Я часто мылся, одевался,

И как всё это оценить?

В кровати лучше бы повалялся

Я молодцом тогда б казался,

Все это нужно повторить.

...Я потеряла его, потому что он не приходит,

И я тупо сижу на месте… О Небеса,

Эта безумная апатия хуже, чем тоска,

любым способом пусть хоть кто-то это прекратит!

Роберт Браунинг

Пьеса «Пятно на гербе»

Пятый сборник серии «Колокола и гранаты»

Дом, к которому подъехал Страйк, совсем не соответствовал его ожиданиям. Деламор-Лодж мало походил на загородное поместье, это было маленькое обветшалое здание из темного камня, напоминавшее заброшенную часовню в диком саду, за которым годами никто не ухаживал. Пока Страйк парковался, он заметил, что в одном из окон в готическом стиле несколько стекол треснули, и, судя по всему, были затянуты изнутри черным мусорным пакетом. На крыше отсутствовало несколько черепиц. Под проливным дождем, на фоне мрачного ноябрьского неба, Деламор Лодж выглядел так, что, по мнению соседских детишек, там могла бы жить ведьма.

Осторожно ступая на свой протез, потому что влажные опавшие листья с окрестных голых деревьев образовали скользкий ковер на неровной дорожке, Страйк подошел к дубовой входной двери и постучал. Дверь открылась через несколько секунд.

Страйк представлял Десиму Маллинс как ухоженную блондинку в элегантном твидовом костюме, и ее реальный образ максимально не соответствовал его ожиданиям. Он увидел перед собой бледную, приземистую женщину с седеющими у корней длинными растрепанными каштановыми волосами, которые, казалось, довольно давно не стригли. Она была одета в черные спортивные штаны и теплое черное шерстяное пончо. В сочетании с запущенным садом и ветхим домом ее наряд заставил Страйка задуматься — не столкнулся ли он с эксцентричной представительницей высшего общества, которая оставила светскую жизнь, чтобы писать плохие картины или лепить кривые горшки. Это был тот тип людей, который он находил наименее привлекательным.

— Мисс Маллинс?

— Да. Вы — Корморан?

— Это я, — Страйк отметил про себя, что она правильно произнесла его имя. Большинство людей называло его «Кэмерон».

— Можно взглянуть на ваши документы?

Страйк испытывал раздражение, стоя под проливным дождем и пытаясь нащупать в кармане водительские права — ну не бродягаграбитель же к ней заявился на «БМВ» аккурат к приезду детектива, которого она сама же пригласила в Кент! Как только он продемонстрировал документ, женщина отошла в сторону и впустила его в тесный коридор, в котором было на удивление много подставок для зонтов и полок для обуви, словно каждый предыдущий владелец привозил свою, а старую не выбрасывал. Страйк, видевший слишком много убогого жилья в детстве, был непримирим к неопрятности и грязи в домах у тех, кто имел возможность это исправить, и его негативное впечатление от этой неряшливой женщины из высшего общества только усиливалось. Возможно, это отразилось на его лице, потому что Десима сказала:

— Этот дом принадлежал моей двоюродной бабушке. Еще несколько месяцев назад здесь жили арендаторы, которые совсем его запустили. Я собираюсь привести его в порядок и продать.

Однако признаков ремонта или обновления интерьера не наблюдалось. Обои в прихожей были местами порваны, в одном из подвесных светильников не хватало лампочки.

Страйк последовал за Десимой в тесную кухню со старомодной плитой и потертыми каменными плитами на полу, которые, казалось, были уложены сотни лет назад. Вокруг деревянного стола стояли разные, не сочетающиеся между собой стулья. Возможно, подумал Страйк, глядя на лежавшую на столе красную кожаную тетрадь, хозяйка дома была начинающей поэтессой. По его мнению, это было еще более презренное занятие, чем гончарство.

— Прежде чем мы начнем, — Десима повернулась и посмотрела на Страйка, — мне нужно, чтобы вы пообещали мне кое-что.

— Хорошо, — сказал Страйк.

Свет старомодной лампы, свисающей сверху, не добавлял красоты ее круглому, довольно плоскому лицу. Если бы она больше ухаживала за собой, то могла бы выглядеть довольно мило, но в целом она казалась пренебрегающей собственной внешностью женщиной. Она не пыталась скрыть фиолетовые круги под глазами или следы серьезного обострения розацеа на носу и щеках.

— Вы соблюдаете конфиденциальность по отношению к клиентам, не так ли?

У нас есть типовой контракт, — ответил Страйк, не совсем понимая, что от него хотят.

— Да, я знаю, что предполагается заключение контракта, но я не об этом. Я не хочу, чтобы кто-либо знал, где я живу.

— Не понимаю, зачем мне…

— Мне нужно обещание, что вы никому не скажете, где я.

— Хорошо, — повторил Страйк. Он подозревал, что еще немного, и Десима Маллинс начала бы кричать или — в свете последних десяти дней для него это было бы еще неприятнее — плакать.

— Ну хорошо, — сказала она. — Хотите кофе?

— Было бы здорово, спасибо.

— Можете присесть.

Она подошла к плите, на которой стоял оловянный чайник.

Стул заскрипел под весом Страйка, дождь барабанил по неразбитым окнам, а черный мусорный пакет, приклеенный скотчем к треснувшим стеклам, шелестел на ветру. Кроме них, в доме, казалось, никого не было. Страйк заметил на пончо Десимы несколько пятен, словно она носила его несколько дней подряд. Волосы на ее затылке тоже были местами спутаны.

Наблюдая за тем, с каким трудом она заваривает кофе, открывая и закрывая шкафчики, словно забывая, где что лежит, и бормоча себе под нос, Страйк снова изменил свое мнение о ней. Три категории людей он необычайно хорошо умел распознавать по краткому знакомству: лжецы, наркозависимые и психически больные. У него было предчувствие, что Десима Маллинс, возможно, относится к третьей категории, и это могло объяснить ее неопрятный вид, но не увеличивало его желания взяться за ее дело.

Наконец она поставила на стол две чашки кофе и кувшин с молоком, потом, без видимой причины, очень медленно села, словно боялась получить травму, если слишком резко сядет на стул.

— Что ж, — Страйк достал блокнот и ручку, как никогда желая поскорее закончить эту беседу, — вы сказали по телефону, что хотите, чтобы что-то было доказано, так или иначе?

— Да, но сначала мне нужно кое-что сказать.

— Хорошо, — произнес Страйк в третий раз и постарался выглядеть внимательным.

— Я обратилась к вам, потому что знаю, что вы лучший, — начала Десима Маллинс, — но я сомневалась, стоит ли нанимать вас, потому что у нас есть общие знакомые.

— Вот как?

Да. Мой брат — Валентин Лонгкастер. Я знаю, что вы друг другу не особенно нравитесь.

Эта информация так удивила Страйка, что он на время лишился дара речи. Валентин, с которым он встречался редко и всегда с неохотой в определенный период своей жизни, был привлекательным экстравагантно одетым мужчиной с вьющимися волосами, работавшим стилистом для разных стильных глянцевых журналов. Он также был одним из ближайших друзей покойной Шарлотты Кэмпбелл, бывшей невесты Страйка, которая покончила с собой несколько месяцев назад.

— Значит, «Маллинс» — это?..

— Это фамилия мужа. В двадцать лет я вышла замуж.

— Ага, понятно, — сказал Страйк.

Может ли она говорить правду? Он не припоминал, чтобы Валентин рассказывал о своей сестре, но Страйк всегда как можно меньше внимания обращал на то, что говорил Валентин. Страйк редко встречал парочку менее похожих на брата и сестру людей, если, конечно, это было правдой, хотя молчание Валентина частично могло подтвердить историю Десимы: вполне в его характере было скрывать эту приземистую, неряшливо выглядящую женщину, так как для него внешность и стиль имели большое значение.

— Особенно важно, чтобы вы не говорили Валентину, где я, или — или что-то еще, о чем я могу попросить вас молчать, — сказала Десима.

— Хорошо, — в четвертый раз повторил Страйк.

— И вы знаете Сашу Легарда, верно?

Чувствуя теперь, будто по некому дьявольскому замыслу его весь день будут бить по самым уязвимым местам, поскольку Саша был единоутробным братом Шарлотты, Страйк сказал:

— Он тоже ваш родственник?

— Нет, — ответила Десима, — но он замешан в… в том деле, которое я хочу попросить вас расследовать. Правда, я почти не знала Шарлотту Кэмпбелл, мы встречались пару раз.

Некоторые могли счесть ее бесцветный тон бесчувственным, учитывая недавнюю смерть Шарлотты в залитой кровью ванне, но так как Страйк был более чем рад избежать пошлых вопросов или показной жалости, он сказал:

— Ладно, тогда расскажите, о чем именно вы хотите меня попросить?

— Мне нужно, чтобы вы выяснили личность одного умершего человека, — сказала Десима, глядя на него со смесью настороженности и вызова.

— Умершего? — повторил Страйк.

Да. Вы, наверное, читали об этом в газетах. Я о мужчине, тело которого нашли в хранилище серебряной лавки в июне.

Пять месяцев назад Страйк был почти полностью сосредоточен на сложном деле, которое расследовало агентство, и у него практически не было времени ни на что другое, но он помнил об этой новости, которая вызвала кратковременное, но бурное внимание со стороны средств массовой информации.

— Понятно, — сказал он. — Если это то, о чем я думаю, — Бог знает, зачем он так сказал, вряд ли много мужчин находят мертвыми в хранилищах ювелирных лавок Лондона? — полиция ведь довольно быстро его опознала?

— Нет, не опознала, — произнесла Десима тоном, не терпящим возражений.

— Я думал, — начал Страйк, хотя на самом деле он имел в виду «как я точно помню», — что он оказался ранее осужденным вором?

— Нет, — покачала головой Десима, — это не он. Определенно нет.

— Я вполне уверен, что читал именно это, — Страйк вынул телефон из кармана. Теперь он надеялся выбраться отсюда максимум через десять минут, потому что она давала железное основание, чтобы отказаться от дела, которое ему определенно не хотелось брать. — Вот, взгляните, — сказал Страйк после того, как ввел пару слов в Гугл. — «…мертвый мужчина, который на время своей двухнедельной работы в серебряной лавке «Рамзи» выдавал себя за торгового представителя Уильяма Райта, теперь опознан как ранее осужденный за вооруженное ограбление двадцативосьмилетний Джейсон Ноулз из Харинги[2]».

— Это было неточно, — настаивала Десима. — Я знаю одного полицейского, и он рассказал мне об этом.

— Какого именно полицейского? — спросил Страйк, имея опыт общения с теми, кто выдумывает связи с полицией, чтобы обосновать свои сумасшедшие теории.

— Сэр Дэниел Гейл, комиссар в отставке. Его дочь работает у меня. Я спросила у нее, можно ли поговорить с сэром Дэниелом, он пообщался с несколькими людьми и сказал мне, что полиция так и не получила подтверждения совпадения ДНК. Они так и не доказали, что это действительно был тот самый Ноулз, сомнения остались.

— А почему вас интересует, кем был этот человек? — спросил Страйк.

— Мне просто нужно знать, — тихо сказала Десима. Ее голос дрожал. — Мне нужно это.

Страйк сделал глоток кофе, чтобы дать себе время подумать. Он снова вспомнил странные детали дела о трупе в хранилище. Тело было обнажено и сильно искалечено, что вызвало большой интерес прессы, пока не выяснилось, что жертвой оказался жестокий преступник, после чего сочувствие и интерес общественности значительно уменьшились. По сообщениям прессы, при предыдущем ограблении строительной компании Ноулз так сильно избил кассира, что у нее диагностировали трещину в черепе и посттравматические припадки. В целом, все пришли к выводу, что, каким бы ужасным ни был его конец, Джейсон Ноулз, вероятно, это заслужил.

— Вы беспокоитесь, что этот человек был вашим знакомым? — спросил Страйк.

— Да. Я думаю... нет, — вдруг с жаром заговорила Десима, в глазах у нее появились слезы, — я знаю, что это был он, и... мне нужны доказательства, потому что... мне нужны доказательства. Мне просто нужен кто-то, кто это докажет.

— О ком именно?..

— Он был очень близким для меня человеком, и он идеально соответствует описанию тела. Все сходится: серебро, у-убийство, и он исчез в то же время — это был он. Я знаю, что это он.

Одинокий дом, плачущая женщина: Страйк почувствовал, будто его снова окунули в атмосферу, которую он оставил в Корнуолле, но с гораздо более странным подтекстом. Не зная, что еще сделать, он открыл свой блокнот.

— Хорошо, в чем сходства между телом и человеком, которого вы знаете?

— Я все записала, — сразу же отозвалась Десима, дотянулась до красной тетради, которая оказалась еженедельником, и пролистала его до самого конца. Там Страйк увидел несколько плотно исписанных страниц. — Моему другу было двадцать шесть лет — в газетах писали, что тело принадлежало мужчине в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти. Уильям Райт был левшой, как и мой друг. Группа крови убитого — вторая положительная — это совпадает. Рост около 171—174 сантиметров — совпадает. Райт устроился на работу девятнадцатого мая — в этот день я его не видела. Райт переехал в съемную комнату двадцать первого мая — это тоже сходится, потому что мой друг собирался переехать из своего дома в те выходные. Я хотела, чтобы он перевез все свои вещи ко мне, но он не захотел. Я не понимала, куда он все подевал. Наверное, в эту съемную комнату.

Не сумев подобрать более тактичный способ задать следующий вопрос, Страйк спросил:

— Зачем ваш друг сменил имя и пошел работать в эту лавку?

— Потому что... это сложно объяснить.

— Вы сообщали о его исчезновении?

— Да, конечно, но полиция отказывается помогать, они просто приняли слова его тети за правду...

Она замолчала, затем ее голос стал выше.

— Слушайте, я знаю, что это был он, я знаю, ясно?

У Страйка, Робин и их сотрудников было кодовое слово для людей, которые все чаще писали и звонили в их офис по мере того, как агентство становилось более известным, отчаянно пытаясь рассказать детективам, что за ними шпионят бытовые приборы, что в Вестминстере действует сатанинский культ, или что они связаны с известными людьми, которые по непонятным причинам не отвечают взаимностью из-за злых сил — «Гейтсхед». Отличительными признаками Гейтсхеда были иррациональная вера, отрицание здравого смысла и неспособность допустить альтернативные объяснения своих проблем. Женщина напротив Страйка демонстрировала классический набор симптомов.

— Вы сказали, что дочь сэра Дэниела Гейла работает у вас, — Страйк попытался разобраться в проблеме, потянув за другой конец нити. — Кем именно?..

— У меня ресторан, — ответила Десима. — «Счастливая морковка», на Слоун-стрит. Она у меня метрдотель.

Страйк знал этот ресторан, который, несмотря на название, был не веганским кафе, а очень дорогим заведением с хорошими отзывами, использующим органические продукты, где он недавно следил за неверным пилотом коммерческой авиации и его любовницей. Если Десима не врет о родстве с Валентином, значит, она из обеспеченной семьи: Лонгкастеры были очень богаты, и отец Десимы и Валентина, которого Страйк никогда не встречал, но о котором знал больше, чем хотел бы, владел одним из самых дорогих частных клубов в Лондоне. Попробовав еще один подход, он спросил:

— Насколько хорошо вы знали человека, которого считаете убитым в хранилище?

— Очень хорошо, — сказала Десима. — Я...

К изумлению Страйка, что-то зашевелилось под пончо Десимы, словно ее грудь зажила собственной жизнью. Затем Страйк вздрогнул от оглушительного визга, прокатившегося по кухне.

— О, Боже! — в панике вскрикнула Десима, вскочив на ноги. — Я надеялась, что он будет спать...

Теперь она пыталась освободиться от пончо, из-за чего ее тонкие волосы встали дыбом от статического электричества, и из-под одежды показался очень маленький ребенок, пристегнутый к ней флисовым слингом[3].

— Вы не должны никому говорить о нем! — взволнованно сказала Десима Страйку, перекрывая крики ребенка. — Вы никому не должны говорить, что у меня есть ребенок!

Обеспокоенное выражение на лице Страйка, кажется, вызвало еще большую панику у Десимы.

— Он мой! Я могу показать свидетельство о рождении! Я родила его три недели назад! Никто не знает о нем, и вы не должны никому говорить!

Страйк подумал, как вовремя у Робин заболело горло, пока Десима изо всех сил пыталась освободиться от крепления, сковывающего кричащего ребенка. В конце концов, и в основном потому, что он хотел прекратить этот шум, он помог ей, успешно расстегнув застежку, в которой застряла часть пончо.

— Спасибо… думаю, он голоден, я его кормлю грудью...

— Я оставлю вас, — быстро сказал Страйк, который был более чем рад посидеть в своей машине, если это требовалось, чтобы не смотреть.

— Нет, я… если вы просто отвернетесь...

Он охотно повернулся к окну, не закрытому мусорным пакетом.

Крики ребенка стихли; Страйк услышал скрип ножек стула и тихий вздох боли от Десимы. Он старался не представлять, что происходит за его спиной, и надеялся, что она не из тех женщин, которые без стеснения обнажают грудь перед незнакомцами. Наконец, спустя время, показавшееся намного дольше пары минут, она сказала дрожащим голосом:

— Все в порядке, можете поворачиваться.

Десима снова надела пончо, скрыв ребенка. Когда Страйк сел обратно, она дрожащим голосом попросила:

— Пожалуйста, не говорите никому, что у меня есть ребенок! Никто не знает, кроме сотрудников больницы!

Пока Страйк думал, что она живет здесь одна, он был готов хранить ее тайны, несмотря на подозрение, что она не в совсем здорова психически. Она не подавала признаков склонности к самоубийству, и у нее была семья; если она хотела скрываться в своем унылом наследственном доме, это не его дело. Но он не хотел быть единственным человеком, знающим о существовании этого ребенка вне больницы.

— Разве у вас нет... — он пытался вспомнить, на ком лежит ответственность за поддержку женщин после родов, — патронажной медсестры или кого-то подобного?

— Мне она не нужна. Вы никому не должны рассказывать о Леоне[4]. Мне нужна гарантия...

Страйк, который был почти уверен, что она только что назвала сына «Леон», что не укрепляло его доверие к ее психическому состоянию, спросил:

— Почему вы не хотите, чтобы кто-то знал, что у вас есть ребенок?

Десима разрыдалась. Когда стало ясно, что она не скоро успокоится, Страйк оглянулся в поисках рулона бумажных полотенец, не увидел их, встал и, прихрамывая, пошел искать туалетную бумагу.

В небольшой ванной комнате возле холла имелся старомодный бачок с цепным приводом и паутина мертвого паука на подоконнике. Он снял весь рулон с держателя, вернулся на кухню и поставил его перед плачущей Десимой, которая, рыдая, благодарила его и одной рукой нащупывала несколько листов. Страйк сел обратно перед своим открытым блокнотом.

— Этот человек, которого вы считаете убитым в хранилище, — отец вашего ребенка? — спросил Страйк.

Десима начала плакать еще сильнее, прижимая туалетную бумагу к глазам. Страйк воспринял это как «да».

— Он меня не оставил!

Она уже сказала, что ее «другу» было 26, а самой Десиме, по мнению Страйка, около сорока. Мать Страйка вышла замуж за мужчину, который был на семнадцать лет младше ее, и от рук которого, как считал Страйк (хотя присяжные с этим не согласились), она и умерла. Джефф Уиттакер женился на Леде Страйк ради денег, которые, как он считал, у нее были, и пришел в бешенство, узнав, что ему до них не добраться. Поэтому Корморан Страйк не был благосклонен к молодым мужчинам, которые связывались с богатыми зрелыми женщинами.

— Все говорят, что он меня бросил! — рыдала Десима. — Валентин с самого начала вел себя мерзко по отношению ко мне и Рупу — он даже сказал: «смотри не залети от него». Он правда так сказал! А я уже была беременна! Он радовался, когда Руп исчез! А мой отец говорил, что Руп хотел только моих денег — это неправда! Когда мы встретились, все произошло мгновенно, ничего подобного я никогда раньше не чувствовала — будто я всегда его знала, и Руп чувствовал то же, он так говорил — между нами была невероятная связь! Будто мы узнали друг друга, словно знали друг друга, — Страйк подумал: только не говори «в прошлой жизни», — в прошлой жизни!

— Его зовут Руперт, верно? — Страйк вновь взял ручку.

— Да… Руперт Флитвуд, — она попыталась прийти в себя, сделав несколько глотков кофе, и продолжила: — Руперт Питер Бернард Кристиан Флитвуд… он родился 8 марта 1990 года и вырос в Цюрихе.

— Он швейцарец?

— Нет... его тетя вышла замуж за швейцарца, и когда Рупу было два года, его родители взяли его к ней в гости, а сами отправились кататься на лыжах. Сошла лавина, и они погибли... так что его там воспитывали тетя и дядя. Но Руп не любил Цюрих, у него было несчастливое детство, он мечтал вернуться в Великобританию, и, наконец, приехал в Лондон. Потом Саша — кузен Рупа — посоветовал попробовать устроиться на работу в клуб моего отца, потому что папа — его крестный... вот так мы и встретились. Я работала в клубе папы и в своем ресторане, потому что предыдущий шеф-повар у папы был уволен...

Новость о том, что Руперт был кузеном Саши Легарда, знаменитого и очень привлекательного актера, усилила подозрение Страйка, что Руперт был заинтересован в деньгах Десимы, а не в ней. Если он был похож на Сашу, он мог выбирать более молодых и гламурных женщин.

— Долго вы с Рупертом были вместе?

— Год.

— Знал ли Флитвуд, что вы беременны?

— Да, и он был в восторге, он был так, так счастлив! — рыдала Десима. — Но у него были проблемы, и… он был гордым, хотел все решить сам, но он никогда бы меня не бросил, мы были так влюблены… никто этого не понимает!

— Вы упомянули, что он съехал из своего дома. Вы не жили вместе?

— Конечно, мы собирались, но сначала ему нужно было кое-что уладить — он пытался меня защитить!

— От чего защитить?

— Его кто-то преследовал, кто-то опасный!

— Кто это был?

— Наркодилер! И мой отец заявил на него в полицию… — Почему ваш отец обратился в полицию?

— Потому что Руперт взял… но я до сих пор думаю, что у него было на это право! — пронзительным голосом произнесла Десима.

— На что именно?

— На неф.

— На что? — удивленно спросил Страйк. Он никогда не слышал такого слова.

Это большое серебряное настольное украшение, — сказала Десима, изображая предмет около шестидесяти сантиметров в длину рукой, — выполненное в виде корабля семнадцатого века… раньше принадлежало родителям Руперта. Мой отец и Питер Флитвуд играли в нарды на ставки, и однажды ночью, когда они были пьяны, отец выиграл этот неф у Питера…

— Значит, Руперт думал, что у него есть право на этот корабль, потому что он раньше принадлежал его родителям?

— Да… нет… смотрите, сразу после того, как отец выиграл неф у Питера, Питер и Вероника умерли! Можно было бы подумать, что папа должен был вернуть неф Руперту, если не в детстве, то когда ему срочно понадобились деньги! Но он этого не сделал — это своему-то крестнику! Как он мог заявить в полицию на него?

«Потому что тот украл его серебро», — подумал Страйк без особой симпатии, но вслух сказал:

— За ним к тому же гонялся наркодилер?

— Да, но во всем виноват Зак!

— Кто такой Зак?

— Сосед Руперта по дому — он связался с наркотиками, начал употреблять кокаин, и на него вышел настоящий бандит, потому что Зак не оплатил долг или что-то такое, и Зак убежал, родители устроили его на работу в Кении, а Руперт остался платить арендную плату и залог за Закa, и этот ужасный дилер стал преследовать Руперта, угрожая ему...

— Вы знаете настоящее имя наркодилера?

— Его звали Дредж, я не знаю его настоящее имя. Он буквально угрожал убить Руперта, если не получит деньги, потому что думал, что Руперт так же богат, как Зак, но это не так — в его трастовом фонде почти ничего не осталось, он едва мог покрыть все долги, которые оставил Зак, потому что его тетя и дядя потратили почти все деньги, оставшиеся от родителей Руперта, чтобы отправить его в пансионат возле Цюриха, который он ненавидел, — а потом мой отец уволил его из «Д-Дино», и поэтому он взял неф, он был в отчаянии! Я хотела помочь ему деньгами, но он отказался, потому что знал, что люди говорят, будто он со мной только ради моих д-денег!

Страйк подозревал, что ему говорят не всю правду. Флитвуд, казалось, не испытывал никаких угрызений совести по поводу наглого воровства, поэтому маловероятно, что он отказался бы занять или принять деньги в дар от женщины. Гораздо вероятнее, что молодой человек изобразил некоторое нежелание принимать помощь в расчете с дилером, чтобы сохранить иллюзию, что любит ее по-настоящему, ожидая, что она продолжит предлагать помощь. Когда она поверила ему, он обратился бы к другим способам извлечения выгоды из состоятельной семьи Лонгкастеров.

— Хорошо, — сказал Страйк, перелистывая страницу в блокноте. — Когда вы в последний раз видели Руперта?

— В воскресенье, пятнадцатого мая, — с трудом проговорила Десима, снова нащупывая красный ежедневник. — Я приготовила для него ужин. Он очень волновался из-за того, что Дредж преследует его, и из-за отсутствия работы, учитывая скорое рождение ребенка. Так что, понимаете, правда? — ее глаза умоляли. — Он должен был отнести неф в эту серебряную лавку «Рамзи», и они согласились его принять, но не могли отдать ему деньги, пока не найдут покупателя! А потом в «Рамзи» освободилось место, и Руп туда устроился, чтобы хоть как-то заработать! Он, наверное, думал, что, когда неф продадут, он сможет избавиться от Дреджа, перестать быть Уильямом Райтом и вернуться ко мне! Но потом Дредж наверняка его нашел и убил!

Это был первый раз, когда Страйк встретил человека, который хотел получить доказательство, что его близкий мертв, а не жив. Это, как он понял, была крайняя степень феномена, с которым он был слишком хорошо знаком: женщина категорически отказываться принимать, что ее партнер не такой, каким она его представляла.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Рупертом?

— Двадцать второго мая… мы говорили по телефону. Он собирался съехать в те выходные, так что разговор был коротким… мы… мы…

Она снова начала всхлипывать. Страйк допил остывший кофе. Наконец Десима сказала:

— Мы поссорились. Я хотела, чтобы Руп просто вернул неф папе, но он отказался, хоть это и не похоже на него, обычно он так не поступает. Он сказал, что это его вещь и он оставит ее себе! Так что, — ее голос превратился в вопль, — это моя вина, что все случилось! Это моя вина, что он пошел в лавку «Рамзи»! Он думал, что никому не нужен, он был в отчаянии… и потом его у-убили! Его телефон выключен, страницы в соцсетях не обновляются — я обратилась в полицию, была в панике, а они не отвечали неделями, и в итоге сказали, что Руп в Нью-Йорке, что просто смешно, он там никого не знает, что он там будет делать?

— Почему полиция думает, что он в Нью-Йорке?

— Они поверили его тете! Она утверждает, что Руп позвонил ей двадцать пятого мая и сказал, что устроился там на работу, но это смешно, он никого там не знает, зачем ему так делать?

— Как зовут тетю Руперта?

— Анжелика Уоллнер. Она ужасная женщина, Руп ее ненавидит!

Вот что так странно — он бы ничего ей не рассказал!

Вы сами общались с миссис Уоллнер?

— Да, но она просто закричала: «Он в Америке!» и велела перестать ее донимать! Руп… ну, он не говорил ей, что мы вместе… она ненавидит моего отца или что-то такое…

— Как насчет других родственников? Друзей Руперта?

— Никто его не видел с двадцать второго мая! Саша больше не отвечает на мои звонки! Он только сказал: «Если Анжелика говорит, что он в Нью-Йорке, значит, он там!» Никто этого всерьез не воспринимает! Друг Руперта Элби говорит, что, по его мнению, Руп уехал «привести мысли в порядок», но даже Элби теперь не отвечает на мои звонки! Саша не разговаривает со мной — Валентин был так жесток по этому поводу. Я приехала сюда, чтобы спокойно родить… Я хочу, чтобы Леон знал, что его папа просто ушел попытаться все исправить и не собирался нас бросать навсегда! Мне нужно это доказать! И тогда я смогу устроить Рупу достойные похороны… И у нас хотя бы будет, куда прийти на м-могилу. Я не могу так больше — мне нужно, чтобы вы доказали, что в этом хранилище был именно Руп! — рыдала Десима Маллинс, ее глаза были красными и опухшими, а ребенок ее вороватого парня скрывался под грязным пончо.

Столь внезапно о той потере говоришь.

Мэтью Арнольд

«Меропа: Трагедия»

Робин Эллакотт солгала своему напарнику по детективному агентству, сказав, что у нее болит горло и высокая температура. На самом деле сейчас она лежала на больничной койке под капельницей с морфином, твердо решив, что как можно меньше людей должны узнать настоящую причину ее нахождения здесь.

Накануне днем Робин следовала через вестибюль вокзала Виктория за объектом своего наблюдения, когда внезапно почувствовала, будто нижнюю часть ее правого бока пронзил раскаленный нож. Ноги у нее подкосились, и ее вырвало. Две женщины средних лет поспешили на помощь, в панике бормоча что-то о разрыве аппендикса, и позвали дежурного станции. На удивление быстро Робин вывезли на каталке с вокзала к ожидающей машине скорой помощи. В памяти сохранились смутные образы лиц парамедиков, новой волны жгучей боли, тряски каталки по пути в больницу, холодного датчика УЗИ на животе, лица анестезиолога в маске. Следующее четкое воспоминание — пробуждение и слова врачей о внематочной беременности и разорвавшейся фаллопиевой трубе.

Как только Робин смогла дотянуться до телефона, она позвонила своему парню, офицеру уголовного розыска Райану Мёрфи, но он находился на другом конце Лондона и никак не мог успеть приехать до окончания времени посещений. Вняв ее мольбам, Мёрфи, пребывавший в ужасе от случившегося, позвонил Страйку и сообщил, что из-за боли в горле и жара Робин не сможет отвезти его в Кент. Она также убедила своего парня, что родители ни в коем случае не должны знать о случившемся. Меньше всего Робин сейчас хотелось, чтобы у кровати сидела мать, проклинающая агентство — именно работу она наверняка посчитает причиной случившегося.

Шок от внезапной госпитализации и ее причины был так силен, что спустя сутки Робин все еще чувствовала себя так, будто провалилась сквозь портал в какую-то иную реальность. Из-за тихих стонов пожилой соседки она почти не спала прошлой ночью. Утром ее перевезли в недавно освободившуюся одноместную палату, за что она была благодарна, хотя и не совсем понимала, чем заслужила это — похоже что одна из старших дежурных медсестер пожалела ее из-за отсутствия посетителей.

Несмотря на то, что Робин чувствовала слабость от сочетания морфина и бессонницы, она потратила большую часть утра, пытаясь восстановить в голове события и понять, когда же подвело средство контрацепции, учитывая названную хирургом вероятную дату зачатия. Теперь ей казалось, что она поняла, когда по всей видимости была допущена ошибка, и со страхом ожидала предстоящего днем разговора с Мёрфи. Больше всего она испытывала острое чувство самобичевания — за то, что не уследила за собственным телом, за то, что сама, по ее мнению, навлекла на себя эту катастрофу, которой можно было избежать.

Она лежала, наблюдая за стаей скворцов, кружащейся в свинцовом небе за окном, когда раздался звонок. Взглянув на экран и увидев имя матери, Робин не нашла в себе сил ответить, позволив телефону и дальше звонить. Линда сдалась как раз в тот момент, когда дверь палаты открылась. Повернув голову, Робин увидела широкое, добродушное лицо мистера Батлера, своего хирурга.

— Добрый день, — улыбаясь, сказал он.

— Привет, — отозвалась Робин.

— Как мы себя чувствуем? — спросил он, снимая с изножья кровати ее карту и пробегая по ней глазами.

— Прекрасно, — ответила Робин, когда мистер Батлер пододвинул к ней стул и сел.

— Ничего не болит?

— Нет. — сказала Робин.

— Хорошо. Что ж… вы знали, что беременны?

— Нет, — сказала Робин. Не желая выглядеть глупо, она добавила: — Мне пришлось на некоторое время отказаться от таблеток, но мы пользовались презервативами. Полагаю, мы не заметили, как один из них порвался.

— Значит, это стало для вас неожиданностью? — спросил мистер Батлер.

— Да, можно так сказать, — ответила Робин с вежливой сдержанностью.

— Как я уже говорил вчера, у нас не было выбора, кроме как удалить разорвавшуюся трубу. Вам повезло, что вы так быстро попали сюда. Такое состояние может быть смертельно опасным. Однако я должен сообщить вам еще об одном обстоятельстве, о котором вы, вероятно, тоже не подозревали, — больше не улыбаясь, сказал мистер Батлер.

— Каком именно? — спросила Робин.

— Мы обнаружили значительные рубцы на удаленной маточной трубе и тут же осмотрели вторую — ситуация там точно такая же.

— О… — произнесла Робин.

— Вам когда-нибудь диагностировали «воспаление органов малого таза»?

— Нет. — ответила Робин.

— Был ли у вас когда-нибудь, насколько вам известно, хламидиоз?

Укол страха притупился морфином, но Робин все равно его почувствовала.

— Да, в девятнадцать лет. Но мне прописали антибиотики.

— Понятно, — медленно кивнул мистер Батлер. — Судя по всему, антибиотики не помогли. Такое бывает. Симптомы после этого сохранялись?

— Вроде бы нет, — ответила Робин. В течение нескольких месяцев после изнасилования, положившего конец ее учебе, она, конечно, испытывала боль, но всегда списывала ее на психосоматику. Меньше всего на тот момент ей хотелось новых гинекологических осмотров. — Нет, я думала, что все прошло.

— Симптомы могут быть разными, их легко не заметить. Можете вспомнить, когда вам в следующий раз давали антибиотики?

— Кажется… примерно через год? — сказала она, пытаясь вспомнить. — Их прописали от острого фарингита.

— Хорошо, во второй раз, судя по всему, они сработали, потому что сейчас инфекции нет. К сожалению, повреждения уже серьезные. Мне жаль сообщать вам, но, скорее всего, естественное зачатие для вас невозможно.

Робин лишь посмотрела на него. По-видимому, он решил, что она не поняла, и начал разъяснять подробнее:

— Видите ли, эмбрион не смог преодолеть рубцевание, поэтому закрепился в трубе, что привело к ее разрыву. А вторая, как я уже сказал, не в лучшем состоянии.

— Понятно, — сказала Робин.

— Сколько вам лет? — спросил он, снова заглянув в карту.

— Тридцать два, — ответила Робин.

— С яичниками у вас все в порядке. Однако, если вы планируете иметь детей, я бы рекомендовал вам как можно скорее заморозить яйцеклетки. В вашем случае ЭКО, скорее всего, будет самым эффективным методом.

— Хорошо, — сказала Робин.

— Кроме того, с этого момента вам стоит более тщательно предохраняться. Если вы снова случайно забеременеете, высока вероятность, что ситуация повторится, но уже с другой трубой.

— Я буду осторожна, — сказала Робин.

— Хорошо.

Батлер встал и снова прикрепил планшет к изножью кровати.

— Мы оставим вас еще на одну ночь. Если состояние не ухудшится, завтра вы сможете отправиться домой.

— Замечательно, — сказала Робин. — Спасибо.

Хирург вышел.

Робин перевела взгляд обратно к окну, но скворцы уже улетели, а свинцовое небо было таким же пустым, как и ее мысли. Она испытывала лишь оцепенение.

Конечно, ей следовало сразу начать пить таблетки после того, как она была вынуждена прекратить их прием на четыре месяца, которые недавно провела под прикрытием в секте, где все средства контрацепции находились под запретом.

Последствия пребывания Робин во «Всемирной гуманитарной церкви» продолжали освещаться в газетах и на телевидении. Следователи уже обнаружили все тела, закопанные в безымянных могилах на земле, где зародился культ; его основатели, супруги Уэйс, вместе с остальными лидерами ВГЦ находились в тюрьме, и предпринимались попытки отследить многих детей, ставших жертвами торговли людьми. Звездные сторонники культа с попеременным успехом пытались дистанцироваться: известный писатель в настоящее время скрывался, а молодую актрису отстранили от съемок после того, как выяснилось, что она была одной из «духовных жен» лидера культа.

Роль детективного агентства «Страйк и Эллакотт» в разоблачении культа была сведена к минимуму как полицией, так и самим агентством. Робин подробно рассказала полиции обо всем, чему стала свидетельницей на ферме Чапмена и, к огромному облегчению, от нее не потребовалось давать показания в суде. Воодушевленные публичным разоблачением режима ВГЦ, основанного на симуляции сверхъестественных явлений, каторжном труде и «промывании мозгов», сотни бывших членов, количество которых неуклонно росло, продолжали давать показания. Десятилетиями ВГЦ затыкала критикам рты с помощью власти и денег, но теперь каждые несколько дней появлялось новое интервью — по телевидению или в сети — с очередной жертвой культа. Уже через два месяца после обыска на ферме Чапмена вышли первые мемуары бывшего адепта, мгновенно взлетевшие в списки бестселлеров.

Все это должно было радовать Робин, и она действительно испытала глубокое облегчение от того, что этой так называемой церкви похоже был нанесен смертельный удар, но бесконечные репортажи в новостях стали для нее гораздо более травмирующими, чем она ожидала. Она предпочла бы, чтобы ей не напоминали о Домиках для уединения, где члены культа демонстрировали свою духовную чистоту, вступая в незащищенные половые связи со всеми, кто этого желал; ей хотелось стереть из памяти все воспоминания о пятиугольном храме, где она чуть не утонула; она была бы счастлива никогда больше не видеть фотографий темного леса, которые теперь постоянно мелькали в газетах.

И, конечно, полностью забыть роль агентства в уничтожении секты было невозможно. Учитывая, что на ферме Чапмена произошло достаточно ужасных событий, чтобы снабжать журналистов сенсациями на месяцы вперед, никто, кроме самых близких к расследованию людей, не знал подробностей того, через что прошла Робин, хотя в офис агентства звонили представители прессы, а ее имя и название агентства упоминались в некоторых репортажах. Рьяный молодой репортер таблоида пытался по дороге к Денмарк-стрит и обратно вынудить Робин дать комментарий, пока его не прогнала Мидж, одна из сотрудниц агентства, которая буквально отправила мужика по известному адресу, а потом добавила — ей нечего тебе сказать, придурок ты гребаный.

Робин стойко выдержала все это, решив не показывать никому, насколько уязвимой она себя чувствовала. По собственному выбору у нее был всего недельный перерыв, чтобы прийти в себя после нескольких месяцев непрерывной работы в условиях сильного стресса. Но она не хотела добавлять лишние гормоны к своему и без того шаткому психическому состоянию. Так что ее таблетки пока оставались в ящике туалетного столика, хотя она изучила эффективность презервативов, прежде чем решить какое-то время полагаться на них (не хотелось оставлять все на волю случая), и при правильном использовании они оказались эффективны на девяносто восемь процентов.

При правильном использовании.

Телефон Робин снова зазвонил. Она протянула руку, взяла его и увидела номер Страйка. Взглянув на стеклянную панель в двери на случай, если в палату войдет кто-нибудь из медперсонала, и, радуясь возможности поразмыслить о чем-то другом, а не о своих фаллопиевых трубах, она решила рискнуть и ответила.

Для того чтобы исключить человека из общества масонов, достаточно одного возражения: он не бескорыстен и не великодушен ни в своих поступках, ни в своих суждениях о людях, ни в своих оценках их поведения.

Дом рухнул. Не отстроишь снова.

Нельзя помочь беде.[6]

Скорбь по поводу потери тех, кого мы любим, естественна и уместна. Но мы скорбим не только о смерти друга и благодетеля, но и о потере

Истинного Слова, которого мы лишены из-за его смерти и которое мы должны отныне искать, пока оно не будет восстановлено.

В небе с примесью свинца

Чахли звезды. До конца

Скорбный путь я оглядел,

Список дум своих и дел

В голове перелистав[10].

А. Э. Хаусман

XXXI, «Врата ада. Последние стихи»

Робин выписали из больницы в воскресенье утром, посоветовав принимать по мере необходимости парацетамол и ибупрофен, воздержаться от интенсивных физических нагрузок и вернуться к обычному режиму только после трех дней отдыха. Накануне она снова плохо спала на этот раз не из-за шума, а из-за того, что ей постоянно снилось, что ее заперли на ночь опять в ящике, в котором держали однажды на ферме Чапмена. Эти кошмары мучили ее последние пару месяцев, но она никому не рассказывала ни о них, ни о панических атаках, которые неожиданно накатывали на нее, особенно в людных местах, ни о том факте, что, если с ней не ночевал Мёрфи, она спала с включенной лампой у кровати. Робин знала, что случится, если она скажет людям, что ей психологически тяжело: они скажут, что ей надо бросить свою работу. Страйк раз или два предлагал ей взять дополнительный отпуск после этих напряженных месяцев работы под прикрытием, но Робин не хотела брать отпуск: она хотела быть занятой, с головой уйти в расследование, занять свой беспокойный ум проблемами других людей.

К себе домой она вернулась на такси, справа в нижней части живота чувствовалась сильная боль, которую анальгетики притупили, но не сняли совсем. Несмотря на свои слова Мёрфи, занятому делом о бандитской перестрелке о том, что она неплохо проведет время одна, сейчас Робин хотела плакать и злилась на себя за это. Возьми себя в руки. Это всё пустяки. Подумай о Страйке, у которого оторвана половина ноги. С тобой всё будет в порядке, как только ты вернешься домой.

Но не прошло и десяти минут после ее возвращения в свою квартиру, как мужчина наверху включил музыку, которая по обыкновению была очень громкой. Робин слушала пульсирующие басы, слишком измученная и уставшая, чтобы подняться наверх и попросить его сделать потише, но сильнее, чем когда-либо, чувствуя, что ей хочется плакать. Вместо этого она пошла за своим ноутбуком. Она только открыла его, когда зазвонил ее мобильный, и она снова увидела номер своей матери.

Мысленно собравшись с духом, Робин ответила.

— Привет, мам. Прости, что не перезвонила тебе вчера, — сказала она, прежде чем Линда успела спросить. ― Я работала.

― Я так и думала, ― ответила Линда сдавленным голосом.

― Все в порядке?

― Я просто хотела, чтобы ты знала… нам пришлось усыпить

Раунтри.

― О нет, ― сказала Робин. ― О, мама, какая жалость. ― Жившему в их семье шоколадному лабрадору было много лет, Робин его любила. Она почувствовала, как от непролитых за последние несколько дней слез щиплет глаза. Линда же явно плакала.

― Мы были вынуждены, ― произнесла она приглушенным голосом. ― Всё дело в его печени… они ничего не могли поделать. Для него было лучшим решением... поскорее уйти...

― Да, конечно, так и было, ― сказала Робин, ― но я буду очень по нему скучать. Как папа?

― Он хочет нового пса... Уже присматривает щенков в интернете. Хотя я не знаю… собаки ― это такая привязанность... И другого Раунтри никогда не будет...

Они проговорили еще минут двадцать, и Робин ни словом не обмолвилась о своих проблемах. Когда Линда наконец повесила трубку, Робин вернулась к своему ноутбуку, теперь ей вдвойне хотелось погрузиться во что-нибудь, что могло бы занять ее разум.

Она загуглила «убийство в хранилище серебряной лавки», затем прокрутила страницу вниз.

Она быстро осознала, что новости об этом убийстве можно было разделить на четыре отдельных периода, и все это происходило в течение одного летнего месяца, когда Робин была полностью изолирована от внешнего мира на ферме Чапмена.

Сразу после обнаружения тела Уильяма Райта такие слова, как «голый», «расчлененный», «изуродованный» и «масонский», появились в сотнях кричащих заголовков. Из одного из них Робин узнала, что безрукий и безглазый труп обнаружил владелец серебряной лавки Кеннет Рамзи.

Это был самый ужасный шок, который вы можете себе представить. Я искренне думал, что у меня случится сердечный приступ. Тело на полу, все серебро Мердока исчезло. Мы не можем понять, как это произошло, не говоря уже о том, почему. У Райта не было ключей или кодов, он никак не мог попасть в магазин той ночью, и он определенно не знал, как открыть хранилище.

Робин кликнула на соответствующую статью, чтобы узнать, что такое «серебро Мердока».

Недавно купленные на аукционе бесценные масонские сокровища были украдены из хранилища, которое стало место убийства Уильяма Райта. Они входили в коллекцию шотландца А. Х. Мердока, исследователя-масона, который в 1827 году открыл второй по величине серебряный рудник в Перу. Мердок собрал самую большую и интересную коллекцию масонских артефактов в мире, некоторые из них были изготовлены на заказ из серебра, добытого на его собственном руднике, другие он собирал в течение многих лет. Среди них был церемониальный кинжал Джона Скина, первого масона, эмигрировавшего в Америку.

В статьях не упоминалось, что Уильям Райт был убит в результате какого-то масонского заговора, хотя множество других публикаций указывало на такой вариант развития событий.

Убит совсем рядом с Франкмасонс-холлом[11], внушительным зданием для собраний более тысячи масонских лож…

Серебро Мердока имеет огромное значение для тех, кто практикует тайное «ремесло» масонства…

Следующий этап освещения событий в прессе был вызван открытием, что такого человека, как Уильям Райт, не существовало, а имя, резюме и личные данные оказались поддельными. Теперь считалось, что вероятность причастности масонов к этому делу возросла.

«МАСОНСКОЕ УБИЙСТВО»: КТО БЫЛ УБИТОЙ ЖЕРТВОЙ? Полиция по-прежнему просит помощи в поиске информации о выдававшем себя за Уильяма Райта из Донкастера продавце, который был найден нагим и расчлененным в хранилище масонской серебряной лавки... Несколько известных масонов носили фамилию Райт, в том числе бактериолог сэр Алмрот Райт и писатель Дадли Райт…

В прессу попали нечеткие снимки Райта, сделанные камерой слежения из внутренних помещений лавки «Рамзи», но они были настолько низкого качества, что практически любой бородатый мужчина в очках мог оказаться Райтом. Самым примечательным в нем было его тело, потому что, несмотря на невысокий рост, он был хорошо сложен и отличался широкими плечами. Эти размытые фотографии, казалось, усиливали таинственную ауру вокруг убийства. Во время этого второго этапа новостного освещения полиция объявила, что обладает множеством зацепок относительно возможной личности Райта, и они все были проверены.

Следующая волна новостных сюжетов, которая, безусловно, казалась самой интересной, началась, когда полиция опубликовала еще несколько фотографий, на этот раз сделанных ночью с камер видеонаблюдения, установленных рядом с серебряной лавкой. На снимках было видно, как Уильям Райт и еще трое мужчин направлялись к магазину ранним утром в субботу восемнадцатого июня. Эти снимки также были довольно нечеткими, хотя один из мужчин определенно был невысокого роста и носил бороду. Таблоиды теперь были охвачены лихорадочным возбуждением, и хотя все новые и новые истории о масонских ритуальных убийствах появлялись в газетах только для того, чтобы призывать относиться к ним с опаской, они, тем не менее, посвятили этим теориям несколько абзацев.

Онлайн-сыщики поспешили указать на то, что убийство «Уильяма Райта» странным образом перекликается с легендой о «Хираме Абиффе», мифическом великом мастере каменщиков, которому было доверено строительство храма царя Соломона, включая секретное хранилище для Ковчега Завета.

Абифф обладал знанием тайного слова, символа божественной мудрости.

Три младших масона, Джубела, Джубело и Джубелум, захотели узнать об этом слове и угрожали Абиффу, который отказался его раскрывать, и поэтому был убит в храме тремя священными для масонов инструментами: калибром, угольником и молотком. Их богато украшенные копии были среди предметов, украденных из серебряного хранилища Рамзи, где было найдено тело Райта.

Робин просмотрела восторженные комментарии читателей, некоторые из них узрели в убийстве Уильяма Райта еще больше масонских признаков.

Отсечение рук тела является намеком на отрубленные Руки Таинств, которые открывают вход в храм мудрости.

Окружающее серебро вполне могло быть намек на текст Священного Писания, читаемый масоном Третьей степени: «Или когда-нибудь развяжется серебряная нить».

Я слышал, что на спине Райта была вырезана буква G – очевидная отсылка к единственной сохранившейся букве секретного слова Хайрама.

Но затем наступил четвертый этап, который оказался ужасно разочаровывающим. Полиция объявила, что «Уильямом Райтом» на самом деле был двадцативосьмилетний Джейсон Ноулз из Харинги. Ноулз ранее отсидел шесть лет за ограбление строительной компании в Льюисе в 2010 году, и на фото из полицейского архива был изображен широкоплечий, с крепкой шеей, мускулистый мужчина с узким веснушчатым лицом и слегка маниакальным взглядом.

Статья в «Таймс» завершалась так:

«Учитывая широко распространенные в социальных сетях спекуляции о так называемом “масонском убийстве”, которые распространяли некоторые средства массовой информации, я хотел бы заявить: у нас нет оснований полагать, что смерть Ноулза была каким-либо образом связана с масонами, вдохновлена ими или совершена ими, а близость к зданию Объединенной великой ложи имеет какое-либо отношение к этому делу, ― сказал старший инспектор Малкольм Трумэн, возглавлявший расследование. ― Теперь мы практически полностью уверены, что Ноулзом и его убийцей или убийцами двигала только финансовая выгода, и мы все также просим помощи в поиске информации об убийстве и предметах, украденных из сейфа лавки «Рамзи».

Робин не удивило, что эта печальная новость не полностью уничтожила надежды тех, кто не хотел отказываться от версии, будто убийство было преднамеренной инсценировкой убийства Хирама Абиффа.

Шон Кулидж: Парень был убит во время кражи масонских цацок из масонского магазина в окрестностях Объединенной великой ложи Англии, но, конечно, масоны тут ни при чем.

Питер Миккельсен: если вас когда-нибудь убьют в овощном отделе супермаркета «Теско», мы будем знать, что это сделал огурец

Фьюзи Сюзи: хахахахаха

Дебби Палсер: лол

Этот комментарий был удален из-за нарушения правила нашего сообщества

Джейн Бернетт: Вся эта чушь о масонах, и это было рядовое ограбление или как кража на Хаттон-гарден[12]!

СканкиДудл: многие ли из рядовых ограблений или даже таких, как на Хаттон-гарден, заканчиваются тем, что после них остается труп без глаз и с отрубленными руками? почему из магазина не забрали ничего, кроме вещей масонов, и почему тело было обнажено, а убийство выглядит так, словно это был какой-то ритуал?

Джейн Бернетт: Как дочь и жена масонов, могу заверить вас, что это не ритуальное убийство! Каждый год масоны собирают миллионы на благотворительность, но постоянно подвергаются стигматизации со стороны невежественных людей, таких как вы.

Этот комментарий был удален из-за нарушения правила нашего сообщества

Джефф Грейлинг: Охрана в том магазине, должно быть, была чертовски плохой, если парень смог взломать сейф, проработав там две недели.

Пол Эверли: Как раз об этом подумал. Либо плохая охрана, либо кто-то из своих.

Старбэнгер: Мой комментарий уже дважды удалялся модератором!!! Это чертовски подозрительно!!!! Главный следователь Малкольм ТРУМЭН ― масон, член ложи Уинстона Черчилля 7502 в Холборне[13]!!!!!!

У Робин зазвонил телефон. Она надеялась, что это будет Страйк, но это была Ким Кокран.

― Привет, ― бодро поздоровалась Ким, казалось она говорила из автомобиля, ― один вопрос. Было ли похоже, что Штекер направлялся к поезду, когда ты упустила его в пятницу? Или, возможно, он с кем-то встречался?

― Возможно, с кем-то встречался, ― ответила Робин. У нее хватило сил написать Ким после того, как она пришла в себя после операции, представив дело так, словно в суматохе перепутала Штекера с другим мужчиной. ― Он направлялся в кафе «Неро», когда я его потеряла.

― Я думала, что Штекера ни с кем не перепутаешь, ― усмехнулась Ким.

― Было очень многолюдно, ― ответила Робин.

― Должно быть, так оно и было. Я спрашиваю только потому, что вчера видела, как он передавал наличные парню в Тафнелл-парке, ― сказала Ким. ― Я сейчас еду за ним по шоссе А12. Страйк попросил меня подменить тебя сегодня утром.

― Хорошо, ― сказала Робин, а затем, сделав над собой усилие, добавила: ― Что ж, спасибо, что прикрыла меня.

― Он очень подавлен, бедняга.

― Кто именно?

― Страйк после поездки в Корнуолл. Он мне все рассказал.

― О, ― сказала Робин, ― ясно.

― В любом случае, рада была прояснить эту ситуацию на вокзале Виктория, ― сказала Ким. ― Возвращайся к своему «Лемсипу»[14].

Она завершила разговор, а Робин, нахмурившись, уставилась на свой телефон.

Робин говорила себе, что Ким Кокран была хорошим сотрудником с тех пор, как та пришла в агентство. Работала Ким образцово, и у нее были хорошие связи с органами правопорядка, потому что она проработала в полиции Лондона восемь лет, прежде чем стать частным детективом. Однако, чем больше Робин общалась с Ким, тем меньше та ей нравилась. Во многом это было связано с заметной разницей в том, как Ким относилась к двум людям, чьи имена были выгравированы на стеклянной двери агентства. Ким смеялась над шутками Страйка дольше и усерднее, чем кто-либо другой, и с уважением относилась к его идеям и мнениям. С Робин Ким общалась панибратски, даже пренебрежительно. Она уже пошутила над тем фактом, что Робин, единственная из всей команды детективов, не имела опыта работы в полиции или армии, намекнув, что главная ценность Робин для агентства заключалась в том, что она спит с сотрудником уголовного розыска, а затем громко рассмеялась со словами «Я шучу!», когда Барклай парировал: «Когда ты в последний раз уничтожала целую чертову секту?»

Робин отложила ноутбук и направилась на кухню. Ей не хотелось думать о Ким Кокран, но, пока она заваривала себе чай и поджаривала тосты (потому что для этого не нужно было тянуться за тарелками или наклоняться за кастрюлями), ее мысли поневоле вернулись к тому, что совсем не должно было ее раздражать: Ким спрашивала Мидж (которая позже рассказала об этом Робин), в отношениях ли Страйк.

Когда женщина в течение нескольких лет задавалась вопросом, влюбилась ли она в мужчину, которого считает своим лучшим другом; когда она пожертвовала браком и финансовой стабильностью ради бизнеса, который они построили вместе; когда, узнав, что этот самый лучший друг тайно спит с другой женщиной, была вынуждена признаться себе, что действительно влюбилась в него, и единственное, что ей остается, ― это разлюбить как можно быстрее и безоговорочно, и Робин приложила к этому все усилия. В отличие от Страйка, она не особенно хотела проводить жизнь вне работы в одиночестве в спартанской квартире в кутерьме кратковременных романов, которые могли бы скрасить однообразие, поэтому она поступила так, как советовала ей их общая подруга Илса Герберт, и приняла предложение Райана Мёрфи сходить на свидание.

Через год после того первого свидания Робин действительно думала – нет, она знала, – что любит Мёрфи. События последних нескольких дней, безусловно, потрясли ее, но это пройдет. Мёрфи – добрый, умный и очень красивый. Да, два месяца назад состоялся разговор, в котором Страйк намекнул…

Стоя у тостера, Робин сказала себе, что не собирается снова анализировать тот разговор, потому что ей не нужны дополнительные сложности, боль или стресс в ее жизни. Она была с Мёрфи, и Страйк мог делать все, что ему заблагорассудится, хотя, если ему нравилось отвечать на флирт Ким («Он очень подавлен, бедняга. Он мне все рассказал»), она могла лишь посочувствовать его вкусу, и хватит об этом.

Робин взяла чай и тосты и вернулась к ноутбуку, в то время как звуки песни «Stitches» Шона Мендеса пытались прорваться сквозь потолок в ее гостиной. Когда она села, мобильный снова зазвонил, и теперь это был Страйк.

— Привет, ― сказал он. ― Как ты себя чувствуешь?

— Немного лучше, ― ответила Робин.

— Как дела?

— Нормально. Сижу в «БМВ» и наблюдаю, как бывшая жена Засранца обедает с другой женщиной.

— Тебе нужно перестать называть его Засранцем, ― Робин произнесла это со смехом и одновременно возмущенно. ― Особенно на людях. Пат считает, что нам следует обращаться к нему мистер З.

— Не Пат обязана сообщать ему новости по делу каждую неделю, ― проворчал Страйк. Речь шла о южноафриканском игроке в крикет, клиенте агентства, который считал, что у его бывшей жены роман с женатым журналистом таблоида, и что именно этим объясняется недавний поток нелестных, хотя и правдивых историй о прошлом игрока в крикет в этой газете. Страйк был знаком с журналистом, о котором шла речь, Домиником Калпеппером, агентство иногда выполняло для него работу в те времена, когда еще не могло позволить себе самостоятельно выбирать клиентов.

— Я хотел бы поговорить с тобой о деле Маллинс, если у тебя есть время, ― сказал Страйк.

— Да, давай.

— Я созвонился со своими знакомыми из полиции, чтобы узнать, известно ли им что-нибудь о трупе из хранилища, но безуспешно. Уордл, Лейборн ― я даже пытался связаться с Энстисом ― никто из них не имел отношения к этому делу, и они не знают никого, кто работал над ним. Ты не могла бы позвонить Ванессе Эквензи?

— Я могу, но она в декретном отпуске.

— Черт, ― выругался Страйк. ― Может, спросить Ким, не знает ли она кого-нибудь.

— Я могла бы спросить Райана, ― предложила Робин. ― Хотя сейчас у него завал на работе, ― добавила она, когда Страйк ничего не ответил. ― Он расследует дело о перестрелке между бандами, в результате которой пострадали те два мальчика, братья.

— Ужасно, ― произнес Страйк, хотя и без особого сочувствия. ― Что ж, пока мы не найдем знакомого полицейского, который предоставит нам какую-нибудь информацию, думаю, мы никуда не продвинемся. Мы не можем сказать Десиме, что это точно был не Флитвуд, пока не узнаем, что сказали эксперты.

— Я попробую поговорить с Райаном, — сказала Робин.

— А я позвоню одному из друзей Флитвуда, парню по имени Элби Симпсон-Уайт, ― отозвался Страйк. ― Он работает официантом в клубе «У Дино», принадлежащем отцу Десимы, но пока «недоступен для разговора».

— «У Дино»? ― уточнила Робин. ― Это частный клуб только для своих с рестораном в задней части?

— Он самый.

— Я подумывала о том, чтобы сводить туда маму на ее шестидесятилетие. Средняя стоимость обеда на человека составляет четыреста фунтов.

— Четыреста фунтов? За обед?

—  У ресторана три звезды Мишлен.

— Я не собираюсь тратить четыреста долбаных фунтов на обед, если только они не будут швыряться столом и стульями.

Робин рассмеялась, но быстро замолчала, потому что ей стало больно.

— Я не спросила, как всё прошло в Корнуолле.

— Что? А… Как и ожидалось, ― сказал Страйк. ― Люси безостановочно плакала. Она забрала с собой в Бромли практически все, что было в доме, сомневаюсь, что Грег этому обрадуется. На похороны собралось много народу. Я бы хотел... Черт, мне пора, миссис З. уезжает.

Страйк завершил разговор, оставив Робин гадать, чего бы он хотел. Ничего не могло отвлечь ее, и беспокойство, которое она пыталась подавить с момента разговора с хирургом, усилилось. Посмотрев еще немного на название масонской ложи, к которой, предположительно, принадлежал старший инспектор Трумэн, Робин вернула курсор в верхнюю часть экрана своего ноутбука и неохотно ввела: «заморозка яйцеклеток».

Грустнее всего на земле вид человека ленивого и процветающего, или грубого и безжалостного… Бесчестным распорядителем, растратчиком видится нам тот, кто впустую разбрасывает все то, что Господь даровал ему…

Альберт Пайк «Мораль и догма древнего и принятого шотландского устава масонства»

Бывшая жена игрока в крикет, которого Страйк называл «Засранец», а Пат — «мистером З», ехала в сторону своей квартиры в Челси. Хотя круг ее общения пересекался с окружением Доминика Калпеппера, пока ничто не указывало на то, что между ней и журналистом было что-то большее, чем просто формальное знакомство. Страйк предложил их клиенту присмотреться к другим близким ему людям на предмет того, кто сливает информацию о нем в газету Доминика Калпеппера. Однако Засранец — полностью оправдывая свое прозвище, как выразился Барклай — лишь усмехнулся в ответ и настоял на продолжении слежки за бывшей женой.

Так что в постепенно меркнущем свете дня Страйк проехал по Глиб-Плейс, где роскошная экс-модель припарковала свой «мерседес» Sкласса и вошла в таунхаус, который она получила в качестве компенсации при разводе. Страйк припарковал «БМВ» и удобно расположился, наблюдая за входной дверью дома женщины. Решив, что для следующего выхода ей, как минимум, понадобится переодеться, он достал телефон и нашел номер, который Десима дала ему для связи с жившей в Цюрихе тетей Руперта Флитвуда, Анжеликой Уоллнер.

В ухе раздался длинный, резкий гудок, принятый в континентальной Европе, затем послышался голос с аристократическим акцентом.

— Уоллнер слушает.

— Миссис Анжелика Уоллнер?

— Говорите.

— Меня зовут Корморан Страйк, я частный детектив. Я получил ваш номер от...

— Кто вы? Как вы сказали?

Он снова произнес «частный детектив», и на другом конце провода раздался взрыв возмущения.

— Что это значит? Это опять та самая Десима, или как там ее, черт побери, зовут?

— Я надеялся расспросить вас о вашем племяннике, Руп...

— Это невыносимо! Сначала полиция, теперь вы!

— Вы сказали полиции, что?..

— Кем она себя возомнила, что подсылает ко мне людей?

— Насколько мне известно, она считается девушкой вашего племянника, — сказал Страйк.

— Я навела о ней справки! Я знаю, кто она! — негодовала тетя Руперта. — О чем он только думал, связываясь с дочерью этого ужасного человека...

— Вы не испытываете симпатии к Дино Лонгкастеру?

— Какое имеет значение, симпатичен он мне или нет! Она ему в матери годится!

— Ну, не сов...

— Он охотился за ее деньгами, и, я полагаю, она дала ему меньше, чем ему хотелось, поэтому он ее и бросил! Передайте ей это! Передайте ей это от меня! — кричала миссис Уоллнер, урожденная Флитвуд. — Он просто хочет легкой жизни! Не желает работать!

— По словам Десимы вы думаете, будто Руперт в Нью...

— Он в Нью-Йорке! Я сказала, что ему нужно найти нормальную работу, и, наконец, у него это получилось! Он взрослый человек, и обязан сам разбираться со своими проблемами!

— У вас, случайно, нет контактных дан?..

— Если он ей их не дал, значит, у него были на то причины!

— Но вы уверены, что он в Америке? Вы разговаривали с ним после двадцать пятого м..?

— Не ваше дело, разговаривала я или нет! Это возмутительно — подсылать каких-то людей, чтобы они меня донимали, возмутительно!

— Десима просто беспокоится о Руперте и хочет убедиться, что он…

— Полицию устроило его местонахождение, так что я была бы очень признательна мисс Лонгкастер, если бы она перестала меня беспокоить! И раздавать мой номер телефона!

— Лично у вас нет никаких опасений насчет безопасности Руперта?

— С чего бы? О чем вы?

— Я слышал, ему угрожали перед тем, как он уехал, — сказал Страйк.

— Если он связался с наркотиками, я не испытываю к нему сочувствия! Это не мое дело! Я ему сказала: «Я не дам тебе денег, так что не надо. Не проси!»

— То есть Руперт просил у вас помощи?

— Я не собираюсь выплачивать долги за наркотики! У меня нет денег, чтобы выкидывать их на ветер!

— Вы знаете, что ему угрожали?..

— Не сомневаюсь! Ему стоило лучше выбирать друзей, разве нет?

— Насколько вам известно?..

— Больше мне нечего сказать! Всего доброго. Связь оборвалась.

Если ты хочешь, чтобы я стала лучше от твоей любви, не возвращайся больше к этим грустным темам.

Роберт Браунинг

«Парацельс»

В восемь часов вечера в дверь Робин позвонили.

— Привет, — раздался голос Мёрфи в домофоне. — Я принес картошку фри.

— О, замечательно, я умираю с голоду, — сказала Робин и впустила его внутрь.

— Черт возьми, — первым делом произнес Мёрфи после того, как переступил порог и поцеловал Робин. Он уставился в потолок, сквозь который все еще доносилась музыка соседа сверху.

— Хочешь, я поднимусь к нему и скажу, чтобы он вырубил?

— В этом нет смысла, — заметила Робин. — Он убавляет звук на двадцать минут, а потом снова потихоньку делает громче. Он думает, что люди не заметят, если он будет делать это постепенно.

— Придурок… Садись. Нам нужны только ножи и вилки, я принес напитки.

— Райан, это чудесно, спасибо тебе, — поблагодарила Робин пять минут спустя, когда они, держа тарелки на коленях, угощались рыбой с картошкой фри, а на кофейном столике стояли банка безалкогольного пива и диетическая кола. — Как дела на работе?

— Все так же, — Мёрфи был явно не склонен вдаваться в подробности дела о бандитской перестрелке. — Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, — ответила Робин, надеясь, что если она будет повторять это достаточно часто, то сама начнет в это верить.

Несколько минут они ели молча, пока Робин не спросила:

— Слушай, ты знаешь что-нибудь об убийстве, которое произошло, когда я была на ферме Чапмена, и которое связывали с масонами?

— Какое убийство? В серебряной лавке?

— Точно.

— Да, убили вооруженного грабителя, — сказал Мёрфи с набитой треской ртом, которую он наконец проглотил. — Или же владелец магазина убил мужчину по вызову, запаниковал и спрятал тело в хранилище, потому что не мог придумать, что еще с ним делать.

Это была реальная теория? — спросила Робин, застыв с картошкой на полпути ко рту.

— Наверное, шутка. Ты знаешь, как это бывает обычно. Мертвый парень был голый, с искусственным загаром.

— Ты знаешь, кто занимался этим делом?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Вчера Страйк общался с женщиной, которая уверена, что мужчина в хранилище на самом деле ее парень.

— Она из тех, кто встречается с вооруженными грабителями?

— Я бы так не сказала. Как я поняла, она довольно обеспеченная женщина. Ее бойфренд был официантом — высококлассным официантом в роскошном ресторане. Мы пытаемся выяснить для нее, было ли точно доказано, что мужчина в хранилище действительно тот вооруженный грабитель.

— Насколько я знаю, их устроила идентификация личности, — сказал Мёрфи.

— Устроило на сто процентов?

— Не знаю, — ответил Мёрфи, — А что? Страйк хочет снова прославиться за счет полиции, не так ли?

— В смысле?

Мёрфи потянулся за своим безалкогольным пивом и сделал глоток.

— Знаешь, люди теряют работу из-за вмешательства Страйка.

— Кто именно? — резко спросила Робин. — Ты имеешь в виду Роя Карвера? Страйк пытался подсказать ему решение, но тот не стал слушать. И если ты хочешь обвинить агентство в том, что оно раскрыло дело, с которым не справилась полиция, то тебе следует винить и меня тоже.

Мёрфи съел еще несколько ломтиков картошки, прежде чем ответить:

— Скажу тебе так: у полицейских, которые продолжают сливать информацию Страйку, не так уж много друзей на работе. Эрику Уордлу следовало бы подумать об этом, когда он в следующий раз согласится поесть карри на халяву.

— Мы много чего дали Уордлу взамен, — сказала Робин. — Знаешь, это было взаимовыгодное сотрудничество.

Она воздержалась от упоминания о том, что всего пару месяцев назад Страйк оказал Мёрфи услугу и дал арестовать убийцу, и что агентство оказало ему существенную помощь и в другом деле. Она не могла отделаться от подозрения, что продолжающееся освещение громкого расследования против ВГЦ, на фоне бесплодных, по крайней мере пока, попыток Мёрфи поймать бандита, стрелявшего в двух мальчиков, усугубляло негодование ее бойфренда. Они ели молча еще несколько минут, и тишину нарушали лишь доносившиеся сверху басы.

— Извини, — резко сказал Мёрфи. — Просто не в восторге от всей этой травли, которая обрушивается на нас в прессе.

Он допил свою банку пива и спросил:

— Как прижилась эта Кокран?

— Хорошо, — сказала Робин, подумав про себя, что даже слишком хорошо.

— Я слышал, у нее была неплохая репутация на работе.

Но Робин была не в настроении слушать, каким замечательным детективом была Ким, поэтому она завела разговор о последних публичных заявлениях только что выбранного президентом США Дональда Трампа о том, будет ли он добиваться тюремного заключения своей побежденной соперницы Хиллари Клинтон. Робин подумала, что единственный плюс шокирующего триумфа Трампа на выборах: это событие всегда давало тему для разговора, если ты хотел избежать других, более сложных вопросов.

После того, как они поели, Мёрфи отнес столовые приборы на кухню и вымыл их, велев Робин оставаться на месте, а затем вернулся с кофе. Увидев неуверенное выражение его лица, когда он снова сел, Робин почувствовала укол страха.

— Ну что... как ты себя чувствуешь из-за?..

— Я же сказала, намного лучше. Я определенно смогу вернуться к работе в среду.

— Да я не про физическое состояние.

Робин, которая прекрасно понимала, что имел в виду Мёрфи, сказала:

— Ну, я, конечно, рада, что меня выписали из больницы… Кстати, мне звонила мама. Им пришлось усыпить Раунтри. У него были проблемы с печенью.

— Черт, — выругался Мёрфи, — мне так жаль.

Робин, которая упомянула о смерти Раунтри исключительно для того, чтобы сменить тему, на какое-то время потеряла дар речи. У нее перехватило горло, и она испугалась, что вот-вот расплачется, не в последнюю очередь потому, что была уверена: Мёрфи не отступит от того, о чем он действительно хотел поговорить.

— Мы можем это обсудить? — тихо спросил он.

— Что обсудить? — с трудом выговорила Робин.

— Слова доктора.

— Я же говорила тебе, что возобновила прием таблеток.

— Нет, не про это. Насчет заморозки твоих яйцеклеток.

Я еще не думала об этом, — сказала Робин.

— Тебе не кажется, что это хорошая идея? На всякий случай?

— На какой случай? — спросила Робин внезапно срывающимся голосом. — Я изучила, что это такое. Тебя накачивают гормонами и проводят общий наркоз, а иногда приходится делать это несколько раз, если яйцеклеток недостаточно или они нежизнеспособны.

— Почему они должны быть нежизнеспособными? Тебе всего тридцать два года.

Потрясенная собственным гневом, Робин снова избегала смотреть ему в глаза. Не плакать.

— У меня такое чувство, что ты винишь меня, — сказал Мёрфи.

— Я не виню, просто ты говоришь о заморозке яйцеклеток так, будто это просто, как в магазин сходить. Это не так. Это требует усилий и времени, возможно, мне понадобится отпуск на работе.

— Ты можешь забыть о работе хотя бы на две минуты?

— Забавно слышать это от тебя! В последнее время ты работаешь круглосуточно!

— Прости, что я оставил тебя сегодня одну, ты думаешь, я этого хотел? И ты сама просила, чтобы твои родители не узнали!

— Дело не в том, что меня оставили одну, я прекрасно справляюсь сама, я просто хочу подчеркнуть, что тебе, очевидно, можно ставить работу на первое место, а мне, получается, нельзя!

— Это другое дело, я должен делать то, что делаю...

— Кто-то приставил тебе пистолет к виску и заставил пойти в полицию, так что ли?

— Да ладно, ты понимаешь, что я имею в виду!

— Да, моя работа настолько ничтожна, что не имеет значения — вернусь я на нее или нет.

— Я никогда не говорил, что она ничтожна!

— Ты хочешь, чтобы я «забыла о работе». Что ж, я не хочу забывать об этом. Так получилось, что я люблю свою работу, и я чертовски хороша в ней, — добавила Робин дрожащим голосом.

— Черт возьми, я знаю, что это так! Я просто прошу тебя хоть ненадолго поставить себя на первое место!

— Нет, ты просишь меня поставить на первое место мои яйцеклетки. Мои яйцеклетки и я — это не одно и то же.

Повисла тишина.

— Я пытаюсь сказать тебе, — наконец произнес Мёрфи, — что если ты захочешь заморозить яйцеклетки, я поддержу тебя в этом, я буду с тобой...

— Что значит «со мной»? Это тебя будут колоть, тыкать и что-то делать с тобой, Райан? Тебе придется вводить в себя какие-то инструменты, глотать лекарства и вообще испытывать какую-либо боль или дискомфорт?

— Нет, — растерянно ответил Мёрфи.

— Мы никогда не говорили о детях, — сказала Робин. — Ты даже не спрашивал, хочу ли я их.

— Я думал, ты любишь детей. Твоя племянница, твои крестники...

— Они мне действительно нравятся, я люблю их, конечно, люблю. Это не... Послушай, — сказала Робин, все еще борясь со слезами, которые она твердо решила не проливать, — я никогда не хотела так начинать этот разговор, но если ты спрашиваешь, то я не уверена, хочу ли я иметь собственных детей, ясно? Но даже если я этого не хочу, это все равно нелегко — когда этот хирург ни с того ни с сего рассказал мне, что сотворил этот гребаный насильник и... нет!

Мёрфи, который поднялся, чтобы обнять ее, отшатнулся.

— Прости, — сказала Робин. — Мне все еще больно. Прости меня.

— Не извиняйся.

Мёрфи опустился на колени рядом с диваном и взял ее за руку.

— Что я могу сделать? — смиренно спросил он.

— Перестань наезжать на мою работу, Страйка и агентство, — сердито сказала Робин, вытирая глаза рукавом. — Мне хватало этого от Мэтью и моей гребаной матери. Никто никого не пытается обвинить, мы просто пытаемся выяснить, можем ли помочь той женщине. Она только что родила ребенка от своего парня и не знает, куда он делся. Это, должно быть, ужасно.

— Я не буду наезжать, — тихо сказал Мёрфи. — Я вел себя как придурок. Что я могу сделать, чтобы ты почувствовала себя лучше?

Скажи мне. Хочешь мороженое? Выходные в Париже?

Робин невольно рассмеялась.

— Собаку? Хочешь щенка?

— Райан, ты говоришь так, словно пытаешься заманить меня в кусты конфетами и щенком.

Он рассмеялся, и Робин тоже, хотя это было больно.

— Да ладно, я серьезно, — сказал он. — Что угодно. Только скажи.

— Что угодно?

— Именно это я и сказал.

— Хорошо, — сказала Робин, сделав глубокий вдох, — узнай, уверена ли полиция, что в хранилище был убит именно грабитель.

Мёрфи присел на корточки с таким странно отсутствующим выражением лица, что Робин сказала:

— Извини, забудь об этом. Я не хочу, чтобы ты что-то узнавал...

— Дело не в этом, — Мёрфи провел рукой по лицу. — Моя знакомая, которая занимается этим делом.… Я немного полапал ее по пьяни около шести лет назад.

— О, — сказала Робин.

— Секса не было. Лиззи только что от меня ушла. Я был в стельку пьян. Это случилось в пабе.

— Ясно, — сказала Робин. Мёрфи вздохнул.

— Я мог бы спросить ее, если для тебя это действительно так важно.

Она знает, что у меня теперь есть девушка.

— Она знает?

— Да, — сказал Мёрфи, — потому что каждый раз, когда я с ней сталкиваюсь, она дает понять, что не возражала бы против повторения, поэтому я часто упоминаю тебя... Но если для тебя это так важно, я мог бы попытаться разговорить ее.

Робин колебалась. Она понимала: нужно очень осторожно подбирать слова, но также смутно осознавала — ее чувства не похожи на те, которые испытали бы многие женщины, столкнувшись с перспективой того, что их весьма привлекательный парень начнет общаться с женщиной, с которой у него ранее была интрижка, по пьяни или нет.

— Что ж, я доверяю тебе, — медленно произнесла она, — но мне не нравится мысль о том, что какая-то женщина попытается переманить тебя...

Она сказала правильные слова; Мёрфи выглядел довольным. Его пальцы крепче сжали ее.

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо, — Робин пожала его руку в ответ.

— Ты любишь меня только за информацию?

— Нет, — ответила Робин. — Мне также нравится картошка фри... и многое другое. — Он заключил ее в объятия, и на этот раз Робин не стала его отталкивать. Осознание того, что ей действительно нужна была эта информация, даже если Мёрфи придется для этого угощать выпивкой женщину, которая явно в него влюблена, слегка сбивало с толку, но, учитывая, о скольких других вещах ей приходилось беспокоиться в данный момент, не стоило начинать анализировать еще и это.

…Совместные усилия будут направляться мудрой рукой во имя общей для всех цели…

Альберт Пайк

«Мораль и догма древнего и принятого шотландского устава масонства»

В среду утром Страйк собрал команду на совещание, так как бывшая жена игрока в крикет, которого Пат называла «мистером З», улетела на Канарские острова. Штекер находился в доме своей матери в Камберуэлле под наблюдением Мидж. Страйк был настроен провести мозговой штурм, уделяя особое внимание тому, как можно скорее избавиться от мистера З.

В девять часов утра он вошел в офис, обнаружив, что дверь не заперта, а офис-менеджер агентства Пат Шонси уже сидит за своим столом. Шестидесяти восьми лет, с обезьяноподобным лицом и неестественно черными, как смоль, волосами, Пат, как обычно, крепко сжимала зубами электронную сигарету.

— С днем рождения, — прохрипела она своим баритоном, из-за которого по телефону ее часто принимали за Страйка.

— А, — произнес он. — Да, спасибо.

Он не забыл о своем дне рождения, просто надеялся, что это сделают остальные коллеги. Ему не хотелось утреннего чаепития с тортом, свечами и распаковкой подарков, и он не особенно желал напоминать Робин, что ему исполнилось сорок два. Тем не менее на столе Пат лежал большой конверт и внушительный подарок в виде куба, завернутый в голубую бумагу, а, бросив взгляд в сторону кухни, он увидел старую, явно не из офиса, жестяную коробку для печенья с изображением принцессы Дианы.

— Звонила некая Десима Маллинс, — сказала Пат. — Спрашивала, когда мы отправим ей контракт.

— Как только решим, беремся ли мы за ее дело, — ответил Страйк, направляясь к чайнику.

— И мистер З. вчера вечером оставил сообщение. Он хочет знать есть ли подвижки в его деле.

— Черт возьми.

Стеклянная дверь снова открылась. Страйк обернулся и увидел Робин.

— Доброе утро, — сказала она с улыбкой.

Для человека, который недавно валялся больной в постели, ты выглядишь на удивление хорошо.

— Да, консилер и румяна творят чудеса, — весело ответила Робин. Настроение у нее было куда лучше, чем на выходных, и она радовалась возвращению в офис. — Кстати, с днем рождения.

Она немного смущенно подошла к Страйку, обняла его и поцеловала в щеку, что ему очень понравилось.

— Вот, это тебе, — сказала Робин, доставая из сумки увесистый сверток, от чего в прооперированном боку резко кольнуло, и протянула ему. — А это, — добавила она, указывая на большой подарок на столе Пат — от всех нас. Мой можешь открыть сразу. Ничего особенного.

Она не упомянула, что ей пришлось просить Мёрфи купить его, пока она была временно привязана к дому, поэтому подарок был довольно безличным. Страйк развернул упаковку и обнаружил бутылку своего некогда любимого виски. Робин не могла знать, что теперь оно напоминает ему о покойной бывшей невесте, поэтому он просто сказал:

— Отлично, большое спасибо.

— Зачем ты нас собираешь?

— Удачный момент, — ответил Страйк. — Миссис З. уехала. Мидж следит за Штекером, но она подключится онлайн — и мистер Повторный…

— Ты шутишь, — Робин, собиравшаяся повесить куртку, замерла. — Повторный вернулся?

— Доброе утро, — вошла в офис Ким, не дав Страйку ответить. — С днем рождения, Корморан!

— Благодарю, — сказал Страйк, направляясь к шкафу, где у них хранились складные пластиковые стулья. — Я еще не дал ему согласия, — бросил он Робин через плечо. — Пока мы не примем окончательное решение по Десиме Маллинс, не знаю, найдется ли для него время.

— Скоро мне станет известно, какова вероятность, что убитый — это Ноулз, — уверенно сообщила Ким Страйку. — Я связалась со своими источниками. Однако они очень скупо делятся информацией. Главный следователь, Малкольм Труман, был отстранен.

— Правда? — спросила Робин. — Почему?

Стеклянная дверь снова открылась.

— Доброе утро, — произнес с шотландским акцентом Барклай. Высокий, с орлиным носом и преждевременно поседевшими волосами, он, как и Страйк, был бывшим военным. — Ах да, — добавил он, заметив упакованный подарок на столе Пат. — С днем рождения.

— Благодарю, — еще раз сказал Страйк.

— Робин уже в курсе про Повторного? — спросил Барклай.

— Кто такой Повторный? — поинтересовалась Ким.

— Парень, которому нравится, когда ему изменяют, — пояснил Барклай. — Платит нам за то, чтобы мы ловили его подружек с поличным.

— А, фетиш куколдов, — невозмутимо заявила Ким.

— Кто на этот раз счастливица? — спросила Робин у Страйка.

— Его жена.

— Боже мой, кто-то вышел за него замуж?

— Все мы совершаем ошибки, — сказала Ким. — Правда, я так и не вышла замуж ни за одну из своих.

Она рассмеялась. Робин, единственная разведенная среди присутствующих детективов, почувствовала нарастающее раздражение, становившееся привычным, но убедила себя, что Ким никого не хотела обидеть.

Когда появился Шах — хоть и не такой высокий, как его коллегимужчины, но зато настолько симпатичный, что его обычно выбирали для обольщения свидетельниц или подозреваемых, — Пат подключила Мидж Гринстрит через Фейстайм к общему разговору.

— С днем рождения, Корморан, — поздравила Мидж из своей машины. У нее были короткие, зачесанные назад, темные волосы и светло-серые глаза. — Сколько тебе стукнуло, сорок пять?

— Два, — сказал Страйк, — сорок два. Ладно, может мы начнем?

— Ты уже открыл наш подарок? — спросила Мидж.

— Выбрать что-то для тебя не так-то легко, — сказала Пат, поднимая со стола большую упаковку и протягивая ее Страйку. — Мы решили взять что-то практичное.

Страйк развернул подарок и с облегчением увидел, что ему не придется примерять его при всех или из вежливости ставить у себя в квартире: это была огромная упаковка его любимой жидкости для электронных сигарет.

— Никотина здесь хватит, чтобы убить быка, — сказал Страйк. — Отлично. Серьезно. Огромное спасибо…

— Хорошо, лучше начнем со Штекера, на случай, если Мидж придется уйти. Чем он занят? — обратился Страйк к Мидж на экране.

