Она стояла у ствола и просто ждала. Тёмные волосы лежали вдоль плеч неподвижно, хотя лёгкий ветер шевелил верхние ветви кроны. Босые ноги на мху, фиолетовые глаза направлены на меня. Ни одного лишнего движения. Лощина вокруг неё дышала медовым ароматом вяза и журчанием трёх ручьёв, и девушка в чёрном платье казалась частью этого места, вросшей в него так же глубоко, как корни дерева за спиной.

Я справился с удивлением быстрее, чем ожидал.

Система молчала. Привычного мерцания панели и свечения текста перед глазами не было.

Я мысленно «дотянулся» до интерфейса, проверяя, работает ли вообще. Система откликнулась мгновенно, готовая к сканированию, но перед девушкой замерла. Она выпадала из всех таблиц, и интерфейс попросту отступил, как зоолог, встретивший вид, которого нет ни в одном каталоге.

— Илая, — произнесла она, предвосхищая мой вопрос. Тихий ровный голос, похожий на шелест листвы, когда ветра нет, а крона всё равно чуть покачивается. — Меня зовут Илая.

Я кивнул, принимая имя, и назвал себя, хотя она уже его знала.

— Вик.

— Ты заботился о моём дереве, — сказала она. — Приходил день за днём. Приносил составы, тратил время на медитации, обмениваясь энергией, укреплял корни и кору. Когда пришёл рой, ты встал между ним и вязом и отдал всю ману до капли.

Фиолетовые глаза нашли мои и задержались.

— Ты ни разу не пытался взять силой то, что давалось медленно. Мы привыкли к тем, кто рубит и сжигает. Ты оказался другим, и за это я благодарна тебе, Вик.

Я молчал, позволяя ей говорить. Перебивать существо, которому по моим самым смелым прикидкам восемьсот лет, было бы глупо, да и неуместно.

Илая сделала шаг вперёд, другой, и опустилась на мох рядом со мной, у корней вяза. Близко, плечом к плечу. Босые ступни оставили на мху еле заметные вмятины. Я заметил на щиколотках те же серебристые прожилки, что на предплечьях, переплетённые с рисунком вен.

Она повернулась и посмотрела на меня с расстояния в ладонь. Фиолетовый отлив в тёмных глазах оказался ближе, чем я был готов принять. Лёгкий укол неловкости я задавил усилием воли.

Глупо смущаться перед древесным духом, Вик. Тебе пятьдесят шесть, пусть и в шестнадцатилетнем теле.

Вот только я никогда не видел существа с подобной грацией в движениях. Того, кто является частью природы и при этом имеет человеческий облик.

— Семечко, — произнесла Илая, и её голос стал чуть теплее. — Ты принял его. Вложил в собственную плоть, накормил кровью и маной, позволил корням врасти в каналы, доверившись чутью. Для меня это был единственный оставшийся способ решить задачу, которую я пыталась разрешить очень, очень давно.

Она опустила взгляд на мою левую ладонь, где серебристые прожилки пульсировали в ритме сердцебиения.

— Семечко принадлежит моей сестре. Её звали Ивара. Белая Ива, стоявшая у истоков трёх рек, когда мир был моложе.

Илая говорила очень медленно, словно подбирала каждое слово.

— Ивара погибла в сражении, которое произошло задолго до первых поселений вокруг Предела. Ставки тогда были другими, и силы, участвовавшие в столкновении, принадлежали миру, от которого сейчас остались лишь камни и осколки маны в глубоких пластах земли. Сестра была моложе меня, мягче, её белые ветви и серебристые листья умели делать с водой вещи, которые мне до сих пор недоступны.

Она подняла руку и коснулась кончиками пальцев моей левой ладони, легко, точно касаются раненого птенца. Прожилки под кожей отозвались мягким теплом, и по предплечью прокатилась знакомая волна покалывания.

— От неё осталось только это семечко. Последний концентрат её существа, который я сохранила в своей коре, спрятала глубоко, куда ни жук, ни рой добраться не способны. Столетия оно ждало, пока появится кто-то, способный принять его добровольно. Ивара была мягким существом, и её семя откликается только на искренний контакт, на связь, выстроенную взаимным терпением. Любая попытка заставить убила бы семечко навсегда.

Семечко в моей ладони, пульсирующее серебристыми нитями, оказалось реликтом существа, погибшего в эпоху, о которой даже Система имела весьма приблизительное представление.

— Я пробовала раньше, — продолжила Илая. — Был человек, который приходил к моему дереву давно, когда его волосы ещё были тёмными, а спина прямой. Торн. Твой дед.

Я чуть повернул голову. Торн у вяза. Молодой Торн, пытающийся установить контакт с древним деревом, как это делал я сам. Картина складывалась, и отдельные кусочки информации, которые я собирал неделями, начинали наконец-то совпадать.

— Но его тело отторгло семечко, — Илая произнесла это спокойно. — Каналы маны оказались несовместимы. Торн был сильным Хранителем, земля и деревья слушались его рук, однако целиком земляная природа его каналов оказалась средой, в которой нежное семечко Ивары прижиться попросту не смогло. Хороший человек, твой дед, но, увы, он не подходил для решения этой проблемы.

Она снова посмотрела на меня, и фиолетовые глаза задержались на моём лице на несколько долгих секунд.

— Потом пришёл ты. Мальчишка с полной котомкой, который сел у моих корней и закрыл глаза, прислонившись ко мне, будто к обычному дереву. Я наблюдала за тобой с первого дня, с первой медитации. Ты вернулся на следующий день. И ещё. И ещё. Ты приносил глину, растворы, тратил часы, сидя у ствола, и каждый раз уходил, оставляя после себя тепло и заботу, которые впитывались в мою кору так же легко, как впитывается дождь. Терпение для моего народа — самый ценный дар, какой может предложить существо с такой короткой жизнью.

Илая замолчала на секунду, перебирая пальцами мох у корней. Серебристые прожилки на её запястьях чуть вспыхнули, отразив внутренний ритм дерева.

— Семечко упало тебе в ладонь тем утром по моей воле. Единственный оставшийся шанс для Ивары, и я вложила в него всю надежду, копившуюся семь с лишним столетий, — с какой-то внутренней болью в голосе произнесла девушка. — Ты мог отказаться, мог выбросить семечко, отнести его на продажу или засушить как диковинку. Вместо этого ты достал нож, разрезал собственную ладонь и вложил его в рану. За это я благодарна тебе больше, чем способна выразить словами. Мало бы кто решился на такое.

— Что будет дальше с семечком? — спросил я. Красивые речи — это одно, но мне нужна практическая информация.

Илая медленно покачала головой.

— Точного ответа я дать не могу. Росток укоренился, связь с материнским древом есть, однако семечко пролежало в коре слишком долго. Связь с прошлым истончилась, — довольно туманно ответила девушка. — Возможно, когда росток окрепнет и даст полноценные побеги, к Иваре вернётся память, ощущения, часть того, чем она была при жизни. Возможно, она придёт в мир заново, чистой и новорождённой. Я готова к любому исходу. Даже второе рождение лучше вечного ожидания в толще мёртвой коры. Решение я приняла давно.

Я посмотрел на свою ладонь. Серебристые прожилки пульсировали, и теперь, зная их природу, я видел в этом ритме другой смысл. Под моей кожей, вплетённое в каналы маны и кровеносные сосуды, прорастало существо, которому было больше семисот лет. Остаток древней Белой Ивы, сестры Чёрного Вяза, сохранённый в горсти серебристых нитей и одном маленьком семечке.

Ответственность стала тяжелее, однако менять решение я не собирался. Семечко было в ладони, корни пущены, процесс запущен. Отступать я никогда не умел.

Илая поднялась с мха плавным, текучим движением и осталась стоять передо мной, глядя сверху вниз.

— Мне нужно вернуться в дерево, Вик. Появление в этой форме отнимает силы, которых у меня пока мало, а восстановление, начатое столетия назад, далеко от завершения. Я буду приходить, когда смогу, однако промежутки между появлениями могут быть долгими. Учти это.

Она присела передо мной на корточки, и её лицо снова оказалось слишком близко, с серебристыми прожилками на висках и у ключиц, с фиолетовыми отблесками в глубине тёмных глаз.

— Прежде, чем я уйду, хочу попросить об услуге. В Подземельях, на нижних этажах, где давление маны особенно высоко, встречаются минералы, которые формируются в таких условиях на протяжении столетий. Для людей — это редкая добыча. Для меня же — материал, способный ускорить восстановление в несколько раз и который я достать сама не могу.

Она подобрала тонкую палочку и начертила на мху символ, угловатый, похожий на руну, но старше любого алфавита, который я встречал в книгах Торна.

— Тёмный сердолик. Красноватый камень с чёрными прожилками, тёплый на ощупь, пульсирующий даже вне потока маны. Встречается в стенах подземных тоннелей там, где магма когда-то соприкасалась с водоносными слоями. Ты узнаешь его по теплу в ладони.

Палочка коснулась мха рядом, выводя второй знак.

— Лунный кварц. Бледно-голубой, полупрозрачный, с мерцанием внутри, похожим на отблеск луны на воде. Растёт кристаллическими друзами в расщелинах нижних этажей. Хрупкий, требует аккуратного извлечения, но для меня самый ценный.

Третий знак лёг рядом, угловатее первых двух.

— Корневой янтарь. Густой золотистый камень, непрозрачный, с вкраплениями серебристых частиц. Встречается реже остальных, обычно у самых глубоких участков, где корни подземных деревьев, если таковые сохранились, соприкасаются с Лей-линиями.

Система отозвалась привычным свечением, и перед глазами возникла панель.

За несколько дней до появления Гарета в родной деревне, Горан положил доклад на стол Райана и отступил к двери, сложив руки за спиной.

— Безнадёжен, — сказал он, будто вынося приговор.

Райан де Валлуа оторвался от карты Предела, развёрнутой поверх стопки бумаг, и посмотрел на наставника, которому поручил обучение Гарета три месяца назад. Горан был кряжистым мужиком за сорок, с бритым черепом и обветренным лицом, бывший сержант гвардии, прошедший четыре пограничных кампании, и слово «безнадёжен» из его уст имело конкретный профессиональный вес. В этом плане Райан его суждению полностью доверял.

— Тело работает, — продолжил Горан, тронув ногтем край доклада. — Силовые показатели выросли вдвое, скорость на уровне тренированного солдата, рефлексы обострились. «Корень силы» отработал по мышцам и каналам лучше, чем мы ожидали, милорд. Но голова осталась прежней. Парень слышит приказ и тут же забывает его, едва злость берёт верх. Личное ставит выше задачи. Любая провокация выбивает его из стойки и строя, потому что он отвечает на каждую, всегда и немедленно с яростью, а не с холодной головой. Инструмент с такими характеристиками ненадёжен.

Райан откинулся в кресле, переплетая пальцы. Зимний свет из окна ложился на его породистое лицо косой полосой, высвечивая серые глаза, за которыми уже шла привычная безжалостная работа.

— Данные по составу?

— Алхимик доволен, — Горан кивнул в сторону доклада. При этом при упоминании его мужчина поморщился, что не ускользнуло от взгляда сына графа, но ничего говорить он не стал. — Три месяца на живом подопытном дали то, чего лабораторные мыши дать не могли. Побочные эффекты зафиксированы, динамика разрушения каналов описана, формула скорректирована дважды. Третья версия «Корня» уже проходит испытания на других добровольцах, и первые результаты значительно лучше. Меньше побочных эффектов, устойчивее прирост. Так что свою работу Гарет выполнил.

— Выполнил, — согласился Райан.

