дружку.

– Урод разноглазый!

– У тебя глаза в кучку соберутся, когда я тебе нос сломаю.

– Сукин ты сын!

– А твой папаша пасет овец!

– У твоего папаши член отвалился от оспы!

– А твоя бабушка заразила сифилисом весь королевский военно-морской флот!

Дариус быстро спрыгнул с лошади, подошел к дерущимся, схватил за шкирки и растянул в стороны.

Мальчишки продолжали размахивать кулаками и, задыхаясь, выкрикивать ругательства.

Дариус приподнял обоих над землей и встряхнул.

– Хватит! – произнес он.

Он не повысил голоса. Он никогда не повышал голоса.

Мальчики замолчали.

Он опустил их на землю, но хватку не ослабил.

Потом посмотрел на Пипа с расквашенным носом и заплывшим глазом, на котором скоро появится синяк.

– Он не слышал о Вильгельме Завоевателе, – сказал Пип. – Он незнайка, а еще выкобенивается!

– Хватит, – оборвал его Дариус. – Потом посмотрел на другого мальчика тоже с расквашенным носом. – Тебя как зовут?

– Роб Джовет, сэр.

Робу, похоже, досталось больше, чем Пипу. У него не только синяк вспухал под глазом, но и челюсть разносило. Дариус отпустил его.

– Иди домой, Роб.

– Он сказал, что в палате лордов все ублюдки вроде него, – возмущенно проговорил Роб. – Это же измена, да?

– Не измена, и я не говорил, что все, – презрительно ответил Пип. – Я сказал, что были. В прошлом. Похоже, ты слышишь так же, как дерешься.

– Ну хватит, – заявил Дариус. – Роб, иди домой. Пип, нам надо поговорить.

Роб ушел, корча Пипу жуткие рожи, пока не скрылся из виду.

Когда он завернул за угол, и Пип перестал корчить рожи в ответ, Дариус спросил:

– Из-за чего подрались?

– Он такой же, как я, сэр, – ответил Пип. – Ведь нормально биться с таким, как ты.

– Почему подрались?

– Он такой тупой, – сказал Пип, глядя туда, где скрылся Роб. – Говорит, что Дэйзи уродина. – Он вытер расквашенный нос рукавом.

Да-а, миссис Тайлер это бы понравилось.

– А где Дэйзи, – спросил Дариус.

– Я отдал ее обратно. Они хотят, чтобы она была дома в Литби-холле, когда леди Литби возвращается отсюда, а дамы теперь уезжают домой примерно в полдень.

– Значит, Роб не хотел ударить собаку, – произнес Дариус. – Она ему просто с виду не понравилась. И ты за это его ударил?

Пип покачал головой:

– Ой, да нет, сэр. Сначала я пытался ему все объяснить. Сказал, что бульдожки так и должны выглядеть. А еще как можно говорить, что она уродина, если она не покалечена? А он сказал, что это я покалеченный, а я ответил, что нет… Ну как вы сказали. Ответил, что глаза у меня особенные. А он говорит, что я задаюсь потому, что любимчик у дам из Литби-холла, прямо как собака. А я отвечаю, что они просто вежливые, ведь все благородные дамы вежливые. Я и не думал, что он знает, что такое вежливость. А он говорит, что глаза у меня разные потому, что мать у меня шлюха. И вот тут я ему врезал.

Он посмотрел туда, куда ушел Роб, и лицо у него расплылось в характерной довольной улыбке.

Той самой улыбке.

Дариус знал, что это за улыбка.

Но нет.

Она исчезла, как только мальчик снова серьезно посмотрел на Дариуса.

– Надо ведь было ее честь защитить, так ведь? – спросил он.

Честь матери, которую он никогда не видел, потому что она отказалась от него, когда он был младенцем.

Новорожденным младенцем?

Возможно, но не тем самым.

Совпадение, только и всего.

– Сэр, я влип? – спросил Пип.

– Ты влипнешь еще сильнее, если вернешься к миссис Тайлер в таком виде, – ответил Дариус. – Пойди вымой лицо. Да и рукав заодно. Где твоя шапка?

Мальчик огляделся, нашел шапку и поднял с земли.

Шапка.

Дариус вспомнил, как леди Шарлотта держала в руке эту самую шапку с изумленным выражением лица.

Он вспомнил, как странно она себя повела, когда споткнулась о ведро. Вспомнил стоявшего рядом с ней Пипа с вытаращенными глазами…

…с очень похожим выражением лица.

Она тогда удивилась так же, как Дариус сейчас?

Глядя на грязные и спутанные волосы мальчика, Дариус мысленно представил леди Шарлотту, когда она чуть не упала на посыпанную гравием дорожку: Венера Боттичелли, растрепанная и грязная.

Здесь он подметил то же противоречие: ангельская красота и показная воинственность.

Совпадение. Наверное, она тоже так подумала. А какова в конечном итоге вероятность?

Однако когда он вернулся домой, Дариус первым делом просмотрел свои записи касательно Филиппа Огдена, сделанные неделю назад.

Мысли об этом не покидали его целый день.

Даже лежа в постели, представляя время, когда леди Шарлотта будет лежать рядом в его объятиях, он не мог отвлечься от загадки.

Уже засыпая, он решил, что надо съездить в Йоркшир и постараться до конца разъяснить это дело. Но сперва лучше бы поговорить с Шарлоттой.

Вторник, 9 июля

Дариус редактировал уже сделанные заметки, когда в дверях кабинета появилась миссис Эндикот.

– С вашего позволения, сэр, – сказала она. – Дамы прибыли. Леди Литби хочет с вами поговорить.

Он еще не решил, как получше завести с Шарлоттой разговор о Пипе. Он знал, что фактов у него нет. Он не хотел ее расстраивать. Надо было подумать. Но о чем ему сейчас точно не хотелось думать, так это принимать решения касательно меблировки.

– Не об обоях, нет? – спросил Дариус. – Она понимает, что меня без толку расспрашивать об обоях. Или о шторах.

– Не могу сказать, сэр, – ответила миссис Эндикот. – Знаю только…

– Ах, полноте, мистер Карсингтон, надеюсь, вы не боитесь штор, – раздался веселый голос.

Миссис Эндикот торопливо скрылась за дверью, и в комнату вплыла леди Литби. За ней Шарлотта, выглядевшая совершенно ангельски в пышном белом платье.

Дариус вспомнил, как она сидела на втором этаже на письменном столе и задирала юбки – необузданная и распутная.

Он вдохнул, чтобы успокоиться, и встал, небрежно сунув бумаги под бухгалтерскую книгу.

– Я очень боюсь штор, – ответил он. – Говорю вам, что хочу красные шторы. Вы спрашиваете, какие именно – малиновые или алые. С бахромой или без. А потом спрашиваете о кистях, – мрачно добавил он. – Так и помешаться недолго.

Леди Литби рассмеялась.

– Сейчас вам нечего бояться, – заверила его Шарлотта. – Речь всего лишь о постирочной.

– И о постирочной я тоже ничего не знаю, – заявил он.

– Мы о постройке у вашей усадьбы, где раньше стирали белье, – терпеливо начала леди Литби. – Там скопилась уже большая груда грязного белья.

– Я думал, что Гудбоди отсылает мои вещи стирать куда-то на сторону.

– Может быть, но в хозяйстве нужно не только нательное белье, – сказала леди Литби. – Постельное белье. Кухонные принадлежности. Халаты и фартуки прислуги. Как одинокий джентльмен вы, возможно, считаете, что куда практичнее отсылать белье в стирку на сторону или раз в неделю приглашать прачку. Однако если вы планируете изменить образ жизни… – Она на мгновение умолкла. – …или думаете часто принимать гостей, вам может показаться, что куда удобнее нанять постоянную прачку с проживанием.

Черт подери, откуда он возьмет деньги платить прачке? Сначала нужно найти их на Пипа.

Наверное, на лице у него отразилась паника, поскольку леди Шарлотта сказала:

– В прачечной ремонт почти не нужен. Мы велели там прибраться. Прачка может начать, как только захотите.

– У меня масса дел, – проговорил он. – Зайду и посмотрю прачечную, как только закончу здесь. А по дороге на ферму обдумаю все за и против.

– Похоже, это самый оптимальный способ распределять ваше время, – заметила леди Шарлотта озорным голосом.

– И вправду, не смею больше отрывать мистера Карсингтона от работы, – произнесла леди Литби.

Потом развернулась и вышла из комнаты.

Дариус догнал леди Шарлотту, когда та пошла вслед за мачехой и взял под локоть, чтобы она сбавила шаг.

– Встретимся в прачечной через полчаса, – прошептал Дариус.

– А что мне ей сказать? – спросила Шарлотта.

– Что угодно, кроме правды, – ответил он.

Шарлотте понадобилось более получаса, чтобы ускользнуть в прачечную, потому что в тот день вместе с ней в Бичвуд поехала Молли. У нее была масса работы дома, разбирая платья хозяйки и распоряжаясь слугами, прибиравшими в комнатах Шарлотты. Как и у служанки Лиззи, у нее было совсем немного времени для поездки с хозяйкой в Бичвуд, где она была совершенно не нужна, поскольку слуг там было более чем достаточно.

Но сегодня Молли все-таки поехала с Шарлоттой, и избавиться от нее было нелегко. Наконец Шарлотта отослала служанку посоветоваться с экономкой насчет целой груды платьев леди Маргарет, которые они нашли в банкетке. Шарлотта знала, что совет включит в себя чаепитие, поскольку миссис Эндикот изо всех сил старалась установить хорошие отношения с привилегированными слугами из большого дома по соседству. Как служанка дочери лорда Литби, Молли стояла на самой вершине иерархии прислуги, уступая лишь служанке самой Лиззи.

Посреди всей этой суеты – рабочие и слуги сновали туда-сюда, стучали, скребли, мыли и так далее – было довольно нетрудно выскользнуть из дома. Пробраться к прачечной оказалось сложнее. Она стояла дальше от дома, чем любая служебная постройка, потому что оттуда шел очень сильный запах, так как стирали в основном щёлоком.

И все же Шарлотта достаточно хорошо изучила местность, чтобы добраться туда, выбрав путь, который по большей части скрывал бы ее от посторонних глаз. Если ее застукают, она что-нибудь придумает на ходу. Лгать она научилась хорошо.

Но мистеру Карсингтону лгать не было нужды.

Не было нужды притворяться или что-то скрывать. Она чувствовала свободу быть собой.

От этой мысли голова шла кругом.

Или, наверное, просто от счастья.

Наконец она дошла до прачечной и потянулась к дверной ручке. В то же мгновение дверь распахнулась, огромная рука схватила ее за запястье и втащила внутрь.

Он захлопнул дверь, обнял ее и поцеловал.

У нее сразу же подкосились ноги. Она вцепилась в лацканы его сюртука и страстно ответила на его поцелуй. С ним она не знала, как сдерживать себя. Да ей и не хотелось сдерживаться. Ей хотелось лишь не отпускать его.

От него пахло улицей. Сюртук впитал тепло солнца, его поцелуй тоже был теплым и таким на удивление знакомым. Она целую вечность могла стоять вот так, прижавшись к его сильному телу, чтобы все ее мысли вертелись, а голова кружилась, как у девчонки, от этого бесконечного поцелуя.

Но все кончилось так же внезапно, как и началось. Он оторвался от ее губ и отстранился.

– Надо поговорить, – сказал он.

От этого серьезного тона сразу исчезла вся теплота, и будто появилась пропасть между ними.

Тут ее пронзило яркое воспоминание: голос Джорди в день их последней встречи. Такой тяжелый. «Мы не можем так часто видеться, – сказал он. – Пойдут пересуды. Мне лучше уехать на время».

– Возможно, мне придется на какое-то время уехать, – сказал мистер Карсингтон.

Она затрясла головой, отказываясь его понимать. В голове слишком громко шумело, слишком громко колотилось сердце. Зачем он ее поцеловал? Чтобы отстраниться и сказать, что он уезжает?

Дариус нахмурился:

– Вы заболели?

– Нет, – ответила Шарлотта. – Говорите прямо. Не надо ходить вокруг да около.

Он нахмурился еще сильнее:

– А когда я ходил вокруг да около? Что-то не припомню. Вот в этом и трудность… – Он умолк. – Скажите, что вас тревожит?

– Не знаю, – ответила она. «Не теряй головы, – сказала она себе. – Это не Джорди».

– У вас лицо… – продолжила она. – Такое серьезное. Я думала, может, вы передумали… насчет меня.

– А вы бы сильно возражали, если бы я передумал? – спросил он. Затем наклонил голову и посмотрел ей в глаза. – Вы бы очень сильно возражали, если бы я позволил вам выйти замуж за сына герцога или за увешанного медалями офицера? Или за любого из образцовых женихов, которых ваш отец пригласил на смотрины?

Она кивнула.

– Думаю, я бы очень сильно возражала, – начала она и умолкла, потому что снова увидела ту самую еле заметную улыбку в уголках его рта. В его глазах сверкнули искорки. – Думаю, – повторила она, осмелев. – Кажется, я придушила бы вас, если бы вы передумали. Я так ждала, что вы станете за мной ухаживать. Как положено. Как вы обещали.

– Как положено, – вздернул бровь Дариус. – Вчера я провожал вас из церкви. Какие вам еще нужны ухаживания?

– Гораздо больше, чем сейчас, – ответила она. – Я ждала долгих и неторопливых ухаживаний. А вместо этого вы пустились вскачь. Хотя папа прямо никогда об этом не скажет, я совершенно уверена, что он понял намек.

– Я бы премного удивился, если бы он не понял, – проговорил Дариус. – Смею предположить, что намек понял даже деревенский дурачок. Не знаю, как еще более явно выразить свои намерения.

– Ах вы! – произнесла Шарлотта и толкнула Дариуса лбом в грудь. Он обнял ее, а она посмотрела в его смеющиеся глаза. – Вы жулик, – продолжила она. – Я думала, что вы сказали, что смотрины пройдут, как и планировалось, и вы станете истово убеждать меня в своих достоинствах и в том, что моя жизнь без вас будет невыносимой.

– Я сказал, что поучаствую в смотринах, – ответил он. – Сказал, что сделаю много чего, и действительно сделаю. Но я не жульничал.

– Очень хорошо, – согласилась она. – Вы этого не говорили. Что вы еще такого не говорили, о чем я должна знать?

– Ничего, – ответил он. – В любом случае это не в полном смысле жульничество.

– Тогда что это такое по-вашему?

– Я просто втайне опережаю своих соперников, – ответил он. – Полковник Моррель точно бы это понял, хотя это ему и не понравилось бы. У меня нет красивой формы, нет медалей…

– Полковник Моррель? – удивилась Шарлотта. – А он-то тут при чем?

– Ах да, – мистер Карсингтон посмотрел ей в глаза. – Совсем забыл. Вы же ничего не знаете, и неудивительно. Он это не афиширует. Это не играет в его пользу, но он не дурак, и держу пари…

– Вы о чем?

– Он хочет на вас жениться, – ответил мистер Карсингтон.