— Опять орал на свою бедную мамашу, сволочь. С улицы было слышно, но он никуда…

— Как я уже говорила Корморану, — перебила Ким. — В

воскресенье…

— Ничего, если я закончу? — раздраженно сказала Мидж с экрана.

— Прости, — ответила Ким, приподняв брови. — Продолжай.

…не выходил, — закончила Мидж, нахмурившись.

— Ясно, — Ким слегка усмехнулась. — Так вот, в воскресенье он поехал в Ипсвич, встретился в местном пабе с парой типов. Один что-то записывал в какой-то гроссбух. Я сфотографировала номерные знаки, попрошу знакомого из столичной полиции прогнать их по базе.

— Хорошая работа, это нам пригодится, — сказал Страйк, а Робин, вспомнив слова Мёрфи («у нее была неплохая репутация на работе»), безуспешно пыталась подавить обиду. — Но у нас нет ресурсов следить за всеми приятелями Штекера, если только не избавимся от Зас… — он поймал взгляд Пат, — …мистера З. Кстати о нем…

— Она не спит с Калпеппером, — сказал Барклай. — Если он не хочет, чтобы про него писали в газетах, не стоит вести себя, как засранец.

— Да, но в статьях речь идет о раннем периоде его засранства, — заметил Шах. — И если это исходит не от его бывшей, то от кого?

Последовало пятнадцатиминутное обсуждение круга общения мистера З. и его бывшей жены. Пока шел разговор, у Робин завибрировал телефон. Мёрфи прислал сообщение:

Я узнал то, что ты просила, но это куда секретнее, чем я думал.

Робин ответила:

Огромное спасибо, Райан. Ты не против, если Страйк тоже послушает, что ты узнал?

Вычеркнув мистера З. из списка тем, Страйк перешел к Десиме Маллинс. Пока он кратко излагал текущую ситуацию, не упомянув о ее ребенке, Ким выразила надежду, что ее контакты в полиции могут поделиться результатами ДНК-экспертизы тела, найденного в хранилище магазина серебряных изделий. Робин ждала ответа Мёрфи, сидя как на иголках, но его все не было. Детективы уже обсудили различные вопросы, связанные с расходами, графиком отпусков сотрудников на Рождество и Новый год, согласовали пару замен, когда наконец пришло сообщение:

Да, ок, но только лично, и НИКТО БОЛЬШЕ не должен знать, что вы узнали это от меня. Это крайне секретно.

Робин подняла глаза. Пат вынимала домашний торт с глазурью из жестяной коробки, украшенной фотографиями принцессы Дианы.

Крепко сжимая в зубах электронную сигарету, она воткнула в него две свечки — большую четверку и двойку.

— Не стала все втыкать, — пояснила она Страйку, неся торт к столу. — Пожарная безопасность и все такое.

Страйк изо всех сил старался выражать признательность на лице, пока остальные пели «С днем рожденья». Когда пели песню, Робин заметила его вымученную улыбку и рассмеялась, с облегчением отметив, что смех больше не причиняет ей сильной боли. Страйк невольно заразился ее весельем и к тому моменту, когда Пат велела ему задуть свечи, уже искренне улыбался.

— Загадал желание? — лукаво спросила Ким, пока Пат нарезала всем торт.

Страйк, который этого не сделал, промолчал.

— Страйк, мы можем попозже поговорить о Десиме Маллинс? — спросила Робин.

— Да, конечно, — ответил Страйк, принимая от Пат кусочек шоколадного бисквита. — Мне тоже есть что тебе рассказать.

Робин с тайным удовольствием заметила, как на лице Ким промелькнула досада.

Когда две жизни соединяются, часто остаётся шрам,

Они — два в одном, но с тенистым третьим…

Роберт Браунинг

«У камина»

Как только сотрудники агентства доели торт и разошлись по своим делам, Страйк и Робин переместились во внутренний кабинет с покрытым мелкой изморосью окном. Когда Робин закрыла дверь в приемную, Страйк сказал:

— Мидж в последнее время совсем не светится оптимизмом.

— Ким перебила ее, — заметила Робин.

— Я говорю не только об этом случае. На протяжении всей недели у нее было ужасное настроение.

— У них с Ташей дела идут неважно, — ответила Робин, которая узнала всю историю о проблемах Мидж в отношениях в прошлый раз, когда принимала от нее наблюдение за миссис З. — Таша уехала сниматься в фильме, и Мидж думает, что у нее роман с актером, исполняющим главную роль.

Страйк издал неопределенный звук. Его особо не интересовали запутанные любовные дела сотрудников; собственная личная жизнь и без того доставляла ему массу проблем.

— Райан сумел достать для нас кое-какую информацию о теле, найденном в хранилище, — продолжила Робин. — Он знает человека, который занимался этим делом.

— Отлично, — ответил Страйк.

Ему не хотелось быть обязанным Мёрфи, но тем не менее, информация есть информация.

— Знаю, что у тебя сегодня день рождения и, вероятно, есть планы, — начала Робин, — но если ты свободен, можешь приехать ко мне сегодня вечером и услышать все от него напрямую. Он не хочет писать смс, поскольку информация весьма деликатная.

— Да, я смогу, — ответил Страйк, планы на вечер которого заключались в том, чтобы лежать на кровати, пить пиво и смотреть матч «Арсенал» против «Пари Сен-Жермен» в Лиге чемпионов, о чем он не рассказывал Люси, считавшей, что его пригласили на ужин друзья Ник и Илса.

Робин взяла со стола фотографию.

— Ты это хотел мне показать?

— Нет, но тебе все равно стоит взглянуть, — ответил Страйк. — Это Руперт Флитвуд.

Пока Робин рассматривала круглое лицо и широкие плечи Руперта Флитвуда, облаченного в форму официанта с бордовым галстукомбабочкой и жилетом, Страйк продолжил:

— Вчера вечером я позвонил Штырю, спросил, не слышал ли он про крупного торговца кокаином по прозвищу «Дредж».

Штырь, как было известно Робин, был профессиональным преступником, с которым Страйк знаком с семнадцатилетнего возраста. Она относилась к Штырю с теплом, что было в какой-то степени опрометчиво, по мнению Страйка.

— И? — спросила Робин.

— Он понял, о ком я говорю. Придурок-сосед Флитвуда определенно связался не с тем человеком. Я попросил Штыря выяснить, не убивал ли этот Дредж в последнее время бывших выпускников частных школ. Оплата по обычному тарифу, — добавил Страйк.

Хотя они были друзьями, Штырь не делал ничего бесплатно.

— Что ж, это хорошо, — сказала Робин. — Кстати, я прочитала твое письмо про тетю Руперта. Она не кажется особенно дружелюбной.

— Настоящая гарпия, — ответил Страйк. — Никакой привязанности или заботы. Хотя, конечно, мы не знаем всей истории. Может, он обобрал ее до нитки, прежде чем уехать из Швейцарии в Англию.

— Но она говорит, что теперь он в Нью-Йорке?

— Да, но отказалась сообщить, получала ли она от него весточки после двадцать пятого мая. Признаюсь, мне не кажется, что полиция бросится искать человека, если ближайшие родственники настаивают, что он не пропал. Десима не была за ним замужем, да и жили они раздельно, так что у нее мало шансов инициировать поиски.

— Я просмотрела все новостные статьи об этом убийстве, пока была на больничном, — сказала Робин. — Там обсуждалась масонская легенда о Хираме Абиффе. Слышал о нем?

— Конечно, — ответил Страйк. — Самый искусный архитектор Соломонова храма, убитый за отказ раскрыть тайны Мастера Масона. «Я буду хранить секреты достойного брата Мастера Масона так же нерушимо, как свои собственные, за исключением убийства и измены», — произнес он торжественно.

Робин уставилась на него.

— Что? — спросил Страйк.

— Ты точно не масон?

— Конечно, нет, — усмехнулся Страйк.

— Ну, кто знает! Это же тайное общество, верно?

— «Общество с секретами», так это называют. Я — нет, но один мой знакомый в армии был масоном. Грэм Хардейкр. Иногда я в шутку называл его Хирамом. Вот только он вступил в их ряды ради горячего обеда.

— Чего?

— Его жена не готовит. Они живут на бутербродах. Масонские ужины были для него способом легально получить стейк.

— А научиться готовить он не мог?

— Если такая мысль и посещала его, он бы сразу отверг ее как нездоровую фантазию. Харди — интересный парень: и странный, и забавный. Но хороший следователь.

Детектив вспомнил, что Хардейкр несколько месяцев назад прислал ему письмо, на которое тот, занятый работой и личными делами, забыл ответить. Их пути разошлись после того, как Страйк ушел из армии и поселился в Лондоне, а Хардейкр продолжил работать в Отделе специальных расследований военной полиции. Хардейкр несколько раз помогал Страйку в первые дни агентства, но они не виделись уже пять лет.

— Интересно будет узнать от Мёрфи, насколько слухи об Абиффе правдивы, — сказал Страйк.

— Почему мужчины этим занимаются? — спросила Робин.

— Чем, убивают людей?

— Нет, почему их так привлекают закрытые общества со всеми этими ритуалами? Женщин это не так интересует.

— Не знаю, — ответил Страйк, подумав несколько секунд, — возможно, мужчинам нравится иерархия больше, чем женщинам. И нам нужна причина для встреч — выйти вместе куда-то или что-то посмотреть. Мы редко зависаем друг у друга дома, если только там нет женщин.

— Значит, масонство — это как мини-футбол?

— Только в мини-футболе не придают такое значение странным рукопожатиям, и игроки не уточняют друг у друга возраст бабушек.

— В смысле? — Робин была совершенно сбита с толку.

— Так масоны узнают, к какой ложе принадлежит человек. Ложи нумеруются. «Сколько лет твоей бабушке?» — «Две тысячи пятьдесят три».

— Хардейкр рассказал тебе все это?

— Частично. Большую часть информации можно найти самостоятельно. Судя по тому, что я узнал от Хардейкра, ты должен помогать нуждающимся — особенно своим масонским братьям — и в целом быть образцовым гражданином. А еще у тебя есть обязанность давать наставления.

— Что это?

— Не устраивать публичное порицание. Просто давать тихий братский совет.

—  Это может касаться чего-то криминального? — с любопытством спросила Робин.

— «За исключением убийства и измены», — процитировал Страйк. — Есть вещи, о которых нельзя говорить вслух. Хардейкр не рассказывал мне о серьезных вещах.

Робин взглянула на часы, потом неохотно произнесла, так как ей был интересен разговор:

— Мне нужно идти, я сменяю Мидж на пару часов. Тебе удобно в семь вечера? Закажу пиццу или что-то в этом роде.

— Да, отлично, — ответил Страйк. — До встречи.

Робин ушла, оставив Страйка в раздумьях, каким будет вечер в компании с ней и Мёрфи, ведь впервые он окажется с ними вдвоем, как с парой. Возможно, подумал Страйк, он сможет найти способ выставить Мёрфи в дурном свете.

С этими, безусловно, ребяческими, но приятными мыслями он вернулся к компьютеру, чтобы написать отчет мистеру З.

Мы все, пусть и не в равной степени, ошибаемся.

Альберт Пайк

«Мораль и догматы Древнего и принятого шотландского устава масонства»

Только после того, как Робин покинула офис на Денмарк-стрит, ее охватило некоторое беспокойство по поводу предстоящего вечера.

Она прекрасно понимала, что ее напарник по детективному агентству и бойфренд, которые до того, как начались ее отношения с Мёрфи, были достаточно дружелюбны, теперь настроены враждебно друг к другу. Мёрфи не раз высказывал свои сомнения по поводу дружбы Робин и Страйка, и ей в конце концов удалось успокоить его, сказав своему парню, что Страйк в отношениях с адвокатом, хотя это и было неправдой; короткий роман Страйка с Бижу Уоткинс закончился до того, как она рассказала об этом Мёрфи. С тех пор Робин продолжала придерживаться этой версии, потому что это вполне ее устраивало. Она прекрасно понимала, Мёрфи так переживал из-за ее близости со Страйком, потому что его бывшая жена ушла от него к другу-мужчине, но ей не нужны были новые сцены ревности: ее бывший муж слишком часто их закатывал.

Причины неприязни Страйка к Мёрфи были для Робин более загадочными, но она подозревала, что это было связано с тем, что он боялся потерять своего делового партнера из-за возможного замужества и появления детей. Если его это действительно беспокоило, то Робин считала это одновременно оскорбительным и приводящим в бешенство, потому что она уже десять раз доказала свою преданность работе и агентству. Конечно, было и другое возможное объяснение поведению Страйка, но она не собиралась думать об этом — если не считать того, что думала она об этом чаще, чем ей хотелось бы. «Я сказал Амелии в точности то, что написала Шарлотта… она знала, что я влюблен в тебя…»

Прекрати, твердо сказала себе Робин, прибираясь в гостиной в шесть часов вечера. Ее раздражало чувство тревоги, и она ненавидела свой непослушный мозг за то, что он в очередной раз возвращается к разговору, в ходе которого Страйк выдал свою сенсационную новость, а затем беспечно ушел. «Он не влюблен в тебя, он просто ведет себя как надоедливый придурок». Она вытирала кофейный столик чуть энергичнее, чем требовалось, чтобы заглушить легкую пульсацию в прооперированном боку, и напоминала себе, что счастлива с Мёрфи.

Чтобы отвлечься от своего взвинченного состояния, она включила новости, и тут же увидела фотографию Джонатана Уэйса, лидера культа, который смотрел на нее с экрана. Она выключила телевизор.

Робин надеялась, что Мёрфи придет в половине седьмого, до того, как приедет Страйк, но Райан опоздал на двадцать пять минут. Как раз в тот момент, когда она подумала, что Мёрфи остается винить только себя, если Страйк придет раньше него, в ее входную дверь постучал раскрасневшийся бойфренд с бутылкой воды и спортивной сумкой через плечо.

— Меня впустил парень снизу. Извини, что опоздал. Часок позанимался в тренажерном зале, а когда вышел, какой-то придурок перегородил мне выезд с парковки. Пришлось дожидаться его, чтобы выехать.

— Все в порядке, — Робин приветствовала его поцелуем и объятиями, радуясь, что он был в спортзале. Ей хотелось надеяться, что это снизило уровень его стресса, который рос из-за продолжающейся в прессе травли его команды за то, что не смогла поймать члена банды, стрелявшего в двух мальчиков. — Я так благодарна тебе, Райан, понастоящему благодарна.

— Да, но ты же не захотела провести выходные в Париже… Он еще не приехал?

— Нет, но будет с минуты на минуту, — сказала Робин. — Я заказала пиццу.

Она пыталась показать Мёрфи, что не прилагает особых усилий для встречи своего напарника по агентству, и по этой причине надела джинсы и старую толстовку.

— Ты ведь предупредила Страйка, не так ли, что это секр…

В дверь снова позвонили. Робин впустила Страйка, и через несколько минут они с Мёрфи пожимали друг другу руки и изображали подобие улыбки. Страйк вручил Робин бутылку красного вина, она поблагодарила его и направилась на кухню за бокалами. Затем в дверь позвонили в третий раз.

— Я открою, — крикнул Мёрфи Робин, и, пока он открывал дверь разносчику пиццы, Страйк снял пальто и повесил его на вешалку, оглядев гостиную Робин и заметив спортивную сумку Мёрфи, небрежно лежащую у двери спальни.

Квартира почти не изменилась с тех пор, как Страйк был здесь в последний раз и ночевал, к своему сожалению, только на диванекровати. Ему стало интересно, знает ли об этом Мёрфи. Он заметил, что растение, которое он подарил Робин на новоселье, выросло и окрепло, но, к его неудовольствию, на одной из фотографий на каминной полке теперь были запечатлены Робин и Мёрфи, обнявшиеся на фоне здания, что угрожающе напоминало дом родителей Робин в Йоркшире.

Мёрфи дал чаевые курьеру, отнес пиццу на кухню к Робин, вернулся к Страйку, который все еще стоял посреди комнаты, и тихо сказал:

— Информация, которую я раздобыл строго конфиденциальна. Если кто-нибудь узнает, что я передал ее, я окажусь по уши в дерьме. Моему контакту не следовало говорить так много, как она сказала, так что ее голова тоже будет под угрозой, если кто-то проболтается.

— Я не болтун, — заверил его Страйк.

— Робин этого захотела. Вот почему я это делаю.

Страйк и не думал, что Мёрфи собирал информацию из любви к нему, поэтому он не совсем понимал, зачем ему все это рассказывают.

— Что ж, — Мёрфи резким жестом указал на двухместный диван и кресло.

Страйк сел в кресло, а Мёрфи — на диван. Робин, услышав неловкую паузу, пожалела, что не включила музыку, и поторопилась отнести тарелки, салфетки и бокалы.

— Как твои дела с адвокатом? — обратился Мёрфи к Страйку.

— С каким адвокатом? — спросил Страйк.

У Робин, которой не было в тот момент в комнате, что-то сжалось в животе.

— Я думал, ты встречаешься с адвокатом? Бижу или как ее там.

— А, — отозвался Страйк. — Да. Все идет хорошо.

Слегка раскрасневшаяся Робин поспешила обратно в комнату, держа в руках пиццу, тарелки и салфетки и стараясь не смотреть на Страйка.

— Ну что, приступим? — спросила она, прежде чем сесть на диван рядом с Мёрфи. Тот потянулся за блокнотом.

— Только что говорил Страйку: об этом нельзя никому рассказывать.

— Райан, я обещаю, — сказала Робин, наливая Страйку вина.

— Хорошо. Что ж, — Мёрфи взял свой блокнот, пока Страйк накладывал себе пиццу, — основное вы знаете. Парень, назвавшийся Уильямом Райтом, устроился на работу в серебряную лавку «Рамзи» в Холборне. Проработал там две недели. В третий понедельник владелец магазина открыл хранилище, нашел изуродованное тело Райта и обнаружил, что пропало все ценное серебро, которое туда поместили в пятницу.

Вскоре полицейские выяснили, что такого человека, как Уильям Райт, на самом деле не существует. Никакой информации по его имени и дате рождения не найдено, а рекомендации, которые он предоставил на собеседовании, были поддельными. В антикварном магазине в Донкастере, где, по его словам, он работал, о нем никогда не слышали. Номера людей, давших ему рекомендации, оказались липовыми. Один сознательный гражданин сообщил, что Райт жил этажом ниже него, в Ньюхэме. Райт прожил там всего месяц, внес залог наличными, и люди, жившие в этом доме, знали его только как Уильяма Райта из Донкастера.

Мёрфи отхлебнул из своей бутылки с водой, и Страйк, который делал пометки, вдруг подумал, что бутылки с водой, которые тот носит с собой после тренировок, — это какой-то дешевый понт. Мёрфи перевернул страницу в своем блокноте и продолжил:

— Последний раз Райта видели живым в пятницу, семнадцатого июня. В этот день его почти весь день снимала внутренняя камера видеонаблюдения магазина.

— Почти? — спросил Страйк.

— Ближе к вечеру он уходил из лавки по одному поручению, но затем вернулся и оставался в магазине до шести. В десять минут седьмого камера зафиксировала, как он входил на станцию метро «КовентГарден». Также есть запись с камеры видеонаблюдения, на которой видно, как четверо мужчин в ночь с пятницы на субботу заходят в «Уайлд-Корт», это на улице, где находится серебряная лавка «Рамзи», примерно в то время, когда, как известно, в магазин проникли. Предполагается, что это были Райт и трое его подельников. На записи с внутренней камеры наблюдения видно, как какие-то люди входят в магазин около часа ночи, в темноте. Они прошли через помещение и выключили камеру. Предполагается, что Райт был убит вскоре после этого одним или несколькими мужчинами, с которыми он пришел. Эксперты-криминалисты говорят, что с момента смерти до обнаружения его трупа прошло сорок восемь часов.

— Райт точно был убит в хранилище, не так ли? — спросил Страйк. — А не где-то в другом месте, а потом его засунули в хранилище?

— Нет, это определенно произошло в хранилище, — сказал Мёрфи. — Согласно результатам судебной экспертизы, найденные брызги крови не были фальсифицированными. Также был обнаружен частичный след ботинка, который явно был оставлен, когда кровь еще не засохла.

— У тебя есть подробная информация об этом следе? — спросил Страйк.

— Я думал, вы пытаетесь опознать тело, а не поймать убийц?

— Установление личности убийц помогло бы идентифицировать тело, — Страйк встретил холодный взгляд Мёрфи таким же ледяным взглядом.

— Как вы скоро поймете, было бы крайне неразумно пытаться выследить именно этих убийц, — сказал Мёрфи. Он вернулся к своим заметкам. — Камера наблюдения была снова включена около трех часов ночи, сигнализация была перезапущена..

— Они отключили ее, когда вошли в магазин? — спросил Страйк.

— Я... не знаю, — признался Мёрфи, заглядывая в свои записи. — Полагаю, что да. В любом случае, магазин снова открылся только в понедельник утром.

Он сделал еще глоток воды, затем продолжил:

— На записи камер наружного наблюдения видно, что после ограбления камеры наружного наблюдения зафиксировали в окрестностях Уайлд-Корта людей, перемещающихся только поодиночке или парами, так что трое воров явно разделились.

— Как они вынесли украденное серебро? — спросила Робин.

— Мой собеседник не смог ничего сказать по этому поводу, возможно, они засунули его в рюкзаки. Предполагается, что один из них сел в машину, которая специально приехала на Уайлд-стрит в указанное время, но ближайшая к месту камера была неисправна. Согласно моему источнику, автомобиль с поддельными номерами проехал мимо камеры вскоре после трех часов ночи, водитель был в машине один. Когда он проехал мимо следующих двух камер, в салоне было уже два человека.

— Какой марки была машина? — спросил Страйк.

— Источник не сообщил, — ответил Мёрфи, на этот раз не потрудившись посмотреть на Страйка. — Как я уже говорил, в субботу магазин был закрыт, поэтому тело пролежало нетронутым до понедельника, когда владелец открыл хранилище.

— Тело было изуродовано, верно? — спросил Страйк.

— Да, но люди, работавшие там, опознали в нем Райта по волосам, росту, телосложению и прочему. Образцы ДНК, взятые с тела, совпали с обнаруженными в магазине, в том числе с волосками, найденными в сифоне раковины. Труп был одет во что-то странное, но мой источник не сказал мне, во что именно. У меня сложилось впечатление, что это было сделано для того, чтобы послать какое-то сообщение, возможно, чтобы унизить его. — Мёрфи сделал еще один глоток воды, а затем сказал: — Дальше то, о чем вы не должны упоминать.

— Не будем, — заверила его Робин.

Дальнейшее объясняет, почему нет абсолютной уверенности в том, что Райт действительно был Джейсоном Ноулзом, но если вы проговоритесь...

— Райан, не проговоримся.

— Хорошо, — сказал Мёрфи и продолжил: — У Джейсона Ноулза были очень хорошие связи в преступном мире. Большинство членов его семьи — преступники, а его дядя — очень серьезная фигура. Сам Ноулз, однако, был мелкой сошкой, всего лишь вором. Национальное агентство по борьбе с преступностью в течение последних шести месяцев внедряло людей под прикрытием в окружение дяди Ноулза, потому что он торгует оружием. Сотрудник агентства слышал одну и ту же историю из двух разных источников: Джейсон считал, что он и его убийцы выполняют совместную работу, но его заманили в засаду. Тело осталось неопознанным. Ходили слухи, что его дядя лично отдал приказ убить его, подозревая, что именно он сливает информацию полиции.

— Господи, — тихо сказала Робин.

— Все детали кражи в серебряной лавке указывали на него. Труп соответствовал Ноулзу по росту и телосложению, и когда копы показали фотографию Ноулза людям, работавшим в магазине, они подумали, что это он. Сотрудники магазина сказали, что не могут быть уверены на сто процентов, потому что у Райта была борода, которой не было у Ноулза на фотографиях, и Ноулз не носил очков, как Райт, и обычно Ноулз не использовал автозагар. Волосы Райта также были темнее, чем у Ноулза, но экспертиза показала, что волосы трупа были окрашены. Ноулз также хвастался, что о его следующем деле будут писать во всех газетах, а украденное серебро имеет историческую ценность.

— Отпечатки пальцев? — спросил Страйк.

— С этим были проблемы.

— Должно быть, отпечатки Ноулза есть в базе?

— Есть, но у трупа отсутствовали кисти рук, что, очевидно, означает, что убийца знал, что по отпечаткам пальцев можно будет опознать тело.

— Разве отпечатки Райта не должны быть оставлены по всему магазину?

— Продавцы надевают перчатки при работе с серебром и при открывании стеклянных шкафов, и, к сожалению, была проведена очень тщательная уборка торгового зала, служебных помещений и туалета в понедельник утром, как раз перед тем, как было обнаружено тело.

— Кто именно убирался? — спросил Страйк.

Мёрфи перевернул страницу.

— Парень по имени Тодд.

Уборщик — мужчина? — переспросил Страйк.

— Я слышала, мужчины умеют убираться, — сказала Робин.

— Я думал, это городская легенда, — сказал Страйк.

Сделав вид, что не слышал этого разговора, Мёрфи продолжил:

— Наработки Агентства, очевидно, оказались бы под угрозой, начни полиция проводить идентификацию Ноулза по ДНК, поэтому Агентство попросило полицию подыграть и продолжать призывать граждан предоставить информацию, пока они не завершат расследование о незаконном обороте оружия и можно будет спокойно взять образцы ДНК у родственников Ноулза. К сожалению, парень, который вел дело о хранилище, Малкольм Трумэн, самовольно объявил об уверенности полиции в том, что тело принадлежало Ноулзу.

— Какого хрена он это сделал? — искренне удивился Страйк.

— Журналисты продолжали раскручивать масонскую версию, и Трумэн не хотел выглядеть человеком, у которого нет никаких зацепок. Мой источник говорит, что он высокомерный болван, который не хотел выглядеть невежественным в прессе. Его отстранили от работы после того, как он выступил. Команда, работавшая над этим делом, пыталась исправить ошибку, но газеты потеряли интерес, как только узнали, что Райт был преступником, а версия о масонстве — полная чушь. Короче, — сказал Мёрфи, — Уильям Райт — это Джейсон Ноулз, но они пока не могут это доказать.

Мёрфи отставил стакан с водой и потянулся за куском пиццы.

— Я так понимаю, люди, работавшие в магазине, вне подозрения? — спросил Страйк.

— Да, у них у всех было железное алиби, — сказал Мёрфи с набитым пиццей ртом. — Уборщик Тодд до поздней ночи играл в карты с группой игроков в покер, которые подтвердили, что он был с ними. Менеджер по имени Памела провела выходные в Грэнтеме, на семейной свадьбе, которая началась в восемь вечера в пятницу. Владелец, Рамзи, ухаживает за своей женой; на выходных у них гостили друзья, которые подтвердили, что он выходил из дома только для того, чтобы пообедать с ними в пабе в субботу.

С минуту все трое ели молча. Робин хотела спросить Страйка, что он обо всем этом думает, но не хотела делать этого в присутствии Мёрфи. Страйк, тем временем, размышлял о том, что сотрудник уголовного розыска явно не хотел, чтобы агентство бралось за это дело. Хотя до этого момента он и сам не хотел браться за него, Страйк внезапно задумался, не предоставляется ли ему великолепная возможность вбить клин между Робин и ее парнем.

Ты упомянул о существовании других вариантов, кем мог быть Райт, — обратилась Робин к Мёрфи.

— Да, было несколько версий, — сказал Мёрфи. Он снова взял свой блокнот и перевернул страницу. — Почти все были исключены. Но двоих парней нельзя было вычеркнуть, потому что у них не смогли взять образец ДНК. Одного звали Тайлер Пауэлл. На телефон доверия позвонила его бабушка. По-видимому, у него дома, в Мидлендсе, возникли какие-то проблемы, и он сказал бабушке, что нашел работу на юге. Он был подходящего роста и возраста, но других причин предполагать, что это он, нет.

— А бабушке не могли провести тестирование, чтобы проверить ДНК? — спросил Страйк.

— Пауэлл усыновлен.

— А кто был другой? — спросила Робин.

— Мужчина по имени Найл Сэмпл. О нем писали в прессе, потому что он был бывшим десантником с психическими проблемами, который исчез из своего дома в Шотландии и оборвал все контакты. Опять же, никаких кровных родственников. Его мать была кремирована, как раз перед тем, как он исчез. Его жена обратилась в полицию. У него был подходящий рост и группа крови, но в остальном ничто не указывало на то, что это он.

— И не было версий, что Райт может быть Рупертом Флитвудом? — спросила Робин.

— Мой источник упомянул только Пауэлла и Сэмпла, — сказал Мёрфи.

— А эта история с мужчиной по вызову... — добавила Робин.

— Что за история? — Страйк оторвался от своего блокнота.

— Просто неудачная шутка, которая разрослась как снежный ком, — сказал Мёрфи. — Тело было раздетым, вот с этого все и началось.

— Возможно, это странный вопрос, — начала Робин, — но было ли что-нибудь вырезано на спине трупа?

— Откуда, черт возьми, ты об этом знаешь? — резко спросил Мёрфи.

— Я нашла это в Интернете, — сказала Робин, уязвленная его тоном, особенно в присутствии Страйка. — Кто-то, комментируя эту историю, написал, что на нем была вырезана буква «G».

— Мой источник сказал, что это было клеймо, — Мёрфи закрыл блокнот. — И это все, что у меня есть.

— Что ж, спасибо, Райан, — поблагодарила Робин. — Это...

И что теперь? — спросил Мёрфи. Он смотрел скорее на Страйка, чем на Робин.

— Мы хотели выяснить, есть ли у полиции уверенность в опознании личности, — сказал Страйк, — и теперь мы знаем, что уверенности нет.

— Вы не должны связываться с чертовым семейством Ноулз, — сказал Мёрфи.

— Мы и не собирались. У нас нет судебной лаборатории, мы не можем делать анализ ДНК.

— Значит, вы не будете браться за это дело? — спросил Мёрфи.

— Нам с Робин нужно будет это обсудить, — сказал Страйк.

— Кто-нибудь хочет еще?.. — начала Робин.

— Это Ноулз, — Мёрфи свирепо глядел на Страйка. — Ты просто будешь водить эту женщину за нос, делая вид, что это может быть ее парень.

— Не уверен насчёт этого, — нарочито спокойно ответил Страйк. Пусть Робин понаблюдает, как Мёрфи становится агрессивным и пытается диктовать, что следует расследовать агентству, — между Рупертом Флитвудом и телом есть много общего, у него были веские причины залечь на дно на некоторое время, а также ценное серебро на продажу.

Робин, которая прекрасно знала, что Страйк не верит, будто Руперт Флитвуд был Уильямом Райтом, предположила, что он говорит это потому, что его так же, как и ее, раздражал повелительный тон Мёрфи.

— В любом случае, — Страйк поставил тарелку и поднялся на ноги, — я, пожалуй, пойду.

— Уже? — растерянно спросила Робин. — Есть еще пицца. И пудинг.

— Я встречаюсь с Бижу, — Страйк поглядел Робин прямо в глаза. Робин почувствовала, что краснеет, и отдала бы все на свете, чтобы этого не делать. — Спасибо, — добавил Страйк, глядя на явно раздраженного Мёрфи, — это было чрезвычайно полезно.

А потом эти внезапные уловки, долгие секреты,

Непостижимые сюжеты, многосмысленны сообщения,

Специально спланированные встречи, опасности взгляда, –

Она знает? Или она не знает?

Роберт Браунинг

«На балконе»

График рабочих смен был составлен таким образом, что Страйк и Робин встретились только в пятницу, которая выдалась холодной и безоблачной. Центр Лондона был уже полностью украшен к Рождеству, и в одиннадцать часов Робин стояла на Маунт-стрит в Белгравии под одной из нелепых растяжек с серебряными гирляндами, протянувшейся через дорогу, делая вид, что разговаривает по телефону, в то время как бывшая жена их клиента, профессионального игрока в крикет, делала покупки в бутике «Баленсиага».

Несмотря на то, что Робин надела перчатки и пальто, холод пробирал до самых кончиков пальцев. Она чувствовала себя подавленной и уставшей, потому что все еще плохо спала. Визит Страйка оставил неприятный осадок. На следующее утро Мёрфи вернулся к теме трупа в хранилище, подчеркнув, как опасно провоцировать человека, который отдал приказ убить собственного племянника. Он в очередной раз напомнил Робин, что опасности подвергнутся не только Страйк, но и другие люди, если Линден Ноулз узнает, что в отношении смерти Джейсона ведется расследование. Робин повторила, изо всех сил стараясь говорить без ноток возмущения в голосе, что ни у нее, ни у Страйка нет намерения приближаться к дяде Джейсона. Она заверила его, что тайна человека под прикрытием останется тайной.

Она могла бы сказать гораздо больше. Например, напомнить Мёрфи, что не нуждается в лекциях об опасностях контактов с профессиональными преступниками, потому что они со Страйком уже сталкивались с криминальным семейством, состоящей из таких же социопатов, какими, судя по всему, были члены семейства Линдена Ноулза. Она могла бы даже сказать вслух то, что они оба знали: все, что говорил Мёрфи, было вызвано неприязнью к ее партнеру. Однако она воздержалась. Она не хотела ссориться.

В обычной ситуации Робин спросила бы Страйка, стоит ли им взяться за дело Десимы, но скрытое смущение от того, что ее уличили во лжи по поводу Бижу Уоткинс, помешало ей это сделать. Теперь она стояла, глядя через дорогу на рисунок, вырезанный на камне над витринами бутика «Баленсиага»: то ли дерево, то ли сноп кукурузы. Возможно, на нее повлияла масонская символика, о которой она читала во время утренней поездки в метро: теперь она знала, что сноп кукурузы символизирует у масонов щедрость и благотворительность.

Услышав свое имя, Робин вздрогнула и оглянулась. Прямо на нее шел Страйк. Она ожидала, что передаст слежку Шаху, и то только через час. Притворившись, что заканчивает разговор, Робин сунула телефон обратно в карман.

— Штекер снова направляется в Ипсвич, — сказал ей Страйк вместо приветствия. — Одному богу известно, что он там задумал. В любом случае Шах следит за ним, и он сказал мне, что ты здесь.

— Ты рано, — сказала Робин, — Я еще час буду за ней приглядывать.

— Знаю. Я хотел лично обсудить дело о серебряном хранилище. Мне только что снова звонила Десима Маллинс.

— Подожди, — Робин не сводила глаз с двери «Баленсиаги», — миссис З. уже выходит.

Брюнетка в длинной черной шубе из искусственного меха и сапогах на очень высоком каблуке вышла из магазина с большой сумкой для покупок и теперь неторопливо шла по улице. Робин и Страйк пошли по противоположному тротуару, не отставая от нее ни на шаг, держась метрах в двадцати позади.

— Что ты сказал Десиме? — спросила Робин.

— Правду, — сказал Страйк, — за исключением, разумеется, истории о парне под прикрытием. Я сказал, что косвенные улики убедительно указывают на Джейсона Ноулза, но абсолютного подтверждения тому, что это он, пока нет.

— И что же она ответила?

— Она умоляла меня попытаться доказать, что это Райт, — сказал Страйк, — А что ты об этом думаешь?

— Я думала, ты не хочешь браться за это дело?

— Не буду врать, — сказал Страйк, — меня заинтересовало это дело с телом в хранилище.

Но это, конечно, была не вся правда.

Как только Страйк осознал, что Мёрфи не хочет, чтобы они расследовали дело о трупе в хранилище, он начал понимать, сколько возможностей открывает это дело для осуществления его планов в отношении Робин. Учитывая щекотливую ситуацию, сложившуюся вокруг сотрудника под прикрытием Национального Агентства по борьбе с преступностью, у Страйка был прекрасный повод настоять на том, чтобы они с Робин вели большую часть расследования вдвоем, исключив других сотрудников. Необходимость соблюдения конфиденциальности оправдала бы регулярные встречи наедине, а в качестве бонуса им, возможно, пришлось бы посетить родные города людей, которые могли выдавать себя за Уильяма Райта, чтобы исключить их из списка. Это означало бы длительные поездки на машине, множество совместных бесед и разборов полетов и, если повезет, ночевки. У него даже был бы отличный повод снова вспомнить предсмертную записку Шарлотты, когда будет объяснять, почему Саша Легард и Валентин Лонгкастер, возможно, не захотят с ним разговаривать.

Страйк не сомневался, что кто-то счел бы его мотивы циничными, но это его нисколько не беспокоило. В конце концов, он твердо намеревался предложить Десиме Маллинс оптимальное соотношение цены и качества. И, если бы им удалось доказать, что Флитвуд не был тем человеком в хранилище, их клиентка получила бы ответ на свой вопрос, в котором так нуждалась.

Брюнетка на другой стороне улицы вошла в ювелирный магазин. Страйк и Робин машинально повернулись к витринам на своей стороне улицы, наблюдая за отражением входа в ювелирный.

— Но, — сказал Страйк, — если расследование приведет к проблемам между тобой и Мёрфи, мы откажемся.

Застигнутая врасплох, Робин подняла на него глаза.

— Даже если и так, это не повод отказываться, — сказала она, не подумав.

«Интересно», подумал Страйк, но вслух сказал:

— Что ж, на твоем месте я бы ответил так же, но некоторые считают, что именно поэтому я до сих пор не женат. Ты не спросила, как прошло мое свидание с Бижу, — добавил он, взглянув на нее.

— О Боже, прости меня за это, — покраснев, сказала Робин. — Я не хотела... я забыла сказать Райану, что ты перестал с ней встречаться, я... ты не должен был...

— Пустяки, — сказал Страйк. — Из нее гораздо лучше получается воображаемая подружка, чем реальная. Не то чтобы, — добавил он, — она когда-либо была моей девушкой.

— А как бы ты тогда назвал ее? — спросила Робин, совершенно сбитая с толку поворотом, который принял разговор. Обычно Страйк упорно молчал о своей личной жизни.

— Бессмысленное увлечение, которое помогло получить быстрое удовлетворение и отказаться в будущем от подобной практики. Раз — и все, — добавил Страйк, когда бывшая жена мистера З. вышла из ювелирного магазина напротив.

— Ничего ей не понравилось, — сказала Робин, когда они повернулись, чтобы пойти за ней. — Я думаю, она делает рождественские покупки.

— Господи, не напоминай мне, — простонал Страйк. — Ненавижу это. Я бы заплатил тысячу долларов, если бы кто-нибудь сделал это за меня.

— Где ты встречаешь Рождество? — спросила Робин. Впервые за шесть лет оба партнера были свободны от работы на праздники.

— У Люси, — сказал Страйк. — Я не могу отказать ей, особенно после смерти Теда. Еще и на рождественскую вечеринку с соседями придется идти. Я бы лучше вторую ногу себе откусил. Что ты планируешь?

— Мы с Райаном едем к маме с папой. Честно говоря, я тоже этого боюсь, — сказала Робин.

— Правда? — спросил Страйк, — Почему?

— Я не знаю, — вздохнула Робин. — Все приедут семьями. Дом будет битком набит...

Но она так много всего не могла сказать. В доме будут две беременные женщины, ее невестка Дженни и девушка ее брата Мартина; никто из семьи не знал о недавнем пребывании Робин в больнице, но она не сомневалась, что будет много разговоров о детях и беременности, и боялась, что Мёрфи сможет использовать это как повод снова заговорить о заморозке яйцеклеток.

— ...я бы хотела остаться в Лондоне и заниматься своими делами, но мне кажется, что это запрещается, если только у тебя нет детей.

— Это запрещается, даже если у тебя есть дети, — сказал Страйк. — Джоан была бы смертельно обижена, если бы Люси и Грег не приезжали каждый год с ее внучатыми племянниками. Впереди цель их наблюдения на ходу откинула назад гриву волос с салонной укладкой.

— Ну так что? — сказал Страйк. — Беремся ли мы за это дело? Решать тебе.

— Что ж... судя по тому, что ты сказал, если мы этого не сделаем, она просто наймет кого-нибудь другого.

— Я тоже так думаю. И мы не будем водить ее за нос.

— Не будем, — согласилась Робин, — и, должна признаться, я тоже начинаю интересоваться этим делом с телом в хранилище.

— Но, как я уже сказал, если это доставит тебе проблемы...

— Перезвони ей и скажи, что мы берем дело, — перебила Робин.

— Ты уверена?

— Абсолютно, — сказала Робин.

— Я сейчас ей позвоню, — Страйк достал мобильный.

Робин слушала разговор Страйка, испытывая к нему особенно теплые чувства. Она оценила, что он принял во внимание ее отношения с Мёрфи, и была благодарна, что он превратил ее выдумку о Бижу Уоткинс в шутку.

— Хорошо, я направлю вам контракт, — говорил Страйк. — Хорошо… да… никаких проблем. С удовольствием. Он завершил разговор.

— Очень благодарна, — сказал он. — Вся в слезах.

Дальше напарники шли молча, Страйк был очень доволен своей работой за последние десять минут. Он только продемонстрировал, что его больше не интересуют случайные связи, рассказав о своих отношениях с Бижу Уоткинс, и Робин согласилась на расследование, несмотря на явное неодобрение своего бойфренда. Невзирая на риск и на возможные последствия, он теперь намеревался воспользоваться первым же благоприятным моментом, чтобы рассказать ей о своих чувствах, а если такой возможности не представится естественным образом, он ее сам устроит.

Нет ничего достойного в том, чтобы иметь то, чего ты не заработал.

Никогда не позволяй сопернику менять твой план игры.

Придерживайся плана и используй свои сильные стороны.

Вы сделали первый шаг через его порог, первый шаг к внутреннему святилищу и сердцу храма.

Вы находитесь на пути, который ведет вверх по склону горы Истины…

Поступок, который человек может совершить под влиянием момента, когда его разум охвачен страстью, не так легко совершается, когда его нужно обдумать.

Джон Оксенхэм

«Дева Серебряного моря»

Когда Страйк и Робин вышли на прохладную улицу, уже миновал полдень. Взглянув на расположенную над входной дверью камеру, детектив предположил, что та не работает, потому что на объективе виднелась заметная трещина. По его мнению, это и было причиной отсутствия в прессе снимков убийц, проникающих в магазин.

— Давай осмотрим Уайлд-стрит, — предложил Страйк, и они с Робин направились в другую сторону от Кингсвей на более спокойную улицу без магазинов и кафе.

— Да, должно быть, они принесли серебро сюда, — сказал Страйк, оглядывая улицу, — и засунули его в ожидающую их машину. Там дальше по улице паб, — добавил он, указывая в сторону места, где они встретились. — Хочешь перекусить?

— Конечно, — ответила Робин.

— Что Рамзи пытался тебе впарить, пока я возвращался наверх? — спросил Страйк, пока они шли.

— Эм, сначала треугольные карманные часы, а потом шарм, который, когда его открываешь, превращается в крест с тайными масонскими символами. Он почти уговорил меня купить его.

— Не думал, что ты так легко поддаешься напористым уговорам продавцов.

— Я не поддаюсь, но вещь красивая и… — Тебе стало его жалко.

— Да, так и есть, — призналась Робин.

— У тебя нет столько денег, чтобы спасать идиотов от банкротства.

— Идиот — это слишком жестко.

— Он идиот, — холодно отметил Страйк. — Я сочувствую его личным невзгодам, но эта его «самая современная система безопасности» — полная херня, она слаба и без случайно незапертых окон и дверей. Он ввел бы код от хранилища прямо у нас под носом, если бы я не остановил его; он не застраховал серебро, за которое заплатил кучу денег; нанял по дешевке непрофессионального охранника; не проверил нормально рекомендации Райта; после покупки магазина так и не обновил сигнализацию и камеру; замки на входной двери…

— Я понимаю все это, но он потерял сына, у его жены серьезные проблемы со здоровьем... люди не всегда принимают лучшие решения, когда испытывают сильный стресс.

— А люди, у которых уже проблемы, как раз не могут позволить себе быть легкомысленным, — с серьезным видом ответил Страйк.

Он не заметил слегка помрачневшего выражения лица Робин и вряд ли понял бы причины тому, если бы увидел. Он не имел ни малейшего представления, как часто на досуге Робин сейчас занималась самобичеванием из-за того, что и в девятнадцать, и в тридцать два года она сама, как теперь ей казалось, отнеслась с полнейшим пренебрежением к предупреждающим об опасности сигналам.

— Что ты делал, когда притворился, что тебе нужен туалет? — спросила она.

— Мне хотелось осмотреть служебное помещение. Нетрудно было догадаться, какие шесть цифр открывают хранилище, потому что кнопки стерты. Все, что нужно, — это запомнить движение руки того, кто вводит код. Раковина и унитаз были чистыми, что означает: Тодд не вел себя необычно, когда начал убирать служебное помещение до приезда полиции. В шкафчиках под раковиной полно полироли для серебра и «Деттола».

— Думаешь, они могли сговориться?

— Это первый вопрос, который стоит задать при таком ограблении. Тодд стер все отпечатки пальцев, а Памела уехала пораньше в день убийства, оставив Райта закрывать магазин. Любой набор отмычек откроет задвижку на той двери, если врезной замок не закрыт. Это заставляет задуматься.

— Хотя, — продолжил Страйк, уже видя паб «Принц Уэльский», — у всех сотрудников вроде бы есть крепкие алиби, так что это могло быть простой халатностью. Если Памела переживала за свои колени и зрение из-за подъемов и спусков по лестнице, она могла дать Райту код от хранилища, чтобы он мог заносить и выносить оттуда вещи для нее, но не захотела говорить об этом ни Рамзи, ни полиции. Заходи.

Робин вошла в дверь, которую Страйк придержал для нее, и оказалась в большом, переполненном и шумном пабе с деревянными половицами, облицованными плиткой колоннами и большим количеством красно-золотой мишуры на потолке.

— Я возьму нам напитки, — сказал Страйк. — Что хочешь?

— Апельсиновый сок, пожалуйста.

— Вот почитай, — Страйк передал ей каталог, который дал ему Рамзи, и направился к бару, уже обдумывая не связанные с расследованием возможности, предоставленные ему, казалось бы, обычным обедом, в то время как Робин, ничего не подозревая, сидела за столом у окна и листала каталог.

В введении объяснялось, что все предметы «музейного уровня» на аукционе были либо куплены, либо заказаны А. Х. Мёрдоком, американским путешественником, промышленником и Великим Мастером масонов XIX века. Клеймо Мёрдока использовалось как фон на нескольких страницах. Это был любопытный символ: наклоненный крест с дополнительными перекладинами. Кеннет Рамзи обвел перманентным маркером все, что он приобрел, и, изучая ориентировочные цены, Робин поняла, что ему пришлось заплатить минимум сто пятьдесят тысяч фунтов, чтобы выкупить изделия с аукциона. Его бизнес не казался процветающим, и она задавалась вопросом, как ему это удалось.

Коллекция А. Х. Мёрдока была не полностью масонской. Кое-где на страницах попадались просто декоративные серебряные изделия, но Рамзи их не выбрал. Вместо этого он приобрел набор предметов, назначение которых осталось загадкой для Робин. Например, что это за «киянка»? На ее взгляд, предмет напоминал вантуз: ручка из отполированного дуба и конусообразный кусок цельного серебра с тонковыгравированной восьмиконечной звездой. В каталоге также было много мастерков и угольников, и еще множество «драгоценностей», которые для Робин выглядели как медали со сложными узорами, включая двуглавого орла на Тевтонском кресте.

Когда Страйк вернулся к столу с напитками и двумя меню, он увидел, что Робин рассматривает картинку с замысловатой серебряной декоративной подставкой, которая, согласно каталогу, была более метра в высоту.

— «Оценочная стоимость: от шестидесяти до восьмидесяти тысяч фунтов», — прочитала Робин, разворачивая каталог так, чтобы Страйк мог видеть.

— Черт возьми, — сказал Страйк, глядя на предмет, который он счел крайне безвкусным.

— Это декоративная подставка из Восточной ложи, которая по ошибке попала к «Буллен и Ко», — объяснила Робин, поворачивая каталог обратно, чтобы рассмотреть множество символов, украшающих предмет: — Лестница Иакова, акация, всевидящее око, горящая звезда...

— Кто-то усердно изучал масонские символы?

— Да... но это странно.

— На мой взгляд, это просто уродство, — Страйк рассматривал предмет вверх ногами.

— Не это, а сама кража. Это не то же самое, что украсть деньги или алмазы, которые можно легко продать. Наверняка воры не намеревались переплавить серебро, потому что изделия имеют историческую ценность. И одна только эта подставка должна иметь значительный вес.

— Вот поэтому я думаю, что все это должно было оказаться в заранее подготовленной машине на Уайлд-стрит. Хотя зачем кому-то нужна куча масонского хлама...

Робин вспомнилась спартанского вида квартира в мансарде, где жил Страйк, почти лишенная каких-либо предметов сентиментальной или декоративной ценности.

— Думаю, ты недооцениваешь, насколько люди могут быть одержимы чем-то материальным, поскольку сам ты человек, не привязывающийся к вещам.

— Человек, не привязывающийся к вещам?

— У тебя есть какие-то физические предметы, к которым ты особенно привязан?

— Да, мой протез.

— Ха-ха... ты понял, что я имею в виду. Дело не только в размере и весе этих вещей, — Робин продолжила листать страницы каталога, — все они публично связаны с убийством Райта. Ты думаешь, тот, кто их украл, просто спрятал наживу где-нибудь в подвале и каждый вечер приходит, чтобы позлорадствовать?

— Хороший вопрос, — Страйк сделал глоток пива и добавил: — Еще один хороший вопрос: зачем Линдену Ноулзу понадобилась куча масонского серебра?

— Возможно, он знал покупателя, которому все равно, как им завладели? — с сомнением предположила Робин.

— Тебе кажется это правдоподобным? Гангстер, который торгует оружием, вдруг становится элитным торговцем краденым товаром?

— Не очень, — признала Робин.

— И если бы он хотел заполучить серебро для себя, что я считаю маловероятным, зачем связывать с этим убийство своего племянника?

— Это странно, — согласилась Робин. — И зачем убивать Ноулза в хранилище? Не было бы проще...

— ...пустить ему пулю в затылок в машине по дороге к инсценированному ограблению, а потом избавиться от трупа? Ты права, это было бы... Что хочешь поесть?

— Суп, — сказала Робин. — Я не очень голодна.

Страйк, который определенно был очень голоден, направился к бару, где заказал суп для Робин и рыбу с жареной картошкой для себя. Вернувшись к столу, Робин передала ему свой мобильный телефон, на экране которого было открыто электронное письмо мужчине по имени Озгуд, предположительно отправленное Уильямом Райтом.

Рамзи Сильвер

Тема: Кое-что, что вам следует знать

Кому: Osgood@goodtunes.co.uk

Уважаемый мистер Озгуд (Оз),

Я могу помочь вам с тем, что, как мне известно, было для вас проблемой, если вы согласитесь встретиться со мной.

— Отправлено за неделю до того, как убили Райта, — отметил Страйк. — Конечно, нет гарантии, что именно Райт отправил это письмо.

— Если это был не он, то странно, что никто из сотрудников магазина не признался, что отправил письмо, — Робин забрала телефон.

— Верно, — ответил Страйк. — Но если бы полиция считала, что этот Озгуд каким-то образом связан с убийством и кражей, было бы ожидаемо, что это окажется в прессе. Но мы все равно попробуем с ним связаться.

— Странно, что так быстро угас интерес прессы, правда? — спросила Робин. — Как только все узнали, что это Ноулз, никого больше, похоже, не волновало, что ему отрезали руки и выдавили глаза...

— Ну, это в порядке вещей, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Пусть жестокие парни расправляются друг с другом. Кому какое дело?

— Но это было очень жестокое убийство. Сделать такое с телом — если бы это случилось с женщиной...

— Рад, что это сказала ты, а не я.

— Почему?

— Немодно говорить, что мужчины в некоторых случаях считаются расходным материалом.

— Я не имею в виду, что он был расходным...

— Я знаю, что не имеешь, но интереса к делу было бы в десять раз больше, будь жертвой женщина, даже если бы у нее было криминальное прошлое. И ты права, это было просто садистское убийство, — добавил Страйк. — Как будто мясник поработал.

— Я просто имела в виду, что если бы жертвой оказалась женщина, был бы похотливый интерес, потому что ее обнаружили голой, — сказала Робин.

— Верно, — ответил Страйк, — но мужчины не трогают сердца публики так, как женщины и дети. Я не говорю, что женщинам легко, — добавил Страйк, заранее защищаясь от обвинения, которое, казалось, нависало над разговором, — но бездомных мужчин гораздо больше, и о них гораздо меньше пишут, когда они пропадают. Я не говорю, что женщинам легко, — подчеркнул он, — я просто констатирую факты. Взгляни на тех двоих парней, которых не смогли исключить по анализу ДНК. Сэмпл вызвал интерес, потому что он инвалид-ветеран, а про Пауэлла — молчок. Я быстро поискал информацию о нем, и ни слова о нем в прессе.

— Я нашла кое-что, — Робин что-то искала в своей сумке.

— Серьезно? — удивился Страйк.

— Да, вот, — Робин передала Страйку пару листов бумаги с напечатанными на них фотографии из Инстаграма, которые она собиралась подшить в дело, когда появится возможность. Все снимки были увеличены и вырезаны из совместных фото, на которых был отмечен Тайлер Пауэлл. Это был крупный молодой человек с большими ушами, слегка асимметричным лицом и мышино-коричневым цветом волос. На одном из фото он был одет в форму сборной Англии по футболу.

— Я на девяносто девять процентов уверена, что это тот самый Пауэлл. Фото были размещены жителями Айронбриджа[26].

— Это же неподалеку от Бирмингема, да? — спросил Страйк.

— Именно, — ответила Робин.

Страйк был рад, что Тайлер Пауэлл жил далеко от Лондона:

поездка в Айронбридж могла предоставить ему те долгожданные часы наедине с Робин.

— Посмотри на обратную сторону второй страницы, — сказала Робин. — Я распечатала пару комментариев под последним снимком. Страйк внимательно посмотрел.

лоладжонс: смотреть не могу на этого ублюдка Пауэлла после того, что он сделал райлимайли: фу, не мог вырезать ТП

аишаааа: почему мы все еще смотрим на фото этого мудака?

понци2: хлоигрифф, удали эти снимки, никто не хочет видеть

этого ублюдка

— Похоже, он не очень-то популярен, — сказал Страйк, снова разглядывая фото Пауэлла. Злодеем тот не выглядел, но Страйк хорошо помнил одного молодого солдата из стрелкового корпуса, похожего на мальчика-зайчика, осужденного за изнасилование на Кипре.

— Пока не нашла Пауэлла ни в одной социальной сети, — сказала Робин, — но продолжу поиски.

— Хорошо, — ответил Страйк, — а я спрошу Харди, может, он что-то разузнает про Найла Сэмпла.

Принесли еду. Страйк съел пару картофелин и сказал:

— Знаешь, мне бы хотелось узнать, только ли на мелководье закатывает Труман штанины?

— Что?

— Во время посвящения в масоны нужно закатывать штаны выше колена. Это доказывает, что ты свободен — не во власти оков. Я не думаю, что масоны убили Райта, — сказал Страйк, когда Робин собралась что-то сказать, — но то, как Труман пытался замять информацию о ленте и клейме на спине тела, заставляет задуматься, как и то, что он так рвался исключить связь с масонством в прессе.

— Кто-то писал в интернете, что Труман — масон. Это было в комментариях к одной из новостных статей. Даже писали название его ложи.

— Вот оно как?

— Но ведь люди болтают всякое, верно? Я встречала разные теории заговора про масонов, а люди никак не могут решить: то ли это фасад для еврейского мирового господства, то ли они связаны с Ку-Клукс-Кланом.

— В армии было много масонов, когда я служил, — произнес Страйк. — Харди посмеивался надо мной, когда я говорил, что это влияет на продвижение по службе. Он считал особой фишкой масонства то, что это личное дело каждого, и оно никак не влияет на повседневную жизнь, но я-то видел, как люди заискивали перед известным всем Великим Мастером на обедах. Масонство было широко распространено и в полиции. Полицейские и серьезные преступники состояли в одних и тех же ложах. Помнишь Дункана Ханрахана?

— Нет, — ответила Робин.

— Масон и бывший коп, ставший преступником. Он пытался дать взятку через свои масонские связи в полиции. Посмотрю, что смогу найти про инспектора Трумана, — Страйк сделал заметку.

— А это обязательно? — спросила Робин.

Страйк взглянул на нее. Его напарница вдруг напряглась, и он сразу понял, что она беспокоится о том, как отреагирует ее парень, когда узнает, что они взялись за одного из его коллег. Страйк знал, что действовать следует осторожно. Он поднял брови.

— Ты не думаешь, что это важно — если у Трумана был личный мотив, когда он сделал поспешное заявление, что тело опознали как Ноулза?

— Я просто не вижу, как принадлежность Трумана к масонам поможет нам установить личность Райта, — ответила Робин.

Она действительно вдруг осознала возможные последствия, к которым может привести этот непринужденный разговор. Она уже соврала Мёрфи, сказав, что они ищут Руперта Флитвуда, а не пытаются перепроверить факт установления личности Ноулза. Что бы ее парень сказал, узнай он, что они тайно следят за масонскими ложами в поисках полицейского высокого чина?

— Я бы сказал, что это довольно важно для нашего расследования, если ведущий дело коп поставил свою личную преданность выше профессионального долга, — сказал Страйк. — Что, если он скрыл информацию, потому что ему было удобно идентифицировать Райта как Ноулза? Ты не помнишь название предполагаемой ложи Трумана?

— Нет, — честно ответила Робин, хотя ее еще больше беспокоило упоминание о «личной преданности». Ей не нравилось это чувство противоречивости этических принципов, которого она раньше никогда не испытывала в работе над делом.

Решив временно оставить обсуждение Трумана и масонов — пусть на нервы Робин действует Мёрфи, а не он сам, — Страйк съел еще пару ломтиков картошки и сказал:

— Ну, нам стоит взглянуть на тот сайт, который посещал Райт — для ложно обвиненных. Но это довольно странно со стороны Ноулза. Профессиональным преступникам вроде него советы от незнакомцев в интернете про то, как прикрыть зад, обычно не нужны.

— Верно, — согласилась Робин, — но это могло бы подойти Руперту Флитвуду. Может, он искал советы, как убедить полицию, что на самом деле не крал этот неф?

— Он входит в клуб среди бела дня, чтобы украсть неф, потом признается в этом своей девушке и отказывается его возвращать — это совсем не похоже на поведение человека, который хочет замести следы. По-моему, кража нефа была чем-то большим, чем наживой. Флитвуд показал огромный средний палец Дино Лонгкастеру. Лонгкастер — его крестный отец. Флитвуд, наверное, думал, что сможет прохлаждаться на работе из-за семейных связей, но обиделся, когда это оказалось не так. Все это пахнет высокомерием и претенциозностью.

— Здорово, никакой предвзятости по отношению к Флитвуду, — сухо отреагировала Робин.

— Я не люблю жуликов и паразитов, — объяснил Страйк. — Ну ладно, чисто теоретически допустим, в хранилище был Флитвуд. Он залег в подполье в лавке «Рамзи», чтобы уйти от проблем и обязательств, собираясь продать неф Кеннету Рамзи, который нам соврал про то, что ему никто не предлагал его купить. Почему тогда он использовал рабочий компьютер, чтобы узнать, как найти лазейку, чтобы избежать обвинения в краже? Он успешно скрылся и нашел потенциального покупателя товара. Казалось бы, он должен заказывать шампанское онлайн, а не искать советы.

Робин выглядела все более обеспокоенной.

— Что случилось? — спросил Страйк.

— Просто… мы точно не поступаем аморально, взявшись за это дело?

«Черт».

— Я думал, мы решили, что сделаем это для успокоения Десимы? — ответил Страйк.

— Но если мы действительно не верим, что это был Флитвуд, если нет и малейшего шанса…

— Шанс есть всегда, — ответил Страйк, беззастенчиво меняя свою позицию. — Мы же не обещали Десиме доказать, что в хранилище был Флитвуд. Мы поможем ей обрести чувство успокоения, если докажем, что это был кто-то другой.

— Пока она не начнет думать, что Руперт стал жертвой другого нераскрытого убийства, — добавила Робин саркастично.

— Если ее заблуждение переживет наше доказательство того, что Флитвуд — не Уильям Райт, я с удовольствием стану тем ублюдком, который сообщит ей, что у нее нездоровая одержимость.

— Ты не думаешь, что было бы добрее сделать это прямо сейчас?

— Слушай, у Райта и Флитвуда есть сходства. Рост, телосложение, группа крови, леворукость, Флитвуд исчезает, Райт появляется, серебряная хреновина... Кстати, к слову о Флитвуде, не могла бы ты попробовать уговорить друга Руперта, Элби Симпсон-Уайта, поговорить с кем-нибудь из нас? Он все еще не берет трубку, когда я звоню в «Дино».

Женский голос меньше пугает.

— Хорошо, — Робин сделала заметку.

— Я также отправил электронное письмо бывшему соседу Флитвуда, балующемуся с наркотиками, Захариасу Лоримеру, но пока ответа нет. Я подожду еще несколько дней, потому что не хочу тратить деньги на звонки в Кению, если он просто решит послать меня. Пока не пытался связаться с Сашей Легардом и Валентином Лонгкастером. Наверное, придется послать Саше сообщение через его агента.

— Какой он человек? — Робин не смогла сдержать легкий трепет при упоминании о единоутробном брате Шарлотты, номинированном на Оскар.

— Он человек, которому пошел бы на пользу удар по роже.

— Страйк!

— Ты его не знаешь.

— Что с ним не так?

— Всю жизнь ему все преподносится на золотом блюде; все, чего он хочет, с самого рождения. Родители молились на землю, по которой он ходил, и он считает нормой, что все остальные чувствуют по отношению к нему то же самое.

— И это тебя явно раздражает.

— Нет. Ну, — признался Страйк, — немного. Но это не значит, что я хочу, чтобы он умер.

— Боже мой, я надеюсь, что нет! — Робин рассмеялась от удивления. — Обычно ты желаешь людям, которые тебе не нравятся, смерти?

— Некоторым, — ответил Страйк, думая о Джеффе Уиттакере, втором муже своей матери. — Если бы я узнал, что Митч Паттерсон внезапно умер в зале суда, я, наверное, отпраздновал бы это кружкой пива. Но предпочел бы, чтобы его упекли за решетку.

Всего несколькими месяцами ранее, бывший полицейский Митч Паттерсон возглавлял конкурирующее детективное агентство, в котором раньше работала Ким Кокран. Паттерсон и Страйк никогда не нравились друг другу, и при попытке уничтожить бизнес Страйка и Робин Паттерсон был арестован за установку незаконной прослушки в офисе известного адвоката.

— Суд начнется на следующей неделе, — сказала Робин.

— Знаю, жду с большим нетерпением, чем Рождество. Знаешь, к слову, — сказал Страйк, делая вид, что его вдруг осенило, — если кому-то и придется поговорить с Сашей Легардом, так это, возможно, тебе.

— Почему? Ты же его знаешь.

— Да, в этом-то и проблема. Я предполагаю, что он знает, что было написано в предсмертной записке Шарлотты, а значит, сейчас он вряд ли особенно ко мне расположен. Хотя, если подумать, то, наверное, и к тебе тоже.

Робин почувствовала горячую волну в груди; она не могла понять, преобладает в ее эмоциях паника или удовольствие, но боялась, что начинает краснеть.

Страйк заметил ее румянец и решил подождать, проигнорирует ли Робин сказанное или впервые ответит. Глядя на тарелку с супом, она сказала:

— Саша не может винить тебя в том, что она написала в записке. Она... газеты писали, что она приняла кучу таблеток и запила их алкоголем...

— Она точно знала, что имеет в виду. Все это она мне уже говорила, будучи трезвой.

Это было для Робин новостью. Едва она собралась ответить, зазвонил телефон Страйка, и Робин воспользовалась моментом, чтобы выйти из-за стола, пробормотав:

— Мне надо в туалет.

Злясь на это крайне несвоевременное вмешательство в разговор, Страйк ответил на звонок.

— Привет, — сказала Мидж, — просто сообщаю: Ким и я сегодня поменялись сменами. Она пойдет с тобой в отель «Дорчестер».

— Почему? — нахмурился Страйк.

— Она думает, что Штекер заметил ее вчера, поэтому не хочет, чтобы он сегодня опять ее увидел.

— Хорошо, — отозвался Страйк. — Спасибо, что предупредила.

Все еще раздраженный, он завершил разговор. Страйк надеялся отправиться в «Дорчестер» с Робин — оба нарядились бы, посидели в баре, чтобы проникнуть на благотворительный ужин, это могло бы стать правильным местом для его признания — но, к сожалению, у Робин была запланирована свободная смена.

Тем временем взволнованная Робин сидела в кабинке женского туалета, задавая себе вопрос, во что, черт возьми, Страйк играет, снова упоминая о предсмертной записке Шарлотты. Поскольку Робин хорошо знала напарника, у нее возникли две мысли. Либо он просто без смущения передает факты, упоминая записку потому, что она может действительно повлиять на отношение единоутробного брата Шарлотты к ним обоим, либо...

Либо что? Хотел ли он намекнуть ей косвенно, что испытывает к ней более глубокие чувства, чем те, в которых признавался раньше? Пытался ли он узнать, что она чувствует к нему? Или теперь, когда она с Мёрфи, можно безопасно играть в эти игры? Был ли у него замысел разрушить ее отношения, потому что ему было выгоднее, чтобы она была одинока, а значит, опасность ее ухода из агентства уменьшалась?

С растущим раздражением Робин задавалась вопросом, почему, если Страйку есть что сказать, это должно выражаться двусмысленными формулировками, почему он использует двусмысленные слова, сказанные ныне мертвой женщиной. Что Робин могла бы ответить в переполненном пабе, посреди рабочего дня: «Шарлотта была права? Ты в меня влюблен?» Если Страйк действительно испытывал хоть что-то похожее на любовь, у него было бесчисленное множество возможностей в этом признаться, не так ли? Она сама мучилась из-за своих чувств к нему гораздо больше, чем теперь хотела признаться себе. Если бы он намекнул об этих чувствах два года назад, все могло бы быть иначе… или нет? Давно и довольно близко общаясь со Страйком, Робин считала, что тот не ищет серьезных отношений. Робин знала о его интрижках, которые длились всего несколько месяцев, но теперь она была уже достаточно взрослой и мудрой, чтобы понять, что не хочет случайных связей или мимолетных романов. Это важно было помнить, когда бесконтрольно ее мысли снова возвращались к Корморану Страйку…

Она подумала о Мёрфи, который не играет в игры, а прямо говорит, что чувствует к ней, который без проблем говорит о будущем с ней и не сбегает при первых же трудностях; который, короче говоря, не бесящий придурок, играющий с чувствами, преследуя свой запутанные, но, вероятно, корыстные цели. Было бессмысленно, да и вообще попахивало мазохизмом, вспоминать чувства, которые она испытывала, когда обнимала Страйка в день свадьбы, или когда они смотрели друг другу в глаза на тротуаре у Ритца, и она понимала, что он собирается ее поцеловать, или когда она взяла его за руку в кровати после бегства с фермы Чапмена…

Робин вздрогнула от громкого стука в дверь туалетной кабинки, в которой она сидела.

— Вы что там, уснули? — раздался сердитый голос.

— Выхожу, — Робин быстро натянула брюки и смыла воду.

Тем временем за столом Страйк ел картошку фри, когда на телефон Робин, который она оставила на столе экраном вверх, пришло сообщение. Поскольку Страйк хорошо читал вверх ногами, ему не нужно было даже касаться телефона, чтобы увидеть:

Райан:

Мы, наверное, могли бы позволить себе что-то вроде этого www.rightmove.c…

«Черт. Черт, черт».

— Как рыба? — Робин села напротив него. Она взглянула на телефон, затем положила его обратно в сумку, не ответив на сообщение.

— Вроде неплохо, — ответил Страйк.

Это указание на то, что Мёрфи и Робин, похоже, собираются съехаться, стало серьезным ударом для Страйка. Более того, он почувствовал по тону Робин, что дальше выжимать что-то из предсмертной записки Шарлотты сейчас было бы неразумно. Но, не желая полностью отказываться от дела, он сказал:

— Ты ведь сказала Мёрфи, что мы взялись за дело Десимы?

— Да, — ответила Робин.

— Как он к этому отнесся?

— Хорошо, — коротко ответила Робин.

Страйк отступил, но только на чуть более безопасную позицию:

— Я напишу Саше Легарду, узнаю, готов ли он встретиться с кем-то из нас.

То ли потому, что разговор снова мог вернуться к записке Шарлотты, то ли по другой причине, Робин посмотрела на часы.

— Мне пора идти, я должна быть в Камберуэлле через сорок минут.

— Ладно, — сказал Страйк, пока она собирала вещи. — Но давай попробуем съездить на Сент-Джордж-авеню и поговорить с соседями Райта. Наверное, придется поехать вдвоем, иначе целый день уйдет на поиск нужного дома, ведь мы не знаем точного адреса.

— Хорошо, — быстро ответила Робин. — Дай знать, когда выберешь время.

...эта дикая девушка (которую я узнаю

Едва ли больше тебя, по ее причудливой форме,

Эксцентричной речи и переменчивому веселью,

Может, не очень мудрым и несколько смелым,

Но уместным, все ночная работа странная)

Всё же может быть права…

Роберт Браунинг

«На балконе»

Страйк вернулся в офис в гораздо худшем настроении, чем был, когда выходил оттуда. Возможно, с его стороны было бы верхом лицемерия чувствовать себя обиженным из-за того, что Робин, как он понял, скрыла тот факт, что они с Мёрфи подыскивали жилье, — сколько он скрывал о своей личной жизни на протяжении всей их дружбы? — но это никоим образом не уменьшило его негодования.

«Придерживайся плана игры». Он прошел во внутренний кабинет, открыл расписание и выбрал понедельник как наиболее подходящий день для того, чтобы вместе с Робин посетить Сент-Джордж-авеню, где у него будет достаточно времени не только для того, чтобы найти бывшее место жительства Уильяма Райта и, как он надеялся, опросить его соседей, но и для того, чтобы еще раз где-то посидеть с Робин, якобы для небольшого совещания. Внеся необходимые коррективы, Страйк задумался о Найле Сэмпле, бывшем десантнике, который вот уже шесть месяцев как пропал без вести.

Как Страйк и говорил Робин, когда Сэмпл исчез, в прессе появлялась поверхностная информации о нем, хотя интерес, казалось, угас довольно быстро. Страйк открыл статью, которую еще не читал. В ней жена Сэмпла, Джейд, умоляла предоставить информацию о местонахождении ее мужа. Статья была проиллюстрирована тремя фотографиями: на одной был запечатлен гладко выбритый Сэмпл в парадной форме десантника, на второй — день свадьбы Сэмплов, третья была сделана около банкомата в Камдене, где его видели в последний раз.

Широкоплечий, с высокими скулами, Сэмпл был красивым мужчиной с короткими светлыми волосами и ярко-голубыми глазами, внешне он напоминал молодого нациста, какими их чаще всего изображают в фильмах, хотя на снимках, где он был чисто выбрит, его улыбка казалась очаровательной.

Однако на свадебной фотографии он был с окладистой бородой — очень необычный выбор для солдата британской армии — и выглядел скорее суровым, чем счастливым. Его жена Джейд напоминала перекрашенную куклу. Страйк не одобрял моду на густые, угловатые брови, а вот Джейд, судя по всему, она пришлась по вкусу. Ее густые волосы, выкрашенные в иссиня-черный цвет, были начесаны на макушку, пряди свободно падали на плечи, а лиф ее свадебного платья был частично прозрачным и скроен таким образом, чтобы максимально оголить декольте. Она казалась маленькой, даже стоя рядом с Сэмплом, который, согласно статье, был ростом сто семьдесят сантиметров. Страйк не находил Джейд Сэмпл привлекательной, но мог себе представить, что для мужчин, любящих подобный тип и чувствующих себя крупными и мужественными рядом с миниатюрными женщинами, она была бы настоящей находкой.

На последнем снимке Сэмпла, сделанном у банкомата в Камдене четвертого июня прошлого года, был запечатлен неряшливый мужчина с нечесаной бородой, который довольно нелепо держал металлический кейс. Страйка заинтересовала рука, сжимавшая кейс. Либо у Сэмпла были тяжелые металлические часы, либо он приковал к себе кейс наручниками.

Он бегло прочитал статью и узнал, что в 2014 году Сэмпл перенес операцию на головном мозге и впоследствии был уволен из армии будучи признанным непригодным. Он исчез из дома своей семьи, живущей в шотландском городе Крифф, двадцать седьмого мая, через несколько дней после похорон матери.

«Я в отчаянии, — писала Джейд Сэмпл. — Я так волнуюсь, не могу ни спать, ни есть, я просто хочу, чтобы Найл вышел на связь, и если ктонибудь его видел, пожалуйста, пожалуйста, позвоните на горячую линию. Я очень боюсь, что у него нет крова или он попал в неприятности».

Страйк откинулся на спинку компьютерного кресла, размышляя не столько о том, о чем говорилось в статье, сколько о том, о чем в ней умалчивалось. Отсутствовали подробности об инциденте, в результате которого Сэмпл был так серьезно ранен, что военной службе пришел конец. Он открыл Фейсбук, довольно легко нашел аккаунт Джейд Сэмпл и прокрутил страницу до даты исчезновения ее мужа. На нескольких фотографиях, сделанных двадцать шестого мая, была запечатлена костюмированная вечеринка. Страйк не мог с уверенностью сказать, кем именно она нарядилась: то ли принцессой Пич из франшизы «Нинтендо»[27], то ли Розалиной[28]. Ни на одной из фотографий с вечеринки не было видно ее мужа.

С того дня Джейд публиковала только просьбы предоставить информацию о своем пропавшем муже и ссылки на новости о его исчезновении. На самой последней опубликованной фотографии Джейд держала на руках маленького рыжего щенка, похожего на пушистый комочек, с подписью #НовыйПушистик.

Страйк отправил Джейд личное сообщение, в котором объяснил, кто он такой, указал, что его наняли для расследования дела о теле, найденном в серебряном хранилище, и оставил номер своего мобильного телефона. Затем он открыл электронную почту и начал искать сообщение, полученное несколько месяцев назад от своего бывшего коллеги и друга Грэма Хардейкра, на которое он не стал отвечать. Он как раз нашел его, когда пришло сообщение от Ким.

Где ты хочешь встретиться сегодня вечером?

K :*

Страйк заметил :* , намекающий на поцелуй, и ему это не очень понравилось. Он ответил:

У входа в «Дорчестер», в 7

Он только успел отправить сообщение, как на мобильный позвонил Барклай.

— Здесь что-то происходит, — тихо сказал шотландец, прежде чем Страйк успел заговорить, — Штекер приехал на какую-то заброшку с двумя мужчинами.

— Что значит «какая-то заброшка»?

— Пустырь, высокие заборы, сараи.… мы довольно далеко к северу от Ипсвича. Глухомань. Я слышу лай сторожевых собак. Здесь что-то происходит, — повторил Барклай. — Если я побуду здесь до темноты, то, возможно, смогу пробраться туда.

— А как насчет собак?

— Я переоденусь в свои леггинсы.

— Ладно, но, черт возьми, смотри, чтобы тебя не поймали. В последний раз, когда Мидж вторглась на частную территорию, за ней погнался парень с хлыстом для верховой езды.

— Ну, то был аристократ, — сказал Барклай. — Судя по всему, здесь за мной погонятся с ножами.

— У нас нет медицинской страховки, Барклай.

— Ой, да я пил в Барланарке[29] в девяностых, — сказал Барклай. — Ни один вечер не обходился без легкой поножовщины. Поговорим позже.

Когда Барклай отключился, Страйк вернулся к своему электронному письму Хардейкру, над которым усердно работал, не забыв спросить о жене и двух сыновьях Хардейкра, имена которых ему удалось вспомнить с большим трудом.

В половине шестого он запер офис и поднялся наверх, чтобы принять душ, съесть сэндвич и переодеться, прежде чем отправиться в «Дорчестер». Его плохое настроение усугублялось тем фактом, что он не видел особого смысла в проникновении на званый ужин, устраиваемый благотворительным фондом для детей. Миссис З. должна была там присутствовать, и клиент настаивал на том, чтобы его жена находилась под наблюдением, несмотря на то, что Доминик Калпеппер в настоящее время находился в Ланкашире. Мистер З. считал, что его бывшая может «проговориться о том, что спит с Калпеппером, когда ослабит бдительность».

Приняв душ и переодевшись в смокинг, Страйк раздумывал, идти ли ему до «Дорчестера» пешком, чтобы сжечь съеденные ранее картошку с рыбой, или взять такси, потому что нога все еще болела, и в конце концов решил выбрать компромиссный вариант: отправился пешком до Шафтсбери-авеню и оттуда вызвал такси.

Ночь была прохладной, яркая рождественская иллюминация Лондона и заполнившие в конце рабочей недели темные тротуары веселые гуляки резко контрастировали с настроением Страйка. Когда такси притормозило перед отелем «Дорчестер», который был украшен многочисленными зелеными ветками и тысячами мерцающих рубиновокрасных огней, он увидел Ким Кокран, одиноко стоявшую у ступенек в облегающем темно-красном платье с высоким воротом и длинными рукавами, сквозь которое были отчетливо видны ее соски. Было совершенно очевидно, что лифчик она не надела.

Он вышел из такси и расплатился с водителем, который, по понятным причинам, больше смотрел на Ким, чем на крупного мужчину со сломанным носом, который совал бумажную пятерку в протянутую ладонь.

— Добрый вечер, — сказал Страйк, подойдя к Ким.

— Ого, а ты неплохо принарядился, — улыбнулась Ким.

— Ты тоже, — из вежливости ответил Страйк.

Множество других мужчин в черных галстуках проходили через входную группу с двумя вращающимися дверями в отель в сопровождении густо накрашенных женщин в шелках и блестках. Когда Ким пошла вперед Страйка к одной из дверей, он увидел, что платье было с открытой спиной; оно открывало длинную полосу гладкой кожи и единственную родинку, расположенную чуть правее позвоночника.

— Там, наверху, есть местечко, где мы могли бы немного посидеть, — Ким указала на длинный вестибюль с мраморным полом. — И я разведала, где туалет, которым будут пользоваться женщины на мероприятии, так что я буду регулярно заходить туда на случай, если она о чем-нибудь проболтается. Боже, я бы не отказалась выпить. У меня были очень странные пара часов.

— Да? — спросил Страйк, когда они дошли до гостиной. — Что так?

— Прежде всего, вот что: мне позвонила Фара Наваби.

Страйк сразу заинтересовался. Фара Наваби была чрезвычайно привлекательной женщиной, хотя и не особо компетентным детективом, которую нанял его заклятый враг Митч Паттерсон.

— Чего она хотела?

— Нанять меня. Она открывает свое собственное агентство.

— Каким образом, черт возьми, она собирается это делать? Она установила тот чертов «жучок» по поручению Паттерсона. Она будет отбывать срок вместе с ним.

— Она уверена, что ее не посадят, — сказала Ким. — Ты не знаешь Фару так хорошо, как я. Эта женщина выкрутится из чего угодно. Боже, как же я хочу выпить.

— И что ты ей ответила? — спросил Страйк.

— Сказала ей обломаться, понятное дело. Меня все устраивает на нынешнем месте, и... О, вот и она, — добавила Ким вполголоса.

Страйк огляделся. Миссис З. направлялась к дверям банкетного зала в распахнутой шубе из искусственного меха, которая была на ней на Маунт-стрит, под ним виднелось фиолетовое платье до пола, расшитое блестками. Ее сопровождала блондинка в золотистом платье с корсетом, таком тесном, что Страйк подумал, не сместились ли ее внутренние органы.

— Пойду посмотрю, не говорят ли чего интересного около гардероба, — Ким встала и направилась вслед за женщинами.

— Я буду в баре, — сказал Страйк, поднимаясь на ноги: ему не следовало бы сидеть тут в одиночестве на глазах у миссис З. Конечно, они не смогут последовать за ней на званый ужин, но Страйк знал по опыту аналогичных случаев: если ты одет соответствующим образом и держишься с должной претенциозностью, на такие мероприятия очень легко попасть без приглашения, как только вся еда будет съедена.

После многих лет слежки за состоятельными людьми Страйк был знаком с планировкой большинства лондонских пятизвездочных отелей, поэтому в конце вестибюля повернул налево. Бар «Дорчестера» был оформлен в золотисто-зеленых тонах с элементами ар-деко и украшен рождественской листвой и гирляндами. Мужчина у двери сказал, что Страйку повезло, потому что они могут посадить его в самом баре. Заказав двойной виски, Страйк как раз доставал телефон, чтобы убить время, когда тот зазвонил у него в руке.

— Страйк.

— Алло, — произнес женский голос так громко, что Страйк вздрогнул и отвел трубку подальше от уха. — Я Джейд Сэмпл, — у нее был такой сильный акцент, что она произнесла свою фамилию как «Семпоу».

— Жена Найла. Вы написали мне на Фейсбуке.

— Ах, да, — сказал Страйк, — спасибо, что перезвонили...

— Откуда мне знать, что вы тот, за кого себя выдаете? Ее голос звучал так, словно она говорила с ним со дна колодца, и Страйк вспомнил Бижу Уоткинс, которая говорила так же громко.

— Мы можем переключиться на Фейстайм, если хотите. Я могу сделать скриншот своих водительских прав?

Он услышал мужской голос на заднем плане и понял, что у нее включена громкая связь.

— Водительские права нетрудно подделать, — сказал мужчина.

— Или мы могли бы встретиться лично? — предложил Страйк.

Телефон, похоже, перешел из рук в руки, потому что мужчина заговорил на полную громкость.

— Кто вас нанял?

— Я не могу разглашать это, я из...

— Газета, — уверенно сказал мужчина. — Я же говорил тебе, детка.

Связь прервалась.

Страйк тут же записал номер мобильного Джейд Сэмпл, который она по неосторожности забыла скрыть.

— В гардеробе ничего интересного, — раздался голос над ухом Страйка. — О, отлично, мы сейчас выпьем. Водку с тоником, пожалуйста, — сказала Ким бармену. — Они все садятся ужинать, — сообщила она Страйку.

Заказанный Ким напиток принесли как раз в тот момент, когда мужчина, сидевший рядом со Страйком, встал со своего табурета у стойки, и она села на его место.

— Упс, — сказала она с очередным смешком, когда платье зацепилось за каблук, и тот потянул его вниз сзади, отчего Страйк с полным основанием предположил, что под платьем она абсолютно голая. Она сделала несколько глотков из своего бокала, прежде чем сказать:

— Боже, мне это было нужно… в общем, представляешь, сразу после того, как мне позвонила Наваби, мой бывший заявился на порог. На мне было вот это, — сказала она, указывая на платье, — так что, очевидно, он подумал, что я отправилась на свидание с новым хахалем... Понятное дело, устроил большой скандал. Он такой дурак. Мы расстались, — продолжила она, хотя Страйк и не спрашивал, — поскольку его сократили и статус безработного стал определять всю его личность. Я даже не шучу! «Привет, меня зовут Рэй, я не работаю».

