Чайковская, 16.

В самом конце улицы, на краю глубокого оврага, одиноко возвышается пятиэтажный, красный, кирпичный дом. Его окружают двойным кольцом ров, наполненный водой, и насыпь с проволочными заграждениями. Маленький, узкий мостик ведет в этот застенок XX века, Харьковскую чрезвычайку, — место заключения и суда врагов тех, кто прикрывался именем рабоче-крестьянского правительства.

16 июня 1919 г. вся улица, прилегающие к ней сады, пустыри и огороды, заборы, соседние дома, балконы, крыши, ниши окон, — все, куда только можно было проникнуть, залезть, или за что имелась возможность уцепиться, было сплошь усеяно тысячной толпой народа, пришедшей с крестным ходом к жутким помещениям, где больше полугода томились, мучились и умирали сотни жертв красного террора.

Опустелый дом неподвижно глядит на толпу темными впадинами выбитых окон и обдает пришельцев зловещими волнами противного, сладковатого запаха тления.

В этот день начались раскопки братских могил расстрелянных большевиками людей.

Извлеченные трупы полураздетые, полусгнившие сносятся в подвальный этаж, где постепенно заполняют все помещение.

В одной из комнат, тускло освещенные падающим из окон светом, стоят два дубовых гроба с останками генералов Нечаева и Молчанова. Тут-же забытый на подоконнике, странный, коричневатый, скомканный предмет, по форме напоминающий перчатку, — кожа, целиком содранная с чьей-то руки.

Комнаты подвала мало разнятся между собой. Все они насквозь пропитаны трупным запахом; стены и пол местами забрызганы кровью; на полу расцвеченные ржавыми пятнами буреют обрывки тряпья, какие-то рогожи, рваные рубахи, кальсоны. Бьет в глаза яркая, красная вышитая метка „R. N.“ на белой ткани наволочки. В одной из комнат целый угол завален экскрементами...

Подвал молчаливо свидетельствует о страшных тайнах, виденных его стенами, о мученичестве жертв.

Верхние этажи рассказывают об оргиях подачей.

Там, на верху крови уже нет. На полу во множестве валяются целые и битые бутылки, жестянки из-под консервов, корки и всякий мусор.

В кухне грязь. Пол разворочен. Плиты вывернуты и разбиты.

Во дворе, в братских могилах, частью уже раскопанных, лежат трупы казненных.

Одна из могил, находится возле самого дома, на расстоянии не более 15-ти шагов от стены, это просто большая яма, заваленная сверху мусором и отбросами.

Другая могила в овраге, — бывший колодезь.

Отрытые тела, еще не перенесенные в подвальное помещение, лежат тут-же, на голой земле. На многих, кроме огнестрельных ран, имеются следы истязаний. У некоторых содрана кожа с рук и подошв; у других по десятку рваных и рубленных ран, попадаются вывороченные руки и ноги, в черепах, между ребрами и под ногтями забиты железные гвозди...

Вот лежит труп мужчины. Видно, что его били по голове тяжелым тупым орудием, вся затылочная кость раздроблена. На груди зияют 11 рваных и резанных рань.

Рядом другой. Этого кололи штыком в рот. Удар был нанесен с такой силой, что железное острие прошло насквозь, через черепную кость.

А этого зарубили шашкой. Голова еле-еле держится на тонком лоскуте кожи. Кисть руки отрублена.

Труп старика. Беднягу, повидимому, даже не потрудились убивать, а просто зарыли живым. Его рот забит землей, язык ущемлен между зубами, а на теле нет ни одного ранения.

Еще — удушенная женщина, тоже с ущемленным между зубами языком, с землею во рту.

Вот труп, долго валявшийся до того, как быть зарытым. Он объеден собаками. Тазобедренные кости обглоданы начисто. Внутренности и мягкие части пожраны.

Весь день 16 июня продолжается паломничество народа к лобному месту. Многие с ужасом всматриваются в обезображенные тела, стараясь узнать в них близкие, дорогие черты. Ищут и находят. Разыгрываются тяжелые сцены. Раздаются стоны, плач, рыдания...

Священники служат панихиду, после чего толпа с пением: „Кресту Твоему поклоняемся, Владыко“, медленно и скорбно расходится по домам.

Вторая „чрезвычайка“, на Сумской № 47, носит на себе такие-же следы зверских большевистских расправ. Но кроме того, здесь есть еще небольшой памятник пережитых страданий, — деревянная доска, на которой обреченные записывали последние мысли, прощальные приветы, Эта запись — сплошной крик отчаяния невинно погибавших людей. В свое время она была перепечатана почти во всех газетах и, вероятно, известна каждому.