Она бы рассмеялась, но по лицу Дариуса заметила, что он не шутит. Шарлотта смущенно проговорила:

– Не хочет. И не может. Он хороший друг и ничего больше. Думаю, вы видите соперников там, где их нет. Я знаю, что его пригласили в гости, но только потому, что он сосед.

– Полковник Моррель почти всю жизнь провел в армии, – сказал мистер Карсингтон. – Будь он дураком, то не сделал бы такой быстрой карьеры. У него есть своя стратегия, уж будьте покойны. Позволю себе выразиться, что он изучает вас так же скрупулезно, как изучают город, который хотят взять. Понаблюдав за вами, он наверняка решил, что маскировка будет в самый раз.

Шарлотта гадала, что же увидел в ней полковник Моррель. И чего он не увидел?

– Я бы это заметила, – сказала Шарлотта.

– И что дальше?

– Дальше я бы что-нибудь предприняла, – ответила она.

– Например?

– Я бы заставила его раздумать на мне жениться, – проговорила она. – В этом у меня опыта достаточно.

– В самом деле? – удивленно спросил он. – А я-то гадал, как вам удалось так долго оставаться незамужней. Было бы интересно узнать ваш метод. Вопрос в высшей степени любопытный.

Однако ее волновала другая загадка.

– Полковник Моррель во время светского сезона был в Лондоне, – сказала она. – Побывал на многих раутах, как и я. Если он внимательно меня изучал, то наверняка раскусил. И все же я не…

– О нем не беспокойтесь, – произнес мистер Карсингтон. – Мою стратегию он поймет довольно легко. Я самый младший из пяти сыновей аристократа. У меня нет профессии, нет источника дохода, кроме содержания от отца, и никаких активов, кроме вконец запущенного имения. Мое главное преимущество в близости к объекту желания. Он едва ли может винить меня в том, что я пользуюсь этим преимуществом. На моем месте он поступил бы так же. Самцы в подобных ситуациях способны на все и не очень-то разборчивы в своих методах.

– Вы сильно себя недооцениваете, – заметила она.

– Не как потенциального жениха, – ответил он. – Я рассмотрел этот предмет с безжалостной объективностью.

– Вы пропустили другие достоинства, – сказала она. – Например, ваш недюжинный ум.

– Ум – это не обязательно достоинство, – возразил Дариус. – Многие женщины предпочитают мужчин глупее себя, потому что олухом легче управлять.

– Это верно, – согласилась Шарлотта. – Но помните, что женщины обладают обостренным чувством прекрасного. А еще им присуще желание произвести на свет сильное и красивое потомство. Следовательно, они предпочитают высоких, сильных и привлекательных мужчин. К списку ваших достоинств следует добавить красивую внешность.

– Красивая внешность – не единственное, что выделяет мужчину, – сказал он. – Красивых мужчин много. Женихи куда больше озабочены размерами детородных органов соперников.

– Это просто смешно, – хохотнула она. – Как будто мы можем видеть их и сравнивать.

– Смешно или нет, – возразил он, – но это так. Все мы ведем себя так, словно обычная молодая дама с опытом или без обязательно примет это во внимание. Словно девицы достанут линейки и начнут сравнивать.

Она мгновенно представила, как ее молоденькие невинные кузины с портновскими лентами в руках с серьезным видом замеряют «достоинства». Шарлотта невольно захохотала и торопливо прикрыла рот ладонью.

Черт подери, как ей себя вести весь следующий месяц, делая вид, что позволяет ему ухаживать за собой? Как следует. Она гадала, знает ли он, что такое «как следует».

– Из-за вас забыл, что хотел сказать, – проговорил он. – Нам надо…

Тут он умолк и закрыл ей рот ладонью.

Затем она услышала на улице голоса.

Слова разбирать времени не было. Мистер Карсингтон затолкал ее в дальний угол прачечной и усадил на кучу простыней. Схватил огромную корзину с грязным бельем и вывалил на Шарлотту.

– Не двигайтесь, – предупредил он. – И дышите через раз.

Она слышала, как он быстро ушел.

Дариус надеялся, что это разговаривали слуги, обсуждая, принести ли еще белья в стирку, или просто проходили мимо. Но как только подошел к двери, то тотчас услышал повелительный голос миссис Бэджли и мягкий голос леди Литби.

С мрачным видом он открыл дверь.

– А, вот вы где, – накинулась на него миссис Бэджли. – Сэр, так, знаете ли, дело не пойдет.

Дариус старался не смотреть на кипу белья в дальнем углу. Вместо этого с вежливой заинтересованностью поглядел на миссис Бэджли.

– Он молодой холостяк, миссис Бэджли, – возразила леди Литби. – А холостякам зачастую проще отсылать вещи местной прачке.

– В лондонских апартаментах мистер Карсингтон живет не один, – ответила миссис Бэджли. – Сэр, вы землевладелец, обладатель солидного имения. Оставляя прачечную стоять без дела, вы подаете дурной пример. Этим вы поощряете среди слуг аморальное поведение. Они то и дело пробираются в конюшню, и с ними нет никакого сладу. Когда оставляют дом без присмотра, то этим потворствуют разврату.

«Да и ладно бы, – подумал Дариус. – Это естественное влечение, одно из двух главных удовольствий низших слоев: соитие и винопитие».

В другой ситуации он так бы и сказал, тем самым подтверждая свою репутацию несносного субъекта. Однако таким методом быстро от миссис Бэджли не избавишься.

Чтобы сплавить ее, нужно использовать методику Литби: сделать вид, что внимательно слушаешь, а потом поступить по-своему.

– Это очень ценные замечания, миссис Бэджли, – сказал он. – Разумеется, я приму их к сведению. Если вас не очень затруднит, не могли бы вы в приходе подыскать мне достойных кандидаток на должность прачки? Миссис Эндикот недостаточно долго общается с соседями, и я уверен, что она с благодарностью последует вашему совету.

– Конечно, конечно, – вступила в разговор леди Литби. – Вообще-то, я думала попросить у вас помощи в одном важном деле. Мы думаем, что делать с найденными здесь платьями леди Маргарет. Думаю, можно оставить одно-два для костюмированного бала. Но что делать с остальными – это вопрос. Там еще масса отрезов тканей, однако боюсь, что прислуге отдать их будет расточительно, не говоря уж о бедняках.

– Платья, в самом деле? – заинтригованно спросила миссис Бэджли. – Я всегда слышала, что в молодости леди Маргарет была великой модницей.

Может, миссис Бэджли и сварливая зануда, но она женщина, и Дариус видел, как при словах леди Литби о платьях глаза у нее загорелись.

Через минуту дамы ушли, совершенно забыв о прачечной. Дариус подождал, пока они отойдут подальше, потом закрыл дверь.

И тут же ринулся к куче белья в дальнем углу.

В лицо ему врезался фартук.

Он увидел поднятую руку леди Шарлотты, а затем и ее саму.

Она пыталась выбраться из кучи, на голове у нее болтались скатерти вперемежку с одеждой.

Она села, отплевалась, а на голове у нее продолжали болтаться подштанники.

– Вы, – прохрипела она. – Вы!

Он закусил губу. Откашлялся. И, наконец, не сдержавшись, звонко рассмеялся.

Шарлотта метнула на него испепеляющий взгляд.

– Я дышать боялась, – сказала она. – Потом зачесался нос, и я побоялась его почесать. А затем…

Она умолкла, гневно уставившись на него – наверное, оттого, что он скалился, как дурачок.

– Что? – не поняла она. – Что такое?

– У вас на голове, – выдавил Дариус. – Мои подштанники.

Шарлотта подняла глаза.

– У вас на голове мои подштанники, – повторил он.

Пауза.

Затем она проговорила:

– Да, иногда я так наряжаюсь. Надеваю на голову подштанники. Это одна из забавных привычек, которые для себя открываешь, когда поближе знакомишься с другим человеком.

– На вашем месте я бы не носил их на людях, – заметил он.

– Ну и ладно, – вздохнула она. – Думаю, вы хотите получить их назад.

– Да, они мои.

Она сняла их с головы двумя пальчиками и швырнула в него.

Видя ее распростертой среди мятых простыней, он легко представил себе драку подушками… и летающее повсюду нижнее белье.

Это вдохновило его.

Очень даже вдохновило.

– Мне пора возвращаться, – сказала Шарлотта. – Если разговор с миссис Эндикот уже случился, Молли может решить, что больше не нужна, и начет меня искать.

Она начала вставать, потом замерла с комично-удивленным выражением лица. Повернулась на бок, что-то ища рукой под простынями.

– Туфлю потеряла, – проговорила она.

Шарлотта развернулась, встала на четвереньки и начала ползать по белью.

– Поверить не могу, – бормотала она. Повернула голову и раздраженно посмотрела на Дариуса. – Не стойте столбом. Помогите. Куда мне без туфли?

Он опустился на колени среди грязного белья и принялся искать туфлю.

Поиски бы шли успешнее, если бы она не ползала по кучам простыней, скатертей и белья, виляя при этом своим задом.

«Не смотри», – велел он себе.

Он и пытался не смотреть, но куда деться от дразнящего шуршания ткани?

– Поверить не могу, что потеряла туфлю, – бормотала она. – Чтоб ей провалиться!

Он старался не глядеть в ее сторону, но краем глаза видел ее легкое муслиновое платье с кружевами и оборками. Тут он сразу ясно вспомнил, как в прошлую пятницу она сидела на письменном столе в донельзя невинном платьице. Вспомнил ее руки, задиравшие юбки и услышал ее просьбу ласкать ее.

– Я думала, что вы отправили свое белье в стирку, – сказала она. – Поверить не могу, что ваш камердинер позволил вашим подштанникам валяться рядом с грязными простынями.

Дариус почти физически чувствовал в своих руках ее нежные щиколотки, гладкие лодыжки и изящные изгибы ее ног.

– Шарлотта, – сказал он, – вам надо встать. Немедленно. И отойти в дальний угол.

Она оглянулась:

– Это почему?

– Потому что, – ответил Дариус.

– Потому что?.. – не поняла Шарлотта.

– Потому что миссис Бэджли права. Прачечные – это гнезда разврата.

Шарлотта начала было вставать, но присела на пятки.

– Это она вложила вам в голову непристойные мысли? – спросила она.

– Нет, – ответил Дариус. – Это вы их туда вложили. Но этого мало. Я решил ухаживать за вами, как положено. Решил, что в следующий раз, когда мы займемся любовью, все будет не втайне и второпях. Мы будем женаты, у нас будет все время на свете, и мы используем все это время. Я медленно раздену вас и исследую каждый сантиметр вашего тела.

При этих словах он услышал, как она задышала чаще.

Она сложила руки на животе, словно пытаясь сдержаться.

– Обожаю, когда вы меня ласкаете, – проговорила она. И замолчала.

Он вспомнил, как она его ласкала. Вспомнило его тело, жаром накрывшее рассудок.

– Давайте-ка лучше поищем вашу туфлю, – сказал он.

– Да, – согласилась Шарлотта. – Вы правы.

Однако она не шелохнулась, только посмотрела на него, скрестив руки на животе.

Дариус подполз к ней по разбросанным простыням и полотенцам.

– Я все время о вас думаю, – произнесла она. – Не могу не думать. Вчера вечером, лежа в постели…

Он приложил палец к ее рту:

– Молчите.

Она отбросила его палец.

– Что тут плохого? – спросила она. – Я что, безнадежная распутница? Слишком смелая?

– Нет, – ответил он. – О нет. Не для меня. Со мной не надо сдерживаться.

– Тогда не буду, – сказала она, затем обняла ладонями его лицо и поцеловала долгим и нежным поцелуем.

Он беспомощно обнял ее.

Придвинулся к ней, она завалилась вместе с ним на кучу белья.

Он чувствовал губами, как она смеется, и внутренне смеялся вместе с ней, и смеха должно было быть достаточно, чтобы сдержать желание.

Но смех – это удовольствие, а от одного удовольствия до другого рукой подать.

Ее руки прошлись по сюртуку Дариуса, затем проникли под него. Везде, где она касалась, вспыхивал жар.

«Ваши руки, ваши руки».

И все повторялось вновь: при прикосновении ее рук чувства взрывались, ширились и накатывало наслаждение – волна за волной. Он не мог определить, что именно она в нем пробуждала. У этого не было названия.

Назовем это голодом.

Дариус поцеловал ее в шею и стал гладить ее. Шарлотта вздохнула и расслабилась под его руками. Она прижалась к нему, их ноги переплелись. Они целовались, катаясь по кучам белья, пока она его не оседлала и не прижалась лоном к его естеству.

Он запустил руки ей под юбки. Она нетерпеливо расстегивала ему брюки. Волосы ее распустились по плечам.

Дикость и красота.

– Я хочу вас, – прошептала она. – Чтобы вы вошли в меня.

– Я весь ваш, – прошептал он.

Шарлотта стащила с него одежду. Глядя в глаза, ласкала его.

– Вот так? – спросила она. – Так хорошо?

– Вы все делаете хорошо, – ответил Дариус.

Он положил руку на ее лоно, проведя по пушистым завиткам. Его накрыло жаром наслаждения от простого прикосновения.

– Ваши руки, – проговорила она. – О, ваши руки.

– Идите ко мне, – сказал он.

Она поняла и чуть-чуть приподнялась. Он направил себя в нее, и она ахнула.

– Да, – произнесла она. – Вот так, да.

– Да, – согласился он. – Вы так прекрасны, Шарлотта.

Дариус поднял руки, обнял ее лицо и прижался к ней в поцелуе.

В долгом, щемящем поцелуе, пока их тела двигались в простом животном ритме. Он чувствовал, как она достигает пика наслаждения, как ее тело затряслось. Они сменили позу, легли на бок, и Шарлотта, достигнув пика, начала извиваться с каждым движением все сильнее, без остатка отдаваясь ему, себе и чистому удовольствию.

Да, это было правильно.

Для нее и для него.

Дариус прижался губами к шее Шарлотты, чтобы заглушить свои стоны, когда его тело вздымалось вместе с ней, наполняя его жгучим счастьем. Он услышал ее приглушенные стоны, когда она в этот раз взлетела вместе с ним на вершину наслаждения, которое только может дать страсть.

Затем, когда они наконец начали приходить в себя, он крепко обнял ее и вновь и вновь целовал ее шею.

Целовал и смеялся, поскольку восторг – его и ее восторг – делал их единым целым.

Теперь было так просто понять, что у него на сердце, и так же легко высказать это. Он пробормотал, прижавшись к ее шелковистой коже:

– Я люблю вас, люблю.

Конечно, она не могла поверить своим ушам.

Мудрая женщина не станет искать подтверждения.

Мудрая женщина придержит язык и не рискнет испортить волшебство.

Но Шарлотта к мудрым не относилась.

– Повторите еще раз, – попросила она.

Дариус оторвался от ее шеи.

– Повторить что?

– Что вы только что сказали.

– Я ничего не говорил.

Она услышала в его голосе смех.

– Нет, говорили.

– Нет, не говорил.

– Нет, говорили.

Долгая пауза.

– Обязательно это повторить? – спросил Дариус.