Она снова рассмеялась. Страйк не думал, что она пьяна, но в ней чувствовалась какая-то нервозность, напоминающая Кеннета Рамзи, который отчаянно тараторил, пытаясь продать то, что никому не было нужно. У Страйка не было ни малейшего желания выслушивать подробности личной жизни Ким, но затянувшееся молчание могло спровоцировать вопросы о его настроении, чего ему не хотелось, поэтому он спросил:

— Чем он занимался?

— Работал в медицинском фонде, — сказала Ким, — а потом только и слышно было: «Ты бросила меня, когда у меня начались неприятности». Я говорю, есть и другие работы, Рэй. Просто соберись и отправь свое чертово резюме, ахахах. О Боже милостивый, посмотри на нее...

Ким проследила взглядом за отражением высокой, стройной женщины в зеркале над стойкой бара. Женщина явно провела большую косметическую работу над своим лицом. Страйку она напомнила мать Шарлотты, Тару. На ее фотографии, которую он видел в последний раз, было заметно чрезмерное использование филлеров.

— Зачем они это делают? — спросила Ким, — Какой в этом смысл? Посмотри на ее шею и руки… ты никого не обманешь… а ты бы смог? — спросила она Страйка, ухмыляясь.

— Что, сделать пластическую операцию? — спросил Страйк, прекрасно понимая, что она имеет в виду.

— Нет, — рассмеялась Ким и толкнула его локтем, — ну ты понимаешь...

Всего-то нужно, мрачно думал Страйк, пережить следующие пару часов. Он заказал еще выпивку, и Ким сделала то же самое. Она болтала без умолку, и, хотя Страйк старался уделять ей как можно меньше внимания и отвечал небрежно, он невольно узнал о своей новой сотруднице гораздо больше, чем ему хотелось бы. Рэй, по ее словам, был мужем подруги, тоже служившей в полиции («ну, теперь, очевидно, бывшей подруги, ха-ха-ха»); их отношения стали главной причиной ухода Ким из полиции («в любом случае, там сплошная политика, с меня хватит»); кроме того, когда ей было за двадцать, у нее было два продолжительных и запутанных романа, оба с женатыми полицейскими. Страйку показалось, мягко говоря, странным, что она рассказывает ему все это по собственному желанию, хотя, похоже, она предполагала, что он воспринимает ее рассказы как утонченные и захватывающие, а не пошлые.

— ...хотел детей, а я нет, и на этом все закончилось...

Из скрытых динамиков доносилась песня Джуди Гарленд «Have Yourself A Merry Little Christmas». Мысли Страйка вернулись к Робин. Долгая поездка в Шотландию, чтобы побеседовать с Джейд Сэмпл, означала бы ночевку в четырехстах милях от Мёрфи. Как раз та самая ситуация, которую, как он надеялся, это дело сможет обеспечить. Ему придется надавить на Джейд Сэмпл. Робин и Мёрфи, возможно, в этот самый момент осматривают дом, который он видел в телефоне Робин. Что, если в спортивной сумке Мёрфи лежал рождественский подарок в виде кольца?

— ...буквально предложил мне деньги, чтобы я осталась. Можешь представить? Деньги!

Когда-нибудь, очень скоро,

мы все будем вместе

Если судьба позволит…

— ...честно говоря, я рада, что смогу поработать на Рождество… Пойду проверю, сможем ли мы туда попасть, — Ким соскользнула с барного стула и направилась обратно в банкетный зал, привлекая к себе пристальное внимание мужчин в баре.

Страйк заказал третью порцию виски, снова взялся за телефон и, чтобы отвлечься, открыл веб-сайт «Правда о масонах». Он начал читать ответы на многочисленные вопросы, которые люди задавали на вебсайте.

GI-67: Могут ли евреи быть масонами?

Столкин: Да, масоны могут исповедовать любую религию, хотя католикам запрещено вступать их собственной церковью.

ОстинХ: Правда ли, что масоны защищают друг друга?

Гареб 7: В братском смысле, да. Если вы думаете о сокрытии преступлений, то нет, это уже мафия.

— Двери открыты, — раздался над ухом Страйка голос Ким. — Она изрядно набралась и танцует.

Страйк расплатился с барменом и последовал за Ким обратно в вестибюль. Когда они подошли к двойным дверям, ведущим в банкетный зал, Ким, болтая и смеясь, взяла Страйка под руку, и они беспрепятственно прошли на званый ужин. На круглых столиках стояли высокие вазы с белыми цветами и хрустальными льдинками. Официанты в униформе сновали по залу, убирая пустую посуду. Танцпол был переполнен, но Страйк заметил на его краю миссис З., танцующую лицом к лицу с женщиной в золотом платье под песню «Shout Out to My Ex».

— Насколько это, черт возьми, уместно? — ликующе воскликнула Ким, уже двигаясь в такт музыке. — Потанцуем?

— Не мой конек, — сказал Страйк. — Нога.

— Хорошо, я справлюсь одна, — сказала Ким и скользящей походкой направилась к миссис З. и ее подруге, позволив Страйку еще раз как следует рассмотреть ее обнаженную спину.

— Что, — раздался леденящий голос рядом со Страйком, — ты здесь делаешь?

Страйк опустил взгляд и увидел бледную миниатюрную брюнетку с большими темными глазами, одетую в черное платье без бретелек.

«О, черт».

— Меня пригласил друг. Благое дело, — сказал Страйк.

— Чушь собачья, — сказала достопочтенная Нина Ласселс.

Шесть лет назад он дважды переспал с ней. Она была достаточно хорошенькой, но он сделал это не из-за этого; она просто помогла ему собрать важные улики по делу. В то время Страйку казалось невежливым не заняться с ней сексом, если она явно этого хотела, но их неловкая, пусть и незначительная, история была далеко не единственной причиной, по которой он не был рад присутствию Нины здесь этим вечером. Нина была двоюродной сестрой Доминика Калпеппера, журналиста, с которым, как подозревал мистер З., спала его бывшая жена, и Нина явно выпила достаточное количество дешевого шампанского, чтобы раскрепоститься.

Чтобы поддержать видимость светской беседы, Страйк спросил:

— С кем ты здесь?

— Со своим женихом, — ответила она.

— О, — сказал Страйк, — поздравляю. И кто он?

Нина указала на крупного блондина, который двигался на танцполе рядом с миссис З.

— Хорошо танцует, — отметил Страйк. Нина не улыбнулась.

— Что ты на самом деле здесь делаешь?

— Я только что сказал тебе, — ответил Страйк. — Дети. Благое де… — Ты здесь из-за кого-то.

— Я спонсор. Благотворительный фонд помог моему крестнику.

— О, — произнесла Нина. Она явно полагала, что даже Страйк не стал бы лгать о том, что у него тяжело больной крестник. — Верно. Извини.

Он хотел уйти, но подумал, что не стоит делать это грубым, с ее точки зрения, образом. Почему, черт возьми, он просто не сказал «спасибо» или не прислал ей цветы шесть лет назад?

«Привет, бывший…»

— Доминик зол на тебя, — крикнула ему Нина. — Говорит, что теперь он тебе не ровня. Теперь ты будешь платить только Фёргусу Робертсону.

— Ты считаешь, что Робертсон круче Доминика? — спросил Страйк. Шотландец Робертсон был невысоким лысеющим журналистом, выходцем из рабочего класса, в то время как двоюродный брат Нины, репортер светской хроники, окончил частную школу.

— Доминик здесь? — заметив, что выражение лица Нины осталось ледяным, спросил Страйк, прекрасно понимая, что это не так.

— Нет, — ответила Нина. — Это твоя спутница? — спросила она, наблюдая, как Ким танцует практически спина к спине с миссис З.

— Ага, — сказал Страйк.

— Ха, — Нина слегка усмехнулась. Она неуклюже отпила вина. Песня «Привет, бывший» закончилась. Миссис З. и ее подруга, шатаясь и смеясь, покинули танцпол и направились, как предположил Страйк, в дамскую комнату. Ким последовала за ними.

— Как ее зовут? — спросила Нина, провожая Ким взглядом.

— Линда, — выпалил Страйк не задумываясь, но тут же удивился, почему, черт возьми, первым именем, сорвавшимся с его губ, было имя матери Робин, которая терпеть его не могла.

— Она тоже детектив?

— Нет, она работает в магазине.

— Ну да, конечно, — усмехнулась Нина.

— Люди работают в магазинах, — сказал Страйк. — Не все работают в издательстве или пиаре.

— Я знаю, спасибо, — отрезала Нина, делая еще один глоток вина.

Страйк пожалел, что у него нет бокала с виски, и еще больше ему хотелось, чтобы Нина отвалила. Разве она не хотела бы потанцевать со своим женихом, который сейчас, пошатываясь, кружился под

«Rockabye»?

— Все еще в «Роупер Чард»? — спросил он.

— Да, — ответила она. — На самом деле, — добавила она с ехидным смешком, — если бы они знали, что я разговариваю с тобой, то захотели бы, чтобы я заключила сделку на издание твоих мемуаров.

— Мемуаров не будет, — сказал Страйк.

— Я так и думала, — фыркнула Нина. — Во всяком случае, правдивых.

Эго Страйка было недостаточно велико, чтобы поверить, что такой сильный гнев мог быть вызван очень короткой связью шестью годами ранее.

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, — сказала Нина, — что ты, черт возьми, реально испортил жизнь моему другу.

— Что я такого сделал? — спросил Страйк.

— Не бери в голову, — выплюнула Нина.

Страйк заметил, что Ким направляется к нему.

— Линда, — сказал Страйк, прежде чем Ким успела заговорить, — это Нина. Нина, Линда.

— Привет, — радостно поздоровалась Ким. — Откуда ты знаешь Корморана?

— Несколько лет назад мы пару раз потрахались, — сказала Нина, заставив Страйка сетовать на склонность представителей высшего общества называть вещи своими именами.

— О, — сказала Ким без тени смущения. — А он хорош, верно?

Кстати, Корм, и я была бы не прочь заняться этим. Пойдем?

Она взяла Страйка под руку.

— Доброй ночи, — сказал Страйк Нине, когда они с Ким уходили.

Ким высвободила свою руку как раз в тот момент, когда Страйк собирался отстраниться.

— Поймала ее, все в порядке, — сказала она Страйку и протянула ему свой мобильный, чтобы показать фотографию, которую только что сделала.

Две женщины, одна в фиолетовом, другая в золотом, тесно слились в страстном поцелуе, прислонившись к кафельной стене туалета.

— Женщина в золотом — это леди Вайолет, — торжествующе объявила Ким. — Жена Доминика Калпеппера.

Да, и мы не только не исследовали

Этот широкий и разнообразный мир в сердцах других людей,

Но даже наше собственное сердце, этот узкий мир, Замкнутый в своей груди, о нем мы почти ничего не знаем, смутно прослеживаем причины наших собственных поступков.

То ли естественная неясность, скрывающая

Эта область в вечных облаках,

Или наше нежелание прилагать усилия - встает преградой.

Мэтью Арнольд

«Меропа: Трагедия»

В субботу утром Страйк позвонил Робин, чтобы сообщить две новости — обе, мягко говоря, неприятные.

— Барклая вчера вечером арестовали.

— Черт! — выдохнула Робин, застыв с кружкой кофе на полпути ко рту.

— Ага. Его застукали двое, когда он пытался пробраться на ту чертову заброшку, куда ездил Штекер, севернее Ипсвича. Барклай успел вскарабкаться на крышу здания, откуда якобы украли сельхозинструменты. У него, твою мать, сняли отпечатки, и теперь, если сунется туда снова, копы его сразу узнают.

— И что он сказал, зачем полез?

— Сказал, что на спор. Прикинулся пьяным.

Робин, несмотря на всю неудобность ситуации — перспектива суда Барклая была абсолютно сейчас некстати, — невольно рассмеялась.

— Рад, что хоть кто-то находит это смешным, — буркнул Страйк.

— Он что-то успел разглядеть с крыши, прежде чем его приняли?

— Нет. Сказал, там кромешная тьма. Но есть собаки. Именно лай и выдал его тем двоим, что его скрутили. Только бы, мать их, не предъявили обвинения.

— Но есть и чуть получше новость, — продолжил Страйк. — Ким закрыла дело Мистера З.

Он вкратце объяснил, как удалось сделать снимок в туалете «Дорчестера», и добавил:

— Так что завтра можешь взять выходной.

— Отлично, — сказала Робин, стараясь звучать воодушевленно, хотя перед ее глазами тут же предстал самодовольный вид Ким.

Мёрфи, обрадованный внезапным выходным Робин, предложил пообедать в «Проспекте Уитби» — старейшем из пабов на Темзе, где она ни разу не была. Деревянные панели на стенах, модельки кораблей на подоконниках… Они сели на веранде, глядя, как величественная река несёт свои воды. Робин куталась в теплую одежду, спасаясь от холода, и наслаждалась редкой передышкой. С бокалом вина ей вдруг стало куда проще согласиться на то, чтобы наконец заняться поисками жилья всерьез. Тем более что сосед сверху накануне устроил вечеринку, и Робин почти не спала. На следующий день должна была состояться первая встреча с агентом по продаже дома в Уонстеде — Мёрфи заранее переслал ей описание. «Чисто прицениться», — сказал он за обедом. Тут же договорились: никаких квартир в Клэпхэме, Илинге или Дептфорде, где Робин жила с бывшим мужем, и никаких домов в Барнете, где обитал Мёрфи со своей экс-женой.

Мёрфи был в хорошем настроении, разговор шел легко, и Робин чувствовала к нему только нежность. Да, кое-что она скрывала: письмо от терапевта, на которое не решалась ответить; визит в серебряную лавку Рамзи на место, где жестоко убили Уильяма Райта; планы завтра разыскать, где раньше жил Райт. Но в этот прохладный день, с легким винным дурманом в голове и при виде мутных вод Темзы, всё это не казалось важным. Никто не говорил про детей и заморозку яйцеклеток. Никто не упоминал Корморана Страйка. И день стал ещё лучше, когда Робин, подходя к барной стойке за новым бокалом, получила от Страйка сообщение: «Барклая отпустили с простым предупреждением».

«Отлично», – ответила она. Своему парню-детективу Робин про арест Барклая не рассказывала. Поэтому, когда она вернулась за стол и тот заметил ее рассеянно-счастливое выражение лица, на вопрос «Почему такая довольная?» она ответила:

— Потому что я с тобой,— и тут же получила в награду поцелуй.

В понедельник, ясным и холодным утром, Робин выехала на «лендровере», все еще гремящем и дребезжащем, в сторону СентДжордж-авеню в Ньюэме. Минут через пятнадцать позвонила Мидж.

— Привет, — сказала Робин, перекрикивая двигатель. — Что случилось?

— Потеряла, нахрен, целую пачку чеков по расходам, — сердито ответила Мидж. — Пат сказала, чтобы я к тебе обратилась.

— Да ерунда, — ответила Робин. — Просто запиши всё, что примерно потратила, и сверим с выпиской по карте. Ты в порядке? — добавила она, потому что голос Мидж звучал напряженно, и дело явно было не в чеках.

— Нет, — резко бросила та. — Таша не отвечает на мои чертовы сообщения, а Ким сводит меня с ума. Можно я тебя кое о чем спрошу?

— Давай.

— Между Страйком и Ким что-то есть?

Робин сразу поняла: разговор о чеках был лишь предлогом.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, чувствуя, как ее сердцебиение ускорилось.

— Страйк. Ким. Трахаются. Я только что встретила её в офисе, и она всё твердила про вечер пятницы.

— Да, она хорошо справилась, — машинально ответила Робин.

— Я не про фото. Хотя что там было трудного — они лапали друг друга на виду у всех. Нет, она сказала, что они весь вечер обсуждали бывших, а потом он столкнулся с одной из них, на вечеринке. И Ким сказала этой женщине, что они собираются переспать. И как она это говорила… Я знаю, он бабник, — сказала Мидж, — но не думала, что он станет гадить у собственного порога, понимаешь?

— Ничего между ними нет, — сказала Робин, надеясь, что это правда.

— Она тебе нравится? — прямо спросила Мидж.

— Она неплохо работает, — уклончиво сказала Робин.

— Я не об этом.

— Мидж…

— Ладно, ясно, — проворчала та и отключилась.

Робин вела машину дальше.

Мог ли Страйк переспать с Ким? Или он уже переспал? Нет, не может быть… Он бы не стал — не стал бы, как выразилась Мидж, гадить у собственного порога. Агентство всегда было для него важнее всего.

Так, значит, он встретил бывшую в «Дорчестере». Это не могла быть Шарлотта (в памяти всплыло неприятное видение: ее прекрасное лицо, проступающее сквозь обагренную кровью воду)… Может, Кьяра, модель? Элин, радиоведущая? Лорелея, хозяйка винтажного магазина? Мэдлин, дизайнер украшений? Бижу, адвокат? Робин ехала в сторону Ньюэма, перебирая в мыслях череду красивых женщин, которые некогда присутствовали в жизни Корморана Страйка, и злилась — на себя за то, что зациклилась на словах Мидж, и на напарника, хотя трудно было бы объяснить, в чем именно он виноват. Формально Страйк не сделал ничего дурного… он не мог переспать с Ким… Господи, только бы он этого не сделал…

К одиннадцати Робин добралась до Сент-Джордж-авеню и припарковалась. В этот момент мимо проехал «БМВ».

— Доброе утро, — сказал он, когда они встретились на тротуаре между машинами. — Только что говорил с Шахом. Он попробует сегодня после обеда проникнуть на заброшку. Пойдет через главный вход, притворившись ветеринаром, который перепутал адрес.

— Отлично, — сказала Робин, стараясь прогнать мысли о Ким и вечеринке. — Значит, ищем дом с несколькими звонками?

— Ага, — сказал Страйк, ломая голову, не воображается ли ему лёгкая холодность в ее голосе.

— Хорошо. Давай ты туда, я сюда. Созвонимся, если найдем что-то подходящее. Партнеры разошлись: Страйк — вверх по улице, Робин — вниз.

Никто из них особо не заботился об этом человеке. Он был не из тех, с кем можно завести близких друзей. Но смерть придала ему новое достоинство среди них…

Мы, несомненно, не первые

Кто сидел в тавернах, пока буря рушила

Наши обнадеживающие планы, и проклинали

Того грубияна и мерзавца, который создал этот мир.

Когда, где и как - эти вопросы решаю я,

Это скучная работа, но я ее делаю

Роберт Браунинг

«Второй год 1731 Король Карл»

— Зачем нам аквариум?

В среду, в девять часов утра, как только Страйк вошел в агентство, он обнаружил, что его офис-менеджер засыпает камешками дно аквариума, стоящего на столике рядом с диваном, где раньше находилось искусственное растение в горшке.

— Потому что никто не предупредил, что бабушка купит Тилли такой же подарок, — кисло ответила Пат под стук камней.

— Тилли?

— Одна из моих правнучек, — возмущенно объяснила Пат. — У нее сегодня день рождения: она хотела золотую рыбку. Я купила все, что полагается, а потом узнала, что другая бабушка ей все это уже купила.

Мне придется во время обеда пойти и найти ей что-нибудь другое.

— Я так понимаю, ты собираешься поместить туда рыбку?

— Ну, я точно не собираюсь запихивать туда кошку, — раздраженно сказала Пат.

Страйку совершенно не хотелось к своим ежедневным заботам добавлять еще и заботу о рыбке, но, учитывая взвинченное состояние Пат, он решил не спрашивать, почему она просто не продаст аквариум на еБэй. Направляясь к чайнику, он положил на стол Пат лист бумаги с надписью «Хуссейн Мохаммед» и попросил ее поискать в Интернете информацию о сирийской семье, которая жила этажом выше Уильяма Райта, с дочкой, прикованной к инвалидной коляске.

— Была пара странных телефонных звонков, — сказала ему Пат, под тот же стук камней.

— В смысле «странных»?

Пат оставила пакет с камнями, подошла к столу и нажала кнопку на телефоне. Раздался резкий, раздраженный мужской голос:

«Это Келвин Озгуд. Я был бы признателен, если бы вы немедленно перезвонили мне и рассказали, в чем дело. И, между прочим, никто не называет меня Озом».

Мужчина продиктовал номер своего мобильного и повесил трубку.

— Все в порядке, — сказал Страйк Пат, — Это просто парень, который получил странное электронное письмо с адреса магазина «Рамзи». Я перезвоню ему после того, как выпью кофе. А что за второй странный звонок?

Пат снова нажала на кнопку автоответчика. Из динамика донеслось низкое, гортанное дыхание, за которым последовал хриплый мужской голос:

«Оставь это, и тогда не будет больно».

— Это он? — спросил Страйк, поворачиваясь, чтобы посмотреть на автоответчик, который снова издал звуковой сигнал. — Немного неопределенно.

— Да, — сказала Пат. Он видел, что она пытается скрыть беспокойство, и не мог ее винить. Они оба находились в офисе в тот момент, когда сработало взрывное устройство. Направляясь к чайнику, Страйк мысленно перебирал дела, которые в данный момент вело агентство, гадая, какое именно они должны были оставить.

Мистера Повторного снова взяли в качестве клиента, потому что, несмотря на свои личные особенности, он всегда вовремя оплачивал счета. Однако, если только его фетиш на неверных женщин не получил новое странное проявление, Повторный вряд ли стал бы звонить в офис, чтобы требовать прекратить слежку за его женой. Оставались Штекер и дело о серебряном хранилище.

— Это мог быть кто-то из тех парней, которые стащили Барклая с крыши дома, — предположил он. — Ким тоже говорила, что Штекер мог засечь ее на днях. Я проверю.

— Это что, новая рубашка? — спросила Пат, прищуриваясь.

— Э-э-э, да, — ответил Страйк. Он надел ее утром, потому что планировал встречу с Робин наедине. Теперь он почувствовал смутное смущение, как будто Пат прочитала его мысли.

— Тебе идет, — сурово произнесла она и вернулась к аквариуму.

Оказавшись за столом партнеров и выпив полкружки крепкого кофе, Страйк позвонил Ким. Неожиданно для него, она сразу начала резко защищаться.

— На самом деле Штекер меня не заметил, я была очень осторожна, — сказала она. — Я думала, что есть, конечно, небольшая вероятность. В любом случае, я была в парике и очках. Он никак не мог связать меня с агентством. Я просто подумала, что будет лучше, если я не стану следить за ним сразу после этого.

— Понятно, — отреагировал Страйк. Он не забыл, что из-за корректировки графика смен Ким сопровождала его в «Дорчестер» в платье с открытой спиной.

Это, наверное, Робин, — сказала Ким. — Она потеряла его, помнишь, на вокзале Виктория? Возможно, он заметил и намеренно избавился от нее. Она не так тщательно маскируется, как следовало бы, учитывая, что о ней много писали в прессе.

— Ладно, нет никакой гарантии, что это как-то связано со Штекером, — сказал Страйк. — Не буду отвлекать.

Он отключился, выпил еще кофе и перезвонил Келвину Озгуду. Страйк уже почти закончил объяснять, кто он такой и зачем звонит, когда Озгуд прервал его тонким, плаксивым голосом, который, по мнению Страйка, мог бы быть у комара, умей он разговаривать.

— Я знаю, кто вы, вы объяснили в своем электронном письме! Я не имею никакого отношения к магазину «Рамзи». Я рассказал все полиции, кто-то выдает себя за меня. Ему-то, должно быть, этот человек и отправлял электронное письмо!

— Вы думаете, ваши данные были украдены?

— Я знаю, что их украли! Он называет себя Келвин «Оз» Озгуд, музыкальный продюсер, я им и являюсь, только я никогда не называл себя Озом, и никто меня так не называет. Он привязал мой профиль в Линкедин[31] к своей чертовой странице в Инстаграме, так что я получаю от него электронные письма в своем профессиональном аккаунте!

— Вы говорите — «письма», то есть письмо было не одно? — переспросил Страйк, зажав мобильный телефон между плечом и ухом, одновременно заходя на Линкедин и вводя в поиск «Келвин Озгуд музыкальный продюсер». — Что в них было написано?

— Ну, там было то самое сообщение из магазина «Рамзи», в котором он предлагал помочь мне, потом какой-то идиот спрашивал, попрежнему ли я заинтересован в покупке его фургона, и полная тарабарщина от девушки, которая плохо писала по-английски. Она писала, что я что я жестко пошутил над ее кузиной, что же я такое наделал, и прочую подобную чушь.

Страйк в этот момент обнаружил, как ему показалось, настоящий профиль Озгуда в Линкедин. В нем была фотография мужчины с пухлым, хотя и не лишенным привлекательности лицом, которому Страйк дал бы лет тридцать пять. Но больше всего его заинтересовали темные вьющиеся волосы Озгуда. Бегло просмотрев страницу, Страйк узнал, что Озгуд иногда сочинял музыку для телевизионных шоу, хотя Страйк не слышал ни об одном из них.

— Вы сохранили эти электронные письма, предназначенные для Оза?

— Я удалил их, — сказал Озгуд и добавил, словно оправдываясь: — Я же не знал, что мне будут звонить по этому поводу из полиции и частные детективы, правильно?

— Могут ли удаленные письма все еще быть в вашем почтовом ящике?

— Я очистил его. Полиция ничего не смогла сделать, — продолжил Озгуд, его пронзительный голос стал еще громче. — Во что вы собираетесь втянуть меня?

— Должно быть, вам было очень тяжело, — сказал Страйк не слишком искренне. Он только что нашел страницу в Инстаграме, о которой упоминал Озгуд. Аккаунт якобы принадлежал музыкальному продюсеру Келвину «Озу» Озгуду, там была ссылка на страницу настоящего Озгуда в Линкедин, чтобы повысить доверие к поддельному аккаунту, но самого «Оза» не было на фотографиях в Инстаграме, за исключением случайно попавших в кадр прядей темных вьющихся волос, такого же кудрявого затылка или одной линзы его зеркальных солнцезащитных очков. В отсутствие прямых фотографий лица небольшие видимые следы фальшивого Озгуда вполне могли быть фотографиями настоящего продюсера. На снимках были изображены завораживающие гламурные места — видовые бассейны, длинные белые пляжи, фейерверки на Сейшельских островах, диджейские пульты, фотографии известных певцов, которые, казалось, были сделаны за кулисами сцены, и интерьерные снимки частных самолетов. Подписи были короткими, мало что раскрывающими, и были снабжены краткими хэштегами: #ЯркаяЖизнь, #КонцертГолдинг, #МагияМузыки. На одной фотографии была изображена пара загорелых босых ног, стоящих на весах, которые показывали 68 кг, с подписью #ИдеальныйВес.

— Вы получили только эти электронные письма от людей, считающих, что вы и Оз из Инстаграма — одно и то же лицо, не так ли? — спросил Страйк. — Одно из магазина «Рамзи», одно о фургоне и еще одно о каком-то предполагаемом пранке?

— Да, — сказал Озгуд еще более защищающимся голосом. — Зачем мне врать?

— Просто уточняю, — ответил Страйк. — Что ж, спасибо, что перезвонили мне.

— Я был в Манчестере, — сказал Озгуд, — когда был убит этот Райт, и я уже доказал это полиции!

Тогда я больше не буду вас беспокоить, — сказал Страйк и, еще раз поблагодарив Озгуда за уделенное ему время, повесил трубку и начал просматривать фотографии, которые Оз опубликовал в Инстаграме.

Как и подозревал Страйк, все они были украдены с других аккаунтов, а часть кудрявых волос Оза была добавлена с помощью фотошопа. Страйк предполагал, что изображение весов, показывающих вес, для достижения которого Страйку пришлось бы потерять как минимум еще пару конечностей, должно было объяснить разницу в размерах между настоящим музыкальным продюсером с пухлым лицом в Линкедин и его двойником в Инстаграме.

Страйк достал одну из чистых карточек, которые обычно

прикреплял к доске на стене, и озаглавил ее: «Оз»

В Интернете выдает себя за Келвина Озгуда, музыкального продюсера.

В январе прошлого года создал поддельный аккаунт в Инстаграме.

Возможно, имеет вьющиеся волосы или носит кудрявый парик, когда притворяется Озгудом.

Кто-то из магазина «Рамзи» отправил электронное письмо Озгуду/Озу с предложением помощи в решении неустановленной проблемы.

Получил электронное письмо о продаже фургона.

Было отправлено электронное письмо на плохом английском о жестокой шутке над девушкой.

Страйк прикрепил эту карточку к различным газетным вырезкам и заметкам, касающимся четырех возможных Уильямов Райтов, вернулся к своему столу и провел остаток утра, разбирая документы, не связанные с делом о серебряном хранилище.

Он работал в офисе и как раз устроил себе поздний ланч, когда приехала Мидж, чтобы передать свои последние заметки. Услышав, как она спрашивает Пат: «Мы что, завели рыбок?» — и отрывистый ответ Пат: «Нет, индейку. На что это похоже?», Страйк позвал Мидж во внутренний кабинет и спросил, не кажется ли ей, что Штекер мог засечь ее в последнее время.

— Нет, — ответила она с неожиданной агрессией. — Почему ты спрашиваешь? Что, черт возьми, Ким опять наговорила?

— Она ничего не говорила, — Страйк вспомнил, что Робин рассказывала ему, что отношения Мидж, возможно, на грани разрыва, но ему не очень понравился ее тон. — К нам в офис поступил анонимный звонок, и я подумал, не мог ли это быть он сам или кто-то из его приятелей.

— О, — Мидж смутилась. — Понятно. Вчера вечером он вел себя чертовски странно. Ушел от матери в полночь, запрыгнул в свой фургон и уехал на свой участок земли, расположенный выше по дороге. Он зашел с фонариком в сарай, оставался там пять минут, вышел, снова запер сарай и поехал домой. Я подождала, пока он не окажется в доме, а затем вернулась на его участок. Короче, я чуть не расшибла колено, перелезая через забор, но там есть кто-то живой.

— Где, в сарае?

— Да. Это животное, а не человек, если, конечно, он не глухой. Я сказала: «Постучите дважды, если вы меня слышите», но никто этого не сделал. Кто бы там ни был, он довольно внушительного размера, но почти не двигался. Окна заколочены, а на двери массивная цепочка и висячий замок.

Страйк услышал, как в приемной Пат раздраженно бросила «добрый день», и понял, что, должно быть, пришла Робин. Он последовал за Мидж в приемную, где Робин вешала пальто, а Пат готовила еще кофе.

— О, у нас будут... — начала Робин, глядя на аквариум, но Страйк перебил ее:

— Как поживает миссис Повторная?

— Скучно, — ответила Робин. — Похоже, она только и делает, что ходит по магазинам и встречается со своими подружками за ланчем. Я только что передала слежку Дэву в «Харви Николс»[32].

Робин заметила, что Страйк был одет в голубую рубашку, которую она никогда раньше не видела.

— Нам звонили с угрозами, — сообщил он ей. Пат пересказала Робин второе из сообщений, полученных агентством за ночь.

— «Оставь это, и тогда не будет больно»? — повторила Робин. Однажды в этом самом кабинете она открывала посылку, в которой была отрезанная нога, так что по сравнению с этим неопределенный шепот казался ей довольно обыденным. Но, несмотря на это, Робин не хотелось, чтобы и в дальнейшем в офисе появлялись нежданные посылки.

— Что значит «это»?

— Черт его знает.

Двое партнеров удалились во внутренний кабинет.

— Не упоминай о рыбке, — предупредил Страйк, закрывая дверь кабинет. — Аквариум предназначался на день рождения ее правнучки, но бабушка-соперница опередила Пат.

— О, понятно, — сказала Робин. — Что ж, с ним здесь будет красивее.

— Да уж, будет поднимать боевой дух: рыбка дохнет, а Пат обвиняет меня, — сказал Страйк.

Робин рассмеялась, а затем, заметив изменения на доске, произошедшие с тех пор, как она видела ее в последний раз, подошла поближе, чтобы рассмотреть их.

В нижней части доски была новая заметка Страйка об Озе, а рядом — карточка, озаглавленная «Райт», с кратким изложением замечаний Страйка о человеке, который месяц прожил на Сент-Джордж-авеню и две недели проработал в магазине «Рамзи».

Рост 1,78 м — группа крови А+ — левша — возраст 25-30 лет — использует автозагар, занимается спортом, качается — курит травку — умеет обращаться с оружием профессионально/хобби? — имитирует акцент? Не из Донкастера? — некая «Рита Линда». Об этом будет/было написано в газетах? — его девушка, которая собирается переезжать к нему? — среди сообщников/врагов могут быть мужчина с темными вьющимися волосами и девушка со светлокоричневой кожей и длинными черными волосами (возможно, из Южной Азии). У них были ключи от дома и комнаты Райта.

Что требуется сделать:

Позвонить Джиму Тодду, уборщику из магазина «Рамзи», 07335 854042 Позвонить Памеле Буллен-Дрисколл, менеджеру магазина «Рамзи», 07194 241267.

В самом низу доски была прикреплена новая фотография, на которой был изображен мужчина с темными волосами, ярко выраженной сединой и густыми усами. Рядом с этим Страйк написал:

Что надо проверить:

Старший инспектор Малкольм Труман, предположительно член ложи Уинстона Черчилля.

Следующее собрание в Франкмасонс-холле 23 декабря в 18:30.

Очевидно, подумала Робин со слегка неприятным чувством, Страйк нашел в интернете информацию, что Малкольм Труман был масоном. Ее взгляд скользнул вверх по доске к новой карточке об Озе.

— Значит, этот Озгуд стал жертвой кражи личных данных? — спросила она.

— Так он утверждает, — сказал Страйк. — Он не слишком доволен, что его втянули в расследование убийства.

— Неудивительно.

— Он утверждает, что был в Манчестере, когда убили Райта. Я проверю это, но думаю, это правда, и полиция пришла к выводу, что он не имеет отношения к делу. Конечно, полиция не знала, что мужчина с вьющимися волосами входил в комнату Райта на следующее утро после того, как Райт был убит.

— Ты думаешь, это мог быть тот самый Оз?

— Такая возможность не исключена, — сказал Страйк, — но я стараюсь мыслить непредвзято.

— Ты рассказал Уордлу о кудрявом мужчине и девушке-азиатке?

— Да, рассказал. И он передал информацию команде, занимающейся этим делом. Я также связался с уборщиком и менеджером магазина, Джимом Тоддом и Памелой Буллен-Дрисколл. Получил интересные ответы.

— Правда? — спросила Робин, присаживаясь, когда Пат вошла в комнату с двумя кружками кофе в руках и поставила перед ними.

— Спасибо, Пат, — сказал Страйк.

— Печенья? — спросила она.

— Нет, благодарю. Стараюсь воздерживаться.

— Я тоже не буду, — сказала Робин. — Скоро Рождество.

— Тебе-то печенье не повредит, — заметила Пат.

— Закрой за собой дверь, пожалуйста, Пат, — сказал Страйк. Офисменеджер, ухмыляясь, вышла.

— Так что там насчет Памелы и Тодда? — напомнила Робин.

— Тодд с удовольствием встретится, но не сможет раньше девятнадцатого. Памела Буллен-Дрисколл послала меня куда подальше.

— Серьезно?

— Очень вежливо, — пояснил Страйк, — и очень холодно. «Я сказала полиции все, что хотела, мистер Страйк».

— О, — сказала Робин. — Кстати, я получила твое письмо о Джейд Сэмпл.

— Да, еще одна девушка, которая не очень-то хочет со мной разговаривать. Я отправил ей скриншоты документов, удостоверяющих мою личность, но ответа не последовало. Возможно, она не так уж стремится найти своего мужа, как утверждала прессе. Когда мы разговаривали, с ней был какой-то грубоватый мужчина. Но я просмотрел все записи с камер из магазина «Рамзи» за интересующие нас дни, — продолжал Страйк. — Подходи, я покажу тебе отобранные моменты.

Робин взяла свой кофе и подвинула стул, чтобы сесть рядом со Страйком. Он почувствовал легкий аромат подаренных им духов.

— Итак, — Страйк открывал свой блокнот на странице, где было отмечено время моментов, когда нужно остановить запись. Он нажал на кнопку воспроизведения и сразу же переключился на быструю перемотку.

— О боже, — простонала Робин.

— Да, — сказал Страйк.

Качество записи на черно-белой пленке было очень плохим, очертания шкафов, столов и столового серебра в пустом магазине были нечеткими.

— Как я и говорил, эта камера — просто полное дерьмо. Так, — сказал Страйк, наблюдая, как быстро бегут минуты на маленьких электронных часах в углу экрана. — Без двадцати девять прибывает Памела Буллен-Дрисколл.

Он снова нажал кнопку воспроизведения. За стеклянной панелью двери возник прямоугольный женский силуэт, черты ее лица было невозможно разглядеть. Она вошла, включила свет, затем набрала номер на клавиатуре рядом с дверью, чтобы отключить сигнализацию. Страйк снова нажал на кнопку перемотки вперед.

— Она открыла покосившуюся дверь в подвал с третьего раза, и мы можем сделать вывод, что она вешала свою сумку и готовила кофе, потому что она вернулась наверх без сумки и с кружкой. Она поднимает жалюзи, — отметил Страйк, и Робин наблюдала, как Памела орудует для этого металлической ручкой. — Кстати, обрати внимание, что правая шторка повреждена. Она не доходит до нижней части окна полностью — еще один предполагаемый изъян системы безопасности, который Рамзи не потрудился исправить. В восемь пятьдесят четыре прибывает наша жертва. Это, — сказал он, снова включая воспроизведение, — Уильям

Райт.

В магазин вошел мужчина в костюме, его изображение было таким же размытым, как и Памелы. Его темная борода закрывала большую часть лица, как и очки в толстой оправе, которые были видны даже на этой некачественной записи. Робин вспомнила комментарий Дэза о том, что Райт был похож на персонажа из «Угадай, кто?». Райт поднял руку в знак приветствия Памелы, которая теперь сидела за прилавком.

Страйк снова включил перемотку.

— Утром не произошло ничего интересного, — сказал он, пока Памела и Райт на записи с комичной быстротой передвигались по залу. — Дела идут не очень. Три посетителя, и только один из них что-то купил, вот он, — сказал Страйк, указывая на пожилого мужчину, снующего между стеклянными витринами.

На отметке 11.46 Страйк снова нажал на кнопку воспроизведения, и они увидели, как Уильям Райт выписывает старику чек.

— Определенно левша, — сказала Робин.

— Совершенно верно, — подтвердил Страйк, снова включая перемотку. — И вот, в три минуты второго, появляется Кеннет Рамзи.

И действительно, появился Рамзи, которого Робин узнала по копне серебристых волос.

— Взволнован, — Страйк наблюдал, как Рамзи расхаживает по залу и жестикулирует, обмениваясь комментариями с Памелой и Райтом, — потому что думает, что серебро Мёрдока вот-вот прибудет.

На экране Рамзи трижды выходил из магазина, чтобы взглянуть на Уайлд-Корт в надежде увидеть фургон доставки «Гибсонс», но каждый раз возвращался разочарованный.

— Он слонялся без дела до четырнадцати минут третьего, — сказал Страйк, — потом решил, что его обеденный перерыв не может длиться вечно, и ушел. Затем, в четверть четвертого, товар наконец прибыл.

Он включил воспроизведение.

Из-за двери, которую открыл Райт, появился курьер — крупный мужчина в комбинезоне. Он вошел, толкая перед собой тележку с двумя ящиками среднего размера и одним поменьше.

— Райт сгружает с тележки первые три ящика, — показывал Страйк, пока Робин наблюдала за происходящим на экране, — и выходит на улицу, чтобы помочь курьеру с самым большим ящиком. Они вместе снимают его с тележки и складывают рядом с остальными, а теперь посмотри на это… курьер говорит, что в его обязанности не входит доносить ящики дальше торгового зала.

Памела начала жестикулировать, курьер покачал головой. Памела подписала документ, который он ей протянул. Курьер ушел.

Памела снова спустилась в подвал.

— Она пошла открывать хранилище, — сказал Страйк. — Обрати внимание, что в присутствии Райта она этого не делает.

Они наблюдали, как Райт поднял самый маленький ящик и стоял, ожидая, когда Памела появится снова. Когда она вернулась наверх, Райт спустился в подвал, а Памела позвонила по мобильному телефону.

— Итог звонка Памелы мы увидим без четверти четыре, — сказал Страйк, снова нажимая на перемотку вперед.

В магазин вошла блондинка и начала ходить между шкафами. Райт спешно поднял один из ящиков среднего размера и поспешил с ним к хранилищу. Покупательница-блондинка заговорила с Памелой, которая надела белые перчатки, чтобы открыть шкаф. Пока она показывала клиентке неразличимые мелкие предметы, Райт появился снова и отнес третий ящик в подвал.

В 15:47 в магазине появился еще один человек. Это был лысеющий мужчина, почти круглой формы, с рюкзаком за спиной и, судя по всему, в комбинезоне. Страйк нажал на паузу.

— Это Джим Тодд, уборщик.

— Откуда ты знаешь?

— Когда я с ним разговаривал, он предположил, что я уже знал, что Памела вызвала его в магазин, потому что Райту нужна была помощь с перемещением самого большого ящика в хранилище. Тодд убирался в офисе неподалеку по пятницам после обеда, так что Памела упросила его уйти пораньше и помочь с ящиком.

— Он не похож на человека, который легко поднимает тяжести, — сказала Робин.

— В этом ты права, — сказал Страйк, снова нажимая на воспроизведение. — Смотри.

Райт, который только что поднялся из хранилища, помог Тодду поднять самый большой ящик, хотя Тодд явно с трудом выдерживал его вес, и они, как крабы, попятились к лестнице, ведущей в хранилище, и исчезли. Памела все еще была занята с покупательницей-блондинкой. Страйк включил перемотку. Райт вернулся в зал один.

— По-моему, у Тодда внизу небольшой сердечный приступ, — сказал Страйк. — Смотри дальше.

Покупательница-блондинка все еще выбирала товар, и Робин вспомнила о маленьком серебряном шарме в виде шара, который ей понравился. Наконец появился Тодд, массируя себе грудь. Блондинка вышла из магазина. Памела в одиночестве спустилась по лестнице в хранилище.

— Это случится, — сказал Страйк, — когда Памела начнет открывать ящики и поймет, что часть посылок перепутана… она возвращается наверх...

Памела вернулась в зал, держа в руках неопознанные предметы.

— Это те «безделушки», на которые делала ставку Памела, и которые должны были достаться «Буллен&Ко»? — спросила Робин.

— Тебе следовало бы стать детективом, — сказал Страйк.

— Она находит сумку для вещей, отдает ее Райту, велит ему отвезти ее в «Буллен&Ко»... Он уходит... И она делает еще один звонок.

Страйк снова нажал на кнопку перемотки. Памела закончила разговор по мобильному, затем поговорила с Тоддом, который, судя по его жестам, давал ей понять, что ему нужно быть в другом месте.

— Говорит, что он ей еще нужен, — продолжала Робин.

— Да, — сказал Страйк, — потому что Райт не сможет в одиночку донести декоративную подставку до хранилища, как только привезет его от «Буллен&Ко».

Памела вернулась в хранилище и появилась в 16:42. Она достала что-то из кармана куртки.

— Смотри внимательно, — сказал Страйк, снова нажимая кнопку воспроизведения.

— Сообщение? — спросила Робин, когда Памела на экране уставилась на то, что было у нее в руке.

— Думаю, да, — сказал Страйк. — Следи за языком тела.

Памела застыла на месте почти на минуту, пока Тодд снова не заговорил с ней. Она подняла на него глаза. Последовал еще один оживленный разговор, Памела указала на хранилище, а затем сделала движение рукой.

— Озвучивает правила, — сказал Страйк. — Он хочет уйти, но она хочет, чтобы он остался и помог Райту отнести вниз декоративную подставку, как только его доставят.

Страйк перемотал запись еще раз, остановившись на шести минутах шестого, когда Памеле снова позвонили на мобильный. Прижимая телефон к уху, она указала на Тодда, который вышел через входную дверь. В девять минут шестого Райт и Тодд появились снова, сгибаясь под тяжестью еще одного большого ящика.

— Декоративная подставка из Восточной ложи доставлена нужному покупателю, — сказал Страйк, когда двое мужчин, пошатываясь, скрылись из виду за дверью, ведущей в хранилище.

Тодд снова появился из подвала, держа в руках сумку Памелы. Она выхватила ее у него из рук и, что-то сказав ему через плечо, направилась к выходу на улицу.

— И она ушла, — сказал Страйк, снова нажимая на паузу.

— Для женщины, которая до этого так щепетильно относилась к безопасности... — сказала Робин.

— Вот именно. Она свалила, оставив в магазине двух мужчин, у которых нет кодов или ключей, вернее, не должно было быть.

Страйк снова нажал на воспроизведение. У Джима Тодда, похоже, начался приступ кашля.

— Это сейчас у него случился сердечный приступ? — спросила Робин.

— Он выжил, но, я думаю, физический труд взял свое.

Он прокрутил запись до без пяти минут шесть.

— Райт возвращается наверх… Тодд уходит...

— Подожди, — сказала Робин, и Страйк снова нажал на паузу. — Райт что-то держит в руках, не так ли?

Страйк перемотал назад и нажал на воспроизведение.

— Да, — сказала Робин. — Сумку или что-то в этом роде. Он прижимает это к груди.

— Может быть, — сказал Страйк. Изображение было таким зернистым, что трудно было сказать наверняка. — Он опускает рольставни… рольставни на правом окне все также не опускается до нижней части окна… выключает свет… и уходит, хлопнув дверью.

Страйк снова поставил запись на паузу.

— Какие мысли? — спросил он.

— Дверь хранилища все еще может быть открыта. Входная дверь не заперта должным образом. Сигнализация не установлена.

— Ты молодец, — сказал Страйк.

— Между Райтом и Памелой был сговор?

— Есть такая вероятность. А теперь смотри...

Страйк снова включил перемотку. На их глазах в магазине становилось все темнее. Десять часов вечера, одиннадцать часов. Час ночи. Сквозь щель в окне, не прикрытую сломанной шторой, проникало немного света.

На отметку десять минут второго ночи Страйк снова нажал кнопку воспроизведения.

Кто-то открывал дверь магазина. Темнота была такой, что происходящее было едва различимо: слабый отблеск на стекле в двери, тень, скользящая по полу магазина. Камера была выключена в одиннадцать минут второго.

— Продолжай смотреть, — сказал Страйк.

Секундная темнота, затем часы показали 3:07. Тень снова пересекла торговый зал в противоположном направлении. Почти неразличимая фигура включила сигнализацию. Дверь открылась и закрылась, и тени исчезли.

Робин взяла свой чуть теплый кофе, чувствуя, как по спине пробежали неприятные мурашки. В то время, пока камера не работала, произошло убийство, и она, казалось, чувствовала на себе взгляды мужчин на пробковой доске позади нее, смотревших сверху на пару, которая пыталась разгадать это дело как интересную головоломку.

— И это все, что можно сказать о ночи убийства, — сказал Страйк, снова включая «быструю перемотку». — В выходные ничего не происходит... Магазин пустует всю субботу… в воскресенье он попрежнему пустует… а в понедельник, двадцатого числа, у нас раннее открытие. В восемь часов утра, чтобы Тодд мог прибраться до прихода клиентов...

Они увидели, как Памела Буллен-Дрисколл снова появилась в виде силуэта и открыла входную дверь. Тодд последовал за ней внутрь в своем рабочем комбинезоне.

— У Тодда нет ключа, — прокомментировала Робин, — Ей приходится впускать его.

— Правильно.

Страйк нажал на паузу, когда Памела выключала сигнализацию.

— Либо она забыла, что не включала сигнализацию в пятницу, либо ожидала, что это сделал кто-то другой. Она не выглядит обеспокоенной или смущенной от того, что сигнализация включена.

— Почему убийца включил ее? — спросила Робин.

— Очень хороший вопрос, — сказал Страйк. — При повторном просмотре все выглядит так, как будто преступник либо работал в магазине, либо был связан с кем-то из сотрудников. С другой стороны, у Тодда очень кстати был целый час, чтобы стереть как можно больше отпечатков пальцев, — сказал Страйк. — А теперь смотри...

Страйк снова нажал на кнопку воспроизведения. Тодд спустился по лестнице в подвал. Продолжая перемотку, они увидели, как Памела открывает металлические рольставни. Тодд появился снова, держа в руках ведро с чистящими средствами, и начал протирать стеклянные шкафы и прилавок.

— Наступает девять часов, — сказал Страйк, когда часы в правом верхнем углу экрана начали отсчитывать минуты. Райт должен быть на месте, но его нет. Памела звонит по телефону.… никто не отвечает.

Тодд исчез в подвале.

— Он убирает на кухне для персонала и в туалете. Памела идет поискать Райта на улицу, он опаздывает уже на сорок минут. Она возвращается к прилавку, делает еще один телефонный звонок.… никто не отвечает... А вот и Кеннет Рамзи.

Робин видела, как вошел Рамзи. Он спустился по лестнице в хранилище. Теперь Страйк нажал на воспроизведение еще раз.

— Итак, Рамзи не видно, он открывает дверь хранилища… Я думаю, он, должно быть, закричал, потому что смотри...

Памела поспешно подошла к верхней площадке лестницы и посмотрела вниз.

— Затем она тоже спускается...

В течение двух минут магазин был пуст. Затем входная дверь открылась, и вошел невысокий бородатый мужчина в темном костюме.

— Это, — Страйк снова сделал паузу, — Джон Оклер, коллекционер, которому Рамзи собирался продать серебро Мёрдока. Я навел о нем справки. Миллионер, занимается рекламным бизнесом.

Памела спустилась с лестницы, нетвердой походкой добралась до телефона на столе и набрала номер.

— Звонит в полицию... Она падает на стул… предположительно, рассказывает растерянному Оклеру о том, что они только что обнаружили… и, что неудивительно, он сваливает...

На экране рекламный магнат пятился к главной двери. Он открыл ее и быстро вышел. Страйк нажал на паузу.

— Остальное можно не смотреть, ничего стоящего. Как и ожидалось, появляется полиция. Дверь заперта, Рамзи, Памела и Тодд вызваны на допрос.

У Страйка зазвонил мобильный, и, к его удивлению, он увидел имя своего старого друга Штыря.

— В чем дело? — спросил он.

— Хочу поговорить, — сказал Штырь.

— О чем?

— Лично.

Страйк знал, что Штырь вообще не любит долгих телефонных разговоров. В основном это было связано с тем, что он предпочитал личное общение, поскольку часто оно принимало форму избиений и поножовщины.

— Когда? — спросил он.

— Скоро. Сейчас, — ответил Штырь.

— Где ты?

— На Клэпхем-джанкшен. Тебе придется зайти ко мне. Я должен быть здесь. Встречаюсь с одним чуваком.

Страйк перевел взгляд на окно. Это был очередной пасмурный зимний день. Его нога все еще болела, и он рассчитывал провести день со своей напарницей, надеясь, пусть и чрезмерно оптимистично, что у него будет шанс выразить свои намерения, но Штырь редко выходил на связь без ценной информации.

— Ладно, — неохотно согласился Страйк. — Дай мне час.

— В пабе «Сокол», — сказал Штырь и повесил трубку.

— Чего он хочет? — спросила Робин.

— Встретиться, — сказал Страйк. — Прямо сейчас.

— Зачем?

— Может быть, он узнал, что наркодилер Дредж действительно заказал убийство Руперта Флитвуда в серебряном хранилище?

— Значит, к вечернему чаю дело может быть закрыто? — спросила Робин, испытывая легкое разочарование, потому что она тоже с нетерпением ждала дня, который можно провести вместе со Страйком.

— Я бы не стал на это рассчитывать, — Страйк надеялся, что он прав. Это дело было для него весьма нужным.

— Кстати, мне нравится твоя рубашка, — сказала Робин. — Она новая?

— Да, — сказал Страйк. — Спасибо.

Почувствовав себя немного бодрее, он направился в приемную за своим пальто.

Но мое сердце предчувствует, Опасность или смерть ждут тебя на этом поле.

Очень бы я хотел знать, что ты в безопасности и в порядке…

Но, главным образом, великий и мучительный вопрос «Кто?»

Джон Оксенхэм

«Дева Серебряного моря»

Тем же вечером Страйк позвонил Робин домой и сообщил, что Руперт Флитвуд каким-то образом собрал две тысячи фунтов, чтобы откупиться от наркоторговца, затаившего злобу на его соседа, и передал предупреждение Штыря о деле в серебряном хранилище. К ней на ужин пришел Мерфи, а квартирка Робин была такой маленькой, что ей пришлось бы запереться в ванной, чтобы тот не услышал, о чём она говорит. А если бы в тот момент, когда позвонил ее коллега по работе, она притворилась, что хочет принять душ, это вызвало бы у её парня вполне обоснованные подозрения. Поэтому она намеренно отвечала односложно, не выдавая суть разговора.

К счастью для Робин, у которой после звонка голова шла кругом, Мёрфи не задавал вопросов. Он явно устал, был подавлен, лежал на диване и смотрел новости. Во вторник в «Мейл» было опубликовано двухстраничное интервью с матерью мальчиков, ставших жертвами бандитской перестрелки, а сегодня вдогонку вышли статьи и в других газетах. Впервые Робин вместе с остальной читающей газеты публикой узнала, что полицией был задержан бывший бойфренд убитой горем матери, и это, как утверждалось, привело к потере драгоценных часов и дней, в течение которых истинные преступники могли замести следы.

И снова она поняла, что Мёрфи не обрадуется ни сочувствию, ни вопросам, поэтому она не упомянула ни о статье в «Мейл», ни о других статьях, но невозможно было не заподозрить, что Мёрфи сам совершил на ранних стадиях расследования поступки, которые теперь казались ошибочными. Снова вспомнив, каким нежным и понимающим он был после ее долгого пребывания на ферме Чапмена, не говоря уже о его внимании к ней после того, как она попала в больницу, она хотела только поддержать его и дать передышку, избавив от стресса и, возможно, от чувства вины. Они съели готовую лазанью, которую разогрела Робин, и, поскольку на следующее утро им обоим нужно было встать очень рано, в половине десятого они уже были в постели. У них не было секса с тех пор, как Робин выписали из больницы, но Мёрфи обнял ее в постели, поцеловал в макушку и сказал:

— Мне чертовски повезло, что ты у меня есть.

— И мне повезло, что ты у меня есть, — она поцеловала его в ответ.

Но после того, как дыхание Мёрфи стало более размеренным, и он, повернувшись от нее, заснул, Робин лежала в темноте с открытыми глазами, размышляя о звонке Страйка и возможных последствиях. Чего ей действительно хотелось, так это выскользнуть из постели и перезвонить своему напарнику-детективу, но она не хотела будить Мёрфи, поэтому осталась на месте, и когда, наконец, заснула, ей привиделось, что они со Страйком стоят в лавке «Рамзи», который по какой-то загадочной причине был битком набит мягкими игрушками вместо масонских мечей и запонов.

К девяти утра следующего дня Робин вернулась в Камберуэлл, чтобы понаблюдать за домом, где жил Штекер со своей престарелой матерью. Она мельком увидела старушку из окна первого этажа, и ее сердце сжалось от жалости: та выглядела встревоженной и, казалось, что-то бормотала себе под нос. Затем, через пять минут после ее приезда, четырнадцатилетний сын Штекера, который должен был находиться в школе, в ужасе выскочил из дома и быстрым шагом направился вверх по дороге. Доли секунды колеблясь, продолжать ли ей наблюдать за домом или последовать за мальчиком, она выбрала последнее.

Робин было почти так же жаль сына Штекера, как и его мать. Мальчик не только унаследовал от отца уши и неправильный прикус, но и казался одиноким, заброшенным и часто выглядел испуганным. Она вполне могла себе представить, что не по своей воле переехать из Харинги, жить с бабушкой, страдающей болезнью Альцгеймера, и отцом, который постоянно оскорблял его, было совсем не весело. Мальчик шел очень быстро, время от времени переходя на бег трусцой, и у Робин возникло подозрение, что все его действия были вызваны полученными от отца приказами. Вскоре у Робин закололо в боку от бега, а мог, подумала она, болеть и шов от недавней операции. Это напомнило ей о письме от терапевта, на которое она все еще игнорировала.

Она следила за мальчиком уже пятнадцать минут, когда зазвонил ее мобильный.

— Найдется минутка? — спросил Страйк.

— Да, — ответила Робин, стараясь не задыхаться. — Я иду пешком за Штекером-младшим. Ты где?

— В «Либерти», — ответил Страйк, и Робин тут же вспомнила свой тридцатый день рождения, когда Страйк повел ее в этот классический лондонский магазин, чтобы купить духи, перед тем как отправиться на тот роковой ужин в бар отеля «Ритц». — Миссис Повторная сейчас в парикмахерской.

— Я и не знала, что в «Либерти» есть парикмахерская.

— Я тоже, и теперь торчу в отделе женской одежды, как чудик, — сказал Страйк, отходя, чтобы позволить группе женщин осмотреть рейлы с украшенными крупными неоновыми цветами платьями, которые ему самому показались исключительно уродливыми и мешковатыми.

— Скоро Рождество, — сказала Робин. — Притворись, что покупаешь подарки. Или на самом деле купи подарки.

— Только не здесь, — сказал Страйк.

— Почему бы и нет?

— Я просто... не могу.

Музыка, ошеломляющий выбор, толпы людей, его полная неосведомленность в том, чего могут хотеть женщины, для которых ему пришлось бы покупать подарки: он предпочел бы удаление зубного нерва. По крайней мере, это было бы тихо и под наркозом.

— Ты будешь выглядеть более естественно, если будешь ходить по магазинам с пакетами. Для каких женщин ты бы мог что-то покупать?

— Для Люси и Пруденс. Я не собирался ничего дарить Пруденс, но она пригласила меня на их рождественскую вечеринку. Я не могу пойти, но это, вероятно, означает, что у нее для меня что-то есть.

— Когда миссис Повторная пришла к парикмахеру?

— Пять минут назад.

— Тогда у тебя есть как минимум два с половиной часа.

— А ты откуда знаешь?

— У нее два разных оттенка мелирования. Это требует времени.

— Я вообще-то позвонил, — сказал Страйк, — чтобы обсудить Штыря и тот анонимный телефонный звонок в офис, к которому я теперь склонен отнестись более серьезно.

— Мы можем обсудить Штыря, пока ты спускаешься на первый этаж, —- сказала Робин.

— Почему я должен идти на первый этаж? — спросил Страйк, тем не менее спускаясь по лестнице.

— Там продают сумки, — сказала Робин, — и шарфы. Для Люси и Пруденс.

— Уверен, у них обеих есть сумки и шарфы.

— Боже, ты безнадежен, — сказала Робин. — Я думаю, что Штекермладший, возможно, направляется на тот же участок, куда недавно ходил его отец, — добавила она, не сводя глаз с фигуры впереди нее.

— Может быть, крокодил или что там у них в сарае, прогрыз себе выход наружу, — предположил Страйк. — Я выйду на улицу, здесь соображать невозможно, и мы сможем обсудить этот вопрос.

— Ладно, — сказала Робин, — но потом...

— Да, я что-нибудь куплю, — вздохнул Страйк.

Он пробрался через переполненный отдел канцелярских товаров и, наконец, с облегчением выбрался на тротуар и достал свой вейп.

— Короче, — сказал Страйк, в то время как Робин продолжала шагать вперед, чувствуя, как боль в боку становится все острее, — я позвонил Десиме и сказал ей, что мы почти уверены: Флитвуд избавился от наркоторговца Дреджа, дав ему наличные. Ее это не убедило — или, точнее, она понимает: это доказывает, что он продал неф Кеннету Рамзи, но думает, что Дредж все равно убил его в назидание Захарии Лоримеру. Я также позвонил Уордлу и сказал ему, что наш контакт в криминальной среде уверен, что тело Джейсона Ноулза отправилось к «Барнаби», что бы это ни значило, и что труп в хранилище лавки «Рамзи» не Ноулз.

— Отлично, — отреагировала Робин, которая беспокоилась о том, есть ли у полиции нужная информация; хотелось надеяться, что Мёрфи так и не узнает, откуда взялась эта информация. — Ты не рассказал Штырю о сотруднике под прикрытием?..

— Черт возьми, конечно, нет!

— Извини, — быстро сказала Робин. — Извини, конечно, ты этого не делал, я не знаю, почему я...

Но она знала, почему сказала это: она до паранойи боялась, что ее парень узнает — они со Страйком вмешиваются в дела, которые их не касаются.

Штекер-младший замедлил шаг, чтобы ответить на звонок по мобильному, Робин тоже сбавила скорость. Правая нижняя часть ее тела теперь болезненно пульсировала.

— Я действительно позвонил по поводу этого дела с убийством, — сказал Страйк. — Тот, кто его предположительно заказал, знает, что мы ведем расследование. Или что я веду. О тебе у нас со Штырём речи не было.

— Как ты думаешь, где тебя заметили?

— Должно быть, в лавке «Рамзи» или на Сент-Джордж-авеню, — предположил Страйк.

Высоко над аркой слева от него были установлены богато украшенные часы, над ними — механический Святой Георгий и дракон, а под ними — надпись золотом: «Ни одна упущенная минута не возвращается, будьте внимательны и следите за тем, чтобы ничего не делать напрасно».

Тем временем в Камберуэлле сын Штекера отпирал ворота своего участка, а Робин к счастью удалось укрыться за почтовым ящиком.

— Все это становится чертовски странным и непонятным, — сказал Страйк. — Если мы допустим, что богатый и могущественный масон хотел смерти человека, который его шантажировал, — а жертвы шантажа, как правило, хотят смерти своих шантажистов, — я не вижу ни малейшей причины, по которой убийство должно было быть совершено в лавке «Рамзи». На самом деле, можно подумать, что масон-убийца хотел бы, чтобы все это происходило как можно дальше от масонской серебряной лавки, и какого черта он дал указание, чтобы труп был обернут масонской лентой...

— И если Райт действительно шантажировал богатого масона, — сказала Робин, наблюдая, как Штекер-младший спешит к запертой на висячий замок двери сарая, — зачем ему идти работать на другого масона?

— Ну, вот именно. Все это похоже на выдумку сторонника теории заговора. Смахивает на сюжет фильма категории «Б».

— Но Штырь не сторонник теории заговора.

— Это ты так думаешь, — медленно произнес Страйк, — но стоит Штырю заговорить о том, чем занимаются влиятельные люди в законопослушном мире, и все быстро становится фантастическим. Тебе никогда не убедить его, что люди, добившиеся богатства и власти законным путем, на самом деле не мошенники, и он свято верит в тайные связи и скрытое влияние, недоступные таким, как он. И я знаю, — сказал Страйк, догадываясь, что Робин собиралась сказать, — кумовство и старые закрытые мужские клубы, конечно, существуют, но то, во что верит Штырь, выходит далеко за рамки этого. Если бы ты сказала ему, что премьер-министр забирает половину налогов страны и переводит их на свой собственный банковский счет, Штырь сказал бы тебе: «Ты что тупая? Он забирает три четверти». По сути, он думает, что все вокруг такие же испорченные, как и он, а мировые лидеры и миллиардеры просто сговариваются друг с другом, чтобы это сходило им с рук.

— Он не может думать, что все такие испорченные, — резонно заметила Робин. — Он знает тебя.

— Он понимает, что такие чудеса природы, как я, время от времени случаются, но он более легковерен, чем можно подумать, когда говорит о том, чего не знает.

— Так ты думаешь, что Штырь не там копает? И все это чушь собачья?

— Он утверждает, что знает настоящего убийцу. Говорит, что парень болтал без умолку, довольный, что ему все сошло с рук. Мы должны отнестись к этому серьезно. И еще тот звонок в офис. Это мог быть случайный псих, но, возможно, и нет.

— Ты хочешь бросить дело? — Робин сама удивилась тому, насколько несчастной она себя почувствовала при мысли об этом.

— Нет, — ответил Страйк. — Мне становится все интереснее, но это зависит не только от меня. Поэтому я и позвонил.

— Что ж, если Штырь прав, мы уже рискуем, верно? — стала размышлять Робин. — Кто бы ни убил Райта, он вряд ли доволен тем, что мы взялись за расследование, так ведь? Если честно, я не думаю, что мы будем в меньшей опасности, если отступим. Мы же не можем дать им понять, что сматываем удочки. На самом деле куда лучше знать, что они нас пасут. Так мы хотя бы настороже.

— Именно так я и думаю, — сказал Страйк. — Чем сейчас занимается Штекер-младший?

— Он в сарае.

Боль в нижней части правого бока у Робин все еще была очень острой. Впервые она подумала, что стоит записаться на прием к своему терапевту. Она и раньше игнорировала симптомы, и это привело ее прямиком к тем неприятностям, в которых она оказалась; самым ответственным решением станет пройти обследование. Желая отвлечь внимание, она спросила:

— Ты следил за делом Паттерсона?

— Да, — сказал Страйк. — Пока что ничего интересного, верно? Я надеялся, что его просто назовут мудаком и дадут десять лет.

— Может быть, когда он будет выступать в суде, начнётся настоящая жара. Ты собираешься вернуться в «Либерти» и купить подарки?

— Ладно, — вздохнул Страйк и вернулся в магазин, где его встретил порыв горячего воздуха и звуки «Jingle Bell Rock». — Откуда мне знать, какие шарфы покупать?

— Ну, — Робин не отрывала взгляда от далекого сарая. — Пруденс любит классические цвета. Кремовый, темно-синий, черный... ничего разноцветного или, знаешь, в стиле хиппи. А Люси хорошо смотрится в пастельных тонах, так что выбирай светлые, ничего слишком яркого или броского.

— Откуда ты все это знаешь? — искренне удивился Страйк.

— В смысле знаю, что идет людям или нет?

— Все это, — Страйк теперь стоял в окружении множества шарфов разных размеров и узоров. — Помнишь, какие цвета носит Пруденс.

— По той же причине, по которой ты помнишь легенду о Хираме Абиффе. Послушай, я знаю, тебе это не понравится, но, по-моему, нам тоже следует подарить сотрудникам рождественские подарки.

— Черт возьми, — простонал Страйк.

— Это хорошо влияет на атмосферу в коллективе, — сказала Робин, — и в кои-то веки у нас действительно отличная команда. Мы должны выразить свою признательность.

— Я не собираюсь покупать еще больше шарфов, — твердо заявил Страйк.

— Тебе и не нужно, — сказала Робин. — Я думала об алкоголе или о каких-нибудь сувенирах. И, — добавила она, потому что не сомневалась, что Страйк так же не знает, что купить ей, как и своим сестрам, — если ты купишь мне шарф, я предпочту синий и зеленый.

— Слишком поздно, я уже выбрал тебе подарок, — сказал Страйк. — Мне нужно идти, я ни черта не слышу. Поговорим позже.

Он отключился, оставив Робин в состоянии легкого удивления.

Всех обуза прижмет труда,

Всех придавит печали гнет.

Нам зависть, смуты, битвы, кровь

Несут погибель…

На ступени Королевской арки вам сообщили, что царь Соломон построил секретное хранилище, доступ к которому открывался через восемь других хранилищ или помещений, расположенных последовательно, все под землей, и к которым вел длинный и узкий проход…

— Мы все разбогатеем еще до того, как умрем.

— Зависит от того, когда мы умрем, — проворчал Том, и в этом наблюдении, каким бы очевидным оно ни было, несомненно, была доля правды.

Джон Оксенхэм

«Дева Серебряного моря»

Поездка Страйка в Ипсвич дала немного дополнительной информации о друге Оглобли, которого Ким узнала как осужденного вора. По словам соседки, которая вышла из своего дома с ирландским сеттером и с которой Страйк завязал разговор, притворившись заядлым собачником, друг Оглобли ранее привлекался к ответственности по Закону о жестоком обращении с животными и ему было запрещено держать домашних животных в течение пяти лет.

— Это отвратительно, — сказала Страйку соседка, хмуро глядя в сторону заросшего палисадника перед домом. — Я думаю, нужно пожизненно запрещать держать домашних животных тем, кто был когдато осужден за жестокое обращение. Что он сделал с той ищейкой… Терпеть не могу людей, которые плохо обращаются с животными. По-моему, с ними нужно поступать так же.

Возвращаясь в тот вечер в Лондон, Страйк размышлял: не связано ли жестокое обращение с животными с делами, из-за которых Оглобля и его коллеги так осторожничают, используя наличные для расчетов. Вернувшись домой, он сделал анонимный звонок в Королевское общество по предотвращению жестокого обращения животными[34], сообщив, что крупное животное или животные, по-видимому, содержатся в закрытом на висячий замок сарае Оглобли, где нет доступа к свежему воздуху и солнечному свету. Он надеялся, что это поможет выяснить что-нибудь интересное.

Выходя из своего кабинета, он заметил, что в аквариуме Пат появилось три обитателя, и остановился, чтобы посмотреть на них. Это оказались вовсе не привычные Страйку золотые рыбки. Одна из рыб, черная, показалась ему настолько уродливой, что он задумался, не больна ли она чем-нибудь: на ее голове был какой-то шишковатый нарост, на теле — бугры, и плавала она как-то неуклюже. К аквариуму была прислонена карточка, на которой рукой Пат было написано: «НЕ КОРМИТЬ, Я УЖЕ ПОКОРМИЛА» — инструкция, которую Страйк с радостью выполнил и ушел, выключив свет.

На следующий день он планировал разыскать Ларри Макги, курьера, доставившего серебро Мёрдока и на данный момент уволенного из «Гибсонс». После завтрака Страйк отправился в аукционный дом, планируя сделать вид, что не знает об уходе Макги, и надеясь вытянуть подробности его увольнения у любого, с кем ему удастся поговорить.

Когда Страйк подошел к углу Денмарк-стрит и Чаринг-Кросс-роуд, там стояла женщина. Хотя он и опасался возможного интереса журналистов из-за истории с Калпеппером, Страйк, подойдя ближе, взглянул на нее, но отбросил мысль о том, что она журналистка из таблоида. Это была хорошо сложенная молодая женщина с наращенными светлыми волосами; подойдя ближе, он заметил, что у нее были накладные ресницы и увеличенные губы. Ее пальто с туго затянутым поясом подчеркивало фигуру с явными признаками пластических операций, напомнив ему Бижу Уоткинс, у которой тоже были большие грудные имплантаты. Блондинка склонила голову и ссутулила плечи, когда Страйк проходил мимо нее, но он подозревал, что это было вызвано не столько желанием сохранить свое инкогнито, сколько будничным желанием не подвергаться приставаниям со стороны незнакомого мужчины, что, как он подозревал, случалось с ней довольно часто.

Полчаса спустя Страйк приехал в аукционный дом «Гибсонс», который располагался в элегантном здании эдвардианского стиля на Нортумберленд-авеню. В большой витрине, украшенной по краям золотыми рождественскими гирляндами, на почти невидимых ниточках висели две абстрактные картины. Мужчина ростом со Страйка, в безупречном черном костюме, с козлиной бородкой и выбритой головой, стоял на страже у двери.

— Доброе утро, — Страйк достал из бумажника визитку и показал ее охраннику. — Я хотел бы поговорить с Ларри Макги.

— Ну, удачи, — сказал мужчина.

— В смысле?

— Он мертв, приятель.

Охранник взглянул на карточку, которую вручил ему Страйк, и удивленно приподнял брови.

— Ты тот парень, который раскрыл дело Лулы Лэндри?

— Это я, — сказал Страйк. — А Макги тут еще работал, когда умер?

— Не-а, — сказал охранник, который теперь с любопытством смотрел на Страйка. — Его уволили.

— Я могу с кем-нибудь поговорить об этом?

Через пять минут, к некоторому удивлению Страйка, поскольку он ожидал отказа, охранник провел его в белоснежный кабинет, где за аккуратно прибранным столом висела еще одна абстрактная картина. Хозяйкой кабинета была высокая чернокожая женщина лет тридцати с небольшим, одетая в фиолетовый брючный костюм, а ее длинные волосы были уложены локонами. Табличка с именем на ее столе гласила, что ее зовут Диана Боаду, а ее акцент наводил на мысль об обучении в частной школе, хотя она и не проявляла высокомерия, которого Страйк мог ожидать от ее стильной внешности и прекрасно обставленного эдвардианского здания, в котором она работала. Напротив, как и охранник, Диана казалась заинтригованной, если не сказать взволнованной предстоящим разговором с Кормораном Страйком.

— Почему вас интересует Ларри Макги? — спросила она, когда Страйку предложили кофе и рыжеволосая помощница пошла его готовить.

— Он доставлял серебро Мёрдока, — ответил Страйк.

— О, — сказала Диана Боаду. — Понятно.

— Но я только что узнал, что он мертв.

— Да, я слышала, что он умер, — Диана, казалось, не была особенно опечалена этим фактом. — Но это было после того, как мы его уволили, несколько месяцев спустя, — добавила она, словно опасаясь, что у Страйка может сложиться впечатление, что увольнение каким-то образом повлияло на смерть Макги.

— Есть какие-нибудь предположения, от чего он умер?

— Возможно, знает Картер, наш начальник отдела доставки, но я думаю, он сейчас занят посылками.

— Не могли бы вы сообщить мне контактные данные Картера?

Пока Диана диктовала номер Картера, Страйку принесли кофе.

Поблагодарив рыжеволосую девушку, Страйк спросил:

— Могу я спросить, за что уволили Макги?

— Конечно, почему бы и нет, — сказала Диана. — Я полагаю... я имею в виду, учитывая вашу репутацию, — Страйк мимолетно вспомнил недавнюю статью в прессе о его поведении по отношению к женщинам; очевидно, не все ее читали, — вы не болтливы?

— Абсолютно, — заверил он ее, доставая блокнот.

— Ну, мы подозревали его в краже.

— Вот как?

— Да. Первый инцидент касался пары керамических стаффордширских спаниелей девятнадцатого века, которые исчезли на пути от склада к покупателю. Покупатель был довольно рассеянным коллекционером, и ему потребовалась неделя, чтобы понять, что спаниели так и не были доставлены, потому что он выкупил на том аукционе много лотов. Это была сложная ситуация. Их могли украсть на складе и не погрузить в фургон Макги, и, откровенно говоря, всегда есть шанс, что покупатель сам занимается мошенничеством. Мы провели расследование, но ничего не смогли доказать, поэтому мы истолковали сомнения в пользу Макги и возместили ущерб покупателю за счет нашей страховки.

— Макги доставлял товар один, верно?

— Да, — подтвердила Диана. — Обычно мы отправляем людей парами, но тогда было особенно напряженное время, поэтому он доставил посылку в одиночку. Мы думаем, он воспользовался возможностью.

— Сколько стоили эти керамические собаки?

— От двух до трех тысяч фунтов, — сказала Диана. — Тогда... о, это Картер! — удивленно воскликнула она.

Страйк оглянулся и увидел подтянутого белого мужчину лет пятидесяти с небольшим, который смотрел сквозь стеклянную панель двери Дианы, подняв кулак, чтобы постучать.

— Заходи, Чарли, — позвала она.

— Просто хотел сказать тебе, что доставка по заказу Берн-Джонса снова откладывается, — сказал Картер, открывая дверь и просовывая голову внутрь.

— О, ради бога, — сердито произнесла Диана. — У нас тут не склад.

Он купил это, ему необходимо забрать товар!

— Он звонил из Стамбула.

— Ладно, ладно, — вздохнула Диана. — Это Корморан Страйк, Чарли. Он...

— Частный детектив, да, — Картер протиснулся чуть дальше в комнату. — Брэдли рассказал мне.

Страйк предположил, что Брэдли был тем самым охранником.

— Он пришел поговорить о Ларри Макги, — объяснила Диана. — Не хочешь ли пододвинуть стул?

Картер сделал это с большой готовностью, и Страйк заподозрил, что сообщение о переносе доставки было предлогом разузнать о происходящем в офисе Дианы. Картер был похож на бывшего военного или полицейского: его густые седые волосы были очень коротко подстрижены, взгляд проницательный, а его темно-синий комбинезон был аккуратно выглажен.

Я только что рассказывала об этих исчезнувших статуэтках собак, — Диана повернулась к детективу и пояснила: — Так или иначе, в январе прошлого года то же самое произошло с другой посылкой, которую доставил Макги. На этот раз это был кифвебе.

— Что? — переспросил Страйк. Во всяком случае, дело о серебряном сейфе, несомненно, обогащает его словарный запас: сначала нефы, теперь это.

— Это маска, изготовленная африканскими племенами Сонгье и Люба. Она была сделана в двадцатых годах прошлого века и была особенно хороша, стоила около пяти тысяч. И снова она исчезла где-то между складом и покупателем, и снова клиент купил несколько предметов на одном аукционе, поэтому не сразу заметил, что одна из масок пропала. Два случая исчезновения легко переносимых предметов из включавшей много лотов посылки, доставленных одному и тому же покупателю, и в обоих случаях Макги был водителем-доставщиком.

— Слишком невероятное совпадение, — отметил Страйк.

— Что ж, пожалуй.

— Вы же не отправили его опять одного, не так ли?

— Нет, — сказал Картер, прежде чем Диана успела ответить. — После исчезновения керамических фигурок псов он больше никуда не выезжал один. На доставке кифвебе их было двое, и напарник поддержал Макги и сказал, что у того не было никакой возможности украсть их. Он был просто тупицей, этот парень, — Картер покачал головой. — Запаниковал и подумал, что его уволят, если он признается, что Макги оставался один с товаром. В конце концов нам пришлось его отпустить — ничего криминального, просто увалень.

— И вы не стали привлекать полицию? — спросил Страйк Диану.

— Все не так просто, — отметила Диана.

— Вы не хотели подпортить репутацию фирму из-за якобы плохой системы безопасности.

— Что ж, именно так. Потери, условно говоря, были невелики, но даже несмотря на это… Мы не смогли доказать, что Макги взял маску, но после этого руководство попросило Чарли вести журнал учета каждого нарушения, каждого случая опоздания или халатности. Мы просто хотели избавиться от Макги.

— Я полагаю, перед тем, как принять на работу, его проверяли? — спросил Страйк Картера.

— Да, проверяли, — подтвердил Картер, — но не я. Мне он достался от предыдущего руководителя отдела доставки. — Повернувшись к Диане, он спросил: — Ты рассказала ему о порно?

— Я до этого не дошла, — сказала Диана.

— Порно? — переспросил Страйк.

— Макги смотрел его на телефоне во время работы, — объяснил Картер. — Практически каждую свободную минуту. Его не беспокоило, видел ли его кто-нибудь, точнее не беспокоило, пока он не получил за это устное предупреждение. Нет, у него была довольно бурная фантазия, у этого Макги, — сказал Картер.

— В каком смысле?

— Двое молодых парней, с которыми он работал, рассказали мне, что он вечно болтал о том, как женщины и девушки с ним заигрывали.

— Ларри Макги думал, что девушки заигрывают с ним? — сказала Диана с презрительным смешком.

— О да, — сказал Картер. — Он утверждал, что их тянет к нему, как мух на... мед, он так утверждал, — быстро поправился Картер. — Якобы девушка-подросток, живущая напротив, намеренно не закрывала шторы, чтобы раздеться перед окном, и все в таком духе. Девушки, подкрадывающиеся к нему с просьбой о сигаретах и показывающие свои трусики, когда наклоняются. В любом случае, он получил очередное предупреждение за то, как он вел себя с девушками, посетившими склад.

— У нас есть складские помещения и гаражи в Ватерлоо, — объяснила Диана. — Именно там Макги проводил большую часть времени. Он отпускал непристойные шутки о том, во что одеты молодые девушки, и об их сексуальной жизни. После того, как мы получили две жалобы, мы начали готовиться к полномасштабному дисциплинарному слушанию, но затем он представил нам железобетонную причину для его увольнения, так что необходимость в этом отпала.

— Что стало последней каплей? — спросил Страйк.

— О, он действительно прое… облажался, — Картер быстро поправил себя уже во второй раз. — С доставкой серебра Мёрдока. Он, как обычно, был с напарником, они доставили несколько заказов, а потом он намеренно кинул другого парня. Притворился, что у него мигрень. Попросил парня принести ему что-нибудь от мигрени в «Бутс»[35], а когда тот вернулся, фургона уже не было.

— Так, — Страйк теперь быстро делал пометки. — Когда вы узнали, что произошло?

— Дэйв сразу же позвонил мне, — сказал Картер.

— Во сколько Макги уехал на фургоне?

— Около половины первого, — ответил Картер.

— Значит, серебро Мёрдока все еще лежало внутри фургона?

— Да.

— Когда я услышала, что Макги избавился от своего напарника, я лично позвонила покупателю, Кеннету Рамзи, — рассказала Диана. — По его словам, серебро не появилось в магазине в назначенное время. Я была очень обеспокоена. Я попросила его перезвонить мне, если Макги появится — я не объяснила Рамзи, что произошло, просто сказала, что мы обеспокоены задержкой. В любом случае, он перезвонил мне и сообщил, что Макги появился сразу после трех. Я волновалась, подозревала, что опять что-то пропало — это был еще один случай, когда множество товаров попало к одному покупателю, все было так же, как и тогда, когда пропали маска и собаки, — но Рамзи соединил меня с женщиной, которая находилась в магазине, и она сказала, что все в порядке, за исключением того, что две партии были перепутаны. Декоративная подставка ушла в «Булен&Ко», а некоторые из вещей «Булен&Ко» — в серебряную лавку «Рамзи». Я попросила ее прислать фотографии всего, что ей привезли, и связаться со мной, когда им вернут подставку. Я должна была убедиться, что мы не имеем дело с очередной кражей, хотя, почему из всех лотов Макги выбрал именно эту декоративную подставку для кражи, я не могла понять. Она слишком приметна, и никто, кроме тяжелоатлета, не смог бы поднять ее в одиночку.

— И она прислала вам фотографии?

— Да, она сфотографировала все предметы и отправила, и все они были на месте, а позже позвонила мне, чтобы сказать, что декоративная подставка тоже доставлена. Все было на месте — это было огромным облегчением.

— Она ведь прислала фотографию и декоративной подставки, не так ли?

Диана нахмурилась, достала свой айфон и начала просматривать. Пока она этим занималась, Страйк обратился к Картеру:

— А ты выяснял, чем занимался Макги в промежутке между тем, как бросил напарника, и тем, как доставил серебро Мёрдока?

— Он утверждал, что заблудился, — сказал Картер, — но особо не ожидал, что ему поверят. Лишь бы что-то сказать.

— Что ты имеешь в виду?

— Он вернулся на склад после того, как наконец доставил товар в «Рамзи», я вызвал его прямо к себе в офис и спросил, что случилось. Он утверждал, что Дэйв слишком долго задерживался в аптеке, и он знал, что они уже опаздывают, поэтому подумал, что ему лучше уехать, а потом заблудился. Он прекрасно понимал, что его вот-вот уволят. Ему было все равно. Если уж на то пошло, он был рад этому. Он ушел, усмехаясь.

— Ты когда-нибудь говорил об этом полиции?

— Да, — сказал Картер, — но они к нам особо не торопились. Появился какой-то молодой полицейский, вероятно, просто для того, чтобы поставить галочку. Не думаю, что их волновало, что случилось с серебром до того, как оно попало к «Рамзи». Так или иначе, ответа от них так и не последовало.

