© ООО «Издательство «Вече», 2025

Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн, старший сын кайзера Вильгельма II (1859–1941) и Августы Виктории (1858–1921), дочери герцога Фридриха Августенбургского, родился в Потсдаме 6 мая 1882 года. После вступления отца на престол в июне 1888 года стал кронпринцем Пруссии и Германской империи. В мае 1892 года зачислен в 1-й гвардейский пехотный полк в Потсдаме, произведен в обер-лейтенанты в 1900 году. С 1900 по 1903 год учился в Боннском университете. В 1903 году назначен командиром роты в звании капитана, в дальнейшем служил в гвардейских полках (кавалерийском, пехотном и артиллерийском), с 1907 года в звании майора, с 1911 года – полковника. В 1906–1908 и 1913–1914 годах проходил службу в Генеральном штабе. С началом Первой мировой войны 1914–1918 годов в августе 1914 года в звании генерал-майора назначен командующим 5-й армией, действовавшей на Западном фронте. С 1915 года возглавлял группу армий «Кронпринц Вильгельм» в звании генерал-лейтенанта (оперативное руководство осуществлял начальник штаба граф Б. фон дер Шуленбург). В 1916 году участвовал в проведении Верденской операции. В январе 1917 года получил звание генерала пехоты. Армии, состоявшие под командованием кронпринца, принимали участие в Весеннем наступлении 1918 г. После Ноябрьской революции 1918 года и бегства Вильгельма II в Нидерланды, сложив с себя командование группой «Кронпринц Вильгельм», он последовал примеру отца и по распоряжению нидерландского правительства был интернирован на острове Виринген. Отрекся от прав на престол 1 декабря 1918 года. В период пребывания на Вирингене при содействии писателя Карла Роснера (1873–1951) написал «Воспоминания о моей жизни» (1922), а также «Мои воспоминания о германских военных действиях» (1922). В 1923 году вернулся в Германию, позже установил контакты с нацистской партией и во время президентских выборов 1932 года выступал в поддержку А. Гитлера. После кончины Вильгельма II в июне 1941 года стал главой дома Гогенцоллернов. В 1945 году был интернирован французскими войсками, после освобождения поселился в родовом замке Гогенцоллерн, где скончался 20 июля 1951 года в результате сердечного приступа. От брака с Цецилией (1884–1955), дочерью великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца III и великой княгини Анастасии Михайловны Романовой, оставил 6 детей, старший из которых – Вильгельм (1906–1940), лишившийся династических прав в результате морганатического брака, погиб во время Второй мировой войны 1939–1945 годов; в качестве главы дома Гогенцоллернов ему наследовал второй сын Луи Фердинанд (1907–1994).

Впервые «Воспоминания о моей жизни» кронпринца Вильгельма были изданы в русском переводе в Берлине эмигрантским издательством «Слово» в 1922 году. Для настоящего издания текст этого перевода был отредактирован и дополнен комментариями.

Остров Виринген, 9 ноября 1921 г.

Дорогой Роснер!

В разговорах и письмах мы с Вами часто обсуждали вопрос, следует ли мне собрать и оформить в книге воспоминания о пережитом мной в мирное время, в годы исполинской борьбы и в дни одиночества на тихом острове Виринген. Многое говорило в пользу этого плана – многое против него. Меня соблазняла возможность высказать в такой книге последнюю правду о многих неясных событиях тревожных лет политического кризиса, длившегося с начала девятнадцатого столетия, – правду о неразгаданных проблемах нашей стратегии и, наконец, о горестных обстоятельствах нашего крушения. Ибо я имел возможность наблюдать события мирового значения, находясь в непосредственной близости к престолу германского императора. Ближе, чем миллионы других немцев, я мог постигать механику исторического процесса, чреватого роковыми последствиями, но был так же бессилен повлиять на эти события, как и всякий другой. – Судьба кронпринца, которую испытывает на себе каждый первенец из дома Гогенцоллернов.

Первоначально одно только желание отдать себе отчет во всем происшедшем побудило меня написать эти отрывочные заметки, – разрозненные листки, повествующие о моем развитии, встречах с выдающимися личностями, – излагающие мое отношение к великим политическим проблемам довоенного времени, и, наконец, записи, относящиеся к периоду войны и роковым дням октября 1918 года. Все это не обработано, отрывочно, но все же связано известным внутренним единством. Сегодня, в день третьей годовщины злополучного 9 ноября, я снова просмотрел эти листы, – некоторые из них отложил в сторону, другие дополнил, и наконец, пришел к определенному решению относительно их судьбы. Многие, я знаю, сочтут мой поступок странным и не поймут меня.

В ближайшие дни Мюльднер едет опять на родину ввиду некоторых неотложных дел. Ему поручено явиться к Вам и передать Вам всю кипу моих записок и писем. Я прошу Вас придать этому материалу, – с которым Вы ознакомились еще в пасторате на Вирингене, – форму книги.

В распределении материала и в художественной его обработке я предоставляю Вам полную свободу. Если Вы пожелаете опустить некоторые из моих заметок, то я не возражаю. Если же сочтете нужным, на основании наших разговоров и собственных наблюдений, сделать кое-какие добавления – то я и на это согласен.

Вы спросите: почему я обращаюсь именно к Вам? Да потому, что вы меня знаете, и я Вас знаю уже много лет. Вы знаете, к чему я честно стремился, но Вы знаете также мои слабости. При всем Вашем дружеском расположении ко мне, Вы были в Вашей критике всегда откровенны со мной. Вы заглянули в мой внутренний мир, когда были моим гостем на острове. А потому Вы лучше всякого другого сумеете понять и оценить мои вирингенские записки. И наконец, вспоминая наши разговоры в боевые дни под Верденом, под Шарлевилем, в Шампани и на Марне, Вы сможете подтвердить, что все изложенное здесь о моем отношении к войне и к нашей политике во время войны – не пустая болтовня и не дешевая мудрость человека, который задним умом крепок, а мысли и опасения, которые я уже тогда высказывал. Да, Вы знаете, что я уже тогда пытался всеми силами бороться с грозно надвигавшейся опасностью.

С лучшим приветом и в надежде, что Вы исполните мое желание.

Когда я год с лишком тому назад писал свою книгу «Король», пытаясь в ней в виду целого потока искажающих характеристик обрисовать облик кайзера так, как он мне представлялся, и изобразить окружающую его среду так, как я ее видел, – у меня порою являлось желание восстановить одновременно таким же способом и подлинный образ кронпринца. Его подлинный образ – ибо я знаю его с давних времен и знаю, что черты его характера не имеют ничего общего с теми карикатурными представлениями о нем, которые столь распространены в широких кругах нашей родины и за границей. Тогда я отказался от этой мысли, ибо она не укладывалась в тесные рамки моей книги и нарушила бы ее художественный замысел. Я ограничился характеристикой лишь одной трагической фигуры, кронпринца же вывел ее партнером только в одной из набросанных мною сцен.

Привлекал меня тогда еще другой план, – и я не раз его обдумывал – изобразить во втором самостоятельном труде тот трагизм, который в первой книге остался нераскрытым – судьбу сына и наследника, выросшего под знаком своего собственного нового мировоззрения и, тем не менее, сокрушенного общей катастрофой. Однако я не поддался этому соблазну: non bis in idem[1].

Через год после окончания первой книги я получил выше приведенное письмо из Вирингена, за которым вскоре последовали и обещанные рукописи. Само письмо, а также значение, которое эти записки и документы представляют для истории, заставили меня снова вернуться к раньше отвергнутому плану. А вместе с тем – богатый, почерпнутый из личного опыта материал предуказал уже ту литературную форму, которая одна только соответствовала бы существу предмета.

Итак, я охотно и с благодарностью за оказанное мне доверие приступил к издательской работе. Я взялся за нее с тем большей готовностью, что получил разрешение отбирать материал, а местами, где это казалось необходимым, дополнять его, из лично пережитого, особенно в тех случаях, когда в записях кронпринца, составленных им на память и без всяких пособий в одиночестве изгнания, обнаруживались те или другие пробелы. Произвести разграничение первоначального рукописного текста и этих разрозненных дополнений, хотя бы путем примечаний, я счел неуместным, ибо это нарушило бы плавность и единство изложения в целом.

Вечер, – и я еще раз прошелся по тихим пустынным дорожкам среди обвеянных ветром, разрыхленных пастбищ. Сквозь мглу и мрак.

Ни души – ни голоса человеческого. Одно лишь завывание ветра морского, напирающего на меня и пронизывающего меня сквозь одежду. Это мартовский ветер. Скоро наступит весна. И я здесь уже четыре месяца.

Вокруг надо мной широко раскинулись сверкающие звезды, те же, что сияют и над Германией. А ниже на горизонте спускающейся ночи сигнальные огни маяков Ден Овера и Текселя посылают свои лучи на Зюйдерзэ.

В тревоге поджидает меня мой товарищ у калитки садика. Неужели я так долго отсутствовал?

Теперь я сижу в этой маленькой комнате моего пастората, передо мной горит керосиновая лампа – она коптит и слегка пахнет, а в железной печке тлеет скудный огонек.

Ни один звук не нарушает тишины. Одно лишь завывание ветра над великим одиночеством спящего острова.

Четыре месяца.

И снова и снова в этот бесконечно долгий срок, который я прожил, все время чего-то ожидая и прислушиваясь к чему-то далекому, меня посещала мысль: «А что, если написать откровенно обо всем, что тяготит твою душу?»

Так было и сегодня. Весь день – и сейчас на пустынной дороге. Итак, я попытаюсь!

Пусть эти страницы, воскрешающие и уясняющие прошлое, помогут мне избавиться от этого душевного смятения и прийти к покою и ясности. Пусть они будут воспоминанием о безвозвратно ушедшем, отчетом о моих поступках, намерениях и упущениях, а вместе с тем и восстановлением правды о многих важных событиях, о которых до сих пор имеют лишь ложное и превратное представление.

Честно и без всяких прикрас я буду записывать события так, как я их вижу. Я не буду скрывать своих собственных заблуждений и не буду выискивать чужих ошибок. Я хочу себя принудить к объективности и сдержанности даже в тех случаях, где одно воспоминание о минувшем заставляет меня краснеть и подымает в моей душе бурю гневного негодования и самой горькой обиды. Начну совсем издалека, с отрочества.

Когда я обращаю свои взоры назад к моему детству, передо мной как будто раскрывается давно исчезнувший мир, полный солнца и света. Наш родительский дом в Потсдаме и в Берлине – мы все любили его не меньше, чем любой другой ребенок, окруженный любовью и заботами своих близких, любит свой дом. Да и радости нашего раннего детства были, несомненно, те же, что у всякого веселого и бойкого мальчугана. Сделана ли игрушечная сабля из дерева или из жести, обита ли лошадка настоящей телячьей шкурой или же скромно выкрашена масляной краской, для сердца ребенка это безразлично, ибо гордое сознание счастья дают сами символы мальчишеской мужественности – сабля и лошадь. Точно так же и наши детские проказы были те же, что проделывает каждый бравый немецкий мальчик, с той лишь разницей, что мы портили более ценные ковры и более дорогую мебель. С кем и когда бы я ни делился в непринужденной беседе воспоминаниями о героических подвигах детского возраста, всегда и везде я убеждался в одном: в развитии нашего воображения есть ступени, на которых всякий мальчик, будь он принцем царской крови или же сыном простого крестьянина, рабочего или буржуа, ищет тех же самых приключений и делает одни и те же гениальные открытия: таковы похождения в обширных и таинственных чердаках и в затхлых погребах, опыты с открытым водопроводным краном, который затем никак не закрывается, когда потоки воды грозят наводнением, нападения со снежками на почтенных и педантически корректных чиновников, которые внезапно теряют свое достоинство и, побагровев, ругают тебя «проклятым сорванцом».

Средоточием для нас, детей, служила с тех пор, как я себя помню, наша горячо любимая мать. Она была источником окружавшей нас любви и тепла. Что бы радостно или горестно ни волновало наши юные сердца, все встречало у нее полное понимание и сочувственный отклик. Всем наилучшим в нашем детстве, нет, более того, всем наилучшим, что вообще могут дать родительский дом и семья, мы были обязаны ей, и только ей. Ибо, чем она была для нас в раннем детстве, тем она и осталась, когда мы стали юношами и достигли совершеннолетия, – та же она для нас и теперь, эта добрейшая и лучшая женщина, для которой жить – значит помогать, жертвовать собой, расточать свои силы для блага других.

Будучи старшим сыном, я был с матерью особенно близок. Со всеми своими малыми и крупными просьбами, заботами и желаниями я приходил к ней; но и она со своей стороны честно делила со мной все свои надежды и опасения, все радости исполнения и горести разочарования. В разногласиях, возникавших временами между мною и отцом, она всегда выступала посредницей, примиряя и задабривая нас, и я не знаю такой мысли, такого дела, с которыми я бы не мог обратиться и действительно не обращался к ней. Эти отношения глубокой любви и полного доверия сохранились между нами и в тяжелые военные годы, да и сейчас они не нарушены теми гнетущими внешними условиями, которые нас в настоящее время разъединяют.

Особенно благодарен я судьбе за то, что в эти мучительные дни она находится около моего несчастного отца, – она – вернейшая спутница его когда-то в счастье, теперь в несчастье. Всегда готовая к самопожертвованию, всегда серьезная и чистая, всегда сильная своей добротою и любовью.

С гордостью могу я сказать в качестве сына: вот образец настоящей немецкой женщины, подлинная сущность которой раскрывается именно в том, как она несет тяжкий долг супруги и матери, – особенно видно это теперь, когда исчезло великолепие придворной жизни и обнажились чисто человеческие черты ее облика.

Наше отношение к отцу было иное. Он был всегда ласков с нами и по-своему нас любил, но мог нам, конечно, уделять не слишком много времени. Из воспоминаний раннего детства я знаю лишь несколько таких, когда я вижу его среди нас непринужденно веселым и всецело увлеченным мальчишескими играми. Мне кажется, что он никогда не мог вполне отрешиться от превосходства взрослого человека, чтобы среди нас почувствовать себя снова мальчиком. В его присутствии мы поэтому не могли избавиться от чувства некоторой связанности, и даже те нарочитые резкости в тоне и выражениях, которыми он, желая снискать наше доверие, подчеркивал свое хорошее расположение, скорее запугивали нас. Бывало так, что он еще сидит с нами, но в мыслях уже давно покинул нас. Мы, дети, это прекрасно чувствовали, и в такие минуты он казался нам безличным, рассеянным и совершенно чуждым нашим детским сердцам.

Только сестрице моей[2] удалось сызмала завоевать теплый уголок в его сердце.

Кроме того, от отца исходил целый ряд непривычных для нас, мальчиков, принудительных мер. Так, когда мы входили в его рабочий кабинет (чего он очень не любил), мы должны были держать руки на спине, дабы не уронить что-нибудь с его стола. Та почтительность и то военное послушание, которые внушались нам по отношению к отцу с самых ранних лет, точно так же усугубляли нашу неуверенность и робость перед ним. Даже я и мой брат Фриц[3], которых никогда не считали робкими, испытали это на себе; и лишь постепенно по мере развития я избавился от этого стеснительного чувства.

Воспоминание о рабочем кабинете отца воскрешает в моей памяти один мелкий эпизод моего детства, неизгладимый и незабвенный для меня уже по одному тому, что то был мой первый визит к князю Бисмарку[4]. Произошло это ранним утром. Собираясь ехать с братом Эйтелем Фридрихом на занятия в Бельвю, я слонялся некоторое время бесцельно по нижним покоям дворца. При этом случайно забрел в небольшую комнату, в которой старый князь сидел над бумагами за письменным столом. К моему ужасу, он поднял на меня глаза. На основании моего прошлого опыта я должен был предполагать, что он меня сейчас же гневно вышвырнет за дверь. И я уже начал было удирать, как он неожиданно подозвал меня к себе. Положив перо на стол, он взял меня своей исполинской рукой за плечо и взглянул на меня в упор своими большими проникающими в душу глазами. Затем кивнул головой и сказал: «Маленький принц, вы мне нравитесь, сохраните навсегда вашу свежесть и непосредственность».

С этими словами он меня поцеловал, и я стрелой вылетел из комнаты. После этого происшествия я так возгордился, что в течение нескольких дней совершенно игнорировал своих братьев. Что за чудо – без позволения я ворвался в рабочий кабинет, и меня не выгнали и не побранили даже! А между тем это был рабочий кабинет старого князя!

Несомненно, и дальнейшее наше воспитание способствовало все большему и большему отдалению от отца. Образование наше было вскоре целиком вверено домашним учителям и гувернерам, через которых мы и узнавали, доволен ли его величество нами или нет. Уже здесь, в раннем детстве и в пределах семьи, мы испытали на себе «систему третьего» – то есть присущую отцу склонность, избегая личных объяснений, принимать доклады через посредников и через них же передавать свои решения. Принцип этот, весьма соблазнительный для столь занятого человека, каким, несомненно, всегда был государь, с годами пускал все более и более и глубокие корни. В тех случаях, когда в роли посредника оказывались падкие на власть и столь же угодливые, сколь настойчивые политики и придворные, это приводило к замалчиванию или одностороннему освещению событий, что и послужило впоследствии причиной многих бедствий.

Кабинет, в особенности кабинет гражданского управления, был, в сущности, не чем иным, как личной канцелярией, начальник же кабинета служил рупором и посредником всех мнений, высказывавшихся так или иначе по тем вопросам, которые относились к его ведомству; а вместе с тем он был обратным передатчиком всех высочайших резолюций. В идее этот пост предполагает безусловную справедливость и объективность. Это сугубо важно, когда государь (чего не могли не знать его приближенные) в некоторых отношениях легко поддается влиянию и утратил благодаря пережитому им разочарованию свою душевную твердость. В таких случаях ответственность лиц, занимающих названный пост и превышающих границу своих полномочий, столь же велика, как их власть. Если же сверх того они объединяются для закрепления своего положения и влияния, окружая государя плотной стеной своих придворных сподвижников, то в основу всех окончательных решений государя неизбежно ляжет совершенно искаженная картина действительности. Вот где следует искать истинных виновников всех его неправильных решений и резолюций.

Однако кому теперь еще охота говорить о зле, которое долголетние начальники гражданского и морского кабинетов причинили немецкому народу своими ежедневными докладами с глазу на глаз у государя. Из той сети политических суждений и мнений, которой они прочно окутали кайзера, внушая ему свою точку зрения, он уже не мог сам высвободиться. Если же иногда и обрывалась какая-нибудь петля этой сети, если порой собственные наблюдения или же мужественное слово постороннего человека и открывали государю глаза, то уже на другой день ежедневная их служба давала им возможность исправить изъян и сгладить произведенное непрошенным советчиком впечатление. Я знаю, что ни одно из этих лиц не поступало так в сознании всей пагубности своего влияния. В конце концов, всякий считает свой политический рецепт единственно правильным и несущим успех. Возвращаясь опять от носителей принципа к самому принципу, я уверенно говорю, что начальник кабинета, который в еще большей степени влиял бы на кайзера и подсказывал его решения, мог бы стать величайшим благом для нас всех и для отечества, если бы только это был твердый, сильный и уверенный в своих целях человек. Такого мужа, однако, судьба, к сожалению, не послала нашему государю. Свойственная кабинетской политике и ее приверженцам тенденция представлять государю факты в приукрашенном виде, преуменьшать грозно надвигающиеся опасности и усыплять возникавшие у него с все большей и большей настойчивостью сомнения и опасения, – эта тенденция, говорю я, продолжавшаяся вплоть до наступления катастрофы, – не послужила на благо народу и отечеству.

Однако деятельность этих советчиков короны оставалась всегда невидимой и неуловимой, и не раз еще перед государем встанет горестный вопрос, была ли та рука, которая руководила им при их выборе, в особенности при выборе многолетних начальников морского и гражданского кабинетов, действительно счастливой. Только лучшие умы и самые мужественные сердца из всех слоев германского народа могли бы быть вполне достойными приближенными и сотрудниками.

Одним из главных недостатков было то, что только канцлер пользовался правом личного доклада с глазу на глаз, на докладах же остальных министров и т. д. присутствовал всегда начальник соответствующего кабинета. На доклады по военным и морским вопросам являлся, кроме того, еще дежурный генерал-адъютант фон Плессен[5]. Благодаря этому кабинеты получали известный перевес над министрами и другими ответственными лицами.

Однако я отклонился далеко в сторону и возвращаюсь опять к воспоминаниям моего юношества.

Остановился я на «системе посредника».

Когда мы поступили на военную службу, государь и с нами, своими сыновьями, стал сноситься через начальника военного кабинета или через генерала фон Плессена, причем случалось, что иногда даже по самым невинным делам чисто личного характера мы получали распоряжения из кабинета его величества.

Непосредственного дружеского общения между отцом и сыновьями почти не было. Было ясно, что государь избегал всяких личных объяснений, в которых ему пришлось бы принять какое-нибудь решение, – и здесь на сцену всегда являлось третье лицо. Из-за пустяков, с которыми можно бы сразу покончить отеческим наставлением, он доводил дело до официальных объяснений с посредниками, – что часто при моем органическом отвращении к всякого рода формализму и помпе приводило к еще большему обострению положения. Возможно, конечно, что господ, являвшихся ко мне с сознанием исключительной важности своей миссии, я не всегда встречал с той серьезностью и почтительностью, на которую они рассчитывали, и за это они платили мне тем, что при случае внушали его величеству сомнение в моей зрелости и уменье держаться с должным достоинством. Несомненно, эти посредники немало повинны в том, что порой самые незначительные недоразумения и конфликты обострялись или же подавали повод к всякого рода предубеждениям и ложным толкованиям. Иногда мне даже казалось, что мелкие интриги разрастались в настоящую травлю. Что бы я ни сказал и ни сделал, все немедленно доносилось отцу; я же был тогда молод и беспечен и, несомненно, часто говорил и поступал весьма необдуманно.

Поэтому в моменты наибольшей натянутости наших отношений, когда по требованию государя я должен был являться к нему в полной форме, и он меня с глазу на глаз основательно отчитывал, – я испытывал истинное облегчение. В таких случаях мы понимали друг друга лучше всего; это была единственная возможность быть с ним откровенным.

Приведу довольно невинный случай в пояснение сказанного. Я всегда был восторженным любителем всякого рода спорта: парфорсной охоты, скачек, поло и т. п. Однако и здесь я встречал с его стороны ограничения, опасения и запреты. Поистине я чувствовал себя часто браконьером.

Так, ввиду опасности мне было запрещено участие в парфорсной охоте и в скачках. Но именно потому я и любил эти виды спорта.

То было после публичных скачек Берлинско-Потсдамского общества верховой езды, в которых я впервые принял участие. Я надеялся, что дело обойдется без скандала.

Однако на другое же утро государь меня вызвал в служебной форме в Новый дворец.

Настроение грозное.

– Ты участвовал в скачках?

– Так точно.

– Ты знаешь, что тебе это запрещено?

– Так точно.

– Почему же ты нарушил запрет?

– Да потому, что скачки – моя величайшая страсть. А кроме того, – я так считаю, – кронпринц должен был показать своим товарищам, что он не боится опасности и дает им хороший пример.

Мгновение он молчит и размышляет. Затем снова обращается ко мне:

– Что же, ты по крайней мере выиграл?

– К сожалению, граф Кенигсмарк опередил меня на голову.

Он сердито ударяет по столу.

– Досадно! – а теперь убирайся поскорей!

В этот раз отец понял и меня и спортсмена во мне. С годами ко мне все чаще и чаще стали обращаться представители разных кругов общества с просьбою либо заинтересовать императора тем вопросом, который они считали особенно важным, либо же добиться благоприятного его решения, либо же указать ему на те или другие недостатки управления. На передачу всех этих ходатайств я принципиально соглашался только в том случае, когда имел возможность, предварительно ознакомившись с существом вопроса, убедиться в их правильности. Однако и за всем этим оставалось еще многое, о чем приходилось докладывать. Большею частью это были неприятные вещи, о которых он, по моему мнению, должен был знать, но которые без меня оставались бы ему неизвестными.

Самый тяжелый шаг в этом направлении я предпринял в начале 1907 г., когда я должен был ему открыть глаза на князя Филиппа Эйленбурга[6]. Собственно говоря, это было прямой обязанностью ответственных министров довести до сведения государя о скандальной истории, получавшей постепенно все более и более широкую огласку и представить ему весь относящийся сюда материал. Однако они держали его в полном, слепом неведении. Тогда пришлось мне решиться на этот шаг. Никогда в жизни не забуду растерянного, полного отчаяния, ужаса взгляда моего отца, когда я в саду мраморного дворца говорил ему о поведении его близкого друга. Нравственная чистота императора была так велика, что он лишь с трудом мог представить себе возможность такого рода извращений. В этом случае он поблагодарил меня за мое вмешательство без всяких оговорок.

В противоположность делу Эйленбурга, большинство вопросов, о которых я либо по собственному побуждению, либо по почину других, докладывал государю, относились к внешней и внутренней политике; или же они касались руководящих политической жизнью лиц. Вернее: то были лица вялые и нерешительные, но цепко державшиеся за места, которые должны были бы занимать люди с ясным умом и сильной волей. В таких случаях государь меня большею частью спокойно выслушивал и принимал иногда соответствующие меры. Но чаще всего после моего ухода его переубеждали другие, приходившие после меня. При таких условиях было неизбежно, что мои доклады и предложения, в конце концов, стали возбуждать неудовольствие государя. Он много путешествовал, и я виделся с ним сравнительно редко. Вот почему при наших встречах приходилось рассматривать такое множество вопросов и сообщений, что это стесняло и беспокоило государя. Я сам сильно страдал от такого положения вещей, однако не знал, как найти выход к лучшему. Как бы то ни было, я считал своей обязанностью открыто сообщать государю все, что он, по моему убеждению, должен был знать, но чего он обычно никогда не узнавал.

Однако, несмотря на такую напряженность отношений и, несмотря на то, что некоторые черты моего характера всегда раздражали отца – в особенности мое нежелание приспособиться к требованиям высокого стиля, – он все-таки любил меня по-своему, и в глубине души даже гордился мною.

Конечно, в обществе много сплетничали, перешептывались и даже писали о моих личных отношениях с державным отцом. Если бы я обладал талантом придавать этому значение, я должен был бы очень скоро выиграть в собственном мнении. Постоянно повторялись рассказы о полном разладе между нами, о резких внушениях с его стороны и о явном или скрытом фрондировании с моей. Все это, как я уже указывал и чего я отнюдь не намерен замалчивать и затушевывать, иногда заключало в себе зерно истины. Зерно, из-за которого старыми бабами обоего пола каждый раз поднималось отчаянное кудахтанье. Итак, повторяю еще раз: разногласия между нами действительно бывали уже давно, и случалось, что по этому поводу происходили объяснения. Однако, по существу, эти конфликты, – поскольку они касались чисто личных, а не политических вопросов, – не имели больше значения и глубины, чем те, что во многих семьях возникают между отцом и сыном, как между представителями двух поколений и двух мировоззрений, – с той лишь разницей, что повышенная восприимчивость придворной жизни откликалась на каждое такое простое событие необычайно сильным эхо. Но самой сущности моих отношений к отцу все эти слухи ничуть не затрагивают.

Столь обычное явление, когда отец и сын резко отличаются по характеру, темпераменту и душевному складу, как мне кажется, имело место и здесь, по крайней мере, поскольку я могу судить об отце и о себе самом. В истории нашего рода явление это повторялось с равномерной правильностью.

Быть может, нас разделял тот великий поворот нашего времени в сторону более свободного, не скованного традицией мировоззрения, которому я сочувствовал, а он относился враждебно. Как бы то ни было, чем более я ориентировался в жизни, тем более некоторые из его взглядов, мнений и поступков становились для меня чуждыми и непонятными. Прежде всего сюда относилось то, к чему я, уже будучи мальчиком, становился во внутреннюю оппозицию, именно придворный этикет в той форме, как он тогда соблюдался. Мне было неприятно видеть, как люди из-за предписанных и отчасти совершенно устаревших норм утрачивали свою свободу и становились как бы исполнителями известных ролей. Мало того, даже бесспорно умные люди теряли, благодаря влиянию этой среды, свое собственное мнение и спускались до уровня посредственности. Потому впоследствии я и сам по мере возможности избегал всякой придворной помпы и декоративности, и в моем собственном кругу, насколько это позволяли обстоятельства, устранил весь этот хлам отживших форм. То, чего я искал в часы отдыха и досуга, были не чопорные придворные салоны и дипломатические гала-спектакли, а непринужденное общение в тесном кругу с самыми разнообразными людьми, театры, концерты, охота и спорт.

Общение со сверстниками привлекало меня всегда гораздо больше, чем общество пожилых людей, хотя я сознательно никогда не избегал последнего. По своей природе я всегда стоял ближе к действительности, чем мой отец, и гораздо больше общался с людьми самых разных профессий, а главное, выслушивал их; поэтому у меня сложились свои собственные убеждения, заставлявшие меня предостерегать отца и противоречить ему. Но я всегда видел в кайзере своего отца и державного государя, уважать и почитать которого для меня было в одинаковой мере и влечением сердца, и велением долга.

Я снова перелистал эти страницы, на которых я в течение нескольких вечеров заносил воспоминания о своем детстве и о моих отношениях с родителями. И мне кажется, что я не вполне отдаю должное отцу, повествуя лишь о его мелких слабостях, и что необходимо, для полноты картины, подробнее остановиться на его характеристике. Когда я подыскиваю понятие, которое могло бы обозначить самое глубокое в его существе, мне каждый раз навязывается слово, которое я с трудом решаюсь применить к человеку нашего времени; таким оно кажется пустым и потертым, так часто и необдуманно оно, как мелкая монета, расточалось. Это слово – благородный. Кайзер благороден в лучшем смысле слова, он искренно стремится к добру и к Богу, и мысли его отличаются редкой чистотой. Безусловная, а иногда, быть может, даже безудержная правдивость, ласковая доверчивость и готовность признать эти же свойства в другом – вот основные черты его характера. Говорят, Талейран[7] где-то сказал: «la parole a été donnée à l homme pour déguiser sa pensée»[8], – по отношению к отцу мне всегда казалось, что речь ему дана для того, чтобы ни малейшая складка его богатого и кипучего ума не оставалась скрытой от взоров партнера. Он всегда отдавал себя целиком, открыто и не высылая, так сказать, разведки, – щедро расточая свои неистощимые духовные сокровища, в которых сочетались богатые знания с пышной фантазией. В своих нравственно-религиозных основах он был лишен всякой фальши; всякую скрытность, лживость и неискренность он признал бы презренной и не совместимой со своим достоинством. Чтобы кайзер мог когда-либо захотеть достигнуть цели кривыми путями или через сознательную ложь, я себе совершенно не могу представить.

Возможно, конечно, что это свойственное всякому чистому человеку стремление к правдивости находило у кайзера мощную опору в переоценке им непосредственного личного воздействия, которое он оказывал на людей. Он уверен, что в личном общении победа ему обеспечена уже при первом натиске, и что он одинаково не нуждается ни в мелочных приемах длительной осады, ни в сложных трюках дипломатической софистики. Тысячу раз мне приходилось видеть, что производимое его личностью впечатление действительно было очень сильно, и что даже люди с самостоятельным характером легко подпадали его неотразимому влиянию. Быть может, только ненадолго.

Однако именно эти успехи, достигнутые им уже в молодости, а в еще большей мере то удивление и та лесть, которыми его окружали угодливые друзья и придворные, препятствовали ему правильно оценить целесообразность такой безудержной открытости в сношениях с людьми и понять, что отдельная личность – будь то даже сам кайзер – в конечном счете легковесна перед лицом великих, захватывающих весь мир течений нашего времени.

Что он так долго не сознавал всей серьезности надвигавшейся опасности, объясняется, по-видимому, именно тем неправильным представлением, которое он имел о своем личном влиянии. Эту слабость искусно использовали его умные партнеры, играя на его доверчивости и внушая ему уверенность в прочности положения. Потому то и случилось, что, когда необычайно высокое давление экономических и политических сил уже толкало человечество на неизбежный путь войны, он все еще рассчитывал, что своим влиянием в Лондоне и в Петербурге ему удастся остановить колесо истории.

Способность правильно, то есть объективно и реально – политически оценивать людей и обстоятельства имеет для всякого правителя и государственного деятеля громадное значение. Кайзер не обладал этой способностью в полной мере, но вместе с тем я не могу не отделаться от впечатления, что некоторые из ответственных министров и начальников кабинетов были недостаточно настойчивы в попытках внести в его взгляды и мнения необходимые поправки.

В основе своей души отец – человек исключительной сердечной доброты. Ему больше всего хочется доставлять радость и видеть вокруг себя довольство, но он это скрывает, дабы не показаться мягким и не способным к царственной сдержанности.

В своих мыслях и чувствах он вполне идеалист и всецело доверяет тому, кто вновь вступает в круг его сотрудников. О настоящем и будущем он судил всегда лишь по тому, как оно отражалось в мире его собственных идей. Этот мир тем более утрачивал свою реальность, чем нещаднее судьба разбивала одну его часть за другой, чем ожесточеннее разгоралась скрытая и явная борьба за наше национальное существование, как в пределах империи, так и вне ее.

Особо почетное место занимает в его проникнутой рыцарским духом этике понятие верности. Он требует ее без оговорок, и нет такого прегрешения или упущения, которое могло бы его больше потрясти, чем то, что он признает вероломством. Вот пример: никогда он не простил князю Бюлову[9] ноябрьских дней 1908 года, когда канцлер не оказал ему той поддержки, на которую он именно тогда рассчитывал. Тяжелые конфликты этих дней, бурные заседания рейхстага и газетная травля, – все это, насколько я понимаю, означало для него нечто гораздо большее, чем удар, нанесенный его положению и достоинству как государя. А между тем именно так представлялось дело всем посторонним. Тогда я мог заглянуть в сердце моего державного отца глубже, чем кто-либо другой, кроме разве моей дорогой матери, и я глубоко убежден, что его вера в себя получила тогда под гнетом этих почти непонятных и нестерпимых для него впечатлений удар, от которого она впоследствии уже не могла вполне оправиться. Та твердость и сила воли, которыми он обладал раньше, были в эти дни сломлены, и я думаю, что первые зародыши тех колебаний и непоследовательностей, которыми отличается последнее десятилетие его царствования и в особенности годы войны, коренятся именно в событиях того времени. Ибо с тех пор кайзер все более предоставлял ведение дел своим ответственным советчикам в кабинетах, сам же соблюдал в высказывании своих мнений и суждений величайшую сдержанность, доводя ее иногда до полной пассивности. Им овладел какой-то безотчетный страх перед новыми конфликтами и вытекающими отсюда ответственными решениями. Тут-то и выдвинулись люди, более угодливые и усердные, чем сильные характером. Искусно воспользовавшись создавшимся положением, они втянули в сферу влияния своих узких бюрократических идей все то, что по смыслу прежней конституции составляло прерогативу свободной монаршей воли.

Однако я не хочу быть несправедливым и слишком строгим в оценке этих советчиков его величества. Возможно даже, что в те мучительно-тревожные дни он был им благодарен за то, что они с таким усердием ломали себе из-за него голову, – возможно также, что они, причиняя зло, сами серьезно верили, что делают добро.

Как в эти годы внутренней слабости и замкнутости, так и раньше, когда его вера в себя не была еще сломлена, воля императора была всегда направлена на добро, и он считал самым высшим благом для империи – мир. Ничто не должно было его нарушить, и он хотел его всеми средствами обеспечить для отечества. Глубокий трагизм его жизни и жизненной работы заключается именно в том, что все, что он предпринимал ради этой цели, роковым образом давало противоположные результаты и привело в конечном итоге к тому положению, при котором число наших врагов росло с каждым днем.

Недели прошли, а я все не возвращался к этим страницам. Причиной тому были вести с родины, от которых сердце разрывалось на части. Бедное отечество, внутри растерзанное, оно бьется в отчаянной схватке с целой сворой безжалостных и жадных «победителей»! Мне казалось, что перед лицом необычайных событий и проблем нашего времени отдельный человек не вправе заниматься таким исканием, вспоминанием и установлением мелких событий из собственной жизни. Итак, действительно должна была наступить весна, прежде чем я снова вернулся к начатому делу.

Весна с ярко-зелеными пастбищами, где около грязных, почти задыхающихся в своей зимней шубе овец-маток весело прыгают маленькие забавные барашки, и где воздух чист и прозрачен, несмотря на никогда не затихающий ветер.

При таком освещении все принимает лучший, более живописный вид, да и у людей лица становятся ласковее и открытее. Вспоминая теперь первые месяцы на этом острове, я вижу, что тогда, при всем желании «to make the best of it»[10], нельзя было ничего сделать. У всех сдержанность и недоверие – у рыбаков, крестьян и коммерсантов в Остерланде, Гипполитусгофе и Ден Овере. Все опасливо сторонились, завидев меня. «Кронпринц!» – а это значило: «Убийца Вердена, насильник женщин!» Все, что Антанта при помощи своей лживой печати и через своих агентов вбила в головы этим добрым людям, – прочно засело в их памяти. И притом ни малейшей возможности объясниться с ними обо всех этих нелепых выдумках.

А квартира была такая, которую с трудом только можно было отопить и осветить, ибо железные печи отказывались греть, а наша пресловутая лампа коптит и может гореть только тогда, когда есть вдоволь керосину. Приходилось поэтому, как только наступала темнота, залезать в постель, лежать там без сна и мучиться все тем же, доходя почти до сумасшествия в неустанных поисках ответа: Как это случилось? В чем вина? И как этого можно было избегнуть?

Нет, теперь жизнь стала более сносной и терпимой.

Теперь жители острова уже знают, что у меня нет ничего общего с распространенной обо мне клеветой, недоверие их исчезло, и естественная простота их характера снова выступила наружу. Все кланяются приветливо, а большинство протягивает мне руку. Бывает даже, что меня приглашают, а тогда я сижу в маленькой чистой комнатушке за чашкой какао и пробую свое знание голландского языка.

Особенно много сделал для облегчения моей судьбы бургомистр Пееребоом. Он первый, пренебрегший ходячими предрассудками, увидел во мне человека и пришел ему на помощь. Он и его семья. Ему и его сердечной и энергичной жене я обязан целым рядом мелких улучшений в моем скромном хозяйстве, в пасторате и многими ценными указаниями, научившими меня понимать новых людей и новую среду. Непосредственную помощь мне оказали также несколько немцев: превосходный и ловкий в обхождении граф Бассенгейм, знавший Голландию не хуже своей прекрасной Баварии, всегда преданный, умный и трогательный в своей заботливости барон Гюнефельд, бывший раньше вице-консулом в Маастрихте. Затем несколько немецких коммерсантов, верные и готовые к жертвам люди, которым я обязан благодарностью на всю жизнь. Итак, неизменной остается лишь забота о родине и тоска по ней и по тем людям, с которыми я связан.

Не об этом, однако, – о той другой жизни, которая в уединении острова кажется мне иногда такой далекой, как будто долгие годы меня от нее отделяют, – вот о чем я поведу речь.

Как наследника престола, меня воспитывали в духе тех особых воззрений, которые по традиции считались обязательными для прусского принца. Сомнений в их годности или правильности ни у кого в семье не возникало, ибо все в молодости пошли по той же самой дороге. Я отнюдь не отрицаю ценности именно старопрусских традиций, но я думаю, что обычное, скованное узкими рамками, воспитание принца, в котором строгость придворного этикета вместе с опасливой заботливостью родительского дома совершенно связывают воспитателя, учителя и советчика, скорее пригодно создать человека неоригинального, способного разве только на успешное выполнение чисто представительных функций, чем образовать современную личность, прочно укорененную в реальной жизни нашей эпохи. Поддайся я этой системе воспитания, и она неизбежно завела бы меня со временем на совершенно замкнутую, одинокую и отчужденную от мира позицию. Самое худшее при этом я вижу не в той китайской стене, которая окружает воспитанника, а в вызываемой таким методом воспитания неспособности эту стену замечать. Так создается иллюзия свободы, а вместе с тем и полная ограниченность умственного кругозора.

Уже рано – сначала инстинктивно, следуя природным наклонностям, – а затем в более зрелом возрасте, вполне сознательно и обдуманно, я сопротивлялся всем попыткам низвести все, что было во мне самобытного, к общему уровню «нормального» прусского принца. Здесь столкнулись две диаметрально противоположные друг другу точки зрения. С одной стороны – традиционная, особенно выдвинутая в царствование моего отца идея о «возвышенном» (Erhabenheit) положении государя, который должен – как это выражено в самом слове – будь он князем, королем или кайзером, стоять неизмеримо выше своих подданных. А с другой стороны – мое убеждение в том, что правителю надлежит знать жизнь из собственного опыта, ту настоящую жизнь, которою живет во всех своих слоях народ. Должен только добавить, что мои попытки остаться верным этой идее и в своих поступках были причиной многих неприятностей и столкновений.

Наше воспитание и общий уклад нашей жизни в родительском доме были самые простые. Нас отнюдь не баловали и менее всего это делали наши военные воспитатели. Первым из них – мне было тогда семь лет – был впоследствии известный генерал фон Фалькенгайн[11]. О нем я вспоминаю с чувством особо глубокого уважения и благодарности. Он меня не изнеживал, ничего мне не прощал и внушил мне уже в эти ранние годы, что мужчина не должен знать слов: опасность и страх. Стойкую бодрость убежденного солдата в лучшем смысле слова передал он мальчику. С раннего детства я был страстным любителем лошадей и верховой езды. На наших прогулках верхом по дивным окрестностям Потсдама генерал фон Фалькенгайн устраивал всегда так, что нам приходилось на пути преодолевать препятствия. Плетни, заборы, ограды, канавы и ямы заставлял он нас брать без оглядки. «Возьмите препятствие сначала сердцем, – говаривал он при этом, – все остальное потом уж приложится». Слово это я проношу через жизнь, и каждый раз, когда переживаю что-нибудь тяжелое, да и теперь, в эти серые часы гнетущего одиночества и отчаяния, я вижу и его перед собой и оно снова вселяет мне бодрость своей простой солдатской мудростью.

Еще мальчиком я должен был упражняться в роли вестового и разведчика. Точно так же меня обучали чтению карт. Нашему телесному развитию служили гимнастика, маршировка и плавание.

К моим отроческим годам относится одно событие, глубоко запавшее в мою юную душу; я должен был представиться князю Бисмарку, – на этот раз официально, по-настоящему, – не так, как в то памятное утро, когда я ворвался в его рабочий кабинет.

От отца я получил приказание надеть форму и встретиться с ним в Фридрихсруэ – там мы собирались отпраздновать исполнившееся восьмидесятилетие старого канцлера. Надеть форму – было для меня в ту пору всегда величайшим счастьем; теперь же оно было сугубо великим, ведь мне предстояла встреча с тем человеком, которого я своим здоровым инстинктом чтил, как героя древнегерманской саги! В ночь перед поездкой я не сомкнул глаз!

Бисмарк сильно страдал тогда подагрой и встретил нас, опираясь на палку, в замке.

За завтраком он поразил меня своей свежестью и живостью. Однако, кроме этого общего впечатления, у меня ничего не сохранилось в памяти; помешало тому возбуждение, овладевшее мною по случаю моего первого «официального» выхода. Кроме того, – я должен в этом признаться – меня немало смущал тогда большой дог князя, неожиданно из-под стола положивший мне на колени свою холодную влажную морду и недвусмысленно ворчавший каждый раз, когда я пытался незаметно от него избавиться.

После завтрака отец мой сел на коня и присоединился к полку альберштадских кирасиров, шефом которого был назначен канцлер. Полк этот, выстроенный на поляне недалеко от замка, ожидал во главе с Его Величеством прибытия старого князя. Я удостоился чести ехать с ним в коляске. По дороге князь с подлинно отеческой ласковостью показывал мне красоты парка в Фридрихсруэ.

Мой отец сказал очень красивую речь и вручил князю саблю великолепной работы. Князь ответил немногими, но сильными словами.

Потом мы поехали домой. Я заметил, что старый канцлер очень устал; долгое стояние, по-видимому, чересчур его утомило. Он дышал тяжело и порывисто и пытался расстегнуть стеснявший его воротник формы, но безуспешно. Тогда я, сам пугаясь своей смелости, быстро наклонился и помог ему. Он приветливо кивнул головой и с благодарностью пожал мне руку.

Мы уехали в тот же день после обеда.

В этот чудный день, который мне особенно дорог среди моих воспоминаний детства, я в последний раз видел величайшего немца XIX века.

Наше научное образование мы получали в начале через домашних учителей. Я считаю это принципиально неправильным, так как домашнее обучение совершенно устраняет благотворное влияние товарищеского соревнования. Когда я впоследствии четырнадцатилетним мальчиком в апреле 1896 г. поступил в кадетский корпус в Плёне (Plön), в моих познаниях обнаружились крупные пробелы, которые пришлось заполнить занятиями в сверхурочные часы.

В этот Плёнский период моим гувернером и гувернером моего брата Эйтеля Фридриха был генерал фон Линкер[12], тип благородного прусского офицера старой школы. Его исключительно серьезной натуре было порою нелегко входить в душевный мир незрелых мальчуганов и находить там естественную опору для воспитательного воздействия. Ведь мы были тогда еще настоящими детьми! Он не признавал ничего, кроме службы и долга, школы и работы, – и снова службы и работы. Когда я несколько подрос, между нами часто происходили столкновения. В молодости я, конечно, не был образцовым юношей, чье место в витрине мужского пансионата, – но я никак не могу поверить, чтобы во мне было такое множество недостатков, какое ежедневно во мне находил генерал фон Линкер. Кроме того, меня часто оскорбляла его чопорная и крутая манера обращения, хотя с его стороны тут не было никакого умысла.

Именно генералом фон Линкером пользовался впоследствии кайзер в течение многих лет в качестве посредника, для улаживания возникавших между нами недоразумений и конфликтов. Я, конечно, признаю с благодарностью, что генерал фон Линкер никогда не злоупотреблял этой навязанной ему ролью для обострения трений – это противоречиво его прямому и благородному характеру; но я не могу скрыть, что иногда его порою резкие выступления без всякого повода с моей стороны не только не смягчали разлада, а углубляли его.

Супругу генерала мы, кадеты Плёнского корпуса, очень любили.

В Плёне тогда устроили для моего брата Эйтеля Фридриха и для меня особые школы принцев. Каждый из нас получил трех товарищей. Общение с остальными кадетами нам не было запрещено, но – все из-за того же упомянутого выше воспитательного принципа, – на это смотрели косо. Правда, мы не особенно считались с такой изоляцией и с первых же дней пользовались каждым случаем, чтобы вступать и со всеми остальными кадетами в самые тесные товарищеские и дружеские отношения. Футбольные матчи, лодочные гонки, битвы снежками, все это – дорогие мне воспоминания детства. Многие из тогдашних моих товарищей по корпусу, принадлежавшие к самым различным общественным кругам, сделались моими добрыми друзьями, с которыми меня и в дальнейшей жизни связывали и до сих пор связывают самые крепкие узы. Во время войны я часто встречал где-нибудь далеко во Франции того или другого из моих корпусных товарищей, и тогда, несмотря на страшную серьезность момента, на короткое мгновение перед нами вставало, как мимолетная улыбка, воспоминание о тех далеких, беспечных годах юности.

По моему особому желанию мне разрешили в Плёне поступить в учение к токарю. В доме Гогенцоллернов принято, чтобы каждый принц учился какому-нибудь ремеслу. В общем, не следует, конечно, относиться к этому ученичеству слишком трагически. По историческому происхождению – это, прежде всего, красивый жест, символ.

Я не знаю, могло ли бы приобретенное в Плёне знание токарного искусства оказать мне практическую помощь в жизни, хотя я и впоследствии занимался им с охотой. Но я знаю лишь одно: мастер и ученик отнеслись к делу честно и добросовестно.

Мой добрый хозяин заставлял меня серьезно работать, и я делал эту работу с искренним удовольствием, тем более что вся окружающая обстановка – и скромное, опрятное хозяйство, и самый уклад жизни немецкого ремесленника – мне чрезвычайно нравилась.

Здесь, на острове, потребность физической работы, вновь пробудившаяся у меня в последние недели весны, привела меня в кузницу Яна Луйта. Когда я работаю под его руководством, а сынишка его раздувает мехи, и железо под моими ударами брызжет искрами, я часто вспоминаю мое учение в токарной мастерской в Плёне.

К нашим знакомствам в Плёне принадлежали, кроме товарищей по корпусу, семьи учителей и некоторые ученики местной гимназии, с которыми мы поддерживали дружеские отношения. Кроме того, у меня было несколько «друзей» среди местных крестьян. Бывая у них, я часто сам брался за плуг. Как я гордился, когда мне удавалось провести ровную и прямую борозду!

Попутно я должен упомянуть еще об одном событии детства, хотя оно и относится к 1887 г., то есть к более раннему времени. Это – первое морское путешествие, особенно сильно занимавшее тогда мое детское воображение.

Королева Виктория[13] праздновала пятидесятилетие своего царствования, мои родители поехали в Англию на торжества и взяли меня с собой.

Старую королеву я увидел впервые на большом празднестве в Сент-Джеймсском парке, сидящей в кресле на колесиках перед великолепной, богато убранной палаткой.

Она была со мной очень ласкова, долго гладила меня по голове своими прекрасными, слегка дрожащими старушечьими руками и поцеловала меня. К сожалению, я совершенно не могу припомнить того, что она мне говорила. Помню только, мое воображение занимала не усталая старушка, а два исполинских индуса, стоявших на карауле перед ее палаткой.

Огромная толпа, наводнившая Сент-Джеймсский парк, толпа, в которой были представлены почти все народности земного шара, произвела тогда на меня глубокое впечатление. Правда, по молодости своей я не мог еще понять великой символики этого зрелища, символики мирового могущества Англии; я лишь благоговейно впитывал в себя подавляющее богатство нахлынувших на меня впечатлений. Но и этого было достаточно, чтобы предохранить меня на всю жизнь от неправильной оценки Англии.

Период до начала XIX столетия обнимает мое детство и отрочество. Последующие годы – были для меня годами учения. После сдачи экзамена на аттестат зрелости я был 6 мая 1900 г. объявлен совершеннолетним и зачислен отцом в первый гвардейский пехотный полк, в котором по традиции каждый прусский принц начинал свою военную службу. Это был хороший обычай, ибо полк выделялся своей образцовой службой, и юных принцев подвергали здесь основательной муштровке. Впоследствии меня причислили в чине лейтенанта ко второй роте, которой когда-то командовал отец. Я говорил себе: «Здесь ты делаешь первые шаги по тому пути, который через годы учения должен тебя привести к великим жизненным задачам».

Исполненный юношеской веры в свою жизнь и свою будущность, я горел святым желанием честно и добросовестно исполнить свой долг. Никогда не забуду того великого момента, когда я в старой дворцовой капелле в Берлине присягал моему державному отцу и верховному вождю.

Казармы первого гвардейского пехотного полка, полковой дом и офицерское казино стали теперь моей новой родиной, а военная служба – моей новой школой. Мой ближайший начальник, командир моей роты граф Ранцау был типом старого опытного и добросовестного прусского фронтовика. Отличаясь исключительной пунктуальностью, совершенно не щадя себя и целиком отдаваясь службе, он предъявлял к офицерам и солдатам самые строгие требования. Точность в мельчайших подробностях и строгость ко всякому попустительству сочетались в нем с чувством справедливости и сердечной теплотой. За развитием каждого из своих подчиненных он следил с одинаковым вниманием. Рота его глубоко уважала. Теперь этот превосходный человек покоится перед Реймсом во французской земле.

Общей любовью и уважением пользовался также мой первый полковой командир полковник фон Плеттенберг[14]. Это был идеальный начальник, не дававший спуску, но всегда справедливый. С любовью вспоминаю я тоже моего старого батальонного командира, майора фон Плюскова. Это был великан среди и без того рослых офицеров полка; он славился как фронтовик, и его любили, несмотря на его строгость, как неизменно доброго начальника.

То, чему я тогда научился в первом гвардейском пехотном полку, послужило базой для всей моей военной карьеры. Здесь я вполне оценил великое значение верности в малом, железной дисциплины, лишь по недоразумению опороченной прусской муштровки и понял, что только этими средствами удается связать множество голов и сил в одно мощное целое. Воспитанная на этих началах армия одержала великие, незабвенные победы 1914 г. В долгие годы войны пришлось, к сожалению, все более и более отклоняться от этой испытанной старопрусской системы обучения, что отразилось крайне пагубно на армии и ее боеспособности.

В общем, моя офицерская жизнь была удивительно хороша. Я был молод и здоров, с увлечением служил, и вся жизнь казалась мне залитой солнцем. В дружеском кругу дорогих мне сверстников я пользовался благами товарищества, этого главного источника силы прусского офицерства. Увы, сейчас зеленый дерн на равнинах Франции или России покрывает прах большинства этих мужественных и верных людей, бывших тогда столь же молодыми и веселыми и столь же верившими в жизнь, как я. Вокруг меня стало пусто.

Три милых друга были мне тогда и позже в течение многих лет особенно близки: то были лейтенанты граф Финкенштейн, фон Ведель и фон Митцлафф. Они делили со мной радости и горести, пока судьба не разлучила нас навсегда. Финкенштейн и Ведель пали в рядах нашего старого прекрасного полка – дорогой мне Ведель у Колонфей (Colonfey), а храбрый Финкенштейн во главе своей роты у Бапома. Митцлафф был в годы войны некоторое время адъютантом в моем штабе, принял затем эскадрон на востоке и вернулся наконец батальонным командиром на Западный фронт. Печальной дымкой подернуто воспоминание о моей последней встрече с этим верным товарищем. То было летом 1918 г., незадолго до последнего большого наступления под Реймсом. Будучи в штабе моей храброй седьмой запасной дивизии, я случайно узнал, что мой друг Митцлафф стоит со своим батальоном вблизи. Я сейчас же отправился к нему и нашел его в небольшой полуразрушенной снарядами избушке. Сидя на сломанной походной кровати за бутылкой вина, добытой им откуда-то в честь моего приезда, мы долго беседовали с ним, вспоминая прошлое и обсуждая будущее. Мы оба знали, как серьезно положение и как наши войска переутомлены. Однако Митцлафф не унывал. Потом долгое пожатие рук, и я вернулся в свою штаб-квартиру, а он двинулся со своими солдатами на передовые позиции. Три недели спустя я стоял у его свежей могилы.

Несколько дней спустя после нашей встречи он пал героем, ведя свой батальон в атаку на неприятельские позиции. Он был последним из моих трех друзей.

Целый год я оставался в первом гвардейском пехотном полку. Распределение занятий каждого дня регулировалось расписанием, которое накануне вечером вывешивалось около моей кровати. Для сна в эту зиму оставалось немного времени, так как положение мое заставляло меня бывать на придворных торжествах и на многочисленных частных вечеринках. Часто я ложился только в два часа ночи, а в семь часов утра я уже был в казарме, где занятия продолжались до 12, а потом от 2 до 5 ч. Иногда мне приходилось еще вечером после ужина ходить на дежурства для надзора за чисткой и починкой оружия и остальной амуниции. Именно эти дежурства были мне особенно дороги. Когда мои гренадеры при свете лампы сидели за своей работой, это был самый удобный случай сближения. В это время можно было поговорить с ними как с людьми об их мелких личных радостях, заботах и желаниях. В такие вечера они мне рассказывали о своих домашних делах, и глаза их разгорались; а порой затягивали хором солдатскую или народную песню. Если бы те умные господа, которые теперь столько кричат о деспотизме и живодерстве старого милитаризма, были свидетелями этих вечеров, они приобрели бы более серьезное знание дела.

И в мою бытность офицером и в более поздние годы я посвящал, насколько мог, весь свой досуг спорту. Не только потому, что это соответствовало моим наклонностям, но и потому, что я считал культивирование спорта для себя, как для будущего главы государства, особенно важным.

Общение на почве спорта, более чем какая-либо другая форма общения, пригодно для устранения разделяющих людей внешних и внутренних границ; ибо здесь исключительно решает достигнутый фактически и явный всегда результат. Кто его достигает – юнкер ли, коммерсант или рабочий, христианин ли, еврей или магометанин – это безразлично. Поэтому я часто посещал велосипедные гонки, футбольные матчи и другие спортивные празднества и поощрял их, когда представлялся случай, назначением призов. Правда, и это было мне поставлено в минус: настоящий-де кронпринц должен был бы, сохраняя свое достоинство, держаться в стороне от таких шумных затей. Пусть будет так: я и не хотел быть идеалом кронпринца предуказанного типа, и это дало мне возможность, благодаря спорту, ознакомиться с жизнью, потребностями и желаниями многих слоев народа, с которыми мне иначе, по моему воспитанию, едва ли бы пришлось соприкоснуться.

Но прежде всего я был в то время и телом и душой солдат, и я не преувеличиваю, утверждая, и что я накануне радовался службе следующего дня.

Обучение солдат и общение с ними, строгая старопрусская выправка, полезные для здоровья телесные упражнения в любую погоду, гордость своей полковой формой – все это было мне дорого в моей службе.

Как и любое жизненное дело, так и солдатскую службу следует нести всей душой, с истинной любовью и самоотвержением; как начальник, так и подчиненные должны быть проникнуты этим духом.

Служба краткосрочная, но требующая крайнего напряжения сил, – подобранность и дисциплина, – чистота и пунктуальность, кара за небрежность, за пассивное сопротивление. И ко всему тому – сердечное отношение к самому последнему и неспособному новобранцу. Веселый дух в казарме, возможно больше отпусков, исключительные награды за исключительные достижения, – словом, вносить солнечный свет в солдатскую службу! Вот те начала, которыми я руководствовался.

Два печальных праздника отпраздновал я в эти майские дни. Шестого мне исполнилось тридцать семь лет. Из дорогих мне писем моих близких и по многочисленным знакам внимания, дошедшим до меня со всех концов родины, я узнал, что есть еще люди, мне преданные, не отвернувшиеся от меня, не соблазненные неистовой клеветой и травлей. Так же население Голландии и острова оказало мне много трогательного сочувствия и расположения: маленькие подношения, которыми заботливо скрашивалось мое скудное хозяйство, и цветы – так много цветов, что тесные комнатки пастората с трудом вместили их.

К концу месяца, по соглашению с голландским правительством, я мог на один день оставить остров и, после невыразимо тяжелого одиночества последнего полугода, отпраздновать в имении барона Врангеля у Омерфорта свидание с матерью. Отпраздновать ли? Не знаю, уместно ли это слово для изображения тех часов, которые мы провели, гуляя по цветущему розами саду, – одни, – рука об руку, и я, как прежде, мог чистосердечно высказать ей все, что меня угнетало. Ибо к ней, чуткой и в скромности своей проницательной и умной женщине, я и раньше всегда прибегал, когда мой смятенный дух нуждался в мудром и целительном материнском водительстве. Так было во времена детства и отрочества, так было, когда я носил уже форму лейтенанта и позже – на трудном и ответственном посту; так осталось и доныне, в эти краткие часы, когда мы, после первого волнения свидания, снова обрели внутреннее равновесие. Никогда раньше я не ощущал так глубоко ее душу и кровь в моей крови и моей душе.

Ко времени моей первой службы в первом гвардейском пехотном полку – а именно к началу 1901 года, относится печальное семейное событие, приведшее меня снова в Лондон: смерть моей прабабушки, королевы Англии Виктории. После той встречи с ней в Сент-Джеймсском парке, когда моим детским воображением завладели окружавшие ее экзотические фигуры, – настолько, что от нее самой я сохранил лишь внешнее впечатление, – я виделся с ней еще дважды. И каждый раз ее образ глубже запечатлевался во мне. Я постигал волевую и всегда твердо идущую к цели деятельность этой значительной женщины. Зимой 1901 г. я должен был оказать ей последние почести. Королева скончалась в прекрасном замке Осборн на острове Уайт. Гроб поставили в небольшом покое замка, превращенном в часовню. Английский военный флаг покрывал гроб, и шестеро самых рослых гвардейских офицеров – гренадеров – несли при нем почетный караул.

В своей великолепной форме, в высоких медвежьих шапках, со скорбно склоненными головами, со скрещенными на эфесах шпаг руками, – они недвижно, подобно бронзовым рыцарям, охраняли последний сон своей королевы. Усопшая королева была перевезена в Лондон на броненосце «Виктория и Альберт». В продолжение всего переезда, длившегося добрых три часа, мы ехали между двойной шпалерой судов всего английского флота, приветствовавшего королеву из своих орудий в последний раз. Траурное шествие по Лондону было грандиозным. Потрясающая сцена разыгралась в Виндзоре, по пути к мавзолею Фрогмор-Лодж.