– Да, – ответила Шарлотта.

– Я забыл.

– Повторите!

Он тихонько хмыкнул.

– Повторите, – не унималась она.

Он поднес губы к ее уху.

– Я люблю вас, – проговорил он. – Теперь вы довольны?

– Да, теперь довольна.

Сегодня их занятие любовью было даже слаще, чем в прошлый раз, и походило на чудо. Шарлотта не думала, что не может быть еще счастливее. Она не догадывалась, какой груз лежит у нее на сердце, пока Дариус не произнес эти слова, и этот груз не сгинул.

– Теперь вы скажите, – попросил Дариус.

– Что сказать, – не поняла Шарлотта.

– Я знаю вас лучше, чем вы думаете, – сказал он. – Вы повинуетесь чувству и не отдадитесь без чувства. Или чего-то вроде него. Скажите что-нибудь.

– Если мы долго здесь пробудем, то запутаемся в белье, – ответила она.

– Вы несносны, все время меня дразните.

– Да, – сказала она. – А иногда надеваю на голову подштанники.

– Ну же, Шарлотта, скажите что-нибудь, – не унимался он.

Шарлотта тихонько рассмеялась, слегка толкнув его.

– Будьте милосердны к безумно влюбленному, – взмолился он.

Она сделала глубокий вдох и выдохнула.

– Я люблю вас, – произнесла она.

Дариус поглядел на нее – его золотистые глаза вспыхнули, как свечи.

– Правда?

– Не могу ничего с этим поделать, – ответила она. – Вы вошли у меня в привычку.

– Не возражаю быть одной из ваших привычек, – сказал он. – И считаю вас просто очаровательной с моими подштанниками на голове. – Он поцеловал ее. – Но нам лучше на время расстаться. Я сегодня слишком возбудим. Черт подери, у нас нет времени.

Он мягко отстранился от нее.

– Не уверен, что из моей затеи долгого ухаживания что-нибудь получится, – проговорил он. – Если мы будем продолжать в таком темпе, то нарвемся на скандал. Удивительно, как нас до сих пор не застукали.

– Да, вы правы, – согласилась Шарлотта. – Так легко быть дурачками. Неудивительно, что долгие помолвки не поощряются. Если кого-то любишь, очень трудно соблюдать дистанцию.

Она нащупала полотенце и вытерлась. Он последовал ее примеру, проделав это быстро и четко, отчего она улыбнулась.

– Миссис Бэджли права, – сказала она. – Прачечные – это прямо-таки Содом и Гоморра. Очень легко впасть в искушение. Масса мягких вещей, на которые можно сесть, встать на колени или прилечь. А еще мягкие полотенца, чтобы вытереть пот.

– Нам лучше сюда больше не приходить, – проговорил он. – По крайней мере, до свадьбы.

– Тогда придется сначала выгнать отсюда прачек, – произнесла она.

– Прачки, – проворчал он. – Не напоминайте мне о них. Прачки, доярки… придется со всем этим смириться.

«Имение», – подумала она. Шарлотта и забыла, ради чего он сюда приехал в первую очередь.

– Мистер Карсингтон, – начала она.

Пока они говорили, он привел свою одежду в порядок и помог ей с тем же, при этом не прилагая лишних усилий. Теперь он поднялся и помог ей встать. Бытсро поднял ее на ноги. От страсти она и поглупела и ослабла.

– Дариус, – поправил он. – В сложившихся обстоятельствах, думаю, нам нужно держаться менее официально.

– Дариус, – медленно продолжила она. Тряхнула головой. – Рано. Так будет еще труднее соблюдать должную дистанцию, и я уж точно собьюсь на публике. Лучше подождать. Возможно, до помолвки. Или до свадьбы. Что же до ухаживания и свадьбы…

– Знаю, – ответил он. – Не уверен, что мы сможем ждать год. Похоже, я вряд ли выдержу хоть малейшее воздержание.

– Я тоже, – сказала она. – И я чувствую себя подстрекательницей.

– Мне это в вас нравится, – улыбнулся он. – Как вы подстрекаете.

– Возможно, нам стоит пересмотреть наш план, – предложила она.

– Думаю, можно. Но придется подождать. Мы снова потеряли всякое чувство времени и сдержанности. Нам лучше вернуться до…

– Туфля! – воскликнула Шарлотта. – Я совсем забыла про туфлю! В одной туфле мне никак не пойти.

Она встала на колени и стала ее искать.

– Так не пойдет, – заявил он. – С этого все и началось в прошлый раз. Оставайтесь на месте, а я поищу туфлю.

Дариус опустился на колени и начал методично ощупывать белье, откидывая его в отдельную кучу. В самом низу показалась туфля с перепутанной шнуровкой, зацепившейся за пуговицу его рубашки.

Он проворно отвязал ее быстрыми и сильными руками. «Ах, эти руки».

– Давайте ногу, – сказал он.

Шарлотта оперлась рукой о его плечо и просунула ступню в туфлю. Он быстро завязал шнуровку. Потом похлопал ладонью по туфельке.

– Хорошая туфля, – произнес он. – Если бы ты не потерялась, этого бы не случилось. – Он посмотрел на Шарлотту. – Глупо, конечно, но прекрасно.

Шарлотта подняла руку и запустила пальцы в его густые золотистые волосы.

– Да, – согласилась она. – Это было прекрасно.

– Вам пора возвращаться, – проговорил Дариус. – Завтра нам придется найти время, чтобы поговорить.

Она стряхнула последние хмельные остатки их любовного танца.

Домой. Надо возвращаться. И побыстрее.

Господи боже. Там же миссис Бэджли.

Это значит, что начнут подробно выпытывать, где она была.

– Боже правый, – прошептала она. – Эта крокодилица.

Она взъерошила ему волосы, потом они быстро вышли из прачечной. Шарлотта торопливо придумывала оправдание своему отсутствию, и так этим увлеклась, что совершенно забыла спросить его, куда ему нужно и зачем.

Старые платья леди Маргарет настолько околдовали дам, что они не заметили долгого отсутствия Шарлотты.

Однако Молли заметила ее возвращение и тут же решила задать Шарлотте вопрос в другой части дома.

– Ах, ваша светлость, ваши волосы, – сказала она и быстро усадила Шарлотту в кресло, принявшись приводить в порядок ее прическу. – Я чуть в обморок не хлопнулась, когда увидела вас в дверях. Если бы миссис Бэджли отвлеклась от платьев… даже думать боюсь, что бы она сказала. Ой, да у вас все платье измято, и как мне это исправить? Сказать, что вам нехорошо и вы хотите поехать домой?

– Не хочу волновать Лиззи, – произнесла Шарлотта. – Что, все так плохо?

– Да просто ужас, – ответила Молли. – Уверена, что леди Литби все заметила, и думаю, что вам еще предстоит с ней разговор. Но пока что и не думайте возвращаться к дамам.

– Очень хорошо. Скажи им, что у меня порвалась бретелька на корсете. Или еще что-то. Короче, катастрофа с платьем.

Слава богу, Лиззи увлекла миссис Бэджли разговором о леди Маргарет. Шарлотта ускользнула, избежав допроса.

Допрос последует, но уже со стороны Лиззи, но в свое время Шарлотта с этим разберется.

Они скоро вернулись в Литби-холл, и пока Молли снимала с Шарлотты помятое платье, она развлекала хозяйку последними сплетнями. Лакей сказал, что Пип сегодня явился за собакой с синяком под глазом.

Шарлотта замерла, прижав руку к груди, где неистово заколотилось сердце.

– Его кто-то избил? – спросила она.

– Скорее, он кого-то избил, – ответила Молли. – Он в Бичвуде подрался с одним из сыновей плотника. С Робом Джоветом. Тот покрепче Пипа, но получил по первое число. Говорят, у Роба лицо распухло, как тыква, так что мать родная не узнала бы. Тут все говорят, что молодому Джовету давно следовало получить за то, что он задирал Пипа. Но вот сказали, что для Тайлеров это последняя капля, и парень отправится обратно в работный дом.

– Чушь какая-то, – твердо возразила Шарлотта. – Мистер Карсингтон этого не допустит. Он очень участлив к мальчику. Разве не он нашел ему работу, когда рабочие в Бичвуде начали его притеснять?

– Слышала я, что мистеру Карсингтону придется вызволять мальчишку из работного дома, – продолжала Молли. – Какие-то там проблемы с ученическим договором. Я в этом ничего не смыслю, но поговаривают, что парню нужно сначала вернуться в работный дом, а потом мистеру Карсингтону надо будет снова его оттуда вызволять.

Шарлотта ничего не знала о юридической казуистике касательно учеников. Но она была уверена, что необходимо уладить все формальности. Для подённого работника ученик был вложением денег и времени.

Ей было все равно, что говорится в законе. Она вспомнила голос Пипа, когда тот говорил о работном доме. Ему нельзя туда возвращаться, пусть даже и на час. Это слишком жестоко.

Она покачала головой, когда Молли предложила ей платье.

– Мне надо в Бичвуд, – сказала она. – Найди мне дорожный костюм… и пусть кто-нибудь прямо сейчас подготовит мне лошадь.

Хотя Молли и разволновалась, она сделала, как велела хозяйка, и когда Шарлотта оделась, лошадь была уже готова. К удивлению Шарлотты, она увидела Тома Дженкинса. Он стал старшим конюхом, а сопровождать дам входило в обязанности простых конюхов. В ответ на ее вопрошающий взгляд он сказал:

– Слышал я, что там дело в Пипе, ваша светлость, и знаю, что его светлость не захочет меня сейчас видеть. Но… Хочу, чтобы мистер Карсингтон и все остальные знали – Пипа травили. Слыхал я, что этот Джовет и другие все время его дразнили и обзывали.

Она сомневалась, что мистеру Карсингтону нужна была характеристика на Пипа, но обрадовалась, что Дженкинс составит ей компанию.

Они еще не успели выехать из парка, как им встретился полковник Моррель.

Шарлотте стоило больших трудов сердечно поприветствовать его и не выказать своего нетерпения.

– Прошу прощения, что не могу с вами подольше побеседовать, – сказала она. – У меня неотложное дело в Бичвуде. Но отец скоро вернется домой, а леди Литби прибыла довольно давно.

Шарлотта выскочила из дома в то время, когда Лиззи как раз надевала полуденное платье.

– Я хотел повидаться с вами, – ответил он. – Надеялся поговорить с вами наедине. Возможно, вы окажете мне милость и уделите несколько минут?

Шарлотта вспомнила слова мистера Карсингтона, и у нее упало сердце.

Она редко позволяла мужчинам зайти столь далеко, чтобы делать ей предложение. Она не находила удовольствие в отказах им, предпочитая прерывать отношения до предложения руки и сердца.

Она, как и любая женщина, могла это предугадать. Если мужчина не распутник, то желание поговорить наедине означало предложение брачного союза.

«Ой, ну почему же именно сейчас?» – подумала она. Почему он не предупредил ее и тем самым не избавил от неприятного разговора?

Но разговора не избежать. Она кивнула и посмотрела на Дженкинса. Он нахмурился, но покорно отстал, чтобы не слышать их.

– Я перейду сразу к делу, – начал полковник. – Полагаю, что по меркам высшего общества я простой и непритязательный солдат. Однако я не чужд чувств, и вы пробудили их во мне с той минуты, как я вас увидел.

Она молчала. Он говорил заготовленную речь, и следовало дать ему высказаться, а потом вежливо обещать подумать. Или сделать вид.

О, как же это ей ненавистно! Она терпеть не может разочаровывать женихов отказом.

– Я не мастер говорить цветистые речи, – продолжал он. – Было бы глупо притворяться, что я больше, чем простой служака. Не стану надоедать вам перечислением своих достоинств и достижений. Вы о них уже знаете и составили свое суждение. Вам известно, что я могу обеспечить вам жизнь, к которой вы привыкли, что я обладаю изрядным положением в обществе, которое еще более упрочится. Об этих вещах распространяться нет нужды. Хочу сказать вам простыми словами, что безмерно люблю и обожаю вас и не желаю ничего большего, кроме как холить вас и лелеять. Надеюсь, вы позволите мне это, оказав величайшую честь стать моей супругой.

Ей было бы легче, если бы полковник произнес цветистую речь о своих достижениях и перспективах. А так ей было очень нелегко его разочаровывать.

О, ну почему он без предупреждения!

Она не торопилась с ответом, стараясь успокоиться и подобрать надлежащие слова. Потом сделала глубокий вдох и выдохнула.

– Полковник Моррель, вы оказали мне великую честь, – проговорила она. – Я высоко вас ценю и благодарна вам за дружбу, но больше этого предложить вам не могу. Я не могу принять ваше предложение.

Он вздохнул.

– Ну вот, я так и думал, – сказал полковник. – Не смею больше отвлекать вас от дел. Позвольте сопроводить вас до ворот?

Шарлотта кивнула, довольная тем, что дело разрешилось так легко, и что он столь достойно принял ее отказ.

В конце концов, он солдат, как это подчеркивал и он сам, и мистер Карсингтон.

Она тронула лошадь, и полковник последовал ее примеру.

– Полагаю, что дело в Бичвуде у вас важное, поскольку вы так быстро возвращаетесь?

– Да, довольно важное, – ответила она. – Я слышала, что мальчик по имени Пип, который выгуливает собаку леди Литби, подрался с другим мальчиком и должен вернуться в работный дом. Не уверена, что мистеру Карсингтону известно об этом повороте событий. Хочу его предупредить.

– Ах да, мальчик-подмастерье, к которому мистер Карсингтон проявляет так много участия, – кивнул полковник. – А он знает, что Пип – ваш сын?

Дариус сидел за письменным столом, с прищуром глядя на Тайлера.

– Лучше со мной не шутить, – проговорил он. – Я не позволю водить себя за нос.

– Это не шутка, сэр, – ответил Тайлер. – Пип сбежал.

– Бессмыслица какая-то, – сказал Дариус.

– До полудня от отвел собаку в Литби-холл, – продолжал Тайлер. – Должен был вернуться и кое-что сделать для меня. Прошло два часа, а его все нет.

– Он же мальчишка, – заметил Дариус. – Легко отвлекается. А с чего вы взяли, что он сбежал?

Тайлер зашаркал ногами и отвел глаза.

– Да все это вчерашняя драка с сыном Джовета. Моей хозяйке свалилась масса работы – стирать куртку и штаны Пипа. Она говорит, что он неблагодарный, и нужно отправить его в работный дом. – Тайлер стал мять в руках шапку. – Она это несерьезно, сэр. Просто рассердилась, да и все.

Дариус не верил, что Пип настолько глуп, чтобы сбежать. Разве он не говорил мальчику, чтобы тот пришел к нему, если потеряет работу? Конечно же он верил, что Дариус сдержит свое слово.

Но он все-таки мальчишка, а с ними много чего случается.

– Я поищу его, – сказал Дариус. – Сомневаюсь, что он ушел далеко.

«Ваш сын».

Долгие годы жизни настороже помогли Шарлотте удержаться в седле. Натренированное самообладание помогло ей сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри у нее все переворачивалось от внезапного и неожиданного удара.