— У тебя, случайно, нет фотографии Ларри Макги? — спросил Страйк Картера, который вытащил свой телефон из кармана комбинезона.

— Наверное, где-то была одна, — пробормотал он и начал искать.

— Нет, — ответила Диана, которая все еще рассматривала фотографии на своем мобильном телефоне. — Женщина из серебряной лавки «Рамзи» так и не прислала мне фотографию декоративной подставки, но написала, что она прибыла.

— Вот Макги, — Картер протянул Страйку свой телефон. — Крупный парень в центре. Это был мальчишник Хассана.

Страйк глядел на фотографию группы мужчин в пабе. Макги, как и Картеру, было за пятьдесят: высокий, полный, с красным лицом и отвисшей нижней губой, которая придавала ему сходство с верблюдом.

Оставшиеся в небольшом количестве волосы на его голове были седыми.

— Могу я сфотографировать это на свой телефон?

— Да, конечно, — сказал Картер.

Страйк так и сделал, затем перевернул страницу в своем блокноте и спросил:

— Кто-нибудь поддерживал связь с Макги после того, как его уволили?

— Брэдли виделся с ним пару раз, — сказал Картер. — Наш сотрудник службы безопасности. Они с Макги оба жили в Хаунслоу. Оба местные.

— Не возражаете, если я перекинусь парой слов с Брэдли? — спросил Страйк Диану.

Через несколько минут Картер привел в офис заинтригованного охранника.

— Да, я пару раз сталкивался с ним в пабе, — ответил Брэдли, когда его спросили о его общении с Макги после увольнения.

— Это было вскоре после того, как его уволили?

— Э-э... — Брэдли почесал козлиную бородку. — В первый раз встретил его в субботу вечером.

— На следующий день после той доставки? — уточнил Страйк. — До того, как в понедельник были обнаружены тело и кража?

— Да, — сказал Брэдли. — Это было до того, как все это показали в новостях. Я просто спросил его, почему он бросил Дэйва и свалил, и он наговорил кучу своей обычной хер...

В отличие от Картера, Брэдли не сразу смог подобрать синоним к слову, которое он решил не употреблять в присутствии Дианы. После некоторой паузы он добавил «чуши».

— Что он сказал? — спросил Страйк.

— Сказал мне, что его поймала «маленькая блондинка», которая заманила его в переулок, — с ухмылкой произнес Брэдли.

— Боже мой, — Картер закатил глаза.

— Я ответил ему, что он брехун, — продолжил Брэдли. — Он просто рассмеялся. Сказал мне, что он все равно хотел уйти из «Гибсонс», и скоро у него должна была появиться приличная сумма наличных, так что для него не имело значения, за что его уволят.

— Он упоминал, откуда эти деньги взялись?

— Нет, — сказал Брэдли, — думаю, он имел в виду наследство или что-то в этом роде. Мы недолго разговаривали. Он мне никогда особо не нравился. Он просто жил по соседству, так что я иногда с ним сталкивался. — Ты еще видел его после этого?

— Да, один раз. В конце октября, в том же пабе. Он действительно запустил себя. Выглядел так, будто набрал килограммов десять. Я спросил, получил ли он уже свои шальные деньги, а он, черт возьми, чуть голову мне не оторвал, сказал, что никогда ничего такого не говорил, и ушел. Затем я услышал, что его нашли мертвым в своей квартире после того, как сосед пожаловался на запах. Об этом написали в местной газете.

— Он продолжил нарочито серьезным голосом, — Печальный конец.

— В газете? — Страйк продолжал делать заметки.

— Да. «Хаунслоу Геральд»[36]. По естественным причинам. Всегда выглядел так, будто у него была сердечная недостаточность. Кожа такая, вроде старой бычьей шкуры, понимаешь? Так умер мой старик.

— Прямо магнит для молодой горячей блондинки, — сказал Картер, и Брэдли хихикнул.

... воздержитесь!

— Воинственная часть вас, возможно, сочтет, что с настоящими недостатками трудно справиться, отбросит их подальше и попробует все прелести жизни, используя их в своих фантазиях…

Единственная сложность заключалась в том, как разобраться в этом — что делать и как.

Джон Оксенхэм

«Дева Серебряного моря»

Субботним утром, выдавшимся туманным и холодным, Робин проснулась в квартире Мёрфи в Уонстеде, чувствуя себя разбитой. Ей бы хотелось поспать еще пару часов, потому что, несмотря на данное бойфренду обещание «скоро лечь» и «отправить всего пару писем», Робин просидела в гостиной Мёрфи до двух часов ночи, изучая в Фейсбуке страницу Келвина Озгуда — настоящего музыкального продюсера — и аккаунт в Инстаграме Келвина «Оза» Озгуда, его двойника. Пробираясь через цифровой лабиринт связей и тупиков, она наткнулась на сайт о пропавших молодых людях, но дальше продвинуться так и не смогла.

Она тихо забралась в постель, чтобы не разбудить Мёрфи, но ее сон был беспокойным и прерывался кошмарами о ферме Чапмена. Однако, поскольку у них с Мёрфи был намечен просмотр еще одного дома, в восемь часов утра она безропотно встала с опухшими глазами, оделась, позавтракала и вышла в густой пронизывающий туман. Они решили отправиться на «тойоте авенсис» Мёрфи, потому что Робин сдала свой «лендровер» на техосмотр. Оставляя свою машину, она чувствовала себя почти как владелец питомца, ожидающий ответа на вопрос, сможет ли ветеринар спасти любимое животное: загадочные дребезжания, источник которых она так и не нашла, стали громче.

Сегодня Мёрфи был в хорошем настроении. Столичная полиция повторно задержала водителя машины, из которой, как предполагалось, стреляли в двух братьев. Он сказал ей со сдержанной уверенностью: «Думаю, на этот раз мы прижмем этих ублюдков».

Пока они ехали на запад, в Вуд-Грин, дорогу заволакивал плотный туман, но в «авенсисе» было тепло и уютно. Робин вспомнила старый «лендровер» и попыталась убедить себя, что, возможно, неплохо иметь машину с работающим обогревателем. По радио играла песня «Do They Know It’s Christmas?»[39], когда зазвонил ее телефон и тут же подключился по блютусу к аудиосистеме автомобиля, высветив имя Страйка.

— Привет, — ответила она, — что случилось?

— Есть новости, можешь говорить?

— По правде говоря, — Робин слегка запаниковала (она не хотела, чтобы Страйк проговорился при Мёрфи об их расследовании, а уж тем более, чтобы он упомянул, что, по их мнению, тело не принадлежит Джейсону Ноулзу), — могу я тебе перезвонить? Я как раз еду смотреть еще один дом.

— Нет проблем, — сказал Страйк, — поговорим позже.

Робин отключила телефон. Из динамиков вновь зазвучало «Do They Know It’s Christmas?»

— Что мне нельзя слышать? — спросил Мёрфи.

— Не говори глупостей, — ответила Робин. — Я просто устала и сейчас не готова к долгим разговорам по работе.

Они все ехали сквозь туман, и через некоторое время Робин сама завела разговор об их предстоящей поездке в Мэссем.

«Видишь? — подумала она. — Ты тот, кого я везу домой. Ты тот, с кем я проведу Рождество».

— Выглядит неплохо, — с энтузиазмом сказал Мёрфи полчаса спустя, когда они добрались до Мозель-авеню. Дома из красного кирпича, стоящие ряд в ряд с другими, выглядели куда лучше, чем тот, что они недавно осматривали в Уонстеде.

Робин только вышла из машины, как снова зазвонил телефон. Она узнала номер из Айронбриджа, с которого ей уже звонили ранее. Поскольку накануне Робин оставила очередное сообщение для Дилис Пауэлл, она произнесла:

— Райан, мне нужно ответить, это касается Руперта Флитвуда. Ты заходи, а я буду через пять минут.

— Я подожду тебя.

Она подумала, не решил ли он, что ей перезванивает Страйк.

— Холодно, иди и сделай заинтересованное лицо, мы же не хотим пропустить очередь.

Мёрфи перешел через дорогу и вошел в дом, пока Робин отвечала на звонок.

— Робин Эллакотт.

— Это Дилис, — произнес надтреснутый голос.

— Миссис Дилис Пауэлл? — уточнила Робин. — Бабушка Тайлера?

— Да, — подозрительно и рассеянно ответила женщина.

— Очень рада с вами познакомиться, миссис Пауэлл. Я частный детектив и надеялась поговорить о вашем внуке.

— Что? Вы мне звонили.

— Да, — медленно и отчетливо произнесла Робин. — Ваша внучатая племянница сказала мне, что вы в больнице.

— Что?

— Надеюсь, вам уже лучше? — громко спросила Робин.

— Ну вот, я и дома, — пробормотала Дилис Пауэлл.

— Нам стало известно, что вы беспокоитесь, будто Тайлер мог быть тем мужчиной, чье тело нашли в серебряном хранилище. Он объявился после того, как вы обратились в полицию?

— Нет, не объявился, — ответила Дилис Пауэлл. — Ни единого звонка.

— Миссис Пауэлл, почему вы решили, что это мог быть он?

— Что? — переспросила Дилис. — Говорите громче, я вас не слышу.

— Могу я приехать к вам? — повысила голос Робин, четко выговаривая каждое слово. — Чтобы поговорить о Тайлере? Я могла бы приехать в Айронбридж.

— Он сбежал, — проговорила Дилис Пауэлл. — Сказал Гриффу, куда направляется. А мне — нет.

— Грифф — это друг Тайлера? — спросила Робин, нащупывая одной рукой блокнот.

— Он живет тут неподалеку. Вам-то что нужно?

— Поговорить с вами, — еще громче и внятнее произнесла Робин, — о Тайлере. Можно я приеду в Айронбридж? Может, после Рождества?

Последовала короткая пауза.

— Да, приезжайте.

— Большое вам спасибо, — сказала Робин. Входная дверь выставленного на продажу дома открылась, и она заметила, что Мёрфи наблюдает за ней. — Могу я перезвонить вам, миссис Пауэлл, чтобы назначить дату встречи?

— Перезвонить? Да, хорошо.

Робин положила трубку и поспешно перешла дорогу.

— Прости, — сказала она. — Это было срочно.

Разговорчивая беременная женщина примерно того же возраста, что и Робин, принялась показывать им довольно опрятный дом. Ее муж в гостиной развлекал малыша и девочку постарше.

— Они собирались пойти в парк, но сегодня так холодно, а Нейт еще подкашливает, — объяснила женщина, пока Робин и Мёрфи проходили мимо остальных членов семьи, направляясь к маленькой, но сияющей чистотой кухне. — Прекрасный район, замечательные соседи. Мы были здесь так счастливы, просто теперь нам нужно больше пространства — скоро родится еще один ребенок, да и мне хотелось бы быть поближе к родителям. Сад, — добавила она с улыбкой, указывая на аккуратную лужайку за кухонным окном.

Наверху женщина посторонилась, чтобы они могли заглянуть в маленькую комнату. На изголовье кровати было вырезано имя «Нейтан», а стены небесно-голубого цвета украшали яркие рисунки самолетов. Мёрфи потянулся к руке Робин и сжал ее. В животе у нее неприятно заныло, а в голове невольно промелькнула мысль:

«Я никогда не буду жить в этом доме».

— А это, конечно же, комната Лоры, — с гордостью сказала хозяйка, когда они заглянули в более просторную спальню, оформленную в белорозовых тонах. — И наша.

— Прелестно, — автоматически ответила Робин, рассеянно глядя на желтое покрывало и сосновую мебель.

— Здесь ванная комната.

Безупречно чистая, с сине-белой плиткой — приятный дом во всех отношениях, вот только Робин уже приняла решение. Лестница оказалась узкой, и Мёрфи убрал свою руку, чтобы она пошла первой. Пока они спускались, в дверь позвонили.

— Ой, кажется, это следующие посетители, пришли раньше времени! — воскликнула хозяйка.

— Много желающих посмотреть? — спросил Мёрфи.

— Да, — извиняющимся тоном ответила женщина. — Может, пройдете в сад, осмотрите его как следует?

Робин и Мёрфи вышли через заднюю дверь и остановились на подернутой инеем лужайке, вдыхая сырой, пропитанный гарью воздух понемногу рассеивающегося тумана.

— Что думаешь? — спросил Мёрфи.

— Мило, — сказала Робин, не желая сразу высказывать претензии.

— Держу пари, его продадут гораздо дороже запрашиваемой цены.

— Я тоже об этом подумала, — притворно вздохнула она. — Да и с парковкой для двух машин может быть непросто. Хотя дом и правда хорош.

Через кухонное окно они увидели семью из четырех человек, осматривающую обстановку.

— Хочешь еще раз взглянуть на верхний этаж? — спросил Мёрфи.

— В сети есть хорошие фотографии. Может, пойдем выпьем кофе, осмотрим район?

— Хорошая идея.

Они вернулись в дом, поблагодарили хозяев и снова вышли на Мозель-авеню. Когда они уже собирались перейти дорогу, у Мёрфи зазвонил телефон.

— Работа, — сказал он. — Извини.

Он направился вверх по улице и ответил на звонок, только когда оказался вне зоны слышимости. Робин подождала, пока он не удалится на пятьдесят метров, и перезвонила Страйку.

— Ну как дом? — спросил он.

— Так себе, — ответила Робин, почувствовав облегчение от этих слов, хотя понимала, что дело не в доме, а в том, как Мёрфи сжал ее руку — в знак утешения? Надежды? Ободрения? — Давай, сначала ты, у меня тоже кое-что есть.

Страйк рассказал ей о визите Ральфа Лоуренса в офис накануне днем.

— Господи, — прошептала Робин, бесконечно радуясь, что не дала Страйку выложить все это пока ехала в машине. — Значит, МИ-5 предупреждает нас?

— Если он вообще говорит правду о том, кто он, — ответил Страйк. — Изначально этим занялось бы МИ-6, если Сэмпл был из «полковых[40]».

— О чем ты?

— Из полковых, — повторил Страйк. — САС[41], и, если бы мне надо было сделать ставку, я бы сказал, что это Эскадрилья «Е».

— Что это значит?

— Сверхсекретные операции, что объясняет, почему в прессе не было подробностей о том, как он получил черепно-мозговую травму. Он занимался чем-то, о чем не должны знать ни британцы, ни враги. И еще это объясняет его бороду. Только спецназовцам разрешено ее носить. Но Лоуренс меня не беспокоит.

— Серьезно?

— Думаю, если бы у него действительно были доказательства, что в хранилище не Сэмпл, он бы ими поделился. В отсутствие таковых, мы имеем полное право продолжить расследование.

Робин промолчала, хотя снова представила себе выражение лица Мёрфи, если бы он услышал слова Страйка.

— В любом случае, — продолжил Страйк, — я отправил еще одно сообщение жене Сэмпла и надеюсь получить ответ от своего приятеля из ОСР[42], Харди, которого я попросил раздобыть для меня информацию о Сэмпле. Но это не единственное, что я хотел тебе сказать…

Страйк описал записку, которую подсунули под дверь агентства.

Когда он закончил, Робин сказала:

— Что за ерунда?

— Ага, — согласился Страйк. — И, кажется, я знаю, кто ее написал. Вчера, когда я выходил из офиса, в конце улицы стояла женщина и явно не хотела, чтобы я разглядел ее лицо. Тогда я не придал этому значения, но, думаю, она направлялась к нам, чтобы сунуть записку в почтовый ящик, но увидела, что я выхожу. Когда я проходил мимо, она сделала вид, будто просто кого-то ждет. Но место для встречи странное — обдуваемый ветрами угол улицы, забитой пабами и кебабными ресторанами.

— Повтори, как его зовут?

— Опасный Дик де Лион.

— Зовут как…

— Порноактера?

— Я хотела сказать, как персонажа мультфильма.

— А он — порноактер.

— Что?..

— Я проверил. Он настоящий актер фильмов для взрослых, и, судя по внешности ошивавшейся на улице женщины, она тоже из этой индустрии. Более того, если у Опасного Дика и были аккаунты в соцсетях, он их все удалил. Конечно, это может означать, что он начал новую жизнь вне порноиндустрии… а может быть, и нет.

Как и ожидал Страйк, Робин несколько секунд потрясенно молчала. — В записке сказано «кто его убил»?

— Ага.

— Кто-то с телевидения?

— Похоже на то.

— Но разве это не…

— Пересекается с историей Штыря про большую шишку, у которой есть люди, готовые выполнять приказы? Да, именно так.

— И откуда она знает, что мы расследуем это дело?

— На мой взгляд это куда интереснее, чем размеры прибора Опасного Дика де Лиона, на которые ты и сама можешь глянуть, если любопытно.

— И зачем писать записку? Можно было анонимно отправить электронное письмо.

— Возможно, она не хочет оставлять цифровой след. Думает, что у нас есть компьютерные гении, которые смогут ее вычислить. Похоже, она специально искажала почерк, чтобы нельзя было на нее выйти — что объясняет и кодировку. Хотя, подобный шифр «крестики-нолики» еще называют масонским.

— Ты шутишь, — Робин бросила взгляд на Мёрфи, который попрежнему стоял к ней спиной.

— Не знаю, паранойя это или нет, — продолжал Страйк, — но отныне мы принимаем меры предосторожности. Я хочу всегда быть в курсе, где ты находишься. И если речь о плохо освещенном или безлюдном месте — ты туда не идешь одна.

— А я всегда буду знать, где ты? — спросила Робин.

— Если хочешь, — сказал Страйк.

— Но это не так важно?

— У меня нет желания, чтобы меня порубили на куски и обернули в масонскую ленту, но согласись, что со мной это проделать будет сложнее, чем с тобой. У тебя что нового?

— Что? Ах, да… Пара моментов. Мне только что перезвонила бабушка Тайлера Пауэлла. Она была в больнице. Будет рада поговорить со мной, если я приеду в Айронбридж.

— Отлично, — сказал Страйк. — Возможно, нам удастся перехватить Дилис и жену Сэмпла за одну поездку.

— Хорошо. — сказала Робин. — Что еще?

— Мидж и Таша расстались.

— Хм, — сказал Страйк. — Я что-то заподозрил. Вчера в офисе у нее был такой вид, будто она плакала. — Понятно, так что постарайся… — Не вести себя как козел?

— Я хотела сказать «постарайся быть с ней помягче», но «не вести себя как козел» тоже сойдет.

— Вполне справедливо. Что-то еще?

— Эм, может в этом ничего и нет, — сказала Робин, — но вчера я еще раз покопалась в Фейсбуке и Инстаграме, просмотрела аккаунты настоящего Озгуда и Оза, и нашла девушку…

Мёрфи повернулся и направился к Робин.

— Страйк, мне нужно идти, — поспешно произнесла она. —

Остальное расскажу тебе позже, но все это становится…

— Да, — сказал Страйк. — Так и есть.

У меня есть свой вкус правды, но есть и свой привкус лжи.…

... души порочных людей после смерти переселялись в тела тех животных, с природой которых их пороки были наиболее схожи...

Вероятно, к этой доктрине относятся те изображения животных и чудовищ, которые демонстрировались посвященным...

Альберт Пайк

«Мораль и догматы Древнего и принятого шотландского устава масонства»

В самом сердце Найтсбриджа, в окружении массивных зданий из красного кирпича, возвышался универмаг «Харродс», украшенный в тусклом свете послеполуденного солнца золотистыми лампочками. Зеленые и золотые навесы тянулись над витринами, полными одежды, сумок и украшений, которые Робин никогда бы не смогла себе позволить. Она была в этом универмаге всего дважды: один раз с бывшим мужем, вскоре после их переезда в Лондон, разглядывая его как достопримечательность, второй раз с матерью, с той же целью.

Сегодня обычный ассортимент дизайнерских товаров был представлен в витринах «Харродс» на фоне заснеженных пейзажей. Войдя в магазин, Робин погрузилась в роскошную рождественскую атмосферу, и подумала, что если долго бродить по этим залам с пышными мерцающими убранствами, поневоле поверишь, что можешь устроить праздник гламура и роскоши для своих близких, по крайней мере, пока не взглянешь на ценники.

В огромном магазине нелегко было ориентироваться, и Робин не могла винить продавцов, к которым она обращалась за помощью, не отличались отзывчивостью. Перед Рождеством они едва справлялись с покупателями, а некоторые, по понятным причинам, с подозрением относились к ней — хочет найти брата, а сама не может вспомнить, в каком отделе он работает. Этаж за этажом Робин поднималась по Египетской лестнице, стены и потолок которой были украшены золотыми анхами[44], изображениями фараонов и созвездий, и осматривала огромные залы, полные товаров в поисках молодого человека, известного ей только по фотографии из Фейсбука.

Наконец, после двух с половиной часов тщательных поисков, Робин нашла Элби Симпсона-Уайта в спортивном отделе на четвертом этаже. Он стоял рядом с лошадью из стекловолокна в натуральную величину и помогал матери и ее дочери-подростку подобрать бриджи для верховой езды. Робин запомнила из его профиля в Фейсбуке, что ему двадцать четыре года: высокий, светловолосый, с детским лицом и кожей, которой позавидовали бы многие женщины. Она пряталась среди футболок «Аэртекс», пока Элби не закончил обслуживать покупателей, а затем, прежде чем кто-то другой успел его перехватить, подошла к стойке.

— Элби?

Он слегка удивился, услышав свое имя, хотя оно было написано на бейдже на лацкане его пиджака.

— Я Робин Эллакотт, частный детектив. — Она положила свою визитку на стойку. — Я бы очень хотела поговорить с вами о Руперте Флитвуде. Не здесь, конечно, но если у вас будет перерыв или после работы. Мы могли бы выпить кофе или что-нибудь покрепче?

Он посмотрел на ее визитку, несколько секунд моргал, а потом сказал:

— Кто вас нанял? Десима?

— Все верно, — ответила Робин.

Элби огляделся по сторонам и прошептал:

— Я же говорил ей, что не знаю, куда он ушел! Я говорил ей! Она все время звонила мне. Я не знаю, где он!

— Я была бы очень признательна, если бы вы немного побеседовали со мной, — продолжала Робин. — Нам нужно просто кое-что выяснить.

Десима невероятно беспокоится о Руперте.

— Ей не о чем беспокоиться!

— Откуда вы знаете? Вы не с ним общаетесь?

— Нет, — ответил Элби, и его мальчишеское лицо залилось румянцем, — но я уверен, что с ним все в порядке!

— Нам бы очень пригодилась любая информация, которую мы можем...

— Кто вам сказал, что я здесь?

— Я поговорила с Линой, вашей подругой из «Дино».

Элби взглянул на мужчину в костюме, тоже с бейджиком с именем, стоящего примерно в десяти ярдах от него, затем снова на Робин. Понятно, что как и большинство людей, неожиданно столкнувшихся с частным детективом, Элби боялся отказаться от разговора не меньше, чем он боялся заговорить с ней. Что она знает? Каковы могут быть последствия, если он пошлет ее куда подальше?

— Хорошо, — нервно произнес он, — встретимся у служебного входа в восемь.

— Где находится служебный вход?

— Бэзил-стрит, 28.

— Большое спасибо, Элби, — сказал Робин. — Оставьте себе мою визитку, вдруг вам понадобится мой номер телефона.

Элби быстро убрал ее в карман и повернулся к покупателю, который ждал его, чтобы оплатить пару кроссовок.

Робин вернулась на первый этаж, чтобы скоротать время до разговора, и решила не выходить на обледенелую улицу. Она только вошла в один из продуктовых отделов, как завибрировал ее телефон. Она достала его и увидела, что мама прислала ей фотографию с подписью: «Познакомься с Бетти» и эмодзи с закатывающимися глазами. На фотографии был отец Робин, Майкл, который держал на руках угольночерного щенка лабрадора.

Робин, не ответив, убрала телефон в сумку и снова отправилась в путь, подумывая о том, чтобы купить шоколадок или печенья и привезти домой в Мэссем. Однако пройти больше нескольких метров без помех было практически невозможно, и она постоянно натыкалась на раздраженных и бесцельно слоняющихся покупателей. После побега из секты, где Робин работала под прикрытием, ей не доставляло удовольствия находиться в толпе, особенно в помещениях без окон.

Как раз в тот момент, когда она решила, что лучше подождет на холодном тротуаре, ее взгляд упал на прозрачную пластиковую баночку, полную разноцветных мармеладных драже: красных, зелёных и белых. Она вспомнила о баночке, в которой, по словам Уильяма Райта, был образец крови. Может быть, ее племяннице Аннабель понравятся эти мармеладные драже? Робин потянулась за ними…

Огромная рука больно сжала ей шею сзади, так крепко, что она не могла ни повернуть голову, ни закричать. Сильные пальцы сдавили сонную артерию. Робин была так потрясена, что не могла понять, что происходит, и даже пошевелить руками. А вокруг продолжали сновать покупатели.

Мужчина, который держал ее — она поняла, что это мужчина, по размеру и силе руки, сжимавшей шею, — пытался вложить что-то маленькое и резиновое ей в левую руку. Она сжала руку в кулак, пытаясь вдохнуть, чтобы закричать, но он еще сильнее стиснул ей шею, и она поняла, что должна разжать руку, иначе он не прекратит. Она так и сделала, и он вложил в ее ладонь что-то похожее на маленький резиновый комок, а затем прошипел прямо в ухо:

— Это случится снова, если ты, дрянь, не прекратишь в это лезть!

Он отпустил ее, но одновременно так сильно толкнул в спину, что она упала вперед, на женщину, которая несла на руках ребенка. Первая вскрикнула от удара и выронила из рук банку с коньячным маслом[45], которая разлетелась осколками по полу.

— Смотри, куда идешь! — крикнула женщина, выпрямляясь. Малыш заплакал, и все зеваки обернулись.

— Простите, простите, правда, простите — кто-то толкнул меня...

Шея все еще болела, Робин повернулась и встала на цыпочки. Ей показалось, что она заметила какое-то движение в дальнем дверном проеме, как будто кто-то быстро выходил из продуктового отдела, но изза множества голов разглядеть нападавшего было невозможно.

Дрожа, Робин посмотрела на предмет, который он сунул ей в руку. Это была маленькая резиновая фигурка гориллы.

Несколько долгих секунд она смотрела на него, пытаясь убедить себя, что этот человек был психически нездоров, что она случайно получила этот бессмысленный подарок, что он принял ее за кого-то другого, что это совсем не то, чего она так боялась.

«Это случится снова, если ты, дрянь, не прекратишь в это лезть!»

Насильник, который положил конец ее университетской жизни и повредил фаллопиевы трубы, надел резиновую маску гориллы, чтобы напасть на нее и еще шестерых девушек, две из которых умерли от удушения. Он был приговорен к пожизненному заключению и до сих пор находится в тюрьме, все его ходатайства об условно-досрочном освобождении были отклонены. Личность Робин была скрыта от прессы, когда она давала показания в суде в возрасте девятнадцати лет.

Как незнакомец мог узнать, что она была свидетельницей под литерой «G»?

— Извините! — раздался раздраженный голос, и высокий мужчина аристократической внешности, протиснувшись мимо Робин, схватил рождественский торт в коробке.

Робин отошла в сторону, и, все еще сжимая в левой руке маленькую резиновую гориллу, стала искать выход на улицу, безуспешно вглядываясь в лица мужчин, мимо которых проходила. Она хотела отбросить гориллу, выбросить ее куда-нибудь подальше, но рука нападавшего была без перчаток, так что на ней могла остаться ДНК, как на резиновой маске ее серийного насильника, которую нашли спрятанной под половицами в «кабинете», куда его жене никогда не разрешалось входить. Робин сунула фигурку в сумочку.

Направляясь, как ей казалось, в сторону Бромптон-роуд, мимо прилавков с косметикой и пробираясь сквозь более плотную толпу, она представляла, как рассказывает Мёрфи о том, что только что произошло. Он был бы в ярости. Он потребовал бы рассказать, какие меры она принимает, чтобы защитить себя. И, как только она представила во всех подробностях, что расскажет своему парню, она поняла, что не сможет.

Но она должна рассказать Страйку. Говорила ли она когда-нибудь своему партнеру, что ее насильник, едва не прикончивший ее, был в маске гориллы? Вряд ли.

На улице стало холоднее, и быстро смеркалось. Робин встала у одного из ярко освещенных окон, подальше от толп покупателей. Ее дыхание клубилось облачками пара. Страйк ответил на звонок через пару гудков.

— Привет, — Робин старалась говорить непринужденно. — Как там Тодд?

— Есть кое-что интересное, — сказал Страйк. — А что с Элби Симпсон-Уайтом?

— Он встретится со мной после работы.

— Отлично.

— Да… На самом деле я звоню, потому что только что произошло кое-что странное, — Робин изо всех сил старалась, чтобы в ее голосе звучал легкий интерес, а не глубокое потрясение.

Когда она рассказала о случившемся, Страйк недоверчиво спросил:

— Он сунул тебе в руку игрушечную гориллу?

— Да, — ответила Робин. — И дело в том, что… тот человек, который… ну, знаешь… когда мне было девятнадцать… из-за которого я бросила университет… он надел латексную маску гориллы во время… нападения.

Робин вдруг поняла, что вот-вот расплачется, и мысленно скрестила пальцы, надеясь, что Страйк не разозлится и не отчитает ее за то, что она не была достаточно внимательна или не смогла сразу заметить, кто это был.

— Понятно, — голос Страйка, к ее облегчению, звучал серьезно, в нем не было злости. — Где ты встречаешься с Симпсоном-Уайтом?

— Я думала где-нибудь здесь, в пабе или поблизости.

— Хочешь, я заеду за тобой после встречи?

— Что? — Робин слегка усмехнулась. — Нет, конечно, нет. В центре города полно народу. Я просто...

— Что ты собираешься делать потом?

— Встречаюсь с Райаном, — ответила Робин.

— Возьми такси, — посоветовал Страйк.

— Здесь нет...

— Возьми чертово такси.

— Ладно, ладно, я возьму такси, — Робин посмотрела на часы и направилась к служебному входу, где должна была встретиться с Элби.

— Может быть, — она старалась говорить спокойно и беспристрастно, — это было — ну, не знаю, совпадение или...

— Это не было совпадением.

— Ну да, — отозвалась Робин, когда мимо нее пронеслись двухэтажные автобусы, а лица прохожих осветились золотым сиянием витрин «Харродс». — Я тоже так не думаю.

На глаза навернулись слезы, и на несколько секунд ей захотелось убежать. Но куда? Домой в Мэссем, как она сделала после изнасилования? К Мёрфи, которому она не собиралась ничего рассказывать?

— Просто будь начеку, — посоветовал Страйк, и она поняла, что он изо всех сил сдерживается, чтобы его слова не звучали как приказ.

— Я буду, — сказала Робин. — Я обещаю.

Не спрашивай, боясь, что я отвечу.

Смолчали все, и мне ответить нечем.[46]

А. Э. Хаусман

VI, «Дополнительные стихи»

Незадолго после восьми Элби появился у служебного входа, принявшись искать глазами Робин в потоке спешащих домой сотрудников.

— Привет, — несмотря на потрясение, ей удалось придать голосу бодрость. — Не хотите чего-нибудь перекусить? Я угощаю. Может быть, гамбургер или что-то в этом роде?

Выросшая среди трех братьев, двое из которых были младше нее, Робин знала, насколько важна для молодых людей еда.

— Э-э… да, хорошо, — ответил он, и ей показалось, что в его нервном выражении лица читается некое удовлетворение от такой выгоды.

— Знаете паб «Альфред Теннисон»? — ожидая Элби, Робин заранее навела справки об этом месте. — В десяти минутах ходьбы отсюда, но там вкусно готовят.

На самом деле она никогда там не бывала, но все поблизости выглядело еще дороже, и, по ее мнению, слишком большую сумму их бухгалтер в качестве служебных расходов точно бы не принял.

Холодным вечером они шли сквозь толпы прохожих, обмениваясь пустыми фразами. Говорили о скидке для сотрудников в «Харродс», которую получил Элби, и о выгодных покупках к Рождеству. Робин стало известно, что недавно он «повредил колено», играя в футбол, и что «люди всегда думают, что я богаче, чем есть на самом деле» из-за двойной фамилии — наследия феминистки-матери, потребовавшей равноправия в свидетельстве о рождении. Элби оказался приятным молодым человеком — умным, хотя и не получившим высшего образования («Не вижу смысла в университете, впустую тратишь время, когда мог бы зарабатывать»). И она была слегка озадачена, как Руперт Флитвуд, чье поведение (кража нефа и побег от беременной подружки) наводило на мысль о безответственности и жестокости, мог дружить с тем, кто выглядел порядочным, трудолюбивым и ответственным.

«Альфред Теннисон» был полон народу, но им все же удалось занять столик на двоих в ресторанной зоне. Робин устроилась на сиденье спиной к стене — она приложит все усилия, чтобы никто не подкрался к ней сзади. Элби, который, казалось, разрывался между радостью от перспективы хорошего горячего ужина после долгого рабочего дня и тревогой о предстоящем разговоре, заказал гамбургер и пинту пива, и сел, слегка сгорбившись, зажав руки между коленями.

— Что ж, — начала Робин, когда официантка ушла, — как я уже говорила, Элби, мне всего лишь нужна общая информация о прошлом Руперта. Мы почти ничего не знаем о нем, кроме того, что он был в отношениях с Десимой и что его воспитывали в Швейцарии дядя с тетей.

— Хорошо, — сказал Элби, заметно нервничая.

— Когда вы с ним познакомились?

— В начале прошлого года — кажется, где-то в феврале. Когда он устроился в «Дино».

— А вы там долго проработали?

— Чуть больше двух лет.

— Вам там нравилось?

Элби принесли пиво, и он сделал большой глоток, прежде чем ответить:

— В целом, все было нормально. Вы разговаривали с мистером Лонгкастером?

— Нет, — сказала Робин. — Но я знаю про неф.

— Не стоит судить о нем по этой истории, — быстро проговорил Элби.

— О ком? О Руперте?

— Да, — сказал Элби.

Робин почувствовала, как стол слегка дрожит — видимо, Элби дергал ногой.

— Но Руперт вам нравился? Вы дружили?

— Да, — Элби слегка улыбнулся. — Он хороший парень. Такой… душевный, понимаете? Надежный. Из тех, кому выкладывают все свои проблемы.

Это даже отдаленно не вязалось с тем представлением о Руперте Флитвуде, которое сложилось у Робин. Она представляла его себе как одного из тех богатых, родовитых молодых лондонцев, каких встречала за время работы детективом. Они жили в своем городе, как туристы, пользуясь тем, что он мог им предложить, но никогда не сталкиваясь с реальной жизнью обычных людей — разве что в случае личного кризиса: обычно из-за урезанного родителями содержания или неуправляемой наркозависимости.

— Что вам известно о Заке, бывшем соседе Руперта?

— Он пытался кинуть наркодилера, а потом свалил и оставил Рупа и Тиш разбираться с последствиями, — мрачно сказал Элби.

— Кто такая Тиш?

— Бывшая девушка Зака. Дилер угрожал и ей, и Рупу. Хотел через них добраться до Зака.

— Вы знаете ее фамилию?

— Нет, виделся с ней всего один раз.

В этот момент подали гамбургер, и Элби, явно сильно проголодавшись, сразу же принялся за еду.

— У Руперта ведь было не так много денег? — спросила Робин.

— Да. Кажется, будто он богат, но в его трастовом фонде ничего не осталось. Все деньги ушли на оплату пансионата в Швейцарии. Хочешь есть, иди работать. Вы уже познакомились с его тетей?

— Мой партнер ей звонил.

— Руп терпеть ее не может. У него было тяжелое детство. В пансионате он был несчастлив, да и тетя с дядей были ему не по душе. Он говорил, что никогда не чувствовал себя своим среди них. Хотел вернуться в Англию, к родственникам по материнской линии. Дядя Нед ему очень нравился, но тот умер вскоре после возвращения Рупа в Великобританию.

— Чем Руперт занимался до того, как попал в «Дино»?

— Работал в агентстве недвижимости, потом встречал гостей в одном ресторане в Сохо, а потом Саша… Знаете кузена Рупа, Сашу Легарда?

— Да, — ответила Робин. — Они в хороших отношениях?

— Не думаю, что Саша сильно хочет сближаться.

— Почему?

— На случай, если Руп начнет что-то от него просить, — серьезно сказал Элби.

— Что именно?

— Даже не знаю. Деньги? Билеты на премьеры? Возможность потусить со знаменитыми друзьями?

— А Руперт хотел бы этого от Саши?

— Нет. Все, что ему на самом деле нужно, — это семья. Хотя, это ведь Саша предложил Рупу устроиться в «Дино». Он член клуба. Сказал, что, если Рупу нужно место получше, чем работа официантом в ресторане, то стоит обратиться к мистеру Лонгкастеру, раз уж он его крестный и все такое.

— Руперт до этого много общался с мистером Лонгкастером?

— До предложения Саши он даже не знал, что тот его крестный. Тетя

Рупа не любит мистера Лонгкастера, но Рупу уже было плевать на ее мнение, так что он пошел в клуб, и мистер Лонгкастер спросил: «О, так ты сын Вероники и Питера?» — и предложил ему попробовать поработать на него.

— То есть мистер Лонгкастер не был особо заботливым крестным?

— Думаю, он вообще и не вспоминал о Руперте, пока тот не появился в клубе.

— А Руперту нравилось там работать? — спросила Робин.

Постепенно она подводила разговор к Десиме, но не хотела делать этого слишком резко.

— Он думал так же, как и я. В этом есть что-то крутое. Поначалу интересно видеть знаменитостей, но потом до тебя доходит, что они простые люди. Кто-то нормальный, а кто-то — полный придурок, понимаете?

— И Руперт тоже так считал?

— Да… вы не разговаривали с мистером Лонгкастером? — снова спросил Элби.

— Нет, — ответила Робин, но на этот раз добавила: — А что?

— Он… я его ненавижу, — вдруг с неожиданной горячностью вырвалось у Элби. — Ненавижу их всех, кроме Десимы. Она единственная порядочная среди них.

— Говоря «их всех», вы имеете в виду…

— Лонгкастеров. Дино с его женой — она настоящая стерва, — и остальных детей. Валентин… если бы он горел, я бы на него даже не помочился бы, — зло проговорил Элби. — Он дерьмо, ведет себя так, будто клуб принадлежит ему, обращается с персоналом как с грязью. А Козима, самая младшая, — избалованная соплячка. Только Десима нормальная, всегда хорошо относилась к сотрудникам. Да она и сама вроде как работала там какое-то время, помогала с меню. Мистер Лонгкастер попросил ее помочь. Она отличный шеф… но, похоже, у ее ресторана проблемы. Читал об этом в интернете.

Робин показалось, что в его голосе мелькнули нотки вины, но Элби быстро продолжил:

— Так или иначе, она не вписывается в свою семью. Как и Руп.

Слышал однажды, как они это обсуждали.

— То есть вы видели, какие отношения у Руперта и Десимы?

— Ну да, — ответил Элби.

Запрет клиентки упоминать о ребенке доставлял неудобства, Робин чувствовала, что Элби может поддаться эмоциональному шантажу.

— Так вы считали, что Руперт и Десима подходят друг другу, или?..

Почему вы об этом спрашиваете, если работаете на нее? — спросил Элби.

— Потому что, — глядя ему прямо в глаза, сказала Робин, — мне кажется, что в долгосрочной перспективе для нее будет лучше узнать правду, а не жить ложными надеждами и гадать, почему Руперт, если он действительно ее любил, просто исчез.

Элби опустил взгляд на тарелку, съел еще ломтиков картошки-фри и произнес:

— Ведь она думает, что это его труп нашли в серебряной лавке?

— Она вам об этом сказала?

— Да, но… — Элби неловко рассмеялся. — Это же бред. Какого черта Руперт пошел бы туда работать?

— Вы сами только что назвали причину, — произнесла Робин. — Ему нужно было работать, чтобы себя прокормить. Он сбежал с нефом мистера Лонгкастера, так что у него были причины скрываться, верно? Но вы не похожи на человека, который посоветовал бы ему бросить свою девушку, не сказав ей ни слова.

Она заметила, как краска залила лицо Элби.

— Я не такой, — пробормотал он.

— Руперт хотел порвать с Десимой?

Элби открыл было рот, закрыл и наконец выдавил:

— Не совсем.

— Что это значит?

— Не знаю… ее брат был категорически против их отношений, считал, что Руп слишком молод для нее, и, наверное, недостаточно богат, зная Валентина.

— То есть Руперт решил расстаться с ней из-за того, что Валентин был против?

— Нет, — сказал Элби. — Он не хотел расставаться, но он должен… Он оборвал себя на полуслове.

— «Должен был»? — закончила за него Робин. — Но почему? Он боялся Валентина или мистера Лонгкастера?

— Не «должен был», я не это хотел сказать, — все еще пунцовый ответил Элби. — Это все… из-за наркодилера и всего прочего. Он не хотел, чтобы Десима тоже стала мишенью.

— Все это звучит мило, — сказала Робин, — но зачем тогда рвать с ней все контакты, раз он хотел ее защитить? И зачем красть неф у ее отца, если она ему небезразлична? Ведь это тоже доставило ей проблемы, верно?

— Неф не был… он не… вы не знаете, что там произошло, — проговорил Элби.

— Я здесь как раз для того, чтобы это выяснить, — сказала Робин.

Элби глубоко вдохнул и понизил голос:

— Слушайте… мистер Лонгкастер — тиран. Он почти никого не любит, кроме своей дочери Козимы, да и то лишь потому что она худая, смазливая блондинка. Даже Валентин боится собственного отца. Лонгкастер третировал Десиму, хотя она помогала ему в клубе, а она правда талантлива, отличный шеф-повар. Но для него важен лишь внешний лоск: ты должен выглядеть идеально, быть красивым и стильным. Быть чуть полноватой или одеваться не по моде — для него это, даже не знаю… грех, что ли. А Десима и Руп совсем не выглядят так, какими Лонгкастер хочет видеть людей в своем клубе и семье. Думаете, я преувеличиваю? Но он живет именно так, все обязано быть безупречным: как сложены салфетки, насколько охлаждены коктейли, насколько худощавые официантки — я не шучу — если они выглядят неподходяще, он находит способ выгнать девушек. Он хочет жить в… полностью контролируемом мире. За пару дней до ухода Руп сильно обжег на кухне руку, а мистер Лонгкастер просто взбесился. Сказал, что не хочет видеть официантов в бинтах, потому что это некрасиво. — Он называл Рупа «медузой». Любая мелкая ошибка — а Руп трудоголик, косячил редко — и вот он уже «медуза», да еще и с подколами, — сейчас Элби выглядел понастоящему рассерженным. — Типа таких: «сгусток безмозглой, полуразумной материи», «инвазивный вид, бесполезный по определению»… Да еще ко всему приплетал его отца.

— А что именно он говорил?

— Что Руп в точности похож на него. «Яблоко от яблоньки», — его любимая фраза. И вот однажды, когда Руп обслуживал приватный ужин мистера Лонгкастера с друзьями в «Достоевском» — это один из залов, все они названы в честь известных азартных игроков — мистер Лонгкастер в присутствии Руперта показал неф одному из своих приятелей и сказал, что выиграл его у отца этого официанта. Потом добавил, что Питер Флитвуд «играет в нарды еще хуже, чем катается на лыжах». Ведь именно так погибли родители Рупа, — побледнев, сказал Элби. — Катаясь на лыжах.

— Довольно жестоко, — сказала Робин.

— Это я еще не все вам рассказал, — тихо проговорил Элби. — Травить Рупа стало для него чем-то вроде нового увлечения. А потом мистер Лонгкастер узнал про Рупа и Десиму — думаю, Валентин что-то заподозрил и доложил отцу, — и началась настоящая охота на них обоих. Руп просто не выдержал. Все из-за этого корабля. Однажды он вышел из себя, забрал с собой неф и просто ушел.

— Элби, когда вы видели его в последний раз?

— Вот… тогда. В тот день перед тем, как он украл корабль.

— С тех пор вы с ним не встречались?

— Нет.

— Но вы же были хорошими друзьями.

— Да, — ответил Элби.

— Вы действительно не видели его с того дня, как он украл неф?

— Нет.

Робин была уверена, что он лжет. Легкость, с которой он говорил о травле со стороны Дино Лонгкастера, сменилась явной уклончивостью.

— Он вам звонил или писал?

— Э-э… может быть, пару раз.

— Когда это было?

— Не помню… давно. Где-то через несколько дней после того, как он ушел из «Дино». С тех пор ничего.

Так же, как и Страйк с Джимом Тоддом, Робин сейчас в полной мере ощутила затруднительность своего положения из-за отсутствия официальных полномочий — нельзя было потребовать от Элби показать переписку или заставить его сотрудничать. Тарелка Элби почти опустела, Робин понимала, что времени почти не осталось.

— Вы знали, что магазин, где нашли тело — то, которое Десима считает телом Руперта, — связан с масонами? — спросила она.

— Э-э… да, вроде слышал об этом, — ответил он.

— Руперт интересовался масонами? У него были какие-то связи с ними?

— Нет, — сказал Элби. — Никогда не слышал, чтобы он упоминал о них.

— А Руперт знал человека по имени Озгуд или «Оз»?

— Не думаю, — ответил Элби.

— Вас не беспокоит его судьба? — спросила Робин.

— Кого? Руперта? С чего бы? — голос Элби дрогнул, выдавая легкий испуг.

— Он ведь был в жутком стрессе, верно? За ним охотилась полиция и наркодилер, отсутствие поддержки со стороны семьи… Вдруг были и другие причины для переживаний, с которыми он не смог справиться?

Робин таким образом осторожно намекнула на ребенка Десимы, не решаясь сказать прямо.

— Руп не покончил бы с собой, — произнес Элби. — Ни за что.

Уверен, с ним все в порядке. Мне пора, нужно встретиться кое с кем.

Я попрошу счет, — сказала Робин и, как она и надеялась, хорошие манеры удержали Элби на месте, когда она подняла руку, подзывая официанта. — Почему вы ушли из «Дино»? — спросила она, изобразив, что пишет в воздухе.

— Я уже был сыт по горло тем, как мистер Лонгкастер обошелся с Рупом. Не хотел там больше оставаться. Еще несколько человек тоже грозились уйти, но остались, — с презрением сказал Элби. — Ведь проще ничего не менять. Деньги-то хорошие.

Через пять минут, расплатившись, они вышли на оживленный тротуар, оккупированный любителями пива.

— Спасибо, что поговорили со мной, Элби, — сказала Робин. — Я вам очень благодарна.

Она протянула ему руку, но, когда он пожал ее в ответ, не отпустила.

— Думаю, вы знаете больше, чем говорите. Мне кажется, вы знаете, где Руперт.

— Не знаю! — воскликнул Элби. — Серьезно, не знаю!

— Значит, вы с ним общаетесь.

Элби вырвал руку.

— Нет!

Она ожидала, что он развернется и уйдет, но теперь, когда она его не удерживала, он словно застыл на месте, не в силах поступить невежливо.

— Послушайте, — сказал он, — передайте Десиме… скажите ей, что он ее очень любил.

Даже в темноте Робин заметила, как Элби снова покраснел.

— Если он ее любил, почему тогда исчез, не сказав ни слова?

— Может, у него не было выбора, — ответил Элби.

— Что это значит?

— То есть, должно быть, у него не было выбора, — быстро сказал Элби, — он действительно ее любил. Дело не в деньгах или чем-то подобном, что бы там Валентин ни думал. Руп был... он с ума по ней сходил.

— Почему вы говорите в прошедшем времени? — спросила Робин. — Что изменилось?

— Ничего. Просто... Видимо, он решил, что ничего не выйдет. Она намного старше, и... все такое.

— Элби, мне кажется, вы знаете больше, чем говорите.

— Иногда лучше ничего не знать, — выпалил Элби, будто слова вырвались у него против воли. — Мне пора. Спасибо за гамбургер.

Он развернулся и зашагал прочь, растворяясь в толпе. Робин проводила его взглядом, потом нервно огляделась. Никто не наблюдал за ней, не было подозрительных мужчин, готовых броситься на нее из укромных мест.

В поисках свободного такси она направилась в противоположную сторону, обдумывая слова Элби и при этом регулярно оглядываясь через плечо.

«Они вкладывают много денег и добывают много шлака, а о серебре почти ничего не слышно».

Джон Оксенхэм

«Дева серебряного моря»

... Ослепший Полифем, нанося удары наугад, разбился головой об острые камни под действием собственных ударов.

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего

и Принятого Шотландского Устава Масонства»

Страйк сомневался, что МИ-5 прикажет сотруднику схватить Робин за шею и всучить ей резиновую гориллу в попытке заставить агентство отказаться от расследования дела о серебряном хранилище, но вопрос о том, кто стоит за нападением, заставил Страйка задуматься, в каком из осиных гнезд, поневоле разворошенных агентством, прячется тот, кого надо призвать к ответу. Его особенно беспокоил тот факт, что нападавший на Робин точно знал, где ее найти, и воспользовался возможностью напасть там, где его с наименьшей вероятностью могли увидеть. Это наводило на мысль о том, что он некоторое время следил за ней, а она этого не замечала.

Эта же мысль пришла в голову Робин. Когда на следующее утро они со Страйком разговаривали по телефону, она призналась в своих опасениях, что этот человек мог следить за ней уже долгое время.

— В рождественской толпе в центре Лондона любой мог не заметить хвост, — Страйк старался поддержать Робин, хотя и сам беспокоился за нее..

— Знаю, — сказала Робин, — но все равно чувствую себя глупо. Я больше не повторю эту ошибку.

— Я думаю, теперь мы должны отнестись к анонимному телефонному звонку в офис более серьезно, — сказал Страйк. — «Бросьте это и никто не пострадает?» — Вот именно.

— Значит, говоря «это» — подразумевали тело из хранилища серебряной лавки?

— Интуиция подсказывает мне, что так и есть. — Страйк поколебался, прежде чем сказать что-то еще, прекрасно понимая, насколько деликатной была эта тема, но все же был уверен, что ее необходимо затронуть. — Не понимаю, откуда он узнал...

— Что я была свидетельницей под литерой «G» на процессе по делу об изнасиловании? — спросила Робин, которая собралась с духом, чтобы обсудить это.

— Да.

— Думаю, я знаю, — ответила Робин. — Это утекло в интернет. Я узнала вчера вечером.

— Черт, — выругался Страйк. — Как это возможно?

— Местные сплетни скорее всего, — Робин старалась, чтобы ее голос звучал беззаботно, хотя на самом деле, когда накануне вечером она нашла свое имя на веб-сайте, ей стало физически плохо. — Люди в Мэссеме знали, что произошло. Друзья и семья были в курсе, когда я ушла из университета. В любом случае, я нашла это в комментариях под... ну, на самом деле это появилось в комментариях к той статье о тебе. Один анонимный пользователь написал, что он не понимает, как я могу с тобой работать, раз сама когда-то стала жертвой известного насильника.

— О боже, — сказал Страйк. — Я..

— Не извиняйся, — решительно заявила Робин. — Это не твоя вина.

Страйк не горел желанием озвучивать свое следующее соображение, но, несмотря на вероятность ссоры, он решил высказаться.

— Я серьезно прошу тебя держать меня в курсе того, где ты находишься. Не ходи одна по темным улицам. Кто-то, возможно, решил, что ты — легкая мишень.

— Ладно, — сказала Робин, но по ее тону Страйк понял, что чудом избежал ссоры. Его напарнице никогда не нравилось, когда Страйк выражал беспокойство любым способом, который подразумевал недостаток уверенности в том, что она может сама о себе позаботиться. По правде говоря, у него были веские основания считать ее безрассудной: он не скоро забудет, как она прыгнула перед приближающимся поездом в попытке оттащить в безопасное место мужчину, которого она определенно не смогла бы поднять, или как она бросилась вперед него в дом, где, как им уже было известно, в темноте поджидал убийца — но он доверял ее способности верно оценивать риск больше, чем она предполагала. В трудолюбии и преданности агентству из всех сотрудников она единственная могла сравнить с ним.

— Ты сказала Мёрфи?..

— Да, конечно, — в голосе Робин звучали нотки раздражения, и Страйк решил, что безопаснее всего вообще сменить тему.

Но Робин лгала. Она ровно ничего не сказала Мёрфи о мужчине в «Харродсе», потому что, будь она проклята, если будет выслушивать лекции по безопасности от нескольких мужчин или снова придется обсуждать изнасилование. Маленькая резиновая горилла теперь лежала у нее дома в ящике для носков, завернутая в пакет для заморозки.

Партнеры должны были встретиться утром двадцать второго декабря, в последний рабочий день Робин перед Рождеством. В то утро Страйк проснулся от звонка будильника, выключил его, вытащил из зарядного устройства свой вейп, затем глубоко затянулся, ощущая кожей, как холодный декабрьский воздух проникает в квартиру через плохо подогнанные окна, и наблюдая, как пар плывет по темному потолку.

Со времени их последнего разговора он спрашивал себя, может быть, сегодняшний день не хуже, чем любой другой подходит для того, чтобы начать разговор с Робин, для которого он пока не подобрал нужных вступительных слов. Конечно, все будет не так, как он планировал. Он надеялся найти какой-нибудь большой паб или ресторан, где вино и смех могли бы усыпить ее бдительность, но его беспокоили поиски дома и предстоящее Рождество, а также вероятность того, что Мёрфи вот-вот сделает ей предложение во время праздников. Если бы Страйк заявил о своих чувствах сегодня, до того, как Робин отправится на север, в Мэссем, у нее было бы время подумать о том, чего она на самом деле хочет. Возможно, в конце концов, так оно и будет: зимним днем, без всякой романтики, в офисе, где завязалась их дружба и где Страйк, сам того не желая, влюбился в нее.

Он курил лежа и пытался найти выход из положения.

«Послушай, я хочу тебе кое-что сказать».

«Мне нужно, чтобы ты кое-что знала».

«Я искал способ сказать тебе это».

Только сейчас ему пришло в голову, что это всего лишь второй раз в его жизни, когда он делает первый шаг к женщине. Во всех остальных случаях (и он мог представить себе реакцию других мужчин, если бы у него хватило глупости сказать это вслух) женщина была инициатором или так ясно давала понять, что проявления инициативы были желательны, что это приводило к одному и тому же результату. Единственным исключением стала студенческая вечеринка в Оксфорде, где он пьяным подошел к Шарлотте, с которой до этого никогда в жизни не разговаривал. Она была самой красивой девушкой, которую он когдалибо видел, но он ничем не рисковал: в худшем случае, он знал, у него был бы отличный повод рассказать историю о своем наглом подкате к девушке, на которую все парни на той вечеринке смотрели с равной долей вожделения и благоговения.

Тогда все было по-другому. Если сегодня он поставит на карту все, ему нужно было подготовиться к возможным последствиям: бизнес развалится, его самая важная дружба будет разрушена, все надежды на единственные отношения, которых он действительно хотел, исчезнут.

Пока он лежал в постели и слушал, как дрожит от ветра оконное стекло на кухне, перед его мысленным взором возник неизгладимый образ — лицо Робин, когда он наклонился поцеловать ее возле отеля «Ритц». Если сегодня его слова будут встречены с таким же выражением лица…

Но он должен был начать говорить. Он не мог смириться с мыслью, что он хотя бы не попытается. Приняв решение, он приподнялся, слез с кровати и, подпрыгивая, направился в ванную, используя привычные опоры — спинки стульев и дверные косяки.

Он только закончил завтракать, когда ровно в девять часов кто-то забарабанил в дверь его квартиры. Сбитый с толку, он открыл ее и обнаружил на лестничной площадке своего офис-менеджера.

— Ты это читал? — спросила Пат своим баритоном.

— Что читал?

— О себе. В газете. Автор — этот Калпеппер.

— Что, опять?

— Да. Я не сразу поняла — вчера звонили, просили прокомментировать. Я думала, что это из-за той, прошлой. На автоответчике внизу примерно пятнадцать сообщений, и двое репортеров ошиваются возле дома.

Страйк тут же подошел к ноутбуку, который заряжался на кухонном столе, сел и открыл его.

— Что мне сделать? — спросила Пат, наблюдая за ним.

— Говори «Без комментариев» всем, кто позвонит.

Он только что нашел статью. Когда Пат закрыла за собой дверь, Страйк начал читать.

Какой я кажусь самой себе, спрашиваете ли вы меня? Признаюсь, я не героиня.

И мы были на сотнях тысяч дорог,

И на каждой из них мы проявили дух и силу;

Но только выдалась хотя бы секунда,

Когда мы шли своим путем и были самими собой—

Нам не хватило умения выразить хоть одно из тех

Безымянных чувств, которые бурлят в нашей груди,

Но которые так и остаются невысказанными.

Мэтью Арнольд

«Погребенная жизнь»

Робин заперлась в туалете, вход в который вел с лестничной площадки. Она уединилась там, потому что не хотела отвечать на вопросы Пат, и теперь, уже во второй раз за три недели, сидела на унитазе, обхватив голову руками, взбешенная Кормораном Страйком.

Неужели она считала его кем-то вроде Рыцаря Галахада? Нет, никогда. Она знала его слишком хорошо, но, как и миллионы женщин до нее, Робин предпочла бы, чтобы мужчина, к которому она так привязана, был лучше, чем он есть на самом деле. Она полагала, что он никогда не встречался с секс-работницей Кэнди, но факт оставался фактом: если бы Страйк просто отказался от секса с женщиной, которую он уговорил помочь ему в расследовании, у Калпеппера не было бы оснований для своей скабрезной статьи.

Спустя пять минут Робин вернулась в офис и обнаружила, что Страйк все еще не выходил из кабинета, а Пат, прижав к уху телефонную трубку, слушает кого-то. Робин вешала пальто, когда Пат сказала:

— Я переключу вас в режим ожидания, мистер Рокби.

События этого утра были настолько напряженными, что Робин не сразу осознала, чья фамилия только что прозвучала. Только когда она повернулась к офис-менеджеру и увидела на лице Пат выражение изумления и страха, до нее дошел смысл того, что она сейчас услышала.

— Это его отец, — выдохнула Пат.

— Боже мой, — прошептала Робин. Первым в рейтинге явлений, которые, по ее мнению, могли бы добить Страйка окончательно этим утром, был его отец. — Чего он хочет?

— Поговорить с ним, — одними губами прошептала Пат, кивнув в сторону кабинета, где сидел Страйк. — Он говорит, что не может позвонить на мобильный, потому что он заблокировал его номер. И что, если его не будет на месте, он хотел бы поговорить с тобой.

Робин слышала приглушенный голос Страйка, который все еще разговаривал с Фергюсом Робертсоном в кабинете. Их беседа могла закончиться в любой момент.

— Скажи ему, что мы оба заняты, но ты можешь передать сообщение, и кто-нибудь из нас перезвонит ему. А потом пришли мне это сообщение, не отправляй...

Дверь во внутренний кабинет открылась.

— Ну что, мы обсудим наши текущие дела? — нахмурился Страйк.

— Да, конечно, — сказала Робин, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало очень обыденно.

Она прошла мимо него в кабинет, и он закрыл дверь перед Пат, которая все еще прижимала трубку к груди.

— Робертсон собирается написать статью с моим опровержением, — Страйк дышал так, словно только что сделал то, что ему действительно хотелось, а именно сделал из Калпеппера отбивную. — Говорит, что вставит что-нибудь о «Корморане Страйке, которого я лично знаю», упомянет о ВГЦ, деле о Шеклуэллском потрошителе, служении общественным интересам, благодарных клиентах...

— Отлично, — сказала Робин.

Ни один из них не смотрел в глаза другому. Робин слышала, как в приемной снова то тише, то громче звучал голос Пат. Страйк подошел к окну и посмотрел сквозь жалюзи на Денмарк-стрит.

— И он сказал, что собирается отозвать журналюг… да, он это сделал.

Внизу, на улице, пожилой журналист только что завершил разговор по телефону, скорее всего, с Робертсоном. Затем он подошел к молодому человеку, чтобы сказать, что нет смысла задерживаться, потому что Страйк уже сказал их коллеге все, что мог сказать.

— Так, — Страйк сел, не глядя на Робин, и придвинул к себе свои записи по делу о серебряной лавке. — У меня есть новая информация о Ларри Макги. Вчера вечером я разговаривал с его дочерью.

Уровень адреналина в его организме отказывался снижаться: яркие мысленные образы того, как он бьёт Доминика Калпеппера, кроша ему зубы, продолжали возникать. Мысль о том, чтобы рассказать Робин о своих чувствах, естественно, пропала: наступил неподходящий момент для такого признания, открыться сейчас было бы откровенным безумием. Страйк мог представить, настолько неуместно в данный момент прозвучат такие слова, после известия, что он якобы ужасно обращался с другой женщиной, и советов Робин о том, как бороться с обвинениями в домогательствах.

— Ну что, — он пытался сосредоточиться на заметках, которые он сделал во время разговора с дочерью Макги, — в его смерти не было ничего подозрительного. Вскрытие показало инфаркт миокарда, случившийся из-за плохо поддающегося лечению диабета. В принципе, охранник из «Гибсонс» был прав: Макги действительно бросил следить за своим здоровьем после увольнения.

— А он был в хороших отношениях со своей дочерью? — Робин тоже старалась придерживаться делового стиля в общении.

— Она не видела его почти десять лет. О смерти узнала, когда в ее дверь постучала полиция. Судя по ее рассказу, он не был приятным человеком: бросил ее мать, когда ей было шесть лет, всегда искал легких заработков, странно обращался с женщинами, был уволен с предыдущей работы за то, что якобы приставал к коллеге. Я спросил, знает ли она, почему он решил, что у него появятся деньги, и она ответила, что понятия не имеет. Сказала, что в семье нет богачей, после смерти которых можно что-то унаследовать, особенно ему. Я спросил, не думает ли она, что он когда-нибудь крал вещи с работы или участвовал в ограблении, и она сказала, что легко в это поверит. Его кремировали, а прах оставили в крематории, — добавил Страйк. —Говорит, что никто в семье не хотел им заниматься. В любом случае, — он пролистал свои записи, — ты читала мое сообщение о Джиме Тодде?

— Да, — сказала Робин. — Как ты думаешь, он мог знать Макги вне работы?

— Я не уверен, что его вопрос «кем он был?» был оговоркой, и я не уверен, что это не Тодд посещал сайт «Оскорбленный и обвиненный» на работе, — сказал Страйк. — Он занервничал, когда я упомянул об этом, и, учитывая, насколько слаба дисциплина в этом магазине в целом, я не верю Тодду на слово, что он не мог там выйти в интернет. Из того, что он рассказал мне о своих жилищных условиях, я сомневаюсь, что у него дома есть компьютер. Назвать Райта «кретином» за то, что он искал чтото на работе, скорее звучало как сожаление о совершенном промахе. Люди допускают такие ошибки. Ну что, может, установим за ним наблюдение?

— В принципе, я согласна, — отозвалась Робин, — но у нас на самом деле не хватает людей.

— Что ж, нам нужно попытаться взять его в разработку, потому что я хочу, чтобы мы его проверили. Уверен, тебе тоже приходило в голову, что, учитывая состояние зрения Памелы, именно от Джима Тодда зависело опознание Райта как Ноулза.

— Да, я думала об этом, — Робин не очень понравилась резкость тона ее напарника. Она не виновата, что он переспал с кузиной журналиста.

— Как бы то ни было, — сказал Страйк, — я прочитал твой отчет об Алби Симпсоне-Уайте. Ты считаешь, что он знает больше, чем говорит.

— Считаю, — сказала Робин. — И я хочу знать, что значат вот эти фразы о том, что у Руперта не было другого выбора, кроме как покинуть Десиму, и «Иногда лучше ничего не знать».

— То, что от Флитвуда уже беременна другая девушка? — пренебрежительно предположил Страйк.

Такие слова еще больше разозлили Робин. В конце концов, она же вежливо выслушала рассуждения Страйка о Джиме Тодде.

— Но он говорит, что Руперт всерьез любил Десиму, и в целом он показался ему довольно ответственным и уравновешенным...

— Если слова «ответственный» и «уравновешенный» означают обрюхатить свою девушку, стащить здоровенную серебряную штуковину у ее отца, а затем сбежать, то пусть Симпсон-Уайт купит новый гребаный словарь, — сказал Страйк, и Робин правильно предположила, что Страйка, в том настроении, в котором он сейчас пребывал, было бесполезно убеждать доброжелательнее относиться к Руперту Флитвуду. Вместо этого она сказала:

— Ну, если бы у нас было достаточно сотрудников, я бы предложила установить наблюдение и за Алби, потому что, по-моему, есть небольшой шанс, что он приведет нас прямо к Руперту. Я знаю, Десима не хочет, чтобы мы нашли его живым, но...

— Верно, — сказал Страйк. — Она не хочет. Я позвонил ей вчера, потому что хотел рассказать ей, что мы выяснили о Райте с СентДжордж-авеню, и она ясно дала понять, что единственное, что она хочет услышать, — это то, что он мертв.

Он положил записи своего разговора с Десимой на самый верх стопки, лежавшей перед ним, и еще раз попытался сосредоточиться.

— Я спросил, занимался ли Руперт когда-нибудь силовыми упражнениями, и Десима сказала, что он следит за собой, любит спортзал и поднимает тяжести, если у него нет доступа к тренажерам. Насколько ей известно, он никогда не занимался джиу-джитсу, но немного занимался борьбой в школе. Она никогда не видела, чтобы он курил травку, но знает, что в прошлом он это делал. Я спросил, умеет ли он обращаться с оружием, и она ответила, что да, точно с винтовкой, потому что в его недешевой швейцарской школе-интернате был стрелковый клуб, а потом я задал вопрос, знает ли он женщину по имени Рита или Рита Линда. Ответ отрицательный. Потом я уточнил, не амбидекстр ли он.

— Что? — непонимающе переспросила Робин. — Почему?

— Потому что, прежде чем позвонить ей, я просмотрел все, что у нас есть на данный момент, включая видеозапись, которую тебе дали в «Буллен&Ко».

— Так от нее никакого толка, —возразила Робин, которая уже просмотрела ту трехминутную запись. — Почти весь отрезок с Райтом снят так, что его самого не видно.

— Да, но при повторном просмотре я кое-что заметил. Садись ближе, я тебе покажу.

Робин подкатила свое кресло к Страйку. Когда она это сделала, то почувствовала, как завибрировал смартфон в ее кармане, и заподозрила, что Пат только что отправила ей сообщение от Джонни Рокби. Теперь она чувствовала себя так, словно она прячет при себе маленькую, но мощную бомбу, а Страйк тем временем запустил просмотр фрагмента черно-белого видео, которое было намного четче и резче, чем запись из серебряной лавки «Рамзи». Широкоугольная камера захватывала весь магазин «Буллен&Ко», у входа в который стоял очень большой ящик, а также несколько стеллажей. Мужчина в галстуке, которого Робин приняла за мужа Памелы, что-то писал за столом.

— А вот и он, — произнес Страйк.

Лицо Райта, невысокого, крепкого телосложения человека, с окладистой бородой и в очках, было, похоже, постоянно скрыто: сначала он почесывал свое лицо, потом один случайный широкоплечий посетитель перекрыл вид на него. В одной руке Райт держал черносеребристую сумку. Муж Памелы взял листок бумаги, что-то написал на нем и подошел к Райту.

— А теперь, — Страйк замедлил запись, — я знаю, что как следует его не разглядеть из-за парня, стоящего перед ним, но смотри: Дрисколл берет сумку, а Райт наклоняется над ящиком, чтобы подписать, как я полагаю, написанную от руки квитанцию о получении декоративной подставки. Обрати внимание на его локоть.

— О боже, как я могла пропустить? — ахнула Робин. — Он подписывает правой рукой!

— Вот именно, — подтвердил Страйк, ставя запись на паузу. — Таким образом, есть три возможности: первая — он одинаково хорошо владеет обеими руками, вторая — по какой-то причине он не хотел, чтобы подпись, которую он поставил в «Буллен&Ко», была похожа на его собственную, или, третья — он притворялся левшой в лавке «Рамзи», но забыл об этом, когда неожиданно пришлось что-то подписать.

Откатывая свое кресло к другой стороне стола, Робин услышала доносившийся из приемной высокий, чистый голос Ким Кокран. Затем раздался стук в дверь, которая распахнулась прежде, чем кто-либо из партнеров успел сказать «Войдите».

— О, — сказала Ким, увидев Робин, — если я не вовремя...

— Нет, — ответил Страйк, потому что не хотел, чтобы у Робин сложилось впечатление, будто он не будет рад услышать то, что скажет Ким. — Что случилось?

Ким вошла в комнату в новом облегающем черном платье, длиной до колен, и сапогах на высоком каблуке. Робин заметила, что у нее был безукоризненный макияж. Ким тихонько рассмеялась и указала на свой наряд с плохо разыгранной застенчивостью, как будто только сейчас вспомнила, что на ней надето.

— Извините, у меня последний свободный день перед Рождеством, сегодня я обедаю с сестрой. Так или иначе, мне удалось узнать подробности о машине, на которой, по мнению полиции, скрылись убийцы из серебряной лавки.

— Вот как? — спросил Страйк.

— Да, — ответила Ким. — Ничего, если я присяду?

Не дожидаясь ответа, она пошла за третьим стулом. Хотя Робин и была раздражена таким вторжением, она воспользовалась тем, что их прервали, и достала из кармана смартфон, чтобы прочитать сообщения, которые прислала ей Пат.

«Рокби говорит, что прочитал о том, что случилось, в газете и хотел предложить своих собственных адвокатов, говорит, что заплатит. По его словам, он знает, что Корморан никогда этого не делал и что Калпеппер — дерьмо. Говорит, что ему неприятно, что эту «незаконнорожденность» постоянно упоминают.»

Затем Пат прислала второе сообщение.

«Он был очень мил.»

— Кстати, мне понравилась золотая рыбка, — Ким, улыбаясь, вернулась с одним из складных стульев, села и скрестила ноги, отчего облегающее черное платье задралось до середины бедер.

— В общем, — сказала она, — никто из моих знакомых в полиции не смог рассказать, почему они не сообщили прессе подробности о машине, на которой скрылись с места преступления. Как я уже говорила, вокруг этого дела, похоже, происходит что-то действительно странное, все ведут себя очень осторожно, но, как бы то ни было, это был светлый «пежо 208» с поддельными номерами. Когда он подъехал к концу улицы УайлдКорт, в салоне был один человек, но после выезда оттуда в нем сидело двое, но их лица на камере не были видны. Машина направилась на запад по шоссе А40, затем скрылась в жилом районе, где, как полагают, ей могли снова поменять номера. Это все, что у меня пока есть, но я продолжу выяснять.

— Это полезная информация, спасибо, — своим тоном Страйк снова пытался показать, что разговор закончен, но и на этот раз Ким проигнорировала этот сигнал.

— У меня также есть новости об Оглобле.

— Вот как? — отозвался Страйк.

— Да. Все, что было в том сарае, оттуда перенесли. Я последовала за Оглоблей и его сыном на их участок сразу после полуночи. Они пробыли там десять минут, затем вытащили что-то завернутое в мешок. Он был большой, его пришлось нести вдвоем, ну а внутри был кто-то или мёртвый, или под чем-то.

— Черт, — сказал Страйк. — Я же позвонил в это долбаное Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными.

— Может быть, именно поэтому они убрали все, что там было, — предположила Робин. — К сараю наведался инспектор, и Оглобля услышал об этом.

— А потом, — продолжила Ким, как будто Робин ничего не говорила, — они погрузили мешок в кузов фургона Оглобли и довезли до самого Харинги, где занесли в какой-то плохонький домишко на Карнавал-стрит.

— Оглобля и его сын раньше жили в Харинги, — пояснила Робин. — Может, кто-нибудь из друзей согласился присмотреть за тем, что бы там ни было, в мешке?

— А после этого, — сказала Ким, по-прежнему никак не реагируя на Робин, — они вернулись в дом матери Оглобли.

— Запомнила номер дома на Карнавал-стрит? — спросил Страйк.

— Да, номер пятнадцать, — ответила Ким.

— Хорошо, отличная работа, — похвалил Страйк, — напиши отчет для досье. Возможно, стоит присмотреть и за этим домом.

Вставая и забирая свой стул, Ким обратилась к Страйку:

— Хочешь кофе? Я как раз готовлю.

— О да, это было бы здорово, спасибо, — ответил Страйк.

— Робин?

— Нет, спасибо, — машинально выпалила Робин, хотя на самом деле она бы тоже не отказалась.

Ким улыбнулась и вышла, оставив дверь открытой.

— О чем мы только что говорили? — Страйк провел рукой по лицу.

— Мы говорили о том, что Райт — левша, — подсказала Робин. — Я так понимаю, ты рассказал об этом Десиме?

— Да. Мы взялись за это дело, исходя из того, что не будем водить ее за нос, верно?

— Так и есть, – согласилась Робин.

— Короче, я сказал ей правду: мы пока не нашли никаких доказательств того, что Флитвуд был Райтом, и сейчас эта версия кажется еще менее вероятной, чем вначале, — на что она разрыдалась, умоляла меня продолжить расследование и сказала, что оставила кучу сообщений для Саши Легарда, чтобы упросить его поговорить со мной, потому что мои электронные письма он игнорирует.

Ким вернулась с кружкой кофе.

— Спасибо, — Страйк отметил ее заигрывающую улыбку, когда она ставила чашку на стол, и почти пожалел, что согласился выпить кофе. Ким вышла, закрыв за собой дверь.

«Она будет торчать здесь, пока мы не выйдем, — подумала Робин. — Не пропадать же такому платью впустую».

— Могу предположить, что лондонская полиция не стала публиковать сведения о «пежо 208», — понизил голос Страйк, — потому что на нем ездит кто-то из окружения Линдена Ноулза.

— Вероятно, — согласилась Робин.

— Продолжим, — Страйк перелистнул еще одну страницу со своими заметками. — Пат нашла девяносто два женатых Хуссейнов Мохамедов, так что нам еще далеко до встречи с тем, кто жил этажом выше Уильяма Райта, но когда у меня будет время, я просмотрю их всех и поищу, есть ли среди них тот, кто может подойти под описание. Я также навел кое-какие справки о нашем друге-порноактере, Опасном Дике. Он зарегистрирован в крупнейшем лондонском агентстве развлечений для взрослых «Тройной ХР» — вернее, был зарегистрирован. Я позвонил туда — разумеется, под вымышленным именем — и попросил соединить меня с ним. Он больше не работает у них.

— О, — сказала Робин.

— Конечно, это не значит, что его укокошили, но все равно это интересно. Я попросил его контактные данные, но в агентстве с подозрением сообщили, что я могу оставить для него сообщение. Я просил его перезвонить мне, но он этого не сделал. Думаю, что им звонит немало психов, чтобы связаться с порнозвездами, так что я думаю, теперь твоя очередь попытаться с ними связаться. Нужен незнакомый им голос, и я думаю, что звонок женщины будет казаться менее подозрительным, но я не могу придумать другого прикрытия, кроме как притвориться, что ты задействована в порно-индустрии.

— Верно, — согласилась Робин, про себя гадая, со сколькими еще непредвиденными задачами ей придется столкнуться сегодня. Как именно можно убедить агентство для порноактеров, что она является настоящим продюсером порнофильмов, она понятия не имела.

— Мы обсудим это, — сказал Страйк, — после Рождества. А пока я попытаюсь установить личность женщины, принесшей ту зашифрованную записку. Если она работает в той же сфере, она должна засветиться в интернете. Ну а у тебя интересного?

— Что ж, я зашла в тупик по поводу Сапфир, девушки, которая написала Озгуду и Озу. Я позвонила в организации, занимающиеся поиском пропавших людей, — добавила Робин. — По-видимому, она пропала из приемной семьи. Она пробыла там всего месяц и не рассказывала приемным родителям ни о каких встречах с мужчинами, и никого с именем Оз не упоминала. Она, конечно, очень подходит под описание обычного сбежавшего из дома подростка, так что, может, в этом и нет ничего особенного, и все же, — неуверенно продолжила Робин, — я думаю, что… на самом деле я нашла кое-что еще. Это, может быть, совершенно неуместно, но, как бы там ни было...

Она набрала несколько слов на своей клавиатуре, затем повернула монитор компьютера так, чтобы Страйк мог увидеть новость, опубликованную еще в июне.

На экране появились две фотографии одной и той же красивой молодой женщины с черными волосами до пояса и смуглой кожей. На одном из снимков девушка была одета в футболку и джинсы. На другом она была в черном нижнем белье.

СТУДЕНТКА ИЗ ЛОНДОНА НАЙДЕНА С НОЖЕВЫМ РАНЕНИЕМ В ХОЛМАХ СЕВЕРНОГО УЭССЕКСА

Тело молодой женщины, обнаруженное в холмах Северного Уэссекса в воскресенье, 19 июня, было идентифицировано как принадлежащее 20-летней студентке из Испании Софии Медине, сообщает полиция.

Друзья описали Медину как «общительную, трудолюбивую и веселую». Она училась на бакалавра в области кино и экранного бизнеса в Университете Западного Лондона. В последний раз ее видела живой 21-летняя соседка по квартире Гретхен Шифф днем в четверг, 16 июня.

«Она сказала мне, что ее не будет все выходные, — заявила Шифф журналистам. — Я не подумала, что это странно. У нее было много друзей. Я подумала, что она, вероятно, осталась у кого-то на квартире после вечеринки или что-то в этом роде».

Медина активно публиковала посты в своем аккаунте на платформе «ОнлиФанс», который, по словам друга, пожелавшего остаться неизвестным, являлся для Медины способом заработать достаточно денег, чтобы оплатить учебу.

«Я предупреждал ее, что в реальной жизни мужчинам слишком легко найти ее. Она рассказывала о том, что являлась студенткой, и публиковала свои фотографии из университетских уборных. Я действительно боюсь, что кто-то, видевший ее аккаунт в “ОнлиФанс”, следил за ней и похитил».

Судебно-медицинская экспертиза показала, что Медина была изнасилована перед тем, как ее убили. Считается, что убийство произошло рано утром в воскресенье, 19 июня. Ее тело с многочисленными ножевыми ранениями было обнаружено человеком, выгуливающим собак.

БРОШЕННЫЙ ФУРГОН

Полиция хотела бы установить личность владельца автомобиля VW Up объемом мотора 999 куб.см 2013 года выпуска, который был найден брошенным без номерных знаков на Бейдон-роуд, примерно в четырех километрах от места обнаружения тела. Если у вас есть какая-либо информация об этом, пожалуйста, позвоните по телефону…

Робин подумала, что ей, возможно, придется объяснить Страйку, почему она показывает ему статью, но, дочитав, он сказал:

— Да, я помню, что видел это. Ты думаешь, она могла быть той светлокожей азиаткой, которая выносила вещи из квартиры Уильяма Райта перед тем, как его убили?

— Ну, она явно не азиатка, но в том коридоре было темно, и Мэнди видела эту пару лишь мельком. Я знаю, что это очень маловероятно, но она действительно соответствует основному описанию женщины — смуглая кожа, длинные черные волосы, не похожа на англичанку — и она была убита всего через двадцать четыре часа после смерти Райта. — Робин понимала, насколько неубедительно звучит ее теория, когда она произносит ее вслух, но все же чувствовала себя обязанной изложить все это. — Меня поразило, что София сказала своей соседке по квартире, что ее не будет все выходные, но не сообщила подробностей о том, чем она собирается заняться.

— Может быть, они поссорились. А может, они и не были близкими друзьями, просто вместе снимали квартиру.

— Я знаю, что так тоже могло быть, — сказала Робин, — но взгляни на это.

Она ввела другой поисковый запрос, затем сказала:

— Это описание тела, которое они дали, прежде чем его опознали как Софию. «Уроженка Латинской Америки или Южной Азии, рост 162 см, одета в джинсы, кроссовки и розовую футболку с рисунком пиона». — Она посмотрела на Страйка. — Мэнди сказала, что на девушке, которая входила и выходила из квартиры Райта, был розовый топ с цветочками.

По выражению лица Страйка она поняла, что теперь он заинтересовался, и продолжила:

— Последний раз Софию видели живой в четверг днем, то есть за день до того, как серебро Мердока прибыло в лавку «Рамзи». В пятницу днем девушка, похожая по описанию на Софию и одетая в очень похожий или тот же самый наряд, подъезжает на серебристой машине к Сент-Джордж-авеню, заходит в комнату Райта, складывает вещи в чемодан и выходит из дома. Рано утром следующего дня подъезжает серебристая машина — возможно, та же самая, — кудрявый мужчина заходит в дом и выходит с большим количеством вещей в чемодане. За рулем сидит кто-то другой. На следующий день Софию убивают где-то у черта на куличках, возле старого брошенного фургона.

— …фургона, — эхом повторил Страйк.

— Я знаю, что было бы лучше, если бы это был брошенный «пежо 208»...

— Необязательно, — сказал Страйк. — Мужчина написал Келвину Озгуду электронное письмо, думая, что обращается к Озу, и спросил его, по-прежнему ли тот заинтересован в покупке своего фургона, помнишь?

— О боже, конечно!

Страйк погладил подбородок, прищурившись.

— Знаешь, женщины могут быть полезны в некоторых ситуациях.

— Ну спасибо, — съязвила Робин.

Страйк улыбнулся едва ли не впервые с момента пробуждения.

— Я имею в виду, что в присутствии женщины обычно все кажется более безобидным. Справедливо это или нет, но люди видят мужчину с женщиной и думают, что «пара занимается своими обычными делами», а не «собирается совершить кражу или убийство».

Страйк сделал затяжку вейпом. На самом деле ему нужно было еще больше никотина, ведь ничего не приносило ему такого удовлетворения, как сигарета «Бенсон&Хеджес».

— Хорошо, — сказал он, — для пущей убедительности предположим, что София Медина переспала с одним из парней, которые прикончили Райта. Давай разовьем эту версию и представим, что этим человеком был наш кудрявый друг Оз. Она говорит своей соседке по квартире, что ее не будет все выходные, потому что она знает, что будет помогать Озу в краже серебра Мердока и убийстве Уильяма Райта.

— Когда ты так говоришь, — отметила Робин, — это начинает казаться менее правдоподобным. Она была студенткой. Перед ней открывались все возможности. С какой стати она согласилась участвовать в убийстве?

— Он мог ее принуждать.

— Каким образом?

— Молодых женщин, чьи семьи не знают, что у тех есть аккаунты на «ОнлиФанс», легко шантажировать.

— Но чего он добивался от нее шантажом? Она не могла убить Райта, и от нее не было толку в доставке декоративной подставки.

— Ну, для девушки, которая так выглядит, очевидным ответом было бы сыграть роль приманки.

Они оба одновременно подумали о Кэнди, позирующей для снимка в газете в красном нижнем белье.

— Райт сказал своим соседям, что к нему приедет девушка, которая будет жить с ним, — напомнила Робин. — Могла ли это быть София Медина? Могла ли она быть той, кто убедил его пойти работать в лавку «Рамзи»?

— Это вариант, — Страйк обдумывал услышанное. — Может быть, Райт думал, что они с Мединой будут словно Бонни и Клайд, не понимая, что за ее спиной стоят люди, которые собираются выколоть ему глаза и отрезать член?