Был морозный зимний день. Поезд с останками королевы опоздал на несколько часов. Когда процессия двинулась с вокзала, артиллерийские лошади, впряженные в траурную колесницу, неожиданно заартачились. Одна из них запуталась в постромках: гроб закачался и грозил упасть. Тогда принц Людвиг Баттенбергский[15], командовавший флотским дивизионом, выстроенным шпалерой вдоль процессии, отдал краткий приказ: мгновенно лошади были выпряжены, и триста английских матросов впряглись в колесницу. Мерным, еле слышным шагом довезли они свою королеву к месту ее упокоения.

Весной 1901 года кончился срок моей службы в чине лейтенанта. Для завершения научного образования я поступил, по примеру отца, в Боннский университет. Четыре семестра в старой Alma mater были для меня двумя чудными годами, полными серьезной работы и студенческого веселья, среди рейнской красоты и жизнерадостности. По традиции я вошел в корпорацию «Боруссия»[16]. Но я не превращался в настоящего боннского пруссака, так как у меня, вопреки строгим обычаям этой корпорации, были друзья и в других корпорациях боннского студенчества. Я чисто по-спортсменски радовался участию в фехтовальных упражнениях, подготовке к острой мензуре. Я охотно сам испробовал бы острого клинка. Но мне пришлось от этого отказаться, так как я, согласно военному уставу, в качестве офицера мог позволить себе употребление оружия лишь в серьезных случаях. Пристрастие к фехтованию на острых клинках мне вполне понятно, и я не отрицаю воспитательного значения мензуры для глаза, руки и нервов; тем не менее, мне кажется, что немецкие студенческие корпорации ей злоупотребляют. Как в вопросах фехтовальных, так и в традиции обязательной выпивки (которой я, будучи студентом, неохотно подчинялся), наше суровое время властно требует уничтожения некоторых выродившихся обычаев. Любить действительно свою германскую родину во всем ее несчастии и унижении, – значит ныне работать, работать. Это касается и нашей молодежи, которая, работая над собственной личностью, создает ценности, определяющие, быть может, судьбу грядущих поколений.

Досугом, которым я располагал вне занятий и участия в корпорации, я пользовался для общения с людьми самых различных общественных кругов Рейнской области. С благодарностью я принимал гостеприимство семей профессоров, коммерсантов и промышленников, встречавших меня с чисто рейнской сердечностью. Для меня, соприкасавшегося до сих пор преимущественно с военным кругом, эти новые знакомства были источником сильных впечатлений, обогащавших, наряду с научными занятиями, мое духовное содержание. Научным занятиям я отдавался с искренним рвением. И доныне я с благодарностью вспоминаю выдающихся ученых, бывших моими руководителями и советчиками: Цительмана, Литцмана, Готейна, Бецольда, Шумахера, Клемэна и Аншюца. С особой признательностью вспоминаю я также блестящие лекции крупного государствоведа Цорна, моего старого учителя, с которым меня до сих пор связывают крепкие узы доверия и дружбы. Общение с людьми высокой умственной культуры и корифеями науки, техники, промышленности и политики – вызвало во мне стремление к более серьезному изучению вопросов внешней и внутренней политики, особенно же социальных проблем.

Так же быстро, как военная служба, пролетели два солнечных года моей юности в Бонне. Они дали мне бесконечно много ценного и хорошего: наслаждение природой, связи с умнейшими людьми, рейнскую жизнерадостность и зародыши знаний, развившихся впоследствии в духовное богатство. Расширению моего кругозора способствовали также несколько путешествий, предпринятых мною во время каникул (в конце лета 1901 года по Англии и Голландии) и непосредственно по окончании университета вместе с моим братом Фрицем. Я воспринял эти впечатления с большей интенсивностью и большим пониманием, чем прежде. Когда я вспоминаю эти путешествия, передо мной встают преимущественно два образа – с такой ясностью и выпуклостью, как будто не годы, а недели разделяют нас: Абдул Хамида[17] – последнего султана старого режима, и папы Льва XIII[18]. И странно – как ни различны и противоположны внешний и внутренний облик этих двух людей, они для меня неразрывны, благодаря обстоятельствам, от влияния которых я лишь с трудом могу освободиться. Оба они дали мне нечто совершенно новое и неожиданное; первый, как владыка Ватикана, нетронутого в своей торжественной замкнутости рукою времени; второй – повелитель сказочного царства, не подвластного мерилам и законам западного мира. Первый, – самый выдающийся папа своего века, внушал мне одно только чувство глубочайшего благоговения. Перед вторым, беззастенчивым и всемогущим падишахом, я уже очень быстро не испытывал никакого смущения. И при всем том выражение глаз у обоих властителей было одно и то же. Проницательно, умно, с бесконечным превосходством и мудростью смотрели их серые глаза, острые зрачки которых старость обвела резко очерченными белыми кругами.

Когда мы вместе с братом Эйтелем Фридрихом в чудное весеннее утро вошли на английской яхте «Сапфир» в Константинопольский рейд, открывшаяся перед нами панорама была поистине волшебной, а происшествия немногих дней, проведенных нами у Золотого Рога, еще усилили впечатление, будто мы видим сон из «Тысячи и одной ночи». Скоро после нашего прибытия на рейд нас приветствовал от имени султана его любимый сын, а к обеду мы отправились под эскортом эстрогульских драгун – бравых солдат на маленьких арабских лошадях – в Ильдиз-Киоск, где были встречены султаном во главе генералитета и придворной свиты.

Внешность Абдул Хамида была необычайно интересна: маленький, кривоногий, живой, он являл тип армянского семита. Он был с нами чрезвычайно ласков, я сказал бы даже, по-отечески ласков.

Нам отвели великолепный киоск в громадном дворце Ильдиз. Уже через полчаса султан явился к нам с ответным визитом. Приехал он в небольшой плетеной коляске, сам управляя быстрыми конями, в то время как вся громадная свита, в том числе и несколько толстых генералов, должны были бежать вслед за коляской. Султан ехал рысью, свита не отставала от него, и потому неудивительно, что вид многих сановников после такого бега был не особенно презентабельным.

Согласно обычаям страны Абдул Хамид мог говорить только по-турецки. Вследствие этого беседы с ним были довольно утомительны, ибо каждая фраза переводилась отдельно. Между тем султан прекрасно понимал по-французски, и было забавно видеть, как он, слушая мои рассказы, смеялся задолго до того, как переводчик с серьезнейшей миной передавал ему содержание моих слов.

Вечером предполагался в нашу честь торжественный обед, однако никто не знал, где он состоится, ибо султан настолько боялся покушений, что никогда не давал заранее знать о часе и месте подобных торжеств. К отчаянию гофмаршалов он делал свои распоряжения лишь в последнюю минуту. В конце концов, обед состоялся в одном из больших залов дворца.

Султан и я восседали за одним концом бесконечно длинного стола. Остальные гости, в том числе и мой брат, должны были сидеть в полуобороте направо или налево к султану.

О еде уже не приходилось думать, хотя, правда, для правоверного магометанина само созерцание священной особы султана заменяет пищу. Меня поразило, что на моем высоком хозяине была необычайно широкая и плохо сидящая форма, пока я не заметил при порывистом движении, которое он сделал, что у него под формой одета кольчуга. В разговоре султан выказал живейший интерес ко всем германским делам и хорошую осведомленность в самых различных областях. Так, мы беседовали о проблеме морских вооружений, о новейших успехах исследования полярных стран, о последних новинках немецкого книжного рынка, и в особенности о военных вопросах.

Последующие дни прошли для нас также очень интересно. Мы осматривали достопримечательности города и его окрестностей, причем старый султан выказывал нам самую трогательную заботливость.

В последний день нашего пребывания в Константинополе он пригласил нас на интимный обед в свои частные покои. Присутствовали только германский посол, моя свита и любимый сын султана. Султан, любивший очень музыку, попросил меня сыграть ему что-нибудь на скрипке. Принц аккомпанировал мне на рояле, и мы сыграли отрывок из «Сельской свадьбы», каватину Раффа и «Rêverie» Шумана. Затем разыгралась трогательная сцена. Чтобы приготовить султану сюрприз, я разучил с моим штабным врачом Виденманом турецкий национальный гимн. Когда мы кончили играть, султан, совершенно растроганный, обнял меня, и по его мановению явился адъютант, неся подушку с серебряной и золотой медалью «за преуспеяние в искусстве и науке» (für Kunst und Wissenschaft), которые властитель всех мусульман нацепил мне на грудь. Затем он показал нам еще свой частный музей, в котором были собраны все подарки, полученные им и его предками от европейских государей. Среди многочисленного хлама было и несколько ценных и красивых вещиц. Так, припоминаю янтарный шкафчик, поднесенный одному из султанов Фридрихом Вильгельмом I[19].

Это свидание с Абдул Хамидом было для меня одной из самых интересных встреч с иностранными государями.

Мне было двадцать девять с лишком лет, когда я, назначенный командиром второй роты первого гвардейского пехотного полка, снова вернулся к военной службе. Полное удовлетворение доставляла мне разносторонняя работа в этой ответственной должности, которую я занимал два с половиной года. Особенно меня радовало, что мне вверили именно вторую роту, ибо я хорошо знал всех моих унтер-офицеров еще с того времени, когда был лейтенантом.

Командиры роты, эскадрона, батареи, а также полковые командиры образуют как бы хребет всей армии, ибо круг их обязанностей предоставляет каждой личности самый широкий простор для руководства и воспитания солдат. Однако не меньшее значение принадлежит в роте личности «ротной матушки» – фельдфебеля. Фельдфебель моей роты – Вергин – был человеком, самоотверженно преданным своим обязанностям и служившим для всех остальных примером. С раннего утра до поздней ночи его мысли были заняты только королевской прусской службой и заботой о благе вверенных ему ста двадцати гренадеров.

По существу мы, ротные командиры первого гвардейского полка, имели легкую и благодарную работу. В унтер-офицерах не было недостатка, и весь унтер-офицерский корпус состоял из прекрасных, понимающих свое дело людей, столь же превосходно было и ежегодное поступление новобранцев. Это были все сплошь хорошо воспитанные молодые люди, из которых многие уже в четвертом поколении служили в полку или даже в той же самой роте. Зато некоторые затруднения в нашей гвардии мы имели с ростом нижних чинов: широта груди у многих не соответствовала их росту, и приходилось тщательно следить за тем, чтобы именно эти люди вначале не слишком переутомлялись работой. Впрочем, мои долговязые гренадеры могли невероятно много есть! Особенное значение в своей роте, так же как потом в подчиненных мне войсках, я придавал выправке и дисциплине. Наши ружейные приемы, так же как и строевые движения, могли служить образцом для других, и сами гренадеры гордились своей безупречной обмундировкой.

Моими основными принципами были: немного службы, но зато уже энергичная служба; вообще же оставлять людей по возможности в покое; много отпусков, веселый дух в казарме, прогулки, осмотры достопримечательностей в городе и окрестностях, при случае также посещение театра. При этом мне, к моей радости, всегда удавалось обходиться самым минимальным применением дисциплинарных наказаний. Мои люди уже скоро очень хорошо знали, что, когда кого-нибудь из них надо было наказать, их ротный командир страдал от этого более чем наказуемый. Я старался играть на их чувстве чести, и это почти всегда вело к успеху.

Конечно, все сказанное далеко не исчерпывает круг обязанностей и работы ротного командира. Независимо от всех вопросов службы он должен быть чисто человечески настоящим отцом своих солдат. Он должен хорошо знать каждого из них в отдельности и иметь понятие, что кому недостает. Именно эта сторона профессии офицера доставляла мне всегда наибольшую радость, и, культивируя ее, я заслужил доверие и привязанность каждого из моих гренадеров в отдельности. Они приходили ко мне со всеми своими малыми и большими заботами, и я чувствовал себя счастливым от этого прочного и честного доверия ко мне моих людей. Сколько милых, прекрасных немецких юношей прошло так через мои руки! Многих из них мне пришлось встретить потом на войне, многие из них покоятся сейчас в чужой земле, верные девизу нашего первого батальона: Semper talis[20].

Несмотря на эту мою службу в первом гвардейском полку, которой я страстно отдавался и в которой я ближе познакомился с моими обоими спутниками, раньше адъютантами, впоследствии камергерами, с добросовестным Штюльпнагелем и верным Бером, я также в течение и этих лет не был, или уже больше не был, только солдатом. Боннские впечатления продолжали на меня оказывать влияние, и живые вопросы политики, экономической жизни, искусства и техники занимали меня в свободные часы еще больше, чем в годы, когда они впервые открылись моему взору.

Если еще в год моего лейтенантства я ко всему, что было связано для меня с придворными празднествами, относился с некоторым любопытством, проделывая все, что полагалось, то теперь, с ростом во мне критики, во мне все более обострялось отвращение ко всему пышному и торжественному в этих празднествах. Слишком частые официальные представления с их старыми затвердевшими формами, сохранившимися при дворе, представлялись мне пустым, почти мучительным анахронизмом. Сколько за то пришлось мне вынести исполненных глубоких упреков или мягкого убеждения взглядов со стороны ущемленных в своих самых святых чувствах гофмаршалов. Но и здесь (так же как и во многих других областях) чрезмерная выхолощенность, «возвышенность», закоснелость вызывала меня на явное пренебрежение; далеко не всегда намеренное, очень часто бессознательное, в котором проявлялась невольная реакция против чуждого моему существу поведения.

Придворные празднества! При этом я вспоминаю одного человека, к искусству которого я всегда питал самое глубокое, граничащее с удивлением, уважение и на которого я все же никогда не мог смотреть без добродушной улыбки и чувства удовольствия на этих празднествах: Адольфа Менцеля[21]. Его появлению большей частью предшествовала уже какая-нибудь трагедия, разыгравшаяся или у него на дому, или во время поездки во дворец, ибо он всегда был так погружен в работу, что, в конце концов, несмотря на всю спешку при туалете, он всегда опаздывал. В его последние годы за ним всегда посылался уже адъютант моего отца, который должен был привозить старика из его квартиры, а часто даже и помогать ему одеваться. И все же ничто не помогало. Он и тогда умудрялся опаздывать.

Я никогда не забуду, как выглядел он на празднествах ордена Черного Орла. Рыцари этого высокого ордена носили в этот день большой красный бархатный плащ с цепью. Менцель, к низкому росту которого не подходил никакой плащ, находился в постоянной и упорной борьбе со своим шлейфом и, сам взирая на эту борьбу, метал молнии из глаз, гневно сверкавших сквозь его очки. К концу празднества, по принятому обычаю, рыцари должны были попарно подходить к трону и, отвесивши у трона поклон кайзеру, покидали зал. При этом всегда случалось, что Менцель, с его ростом карлика, попадал в одну пару с министром двора фон Веделем[22], человеком роста выше нормального, ближе других стоявшего к нему по чину. Одна уже картина приближения этой неравной пары к трону, перед которым она почтительно останавливалась, сама по себе была достаточно комичной, чтобы вызвать в душе зрителей добродушную веселость. Но комичность всей этой картины еще усиливалась, когда в этот самый момент в старом Менцеле вдруг просыпался художник. Он казалось, забывал совершенно, где он был, и тогда можно было видеть, как он вдруг, быстро тряхнув головой, останавливался с растопыренными руками и весь охваченный представившейся ему живописной картиной, продолжительным и упорным взором начинал смотреть на моего отца. Между тем старик Ведель, отдавши положенным образом свой поклон, в это время давно уже отойдя от трона, вдруг к своему ужасу замечал, что его партнер все еще стоит перед кайзером.

Не могу сказать, что в этот момент доставляло мне наибольшее удовольствие: недоуменное, беспомощное лицо министра двора, возмущенного тем, что его втянули в неслыханное нарушение обычая и этикета, или старик Менцель, который, поворачивая голову то направо, то налево и не обращая внимания на других, ожидавших сзади него своей очереди для того, чтобы подойти к трону, смотрел во все глаза на кайзера. Ведель, наконец, принимал решение и крепко схватывал Менцеля за рукав. Но художник, отличавшийся весьма холерическим темпераментом, разражался гневом на мешавшего ему партнера. Если чей-либо взор может пылать бешенством, то это был именно взгляд Менцеля, которым он, откинув назад голову, смотрел на своего длинноногого партнера. Затем он подбирал резким движением свой шлейф и, гневно спотыкаясь, оскорбленно покидал зал, как будто думая при этом: нет, что же это за празднество, на котором даже нельзя как хочешь посмотреть на людей!

Бесконечное число раз я на придворных празднествах сидел рядом с ним и беседовал. Он всегда был исполнен сухой иронии, сарказма и критики, ничто не ускользало от его острого взора и, так как постепенно уже все привыкли не предъявлять к нему слишком строгих и всегда бесполезных требований этикета, то он чувствовал себя в роли своего рода постороннего наблюдателя и, видимо, был рад этому своему особому положению, которое и здесь позволяло ему черпать новые впечатления для своего художественного опыта.

Что касается меня, то я, как уже упомянуто, очень скоро уже перестал испытывать какое бы то ни было удовольствие от пышной торжественности подобных празднеств, на которых каждый, прежде всего, старался удовлетворить свое собственное тщеславие. В закоснелом механизме этих празднеств я не видел ничего, кроме парадной пустоты, и их надменная и пышная торжественность представлялась мне ничем иным, как мозаикой, сложенной из тысячи мелких тщеславий и разных оттенков чванства. Что придворные выходы не могут обойтись совсем без некоторой официальной помпезности, я это прекрасно чувствовал, но мне казалось, что они при этом все же должны бы быть оживлены духом некоторой внутренней свободы, а ее-то здесь всегда недоставало.

Больше чем все эти придворные «shows»[23] дало мне в смысле впечатлений непринужденное общение с дельными людьми всякого рода, художниками, писателями, спортсменами, коммерсантами и промышленниками. К такому общению дала мне случай моя любовь к охоте и к спорту, в которых тело получало свою долю приятного труда.

Уже тогда я чувствовал себя досадно связанным тем, что в качестве принца мне все время приходилось во всем, что я ни предпринимал, наталкиваться на соображения этикета. Окружавшие меня люди – несомненно, с самыми лучшими намерениями, но к моему мучению – все время повторяли мне: «этого ваше императорское высочество не должны делать», «теперь ваше императорское высочество должны сделать это». Когда я старался освободиться от этих попыток запереть поведение свободного человека в закоснелую форму этикета, я наталкивался большей частью на непонимание. Так я пришел к тому, что слушал все, что мне говорили, но, в конце концов, поступал так, как мне это казалось просто и естественно.

Только один человек и в этих вопросах понимал всю стесненность моего положения и мое стремление быть менее кронпринцем и более живым и переживающим события человеком. Это была – любимая моя мать. Всякий раз, когда я в беседах высказывал ей свою душу, я чувствовал, как много передавалось мне от ее существа – только в моей крови мужественным образом стремилось к активному выражению то, что в ней, в конце концов, находило свое спокойное примирение. Способность обретать этот мир она черпала из глубокой религиозности своего существа, составлявшей ее громадную и никогда ей не изменявшую силу.

Этим строго религиозным мировоззрением и этикой следует объяснить также ее настойчивое желание, чтобы мы, ее сыновья, вступили в брак «чистыми», нетронутыми какими либо переживаниями с другими женщинами. Этой цели она и окружающая нас наученная ею среда пыталась достигнуть тем, что нас держали в возможном отдалении от всех, кто бы мог нас отклонить от прямой тропы добродетели. Моя мать со свойственным ей образом мысли и действия была при этом, несомненно, исполнена самых лучших намерений по отношению к нам и к нашему нравственному и физическому благу, и что касается меня, то мне не пришлось ее сильно разочаровать, сколько бы бессмыслицы ни распространялось обо мне уже тогда, в те ранние годы. Все же я не думаю, чтобы этот теоретически, быть может, и вполне прекрасный путь на деле приводил к спасению. Напротив, мне кажется, что и в этой области чрезмерное подавление и изоляция уничтожают естественность, и теперь, оглядываясь назад, я готов скорее даже утверждать, что причины очень многих ошибок, имевших место в браках царствующих домов, в последнем счете коренятся в этом фанатическом удалении всякого женского общества, как раз в то время, когда юность ищет сочувствия и свободы.

Утром писал письма.

Затем, после завтрака, два часа просидел в кузнице перед наковальней. Луйт рассказывает, что один американец предложил ему за выкованную мною подкову 25 гульденов. Он меня спрашивает, может ли он ее дать ему. Как видно, люди неисправимы и всячески готовы внушать нашему брату манию величия, даже если мы, вдали от их суеты, сидим на маленьком, бесплодном морском островке. Раньше они подбирали брошенные мною папиросные окурки, а теперь какой-то сноб за кусок железа, бывший под моим молотком, предлагает сумму, которая на родине могла бы спасти бедного человека от нужды. Меня не удивляет, что многие сделались такими, какими они благодаря такому культу должны были сделаться. Нет, наш брат не всегда сам только виноват в этом.

Уйдя от Луйта, я пошел на берег, сбросил одежду – и в море. Как купанье омывает иногда душу человека, заставляя его забыть всю эту мелочь!

Днем я рассказал моему доброму Куммеру, который сейчас на несколько дней гостит у меня, историю с американцем. Он весь воспламенился даже: «Двадцать пять гульденов? При этой валюте?! Я бы весь день сплошь только и делал бы, что подковы для моих братьев!»

После обеда – просмотр старых заметок о боях у Вердена и работа над книгой. Прогулка с Куммером.

И вот опять вечер.

И вот еще день прошел – сколько еще?!

Среди шумных сосен, желто-песчаного вдовьего убежища великой герцогини Мекленбургской Анастасии Михайловны[24] обручился я в незабвенный для меня прекрасный летний день 1904 года с Цецилией, герцогиней Мекленбургской. Ей тогда не было еще 18 лет, она переживала тогда пору первого расцвета своей юности и сияла весельем и радостью. Годы ее детства, проведенного ей у ее несколько своенравной, но добродушной и прекрасной матери, были для нее годами ничем не омраченного счастья.

Когда в следующем году в сияющий июньский день моя молодая прекрасная жена на всю жизнь связала свою судьбу с моей, – путь, по которому она вступила в Берлине в новую жизнь, был как бы весь устлан розами. Тысячные толпы ее приветствовали, ее как бы на руках несли любовь и симпатия целого народа. Когда я в тот день во главе моей роты шел мимо лип вниз к дворцу, чтобы выставить у дворца почетный караул, меня глубоко взволновало сердечное участие всей этой массы людей. К тому же весь город с отовсюду смотревшими радостными лицами, множеством прелестных девушек и с рассыпанными повсюду розами представлял незабываемо прекрасную картину. Мои гренадеры, чувствуя себя вполне участниками этого семейного торжества, выступали как то особенно гордо и лихо.

Судьба была ко мне исключительно благосклонна. Мой выбор, не стесненный никакими политическими или династическими соображениями, мог пасть на женщину, к которой влекло меня мое сердце, и которая в свою очередь питала ко мне привязанность. С годами эта подлинная взаимная искренняя привязанность еще более возросла.

Стоит ли мне вообще касаться здесь всех тех нелепостей, которые были сказаны и написаны по поводу моего брака? Ах, если бы все эти люди, имеющие такие «блестящие связи» и благодаря им «знание всех интимных подробностей» и «самые точные сведения», меньше старались удовлетворять свое собственное тщеславие. Каковы наши отношения, моей жены и меня, это знаем только мы одни. Одну тайну только я выдам: когда в газетах несколько раз появлялись известия о «предстоящем в скором времени разводе кронпринца с его супругой», то мы оба только весело смеялись по этому поводу: как велика должна быть у людей потребность к сенсациям!

Своей жене я всегда от души буду благодарен за то, что она во все время нашего брака оставалась моим лучшим и вернейшим другом и товарищем: заботливой супругой и матерью, внимательной и добродушно прощавшей мне многие мои ошибки, исполненной понимания к тому, что я собой представляю, верной спутницей моей в счастье и несчастье.

Она подарила мне шесть милых и здоровых детей, которыми я, как отец, горжусь и о которых я с тоской вспоминаю каждый раз, когда провожу рукой по желтым щетинистым волосам маленьких мальчуганов здешних рыбаков. Как бы я хотел, чтобы мои четыре сына стали со временем хорошими честными немцами, видящими свой долг в службе родине – как настоящие Гогенцоллерны!

В течение мучительного и тяжелого времени, пережитого нами после разгрома Германии, моя дорогая жена с образцовой верностью и храбростью оставалась на своем посту и в тысяче труднейших положений сумела обнаружить всю силу и благородство своей натуры, которую я так люблю и уважаю.

Одно «военное переживание» вспоминается мне и в нашем браке.

В 1915 году кронпринцесса приехала однажды на два дня навестить меня в моей ставке в Стенэ. На второй день рано утром около четырех часов началась атака французских летчиков, явно имевшая своей мишенью мой дом, в котором не было тогда ни погреба, ни подземелья, безопасного от бомб. Достаточно было бы одного удачного снаряда, чтобы разрушить весь дом. Атака длилась два часа. За это время 24 аэроплана бросали бомбы около дома; было сосчитано 160 снарядов. Многие из них упали на расстоянии только нескольких метров от дома, уничтожив, к несчастью, целый ряд человеческих жизней. Это была одна из самых сильных воздушных атак, которые мне пришлось до тех пор пережить. Но и во время этого испытания жена моя проявила все свойственное ей мужество и хладнокровие. Она держала себя превосходно.

После моей уже три года продолжавшейся службы в качестве ротного командира в первом пехотном гвардейском полку, я должен был получить наконец эскадрон. Через посредство его превосходительства фон Хюльзена[25] я обратился к его величеству с просьбой вверить мне эскадрон полка Garde de du Corps. Его величество хотел определить меня в лейб-гвардии гусарский полк. В конце концов кайзер уступил. В январе 1906 года он командировал меня в желанный мною полк и дал мне под начальство лейб-эскадрон этого полка, но вместо красивой формы того полка особым именным указом мне было велено носить форму второго кирасирского ее величества полка.

Здесь в этой новой должности я мог отдаться вновь моей страсти наездника, и с глубоким удовлетворением я вспоминаю прекрасное время моей службы в этом гордом полку, славная традиция которого так тесно связана с историей бранденбургско-прусского государства и его основателей. Что полк этот отнюдь не был только парадным войском, это он показал не только в цорндорфские дни, но также и во время грандиозных боев Мировой войны. Печальным и вместе радостным утешением для меня было то, что мои старые товарищи по лейб-эскадрону не забыли своего эскадронного командира и в несчастье. Как раз несколько дней тому назад ко дню моего рождения, 6 мая, на этом тихом острове я получил маленький альбом с подписями офицеров и гвардейцев старого эскадрона Garde de du Corps – офицеров и лейб-гвардейцев! Скольких имен здесь недостает. На востоке и на западе нашли себе покой их храбрые носители. Мысли мои идут к ним и приветствуют их.

Здесь уместно будет упомянуть еще о моей службе в артиллерийских войсках, хотя по времени она имела место позже. С целью ознакомления меня с этим третьим главным родом оружия, весной 1909 года мне было поручено командование лейб-батареей первого гвардейского полка полевой артиллерии. В кругу этого в служебном и товарищеском отношении превосходного полка я чувствовал себя особенно хорошо и с искренней благодарностью я вспоминаю о помощи, которую мне оказывал мой верный ментор, майор граф Гопфгартен, которому я обязан многими ценными указаниями в артиллерийских вопросах.

Впрочем, уже тогда использование, а отчасти и способ стрельбы нашей полевой артиллерии представлялся мне в некоторых пунктах отсталым по сравнению с принципами французского устава. Ровно пять лет спустя опыт войны показал, что в развитии этого рода оружия французская армия действительно значительно опередила нас. Артиллерийская техника была оттеснена у нас артиллерийской ездой. Лошадь находилась в более привилегированном положении по сравнению с пушкой.

Из рядов этого полка я выпросил себе тогда полковника фон дер Планица в качестве своего личного адъютанта. Этот превосходный и широко образованный офицер, бывший в течение многих лет моим верным спутником и советчиком, умер геройской смертью во Фландрии, где он командовал отрядом войск. Я никогда не забуду этого честного и благородного человека, которому я столь многим обязан.

В газетах появились известия, приписываемые одному из очевидцев убийства Николая[26] и приоткрывающие завесу над теми ужасными событиями, которыми сопровождался его кровавый конец.

Рано утром я прочитал это описание, вдвойне ужасное благодаря своему тону холодной объективности, и весь день затем под шум бесконечного дождя мысли мои вновь и вновь обращались к воспоминаниям о бедном царе. К нему и к тем людям, которые его окружали в те оба раза, когда я ближе познакомился с ним, будучи его гостем в России, и в тот третий раз, когда он был у нас гостем в Берлине.

Теперь, когда я над свежей могилой пишу эти строки-воспоминания – уже ночь.

Когда я впервые увидел царя Николая в Петербурге – это было в январе 1903 года, и я был послан тогда к празднику водосвятия, – он стоял на вершине своего могущества. Двор и войска сообщали празднику необычайный блеск. Сам царь, однако, который по существу отличался простым и ровным характером и в более тесном кругу держал себя с сердечной непринужденностью, производил на этом парадном выходе какое-то неуверенное, я бы даже сказал, боязливое впечатление. Его супруга, прекрасная Александра[27], была в этом отношении небольшой для него опорой, так как она сама до чрезвычайности смущалась и почти что боялась окружающих. Полную противоположность ей представляла собой царица-мать. Мария Федоровна[28] в полном смысле слова воплощала образ величества. Будучи настоящей grand dame, она пользовалась тогда господствующим влиянием в петербургских политических и придворных кругах. Особенно бросалось тогда в глаза, как мало удавалось царю создать подобающее к себе отношение в кругу своей семьи, то есть у великих князей и княгинь. Так, например, однажды, когда перед большим обедом приглашенные уже собрались, то никто из членов царской семьи не обратил даже внимания на приход царской четы. Особенно явное пренебрежение в подобных случаях выказывал великий князь Николай Николаевич[29], который также и по отношению ко мне довольно явно высказывал в разговоре свое отрицательное отношение ко всему немецкому. Тщетно искал я тогда в петербургском обществе следов былой дружбы между Пруссией и Россией. Разговорными языками этого слоя были исключительно английский и французский. К Германии никто не выказывал никакого интереса, а часто я встречал даже явное отвращение. Только у двух людей я встретил явную симпатию к Германии, именно у министра двора барона Фредерикса[30] и у Сергея Юльевича Витте, возведенного несколько лет спустя в графское достоинство[31]. С Витте я имел продолжительный разговор, вращавшийся вокруг вопроса о новом немецко-русском торговом договоре. Дальновидный финансист и экономист особенно настойчиво подчеркивал, что здоровое развитие России в будущем, по его мнению, зависит от тесного экономического союза с Германией.

Боязнь покушений при дворе была очень велика. Среди многих предупредительных мер, на которые мне всюду приходилось наталкиваться, одна произвела на меня особенно глубокое впечатление. Я случайно был свидетелем ее, когда однажды поздно вечером пожелал навестить царя: на полу большого зала, находившегося перед частными покоями царя, был расположен в шахматном порядке, так, что никто не мог пройти мимо, весь лейб-конвой государя, около 100 человек. При моем неожиданном приходе возникла настоящая тревога, вызвавшая большое возбуждение.

В кругу своей более тесной семьи царь преображался. Он превращался в милого, скромного и приветливого человека, нежно привязанного к своей жене и детям. С царицы также спадала здесь вся нервность и беспокойство, одолевавшие ее на людях, и она производила впечатление нежной, сердечно-любящей женщины, являвшей среди молодых хорошо воспитанных своих дочерей образ кротости и красоты. Я провел там много прелестных часов.

Во второй раз моя жена и я были приглашены в Царское Село. Здесь все походило на усадьбу богатого помещика, если бы полицейские и военные меры предосторожности не напоминали на каждом шагу о том, что мы были гостями государя, не доверявшего своему собственному народу. Царское Село расположено в большом парке. Снаружи парка за железной решеткой стоял кордон казаков, которые денно и нощно объезжали парк, высматривая все, что могло бы возбудить подозрение. В парке стояло бесчисленное количество часовых, даже во дворце всюду можно было натолкнуться на двойные посты часовых с примкнутым к ружью штыком. Я помню, я сказал своей жене, что здесь чувствуешь себя как в тюрьме и что я охотнее согласился бы быть взорванным на воздух бомбой террориста, чем долгое время терпеть подобную жизнь.

Одна мучительная прогулка на автомобиле особенно живо запечатлелась у меня в памяти. Царь хотел показать нам свой дворец, расположенный у моря, и мы поехали туда в закрытом автомобиле. После долгих месяцев это было в первый раз, что царь покинул Царское Село. Путешествие длилось около 4-х часов. Впечатление было унылое и глубоко гнетущее душу. Все места, мимо которых мы проезжали, были как бы вымершие: ни одному из жителей не было разрешено показаться на дороге или даже в окнах – всюду только солдаты и полиция. Неприятная тишина, на всем глубоко давящая тяжесть. Нет, если действительно нужно было так скрываться, то это была жизнь, ради которой не стоило жить.

Мы приняли тогда тоже участие в одном большом параде. Гвардейские войска выглядели блестяще, да и впоследствии во время войны, верные своей старой традиции, они блестяще дрались. Чрезвычайно живописное впечатление производили лихие на вид донские, уральские и забайкальские казаки на своих низкорослых взъерошенных лошадках.

Как и в первый раз, прием в кругу царской семьи отличался необычайной теплотой и сердечностью. Я часами катался с царем в лодке по каналам, и о многих политических вопросах мне привелось с ним тогда подробно переговорить. Я вынес впечатление, что сам царь питал, пожалуй, вполне искренние симпатии к Германии, но что он был слишком слаб для того, чтобы противостоять активно влиянию сильной германофобской партии. Царица-мать и великий князь Николай – оба явные враги Германии – имели решительный перевес.

На мой взгляд, царь Николай не был тем человеком, в котором трон России нуждался. Ему недоставало решимости, мужества и знания своего народа. В качестве простого помещика-дворянина он, быть может, вполне счастливо прожил бы свою жизнь и имел бы многих друзей, но свойствами, которые необходимы для того, чтобы повести народ к высшему развитию России, он не обладал, и его боязливый ум, быть может, вообще не решался задумываться над необходимыми для этого качествами.

Уже тогда глубоко-трагическое впечатление произвел на нас слабый и всегда больной маленький наследник Алексей Николаевич. Гигант-матрос обыкновенно носил его на руках, подобно маленькому раненому зверьку, а между тем ему было уже восемь или девять лет. С исполненной страха и вечной заботы нежностью относились и царь и царица к этому бедному, не приспособленному к жизни ребенку, который так поздно появился на свет и которому предстояло носить корону русских царей.

Мимо – в крови и ужасе погасла и эта маленькая, с таким трудом теплившаяся жизнь!

После того, как я вновь прослужил в качестве солдата два с половиной года, у меня появилось сильнейшее желание пополнить мои весьма отрывочные знания в области государственного управления и народного хозяйства. Однако все желания мои в этом направлении, которые в течение последних минувших лет я неоднократно уже высказывал, оставались без всякого удовлетворения. Это обстоятельство резко бросалось в глаза потому, что согласно традиции нашего дома царствующий государь всегда смотрел на своевременную подготовку кронпринца к его будущему призванию, как на свою особенно высокую обязанность, вытекавшую из вверенного ему свыше поста. Так, я чувствовал, что меня как бы нарочно отстраняют и держат вдали от духовного овладения и ознакомления с обширным полем работы, овладение которым было для меня необходимым. Без всякого преувеличения я могу сказать, что я вынужден был настойчиво и неуклонно бороться за допущение меня к тем инстанциям, которые могли мне открыть доступ к необходимому для меня знанию.

Поэтому с тем большей радостью я приветствовал утвержденную, наконец, кайзером в октябре 1907 года мою командировку в целях осведомления в Обер-президиум в Потсдаме, в Министерство внутренних дел, в Министерство финансов и в Имперское морское ведомство. Что касается посвящения меня в вопросы внешней политики, которые при мне всегда обсуждались с некоторым оттенком таинственности, как будто бы это было своего рода тайное искусство, то мне пришлось ожидать еще более позднего времени. Теперь зато мне была дана еще возможность, посещая лекции по машиностроению и электротехнике в Технологическом институте в Шарлоттенбурге, приобрести больший запас специальных знаний в этих областях, бывших всегда предметом моего особенного интереса.

Все же по сравнению с до сих пор бывшим состоянием я тем самым достиг для себя максимально возможного: двери, которые до сих пор были предо мною наглухо закрыты, открылись, наконец, моему стремлению к знанию.

Мои осведомительные занятия в министерствах были весьма облегчены тем, что отцом было послано в соответствующие инстанции распоряжение выдавать мне на все мои вопросы желаемые мною справки и указания. Благодаря этому я быстро и деятельно занялся большими вопросами времени так же, как международными отношениями эпохи. Так, прежде всего я приступил к подробному ознакомлению с германской и иностранной печатью.

Газета есть пульс нашей жизни. В ней отражается биение сердца эпохи. Покой и напряжение, слабость и жар, воздействуя на нее, находят в ней свое выражение, и для того, кто должен заботиться о благе всего организма в целом, все эти проявляющиеся в газете симптомы получают значение указующих и предостерегающих голосов. Тогда, в этот год моих занятий, моим скромным приобретением было именно то, что я научился ясно ценить значение газеты для всякого, кто хочет слышать, видеть и познавать, а не для того, кто сам закрывает глаза на все знамения, следуя психологии страуса, все равно добровольно ли избранной или ему навязанной.

Я конечно и до этого года моих занятий читал газеты, – то, что называется у нас «чтением газет», то есть это были преимущественно газеты консервативного направления или дружественно расположенные бесцветные газеты чисто осведомительного характера. Зато, по крайней мере, я читал их не по вырезкам, а целиком. Теперь я ежедневно взрывал своим плугом все поле, начиная с «Kreuzeittung» и кончая «Vorwärts», и часто отчеркнутые мною статьи отправлялись в соответствующие инстанции с просьбой разъяснения и осведомления.

Понятно, что благодаря этому у меня по целому ряду отдельных вопросов культуры и внутренней политики образовались вскоре взгляды, заставлявшие меня смотреть на эти проблемы под существенно иным углом зрения, чем тот, какой был у его величества, мнения которого слагались на основе представлявшихся ему обзоров печати и всеподданнейших докладов. Мировая история сыграла, таким образом, причудливую шутку. Король был ориентирован на материале, предназначенном «ad usum delphini»[32], а дофин черпал свое знание из полноты окружающей жизни. Таким образом, я имел возможность шире и глубже проникнуть в движущие силы народных масс и всей эпохи, почему многие из основных идей, которых придерживался кайзер, и вся его система управления показались мне лишенными корней и несоединимыми с духом монархии, мудро учитывающей явления также и нового времени и итоги развития последних лет.

Наряду с немецким государственным строем особенный интерес для меня в это время представлял английский государственный строй и английская система управления. В Англию я наезжал по-прежнему довольно часто, и о политическом строе Англии, который скрыл в себе, на мой взгляд, целый ряд черт, имеющих значение также и для нашего развития последнего времени, я неоднократно беседовал с моим внучатным дядей, королем Эдуардом[33]. Во время этих бесед он много рассказывал мне интересного, с любовью углубляясь в эту живо интересовавшую меня область. Теперь, вспоминая эти, ставшие для меня незабвенными, беседы, в которых я с наивностью молодого ученика внимал тогда словам награжденного успехом мастера и отцовского друга, я готов думать, что король хотел мне дать нечто большее, чем простое ознакомление меня с политическим состоянием Англии. Мне думается, что этот в своем роде гениальный человек прекрасно сознавал, что идеи, под знаком которых прошли оба первые десятилетия правления моего отца, отдалились от той линии, на которой только и могло идти развитие в Германии монархии, если она хотела оставаться прочно укорененной в государственном строе страны и органически его венчающим институтом. Я думаю, что король вполне сознательно указывал мне тогда на эту опасность, чтобы предостеречь меня, и чтобы направить меня уже на пороге моей политической карьеры на другой лучший путь.

То, что мне, таким образом, дал мой старый дядя из запаса своих наблюдений и своего опыта, я охотно впитал в себя и воспринял. Беседы с ним в связи с моими взглядами на принципы управления его величества и определили мою сильную симпатию к той другой системе.

Особенно глубокие и поучительные впечатления за этот год я вынес из моих занятий в морском ведомстве благодаря личности его руководителя адмирала фон Тирпица[34]. В нем мне открылась действительно выдающаяся личность, человек с кругозором, которого не ограничивали узкие задачи и обязанности текущего дня. Охватывая собой далекое целое вплоть до отдаленнейших перспектив и следствий мировой политики, фон Тирпиц служил этому целому всеми богатыми творческими силами своего обширного знания и умения.

Кайзером ему было поручено великое дело создания германского военного флота, и его жизнь, все его помыслы и действия были исполнены напряженной воли одолеть ради блага Германской империи эту громадную задачу вопреки всем внешним и внутренним препятствиям. Насколько ему это удалось, – вечным и почетным свидетельством и памятником тому останется сражение при Скагерраке[35], – при Скагерраке, где созданный им и проникнутый его духом германский флот обрел свое боевое крещение, блестяще оправдав себя в бою с во много раз сильнейшим первым флотом мира. Германия тогда имела все основания гордиться прекрасным боевым духом и образцовой дисциплиной своих матросов.

Только в одном основном вопросе я в этот год совместной работы расходился во взгляде с генерал-адмиралом. Фон Тирпиц был убежден, что борьба с Англией за свободу морей неминуема. И цель его была известная «идея риска», состоявшая в следующем: он хотел довести наш флот до такой степени могущества, чтобы возможная борьба с нами представлялась англичанам слишком опасным дерзанием, не оправдываемым громадным риском, который она в себе таила. Ибо в случае проигрыша на карту поставлено было бы тогда все английское морское господство, как целое. От меня не укрылся принципиальный идеалистический характер этой чисто оборонительной идеи, но, принимая во внимание наше политическое и экономическое положение, я думал тогда, что эта идея невыполнима до конца, ибо, превращая нас в единственного соперника Англии, она уже слишком ставила нас лицом к лицу с английской морской мощью. Мне казалось, что «идея риска» только тогда могла бы привести к фактическому равновесию сил на море, если бы направленный против Англии противовес был разделен нами совместно с какой-нибудь другой великой союзной державой, сухопутные силы которой были бы тогда тем самым исключены из всякой враждебной нам комбинации, а флот которой, присоединенный к нашему, явился бы тогда действительно тем могучим фактором, который имела в виду «идея риска», и который мог бы Англии внушить требуемое уважение и осторожность. Этим путем, если бы он только действительно оказался возможным, было бы достигнуто не только чрезвычайное облегчение наших морских вооружений, но таким образом можно было бы, пожалуй, и легче избежать той большой опасности, которую скрыла в себе вся проблема, а именно, задушение наших морских сил до достижения поставленной цели. Ибо тогда уже я определенно защищал впоследствии неоднократно мною высказывавшееся мнение, а именно, что англичане совсем не будут ожидать того момента, когда наша «идея риска» вполне созреет, но, последовательно продолжая свою политику, постараются уничтожить наш флот, за которым они с таким подозрением все время следили, прежде чем он вырастет в силу, либо равную их флоту, либо опасную для него в смысле теории риска.

Что у англичан действительно одно время было намерение таким радикальным образом решить весь этот вопрос, подтвердила мне только недавно прочитанная мной книга английского адмирала Фишера[36]. В ней он говорит с прямо-таки поражающей откровенностью: «Еще в 1908 году я предложил королю «to Kopenhagen the German fleet», – что в переводе означает не что иное как: напасть во время мира на германский флот и уничтожить его (как это однажды англичане сделали с датским флотом на Копенгагенском рейде)[37], пока это еще возможно без особенно больших затруднений.

Однако, ввиду созданного нашей политической изоляцией положения, все эти мои сомнения так и должны были остаться – сомнениями и соображениями. Союзника, флот которого, соединенный с нашим, мог бы идти в расчет для осуществления упомянутого плана, у нас не было. Даже союз с Россией, к которому всегда тяготел фон Тирпиц, нам бы его не дал. После крушения многочисленных попыток прийти в вопросе о флоте к соглашению с нами, момент – и притом последний момент – избавиться от германского флота с некоторой надеждой на успех был дан Англии в 1914 году представившимся тогда поводом к войне. Даже фасад тогда был безупречен: предстояло ведь выполнить обязательные договоры и можно было выступить в качестве чистого героя и покровителя всех маленьких народов.

При всем том, однако, конечно, нельзя утверждать, что только одна морская проблема, как таковая, заставила Англию воспользоваться представившимся случаем и объявить Германии войну. Морское могущество есть мировое могущество. Наш флот был охранительным щитом нашего мирового хозяйства – и не на щит, а на ценности, которые он прикрывал, направлялся удар, на который не так-то, конечно, легко решилась Англия. Движущие силы, которые по ту сторону Канала стремились вызвать войну, были те самые силы, которые и раньше уже вызвали наше экономическое окружение; они порождены были борьбой Англии за существование против необычайного подъема германской промышленности и германской торговли. Упомянутое экономическое окружение Германии в довоенные годы не достигло цели. Германское хозяйство продолжало непрерывно расширять сферу своего влияния. Потому Англия и оставила попытки избегнуть войны, и час последнего расчета должен был наступить. Всякий, кто знал обстоятельства того времени, не мог сомневаться, что Англия по мере сил постарается использовать тот прекрасный случай, который представился ей нашим поведением во время австрийско-сербского конфликта. Только отсутствие политической проницательности и государственного инстинкта могло не видеть этого и возлагать надежды на нейтралитет Англии, как это сделал Бетман-Гольвег[38].

Когда затем война с Англией стала фактом и перед нашим флотом, созданным для оборонительных задач, встали уже более обширные наступательные цели, было роковой ошибкой связать адмирала фон Тирпица, который как никто другой знал выкованное им орудие, в его руководстве флотом, запретив ему риск морского сражения. Руководящие сферы цеплялись за мысль Бетмана сохранить во время войны весь наш флот в возможно большей неприкосновенности для того, чтобы в конце, во время возможных мирных переговоров, бросить его на весы обсуждения – мысль, по остроумию своему мало превышающая ту стратегию, которая поставила бы себе целью сохранить в полной неприкосновенности во время войны войско или военное снаряжение для того, чтобы опереться на него во время мирных переговоров ради достижения хорошего мира, таким путем, конечно, никогда не достижимого. Теоретизируя по поводу отдаленных возможностей, упустили, таким образом, время действия.

Теперь, как и тогда, я убежден в том, что адмирал фон Тирпиц, этот гениальный по уму и силе воли человек, на которого весь флот взирал с несокрушимым доверием, ибо его всегда готовая принять самое ответственное решение личность представлялась как бы воплощением свойственного его оружию идеала борьбы, не поколебался бы в первый же благоприятный момент рискнуть ударить по Англии всей мощью германского флота. Я уверен в том, что успех не замедлил бы увенчать этот смелый удар, направленный рукой, исполненной веры в собственные силы и свою победу. В пользу того, что этот взгляд не есть нечто совершенно фантастическое, но что, напротив, его разделяли также и наши враги, говорят соображения, приведенные адмиралом Джеллико[39] в его книге. Здесь мы читаем: «При моем знании германского флота, при моей оценке его успехов и принимая во внимание дух его командного состава и экипажа, для меня было большой неожиданностью, что первые недели и месяцы войны прошли без малейшей попытки со стороны германского флота предпринять военные действия в Канале и против наших берегов. Возможность успеха врага при немедленном выступлении германских морских сил я отнюдь не недооценивал».

Но воодушевление, по слову Гете, не есть «селедка, которую можно закоптить на несколько лет», и военный дух, национальное сознание и дисциплину нельзя сохранять впрок! Они завяли и разложились в нашем в начале войны столь гордом и могучем флоте, потому что ему не было дано возможности проявить свои силы, потому что не был использован надлежащий момент. Так оружие, вынужденное во время войны к бездействию, в конце концов, само обратилось против своей родины и оказалось соучастником нашего разгрома.

Я перелистываю страницы, вчера мною написанные.

Нет, настоящими мемуарами, излагающими события в точном порядке их чередования во времени, эта книга не будет. Я хотел рассказать о том, как я вошел в дела морского ведомства, и о столь ценной для меня совместной работе с адмиралом Тирпицем, – и вот не заглохшая еще горечь воспоминаний заставила меня перескочить через много лет, предупреждая последующие события.

При изложении тирпицевской теории риска я коснулся нашей политической изоляции. К этому вопросу остается, пожалуй, еще кое-что добавить. Когда я вскоре после упомянутой работы в морском ведомстве все более и более входил также в изучение вопросов внешней политики германской империи, я всюду находил подтверждение мной уже и раньше во время моих путешествий наблюдавшемуся факту, – что наша родина во всем мире мало любима, а часто даже прямо ненавидима. Если отвлечься от союзной с нами Дунайской монархии[40], а также от шведов, испанцев, турок и аргентинцев, то нас, собственно, никто не мог терпеть. Чем вызвана была эта нелюбовь? Несомненно, прежде всего, тем недоброжелательством, которое вызвал к себе наш грандиозный экономический подъем, постоянно растущая на мировом рынке сила немецкого купца, упорное трудолюбие, творческий ум и энергия немецкого народа. Англия в первую очередь почувствовала, что все эти факты нашего последнего развития угрожают ее монопольному положению на мировом рынке. Все это, конечно, не дает нам никаких оснований в чем бы то ни было упрекать себя, ибо здоровое надлежащее стремление к поднятию собственного благосостояния и к расширению сферы экономического влияния есть несомненное право всякого народа. В честном соперничестве народов между собой все человечество в целом достигает все более и более высоких ступеней культуры. Только отвлеченные фантасты могут верить, что, исключив конкуренцию, можно еще рассчитывать на поступательное движение в жизни как отдельного человека, так и народов, а в последнем счете – всего человечества.

Однако отнюдь не одно только недоброжелательство к чисто культурным успехам немецкого народа виновно в отрицательном к нему отношении большинства других народов. К сожалению, мы сами сумели возбуждать нелюбовь к себе и другими менее похвальными качествами, чем умение работать. Неблагоразумно поступает как отдельный человек, так и народ в целом, когда в своем стремлении пройти вперед он слишком уже развязно расталкивает окружающих. Он этим прямо-таки вызывает недоверие, сопротивление, желание оборониться и вражду. Но в этом именно грехе мы, немцы, были, увы, слишком часто повинны, как в наших официальных, так и в личных делах. Явно вызывающие и развязные выступления, стремление всех поучать и опекать, которое так часто характеризует поведение многих немцев за границей, вполне понятным образом действовали слишком уже на нервы другим народам. Этот образ действия, сочетаясь с теми глупыми и безвкусными жестами, которые, идя в том же направлении, исходили часто от руководящих и даже самых высокопоставленных лиц в стране и, конечно, тотчас же в преувеличенном виде подхватывались за границей, причинил нам громадный вред. И опять-таки преимущественно в Англии, которая более всего чувствовала угрозу в успехах новой Германии.

Мой старый дядя, король Эдуард VII, с которым, вообще говоря, я все время оставался в прекрасных отношениях и который, несомненно, был выдающейся личностью, умудренной большим житейским опытом и способностью объективно смотреть на вещи, неоднократно высказывал мне в политических беседах, бывших для меня всегда столь поучительными, свои опасения, что экономическая конкуренция Германии рано или поздно приведет к столкновению с Англией. «There must be put a stop to it!»[41] – говорил он в таких случаях.

Для того, кто объективно учитывал все эти факты и не терял далее из виду того исторически тоже несомненного факта, что английская военная мощь всегда направлялась против сильнейшей в данное время на континенте европейской державы, должно было быть ясно, что Германская империя раньше или позже неминуемо должна будет прийти к войне, раз уже соперничество с Англией стало фактом, неустранимым из современной истории.

Я лично считал тогда желательным стремиться к соглашению с Англией как в экономической и торгово-политической, так и в колониальной областях. Я не предавался иллюзиям относительно легкости таких попыток. Мне было ясно, что попытка соглашения предполагает не только основательное и откровенное обсуждение вопроса о морских вооружениях, но также и прямую и открытую дискуссию о вопросах экономических, и что в обоих этих пунктах она потребовала бы от нас целого ряда существенных уступок. Но цель, на мой взгляд, стоила этих жертв, ибо разряжение политической атмосферы, которое в последнем счете могло бы даже вылиться в союз с Англией, не только бы обеспечило нам мир, но дало бы нам также и целый ряд выгод, которые с избытком вознаградили бы нас за упомянутые уступки.

Князь Бюлов, с которым я однажды затронул этот щекотливый вопрос, ответил мне тогда словами Бисмарка, который будто бы как-то сказал, что он охотно готов любить англичан, но что англичане не хотят быть любимыми. Принципиально князь Бюлов был тогда, по-видимому, готов на союз с Англией, который, исключая для нас опасность войны с Россией, был бы, с другой стороны, в состоянии действительно и серьезно связать Англию. Но на это, по его мнению, никогда не пошел бы лорд Солсбери[42], бывший в первые годы нашего столетия английским премьер-министром, почему он и думал, что в силу обстоятельств лучше всего держаться «политики несвязанных рук».

Вообще кому бы из руководящих государственных деятелей нашего правительства я ни высказывал свои мысли, я получал всегда приблизительно один и тот же ответ: соглашение с Англией невозможно; Англия его не желает; если бы даже была найдена база для переговоров, то мы, несомненно, должны были бы пожертвовать нашими самыми жизненными интересами. Основания, которые мне приводились, не могли меня, однако, убедить. Стоило только осмотреться кругом, чтобы убедиться, что за пределами черно-бело-красных границ нередко удавались комбинации и потруднее упомянутой. Правда, они удавались людям, понимавшим свое ремесло и свое время. Даже утверждение, что Англия будто бы не хотела соглашения, для того времени, о котором сейчас идет речь, не соответствует, на мой взгляд, действительности, хотя и верно, что это соглашение не навязывалось уже нам тогда так, как это было в начале бурской войны[43], когда к нему настойчиво стремился Джозеф Чемберлен[44], совершенно явно высказывавшийся за тройственный союз: Германия – Англия – Соединенные Штаты Америки. Сказать, что в то время эти возможности, которые мы тогда упустили, были совершенно потеряны для нас, – нельзя. Как бы то ни было, я должен был считаться с тем фактом, что князя Бюлова и его политических сотрудников нельзя было склонить к серьезному, на прочной основе покоящемуся, соглашению с Англией. Их, по-видимому, вполне удовлетворяло состояние внешне добрых и вежливых отношений, они считали такое состояние оправдываемым событиями и не видели никаких оснований считать положение острым и угрожающим, как оно представлялось суждению многих более проницательных людей.

Поэтому я и пытался далее искать выхода, считаясь уже с этой данной и не подлежащей изменению основой, определявшейся точкой зрения Вильгельмштрассе[45].

В самом деле, раз соперничество с Англией приходилось уже считать неустранимым фактом и пропасть, вырытую со времени бурской войны и опрометчивой телеграммы Крюгеру[46] (которая, впрочем, совершенно несправедливо приписывается кайзеру!), непроходимой, то в качестве другого союзника, на которого только и можно было опереться в Европе, оставалась одна лишь Россия. Если бы мы находились с Россией в союзе, то Англия никогда бы не решилась на войну с нами… Более того, она должна была бы оставаться довольной, если бы союз этот не угрожал английскому господству в Индии. Таким образом, все должно было быть направлено на то, чтобы вновь связать нить, которая после ухода Бисмарка была порвана нашим отказом от возобновления договора, чтобы поколебать русско-французский союз и склонить Россию к сближению с нами. Конечно, это тоже было нелегкое дело, но успех на этом пути был возможен, если бы мы оказали России поддержку в ее стремлении к Дарданеллам и Персидскому заливу. Я беседовал тогда с турецкими политиками по этому вопросу и нашел, что мысль о свободном проходе чрез Дарданеллы не наталкивается с их стороны на безусловное противодействие. Также и наш второй союзник, Австро-Венгрия, вряд ли безусловно воспротивилась бы такому решению вопроса. Мне и казалось поэтому, что в этом направлении можно было бы многого достигнуть.

Франция после того, как летом 1905 года была окончательно упущена возможность полного соглашения с кабинетом Рувье[47], склонявшимся к соглашению ввиду дальневосточного поражения России, не входила в расчеты при всех этих соображениях о возможном союзнике. Благодаря умелому разжиганию старой идеи реванша против Германии во Франции была опять совершенно забыта даже горечь причиненного ей Англией позора Фашоды[48]. Conditio sine qua non[49] для какого бы то ни было соглашения с ней была бы уступка ей, если не всей, то значительной части Эльзас-Лотарингии – вопрос, который во время мира для нас не подлежал, конечно, обсуждению.

Однако со стороны правительства, как в эпоху Бюлова, так и в годы правления Бетмана не было сделано никаких шагов ни к соглашению с Англией, ни к сближению с Россией. Не было никакой энергичной и ясной программы действий. Правительство надеялось, что ему удастся обойти все опасности войны; цепляясь за момент, оно хотело жить со всеми в мире и вело близорукую политику текущего дня, ничего уже общего не имевшую с искусными и дальновидными идеями бисмарковской традиции.

Так будущее представлялось мне в мрачном свете, когда я спрашивал себя, что, собственно, думают о нашем политическом положении руководители нашей политики. Что они не понимали всей серьезности положения, в это я не хотел верить, ибо один уже факт нашей изоляции должен был бы даже всякого профана, обладающего хоть некоторой долей здравого рассудка, привести к выводу, что мы с нашей политикой мира – «никому в дружбу и никому в тягость» – были на прямом пути к тому, чтобы сидеть между всеми стульями. Так мне ничего не оставалось, как только констатировать то непонятное мне спокойствие, с которым руководители нашей политики в это время вели Германию к полному одиночеству, тогда как кругом нас кольцо наших противников смыкалось все уже и уже.

Игра была неравная. Она была неравной также и в отношении лиц, противостоявших друг другу в качестве показателей тех сил, которые с обеих сторон являлись движущими факторами развития.

С одной стороны, кайзер, правление которого вплоть до кризиса ноября 1908 года отличалось резкой самоуверенностью и, пожалуй, иногда слишком часто подчеркиваемой волей к власти. Наряду с ним определявшийся в своей политике всевозможными настроениями и разнообразными симпатиями или антипатиями Его Величества князь Бюлов. А с сентября следующего года Теобальд фон Бетман.

А на другой стороне – король Эдуард VII, а наряду и за ним полдюжины сильных ясных голов, продолжавших свою определенную линию прочно укорененной в прошлом традиции, не отклоняемых никакими настроениями и выполнявших чисто английскую программу, имевшую в виду исключительно благо Англии.

Еще раз: игра была неравной!

Я отнюдь не недооцениваю больших способностей князя Бюлова, помогавших ему даже в самых трудных положениях смягчать противоречия, находить равновесие, примирять самые различные требования, заполнять открывавшиеся пропасти. Это не был человек типа строителей средневековых соборов, это не был человек калибра Бисмарка, мощной, творческой силы и широкого кругозора. Но он блестящим образом умел быть господином тех маленьких средств, которыми пользуется текущая политика дня для того, чтобы от плохого сегодня доползти до, быть может, сносного завтра. Это был серьезный политик, основательно изучивший технику своего ремесла и владевший ей даже с некоторой грацией. И в связи с этим чуждый всякого шарлатанства. К тому же знаток людей, прекрасно умевший обходиться с теми, с которыми ему приходилось иметь дело. Это была личность.

Из всех канцлеров после Бисмарка князь Бюлов представляется мне безусловно самым значительным – моя оценка его выходит далеко за пределы этого относительного комплимента, в сущности, мало говорящего. В своем роде он был вождем и не упускал вожжей из своих рук. Он умел блестящим образом представлять свою политику в рейхстаге, и его проникнутые подлинным национальным чувством речи оказывали всегда свое влияние. При этом он умел договариваться и в личных отношениях с парламентариями, иностранцами и представителями печати был всегда тактичен. И как никто из своих предшественников, кроме первого канцлера, он искусно умел пользоваться в своих целях печатью и общественным мнением. О моих беседах с ним я вспоминаю с большим удовольствием: сколько легкости и преданности в образе мышления, сколько здравого смысла, сколько верности в суждениях его о людях и проблемах.

По моему убеждению, даже и летом 1917 года это был лучший кандидат в канцлеры. Я очень тогда сожалел, что после ухода Бетмана князь Бюлов не был призван на его место. Он, несомненно, сумел бы тогда добиться более плодотворной совместной работы имперских органов с высшим военным командованием, и я полагаю, что этому искусному дипломату, пожалуй, удалось бы даже найти путь, который вывел бы нас из трудностей мировой войны и привел бы нас к более или менее сносному для нашей родины миру. Во время обеих смен канцлера во время войны я перед Его Величеством настаивал на нем или на Тирпице. Оба раза, к сожалению, безуспешно. Вторичное назначение Бюлова канцлером удалось бы провести даже несмотря на восходящую к ноябрьским событиям 1908 года неприязнь кайзера к князю Бюлову, если бы за него подали также свой голос политически влиятельные тогда инстанции. Оба раза я мог констатировать, как эти инстанции предусмотрительно старались, чтобы кайзер отверг Бюлова.