Он поднялся, подошёл к окну и встал вполоборота, глядя во двор, где конюхи чистили лошадей, а двое стражников грели руки у жаровни. Снег ещё не дошёл до замка, но морозный воздух уже истончил каменные стены.

— Избавляться от него или отпускать его просто так, — Райан произнёс это вполголоса, обращаясь к стеклу, — было бы расточительством.

Горан промолчал. Он знал эту интонацию и знал, что за ней следует.

Райан вернулся к столу, выдвинул нижний ящик и достал продолговатый предмет, завёрнутый в промасленную ткань. Развернул. На тёмном сукне лежал медальон размером с крупную монету, с рунной вязью по ободу, тускло светящийся изнутри зеленоватым мерцанием. Работа артефактора из Железного Ключа, которому Райан заплатил втрое больше оговоренного, потому что заказ выходил за рамки обычных гильдейских контрактов. Ну а то, что он был запрещен законом, и вовсе мелочь.

— Магическая зараза, — Райан провёл пальцем по рунам. — Направленного действия. Узкий радиус, двадцать шагов, но внутри этого радиуса, уничтожение магических деревьев гарантированно. Разрушает мановые каналы в древесине. Медленно и необратимо.

Горан посмотрел на медальон, потом на Райана.

— Хранитель почувствует это.

— Именно, — улыбка Райана была тонкой и холодной. — Торн связан с Пределом через те же мана-каналы. Удар по древнему дереву, особенно по узловому, ударит по нему лично. Старик придёт разбираться, и если повезёт, будет достаточно зол, чтобы напасть. А если Хранитель Леса атакует подданных дома де Валлуа, у меня появится легальное основание привлечь куда более серьёзные силы.

Он завернул медальон обратно в ткань.

— Гарету дай только часть правды. Он получит артефакт и задачу — войти в Предел и добраться до Сердца леса. Остальное парень домыслит сам, а домыслы глупых людей всегда работают в пользу тех, кто умнее. Парень амбициозен и обижен на весь мир, и ему хватит одного слова «сила», чтобы сделать всё, что нужно.

Горан кивнул, забрал медальон и вышел. Его тяжёлые шаги затихли за дверью, и Райан остался один в кабинете, освещённом зимним светом и ровным пламенем рунного камина.

Он вернулся к карте Предела. Зелёное пятно леса занимало треть его будущих владений, и Райан провёл по нему пальцем, от южной границы к северной. Два провала. Прямое давление на Предел раз за разом давало один результат — нулевой.

Третья попытка будет другой. Изнутри, через расходный материал, который сам рвётся в бой и сам несёт последствия. Гарет идеально подходил. Молодой, злой, накачанный стимулятором до состояния ходячей бомбы, с обидой, размером с Предел, и мозгами, которые перестали работать в тот момент, когда злость взяла верх над разумом.

О том, что «Корень силы» продолжал разрушать каналы Гарета, глуша болевые сигналы надёжнее любого обезболивающего, Райан знал из доклада алхимика. Сколько парню осталось до критической фазы, разрушения нервных узлов и потери контроля над мышцами? Алхимик оценивал в два-три месяца. Может, больше, может, меньше, зависело от нагрузок.

Для планов Райана этого было достаточно, ведь даже испорченный инструмент можно использовать, главное — знать как.

Он задёрнул штору, и кабинет погрузился в рыжий полумрак камина.

Гарету дали артефакт утром, в казарме, без особых церемоний, как обычную вещицу. Горан положил медальон на стол рядом с миской каши и коротко обрисовал задачу. Предел, Сердце леса, активировать, уйти. Парень взял медальон, повертел в пальцах, и тусклое зеленоватое свечение отразилось в его глазах, жёлтый белок которых давно перестал беспокоить наставника.

— Сердце леса, — повторил Гарет.

— Ты утверждал, что знаешь Предел, — Горан смерил его взглядом. — Покажи, что это так. После вернешься, и мы приступим к следующему этапу тренировок.

Гарет промолчал. Он понятия не имел, где искать Сердце леса, и спрашивать было некого. Отец знал бы, но к отцу возвращаться с вопросами было равносильно признанию в собственной беспомощности, а этого Гарет допустить не мог. Райану он сказал, что знает, и слово это висело на шее тяжелее любого медальона. Не мог же он признаться, что обманул своего покровителя.

Зато в Вересковой Пади его чуть позже ждал другой разговор. Переулок у кузницы, разбитые костяшки, рукопожатие. Дейл. Авантюрист, который видел больше, чем Гарет, потому что ходил с Виком в лес и в Подземелье, и знал маршруты, которые деревенские знать не могли.

Гарет уложил медальон во внутренний карман плаща, затянул ремни снаряжения и вышел из казармы в серое предрассветное утро. Совсем скоро он вернется в Падь, но вместо быстрой мести найдет неожиданного союзника.

Я вколотил последний клин в щель между верхними венцами, проверил, как сидит уплотнитель из мха и смолы, и спрыгнул с чурбака, который использовал как подставку. Крыша хижины была готова.

Щели законопачены, брёвна промазаны составом из сосновой смолы и каменного бархата, который Торн одобрил молчаливым кивком, а это, по шкале дедовских эмоций, равнялось стоячей овации. Запасы дров я сложил вдоль западной стены штабелем в полтора человеческих роста, просушенных заблаговременно под навесом в октябре, и Торн, обойдя штабель дважды, хмыкнул.

— Этого точно хватит, — от Торна это был комплимент, и я принял его с внутренней усмешкой.

Дед стоял на крыльце, завернувшись в свою серебристую шкуру, и пил отвар из кружки, от которой поднимался пар. Я остановился рядом, стряхивая опилки с рукавов, и окинул хижину хозяйским взглядом. Кожа на ладонях саднила от работы с топором, но саднение было приятным, правильным.

— Я в деревню, — сказал я, натягивая плащ. — К Маркусу зайду, узнаю, когда планируют следующий спуск. И к Сорту, забрать заказ.

Торн отхлебнул из кружки и бросил через плечо.

— Тропа к броду подтаяла, обойди через ельник. И надень шапку, зима, чай не лето.

Я усмехнулся, подхватил котомку, закинул лук за спину и зашагал по тропе, которая вела от хижины к деревне через три распадка и Олений Яр. Шапку, разумеется, надел, потому что спорить с Торном по бытовым вопросам было занятием бессмысленным и заведомо проигрышным. В некоторых вещах мой старик был удивительно упрямым.

Лес, припорошенный снегом, стал другим. Тише, чётче, с контрастами, которых осень не давала. Каждый след читался на белом покрове, как надпись на чистой странице, — заячьи цепочки пересекали тропу в трёх местах, отпечатки лисьих лап петляли между кустами, а у ручья, где вода ещё бежала свободно, я разглядел широкую вмятину от лежбища оленя, ушедшего на рассвете. Первая зима в Пределе обещала быть познавательной, и часть меня, та, что принадлежала егерю с многолетним стажем, откровенно радовалась.

Задание Илаи сидело в памяти гвоздём. Тёмный сердолик, лунный кварц, корневой янтарь — минералы из нижних этажей Подземелья, которые ускорили бы восстановление хранительницы Чёрного Вяза. Самостоятельно лезть туда я не планировал, с отрядом быстрее, безопаснее, и Маркус, человек деловой, лишних вопросов задавать не станет. Период отдыха у авантюристов затянулся дольше положенного, и самое время было поторопить события.

В получасе ходьбы от деревни тропа вывела к пологому склону, где молодые ели росли плотной стеной, и здесь я остановился, заметив сломанную ветку.

Молодая еловая лапа, толщиной в два пальца, висела на полоске коры, содранной с такой силой, что белая древесина обнажилась до сердцевины. Порыв ветра такого не сделает. Зверь зацепит иначе, оставив шерсть на хвое. Это была работа руки, человеческой руки, дёрнувшей ветку на себя и вниз, с избытком силы, от которой древесина лопнула, вместо того чтобы просто согнуться.

Я присел и осмотрел снег у основания ели. След сапога, глубокий, вдавленный в наст тяжёлой ногой. Размер крупный, рисунок подошвы незнакомый, подбитый гвоздями. Снег вокруг следа оплавлен по краям, лёгкая проплешина, какую оставляет утечка маны из перегруженных каналов, когда контроль хромает. Вроде и мелочь, но по следам она неплохо читается.

Я выпрямился и пошёл дальше, теперь внимательнее.

Через двадцать шагов нашлась туша. Молодой рогатый заяц лежал у тропы на боку, вспоротый от плеча до бедра одним небрежным ударом. Рана была широкой, рваной по краям, нанесённой чем-то тяжёлым. Кровь ещё не замёрзла, тёмная лужица расплывалась по снегу, и мелкие алые капли тянулись цепочкой к зарослям. Шкура цела, мясо нетронуто. Зверя убили просто так, по ходу движения, как давят комара на ладони.

Раздражение шевельнулось внутри, знакомое и конкретное. Я прожил прошлую жизнь, борясь с теми, кто убивает ради забавы. Браконьеры, охотники-трофейщики, придурки с ружьями, которые палят по всему, что шевелится, потому что могут, и зачастую они еще и подстреливали друг друга, а потом жаловались на всех вокруг. В этом мире мотивация была другой, а суть та же.

Дальше по тропе обнаружилась вторая туша, покрупнее, с обожжёнными участками шерсти на боку, там, где магический разряд прошёл вскользь, опалив мех до кожи. Зверь лежал в канаве, скатившись туда по инерции, уже мёртвый. И снова никто не потрудился забрать шкуру или мясо.

Полоса на коре старой сосны привлекла внимание через пять шагов. Глубокая, на уровне плеча, снятая до светлой древесины одним движением клинка. Рядом вторая, короче, под углом к первой. Просто так. Потому что меч в руке и рука чешется.

Я шёл по следу с нарастающим раздражением, и мысли крутились вокруг одного имени. Дейл. Маркус увёл группу на недельный отдых, запретил спуск в Подземелье, а парень со своим дурным характером и избытком энергии нашёл способ развлечься, — ушёл в лес один и устроил здесь сафари для бедных. Мысль была неприятной, но объяснимой. Дейл и раньше срывался, когда поводок ослабевал. Больше же никого в округе, кто мог бы так себя вести, здесь не было.

Потом след увёл глубже, мимо Оленьего Яра, через каменистый распадок, за ельник, туда, где начинались знакомые ориентиры — поваленная берёза с расплющенной верхушкой, каменистый брод через ручей. Авантюристы без меня в эту часть Предела не забирались, они просто не знали дороги. Маркус водил группу по маршрутам, которые я показывал, а дальше обследованной зоны они благоразумно не совались.

Здесь ходил кто-то другой, и это понимание сменило раздражение профессиональным вниманием. Я перешёл в режим, который Торн в наших неспешных разговорах о лесе и его прошлом по вечерам называл «охотничьим», когда каждый звук, каждый запах и каждое движение воздуха проходили через фильтр Усиленных Чувств, раскрученных до максимума. Покров Сумерек лёг на плечи привычной лёгкой тенью, размывая силуэт среди заснеженных стволов.

Тушки зверей попадались ещё дважды. Обе свежие, обе убитые мимоходом. Рядом со второй, молодой лисой, чья рыжая шерсть ярким пятном горела на белом снегу, я нашёл ещё одну полосу на коре, оставленную клинком, и тут же — ожог. Магический ожог на стволе молодой берёзы, потёк оплавленной коры, стекающий вниз застывшей каплей. Кто-то шёл по лесу с обнажённым мечом и текущей по жилам маной и бил по всему, что попадалось на пути, от зверей до деревьев, просто потому, что хотел этого.