— Может быть, здесь нет никакой связи, — произнесла Робин, снова теряя уверенность.

— Конечно, Медина, возможно, и не подозревала, что ее работа будет связана с убийствами и нанесением увечий, — продолжал Страйк. — Оз мог обмануть ее, сказав, что это была всего лишь кража со взломом, может, наплел ей какую-нибудь байку о том, что у него есть право на это серебро, что она помогает ему вернуть то, что принадлежит ему по праву. Он мог заявить, что Рамзи каким-то образом причинил ему зло, и это была месть. Или — подожди…

Страйк поднялся на ноги и подошел к доске на стене, где было написано все, что они узнали об Озе.

— Настоящий Озгуд получил еще одно электронное письмо, адресованное Озу, — Страйк прочитал заметку. — Ему написала девушка на плохом английском, желая узнать, почему Оз подшутил над ее кузиной...

— На плохом английском, — повторила Робин. — Ты думаешь, та девушка была испанкой?

— Вполне возможно, — сказал Страйк. — Жаль, что этот придурок удалил электронные письма.

— Но что это за «жесткая шутка», если Оз заходит в магазин под покровом темноты и выходит оттуда весь в пятнах крови?

— Она могла бы и не заметить пятен крови, если бы он пошатывался под тяжестью декоративной подставки, — сказал Страйк.

— Но как он объяснил, что вернулся из магазина с еще одним комплектом мужской одежды? Помнишь, ведь Райт был раздет догола?

— Да, верно подмечено, — нахмурился Страйк. — Однако я мог бы перезвонить Уордлу и указать на совпадение внешности и одежды Софии Медины с описанием женщины, которая посетила дом Райта ранним утром.

Страйк все еще стоял спиной к Робин, просматривая все более заполняющуюся доску на стене. Тем временем, Робин мучительно соображала, что ей делать с сообщением Джонни Рокби. Ей очень не хотелось говорить о нем, поскольку, по ее сведениям, последними словами, которые ее напарник сказал своему отцу, были «Пошел к черту». Однако было бы определенно неправильно не принять предложение о помощи юристов.

Не подозревая о том, что происходит у него за спиной, Страйк, который смотрел на новый лист бумаги, приколотый под фотографией Тайлера Пауэлла, сказал:

— Ты нашла «Гриффа».

— Что? — спросила Робин.

— Здесь говорится, так звали человека, которому Тайлер Пауэлл сообщил, куда поедет, но не сказал своей бабушке.

— О, да, — вспомнила Робин. — Это были слова Дилис: «Сказал Гриффу, куда направляется. А мне — нет». Думаю, я нашла его адрес. Дилис сказала, что Грифф живет «тут неподалеку», а некий Иэн Гриффитс обитает прямо напротив родителей Тайлера. Возможно, с ним стоит поговорить, так же как и с Дилис.

— А Дилис могла бы встретиться с нами в любое время в январе? — спросил Страйк, продолжая читать записку Робин.

— Да, — сказала Робин.

— Я усилил давление на Джейд Сэмпл, и, кажется, она колеблется. Я заверил ее, что не работаю на прессу, хотя и не понимаю, почему она так беспокоится по этому поводу. Если она действительно хочет найти своего мужа, немного больше информации могло бы помочь. В любом случае, если я смогу уговорить ее, мы постараемся назначить встречи с этими людьми примерно на одно и то же время, чтобы провести их в рамках одной поездки.

— Хорошо, — Робин все еще пыталась понять, как лучше затронуть тему Рокби.

Страйк отвернулся от доски и уже собрался начать обсуждение того, как лучше всего добраться из Лондона в Айронбридж, когда Робин решилась:

— Послушай, я должна тебе кое-что сказать, — (и на секунду Страйк вспомнил, что сегодня утром именно он собирался произнести такие же или примерно такие слова), — но, пожалуйста… Пожалуйста, не выходи из себя. Обещай мне, что не съедешь с катушек.

— Хорошо, — Страйк гадал, что же, черт возьми, за этим последует. Она же не стала бы предварять объявление о своей помолвке такими словами, верно?

— Твой отец только что звонил в наш офис. Он увидел эту статью и предложил помощь — юридическую помощь. Он сказал, что сам заплатит своим адвокатам, чтобы они приняли меры.

Страйк тупо уставился на нее. Из-за двери Робин услышала смех Ким.

— Он звонил, пока ты разговаривал с Робертсоном, — объясняла Робин. — Я попросила Пат записать сообщение, и... ну, вот и все. Он сказал, что ему неприятно, что его имя втянуто в эту историю, и он хотел помочь. Пат говорит, что он был милым.… Не сердись. Пожалуйста.

— Я и не собираюсь, — с трудом выговорил Страйк.

«По крайней мере, пока ты здесь».

Робин проверила время на своем телефоне.

— Я, пожалуй, пойду, — она поднялась на ноги.

— Уезжаешь в Йоркшир сегодня днем?

— Сегодня вечером, — уточнила Робин, — но мне нужно собрать вещи и уладить кое-какие дела.

На самом деле, в тот день у нее была назначена встреча с терапевтом. Перед Рождеством было трудно попасть на прием, и она не хотела его пропустить.

У меня есть подарок для тебя, — Робин достала из сумки что-то похожее на открытку. — Я знаю, ничего особенного, но ты поймешь, когда откроешь.

— Спасибо, — Страйк машинально взял подарок. — Я оставил то, что хочу тебе подарить, наверху. Погоди.

Робин последовала за ним в приемную, где Ким стояла, прислонившись к раковине, с чашкой кофе в руке. Когда Страйк направился к стеклянной двери, Ким сказала:

— Спасибо за подарок, Корморан.

— Благодари Робин, это была ее идея, — ответил Страйк и пошел к себе на мансарду. Как только стеклянная дверь закрылась, Пат обратилась к Робин с рычанием, которое означало ее шепот:

— Ты сказала ему?

— Да, — ответила Робин.

— Что он собирается делать?

— Я не знаю, — сказала Робин.

Блестящие, как у птицы, глаза Ким бегали от одной женщины на другую; Робин почти видела, как ее носик подрагивает от любопытства.

Страйк вернулся через несколько минут, держа в руках маленькую плоскую квадратную коробку, завернутую в рождественскую бумагу, и открытку.

— Счастливого Рождества, — он передал подарок Робин.

— Спа…

На столе Пат зазвонил телефон, и Робин почувствовала, как у нее сжался желудок.

«Господи, пожалуйста, только не Рокби снова».

— Детективное агентство «Страйк и Эллакотт»… кто говорит?

Глаза Пат расширились.

— Я переведу вас в режим ожидания.

Она нажала кнопку и оглянулась на Страйка.

— Говорит, что он Саша Легард.

— Что? — переспросила Ким, широко раскрыв глаза. — Актер?

— Я, пожалуй, пойду, — проговорила Робин, которая держала в руках свой подарок. — Всем счастливого Рождества.

Если бы там не было Ким и Пат, а Легард не ждал на другом конце линии, она могла бы сказать Страйку чуть больше, могла бы повторить свою просьбу о том, чтобы он не срывался на своем отце, ради себя самого, а не ради Рокби, но сейчас она просто улыбнулась ему, повернулась и ушла.

— Ладно, — сурово сказал Страйк Пат ( «к черту Рокби, к черту Рождество, к черту долбаного Калпеппера, к черту все на свете»), — соедини меня с Легардом.

Он снова удалился во внутренний кабинет. На его столе зазвонил телефон.

— Страйк.

— Корморан, — произнес красиво поставленный голос Саши Легарда. — Давно не разговаривали.

— Да уж, — сказал Страйк.

— Я и не знал, что ты пытался связаться со мной.

«Ну да, конечно, мать твою».

— Мне звонила Десси Лонгкастер — я имею в виду, Маллинс — она очень расстроена, — объяснил Легард.

— Она сказала тебе, в чем дело? — спросил Страйк.

— Да, это по поводу моего кузена Руперта, — ответил Легард с оттенком шутливого раздражения.

— Десима очень беспокоится о нем. Не могли бы мы встретиться и поговорить?

— Честно говоря, я думаю, что все это похоже на бурю в стакане воды, — сказал Легард.

Журналисты, как было известно Страйку, в целом сходились во мнении, что Саша Легард не только обладал выдающимся талантом, но и был человеком необыкновенной доброты и душевной щедрости. Страйк, который знал его чуть лучше, старался избегать чтения таких подобострастных статеек. Он ел достаточно жареной пищи и не нуждался в повышении кровяного давления. Теперь Страйк решил, что его молчание скажет громче его слов. Захочет ли Легард подорвать свой привлекательный имидж, представ человеком, не желающим помочь попавшей в беду женщине? Действительно ли он решит казаться безразличным к местонахождению своего юного кузена?

— Ну, если это поможет Десси успокоиться, — наконец произнес Легард, — конечно.

— Отлично, — сказал Страйк. — Завтра тебя устроит? Я весь день свободен.

— Конечно. Приходи в Национальный театр в три часа дня. Это последний раз, когда мы играем...

— Ладно, тогда до встречи, — ответил Страйк и, чтобы хоть как-то подавить свое непреодолимое желание кому-нибудь врезать, завершил разговор, прежде чем Саша Легард успел сообщить ему, в какой, несомненно, получившей хорошие рецензии пьесе он в данный момент играет главную роль...

Не кляни ошибок свет,

Не кляни шипящий бред.

Ночь с душой твоей вдвоем

Будут плакать о своем.

А. Э. Хаусман

XVII, «Еще стихи»

Визит к терапевту Робин перенесла тяжелее, чем могла себе представить. Она лишь хотела узнать, стоит ли беспокоиться из-за резких болей в правом боку, «Не стоит» — так кратко ответил принявший ее бесцеремонный молодой доктор, замещавший врача-женщину, к которой Робин изначально планировала попасть. Спросив, были ли у нее симптомы инфекции, такие как повышенная температура и хорошо ли зажил шов (она отказалась его показывать), он сказал:

— Вас прооперировали, — словно она сама этого не знала, будто проспала шок, боль и морфин. — И вы еще на стадии восстановления. После выписки из больницы у вас была сильная физическая нагрузка?

— В разумных пределах, — ответила Робин, вспомнив, как она рванула по тротуару к сараю Оглобли, а также сегодняшний забег по лестнице агентства.

— Вот вам и объяснение, — сказал врач.

— Понятно, — Робин наклонилась за сумкой, собираясь уйти, но он продолжил:

— Я вижу, в больнице с вами обсуждали ЭКО, — сказал он, не отрывая взгляда от монитора компьютера.

— Да, но…

— Вам тридцать два года, верно?

— Да, — сказала Робин.

— Пока вам еще нет тридцати пяти, шансы на успешные роды с ЭКО около пятидесяти пяти процентов, — пояснил он, — но после первой попытки имплантации вероятность снижается. Если дождаться сорока, шансы упадут до десяти процентов.

— Хорошо, — ответила Робин, — спасибо…

— Женщины часто думают, что ЭКО — это подстраховка, но никаких гарантий нет. Если вы хотите ребенка, нужно начинать…

— …чем раньше, тем лучше, — закончила за него Робин. — Да, хирург тоже так сказал.

Она не хотела показаться грубой, но ей уже порядком надоел этот терапевт, его статистические выкладки, сросшиеся брови и снисходительный тон. Может, ей всего лишь показалось, что он осуждающе посмотрел на нее, когда прочитал на экране «хламидиоз», но будь она проклята, если начнет объяснять ему, как у нее оказались повреждены фаллопиевы трубы.

Большую часть четырехчасовой поездки в Мэссем Робин изображала жизнерадостность, которую на самом деле не испытывала. Мёрфи, тактично промолчавший про статью о Страйке и Кэнди, был в приподнятом настроении — наконец-то его команде удалось добиться ареста троих человек по делу малолетних братьев: самого стрелка, водителя машины, из которой стреляли, и подруги последнего, предоставившей обоим фальшивое алиби. Искренне радуясь за него и за мать мальчиков, Робин горячо поздравила Мёрфи и решила, что сейчас неподходящий момент рассказывать о визите к врачу.

Когда это время наступит, Робин не знала. У нее было ужасное предчувствие, что, если она расскажет Мёрфи, какие шансы на успех у ЭКО, он предложит немедленно начать пытаться завести ребенка, и его прежнее «тебе всего тридцать два» мгновенно превратится в «тебе уже тридцать два». Робин снова подумала обо всех женщинах на свете, которые были бы счастливы, если бы их парень захотел детей, и спрашивала себя, что с ней не так. Почему мысль о том, чего она, казалось бы, хотела раньше, вызывала в ней лишь панику и чувство удушья. Все изменилось с тех пор, как ее отправили временным секретарем в захудалый офис на Денмарк-стрит. Та часть ее, которую, как она думала, насильник забрал навсегда, не умерла, а всего лишь дремала, просто дожидаясь своего часа. А то, что она принимала как данность — возможность иметь детей, когда она этого пожелает, — было утрачено навсегда, хотя в тот момент она не знала этого.

«Не плачь», — твердила себе Робин, пока за окнами машины мелькала темная трасса М11, по радио звучали рождественские песни, а Мёрфи подробно рассказывал, как лично разоблачил девушку водителя, уличив ее в несостыковках.

— Она наркоманка, употребляющая спайс, — сказал он Робин.

— Что это?

— Спайс — это синтетическая конопля. Подобной дряни тут на каждом углу. Она потела, будто в сауне, и произносила около трех слов в минуту. Потребовалось почти пять часов, чтобы ее расколоть.

Мёрфи глотнул воды, будто от одного воспоминания от этого у него пересохло в горле.

— Господи, жду уже, не дождусь: мне нужен отдых.

— Мне тоже, — солгала Робин. На самом деле она готова была отдать что угодно, лишь бы ехать в обратном направлении — к своей одинокой квартире и работе, даже если там ждал тот, кто схватил ее сзади за шею. «Это случится снова, если ты, дрянь, не прекратишь в это лезть!»

Наконец, уже в темноте, они добрались до старого каменного дома в Мэссеме, где выросла Робин. В палисаднике на старой сирени отец развесил белые гирлянды. Когда Робин нажала на звонок, их встретили шумно: новый щенок Бетти выскочила на дорогу, и Мёрфи пришлось ее спасать. Тут был и Стивен, старший брат Робин, и его высокая жена Дженни, на таком позднем сроке беременности, что ей понадобилось три попытки, чтобы подняться с кресла и поприветствовать гостей. И Джонатан, младший брат, только что окончивший университет и работавший в Манчестере консультантом по управлению брендами. Темноволосый отец Робин в очках в роговой оправе и мать Линда, которая обняла Мёрфи так же тепло, как и дочь. Семья отложила ужин в ожидании Робин с ее парнем. Все расселись вокруг выскобленного кухонного стола, на полу лежали газетные листы, из-за еще не приученной вести себя в доме Бетти, чей хвост безостановочно вилял, заставляя ее тело извиваться. Слегка воспрянув духом, Робин выпила вино и съела приготовленную матерью запеканку с грибами. Даже новость о том, что ее бывший муж Мэтью тоже приехал в город на Рождество с новой женой и сыном, вызвала у нее едва заметный всплеск эмоций.

— Эта Сара снова беременна, — сообщила Линда семье, — Видела ее в супермаркете «Ко-оп».

— Что ж, желаю ей удачи, — сказала Робин с напускным безразличием.

— Когда у тебя срок? — спросил Мёрфи у Дженни.

— Третьего января, — ответила Дженни, — но, честно говоря, да пусть он родится хоть сегодня. Меня уже достала эта чертова изжога.

— Это мальчик? — удивилась Робин, не знавшая пол ребенка.

— Да, и говорят, будет весить больше четырех килограммов, — добавил Стивен.

— Рада, что хоть кто-то из нас от этого в восторге, — произнесла Дженни.

— А мы все переживали, — сказала Линда с легким укором, глядя на невестку. — Еще месяц назад Дженни работала, — пояснила она Робин.

— Только с некрупными животными, Линда, — возразила Дженни, которая была ветеринаром. — Никаких лошадей или коров.

— Я думала, Мартин тоже будет здесь, — заметила Робин.

Мартин был третьим из четырех детей Эллакоттов. До недавнего времени он жил с родителями, но теперь переехал к своей беременной девушке в соседний Рипон.

— Нет, они приедут завтра, — ответила Линда с оттенком сдержанности, который подсказал Робин, что мать не хочет обсуждать что-то в присутствии посторонних.

Робин была рада оказаться в своей старой комнате. Мёрфи заснул почти сразу, как только лег. Она прислушивалась к звукам дома: кто-то шел в ванную, родители Аннабель заглядывали к ней в бывшую комнату Мартина, Джонатан возился на переоборудованном чердаке, где ему, как самому младшему, приходилось спать в детстве. Некоторое время она размышляла о плоской квадратной коробке, которую Страйк подарил ей на Рождество и которую она оставила на дне сумки, пока вынимала ее содержимое, не став класть ее под елку, как их с Мёрфи подарки для семьи и друг для друга. По размеру и весу коробка предполагала наличие ювелирного изделия, но Робин не могла представить, чтобы ее напарник подарил ей что-то столь личное. Ведь однажды он даже испугался купить ей духи, потому что названия показались ему слишком откровенными. Вспомнив, как Страйк рассказывал, что запаниковал при мысли подарить ей флакон с чем-то вроде «Вожделенная ты», она улыбнулась в темноте.

«Все будет хорошо, — успокоила она себя, прислушиваясь к ровному дыханию Мёрфи. — Это всего четыре дня».

Зачем же раньше не сказал,

Не написал, не поспешил?

Кто виноват, что ты молчал?

Роберт Браунинг

«Уоринг»

Страйк считал жалость к себе неоправданной тратой времени, однако уныние, охватившее его на следующее утро, отказывалось проходить. Что бы Робин ни говорила раньше о тяготах семейного Рождества, кто знает, может быть, праздничная атмосфера в Мэссеме смягчит ее? Там будут дети, рождественская служба, и чертов глинтвейн, и все будут очарованы ее безупречным офицером уголовного розыска… Сам Страйк бывал в Мэссеме лишь однажды, когда ворвался на свадьбу Робин. Черта с два он сделает это снова.

Сейчас он сидел в своем «БМВ», наблюдая за складом-магазином строительных материалов, где оказался, следя за безработным Оглоблей. Всматриваясь в двери помещения в ожидании его появления, Страйк лишь усугублял свое мрачное настроение, размышляя о множестве других стоящих перед ним проблем.

Утром в «Телеграф» вышла статья Фергюса Робертсона. Как и следовало ожидать, какое-то потрепанное журналистское понятие о чести помешало Робертсону раскрыть миру истинную причину, по которой Доминик Калпеппер в настоящее время так стремился уничтожить репутацию Страйка. Однако он намекнул, что за годы расследований детектив нажил немало врагов, и привел полный текст заявления Страйка с опровержением всех связанных с Кэнди обвинений, а также его пустые угрозы судом. «Может, и правда нанять адвоката», — подумал Страйк, не отрывая глаз от склада-магазина. Стоить это будет бешеных денег, но у него возникло неприятное предчувствие, что этого опровержения недостаточно, чтобы история с Кэнди закончилась.

Он и не думал принимать финансовую помощь от отца, будучи уверен, что Рокби предлагал ее лишь для того, чтобы улучшить свой имидж. Страйк расценил звонок Рокби в офис на Денмарк-стрит и разговор с одним из сотрудников как вторжение на его личную территорию. Да, Робин, наверное, права: разумнее всего было бы проигнорировать отца, но, если она вернется из Мэссема помолвленной, все прежние обещания можно будет считать аннулированными.

Тем временем Джейд, брошенная жена Найла Семпла, накануне вечером прислала ему сообщение:

«слушайте вам нет смысла приезжать я больше не думаю что Найл был убит в том магазине»

Такая реакция ничего хорошего не сулила, потому что, если Робин вернется из Мэссема без кольца, поездка в Шотландию дала бы Страйку отличный шанс объясниться. Но если они поедут только до

Айронбриджа, будет сложно оправдать ночлег в отеле. Он ответил:

«Что заставило вас передумать?»

Она написала:

«Я думаю он с другой женщиной»

Страйк набрал в ответ текст, спросив, не хотела бы она ради своего спокойствия убедиться, что найденный в хранилище труп — не ее мужа, но ответа не последовало.

Как будто этого было мало, утром, после того как он покинул Денмарк-стрит, на его мобильный с офисного телефона был переадресован анонимный звонок. Сначала было слышно хриплое дыхание, а затем скрипучий голос произнес:

— Завязывай с этим. На нашей стороне ВАВ. Не лезь.

— Какого хрена значит «ВАВ»? — спросил Страйк, но звонивший уже бросил трубку.

ВАВ. С тех пор как незнакомец угрожал Робин в «Харродс», Страйк больше не считал анонимного звонившего просто шутником, потешающимся над агентством. Тем не менее, поскольку Робин в настоящее время находилась в безопасности в Йоркшире, он злился, что к и без того растущему вороху неприятностей добавился еще один раздражитель.

И в ближайшем будущем не предвиделось ничего, что могло бы поднять ему настроение. Он бы с радостью проспал следующие три дня, но даже этого ему не позволили. На следующий день был Сочельник, а значит — вечеринка у Люси для соседей, ночь в гостевой комнате и вынужденное веселье во время Рождества в компании зятя Грега, который непременно отпустит пару колкостей насчет жизненного выбора Страйка. Детектив обычно пропускал их мимо ушей ради сестры, но сейчас, сидя в машине и наблюдая за складом-магазином, где закупался Оглобля, он подумал, что врезать Грегу могло бы быть почти так же приятно, как избить Доминика Калпеппера. На пару секунд он даже представил, как нокаутирует зятя прямо над рождественской индейкой. Но прежде чем добраться до праздничного обеда, ему предстояло встретиться с Сашей Легардом в Национальном театре — перспектива, навевающая воспоминания о покойной невесте, от которых в своем нынешнем эмоционально ослабленном состоянии он не мог избавиться.

Отношение Шарлотты к единоутробному брату Саше — да и ко всей семье — всегда колебалось между двумя крайностями. Большую часть жизни она гордо посылала их ко всем чертям, заявляла, что ненавидит и боится Хеберли-хаус — родовое поместье, где провела большую часть детства и где ее мать с отчимом устраивали экстравагантные вечеринки с наркотиками, на одной из которых десятилетняя Шарлотта однажды случайно проглотила ЛСД. Она уверяла, что презирает условности своего класса, винит в своем несчастье школы-интернаты и родственников, а теперь, когда она свободна, ей нужны лишь простые радости и искренние человеческие отношения. Именно эту сторону Шарлотты Страйк любил и жалел, и в начале их романа он верил, что это и есть «настоящая» Шарлотта.

Но с годами и опытом пришло горькое осознание: женщина, которую он любил, была многогранна, похожа на хамелеона и часто манипулировала людьми, обладая множеством других «я», каждое из которых было столь же реальным, как и то, которое любил он. Переключения между этими различными аспектами ее личности происходили без предупреждения: внезапно развлечения, которые Страйк мог позволить себе на зарплату военного полицейского, начинали казаться ей скучными и убогими, и она заявляла о желании провести день на скачках с шампанским и крупными ставками, или требовала сию секунду уехать в Марракеш с «Сашей», «Валом» и другими друзьями из высшего общества, потому что «ну давай же, дорогой, это будет весело», — а потом высмеивала Страйка за негативное отношение и его «буржуазную» озабоченность финансовой стабильностью и искренностью.

— О, конечно же, Саша — отъявленный лицемер, — однажды, смеясь, сказала Шарлотта, когда Страйк обвинил в этом ее единоутробного брата после званого ужина, где Саша и еще один состоятельный актер рассуждали о социализме на протяжении трех блюд. — Все мы знаем, что он голосует за тори и не откажется ни от одной возможности уклониться от уплаты налогов. Расслабься, дорогой, ты слишком серьезно ко всему относишься.

Во время регулярных маниакальных приступов Шарлотта спрашивала, почему Страйка волнует, что этот известный человек игнорирует нормы морали в обыденной жизни, если он при этом остроумен и стилен. Почему Страйк должен утомлять и смущать всех своими придирками, основанными на личном опыте бедности и нищеты? За этим следовали ссоры, где она обвиняла Страйка в скупости и бесчувственности. А если он напоминал ей о ее же словах — сказанных днями или даже часами ранее — о ненависти к двойным стандартам, фальши и меркантильности, это вызывало внезапную вспышку ярости. Она осыпала его дикими обвинениями: что он презирает ее, считает никчемной и поверхностной, после чего начинались либо саморазрушительные возлияния, либо метание в него различными предметами, а часто и то, и другое одновременно.

Единственным членом семьи, к которому Шарлотта никогда и ни при каких обстоятельствах не испытывала любви, была ее мать. Для обоих родителей Шарлотта оказалась лишней — они надеялись, что после старшей дочери Амелии у них родится сын. От Тары дочь получала лишь презрение и жестокость, и Страйк всегда считал, что корень этого — в их поразительном внешнем сходстве: нарциссичной Таре невыносимо было видеть за завтраком свое утраченное юное отражение. Ни до, ни после он не встречал таких ненавистных взаимоотношений между родителем и ребенком, как у Тары и Шарлотты, и большую часть психической неустойчивости Шарлотты он объяснял отсутствием внимания и заботы в детстве, наполненном порой явными издевательствами.

Дремлющий материнский инстинкт Тары наконец проснулся с рождением Саши — плода ее третьего брака. Тара обожала сына, с удовольствием отмечая собственные черты в мужском облике, и он стал единственным, о ком гедонистичная, крайне эгоцентричная Тара заботилась наравне с собой. В результате Саша оказался уникальным человеком в этой семье, раздираемой пьянством и наркотиками, кто мог искренне сказать, что у него было по-настоящему счастливое детство.

Конечно, Саша был тут ни причем, и Страйк не в этом его упрекал. Его недовольство проистекало из поведения Саши, когда тот стал достаточно взрослым, чтобы замечать черствость Тары по отношению к его сестре. Саша был единственной живой душой, который мог бы хоть как-то повлиять на ситуацию, но на попытки самоубийства Шарлотты и ее пребывание в психиатрических клиниках ее брат реагировал так, словно их не было — никогда не навещал ее, не звонил и даже не упоминал о ее кризисах после того, как они проходили. Когда Шарлотта чувствовала себя хорошо, Саша с удовольствием общался с ней, ведь она была остроумным и эффектным украшением любого общества. В остальное же время, судя по всему, для него ее будто и не существовало.

Лишь однажды Страйк обратился к молодому человеку за помощью. Несмотря на постоянные тирады против Хеберли-хаус, Шарлотта твердо решила отпраздновать там свое тридцатилетие пышным приемом. Страйк предвидел возникновение множества драматических и конфликтных ситуаций, если праздник состоится в Хеберли, и пытался убедить ее, что вечеринка в Лондоне или даже совместный уик-энд были бы куда лучше, но безуспешно. Шарлотта хотела шампанского и канапе, двести гостей во фраках, теснящихся в бальном зале, фотографий на парадной лестнице и фонариков, развешанных среди деревьев в оленьем парке. А его недостаточный энтузиазм по поводу этих планов она, разумеется, восприняла как незаинтересованность и безразличие. Возможно, в глубине души она — все та же заброшенная, нелюбимая девочка — пыталась доказать себе, что значит хоть что-то для своей семьи. Или же намеренно создавала взрывоопасную ситуацию. К тому времени Страйк уже хорошо узнал ту опасную часть Шарлотты, которая иногда стремилась причинить себе как можно более глубокую и масштабную боль.

Два месяца совершенно предсказуемых скандалов с Тарой накануне вечеринки завершились тем, что та отменила половину приготовлений и заявила, что в день мероприятия уедет в Санкт-Мориц с сыном. Находившийся тогда в армейском отпуске Страйк не подозревал об этом оставленном Тарой на голосовую почту сообщении и, вернувшись в квартиру Шарлотты после пинты пива со старым другом Ником, не нашел там своей девушки. Зато на полу в спальне лежало изорванное в клочья черное кружевное платье, которое она собиралась надеть на праздник в Хеберли, а в раковине ванной комнаты — размазанные следы крови. Она не отвечала на звонки и не вернулась домой той ночью. На следующее утро, не сумев дозвониться ни до кого из ее родных, он набрал номер Саши.

Когда Саша ответил на звонок, он находился в зале для пассажиров первого класса в Хитроу, среди представителей элиты, в кругу которых вращалась Тара. Известие о том, что его сестра пропала, оставив после себя кровавые следы и разорванное платье, ничуть не омрачило его прекрасного настроения. Хотя он разговаривал с человеком на десять лет старше себя и с куда более богатым жизненным опытом, двадцатилетний Саша говорил с усталой снисходительностью, объясняя Страйку, что терапевт Тары посоветовал ей проявить к Шарлотте «жесткую любовь». Лучшее, что Страйк мог сделать, сказал Саша под смех Тары и ее друзей, звучавший в трубке, — это проигнорировать ее очевидный крик о внимании. Не дав Страйку возможности высказать все, что он думает о нем и его матери, молодой человек завершил разговор.

Страйку потребовалось еще двое суток, чтобы разыскать Шарлотту — она оказалась в больнице. В одном из баров Сохо она проглотила пригоршню антидепрессантов, запив все таким количеством виски, которое смогла в себя влить. Когда она соскользнула со стула, менеджер бросился ей на помощь, но в ответ получил лишь поток оскорблений и крики, чтобы он убрал свои гребаные руки. Невероятно, но она еще могла идти, потому что, пошатываясь, вышла на улицу на дорогу и попала в поток машин, где ее задел проезжающий автобус. Когда Страйк наконец нашел ее — после дня её тридцатилетия, который он провел в бесплодных звонках родственникам и в больницы, — она лежала в хирургическом отделении после промывания желудка, с порезами на руках и переломом плеча. Наградой за три дня страха и безуспешных попыток заинтересовать родственников ее судьбой стали слова о том, что он полнейший ублюдок, раз пошел выпить с Ником именно тогда, когда она больше всего в нем нуждалась. Затем она поставила ему свой привычный ультиматум — «или я, или армия», и Страйк, как всегда, выбрал военную службу, вернувшись в Германию, где тогда служил, временно свободным от обязательств человеком.

Когда полиция обнаружила Шарлотту мертвой в ванне, полной крови, у Саши уже было готово идеальное, пронзительное заявление для прессы: «Я просто один из убитых горем людей, которые любили ее, и изо всех сил пытаюсь осознать тот факт, что мы никогда больше не услышим ее смеха. “Смерть на нее напала, как мороз нежданный, что нежнейший из цветков до времени на поле побивает”[47].»

Сидевший в холодном «БМВ» и невольно вспоминавший все это, Страйк снова задался вопросом: о чем он, черт возьми, думал, каждый раз, когда соглашался вернуться к Шарлотте? Он познал истину — она была безнадежной лгуньей. Он верил, что упорным трудом можно преодолеть груз наследственности, тогда как Шарлотта была убеждена, что обречена на неизбежное проклятие из-за семьи, погрязшей в зависимостях. И все же они знали друг друга так хорошо, что могли с пугающей точностью предсказать мысли и чувства другого. Будучи в этих отношениях, он не мог представить, что полюбит другую женщину так же сильно, но после разрыва начал воспринимать эту связь как затяжную болезнь, от которой наконец избавился.

Теперь, глядя на склад-магазин строительных материалов, он осознал, что Робин, казавшаяся гораздо более простой, чем его покойная бывшая невеста, оставалась для него куда большей загадкой, чем Шарлотта. Он не знал, о чем думала и что чувствовала Робин, а влюбленность в нее — вопреки его воле — не напоминала болезнь. Скорее, это было осознание нехватки, о которой он даже не подозревал, но которая постепенно и мучительно давала о себе знать. И теперь — все его мысли неизбежно возвращались к этому, как бы он ни пытался отвлечься — она находилась в Мэссеме с Мёрфи, а он оставался одиноким и несчастным, и винить в этом он мог только себя.

Эллинский юнец, слыла молва

Которого многие тщетно любили

В колодец взглянув — и раз, и два,

Не смог оторвать больше взора.

А. Э. Хаусман

XV, «Шропширский парень»

В архитектуре у Страйка не было особых предпочтений, но он всегда считал бруталистское здание Национального театра, напоминавшее нечто среднее между многоуровневой парковкой и электростанцией, одним из самых уродливых сооружений Лондона. Подходя к нему в тот же день без десяти три и глядя на поблескивающую вдали тускло-серую Темзу, он подумал, что даже склад-магазин строительных материалов, где он только что передал наблюдение Мидж, выглядел куда как привлекательнее. Рядом с входом был размещен баннер с портретом серьезного и решительного Саши в одежде, напоминавшей полосатую пижаму, и названием самой пьесы «Смерть — не наказание».

У двери переминалась с ноги на ногу кудрявая молодая женщина в очках и с бейджем на шее.

— Мистер Страйк?

— Это я.

— Я Грейс. Саша попросил проводить вас к нему. Здесь легко заблудиться, если не знать здания.

— Хорошо, — сказал Страйк.

Она придержала для него дверь, и, пока они шли через просторное устланное коричневым ковром фойе с высоким потолком, своим узором напоминающим гигантскую бетонную вафлю, провожатая поинтересовалась, видел ли Страйк спектакль, где играет Саша.

— Нет, — ответил Страйк.

— О, он потрясающий, — на одном дыхании произнесла женщина и несколько минут рассказывала о пьесе, в которой Саша изобразил реального человека — доктора Вальтера Лёбнера, пережившего пытки в гестапо, сбежавшего из лагеря и выжившего ради того, чтобы свидетельствовать против своих мучителей.

Страйк с трудом подавил желание фыркнуть. Конечно, не существовало закона, предписывающего, что только отважные люди могут играть тех, кто пережил неописуемые зверства, прежде чем совершить побег, бросая вызов смерти, но ему показалось верхом нелепости, что этим занимается именно Саша Легард. Обладавшие изрядной храбростью, Шарлотта и Страйк, часто смеялись над тем, как успешно Тара передала обожаемому сыну собственный страх перед возможностью испортить себя, самое лучшее творение природы. Страйк был прекрасно осведомлен тем, насколько Саша дотошен в части проверки безопасности страховочных тросов и вероятности получить травму в отрепетированных до автоматизма боях на мечах. Он так и не продвинулся дальше детских лыжных склонов и предпочитал, чтобы вместо него ныряли в воду, скакали на лошади или прыгали с высоты дублеры. Разумеется, об этом мало кто знал, ведь на экране Саша выглядел убедительным сорвиголовой.

— …поставят на Бродвее, но не думаю, что они могут представить себе кого-то еще в роли Вальтера, кроме Саши, а в следующем году он собирается сниматься…

Страйк и его провожатая поднялись на лифте на верхние этажи, а молодая женщина все продолжала восторгаться Сашей, пока выражение скуки на лице Страйка не заставило ее замолчать. Наконец она провела его в небольшой бар для труппы на третьем этаже, где в одиночестве, если не считать бармена, сидел Саша.

Актер был одет в джинсы и темно-синюю рубашку, и даже при неярком освещении бара выглядел поразительно красивым. Как и многие его коллеги-актеры, в жизни он выглядел гораздо менее внушительно, чем на сцене или экране.

— Корморан, — тепло поздоровался он, поднимаясь. — В последний раз мы виделись, должно быть, на похоронах отца.

— Наверное, да, — ответил Страйк, пожимая протянутую руку.

— Спасибо, Ваша Светлость, — улыбнулся Саша молодой женщине в очках, которая порозовела от удовольствия, очевидно услышав привычную им шутку, и ответила:

— Не стоит благодарности, милорд. Может, принести вам?..

— Что будешь пить? — спросил Саша у Страйка.

— Кофе, если есть, — ответил детектив, и Грейс тут же бросилась исполнять его просьбу.

— С нашей последней встречи ты здорово поработал над собой, — сердечно заметил Саша.

— Как и ты, — с усилием ответил Страйк.

— Ха, — с самоиронией улыбнулся Саша, — в этом деле ты настолько хорош, насколько хороша о тебе последняя рецензия.

— Он может себе позволить так говорить, — звонко прокомментировала Грейс из-за стойки, — потому что, по версии газеты «Индепендент», он «владеет сценой»!

— «Владеет сценой», — повторил Саша, усмехнувшись и слегка закатив глаза, опускаясь в кресло. — Что это вообще значит?

Страйк часто замечал, что Саша на сцене выглядел естественнее, чем в жизни. Когда включались камеры или поднимался занавес, он мастерски изображал искренние человеческие эмоции. Но вне сцены в нем всегда чувствовалась легкая наигранность, и сейчас Страйк словно наблюдал частное представление под названием «Талантливый актер на отдыхе».

— Так значит, теперь ты лорд Легард? — спросил Страйк.

— О, Господи, нет, — рассмеялся Саша. — Нет, я, как и отец, не пользуюсь титулом. Все это такой анахронизм.

«Но подчиненным, в шутку, ты все же даешь об этом знать, говнюк».

По пути в театр Страйк гадал, упомянет ли Саша Шарлотту, пожмет ли ему руку в знак соболезнования или снова процитирует «Ромео и Джульетту». Все это Страйк счел бы крайне нежелательным, но полное отсутствие каких-либо комментариев еще больше задело его за живое. Видимо, стоило догадаться, что Саша предпочтет не касаться прошлого, и, как ни странно, это лишь укрепило решимость Страйка намекнуть на него при первом удобном случае.

Грейс поставила перед ним чашку с кофе, Страйк поблагодарил ее, и она вышла из бара.

— Так что, — сказал Саша, — ты хотел поговорить о Рупе?

— Именно, — ответил Страйк, доставая блокнот.

— Что ж, скажу сразу, от меня будет мало толку. Когда все это случилось между ним и Десси, я был на съемках в Мексике. Я ее, честно говоря, почти не знаю, так что, скорее всего, ты осведомлен лучше меня. Но, конечно, я хочу помочь, — искренне произнес Саша. — Готов сделать все, что в моих силах.

— Значит, вы едва знакомы с Десимой?

— Боюсь, что так. Я видел ее всего несколько раз — ну, знаешь, благодаря Валентину. То есть, обедал в «Счастливой морковке». Она и правда талантливый шеф-повар. Жаль, что, насколько я слышал, у ресторана проблемы. Она вроде как взяла отпуск без содержания или что-то в этом роде?

Страйк заподозрил, что от него ждут подтверждения, что у его клиентки какой-то эмоциональный кризис. Когда он промолчал, Саша продолжил:

Да, так что я, к сожалению, не в курсе всей этой истории, потому что сразу после съемок «Завоевания» приступил к репетициям этого спектакля.

Страйк понятия не имел, что такое «Завоевание» — фильм, сериал или реклама лосьона после бритья — и его это волновало меньше всего, поэтому он просто задал следующий вопрос:

— Руперт — твой кузен, верно?

— Совершенно верно, да, сын папиной сестры. Бедный малый. Ты знаешь, что произошло? Лавина и все прочее?

— Да, Десима рассказала мне.

— Ужасная история. Мне было всего двенадцать, когда это случилось. До сих пор помню свои безудержные рыдания. Я впервые тогда испытал настоящее горе.

Страйк молчанием отказался от невысказанного приглашения посочувствовать скорби актера, и Саша продолжил:

— Да, так вот, Руп воспитывался в Швейцарии тетей по отцовской линии. Пока он рос, она держала его в ежовых рукавицах. Все, что мог сделать папа, это раз в несколько лет привозить его в Хеберли, а Руперт намного младше меня, так что в детстве мы, знаешь ли, особо не общались. Хотя, он милый парень, — сказал Саша.

— Похоже, он так или иначе влип в серьезные неприятности, — заметил Страйк.

— Ну, как я уже сказал, ты, наверное, знаешь об этом больше меня, — ответил Саша с сожалением.

— Ты знал о долге за наркотики?

— О чем, прости? — переспросил Саша, и Страйк распознал в его реакции попытку увильнуть от ответа, а не искреннее удивление.

— Руперту угрожали. Сосед по квартире кинул наркодилера, и тот переключился на Руперта.

— Хм, — произнес Саша.

— В итоге Руперт заплатил этому типу пару тысяч, чтобы тот отстал. — О, — сказал Саша. — Понятно.

— Ты не знал, что за ним охотится злопамятный торговец кокаином?

— Я… нет, я понятия не имел.

— Он просил у тебя денег в долг?

На красивом лице Саши выступил легкий румянец.

— Не думаю, что тебя это касается.

— Весь мой бизнес построен на том, чтобы задавать вопросы, которые обычно меня не касаются.

—  «Это грязная работа, но кто-то должен ее делать»[48]?

— Я бы не стал утверждать, что «должен», — ответил Страйк. — Просто это работа лучше всего подходит моим способностям.

— Послушай, тебе нужно поговорить с тетей Рупа, Анжеликой. Она знает всю историю.

— Я уже говорил с ней. Она не слишком лестно отзывалась о Руперте и не особо сочувствовала его положению.

— М-м, — Саша снова печально улыбнулся. — Думаю, она боится, что Руп генетически предрасположен к расточительству.

— Родители Руперта проматывали деньги?

— Моя тетя — нет, но Питера Флитвуда нельзя было назвать одним из самых трудолюбивых людей на планете. Обаятельный мужчина, но в основном он играл в азартные игры и пил.

— Ты знал, что Руперт украл серебряный корабль из «Дино»?

Менее опытный собеседник мог бы и не заметить, как слегка дернулся уголок рта Саши Легарда.

— Нет. Опять же, видишь ли, я был…

— В Мексике, да. Но ты узнал об этом позже?

— Да, — ответил Саша, и Страйк уловил в его голосе неохоту признавать даже такую минимальную информацию.

— Когда ты это выяснил?

— Э-э… вообще-то в мой день рождения.

— А он у тебя когда? — уточнил Страйк.

— Двадцать первого мая.

— Руперт сам тебе рассказал?

— Нет, ну… по правде говоря, на моей вечеринке я видел, как Руп и Валентин что-то горячо обсуждают, стоя в сторонке. Мы были в отеле «Кларидж», и да, вышла небольшая сцена. Я вообще не звал Рупа — вечеринка была закрытой, он вряд ли знал кого-то из присутствующих. Но, вот, я обернулся и заметил его. Учитывая все обстоятельства, странно, что он вломился вот так, без приглашения. Казалось бы, он должен был избегать любых мест, где могли находиться Лонгкастеры.

— Да, — Страйк быстро делал пометки в блокноте, — ты бы так и сделал. Дино был на твоей вечеринке?

— Боже, нет, — рассмеялся Саша. — Дино никогда не посещает вечеринки, если они проводятся не в его клубе. Ты знаком с ним?

— Нет, — ответил Страйк.

— Колоритный тип, — заметил Саша.

— Тара не против, что ты общаешься с ее бывшим мужем?

— О, столько воды утекло, — легко ответил Саша. — Ма не указывает, с кем мне встречаться. Нет, на вечеринку я пригласил только Вала и Козиму. Она, кстати, была в слезах.

— Кто такая Козима? — спросил Страйк, хотя и так это знал.

— Сводная сестра Десимы и Валентина. Милая девушка.

Страйк припомнил из записей Робин о встрече с Алби СимпсонУайтом, что Козиму Лонгкастер тот назвал «избалованной соплячкой».

— Почему она была в слезах?

— Полагаю, из-за того, что Руп вел себя агрессивно или хамил. Я… по правде говоря, — Саша во второй раз понизил голос, — мне пришлось попросить охрану вывести Рупа. Похоже, он искал повода подраться. После его ухода я спросил Вала, в чем дело, и он рассказал мне о пропавшем серебряном корабле.

— Он сказал, зачем пришел Руперт?

— Наверное, хотел, чтобы Вал забрал заявление из полиции или что-то такое. Вал, как ты понимаешь, был в ярости.

— Каким образом Валентин мог забрать заявление? Украденная вещь принадлежала его отцу, разве нет?

— Честно говоря, я не вникал в детали, — Саша слегка развел руками. — Для меня это было новостью, я не понимал, что происходит. Да и, представь, у меня в тот вечер было полно гостей, так что я не стал разбираться.

— Ты слышал что-нибудь о Руперте после вечеринки?

— Нет, следующее, что я узнал — он уехал в Нью-Йорк.

— Как ты об этом узнал?

— Анжелика разослала письма всем доверенным лицам, сказала, что он устроился там на работу.

— Ты слышал что-нибудь о нем с тех пор, как он уехал в Нью-Йорк?

— Кажется, нет, — Саша снова слегка нахмурил брови. Он наклонился вперед и сказал еще тише:

— Послушай… можно откровенно? Мне кажется… не хочется такое говорить, но, честно говоря, я правда думаю, что Десси — ну, знаешь — слегка заблуждается. Вал считает, что для нее будет лучше — и великодушнее, на данный момент — если бы ей помогли взглянуть фактам в лицо.

— Каким именно?

— Да брось, Корм, — улыбнулся Саша, и Страйку не понравилось, что тот использовал сокращенное имя, которым звали его друзья и

Шарлотта, когда она не называла его «Блюи». — Десси намного старше Рупа. Не хочется такое говорить, но, думаю, Руп просто одумался и захотел расстаться. Десси прекрасна, она замечательная, но, скорее всего, он просто был слегка влюблен в нее, пока работал в «Дино», а она раздула это в своей голове до grand amour[49]. Ему двадцать шесть лет. В таком возрасте не хочется связывать себя по рукам и ногам.

Удобно забыв, что сам говорил Робин, будто Десима — не из тех тридцативосьмилетних женщин, на которых «клюют двадцатишестилетние парни», и что, по его словам, Руперта привлекали ее деньги, Страйк сказал:

— Они были вместе целый год, разве нет? Непохоже на мимолетный роман.

— Не знаю, потому что…

— Ты был в Мексике, да. У тебя есть нью-йоркский номер Руперта?

— Нет, — ответил Саша.

— Ты знаешь, где он работает?

— Тебе стоит спросить у Анжелики.

— Я спрашивал. Она отказалась дать контакты.

— Но… при всем уважении, — сказал Саша, — она ведь не обязана этого делать?

— То есть, ты даже не интересовался, действительно ли он уехал в Нью-Йорк?

— Он взрослый человек, ему не нужно, чтобы я за ним присматривал.

— Твоя позиция: он уехал в Нью-Йорк, значит, точно жив…

— Что значит «жив»? — спросил Саша, и улыбка исчезла с его лица.

Возможно, актеру, как и самому детективу, сейчас показалось, что за столом, появился призрак улыбающейся Шарлотты. Она всегда получала удовольствие от накала страстей в преддверии скандала и обожала наблюдать, как ее семья — ненавистная, по ее признанию, но так и оставшаяся ее частью — сталкиваются с ее бойфрендом, которого не впечатляли ни их богатство, ни их происхождение. В роли Шарлотты теперь выступил Руперт Флитвуд, к которому Страйк до этого момента не испытывал особой симпатии: молодой человек, к которому кровные родственники относились в лучшем случае равнодушно, исчез из их поля зрения, вызывая при этом скорее раздражение, чем беспокойство. Казалось, ночь, когда Шарлотту чуть не сбил лондонский автобус, была всего несколько дней назад.

— Даже не знаю, как еще попроще выразиться. «Не мертв», если тебе так больше нравится.

— С какой стати он должен быть мертв?

— Он потерял работу, был на мели, ему угрожал наркодилер, за ним гналась полиция, только что у него закончился любовный роман, о семье и говорить нечего…

— У него есть семья, — возразил Саша.

— Не пойми мои слова как упрек, — сказал Страйк, — но, по моим данным, он не ладит с тетей и дядей из Швейцарии, а значит, остаешься ты. И, по твоим же словам…

— Неужели ты думаешь, я бы ничего не предпринял, если бы Руп действительно пропал?

«Да, козел, я именно так и думаю».

Страйк почти видел, как Шарлотта широко улыбается. Теперь он начал получать злорадное удовольствие от этого разговора.

— Откуда вообще взялся этот неф?

— Из клуба «Дино».

— Я хочу сказать, изначально он был собственностью Флитвудов или Легардов?

— Какое это имеет значение?

— По-твоему, кому Руперт собирался его сбыть?

Последовала пауза. Страйк наблюдал, как бледное лицо Саши приобретает цвет.

— Ты что, всерьез предполагаешь?..

— Я ничего не предполагаю, — солгал Страйк. Он ни капли не верил в то, что Руперт украл неф по приказу Саши, чтобы тот украшал сервант Хеберли-хаус, но ему доставило удовольствие намекнуть, что Саша, столь изворотливый в своей способности увиливать от ответственности, все же может быть втянут полицией или прессой в историю с украденным нефом и наркодилером. — Значит, это была реликвия Флитвудов?

— Нет, — после едва заметной паузы ответил Саша. — Она была нашей. То есть, сестры отца.

— Ага, — сказал Страйк, делая еще одну пометку. — Вряд ли Руперт увез ее за границу. Ему нужны были деньги. Наверняка хотел продать. К тебе не обращались журналисты? — спросил он, на эту мысль его навели собственные недавние проблемы.

— По поводу чего?

— Да тут есть чем развлечь бульварную прессу: «Кузен знаменитого актера сбегает от наркодилера, прихватив с собой фамильную драгоценность…»

— Нет, — сказал Саша. — Никто… не интересовался этим.

Страйк удивленно приподнял брови, наслаждаясь неловкостью, отразившейся на лице Саши.

— Ты член клуба «Дино», верно? — спросил Страйк. — Это ведь ты предложил Руперту устроиться туда?

— Да, — сказал Саша.

— Не знаешь, почему тетя Руперта считает Дино Лонгкастера «ужасным человеком»?

— Многие считают Дино ужасным, — Саша выдавил улыбку. — Разве ты не слышал, что моя мама о нем говорила?

— Слышал, да. Тара поддерживает связь с Рупертом? — Страйк не сомневался, что ответ будет отрицательным: вряд ли Тару интересовал нуждающийся племянник от предыдущего брака.

— Нет, — Саша наконец сорвался, голос его дрогнул, — и я бы посоветовал…

Он замолчал, но Страйк, чьей единственной целью сейчас было вывести актера из себя до того, как тот прекратит разговор, продолжил:

— Посоветовал бы мне не связываться с твоей матерью?

— Именно.

— Опять где-то завязывает? — спросил Страйк так вежливо, что Саше потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного, отчего он покраснел еще больше.

— Я бы советовал тебе не беспокоить ее, — теперь он говорил сквозь зубы, — по причинам, которые, казалось бы, очевидны.

— Из-за Шарлотты, ты хочешь сказать, — уточнил Страйк.

Наконец-то прозвучало это имя, и из двух мужчин, сидевших друг напротив друга за деревянным столом, Страйк чувствовал себя куда увереннее, и не только потому, что именно он нарушил табу. Детектив был значительно крупнее актера, он не боялся ещё раз сломать свой и без того кривой нос, да и вообще ему не помешало бы выместить на комнибудь свою злость. Саша же, хоть и был в взбешен, явно мечтал о том, чтобы где-нибудь в баре для актерского состава была установлена тревожная кнопка.

— По-твоему, мой вид будет вызывать у нее невыносимые воспоминания о ее покойной дочери? — сказал Страйк. — Как было сказано в ее заявлении для прессы? «Наша любимая Шарлотта»?

— Боюсь, мне пора идти, — ответил Саша, который заметно побледнел с тех пор, как Страйк вошел в бар.

Страйк понял — актер надеется, что после этих слов он встанет и уйдет, и потому ему было очень приятно остаться сидеть на месте.

Великое несчастье труса в том, что он повсюду видит опасность, а сноба — в том, что он вечно недооценивает тех, кого считает ниже себя.

Поэтому Корморан Страйк знал, что Саша Легард, будучи и снобом, и трусом, неверно оценивал уровень самообладания простого отставного солдата, сидящего напротив.

— Корм, я не хочу ссориться.

«Но у тебя ничего не выйдет, жалкий ублюдок».

— То, что двое твоих родственников покончили с собой с разницей в несколько месяцев, вызовет в газетах настоящий фурор. Куда мне отправить фото тела Руперта, когда я его найду? Твоему агенту?

— Ты мне угрожаешь? — полушепотом произнес Саша.

— Задаю простой вопрос.

— У меня нет оснований полагать, что Руперт… что он причинил себе вред.

— Никто не видел его уже полгода. Аккаунты в социальных сетях неактивны. Ни одного телефонного звонка. За ним охотился наркодилер. Семья настаивает, что он в Америке, но мешает всем, кто хочет с ним связаться.

— Почему бы тебе не зайти дальше и не предположить, что его убил кто-то из нас? — Саша с трудом сдержал презрительный смешок.

— Не вижу мотива, разве что ты очень хотел вернуть неф в Хеберли-хаус и решил за него не платить, — ответил Страйк.

— Мне сказали, что Руперт в Нью-Йорке, — произнес Саша. — Я лишь передаю то, что слышал.

— Я бы посоветовал согласовать эту фразу со своими пиарщиками, прежде чем нести такую чушь на следствии, — сказал Страйк.

— Ты... так вот в чем дело? — Саша собрал, кажется, все свои жалкие крохи храбрости. Возможно, он рассчитывал, что бармен придет ему на помощь, если Страйк перепрыгнет через стол и вцепится ему в глотку. — Ты хочешь мести, да? Шарлотта годами была больна...

— О, так ты заметил, неужели?

— Значит, это месть? — спросил Саша, при этом в районе рта и глаз у него обозначились белые пятна. — У Шарлотты были лучшие психиатры, семья обеспечивала ей прекрасный уход. Ты даже не представляешь...

— Я, на хрен, не представляю? Серьезно?

— Ты даже не пришел на ее похороны!

— Я в тот день был на другом гребаном модном дефиле.

Страйк встал и с удовольствием отметил, как Саша слегка съежился в своем кресле.

— Меня наняли для того, чтобы выполнить работу, — сказал Страйк. — И, если мне придется заявить в суде, что ты — самовлюбленный мудак, которому плевать на своих пропавших без вести отчаявшихся родственников, поверь, я устрою настоящее гребаное шоу.

Счастливого Рождества.

Но зачем быть суровым к одному-единственному случаю?

После скольких раз, в этот сочельник,

Происходят ли те же самые измученные вещи?

Те же попытки заставить вас поверить,

И с тем же эффектом, не более того:

Каждый раз чрезвычайно убедителен,

Как я уже сказал, для тех, кто был убежден ранее…

Роберт Браунинг

«Канун Рождества»

— ...что ж, если он такое сделал, то это преступление, — говорил Мерфи.

Робин остановилась на лестнице. Её сон длился до половины десятого, чего не случалось уже несколько месяцев. Проснувшись, она обнаружила, что ее парня нет в постели. Судя по тишине, царившей в доме, Робин предположила, что кто-то из родителей Аннабель или они оба взяли ее с собой в поход по магазинам или в парк. Она была на полпути вниз, на кухню, когда услышала голос Мерфи. Что-то в его тоне заставило ее задержаться за стеной, увешанной семейными фотографиями. Робин прислушалась.

— Она говорила с тобой об этом? — спросила Линда.

— Нет, — ответил Мерфи, — и я не поднимал эту тему. Она злится, когда мы говорим об этом.

— Не думаю, что она легко смирится с мыслью, что он не идеален. В этом случае мы все скажем ей, что она должна найти новую работу, будто нет других мест, где она могла бы работать. Но это уже переходит все границы, это действительно… действительно грязно. Ты не знаешь, есть ли у него сейчас девушка?

— Да, какой-то юрист, кажется, — сказал Мерфи.

— Интересно, что она сказала, когда увидела это?

— Черт его знает, — ответил Мерфи. — Он, наверное, сказал ей, что это чушь собачья. Что еще он мог сказать?

— В «Телеграф» говорилось, что он собирается подать в суд.

Сердце Робин тревожно забилось, но она приказала себе сохранять спокойствие. Излишняя эмоциональность сыграла бы на руку ее матери, да и Мерфи тоже. Она на цыпочках спустилась по последним ступенькам.

— Она не упоминала при мне о судебном иске.

— Ну, если он не подаст в суд...

— Говорите о Страйке и Кэнди? — спросила Робин, входя в кухню и стараясь, чтобы ее голос звучал скорее бодро, чем раздраженно.

Мерфи выглядел испуганным и виноватым. Линда застыла, вытирая обеденную тарелку. Щенок Бетти подбежала к Робин и приветственно залаяла. Робин машинально наклонилась, чтобы погладить ее, но, делая это, смотрела на своего парня.

— Я не стал тебя будить, потому что подумал, что тебе нужно отдохнуть, — сказал Мерфи. Он был одет в спортивные штаны и футболку и держал в руках бутылку с водой. — Я собирался пойти на пробежку.

— Что ж, не буду тебя останавливать, — сказала Робин таким тоном, словно говорила: «Разберусь с тобой позже».

Не удивительно, что Мерфи с застенчивым видом направился к задней двери, а когда она за ним закрылась, Робин повернулась к своей матери:

— Если тебя интересует Страйк, наверное, лучше спросить подробности у меня, а не у Райана. Это я работаю с ним.

«Телеграф» лежал на кухонном столе, что усугубляло плохое настроение Робин. Возможно, ее мать просматривала его, чтобы проверить, нет ли еще каких-нибудь неприятных историй о Страйке, которые она могла бы обсудить с Мерфи, пока Робин не могла их услышать.

— Я всего лишь... — начала Линда.

— Я знаю, что ты «всего лишь», — Робин направилась к кофейнику вместе в Бетти, болтавшейся у нее под ногами, — так что спрашивай.

— Я только что увидела статью об этой... этой женщине, и... ну, люди в округе знают, что ты с ним работаешь, поэтому они спрашивают меня об этом.

— Хорошо, у тебя есть шанс получить полную информацию для соседей, — сказала Робин.

— Робин, не будь такой...

— Если ты хочешь говорить обо мне за спиной...

— Мы говорили не о тебе...

— «Она злится». «Она не смирится с мыслью, что он не идеален».

— Мы….

— Наше агентство выяснило, что у жены этого журналиста роман, — сказала Робин. — Это была месть журналиста. Поэтому он заявил, что мы наняли секс-работницу, чтобы заманить мужчину в ловушку.

— Он не написал, что вы это сделали, — сказала Линда.

— Никто из нас этого не делал, — с нажимом произнесла Робин, поворачиваясь и свирепо глядя на свою мать. — Никто из нас.

— Ладно, если ты говоришь, что это неправда, то я тебе верю, — сказала Линда. Она все еще держала в руках тарелку и кухонное полотенце, но ничего с ними не делала.

— И Страйк действительно подает в суд, — раздраженно добавила Робин. — Так что следи за появлением опровержения, чтобы известить соседей, когда оно появится.

— Робин...

— Если ты хочешь поносить моего партнера, говори это мне в лицо, а не моему парню, — сказала Робин, чей гнев скорее усиливался, чем ослабевал по мере того, как она выплескивала его. Она и не подозревала, сколько в ней всего накипело (потому что она была покладистым ребенком, умела успокаивать, она не была такой шумной, как ее три неугомонных брата). — Я сыта по горло твоими постоянными нападками на Страйка и агентство. Может быть, если бы это не происходило каждый раз при нашей встрече, я бы была дома чаще!

Она поняла, как сильно обидела мать, по непроизвольному вздоху Линды, но ей было уже все равно. Робин думала о последствиях операции, которые она предпочла пережить в одиночку, вместо того, чтобы терпеть настойчивые заявления Линды о том, что ее плотный рабочий график привел к ошибке; о неделе, которую она провела с родителями после долгой работы под прикрытием, в течение которой Линда только увеличивала ее беспокойство. Робин вспомнила о бесчисленных насмешках по поводу опасностей, которым она подвергалась, в то время как Дженни, беременная ветеринарша, получала только комментарии «мы переживаем» о своей работе, а не громкие призывы отказаться от карьеры, которую она любила и ради которой так усердно работала.

— Страйку не нужно запугивать секс-работниц, чтобы они переспали с ним, — сказала Робин, уже будучи на взводе. — Раз уж тебе так интересно, знай, что он сам прекрасно справляется с женщинами, ему не нужно их нанимать. Я, кажется, помню, как он тебе понравился, и ты говорила мне, что в нем «что-то есть», прежде чем решила, что он воплощение дьявола. Учитывая его прошлое, ему не нужно, чтобы Райан напоминал ему, что удерживать плату, чтобы вынудить женщину к сексу, это преступление.

— Робин...

— Просто скажи мне это в лицо! Скажи, что он тебе не нравится, скажи, что ты бы предпочла, чтобы я осталась той девушкой, которой я была после изнасилования!

Как ты можешь... как ты можешь говорить мне такое? — прошептала Линда.

— Легко. Сейчас я там, где мое место, где я всегда должна была быть. Просто из-за того, что случилось, мне потребовалось больше времени, чтобы добраться туда, но ты бы предпочла, чтобы я не жила полной жизнью, ты бы хотела...

— Я не хотела, чтобы ты осталась с Мэтью, — сказала Линда. — Он нам никогда не нравился. Я была рада, когда ты отменила свадьбу, я никогда не хотела этого говорить, но я была рада, мы всегда думали, что он тебе не подходит...

— Жаль, что ты ничего не знаешь о том, что хорошо для меня, — сказала Робин.

— Робин...

— Я не стою на том чертовом лестничном пролете, — голос Робин стал громче, — но ты заставляешь меня чувствовать, что я никогда оттуда не выходила, так ты со мной обращаешься!

Она переполнила свою кружку черным кофе, и тот перелился через край. Бетти, которой не понравились громкие голоса, убежала и теперь грызла резиновую косточку в углу. Робин знала, что обидела Линду так сильно, как никогда раньше, даже в подростковом возрасте, когда, конечно, случалось хлопать дверьми и взаимно обвинять друг друга. Когда-то они с матерью были близки, но за последние четыре года, с тех пор как Робин получила травму, оставившую восьмидюймовый шрам на предплечье, пропасть между матерью и дочерью неуклонно увеличивалась. Робин была взбешена и оскорблена постоянным, неявным намеком Линды на то, что ее дочь — податливая дурочка, которая делает все, что хочет ее партнер по бизнесу, абсолютно не задумываясь. Ее мать понятия не имела, как часто Страйк призывал к осторожности своего лучшего оперативника, как сильно он не хотел, чтобы ей причинили боль.

— У тебя нет детей, — тихо сказала Линда.

— Спасибо, что обратила на это внимание, — сказала Робин. — Я беспокоилась, что где-то их забыла.

— Ты не представляешь, каково это — до смерти переживать за свою дочь...

— Ты не представляешь, каково это — разделять мои тревоги, — сказала Робин, вспоминая ледяной ультразвуковой прибор, прижатый к ее животу, и резиновую гориллу, спрятанную в ящике с носками в Лондоне, и злость МИ-5 на агентство, и старшего инспектора Малкольма Трумэна и его масонскую ложу. — Так что мы квиты. — Она как раз вылила немного кофе из своей полной до краев чашки в раковину, когда услышала, как открылась входная дверь и на кухню вошли ее отец, Стивен и Аннабель, раскрасневшиеся, веселые и болтливые. Линда поспешно вытерла глаза кухонным полотенцем, а Майкл Эллакотт поставил на стол туго набитый пакет с покупками.

— Тетя Бобин, — сказала Аннабель, подбегая к Робин, чтобы показать ей палку. — У меня есть человечек из палки.

— Мы вступаем в фазу больших успехов, — сообщил Стивен своей сестре.

— Прелесть, — сказала Робин Аннабель, которая была крупной для своего возраста брюнеткой, как и ее мать, но с ямочками на щеках, как у отца. — Тебе нужно присматривать за ним.

— Или его заберет собака, — сказала Аннабель, серьезно кивнув.

— Дженни еще спит? — спросил Стивен у Линды.

— Да, и Джонатан тоже, — сказала Линда с наигранной бодростью в голосе, продолжая вытирать и убирать посуду. — Я не знаю, какие у него могут быть оправдания.

Робин села за кухонный стол и придвинула к себе брошенный «Телеграф», пока остальные хлопотали вокруг нее: Линда открывала и закрывала шкафы, Майкл раскладывал продукты, Стивен расстегивал пальто Аннабель и давал ей попить. Бездумно просмотрев статью о Совете Безопасности ООН и не вникнув ни в одно слово, Робин перевернула страницу.

Улыбающийся лорд Оливер Брэнфут, неряшливый, похожий на быка в своем черном галстуке, был изображен рядом с очень высоким мужчиной и крупной блондинкой в вечернем платье. Подпись гласила: «”Фонд Брэнфут Траст” рекомендует восстановить систему исправительных учреждений для несовершеннолетних преступников».

— Ты слышала сагу о Мартине? — раздался голос рядом с Робин, и она вздрогнула.

— Что?

— Мама рассказывала тебе о Мартине? — спросил Стивен.

— Нет, — сказала Робин, поднимаясь на ноги с чашкой кофе в одной руке и газетой в другой. — Извини, погоди немного. Мне нужно позвонить Страйку.

Каков был план этого мудреца? —

В этой суровой, полной тягот жизни,

Трудиться, насколько это возможно, лучше,

И завоевать то, что завоевывается борьбой.

Мэтью Арнольд

«Эмпедокл на Этне»

Хотя формально Страйк должен был отдыхать в рождественские праздники, сейчас он сидел за столом партнеров. Чтобы лишний раз не подниматься наверх, он прихватил с собой дорожную сумку, собранную для краткого визита к Люси, а также два пакета, набитых подарками для семьи: шарф пастельных тонов, который он выбрал в «Либерти» для Люси, бутылка джина для Грега, подарочные сертификаты для старшего и младшего племянников и, для Джека, своего любимчика, — набор для выживания, который Страйк сам был бы рад получить в детстве. Помимо прочего в рюкзаке цвета хаки лежали таблетки для очистки воды, компас, продовольственный паек, камуфляжный грим, многофункциональный складной нож и пара светящихся палочек. Последние напомнили Страйку о похожем на пробирку предмете, выпавшем из кармана Уильяма Райта в тот вечер, когда они с Мэнди и Дазом ужинали едой, купленной навынос, и курили травку, и в котором, по словам Райта, находился образец его крови. Что это было на самом деле, Страйк до сих пор понятия не имел.

Пат уже ушла справлять праздники, но оставила очередное, прислоненное к аквариуму объявление, написанное от руки:

«НЕ КОРМИТЬ! ВНУТРИ СТОИТ АВТОКОРМУШКА С ЕДОЙ.

ЕЕ ХВАТИТ НА НЕДЕЛЮ».

Сотрудники агентства были заняты на разных заданиях, так что Страйк остался один и мог спокойно заняться исследованием, которое предпочитал проводить в уединении: попыткой установить личность женщины, просунувшей под дверь их офиса зашифрованную записку. Это означало, что ему придется просматривать кадры из рекламных роликов порнофильмов, а он не хотел, чтобы его застали с эрекцией, и ему не очень нравилась идея объяснять бухгалтеру, почему он платит за просмотр порно с корпоративного счета, поэтому он старался ни за что не платить.

Исходя из предположения, что блондинка могла работать с Опасным Диком де Лионом — раз она знала или опасалась, что его убили, — Страйк методично продвигался по творчеству де Лиона, включавшего такие названия, как «Двенадцать возбужденных мужчин» и «Задний дом». Мужчина не ограничивался рамками одного амплуа, то есть снимался в гетеро- и гей-порно, так что сейчас Страйк вглядывался в обнаженных или мало одетых женщин, пытаясь опознать ту, которую видел лишь однажды. Он смотрел на брюнетку, в которую одновременно проникали и орально, и анально, когда зазвонил его телефон.

— Привет, — сказала Робин. — Извини, что звоню в канун Рождества.

— Нет проблем, — ответил Страйк, закрывая окно на компьютере, будто она могла видеть, чем он занят, и надеясь, что его эрекция ослабнет и он сможет сосредоточиться. — Что случилось?

— Полагаю, ты не читал сегодняшний выпуск «Телеграф»?

— Нет, — ответил Страйк, с тревожным предчувствием, которое, по крайней мере, помогло ему справиться с возбуждением. — Неужели опять?..

— Нет, — ответила Робин, — про тебя ни слова, но в газете есть фотография лорда Оливера Брэнфута, и, Страйк, рядом с ним — тот клиент из серебряной лавки «Рамзи». Высокий мужчина, у которого один глаз смотрит вверх.

Сидя на кровати, все еще в пижаме, Робин ждала ответа. Через несколько секунд он произнес:

— Вот, черт.

— Кеннет Рамзи назвал твое имя при нем, помнишь? А мое — нет.

— Кто этот клиент? — спросил Страйк.

— Сэр Виктор Ламберт, — сказала Робин, посмотрев в газете. — Он входит в попечительский совет Брэнфута, и я поискала о нем информацию — он банкир. Но он же не мог заказать убийство Райта, верно? Вряд ли он направился бы потом за покупками в ювелирный магазин.

— Это было бы неразумно, — согласился Страйк.

— Ну, что… — Робин не решалась озвучить свои мысли. Если связь Софии Медины с убийством Райта казалась натянутой, то нынешняя догадка и вовсе выглядела полнейшим бредом.

— Ты думаешь, Ламберт проболтался своему приятелю Брэнфуту, что я копаюсь в делах магазина «Рамзи», — сказал Страйк, — а Брэнфут, заказавший Райта, запаниковал и решил нас прижать?

— Да… Понимаю, звучит неправдоподобно, — ответила Робин, — но отрицать логику не стоит. Штырь сказал: «Тебя видели», и мы с самого начала думали, что это могло произойти либо в ювелирном магазине, либо на Сент-Джордж-авеню. Да, Брэнфут — настоящий любимец прессы, но почему вдруг он так заинтересовался частным сыском? Почему ополчился именно на нас? И он мелькает на телевидении — это тоже сходится с зашифрованной запиской.

Робин услышала, как кто-то поднимается по лестнице. Сейчас она бы даже обрадовалась, если бы Мёрфи застал ее за разговором со Страйком. Возможно, она бы попросила его выйти, пока они не закончат. Однако этот кто-то проследовал мимо ее двери, и она подумала, что после сцены на кухне Мёрфи, скорее всего, решил задержаться на пробежке подольше.

— Что ж, — наконец сказал Страйк, — не вижу причины, почему яро восхваляющий себя человек не может быть еще и отъявленным мерзавцем. Вспомни Джеффри Арчера[50] или Сэвила[51].

Он поднялся и снова уставился на пробковую доску в офисе, где были приколоты фотографии четырех возможных «Уильямов Райтов». Его взгляд остановился на Дике де Лионе — с искусственным загаром, обесцвеченными волосами и ослепительно белыми зубами.

— Возможно, стоит проверить, какие у Брэнфута сексуальные предпочтения.

— Он женат, — сказала Робин, которая перед звонком Страйку быстро погуглила о Брэнфуте. — На женщине. На фотографии в «Телеграф» она стоит рядом с Брэнфутом и Ламбертом. У них двое сыновей.

— Веский мотив, если он крутил роман с де Лионом и не хотел, чтобы об этом узнали семья и пресса, — заметил Страйк. — Хотя это все равно не объясняет, зачем де Лиону понадобилось устраиваться в магазин «Рамзи». Но… да, думаю, нам стоит присмотреться к Брэнфуту. Попробую еще раз позвонить Фёргусу Робертсону, посмотрим, что он скажет. — Он отвернулся от доски и записал себе напоминание в раскрытый блокнот на столе. — Кстати, нам снова звонили с угрозами.

— Серьезно?

— Ага. «Не лезь, иначе “ВАВ” тебя достанет».

— Что за «ВАВ»?

— Точно такой же вопрос я задал звонившему, но он бросил трубку.

— Это имя?

— Я о таком не слышал. В любом случае, кто или что бы это ни было — надо быть начеку. Еще я поговорил с Сашей Легардом.

— Правда? — Робин ощутила легкое внутреннее волнение. — Как все прошло?

— Довольно информативно, — ответил Страйк и пересказал их разговор, опустив некоторые из своих наиболее резких реплик в адрес Легарда. — Так что кому-то из нас нужно поговорить с Валентином Лонгкастером. Если он откажется, посмотрим, сможет ли его сестра Козима объяснить, зачем Флитвуд неожиданно вломился на светскую вечеринку, чтобы поговорить с семьей, у которой украл дорогое серебро. Я посмотрел, что из себя представляет Козима. Помнишь Ножки? — спросил он, имея в виду девушку-подростка, за которой агентство какое-то время следило, потому что мать подозревала ее в романе с собственным бывшим.

— Да, — ответила Робин, пару раз следившая за этой грациозной блондинкой.

— Так вот, Козима очень на нее похожа. Если придется с ней поговорить, лучше, чтобы это сделала ты. Ей всего восемнадцать, а подойди я к ней хоть на шаг, меня снова обвинят в сексуальных домогательствах.

— Логично, — согласилась Робин.

— И еще кое-что, — добавил Страйк. — Вчера вечером я отправил Шаха следить за входом во «Фримасонс-холл». Угадай, кто пришел на собрание ложи в шесть тридцать, неся в руках чехол с запоном?

— Старший инспектор Малкольм Труман? — с замиранием произнесла Робин.

— Прямо в точку, — сказал Страйк. — Шах незаметно сделал несколько снимков.

— Интересно, — заставила себя произнести Робин.

— Как дела в Мэссеме? — Страйк подошел к окну и уставился на Денмарк-стрит, где последние покупатели в панике сновали между музыкальными магазинами.

— Отвратительно. Только что сильно поругалась с матерью.

— А, — произнес Страйк, сожалея, что не с Мёрфи. Он наблюдал за стареющим хиппи, спешившим с укулеле под мышкой и стопкой виниловых пластинок в руках. — Сейчас время такое.

— Когда ты собираешься к Люси?

— Постараюсь затянуть до последнего, — ответил Страйк. — Планирую явиться на вечеринку к середине, сославшись на работу.

— Мне, что, одной страдать? — сказала Робин. — Приходи пораньше, помоги с приготовлениями или вроде того. Заработай себе очков.

— Хорошо, что напомнила, — сказал Страйк. — Спасибо за подарок.

— Ты уже открыл?

— Ага, — ответил Страйк. — Не хотел делать это при Греге.

— Почему?

— Потому что он мудак, — сказал Страйк, считая это достаточным объяснением. Подарок Робин — купон на доставку в течение месяца корнуолльских продуктов и пива — тронул его. Он был рад, что открыл его без лишних объяснений и комментариев насчет своей талии или женщины, которая, похоже, так хорошо его знала.

Ему не хотелось заканчивать разговор, но он не придумал повода, как его затянуть. Когда Робин сказала: «Пожалуй, мне пора», он согласился, что ему тоже, пожелал ей хорошего Рождества и положил трубку.

Только он уселся за стол, чувствуя себя немного лучше после разговора с Робин, когда в приемной зазвонил стационарный телефон. Шарлотта, которая часто звонила по праздникам, особенно в пьяном виде, больше не представляла угрозы, но он насторожился: вдруг это журналисты, решившие растянуть историю с Кэнди на рождественский сериал? Он подошел к столу Пат, включил громкую связь и дождался автоответчика. Как только скрипучий голос Пат закончил говорить, что офис закрыт на Рождество, раздался щелчок, и женский голос с сильным шотландским акцентом затараторил:

— Привет, мне нужна помощь, он дал мне немного, но там еще больше, он сказал, все спрятано под мостом, но мне нужна помощь, чтобы достать, так что приходите в «Золотое руно», спросите меня там, мне нужно продолжать двигаться, за мной гонятся, я не шучу, приходите в «Золотое руно».

Сообщение закончилось, и Страйк в недоумении уставился на телефон.

И сокращалась та свеча, и мысли

Все странные росли, гудя в ушах,

О прежней жизни перед этой жизнью…[52]

Роберт Браунинг

«Епископ заказывает гробницу в Базилике Святой Пракседы»

Конечно же, Робин устроила тихую разборку с Мёрфи в их комнате, как только он вернулся с пробежки. Приняв душ и надев купленный ранее Дженни свитер, привезти который домой на Рождество Робин посчитала жестом вежливости, она высказала своему парню все, что думает о его разговорах с Линдой за ее спиной, и потребовала объяснений: почему, если у него были вопросы об истории с Кэнди, он не мог задать их ей самой.

— Ты знаешь почему, — сказал Мёрфи, тоже понизив голос. Сначала он, раскрасневшийся и вспотевший после пробежки, извинялся, но, заметив гнев Робин, и сам начал закипать. — Потому что ты не хочешь слышать ни единого чертова слова о Страйке, а в последний раз, когда я упомянул о том, что прочел о нем в газете, ты проигнорировала мои слова.

— Я уже много раз говорила тебе, что Страйк может быть надоедливым придурком, — сказала Робин, уверенная, что точно это повторяла. Она и правда часто так думала.

— Должно быть, говорила, когда я был в наушниках, — парировал Мёрфи. — Ты так же мало рассказываешь мне о нем, как и ему обо мне.

— О чем ты говоришь?

— «Я как раз еду смотреть еще один дом».

— Что?

— Ты сказала так Страйку, когда мы ехали смотреть дом в Вуд-Грин.

«Я как раз еду смотреть еще один дом».

— Так мы и собирались посмотреть...

— Да, мы собирались.

— Я не...

— Мы собирались, — уже не сдерживая голоса, сказал Мёрфи. — Ты и я. «Мы».

— Обед! — крикнул Джонатан с лестницы.

Как и следовало ожидать, за кухонным столом, пока семья поглощала запеканку с пастой, царила напряженная атмосфера. Линда была необычайно молчалива, но, к счастью, бесхитростная болтовня Аннабель заполняла паузы, которые в ином случае занял бы разговор Робин с матерью и бойфрендом, а Бетти отвлекла внимание, оставив большую какашку прямо рядом с плитой «Ага»[53].

Пока Линда доставала из духовки яблочный крамбл, Мартин, третий брат Робин, постучал в заднюю дверь. Как у отца, у него были темные волосы и такие же глаза, но он не обладал ни мягкостью Майкла Эллакотта, ни его добросовестным подходом к работе.

— А Кармен разве не с тобой? — встревоженно спросила Линда.

— Подъедет позже, — угрюмо буркнул Мартин.

Большую часть дня Робин провела в гостиной с Дженни и Аннабель, в то время как все мужчины семьи, включая Мёрфи, обсуждали футбол на кухне. Аннабель играла в медсестру с тряпичной куклой, которая якобы упала с дерева и переломала себе все кости. Пока Робин помогала заворачивать куклу в рулон туалетной бумаги и поила ее лекарством из пластикового стаканчика, Дженни рассказывала историю отношений Мартина и Кармен, включавшую в себя уже три расставания и примирения.

— Твоя мама с ума сходит от переживаний, — прошептала Дженни.

— Когда у Кармен роды? — спросила Робин, никогда не видевшая эту женщину, но знавшая, что та забеременела всего через три месяца после начала их с Мартином отношений.

— В феврале, — тихо ответила Дженни. — Хочется списать все на гормоны, но они... слишком похожи.

— О, боже, — сказала Робин.

Мартин никогда не задерживался надолго ни на одной работе и быстро терял интерес ко всему. Больше всего он любил выпивку и ставки; деньги утекали сквозь его пальцы, как вода. Прежнее предположение Робин, что отцовство «поможет ему остепениться», было высказано скорее с надеждой, чем с уверенностью.

— Кто-нибудь хочет чаю? — спросил Мёрфи, появляясь в дверях гостиной.

Вспомнив, как совсем недавно она отказалась от кофе, который приготовила Ким, Робин ответила:

— Спасибо, Райан, с удовольствием, — и, как она и предполагала, каменное выражение лица Мёрфи слегка смягчилось.

К шести часам вечера решили, что четверо Эллакоттов и Мёрфи (но без Дженни — она слишком устала) пойдут выпить в «Гнедую лошадь» — местное заведение, где братья и сестра часто бывали в юности. Робин была рада уйти от матери, напустившей на себя мученический вид, который только усиливал раздражение дочери. К тому же Робин отчаянно хотелось выпить, что, по ее мнению, вернуло бы ей праздничное настроение с большим успехом, чем посиделки дома.

Как раз в тот момент, когда они выходили из дома, в холодной темноте к нему подъехал старенький «ниссан микра» и, судя по тому, как Мартин тут же бросился через дорогу к машине, Робин поняла, что за рулем сидит его девушка.

— Лучше пойдем дальше, — пробормотал Джонатан, — мало ли, вдруг они снова начнут ругаться.

— Неужели все так плохо? — спросила Робин, шагая рядом с братом следом за Стивеном и Мёрфи, которые хохотали над какой-то шуткой, ускользнувшей от ее внимания.

— Это происходит беспрерывно. Она ужасная грубиянка.

— В каком смысле?

— Вся в татуировках, пьет как сапожник, и через слово мат. Представляешь, как это воспринимает мама?

Учитывая свои нынешние чувства к Линде, Робин готова была дать Кармен шанс.

Только когда они свернули на улицу, где стоял паб «Гнедая лошадь», Робин впервые в жизни задумалась: почему она называется Сильверстрит? Мысли о масонских декоративных подставках, киянках и угольниках снова заполнили ее голову, пока они пробирались сквозь толпу в пабе. Здесь она впервые выпила легально, а позже праздновала результаты выпускных экзаменов, даже не подозревая, какой короткой окажется ее учеба в университете — и по какой причине. Паб состоял из трех залов: по два с каждой стороны от главного входа и комната в задней части. Как и следовало ожидать в сочельник, народу было полно. Когда Мёрфи прокричал, что первый напиток за его счет, Робин попросила виски. Последние три раза она пила его со Страйком. Во всех трех случаях ей нужно было срочно прийти в себя: в первом — потому что он разбил ей нос и поставил синяки под глазами, во втором — из-за опасения, что совершила катастрофическую ошибку в деле, и, наконец, после того, как ее допрашивали в полицейском участке как подозреваемую.

Виски, как обычно, подействовал безотказно: Робин выпила его залпом, ощутив, как обжигающая жидкость проходит по горлу, и почувствовала, как тугой узел в груди начинает ослабевать. Теперь ей было проще протянуть руку и сжать ладонь Мёрфи, и он ответил на это пожатием, затем наклонился, чтобы поцеловать ее в губы. Они улыбнулись друг другу, и Робин подумала: «Он правда милый». Все еще держась за руки, они стояли под рождественскими гирляндами, когда Робин помахала паре школьных подруг, которые так и не уехали из Мэссема, и с облегчением вздохнула, когда те не подошли к ней.

— Робин! — заорал Мартин ей прямо в ухо. — Это Кармен.

Робин обернулась и увидела женщину выше себя ростом, с выбритыми висками и выкрашенными в ярко-красный цвет волосами, собранными в высокий хвост. На ней была кожаная куртка поверх облегающего платья на бретелях, а над грудью виднелась огромная татуировка в виде гибнущего на закате галеона с русалками на скалах. Ее большой живот казался почти чужеродным на фоне худощавого тела.

— Привет! — крикнула Робин, когда из динамиков группа «Slade» начала петь «Merry Xmas Everybody». — Рада с тобой познакомиться!

— Взаимно! — прокричала в ответ Кармен.

— Нет, теперь я угощаю, — громко сказала Робин Джонатану, заметив, как он ищет по карманам свой бумажник. — Кармен, что ты хочешь?