На той стороне стоял английский король. Я знаю, как распространен и не только в широких кругах общества взгляд, стремящийся приписать королю Эдуарду как бы личную ненависть против Германии, своего рода дьявольскую жажду уничтожения, проявлявшуюся в искусном ковании политического кольца, долженствовавшего задушить Германию. Этот образ короля Эдуарда страдает, на мой взгляд, отсутствием всякой объективности. Также и отношение моего отца к королю Эдуарду было пропитано множеством предрассудков. По-видимому, здесь сыграла свою роль все время проявлявшаяся в жизни кайзера черта, его склонность приписывать неудачи своей политики действиям отдельных лиц и видеть в них результаты лично против него направленной злобы. При этом, однако, правда, между обоими этими людьми действительно имело место некоторое как бы скрытое взаимное нерасположение, несмотря на всю внешнюю сердечность их отношений. Кайзер не мог не чувствовать, что его иногда слишком громкий и более шумливый, чем внутренне сильный способ действия, наталкивался здесь на имевшее за собой большой жизненный опыт чутье действительности, на холодный скепсис, а иногда, пожалуй, и на ироническое молчание. На своего рода молчаливую обструкцию, которая, с одной стороны, была слишком гладко отшлифована, чтобы дать повод каким-нибудь новым выступлениям, а с другой стороны, однако, легко вызывала кайзера к еще большей раздраженности в действиях.

Мне, знавшему, короля Эдуарда с ранней юности и почти что до самой его кончины имевшему частую возможность беседовать с ним о прошлом и настоящем, образ его представляется совсем иначе. Я и до сих пор вижу в нем человека большого житейского опыта, ясного ума и одного из самых удачных современных монархов за много лет. Лично ко мне, насколько я могу судить, он всегда выказывал особенно дружеское расположение и, как я уже однажды упоминал, принимал живое участие в моем развитии. В 1901 году, вскоре после кончины королевы Виктории, он в замке Осборн возвел меня в рыцари ордена Подвязки. Мне тогда не было еще двадцати лет, и я до сих пор вспоминаю его слова, обращенные ко мне и полные сердечного и чисто родственного отношения. Мне казалось, что он чувствует себя как бы ответственным за мое будущее развитие. Его семейные чувства были вообще сильно развиты. Приятно было видеть его, например, в кругу его датских родственников в Копенгагене; там он был только добрым дядей и очаровательным по любезности человеком.

Мы часто проводили с ним вместе по многу часов за непринужденной беседой. Он, удобно располагаясь в своем большом кресле с громадной спинкой, рассказывал мне в течение этих бесед множество интересных вещей, при случае также и о своей собственной жизни. Благодаря всему тому, что он мне дал, и тому, что я видел собственными глазами, у меня и слагается его образ, – его образ, не содержащий в себе ни одной черты интриганства. Образ его, как блестящего представителя интересов своей страны, который, по моему убеждению, с большей охотой защищал бы эти интересы вместе с Германией, чем против Германии, который, однако, когда этот первый путь оказался закрытым, имел в виду только одно, именно представлявшуюся ему необходимой охрану интересов страны, как таковую.

Благодаря долговременному правлению своей матери, Эдуард VII уже в преклонных летах вступил на престол. В качестве принца Уэльского он широким образом использовал находившееся в его распоряжении даже слишком уже продолжительное время подготовки к престолу. Он получил прекрасное воспитание и образование. Став совершеннолетним, он жадно кинулся в жизнь и предался одно время сильно его волновавшим страстям к женщинам, игре и спорту. Дурно или хорошо, но он, таким образом, познакомился со всеми кругами, со всеми слоями общества, и ничто человеческое не осталось ему чуждо. Как старый успокоившийся моряк говорит о пережитых им путешествиях минувших лет, так и он мне рассказывал об этом времени, о котором общественное мнение только и могло, что высказывать суровые отрицательные суждения. Для него и для его страны эти годы беспокойной и бурной жизни оказались плодотворными. Его острый и хладнокровно взвешивающий обстоятельства взор, его практический смысл вели его при этом к всегда удачному знанию людей и научили его трудному искусству правильной оценки и искусного обращения с людьми. Я вряд ли встречал другого человека, который умел бы так, как это удавалось ему, очаровывать людей, с которыми он вступал в общение. При этом не было заметно никакого тщеславия, никакого явного желания произвести впечатление своей любезностью или своим разговором. Напротив, он почти что совсем отходил на задний план. Казалось, что собеседник его становился важнее его самого. Так, вникая в слова другого, спрашивая, выслушивая рассказы других, он у каждого производил впечатление, что он, король, самым живейшим образом интересуется делами и мыслями своего собеседника, занят им и готов у него поучиться. Таким образом, он сделал своими друзьями и приверженцами массу людей и прежде всего тех, в которых он нуждался.

Тот факт, что он был большим ценителем и знатоком спорта, тоже весьма помог укреплению его положения в стране. У него была превосходная скаковая конюшня. Он очень любил парусный спорт и был, пожалуй, лучшим стрелком в Англии. Также его любовь к красивым женщинам, которой он остался верен до поздних дней своей жизни, может многое объяснить в тех чрезвычайных симпатиях, которыми он пользовался в Англии и всюду на континенте. В своем внешнем образе и в своем поведении он был grand seigneur'ом и светским человеком в полном смысле этого слова.

Будучи хорошим знатоком людей и хладнокровным тактиком, он всегда, когда ему приходилось выставлять под удар свою собственную личность, достигал, в конце концов, успеха. Именно благодаря его влиянию Франция, несмотря на Фашоду, вступила в entente cordiale[50] с Англией, и лично он сумел все более и более отдалить царя от Германии и направить его, несмотря на крупные экономические противоречия на Дальнем Востоке и в Персии, в орбиту английской политики.

Для чего все это? Чтобы уничтожить Германию? Конечно, нет. Но он и его страна поняли, что Германия в последние годы в экономическом, торгово-политическом и промышленном отношении достигла такой степени подъема, что перед Англией встала грозная опасность быть ею превзойденной. Этому нужно было положить предел. И так как соглашения достичь не удалось, то экономическое окружение оказалось для него средством поставить рамки нашему развитию. Войны с Германией, по моему мнению, король не хотел. Я даже думаю, что он не только был в состоянии предотвратить возникновение войны, но и действительно предотвратил бы ее. Я это думаю потому, что широкий государственный кругозор короля не только бы провидел опасность революции, но также и весь тот риск, которому подвергли бы себя великие державы Европы, если бы, вооруженные как никогда раньше, они начали бы взаимно истреблять друг друга и тем самым утратили бы свою силу и влияние в мировой конкуренции. Я иду еще дальше. Принимая во внимание то признание, которым король пользовался в Европе и во всем мире, нет ничего невероятного, что дело бы не остановилось на создании тройственной Антанты, если бы ему было суждено более продолжительное царствование. Вполне возможно, что ему удалось бы построить мост между Антантой и Тройственным союзом[51] и тем самым создать Соединенные Штаты Европы. Он мог это, но только он один.

Его эпигоны превратили его дело в орудие политики России и Франции, и это была уже война – задолго до того, когда она была решена своими последними средствами, оружием.

Ввиду такого внешнеполитического положения для Германской империи оставался только один выход: в ожидании неминуемой развязки первейшим ее долгом было вооружаться и такой же максимальной обороноспособности требовать также и от Австрии, которая под влиянием эрцгерцога Франца Фердинанда[52] и признанных им людей вступила на путь более активной политики. Таким образом, мы в случае нужды могли бы, по крайней мере, надеяться на почетный и хоть несколько сносный исход столкновения. Однако не только общая внешнеполитическая обстановка говорила о растущей опасности. Лихорадочные и явно направленные против нас вооружения держав Согласия тоже указывали, что на той стороне хотели быть готовыми, и что там только еще ожидали удобного лозунга к войне. Франция не щадила ни своего человеческого материала, ни своих финансов для того, чтобы держать наготове войско, несоразмерно большое по сравнению со своими средствами. Россия на французские деньги отрывала от земли сотни тысяч своих крестьян для того, чтобы одеть их в землисто-коричневую форму. Италия жадно целилась на турецкое Триполи и строила форт за фортом на границе Австрии, с которой она находилась в союзе и которую она так глубоко ненавидела. Англия взирала на все это и в свою очередь спускала на воду корабль за кораблем.

Перед лицом всех этих громадных опасностей наши собственные вооружения продолжали ограничиваться минимумом необходимого. И если бы нужны были доказательства того, что мы не искали войны, то далеко не плохим аргументом было бы указание на тот факт, что война не застала нас подготовленными так, как мы должны были бы быть подготовленными. Насколько мне позволяло мое слабое влияние и предоставленная мне узкая сфера деятельности, я, имея в виду это угрожающее положение, при всяком случае в эти годы до войны настаивал на усилении нашей военной мощи. Многого достичь не удалось. Последний военный бюджет 1913 года пришлось чуть ли не насильно вырвать у канцлера Бетман-Гольвега, а перевооружение полевой артиллерии так вообще и не удалось провести до начала войны, и долго во время войны мы должны были ощущать последствия первоначального превосходства французской полевой артиллерии.

Я говорю сейчас уже об эпохе Бетмана. Но я бы не хотел все же покинуть время канцлерства князя Бюлова, не остановившись на конфликте в ноябре 1908 года, который из всех событий довоенного времени более других потряс кайзера.

В заседании рейхстага от 10 ноября – день в день за десять лет до несчастного конца и отъезда в Голландию! – против него разразилась целая буря, продолжавшая бушевать и весь следующий день. Причины этой бури известны.

Как обстояло дело в действительности?

В 1907 году мой отец, во время своего пребывания на острове Уайт, имел целый ряд неофициальных бесед с генералом в отставке Стюартом Вортлеем, владельцем замка Гайклиф. В этих беседах им, несомненно, без всякого умысла, был высказан целый ряд суждений, быть может, и не подходящих для оглашения. Когда впоследствии Вортлей из этих разговоров с отцом составил с помощью английского журналиста Гарольда Спенглера интервью, предназначенное им для «Дейли Телеграф», и послал кайзеру рукопись этого интервью, прося его дать разрешение на его опубликование, то кайзер вполне лояльным образом немедленно отослал рукопись рейхсканцлеру в Берлин, запросив его мнения по этому поводу. Таким образом, поведение кайзера было вполне корректно, он ни в чем не отступил от установленного порядка, если разве не считать только самих высказанных им суждений, как таковых. Но и в этом отношении в пользу моего отца следует сказать, что эти суждения были высказаны им с вполне благим намерением, так как он ими хотел способствовать улучшению германо-английских отношений, так же как и генерал Стюарт Вортлей, исходя именно из этого же намерения, решил предать их гласности.

Из канцелярии рейхсканцлера рукопись вернулась к кайзеру с отметкой, что опубликование ее не вызывает сомнений. К сожалению, только, вследствие целого ряда несчастных совпадений и проявленной халатности, ни одно из тех лиц, на ответственности которых лежала упомянутая отметка, в действительности не прочел внимательно текста интервью. Отсюда и пошло все несчастье.

В течение двух дней бушевал рейхстаг против отсутствовавшего в Берлине кайзера. Два раза представители почти всех партий изливали свое возмущение. Все неудовольствие, которое в течение двух десятилетий накопилось, как против него лично, так и против его правления, вылилось как-то сразу и без удержу. Но человек, который, будучи облечен доверием моего отца, должен был в этот момент как раз выступить на его защиту и принять на себя удар, направленный на его императора, отвернулся от него с едва прикрытым жестом отречения и, безразлично пожав плечами, ограничился молчанием. Что это было? Нервы? Возможно. Единственно, кто тогда по-рыцарски вступился на защиту своего короля, был старый и превосходный в своей верности депутат фон Ольденбург. Несомненно, задача, перед которой стоял князь Бюлов, была ввиду общего и огромного возмущения, тогда обнаружившегося, чрезвычайно трудна. Но, с другой стороны, вполне понятно и то, что кайзер, который в данном случае поступил вполне корректно и вдруг, в первый раз в своей жизни, наткнулся на почти что единодушную вражду к нему народа (и это кайзер, который раньше, ничего не подозревая, был как никто уверен в себе самом) увидел в поступке канцлера не заслуженную им измену.

А между тем газетная буря все продолжалась, выбрасывая ежедневно по дюжине обвинительных и осуждающих статей.

Мой отец вернулся из поездки и, подавленный волнением и непониманием, потрясенный всеми этими событиями, лежал в Потсдаме больной. Случилось то, что он никак не мог понять: после 20 лет, в течение которых он считал себя кумиром большинства немецкого народа, а свое управление образцовым, ему и всей его политике было совершенно недвусмысленным образом высказано явное недоверие.

В эти-то дни я срочно был вызван в Новый дворец.

В дверях меня встретил камердинер моей матери, старый Гепфнер. Он ждал меня, чтобы передать, что ее величество просила меня зайти к ней, прежде чем я доложу о себе кайзеру.

Мать моя приняла меня тотчас. Она была потрясена, глаза ее были красны. Она поцеловала меня, сжала мою голову обеими руками и, смотря мне в глаза, спросила меня:

– Ты знаешь, мой сын, зачем ты здесь?

– Нет, мама.

– Тогда иди к отцу. И испытай свое сердце, прежде чем ты решишься.

Тогда я понял, в чем было дело.

Несколько минут спустя я был уже у моего отца, лежавшего в кровати. Я был глубоко поражен его видом.

Только еще один раз он так выглядел. Ровно десять лет спустя в Спа, в тот несчастный день, когда генерал Тренер хладнокровным пожатием плечами разрушил его последнюю опору, его веру в армию.

Он показался мне постаревшим на несколько лет, утратившим всякую надежду. Он чувствовал себя покинутым всеми и совершенно раздавленным той катастрофой, которая отняла у него из-под ног почву и разрушила его веру в себя и доверие.

Мне было его глубоко жаль. Вряд ли когда-нибудь я чувствовал себя столь близким ему, как в этот час.

Он попросил меня сесть и заговорил об этих событиях быстро, ожесточенно, жалуясь. Разочарование, полный упадок духа и резиньяция чувствовались в его словах, и сквозь них все время прорывалась горечь от несправедливости, оказанной ему во всем этом деле.

Я пытался его успокоить и ободрить.

Около часу тогда просидел я около его кровати. За время моей сознательной жизни это было в первый раз.

Под конец было решено, что на короткое время вплоть до полного выздоровления кайзера на меня будет возложена обязанность как бы его замещать.

Во время исполнения этой обязанности я намеренно не проявлял никакой личной политики, и довольно скоро я был вообще освобожден от нее, ибо уже через несколько недель кайзер с виду совершенно оправился.

Но только с виду! Ибо, как я уже упомянул однажды, вполне оправиться от этого удара он уже никогда не мог. Под внешней маской своей былой самоуверенности он с тех пор возложил на себя обет воздержания от всякой личной активной политики, далеко переходившего границы, которыми по конституции была очерчена его роль в государственном управлении. Во время войны это самоограничение привело его к почти полному воздержанию от всякого вмешательства в оперативные и организационные мероприятия начальника Генерального штаба. Я всегда сожалел об этом обстоятельстве, ибо всякий раз, когда я беседовал со своим отцом об общем стратегическом положении, я почти всегда выносил впечатление, что он схватывал самую суть дела.

Сейчас разгар лета и ясные дни стоят на острове, на котором я живу вот уже скоро три четверти года.

Три четверти года, в течение которых я полюбил окружающий меня узкий мирок с его людьми, в течение которых тишина, небо и море, уединение и удаленность от мира дали мне много такого, чего я раньше не знал. Анализируя себя самого, я как-то вырос душевно в этом внутреннем странствовании через созерцание и познание вещей, лежащих позади, разыгрывающихся вокруг меня и имеющих еще наступить. Нет, это не бездеятельные мечтания, ибо день мой с раннего утра до вечера заполнен, распределяясь теперь, как и сегодня, между моими письмами, моими заметками, чтением, музыкой, рисованием, спортом.

Я не могу сказать, чтобы я чувствовал себя несчастным в своем одиночестве, и причина этого, я думаю, коренится в моей неудовлетворенной жажде действия, которая, не утоленная внутри, вопреки всему, заставляет меня надеяться на будущее. На будущее, которое, так или иначе, откроет мне снова возможность вступить в ряды моих немецких братьев для работы на благо общей нам родины.

Испытываю ли я беспокойство по поводу все еще высказываемых Антантой намерений потребовать выдачи т. н. виновников войны? Об этом вновь и вновь спрашивают меня письма добрых людей с родины. На что я опять-таки могу им только повторить: «Нет, из-за этого вряд ли у меня поседел хоть один волос».

Я тоскую, но я тоскую по родине, по своей жене, по своим детям. Часто тоска вдруг нападает на меня, приходит благодаря случайно брошенному слову, воспоминанию, образу. Недавно, когда я однажды взял было в руки скрипку, чтобы немножко поиграть, я так и не смог: тяжело было на душе.

А затем ночь. Окна открыты и слышен отдаленный шум моря, а иногда глухое мычание скота на выгоне. У Генриха Гейне где-то стоит: «Denk' ich an Deutschland in der Nacht, bin ich um meinen Sclaf gebracht» (Только подумаю я среди ночи о Германии, я уже не могу более спать).

В эти последние дни июня пришло известие о подписании версальских условий[53]. Мирный договор – это слово трудно даже как-то написать, когда подумаешь о тех драконовых условиях, которые навязала нам слепая месть, когда подумаешь об этой густо сплетенной сети оков, наброшенных на нашу несчастную родину. Не знающие никакой меры требования, невыполнимые даже при наличии самого добросовестного желания их выполнить, грубые угрозы затянуть наброшенную на шею веревку, в случае истощения сил. И ко всему тому беспримерная глупость – памятник, увековечивающий войну и ненависть и ожесточение, тогда как только освобождение от давящей тяжести минувших лет и возрождение взаимного доверия народов друг к другу может, казалось, повести к новому, мирному творческому их сожительству.

Так ничего не остается, как только верить в столько раз оправдывавшую себя творческую силу и выносливость немецкого народа, который, через какую бы тьму и глубину падения ни вела его жестокая судьба, всегда вновь и вновь находил путь наверх и к свету. И непоколебимой остается великая истина мировой истории, что безумие, в конце концов, гибнет от себя самого.

Бедными вступают в ближайшее будущее наша родина и наш народ. Вместе с колониями, отторгнутыми землями и судами, разбойничий договор, покоящийся на громадной лжи о мнимых виновниках войны, отнял у него также и весь его вес в мире. Он разбил его фабрики и заводы, лишает его духовных приобретений и насильственно исключает его из конкуренции в широких областях творчества. Горькие унижения готовит он ему, желает подавить его и уничтожить, исполненный непримиримой ненависти и не погасшего еще страха.

И все же вопреки всему: наше отечество будет жить и вновь переживет расцвет. А об этом навязанном нам теперь договоре будут вспоминать тогда лишь как о презренном позоре давно минувших лет.

Покоя желаю я родине, того внутреннего мира, который даст ей возможность опять найти себя и после перенесенных ею неслыханных жертв и ударов судьбы снова оправиться и окрепнуть. И я сам хочу участвовать в этой работе во имя ее будущего величия. А между тем – единственная услуга, которую я могу оказать сейчас своей родине – это отойти в сторону и нести дальше бремя изгнания.

В тот краткий срок, когда я замещал кайзера, я глубже, чем за все предыдущее время, заглянул в механизм его государственной работы: в особенности ознакомился я с информацией, которую он получал от различных учреждений и с тем, как он распределял свое время. И хотя общие черты этого механизма, благодаря многолетним наблюдениям со стороны, мне были хорошо известны, тем не менее – я помню это точно – более близкое ознакомление с ним меня глубоко поразило и озадачило. Если я говорю об этом совершенно открыто, то отсюда уже ясно, что в конечном итоге я не считаю отца единственным виновником такого положения. В противовес своей страсти к представительству кайзер в основе своей был простым человеком, и если он мирился со многими недостатками принятой в его царствование системы управления, то повинно в этом отчасти внушенное ему воспитанием традиционное представление о королевском достоинстве, главным же образом свойственная ему готовность подчиняться обстановке, созданной вокруг него его приближенными, и неумение вести собственную простую линию, более соответствовавшую его существу. Так, стараниями его приближенных создался для всех мелких и мельчайших действий сложный церемониал, в корне уничтожавший всякую естественность; малейший камешек устранялся с его пути, всякий звук, неприятный его уху, заглушался, едва возникнув.

Эта система, практиковавшаяся десятилетиями, с течением времени отучала императора прямо в глаза смотреть суровой действительности и давать ей, когда следует, должный отпор. Но привыкши даже к тому, чтобы его путь на каждом шагу устилали коврами – мог ли он устоять перед лицом действительно серьезных конфликтов, где помочь ему могла бы лишь собственная твердая воля?

В вопросах представительства потеря времени в расчетах кайзера как будто не играла роли.

А между тем на спокойное и серьезное обсуждение самых важных вопросов ему часто не хватало времени.

Требовалась порой ловкость настоящего фокусника – как для министров и статс-секретарей, так и для меня, – чтобы пробить стену приближенных, ревниво оберегавших государя от всего, что могло бы его обременить, обеспокоить, расстроить или утомить. Но если даже это удавалось, цель далеко еще не была достигнута. Я прекрасно помню случаи, когда какое-нибудь превосходительство приходило с целью сделать кайзеру доклад по тому или другому жгучему вопросу, и удалялось затем, не выполнив своего намерения, но зато, правда, с приятным впечатлением от живости, свежести и общительности его величества, а иногда и обогатив свои знания в области техники или науки. Кто не добивался своего доклада с упорной настойчивостью, тот нередко принужден был выслушать доклад императора по тому же вопросу, а затем аудиенция кончалась, и докладчик уходил, не получив даже возможности изложить свою точку зрения.

Я уже указывал в другом месте, что кайзер знакомился с общественным мнением по газетным вырезкам, составлявшимся в имперской канцелярии.

При редактировании этого материала руководились желанием исключать все, что могло быть неприятным или даже угрожающим императору, – больше стремились нравиться, чем информировать. Благодаря этому кайзер часто не узнавал того, что ему, безусловно, следовало бы знать. В том же духе бывали часто составлены и предназначенные для государя сообщения послов и консулов. Они представляли нередко лишь более или менее занимательную болтовню фельетонного характера – не больше. Когда в 1908 г. эти «политические» сообщения проходили через мои руки, я тщетно в них искал ясной оценки положения, отчетливо нарисованных картин и реальных предложений.

Исключение представляли в этом отношении лишь сообщения морских офицеров и комендантов. Здесь сразу сказывался опытный и меткий глаз, способность оценивать вещи с точки зрения общего положения, испытанное спокойствие и дельная критика. Иногда эти сообщения содержали также разумные и дальновидные предложения.

По всем затронутым здесь вопросам я и тогда и впоследствии неоднократно излагал свои взгляды отцу, а также заинтересованным ответственным лицам.

Последние дни привели мне несколько дорогих гостей с родины, прежде всего – превосходного майора Бека[54], с которым меня связывает много общих тяжелых переживаний на фронте. В часы, проведенные нами вместе, дома и на долгих прогулках, разговорами и в молчании, снова передо мной ожили годы великой борьбы. Особенно мучения последних дней после нашей неудачи под Реймсом, – безудержное крушение силы и веры, – а затем – конец.

Навестили меня также несколько голландских семей; приезжал Ильземан из Амеронгена и рассказывал много про мою дорогую мать. Она тяжело страдает, хворает, но не сдает и полна лишь одной мыслью: нашим благом и благом отца; и одним желанием: облегчить нам наше бремя.

Но самое лучшее еще впереди: моя жена и дети должны ненадолго приехать ко мне на остров. Я сам еще не знаю, как мы в такой тесноте и при отсутствии всяких удобств устроимся, – но как-нибудь дело наладится. Трогательно видеть, как при одном упоминании о предстоящем приезде детей мне со всех сторон приходят на помощь.

Не только на острове, – здесь все меня полюбили и свойственную фризам сдержанность давно сменило сердечное сочувствие всем моим радостям и горестям, – но и там, на материке.

В эти дни собирается за покупками в Амстердам Мюльнер, неутомимый и верный товарищ моего одиночества.

Нужно купить обои для одной комнаты и приобрести кое-какую домашнюю утварь. Амстердамские друзья обещают одолжить недостающую мебель. И пасторат украсится – иначе было бы невозможно приютить здесь даму. Мои добрые хозяева работают лихорадочно.

Однако я хочу вернуться к своему изложению. Я остановился на воспоминаниях о нашей внешней политике в довоенные годы. Непосредственно с ней связана была внутренняя политика. И здесь мы страдали от того же недостатка последовательности, твердости и дальновидности. Руководила нами злоба дня, а не попечение о будущем. Следствием были и здесь половинчатые меры, и общее недовольство. С тех пор как я начал политически мыслить, у меня все более и более крепло убеждение, что правильной линией нашей внутренней политики является нормальное развитие в сторону либерализма. Мне было совершенно ясно, что в наши дни нельзя управлять по принципам Фридриха Великого[55] или довольствоваться пустым жестом чисто внешнего подражания. Но с другой стороны, я не мог также примириться с уступчивостью нашей политики, обычно запаздывавшей с проведением либеральных реформ. Возведенная почти в систему манера сначала отказывать, а потом вынужденно частично уступать, казалась мне неправильной и опасной. Политика мудрого предвидения, своевременно захватывающая события и либерально ориентированная, должна была бы, по-моему, положить предел безбрежным притязаниям разных партий и добиться справедливого равновесия сил на благо целого. Вместе с тем правительство могло бы тогда рассчитывать на некоторое постоянство партийных группировок.

После распада созданного князем Бюловым блока, – который, конечно, не представлял собой особенно привлекательного зрелища, – высшая мудрость парящей «над партиями» политики Бетман-Гольвега исчерпывалась судорожными попытками образования большинства от случая к случаю и недоразумениями с меняющимися меньшинствами.

С социал-демократией, представляющей значительную часть рабочего класса, прочно объединенную партийными организациями, необходимо было серьезно считаться в той мере, в какой ее политические и экономические стремления могли быть согласованы с исторически необходимым развитием государственного организма. Но нельзя было допустить, чтобы все мероприятия правительства вынуждались и навязывались именно ей. В своих попытках заставить социал-демократию сойти с позиции голого отрицания и принять участие в положительной работе, правительство Бетмана руководилось чисто идеологическими соображениями, совершенно не понимая того, что социал-демократы того времени по тактическим соображениям не хотели отказаться от оппозиционной политики в рамках существовавшей тогда конституции. В результате эта искусно руководимая и прекрасно организованная партия систематически эксплуатировала и ослабляла правительство. На остальные партии обращалось лишь мало внимания. Совершенно забывали при этом, что уже тогда в Германии социальное законодательство и государственное обеспечение рабочих бесконечно превосходило своим гуманным и прогрессивным духом все подобные мероприятия в других странах и что это великое дело возникло при деятельной поддержке со стороны императора. Так же как в отношении оппозиции политика правительства была и в польском и эльзас-лотарингском вопросах неясной, колеблющейся и почти всегда не вовремя суровой или уступчивой.

Над вопросом о хозяйственной мобилизации на случай войны правительство вообще не работало, хотя не могло быть сомнения, что Англия в таком случае сейчас же попытается нас отрезать от морских путей сообщения, и что в отношении сырья и продовольствия нам придется довольствоваться собственным производством и наличными запасами.

Единственный человек в составе правительства, у которого я по вопросам как внешней, так и внутренней политики всегда встречал понимание моих забот и опасений, был адмирал Тирпиц.

С июля 1909 г., когда Бетман-Гольвег занял место князя Бюлова, я неоднократно в течение восьми лет его канцлерства пользовался случаем, чтобы объясниться с ним о позиции правительства по внешним и внутренним вопросам. Каждый раз я снова узнавал в нем весьма почтенного и глубоко порядочного в мыслях и поступках человека; но мы никогда не были друзьями, непреодолимая пропасть разделяла наши темпераменты. На том посту, где мы должны были бы видеть самого смелого, дальновидного и мудрого из всех немцев, стоял тяжеловесный и нерешительный бюрократ, весь отдавшийся усталой резиньяции космополита и тихой покорности неотвратимому ходу исторических событий. Его охотно называли философом: философом из Гогенфинова. Я никогда не находил каких-либо следов житейской мудрости в этом вялом человеке, так легко впадавшем в бездеятельный фатализм и парализовавшем всякий смелый шаг указанием на нашу «положенную самим Богом зависимость». Радостное дерзновение было его бескрылой душе совершенно чуждо.

Этот вечно колеблющийся человек, которого стесняло всякое соприкосновение со свежими людьми, конечно, не мог быть удачным представителем германской политики в довоенное время и в первые три года войны; еще меньше годился он в партнеры тем людям дела, упорной воли и сосредоточенной силы, которых Англия и Франция выдвинули во время войны на самые ответственные посты. Еще в период, когда я изучал нашу политическую информацию, многие лица, суждения которых я ценю, говорили мне, что с Бетман-Гольвегом можно хорошо спорить; беда лишь в том, что это никогда не приводит к положительному результату. Ибо к чему бы ни сводился, казалось, окончательный итог разговора, Бетман всегда после некоторого размышления прибавлял еще фразу, начинавшуюся словом «и все-таки»… Вот это «и все-таки» является подходящим мотто для всей политической деятельности Бетмана.

Настоящую публичную демонстрацию против него я позволил себе только один раз, и я охотно признаю, что мне следовало тогда от нее воздержаться. В заседании рейхстага 9 ноября 1911 г. я выразил аплодисментами свое одобрение речам, направленным против марокканской политики Бетмана и Кидерлен-Вехтера[56], которая своей вызывающей агрессивностью, а потом столь же быстрым отступлением нанесла германскому престижу серьезный урон. В левой печати меня немедленно выставили тогда как ярого приверженца всех немцев, проповедующих войну. Но дело было не так! «Наглядный» метод Кидерлена, выразившийся в посылке «Пантеры» в Агадир, был мне так же несимпатичен, как поспешное отступление после грозной речи Ллойд-Джорджа[57] в Мэншен-Хауз, ибо и то и другое было лишь доказательством неуверенности наших руководящих кругов, совершенно не учитывавших, как первый шаг должен был задеть противную сторону, а второй – уронить наш престиж перед миром. Сознание крайней напряженности политической атмосферы и побудило меня тогда высказать свое одобрение речам, бичевавшим слабую и неустойчивую политику правительства.

Какая странная игра случая, опять девятое ноября, оставившее след в моей памяти! Три года после бури, поднявшейся в рейхстаге из-за появившегося в «Daily Telegraph» интервью кайзера и ровно 7 лет до заключительного акта крушения в Берлине и в Спа!

С отцом мне пришлось объясниться по поводу моего выступления в тот же вечер. Сначала его величество сделал мне внушение. Затем я дал волю своему сердцу и высказал ему все мои опасения за будущее и соображения о несостоятельности нашей политики и необходимости ее изменения. Я говорил вполне откровенно и должен был снова убедиться, что кайзер не умеет слушать. Мы продолжали сидеть за столом, но разговор не клеился. Кончилось тем, что канцлер, державший себя все время очень спокойно и с достоинством, по желанию императора и в его присутствии сделал мне обстоятельный доклад, который, однако, меня не убедил.

Политика, вообще, и даже высокая политика – не тайная наука. Времена меттерниховских приемов и трюков миновали давно. В наши дни она не нуждается в остроумии речи и может обойтись без жабо Венского конгресса так же, как без монокля позднейшей эпохи своего развития. Однако наряду с тем, чему каждый может научиться, она предполагает еще несколько ценных качеств: здравый практический смысл, сводящий все проблемы на их простейшую формулу, знание людей и их индивидуальностей и понимание душевного склада тех народов, с которыми ей приходится считаться.

Господин фон Бетман, почти совсем не знавший заграницы, не обладал ни одним из этих качеств. И эти недостатки не могли восполнить ни Кидерлен-Вехтер, ни статс-секретарь фон Ягов[58].

Правда, среди наших дипломатов были и люди другого калибра, с ясным умом и широким кругозором, но им были предоставлены посты за границей, и если к их голосу и прислушивались, то все же влияние их на внешнюю политику было незначительно. Я не сомневаюсь, что такие лица, как Вангенгейм[59] и Маршалл[60], а также Монтс[61] и Меттерних[62], сумели бы направить нашу внешнюю политику на правильный и стойкий путь.

Фон Бетман выдвигал всегда господина фон Кидерлена, как великое политическое светило с востока. Непосредственный и храбрый шваб был мне лично симпатичен – несмотря на инсценированный им прыжок Пантеры в фарфоровую лавку Агадира. Однако особой пригодности его для важнейшего поста по внешней политике я не мог в нем подметить, тем более что у него не хватало одной очень существенной черты: умения смотреть иногда на вещи с чужой точки зрения. Он не только никогда не считался с психологией Англии и Франции, но не уловил даже политического настроения той страны, в которой он 10 лет представлял интересы Германии – а именно Румынии!

Это звучит как скверная шутка, а между тем это лишний пример того, как плохо канцлер знал людей и как узок был горизонт политических авгуров ведомства иностранных дел. Вот факты, подтверждающие мое мнение об осведомленности г-на фон Кидерлен-Вехтера в румынских делах. После моего возвращения из путешествия в Румынию в апреле 1909 г. я доложил отцу, что там, по моим впечатлениям, единственный расположенный к нам человек – это сам король Карл[63]. Руководящие политические круги, ожидающие лишь смерти престарелого короля, находятся под сильнейшим французским и русским влиянием. Симпатии супруги наследника принадлежат Англии, наследник же сильно подвержен влиянию жены[64]. Поэтому, – говорил я, – я не могу отделаться от мысли, что Румыния в случае войны, по меньшей мере, не окажет нам в союзной помощи, а быть может, даже решится примкнуть к противной стороне. Его величество направил меня к статс-секретарю по иностранным делам на Вильгельмштрассе. Г-н фон Кидерлен-Вехтер выслушал меня с выражением добродушного превосходства на лице и улыбнулся моему сообщению. Все это – по его мнению – заблуждение, должно быть, я видел дурной сон. Румынию-де он знает, как карман своего жилета. Вся она верна союзу до мозга костей. Скоро, однако, нам пришлось убедиться в том, как события развернулись, лишь только скончался король Карл[65].

Но что значила эта неправильная оценка Румынии по сравнению с теми иллюзиями, которым предались гг. фон Бетман и Ягов относительно настроения в Англии. Предавались они им вплоть до того дня в августе 1914 г., когда сэр Эдвард Гошен[66] разрушил эти иллюзии, к ужасу канцлера.

Канцлер неоднократно – и это должно вменить ему в заслугу – делал попытки, правда, робкие и недостаточные, к сближению с Англией и не встретил при этом принципиального противодействия. Он был осведомлен, кроме того, о заявлении, сделанном Англией в Париже, что она желает избегнуть всякой провокационной политики и не примет участия в войне, навязанной Францией. Канцлер отсюда заключил, что сближение уже налажено, и что Англия вообще не пойдет на войну с нами. Однако и последняя попытка сближения – приглашение в 1912 г. английского военного министра лорда Холдена[67] в Берлин – осталась безуспешной.

Помешали ей те близкие отношения, в которые Англия вошла с Францией, а потому и с Россией. Даже крупные жертвы, на которые соглашался адмирал Тирпиц по вопросу о судостроительной программе, лишь бы добиться обещания нейтралитета со стороны Англии, не могли изменить положение. Англия твердо стояла на принципе: «два киля – против одного», а сэр Эдуард Грей[68] отказался, ссылаясь на «дружбу с другими державами», дать нам какие бы то ни было гарантии. Вытекающие отсюда выводы были ясны всякому, имеющему глаза, чтобы видеть.

Холден также не скрывал того, какую позицию займет Англия в случае нашей войны с Францией или Россией. Как мне передавал впоследствии кайзер, лорд однажды открыто заявил во время политического разговора нашему послу князю Лихновскому[69], что его правительство при вышеуказанных условиях не потерпит решительного поражения Франции, от кого бы ни исходил почин к войне, и не допустит гегемонии Германии на европейском материке. Англия в таком случае вмешается и будет сражаться вместе с союзными ей державами.

Тем не менее, дипломаты ведомства иностранных дел, и в особенности ответственный руководитель нашей политики, продолжали, пребывая в мире приятных грез, со спокойным самодовольством верить в созданную ими самими иллюзию. Вот один из тех непонятных, загадочных фактов, которыми так полно то роковое для нашего отечества время. Из парижских переговоров между Англией и Францией у нас вывели лишь заключение о миролюбии Англии и легко поддались соблазнительному толкованию, будто серьезные слова лорда Холдена сказаны исключительно с целью помешать нарушению мира со стороны Германии.

Снова я перешел в моих воспоминаниях границы того периода, о котором я хотел по порядку рассказать. Значит, я не гожусь даже в летописцы!

Для меня было, поэтому, большой радостью, когда в 1909 г. отец мне дал разрешение на продолжительное путешествие в страны Востока. Моя жена проводила меня до Цейлона, а потом уехала в Египет, между тем как я предпринял путешествие через Индию. Английское правительство подготовило это путешествие с необычайной предупредительностью, благодаря чему я вынес из него чрезвычайно много ценных впечатлений. Повсюду я встречал самое широкое и сердечное гостеприимство. Особенно охотно вспоминаю я лорда Гардинга, сэра Гарольда Стюартса, сэра Джона Хевиста и сэра Руса Кеппельса. Блестящие встречи мне устроили также джайпурский махараджа и низам в Хайдарабаде.

Мое сердце охотника и спортсмена нашло здесь все, что только могло пожелать. Грандиозные картины индийского пейзажа и индийской архитектуры открыли мне новый мир. Потоку нахлынувших на меня впечатлений я отдался со всей восприимчивостью и впечатлительностью моих юных лет, мне хотелось испытать на себе действие этого нового великого мира совершенно непосредственно, и я порой забывал, что я должен представительствовать, что во мне видели сына германского кайзера и правнука «Queen» («Королевы»).

Самое сильное и глубокое впечатление произвел на меня организационный и административно-технический талант англичан. При этом мне бросилось, как отличительная особенность, в глаза, что в разных отраслях управления молодые, но энергичные чиновники были облечены широкими полномочиями и обладали большой самостоятельностью. Везде господствовала широкая и разумная децентрализация. Повсюду в пути раскрывалась передо мной необычайная мировая мощь Англии, величие которой в Германии, опьяненной собственным быстрым развитием, до войны, к сожалению, часто недооценивали.

Но не менее ясно я увидел во время путешествия, как велика конкуренция, которую Англия на рынке Востока встречает со стороны Германии. Не раз английские коммерсанты говорили мне в конфиденциальной беседе, что так дальше продолжаться не может. Англия не может и не хочет допустить, чтобы мы ее прижали к стене. Я сам заметил во время морского путешествия, что мы встречали столько же немецких судов, сколько английских. И произнесенное полушепотом проклятие: «Those damned Germans!»[70] – доносилось нередко до моего слуха.

Это были предвестники бури.

Когда я впоследствии на родине сообщил свои наблюдения руководящим политикам, они отнеслись к этому предостережению несерьезно, отстранив его репликой: если какой-нибудь английский «мешок с перцем» нас проклинает за то, что мы губим его дело, разве это может иметь серьезное значение? Пусть он откажется от своего weekend и начнет работать как наши коммерсанты, тогда и проклинать нас не за что будет. Ведь мы искренно хотим жить в мире с этими господами! «И ваше высочество ведь сами видели – как вас там принимали!» Итак, с ними было бесполезно говорить. Что же касается меня, то я твердо знал, что «мешок с перцем» – сама Англия, что никто там не намерен отказываться от своего weekend, и что оказанный мне прием представляет собою лишь акт международной вежливости – не больше. А желание жить с другими в мире имеет лишь в том случае реальное значение, когда знаешь пути для его осуществления и сразу же идешь по этим путям.

После возвращения с Востока я посетил по приказу его величества вместе с женой дворы в Риме, Вене и Петербурге и присутствовал на коронации короля в Лондоне.

Везде мы лично встретили самый ласковый прием, но вместе с тем я видел повсюду тревожные предзнаменования тех конфликтов и опасностей, которые грознее и грознее сгущались вокруг империи. Путешествие в Лондон мы совершили на новом громадном бронепалубном крейсере «Фон дер Танн»[71], вызвавшем своей великолепной конструкцией большую сенсацию. На большом морском параде в Соленте было любопытно видеть, как английские офицеры и матросы осматривали наш крейсер. Военными судами остальных наций они при этом совершенно не интересовались. Все их замечания сводились к неограниченной похвале удивительно красивым линиям судна и целесообразному распределению артиллерии.

Прием, который мы с женой встретили в Лондоне во всех слоях населения, был необыкновенно сердечным. Английская печать также приветствовала нас очень тепло, и мы не заметили в эти торжественные дни никаких проявлений германофобства. Однако, если где-либо то именно здесь мы испытали, насколько неправильно судить о вопросах высокой политики по знакам симпатии, выказываемым за границей главе государства или престолонаследнику.

Вот пример такого signum vanitatis[72] из моих лондонских воспоминаний. Когда король Георг[73] и королева Мэри[74] по окончании акта коронации в Вестминстерском аббатстве в торжественном шествии выходили из церкви, публика неожиданно приветствовало их троекратным «ура». Вслед за ними двинулись остальные коронованные лица, стали выходить и мы. И вот, дойдя приблизительно до середины огромной церкви, мы удостоились того же громкого приветствия, как король и королева. В английских кругах мне впоследствии говорили, что нам следует гордиться этим происшествием, ибо в английской истории не бывало еще случая, чтобы чете иностранного королевского дома устраивали подобную овацию.

А четыре года спустя между нами уже была война, и я, которого тогда так сердечно приветствовали, стал для них «гунном»[75].

Из тогдашнего пребывания в Лондоне я хочу упомянуть еще один эпизод, проливающий свет на взгляды одного из руководящих английских политиков того времени. Мне представили статс-секретаря по иностранным делам сэра Эдуарда Грея, я завязал с ним оживленную беседу, в продолжение которой проронил неосторожное замечание: в интересах прочного мира было бы, по-моему, разумнее всего, если бы Германия и Англия, эти две великие германские нации, самая могущественная континентальная и самая сильная морская держава шли рука об руку. В таком случае мы могли бы (если бы это оказалось нужным) поделить между собой мир. Грей выслушал меня, кивнул головой и заметил: «Да – это верно, но Англия ни с кем не хочет делиться, даже с Германией».

В Вене тогдашний престолонаследник эрцгерцог Франц Фердинанд говорил со мною очень серьезно и озабоченно об угрожающей монархии сербской пропаганде, которая, благодаря проискам России, может, по его мнению, вызвать европейский конфликт. Уже раньше я следил с недовольством за тем, как наша восточная политика все больше и больше подпадала влиянию венского Ballplatz[76]. Теперь же после слов эрцгерцога перемещение центра тяжести нашей политики из Берлина в Вену внушило мне самые тревожные мысли, мысли, с которыми я неоднократно обращался и в ведомство иностранных дел и к отдельным представителям нашей дипломатии, но, увы, – всегда безуспешно. Опасения, пророчески высказанные еще князем Бисмарком в его последних записках, как бы империя не попала в зависимость от более искусной политики Австро-Венгрии, эти опасения, казалось мне, уже сбылись. Эрцгерцог был человек умный и энергичный, но вместе с тем чрезвычайно честолюбивый, отнюдь не склонный ограничиться какой-нибудь скромной ролью. Слушая в венском Бельведере его убедительную речь, я не мог отделаться от чувства, что зашедшая слишком далеко зависимость от Вены вовлечет нас когда-нибудь в тяжелый конфликт и заставит нас обнажить меч во имя вящей славы и могущества дома Габсбургов: эрцгерцог в разговоре со мною как бы выпускал свои щупальца, стараясь выпытать, чего он может от меня ждать. Судьба неожиданно приостановила игру этого значительного человека и обратила его смерть в ту искру, от которой разгорелся великий пожар. Нас, однако, кровавое убийство эрцгерцога не избавило от роковых последствий нашей несамостоятельности: поддержка, оказанная нами чрезмерным требованиям Вены к Сербии, втянула нас против воли в войну. То было 28 июля 1914 г., когда мой отец, получив депешу о принятии Сербией почти всех пунктов австрийского ультиматума, приписал на ее полях: «Блестящий результат для срока только в 48 часов! Это больше, чем можно было ожидать. Большой моральный успех для Вены; тем самым отпадает всякий повод к войне и Гизль[77] должен был бы спокойно остаться в Белграде. После такого ответа я никогда не посоветовал бы приступить к мобилизации!» Я цитирую эту заметку на полях телеграммы, ибо она служит непреложным доказательством миролюбия Германии и кайзера. Миролюбия, – вопреки которому свершилась наша судьба, крепко связавшая нас с политикой венского Ваllplatz.

В России, которую я, по возвращении из Индии, – как уже упомянуто, – также посетил вместе с женой, я вынес впечатление, что царь хоть и настроен вполне германофильски, лишен, однако, всякой возможности проявить свое настроение на деле. Он был окружен панславистской, враждебной Германии партией великого князя Николая Николаевича и не имел достаточно сил, чтобы действовать наперекор великому князю, совершенно открыто выказывавшему свою ненависть к Германии.

Прошли счастливые, прекрасные дни, проведенные мной в кругу семьи с женой и сыновьями! Мы все, подобно скромным туристам, старались возможно больше насладиться их мимолетной красотой, а я пытался забыть, что мои милые – лишь кратковременные гости у добровольного изгнанника.

От природы и по развитию своему я не сентиментален, и отнюдь не хочу отдаваться чувствительным воспоминаниям, – но я должен честно сознаться, что остров мне кажется еще пустыннее с тех пор, как мне приходится одному бродить среди пастбищ вдоль каналов или по берегу моря и по деревням – одному без жены и без мальчиков. Малыши мои – все новое и непривычное, что они здесь видели, казалось им необычайным и чудесным; в тысячу раз лучше всего, что их окружало в нашем Цецилиенгофе в Потсдаме или в Эльсе.

Повсюду мне не хватает юных, жадно расспрашивающих голосов моих младших сыновей; собственно, только в эти дни на острове они познакомились с отцом. Недостает мне и добрых чутких речей жены, столь обремененной заботами и все-таки никогда не унывающей.

Малышей мы устроили в Гипполитусгофе у всегда готового на помощь бургомистра Пееребоома – в пасторате им не хватило места – и они там скоро сошлись и подружились со сверстниками. В нашем остерландском домике нашли приют только моя жена и ее спутница. И он мне кажется пустынным с тех пор, как я не слышу больше ее милых шуток по поводу разных мелочей и прелестей моего примитивного холостого хозяйства.

На обратном пути моя жена заезжала в Амеронген.

Ея письма оттуда производят угнетающее впечатление. Добрая наша мама больна и все-таки всецело живет заботой о кайзере, о братьях, о маленькой сестре и внуках. Отец – полон горечи, все еще не способен вырваться из круга мыслей, снова и снова возвращающих его к тяжелому прошлому.

Нет сравнения между тяжелым ударом судьбы, постигающим тридцатишестилетнего с несломленной волей и жизненной силой человека, или шестидесятилетнего старика, который видит разбитым дело всей своей жизни, казавшееся ему вечным и несокрушимым.

Мысли мои в эти дни все снова и снова к нему возвращались.

В то время, когда я собирался отправиться в Индию, меня ожидало в моей военной карьере назначение командиром кавалерийского полка. Мне очень хотелось получить это назначение, но вместе с тем ввиду политических событий я предпочитал находиться вблизи от центральных правительственных учреждений, где заваривалась каша, расхлебывать которую придется когда-нибудь и мне.

Непосредственно с кайзером я не мог говорить об этом служебном вопросе, и мне пришлось, поэтому, обратиться к начальнику военного кабинета – генералу фон Линкеру в качестве посредника. Обсудив с ним вопрос, я попросил дать мне гвардейский полк личной охраны его величества (Garde du Corps). Генерал фон Линкер, отнесшийся к моему желанию спокойно и без всякого предубеждения, заявил мне, однако, что его величество вряд ли согласится на это, и советовал мне лучше отказаться от моего предложения. В общем, из хода нашего разговора мне стало ясно, что мое желание остаться вблизи от правительственного центра отнюдь не встречает сочувствия, как со стороны некоторых советчиков из приближенных его величества, так и со стороны отдельных ведомств.

Тогда я попросил поручить мне либо королевских уланов в Ганновере, либо бреславльских лейб-кирасиров; на что г-н фон Линкер ответил, что это предложение не встретит препятствий, и что он в этом смысле и представит свое заключение Его Величеству. Такое предложение тоже удовлетворяло меня: Ганновер и Бреславль не так уж далеки от центра, и некоторую связь можно будет и оттуда поддерживать с Берлином.

Таково было положение вещей, когда я, находясь на северо-западной границе Индии, в Пешаваре, прочел в английской газете, что его величество назначил меня командиром 1-го лейб-гусарского полка в Лангфуре под Данцигом. Первое впечатление вызвало во мне чувство разочарования, и не только потому, что мои пожелания относительно военной службы еще лишний раз были оставлены без внимания, – полное игнорирование всех военных предложений, исходивших от нас, сыновей, казалось, было возведено в принцип. Нет, помимо этого, отдаленное положение Данцига, а также суровый климат, опасный для здоровья кронпринцессы, казались мне малопривлекательными. Однако, несмотря на это предубеждение, все сложилось потом прекрасно, и два с половиной года, проведенные мной в Данциге, принадлежат (если отвлечься от забот, связанных с общим политическим положением) к самому счастливому времени моей жизни.

Мы жили на небольшой вилле, в которой моя уже тогда многочисленная семья умещалась лишь с трудом. Тем не менее мы устроились очень уютно и вели приятную счастливую жизнь.

Быть командиром этого великолепного старого полка было для меня и большой честью и счастьем. Офицерский состав был сплошь молодой, пестрая смесь дворян и буржуа. Моего старого полкового адъютанта, строгого и верного графа фон Дона я вспоминаю особенно охотно. Большинство офицеров были сыновья помещиков западной и восточной Пруссии, отцы и деды которых уже носили черный ментик и череп первого лейб-гусарского полка.

Точно так же полк располагал блестящим запасным составом унтер-офицеров и солдат, – почти все молодежь из крестьянства западной и восточной Пруссии и Познани, приносившие с собой уже из дома любовь к лошади и привычку к уходу за ней. Наконец и состав лошадей – мы были единственным белым полком в армии – не оставлял желать ничего лучшего. Свойственное мне с детства пристрастие к верховой езде могло здесь по-настоящему развернуться. Сообразно с моими добытыми из опыта взглядами, манежная езда была сокращена до необходимого минимума, а центр тяжести перенесен на свободную езду и езду с препятствиями. В этих областях были достигнуты действительно прекрасные результаты. Большое значение придавал я также, – быть может, большее, чем многие заядлые кавалеристы – боевым маневрам в пешем строю и упражнениям в свободной стрельбе. Война впоследствии показала, что эта выучка и для кавалериста никогда не бывает излишней.

Я честно старался приохотить моих гусаров к службе, а также в их внеслужебную жизнь внести отдых и развлечения. Так я устроил для унтер-офицеров красивое и уютное казино, и рядовые полка также получили в своих казармах возможно удобную обстановку. Старшие призывные года и новобранцы были размещены отдельно, чтобы пресечь всякие злоупотребления со стороны первых. В свободные от занятий часы часто устраивались спортивные игры. К концу моего командования у нас была прекрасно сыгравшаяся футбольная команда, в которой участвовали также офицеры.

К этому времени относится выход иллюстрированного издания «Вооруженная Германия» для немецкой молодежи. Предисловие, предпосланное мною книге, было некоторыми кругами неправильно истолковано в том смысле, что я примкнул здесь к рядам военных шовинистов. Я был всегда далек от этого, и при объективной оценке из моих строк нельзя вычитать ничего подобного. То, что я там высказал, было мной написано ввиду все более сгущавшейся опасности и направлено было против грубого материализма. Я хотел лишь указать немецкой молодежи, что в случае необходимости защита отечества должна для нее быть долгом чести. Это было обращение немца и солдата к подрастающему поколению, на молодые силы и патриотическое самопожертвование которого мы должны были рассчитывать, когда пробьет решительный час.

Со времени моей упомянутой выше демонстрации против марокканской политики Бетман-Гольвега ослепленные пацифисты Германии и их злостное эхо за границей присвоили мне незаслуженную кличку сторонника войны, и повторяли ее каждый раз, где бы я ни выступал публично. Поэтому и из этой маленькой брошюры о нашей армии старались выудить доказательства моего воинственного образа мыслей и считали меня окончательно уличенным, когда другой повод заставил меня вмешаться в общественные дела. То был пресловутый Цабернский инцидент. Наша политика в Эльзас-Лотарингии внушала мне уже много лет серьезные заботы и опасения.

Отчасти мои собственные путешествия по области, отчасти письма и сообщения близких мне товарищей из гарнизонов на западной границе, – людей, хорошо знавших местную жизнь и не скрывавших ее темных сторон, – открыли мне глаза на создавшееся там положение вещей. Сдобная булочка и кнут царили там попеременно с 1871 г. Результаты соответствовали такой тактике. Последний период стоял под знаком сдобной булочки и был увенчан конституцией «имперской области». С тех пор французская пропаганда проникала туда совершенно свободно. Франкофильски настроенные нотабли задавали тон, и гражданские власти плясали под их дудочку. Что же касается войска, то ирредентистские круги его только терпели. Вот пример для характеристики положения в имперской области в довоенное время и отношения к нему правительственных органов. Два моих летчика рассказали мне однажды, что в 1913 г. в Мюльгаузене праздновали освящение французского знамени, и им как военным чинам посоветовали в этот день не выходить на улицу, чтобы видом прусской формы не вызвать неудовольствия французов! – Вот при таких условиях и вспыхнул конфликт. Гражданское население грубо оскорбило военных чинов, офицер взялся за оружие – и сразу весь мир завопил о прусском милитаризме. В этот момент, то есть в те дни, когда заграничная печать, а у нас никогда не вымирающие софисты абсолютной справедливости всячески старались дискредитировать в глазах друзей и врагов наш единственный и последний оплот – нашу армию, – я действительно, без должной сдержанности, как меня упрекали, пришел на помощь товарищам, ставшим жертвой общественного негодования. Я телеграфировал генералу фон Деймлингу и полковнику фон Рейтеру. Это верно. Но о том, что я последнему послал телеграмму, гласящую: «Бей сильней!» («Immer feste druff!») – я узнал только из газет благодаря лживой фантазии тех ревнителей мира, которые этой выдумкой, по-видимому, старались упрочить дарившее вокруг нас миролюбивое настроение. В действительности я телеграфировал полковнику фон Рейтеру, как своему товарищу, советуя ему принять решительные меры, так как дело идет о престиже армии. Если бы лейтенанта фон Форстнера осудили, то после этого всякий хам считал бы себя вправе нападать на носителей военного мундира. Этим узаконено было бы невыносимое положение, сугубо невыносимое в имперской области, где слабость гражданских властей создала для военных чинов самые затруднительные условия жизни. Воображаю, как отнеслись бы в Англии или Франции к такой провокации офицера, какой подвергся у нас лейтенант фон Форстнер!

Но мы были в Германии. И немецкое общественное мнение имело лишний раз повод в связи с описанными событиями заняться моей персоной, – и любимая песенка о втором правительстве, о воинственном шовинисте и фрондере из Лангфура снова пелась на все лады в газетных передовицах. Если поверить этим господам, то я опять вел себя «невозможно». Высокие и высшие сановники приняли предписанную для таких случаев национального траура мину огорчения, и Его Величество был крайне недоволен.

У Шиллера в «Вильгельме Телле» говорится: «Бушует озеро и требует своей жертвы». И в другом месте так же хорошо: «Это было мне во спасение, это подняло мой дух».

Все произошло как гром из ясного неба и с большей внезапностью. Его Величество отчислил меня от дорогого мне полка и вызвал в Берлин. Цель этой меры была ясна: надо было сократить мою чрезмерную самостоятельность и подвергнуть всю мою деятельность более строгому контролю. Мне было предложено работать в Генеральном штабе. В сущности, здесь смыкалось кольцо: желая держать меня в отдалении от центрального правительства, меня отправили в Данциг. Желая держать под более строгим контролем, вызвали опять обратно. Но и в том и в другом случае сыграло роль чувство некоторой обиды и возмущения.

В лагере пацифистов, надеявшихся остановить грозно надвигавшуюся войну прекрасными словами, новый взрыв возмущения вызвали мои прощальные слова лейб-гусарам. Величайшим счастьем солдата, – сказал я, – является тот момент, «когда его призывает король и раздается сигнал к выступлению». По их мнению, мне следовало бы, вероятно, рассказать моим храбрым товарищам на прощание какую-нибудь безобидную сказку!

Когда я в последний раз проехал вдоль рядов моего прекрасного полка и прощальное приветствие гусар глубоко запало в сердце, разлука мне была несказанно тяжела. Как будто тихий голос мне нашептывал, что я навеки прощаюсь с прелестью мирной солдатской жизни, которую мне больше не суждено увидеть. Сколько красоты, сколько счастья и плодотворной честной работы было во всем том, что я тогда покидал!

Из молодых товарищей и добрых офицеров моего храброго гусарского полка, форму которого я гордо и радостно носил в течение всей войны, многие, слишком многие покоятся теперь вечным сном в чужой земле. Среди них – мой двоюродный брат, принц Карл Прусский, особенно бесстрашный наездник и солдат. Всех их я буду помнить с грустью и благодарностью, пока сам останусь в живых.

Быть может, мне следовало бы эти последние страницы, написанные вчера, разорвать и изложить их иначе.

Перечитывая их сегодня, я нахожу в них тон раздражения, который мне не хотелось вносить в свои записки.

Я все-таки оставил эти страницы без изменения, чтобы показать, как до сих пор мысль о последнем годе перед войной и о нашей политике страуса вызывает во мне каждый раз снова чувство горечи, и как я теперь еще испытываю юмор висельника, когда вспоминаю, что в каждом моем призыве беречь последний источник нашей силы – армию – и быть готовым к предстоящей борьбе, – видели фанатическую проповедь «бодрой и веселой» войны.

Настоящая правда в том, что я ясно сознавал страшную серьезность положения; по природе своей я не Кассандра, которая огласила бы дворцы Трои жалобными стихами, а мужчина и солдат. А последнее ставится у нас на родине всякому в большой минус!

Итак, на зиму 1913/14 г. я был командирован в главный штаб, чтобы ориентироваться в его работе и освоиться с ней.

Моим учителем был назначен генерал-лейтенант Шмидт фон Кнобельсдорф[78], бывший впоследствии моим начальником штаба 5-й армии.

В отношении военной науки я обязан его превосходительству очень многим. Генерал был блестящим учителем по всем отраслям тактики и стратегии. Его доклады, а также задачи, которые он мне предлагал на разрешение, были образцовы. Основной принцип его теории гласил: ясность в решении начальника! Претворение решения в распоряжения! В остальном предоставление подчиненным начальникам возможно большей самостоятельности.

Моя командировка в главный штаб дала мне возможность получить исчерпывающую картину той громадной работы, которая была там сделана. Я вник в выдающуюся организацию армии, как единого целого, ознакомился с техникой ее содержания, пополнения и передвижения и составил себе также суждение о боевых силах других народов. В операционном отделе меня посвятили целым рядом докладов в выработанный штабом план, по которому в случае войны должна была развернуться наша армия. Из этих докладов, а также из разговоров по вопросу о предстоящей мировой войне я вынес впечатление, что в штабе недостаточно серьезно относятся к английской сухопутной армии и к возможности расширения ее организации в случае войны. Мне казалось, что считаются гораздо больше с наличными силами противника, чем с теми возможностями, которые он напряжением воли сумеет создать. Я знал англичан и английскую армию по собственным наблюдениям, – я знал также их огромный организаторский талант, их необычайное искусство импровизации. Если бы удалось ожидаемую войну довести до благополучного конца, прежде чем эти способности могли бы себя проявить, то расчеты нашего Генерального штаба могли оказаться верными. Точно так же мне казалось, что штаб не вполне учитывал боевое значение русской армии.

