Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Тем, кто знает, что монстры часто носят человеческие лица. И всем женщинам, что были до меня. Спасибо, что боролись, чтобы я могла писать порнушку про демона-паука.

Предупреждение о содержании

Глава 1

Флавия

Окрестности Бата, Англия, 143 г. н. э.

Озеро раскинулось передо мной, как тёмное зеркало, и его поверхность была сейчас настолько неподвижной, что казалась полированным обсидианом. Луна висела — полная и жёлтая — над чёрными водами. Её болезненный свет превращал мои волосы в серебряные нити, которые ловили и удерживали в себе тьму, пока я сидела на каменных ступенях восточной террасы виллы. Мои босые ноги покачивались чуть выше сухой травы поздней осени, а я гадала, станет ли эта ночь той самой, когда я наконец найду в себе смелость пустить в ход нож, спрятанный под моей столой. [прим. ред.: традиционное женское платье в Древней Греции и Древнем Риме — длинная одежда, спускавшаяся до щиколоток]

Клинок был маленьким кухонным ножичком, который я украла три ночи назад, когда мой муж, Тиберий, бросил меня скорчившейся на полу в фойе, а кровь просачивалась в дорогую мозаику с изображением отрубленной головы Медузы. Как это символично, — подумала я тогда сквозь пелену боли. Лазурные глаза монстра смотрели на меня снизу вверх с пола, в то время как монстры с человеческими лицами — сверху вниз.

Раньше, когда я ещё сопротивлялась, мне снилось, что я — это она. Я представляла, как змеи обвиваются вокруг шеи моего мужа, пока я выдавливаю из него жизнь. Но, в отличие от Горгоны, я не могла обращать своих мучителей в камень. Она была наказана за то, что подверглась насилию, и превращена в нечто ужасное за преступления, совершённые против неё. Я же могла лишь истекать кровью, терпеть и мечтать о конце этой боли — любом конце. Теперь все мои мечты стали лишь кошмарами.

Позади меня во всем своем имперском великолепии раскинулась вилла. Сорок три комнаты с полами с подогревом и расписными стенами, купальни, от которых исходил пар воды, проведённой благодаря гениальной римской инженерии, и коридоры, уставленные украденными сокровищами из стран, которых больше не существовало.

Я была одним из таких сокровищ.

Это место должно было стать дворцом. Вместо этого оно стало моей гробницей — красивой, дорогой гробницей, где я гнила заживо, вздох за вздохом, день за днем.

Система гипокауста, нагревавшая плитку, гудела под полами, словно дыхание какого-то огромного зверя. Печь нагнетала горячий воздух под полы, чтобы прогнать холод северного климата. Я знала эти отапливаемые камеры слишком хорошо. Тиберий — мой дорогой муж — наслаждался тем, как раскалённая плитка может обжигать кожу, тем, как крики по-особому разносятся эхом в подземном помещении, где находилась печь. Роскошь виллы была ложью; каждый комфорт был извращен и превращен в орудие пыток. Даже сейчас я чувствовала стойкий запах горелой плоти, который не могло скрыть никакое количество ладана.

Я поерзала на холодном камне, приветствуя укус холода на своей коже. Холод был честным и чистым; он притуплял созвездие травм, которые вычерчивали на моем теле карту страданий какого-то безумного картографа.

Ожог на левой лопатке все еще мок под тонкой тканью столы — подарок от раскалённой броши Тиберия. Ребра ныли там, где Маркус — правая рука Тиберия — пнул меня вчера за пролитое вино. Хуже были тонкие порезы, покрывавшие мои руки и ноги, словно какая-то извращенная форма украшения. Гай, едва достигший возраста, когда нужна бритва, получал удовольствие от работы своего клинка. Он вырезал неглубокие линии с точностью хирурга, никогда не проникая достаточно глубоко, чтобы нанести настоящий вред, а лишь для того, чтобы причинить боль и напомнить мне, что моё тело принадлежит им, чтобы метить его так, как им вздумается.

Но больше всего меня стыдила боль между ног — эта пульсирующая, жгучая пустота, говорившая о недавнем ночном развлечении. В этот раз их было трое: они менялись местами, пока Тиберий наблюдал за ними и комментировал происходящее, словно какой-то порочный наставник. С каждым изменением положения боль отдавалась в тазу, и это чувство глубокой неправильности заставляло мой живот сжиматься от тошноты. Я уже должна была привыкнуть к этому — видит бог, это случается достаточно часто, — но стыд никогда не ослабевал. В первый раз я откусила одному из мужчин палец, но это лишь усугубило ситуацию, а порка, которую я получила позже, едва не убила меня. Я усвоила, что лучше погружаться в свой разум — туда, где они не могли меня достать. Когда я оставалась наедине с собой и своими песнями, никто не мог причинить мне вреда.

Моя мать плакала бы, увидев, что стало с её дочерью, хотя, возможно, она бы и поняла. Она была рабыней до того, как мой отец женился на ней. Разве она не страдала так же, пока смерть не забрала её? Разве она не шептала предупреждения о волках в человечьем обличье, о цене красоты в мире, который пожирает беззащитных?

Старые боги всё ещё ходят по земле, скрываясь в тенях, — прошептал в памяти голос моей матери. — Когда ветер приносит запах вечности, это значит, что завеса истончается. Это было предупреждением оставаться в доме в ночь Самайна и разжигать костры, чтобы отпугнуть затаившихся демонов.

Но огонь больше не приносил мне утешения. Поэтому в вечер, когда истончилась завеса, повисла полная луна, я молилась о том, чтобы провалиться сквозь эту завесу и исчезнуть навсегда.

Но моя мать была мертва уже семь лет — её забрала лихорадка. Её смерть, возможно, стала облегчением для моего отца. Он навлёк на себя позор, женившись на рабыне-бритон, которая слишком часто говорила о старых традициях, чертила в воздухе защитные символы, когда думала, что за ней никто не наблюдает, и чья дикость никогда не была по-настоящему скрыта.

Теперь осталась только я, и моё римское имя Флавия горчило на языке. Флавия — золотая, так назвал меня отец за волосы, которые обрекли на гибель и меня, и мою мать. Волосы, ловившие свет, словно пряденое золото днем и серебро в лунных лучах; волосы, сделавшие мою мать достаточно красивой, чтобы присвоить, а меня — достаточно проклятой, чтобы оставить себе. Благословлённая луной, — шептала она, проводя нежными пальцами по моим бледным прядям. Проклятая луной, — поправляла я, ибо какое благословение они когда-либо приносили, кроме боли?

Ветер снова усилился, и вместе с ним пришёл звук, похожий на шёпот — или, возможно, дыхание. Массивные дубы за дальним берегом озера закачались, их древние ветви скрипели, как старые кости. За ними простирался тёмный и дремучий Дикий лес, более древний, чем сам Рим, старше человеческой памяти, который не смог приручить даже Рим. Даже легионы избегали его сердца, утверждая, что там обитают дикие звери и призраки покоренных племён.

Правда была куда страшнее. Рабы называли его Пожирателем-людоедом, когда вообще осмеливались говорить о нём — демоном, который носил человеческое обличье вплоть до того момента, пока не сбрасывал его. Никто из тех, кто входил в глубины леса, не возвращался, хотя иногда охотники находили следы, которые начинались как отпечатки человеческих ног, а заканчивались как нечто совершенно иное — нечто со слишком большим количеством суставов и конечностей.

Пожиратель страдает от бесконечного голода, и он поглотил бы нас всех, если бы не жертвы, — так гласили предания. Поэтому древние племена отдавали ему невест, чтобы задобрить его, — слова матери текли, как тёмный мёд, в моей памяти. Он забирал только самых красивых девушек. Они становились его собственностью, телом и душой, а взамен… — тогда моя мать улыбнулась страшной улыбкой. — А в обмен на эту сделку их дома оставались нетронутыми.

Это не было утешительной сказкой на ночь, но теперь я понимала, что, возможно, она и не должна была ей быть. Скорее, это было предупреждением об аппетитах мужчин и о цене за отказ им.

Я снова посмотрела в тёмный лес. Была ли это просто история, чтобы дети не вылезали из постели по ночам? Глядя в эти глубокие тени, я сомневалась в этом. Если монстры обитали в домах и на виллах, почему бы им не жить в самом сердце лесов, более древних, чем сам человек?

Насколько же он был голоден сейчас? Годы без жертвоприношений, когда древние племена были изгнаны с этих земель, и в пищу годились лишь те жалкие крохи, что осмеливались бродить по лесу. Был ли он измождён, доведён до отчаяния и безумия своим голодом?

Моя рука сомкнулась на рукоятке ножа под шерстью столы. Металл холодил ладонь, но он был не таким холодным, как уверенность, кристаллизующаяся в моей груди, словно зимний лёд. Не сошла ли я с ума, жаждая спастись в смерти от своей бесконечной боли? Отличалась ли я чем-нибудь от того демона в лесу?

Ветер хлестал меня по волосам, свежие порезы на руках саднили, а низ живота пульсировал. Да, они довели меня до безумия, до отчаяния; я больше не буду их игрушкой.

Ветер снова порывисто подул, и на этот раз я была уверена, что услышала, как что-то зовёт меня с другой стороны тёмной воды. Не то чтобы слова, но нечто такое, от чего моя кровь запела от узнавания.

Приди ко мне, — прошептал ветер, неся с собой запах тёмной земли и старой магии. — Приди ко мне, благословлённая луной дочь. Приди ко мне и узнай, каков голод на самом деле.

Я медленно поднялась на ногах, дрожащих от свежих синяков, полученных за день. Каменная ступенька казалась льдом под моими босыми ногами, но я была ей рада. Лес теперь казался ближе, хотя я знала, что это невозможно. В ушах звенели песни моих предков: о тёмных водах, служивших вратами, об озёрах, у которых не было дна, потому что они открывались в Потусторонний мир.

Берегись вод, берегись их зовущего звука.

Поверни назад, любовь моя, иначе ты утонешь.

Тяжесть ножа в руке внезапно показалась незначительной. Чем было одно маленькое лезвие по сравнению с чудовищностью моих страданий? Чем был один быстрый порез против многих лет медленного умирания? Тёмное озеро звало меня в подземный мир, в место, где заканчивались муки, где я могла бы закутаться в холод, пока не онемею ко всему.

Я сделала шаг к краю озера, затем ещё один. Вода мягко плескалась о берег, тёмная, как пролитая кровь в лунном свете. Мои пальцы ног прорвали поверхность, и холод был настолько глубоким, что обжигал, но это был ожог, которому суждено было закончиться.

— Стой, Флавия.

Голос прорезал ночной воздух, и кровь в моих жилах заледенела. Я знала этот голос, знала ту особую смесь веселья и собственничества, которая окрашивала каждый слог моего ненавистного имени.

Тиберий.

Я не обернулась, ведь если бы я это сделала, то потеряла бы те крохи мужества, что у меня были. Вместо этого я сделала ещё один шаг в воду, навстречу зову ветра, навстречу тьме.

— Я сказал, стой. — Его голос теперь звучал ближе, сапоги цокали по каменной плитке. — Отойди от воды. Живо.

Иди, пока не стало слишком поздно. Пока они не утащили тебя обратно, чтобы ты медленно умирала в их натопленных залах.

Но твёрдые руки схватили меня за плечи прежде, чем я успела сделать ещё один шаг; пальцы впились в болезненные синяки с отточенной жестокостью. Тиберий развернул меня к себе лицом, его тёмные глаза блестели от предвкушения, от которого мой живот сжался в знакомом ужасе.

— Ты думала, я не замечу, что ты вышла из комнаты? — прошептал он, и его дыхание, сладкое от вина, коснулось моего лица. — Думала, я не найду тебя здесь за обдумыванием какой-нибудь глупости?

Его взгляд опустился на нож в моей руке, и его улыбка стала шире. С небрежной лёгкостью он вывернул моё запястье так, что мои пальцы судорожно разжались, и лезвие со звоном упало на плитку у наших ног. Этот звук разнёсся над водой, как погребальный звон.

— Цк-цк, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее веселье. — Ты собиралась использовать это на себе? Или, возможно… — его улыбка стала свирепой. — Ты собиралась использовать это на мне?

Я не ответила. Зов ветра теперь затихал, отдаляясь, пока он тащил меня назад — прочь от озера, прочь от леса, прочь от единственной надежды, которую я знала за последние месяцы.

— Пошли, — сказал Тиберий, и его хватка усилилась так, что я почувствовала, как трутся друг о друга кости. — Мои люди ждут, а ночь ещё только начинается. У нас запланированы для тебя такие чудесные игры.

Страх сжал моё сердце так, что мне показалось, будто оно вот-вот разорвётся; ужас — мой знакомый спутник — пополз по всему телу. Я не позволю этому проявиться, ведь давным-давно я усвоила: это сделает то, что произойдёт дальше, только намного хуже.

Пока он волок меня обратно к теплу виллы, я бросила последний отчаянный взгляд на тёмный лес за озером. Деревья раскачивались на ветру, которого я больше не чувствовала, и на мгновение я могла бы поклясться, что увидела, как между их стволами что-то движется — нечто огромное, терпеливое и совершенно лишённое жалости.

Система гипокауста дышала, пока Тиберий вёл меня всё глубже по освещённым факелами коридорам, обратно в комнаты, где у боли был свой собственный язык, а милосердие было словом, о котором забыли навсегда. Жар окружал меня со всех сторон, пока моё тело не покрылось липким потом; воздух был стоячим и удушливым, и, несмотря на все мои усилия, меня била дрожь от осознания того, что будет дальше.

Глава 2

Флавия

В триклинии виллы мерцали свет факелов и тени, а пламя отбрасывало насмешливые фигуры на расписанные фресками стены. Когорта Тиберия развалилась на ложах, словно кормящиеся волки; вино уже окрасило их губы и развязало языки. Я чувствовала знакомый запах жжёного металла от жаровен, где Тиберий держал свои… инструменты.

Они расположились на низких ложах, словно стервятники, слетевшиеся на пир. Тиберий возлежал на почётном месте, его тога была безупречно чистой, несмотря на поздний час, а тёмные глаза следили за моими движениями с пристальным вниманием змеи, наблюдающей за мышью. Маркус развалился слева от него, его толстые пальцы уже возились с ремнём, в то время как юный Гай примостился на краю своего ложа, словно нетерпеливая гончая, почуявшая добычу.

Трое других, которых я не узнала, заняли оставшиеся места — новые лица, привлечённые обещанием Тиберия об экзотическом развлечении. Свежие аппетиты, которые нужно было утолить. Свежие глаза, чтобы стать свидетелями моего унижения.

— Наша маленькая бритон выглядит сегодня бледной, — заметил Маркус, слегка запинаясь. — Возможно, её нужно согреть.

— Тогда не будем заставлять её ждать. — Тиберий щёлкнул пальцами. — Разденьте её.

Руки вцепились в мою столу прежде, чем я успела пошевелиться, грубые пальцы цеплялись как за свежие струпья, так и за старые шрамы. Ткань с треском поддалась, и вот я уже стояла перед ними обнажённой, а моя бледная кожа была испещрена географией их предыдущих знаков внимания. Я чувствовала, как их взгляды ползают по каждому открытому дюйму моей кожи, словно голодные звери.

Кто-то тихо присвистнул.

— Ты был весьма основателен, Тиберий.

— С дикарями иначе нельзя. — Тиберий с плавной грацией поднялся со своего ложа, медленно обходя меня кругом. — Они требуют… осторожного обращения. Не так ли, моя дорогая Флавия?

Я ничего не ответила. Долгий опыт научил меня, что слова лишь дают им больше оружия, больше поводов для изобретательных наказаний. Но моё молчание, казалось, позабавило его больше, чем любой протест.

— Ума не приложу, как Цел мог подумать, что я запятнаю свою родословную такой варваркой, как ты. Тот факт, что он это сделал, доказывает: он никогда не был достоин своего титула. Позор Рима. И всё же, выкуп за невесту был слишком хорош, чтобы от него отказываться.

Если он думал, что оскорбление моего отца выведет меня из себя, то он ошибался. Ему следовало бы уже это усвоить, но его губы скривились в недовольной гримасе.

— Сегодня в тебе есть что-то другое, — задумчиво произнёс он, протянув руку и проведя пальцем по моей челюсти. — Что-то…

Ветер снаружи внезапно подул с такой силой, что загремели ставни, и все масляные лампы замерцали. В этот миг танцующих теней я могла бы поклясться, что снова почувствовала его — тот дикий, древний запах с озера. Запах земли, мха и чего-то ещё, от чего мой пульс участился в приступе узнавания, которому я не могла подобрать названия.

Рука Тиберия сильнее сжала мой подбородок.

— Неважно. У нас есть игры, в которые нужно сыграть.

— Сегодня Самайн, — прошептал Гай, и от этого звука порезы на моих руках, оставленные им, засаднили. — Варвары бритон верят, что мёртвые восстают в эту ночь.

— Глупые животные. Тащите её сюда, — скомандовал Тиберий, и руки — слишком много рук — потянулись ко мне. Пальцы Маркуса нащупали нежное место под моими рёбрами, надавливая так, что я ахнула. Гай провёл кончиком пальца по одному из своих аккуратных порезов, улыбаясь, когда я вздрогнула.

Тогда я позволила своему разуму отключиться, как давно научилась делать. Позволила ему уплыть прочь от горячих плиток и жадных рук, прочь от смеха, который следовал за каждым тихим стоном боли, что я не могла сдержать. Вместо этого я думала об озере в лунном свете, о тёмном лесе за ним, где всё было холодным, тёмным и безмолвным.

Песни поднимались во мне, чтобы прорваться сквозь боль, но сегодня одна звучала громче остальных:

Когда лунный свет позовёт над водой,

Знай, Пожиратель рядом с тобой.

В диком лесу ожидает он,

Чтоб проглотить твою плоть всю до дна.

Сделку скрепи через ругань иль стон,

Плату возьмёт, но никто не спасён.

Спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне,

Чтоб восьминогие тени не вкусили отчаянья.

— Пожиратель питается отчаянием, — прошептал в памяти голос матери. — Когда завеса истончается, он становится сильнее.

Но чем был Пожиратель по сравнению с этим? Чем был один древний голод по сравнению с ежедневным пиром, который эти чудовища устраивали из моих страданий?

Мужчины разговаривали вокруг меня и сквозь меня, словно меня здесь не было, обсуждая свои планы с небрежной жестокостью людей, которые забыли, что значит видеть страдания и испытывать стыд.

— …в этот раз растянуть…

— …в прошлый раз раскалённый прут отлично сработал…

— …посмотрим, сколько пройдёт, прежде чем она сломается…

Ветер снова усилился, и на этот раз я услышала в нём нечто иное — зов, глубокий и пульсирующий. Новую песню, которая звучала как разрушение — и удовлетворение.

— Она не слушает, — пожаловался один из них. — Посмотрите на её глаза. Она витает где-то в другом месте.

Чья-то рука ударила меня по щеке с такой силой, что на глаза навернулись слёзы, и меня выдернуло обратно на горячий пол, в круг похотливых лиц.

— Так-то лучше, — сказал Тиберий, запуская пальцы в мои проклятые луной волосы. — Мы хотим, чтобы ты присутствовала при этом, жена. Мы хотим, чтобы ты запомнила каждое мгновение.

Так было всегда. Они питались воспоминаниями не меньше, чем самим моментом, получая удовольствие от того, как спустя несколько дней я вздрагивала от резкого звука, как у меня дрожали руки, когда я слышала их шаги в коридорах.

Но в этот раз всё было иначе. Пока Маркус вдавливал моё лицо в мозаичную плитку, пока нож Гая выводил узоры на моей плоти, пока руки, рты и нечто похуже нарушали все мыслимые границы — что-то внутри меня начало меняться.

Боль была здесь, острая и непосредственная, как и всегда. Но под ней шевелилось что-то ещё. Голод, который не принадлежал мне. Ярость со вкусом древних лесов и забытых богов. Когда Гай резанул слишком глубоко и горячая кровь потекла по моей ноге, я поймала себя на мысли не о побеге, а о зубах. О том, каким хрупким казалось его горло. О том, как легко оно разорвётся.

Эта мысль должна была меня ужаснуть. Вместо этого она ледяной песней разлилась по моим венам.

— Она не плачет, — заметил один из незнакомцев, в голосе которого слышалось смутное разочарование. — Обычно к этому моменту они уже плачут.

Тиберий изучал меня своими холодными глазами. Я лежала скрючившись на перемазанной кровью плитке, каждый дюйм моего тела представлял собой симфонию боли, но незнакомец был прав — слёз не было. Лишь этот странный голод, становившийся всё сильнее с каждым ударом сердца.

— Возможно, мы наконец сломали её окончательно, — предположил Маркус, нанося мне последний удар ногой, который пронзил мои рёбра раскалённой добела агонией.

— Нет, — медленно произнёс Тиберий. — Нет, я так не думаю.

Он присел на корточки рядом со мной, вцепившись в мои волосы, чтобы заставить меня поднять голову. В такой близи я могла рассмотреть тонкие морщинки вокруг его глаз, могла почувствовать запах вина в его дыхании, смешанный с чем-то ещё — неужели это страх? Всего лишь след, но безошибочный.

— О чём ты думаешь, жена? — прошептал он. — Что происходит за этими ведьмовскими глазами?

И тогда я улыбнулась. Я ничего не могла с собой поделать. Потому что в этот момент, со вкусом крови во рту и болью, звенящей в каждом нерве, я без тени сомнения знала, что буду делать. Я устала быть добычей. Устала вздрагивать от шагов, ожидать боли, молиться богам, которые либо не существовали, либо которым было просто плевать. Римские боги, языческие боги — какая разница? Никто не ответил на мои молитвы о пощаде, смерти или хотя бы простом сне без кошмаров.

Но, возможно, существовал другой вид молитвы. Возможно, то, что мне было нужно — вовсе не бог, а демон.

Я отчётливо услышала это — зов из леса. Приди ко мне, — шептал он. — Приди и узнай, что значит быть тем, кто пожирает.

Я закрыла глаза и позволила зову омыть меня, словно тёмная вода, заглушая звуки смеха и укусы боли.

Сожри их, — подумала я, пока тени сгущались. — Сожри меня.

Впервые за долгие месяцы, а может и годы, я дала отпор. Я провела ногтями по лицу Тиберия и наблюдала, как на их пути проступают крошечные красные капельки. Он отшатнулся, его лицо исказилось.

— Варварская сука. Теперь она вся ваша, парни.

Руки вцепились крепче, раздвигая мои ноги, в то время как началось истинное ночное развлечение. Но даже позволяя своему разуму сбежать из раскалённой комнаты с её человеческими монстрами, я крепко держалась за эту серебряную нить голода.

Я не была достаточно сильна, чтобы сразиться с ними всеми, чтобы хотя бы по-настоящему ранить их. Но был тот, кто мог это сделать, кто пожрал бы их всех.

И в ответном вое ветра я услышала нечто, что могло быть смехом — но не человеческим смехом. Нечто безумное и тягучее, говорящее о голоде, что был древнее Рима, и о мести, что была острее любого клинка, который только могли вообразить эти смертные монстры.

Тьма окутала меня, холодная и утешительная, пока я клялась себе, что, чего бы это ни стоило, я отомщу. Даже если ценой станет моя жизнь.

Глава 3

Флавия

Я проснулась в ранние утренние часы; моё лицо прилипло к плиточному полу из-за вина и засохшей крови. Этим вечером они много пили и быстро заскучали, оставив меня в состоянии диссоциации задолго до того, как зашла луна.

Маркус и остальные выдохлись рано, но Гай задержался. Новые порезы на моих руках саднили, но после того как я перестала реагировать, он утащил одну из новых рабынь к себе в комнату. Я всё ещё слышала вдалеке её тихий плач.

Я с трудом поднялась на дрожащих ногах и доковыляла до ближайшего окна, распахнув ставни.

Ужасная жара в комнате была прорезана ледяным ночным воздухом, и я посмотрела на полную луну, которая теперь висела прямо над верхушками деревьев. Она была красной. Кровавая луна на Самайн была знаком того, что духи жаждут крови.

Холодный воздух впивался в мои раны, но я была ему рада. Боль означала, что я всё ещё жива, всё ещё способна делать выбор. Кровавая луна тяжело висела над лесом, окрашивая всё в оттенки ржавчины и тени. Когда урожайная луна кровоточит, старые тропы открываются тем, кто осмелится по ним пройти.

Я не взяла с собой ничего, кроме одежды, что была на мне. Из этого путешествия не будет возврата. Но я сбегу. Моя смерть будет принадлежать только мне. Мои босые ноги беззвучно скользили по полу; годы попыток оставаться незаметной научили меня двигаться по этим коридорам подобно дыму.

Восточные ворота виллы охранялись, но стражники изрядно напились, празднуя Самайн на римский манер — с вином и костями, а не с тем должным почтением, которого требовала эта ночь. Я проскользнула мимо них, словно призрак, спрятав свои светлые волосы под украденным плащом.

Озеро раскинулось передо мной, его поверхность превратилась в расплавленную медь под пристальным взглядом кровавой луны. На этот раз я не стала задерживаться на его берегу. Зов исходил из глубины, из самого древнего сердца леса, куда боялись заходить римские дороги. Я обогнула кромку воды, следуя по звериным тропам и прячась в тенях.

Полоса деревьев нависла над головой, но когда я подошла ближе, что-то изменилось. Там — между двумя массивными дубами — зиял просвет, которого не должно было быть. Тьма там была иной, более древней, она дышала в собственном ритме. И на её пороге я увидела их: путевые камни.

Три стоячих камня, каждый не выше моего колена, отполированные до гладкости веками ветров и дождей. Но вырезанные на них символы всё ещё чётко виднелись в свете кровавой луны — спирали, змеи и восьминогие фигуры, которые, казалось, танцевали в лунном свете.

Старые тропы помнят тех, кто помнит их, — шептала мама. — Кровь взывает к крови, голод — к голоду.

Между камнями земля в лесу была другой. В то время как везде всё было усыпано опавшими листьями и зарослями, здесь пролегала тропа из плотно утрамбованной земли, стёртая до гладкости паломниками, отправившимися в обречённый путь. Как давно кто-то в последний раз шёл по этой тропе, направляясь прямо к своей погибели?

Я опустилась на колени у порога, мои раны пели от боли, и положила дрожащую руку на центральный камень. Вырезанный паук словно пульсировал под моей ладонью, и на мгновение я могла бы поклясться, что почувствовала, как он шевелится — его восемь ног перебирали в знак приветствия… или предупреждения.

Затем поднялся ветер, и деревья застонали и закачались, их ветви образовали теневой туннель над скрытой тропой.

Позади себя я услышала отдалённые звуки виллы: взрыв смеха, грохот чего-то бьющегося, приглушённые рыдания служанки, разносящиеся в ночном воздухе. Впереди лежала лишь тьма и обещание чего-то худшего, чем смерть.

Или, возможно, чего-то лучшего, чем то медленное умирание, которое я терпела так долго.

Я поднялась на нетвёрдых ногах, плотнее закуталась в плащ и шагнула между камнями на древнюю тропу. В тот миг, когда мои ноги коснулись этой странно тёплой земли, звуки римского мира утихли, словно поглощённые толстой шерстью. Теперь остался только лес, только свет кровавой луны, пробивающийся сквозь ветви, которые, казалось, тянулись ко мне цепкими пальцами.

Тропа извивалась во тьму, словно змея, теряющаяся в высокой траве. Каждый поворот был скрыт деревьями перед ним, и та часть моего разума, которая всегда искала опасность, кричала. Моё тело знало: я больше не Флавия. Я была добычей.

Лес был шумным, опавшая листва шуршала от звука тысяч маленьких лапок. Всевозможные существа наблюдали за мной из темноты, и я чувствовала на себе давление тысяч крошечных светящихся глаз.

Какая же ты глупая, — казалось, говорили они. — Поверни назад, пока ещё можешь.

Лунный свет затвердевал, превращаясь в серебряные нити, и вёл меня вперёд. Вёл меня к моей погибели — и моему спасению.

Они петляли всё глубже, мимо деревьев, чьи стволы были шире стен виллы; их кора была испещрена символами, которых я не понимала, но мне и не нужно было знать их значение, чтобы осознать их силу: спирали и узлы говорили о древней магии, более дикой, чем эти леса.

Между деревьями танцевали маленькие огоньки. Блуждающие огни, зазывающие меня глубже. Это были древние магические духи, и я находила в них утешение. Неужели они вышли, чтобы проводить меня до конца моего пути? Моё сердцебиение замедлилось, и паника, поднимавшаяся в груди, утихла. Магия народа моей матери была повсюду вокруг меня. Небольшое утешение, но всё же это было утешение.

Я пошла по светящемуся следу, и землю в лесу стали усыпать белые цветы. В бледном лунном свете я не могла их распознать. Они сверкали в серебряном свете луны, а их нежные лепестки были разбросаны, словно подношения. Я осторожно ступала между ними, не желая тревожить их хрупкую красоту.

Огоньки подтанцовывали ближе, лавируя между деревьями. Очарованная золотистым свечением, я потянулась к одному из них, и мои пальцы задели что-то невидимое. Что-то тонкое и липкое потянуло меня за руку.

Я отдёрнула руку, но ещё больше нитей зацепилось за мою руку, за плечо. Танцующие огоньки оказались вовсе не блуждающими духами — это были светлячки, десятки светлячков, попавших в настолько тонкие нити, что они были почти невидимы. Их попытки вырваться заставляли их мерцать и танцевать, создавая иллюзию путеводных духов.

Белые цветы под моими ногами хрустнули как-то неправильно. Слишком твёрдые для лепестков. Я опустила взгляд, и мой желудок свело: это были не цветы, а кости, мелкие кости, разбросанные и выбеленные временем. Кости птиц, кости грызунов — всех тех, кто когда-то угодил в эту ловушку. Точно так же, как и я.

Я попыталась отступить, но новые нити опутали меня: вплелись в волосы, обхватили талию, спутали ноги. Серебряный лунный свет не был красивой тенью. Он освещал паутину, настолько огромную, что она заполняла собой пространство между деревьями, и настолько идеально сплетённую, что казалась лишь игрой света, пока ты уже не оказывался в ловушке.

Я забилась, разрывая шёлк с отчаянной силой. Нити оказались прочнее, чем выглядели, но они поддавались под моими судорожными рывками. Вокруг меня освобождённо падали светлячки, их свет мерк по мере того, как они улетали. Ещё больше паутины ловило меня, даже пока я её уничтожала, и с нарастающим ужасом я осознала, что продвигаюсь вглубь, а не убегаю.

Внезапно земля ушла из-под ног.

Я провалилась сквозь завесу паутины в открытое пространство, тяжело приземлившись на землю, густо устланную костями — теперь уже не мелкими, а человеческими, некоторые из которых всё ещё были замотаны в лохмотья ткани. От удара из лёгких выбило воздух, и я лежала среди мертвецов, хватая ртом воздух и глядя на купол из серебряного шёлка, заслоняющий звёзды.

Паутина наверху была шедевром хищного искусства. Нити толщиной с верёвку образовывали основную структуру, в то время как более тонкие пряди переплетались между ними в геометрические узоры, граничащие с художественными. И в этом смертоносном шедевре были пойманы коконы из обёрнутого шёлка. Одни маленькие, другие размером с кабана, а некоторые… некоторые имели очень чёткие очертания человеческого тела. Десятки таких жертв висели у меня над головой; паутина всё ещё пела от вибраций моего падения, а откуда-то из теней донёсся звук, похожий на смех — или это был просто ветер, гуляющий сквозь старые пустые кости.

Я нашла место своего назначения, хотя и не так, как намеревалась. Роща охотника поймала свою новую добычу.

Я стояла в центре этой ужасающей красоты, окружённая останками тех, кто приходил сюда до меня, и чувствовала тяжесть древних глаз на своей коже. Я с кристальной ясностью понимала, что меня привели сюда так же верно, как любую муху, влекомую к своей гибели.

Но я не была жертвой против своей воли. Я пришла в поисках этого места, в поисках его. И когда тени между деревьями начали смещаться и сливаться в нечто, что могло быть фигурой, я вздёрнула подбородок и произнесла имя, которое моя мать шептала на древнем языке.

— Ису.

Паутина наверху задрожала в ответ, и из темноты донёсся всё тот же звук, но теперь это был явный низкий, полный веселья смешок.

Он сопровождался суетой тысяч членистых лапок, и лесная подстилка вокруг меня заходила волнами: все пауки спешили прочь от надвигающейся на меня темноты.

— Какая же добыча забрела в мою паутину сегодня ночью? — из пространства между деревьями передо мной разнёсся низкий голос, такой глубокий, что я почувствовала его своими костями.

— Я пришла заключить с тобой сделку, Пожиратель.

Тьма между древними дубами пришла в движение, и он появился из этой первобытной тени.