Она ожидала, что женщина на седьмом месяце беременности попросит сок, но Кармен ответила:

— Двойную водку со льдом, пожалуйста. — Робин отпустила руку Мёрфи и направилась к бару.

У стойки уже стояла еще одна беременная — блондинка с каре, лицо ее было одутловатым и осунувшимся, точь-в-точь как у Дженни, оставшейся дома. Женщина мельком взглянула на Робин, когда та подошла, и только тут Робин с удивлением узнала Сару Шедлок — давнюю университетскую подругу своего бывшего мужа, его любовницу, а теперь и вторую жену.

— Привет, Сара, — машинально сказала Робин.

Сара пробормотала «привет» и заняла место у стойки, освободившееся после фермера, отошедшего с четырьмя бокалами пива в огромных ручищах.

— Давай помогу, — прошептал Мёрфи на ухо Робин, и когда она повернулась, улыбаясь, он снова поцеловал ее в губы. Она могла бы подумать, что он так же пьян, как и мужчины, подпевающие группе «Slade» в углу. Он выглядел таким счастливым от того, что они помирились, и она заметила, как Сара мельком взглянула на них, прежде чем сделать заказ.

В теплом, размытом сиянии, навеянном второй порцией двойного виски, Робин подумала, что завтра утром, пока все еще будут спать, стоит попытаться помириться с Линдой. Кармен и Мартин орали друг другу в уши, и было сложно понять, обменивались ли они нежностями или ругались, но в конце концов они наверняка разберутся, подумала Робин, прежде чем попросить третью порцию виски у Стивена, чья была очередь оплачивать. Они с Мёрфи прекрасно ладили, смеясь над очередной шуткой, которую Робин не расслышала. Но разве не в этом должен был заключаться дух Рождества? Сейчас она испытывала искреннюю симпатию ко всем вокруг, и чтобы это состояние не исчезло, требовалось еще выпить. Когда Стивен вручил ей третий двойной скотч, она сказала:

— Я люблю тебя, Баттон.

Он рассмеялся в ответ:

— Ты пьяна, Боббин. — Он называл ее так в детстве, как и она его «Баттон».

И тут, сквозь просвет в толпе, Робин заметила своего бывшего мужа, сидевшего за столиком в углу. Она могла бы и не обратить на него внимания, если бы рядом не сидела Сара: он поправился, а под глазами появились серые полукружия. Робин отвела взгляд, и в этот момент заиграла песня «Not Tonight Santa»[54]. С неприятным внутренним содроганием она вспомнила год, когда вышла эта песня: ей был двадцать один год, и мужчина, сидящий сейчас в дальнем углу этого знакомого паба, который позже проявил себя двуличным, крайне меркантильным, склонным к принуждению и неверным человеком, был для нее тогда единственной гарантией, что не все мужчины, желающие секса, — чудовища. Это произошло после того страшного изнасилования, оставившего в ней инфекцию, о которой она не подозревала, постепенно разрушавшую ее способность к тому, что у Сары, Дженни и Кармен получалось так легко — зачать ребенка естественным путем, без участия мужчин со сросшимися бровями, вооруженных статистическими данными и нравоучительными лекциями.

— Ты Робин Эллакотт?

— Что? — тупо отреагировала Робин.

Незнакомка с детским личиком была в платье, больше похожем на коротенькую ночнушку, и с накладными ресницами, такими густыми, что они напомнили Робин мохнатых гусениц, которых они со Стивеном в детстве вместе ловили и безуспешно пытались вырастить в мисках с салатом.

— Ты Робин Эллакотт? — повторила молодая женщина.

Сегодня утром без чулок…

Но мне совсем не грустно…

Эль, дружище, это то, что нужно пить

Если больно думать:

Загляни в оловянный кувшин,

Чтобы увидеть мир таким, каким он не является.

И поверь, это приятно, пока не пройдет:

Беда в том, что это ненадолго.

А. Э. Хаусман

LXII, «Шропширский парень»

Страйк прибыл на вечеринку Люси в Бромли в половине десятого. Он намеревался пропустить как можно большую часть праздника, не показавшись грубияном, и, прежде всего, избежать самой неприятной начальной стадии подобных мероприятий, когда народу мало, вести светскую беседу особенно сложно, а выбор компании настолько ограничен, что рискуешь попасть на зануду, который не отпустит тебя до конца вечера.

Однако он опоздал сильнее, чем планировал, потому что потерял счет времени, пытаясь разыскать блондинку, которая, как он полагал, просунула зашифрованную записку в дверь агентства. Он нашел ее буквально за мгновение до того, как осознал, к своей досаде, что опаздывает, ему давно пора уже укладывать пакеты с подарками и дорожную сумку в багажник своего «БМВ» и оправляться в Бромли.

Ее псевдоним был Фиола Фэй, и она снималась вместе с де Лионом в фильмах «Я знаю, кого ты имел прошлым летом» и «Кончившая девчонка». Если бы Страйк не пообещал прийти на эту чертову вечеринку, он мог бы и дальше сидеть в офисе за столом партнеров в поисках настоящего имени и контактных данных Фэй, систематично просматривая «Онлифанс», «Фликр»[55], «МоделХаб»[56] и множество других сайтов, где женщина могла бы продать для дополнительного заработка откровенные фото и видео. Вместо этого он тащился к входной двери Люси, проходя мимо голого куста магнолии в палисаднике, неся свои сумки с неумело завернутыми подарками и готовясь после целого дня разглядывания грудей, огромных пенисов и разных отверстий, как мужских, так и женских, изобразить интерес к работе, детям и домам других людей.

Он ожидал, что Люси рассердится из-за его опоздания, но, когда его младший племянник Адам открыл входную дверь, сестра Страйка в праздничном платье и в светящихся оленьих рожках, стоявшая дальше по коридору, крикнула: «Стик!» — и поспешила обнять его, покинув женщин, с которыми только что разговаривала. Он испытал легкое чувство вины, так как понял, что один лишь факт его появления осчастливил и успокоил ее. «I Wish It Could Be Christmas Everyday»[57], — неслось из динамиков в гостиной. Решив вести себя как можно лучше, Страйк поднялся по лестнице, чтобы отнести вещи в свободную комнату, поприветствовал своего любимого племянника Джека, который в своей спальне играл в какую-то стрелялку на «Плейстейшене» с тремя своими сверстниками, и вернулся на переполненный первый этаж, где было полно взрослых в рождественских свитерах и праздничных платьях, а также несколько маленьких детей. Страйк изо всех сил старался не наступить на них и не опрокинуть, пробираясь на кухню, где, как он предполагал, должны были быть еда и пиво.

— А вот и он! — с притворным энтузиазмом воскликнул Грег, муж его сестры.

Грег стоял рядом с тремя другими мужчинами, которые одновременно поднесли ко рту банки с пивом, как будто специально отрабатывали это движение. Они смотрели на Страйка с вызовом, который некоторые мужчины демонстрируют, столкнувшись лицом к лицу с превосходящим их в чем-то — размерах, физической форме, славе — представителем своего пола.

— Вот мы и встретились снова! — раздался женский голос за спиной Страйка. Обернувшись, он увидел женщину. Страйк не помнил, чтобы когда-либо встречал ее. Смуглая, полная, с жирной кожей, она была одета в серебристую просторную тунику до колен, которая напоминал Страйку фольгу, и в ее ушах мигали, как рожки у Люси, серьги в виде ангелов. —  Маргарита, — сказала она, и ее лицо вытянулось, когда Страйк остался невозмутим, — Мы встречались здесь на ужине в честь вашего дня рождения несколько лет назад. Вы были со своей девушкой, Ниной.

— О, да, — Страйк только теперь сообразил, что к чему: Люси тогда пригласила Маргариту познакомиться со своим братом, не подозревая, что он придет с другой женщиной. — Как дела?

— Отлично, — сказала она. — Нина с тобой?

— Нет, — сказал Страйк.

— Легко ты прощаешься с женщинами, не так ли, Корм? — сказал Грег агрессивно-шутливым тоном, который он часто использовал по отношению к своему шурину. Лицо Маргариты просветлело.

— Я отойду за пивом, — ответил Страйк, заметив на дальнем столе несколько упаковок светлого пива, и стал проталкиваться сквозь толпу вокруг центрального стола, заставленному едой, заставив гостей зашептаться и повернуть головы. В своем нынешнем пессимистическом настроении он подозревал, что это скорее из-за истории с Кенди, чем изза его успехов на поприще детектива, и старался ни с кем не встречаться взглядом, добираясь до пива, как до безопасной гавани.

Как только он открыл банку, в кармане звякнул телефон. Надеясь, что это сообщение от Робин, он вытащил мобильный, но вместо него увидел сообщение от Ким.

«Оглобля оставил сына дома со старушкой и снова свалил на Карнавал-стрит, загрузив в кузов фургона охапку досок и проволочной сетки.»

Заползай в свою узкую постель, заползай и не произноси больше ни слова!

Напрасны твои попытки! все стоит на месте.

В конце концов, ты сам должен сломаться.

Если мы работаем, но ничего не получаем, наступают тяжелые времена как в работе, так и в домашнем кругу. Огромные шахты становились все глубже и глубже, их галереи разветвлялись далеко под водой, и постоянно требовались все новые и новые деньги, чтобы не потерять то, что уже было затоплено.

Джон Оксенхэм

«Дева серебряного моря»

В пути каждого человека есть определенные моменты,

К которым он не смеет быть равнодушным;

Если же посмеет, мир ясно поймет,

что он сбит с толку игрой или впустую тратит свою жизнь… Таким образом, он должен жениться на женщине, которую любит больше всего на свете,

Или в которой нуждается, и неважно это любовь или потребность…

Роберт Браунинг

«Извинения епископа Блаугрэма»

Страйк провел канун Нового года, наблюдая за Оглоблей в таверне «Стаплтон» в Харинги, где тот отмечал праздник с компанией каких-то мужланов. Детектив провел время слежки с пользой. С момента вечеринки Люси он и Джейд Сэмпл периодически обменивались смсками, и сегодняшний вечер не стал исключением. Она снова была явно пьяна. Хотя она продолжала настаивать, что больше не верит в то, что в хранилище нашли тело её мужа, ее готовность продолжать общение со Страйком говорила о потаенном сомнении. Страйк надеялся, что, проявив настойчивость, он сможет договориться о личной встрече с ней.

Он был полон решимости не упустить шанс провести вечер с Робин в приличном ресторане, за сотни километров от Мёрфи или любого другого придурка, который мог бы этому помешать. Конечно, если он решится признаться, а Робин отвергнет его, остальная часть поездки окажется крайне неудобной, но всегда есть смысл пойти на риск. Если случится худшее, ему придется принять это. В конце концов, он уже смирился с потерей половины ноги.

Реакция напарницы на его по-настоящему оригинальный рождественский подарок вселила в Страйка надежду. Она, рассматривая эти серебряные подвески, каждая из которых была наполнена воспоминаниями и личными шутками, ведь должна же была понять, что он пытается сказать ей на самом деле? Разве то, что она открыла его подарок в первые часы Рождества, не свидетельствовало о необычайном желании узнать, что он ей преподнес? Пять поцелуйчиков, которые последовали за ее «спасибо», использование слова «влюбилась» — правда, с «этот подарок», а не с «тебя» — разве так вела бы женщина, пытающаяся держать мужчину на безопасном расстоянии? И где в это время был Мёрфи, пока Робин строчила все эти «:*»? Не слишком ли смело будет надеяться, что они поссорились?

Эти размышления помогали Страйку терпеливо пережить долгие, малопродуктивные часы наблюдения за Оглоблей. Однако по возвращении на холодную, пустынную Денмарк-стрит в три часа ночи его приятные раздумья были грубо прерваны.

На уличной двери офиса была нарисована большая буква «G», нанесенная алой, еще не высохшей краской. Страйк созерцал рисунок целую минуту, и уже в первые секунды отбросил мысль о том, что перед ним метка какого-то пьяного граффитиста. Ни одна другая дверь на Денмарк-стрит не была так помечена, и казалось почти невозможным, чтобы кто-то случайно выбрал именно ту букву алфавита, которая недавно приобрела зловещий двойной смысл для агентства, расположенного на верхнем этаже здания.

Эта «G» должна напомнить о такой же букве в центре квадрата и циркуля — в наиболее узнаваемом масонском знаке? Или ее выбрали, потому что око Провидения или дерево акации потребовали бы больше мастерства? А может, это послание для Робин, которая в суде над своим насильником и потенциальным убийцей фигурировала как «Свидетель G»?

Поворчав про себя на необходимость снова тащиться по лестнице туда-сюда, Страйк поднялся в свою мансарду, достал чистящие принадлежности и вернулся на улицу, чтобы стереть букву. Растворителя у него не было, он смог лишь сделать ее нечитаемой, оставив большое красное пятно. Дверь определенно придется перекрашивать до следующего визита арендодателя.

Только к четырем часам он, наконец, снял протез, раздумывая, стоит ли рассказывать Робин о произошедшем. Он не хотел снова возвращаться к теме ее изнасилования. Может, это тот самый случай, когда меньше слов — быстрее заживает?

Лишь когда он подключил мобильный к зарядке, Страйк заметил, что ночью ему кто-то оставил голосовое сообщение. С замиранием сердца он прослушал его.

— Это Валентин Лонгкастер, — пробормотали с акцентом высшего класса на фоне грохота и болтовни. — Я получил все твои гребаные сообщения. Мне нечего тебе сказать. Сделай всем одолжение — и пообещай себе на Новый год отравиться газом.

Страйк поставил будильник, зевнул и лег в кровать. Ответ Валентина на его письма не стал для него сюрпризом. Не раз, напившись, приняв наркотик или сделав и то, и другое, Валентин публично, указывая на Шарлотту, заявлял, что это его любимейший, твою мать, человек на свете. Казалось, в отличие от непреклонно безразличного Саши, Валентин не собирался делать вид, будто забыл содержание предсмертной записки Шарлотты, где та винила Страйка в том, что он не взял трубку, из-за чего она наглоталась таблеток и порезала себе вены в ванной.

Телефон зазвонил. Страйк взял его и увидел сообщение от Джейд Сэмпл:

Звезды обошлись со мной не так уж плохо, как могли бы.:

У меня много удовольствий, а проблем — две.

Но, о, две мои проблемы лишают меня покоя.,

Мозги у меня в голове, а сердце в груди.

Не слишком богат — нельзя же все иметь,

Но тот, к кому богатство само льнет,

Легко удерживает — тот, кто им владеет

По праву рождения…

Роберт Браунинг

«Половина Рима»

Медленно, медленно и мягко, там, где она стояла,

Она опускается на землю; ее капюшон

Откинут назад, руки раскинуты в стороны

Она все еще держит руки своего возлюбленного; ее голова Склонилась над кроватью.

Мэтью Арнольд,

«Тристрам и Изольда»

Робин была рада, что сейчас у нее была только одна задача, только одна цель, на которую она могла направить свою энергию и перестать постоянно думать о личных проблемах: попытаться убедить в необходимости личной встречи Гретхен Шифф, бывшую соседку Софии Медины.

Страница Медины в «Онлифанс» исчезла из интернета, предположительно, по желанию ее семьи, поэтому Робин не могла узнать, кто именно из мужчин предлагал Медине встретиться вживую. Таким образом, Гретхен была ее единственной надеждой получить дополнительную информацию о Софии. Между сообщениями Робин и ответами Гретхен были долгие паузы, но Робин все больше убеждалась, что, как она сказала Страйку, «здесь что-то есть». Хотя подозрительность и нежелание Гретхен идти на контакт могли быть объяснены травмирующими последствиями известия о том, что ее соседка была убита, эта молодая женщина все-таки не отрицала, что София могла быть причастна к ограблению. На эту мысль наводили постоянные попытки Гретхен разузнать побольше о человеке с вымышленным именем, личность которого пыталась выяснить Робин.

Наконец, к радости Робин, студентка согласилась встретиться с ней в четверг, выбрав для встречи паб «Монтегю Пайк» сети заведений «Уэзерспун».

В день их встречи в обеденное время шел сильный дождь. Робин шла в паб держа ухо востро, регулярно оглядывалась и старалась всеми способами помешать слежке, в том числе неожиданно переходила дорогу, чтобы посмотреть, не бросился ли кто-нибудь перебегать вслед за ней, но была уверена, что в этот раз за ней никто не следил.

Войдя в паб, она была рада укрыться от дождя, но подумала, что помещение нельзя было назвать уютным или камерным. Когда-то эта знаменитая просторная музыкальная площадка легко вмещала несколько сотен человек. Внутри был очень высокий сводчатый потолок и темно-бордовые стены, на которых висели большие афиши артистов, когда-то выступавших здесь, включая «The Who», Джими Хендрикса и —  взгляд Робин приковал огромный плакат — «Deadbeats», группы отца Страйка. На переднем плане был длинноволосый Джонни Рокби в джинсах-клеш и кожаной куртке, расстегнутой на голой груди. Робин подождала, пока кучка молодых людей, которым, похоже, нужно было опохмелиться, закажет коктейли. Затем она заказала кофе и заняла столик, откуда ей был хорошо виден вход.

Робин узнала Гретхен, как только та вошла в паб, на ходу складывая мокрый зонт. Это была девушка с пышными формами, густыми золотистыми волосами, ниспадающими на плечи, желтоватой кожей и ясными зелеными глазами. На ней не было макияжа, а флисовая куртка увеличивала объем и без того большого бюста.

Гретхен сопровождал высокий, жилистый, энергичного вида молодой человек с волосами, собранными в пучок, козлиной бородкой и очками в круглой оправе. Они купили себе пиво. Робин ранее отправляла студентке свою фотографию, поэтому Гретхен, заметив детектива, что-то пробормотала молодому человеку, и пара направилась к ней.

— Привет, — сказала Робин, когда они подошли к ней, и с улыбкой протянула руку, которую Гретхен пожала, хотя и не улыбнулась в ответ.

Молодой человек проигнорировал протянутую ему руку.

— Вы Робин? — спросила Гретхен.

— Да, это я.

Как Робин поняла из их единственного телефонного разговора, Гретхен говорила по-английски практически без акцента, хотя и была австрийкой.

— Это мой парень, Макс.

— Привет, Макс, — сказала Робин, когда пара уселась напротив нее.

— Вы тоже учитесь в Университете Западного Лондона?

— Да.

— Что вы изучаете?

— Цифровой маркетинг, — ответил Макс. У него был вид человека, решившего не выдавать больше информации, чем это было необходимо.

— Кто-нибудь из вас хочет перекусить? — спросила Робин, пододвигая к ним меню, но оба отрицательно покачали головами. Макс так и не снял с плеча сумку.

— Что ж, как я уже объясняла тебе, Гретхен, наше агентство расследует ограбление, — сказала Робин.

— Почему вы расследуете это? — спросил Макс. — Почему не полиция?

— Полиция тоже ведет расследование, — ответила Робин.

Возможно, это и правда, подумала она. Кто-нибудь из сотрудников полиции мог уже побывать на Сент-Джордж-авеню и расспросить Даза и Мэнди подробнее о людях, которые входили в номер Райта и выходили оттуда с чемоданами.

— Но наш клиент не считает, что к этому относятся достаточно серьезно, потому что украденные предметы были не очень ценными, — продолжила Робин.

И это тоже могло быть правдой: Робин точно знала, что в комнате Уильяма Райта хранились его гири, а также костюм и очки, которые он надевал на работу в лавке «Рамзи».

— Итак, что вы хотите знать о Софии? — спросил Макс, у которого акцент был гораздо сильнее, чем у его подруги.

— В пятницу, семнадцатого июня, видели, как девушка входила в комнату грабителя и выходила из нее. У нее были длинные черные волосы, а одежда очень похожа на ту, в которой была София, когда ее нашли. Затем ранним утром следующего дня в комнату вошел мужчина с темными вьющимися волосами. Мы думаем, что затем они вдвоем уехали на серебристой машине.

При упоминании о кудрявом мужчине лицо Макса словно застыло, а Гретхен внезапно потянулась за бутылкой пива и неуклюже сделала глоток.

— Но, очевидно, — продолжила Робин, скрывая охватившее ее волнение, — у многих женщин длинные черные волосы и они носят розовые топы. Просто то, что была замечена девушка, похожая по описанию на Софию, при таких необычных обстоятельствах, всего за двадцать четыре часа до того, как София была найдена мертвой, заставило нас задуматься, есть ли здесь какая-то связь.

Последовавшая пауза, по мнению Робин, должна была быть полна возражений: «София никогда бы не стала участвовать в краже со взломом», «это не могла быть она», «вы обратились не по адресу». Но двое студентов сидели неподвижно, не глядя друг на друга. Несмотря на это, Робин почти слышала этот безмолвный диалог, идущий между ними. «Что теперь? Просто скажи что-нибудь. Что угодно».

— Но, как вы и заметили, — сказал наконец Макс, — есть много людей, которые выглядят похоже, с длинными волосами и так далее. И я не думаю, что она была бы замешана в чем-то подобном, — добавил он, довольно наигранно поворачиваясь, чтобы посмотреть на свою девушку.

— А ты как думаешь?

— Нет, — сказала Гретхен. — Я так не думаю.

— Ты хорошо знала Софию, Гретхен? — спросила Робин.

— Да, — ответила Гретхен, но тут же добавила, — только потому, что мы жили в одной квартире. Я разместила объявление на общей доске колледжа, и она отозвалась. У нас были разные друзья.

— Она тебе нравилась? — спросила Робин.

— Какая разница, нравилась она Гретхен или нет? — надменно спросил Макс.

Не обращая на него внимания, Робин снова обратилась к Гретхен.

— У кого-нибудь из ее друзей были темные кудрявые волосы?

— Нет, — слишком поспешно ответила Гретхен.

«Да, — подумала Робин, — эта пара определенно нервничает изза темноволосого кудрявого мужчины».

— Но у вас были разные компании, — предположила Робин, — так что вы могли и не знать, что у нее был роман с кем-то подобным?

— Да, — Гретхен явно старалась говорить непринужденно. — Я могла и не знать.

— Я читала в газетах об аккаунте Софии в «Онлифанс». Вы были обеспокоены тем, что она слишком легко дает мужчинам возможность узнать, где она находится…

— Это была не я, — быстро сказала Гретхен. — Кто-то другой сказал это газетчикам. Это не я.

— Как связан с ограблением аккаунт на «Онлифанс»? — потребовал ответа Макс. — В публикации собственных обнаженных фотографий нет ничего противозаконного. Это не преступление.

— Нет, конечно, нет, — сказала Робин и, снова обратившись к Гретхен, спросила:

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы София упоминала человека по имени Уильям? Уильям Райт?

— Нет, я никогда не слышала, чтобы она говорила об Уильяме, —  сказала Гретхен.

— Уильям… нет, я тоже никогда не слышал, чтобы она говорила о нем, — сказал Макс.

— Что ты думаешь о Софии, Макс? — спросила Робин. Если ему так хочется поговорить, пусть говорит.

— Я знал ее только потому, что они жили в одной квартире, —  сказал он, но не удержался и добавил, — она была тусовщицей.

— Sag das nicht[61], — пробормотала Гретхен.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть тусовщицей, — сказал Макс своей девушке, — у нее такой типаж, вот и все. Она показывала мне свои... как это? Requisiten, — сказал он Гретхен, — я в первый раз пришел в квартиру. Парики и все такое.

Когда Робин посмотрела на нее с вежливым любопытством, Гретхен пробормотала:

— Он имеет в виду ее реквизит.

— Реквизит? — непонимающе переспросила Робин, но потом поняла, о чем речь, и уточнила, — о, для фотографий, которые выкладывались в интернет?

— Ja[62], — сказал Макс. — Секс-игрушки, парики и все такое.

— Понятно, — сказала Робин. Она повернулась к Гретхен. — Я полагаю, полиция расспрашивала тебя обо всем этом?

— Да, — сказала Гретхен.

— И были вопросы о личной жизни Софии?

— Да, — неохотно согласилась Гретхен. — Она была нарасхват.

— За ней всегда увивались мужики, — сказал Макс, — все это знают.

— Она кого-то выделяла особо?

— Нет-нет, — возразила Гретхен, — я так не думаю.

Неужели Гретхен была так изворотлива с полицией, или ее запинающаяся речь объяснялась шоком и плохим знанием английского?

— София когда-либо говорила кому-нибудь из вас, что кто-то из подписчиков на «Онлифанс» вызывает у нее чувство страха или опасения? — спросила Робин.

— Она наслаждалась знаками внимания к себе. Ни о чем не волновалась, — сказал Макс.

— Значит, вы никогда не видели Софию с мужчиной с темными вьющимися волосами? — спросила Робин у Гретхен, но Макс снова ответил за нее.

— Гретхен уже сказала «нет». Она рассказала полиции все, что ей известно.

— Я не знаю всех, с кем встречалась София, — сказала Гретхен, — Я так и сказала полиции. Все так, как говорит Макс. У нее было много разных мужчин.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы она украла что-ни..

— Нет, — сказала Гретхен.

— Вы уверены? — спросила Робин.

— Она могла… забыть вернуть вещь, — неуверенно сказала Гретхен, — но это же не ограбление чьей-то квартиры.

Поскольку дружелюбие Робин ни к чему не привело, она решила, что пора сменить тон.

— Почему вы согласились встретиться со мной, Гретхен? —  спросила она, больше не улыбаясь.

— Потому что... я хотела знать, что все это значит, — сказала Гретхен.

Робин слышала напряжение в ее голосе. Она также видела, что Максу не терпелось увести свою девушку подальше от этой опасной женщины, чтобы собраться с силами и продумать свои дальнейшие шаги. Робин решила, что блеф — единственный выход.

— Гретхен, у нашего агентства хорошие связи в полиции. Полиция уже знает, что София общалась с мужчиной с темными кудрявыми волосами. Вот как мы связали Софию с парой, ограбившей квартиру в Ньюхэме. Я думаю, вы знаете, кто этот человек, и я думаю, вы знаете, что София была с ним в те выходные, когда ее убили.

— Откуда Гретхен могла знать, с кем была София? — сердито спросил Макс. — Ее здесь не было, —  он встал, — Lass uns gehen[63], —  сказал он своей девушке. Гретхен привстала.

— Боюсь, мне придется сообщить в полицию, что, по-моему, вы намеренно скрываете информацию, — сказала Робин.

Гретхен откинулась на спинку стула, как будто ноги не выдерживали ее веса. Макс наклонился и зашипел на ухо своей девушке.

— Du solltest mit einem Anwalt reden![64]

Робин, которая три года изучала немецкий в школе, узнала слово «Анвальт», встречавшееся при изучении названий различных профессий. При этих словах ее парня лицо Гретхен сморщилось. Закрыв лицо руками, она начала всхлипывать.

— Ich hätte es sagen sollen![65]

— Dann geh zurück zur Polizei![66] — сердито сказал Макс, и Робин сделала вывод из последнего слова, что Макс говорит своей девушке, что она должна говорить с полицией, а не с Робин.

— Вы не обязаны рассказывать мне о том, что вам известно, —  сказала Робин, — но вам следует сообщить в полицию, если вы что-то знаете об этом человеке, — и тут Робин снова сменила тактику, заговорив обнадеживающе, — я уверена, что у вас не будет никаких неприятностей. Люди что-то забывают, а потом в их памяти всплывает...

Гретхен продолжала плакать. Макс снова сел, осторожно положил руку ей на спину и что-то пробормотал по-немецки. Девушка покачала головой, ее плечи затряслись, лицо по-прежнему было скрыто. Четверо молодых людей за соседним столиком, которые пили какую-то фиолетовую жидкость, наблюдали за происходящим. Робин бросила на них холодный взгляд, и они поспешно вернулись к своим коктейлям.

— Расскажите мне еще о Софии, — попросила Робин, решив, что лучше пока оставить тему кудрявого мужчины.

Гретхен подняла голову. Ее заплаканное, горестное лицо теперь казалось детским. Она вытерла нос рукавом флисовой куртки.

— Она была… как сказал Макс, — прошептала она.

— Тусовщицей? — мягко переспросила Робин, — что ж, он прав, в этом нет ничего плохого, не так ли?

Все еще поглаживая спину своей девушки, Макс процедил сквозь сжатые губы:

— Sag nichts anderes. Sie hat keine Autorität[67].

— Может, я и не из полиции, — сказала Робин, — но мы тесно сотрудничаем с полицией и, продолжая скрывать то, что вам известно...

— Она хотела найти папика, — выпалила Гретхен. Робин не нужно было знать немецкий, чтобы понять, что Макс только что выругался себе под нос. Теперь спор разгорелся на их родном языке: Макс говорил сердитым шепотом, Гретхен плакала, ее голос становился все выше и выше. Прозвучало несколько слов: Polizei, Anwalt и Lüge[68], последнее из которых, как была уверена Робин, означало «ложь».

— Weil die Polizei es bereits weiß[69]! — в конце концов Гретхен набросилась на своего парня и, обращаясь к Робин, спросила, — Они уже знают, в полиции, да? Они знают, что она была знакома с тем мужчиной, с кудрявыми волосами?

В напряженной ситуации ее безупречный английский выговор ухудшился.

— Да, они знают, — сказала Робин. И если они не слушали, когда мы говорили, что он был в доме Райта, то теперь послушают.

— Вот видишь? — в отчаянии сказала Гретхен своему парню. — Они уже знают!

— Расскажи мне об этом человеке, — попросила Робин. — Где София с ним познакомилась?

— На... на «Онлифанс», — сказала Гретхен.

Робин достала из сумки блокнот. Оба ее собеседника испугались, увидев его, но они были уже слишком вовлечены, чтобы бежать.

— Сколько времени они были вместе?

— Всего... месяц или около того, до ее смерти. Она говорила, что любит его.

— Это была не любовь, — нетерпеливо сказал Макс,— ей нравились его деньги.

— Он богатый, — сказала Гретхен Робин. — он подарил ей рубиновое ожерелье... настоящие рубины...

— Вы уверены, что они были настоящие? — спросила Робин, делая пометки.

— Да, потому что она отнесла их ювелиру, и он сказал, что они настоящие.

— Когда вы видели ее в последний раз, на ней было это ожерелье?

— Она носила его постоянно, — сказала Гретхен, пока Робин что-то записывала. Никаких упоминаний о рубиновом ожерелье на теле, найденном на холмах Северного Уэссекса, нигде не было.

— Ты когда-нибудь встречалась с ним, Гретхен?

— Нет, я не хотела, чтобы она приводила его в квартиру, я не хотела, чтобы в нашей квартире были мужчины с «Онлифанс». Она сказала, что он работает в музыкальном бизнесе.

Робин снова охватило волнение.

— ...но в молодости он совершал плохие поступки.

— Какие именно?

— Я не знаю. София думала, что это делает его более...

— Интересным? — предположила Робин, и Гретхен кивнула, прежде чем с несчастным видом сказать,

— И она на самом деле приводила его в квартиру, я знала, потому что видела, как он выходил из здания, когда возвращалась домой. Я увидела его издали, мужчину, такого... как вы сказали, с темными вьющимися волосами. Он был старше, и я поняла, что это он. И я спросила: «У тебя был О... он был с тобой здесь, не так ли?»

Робин решила пока не акцентировать внимание на «О», но прежде, чем она успела задать следующий вопрос, Гретхен снова заплакала.

— Я не хотела, чтобы ее семья узнала, что она крутила роман с женатым мужчиной! Они религиозные люди, они довольно пожилые! Вот почему она хотела поехать учиться в Великобританию, чтобы сбежать от них! Она была... невинной. Она была такой, — сказала она своему разгневанному парню, который открыл было рот, чтобы заговорить снова. — Она делала все это, выкладывала фотографии в интернете, но она была... наивной. Как ребенок. Она жила в мире своих фантазий… Он просил ее никому не говорить, что они встречаются, потому что он женат и у него ребенок, но она рассказала мне. Она была в восторге от всего этого, она не могла держать это в себе. Она хотела показать мне ожерелье...

— София была с ним в те выходные, когда ее убили? — снова спросила Робин.

— Я не знаю, — со слезами на глазах произнесла Гретхен, — но похоже на то. Она сказала, что собирается в какое-то особенное место. Он много путешествовал, и я подумала, что, может быть, они собирались за границу, но она хихикала по этому поводу, как будто это было... неприлично или что-то в этом роде, и тогда я подумала, что, может быть, он собирался пригласить ее к себе, потому что его жены не будет дома. Мне это не понравилось, я подумала, что она не должна этого делать… не с чужим мужем и отцом, это неправильно.

— София говорила, где живет этот мужчина?

— Она говорила, что у него большой дом за городом с бассейном.

— Ты можешь вспомнить округ, город?

Гретхен покачала головой.

Робин отложила ручку.

— Я могу сказать, что ты хороший человек, Гретхен, — сказала она, — у тебя есть принципы. Ты беспокоилась о том, что у Софии была связь с этим мужчиной, и, очевидно, хотела защитить ее.

Гретхен закрыла свои ясные зеленые глаза, как будто не могла смотреть на Робин.

— И именно поэтому я знаю: что-то серьезное помешало тебе рассказать полиции об этом человеке, — продолжила Робин.

— Ja, я уже сказала вам — ее семья...

— Боюсь, я не верю в то, что ты хотела оградить ее родителей от новости о романе с женатым мужчиной, — твердо произнесла Робин. —  Они уже знали, что она выкладывала обнаженные фотографии в интернет за деньги. В любом случае, если это он убил их дочь, ты правда думаешь, что они не хотели бы, чтобы его поймали?

Гретхен снова заплакала.

— Ты его боишься? — спросила Робин. — Боишься, что он чтонибудь с тобой сделает, если ты заговоришь о нем?

Теперь Макс смотрел на плакат «Deadbeats». Он перестал пытаться контролировать беседу; то, что он пытался предотвратить, уже произошло.

— Гретхен, — Робин понизила голос, — у этого человека есть и твои фотографии?

Единственным ответом было легкое отрицательное покачивание головой, но рыдания Гретхен усилились.

— Правда? — тихо спросила Робин, и на этот раз Гретхен кивнула.

— С-софия… он предложил ей очень много за наши фотографии вдвоем — я… Я была пьяна. И на следующий день… Я попросила ее сказать ему, чтобы он удалил их, но я знаю, что они все еще у него...

— Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, — это назвать мне имя этого человека и все, что ты еще можешь о нем вспомнить, — сказала Робин.

— Но эти фотографии попадут в газеты, — всхлипнула Гретхен.

— Если ты свидетель, есть способы защитить тебя...

— Все узнают, что это касается меня, моя семья узнает, люди в колледже...

— Будущие работодатели, — сердито вставил Макс.

— Люди подумают, что я постоянно занимаюсь подобными вещами, но я этого не делаю, я никогда этого не делала, я была пьяна, а она сказала, что я могу взять половину денег...

— Ты бы предпочла, чтобы убийце Софии все сошло с рук, так? —  тихо спросила Робин, — ты бы предпочла, чтобы этот человек остался на свободе и убивал других девушек? Или ты действительно думаешь, что София получила по заслугам за свою глупость и пристрастие к рубиновым ожерельям?

— Нет! — взвизгнула Гретхен, — она мне нравилась! Она была забавной и милой…

— Тогда расскажи мне все, что знаешь об этом человеке, — твердо сказала Робин.

— Она не рассказывала мне ничего, только что у него была работа и жена.

— А как его зовут? — спросила Робин.

— Это его ненастоящее имя, — презрительно сказал Макс, — Он не стал бы использовать настоящее.

Но Гретхен, у которой с подбородка капали сопли вперемешку со слезами, прошептала:

— Озгуд. Келвин Озгуд, но она называла его Оз.

Макс глубоко вздохнул, обнял свою девушку за плечи и сказал:

— Und jetzt rufen wir einen Anwalt an[70].

— Да, — сказала Робин, закрывая блокнот. — Я думаю, позвонить адвокату — хорошая идея.

Как только буря мраком

Окутала холмы,

Заметил я, что в небе

Уже не только мы.[71]

А. Э. Хаусман XLII, «Веселый вожатый.

Шропширский парень»

— Ну, ты преуспела, мне крыть нечем, — Страйк сказал Робин на следующий день в офисе в одиннадцать утра. Они собирались пообедать с Десимой Маллинс в ресторане «Кво Вадис» на Дин-стрит, и Страйк предложил перед встречей с клиентом быстро обсудить их дела. Не потому, что ему было чем поделиться и были вопросы, которые они еще не успели обговорить по смс, почте или телефону, а потому, что он продолжал использовать любой повод для разговора наедине со своей напарницей.

День снова выдался холодным, небо затянула серая дымка. Робин надела темно-зеленое вязаное платье и черные сапоги, подходящие как для прохладной погоды, так и для посещения ресторана, который выбрала их клиентка. Страйк, облаченный в свой единственный костюм, который на данный момент был ему впору после более чем года нерегулярных диет, удержался от комплимента Робин. Все это могло подождать до приезда в отель в Озерном крае, а пока, решил он, лучше не выходить за рамки профессионального общения.

— Как думаешь, каковы шансы, что Оз и Медина вынесли что-то из квартиры Райта?

— Они становятся все выше и выше, — ответила Робин, стараясь говорить бодро.

Триумф, охвативший ее после беседы с Гретхен и Максом, к утру сменился тревогой. Вновь они со Страйком располагали информацией, которую следовало передать полиции. Страйк сказал, что свяжется с Уордлом, и Робин снова оставалось лишь надеяться, что ее парень не узнает, откуда взялись эти сведения. Но у нее было ощущение, что рано или поздно Мёрфи поймет, что именно они на самом деле расследуют.

— Но у нас все еще нет полной картины, — заметила Робин. — Если это Оз обчистил квартиру Райта, зачем вообще было впутывать сюда Медину? Почему бы не вынести все самому? И для чего делать это в два захода, зачем ему понадобилось возвращаться туда после смерти Райта?

— У меня есть мысль на этот счет, — ответил Страйк. — И если я прав, то все потому, что Оз облажался.

— Каким образом?

— Думаю, Медина должна была забрать из комнаты все, что могло привести к установлению личности Райта, но там оказались вещи, которые она просто не смогла поднять. Тогда Оз вернулся за ними, но не смог их удержать и уронил на лестнице. Райт купил гири уже после того, как переехал, помнишь? И если Оз не заходил к нему перед убийством, он мог и не знать о них.

— Но что бы произошло, если бы гири остались? — спросила Робин. — ДНК Райта есть у полиции, и гири никак не помогут в его опознании.

— Вот на этом моя версия заходит в тупик. Не знаю, почему так важно было забрать гири, но трудно придумать другой предмет, который довольно хрупкая женщина не смогла бы унести, а Оз с трудом поднял. Думаю, он вообще не должен был появляться в комнате Райта, но пришлось — и, к несчастью для него, Мэнди не спала в пять утра.

— Я все равно не понимаю, зачем ему понадобилась София Медина, — сказала Робин. — Она была обузой, проболталась о нем своей соседке. Да и как приманка — вряд ли она та самая девушка, которая, по рассказам Райта, должна была переехать к нему.

— Почему нет?

— Потому что по срокам не сходится, — ответила Робин. — Гретхен говорит, София знала Оза всего около месяца. Она могла быть наивной, но я не верю, что она позволила бы втянуть себя в отношения со вторым мужчиной, когда ей нужен был сам Оз или его рубины с гламурной жизнью. К тому же, Райт должен был быть еще большим простаком, если согласился, чтобы девушка переехала к нему почти сразу после знакомства, зная, что за ним охотятся.

— Он был бы не первым мужчиной, который предпочел не смотреть в зубы слишком привлекательному дареному коню, — сказал Страйк, с болью в душе вспомнив обнаженную Бижу Уоткинс, — но да, ты права, временные рамки, похоже, не сходятся. Впрочем, если полиция начнет копать под Оза и Медину, возможно, нам удастся собрать какие-то крохи.

— Я все еще пытаюсь найти информацию о пропавшей девушке, которая переписывалась с Озом в соцсетях, — сказала Робин. — Сапфир Нигл. Я нашла ее аккаунт в Инстаграме и вычислила подругу, которая может быть нам полезна. Если бы только я узнала, в какую школу она ходит, то я смогла бы попытаться поговорить с ее подругой.

— Нам пригодится любая информация, которую тебе удастся раздобыть, — Страйк переключил свое внимание на скопление заметок о Райте и лавке «Рамзи», сгруппированных внизу доски, — потому что будь я проклят, если понимаю, как все это увязать вместе и что из этого лишнее. Нам еще нужно найти способ сократить число всех этих Хусейнов Мохамедов, потому что у нас не хватит людей стучаться в более чем сотню дверей наугад. Кстати, Мидж говорит, что Джим Тодд сделал еще два звонка из телефонных будок и снова катался по Кольцевой линии без всякой цели.

— Меня все еще интересует то сообщение, которое Памела Буллен получила в день ограбления и после которого выбежала из магазина, не заперев его.

— Да, — Страйк почесал подбородок, — но полиция наверняка проверила это и удовлетворилась ее объяснениями.

— И все же…

— Согласен, я тоже хочу прояснить этот момент, но она уже солгала тебе, и вряд ли признается сейчас. Я навел справки о Джоне Оклере, коллекционере серебра, который был в лавке, когда нашли тело, но поговорить с ним в ближайшее время не получится, потому что…

— …он в Монако, — закончила за него Робин. — Знаю, видела в сети. У него красивая яхта.

Страйк сделал глоток чая, отвернулся от доски и посмотрел на Робин.

— Хочешь, кратко обсудим, что нового узнали о наших четырех текущих кандидатах на роль «Уильяма Райта»?

— Давай, — сказала Робин.

— Начнем с последнего, — Страйк указал на фотографию Дика де Лиона с его рельефным торсом и искусственным загаром, — настоящее имя его мне пока выяснить не удалось, но я разузнал о лорде Оливере Брэнфуте. По словам Фёргуса Робертсона, слухи о Брэнфуте уже много лет ходят в журналистских кругах.

— Какие именно слухи?

— В таблоидах поговаривают, что Брэнфут играет за обе команды. Робертсон рассказал мне, что Брэнфут ушел с поста члена парламента изза некоего инцидента с участием молодого стажера. Похоже, тому выплатили солидную компенсацию, потому что он отказался общаться с прессой и с тех пор держит язык за зубами. Брэнфут объяснил отставку болезнью жены, а после этого сосредоточился на аналитической работе и благотворительных проектах. Особенно его интересуют оказавшиеся в беде молодые люди, программы для несовершеннолетних правонарушителей и тому подобное. Робертсон считает, что альтруизм тут, возможно, ни при чем, — продолжил Страйк. — Я не рассказал Робертсону, почему нас интересует Брэнфут, но журналист не дурак и заметил, что тот в последнее время проявляет необычный интерес к частному сыскному бизнесу. Я попросил его держать ухо востро и пообещал слить ему инсайдерскую информацию, когда мы что-нибудь узнаем. Если — маловероятно, но допустим — Брэнфут как-то связан с трупом, и если — это еще более невероятно — верить зашифрованной записке, то тело действительно принадлежит Дику де Лиону, и у нас может быть мотив. Де Лион шантажировал Брэнфута или отказался взять деньги, как это сделал стажер, тогда Брэнфут решил его убрать. Но сказать, что у нас нет никаких доказательств этой версии, — это еще мягко выразиться.

— Но эта теория объясняет то, что рассказал тебе Штырь, — заметила Робин.

— Да, — согласился Страйк, — поэтому я спросил Робертсона, не масон ли Брэнфут. Он не знает, но вопрос его явно заинтриговал, так что надеюсь, он разузнает об этом для нас. С другой стороны, — добавил Страйк, снова взглянув на доску, — у нас впереди еще поездка. Если выяснится, что в хранилище были Сэмпл или Пауэлл, версия с Брэнфутом отпадает.

Робин, вновь ощутив то самое досадное внутреннее волнение при мысли об отеле в Озерном крае, постаралась сказать максимально нейтрально:

— Тогда сначала Джейд Сэмпл?

Раздался стук в дверь, и она тут же открылась.

«Ну вот опять», — подумала Робин, когда на пороге появилась Ким Кокран со складным стулом в руках.

— Ой, простите, — сказала та. — Я не думала, что ты сегодня утром будешь здесь, Робин.

Она повернулась к Страйку, улыбаясь.

— Думаю, тебе это понравится.

— Что? — спросил Страйк таким недружелюбным тоном, какого Робин только могла пожелать.

— У меня есть сведения о трех мужчинах, которых засекли на камерах у магазина, где убили Райта, и… — Ким потрясла большим конвертом из плотной коричневой бумаги, — у меня есть фотографии тела.

И, следуя прямой своей тропой судьба, Вела корабль к рифу, что скрывала глубина.

Роберт Браунинг

«Агамемнон Эсхила»

— Я несколько недель обрабатывала одного знакомого, и вчера он, наконец, сдался, — торжественно заявила Ким, раскладывая стул и садясь, пока Робин тихо кипела от негодования. Дело было не только в том, что Ким собиралась затмить ее (хотя отчасти и в этом тоже): бесцеремонный тон Ким, когда она разговаривала с Робин, и широкая улыбка, которую она приберегала для Страйка, вызывали у нее раздражение.

— Ладно, — сказала Ким, открывая коричневый конверт, — думаю, не стоит напоминать, что если хоть один человек узнает, как я получила копии этих…

— Никто не узнает, — ответил Страйк, протягивая руку. Все три снимка Ким отдала Страйку, чем еще больше разозлила Робин.

— Господи, — произнес Страйк. Изучив первый снимок, он подвинул его через стол своей напарнице.

На месте выколотых глаз зияли темные, пугающие впадины. Засохшая кровь, словно помада, нанесенная пьяной рукой, покрывала рот, из которого были вырваны зубы. Одно ухо было отрезано; вторую рану скрывали длинные темные волосы. Масонская лента — чернокрасная, с золотой вышивкой, блестевшей в свете вспышки, — лежала на мускулистой и безволосой груди, покрытой искусственным загаром, нанесенным небрежно: в районе подмышек проглядывали белые пятна. Однако неестественно здоровый оттенок кожи не мог скрыть обширные сине-фиолетовые участки, — это были не синяки, а признаки трупного окоченения. Пенис тоже был отрезан, на его месте была еще одна зияющая, почерневшая рана. Руки заканчивались у запястий обрубками: Робин различила кости и сухожилия, с легкой тошнотой размышляя о том, что стало с отрезанными частями тела. Их рассовали в сумки или карманы?

В свое время она сказала Страйку о том, что, к ее удивлению, пресса потеряла интерес к происшествию с этим неопознанным мужчиной, когда в нем опознали преступника. Теперь же она почувствовала легкий укол вины из-за того, что сама, по мере расследования, перестала думать о нем как о человеке. Тело в хранилище — в такой странной, выдуманной позе с лентой и серебром, неправдоподобной и театральной — превратилось в ее сознании почти в восковую фигуру, центральный элемент загадочной головоломки.

— Вид со спины, — сказал Страйк, передвигая еще одну фотографию по столу в сторону Робин.

Она представляла себе клеймо на спине убитого как что-то небольшое. Оказалось, Салемский крест тянулся от затылка до ямки между ягодицами. Чтобы вырезать этот наклонный крест с тремя перекладинами, были удалены целые куски плоти, напомнив Робин изрезанный бок свиной туши.

— Увечья были нанесены уже после смерти, — сказал Страйк. — Если бы это сделали сразу после убийства, было бы больше крови.

— Убийцы провели в магазине два ча… — начала Робин.

— На него напали сзади и ударили по голове чем-то тяжелым, — перебила ее Ким. — Задняя часть черепа проломлена. Вскрытие показало, что именно удар по голове стал причиной смерти. Кровь, должно быть, уже начала скапливаться в нижней части тела, когда его начали уродовать. Возможно, это было сделано намеренно. Возможно, убийцы не хотели, чтобы кровь просочилась под дверь хранилища.

— Все равно это бы ничего не изменило, в субботу и воскресенье там никого не было, — сказал Страйк. — Ты знаешь, где находился этот отпечаток ноги относительно тела? — спросил он, глядя на третью фотографию.

— Под ним, — ответила Ким. — Его заметили, когда подняли тело.

— Серьезно? — Страйк слегка нахмурился, передавая последний снимок Робин, которая увидела слабый, частичный отпечаток ноги в безусловно свежей крови. Она заметила пару деталей, но вместо того, чтобы озвучить их при Ким, спросила:

— А как же четверо мужчин, которые шли в магазин той ночью?

— Они не причастны, — сказала Ким, глядя на Страйка, а не на Робин. — Их исключили из списка подозреваемых. Похоже, все там перепугались до чертиков, и во многом благодаря тебе.

— А я-то тут при чем? — спросил Страйк.

— Мой источник говорит, что ты передал им информацию от своего знакомого — настоящего гангстера или что-то в этом роде — который утверждает, что в хранилище был не Джейсон Ноулз.

Светло-карие глаза Ким искали подтверждения на лице Страйка, но, поскольку он оставался невозмутимым, она продолжила:

— Так вот, вскоре после этого — если это правда — полиция получила подтверждение твоих слов. Мой человек говорит, что у них появились новые данные, но я не знаю, откуда.

«От агента из НАБП[72], работающего под прикрытием», — одновременно подумали Страйк и Робин.

— Похоже, Джейсона Ноулза заманили, пообещав ему крупную кражу со взломом, так что к делу с серебряным хранилищем он, в итоге, не имеет никакого отношения. И теперь все злятся на тебя за то, что ты оказался прав.

— Как исключили четверых мужчин, замеченных на Уайлд-Корт? — спросил Страйк.

— Ну, все бросились перепроверять то, что нарыл Труман, и снова просмотрели записи с камер, где видно, как четверо мужчин выходят на Уайлд-Корт с Грейт-Куин-стрит. Не знаю всех деталей, но их в конце концов отследили. Оказалось, это были четверо пьяных иностранных студентов. Они заблудились, случайно вышли на Уайлд-Корт, там поругались, разошлись и в конце концов нашли дорогу обратно в свое общежитие. Полиция полностью исключила их причастность к ограблению, так что теперь загадка в том, как и когда Райт вернулся в магазин, если он не был одним из этих четверых, потому что его не удалось найти ни на одной записи.

— К тому же, — добавила Ким, — что-то было про водителя доставки по имени Макги или как-то так, который ездил в Далстон, но я не совсем поняла, что имел в виду мой контакт. Я ведь уже изрядно его напоила, — добавила Ким со своей фирменной усмешкой.

— Далстон, — повторил Страйк, делая пометку.

— Да, он туда съездил и вернулся по Олд-стрит или как-то так, но, как я уже сказала, не понимаю, как это связано с делом. Думаю, ты-то знаешь, — улыбнулась Ким Страйку.

Она откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу, и выглядела — по мнению Робин, она имела на это полное право, — чрезвычайно довольной собой.

— Есть что-нибудь новое по поводу машины, на которой скрылись преступники? — спросил Страйк. — «Пежо»?

— Ах, да, чуть не забыла, — сказала Ким. — Думают, в ней была пара. Полагаю, какому-то эксперту удалось улучшить кадры с работающих камер видеонаблюдения. Похоже, это мужчина и женщина.

— Понятно, — сказал Страйк. — Что ж, благодарю, это сильно поможет.

— Не за что, — улыбнулась Ким, но не встала.

— Эм… Робин, ничего, если я перекинусь парой слов наедине с Кормораном?

Робин удивилась, что ее раздражение может стать еще сильнее, но, как оказалось, ему еще было куда расти.

— Конечно, — ответила она, стараясь звучать любезно, и поднялась.

Она решила, что, пожалуй, тоже стоило бы поблагодарить Ким за дополнительную информацию, полученную из полиции, но поскольку та вела себя так, будто Робин вообще не существует, она не смогла себя заставить это сделать и просто вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Прости, — сказала Ким Страйку, когда Робин удалилась, — но я подумала, что ты скорее всего предпочел бы, чтобы этого никто не слышал.

— Не слышал чего?

— Бижу Уоткинс сейчас под наблюдением агентства Фары Наваби по указанию Эндрю Хонболда.

Страйк молча уставился на нее. Это предложение состояло из частей, которые, казалось, не складывались в логичную цепочку.

— Фара все еще хочет, чтобы я к ней присоединилась, — продолжила Ким. — Она звонила вчера вечером и сказала, что тебя скоро вытеснят из бизнеса из-за негативных публикаций.

Игнорируя внезапное жжение в районе пупка, Страйк спросил:

— Эндрю Хонболд нанял Фару Наваби? Женщину, которая поставила жучок в его офис?

— На заседании суда она говорила, что он «очень, очень хороший человек», и плакала, рассказывая, как ее заставил Паттерсон, а Хонболд и повелся. И теперь нанял ее следить за Уоткинс.

— Зачем? — спросил Страйк. — Почему он за ней следит?

— Не знаю, но Наваби, похоже, думает, что тебе это может создать проблемы.

— Хорошо, — сказал Страйк, — спасибо за предупреждение.

Ким встала.

— И насчет Мидж все в порядке, да?

— Да, — ответил Страйк, которому просто хотелось, чтобы она ушла. — Все нормально.

Ким вышла из комнаты. В дверях снова появилась Робин.

— Все в порядке? — спросила она, потому что выражение лица Страйка теперь было каким-то отстраненным.

Да, все нормально, — повторил Страйк, взглянув на часы. До обеда с Десимой еще оставалось достаточно времени. — Вообще-то… можешь дать мне еще минутку? Нужно сделать один звонок.

Вдоль пути, по которому движется Луна,

расположены девять ярких звезд…

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего и Принятого

Шотландского Устава Масонства»

Робин снова вышла. К ее неудовольствию, Ким не торопилась покидать офис, она стояла у двери и перебирала содержимое своей сумки. Поскольку стул Пат пустовал, Робин предположила, что та в туалете на лестничной площадке. Ким огляделась и сказала, улыбаясь:

— Не хотелось этого делать, но он должен знать.

— Знать что? — спросила Робин.

— Наверное, мне не следует рассказывать, — с невыносимым самодовольством произнесла Ким. Она надела пальто и ушла.

Тем временем во внутреннем кабинете Страйк пытался связаться со своей старой подругой, адвокатом Илсой Герберт. Через нее Страйк впервые познакомился с Бижу. Илсу нельзя было винить за короткую интрижку Страйка и Бижу; на самом деле, она пыталась предостеречь его от этой женщины после первой совместной ночи Страйка и Бижу. Илса говорила, что Бижу болтлива и легкомысленна, но Страйк, раздраженный непрошеным советом и недовольный успешным развитием отношений Робин с Мёрфи, дал Илсе понять, что его личная жизнь ее не касается.

Номер Илсы был занят. Страйк перезванивал несколько раз, и пять минут, которые потребовались, чтобы дозвониться до нее, показались ему целым часом. Наконец она ответила.

— Привет, Корм.

По ее тону Страйк сразу понял, что она знает, по какому поводу он звонит.

— Я просто иду в более уединенное место, — объяснила она.

Страйк прислушался к ее шагам, жалея, что она не бежит. Наконец Илса заговорила снова, и ее голос отдавался легким эхом.

— Ну все, я могу говорить.

— Что ты знаешь о Хонболде и Бижу Уоткинс? — спросил он.

— Что?..

— Мне только что сообщили, что он установил за ней слежку.

— О, Боже. Что ж, ходят слухи, что Хонболд получил судебный запрет.

— Какой?

— Чтобы газеты перестали печатать, что он не знает, чей ребенок у Бижу — его или твой.

Страйк заговорил не сразу, потому что худшее из того, что промелькнуло в его голове, пока он ждал, когда Илса возьмет трубку, только что сбылось.

Он предохранялся, когда спал с Бижу, потому что не был дураком. После того, как он сказал ей, что больше не хочет ее видеть, он понял, что ее целью с самого начала был женатый королевский адвокат, которого она надеялась заставить уйти от жены. Страйк был приятным развлечением и возможным средством заставить Эндрю Хонболда ревновать. Впоследствии Бижу и Страйк оба солгали королевскому адвокату, заявив, что их знакомство ограничилось парой встреч в баре. Хонболда, известного врага бульварной прессы, жена выгнала из дома после того, как его роман с Бижу попал в газеты, и до сегодняшнего утра Страйк считал этот вопрос закрытым, предполагая в отсутствии другой информации, что Хонболд женится на Бижу, как только оформит развод.

— Это не мой ребенок, — сказал он, а затем добавил, — этого не может быть, если он еще не родился.

— Родился, это случилось немного раньше, — сказала Илса, — Ну, она говорит, что роды были раньше срока...

— Разве это сложно выяснить? — спросил Страйк, который почти ничего не смыслил во всем, что связано с родами и новорожденными.

— Я не знаю подробностей, Корм.

— Какого черта Хонболд... она что, рассказала ему о нас?..

— Она не говорила ему, — нерешительно произнесла Илса. — Корм, прости, я пыталась предупредить тебя. Вся палата адвокатов знала, что вы с ней переспали, и в какой-то момент это должно было дойти до Хонболда. Я имею в виду, что до того, как она забеременела, она хотела, чтобы он узнал об этом, чтобы заставить его ревновать. Очевидно, какойто журналист пронюхал о том, что Хонболд думает, будто ребенок может быть от тебя, и Хонболд обратился прямо в Верховный суд, чтобы остановить публикацию этой информации. Он не хочет, чтобы об этом снова писали во всех газетах, но я думаю, что они с Бижу расстались. Я полагаю, он следит за ней, потому что не хочет платить алименты на ребенка. Он пытается доказать, что она все еще тайком встречается с тобой.

— Он не может быть моим, — сказал Страйк.

Ему не понравилось последовавшее молчание.

— Что? — агрессивно спросил он.

— Я не...

— Ты что-то знаешь.

— Корм...

— Просто скажи это!

— Ладно, хорошо. У нее была маленькая хитрость, когда она пыталась заставить Хонболда уйти от жены. Она доставала использованные презервативы из мусорного ведра и...

— Она бы так со мной не поступила, — сказал Страйк, чувствуя, как внутри у него все сжимается от паники. — Она хотела заполучить именно Хонболда.

И снова Илса промолчала.

— Знаешь что-то еще? — спросил Страйк.

— Я не знаю, это всего лишь слухи, — сказала Илса. — Юристы ужасные сплетники...

— Какие слухи?

— Ладно, ходит слух, что Хонболд принимает какой-то препарат, снижающий количество сперматозоидов, поэтому ему показалось подозрительным, что она забеременела от него. А потом до него дошли слухи про вас с Бижу, и он взбесился, а теперь убежден, что ребенок твой.

— Когда он родился? — спросил Страйк, пытаясь вспомнить время и даты, найти числовую формулу, которая, без сомнения, доказала бы, что он не был отцом ребенка.

— Я точно не знаю… в начале декабря?

Страйку это показалось недостаточно точным. Если бы ребенок родился в положенный срок, был бы шанс…

— Я буквально только вчера днем услышала обо всем этом, когда зашептались о судебном запрете, — сказала Илса, —  Он, должно быть, только что нанял этого частного детектива…

— Да, думаю, так и есть, — сказал Страйк, который теперь уже понастоящему вспотел под своим пиджаком, — если ты услышишь чтонибудь еще...

— Да, конечно, я тебе позвоню, — сказала Илса. — Корм, я... я сожалею.

— Ты пыталась предупредить меня, — сказал Страйк, что стоило ему немалых усилий, — Послушай, ты не могла бы прислать мне номер Бижу? Я удалил его.

— Хорошо.

— И, пожалуйста, не могла бы ты ничего из этого не рассказывать Робин? Я лучше сам ей расскажу.

— Конечно.

Разговор закончился, и Страйк открыл дверь в приемную, где Пат что-то печатала. Робин нигде не было.

— А где?..

— В туалете, — хрипло сказала Пат.

У Страйка звякнул телефон. Илса только что прислала ему контактные данные Бижу. Он вернулся во внутренний кабинет, размышляя… он не мог позвонить Бижу сейчас, когда Робин вот-вот должна была вернуться. Надо это сделать позже, после обеда с Десимой.

Тем временем в маленькой сырой ванной на лестничной площадке Робин мыла руки, размышляя о том, что если Страйк собирается, когда она вернется в офис, похвалить Ким за ее бесспорно впечатляющую детективную работу, то ей, вероятно, не хватит сил, чтобы ответить тактично.

— Все в порядке? — снова спросила она, когда вернулась к нему.

— Да, Ким просто хотела обсудить кое-что личное, — ответил Страйк, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно.

— Она считает тебя представителем отдела кадров агентства, не так ли? — спросила Робин.

— Черт ее знает, — сказал Страйк.

Робин снова села и сказала:

— Итак, пара в «Пежо». Ты не думаешь?..

— Оз и Медина? — ответил Страйк, пытаясь сосредоточиться (он думал, может ли надеяться на то, что Ким ничего не расскажет Робин о Бижу — Ким, он был уверен, больше всего на свете хотелось бы считать, что у них со Страйком есть какой-то грязный секрет от его партнера). — Есть вероятность, что это они.

Робин взяла в руки фотографию, на которой был виден кровавый отпечаток ноги около головы трупа.

— Он выглядит маленьким для мужской ноги, не так ли?

— Да, я тоже так подумал, — сказал Страйк.

— И он был под телом.

— Отлично. То есть, да, — сказал Страйк, все еще пытаясь сосредоточиться.

— Эти увечья, пояс — все это выглядит как преднамеренная инсценировка, — сказала Робин. — Почему они не стерли отпечаток ноги?

— Может быть, они не заметили, а потом сверху положили тело, пока его уродовали.

— Знаешь, если именно Медина приехала на «Пежо» за Озом после убийства, она могла и не заметить на нем крови, — сказала Робин. — Кто бы это ни сделал, он дождался, пока свернется кровь, прежде чем начать расчленять тело...

У Робин завибрировал телефон, и она увидела сообщение от своего брата Стивена.

— Все в порядке? — спросил Страйк, увидев шокированный взгляд Робин.

— Да, все в порядке, моей невестке только что сделали экстренное кесарево сечение… Боже милостивый, ребенок весил почти пять килограммов.

— Мой случай, — сказал Страйк, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно.

— Тебе тоже делали экстренное кесарево сечение? — спросила Робин.

— Нет, я весил почти пять килограммов. Так я получил свое имя.

— Что ты имеешь в виду?

— «Корморан». Так звали корнуоллского великана. Моя мама пошутила, что собирается так меня назвать, но тетя восприняла это всерьез и сказала, что нельзя назвать так ребенка. Поэтому, конечно же, меня так и назвали, чтобы позлить Джоан.

— Они назвали его Барнаби, — сказала Робин, глядя на фотографию своего новорожденного племянника, который был ярко-красным, завернутым в больничное полотенце, с напряженным лицом борца сумо, — родился в пятницу, тринадцатого.

— Кто? — спросил Страйк.

— Мой племянник. Сегодня пятница… — О, — сказал Страйк, — да, конечно.

Он не был суеверным человеком, но подумал, что после сегодняшнего дня это может измениться.

О, пройдет много месяцев, прежде чем я научусь,

Ты увидишь, что я все еще начинаю

И слушаю, как возвращаются дни

Для него, который никогда этого не сделает.

А. Э. Хаусман

«XLII: А. Дж. Дж., Еще стихи»

Совесть подсказывала Страйку, что он должен рассказать Робин о том, что на него обрушилось новое, непредвиденное бедствие, и он должен предупредить ее о возможном очередном потоке клеветы в таблоидах. Однако после истории с девушкой по вызову и его вынужденного признания в том, что он спал с Ниной Ласселлс, не говоря уже о том, что недавно изнасилование Робин стало достоянием общественности вдобавок к его личной жизни, привлекшей внимание прессы, Страйку не очень хотелось добавлять к и без того неприглядному списку работающих не в его пользу обстоятельств еще и то, что в его жизни появилась вероятность — пожалуйста, Боже, пусть чертовски маленькая вероятность — что он заделал ребенка женщине, которую презирал. Таким образом, примитивный эгоизм заглушил голос совести. Он все исправит так, что Робин даже не узнает об этом.

В четверть первого оба партнера вышли из офиса, чтобы пообедать на Дин-стрит. День был холодный и ясный, солнце, похожее на ослепительную платиновую монету, пыталось пробиться сквозь облачный покров. Пытаясь скрыть охватившее его состояние острой тревоги, Страйк сказал:

— Похоже, мы можем исключить версию, что Райт был убит в драке, которая вышла из-под контроля. Кто-то ударил его дубинкой по затылку, когда он стоял к нападавшему спиной. Это не было несчастным случаем.

— Да, — согласилась Робин, — похоже это предумышленное убийство: заранее продумали и увечья, и масонский пояс, и клеймо.

— Как ты думаешь, сколько людей знают про клеймо А. Х. Мердока?

— Немного, — ответила Робин, — но масонским также считается и Салемский крест.

— Верно, — согласился Страйк. Он вспомнил алую букву «G», которую нарисовали на входной двери офиса в Новый год.

— Удалось найти новый «лендровер»?

— Нет, — сказала Робин, — все они мне не по карману, даже подержанные…. Кстати, нам больше никто не звонил из этого шотландского Гейтсхеда? Человек из «Золотого руна»?

— С Нового года тишина, — мобильный Страйка зазвонил. Он вытащил телефон из кармана и увидел, что ему звонит Пат. Опасаясь, что это Бижу, у которой больше не было его номера, пытается дозвониться до него в офис, он отключил звук на телефоне.

— Люси, — сказал он Робин. — Я ей перезвоню. Кстати, об этом… мы как раз продали дом Теда и Джоан. Я подумал: часть «лендровера» можно оплатить за счет компании, а остальное я мог бы одолжить тебе.

— Что?.. Ты не можешь этого сделать!

— Я могу. Деньги просто лежат на моем счете, в данный момент они мне совершенно не нужны.

Первая мысль Робин была о том, что подумает Мёрфи, если она возьмет в долг такую сумму у Корморана Страйка. Он будет считать, что это еще одно подтверждение связи между ними, еще одно обязательство, которого не было между ним и Робин. И все же она чувствовала себя странно уязвимой и потерявшейся без собственной машины, без возможности… в ее сознании всплыло слово «побега», но оно было отвергнуто.

Впереди показался большой черный фасад ресторана «Кво Вадис», в частном клубе которого Десима забронировала столик для ланча. Осознав, что она еще не ответила на очень щедрое, по любым меркам, предложение Страйка, Робин сказала:

— Страйк, спасибо, но ты не можешь себе это позволить. Это слишком дорого.

— Тебе нужна собственная машина, и я думаю, что ни один бизнесконсультант не посоветовал бы нам арендовать ее для тебя.

— Но...

— «Лендровер» был чертовски удобен, особенно для длительных поездок и выездов за пределы Лондона.

— Но даже подержанные автомобили стоят...

— Я знаю, сколько они стоят. Посмотрим, сколько бухгалтер позволит списать за счет компании, остальное я покрою. Можем заключить кредитное соглашение, если тебе от этого станет легче.

— Но на то, чтобы вернуть тебе долг, может понадобиться целая вечность.

«Вот и хорошо», — подумал Страйк, но вслух сказал:

— И что? Я только что сказал тебе, что мне эти деньги ни к чему сейчас.

— Это действительно великодушно с твоей стороны, — сказала Робин и с некоторой тоской подумала о подержанном «дефендере 90», объявление о продаже которого она видела в интернете накануне, — но…

— Ради бога, я же не почку тебе предлагаю, — сказал Страйк, и Робин рассмеялась.

Они вошли в клуб. В фойе были кроваво-красные стены. На стойке регистрации они назвали имя Десимы, и их провели наверх, мимо входа в большой ресторан, где виднелись белые стены и столики с кожаными сиденьями вокруг. Они зашли в маленькую отдельную комнату под названием «Библиотека» с темно-синими стенами, книжными полками и лампами в форме шаров.

Десима уже сидела за круглым столом, одетая в свободное черное платье. Она сильно похудела с тех пор, как они со Страйком виделись в последний раз. Под большими карими глазами залегли тени, но она привела в порядок волосы и подкрасила седые корни. У нее был вид существа, которого насильно выгнали из норы на дневной свет. Страйк, которому не хотелось опять наблюдать, как Десима кормит грудью, заметил, что ребенка рядом нет.

— Вы не взяли с собой?..

— Леона? Нет, у меня есть няня, из местных девушек, — сказала Десима и посмотрела на телефон, лежащий рядом с ней лицевой стороной вверх. — С ним все будет в порядке, я сцедила для него много молока.

Страйк счел это излишней информацией, но Робин с улыбкой ответила:

— У вас есть его фотографии?

— Есть парочка, — Десима открыла в телефоне фотографии своего ребенка, чтобы показать их Робин.

— Какой милый, — сказала Робин, хотя на самом деле считала, что он просто похож на ребенка, на обычного младенца. Он казался поменьше, чем ее огромный племянник, фотографию которого ей только что прислали, но в остальном был неотличим от всех других. Однако, в отличие от детских фотографий, которые Робин часто видела у друзей и родственников, на этих ребенок был один, на матрасике для пеленания или спящим в своей кроватке. Конечно, с Десимой никто не жил, чтобы сфотографировать ее вместе с ребенком, и отец никогда его даже не видел.

— Я не хотела оставлять его, я никогда раньше этого не делала, —  нервно сказала Десима, — но сегодня мне пришлось приехать в город, нужно было решить кое-какие проблемы с персоналом. Надеюсь, они смогут обойтись без меня еще немного.

— Мне нравится этот клуб, — Робин пыталась успокоить Десиму.

— Я выбрала его, потому что он рядом с вашим офисом, и мы можем побыть наедине тут. Мой отец его терпеть не может, — добавила Десима.

— Не понимаю, что тут может кому-то не понравиться, — Робин оглядела изысканный, но скромный интерьер с деревянными панелями и свежими цветами.

— Мой отец не одобряет никаких клубов, кроме своего собственного, — сказала Десима, — в любом случае, здесь всегда полно журналистов. Мой отец называет их дерьмораци.

Робин, возможно, рассмеялась бы, если бы Десима не выглядела такой беспокойной.

Подошел официант, чтобы принять заказ на напитки.

— Пожалуйста, только воду, я кормлю грудью, — попросила Десима, о чем, по мнению Страйка, официанту знать было необязательно.

Когда дверь снова закрылась, Десима немедленно заговорила, глядя скорее на Страйка, чем на Робин, и ее голос дрожал, но звучал напористо.

— Есть пара вещей, на которые я хотела бы обратить внимание, если вы не против.

— Конечно, — сказал Страйк.

— Хорошо. Во-первых, вы, наверное, думаете, что, если Рупу удалось вернуть Дреджу немного денег, тот не причинил бы ему вреда. Но Зак задолжал Дреджу гораздо больше двух тысяч фунтов. У Дреджа все еще были причины навредить Рупу: чтобы это стало предостерегающим сообщением для Зака!

— Вполне возможно, — сказал Страйк, — но мы не нашли доказательств, подтверждающих...

— И если у Рупа появилось две тысячи фунтов, он, скорее всего, продал неф! Очевидно, он получил предоплату от магазина «Рамзи», ожидая, пока те продадут его!

— Владелец «Рамзи» говорит, что ему на продажу поступал лишь один неф, — сказал Страйк. — Он был масонский, и его забрали в ту ночь, когда был убит Райт.

— Но Рамзи вряд ли признался бы, что у него был неф моего отца, верно? — спросила Десима. — Его украли!

— Ну, как известно, доказать обратное очень трудно, — Страйк старался, чтобы его тон оставался вежливым. — Мы не можем быть на сто процентов уверены, что Кеннет Рамзи никогда не покупал «неф» вашего отца, но я думаю, что это маловероятно. Его магазин специализируется на масонских изделиях и...

— Но тогда откуда у Рупа две тысячи фунтов?

— Я не отрицаю, что он мог каким-то образом продать неф...

— Но это же какое-то невероятное совпадение, что в магазине «Рамзи» обнаруживается тело, которое в точности совпадает с телом Рупа, у которого было большое серебряное изделие на продажу, верно? — Десима повысила голос. — И что Рупа преследовал наркоторговец, который угрожал в буквальном смысле убить его?

Разумеется, она уже говорила об этом как лично, так и по электронной почте. Страйк мог бы ответить, что тело похоже на Руперта Флитвуда не больше, чем на любого другого мужчину, чьи фотографии были приколоты к пробковой доске в офисе. Он мог бы даже указать на то, что по всей стране есть тысячи людей, владеющих серебром, которое они хотели бы обменять на наличные, но он не видит причин предполагать, что кто-то из них умер в хранилище серебряной лавки. Пока он пытался сформулировать дипломатический ответ, Десима сказала:

— И я хотела сказать кое-что еще. Я не верю, что Руперт был на дне рождения Саши Легарда. Саша либо лжет, либо ошибся.

— Я не думаю, что он ошибся, — сказал Страйк. — Там было много свидетелей. Это было бы очень глупой ложью.

— Но Руп никогда бы туда не пошел!

— Почему вы так считаете?

— Потому что за неделю до той вечеринки Саша с друзьями был в «Дино», и они все обсуждали вечеринку. Когда Саша поднял глаза и понял, что это Руп подает ему коктейли, он смутился, так как не говорил Рупу о вечеринке и не присылал ему приглашения, ничего такого. Но Руп сказал мне, что он скорее сдохнет, чем пойдет в «Кларидж» к Саше и его друзьям. И вечеринка была двадцать первого числа, то есть как раз в те выходные, когда Руп и Зак переезжали из своего дома, так с какой стати Рупу понадобилось идти на вечеринку, где его не ждали, когда он был занят сбором вещей и организацией переезда? И вы сказали, что он пошел туда, чтобы поговорить с Валом, а Вал — последний человек, которого он хотел бы видеть, после истории с нефом и после того, как Вал так мерзко высказывался о том, что мы вместе!

— Мне самому этот поступок Руперта показался странным, — сказал Страйк. — Он, несомненно, разговаривал с вашей сестрой Козимой, а также с вашим бра...

— Козима — моя сводная сестра, — сказала Десима. На ее бледных щеках появились красные пятна, — и Руп ненавидел ее, так что это тоже какая-то бессмыслица!

— Почему он ее ненавидел? ..

— Потому что она высокомерная и избалованная. Мой отец обожает ее и дает ей все, что она захо…

Официант вернулся, чтобы принять у них заказ. Страйк и Робин выбрали первую попавшуюся пасту. Когда официант удалился, Страйк сказал:

— Десима, если вы не возражаете, у меня к вам есть несколько новых вопросов.

Теперь Десима выглядела так, словно заподозрила подвох. Она произнесла:

— Давайте.

— Руперт когда-нибудь упоминал человека по имени Келвин Озгуд или Оз?

— Нет. А кто это?

— Есть вероятность, что Оз был причастен к убийству.

— Возможно, он был одним из друзей Дреджа! — тут же предположила Десима,

— Возможно, — согласился Страйк, которому хотелось избежать слез, если это вообще было возможно, — а как насчет девушки по имени София Медина?

— Нет, — снова ответила Десима, но теперь она выглядела обеспокоенной. — А это кто?

— Она тоже могла быть замешана, — сказал Страйк.

— Нет, я никогда не слышала, чтобы он упоминал кого-то по имени София.

— Ладно, продолжим: у вас, случайно, нет номера телефона Тиш Бентон? Ее родители, кажется, уехали в Хэмпшир, и я не могу найти ее текущий адрес.

— Зачем вы хотите поговорить с Тиш? Она ничего не знает.

— Лоример сказал мне, что она стала кем-то вроде доверенного лица Руперта еще до того, как они перестали соседствовать.

— Не думаю, что это правда, — сразу же ответила Десима.

— Ну, так нам сказал Лоример.

— Нет, у меня нет номера Тиш… они с Заком действовали Рупу на нервы, постоянно ссорясь, когда жили в одном доме. Я не думаю, что она когда-либо была близка с Рупом, — добавила Десима с оттенком страха, который заставил сердце Робин сжаться от жалости.

— Вы не знаете, чем занимается Тиш? — спросил Страйк.

— Она работала маркетологом в какой-то фирме, производящей дамские сумочки. Не могу вспомнить, в какой именно.

— Хорошо, — Страйк сделал пометку. — Возвращаясь к Лоримеру:

он предположил, что Руперт, возможно, вернулся в Швейцарию, чтобы стать лыжным инструктором.

— Руп никогда бы не стал инструктором по лыжному спорту, ради всего святого, — сказала Десима внезапно севшим голосом. — Никогда! Он с самого начала не хотел учиться кататься на лыжах, но его заставили, в этой чертовой школе. Он ненавидел это. А кто бы захотел, после того как родители погибли, катаясь на лыжах? Зак вроде как считался его другом, и, казалось бы, он должен был понимать, что это последнее, чего бы хотел Руп!

— Я и сам думаю, что это маловероятно, — сказал Страйк, —  следующий вопрос может показаться странным, но Захариас упомянул, что у Руперта была «счастливая футболка».

— О да, была, — подтвердила Десима, и на долю секунды их клиентка почти улыбнулась, но затем ее лицо омрачилось, — они нашли ее в комнате Райта?

— Нет, — сказал Страйк, — но не могли бы вы рассказать нам о ней?

— Зачем?

— Лоример сказал, что Руперт порвал ее перед тем, как исчезнуть.

— Что? — слабым голосом переспросила Десима, — нет, он... он бы никогда этого не сделал.

— Почему нет?

— Потому что… он считал, что она приносит удачу. И она ему нравилась.

— Приносит удачу? — спросила Робин.

— Он всегда был в ней, когда с ним случались хорошие вещи: когда он узнал, что получил работу в Лондоне и может вернуться в Англию, и когда он сдал экзамен по вождению… и… и он был в н-ней… в н-ночь… когда я сказала ему… что я б-беременна...

«О Боже, — подумала Робин. — О черт».

Десима разрыдалась.

— Он не мог ее порвать! — провыла она, потеряв всякую сдержанность. Робин подумала, что ее голос, вероятно, разнесся по всему этажу клуба, она инстинктивно потянулась через стол, чтобы утешить Десиму, но их клиентка отшатнулась.

— Нет… нет… не надо… он не мог порвать эту футболку, он не мог...

Страйк и Робин встретились взглядами, в глазах Страйка было легкое раздражение, в глазах Робин — сострадание.

— Он любил эту футболку! — всхлипнула Десима, нащупывая салфетку. — Любил!

— Не могли бы вы описать ее? — спросила Робин, следуя единственной цели дать Десиме понять, что ее воспринимают всерьез и к ней прислушиваются, а детективы по-прежнему активно пытаются помочь.

— Она ч-черная, — невнятно всхлипнула Десима, ее лицо было закрыто салфеткой, — и на ней была надпись «Белый лев»...

— «Белый лев»? — повторила Робин.

— Это группа из восьмидесятых, — всхлипнула Десима, — играла глэм-рок… Руп откопал эту футболку в секонд-хенде, когда был подростком.… у него был крохотное видео… о том, как его отец пел ему песню этой группы, когда он был ребенком… Песня называлась «Маленький воин»... и Руп часто пел ее… это была своего рода шутка... личная песня... вот почему я назвала сына Леон!

— Правильно, — согласилась Робин и, не заботясь о том, что подумает Страйк, добавила: — Что ж, похоже, Захариас ошибся. Я не понимаю, зачем Руперту было рвать футболку, если это так много для него значило.

Дверь снова открылась, и появился официант с их заказом. Он тактично не обратил внимания на слезы Десимы, когда ставил перед ней тарелку. Она вытерла лицо и высморкалась.

Когда официант отошел, Страйк спросил:

— Вы, вероятно, знаете, что полиция рассматривала других кандидатов, помимо Джейсона Ноулза, кто мог бы скрываться под именем Райта?

Робин не поняла резкой смены темы, но Страйк действовал исключительно из личных интересов. У него было неприятное предчувствие, что сразу после этой беседы Робин скажет ему, что их моральный долг — убедить Десиму в том, что ее бойфренд никогда не был Уильямом Райтом, но он не собирался жертвовать предстоящей поездкой в Крифф и Айронбридж; ему нужен был тот отель в Озёрном краю. Поэтому было важно, чтобы Робин услышала непосредственно от Десимы, что та хочет, чтобы они исключили всех других возможных претендентов на роль покойника в хранилище.

— Да, я... я знаю, что они рассматривали других людей, — сказала Десима, все еще пытаясь сдержать слезы. — Сэр Дэниел... сэр Дэниел

Гейл, — добавила она, обращаясь к Робин, — он комиссар в отставке, —  она произнесла это с трогательной настойчивостью, подчеркивая его звание и словно говоря: «понимаете, у меня надежные источники информации, у меня хорошие связи, я здраво рассуждаю», — он сказал мне, что они разыскивают пропавшего ветерана и какого-то человека, который случайно убил кого-то и сбежал.

— Один из них случайно убил кого-то, так? — спросил Страйк. — Вы можете вспомнить имя?

— Нет. Сэр Дэниел сказал, что на самом деле они не закрывали дела о пропаже этих двух мужчин только потому, что не смогли получить ДНК ни одного из них. Почему вы спрашиваете о них? — спросила она, все еще пытаясь утереть слезы салфеткой.

— Вы сказали, что вам нужны доказательства, подтверждающие, кто был тем человеком в хранилище, — напомнил Страйк. — Это обязательно означает, что нужно рассмотреть другие варианты, но если вы предпочитаете, чтобы мы сосредоточились исключительно на Руперте и на том, что с ним случилось...

— Он мертв, я знаю, что он мертв! — сказала Десима, на этот раз с нотками истерики. — Я хочу знать наверняка, но я знаю, кто был в хранилище...

— Значит, вы хотите, чтобы мы попытались исключить этих двоих мужчин? — спросил Страйк.

— Я полагаю, если вы сможете их исключить, это заставит полицию проснуться и отнестись к Рупу более серьезно, — Десима вытерла глаза салфеткой, — я говорила им: «Вы можете взять ДНК у моего ребенка, когда он родится, вы сможете сравнить ее с ДНК Райта»... но после того, как Анжелика сказала, что он в Нью-Йорке, они прекратили расследование… это потому, что мы не были женаты, я уверена в этом... Но его нет в Нью-Йорке, он не может там быть… Мне все время кажется, что я слышу его...

— Вы его слышите? — обеспокоенно спросила Робин.

— Мне кажется, я слышу, как он идет по дорожке... или зовет меня по имени… Мне снится, что он вернулся, но я знаю, что он никогда не вернется… он никогда не увидит Леона… он никогда не узнает... никогда не узнает, как мне жаль...

— Жаль из-за чего? — спросила Робин.

— В последний раз, когда я с ним разговаривала… Я была так зла на него за то, что он украл неф, это был такой глупый поступок… это моя вина, это все моя вина, я была зла, и Руп почувствовал, что у него нет другого выбора, кроме как попытаться самому разобраться в этой ситуации… Я убила его, — причитала Десима Маллинс, — и однажды мне придется объяснить Леону, что я натворила!

…ни убогое честолюбие, ни грязная алчность, ни презренная расчетливость не могут и не должны бесчестить шотландского рыцаря…

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего и Принятого Шотландского Устава Масонства»

Разговор с Десимой в «Кво Вадис» длился час, но всё важное Страйк и Робин узнали в первые пятнадцать минут и понимали, что их клиентка после этой встречи почувствовала себя ещё несчастнее. Десима, так и не притронувшись к еде, продолжала настаивать на том, что Руперт был Уильямом Райтом, повторяя, что наркодилер Дредж представляет опасность, и с каким-то болезненным отчаянием описывала рост и телосложение человека, найденного в хранилище, которые, как она не раз подчеркивала, в точности соответствовали росту, весу и группе крови Руперта.