След неприятным образом вёл к лощине Чёрного вяза, и я ускорил шаг, одновременно смещаясь с тропы в подлесок, где снег лежал тоньше под еловыми лапами и ноги оставляли меньше следов. Покров Сумерек работал на полную мощность, и я скользил между стволами бесшумно, растворяясь в серых тенях зимнего подлеска.

Лощина открылась через пять минут, знакомая и привычная, с тремя ручьями, сбегающими к месту слияния, с мшистыми камнями и папоротниками, присыпанными снегом. Чёрный вяз стоял в центре, огромный, величественный, его тёмная кора поблёскивала от влаги, а ветви уходили в серое небо раскидистым пологом. Серебристые прожилки в трещинах коры мерцали мягким светом, и медовый аромат, ослабевший к зиме, всё ещё держался в воздухе лощины тонкой сладковатой нотой.

У корней стоял человек, широкоплечий, в сером плаще, с тяжёлой стойкой на расставленных ногах. Левая рука на рукояти меча, правая поднята перед собой. В правой ладони лежал предмет, небольшой, овальный, с рунной вязью по ободу, который тускло светился изнутри зеленоватым мерцанием.

Система вспыхнула раньше, чем я успел осмыслить увиденное.

Панель развернулась перед глазами двойной вспышкой, и первым пришёл анализ артефакта.

Гарет ударил раньше, чем я рассчитывал. Меч рубанул по диагонали, сверху вниз, с безрассудной амплитудой, которую вбивают казарменные инструкторы на первых неделях, когда рекрут ещё путает длинный замах с мощным ударом.

Грубая школа, прямолинейная до тупости, однако скорость, с которой клинок рассёк воздух, заставила мои рефлексы сработать на опережение, и Молниеносный Шаг бросил тело в сторону прежде, чем голова успела отдать приказ. Лезвие прошло в ладони от плеча, и воздушный поток от пустого удара хлестнул по щеке.

Я перекатился, ушёл за ближайший корень вяза, толстый, как бочонок, и выпрямился лицом к Гарету.

Парень шагнул следом и ударил снова, короче и жёстче, на уровне рёбер. Я принял клинок на левое предплечье, и сталь лязгнула о затвердевшую кожу с тупым скрежетом, от которого неприятная вибрация прокатилась по кости до самого плеча. Удержал. Каменная Плоть выдержала, хотя отдача прошла глубже, чем мне понравилось.

Три месяца прошли на славу, превратив деревенского увальня в нечто среднее между тренированным бойцом и разогнанным механизмом, и первые секунды боя потребовали пересмотра тактики. Рывок, на который я привык полагаться для создания дистанции, здесь давал секунду, может, полторы. Гарет удивительным образом чувствовал направление моего движения и разворачивался навстречу раньше, чем подошвы успевали вгрызться в снег для следующего манёвра. Стимулятор, которым пичкали парня, обострил его рефлексы до уровня, при котором мое преимущество в скорости переставало быть таким уже серьезным преимуществом.

Я отступил на два шага, уводя бой от ствола вяза. Серебристые прожилки на ладони пульсировали тревожно, и я понимал почему. Двадцать шагов от точки активации, сказала Система. Артефакт по-прежнему зажат в левом кулаке Гарета, зеленоватое мерцание просвечивало сквозь побелевшие пальцы, однако парень смотрел только на меня, не активируя его. Медальон для него перестал существовать в тот момент, когда я вышел из подлеска. Все три месяца тренировок и все ночи в казарме, когда единственным, что грело изнутри, была мысль о возвращении, сжались для Гарета в одну точку, и эта точка стояла перед ним на расстоянии удара. Все это прекрасно читалось по его взгляду и лицу, по тому, как он стремился добраться до меня, чтобы причинить боль.

Третий замах пришёл справа, горизонтальный, с доворотом корпуса и весом всего тела за клинком. Я нырнул под лезвие, пропуская сталь над головой, и ответил коротким ударом в корпус, вложив в кулак всё, что позволяла позиция. Костяшки впечатались в рёбра, и пружинистая мышечная масса погасила энергию с плотной упругостью, которую дают стимуляторы, когда волокна накачаны сверх естественного предела — подобное я видел в своей прошлой жизни, но не в таких масштабах. Гарет хекнул, качнулся, но устоял, и его локоть полетел мне в висок с такой скоростью, что я едва успел подставить ладонь.

Отбросил его руку и разорвал дистанцию, уходя к кромке лощины, где снег был тоньше под еловыми лапами и ноги находили опору на промёрзшей земле. Каменная Плоть мерцала на предплечьях, расходуя ману с каждым принятым ударом, и я считал запас. Ещё два-три серьёзных попадания по уплотнённой коже, и ресурс просядет до опасной черты.

Гарет двинулся следом. Грубая стойка, ноги чуть шире, чем следовало, и каждый шаг сопровождался покачиванием корпуса, выдававшим привычку к силовому давлению, а вовсе не к фехтованию. Казарменная выучка дала ему базу, стимулятор дал скорость, и вместе два этих компонента складывались в бойца, способного задавить массой и темпом любого ровесника. Может, и не только ровесника.

Вот только и я не был простым парнем.

Я перехватил инициативу на следующем обмене, войдя в его ритм и сломав его. Финт влево, уклон от рубящего, шаг внутрь его стойки, туда, где длинный меч превращается в помеху, и серия коротких ударов в корпус. Два из четырёх дошли до цели, и воздух вышел из лёгких Гарета хриплыми толчками. Он попятился, сбивая дистанцию, и рубанул наотмашь, широко и вслепую. Я пригнулся, и клинок срезал еловую ветку над моей головой, осыпав плечи хвоей и комьями снега.

Лес работал на меня. Каждый корень и уклон земли, которую я исходил вдоль и поперёк за эти месяцы, позволяли укрыться на полсекунды, перевести дыхание, сменить угол. Я сместился к каменистому склону, где рельеф давал высоту, и оттуда обрушил Когти Грозы. Разряд полоснул по воздуху параллельными линиями и ударил Гарета в грудь, прошив серый плащ и оставив на ткани дымящиеся борозды. Гарета отбросило на шаг, мышцы на груди дёрнулись от судороги, однако он выправился и заревел, переходя в контратаку с удвоенной яростью.

Удар за ударом, рубящий, колющий, снова рубящий. Меч мелькал в сером зимнем свете, и каждый замах нёс в себе вес, непропорциональный технике.

Я принимал на Каменную Плоть то, что мог, уходил от того, что принимать было рискованно, и петлял между стволами, используя Покров Сумерек для коротких исчезновений в тенях подлеска, которые сбивали Гарету прицел и вынуждали его крутить головой, теряя инерцию замаха и еще больше зля в процессе.

Он пёр за мной с упорством осадного тарана. Деревья трещали от ударов меча, когда клинок приходился по стволам вместо моего тела. Кора разлеталась щепками, и молодая берёзка, по которой Гарет врезал сдуру, переломилась пополам и рухнула в снег, хлестнув ветвями по его плечам. Он даже не заметил. Но я больше удивлялся прочности его оружия, которое еще не испортилось от такого варварского обращения — хорошее снаряжение у графа, ничего не скажешь.

Я отмечал детали, как отмечал их всю жизнь. Жёлтые белки и набухшие вены на шее, пульсирующие с бешеной частотой. Мышцы на предплечьях Гарета подёргивались сами по себе, мелкими фасцикуляциями, которые он наверняка списывал на адреналин, а я видел в них совсем другое. Микроразрывы в каналах маны, о которых предупредила Система, уже давали о себе знать. Тело работало за пределами собственных возможностей и пока молчало, потому что «Корень силы», по всей видимости, помимо прочего глушил болевые сигналы надёжнее любого анальгетика.

Мы обменялись ещё двумя сериями ударов, петляя между елями и корнями, и с каждой серией я убеждался, что затяжной размен на равных мне невыгоден. Каменная Плоть трещала под его клинком, мана уходила на поддержание защиты быстрее, чем я планировал, а стимуляторная выносливость Гарета отказывалась истощаться в том темпе, на который я рассчитывал. Парень бил и бил, и каждый пропущенный мной контрудар, от которого обычный боец согнулся бы пополам, отскакивал от его накачанного корпуса с тем же результатом, с каким пинают бетонный столб.

Момент, когда Гарет пробил мою защиту, наступил на исходе четвёртой минуты. Я уходил от вертикального рубящего, смещаясь вправо, и подошва соскользнула на обледеневшем корне. Полсекунды потерянного равновесия, крошечный сбой координации, однако Гарет прочитал его мгновенно, подсознательным чутьём, скорее всего, являющегося следствием вбитым в рефлексы месяцами казарменных спаррингов. Он довернул клинок, изменил траекторию на полпути, из рубящего в тычковый, и остриё меча ткнулось мне в левый бок, туда, где Каменная Плоть не успела уплотниться. Сталь прошла через ткань плаща, рассекла кожу и мышцу на глубину в палец, и горячая боль полоснула по рёбрам.

Меня отбросило на два шага. Левая рука прижалась к ране, и между пальцами проступила кровь, тёмная на фоне серой ткани. Каменная Плоть запоздало сомкнулась вокруг повреждённого участка, останавливая кровотечение грубым давлением затвердевшей кожи.

Гарет рванулся следом, без паузы и без вдоха, с инстинктом добивания, заточенным под один результат. Меч пошёл вверх для финального удара, глаза горели предвкушением, а ноги несли тело вперёд с ускорением, которому позавидовал бы любой гвардеец графа.

И в этот момент тело предъявило ему счёт. Гарет на полушаге дёрнулся всем корпусом, и его правая нога подломилась в колене с хрустом, слышимом даже на расстоянии. Меч, летевший ко мне по дуге, ушёл в сторону, вспоров воздух на полметра левее цели, и Гарет по инерции пролетел мимо, едва удержавшись на ногах.

Магические каналы, перегруженные месяцами насилия над собственным организмом, рвались одновременно в нескольких местах. Система вспыхнула предупреждениями на периферии зрения, и данные посыпались каскадом. Множественные разрывы в мановых узлах верхних конечностей, критическая перегрузка грудного контура, каскадный отказ периферийных каналов в ногах. Тело Гарета разваливалось изнутри, и стимулятор, который три месяца держал конструкцию на плаву, перестал справляться с масштабом повреждений.

Гарет развернулся ко мне, и я увидел, как изменился его взгляд. Сосредоточенность, которая делала его опасным, исчезла за одну секунду. Зрачки расширились до краёв радужки, превратив глаза в два тёмных провала, и на лице проступило выражение, которое я видел у зверей, загнанных в угол, когда инстинкт выживания сжигает последние резервы организма, отключая всё, кроме потребности бить.

Каскадное разрушение каналов снесло последние тормоза в его перегруженной нервной системе, и Гарет заорал. Рваный звук шёл из глубины грудной клетки, где рвались мановые узлы.

Он бросился на меня, и первый удар пришёл с такой силой, что ствол молодой ели, по которому клинок чиркнул по касательной, лопнул, разбрызгивая щепу и смолу. Гарет бил быстрее, чем раньше, значительно быстрее, однако траектория меча поплыла, утратив выверенность, которая делала предыдущие атаки по-настоящему опасными. С каждым замахом он терял точность, потому что мозг, управлявший этой силой, перестал получать обратную связь от собственного тела.

Я ушёл от второго удара, пригнувшись, и перехватил третий на Каменную Плоть. Отдача прошла до плеча, но клинок скользнул по затвердевшей коже. Гарет ревел и атаковал снова, рубя воздух перед собой с яростью, за которой не осталось ни расчёта, ни понимания дистанции. Контрудары, от которых минуту назад он бы уклонился, теперь проходили насквозь, и парень их попросту игнорировал, потому что болевой порог исчез вместе со способностью думать.