Пауки, устилавшие усеянную костями землю, продолжали расступаться перед ним, словно подданные перед своим государем. Некоторые были размером с обеденную тарелку, другие — не больше монеты, но все они разбегались с одинаковым поспешным благоговением.

Когда он наконец шагнул в призрачный свет рощи, я поняла, почему истории моей матери всегда заканчивались предупреждениями.

Пожиратель был выше любого мужчины, его широкая фигура наводила на мысль не просто о мышцах, а о чём-то более плотном, более существенном, чем положено смертной плоти. Его кожа имела сероватую бледность глубоких пещерных грибов — тех вещей, что росли в местах, где о солнечном свете ходили лишь слухи. Но мой взгляд привлекли отметины — чёрные узоры, которые расползались по его обнажённой плоти, словно живые существа: органические завитки и спирали, которые, казалось, смещались, когда я не смотрела на них прямо. Это были не татуировки или шрамы, а нечто неотделимое от его естества, как если бы сама тьма пустила корни под его кожей и расцвела в эти ужасающие рисунки.

Его лицо, возможно, когда-то было красивым, в том смысле, в каком древние боги обладали жестокой красотой. Острые скулы отбрасывали тени, которые казались слишком глубокими для доступного освещения, а в его челюсти читалась глубокая угловатая суровость. Но его рот был слишком широким, уголки заходили чуть дальше, чем могла бы позволить человеческая анатомия, придавая любому выражению лица маниакальный оттенок, от которого мой желудок сжимался в тревоге.

Тёмная мантия, накинутая на его плечи, свисала с неестественной неподвижностью, несмотря на ночной ветерок, шевелящий листья наверху, и что-то в её складках наводило на мысль, что она скрывает больше, чем показывает. То, как она собиралась под странными углами, едва заметное движение под её складками, не совпадающее с его видимыми движениями — мой разум отшатывался от мыслей о том, что ещё она могла скрывать.

Он уселся на древний пень, который природа превратила во что-то напоминающее трон; дерево было настолько старым, что приобрело свойства камня. Лёгкость, с которой он занял его, то, как его присутствие, казалось, превратило мёртвое дерево в средоточие власти, говорили о веках господства. Его толстые ноги были скрещены с небрежной элегантностью, но даже в состоянии покоя он излучал скрытый потенциал хищника, который просто предпочитал пока не нападать.

И всё же именно глаза по-настоящему выдавали его сущность. В свечении его паутины они казались почти полностью чёрными, но когда он склонил голову, чтобы изучить меня, я уловила проблески чего-то худшего — зрачки, которые отражали свет, как у кошки, с такими же вертикальными разрезами. Когда он моргал, это происходило не совсем синхронно, как если бы несколько пар глаз делили одни и те же глазницы, по очереди наблюдая за миром из-за этого почти человеческого лица.

— Сделку. — В его голосе, когда он заговорил снова, звучали обертоны, которые резонировали в моей грудной клетке. — Какая освежающая прямота. Большинство из тех, кто находит сюда дорогу, лишь кричат или умоляют. Скажи мне, маленький человек, чего же ты от меня хочешь?

Он посмотрел на меня сверху вниз, подперев подбородок рукой; его лицо раскололось в этой слишком широкой ухмылке.

— Мести.

Эти неестественные глаза оглядели меня.

— Мести? Как по-человечески. И кто же обидел тебя так сильно, что ты решила найти меня?

Мои кулаки сжались по бокам.

— Мой муж и его люди.

— Ах, да. Мне показалось, что от тебя пахнет этими римскими глупцами. Значит, миленький маленький человек замужем за жестоким зверем. — Он замер так неестественно неподвижно, словно паук, ожидающий, когда я угожу в его ловушку. — И ты жаждешь моей помощи в чём? В том, чтобы убить их всех?

— Да. — Я не разрывала с ним зрительный контакт, несмотря на то, какими неправильными были эти чёрные глаза.

— Ты приходишь сюда просить об одолжении, но у тебя нет с собой ни кошелька, ни сокровищ. Интересно… что же ты намерена мне предложить в обмен?

Разрезавшая его лицо ухмылка подсказала мне, что он знал о моих намерениях, но хотел, чтобы я унижалась, произнося это вслух. Хорошо, я сыграю в его игру. Любой мой стыд был выжжен моим мужем давным-давно.

— Я предлагаю себя. Я предлагаю себя в качестве твоей невесты.

Глава 4

Флавия

Повисла долгая пауза, а затем он рассмеялся. Это был медленный, издевательский хохот, который гулко отозвался глубоко в моем животе, где смешались жар и нечто куда более тёмное.

— Думаешь, ты мне ровня? Что можешь стать моей невестой? Довольно дерзко для человека. Пожалуй, я позволю тебе рассказать мне еще несколько таких шуток, прежде чем съем тебя.

Прежде чем я успела среагировать, он оказался прямо передо мной, и его слишком большая рука, словно тиски, полностью обхватила мое лицо. Я вцепилась руками в его предплечье, казавшееся железным, пока он поднимал меня в воздух. Мои ноги свободно болтались, пока я вырывалась, и я с ужасом наблюдала, как из его рта выскользнул слишком длинный тёмный язык, пробуя на вкус воздух между нами.

— Давай будем честны друг с другом, маленький человек. Я так ненавижу, когда люди отказываются говорить то, что думают на самом деле. Ты говоришь, что станешь моей невестой, но на самом деле ты имеешь в виду, что отдашь мне свое тело, чтобы я мог унижать его так, как сочту нужным. — Его рука сжалась на мне так сильно, что я едва могла дышать.

— И существует так много способов, которыми я мог бы тебя сломать. Твое тело такое маленькое, такое хрупкое. Как легко я мог бы сокрушить тебя, накачивая своим ядом и своей спермой, пока ты не лопнешь и не начнешь умолять меня о большем.

Я дрожала, пока его слова ласкали мой слух, словно имитация шепота любовника. Это был страх, я не была дурой. Но он не знал, что не существует боли, которую он мог бы причинить мне и которую я бы уже не испытала раньше, не существует ужаса, который был бы хуже того, что ждало меня на той вилле. Мне было страшно, но я уже давно убила в себе ту часть, которая реагировала на страх.

— Да, именно это я тебе и предлагаю.

Что-то горячее и влажное поползло по боковой стороне моей шеи, и этот ужасный хлюпающий звук эхом отдался у меня в ушах, пока я старалась не извиваться и не доставлять ему такого удовольствия.

Затем это внезапно прекратилось, и он бросил меня. Когда я упала на землю, мои колени подогнулись, и я почувствовала, как они разбились в кровь о лесную подстилку. Он повернулся ко мне спиной, махнув рукой.

— К твоему сожалению, тела — особенно человеческие — дешевы. Это расходный материал. Ты хочешь обменять одно свое тело на почти сотню тех, кого ты хочешь, чтобы я убил? Нет, это совсем не сделка.

Я была настолько ошеломлена, что почти не чувствовала боли в коленях. Я не ожидала, что он попросит большего. Мать говорила никогда не позволять демону назначать цену. Она всегда будет слишком высока. Но я уже миновала ту черту, когда цена имела значение. Моя смерть была неминуема, и теперь я лишь договаривалась о способе.

— Чего же ты тогда хочешь?

В мгновение ока он снова оказался на мне, его рука сдавила мое горло, пока он вдавливал меня в землю тяжестью своего тела. Его лицо было так близко к моему, что я могла разглядеть легкую разницу в цвете между его темной радужкой и зрачком.

— Тела дешевы, но вот разум — это нечто ценное, однако, думаю, даже этого недостаточно в данном случае.

Он снова расплылся в этой слишком широкой ухмылке, и его удлиненные клыки сверкнули в лунном свете.

— Нет, за то, о чем ты просишь, мне понадобится твоя душа, маленький человек.

— Моя душа? Но как я…

— Ты будешь моей — душой, телом и разумом. Ты будешь подчиняться мне, каждой моей прихоти. Если я пожелаю, чтобы ты встала на колени, ты встанешь. Если я пожелаю, чтобы ты сосала мои члены, у тебя потекут слюнки. Если я захочу подвесить тебя на деревьях и медленно поглощать восхитительный нектар твоих разжиженных внутренностей, ты согласишься. Вот как ты отдашь мне свою душу. Повиновение без вопросов всем моим желаниям.

Значит, он ничем не отличался от любого другого мужчины. Контроль. Но он, по крайней мере, был честен. Я бы сменила отапливаемую клетку на древнюю. Но я получила бы свою месть. Я бы никогда не смогла в одиночку убить всех мужчин на моей вилле. А он мог. И как только он это сделает, я сбегу. Даже если этим побегом станет смерть.

— Я согласна, — сказала я без колебаний.

Он слегка отстранился.

— Ты либо очень смелая, либо очень глупая, либо жалко отчаявшаяся.

— Ты назвал мне свою цену, и я соглашаюсь. Чего еще ты можешь хотеть?

— Посмотри на меня, маленький человек. Посмотри на меня по-настоящему.

Я выдержала его взгляд, но пока я смотрела, под теми темными глазами, что удерживали меня, открылась еще одна пара глаз. Затем еще и еще одна. Несмотря на все мои усилия, я ахнула.

Новые глаза были меньше его человеческих, они россыпью черных драгоценных камней расположились вдоль того, что я принимала за тень под его скулами. Они моргнули, как обсидиановая рябь, отразившая эфирное свечение паутины. Каждый зрачок улавливал свет по-своему, создавая тревожное впечатление, что он смотрит на меня сразу с нескольких углов, изучая с расчетливым терпением хищника, у которого в запасе вся вечность.

Он усмехнулся:

— О, ты еще ничего не видела.

Его мантия отлетела назад с шепотом ткани о ночной воздух, и я увидела еще четыре руки, разворачивающиеся по бокам, словно какое-то ужасное цветение. Но они не были человеческими — черные и сегментированные, покрытые хитиновым панцирем, который блестел маслянистым переливом. Суставы издавали тихое пощелкивание при движении, каждый сегмент терся о следующий со звуком, в котором отдавалась смерть. Концы сужались в острия, способные пробить броню, и когда они сгибались, я замечала зазубренные края, которые могли бы содрать плоть с костей.

Дополнительные конечности двигались с собственным разумом, независимо от его человеческих рук, потянувшись ко мне деликатными, почти любопытными жестами, прежде чем отстраниться. Одна из них провела по моей щеке, и ее прикосновение оказалось на удивление нежным.

— Страшно? — В этом слове слышалось веселье, но под ним скрывалось нечто более голодное.

— Нет. — Ложь далась мне легче, чем дыхание. Я очень давно усвоила, что демонстрация страха лишь разжигает аппетит монстров, независимо от того, носят ли они человеческие лица или раскрывают свою истинную природу под луной.

Он покачал головой, и это движение пустило рябь по его дополнительным глазам.

— Все люди только и делают, что лгут.

Он отстранился, и я подумала, что, возможно, он смирился с моей демонстрацией храбрости, но тут вернулось это глубокое стрекотание — теперь более громкое, настойчивое. Казалось, оно исходило отовсюду сразу: из паутины наверху, от костей внизу, из самого воздуха между нами. Этот звук въедался в мои кости вибрацией, говорившей о голоде столь же древнем, как и сам лес.

Тени вокруг него начали смещаться и танцевать, и они не были отброшены никаким земным светом, а казалось, истекали из самого его существа. Его фигура вытянулась вверх, становясь выше, но это было неправильно — все было неправильно. Его человеческие ноги растворялись во тьме, заменяясь чем-то, что появлялось из теней, словно кошмар, рождающийся в реальности.

Огромный черный панцирь развернулся под ним, широкий как стол и разделенный, как броня, выкованная в глубинах какой-то адской кузницы. Из него появились восемь ног — настоящие паучьи лапы, каждая из которых была длиннее моего роста и покрыта таким же хитиновым панцирем. Они двигались отрывисто, и каждый шаг, несмотря на их очевидную силу, производил не больше звука, чем шепот.

Его торс остался узнаваемо человеческим по форме, но удлинился, растянувшись, словно глина в невидимых руках. Бледная кожа теперь была испещрена пятнами этого толстого черного хитина, создавая мозаику из человеческой плоти и брони насекомого.

Его руки — его человеческие руки — тоже начали меняться. Пальцы вытянулись, и суставы громко хрустнули, когда они растянулись за пределы любых человеческих пропорций. Длинные черные когти вылезли из кончиков пальцев со звуком кости, пронзающей плоть; изогнутые, как серпы, и дьявольски острые. Когда он сгибал их, они ловили свет и отбрасывали его жестокими полумесяцами.

Но именно его лицо завершило трансформацию во что-то поистине потустороннее. Та широкая ухмылка, которую я заметила раньше, теперь расколола его черты лица буквально пополам, а уголки рта вытянулись далеко за пределы того, куда могла дотянуться любая человеческая улыбка. Изнутри этой ужасающей пустоты появились две жвалы — ротовые органы насекомого, которые щелкали и терлись друг о друга со звуком кости, скрежещущей о кость. Они двигались независимо от его человеческого рта, создавая то адское стрекотание, пока они пробовали воздух, чувствуя вкус моего страха, несмотря на все мои попытки скрыть его.

Множество глаз на его лице теперь обрели идеальный смысл: они были частью зрительной системы, предназначенной для охоты. Они отслеживали мои малейшие движения, пока его жвалы продолжали свой гипнотический танец, и я поняла, что больше не смотрю на что-то, что хотя бы притворяется человеком.

Это был Ису в его истинной форме — древний, демонический и управляемый поглощающим его голодом.

Мое тело замерло, несмотря на то, что все инстинкты кричали мне бежать, бежать из этой рощи костей и серебряной паутины, вернуться к знакомым ужасам человеческой жестокости, лишь бы не сталкиваться с этим воплощением потустороннего голода. Меня удерживало не какое-то сверхъестественное принуждение, а простое понимание того, что если я сбегу, то рискну всем ради ничего.

Я получу свою месть, и ни один демон у меня ее не отнимет.

Я сама искала его. Я позвала его по имени.

И теперь, окруженная останками тех, кто приходил сюда до меня, я наконец-то поняла истинную цену сделки, которую так отчаянно пыталась заключить.

Роща затаила дыхание, когда Ису двинулся надо мной, и восемь лап с легкостью несли его. Светящаяся паутина наверху пульсировала в такт его движениям, словно все это пространство подчинялось его воле.

— Последний шанс, маленький человек, — сказал он, и его голос тоже изменился — теперь в нем наслаивались обертоны, которых не могло существовать в одной глотке. Жвалы щелкали, расставляя знаки препинания в его словах. — Беги обратно в свои натопленные залы. Скажи им, что не нашла ничего, кроме теней и старых костей.

Одна из его паучьих лап поднялась и убрала волосы с моего лица. В её остром кончике я увидела свое собственное перепуганное отражение, размноженное на его полированной поверхности.

— Они причинят тебе боль за неудачу, — продолжил он, кружа вокруг меня; его массивная фигура двигалась с невозможной тишиной. — Но их боль известна, измерима. То, что предлагаю я… — Стрекотание стало громче, голоднее. — Тому, что предлагаю я, нет человеческих слов.

Я вскинула подбородок, встречаясь с этими многочисленными глазами с храбростью, которой не чувствовала, опираясь вместо нее на тот огонь, который жаждал увидеть, как все сгорит дотла.

— Я пришла сюда не для того, чтобы сбежать.

— Нет? — Все восемь глаз поочередно моргнули на его преобразившемся лице. — Тогда за чем же ты пришла?

Прежде чем я успела ответить, он пошевелился. Одно мгновение он кружил вокруг меня, как кот вокруг мыши, а в следующее его человеческие руки уже схватили меня за плечи, пока паучьи придатки оплетали мое тело, отрывая от земли с такой же легкостью, с какой ребенок поднимает куклу. Эти нечеловеческие конечности были на удивление холодными для моей кожи, твердыми и гладкими, как полированный камень.

Он поднял меня вровень со своим лицом, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать что-то сладкое и разлагающееся в его дыхании — словно цветы, гниющие в летней жаре. Его жвалы широко раздвинулись, обнажив скрывающийся за ними человеческий рот, и на мгновение я увидела ряды зубов, которые не принадлежали ни человеку, ни пауку.

— Я чувствую вкус твоей боли, — прошептал он, и одна из жвал коснулась моей щеки с ужасающей нежностью. — Годы боли, впитавшиеся в самые твои кости. Такое изысканное страдание. Такое тщательно взращенное отчаяние. — Его хватка усилилась, паучьи лапы перестроились, чтобы держать меня надежнее. — Но также… нечто большее. — Он замолчал, его жвалы проверяли мою кожу, пробуя меня на вкус. Ужасно легкое ощущение от того, как они скользили по моей коже, было мучительным, но он лишь наблюдал за мной без какой-либо реакции.

— Но, возможно, я просто сожру тебя. Прошло так много времени с тех пор, как что-то настолько восхитительное забредало в мою паутину. А я так сильно голоден. — Он хотел, чтобы я умоляла, чтобы извивалась в его хватке.

Предупреждения моей матери эхом раздались в моей голове: спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне. Я так и сделаю, и я больше никогда не буду умолять.

— Сделай это, — выдохнула я, удивляясь твердости собственного голоса. — Что бы ты ни собирался сделать, делай. Я устала ждать очередного ужаса. Но пообещай мне, что уничтожишь их.

В выражении его лица что-то изменилось: мелькнуло нечто, похожее на удивление — или это было одобрение? Затем он запрокинул голову, жвалы разошлись невероятно широко, и у их основания я увидела блестящие мешочки, набухшие от яда, который ловил свет паутины, как жидкий лунный камень.

— Как пожелаешь, маленький человек.

Удар был стремительным. Его клыки пронзили мягкую плоть там, где шея переходит в плечо — две точки агонии, по сравнению с которыми аккуратная работа ножом Гая показалась бы нежными поцелуями. Но боль длилась лишь один удар сердца, прежде чем яд начал свое действие.

По моим венам пробежал огонь, но это был холодный огонь — он обжигал и замораживал одновременно. Мое зрение раскололось на призматические осколки, и каждый из них показывал иную версию реальности. В одном я видела себя такой, какой меня, должно быть, видел Ису: маленьким, сломанным существом, источающим боль, словно духи. В другом я мельком увидела нечто иное — нечто с чешуей под кожей и голодом в животе.

Яд проник глубже, и вместе с ним пришли видения, которые были не моими. Древние леса расползались по земле, как зеленый пожар. Каменные круги возвышались под звездами, носившими другие имена. Кровь проливалась на алтарях, в то время как тринадцать голосов пели на языках, которые эхом отдавались в сердцах дремучего леса. Глубоко внутри меня начало разворачиваться нечто темное и голодное. И сквозь все это ощущалось присутствие: оно наблюдало, ждало, сплетая свою месть сквозь века.

Мое тело забилось в судорогах в его хватке, мышцы свело, когда яд переписывал что-то фундаментальное в моей плоти. Я попыталась закричать, но то, что вырвалось наружу, было звуком, которого я никогда прежде не издавала — долгим, резким шипением.

Он застрекотал — возможно, это был смех.

— Такая сила для кого-то столь маленького.

Мир накренился, цвета перетекли в невозможные спектры. Я почувствовала, как мое сознание распадается на фрагменты, и последнее, что я отчетливо увидела — это его лицо надо мной, клыки, с которых все еще капал яд, и выражение ужасающего удовлетворения на нем.

— А теперь спи, маленький человек, — проворковал он, пока тьма устремлялась ко мне, чтобы забрать меня. — Не могу дождаться, когда сожру тебя.

Глава 5

Ису

Ее бледные конечности запутались в моем шелке, и она висела, словно сломанная кукла. Нити баюкали ее с нежностью, которой я не планировал — моя паутина реагировала на нее так, словно она была чем-то драгоценным, а не просто добычей.

Интересно.

Это слово непрошеным всплыло в моем сознании, пока я наблюдал за ее ровным дыханием. Прошли часы с тех пор, как я вонзил клыки в нежную плоть ее горла, накачав ее количеством яда, достаточным, чтобы свалить быка. К этому времени ее жизненная сила должна была уже течь по моему шелку, питая меня так же, как бесчисленное множество других до нее.

Вместо этого она дышала с упрямой настойчивостью.

Я играл с ней, не в силах удержаться. Прошло так много времени с тех пор, как нечто столь нежное забредало в мои владения, а голод внутри меня никогда не спал. Я намеревался сожрать ее с того самого мгновения, как почувствовал ее на краю своей паутины, но она удивила меня своей храбростью. Я и не знал, что люди все еще обладают ею в таких количествах, хотя, возможно, она была просто в большем отчаянии, чем я предполагал.

В любом случае, это интриговало.

Сколько времени прошло с тех пор, как на моем пути встречалось что-то неожиданное — десятилетия или, может, целый век? Новые люди с юга принесли свои прямые дороги и упорядоченные поселения, свои предсказуемые схемы экспансии и завоеваний. Даже их жестокость следовала шаблонам: распятия, игры на арене, систематические пытки, выполняемые с утомительной бюрократической эффективностью. Там, где когда-то воины приходили в поисках славы в одиночных поединках, теперь лишь съежившиеся от страха слуги бежали через мои владения, перенося послания между своими каменными крепостями.

Римляне иссушили тайну этой земли, словно воду из болота.

Я кружил по паутине, и каждая из моих восьми лап находила опору на якорных нитях без малейшего шороха. Мои глаза отслеживали каждую деталь ее подвешенного тела: то, как ее лунно-бледные волосы ниспадали сквозь мой шелк, пугающе сливаясь с ним по цвету. Ее разорванная одежда провисла, обнажив созвездие шрамов, которые вычерчивали карту ее мучений на коже, долженствовавшей быть безупречной.

Она была красива той красотой, которой иногда обладают сломанные вещи.

Эта мысль раздражала меня, ведь красота не имела значения. Я был воплощенным голодом, желанием, лишенным сентиментальности, и не останавливался, чтобы полюбоваться своей добычей, так же как волк не размышляет об элегантности оленя перед тем, как убить его.

И всё же…

Я вытянул один когтистый палец и провел по коже над шрамом от ожога на ее плече, стараясь не задеть паутину и не нарушить ее шаткий покой. Отметина была достаточно свежей, чтобы я мог почти почувствовать запах раскаленного металла, оставившего ее, и представить звук шипящей плоти, когда ее мучитель прижимал клеймо к коже. Какая преднамеренная искусность в этих метках: ожоги говорили о злобе, применяемой с терпением, а порезы были выстроены в узоры, предполагающие эстетический замысел наряду с жестокостью.

По крайней мере, некоторые люди сохранили воображение в своих темных стремлениях.

Мои глаза фиксировали каждую деталь, пока я менял положение для лучшего обзора: то, как вздымалась и опускалась ее грудь, легкое биение пульса на ее горле и слабый запах, приставший к ее коже — нечто дикое и зеленое, словно растоптанные травы или дым священных костров.

Этот запах… он пробуждал воспоминания, сглаженные веками. Жрицы, что когда-то бродили по этим лесам, женщины, знавшие правильные слова, которые нужно произносить, когда опускается тьма и пробуждается древнее. Они несли в себе тот же зеленый аромат, то же потустороннее свойство, делавшее их мостами между мирами.

Это была ее родословная, ну конечно.

Она несла в себе древнее наследие, пусть и разбавленное поколениями человеческого размножения, и мне следовало догадаться об этом, ведь она знала мое древнее имя. Дочь, отделенная множеством поколений от тех жриц, которые превратили меня в то, чем я являюсь. Странная игра судьбы — то, что теперь она оказалась в ловушке моей паутины.

Мой яд не мог забрать ее, потому что она была защищена теми, кто наложил на меня это проклятие. Но даже древней родословной должно было быть недостаточно. Нет, я увидел истинную причину, когда держал ее в своих руках, а она бросала мне вызов: это была ярость, огонь, горящий так глубоко и жарко, что она просто отказывалась умирать. Восхитительно… для человека. Если мой яд не убил ее, то когда она очнется, она станет другим существом.

Эта перспектива должна была бы оставить меня равнодушным, ведь в конце концов, трансформация была просто еще одной формой поглощения. Старое должно умереть, чтобы новое могло переродиться. И все же я поймал себя на том, что спускаюсь на ее уровень; мои лапы регулировали натяжение паутины, чтобы мы оказались лицом к лицу. Так близко я мог разглядеть красоту ее лица, мягкость ее форм — черты, которые пробудили что-то глубоко внутри меня, голод иного рода.

Когда в последний раз я был свидетелем подобной метаморфозы? Когда что-либо в моих владениях удивляло меня переменами, а не просто питало вечное однообразие моего голода?

Она пошевелилась в паутине, и это движение пустило вибрации по каждой нити. Мой разум фиксировал каждую дрожь; я был настороже так, как не был уже дольше, чем мне хотелось бы помнить. Ее тело яростно дернулось, и я подумал, что, возможно, она наконец поддалась моему яду.

— Перестань… слишком горячо… ты делаешь мне больно…

Я замер, когда она заскулила: нет, это был не мой яд, а кошмар. Я посмотрел на рану на ее плече — даже после того, как я показал ей свой истинный облик, в снах ее преследовал ее прежний мучитель.

Равнодушие боролось с чем-то, чему я отказывался давать имя. Я так долго бродил в одиночестве, что концепция разделения моего существования с кем-то казалась такой же чуждой, как те римские дороги, что уродовали пейзаж. Надеяться на перемены, на что-то за пределами бесконечного цикла охоты, ожидания и кормежки — на что-то за пределами этого проклятия, державшего меня в застое — означало бы навлечь на себя разочарование, острое, как любой клинок.

Лучше просто наблюдать и посмотреть, кем она себя покажет.

И все же, когда я устроился в центре паутины, чтобы подождать, а мои многочисленные глаза устремились на ее спящую фигуру, я не мог полностью подавить мысль о том, что она может проснуться чем-то совершенно новым. Не просто добычей, предназначенной для поглощения, не очередной жертвой для поддержания моего бессмертного аппетита, а чем-то… большим.

Паутина дрогнула, когда она дернулась во сне, и мой шелк отреагировал на нее так, словно она уже была частью моих владений, уже трансформируясь в нечто, что могло бы — если бы я позволил себе подобные глупые догадки — стоять рядом со мной, а не съеживаться подо мной в страхе.

Я наблюдал за ее сном: когда она проснется, мы увидим, что за существо появится из этой куколки, сотканной из яда и унаследованной силы.

И возможно — хотя я и остерегался этой мысли — возможно, то долгое одиночество, которым было мое существование с тех пор, как на меня наложили проклятие, могло наконец прерваться.

Но я старался не надеяться, ведь в конце концов, надежда была роскошью, которую такие монстры, как я, редко могли себе позволить.

Глава 6

Флавия

Когда ко мне вернулось сознание, всё сосредоточилось на сильном покалывании в конечностях.

Это ощущение распространялось по рукам, поднимаясь вверх со странной смесью онемения и сверхчувствительности, заставившей меня задуматься, осталась ли у меня вообще плоть. Кончики пальцев казались распухшими, словно по их поверхности танцевала тысяча иголок.

Я попыталась согнуть их, но потерпела жалкую неудачу.

Мои глаза распахнулись, увидев мир, окутанный тенями. Я висела в его паутине. Шелк баюкал мое тело, поддерживая мой вес и в то же время сковывая меня так же надежно, как железные цепи.

Каждый вдох пускал дрожь по геометрии паутины, и я чувствовала, как вибрации эхом разносятся по роще. Нити давили на кожу, и когда я пыталась вырваться, они, казалось, натягивались в ответ на мои движения.

Паника подкатила к горлу, когда я стала более отчаянно проверять свои путы. Левая рука была зажата под неудобным углом, обмотанная шелком от запястья до плеча. Ноги были так же скованы, лодыжки связаны вместе. Когда я повернула туловище, пытаясь найти точку опоры, паутина мягко качнулась, растягиваясь, но не ослабляя своей хватки.

Покалывание в пальцах усилилось, распространяясь на пальцы ног, губы и чувствительную кожу шеи. Это было похоже на пробуждение от глубокого сна, но усиленное в десять раз — как если бы каждый нерв в моем теле дремал, а теперь пробуждался к болезненной, пульсирующей жизни.

— А, — раздался голос из темноты за пределами светящейся ауры паутины. — Значит, ты проснулась.

Я перестала вырываться и повернулась на звук. Из теней появился Ису. Он снова казался человеком, его дополнительные паучьи руки были скрыты под темной мантией. Лишь глаза выдавали его истинную сущность: все восемь следили за каждым моим движением.

— Опусти меня. — Мой голос прозвучал хрипло, содранный до крови тем ядом, который он вкачал в мои вены.

— Всему свое время. — Он медленно кружил вокруг паутины, изучая меня так, как, я уверена, изучал любую другую добычу в своих когтях. — Сначала мы должны прийти к определенному… пониманию.

Шелк прижимался к моей коже, словно десятки нежных пальцев, будучи ужасной насмешкой над объятиями любовника — не то чтобы я знала, каково это, — и я подавила в себе желание снова начать вырываться. Вместо этого я прямо встретила его взгляд, черпая силы из запасов неповиновения, подкрепленных тем фактом, что он все-таки не решил меня убить.

— Ты заявила, что станешь моей невестой, — продолжил он разговорным тоном. — Эта сделка влечет за собой обязательства. Обязанности.

Без лишних церемоний одна из его скрытых конечностей разрезала нити, удерживавшие меня в воздухе. Я неуклюжей кучей рухнула на лесную подстилку; шелковые нити цеплялись ко мне, шурша по коже, пока парили на прохладном ночном ветру. Прежде чем я успела полностью встать на ноги, его человеческая рука схватила меня за предплечье и рывком поставила на ноги.

— Пойдем, — сказал он, уже уходя вглубь рощи. — Недалеко отсюда есть источник, где ты выкупаешь меня, как и подобает невесте, ухаживающей за своим мужем.

Я уперлась ногами, сопротивляясь его рывку. Это было слабое усилие, которое он мог бы легко преодолеть. Но вместо этого он остановился и повернулся ко мне, сфокусировав на мне все свои темные глаза.

— Неужели мой яд заставил тебя забыть о нашей сделке, маленький человек? — Его вторая человеческая рука скользнула вверх по моей шее, пока большой и указательный пальцы не сжали мой подбородок. — Ты принадлежишь мне. Ты будешь подчиняться. — Его большой палец провел по моей нижней губе, слегка оттягивая ее. — Или ты больше не желаешь мести?

Я не вздрогнула. Я не собиралась вздрагивать.

— Желаю.

— Тогда подчиняйся. — Он резко отдернул большой палец, и его острый ноготь порезал мне губу. Я не поморщилась. Я лишь высунула язык, чтобы слизать выступившую горячую каплю крови с металлическим привкусом. Все восемь его глаз следили за этим движением с интенсивностью, которую я могла почти физически ощутить. Я кивнула.

Он отвернулся, уверенный, что я последую за ним без дальнейшего сопротивления. Я помедлила лишь мгновение, прежде чем поплестись за ним прочь из его рощи ужасов.

Лес за пределами его паутины не был похож ни на что из существующего в дневном мире. Древние деревья клонились внутрь, их ветви переплетались в узоры, говорившие о веках терпеливого роста, направляемого нечеловеческим разумом. Мох рос по их стволам спиралями, и там, где мои босые ноги касались земли, я чувствовала гул под поверхностью — как если бы сама земля пульсировала каким-то огромным, спящим сердцебиением.

Ису шел впереди меня, его мантия развевалась позади него, несмотря на отсутствие ветра. Ткань впитывала лунный свет, создавая иллюзию, что он сам был частью тьмы. Время от времени я мельком замечала движение под тканью — едва уловимое смещение его скрытых конечностей, изгибы нечеловеческих суставов в неестественных направлениях.

Покалывание в пальцах теперь распространилось по всему телу постоянным шепотом, который делал каждое ощущение более острым. Должно быть, это было остаточное действие его яда. Грубая кора деревьев, которую задевали мои ноги, казалась острее битого стекла. Прохладный ночной воздух ласкал меня до тех пор, пока каждый дюйм моей кожи не стал казаться саднящим и обнаженным.

Но дело было не только в коже. Аромат распускающихся ночью цветов нес в себе сладкие нотки, которых я никогда прежде не замечала. Он казался неуместным в этом месте смерти. Я слышала тихие крики животных, доносящиеся из леса гораздо дальше, чем я считала возможным.

Мы прошли с четверть мили через это сумеречное царство, прежде чем до нас донесся звук — журчание воды по камням. Источник выступал из леса: естественный бассейн десяти футов в поперечнике, питаемый водой, просачивающейся между покрытыми мхом камнями.

Вода светилась. Не отраженным лунным светом, а своим собственным внутренним сиянием, словно каждая капля несла в себе осколок плененной звезды. Пар поднимался с ее поверхности в прохладный ночной воздух, и там, где вода соприкасалась с краями бассейна, распускались маленькие цветы невозможных оттенков: синие граничили с серебряным, а фиолетовые приближались к черному. Лианы ползли вверх по окружающим деревьям, усеянные огромными, похожими на трубы белыми цветами, раскрывающимися под лунным светом. Я никогда прежде не видела ничего подобного; скорее всего, они могли выживать лишь благодаря теплу источника.