Ее обуял холод и пробил озноб настолько сильный, что на мгновение ей показалось, что сердце ее остановилось, и она умирает.

– Выходит, вы не знали, – произнес полковник Моррель. – Я не был полностью уверен. Простите, что расстраиваю вас, но факты есть факты. Если я их узнал и обо всем догадался, то и другие смогут.

Шарлотта наконец справилась со смятением.

– Вы шутите, – выдавила она.

– Хотелось бы, – ответил полковник. – Но факты нельзя изменить. Филипп Огден родился в 1812 году двадцать четвертого мая возле Галифакса в Западном Райдинге, графство Йоркшир.

Галифакс. Двадцать четвертого мая. Родился в четыре часа утра. Через час исчез из ее жизни.

– Он сын капитана Джорди Блэйна, – продолжал полковник Моррель. – Его убили на дуэли в ноябре предыдущего года. Мать, считавшаяся умершей при родах, на самом деле не умерла, хотя потом долго и тяжело болела. Ее звали… зовут… леди Шарлотта Хэйвард.

Пип. Ее сын. Жив.

Она знала. Конечно знала и узнала его, как только увидела. Знала все в самой глубине души. Все, что она тогда подумала и сказала себе, было притворством, как обычно. Попыткой соблюдать правила. Попыткой быть разумной. Попыткой никого не расстроить. Попыткой оправдать любовь отца и Лиззи. Попыткой быть хорошей.

Она не была хорошей. Никогда не была и не будет.

– Понимаете, все дело в глазах, – объяснил полковник. – Фредерик Блэйн служил под моим началом. Я знал о репутации его брата и вспомнил, что его часть располагалась в этих краях незадолго до его гибели. Примерно тогда же, когда его убили, вы внезапно заболели, и вас увезли в Йоркшир. Но вы не были больны. Вы были беременны.

Дальше он рассказал о ранних годах Пипа, о смерти Огденов, о двух годах в семье Вэлтонов, прежде чем те тоже умерли, и об определении мальчика в работный дом.

– Факты было легко разузнать, но они были разрозненны и, очевидно, не связаны между собой, – продолжал полковник. – По странному стечению обстоятельств у меня на руках фактов оказалось больше, чем у остальных. От этого мне стало легче связать их воедино в одну историю.

– Послушать вас, так вы не сомневаетесь, что связали их правильно, – заметила Шарлотта.

– Нисколько не сомневаюсь, – ответил полковник. – На прошлой неделе я намеренно поехал по дороге в Олтринчем в то же время, когда Тайлер с подмастерьем шли на работу. У мальчика глаза Блэйна. Все остальное… – Он умолк и слегка улыбнулся. – Все остальное, похоже, от матери.

«Мое, – подумала она. – Все остальное мое».

– Не надо мне было вам всего этого говорить, – произнес полковник.

– Но вы все-таки сказали, – заметила Шарлотта.

– Эта загадка не может долго оставаться неразгаданной, – сказал полковник. – По улицам разгуливает ваш бывший обиженный кучер. Хотя он почти ничего не знает, он раздул из этого историю и делает туманные намеки на скелеты в шкафу вашего семейства. Если я докопался до правды, слушая его пьяные бредни, другие тоже смогут.

«Фьюкс», – подумала Шарлотта. Десять лет назад он был конюхом. Это его подкупил Джорди, чтобы подобраться к ней поближе?

– Фьюкс сейчас направляется в заморские края, – продолжил полковник Моррель. – Это одна из необходимых мер предосторожности. Я могу сделать намного больше. Разумеется, что-то нужно делать с мальчиком. Выкуп его ученического договора – всего лишь первый шаг, это не проблема. Признать его нет возможности, но нужно обеспечить, чтобы он вырос в хорошей семье и получил хорошее образование. Это можно устроить без лишней огласки. Ваша честь и честь вашей семьи останутся незапятнанными. Эта проблема не должна отягощать вашего отца. Помимо всего прочего, он не должен узнать о роли вашей мачехи в этом обмане. Естественно, я сочту своим долгом позаботиться об этом и не только… ради моей жены.

Как там сказал мистер Карсингтон? «Самцы в подобных ситуациях способны на все и не очень-то разборчивы в своих методах».

– Понимаю, – проговорила она.

Она ясно поняла: выхода нет.

– Вам нужно всего лишь пересмотреть ответ на мое предложение руки и сердца, – сказал полковник. – Измените свое решение, и я буду служить вам так же, как служу моему королю – не щадя крови и самой жизни.

«Выбор есть всегда», – написала бедная безумная старуха леди Маргарет.

Нет, не всегда.

– Нет, – ответила леди Шарлотта.

Полковник Моррель был готов ко всему. Он разложил все по полочкам. Все тщательно отрепетировал.

К отказу он готов не был и не поверил своим ушам.

– Прошу прощения, – произнес он. – Мне показалось, что вы сказали «нет».

– Именно так я и сказала, – подтвердила Шарлотта. – «Нет» в первый раз и потом. Поверить не могу, что вы были способны прибегнуть к подобной тактике. Но да, поверить придется, поскольку мне известно, что мужчины в таких делах могут быть неразборчивы в методах.

Но это не про него! Он пытается спасти ее от ее же глупости!

– Леди Шарлотта, мне кажется, что вы позволяете эмоциям возобладать над здравым смыслом, – произнес полковник.

– Я распрощалась со здравым смыслом, – ответила она. – За десять лет он не принес мне ничего, кроме горечи.

Он увидел, что она ускользает у него из рук после долгих месяцев, ушедших на то, чтобы заставить ее чувствовать себя легко и покойно рядом с ним, после долгих месяцев, когда он пытался заставить ее привыкнуть к нему.

Этого не должно было случиться. Она должна была увидеть, что он ее опора, что на него она может положиться. Он узнал ее тайну и ни единым вздохом ее не осудил. Он готов сделать, что угодно, чтобы лелеять и защищать ее. Он ее рыцарь в сияющих доспехах. Почему же она этого не видит?

Потому что у него на пути стоит Карсингтон.

– Леди Шарлотта, я слышал, что мистер Карсингтон провожал вас из церкви, – сказал полковник. – Вы думаете, что его намерения честны. Возможно. Ненадолго. И для кое-каких мужчин женитьба ничего не значит.

– Я рискну, – ответила Шарлотта.

– Ради бога, не глупите, – взмолился он. – Не рискуйте всем – своей честью, честью семьи, – чтобы бросить свою жизнь к ногам человека, который не будет вам опорой. Не совершайте ошибку, которую вы сделали в шестнадцать лет!

– Это другая ошибка, – ответила она. – Совершенно другая.

– Леди Шарлотта…

– Спасибо, что рассказали мне о сыне, – поблагодарила она.

Ее лошадь пустилась галопом.

Дариус сел на лошадь и собрался уже выехать в Олтринчем, когда в конюшню вошли два всадника – мужчина и женщина.

Леди Шарлотта и Том Дженкинс.

На Шарлотте был синий костюм для верховой езды, который показался Дариусу простым и практичным по сравнению с ее другими нарядами. Однако на ее шляпке весело развевались ленточки, шею украшал пышный кружевной воротник, а на непомерно длинные рукава с буфами были нашиты галуны. Галуны вились и спереди костюма рядом со шнуровкой на манер военного мундира.

Ее наряд представлял собой воплощение женского каприза. Однако когда она приблизилась, Дариус не увидел в ее манере держаться и намека на легкомысленность. Что-то случилось, и очень нехорошее.

Он поглядел на ее напряженное, бледное лицо.

– Что такое? – спросил он. – Что случилось?

Она оглянулась на Тома Дженкинса, который отошел в дальний угол двора.

– Пип, – проговорила она.

– Да, он сбежал, – ответил Дариус. – Но не беспокойтесь, он не мог далеко уйти.

– Он мой, – произнесла она. – Он мой, и…

Она умолкла и гулко сглотнула.

– Да-да, я так и полагал, – ответил он, жалея, что не может ее обнять. Сейчас это не только неосторожно, но и неразумно. Он переживал за нее, но эмоциями проблему не решишь. Нужно сохранить ясный ум. – Он чертовски дорого стоит. Вы не поверите, какую сумму Тайлеры за него запросили. Но деньги я найду, так что на этот счет не беспокойтесь.

– Тайлеры, – повторила она. – Господи боже. Деньги. Ученический договор. Вы сказали, что он сбежал. А полковник сказал… О господи, мы должны его найти.

– Шарлотта, да постарайтесь же успокоиться, – сказал он, протягивая ей платок. – Так что вам сказал полковник?

Она вытерла глаза и высморкалась.

– Полковник Моррель рассказал мне все о Пипе, – ответила она. – Он знает все: когда родился мой ребенок, где, какая семья его усыновила. Все. Но я знала. Даже до того, как полковник мне все рассказал, я знала, что Пип мой сын. Я не решилась бы разыскивать его или говорить с ним. Я боялась. Я же страшная трусиха, говорила я вам. Вся моя жизнь – сплошная ложь. Карточный домик. Если посмотрю правде в глаза и выскажу ее, то все разлетится на куски.

Дариус мгновенно представил себе скандал, утрату уважения, позор на все ее семейство и удар для лорда Литби. Бесконечные неприятности.

– Вы не трусиха, – произнес он. – Вы были на пороге катастрофы.

– Она была неминуема, – сказала Шарлотта. – Теперь я не знаю, что предпримет полковник Моррель. Может, он разозлится и расскажет все отцу. Не знаю. Теперь мне ясно, что я его совсем не знаю. Но я думаю… я очень боюсь, что он увезет куда-нибудь Пипа. Насколько мне известно, он уже его куда-то отослал. Он сказал, что ученический договор легко выкупить.

Дариус выругался, тихо, но сочно.

– Никто никуда не увезет Пипа, – заявил он.

– Я знала, что вы так скажете… или что-то подобное, – проговорила она. – Он сказал, что на вас нельзя рассчитывать, но я знаю, что можно.

– Простите меня, – начал извиняться Дариус. – Я бы избавил вас от забот, если бы вчера не повел себя как полный идиот. Я гадал, знаете ли вы… или догадываетесь. Хотел вас вчера об этом спросить, но у меня плохо получается деликатно преподносить деликатные проблемы, а потом отвлекся на подштанники у вас на голове и все прочее.

Шарлотта попыталась улыбнуться. Губы у нее задрожали от напряжения, и вдоль носа прокатилась слезинка.

– Сама на знаю, что делать, – призналась она. – Знаю лишь, что не могу согласиться на предложение полковника Морреля. Мне нужны вы, нужен мой сын. Я пришла к вам, потому что не знала, как быть. В голове все плывет. Вы такой… такой разумный. Я знала, что вы найдете выход.

А он знал, что сделает для нее все. Она его любовь, и ему необходимо ее защищать. Он никогда не думал, как же хорошо чувствовать себя нужным и знать, что сможешь сделать, что должно.

– Конечно найду, – ответил он. – Вытрите нос.

Мистер Карсингтон сказал ей, что сначала нужно съездить к Тайлерам в Олтринчем. Именно туда он и намеревался отправиться, когда приехала Шарлотта. Он признался, что ему трудно поверить, что Пип сбежал именно по этой причине, и подозревает, что это своего рода некая уловка.

– В любом случае я сомневаюсь, что миссис Тайлер вот так легко отдаст Пипа, – сказал Дариус, когда они выехали из конюшни. – Если она думает, что из-за него сцепились две стороны, она попытается столкнуть их лбами и задрать цену. Похоже, она уверена, что у всех аристократов бездонные кошельки.

Но когда Шарлотта и мистер Карсингтон прибыли в город, миссис Тайлер дома не оказалось. Ее старшая дочь Энни сказала, что мама утром уехала в Манчестер, оставив ее на хозяйстве. Приедет она не раньше завтрашнего дня. Последовали еще вопросы, и девочка сказала, что утром о Пипе справлялся какой-то лысый мужчина. Не из благородных. Он долго разговаривал с мамой. Нет, Пип еще не вернулся домой. Энни думает, что лысый искал Пипа, но точно утверждать не могла.

– А ты случайно не помнишь, как звали лысого? – спросила Шарлотта. – Часом не Кеннинг?

Она знала, что Кеннинг служит у полковника еще со времен армии. Ему бы Моррель мог доверить тайну или дать деликатное поручение.

Девочка подумала и пожала плечами.

– Может, и так, ваша светлость. Не помню. Раньше я его никогда не видела. Он регулярно ходит в таверну. Не нравится он мне, всюду нос свой сует.

Энни была по-настоящему ошарашена предположением, что Пип мог сбежать.

– Бежать-то ему некуда, – говорила она. – А мама всегда орет. Да все без толку. Все твердит, что вернется в Манчестер, а нас бросит, потому что мы такие неблагодарные, и от нас одни заботы. Она ведь просто злится. Даже если и уезжает, то всегда возвращается. Ей не хотелось оттуда сюда уезжать, но папа сказал, что так надо. Здесь есть работа и жизнь дешевле. Пип знает, что у нее на уме. Он головастый, наш Пип.

Когда они вышли из домика, мистер Карсингтон повел Шарлотту не к лошадям, а в тихий церковный дворик всего в нескольких шагах.

– Сомневаюсь, что миссис Тайлер увезла Пипа в Манчестер, – проговорил он. – Энни бы об этом сказала. Похоже, девочка не любительница хранить тайны. Ей куда больше нравится высказывать свое мнение. По крайней мере, теперь мы знаем, почему миссис Тайлер все время срывается на крик и такая жадная. Ей не нравится тут жить. Если дурачки-аристократы хотят заплатить за Пипа большие деньги, она возьмет их и переедет обратно в Манчестер.

– Но если Пип не с ней, может, он с Кеннингом? – спросила Шарлотта. – Он мог предложить много денег, и она сдалась. А если Пип с Кеннингом, куда тот его повезет? Полковник Моррель сказал, что отослал Фьюкса в заморские края. Ближайший порт – Ливерпуль, всего километрах в пятидесяти. Это несколько часов езды. Что, если Пип с Кеннингом едут в Ливерпуль?

– Где бы он ни был, мы его найдем, – пообещал мистер Карсингтон. – Однако если дело зашло так далеко, нам понадобится больше средств, чем есть у меня. – Он сделал паузу. – В любом случае давно пора поговорить с вашим отцом. Время идет, и он должен знать правду. Будет лучше, если он услышит ее от вас, а не от Морреля.

Она перевела взгляд на церковь.

– Возможно, полковник уже ему все рассказал.

– Может быть. С другой стороны, Моррель может дать вам шанс хорошенько все обдумать и прийти в себя. Он может ждать, как зачастую делают мужчины, чтобы женщина отошла от натиска эмоций и посмотрела на вещи более разумно.

– Это возможно, – согласилась Шарлотта. – Он был очень сильно растерян, когда я ему отказала. И было ясно, что он думает, что спасает меня от самой себя.

– Нам лучше сейчас же отправиться в Литби-холл, – сказал мистер Карсингтон. – Чем раньше вы поговорите с отцом, тем лучше.