Относительно нашего западного соседа и – насколько можно было предвидеть – ближайшего противника, я позволю себе лишь напомнить, что Франция, несмотря на значительно меньшее народонаселение, держала под ружьем такую же большую армию, как и мы. С этой целью она привлекала к военной службе 80 % мужского населения, тогда как мы довольствовались 50 %. Общая картина численности армий в мирное время давала на случай войны следующие цифры: наряду с нашей армией в приблизительно 900 000 штыков – около 500 000 австрийцев и венгерцев, итого 1 400 000 штыков со стороны Центральных держав. Антанте же одна Россия давала более 2 000 000 бойцов – к этому числу присоединялись еще французские и бельгийские войска. Стало быть, уже в начале войны соотношение наших и неприятельских сил равнялось 1: 2. Как бы высоко ни оценивать качества немецкого солдата, – а на такую оценку мы имели полное право, – этого было, конечно, недостаточно.

Тем не менее мы располагали в 1914 г. блестяще обученной армией и, когда жребий был брошен, двинулись в поход с «лучшей армией в мире». К сожалению, мы и тогда еще не достигли в нашей мирной работе высшего предела нашей ударной силы.

Далеко еще не все ресурсы страны и народа были использованы и мобилизованы. Ответственность за это падает не на главный штаб, я могу засвидетельствовать, что он неоднократно высказывал в этом смысле настойчивые требования. Не падает она и на рейхстаг: ввиду грозной опасности он наверно не отказал бы армии в необходимых для ее усиления средствах, если бы только ответственные руководители использовали весь авторитет своего положения. Серьезной помехой был бюрократизм Военного министерства. Оно решило судьбу тех трех корпусов, формирования которых Генеральный штаб потребовал в декабре 1912 г. А кроме того, уже тогда, в мирное время, было ясно, что все исходящие от военных учреждений и, в особенности, от Генерального штаба сообщения, предположения и запросы встречали в иностранном ведомстве всегда некоторое сопротивление. О плодотворном сотрудничестве при таких условиях не могло быть и речи.

Как раз весной 1914 г. стоял на очереди вопрос, который обеими сторонами оценивался совершенно различно. В России в это время происходили в широком масштабе передвижения войск. Было совершенно очевидно, что центр тяжести этих перегруппировок лежал в направлении германской и австрийской границ. Точно так же из Центральной России Генеральным штабом были получены сведения о загадочных передвижениях войск. Как же следовало толковать эти факты? Военные авторитеты считали, что необходимо быть готовым на всякий случай, в то время как дипломаты были склонны видеть в передвижениях русских войск лишь пробную мобилизацию. Опасаясь, что всякая попытка окончательно выяснить положение «приведет лавину в движение», эти господа предпочитали выжидательную позицию.

Непосредственно после поездки в Вогезы по делам Генерального штаба, предпринятую в начале лета 1914 г. под руководством начальника штаба Мольтке[79], я получил на несколько недель отпуск в Западную Пруссию. В начале июля я приехал к своей семье, занимавшей прелестную маленькую виллу, подарок цоппотской общины. Стояло чудное, лучезарное лето. Дни отдыха быстро пролетали за игрой в теннис, греблей, плаваньем и верховой ездой. Цоппот был переполнен приезжими, и среди них много поляков.

В обстановке мирного веселья застало меня ужасное известие об убийстве эрцгерцога[80]. Было очевидно, что это политическое убийство повлечет за собой серьезные последствия. Однако этими тревожными мыслями мне первое время не пришлось ни с кем делиться; ни одно из ответственных лиц не сочло нужным выслушать мое мнение или ознакомить меня с суждениями руководителей нашей политики. Ни канцлер, ни Министерство иностранных дел, ни начальник Генерального штаба не сообщали мне о ходе событий.

Кайзер в это время путешествовал на севере. Из этого я должен был заключить, что не следует ожидать ничего необычайного. Только газетные сообщения усиливали во мне впечатление, что надвигаются серьезные события. Данцигские коммерсанты, только что вернувшиеся из России, сообщили мне, что там снова перебрасываются на запад значительные боевые силы.

Разумеется, я не имел возможности проверить правильность этих сообщений. Об австрийском ультиматуме я узнал также только из газет. Содержание ультиматума оставляло открытыми всякие возможности, в зависимости от политики нашего ведомства иностранных дел. Мне представлялось очевидным, что Вильгельмштрассе должна проявить свою независимость решительнее, чем она проявляла ее до сих пор, и не идти на буксире у австрийской политики.

К этому времени, когда мир поставлен был лицом к лицу с роковыми событиями, относится неприятное для меня интермеццо, показавшее мне накануне войны, какая глубокая пропасть отделяет мои взгляды от взглядов канцлера: мой последний довоенный конфликт с фон Бетманом. В сущности – пустяк, о котором я упоминаю потому, что его достаточно использовали в печати для агитации против меня.

Двум немцам, которые подобно мне ясно видели надвигавшуюся грозу и возвысили предостерегающие голоса, я высказал свое сочувствие: обер-лейтенанту в отставке г. Фробениусу по поводу его политической брошюры и профессору Густаву Бухгольцу в Познани по случаю его речи в память Бисмарка. Текст моей телеграммы Фробениусу гласил дословно: «Я прочел с величайшим интересом Вашу превосходную брошюру «Роковой час Германской империи» и желаю ей широчайшего распространения в народе. Вильгельм, кронпринц».

Фон Бетман-Гольвег счел, что это «милитаристическое выступление» может скомпрометировать его твердую политику, и нашел уже 20 июля время обратиться к его величеству с длинной собственноручной жалобой, прося императора «всемилостивейше запретить мне по телеграфу всякие политические выступления». Телеграммой из Бальгольма от 21 июля император, апеллируя к чувству долга и чести прусского офицера, напомнил мне о моем обещании быть сдержанным в суждениях по политическим вопросам; я ответил ему 23 июля: «приказ исполняется», не входя в обсуждение вопроса о том, содержала ли моя телеграмма Фробениусу что-либо, кроме благодарности сочувствующего читателя.

У меня в этот момент были заботы поважнее, чем пререкаться с господином фон Бетманом о моем праве выражать автору благодарность за присланную книгу.

Следующим важным событием, о котором я узнал, был приезд кайзера на «Гогенцоллерне» в Киль 26 июля утром и немедленное отбытие его оттуда в Потсдам. Это было для меня успокоительно: если есть еще возможность сохранить мир, – кайзер эту возможность не упустит.

Затем снова тишина. Одни лишь газетные сообщения, которые мы жадно ловили: что Грей возбудил предложение в Париже, Риме и Берлине о совместном выступлении в Вене и Белграде; что коронный совет в Цетинье объявил мобилизацию.

Отчетливо, как вчерашний день, я вспоминаю 30 июля.

Мой адъютант Мюллер и я лежали на песке на дюнах и грелись на солнце после чудесного купанья, когда мне принесли срочную телеграмму с приказанием его величества немедленно явиться в Потсдам. Теперь мы поняли всю серьезность положения.

Я сейчас же уехал.

31-го был ужин в Новом дворце, на котором присутствовал мой дядя, принц Генрих[81].

После ужина его величество гулял со мной и принцем Генрихом в саду. Император был чрезвычайно серьезен и не скрывал от себя необычайности и опасности положения, но выражал надежду, что удастся избегнуть европейской войны. Он сам отправил длинные телеграммы русскому царю и королю Англии и надеялся на успех.

С моим дядей у меня возник спор. Я утверждал, что в случае войны Англия, без сомнения, примкнет к нашим противникам. Он не соглашался. Таким образом, я встретился здесь с тем же оптимизмом, который застилал и взор канцлера: и он до последнего момента твердо верил в английский нейтралитет. Что же касается его величества, то он еще колебался в оценке поведения Англии на случай войны.

Последний мой разговор по этому вопросу с канцлером Бетман-Гольвегом произошел 3 августа в Берлинском дворце. Глубоко и неизгладимо врезался этот разговор в мою память, ибо он произвел на меня уже тогда потрясающее впечатление. Еще лишний раз я убедился в том, что единственная надежда на успех – это мощь немецкой армии.

Я только что простился с отцом, чтобы отправиться в армию. Мой автомобиль меня ждал. Выходя из маленького садика между дворцом и Шпрее, я встретился с канцлером, который шел к его величеству на доклад, и мы вступили в разговор.

Бетман: Ваше императорское высочество едет на фронт?

Я: Да, на фронт.

Бетман: Сделает ли армия свое дело?

Я: Все, что армия в силах будет сделать, будет сделано, но я не могу не указать вашему превосходительству, что мы вступаем в войну при самых неблагоприятных политических обстоятельствах.

Бетман: В каком отношении?

Я: Это ясно: Россия, Франция, Англия – на стороне противников, Италия и Румыния в лучшем случае нейтральны, но и это маловероятно.

Бетман: Этого не может быть; Англия, наверное, останется нейтральной.

Я: Ваше превосходительство через несколько дней получит сообщение об объявлении войны Англией. Единственное, что нам остается, – это найти союзников. По моему мнению, необходимо сделать все, чтобы Турцию и Болгарию возможно скорее побудить к заключению союзных договоров.

Бетман: Я считал бы это величайшим несчастьем для Германии.

Я уставился на него непонимающим взглядом, пока не уловил смысла его слов из связи с предыдущим.

Исходя из своей никому не понятной идеологии, канцлер заключал, что мы рискуем из-за таких союзов лишиться дружбы и нейтралитета Англии, да, дружбы и готовности к нейтралитету, которые существовали только в его голове.

Когда я понял канцлера, наш разговор был кончен. Я приложил руку к козырьку и ушел.

Оставалась лишь одна надежда, одна сила, которой мы могли доверить свою судьбу: это – вооруженный немецкий народ, немецкая армия. Быть может, она и справится со своей задачей вопреки нашим дипломатам и вопреки чудовищно далекому от мира канцлеру!

О том невероятно наивном взгляде на политическое положение, который канцлер высказал в вышеприведенном разговоре, свидетельствует также донесение английского посла о решающем объяснении с канцлером, произошедшем уже на другой день. Когда фон Бетману здесь впервые открылся истинный облик Англии, он признался, глубоко потрясенный, что теперь вся его политика рухнула, подобно карточному дому.

Со времени тех роковых дней лета 1914 года я много раздумывал об этих событиях; особенно здесь, в одиночестве острова, они снова и снова меня занимали. Чтение белых, синих и красных книг разных народов дало мне также некоторые указания на действительные происшествия последних недель перед войной. Мое суждение по этому вопросу я должен сегодня резче, чем когда-либо, формулировать так: политика канцлера Бетман-Гольвега и Министерства иностранных дел спасовали в эти роковые дни в еще большей степени, чем этого можно было опасаться на основании опыта предыдущих лет.

Каждый мало-мальски политически мыслящий человек в Германии знал, что в случае войны Австрии с Сербией за Сербией будет стоять Россия, а за Россией Франция. Вместо того чтобы отнестись критически к действиям Австрии и решительно заявить венскому Балльплацу: «Из-за Сербии мы воевать не будем», – было сделано то, чего я опасался: пошли на буксире у Австрии. Дело было именно так, и все заявления ведомства иностранных дел, излагающие события иначе, обходят, по-моему, существо дела. Совершенно непонятное поведение иностранного ведомства представило нас перед Антантой в ложном свете; и она утверждала теперь, ссылаясь на внешнюю видимость событий, что мы отклонили посредничество Англии только потому, что хотели войны.

К тому же это ведомство было так невозмутимо спокойно, что допустило в такое тревожное время поездку кайзера в Норвегию. Начальник Генерального штаба находился в Карлсбаде, адмирал фон Тирпиц – в отпуске в Шварцвальде.

Так мы вляпались в войну благодаря полному ослеплению руководителей нашей иностранной политики. Ограниченность ответственных лиц была так велика, что никто в мире не считал этого возможным, – и все видели в нашей наивности лишь искусно выбранную маску, за которой скрывался некий особенно коварный план!

Когда кайзер вернулся из Норвегии, было уже поздно. События шли своим порядком.

Полгода с лишком я не держал в руках этих листков, на которых записал историю моей жизни до войны, а также мои впечатления и воспоминания о событиях, непосредственно предшествовавших великой борьбе. Я так долго не возвращался к этим запискам не потому, что отказался от мысли заносить тем же способом, что и раньше, события войны, а потому что по мере хода работы оказалось необходимым выделить ту ее часть, которая вышла за рамки чисто личных воспоминаний и обратилась в отрывок истории войны.

С октября прошлого года по нынешнее лето я был, поэтому, занят изложением тех чисто военных событий, свидетелем коих я был с самого отъезда на фронт в течение долгих лет войны в качестве начальника 5-й армии и главнокомандующего «фронтом кронпринца». Я добросовестно отметил здесь, как геройские подвиги наших войск, так и тяжелые испытания, через которые мы прошли.

Таким образом, была положена основа описанию необычайных достижений тех войсковых частей, которые сражались под моим начальством. Чем более я углублялся в это описание, тем более соблазняло меня желание использовать все богатство наличного материала. Меня привлекала мысль спокойным и бесхитростным рассказом поставить моим верным соратникам скромный памятник.

То, что я записал в качестве отчета о кровавых событиях бессмертно-великих четырех с половиной лет войны, не подходит, однако, по форме и содержанию ко всем моим остальным заметкам. Это – специальная военная работа, которую я предполагаю развить в самостоятельный и законченный труд.

Эти соображения побудили меня исключить изложение военных операций и боев из этих записок, здесь же по-прежнему в разрозненных набросках я буду касаться только моих личных впечатлений и переживаний, а также моего отношения к главнейшим проблемам войны и завершившей ее катастрофы.

Прежде чем вернуться к образам этого далекого прошлого, я хочу еще рассказать о событиях 8 или 9 месяцев, прошедших с того времени, когда мной были написаны последние страницы этой рукописи.

Если бы мне тогда в прошлую осень кто-нибудь сказал: наступит новый год, затем весна, затем лето, и ты все еще будешь здесь, на острове, вдали от родины! – то я не поверил бы этому пророчеству и едва ли перенес бы жестокость такой мысли. Надежда на постепенное восстановление на родине мира и порядка, а также работа, которой я длительно ни разу не прерывал, помогли мне, однако, прожить и этот долгий срок. Помогли мне также друзья, навещавшие меня в моем уединении и приносившие с собой отголоски иного мира, помогли окружающие добрые и простые люди, вдвойне полюбившие меня после знакомства с моей женой, – помог, наконец, и мой верный товарищ майор фон Мюльднер, самоотверженно разделяющий со мной одиночество и тысячу связанных с ним мелких забот и неприятностей.

Кто же был у меня? Осенью меня посетил превосходный редактор Прелль, настоящий немец, руководитель «Нидерландского еженедельника» в Амстердаме, а также его коллега, американский немец, мистер Росток, сообщивший мне интересные сведения о пропаганде, которая велась во время войны в Америке против Германии. Одну из иллюстраций такого агитационного характера, имевшую большой успех, он привез с собой. Я был представлен здесь в старом германском вооружении при штурме Вердена сражающимся с женщинами и детьми!

Приезжал также на остров капитан Кениг, славный вождь подводных лодок типа «Дойчланд», затем генеральный секретарь Министерства внутренних дел д-р Кан, проявивший ко мне, несмотря на официальный характер своего визита, чисто человеческую заботливость, и наконец, г-н фон Берг, бывший сначала обер-президентом Восточной Пруссии, а затем начальником гражданского кабинета его величества[82], один из лучших и преданнейших советчиков нашего дома в счастливые и несчастные дни. Он еще со студенческих лет в Бонне был друг молодости кайзера и один из немногих остался верным стареющему в одиночестве Амеронгена государю.

Вот снова наступила беспросветно-мрачная и суровая зима. День годовщины моего приезда на остров был таким же серым и туманным, как тогда. Тяжелые свинцовые тучи висели над морем и над низким берегом, и бури днем и ночью проносились по голой равнине острова. В таких условиях мне доставила большое облегчение совместная работа в течение нескольких дней с майором Куртом Анкером, умным и неутомимым офицером, бывшим у меня во время войны начальником службы связи.

Незадолго до Рождества приехал к нам Мюллер, мой старый адъютант и начальник моей канцелярии, и привез рождественские подарки с родины. Подарки от родных и трогательные знаки любви от скромных, незнакомых мне немцев. Немецким детям, находившимся тогда на острове у добрых людей для поправки и отдыха после ужасов голодной блокады, я устроил еще до Рождества в небольшой гостинице «Морской вид» в Остерланде елку с разными подарками и немецкими рождественскими песнями.

23 декабря мы справили праздник в тесном кругу преданных нам жильцов пастората, а на другой день вместе с Мюльднером и в сопровождении двух лиц, прикомандированных к нам голландским правительством, переправились на материк и оттуда дальше в Амеронген, чтобы там, в гостеприимном замке графа Бентинка совместно с родителями провести канун Рождества и первые дни праздников. Несколькими месяцами раньше, – в октябре – я увидел отца впервые после 9 ноября предыдущего года, когда я покинул его в Спа после тяжелых объяснений в твердой уверенности, что он несмотря ни на какие препятствия останется в армии.

Неизгладимо врезался в мою память этот торжественный вечер. Никогда не забуду голоса отца, когда он весь седой, стоя перед высокой темно-зеленой елкой и залитый светом многочисленных свечей, читал нам рождественское евангелие: «Слава Богу на небе, и мир на земле и человекам благоволение».

Двадцать седьмого числа я вернулся в Виринген.

Наступил новый год – и дни его походили на дни минувшего года. Это ли мир на земле? Еще больше дикой ненависти и мстительности чем когда-либо раньше! Со стороны Франции все та же непоколебимая решимость – нас уничтожить, – той Франции, которая не может нам простить лживость установленных ей положений об ответственности за войну. В газетах опять ожесточенная кампания по вопросу о выдаче виновников войны. Наряду с этим юмористические фантастические слухи о моем предстоящем или уже совершившемся бегстве на аэроплане, подводной лодке или бог весть на чем. Однажды явились даже два американских журналиста в наш домик и просили разрешения удостовериться собственными глазами в моем присутствии. Я охотно исполнил их желание. В начале февраля был опубликован официальный список лиц, подлежащих выдаче: всего около 900 имен и мое имя на первом месте. Тогда я в первый и единственный раз за всю мою жизнь на острове нарушил молчание и обратился к союзным правительствам с телеграммой, выражая готовность предоставить себя добровольно в их распоряжение вместо остальных поименованных в списке лиц. Этот шаг, вызванный непосредственным движением чувства – шаг, на который, между прочим, не ответила ни одна из союзных держав – был многими и за границей и на родине совершенно ложно истолкован.

До марта месяца сообщения разных газет поддерживали во мне надежду, что наша родина, несмотря на рецидивы революционной лихорадки, и несмотря на непримиренность партийных противоречий, идет по пути внутреннего успокоения и упрочения. Однако эта вера рухнула, как только были получены известия о Капповском путче и его тяжелых последствиях[83]. Помимо чувства горести, которое вызвала во мне новая вспышка кровавых волнений, событие это означало для меня жестокое разочарование: крушение надежды на близкий конец моего изгнания и на возможность снова соединиться с семьей на немецкой территории (не подавая этим повода к новым политическим осложнениям). События показали, что час возвращения на родину еще не настал, и что он, быть может, еще очень далек. При царившем в Германии брожении умов я должен был опасаться, что мое возвращение, даже если бы я совершенно устранился от политической жизни, будет использовано партиями как пароль для новой борьбы за или против существующего порядка. Мотивы, заставившие меня 11 ноября 1918 г. с тяжелым сердцем уехать в Голландию, очевидно, еще не изжили себя. Итак, чтобы выполнить взятое на себя обязательство до конца и не обесценить своей жертвы остановкой на полпути, я должен был ждать и снова ждать.

Я открыто сознаюсь, что мартовские дни, приведшие меня через тяжелые огорчения к этому решению, относятся к самым жестоким испытаниям моей жизни. Пятнадцать месяцев, проведенных мною на острове в самой примитивной обстановке, вдали от культуры и умственной жизни, были для меня терпимы только потому, что возвращение в круг семьи и к деятельности на родине представлялось мне не слишком отдаленной целью, достижимой, быть может, уже в ближайшие месяцы. Эта заманчивая перспектива внушала мне и в самые трудные минуты бодрость, и мысль «еще недолго!» была лучшим утешением. Все принимало благодаря этому вид чего-то предварительного и преходящего.

Было бы глупым самообольщением после мартовских дней стараться поддерживать в себе эту надежду. Старые раны, теперь вновь открывшиеся, не могут зажить в несколько месяцев, для полного их исцеления потребуются годы, а может быть и больше.

Как это ни странно, в тяжелых внутренних конфликтах, с которыми мы безуспешно боремся в течение многих дней и ночей, мелкие внешние обстоятельства нам иногда оказывают существенную помощь. Я помню отчетливо этот день в конце марта, слышу терпкий запах морского ветра и запах испарений пробуждающейся под лучами мартовского солнца земли. Из моей рабочей комнаты ведет маленькая холодная веранда в узкий, вытянутый в длину огород. В этот день наружная дверь веранды была широко раскрыта; я стоял около нее и задумчиво смотрел на огород. В прошлом году мы оставили его без ухода, в твердой уверенности, что через четверть года нас здесь уже не будет. Вид запущенных грядок, разросшегося кустарника и размытых снегом и дождем дорожек теперь неожиданно пробудил во мне желание приняться за работу. Недолго думая, я схватил лопату, стоявшую у красной собачьей конуры рядом с домом, и начал перекапывать землю. Все дальше и дальше, пока не заболела спина. Эта физическая работа в огороде принесла мне тогда громадное облегчение. Я понял, что не в бесплодном ожидании мне должно проводить здесь время! Не отказываясь от главной цели всех моих желаний, я должен все-таки примириться с тяжелой обстановкой сегодняшнего дня и заполнить свою жизнь в изгнании настоящей, полезной для будущего работой! С тех пор я каждый день работал в нашем маленьком огороде и привел его в порядок. Не знаю только, кому достанутся его плоды – мне или другому?

Это были дни Капповского путча. Еще несколько слов должен я сказать по поводу этого злополучного эпизода. Я глубоко убежден, что стоящий над партийной борьбой монархический образ правления более всего соответствует особым внутриполитическим условиям нашей родины. Мне поэтому вполне понятны побуждения, заставившие многих испытанных и идейно настроенных людей принять участие в этом неудачном предприятии. Но я искренно жалею, что полное непонимание создавшегося после катастрофы положения помешало им устоять против такого искушения. Для нас, немцев, теперь важнее, чем когда-либо, считаться с фактами, даже если они не соответствуют нашим желаниям. Ибо первая и главнейшая наша обязанность и перед самими собою и перед грядущим поколением – это восстановление нашего родного крова. Силы, которые тратятся на осуществление других целей, потеряны для этой главнейшей работы, поскольку тормозят ее. Когда это великое дело будет сделано, гордость созданным пробудит к новой силе и наше захиревшее национальное сознание!

Что же осталось еще рассказать? Наступила весна, моя вторая весна на острове. Родители переехали на место своего нового пребывания.

В конце весны 1919 г. лорд Фишер выпустил свои «Records». В этих мемуарах, написанных с поразительной откровенностью, почтенный автор говорит:

«The essence of war is violence.

Moderation in war is imbecility».

Что значит:

«Сущность войны – насилие.

Умеренность в войне – глупость».

И далее: «В обязанности правительства – и притом всякого правительства входит полагаться в широкой мере на совесть военных и морских специалистов. Однако, в конечном итоге, правительство, заслуживающее этого названия и пользующееся доверием народа, – должно установить между всеми этими вопросами известное пропорциональное соотношение, и бывают случаи, когда для правительства не только лучше, но даже необходимо решаться на такие рискованные шаги, которых, пожалуй, можно было избегнуть, следуя советам военных и морских специалистов».

Если признать эти положения лорда Фишера правильными, а я, по крайней мере, признаю их такими, то отсюда вытекает резкая критика поведения нашего имперского правительства; ибо в течение всей войны такого сотрудничества между ним и Верховным командованием не было, и не было в особенности должного перевеса на стороне правительства. Имперское правительство, которому во всех политических и с политикой связанных вопросах принадлежало последнее слово, играло слишком пассивную роль. В критические моменты, когда события настойчиво требовали решений и действий, правительство обычно ничего не предпринимало. В лучшем случае оно «обсуждало» вопросы, «изучало» их, колебалось между «с одной стороны» – велением разума и «с другой стороны» – боязнью всякого решительного шага, и в результате упускало благоприятный случай. Таким образом, создалось то положение, которое является одним из главных упреков по адресу генерала Людендорфа[84]: высшее командование часто вмешивалось (и не могло не вмешиваться!) в вопросы внешней и внутренней политики и в гораздо большей степени, чем это соответствовало его компетенции. Но высшее командование делало это вынужденно; иначе многие неотложные вопросы так и остались бы нерешенными.

Итак, если общественное мнение упрекало и все еще упрекает генерала Людендорфа в том, что он держал себя как диктатор, вмешиваясь во все вопросы политики и в хозяйственные проблемы распределения продуктов питания, сырья, в положение рабочих, – то всякий, знакомый с ходом вещей, признает, что в этих утверждениях есть доля истины. Но с другой стороны, именно такое осведомленное лицо всегда подтвердит, что генерала Людендорфа вынуждали к вмешательству бездеятельность и слабость тех учреждений и лиц, которые по своей компетенции были призваны к выполнению этих задач. Я не мог возражать генералу, когда он не раз говаривал: «Все это – не мое дело. Но оно должно быть сделано; и если я не примусь за него, то там, в тылу (то есть со стороны имперского правительства) ничего не сделают!» В такие минуты я сердцем понимал энергичного генерала, не боявшегося никакой ответственности, но разум мне подсказывал, что на его плечи взваливается слишком много. Всякая работоспособность имеет свои естественные границы, и больше 24 часов нет ни в одном дне. Поэтому было совершенно очевидно, что один человек, хотя бы он и был лучшим специалистом в своей области и обладал самыми разносторонними способностями, не может, помимо огромного аппарата высшего командования, одновременно обозревать все вопросы внешней и внутренней политики, а также хозяйственной жизни страны и успешно с ними справляться. Необходимость приспособиться к такой превышающей всякие способности задаче должна была привести даже самую крупную личность к дроблению своих сил.

Неудачный исход битвы на Марне в сентябре 1914 г. разрушил шлиффенскую программу войны[85], которую проводил генерал Мольтке: быстрый разгром Франции, – затем сведение счетов с Россией. После этого поражения война должна была, по всему вероятию, затянуться на неопределенное время. Уже в 1915 г. я пришел к убеждению, что время в случае чрезмерной затяжки войны будет работать не за, а против нас. Оно предоставит в распоряжение противника бесконечные ресурсы открытого ему, в качестве его тыла, мира, между тем как мы будем вынуждены расходовать наши и без того скудные запасы сырья и материалов, запасы, об увеличении которых мы в мирное время не сумели своевременно позаботиться. Точно так же время даст неприятелю возможность мобилизовать и выставить против нас громадные армии и свести благодаря этому требования к каждому отдельному бойцу до минимума; мы же вынуждены будем требовать от каждого немца всего и даже больше возможного и неизбежно должны будем прийти, при таком неравенстве условий борьбы, к полному истощению сил!

Как только это стало ясно, канцлер в качестве ответственного руководителя внешней политики должен был направить все свои усилия к скорому окончанию войны; он должен был независимо от мнений и планов высшего командования нащупывать почву для мирных переговоров и завязывать сношения за кулисами театра войны. Как блестящи бы ни были успехи оружия в данный момент, – искусному политику они пригодились бы для его целей; но они не могли бы его ослепить. Искусный политик не мог бы занять по отношению к высшему командованию такой позиции: сначала закончите вы свое дело, а потом уже очередь дойдет до меня; пока же – мне нечего делать.

Я не хочу быть несправедливым к нашему первому канцлеру военного времени и нисколько не сомневаюсь в его доброй воле. Но я спрашиваю: был ли фон Бетман вообще еще способен на смелые решения и поступки? Сохранил ли он полноту своих душевных сил после великого крушения своей английской политики и после своего выступления 4 августа 1914 г. в рейхстаге, выступления, равнявшегося собственно политическому харакири? Как бы то ни было, наша политическая судьба оставалась пока в нетвердых руках этого усталого человека.

Никогда не забуду характерного эпизода, который мне рассказывал летом 1915 г. один из крупных гамбургских судовладельцев, ручаясь за его достоверность. Баллин[86], по его словам, был у канцлера и осветил ему на основании своего широкого знания света политическое положение данного момента. Когда он кончил, Бетман вздохнул, провел рукою по лбу и сказал в задумчивости: «Ах, если бы меня уже не было в живых!» – на что Баллин, желая его вырвать из летаргического состояния, ответил шуткой: «Да, это подходило бы к вам: лежать целый день в гробу и смотреть, как мучаются другие!»

Конечно, стоявшая перед канцлером задача – отколоть одного из участников Антанты и прийти с ним к сепаратному соглашению – была нелегка, особенно для такого нерешительного человека, каким был фон Бетман. Но я и тогда не разделял и теперь не разделяю взгляда иностранного ведомства, будто всякая серьезная попытка в этом направлении была бесполезной.

Речь могла в данном случае идти, прежде всего, о России. Быть может, уже весной 1915 г. после нашего победоносного прорыва под Горлицей – хотя тогда препятствия для переговоров с Россией еще были очень велики. Николай Николаевич и военная партия находились еще у власти, соглашение между державами Антанты против сепаратного мира было еще у всех свежо в памяти, а затем в конце мая последовало выступление Италии против нас. Тем не менее, нельзя было предвидеть, как Россия отнесется к мирному предложению с нашей стороны, которое гарантировало бы ей границы 1 августа 1914 г. и большой заем или же перенесение на Германию всех ее финансовых обязательств по отношению к Франции.

Еще благоприятнее для сепаратного соглашения с Россией сложились обстоятельства в середине лета 1915 г., когда военное положение России значительно ухудшилось, и царь назначил премьером германофильски настроенного Штюрмера[87].

Я считал это тогда несомненным признаком склонности к мирным переговорам и настаивал на том, чтобы руководители нашей политики воспользовались этим случаем. В течение лета и начала осени того же года вопрос этот действительно рассматривался у нас в общей форме, обсуждались также возможные условия сепаратного мира, но в конце концов все свелось к частным беседам немецких дипломатов между собой или к переговорам последних с высшим командованием, не имевшим никаких практических последствий. Переговоры со Штюрмером так и не были завязаны, и наши дипломаты ограничились лишь бесплодными жалобами на то, что война уничтожила всякую возможность вступить в сношения с дипломатами вражеских стран.

Если мне возразят против этих рассуждений, что после проигранной войны, конечно, легко выступить с утверждением: «Ведь я это всегда говорил!» или «Если бы меня послушали, дела приняли бы иной оборот», – то я могу эти возражения отвести ссылкой на некоторые мои мысли и предположения из докладной записки, составленной мной 18 декабря 1915 г., то есть в период войны, когда она еще могла произвести некоторое действие, – и разосланной мною всем заинтересованным инстанциям. В этой записке я отстаивал ту точку зрения, что мы всеми возможными средствами должны добиваться сепаратного мира с одним из наших противников. Россия казалась мне для этой цели наиболее пригодной. В конце своей записки я писал дословно следующее:

«Только историческая наука будущего сможет вполне оценить достижения нашего народа в эту войну. Но мы не хотим поддаваться дешевому самообману. Кровавые жертвы, принесенные немецким народом, уже теперь огромны… В мои задачи не входит приводить здесь цифры наших потерь, нам следует лишь ввиду целого ряда грозных признаков подумать, долго ли еще мы сможем пополнять потери в наших войсках. Правда, – я в этом не сомневаюсь, – мы имели бы возможность еще долго продолжать войну, если бы решились по примеру французов исчерпать народные силы до самого дна. Но именно этого следует нам избежать. Всякий, кто живет в тесной связи с фронтом, уже теперь испытывает глубокую грусть, видя, каких детей мы посылаем в окопы. Мы должны подумать о том, чтобы Германия и после войны обладала достаточными силами для выполнения своей исторической миссии.

О финансовом положении я не буду говорить, так как я не компетентен в этом вопросе. В хозяйственном отношении Германия блестяще приспособилась к войне, однако и здесь надо желать, чтобы война не затянулась дольше крайней необходимости, – иначе неминуемо погибнут слишком большие ценности. Точно так же и дороговизна жизни, непрерывно возрастающая, несмотря на разумные мероприятия правительства, и особенно тяжело отражающаяся на бедных классах населения, недостаток корма в деревне и все, что с этим связано, заставляют нас желать быстрого окончания войны. Таким образом, ответ на вопрос: чего можем мы достигнуть, гласит следующим образом:

Если мы добьемся сепаратного мира с Россией, мы сможем покончить с противниками на западе. Если же это невозможно, мы должны искать соглашения с Англией.

Только по этим двум путям можно предвидеть скорый конец войны, и мы должны его предвидеть, если не хотим, чтобы наше отечество продолжало сражаться до полного истощения.

Наше благоприятное положение именно в данный момент представляет нам возможность действовать в указанном смысле».

Вот что я писал и предлагал перед Рождеством 1915 г., – но все напрасно, точно я говорил это на ветер. Подобная же игра повторилась в следующем году. Настала осень 1916 г., прежде чем канцлер в результате всех своих размышлений пришел к убеждению, что на сепаратный мир с Россией нам нельзя рассчитывать; Россия по его словам, принимает все свои решения под диктовку Англии, Англия же именно настаивает на продолжении войны. Правда, мы как раз в это время предприняли шаг, который исключал возможность всякого мирного соглашения с Россией: мы создали польское королевство и выставили в середине лета 1916 г. программу по польскому вопросу, которая на всю Россию должна была произвести впечатление пощечины. Штюрмер пал, а ранней весной 1917 года волны революции при содействии Антанты смыли и царя. На Восточном фронте оставалось спокойно в течение ближайших месяцев после русской революции, и только в конце июня русские начали второе Брусиловское наступление[88]. Однако уже две недели спустя наше контрнаступление привело к прорыву русского фронта у Тарнополя и к полной победе над разлагающейся армией противника. Около того же времени, 12 июля, последовала наконец отставка Бетмана. Мне ничего существенного не остается прибавить к тем, в общем, верным сведениям, которые сам канцлер во втором томе своих «Размышлений» сообщает о моем отношении ко всем этим событиям. Наследство Бетмана принял Михаэлис[89], человек политически не испытанный, о сильных и слабых сторонах которого еще никто не имел возможности судить. Насколько я слышал, «открыл» этого в своей области бесспорно весьма заслуженного чиновника тайный советник Валентини[90], который, ломая руки и обещая «королевство за канцлера!», долго искал подходящее для этого поста лицо. Я раньше не знал д-ра Михаэлиса; мне хвалили его как исключительно дельного работника, тихого, но по существу глубокого человека. Я впервые увидел его в июльские дни 1917 г., когда я в связи с канцлерским кризисом по распоряжению его величества вел переговоры с лидерами партий. Мы встретились с ним в замке Бельвю непосредственно перед его представлением его величеству. Наш разговор касался тогдашней злобы дня: внутреннего положения, созданного выступлением Эрцбергера[91] в комиссии рейхстага и в особенности столь неудачной по форме и содержанию мирной резолюции рейхстага, которая могла произвести на наших противников только самое невыгодное впечатление: они должны были в ней усмотреть не столько выражение миролюбия сильного и стойкого бойца, сколько признание нашей военной слабости и убывающей силы сопротивления. Действие резолюции оказалось, таким образом, противоположным тому, которое ожидалось. Для нашего дела это означало серьезный урон. И Михаэлис, как я убедился, по существу разделял мои взгляды; однако во время нашего краткого разговора мне не удалось побудить его высказать свое собственное мнение, а потому я и не мог себе составить ясной картины того, как он думает справиться с тяжелыми задачами, оставленными ему в наследство Бетманом. Я мог лишь установить, что он человек с самыми лучшими намерениями, с твердой религиозной верой. Это, конечно мало, но я утешал себя: он ждет аудиенции у его величества, он знает о твоем отрицательном отношении к политике Бетмана и не знает, в какой степени он может с тобой говорить откровенно. Будущее покажет, что он за человек.

Во всяком случае, смена канцлера показалась мне подходящим моментом для того, чтобы еще раз попытаться обратить внимание руководящих сфер на мою оценку положения и на мои предложения. Я считал, что мое суждение о системе, достигшей с уходом Бетмана своего внешнего завершения, не может ограничиться одной отрицательной критикой. Тот, кто притязает на критику, возлагает на себя тем самым обязанность дать положительные указания относительно того пути, который представляется ему более правильным. Так, я разработал летом 1917 г. в самый разгар борьбы на русском фронте новую докладную записку, которую представил одновременно кайзеру, канцлеру и высшему командованию. Возникла она непосредственно после того, как находящаяся под моим командованием группа войск победоносно отразила на широком фронте в Шампани и на Эн наступление семидесяти девяти французских дивизий. Я предоставляю общественному мнению судить о том, говорит ли здесь только «фанатик войны» и «победитель» или же она свидетельствует о моем искреннем желании почетного мира. Записка составлена под непосредственным впечатлением разговора с умным и политически дальновидным д-ром Виктором Науманом. Я привожу здесь не только те части записки, которые характеризуют мое отношение к внешней политике и к заключению мира на востоке, но и остальные главнейшие ее положения, поскольку они выражают мои взгляды на некоторые другие существенные проблемы войны:

«Смена имперского канцлера, открывающая вместе с тем новую эру германской и прусской политики, естественно требует подведения итогов прошлому, тем более что только тогда возможно на сколько-нибудь прочной основе установить план действия для будущего. Прежде всего, на мой взгляд, необходима совершенная ясность относительно следующих пунктов:

1. Как велики наши запасы сырых материалов всякого рода?

2. Какова наша максимальная способность переработки этого материала?

3. Как велики наши запасы угля?

4. Как велики запасы продуктов питания и фуража?

5. Как обстоит дело с транспортом?

По установлении всего этого необходимо далее в полной мере выяснить, какое число годных к военной службе резервов может в ближайшем году выставить и обучить Германия, не подвергая тем самым опасности ослабить столь необходимую ей в хозяйственном отношении рабочую силу.

Но и этим также не исчерпывается еще желательное подведение итогов.

Мы должны еще учесть также и моральную ценность, именно настроение нашего народа, причем выяснение этого настроения по всей вероятности, даже можно сказать «несомненно», приведет нас к выводу, что в широких кругах населения жажда мира весьма и весьма усилилась.

Огромные кровавые жертвы, которые потребовала уже более трех лет продолжающаяся война и которые облекли в траур почти все без исключения немецкие дома и все немецкие семьи, ожидание и в будущем еще новых тяжких потерь драгоценнейших жизней, подавленное настроение, порождаемое и питаемое необходимостью отказывать себе в самом необходимом, недостаток в средствах питания и в угле, – все это, взятое вместе, породило недовольство в широких народных слоях и притом отнюдь не только в социал-демократических, недовольство, которое столько же затрудняет продолжение войны, сколько разлагающим образом действует на самую идею монархизма.

Если к этому присовокупить, что определенная надежда на скорое окончание подводной войны не осуществилась, то вряд ли еще можно удивляться серьезности морального перелома. Все сказанное в равной мере относится и к нашим союзникам. Их материальному и моральному состоянию должно также с помощью всего доступного нам материала подвести итог, ибо только таким образом сможем мы установить, чего вообще нам следует ожидать, и что, следовательно, предстоит нам сделать.

По ответу на указанные вопросы, поскольку они касаются нас и наших союзников, необходимо, наконец, далее хотя бы с приблизительной точностью постараться выяснить запасы и резервы наших противников. Однако уже сейчас, не подвергаясь опасности быть обвиненным в чрезмерном пессимизме, можно сказать, что сравнение обоих балансов, а именно нашего и наших противников, вряд ли покажет благоприятный нам результат.

Естественным следствием этого является то, что даже в лучшем случае нам нечего думать уже о наступлении и что все усилия наши должны быть направлены на удержание нами своих позиций при интенсивном продолжении подводной войны в течение некоторого времени.

Если от этой последней придется отказаться и притом без надежды на окончание борьбы, то мы по необходимости должны искать мира, который наша дипломатия между тем должна подготовить.

Сделать это тем более составляет нашу обязанность, что мы можем себе откровенно сказать, что наш сильнейший союзник, Австро-Венгрия, ввиду своих экономических и в еще большей мере своих внутриполитических условий, не сможет продолжать войны далее сравнительно непродолжительного срока.

Вряд ли необходимо еще упоминать, что и положение дел в Турции не является особенно радужным.

Я отнюдь не игнорирую при этом того факта, что наши противники находятся тоже в очень плохом положении, и что в их рядах чрезвычайно боятся предстоящей зимней кампании. Однако два момента за последнее время вызвали у них известный перелом в настроении.

Это прежде всего вступление Америки в войну и связанные с этим надежды, а затем слишком поспешное действие германского рейхстага (резолюция о мире), которое, как в рядах наших противников, так и в нейтральных странах, рассматривается как прямое заявление о нашем банкротстве. В Лондоне и Париже, и даже в Риме склоняются теперь к тактике выжидания, так как наше поражение считается там теперь только вопросом времени.

Что же нам надлежит делать, чтобы, несмотря на все, найти почетный и по возможности успешный выход из создавшегося положения?

Прежде всего, какова должна быть наша внутренняя политика?

Сохранение границ, разделяющих отдельные имперские ведомства без утраты из виду, общности действия.

При этом, хотя канцлер, руководящий всей внутренней и внешней политикой, и несет за нее полную ответственность, необходимо все-таки с другой стороны постоянное и плодотворное сотрудничество органов имперского управления с высшим военным командованием, главным морским штабом и т. д. Точно также необходимо держать в курсе происходящих событий и правительства наиболее крупных союзных государств империи.

Важнейшим вопросом по-прежнему остается регулирование потребления угля и продуктов питания.

Внешняя политика. Здесь также должна господствовать только одна воля, опирающаяся на взаимную и открытую информацию всех руководящих инстанций: ведомство иностранных дел, главного военного командования, главного морского штаба.

Откровенность по отношению к нашим союзникам должна быть тоже вменена в обязанность. Насколько это только возможно, надлежит бережно относиться к интересам нейтральных государств и идти навстречу их пожеланиям.

От всякой мысли искать мира через посредство Англии следует отказаться, и все усилия надлежит определенным образом направить в сторону мира с Россией.

Здесь – все основания надеяться, что после отражения предстоящего наступления в России произойдет решительный перелом настроения. Этим моментом и следует воспользоваться.

Можно также и нейтральные государства поставить в известность, что мы, в общем, готовы заключить мир на основе status quo. Они сообщат это нашим противникам, а мы вместе с тем могли бы с помощью искусных посредников подготовить в этом направлении и русские правительственные круги.

С несомненностью можно допустить, что на Западе нас встретит отказ, но зато есть все основания надеяться на то, что Россия попытается заключить сепаратный мир. В таком случае будет создано положение, которое несомненно заставит Англию, уже и без того стонущую от подводной войны, поставить вопрос, следует ли ей и ее союзникам продолжать войну или сравнительно в скором времени вступить с нами в переговоры.

Если же и Россия против ожидания не пойдет на мир, то тогда мы сможем сказать своему народу: мы сделали все возможное, чтобы добиться мира; враги – и это теперь доказано – хотят, однако, нас уничтожить, следовательно, необходимо напрячь все силы, чтобы разрушить этот их план. Возможно, что такой способ действия вызовет такое напряжение народных сил, которое превзойдет даже наши собственные ожидания. Как бы то ни было, наш долг состоит в том, чтобы подготовлять почву к сравнительно скорому миру, ибо если в течение ближайших месяцев подводная война не смирит Англии, то дальнейшее ее продолжение уже не окажет нам существенной помощи.

Нужда в материалах будет непомерно возрастать, пополнение армии новыми резервами с каждым днем будет становиться труднее.

Жизненная сила нашего народа, все более и более истекающего кровью, будет уменьшаться, внутри могут возникнуть стачки и восстания, остановка в производстве снарядов и вооружения может сделать нас безоружными. Финансовое бремя империи возрастает до колоссальных размеров, наши союзники, весьма вероятно, попытаются заключить сепаратный мир, а нейтральные государства будут вынуждены примкнуть к другой стороне.

Политика требует мужества смотреть правде в глаза. Знать и постичь опасность это значит уже наполовину ее преодолеть.

В настоящий момент речь идет о сохранении династии, о сохранении Германской империи и о продолжении даже самого германского народа. Если наши противники навяжут нам свой мир, то перо, подписавшее мир, напишет также и последнюю букву гогенцоллернской, прусской и германской истории. До этого мы не должны довести, и потому наша обязанность, если уже это должно быть, пойти также и на компромиссный мир. Такой мир, конечно, принесет разочарование. Но бесконечное удлинение войны может повести к тому, что весной 1918 года мы окажемся одни против целого мира, без союзников и истекая кровью после трех с половиной лет войны. А такое положение будет грозить нам окончательной гибелью.

Если нам удастся в скором времени заключить мир с нашим восточным противником, то результатом этого будет то, что мы в лице России приобретем новую сферу экономического влияния, но если мы запоздаем с миром, то мы и в этом отношении опоздаем, ибо Америка уже внедрилась в обширное восточное царство.

Но в первом случае мы в финансовом отношении выиграли войну. Этого тоже не следует забывать.

Одно, во всяком случае, несомненно. Если мы удержимся в этой войне, то мы фактически будем победителями, ибо, борясь против всего мира, мы вышли из борьбы неуничтоженными.

Это необычайно подымет наш престиж после войны и увеличит нашу силу.

Наше положение аналогично положению Фридриха Великого до Губертсбургского мира[92]. История справедливо считает его победителем, ибо он не был побежден в борьбе.

Подпись: Вильгельм, кронпринц Германской империи и Пруссии».

В марте 1918 года, ровно три четверти года спустя после составления мной этой записки, мы заключили сепаратный мир с революционной Россией – но что за мир! С одной стороны, повелительный жест победителя, по-диктаторски диктующего свою волю, с другой же стороны – услужливая уступчивость в вопросах, затрагивавших наш собственный жизненный нерв. Господину Иоффе было разрешено, вопреки всем предостережениям Гельфериха, ехать в Берлин для того, чтобы здесь в Германии раздавать направо и налево во благо мировой революции свое золото. Опять-таки повсюду та же картина неисправимой половинчатости.

Нет, насколько я знаю, правительство не предприняло достаточно серьезных попыток к тому, чтобы работа оружия была восполнена решительными, своевременными и достаточными политическими мероприятиями.

Я привел здесь почти дословно обе записки, представленные мною в декабре 1915 и в июле 1917 г. кайзеру, Верховному командованию и рейхсканцлеру для того, чтобы показать, что в течение войны я неоднократно и в настойчивых выражениях указывал на необходимость стремиться к компромиссному миру. Оба приведенные мной выше текста далеко не исчерпывают картины моих разнообразных усилий в этом направлении. Документальное сопоставление всего того, что было мною предпринято в течение войны, начиная с дней первого сражения при Марне, для проведения в жизнь моих идей (от которых я в течение этого времени ни разу не отрекался) о невыносимости для армии и для тыла безграничного продолжения войны, о настоятельной желательности компромиссного соглашения и о преимуществах такового (если бы даже на первый взгляд оно казалось менее выгодным) по сравнению даже с выгодным миром, полученным, однако, в результате длительного истощения, – вышло бы за пределы предположенных рамок этой книги. Сюда же относятся мои попытки исправления слишком уже оптимистических представлений о нужде в тылу, о выносливости войск, слишком уже переобремененных в последний год, и о многих других подобных вопросах, – представлений, которые господствовали в руководящих кругах и противоречили моим взглядам и убеждениям, приобретенным мной благодаря моему непосредственному соприкосновению с затронутыми войной людьми.

– Но, – возразят мне на это, – кронпринц ведь неоднократно публично и в частности перед войсками в речах и писаниях исповедовал и требовал от других волю к победе и уверенность в ее достижении. Ведь он хотел даже добиться запрещения распространения на фронте некоторых немецких газет, разлагавших, по его мнению, эту веру в победу.

Да, конечно, я это сделал! И выполнил тем самым свой долг, как командующего фронтом и свой долг солдата, точно так же, как я выполнил свой долг политически мыслящего человека и кронпринца Германской империи и Пруссии, пытаясь воздействовать на руководящие инстанции военного командования и гражданского управления в направлении подготовки компромиссного мира и ясного познания даже и неприятных истин. Я остаюсь при твердом убеждении, что только в своем сочетании обе эти с виду столь противоположные линии поведения могли быть вполне оправданы, и что каждая из них помимо другой была бы ошибкой. Единственно, о чем я сожалею, это только о том, что, будучи политически безответственным советчиком, я не имел ни средств, ни возможности успешно воздействовать на политически ответственные и имевшие право решающего голоса круги, что я, видя всю пагубность нашей политики, принужден был быть пассивным зрителем политических решений или политической нерешительности, которые, на мой взгляд, должны были на долгие годы и самым несчастным образом определить судьбу Германии в будущем.

Я упомянул о том, что мной был возбужден вопрос о запрещении распространения на фронте некоторых газет, которые в соответствовавшей тому времени форме методически саботировали войну. В демократических кругах с большим возмущением была встречена эта попытка «умышленного подавления свободы печати и общественного мнения». И это тогда, когда речь шла о том, чтобы сохранить боеспособность армии, от которой все тогда зависело, чтобы отвратить от армии опасность вовлечения ее в обсуждение посторонних и разлагающих ее вопросов. На деле моя попытка так и не удалась, и пагубная пропаганда продолжала свою разъедающую работу.

Только опираясь на народ, исполненный железной воли к победе и веры в нее, могло правительство решиться на шаги в направлении сепаратного мира, отдельного соглашения с тем или иным из наших противников. Напротив, бесцельной и прямо-таки пагубной и вредной для всего нашего положения была бы всякая попытка, которая могла бы дать впечатление, что мы, во что бы то ни стало, стремимся к миру и не в состоянии долее выдержать борьбы. Бесцельны и бессмысленны были, поэтому, все те явные, открыто высказанные предложения мира, тем более что они совсем не давали ясной картины того, что мы собственно хотели. Они имели лишь тот результат, что дали психологическую опору надежде враждебных нам народов на наше скорое крушение и усилили тем самым веру наших противников в их победу и волю их продержаться до «knock-out blow»[93] – нам во вред, нам на погибель. Нет, истинную волю к победе и веру в нее на долгое время и вплоть до удачного исхода войны можно было поддержать в том народе и в той армии, во главе которых стояло бы не только сильное и мужественное военное командование, но одновременно и вполне достойное его правительство, правительство, которое в течение кровавой борьбы на суде, на море и в воздухе ни на секунду не упускало бы из виду многочисленных нитей и пружин внешней политики, и которое, будучи готовым к своевременному и смелому решению, было бы в курсе малейшего могущего оказаться нам полезным движения на мечущемся в лихорадке мировой войны земном шаре. Нужно было правительство, которое, смело заглядывая в будущее, вместе с тем мудро бы рассчитывало возможности настоящего и ясно видело бы тот путь, по которому возможно скорее оно могло бы привести отечество к благополучному и почетному миру.

Верным вожатым к такому миру могло бы быть только то правительство, которое в своей внутренней политике крепко держало бы в руке весь народ со всеми его различными слоями, сословиями, направлениями и партиями.

Что в таком народе, как немецкий, особенно склонном к внутренним раздорам и расслоениям, собрать в единую силу все множество мнений, желаний и стремлений, было чрезвычайно трудным делом, – это не подлежит сомнению. Если в Англии и Франции национальное чувство во все время течения войны сплотило все партии в одно единое целое, то у нас, у немцев, руководящихся чрезмерно своими партийными точками зрения, которые слишком скоро опять начали прорываться наружу, единство воли и чувства очень быстро было надломлено. Тем самым была поколеблена идея гражданского мира и причинен ущерб нашей наступательной силе. Нельзя сказать, чтобы вина в этом пренебрежении великой идеей бескорыстного и жертвенного самоотречения на благо отечества всецело лежала на левых партиях. Во многом также виновата и неправильная экономическая политика, предоставившая почти что неограниченную самостоятельность военной промышленности, боявшаяся ограничить военную прибыль и не сумевшая подчинить работавшие на войну фабрики и заводы государственному целому, борющемуся за свое существование. Нерешительность в этом направлении весьма содействовала преждевременному и слишком резкому выявлению старых социальных и экономических противоречий. В том же направлении влияла также прямо-таки болезненная склонность широких кругов немецкого народа к какой-то абсолютной объективности в дурном смысле этого слова. Желая быть, во что бы то ни стало, беспристрастными, мы во время войны слишком часто предавались самоанализу, доходившему нередко до душевного самобичевания, – и это пред лицом всего мира, большая часть которого находилась с нами в войне. Немудрено, что мы, в конце концов, внушили миру, что добросовестные и совестливые люди среди нас сами сомневаются в нашем праве, в нашем действии и в стремлениях. А в это самое время в Англии все партии, оценивая любой план и любое действие своего правительства, руководствовались исключительно старым сильным лозунгом прочно спаянной нации: «Right or wrong – my country!» (Дурно или хорошо, это моя родина).

Несчастным героем такой объективности в дурном смысле слова, человеком, в сердце которого никогда не могло разгореться могучее пламя великой идеи, был также и первый имперский канцлер военного времени. Сделанное им 4 августа 1914 года в рейхстаге разъяснение по поводу вступления наших войск в Бельгию останется навсегда горьким школьным примером его неспособности понять чувство собственного народа и проникнуть в душу противников. Тогда, 4 августа 1914 года, до того, когда раздался еще первый выстрел, мы, немцы, проиграли первое большое сражение пред лицом всего света.

И столь же слепым по отношению ко всему, что происходило вокруг него, оставался он в течение всех долгах лет своего канцлерства, которое мы должны были терпеть во время войны.

Так он не уставал подчеркивать, что особой заслугой социал-демократической партии было то, что она в начале войны предложила правительству свое сотрудничество, как будто рабочие массы не сбросили бы просто тогда своих вождей, если бы эти и последние выступили против сотрудничества. Разве и не был тогда весь немецкий народ единодушно и глубоко убежден в том, что мы стоим на пороге навязанной нам и неотвратимой войны, из которой вывести нас к прочному миру может только решительная воля к борьбе и победе. Что некоторые вожди крайней левой в глубине души никогда не хотели безусловной победы германского оружия, – это, по-видимому, в течение долгого времени было сокрыто от канцлера. Во всяком случае, он ничего не сделал для того, чтобы противодействовать всем стремлениям поколебать и разрушить веру народных масс в немецкое дело.

В своих воспоминаниях генерал Людендорф жалуется на то, что правительство в тылу почти ничего не делало для поддержки в немецком народе и воли к победе, и борьбы с пораженческими течениями. Я также во время войны не мог не вынести впечатления, что ответственные инстанции пассивно терпели нарастание этих течений. Пораженчество, которое во Франции, Англии и Америке было подавляемо самым решительным образом, как начало, враждебное текущим потребностям и благу государства, имело возможность расцвести у нас пышным цветом. Наше правительство было как-то совсем беспомощно по отношению к нему, полагая, что мягкой уступчивостью оно сможет успокоить и заклясть антинациональные течения. Без сякого сопротивления пассивно относилось оно к ходу событий, как бы сознательно закрывая глаза на ту трагическую развязку, к которой раньше или позже все это должно было привести.

Там, где возникали затруднения и встречались препятствия, правительство опять прибегало к мелким средствам, половинчатым мероприятиям, думая помочь делу уступками, которые оно давало то с какой-то угодливой поспешностью, то, напротив, вынужденно и всегда слишком поздно. Таким образом, можно было сплести мелкую сеть разрозненных мероприятий, которая кое-как удовлетворяла еще нуждам текущей политики, но рано или поздно неминуемо должна была порваться. Гражданских же диктаторов с сильной волей к победе, твердо знающих цель и линию своего поведения, каковыми для своих стран были Клемансо[94] и Ллойд-Джордж, у нас определенно не хватало. Чем долее продолжалась война, тем самодержавнее и строже становилось правление в странах наших противников, и тем неувереннее и податливее ко всякому давлению слева делалась наша внутренняя политика. Чтобы поддержать хорошее настроение рабочих, занятых в тылу производством военного снаряжения, им выдавалась фантастическая заработная плата. Но от этого жадность их только усиливалась, уклонение от военной службы еще более поощрялось, а солдат на фронте еще более озлоблялся и восстанавливался против войны. Почему вся работа в тылу, имевшая военное значение, не была урегулирована наподобие воинской повинности? Почему привлеченные к этой работе в тылу не были уравнены в заработной плате и пайке с нашими воинами? До пресыщения говорилось о верных своему долгу бойцах тыла! Конечно, организация в этом смысле должна была бы с равной силой распространяться как на рабочих, так и на работодателей.

Для объединения тыловой работы был наконец – и тоже только по настоянию высшего военного командования, в компетенцию которого это совсем не входило – введен закон о вспомогательной трудовой повинности, но какой водянистый, какой искалеченный закон!

Нерешительной и малоудачной также была позиция, занятая правительством во время войны в вопросе о реформе прусского избирательного права. Социал-демократия воспользовалась этим вопросом, как лозунгом для грандиозной пропаганды, не останавливаясь даже перед угрозами забастовки, – и это тогда, когда наши войска на фронте изнемогали в тяжелой борьбе, когда все благополучие и даже самая жизнь наших воинов зависели от неослабной работы обеспечивавшего их в тылу механизма.

Перед правительством стояли два пути: или оно должно было стать на ту точку зрения, что война не есть подходящее время для конституционных преобразований, тем более что лучшая часть народа, стоявшая на фронте под ружьем, была бы во время войны исключена из участия в реформе, – но тогда оно должно было напрячь все силы, чтобы беспощадно подавить всякую агитацию в противоположном смысле. Или правительство должно было определенно решиться на изменение избирательного права, – но тогда оно не должно было останавливаться и перед немедленным роспуском ландтага, дабы не упустить ни одного средства, пригодного к проведению своей воли.

Правительство и здесь избрало путь половинчатых мероприятий.

Когда начальник гражданского кабинета фон Валентини сообщил мне в 1917 году т. н. «пасхальную весть», я высказал ему все свое удивление по поводу этого ремесленного продукта канцелярского творчества и указал ему, что подобный указ решительно никого не удовлетворит. Правительство скоро принуждено будет все равно дать равное избирательное право, а тогда лучше уже, чтобы оно было дано теперь и по свободному соизволению его величества. Валентини возразил: «Равное, тайное, избирательное право безусловно исключено. Предполагается дарование множественного вотума наподобие бельгийского». Свидетелем этой беседы был начальник моего штаба граф фон дер Шуленбург[95].

После того, как я написал эти страницы, нашу семью поразило опять тяжелое горе. Душевно сломленный, мой брат Иоахим расстался с жизнью[96]. Тотчас же по получении этого известия я поехал на ту сторону в Доорн, чтобы хотя бы в первое и самое тяжелое время быть около матери. Сколь много горя выпало на долю ее бедного больного сердца!

В начале месяца меня посетил затем на острове мой брат Оскар[97], вскоре после меня прибывший в Доорн, и также Эйтель Фридрих был здесь. Так все они постепенно познакомились с тем клочком земли, на котором я живу вот уже более 20 месяцев. Им, пожалуй, не показалось уже здесь так плохо за несколько дней их пребывания, особенно благодаря хорошей погоде. Большую радость доставило мне прибытие моего старого, неизменно преданного Мальцана, который во время своих посещений меня на фронте делил со мной мои серьезные опасения по поводу нашего внутреннего положения. В конце месяца должна опять приехать сюда жена, на этот раз со всеми четырьмя мальчиками.

Мне хочется в заметках о моих личных переживаниях сказать несколько слов и о тех двух людях, в которых для всего германского народа воплотились идея и образ военного вождя, о генерал-фельдмаршале Гинденбурге[98] и об его первом генерал-квартирмейстере генерале Людендорфе.

Чем наша родина обязана этим двум людям, об этом распространяться не приходится. Достаточно напомнить о днях великих побед под Танненбергом и на Мазурских озерах[99]. В эти дни имена обоих вождей были у всех на устах, и после этих дней как армия, так и народ одинаково желали, чтобы этим людям было вверено руководство всей германской армией. Мы, главнокомандующие участками фронта, тоже искренне разделяли это всеобщее желание увидеть Гинденбурга и Людендорфа на высшем ответственном посту и приняли окончательное решение его величества призвать их с радостью и надеждой.

Никогда в жизни мне не приходилось видеть, чтобы два человека, столь различные по натуре, так дополняли друг друга и так сливались в одно целое, как Гинденбург и Людендорф. Общей почвой для их планов, размышлений и решений была мысль о благе отечества, об успехах и чести армии.