Ису остановился у края бассейна и повернулся ко мне лицом, его многочисленные глаза отразили неземной свет воды. Он снова повернулся к источнику и без церемоний или скромности расстегнул какие-то скрытые застежки, удерживавшие его мантию. Ткань упала, обнажив всю плоскость его голой спины. Дополнительные руки, вырастающие вдоль его позвоночника на уровне середины спины, заворожили меня: хитин там медленно переходил в черную кожу. Когда он двигался, я могла видеть мощь каждой его мышцы. Несмотря на его чудовищный аппетит, он не был рыхлым, как многие римские центурионы. Каждый дюйм его тела был высечен подобно статуям в фойе виллы, но он был намного крупнее. Словно каждая из его жертв поглощалась напрямую, чтобы пополнить его силу.

Я была настолько заворожена его формами, что едва заметила, как он ослабил ткань на талии, позволив ей сползти вниз. Вздох едва не вырвался из моей груди, когда передо мной предстала вся обнаженная ширь его мускулистых ягодиц, таких же скульптурных, как и остальная часть его тела. До этого момента мужская нагота вызывала у меня лишь страх от осознания того, какие последствия она несла. Но вид его — чего-то настолько выходящего за рамки человеческого, и в то же время столь идеально сложенного — вызвал незнакомое ощущение, зарождающееся внизу моего живота. Это было похоже на змею, свернувшуюся под кожей: голодную и ждущую.

Он шагнул в бассейн, и светящаяся вода приняла его так, словно это место было высечено в земле специально для него. Источник доходил ему до пояса, а пар поднимался вокруг него, словно благовония, поднесенные забытому богу.

Когда он устроился у дальнего бортика бассейна, то поднял человеческую руку и поманил меня к себе, согнув один палец — жест, который умудрился стать одновременно и приглашением, и приказом.

— Иди, — просто сказал он. — Присоединяйся ко мне.

Глава 7

Флавия

Его четыре паучьи руки раскинулись по берегу источника — неподвижные, почти сливающиеся с камнями и сором на лесной подстилке. Но я давно усвоила, как выглядит затаившийся хищник.

— Маленький человек… — Предупреждение в его голосе было явным.

Я подползла и опустилась на колени прямо позади него, на самом краю. Скорее всего, это было совсем не то, чего он ожидал, но этот навык всегда служил мне хорошую службу, когда нужно было отвлечь людей Тиберия. Я положила руки на плоть его массивных плеч.

— Что ты… — начал он, но затем я вдавила большие пальцы во впадину там, где сходились его мышцы, и он замер.

Он был напряжен, но я почувствовала, как его мышцы расслабляются под моими движениями, совсем как у человека. Не знаю, чего я ожидала от демона, но его анатомия не так уж сильно отличалась от мужской, разве что была крупнее. По крайней мере, рядом с шеей и человеческими руками. Я вонзила большие пальцы в столб мышц и сухожилий, идущих вверх по задней стороне его шеи, а затем провела ногтями по коже под его темными волосами.

Он издал тихий, раскатистый смешок:

— Пытаешься меня отвлечь?

— Разве тебе это не нравится?

— Умная малышка, — прошептал он; в его голосе слышалось веселье и нечто более темное. — Думаешь обезоружить меня прикосновением?

— На более мелких хищниках это работало. — Я погрузила большие пальцы глубже в узлы напряжения, чувствуя, как изменилось его дыхание.

Я провела руками ниже, ближе к тому месту, откуда росли его нечеловеческие руки. Кожа там была грубее кожаного доспеха, переходя во что-то, больше похожее на черное железо там, где появлялись его сегментированные конечности. Его чудовищная анатомия должна была бы меня встревожить. Вместо этого я с восхищением осторожно поскребла ногтями по этой грубой текстуре.

— Хотя, возможно, ты более стойкий, чем римские псы.

— Как лестно. Сравнивать меня с твоими бывшими мучителями. — Его тон оставался насмешливым, но я уловила скрытую в нем остроту. — Скажи мне, они мурлыкали, как домашние коты, когда ты касалась их вот так?

Мои руки замерли.

— Нет. Они брали то, что хотели. Я лишь выживала.

— Выживала, — медленно повторил он. — Какой интересный выбор слова. Не подчинялась. Не сдавалась.

Один из его дополнительных глаз повернулся, чтобы понаблюдать за моим лицом в поисках реакции. Я не дала ему никакой. Его слишком широкий рот искривился в хмурой гримасе.

Грубая, похожая на панцирь текстура одной из его рук обвилась вокруг моей талии, и в следующее мгновение я утонула в жаре. Горячая вода окружила меня, и я снова оказалась на той вилле, мое тело было прижато к этим отапливаемым полам. Полам, слишком горячим для комфорта, пока ножи и раскаленные кочерги раз за разом разрывали мою кожу.

Я вырвалась из воды, тяжело дыша и выкашливая воду из легких. Я снова закашлялась и помотала головой; вода стекала с моих волос, пока я пятилась назад к краю источника, а моя порванная стола липла к телу, как вторая кожа. Я вцепилась в камни на краю, но меня трясло слишком сильно, чтобы вытащить себя наружу.

— Нет, нет, нет, — выдохнула я, слова срывались с губ между рваными вдохами. Этот жар — он был повсюду, просачивался сквозь мою одежду, в мои поры, напоминая мне о тех ужасных ночах, когда они тащили меня в подвал, где полы полыхали, как адское пламя самого Дита.

Ису оставался совершенно неподвижным в воде, его многочисленные глаза были устремлены на меня с выражением, которое я не могла прочесть. Вокруг него поднимался пар, но он не делал попыток приблизиться, ни единого жеста утешения или угрозы. Он просто… наблюдал.

— Любопытно, — произнес он наконец, и в его голосе слышался тот самый раздражающе отстраненный интерес. — Ты не проявила подобной реакции ни на мой облик, ни на мой яд, ни на перспективу самой смерти. И все же горячая вода доводит тебя до такого состояния?

Мне удалось встать, и я обхватила себя руками, яростно дрожа, несмотря на поглощающее меня тепло.

— Я многое вынесла, — выдавила я, пытаясь вернуть хоть какое-то подобие самообладания. — Но жар… жар возвращает то, что я предпочла бы забыть.

Его голова слегка склонилась набок — жест, который был бы почти человеческим, если бы не то, как его дополнительные глаза двигались независимо друг от друга, изучая меня с разных углов одновременно.

— Ах. Римляне и их любовь к отапливаемым баням и полам. Как они жаждут прогнать холод, определяющий эти земли.

Это не было вопросом, но я все равно кивнула.

— Поразительно. Тепло — то, что большинство представителей твоего вида находит утешительным — ввергает тебя в панику.

— Возможно, я сломана, — с горечью ответила я.

— Слишком требовательна, чтобы быть сломанной, — произнес он с ноткой веселья. — Возможно, ты просто видишь честность в холоде и тьме.

Мне не пришло в голову никакого ответа, поэтому я просто прикусила губу, глядя куда угодно, только не в эти восемь немигающих глаз.

— Покажи мне, — внезапно сказал он, и в его голосе зазвучала новая властность. — Разденься. Я хочу увидеть в полной мере то, что они с тобой сделали.

Я напряглась:

— Я не стану…

— Станешь. — Его тон не допускал возражений, хотя он по-прежнему не пытался ко мне приблизиться. — Теперь ты моя невеста, связанная со мной сделкой и ядом. Я предъявил на тебя права, и я хочу знать, в каком именно состоянии находится мой приз.

Слово «приз» больно укололо, но я заставила себя встретиться с ним взглядом.

— Хочешь составить каталог моих повреждений, словно какой-то торговец, осматривающий скот?

— Скот? — Его смех был темным, искренне веселым. — Маленький человек, скот выращивают на убой. А тебя я намерен оставить себе.

Собственнические нотки в его голосе не подействовали на меня так, как действовали у Тиберия, даже несмотря на то, что я ощетинилась от его самонадеянности. Тиберий считал меня собственностью, своей забавной игрушкой. Что-то в неестественном взгляде Ису говорило мне о другом.

— А если я откажусь?

— Значит, откажешься. — Он пожал плечами, и этот жест показался странно небрежным для существа его размеров. — Я терпелив, и у меня есть время. Возможно, целая вечность. Но это твое сердце горит желанием мести. А сколько времени есть у тебя?

Времени не было совсем. Я хотела, чтобы все они были мертвы, и я хотела этого сейчас. Я не могла вынести мысли о том, что они наслаждаются еще одним днем, не обремененные болью, которую причиняли. Я ушла, но мое место займет другая. Возможно, они уже нашли мне замену.

Его выражение лица ничего не выдавало — все тот же оценивающий взгляд.

— Если ты выполнишь нашу сделку, не сомневайся — в конце концов я увижу тебя всю. Вопрос лишь в том, насколько быстро ты захочешь мне уступить, — сказал он, и его нейтральное лицо расплылось в сводящей с ума ухмылке.

— Как любезно с твоей стороны дать мне иллюзию контроля. — Я скрестила руки на груди, словно это могло спрятать меня от него.

— Иллюзию? — Его улыбка стала еще шире, перейдя ту грань, за которой он выглядел человеком, его клыки сверкнули в лунном свете. Быстрее, чем я успела заметить, одна из его паучьих рук метнулась вперед. Я почувствовала, как она скользнула по моей руке, и приготовилась к боли.

Ее не последовало.

Вместо этого один рукав моей бедной, истерзанной столы отпал, чисто срезанный без единого повреждения моей руки.

Мгновение я наблюдала, как он плавает в бассейне, прежде чем снова перевести взгляд на него. Послание было предельно ясным.

— Моя дорогая невеста, если бы я хотел, чтобы ты была голой, ты была бы голой. Если бы я хотел, чтобы ты распласталась подо мной, ты бы дрожала и умоляла о большем. Тот факт, что ты все еще одета и непокорна, должен кое-что сказать тебе о природе контроля в этом месте.

При его словах меня бросило в жар — не в болезненный жар воспоминаний, а во что-то совершенно иное.

— Ты довольно самоуверен для существа, которое три столетия пробыло в одиночестве в этих лесах.

— Три столетия охоты, маленький человек. Три столетия изучения того, как именно работает человеческое тело. — Его улыбка стала еще более порочной, если такое вообще было возможно. — Проверок того, что именно заставит тебя кричать.

Дрожь, пробежавшая по моему позвоночнику, была вызвана не страхом, и он это знал.

— Я желаю понять, с каким существом я себя связал, — ответил он с тем же сводящим с ума спокойствием. — Твои шрамы рассказывают истории. Они говорят о выносливости, о выживании, о воле, которая не сломилась, несмотря на все попытки ее разрушить. Это не постыдные метки.

Его слова застали меня врасплох. За все годы моих мучений никто и никогда не предполагал, что мое выживание было чем-то иным, нежели трусостью, что мои шрамы были чем-то иным, нежели доказательством моей слабости. Тиберий пометил все мое тело, но всегда оставлял мое лицо нетронутым. Он все еще хотел хвастаться мной, когда в гости наведывались центурионы. Его золотая жена-варварка, которую они все могли бы возжелать. Затем он раскрывал им мою истинную природу, и они с отвращением насмехались, пока трахали меня.

Ису поступит так же.

Возможно, мои мысли отразились у меня на лице, потому что я могла бы поклясться, что видела, как его взгляд смягчился, хотя это могла быть игра света, исходящего от бассейна.

— Маленький человек, я — существо, рожденное из проклятия и тени, превращенное древней магией в нечто, что охотится во тьме. Неужели ты и правда думаешь, что метки, оставленные жестокостью смертных, могли бы меня оттолкнуть?

— Нет, — медленно произнесла я, когда ко мне пришло озарение. — Вероятно, ты счел бы их… полезными. Словно карту к каждой слабости.

— Какая недоверчивая, моя невеста. — Его одобрение было очевидным, хотя и таило в себе опасность. — Подозреваю, что твои слабости находятся не там, где пролегают твои шрамы. Эти метки представляют собой места, где ты отказалась ломаться. Твои истинные уязвимости… — Его взгляд оценивающе прошелся по мне. — Они, скорее всего, остались… нетронутыми.

Я медленно встала, с моей промокшей одежды все еще капала вода. Покалывание в моих конечностях переросло в глубокий гул по всему телу, и я обнаружила, что его присутствие — его внимание — успокаивает пульсацию в моей крови. Словно его яд чувствовал присутствие своего хозяина.

— Так сильно хочешь увидеть мои шрамы? — спросила я, пока мои пальцы тянулись к застежке порванной столы. — Что ты дашь мне взамен?

Он поднял бровь:

— Дерзко. Все еще торгуешься с демоном, будучи полуутопленной и дрожащей.

— Выживание. — Это было все, что я сказала, но он понял.

— И о чем же ты меня попросишь?

Я на мгновение задумалась, а затем улыбнулась с большей уверенностью, чем чувствовала. Никогда не позволяй им видеть твою слабость.

— Правду. Что-то, чего ты никогда не рассказывал ни одной живой душе.

— Высокая цена. — Но он выглядел заинтригованным. — Но какой муж откажет своей невесте? Хорошо, покажи мне свои шрамы, а я покажу тебе свои.

Дрожащими пальцами я расстегнула застежку. Мокрая ткань соскользнула с моих плеч, с влажным шлепком упав на поверхность источника. Все его глаза замерли, сфокусировавшись на мне. Его твердые когти прижались к моей спине, когда он потянул меня вперед, между своими погруженными в воду ногами.

Его руки потянулись ко мне, очерчивая многочисленные порезы на моих предплечьях и один особенно крупный ожог рядом с пупком. Его ладони были огромными, а пальцы расставлялись так широко, что могли накрыть весь мой живот, но он двигал ими мягко: черная кожа, переходящая в длинные ногти, скользила по мне, как кисть художника по холсту. Я не испытывала такого нежного прикосновения с самого детства — когда меня еще лелеяли и любили.

— И твой бывший муж сделал с тобой все это? Он воистину был мастером жестокости. — Он произнес это без всякого выражения, как еще одно наблюдение.

— Он… и его люди. — Произнося это, я почувствовала едва заметную заминку в движении его руки.

— Он позволял кому-то еще прикасаться к тому, что принадлежало ему? — Впервые я увидела на его лице отвращение. — Люди поистине так глупы. Я не допущу подобного кощунства.

— Собственник, — пробормотала я, хотя его слова вызвали во мне неожиданный трепет.

— Когда я заявляю на что-то права, я это храню. — Его пальцы провели по моей ключице. — Без чужих меток. Под защитой.

На моей коже выступили мурашки, когда его пальцы продолжили свое исследование, их размер был очевиден в сравнении с различными частями моего тела. Почему это возбуждало меня? Потому что я знала, как легко он уничтожит римлян. В этом и была причина… и ни в чем другом.

— А как же моя правда? — спросила я, хотя от его прикосновений у меня перехватило дыхание.

Его рука замерла, все его глаза сфокусировались на моих. Долгое мгновение казалось, что он раздумывает, стоит ли вообще отвечать.

— Я не всегда был привязан к этим лесам, — наконец сказал он, его голос звучал тише, чем я когда-либо слышала. — До проклятия я сам выбирал себе добычу. Я решал, когда охотиться, когда покорять, когда убивать, а когда щадить. Трансформация… она отняла это у меня.

Я изучала его лицо, видя нечто почти уязвимое в том, как его дополнительные глаза прекратили свое постоянное движение.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот голод на самом деле не мой. Он принадлежит проклятию, заставляет меня питаться независимо от того, желаю я этого или нет. Три столетия я был немногим больше, чем ловушкой, расставленной древней магией, захватывающей все, что забредает в мои владения, в этот лес. — Его когти прочертили нежную дорожку вдоль моих ребер. — Но ты… впервые за триста лет я захотел чего-то большего, чем просто пропитание. Я смог противостоять голоду.

Это признание поразило меня неожиданно. Я предполагала, что он был просто хищником, следующим своей природе, но это… это говорило о существе, порабощенном силами, которые оно не могло контролировать.

— Значит, у великого Пожирателя есть желания помимо голода? — прошептала я. — Как неожиданно… по-человечески с твоей стороны.

Его смех был горьким.

— Выходит, что так. Ты пробудила во мне ту часть, которую я считал давно поглощенной пустотой внутри меня.

Его пальцы скользнули выше и поверх выпуклости моей груди. Я могла бы принять это за то же самое бесстрастное прикосновение, что и раньше, если бы он не обвел подушечкой большого пальца вокруг моего соска, пока тот не затвердел. Эта слишком широкая ухмылка вернулась на его лицо.

— Твое тело все еще распознает удовольствие, маленький человек. Это…

— У меня есть имя, знаешь ли, — прервала я его.

Его рука замерла, все его глаза сфокусировались на моих.

— Да, имя, данное тебе теми человеческими захватчиками. Теми, кто осквернил эти земли и осквернил тебя. Разве ты не предпочла бы имя, которое отзывается мудростью твоих предков, которое резонирует с душой этой земли?

Я застыла в его хватке.

— Откуда ты знаешь, что моя мать была бритон?

Он намотал прядь моих серебристых волос на палец, скользя вверх, пока я не почувствовала, как его когти поглаживают мой затылок. Затем резким рывком он притянул меня к своей груди; его щека коснулась моей, и я почувствовала, как его губы задели ушную раковину.

— Я чувствую в тебе ее вкус, ее запах. Они пытались выжечь это из тебя, но твоя кровь пахнет покрытыми мхом лесами и распускающимися в ночи цветами. Ты пахнешь этими лесами, дремлющей древностью, ожидающей момента, чтобы восстать вновь.

Его язык скользнул по моей челюсти, и я задрожала, когда он растопырил пальцы на моей пояснице, прижимая меня ближе к себе. Когда мое обнаженное лоно столкнулось с ним, не осталось никаких сомнений, что я пробудила в нем нечто, и это нечто казалось твердым и пугающе большим.

— Я дам тебе один последний шанс. Ты видела, кто я на самом деле, и выжила. Никогда прежде я не позволял добыче покинуть эту рощу живой, но ты… интригуешь меня. Скажи, что хочешь сбежать, и я позволю тебе это.

Его хватка не ослабла.

— Но если ты все еще жаждешь той мести, что горит в твоем сердце так ярко, что выжгла мой яд, то пришло время проверить, насколько ты на самом деле храбра.

Он опустил голову, и этот невероятно длинный язык обвился вокруг моей груди; его жар был резким контрастом с холодными руками, и я задрожала. Это напомнило мне о боли и раскаленном железе. Он отстранился, а затем подул на мокрую кожу, и этого холодного ощущения оказалось достаточно, чтобы заставить ее сжаться, и у меня вырвался тихий стон.

— Знай, моя невеста: если ты останешься, ты — моя. Твое хорошенькое маленькое тело принадлежит мне, и я намерен им пользоваться. Каждый твой всхлип, каждый раз, когда твои ноги будут дрожать и тебя будет сводить судорогами от большего удовольствия, чем ты, по твоему мнению, способна вынести — это лишь докажет, насколько сильно ты принадлежишь мне.

— Какие обещания, — выдохнула я, ободренная бравадой и незнакомым ощущением внизу живота. — Надеюсь, ты сможешь их выполнить.

Его глаза опасно блеснули.

— Осторожнее. Ты можешь получить именно то, о чем просишь.

Слова вырвались из меня, рожденные тем огнем, что разжег внутри меня его яд.

— Я на это рассчитываю.

Его глаза стали полностью черными.

— Я буду пожирать тебя до тех пор, пока восхитительный нектар твоего экстаза не заполнит эту бесконечную пустоту голода внутри меня. Но ты должна сама выбрать остаться. Удовольствие может быть только в том случае, если оно разделено.

Он давал мне выбор. То, чего у меня никогда раньше не было. То, что было отнято у него. Я могла бы сбежать, могла бы попытаться найти новый дом, возможно, среди одного из племен, которые, по слухам, все еще выживали на севере. Но если бы я это сделала, Тиберий и его люди остались бы живы, а я никогда не была бы свободна. Я сделала свой выбор, истекая кровью на плиточном полу виллы, и теперь я не поверну назад.

И, по правде говоря, когда все его руки обвились вокруг меня, а его широкая грудь прижалась к моей, мне захотелось узнать, что именно скрывается под поверхностью источника.

— У нас ведь сделка, не так ли?

Он удовлетворенно хмыкнул, отстраняя меня от себя.

Он поднялся из источника, и у меня отвисла челюсть. Из воды появился не один, а два твердых члена, каждый из которых слегка покачивался при его движениях. Он рассмеялся, когда я попыталась придать своему лицу выражение чего-то иного, нежели шок.

— Страшно, маленький человек?

Впервые на моей памяти мне не было страшно. Вместо этого змея в моем животе извивалась, и у меня потекли слюнки, пока она подталкивала меня ближе к нему. Я протянула руки — по одной к каждому из его достоинств. Член сверху был немного меньше того, что располагался под ним, и оба пульсировали толстыми венами, которые были чуть темнее окружающей их сероватой кожи. Я провела большим пальцем по темной вене, тянущейся вдоль его более крупного члена, пока тот не дернулся.

Змея под моей кожей развернулась еще больше, когда я погладила его, поражаясь гладкой текстуре, похожей на шелк поверх железа. У него перехватило дыхание, и впервые с тех пор, как я вошла в его владения, я почувствовала, как между нами что-то изменилось. Сила, перетекающая не просто от него ко мне, а циркулирующая, словно те странные течения в светящемся бассейне.

— Храбрый маленький человек, — прошептал он; его многочисленные глаза следили за моими движениями с интенсивностью, которая должна была бы меня напугать. Вместо этого чужеродный жар скопился ниже, превратившись в новообретенный голод. — Ты знаешь, что делаешь?

— Нет, — призналась я, мой голос звучал ровнее, чем я ожидала. — Но я быстро учусь. — Я подалась вперед с открытым ртом, направляя его к себе в желании поглотить.

Его смех гулким раскатом пронесся по роще, заставив листья задрожать. Одним плавным движением он поднял меня из воды; его хитиновые руки прижали меня к груди, в то время как человеческие ладони скользили по моей покрытой шрамами коже. Каждое прикосновение оставляло за собой след этого специфического покалывания: его яд пел в моих венах, пробуждая нервы, которые я считала мертвыми.

— Терпение. Теперь ты моя, и ты такая сладкая на вкус. Я с нетерпением жду возможности сожрать тебя столькими способами.

Мох смягчил наше падение, а над нами мерцала его паутина; капли влаги ловили лунный свет, словно рассыпанные звезды.

— Позволь мне показать тебе, каково это может быть, — прошептал он мне на ухо, очерчивая одним когтем изгиб моего бедра. — Даже после всего, что они сделали, чтобы похоронить это под болью.

Его язык — немыслимо длинный, немыслимо горячий — обрисовал шрамы на моих ребрах, и я выгнулась под ним, издав звук, который я не узнала как свой собственный. Не крик, не мольба, а нечто новое. Нечто голодное. Я прикрыла рот рукой — старый рефлекс.

Все его глаза посмотрели на меня, и в них вспыхнул гнев.

— Ты моя, включая все эти красивые звуки, которые ты издаешь. Не смей сдерживать их, теперь они принадлежат мне.

На вилле я всегда старалась сохранять молчание, ведь мои крики приносили мне лишь больше боли. Я молчала, желая, чтобы все это закончилось. Но я не хотела, чтобы то, что происходит сейчас, заканчивалось. Я хотела большего.

Я кивнула ему, и он опустил голову мне между ног. Его язык прошелся по чувствительной коже моего внутреннего бедра, а затем медленно погрузился между моими складками и внутрь в меня. Мои бедра дернулись от этого ощущения, и я позволила своим стонам раствориться в ночном воздухе. Это не было грубо или больно, но мягко и как-то невероятно глубоко. Давление, подобного которому я никогда раньше не испытывала.

— Вот так, — проворковал он; его голос щелкал, выражая, возможно, удовлетворение. — Вспомни, что значит быть чем-то большим, чем добыча.

Не раздумывая, я зарылась руками в его темные волосы, пока его язык продолжал двигаться по мне. Он чередовал надавливания внутрь с круговыми движениями этой длинной мышцы вдоль моих губ и вокруг клитора. Каждое движение становилось все более твердым, пока я не начала тяжело дышать, оказавшись на шаг ближе к разрядке, которой жаждало мое тело. Разрядке, которую я была слишком изранена испытывать в течение многих месяцев.

— Ису… — Его имя сорвалось с моих губ, когда мои бедра толкнулись в его лицо. Его рука соскользнула вниз по моему внутреннему бедру, и я вскрикнула, когда он погрузил в меня один огромный палец, подняв голову.

— Ты выкрикиваешь мое имя, но я не уверен, проклятие ли это или призыв. Молитва или ругательство. Но я сожру тебя в любом случае.

Он снова опустил голову, всасывая мой клитор в рот с такой силой, что моя спина выгнулась дугой на мягкой земле. Он продолжал сосать в ровном ритме, а палец внутри меня изгибался, надавливая на место, которое вызывало глубокую пульсацию. Он разрабатывал меня медленно, позволяя мне раскрыться, прежде чем я почувствовала невероятное растяжение, когда он добавил второй палец. Я издала еще один крик удовольствия, не видя ничего, кроме лунного света, сверкающего на его паутине над головой, пока он доводил меня до грани.

Я разбилась вдребезги: каждую мышцу в моем теле свело не от ужаса, а от чистого восторга. Волны удовольствия прокатывались по моему телу, а Ису ни на мгновение не прекращал своих действий, проводя меня через них, пока мое тело не было полностью опустошено.

Это ощущение было не похоже ни на одну разрядку, которая у меня когда-либо была. Более глубокая и разделенная на двоих. Не украденная в темноте, а яркая и открытая под лунным светом, пока все его глаза с упоением наблюдали за мной.

Когда он выжал из меня каждую каплю моего оргазма, он навис своим массивным телом над моим.

— Ты дрожишь, маленький человек. Тебе страшно… — Его клыки скользнули по коже над моим пульсом. — Или, может быть, моя маленькая кровожадная невеста возбуждена мыслью о том, что ее поглотит тьма? — Его язык, все еще невыносимо теплый, прижался к моей шее так, что я могла почувствовать биение своего сердца под ним. — Или, возможно, тебе нравится мысль, что я мог бы разорвать тебя на куски, не раздумывая ни секунды, но вместо этого предпочитаю поклоняться тебе, пока ты не развалишься на части?

Я не ответила, не смогла ответить, так как мое сердце все еще колотилось в груди.

Он отстранился, и его лицо расплылось в этой слишком широкой улыбке.

— Надеюсь, ты еще не закончила. Не сейчас, когда ты готова ко мне. Мы только начинаем.

Четыре руки змеей скользнули под мое тело и подняли меня, пока он менял положение. Он откинулся на камни у края пруда, раздвинув ноги и усадив меня так, чтобы я оказалась на нем верхом, зажатая между двумя его членами. Один терся о мой все еще чувствительный клитор, в то время как другой устроился между ягодиц. Предсеменная жидкость размазалась по моему животу, когда он потерся обо меня. Она была гуще, чем любая, с которой я сталкивалась раньше, и он размазал ее по всему моему животу — головка его члена почти доставала мне до пупка.

Его слишком большие руки полностью обхватили мою талию и бедра, приподняв меня ровно настолько, чтобы оба его члена уперлись в мой вход. Воспоминания о боли вернулись, но я не стала медлить, только не сейчас. Я медленно начала опускаться, пока его руки не сжали меня, заставив остановиться.

— Я ценю твое рвение, но я не намерен сломать тебя так скоро. — Все восемь его глаз засверкали порочностью, когда я почувствовала, как головки членов скользят сквозь влагу в моем лоне, смешиваясь с густыми соками. Меньший из них зацепился за мой вход, а затем скользнул вперед, чтобы пройтись по клитору, в то время как больший из двух начал вдавливаться в меня.

Его рука скользнула вверх по моему позвоночнику, пока он не сжал мой затылок, но его ладонь была настолько огромной, что почти полностью обхватила мое горло.

Он крепко держал меня, используя это как рычаг, пока насаживал меня на себя, и я растянулась вокруг него. Жжение превратилось в то же покалывание, что покрывало мою кожу — его яд менял во мне что-то, чего я не до конца понимала. Но я сжалась, пытаясь сопротивляться вторжению.

Он почувствовал мое сопротивление и замедлился, проведя руками вниз по моим предплечьям. Его пальцы надавили на мои сжатые кулаки, заставляя их раскрыться, отчего все мое тело бессознательно расслабилось, и я опустилась на него еще на дюйм. Он перенес мои руки на свою грудь, где мне в очередной раз напомнили, насколько он больше меня. Но под его прохладной гладкой кожей я чувствовала, как бьется его сердце — гораздо быстрее, чем я ожидала.

Я подняла взгляд к его глазам, и все они смотрели на меня с такой интенсивностью, что я снова отвела взгляд. Он схватил меня за подбородок, заставив снова посмотреть на него.

— Ты моя. Я не позволю, чтобы тебе причинили какой-либо вред, — сказал он. У меня перехватило дыхание. — Я не буду испытывать тебя на прочность, но ты сможешь справиться со мной, маленький человечек. На самом деле, — он обнял меня, крепко прижимая к себе, — я знаю, что ты справишься. Просто постарайся немного лучше.

Мои ноги дрожали от усилий удержать себя на весу, и он принял весь мой вес на свои руки; его зазубренные когти впились в мою голую кожу ровно настолько, чтобы вызвать жужжание его яда. Он приподнял меня так, что едва сидел внутри, прежде чем медленно опустить обратно. Я приняла его глубже: член заполнил меня больше, чем я когда-либо была заполнена раньше, но этого все еще было недостаточно.

— Расслабься, я держу тебя. — Его голос был тихим гулом, и я опустилась ниже.

Я тяжело дышала от ощущения его невыносимой глубины. Мои пальцы сжались на его груди, и я заставила себя раскрыться, когда его язык протиснулся между моими приоткрытыми губами. Я издала удивленный звук, но он не остановился, заполняя весь мой рот своим языком, пока наши губы не встретились. Это был не поцелуй, это было предъявление прав, но когда все его руки еще крепче обвились вокруг меня, а он заполнил каждый дюйм моего тела, я почувствовала, что сдаюсь.

Я ответила на движение его языка своим: на вкус он был металлическим с ноткой сладости перезревших фруктов на самой грани гниения. Он издал тихий стон удовлетворения, когда я потерлась губами о его губы, и наконец я расслабилась, позволяя ему заполнить меня до тех пор, пока он не уперся в самую глубокую мою часть.

Наши бедра соприкоснулись, и он отпустил мой рот, усмехаясь, пока все восемь его глаз моргали. Он снова перенес руку мне на затылок, отклоняя меня назад, в то время как другой рукой провел по выпуклости на моем животе.

— Ты идеально подходишь мне, возможно, судьба и впрямь привела тебя ко мне.

Его хватка усилилась; он приподнял меня и с силой опустил обратно. У меня вырвался крик, но это был скорее шок, чем боль. И по мере того как он продолжал двигаться, этот шок и давление трансформировались во что-то гораздо более сладкое.

Его верхний член раз за разом скользил по моему клитору. Моя грудь непристойно подпрыгивала при каждом толчке, и я закатила глаза, когда с моих губ сорвались нечеловеческие звуки.

— Да, дай мне услышать эти прекрасные стоны, пока твоя ненасытная пизда заглатывает мой хуй.

Пространство между нами представляло собой месиво из моей смазки и его предсеменной жидкости, а его член покачивался между нами. Я обхватила его пальцами, крепко сжимая в ритме его толчков. Опускаясь до самого основания, я смотрела, как он закатывает глаза, но видеть, как этот монстр теряет себя во мне, было опьяняюще, как никогда прежде. Я сжала крепче, задвигалась быстрее, снова пустив в ход ноги вместо того, чтобы позволять ему управлять моим телом, словно тряпичной куклой. Я скользила по нему, скача верхом на нем и удерживая его плотно прижатым к моему животу, пока моя пизда поглощала его.

Внутри меня назревала еще одна разрядка, и теперь я гналась за ней. Я хотела этого. Я хотела кончить вокруг его члена и сжимать его до тех пор, пока он не лопнет. Я нашла в себе силу и выносливость, о которых даже не подозревала, не желая позволять ему ускользнуть. Жужжание под кожей достигло лихорадочного предела, словно под моей кожей что-то извивалось, пытаясь выбраться наружу.

Все восемь его глаз нашли меня, и его лицо пересекла ленивая ухмылка:

— Вот и она.

Покалывание от его яда было повсюду, но оно сосредоточилось в моем центре, и я была близка. Так близка.