Страйк вышел из ресторана с официальным одобрением Десимы на поездку в Крифф и Айронбридж, но почувствовал неодобрение со стороны Робин, в настоящий момент выглядевшей сердитой и обеспокоенной, поэтому он предложил выпить кофе в его любимом кафе, находившемся всего в трех минутах ходьбы. И действительно, едва они уселись за круглый металлический столик у входа в «Бар Италия», Робин сказала:

— Мне это не нравится, Страйк.

— Что именно? — спросил он, готовясь к отпору. По пути на Фритстрит он уже обдумал свои аргументы. Спальные места в поезде были забронированы, а отель с видом на озеро ждал их.

— Я думаю, у этой женщины нервный срыв. Она убедила себя, что Руперт мертв и это ее вина. А мы только усугубляем…

— Если мы не выполним эту работу, это сделает за нас кто-то другой, — сказал Страйк.

— Тогда нам нужно установить слежку за Алби Симпсон-Уайтом. Уверена, он знает, где Руперт.

— Десима ясно дала понять, что не хочет, чтобы Руперта искали, если он жив.

— Но… Страйк, да ладно, это же безумие… Ты сам мог наблюдать за ней только что…

— В любом лондонском автобусе найдется пара людей с такими же бредовыми идеями. Она не сумасшедшая в клиническом смысле.

— Она одна воспитывает ребенка… Прости, но мне кажется, мы несем…

— Моральную ответственность? Согласен, поэтому чем быстрее мы докажем, что это был не Флитвуд…

— Ты просто хочешь продолжить расследование и прославиться за счет полиции.

Едва слова сорвались у нее с языка, Робин тут же пожалела, что произнесла их вслух. Она вовсе не это хотела сказать, невольно заговорив словами Мёрфи, а может, она просто переносила на Страйка свое чувство вины за то, что сама многое скрывала от своего парня.

— «Прославиться за счет полиции»? — повторил Страйк, уставившись на нее.

— Я не это имела в виду, — поспешно сказала Робин. — Я…

— Думаешь, для меня это просто способ потешить свое самолюбие?

— Нет, конечно нет, просто тебя очень увлекла эта история с телом в хранилище, и ты не думаешь о том, что лучше для Де…

— Для нее будет лучше, если она перестанет себя винить за то, что Флитвуда убили, — сказал Страйк, — потому что его, черт возьми, никто не убивал, и кто-то должен ей это доказать.

— Но мы могли бы этого добиться, проследив за Алби Сим…

— Если миссис Повторная поспешит переспать с кем-нибудь или если Оглобля нарушит закон, тогда да, у нас появится свободный человек, который сможет следить за Симпсон-Уайтом. Но как мы будем выставлять счет Десиме, если она прямо сказала, что не хочет этого?

— То есть мы позволим ей тратить деньги на поиски мужчин, которые не имеют к ней никакого отношения?

— Она сама согласилась на это в…

— Ты прекрасно знаешь, что вынудил ее это сказать!

— Мы не можем брать с нее деньги, не отчитываясь за их использование!

Теперь Страйк перешел в наступление. Ему не хотелось этого делать, потому что он надеялся отправиться в Шотландию, не ссорясь с Робин. Но поскольку поездка оказалась под угрозой, у него не оставалось выбора.

— Ты согласилась взяться за это дело, зная, что она почти наверняка заблуждается насчет того, что тело — Флитвуда.

— Да, но...

— Единственное, что изменилось — ты познакомилась с ней и тебе стало ее жаль.

— Может, это и правда, — сказала Робин, — но...

— Для нее главное, узнать, кем был тот человек в хранилище, и больше ничего. Пока Флитвуда не удается найти, она будет продолжать пытаться доказать, что это был он. Если не мы это сделаем, она найдет других. Разница в том, что мы не выставляем счета за всякую ерунду. Мы активно пытаемся сделать то, чего она хочет, и, если окажется, что Райт был Сэмплом, Пауэллом или де Лионом, дело закрыто — он не был Флитвудом.

— А если мы докажем, что это не они?

— Тогда она права: полиция, может быть, чуть серьезнее отнесется к версии, что это был Флитвуд, она сделает тест ДНК, и, бинго, у нее появится полная уверенность. Ты думаешь, я не пытаюсь ей помочь, но это не так. Если я найду способ заставить Валентина поговорить...

— Почему можно заставлять Валентина поговорить с нами, но нельзя установить наблюдение за Алби? И почему нужно пытаться найти ту девушку Тиш, с которой жил Руперт?

— Потому что все, что Флитвуд говорил и делал до своего исчезновения, может пролить свет на то, собирался ли он выдавать себя за Уильяма Райта. Мы можем обосновать это в ее счетах. А вот попытки найти живого Флитвуда мы обосновать не можем, потому что клиентка прямо сказала, что не хочет этого!

— Но в какой-то момент ей придется столкнуться с такой возможностью!

— Не наша работа говорить клиентке, что ей нужно делать, — сказал Страйк. — Мы, черт побери, не социальные работники.

Они почти минуту сидели молча, пока Робин пила кофе, не глядя на Страйка.

— Мне пора, — сказала она. — Нужно переодеться, сегодня я слежу за Оглоблей. Если не увидимся раньше, встретимся на вокзале Юстон в понедельник вечером.

Страйк проводил ее взглядом, недовольный тем, как прошел разговор, затем достал из кармана телефон, поставленный на беззвучный режим. Он увидел еще один пропущенный вызов от Пат в дополнение к тому звонку, что он проигнорировал по дороге в «Кво Вадис». Он перезвонил ей.

— Привет, — сказал он, — ты пыталась до меня дозвониться.

— Да, — произнесла Пат. — Какая-то женщина по имени Бижу Уоткинс хочет с тобой поговорить.

Страйк знал, что Пат прекрасно помнит, кто такая Бижу Уоткинс, но оценил ее попытку сделать вид, будто она забыла о тех немногочисленных заголовках в прессе, которые связывали его с Бижу несколько месяцев назад.

— Хорошо, — ответил Страйк. — У меня есть ее контакты. Я ей сейчас позвоню.

— Как скажешь, — прохрипела Пат и положила трубку.

Страйк задумчиво посмотрел на джаз-клуб Ронни Скотта, расположенный почти напротив кафе, где он сидел, обдумывая, что собирается сказать. Затем он глубоко затянулся никотиновым паром и набрал номер Бижу.

…Вот этого хочу я —

Раз навсегда решить! Ну а сейчас

Так много лжи, что вред себе наносим:

Не любим то, что втайне сильно любим.

А любим по приказу или клятве,

Хоть отвращение в сердце ощущаем.[73]

Роберт Браунинг

«Фра Липпо Липпи»

— Алло?

— Это я. Страйк.

— О, слава богу, — сказала Бижу. — Слушай, прости, я не хотела втягивать тебя в это, но...

— Я знаю про судебный запрет, и мне известно, что он думает, будто это мой ребенок.

— Кто... откуда?

— Потому что люди, черт возьми, сплетничают, — сказал Страйк, — все именно так, как ты и хотела, когда пыталась вызвать у Хонболда ревность настолько, чтобы он бросил свою жену.

— Ты не пони...

— Только не смей, мать твою, говорить мне, что я не понимаю, — Страйк едва сдерживался, когда снова услышал ее громкий, хрипловатый голос, напомнивший ему об утомительных часах, проведенных в ее обществе ради пары легких перепихонов, и о собственной глупости. — Теперь послушай меня. Он следит за тобой.

— Эндрю?

— Ну а кто же еще? — Страйк с трудом заставил себя говорить тише, так как за соседний столик, крайне некстати, несмотря на холод, решила сесть, довольно престарелая пара. Оставив свой кофе, он встал, сунул электронную сигарету в карман пальто и зашагал в сторону Денмаркстрит. — Так что ни о каких личных встречах между нами не может быть и речи, если ты это хотела предложить.

— Боже, боже, — простонала Бижу. — Как выглядит человек, который за мной следит?

— Да откуда мне знать? Я просто предупреждаю, что тебе придется жить как монахине, страдающей агорафобией, до тех пор, пока ты не получишь результаты анализов ДНК.

— Эндрю отказывается делать тест! Он уверен, что ребенок твой!

— А разве нет?

— Конечно нет!

— Ты в этом уверена?

— Да, естественно, я уверена!

— Потому что с нашей последней встречи мне стало известно об одной твоей неприятной привычке после секса, — безжалостно продолжил Страйк.

— О чем ты?..

— Использовать презервативы из мусорного ведра в спальне в своих целях.

— Я никогда…

— Мой источник утверждает обратное, и, боюсь, я склонен верить ему больше, чем тебе. Я также слышал, что у Хонболда могут быть веские основания полагать, что он не способен оплодотворить женщину.

— Ты имеешь в виду сульфасалазин? Он лишь снижает количество сперматозоидов, но не делает мужчину бесплодным!

— Если, — сказал Страйк, — ты намеренно забеременела от меня, потому что Хонболд стрелял холостыми, и ты думала, что сможешь убедить его, будто ребенок от него...

— Да кто я такая, по-твоему?

— Я прекрасно знаю, какая ты, поэтому мы и ведем этот чертов разговор. Я предупреждал тебя, когда ты в прошлый раз втянула меня в свои неприятности, что не стану терпеть, если это принесет мне еще больше проблем, чем уже принесло.

— Ты угрожаешь молодой матери! — визгливо воскликнула Бижу. — Как это будет выглядеть в прессе?

— Если пойдешь к журналистам, я отвечу тебе тем же, так что даже не смей мне угрожать прессой. Хонболд должен пройти тест на отцовство…

— Он говорит, что без суда ничего делать не станет! Он в ярости — Корморан, пожалуйста, умоляю, мне нужно, чтобы ты это сделал, чтобы я могла доказать, что Оттоли — его...

— Да ни хрена я не сделаю, — взорвался Страйк. — Это значит, что я, возможно, чертов отец, и если это просочится...

— Как это может просочиться?

— Скорее всего, через тебя, потому что ты всем все рассказываешь, не можешь держать свой чертов рот на замке, даже когда это в твоих же интересах. Если ты скажешь Хонболду, что я сдаю образец ДНК, все его гребаные подозрения подтвердятся...

— Нет, нет, я скажу ему, что ты делаешь это только для того, чтобы доказать, что ты не...

— Если ты не врешь, если не думаешь, что ребенок может быть моим, тебе не нужна моя ДНК. Скажи Хонболду, что подашь в суд, если понадобится, и посмотришь, как тогда сработает его долбаный судебный запрет.

— Но если я так сделаю, он никогда...

— Не женится на тебе? Ты все еще думаешь, что после всего этого станешь миссис Эндрю Хонболд? Скажи ему, что увидишься с ним в суде, и не впутывай меня в это дерьмо.

Взбешенный, Страйк оборвал звонок.

...хоть и судят о поступках по их мотивам,

И у одного поступка — множество несхожих мотивов,

Причины чистые и грязные могут побудить —

Но нет у нас сил ясно распознать, какая причина,

Толкающая к действию, является истинной...

Мэтью Арнольд

«Меропа: Трагедия»

Пятница закончилась для Робин по-настоящему только ранним субботним утром, когда в доме матери Оглобли в Камберуэлле погас свет. Робин поняла, что ее объект слежки, который скандалил весь день, наконец-то лег спать. Она ехала домой ледяной ночью на взятой напрокат «Мазде», то и дело зевая и невольно думая о множестве неприятных вещей, и в первую очередь о деле Десимы Маллинс.

Страйк, возможно, был прав, говоря, что хрупкая женщина, одержимая мыслью о трупе в серебряной лавке, наймет кого-нибудь другого, если они откажутся вести расследование. Но это был первый раз, когда Робин чувствовала, будто совершает что-то неправильное, выполняя свою работу, и ей не нужны были новые причины для угрызений совести. Она уже мучила Робин из-за предстоящей поездки в Крифф и Айронбридж, так как от Мёрфи были намеренно скрыты конкретные точки их маршрута, оставив у того смутное впечатление, что детективы ищут Руперта Флитвуда где-то в Нортумбрии. Хуже всего было то, что она почувствовала легкую дрожь от беспокойства и предвкушения, когда представляла себе тот отель в Озерном краю.

Вдобавок к житейским тяготам и личным неурядицам Мёрфи настаивал на осмотре хотя бы одного из домов, описание которых он ей постоянно присылал, а также каждые десять минут, по крайней мере так ей казалось, на ее телефон приходили сообщения о ее новорожденном племяннике. Это означало, что ей придется изображать восторг и восхищение, которых ее семья, судя по всему, ожидала от нее. И еще Робин нужно было найти время в своем плотном графике, чтобы купить и отправить подарок.

Казалось, дети были повсюду. Дженни и миниатюрный сумоист по имени Барнаби; кузина Робин Кэти, чей первый сын был ее крестником, только что объявила о своей второй беременности; у постоянно ссорящихся Мартина и Кармен скоро должен был родиться ребенок; подруга Робин, сотрудник полиции Ванесса Эквензи, должна была вскоре родить; и Леон Флитвуд, такой хрупкий и испуганный, сфотографированный на матрасике для пеленания.

«Не думай об этом». С тех пор как прошел первый шок после внематочной беременности, Робин подавляла в себе предательскую мысль о том, что в ее разорвавшейся фаллопиевой трубе было настоящее человеческое существо. Конечно, лучше было думать об этом как о чем-то вроде разрыва аппендикса, а не о том, кто мог бы безвозвратно изменить жизнь Робин, появившись на свет уже в августе, если бы не последствия хламидиоза. «Не думай об этом, какой в этом смысл?»

В полдень Робин отправилась наблюдать за Джимом Тоддом. Она в первый раз следила за уборщиком. Она надела свое самое теплое пальто, удобную шапочку, которая скрывала ее волосы, а также шарф, который был не только полезной защитой в этот очень холодный день, но и пригодился бы, если ей понадобится спрятать в нем лицо. Шах уже отправил Робин сообщение о текущем местонахождении Тодда: кафе на Кингсвей. Сотрудники агентства, понаблюдав за уборщиком, наконец-то выяснили, над каким ливанским рестораном он живет, и обнаружили, что в те дни, когда он не занимался уборкой, он редко выходил из здания раньше полудня. С тех пор как неизвестный мужчина сунул ей в руки резиновую гориллу в «Харродсе», Робин начала следить, не преследует ли ее кто-то, но была уверена, что сегодня никто этого не делал.

— Чертовски холодно, да? — первым делом сказал Шах, когда Робин встретилась с ним, — Он там уже полчаса. Поздний завтрак.

— Хорошо, понятно, — сказала Робин.

Она ожидала, что Шах немедленно уедет, потому что дома его ждали жена и двое маленьких детей, и, вероятно, он не хотел пропускать выходные с семьей, но, к ее удивлению, он задержался.

— Послушай, — сказал он, — надеюсь, я не говорю ничего лишнего, но я хотел тебя кое о чем спросить.

— Продолжай, — Робин гадала, не услышит ли она еще одну жалобу на Ким Кокран.

— Почему Бижу Уоткинс звонит Страйку?

— Когда Бижу Уоткинс ему звонила? — удивленно спросила Робин.

— Вчера, днем в офисе я оформлял документы о расходах и слышал, как Пат передавала сообщение.

— О, — сказала Робин. — Точно. Я... я не знаю. Я имею в виду, они расстались. Ты уверен, что Пат сказала «Бижу»?

— Это имя тяжело с чем-то перепутать, — ответил Шах.

— Тяжело, — согласилась Робин, — Это правда.

— Нам не нужно, чтобы Страйк снова тусил с чертовой Бижу Уоткинс, — сказал Шах. — Ты все это пропустила, но, черт возьми...

— Что я пропустила? — спросила Робин.

— Журнал «Прайвет Ай». Ходят слухи, что она прибегла к услугам Страйка, чтобы установить прослушку в офисе своего женатого любовника. И сейчас она беременна, об этом писали в «Мэйл», они выпустили сочувственную статью о его бывшей жене… газеты ненавидят Хонболда, он же возглавляет это движение за этичную журналистику. Нам не нужна дополнительная огласка сексуальных похождений Страйка, особенно после этой истории с гребаной девушкой по вызову и того, что он трахался с женщинами, которые добывали для него улики.

От тревоги у Робин словно все сжалось внутри. Преданность Страйку вступала в противоречие с желанием успокоить Шаха. Нельзя терять Шаха: он был слишком хорошим детективом.

— Уоткинс могла обратиться по рабочему вопросу, — потянула время Робин, — Не по личным причинам.

— Тогда, черт возьми, лучше бы он ее отшил. У нас и так достаточно клиентов, нам не нужны женщины, с которыми он трахается.

— Он не спит с клиентами, — сказал Робин.

— Лучше бы ему не начинать. Извини, — коротко добавил он, — я знаю, что это не твоя вина, но моя жена поверила в эту историю с девушкой по вызову. Она все время спрашивает меня, почему я работаю на такого подонка.

— Эта история — выдумка, — сказала Робин.

— Именно это я и сказал жене, — ответил Шах, — так что было бы неплохо, если бы Страйк держался подальше от… смотри, Тодд.

Робин посмотрела через дорогу. Почти шарообразный уборщик, с блестящей белой макушкой и пучками волос над ушами, только что вышел из кафе «Черная овца» и, шаркая ногами, зашагал по улице.

— Увидимся позже, — сказала Робин Шаху и пошла прочь, следуя за Тоддом по противоположной стороне дороги.

Растерявшаяся и обеспокоенная тем, что она только что услышала, Робин хотела немедленно позвонить Страйку и спросить, что происходит, но Тодд направлялся к станции метро «Холборн», которая находилась всего в минуте ходьбы, и, точно, он пересек четыре полосы движения впереди нее и скрылся на станции.

Спускаясь по эскалатору и стараясь, чтобы между ней и Тоддом было несколько человек, Робин мысленно перебирала свидетельства того, что связь Страйка и Бижу закончилась несколько месяцев назад. Он прямо сказал ей, что никогда не считал Бижу своей девушкой. Он не скрывал от Робин, что Бижу беременна; напротив, вскоре после того, как Робин уехала с фермы Чапмена, Страйк сказал ей, что ребенок от Хонболда, с таким безразличием, что создавалось впечатление, будто ему наплевать на мать и ребенка.

Так что, возможно, Бижу действительно просто хотела нанять детектива?.. Вот только это звучало как-то не очень правдоподобно… Эндрю Хонболд не хотел бы, чтобы она нанимала Страйка, особенно после того, как ее имя и имя детектива вместе упоминались в журнале «Прайвет Ай»... Нет, подумала Робин, и неприятное ощущение внутри усилилось, что-то случилось. Что-то, о чем Страйк ей не сказал.

Тодд зашел в первый попавшийся поезд, следующий на восток города, и устроился на сидении вагона, расставив короткие толстые ноги и, очевидно, играя в какую-то игру на своем телефоне, в то время как Робин стояла и раскачивалась, держась за подвесной поручень. Она была готова к любым перемещениям Тодда, но ее мысли были далеки от яйцеобразного мужчины, на чье отражение она смотрела в темное окно.

Глаз еще плохо различал

Вековую каменную кладку,

Но под ней, в темноте,

Туда-сюда мелькали искры.

А. Э. Хаусман

«XXXI: Врата ада, Последние стихи»

Страйк, у которого в субботу был выходной, стоял во внутреннем кабинете, в очередной раз разглядывая пробковую доску, на которой были развешаны материалы, относящиеся к делу о серебряном хранилище, и которые он только что перегруппировал.

Он пытался заглушить тревожное предчувствие, преследовавшее его с тех пор, как он позвонил Бижу с работы. В данный момент его взгляд был прикован к отпечатку ноги, найденному под телом Райта. Некоторые соображения, связанные с этим отпечатком, возникшие у него ранее, вылетели у него из головы из-за новостей о Бижу Уоткинс.

Робин была права: отпечаток был оставлен сравнительно небольшой ногой. Хотя он был частичным, но был отчетливо виден. Казалось странным, что его нашли под телом, ведь это, несомненно, означало, что отпечаток должен быть смазанным. А если кровь успела высохнуть до того, как перенесли тело, Страйк не мог понять, почему убийца не заметил след и не стер его.

Он заметил в отпечатке и еще кое-что. Отпечатанная подошва кроссовка была заметно изношена с правой стороны. Страйк неплохо анализировал походку людей — этому его учили во время реабилитации после ампутации ноги. Он стоял на подоскопе[74], с помощью которого оценивалась сбалансированность нагрузки на его стопу, чтобы верно подогнать его протез. Благодаря этому он узнал о том, как стаптываются подошвы при различных нарушениях походки у людей. Возможно, он ошибался, но статья по ортопедии, которую он только что прочитал, казалось, подтверждала его предварительную гипотезу — владелец этих кроссовок мог слегка прихрамывать.

Страйк потянулся за блокнотом, лежавшим на столе. Раскрыв его, он увидел что-то похожее на записку, которую Робин написала самой себе: «ПОДАРОК ДЛЯ БАРНАБИ». Страйку сразу вспомнился Штырь и таинственный «Барнаби», куда отправлялись трупы, но потом он вспомнил, что «Барнаби» — это имя новорожденного племянника Робин. Открыв чистую страницу, он написал на ней одно-единственное слово «ХРОМОЙ?», вырвал листок и приколол под изображением отпечатка ноги.

Страйк заменил раздел о Реате Линдвалл, шведке, убитой в Бельгии в 1998 году, фотографиями убитой Софии Медины. Испанская студентка надувала губы, глядя на него сверху вниз, ее тело в черном нижнем белье было цвета темного меда, а волосы блестящими волнами спадали по обе стороны от лица. Вызывающая пустота в выражении ее лица лишала ее всякой индивидуальности.

Рядом с фотографией Медины висели три фотографии трупа Уильяма Райта, которые раздобыла Ким. Страйк несколько секунд изучал детали ленты на теле, затем сел за стол, включил компьютер и начал искать электронные книги А. Х. Мердока на сайте «Амазон». Самую известную, как оказалось, работу этого автора — «Секреты ремесла» он решил приобрести.

Страйк предположил, что число 32, выделенное красными бусинами на ленте с трупа, относится к одной из масонских степеней, и быстро убедился, что он был прав. Достижение тридцать второй степени давало масону звание Верховного князя царственной тайны, символизировалось мечами с волнистыми лезвиями и тевтонским крестом с орлом, который также изображался на ленте. Эта степень уступала только наивысшей, Великому державному генеральному инспектору.

Работа Мердока, авторские права на которую уже давно не распространялись, представляла собой не полноценную электронную версию, а сканы давнего издания, поэтому отдельные слова были неразборчивы. Страйк бегло прочитал запись про тридцать вторую степень.

С присвоением этой степени Верховный князь царственной тайны становится не кем иным, как Рыцарем-Христианином, духовным и законным преемником ордена тамплиеров…

Страйк листал дальше, пока не наткнулся на слово «серебро».

Когда она возвышает и озаряет, чистая и целомудренная женщина подобна серебру или луне. [...] Масон, несомненно, никогда не перепутает низкопробный свинец с более благородным металлом, иначе он может оказаться навечно погребенным в темницах похоти и распущенности.

Последняя строчка вызвала неприятные мысли о Бижу Уоткинс, но прежде чем Страйк успел еще больше погрузиться в уныние, его мобильный снова зазвонил.

— Страйк.

— Мне нужно убираться отсюда, — прозвучал тихий голос с акцентом Глазго.

— Барклай? — забеспокоился Страйк. — С тобой все в порядке?

— Я облажался. Тебе придется найти кого-нибудь другого для слежки за Оглоблей.

— Тебя опять заметили?

— Нет, я съел гребаные креветки...

— Ты что?

— Съел... гребаные креветки... должно быть, на гребаном сэндвиче указан неправильный состав… черт...

Страйк услышал, как Барклая стошнило.

— У тебя что, аллергия на них?

— Да, у меня, черт возьми, аллергия, — слабым голосом ответил Барклай. — Мне надо в туалет...

— Хорошо, я займусь Оглоблей, — сказал Страйк. — Где он?

Барклая снова стошнило, затем он выдохнул:

— В Камберуэлле. У своей матери.

— Ладно, ты езжай, — сказал Страйк, поднимаясь на ноги, — уверен, что тебе не нужна…

— Нет, жена приедет… Я не могу вести машину, так как...

Звонок прервался, когда Барклая снова начало рвать.

Человек может быть очень хорошим вообще, но, тем не менее, очень плохим в частности: хорошим в ложе и плохим в миру, хорошим на публике и плохим в семье, хорошим на родине и плохим во время путешествия в другой город…

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего и Принятого Шотландского Устава Масонства»

Робин продолжала следовать за Джимом Тоддом. Он сошел с первого поезда на Ливерпуль-стрит и пересел на Кольцевую линию, которая, по неизвестным пока причинам, была его самой любимой.

Тодд оставался во втором поезде почти час, время от времени играя в телефоне и поглядывая на пассажиров вокруг. Пару раз он менял место, хотя Робин не могла понять, зачем. Похоже, он ее не заметил, но в качестве меры предосторожности она периодически слегка меняла внешность, пока Тодд смотрел в сторону: надевала очки с прозрачными линзами, которые держала специально для подобных случаев, снимала вязаную шапку и выворачивала ее наизнанку, чтобы вместо черной была видна красная флисовая подкладка. Она также меняла положение: то садилась, то вставала, лишь бы он не догадался, что в вагоне есть еще один человек, которому, видимо, как и ему, нравится кататься по кругу.

Все это время, пока она следила за Тоддом и меняла облик, ее не отпускало тревожное чувство из-за Страйка и Бижу Уоткинс. Нелепо было думать, что между ними все еще что-то есть? Ведь Бижу забеременела от другого мужчины…

Олдгейт… Тауэр-Хилл… Монумент…

Однако Страйк умел скрывать подробности своей сексуальной жизни, о чем Робин было прекрасно известно…

Глостер-роуд… Хай-стрит-Кенсингтон… Ноттинг-Хилл-гейт…

Бижу была беременна, а ведь роман у них был год назад? Может быть, не совсем год… еще Илса поделилась с Робин ужасной информацией, пытаясь убедить ее поговорить со Страйком о его опрометчивой связи… о том, на что пошла Бижу, чтобы забеременеть от своего женатого любовника… Страйк не хотел детей, он всегда ясно давал это понять…

Бейкер-стрит… Грейт-Портленд-стрит… Юстон-сквер…

Двери поезда открылись и закрылись. В вагон, болтая и смеясь, вошла ватага девочек-подростков, прижимающих к себе пакеты с покупками из магазинов. Робин наблюдала за ними, внезапно почувствовав себя старой в своей практичной одежде. Две девочки были в мини-юбках с голыми ногами, кожа на которых покрылась пятнами, но даже январский холод не заставил подростков выбрать другую одежду.

Тодд встал. Робин изменила положение, чтобы лучше видеть его на случай, если он соберется выйти из поезда. Тодд теперь держался за подвесной поручень, продолжая смотреть в телефон.

Фаррингдон…

Пожилая женщина поднялась со своего места рядом с девочкамиподростками и не спеша пошла к дверям вагона, готовясь выйти, как только они откроются. С удивительной для такого тучного человека проворностью Тодд занял освободившееся место. Теперь он сидел прямо перед голыми, покрытыми пятнами от холода, ногами в мини-юбках, скрестив маленькие ступни и склонившись над телефоном, будто был полностью поглощен игрой.

Барбикан…

И за несколько секунд до того, как увидеть этому подтверждение, Робин поняла, почему Джим Тодд любил часами кататься по Кольцевой линии, и почему ни один из других сотрудников агентства еще не засек его за этим: потому что в суровые зимние месяцы такие возможности выпадали редко…

Он незаметно вытянул руку с мобильным так, чтобы тот оказался под мини-юбкой девочки, стоявшей, расставив ноги для равновесия. Робин невольно дернулась, и то ли из-за этого, то ли почувствовав, что за ним наблюдают, Тодд обернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

— ЭЙ!

Робин была не единственной, кто все видел: высокий темнокожий мужчина в огромных наушниках тыкал в него пальцем.

— Я ВИДЕЛ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ, УБЛЮДОК!

Мужчина в наушниках, рванув к уборщику, споткнулся о чей-то рюкзак. Робин с одной стороны зажали взволнованные девочки подростки, одна из которых испуганно спрашивала: «Что он сделал? Что он сделал?», с другой стороны толпились люди, вытягивая шеи, чтобы разглядеть причину переполоха. Тодд уже был у двери, когда поезд подъехал к станции «Барбикан». Он нырнул в толпу, ожидавшую посадки, и скрылся из виду.

— Прошу прощения… Пропустите! — громко крикнула Робин, пытаясь пройти. Наконец ей удалось протиснуться в дверь, и она стала лихорадочно оглядывать платформу, но Тодда уже нигде не было видно.

Он обладал природным бессердечием дикаря, который не признает никаких страданий, кроме своих собственных…

Джон Оксенхэм

«Дева серебряного моря»

Страйк подъехал к дому матери Оглобли на Вестри-роуд, чтобы сменить пострадавшего Барклая. Солнце село, и лужица розоватой рвоты на обочине, которую Страйк заметил, когда подъехал, уже растворилась в темноте.

Как раз в тот момент, когда он готовился к тому, что, по всей видимости, проведет вечер сидя в своем «БМВ», входная дверь дома открылась, и объект наблюдения Страйка появился в одиночестве, кутаясь от холода в толстую черную куртку. К неудовольствию Страйка, Оглобля не сел в свою машину, а отправился пешком, не оставив детективу иного выбора, кроме как последовать его примеру.

Жалея, что у него не хватило предусмотрительности захватить перчатки, Страйк двинулся за Оглоблей по Пэкхем-Хай-стрит. Вскоре он отмел свое первоначальное предположение о том, что Оглобля собирался просто купить готовую еду, потому что мужчина продолжал идти и в конце концов исчез в арке станции метро «Квинс-роад. Пэкхем».

На платформе Оглобля подошел к коренастому мужчине с бритой головой, от которого исходили флюиды едва сдерживаемой агрессии. До сих пор подозрения Страйка относительно регулярных поездок Оглобли к заброшке под Ипсвичем, его дел с какими-то мужланами и той странной истории с существом в сарае оставались далеки от подтверждения. И он впервые оказался в ситуации, когда мог подслушать разговор этого человека, поэтому Страйк отключил звук на мобильном телефоне и подошел поближе к парочке, отрывисто разговаривающей вполголоса.

— Что он предлагает?

— Тысячу фунтов, — сказал Оглобля.

— Стоит дороже.

— Я ему так и сказал. У нее большой потенциал.

Мужчины замолчали, вид у обоих был свирепый. Трудно было сказать: то ли они недолюбливали друг друга, то ли были закадычными друзьями; они принадлежали к той категории англичан, у которых любовь и ненависть выражаются почти одинаково.

Поезд прибыл, и Страйк последовал за мужчинами в вагон. Было многолюдно, поэтому он решил, что будет естественно выбрать место рядом с ними, делая вид, что набирает текст, а в действительности записывая сведения из подслушанного разговора.

— Слышал, у тебя были проблемы в Ипсвиче.

— Не сказать, что проблемы. Неприятные люди. Но это больше не повторится.

Поезд тронулся. Страйк напряг слух.

— Сучка Гэза могла бы это сделать.

— Да пошла она, — сказал Оглобля.

— Она классно выглядит.

— Если хочешь выбросить деньги на ветер, — усмехнулся Оглобля. Поезд с грохотом покатил к Лондонскому мосту.

Я обратился со своим вопросом к святыне, которая не переставала говорить,

Сердце, которое говорит правду и говорит ясно;

И из пещеры оракулов я услышал пронзительный крик жрицы о том,

Что мы с ней наверняка умрем и никогда больше не будем жить.

А. Э. Хаусман

«XXV: Оракулы, Последние стихи»

Робин пробежала по переходам и обыскала переполненные лестницы, но Джима Тодда и след простыл. Вероятно, это был не первый раз, когда его ловили за подглядывание под юбки, и, возможно, у него были разработаны планы побега на случай подобных непредвиденных обстоятельств, свои тайные ходы на его любимых станциях Кольцевой линии, и он знал, как быстрее всего скрыться. Вскоре после того, как она оставила попытки его найти, Робин увидела молодого человека, который тоже заметил, что делал Тодд, и девочек-подростков, теперь заплаканных и взволнованных, разговаривающих с сотрудником метрополитена, но Робин знала, что ничего не удастся сделать. Преступление было слишком банальным, а Тодд исчез. Что могла сделать женщина в темно-синей форме?

Чувствуя боль в боку от только что проделанной пробежки, Робин прислонилась к облицованной плиткой стене на платформе, наблюдая за прохожими, спешащими на ужин или просто пропустить по стаканчику. Она представила, какие ехидные комментарии отпустит Ким, когда узнает, что Робин не уследила за Тоддом на «Барбикане», точно так же, как потеряла Оглоблю на вокзале «Виктория». Затем — поскольку эта мысль не выходила у нее из головы уже несколько часов, и даже разоблачение проделок Тодда, катающегося целыми днями по Кольцевой линии, не могло вытеснить ее, — она подумала о Страйке и Бижу.

Теперь у нее был повод позвонить ему. У Страйка был выходной, так что он, скорее всего, дома. Она расскажет ему о том, как Тодд заглядывал под юбку, а потом как бы между прочим спросит, зачем Бижу звонила в офис. Она скажет ему, что Шах беспокоился по этому поводу, и представит все это как кадровый вопрос. Приняв такое решение, Робин вернулась к лестнице и, превозмогая боль, пошла наверх, желая как можно скорее позвонить Страйку.

Выйдя на темную Олдерсгейт-стрит, она позвонила Страйку, но звонок сразу переключился на голосовую почту. Она не стала оставлять сообщения, но попробовала позвонить еще раз, результат был таким же.

Чувство хуже, чем просто тревога, пронзило ее. Сегодня субботний вечер. Где он был, с выключенным телефоном? Робин еще несколько секунд наблюдала за проходящими мимо машинами, затем повернулась и направилась обратно на станцию. Спускаясь по эскалатору, она вспомнила, как однажды вечером Страйк приходил к ним домой послушать, что Мёрфи расскажет им о Джейсоне Ноулзе, и как он тогда сказал: «Я встречаюсь с Бижу». Возможно, это была не шутка. Возможно, он действительно отправился на встречу с Бижу.

Мёрфи хотел встретиться с Робин этим вечером, но ей нужно было работать, поэтому они договорились провести вместе воскресенье. Мысль о том, что следующий день она проведет со своим парнем, должна была подбодрить ее, смягчить эту ужасную смесь страха и гнева, но этого не произошло. Робин захотелось посмотреть Страйку в глаза, когда она расскажет ему о Тодде и спросит его о Бижу Уоткинс.

Как только она оказалась на Денмарк-стрит, она поняла, что Страйка там нет, потому что свет был выключен как в мансарде, так и в офисе. Тем не менее Робин позвонила ему еще раз, глядя на окна. Звонок снова был переведен на голосовую почту.

Он с ней на свидании.

Ты этого не знаешь.

Тогда почему он не берет трубку?

Робин вошла в здание через входную дверь и поднялась по трем пролетам металлической лестницы в мансарду Страйка, зная, что там никого не будет, но решив удостовериться. Она постучала в дверь, но ответа не последовало, поэтому она спустилась на этаж офиса, отперла стеклянную дверь и выключила сигнализацию.

Во внутреннем кабинете она включила свет, мимоходом отметив изменения на пробковой доске с тех пор, как видела ее в последний раз. Она проверила время на своем телефоне: было гораздо раньше, чем она ожидала; из-за долгого рабочего дня и темного неба за окном ей показалось, что уже по меньшей мере девять часов. С колотящимся сердцем она села на свое обычное место и минуту или две сидела неподвижно, размышляя. Затем, сделав глубокий вдох, позвонила Илсе Герберт.

— Привет, Робин, — сказала Илса, ответив после нескольких гудков.

— Как дела?

Робин была уверена, что услышала нотки настороженности.

— Бывало и лучше, — честно призналась Робин. — Ты как? Как Бенджи? — спросила она про своего крестника.

— Учится ходить, — сказала Илса, — что значит, он мило и безмятежно дергает за провода настольных ламп и дважды в день бьется головой о кофейный столик. А у тебя что случилось?

— Ничего особенного, — с наигранной легкостью ответила Робин. —  просто трудное время. Много работы, и «лендровер» полетел, — она сглотнула. — Ты знаешь о Бижу Уоткинс?

Последовала небольшая пауза. Робин представила себе настороженное выражение лица Илсы.

— А что с ней?

— О ней и Страйке, — сказала Робин.

— Он… тебе сказал? — спросила Илса, и пульс Робин участился еще больше.

— Да, — сказала она.

— О, слава богу, — с облегчением произнесла Илса. — Он просил меня не говорить тебе, сказал, что собирается это сделать сам, но буквально полчаса назад я сказала Нику: «Готова спорить, он этого не сделает». Он уже поговорил с ней?

— Я думаю, он сейчас это делает, — сказала Робин, у которой звенело в ушах.

— Встречается с ней лично?

— Да, я так думаю.

— О Боже, — сказала Илса и оторвалась от телефона, чтобы сказать мужу, — Робин говорит, что сегодня вечером он встречается с Бижу. Илса вернулась к трубке, — Я пыталась предупредить его, ты знаешь, я пыталась! Если он его… он говорит, что этого не может быть, но я ведь рассказывала тебе о ее маленьком трюке с презервативами, не так ли?

— О том, как она доставала их из мусорного ведра? — спросила Робин, и пронзительный вой в ее ушах стал громче. — Да, ты мне рассказывала.

— Между нами говоря, в Палате ходят слухи, что он от Корма, что она поняла, что беременна после того, как он ее бросил, и попыталась Хонболда выдать за отца ребенка , но, вероятно, люди хотят, чтобы именно так и было. Ни один из них не пользуется популярностью — я имею в виду Бижу и Хонболда. Корм рассказал тебе о судебном запрете?

— О, да, — сказала Робин.

— Я поражена, как Хонболду это удалось. Если твой публичный образ основан на личной этике и семейных ценностях, а ты изменил своей жене и хочешь уклониться от своих обязательств перед дочерью, которую заделал вне брака, это вызывает серьезный общественный интерес. Но у Хонболда есть друзья в высших эшелонах власти, и он не смог бы стать таким богатым, как сейчас, если бы не знал, как обстряпывать такие дела. Должно быть, он убедил их, что ничего не произошло, но это ненадолго, газеты будут рваться с поводка. Я полагаю, что все сведется к анализу ДНК, и тогда газеты смогут опубликовать это… Боже, я надеюсь, что она не дочь Корма.

— Значит, это дочь, да? — раздался откуда-то издалека голос Робин, который, казалось, не был связан ни с ее онемевшим ртом, ни с парализованным мозгом.

— Да. Я думаю, что она не от него, потому что Бижу целую вечность пыталась заманить Хонболда в ловушку, но — мне неприятно это говорить — она действительно запала на Корма. Это не было случайностью. Я думаю, ей очень понравилась идея стать миссис Корморан Страйк, но потом он, как нам известно, бросил ее, так что она снова вернулась к мыслям о Хонболде.

— Верно, — произнес бестелесный голос Робин.

— Мне было бы жаль ее, это не шутка, когда тебя бросают сразу после родов, но она такая несносная, и я не могу отделаться от ощущения, что она получила по заслугам. Но я сочувствую Корму… Я знаю, что он придурок, но он предохранялся, а презервативы… что?

— Они эффективны на девяносто восемь процентов, — машинально произнесла Робин, — если пользоваться ими правильно.

— Если только кто-нибудь не выуживает их из мусорного ведра. Черт возьми, все так запутано.

— Ну, никто его к этому не принуждал, — сказала Робин, у которой перехватило горло. — Никто не заставляет его бросать женщин, с которыми переспал, только потому, что они были не против, а он хотел немного развлечься без обязательств.

— Я знаю, но чтобы ему это аукнулось таким образом...

— Илса, — сказала Робин, которая полагала, что не сможет долго притворяться невозмутимой, — извини, мне пора идти.

— О, — растерянно протянула Илса. — Но... ты звонишь просто поболтать или?..

Дерьмо.

— О Боже, прости, — сказала Робин, изображая рассеянность, хотя у нее предательски перехватило горло, когда она говорила, а глаза защипало, — я просто хотела узнать, не найдется ли у тебя свободного времени, чтобы выпить как-нибудь на этой неделе.

— Не на этой неделе, — ответила Илса. — У меня суд, дел по горло.

Давай, я напишу тебе, где-то на следующей неделе?

— Отлично, — произнесла каким-то писклявым голосом Робин.

— Робин? — спросила Илса.

Она не сразу смогла ответить.

— Робин? — снова позвала Илса, теперь уже с беспокойством в голосе. — Ты ведь знала все, что я тебе только что рассказала, правда?

— Да, конечно, — заставила себя ответить Робин, но она не скрывала, что плачет. — Я просто... просто все так запуталось, как ты и говоришь. Пожалуйста, не говори Страйку, что я звонила тебе, чтобы поговорить об этом, он будет раздражен… особенно если он узнает, что я расстроилась.

— Нет, конечно, я ему не скажу, — сочувственно сказала Илса. —  Мне правда жаль, Робин, я понимаю, что это кошмар для агентства, особенно после тех историй в прессе.

— Да, — сказала Робин, — в этом-то и проблема... Но будем надеяться... что ж, подождем и посмотрим, что покажет анализ ДНК.

— Созвонимся на следующей неделе, сходим куда-нибудь, — пообещала Илса.

— Отлично, — ответила Робин. — Тогда пока.

Она завершила разговор, затем уронила голову на стол, закрыв лицо руками, и внутри нее прорвалась плотина, и наконец-то хлынули не проливавшиеся месяцами слезы. Запутанный клубок чувств внутри нее, часть которых она осознавала, но большинство долгое время подавлялись, вырвался на свободу.

Итак, Страйк, возможно, только что стал отцом, вместе с Мэтью, Стивеном, Мартином, Шахом и Барклаем, в то время как она... она старалась не думать о своем ребенке, потому что это был всего лишь набор клеток, так, что ли? Это еще не совсем человек, рожденный ею, но, тем не менее, у нее отняли то, что другие женщины делают сознательно и с легкостью, даже если это означает грязное свидание с кусочком скользкой резинки в мусорном ведре. Нет, ее ребенок был зачат по неосторожности и невежеству, затем были мучения для нее самой и смерть для крошечного человечка, который поселился в ее фаллопиевой трубе, навсегда лишенный возможности встретиться со своей матерью. Робин не хотела этого ребенка, но теперь она оплакивала его, испытывая стыд за его жизнь, и за смерть…

У нее были чувства к Страйку, которых она не должна была испытывать, чувства, которые она пыталась подавить, но которые в последнее время снова набирали силу: он подарил ей тот браслет, твердил о предсмертной записке Шарлотты и предложил ей одолжить денег на «лендровер», просто чтобы она и дальше была привязана к нему и агентству. Эти его поступки были циничны, он не был честен с ней, не предупредил ее, что новые скандалы могут взорваться у нее под ногами, как мины. Он не хотел того, что предлагал ей Мёрфи; нет, все, чего он хотел, — это продолжать и дальше скрывать свои шуры-муры с другими женщинами, и, возможно, через год она узнает, что он спал с Ким Кокран, и это приведет к еще более неприятным последствиям и еще одному потрясающему открытию для Робин. Ей нужно перестать испытывать к нему что-то, кроме дружеских чувств, прямо сейчас и навсегда. Хотя прямо сейчас она вряд ли испытывала к нему даже дружеские чувства…

И она расплакалась от чувства вины, потому что скрывала от Мёрфи так много всего и особенно свой главный секрет: она чувствовала к своему напарнику-детективу то, чего не должна была чувствовать, теперь это было невозможно отрицать, но с этим должно быть покончено сегодня…

Сколько еще она будет мучить себя размышлениями о его истинных чувствах, в то время как он скрывает от нее большие тайны? Сколько времени она собиралась надеяться и ждать — а она поняла, что так и делала, — что Корморан Страйк станет искренним и прямолинейным и без обиняков скажет ей, чего он хочет и что чувствует? Так он уже показал ей, чего хотел, ему не нужно было этого говорить: вереница привлекательных женщин, от которых можно отказаться, когда это станет неудобно, и Робин, помогающая ему вести успешный бизнес, который теперь оказался под угрозой из-за его действий. Какой наивной дурочкой надо быть, чтобы ждать, что этот сорокадвухлетний мужчина превратится в человека, стремящегося к моногамии и размеренной семейной жизни?

Наконец, сделав глубокий вдох, Робин села, вытерла покрасневшие опухшие глаза рукавом пальто и пошла за рулоном туалетной бумаги в туалет на лестничной площадке, чтобы высморкаться и вытереть стол, который теперь был испачкан слезами и тушью. Затем она снова села, продолжая икать время от времени. Робин чувствовала нарастающую головную боль и понимала, что ей предстоит долгая поездка домой на метро.

Она не собиралась подставлять Илсу; они оба могут вести двойную игру, скрывая то, что им известно, но разговаривать со Страйком спокойно она не сможет, пока не возьмет себя в руки.

В офисе зазвонил телефон. Робин не хотела отвечать: она не хотела, чтобы Страйк знал, что она была здесь. Тем не менее, она автоматически переключила телефон на громкую связь, чтобы услышать сообщение, если его захотят оставить. Она услышала, как хриплый голос Пат сообщил звонившему, что это детективное агентство «Страйк и Эллакотт», часы приема с девяти до пяти и можно оставить сообщение. Раздался звуковой сигнал, а затем хриплый мужской голос произнес:

«Тебе было сказано оставить это. Оставь это, мать твою, или получишь по заслугам, гребаная сука!»

Щелчок: звонивший повесил трубку.

Все еще чувствуя боль в глазах, Робин уставилась на телефон. Даже в ее нынешнем состоянии ей показалось, что она узнает этот голос, тот самый, который прошипел ей в ухо: «Это случится снова, если ты, дрянь, не прекратишь в это лезть!», когда схватил ее за шею в «Харродсе». Она вспомнила о Тодде (казалось, с того инцидента с заглядыванием под юбку прошли часы) и о том, как он смотрел прямо ей в глаза, как будто чувствовал, что она наблюдает за ним, но это не Тодд сунул гориллу ей в руку; она бы почувствовала, как его массивный живот прижимается к ее спине.

«Тебе было сказано оставить это». Неизвестный мужчина знал, что она не «оставила это». Откуда? Тодд позвонил кому-нибудь и сказал, что Робин следила за ним? Наблюдает ли звонивший за офисом прямо сейчас? Это был не первый случай, когда кто-то звонил на Денмарк-стрит с угрозами агентству. Она вполне могла представить, как Страйк и Мёрфи приказывают ей быть осторожной, ездить на такси, отнестись к этой угрозе серьезно, как это обычно делают мужчины, когда они волнуются. В таких случаях они скорее обратят свою агрессию на тебя, чем беспристрастно оценят ситуацию: если мужчина на другом конце провода действительно хотел навредить ей, зачем сначала оставлять сообщения? Разумно ли следить за ней до офиса после произошедшего?

Выбросив из головы этот звонок, Робин включила компьютер. Ей нужно было найти что-нибудь, что могло бы помочь ей отказаться от поездки в Шотландию в понедельник вечером…

Сорок минут спустя у нее были две веские причины, которые нашлись так легко, что ей показалось, будто сама добрая судьба протянула руку через экран и погладила ее по голове. «Сейчас. Ты заслуживаешь передышки».

Робин подняла телефон, но тут же положила его обратно. Она не хотела отправлять сообщения Страйку, потому что он мог перезвонить. Вместо этого она открыла электронную почту. Поразмыслив над тем, какое приветствие ей следует использовать, она решила полностью обойтись без него, потому что сегодня вечером он не был для нее кем-то «дорогим».

Если мы делаем, но ничего не получаем, наступают тяжелые времена как в работе, так и в домашнем кругу. Огромные шахты становились все глубже и глубже, их галереи разветвлялись далеко под водой, и постоянно требовались все новые и новые деньги, чтобы не потерять то, что уже было затоплено.

Джон Оксенхэм

«Дева серебряного моря»

Коль с ночи до прихода дня

Звонят колокола,

То сердце ноет у меня

За все мои дела.[76]

А. Э. Хаусман

IX, «Дополнительные стихи»

Женщины в жизни Корморана Страйка называли его по-разному, но «дураком» — никогда. Резкое заявление Робин о том, что они с Мёрфи теперь собираются жить вместе, холодный тон ее электронного письма и сухие рабочие сообщения, которыми они обменивались в течение следующих двух суток, говорили ему так же ясно, как если бы она выкрикнула это в лицо: он наконец получил прямой отказ, которого опасался все эти месяцы, но который только сейчас обрел свою форму.

Что-то изменилось, но он не понимал, что именно. Может, ее злость из-за его отказа установить наблюдение за Алби Симпсон-Уайтом разгорелась после того, как они пошли выпить кофе в «Бар Италия»? Или Мёрфи высказал свои возражения против поездки на север, задавая (вполне резонный) вопрос, зачем им обоим ехать в Шотландию ради допроса одной единственной женщины? Или же Страйк просто не обращал внимания на накопившиеся мелкие обиды, апофеозом которых стало гневное замечание Робин по поводу того, что он убрал с пробковой доски заметку о Реате Линдвалл?

Он позвонил Робин, когда приехал в офис и услышал новое сообщение с угрозами, оставленное незнакомцем со скрипучим голосом, но звонок ушел на голосовую почту. Она ответила коротким сообщением, что принимает все возможные меры предосторожности. Тон ее послания заставил его задуматься: не стоит ли попытаться завязать разговор, отправив банальное «все в порядке?», но долгий опыт общения с женщинами, которые на него злились, подсказывал ему, что в ответ он получит максимум пассивно-агрессивное «все нормально». Его мучила совесть из-за грязной истории с Бижу, но ведь Робин не могла ничего о ней знать? Илса обещала не говорить ей, а если бы Ким проболталась, Робин наверняка спросила бы его об этом. Сам он уж точно не собирался поднимать эту тему без необходимости: он и так уже выглядел достаточно безответственным бабником.

Он отменил бронь в отеле в Озёрном краю, потому что не хотел в одиночестве любоваться озером Уиндермир. В половине двенадцатого вечера в понедельник, несмотря на самодисциплину, которая обычно не позволяла ему пить в одиночестве, до посадки в вагон поезда «Каледониан Слипер» Страйк уже оприходовал две пинты «Думбара», а для ночной поездки в Глазго в дорожной сумке была припрятана бутылка виски.

Его купе оказалось тесным и душным. Не снимая пальто, Страйк сел на нижнюю полку и опрокинул в себя порцию неразбавленного виски из пластикового стакана. Шотландцы в соседнем купе разговаривали так громко, что Страйк мог разобрать отдельные слова, в основном «ты, сука» и «ты, ублюдок». И было невозможно понять, шутят они или ругаются.

В тот вечер Страйком овладели отвращение к себе и мрачное чувство обреченности. Теперь казалось куда более вероятным, чем три дня назад, что он действительно является отцом ребенка Бижу. Непреодолимая дистанция между ним и единственной женщиной, которую он хотел, должна была увеличиться из-за все более крепнущей нежелательной связи с той, которая ему никогда даже не нравилась. Что, черт побери, за насмешка судьбы? Он, всю жизнь презиравший отца, который зачал его случайно и которого тест ДНК вынудил взять на себя самые формальные родительские обязательства, теперь сам будет прикован к нежеланному ребенку?

Семь лет упущенных возможностей с Робин: он будет подсчитывать их вечно, как скряга, перебирающий свои монетки. Он все испортил, и теперь все кончено: она собиралась съехаться с Мёрфи, выйти за него замуж, родить ему детей, уйти из агентства, а Страйк, как последний придурок, должен будет смириться с этим, потому что слишком поздно решился действовать, слишком поздно понял то, что было довольно очевидно, и заслужил эти страдания и охватившую его безысходность, потому что был самоуверенным идиотом, который думал, что Робин никуда не денется и достанется ему, стоит только захотеть…

Без четверти двенадцать поезд рывком тронулся, увозя Страйка на встречу, которую он назначил исключительно ради предлога поужинать с Робин. Вторая порция виски не произвела особого эффекта, лишь заставила его вспотеть. С трудом скинув пальто, он распахнул окно купе, затем лег на нижнюю полку, поставив на грудь пластиковый стакан с виски, и задумался об электронном письме, в котором Робин наконец признала, что они с Мёрфи собираются жить вместе, и которое он уже почти выучил наизусть.

Насколько он мог судить, в данный момент он мало что мог сделать, чтобы улучшить отношения с Робин — не то чтобы он всерьез надеялся воскресить, возможно, изначально тщетную надежду на взаимность, но потерять ее как делового партнера или, что хуже, как друга, он не хотел. Если ее злил его отказ следить за Алби СимпсонУайтом, сегодня он ничего не мог с этим поделать: за этим человеком просто некому было наблюдать. Не лучше обстояло дело и в случае, если причиной ее внезапной холодности стала вспышка ревности у Мёрфи. С другой стороны, если проблема заключалась в том, что он снял тот проклятый клочок бумаги с пробковой доски, он мог сделать вид, будто всерьез рассматривает версию о том, что «Рита Линда» была Реатой Линдвалл. Поэтому он сделал еще глоток виски и загуглил эту женщину, в итоге наткнувшись на бельгийском сайте на статью о ее убийстве с плохим переводом на английский.

Реата родилась в Швеции в 1972 году у незамужней матери, и кто был ее отец — неизвестно. В возрасте десяти лет она осталась сиротой, когда ее мать-алкоголичка умерла. Она жила в приемных семьях, пока не сбежала в 1988 году. Перебравшись с подругой в Швейцарию, где они устроились «уборщицами в шале», в 1993 году она родила дочь Йоланду и, как было сказано на сайте, «также кто был ее отец — неизвестно».

Повторяющиеся упоминания о случайно зачатых дочерях не поднимали Страйку настроение. Тем не менее он продолжил читать.

Реата собиралась отдать ребенка на удочерение, но передумала, когда девочка появилась на свет. Вскоре после родов она познакомилась с 39-летним бельгийцем Элиасом Маесом. Они начали встречаться, и Реата с Йоландой переехали в Льеж, чтобы жить с ним.

Отношения с Маесом были полны насилия и проблем, оба партнера злоупотребляли алкоголем. Маес обвинял Линдвалл в том, что она пренебрегает дочерью, и они подозревали друг друга в изменах. По словам соседей, Маес жаловался на поведение Йоланды и иногда был с ней груб. В 1998 году Линдвалл и Маес расстались на шесть месяцев, но потом снова сошлись.

20 июня 1998 года Реата и Йоланда пропали. Обеспокоенные друзья обратились в полицию. Маеса, который в тот момент был в отъезде, арестовали по возвращении по подозрению в их похищении или убийстве. Позднее его отпустили без предъявления обвинений.

Несмотря на обращения общественности, никаких следов Линдвалл и ее дочери найдено не было. Маес по-прежнему находился под подозрением, а в 1999 году он переехал в Антверпен.

В начале 2000 года полиция получила наводку и обыскала лес возле озера Лак-де-Угре. Были обнаружены фрагменты человеческих костей и старой одежды. Анализ ДНК подтвердил, что останки принадлежат Реате и Йоланде.

Маес был снова арестован. На протяжении всего судебного процесса у здания суда протестовали бельгийские феминистки. В марте 2001 года Маеса признали виновным в убийстве Реаты и Йоланды Линдвалл и приговорили к двум пожизненным срокам.

Страйк сделал еще один глоток виски и подумал, не написать ли Робин какую-нибудь нейтральную реплику или задать вопрос о Линдвалл, чтобы показать, что он не отмахивается от ее версии, но он все так же не видел, каким образом убитая шведка может быть связана с их расследованием, и с мазохистской уверенностью чувствовал, что прямо сейчас Робин занимается сексом с Мёрфи и получает от этого огромное удовольствие.

Шотландцы в соседнем купе продолжали то ли шутить, то ли ссориться, и Страйку вдруг захотелось оказаться где угодно, только не в этой дребезжащей консервной банке. Сжимая в руках бутылку виски, он поднялся с койки, рывком раздвинул дверь купе и пошел вперед по вагону.

В тесном вагоне-ресторане, не слишком чистом и ничуть не менее угнетающем, чем его купе, резко светили лампы. В дальнем конце стояла небольшая группа мужчин, и, судя по акценту, все они были шотландцами. Страйк сел за единственный столик, плеснул в пластиковый стакан еще одну солидную порцию скотча и безучастно уставился в окно на проплывающие мимо столбы и освещенные дома.

Завибрировал мобильный. Он надеялся, что это Робин, но, разумеется, сообщение было от Ким.

«Полагаю, ты еще не спишь, если едешь в ночном поезде. Это не та женщина, которую мы встретили в «Дорчестере»?!»

Страйк нажал на прикрепленную ссылку с новостной заметкой, и действительно на фотографии оказалась леди Нина Ласселлс в свадебном платье, рядом с тем самым блондином, на которого она указывала тогда на танцполе. Как выяснилось, его зовут Перси, и свадьба была достойна упоминания в прессе, потому что он был перспективным молодым членом парламента от лейбористов. Страйк почти минуту разглядывал фотографию, пытаясь понять, почему одна из подружек невесты кажется ему смутно знакомой. Потом он осознал, что эта мрачная и неприветливая женщина была объектом его предыдущего расследования. Мидж поймала замужнюю даму на визите к любовнику, что объясняло гневные слова Нины в «Дорчестере»: «ты, черт возьми, реально испортил жизнь моей подруге».

Он прокрутил страницу вниз. Под статьей о Нине был еще один материал от Доминика Калпеппера, и у Страйка неприятно засосало под ложечкой, когда он увидел имя Шарлотты.

В статье подробно описывался «необычный брак» матери Шарлотты, Тары, и ее четвертого мужа, некоего лорда Дженсона. Супруги жили раздельно: Дженсон остался в большом доме в Мейфэре, где он некогда проживал со своей прежней женой, а Тара («из богатой семьи Клермонт, основателей сети отелей „Клермонт”») продолжала хозяйничать в особняке Хеберли-хаус, доставшемся ее сыну по наследству. По словам Тары, это «устраивает Сашу, ведь он так много времени проводит на съемках, а кто лучше меня присмотрит за Хеберли?»

Естественно, не обошлось без упоминания о «трагическом» самоубийстве дочери Тары.

«Она была проблемным ребенком с самого детства, — с грустью говорит леди Дженсон. — Конечно, мы делали все возможное, но, когда твой ребенок становится взрослым… к сожалению, она вступила в очень длительные, крайне нездоровые отношения, которые, как мы считаем, серьезно повлияли на ее психическое состояние».

До замужества Шарлотта почти двадцать лет то встречалась, то расставалась с Кормораном Страйком — скандально известным частным детективом, которого недавно обвинили в домогательствах к секс-работнице.

Однако леди Дженсон не теряет стойкости.

«Учишься справляться, — говорит она. — Потеря ребенка, разумеется…»

— Какого черта ты здесь? — раздался раскатистый голос.

Страйк поднял глаза. Невысокий, полный и почти полностью лысый мужчина, энергично жующий жевательную резинку, отделился от компании у барной стойки и теперь смотрел сверху вниз на детектива: это был Фёргус Робертсон, журналист, который недавно расспрашивал Страйка об истории с Кэнди.

— Рабочая поездка, — ответил Страйк. — А ты?

— Та же история, — Робертсон без приглашения опустился на стул напротив Страйка. — Завтра узнаю, как Никола Стёрджен отреагирует на речь Терезы Мэй о Брексите. Газета выбила для меня интервью.

— Понятно, — сказал Страйк, убирая мобильный в карман.

— Вижу, не захотел обогащать «Британскую железную дорогу», — сказал Робертсон, глядя на скотч Страйка.

— Угощайся, — предложил Страйк, пододвигая бутылку в сторону журналиста, который налил себе щедрую порцию в пластиковый стакан.

Страйк чувствовал такую подавленность, что едва мог проявить интерес к разговору с Робертсоном, но все же присутствие журналиста хоть немного отвлекало его. Когда Робертсон вернул бутылку, Страйк налил себе тройную порцию виски.

— Забавно, что мы здесь встретились, — сказал Робертсон. — Я как раз собирался позвонить тебе по возвращении из Эдинбурга.

— Да? — отозвался Страйк без особого интереса. — По какому поводу?

— Слышал когда-нибудь о масонской ложе Уинстона Черчилля?

— Почему ты спрашиваешь? — сказал Страйк, прекрасно зная, что именно в этой ложе состоит старший инспектор Малкольм Труман.

— Ты интересовался, является ли Оливер Брэнфут масоном.

— Да, и ты ответил, что не знаешь.

Робертсон сунул в рот еще одну никотиновую жвачку и, пристально глядя на Страйка, произнес:

— Подозрительные масоны — всегда новость.

— Не сомневаюсь, — сказал Страйк, еще не настолько пьяный, чтоб нечаянно снабдить Робертсона информацией, из-за которой их обоих могли бы затаскать по судам.

— Ходят слухи, что члены ложи Уинстона Черчилля в основном полицейские.

— Да неужели?

— Да. Как-то разговаривал со знакомым журналистом, который в 99-м году писал о масонах, — Робертсон понизил голос. — Помнишь, когда Комитет по внутренним делам опубликовал доклад о влиянии масонства на общественную жизнь?

— Нет, — ответил Страйк, который почти весь 1999 год провел в Косово. — И что там было?

— Там говорилось, что о масонах ходит много беспочвенных слухов, но они сами себе вредят чрезмерной секретностью, и были случаи, когда обвинения в масонском влиянии могли быть обоснованными. Судмедэксперт, участвовавший в расследовании дела «Бирмингемской шестерки[77]», оказался масоном, это выяснилось в ходе расследования Комитета по внутренним делам о влиянии масонства. «Что касается судмедэксперта, мы пришли к выводу, что масонство могло быть причиной его тесных и непрофессиональных отношений с полицией».

— В общем, — Робертсон произнес еще тише, продолжая наблюдать за реакцией Страйка, — на днях я завел разговор с этим знакомым и между делом упомянул Брэнфута. Он подтвердил, что Брэнфут масон, и он слышал, будто пару лет назад тот сменил ложу. Судя по всему, раньше он состоял в одной из тех, где полно аристократов. А потом, по словам моего источника, перешел в ложу Уинстона Черчилля.

Когда Страйк не ответил, Робертсон полушутливо проворчал:

— Да ладно. У тебя же что-то есть на Брэнфута.

— Он примкнул к кампании Калпеппера против меня, и я хотел понять, почему. Вот и все.

Страйку только что подбросили ценную информацию, но он был слишком подавлен и пьян, чтобы получить от этого удовольствие. Шум мужских голосов и смеха в баре, прыщавый молодой бармен в полиэстеровом жилете, запах дешевого виски и то, как Робертсон энергично жевал, внезапно стали для него еще невыносимее, чем тесное купе.

— Мне нужно поспать, — сообщил он журналисту, вставая.

— Будешь держать меня в курсе? — сказал Робертсон. — Да?

— Конечно, — ответил Страйк.

Он схватил бутылку с виски за горлышко и, покачиваясь в такт движению поезда, побрел обратно.

Вернувшись на нижнюю полку, он подумывал написать Робин и рассказать, что Брэнфут состоит в той же ложе, что и Малкольм Труман, но, черт возьми, какой в этом был смысл? Сейчас она наверняка прекрасно проводит время после секса со своим парнем из уголовного розыска. Новости подождут до Айронбриджа. Однако одна злорадная мысль принесла ему некоторое ледяное утешение.

Теперь у него была охренительно веская причина глубже копнуть под старшего инспектора Малкольма Трумана, который, по случайному совпадению, состоял в одной масонской ложе с лордом Оливером Брэнфутом, и все, кому не нравилось, что Страйк возьмется за сотрудника столичной полиции — взять хотя бы Райана-Чертова-Мёрфи, — могли засунуть свои возражения себе в задницу.

Какая-то девушка, приехавшая сюда из замка,

С крадущейся походкой, с пылающими щеками, пробирается между цветущими миртовыми изгородями.

При лунном свете пришла

Чтобы встретиться с кораблем своего возлюбленного пирата…

Мэтью Арнольд

«Южная ночь»

Почти все выходные Робин притворялась, что ей не терпится осмотреть с Мёрфи еще один дом в четверг вечером, и была рада, что в понедельник у нее появился повод встать раньше своего парня. Она хотела занять позицию у средней школы Джунипер-Хилл в Финсберипарке до прибытия первых учеников, чтобы увеличить свои шансы перехватить Тию Томпсон, подругу пропавшей Сапфир Нигл.

Стоя на тротуаре напротив входа в большое уродливое серое здание общеобразовательной школы и наблюдая, как первые ученики в красных свитерах входят в школу, Робин безуспешно пыталась отогнать мысли о Страйке.

Он не звонил в выходные. Не то чтобы она в обычной ситуации ждала этого от него, но можно было предположить, что он позвонил бы ей, чтобы спросить, почему ее электронное письмо было таким недружелюбным, и почему она отказалась от поездки в Шотландию, и возразить, что у нее будет еще куча возможностей поговорить с Тией Томпсон и Валентином Лонгкастером, не так ли? Но нет. Вот тебе и дружба…

«Может, стоит уйти, — подумала Робин. — Может, просто стоит поискать другую работу».

Но это было своего рода психологическое кровопускание: на самом деле у нее не было ни малейшего желания увольняться. Отказаться от всего, что она помогала создавать? Отказаться от почти семи лет самопожертвования, риска и тяжелой, неустанной работы? Бросить работу, которую она любила, только потому, что Корморан Страйк был лживым ублюдком-манипулятором? Теперь она понимала, что он был манипулятором: его предложение купить ей новый «лендровер», его рождественский подарок и неоднократные упоминания о предсмертной записке Шарлотты — все это было сделано для того, чтобы привязать ее к нему и бизнесу, пока сам он занимался оплодотворением чертовой Бижу Уоткинс, и, насколько Робин знала, он спал с еще несколькими женщинами на стороне… что ж, удачи тебе, Бижу, ты выбрала отличного отца для своего ребенка…

Толпа ребят в красных свитерах росла, и Робин вглядывалась в лицо каждой чернокожей девушки, которую видела. Большинство учеников приходили группами, но когда Робин наконец заметила и узнала Тию, девушка шла одна, читая что-то в телефоне и куря вейп. Она была так сосредоточена на своем гаджете, что, когда собиралась перейти дорогу метрах в двадцати от Робин, той пришлось крикнуть:

— Тиа, осторожно!

Тиа вздрогнула и отскочила назад, когда мимо промчался автобус.

— Откуда, черт возьми, ты знаешь, как меня зовут? — спросила девочка, когда Робин поспешила к ней.

— Я надеялась поговорить с тобой, — сказала Робин и, не удержавшись, добавила, — тебе не следует сидеть в Снепчате, когда переходишь дорогу.

— К твоему сведению, — Тиа показала Робин свой экран, — я читаю чертову книгу.

— О, — сказала Робин. — Что ж, даже если так… Я надеялась поговорить с тобой о Сапфир Нигл.

— Зачем?

— Меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив. Сапфир пропала, и я пытаюсь выяснить, что с ней случилось.

Робин протянула Тии свою визитку. Девушка внимательно изучила ее, нахмурившись.

— Я просто хотела бы задать пару вопросов, — сказала Робин, —  если ты не знаешь ответов, ничего страшного.

Тиа выглядела настороженной, что было вполне объяснимо.

— Ты можешь поискать меня в интернете, — предложила Робин, — я действительно частный детектив, и я беспокоюсь о Сапфир. Ничто из того, что ты скажешь, не приведет к судебным разбирательством или чем-то в этом роде. Я просто пытаюсь найти ее.

— Хорошо, — медленно произнесла Тиа, — но давай побыстрее. Я не хочу пропустить английский.

— Ты знаешь что-нибудь о мужчине — мужчине постарше, — с которым Сапфир могла встречаться до своего исчезновения?

— Да, — ответила Тиа. — И я рассказала им о нем.

— Кому?

— Полицейским, — сказала Тиа.

Она глубоко затянулась и выдохнула. Робин почувствовала запах сахарной ваты.

— Что ты им рассказала? — спросила Робин.

— Он говорил, что собирается устроить ее бэк-вокалисткой. Сказал, что она может поехать в турне. С Элли Голдинг.

— Ты когда-нибудь видела ее с этим мужчиной?

Тиа покачала головой.

— А кто-нибудь видел?

— Не знаю. Не думаю.

— Как Сапфир с ним познакомилась?

— Дальше по дороге, в «Джимми», — Тиа кивнула в сторону угла.

— «Джимми» это что?

— Кафе, — ответила Тиа.

— Значит, она познакомилась с ним не в интернете?

— Я только что сказала вам, — ответила Тиа, — она познакомилась с ним в «Джимми». Однажды днем она прогуливала уроки и разговорилась с парнем, который был там. Он угостил ее кофе. Она пробила его онлайн, так что он был тем, за кого себя выдавал.

— За кого он «себя выдавал»?

— Он работал в музыкальной индустрии или что-то в этом роде.

— Она назвала тебе его имя?

— Нет, она перестала мне о нем что-либо рассказывать, потому что я сказала, что он полный говнюк, а она не выдержала и ударила меня по лицу.

— Она ударила тебя?

— Да, — Тиа криво улыбнулась, — на самом деле, это было не больно. Она высокая, но очень худая... Некоторые парни называли ее дылдой.

— Но ты с ней дружила?

— Не совсем, — Тиа слегка пожала плечами. — Я была ее «бадди»[78]. Если ты хорошо учишься, тебе приходится присматривать за новенькими...

— Тебе приходилось присматривать за ней?

— Вроде как, да… однако она постоянно конфликтовала. Когда она была здесь, большую часть времени проводила в коррекционном классе.

— Что еще ты о ней знаешь?

— Я знаю, что ее отец и дядя насиловали ее, пока в возрасте семи лет она не попала под опеку, — сказала Тиа, и это заявление прозвучало еще более шокирующим из-за будничного тона, с каким оно было сделано.

— Какой ужас, — сказала Робин.

— Да, — бесстрастно ответила Тиа. — Она легко заводила такие связи. Девочки типа нее думают, что справятся с этим, если снова позволят парням так с собой поступать. Убеждая себя, что в этом нет ничего страшного.

Обрамленные густыми ресницами глаза на юном округлом лице Тии казались слишком взрослыми и уставшими от жизни. Робин не думала, что невозмутимость девушки была наигранной. Возможно, она «дружила» со слишком многими проблемными учениками, чтобы оставаться в неведении относительно неприглядных сторон жизни.

— Как ты думаешь, Сапфир спала с этим так называемым музыкальным продюсером?

— Возможно, — Тиа сделала еще одну затяжку.

— Ты можешь вспомнить, что она еще говорила о нем?

— Да, — сказала Тиа, — он подарил ей ожерелье. Она сказала мне, что в нем были рубины.

Несмотря на подавленное настроение, Робин охватило волнение от этих слов.

— Рубины, — усмехнулась Тиа, — Это были просто бусы. У моей тети есть кольцо с рубином, я знаю разницу.

— Ты помнишь, что еще она говорила о нем?

— Не-а, — ответила Тиа, и как только она это сказала, вдалеке прозвенел звонок, и Робин увидела, как толпы людей в красных свитерах вваливаются в уродливое серое здание.

— Мне пора.

Робин смотрела, как девочка переходит дорогу, но не успела Тиа дойти до школьных ворот, как внезапно развернулась и бросилась обратно к Робин.

— Просто вспомнилось. Он сказал ей, что она напоминает ему одну шведскую девчонку, которую он когда-то знал. Когда он сказал, что она подходит на роль бэк-вокалистки.

— Шведскую, — повторила Робин, и сердце ее внезапно учащенно забилось.

— Да, — сказала Тиа.

— Спасибо, Тиа, — поблагодарила Робин, — ты мне очень помогла. Разве тебе не стоит убрать это? — добавила она, глядя на вейп, который все еще сжимала в руке девушка.

— А, ну да, — Тиа впервые улыбнулась. Она сунула вейп в рюкзак, а затем повернулась и побежала обратно через дорогу в быстро пустеющий двор.

Вяло взор сквозь решётки метёт,

В море, где даль голубая живёт,

Из башни одинокой, у скал берегов,

Покуда рыцари бьются в пыли боевых миров.

Мэтью Арнольд «Тристрам и Изольда»

С тех пор как в шесть утра он, прихрамывая, сошел с поезда на вокзал Глазго — конец его культи вспотел и ныл, потому что он уснул в одежде, не сняв протез, — Страйк чувствовал себя отвратительно: он не выспался, его подташнивало, а в висках пульсировала боль.

Отчетливо понимая, что, выпив почти бутылку «Джонни Уокер», все еще находится в состоянии алкогольного опьянения, он сел в арендованную «Ауди А1» с автоматической коробкой передач и под проливным дождем отправился на север, по пути остановившись у придорожного фургончика с фастфудом, чтобы купить сэндвич с жареным беконом и яичницей, потому что в поезде был не в состоянии съесть предложенный завтрак, отдававший пластиком. Следующие полчаса он ехал, постоянно думая о том, не стоит ли теперь остановиться, чтобы его вырвало.

Ближе к одиннадцати, под все еще льющим как из ведра дождем, с бурлящим желудком и раскалывающейся головой, Страйк въехал в небольшой городок Крифф в Пертшире, где по-прежнему жила брошенная жена Найла Сэмпла, и припарковал «Ауди» на стоянке у Хайстрит. Судя по карте, дом Сэмплов находился неподалеку, но Страйк не заметил, что Комри-роуд, по которой ему предстояло идти, круто поднимается вверх. Опустив голову и мысленно проклиная погоду, холм и выпитый виски, он двинулся по улице, минуя небольшие магазинчики, расположенные в викторианских зданиях из окрашенного камня.

Зазвонил его мобильный, и он ответил, спрятавшись в дверном проеме дома, который едва защищал от дождя.

— Привет, Пат, в чем дело? — прохрипел он.

— Ты заболел?

— Нет, все отлично, — ответил Страйк, чувствуя, как капли дождя затекают ему за шиворот.

— Кажется, я нашла твоего Хуссейна Мохамеда, — продолжила Пат. — В местной газете была статья о девятилетней сирийской беженке по имени Хафса Мохамед, которая передвигается в инвалидной коляске. Цитирую: «Ее отец Хусейн с гордостью рассказывает, что, приехав в Лондон, они с женой знали хотя бы азы английского, Хафсе же пришлось начинать с нуля. Сейчас она свободно владеет языком и успешно учится в начальной школе в Форест-Гейте». Форест-Гейт также расположен в Ньюэме. Похоже, они остались в знакомом районе.

— Звучит многообещающе, — сказал Страйк. — Можешь связаться с редакцией газеты и попробовать достать контактные данные семьи?

— Да, хорошо, — ответила Пат, делая себе пометку.

— Мне пора, у меня встреча, — попрощался Страйк.

Убрав мобильный в карман, он запрокинул голову, позволяя дождю капать ему прямо в лицо, в надежде, что это поможет почувствовать себя лучше. Его взгляд зацепился за расположенный прямо над его головой знакомый символ: железный угольник и циркуль, неприметно выступающие над безликой синей дверью, у которой он прятался.

Он снова вышел на тротуар, оглядел здание масонской ложи, которое было не больше типового двухэтажного дома с двумя комнатами на каждом этаже, и продолжил подниматься вверх по холму, размышляя — стараясь при этом не потерять равновесие на скользкой мостовой и игнорировать бурлящий желудок и пульсирующую головную боль — сколько масонов собирается в этом, оставшемся позади, крошечном храме. Следовало бы остановиться и купить обезболивающее. Не стоило пить почти целую бутылку «Джонни Уокер Блэк Лейбл». И уж точно не нужно было есть этот чертов сэндвич.

Большой квадратный дом Сэмплов, построенный из серого камня, стоял отдельно и имел ухоженный палисадник. Из сообщений Джейд он знал, что ее муж вырос в этом доме и унаследовал его после смерти матери.

Когда он нажал на кнопку звонка, входная дверь открылась, и на пороге появилась миниатюрная жена Найла Сэмпла. К удивлению Страйка, она была одета в ярко-желтый дождевик. Рядом с ней на поводке стояла собака, которая, по мнению Страйка, была похожа на лису, побывавшую в сушильной машине: маленькая, рыжая, покрытая густой длинной шерстью, торчащей во все стороны. Завидев его, она начала яростно тявкать.

— Кэмерон? — громко спросила Джейд, перекрикивая лай собаки.

— Да, — ответил Страйк, не сочтя нужным ее поправить.

— Не знаю, зачем я на это согласилась, — произнесла она с раздражением и тревогой в голосе, — но мы можем поговорить, пока я выгуливаю Пом-Пома. У меня не так много времени.

Страйк, который куда больше хотел бы сесть, чем ходить под дождем, ответил:

— Хорошо.

В коридоре за Джейд появился невысокий рыжеволосый мужчина с усами, которые, в представлении Страйка, носили пилоты времен Второй мировой войны. Он держал в руках чашку с кофе, но тут же скрылся из виду. Не подозревая, что Страйк заметил ее гостя, Джейд сказала:

— Ну, пойдемте, — она вышла, закрыла дверь и направилась мимо него по садовой дорожке, не оставив Страйку иного выбора, кроме как последовать за ней.

Страйк был почти уверен, что он только что увидел того самого мужчину, который называл Джейд Сэмпл «деткой» и предположил, что детектив, скорее всего, работает на газету. Кроме того, он заподозрил, что Джейд, как и он, страдает от похмелья. К такому выводу он пришел не только из-за ее привычки писать ему сообщения так, будто она едва видит экран или с трудом нажимает на кнопки, но и из-за ее бледности, отечности лица и неровно наклеенных густых накладных ресниц. Она была похожа на эльфа — ростом едва ли выше ста пятидесяти сантиметров, с большими карими глазами и маленьким заостренным носом. От нее сильно пахло тяжелыми восточными духами, напомнившими Страйку одну подругу его тети Джоан, с которой они общались в восьмидесятых, чей аромат духов мог перебить даже запах барбекю. В данном случае (если только он не судил о ней по себе, ведь от него самого несло виски) он предположил, что она пытается скрыть тот факт, что проспала и не успела принять душ. Небольшие пряди иссинячерных волос, которые он мог разглядеть из-под капюшона плаща, выглядели растрепанными, а на левой щеке пролегала глубокая складка, словно бы оставленная подушкой. Страйк решил, что, скорее всего, из-за Рыжих Усов она поздно легла спать.

— Мы поднимемся в парк Макрости, — сказала Джейд. — Но, послушайте, теперь я точно не думаю, что в хранилище был Найл. Все это было до того, как я поняла, что на самом деле происходит. Не знаю, зачем я на это согласилась, — повторила она рассеянно.

— Почему вы изначально решили, что это был Найл? — спросил Страйк, щурясь от дождя и стараясь не хромать. Он чувствовал, как конец культи начинает натирать.

— Потому что это была масонская лавка, тело вроде как похоже на него по описанию, и группа крови та же, да и вообще… еще, после травмы головы, он странно стал относиться к масонам. Вы знали, что он масон?

— Нет, — ответил Страйк. — Вам известно, к какой степени он принадлежал?

— Рыцарь чего-то… не могу вспомнить.

— Не Князь?

— Нет, «рыцарь»… все мужчины в его семье были масонами. Он никогда не проявлял к этому особого интереса, пока не получил ранение. Сначала он делал это ради общения, а потом он стал чудить, читать без конца. Вот я и подумала, когда увидела, что лавка была масонской… Да еще и имя «Уильям Райт».

— Это имя имело к нему какое-то отношение?

— Ну да, вроде как. Был один знаменитый Райт… как это называется… ботаник. Родился в Криффе, лет двести назад.

— Найл интересовался местной историей?

— Нет, но его отец интересовался. Он сам выпустил книгу по истории масонства в Пертшире и включил туда целую главу про этого Уильяма Райта, думая, что тот был масоном. Но потом выяснилось, что он никогда им не был, и отцу Найла пришлось убрать эти страницы из книги. Когда я увидела, что парень из серебряной лавки называет себя «Уильямом Райтом», я подумала: а не тот ли это человек, по поводу которого старик Сэмпл ошибся? Я проверила, и оказалась права.

Она перешла дорогу и направилась в размытый от дождя парк. Страйк последовал за ней, молясь, чтобы ему не пришлось идти по скользкой траве — худший вариант из возможных для человека с протезом.

— А потом я узнала об этой женщине, — с горечью сказала Джейд, — и поняла, в чем дело. Я остаюсь в Криффе потому, что он все равно должен будет вернуться. Я не собираюсь переезжать обратно в Колчестер, чтобы он мог привести сюда какую-нибудь другую женщину. После того, что он сделал, я не намерена облегчать ему жизнь. Пусть явится сюда и скажет мне в лицо, что хочет развода.

К облегчению Страйка, они вошли в парк по ровной, заасфальтированной дорожке. Дождь продолжал лить, не переставая, но от холодного свежего воздуха его стало меньше мутить. Сквозь порывы ветра он едва улавливал запах духов Джейд, а на открытом пространстве ее громкий голос звучал менее оглушающе. Справа от них пустовала детская площадка.

— Думаете, он с женщиной, о которой вы мне писали? Той, что использовала его карту после того, как в хранилище нашли тело?

— Да, думаю, это так.

— Полиция ее нашла?

— Пока нет, но мне показали ее фотографию, на которой она стоит около банкомата с его картой. На вид — настоящая шалава, — ядовито сказала Джейд. — Блондинка. А он всегда твердил, что не любит блондинок. Я даже не знала про тот счет, что они оба использовали. Он скрывал это от меня.

— Он снимал деньги со счета, о котором вы не знали?

— Да. Никто мне не говорит, сколько было на том счете или осталось ли там что-то. Просто пришли, дали фотографию этой женщины и спросили, узнаю ли я ее. А я ее в жизни не видела. Еще тату у нее на лице, — горько добавила Джейд. — Шикарно!

Она наклонилась и отстегнула поводок с померанского шпица. Пес рванул на траву, а Страйк и Джейд продолжили идти по дорожке.

— Что за татуировка была у той женщины?

— Сложно было разобрать, тату была под глазом. Мне стоило догадаться. Я слышала, как он болтал по телефону с какой-то женщиной, у нас дома, примерно за неделю до того, как он смылся. Сказал: «Встретимся у инженера». Я зашла в комнату, а он как виноватый сразу же бросил трубку. Мы поругались. Я ему: «С кем встречаешься? Что за инженер?» А он говорит, что не понимает, о чем я. Гребаный лжец. Я знаю, что это за «Инженер», потом проверила. Паб в Камдене. И, как совпало, прямо рядом с тем местом, где он снимал деньги со своего тайного счета.

— Вы уверены, что он говорил с женщиной?