Чтобы характеризовать генерал-фельдмаршала, каким он представлялся в годы своего зрелого подъема, я должен был бы сказать, что его законченная в самом себе индивидуальность производила впечатление бесхитростной мощи и спокойствия. Это было впечатление уверенного твердого спокойствия, передававшегося каждому, кому приходилось с ним соприкасаться в жизни или по службе; оно внушало всем убеждение, что судьбы армии в безопасности в этой твердой руке и под взглядом этих серьезных и в то же время всегда проникнутым теплым участием, глубоко сидящих глаз. Если же он при этом еще и говорил, то, кроме как будто застывшего образа его крупной широкоплечей фигуры, на собеседника производили также впечатление его обдуманные и медлительные слова, которые он произносил своим низким голосом. Такое впечатление получали не только отдельные лица, с которыми он разговаривал, оно передавалось также и толпе, когда перед ней показывался генерал-фельдмаршал. К этому присоединялось еще и то обстоятельство, что какие-то трудно уловимые черты его индивидуальности, казалось, сглаживали границы между его служебным и его человеческим отношением к людям, вопросам и вещам.

На фоне грандиозных освободительных побед на востоке, уже окруженных почти ореолом мифа, личность Гинденбурга сделалась для армии и народа как бы символом германской победы и спасения от бедствий войны. То загадочное нечто, значительной частью коренящееся в сердце и душе, что создает для массовой души популярного героя и что никогда не избирало своим объектом людей вроде Фалькенгайна или Людендорфа, быстро окружило его блестящим ореолом, сделало его в германских сердцах идеалом вождя. Это трогательное по своей примитивной безотчетности доверие, выражавшееся в словах «наш старый Гинденбург это устроит», мне приходилось встречать повсюду, как в тылу, так и на фронте; оно было утешением в это тягостное время. Такое доверие осталось и тогда, когда мы, главнокомандующие, хорошо знавшие положение и уже давно лишившиеся былого оптимизма, встречали в ответ лишь молчание.

Уже и во время войны было распространено мнение, – теперь оно имеет еще больше сторонников, – что генерал-фельдмаршал за время своей деятельности на верховном военном посту рядом с генералом Людендорфом, бывшим подлинным spiritus rector[100] Верховного военного командования, играл больше декоративную роль. Этот взгляд я, зная прекрасные отношения между обоими вождями, должен назвать ошибочным. Во всяком случае, он совершенно неправилен по отношению к тому времени, когда генерал-фельдмаршал еще был в полном обладании своими физическими силами и своей энергией. Конечно, нужно признать, что и Гинденбург, которого война застала, правда, сохранившим полную духовную и физическую свежесть, но все же шестидесятилетним стариком, после трех-четырех лет, преисполненных труда, заботы и тяжкой ответственности, не мог вполне избавиться от естественных последствий своего преклонного возраста. Это ведь нисколько не уменьшает великих и незабвенных заслуг доблестного вождя. Неутомимая энергия его значительно более молодого друга и ближайшего сотрудника явилась ему подмогой и дала ему нужное облегчение. И гармоническое их единение, оставаясь всегда неколебимым, создало сильную волю, руководимую одной целью. При этом не приходится спорить о доле духовного участия в работе каждого из них. Чем был для Гинденбурга его товарищ, – это горько сказалось в тот момент, когда их совместная работа была нарушена уходом Людендорфа, когда место последнего занял новый человек. Этот человек, бывший не на высоте задачи, слишком быстро пришел в отчаяние от мысли о том, что ему не удастся спасти потерпевший аварию корабль и провести этот корабль под старым флагом сквозь все бури к спасительной гавани. Пожав плечами, он спустил флаг и холодно отбросил как пустые идеи все те национальные сокровища, которые германский народ хранил как святыню. Его энергия, получив другое направление, явилась сильнейшим толчком к развитию тех событий, которые имели место 9 ноября в Ставке Верховного командования в Спа.

По службе – по роду моих задач и обязанностей – мне приходилось иметь значительно больше дела с генералом Людендорфом, чем с генерал-фельдмаршалом, и я могу сказать, что при этом у меня всегда было чувство, что передо мной человек стальной энергии и остро отточенного ума, прусский вождь в лучшем смысле старой славной традиции. Бесчисленное множество раз я обсуждал в его светлом кабинете, в котором сосредоточивались, как в фокусе увеличительного стекла, лучи всех фронтов окруженного врагами отечества, вопросы и проблемы войны и в частности боевое положение моего участка фронта. При таких беседах с генерал-фельдмаршалом я получал, как уже сказано, впечатление, что его затрудненные и медленные слова являются результатом глубокой уверенности. В беседах же с генералом Людендорфом казалось, что перед вами блестящая мастерская высших духовных достижений, в которой именно и вырабатывалась ежедневно эта уверенность в непрестанной борьбе с бесчисленными препятствиями, враждебными принципами, затруднениями, заботами и недостатками всякого рода.

Что в связи с предстоявшими Людендорфу задачами возникали также требования и стремления, собственно говоря, выходившие за пределы его компетенции, было уже упомянуто. Он принял их на себя потому, что разрешение их имело величайшее значение и для военного положения и так как без его вмешательства они остались бы неразрешенными. Многое из того, что он сделал за пределами своего специального круга деятельности, представляется мне ценным, удачным и во многих отношениях прямо таки образцовым. Однако, мне кажется, можно без ущерба для его сильной индивидуальности признать, что значение его коренилось в области стратегии, тактики и организации. Здесь его теоретически блестяще подготовленный, богатый собственными идеями и изумительно точно работающий ум в те годы, когда войска и военный материал еще представляли собой неизношенный аппарат в его руках, с поразительной уверенностью разрешал труднейшие военные проблемы и приобрел бессмертную славу для себя и для германского оружия. Умение проницательно и глубоко вникнуть в положение, уверенное претворение теории в приказы и действия, точное знание пригодности пускаемых в действие сил, с которыми он умел обращаться, как с точными математическими величинами, доставили ему тогда на востоке крупные победы под Танненбергом, под Лодзью и на Мазурских озерах. Эти же данные доставили ему и впоследствии, когда он принял на себя более широкие задачи руководства германской армией в борьбе за германскую линию вплоть до весны 1918 г., успехи, имевшие огромное стратегическое значение. Успехи эти может быть и представляются в настоящее время омраченными отсутствием окончательных результатов и поражением в конечной борьбе. Однако беспристрастное будущее причислит их, несомненно, к величайшим военным достижениям всех времен.

Осуществление его великих и смелых идей сделалось более затруднительным лишь с того момента, когда воинские части, включенные им в художественное здание его операционных планов, перестали отвечать тем требованиям, которые он по старой традиции предъявлял к войскам, – с того момента, когда боевая ценность войск стала слишком зависеть от колеблющихся физических и психических влияний, и когда вследствие этого ненадежность и хрупкость материала сделались неизбежными источниками ошибок при точном расчете работы машины.

Зрелый боевой мыслитель и конструктор побед, привыкший с тех пор, как он, в качестве лейтенанта, в первый раз командовал отрядом, признавать незыблемыми понятия дисциплины, точности и боевого духа, и в глазах которого с тех пор, как он, будучи молодым офицером Генерального штаба, в первый раз надел брюки с малиново-красными лампасами, боевые единицы вроде батарей и дивизий представляли собой единицы определенной боевой силы и поддающейся учету боеспособности, оказался вынужденным снабдить все эти понятия большими вопросительными знаками. Его замыслы, которым при неприкосновенности отдельных факторов был бы обеспечен успех, потерпели, в конце концов, крушение вследствие того, что частью переутомленный, частью загрязненный аппарат отказывался служить в своих отдельных частях или в своем целом. Последние германские наступательные удары в период между 21 марта 1918 года и решительным поворотным моментом войны 18 июля, когда неприятель прорвал наш фронт у леса Виллер-Котре, были, несмотря на некоторые блестящие начальные успехи, лишь цепью печальных подтверждений этого факта.

Генерал Людендорф, как человек и как солдат, тяжко страдал от этого положения, и я более, чем кто-либо другой из военачальников, сочувствовал этим мукам. Все мы, прошедшие железную школу старой славной армии и дышавшие воздухом красного здания на Кенигсплац[101], вынесли оттуда прочную уверенность в непоколебимости великой армии и всех ее частей. И этот палладиум мощи и гордости германского народа нам суждено было увидеть поколебленным.

Что касается меня, то я уже задолго перед тем не мог не заметить появившихся трещин, прорывов и разных дефектов и неоднократно по долгу службы сообщал о своих наблюдениях и мыслях генерал-квартирмейстеру. Даже и теперь, вспоминая об этих разговорах, я исполняюсь глубокой благодарности при мысли о том, что генерал Людендорф всегда выслушивал взгляды и пожелания человека, гораздо более молодого, с неизменной дружественностью и вниманием и делал все для удовлетворения требований, которые он считал справедливыми. Правда, очень часто – особенно когда запасы людей, продовольствия и военного материала стали истощаться – ему приходилось со ссылкой на «ultra posse»[102] отказывать в том, что он, несомненно, охотно бы сделал, если бы была возможность.

Генерал Людендорф, насколько я узнал его за долгие годы совместной работы в направлении общей цели, никогда не был карьеристом, никогда не старался произвести впечатление на других. Искание благосклонности или боязнь утратить расположение отдельных лиц были его суровой прямой натуре солдата так же чужды, как поиски популярности в массах или страх им не понравиться. Принимая свои решения, он знал только одно мерило – их объективную пригодность для достижения великой цели вывести Центральные державы и в особенности Германию не умаленными из войны и обеспечить им прочный мир, не закрывавший бы нам в будущем возможностей нашего естественного развития.

С прямо таки страстной творческой энергией и преданностью безоговорочно отдал он всю свою богатую индивидуальность на службу своим задачам военачальника. Для него самого, однако, это его безмерное самопожертвование было только простым и само собой понятным исполнением долга, ничем не отличающимся от долга каждого немца и каждого немецкого солдата по отношению к своему отечеству. Следствием этого прекрасного мужественного понимания долга и неуклонной верности и была его благородная высокая оценка моральных достоинств немецкого солдата и немецкого народа, как на фронте, так и в тылу. Благодаря ей он даже в последние месяцы войны был склонен предполагать наличность таких сил и доблестей, которых давно уже не было, но которые только и могли служить основной его военных операций и предъявлявшихся им к истощенному тылу требований. Увы, он предполагал их даже тогда, когда лишения, разочарования и разлагающие влияния аморально действующих факторов уже подточили первоначальную доблесть немецкого народа. Людендорфу, проникнутому глубоким национальным чувством, было горько, в конце концов, удостовериться в разложении морального стержня, составлявшего силу немецкого народа. Он долго не хотел этому поверить, сохраняя в своей душе гордый идеальный образ непоколебимо преданного своему императору и своему государству немецкого народа. И поверил он этому только тогда, когда уже нельзя было не заметить вопиющих фактов действительности. Эта высокая оценка масс, благодаря которой он во все учащающихся симптомах разложения в течение долгого времени видел лишь печальные исключения из общего правила, была, пожалуй, главной причиной того, что сравнительно поздно и, увы, слишком поздно было приступлено к принятию решительных мер против агентов и жертв разложения.

В оценке морального духа и физической боеспособности войск, бывшими основной предпосылкой самой идеи скорого и удачного окончания войны, взгляды наши, как уже упомянуто, существенно расходились, особенно в течение последнего года борьбы.

Мне не хотелось бы в этой связи умолчать об одном обстоятельстве. На мой взгляд, генерал Людендорф не всегда умел выбирать своих ближайших сотрудников и не уделял также должного внимания указаниям на их ошибки и недостатки. Слишком часто также он игнорировал сообщения, несогласные или опровергавшие их доклады. Виной тому было опять-таки его благородное понимание долга верности по отношению к своим помощникам, которые по мере своих сил, не всегда, однако, стоявших на высоте положения, несомненно, наилучшим образом стремились исполнять свои задания. Этим и объясняется, что он терпел на не отвечающих их способностям постах многих лиц дольше, чем это было бы желательно в интересах дела.

Таким образом, я совсем не отношусь к генералу Людендорфу без всякой критики. Многие его мнения и его действия вызывали мое неодобрение. И все же он остается для меня одним из самых выдающихся немецких военачальников, человеком величайшей, подлинно немецкой силы и верности, вождем, воплощавшим в себе традицию и совесть германской армии.

Если его противники называют его «игроком» и упрекают его в «азарте», то это неправда. Дай Бог, если бы и во главе правительства мы имели равных ему по доблести и знаниям людей, отличающихся такой же добросовестностью, основательностью в оценке положения и смелостью, как он. Дай Бог, если бы тем самым каждому отдельному человеку была предоставлена возможность использовать все свои силы в той именно области, которая более всего соответствует его специальной подготовке и признанию.

В «Очерке всемирной истории» графа Йорка фон Вартенбурга, из которого я последние дни вновь перечел главу о Риме, битве при Каннах и стойкости римлян перед лицом перенесенных поражений, я наткнулся на одну фразу, которая мне кажется написанной специально для наших дней. В экскурсе, посвященном событиям позднейшего времени, Йорк здесь говорит о том, каким недостойным образом прусский народ сам заклеймил свою армию, потерпевшую поражение при Йене, «которая ведь была не единственным и не главнейшим виновником случившегося». И далее он говорит: «Если какой-нибудь народ хочет выйти победоносным даже из Канн, то он никогда не должен совершенно терять уважения к своим вождям и своим знаменам».

Всей душой желаю я нашему народу нового подъема и нового величия. Но только тогда, когда широкие массы народа вновь освободятся от той слепоты по отношению к минувшему величию, которой стараются окутать их взор всякие смутьяны и лжепророки, смогут они, правильно поняв былое, обрести в себе душевные силы для уверенной работы над возведением здания будущего!

В начале месяца я несколько дней провел на том берегу – в Овервеене у пользовавшего меня там зубного врача Шеффера. Я никогда не думал, что скромные удовольствия, которые зубной врач может предоставить своему пациенту с помощью своих маленьких орудий пытки, в состоянии будут принести мне столько радости! Я прямо-таки с наслаждением усаживался в его превосходное кресло – все же это нечто другое по сравнению с нашей жизнью в Вирингене. За долгое время эта поездка впервые нарушила монотонную тишину и одиночество острова. И в это пасмурное время, когда кругом все увядает на фоне здешнего бедного ландшафта и когда начинается пора осенних бурь, она помогла мне примириться с мыслью о том, что мне предстоит провести еще одну долгую суровую и темную зиму в тесноте и одиночестве этого острова вдали от родины и семьи. К тому же в лице Шеферов, живущих в очаровательной маленькой вилле около Гарлема, я познакомился с любезными и образованными людьми, гостеприимство которых доставило мне большую радость. К тому же на обратном пути мы на несколько часов посетили нашего старого друга бюргермейстера Пееребоома, который живет теперь в Бергене, сдав несколько недель тому назад свою должность превосходному, всегда отзывчивому господину Кольфу. Как он, так и его высокообразованная немка-жена всячески стараются скрасить здесь мне мое существование.

Мне хотелось бы также хотя бы в нескольких словах отблагодарить здесь еще две голландские семьи, проявлявшие всегда по отношению ко мне величайшее гостеприимство. Это семьи Бакс и Куму (Coumou). Пастор Бакс не только глубоко образованный священник, но и сердечный искренний человек, чуждый всякой позе и действительно поступающий в духе всепрощающей и вникающей в чужую душу любви к ближнему. Однажды мы беседовали с ним о религии. Добрый старик сказал мне тогда с почти что плутоватой улыбкой: «Видите ли, когда например, у отца есть сын, все время пристающий к нему, говоря «отец, дай мне копейку», – то рано или поздно отец теряет терпение, и мальчишка получает пощечину. То же самое и с людьми, которые всегда чего-то хотят от Бога и не устают повторять Его имя, – они тоже, в конце концов, получают пощечину. Только тот, кто действительно испытывает глубокую и серьезную нужду, должен обращаться к Богу с просьбой о силе, и тогда он должен хорошенько взять себя в руки: помоги себе сам, тогда и Бог тебе поможет!» Куму в течение долгого времени служил инженером в управлении водными сооружениями на острове. Это приветливый и отзывчивый друг.

Среди писем, найденных мной при моем возвращении, было письмо одного военного товарища. В нем говорилось о сотне подробностей, между прочим, упоминалась и глупая болтовня о моей деятельности в качестве командующего 5-й армии. Болтовней этой занимались люди, воображающие, что они знают больше всех других. Они утверждали, что я повинен и в несчастном приказе главного военного командования об отступлении после сражения на Марне в 1914 году.

Эти умники уверены, что они все прекрасно знают!

При таких обстоятельствах я имею некоторое право рассказать то, что я могу сообщить о сражении, бывшем поворотным пунктом в нашей судьбе, тем более что серьезные критические наблюдатели в большинстве случаев лишь мало касались событий, происходивших в 5, 6 и 7-й армиях.

Я не хочу здесь дать картину военного развития и операций моей 5-й армии в те горькие и тяжкие дни, – я предполагаю это сделать в другом месте, – здесь же я хочу лишь показать в главных чертах обстоятельства, приведшие тогда германскую армию от победоносного наступления к трагическому отступлению.

Был ли я повинен в этом? Только наглая злонамеренность могла это выдумать, только безграничная глупость могла этому поверить!

В качестве главнокомандующего 5-й армии я руководил 14 августа наступлением моей армии, участвовал в решениях, сообщениях и немногочисленных объяснениях с главным военным командованием и с соседними армиями, а в дни сражения на Марне ежечасно наблюдал и изучал развитие событий с ближайшего наилучшего пункта.

У меня получилось впечатление, что целый ряд обстоятельств и их несчастное стечение привели к печальному исходу. Наряду с несомненной неспособностью генерала фон Мольтке и вызванным ей его моральным и физическим крушением, в этой катастрофе повинно также неудачное и малодушное руководительство 2-й армией, начальником которой был генерал фон Бюлов[103], и прямо-таки роковая деятельность одного офицера Генерального штаба при Верховном военном командовании, неправильно использовавшего данную ему лишь устно, для особых случаев, директиву в качестве неограниченного полномочия и побудившего обе победоносно боровшиеся фланговые армии к преждевременному отступлению.

Всякий раз, когда я вспоминаю об этом времени бессмысленного и непонятного отказа от достигнутых успехов, когда перед моим взором снова проносится весь ужас этой нелепости, передо мной встает фигура человека, который должен был руководить, но не был вождем, и который, когда нарастающие события выступили из традиционных рамок, потерпел полное крушение: это был генерал фон Мольтке.

Я хорошо знал генерала; я искренно уважал его, как человека, и я глубоко чувствую трагичность его судьбы, которая представляется мне в своей чисто человеческой линии внутренне несколько похожей на судьбу несчастного австрийца Бенедека[104].

Генерал фон Мольтке был человеком с благородным образом мыслей, верным другом моего отца. Когда кайзер по настоятельной рекомендации своих ближайших советчиков назначил его в 1906 году начальником Генерального штаба, Мольтке сам горячо просил его императорское величество не делать этого, так как он не чувствовал себя на высоте задачи. Но когда император стал настаивать на своем решении, Мольтке в конце концов, как прусский офицер, подчинился. Мольтке с бесконечным трудолюбием пытался овладеть грандиозными задачами Генерального штаба. В его характере была какая-то застенчивость; он иногда как будто не чувствовал достаточного доверия к своим силам. Таким образом, он скоро оказался в полной зависимости от своих сотрудников. Личная мягкость и сердечная, человеческая доброжелательность, которой он обладал, мешали ему приобрести тот безусловный авторитет, который должен иметь начальник Генерального штаба. Во время моей службы в Генеральном штабе мне рассказывали, что в управление старого Шлиффена даже обер-квартирмейстеры являлись на доклад к этому гениальному, резкому и беспощадному начальнику не без некоторой робости, тогда как к генералу Мольтке каждый являлся с докладами охотно и часто.

Генерал Мольтке никогда не отличался здоровьем. Он часто болел. В начале войны он прошел два изнурительных курса лечения в Карлсбаде. Он был больным человеком, когда началась война.

Руководительство отдельными армиями в центральном бюро начальника Генерального штаба, расположенном слишком далеко от района военных действий, в Люксембурге, было совершенно недостаточным. Мольтке из своего отдаленного местопребывания не мог следить за событиями с надлежащей точностью и оценивать их с необходимой ясностью; возможно также, что в решающие моменты сражения ему не хватало понимания того, что необходимо сделать, или же способности к быстрым решениям. Во всяком случае, при тогдашнем несовершенстве способов сношений на расстоянии связь штаба с продвигающимися вперед командирами армий оказывалась часто совершенно недостаточной; сплошь и рядом наступал полный разрыв связи. Это вело к распаду единого руководства. В конце концов, дело дошло до того, что отдельные армии, начав движение вперед и получив указания о направлении движения, вели бои более или менее самостоятельно и от времени до времени облегчали себе выполнение задачи путем переговоров с соседними армиями.

Немедленно после сражения при Лонгви я был вызван в главную квартиру в Люксембург. Я воспользовался там случаем в беседе с подполковником Таппеном, правой рукой Мольтке, высказаться недвусмысленно о неудовлетворительном руководительстве армиями. Одновременно я потребовал назначения постоянных офицеров связи от Верховного военного командования (этого понятия тогда еще не существовало) при командующих армиями. Предложение это было с улыбкой отклонено: это де совсем не нужно, так как все идет хорошо и без того.

Когда положение 1-й и 2-й армий к востоку от Парижа обострилось, начальник Генерального штаба командировал подполковника Генча в качестве осведомительного офицера Верховного военного командования и поручил ему совершить объезд командующих армиями. Как заметил известный начальник штаба войсковой группы кронпринца Рупрехта[105], генерал фон Куль[106], этому офицеру было вверена судьба всего сражения.

В начале своей поездки Генч явился днем восьмого сентября прежде всего в штаб 5-й армии в Варенне и нарисовал нам картину общего положения, насколько оно было известно в Люксембурге. Внимательному и спокойному слушателю его сообщение давало общую картину, которую ни в коем случае нельзя было назвать неудовлетворительной. Из него вытекало все-таки, что успешное продвижение наших войск временно приостановилось. Немедленно вслед за этим посещением Генч объехал весь фронт и посетил 4, 3, 2 и 1-ю армии, чтобы собрать личные впечатления на месте.

При посещении других армий началась роковая деятельность этого офицера, о которой я уже упоминал. Возможно, что Генч во время своей поездки, и особенно при посещении штаба 2-й армии, вынес действительно неблагоприятное впечатление. Возможно также, что его нервы не выдержали; во всяком случае, вместо того, чтобы самым решительным образом поощрить упорное сопротивление, он одобрил решение об отступлении. Его рассказ о разложении 2-й армии и использование им якобы данного ему полномочия самостоятельно предписать армиям отступление побудили, в конце концов, и 1-ю армию, не имевшую возможности поддержать непосредственный контакт со 2-й армией, после сильного сопротивления начать 9 сентября отступление на Суассон. Рассказ об этих событиях я слышал лично из уст тогдашнего начальника штаба армии генерала фон Куля, на суждение которого можно, безусловно, положиться. В 3-й и 4-й армии подполковник Генч достиг, насколько мне известно, одинаково печального результата. Никакого понуждения со стороны неприятеля не было.

Моя 5-я армия в эти критические дни разъездов Генча произвела на линии Вавенкур – Ранберкур – Бозе – Сент-Андре наступление, не давшее успеха, и подготовляла одновременно назначенную на 10 сентября ночную атаку с целью освободиться из затруднительного положения, в котором мы оказались, будучи стиснуты между Верденом и труднопроходимыми Аргоннами. План этой ночной атаки, в которой предполагалось участие 13-го корпуса с включением 12-й конной дивизии, а также 16-го корпуса, не был одобрен Верховным военным командованием, которому получавшиеся от Генча сведения об общем положении явно внушали все возрастающую тревогу. Однако после нескольких представлений штаба моей армии Верховное командование все же одобрило план.

Операция была выполнена с точностью и имела блестящий успех: армия завладела линией высот Луппи-ле-Пти, на востоке – высоты Ранберкур, на северо-востоке Курсель-Суйи. Французская армия Саррайля[107] отступила под нашим ударом в среднем на 20 километров.

В день этого ночного успеха, значит 10 сентября, подполковник Генч вернулся из своего объезда войск обратно в Варенн. Его отзывы о положении за это время приобрели определенно пессимистическую окраску. Он заявил, что положение на правом фланге безнадежно, и потребовал от меня немедленного отвода 5-й армии. По его словам, 1-я и 2-я армии были лишь бегущими остатками прежних войск, 3-я армия держалась с трудом, а 4-я оставалась до известной степени в порядке.

Я заявил подполковнику Генчу, что о немедленном отступлении 5-й армии не может быть и речи, что никакой необходимости к тому ни по общему положению, ни по положению самой 5-й армии не было и что до возбуждения вопроса об отступлении необходимо обеспечить эвакуацию всех раненых во время успешной операции. Когда Генч, несмотря на все мои доводы, стал настаивать, я спросил у него, имеет ли он письменное полномочие, – такого полномочия у него не оказалось. Вслед за тем я заявил ему, что мы не в состоянии выполнить его желание.

После отступления с Марны грандиозный план Шлиффена рухнул. Условием его выполнения был быстрый разгром Франции. Я никогда не забуду того потрясающего впечатления, которое осталось у меня, когда 11 сентября в мою Ставку в Варенне явился генерал Мольтке в сопровождении подполковника Таппена, – предо мной был сломленный человек, которому было трудно побороть подступавшие слезы. По его впечатлению, вся германская армия была разбита и неудержимо отступала. Он заявил, что не знает, где это отступление остановится. Как он пришел к такому взгляду, мне было тогда непонятно.

Он был очень удивлен тем, что в штабе 5-й армии он нашел спокойную и благоприятную оценку положения, но это не изменило его взгляда, и, как и Генч, он потребовал от меня немедленного отвода армии. Так как никакого видимого основания для подобного преждевременного шага не было, между нами возник оживленный спор, в конце которого я заявил, что пока я остаюсь командующим армией и несу за нее ответственность, я не могу согласиться на немедленное отступление ввиду необходимости подобрать и бережно перевезти раненых.

Генерал Мольтке уехал в глубоком волнении. Этот разбитый человек внушал мне глубокое сожаление, но как солдат и военачальник я не мог понять такого душевного упадка.

Днем 11 сентября полковник Доммес передал мне вторичный приказ Верховного военного командования, предписывающий моей армии отступить в местность к востоку от С. Менегульда. При этом в приказе предлагалось двигаться по южной окраине Аргоннского леса. Командование армии приняло, однако, решение отойти далее к северу на линию Апремонт – Больни – Монфокон – Жеркур, так как представлялось нецелесообразным оставаться впереди четвертой армии, уже начавшей по приказу Верховного военного командования отступление, и так как противник, силы которого освободились, имел теперь полную возможность двинуться из Вердена в любом направлении и угрожать тыловым сообщением не только 5-й армии, но и всем войскам на западе.

5-я армия отступила только 12–15 сентября, после эвакуации всех раненых, в полном порядке и с чувством сильного превосходства в силах. Саррайль не решался напасть на нас и хорошо сделал. С высот к северу от Вердена я собственными глазами видел уход с позиций последних колонн 13-го и 16-го корпусов и при этом мог установить, что неприятель всюду следовал за нами кавалерийскими патрулями.

В течение войны я имел случай говорить с сотнями офицеров и с не меньшим числом солдат со всего фронта о роковых событиях во время первой битвы на Марне. Все повторяли одно и то же: мы совершенно отбили французские контратаки и сами перешли уже в наступление, повсюду обещавшее быть успешным, – как вдруг пришел никому не понятный приказ к отступлению.

Мой брат Эйтель Фридрих командовал в те дни первым гвардейским полком. Он мне впоследствии часто описывал с искренним возмущением ход сражения: «Отбив ряд французских контратак, мы вели наступление на французские позиции. Наши солдаты были сильно утомлены, но подвигались храбро и решительно вперед. Повсюду мы видели отступающих французов, победа была у нас в руках – и вдруг является адъютант с проклятым приказом немедленно остановить наступление и начать отход!» То были, по словам брата, самые мучительные часы его жизни, когда он со своими храбрыми людьми должен был пройти обратно весь отвоеванный в тяжелой борьбе путь и видел раненых, которые теперь неминуемо должны были попасть в плен. Наши бравые гренадеры никак не могли поверить приказу и все снова и снова спрашивали: «Почему мы должны отходить, ведь мы разбили французов?!»

И они были правы. Германская армия не была разбита на Марне, она была отведена назад своими начальниками. Битва была проиграна, потому что Верховное командование считало ее проигранной; она должна была привести к победе, несмотря на численное превосходство противника – соотношение было 1: 2, – если бы Верховное командование верно оценило положение и действовало целесообразно и решительно.

До этой мудрости я дошел не задним умом. Уже тогда, ввиду общего положения, у меня сложилось впечатление, что можно было без труда устранить все опасности, если бы мы сосредоточили все наше правое крыло на одной общей операции и усилили его путем технически вполне выполнимой переброски сил с левого фланга.

Генерала фон Мольтке я видел после этих мучительных дней только один раз.

Это было в главной квартире в Шарлевиле. Он был уже освобожден от своей должности; я нашел его склоненным над картами в маленькой комнате префектуры, сильно постаревшим, в подавленном состоянии. Картина была потрясающая. Слов я не мог найти и выразил ему свои чувства молчаливым рукопожатием.

Это потрясение свело его в могилу. В нем мы потеряли настоящего прусского офицера и благородного человека. Ложно понятое чувство долга заставило его взять на себя непосильную задачу – вопреки сознанию им своей несостоятельности. Это был его рок. Его – и наш рок.

Во второй половине этого месяца я был еще раз на том берегу. В день рождения матери, двадцать второго числа. Это были тихие, печальные дни в Доорне, ибо ни для кого из близких ее не тайна, что силы ее убывают и поглощаются страданием. Материнское сердце еще не примирилось с кончиной брата Иоахима, которого она, как слабейшего из нас, всегда окружала особою заботливостью. В самый день рождения она должна была лежать; сидя у ее кровати и держа ее похудевшую руку в своей, я рассказывал ей целый ряд забавных анекдотов о моем хозяйничанье на острове и радовался, видя слабую улыбку на ее добром лице. Подобно солнечному лучу, она возникает и снова исчезает. Но даже когда матери лучше, и она ходит по комнатам, скользя усталыми глазами по старой мебели и другим сувенирам из Берлина и Потсдама, то и это кажется тихим прощанием.

Мой дядя, принц Генрих был также в Доорне, а на обратном пути к великой моей радости заехал ко мне на Виринген.

Мюльднер собирался в ноябре опять съездить на родину, чтобы ознакомиться с положением. Я чувствую себя в таких случаях настоящим Ноем, посылающим голубя, «дабы узнать, спала ли вода на земле».

Когда же он вернется с масличной ветвью? Наш старинный, всегда отзывчивый к услугам друг – майор фон Йена заменит Мюльднера в его отсутствие и составит компанию мне, моим двум собакам и моей кошке в нашем ковчеге.

Несколько недель тому назад я пытался на этих страницах опровергнуть нелепые сплетни, связавшие мое имя с нашей неудачей в первой битве на Марне. Теперь я хочу разрушить еще другую легенду.

К тем многочисленным неверным сведениям, которые распространялись обо мне либо по глупости, либо из злого умысла, относится также утверждение, будто бы я несу ответственность за огромные потери и конечную неудачу наших операций под Верденом.

Приказ атаковать Верден исходил не от меня, а вытекал из решения высшего командования.

План этой операции, а также общие соображения о ее выгодности были уже раньше изложены в докладе, который генерал фон Фалькенгайн, начальник Генерального штаба полевой армии, представил кайзеру около Рождества 1915 г. В этом докладе говорилось: «За французской частью западного фронта находятся в пределах досягаемости такие пункты, для удержания которых французское командование вынуждено жертвовать последним солдатом. Если оно это сделает, то силы французов будут постепенно истощаться, так как избежать такого истощения представится возможным, совершенно независимо от того, достигнем ли мы намеченной цели или нет. Если же французское командование этого не сделает, и данный пункт окажется в наших руках, то это чрезвычайно понизит дух французских войск. Германия же сможет употребить на эту пространственно ограниченную операцию лишь такое количество сил, которое не заставит ее обнажить остальные части фронта. Что же касается до попыток, которые, несомненно, будут сделаны французами, оттянуть наши силы от Вердена путем нажима на другие части фронта, то они не могут нашей армии внушить серьезных опасений, и она, как мы надеемся, сохранит еще достаточное количество сил, чтобы встретить эти атаки контрударами». Вскоре после этого доклада Верховное командование приказало атаковать Верден. Повлияло на это решение Верховного командования, между прочим, и желание предупредить таким путем ожидавшиеся атаки противника, которые могли быть предприняты им со свежими силами на нежелательных для нас участках фронта. Организация английской армии уже стала заметно сказываться, и у французов освободились, благодаря этому, значительные силы.

Противник имел весной 1916 г. на западе численный перевес в миллион с лишком штыков – по данным генерала фон Фалькенгайна, 2 350 000 немцев стояли против 3 470 000 бойцов Антанты, – и располагал превосходными запасами военных материалов.

При обсуждении плана наступления на Верден командование 5-й армией отстаивало необходимость одновременной атаки с значительными силами на обоих берегах Мааса. Однако Верховное командование отклонило это предложение. Ограничение атаки одним только восточным берегом реки последовало по прямому распоряжению Верховного командования. Но и эта атака удалась бы, по всему вероятию, если бы не наступили крайне неблагоприятные обстоятельства.

Приготовления к атаке остались для французов совершенно незамеченными. Установка артиллерии прошла беспрепятственно, и ударные части пехоты не несли в исходном для атаки положении почти никаких потерь.

Все было блестяще подготовлено. Однако как раз накануне предназначенного для наступления дня начались ливни и поднялась метель, лишившие артиллерию всякой возможности взять под обстрел намеченные цели. Приходилось изо дня в день откладывать атаку, так что штурм состоялся десятью днями позже, чем это было первоначально предположено. Командование 5-й армией переживало тогда мучительные дни, ибо мы знали, что всякий потерянный день, всякий потерянный час означает уменьшение наших шансов на успех. И действительно в этот период ожидания французы узнали о предполагавшемся наступлении через двух перебежчиков из ландвера – жалких мерзавцев.

Тем не менее противник уже не имел возможности своевременно принять необходимые меры защиты. Атака началась 21 февраля 1916 г. Ошеломляющие успехи первых дней известны. Пехота 3-го и 18-го армейских и 7-го запасного корпусов творили во время штурма чудеса храбрости. Венчало всю операцию занятие форта Дуамон. Если бы обещанные нам резервы подоспели вовремя, то и теперь еще нам удалось бы прорвать весь восточный фронт Вердена. Почему они не пришли, – осталось мне неизвестным.

Взявший форт Дуамон ротный командир фон Брандис рассказывал мне тогда, что, по его собственным наблюдениям, на четвертый день атаки во всей местности между Дуамон – Сувилль – Таванн не было ни одного француза. Однако и наши собственные войска дошли до последнего предела своих сил. Погода стояла отчаянная, и не везде удавалось вовремя подвозить пищу. Тем не менее было возможно путем немедленного продолжения атаки занять весь восточный фронт Вердена. Это явствует хотя бы из того, что местное французское командование уже отдало приказ об очищении восточного фронта. И только Жоффр[108] отменил этот приказ. Мало того. Недавно дошедшее до меня сообщение одного французского офицера, участвовавшего в боях под Верденом, ясно показывает, что оборона восточного фронта Вердена была на третий день фактически сломлена. Всю опасность положения, в котором находились французы 24 февраля, описывает также генерал Манжен[109] в «Revue des Deux Mondes».

Утомление наших ударных частей после необычайных военных достижений и недостаток резервов лишили нас плодов победы.

Я никого не виню за это, я лишь констатирую факты.

С этого дня отпал момент внезапности, и атаки, сопровождавшиеся до сих пор значительным продвижением вперед, превратились теперь в мучительную борьбу из-за каждой пяди земли. Уже несколько недель спустя мне стало ясно, что нам не удастся сломить упорное сопротивление защитников Вердена, и что наши потери не окупаются достигаемыми результатами. Поэтому я приложил все усилия, чтобы приостановить наступление, и неоднократно устно высказывал свою точку зрения и вытекающие из нее предположения. В первое время, однако, эти мои предположения, с которыми, впрочем, не соглашался также и начальник моего штаба генерал фон Кнобельсдорф, были оставлены без внимания и последовал приказ – продолжать наступление. Я вполне понимаю, что Верховному командованию было трудно изменить свое решение ввиду того большого морального значения, которое он приписывал операции под Верденом; я понимаю также, что Верховное командование оценивало Верденскую битву с иной точки зрения, чем командование 5-й армией; тем не менее, я полагаю, что мои соображения даже при оценке с этой высшей точки зрения были правильны.

Когда впоследствии положение настолько обострилось, что я ввиду бесполезности наших жертв не считал более возможным нести ответственность за продолжение наступления, я лично доложил об этом его величеству, а также представил Верховному командованию письменный доклад, после чего кайзер примкнул к моей точке зрения и разрешил приостановить наступление. Приказ об этом после ухода генерала фон Фалькенгайна с поста начальника Главного полевого штаба и руководителя военных операций (29 августа) был дан генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом 2 сентября 1916 г. и сопровождался распоряжением об укреплении достигнутой нами линии.

Как ни печален был такой исход, как ни тяжелы были наши потери под Верденом, не следует также забывать, что французы еще значительно больше пострадали в этих боях. Около семидесяти пяти французских дивизий, кипевших в адском котле под Верденом, были выведены из строя. Мощь французского удара на Сомме благодаря этому значительно уменьшилась, и трудно вообще учесть, какие следствия имело бы наступление на Сомме, если бы до этого Верденская битва не приковала к себе и не поглотила значительной части тех запасов людьми и материалом, которыми располагала Франция.

Заканчивая характеристику моего отношения к боям под Верденом, я хочу высказаться еще по поводу одного присвоенного мне оскорбительного прозвища, которое вот уже два года не сходит со страниц печати, более дорожащей дешевой сенсацией, чем строгой истиной.

Как раз в эти дни мне пришлось опять прочесть: «кронпринц, смеющийся палач Вердена».

Это лишняя капля желчи и горечи в мою и без того мрачную жизнь на острове, который в течение трехсот дней из трехсот шестидесяти пяти окутан туманом и ветром.

«Смеющийся палач Вердена» – это я. Собственно говоря, я должен был уже привыкнуть к этому, так часто приходилось читать эту гнусную клевету. Но она задевает меня каждый раз снова, ибо затрагивает то единственное и самое ценное, что у меня осталось после катастрофы: воспоминание о моих отношениях с вверенными мне войсками, о том взаимном доверии и понимании между нами, которое оправдало себя и в самые тяжелые испытания.

О боях под Верденом и роли, которую я там играл, я уже говорил. Остается еще сказать о моих отношениях с войсками и – о моем смехе.

Мне трудно распространяться о первом из этих вопросов. Замечу лишь одно: мои испытанные в бесчисленных боях храбрые и верные дивизии вросли мне в душу как родные дети, и я всегда старался по мере сил дать им все, что только допускали тяжелые условия войны: своевременный отдых, довольствие, награды и т. п. Каждый раз, когда мои обязанности главнокомандующего участком фронта позволяли мне отлучиться из штаб-квартиры, я отправлялся на передовые линии к моим сражающимся войскам, знакомился с их окопной жизнью по собственным наблюдениям и старался, насколько возможно, облегчить их тяжелую долю. Так было в Аргоннах и под Верденом, так было и в меловых окопах Шампани. Среди многих сотен тысяч бойцов, сражавшихся в течение исполинской борьбы под моим начальством, найдутся немногие, которые бы не видели меня в своих окопах.

Итак, не теряя много слов, я могу их всех, моих храбрых офицеров, унтер-офицеров и солдат старой 5-й армии и группы «Кронпринц», без страха призвать в свидетели того, каковы были мои отношения с ними. Сознание того, что они мне за всю мою любовь платили исключительной солдатской доблестью, храбростью и верностью, и что они лично мне были преданы, – все это для меня и по сию пору является частицей прежнего счастья, которую я сохранил из прошлого и которую даже самая злостная клевета не сможет разрушить!

«Кронпринц, смеющийся палач Вердена».

Наконец, последний вопрос: мой смех.

Да, я охотно признаю: я любил посмеяться в молодые годы и никогда не был нытиком и кабинетным человеком. Я смеялся, потому что находил тогда жизнь прекрасной и богатой и мне казалось, будто бы мой смех является благодарностью судьбе за то, что я свеж и здоров, и верю в свои силы.

Даже на войне, несмотря на всю ее тяжесть, я не разучился смеяться. Всякий настоящий мужчина, участвовавший в войне, испытал, наверное, то же самое: именно в самые тяжелые минуты тебя охватывает безудержное желание уйти подальше прочь от неслыханных ужасов смерти и разрушения, и ты жадно хватаешься за всякое, хотя бы чисто внешнее, выражение или проявление утверждающей себя жизни. Стало быть, и тогда я не надевал маски, предназначенной для любопытствующей публики, и показывал свое лицо таким, каким оно было.

Я знаю, что такое поведение с моей стороны вызывало уже тогда на родине, быть может и в тыловых частях, отрицательную критику: у кронпринца всегда веселый вид, – должно быть он не слишком серьезно относится к событиям.

Умные головы и мудрые толкователи! Что вы вообще знали обо мне?

Если бы я тогда столько же заботился о вас, сколько вы обо мне, то я, быть может, действительно перестал бы смеяться.

Но я думал и заботился только об одном: о вверенных мне войсках на позициях. Вот если бы эти мои старые бойцы, с которыми я сроднился и которых я сегодня все с такою же любовью вспоминаю, – вот если бы они не одобрили моего смеха, вы были бы правы!

Но они меня благодарили за мою «веселость» и понимали меня. Ради них я не раз улыбался и смеялся, даже когда мне было совсем не до смеха.

Передо мной проносятся образы тяжких дней войны. Идет осмотр эшелона новобранцев. Они кончили свое учение и идут теперь на фронт. Шестьсот милых свежих германских юношей, еще не вышедших из отроческого возраста. Они еще слишком молоды для столь тяжелого ремесла! С лихорадочным ожиданием смотрят они своими сияющими глазами на меня: что скажет им кронпринц? Мне спирает горло и глаза готовы затуманиться слезами – слишком многих я видел уходящими туда и немногих возвращающимся! А это почти дети! Можно ли им показать, что во мне происходит? Нет, ни за что! Я беру себя в руки, улыбаюсь и говорю им: «Товарищи, думайте о родине, мне трудно вас отпускать туда, но так должно быть, и вы справитесь со своей задачей. Выкажите себя достойными товарищей на фронте! Да защитит вас Бог!» И они громко приветствуют меня и уверенно идут по своему тяжелому пути.

Идет крупный бой. С фронта приходят серьезные вести, противник прорвал наши линии в опасном месте. Я сижу в комнате начальника штаба за картой, телефон рядом со мной. Мы подтянули резервы, артиллерия и летчики привлечены к делу; мы ждем известий. Вот звонит телефон, я прикладываю трубку к уху. Сообщение от командования армией: место прорыва расширилось, но мы надеемся удержаться на линии А до В. Тяжелые заботы гнетут начальника штаба главнокомандующего. Резервы все исчерпаны, последний солдат, последний пулемет введены в дело. Теперь очередь за войсками. Справятся ли они с задачей?

Я выхожу из помещения штаба, чтобы в автомобиле съездить вперед к месту прорыва. Сотни солдат стоят на улице; они вопросительно и неуверенно смотрят на меня. Трудность положения в передовых линиях стала известной, паническое настроение висит в воздухе. Я выпрямляюсь и громко обращаюсь к ним: «Ребята, идет тяжелый бой, но мы справимся, должны справиться, и вы должны мне в этом помочь!» И кончив, улыбаюсь им. Теперь они знают: да, дело серьезное, и, может быть, будет еще тяжелей; но он уверен в нас, он не унывает – дело образуется.

И вместо глухого молчания, которое я застал, теперь раздаются мне вслед одобрительные возгласы.

Другая картина. Это было после тяжелых боев у Шемэн де Дам. Я еду в полк, который только что возвращается из боя и должен несколько дней отдохнуть на горном хребте Бовэ. Солдаты кое-как устроились в воронках от разорвавшихся снарядов и старых французских окопах. Я вступаю со многими из них в разговор. Они страшно утомлены. Вот в одной из воронок сидят несколько капралов и играют в скат. Я подсаживаюсь к ним и жертвую три марки в кассу. Сразу развязываются языки. Все они настоящие берлинцы, большинство из них знают меня еще из дома. Сначала они ругаются, что война так долго длится, но все-таки уверяют: «Авось, справимся»! Я иду дальше к другим войсковым частям. Вот стоит уже немолодой солдат, лет сорока пяти; он протягивает мне свою грубую руку и говорит: «Вы наш старый Вильгельм, и мы не забудем, что вы нас тут навестили. Когда нас опять поведут в бой, вы будете нами довольны». И громкое «ура» оглашает орошенный кровью Шемэн де Дам.

Вот как было дело с моим смехом.

Раз я уже заговорил об этом, то сделаю еще одно признание: я и сегодня еще могу смеяться!

Невзирая на все удары судьбы и невзгоды, невзирая на одиночество и тесноту моей жизни, я и теперь еще иногда весело и непринужденно смеюсь и благодарю Бога, что он мне сохранил эту способность.

Так смеялся я вчера, когда играл в Ден-Овере с детьми рыбаков, и вот сейчас, когда мы с подмастерьем в кузнице делились впечатлениями.

Мюльднер опять вернулся.

Как говорится про Ноя в Библии? «Но так как голубь не нашел сухого места, где бы мог стать, ибо вода лежала еще поверх всей земли, то он вернулся к ковчегу. И высунул Ной руку из ковчега и взял голубя назад в ковчег. И подождал еще семь дней».

Итак, остается только, крепко стиснув зубы, пережить третью зиму на этом острове.

Я пережил большую радость: еще один гость! Моя маленькая сестра провела на обратном пути из Доорна несколько дней у меня. Если бы кто-нибудь знал, чем мы были друг другу с детских лет, – «старый брат» и маленькая Сисси, – он мог бы почувствовать с нами, сколько нам дало это свидание после долгих лет разлуки.

Как только уехала моя маленькая герцогиня, на море начались опять бури. Без перерыва, день и ночь. Удивительно, что они не снесли еще крыши с нашего пастората. Зима сразу дала нам нынче генеральное сражение, пуская все свои силы в ход: резкое падение температуры, метели, жестокие морозы и массы льда в Зюдерзее. Такой суровой она не была даже в первый год нашей жизни на острове.

Сейчас пронзительно резкий норд-ост и тяжелый ледоход делают сообщение с материком почти невозможным. Телефонное сообщение прервано, и мы совершенно отрезаны от всего света.

А между тем последние известия о болезни дорогой матери так горестны и печальны, что приходится всего опасаться. Когда я об этом думаю, у меня лишь одна мысль: только бы не теперь, – не в эти дни!

В три, самое позднее, в четыре часа, уже полная ночь. Я сижу тогда около маленькой железной печки при свете керосиновой лампы за книгами и бумагами.

Я обозреваю свою книжную полку с томами. Чего-чего я только не прочитал и не проработал за эти два года. Гораздо больше, чем в остальные тридцать шесть, вместе взятые.

Во время войны штаб моей 5-й армии и вверенный мне участок фронта часто посещали лица, приезжавшие с родины или из нейтральных государств. О некоторых из этих гостей скажу вкратце.

Часто приезжали немецкие союзные князья, чтобы проведать свои войска. С некоторыми из них я вел обстоятельные беседы об общем положении и о делах на родине. Многие из них советовали во что бы то ни стало искать случая для соглашения с противниками, и я вполне разделял их мнение. Следует пожалеть о том, что имперское правительство не прислушивалось больше к голосу союзных князей; многие из них предвидели несчастный исход. Благодаря излишней централизации правительственной власти в Берлине, федеративный характер Германской империи, который Бисмарк всегда бережно охранял, в последние пятнадцать лет, к сожалению, отступал все более и более на задний план. Забывали при этом, что именно гордость своей более тесной родиной является лучшим цементом для империи.

Из выдающихся личностей, приезжавших ко мне из союзных или дружественных стран, укажу на Энвера-пашу[110], кронпринца Бориса Болгарского[111], графа Тиссу[112], императора Карла[113] и Свена Гедина[114].

Граф Оттокар Чернин[115] был дважды у меня, и мы имели с ним продолжительные разговоры политического характера. Я вынес впечатление, что это – благородный и умный дипломат, ясно учитывавший действительное положение дел и желавший отсюда сделать необходимые практические выводы. Когда мы с ним летом 1917 г. в Шарлевиле подробно обсуждали наше положение, становившееся с каждым днем все более тяжелым, он высказался в том смысле, что двуединая монархия уже дошла до последнего предела своих сил, что она вообще держится только благодаря разным стимулирующим средствам, и что, вероятно, и Германия уже перешла за высшую точку своих военных достижений. Он ждал, поэтому, катастрофического исхода войны и хотел этому воспрепятствовать, своевременно предложив нашим противникам значительные и вполне осязательные уступки. Цель, которую он преследовал, было мирное соглашение, с помощью своевременных жертв и уступок со стороны Центральных держав. В словах его звучало убеждение, что цель может быть достигнута, если только будут обеспечены необходимые для этого предпосылки. Согласно его проекту, Германия должна была уступить Франции значительные части Эльзас-Лотарингии и получить компенсации на востоке путем включения в империю Польши совместно с Галицией. Австрия, со своей стороны, отказывалась не только от Галиции, но и уступала Трентино Италии. Ввиду того, что затруднительность нашего положения была мне лучше известна, чем кому-либо, я не мог не сочувствовать точке зрения графа, но указал ему, что его предложения встретят у нас на родине полное непонимание. Там, видя, что наши войска победоносно продвинулись вглубь неприятельской страны, вполне уверены, что наши дела идут хорошо; а потому и мысль об отказе от старых имперских областей, лишь бы добиться мира, должна будет показаться неприемлемой. Не говоря уже о том, что я к польскому проекту Чернина относился, безусловно, скептически, я не мог от себя скрыть все трудности, на которые должен был наткнуться его проект со стороны наших руководящих сфер. Тем не менее, я выразил графу готовность поддержать его точку зрения, в особенности перед высшим командованием.

Шаги, предпринятые после этого самим графом Черниным, не имели успеха. Имперскому правительству показалась предполагаемая жертва слишком большой; Бетман-Гольвега особенно пугал – насколько я могу судить – вопрос: как открыть рейхстагу и стране глаза на истинное положение вещей. Еще меньше сочувствия встретил граф у Верховного командования; Людендорф ему прямо заявил, что, пока наша армия не разбита, невозможно говорить об отдаче старых немецких областей, которые после долгого иностранного ига были вновь отвоеваны немецкой кровью. Я не отрицаю значения тех соображений генерала Людендорфа, которые он выдвигал в защиту своей точки зрения (они подробно изложены в его мемуарах); но я считаю, что они продиктованы оптимизмом превосходного солдата, а не разумом спокойно взвешивающего политика. Я со своей стороны старался свести проблему к простейшей ее формуле, которая гласила: угроза нашему престижу из-за уступки французских частей Эльзаса – или угроза самому существованию империи? Вот почему я тогда решительно настаивал на попытке пойти по указанному графом Черниным пути, но в результате обо мне заговорили, что я поддался панике и «струсил».

Голландские, шведские, испанские, в начале войны также американские военные миссии были часто нашими гостями. Среди них было немало хороших и симпатичных офицеров.

Неоднократно приезжали ко мне также делегации немецких парламентских деятелей: известные депутаты фон Гейдебрандт, Ольденбург-Янушау, Кемпф, Шульц-Бромберг, Тримборн, Фишбек, Давид, Герман Мюллер и др.

С Давидом, представителем социалистов большинства, у меня был во время его посещения летом 1917 г. продолжительный и интересный разговор. Хотя мы в наших взглядах, конечно, не сходились вполне, у нас нашлись все-таки некоторые точки соприкосновения. Когда я спросил Давида, каковы очередные требования его партийной программы, он подчеркнул необходимость закона о помощи безработным. На мое замечание, что очень трудно установить в каждом отдельном случае, чем вызвана безработность, Давид ответил, что предполагается ввести очень строгий контроль, исключающий всякие злоупотребления. Когда я теперь снова и снова читаю о громадных суммах, ассигнованных государством и коммунами на поддержку безработных, мне вспоминается иногда разговор с товарищем Давидом. Удалось ли ему и другим авторам закона провести на практике тот исключающий всякие злоупотребления контроль, о котором грезила их теория? Я искренно желаю этого, – но все-таки сомневаюсь. Впоследствии мне сообщили еще небольшой эпизод из поездки Давида в зону военных действий, эпизод, характеризующий его как доброго патриота: группа депутатов посетила один из участков фронта, желая ознакомиться с условиями жизни в ближайшем тылу. В небольшом местечке стоял отряд ландвера и еще некоторые другие части – все народ уже немолодой, который в военной жизни не находил никакой прелести. Некоторые из них узнали депутата Давида и заявили ему, что они уже довольно воевали и хотят домой. Тогда социал-демократ Давид сказал им речь, в которой напомнил, что каждый обязан исполнить свой долг, и бастовать в виду неприятеля никому не разрешается. Речь произвела должное впечатление.

С г-ном фон Гейдебрандом у меня был разговор в июле 1918 г., касавшийся нашего положения и целей войны. Меня поразил оптимизм, с которым он даже в этот момент смотрел на будущее. Он был глубоко потрясен, когда услышал от меня неприкрашенную правду и узнал, что уже давно на Западном фронте наши усталые, истощенные войска ведут отчаянную борьбу с подавляюще превосходными силами противника; когда я привел ему точные цифры в подтверждение своих слов и объяснял, как печально обстоит у нас дело с пополнениями, он с трудом поверил мне. Начальник штаба подтвердил и дополнил мои пояснения. Г-н фон Гейдебранд сознался мне тогда, что он до сих пор имел совершенно превратное представление о положении дел. Он и его партия в Берлине были неправильно информированы.

Неверной и тенденциозной информацией объясняется также слишком широкий размах военной программы пангерманской партии, столь многими осуждаемой. Партия эта, как и многие другие, не имела никакого представления о реальном ходе военных событий. Пангерманцы ставили себе задачей указать народу цели войны, во имя которых он сражается; Франция сражалась за Эльзас-Лотарингию, Англия – за господство на морях и торговую монополию, Россия – за Константинополь и проливы, Италия – за «порабощенные» провинции, – за что же сражалась Германия? На этот вопрос пангерманская партия хотела дать ответ, но простейшая и очевидная истина: «за существование, неприкосновенность границ и свободное развитие» – звучала для нее недостаточно сильно. А между тем то был единственно непоколебимый, сильнейший и достойнейший лозунг.

Несчастные события 18-го года заставили миллионы немцев вернуться от пленительных грез к суровой действительности. Вечный пример того, какие роковые последствия носит в себе искусственно взращенный оптимизм в оценке общего положения, особенно во время войны. Я утверждаю, что поражение Германии никогда не могло бы повлечь за собой столь ужасной катастрофы, если бы народом не владели иллюзии, поддерживаемые правительством и разрушенные ценой тяжелых ударов на фронте. Все думали, что дела идут прекрасно; теперь же все убедились в том, что были введены в заблуждение с расчетом поднять настроение. Этот туманный и легкомысленный оптимизм так прочно внедрился в народное сознание, что усталые люди, даже в момент напряженной борьбы, искали в нем прибежища. И лишь немногие находили в себе достаточно силы и мужества, чтобы ясно представить себе все последствия возможного поражения. Но именно в сознании тяжелых возможностей люди черпали силу сопротивления, ибо они понимали, что только крайнее напряжение может привести к победе, – неудача же – к уничтожению.

Боязнь правдивости и неискренность, вошедшие в кровь и плоть ответственных представителей власти, – жестоко дали себя почувствовать. Усыпляющим наркозом успокоительных заверений не поднять личную и коллективную душу на высшую точку напряжения; поднять ее можно только честным указанием на неимоверную трудность борьбы, которая ведется не на жизнь, а на смерть, на необходимость в превратностях борьбы ни на минуту не спускать натянутой струны, на неизбежность гибели в случае неудачи. Так и от нашей родины нельзя было скрывать последствия возможного поражения и замалчивать ужасы происходившей на фронте борьбы.

Я этим отнюдь не защищаю унылое нытье, я лишь утверждаю, что с самого начала войны немецкий народ был достаточно зрел и подготовлен к тому, чтобы видеть всю правду и видом ее закалять свои силы.

Народу в тылу следовало снова и снова повторять то же, что я всегда твердил своим войскам: «Товарищи, идет тяжелая, отчаянная борьба: быть или не быть всему, что мы есть, и что мы имеем. Я не знаю, выдержим ли мы эту борьбу. Но я верю в вас и верю, что никто из вас не предаст другого, не предаст родины. Для нас нет другого пути, – а потому вперед, с Богом за кайзера и за империю!»

Но у нас предпочли сообщать правду маленькими порциями. В результате изголодавшийся народ жадно ловил все слухи и россказни; повсюду росли недоверие и сомнения. Уже в дни первой битвы на Марне применяли мы эту ложную тактику и цепко держались за нее до самого момента крушения.

Вина в неправильной информации народа не падает на немецкую печать. Корень зла был в тех учреждениях, от которых она получала осведомительный материал. В годы войны газеты всех направлений были воодушевлены искренним желанием писать одну правду, – хотя бы эта правда и получала в каждом случае ту или иную партийную окраску. Видные представители самых различных направлений немецкой печати и в особенности военные корреспонденты, бывшие моими гостями, неоднократно жаловались мне, что они не могут писать о военных событиях так, как они их видят собственными глазами, то есть вынуждены сообщать читателям лишь часть истины и не говорить ничего о серьезности положения. Неблагоприятные сведения о ходе операций обычно совсем не пропускаются; если же пропускаются, то рукой свирепого цензора урезываются до неузнаваемости.

Искажением этих сообщений непосредственных очевидцев событий цензура тяжело провинилась перед отечеством.

Полчаса тому назад мы встретили втроем Новый год: Мюльднер, Цобельтиц и я.

Целое маленькое общество!

Цобельтиц приехал, как только ледоход позволил. Как я обрадовался ему!

Но сегодняшний вечер был, тем не менее, тихий и тяжелый. Казалось, что каждый из на скован своими собственными думами и осторожно выбирает слова, лишь бы не разбередить старых ран.

Какое счастье, что с нами был наш славный Цобельтиц в своем ярко-желтом свитере и с неистребимым меланхолическим юмором. Свойственной ему тихой и несколько презрительной мудростью шута он смягчает даже самое тяжелое.

Чего-чего только не передумаешь в такие часы размышления и воспоминаний!

Прошедшее, настоящее, будущее – все это пестрый фильм, проходящий мимо нас, бедных, беспомощных зрителей. Вспоминаешь людей: жену, детей, родителей и братьев, которые все в эту последнюю ночь старого года где-нибудь о тебе думают. Вспоминаешь милых товарищей военного времени, и живых и мертвых! Друзья, если все и сложилось по-иному, – жертвы, столь самоотверженно принесенные вами бедному отечеству во имя наших лучших надежд и стремлений, не пропадут даром. Ваши подвиги останутся вечным примером и будут семенем, из которого возродится вера немцев в самих себя и в свое будущее, в то лучшее будущее, которое придет, должно прийти!

И наконец, милые лица мирного времени. Мне теперь кажется, что с тех пор прошло гораздо больше, чем шесть или семь лет. Как будто все это подернулось легкой завесой пыли. Многого теперь уже не представишь себе так, как оно представлялось нам тогда. Да, тяжелые испытания последних лет научили нас многому. А между тем прошло только семь лет!

Как быстро течет жизнь!

А снова через семь лет?

Один Бог знает, как плохо приходится нам, бедным немцам, теперь, и мне лично судьба никакого предпочтения не оказала. Но когда я заглядываю в будущее, мне все-таки кажется, что не так уже долго нам осталось ждать более светлых дней!

Наступила опять более или менее сносная зимняя погода, лед прошел, и невыносимо давящая отрезанность от мира прекратилась. Пришла почта, и вновь чувствуешь себя частью этого мира. К наводнениям и бурям – в них проявляет здешний климат свой темперамент – относишься как к безобидным эксцессам, на которые лучше всего не обращать внимания.

Как только лед прошел, Цобельтиц, закутанный, как полярный исследователь, покинул остров.

Я сам на несколько дней опять был в Доорне, чтобы возместить несостоявшееся на Рождество посещение родителей.

Но эти дни прошли, прошли тихие часы, которые я провел у матери, и долгие беседы с отцом. И опять впереди глубокая тишина зимы.