„Дорогая мама, ты никогда больше не увидишь своего несчастного Колю”

— „Не говорите, что жизнь — ничто. О, как хочется жить в 21 год!”

— „Погиб ни за что“.

— „Погибаю только за то, что кому-то вздумалось отомстить моему брату“.

И подписи: Куликин, Андреев, Знаменский, Вроблевский.

Раскопки могил в концентрационных лагерях чрезвычайки производились очень тщательно, под руководством комиссии из представителей городского самоуправления, врачей, экспертов, следственных властей и милиции. Кроме того, в первый день на раскопках присутствовали представители Xарьковского Совета профессиональных Союзов, общества деятелей печати и литературы и общества взаимопомощи трудящихся женщин.

Приводим данные первых раскопок.

В течение дня из братской могилы около дома было извлечено 23 трупа, совершенно облаженных и разложившихся до неузнаваемости. Черепные кости у всех трупов раздроблены, имеют входные пулевые отверстия, преимущественно в затылочной части головы и выходные, с противоположной.

На трупе генерала С. Е. Молчанова, кроме огнестрельной раны обнаружено отсутствие большого пальца левой руки, кость в этом месте раздроблена. В левой плечевой области обнаружена рана с рваными краями.

На неопознанном труппе, кроме раздробления черепной кости, обнаружена рваная рана на ступне правой ноги.

Кроме трупа генерала Молчанова опознаны трупы бывшего Иркутского губернатора Ф. А. Бантыша-Каменского и его сына А. Ф. Бантыша-Каменского 18-ти-летнего юноши, воспитанника 6 класса Харьковского реального училища; полковника А. П. Рубенко, шт.-кап. Дьякова, студента 1-го курса Харьковского университета В. И. Фисакова 21 года, его отца землевладельца изюмского уезда И. А. Фисакова 70 лет и бывшего железнодорожного жандарма Ф. Т. Сабатиро.

Из второй могилы-„колодца“ на дне оврага, извлечено было тоже больше 20 трупов. Из них были опознаны: труп смотрителя двора ст. Харьков Николаенко, крестьян Мовчана и Иванченко, прапорщика Дудукалова, шт.-кап. Сорокина, бывшего приказного Харьковской городской милиции Васильева и красноармейца Науменко. Среди вырытых трупов — один женский. Из числа неопознанных жертв было, судя по внешним признакам, много лиц, занимавшихся тяжелым физическим трудом, крестьян и рабочих, на этих трупах тоже, кроме огнестрельных ран, были обнаружены колотые раны, нанесенные острым орудием. Так, у одного на груди оказалось 9 ран, три громадные рубленные раны на ногах, отсеченная часть бедра и зияющая рана на затылке; у другого отрублены на руке два пальца; у третьего — в затылочной части несколько ножевых ран.

Среди трупов попадались и татуированные. Вероятно, большевистской кары не избегали и матросы. Был еще опознан труп мясника И. П. Олиндарева, заложника из Изюма.

Во .дворе Сумской чрезвычайки было выкопано 3 трупа, один из которых принадлежал корнету Жабокрицосму, другой — технику Арефьеву, третий — неизвестному. На одном из трупов судебно-медицинским исследованием установлены следы ранений холодным оружием, помимо огнестрельных ран.

На 2-й день место раскопок посетили представители иностранных миссий, французской и американской, и некоторых общественных организаций. Всего было извлечено 53 трупа. Из них опознаны трупы следующих лиц: Н. А Сычова (прикащика), Н. А. Величко (торговца на конном базаре), ген.-лейт. Н. И. Нечаева, бывшего командира 51 пехотной дивизии в Харькове, вышедшего в отставку в 1906 г., генерала-князя В. А. Путяты, Н.И. Бинюкова (жандарма), А. М. Литвиненко и Н. Н. Моренчука. Судебно-медицинским исследованием трупов было с несомненностью установлено, что некоторые жертвы были брошены в яму и закопаны живыми или недобитыми. Установлено также, что над жертвами, прежде чем их умертвить, производилась надругательства и истязания. Установлено сечение розгами, вырванные ягодицы, оторванная ступня, сломанная голень, отсеченная кисть правой руки, колотые раны на спине, разбитая челюсть.

Заживо погребенных насчитывается не менее 10 человек.