Я перешёл к единственной рабочей тактике, которая имела смысл против обезумевшего зверя в человеческом теле. Измотать. Двигаться, уходить, заставлять его тратить то, чего у него оставалось всё меньше с каждой секундой. Бить в ответ с той же силой было бессмысленно, потому что боль перестала существовать для Гарета, и любой удар, способный свалить обычного человека, отскакивал от его воспалённого тела, как градина от черепичной крыши.

Лес помогал. Я уводил Гарета по кругу, через ельник, мимо каменистого распадка, по склону, где корни старых деревьев образовывали естественные ступени, на которых его тяжёлые ноги спотыкались, теряя опору. Покров Сумерек размывал мой силуэт в серых тенях подлеска, и Гарет ломился за мной напрямую, не огибая препятствий, врезаясь в стволы плечом, ломая подлесок, оставляя за собой полосу разрушений, по которой можно было бы идти с закрытыми глазами.

С каждой минутой его движения становились тяжелее, менее скоординированными. Ноги, в которых каскадный отказ каналов добрался до крупных мышечных групп, начинали подводить. Замахи, которые в начале состояния берсерка несли в себе убийственную инерцию, теряли амплитуду, укорачивались, и клинок всё чаще уходил в землю вместо цели. Гарет продолжал кричать, но крик стал надсаднее, и хрипы прорывались сквозь рёв всё отчётливее.

Я держал дистанцию, обходил его сбоку, уходил за деревья, выскальзывал из зоны поражения каждый раз, когда меч описывал дугу, и ждал. Вся моя прошлая жизнь состояла из засидок и часов неподвижности, когда терпение решало больше, чем сила и оружие вместе взятые. Ждать я умел.

На исходе пятой минуты Гарет споткнулся на ровном месте. Правая нога, которая подламывалась уже дважды, отказала окончательно, и колено подогнулось внутрь с мокрым хрустом, от которого меня передёрнуло.

Гарет рухнул на левое колено, упёрся мечом в землю, пытаясь подняться, и мышцы на его руках ходили мелкой непрерывной дрожью. Он попытался встать ещё раз, правая рука с мечом дёрнулась вверх, но сил хватило на полдвижения. Клинок выскользнул из побелевших пальцев и ткнулся в снег рукоятью вверх.

Гарет осел, сначала на колени, потом на бок, и тяжёлое тело завалилось в снег у корней старой ели, в десяти шагах от Чёрного Вяза, который так и не успел пострадать. Поверхностное, частое дыхание дёргало грудную клетку рваными толчками. Глаза закатились, оставив полоски желтоватого белка под полуопущенными веками.

Система выдала финальный диагностический блок, и я прочитал его, тяжело дыша и прижимая ладонь к ране на боку.

Маркус дал группе четыре дня на восстановление. Снаряжение пострадало во время последнего спуска, кольчуга Стена требовала ремонта в трёх местах, тетива на арбалете Вальтера растянулась, а Коул умудрился потерять щит в стычке с кошачьими порождениями второго этажа, и Фрам ковал ему замену, ворча на размеры и вес, к которым привык ученик авантюриста.

Я потратил эти дни на заготовку составов: мазь заживления, раздражающая паста «Слеза егеря», укрепляющий отвар. Котомку набил плотнее обычного, добавив лишний моток верёвки и четыре склянки с консервирующим раствором для редких ингредиентов, которые могли попасться на глубине. Обидно будет отказываться от них просто потому, что я поленился подготовиться.

На пятое утро мы собрались у восточной окраины деревни в предрассветных сумерках. Зимний воздух щипал щёки, снег скрипел под сапогами, и дыхание шестерых поднималось столбами пара над головами. Маркус обошёл строй, проверяя ремни и застёжки. Стен стоял в починенной кольчуге, проверенный меч на поясе, кристалл-светильник убран во внутренний карман. Вальтер щёлкнул арбалетным замком, проверяя механизм, и кивнул Маркусу. Коул примерял свежевыкованный щит, перебрасывая его с руки на руку, привыкая к весу. Дейл стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и разглядывал меня из-под полуопущенных век.

Переход до Подземелья занял три дня. Зимний Предел замедлял группу, снежные заносы на тропах, обледеневшие камни на перевалах, укороченный световой день, заставлявший становиться на ночлег раньше, чем хотелось бы. Я вёл группу по маршруту, обходя опасные участки, и лес принимал нас зимним молчанием, прерываемым треском ветвей под тяжестью снега и редкими криками ворон в кронах.

На третий день мы вошли в Подземелье, и первые два этажа прошли штатно. Коридоры верхнего уровня уже успели восстановить часть порождений, мелких и средних, с которыми группа разбиралась на ходу. Маркус вёл по угольным меткам, оставленным на стенах во время предыдущих вылазок, и карта дополнялась новыми пометками, отмечавшими свежие ответвления и тупики, которых раньше здесь не было. Подземелье менялось, медленно, но заметно, перестраивая коридоры и залы по собственной, понятной только ему логике.

Тут уже Маркус ничего не мог сказать. Он не был ученым или магом, погруженным в эту тему, и принимал такие вещи, как данность. А почему оно происходит именно так, мужчине было не сильно важно. Работать это не мешало.

Второй этаж, с его иллюзорным небом и каменистыми холмами, встретил нас стабильнее. Порождения второго ранга оказались на прежних местах, и к вечеру второго дня под землёй тюки пополнились кристаллами и шкурами. Группа работала слаженнее, чем в первый раз, и Маркус отметил это коротким кивком, когда подводил итоги на привале.

— Третий этаж завтра, когда передохнем, — сказал он, раскладывая карту на коленях. — Вальтер, проверь болты, оставь обычные, возьми бронебойные. Стен, ты на фронте. Вик, со мной в связке, глаза и уши. Дейл, Коул, фланги и поддержка, но без геройства.

Я сидел у стены, жуя полоску вяленого мяса, и рассматривал проход, ведущий вниз. Каменные ступени уходили в темноту под углом, круче, чем лестницы предыдущих переходов, и воздух оттуда тянул плотной тяжёлой влагой с привкусом минералов и глубинного камня.

Третий этаж встретил нас иначе, и первое, что изменилось, была темнота. На верхних этажах кристаллы-светильники в потолке давали рассеянное освещение, достаточное, чтобы двигаться без факела. Здесь потолочных кристаллов не было. Своды уходили высоко вверх и терялись в непроглядной черноте, за пределами досягаемости нашего света.

Стен поднял кристалл над головой, и молочное сияние выхватило из мрака ближайшие двадцать шагов, за которыми тьма стояла сплошной стеной.

Стены были сложены из тёмного базальта, испещрённого тонкими прожилками руды, которая отбрасывала красноватый отсвет при попадании на неё света кристалла. Красные нити змеились по камню, ветвились и пересекались, создавая узор, похожий на кровеносную сеть, вживлённую в скальную породу. Воздух был плотнее и тяжелее, чем наверху, и мана давила на кожу ощутимее, настойчиво, как давит глубина на пловца, погружающегося ниже привычного предела. Дышалось свободно, но каждый вдох нёс в себе густоту, от которой мышцы наливались странной ленивой тяжестью.

— Давление маны выше, чем на втором, — Вальтер произнёс это сухим констатирующим тоном, сверяясь с рунным компасом, стрелка которого подрагивала сильнее обычного. — Процентов на сорок, если верить артефакту. Это необычно.

Маркус поднял кулак, и группа остановилась. Серые глаза авантюриста обшаривали пространство впереди, где красноватый полумрак от светящихся прожилок создавал иллюзию движения среди базальтовых колонн.

— Строй. Плотный клин, интервал полтора шага. Стен, фронт. Вальтер, прикрытие. Дейл, Коул, ближе ко мне. Вик, левый фланг.

Мы двинулись вперёд. Коридоры третьего этажа здесь были шире и выше, чем наверху, рассчитанные на существ, крупнее тех, с которыми мы сталкивались до сих пор. Пол покрывал тонкий слой каменной пыли, в которой отпечатывались следы, широкие, с глубокими вмятинами от когтей, расставленные парами, как у крупного четвероногого. Я присел, измерив след ладонью. Шире моего предплечья, с четырьмя когтевыми бороздами впереди и одной сзади, опорный палец.

— Тяжёлое, — сказал я Маркусу. — Четвероногое, судя по расстоянию между отпечатками, в длину метра два с половиной. Когти загнутые, не втяжные, значит, работает ими постоянно.

Маркус кивнул, и мы продолжили движение, теперь медленнее, с оружием наготове. Первая тварь вышла из бокового коридора через десять минут.

Ящероподобное существо на четырёх мощных лапах, покрытое толстыми панцирными пластинами вместо чешуи. Пластины были серо-коричневыми, матовыми, с красноватыми прожилками, повторявшими узор базальтовых стен, и перекрывали тело от загривка до основания хвоста, наслаиваясь друг на друга черепицей. Голова была широкой, приплюснутой, с маленькими глазами, утопленными в костяные надбровья, и пастью, усеянной тупыми зубами, предназначенными для перетирания, а вовсе не для разрыва.

Хвост, толстый у основания и утончающийся к кончику, заканчивался костяным наростом, размером с кулак.

Система отозвалась мгновенно, хотя ранее зачастую молчала. Я до сих пор толком не понимал, как это работает, но она меня не обманывала и информации, которая была перед глазами, можно было доверять.

Подъём закончился резким перепадом воздуха, словно я проткнул головой мембрану между двумя средами. Плотная минеральная тяжесть пятого этажа сменилась влажной мягкой свежестью, с примесью озёрной сырости и чего-то растительного, похожего на запах камышовых зарослей после дождя. Я выбрался из расщелины на каменный карниз и выпрямился, моргая от внезапного света.

Четвёртый этаж, как я надеялся все же четвертый, открылся передо мной широкой долиной, залитой жемчужным сиянием иллюзорного неба. Серо-перламутровый свет лежал на воде и камнях ровным слоем, без теней и без явного источника, похожий на предрассветные минуты, когда горизонт уже посветлел, а солнце ещё не показалось. После тесноты подземного леса с его зелёным сумраком и давящими сводами это ощущалось почти физически, как выдох после долгой задержки, и я позволил себе несколько секунд, чтобы оглядеться и оценить масштаб.

Озёрная долина тянулась от стены до стены подземного пространства, километра полтора в ширину и вдвое больше в длину, если верить глазомеру. Центральное озеро занимало большую часть площади, с пологими каменистыми берегами, переходившими в цепочки ручьёв и проток, которые разбегались во все стороны, огибая островки суши, поросшие низким кустарником с серебристыми листьями. Лёгкий туман висел над водой тонкой пеленой, размывая дальние берега до молочных контуров, и в тумане угадывались силуэты скальных выступов, торчавших из воды на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга.

Второй этаж тоже имел иллюзорное небо, я помнил его по предыдущим спускам с группой Маркуса, однако там свет был золотистым и тёплым, имитирующим полуденное солнце. Здесь всё выглядело иначе, холоднее и спокойнее, а цветовая палитра смещалась в серебристо-голубую гамму, которая придавала долине ощущение раннего утра на высокогорном озере.

Я спустился с карниза, нащупывая опоры в каменных выемках, и двинулся вдоль берега, забирая подальше от кромки воды. Место было незнакомым, правила здешней экосистемы оставались неизвестными, и расслабляться в подземелье, где я оказался без карты, без группы и с четвертью резерва маны, было бы верным способом здесь и остаться.

Берег состоял из плоских базальтовых плит, отполированных водой до гладкости, между которыми пробивались пучки тонкой травы с голубоватым отливом на стеблях. Кустарник рос группами, образуя полосы укрытия вдоль береговой линии, и я держался среди этих полос, используя серебристую листву как прикрытие для Покрова Сумерек, который лежал на плечах невесомой тенью.