Я задвигалась быстрее, со всей силы опускаясь на него, пока все не сжалось, а затем высвободилось в оргазме, еще более мощном, чем первый. Покалывание распространилось из моего центра к кончикам пальцев рук и ног, и все мое тело затряслось, когда я рухнула ему на грудь.

Но ощущение не прекратилось. Он не позволил ему прекратиться. Даже когда мои ноги подогнулись, он вбивался бедрами в меня с каждой волной моего оргазма, крепко удерживая меня.

Всего было слишком много, я почувствовала, как мой рот широко открывается, а затем мои зубы вонзились в плоть его плеча, ощутив насыщенный металлический вкус; он издал одобрительный звук, который завибрировал в наших телах.

— Какая свирепая, нейдр.

Я немного выучила древний язык, но не узнала этого слова. Но когда его плоть поддалась под моими зубами, это показалось правильным.

Мои ногти — когда они успели стать такими острыми? — полоснули по его спине, и он задвигался быстрее, глубже, пока я не почувствовала, как он напрягся.

Его язык нашел мой рот, снова полностью заполняя меня, когда я сжалась, а горячие струи спермы выплеснулись на мой живот и пальцы, закачивались в меня, пока он достигал своей разрядки.

Все расплывалось. Я слышала, как он что-то говорит, но слова не доходили до меня. Меня накрыло теплом, и часть меня снова захотела поддаться панике, но эта часть была очень далеко. Я поняла, что он снова окунул меня в источник, чтобы обмыть.

Покалывание, которое нарастало с момента моего пробуждения, теперь утихло, став более мягким, словно оно было утолено, по крайней мере временно.

Он завернул меня в столу, словно в одеяло, и я прижалась головой к его прохладной широкой груди, пока он нес меня обратно к своей паутине.

— Ты хорошо справилась, нейдр. А теперь отдыхай, — пробормотал он в мою макушку. — Завтра тебе понадобятся силы.

Глава 8

Флавия

Мой сон прервал тот же кошмар, что снился мне годами. Руки хватали меня во тьме, смеющиеся лица, и горячий металл прижимался ко мне, пока запах моей собственной опаленной плоти заполнял ноздри. Но впервые мои жуткие сны были потревожены кем-то другим.

— Проклятье, нейдр, ты тревожишь всю мою паутину.

Сильная рука сомкнулась вокруг меня, прижимая моей спиной к широкой груди. Но это не было обжигающим или стесняющим. Мне следовало бы сопротивляться, попытаться вырваться, но его яд, текущий в моих венах, знал свой дом и уютно свернулся внутри. Ису пошевелился позади меня; его паучьи конечности обвились вокруг нас в темноте, и я оказалась убаюкана серебряными нитями, сплетающимися вокруг меня. Но на этот раз это не было ловушкой или тюрьмой. Его прохладные пальцы скользнули по моей щеке.

— Спи. Ты моя. Никто не причинит тебе вреда.

По какой-то причине я поверила ему, и сон легко настиг меня.

На этот раз мой сон был другим.

Вилла горела холодным огнем.

Я наблюдала сверху, подвешенная во тьме, как Ису двигался по коридорам, которые я знала так хорошо. Его истинная форма заполняла пространство между полом и потолком: восемь ног несли его беззвучно, в то время как нечеловеческие руки тянулись в комнаты, срывая солдат с кроватей, словно виноградины с лозы.

Маркус вышел из своей комнаты с поднятым мечом; его знакомая винная храбрость делала его дерзким. Клинок прошел сквозь пустоту там, где Ису находился всего удар сердца назад. Затем шелк обвился вокруг горла римлянина, поднимая его вверх, пока его ноги не стали бесполезно дергаться над мозаичными полами. Я смотрела, как багровеет его лицо, смотрела, как в его глазах вспыхивает узнавание, когда он осознал, что за кошмар теперь держит его в своей хватке.

Крики наполнили воздух. Высокий, мальчишеский визг Гая прорезал ночь, когда серебряные нити потащили его по отапливаемым полам, которые он так любил украшать моей кровью. Другие солдаты выскочили из своих покоев, но ловушка уже была расставлена. Они врезались в шелковые барьеры, которые рассекали бронзовую броню, словно пергамент, оставляя их запутавшимися и истекающими кровью, подвешенными, как подношения этому темному богу.

Сквозь все это голос Тиберия возвышался над хаосом: он выкрикивал приказы, которые никто не мог выполнить, и требовал объяснений от римских богов, которые давно покинули его. Ису приблизился к деревянным двустворчатым дверям личных покоев Тиберия, и я услышала лихорадочный скрежет: это мебель сдвигали, чтобы забаррикадироваться с другой стороны. Ису рассмеялся тем жестоким, медленным смехом — как будто что-то столь ничтожное могло его остановить.

Он вонзил когти в дерево, и дверь разлетелась в щепки; пыль заполнила воздух, когда чудовищная фигура Ису заполнила святилище Тиберия. Мой бывший муж попятился, спасаясь бегством к балкону.

Ису больше не был беззвучен. Он позволил своим когтям цокать по плиточному полу с нарочитой медлительностью, а его жвалы издавали то непрекращающееся стрекотание, что эхом отражалось от каменных стен.

Его когти пробили плитку вокруг Тиберия, запирая его в клетку, и крики мужа наполнили воздух, когда Ису опустился на него.

Сон изменился, и я стала самой паутиной, натянутой по всем обширным залам виллы. Я чувствовала каждую вибрацию, когда мои жертвы бились в конвульсиях. Сквозь шелк я чувствовала вкус их ужаса, сладкий, как медовое вино. Затем я стала чем-то иным — чем-то с чешуей и голодом настолько глубоким, что я не могла думать ни о чем другом. Я скользила по горячим плиткам к солдату, попавшему в паутину. Он закричал, но крик захлебнулся, когда моя челюсть открылась немыслимо широко, и…

Я проснулась со вкусом железа во рту.

Роща была окрашена в серый свет рассвета, а подо мной кормился Ису. Его жвалы работали методично, пронзая туловище того, что когда-то было человеком. Звук был влажным, органическим: разрывающаяся плоть, вытекающие жидкости. Тело было замотано в шелк от шеи до колен, лицо милосердно скрыто, но я узнала бронзовые заклепки на том, что осталось от доспехов.

Стражник виллы. Один из многих, причастных к моим пыткам.

Я должна была бы почувствовать ужас, отвращение и страх. Вместо этого я наблюдала за происходящим с тем же отстраненным любопытством, которое проявлял Ису, составляя каталог моих шрамов. Тьма в моем животе шевельнулась — не то чтобы от голода, но от чего-то сродни ему. Возможно, от понимания или удовлетворения тем, что моя справедливость свершилась.

В голове мелькнула мысль. Это могла бы быть я — подвешенная и обескровленная. Это и должна была быть я, но яд Ису не пустил корни. Даже осознавая это, я не чувствовала ни капли жалости к участи этого человека.

— Ты проснулась.

Ису не оторвался от своей трапезы, но несколько его глаз отслеживали мои движения, пока я спускалась с его паутины. Он сплел для меня нечто вроде гамака: паутина была менее липкой, чтобы я могла спать без стеснения, но при этом надежно удерживала меня. Я неловко спускалась, цепляясь ногами и руками за различные нити и заставляя всю паутину вибрировать, пока вырывалась на свободу. Ису вздрогнул от этого вмешательства, но ничего не сказал.

Покалывание, которое утихло во время моего пребывания с Ису, вернулось с новой, более яростной силой. Оно ощущалось как тот самый холодный огонь, которым горела вилла в моем сне.

Я подошла к Ису; его жертва теперь превратилась лишь в лужи внутренностей на лесной подстилке, а кости ярко белели в свете раннего утра.

— Ты уничтожил их всех? — Мой голос звучал твердо, но руки дрожали.

Он прервал свою трапезу, втянув жвалы и полностью повернувшись ко мне. Его рот и тело были перемазаны кровью, но улыбка казалась почти нежной.

— Всех до единого, нейдр. У нас ведь была сделка, не так ли?

Он склонил голову вниз и вбок; его длинный язык вытянулся, чтобы слизать кровь с массивной плечевой мышцы. Мне слишком сильно нравилось это зрелище, ведь я помнила, что именно делал этот язык.

— Я хочу это увидеть.

Его смех гулким раскатом пронесся по роще, встревожив утренних птиц.

— Вот как? Как восхитительно мрачно.

Он поднялся, оставив позади полусъеденный труп. Я наблюдала, как сотни насекомых поднялись из лесного сора, чтобы облепить его, словно молча ожидая своей очереди.

— Так вышло, что я приберег для тебя кое-что особенное. Можно сказать, подарок.

То, как его многочисленные глаза блестели темным весельем, заставило мой пульс участиться.

— Подарок?

— Считай это свадебным подарком. — Его жвалы застрекотали от собственного веселья.

— Покажи мне, — скомандовала я, удивив нас обоих властностью в своем тоне.

Его ухмылка стала шире, щелкнув в знак одобрения.

— Все, что пожелает моя невеста.

Глава 9

Ису

Я нес ее через утренний лес, отмечая, как ее тело прижалось к моей груди с неожиданным доверием. Маленькая змейка, которая когда-то дрожала от моего прикосновения, теперь положила одну покрытую шрамами руку мне на плечо, и ее пальцы с рассеянным любопытством обводили бронированные сегменты. Мой яд изменил что-то внутри нее. Теперь от нее исходил иной запах — нечто опасное смешалось с той первозданной зеленью, что впервые привлекла мое внимание.

— Ты теплее, чем раньше, — заметила она, и в ее голосе не было и следа того осторожного почтения, которое она демонстрировала всего несколько часов назад.

— Твое восприятие обостряется, — ответил я, перехватывая ее поудобнее, пока мы пробирались сквозь переплетенные корни леса. — Прошло довольно много времени с тех пор, как у меня была столь сытная трапеза. Их сущность питает меня.

Она задумчиво хмыкнула — звук, который завибрировал в моей груди. Какая мелочь, но я поймал себя на том, что добавляю ее в каталог наряду с другими ее реакциями: тем, как у нее больше не перехватывало дыхание при движении моих дополнительных рук, и тем, как ее пульс сохранял ровный ритм, даже когда мои жвалы щелкали рядом с ее ухом. Страх трансформировался во что-то куда более интригующее.

Вилла вынырнула из утреннего тумана, жесткая и неестественная. Римский камень и строгие углы нарушали естественные изгибы склона холма, хотя теперь моя паутина украшала ее стены призрачными потоками. Тела свисали из окон и дверных проемов, завернутые в белые коконы, которые мягко покачивались на ветру. Система отопления все еще выдыхала свой горячий воздух, хотя теперь он нес в себе медный запах пролитой крови, а не ароматизированных масел.

— Она выглядит иначе, — сказала она, склонив голову, чтобы изучить свой бывший дом. — Меньше.

— Ты больше не то крошечное существо, что когда-то было здесь в заточении. — Я опустил ее на землю у входа на виллу, наблюдая за тем, как она двигается. Я уже видел изменения. Ее походка стала другой, более плавной. Она еще не осознала, что ее шаги не издают ни звука на камне, что ее равновесие подстроилось, чтобы вместить перемены, которым еще только предстояло произойти. Она втянула носом воздух, выискивая свою добычу. Моя маленькая змейка уже становилась чем-то куда более голодным.

Мы прошли по коридорам, раскрашенным артериальными брызгами, по полам, где следы волочения рассказывали истории о тщетных попытках побега. Мне придется вознаградить ее за это; я целую вечность так не развлекался. От мысли об этом пожирающий меня голод начал нарастать, но я не был уверен, жаждал ли я охоты или того, как намеревался распластать ее перед собой и снова устроить пир.

Она остановилась у дверного проема — ее бывшей комнаты, как я догадался по тому, как сжались ее челюсти. Но она не вошла и не задержалась. Прошлое имело меньшую власть, когда будущее сулило столь изысканные возможности.

— Ты сказал, у тебя есть для меня подарок, — напомнила она, полная неприкрытого желания, от которого я ухмыльнулся.

— Какая жадная малышка. — Я повел ее в триклиний, где свет факелов мерцал над сценой, которую я обставил с особой тщательностью. — Я подумал, что ты могла бы оценить возможность… завершить кое-какие незаконченные дела.

Самый крупный висел под потолком, замотанный в шелк от плеч до лодыжек. Его собственная тучность предала его: вес тянул его вниз так, что конечности почти полностью лишились крови. Его лицо над белыми путами побагровело, а глаза выкатились, когда он узнал сначала меня, а затем ее. Сквозь кляп из паутины на его рту прорывались приглушенные звуки: мольбы, угрозы, молитвы глухим богам. Меня это не особо волновало.

Рядом с ним молодой, с руками, склонными к творчеству, представлял собой еще более жалкое зрелище. Я связал его слабо, оставив рукам свободу движений, чтобы он мог вырываться. Лицо парня заливали слезы и сопли, все его тело тряслось, когда он смотрел на ее приближение.

Я чувствовал на них ее запах. Знал, что они были главными виновниками ее страданий. Пустота внутри меня умоляла сожрать их, как я сожрал многих других, но новое ощущение — то, что пробудила она — позволило мне лишь покалечить их, сохранив для истинного правосудия.

Какими другими они, должно быть, казались ей сейчас — эти мужчины, которые выглядели такими могущественными, когда удерживали ее силой, довели ее до такого отчаяния, что она продала себя кошмарному созданию, чтобы их уничтожить. Но они были всего лишь людьми, в отличие от нее. Теперь уже в отличие от нее.

— Они все еще живы, — сказала она, и я услышал дрожь в ее голосе.

— Свежее мясо быстро портится, — объяснил я, прислонившись к колонне, чтобы понаблюдать. — Я подумал, ты бы предпочла, чтобы они были… в сознании.

Она остановилась перед крупным, ее лицо было нечитаемым. О чем думает моя змейка? Ее рука поднялась и очертила воздух рядом с его лицом, не касаясь его. Он попытался проследить за ее движением, его шея напряглась в шелковых путах.

— Он любил бить меня ногой вот сюда, — сказала она, указав на свои ребра. — Однажды сломал три. Сказал, что это чтобы научить меня правильной осанке.

Я щелкнул жвалами в знак понимания, но промолчал. Это был ее момент, который она могла использовать или упустить.

На полу, там, где ее обронил владелец, лежал меч — одно из множества разбросанных орудий, оказавшихся бесполезными против меня. Она наклонилась, чтобы поднять его, проверяя вес неумелой рукой. Клинок поймал свет факела, когда она вернулась к этому животному.

— Ты всегда говорил, что боль поучительна, — сказала она ему, и ее голос был спокоен, как глубокая вода. Я сдержал звук удовлетворения. — Позволь мне вернуть тебе этот урок.

Клинок вошел прямо под его ребрами, направленный вверх с удивительной точностью. Его приглушенный крик прекрасно гармонировал с влажным звуком разрывающейся плоти. Но на этом она не остановилась. Она вытащила клинок и ударила снова, и снова. Она пробила артерию, и кровь брызнула на ее искаженное яростью лицо.

Сокрушительно.

Мне страстно хотелось заключить ее в объятия, слизать всю эту свежую кровь с ее мягкой кожи, пока я бы снова погружался в ее теплую пизду, чтобы ее вкус и вкус ее мести слились воедино. Но для этого будет время позже.

— Это за каждую ночь, когда ты прижимал меня к полу. Это за ожоги. Это за то, что заставлял меня смотреть, пока ты… — Ее голос дрогнул, но рука не дрогнула. Кровь пропитала шелковые путы, растекаясь, словно пролитое вино по безупречно белой ткани.

Когда животное наконец затихло, она отступила назад, тяжело дыша. С меча капало на плитку. Я уже видел изменения — ее зрачки расширились и вытянулись, грудь вздымалась и опускалась скорее от возбуждения, чем от напряжения.

— Что ты чувствуешь? — спросил я с искренним любопытством.

Она задумалась, склонив голову в жесте, который бессознательно копировал мои собственные манеры. Очаровательно.

— Ничего. Я думала, это… заполнит что-то. Что мне станет легче.

— Потому что ты просто убила его. Убить может любой крестьянин с острой палкой. — Я подошел ближе, стараясь пока не касаться ее. — Ты ничего не почувствовала, потому что ничего от себя ему не отдала. Одна лишь смерть не приносит удовлетворения — его приносит поглощение.

Ее взгляд переместился на юношу, который частично высвободил одну руку и отчаянно царапал свои путы. Ужас мальчишки наполнил воздух, острый и опьяняющий. Он почти освободился, жалкое создание. Она медленно приблизилась к нему, и я с интересом отметил, как ее тело автоматически пригнулось к земле. Хищник, заприметивший добычу.

— Пожалуйста, — смог выдавить он, когда она потянулась к его путам. — Пожалуйста, я просто выполнял приказы, я никогда не хотел…

— Лжец. — Это слово вырвалось у нее с шипением. Она бросила меч. Она разорвала паутину голыми руками; я с удовлетворением отметил, что ее ногти заострились, а она даже не заметила, какая для этого потребовалась сила. — Тебе это нравилось. Нравилось оставлять свои маленькие метки, свои подписи на моей коже. Ты нашел других, когда я перестала тебя удовлетворять.

— Ты называл меня лунной шлюхой, — продолжила она, кружа вокруг него, пока он пятился на четвереньках. — Говорил, что из-за моей варварской крови я гожусь только для того, чтобы истекать кровью и трахаться.

Он попытался бежать. Было почти жалко смотреть, насколько медленно он двигался по сравнению с ней нынешней. Она настигла его в дверном проеме, и одна ее рука сомкнулась на его плече с силой, достаточной, чтобы раздробить кость. Его крик перешел во что-то более высокое, более первобытное, когда я услышал их хруст.

— Больше никаких ножей для тебя, — прорычала она, и тут же набросилась на него.

То, что последовало за этим, выходило за рамки простого насилия. Она впилась в него руками, которые уже не совсем можно было назвать человеческими; ногти разрывали плоть с эффективностью когтей. Куски его тела оставались в ее хватке, и она с отвращением отбрасывала их в сторону, прежде чем снова вцепиться в него.

Он попытался отбиваться, нанеся ей мощный удар в челюсть, который вчера свалил бы ее с ног. Сегодня она этого почти не заметила. В ответ она схватила его бьющую руку и потянула. Тошнотворный влажный хлопок отрыва от сустава на удар сердца опередил его вопль.

— Ты любил вырезать узоры, — тяжело дыша произнесла она, используя эти заостренные ногти, чтобы сдирать кожу полосами. — Позволь мне показать тебе, чему я научилась.

Я с восхищением наблюдал, как она планомерно разбирала его на части. Теперь в ее ярости было искусство — она целилась в места, которые причиняли наибольшую боль, но убивали медленнее всего. Когда он молил о пощаде, она силой открыла ему рот и вырвала язык. Когда он попытался уползти, она перерезала ему сухожилия с точностью прирожденного охотника.

Голод полностью завладел ею. Ее челюсть начала отстегиваться, а горло удлинилось, когда она склонилась над его булькающим телом. Змея воистину пробудилась, привлеченная теплым пиршеством, раскинувшимся перед ней. Я видел момент, когда она захотела поглотить его — по-настоящему поглотить, а не просто убить — но ее тело еще не продвинулось настолько, чтобы позволить себе подобные амбиции.

Вместо этого она вырвала ему горло зубами.

Когда она наконец поднялась, то была перемазана багровым от рта до талии. С ее заостренных ногтей капала кровь, а когда она улыбнулась, ее зубы удлинились, превратившись в клыки. Трансформация ускорялась с каждым актом жестокости, ее тело спешило соответствовать тому хищнику, которым уже стал ее дух. Ее зрачки расширились так, что почти скрыли мягкий медово-карий цвет. Совершенство.

— Лучше? — поинтересовался я.

Она покачала головой, и я увидел, как клыки втянулись.

— Я хотела проглотить его целиком, — призналась она голосом, хриплым от желания, которого она не до конца понимала. — Я чувствовала, как мое горло пыталось… измениться.

— Терпение, нейдр. Твое тело учится тому, что уже знает твоя душа. — Я перешагнул через разбросанные останки мальчишки, с одобрением отмечая, насколько основательно она его уничтожила. — Поглощение придет, когда ты будешь готова.

Она посмотрела на свои окровавленные руки, сгибая пальцы, которые теперь двигались чуть-чуть неправильно, суставы сгибались под углами, недопустимыми для человеческой анатомии.

— Что со мной происходит? Что ты со мной сделал?

Я нахмурился.

— Ты становишься той, кем должна была быть, — поправил я, не в силах удержаться и не провести пальцем по ее челюсти, чувствуя, как под кожей начинает формироваться легкая чешуя. — Мой яд не может пробудить то, что еще не живет в твоем сердце.

Жажда крови угасла, и я увидел, как человеческая часть в ней воспротивилась, когда она попыталась стереть кровь с рук.

— Я становлюсь монстром. — На ее глаза навернулись слезы.

Я обхватил ее лицо рукой, заставив посмотреть на меня.

— Что привело тебя в дикий лес под кровавой луной Самайна? Будь честна, маленький человек.

Она не стала извиваться в моей хватке.

— Ты звал меня. Когда они прижали меня к полу, я услышала твой голос в своем ухе: ты говорил мне прийти и найти тебя.

Я изучал ее глаза. Когда голод ушел, золотые крапинки, плававшие в мягком карем цвете ее радужек, засияли, как солнечный свет, в котором ей больше никогда не будет комфортно. Но я не увидел в них лжи.

Поднялся ветер, захлопнув ставни этой проклятой для человечества гробницы, и я услышал в нем смех, который игнорировал веками.

— Тебя звал не я, а та часть тебя, которую они не смогли приручить. Та дикость, что упивается тьмой и смертью, та древняя магия, что жаждет вкуса крови, ибо кровь всегда честна.

Ее глаза расширились, но я знал, что она чувствует в этом правду. Что-то в ее лице изменилось — тень разочарования, которую она пыталась скрыть, но не смогла.

— Значит, это не ты меня звал? Я думала… — Ее голос прозвучал тише, чем раньше, и она отвела взгляд. — Я думала, ты хотел, чтобы я дала отпор. А я оказалась просто еще одним существом, случайно забредшим в твои владения.

Обида в ее голосе застала меня врасплох. Три столетия я довольствовался одиночеством и бесконечным циклом охоты и кормежки, которого требовало проклятие. И все же, наблюдая за тем, как она отстраняется, видя, как тускнеет искра связи в ее глазах, я почувствовал, как во мне шевельнулось то, что я считал давно мертвым.

— Считаешь себя настолько незначительной? — спросил я, заставляя свой голос звучать ровно. — Веришь, что случайность привела тебя в мою рощу в ту самую ночь, когда завеса была тоньше всего? Что только случайность сделала тебя первой за триста лет, кто пережил мой яд?

Она снова посмотрела на меня, ища на моем лице обман, но я продолжил, прежде чем она успела заговорить.

— Лес, возможно, и взывал к дикости в твоей крови, но я сам решил ответить, когда ты предложила мне сделку. Я решил оставить тебя себе, хотя мог просто забрать то, что мне было нужно, и оставить остальное насекомым. — Я провел большим пальцем по ее окровавленной щеке. — Я решил оставить тебя.

Ее губы слегка приоткрылись, и я увидел, как в ее взгляде надежда борется с осторожностью.

— Люди всегда обманывали сами себя, — сказал я, и мой голос стал грубее, несмотря на все усилия его контролировать. — Богатством, золотом, своими большими домами, завоеваниями. Они внушают себе, что владеют тем, чего желают, что обладание приносит удовлетворение. Но они ошибаются насчет обладания, точно так же, как ты ошибаешься насчет своей ценности.

Я наклонился ближе, так близко, что ее теплое дыхание коснулось моей щеки.

— Триста лет через мои леса проходила добыча. Отчаявшиеся души, сломленные создания, те, кто искал смерти, власти или спасения. Никто из них не заставил меня захотеть увидеть, кем они могли бы стать. Никто из них не вызвал у меня любопытства к завтрашнему дню. Никто из них не заставил меня осознать, что, возможно, проклятие все-таки отняло у меня не все.

Слова вырвались прежде, чем я смог их остановить; это было большее откровение, чем я планировал. Но, наблюдая за тем, как расширяются ее глаза, как у нее перехватывает дыхание, я понял, что не жалею о сказанном.

— Магия в тебе знает, что в конце концов все мы возвращаемся в одну и ту же землю. Даже такие создания, как мы с тобой. Но до того конца… — Я запнулся, борясь с концепциями, которые не рассматривал столетиями. — До тех пор, возможно, нам не обязательно идти в одиночку.

— Мы с тобой… — повторила она мои слова, а уголки ее глаз смягчились.

И тогда она подалась навстречу моему прикосновению — эта свирепая малышка, которая только что превратила своего мучителя в мокрые ошметки, — и я почувствовал в груди незнакомое ощущение. Возможно, гордость. Но в глубине души я знал правду, и она была чем-то куда более опасным.

— А как насчет… него? — Она указала в сторону покоев лорда. — Его ты тоже сохранил для меня?

Моя ухмылка расползлась так широко, что обнажила все зубы.

— О да. Ты готова покончить с этим, нейдр?

Глава 10

Флавия

Коридор, ведущий к покоям Тиберия, раскинулся передо мной, и это расстояние казалось почему-то непреодолимым. Мои босые ноги оставляли кровавые следы на безупречно чистой плитке — кровь Гая, кровь Маркуса, кровь того, во что я превращалась. Позади меня с терпеливым безмолвием двигался Ису, отслеживая каждое мое движение с тягостным интересом.

Я уничтожила их. Я убила Маркуса, разорвала Гая на куски, и мне это понравилось. Ису сказал, что дело не в его яде, а в том, кем я всегда была, просто это пробудилось. Была ли я всегда монстром, или это ложь — что-то, чтобы заставить меня перестать сопротивляться этой трансформации? И хотела ли я вообще ей сопротивляться?

Огромные дубовые двери были разбиты вдребезги, несколько щепок все еще держались на петлях, закрывая мне обзор комнаты. Но я чувствовала его запах — пот страха и тот специфический одеколон, который он импортировал из Рима за баснословные деньги. Мои чувства обострились, теперь я это понимала. Даже не видя, я чувствовала отчаяние, пропитавшее воздух, и мой язык высунулся, пытаясь попробовать его на вкус.

Я протиснулась сквозь обломки, и моему взору предстал человек, который годами организовывал мои мучения.

Тиберий был подвешен способом, похожим на метод распятия, который так нравился римлянам. Его руки были раскинуты, а голова свисала на грудь. Тога была порвана, удерживаемая серебряными нитями паутины Ису, а темные волосы с проседью скрывали его лицо. Но когда мы вошли, он резко вскинул голову, его глаза встретились с моими, и что-то изменилось в его выражении. Ужас остался, но под ним расцвело пугающее узнавание.

— Флавия. — Мое имя на его губах прозвучало как обвинение. — Моя Флавия, что ты наделала?

Я вошла в комнату, осознавая, как, должно быть, выгляжу: одежда порвана и едва прикрывает меня, ноги и ногти грязные, в полосах крови. Каждая моя черта выдавала во мне варварку, которой он меня и считал. Голод свернулся клубком в животе, подталкивая меня вперед. Ему вторило покалывание, которое теперь постоянно тлело под кожей. Это был момент, о котором я мечтала на протяжении бесчисленных ночей агонии.

— Посмотри на себя, — продолжил он, и в его голосе прозвучала искренняя скорбь. — Я так старался сохранить твою чистоту. Остановить болезнь в твоих венах. Твой отец умолял меня, знаешь ли. Он сказал, что предсмертным желанием твоей матери было защитить тебя от того, во что ты могла превратиться.

Я замерла. О чем, черт возьми, он говорит?

— Ты лжешь.

— Разве? — Он рассмеялся, горько и надломленно. — Она знала, что течет в твоей крови. Проклятие ее рода. Она поручила твоему отцу защищать тебя, но он был слаб. Он заставил меня пообещать уберечь тебя от старых порядков, выбить из тебя дикость до того, как она пустит корни. — Его глаза блеснули той жестокостью, которую я знала слишком хорошо. — Каждая боль, каждое унижение — это было для того, чтобы спасти тебя от этого. От превращения в того самого монстра, которого они боялись.

Мои ногти впились в ладони, живот свело, а кожа заколола так, словно по мне ползала тысяча насекомых; все мое тело реагировало на стыд, который вновь возродился внутри меня.

— Ложь! Тебе нравилось причинять мне боль, нравилось, когда твои люди причиняли мне боль! — Слова казались пеплом во рту.

— Я хотел спасти тебя, моя Флавия. Ты же знаешь, как ты была мне дорога.

— Хватит! — Это слово вырвалось из моего горла с большим количеством яда, чем дал мне Ису. Змея внутри меня свернулась в кольцо, готовая к броску. Но другая часть меня — та ужасная, человеческая часть — рассыпалась в прах. Голод отступил, и все, что осталось — это зияющая пустота, грозившая проглотить меня целиком.

Я отвернулась, не в силах смотреть на него, не в силах осознать вероятность того, что моя мать могла дать согласие на мои страдания. Что, возможно, ее истории были предупреждением не о мужчинах, а о моей собственной крови.

Я стремительно направилась к двери.

— Пусть гниет здесь. Пусть умирает медленно, наедине со своей ложью, — сказала я, не встречаясь взглядом с Ису.

Я все равно почувствовала разочарование Ису — едва уловимое изменение в воздухе, паузу в его дыхании. Но он ничего не сказал, когда я выбежала из покоев, оставив Тиберия наедине с его запутанной судьбой.

Роща показалась меньше, когда мы вернулись. Я присела на упавшее бревно, подтянув колени к груди, пока Ису скрупулезно занимался своей паутиной. Он молчал на протяжении всего нашего пути обратно, не предлагая ни утешения, ни осуждения. Теперь он работал надо мной: регулировал натяжение и переплетал участки с сосредоточенностью, казавшейся нарочито отстраненной.

— Ты разочарован во мне. — Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить.

Его движения замерли. Восемь глаз повернулись ко мне, и в их глубине я уловила нечто неожиданное — не гнев, а усталость, выдающую его многовековое существование.

— Разочарование подразумевает ожидание, — произнес он наконец, спускаясь с этой своей неестественной грацией. — Я ожидал, что ты убьешь его. Ты выбрала милосердие. Вина лежит на моем предположении, а не на твоем решении.

— Это не было милосердием. Он все равно будет страдать, пока умирает от голода. — Я обхватила колени крепче. — Просто… что, если он говорил правду? Что, если моя мать и правда…

— Разве это имеет значение? — Ису опустился рядом со мной; две его похожие на паучьи руки обвили меня. — Какова бы ни была причина его действий, результат остается неизменным. Ты страдала. Ты выжила. Ты трансформировалась.

— Но если она хотела защитить меня от этого проклятия…

— Люди лгут, нейдр. Другим, самим себе. Они облекают свою жестокость в ложные цели и называют это добротой. — Один когтистый палец приподнял мой подбородок. — Твоя мать, возможно, боялась твоей природы. Или твой бывший муж мог выдумать небылицу, чтобы ранить тебя в последний раз. Как бы то ни было, теперь ты та, кто ты есть.

Я изучала его лицо. Даже с дополнительными глазами и темными отметинами я поняла, что он казался мне более человечным, чем любой другой мужчина, которого я знала. — Ты был проклят? В историях не говорилось, откуда он взялся, только о его голоде и жестокости. Но я видела, как изменения в моем теле повторяли его, и не могла не задаться этим вопросом.

Все восемь его глаз вразнобой моргнули.

— Да, очень давно.

— Значит, когда-то ты был человеком? Ты когда-нибудь задумывался о том, кем бы ты стал, если бы проклятие не изменило тебя?

Что-то промелькнуло в выражении его лица — уязвимость, которую он быстро скрыл.

— Я был полководцем, выбравшим гордыню вместо выживания своего народа. Я жаждал власти и потребления, и брал то, чего, как мне казалось, я заслуживал. Проклятие просто обнажило то, что уже существовало.

Его жвалы тихо щелкнули.

— Останься я человеком, моя судьба была бы предрешена. Я бы не изменился, и моя жадность поглотила бы меня, как поглощает сейчас.

— Но проклятие, оно изменило тебя? Был ли он заморожен этой древней магией, заперт в том, чем являлся? Проклянет ли оно меня так же, заставляя вечно сгорать от ярости? Или нас ждет нечто большее?

Его взгляд удерживал меня, и он медленно, нежно провел одним когтем по моей щеке.

— Я начинаю верить, что изменило, причем так, как я не ожидал. Я никогда не думал, что одиночество станет самым тяжким бременем из всех.

Признание повисло между нами — хрупкая вещь, за которую мне хотелось крепко держаться. Я протянула руку, очерчивая край его челюсти, там, где плоть переходила в хитин.

— Теперь ты не один.

— Нет, — согласился он, поймав мою руку своей. — Хотя, возможно, ты еще заставишь меня пожалеть об этом.