Большевистские палачи хоронили свои жертвы не только во дворах чрезвычаек. Были найдены еще могилы в районе казарм саперного полка (по левой стороне Сумского шоссе) и в овраге поселка „Шатиловка“.

Раскопки первой могилы производились судебными властями в присутствии профессоров Бокариуса, Воробьева, и доктора Вороновского. Здесь было найдено 11 трупов, в том числе один женский. Кроме огнестрельных ран на одном из трупов оказался отрубленным нос и разрубленной челюстью; на другом — проникающий в череп удар в переносицу, нанесенный штыком или кинжалом.

Опознаны были два трупа: модистки А. С. Остапенко 21 г., арестованной на танцевальном вечере в коммерческом клубе и расстрелянной на следующей же день, и портного Зозули; судя по одежде, остальные жертвы принадлежали к рабочему или ремесленному классу.

Из могилы в овраге поселка Шатиловки было извлечено 10 трупов. Осмотр производил врач А. Г. Бураковский, Трупы оказались с огнестрельными ранениями, преимущественно в затылочную часть головы. У одного раздроблен череп и переломаны ребра. У другого — штыковые ранения. Опознанных не оказалось. Судя по одежде, убитые принадлежали к ремесленному или рабочему классу.

Всего за первые дни раскопок было извлечено 229 трупов. 107 в концентрационном лагере чрезвычайки, 97 в каторжной тюрьме и 25 в районе саперных казарм.

Расследование вел судебный следователь по важнейшим делам П. Т. Богацкий. Протокол судебно-медицинского исследования был представлен прокурору судебной палаты.

По данным исследованиям громадное большинство жертв „чрезвычайки“ погибло от огнестрельных ран, нанесенных в затылочную часть головы, одна жертва заколота, у зарубленных имелось по несколько повторных ран, причем после первых несмертельных ударов жертвы должны были испытывать ужасные физические мучения. Один с раздробленной челюстью засыпан совершенно живим. Многие из получивших огнестрельные ранения попали в могилу живыми, — или в агонии, другие сохраняя полное сознание. Пытки до умерщвления безусловно производились; у трупов найдены отрубленными руки, ступни, пальцы, переломаны дети, есть обожженные или обваренные кипятком, у шести связаны руки, причем у одного настолько крепко, что веревка врезалась в тело и разорвала кожу.

Борьбой с „контр-революцией“ и беспощадном уничтожением „врагов народа“ ведала в Харькове Чека, — чрезвычайная комиссия из пяти лиц.

Комиссия эта действовала с разрешения и одобрения не только местных комиссаров (Кина, Артема, Рухимовича, Межлаукова, Пятакова, Подвойского, Ворошилова и др.), ее деятельность была несомненно известна, как Раковскому, так и Троцкому, что Троцкий сильно благоволил к „чрезвычайкам“ и поощрял их работу, — ясно из того, что приезд куда-бы то ни было советского самодержца, сопровождался всегда резким взрывов репрессий и жестокостей всякого рода.

Таким образом, ответственность за деяния, свершенные большевистскими местными палачами, ложится целиком на центральную советскую власть.

Обязанности чрезвычайной комиссии состояли в обнаружении государственных преступников, аресте их, производстве судебного следствия над арестованными, суда и исполнения приговора. Здания „чрезвычаек“ должны были служить концентрационными лагерями, где задержанных содержали до выяснения их участи.

Неограниченная власть и полная безответственность как членов чрезвычайной комиссии, так а комендантов „чрезвычаек“ привели к тому кровавому кошмару, который во всем своем ужасном объеме предстал пред глазами Харьковцев, по оставлении большевиками города.

Во главе чрезвычайной комиссии стояла знаменитая своими жестокостями „пятерка“: Покко, Цинлис, Израилит, Маевский и пятый, имени которого не удалось выяснить, комендантами чрезвычаек были Саенко и Судаков, — палачи, имен которых не забудет не только Харьков и вся Россия. Ближайшими сотрудниками „пятерки“ являлись „следователи“, производившие следствие над арестованными Большинство следователей состояло из представителей „рабоче-крестьянского правительства“, но были среди них и учащиеся.

Следователи скрывались обыкновенно под чужими именами, так что приводить здесь их фамилии, было-бы бесполезно.

Юридической стороной дела руководил Маевский, он начал свою карьеру на базаре, где торговал семячками, и закончил образование в должности писца у местного присяжного поверенного! Деятельность следователей проявлялась, выражаясь деликатно, в умножении денежных средств чрезвычайной комиссии. Проще говоря, следователи занижались вымоганием и обиранием. Обирались и арестованные, и свидетели. Если у последних было что взять, они, в свою очередь, становились арестованными и переходили в разряд обвиняемых.