– Знаю. – Это твердил ей разум. А тем временем сердце у нее колотилось, и то и дело накатывал озноб.

– Он вас не отвергнет, – проговорил мистер Карсингтон. – Он слишком вас любит.

– Знаю! – воскликнула она. – В этом-то и беда. Ему будет больно – из-за меня. Он будет мучиться – из-за меня. Он так любит свою образцовую дочь, свет своих очей. Знаю, что он не станет любить меня меньше, но как же… тяжело осознавать, что я не оправдала его надежд, знать, что я недостойна его любви.

– Может, поменяемся отцами, – предложил он. – Ваш считает вас совершенством. Мой считает меня безнадежным.

– Думаю, мне было бы легче предстать перед вашим отцом, чем перед своим, – сказала она. – Лорд Харгейт сказал бы, что мое поведение позорно и глупо. Он сказал бы, как ему стыдно за меня и как мне должно быть стыдно за себя и за все горести, что я причиняю семейству… Полагаю, услышав это, я бы почувствовала облегчение.

– Это вы сейчас так думаете, – возразил мистер Карсингтон. – Хотел бы я услышать, что вы скажете после часового пребывания в «застенке инквизиции», когда разорвут на кусочки ваш характер, вкусы, принципы, интеллект и дело всей жизни. А потом соберут все ошметки и взмахом руки развеют их по ветру.

– Я бы почувствовала облегчение, – повторила она. – Однако без толку спорить, что хуже. Я лишь оттягиваю неотвратимое. Стараюсь быть спокойной и разумной, но мне очень страшно. Да, и Лиззи… предать ее после всего, что она для меня сделала. Это хуже всего.

Он взял ее за руку.

– Будет тяжело, очень тяжело. Но вы не одни. Знайте, что я с вами.

Они нашли отца Шарлотты и Лиззи в библиотеке. Они оба были очень заинтригованы, увидев Шарлотту и мистера Карсингтона вместе. Отец выступил вперед, пожал мистеру Карсингтону руку, а затем встал за стулом, на котором сидела Лиззи.

Мистер Карсингтон закрыл дверь.

Поскольку вне спален двери никогда не закрывали, Лиззи и папа переглянулись со значением. Они выжидательно глядели на Шарлотту и мистера Карсингтона.

Шарлотта догадывалась, что они, похоже, знали, о чем пойдет речь. В головах у них уже наверняка звенели свадебные колокола.

Но они бы никогда не догадались, о чем им предстояло узнать.

– Возможно, я все-таки скажу о предмете разговора, – предложил мистер Карсингтон.

– Я сама скажу, – возразила Шарлотта. Руки у нее тряслись. Она крепко сцепила их на животе.

– Дорогая, – сказала Лиззи, – ты вся белая, как полотно. Что-то случилось? Молли говорила, что у Пипа какие-то неприятности. Надеюсь, его не побили? И эти ужасные Тайлеры не отдали его обратно в работный дом?

– Мы коснемся этого через некоторое время, – ответил мистер Карсингтон. – Однако сначала я хотел бы обратиться к лорду Литби. Сэр, леди Шарлотта и я испрашиваем вашего позволения пожениться.

– Мистер Карсингтон, – начала Шарлотта, – я ценю ваше стремление сгладить вопрос…

– Я никогда ничего не сглаживаю, – прервал ее мистер Карсингтон. – Я думал, что нужно начать с главного. Сначала разъясним, зачем я здесь. Лорд Литби, я не делал тайны из своих намерений. Как только я осознал свои чувства к леди Шарлотте и получил подтверждения того, что они взаимны, я начал за ней ухаживать по всем правилам высшего общества. Однако в последние дни стало ясно…

– Папа, Лиззи, мне нужно вам кое-что сказать, – решительно вмешалась Шарлотта.

– Боже правый, да на тебе лица нет, дорогая, – сказал папа. – Давай-ка ты лучше присядь.

– Я не присяду, папа, – отказалась она. – Я не заболела, просто мне очень-очень жаль.

– Дорогая, похоже, ты скоро обручишься и выйдешь замуж, – сказал он. – Тебе не о чем жалеть. Я очень уважаю стоящего рядом с тобой джентльмена. Естественно, мне будет жаль с тобой расстаться. Однако мне вовсе не боязно вверить тебя заботам мистера Карсингтона.

Глядя на его открытое и доброе лицо, Шарлотта поняла, что будет гораздо тяжелее, чем она предполагала.

Она вдохнула, затем выдохнула. И еще раз.

– Папа, я совершила ошибку, – начала она. – Давно. – Она посмотрела на Лиззи, которая замерла. – Прости меня, Лиззи. Ты все для меня сделала. Спасла мне жизнь, укрепила мою веру в себя. Я очень тебя люблю и отдала бы все, чтобы не доставить тебе горя. Но я… – Она умолкла, стараясь собраться с мыслями.

– Дорогая моя, – произнесла Лиззи.

– Нет, пожалуйста, – перебила ее Шарлотта, подняв руку. – Дай мне сказать. – Она снова сцепила руки на животе. – Ты спросила о Пипе. Он… Это ребенок, от которого мы отказались. Он вернулся и… н-нашел меня. – Она заставила себя поглядеть на отца. – Он мой ребенок, папа.

Повисло недолгое тягостное молчание.

– Пип? – спросила Лиззи. – О, дорогая, ты уверена? Ты не путаешь?

– Что она путает? – вмешался отец. – Что там еще за ребенок? Шарлотта, у тебя никогда не было ребенка. Ты бредишь?

– У меня был ребенок, папа, – ответила Шарлотта. – Десять лет назад.

Она увидела, как руки отца вцепились в спинку стула, на котором сидела Лиззи. Отец посмотрел на Лиззи, а она на него.

– Лиззи, что она такое говорит?

Лиззи положила ладонь на его руку.

– Десять лет назад я отвезла ее в Йоркшир, она была беременна, – тихо ответила Лиззи.

– Не верю! – воскликнул папа. – Не могу поверить. Ты же говорила, что она заболела.

– Так и было, – согласилась Лиззи. – Она была в таком состоянии, что я боялась, как бы она не прибегла к членовредительству.

– Она не посмела все тебе рассказать, папа, – добавила Шарлотта.

– Не посмела? – удивился отец. – Не посмела?

– Пожалуйста, не вини ее, – попросила Шарлотта. – Это я во всем виновата. Я не могла решиться признаться тебе. Мне было так стыдно и так страшно, что я могла покончить с собой, если бы не она. Лиззи спасла мне жизнь, папа. Пожалуйста, не забывай этого.

– Да как я забуду? – удивился он. – Господи, Шарлотта, что ты обо мне думаешь? Как ты могла мне не сказать? Чего ты могла бояться… от меня? Когда я стал чудовищем в твоих глазах?

– Не стал, – ответила Шарлотта. – Мне было стыдно. Я не могла вынести, что ты узнаешь, что я натворила. Я едва могла сама свыкнуться с мыслью об этом.

– Ничего не надо было выносить, – проговорил отец. – Я твой отец. Ты приходишь ко мне в час несчастья, и я выношу его. Почему ты не пришла ко мне? Что я такого сделал? – Он посмотрел на Лиззи. – Она должна была ко мне прийти, Лиззи. Что я такого сделал, что она не пришла?

– Мне было шестнадцать лет, – ответила Шарлотта. – Ты был для меня всем. Я… боялась, когда ты женился на Лиззи и… совершила эту жуткую глупость. Потом поняла, что я наделала, но было уже поздно. Я знала, что ты бы простил меня. Ты так меня любишь, что простишь мне все. Но я не могла этого вынести. Не могла вынести, что ты узнаешь – я бесчестная и никчемная. Не могла вынести, что ты узнаешь – я отдала свою невинность ничтожному человеку. Мне хотелось быть замечательной дочерью, которой казалась тебе из-за безграничной любви. Я хотела этого десять лет, но это было неправильно. Я десять лет мыслила, как шестнадцатилетняя девчонка. За десять лет я не выросла. И все эти десять лет мой мальчик рос без меня.

Вот так все просто: она отказалась от сына ради отца. Отца, который никогда бы не попросил от нее такой жертвы.

Тут ее сердце надломилось, она это почувствовала. Наружу выплеснулось все – все ее желания и чаяния. Небылицы, что она придумывала о малыше, ее грезы о том, как он растет. Мечты обо всем, что она могла бы разделить с ним. Там были спрятаны и страхи, что у младенца не было шанса вырасти в маленького мальчика. Там под замком находилось все – горе, которое она за десять лет так целиком и не прочувствовала. Застарелое горе, прорывавшееся лишь иногда в плаче по ночам в подушку.

Слезы брызнули сейчас, обильные и горькие, и она повернулась к мистеру Карсингтону. Он обнял ее и крепко прижал к себе. Он молчал, но она слышала грохот его сердца.

– Все хорошо, – наконец, проговорил он. – Все прошло.

Дариус подумал, что, может, у Морреля есть медали, но Шарлотта обладает всем мужеством этого мира и даже сверх того.

Она стояла перед отцом, которого обожала, и только Дариус, стоявший рядом, видел, что ее всю трясет. Переводя взгляд с отца на дочь, он переживал и за нее, и за него. Он был готов в любой момент выступить в ее защиту, но она говорила от сердца, и его собственное сердце не позволит ему умалить значение ее слов, что-то к ним добавив.

Свою миссию она мужественно выполнила.

Дальше дело было за Дариусом, как он и обещал.

Он посмотрел на ее родителей. Лорд Литби стоял за стулом, на котором сидела его жена, снова вцепившись руками в спинку, словно пытаясь задушить ее, если бы смог. Леди Литби положила ладонь ему на руку, как думал Дариус, чтобы его успокоить.

– Никто никого не обвиняет, Шарлотта, – сказала она. – Перестань казнить себя. Мне жаль, что ты так долго держала это в себе. Если бы я знала… – Она покачала головой. – Но хватит всяких «если». Какой превратный поворот судьбы – родить ребенка, когда сама еще ребенок. В то время в сложившихся обстоятельствах мы поступили так, как считали лучшим. Сейчас самое важное – это исправить ситуацию, устроив все наилучшим образом.

– Да, исправить ситуацию, – согласился лорд Литби. Но глаза у него покраснели, казалось, из него ушла вся жизнь, он внезапно стал выглядеть стариком, хотя находился в расцвете сил.

– Думаю, лучше всего начать с поисков Пипа, – предложил Дариус. Он быстро объяснил ситуацию: исчезновение мальчика и находки Морреля. – Поскольку он перемещается из Литби-холла в Бичвуд и обратно, думаю, нужно начать здесь, расспросив о нем прислугу. Затем, в случае необходимости, если вы соизволите, то нужно организовать поисковую группу.

– Да-да, конечно, – ответил лорд Литби, находясь мыслями где-то далеко. – Как скажете. Ребенок. Да, разумеется. Пип, да? Мальчик, который выгуливает Дэйзи. Я видел его как-то раз ранним утром. Из окна. То есть… он… Господи боже, поверить не могу. Надо было знать. Дочь. Внук. – Он прикрыл ладонью глаза, словно защищая их от убийственно яркого света. – Прости меня, Шарлотта, но я… я… сам не знаю, кто я. Десять лет. – Лицо его потемнело. – Значит, это, конечно, был Блэйн. Кто же еще?

– Он самый, – ответила Шарлотта.

– Я-то думал, что отделался от него, – продолжал лорд Литби, отняв руку от лица. – Устроил так, чтобы его отправили за границу, лучше бы на дальний остров. Но он успел добраться до тебя, мерзкий выродок. И ты винишь себя, Шарлотта? Я никогда бы тебя ни в чем не обвинил. Я знал, что он за субъект.

– Прости меня, папа, – сказала Шарлотта.

– Ты была молода, молода, – покачал головой лорд Литби. – Ах да. – Он сделал над собой видимое усилие, стараясь собраться с мыслями. – Ну, ладно, нам нужно найти мальчика, как совершенно верно предложил мистер Карсингтон. Я с радостью помогу. Но я хочу попросить у вас соизволения, сэр. На минутку. Супруга ненадолго выступит за меня. Мне нужно подышать воздухом. Думаю… да, думаю… надо размяться. – Он подошел к створчатым окнам, вышел на террасу и быстро зашагал в сад.

Шарлотта хотела направиться вслед за отцом.

– Не надо, – сказал Дариус.

– Мистер Карсингтон прав, – заметила леди Литби. – Отцу нужно время, чтобы прийти в себя. Ты же знаешь, он всегда ограждал тебя от малейших неприятностей, и вполне понятно, что сейчас он расстроен тем, что не уберег тебя от этой беды. Он наверняка сбит с толку и озадачен. Дай ему время, дорогая. Даже мне тяжело все это принять. Я иногда видела ребенка и понятия не имела, что он твой сын.

– А я знала, – возразила Шарлотта. – Узнала в тот же миг, как увидела его, как только посмотрела ему в глаза. Но не позволяла себе поверить в это.

– Я заметила, что у него разные глаза, – ответила леди Литби. – Однако не придала этому значения. Я никогда не встречалась с капитаном Блэйном. Даже если бы и встречалась, то не уверена, что поверила бы в то, что этот мальчик может быть твоим сыном. – Она улыбнулась, и Дариус заметил теплоту, которая покорила сердца падчерицы и супруга. – Как хорошо ты все изложила, дорогая, что сын нашел тебя после стольких долгих лет. – Она встала. – Ну что же, давайте начнем его искать. Расскажи-ка мне снова, что говорил полковник Моррель, да поподробнее.

Какое-то время лорд Литби шел через сад, не разбирая дороги. Затоптал цветочный бордюр. Швырнул о каменную стену декоративную вазу, разбив ее вдребезги.

Потом стал разгуливать туда-сюда по мостику над канавкой.

Затем дошел до тенистой аллеи, рухнул на каменную скамью и сидел там, обхватив голову руками.

Он не знал, сколько так просидел, думая о бедной дочери. Наверное, долго. Ему было о чем подумать.

Он поднял голову, услышав какой-то звук.

Перед ним сидела бульдожка Дэйзи, держа в зубах что-то вроде палки.

– Вот смешная псина, – сказал он. – Кто тебе позволил разорять мой сад? Или ты хочешь, чтобы я тебе в этом помог?

Бульдожка замотала головой, явно стараясь разорвать деревяшку.

– Тебя Лиззи подослала, да?

Брызнула слюна, когда Дэйзи попыталась добить палку.

– Не могу я сейчас с тобой поиграть, глупышка, – произнес он. – Я пытаюсь собраться с мыслями. Успокоиться. Когда дергаешься, толку от тебя чуть, а им нужна моя помощь, чтобы найти моего внука. Моего внука Пипа.

Дэйзи уронила деревяшку у его ног, чуть не задев сапоги, и умчалась прочь. Когда лорд Литби не пошел за ней, она вернулась и повторила представление.

– Ах да, Пип же твой друг, – сказал лорд Литби. – Сколько ты для него убила деревяшек? Интересно, а сколько крыс? Господи боже, мой внук зарабатывает по полпенни за дохлую крысу.