Первых я заметил на глубине, метрах в пятнадцати от берега, там, где дно озера резко обрывалось в тёмно-синюю глубину. Силуэты скользили под поверхностью воды, длинные, обтекаемые, с характерной волнообразной манерой движения, которую я видел у крокодилов и крупных ящериц в документальных фильмах о тропических реках.

Усиленные Чувства выделяли их присутствие по вибрации воды, передававшейся через каменные плиты берега, и по едва уловимым всплескам, слишком ритмичным для рыбы, слишком бесшумным для обычного зверя.

Система отреагировала, когда один из силуэтов поднялся ближе к поверхности, и его контуры проступили сквозь прозрачную озёрную воду.

Дом, который авантюристы снимали на восточной окраине Вересковой Пади, был срублен из тёмной ели и пах смолой, старым деревом и сапожной ваксой, которую Стен размазывал по ремням каждый вечер перед сном.

Две комнаты, низкий потолок, пять лежанок у стен, печь-каменка, сложенная криво, но исправно державшая тепло. За окном лежал зимний двор с поленницей вдоль забора, и лунный свет ложился на снег голубоватым пятном, от которого в комнате было чуть светлее, чем должно быть ночью.

Маркус лежал на спине, прикрыв глаза. Стен храпел у противоположной стены, и его храп раскатывался по комнате басовитыми волнами, заполняя пространство от пола до потолка. Беззвучный Вальтер лежал на боку, лицом к стене, аккуратно подобрав под себя ноги. Коул ворочался на лежанке у окна, натягивал одеяло то до подбородка, то сбрасывал его обратно, дышал часто и рвано, будто никак не мог отпустить прошедший день.

Дейл лежал с открытыми глазами и пялился в потолок уже два часа, может, три, и потолочные балки давно расплылись в полумраке, слившись в одну тёмную полосу. Считать время в темноте он не умел, а спрашивать было не у кого и незачем. Скула ныла под коркой запёкшейся крови. Левый глаз заплыл, и веко пульсировало тупой жаркой болью, синхронной с ударами сердца. Он трогал языком разбитую губу изнутри и чувствовал припухлость, солоноватый привкус, рваный край слизистой, которая начала затягиваться, но ещё цеплялась за зубы при каждом движении.

Злость внутри него была горячей и плотной, как расплавленный свинец, залитый в формочку, которая оказалась слишком мала. Она давила на рёбра и подступала к горлу, стучала в висках и искала выход, любой, немедленный, потому что просто лежать с этим было невыносимо, и текла в разные стороны одновременно, ни на чём не останавливаясь. Вик, неубиваемая сволочь, вылез из-под десятков тонн базальта живым, вернулся в порванном плаще, с котомкой на плече, и молча пробил ему скулу кулаком при всех: при Маркусе, при Стене, при Вальтере, которые смотрели и ничего не сделали, потому что считали удар заслуженным. А Коул, напарник, с которым Дейл делил лагерь и прикрывал спину, даже не заступился за него и, более того, отвел взгляд, и это молчание царапало глубже, чем кулак Вика.

Можно было, конечно, все отрицать. Сказать, что толчок был случайным, что в пыли и грохоте обвала руки сработали на рефлексе, когда подумал, что оттуда прыгает монстр, и поди докажи обратное. Вместо этого он выплюнул «намеренно» перед всей группой, и теперь это слово висело на нём, прибитое к репутации намертво.

Маркус ответил спокойным голосом: «правила или выход» — два варианта, сказанные при всех, публичная порка, после которой Дейл кивнул одним движением подбородка, формально, потому что и кивок, и отказ означали проигрыш. По дороге к деревне он шёл последним в цепочке, на пятнадцать шагов позади Коула, и чувствовал спинами идущих впереди равнодушие людей, которые уже списали его и ждали лишь повода, чтобы избавиться от него.

Кипящий ком в груди не унимался, и деваться ему было некуда, поэтому Дейл сел на лежанке и прислушался, ловя храп Стена, тихое дыхание остальных и поскрипывание промёрзших брёвен за стеной. Он спустил ноги на пол, нащупал сапоги, натянул их, стараясь не скрипеть подошвами по доскам. Куртку взял с крюка у двери, надел, застегнул. Дейл подхватил меч у стены вместе с ножнами, перекинул перевязь через плечо.

В лесу, и особенно в таком лесу, без оружия ходят дураки. Это Маркус вбил ему в голову в первую неделю обучения, и привычка пережила всё остальное.

Дверь он открыл бесшумно, придерживая створку, чтобы петли не скрипнули. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг разбитую скулу и заставил сощуриться. Нетронутый голубоватый снег во дворе блестел под луной, и первый шаг оставил на нём глубокий чёткий след.

Дейл пересёк двор, перемахнул через низкий забор и двинулся к лесу. Он шёл быстро, размашисто, не разбирая дороги, потому что направление было неважно, важно было двигаться, перегнать то, что кипело внутри, в работу мышц, выбить её из тела ударами и потом.

Предел начинался, по сути, сразу за последними домами. Ели смыкались стеной, и лунный свет, пробивавшийся сквозь кроны, рисовал на снегу решётку из бледных пятен и чёрных провалов теней. Воздух пах хвоей, мёрзлой корой и чем-то густым и звериным, что Дейл опознать не мог и не пытался, все же парень тренировался для того, чтобы выживать в Подземелье, а не в лесу.

Он вытащил меч из ножен и рубанул по ближайшему стволу. Клинок вошёл в кору с глухим стуком, выбив облако ледяной крошки и щепок. Дейл выдернул лезвие и ударил снова, сильнее, вкладывая в замах плечо и корпус. Ствол вздрогнул, с верхних ветвей просыпался снег. Третий удар пришёлся по кустарнику, четвёртый по подлеску, пятый снова по дереву, и с каждым замахом дыхание становилось глубже, мышцы разогревались, а злость оседала куда-то вниз, под рёбра, где продолжала тлеть.

В этот момент он не замечал, что поступал так же, как недавно Гаррет, которого он презирал, считая деревенским простачком. Ведь это же было совсем другим…

Дейл шагал и рубил, ветки трещали под ногами, снег забивался в голенища сапог, а пар от дыхания оседал на ресницах и бровях ледяной крупой. Лес вокруг молчал, и Дейл принимал это молчание за безопасность, потому что не умел отличить тишину спящего леса от тишины леса, который наблюдает за вторженцем.

Внук Хранителя на его месте услышал бы разницу за секунду, потому что для него Предел был домом, а Дейл видел вокруг только деревья, снег и темноту, через которую нужно пройти, чтобы добраться до Подземелья.

В своем порыве злости молодой авантюрист зашёл дальше, чем собирался. Ели сменились соснами, потом пошёл густой подлесок из можжевельника и каких-то колючих кустов, продираться через которые приходилось, прикрывая лицо локтем. Тропа давно исчезла, и он шёл по целине, проваливаясь в снег выше щиколотки, ориентируясь по луне, которая стояла высоко и чуть левее, хотя куда именно она указывала, Дейл представлял смутно.

Запах, который лежал на деревьях и камнях, был тонким, мускусным, который зверь оставлял вместе с метками, и любой обитатель Предела читал этот запах как стену, через которую переступать нельзя. Если, конечно, не хочешь бросить вызов.

Дейл не чувствовал ничего такого. Слабая постоянная вибрация воздуха, которую создавал электрический заряд, накопленный в шерсти хищника и пропитавший камни на границе территории, казалась ему ночным ветром, гулявшим между стволами.

Тигр заметил чужака первым. Иначе не бывает на территории хищника четвёртого ранга, тем более ночью, когда собственные чувства зверя работали на пределе, а любой звук и шорох, любой чужой запах достигал его сенсорных систем раньше, чем источник успевал сделать следующий шаг.

Дейл увидел в темноте пару ярких жёлтых глаз, вспыхнувших между скальными выступами, на расстоянии двадцати шагов, может, меньше. Мозг авантюриста зафиксировал угрозу. Ладонь выбросила вперёд Силовой удар, телекинетический импульс, хлестнувший по воздуху с хлопком. Все так, как он делал, когда видел порождения Подземелья, вот только парень был не в Подземелье, и здесь все работало иначе.

Импульс ушёл левее цели на полкорпуса. Тигр качнулся в сторону, лениво, будто отмахиваясь от мухи. Серебристая шкура мелькнула между скалами, громадное тело развернулось, и удар пришёл раньше, чем Дейл успел поднять меч для защиты.

Лапа, весившая больше, чем голова взрослого мужчины, ударила наотмашь, вскользь, с когтями, которые рассекли куртку, кожу и мышцу на левом боку от подмышки до бедра. Дейла подбросило, крутануло в воздухе и швырнуло в кусты можжевельника, которые приняли его тело с хрустом ломающихся веток. Он ударился спиной о мёрзлую землю, и мир перед глазами дёрнулся, расплылся, собрался обратно.

Боль ударила через секунду, и в глазах потемнело. Левый бок горел, куртка пропитывалась горячим, и когда Дейл прижал руку к ране, пальцы провалились в глубокую, скользкую от крови борозду с разодранными краями, из которой сочилась кровь.

Он закричал, или ему казалось, что закричал, потому что звук, вырвавшийся из горла, был хриплым и коротким, больше похожим на вздох. Ноги отозвались, когда он попытался встать, и Дейл вскочил, пошатнулся, схватился за ствол сосны.

Тигр стоял в пятнадцати шагах. Хвост покачивался из стороны в сторону, и немигающий взгляд зверя упирался в Дейла, как гвоздь в доску. Зверь больше не двигался, стоял и ждал, давая время убраться глупому детенышу, которым ему как раз и виделся парень.

Удар был предупреждающим, а мог быть смертельным, и Дейл, при всех своих недостатках, оказался достаточно умён, чтобы воспользоваться этой разницей.

Парень побежал, не разбирая дороги, через кусты и бурелом, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег, прижимая левую руку к боку, где кровь текла между пальцами и капала на белый снег тёмными, почти чёрными на белом снегу пятнами. Ветки хлестали по лицу, рвали плащ, цеплялись за ножны меча, который бился о бедро при каждом шаге. Дейл не оглядывался, потому что оглянуться — означало потерять секунду, а секунда рядом с четвёртым рангом стоила жизни. Разум отказывался что-то соображать, на первое место вышли инстинкты.

Лес вокруг шевелился. Ночные звуки, на которые Дейл не обращал внимания полчаса назад, теперь наваливались со всех сторон, усиленные адреналином и страхом. Треск ветки слева, шорох в подлеске справа, тяжёлый вздох чего-то крупного за ёлкой впереди. Мелкие ночные хищники, обычные звери и мана-твари первых рангов, которые выходили на охоту в темноте, почуяли кровь и двигались вслед за ней, как акулы двигаются за раненой рыбой. Они не нападали, инстинкт подсказывал, что добыча крупнее их и ещё опасна, но их присутствие сжимало пространство вокруг Дейла, превращая ночной лес в тоннель без стен, по которому он бежал, задыхаясь.

Ноги подвели его у скальной расщелины. Сапог зацепился за выступ камня, колено ударилось о базальт, и Дейл упал лицом вперёд, проехался грудью по обледеневшей породе и остался лежать, потому что сил подняться уже не осталось. Голова плыла от потери крови, перед глазами расплывались белые пятна, и мороз, который до этого не чувствовался из-за адреналина, хлынул в тело через мокрую от крови куртку, забирая остатки тепла.