Мотивами к аресту служило главным образом желание присвоить себе чье-либо имущество, „социализировать“ торговое дело или же отделаться от какого-либо нежелательного лица. Менее всего здесь было подлинных врагов Советской власти.

Не даром „пятерка“, как правило, не любила доводить дело до трибунала, а казнила и миловала по своему усмотрению. Отпускались на свободу те, с кого уже нечего было взять. С личными объяснениями обвиняемых решительно никто не считался. Представление каких бы то ни было доказательств, оправдывающих арестованного, считалось совершенно бесполезным. Никакие просьбы об ускорении дел не принимались во внимание, и двигались лишь те дела, по которым следователи вели „особые“ переговоры с родственниками заключенных. Но и здесь была своего рода ловушка, т. к. выпущенные, родственники привлекались в свою очередь за дачу взяток.

Исход дела зависел от размера взятки, от произвола, отличного настроения членов чрезвычайки, от случая, от чего угодно, — только не от справедливости.

Имеется множество свидетельских показаний о том, как и за что арестовывали. Из груды имеющихся по этому вопросу материалов приведем некоторые примеры.

Кадет Пашинский, 16-ти летний юноша, неосторожно написал в письме к своему товарищу, кадету Полякову, о том, что в Харьков скоро прибудет Колчак со своими добровольцами и что тогда можно будет поступить в его армию.

Эти слова были приняты за нити грандиозного заговора. Мальчика неоднократно пытали, в результате чего все больше и больше увеличивался список заговорщиков. Возникло целое дело о „монархической организации из Липовой рощи.“ Мирных жителей Липовой рощи арестовывали десятками и препровождали в чрезвычайку. Дело было доведено до сведения Троцкого, что подняло деятельность Харьковской чрезвычайки в его глазах.

При аресте милиционера Якимова, ни обвинители, ни обвиняемый не могли себе ясно уяснить, в чем вина арестованного, в том ли что он состоит председателем монархической организации, или — анархической.

С. Д. Ильин, впоследствии расстрелянный на Чайковской улице, обвинялся в том, что когда то состоял председателем „Союза Русских Людей“ (не союза р. народа), а при обыске у него бы? ли найдены стихи:

А также список народных комиссаров, где против каждого псевдонима стояли настоящие имена, Троцкий-Бронштейн, Стеклов — Нахимкес, Каменев — Розенфельд, Зиновьев — Апфельбаум и т. д. Хранение у себя подобных документов считалось вообще одним из самых важных преступлений против Советской власти. Обладатели их подвергались самым суровым карам, и, если не был расстрелян Г. И. Игнатищев, обвинявшийся именно в этом, то только потому, что заболел сыпным тифом. По рассказам очевидцев, его болезнь привела в неистовое бешенство Саенку, который, боясь упустить жертву, постоянно вертелся около заразного барака, ожидая выздоровления арестованного.

Профессора Вязигин и Денисов, Д. П. Леонов, Кобцев и Мелихов обвинялись в том, что 10 лет тому назад были сняты на одной фотографии с Пуришкевичем.

Некто Сарычев был расстрелян только за то, что 35 лет тому назад служил в полиции. Носович, бывший прокурор судебного департамента Сената, обвинитель по делу Сухомлинова, рассказывает о своем аресте следующее:

„Несмотря на то, что я не скрывался, — не в моем стиле переходить на нелегальное положение, — большевики напали на мой след случайно. Дочь моя служила в „Химсоюзе“. И вот, однажды, какие то сыщики-гастролеры явились в управление „Химсоюза“ в чрезвычайном волнении.

— „Кого вы держите у себя? Дочь бывшего обер-прокурора Сената, племянницу министра Протопопова, жену офицера Добровольческой Армии!“.

Так местные ищейки напали и на мой след. И вот, в результате этого, два милостивых государя глубокой ночью на 14-е мая пожаловали в мой дом. Они подвергли и дом, и меня всестороннему обыску. Что они искали? У меня было такое впечатление, что они сами этого не знают. Ничего положительно интересного для чрезвычайной комиссии они не нашли. Зато ими были обретены такие компроментирующие вещи, как серебряный портсигар, золотые часы и серебряный сервиз. Все это было забрано и кроме портсигара не возвращено

Пешком, с одеялом да подушкой, наскоро мною забранными, отправились мы на Сумскую улицу. Мое новое, обиталище оказалось в тесном и сыром подвале, где уже находилось целое общество бывших чинов полиции, „приставов“, как титуловали их тюремщики. Через некоторое время нас перевели на Чайковскую.