Несмотря на тяжесть в животе, я улыбнулась.

— Потому что я лишила тебя грандиозного финала?

— Потому что ты всё усложняешь. — Его хватка стала крепче, но не до боли. — Мне не приходилось считаться с чувствами и потребностями другого человека целые столетия. Это… неудобно.

— Бедное древнее создание, — прошептала я. — Повержено одной сломленной человеческой девушкой.

— Уже вряд ли человеческой. — Его свободная рука обвилась вокруг моей талии, притягивая к себе. — Ты сильна. Я видел, как взрослые мужчины обделывались при одном только виде меня. Я слышал, как они вопили от агонии из-за боли, ничтожной по сравнению с той, что вынесла ты. Они съеживались и молили о пощаде, дрожа, как новорожденные оленята. Но не ты. Ты не вздрогнула, не съежилась. Ты торговалась. У тебя ничего не было, и все же за считанные мгновения ты обвела меня вокруг пальца. Ты выстояла, моя нейдр. Большинство не пережило бы того, что пережила ты. Но ты выстояла, и теперь я буду иметь удовольствие наблюдать, как эта боль трансформируется во что-то куда более темное. Так что ты далека от того, чтобы быть сломленной. Согнутой, возможно. Но затем перекованной.

— Как клинок?

— Как цепь.

От этого слова меня бросило в жар, и змея заинтересованно зашевелилась. — Это то, чего ты хочешь? Связать меня?

Его многочисленные глаза потемнели.

— А ты позволишь?

Вопрос повис в воздухе, отягощенный обещанием. Я вспомнила цепи Тиберия, годы, проведенные связанной и беспомощной. Но это… это было другим. Это был выбор.

— Покажи мне, — прошептала я.

Улыбка Ису обнажила слишком много зубов.

— Опасные слова, нейдр.

Тени окутали его, пока он возвращался в свою более человеческую форму, но он по-прежнему держал меня между своими похожими на паучьи руками.

Он встал, подняв меня с легкостью и без усилий. Он завел мои руки за спину, прижав предплечья друг к другу. Его человеческие руки обвили шелк вокруг моих запястий — не жесткие путы его паутины, а что-то более мягкое.

— Разница в том, — сказал он, затягивая шелк ровно настолько, чтобы я почувствовала ограничение, — что ты сама этого желаешь. Ты можешь легко их порвать. Они держат только потому, что ты им позволяешь.

Шелк приятно холодил кожу. Он работал с сосредоточенностью художника: его руки скользили по моим предплечьям, создавая петлю за петлей, которые впивались в кожу с давлением, достаточным лишь для того, чтобы вызвать то самое непрекращающееся покалывание.

Поза была неудобной, но не болезненной. Моя грудь выдалась вперед, открытая его взгляду, когда он стянул с меня жалкие остатки одежды. Его руки блуждали по покрытым шрамами участкам кожи, и покалывание становилось все сильнее, пока я не почувствовала, как внутри меня зарождается ноющая боль. Моя грудь потяжелела, налитая жаждой и желанием.

Его рука обхватила мои ребра, а большой палец принялся играть с одним из моих чрезмерно чувствительных сосков.

— Ты доверяешь мне? — спросил он; его основные глаза были прикованы к моей груди, но остальные настороженно следили за выражением моего лица.

Опасный вопрос. Боль стала единственной константой в моей жизни. В каком-то смысле я знала ее лучше, чем что-либо другое, и в этом была своя привычность. Я знала, как раствориться в ней, как зачерстветь. Но то, о чем он просил, открывало путь совершенно новому виду боли, к которому у меня не было сопротивления. Яду, к которому у меня не было иммунитета.

— Я доверяю тебе.

Его бровь изогнулась.

— Некоторые сочли бы неразумным доверять такому монстру, как я.

— Ты же сам сказал мне, что я, вероятно, очень глупая.

Его лицо расплылось в ухмылке; он подался вперед, и его длинный язык высунулся, чтобы лизнуть всю длину моей шеи и вдоль челюсти.

— Тогда позволь мне показать тебе красоту в покорности.

Его язык змеей скользнул в мой рот, полностью заполняя его, когда наши губы встретились. Он заявил права на каждую поверхность, прежде чем отстраниться, но его руки ни на мгновение не останавливались.

Он обмотал еще больше шелка вокруг моих бедер, бледная плоть которых выпирала между тесными границами. Он завязал тугие узлы вокруг моей грудной клетки; шелк стал клеткой для моей груди, запирая в ней кровь, пока ноющая боль не стала почти невыносимой. Мои соски покраснели, и я заерзала, желая, чтобы он к ним прикоснулся.

— Терпение, я дам тебе все, что нужно. Но только тогда, когда ты окажешься на грани того, что сможешь вынести.

Его руки ни на секунду не замирали, и узлы медленно затягивались все туже. Затем меня подняли в воздух, и я повисла перед ним, словно какое-то извращенное украшение. От моего собственного веса грудь выдалась вперед еще сильнее, а он связал мои икры с бедрами, раздвинув мне ноги.

Но потом накатила паника. Я была в ловушке, я была пленницей. Мое сердце бешено заколотилось, кровь прилила к голове, и я начала вырываться. Я почувствовала, как лопнул шелк, прежде чем его руки легли на мое лицо.

— Моя нейдр. — Он был прямо передо мной, все восемь глаз смотрели в мои. — Ты моя. Ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда.

Мое сердцебиение замедлилось, но я продолжала вырываться, и на глаза навернулись слезы.

— Мне больно.

— Если будет слишком, мы остановимся.

Я перестала вырываться и стала наблюдать за ним. С тех пор как он укусил меня, все мои чувства обострились. Я чувствовала его сердцебиение, ровное и мерное в груди. Я чувствовала его приторно-сладкий запах. Я сказала, что буду ему доверять, но часть меня предполагала, что он не станет слушать. Я видела голод в его глазах, чувствовала, как его тело начало нагреваться от возбуждения. И все же он остановился.

— Ты остановишься ради меня? Я думала, ты питаешься страхом.

Его ухмылка сползла, губы сжались в твердую линию, прежде чем он заговорил:

— Так и есть. Но ты больше не моя добыча. Ты моя. Твой страх восхитителен, но когда ты принимаешь его и позволяешь ему трансформироваться во что-то большее — вот чего я жажду.

Непрошеный стыд поднялся во мне, и я почувствовала, как горят щеки и шея.

— Я боюсь боли.

— Тебе больно, или это просто твой разум играет с тобой? Скажи мне, что ты чувствуешь на самом деле.

Я была связана, это я знала. Но благодаря его прохладным рукам на моем лице я смогла успокоить свое бешено бьющееся сердце и впервые на своей памяти позволила себе сосредоточиться на том, что чувствовало мое тело.

Шелк был тугим, но в нем не было ничего острого. Глубокая пульсация там, где скапливалась кровь; ноющая боль там, где мой вес прижимал меня к путам. Но это была не та боль, которую я знала. В ней не было и намека на жестокость, в ней читалась возможность.

— Я чувствую… ноющую боль. Мне нужно, чтобы ты коснулся меня, Ису.

Он ухмыльнулся, и я увидела, как его паучьи руки потянули за нити его паутины. Меня подняли выше, так что теперь моя грудь оказалась на одном уровне с его ртом. Его язык выскользнул, обвившись вокруг одной из грудей, сжимая ее еще крепче, пока он не провел кончиком языка по моему ноющему соску, и я вскрикнула.

Мои бедра попытались сжаться вместе, но они были связаны врозь. Я залилась румянцем, почувствовав, как возбуждение стекает по ноге, пока он продолжал омывать мой сосок языком, а его когтистые пальцы перекатывали другой между собой. С каждым потягиванием мой живот скручивало так, что на глаза наворачивались слезы. Слишком много крови прилило к голове, все было как в тумане; он давал мне слишком много и в то же время недостаточно.

— Ису… — выдавила я, не зная, о чем именно прошу его. Слюна капала с моих распухших, покалывающих губ, пока я пыталась решить: хочу ли я, чтобы он прекратил эту пытку, или чтобы она никогда не заканчивалась.

Его язык высунулся, слизывая ее с моего подбородка, в то время как паучьи руки потянули за шелк, удерживавший меня в воздухе. Мое подвешивание было мастерским творением из креплений и шкивов, и я перевернулась, моя спина больше не была выгнута дугой. Он шагнул между моих ног, раздвигая их еще шире. Он провел своим нижним членом по моему промокшему лону, и я увидела, как моя смазка медленно покрывает его.

Он потянул за еще одну нить, и я приподнялась почти в сидячее положение.

— Ты моя. Думаю, пришло время тебе принять меня полностью. — Он ухмыльнулся.

— Ты имеешь в виду… оба? Одновременно? — От этой мысли по телу пробежала дрожь, и вовсе не от страха.

Зазубренные когти затанцевали по моей коже, делая покалывание почти невыносимым. Они очерчивали мою распухшую грудь, пока я снова не начала извиваться. Он погладил свои члены, покрывая пальцы и ладонь густой предсеменной жидкостью, которую вырабатывал.

Затем он провел большим пальцем по моему клитору, мучительно медленно обводя его кругами. Но с путами и давлением по всему телу, а также с непрекращающимся дразнением его когтей, я чувствовала себя готовой вспыхнуть от одного лишь этого легкого прикосновения.

Его ухмылка говорила о том, что он это знал.

— У нас впереди вся ночь. Зачем торопить события?

— Ису, если ты будешь дразнить меня еще немного, ты можешь и не пережить эту ночь.

Смелость моих слов застала меня врасплох, но не так сильно, как огонь, вспыхнувший в его глазах.

— Какая ты неистовая в гневе. — В его словах сквозило явное одобрение.

Его большой палец стал описывать круги все плотнее, и мои ноги задрожали в путах. Он наблюдал за тем, как моя грудь вздымается и опускается с каждым тяжелым вдохом, пока я приближалась к разрядке… так близко…

Когда давление в моем центре достигло почти той самой точки невозврата, я почувствовала, как другие его скользкие пальцы надавили на тугое кольцо моей задницы.

— Ису… — Я почувствовала, как снова сжимаюсь.

— Ты в безопасности. Отдайся мне. Доверься мне.

Он ущипнул плоть вокруг моего клитора, и я сделала один последний глубокий вдох, расслабляясь, чтобы впустить его, пока оргазм поглощал меня.

Он одобрительно застонал; его палец разрабатывал меня, заставляя раскрываться с каждой дрожью удовольствия. Он покрыл себя еще большим количеством смазки, прежде чем медленно войти обратно, на этот раз двумя пальцами, и жжение было уже слабее.

— Если я переверну тебя, будет легче…

— Нет.

Он замер.

— Я хочу видеть тебя. — Эти слова выдали больше, чем мне бы хотелось, но доверие — это обоюдоострый меч.

Его лицо ничего не выражало, но затем его паучьи руки снова потянули за паутину, так что мы оказались лицом к лицу, и его губы нашли мои.

Это был нежный поцелуй, не наполненный собственничеством, а чем-то более мягким. Я закрыла глаза, проведя языком по его нижней губе. Он игриво ответил на этот жест, и в моей груди что-то раскрылось. Вот какой может быть близость — не просто удовольствие, но и связь.

Он продолжал нежно играть со мной, раскрывая меня своими пальцами еще больше, но он не торопился. Он целовал меня, и я знала, что он будет делать это до тех пор, пока я не буду готова. Я наслаждалась его вкусом, странным ощущением от того, как проводила языком по мешочкам с ядом за его клыками, и тем, как он вздрагивал, когда я это делала. Появились маленькие капельки яда, и они оказались сладкими на вкус. Они питали покалывание в моей коже, пока внутри меня снова не начал нарастать жар, который я уже не могла игнорировать.

Я отстранилась, и все его глаза пристально посмотрели на меня.

— Я готова.

На этот раз не было никакой ухмылки, только благоговение, когда он обхватил меня всеми своими руками, устраиваясь напротив меня. Его пальцы выскользнули, и их место заняла широкая головка его более крупного члена. Он медленно надавил, и растяжение было интенсивным, когда он вошел в мою пизду и задницу; но он крепко прижал меня к себе, наши дыхания смешались, пока он направлял мои вдохи и выдохи.

— Ису…

— Я держу тебя, моя нейдр.

Дюйм за дюймом я принимала его. Это было медленно, но неотвратимо. Покалывание от его яда под моей кожей утихло, и все, что я чувствовала — это был он.

Он вошел до конца и еще мгновение крепко прижимал меня к себе, нежно поцеловав в висок.

— Ты так хорошо справляешься.

Его рука сомкнулась на моем горле ровно настолько, чтобы я почувствовала свое сердцебиение под его пальцами. Другая рука сжала мою грудь, в то время как его паучьи конечности удерживали мои бедра и раздвигали ноги. Он скользнул назад, прежде чем резко толкнуться вперед, и мои глаза закатились.

Раз за разом он брал меня, и каждый толчок был отчаяннее предыдущего. Все восемь его глаз крепко зажмурились, его хватка усилилась, и я поняла, что он был так же поглощен этим, как и я.

— Ису, посмотри на меня.

Его взгляд встретился с моим, и мне больше всего на свете захотелось дотронуться до него. Я попыталась высвободить руки, и он одним быстрым движением разрезал шелк. Я схватила его за лицо, прижавшись своим лбом к его. Его темные глаза мерцали в лунном свете, и на мгновение между нами не осталось абсолютно никаких преград.

Я снова поцеловала его, и наши тела содрогнулись в унисон; восторг пронесся сквозь нас, когда наши оргазмы погнались друг за другом.

— Моя идеальная нейдр. Во всех темных уголках этого мира, во всех забытых местах, где дремлет древняя магия, нет ничего прекраснее тебя — здесь, в моих руках.

Глава 11

Ису

Моя змейка сидела в самом сердце моей рощи, держа в маленьких ручках принесенную мной еду. Я ловил себя на том, что все больше и больше просто наблюдаю за ней. Любуясь красивым изгибом ее спины, тем, как ее пухлые губы были испачканы красным от свежей крови. Она была самым прекрасным созданием, которое я видел за все свои долгие годы. Она была подобна лунным цветам, что росли вокруг моего источника. Бледная и хрупкая на вид, но за всем этим скрывалась смертельная опасность для тех, кто не уважал ее силу.

Но прямо сейчас она не ела, а лишь теребила принесенное мной мясо. Так дело совсем не пойдет.

— Тебе нужно научиться охотиться как следует, — сказал я. — Эта человеческая привычка довольствоваться объедками с моей охоты долго тебя не прокормит.

Она подняла взгляд: она сидела скрестив ноги на земле, и золотые крапинки в ее глазах ловили лунный свет.

— Я ем то, что ты приносишь. Разве этого недостаточно?

— Нет. — Я подошел ближе, убирая волосы с ее перемазанного кровью лица. — Твое тело меняется. Ему требуется свежая кровь, свежее мясо. Сама охота питает твою трансформацию не меньше, чем поглощение.

Она отложила недоеденную плоть, обхватив колени руками.

— Я убивала. Маркуса. Гая. Разве это не охота?

— Это была месть. Прекрасная, но личная. Охота — это… — Я замолчал, подыскивая слова, чтобы объяснить то, что столетия назад стало для меня инстинктом. — Охота — это принятие того, кто ты есть. Хищник. Часть естественного порядка, не стоящая над ним или вне его.

Она спрятала от меня лицо — то, что она теперь делала крайне редко.

— Неделю назад я была человеком.

— Правда? — Я опустился на землю напротив нее, достаточно близко, чтобы разглядеть легкую чешую, начавшую проступать на ее руках. — Или ты всегда была такой, лишь ожидая разрешения появиться на свет?

Она долго молчала. Когда она заговорила, в ее голосе слышалась дрожь, которой я не слышал с наших первых совместных ночей.

— Если я начну охотиться — по-настоящему охотиться — что останется от меня? От той девушки, которая пела песни в своей голове в самые худшие моменты, песни своих предков — своего народа?

— Она останется. Но станет чем-то большим. — Мне захотелось потянуться к ней, и я осознал, что это было желание утешить, а не поглотить. Вместо этого я замер. — Думаешь, хищники не способны ценить красоту? Не способны созидать? Я брожу по этому лесу уже три столетия, нейдр. Я знаю каждое дерево, каждый камень, каждую крошечную жизнь, которая движется по моей территории. Охота не умаляет способности ценить прекрасное — она обостряет ее.

Она подняла голову, изучая меня своими теплыми глазами.

— Тогда покажи мне. Но если я попрошу остановиться…

— Мы остановимся. — Обещание сорвалось с губ легко. После того, что мы разделили, после того доверия, которое она проявила, позволив мне связать себя шелком, я не стал бы обманывать ее в этом.

И когда я успел стать таким мягкосердечным?

Глава 12

Флавия

Лес видел сны через меня, или, возможно, я видела сны через него — границы растворились, словно туман между древними деревьями.

Я двигалась сквозь подлесок, который расступался передо мной, мое тело скользило змеиными изгибами, что казалось более естественным, чем любая ходьба до этого. Это казалось правильным, как и говорил Ису. Та часть меня, которая просто ждала пробуждения.

Римский разведчик впереди продирался сквозь папоротник с неуклюжим шумом цивилизации, его бронзовые доспехи ловили лунный свет вспышками, которые выдавали его местоположение каждому хищнику на мили вокруг.

Мой язык выскользнул, пробуя на вкус его пропитанный страхом пот, витающий в воздухе. Он был молод — едва ли пережил свой первый военный сезон, посланный патрулировать границы, которые его командиры больше по-настоящему не контролировали. Кожа его сандалий была еще жесткой и новой, только из оружейной.

Глупые люди, — прошептал в моем сознании голос, похожий на голос Ису, хотя я знала, что он спит в роще. Они посылают детей составлять карты территорий, на которые никогда не имели права претендовать.

Но когда я спустилась с кроны деревьев, голос изменился, стал глубже, превратился во что-то более древнее, чем даже сам Ису. Заговорили сами деревья, их корни пульсировали словами, имевшими вкус грибницы, крови и терпеливой ярости.

Дороги режут нас. Камни душат нашу почву. Их упорядоченные сетки оставляют раны, которые не заживут.

Разведчик остановился, чтобы попить из бурдюка, не замечая, как изменились тени вокруг него. Я видела пульс на его горле, могла сосчитать частые удары сердца, говорившие об истощении и тревоге. Он заблудился — уже несколько часов назад, — хотя еще не понимал, что лес водил его кругами, съедая его метки и меняя его путь.

Покажи им то, что они не могут приручить, — приказал голос леса, и моя челюсть начала ныть от трансформации.

Я бесшумно опустилась позади него, мое тело удлинялось так, что это больше меня не пугало. В последний момент он обернулся, его глаза расширились, когда он осознал, чем я стала — ни женщиной, ни змеей, а чем-то средним, чем-то невозможным.

Его крик замер в горле, когда мой рот открылся шире, чем мог бы открыться рот любого человека. Лес удерживал его на месте: корни оплели его ноги, ветви не давали сбежать. Я почувствовала вкус его ужаса, когда моя преображенная челюсть приняла то, для чего была создана, заглатывая его частями, что должно было бы привести меня в ужас, но лишь утолило глубокий голод.

Да, — древний голос гудел сквозь почву и камень. Пусть знают, что их империи придет конец, но мы выстоим всегда. На каждое срубленное ими дерево, на каждую построенную ими дорогу будет рождаться новый монстр.

Я чувствовала, как жизненная сила разведчика растекается по мне, не просто поддерживая мое тело, но питая нечто большее. Лес пил через меня, использовал меня как проводник для своей терпеливой ярости. Теперь я знала, что каждая отнятая мной римская жизнь возвращала силу израненной земле.

Сцена дрогнула, мое сознание захотело вернуться в спящее тело, но лес не отпускал меня, пока еще нет.

Придут еще, — пообещал голос. Они всегда присылают еще. И ты будешь ждать, моя змея. Ты и такие, как ты. То, что они считали покоренным, сожрет их изнутри.

Ису обхватил мое тело несколькими руками, его физическое присутствие вытянуло меня из сна. Его прикосновение было защитным, собственническим. Он был удовлетворен моим голодом, но за этим я чувствовала нерешительность.

Я больше не была просто Флавией, ищущей мести. Я была обретшим форму голодом леса, его ответом на столетия систематического разрушения. И где-то в упорядоченных виллах и геометрически правильных городах римляне спали тревожным сном, видя в кошмарах, как корни проламывают их фундаменты, а тени скалят слишком много зубов.

Сновидение снова завладело мной, и я увидела их — других, таких же, как я. Древняя кровь, поющая древней магией, где природа и человечество слились в новых демонов, что крадутся в ночи.

Я проснулась с грязью под ногтями и вкусом бронзы на языке, укутанная в шелк Ису, пока он наблюдал за мной всеми восемью глазами.

— Прошло много ночей с тех пор, как тебе в последний раз снился кошмар, моя нейдр. — Он провел прохладной рукой по моей щеке. — Что тебя тревожит?

Я сглотнула и все еще чувствовала вкус того солдата на языке. Ведь это был просто сон, не так ли? Поднялся ветер, и я могла бы поклясться, что услышала смех. Хватка Ису вокруг меня стала крепче.

— Это не было кошмаром.

Неужели я настолько изменилась, что мысль о том, чтобы проглотить человека целиком, больше меня не пугала? Что объятия монстра оказались всем, что мне было нужно? Я крепче прижалась к груди Ису, и он расслабился, когда я провела пальцами по темным узорам, что вились по его коже.

— А теперь спи, мой паук. — Я зарылась пальцами в его волосы и издала звук, похожий на мурлыканье, пока его грудь не стала подниматься и опускаться в мягком ритме сна. Но когда я задремала, ветер снова поднялся, и его смех холодком пробежал по моему позвоночнику.

Глава 13

Флавия

Роща изменилась с тех пор, как я впервые оказалась здесь. Паутина Ису разрослась, серебряные нити пронизывали лес. Мой спальный гамак висел низко, и он сплел вокруг него новые сети, более замысловатые, чем где-либо еще. Прекрасный полог, наполненный его искусством, паутиной, создающей мозаики и узоры, которых я нигде больше не видела. Сделал ли он это намеренно, чтобы окружить меня красотой? Часть меня думала, что он даже не осознавал, что делает, и это вызвало улыбку на моем лице. Мой мягкосердечный монстр.

Я стояла под ним, прижимаясь босыми ногами ко мху, и смотрела, как лунный свет отражается в каплях воды, словно крошечные звезды. Крошечные голубые цветы ласкали мои ноги на мягком ночном ветру, и я чувствовала себя богаче любого центуриона в их мертвых каменных домах. Здесь все было частью прекрасного цикла мира, и даже если это означало, что мне приходится делить свой сон со всевозможными существами, я знала, что это — дом.

Что-то застряло в паутине, и вся она содрогнулась, а крошечные капли росы упали мне на лицо прохладным поцелуем. Я задалась вопросом, какую именно добычу поймала паутина Ису, когда услышала его — зов леса. Он говорил, совсем как в моем сне. Но на этот раз это был не сон.

Иди глубже, — прошептал он. Захватчики строят новый аванпост на севере. Они думают, что каменные стены защитят их от того, что крадется в диких землях.

Мое тело качнулось навстречу этому зову, мышцы напряглись от желания превратиться во что-то, что понесет меня быстро и бесшумно сквозь подлесок. Мой голод проснулся в ответ — теперь уже не только мой, но и аппетит самой земли, текущий сквозь меня, словно сок по венам.

— Куда-то собралась, нейдр?

Голос Ису раздался прямо у меня за спиной, хотя я не слышала, как он подошел. При всех своих размерах он все же был охотником и поразительно тихим, когда хотел этого. Я обернулась и увидела его в истинной форме: жвалы слегка раздвинуты, все глаза устремлены на меня с такой интенсивностью, от которой по коже побежали мурашки.

— Лес зовет, — сказала я. — На севере есть добыча.

— Лес. — За спокойствием его тона скрывалось нечто резкое. — Да, теперь он часто с тобой говорит, не так ли? Шепчет в твоих снах, наполняет твой разум своими древними целями.

Что-то в его позе — то, как его хитиновые руки оставались совершенно неподвижными, в то время как человеческие ладони сжимались и разжимались — послало мне сигнал тревоги, и это не имело ничего общего с моими новыми обостренными чувствами.

— Ты знал, что так будет. Ты слышал его зов. — Это был не столько вопрос, сколько обвинение.

Он скрестил руки на груди — очень человеческий жест раздражения, от которого я едва не рассмеялась.

— Да, он взывает ко всем нам. Он считает себя весьма праведным. Это проклятие привязывает меня к нему, но я научился его игнорировать.

— Ты сказал, что я становлюсь чем-то большим. Я должна пойти на его зов.

Он прошипел:

— Я сказал, что ты меняешься, но ты принадлежишь мне.

В этих словах проскальзывало стрекотание, выдававшее его волнение. Он подошел ближе, его массивная фигура отбрасывала тени даже в ночной темноте.

— Моя, чтобы трансформировать. Моя, чтобы учить. Моя, чтобы оставить себе.

— Но я также…

— Больше никто. — Его руки схватили меня за плечи, в то время как паучьи конечности обвились вокруг меня — не то чтобы удерживая, но определенно ограничивая. — Ты никто больше. Лес, возможно, и позвал тебя сюда, но я заявил на тебя права. Мой яд течет в твоих венах, а моя паутина укрывает твой сон.

Собственничество в его голосе должно было бы напомнить мне о Тиберии, о владении, навязанном силой. Вместо этого оно пустило по моему телу волну жара — темное узнавание хищника, который скорее разорвет мир на части, чем поделится своей добычей.

— Лес…

— Лес может найти себе другого глупца в качестве оружия. — Его жвалы щелкнули в считанных дюймах от моего лица. — Он ждал столетия; подождет еще. Твое место в моей паутине, где я могу тебя видеть, касаться, где могу быть уверен, что никакая древняя сила не вздумает украсть то, что принадлежит мне.

Я проверила его хватку и обнаружила, что она непреклонна. Но за этой безмерной силой я почувствовала нечто иное.

— Ты боишься.

Обвинение повисло между нами. Его многочисленные глаза поочередно моргнули: в них мелькнули удивление, гнев и уязвимость, прежде чем он снова надел свою холодную маску.

— Я ничего не боюсь, — сказал он, но его руки на моих плечах стали мягче. — Я просто… оберегаю.

— Я думала, только люди лгут, Ису. — Я подалась в его объятия вместо того, чтобы сопротивляться им. — Ты боишься, что я выберу лес, а не тебя. Что я исчезну в чащу и стану чем-то недосягаемым для тебя.

Его молчание говорило о многом. Когда он наконец ответил, в его голосе слышались столетия одиночества.

— Все, на что я когда-либо заявлял права, было отнято временем, голодом или самой природой смертных вещей. Ты… другая. Меняешься. Становишься той, кто может жить так же долго, как я. — Его руки обхватили мое лицо. — Я не хочу потерять тебя из-за той самой силы, которую я помог пробудить.

— Тогда пойдем со мной, — сказала я. — Охоться со мной. Пусть лес увидит, кем ты меня сделал.

— Нет. — Это слово хрустнуло, как ломающийся камень. — Ты охотишься на моей территории, где моя паутина может отслеживать твои движения. Где я могу следовать за вибрациями твоих побед и пировать твоими завоеваниями, когда ты вернешься. — Его хватка снова стала жестче. — У дремучего леса есть свои стражи, свои собственные аппетиты. Я не стану рисковать тобой ради них.

— Ты не можешь посадить меня в клетку, Ису. — Даже произнося это, я чувствовала, как мое тело реагирует на его близость, на нежность, которая, как я видела, расцветала в нем, как бы он ни пытался ее скрыть. Змея в моем животе свернулась кольцом в предвкушении иных аппетитов. — Шелковая тюрьма — это все еще тюрьма.

Его улыбка обнажила все зубы.

— Ты забываешь, нейдр: ты отдала себя мне полностью. Разум, тело и душу, поклявшись под кровавой луной. Лес может звать, но в первую очередь ты отвечаешь мне.

Он без усилий закинул меня на плечо, унося обратно к сердцу своих владений, несмотря на мои вялые попытки вырваться. Его рука скользнула вверх по задней поверхности моего бедра, а затем сжала ягодицу так сильно, что ногти впились в плоть, и все мысли о побеге вылетели у меня из головы. Шепот леса затихал с каждым шагом, сменяясь пением его паутины, которая узнавала возвращающуюся хозяйку.

— Этот разговор не окончен, — предупредила я, когда он опустил меня на наше обычное место отдыха, и шелк уже начал обвиваться вокруг моих лодыжек.

— Нет, — согласился он, но его широкая улыбка говорила об обратном. Он устроился своей массивной фигурой вокруг меня, словно живая клетка. — Но ты моя, нейдр. Лесу придется довольствоваться слугами похуже. Я ждал три столетия не для того, чтобы делить тебя с кем бы то ни было — ни с римлянами, ни с богами, и уж тем более не с амбициозными мечтами деревьев.

Его чувство собственничества окутало меня крепче любой паутины, и я оказалась разрывающейся между диким зовом охоты и темным комфортом от того, что меня так основательно поймали в сети. Вдалеке я чувствовала терпение леса — безграничное и неумолимое.

Он подождет. Но глаза Ису обещали, что он — нет.

Глава 14

Флавия

Сон так и не пришел ко мне. Я слушала ровное дыхание Ису, пока ночь медленно уступала место дню, но мой разум так и не успокоился. Я продолжала слышать шепот леса в каждом трепещущем листе, в каждой капле утренней росы.

Приди ко мне. Приди ко мне и пожри их всех.

Ису укутал меня в свой шелк, но он был прав ранее. Я с легкостью вырвалась из пут; мое тело теперь было намного сильнее человеческого. Я двигалась по его паутине так, словно это были мои собственные владения, не вызывая ни единой вибрации. Возможно, он научил меня слишком хорошо.

Я бесшумно опустилась на лесную подстилку и посмотрела наверх, увидев, что он все еще свернулся калачиком и крепко спит.

Я вернусь, в этом у меня не было ни малейших сомнений. Ису был моим, так же как я была его. Но мне нужно было увидеть, на что я способна сама по себе.

Я забрела глубже в дикий лес, не следуя ни по какой тропе или звериной стежке, а исключительно по своим инстинктам. Ветер тянул меня вперед, и я могла бы поклясться, что чувствую ликование леса с каждым моим шагом ближе к его сердцу.

Деревья сомкнулись вокруг меня, и я вспомнила ту первую ночь, когда вошла в этот лес. Но я больше не была тем крошечным существом, каким была тогда. Нет, я была чем-то, что принадлежало этим древним лесам.

Но за мной все еще охотились. Я почувствовала движение над головой, настроившись на вибрацию леса. Я задалась вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова подкрасться ко мне незаметно.

Я рванулась вперед и услышала треск над головой, когда он попытался угнаться за мной. Теперь я была быстрой, но он все равно был быстрее; его тень опустилась вниз. Мы рухнули на землю, и его вес вдавил меня в мягкую почву.

— Отправляешься куда-то без разрешения? — В его голосе не было ни сна, ни удивления. Он не спал. Наблюдал. Ждал.

Я извивалась в его хватке, проверяя свою новую силу против его.

— Лес зовет. Я же говорила тебе…

— Лес. — Он перевернул меня на спину, прижав мои запястья над головой своими человеческими руками, в то время как его паучьи придатки заперли меня на земле словно в клетке. — Вечно этот лес. Скажи мне, он сладко шепчет тебе? Обещает тебе силу? Свободу? — Его лицо опустилось так низко, что его дыхание коснулось моей щеки. — Заставляет ли он тебя забыть о том, кто дал тебе месть, которой ты так сильно жаждала?

— Я ничего не забыла.

Один хитиновый палец провел по тому месту на моей шее, куда он впервые вкачал свой яд.

— Ты забыла, что поклялась мне в верности, или это были просто красивые слова, чтобы получить желаемое?

Я твердо встретила его восемь глаз.

— Мне нужно знать, на что я способна в одиночку.

— В одиночку. — Из этого слова сочился яд. — Для тебя больше не существует «в одиночку». Я в твоей крови. — Его хватка стала крепче. — Думаешь, я провел столетия в одиночестве только для того, чтобы смотреть, как ты уходишь в тот самый момент, когда становишься достаточно сильной, чтобы порвать мой шелк?

— Ты не сможешь вечно держать меня взаперти.

Его рот растянулся в этой слишком широкой улыбке.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как я вырезал наши имена на корнях этого мира. До того, как я потянул за нити судьбы и сплел их в паутину, из которой тебе никогда не вырваться.

Эта улыбка расколола его лицо, пока его темные волосы падали мне на щеки.

— Но если ты хочешь бежать — непременно беги. Прошло так много времени с тех пор, как у меня была хорошая охота. Но знай: когда я поймаю тебя, я могу оказаться не таким милосердным, как сейчас. Я хочу посмотреть, как далеко я смогу зайти с этим твоим новым, сильным телом.