Эти разговоры с отцом! Вряд ли есть хоть одна проблема прошлого, которую мы при случае не затронули бы с ним в беседе. Когда я стою перед ним и вижу, как он мучительно ищет разрешения загадки нашей судьбы, когда я вижу, как он, несмотря на неудачи, всегда желал только наилучшего для вверенного его предводительству государства и народа, я вновь и вновь убеждаюсь в том, как глубоко несправедливо отношение к нему большой части нашего народа, отрицающей ныне какое бы то ни было значение за тем, что было сделано кайзером в течение его жизни. Ибо под обломками неудачной политики мира при этом погребается также и все великое, доброе и непреходящее, что связано с тридцатью годами правления моего отца.

Я сам отнюдь не закрываю глаза на те ошибки, которые в течение последних десятилетий были совершены высшими правящими сферами Германии. И эти записки, я думаю, свидетельствуют о моем желании как ясно видеть, так и откровенно высказывать виденное. Что, на мой взгляд, многое из того, что ныне общим мнением ставится в вину кайзеру, должно быть в действительности отнесено за счет неудачных действий его неспособных советников, – это уже было высказано мной в другом месте. При всем том, однако, заметки эти лишь весьма односторонне обрисовали бы мое отношение к деятельности моего отца, если бы я не высказал здесь явно всего признания его громадных личных заслуг в деле возрождения и подъема нашего государства.

Эти заслуги относятся еще к тому времени, когда он был кронпринцем. После франко-прусской войны[116] германская армия переживала состояние самоудовлетворения и покоя. Офицерский корпус был отчасти слишком стар по своему составу, так как правительство не хотело отпустить людей, столь оправдавших себя во время войны, и в общем относился весьма сдержанно ко всяким новшествам. Принципы, оправдавшие себя во время удачной войны с Францией, должны были по возможности оставаться неприкосновенными. И вот несомненной заслугой тогда еще совсем молодого кронпринца Вильгельма было то, что он своевременно понял опасности, которые крыло в себе такое покойное самоудовлетворение. Со всей присущей ему энергией он принялся за своевременное преобразование военной подготовки армии, так что во имя этого ему пришлось даже вынести довольно суровую борьбу. Я хорошо еще помню, как мой отец впервые привлек при обучении потсдамского гарнизона тяжелую артиллерию крепости Шпандау, которую он, к удивлению всего генералитета, приказал вывести в поле. Развивая эту мысль дальше, он впоследствии уже во время своего царствования принял живое участие в создании нашей тяжелой артиллерии. Точно так же развитие наших саперных войск следует во многом отнести на счет личной инициативы кайзера. Очень много также потрудился кайзер для культивирования в войсках патриотического духа самоотвержения. И всюду, где только он мог, содействовал он сохранению традиции и внутренней связи между отдельными войсковыми частями.

Создание военного флота есть, на мой взгляд, подлинная и великая заслуга моего отца. Тем самым он вывел Германию на путь мирового развития, что было необходимо для Германии, раз из континентальной державы она хотела превратиться в мировую. При этом работа его не ограничивалась созданием нашего военного флота, долженствовавшего охранять наше достоинство на море, но и в создании нашего торгового флота он принимал деятельное участие.

В области рабочего законодательства он стоял впереди других. И глубокая трагика судьбы заключается в том, что именно та партия, ради которой кайзер, отменив ограничительный закон о социалистах[117], не убоялся в самом начале своего царствования вступить в конфликт с преданными ему кругами, в конце концов вызвала его падение.

После крушения в июле 1918 года большого Реймсского наступления, для которого Верховное командование еще раз стянуло все наличные силы (вплоть до некоторых резервов свежих дивизий и тяжелой артиллерии, остававшихся про запас в войсковой группе Рупрехта на случай нападения противника), для меня уже не было никакого сомнения в том, что как события на фронте, так и положение вещей в тылу неуклонно ведут нас к катастрофе, если только в двенадцатый час не будут приняты и твердой рукой проведены в жизнь самые решительные меры. Начальник моего штаба граф фон дер Шуленбург вполне разделял мой взгляд. После большого наступления противника у Виллер-Котре мы сделали все от нас зависящее, чтобы побудить Верховное командование принять в первую очередь две меры, из которых одна должна была оздоровить, на наш взгляд, положение на фронте, а другая – положение в тылу.

Имея в виду наше чрезвычайно затруднившееся военное положение, мы считали необходимым немедленно же в строгом, заранее определенном порядке отвести весь наш фронт на линию Антверпен – Маас. Эта линия принесла бы нам тогда целый ряд преимуществ. Прежде всего, мы сразу бы, таким образом, отошли на довольно значительное расстояние от врага, что дало бы нам некоторый выигрыш времени, в течение которого наши, уже сильно утомленные и душевно потрепанные войска могли бы отдохнуть и освежиться. Далее, это значительно сократило бы линию нашего фронта, Маасский же фронт в Арденнах, и без того очень сильный благодаря своим естественным условиям, мог бы при этом сохранить всю свою силу сопротивления. Тем самым можно было бы сэкономить большое число резервов. Оперативно слабыми пунктами всего фронта по-прежнему оставались бы правый фланг в Бельгии и левый у Вердена.

Свою оценку положения мы представили в виде доклада Верховному командованию. В этом докладе мы исходили из того, что главная задача германской армии сводится теперь к тому, чтобы, отражая атаки неприятеля, «продержаться» до наступления дождливого времени года, то есть приблизительно до конца ноября. И потому, если у нас нет сил удерживать длинную передовую линию, то мы должны своевременно ее сократить. Для общего военного положения безразлично, где мы стоим. Существенно лишь, чтобы армия наша оставалась непобитой и боеспособной. Между тем наш левый фланг между Седаном и Вогезами не может быть отодвинут назад и потому должать быть заранее уже усилен, как на передовых позициях, так и в резервах.

Верховное командование ответило нам, что в крайнем случае оно решится лишь на отход на линию, которую войска наши занимали до весеннего наступления 1918 года. Оно при этом стояло на той, в известном смысле, быть может, и правильной точке зрения, что дальнейший отход наших войск с занимаемой ими линии фронта будет понят нашими противниками, как признание нами нашей собственной слабости, что может повлечь за собой крайне нежелательные для нас политические следствия. Кроме того, Верховное командование считало, что наши железные дороги не в состоянии быстро очистить весь большой участок фронта впереди линии Антверпен – Маас, и что таким образом в руки неприятеля неминуемо попадут громадные запасы военного и всякого другого материала. Наконец, оно полагало, что линия Антверпен – Маас непригодна для продолжительной защиты вследствие неблагоприятных железнодорожных сообщений, а именно отсутствие поперечных железнодорожных линий должно сильно затруднить и замедлить переброску резервов позади фронта и с одного фланга на другой.

В противоположность этому мы стояли на той точке зрения, что сокращение фронта неизбежно, что поэтому лучше отойти в порядке при сохранении войсками их боеспособности, чем ожидать того момента, когда мы были бы вынуждены сделать это под давлением противника. Политика должна преклониться перед военной необходимостью сохранить боеспособную армию. Потеря военного материала и неблагоприятные сообщения позади линии Антверпен – Маас не представлялись уже нам такими большими бедствиями. Раз рано или поздно мы все равно вынуждены будем отойти, то лучше сделать это своевременно, чем слишком поздно.

Что касается тыла, то мы настаивали на энергических и самых решительных мероприятиях.

Нашими требованиями были: диктатура, подавление всякой революционной агитации, примерное наказание дезертиров и уклоняющихся от военной службы, милитаризация военной промышленности, высылка подозрительных иностранцев и т. п. Однако наши предложения и предостережения не имели успеха. И нам было ясно, куда все это должно было привести.

И действительно довольно скоро мы вступили в полосу разложения, подтачивавшего наши силы, и в полном сознании опасности положения принуждены были оставаться пассивными зрителями того, как начавшееся зло неуклонно и с каждым днем все быстрее и быстрее приближало нас к катастрофе.

Оглядываясь теперь назад на это время и сравнивая его с другими событиями своей жизни, я считаю его самым печальным из всего того, что мне пришлось вообще пережить. Печальнее даже, чем критические месяцы Вердена и тоже исполненные глубокой скорби дни, недели и месяцы после катастрофы.

С тяжелым чувством отправлялся я каждое утро в канцелярию своего штаба, всякий раз ожидая каких-нибудь тяжелых, печальных известий, которые, увы, слишком часто и приходили в действительности. Поездки по линии фронта, которые раньше всегда освежали и радовали меня, стали мне в тягость. Лица начальников штаба были изборождены морщинами. Почти всюду, куда я ни приходил, войска обнаруживали крайнюю степень истощения, несмотря на свой превосходный внешний вид, на дружелюбие и радость, с которыми они меня приветствовали. Сердце сжималось в груди при виде их впавших щек, их исхудалых и усталых лиц в разорванной и грязной форме. Хотелось сказать этим людям: «Иди домой, дорогой товарищ, выспись основательно и наешься досыта, ты достаточно уже поработал!» А между тем сказать этого было нельзя, и они по-прежнему бодро вытягивались во фронт, когда я обращался к ним со словами ободрения и пожимал им руку. И самое ужасное было то, что не было никаких средств помочь, – они, эти усталые и до конца истощенные воины, были последними остатками той силы, которая еще оставалась в нашем распоряжении и которую мы должны были беспощадно пустить в дело, если только мы желали избежать катастрофы и добиться для Германии более или менее сносных условий мира.

День ото дня я должен был с болью в сердце наблюдать, как все более и более ослабевала старая боеспособность моих самых храбрейших дивизий, как в непрерывных тяжелых боях вместе с кровью все более и более утрачивалась и вера и сила. При создавшемся положении вещей даже самые изможденные дивизии могли в лучшем случае получать только по дню отдыха. Ввиду того, что так и не последовало основательного сокращения линии фронта, наши обескровленные и потрепанные дивизии вынуждены были по-прежнему выдерживать слишком широкие полосы боев. Вскоре стало уже невозможным в достаточной мере прикрывать эти широкие участки фронта с помощью ослабевших резервов. Требования смены и отдыха стали раздаваться все чаще и чаще, а я был не в состоянии хоть сколько-нибудь пойти им навстречу, хотя сам сознавал всю их справедливость. Пополнения почти совершенно прекратились, и то немногое, что поступало, было лишь в незначительной своей части пригодно к употреблению. Пополнения эти составлялись из старых уставших от войны солдат, нередко преждевременно выписанных из лазарета, и из подростков без надлежащей выучки и тренировки. И при всем том, большая часть этих последних пополнений приносила с собой в армию дурной дух недовольства и возмущения, продукт безответственной агитации в тылу, но также и попустительства бездеятельного правительства, не предпринимавшего никаких мер против агитаторов и всей их подпольной разлагающей работы.

Что именно тыл был очагом всего этого разложения, что именно он высылал на фронт отравлявшие его элементы, стремившиеся к возмущению и перевороту, что из него вытекал весь этот мутный поток агитации, недовольства и неповиновения, – это было ясно всякому непредубежденному наблюдателю. Высказывая это свое убеждение, я отнюдь не опираюсь только на мнение военных фронтовых кругов, я сам имел возможность убедиться в этом собственными глазами в течение своих поездок с фронта домой и в ближайшем тылу.

Насколько я мог судить на основании личных наблюдений, почвой, питавшей все эти факторы разложения, которые особенно пышным цветом расцвели в последние полтора года войны, заглушив под конец все более здоровые настроения, был недостаток продовольствия и снабжения внутри страны. И если, в конце концов, страна не выдержала войны, то менее всего, конечно, виноваты в этом те, кто в течение многих лет безропотно голодал и отказывал себе во всем ради отечества. Подлинная вина лежит, на мой взгляд, на тех, кто по своему служебному положению обязаны были заботиться о лучшем снабжении страны и о более справедливом распределении наличных продуктов, невзирая ни на какие препятствия. Наконец, вина в этом лежит также и на тех, кто, видя неудовлетворительность наличного аппарата, не решились на учреждение продовольственной диктатуры, которая, не будучи связана рутиной слишком сложного старого ведомственного аппарата и будучи наделена чрезвычайными полномочиями, могла бы действительно провести в жизнь необходимые мероприятия.

Описывая выше годы, предшествовавшие катастрофе 1914 года, я уже упоминал, что в течение этих грозных лет, в сущности, ничего не было сделано для экономической подготовки страны к войне, и что, следовательно, не могло быть и речи о нашей хозяйственной к ней подготовленности. Унаследованная от того времени вина возросла, однако, затем до беспримерных размеров в силу отсутствия широкого кругозора у наших правящих кругов и боязни их отказаться от старых способов управления, приспособленных к удовлетворению со дня на день текущих потребностей жизни. Новые планы и решения возникали не в целях предупреждения будущих бедствий, но всегда лишь под давлением уже наступившей нужды. В качестве примера этого я приведу здесь только психоз государственного «учета», который разразился тогда, когда уже почти нечего было учитывать, и значение которого должно было свестись к нулю благодаря широко развившемуся к тому времени взяточничеству, к сожалению, прямо таки поощрявшемуся ничем не объяснимым попустительством со стороны властей.

Говоря это, я отнюдь не хочу сложить всякую вину с наших леворадикальных кругов, которые из всех бедствий войны старались извлечь для себя партийные выгоды, ловя рыбу в мутной воде. Вина их не может быть ничем искуплена, и их поведение весьма и весьма содействовало печальному исходу всей нашей более чем четырехлетней геройской борьбы. Левый радикализм лишь постольку прав, поскольку одна только пропаганда действительно не имела бы никакого значения, если бы ей не содействовали условия жизни, делавшие души людей к ней восприимчивыми. Но именно те ответственные круги, которые должны были бы дать народу духовную и телесную пищу, охранить от разрушения его волю к победе, его национальный дух, его здоровое тело, и оказались, к сожалению, пособниками и распространителями этой пропаганды.

Уже в начале 1917 года я, будучи в Берлине, вынес из разговоров с целым рядом простых людей из народа впечатление, что усталость от войны достигла крайнего предела. Уже тогда видел я, каким угрожающим образом изменилась картина берлинских улиц. Того, что некогда составляло их отличительную черту, а именно довольных лиц людей среднего сословия, не было и в помине. Добросовестно работающий мелкий буржуа, чиновник, их жены и дети скользили по улицам подобно привидениям с бледными изможденными лицами, исхудалые, в старой, висевшей на них мешком одежде. На всех лицах лежала печать заботы и уныния. А в качестве контраста им улицы кишели спекулянтами и военными хищниками и их подлой свитой.

Ясно было, что эти противоречия должны были у страдающей стороны только усилить недовольство и озлобление и поколебать веру в право и беспристрастие правительства. Несмотря на это, не предпринималось никаких мер для противодействия злу. Всякому, кто только хотел наживаться, предоставлялась к этому самая широкая возможность: одни наживались поставками, продуктами питания, сырьем, другие – партийными выгодами в пользу интернационала.

Пустившее внутри страны свои корни зло распространялось как бы эксцентрическими кругами, доходя до ближайшего тыла и заражая собой фронт. Носителем его было каждое озлобленное письмо из дому, каждый солдат, возвращавшийся из отпуска, столкнувшийся со всеми этими печальными фактами у себя дома и рассказавший своим товарищам свои впечатления, все те выросшие без отцовского призора разгильдяи и бездельники, которых недальновидное начальство старалось услать на фронт, не умея с ними справиться дома.

Источником, откуда армия получала пополнения, были тыловые корпусные управления в стране, во главе которых стояли заместители корпусных командиров. Громадное значение этих учреждений было недостаточно осознано, и при выборе лиц, назначавшихся на посты заместителей корпусных командиров и начальников штабов, не было проявлено в свое время достаточно внимания. С самого начала посты эти часто замещались старыми офицерами, нередко вполне дельными и заслуженными воинами, воодушевленными искренним желанием послужить отечеству, но уже не обладавшими достаточной энергией и способностями. Правительство исходило из желания предоставить кандидатам, с такой патриотической готовностью предлагавшим ему свои услуги, поле деятельности, «в которой они все равно ничего не могли испортить». Кроме того, все более свежие силы правительство приберегало для фронта. Все это было бы правильно, если бы война была непродолжительна, и если бы можно было рассчитывать, что в течение этой непродолжительной войны устойчивость внутренних отношений в государстве удержится на уровне 1914 года. Но как только война затянулась, необходимо было, очевидно, перейти самым решительным образом к новым методам работы, тем более что не нужно было особой проницательности для того, чтобы предвидеть возможность возникновения новых и возобновления старых влияний, разлагавших первоначально столь единое настроение народа. К сожалению, однако, приспособления к этим новым условиям войны так и не последовало. Те, кто раньше занимали упомянутые должности заместителей, так и остались на них. А если какой либо из этих постов иногда освобождался – за смертью ли выбывающего или за его слишком уже явной неспособностью, – то в преемники выбывшему назначались обыкновенно офицеры из рядов тех, кто потерпел крушение на фронте или вследствие болезни, ранений и т. п. «мог быть использован только на службе в отдаленном тылу».

«Ведь это должность в тылу, и разве можно на ней чем-либо навредить?»

Эти бывшие люди, уже ничего собой больше не представлявшие, с растраченной энергией, никогда не видевшие фронта или возвратившиеся оттуда озлобленными и усталыми и смотревшие на свою службу в тылу, как на своего рода отдых после выполненной ими работы, причинили отечеству громадный вред. Конечно, и здесь были исключения. Но, в общем, особенно в последние годы войны, пополнения, поступавшие на фронт, оставляли желать много лучшего. Прежде чем влиться во фронт, они должны были бы пройти строгую тренировку и воспитание, а для этого нужны были более сильные и крепкие руки. Не надо забывать, что материал, поступавший в армию, был благодаря агитации уже заражен пацифистскими идеями. Прежде чем посылать его нам на фронт, необходимо было соответствующим энергичным воспитанием создать из него преданных долгу людей, достойных товарищей бойцам на фронте. И, конечно, для совершения этой воспитательной работы недостаточно было тех словоизлияний, которые культивировались в военных обществах и во время патриотических празднеств. То, что тыл в свое время упустил сделать, нельзя было впоследствии возместить никаким «патриотическим обучением», как бы ни было оно хорошо поставлено. Впрочем, мне всегда представлялась крайне наивной идея прививать людям отсутствующий патриотизм посредством обучения – и притом перед лицом ураганного огня. В качестве пополнений к нам поступали люди, уже вышедшие из дому с решением при первой же возможности поднять руки вверх. Таким образом, неправильный способ замещения ответственных должностей командиров тыловых корпусных управлений жестоко отомстил за себя.

Летом и ранней осенью 1918 года постепенно все более и более распространявшееся разложение начало проявлять себя уже и в оккупированных областях. Первоначальный порядок в ближайшем к фронту тылу начал явно распадаться. В больших этапных пунктах можно было видеть тысячи отставших от своих частей солдат, дезертиров и отпускных: для одних из них каждый день, который они могли провести вдали от своей части, был как бы даром судьбы, другие же не могли нагнать своих частей вследствие переполнения поездов. Я вспоминаю из этого времени одну свою поездку на фронт, в течение которой мне пришлось задержаться на узловой станции Гирсон. Это был прямо-таки питательный пункт для отпускных и отставших, стекавшихся сюда сотнями. Я нарочно смешался с толпой и вступил в разговоры с людьми. То, что мне пришлось услышать, произвело на меня самое тяжелое впечатление. Большинство из них были окончательно утомлены войной и едва скрывали свой страх вернуться назад в свои части. Отнюдь не все при этом были негодяи, попадалось множество людей, на лицах которых было написано, что нервы их уже не выдерживают более перенесенного напряжения, что примитивное безудержное стремление к самосохранению, быть может против их собственной воли, восторжествовало в них над разумным пониманием необходимости продержаться и сопротивляться до конца. Конечно, среди отставших от своих частей в Гирсоне были и такие, которые сохранили свое здоровое настроение и выдержку.

Против этого распыления сил, к сожалению, не предпринималось или почти не предпринималось никаких мер. А между тем энергичными действиями вполне возможно было собрать эти рассыпавшиеся силы армии, которые могли бы оказаться весьма ценной поддержкой для фронта, нужда которого в пополнениях возрастала с каждым днем. Помочь здесь могли бы только решительные, широкие и новые мероприятия, подлежавшие компетенции Верховного командования. В пределах нашего участка фронта мы, конечно, делали все, что было в наших силах для того, чтобы внести порядок в этот хаос, но наши усилия встретили в этом направлении мало поддержки.

Дисциплина в ближайшем тылу с каждым днем ослаблялась. Это можно было наблюдать даже в Ставке моей войсковой группы в Шарлевиле. Сплошь и рядом приходилось останавливать и делать выговоры солдатам за их плохую выправку и распущенность, за неотдачу чести и другие нарушения дисциплины. Солдаты, возвращавшиеся из отпуска и бывшие раньше безупречными воинами, проявляли склонность к неповиновению и возмущению. Поступавшие же на фронт пополнения из новобранцев были в лучшем случае лишены всякого воодушевления, но чаще еще проникнуты каким-то легкомысленным отношением к священным для солдата понятиям отечества, долга и верности. К сожалению, Верховное командование даже перед лицом этих опасных явлений не решилось прибегнуть к решительным мерам воздействия. Французское население, правда, вело себя все время вполне корректно, хотя и не скрывало своей радости при виде зрелища начавшегося у нас разложения.

Приблизительно с конца сентября события начали развиваться стремительным ходом. Они напоминали громадный пожар, который уже в течение долгого времени тлел под спудом, а теперь вдруг вышел наружу, сразу озарив своим пламенем всю окрестность. Всюду был огонь: здесь на западе – и внизу на юго-востоке – и внутри страны.

Болгарская катастрофа была первым пробившимся наружу пламенем.

Дурные известия с балканского фронта пришли к нам 26 сентября. Они настигли нас как раз в тот момент, когда вся моя группа войск должна была отражать в тяжелых боях большое наступление неприятеля западнее Эне и по обе стороны Аргоннского леса от Реймса до Мааса. Несмотря на геройское сопротивление, мы под давлением превосходных сил неприятеля и танков должны были уступить целый ряд позиций. Под сильным давлением соединенных сил Антанты болгары должны были отойти на Македонском фронте, потеряв большое число пленных и громадные запасы военного материала, и болгарский министр-президент Малинов[118] – поскольку об этом можно было судить на основании кратких телеграмм и телефонных сообщений – решил, по-видимому, исправить эту военную неудачу вступлением в мирные переговоры с главнокомандующим неприятельского македонского фронта. Созданное таким образом положение было чревато для нас самыми серьезными опасностями, – выход Болгарии из войны мог означать для Центральных держав начало конца: оно открывало Антанте доступ к Дунаю; вторжение их в Румынию и Венгрию стало близкой возможностью. И действительно это известие вызвало величайшее смущение как в Верховном командовании в Авене, так и у кайзера. Сначала попытались было заткнуть образовавшуюся дыру. Благодаря влиянию болгарского царя[119] и наследника Бориса удалось задержать выход Болгарии из войны, и Верховное командование немедленно распорядилось об отправке на Балканы целого ряда дивизий с востока и нескольких австрийских дивизий, которые должны были укрепить этот сильно поколебленный фронт.

А между тем на всем германском западном фронте, начиная от Фландрии, вплоть до местности к востоку от Аргоннского леса, неприятель продолжал свои чудовищные атаки, отличавшиеся даже за время этой войны яростью. У нас было чувство, что концентрическое наступление неприятеля достигло своего апогея. И хотя под чудовищным натиском неприятеля мы вынуждены были отступить, мы чувствовали все же, что в общем, введя в действие свои последние силы, мы сможем еще продержаться. Только в глубине души, под этим отчаянным напряжением всех сил, неутомимо подстерегал каждого из нас мучительный вопрос: как долго еще?

Двадцать восьмого сентября я посетил своего брата Фрица, который на восточном крыле Аргонн вел со своей гвардейской дивизией тяжелый бой с американцами. Я знаю брата, как храброго, стойкого и трезвого офицера, отличающегося исключительной заботливостью о своих солдатах. Он привык к самым тяжелым испытаниям, первая гвардейская дивизия стояла всегда в самых опасных местах: у Ипра, в Шампани, на Сомме, у Шемэн де Дам, под Горлицей и в Аргоннах. В этот раз я нашел его сильно изменившимся. Исполненный безмерной горечи, он видел приближение конца, против которого он со своими людьми отчаянно боролся. Нарисованная им картина боев произвела на меня потрясающее впечатление: вся дивизия брата состояла из пятисот штыков в строю, штабы и служба связи дрались с оружием в руках в передовых линиях. Орудийная прислуга была до крайности утомлена, орудия износились, запасные части доставлялись из артиллерийских мастерских очень туго, довольствие было недостаточное и недоброкачественное. Что же ожидало их в будущем?

К тому же атаки американцев, хотя и неумело производимые, все же были нам страшны непривычными для нас приемами нападения. Противник наступал колоннами, которые наши еще сохранившиеся пулеметы скашивали тысячами. Опасность была не в этом. Страшны были танки, прорывавшие наши редкие цепи – на 20 метров по одному человеку! – и обстреливавшие нас с тыла. И только после такой подготовки вступала в бой американская пехота. Кроме того, американцы располагали необычайно большим количеством тяжелой артиллерии крупнейшего калибра. Подготовительный огонь противника своей силой и напряженностью далеко превосходил огонь у Вердена и на Сомме. В докладе его величеству в Спа я подробно описал отчаянное положение первой гвардейской дивизии. Кайзер говорил по этому поводу с Людендорфом, однако никаких мер для облегчения положения принято не было, да, вероятно, и не могло быть принято, ибо каждый солдат был нам нужен до последнего издыхания.

Мое внимание и мои силы были в это время целиком сосредоточены на вверенных мне войсках и крайне напряженных событиях на фронте. Почти ежедневно я бывал на особо угрожаемых участках фронта. Мои обязанности в качестве главнокомандующего «группой кронпринца» настолько поглощали меня, что я вплоть до октября 1918 г. не имел возможности следить с прежним вниманием за развертывавшимися тогда важными политическими событиями. А потому я не могу о них говорить, так же как о делах на фронте, на основании собственных наблюдений и суждений, а могу лишь вкратце поделиться тем, что мне передали другие.

30 сентября фон Берг неожиданно вызвал меня по телефону в Спа, где в Ставке Верховного командования ожидались чрезвычайно важные решения, касавшиеся как военного положения, так и внутренней политики, и наконец, вопроса о мире. Так как обычно меня ограничивали кругом моих военных обязанностей, этот вызов предвещал, по-видимому, нечто необычайное: надежды на то, что это будет поворот к лучшему, было мало.

Вести, ожидавшие меня в Спа, были действительно ошеломляющи даже для человека, внутренне готового к самым неприятным неожиданностям. Я набросаю лишь в самых общих чертах картину, которую я там застал.

В совещании, которое генерал-фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф имели со статс-секретарем по иностранным делам[120], последний сообщил, что сделанные после совещания 14 августа попытки войти в сношения с неприятелем через посредство нейтральных держав не привели к положительному результату. В ответ на это признание иностранным ведомством своего банкротства представители Верховного командования заявили со своей стороны, что они ввиду разложения войск в тылу и на фронте, а также ввиду подавляющего превосходства сил противника считают военную победу невозможной. Если громадные усилия, которые неприятель делает в последние месяцы на фронте, и являются, по-видимому, также и с его стороны предельными, то все же наша задача, по мнению Верховного командования, может теперь только сводиться к тому, чтобы продержаться до конца, то есть до того момента, когда противник сам откажется от продолжения войны. Ввиду отсутствия резервов и дезорганизации в тылу этой цели можно будет достигнуть, лишь отойдя на более выгодные позиции и продолжая там оборону в продолжение осени и зимы. В течение этого времени необходимо добиться перемирия и приступить к мирным переговорам. Для оборонительной зимней кампании Верховным командованием были намечены позиции на Маасе, те самые позиции, на которые я и мой начальник штаба уже указывали непосредственно после нашего неудачного июльского наступления под Реймсом.

Еще грознее звучали привезенные статс-секретарем известия с родины, где общественное мнение, по-видимому, все более и более подпадало влиянию партий большинства. Здесь, по словам министра, борьба за государственную власть могла каждую минуту разразиться в открытую революцию. Партии большинства воспользовались создавшимися вследствие неблагоприятного военного положения условиями для достижения своих целей и выступили в главной комиссии рейхстага с резкими нападками на рейхсканцлера графа фон Гертлига[121], совершенно не заботясь о том, как подобное выступление отразится на внешнем и внутреннем престиже империи. Обвинения, предъявленные канцлеру, сводились в главном к засилью в правительственных кругах заместителей корпусных командиров тыловых частей, реформе избирательного права и безответственного влияния Верховного командования на внутреннюю политику. Требования, выставленные указанными партиями, явно вели к парламентаризму и к упразднению военного режима.

Для преодоления кризиса намечались два пути: первый – путь диктатуры и самых решительных мер с целью удержания правительством власти, второй – путь уступок и приспособления к требованиям партий большинства. Статс-секретарь рассчитывал введением парламентского режима на широкой национальной базе обезвредить революционную пропаганду и высказался поэтому за второй путь, хотя момент для изменения конституции и казался крайне неблагоприятным. Грозившая снизу революция должна была быть подавлена «революцией сверху», которая под лозунгом «правительства национальной обороны» снова спаяла бы воедино распавшиеся народные силы.

Я ничуть не сомневаюсь, что ответственные лица, поддерживавшие это предложение, искренно верили в возможность таким путем преодолеть кризис и в особенности под флагом нового правительства извлечь некоторую выгоду для мирных переговоров. Но я должен признаться, что все эти соображения казались мне в конечном итоге лишь красивыми словами, формой, которой прикрывалось совершенно иное содержание: передача власти партиям большинства.

Его величество согласился с предложениями докладчика. Мне казалось, что государь под давлением многочисленных трудностей утратил свою внутреннюю силу сопротивления и не мог уже подняться до самостоятельности и ответственных решений. Поэтому он искал опоры в предложениях своих военных и политических советчиков, желая хотя бы в данный момент миновать опасности.

Положение рейхсканцлера графа фон Гертлига, который вследствие старости и болезни физически не мог справиться с трудностями своего ответственного поста, было настолько поколеблено, что его величество решил, ввиду несогласия канцлера с изменением конституции, принять его отставку. Преемниками называли в первую голову принца Макса Баденского[122] и управляющего имперским казначейством графа Редерна[123], причем избрание последнего казалось более вероятным.

Настроение берлинских дипломатов, а также господ свиты его величества и представителей Верховного командования было, ввиду грозного и неясного общего положения на фронте и в тылу, очень мрачным. Тем не менее, рассчитывали закончить большую битву на западном фронте, не потерпев серьезного поражения. Кроме того, надеялись также удержать заколебавшихся было союзников. Что же касается внутреннего положения, то перестройка правительственной власти, как полагали, должна была так повлиять на настроение народа, что в случае ожидавшихся в ближайшем будущем мирных переговоров установился бы единый внутренне и внешне прочный фронт.

Я лично не разделял оптимизма, проявлявшегося в таком взгляде на наше внутреннее положение. Как мои естественные симпатии, так и мои воззрения, основанные на собственном опыте и на изучении истории, внушили мне уважение к системе английского парламентаризма, и я еще раньше задумывался над вопросом о возможности его перенесения на германскую почву, причем – как указывалось выше – мои предложения, клонившиеся в эту сторону, встречали всегда решительный отпор. То, что теперь предполагали осуществить, как будто совпадало с моими собственными идеями и планами. Но так только казалось. В действительности это было нечто совершенно иное.

Только то, что дается добровольно, ценится как настоящий дар. Наоборот, всякая вынужденная уступка того, в чем раньше было отказано, становится как бы «правом» просящего и теряет, как дар, всякое значение. Поступиться своим правом своевременно, подчиняясь доводам разума, – это образ действий, достойный истинного мужа и короля, но столь же мужественно и достойно правителя отказать в том, что пытаются у него вырвать силой, пользуясь моментом величайшей опасности, когда страна борется за самое свое существование.

Если бы корона своевременно и по собственному почину преобразовала государственную власть в либеральном духе, то она показала бы свою силу, обезоружила и связала бы оппозицию. Теперь же, уступая насильственному и угрожающему революцией требованию новой конституции, правительство только обнаруживало свою беспомощность и слабость, что должно было еще более раздразнить аппетиты его внешних и внутренних врагов. В тот момент, когда надвигалась буря, убрали плотину, надеясь, что устранением этого препятствия удастся успокоить и сгладить бушующие волны. Какое заблуждение! Этим шагом отдали все, что охранялось плотиной. Принятые в Спа решения головой выдали государственную власть левым партиям, стремившимся к полному перевороту. Еще до начала бури надо было показать свою силу. Однако намеченная к руководству для внутренней политики программа 14 августа, программа решительных мер, строгого порядка и беспощадной борьбы со всяким попустительством, эта программа, которую выставил Людендорф при первых же признаках начавшегося разложения и проведение которой было обещано канцлером, – осталась невыполненной. С тех пор ничего не было сделано. Теперь, когда буря бушевала вовсю, было уже поздно наверстывать потерянное, укрепляя и восстанавливая запущенные дамбы и плотины. Даже гениальный политик – будь это сам Бисмарк – не справился бы с этой задачей, не смог бы в несколько часов исправить ошибки долгих лет. Исход борьбы за власть был предрешен именно тем обстоятельством, что страна уже много лет не чувствовала твердой руки, которая бы вела народ, а не предоставляла события их естественному ходу. Что же касается тех лиц, высшая мудрость которых заключалась в том, что они свалили непосильное им бремя ответственности на чужие плечи, – то они предали уже тогда принцип монархизма, расшаркиваясь перед демократическими требованиями наших врагов и угрозами интернационалистов всех возможных окрасов. Статс-секретарь по иностранным делам фон Гинце, как уже было указано, взял тогда на себя задачу сделать кайзеру доклад по вопросам внутренней политики и предложить ему в виде исхода – «революцию сверху». Как странно, что этот человек, со славным прошлым и прекрасной репутацией, который в качестве преемника Кюльмана[124] мог бы сделать многое, пошел по этому пути!

То, что я сейчас записал это – я признаюсь – в значительной мере размышления и соображения более позднего времени. Тогда, в краткие часы, проведенные мною в Спа, на меня нахлынуло такое множество известий и впечатлений, что я их воспринимал лишь в общих чертах; тем более что я приехал прямо с поля битвы и должен был немедленно туда вернуться. Моего мнения по поводу принятых или дебатируемых решений никто не спрашивал. Хорошо еще, что вспомнили, что главнокомандующий участка фронта является одновременно и кронпринцем Германской империи и Прусского королевства. Особа неответственная, неполномочная, но все же кронпринц… Итак, меня вызвали в Спа, и я должен был наблюдать, как события нас неудержимо влекли навстречу катастрофе, – в то время, как тысячи голосов меня звали обратно к исполнению моего солдатского долга.

Кайзер уехал немедленно по окончании совещания домой, куда 1 октября за ним последовал и генерал-фельдмаршал, с тем, чтобы – как он сам говорил – в эти дни серьезнейших решений быть около его величества, информировать нарождавшееся новое правительство и укреплять взаимное доверие.

Уже второго октября выяснилось, что, по всем признакам, канцлером будет назначен – несмотря на первоначальные колебания – принц Макс Баденский. Его происхождение, а также его личность, казалось, служили верным залогом того, что он при неизбежном переустройстве всей внутренней политики империи сумеет обеспечить интересы престола. Во время предварительных переговоров принц стал как будто без всяких оговорок на официальную платформу партий большинства.

Моя группа «Кронпринц» продолжала свою тяжелую оборонительную борьбу, когда я узнал об окончательном назначении принца Макса Баденского. В состав вновь образованного правительства вошли в качестве членов несколько социал-демократов. Это новшество означало, стало быть, в глазах мира перестройку внутренней политики империи, перемену системы управления в сторону большей демократизации и парламентаризма. Насколько такая конструкция власти, созданная под непосредственным давлением серьезного внешнего положения, окажется действительно способной сблизить противные стороны, еще нельзя было предвидеть.

4 октября мои войска опять отчаянно отбивались от наступавших по всему западному фронту армий неприятеля. На вершине и на склонах Шемэн де Дама, между Элеттой и Эн, в Шампани, по обе стороны ведущей от Сомм-Пи на север дороги между Аргоннами и Маасом, к востоку от Эн и по обе стороны дороги Монфокон – Бантевилль, – повсюду шли ожесточенные бои. 26 сентября нами были обнаружены у противника не менее тридцати семи наступающих дивизий, а кроме того, артиллерия, отряды танков и летчиков, казавшиеся неисчислимыми.

Наши старые воины дрались еще большей частью превосходно и с прежней непоколебимой стойкостью. Однако наряду с этим мы несли теперь потери людьми и материалом, каких раньше не знали. Учащались случаи утраты боеспособности отдельными дивизиями отчасти вследствие истощения сил, отчасти же – и это было самое страшное – потому, что войска заражались пацифистским и интернационалистическим настроением. Войсковым частям, храбро шедшим вперед, раздавались вслед возгласы: «штрейкбрехеры», или «затягиватели войны»! Сомнение в надежности товарищей разлагало силу и единство сопротивления; вследствие бездеятельности отдельных дезорганизованных частей окружались и попадали в плен боеспособные, стойкие части. Приходилось снимать с позиций такие ненадежные войска и заменять их надежными, но переутомленными частями. Так я был вынужден безумно тратить свой драгоценнейший материал. До сих пор я без слез не могу вспомнить непоколебимой самоотверженности верных, храбрых испытанных частей, до последней минуты исполнявших свой долг.

В этот день я поехал сначала на совещание с генерал-полковником фон Беном и начальником его штаба генералом фон Лоссбергом в Авен и оттуда в Монс к кронпринцу Баварскому, чтобы с ним и с начальником его штаба генералом фон Кулем обсудить положение. Мы сошлись на том, что в данных условиях нельзя отразить неприятеля, атакующего превосходными силами наши разбитые снарядами позиции. Для контратак у нас не хватало сил и мы не могли поэтому дать нашим бойцам необходимой передышки. Ввиду всего этого мы решили, очистив часть занимаемой нами территории, отойти с боем на тыловые позиции и выгадать путем сокращения фронта резервы, необходимые для продолжения сражения, длительность которого еще нельзя было предвидеть.

В следующую ночь, когда мои храбрые дивизии, измученные и изнуренные, отбивались от неприятеля, отступая шаг за шагом, – из Берлина была послана через Швейцарию нота президенту Североамериканской республики с предложением «справедливого мира» на основе выставленных Вильсоном 14 пунктов[125] и с злополучной просьбой о заключении немедленного перемирия.

Сражение продолжалось, и конца не предвиделось. Нашим войскам противостояли подавляющие своей численностью и своим техническим превосходством силы противника. Они сдерживали неприятеля, отбивали его удары, отступали, смыкались в новую линию и снова вступали в бой. Почти каждый день я был в окопах, видел наших бойцов и говорил с ними. Ложь, что боевой дух фронта упал. Нет, он был сильнее изнуренных и разбитых тел. Правда, в минуты досуга солдаты ругались, ругались, как всякий добрый немец; но как только их звал долг службы, они оказывались опять на своих постах. И странный результат имели эти непрерывные бои: они приводили к своеобразной чистке войсковых частей. Все гнилое и разложившееся попадало в плен. Оставалось одно ценное ядро армии. Эти немецкие бойцы, прошедшие через тысячи смертей, изнуренные плохим питанием и измученные непрерывными боями, давали армии все, на что только были способны. С благодарностью вспоминаю я их и тех, что остались на чужбине, и тех, которые теперь, рассеянные по германским городам и весям, вернулись к мирному труду за плугом, за наковальней, у письменного стола.

Противник продолжал наступление. Каждый день возобновлялись ожесточенные атаки. Воздух дрожал от непрерывной пальбы, – глухие удары разрывающихся снарядов, рев и гул, и грохот орудий не умолкали ни на минуту.

1-я армия отошла левым флангом в ночь на 5 октября за Свипп; чтобы восстановить связь с отступающей 7-й армией, она должна была также очистить выступ фронта под Реймсом и отодвинуть правый фланг до Конде. 18-я армия, которая в эти дни также была подчинена моему командованию, отошла с боем к позиции «Hermann», укрепления которой тогда еще были намечены только в самых общих чертах.

И вот, в это время, когда мои мысли принадлежали только фронту и вверенным мне войскам, – доходили до меня, как нечто чуждое и далекое, известия с родины: текст нашего мирного предложения президенту Вильсону, протестующие голоса из Парижа, – и затем нота Вильсона, уклоняющаяся от прямого ответа и требующая еще до перемирия нашего согласия на очищение всех оккупированных нами областей. Говорили о совещании правящих сфер с Верховным командованием по поводу образования комиссии по перемирию под председательством генерала фон Гюнделя[126] в качестве эксперта. Военный министр фон Штейн[127] вышел в отставку, и генерал Шейх[128] занял его место.

Сражение продолжалось. К концу второй недели бои стали постепенно затихать. Обе стороны были смертельно утомлены. Под необычайно сильным давлением неприятеля нами была очищена часть оккупированной области, но мы все-таки держались. Нигде неприятелю не удалось прорвать наших линий. 10 октября 3-я армия занимала новую позицию Брунгильды от Сен-Жерменмона вдоль северного берега Эны до Ретеля, восточнее Вузье, западнее Гранпрэ. Гальвиц[129] бился с американцами в промежутке между Сиври и Омонским лесом. 12 октября, согласно диспозиции, и 1-я армия заняла линию «Гудруны и Брунгильды», а 7-я армия дошла в своем отступлении до линии «Гундинга» за участком Уазы и Серры.

Обозревая общую картину военного положения, можно было убедиться, что перенесением обороны на более короткую и сильную линию удалось избежать крушения всего западного фронта. Несмотря на серьезность положения, мы заняли опять довольно прочные позиции и могли, пока противник был занят передвижением войск и подготовкой нового наступления, позаботиться о дальнейшем укреплении наших позиций и усилении наших оборонительных средств. При крайнем переутомлении и истощении войск, такая передышка была более чем необходима.

Итак, оставалась еще, как мне казалось, слабая надежда, что предпринятые нами шаги приведут еще до зимы к почетному для Германии окончанию войны и к заключению мира на основах права и всеобщего примирения. Если же эта надежда не сбудется, то мы сможем, опять-таки, казалось мне, продержаться, в крайнем случае, до весны 1919 г.

12 октября в ответ на запрос президента Вильсона Берлином было изъявлено полное согласие на поставленные им требования, а также готовность к очищению оккупированных областей при известных условиях.

Из всего, что доходило до нас из вражеского лагеря, вытекало, как мне казалось, что там борются между собой две точки зрения: одна – президента Вильсона, которому хотелось пристроить свои 14 пунктов, и другая – генерала Фоша[130], знавшего только одну цель: уничтожение Германии. Кто же победит? Пара неравная: мечтатель Вильсон и практик Фош. Если удастся быстро прийти к соглашению, то шансы на стороне Вильсона. Если же переговоры затянутся до бесконечности, то время увеличит шансы Фоша. Каждый лишний день, замедляющий соглашение, будет для него выигрышем, ибо увеличит разруху в стране и ослабит и без того уже расшатанный фронт.

Тринадцатое число принесло известие, которое меня крайне огорчило за отца: дальнейший ход событий внутри страны привел к отставке заслуженного начальника гражданского кабинета государя, фон Берга. В его лице из интимного круга близких к государю лиц выбыл человек, который в качестве друга детства имел возможность говорить отцу, не считаясь с придворным этикетом, открыто всю правду.

15 октября возобновились сильные атаки неприятеля против группы кронпринца Рупрехта, против моей группы и группы генерала Гальвица. Противник придвинул свои войска к нашему фронту и снова обрушился на нас. В целом ряде мест мы вынуждены были к отходу… Войска дошли до последнего предела истощения. На другой день пал Лилль. Хуже всего шли дела на соседнем участке у кронпринца Баварского. Повсюду потери, где бы противник ни производил атаки. Казалось, что наши солдаты, с тех пор как услышали о возможности перемирия и о предстоящих мирных переговорах, утратили внутреннюю силу сопротивления. Местами казалось даже, что они не хотят больше драться. Но разве эти измученные голодом и лишениями люди, тысячи раз жертвовавшие жизнью ради отечества, еще понимали, где граница между тем, что они могут, и тем, что они хотят? И неужели затравленного воина, сотни раз выказывавшего себя героем, отсутствие выдержки под конец делает трусом? Конечно нет! Он теряет лишь одно: плоды всего своего предыдущего героического поведения.

И опять, в то время как новое правительство ускоренным темпом демократизирует весь государственный строй и переворачивает конституцию вверх дном, – приходит вторая нота президента Вильсона, резко отличающаяся своим заносчивым, непримиримым тоном. Она предъявляет новые требования, знаменующие явное вмешательство во внутренние дела Германии. Нота эта проникнута духом Фоша, который грозит побороть Вильсона. Учитывая результаты последних боев, Фош прекрасно понимает, что всякая отсрочка или затяжка переговоров должна еще усугубить бедствие, постигшее германский народ и германскую армию.

Приведу здесь относящуюся к тому времени заметку из моей записной книжки, характеризующую политическое положение так, как я его тогда понимал.

«Сейчас существует резкий антагонизм между Вильсоном и Фошем. Вильсон хочет справедливого мира на основе всеобщего примирения и соглашения. Фош добивается полного унижения Германии и удовлетворения французского самолюбия.

Стойкость германского фронта и твердость германской дипломатии усиливают позицию Вильсона. Всякий признак военной или политической слабости усиливает Фоша.

Вильсон требует уступки лишь по двум пунктам:

1) Подводная война: не топить больше пассажирских пароходов.

2) Демократизация Германии (не отречение кайзера, а конституционная монархия, положение короны как в Англии).

Военного унижения Германии Вильсон не добивается. Фош, напротив, стремится всеми средствами вынудить нас к военной капитуляции (для удовлетворения французской жажды мести).

Кто из них одержит верх, зависит исключительно от поведения Германии. Если фронт продержится и наша дипломатия сумеет сохранить должное достоинство, победит Вильсон. Всякая уступка Фошу означает уничтожение Германии и крушение надежды на сносный мир.

Позиция Англии – средняя. Главные затруднения для заключения мира исходят от Франции.

Достижение компромиссного мира крайне затруднено для Вильсона вследствие совпадения двух событий: демократизации нашей конституции с одной, – нашей попытки начать мирные переговоры с другой стороны. Это толкуется как признак нашей слабости и усиливает позицию Фоша. Если мы хотим добиться справедливого мира, мы должны несколько замедлить темп наших политических мероприятий, в особенности сдержать нашу жажду перемирия и мира. А кроме того, мы должны сделать все, чтобы удержать наш фронт и ввести дальнейшую демократизацию в более спокойное (внушающее доверие) русло».

Все сказанное здесь о Вильсоне было, быть может, верно в момент написания, но вскоре уже оно было опережено событиями. Однако я и сегодня еще склонен думать, что этот самодовольный доктринер вначале действительно хотел решить великий спор народов по совести и справедливости, пока более сильный и хитрый партнер не забрал его в руки и не запряг в свою тележку.

17 октября группа кронпринца Рупрехта, моего храброго двоюродного брата, сдала неприятелю Остендэ, Брюгге, и Турне, – 19-го числа противник прочно занимает восточный берег Эны по обе стороны от Вузье и готовится к новым атакам. С родины приходят в эти дни известия о лихорадочном возбуждении, охватившем весь народ. Одни подавлены, в полном отчаянии, другие полны надежды, рассчитывая на сносный исход. Ходят слухи о предстоящем отречении государя, об избрании династии Виттельсбахов на место Гогенцоллернов, о регентстве принца Макса Баденского…

Борьба продолжается, и мы кое-как держимся. В ход пускают всякого, кто только может держаться на ногах; ибо дело идет о том, чтобы добиться перемирия и мира. Верховное командование настойчиво указывает главнокомандующим участками фронта, что дальнейшее отступление отразится крайне неблагоприятно на начатых дипломатических переговорах.

Итак, надо удержаться на линиях «Германа» и «Гудруны»! Но что же могут дать эти позиции, из которых многие еще только укрепляются.

И все-таки – бойцы, отдававшие в течение четырех лет свои лучшие силы, оказываются и в эти тяжелые дни самыми доблестными и верными воинами в мире: они удерживают фронт!

Двадцать первого числа мы узнаем текст нашей ответной ноты Вильсону: она соглашается на все требования президента. Бесспорно, на этой почве он найдет средства и пути для заключения перемирия и начала мирных переговоров. Но захочет ли он этого? Не раздумал ли он?

Снова проходят дни, в течение которых народы истекают кровью, тогда как дипломаты не торопятся за своим зеленым столом. Наше положение на фронте не улучшается. В заносчивом и надменном тоне второй ноты Вильсона от 24 октября слышался голос маршала Фоша или же самого Вильсона, превратившегося в пешку в руках французского генерала и перенявшего все его аллюры.

В эти мрачные и суровые дни, когда наши бедные, разбитые дивизии буквально исходили силами, мои бравые солдаты еще один раз доставили мне большую радость!

Это было 25 октября; я отправился в окопы, чтобы ознакомиться с положением некоторых моих дивизий, которые в это время вели как раз тяжелый бой. Побыв в штабах 50-й пехотной и 5-й гвардейской дивизий, я поехал по направлению к одной возвышенности, с которой хотел обозреть весь ближайший участок боя. В долине перед деревней Серенкур я наткнулся на резервы данного участка, собиравшиеся как раз двинуться в бой. То были полки первой пехотной дивизии и среди них мой полк «Кронпринц». Как только солдаты увидели мой автомобиль, они окружили меня шумной толпой, весело махая шапками и приветствуя громкими кликами. Тяжелые бои последних месяцев оставили на всех глубокие следы. Рваные куртки с еле видными знаками частей, исхудалые до крайности лица; но глаза сияют и выправка гордая, самоуверенная. Они знали, что я им доверяю; ни разу еще не обманули они моих ожиданий. Они гордились подвигами своего полка. С одними я говорил, другим пожимал руку, третьим прикалывал за отличие в последних боях Железный крест. Затем разделил между ними свой небольшой запас шоколада и папирос. Так среди горести тех дней я провел один незабвенно прекрасный час в кругу моих испытанных бойцов. Между тем французы взяли под обстрел находившуюся недалеко от нас деревню, и вскоре их огонь распространился и на нашу поляну. Я приказал батальонам рассыпаться. Когда я уезжал, мои милые серые ребята провожали меня шумными криками «ура», со всех сторон махая шапками и ружьями. Тут я не мог удержаться от слез. Говорю это без стыда; ведь я знал, как серьезно, как отчаянно наше общее положение.

Мой гренадерский полк под Серенкуром – это была последняя часть нашей армии, которую я видел идущей в бой с веселыми лицами и с криками «ура». Милые, милые мои товарищи, каждого из вас я вспоминаю здесь на острове с глубокой благодарностью и любовью!

Вернувшись через несколько часов в штаб-квартиру, я снова вошел в прежний мир забот и мучений. С родины пришли новые тревожные вести.

На другой день, 26 октября мне сообщили по телефону, что Людендорф вышел в отставку. Он был принесен в жертву рейхсканцлеру, принцу Максу Баденскому, который в связи с инцидентом, возникшим по поводу известной телеграммы Верховного командования ко всем войскам (от 24 октября), поставил вопрос о доверии. Для меня было ясно: это конец. Как мне сообщили, в преемники Людендорфа прочат генерала Гренера[131]. Я немедленно велел соединить меня с генерал-фельдмаршалом. Ясно сознавая роковое значение такого назначения, я настойчиво убеждал Гинденбурга не выбирать этого человека, совершенно чуждого тому духу, который один только мог спасти, что еще оставалось спасать. Генерал-фельдмаршал, считавший себя, по-видимому, обязанным к уступкам новому правительству, остался, однако, при своем мнении, и на другой день последовало назначение генерала Гренера первым генерал-квартирмейстером.

28 октября вернулся мой адъютант Мюллер из служебной поездки на родину. Он привез первые дурные вести о матросских бунтах. Из сообщений Мюллера вытекало ясно, что мы на пороге революции, но что для подавления ее не принимается до сих пор никаких мер. Он сам предлагал ввиду серьезности положения держать наготове в тылу нашей армии несколько надежных дивизий, которые в случае надобности могли бы быть двинуты на помощь правительству. К сожалению, этому предложению не дали хода, наше внимание было совершенно поглощено событиями на фронте и заботами о вверенных нам войсках.

Мои четыре армии вели с 4 ноября на протяжении всего фронта тяжелые, но планомерно протекающие арьергардные бои, отходя постепенно к линии Антверпен – Маас.

В эти дни нас посетил новый генерал-квартирмейстер генерал Гренер. Начальники штабов моих четырех армий представили ему доклады о положении на фронте. Все в один голос указывали на переутомление наших войск и на полное отсутствие свежих резервов. Тем не менее, они твердо надеялись, что отступление на линию Антверпен – Маас произойдет в полном порядке, и что эту линию удастся удержать.

Из заключительного слова начальника моего штаба я припоминаю два требования, выставленные им резко и определенно: во-первых, чтобы немедленно прекратилась дискуссия по вопросу о кайзере в печати и в обществе; иначе бремя, взваленное на плечи наших войск, окажется непосильным. Во-вторых, чтобы Верховное командование не давало таких приказов, в выполнимость которых оно само не верит. Такие приказы колеблют доверие к начальникам, ибо остаются невыполненными просто потому, что в данной обстановке выполнение их оказывается невозможным.

Пятого ноября главное командование группой «Кронпринц» перенесло свою штаб-квартиру из Шарлевиля в расположенное на 50 километров к северу местечко Вольсорт, на полпути между Жива и Динаном, на Маасе. Мрачное, неприветливое настроение царило в местечке, было холодно, и густой липкий туман окутывал всю долину, стесненную группами диких утесов. Я остановился у бельгийского графа де Жонг, любезного и тактичного дворянина. В длинном разговоре, который завязался у нас вечером, граф высказался, между прочим, и о причинах нашего поражения – поражения, которое стало теперь очевидным и для жителей занятой территории. По его мнению, Германия сделала две ошибки: прежде всего, она должна была заключить мир еще осенью 1914 г. А раз не удалось, то необходимо было назначить гражданского диктатора с неограниченными полномочиями для обеспечения внутреннего порядка. В этот же вечер первый офицер штаба моей группы майор фон Бок рассказал мне, что его оскорбил на улице солдат из тыловых частей ландштурма. Два дня спустя я сам впервые пришел в непосредственное соприкосновение с революцией.

Я ехал со своим адъютантом Цобельтицем из Вольсорта по направлению к Жива, чтобы еще раз посмотреть войска, которые у Шарлевиля должны были удерживать линию Мааса. Когда мы в нескольких километрах за Вольсортом доехали до места, где железнодорожная линия идет параллельно шоссейной дороге, мы поравнялись с остановившимся в открытом поле поездом для отпускных, и я увидел здесь первый красный флаг. Одновременно из открытых или разбитых окон вагонов послышались нелепые возгласы, ставшие в то время лозунгом всех недовольных и скандалистов: «Туши огонь!» – «В ножи!»

Я немедленно остановил автомобиль и, подойдя в сопровождении Цобельтица к поезду, приказал солдатам выйти из поезда, что сейчас же и было исполнено.

Их было несколько сот человек, дикая банда, большей частью баварцы, ехавшие из Фландрии. Впереди стоял баварский унтер-офицер громадного роста в вызывающе небрежной позе, держа руки в карманах, – настоящий образец неповиновения. Я прикрикнул на него, чтобы он немедленно встал, как полагается стоять германскому солдату, и мой окрик немедленно подействовал. После этого я обратился к окружавшим меня солдатам с кратким, но внушительным словом, стараясь подействовать на их чувство чести. Еще не кончив речи, я почувствовал, что мое дело выиграно.

Под конец выступил семнадцатилетний мальчик с Железным крестом и юношески открытым лицом и сказал: «Ваше высочество, не сердитесь на глупые слова, которым мы сами не придаем никакого значения; мы все вас очень любим и знаем, что вы всегда заботитесь о своих солдатах. Видите ли, мы уже три дня в дороге и не получаем никакого довольствия. Никому до нас нет никакого дела, и никто из офицеров нас не сопровождает. Не сердитесь на нас!»

Гул одобрения. Я протянул мальчику руку. Кончилось дело комически. Саксонец мне сказал: «Мы знаем, что у вас всегда есть папиросы для храбрых солдат, а курево у нас тоже вышло». Хотя эти «храбрые» солдаты отнюдь не заслуживали поощрения, я раздал им свои папиросы, просто войдя в их положение, которое, очевидно, было главной причиной их глупого поведения. Я сохранил впечатление, что эти люди не сбились бы с пути, если бы внутри страны и в тыловых частях не господствовала полная разруха.

Я привожу этот эпизод от 7 ноября только для того, чтобы показать, как слабо еще было движение, принявшее вследствие бешеной агитации столь угрожающие с виду размеры, и как спокойное и решительное поведение всегда действовало на этих в корне не испорченных людей.

К сожалению, ни военные, ни гражданские власти в тылу не проявили должной энергии и твердости. Было запрещено стрелять по мятежникам, и это открыло революции все пути.

Что касается поведения войск в эти дни, то я должен заметить, что они отступили в полном порядке и без всякого давления со стороны противника, лишь медленно следовавшего за ними. Надежда занять естественно и искусственно укрепленные позиции на Маасе подняла дух нашей армии.

Осталось упомянуть еще об одном эпизоде: 6 ноября наши парламентеры, посланные правительством для переговоров, перешли линию фронта на участке 18-й армии по дороге, ведущей из Ля-Шапель в Гиз.

Почти два месяца прошло с тех пор, как я написал последние строки.

Каждый раз, когда я пытался описать эти тяжелые часы, я снова переживал всю горечь еще свежих страданий; позже меня отвлекали другие мысли и заботы.

В конце февраля я был в Доорне; двадцать седьмого мои родители праздновали сорокалетнюю годовщину своей свадьбы. Праздновали ли? Нет, это не был праздник. Все были грустны и подавлены в прекрасном и благоустроенном замке. Мать должна была лежать, и из-за слабости бодрствовала всего несколько часов. Так мало сил было у нее, что она еле говорила; и все-таки за каждую мельчайшую услугу благодарила: «Спасибо, милый мальчик!» – гладила тихо и нежно мою руку. Приходилось удерживаться, чтобы не расплакаться. С тех пор меня не оставляло предчувствие, что больше мне никогда уже не придется ее видеть и целовать. Все более поздние вести из Доорна были таковы, что уже не позволяли ни на что надеяться, и оставалось только молить о том, чтобы Бог сократил ее страдания.

Шесть недель после последнего свидания печальная весть о ее кончине пришла на остров[132].

Мы поехали в Доорн, и в долгие часы пути я никак не мог постичь, что она больше уже не будет со мной говорить, не будет смотреть на меня своими добрыми глазами! Она была тем магнитом, который всегда притягивал нас, детей, где бы мы ни были, к родительскому дому, она знала все наши самые сокровенные желания, надежды и заботы – и теперь она отнята у нас навсегда.

Изменившимся, пустынным и чуждым казались мне дом, парк и все окружающее.

Мой бедный отец! Как он ни крепился, я знал, что он потрясен до глубины сердца. В обществе приближенных и нас, детей, его поддерживала старая гордость, желание сохранить свое царственное достоинство. Но в одиночестве…

Долгую и тихую ночь провел я у гроба возлюбленной матери, оставаясь с ней в последний раз с глазу на глаз. В этой торжественной тишине, насыщенной запахом цветов, при мерцающем свете восковых свечей, являлась она мне в бесчисленных образах прошлого.

Я вспоминаю ее радость, когда я десятилетним мальчиком явился к ней лейтенантом, и первый мой парад прошел благополучно, хотя мои короткие ноги с трудом поспевали за длинноногими гренадерами.

Вспоминаю ее сияющее счастьем лицо, когда она первый раз заключила в объятия мою невесту и сказала мне: «Да, милый мой мальчик, ты сделал хороший выбор!» И до последнего дня эти две женщины нежно любили друг друга.

Вспоминаю ее сидящей целыми ночами у постели тяжело больных братьев Фрица и Иоахима – неутомимая сиделка, мать, готовая на самопожертвование.

Вспоминаю ее на придворных торжествах в полном блеске царственного величия. Стройная, благородная осанка, свежее и милое лицо, обрамленное пышными, рано поседевшими волосами. И в каждом слове столько простоты и сердечности, столько желания помочь, понять и приласкать.