Новый обыск. Новая брань.

А затем потянулись длинные дни, недели.

Преступление В. Смиренномудренского заключалось только в том, что он был прапорщиком. Арестованный по анонимному доносу, без предъявления каких бы то ни было обвинений, он был препровожден на Сумскую.

Как было уже сказано, судьба несчастных, попавших в чрезвычайку зависела в большинстве случаев от произвола. Случалось, что допрос производился на следующий же день; бывало, что месяцами приходилось просиживать в подвалах, не зная, за что собственно сидишь; случалось и так, что допроса вовсе не было, а жертва без суда и следствия выводилась в расход палачами, вроде Саенки.

Такой случай подробно описывался в одной из Харьковских газет. Дело касалось целой группы лиц арестованных 3 июня и препровожденных под сильным конвоем из 20 красноармейцев в Чайковский лагерь.

Среди арестованных находились генерал С. Е. Молчанов, бывший командир Тамбовского полка, впоследствии дивизионный командир, человек безукоризненной нравственности, храбрый, суровый солдат, проделавший несколько войн, бывший Иркутский губернатор, отец и сын Вантыши-Каменские, отец и сын Фисаковы, Б. В. Дудухалов, Судаков, Бабанов, Сабодаро, Лукьянчиков, одна женщина и другие.

„В приемной коменданта“, рассказывает Н. Т—ий, — приведенные сели вдоль стен на стульях. Конвойные, совсем молодые парни, столпились у входной двери У трех дверей стали часовые Чайковского лагеря.

После недолгого ожидания из комендантской комнаты выходит моложавый матрос, с большим немецким железным крестом на груди, товарищ Эдуард, и ломаным языком проверяет список приведенных.

— „Полковник Молчанов здесь“?

— „Здесь, только не полковник, а генерал-майор в отставке“, — спокойно, с достоинством, не вставая со стула, ответил генерал.

— „А, даже генерал“! — воскликнул матрос, — „еще лучше, очень приятно“! и при этом засмеялся, а вместе с ним загоготал и весь конвой.

Присутствовавшие сидели пораженные. На лице генерала скользнуло волнение, подавляемое сильною волей.

— „Вы спрашиваете, здесь ли полковник Молчанов. Я отвечаю на ваш вопрос, что здесь, — только не полковник, а генерал в отставке“,без видимого волнения, несколько упавшим голосом, произнес генерал.

— „Такая-то“? продолжал матрос.

— „Здесь“, — ответила молодая, цветущая женщина, хорошо одетая, с большим узлом постельных принадлежностей в руках.

— „А, сразу видно, что спекулянтка“, ухмыльнулся матрос.

Допрос продолжался в том же духе. Опрошенных поочередно вводили к коменданту и обыскивали.

Через 2-3 часа из „комендантского дома“ вывели людей в одном белье.

На основании донесшихся звуков револьверных выстрелов Н. Т—ий делает вывод, что этих людей расстреляли.

Однако, по приведенным выше данным раскопок, теперь можно уже определенно установить, что до расстрела жертвы подвергались пыткам и истязаниям.

Прапорщик Смиренномудренский, допрашивавишийся тем же латышем Эдуардом, так характеризует процедуру допроса:

„Безграмотно и бестолково записывались из показаний факты самые несущественные и совершенно игнорировалось то, что даже с точки зрения большевиков могло иметь какое-нибудь значение; я решительно ни в чем не был виновен, и при всех властях, какие только были в России, я признавался совершенно неспособным к военной службе и до этого был на излечении в Крыму.

Целые сутки протянулись в неизвестности, и утром меня отправили в каторжную тюрьму“.

Бестолковость допросов, — вот то, на что указывают почти все те, кому удалось вырваться из чрезвычайки. Повидиму, это была одна формальность, которая не имела значения на ход дела, обусловленный иными соображеньями.

С. Д. Ильину было предъявлено обвинение в убийстве.

— „Помилуйте“, — возразил он — „я на своем веку мухи не убил! В чьей же смерти меня подозревают“?

— „Это не важно. И для нас не обязательно указывать“.

Было совершенно ясно, что участь его была уже предрешена. В ту же ночь его не стало.