Мое сердце забилось от предвкушения. Я тоже этого хотела.

Добыча в лесу не была противником. Она не была существом из кошмара и тени, на которое я могла бы обрушить все то, что извивалось внутри меня, не боясь причинить непоправимый вред.

Я обовьюсь вокруг него, буду сжимать его, пока он больше не сможет этого выносить, и заставлю его заполнить меня целиком.

Я провела руками вверх по его широкому телу, по темным закручивающимся меткам, которые тянулись вдоль тугих сухожилий на его шее, пока мои ногти не прошлись по его голове. Я вонзила их в его плоть, пока все восемь его глаз не закатились от удовольствия.

— Тогда поймай меня, если сможешь.

Я подтянула колени к груди, а затем со всей силы ударила ногами в его торс. В качестве доказательства моей новой силы он отлетел назад, врезавшись в дерево, пока я с трудом поднималась на ноги.

Я побежала.

Сердцебиение грохотало у меня в ушах, но теперь это был ровный ритм, а не неистовый стук того, на кого охотятся. Я почувствовала, как изменилось мое зрение, и тьма сползла, словно сброшенная кожа. Каждый корень, каждый камень, каждая низко висящая ветка проступили в резком рельефе. Мои босые ноги не задумываясь находили опору на скользких от мха камнях, мое тело с легкостью огибало препятствия.

Позади себя я ничего не слышала — а это означало, что он уже охотится. Безмолвие его приближения посылало по моему позвоночнику дрожь, не имевшую ничего общего со страхом. Она была всецело связана с предвкушением.

Его яд и то существо, которым я становилась, пели в моих венах с каждым шагом. Мои мышцы удлинялись, укреплялись, несли меня сквозь подлесок быстрее, чем мог бы двигаться любой человек. Я пробовала воздух языком, который теперь был раздвоен, отслеживая его запах.

Слева от меня хрустнула ветка. Намеренно. Он загонял меня.

Я резко свернула вправо, смеясь, перепрыгивая через упавшее бревно, о которое споткнулась бы еще пару дней назад. Лес проносился мимо размытым пятном, но мое улучшенное зрение фиксировало каждую деталь. Паутину, дрожащую от моего появления. Мелких зверушек, спасающихся бегством с нашего пути. То, как лунный свет тянулся к нам сквозь ветви.

А затем — столкновение.

Он напал сверху, его тело обвилось вокруг меня, и мы рухнули на лесную подстилку. Падение должно было быть болезненным, но мое тело амортизировало его, перекатилось вместе с ним, даже когда его вес вдавил меня в мягкую землю. Он прижал мои запястья над головой, а его зубы нашли ушную раковину.

— Попалась, — прорычал он, и я слышала его улыбку. Его зазубренные когти провели по моей коже, и там, где когда-то могла быть боль, я чувствовала лишь восторг. Последние лохмотья моей одежды были сорваны. Я сопротивлялась его хватке, но он держал крепко; его вторая рука скользнула вниз по моему позвоночнику. Пока он проходил по каждому позвонку, я чувствовала, как они хрустят, как все мое тело пытается вырасти во что-то более длинное.

— Моя прекрасная нейдр.

Одним быстрым движением он перевернул меня на спину, его руки скользнули вниз, чтобы раздвинуть мне ноги. Я вдавила ладони в лесную подстилку, чувствуя, как под мной пульсирует земля. Его вес сместился, и я услышала тихое пощелкивание его дополнительных рук, меняющих хватку.

Он откинулся назад, ослабляя хватку.

— Пришло время тебе понять, какого монстра ты пробудила.

Он начал меняться: его ноги слились в этот огромный, бронированный торс, а грудь стала еще шире. Мощные мышцы его рук дернулись, когда пальцы вытянулись с тошнотворным хрустом. Я наблюдала за его трансформацией и не удивилась, обнаружив, что его истинная форма лишь заставляет меня желать его еще больше.

— Почему ты смотришь на меня так, будто боишься? — Его лицо раскололось надвое, когда появились жвалы. — Тебе нравится, когда я подталкиваю тебя к самым пределам, видя, насколько сильной ты стала. Знать, что я мог бы сломать тебя, но что ты способна вынести гораздо больше.

Он был прав. Я атаковала быстрее, чем могла даже осознать. Я оказалась на нем, и, несмотря на его массивные размеры, я почувствовала, как мое тело растет, чтобы соответствовать ему. Мои пальцы выли от боли, когда они выросли, совсем как его, в длинные узловатые фаланги, увенчанные когтями. Но мои не были загнутыми, как у него, а прямыми и острыми как бритва, переливающимися в лунном свете. Мой позвоночник хрустнул, когда я стала выше, превращаясь во что-то выходящее далеко за рамки человеческого.

Мы боролись с силой, которая раздробила бы человеческие кости. Мои когти прорывали борозды в земле, пока я извивалась под ним. Его паучьи лапы выдалбливали глубокие траншеи, когда он пытался прижать меня, а древние корни ломались, словно прутики, под нашей объединенной мощью.

Молодой дуб застонал и рухнул, когда я впечатала его в него; ствол разлетелся в щепки от удара. Он отомстил, протащив меня сквозь стену подлеска, и ветви взорвались вокруг нас ливнем листьев и сломанного дерева. Лесная подстилка превратилась в грязь под нашими бьющимися телами.

Мы больше не были человеком и пауком, а двумя сталкивающимися силами природы, а такие силы всегда приносят разрушения. Я повалила его на спину так, что все его конечности взметнулись в воздух, и он рассмеялся тем глубоким, медленным смехом.

— Да, вот так. Покажи мне все, чем ты стала.

Моя бледная кожа менялась, моя покрытая шрамами плоть заменялась чешуей цвета лунного света. Мой язык выскользнул, и я смогла попробовать воздух вокруг него. Его возбуждение, его голод и глубокая гордость — все это слилось воедино, когда я обхватила его горло своими ставшими куда больше руками.

— Желаешь поглотить меня? — Его ухмылка была широкой. Я чувствовала, как усиливается его возбуждение, но страха не было. Я обвила ноги вокруг его талии, мои мышцы напряглись.

Да, я хотела сокрушить его.

Да, я хотела поглотить его.

Он был моим. Моим защитником, моим создателем и моим монстром. Но теперь и я была монстром, и я не хотела бояться этой части себя.

Я впилась ртом в его губы и потерлась своим центром о ребристую поверхность его панциря там, где он переходил в более человеческое тело. Искры удовольствия вспыхнули во мне, когда каждый выступ цеплялся за мой уже пульсирующий клитор.

Но затем броня подо мной разверзлась, и начали появляться две головки его полностью чудовищных членов. Раньше они были в основном человеческими. Большими, но не слишком отличающимися, если не считать их количества. Сейчас все было иначе.

У меня потекли слюнки, когда они появились: темно-розовые, граничащие с фиолетовым, головки острые и загнутые на концах, как его когти. Стволы извивались, словно растущие лесные лианы, и каждый дюйм был покрыт крошечными, похожими на шипы выступами.

Он схватил их своей большой рукой, раздвигая, просунув между ними палец. Они уже были скользкими от той жидкости, которая сохраняла их в безопасности внутри его тела.

— Я же говорил, теперь тебе от меня не убежать. — Он провел рукой по одному длинному стволу, и основание запульсировало, слегка набухнув. — Я сцеплюсь с тобой внутри, и мы будем связаны так, как большинство бы не пережило. Ты готова?

Я не колебалась. Каждая частичка меня жаждала его, хотела узнать, каково это будет. Подготовка — это не то, в чем нуждалось это новое тело. На самом деле, я сжалась при мысли о боли, которая могла сопровождать удовольствие.

Я провела по нему своей киской, чувствуя, как цепляются все эти мелкие шипы; жжение, которое стимулировало, но было недостаточно сильным, чтобы заставить меня отстраниться.

— Ису… — Следующие слова замерли у меня во рту. Я не могла их произнести, но могла показать ему, заявить на него права своим телом, даже если слова меня подводили.

При звуке его имени голод в его глазах смягчился, и он подался вперед, обхватив меня множеством рук.

Его губы нашли мои, на этот раз нежнее, и его язык скользнул по моим губам, спрашивая того самого последнего разрешения. Я раскрылась для него, раскрыла в себе все, что могла. Загнутое острие каждого из его членов лишь чуть-чуть надавило на оба моих входа; тот, что побольше, проверял тугость моей задницы.

Но я не боялась.

Я хотела всего этого.

Я опустилась, смазка из его предсеменной жидкости и соков облегчила его вхождение в меня. Появилось глубокое жжение, когда я растянулась для него, но точно так же, как выросли мой позвоночник и ноги, чтобы соответствовать его силе, самая глубокая часть меня изменилась, чтобы подстроиться под него, соответствовать ему.

Голод во мне вырос под стать его голоду, и мы наконец-то нашли способ его утолить.

— Моя нейдр. — Его глаза закатились с глубоким стоном, когда я приняла каждый дюйм его длины в свою задницу и пизду. Его тело стало горячим, как после устроенной им резни, а сердце беспорядочно билось в груди. — Моя. Только моя.

Я приподнялась и со всей силы опустилась обратно на него, будучи заполненной так идеально. С каждым толчком эти шипы царапали мои внутренние стенки, пока я не завибрировала; изгиб его стволов добавлял восхитительную неравномерность.

А затем мы оба отдались голоду. Еще больше деревьев рухнуло, когда он впечатывал меня в них; дерево разлеталось в щепки с каждым толчком. Зубы и языки сталкивались, пока когти и руки сжимали каждую часть моего тела. Мои клыки скользили по все еще мягкой плоти его шеи, мой длинный язык следовал за черными метками. Голод во мне трансформировался в удовольствие, которое грозило забрать с собой и мой разум, когда наконец высвободится.

Моя спина ударилась о мягкую землю, когда он вбивался в меня, а затем вернулось жжение: его узлы начали набухать, растягивая меня сверх того, что могла вынести эта связь. Я вонзила ногти в его плечи, когда боль наконец захлестнула меня.

— Ты была создана для этого, моя нейдр. Создана для меня. — Он провел языком по моей челюсти, слизывая пот и слезы. — Позволь мне сцепиться внутри твоей идеальной пизды и задницы, заполнить тебя до краев и дать всему миру понять, что ты принадлежишь мне и только мне.

— Да! Ису, пожалуйста! — Я говорила, что больше не буду умолять, но сейчас он был нужен мне так, как никогда раньше ничего не было нужно.

Мне были нужны его сила, его выносливость. Мне нужно было отдать ему все, что у меня было, и чтобы он не дрогнул. Мне нужно было знать, что он никогда не испугается того монстра, которым я была, а будет упиваться этим.

— Кончай вместе со мной, моя нейдр.

Я вскрикнула, когда он замер, а его узлы разбухли так сильно, что я была уверена, что он разорвет меня на части. Я чувствовала, как он снова и снова пульсирует внутри меня, так как даже его узел не мог сдержать то количество спермы, которое он в меня вливал. Выпуклость на моем животе росла, и каждая частичка меня была переполнена, пока этот темный голод поглощал все это. Мое зрение потемнело, оставив лишь свечение его глаз, когда я кончила, сжимаясь вокруг него еще крепче, обнимая его так же крепко, как он всегда обнимал меня.

Мой. Это слово сорвалось с моих губ, словно священная клятва. Но пока мир распадался вокруг меня, разрушаемый волнами удовольствия, все еще проносящимися сквозь меня, я знала, что еще не стала тем самым монстром. Я была неполной, и мое человеческое сердце было самым холодным из всего.

Я медленно вернулась к реальности и обнаружила, что Ису смотрит на меня с выражением, которое я не могла прочесть. Его когти скользнули вниз по моей спине и с исключительной нежностью убрали с лица пропитанные потом волосы.

Я улыбнулась ему, и мое сердце немного разбилось от той нежности, что зажглась в его восьми глазах. Я нежно целовала его щеки. Без укусов, без когтей. Безмолвная мольба о прощении за то, что я все еще не была достаточно сильной для той единственной вещи, которая ему действительно была от меня нужна. За то, что он видел каждую частичку меня и принимал ее, но я не могла озвучить чувства в своем сердце. Пока еще нет.

Мы все еще были сцеплены вместе, поэтому он сплел для меня паутину, чтобы она мягко поддерживала меня, пока он сворачивался вокруг меня. Я свернулась клубочком у его груди, пока моя трансформация медленно отступала, и на меня навалилась усталость от всего произошедшего. Он поцеловал меня в лоб с такой нежностью, баюкал меня, как делал всегда, берег меня в безопасности. И ко мне пришло ужасное осознание: возможно, я была куда большим монстром, чем он.

Глава 15

Флавия

Запах ударил мне в нос раньше, чем раздался звук — дикий розмарин, смешанный со старой кровью и чем-то, что говорило о трансформации. Мой язык непроизвольно выскользнул, пробуя воздух, в то время как массивная фигура Ису рядом со мной напряглась.

— Мы не одни, — сказал он, хотя его тон предполагал, что он знал об этом задолго до того, как я что-либо почувствовала.

Сквозь предрассветный туман послышались шаги, уверенные и бесстрашные. Фигура, появившаяся между древними дубами, двигалась с волчьей грацией. Женщина, высокая и покрытая шрамами, с волосами цвета засохшей крови, заплетенными в сложные косы. Но именно ее глаза заставили меня затаить дыхание — золотые, со зрачками, которые сузились в вертикальные щели, когда встретились с моими.

— Сестра, — сказала она на древнем языке, и это слово резонировало в моих костях, как удар колокола.

Стрекотание Ису наполнило рощу, предупреждая о насилии. Его руки широко раскинулись в угрожающей позе.

— Это моя территория, волчье дитя. Ты нарушаешь границы.

Женщина — хотя, возможно, этот термин к ней больше не подходил в полной мере — улыбнулась, обнажив клыки, которым не место в человеческом рту.

— Я с миром, древний. Я пришла не за твоей паутиной или добычей, а только за новорожденной. — Ее золотой взгляд вернулся ко мне. — Глубокий лес зовет своих детей домой. Стражи собираются в новолуние, чтобы обсудить римскую чуму.

— Она никуда не пойдет. — Ису встал между нами, его фигура увеличивалась, пока он не навис над женщиной-волчицей. — Змея принадлежит мне.

— Разве она помечена? — Женщина склонила голову, раздувая ноздри, делая акцент на этом слове. — Я чую только яд и удовольствие, паук. Никаких истинных прав, которые признал бы лес.

Роща взорвалась движением. Ису нанес удар всеми своими руками одновременно, но женщина-волчица обтекла его атаки, словно вода. Теперь она двигалась на четвереньках, с каждым прыжком ее облик размывался между человеком и зверем. Их битва оставляла глубокие борозды на древних деревьях, заставляя птиц с криками срываться со своих насестов. Пауки, подчиняясь приказу Ису, зашевелились на лесной подстилке, пытаясь вскарабкаться на нее, но она стряхивала их.

— Остановитесь! — Мой голос прозвучал твердо, и оба бойца замерли на полуударе. Змея в моем животе развернулась, с признательностью пробуя на вкус разлитое в воздухе насилие. — Я не кость, из-за которой будут грызться падальщики.

Женщина-волчица рассмеялась — звук, похожий на ветер, гуляющий по горным перевалам.

— Хорошо сказано, сестра. Видишь? У нее есть свой голос. Лес делает хороший выбор.

— Лес. — Жвалы Ису щелкнули от едва сдерживаемой ярости. — Вечно этот лес. Как будто деревья и земля имеют приоритет над тем, кто дал ей новую жизнь. — Он повернулся ко мне, все восемь глаз пылали с такой интенсивностью, какой я никогда прежде не видела. — Скажи ей, моя нейдр. Скажи ей, кому ты принадлежишь.

Эти слова повисли между нами как вызов, как мольба. Я чувствовала, как ответ застрял у меня в груди; слова, которые я хотела произнести, но не могла протолкнуть сквозь стену собственного ужаса. Простые слова, которые, как я знала, облегчили бы муку, исказившую его лицо.

Но я не смогла.

— Я принадлежу самой себе, — сказала я вместо этого.

Правда была сложнее. Часть меня действительно принадлежала ему — та часть, которая научилась доверять другому, которая открыла силу в его терпеливом обучении, которая жаждала его объятий. Но была и другая часть, которая помнила, что значило принадлежать кому-то раньше.

Я хотела быть с Ису. Хотела заявить на него права в ответ. Но каждый раз, когда я пыталась, у меня перехватывало горло. Мой разум наполнялся эхом голоса Тиберия, говорившего «моя», воспоминаниями о центурионах, деливших меня между собой, как военную добычу, о годах, когда принадлежность означала лишь боль.

— Недостаточно. — Слова вырвались у Ису, надломленные и отчаянные. Он потянулся ко мне дрожащими руками, притягивая к своей груди; его хватка была сокрушительной.

— Волк права, — сказал он. — Лес продолжит звать тебя, пытаться заявить на тебя права для себя. Он будет использовать тебя, как использовал меня. Он не признает односторонних клятв, никаких обещаний. Он говорит только на языке древней магии, языке, написанном кровью.

И тут я почувствовала это — тягу, с которой я боролась несколько дней. Древний голод леса, проникающий через мою кровь, шепчущий обещания силы, принадлежности к чему-то огромному и неподвластному времени. Он становился все сильнее, и теперь я поняла, почему Ису приходил во все большее отчаяние.

Женщина-волчица кивнула, когда поднялся ветер, хлестнув меня волосами по лицу.

— Лес больше не может ждать. Он требует долг, который обязана уплатить твоя кровь.

— Какой долг? — спросила я, но руки Ису крепче сжались вокруг меня, и мои ноги оторвались от земли.

— Теперь она в долгу передо мной, волк. Лес может не признавать клятв, но он признает то, что написано на плоти.

Я напряглась.

— Ису, не надо…

— Прости, моя нейдр, — сказал он, и отчаяние просочилось в его голос. — Лес никогда не перестанет звать тебя, пока не сведет с ума. Я не хочу, чтобы это место стало твоей тюрьмой, какой оно стало для меня.

Я чувствовала правду в его словах, чувствовала терпеливую злобу леса, давящую на края моего разума. Но, несмотря на древнюю магию, обвивавшуюся вокруг нас, все, о чем я могла думать — это смеющиеся лица, пока мою плоть разрывали на части.

— Не надо, пожалуйста… — Не заставляй меня видеть его, когда я смотрю на тебя. Это вырвалось как всхлип, но он не остановился.

Его клыки нашли стык моей шеи и плеча, пронзая глубоко. Я почувствовала пульсацию его яда, когда он потек в меня. Но это отличалось от того, что было раньше — не охота. Это было предъявление прав. Я чувствовала, как он движется под моей кожей, словно обладая собственной волей.

Метки расцвели на моей коже — черные линии, тянущиеся от горла к ключице, зеркальное отражение его паутины. Я извивалась, но он держал меня крепко, и я все еще была слишком слаба, чтобы одолеть его, особенно когда мое сердце разбивалось на куски.

Зов леса потускнел, его хватка на мне ослабла, когда нечто более сильное взяло верх.

Когда Ису отстранился, в его глазах не было жестокости, но я видела в них триумф.

— Теперь каждый, кто посмотрит на тебя, будет знать. Лес может пытаться звать тебя, но я заявил на тебя права первым.

Женщина-волчица наблюдала с выражением, застывшим между весельем и жалостью.

— Паук наконец показывает свою истинную природу. Доведенный до безумия, как и предупреждали старые предания. — Она покачала головой, ее косы качнулись. — Оставь себе свою невесту, ткач. Но знай: когда запоют камни и померкнет луна, она понадобится нам. Война придет за всеми нами, независимо от твоей преданности.

Она повернулась, чтобы уйти, затем помедлила.

— Сестра, — позвала она меня. — Когда ты устанешь от шелковых цепей и красивых шрамов, помни, что у тебя есть сородичи, которые понимают бремя трансформации. Мы собираемся у стоячих камней, когда его хватка становится слишком сильной.

А затем она исчезла, растворившись в лесу. Руки Ису оставались сомкнутыми вокруг меня, его дыхание постепенно замедлялось от боевой готовности к чему-то более контролируемому. Я потянулась вверх, мои пальцы обвели новые метки на моей коже, чувствуя, как они пульсируют его ядом, его правом на меня. Метка принадлежности, которую, как я клялась, больше никогда не допущу.

Глава 16

Флавия

Он ослабил хватку, и я отшатнулась.

— Не надо. — Слово прозвучало острее любого клыка. — Не прикасайся ко мне.

— Нейдр…

— Нет. — Я встала, увеличивая расстояние между нами, прижимая руку к свежим отметинам, выжженным на моей коже. Черные линии пульсировали от его яда, и каждый толчок посылал сквозь меня волны ярости, которые я едва могла сдерживать.

— Ты хоть понимаешь, что наделал? — Мой голос дрогнул на этих словах; ярость и разбитое сердце боролись в моей груди. — Ты вообще понимаешь?

Его многочисленные глаза моргнули по очереди, и на этот раз он казался неуверенным.

— Я заявил на тебя права. Защитил тебя от зова леса.

— Ты пометил меня! — Ярость, которая копилась внутри, вырвалась наружу, сотрясая сам воздух вокруг нас. — Годы. Годы я провела, покрываясь шрамами ради чужого удовольствия, чужой потребности владеть и контролировать. И как только появляется кто-то еще из моего рода, как только что-то угрожает твоему контролю надо мной — ты делаешь то же самое.

Слова были горькими на вкус, словно предательство. Потому что за яростью скрывалось нечто худшее. Я начала верить, что он другой. Начала доверять тому, что нежность, которую он мне выказывал, была настоящей, что его защита не требовала в качестве платы мою свободу.

— Это не одно и то же. — Его голос стал жестким, защищающимся. — Я не они. Ты пришла ко мне за защитой, и я предоставил ее.

— Я пришла к тебе за местью. А не для того, чтобы променять нож одного хозяина на клыки другого. — Я попятилась еще дальше, когда он встал, и его фигура возвысилась в тусклой роще. — Она назвала их красивыми шрамами. Красивыми. Как украшения. Как будто я твоя собственность, которую ты можешь метить так, как считаешь нужным.

Правда лежала камнем в моей груди. Часть меня понимала, почему он это сделал. Я чувствовала притяжение леса, его желание власти превыше всего. Но понимание не исцеляло рану предательства, не стирало тошнотворное чувство узнавания при пробуждении с новыми шрамами.

— Ты моя. — Эти слова вырвались у него с силой, достаточной, чтобы сотрясти деревья. — Ты клялась. Разумом, телом, душой…

— Я солгала. Я намеревалась умереть.

Он замер.

— Ты никогда не собиралась быть моей.

Я увидела, как он сломался, увидела, как осознание накрыло его словно волна — что, пытаясь удержать меня, он оттолкнул меня прочь. Но я не могла остановиться, не могла сдержать яд, который копился в моей груди.

— Однажды ты назвал меня жалкой. И ты был прав. Когда я пришла к тебе, я была в отчаянии. Но даже в своем жалком состоянии я пообещала себе, что больше никогда никому не позволю владеть мной.

Он подошел ближе, и я увидела собственническое безумие во всех восьми глазах.

— Триста лет я был рабом голода, этого древнего проклятия. Но только встретив тебя, я понял, что такое бесконечное желание. Потребность настолько глубокая, что иногда я боюсь, что она распутает сами нити моего существования. Каковы бы ни были твои намерения, ты моя, нейдр. Я не могу тебя отпустить.

В его голосе звучала неприкрытая боль, и она взывала к чему-то глубоко в моей груди. К той части меня, которая нашла безопасность в его объятиях, которая увидела красоту в его чудовищной форме, которая начала представлять себе будущее, разделенное между двумя созданиями голода и ярости.

Но это будущее теперь лежало в пепле, сожженное его неспособностью поверить, что я останусь без цепей.

— Ты собирался убить меня, когда мы впервые встретились, — сказала я, вливая сталь в свой голос. — Сожрать меня. Не лги мне о том, кто ты есть.

— Ты пришла в поисках монстра, — ответил он убийственно тихим голосом. — А теперь удивляешься, что нашла его?

Метки на моей шее продолжали пульсировать.

— Нет, только тому, что я думала, он сможет меня понять.

Уголки его глаз смягчились.

— Моя нейдр…

Но я уже бежала.

Лес проносился мимо размытым пятном, пока я толкала свое новое тело к его пределам. Я слышала, как он с треском пробирается через заросли позади меня.

Мне было все равно. Рана на горле пульсировала с каждым ударом сердца, его яд гарантировал, что она зарубцуется именно так, как он задумал. Очередная цепь. Очередное заявление прав. Очередное напоминание о том, что мое тело никогда по-настоящему не будет принадлежать мне.

Деревья начали редеть, и я поняла, что убежала дальше, чем когда-либо прежде. Край его территории. Граница влияния его паутины. Еще один шаг, и я окажусь в по-настоящему диком лесу, совершенно одна.

Я остановилась у невидимой черты, тяжело дыша. Не от напряжения — мое трансформированное тело могло бежать часами — а от тяжести выбора. Позади лежала роща Ису, его маниакальная защита, его удушающая потребность. Впереди лежало неизвестное, такие же, как я, кто мог бы понять бремя трансформации.

Метки пульсировали, напоминая о яде в моих венах, об обещаниях, данных под кровавыми лунами, об ужасной близости, которую мы разделили. В одном он был прав — теперь он был в моей крови. Частью меня, и это выходило за рамки физического.

Но это не означало, что я должна принять его цепи. Я дала ему обещание, но он всегда знал правду. Люди лгут. А я все еще была человеком — по крайней мере, малая часть меня. И в первую очередь я дала обещание себе.

Я сделала один шаг за границу. Затем другой. Каждое движение прочь от его паутины ощущалось как разрываемый шелк, как разрушение чего-то, что было вплетено в саму мою суть. Но я продолжала идти, даже когда лес вокруг меня изменился, став старше, более странным, менее знакомым.

Пусть он беснуется. Пусть охотится. Я не буду ничьим красивым призом, помеченным и выставленным напоказ как собственность. Больше нет. Даже для монстра, который спас меня, которого, как мне казалось, я, возможно…

Я покачала головой, отгоняя эту мысль. Теперь пути назад не было.

Женщина-волчица говорила о стоячих камнях. Пришло время узнать, кем я могу быть без тени Ису, определяющей каждый мой шаг.

Позади меня лес содрогался от его отчаяния. Но я не оглянулась.

Глава 17

Флавия

Женщина-волчица нашла меня у ручья на рассвете, когда я пыталась смыть с кожи запах Ису.

— Три дня, — заметила она, опускаясь на валун с волчьей грацией. — Дольше, чем я ожидала. Я думала, ты уже вернешься.

Я принялась тереть руки еще сильнее, наблюдая, как грязь уносится течением.

— Я не приползу обратно.

— Нет? — Она склонила голову, ее золотые глаза блестели от веселья. — И все же ты носишь его метку, как ошейник, младшая сестренка. Красивые черные шрамы для красивого питомца.

Я зарычала на нее:

— Он не имел права…

— Права? — Ее смех был диким, как зимняя буря. — Ты говоришь о правах в древнем лесу? Здесь есть только сила и выбор. Ты выбрала его. Он выбрал пометить тебя. Теперь ты выбираешь, принять это или содрать когтями. — Она подалась вперед. — Хотя я должна предупредить тебя: некоторые шрамы не так-то легко удалить.

Я оставила свои тщетные попытки отмыться и села на пятки. Лес вокруг нас дышал иначе, чем роща Ису — он был старше, менее упорядоченным, полным настороженных теней, которые не хранили ничьей верности.

— Чего ты хочешь? — спросила я, не утруждая себя тем, чтобы смягчить голос любезностью.

Она прислонилась к ближайшему дереву, небрежно скрестив руки и ноги.

— Я пришла убедиться, что с тобой все в порядке здесь, в одиночестве. Немногие могут выжить в этих старых лесах, даже такие создания, как мы.

— По доброте душевной? — В моем голосе звучал густой сарказм.

Она ухмыльнулась, и это была совершенно волчья ухмылка.

— Ты сильна, сестра. Это очевидно. Ты нужна лесу, ты нужна нам. Но я пришла не с пустыми руками.

— Может быть, я устала от сделок. — Я встала, повернувшись к ней лицом. Я с удивлением обнаружила, что выше нее.

Ее ухмылка не дрогнула.

— Тогда считай это подарком. Есть способности, которые твой паук тебе не показал. Магия, которую дарует тебе твой змеиный дар. Способность смотреть в глаза своей добыче и управлять ее разумом.

От ее небрежного тона у меня по коже побежали мурашки. То, как она говорила об Ису, эта пренебрежительная легкость во всем.

— Он мог об этом знать? — Мое сердце забилось быстрее от мысли, что Ису мог что-то от меня утаить, скрыть это, чтобы держать меня слабой. Я ненавидела то, как сильно ранило это открытие. Меня не должно было волновать, что он что-то от меня скрывал. Он был монстром… и все же я позволила себе думать, что, возможно, он не такой, каким его описывали в историях. Что, возможно, он действительно заботился обо мне, по-своему, пусть и искаженно.

Женщина-волчица задумалась.

— Возможно, и нет. Паук всегда держался в своих владениях, не общаясь с нами. Он никогда раньше не встречал другую змею.

Другую змею, кого-то вроде меня.

— А ты встречала?

— Да. — В ее глазах снова появилось нечто коварное. — Я многое могла бы тебе показать.

Блеск в ее глазах заставил меня осознать правду.

— Ты знала, что так будет, — внезапно сказала я. — Когда говорила с Ису. Ты знала, как он отреагирует. Что он может пометить меня.

Выражение ее лица не изменилось, но запах слегка сместился: веселье смешалось с чем-то более резким.

— Паук всегда был романтиком. Собственником. Потребовалось совсем немного, чтобы напомнить ему о том, чего он боялся больше всего. — Она явно не собиралась извиняться.

— И что же это было? — спросила я.

Она посмотрела на меня, как на идиотку:

— Потерять тебя, разумеется.

В моей груди вспыхнул жар, и ярость пробудила змею внутри.

— Ты манипулировала им. Манипулировала нами обоими.

— Я предложила правду. А то, как он решил ею распорядиться — это уже его собственные недостатки. — Она пожала плечами с полным безразличием. — Ты нужна лесу, змея. Привязанности твоего паука были… неудобными.

Неудобными. Все, что мы разделили, было для нее не более чем препятствием на пути к ее целям, какими бы они ни были.

Да, он пометил меня без разрешения. Да, он заявил на меня права таким образом, который слишком сильно перекликался с моими годами у Тиберия. Но, в отличие от моих римских мучителей, Ису также обнимал меня после ночных кошмаров. Он научил меня видеть силу там, где я видела только шрамы. Смотрел на меня не как на сломанную вещь, которую можно использовать, а как на нечто могущественное, ожидающее своего пробуждения.

— Он всегда давал мне выбор, — тихо сказала я, больше самой себе, чем ей. — Даже когда ему самому выбора не давали.

Ее смех был резким:

— Как трогательно. Но сантименты не помогут тебе в том, что грядет. У леса есть планы, и тебе нужно правильное обучение. Твой паук научил тебя выжидать и атаковать, но змеи — это нечто гораздо большее. Позволь мне показать тебе, как охотиться по-настоящему…

— Нет. — Слово вырвалось жестче, чем я ожидала, удивив нас обеих. Я выпрямилась, чувствуя, как что-то внутри меня встает на свои места. — Я больше не буду ничьим инструментом. Ни Ису, ни леса, и уж тем более твоим.

Она прищурилась:

— Ты ведешь себя глупо. В одиночку ты уязвима. Твоя трансформация не завершена, и есть способности, о существовании которых ты даже не подозреваешь…

— Тогда я научусь им сама. — Я повернулась к чаще леса, прочь и от нее, и от направления, где находилась роща Ису. — Мне не нужен никто, кто указывал бы мне, кем я должна стать.

— Без наставника ты потерпишь неудачу. Зов змеи требует понимания, изящества…

— Я сказала «нет». — Я прямо встретила ее взгляд. А затем перестала прятаться.

Суставы хрустнули, когда я стала еще выше, а мои ногти удлинились. Ее черты изменились, когда мое зрение уловило ее тепло, и я с наслаждением наблюдала, как ее сердце начинает биться чаще.

На мгновение мне показалось, что она может вступить со мной в бой, заставить меня. Но она хмыкнула и отвернулась жестом, который каким-то образом умудрялся быть одновременно пренебрежительным и одобряющим.

— Это твои похороны, змея. Не приходи ко мне плакаться, когда будешь голодать и потеряешься.

Она ушла, не оглядываясь.

Мое тело снова сжалось, не в силах удерживать расширенную форму. Я содрогнулась, когда чешуя погрузилась обратно под кожу. Я потерла руки — мне было холодно, и меня переполняло огромное, открытое будущее, раскинувшееся передо мной.