Обычно бульдоги бесстрашны, упорны и донельзя настойчивы, но вместе с тем и малопонятны. Другие собаки шумят по любому пустяку. Бульдог же может хранить невозмутимое молчание, даже когда его сильно дразнят.

Поэтому когда Дэйзи залаяла, лорд Литби понял, что она очень возбуждена и понял, что произнес два ключевых слова: «крыса» и «Пип».

– Где Пип? – спросил он.

Дэйзи побежала прочь, остановилась и оглянулась.

Лорд Литби поднялся со скамьи.

– Ладно уж, пойду за тобой, только не веди меня к крысиной норе.

Тем временем в библиотеке

Подробно расспросив Дариуса и Шарлотту о событиях дня, леди Литби удалилась, а когда вернулась, то держала в руках шляпу и сказала, что велела заложить экипаж.

Именно этого Дариус и боялся: все расходятся в разные стороны, а единого плана действий нет.

– Думаю, будет лучше, если мы начнем методичный поиск.

– Это я и делаю, – ответила леди Литби. – Если мальчик у полковника Морреля, или он знает его местонахождение, я заставлю его вернуть ребенка.

– Этим могу заняться я, – предложил Дариус. – На самом деле, для меня не будет ничего приятнее, чем заставить Морреля это сделать.

– Я знаю, что вам хотелось бы свернуть ему шею, – сказала леди Литби.

– Нет, мне хотелось бы переломать ему все косточки до единой, – ответил Дариус. – А потом сбросить его с крыши.

– Это неразумно, – заметила Шарлотта.

– Для самца вполне разумно пытаться убить другого самца, – обратился к ней Дариус. – Особенно когда тот угрожает его близким.

– Весьма благородно с вашей стороны хотеть уничтожить полковника Морреля, – заявила леди Литби. – Но для дела это ничего не даст. Вы только настроите его против нас. Вы оба поведете себя, как мужчины, обескураживая и запугивая друг друга. Со мной он так себя не поведет. В любом случае сможет он нам помочь разыскать Пипа или нет, я должна с ним поговорить. И вы мне это позволите, нравится это вам или нет. Вы должны разрешить мне хоть что-то сделать.

– А нам что делать, Лиззи? – спросила Шарлотта.

– Можете попытаться разыскать Дэйзи, – ответила леди Литби. – Я выпустила ее погулять. Подумала, что если Пип где-то рядом, она-то его и найдет. А Пип, в свою очередь, поймет, что негоже ей бегать без присмотра, и приведет ее домой.

По дороге домой полковник Моррель снова и снова прокручивал в голове разговор с Шарлоттой, пытаясь понять, где допустил промах. Не надо было называть ее дурочкой – это было вызывающе. Ее отказ раздавил его, и он говорил, не думая.

С женщинами так нельзя. Даже он это знал.

С женщинами так трудно… В армии жизнь куда как проще. Субординация и устав. Исполняешь приказы. Одни приказывают, другие выполняют. А если не выполнил приказ, то тебя ждут пренеприятные последствия, это ясно всем. Всё всегда ясно, даже если имеешь дело с бестолочами начальниками.

В любом случае по сравнению с гражданской жизнью все было ясно.

Но женщины…

Да ему лучше под огонь артиллерии.

– Пропади все пропадом, – пробормотал полковник. – Нельзя уехать вот так. Она подумает… только богу ведомо, что она подумает.

Он развернул коня и помчался обратно в Литби-холл.

Полковник удивился, когда увидел едущий навстречу экипаж леди Литби.

Он поприветствовал ее, когда они поравнялись.

Экипаж проехал мимо, замедлил ход и остановился. Из открытого окна полковнику помахала затянутая в перчатку рука.

«О нет», – подумал он.

Полковник поскакал обратно к экипажу.

– Какое везение, – сказала леди Литби после приветствий. – Я как раз ехала поговорить с вами. Окажите любезность пройтись со мной пару минут.

«Что-то тут не то», – подумал полковник.

А что хорошего ему ожидать? Он оскорбил дочь маркизы Литби. Назвал ее дурочкой… да к тому же не был уверен, чего еще наговорил в пылу гнева и разочарования.

Полковник быстро спешился, открыл дверцу экипажа и предложил даме руку.

Они прошли вперед, чтобы их не слышали служанка в карете и кучер на козлах.

– Я хотела поговорить с вами касательно вашего разговора с Шарлоттой, – начала леди Литби.

– Я так и подумал, – ответил он. – Уверяю вас, леди Литби, что разговор пошел не так, как я предполагал. Когда вы меня остановили, я как раз ехал обратно, чтобы извиниться за все сказанное мной в горячке.

– Отрадно слышать, – отозвалась леди Литби. – Я подозревала, что Шарлотта увидела угрозу там, где ее нет.

– Угрозу? – переспросил он. Полковник в двадцатый раз быстро прокрутил в голове весь разговор. – Господи, не хотите же вы сказать, что я угрожал ей разоблачением? Я совершенно ясно высказал ей, что мои намерения как раз прямо противоположные.

– Похоже, она решила, что ваши уверения имеют силу только при условии, что она станет вашей женой.

«Женщины».

Полковник не заскрипел зубами. Если он мог сдерживаться при дядюшке, то сможет сдержаться и сейчас.

– Я не ставил никаких условий, – сухо ответил он. – Джентльмен так не поступил бы. Если мои слова превратно истолкованы, то винить в этом нужно мою несдержанность. Я выразился не должным образом, в чем прекрасно отдаю себе отчет.

– Я хотела все окончательно разъяснить, – сказала леди Литби. – Некоторые ваши замечания могут быть неверно истолкованы. Например, меня волнует, что в своем рвении защитить Шарлотту вы кое-что устроили касательно ребенка.

– Конечно устроил, – ответил полковник. – Сегодня утром я отправил своего камердинера Кеннинга освободить мальчика от обязательств по ученическому договору. Я знаю, что это прискорбная превратность судьбы, но нынешнее положение ребенка просто нетерпимо. Он сын благородных родителей, пусть и незаконнорожденный. Ему нужна хорошая семья и подобающее его положению образование. Я все продумал. На сей счет можете не беспокоиться.

– Я должна об этом беспокоиться, – сказала леди Литби. – Мы хотим оставить ребенка у себя.

– Вы шутите, – опешил он. – Будет невозможно сохранить все в тайне, если мальчик останется здесь.

– Шарлотта не хочет ничего скрывать.

Второй раз за день полковник не поверил своим ушам. Высший свет сошел с ума, пока он воевал за границей? Или только семейство Хэйвардов спятило?

– Она не может признаться, что родила ребенка вне брака, – проговорил он. – Поверить не могу, что вы это допустите. Ваше влияние может предотвратить бойкот в отношении нее, но на Шарлотту станут смотреть, как на изгоя. Женщины, стоящие ниже ее по социальной лестнице, будут глядеть на нее сверху вниз. Возможно, немногие решатся в открытую оскорбить ее, но вам хорошо известно, что в свете есть тысяча способов унизить человека с учтивой улыбкой на лице. Сама мысль о том, чтобы подвергнуться таким унижениям… Нет, это непостижимо. Леди Литби, вы должны отговорить ее от этого шага.

– Ей нужен ее сын, – терпеливо повторила леди Литби. – Вы должны вернуть камердинера назад.

– Даже если бы это не было совершенным сумасшествием, – ответил полковник, – я не смогу повернуть это дело вспять. У Кеннинга есть четкие инструкции. Все обговорено и устроено. Сейчас он уже должен быть в Ливерпуле, если вообще не на пути в Ирландию.

Дэйзи повела его светлость не к ближайшей крысиной норе, а на ферму и в свинарник.

Еще издали лорд Литби заметил маленькую одинокую фигуру, сидевшую на ограде хлева. Работавшие на ферме время от времени поглядывали в ту сторону, но только и всего. Они явно привыкли к присутствию мальчика.

Лорд Литби вспомнил, что когда-то, еще до Гиацинты, он подсаживал Шарлотту на тот самый забор. Они смотрели на свиней и разговаривали.

У лорда Литби комок подступил к горлу.

Собака первой добежала до мальчика, и хотя, как обычно, почему-то молчала, Пип наверняка почувствовал ее приближение и оглянулся.

Лорд Литби взял себя в руки, расправил плечи и подошел к свинарнику. Мальчик перевел взгляд на него.

Лорд Литби заметил, что один глаз у мальчика посинел и затек, сделав его похожим на горгулью.

Он подошел к Пипу и облокотился на забор, как делал это множество раз, когда на нем рядом с ним сидела дочь.

– А ты, наверное, друг Дэйзи по имени Пип, – сказал его светлость.

– Да, сэр, – кивнул Пип.

– А я… Литби, – представился его светлость.

Пип вытаращил глаза:

– Прошу прощения, ваша светлость.

Он стянул с головы шапку и начал было слезать с забора.

– Нет-нет, сиди-сиди, – сказал его светлость, глядя на белокурую головку. Волосы чуть вились, и была видна легко узнаваемая прядь торчащих волос.

Волосы у него были такие же, как у Шарлотты, когда она их распускала, а заколки не сглаживали торчащую прядь и изящно подчеркивали завитки.

– Ты вдоволь любуйся Гиацинтой, – произнес лорд Литби, как обратился бы к любому, кто мог оценить достоинства его любимой хрюшки. – Красавица, да?

– Я никогда раньше не видел такой свиньи, ваша светлость, – ответил Пип. – Все говорят, что она самая большая свинья на свете. Но я не знаю, откуда они это взяли, когда вряд ли кто из них ездил дальше Манчестера. Но почти все они думают, что там свет кончается, а Салфорд и вовсе на обратной стороне Луны. А до него рукой подать. Мы с мистером Карсингтоном добрались туда всего за несколько часов, а ехали мы не быстрее галопа.

Лорд Литби вспомнил, что мистер Карсингтон говорил о работном доме в Салфорде. Его внук – в работном доме! Это просто невыносимо. Ему захотелось разнести забор по жердочкам. Он велел себе успокоиться.

– Здоровский у тебя синяк, – заметил лорд Литби.

– Это я подрался, – ответил Пип.

– Такое частенько бывает.

– Миссис Тайлер очень из-за этого расстраивается, – посетовал Пип.

– Женщины часто поднимают шум по пустякам.

– Она сказала, что отошлет меня обратно в работный дом, но, похоже, это было со зла, – сказал мальчик. – Даже если она серьезно, мистер Карсингтон говорил, что никогда не позволит вернуть меня в работный дом, а слово джентльмена что-то да значит.

– Это правда, – согласился его светлость.

Молчание.

– Я знаю, что мне сюда нельзя, ваша светлость, – сказал Пип. – Мне надо было сегодня вернуться помогать мистеру Тайлеру, но мне надо было подумать. Рядом со свиньями лучше думается.

– Я всегда прихожу сюда, когда мне надо подумать, – согласился его светлость.

Он мог бы добавить: «Мы с твоей мамой всегда обсуждали тут важные вопросы».

Но самый главный вопрос, который они не обсудили, – это наличие у него внука, который сидел в нескольких сантиметрах от лорда Литби.

– Я пока мало до чего додумался, – продолжал Пип. – Миссис Тайлер говорила, что драться нехорошо, а я ответил, что моя мама умерла, и нехорошо плохо говорить о покойниках, разве нет? Она ответила, что нехорошо, но это не причина ставить другим синяки и зубы выбивать. А я спросил, если бы у нее был мальчик, а другой мальчик сказал о ней что-то плохое? Разве сын не защитил бы ее честь? Она ответила, что честь – это для дам и джентльменов, а простым людям надо думать, как на жизнь заработать. Спросила, а что, если бы я сломал руку, ногу или челюсть и не смог бы работать?

– Она в чем-то права, – согласился его светлость. Лицо у него исказилось, но мальчик смотрел на свинью и ничего не заметил.

– Но нельзя же давать людям оскорблять мою маму, – не согласился Пип. – Кто защитит ее честь, если не я? Так надо. А если надо, то я не из простых. Но и не джентльмен. – Он нахмурился. – Это головоломка, да, сэр?

– Нет, – ответил его светлость не совсем твердым голосом. – Женщины видят все не так, как мужчины. Ты был прав, когда защищал честь мамы.

Он потрепал мальчика по плечу. Никто никогда не узнает, чего ему стоило этим ограничиться. Никто никогда не узнает, чего ему стоило не обнять мальчика, потому что первой это должна сделать мама Пипа.

– Женщины не ценят тонкие моменты в схватках, – сказал лорд Литби. – Так как все было-то?

Работающие на улице слуги сказали, что Дэйзи нашла отца Шарлотты, и они вместе двинулись на ферму.

– Конечно, он пришел бы сюда, – сказала Шарлотта мистеру Карсингтону, когда они дошли до двора у свинарника. – Папа всегда сюда приходит, когда ему надо…

Она умолкла, когда они обогнули постройку и увидели их: ее отца, по привычке облокотившегося на забор… и Пипа, который, судя по жестикуляции, в лицах изображал свою драку с Робом Джоветом и вот-вот грозился свалиться в свинарник.

Она вспомнила, что сама туда очень часто падала.

Папа, бывало, качал головой и говорил: «Надеюсь, что однажды ты всему научишься, Шарлотта».

– Похоже, Пип нашел и вашего отца, – заметил мистер Карсингтон.

Она бы бросилась к мальчику, но он ее удержал.

– Вы должны держать себя в руках, – сказал он. – Рыдать нельзя. Пип очень волнуется, когда вы плачете.

Он рассказал, как Пип на днях пришел к нему очень расстроенный, потому что «молодая дама» плакала.

– Правда? – спросила Шарлотта с комком в горле. – Но он хороший мальчик. Несмотря на все, что с ним произошло. Хороший мальчик и очень благородный.

Шарлотта посмотрела на Пипа поверх широкого плеча Дариуса. Мальчик повернул голову и внимательно глядел на них. «Он что-то подозревает?» Почувствовал ли он ее так же, как она его? Запечатлелся ли как-то ее голос в его сердце? Если даже малыш сам того не осознавал: помнил ли те бессвязные слова, произнесенные его матерью перед тем, как его у нее забрали?

«Я люблю тебя. Всегда буду любить. Пожалуйста, прости меня».

Но как он смог бы вспомнить? Пип смотрел на нее с простым любопытством – хотя с такого расстояния было трудно определить, – да еще и с синяком.

Папа тоже повернулся и смотрел на нее, как всегда, улыбаясь.

Собака вела себя, как обычно, тряся в зубах палку.

Глаза Шарлотты наполнились слезами.

– Я знал, что это случится, – сказал мистер Карсингтон. – Теперь вам необходимо избавиться от чувства вины, так долго терзавшего вас.

– Глаз, его бедный глазик.

– Он гордится синяком, – ответил мистер Карсингтон. – Он ведь защищал вашу честь.

– Ой, – сказала она. – Господи, защищал бросившую его мать. Как это вынести?