Вот еще один образец допроса:

— „Ваша фамилии? Какой партии? Что вы имеете? Вы обвиняетесь в контр-революции и в агитаций против Советской власти: вы выругали Троцкого жидом“.

— „Помилуйте, когда? где“?

— „Тогда докажите, что этого не было. У нас есть на этот счет партийное сообщение“.

После этого допроса обвиняемого отправили в камеру и выдерживали до тех пор, пока его родственники не „капитулировали“ откупом.

При допросах, как мы видели уже, применялись пытки. О том говорят рассказы очевидцев.

Следственная власть чрезвычайки работала обычно по ночам. Арестованного извлекали из камеры часа в 2-3 ночи и уводили куда-то. До оставшихся доносились крики истязуемых, заглушаемые шумом кутежа и пением веселящихся сотрудников коммунистических застенков.

Часто допрашиваемых доставляли обратно с обвязанными полотенцем головами, окровавленной спиной и другими отметками коммунистического суда.

Чаще применявшиеся пытки состояли из обваривания кипятком частей тела, уколов под ногти и битья железными шомполами. Особенно отличался своей жестокостью член „пятерки“ Израилит. Он избрал своей специальностью пытать молодежь, бессознательно называвшую имена даже малоизвестных ей людей.

Это он пытал Башинского и Якимова, совершивших не одно ночное путешествие в камеру „товарища следователя“ Израилита.

Но Израилиту было все же далеко до коменданта Чайковской чрезвычайки, Саенки.

В очерке „В каторжной тюрьме“ В. Смиренномудренский дает такой портрет Саенки:

„Издерганный дегенерат, кокаинист, с браунингом в дрожащей руке, весь в пулеметных лентах, явный садист, — он производил жуткое впечатление.

А вот, что пишет о нем Косович, пять недель томившийся в Чайковской чрезвычайке.

. . . „И вот, мимо нас, построенных в ряды, как на параде, торжественно и самодовольно прошелся злой гений Чайковской улицы, главный бес концентрационного лагеря „Сам Саенко“, с фатоватым и наглым молодым человеком, таинственной профессии, таинственной национальности, „товарищем Эдуардом“. Крики, угрозы расстрела составляли вокруг них ту особую атмосферу, тот всегдашний вихрь, в котором оба вращались“.

Разбор дел, чинимый Саенко, не имел ничего общего с судебным следствием. Это было сплошное убийство.

„Среди нашей монотонной жизни“, — пишет В. Смиренномудренский, — „мы с особенной жутью ожидали приближения рокового автомобиля „товарища Саенки“.

Каждый раз он вырывал несколько жертв и убивал,—да, просто убивал, стрелял или рубил, смотря по настроению“.

Смиренномудренский приводит образец разбора дел Саенкой. Это было уже в то время, когда добровольцы приближались к Харькову. Власти спешили расправиться со своими жертвами.

22 июня в каторжную тюрьму явилась комиссия по разгрузке тюрьмы: Саенко, в сопровождении председателя чрезвычайного трибунала Буздалина и члена трибунала Пятакова предоставили рассказывать самому очевидцу. „Начался разбор. — „Встать всем в один ряд“! — скомандовал Саенко.

И торопливо, переходя от одного к другому, без всяких документов, не давая возможности даже в кратких словах изложить суть дела, комиссия по разгрузке давала заключения.

Впереди меня стоял полковник Зарубин, инвалид, с рукой на перевязи.

— „За что сидите“?

Лицо у Саенки вдруг задергалось и в каком-то припадке исступления, весь белый, с красными пятнами, он задал ему роковой вопрос:

— „Вы офицер“?

— „Да, я инвалид“.

— „Без разговоров, сюда, к расстрелу“!

— „Позвольте, выслушайте“.

— „Нечего говорить. Сейчас-же к расстрелу к стенке“’

— И Саенко быстро подошел ко мне:

— „Вы кто“?

— „Я прапорщик в отставке по болезни.

Имею отставку от Советских властей“.

— „Оставить, — коротко сказал Буздалин.

Но товарищу Саенко достаточно слова „офицер“. Он записал меня к себе на бумажку и положил в карман; я понял, что стал обреченным“.

Самая жизнь заключенных представляла из и себя сплошную, тягучую пытку. Арестованные толпились в грязных зараженных подвалах, в сырости и тесноте. Так, например, в помещении 7x9 ар. было втиснуто 53 человека.