Он лежал на камнях у расщелины и дышал частыми рваными глотками, каждый из которых отдавался болью в рассечённом боку. Вот только одного Дейл не знал. Двадцатью шагами дальше в скальной расщелине обитал Столетний Ядозуб, давно переставший быть тем зверем, с которым Вик столкнулся осенью первого года. Слегка постаревший, осторожный, с притупившимся аппетитом и скупыми повадками существа, пережившего больше столетия, он зимой охотился реже, берёг силы и подолгу лежал в глубине норы, свернувшись кольцом вокруг себя. Добычи стало меньше, рогатые зайцы ушли глубже в чащу, мелкие грызуны зарылись в снег, и голодные недели чередовались с короткими вылазками, которые приносили всё меньше.

Детёныш, подросший за осень, лежал у входа в расщелину. Тварь размером с крупную собаку, с бронзовой чешуёй и маленькими тусклыми глазками, беспокойно поводила треугольной головой, ощупывая раздвоенным языком ночной воздух. Молодой ядозуб был голоден.

Запах крови дошёл до детёныша, когда Дейл осел на камни, и молодой ядозуб, не выдержав манящего аромата, скользнул по обледеневшей породе бесшумно, на коротких мощных лапах, прижимаясь к земле. Язык работал непрерывно, вылавливая из морозного воздуха сигнал, означавший добычу.

Столетний не торопил его. Массивная бронзовая голова показалась из глубины расщелины, тусклые глазки зафиксировали распростёртое тело на камнях, и старый хищник втянул воздух тяжёлыми ноздрями. Раненый человек лежал слишком близко к логову, чтобы уползти, и слишком ослаб, чтобы представлять угрозу, а ночь была длинной, снег падал густо, и к утру следы исчезнут.

Авантюрист все же почувствовал движение, повернул голову и увидел бронзовую чешую в полуметре от своего лица, маленькие глазки, в которых не было ничего, кроме голода, и раскрытую пасть с рядами игольчатых зубов, блеснувших в полутьме. Рука потянулась к мечу, но пальцы, онемевшие от холода и потери крови, скользнули по рукояти и не удержали оружие. Ладонь начала складываться для Силового удара, но жест, требовавший концентрации и маны, развалился на полпути, потому что маны осталось на донышке, а концентрация утонула в боли и ужасе.

Игольчатые зубы детёныша сомкнулись на предплечье, и белёсый яд потёк в кровь, которой и без того оставалось слишком мало.

Маркус проснулся, когда за окном небо из чёрного стало серым. Он открыл глаза, сел, обвёл комнату взглядом и сразу увидел пустую лежанку у двери.

Откинутое одеяло, пустое место у стены, где стоял меч, голый крюк вместо куртки.

Авантюрист поднялся, натянул сапоги, набросил плащ и вышел во двор, где следы на снегу вели к забору. Один комплект, глубокие отпечатки тяжёлых подошв, уверенный шаг без остановок. За забором следы уходили к лесу, к тёмной стене елей, которая начиналась в ста шагах от дома. Обратных следов не было.

Маркус стоял у забора долго. Утренний мороз ел щёки, дыхание выходило белыми клубами, а серые глаза смотрели в темноту между стволами, где след уходил в глубину Предела и терялся за первым поворотом.

Потом он вернулся в дом. Сел за стол, положил перед собой трубку, которую носил за пазухой. Табак был сухим, можжевеловым, и Маркус обычно раскуривал его по утрам, пока группа завтракала. Сейчас он просто сидел и смотрел на трубку, перекатывая её между пальцами, и не зажигал.

Коул проснулся через полчаса. Сел на лежанке, протёр глаза, увидел Маркуса за столом и пустое место Дейла. Веснушчатое лицо побледнело, и складка между бровями, та самая, слишком глубокая для его возраста, прорезалась снова.

— Маркус, — сказал он, и голос был тихим, с надломом. — Где Дейл?

— Ушёл, — ответил Маркус. — И вряд ли уже вернется.

Коул замолчал и больше не спрашивал.

Стен повернулся на лежанке, перестав храпеть. Его взгляд скользнул по пустому месту, по лицу Маркуса, по молчащему Коулу. Бородач кивнул сам себе. Он встал, подошёл к печке и начал разжигать огонь, потому что утро требовало завтрака и горячей воды, чем бы оно ни началось.

Вальтер лежал лицом к стене, дышал ровно и тихо, и по его неподвижным плечам было видно, что он не спит, но поворачиваться не собирается.

Зима взяла Верескову Падь в оборот постепенно. С каждым днём делалось на градус холоднее, снег ложился плотнее, и к середине месяца ручьи промёрзли до дна. Тропы между деревнями заметало за ночь, и по утрам их прокапывали заново, раскидывая снег деревянными лопатами, от которых гудели плечи. Охотники возвращались пустыми чаще, чем с добычей. Звери ушли, сместились, попрятались в те уголки Предела, куда за ними не сунешься без риска отморозить ноги по колено.

Деревенская жизнь же, казалось, замедлилась. Люди топили печи, латали то, что откладывалось с осени, чинили крыши, перебирали запасы. Женщины пряли, мужчины возились с инструментом, дети катались с горки у кузницы Фрама, от которой даже в мороз несло жаром. Темп стал приглушённым, как звук под снежным покрывалом.

О Дейле я узнал от Коула, который зашёл ко мне через три дня после того, как это случилось. Постучал в дверь хижины, стоял на крыльце с красным от мороза носом и потерянным выражением лица, которое выглядело старше его лет. Я впустил его, налил горячего отвара, сел напротив и ждал.

Коул говорил коротко, путано, заминаясь на каждом втором предложении. Ушёл ночью, один, с мечом. Обратных следов нет. Маркус ходил по кромке Предела, нашёл зарубки на деревьях, кровь на снегу в полукилометре от опушки, тёмную, уже подмерзшую, и рядом полосы от когтей чего-то крупного, прошедших по коре на высоте человеческого роста.

Дальше Маркус идти не стал, потому что следы вели на территорию, куда без подготовки лезть мог только тот, кому жизнь не дорога.

Я слушал и не перебивал. Коул смотрел в кружку, не поднимая глаз.

— Он был моим напарником, — сказал он, когда замолчал, и голос его звучал сдавленно.

— Знаю, — ответил я.

Мне нечего было добавить. Дейл зашёл в Предел ночью, в злости, без понимания того, что его окружает. Лес не прощает подобного.

Жалко ли мне парня? Сложный вопрос. Он пытался убить меня дважды, столкнул в расщелину на третьем этаже и смотрел на всех вокруг глазами человека, который ненавидит мир за то, что мир оказался сложнее, чем хотелось бы. Его смерть ничего не решала и ничего не упрощала, она просто случилась, как случаются вещи с людьми, которые заходят не в то время и не в то место.

Коул допил отвар, поставил кружку на стол и ушёл. Я проводил его взглядом через окно, запотевшее от тепла, и видел, как его ссутуленная фигура удалялась по тропе к деревне, оставляя на свежем снегу цепочку следов.

Борг вышел из своей замкнутости в конце второй зимней недели, и я узнал об этом, когда зашёл в деревню за мукой и увидел охотника на площади. Он стоял у коновязи и разговаривал с двумя мужиками из соседней деревни, приехавшими на санях за зерном. Разговор был тихим, деловым, с минимумом слов и жестов, и по тому, как Борг держал голову, по развороту плеч и прямой спине, я видел, что мужчина принял решение и перестал жевать то, что грызло его изнутри с тех пор, как я принёс Гарета к его порогу.

Через два дня Борг увёл в лес пятерых охотников из трёх деревень, объединившихся по простой причине, поодиночке никто не добывал достаточно, вместе шансы росли, да и можно было пойти на куда более крупную добычу. Борг молчал больше прежнего, но руки его работали уверенно, ноги несли по лесу бесшумно, и охотники чувствовали эту уверенность, принимали её как опору, которая позволяла не задавать лишних вопросов.

Гарет лежал дома. Сорт ходил к нему через день, носил составы для стабилизации каналов и каждый раз выходил с поджатыми губами и сведёнными бровями. Я не спрашивал подробностей. Борг был отцом Гарета, Сорт был лекарем, и между ними двумя парень получал всё, что ему полагалось. Моё присутствие в этом уравнении было точно лишним. Все всё понимали, но от этого ничего сделать с возникшей неловкостью не получалось.

Я вышел из хижины в один из тех зимних дней, когда снегопад прекращается и воздух делается прозрачным до ломкости. Небо натянулось над лесом бледно-голубым куполом, без единого облака, и солнце стояло низко, бросая длинные косые тени от стволов через всю поляну. Мороз обжигал ноздри, застывал на ресницах инеем и щипал щёки, но я давно привык двигаться достаточно быстро, чтобы холод не успевал забираться под плащ.

Котомка на плечах была тяжелее обычного. Кусок кабаньей туши, завёрнутый в тряпку, оттягивал лямку, и к нему добавлялся моток верёвки, склянки с консервирующим раствором и нож, заточенный накануне вечером до бритвенной остроты. Лук за спиной, колчан на поясе, перчатки из плотной кожи, которые Торн отдал мне в начале зимы, сказав при этом только одно: «Не потеряй».

Тропа к северо-западу вела через густой ельник, потом через распадок с замёрзшим ручьём, потом по склону холма, где снег лежал тоньше из-за ветра, и камни торчали из белого покрова, как зубы из десны. Я шёл этим маршрутом не первый раз и знал повороты и завалы, помнил участки, где лёд на камнях становился предательски гладким.

Территория Громового Тигра начиналась за скальными выходами, где базальтовые плиты наслаивались друг на друга, образуя лабиринт из узких проходов и плоских площадок, защищённых от ветра со всех сторон. Место для логова выбрано грамотно, как выбирают его все крупные одиночные хищники: закрытое, тёплое, с обзором на подходах и несколькими путями отхода.

Я остановился на границе и подождал. Торопить зверя четвёртого ранга в его собственном доме было глупостью, которую я не мог себе позволить, да и не хотел.

Тигр появился через несколько минут. Вышел из-за скального гребня плавным, тяжёлым шагом, от которого мелкие камушки на площадке сдвинулись с мест. Зимняя шерсть загустела, превратив и без того громадное тело в серебристо-чёрную глыбу с полосами, похожими на следы молний, застывших в мехе.

Зверь остановился в двадцати шагах, уставившись на меня из-под костяных надбровий, опустив голову на уровень плеч, и воздух между нами загудел от электрического заряда, скопившегося в его шерсти.

Я не двинулся с места. Руки на виду, ладони открыты, поза расслабленная. Мы проходили через это при каждой встрече, и с каждым разом зверь тратил всё меньше времени на опознание.

Тигр фыркнул, и облако пара из его ноздрей повисло в морозном воздухе на пару секунд, прежде чем рассеяться. Он двинулся вперёд, обошёл меня по широкой дуге и улёгся на каменной площадке, подобрав лапы под себя. Хвост обвил бедро, кончик подрагивал, и взгляд его следил за мной лениво, без напряжения, как следят за тем, от кого давно перестали ждать подвоха.

Я развернул тряпку с кабаньим мясом и положил куски на плоский камень в пяти шагах от него. Тигр покосился на мясо, повёл ноздрями, втягивая запах, и через полминуты поднялся, подошёл, опустил голову к камню.

Ел он медленно. Массивные челюсти разрывали промёрзшие куски с хрустом, от которого мелкие камушки вокруг подпрыгивали, и по загривку пробегали мерные электрические искры, угасавшие на кончиках остевых волосков. Зверь ел рядом с человеком, и в его позе отсутствовала та жёсткая настороженность, с которой дикий хищник ест вблизи чужака впервые.