И далее: я вижу ее в Новом дворце, в рабочем кабинете. Я заезжаю к ней в часы между утренней и послеобеденной службой. Расхаживая по комнате, делюсь с ней своими мыслями и заботами. В мелких конфликтах она мой духовник, всегда находящий правильное и достойное решение. Но и крупные вопросы и заботы о благе, о будущем отечества находят сочувственный отклик в душе этой женщины, столь далекой, казалось, от всякой политики.

Затем годы войны: заботы, заботы и заботы.

И наконец – катастрофа.

Я вижу ее в саду замка Доорн. Она сидит в колясочке, запряженной парой пони, а я, держа ее руку, иду рядом с ней. «Мой мальчик, здесь хорошо, но это не мой Потсдам, не Новый дворец, с моим садиком роз, не наша родина. Если бы ты знал, как часто меня мучает тоска по родине, по моей родине, которой я, увы, никогда больше не увижу».

Теперь она покоится в родной земле, к которой душа ее так страстно рвалась в последние месяцы.

На обратном пути я проводил ее тело до вокзала в Маарне и снова вернулся на остров.

Наступили дни, полные тихой грусти: не проходило ни одного часа, в который мои мысли не возвращались бы все снова к ней. Лишь в одном я нашел утешение: тысячи полученных мною писем свидетельствовали мне, что на родине ее не забыли, что любовь, которую она посеяла, взошла и расцвела пышным цветом.

Несколько дней гостил у меня мой шурин, герцог Брауншвейгский[133]. Сисси остается пока в Доорне, чтобы помочь отцу в постигшем его великом горе и скрасить его одиночество в прекрасном и все же печальном замке.

Теперь мне осталось занести на эти страницы только то, что относится к моим последним и самым тяжелым переживаниям в момент окончательной катастрофы. Бог тому свидетель, – писать об этом мне труднее, чем обо всем до сих пор мною изложенном.

8 ноября 1918 года вечером я получил неожиданно в Вольсорте приказание его величества явиться к нему 9 ноября утром в Спа. Ни слова о том, в чем дело и что от меня требовалось. Несомненно, только было, что это приказание сулило мало хорошего. Приходилось опасаться новых мучительных конфликтов.

В холодную пасмурную погоду мы поехали в автомобиле по местности, окутанной серым тяжелым туманом.

Все печально, беспросветно, разорено: полуразвалившиеся дома с облупленной штукатуркой, бесконечные дороги, изъезженные тысячами тяжких колес, истоптанные тысячами копыт и кованых сапог.

И эти изнуренные серые фигуры, настолько подавленные горечью, заботами и несчастьем, что, казалось, никогда не смогут вернуть себе веру в жизнь.

Автомобиль трясся по размытой дождями дороге, разбрызгивая фонтанами коричневую грязь, обгонял медленно двигавшиеся колонны, толпы дезорганизованных, обносившихся, нагруженных случайным скарбом людей, некогда именовавшихся солдатами; нам вслед раздавались проклятия, и протягивались во мрак угрожающие кулаки.

Мимо – мимо…

Около двенадцати часов, промерзшие до костей, мы приехали в Спа.

Император жил на вилле Френез за городом.

Гофмаршал, генерал фон Гонтар[134], принял меня в приемной. Его лицо было серьезно и озабочено. В ответ на мои вопросы он беспомощно поднял обе руки, и это сказало мне больше всяких слов.

Вскоре вышел ко мне начальник моего штаба граф Шуленбург. Он с утра прибыл в Спа и до того момента, когда ему было сообщено о моем прибытии, он отстаивал у императора наши взгляды. Он был бледен, по-видимому, глубоко взволнован. Быстро, по-солдатски коротко, он рассказал о событиях, в которые мы были вовлечены, и просил меня со всей настойчивостью сильного, сознающего свою ответственность, верного императору человека сделать со своей стороны все, чтобы удержать его величество от необдуманных непоправимых решений.

Как мне рассказал Шуленбург, события до моего приезда развивались следующим образом:

Рано утром мой отец обсудил подробно положение с дежурным офицером своего Генерального штаба, майором Ниманом, и принял решение встретить угрожающую революцию с открытым забралом. С этим уже принятым решением император отправился на совещание, на которое были приглашены генерал-фельдмаршал и генералы Гренер, Плессен, Маршалл, Гинце, Грюнау и майор Ниман.

Генерал-фельдмаршал высказался первым. Он ограничился немногими словами, из которых, однако, можно было ясно заключить, что всякое сопротивление он считает бесполезным. Он сказал: я должен просить ваше величество об отставке, так как то, что я считаю себя вынужденным высказать, я не могу, как прусский офицер, сказать своему королю и государю.

Кайзер на это ответил только движением головы: сначала выслушаем, как обстоит дело.

Затем взял слово генерал Гренер – когда Шуленбург рассказывал мне содержание его речи, то мне казалось, что я вижу его перед собой и слышу его слова! Гренер, только две недели тому назад заместивший покинутый Людендорфом пост, был совершенно новым человеком. Он не знал тех препятствий, которые старому генерал-фельдмаршалу мешали высказать свое мнение. Весь характер его поведения, его манера речи выказывали какой-то новый тон грубого и демонстративного отречения от всей старой традиции. Казалось, что в этом именно пренебрежении к прошлому Гренер как бы стремится почерпать силы для того удара в сердце, который предстояло совершить.

Если бы то, что, по словам Шуленбурга, сказал в своей речи генерал Гренер, было действительно правдой, то это поистине означало бы конец: военное положение армий отчаянное – войска колеблются, на них нельзя больше полагаться – продовольствия хватит еще на несколько дней, – и наконец – угрожающий голод, мятежи и грабеж. Внутри страны революция пылает вовсю, войска отказывают в повиновении и в состоянии полного разложения перебегают к красному знамени. Весь ближайший тыл, железные дороги и телеграф, мосты через Рейн, депо и узловые станции в руках революционеров. В самом Берлине положение натянуто до того, что каждый момент может начаться столкновение, которое зальет город потоками крови. Повернуть же ставшие совсем ненадежными войска и, имея неприятеля в тылу, двинуть их внутрь страны для подавления гражданской войны совершенно немыслимо. При этом Гренер присовокупил, что к этому его и генерал-фельдмаршала взгляду присоединились также начальники штабов и большая часть представителей Верховного командования. В сущности, эта речь, хотя и не в совсем явной форме, предъявляла моему отцу требование об отречении.

Не проронив ни слова и глубоко потрясенный, выслушал мой отец речь Гренера, рисовавшую положение в самых мрачных красках. После нее наступило неловкое молчание. Заметив по движению начальника моего штаба, что он тоже хочет быть выслушанным, кайзер встрепенулся и обратился к нему: «Выскажите вы, граф, ваше мнение».

Тогда граф Шуленбург произнес длинную речь. Он начал с того, что нарисованная генерал-квартирмейстером картина положения не соответствует, на его взгляд, действительности. Так, например, войсковая группа кронпринца блестяще дралась в последнем долгом сражении, несмотря на все громадные трудности и предъявленные к ней сверхчеловеческие требования. И все же она сейчас, как и раньше, сохраняет порядок и не вышла из повиновения своим начальникам. Правда, она истощена громадными потерями, переутомлена и жаждет перемирия. Но если только перемирие будет достигнуто, а войскам дано несколько дней передышки, возможность выспаться и они хоть несколько будут обеспечены продовольствием, если вместе с тем командующим будет дана возможность войти в более близкое соприкосновение с частями и воздействовать на них, то можно будет вновь повысить общее упавшее настроение. Повернуть всю армию Западного фронта с тем, чтобы направить ее на Германию и вызвать тем гражданскую войну, конечно, невозможно, но этого совсем и не требуется. Единственное, что необходимо, – это решительное и мужественное подавление агитации и смуты, которую, к сожалению, слишком долго терпели без всякого сопротивления. Нужно немедленное энергичное подавление восставших в главных центрах мятежа, беспощадное восстановление порядка и авторитета. С продовольствием дело обстоит не так уже мрачно, как это обрисовал генерал Гренер. В результате энергичного подавления большевизма в тылу фронта все здоровые элементы в стране объединятся, и революционное движение будет быстро задушено. Таким образом, мнение Шуленбурга сводилось к следующему: никаких уступок перед преступным насилием, никакого отречения, но и никакой гражданской войны. Только вооруженное восстановление порядка в упомянутых отдельных местах. Поскольку это потребуется от них, войска в массе, несомненно, выполнят свой долг верности по отношению к императору.

Кайзер присоединился к этому взгляду. Таким образом, совещание свелось к спору между начальником моего штаба и генералом Гренером, который в течение обмена мнениями продолжал настаивать на том, что события зашли уже слишком далеко, чтобы можно было возлагать какие-нибудь надежды на предлагаемые Шуленбургом меры. По его словам, восстание распространилось уже на всю страну, и восставшие, конечно, тотчас же отрежут всякую возможность снабжения оперирующих против них армий продовольствием. И, наконец, опять: армия ненадежна, и уже не стоит более на стороне его величества.

Эти взгляды генерала Гренера получили некоторое подтверждение в известиях, которые во время самого совещания канцелярия рейхсканцлера сообщила по телефону в Ставку. Известия говорили о кровавых уличных столкновениях, о переходе войск внутри страны на сторону революционеров и каждый раз сопровождались требованием об отречении. Насколько эти явно обязанные паническому настроению сообщения, настойчивость которых еще усиливала их впечатление, соответствовали действительности, – нельзя было, конечно, проверить.

Несмотря на это, кайзер оставался при принятом им ранее решении. Но ввиду столь непримиримого противоречия между обеими точками зрения на положение дел и вытекающие из них следствия, он, в конце концов, обратился к генералу Гренеру с определенным заявлением: так как мнение генерала в этом громадной важности тяжелом вопросе его не удовлетворяет, то он желал бы письменного доклада ему генерал-фельдмаршала Гинденбурга и генерала Гренера. В основу этого доклада должны быть положены суждения всех командующих армиями Западного фронта, которые все должны быть опрошены по этому вопросу. Мысль вести гражданскую войну не подлежит для него, конечно, никакому обсуждению, но он остается при своем желании отвести по заключении перемирия войска в порядке на родину.

На это генерал Гренер ограничился резким и нетерпеливым – как будто всякое оттягивание решения было в его глазах уже только бесполезной тратой времени – ответом: «Армия вернется домой в порядке под начальством своих вождей и командующих генералов, но не под начальством вашего величества».

На взволнованный вопрос моего отца: «На чем основываете вы это утверждение? Граф Шуленбург утверждает прямо противоположное!» Гренер только ответил: «У меня другие сведения».

После новой речи начальника моего штаба генерал-фельдмаршал решился, наконец, тоже нарушить хранимое им до сих пор молчание. При всем своем сочувствии, – сказал он, – духу воинской верности, которым проникнуты слова фон Шуленбурга, я практически все же вынужден согласиться с взглядом генерала Гренера, и на основании сведений, полученных Верховным командованием, как с фронта, так и из тыла, я полагаю, что подавить революцию в настоящее время уже невозможно. Он прибавил, что, подобно Гренеру, он не может больше уже отвечать за надежность войск.

Кайзер закрыл, наконец, совещание, повторив свое желание опросить всех главнокомандующих. «Если вы мне тогда сообщите, что армия не стоит более на моей стороне, то я готов буду уйти, – но не раньше!»

Это совещание и решение императора ясно обнаружили, что кайзер в интересах германского народа и ради сохранения возможности внутреннего и внешнего мира был готов пожертвовать собой. Поэтому Шуленбург в конце разговора добавил еще, что, каково бы ни было решение его величества по вопросу об императорской короне, он считает, что этот вопрос следовало бы резко отделять от вопроса о прусской королевской короне. Только об отречении императора, а не об отречении от престола прусского короля может и должна, в крайнем случае, идти речь, сказал он. Он развил свои соображения по этому поводу и указал также, что, по его мнению, тревожные телефонные сообщения из Берлина нуждаются еще в точной проверке. Основывать на них окончательное решение нельзя.

Отец мой уверил его в том, что он, во всяком случае, останется прусским королем и, в качестве такового, не покинет армии. Затем он затребовал от берлинского губернатора немедленных сведений о положении дел в Берлине и в ожидании их удалился с несколькими офицерами из своей свиты в сад. Генерал-фельдмаршал, генерал Гренер и граф Шуленбург остались в это время еще в комнате совещания, продолжая обсуждать вопрос, в частности, последние соображения Шуленбурга. Генерал-фельдмаршал при этом согласился с мнением начальника моего штаба, чтобы кайзер, во всяком случае, не отрекался от прусского престола. Генерал Гренер, напротив, отнесся к этому требованию скептически и отрицательно. Он сказал, что свободное решение императора в этом смысле, если бы оно имело место несколько недель тому назад, быть может, и оказало бы свое воздействие на общее положение, но что теперь оно, по его мнению, уже опоздало, чтобы иметь какое-либо значение, ибо вся Германия охвачена уже пламенем революции, с каждым моментом распространяющимся все далее и далее.

Все, что затем произошло, должно было только способствовать укреплению этого взгляда генерала Гренера, – конечно, для тех, в чьих глазах получаемые сообщения соответствовали действительному положению вещей и настроению умов в стране. От начальника Генерального штаба при берлинском губернаторе полковника фон Берге вскоре был получен ответ. Правда, с некоторыми ограничениями, но он подтвердил полученные из канцелярии рейхсканцлера известия: кровавые уличные бои, переход войск на сторону восставших, отсутствие у правительства каких бы то ни было средств для подавления движения. Вскоре по телефону был передан еще призыв принца Макса Баденского, в котором он указывал, что гражданская война неизбежна, если его величество в самый кратчайший срок не оповестит о своем отречении.

С этими известиями генерал-фельдмаршал, генерал Гренер и фон Гинце поспешили в сад к кайзеру, и в то время, как граф фон дер Шуленбург информировал меня о положении дел, они как раз докладывали ему содержание получениях сообщений.

Я отправился с начальником моего штаба к императору.

Он стоял в саду, окруженный небольшой группой.

Я никогда не забуду картины этой полудюжины людей в серых формах у обесцвеченных поздней осенью увядших клумб. Кроме этих людей, никого не было. Все было тихо. Вдали сквозь туман виднелся горный лес в своем осеннем убранстве бледной зелени, желтизны, золота и красной краски во всех оттенках.

Казалось, что кайзер остановился на минуту во время возбужденной прогулки с этими людьми. Взволнованно и с сильными движениями правой руки он разговаривал с окружающими, с генералом Бремером, фон Гинце. Иногда его взгляд направлялся на генерал-фельдмаршала, молча смотревшего вдаль, на престарелого генерал-полковника фон Плессена. В небольшом расстоянии от группы стояли генерал фон Маршалл, советник Министерства иностранных дел Грюнау и майор Гиршфельд.

Большинство присутствующих, подавленные и растерявшиеся, молча слушали, как окаменелые. Говорил только кайзер.

Мой отец заметил меня, подозвал меня к себе и сделал несколько шагов мне навстречу.

И только теперь, подойдя к нему, я мог заметить, как взволнованы были черты, как все дрожало в его похудевшем и пожелтевшем лице.

Он мне едва дал время приветствовать генерал-фельдмаршала и свиту. Затем он обратился ко мне. Остальные отступили немного в сторону, генерал Гренер отошел к дому. И тут полилась его горячая, стремительная речь.

Он откровенно излагал события, повторил многое из того, что мне только что рассказал начальник моего штаба, дополнил этот рассказ другими данными, дал мне, только что прибывшему из уединения фронта, возможность заглянуть еще глубже в картину катастрофы, явившейся результатом растерянности, раздвоения воли и сил. Я узнал, что уже накануне вечером, прежде чем отец меня вызвал по телефону, в Спа состоялось подробное обсуждение положения, во время которого генерал Гренер настоятельно советовал императору не возвращаться домой и не пытаться произвести «внутреннего прорыва». По его словам, восставшие массы уже идут в Вервье и в Спа. Надежных войск вообще уже больше нет. Ехать на фронт для того, чтобы там бороться и умереть, Гренер тоже не советовал отцу, так как этот шаг, ввиду предстоящего перемирия, мог бы повести державы Сердечного согласия к ложным выводам, что повлекло бы за собой дальнейшие несчастья и кровопролития. Мой отец рассказал мне далее, что по полученным им сообщениям в Кельне, Ганновере, Брауншвейге и Мюнхене советы рабочих и солдатских депутатов уже захватили силой власть, что в Киле и Вильгельмсгафене вспыхнула революция, и что ввиду, по-видимому, необходимого отречения от императорской короны, он предполагает передать Верховное командование германскими войсками генерал-фельдмаршалу.

При всем моем глубоком волнении я попытался удержать его от решений, которых, по моему мнению, несмотря на стремительный ход событий, еще можно было избежать. Мне казалось, что еще можно было предотвратить полное крушение: если отречение от императорской короны действительно было уже неизбежным, то отец, по крайней мере, непоколебимо должен остаться прусским королем.

«Разумеется!» И это действительно казалось само собой разумеющимся. Его глаза твердо смотрели в мои. Казалось, что уже одним этим словом достигнуто многое.

Я подчеркнул также необходимость оставаться, во что бы то ни стало, при армии и предложил ему отправиться к моей войсковой группе и во главе ее отступить на родину.

Генерал Гренер снова присоединился к группе лиц, находившихся в саду. Его сопровождал полковник Гейе, который, как мне сообщили, только что прибыл с собрания фронтовых офицеров, спешно созванного Верховным командованием на манер консилиума, помимо главнокомандующих войсковыми группами и командующих армиями. Постановлениям этого собрания Гренер придавал решающее значение.

Император предложил полковнику Гейе высказаться, и он сделал свой доклад: командирам был поставлен вопрос, можно ли в случае гражданской войны в тылу положиться на войска. Ответ на этот вопрос получился отрицательный. Отдельные командиры не считали возможным, безусловно, положиться на верность войск.

Граф фон дер Шуленбург вмешался. Он сообщил, что мы, знакомые с нашими войсками, знали по собственному наблюдению: если бы войскам пришлось решать вопрос, должны ли они нарушить присягу и покинуть своего императора и верховного вождя, то армия в массе осталась бы, несомненно, верной кайзеру.

Однако генерал Гренер лишь пожал плечами с высокомерным сожалением и сказал: «Присяга? Верховный вождь? Ведь это в сущности слова. Ведь это, в конце концов, только идея».

Два мира столкнулись друг с другом, два понимания, между которыми не было никакого моста и не было возможности достичь какого-либо взаимного понимания. С одной стороны – верный императору и королю, выросший в сознании долга и преданности прусский офицер, живущий и умирающий при исполнении своей клятвенной присяги, принесенной им в молодости, и с другой – человек, который никогда не считал эти вещи налагающими такие священные обязанности, а принимал их скорее за символы и «идею», который всегда считал себя современным человеком, и более подвижной ум которого теперь легко освобождался от пут, грозивших стать неудобными.

Шуленбург вновь ответил ему. Он сказал, что такие слова свидетельствуют лишь о том, что Гренер не знает души и чувств людей на фронте, и что армия сдержит присягу, останется верной и после четырехлетней войны не покинет своего императора.

Он еще продолжал говорить, когда его прервал фон Гинце, получивший между тем из Берлина новые сообщения и желавший передать эти печальные вести императору: рейхсканцлер, принц Макс, одновременно обратившийся с просьбой об отставке, сообщил только что, что положение в Берлине приняло угрожающий характер, и что монархию нельзя будет спасти, если император не решится немедленно отречься от престола.

Кайзер принял это известие с глубокой молчаливой серьезностью. Его крепко сжатые губы побледнели. Его лицо, как будто постаревшее на несколько лет, сделалось серо-желтым. Только тот, кто знал его, как я, мог догадаться, что он переживал вопреки этой с трудом сохраняемой сдержанности, когда ему пришлось услышать это грубое и нетерпеливое требование канцлера.

Когда Гинце кончил, император кивнул головой и потом постарался поймать своими глазами взор генерал-фельдмаршала, как будто он ждал от Гинденбурга поддержки и помощи в своей муке. Но он не нашел там ничего. Глубоко потрясенный, великий старик стоял молча, не находя выхода. Он не вмешался в судьбу своего короля и вождя, которому так долго и храбро служил в качестве солдата.

Император был одинок. Ни один из входивших в состав Верховного военного командования людей, которые раньше были слиты под руководством Людендорфа в сплоченное целое, не подошел к нему и не поддержал его. Все были разрознены, все находилось в разложении, здесь точно так же, как и в тылу – дома. Здесь, где железная воля должна была бы проявиться, неотразимо овладеть всеми начальниками, сосредоточить для энергичного выступления все незатронутые силы на фронтах, однако ничего этого не было, решительно ничего. Теперь господствовали генералы Гренеры, а они, пожав плечами, оставили императора на произвол судьбы.

Резко и странно, как будто совершенно по-чужому, звучал голос моего отца, когда он поручил затем молча ожидающему Гинце протелефонировать канцлеру, что он готов сложить с себя императорскую корону, если благодаря этому будет избегнута общая гражданская война в Германии, но что он остается прусским королем и не оставит своей армии.

Присутствующие молчали…

Статс-секретарь уже хотел идти. Шуленбург обратил в это время внимание на то, что во всяком случае необходимо изложить письменно это решение его величества, имеющее столь глубокое значение. Уведомление канцлеру может быть сделано только по одобрении и подписании документа.

Кайзер поблагодарил: «Да, это верно». И он предложил генерал-полковнику фон Плессену, генералу фон Маршаллу, Гинце и графу Шуленбургу немедленно составить текст отречения и представить ему для подписи.

После этого все вошли в дом.

Составление документа еще не было закончено, как снова было получено телефонное сообщение из Берлина. Начальник имперской канцелярии Ваншаффе торопил с заявлением об отречении. Граф Шуленбург сообщил ему, что принятое уже его величеством решение только должно быть еще сформулировано и немедленно будет препровождено имперскому правительству.

Документ не содержал отречения императора, а выражал лишь готовность к нему, если этим будет избегнуто дальнейшее кровопролитие и предотвращена гражданская война. При этом в документе подчеркивалось, что отец останется прусским королем и в стройном порядке приведет армию обратно на родину.

Канцлеру следовало на основании этого решения снова сделать доклад о положении в стране. Только тогда последовало бы окончательное решение императора.

Фон Гинце взялся протелефонировать содержание документа в канцелярию канцлера.

Наступил час завтрака. Все пошли к столу. Эта молчаливая трапеза в белом светлом зале за столом, на котором стояли свежие цветы, а в душе всех присутствующих была мука и отчаяние, принадлежит к числу моих самых тяжелых воспоминаний. Никто не показывал собеседникам своего истинного лица. Все судорожно старались на эти полчаса казаться непринужденными и не говорить о призраке, стоявшем за нашей спиной. А между тем, никто из нас ни на минуту не мог забыть о нем. Ничто не шло в рот, трапеза походила на ужасные поминки.

После этой нестерпимо мучительной трапезы его величество остался со мной и Шуленбургом. Около двух часов он был вызван генералом Плессеном. Статс-секретарь Гинце, только что телефонировавший в Берлин, получил оттуда новое неожиданное сообщение.

Мы остались в зале в волнении, ожидая, что произошел какой-нибудь совершенно непредвиденный инцидент, и что и без того запутанное и трудное положение еще усложнилось. Минуты казались нам бесконечными.

Затем Шуленбург и я были вызваны к императору.

Мы нашли его по внешности спокойным и сдержанным, но душевно глубоко потрясенным. И все еще как будто борясь с сомнением, что то, что он только что пережил, было действительностью и правдой, он сказал нам, что, согласно сообщению из Берлина, принц Макс Баденский, не ожидая получения составленного императором заявления, оповестил об его отречении от императорской и прусской короны и вместе с тем о моем отречении в том же объеме. Об этом возвестило телеграфное агентство Вольфа. Принц ушел с поста канцлера и назначен правителем государства, а социал-демократический депутат рейхстага Эберт[135] сделался канцлером.

Мы все были до того поражены этим известием, что в первый момент не могли вымолвить слова. Затем, однако, мы тотчас же попытались установить весь ход этих беспримерных событий.

Как только фон Гинце приступил к передаче по телефону сделанного его величеством заявления, его прервали указанием, что это заявление – недостаточно; необходимо включить в него также отречение от прусского престола. Затем статс-секретарю было предложено выслушать то, что ему протелефонируют из Берлина. Протестуя против такого перерыва своего сообщения, статс-секретарь заявил, что необходимо сначала огласить решение его величества, и прочел его текст. Непосредственно после этого из Берлина сообщили, что соответствующее заявление уже опубликовано через агентство Вольфа и по беспроволочному телеграфу передано некоторым войсковым частям. Это заявление гласит: «Кайзер и король решил отречься от престола. Рейхсканцлер остается еще на своем посту, пока не будут урегулированы все вопросы, связанные с отречением кайзера, с отказом кронпринца Германской империи и королевства Прусского от престолонаследия и с учреждением регентства…» Статс-секретарь фон Гинце заявил немедленно решительный протест против опубликования без согласия государя сообщения, которое не соответствовало решениям его величества, и выразил несколько раз желание переговорить лично с рейхсканцлером. Принц Макс Баденский, наконец, подошел к телефону: признав, на вопрос Гинце, себя автором сообщения, составленного и распространенного без ведома кайзера, он прибавил, что он за сообщение отвечает.

Итак, принц не отрицал, что он виновник этого непонятного шага: он не только самовольно огласил решения его величества в такой редакции, в какой они никогда не были приняты, но и предвосхитил легкомысленно мои решения, которые вообще еще не подвергались обсуждению.

Для нас было очевидно: пользуясь возбужденным настроением на фронте и в тылу, крайне восприимчивый ко всем событиям принц создал своим неслыханным образом действий видимость совершившегося факта, рассчитывая таким путем лишить нас почвы, на которой мы стояли.

Положение, во всяком случае, выяснилось: мы теперь поняли, какое насилие было учинено над государем и надо мною, но поняли также, чего от нас требует момент. Мы снова перешли в комнату с камином, где собрались между тем остальные сановники. Известие о поступке канцлера вызвало общее замешательство. Негодующие возгласы мешались с предложениями противодействия коварному замыслу Берлина.

Шуленбург и я умоляли его величество не подчиняться насилию, учиненному этим государственным переворотом, всеми средствами противодействовать тому, что сделал принц, и настаивать на принятом ранее решении. Граф подчеркнул, что вследствие этого события стало еще необходимее, чтобы император остался верховным вождем армии.

Мы нашли в этих взглядах поддержку со стороны генерала Маршалла и в особенности со стороны престарелого генерал-полковника Плессена. Его рыцарский нрав и солдатский темперамент, обычно прикрывавшиеся осторожными манерами царедворца, неожиданно прорвались наружу: пылая гневом, он самыми резкими словами клеймил гнусный удар, нанесенный его кайзеру и всему императорскому дому. Для нас было очень существенно, что Плессен путем личных расспросов выяснил несостоятельность утверждения генерала Гренера, будто бы даже войска в главной квартире ненадежны и не могут обеспечить охраны государя.

Дальнейшее предложение графа Шуленбурга и мое поручить нам подавление революционных элементов в стране и восстановить в первую очередь в Кельне порядок кайзер отклонил. Он не желал войны немцев с немцами.

Но под конец государь заявил решительно, повторив несколько раз, что он не берет назад своего решения отречься от престола только в качестве германского кайзера, что он остается королем прусским и потому армии не покинет. Генералам фон Плессену и фон Маршаллу[136] кайзер поручил совместно с фон Гинце известить генерал-фельдмаршала о событиях в Берлине, а также о той позиции, которую он, кайзер, занял по отношению к ним.

Несколько успокоенный твердым настроением отца, который, казалось, увидел теперь перед собою ясный путь действия, я простился с ним, ибо военные дела требовали моего возвращения в главную квартиру в Фильсальме.

Я не подозревал, пожимая ему на прощание руку, что увижу его только через год в Голландии.

Граф фон Шуленбург еще остался в Спа.

О дальнейших событиях, разыгравшихся уже в мое отсутствие в роковой день 9 ноября в главной квартире в Спа, я узнал из доклада начальника моего штаба графа фон Шуленбурга.

Шуленбург простился с кайзером почти одновременно со мной, но потом был снова вызван отцом, который ему повторил: «Я остаюсь прусским королем, и не отказываюсь от прусского престола; армии я не покину!» В связи с этим заявлением обсуждался вопрос, кому поручить заключение перемирия, так как нельзя же было признать революционное правительство в Берлине. Его величество высказался в том смысле, что Верховное командование должен взять на себя фельдмаршал, так же как и роль ответственного руководителя переговоров. В конце разговора кайзер пожал графу Шуленбургу руку и повторил: «Я остаюсь в армии. Передайте это войскам!»

От его величества Шуленбург отправился в квартиру генерал-фельдмаршала, где при участии генералов фон Гренера и фон Маршалла, статс-секретаря фон Гинце и легационного советника фон Грюнау приступили в половине четвертого к обсуждению создавшегося благодаря берлинским событиям положения. Генерал Гренер заявил, что военными силами для противодействия объявленному в Берлине отречению кайзера он не располагает.

По предложению фон Гинце было решено составить письменный протест против опубликованного без согласия кайзера акта об отречении, снабдить его подписью государя и хранить в безопасном месте. При обсуждении мер о личной безопасности кайзера, отвечать за которую генерал Гренер решительно отказывался, коснулись, между прочим, вопроса, какое местопребывание мог бы избрать государь, если бы дальнейший ход событий вынудил его уехать за границу. При этом упомянули о Голландии. Граф Шуленбург, считавший, что со стороны его величества было бы большой ошибкой покидать армию, остался со своим мнением в одиночестве. Он настаивал на том, чтобы его величество отправился на мой участок фронта; путь туда был, по его словам, совершенно свободен.

Будучи твердо уверенным в непоколебимости решения кайзера, граф фон Шуленбург поехал вместе с сопровождавшими его штабными офицерами обратно в Фильсальм, где присутствие его вследствие напряженного положения на фронте было крайне необходимо.

Как я уже указывал в изложении событий 9 ноября в Спа, первый генерал-квартирмейстер привел в качестве главного свидетельства господствующего на фронте настроения, мнения, высказанные собранием фронтовых офицеров в ответ на предложенные ему полковником Гейе вопросы.

О характере и ходе этого созванного Верховным командованием «собора» дает некоторое представление записка, составленная по моему почину одним из штабных офицеров нашего участка фронта, ездившим тогда вместе с графом Шуленбургом в Спа.

Чтобы дать ключ к правильному пониманию царивших тогда настроений в Спа и связанных с ними событий, я привожу здесь эту записку целиком. Фамилию автора я опускаю ввиду его служебного положения.

Мои воспоминания о событиях 9.ХІ.1918 г. в ставке Верховного командования. (Записано по памяти. Использованы кроме того некоторые заметки, сделанные мною и капитаном Х… еще 2.ХІІ.18 и находящиеся сейчас в руках графа Шуленбурга.)

В ночь с 8 на 9 ноября генерал фон Шуленбург был по телефону вызван майором Штюльпнагелем на 9.ХІ в Спа. Телефонограмму принял майор фон Блок. Мотивы вызова генерала Шуленбурга не были указаны; точно так же было неизвестно, от кого этот вызов исходит. Граф Шуленбург был, правда, несколько удивлен, когда майор фон Бок сообщил ему содержание телефонограммы, но сейчас же назначил отъезд на раннее утро 9-го числа. Своими спутниками он выбрал капитана Генерального штаба, лейтенанта и меня. В то же утро предполагалось перевести главный штаб участка фронта из Вольсорта в Фильсальм.

9. ХІ около 8.30 утра мы прибыли в гостиницу «Британник» в Спа. Нам бросилось в глаза, что в приемном зале гостиницы собралось большое число офицеров, не принадлежавших к штабу Верховного командования, и что непрерывно прибывали еще новые. Это были исключительно фронтовые офицеры; главнокомандующие, командующие корпусами, начальники штабов и прочие штабные офицеры отсутствовали. Граф Шуленбург отправился немедленно в находившийся на первом этаже операционный отдел, чтобы узнать о причине вызова. По дороге он встретился на лестнице с полковником Гейе, которого появление генерала Шуленбурга, по-видимому, удивило. После краткого разговора между ними, которого я не мог расслышать, Шуленбург вернулся ко мне со словами: «Мы здесь, по-видимому, непрошеные гости и попали не в свое дело. Посмотрим, однако, что тут собственно делается!»

От многочисленных, тут уже стоявших офицеров мы узнали, что их вызвали на совещание к 9 часам утра. От каждой дивизии участков фронта Рупрехта, Кронпринца и Гальвица было, по-видимому, вытребовано по одному выборному офицеру (командир дивизии, полка или бригады), которые на автомобилях были спешно доставлены в главную штаб-квартиру. Главные командования войсковыми группами об этом вызове не были извещены. О целях собрания можно было только догадываться. Большинство предполагало, что речь будет идти об ожидаемом в ближайшее время перемирии. Но, с другой стороны, ходили слухи о готовящихся мерах для подавления революционной пропаганды в Германии. Непроверенные известия о гражданской войне в Германии, о продвижении мятежных матросов через Аахен, Бонн и Кобленц на запад, о приостановке железнодорожного движения на Рейне и о связанном с этим прекращении снабжения армии переходили из уст в уста. От тех немногих представителей Верховного командования, которые мне встречались, нельзя было в суматохе получить более точных справок. Те из них, которых я видел, казались подавленными, потерявшими всякую надежду. Я должен заметить, что главное командование участком фронта уже около двух недель не получало ни писем, ни газет; мы сами были поэтому очень мало осведомлены о положении в Германии; что же касается самого фронта, то он уже в течение нескольких недель пробавлялся одними слухами. Приехавшие с фронта офицеры воспринимали, поэтому, даже самые неблагоприятные вести, курсировавшие в собрании, без всякой критики. Восприимчивость этих людей к неблагоприятным известиям усугублялась еще тем, что они были доставлены сюда в том виде, в каком их застал вызов, прямо с фронта, где жизнь уже несколько недель протекала под знаком изнурительных, угнетающе действующих арьергардных боев. Многие из них были всю ночь в пути и, проехав несколько сот километров в открытом автомобиле и в легком плаще, они явились на собрание озябшие, не успев ни умыться, ни позавтракать.

Вскоре после разговора с полковником Гейе граф Шуленбург отправился со мной и капитаном в столовую гостиницы. Там собрались офицеры с фронта. Встреча с некоторыми знакомыми еще усилила у меня впечатление подавленности состояния всех приехавших, вызванной указанными выше причинами. Между тем в зал вошли также генерал-полковник фон Плессен и генерал фон Маршалл. Их подавленный вид бросился в глаза. Как только они заметили стоявшего недалеко от меня графа Шуленбурга, они тотчас же подошли к нему. Из завязавшегося между ними разговора я слышал лишь отрывки фраз и мог только догадываться о его содержании. В начале беседы граф Шуленбург сказал довольно резко: «Вы, кажется, все здесь с ума сошли?!» – и затем подчеркнул: «Армия твердо стоит за кайзера». Я заметил, как в разговоре с графом Шуленбургом генерал-полковник фон Плессен и генерал фон Маршалл снова приободрились, и услышал слова: «Шуленбург должен немедленно идти к кайзеру». Оба генерала увели затем графа Шуленбурга из зала – собрание еще не открылось – и поехали с ним вместе к его величеству. Капитан, лейтенант и я остались. Майор… и я решили принять участие в собрании, хотя мы и чувствовали, что наше присутствие считается нежелательным.

Около 9 часов в зал явился генерал-фельдмаршал фон Гинденбург с полковником Гейе и некоторыми другими представителями Верховного командования. Фельдмаршал приветствовал офицеров, приехавших по его зову с фронта, поблагодарил их в теплых словах за все, что ими до сих пор было сделано, и, указав на то, что положение серьезно, но не безнадежно, перешел к цели настоящего собрания: в Германии, – говорил он, – вспыхнула революция, в некоторых местах уже пролита кровь. Требуют отречения кайзера. Верховное командование надеется оказать этому требованию должное противодействие, если только фронт даст ему необходимые гарантии. Чтобы выяснить, насколько это возможно, Верховное командование желает выслушать мнение собрания. С этой целью собранию будет предложено несколько конкретных вопросов, точную формулировку которых даст полковник Гейе. Далее фельдмаршал охарактеризовал положение следующим образом: для его величества вопрос заключается в том, может ли он во главе всей армии двинуться на Берлин и снова завладеть там короной германского кайзера и прусского короля. Для осуществления этого плана необходимо, чтобы вся армия, повернув фронт, двинулась в боевом порядке на Берлин. Этот поход будет длиться 2–3 недели, так как на железные дороги рассчитывать нечего. Не говоря уже о том, что перемирие с неприятелем еще не заключено, и что последний в случае такого движения германской армии немедленно последует за ней, необходимо иметь в виду, что такой поход принесет войскам новые лишения и потребует от них новых серьезных усилий; особенно затруднительным будет снабжение армии, так как все запасы находятся в руках повстанцев.

После такой характеристики положения, данной самим фельдмаршалом, а не полковником Гейе, Гинденбург покинул зал. Мое первое впечатление, которым я немедленно поделился с моим соседом капитаном N., как я помню, было приблизительно такое: как жаль, что всеми почитаемому фельдмаршалу, которого многие из присутствовавших видели тогда впервые, пришлось дебютировать по такому печальному делу и нарисовать картину военного положения, которая в критических умах должна была вызвать серьезное недоумение. Я не сомневался, что после слов фельдмаршала можно было рассчитывать только на отрицательные ответы.

Исходя из слов фельдмаршала, полковник Гейе предложил затем всем собравшимся несколько вопросов. Между тем число офицеров непрерывно увеличивалось, некоторые из них прибыли только после обеда, когда результат опроса уже давно стал известен его величеству. Точной формулировки вопросов я не помню. Но сущность их сводилась к следующему: можно ли рассчитывать на успех, если Верховное командование отдаст приказ фронтовым частям идти под лозунгом «за кайзера» на Берлин и тем самым начнет гражданскую войну, или же армию не удастся подвинуть на такое дело? Затем полковник Гейе обратился к собранию с просьбой, чтобы каждый из присутствовавших самостоятельно, не поддаваясь влиянию других, обдумал указанные серьезные вопросы. Он прибавил, что по истечении некоторого времени он попросит всех офицеров подходить к нему по очереди, начиная с правой стороны и группируясь по участкам фронта, и изложить свое мнение, которое немедленно будет записано.

Каковы были ответы, полученные полковником Гейе, мне неизвестно. Но учитывая обстановку, в которой производился опрос, я не сомневаюсь, что большинство ответов носило отрицательный характер. Как я узнал впоследствии, все участвовавшие в совещании фронтовые офицеры должны были обязаться полковнику фон Гейе хранить полное молчание. Ко мне и к капитану… такого требования предъявлено не было.

Мое суждение о собрании и об опросе фронтовых начальников сводится к следующему.

Считаясь с громадным по своим последствиям значением, которое должно было иметь суждение каждого из вызванных в Спа офицеров, было крайне неосторожно и необдуманно опрашивать телесно и душевно измученных людей, не дав им возможности отдохнуть и хоть несколько освоиться с чуждыми им политическими условиями в тылу. Бросалось в глаза, как изменился вид всех этих офицеров уже через несколько часов, когда они, отдохнув немного и умывшись, спокойно сидели после обеда, курили свои сигары.

Непонятным упущением было также то, что на совещание не пригласили главнокомандующих, корпусных командиров и начальников штаба, мнение же фронтовых офицеров заслушали как бы за их спиной. Неужели Верховное командование боялось суждения первых? Для такой боязни не было никаких оснований. От главного штаба нашего участка франта Верховное командование получало всегда, особенно же в последние месяцы и недели, самые правдивые и неприкрашенные сведения о боеспособности армии. К сожалению, однако, эти суждения не всегда встречали должное внимание.

Картина политического и военного положения, на основании которой командиры должны были высказать свое суждение, была нарисована в таких мрачных красках, что едва ли можно было рассчитывать на ответ, благоприятный для его величества. При такой постановке дела нельзя было расположить армию в пользу кайзера. Многим из фронтовых офицеров недоставало, кроме того, критического смысла для того, чтобы на основании всего слышанного составить себе правильное и трезвое суждение о действительном положении вещей.

Если опрос офицеров имел, по-видимому, своей целью только выяснить, может ли кайзер остаться в армии или нет, то все же было непростительным упущением, что опрашиваемым не было указано на возможные последствия их ответов. Следовало также представить им подробную оценку того положения, которое создастся, если кайзер не останется верховным вождем армии. Вопрос о личной безопасности его величества в армии, насколько мне известно, не поднимался.

Только в 4.30 дня вернулся граф Шуленбург в гостиницу. Капитан, лейтенант и я провели большую часть времени в ожидании, не узнав, однако, ничего существенно нового. Граф Шуленбург был глубоко потрясен. Полный негодования, он в кратких словах изложил нам все случившееся за последние часы. В памяти у меня сохранилось из его слов особенно следующее: «У нас нет больше кайзера. Только что на вилле генерал-фельдмаршала обсуждался план – еще сегодня ночью отправить его величество в Голландию. Гренер заявил, что он даже на одну ночь не может ручаться за его безопасность. По его словам, большевики двигаются из Вервье на Спа. Опрос фронтовых офицеров дал, согласно сообщению Гейе, отрицательный результат. Мои возражения, что армия верна королю и присяге, Гренер отвел замечанием: верность королю и присяга – это только идеи! Не удалось мне также настоять на том, чтобы было заслушано мнение главнокомандующих и корпусных командиров. Его величество обещал мне еще при моем уходе остаться королем Пруссии и не покидать армии». Обо всем остальном, происшедшем тогда на виллах его величества и фельдмаршала, подробные сведения дает появившийся в печати отчет о событиях 9 ноября в Спа. Я подчеркиваю, что эти сведения вполне совпадают с тем, что нам сообщил граф Шуленбург в гостинице «Британник» и потом на обратном пути в Фильсальм под свежим впечатлением только что пережитого.

…числящийся в штабе главнокомандующего войсковой группы «Кронпринц».

Уже в следующую ночь я получил письмо от отца, разрушившее последние надежды на восстановление старого порядка. После волнующих переживаний дня письмо это явилось для меня неожиданным, ибо оно противоречило последним впечатлениям, которые я и начальник моего штаба вынесли из Спа. Письмо ставило меня перед свершившимся фактом и вынуждало тем самым уклониться от того пути, который я до сих пор считал единственно правильным, и по которому я, опираясь на свое право и свой долг, хотел направить свои действия.

Письмо отца гласило:

«Дорогой мальчик.

Ввиду того, что фельдмаршал не может мне более обеспечить здесь личную безопасность и не ручается также за надежность войск, я решил после тяжелой внутренней борьбы покинуть расшатанную в своей основе армию. Берлин для нас потерян; он всецело находится в руках социалистов, и там уже образовалось два правительства: одно во главе с Эбертом в качестве рейхсканцлера, другое от имени независимых. До ухода войск на родину предлагаю тебе оставаться на своем посту и оберегать единство армии! Коли Бог даст, до свидания! Генерал фон Маршалл сообщит тебе все дальнейшее.

Твой глубоко удрученный отец Вильгельм».

Подробности относительно тех обстоятельств, при которых кайзер через несколько часов изменил свое решение остаться прусским королем и отказался от всего, были нам неизвестны. Оставалось только предположить, что влияние тех лиц, точке зрения которых я и генерал Шуленбург во время пребывания в Спа с успехом противодействовали, после нашего отъезда снова возобладало и подчинило себе волю государя.

Подробности хода событий в те роковые часы я узнал значительно позже, отчасти из разговоров с его величеством и некоторыми из его приближенных, отчасти из письменных отчетов некоторых очевидцев. Согласно этим данным, после отъезда графа Шуленбурга состоялось совещание у его величества, в котором участвовали фельдмаршал, генералы Гренер и фон Маршалл, фон Гинце и фон Грюнау. Несколько позже явился также адмирал Шеер[137]. Кайзера усиленно уговаривали объявить о своем полном отречении и уехать в Голландию. При этом кайзеру было заявлено, что собрание пятидесяти офицеров из всех частей армии пришло к выводу о полной ненадежности войск на фронте. При таких условиях, по мнению присутствовавших, государь должен покинуть армию и удалиться в Голландию. Гренер подчеркивал, что главный штаб во всем своем составе стоит на этой точке зрения. Решающую роль сыграла для его величества позиция генерал-фельдмаршала. Окончательное решение не было принято. Его величество лишь разрешил сделать необходимые приготовления для отъезда в Голландию.

По окончании этого совещания кайзер сказал графу Дона[138], вернувшемуся из отпуска: «Я Гренеру ясно заявил, что у меня с ним все кончено, и что, вопреки всем предложениям, я остаюсь в Спа». Обоим дежурным флигель-адъютантам он сказал: «Я остаюсь на ночь на вилле, озаботьтесь насчет оружия и снарядов. Фельдмаршал мне сказал, что мы должны быть готовы на случай большевистского нападения».

Только после нового разговора с генерал-полковником Плессеном и фон Грюнау кайзер принял решение провести ночь не на вилле Френез, а в поезде в Спа, и отдал приказ принять необходимые к тому меры. Вечером вновь прибыли сообщения от генерал-фельдмаршала, в которых последний указывал на усилившуюся опасность большевистских выступлений со стороны Аахена и Вервье и рекомендовал возможно скорый отъезд из Германии. Только под влиянием этих новых сообщений удалось подвигнуть кайзера к отъезду.

Майор Ниман, бывший при императоре дежурным офицером Генерального штаба от Верховного командования, дал описание всех этих событий. Согласно ему, события в течение дня и вечера 9 ноября, определившие решение его величества, развивались следующим образом.

«Между четырьмя и пятью часами дня фельдмаршал Гинденбург и статс-секретарь фон Гинце сообщили его величеству, что положение непрерывно ухудшается, и просили его обсудить вопрос об отъезде в нейтральную Голландию, как крайнем выходе из положения. В своем сообщении фельдмаршал употребил следующие слова: «Я не могу взять на себя ответственности и допустить того, чтобы император был насильственно уведен в Берлин мятежными войсками и в качестве пленного выдан революционному правительству». Его величество согласился с тем, чтобы фон Гинце предпринял подготовительные шаги на случай, если его величеству придется переправиться в Голландию.

После этого разговора его величество отдал личные указания для принятия мер предосторожности для дальнейшего своего пребывания в Спа.

Около семи часов вечера фон Гинце и генерал-полковник Плессен вновь явились к его величеству для того, чтобы, как от своего имени, так и по поручению фельдмаршала, просить его этой же ночью уже уехать в Голландию. Положение внутри страны и в армии, – сказал при этом статс-секретарь, – делает необходимым быстрое решение его величества. Упомянутая фельдмаршалом возможность, что его величество будет захвачен собственными войсками, становится все более реальной. Сначала его величество уступил настояниям. Впоследствии, однако, спокойно обсудив положение, его величество пришел к решению не уезжать, но оставаться при армии и бороться до конца. По дороге к придворному поезду, в котором помещалась большая часть свиты и который служил всем столовой, его величество около 7 ч. 45 мин. вечера сообщил об этом своем решении сопровождавшим его флигель-адъютантам фон Гиршфельду и фон Ильземану и по прибытии к поезду отправился к генералу фон Гонтару. Ему он прямо заявил, что он не последует данному ему Верховным командованием совету покинуть армию и удалиться из страны, что напротив он намерен до конца оставаться при армии, если даже придется пожертвовать жизнью. Обращенное к нему предложение оставить армию он считает неслыханным.

То же самое его величество сказал генерал-полковнику Плессену и генералу барону Маршаллу.

Когда около 8 ч. 30 м. вечера сели за стол, то мысль об отъезде, казалось, была окончательно оставлена.

После ужина около 10 часов вечера явился по поручению фон Гинце барон Грюнау, который сообщил его величеству, что как фельдмаршал Гинденбург, так и статс-секретарь пришли к убеждению, что его величеству надлежит немедленно выехать в Голландию. Положение, на их взгляд, стало в высшей степени критическим, так как восстание грозит каждую минуту переброситься из Аахена и Эйпена в Спа, и восставшие войска находятся уже по дороге в Спа. Путь же к фронту занят мятежными тыловыми войсками.

Его величество уступил этому повторному категорическому настоянию своих ответственных высших военных и политических советчиков и назначил свой отъезд к голландской границе на 10 ноября в 5 часов утра.

Все эти факты делают, на мой взгляд, бесспорным, что его величество принял решение удалиться в Голландию не по собственной воле. Напротив, до самого последнего момента он противился этой мысли. Но все окружавшие его инстанции и прежде всего Верховное командование употребили все средства к тому, чтобы вынудить у кайзера это решение. Даже наиболее влиятельные лица его свиты изменили, по-видимому, в течение дня свое мнение и тоже высказались перед его величеством за его быстрый отъезд.

Исключительно этим и следует объяснить, что мы в Фильсальме, отстоящем от Спа только на расстоянии одного часа езды автомобилем, узнали об этом решении слишком поздно для того, чтобы иметь еще возможность вмешаться и побудить кайзера прибыть к нам в мою войсковую группу.

Конечно, положение на фронте было до крайности напряженно, и наше присутствие в нашей главной квартире в Фильсальме совершенно необходимо, но все же было ошибкой, что Шуленбург и я не остались в Спа или не взяли тогда же кайзера с собой. Мы полагались на обещание императора и на то, что окружающие его лица, зная наш взгляд и наше отношение к делу, призовут нас, как только в решении кайзера произойдет какое-либо изменение.

Оглядываясь теперь назад, на все эти события, сопровождавшие отречение императора, я думаю, что только однажды, и именно в конце сентября, был еще надлежащий момент, когда отречение имело бы смысл. Это было тогда, когда кайзер и народ были захвачены врасплох внезапной военной катастрофой и требованием Верховного командования о немедленном предложении перемирия. Внезапное открытие всей правды произвело до того потрясающее впечатление, что народ понял бы тогда желание кайзера взять на себя всю ответственность и пожертвовать собой. Такое отречение носило бы действительно добровольный характер, и оно не ослабило бы монархии. В октябре у короны был отнят постепенно целый ряд существенных ее прав. Даже Верховное командование согласилось на то, чтобы в середине октября у императора – верховного вождя армии – было отнято во время войны начальствование армией. Отречение было только последним звеном в этой цепи, и оно тем настойчивее требовалось, чем более на нем настаивала агитация в неприятельских странах. Если бы оно последовало тогда под влиянием этой пропаганды, то оно с головой выдало бы монархию абсолютизму парламента и масс – и все же не задержало бы конца.

Или неужели кто-нибудь еще думает, что можно было бы предупредить падение всех германских династий, если бы кайзер отрекся в первые дни ноября или еще утром 9 ноября? Революция была направлена не против личности кайзера, а против монархии.

Уже много месяцев до того почва под монархией была подкопана, и враги ее ожидали только удобного момента. И момент этот пришел тогда, когда доверие народа к Гинденбургу и Людендорфу было тяжело поколеблено сознанием того, что война проиграна. Народ сразу как-то сломился. Сломились массы и стали восприимчивыми к революционному перевороту. Сломилась буржуазия, которая апатично уже стала относиться к событиям. Воля к войне и сопротивлению оказалась парализованной, и все как-то поверили в возможность достигнуть лучшего мира, устранив императора.

Поразительно, как легко и без всякого сопротивления совершилась революция! Достаточно было нескольких часов, чтобы смести с их тронов старинные династии и их правительства. Без боя и без пролития крови произошел переворот – свидетельство того, как основательно он был подготовлен, – отчасти движущими силами нашей несчастной судьбы, отчасти – планомерной работой и рассчитанными действиями революционеров.

Кайзер понимал, что требуемое от него отречение будет означать начало хаоса. Он понимал, что для тяжелого времени, которое нам придется пережить, необходимо, прежде всего, одно: сохранение авторитета и боеспособности армии, дабы мы могли оказать сопротивление, если неприятель нам будет навязывать позорный и уничтожающий нас мир. Разве он был неправ? Германский народ получил самые широкие демократические права. В момент величайшей опасности нельзя было обойтись без старого авторитета, и позорное перемирие Верховное командование принуждено было подписать не потому, что мы были уже тогда безоружны, но потому, что фронт не мог продолжать бороться, имея в тылу у себя революцию.

Всю вину за наши несчастья народ возложил на голову своего старого императора. В качестве сына, никогда не бывшего слепым поклонником своего отца, я вынужден здесь требовать справедливости в этом суде над ним. Вот уже три года, как на него сыплются всяческие обвинения и клевета. Что только ни приписывается ему – и не только партиями, входящими в состав нынешнего правительства, которое всякую свою неудачу все еще относит на счет старого режима и в особенности кайзера, и не только героями крайней левой, – но и справа. Все это исторически и по-человечески понятно, но это несправедливо. И мой отец также был человек, и он также сломился. Разве и более сильные, чем он, не переживали в эту войну своих часов слабости?

Чего только не пришлось испытать в этой войне этому столь поддающемуся чужим влияниям и мирнейшему из всех государей! Последний год войны только и приносил, что одно разочарование за другим. Последние месяцы были какой-то сплошной цепью печальнейших вестей, и в последние дни и часы все вокруг него сразу рушилось. Он принял твердое решение пойти по пути долга и либо победить, либо пасть на этом пути. При этом он опирался на Верховное командование, которое вплоть до 6 ноября еще решительно отстаивало его всей силой своего авторитета. И вот в решительный час, когда народ, войско в стране и флот его покинули, ему отказал в помощи также и тот человек, который как для него, так и для всего народа обладал наибольшим авторитетом и которому также и он – император – подчинился.

Разве удивительно, что мой отец верил этому человеку и своим ответственным советчикам больше, чем мне и начальнику моего штаба? Разве удивительно, что в том состоянии крайнего волнения и напряжения, в котором он находился, он, неохотно и сопротивляясь, в конце концов, уступил всеобщим настояниям, так как его великий фельдмаршал со своей стороны употребил для этого все меры? Разве не понятно само собой, что его страшила кровавая борьба на два фронта, к тому же борьба, на которую, по отзыву генерал-фельдмаршала, немецкая армия морально была уже неспособна? Какие громадные трудности заключались уже в одном том обстоятельстве, что неприятельские державы были готовы вступить в переговоры о перемирии только с так называемым народным правительством! Несомненно, в случае конфликта неприятель поставил бы условием продолжения переговоров о перемирии и мире выдачу кайзера. Неужели мой отец должен был поставить армию и страну перед ужасной перспективой такого раскола?

Так он подчинился судьбе и решил пожертвовать собой, не желая ввергнуть свой храбрый и исстрадавшийся народ и войско в гражданскую войну. И вполне логично, что, отказавшись от борьбы с революцией, он удалился за границу.

Я требую только справедливости в суждениях и человеческого отношения к кайзеру. И все же я боюсь, что мне не удастся убедить врагов: тех врагов, которые теперь бросают в него каменьями за то, что он уехал в Голландию, и которые точно так же побили бы его каменьями, если бы после своего отречения он вместе с армией вернулся назад в Германию. Но я надеюсь, что мне удастся своими словами вызвать больше понимания к моему отцу у тех национально настроенных немцев, которые, оглядываясь на прошлое, имеют мужество, бия себя в грудь, сказать: кто чувствует себя без вины!

Рано утром 10 ноября я в своем штабе обсуждал с графом Шуленбургом создавшееся в силу отъезда кайзера новое положение и мои ближайшие перспективы. Все побуждает меня к сопротивлению.

Итак, борьба с революцией? Но только один человек, которому император вручил Верховное командование над всеми войсками на фронте и в тылу и которому я сам, как солдат и командующий моей войсковой группой, подчинен, имеет право призвать к этой борьбе: Гинденбург.

И в то время как мы высказываем свои предположения о том, что сделал он и что он решит, приходит известие из Спа, что генерал-фельдмаршал отдал себя в распоряжение нового правительства!

Всякая мысль о борьбе тем самым была в корне подрезана, всякая попытка сопротивления новой власти заранее осуждена на неудачу. Имея за собой Гинденбурга и лозунги порядка и мира, можно было бы, пожалуй, еще многое спасти; но против него можно было только еще больше потерять: братскую кровь и надежду на перемирие и мир.

Тем самым для меня естественно отпадало всякое искушение добиваться силой оружия принадлежавшей мне по праву рождения власти, и мне оставалось только одно: исполнение моего долга воина, давшего своему императору присягу верности и обязанного повиновением назначенному самим кайзером себе в заместители лицу. Итак, я решаю оставить за собой командование своей войсковой группой с тем, чтобы в порядке и дисциплине отвести порученные мне войска домой. Граф Шуленбург соглашается с этим моим решением, и к тому же взгляду присоединяются также командующие подчиненных мне армий – фон Эйнем[139], фон Гутье[140], фон Эбергардт[141] и фон Бен[142], с которыми я сговариваюсь частью по телефону, частью лично в течение первой половины дня в штабе своей войсковой группы. Среди них нет никого, кто не был бы глубоко потрясен случившимся, никого, кто не понимал бы глубокой трагедии событий, разыгравшихся в Берлине и в Спа. У всех все тот же вопрос: а что Гинденбург? И все один и тот же ответ: генерал Гренер.

После нового продолжительного обсуждения того же вопроса я днем уезжаю из Фильсальма. Шуленбург рекомендует мне отправиться на время переговоров с Берлином поближе к фронту и там, в стороне от разрухи тыла, переждать дальнейших событий. С другой стороны, я должен находиться в таком месте, чтобы со мной можно было снестись по телефону. В конце концов, мы соглашаемся на то, что я отправляюсь в штаб 3-й армии.

Этой поездки я никогда не забуду во всю свою жизнь. Меня сопровождают мой ординарец – офицер Цобельтиц и офицер службы связи моей войсковой группы, капитан Анкер, тогда как оба моих адъютанта Мюльднер и Мюллер остаются в Фильсальме, чтобы вести дальнейшие переговоры с правительством.

При проезде одного местечка мой автомобиль окружают сотни молодых солдат, забрасывающих меня вопросами и возгласами. Это отряд новобранцев гвардейского полка. Все эти молодцы не хотят верить в революцию и просят меня повести их домой для наведения порядка. Они хотят покончить с мятежниками! Но когда я говорю им, что Гинденбург также предоставил себя в распоряжение нового правительства, они затихают. Эта весть как то не укладывается в их головы. Я пожимаю им руки и долго еще слышу их молодые голоса, кричащие мне: до свидания! Милые, верные немецкие юноши! Теперь вы уже все зрелые немецкие мужи.

Наш автомобиль мчится далее по непроходимым проселочным и лесным дорогам, и, наконец, около девяти часов вечера мы, усталые, достигаем цели поездки. В сумерках наступающей ночи не видно никакого штаба. Вдруг в темноте появляется какой-то военный ветеринар, который нам заявляет, что здесь еще никогда не стояло никакого штаба: по недосмотру – наименование местечка, в котором помещается штаб 3-й армии, встречается дважды – нам на карте указали не то место. Но ветеринар предлагает нам свои услуги. Здесь неподалеку стоял вчера штаб фон Шметтова, и он готов указать нам дорогу.

Мы едем опять дальше сквозь громадный окутанный во тьму лес и через час приезжаем к одному замку, в котором все уже, по-видимому, легли на ночь спать. На наши крики и стуки появляется, наконец, офицер, который объясняет мне, что в замке помещается сейчас школа прапорщиков, а отряд фон Шметтова ушел уже дальше. Молодой офицер этот до трогательности внимателен и мил – как будто бы он виноват в том, что Шметтов уже уехал. Он просит нас остаться на ночь. Где стоит сейчас штаб 3-й армии, он не знает, но по его соображениям недалеко отсюда вблизи от маленького городка Ларош должен сейчас находиться штаб Эйнема.

И так мы едем дальше уже ночью и, наконец, после долгих поисков находим Ларош. Это узловая железнодорожная станция. Безотрадная картина развертывается перед нами: гикающие, в беспорядке слоняющиеся отпускные, шум и крики, поезда, берущиеся с бою. У коменданта мы, наконец, узнаем, что штаб 3-й армии стоит здесь совсем неподалеку в одном замке.

И вот мы едем опять. В одном месте испорченной заезженной проселочной дороги нам приходится проезжать по узкому временному мосту. Здесь столкнулись и не могут разъехаться одна австрийская автомобильная батарея и германский обоз. К тому же непроглядная тьма, мелькают факелы, люди кричат, в воздухе висят проклятия. Наш автомобиль все глубже погружается в грязь, и мелкий холодный дождь пронизывает нас насквозь. В течение двух часов сидим мы в беспомощном положении посреди всего этого хаоса. Шум и гиканье доносятся до нас со стороны вокзала. Мимо нас проходят кучки грязных ободранных дезертиров и тыловых солдат, недоверчиво и злобно осматривающих нас. И мы сидим так два часа после только что пережитого потока ужасных событий с сердцем, исполненным муки и горечи.