– Перестаньте так думать, – сказал он. – Высшее общество нещадно стыдит женщин за подобные вещи. Будь вы мужчиной, надо было бы хвастаться своими незаконнорожденными отпрысками. Но женщина должна стыдиться, ненавидеть себя и скрываться. Если она не станет скрывать свой так называемый грех, ее сделают изгоем. – Он внимательно поглядел на нее. – Ну вот, лекция была достаточно помпезной, чтобы осушить ваши слезы. Вы приходите в себя?

– Да, – ответила она. – Но это труднее, чем я думала.

– Я знаю, что вас переполняют эмоции, – заметил мистер Карсингтон. – Но вы должны подумать, каково сейчас вашему сыну. Вы перевернете вверх дном всю его вселенную, и хотя это счастливые перемены, к ним нужно будет привыкнуть. Для мальчика будет лучше, если мы успокоимся. Берите пример с отца. Я уверен, что он хочет обнять мальчика и на руках отнести его домой, но сдерживается.

Она поглядела на отца, который улыбался Пипу такой знакомой ободряющей улыбкой.

– Он ничего не сказал Пипу, – проговорила она. – И не скажет. Оставит это мне.

– Беру обратно свои слова, что сказал про вашего отца ранее, – заявил мистер Карсингтон. – Мой отец просто повергает меня в ярость. А поведение вашего отца заставляет меня стыдиться себя…

– Я уверена, он делает это не нарочно, – ответила она. – Нет точно выверенной математической формулы того, как быть хорошими родителями. Думаю, они лишь делают то, что в их силах.

– Мы будем брать с них пример, – сказал мистер Карсингтон. – И смею заметить, наделаем кучу всевозможных ошибок, как и все остальные. Ну, вы готовы?

Пока они говорили, Шарлотта успокоилась. Дариус специально все это проделал, решила она. Нашел способ провести ее сквозь взрыв эмоций.

– Да, готова благодаря вам. – Она встала на цыпочки и дерзко поцеловала его в щеку. При всех.

– Ну что же, отлично, – отозвался он. – Но помните: никаких фонтанов слез. Поплачете по этому поводу позже. А пока что вам нужно быть сильной и спокойной ради блага Пипа.

– Обязательно, – пообещала она.

– Знаю, – сказал он и повел ее к стоящим у забора отцу и Пипу.

– Прошу прощения, если прерываем, – извинился мистер Карсингтон. – Дама хочет поговорить с Пипом.

Шарлотта торопливо вытерла глаза тыльной стороной ладони в перчатке, чуть вздохнула, выпрямилась и улыбнулась.

– Господи, ну и синячище у тебя, – сказала она.

– Я подрался, ваша светлость, – ответил Пип.

– В самом деле? Мистер Карсингтон говорит, что ты защищал честь мамы?

– Лорд Литби сказал, что это нормально, – ответил Пип. – Говорит, что женщины этого не поймут, но я сделал все правильно.

– Я пойму, – проговорила она. – Я очень, очень тобой горжусь.

Она присела и посмотрела ему в глаза. Положила руки ему на плечи и улыбнулась, подумав, что даже самой широкой в мире улыбкой не передать, что она чувствует. Шарлотте казалось, что сердце ее вот-вот зайдется от счастья.

– Я твоя мама, – произнесла она.

Библиотека Литби-холла

Тем же вечером

У Дариуса хватило ума не предлагать, чтобы Пип отправился домой вместе с ним. Сын Шарлотты останется в Литби-холле с мамой, бабушкой и дедушкой до окончания свадебных торжеств.

После ужина все хотели обсудить детали свадебной церемонии, но Дариус уже решил, как все должно было пройти.

Обсуждение выдалось не из приятных. Будь у него выбор, он лучше бы целую неделю говорил только о шторах. Но это было необходимо для его будущей жены и Пипа.

– Мы должны венчаться в местной церкви, и там должна присутствовать вся моя семья, – заявил он. – Включая бабушку.

– Господи боже, только не бабушку, – воскликнула Шарлотта. – Я никогда бы тебя об этом не попросила.

– Это единственный способ добиться хорошего отношения к тебе со стороны общества, – объяснил Дариус. – Многие не захотят обидеть лорда и леди Литби или лишиться возможности пользоваться их знаменитым гостеприимством. Многие не захотят обидеть моих родителей. А присутствие моей бабушки обязательно вселит ужас в сердца лицемеров и строгих поборников морали. Наш единый фронт наверняка добьется успеха, если его возглавит моя бабуля.

– Если ты думаешь, что снобы смогут меня задеть, то не тут-то было, – ответила Шарлотта. – У меня есть моя семья. Это – самое важное. Лишиться положения в обществе – невелика потеря. Иногда атмосфера бомонда становится просто удушающей. Возможно, я буду скучать по каким-то отдельным моментам, но в целом вполне смогу прожить без этого.

– И я тоже, – согласился он. – Легко и счастливо. Не очень-то я буду тосковать по обществу миссис Бэджли. Но дело не в этом, а в том, что к тебе, имеющей незаконнорожденного ребенка, должны относиться так же, как и к мужчине в такой ситуации…

– Очень радикальная точка зрения, мистер Карсингтон, – заметил лорд Литби. – Я вовсе не уверен, что захочу поощрять женщин вести себя так же, как мужчины. Боюсь, так мы скатимся в варварство. Именно женщины делают нас цивилизованными.

– Тогда давайте подумаем о моей бабушке как о цивилизационном влиянии, – предложил Дариус. – И пусть от этой мысли нас не мучают кошмары.

Хоть он и сомневался, что Пипу станут сниться кошмары, Дариус поднялся наверх пожелать ему спокойной ночи, прежде чем вернуться в Бичвуд.

Пип не спал, он лежал в постели и читал книгу.

В отблеске свечей с сияющим синяком он походил на маленького чертенка.

И очень серьезного чертенка. Он отложил книгу и мрачно посмотрел на Дариуса.

– Там уже перестали плакать? – спросил он.

– Да, – ответил Дариус. – Там уже обсуждают свадебное меню.

– Значит, я отправлюсь жить в Бичвуд, сэр? После свадьбы?

– Да. А здесь тебе не нравится?

Пип огляделся по сторонам.

– Тут так просторно. Очень много слуг. Никто не визжит. – Он задумался. – Нравится, но как-то тут странно.

– Да и день выдался у тебя странный, – заметил Дариус.

Мальчик кивнул.

– Не каждый день находишь родную мать и бабушку с дедушкой. Думаю, ты держался молодцом.

– Я сначала думал, что она… мама… подшучивает надо мной, – сказал Пип и нахмурился. – Может, не надо было мне смеяться?

Он не только рассмеялся, но и сказал матери:

– Не водите меня за нос, ваша светлость.

– Она была не против шутки, – ответил Дариус.

– Нет, она была не против. – Пауза. – Она очень красивая.

– Это да.

– Я подумал, что если она хочет быть моей мамой, то с ней лучше не спорить.

– Она твоя настоящая мама.

– Да вроде так, но я привык к тому, что моя мама умерла, – проговорил Пип. – Поэтому это меня шокировало. Я знал, что моя мама леди, но она вроде как умерла, а если нет, то я не думал, что она такая красивая и благородная. Вы когда-нибудь видели столько лент на шляпке? Зачем их там так много?

Дариус вспомнил фривольную шляпку, которая была на леди Шарлотте во время их первой встречи, и улыбнулся.

– Для красоты, – ответил он.

Сразу после разговора с леди Литби встревоженный полковник Моррель поскакал в Олтринчем к дому Тайлеров. Их дочь сказала, что мистер Тайлер еще не вернулся с работы, а миссис Тайлер уехала в Манчестер.

– А мальчик? – спросил полковник. – Где он?

– Вот все спрашивают про Пипа, – сказала девочка. – Не знаю, куда он запропастился. Пошел на работу с папой, как всегда.

Полковник Моррель поскакал обратно. По дороге он встретил Тайлера, шедшего домой по Литби-роуд, и расспросил его про Пипа.

– Я вот мистеру Карсингтону сказал, что в последний раз видел его, когда он отводил собаку в Литби-холл, – ответил Тайлер. – Он должен был вернуться прямиком домой. Надо было кое-что сделать для хозяйки. Но он так и не вернулся. Похоже, он сбежал, сэр.

Полковник успокоился только тогда, когда проехал с полкилометра по дороге.

Значит. Кеннинг выполнил задание. Пип уже плывет в Ирландию.

Полковник Моррель спас леди Шарлотту от самой себя.

Во всяком случае, хоть на какое-то время.

Нужно просто надеяться, что когда она успокоится и одумается, то поймет всю глупость своего решения… насчет мальчика и насчет Карсингтона.

Но спокойствие полковника длилось лишь до позднего вечера, когда вернулся Кеннинг.

– Прошу меня простить, сэр, – начал он. – Я обо всем договорился с миссис Тайлер. Она дала мальчику несколько поручений, которые он должен был выполнить после того, как отведет собаку в Литби-холл. Как вы и велели, чтобы в Литби-холле его не хватились, пока он не уедет подальше. Но там, где надо, он не появился. Я метался между Бичвудом и Олтринчемом, искал везде и всюду. Потом услышал, что он по-прежнему в Литби-холле. Не знаю, может, он что-то почувствовал, но он оказался в усадьбе. И в том месте, откуда мне его было не вытащить, а сам он не вышел. Может, завтра снова попытаться, сэр?

– Нет, – ответил полковник Моррель. – Слишком поздно.

После отъезда мистера Карсингтона Шарлотта поднялась в комнату сына. Она уже пожелала ему спокойной ночи, но ее туда влекло.

Хотя свеча погасла, лунный свет падал на его лицо, где на фоне бледной кожи жутковато темнел синяк.

Шарлотта наклонилась и легонько погладила Пипа по лбу. По ее щеке скатилась слеза. Она не могла ее сдержать. Она десять лет по нему плакала, и казалось, слезам не будет конца. Слеза упала ему на щеку, он проснулся, заморгал и смахнул слезу рукой.

– Прости, – прошептала она. – Я не хотела тебя будить.

– Все нормально, – ответил он. – Не плачь.

– Я обычно не реву, – сказала она. – Не беспокойся, я не буду все время слезы лить.

– Мистер Карсингтон сказал, что ты чувствительная, – проговорил Пип.

– Да, так и есть, – ответила она.

Мальчик приподнялся на локте.

– Ты не кричишь, – сказал он. – Хорошо, когда мама не кричит.

– Значит, ты все-таки поверил, что я твоя мама? – спросила она.

Он кивнул:

– Прости, что я смеялся. Я не хотел тебя обидеть.

– Обидеть, – проговорила она. – О, Пип.

– Не плачь, – попросил он.

– Постараюсь, – ответила она. – Я просто очень рада, что нашла тебя. И очень жалею, что тогда отдала.

Он долго и пристально смотрел на нее. Потом спросил:

– Почему? Почему ты меня не оставила? Из-за глаз?

«Почему». Этого вопроса она и боялась. От него стало больнее, чем она ожидала, куда больнее, чем, когда она сказала правду отцу.

Она сама не знала, что на это отвечать, но надо было попытаться.

– Девушкам нельзя иметь детей, если они не замужем, – ответила она. – Я боялась неприятностей. Боялась, что люди разочаруются во мне, станут обижать, и…

– И тебе придется много плакать, да? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Я знаю, Пип, что это вовсе не причина. Потом я очень жалела, но надолго заболела.

– Но не умерла, – сказал Пип. – Я рад, что ты не умерла.

Она не заплакала, а убрала ему волосы с лица. Она же его мама, она может так делать.

– Нет, не умерла, – повторила она. – А когда поправилась и стала жалеть, что отдала тебя, ты уже принадлежал семье Огденов. Даже если бы я и осмелилась, было бы очень плохо забирать тебя у них. Ты был их ребенком, и они тебя любили. Я верила, что тебе у них будет хорошо. Жалею, что сделала все не так, родной мой. Хотелось бы, чтобы тогда я была смелее, но не получилось.

Он задумался.

– Не знаю, – произнес Пип. – Я в этих вещах не разбираюсь. Я не помню себя ребенком. Я едва помню отца и мать, тех, других. Помню мистера Вэлтона. Там было хорошо.

– А в работном доме нет, – сказала она.

– Мне проще думать, что это был плохой сон, – ответил он.

– Теперь все будет хорошо, – пообещала она.

– Знаю. – Он откинулся на подушки. – Может, тебе тоже стоит думать, что все, что заставляло тебя плакать, – это был плохой сон?

– Ты прав. – Она улыбнулась и погладила его по щеке. – Так я и сделаю.

– Может, ты поцелуешь меня и пожелаешь спокойной ночи, – улыбнулся он. – Мне это очень нравится.

Она рассмеялась и поцеловала его.

Дариус поехал в имение отца, чтобы пригласить все семейство на свадьбу. Как и ожидалось, вся семья собралась в Харгейт-холле в Дербишире. Только Руперт и его жена по-прежнему оставались в Египте с племянником Бенедикта Перегрином.

Дариус совсем не ожидал найти там бабушку. Она редко выезжала из Лондона. Ее подруги-гарпии жили там круглый год, и даже летом в столице бурлила жизнь. Она говорила, что в деревне просто сходит с ума от скуки.

Однако этим летом она вместе с отпрысками гостила в Харгейт-холле.

Когда Дариус объявил о своей помолвке, бабушки в гостиной не было, но там собрались почти все члены семейства вместе с его родителями. Они выслушали известие о его предстоящем бракосочетании с невозмутимым видом. Он объяснил, как и почему начнет семейную жизнь с десятилетним сыном.

Это они восприняли тоже стоически. Никто из дам не упал в обморок. Никто из братьев не высказал своего мнения. Все смотрели на лорда Харгейта и ждали его реакции.

– Дариус, я жду тебя у себя в кабинете через четверть часа, – проговорил он.

Через пятнадцать минут Дариус стоял в кабинете, представлявшем собой практически точную копию лондонского «застенка инквизиции».

Встреча с отцом началась, как и ожидалось, с раздражающих упреков.

– Вижу, что с имением у тебя ничего не вышло, – сказал лорд Харгейт.

– Срок еще не истек, – заметил Дариус, мобилизуя все силы, чтобы не потерять самообладание. По крайней мере, внешне.

– Но это едва ли имеет значение, да? – изрек родитель. – Цель была в том, чтобы не жениться. Поскольку сейчас ты обручен, то за чем дело стало?

– Стало оно за тем, что я верну Бичвуду былой блеск, – ответил Дариус. – Теперь, благодаря огромному приданому жены, у меня появятся средства, чтобы сделать все быстро и с умом. Уверен, что в пределах назначенного срока вложения окупятся и станут приносить прибыль. Этого можно достичь, отец, и я этого достигну.

– Ничуть не сомневаюсь, – проговорил его отец.

Дариус заморгал.

– Леди Шарлотта – хорошая девушка, – продолжал отец. – Хорошая и храбрая. Рад, что у тебя хватило мудрости это разглядеть. Я тобой горжусь.

В обморок Дариус не упал.

Он только беззвучно несколько раз открыл и закрыл рот.

– Иди-ка лучше бабушку повидай, – сказал лорд Харгейт, взмахом руки отпуская своего смущенного сына.

Дариус подходил к комнатам бабушки с тем же радостным ожиданием, с которым король Людовик Шестнадцатый всходил на гильотину.