Затем мой живот громко заурчал. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я ела в последний раз. Мое будущее могло подождать. Сейчас звала охота.

В чаще леса было тише, он казался древнее. Здесь деревья росли так густо, что день казался сумерками, а сам воздух был пропитан старыми тайнами. Я нашла небольшую поляну, где паслись кролики, и устроилась на краю, пытаясь вспомнить все, чему меня учил Ису.

Терпение, — эхом отозвался в памяти его голос. Сначала наблюдай. Пойми свою добычу, прежде чем действовать.

Я долго наблюдала за кроликами, отмечая, как они двигаются, где чувствуют себя в безопасности, кто из них молод и неопытен. Ису всегда подчеркивал это — важность полного прочтения ситуации перед тем, как переходить к действиям. Он научил меня видеть закономерности, понимать едва уловимые знаки, которые означают разницу между успехом и неудачей.

Почувствуй, кто ты есть, — вспомнила я его слова во время одного из наших уроков. Не борись со змеей. Позволь ей направлять тебя.

Я замедлила дыхание, позволяя свернувшемуся кольцами присутствию под кожей слегка развернуться. Мир вокруг меня стал резче: запахи прояснились, звуки стали отчетливее, и я могла чувствовать теплое биение жизни кроликов на другом конце поляны.

Один молодой кролик немного отдалился от остальных. Я сосредоточилась на нем, пытаясь понять, что женщина-волчица имела в виду, когда говорила о «зове глазами». Поначалу ничего не происходило. Кролик продолжал пощипывать нежные побеги, не замечая моего присутствия.

Затем я вспомнила кое-что еще, чему учил меня Ису — не об охоте, а о связи. Как он сказал, что яд распознал что-то в моей крови, что-то, что взывало к его собственной тьме. Возможно, этот зов был не о силе, а о нахождении той нити узнавания между хищником и добычей.

Я подумала о теплой крови кролика, о быстром трепете его сердца. Я вспомнила, каково это — быть маленькой и уязвимой, всегда прислушиваться в ожидании опасности, всегда быть готовой бежать. А затем я подумала об облегчении от того, что больше не нужно бежать. О покое в капитуляции.

Голова кролика медленно поднялась. Его темные глаза нашли мои на другой стороне поляны, и на мгновение, растянувшееся, словно холодный мед, мы просто смотрели друг на друга. Я почувствовала, как между нами что-то пронеслось — не магия в чистом виде, а понимание. Признание того, кем мы оба были.

Иди, — подумала я, не как приказ, а как приглашение. Иди и найди свой покой.

Кролик сделал один неуверенный шаг ко мне. Затем другой. Его тело дрожало от неправильности происходящего, но его глаза ни на секунду не отрывались от моих. Каждый шаг был выбором, даже если какая-то более глубокая часть его уже сдалась неизбежному, тому циклу, который в конце концов поглотит нас обоих.

Когда он оказался достаточно близко, чтобы я могла до него дотронуться, я действовала быстро и чисто, так, как показывал мне Ису. Одно стремительное движение — и все было кончено. Кролик обмяк в моих руках, его страдания закончились, не успев толком начаться. Я не хотела, чтобы он испытывал страх, только покорность.

Уважай свою добычу, — всегда говорил Ису. И почитай жизнь, которая тебя питает.

Я прошептала слова благодарности духу кролика, прежде чем приступить к трапезе. Отнять жизнь означало взять на себя ответственность за эту жертву.

Пока я ела, я поняла, как сильно сформировали меня его терпеливые наставления. Не только техники, но и философия, стоящая за ними. Идея о том, что сила должна смягчаться мудростью, что могущество требует сдержанности. Он ни разу не подталкивал меня за пределы того, к чему я была готова, и всегда ждал, пока я сама сделаю каждый шаг вперед.

Его метки болели, но теперь эта боль ощущалась иначе. Меньше как цепи, больше как… напоминание. Связь с тем, кто разглядел во мне хищника раньше, чем я сама смогла его увидеть, кто взращивал эту тьму, обучая меня управлять ею.

В тот день я подозвала еще двух кроликов, становясь все увереннее с каждой попыткой. Зов змеи был не о доминировании — он был о предложении своего рода покоя, освобождения от постоянной бдительности, которая определяла существование животного-добычи. Я отпустила одного из них, все еще сытая после первого. У меня была власть, но я сама выбирала, когда ее использовать. Я не была рабом голода внутри себя.

Когда солнце начало садиться, я прислонилась к стволу дерева — желудок был полон, но на сердце было странно пусто. Лесная подстилка была твердой без шелка, который мог бы ее смягчить, и каждая тень могла таить в себе неведомую мне опасность. Но я сделала это. Научилась и преуспела, используя фундамент, который дал мне Ису, чтобы построить что-то новое.

Он научил меня всему, что мне было нужно. На глаза навернулись слезы, когда я вспомнила, как думала, что он скрывал от меня что-то, чтобы держать меня слабой. Он никогда бы так не поступил. Он делал все возможное, чтобы помочь мне трансформироваться, стать тем, кем мне всегда было суждено стать.

Когда солнце село и на меня опустилась холодная зимняя ночь, я не нашла теплых рук, которые могли бы меня обнять. Ветер хлестал по листьям, и я слышала зов леса. Он был приглушенным, скрытым под гулом яда Ису, но я все равно его слышала. Он предлагал цель, но не утешение. Он требовал силы, но он никогда не обнимал меня, когда мне было страшно.

Мне предстояло сделать выбор. Но одна на холодной земле, скучая по нему больше, чем готова была признать, я задавалась вопросом: стоила ли свобода цены одиночества?

Где-то вдалеке выла волчица — одинокая, несмотря на окружавшую ее стаю. А с другой стороны, принесенный ночным ветром, доносился слабый звук поющей паутины в пустой роще.

Глава 18

Флавия

Стоячие камни запели в полночь.

Я проснулась на холодной лесной подстилке: их резонанс гудел в моих костях вибрацией, исходившей от самой земли. Без шелка, который мог бы смягчить ощущения, это приводило в оцепенение. Только земля, камень и глубокая тяга древней магии, взывающей ко мне.

Я брела по лесу, пока не узнала запах женщины-волчицы.

Она появилась из тени, ее золотые глаза были уже открыты и насторожены:

— Ты слышишь их.

— Да. — Я встала рядом с ней, бессознательно касаясь черной паутины шрамов. Они покалывали с каждой пульсацией песни камней — не утихающее заявление Ису о правах на эту древнюю магию. — Они звучат все громче.

— Становятся нетерпеливыми. — Она стряхнула листья с волос. — Лес не будет ждать долго.

Она сделала паузу.

— Я прошу прощения за свою… жестокость ранее. Я уже много лет не имела дела с кем-то настолько человечным, как ты. Я забыла, что дикость леса еще не ожесточила тебя.

Не слишком-то похоже на извинение.

— Я чую тот вред, который ты перенесла. Я трансформирована, как и ты. Много лет назад я прошла путь, подобный твоему. Мне следовало быть более внимательной, — сказала она. — Надеюсь, что мы сможем бегать вместе как сестры, несмотря на мою оплошность.

Этого было недостаточно, пока нет. Но поскольку зов леса почти заглушал все остальные мысли, я не чувствовала, что сейчас подходящее время обсуждать манеры среди монстров.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Она удивилась моему вопросу:

— Имена как таковые не так уж часто используются среди нашего рода.

Я прикусила губу. Мне еще так многому предстояло научиться.

— Но ты можешь называть меня Гискод, если хочешь.

Я кивнула, и она отвернулась от меня. Когда она это сделала, ее косы качнулись, и я увидела шрам у нее на затылке. След от укуса, который, как я знала, был глубоким.

— У тебя был свой… — Мой взгляд задержался на шраме.

— Свой собственный демон? — Что-то в ее глазах блеснуло. — Да, но с тех пор прошло много времени. Возможно, это история для другого раза. Прямо сейчас тебе нужно сделать выбор.

Я посмотрела на эту женщину, тронутую духом волка, и увидела возможный путь. Я посмотрела назад, в сторону владений Ису, и увидела другой. Но будущее было похоже на паутину, расколотую на почти бесконечное множество возможностей. Я не знала, где окажусь в итоге, но знала, что больше не могу оставаться в этом состоянии бездействия. Мне нужно было сделать свой собственный шаг вперед.

Я обхватила себя руками, защищаясь от ночной прохлады, так как меня неудержимо трясло. В роще Ису я никогда не чувствовала такого холода.

— Он будет там? — Вопрос вырвался прежде, чем я смогла его остановить.

В улыбке Гискод таилось слишком много знания.

— Паук — самый древний из всех нас. Он редко покидает свою паутину. Слишком горд. Слишком боится, что кто-то может украсть то, что он считает своим. — Она склонила голову. — Это разочаровывает тебя, младшая сестренка?

Я не ответила, но мои свежие шрамы запульсировали, словно желая услышать ответ. Часть меня надеялась, что он придет, что увидит меня стоящей среди остальных, равной. Другая часть боялась того, что случится, если он это сделает.

Гискод с легкой уверенностью шла впереди, ее стая волков текла вокруг нас, как серые призраки. Они приняли меня, эти дикие охотники, хотя я ловила на себе их любопытные взгляды.

Камни стояли на поляне, которая казалась старше Рима, старше человеческой памяти. Тринадцать монолитов, расположенных идеальным кругом, каждый в два раза выше человека и покрытый вырезанными спиралями и символами, значение которых было утеряно во времени; они были настолько стерты, что смертные глаза легко бы их не заметили. Но мои глаза больше не были смертными, и я видела, как узоры движутся, как они дышат силой, рядом с которой даже древняя паутина Ису казалась молодой.

Мы были не первыми.

У северного камня стояли другие. Мужчина с кожей из коры, чьи пальцы стали узловатыми, как древние корни. Близнецы, двигавшиеся с лисьей грацией, с хитрыми и всезнающими янтарными глазами, носились вокруг камней с неистовой энергией.

А у южного камня…

— Сестра! — Радостно прозвенел голос, когда из тени появилась еще одна женщина, тронутая змеей. Ее трансформация зашла дальше моей: чешуя покрывала половину ее лица, а когда она улыбалась, ее челюсть слегка отстегивалась. — О, они говорили, что ты можешь прийти! Самая младшая из нас. Какая храбрая.

— Рашка, — представила ее Гискод. — Она тоже благословлена змеей, лес заявил на нее права пятьдесят зим назад.

Пятьдесят зим. Я изучала эту женщину, которая могла бы быть моим будущим, отмечая, как она двигалась — всегда плавно, никогда не замирая полностью. В ее глазах таилась глубина, говорившая о десятилетиях, проведенных больше в змеином облике, чем в человеческом. Но там было и что-то еще. Сила, которая, как маяк, взывала к магии внутри меня.

— И все еще в своем уме, — сказала Рашка, с пугающей точностью прочитав мою оценку. — Хотя здравомыслие, милая сестра — понятие растяжимое, когда ты глотаешь людей целиком и чувствуешь, как их последние мысли растворяются в твоем животе. — Она медленно обошла меня кругом, раздувая ноздри. — От тебя пахнет паутиной и печалью. Он пометил тебя глубоко, не так ли?

Ее выражение слегка смягчилось.

— И у меня когда-то был такой. Страж, который думал удержать меня. Но змеи не созданы для паутины, младшая сестренка. Мы созданы, чтобы двигаться, чтобы течь, чтобы заглатывать мир по кусочку.

Вокруг нас собирались другие, а позади них, на опушке леса, наблюдали великие духи: медведь с глазами-звездами, волк размером с лошадь — его взгляд следовал за Гискод повсюду — а рядом с восточными камнями стоял олень, чьи рога светились, как умирающая звезда. Это были истинные стражи, те, кто ответил на первый зов. Сородичи Ису, хотя он и держался в стороне.

— Дети собираются, — возвестила Гискод. — Луна убывает. Римляне стягивают свои силы на юге, планируя сжечь то, что не могут покорить. Лес был терпелив. Лес ждал. Но теперь…

Камни вспыхнули холодным светом, и вдруг я поняла. Узоры, вырезанные на них, не были украшением — это была карта. Живое воплощение самой земли, показывающее римские поселения как инфицированные раны, а их дороги — как шрамы. Она показывала их неуклонное продвижение на территории, которые были дикими с начала времен. Поднялся ветер, и я услышала шепот леса: Мы с тобой одинаковы. Они пометили нас, оставили на нас шрамы, но мы не склонимся, и мы не сломаемся.

— Теперь мы забираем назад то, что принадлежит нам, — прошипела Рашка, и ее голос эхом отозвался шипением тысячи змей. — Но сначала, младшая сестра, ты должна завершить свое становление.

— Я трансформировалась, — сказала я, хотя даже когда слова слетали с моих губ, я знала, что это лишь частичная правда.

— Частично. — Рашка подошла ближе, и я почувствовала в ее дыхании запах старой крови, десятилетий охоты. — Ты позволила яду паука изменить тебя, да. Ты охотишься, ты питаешься, но ты не заявила права на свое наследие полностью. Ты не завершила цикл.

Осознание обрушилось на меня, как ледяная вода.

— Тиберий.

— Тот, кто первым сломил тебя. Тот, чья жестокость открыла дверь для трансформации. — Гискод шагнула вперед. — Ты должна поглотить источник своей боли, чтобы по-настоящему стать собой. Только тогда ты будешь достаточно цельной, чтобы служить в грядущей войне.

Я почувствовала себя внезапно, отчаянно одинокой, когда все взгляды в роще обратились на меня. Будь здесь Ису, он бы пришел в ярость от того, что они предлагают мне служить кому-то, кроме него. Окутал бы меня своей собственнической яростью и объявил бы только своей. Я бы уткнулась лицом ему в грудь, пока он отгораживал бы меня от всего, кроме себя. Но его здесь не было, и это был мой выбор.

— Я оставила его гнить, — тихо сказала я. — Связанного паутиной и безумием. Он уже мертв.

Рашка покачала головой:

— Доведи начатое до конца, сестра. Ты должна завершить это проклятие, если когда-нибудь хочешь быть по-настоящему свободной.

Из центра круга начала трескаться земля. То, что появилось, не было ни туманом, ни светом, а чем-то средним — воля леса, ставшая видимой. Она коснулась каждого из нас по очереди, и там, где она проходила, трансформации ускорялись. Мужчина с корой застонал, когда из его плоти вырвались корни. Близнецы упали на четвереньки, их формы зафиксировались в очертаниях массивных лис.

Когда она достигла меня, боль была невыносимой.

Мой позвоночник удлинился с громким хрустом. Чешуя волнами прорвалась сквозь мою кожу, каждая из них была маленькой агонией, которая перерастала в трансцендентное ощущение. Я почувствовала, как перестраивается моя челюсть, как кости меняют форму, чтобы приспособиться к отстегивающемуся движению, с которым я раньше только играла. Змея в моем животе стала моим животом, стала всем моим существом.

Но на этот раз никакие сильные руки не подхватили меня, когда я забилась в конвульсиях. Никакое знакомое присутствие не якорило меня в этой боли. Я корчилась одна на холодной земле, пока лес вершил свою волю через мою плоть, и я с кристальной ясностью осознала цену свободы, на которую заявила права.

Когда свет померк, я лежала, хватая ртом воздух, на земле, которая казалась слишком твердой, слишком ограничивающей. Мое тело вернулось в основном к человеческой форме, не в силах удержать трансформацию. Я чувствовала свернувшийся внутри потенциал — полноценную змею, ждущую своего часа, чтобы появиться, когда я поглощу свою последнюю добычу.

Скоро, — прошептал лес сквозь камень и почву. Скоро ты будешь готова. Круг должен замкнуться.

Рашка помогла мне встать, ее прикосновение было нежным, несмотря на ее чудовищную силу.

— Трансформация — это нелегко, — тихо сказала она. — Это никогда не бывает легко. Но мы выдерживаем, младшая сестренка. Мы, змеи, всегда выдерживаем.

Вокруг нас остальные избранные начали расходиться, возвращаясь на свои территории, чтобы готовиться к битве, приближение которой показали нам камни. Я стояла на дрожащих ногах, чувствуя себя более неуверенно, чем когда-либо с той первой ночи в роще Ису.

— Куда ты пойдешь? — спросила Гискод.

Я коснулась своей шеи, чувствуя, как метки горят от моей трансформации, как они взывают к своему создателю даже через то расстояние, которое я проложила между нами. Лес показал мне мой путь — назад на виллу, назад к Тиберию, назад к завершению того, что я начала.

Он показал мне месть, зревшую столетиями, изгнание людей, которые думали, что могут заявить права на что-то прекрасное и дикое и укротить это. Я хорошо это знала, и я свирепела за землю, которая страдала так же, как страдала я сама, от рук тех же самых злодеев.

Но мои мысли постоянно возвращались к пауку, который помог мне стать той, кем я была. Который разглядел меня еще до того, как я стала кем-то сильным.

Примет ли он меня по-прежнему? Смогу ли я вынести возвращение?

Камни замолчали, но их обещание эхом отдавалось в моих костях: Заверши цикл. Поглоти источник. Перевоплотись.

И в холодной темноте, без паутины, которая могла бы меня поймать, я наконец поняла истинную тяжесть выбора идти в одиночку. Мое будущее принадлежало мне, и я должна была решить, что хочу из него сделать.

Глава 19

Флавия

Я нашла его в самой темной части рощи, где паутина была сплетена так густо, что заслоняла звезды. Он сидел совершенно неподвижно на древнем пне, который объявил своим троном, все восемь глаз были закрыты, а фигура замерла так, словно была высечена из камня.

— Я знаю, что ты там, — сказал он, не открывая глаз. — Последний час я чувствовал вкус твоего приближения в своей паутине.

Я шагнула в саму рощу, отметив, что шелк больше не поет в моем присутствии. Он висел нейтрально, не приветствуя и не предупреждая. Просто… равнодушно. От этой мысли у меня упало сердце.

— Я ходила к камням.

— Очевидно. — Тогда он открыл свои основные глаза, остальные остались закрытыми. — От тебя пахнет их магией. — Его жвалы резко щелкнули один раз. — Шавками женщины-волчицы.

— Ты собираешься спросить меня, почему я вернулась?

— Нет. — Он поднялся с этой ужасающей грацией, но не подошел. — Я знаю, почему ты вернулась. Камни сказали тебе, что ты должна сделать. Завершить цикл. Поглотить своего мучителя. Перевоплотиться. — Каждое слово падало, как кусок льда. — Тебе нужно добраться до виллы. Пройти через мою территорию.

Я подошла ближе, но он отодвинулся, сохраняя дистанцию между нами.

— Это не единственная причина, — сказала я.

В его смехе не было тепла.

— Скажи мне, нейдр, какая еще может быть причина? Ты ясно дала понять свою позицию, когда сбежала. Ты никогда не была моей, только отчаявшейся. Рабыней нового хозяина.

— Я была зла…

— Ты была честна. Возможно, честнее, чем когда-либо со мной. — Он повернулся ко мне спиной — то, чего никогда не делал раньше. — И, возможно, права. Я пометил тебя без разрешения. Заявил на тебя права без согласия. Связал тебя шрамами, которые ты будешь носить вечно. — Его дополнительные руки появились из-под мантии, указывая на пустую рощу. — Так что бери то, что тебе нужно. Путь к вилле свободен. Заверши свою трансформацию. Стань той, кем тебе суждено быть.

— Ты прогоняешь меня?

— Я освобождаю тебя. — Он по-прежнему не смотрел на меня. — Разве не этого ты хотела? Свободы от моей паутины? Пространства, чтобы узнать, кто ты такая, без меня, определяющего каждый твой шаг?

Его шрамы запульсировали: яд жаждал вернуться домой.

— Тогда почему это похоже на наказание?

Тогда он резко обернулся, все глаза были открыты и пылали.

— Наказание? Ты думаешь, это наказание? — Его фигура увеличилась, демонстрируя чудовищную правду под контролируемой внешностью. — Наказанием было бы связать тебя шелком, пока ты не вспомнишь, кому принадлежишь. Наказанием было бы выследить каждое существо, посмевшее назвать тебя сестрой, и развесить их иссохшие тела на моей паутине. Наказанием было бы держать тебя здесь, запертой в моей роще, пока не погаснут звезды, вместо того чтобы снова позволить тебе уйти.

— Тогда почему ты этого не делаешь?

Вопрос повис между нами. Когда он ответил, его голос снова был тихим, контролируемым.

— Потому что ты была права. Насчет метки. — Он коснулся собственной груди, там, где его темные отметины повторяли мои. — Я клялся защищать тебя. Что ты больше не будешь страдать, как раньше. А затем, при первом же сомнении в моих правах на тебя, я вырезал на тебе метку… словно не верил, что ты останешься и без нее.

— Ису…

— Иди. — Слово треснуло у него в груди. — Охоться на своего мучителя. Заверши свой проклятый богами цикл. Но не надо… — Он замолчал, и на мгновение я увидела что-то уязвимое в выражении его лица. — Не притворяйся, что ты вернулась ради чего-то большего, чем просто проход.

— Прекрати. — Слова были отяжелены слезами.

— Прекратить что? Говорить правду? Возможно, тебе не хватало комфорта. Защиты. Уверенности моей паутины. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Это мог бы обеспечить любой страж. Волк, кажется, жаждет собирать бездомных.

— Волк не видит меня такой, какая я есть. Только то, кем я становлюсь.

— А я вижу? — Тогда он начал двигаться, кружа вокруг меня, но по-прежнему сохраняя дистанцию. — Я понимаю голод. Собственничество. Потребность вцепиться в прекрасные вещи, пока они не сломаются. Но понимать тебя? Нет, нейдр. Я никогда не понимал тебя. Я только хотел удержать тебя.

— Лжец. Ты знал, когда меня нужно подтолкнуть, а когда нужно обнять. Ты помог мне стать сильной и баюкал меня, чтобы я могла сдаться. Ты остановил мои кошмары, ты… заботился обо мне.

Он перестал кружить.

— И что бы ты хотела от меня услышать? Что я все еще хочу тебя? Что каждый час, пока тебя не было, казался столетиями? Что я сидел здесь, заставляя себя не выследить тебя и не притащить обратно? — Его голос упал почти до шепота. — Что позволить тебе снова уйти может быть самым трудным из всего, что я делал за всю свою проклятую жизнь?

— Тогда не позволяй мне.

— И доказать твою правоту? Что я просто еще одна цепь? — Он покачал головой. — Нет. Ты хочешь свободы? Забирай ее. Забирай ее и оставь меня наедине с моим бесконечным голодом.

Мое сердце сжалось от боли, и я знала правду. Правду, которую я скрывала от самой себя, потому что в глубине души я никогда не была такой сильной, как он думал. Я всегда была трусихой. Я видела его боль, и все же я не могла произнести те слова, что прятались в последней оставшейся во мне человеческой частичке.

— Твое молчание говорит о многом, — тихо сказал он. — Так что иди. Охоться. Трансформируйся. Становись. Но перестань мучить нас обоих ложными обещаниями.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль.

Он усмехнулся, но в этом не было веселья. Наконец он повернулся ко мне лицом, протянув руку, один коготь призрачно скользнул по отметинам на моей шее, не касаясь их по-настоящему.

— Да, эти шрамы привязывают тебя ко мне. Но цепи работают в обе стороны, нейдр. Каждое мгновение, пока тебя нет, я чувствую тягу. Каждый час я должен делать выбор: не следовать за тобой. Ты хоть знаешь, чего это стоит?

— Пойдем со мной. На виллу. Как ты и хотел раньше…

— Нет. — Он отстранился. — Это твоя охота. Твой выбор. — Его следующие слова были едва слышны. — А когда ты закончишь, если решишь вернуться… тогда мы обсудим, кто мы друг для друга. Но не раньше. Не с ложью, полуправдой и тоской по комфорту, маскирующейся под привязанность.

Я смотрела на него, на это древнее создание, так отчаянно пытающееся отпустить меня, несмотря на то, что все инстинкты кричали об обратном.

— Ты боишься, что я не вернусь.

— Я уверен, что ты не вернешься. Как только ты станешь целостной, я тебе больше не понадоблюсь. — Он снова отвернулся. — Правда в том, что ты всегда была сильной. Я никогда не был тебе нужен. Но нести это бремя должен я, а не ты. Путь на виллу свободен. Удачной охоты.

— Ису…

— Иди, моя нейдр. Пожалуйста. — Последнее слово далось ему с болью. — Пока я не забыл о своем решении и не сделал чего-нибудь еще, чего не смогу взять назад.

Я стояла там долгое мгновение, глядя на его напряженную спину, чувствуя тяжесть всего несказанного между нами. Затем я повернулась и пошла к вилле, и каждый шаг давался мне с еще большей болью.

Позади себя я услышала звук рвущегося шелка — Ису разрушал свою собственную паутину, лишь бы не чувствовать, как я по ней иду.

Послание было ясным: я была свободна.

Так почему же мне казалось, что все рушится?

Глава 20

Флавия

Я покинула рощу Ису с тяжелым сердцем. Он говорил о тоске по комфорту, маскирующейся под привязанность. Но я знала, что это неправда. Я скучала по его паутине, по его защите — это было правдой, но потому, что они были его. Я скучала по узорам, которые он сплел над моим гамаком, по красоте, которую он создал только для меня. Я скучала по тому, как просыпалась днем и видела его спящее лицо — умиротворенное и не искаженное резкими морщинами от его бесконечного голода. Как будто быть со мной ему было достаточно, как будто я дарила ему покой.

На глаза навернулись слезы. Он разглядел меня, когда я этого не заслуживала. Я лгала, я была в отчаянии, но он все равно заявил на меня права как на свою. Как будто я была этого достойна. Возможно, так оно и было, но он поверил в это, и это позволило поверить и мне.

А я использовала его. Намеревалась нарушить нашу сделку. Я пришла в лес в поисках монстра, хотя сама все это время им была. Я использовала его силу для своей мести, но когда та самая сила и собственничество, что привлекли меня к нему, вышли из-под его контроля — я сбежала.

Он заслуживал большего. Он заслуживал того, чтобы я сказала ему, что я чувствую на самом деле, даже если это не изменит того, что мне нужно было сделать.

Я повернулась, полная решимости вернуться, но у леса были другие планы. Тропинка, которая должна была привести к нему, закрутилась спиралью, а из земли, которая мгновение назад была сухой, поднялся туман. Деревья придвинулись ближе, их ветви образовали туннель, который вел не домой, а все глубже в дикую чащу.

— Дочь.

Я замерла. Этот голос — мягкий, с акцентом древнего языка. Моя мать стояла в самом сердце каменного круга, но не такой, какой я ее помнила. Это была женщина, которую она скрывала — высокая и гордая, в одеждах, казалось, сотканных из лунного света. Ее волосы, того же лунно-бледного оттенка, что и мои, извивались, живя своей собственной жизнью.

— Ты мертва, — сказала я, хотя в этом месте слово не имело особого значения.

— Мертва, жива — такие ограниченные понятия. — Она сделала жест, и я увидела правду, написанную в движении ее рук. — Я — память. Я — родословная. Я — проклятие, пытающееся завершить себя через тебя.

Шрамы на моем горле запульсировали: Ису все еще пытался защитить меня от манипуляций леса. Ее фигура дрогнула, но я мягко провела по выпуклым линиям на шее. Дай мне выслушать ее. Шрамы затихли, но выжидали, внимательно наблюдая.

Лес вокруг нас изменился, показывая мне видения сквозь время. Моя бабушка, произносящая слова, которые обращались к сердцу дикого леса. Моя прабабушка, приносящая жертвы духам в обмен на силу для борьбы с захватчиками. Дальше и дальше, цепь женщин, которые заключали сделки с тьмой, пока тьма не стала их кровью. Женщина передо мной была моей матерью, но она была также и каждой женщиной, что была до нее. Цепь памяти и бремени, уходящая в начало всех нас.

— Расскажи мне. — Слова вырвались отчасти как шипение, отчасти как мольба. — Расскажи мне, что ты сделала.

Она взмахнула рукой, и туман принял форму образов. Я увидела круг женщин, обнаженных под кровавой луной, стоящих вокруг камней, которые выглядели свежевысеченными.

— Римляне сжигали священные рощи. Засыпали солью ритуальные земли. Убивали наших друидов. — Изображение изменилось, показывая легионы, марширующие через леса, которые увядали от их шагов. — Мы были в отчаянии. И тогда мы воззвали к сердцу леса, и он позволил нам проникнуть в пространства между — в пустоту, где обитали древнейшие духи. Мы назвали их истинными именами и предложили им якоря из плоти в нашем мире.

— Стражей.

— Тогда они не были стражами. Они были… голодом. Воплощением чистого аппетита. Паук, плетущий реальность. Змея, глотающая солнца. Волк, бегущий между мирами. — Она содрогнулась, ужас этих древних сил был осязаем. — Мы предложили им человеческие сосуды в обмен на защиту земли. Они согласились.

Туман рассеялся, и я снова увидела их: тринадцать жриц и стоячие камни. А затем, в центре, связанного мужчину с кляпом во рту и лицом, которое я знала. Тогда он был человеком, но темные волосы, падавшие ему на лицо, не могли скрыть резкую линию подбородка и черты, которые запали мне в сердце. Его глаза были расширены от страха. Возможно, сейчас он и был монстром, но тогда он был просто человеком, лишенным выбора.

Он бился в путах, когда приблизилась жрица. На ней была мантия, закрывавшая голову, и маска из оленьего черепа, рога которого устремлялись к небу. Она вытянула руку и полоснула по ладони, пока кровь не закапала на лесную подстилку. Она провела этой темной жидкостью по его груди, рисуя спирали, прежде чем отступить к своим сестрам.

Их песнопение возвысилось, резонируя с аккордами, взывавшими к потустороннему миру, в то время как земля раскололась, и сквозь нее, словно рука смерти, прорвался темный туман. У него не было истинной формы — лишь дух чистого аппетита. Он извивался и тянулся отростками во все стороны, пока не обнаружил свою добычу.

— Ты ищешь плоть, — заговорила она на древнем языке, и в ее голосе звучала сила, сотрясавшая деревья. — Мы предлагаем якоря. Возьми этот сосуд, будь привязан к смертной форме, но знай: как даем мы, так должен и ты. Кровь за кровь, яд за яд.

Дух сопротивлялся, пока она не провела ритуальным клинком по своей ладони, позволив крови капнуть на губы мужчины, который станет Ису. Обмен был скреплен: дух втек в плоть, крича, когда бесконечный голод оказался сжат в конечную форму.

Туман показал новые ужасы: духи захватывали своих первых носителей, превращая их в существ, не бывших ни людьми, ни зверьми. Деревни пустели, когда люди спасались бегством. Сам лес начал меняться, становясь все более странным и голодным с каждой уходящей сменой времен года.

— Мы призвали их, а затем осознали свое безрассудство. — В ее смехе звучала горечь. — Стражи были слишком могущественны. Мы думали, что сможем контролировать то, что контролировать нельзя. Такие же высокомерные, как и те римляне, с которыми мы сражались.

— Мы выигрывали битвы с нашими врагами, но духи… они хотели большего. Всегда большего. Они начали забирать всех, кто входил в их владения, друзей или врагов. Создавали армии трансформированных людей, чтобы распространять свое влияние.

— И тогда вы их прокляли.

— Мы их связали, — последовала резкая поправка. — Тринадцать жриц, по одной на каждую луну в году. Мы вырезали ограничения в самой их сути. Могут только удерживать территорию, но никогда не расширять ее. Могут трансформировать только тех, чей дух того желает.

Я подумала об Ису в его роще, древнем, терпеливом и неспособном уйти. О женщине-волчице, говорившей о территориальных границах. О том, как я сама по своей воле вошла в лес.

— Но у магии есть своя воля, — продолжила моя мать. — Созданные нами оковы… они изменили и нас. Каждая жрица, принимавшая в этом участие, несла в своей крови метку. Наших дочерей будет тянуть к духам. Они будут жаждать чего-то за пределами человеческой жизни. Будут в долгу перед лесом, который помог нам открыть дверь.

Дух передо мной обрел плотность, лицо моей матери стало тем, которое я так хорошо помнила.

— Я тоже это чувствовала, но потом все изменилось. Они поработили меня, украли из моей рощи и лишили всего священного. У меня не осталось сил. — Она протянула руку, чтобы коснуться моей щеки. — Но потом у меня появилась ты. Мой свет во тьме, и на несколько лет я стала счастливой. Я бы прожила все это снова, лишь бы еще раз обнять тебя.

Она протянула руку к моему лицу, но я почувствовала лишь холодный поцелуй тумана.

— Я использовала те крохи власти, что у меня оставались, чтобы убедить твоего отца удочерить тебя. Я хотела спрятать тебя от проклятия, которое жило в моей крови. Я хотела спасти тебя от монстров из моего прошлого, а не отдавать новым. Я потерпела неудачу и в том, и в другом. Прости меня, моя дочь.