И в качестве символа ужасного конца нашей геройской и почти пятилетней борьбы, вся эта окружающая нас картина: неразбериха, безумие, преступление!

Нет, и своему злейшему врагу не пожелаю я пережить этих мучительных часов.

Уже после полуночи достигаем мы, наконец, штаба армии. Фон Эйнем и начальник его штаба подполковник фон Глевиц встречают нас с сердечным дружелюбием. Они ожидали нас в течение целого дня и уже боялись, что им так и не придется нас увидеть, что с нами приключилось, вероятно, какое-либо несчастье.

Вскоре мы идем спать. Но в эту ночь и сон изменяет мне.

Весь следующий день, одиннадцатого, моросит дождь. Холодно. В штабе 3-й армии никаких следов революции. От начальника штаба до последнего ординарца-офицера все безупречны, и глаз радуется при виде бодрой выправки и дисциплины нижних чинов. Если бы все то ужасное, что пришлось пережить в последние дни, не запечатлелось совершенно незабываемым образом в моем мозгу, в моем сердце, то здесь, при виде этого совершенного порядка и дисциплины, можно было бы подумать, что ты очнулся от какого-то безотрадного сна. Впрочем, Глевиц мне рассказал, что у его телефонистов также образовался совет солдатских депутатов, но что он быстро с ним прикончил: солдаты сами явились к нему потом с повинной.

В течение утра меня посещают начальник первой гвардейской дивизии генерал Эдуард фон Йена и начальник его штаба капитан фон Итебен. Оба они производят впечатление превосходных, видавших всякие виды людей. Мы все трое потрясены случившимся, и когда прощаются со мной, они не могут удержаться от слез.

Днем я соединяюсь по телефону со своими адъютантами в Фильсальме, чтобы узнать от них о результатах их переговоров с правительством. Мне отвечают, что из Берлина еще до сих пор не пришло никаких известий. Я прошу их на всякий случай об одном: чтобы без меня они не принимали никаких окончательных решений, что я желаю оставить за собой последнее слово.

Итак, опять ждать. Ждать? Но чего? Разве из всего того, что я уже знаю и что кроется слишком уже явно под формой проволочек и переговоров, не вытекает совершенно ясно, что господа положения в Берлине уже решили вопрос и решили его для меня отрицательно? И разве могут они сами решить его иначе, если только хотят утвердить за собой похищенную ими власть? Могу ли я оказать противодействие этому их отказу, если только сам хочу мира для бедной своей, столь много уже пережившей потрясений родины?

Вот еще одно незабываемое впечатление того же дня.

Вечер, и я иду один, погруженный в свои тяжелые думы, по парку замка. Иду один, чтобы собраться с мыслями, подготовиться к тому, что неминуемо должно сейчас совершиться.

Если отказ, который ведь непременно придет, лишит тебя твоего поста, твоих товарищей, ответственности и обязанности активного воина, – что делать тогда? Ведь не оставаться же при войсках и вызвать тем неизбежные беспорядки, а если нет, то неужели в Льеже или Гербестале прицепиться к тыловому поезду и уехать в Берлин? И сидя там, на досуге, в качестве частного лица пассивно созерцать, как они там в безумном ослеплении издеваются и оскорбляют все то, что для тебя было великим и священным преданием. Или и там опять рискнуть попытаться бороться?

Нет. Однако один путь открывается тебе с того момента, когда ты по принуждению новых властителей вынужден отказаться от намерения вернуться домой во главе своих войск, с того момента, когда ты отставлен новыми властителями от своей службы: это путь за границу.

Там, на той стороне, вдали от шума этой внутренней распри ты обождешь две-три недели, пока не пройдет волна безумия, и разум и сознание не наведут опять покоя. Тогда, в крайнем случае, по заключении мира, ты сможешь опять вернуться к жене, к детям, к новой работе, которая у них ожидает тебя так же, как и всякого немца.

Я думаю об отце, которого я тогда опять увижу.

И всего меня охватывает горечь предстоящей разлуки и изгнания.

Утро занимается над оголившимися, пожелтевшими от осенней непогоды деревьями. Идет снег вперемежку с дождем, и пронизывающий холод поднимается из мокрой, вянущей листвы и оголенной земли.

А там, за парком, на дороге проходит рота солдат, и люди поют. Поют нашу старую милую солдатскую песню «Как хотел бы я домой на родину пойти». И поют и идут.

Боже мой, думаю я, и я удерживаюсь, насколько могу, но это сильнее меня, и я не могу этого побороть.

А они все поют и поют. Уже тише, дальше.

До этого момента я все сдерживался. Но тут в темноте, в одиночестве, где меня никто не мог видеть, я не выдержал.

Поздно вечером прибыло заявление правительства. Правительство сообщало, что на основании отзыва военного министра генерала Шейха, оно вынуждено отклонить мою просьбу об оставлении меня командующим моей войсковой группой.

Новому Верховному главнокомандующему я не нужен. И мне ничего не остается, как написать свое прощальное письмо.

Вот оно:

«Главная квартира войсковой группы «Германский кронпринц», 11 ноября 1918 г.

Дорогой генерал-фельдмаршал!

В эти для моего отца и для меня столь тяжелые дни нашей жизни позвольте мне проститься хотя бы письменно с Вашим Превосходительством. Глубоко потрясенный, я должен был решиться воспользоваться разрешением Вашего Превосходительства сложить с себя обязанности главнокомандующего и переехать на первое время на жительство в соседнюю нейтральную страну. Только после упорной внутренней борьбы я решился на этот шаг, хотя вся душа моя протестует при мысли о том, что мне так и не придется отвести домой мою войсковую группу и мои храбрые войска, которым отечество так бесконечно многим обязано.

Однако в этот час я считаю важным для себя изложить еще раз Вашему Превосходительству, хотя бы вкратце, свое отношение к событиям и прошу Ваше Превосходительство сделать из этих моих слов то употребление, которое Вы сочтете нужным.

Вопреки всем тем несправедливым голосам, старающимся выставить меня военным шовинистом и реакционером, я с самого начала стоял на той точке зрения, что эта война для нас есть оборонительная война. Уже в 1916, 1917 и в 1918 годах я неоднократно устно и письменно выражал свой взгляд, что Германия должна стремиться к окончанию войны и должна быть рада, если ей удастся отстоять против целого мира status quo.

Что касается внутренней политики, то я менее всего противился либеральным преобразованиям нашего государственного строя. Еще несколько дней тому назад я в письменной форме представил изложение этих своих взглядов рейхсканцлеру, принцу Максу Баденскому. Тем не менее, когда тяжесть событий свергла моего отца с престола, я не только не был выслушан, но был прямо-таки обойден, как кронпринц и престолонаследник, как будто меня не существовало.

Я прошу поэтому Ваше Превосходительство принять к сведению, что я должен заявить протест против такого насилия над моей личностью, моими правами и законными притязаниями.

Несмотря на это, я держался все-таки той точки зрения, что мне следует остаться на своем посту. После тяжелых потрясений, которые армия испытала вследствие утраты своего кайзера и верховного вождя, а также вследствие позорных условий перемирия, мне хотелось ее избавить от нового разочарования – увидеть и кронпринца отставленным от должности главнокомандующего. При этом мною руководила мысль сохранением единства вверенных мне армий уберечь отечество, которому мы все служим, от дальнейших бедствий, даже если бы мне пришлось подвергнуть себя из-за этого самым неприятным последствиям и конфликтам. Я переносил бы их в сознании, что оказываю услугу отечеству. Однако для дальнейшего пребывания на моем военном посту решающее значение должно было иметь отношение настоящего правительства к этому вопросу. От правительства я получил ответ, что оно не нуждается дальше в моих услугах на военном поприще, хотя я был согласен на какое угодно назначение. Я полагаю поэтому, что остался на своем посту до тех пор, пока мне это предписывала моя честь офицера и воина.

Прошу также Ваше Превосходительство принять к сведению, что копии этого письма мною разосланы господину министру королевского двора, прусскому министерству, г-ну вице-председателю ландтага, г-ну президенту палаты господ, господину начальнику гражданского кабинета, господину начальнику военного кабинета и, наконец, некоторым близко мне стоящим военным начальникам.

Прощаясь с Вашим Превосходительством, я позволю себе высказать горячее пожелание, чтобы наше дорогое отечество после всех этих невзгод нашло опять путь к внутреннему оздоровлению и к новому лучшему будущему.

Ваш Вильгельм,

Кронпринц Германской империи и Пруссии.

Его Превосходительству генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу, начальнику главного штаба полевой армии».

Вскоре после этих событий я выразил желание, чтобы весь ход переговоров, происходивших во время моего пребывания в штабе 3-й армии между главной квартирой моего участка фронта в Фильсальме и правительством в Берлине, был зафиксирован в кратком протоколе. Этот документ, составленный и подписанный начальником моего штаба генерал-майором фон Шуленбургом и обоими моими адъютантами, которые вели переговоры – Мюллером и Мюльднером, я привожу здесь как дополнение к моему собственному изложению.

Протокол событий 10 и 11 ноября 1918 г.

«Начальник главного штаба войсковой группы «Германский Кронпринц», генерал-майор граф Шуленбург настоятельно советовал 10.ХІ.18 его императорскому высочеству кронпринцу остаться во главе вверенных ему армий. Командующие армиями фон Эйнем, фон Бен, фон Эбергардт и фон Гутье, из которых некоторые лично явились в главную квартиру войсковой группы, поддержали эту точку зрения и высказали ее, каждый в отдельности, кронпринцу. Кронпринц отправился днем 10.ХІ на фронт в штаб 3-й армии, чтобы не столкнуться преждевременно с некоторыми явлениями, вызванными разложением в армии.

11 ноября в Фильсальме, главной квартире участка фронта, состоялось совещание с его превосходительством фон Гинце, в котором участвовали граф Шуленбург и оба личных адъютанта кронпринца майоры фон Мюллер и фон Мюльднер. Граф Шуленбург отстаивал здесь тот взгляд, что кронпринц должен остаться во главе своей войсковой группы. Он указал на то, что фельдмаршал и генерал Гренер разделяют его точку зрения. Оба личных адъютанта в общем согласились с этим мнением, но вместе с тем напомнили присутствовавшим, что перед своим отъездом в Голландию кайзер высказался в том смысле, что ни в коем случае не следует вызывать гражданскую войну. После перехода кайзера на голландскую территорию виновником таковой, при сложившихся обстоятельствах, неминуемо станет кронпринц, хочет ли он того или не хочет.

Но даже если бы удалось избежать этого, можно с уверенностью предположить, что новое правительство возможно скорее постарается удалить кронпринца с такого ответственного поста, какой он занимает. Это случится никак не позже того момента, когда войска достигнут Рейна, и кронпринц тогда уже будет лишен возможности свободно располагать своей судьбой. Он будет, вероятно, вынужден подчиниться продиктованным ему условиям, каковы бы они ни были, и ему не предоставлено даже будет свободно избрать свое будущее местопребывание. Если он не покинет Германии, он будет средоточием политических волнений, последствия которых не поддаются никакому учету. Его превосходительство фон Гинце заявил, что этот вопрос – уезжать кронпринцу или оставаться – должен быть решен ответственными военными лицами. Все сошлись на том – обратиться с запросом к правительству, и его превосходительство фон Гинце предложил свои услуги для передачи запроса по телефону, фельдмаршал и генерал Гренер разделяют его. Он попросил рейхсканцлера подойти к телефону. Но тот оказался занятым на заседании. Вместо него отвечали гг. фон Притвиц и Бааке. Пока его превосходительство фон Гинце говорил с этими господами, граф Шуленбург продиктовал майору фон Мюльднеру запрос кронпринца правительству: «Кронпринц желает остаться во главе вверенного ему участка фронта и в это тяжелое время исполнить свой долг, как всякий другой солдат. Он приведет свои войска в строгом порядке и дисциплине обратно на родину и обязуется в это время не предпринимать ничего против нового правительства. Как относится правительство к этому вопросу?» Его превосходительство фон Гинце передал этот запрос по телефону господину Бааке, который его записал и проверил. Во время этих переговоров кронпринц вызвал графа Шуленбурга и его превосходительство фон Гинце к телефону и потребовал, чтобы они воздержались от окончательных решений, так как он оставляет последнее слово за собой.

Поздно вечером майор фон Мюльднер получил по телефону сообщение, что правительство на основании доклада военного министра Шейха вынуждено ответить на запрос кронпринца отрицательно, и что оно не намерено оставить его в должности главнокомандующего.

После этого кронпринц с разрешения фельдмаршала Гинденбурга сложил с себя командование войсковой группой и решился после тяжелой борьбы на отъезд в Голландию, считая, что он обязан принести отечеству эту жертву, так как после принятых решений его дальнейшее пребывание на родине не может изменить положения, а приведет лишь к новым затруднениям и осложнениям.

Отъезд состоялся утром 12.ХІ.

Берлин, 4 апреля 1919 г.

фон Мюллер, майор,

Мюльднер фон Мюльнгейм, майор.

Граф фон дер Шуленбург, генерал-майор».

Эту ночь я не знал ни сна, ни покоя. Одна сплошная пытка и для сердца, которое в тяжелых муках должно оторваться от всего, с чем срослось, и для ума, который безнадежно терзается исканием иного, лучшего разрешения вопроса.

В итоге остается только одно объяснение: из-за меня и ради меня не должно быть дальнейшего кровопролития в стране, я не должен быть помехой тому, чтобы она получила внутренний покой и приемлемый мир.

Мы собираемся выехать рано утром. Наша цель – переход границы Голландии. Два автомобиля, только самый необходимый багаж. Целыми днями мы говорили об этом, ночами ни о чем другом не думали, а теперь, когда это стало суровой действительностью, оно все-таки непостижимо.

Тихо, без лишних слов, хочу я покинуть штаб 3-й армии. Все, что можно было сказать, уже сказано. И в служебном отношении все обязанности исполнены до самой последней минуты. Главное командование вверенных мне армий я передал с момента перемирия генерал-полковнику фон Эйнему. И вот настала тяжелая, неизбежная минута прощания. К чему же еще усугублять ее тяжесть?

Я спускаюсь вниз в приемный зал. Там собрался штаб 3-й армии в полном составе, все в служебной форме и в шлемах. Явились даже писцы и ординарцы. Впереди, опираясь на эфес сабли, стоял престарелый, великолепный генерал-полковник фон Эйнем, рядом с ним его начальник штаба, мой добрый Клевиц – прекрасный солдат, никогда не унывавший, как бы плохо ни шли дела. Только теперь в его суровых чертах есть что-то, чего я раньше никогда не видел.

Эйнем говорит. Бодрящие, глубоко прочувствованные слова: вера в новое будущее. Троекратное «ура» в честь главнокомандующего участком фронта оглашает зал.

Главнокомандующего ли? Да разве я занимаю еще этот пост? Быть может, в эту минуту генерал-фельдмаршал уже держит в руках мое письмо.

Я не в силах говорить, отвечать. Жму старым, испытанным в боях воинам руку и вижу слезы на щеках у солдат.

Мимо – мимо.

Еще одна остановка в штабе 1-й армии, расположившемся в живописном замке в Арденнах недалеко от Намюра. Там у генерала Эбергардта, бывшего долгое время одним из лучших начальников на моем участке фронта, я должен встретиться со своим начальником штаба. Итак, мне предстоит еще тяжелое прощание с тем человеком, который в самые трудные времена войны был моим ближайшим военным помощником и советчиком и которому я за все, что он мне давал как солдат и человек, обязан глубокой благодарностью. Мы все глубоко тронуты, когда я подписываю свой последний приказ по фронту:

«Моим армиям!

После того, как его императорское величество сложил с себя звание верховного вождя, обстоятельства вынудили и меня после заключения перемирия отстраниться от командования вверенным мне участком фронта. Как и раньше всегда, так и теперь, я приношу моим храбрым армиям и каждому бойцу в отдельности глубокую благодарность за ту геройскую самоотверженность, с которой они встречали все опасности, терпя ради отечества всяческие лишения в хорошие и дурные дни.

Силой оружия наши армии не побеждены! Нас взяли измором и голодом. Гордо, с приподнятою головой могут мои армии покинуть французскую территорию, завоеванную лучшей немецкой кровью. Их щит, их воинская честь не запятнана и чиста. Пусть каждый позаботится, чтобы она такой осталась, здесь на чужбине и потом на родине.

Четыре долгих, тяжких года я делил со своими армиями победы и неудачи, четыре года я всей душой своей принадлежал моим верным войскам. Глубоко потрясенный, я расстаюсь сегодня с ними, преклоняясь перед величием их подвигов, о которых когда-нибудь огненными словами история будет вещать грядущим поколениям.

Будьте верны вашим начальникам, как были верны до сей поры, пока они возвратят вас родине и домашнему очагу. Бог с вами и с нашим отечеством!

Главнокомандующий Вильгельм

Кронпринц Германской империи и Пруссии».

Затем снова наступает момент разлуки.

Как трудно было прервать прощание!

Но что же делать – меня торопят. И Мюльднер уже стоит с приготовленной для меня шапкой: с серой походной фуражкой; он надеется, по-видимому, что, поглощенный мукой прощания, я ничего не замечу, и думает меня запрятать в нее для большей безопасности, считая, что в этом необычном наряде меня не так легко будет узнать.

«Нет, я хочу надеть свою гусарскую шапку в эту последнюю поездку. Меня уж никто не тронет!»

Они делают вид, что не находят ее. Но я жду. Наконец ее достают, мою черную шапку с черепом, и я нахлобучиваю ее на затылок – еще один последний раз!

Еще один взгляд – последний кивок – слова застывают в горле. Шуленбург начинает: «Если вы там, в Голландии, увидите моего кайзера и господина», – и вдруг обрывает.

Запыхтел мотор и мы поехали.

Мы едем по тыловой области двух распыляющихся армий. С невероятной быстротой они утрачивают прочную организацию, созданную четырьмя годами войны.

Два серых автомобиля: я и мои три верных – Мюллер и Мюльднер впереди, я с захворавшим Цобельтицем позади.

Повсюду солдаты – козыряют, приветствуют возгласами. Нет, я прав: меня никто не тронет.

И я отвечаю им на приветствия, киваю им и думаю все время: ребята, разве вы знаете, как тяжело у меня на душе?!

Путь идет через Анденн в Тонгерн. Бельгийская территория, – повсюду развеваются бельгийские флаги в городах, и население ликует.

Меняется также облик наших солдат, чем более мы углубляемся в тыл. Беспорядочные толпы людей, которые когда-то были солдатами и теперь, утратив всякую дисциплину, шатаются по стране. Крики, в которых нет ни тени приветливости.

Постоянное повторение глупых лозунгов тех дней, лозунгов бунта и неповиновения, которыми один хвастает перед другим: «В ножи!» «Бей его!»

Нас нигде не задерживают.

Однажды мы проезжаем мимо транспорта скота, который гонят солдаты из ландштурма. Старый ландштурмист, идущий рядом с нашим автомобилем, размахивая красным флагом над своими быками, громко ругает меня: офицеры-де во всем виноваты – они веселились, а он чуть с голоду не подох. Это переполнило чашу моего терпения, и я так разделываю этого молодца, что он, дрожа и бледнея от испуга, рассыпается передо мной в выражениях своего почтения. Сволочь, никогда не видевшая неприятеля, а теперь играющая в революцию!

У Вронговена мы останавливаемся перед проволокой на голландской границе.

Как удары молота ощущаю я биение сердца, когда выскакиваю из автомобиля. Мне ясно, что эти несколько шагов решают все. И сосредоточенные в одном мгновении передо мною еще раз проносятся суровые картины последних дней: Спа – кайзер – фельдмаршал, лицо Гренера, – мой Шуленбург, до последней минуты непоколебимый, протестующий, умоляющий – письмо моего отца, и наконец ответ из Берлина, положивший конец моей солдатской службе и лишивший меня последней почвы.

Нет, не миновать мне этой чаши – другого выхода нет.

И вдруг мне вспоминается из далекого прошлого поговорка генерала Фалькенгайна, который одобрял меня, когда приходилось брать какое-нибудь серьезное препятствие: «Возьми его сначала сердцем, – и все остальное образуется!»

И я делаю несколько шагов вперед.

Дальнейшие впечатления смутны и неясны, точно подернуты дымкой.

Вокруг меня люди, товарищи, Мюллер серьезный как смерть, Мюльднер, дельный, как всегда, по-солдатски спокойный и уверенный, и чужие.

Молодой, очень красивый голландский офицер, который от удивления не может прийти в себя и не знает, что с нами делать. Он понимает только одно: что нам здесь нельзя оставаться. Нас ведут мимо караула, отдающего нам честь, в небольшую харчевню, где приветливые хозяева без лишних слов ставят перед нами несколько чашек горячего кофе. Между тем телефонируют в Маастрихт.

Молодой офицер снова возвращается, подавленный возложенным на него поручением: потребовать выдачи нашего оружия. Минута несказанной горечи, выносимая только благодаря безупречному такту голландца.

Из Маастрихта приезжают барон фон Гюнефельд и барон Гроте. Вскоре после них – жандармский полковник Шредер со своим адъютантом. Судьба нашего дальнейшего путешествия теперь в его руках. Он энергично берется за дело. Трещат телефонные звонки, летят во все стороны телеграммы. Сообщения – запросы – предписания. И судьба наша постепенно начинает вырисовываться более определенно.

Предварительно нас отправляют в префектуру в Маастрихте; там, в доме губернатора провинции Лимбург, мы должны ждать решения голландского правительства.

Мы снова едем. И здесь все имеет военный вид. Улицы города заграждены проволокой, рогатками и охраняются караульными. И все-таки повсюду толпа народа, глазеющие, неприветливые лица. Весть о нашем приезде с непостижимой быстротой облетела весь город: приехали боши! Кронпринц!

Около часа мы входим в префектуру.

На площади внизу бушующая, гикающая толпа, преимущественно бельгийцы.

С истинным человеческим благородством и с полным пониманием нашего положения нас принимает барон ван Ховельтот Вестерфлир и прилагает все усилия, чтобы облегчить нам нашу печальную участь. Он заявляет нам, что наш переход голландской границы явился для правительства полной неожиданностью. Поэтому необходимо ждать дальнейших инструкций. Затем он оставляет нас одних в большом зале губернаторского дома с его холодным великолепием.

Как ни тактичны и сдержанны голландские власти в обращении с нами, – мы все-таки чувствуем себя пленниками. Мы уже не располагаем свободно нашей судьбой, а должны, по требованию других, либо уходить, либо оставаться.

Ко всем остальным мучениям присоединяется еще тягостное чувство, будто мы скованы какими-то невидимыми оковами.

На причудливо торжественных стульях сидим мы вокруг длинного стола, ходим взад и вперед, смотрим в высокие окна.

Что будет дальше?

Стрелки комнатных часов как будто замедлили свой ход; порой кажется, что они неподвижны.

У доброго Цобельтица к тому же приступ судорог в желудке. Скорчившись, лежит он на скамейке, обтянутой красным плюшем, и стонет. Бедняга!

Иногда что-нибудь заговорит, больше обращаясь к самому себе, чем к другим, и выскажет одну из тех мыслей, которые засели в голове и все-таки непостижимы. Но ответа никто не дает.

Изредка стучатся, и дверь отворяется. Все в напряжении – но напрасно. Это губернатор справляется, не желаем ли мы чего, или же жандармский комендант сообщает, что он все еще ждет решения.

И мы опять одни, внутренне еще связанные с прошлым, от которого пространственно отделились, без всяких перспектив на будущее. И все снова спрашиваем себя; что происходит там позади нас, между тем как мы здесь заперты как звери в клетке? Что делается на фронте, у тех людей, которые были нашими товарищами в течение четырех лет? Что дома? в моей семье?

«Соболь» (как мы зовем Цобельтица) с трудом поднимается со скамейки и, сгорбившись, бродит по залу. Иногда взглядывает на меня своими темными добрыми глазами; ему хочется сделать мне что-нибудь приятное, несмотря на мучения, которые ему причиняет желудок, уже давно нуждающийся в операции. Некоторое время он стоит молча перед белым бюстом Вильгельма III Оранского, с самодовольным достоинством глядящего со своего колонообразного цоколя, и, кивая головой, замечает с философским спокойствием: «Да, да, мой милый ван Гутен, этого тебе и во сне не снилось».

Как веселая шутка, сказанная в момент глубочайшего отчаяния, смягчает горечь самых тягостных минут!

И нам мука ожидания стала как будто легче.

По распоряжению барона нам сервируют даже обед. Настоящий обед, несмотря на наш решительный отказ. И все это делается от доброго сердца. Но мы слишком подавлены. С трудом проглатываем мы несколько кусков.

Наконец, около полуночи наша судьба выясняется: впредь до дальнейших распоряжений мы получаем приют в замке Гилленрадт графа Меттерниха.

Снова мы сидим в открытых автомобилях. Рядом с нами жандармский офицер. Улицы, по которым мы проезжаем, оцеплены патрулями, все мероприятия полковника Шредера целесообразны и разумны.

Холодный туман окутывает всю местность и делает глубокую ночь еще более непроницаемой. Только прожектора вонзают белые воронки лучей в окружающий нас мрак. И кажется, что эти воронки каждый раз готовы нас поглотить, и потом снова отступают перед нами назад. Так продолжается два часа.

Наконец мы останавливаемся у графского замка, который находится около Рурмонда.

Мы раздеваемся в большой приемной, слабо освещенной свечами. Озябшие от холода, с удрученной душой, без корней на чужбине.

Но вот появляется, спускаясь с лестницы, хозяйка дома. Молодая, белокурая, вся в черном, с жемчужным ожерельем на шее. Сердечное, полное сочувствия выражение ее глаз сразу заставляет нас забыть, что мы здесь чужие.

В течение десяти несказанно тяжелых дней, проведенных нами в замке Гилленрадт, эта добрая женщина заботится о нас с исключительной чуткостью и вниманием. Она делается моим другом, с которым я делюсь многими своими горестями и заботами. Графиня – верующая католичка и глубоко удручена бедствием, постигшим наше отечество; кроме того, она беспокоится о муже, который находится как раз во время революции в Берлине.

Десять дней тянутся переговоры с голландским правительством о нашей дальнейшей судьбе – десять дней, в течение которых с фронта и с родины приходят одна несчастная весть за другой. Во время этих переговоров выясняется, что Голландия, вынужденная к тому политическим давлением Антанты, должна поставить условием моего пребывания на своей территории мое интернирование. Только гарантируя другим странам выполнение этого условия, Голландия может мне оказать гостеприимство, как нейтральное государство, и устоять против требования моей «выдачи», о которой уже заговорили. Такой оборот дела явился для меня полной неожиданностью. Ввиду того, что перемирие вступало в силу уже 11 ноября в 12 часов дня, никто из участвовавших в обсуждении вопроса о моем отъезде в Голландию не допускал и мысли об этой возможности: ни я, ни мой начальник штаба, ни лица моей свиты, ни статс-секретарь по иностранным делам фон Гинце, ни, наконец, Верховное командование. Все были твердо уверены, что я буду пользоваться в Голландии теми же правами, какие были предоставлены всем без исключения лицам свиты его величества; то есть буду иметь возможность свободного передвижения по стране. Как ни тяжелы и мучительны были эти переговоры, представители голландского правительства ведут их в духе подлинной гуманности. Все те лица, с которыми нам приходится иметь дело, оказываются, в полном соответствии с характером голландского народа, людьми справедливыми, нелицеприятными, готовыми постоять за свои убеждения и независимость.

Наконец мы получаем некоторую точку опоры для нашего будущего. Полковник Шредер сообщает нам, что голландское правительство назначило мне как место моего пребывания остров Виринген.

Виринген? Остров Виринген?

Никто в доме не знает, где этот остров находится.

Виринген?

В первый раз в жизни я слышу это название и, слыша его, ничего не могу себе представить.

А теперь, когда я пишу эти строки моих воспоминаний, я живу уже почти три года на этом кусочке земли, затерянном среди моря.

Эта последняя часть моего путешествия в изгнание также полна мелких затруднений, неприятностей, козней.

Рано утром мы прощаемся с нашей доброй графиней, в семь часов поезд отходит от маленького вокзала в Рурмонде, сопровождать нас назначен голландский капитан.

Около часа пополудни мы в Амстердаме, – на вокзале масса любопытных, войска, оцепляющие поезд, – а в три – мы прибываем в Энкхуйзен, небольшое местечко на берегу Зюдерзэ. Здесь, как мы узнаем еще в пути, нас будет ждать паровая яхта управления морских сооружений, которая и перевезет на остров Виринген.

Однако, яхта села в тумане на мель, – и не появляется. Во время этой вынужденной остановки население Энкхуйзена изощряется в криках, свистках и ругани по моему адресу. Весьма убедительный жест по направлению к шее и выше, который с соответствующей мимикой мне все снова и снова показывают из толпы, убеждает меня лишний раз, как глубоко пустил корни, даже в нейтральных странах, карикатурный образ кронпринца, созданный и распространенный военной пропагандой Антанты. Все это, конечно, не может способствовать повышению моего настроения.

Наконец, после долгих переговоров, мы решаем сесть на небольшой буксир и отправиться на поиски нашей яхты.

Итак, вперед. На Зюдерзэ стоит такой густой туман, что еле видно на расстоянии 20 метров, с открытого моря дует ледяной ветер. Мы стоим на палубе сильно качающегося буксира и смотрим в серую мглу. – Долгие безнадежные часы!

Наконец мы находим яхту. Но пользы от нее мало; винт ее сломан. Наш пароходик снимает ее сначала с мели, затем берет на буксир, ведя рядом с собой – и наконец, мы снова держим курс на Виринген.

Если бы мы только знали, где этот остров находится! В тумане и все возрастающем мраке, при сильном ветре и волнении наши сказочные мореплаватели часами разыскивают остров, – и не могут его найти. Он исчез, словно поглощенный морем и туманом. Наконец, около десяти часов, мы прекращаем поиски и решаем на ночь стать на якорь. Однако и это решение оказывается сомнительной мудростью; ибо волнение настолько сильно, что оба парохода непрерывно сталкиваются бортами. В нескольких местах уже лопнула обшивка, и, если это будет так дальше продолжаться, все шансы утонуть. Итак, мы снова поднимаем якорь!

Теперь мы разыскиваем порт Медемблик, находящийся на материке. И так как у отважных мореплавателей иногда бывает больше счастья, чем расчета, мы находим, наконец, этот порт около полуночи.

А Виринген? Весь этот день был как бы преддверием к нему, знамением того, что многого ожидать от нашего нового пребывания не приходится.

Но на следующий день нам везет! Утром, когда волнение улеглось, мы снова садимся на пароход и в спокойную зимнюю погоду добираемся до острова.

Никогда не забуду того часа, когда я впервые вышел на берег этого маленького острова.

В гавани опять толпы народа; местные жители, с молчаливым недоверием встречающие новых пришельцев, болтливые репортеры, ловкие фотографы.

Я чувствую, что для них я редкий зверь, которого, наконец, удалось поймать. И каждому из этих хлопотливых господ мне хочется сказать: «Не расспрашивайте и не лезьте ко мне с вашим аппаратом. Я хочу покоя, только покоя, чтобы собраться, сосредоточиться после всех пережитых несчастий, – больше ничего!»

В допотопной карете – несомненно, самой лучшей, которая имеется на острове, мы продолжаем наш путь в деревню Оостерланд. Рыбьим жиром и старой кожей отдает эта почтенная колымага. Даже сейчас, закрывая глаза и вспоминая наше путешествие, я ощущаю этот характерный запах.

У маленького запущенного пастората нас выгружают. Все кругом голо и пустынно. Немного старой и расшатанной мебели. Холод и одиночество гнездятся там, точно призраки. На улице перед домом поворачивает с сильным скрипом старая карета и, трясясь по грязи, скрывается в тумане.

Я – дома!

Эта мысль меня душит.

Дни и недели проходят без малейшего просвета, тяжелые как свинец, едва выносимые.

Подобно пленнику, объявленному вне закона преступнику, живу я в тесном кругу этих людей, которые при встрече со мной мрачно и пугливо отворачиваются, и лишь изредка из-за полузакрытых глаз решаются бросить на меня любопытный взгляд. Для них – я кровопийца, детский палач – они возмущены правительством, которое позволяет мне свободно ходить по острову и навязало этому почтенному местечку такого неприятного гостя.

У бургомистра Пееребоома много хлопот, чтобы успокоить возбужденные умы.

А с родины доходят понемногу вести о ходе событий, от которых сердце обливается кровью. Немецких газет здесь нет. По голландским газетам, уже устаревшим в момент их получения, я восстанавливаю с трудом текст лондонских, парижских и амстердамских телеграмм: «Кровопролитие и восстания. Разбитый снарядами и разграбленный дворец, – деспотия матросов, бои со спартаковцами – угрозы Антанты».

Хочется кричать о помощи этой бедной стране, с которой я связан всеми фибрами души, для спокойствия и спасения которой я готов на всякую жертву!

На жертву? Да, одну жертву они требуют от меня, о которой я еще расскажу.

По поручению германского посольства в Гааге, исполняющего этим требование нового германского правительства, 1 декабря является на остров секретарь посольства фон Паннвиц. Это мой товарищ по корпорации с добрых студенческих времен в Бонне. Видно, нелегким было для него это путешествие; он согласился на него, вероятно, только потому, что весть, которую он вез, легче услышать из дружеских уст, чем от чужого человека. Ему дано поручение: добиться от меня формального отказа от моих личных прав.

Отказа? – Почему? и для чего? Господа в Берлине, держащие в своих руках всю власть и считающие себя выразителями воли большинства, до сих пор, казалось, не отличались особенно педантичностью и мелочностью, когда дело шло о правах Гогенцоллернов. Разве они не огласили 9 ноября отречения его величества и мой отказ, не дождавшись окончательного решения кайзера и не предупредив меня обо всем ни словом?

Разве не те же лица, которые присягали его величеству в верности, провозгласили через несколько недель без зазрения совести республику? Какое значение может иметь мой отказ для этих господ? Заниматься такими мелочами – как будто совсем не соответствует стилю их политики!

Впрочем возможны и следующие соображения: если державный государь и его престолонаследник действительно считают себя первыми слугами государства, то что, собственно, является истинной основой присущих им прав? Только традиция и узаконенные и унаследованные притязания? Или же живое содержание этого права приобретается ими каждый раз через доверие всего народа, который добровольно подчиняется водительству носителя этих традиций? Не является ли одно без другого чем-то пустым и половинчатым? А если так, то разве я могу рассчитывать на доверие и преданность большинства немецкого народа – теперь, после крушения, в момент величайшего несчастья и унижения, когда сотни тысяч людей знают только искаженный и опороченный образ моего истинного существа. Нет, и тысячу раз нет!

Неужели мне перед родиной упорно настаивать на своем праве, совершенно не считаясь с тем, что она, быть может, мне отказывает именно в том, наиболее ценном, что связано с этим правом: в любви и доверии? Неужели мне дать нашим сторонникам монархизма, – новый лозунг борьбы – борьбы в такое время, когда, по моему глубочайшему убеждению, отечество требует от всех – от республиканцев одинаково как от монархистов, – только одного: внутреннего единения для противодействия хищническим вожделениям «победителей» и затем: работы, работы и работы!? – Конечно, нет. И наконец: если я в минуту великого несчастья отказываюсь от своих законных прав ради блага народа в целом, неужели я теряю тем самым высшее другое свободное право – последовать зову народа, если зов этот когда-нибудь будет исходить от воли большинства. Никто не посмеет мне поставить мой отказ в упрек; он продиктован только любовью к отечеству и служит лишь свидетельством того, что я верно понял требование момента: в виду внешней и внутренней опасности уберечь родину от пагубного дробления сил.

Итак, я исполнил несколько запоздалое желание нового правительства. Я повторяю еще раз: я сделал это не ради этого правительства и не потому, чтобы я признал свои освященные традицией права упраздненными насилием революции. Нет, я поступил так, потому что я, как всякий настоящий немец, хочу сделать все возможное, чтобы устранить всякий повод к внутренним распрям и дать отечеству возможность после пережитых им тяжелых испытаний снова оправиться и окрепнуть. Эта жертва – все, что я могу сделать для отечества, – пока не настанет тот час, когда я вновь вернусь на родину к творческой работе среди своих соотечественников.

Я снова перелистал страницы, повествующие о моем путешествии в Голландию и на остров, о первых тяжелых, едва выносимых неделях изгнания, – и страдания прошлого снова ожили во мне.

А между тем с тех пор прошло уже три года! Те люди, которые меня тогда встретили с глубоким недоверием, чуждаясь и избегая меня, стали теперь моими друзьями, делящими со мной свои малые и большие радости и горести, и облегчающими мне проявлениями искренней преданности мое одиночество.

И все-таки, как ни радушно гостеприимство этого простого, прямого и справедливого народа, и как ни обогатился и углубился мой внутренний опыт в уединении острова, я ни на минуту не мог забыть своей родины. Старая любовь и тоска по отечеству и соотечественникам столь же сильны и живы во мне, как и раньше.

Правда, еще не настал тот час, когда мечта моя исполнится, и я смогу проявить эту любовь деятельным участием в работе по восстановлению родины, и мне остается только терпеливо ждать, сдерживая себя и не поддаваясь тяжелому гнету одиночества и разлуки.

Я записал на этих листках главнейшие события моей жизни и сознательно ничего существенного не обошел молчанием.

Я кончил.

Мне хочется только моим немецким читателям, сопровождавшим меня на пути моих воспоминаний, высказать, на прощание все то, что я желаю от всей души и им, и нам всем, и священному нашему отечеству, которое нас родило и в котором мы навеки укоренены, как бы ни складывались его судьбы.

Чтобы из нашего теперешнего унижения и несчастья подняться снова до прежней высоты, мы нуждаемся в тесном единении на почве самоотверженной любви к отечеству: только тогда возродится наше национальное самосознание и национальное достоинство.

Долой все лозунги партийной травли, которые лишь усугубляют и затягивают внутренний разлад. Наша задача – не во взаимных обвинениях и спорах о разбитых горшках; нам нужны новые вместо осколков. Так или иначе, виноваты мы все.

Пусть каждый, кто теперь считает себя призванным руководить судьбами немецкого народа, будет сознавать всю тяжесть своих обязанностей! Пусть лозунг: «Способности и таланты вперед», которым так часто злоупотребляли, действительно будет осуществлен! Только лучшие должны стоять у кормила власти! Самых испытанных специалистов, самых дельных и твердых людей на первые места! Не то существенно, правые они или левые, с «прошлым» или без «прошлого», республиканцы или монархисты, предприниматели или рабочие, христиане или иудеи, – важно лишь то, чтобы они как честные, патриотически настроенные немцы были готовы объединить все свои силы для работы над восстановлением родины: внутренне единые – сильные перед внешним миром.

Скованная невыполнимым преступным Версальским договором, Германия уже третий год изнемогает в полной беспомощности под возложенным на нее непосильным бременем. Она беспомощна, потому что растрачивает свои силы на внутренние распри, потому что значительная часть нашего народа все еще прислушивается к мелодиям тех мечтателей и обманщиков, которые соблазняют ее сказкой о всемирном братстве в интернационалистическом раю. Как долго это уже продолжается? И как долго еще будет продолжаться? Откройте глаза и оглянитесь кругом: весь окружающий мир – пример того, что здесь считаются только с тем, кто сам себя уважает, и что братской руки никто вам не протягивает. Будьте немцами, и еще раз повторяю: не покидайте суровой почвы мира реальной политики, и сохраните свою романтику на лучшие времена, когда культ ее будет менее опасным для отечества в целом.

Поверьте мне: немецкий народ, который похоронит свои партийные распри, который избавится от бесплодного материализма последних лет и поведет борьбу за свободу, об единенный любовью к своему обедневшему и все-таки прекрасному отечеству, который проникнется непреклонной решимостью сбросить свои оковы, – такой немецкий народ сумеет добиться своего освобождения!

Но вы должны быть тверды, и вы должны бороться с тем неистовством, которое твердит только одно: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня!»

Не к реваншу я призываю, и не к оружию.

Я хочу пробудить немецкий дух; пусть он снова окрепнет. Только дух созидает все великое и вершит судьбу народов; вне духа – все орудия и материальные средства лишены смысла и значения. В этой истине, быть может, следует искать ключ к той судьбе, которая в последние десятилетия направляла нашу жизнь, но вместе с тем она предуказывает и ту иную судьбу, которая позволит нам в будущем одолеть всех противников, если только мы сумеем собрать свои лучшие силы!

Кайзер Вильгельм II с супругой Августой Викторией

Мраморный дворец в Потсдаме

Вильгельм II со старшими сыновьями

Кайзер и кронпринц. Гравюра 1892 г.

Кайзер с сыновьями. Гравюра конца XIX в.

Отто фон Бисмарк с догами

Королева Виктория с кронпринцем Вильгельмом на руках

Кронпринц Вильгельм (сидит) с братьями и сестрой

Дом принцев в Плёне. Старинная гравюра

Ферма, на которой работали принцы в Плёне. Старинная открытка

Кайзер Вильгельм II, кронпринц Вильгельм, принцесса Виктория Луиза, кронпринцесса Цецилия и принц Адальберт с лейб-гусарами. 1912 г.

Военный патруль на улицах Цаберна в начале декабря 1913 г.

Кронпринц Вильгельм Прусский. Официальные фотографии разных лет

Теобальд фон Бетман-Гольвег

Эрих Людендорф и Пауль фон Гинденбург

Хельмут фон Мольтке Младший

Великая немецкая победа при Танненберге. Немецкая пропагандистская открытка. 1914 г.

Немецкие солдаты в укрытиях в Аргонском лесу. 1914 г.

Кронпринц Вильгельм с семьей

Кронпринц Вильгельм и король Вюртенбергский во Франции. Первая мировая война

Кронпринц Вильгельм среди офицеров. 1916 г.

Кайзер Вильгельм со своим штабом

Максимилиан Баденский

Кронпринц Рупрехт

Братание на русско-германском фронте

Представители Германии встречают в Бресте советскую делегацию. Март 1918 г.

Подписание Компьенского перемирия 11 ноября 1918 г. Капитуляция Германии

Подписание Версальского договора, 28 июня 1919 г.

Раздача хлеба в Рейхстаге. Ноябрь 1918 г.

Во время уличных боев в Берлине. 1919 г.

На острове Виринген

Кронпринц Вильгельм с отцом и сыном

Не дважды в одном и том же (лат.).

Виктория Луиза (1892–1980).

Эйтель Фридрих (1883–1942) – в годы 1-й мировой войны генерал-майор прусской армии.

Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон (1815–1898) – министр-президент Пруссии в 1862–1890 гг. (с перерывом в 1871–1873), рейхсканцлер в 1871–1890 гг.

Плессен Ханс фон (1841–1929) был назначен генерал-адъютантом Вильгельма II в 1894 г., завершил военную карьеру в 1918 г. в звании генерал-полковника.

Эйленбург Филипп фон (1847–1921) – посол в Австро-Венгрии (1894–1902), друг кайзера Вильгельма II.

Талейран Шарль Морис (1754–1838) – министр иностранных дел Франции в 1797–1807 гг. (с перерывом в 1799) и 1814–1815 гг.

Слова даны человеку для того, чтобы скрывать свои мысли (фр.).

Бюлов Бернгард фон (1849–1929) – посол в Италии (1894–1897, 1914–1915), статс-секретарь по иностранным делам (1897–1900), рейхсканцлер и министр-президент Пруссии (1900–1909).

Сделать из этого как можно лучше (англ.).

Фалькенгайн Эрих фон (1861–1922) – генерал пехоты (1915), начальник Полевого Генерального штаба (1915–1916, исполняющий обязанности с сентября 1914 г.).

Линкер Мориц фон (1853–1932), был назначен наставником кронпринца Вильгельма и его братьев в 1895 г., позднее стал генералом пехоты (1909), генерал-адъютантом и шефом военного кабинета кайзера Вильгельма II (1908–1918).

Виктория (1819–1901) – королева Великобритании и Ирландии с 1837 г.

Плеттенберг Карл фон (1852–1938) – позднее генерал пехоты (1910).

Людвиг Баттенбергский (1854–1921) – сын принца Александра Гессен-Дармштадтского от морганатического брака, поступив на британскую службу, стал адмиралом и первым морским лордом (1912–1914); после отказа от немецкой фамилии получил британскую фамилию Маунтбеттен, титул маркиза Милфорд-Хейвен и место в палате лордов (1917).

Членом корпорации «Боруссия» был и отец кронпринца Вильгельм II в период своего обучения в Боннском университете в 1877–1879 гг.

Абдул Хамид II (1842–1918) – турецкий султан в 1876–1909 гг.

Лев XIII (Винченцо Джоаккино Печчи, 1810–1903) – римский папа с 1878 г.

Фридрих Вильгельм I (1688–1740) – король Пруссии с 1713 г.

Так всегда (лат.).

Менцель Адольф фон (1815–1905) – прусский художник и график, автор работ на военно-исторические темы, прославляющих монархов из дома Гогенцоллернов.

Ведель-Писдорф Вильгельм (1837–1915) – министр прусского королевского двора (1888–1907).

Зрелища, шоу (англ.).

Анастасия Михайловна (1860–1922) – дочь великого князя Михаила Николаевича, двоюродная сестра императора Александра III, с 1878 г. супруга Фридриха Франца III, великого герцога Мекленбург-Шверинского (1883–1897).

Хюльзен-Хезелер Дитрих фон (1852–1908) – генерал пехоты (1901), глава военного кабинета кайзера Вильгельма II (1901–1908).

Имеется в виду российский император (1894–1917) Николай II (1868–1918) – четвероюродный брат кронпринца Вильгельма.

Александра Федоровна (Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса, 1872–1918), дочь великого герцога Гессенского Людвига IV (1877–1892) и английской принцессы Алисы, двоюродная сестра кайзера Вильгельма II по матери.

Мария Федоровна (Мария София Фредерика Дагмар, 1847–1928) – дочь короля Дании Кристиана IX (1863–1906) и супруга российского императора Александра III (1881–1894).

Николай Николаевич Младший (1856–1929) – великий князь, двоюродный дядя Николая II, генерал-адъютант (1894), генерал от кавалерии (1901), во время 1-й мировой войны – Верховный главнокомандующий русской армией (1914–1915), наместник на Кавказе (1915–1917).

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – генерал-адъютант (1896), генерал от кавалерии (1901), министр императорского двора и уделов (1897–1917).

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – председатель Комитета министров (1903–1906) и Совета министров Российской империи (1905–1906), получил титул графа после подписания Портсмутского мирного договора с Японией (1905).

Для пользования дофина (лат.).

Эдуард VII (1841–1910) – король Великобритании и Ирландии с 1901 г., старший сын королевы Виктории и принца Альберта Саксен-Кобург-Готского.

Тирпиц Альфред фон (1849–1930) – гросс-адмирал (1911), статс-секретарь по военно-морским делам (1897–1916).

Имеется в виду Ютландское сражение 1916 г. между германским и британским флотом.

Фишер Джон Арбетнот (1841–1920) – британский адмирал флота (1905).

Речь идет об уничтожении датского флота английским флотом в 1801 г.

Бетман-Гольвег Теобальд фон (1856–1921) – статс-секретарь по внутренним делам (1905–1909), министр-президент Пруссии и рейхсканцлер (1909–1917).

Джеллико Джон Рашуорт (1859–1935) – британский адмирал флота (1919).

Имеется в виду Австро-Венгрия.

Это надо остановить (англ.).

Солсбери Роберт Гаскойн Сесил (1830–1903) – премьер-министр Великобритании в 1885, 1886–1892, 1895–1902 гг.

Имеется в виду англо-бурская война 1899–1902 гг.

Чемберлен Джозеф (1836–1914) – министр колоний Великобритании в 1895–1903 гг.

На Вильгельмштрассе располагались правительственные учреждения кайзеровской Германии.

Крюгер Пауль (1825–1904) – президент Трансвааля в 1883–1900 гг. Речь идет о телеграмме от имени кайзера Вильгельма II по случаю отражения британского нападения на Трансвааль (1896).

Рувье Морис Пьер (1842–1911) – премьер-министр Франции в 1887 и 1905–1906 гг.

Имеется в виду Фашодский кризис 1898 г. между Великобританией и Францией.

Непременное условие (лат.).

Сердечное согласие (фр.). Англо-французский союз был создан в 1904 г.

Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии был создан в 1879–1882 гг., распался после того как в 1915 г. Италия выступила против своих союзников.

Франц Фердинанд (1863–1914) – наследник австро-венгерского престола с 1896 г.

Имеется в виду Версальский мирный договор 1919 г.

Бек Людвиг (1880–1944) – с 1916 г. служил в штабе группы армий «Кронпринц Вильгельм» (с 1918 г. в чине майора); продолжил военную службу в вооруженных силах Веймарской республики и Третьего рейха: начальник Генерального штаба (1935–1938), генерал-полковник (1938), застрелился после провала заговора против А. Гитлера 20 июля 1944 г., в котором участвовал.

Фридрих II Великий (1712–1786) – король Пруссии с 1740 г., сын Фридриха Вильгельма I, полководец и реформатор, представитель так называемого просвещенного абсолютизма.

Кидерлен Вехтер Альфред фон (1852–1912) – статс-секретарь по иностранным делам (1910–1912).

Ллойд Джордж Дэвид (1863–1945) – министр финансов (1908–1915), премьер-министр Великобритании (1916–1922).

Ягов Готлиб фон (1863–1935) – статс-секретарь по иностранным делам (1913–1916).

Вангенгейм Ганс (1859–1915) – немецкий посол в Турции (1912–1915).

Маршалл фон Биберштейн Адольф (1842–1912) – статс-секретарь по иностранным делам (1890–1897), немецкий посол в Турции (1897–1912).

Монтс Антон (1852–1930) – немецкий посол в Италии (1903–1909).

Вольф Меттерних Пауль фон (1853–1934) – немецкий посол в Великобритании (1901–1912) и Турции (1915–1916).

Карл (Кароль) I (1839–1914) – князь Румынии с 1866 г., король с 1881 г., из Зигмарингенской линии династии Гогенцоллернов.

Наследником Карла I был его племянник Фердинанд (1865–1927) – с 1914 г. король Фердинанд I, его супруга Мария (1875–1938) была дочерью герцога Эдинбургского Альфреда, второго сына королевы Виктории, и великой княгини Марии Александровны – дочери Александра II.

Карл I скончался 20 октября 1914 г.

Гошен Эдуард (1847–1924) – английский посол в Германии (1908–1914).

Холден Ричард (1856–1928) – военный министр Великобритании (1905–1912).

Грей Эдуард (1862–1933) – министр иностранных дел Великобритании (1905–1916).

Лихновский Карл Макс фон (1860–1928) – немецкий посол в Лондоне (1912–1914).

Эти проклятые германцы (англ.).

«Фон дер Танн» был линейным (по германской классификации «большим») крейсером.

Знак суеты (лат.).

Георг V (1865–1936) – король Великобритании и Ирландии с 1910 г., сын Эдуарда VII, двоюродный брат кайзера Вильгельма II.

Мария (1867–1953) – супруга Георга V, дочь герцога Франца фон Тека.

Намек на так называемую гуннскую речь кайзера Вильгельма II, произнесенную в 1900 г. по случаю отправки в Китай для подавления «Боксерского восстания» экспедиционного корпуса под командованием Альфреда фон Вальдерзее.

Район Вены, где располагалось Министерство иностранных дел Австро-Венгрии.

Гизль фон Гизлинген Владимир (1860–1938) – австрийский посол в Сербии (1913–1914).

Шмидт фон Кнобельсдорф Константин (1860–1936) – генерал-лейтенант (1914), начальник штаба 5-й армии (1914–1916).

Мольтке (Младший) Хельмут Иоганн Людвиг фон (1848–1916) – генерал-полковник (1914), флигель-адъютант кайзера Вильгельма II (1891–1893), 1-й генерал-квартирмейстер (1904–1906), начальник Генерального штаба (1906–1914).

Эрцгерцог Франц Фердинанд был убит 28 июня 1914 г. в Сараево сербским националистом Гаврило Принципом.

Генрих Альберт Вильгельм Гогенцоллерн (1862–1929) – младший брат кайзера Вильгельма II, гросс-адмирал (1909), главнокомандующий военно-морскими силами на Балтике (1914–1918).

Берг Фридрих фон (1866–1939) – обер-президент Восточной Пруссии в 1916–1918 гг., шеф гражданского кабинета кайзера Вильгельма II (1918).

Капповский путч – неудачная попытка свержения Веймарской республики, предпринятая военно-консервативными кругами в марте 1920 г.

Людендорф Эрих фон (1865–1937) – генерал пехоты (1916), начальник штаба 9-й армии (1914–1916), 1-й генерал-квартирмейстер Полевого Генерального штаба (1916–1918).

Речь идет о плане так называемой молниеносной войны (блицкриг) на два фронта против Франции и России, разрабатывавшимся Альфредом фон Шлиффеном (1833–1913) – предшественником Х. Мольтке Младшего на посту начальника Генерального штаба (1891–1905).

Баллин Альберт (1857–1918) – немецкий магнат-судовладелец.

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) – в 1916 г. председатель Совета министров Российской империи, министр внутренних дел, а затем иностранных дел.

Имеется в виду наступление русских войск летом 1917 г., когда Верховным главнокомандующим русской армии был генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926).

Михаэлис Георг (1857–1936) – министр-президент Пруссии и рейхсканцлер (1917).

Валентини Рудольф фон (1855–1925) – шеф гражданского кабинета кайзера Вильгельма II (1908–1918).

Эрцбергер Маттиас (1875–1921) – публицист и дипломат, депутат рейхстага от партии Центра, в качестве министра без портфеля 11 ноября 1918 г. подписал Компьенское перемирие со странами Антанты, при Веймарской республике – вице-канцлер и министр финансов, убит террористами из организации «Консул».

Губертсбургский мир 1763 г. завершил Семилетнюю войну 1756–1763 гг., которую при поддержке Англии Фридрих Великий вел с Австрией, Францией и Россией.

Сокрушительный удар (англ.).

Клемансо Жорж (1841–1929) – премьер-министр Франции в 1906–1909 и 1917–1920 гг.

Шуленбург Бернгард фон (1865–1939) – генерал-майор (1918), в 1916–1918 гг. начальник штаба 6-й армии, 5-й армии, а затем группы армий «Кронпринц Вильгельм»; продолжил военную карьеру в Третьем рейхе, дослужившись до звания генерала кавалерии и группенфюрера СС.

Младший сын кайзера Вильгельма II Иоахим (род в 1890 г.) покончил с собой 11 июля 1920 г.

Оскар (1888–1958) – генерал-майор прусской армии в годы 1-й мировой войны.

Гинденбург Пауль фон (1847–1934) – генерал-фельдмаршал (1914), командующий 9-й армией (1914), главнокомандующий на Восточном фронте (1914–1916), начальник Полевого Генерального штаба (1916–1918), президент Германии с 1925 г.

Имеются в виду сражения немецких войск с русскими войсками во время военной кампании 1914 г. на Восточном фронте (Восточно-прусская операция).

Вдохновитель (лат.).

Имеется в виду здание Генерального штаба.

Невозможность (лат.).

Бюлов Карл фон (1846–1921) – генерал-фельдмаршал (1915), командующий 2-й армией (1914–1915).

Бенедек Людвиг (1804–1881) – австрийский генерал, во время австро-прусской войны 1866 г. разбитый в битве под Садовой прусскими войсками.

Рупрехт Мария Луитпольд Фердинанд Виттельсбах (1869–1955) – сын короля Баварии Людвига III, наследник баварского престола (1913–1918), генерал-фельдмаршал (1916), командующий 6-й армией (1914–1916) и группой армий «Кронпринц Рупрехт» (1916–1918).

Куль Герман фон (1856–1958) – генерал пехоты (1919), в годы 1-й мировой войны начальник штаба 1, 12, 6-й армий и группы армий кронпринца Рупрехта.

Саррайль Морис Поль (1856–1929) – дивизионный генерал (1911), главнокомандующий Восточной армией (1916–1917).

Жоффр Жозеф Жак (1852–1931) – маршал Франции (1916), Верховный главнокомандующий французскими войсками (1915–1916).

Манжен Шарль (1866–1925) – дивизионный генерал, командующий 6-й армией (1916).

Энвер-паша (1881–1922) – турецкий военный и политический деятель, один из лидеров «младотурецкой революции» 1908 г., военный министр (1914–1918).

Борис III (1894–1943) – царь Болгарии с 1918 г.

Тисса Иштван (1861–1918) – министр-президент Венгрии в 1903–1905 и 1913–1917 гг.

Карл I (1887–1922) – император Австро-Венгрии в 1916–1918 гг., племянник эрцгерцога Франца Фердинанда.

Гедин Свен (1865–1952) – шведский путешественник, писатель, общественный деятель, стоявший на германофильских позициях в годы 1-й и 2-й мировых войн.

Чернин Оттокар фон (1872–1932) – министр иностранных дел Австро-Венгрии в 1916–1918 гг.

Имеется в виду франко-прусская война 1870–1871 гг.

Имеется в виду так называемый исключительный закон против социалистов, инициированный Отто фон Бисмарком в 1878 г. после покушений на кайзера Вильгельма I, который был отменен в 1890 г.

Малинов Александр (1867–1938) – премьер-министр Болгарии в 1908–1911, 1918 и 1931 гг.

Фердинанд I Саксен-Кобургский (1861–1948) – князь Болгарии с 1887 г., царь в 1908–1918 гг., на стороне Центральных держав принял участие в 1-й мировой войне, после поражения в которой отрекся от престола в пользу своего сына Бориса III.

Имеется в виду Пауль фон Гинце (1864–1941) – в 1918 г. статс-секретарь по иностранным делам.

Гертлиг Георг фон (1843–1919) – министр-президент Баварии (1912–1917), министр-президент Пруссии и рейхсканцлер (1917–1918).

Макс Баденский (1867–1929) – принц из баденской династии Церинген, рейхсканцлер с 3 октября по 9 ноября 1918 г.

Редерн Зигфрид фон (1870–1954) – статс-секретарь имперского казначейства (1916–1918).

Кюльман Рихард фон (1873–1948) – статс-секретарь по иностранным делам (1917–1918).

Вильсон Вудро (1842–1924) – президент Соединенных Штатов Америки в 1913–1921 гг., предложивший в 1918 г. 14 пунктов для прекращения военных действий

Гюндель Эрих фон (1854–1924) – генерал пехоты (1914).

Штейн Герман фон (1854–1927) – генерал артиллерии (1915), военный министр Пруссии (1916–1918).

Шейх (Шойх) Генрих фон (1864–1946) – генерал-лейтенант (1918), военный министр Пруссии (1918–1919), генерал пехоты (1939).

Гальвиц Макс фон (1852–1937) – генерал артиллерии (1911), командующий 2-й армией (1916), 5-й армией (1916–1918) и группой армий «Гальвиц» (1916, 1918).

Фош Фердинанд (1851–1929) – маршал Франции (1918), начальник Генерального штаба Франции (1917–1918), Верховный главнокомандующий войск Антанты на Западном фронте (1918).

Гренер Вильгельм фон (1867–1939) – генерал-лейтенант (1916), заместитель военного министра (1916–1917), 1-й генерал-квартирмейстер германской армии (1918–1919); неоднократно министр при Веймарской республике.

Императрица Августа Виктория скончалась 11 апреля 1921 г.

Эрнст Август (1878–1953) – герцог Брауншвейг-Люнебургский (1913–1918), муж дочери кайзера Вильгельма II Виктории Луизы.

Гонтар Фридрих фон (1860–1942) – генерал-лейтенант (1916), генерал пехоты (1939).

Эберт Фридрих (1871–1925) – рейхсканцлер (9—10 ноября 1918), президент Германии (1919–1925).

Маршалл фон Альтенготтерн Вольф (1855–1930) – генерал кавалерии (1916), командующий 4-й армией (1918).

Шеер Рейнхард фон (1863–1928) – адмирал (1916), главнокомандующий Флотом Открытого моря (1916–1918), начальник Генерального штаба морских сил (1918).

Дона-Шлобиттен Альфред фон (1852–1929) – генерал кавалерии (1913).

Эйнем Карл фон (1853–1934) – генерал-полковник (1915), военный министр Пруссии (1903–1909), командующий 3-й армией (1914–1918), главнокомандующий группой армий «B» (1918).

Гутье Оскар (1857–1934) – генерал пехоты (1917), командующий 8-й армией (1917) и 18-й армией (1917–1918).

Эбергардт Магнус фон (1855–1939) – генерал пехоты (1914), исполняющий обязанности командующего 1-й армией, затем командующий 8-й армией (1918).

Бен (Боэн) Макс фон (1850–1921) – генерал-полковник (1918), командующий 7-й армией (1917–1918) и группой армий «Боэн» (1918).