— Да, я слышала ее визгливый голос на том конце, — сказала Джейд. — Подслушивала за дверью, в коридоре.

— Вы рассказали об этом полицейским?

— Да, а они говорят, что в пабе его никто не помнит. Ну и что? Там же полно народу. Мне стоило догадаться. Мы были женаты всего месяц, но вместе были гораздо дольше. Он мне изменял. Ну и я ему тоже. Но когда поженились, решили: все, теперь только друг с другом, понимаете?

— Да, — сказал Страйк.

— ПОМ-ПОМ, НЕТ! — рявкнула Джейд, так что Страйк поморщился. Собака подобрала что-то, чего, по мнению Джейд, псу не следовало есть. Сэмпл быстро зашагала по мокрой траве, а Страйк остался стоять под проливным дождем и смотреть, как она пытается вытащить из пасти померанского шпица его находку.

Джейд напомнила Страйку жену его самого давнего друга — Пенни Полворт. Не внешностью — Джейд была куда симпатичнее, несмотря на криво наклеенные накладные ресницы и растрепанные волосы, — а тем, как она говорила о своем пропавшем муже. Полворты, как казалось Страйку, всегда находились в состоянии взаимной неприязни, которую они считали единственно нормальным положением дел для мужчины и женщины, живущих под одной крышей. Оба, похоже, были счастливее всего, когда им удавалось настоять на своем в ущерб желаниям другого, и постоянно жаловались друг на друга, вместе или по отдельности. Страйк хорошо запомнил откровенное объяснение Полворта, почему он сделал предложение: «и вот я прикидываю, сколько ушло на баб, на всю эту мороку, и захочется ли мне к сорока годам в одиночестве порнуху смотреть, а сам думаю: зри в корень. Ведь есть же причина жениться. А кого я найду лучше Пенни? Сколько можно с девками в барах трепаться про всякую фигню? Мы с Пенни друг к дружке притерпелись. Бывает ведь и хуже. Она и на личико миленькая. И все тридцать три удовольствия дома ждать будут, разве не так?» Страйк был шафером на их свадьбе и, кажется, тогда молодожены выглядели вполне счастливыми, но он никогда, ни разу, не завидовал их отношениям. Впрочем, он не помнил, чтобы вообще хоть раз завидовал чьему-то браку, разве что (он с легкой болью в сердце осознал это, хотя раньше никогда не задумывался об этом) союзу Теда и Джоан, которые, казалось, уважали друг друга так же сильно, как и любили.

— Нам сюда, — крикнула Джейд, жестом приглашая Страйка пройти через лужайку.

Не желая объяснять, что у него проблемы с ногой, Страйк стиснул зубы и заковылял по скользкой траве к Джейд и померанцу, который снова начал тявкать, лишившись того отвратительного предмета, что пытался проглотить.

— Мы можем пойти вдоль деревьев, — сказала Джейд и снова зашагала вперед. — Там меньше ветра.

Пока они шли, Страйк достал свой вейп.

— У меня был такой же, — Джейд покосилась на Страйка, — но он отобрал его у меня.

— Кто, Найл? — спросил Страйк, изо всех сил стараясь не споткнуться.

— Да, сказал, что не хочет, чтобы я парила. Черт возьми, я ради него бросила курить, не выхожу никуда, торчу в этом долбаном холодном Криффе. Хотя бы электронку мог бы разрешить, да?

— Не вижу причин, почему бы и нет, — тактично ответил Страйк. — Что вы имели в виду, когда сказали, что Найл «странно» стал относиться к масонам после ранения?

— Он все время про них читал и часами молчал. А однажды пошел на пробежку и добрался аж до чертова Данкелда.

— Это где?

— Километров двадцать с лишним отсюда. И застрял на мосту.

— Что значит «застрял»?

— Боялся перейти, запаниковал. Этот мост тоже масонский. Построен каким-то старым вольным каменщиком. Говорят, там должна быть масонская метка или что-то такое, не знаю. Пришлось ехать за ним на машине — лучше бы оставила его там, — с горечью добавила она.

— У Найла была какая-то связь с Камденом, о которой вам известно?

— Нет, но, как оказалось, я многого не знала, да?

— Знал ли он вообще о существовании Фримасонс-холл?

— Без понятия.

— А о старинном серебре?

— Нет. Откуда ему знать о старинном серебре?

Страйк сразу же подумал о стеклянной витрине, полной сверкающего родезийского серебра, в Херефорде, самой укрепленной военной базе Великобритании, где заборы были обнесены колючей проволокой, камеры следили за периметром, а фотографировать и рисовать было запрещено. Суть же происходящего за некоторыми закрытыми дверями подпадала под действие Закона о государственной тайне.

— Что именно читал Найл перед тем, как исчез? — спросил он.

— Не знаю. Старые книги.

— Он забрал их с собой, когда ушел?

— Может быть. У него был портфель, когда он попал на камеры около банкомата.

— Да, я заметил, — сказал Страйк. — Металлический кейс. Вы когда-нибудь раньше его видели?

— Нет.

— Мне показалось, что он, возможно, пристегнул его к себе наручниками.

— Да, полиция тоже так решила.

Теперь они шли под густой кроной деревьев. Страйк больше оценил бы передышку от дождя, не превратись земля под ногами в грязевое месиво. По-прежнему стараясь не шлепнуться на задницу, он спросил:

— Что вы можете рассказать о том, как Найл ушел?

Последовала короткая пауза. Страйк решил, что будет вежливо (и, безусловно, проще) сделать вид, будто не заметил, как она начала плакать. У него была отговорка: слезы, стекавшие по ее лицу, могли быть просто каплями дождя. Но почему Робин не было здесь? Почему ему приходилось одному разбираться с таким количеством плачущих женщин?

— Все считают меня стервой из-за того, что я уехала, когда ему было плохо, — хрипло проговорила Джейд, — но это был наш тридцатый день рождения… мой и моей сестры-близняшки. Я три месяца подряд сидела с ним в больнице. Потом мы приехали сюда, в старый дом его матери, а он почти не разговаривал со мной, только читал про этих чертовых масонов, да ходил на пробежки. Я ему говорю: «Хочу уехать на свой день рождения», но он не захотел, так что в итоге я сказала: «Ладно, тогда я поеду одна». Я не видела свою семью целую вечность. И вот тогда, пока я была на выходных в Колчестере, он ушел.

— Он не оставил записки или чего-то подобного?

— Да… ну, это даже не настоящая записка, — ответила Джейд сдавленным голосом. — Просто клочок бумаги с какой-то бредятиной. На нем даже моего имени не было, но он оставил его на моей подушке.

— Где сейчас этот клочок?

— Отдала мужику, который приходил ко мне после того, как Найл ушел.

— Какому мужику?

— Лоуренс, кажется… из армии или Министерства обороны. Не знаю, я тогда была в таком состоянии… Но он, похоже, все знал про Найла, сказал, что они пытаются его найти. Больше я его никогда не видела и не слышала о нем.

— Лоуренс ведь показал вам удостоверение?

— Не припоминаю, — ответила Джейд. — Наверное. Он хотел знать, куда, по моим догадкам, мог пойти Найл, и это было до того, как я узнала про ту блондинку. Поэтому я сказала, что он, должно быть, живет на улице, потому что знала, что он не трогал наш общий счет. Я себе места не находила, — произнесла она со всхлипом, который даже Страйк не смог бы не услышать.

— Мне жаль, вам, наверное, очень тяжело, — сказал он. — Я понимаю, это...

Внезапно его протез заскользил по траве; на мгновение он оказался в воздухе, а затем с грохотом рухнул на спину в лужу грязи. Померанский шпиц залился лаем, будто крик Страйка от боли был приглашением к драке.

— Боже мой! — в панике воскликнула Джейд, глядя на металлический стержень, торчащий из его штанины. — Пом-Пом, заткнись! У вас же нет ноги! Почему вы не сказали?

— У меня есть нога, — рассеянно ответил Страйк, пока собака продолжала носиться вокруг него, тявкая. — Нет, — добавил он, когда Джейд протянула руку, пытаясь помочь. Он понимал, что такая маленькая женщина не сможет выдержать его вес, с таким же успехом он мог бы попытаться подняться, ухватившись за соломинку. После нескольких попыток, полностью измазав руки в грязи, ему удалось встать на ноги. Правое колено нестерпимо болело, а конец культи горел огнем.

Не желая ни жалости, ни разговоров об отсутствующей правой ступне, он с наигранной бодростью сказал:

— Все хорошо. Давайте продолжим.

— Надо было предупредить... Мы вернемся на дорожку, — сказала Джейд. Ее поведение изменилось. Хотя слезы еще не высохли, она с некоторым беспокойством наблюдала за тем, как теперь уже совершенно перепачканный Страйк, больше не скрывая хромоты, с трудом идет вперед.

— Найл получил только травму головы? — спросил детектив.

— Нет, — сказала Джейд. — У него еще были ожоги на спине и чтото вроде вмятины на затылке. Я так и не узнала, как это случилось, потому что он никогда не говорил, чем занимался на заданиях. Но его лучший друг в полку, Бен, погиб в тот же момент, когда пострадал Найл. Им приходилось снова и снова напоминать об этом Найлу, пока он все не осознал. «Где Бен?» «Как там Бен?» А Бен был его шафером, — Джейд снова всхлипнула. — Все пошло наперекосяк... Я забеременела, мы поженились, потом я потеряла ребенка, а примерно через месяц он получил ранение. Когда он вышел из комы — после смерти Бена — я чувствовала себя ужасно счастливой... А потом он просто исчез...

— Мне жаль, — снова сказал Страйк.

Случайная беременность, выкидыш — он снова невольно вспомнил о Бижу Уоткинс и о Шарлотте, которая в последние дни их отношений утверждала, что потеряла ребенка, в существование которого он никогда особо не верил.

Они медленно возвращались к дому Джейд, поддерживая бессвязную беседу, а Страйк, грязный с головы до ног, чувствовал, как боль все нарастает. У самой двери Джейд остановилась и неловко сказала:

— Я бы пригласила вас внутрь, но мне сейчас нужно уйти.

— Все в порядке, — ответил Страйк, будучи уверенным, что это ложь и она просто не хочет, чтобы он встречался с Рыжими Усами. — У меня машина, я приведу себя в порядок в отеле. Спасибо, что встретились со мной.

Он не мог протянуть ей свою грязную руку, поэтому лишь сделал неопределенный жест в знак прощания и повернулся. Он шел, хромая, секунд тридцать, когда услышал сзади оклик:

— Эй, Кэмерон!

Она догнала его с мобильным телефоном в руке.

— Я сфотографировала записку, которую Найл оставил мне на подушке. Если хотите, могу вам скинуть.

— Было бы здорово, — сказал Страйк. — Большое спасибо.

— Ну, ладно… удачи вам, выяснить, чье это было тело, — она развернулась и направилась обратно к дому мужа, где ее ждал новый мужчина.

Теперь, когда ее надежды рухнули, ее разум, естественно, погрузился в мрачное раздумье…

Глаза и жизнерадостного, и расстроенного человека взирают на одно и то же Творение; но смотрят они на все окружающее с разных сторон.

Одному из них все кажется прекрасным, все вселяет в него радость…

Другой же человек праздно или грустно взирает на те же самые картины, и все видится ему мрачным, бессмысленным и пустым.

Альберт Пайк

«Мораль и догма Древнего и Принятого Шотландского Устава Масонства»

Через два с половиной часа после отъезда из Криффа Страйк сделал остановку по пути на юг в маленьком шотландском городке Моффат, где в кафе на рыночной площади ему подали кофе и бургер, а также предоставили долгожданную возможность отдохнуть правому колену. Грязь на его пальто и брюках высохла, дождь стих, но небо в середине дня уже начинало темнеть. Он полагал, что многие сочли бы Моффат живописным, но Страйк смотрел на все предвзятым взглядом человека, страдающего от похмелья и уныния. Его колено распухло и болело, а статуя барана, стоящего на груде камней, которую он видел из окна кафе, еще больше омрачала его настроение. Овцы, даже отлитые из бронзы, имели свойство напоминать ему об отце Робин, профессоре в области лечения овец, и о том вечере, который они с Робин провели вместе в «Ритце», когда она впервые поделилась со Страйком этой информацией.

Достав телефон, он открыл фотографию клочка бумаги, оставленного Найлом Сэмплом перед своим исчезновением, которую прислала ему Джейд.

Omnia in numeris sita sunt

порождающее оккультное хаос

благотворное порождающее хаос

божественное благотворное РЛ

знает где

Из всей этой записки Страйк понял только латинскую фразу, которая в переводе означала: все сокрыто в числах.

Он забил в поисковик «ботаник Уильям Райт» и увидел, что тот действительно родился в Криффе и был похоронен в Эдинбурге. Затем он поискал Данкелд и узнал, что мост там построил масон Томас Телфорд, а еще один мост через реку Ди — не менее известный масон Изамбард Кингдом Брюнель. Вспомнив, что Сэмпл хотел встретиться с какой-то неизвестной женщиной в пабе «Инженер», он неопределенно подумал: не тяготеют ли инженеры к масонству, или же наоборот — масонство к инженерии.

Он просмотрел масонские степени и выяснил, что не менее девяти из них носят название «рыцарь». Затем он снова открыл сайт «Правда о масонах» и стал искать там все, что могло быть связано с САС или вооруженными силами.

Нашлось лишь две более-менее подходящие ветки с комментариями. В первой, датированной 2015 годом, обсуждалось, сколько награжденных солдат были масонами.

Р_Востока: Падди Мэйн, один из основателей САС, точно был. Погиб в результате столкновения со стоявшим трактором в Ирландии после ужина в масонской ложе.

Джеробом9: Почти уверен, что Остин «Фазз» Хасси (тоже из САС, битва при Мирбате) был масоном.

Гарри О’Дим: Про Хасси — неправда, а вот Джонсон Бехарри, кавалер креста Виктории, определенно.

Единственное другое упоминание об армии, которое удалось найти Страйку, содержалось в еще одном коротком обмене репликами.

Сент-Гео: Правда, что Верховный Князь Царственной Тайны погиб во время Оп. Торал[79]?

ДеМоле: Да.

Сент-Гео: «Битва двух религий, столкнувшихся лоб в лоб, словно два козла тьмы на мосту Бесконечности» — Пайк.

Страйк перечитал цитату. Что-то не давало ему покоя... мосты...

Зазвонил его мобильный, и он увидел номер своего друга и давнего контакта в полиции Эрика Уордла.

— Привет, — сказал он, отвечая на звонок. — В чем дело?

— Ты достал фотографии тела из серебряной лавки, — сказал Уордл.

— А, — произнес Страйк. В отличие от Робин, его пульс не участился, когда он узнал, что в полиции об этом известно. — Какие-то проблемы?

— Ты взбесил команду, которая ведет это дело. Парень, сливший тебе фото, отстранен от работы.

— Для протокола: это была личная инициатива сотрудника агентства. Но не скажу, что я не рад заполучить эти снимки.

— Эта Ким Кокран та еще стерва, — сказал Уордл ровным тоном. — Судя по тому, что я слышал она успевала создать проблемы везде, где бы ни работала. Охотница за мужчинами.

Страйк предпочел сделать вид, что не услышал этого.

— Их больше беспокоит, что у меня есть фотографии, или то, что они облажались, утверждая, будто это тело Ноулза?

— И то, и другое. И, вероятно, они думают, что ты снова утрешь им нос.

— Если я опознаю это тело, я не им нос утру, а Малкольму Труману, — сказал Страйк. — Они собираются признать свою ошибку или продолжат притворяться, что это был Ноулз?

— Не знаю. Просто имей в виду: они будут искать любой повод прижать тебя, если ты будешь путаться у них под ногами.

— Предупреждение принято, — сказал Страйк. — Есть хоть какие-то сведения, что случилось с телом Ноулза?

— Понятия не имею. Я сейчас на больничном.

— Заболел? — спросил Страйк.

— Не совсем, — ответил Уордл. Затем, видимо почувствовав необходимость пояснить, добавил: — Врач говорит, депрессия.

— А, — сказал Страйк, — понятно.

Несколько лет назад Уордл потерял брата, водитель автомобиля сбил его и скрылся с места происшествия. Страйк знал, что с тех пор Уордл пытался заменить отца своим четырем племянникам и племянницам. А тем временем жена Уордла ушла от него, забрав с собой их трехмесячного ребенка.

— Вообще-то я подумываю о том, чтобы уйти, — сказал Уордл.

— Из полиции? — уточнил Страйк, желая прояснить его слова.

Иногда мужчины уходили по-другому. Он знал о паре таких случаев.

— Ага, — ответил Уордл. — Я просто... ужасно устал.

— Место в агентстве, в любое время, когда захочешь, — сказал Страйк. — Смена обстановки. Дружный коллектив — если, конечно, не считать меня.

— Хах, — натянуто усмехнулся Уордл.

— Может, выпьем по пиву, когда вернусь в Лондон?

— Да, давай. А ты где?

— В Шотландии, — сказал Страйк. — Позвоню, как буду в городе.

— Хорошо, — ответил Уордл, хотя энтузиазма в его голосе не было слышно.

Закончив разговор, Страйк взглянул в окно, чувствуя себя еще более подавленным. Дождь на улице усилился. Он достал вейп, поймал на себе осуждающий взгляд официантки, сунул его обратно в карман и заказал вторую чашку кофе.

Где нет чести — там возникает презрение;

А где есть презрение — часты обиды;

А где обиды — там и негодование;

А где негодование — нет покоя;

А где нет покоя — разум, увы, часто срывается

С тех высот, на которых хотел бы пребывать…

Роберт Браунинг

Dominus Hyacinthus de Archangelis

Была половина седьмого, и в промышленном районе стемнело. Большинство людей, крутившихся возле мастерских вокруг «Свалки самого Бога», уже разошлись. Но время от времени на тротуаре появлялась пара случайных прохожих, и это успокаивало Робин — благодаря им ее присутствие не выглядело таким заметным.

Наконец дверь двенадцатого павильона открылась, Робин увидела неоновое сияние интерьера, и три модели, закутанные в пальто, вышли на свежий воздух, разговаривая и закуривая сигареты. Наконец, когда рейлинги с одеждой были погружены в фургон, а фотограф и его ассистентка упаковали свое оборудование, появился Валентин Лонгкастер, остановившийся, чтобы закурить сигарету и поболтать с моделями. Это был ее последний шанс. Робин замерзла так, что ей было уже все равно, получит она отказ или нет. Она подошла к группе людей.

— Мистер Лонгкастер?

Валентин обернулся.

— Меня зовут Робин Эллакотт. Я частный детектив. Хотела бы поговорить о Руперте Флитвуде.

Робин прекрасно осознавала, что ее сейчас пристально рассматривают четыре человека. Особенно пристально смотрела Киара Портер — такая бледная, что казалось, будто она светится в темноте. Одна из моделей, с короткой черной стрижкой пикси, тихо ахнула и едва слышно прошептала Киаре:

— Подожди... это ПП?

— Я думаю, что да, — протянул Валентин, выдыхая дым.

Робин была уверена, что он откажется, и была поражена, когда он сказал:

— Хорошо. Давай поговорим о гребаном Руперте Флитвуде.

Модель со стрижкой пикси рассмеялась.

— Недалеко отсюда есть ресторан, — сказала Робин, которая, конечно же, не собиралась общаться с Валентином на публике. — Мы могли бы поговорить там, если хотите.

— Сомневаюсь, что можно чего-либо «хотеть» от Уолтемстоу, — сказал Валентин. — Хорошо. Я поеду за тобой на своей машине.

— Я не на машине, — сказала Робин. — Это недалеко отсюда. Всего пара минут.

— Тогда увидимся там, — сказал Валентин. — Как называется?

— «Искусство и паста», — сказала Робин. — Это как раз за...

— Я найду.

— Хорошо, — сказала Робин. — Тогда я подожду там.

Она повернулась и пошла прочь. За своей спиной она услышала, как Валентин произнес что-то неразборчивое и вся компания разразилась смехом.

Небольшой ресторан, в трех минутах ходьбы, украшала настенная роспись на фасаде. Робин слишком замерзла, чтобы ждать Валентина на улице, поэтому она зашла внутрь и заняла столик на двоих под высоким потолком, отделанным гофрированным железом. Над столами висели разноцветные фонарики, а на стене — детские рисунки. Робин сомневалась, что это заведение придется по вкусу Валентину Лонгкастеру.

Прошло двадцать минут, а Лонгкастер так и не появился. Робин заказала себе минеральную воду и проверила почту. Пат отправила сообщение ей и Страйку: местная газета отказалась предоставить контактные данные семьи Мохамед. Робин сначала не понимала, в чем дело, пока не открыла вложение — там был материал о Хафсе, девятилетней сирийской беженке. На фотографии была девочка с милым сердцевидным лицом и огромными глазами с густыми ресницами. Робин все еще разглядывала снимок, когда почувствовала чей-то взгляд. Она подняла голову и увидела Валентина.

На фоне неонового сияния «Свалки самого Бога» Валентин мог бы сойти за двадцатипятилетнего — он был худой и двигался энергично. Его густые светло-русые волосы были коротко подстрижены по бокам, но спереди спадали мягкой, мальчишеской челкой. Одежда тоже выглядела молодежно и немного эксцентрично. Однако, когда он сел напротив Робин, ей подумала, что он выглядит на все свои сорок. Это было видно по мягким очертаниям подбородка, мешкам под покрасневшими глазами, зрачкам, расширенным настолько, что голубые глаза казались почти черными. У уголка рта виднелось скопление мелких желтоватых прыщиков, которые он пытался замаскировать макияжем.

— Ну что, — сказал он, снимая свой черный пиджак, — где Десима?

— Я не знаю, — ответила Робин.

— Ну да, конечно, — саркастически произнес Валентин. — Полагаю, она думает, что если будет прятаться достаточно долго, Флитвуд забеспокоится, что она с собой что-то сделала, и вернется?

К их столику подошла молодая официантка.

— Что тут безопасно пить? — протянул Валентин, глядя на девушку.

— О, у нас есть...

— Перони, — прервал ее он.

— Воды достаточно, — сказала Робин, прежде чем официантка успела спросить.

Официантка отошла, чтобы принести пиво для Валентина. Робин достала блокнот.

— Могу я спросить, когда вы в последний раз видели Руперта? — спросила она.

— Можешь, — сказал Валентин. — Ну что, спросишь?

— Ладно, — сказала Робин. — Когда вы в последний раз?..

— Двадцать первого мая прошлого года, как ты уже знаешь, потому что Саша рассказал Капралу Рокбезногу.

Робин предпочла проигнорировать это оскорбительное прозвище Страйка.

— И с тех пор вы с ним никак не связывались?

— Конечно, нет, черт возьми.

— Почему «конечно»?

— Можешь оставить детективные замашки Мисс Марпл, тебе меня не подловить.

— О чем вы?..

— Десима уже сказала тебе, что я думаю: Флитвуд — мелкий коварный корыстный засранец. Вся семья рада, что он ушел.

У Робин зазвонил мобильный. Она достала его из кармана, увидела номер матери и отклонила вызов.

— Вы поссорились с Рупертом двадцать первого мая, верно? — спросила она Валентина. — Что случилось?

— Он нагрянул без приглашения на вечеринку к Саше, а я не люблю нахлебников.

— Вы не знаете, почему Руперт оказался там? Он ведь украл неф у вашего отца, так что это кажется странным...

— Ну, видишь ли, он тупой до жути, — Валентин откинул волосы с глаз, глядя на Робин огромными черными зрачками. — Он не верил, что мой отец обратится в полицию, боясь огласки, но моему отцу насрать, что о нем пишут в прессе, и уж точно ему было плевать, что они пишут о Флитвуде. На вечеринке я сказал ему, что мой отец позвонил в полицию, как только понял, что неф пропал, поэтому он запаниковал и снова смылся. Десиме следовало заплатить ему столько, сколько стоил неф, чтобы заставить его вернуть корабль. Очевидно, она не усвоила урок.

— Какой урок?

— Если хочешь, чтобы жиголо остался надолго, придется продолжать раскошеливаться, — объяснил Валентин. — Она в двадцать с чем-то вышла замуж за такого же паразита, она об этом говорила?

— Нет, — сказала Робин.

— Ну, так все и было, поэтому наша семья уже проходила через это. Маллинз был более привлекательной версией Флитвуда. Был полон дерьмовыми бизнес-идеями, пытался развести всех на инвестиции, а потом смылся к кому-то посимпатичнее, когда понял, что Десима на самом деле не банкомат, а только на него похожа.

Подошла официантка с пивом для Валентина. Поскольку он явно не собирался благодарить ее, это сделала Робин.

— Вы готовы сделать заказ? — спросила официантка.

— Я не буду есть, — заявил Валентин.

— Спагетти карбонара, пожалуйста, — Робин решила, что кто-то из них должен оправдать то, что столик занят. Официантка снова ушла, и Робин сказала:

— Так вы думаете, Руперт бросил твою сестру ради другой женщины?

— Так поступают большинство ее парней.

— Ваша сестра Козима была расстроена словами Руперта на вечеринке, верно?

— И?

— Что он такого сказал, что это так расстроило ее?

— Это, черт возьми, не твое дело.

— Ну, это мое дело, — отметила Робин, — потому что мне платят за то, чтобы я выяснила, почему исчез Руперт.

— Он, сука, никуда не исчез, он в Америке.

— Откуда вы это знаете?

— Саша рассказал мне. — После некоторого колебания Валентин добавил: — Флитвуд был груб с Козимой, когда она сказала, что ему не следовало вламываться в дом без приглашения, ясно?

— Она сама подошла к нему? Чтобы сказать, что ему следует убраться?

— Нет, — ответил Валентин, но затем добавил: — Возможно.

— Саша сказал моему партнеру, что Руперт, похоже, нарывался на конфликт. С кем он хотел поссориться? С Козимой? С вами?

Валентин отхлебнул Перони.

Что-то тут не сходится, — настаивала Робин, — вряд ли он пошел туда только за бесплатной выпивкой. В те выходные он переезжал из своего дома. Это всегда большой стресс и труд. К тому же, я поговорила с хорошим другом Руперта, Алби Симпсоном-Уайтом.

— С кем?

— Он раньше работал в клубе вашего отца. Судя по тому, как он описал Руперта, прийти незваным гостем на ту вечеринку было бы совершенно не в его характере.

— Но он это сделал, — сказал Валентин, — так что, похоже, у Алби, как его там, не очень-то отличается сообразительностью?

— Саша сказал, что Козима была в слезах. Неужели она так легко расплакалась посреди вечеринки только потому, что кто-то нагрубил ей?

— Ты пытаешься быть остроумной? — неожиданно агрессивно спросил Валентин и наклонился к ней.

— Я просто...

— Если ты или твой гребаный напарник приблизитесь к Козиме...

— Нам это не понадобится, если вы просто скажете мне...

— Ты слышала, что я тебе только что сказал?

— Почему вы согласились поговорить со мной? — спросила Робин, с напускным равнодушием. Когда он наклонился, она заметила у него в ноздрях легкий налет белого порошка — он принял кокаин либо в машине, либо непосредственно перед отъездом со «Свалки самого бога». — Люди обычно соглашаются на разговор, потому что хотят узнать то, что нам уже известно.

— Это то, чему тебя научил великий детектив? Примитивные психологические игры разума?

— Это не игры разума, я...

— Ты что, сидишь у Рокбезнога на его полутора коленях и впитываешь его мудрость?

— Колена два, один протез. Вы имели в виду его ноги. Но продолжайте.

— Вот именно такие вещи он и говорит, этот заносчивый маленький педант, который только и ищет случая, чтобы показать себя.

— Маленький — это уж точно не про него, — сказала Робин.

— Кому знать, как не тебе.

— Серьезно, вам так хочется поговорить о пенисах? — сказала Робин.

— Quod si non aliud potest, ruborem ferreo canis exprimamus ore[80].

— Боюсь, вам придется переводить. Латынь я никогда не учила.

— Попроси своего долбаного парня перевести.

— Мой парень тоже не говорит по-латыни.

— Он это поймет.

— Корморан Страйк не мой...

— О, — сказал Валентин. — Ему уже стало скучно, не так ли? Это было быстро.

— Мы не вместе и никогда не были, — сказала Робин. — Я здесь...

Ее телефон зазвонил снова. Это была Линда, во второй раз. Робин сбросила звонок.

— Вы двое начали трахаться сразу после того, как он ушел от Шарлотты, — сказал Валентин.

— Вас неправильно информировали, — сказала Робин.

— Это тебя неправильно информировали, дорогая.

— Думаю, я, лучше знаю, с кем сплю.

— Ты знала, что он ее избивал?

— Мистер Лонгкастер, я...

— Предпочитаешь не слышать суровых фактов о своем герое?

— Корморан Страйк не мой герой, он мой деловой партнер, — сказала Робин.

— Шарлотта рассказала мне, что у тебя был взгляд как у влюбленного котенка, когда он входил в комнату.

— Она видела нас вместе минуты полторы, не больше, — сказала Робин, против своей воли начиная терять самообладание. — И, насколько я помню, я смотрела на нее все это время...

— Готов поспорить, что смотрела. Тебе нравилось то, что видела?

— И что это значит?

— Присматривалась к сопернице? Ты, черт возьми, ей в подметки не годилась.

— Я и не соревновалась, это ни о чем… — Знаешь, как она тебя назвала?

— Мне совершенно безраз...

— «ПП», — выпалил Валентин. — Хочешь знать, что это означает?

— Думаю, мы закончили, — сказала Робин, но в этот момент вернулась официантка и поставила перед ней тарелку со спагетти.

— Спасибо, — пробормотала Робин.

— Добавить пармезан?

— Нет, спасибо.

Официантка отошла.

— Я думаю, мы закончили, — повторила Робин Валентину, но тот не двинулся с места.

— Если бы Капрал Рокбезног пришел ко мне с вопросом: «Что, если Флитвуд покончил с собой?» — то дерьмо, что он вывалил на Сашу, я бы нашел, что ему ответить, — сказал Валентин. — Он хочет поговорить о самоубийстве, а я, твою мать, более чем готов поговорить о самоубийстве.

— Что ж, у вас был шанс, — сказала Робин, — а вы отказались с ним разговаривать.

— Это из-за него Шарлотта мертва.

— Это не так, — сказала Робин.

— Он, черт возьми, уничтожил ее.

— Они расстались за шесть лет до того, как она это сделала.

— Это он тебе так сказал?

Робин почувствовала, как у нее скрутило живот. Страйк и это скрыл? Продолжал ли он встречаться с Шарлоттой и спать с ней все эти годы, притворяясь, что они расстались?

— «ПП» означает «подневольная пони»[81], — безжалостно сказал Валентин. — Маленькая неряшливая йоркширская помощница Корморана Страйка.

— Очаровательно, — сказала Робин. — Если вы закончили...

— Он изменял ей, когда они были вместе, он избивал ее, а она, дура, все равно любила его, и в ту ночь, когда она умерла, он наговорил ей всякого.

— По моей информации, он не ответил на звонок, — сообщила Робин.

— Тогда тебе, мать твою, нужен источник информации получше, — сказал Валентин.

Он поднялся на ноги, глядя на нее сверху вниз.

— Ты правда долбаная подневольная пони. Он тащит тебя за собой в темноте, как какое-то гребаное тупое животное. А теперь отвали от моей семьи. Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Он зашагал прочь, перекинув куртку через плечо, чертыхнувшись на женщину, которая слишком медленно отходила от двери.

Мысли других людей

Были легкими и мимолетными,

О встрече влюбленных,

Удаче или славе.

Мои мысли были о горестях, они были такими постоянно;

Так что я был готов

Когда пришла беда.

А. Э. Хаусман

VI, Больше стихов

У Робин не было ни малейшего желания есть спагетти. Как раз в тот момент, когда она собиралась подозвать официантку и попросить счет, ее мобильный зазвонил в третий раз. Снова увидев номер матери, она сделала глубокий вдох, приложила палец к свободному уху, чтобы заглушить шум ресторана, и ответила на звонок.

— Привет, мам, извини, что не брала трубку раньше, я была занята работой. Все в порядке?

— Кармен родила, — сказала Линда.

— Подожди, что? Я думала, она не родит раньше...

— Он родился на месяц раньше срока, — сказала Линда, — и роды были тяжелыми. Врачи считают, что-то не так.

По телу Робин пробежал холодок.

— С ребенком?

— Да, — ответила Линда, — Мы сейчас в больнице, ждем подробностей.

— Что?..

— Он не двигает рукой или что-то в этом роде, я не знаю, никто не дает нам полной информации. Они думают, что это родовая травма, повреждение нервов или... никто, кажется, не знает.

— О нет, — сказала Робин, которая чувствовала себя совершенно беспомощной. — Я... что я могу сделать?

— Ничего, ничего. Я просто хотела сообщить тебе… Робин, тут доктор, я тебе перезвоню.

Она отключилась.

— Все в порядке со спагетти? — спросила молодая официантка, вновь появляясь у столика.

— Все нормально, — сказала Робин, поднимая глаза, — можно мне счет, пожалуйста?

— Вы уверены, что со спагетти?..

— Да, пожалуйста, просто принесите счет.

Пять минут спустя Робин вышла в ледяной вечер и направилась к ближайшей станции метро. Наконец, не в силах больше выносить свое беспокойство в одиночестве, она стянула перчатки и позвонила Илсе.

— Привет, как дела? — спросила та, взяв трубку после третьего гудка.

— Прости, что опять тебя беспокою, Илса, мне просто нужно с кемнибудь поговорить. Точнее поговорить с тобой.

— Почему? Что случилось?

— Девушка моего брата родила ребенка на месяц раньше срока, и с ним что-то не так, я только что узнала...

— О нет, Робин, мне так жаль...

— Дело не в этом, сегодня вечером я ничего не могу с этим поделать, — рассеянно сказала Робин. — Может быть, сейчас меня это не должно волновать, но, Илса, мне просто нужно узнать, был ли Страйк жесток по отношению к Шарлотте Кэмпбелл?

— Чего?

— Я только что познакомилась с человеком по имени Валентин

Лонгкастер, и...

— А, с этим… — сказала Илса язвительным тоном. — Ну, его я знаю. Мы встречались пару раз. Была жуткая вечеринка на яхте и какой-то ужин в Белгравии. Как, черт возьми, ты с ним познакомилась?

— Это сложно объяснить, — сказала Робин, — в общем, он сказал мне, что Страйк бил Шарлотту, и Илса, если это так...

— Ни хрена не так, — отозвалась Илса.

— Ты уверена? — спросила Робин, и, даже произнеся это, она поняла, что никто не сможет дать ей полной уверенности, которой она так жаждала. Кто знает, что происходит, когда мужчина и женщина остаются наедине, когда нет лишних глаз и ушей?

— Я не смогу с ним работать, если... Я не вынесу этого, вдобавок ко всему остальному...

— Робин, это она нападала на него. Она швырялась вещами, царапала ему лицо…

— Откуда ты знаешь, что это была не самооборона?

— Ну, для начала: в ту ночь на яхте она напилась, схватила нож и размахивала им направо и налево. Мы все ушли, но Ник забыл там свои любимые чертовы солнцезащитные очки, поэтому он вернулся. Он видел через окно, как она угрожала зарезать Корма или себя, и он обезоружил ее, а она поскользнулась — мы никогда не говорили Корму, что Ник это видел, но много лет спустя Корм сказал Нику, что она обвиняла его в том, будто он бросил ее за борт или что-то в этом роде. Если он был таким жестоким, то почему именно он постоянно уходил с разбитыми губами, а она всегда умоляла его вернуться?

Робин хотелось верить Илсе, но, учитывая недавние события, она не знала, может ли быть уверена в чем-либо, связанном с Кормораном Страйком.

— Послушай, в девяти случаях из десяти женщины говорят правду о том, что их избивали, — сказала Илса. — Уж я-то знаю, я вела достаточно дел о домашнем насилии, но Корм не абьюзер. Робин, это не так. Послушайте, пять лет назад у меня был действительно ужасный случай: женщина пыталась добиться единоличной опеки над своей маленькой дочерью...

Робин услышала шаги за спиной. Она оглянулась, но мужчина был в метрах пятидесяти от нее. Ей не нравилось, когда за ней кто-то шел, особенно после «Харродса» и инцидента, в результате которого у нее остался двадцатисантиметровый шрам на правом предплечье. Конечно, этот мужчина не преследовал ее, он просто шел в том же направлении, по темной улице. В любом случае, вокруг были жилые дома: повсюду светились окна, было много людей, которые могут услышать ее крик…

— ...сам был склонен к насилию, поэтому единственным способом добиться опеки над ним было представить его еще более жестоким. Она сказала, что он нападал на них с разбитыми бутылками и использовал удушающие приемы...

Робин показалось, или мужчина позади нее, действительно прибавил шаг? Она снова оглянулась. Да, он определенно стал ближе, и одну руку, казалось, он прятал под пиджаком.

— ...просто развалилось на части во время дачи показаний. Это не могло произойти, как она утверждала. Между тем, ее партнер был весь в ссадинах и синяках...

Мужчина, шедший позади Робин, вышел на свет уличного фонаря. На нем была надета латексная маска гориллы.

— Илса, — закричала Робин, — я на Шернхолл-стрит, направляюсь к станции метро «Вуд-стрит», меня преследует один человек. Я сниму его на камеру и опишу тебе.

— Что?..

— Если что-нибудь случится, звони в полицию!

Он направлялся прямо к ней; Робин подняла телефон, как будто снимала его на камеру, и громко произнесла:

На нем маска гориллы, рост около ста семидесяти пяти сантиметров, темные волосы, зеленая куртка, черные перчатки...

Мужчина замедлил шаг. Она видела, как блестят его глаза за маленькими отверстиями в маске.

— Тебе нужно остановиться, — тихо проговорил он, надвигаясь на нее, пока она пятилась назад, — Остановись. Просто остановись. Из-под куртки он вытащил нож.

— ИЛСА, — Робин перешла на крик, — У НЕГО НОЖ...

Она считала: ложь — когда во зле,

Когда лишь вред таится в каждом слове;

Но здесь добро жило в самой основе,

Как свет в душе и утро на земле.

Роберт Браунинг

«Помпилия»

— Тебе нужно остановиться, — повторил мужчина из-под маски. — Ясно? Не лезь в это. Тогда ты не пострадаешь. Остановись.

Прежде чем Робин успела что-либо сказать или сделать, он бросил кинжал к ее ногам, развернулся и пустился бежать.

Илса все еще кричала что-то в телефон. Ошеломленная и до конца не понимающая, что произошло, Робин уставилась на лежащий на асфальте кинжал, затем присела, чтобы рассмотреть его.

— ТЫ ТАМ? РОБИН!

— Да, — ответила Робин, снова поднося телефон к уху. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Я здесь. Все в порядке. Он убежал.

— БОЖЕ МОЙ, РОБИН!

— Все нормально, я в порядке. Он мне ничего не сделал...

— У вас все хорошо? — произнес мужчина в тапочках, только что вышедший из ближайшего дома. — Я услышал крик.

— Да, — чтобы ответить ему, Робин опустила телефон, пока Илса продолжала что-то бормотать. — Да, спасибо, все хорошо. За мной шел мужчина, но он скрылся.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

Это был пожилой мужчина, и когда он приблизился к уличному фонарю, она разглядела на его лице беспокойство.

— Да, правда, все хорошо, но спасибо… большое вам спасибо, что вышли.

Мужчина вернулся в дом. Робин снова поднесла телефон к уху.

— Все в порядке, Илса, он просто бросил в меня нож.

— Что?

— Знаю, — сказала Робин, странным образом почерпнув силы из паники Илсы. — Просто какой-то бандит.

— Он бросил в тебя нож?

— Да, — ответила Робин, глядя на лежащий на земле кинжал. Двадцатисантиметровое лезвие выглядело тупым. У ножа была черная рукоять и латунная гарда, на которой был выгравирован знакомый символ. Робин достала из кармана перчатки, надела их, зажав телефон между ухом и плечом, и подняла кинжал. Илса продолжала что-то говорить.

— Прости, что? — выпрямившись, сказала Робин, взвешивая кинжал в руке. Он был сорок сантиметров в длину, увесистый и явно церемониальный, а не настоящий боевой. И все же им можно было неплохо оглушить.

— Я сказала — вызывай полицию!

— Сомневаюсь, что его поймают, — Робин рассматривала изображение циркуля и угольника на рукояти. — Темно, и он был в маске. Камер нет… к тому же, я не ранена. Он просто хотел меня напугать.

— Да это вряд ли можно назвать…

— Откуда он за мной шел? — проговорила Робин, обращаясь скорее к себе, чем к Илсе.

— Робин, ты меня до смерти пугаешь…

— Со мной все в порядке, я в норме… теперь мне только нужно придумать, как спрятать этот кинжал, чтобы меня не арестовали в метро.

Телефон Робин снова начал звонить.

— Илса, извини, это мама, я должна ответить.

— Но…

— Я тебе перезвоню.

Впереди из темноты появился мужчина, выгуливающий собаку. Робин сунула масонский кинжал под пальто, затянула пояс, чтобы он не выпал, и ответила на звонок матери.

— Привет, мам.

— О, Робин, какой кошмар, — Линда явно плакала.

— Что случилось? — встревоженно спросила Робин. — Мартин только что чуть не ударил доктора… — Что?

— Оказывается, у Кармен узкий таз...

— Что это?

— Ребенку сложнее было пройти через него. Врачи думают, что именно поэтому он получил травму при родах. Если бы он был доношенным, ей бы, вероятно, сделали кесарево сечение... Мартин винит врачей в том, что те не поняли этого раньше и не приняли меры. Она рожала девятнадцать часов, а теперь Мартина выпроводили из больницы...

Робин шла дальше, слушая, как мать рыдает в трубку, и не могла придумать ничего лучше, чем спросить:

— А где папа?

— Он пошел за Мартином, пытается его успокоить...

— Мам, мне так жаль, — сказала Робин. — Если бы я могла чем-то помочь...

— О, господи, подожди, Стивен только что приехал... — голос Линды стал приглушенным. — Это Робин, Стивен, я ей как раз рассказываю... Я тут, — снова сказала Линда в трубку.

— Но что с ребенком? Ты сказала, у него не двигается рука.

— Говорят, повреждены нервы, какой-то паралич... нужно провести обследование. Может пройти само, если дело в этом, но врачи, похоже, обеспокоены...

— Мам, я... — но Робин не могла найти слов в утешение. — Пожалуйста... передай мои сердечные поздравления Кармен, и скажи, что мне не терпится познакомиться с... ему уже дали имя?

— Хотят назвать его Дирком, — сказала Линда. — Мне все равно... Лишь бы с ним все было хорошо... а ты в порядке? — добавила Линда, явно решив, что должна удостовериться в этом.

— Я? — Робин остановилась, чтобы затянуть потуже пояс, так как кинжал начал сползать. — У меня все отлично. Не беспокойся обо мне.

Теперь, находясь в состоянии повышенной бдительности, Робин поспешила домой, постоянно оглядываясь через плечо. Оказавшись в своей квартире, она положила кинжал с выгравированными на нем циркулем и угольником в новый пакет для заморозки, а затем спрятала его в ящик с носками, рядом с маленькой фигуркой резиновой гориллы, которую ей сунули в руку в «Харродсе».

Был ли это тот же мужчина? Неужели она — поневоле пришла мысль — только что встретилась лицом к лицу с Озом?

Перед тем, как задернуть шторы в гостиной, она выглянула на улицу, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает. Она сказала себе, что в действиях ее преследователя было нечто комичное: он бросил в нее кинжал, и это было до смешного нелепо, так поступил бы ребенок. Но маска гориллы встревожила ее куда сильнее, чем нож. В этом было что-то мерзкое, личное, призванное пробудить первобытный страх. За двадцать минут после возвращения домой, она трижды подходила к входной двери, проверяя, что заперла ее и включила сигнализацию.

Чем больше Робин об этом думала, тем сильнее убеждалась, что этот человек, скорее всего, следил за ней от самого ее дома, сел вместе с ней в автобус, а потом прятался на территории промышленного района. И теперь, вспоминая, она поняла, что мужчина в бандане, который слонялся там, был в такой же темно-зеленой куртке, как и тот, кто был в маске гориллы. Он притворялся обычным работником, ходившим между складами, выжидая момент, чтобы напугать ее своей маской и кинжалом и передать послание. Это было унизительно: она, прошедшая подготовку по наблюдению и контрнаблюдению, должна была заметить его раньше. Она знала все уловки, потому что сама ими пользовалась: снять или надеть куртку, незаметно изменить внешность, скрыть лицо, постоянно менять положение. К тому же у него не очень-то и получалось: она еще раньше заметила, как он наблюдал за ней.

Конечно, она прекрасно понимала, почему была так невнимательна. Почувствовав облегчение от того, что осталась одна и ей не нужно притворяться веселой перед Мёрфи, она снова погрузилась в размышления о Страйке и Бижу Уоткинс, а потом ее отвлекло присутствие Киары Портер на съемках.

Нервничая и злясь на себя, Робин, несмотря на то, что почти ничего не ела весь день, откусила от сэндвича, который приготовила себе, всего два кусочка, а остальное выбросила в мусорное ведро. Она подумала, не позвонить ли своему парню, но отказалась от этой идеи, все еще сердясь на него за то, как он с ней разговаривал. К тому же, она не могла рассказать ему о человеке с кинжалом: он бы слишком остро отреагировал, а последнее, что ей сейчас было нужно, — это его беспокойство или новые уговоры бросить расследование дела о хранилище.

Нет, единственный человек, которому она могла рассказать — единственный, кому должна была рассказать — это Страйк. Она снова взяла в руки телефон, подумывая, не позвонить ли ему сейчас, но решила отложить разговор до завтра, когда они будут в Айронбридже.

Сосед сверху, вероятно, куда-то ушел, потому что с потолка не гремела музыка. Это было к лучшему: Робин могла услышать шаги на лестнице и заранее узнать, что кто-то пытается проникнуть к ней в квартиру. Она пошла набрать себе ванну. Дважды она поспешно закрывала краны, уверенная, что услышала какой-то звук за входной дверью.

«Никто не собирается вламываться. Успокойся, ради бога».

Она погрузилась в ванну, собираясь насладиться теплом воды и расслабиться. Ей нужно было выспаться: в пять утра предстояло взять напрокат машину, на которой она поедет в Айронбридж, чтобы поговорить с бабушкой Тайлера Пауэлла.

Перед ее мысленным взором всплыла маска гориллы, зрачки под которой блестели в свете уличных фонарей. Он был третьим мужчиной, который напал на нее из темноты: она помнила, как руки душили ее на лестничном пролете, визг тревожной кнопки, нож, рассекающий ее плоть…

Шарлотта Кэмпбелл размахивает ножом на яхте; «из-за него Шарлотта мертва»; недоношенный ребенок с поврежденной рукой; «шансы на успешные роды с ЭКО около пятидесяти пяти процентов»; ящик на ферме Чапмена; «ты не представляешь, каково это — до смерти переживать за свою дочь»; браслет, кинжал и резиновая горилла, спрятанные от мужчины, с которым она собиралась жить вместе; «когда ты начинаешь подрывать гребаное полицейское расследование… Мы просто пытаемся найти Руперта Флитвуда… Я очень расстроена, что нам не достался этот дом… Я? У меня все отлично. Не беспокойся обо мне…»

Она не могла рассказать правду тем, кто, казалось бы, любит ее, потому что они не хотели знать правду. Они предпочитали, чтобы правдой была ее ложь.

Ванна не помогала. Шарлотта Кэмпбелл истекла кровью в такой же ванне…

Робин вылезла и выдернула пробку, словно с водой могла смыть свои мрачные мысли, вытерлась и надела пижаму. Впервые с тех пор, как она переехала в эту квартиру, она пожалела, что живет одна, и она тут же вспомнила ночь, когда Страйк остался у нее, как он храпел на раскладном диване, и этот звук казался ей таким успокаивающим, потому что их офис только что был разрушен взрывом…

Почему она думала о Страйке, а не о Мёрфи? Она включила телевизор, но почти сразу же выключила его. Ей нужно было слышать шаги.

«Ты гребаная подневольная пони. Тебя тащат в темноте, как какое-то тупое животное».

«Не лезь в это. Тогда ты не пострадаешь. Остановись!»

Невелика удача, что выпала на мою долю,

И, о, это слабое утешение

Думать, что многим другим парням

Не повезло совсем.

А. Э. Хаусман

XXVIII, Последние стихи

Страйк воспользовался складной тростью, которую носил с собой на всякий случай, чтобы дойти до отеля «Тревелодж» в Пенрите и выйти из него, а перед сном смазал культю обычным увлажняющим кремом. К сожалению, ни то, ни другое не уменьшило боли в правом колене, которое оставалось опухшим и мучительно реагировало на малейшую нагрузку или движение.

Поэтому поездка в Айронбридж на следующее утро была некомфортной несмотря на то, что в «ауди» была автоматическая коробка передач. Пока он двигался на юг, дождь прекратился, но редкие солнечные лучи не слишком радовали его. Он должен был уезжать из отеля в Озерном краю вместе с Робин либо в восторге от того, что его признание в любви было встречено взаимностью и — что еще лучше — после ночи любви, либо — и в его нынешнем мрачном настроении он не сомневался, что это было более вероятно с самого начала — в крайнем взаимном смущении, потому что она ему отказала. Но он бы променял состояние глубокой депрессии даже на это. Не было ничего постыдного в поражении после того, как он рискнул всем; он бы справился и, по крайней мере, знал бы, что пытался, но быть застреленным еще до того, как ты покинул окоп, было действительно позорным поражением.

Маленький городок Айронбридж оказался красивым, чего Страйк не ожидал. Эффектный арочный железный мост перекинулся через грязно-зеленую реку Северн, окаймленную густыми деревьями и листвой. Здания, казалось, съезжали с крутого холма на северном берегу, где идущая параллельно реке Хай-стрит словно застыла в пятидесятых годах со своими магазинами, кафе и пабами, чьи вывески освещало зимнее солнце. Страйку это зрелище не доставило никакого удовольствия; он предпочел бы остановиться среди многоэтажек с граффити и разбитыми окнами, что больше соответствовало бы его настроению.

Он оставил свою «ауди» на стоянке у кафе «Свон» и уже собирался сообщить Робин свое местоположение, когда заметил, как она выходит из взятой напрокат машины ее в сотне метров от него. Он был раздосадован тем, что ему пришлось идти к ней, опираясь на трость, потому что могло показаться, что он напрашивался на сочувствие.

Робин удалось вздремнуть всего пару часов, ей всю ночь снилось и то, что она проспала и не успела взять напрокат машину, и ящик на ферме Чапмена, и то, как Мёрфи кричал на нее. Большую часть пути она размышляла о том, что при встрече надо вести себя со Страйком совершенно естественно. Во время ее поездки на север Мёрфи позвонил и извинился за то, что так разозлился из-за фотографий тела в хранилище, и они подтвердили свои планы осмотреть дом с двумя спальнями в Уолтемстоу на следующий день. Разумеется, Робин не рассказала своему парню о том, что ей угрожали масонским кинжалом.

Когда детективы подошли друг к другу, оба были смущены, и каждый думал о своем. Страйк подумал, что Робин выглядит далеко не лучшим образом. Она все еще не набрала вес после того, как сильно похудела на ферме Чапмена, и в этом ярком зимнем свете выглядела немного изможденной и очень усталой. Под правым глазом у нее также было какое-то черное пятно. Но все это не имело значения: он хотел ее так, как никогда в жизни не желал ни одну женщину, но было уже слишком поздно.

Тем временем Робин увидела, что Страйк, прихрамывая, направляется к ней, и возненавидела себя за то, что поняла, насколько привлекательным он показался ей, несмотря на то, что он был растрепан и плохо выбрит. Робин потребовалось много времени, чтобы понять, почему другие женщины находят этого похожего на медведя мужчину с перебитым носом и лишним весом сексуальным. Ее чрезвычайно огорчало, что именно сейчас он кажется ей физически привлекательным, и ей нужно было снова перенастроить свое зрение, сосредоточиться исключительно на Мёрфи (Кто этот парень, похожий на Пола Ньюмана?) потому что Страйк был лжецом, который скрывал от делового партнера своих подружек и детей.

— Привет, — поздоровался Страйк, когда они преодолели последние несколько метров, разделявших их, они оба старались смотреть куда угодно, только не друг на друга.

— У нас ведь есть полчаса до встречи с Дилис, верно?

— Да, — ответила Робин.

— Хочешь выпить кофе или еще чего-нибудь?

— Давай, — согласилась Робин. — По-моему, этот отель открыт.

Несмотря на всю свою решимость вести себя естественно, она услышала недружелюбие в своем голосе, когда указала на отель «Тонтин», большое в георгианском стиле здание с зелеными ставнями, выходившее окнами на железный мост.

Они молча перешли дорогу. Робин могла бы спросить, почему ее партнер ходит с тростью, но, поскольку он обычно не приветствовал расспросов о своей ноге, она решила этого не делать. Страйк тем временем мучительно размышлял, почему она не может хотя бы спросить о его ноге.

Чуть позже, сидя у окна в баре отеля и потягивая кофе, Страйк рассказал Робин о своей беседе с Джейд Сэмпл, не упомянув ни о своем жутком похмелье, ни о том, что во время разговора он шлепнулся задницей в грязь, потому что его репутация детектива в настоящее время была единственным, что оставляло какие-то шансы на успех, и будь он проклят, если откажется и от этого.

— Если Найл был в таком шатком психическом состоянии, что боялся переходить мост, — сказала Робин, когда Страйк закончил, — был ли он в состоянии сбежать с девушкой? Разве эта женщина не беспокоилась бы о нем? Захотела бы она брать на себя ответственность?

— Понятия не имею, — сказал Страйк, — но, честно говоря, я не думаю, что в этом браке у Сэмплов было что-то общее. Она из Колчестера, а это значит, что она, вероятно, познакомилась с ним, когда он служил в Третьем парашютном батальоне, поскольку именно там у них база. Откровенно говоря, мужчин в таких полках предостерегают от местных девушек, которые ищут возможность сбежать из маленького городка. Она достаточно привлекательна, но я не думаю, чтобы у них было много общего. Сэмпл прошел отбор в спецназ, так что он довольно умен, и она сама сказала, что они оба были неверны друг другу до того, как поженились. Я думаю, она забеременела, он почувствовал себя загнанным в угол и решил, что поступает правильно, женившись на ней.

Сильно раздраженная тем, что Страйк так бесцеремонно заговорил о случайной беременности и его скрытой критикой Найла Сэмпла за то, что он связался с женщиной, с которой у него не было ничего общего, Робин спросила:

— Ты спрашивал ее о Реате Линдвалл и Бельгии?

Дерьмо. Он совсем забыл.

— Да. Никакой связи, — сказал Страйк.

— Ты спросил, не знает ли она человека по имени Оз?

Черт. Этого он тоже не спрашивал.

— Да, — сказал Страйк. — Она не знает.

— Ну что же, — Робин старалась, чтобы ее голос звучал холодно и профессионально, — как ты считаешь, насколько вероятно, что Найл Сэмпл был тем человеком в хранилище?

— В целом, это чуть более вероятно, чем в случае с Флитвудом, — ответил Страйк, — потому что Сэмпл масон и, по словам Джейд, после травмы стал немного одержим масонством. К тому же, есть связь с именем Уильям Райт. С другой стороны, был бы он способен на все эти ухищрения, чтобы притвориться Райтом, с его-то черепно-мозговой травмой? И зачем он совершал двадцатикилометровые пробежки? Это наводит меня на мысль, что он к чему-то готовился или думал, что готов. Я не могу не задаваться вопросом, не покинул ли он страну, не пытался ли вернуться на поле боя, найти своего лучшего друга или отомстить за него.

— Но мы бы знали, если бы он покинул Великобританию.

— Ты думаешь, спецназовцы всегда путешествуют по своим паспортам?

— О, — отозвалась Робин, которой это и в голову не приходило.

— Мы говорим о парнях, которые могут ориентироваться по звездам, взбираться на здания без веревок, выучить арабский язык за две недели — они лучшие из лучших, спецназовцы. Я изо всех сил пытаюсь понять, почему такой человек, как он, счел необходимым работать под прикрытием в магазине серебра в Лондоне.

— Может быть, травма головного мозга вызвала у него повышенный интерес к серебру Мердока?

— Ах да, Джейд прислала мне фотографию записки, которую он ей оставил, — Страйк доставал свой телефон, и гнев Робин на него разгорелся еще сильнее из-за того, что он проигнорировал ее предположение. Тем не менее, она взяла мобильный и прочитала странное сообщение.

— «Р.Л. знает где», — прочитала она вслух. — Есть идеи, что это значит?

— Нет, — ответил Страйк.

Только сейчас ему пришло в голову, что это инициалы Реаты Линдвалл, но поскольку это были инициалы миллионов других людей, он не придал этому факту особого значения.

— Еще я обнаружил, что он пристегнул к себе портфель наручниками. Я подумал, что это выглядит так, когда увидел фотографию в прессе.

— Ты думаешь, у него там было что-то ценное?

— Это кажется очевидным объяснением, но если так, то он, должно быть, завладел ценной вещью в период между отъездом из Криффа двадцать седьмого мая и посещением банкомата четвертого июня. Джейд сказала, что он не взял с собой ничего ценного. Может быть, какиенибудь старые масонские книги.

— Ну, вчера мне удалось поговорить с Тией Томпсон, подругой Сапфир, — сказала Робин, возвращая Страйку его телефон и следя за тем, чтобы их пальцы не соприкоснулись.

— А, отличная работа, — сказал Страйк в надежде вернуть расположение Робин, но она не улыбнулась. Кратко изложив Страйку все, что рассказала ей Тиа, она заключила:

— ...и напоследок она мне сообщила, что этот таинственный человек из музыкального бизнеса сказал Сапфир, что она напоминает ему шведскую девушку, которую он когда-то знал.

— Очень интересно, — сказал Страйк, решив не озвучивать своего мнения, что «ты похожа на шведку» — это лежащий на поверхности способ сделать комплимент молодой британке-блондинке, которой ты пытаешься польстить. Тем не менее, все еще пытаясь расположить Робин к себе, он сказал: — Ну, мы не то чтобы завалены кандидатами на роль Риты Линды, так что нам определенно следует держать в голове Линдвалл... Кстати о школьницах, Пат думает, что она нашла Хуссейна Мохамеда — или, во всяком случае, его дочь.

— Да, — сказала Робин, — я читала ее письмо.

— С фотографией девочки, которая была в газете, мы могли бы...

— Походить по начальным школам в Форест-Гейт и проследить за ней до дома? — спросила Робин.

— С Тией Томпсон это сработало.

— Я не следила за ней до дома, и Тие шестнадцать лет. Ты серьезно думаешь, что это то же самое, что преследовать ребенка в инвалидном кресле, который только что сбежал от гражданской войны?

— Я не говорю о преследовании… ладно, забудь, это была просто идея, — сказал Страйк.

— Нам лучше заплатить за кофе, — заметила Робин. — У нас осталось совсем немного времени.

— Я заплачу, — Страйк потянулся за бумажником.

— Мне нужно в туалет, — Робин встала, — дом Дилис находится на довольно крутой дороге, я только что проезжала мимо указателя. Если у тебя болит нога...

— Все в порядке, — коротко ответил Страйк.

«Ну и черт с тобой», — решила Робин, отправляясь на поиски туалета.

Страйк попросил счет и мрачно уставился в окно на огромный железный мост. Внезапно его подсознание решило подбросить ему мысли о том, что не давало ему покоя в кафе в Моффате. Неизвестная шотландка, которая дважды звонила ему в офис, умоляя о помощи, и просила встретиться с ней в «Золотом руне», сказала: «Все спрятано под мостом».

Тем временем Робин, моя руки, посмотрела в зеркало над раковиной и заметила не только то, какой бледной и измученной она выглядит, но и большое черное пятно туши под правым глазом. Страйк мог бы сказать ей об этом, яростно подумала она, вытирая тушь.

…это была лишь ошибочная справедливость простого народа, требовавшего кровь за кровь и не слишком заботившегося о том, чья именно кровь прольется, пока их собственное чувство правосудия не будет удовлетворено.

Джон Оксенхэм

«Дева Серебряного моря»

Робин не обманула насчет крутизны Нью-роуд, по сравнению с которой Комри-роуд в Криффе казалась пологим склоном. Дорога вилась вверх по холму за Хай-стрит, и подъем был таким, что, несмотря на холод, Страйк вскоре вспотел от невыносимой боли и невольно вынужден был останавливаться каждые несколько метров.

— Послушай, — сочувствие на мгновение заглушило обиду Робин, — я вполне могу побеседовать с Дилис одна.

— Нет, — тяжело дыша, возразил Страйк, — я иду.

Он двигался вперед благодаря своему упрямству, чувству собственного достоинства и печальному эху решения проводить с Робин как можно больше времени. Мёрфи, подумал он, в то время как его колено молило о пощаде, несомненно, скакал бы вверх по склону, как долбаная газель.

Дома по обеим сторонам узкой дороги выходили окнами на реку, протекающую внизу, так что здания справа были обращены к ним задними фасадами. Все они стояли отдельно друг от друга и были ухоженными: одни — кирпичные, другие — словно покрашенные деревенские домики с вьющимися вокруг дверей растениями. Робин, которая пыталась идти в ногу со Страйком, при этом не слишком явно замедляясь, внезапно остановилась, уставившись на круглую синюю табличку на доме в коротком ряду стоявших вплотную друг к другу зданий.

— Страйк.

— Что?

Она указала пальцем. Он проследил за ее движением и прочитал:

БИЛЛИ РАЙТ, КАВАЛЕР ОРДЕНА БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

1924–1994

ЛЕГЕНДАРНЫЙ ФУТБОЛЬНЫЙ КАПИТАН

СБОРНОЙ АНГЛИИ И «ВОЛКОВ[82]»

ЖИЛ И ВЫРОС ЗДЕСЬ

— Господи, — пробормотал Страйк, радуясь возможности остановиться и стараясь не показывать, что трость принимает на себя половину его веса. — Билли Райт… следовало догадаться… никогда не думал о нем как о Уильяме…

— А бабушка Тайлера живет неподалеку, — Робин показала на выкрашенный в грязновато-оранжевый цвет дом чуть меньше соседних.

«”Неподалеку”, — подумал Страйк, — понятие относительное». Ему потребовалось еще пять мучительных минут, чтобы добраться до деревянной входной двери Дилис Пауэлл.

Робин постучала, потом еще раз. Они подождали.

— О, нет, — сказала Робин. — Оба раза, когда я с ней разговаривала, она казалась довольно рассеянной… Может, она забыла, что мы приедем?

Страйк едва сдержался, чтобы не выругаться. Робин заглянула в пыльное окно и за искусственными цветами в кувшине на подоконнике увидела комнату, обставленную в старомодном стиле: кресла с накидками, дешевый фарфор и фиолетовый ковер с узором.

— Дом родителей Тайлера чуть дальше, — вспомнила Робин. — Может, попробуем сходить туда?

— Хорошо, — согласился Страйк, стараясь выглядеть так, будто это не потребует от него ни малейших усилий.

Они снова двинулись в путь. Теперь Страйк, наклонившись в сторону, использовал трость как опору вместо ноги.

На вершине холма стоял белый дом, больше, чем у Дилис, с табличкой «продается» снаружи. Робин постучала. Никто не ответил. Она подошла к окну и заглянула внутрь. Комната на первом этаже была совершенно пустой.

— Эй!

Детективы обернулись. Из задней двери дома напротив появился невысокий, чрезвычайно воинственного вида мужчина с длинными темными волосами. На нем была футболка с надписью «SteelyDan[83]», а в руке он держал за гриф акустическую гитару. Бросившись к ним, он сделал именно то, чего Страйк пытался избежать последние пятнадцать минут: поскользнулся на лужайке перед домом и споткнулся. Однако он восстановил равновесие с помощью гитары и, прихрамывая и слегка косолапя, направился к ним, крича:

— Чего вам надо? Опять чертова пресса, да?

— Нет, — ответил Страйк, заинтересованный таким предположением. Он достал бумажник и извлек визитку. — Мы частные детективы.

Робин решила, что этот мужчина — сосед Тайлера, Иэн, потому что он только что вышел из дома, который, насколько ей было известно, принадлежал Гриффитсу. Робин выросла в семье высоких людей — единственным человеком среднего роста была ее мать, а все ее братья были ростом под два метра — и она чувствовала легкую вину (существует ли вообще такой предрассудок, как дискриминация по росту?), потому что первым делом она отметила в Иэне Гриффитсе — его низкорослость: он был немногим выше ста пятидесяти сантиметров. Тем не менее, она не могла не восхититься его смелостью, ведь он смотрел на Страйка так, словно готов был наброситься на него с кулаками, несмотря на разницу в росте более чем в тридцать сантиметров и на то, что Страйк был заметно шире в плечах. Возможно, подумала она, Гриффитс намеревался использовать гитару в качестве оружия. Он буквально выхватил визитку из руки Страйка.

— Детективы? — рявкнул Гриффитс, читая визитку. —

«Шропширская звезда[84]», что ли?

— Нет, — сказала Робин, прежде чем Страйк успел что-либо ответить. Она чувствовала, что нужно успокоить Гриффитса, а Страйк в этом был не очень силен. — Дилис Пауэлл пригласила нас, чтобы поговорить о своем внуке Тайлере, но, похоже, ее нет дома.

— Дилис вас наняла? — недоверчиво спросил Гриффитс.

— Нет, мы работаем на другого клиента, — сказала Робин.

— Фэйбера, мать его, Уайтхеда, да? — еще более раздраженно спросил Гриффитс.

— Я не знаю никого по фамилии Уайтхед, — спокойно ответила Робин. — Дилис считает, что Тайлер мог быть тем человеком, которого нашли мертвым в серебряной лавке в Лондоне в июне прошлого года. Поэтому она и хотела поговорить с нами.

— А, — протянул Гриффитс, его пыл, казалось, слегка поубавился. — Да. Она что-то об этом упоминала...

— Вы случайно не знаете, где Дилис? — спросила Робин.

— Нет, — сказал Гриффитс, глядя вниз по дороге в сторону дома Дилис. — Наверное, забыла, что вы собирались прийти. Она принимает много лекарств. Пару месяцев назад сильно упала. Этот холм смертельно опасен, когда на улице гололед.

Его агрессивность, казалось, сменилась смущением. На вид ему было около сорока пяти; смуглый, с карими глазами и ямочкой на подбородке — он был довольно привлекательным мужчиной. Теперь он посмотрел на гитару, словно удивившись, что держит ее в руках.

— Полагаю, вы знакомы с Тайлером Пауэллом? — спросила Робин. — Ведь вы живете напротив его родителей.

— Да, я его знаю, — ответил Гриффитс, будто колеблясь, что-то обдумывая. Он прищурился, глядя на Страйка, который явно вызывал у него особое недоверие. — Вы точно не работаете на Уайтхедов?

— Впервые о них слышу, — сказал Страйк.

— Хорошо, что ж… Можете зайти и подождать Дилис, если хотите. Вряд ли она далеко ушла. Выпьете чаю. Тут холод собачий.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвался Страйк, благодарный за возможность разгрузить правое колено. — Спасибо.

— Иэн Гриффитс, — наконец представился мужчина, протянув руку, которую сначала пожал Страйк, а потом Робин. — Но все зовут меня Грифф.

Все еще держа гитару, Гриффитс провел Страйка и Робин через калитку во двор. В его саду было полно причудливых скульптур, включая горгулью.

Страйк, бросивший университет в конце первого курса, смутно помнил студенческую жизнь в общежитии, но, по его неодобрительному мнению, интерьер дома Иэна Гриффитса говорил о человеке, так и не вышедшем из поздней юности. Мало того, что здесь несло ароматическими палочками, к которым Страйк питал стойкое отвращение, потому что они были одним из характерных запахов в тех домах, куда в детстве таскала его Леда, так еще и гостиная, в которую привел их Гриффитс, была заставлена безвкусными вещицами, которые Страйк мысленно относил к категории «хлама»: фигурки ко Дню мертвых[85], наполненные блестками снежные шары, плюшевый мишкарастаман, разбросанные подушки с психоделическими узорами и постер в рамке с курящим косяк Иисусом — все это казалось Страйку абсолютно бесполезным. В пустые винные бутылки были воткнуты свечи, на покосившихся полках вперемешку стояли виниловые пластинки и компакт-диски, а в углу стояли синтезатор и еще две гитары. И все же Страйк неохотно отметил, что в целом здесь было чисто.

Фотографий в рамках было много. На самой большой из них миловидная темноволосая женщина с ожерельем на шее и в футболке с ярким абстрактным рисунком обнимала такую же хорошенькую маленькую девочку. Та же девочка была и на других снимках, на двух из которых она была в школьной форме.

Заметив, что Робин рассматривает фотографии, Гриффитс сказал:

— Я потерял жену семь лет назад. Рак груди.

— Мне очень жаль, — откликнулась Робин.

— Спасибо, — сказал Гриффитс. — Мы переехали в Айронбридж, чтобы быть ближе к моему брату и его жене. Хлоя уже взрослая, сейчас путешествует по Европе с бойфрендом, так что я здесь один. Какой будете чай?

Когда они сообщили свои пожелания и Гриффитс ушел готовить напитки, Страйк и Робин устроились на диване, накрытом пледом с узором в виде мандалы. Робин, прекрасно понимая, что Страйк думает о вкусах хозяина в выборе декора, могла бы отпустить колкость, но вместо этого достала блокнот.

— Лучше ты задавай вопросы, — тихо сказал Страйк. — Я буду делать записи. Думаю, ты ему нравишься больше, чем я.

— Хорошо, — Робин убрала блокнот в карман.

Через пять минут Гриффитс вернулся с тремя кружками чая и тарелкой пирожных «Таннокс Тикейкс». Страйк поблагодарил его и поставил кружку на шаткий плетеный столик на ножках рядом с собой, для чего ему пришлось сдвинуть в сторону золотую статуэтку мальчика, который, судя по всему, собирался пописать, и большую фиолетовую свечу, украшенную кристаллами.

— Вы музыкант, мистер Гриффитс? — спросила Робин.

— Да, — сказал он. — Даю уроки игры на фортепиано и гитаре. Играю в группе. Для контракта с лейблом я, наверное, уже староват, но мы выступаем в пабах, на свадьбах и прочих мероприятиях.

Он сел напротив и, разворачивая пирожное, добавил:

— Извините, что я… Просто было много проблем. Я имею в виду — из-за Тайлера.

— Каких именно проблем? — поинтересовалась Робин. Ручка Страйка зависла над блокнотом. — А Дилис вам не сказала?

— Нет, но нам известно, что Тайлер сделал что-то, из-за чего жители Айронбриджа его возненавидели, — сказала Робин. — Судя по комментариям в интернете люди не хотят его видеть даже на фотографиях.

Гриффитс проглотил большой кусок пирожного и сказал:

— Его просто выжили. Толпа линчевателей, вот кто они.

— Что случилось? — спросила Робин.

— Это долгая история.

— Мы бы хотели ее услышать, если вы не против.

— Хэх, — хмыкнул Гриффитс. — Местные сказали бы, что вы не у того спрашиваете.

— Почему?

— Потому что я единственный, кто на стороне Тая, помимо его бабушки... Видите ли, произошла автомобильная авария... и люди обвинили в ней Тая.

— Он был за рулем?

— Нет, вот в этом-то все и дело... им просто нужен был виноватый.

Робин молча ждала продолжения. Гриффитс отставил тарелку с наполовину съеденным пирожным и сказал:

— Тай встречался с девушкой, Энн-Мари, понимаете. Она была подругой моей Хло, так что я ее знал. Хорошая девочка. Жизнерадостная. Тай был без ума от нее. Говорил мне, что она та самая и все такое...

— А потом эти чертовы Уайтхеды переехали в большой дом неподалеку, понимаете. Денег куры не клюют. Он архитектор, она тренер по йоге. Джакузи во дворе, «Рейндж Ровер» на подъездной дорожке… ну, вы понимаете, что это за люди. Все только и мечтали попасть на их званые ужины. У них было двое сыновей. Младший, Хьюго, — хвастун, типичный франт. Младше Тая, ему было лет двадцать.

— Так вот... Энн-Мари влюбилась в Хьюго, понимаете. Тай — отличный парень, — сказал Гриффитс. — Он, конечно, не гений, но очень добрый. Работал в автомастерской в Доули, ладил с техникой. Я его хорошо знаю, давал ему уроки игры на гитаре. Мы много разговаривали. Ему пришлось нелегко. Его родители... ну, я называю их «родителями», — продолжил Гриффитс, — он был усыновлен, понимаете, но, когда ему был всего год, его приемная мать сбежала. После этого вообще не интересовалась им. Понятия не имею, куда она делась. Отец женился снова, но ни он, ни мачеха особо не заботились о Тае. Оба любили выпить и повеселиться, а когда мачеха унаследовала некую сумму денег, Джилл и Айвор махнули во Флориду. Где они и живут сейчас. Плевать они хотели на Тая. Он остался жить в старом доме, пока его не продали.

— Но ведь его не продали, — заметила Робин, взглянув в заднее окно на дом Пауэллов.

— Нет, потому что им еще не поступило предложение, которое бы их устроило, понимаете? Дело в Айворе. Он из тех, кто хочет выжать все до последнего пенни...

Страйк, делая пометки, тут же подумал о Греге.

— Тайлер не мог поехать с ними во Флориду? — спросила Робин.

— Не-а, — ответил Гриффитс. — Тай любит Айронбридж. Это все, что он знает, понимаете? Да и они не хотели его брать с собой. С их точки зрения, раз ему уже двадцать пять, пора жить своим умом. Так вот, ЭннМари ушла к Хьюго от Тая, который знает, что в любой момент может остаться без крыши над головой. Мы с Хло хотели предложить ему нашу гостевую комнату, но... это было до...

— До чего? — переспросила его Робин.

— Эх, Хло было непросто, — смущенно продолжил Гриффитс. — Они с Таем поначалу хорошо дружили, когда мы только переехали, но после того, что случилось, люди начали отворачиваться от всех, кто заступался за Тая. Так что... ее тоже можно понять. Она передумала. Не хотела, чтобы Тай жил здесь, особенно после аварии... Я не знаю всех подробностей той ночи, но если вкратце: в Бирмингеме должен был пройти какой-то концерт, и их компания хотела туда поехать, но Хьюго не смог выпросить у папочки «Рейндж Ровер». Тогда он попросил Тая подвезти их с Энн-Мари. В этом не было ничего такого, — быстро добавил Гриффитс. — Тай добродушный, понимаете? Готов помочь кому угодно. В последний момент Тай сказал, что плохо себя чувствует, но Хьюго все равно может взять его машину. Тай обожает автомобили. Ту он купил по дешевке и сам ее восстановил. Она была его гордостью и радостью, так что люди очень заблуждаются, думая... В общем... Хьюго тогда только недавно получил права, поэтому тут же и разбил машину. Энн-Мари погибла на месте, а Хьюго три месяца пролежал в коме. Мозг был мертв, но мать не захотела отключать его от аппаратов.

— Местные, конечно, были расстроены, — продолжил Гриффитс. Энн-Мари была своей, выросла в квартире над кондитерской на Хайстрит. Все ее знали. А Хьюго лежал в коме, да и Уайтхеды в то время были любимцами публики...

— И тут Уайтхеды начали распространять слухи, что дело не в вождении Хьюго, понимаете, а будто с машиной Тая было что-то не так — она была неисправна или еще что. А потом пошли разговоры, что с машиной что-то сделали. Специально повредили. Мол, Тай подстроил аварию. Месть, понимаете, Хьюго и Энн-Мари. Чушь, — яростно сказал Гриффитс. — Полнейшая чушь. Но слухи только множились, и все начали косо смотреть на Тая. В конце концов, он пришел ко мне и сказал, что с него хватит, он хочет очистить... погодите, — внезапно сказал Гриффитс, вставая и выглядывая в окно на Нью-роуд. — Это Дилис, наверное, была в церкви. Пойду, позову ее, хорошо?

Я с ней заговорил — она же лишь бормочет,

В привычной старой речи все ворочет;

Глаза в провалы прячутся, как в норы,

И стан поник, теряя прежний взоры;

И, кратко говоря, душа в ней утонула,

Как клинок в ножны тихо встал, и ускользнула.

Роберт Браунинг

«Побег герцогини»

Дилис Пауэлл, маленькая женщина с обвисшими щеками и жидкими седыми волосами, казалось хрупкой и больной. На ней было надето толстое клетчатое зимнее пальто, и она медленно, опираясь на ходунки, вошла в комнату, с крупной черной сумкой на сгибе руки.

— Здравствуйте, миссис Пауэлл, — поднялась навстречу Робин. — Я Робин Эллакотт. Мы говорили по телефону о вашем внуке, Тайлере.

В ответ Дилис лишь шмыгнула носом.

— Она была в церкви, — сказал Гриффитс, помогая Дилис подойти к креслу. — Там рядом похоронен ее муж. Я рассказывал им об автомобильной аварии, Дилис, — объяснил он пожилой женщине, повысив голос. — Про Хьюго и Энн-Мари, и о том, почему Тайлер уехал из Айронбриджа.

— Он ничего с той машиной не делал, — пробормотала Дилис.

— Я им так и сказал, — ответил Гриффитс.

— Ничего не делал, — повторила Дилис. Она отодвинула ходунки и с помощью Гриффитса опустилась в кресло.

— Миссис Пауэлл, мы надеялись задать вам несколько вопросов, — начала Робин, — о том, почему вы решили, что мужчиной в хранилище мог быть Тай…

— Уехал, — перебила Дилис. — Не сообщил мне, куда направляется.

Сказал ему, — добавила она, бросив обиженный взгляд на Гриффитса.

— Просто... — начал Гриффитс.

— Серебро, — произнесла Дилис.

— Что насчет серебра, миссис Пауэлл? — спросила Робин.

— Он говорил про серебро. По телефону.

— Тайлер?

— Да.

— Что он сказал про серебро?

— Не знаю.

С кем он разговаривал? С вами?

— С Джонсом, наверное.

— Кто такой Джонс? — уточнила Робин.

— Его друг, — ответила Дилис. — Ферма Хигвелла, возле Апетона.

— Как зовут Джонса? — спросила Робин.

— Уинн, — произнесла Дилис, пока ручка Страйка быстро скользила по странице.

— Уинн — близкий друг Тайлера?

— Да, — хмуро кивнула Дилис. — Он мне не нравится.

— Почему? — поинтересовалась Робин.

— Грубиян, — ответила Дилис. Она повернулась к Гриффитсу. — Мне нужно в туалет.

— Хорошо, — отозвался Гриффитс, снова вставая. Он помог Дилис подняться с кресла и положил ее руки на ходунки. — Первая дверь слева, по коридору.

Дилис медленно вышла из комнаты. Когда она оказалась вне зоны слышимости, Гриффитс тихо произнес:

— Она сильно сдала после ухода Тая. Он хорошо к ней относился, покупал продукты и прочее. Она тяжело перенесла его отъезд, особенно после того, как его родители уехали во Флориду. Айвор — сын Дилис. Мы все предлагали ей помощь, но Дилис любит быть самостоятельной.

— У нее ведь есть внучатая племянница, верно? — спросила Робин. — Я разговаривала с ней перед Рождеством.

— Она живет не здесь, вернулась в университет, — сказал Иэн. — Я бы не стал о ней упоминать. Дилис поручила ей кормить кота, а тот умер, пока Дилис была в больнице. Кот был очень старый, но Дилис так и не простила девочку, а уж когда Дилис злится — поверьте, это невозможно не заметить. С осени, как она поскользнулась на льду, ей стало хуже. Спускаясь с холма, упала, ударилась головой и потеряла сознание. Пролежала в темноте пару часов, а никто и не заметил. Месяц провела в больнице, и... черт, — выругался Гриффитс, вскакивая, когда откуда-то донесся приглушенный глухой удар. Он вышел из комнаты. Они услышали еще пару ударов, и голос Дилис: «Это не я! Я сама справлюсь!» — затем раздался звук закрывающейся двери. Гриффитс вернулся в гостиную.

— Все в порядке, она просто задела стол в коридоре, — пояснил он.

— Значит, Тайлер никогда не упоминал при вас о серебре? — спросила Робин.

— Нет, он только сказал, что устроился работать в паб где-то на юге. Дилис злилась, что я ей это не передал, понимаете, но я думал, она знает.

И потом, я не уверен, что Тай говорил правду. Он не сказал мне ни название паба, ни чего-либо еще. Может, просто хотел, чтобы я думал, будто у него все продумано.

В отдалении послышался звук спускаемой воды.

— Вы были в Бельгии, — сказал Страйк Гриффитсу.

— Что? — отозвался Гриффитс.

Страйк поднял со столика рядом с собой маленькую золотую фигурку.

— Это «Писающий мальчик», верно? Копия бельгийской статуи?

— А… это Хло прислала мне из Европы. У нас в семье шутка — в каждой поездке искать самый безвкусный сувенир.

— Понятно, — Страйк поставил фигурку на место. Видимо, этим объяснялись и Дева Мария в блестках, и неоново-розовый тайский слон на полке над головой Гриффитса.

— Миссис Пауэлл опрашивала полиция, не так ли? — уточнила Робин.

— Да, — ответил Гриффитс, — но думаю, это ни к чему не привело. Тай забрал с собой все свои вещи, когда убегал, понимаете, так что исключить его по ДНК не получилось. Как я уже говорил, он вроде как жил в доме на птичьих правах после того, как Джилл и Айвор уехали во Флориду. Перед тем, как выставить дом на продажу, они избавились от большей части мебели.

— Вы не знаете, они поддерживали связь с Тайлером? — спросила Робин.

— Понятия не имею, вам лучше спросить у Дилис, но, как я уже говорил, они не самые заботливые родители.

Через несколько минут Дилис, шаркая, вернулась в комнату, и Гриффитс снова помог ей опуститься в кресло. Вместо благодарности она хмуро посмотрела на него снизу вверх.

— Твоя Хлоя перестала общаться с Таем, а они вроде как дружили.

— Да не переставала она, Дилис, — сказал Гриффитс. — Она просто уехала в путешествие, так что...

— На стороне Тайлера никого не осталось, — продолжала Дилис. — Никого. Все говорили, будто он что-то сделал с машиной. А он не делал. Ничего он не делал.

Она выглядела одновременно и сердитой, и расстроенной, ее руки беспокойно елозили на коленях.

— Когда Тайлер уехал из Айронбриджа? — спросила Робин.

— Давно уже, — ответила Дилис. — Несколько месяцев назад.

— Должно быть... в мае, Дилис? — сказал Гриффитс. — Я помню, это было вскоре после дня рождения Хлои.

Подруга называется, уехала и даже его не защитила, — проговорила Дилис, для которой эта тема, казалось, была очень болезненной.

— Только потому, что она путешествует по Ев…

— Он все время в телефон смотрел. Говорил, что пытается защититься. В интернете. А я ему: «Перестань читать, что они пишут, от этого одно расстройство».

— Вы слышали что-нибудь от него с тех пор, как он уехал, миссис Пауэлл? — спросила Робин.