Между мной и тигром сложилось взаимное равновесие, какое иногда возникает между двумя одиночками, когда оба убедились, что второй безопасен. За тридцать лет работы с дикими зверями я видел подобное несколько раз, и каждый раз оно держалось крепче любого договора.

Закончив есть, тигр поднял голову и задержал на мне взгляд, скользнувший по лицу и по левой ладони с мерцающими серебристыми нитями, потом развернулся и ушёл в скалы.

Я поднялся, отряхнул снег с плаща и двинулся обратно, мысленно проверяя по памяти состояние зверя. Пока тигр ел, я осмотрел его издали. Профессиональная привычка, вбитая годами ветеринарной практики в полевых условиях, работала автоматически. Раны от осенней охоты звероловов затянулись, рубцы на левом боку поросли густой зимней шерстью, и движения зверя не выдавали ни скованности, ни болезненности.

Здоровый зверь, крепкий, спокойно переживёт эту зиму.

Два чужих комплекта отпечатков на снегу перед крыльцом бросились в глаза прежде дыма из трубы. Первый — крупный, уверенный, с хорошей постановкой стопы, без заваливания на пятку или носок, так ходят люди, привыкшие к долгим пешим переходам по пересечённой местности. Второй мельче, чуть неровный на участке, где утоптанная тропа переходила в наледь. Рядом с каждым третьим шагом первого следа вдавливалась в снег круглая отметина резного наконечника посоха.

К дыму и сосновой смоле, постоянным запахам дедова жилья, примешивалась незнакомая травяная нотка, которой в наших запасах отродясь не водилось. Чужой отвар из чужих трав.

Я толкнул дверь. Торн занимал своё место за столом и держался прямее обычного, с развёрнутой спиной и приподнятым подбородком. Кружка в руке, взгляд ровный. Так дед выглядел в присутствии людей, которых уважал, и за те месяцы рядом с ним я видел подобное всего раз.

Напротив него сидела женщина того возраста, когда точная цифра теряет значение. Резкие скулы, прямая линия сжатых губ, тёмные волосы с серебристыми нитями, собранные просто, без гребней. Загорелые крепкие руки лежали на столе, ладони в мозолях, тыльная сторона в мелких шрамах от шипов и веток.

Посох стоял у стены рядом с ней. Тёмное резное дерево с узором из переплетённых стеблей и листьев, вырезанных слишком точно для обычного ножа, — скорее, магия, вросшая в древесину при создании и взращивании посоха. Орнамент не походил ни на один рунный рисунок из мастерской Торна или дедовых книг.

Плотная дорожная одежда сидела на женщине по фигуре, усиленные швы на плечах и локтях, кожаные вставки на коленях, мягкие высокие сапоги. Всё подогнано, всё рабочее.

Чуть в стороне, у окна, стояла девушка, примерно на год моложе меня. Тёмная коса убрана за спину, скуластое лицо с прямым носом. Карие внимательные глаза встретили меня на пороге, оценили и спрятали результат за невозмутимостью, которая выглядела старше её лет. Фигура уже сформировалась, что я отметил мимоходом, скользнув взглядом и вернувшись к лицу.

— Вик, — Торн кивнул на меня и повернулся к гостье. — Мой внук. Тот самый.

«Тот самый» прозвучало с интонацией, которую я уловил, но расшифровывать не стал. Дед рассказывал обо мне, и рассказ, судя по взгляду женщины, рисовал кого-то интересного.

— Ирма, — представилась женщина низким спокойным голосом с хрипотцой, какую даёт привычка разговаривать на ветру. — Хранительница Серебряных Ключей. Мы с Торном знакомы давно.

Я кивнул, снял котомку с плеча и повесил на крюк у двери. Глянул на деда. Торн отвечал знакомым мне взглядом — слушай внимательно, вопросы потом.

— Ирма пришла с ученицей, — Торн обвёл рукой комнату, указав на девушку у окна. — Нира.

Нира кивнула коротко, а дед продолжил, выкладывая слова размеренно, одно за другим.

— Хранители редко встречаются. У каждого свой лес, свои обязательства, свои звери, которых нельзя надолго оставлять. Связь между нами держится годами, иногда обмениваемся сведениями, иногда навещаем друг друга.

Ирма подтвердила, глядя на меня поверх кружки, что привезла Ниру показать чужой лес. У каждого Хранителя свои методы, выросшие из особенностей места, и посмотреть на чужой опыт бывает полезнее, чем читать записи.

Торн повернулся ко мне, и вот тут я поймал ту самую интонацию поручения.

— Покажешь ей Предел. Тропы, зверей, места, где мана ведёт себя необычно. Так, как видишь сам.

Я посмотрел на Ниру. Она встретила мой взгляд прямо, кивнула коротко.

— Договорились, — сказал я, и на этом распределение ролей закончилось.

За ужином хижина ожила разговорами, которых в этих стенах давно не слышали. Торн и Ирма говорили о зиме, о знаках в лесу, о том, как Лей-линии меняют поведение в холода, замедляя ток маны в промёрзших пластах земли. Ирма рассказывала о Серебряных Ключах — родники, давшие имя её лесу, зимой не замерзают даже в самые лютые морозы, потому что Лей-линия проходит под руслом и подогревает воду снизу. Торн кивал, вставлял короткие замечания и пил травяной отвар, привезённый гостьей.

Я сидел рядом с Нирой, и мы оба молчали, общих тем ещё не нащупали, а разговаривать ради разговора смысла не было.

Нира заговорила первой, негромко, чтобы не перебивать старших.

— Какие звери здесь держатся зимой?

— Волчья стая ушла на юг в начале зимы, — ответил я так же тихо. — Скальные медведи залегли в расщелинах восточного гребня. Рогатые зайцы сместились глубже в чащу, к водопоям, которые ещё не промёрзли. Громовой Тигр на северо-западе, территорию не покидает, зимует в скалах.

Нира слушала, наклонив голову, и кончиками пальцев задумчиво чертила по столешнице невидимую карту.

— Мана зимой меняется и в вашем лесе?

— Плотность падает в верхних слоях. Лей-линии уходят глубже, активность в поверхностных каналах снижается. Деревья с магическими корнями замедляют обмен, но Чёрный Вяз, что практически в центре леса держит стабильную связь — его корни достают до горизонтов, куда мороз не забирается.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнул живой интерес, который ученица друидки тут же убрала обратно за ровным выражением лица.

— У вас есть узловое дерево? — произнесла она не совсем привычное для меня название, но я понял, что она о нашем Сердце леса.

— Есть.

— А места, где мана не замерзает совсем? Зимние очаги?

Под этим эффектом она имела в виду то, насколько мана в лесу, в целом, поддается контролю. Кто бы мог подумать, но оказалось, в этом мире на магию влияют и такие вещи, как погода.

— Несколько. У горячих ключей за восточным гребнем, у водопада, где вход в Подземелье, которое недавно обнаружили авантюристы, что обитают временно в деревне, и в лощине Чёрного Вяза. Там температура маны стабильна круглый год.

Нира прищурилась и провела пальцем по столешнице.

— У нас по-другому, — сказала она после паузы, и голос слегка потеплел. — В Серебряных Ключах зимой мана не уходит вглубь, а наоборот, концентрируется у поверхности, вокруг воды. Лей-линия подогревает родники, звери стягиваются к ключам, и лес живёт плотнее, чем летом. Наставница говорит, что каждый Хранитель учится у своего леса, и двух одинаковых не бывает.

Я посмотрел на неё внимательнее. Девушка говорила о лесе так, как я говорил о Пределе — со спокойным профессиональным знанием, которое нарабатывается годами полевой практики. Для своих лет она знала много, и знания были полевыми, а не книжными. Это было интересно.

— Ирма путешествует часто?

— Постоянно, — Нира качнула головой. — Серебряные Ключи живут и без неё. Там старый медведь шестого ранга и пара грифонов, они держат лес в безопасности не хуже человека. Наставница двигается от одного леса к другому, носит знание с собой, обменивается опытом с другими Хранителями, изучает места, где баланс нарушен. Другая школа и подход.

Я задумался, механически отламывая кусок хлеба от каравая и макая в похлёбку. Торн врос в Предел, как Чёрный Вяз врос корнями в землю. Уйди дед, и Предел потеряет Хранителя, а без Хранителя начнётся медленное угасание связей, держащих экосистему в равновесии. Ирма работала иначе — двигалась, переносила знание с места на место, а лес за её спиной оставался живым, потому что она выстроила систему, способную работать без постоянного присутствия.

Дед стоял на месте, и лес рос вокруг. Ирма ходила, и леса росли и без ее пристального внимания, держась на зверях-помощниках. Хотя я еще слишком мало знаю о Хранителях и магических лесах, чтобы судить об этом наверняка.

— Завтра покажу тебе кое-что на восточном гребне, — сказал я Нире. — Там мана выходит на поверхность через трещины в камне, и вокруг этих трещин растут грибы, каких больше нигде в Пределе нет. Если тебе интересна зимняя экосистема магического леса, начнём оттуда.

Нира кивнула, и уголок её рта дрогнул, намёк на улыбку, который она спрятала, опустив взгляд к миске.

После ужина гости устроились на ночлег. Ирма заняла свободную лежанку в мастерской Торна, Нира расположилась на моей, а я перебросил спальник к очагу. Дед и гостья продолжали тихий разговор за перегородкой, и сквозь тонкие доски долетали слова о Лей-линиях, зимнем сдвиге, Соглашении и давлении де Валлуа с запада.

На крыльце ночной мороз встретил меня тишиной и звёздами, рассыпанными по чёрному небу с щедростью, какой в городах не увидишь. Снег скрипел под ногами, дыхание выходило плотными облаками пара, и Предел стоял вокруг хижины тёмной стеной елей, из которой тянуло хвоей и холодом. Левая ладонь потеплела, откликнувшись на близость леса, и далёкий вяз послал через корни своё негромкое приветствие.

Мы вышли на рассвете, когда крепкий мороз ещё держал лес в тихих тисках и воздух обжигал горло при каждом вдохе. Ирма проводила нас с крыльца, стоя рядом с Торном, и оба смотрели нам вслед с одинаковым выражением людей, которые поручают важное задание и ждут результата, а вмешиваться не собираются.

Нира шла за мной, держась в трёх шагах позади, и первые полчаса молчала. Тёмная коса пряталась под капюшоном дорожного плаща, плотно затянутая котомка сидела на плечах ровно, сапоги ступали по утоптанному снегу уверенно, без оскальзываний. Двигалась она размеренно, экономя силы, с выносливостью человека, для которого долгие лесные переходы давно перестали быть серьезным испытанием.

Я вёл её по северо-западному маршруту, через ельник, потом вдоль замёрзшего ручья к распадку, откуда открывался выход к скальным выступам. Десятки вылазок за осень и зиму вбили этот маршрут в память до последнего поворота и последнего обледенелого камня на тропе.

Зимний Предел выглядел иначе, чем в тёплые месяцы. Голые кроны берёз и осин пропускали свет до самой земли, лес стал прозрачным, читаемым на сотни метров вглубь. Следы на снегу лежали открыто, и каждое существо, прошедшее здесь за последние сутки, оставляло свою подпись. Я читал их на ходу, отработанным скольжением взгляда по белой поверхности, выхватывая подробности и мгновенно извлекая смысл.

Мелкая аккуратная цепочка лисьих лап тянулась вдоль ручья характерным прямым ходом, когда задняя лапа ступает точно в отпечаток передней. Лиса прошла ночью, двигалась к водопою и задержалась у полыньи, где вода ещё журчала под тонким ледяным козырьком.

Широкий парный след кабана вёл вдоль склона к зарослям молодого орешника на юго-востоке, глубокие выемки копыт продавили плотный снег до самой земли.