— Ты не хотела, чтобы я стала женой римлянина?

— Я хотела уберечь тебя. Я была эгоисткой. Я хотела, чтобы ты была человеком, каким стала я. Но проклятия не могут заканчиваться в тенях. Они могут закончиться только в крови.

На ее щеках заблестел свет — раскаяние призрака.

— Вместо этого моя собственная гордыня привела тебя по пути прямо к человеческому монстру.

— Его жестокость привела меня прямо к Ису.

— Ирония проклятия. А возможно, и его изначальный замысел. — Она начала растворяться по краям, и я попыталась схватить ее. Моя рука прошла сквозь нее, и в ее улыбке была печаль, знакомая всем матерям.

— Кем я становлюсь?

— Тем, кем тебе всегда было суждено быть. Змеей, пожирающей собственный хвост, циклом, который завершает сам себя. — Ее фигура начала меркнуть. — Но знай: когда ты поглотишь того, кто тебя сломил, ты обретешь не только силу. Ты обретешь память. Каждой женщины, что была до тебя, каждой заключенной сделки, каждой уплаченной ужасной цены. Всю тяжесть выборов нашей родословной.

— А если я откажусь?

В уголках ее глаз собрались морщинки.

— Ты будешь жить вечно неполной, голодной до чего-то, чему так и не сможешь дать имя. Мы не можем сбежать от того, кто мы есть, любовь моя. Мы можем лишь выбрать, как это принять.

Я проснулась, жадно хватая ртом воздух, на лесной подстилке: чешуя, переливающаяся в лунном свете, теперь покрывала большую часть моей кожи.

Вокруг меня лес выжидал. Я чувствовала его внимание, как тяжесть на своей коже. Он ждал, чтобы увидеть, принесут ли плоды планы, вынашиваемые столетиями.

Мои пальцы впились в мягкую землю, под ногти забилась темная почва. Лес думал использовать меня как еще одно оружие в своей мести против расползающегося владычества Рима. Но, стоя там на коленях и чувствуя пульс земли под ладонями, я поняла, что правда гораздо проще: я отвечу ему тем же.

Каждый шрам, который Тиберий вырезал на моей плоти, каждая ночь, когда его люди держали меня, пока он смотрел, каждое мгновение, когда они заставляли меня верить, что я ничто — все это выкристаллизовалось в голод настолько чистый, что по сравнению с ним моя змеиная природа казалась кроткой. Они пытались меня сломить. Вместо этого они выковали нечто бесконечно более опасное. То, что начиналось как план леса, станет моим оружием, а его сила — инструментом моей мести.

Лес пытался манипулировать мной с помощью древней магии и долга предков, считая меня лишь очередной пешкой в своей войне. Но я заберу эту самую силу и направлю ее на месть, которая всегда горела в моем сердце ярче всего. Пусть древняя магия течет сквозь меня — я направлю каждую ее каплю на расплату, которую заслужил мой бывший муж.

Я поднялась — движение, среднее между вставанием и разворачиванием колец — и глубоко вдохнула. Воздух имел вкус крови, вкус давно предсказанных перемен. Где-то на юге, на вилле, которая была моим адом, ждала последняя часть моего становления.

Глава 21

Змея

Вилла смердела тленом и безумием.

Я ползла по коридорам, которые когда-то были моей тюрьмой, отмечая, как быстро рухнул римский порядок без рабов, которые бы его поддерживали. Шелковая паутина драпировала углы, словно погребальные саваны. Темные пятна отмечали места, где разлагались тела. Залы отзывались эхом, в них больше не осталось ничего, кроме смерти.

Я нашла Тиберия там, где мы с Ису его оставили. Две недели плена стерли его имперскую выправку. Его тога висела грязными лохмотьями. Седые волосы слиплись от пота и чего-то похуже. Когда он услышал мое приближение, его глаза дико забегали, прежде чем сфокусироваться на моей преображенной фигуре.

— Флавия? — Имя прозвучало надломленно, неуверенно. Имя, которое я почти забыла. — Это… боги, во что ты превратилась?

Я медленно обошла его кругом, впитывая его деградацию. Его гордые римские черты заострились от голода. Шелк, или, возможно, какая-то более древняя магия, сохранил его, как живую мумию, оставляя в живых, но поддерживая слабым. Часть меня — какой-то остаток той сломленной девочки, которой я была — почти пожалела его.

— Воды, — прохрипел он. — Пожалуйста. Просто воды.

Я нашла кувшин, все еще наполовину полный, и поднесла его к его губам. Он пил жадно, отчаянно, и на мгновение я увидела в нем простого человека. Старого. Напуганного. Жалкого.

Затем он снова заговорил.

— Еще есть время, — выдохнул он между глотками. — Освободи меня. У меня спрятано золото. Связи в Риме. Я могу помочь тебе найти целителей, жрецов, которые смогут обратить эту скверну.

— Скверну? — Я отставила кувшин.

— Это… проклятие. Эту одержимость демоном. — Его голос окреп, возвращаясь к знакомым властным интонациям. — Под чешуей ты все еще Флавия. Все еще моя жена, которую я пытался цивилизовать. Мы можем все исправить.

— Цивилизовать. — Это слово было на вкус как пепел. — Так ты это называл?

— Я дал тебе цель! Порядок! Без меня ты бы умерла в какой-нибудь языческой лачуге, рожая диких детей для дикарей. — В его тоне проскользнула злоба: из-под страха проступал тот Тиберий, которого я знала. — Я возвысил тебя. Сделал тебя частью Империи, чтобы выплатить долг твоему отцу. И вот как ты отплачиваешь…

— Ты пытал меня. — Мой голос гулко отозвался в груди, и он вздрогнул. — Систематически. Изобретательно. Годами.

— Дисциплинировал, — поправил он, возвращаясь к старым оправданиям. — Твой отец умолял меня не дать тебе стать… этим. Каждый урок, каждое наказание были для того, чтобы спасти тебя от монстра в твоей крови. — Его взгляд с отвращением прошелся по моему покрытому чешуей телу. — Очевидно, я был слишком мягок.

Слишком мягок. После всего — ожогов, порезов, насилия — он считал, что был слишком мягок.

Остатки моей человеческой жалости испарились.

— Знаешь, чего моя мать не сказала отцу? — Я подошла ближе, чувствуя, как моя форма начинает меняться. — Монстр был там всегда. Ты не предотвратил его появление. Ты просто дал ему ярость для роста. Кормил его болью, пока он не стал достаточно сильным, чтобы кормиться самому. Без тебя я, возможно, осталась бы человеком.

— Варварская шлюха, — выплюнул он, страх делал его злобным. — Мне следовало убить тебя в тот первый раз, когда ты истекала кровью на моих полах. Следовало…

Его слова оборвались, когда моя трансформация ускорилась. Позвоночник удлинился со звуком ломающихся веток. Чешуя пошла рябью по каждому дюйму кожи. Мои ноги слились и вытянулись в змеиный хвост, который кольцами обвился вокруг комнаты. Но больше всего изменилась моя голова — челюсть отстегнулась, горло расширилось, превратившись в огромный туннель, усеянный загнутыми назад зубами.

Я стала той, кем меня лепил лес. Не человеком. И не змеей. Чем-то средним и выходящим за рамки и того, и другого.

Тогда Тиберий закричал, тонко и пронзительно:

— Монстр! Демон! Когда Рим узнает об этом… когда придут легионы…

Я опустила свою преображенную голову, пока мы не оказались лицом к лицу. Когда я заговорила, это был уже не только мой голос. Это были поколения женщин, которых подавляли слабые мужчины, боявшиеся нас. Это был лес, более древний, чем человек, знавший об этом мире больше, чем мы когда-либо сможем постичь. Это было божество, которое проглотит все, что встанет на его пути.

— Пусть приходят.

— И придут! — Даже перед лицом смерти его римское высокомерие не умирало. — Больше солдат. Больше жрецов. Больше железа и огня, чем сможет выдержать ваша варварская магия. Мы бесконечны. Мы — порядок. Мы…

Я не собиралась терпеть это ни мгновением дольше.

— Молчать.

Я встретилась с ним взглядом, и его челюсть захлопнулась, завороженная моим приказом.

— Ты — ничто. Песчинка на временной шкале человечества. Твое наследие исчезло, и скоро исчезнешь и ты. Но я… варварская девчонка, которую ты пытался контролировать, я — каждая женщина, которую твоя империя растерла своим каблуком, обретшая форму и клыки. Мы не забываем. Мы не прощаем. Мы становимся.

Я чувствовала, как он борется с моим контролем. Но я была сильнее. Я всегда была сильнее его. Просто мое тело наконец-то стало соответствовать моей душе. Я обвила хвостом его тело, сжимая до тех пор, пока его глаза не выкатились из орбит.

— Пришло твое время побыть добычей, мой дорогой муж.

Я бросилась быстрее молнии. Моя расширенная челюсть сомкнулась вокруг его головы и плеч одним движением. Он попытался что-то сказать, когда я начала глотать, его приглушенные слова вибрировали сквозь меня. Я чувствовала, как он сопротивляется — слабо после недель плена. Чувствовала его неверие в то, что это происходит на самом деле. Почувствовала момент, когда он осознал, что спасения в последнюю минуту не будет, как не будет и божественного вмешательства.

Шелковая обертка облегчила его поглощение — гладкий сверток, скользящий вниз по моему преображенному горлу. Мое тело покрылось рябью мышечных сокращений, втягивая его все глубже. Его ноги отчаянно задергались на мгновение, затем замерли, когда мой яд начал свое действие.

Я сделала последний глоток и сожрала его. А затем его не стало, он растворился в кислотной тьме моего желудка. Я почувствовала, как его жизненная сила растекается по мне, как его сущность растворяется во мне. Поглощая его, я поняла его.

Он был жестоким, с еще более жестокими аппетитами. Но большим грехом в глазах его начальства была его некомпетентность. Вместо того чтобы разбираться с ним, руководство вышвырнуло его из Рима и дало должность на краю света. С глаз долой, из сердца вон. Его комплекс неполноценности рос и питал его жестокость.

Он был всем тем, чем я считала себя. Слабым, жалким, никчемным. Трусом, которому нужно было причинять боль тем, кто не мог дать сдачи, чтобы почувствовать себя сильным. Но я всегда была сильнее, а теперь он стал просто ничем.

За пределами его поглощения я почувствовала завершенность. Круг, начатый кровью моей матери, наконец-то замкнулся.

Сила хлынула сквозь меня. Не только физическая мощь, но и понимание. Я увидела воспоминания моей бабушки, моей прабабушки, вплоть до того самого первого связывания. Полностью осознала, кем мы были, что всегда задумывал лес.

Мой огромный хвост хлестнул по пространству, врезаясь в каменные стены, пока они не рухнули. Это человеческое строение было ничем, и я вернула его в ничто. Я выскользнула с виллы, обрушивая все позади себя. Каменная крепость рассыпалась вокруг меня, камни вспомнили, что они были землей, раствор вернулся в пыль. Все, что осталось — это мозаика на полу в фойе. Лазурные глаза Медузы блеснули, глядя на меня, и я могла бы поклясться, что она усмехнулась.

Я помчалась обратно к лесу, к моему истинному дому, когда почувствовала последние мысли Тиберия.

Дорога… солдаты… они уничтожат вас всех.

Сквозь хаос вокруг себя я услышала это — мерный топот римских сапог по камню. Много сапог. По меньшей мере целая центурия маршировала вверх по дороге.

В одном Тиберий был прав. Рим не смирится с потерей виллы, смертью гражданина, слухами о монстрах в лесу. Они придут с железом и огнем. Они попытаются выжечь заразу, которую мы, по их мнению, собой представляли.

Я сжалась обратно в свою преимущественно человеческую форму, хотя моя кожа сохранила чешую, а глаза — свой змеиный отлив. Я бросила последний взгляд на виллу. Она почти полностью исчезла. Пусть рассыпается. Пусть лес вернет ее себе, камень за камнем.

Я побежала через лес, но все еще чувствовала вибрацию легиона, движущегося по земле. Я взобралась на дерево за три вдоха, прорвавшись сквозь крону, чтобы найти их. На дороге внизу идеально ровным строем стояла колонна из красного и бронзы. Во главе ее ехали жрецы в белом, неся посох, увенчанный железным орлом Рима.

Как и говорила Гискод, война придет за всеми нами, независимо от нашей преданности. И она уже не приближалась.

Она была здесь.

Я должна была предупредить остальных.

Глава 22

Змея

Я нашла их на старой границе, где римский камень когда-то прорезал древний лес. Но дороги больше не было — вернее, она преобразилась. Массивные корни прорвались сквозь брусчатку, а деревья сплелись в невозможные узлы. За одну ночь лес вернул себе украденную землю.

— Сестра! — Рашка выплыла из теней, ее змеиная форма была великолепна. Ее змеиный хвост был массивным и покрыт черно-белой полосатой чешуей, которая поднималась вверх по животу, лишь частично исчезая там, где переходила в обнаженную человеческую грудь. — Ты сделала это. Я чую это на тебе.

Следом появилась Гискод, окруженная своей стаей.

— Римляне идут прямо в нашу ловушку. Они ожидают увидеть дорогу. А найдут только зубы.

Вокруг нас собирались преображенные. У мужчины с корой вместо кожи из макушки проросли ветви, его лицо было едва различимо за завесой листьев. Лисы-близнецы устроились на ветвях, их янтарные глаза блестели от предвкушения. Были и другие, кого я раньше не видела: женщина, чье лицо было усыпано вороньими перьями, мужчина с рогами, расходящимися от его черепа, словно корона.

— Где паук? — спросила Рашка, заметив, что я пришла одна.

— Он не придет. — Слова причинили боль, сорвавшись с моих губ.

Выражение лица Рашки слегка смягчилось.

— Тогда мы будем сражаться без него. Лес…

Звук рогов прорезал утренний воздух. Римских рогов, созывающих в строй, подающих сигнал к наступлению. Сквозь деревья мы увидели их — триста солдат в идеальных рядах, их щиты сомкнуты вместе, а жрецы распевают слова, от которых начинал гореть воздух.

— Рассредоточиться, — скомандовала Гискод. — Используйте лес. Будьте тенями между листьями, корнями, о которые спотыкаются, ветвями, которые бьют. Это наши владения.

Битва началась без фанфар, лишь с шепота.

Солдат сошел с того, что он считал дорогой, и по пояс провалился в землю, которая еще мгновение назад не была мягкой. Ветви обрушивались с сокрушительной силой там, где не дул ветер. Корни вырывались наружу, чтобы спутать ноги и пробить щели в доспехах. Сам лес стал оружием.

Я двигалась сквозь хаос, все еще изучая свою новую форму. Мое тело перетекало между человеком и змеей: иногда я бежала на ногах, иногда скользила на чешуе. Когда солдаты ломали строй, я оказывалась там: клыки находили артерии, яд превращал их кровь в огонь. Но по сравнению с остальными я была неуклюжей, все еще осваивая свой дар.

И тут я увидела его — верховного жреца, стоящего нетронутым в круге освященной соли. Его посох светился светом, который выжигал тянущиеся к нему лозы и отбрасывал преображенных назад. Они называли это святым светом, но что такое свет без тьмы? Вокруг него младшие жрецы поддерживали защитное песнопение, которое сдерживало лес.

Наши взгляды встретились через поле боя. Для верховного жреца он был молод, возможно, лет сорока, с огрубевшими руками человека, повидавшего множество битв. Когда он усмехнулся, в этом читалась та же уверенность, что и у Тиберия — абсолютная вера в то, что Рим выстоит.

— Демон, — позвал он, и его голос разнесся вопреки крикам и лязгу металла. — Сразись со мной.

Мне следовало остаться с остальными, использовать преимущество леса. Но гордость — новая и острая, как мои клыки — погнала меня вперед. Я проскользнула сквозь схватку, уклоняясь от ударов мечей и бросков пилумов, пока не оказалась прямо за пределами его круга.

— Я демон, созданный вашей собственной гордыней. То, что ваша империя пробудила, когда попыталась укротить дикую природу.

— Всякая дикость падет перед цивилизацией. — Он поднял посох, и орел на его вершине вспыхнул светом, от которого моя чешуя загорелась. — Ваш род — это болезнь. Мы — лекарство.

Я напала, но он был готов. Посох качнулся мне навстречу, его освященный металл прожег мою чешую. Боль, обжигающе горячая боль вспыхнула на моей руке. Я отшатнулась, моя форма задрожала, переключаясь между очертаниями, пока мое сердце бешено колотилось, а грудь сжало.

Он шагнул вперед.

— Думала, что обладаешь могуществом? — Он ударил снова, поставив меня на колени. — Я убил десятки таких, как ты. Сжег их священные рощи. Засыпал солью их ритуальные земли. Ты — всего лишь еще одна тварь, которую нужно прикончить.

Он ударил меня снова, и я упала на землю. Моя кожа горела там, где ее коснулось железо, и это было до боли знакомо. Запах горелой плоти, глубокая пульсация. Это была боль, к которой у меня должен был быть иммунитет, но вместо этого она сковала меня: годы воспоминаний прижимали меня к земле лучше любой цепи.

Он занес посох для смертельного удара, и в его божественном свете я увидела свою смерть. Лес вокруг нас кричал, но не мог пробить его защиту. Вот так все и закончится: я задыхаюсь в грязи, пока вера Рима в очередной раз сокрушает старые порядки.

Посох так и не опустился.

Массивная фигура спустилась с деревьев сверху: восемь паучьих конечностей метнулись между мной и смертоносной атакой. Он принял удар, предназначавшийся мне, и освященное железо глубоко вонзилось в его паучью грудь. Свет и тьма сошлись в битве там, где металл встретился с хитином, и его крик сотряс саму землю под нами.

Но он не упал.

Вместо этого его дополнительные руки сомкнулись вокруг жреца, словно клетка. Освященный круг разрушился, когда он насаживал жреца за жрецом на свои зазубренные когти. Когда защитные песнопения смолкли, лес ринулся внутрь со всем своим голодом.

Рот Ису открылся на ту самую ужасающую ширину, его жвалы сомкнулись на голове жреца и оторвали ее от тела. Ису запихнул череп себе в рот, и тот хрустнул между рядами его зубов. Красная человеческая кровь смешалась с зеленой сукровицей, которая текла из Ису, покрывая лесную подстилку.

Битва переломилась в одно мгновение: римляне обратились в бегство, когда их святая защита рухнула, а лес преследовал их корнями и клыками.

Но я смотрела только на Ису: он рухнул, и земля содрогнулась от его веса. Я подбежала к нему, баюкая его голову в своих руках.

— Зачем ты это сделал? — закричала я на него. — Зачем ты пришел?

— Глупая… маленькая змейка. — Его голос был слабым, но нежным. — Конечно, я пришел. Думаешь… хоть что-то в этом мире остановило бы меня… когда я почувствовал, что ты в опасности?

Слезы, которые, как я думала, я больше не могу плакать, покатились по моим покрытым чешуей щекам.

— Я сбежала. Я отвергла тебя. Я…

— Это не имеет значения. — Одна из его человеческих рук нашла мое лицо, когти нежно коснулись чешуи. — Даже если бы ты никогда не выбрала меня… я бы всегда выбирал тебя. Я бы всегда защищал тебя. Вот что значит… по-настоящему заявить на кого-то права. Любить кого-то. Я забыл об этом.

Его грудь содрогалась, когда он делал глубокие вдохи.

— Прости меня, моя нейдр. Ты была права. Я боялся. Боялся, что самое прекрасное создание, когда-либо появлявшееся в моей жизни, оставит меня наедине с моим голодом. Я знал, что он пожрет меня, если тебя не будет рядом. Но я причинил тебе боль так, как ты этого не хотела, и за это мне нет прощения.

Вокруг нас выжившие римляне бежали по тропам, которые закручивались сами на себя, их крики наполняли воздух, но я едва замечала это, сосредоточившись только на древнем существе, умирающем в моих руках.

— Не надо, — взмолилась я. — Ах ты, высокомерный паукообразный. Не говори так… будто ты покидаешь меня.

— Теперь ты принадлежишь лесу. — Его многочисленные глаза начали закрываться один за другим. — И ты… у тебя есть ты сама. Это все, чего я когда-либо хотел… чтобы ты познала свою собственную силу.

— Ису…

— Хотя, если бы ты захотела… выбрать меня сейчас… — Его жвалы слабо щелкнули, что могло быть проявлением юмора. — Я бы не… возражал.

Я прижалась своим лбом к его.

— Я выбираю тебя. Не из чувства долга, благодарности или сломленной потребности. Я выбираю тебя так же, как ты выбрал меня — чтобы охранять, чтобы хранить, чтобы стоять рядом.

— Красивые слова… для красивой змейки. — Но его глаза слегка блеснули, а затем снова потускнели. Один за другим его восемь глаз начали закрываться, свет угасал в каждом из них, словно звезды, гаснущие на рассвете.

— Нет. — Это слово вырвалось у меня с силой, сотрясшей деревья. — Ты не умрешь сейчас. Я отказываюсь. Я отказываюсь.

Я вскрикнула в отчаянии, сжимая его так крепко, что обычный человек был бы раздавлен. Он был моим! Я отказывалась отпускать его.

Воспоминания моих предков вернулись ко мне. Та роковая ночь, когда они придали голоду земную форму через высокомерного полководца. Дух поглотил его, пока жрица нараспев произносила: «Возьми этот сосуд, будь привязан к смертной форме, но знай: как даем мы, так должен и ты. Кровь за кровь, яд за яд».

Дыхание Ису стало поверхностным, рана от освященного железа распространяла скверну по его древней форме. Зеленая сукровица скапливалась под нами лужей, впитываясь в землю.

— Некоторые вещи… даже монстры… не могут пережить, — прошептал он.

— Ты ошибаешься. — Я перехватила его поудобнее, склонившись над ним. — Ты заявил на меня права с помощью яда. Сделал меня своей.

— Да… — Его голос угасал.

— Но я никогда не заявляла прав на тебя. — Я наклонилась ближе, чувствуя, как удлиняются мои клыки, как мешочки с ядом набухают от решимости. — Ты пометил меня, преобразил меня, спас меня. Теперь моя очередь.

Его глаза слегка расширились, когда пришло понимание.

Я прижала руку к его груди, чувствуя, как с перебоями бьется его древнее сердце.

— Ты мой, Ису. Мой страж, мой избранник. И я не позволю тебе умереть.

Он был слаб, но кивнул. Мои клыки нашли мягкую плоть там, где его человеческая шея переходила в паучью броню, и вонзились глубоко.

Он забился в конвульсиях, все восемь ног беспорядочно заметались, когда мой яд встретился с его. Там, где освященное железо отравило, мой дар очистил. Там, где вера жреца нанесла рану, мое право исцелило. Я почувствовала, как связь между нами изменилась и стала полной — больше не одностороннее владение, а взаимный выбор.

Обитатели леса затаили дыхание, пока я вливала в него все: свою ярость, свой яд, свою любовь. Да, любовь. Теперь я могла дать ей имя — этому чувству, превосходящему голод или нужду. Яд нес все это, переписывая его раны в целостность.

Когда я наконец отстранилась, чувствуя головокружение от усилий, его глаза снова были открыты. Все восемь, ярче, чем прежде, с золотыми крапинками, под стать моим.

— Ты укусила меня, — сказал он с лукавой улыбкой на лице.

— Я заявила на тебя права. — Я помогла ему подняться, поражаясь тому, как закрылась ужасная рана, оставив лишь шрам, повторяющий узор моей чешуи. — Паук и змея, связанные ядом, но вместе по собственному выбору.

Он коснулся метки, оставленной моими клыками, и я увидела нечто, чего никогда не видела в его древних чертах — удивление.

— Я чувствую это. Твой яд, он не меняет меня, но…

— Делает тебя целостным. Как твой сделал целостной меня. Помог мне стать самой собой. — Я улыбнулась, чувствуя вкус его сукровицы на своих клыках.

Вокруг нас лес ощетинился от удовлетворения, весьма довольный собой.

Ису притянул меня к себе.

— Моя свирепая змейка.

Я провела по новой метке на его груди, наблюдая, как она переливается тенью радужной чешуи.

Лес взорвался ликованием: деревья раскачивались без ветра, цветы распускались не в сезон, сам воздух пел от одобрения. О римлянах забыли, они бежали на земли, которые больше никогда не будут их собственностью. Значение имела лишь сила, которую мы пробудили не только в лесу, но и между нами. Проклятие моих предков осталось, но оно переродилось во что-то новое. В нечто с клыками, способное защитить этот мир так, как они всегда и задумывали.

— Итак, — сказал Ису, и его жвалы щелкнули со звуком, которого я раньше не слышала — с радостью, — что мы будем делать с нашей вечностью, моя нейдр?

Я ухмыльнулась, обнажив клыки:

— Охотиться. Охранять. Защищать то, что наше. Вместе.

— Вместе, — согласился он. — Но ты довольно долго отсутствовала в моей паутине. У меня есть много способов убедиться, что ты больше никогда не покинешь меня.

Он закинул меня на плечо, и я не стала протестовать.

Война продолжится. Рим пошлет больше солдат, больше жрецов. Но мы будем готовы — не как страж и жертва, не как хищник и добыча, а как равные, связанные выбором и усиленные древней целью.

Змея проглотила свой хвост. Паук сплел свою паутину.

И в сердце древнего леса два монстра превратили то, что когда-то было проклятием, в новое начало.

Эпилог

Паук — 50 лет спустя

Моя паутина растянулась между деревьями, которых не существовало еще год назад; серебряные нити сливались со светом полной луны. Моя змея висела в самом центре, ее серебряная чешуя переливалась радужным блеском в лунном свете. Ее волосы ловили свет точно так же, а золотые глаза следили за каждым моим движением.

— Удобно? — спросил я, заходя ей за спину, туда, куда ее взгляд не мог последовать.

— Пожалуй, даже слишком удобно, — поддразнила она меня, разрывая несколько пут. Теперь это было для нее легко, и служило напоминанием о том даре, который она преподнесла мне, позволив себя связать.

— Всегда жаждешь наказания, моя голодная змея. — Я провел зазубренными когтями вдоль ее извилистого хвоста и зарылся носом в мягкие пряди ее волос. Я провел пальцем по шраму, который оставил на ее груди — зеркальному отражению паутины, удерживавшей ее. Теперь это был не знак собственности, а знак обещания между двумя созданиями разделить вечность.

— Мне всегда любопытно посмотреть, что ты придумаешь на этот раз. — Она повернула голову, захватывая мои губы своими; наши языки сплелись, пока все мое тело не загорелось от желания. Но у нас впереди была вечность, спешить было некуда.

— Знаешь, что вчера сказала мне волчица? — спросил я.

Моя змея нахмурилась, когда я отстранился от нее. Всегда такая нетерпеливая.

— Какая из? Территория теперь так и кишит ими. — Она пошевелилась в путах, не для того, чтобы сбежать, а чтобы почувствовать, как шелк скользит по ее чешуе. — С тех пор как ты позволил им устроить логова в северных рощах…

— Гискод сказала, что у римлян появилось новое название для этого места. — Она слишком много двигалась. Я медленно обмотал вокруг нее еще немного шелка, наблюдая, как ее зрачки расширяются от желания. — Силва Деворатрикс. Пожирающий Лес.

— Подходяще. — Она ахнула, когда я затянул узел над особо чувствительным местом, которое мы обнаружили на ее хвосте. — Сколько легионов уже покормили корни? Четыре? Пять?

— Шесть. Хотя последний вряд ли считается. Они сбежали еще до того, как пересекли пограничные камни. — Я наклонился ближе, мои жвалы щелкнули у ее уха. — Истории, которые распространяют выжившие, сделали больше, чем любая битва. Теперь целые регионы обходят стороной дикие леса.

— Наша репутация опережает нас, — сказала она, выгибаясь навстречу моему прикосновению. — Паук и Змея. Стражи расширяющейся дикой природы.

— Так вот кто мы? Стражи? — Я усмехнулся, и мои мысли быстро потемнели, когда она заизвивалась в моей хватке. — Я думал, мы монстры.

— А для людей есть разница? — Она широко улыбнулась, с ее клыков капал сладкий яд. Я наклонился и слизал его, мой язык зацепился за кончик ее клыка, так что вкус железа наполнил наши рты. Она так сладко застонала, и я понял, что не смогу дразнить ее намного дольше. Годы не умалили голод между нами — скорее, наше взаимное присвоение лишь углубило его, сделало более сложным.

— Ису… — прорычала она на меня, и я услышал, как еще часть моей паутины рвется, пока она извивается от нетерпения.

— Всегда такая голодная.

— Ты сам сделал меня такой.

— О нет, моя змея, мы оба знаем, что ты всегда была ненасытной. — Я провел руками вниз по гладким чешуйкам, покрывавшим ее талию, там, где они все еще сливались с мягкой человеческой кожей. Я спускался все ниже и ниже, пока не нашел место, где они расходились, обнажая передо мной ее глубокий жар.

Я отодвинул в сторону чешуйки, скрывавшие ее щель, и погрузил свои когтистые пальцы в бархатистые пределы ее пизды. Она откинула голову мне на плечо, тяжело дыша.

— Недостаточно, Ису…

— Ненасытная.

Я использовал свои лапы, чтобы поправить паутину так, чтобы она резко перевернулась и повисла вниз головой. Теперь ее лицо оказалось на одном уровне с моими полностью появившимися членами. Она немедленно обвила свой длинный язык вокруг одного из них, и я наблюдал, как она пытается высвободить руку из моих пут, чтобы поиграть со вторым.

Вместо этого две мои конечности связали ее еще крепче. Она разочарованно застонала, но от этого еще больше моей смазки стекло по ее щекам в ее горячий рот.

Я уже давно перестал нуждаться в том, чтобы быть с ней нежным, особенно когда она была такой. Я толкнулся внутрь, пока не почувствовал тугое кольцо в глубине ее горла, и ее язык последовал за витыми бороздками, когда я снова отстранился.

Мои когти легли на ее затылок, удерживая ее на месте, пока я трахал ее в горло все глубже, раскрывая ее. Я почувствовал, как отстегнулась ее челюсть, и когда я снова толкнулся внутрь, она взяла оба моих члена в рот.

— Ты идеальна, — простонал я в чешую на ее бедре, прежде чем мой собственный длинный язык протолкнулся внутрь нее. Ее вкус утолял мой голод так, как ничто другое, и когда я отстранился, обводя кругами мягкий бутон, прятавшийся под ее чешуей, она замычала, обхватывая меня губами.

Вскоре мои узлы начали набухать, и как бы божественно ни ощущался ее рот, я знал, что нам обоим нужно большее.

Я снова потянул за паутину, и она оказалась в вертикальном положении, ее глаза затуманились от прилива крови и похоти. Ее губы распухли и покрылись крошечными капельками крови, и я слизал их, чувствуя вкус ее, себя и сладкого яда, что пел между нами.

— Мой высокомерный паук, мой свет во тьме, — слова были мягкими, пока она лениво улыбалась мне, — поцелуй меня и скажи, что любишь.

Я глубоко поцеловал ее; каждая моя конечность крепко прижимала ее к себе, кроме той руки, что сжимала мои члены вместе, пока я проталкивался в тугой вход ее щели.

Она застонала мне в рот, когда я полностью погрузился в нее.

— Я люблю тебя, моя змея. — Я вышел и со всей силы вошел обратно. — Ты вернула меня к жизни, когда не было ничего, кроме пустоты, и показала мне, что такое истинная сила.

— Ису… — Ее глаза закатились, и я почувствовал, как она сжимается вокруг меня, даже когда я начал разбухать. — Скажи, что ты мой.

Все ее тело задрожало, мои путы начали рваться. Я заключил ее в объятия, когда она сорвалась, чувствуя, как удовольствие прокатывается сквозь нее. Я толкнулся в этот идеальный, бархатистый жар в последний раз, последовав за ней за грань. Мои узлы сцепились внутри нее, и эта последняя толика давления заставила волну за волной спермы излиться в нее.

— Я твой, моя змея. И я бы разорвал саму паутину реальности, чтобы держать тебя в своих руках.

Теперь дрожал уже я, и пока я наполнял ее, она вонзила клыки мне в плечо, завершая цикл, когда вкачала свой яд в меня. Это усилило удовольствие, пока я не растворился в блаженстве полностью; свет луны расщепился на призматические цвета, пока каждая частичка меня была наполнена ею. Я не желал ничего другого.

Когда мы оба отошли от кайфа похоти и яда, она освободилась от последних пут и свернулась клубочком у меня на груди, обвив хвостом мою талию.

— А я твоя, Ису. Возможно, этот лес и позвал меня, но ты заставил меня захотеть остаться. Меня учили бояться монстров, но ты научил меня вообще ничего не бояться. Я люблю тебя, Ису, отныне и пока последняя звезда не упадет с неба.