Он нашел ее, как и всегда, в будуаре. Эта комната, как и ее сестра-близнец в Лондоне, была убрана, как говорили, в стиле ее молодости, хотя он всегда считал ее похожей на номер в борделе.

Бабушка также была одета по моде давно минувших дней. Она сидела посреди многочисленных подушек, вся в кружевах и драгоценностях.

Он запечатлел на ее морщинистой щеке дежурный поцелуй и вручил веер.

– Это что, взятка? – спросила она, не тратя времени зря. – Хочешь, чтобы я обеспечила моральную поддержку твоему падшему ангелочку, да?

Хотя на объявлении о помолвке она и не присутствовала, Дариус не удивился, как она быстро разузнала новость. Было более чем вероятно, что она с самого начала знала о тайне Шарлотты, поскольку бабушка всегда знала все и про всех.

Так что он испытал не удивление, а раздражение.

– Это взятка, но не за падшего ангелочка, – ответил Дариус. – Поверить не могу, что ты тоже повторяешь такие банальные вещи. Не лучше ли на себя посмотреть? Я потерял счет твоим любовникам.

– Я ждала, пока овдовею, – парировала она.

– Что за чепуха? – откликнулся Дариус. – Ты все делала после свадьбы, а Шарлотта до нее. Разницы никакой, и ты это знаешь. Слушай, бабуль, тебе нужно появиться у меня на свадьбе.

– Ну да, – ответила она. – Если внук говорит надо, значит, надо. Какой голос есть у немощной старухи в таких делах?

Дариус закатил глаза.

Она рассматривала веер.

– Вижу, что это веер леди Маргарет. Никто не мог превзойти ее вкус. Она была такая утонченная, бедняжка. Я тоже вышла замуж совсем юной за человека на двадцать лет старше меня. Но Харгейт знал, как сделать женщину счастливой. Не забудь об этом, сударь мой. Сделай жену счастливой, или она сделает так, что всю жизнь жалеть будешь. – Она помахала ему веером, как отец, отпуская его. – Уходи, мне надо написать письма и решить, что надеть на твою свадьбу.

Девятнадцатого июля в десять часов утра леди Шарлотта Хэйвард и Дариус Карсингтон обвенчались в церкви Литби-холла. На торжество съехалось необычно большое количество гостей.

Обряд проводил мистер Бэджли. Миссис Бэджли также присутствовала, поборов в суровой схватке переживания, связанные со своими моральными принципами.

Она, естественно, не потворствовала практике рождения детей вне брака, и была вовсе не уверена, какие послабления можно оказать даже своей кузине.

Беда состояла в том, что она редко выбиралась в Лондон. Особенно теперь, когда ее дочери повыходили замуж, у нее не было оправдания не приходить на свадьбу. У нее было много других дел, нежели потакать исключительной фривольности. Соскучившись по новинкам моды, ей безумно хотелось посмотреть платья на дамах из Лондона и козырнуть именами всех присутствующих. И вот в конце концов, как и все остальные, она поступилась моральными принципами в угоду наслаждению празднеством, о котором будут говорить еще долгие месяцы.

Торжества планировались за несколько недель. Семейству Литби оставалось лишь изыскать побольше гостевых мест.

Среди прочих членов семейства Карсингтонов присутствовала правнучка вдовствующей леди Харгейт тринадцатилетняя Оливия Уингейт-Карсингтон.

После торжественной части Пип повел Оливию знакомиться с Гиацинтой. Он упал в свинарник, и Оливия вытащила его оттуда. Они вернулись в Литби-холл измазанные навозом и источающие зловоние. Получив строгое внушение от прабабушки, они искупались и сменили одежду. После этого прошли в учебную комнату, где Оливия стала учить Пипа карточным фокусам и игре в наперсток, пока ее мать, леди Ратборн, не пришла и не положила этому конец.

– Но, мама, как Пип узнает, что его дурят, если не понимает, где обманка? – спросила Оливия, невинно тараща глаза.

– А дальше ты станешь его учить, как заложить мамины драгоценности? – заявила леди Ратборн. – Оливия, прекрати сейчас же, или же тебе не разрешат посмотреть на фейерверк.

Новоиспеченный муж Шарлотты стоял за ее спиной, обнимая ее и опустив подбородок ей на голову, когда они смотрели на фейерверки из уединенного уголка в саду.

– Ты думаешь то же, что и я? – спросил он.

– Я не думаю, – ответила она. – Я просто… счастлива.

– Грандиозный спектакль, – заметил он. – Представление, достойное, скажем, празднования совершеннолетия наследника престола или коронации.

– Или замужества – наконец – единственной дочери.

– Или женитьбы – наконец – несносного младшего сына.

– Папа и Лиззи обожают принимать гостей, – сказала Шарлотта. – Когда доходит до приемов, они прямо как дети.

– А по-моему, они вовсе не похожи на детей, – сказал Дариус. – Похоже, тут семейный заговор. Никто ничуть не удивился, когда я объявил, что мы собираемся пожениться. Я теряюсь в догадках, что привело бабушку в Дербишир. Она терпеть не может деревню.

– В прошлом году все хотели, чтобы я вышла за лорда Ратборна, – проговорила она.

– Смех один, – отозвался Дариус. – Любой, в ком есть крупица здравого смысла, поймет, что вы не пара. Для него ты недостаточно скандальна. Леди Ратборн происходит из рода ужасных Делюси. По сравнению с ними ты образец чистоты и добродетели.

– В любом случае твой брат счел меня жуткой занудой. И, как я понимаю, из-за этого папа и Лиззи остановились на тебе, потому что уже пришли в отчаяние, – рассмеялась она.

– Конечно, они отчаялись, – согласился он. – Ты ведь уже практически старуха. Находишься на исходе детородного возраста, если уже не вышла из него. – Он обнял ее еще крепче. – Наверное, нам надо бы, не теряя времени, начать заниматься воспроизводством потомства.

– Мы уже начали, – заметила она.

– Я имею в виду, методично исполнять, – сказал он.

– Прямо здесь? – удивилась она. – Прямо сейчас?

Эта мысль показалась ей не лишенной смысла. Какая же она все-таки развратница!

– Не здесь, – ответил он. – И не сейчас, не тайком и впопыхах, как раньше. На этот раз сделаем все в удобной постели и как положено.

– Методично, – добавила она.

– Не насмехайся над методичностью, пока не испробуешь ее на практике, – сказал он. – Пойдем в дом, Шарлотта.

«В мой дом», – подумала Шарлотта, когда жених перенес ее через порог, который она переступала так много раз.

И даже помогала уютно обустроить запущенный дом леди Маргарет. Работы там не то чтобы закончились. До этого еще далеко, еще предстоит так много сделать.

И все же, пусть можно наткнуться на леса и стремянки, Лиззи позаботилась о том, чтобы в хозяйской спальне все закончили до свадьбы.

Она заверила, что новобрачные могут провести первую брачную ночь, не опасаясь, что на них упадут куски потолка.

Сегодня ночью они могли насладиться роскошью полного уединения. Все слуги уехали в Литби-холл вместе с почти всей деревней. Пип остался ночевать у дедушки с бабушкой, чтобы потом познакомиться с новой родней. В последний раз, когда Шарлотта его видела, он в компании вдовствующей леди Харгейт и своей кузины Оливии учился играть в вист.

Тишину Бичвуд-хауса нарушали только их шаги и странные шумы, которые иногда издают старые дома. Снаружи грохот фейерверка смолк, и предоставил возможность птицам и насекомым вести свой ночной концерт.

Хотя спальню освещала лишь одна свеча, которую с собой принес Дариус, Шарлотта увидела, что Лиззи по обыкновению совершила волшебство. Большая спальня была убрана просто, но красиво, там было чисто и удобно.

– Это хороший дом, – сказала Шарлотта. – Леди Маргарет была здесь несчастна, но дом был построен задолго до ее заселения. Мне кажется, он хочет стать счастливым домом. – Она повернулась к мужу. – Ты сделал меня такой счастливой. Я тебе говорила?

– Да, вроде бы да, – ответил он. Дариус снял галстук и бросил его в кресло. – Я сделаю тебя еще счастливее. Бабушка говорит, что я должен это сделать, иначе меня ждет тяжкая расплата.

Шарлотта придвинулась к нему и погладила по щеке. Он поцеловал ее ладонь.

Потом взял за руку и повел к кровати. Она была широкая и роскошная, вероятно, сохранившаяся еще с эпохи Стюартов. Дариус подхватил Шарлотту на руки, будто пушинку, и положил на середину постели. Она рассмеялась.

– Я мечтал об этом, – проговорил он, – с того самого момента, когда ты в библиотеке Литби-холла рассказывала мне о перьях.

– У меня было чувство, что ты не очень-то внимательно меня слушал, – заметила она.

– Нет, внимательно.

Он снял сюртук, удобный, простой и элегантно сшитый. Когда он, словно кошка, освобождался от одежды, она любовалась игрой его мускулов. За сюртуком последовал жилет.

Она лежала там, куда он ее положил, откинувшись на полушки и любуясь его красивым сильным торсом, едва скрытым рубашкой. Они уже занимались любовью, но она не видела Дариуса голым, разве что одно мужское достоинство. Она подумала, что это будет настоящая первая брачная ночь, сулящая множество открытий.

Как же ей повезло! Все совершают ошибки, иногда ошибки ужасные. Но не у всех есть второй шанс.

Он опустился на кровать и пододвинулся ближе к ней.

– Тогда я ловил каждое твое слово, – сказал он. – Хотя все время хотел поймать твои губы. – Он наклонился, и его губы оказались почти у ее губ. – Как пчела ловит цветок. – Он легонько поцеловал ее, словно его губы были нежнейшими лепестками.

– Помню, – ответила она. – Ты стоял неприлично близко.

– Я чуть тебя не поцеловал. – Он провел губами по ее губам.

– А я чуть не поцеловала тебя в ответ, – сказала она, следуя его примеру.

Он нежно и крепко поцеловал ее. Шарлотта ответила, вложив в ответный поцелуй всю проснувшуюся в ней любовь. Она давала любовь и чувствовала, как та к ней возвращается в сладости его поцелуя. Она ощутила прилив теплоты, счастья и странного покоя, которого не знала с детских лет, вместе с детским волнением, из которого уже выросла.

– Хочу тебя увидеть, – произнес Дариус. – Всю.

– Да, а я тебя, – проговорила она.

Он поднял голову и улыбнулся:

– Откуда начать разворачивать сей чудесный подарок?

– Откуда хочешь, – ответила она. – Я полностью отдаюсь в твои руки.

Шарлотта поглядела на его руки, такие большие и ловкие. «Ах, руки, эти руки».

Дариус долго смотрел на нее в своей изучающей манере. Потом наклонился, обнял ее лицо ладонями и поцеловал. Провел руками по ее обнаженным плечам, отчего она задрожала. Нащупал завязки лифа и ослабил их. Прошелся губами по обнажившейся коже.

– Женская одежда, – пробормотал он. – Так сложно устроена.

Но он без труда определил, как подступиться к ее платью. Быстро нашел шнурки и крючки. Потом под ее хихиканье задрал платье, она приподнялась, чтобы он смог стянуть его через ее голову. В отблеске свечи она увидела, как ему весело, когда он отбросил платье в сторону.

Через мгновение он посерьезнел и стал изучать ее нижнее белье с такой же полной сосредоточенностью, с какой мог ставить химический опыт. Она наблюдала за ним, чувствуя, как кровь у нее закипает от одного его взгляда. Потом его руки принялись ласкать ее сквозь тонкую ткань, словно он касался чего-то для него дорогого. Да, она ему дорога. В этом сомнения не было. Она видела это в выражении его лица и слышала в его негромком голосе.

Шарлотта закрыла глаза и поплыла в теплоте и сладости. Слетела нижняя юбка, потом короткий корсет, и она с дрожью выдохнула, когда распахнулась сорочка, и она ощутила, как губы Дариуса медленно-медленно прошлись по плечам, по груди. Когда он снимал с нее одежду, то ласкал ее медленно и нежно, словно она самая большая драгоценность, и словно им не нужно никуда торопиться – все время этого мира принадлежит им.

Так и было. Это начало их мира, их совместной жизни.

Она подняла руки и поласкала его сквозь рубашку с той же нежностью и теплотой, и прикосновения твердили, как он ей дорог, что он дар, которого она никогда не искала и на который никогда не смела надеяться.

Он расстегнул пуговицы на рубашке, стянул ее через голову и швырнул назад. У нее перехватило дыхание. Шарлотта видела восхитительные скульптуры атлетов и языческих богов, и он мог бы позировать для таких статуй. Но Дариус был реальный, теплый и живой, его кожа отливала золотом в отблеске свечи. Она подняла руку и положила ему на грудь. Под ладонью мощно и ритмично билось сердце.

Он накрыл рукой ее ладонь и поднес к губам.

– Больше не могу ждать, – проговорил он. – Я долго тянул, но теперь должен добраться до поделок из шелка, называемых туфлями.

Он переместился к краю кровати. Расшнуровал одну туфлю, снял ее и бросил к остальной одежде. Его теплая рука обхватила ее ступню, потом скользнула вверх, где кончался чулок. Он развязал подвязку и потянул чулок вниз. Пробежался губами по обнажившейся коже. Потом еще приспустил чулок и снова поцеловал ее ногу. Она задрожала.

Он продолжал снимать чулок, дойдя до лодыжек. Наконец, стянул чулок с ноги и отшвырнул в сторону.

Она погрузилась в любовное томление.

Но он еще не закончил.

Медленно, очень медленно он проделал то же с другим чулком.

К той минуте ее обуяла сладкая боль.

– Ты счастлива, Шарлотта? – тихонько спросил он.

Ей показалось, что внутри нее прозвучала виолончель.

– Да, – ответила она.

Она ощутила, как с нее сняли последнюю одежду.

– Сейчас еще счастливее? – проговорил он.

– Да.

Сможет ли она вынести большее счастье? Да, если придется.

Он отодвинулся, и через полуопущенные от одурманивающего наслаждения ресницы она глядела, как он сбрасывает с себя остатки одежды. Дариус приблизился и навис над ней. Их губы сомкнулись, и поцелуй был нежным и долгим, таким долгим, словно это последний и единственный в мире поцелуй.

Затем он начал ласкать и распалять ее, и у Шарлотты не осталось ни слов, ни мыслей. Она лишь гладила его руками, прикосновениями передавая, как же она его жаждет, как хочет сделать своим до конца.

И вот наконец он вошел в нее и заполнил собой. Он любил ее нежно и неторопливо, словно у них есть все время этого мира. И медленными томительными движениями довел ее до вершины, где нет ни «я», ни «ты», но лишь любовь, уносящая их в волшебное наслаждение. И когда они достигли пика, ее тело завибрировало от удовольствия и вспыхнуло, словно объятое жидким пламенем. Она погрузилась в теплую истому и, улыбнувшись, проговорила:

– О, любовь моя.

Потом прижалась лицом к его шее и наконец-то ее душа была спокойна.