Кормили плохо. Если же родные приносили что-либо заключенным, администрация чрезвычайки устраивала своеобразную коммуну, распределяя принесенные продукты между всеми обитателями чрезвычайки, причем отделяла на свою долю львиную часть.

Были введены принудительные работы, грязные и унизительные. Комендант Сумской, Судаков, любил сам присутствовать при этом. Ему доставляло особое наслаждение смотреть, как почтенные люди, особенно духовного звания, занимались очисткой отхожих мест, выбирая нечистоты без лопаты, голыми руками.

Но даже принудительные работы, по началу казавшиеся такими страшными, потом радовали заключенных, так как давали им возможность убивать время.

Худшей пыткой было нравственное состояние. Обвиняемые никогда не знали своей участи.

Существовала камера № 7, — камера обреченных, но туда же доставляли и для „воздействия“, т. е. для ускорения следствия и получения данных от упорствующих. Здесь с клиентами шел самый беззастенчивый торг, в результате которого апартаменты чрезвычайки были завалены ценными вещами, винами, закусками, конфетами.

Толпящимся в грязных подвалах, ожидавшим ежеминутно расстрела, нередко приходилось слышать гул оргий, происходивших в верхних этажах.

„Ночами мрачный и молчаливый Чайковский дом жутко оживал“, — пишет Косович, — „хозяева его, как ночные птицы ночью, развертывали во всю свои крылья. В ночи казней царило особое возбуждение. Окна дома были ярко освещены, доносились какие-то пестрые звуки, странное веселье. Зачастую музицировали. „Товарищ Эдуард“ сам играл на мандолине и фортепьяно. И вдруг, резкие звуки выстрелов: раз, два, три!

Мы знали, что напрактиковавшиеся палачи убивали обычно одной нулей и, считая выстрелы, знали, сколько порешено.

Заключенные, подползая к окнам, могли видеть уводимых к расстрелу.

Носович рассказывает:

— Иные из моих товарищей наблюдали за казнью из окон. Сам я. кроме одного раза, никогда этого не делал!...

...„Улица была ярко освещена электричеством и почти полной луной. На безлюдьи четко выделялись три группы по две фигуры в каждой, на значительном расстоянии следовавших друг за другом, фигура в белом — заключенный, ведомый к расстрелу, в одном белье, с руками, завязанными сзади, и черное пятно сопровождающего. И странное дело, никого не приходилось вести насильно! Все шли сами, мелкой, ускоренной по ходкой, почти бегом, так что сопровождающие едва поспевали за ними. Мне живо напомнило это морской, залитый солнцем берег и купающихся, спешащих броситься скорей в освежающую воду“.

Казни на Сумской совершались на дворе, днем, на глазах заключенных и сторожей. Со слов последних известно кое что о последних минутах обреченных.

Журналист В. Г. Плакса-Жданович вел себя перед смертью необыкновенно мужественно. Он обратился к палачам и, тоном полным презрения, потребовал от них объявления ему смертного приговора.

Ответа он не получил. Комендант Судиков приказал ему повернуться лицом к стене.

Жданович возразил:

„Стреляйте! я хочу смотреть в лицо смерти“!

После трех осечек, Жданович сказал:

— „Когда случались осечки, то обыкновенно не расстреливали“.

В ответ Судаков приказал стоявшему рядом красноармейцу стрелять, и В. Г. был убит.

Геройски погиб, расстрелянный в каторжной тюрьме поручик Зимин. Уходя из камеры, он сказал оставшимся:

— „Товарищи, я иду умирать. Кто из вас останется в живых доведите до сведения всей Добровольческой Армии, что я спокойно умираю за ее честь и ее достоинство“.

На баржах арестованные содержались в трюме, куда их спускали через люк. В трюме не было ни одного окна. Лучи света едва пробивались через щели в стенах и создавали днем полумрак, переходивший с заходом солнца в полную тьму. Нечего и говорить о том, что никакого искусственного освещения заключенным не полагалось. Пол был настлан неплотно пригнанными досками, под которыми гнила застоявшаяся вода. На полу люди спали без всяких подстилок, вповалку, ни нар, ни коек не было. Прогулок не полагалось. На верхнюю палубу выходить не позволяли. Выпускали только для отправления естественных потребностей, по очереди, причем сторожа-красноармейцы, всячески издевались над заключенными.

У люков часами простаивала очередь ожидающих; иногда ее без всякой причины прекращали на половине, ни просьбы, ни мольбы оставленных не действовали. В ответ раздавались лишь площадная брань и наглый хохот. Многие не выдерживали и отправляли свои нужды тут же на барже. Можно себе представить, какая атмосфера царила в трюме!

Кормили восьмушкой хлеба в день. И больше ничего!

Впоследствии красноармейцы согласились возить заключенным обеды, конечно, за плату. Они привозили пищу раз в день, обычно вечером. Эти обеды заключенные делили между собой, так как в противном случае могло произойти междоусобное голодное побоище. Однако, в скором времени, большевики взяли этот дележ в свои руки, причем отбирали себе все, что им нравилось.

Иногда арестованным приносили пищу родные. И тут не обходилось без издевательства. Комендант баржи, мальчишка Гольштейн, называвший себя Троцким и выдавший себя за родственника Льва Троцкого, любил, стоя на палубе, насмехаться над женами и сестрами, навещавшими заключенных.

— Разуйте ваши ножки гражданки, и лезьте в воду, иначе промочите ваши башмачки, — цинично говорил он.

Расстрелы производились ночью. Палачи устраивали из этого развлеченье, подражая испанским инквизиторам.

Они спускались в трюм с фонарями в руках, в черных капюшонах, надвинутых на лица, бряцая оружием.

Наступая сапогами на тела, они обходили ряды спящих, тыкали проснувшимся в лица фонарями и со смехом проходили дальше.

— Не тот!.. Ну ты, подожди ещё, пока до тебя дойдет очередь!

Не найдя тех, кого искали, выкликали имена, и если какой либо несчастный, скованный ужасом, не откликался, поднимали всех и выстраивали в ряды.

Найденного тут же били нагайками, нанося удары по чему попало.

Одному несчастному так выхлестнули глазное яблоко.

Затем обреченных увозили в чрезвычайку. Иногда, впрочем, приканчивали тут же, на берегу

Возник своего рода спорт: жертв выстраивали в шеренгу по колена в воде. Палачи под езжали верхом и рубили шашками. Недорубленные захлебывались в воде. Трупы оставлялись тут же.

Кроме Троцкого-Гольштейна палачами барж были Постников, Ратенко, Богатов и еще другие.

Когда подъезжаешь к Царицыну по Волге, дом Голдобина виден издали, он расположен почти у самого устья реки Царицы. В этом громадном здании помещалась прежде чайная, большевики реквизировали дом и устроили в нем „чрезвычайку.“

Подвалы большевики использовали под конюшни, лучшие комнаты заняли сами под свой канцелярии, а весь второй этаж превратили в арестное помещение. Отсюда была выписана вся мебель, — кровати, столы, стулья; заключенным предоставлялось устраиваться на полу. Однако теснота была настолько велика, что даже пола на всех не хватало! Спали друг на друге в два этажа.

Помещение не отапливалось.

Допросы производились в канцелярии, — над письменным столом следователя, на стене, очевидно, в целях психологического воздействия на опрашиваемых висел большой плакат исполненный в красных тонах: атлет сокрушает молотом гидру.

Над плакатом надпись:

„Смерть Буржуазии“!

Расстрелы производились во дворе или на песчаной косе, как раз против дома.

Казнь считалась занятным зрелищем, и администрация чрезвычайки специально приглашала на этот случай гостей. Хозяева и приглашенные выходили на балкон наслаждаться кровавой расправой. Палачи, зная это, нарочно растягивали экзекуцию, не сразу убивали несчастных, а сперва истязали их.

Например: обреченных заставляли бежать и стреляли им в догонку; простреливали им ноги, или руки, а затем добивали штыками.

Женщины, особенно молодые и недурные собой, доставались комиссарам и палачам — Червякову, Лекатошу, Сергееву, Иванову и пр. Их заставляли принимать участие в оргиях, оскорбляли и обесчещивали. Некоторых это спасало от смерти. Других-же все равно потом расстреливали.

Еще мрачнее был дом Амирханова, расположенный невдалеке от Голдобинского дома. Здесь заключенные содержались в темном, каменном подвале — склепе. Их сводили вниз по осклизлым ступеням к большой, тяжелой, железной двери, у которой виднелась надпись „Камера для уголовных контр-революционеров“.

Как и у Голдобина, спали на полу. Нары, хотя и были, но их не хватало. Подвал не отапливался. Тут-же стояла распространяющая зловоние параша.

Расстреливать водили на Волгу, на кладбище или в ров, верстах в-полутора от города.

При раскопках были найден и три ямы-могилы с трупами казненных. Число расстрелянных в Царицыне превышает три тысячи.