Выше по склону, на стволе старой сосны, четыре параллельных борозды от медвежьих когтей темнели на высоте моего плеча, потемневшие от смолы, оставленные ещё до заморозков, когда зверь метил территорию перед залеганием в берлогу.

Каждый след рассказывал историю, и я собирал эти истории на ходу, укладывая в общую карту Предела, которая жила в голове и обновлялась с каждой вылазкой.

Нира замечала другое, и первое доказательство этому я получил через полчаса пути, когда она сделала остановку у высокой ели на краю тропы. Молча сошла с утоптанной дорожки, приложила правую ладонь к стволу и закрыла глаза. Постояла секунд десять, может, пятнадцать, убрала руку и вернулась.

Я ничего не спросил и двинулся дальше. Вторая остановка случилась через четверть часа, у группы молодых берёз на краю прогалины. Та же последовательность, ладонь на кору, закрытые глаза, пауза. Здесь она задержалась секунд на двадцать и перед тем как убрать руку, чуть нахмурилась, складка между бровями задержалась на пару мгновений, прежде чем разгладиться.

Я снова ждал молча. Мой темп движения по лесу отличался, быстрый и сосредоточенный на чтении следов, на оценке обстановки, постоянном контроле периферии зрения, и каждая остановка выбивала из этого ритма. Тело хотело двигаться, мышцы требовали определённой скорости, и необходимость замирать на месте каждые пятнадцать минут ощущалась торможением на полном ходу.

Третья остановка расставила всё по местам, и произошла она у старого вяза на краю оврага. Нира положила обе ладони на ствол и стояла так почти полминуты, а я следил со стороны и здесь впервые увидел то, что пропустил раньше. Едва заметные серебристые прожилки на её запястьях слегка засветились при контакте с корой. Рисунок отличался от моего, он был ветвистым, разбегался от ладони вверх по предплечью мелкой сетью и больше напоминал капиллярную систему листа, чем корневую структуру, проросшую в моих каналах.

Она убрала руки, открыла глаза и кивнула сама себе с видом человека, получившего ответ на давно заданный вопрос.

Смысл её остановок стал мне теперь ясен. Каждое касание дерева было осмотром, сбором информации, пальпацией, если пользоваться медицинской аналогией. Её способ чтения леса проходил через прямой контакт с древесиной, через каналы маны, пронизывающие живую ткань, и каждое прикосновение давало ей данные, которые мои глаза и Система получить были бессильны.

Её подход отличался от моего в корне. Я шёл от анализа следов, от поведения зверей, составов и медитации. Её метод работал изнутри, через прямую связь организма друида с живой тканью леса, и результат содержал пласт информации, до которого мне пока было далеко.

Тропа вывела нас к северному склону, где густой ельник сменился смешанным лесом с преобладанием берёз. Снег здесь лежал тоньше, ветер сдувал его с возвышенности, обнажая палую листву и промёрзшую землю. Я замедлил шаг, пропуская Ниру вперёд, чтобы она сама выбирала направление, и она тут же свернула влево, к одинокой берёзе в стороне от основной группы деревьев.

Дерево выглядело здоровым, белая кора без трещин, ровная крона, целые ветви. Я бы прошёл мимо, отметив его взглядом и двинувшись дальше, снаружи ничего тревожного не проглядывало.

Нира остановилась у ствола и положила обе ладони на кору, простояв так почти минуту, и теперь я подошёл ближе и глядел в упор, видя процесс целиком.

Серебристые прожилки на её запястьях разгорелись мягким, ровным светом, и свечение потекло от ладоней в кору, просачиваясь между волокнами, уходя вглубь древесины. Берёза откликнулась на ее действия, и на стволе, чуть ниже левой ладони девушки, кора начала меняться. Тёмное пятно гнили, невидимое снаружи, проступило под воздействием маны и медленно светлело, вытягиваясь по волокнам, теряя плотность. Трещина в основании ствола, которую я заметил только сейчас, узкая и заросшая лишайником, начала стягиваться, миллиметр за миллиметром, и живая кора наплывала на повреждённый участок, закрывая рану.

Берёза едва заметно выпрямилась, на долю градуса, и кора на месте бывшей гнили приобрела матовый оттенок молодой древесины, чистой и плотной, с тонкими капиллярами маны, проступившими сквозь верхний слой. Если бы я не видел пятно минуту назад, то и сейчас прошёл бы мимо, приняв участок за нормальную кору, и только Система, мигнувшая перед глазами короткой пометкой, подтвердила, что мне не показалось.

Два дня по зимнему лесу мы шли на запад, и Предел провожал нас молчанием промёрзших елей и скрипом снега под сапогами. Тигр все еще двигался с нами, то уходил вперёд на полсотни шагов, то появлялся сбоку, бесшумно выныривая из-за стволов, и каждый раз Нира встречала его коротким кивком, а зверь отвечал ленивым поворотом массивной головы и продолжал свой маршрут.

Полтонны мышц четвёртого ранга решили идти с нами, ни у кого разрешения спрашивать не собирались, и я это принял, потому что спорить с подобным решением бесполезно. И это только Нира как-то с ним общалась, мне же пока такое было недоступно.

Первый день прошёл в молчании, нарушаемом короткими фразами по делу. Нира останавливалась у деревьев, прикладывала ладони к стволам, собирала информацию о лесе, и с каждой остановкой её мысленная карта местности становилась плотнее, дополняя мою, составленную из следов и запахов. Я показывал ей звериные тропы, пересекавшие наш маршрут, и лёжки оленей под еловыми лапами, а ближе к полудню — кормовые участки, где рогатые зайцы выкапывали корни из-под снега, и она запоминала всё быстро, задавая короткие вопросы. Сама же девушка без утайки делилась тем, что ощущала сама, и это помогало мне лучше понять ее возможности и как вообще она чувствует живой мир вокруг себя.

Заночевали мы у прогоревших углей, с тигром в двадцати шагах от лагеря. Зверь уложился на снег, подобрал лапы под себя, но уши продолжали поворачиваться на каждый лесной звук, и лучшего часового в Пределе мне было не сыскать. Нира заснула на удивление быстро, завернувшись в плащ и прижавшись спиной к корням ели, а я нёс первую вахту, глядя на звёзды сквозь голые ветви и прикидывая, куда вести группу завтра. Вторую вахту мы не делили, тигр бодрствовал до рассвета и чувствовал угрозу за сотни метров, так что ночные дежурства оставались, скорее, формальностью. Просто мне так было спокойнее, да и доверие девушки подкупало.

Утром я проснулся в предрассветной тишине, когда ночные звери уже залегли, а дневные ещё не поднялись. Нира сидела у потухшего костра и затачивала короткий нож о камень, размеренными движениями прижимая клинок к абразиву под углом, который выдавал большую практику в этом деле. Я без разговоров разжёг угли и согрел воду, мы позавтракали молча, разделив остатки вяленого мяса из моей котомки. Удивительное дело, но с Нирой мне было вполне комфортно молчать и это отличалось от моих последних походов с авантюристами довольно сильно. Все же они не были приспособлены для прохождения леса в тишине, не тревожа никого из местной живности. Мы же с Нирой проходили эти участки, будто тени, почти не оставляя следов и сливаясь с окружением.

Тигр, разумеется, тоже получил свою долю и проглотил кусок в два укуса, после чего посмотрел на меня, оценивая щедрость. Я бросил ему второй кусок, последний, и мысленно отметил, что на обратный путь припасов может не хватить. Такой прожорливый зверь вынудит выйти на охоту, ну или надо просто выпнуть его самого заниматься своим пропитанием — уже большой мальчик.

На второй день Нира двигалась несколько иначе. Шаг стал собраннее, взгляд острее, а остановки у деревьев прекратились. Котомка на её спине сидела плотнее, ремни подтянуты. Посох перекочевал из-за спины в правую руку, а свободная левая ладонь время от времени касалась кармана плаща, где лежали мешочки с составами. Было видно по всему этому, что к чему-то подобному Ирма её готовила, и подготовка проступала в десятках мелочей, незаметных случайному попутчику.

Лес тоже менялся вместе с приближением к границе Предела. Ели стали реже и ниже, между стволами замелькали молодые осинки и берёзы, вытоптанный подлесок прижимался к земле там, где проходили люди.

Следы их присутствия я заметил задолго до расширения тропы. Белая зарубка на тёмной коре сосны, четыре пенька рядом, срезанных на одной высоте профессиональным топором. Чёрное пятно старого костра с обугленными ветками занимало прогалину у тропы, и по тому, как снег засыпал золу, кострищу было дня три-четыре. Глубокие вмятины полозьев тянулись по замёрзшей земле от вырубки к дороге. Лес кончался, и на смену ему приходил мир людей с его попытками взять порой от леса большее, чем он мог дать, не давая ничего взамен.

Нира шла рядом и молча оглядывала пеньки и вырубленный подлесок. При каждом новом пеньке чуть сужались её глаза, а кончики пальцев задержались на срезе свежего ствола, на открытой древесине, дольше, чем задержался бы лесоруб или охотник. Я смотрел на вырубку и считал потерянные деревья, а Нира, похоже, слышала каждое из них, их историю и то, как она закончилась из-за людей.

Тигр при выходе из Предела стал осторожнее. Зверь двигался медленнее, прижимаясь к стволам, и подолгу нюхал воздух перед каждым шагом. Людские запахи и дым, которые я улавливал на грани восприятия, били ему в ноздри плотной волной, и напряжённый загривок выдавал, что зверю здесь некомфортно, что каждый шаг к границе леса давался через усилие. И все же он продолжал идти с нами.

Широкий разъезженный тракт открылся за последним поворотом, с колеями от тяжёлых телег, доходившими до самых обочин. Свежий ночной снег припорошил колеи тонким слоем, но под ним проступали глубокие борозды от окованных колёс, и по обеим сторонам дороги тянулись просеки с пеньками, работа графских дровосеков, расчищавших обзор для дозоров.

Я остановился у кромки леса и оглядел тракт в обе стороны. Нира встала рядом, перехватив мой взгляд, а тигр замер в подлеске за нашими спинами, серебристо-чёрная шерсть сливалась с тенями стволов, и разглядеть его мог бы только тот, кто точно знал, куда смотреть.

Стоило только сосредоточиться, как Усиленные Чувства донесли до меня тяжёлый ритмичный скрип сапог по мёрзлому снегу, шаги четверых в рыхлом строю. К скрипу примешивалось позвякивание нагрудных пластин и тихие голоса людей, замёрзших на службе и давно переставших заботиться о скрытности.

Четверо стражников вышли из-за изгиба тракта, шагах в семидесяти от нас. Синие плащи с серебристой окантовкой, герб оленя на нагрудных пластинах, у замыкающего арбалет за спиной, у остальных мечи на поясах. Ленивый дозор дома де Валлуа, зимняя служба людей, которых давно никто не проверял.

Они увидели нас одновременно с тем, как я увидел их. Старший, рослый мужик с рыжей бородой, дёрнул рукой к поясу, и его рот начал открываться для окрика, но глаза скользнули мимо нас и нашли за нашими спинами тигра. Зверь приподнялся из подлеска, серебристо-чёрный силуэт в окружении голубоватых разрядов проступил из тени, и рыжебородый побелел. И в целом, я его прекрасно понимал: люди — это что-то привычное, а вот мана-зверь, вышедший из леса, это не то, с чем ты можешь столкнуться каждый день.

Правая рука Ниры скользнула в карман плаща, пальцы сомкнулись на холщовом мешочке, и точный бросок отправил его под ноги стражникам до того, как они успели среагировать. Мешочек лопнул при ударе о мёрзлую землю, а над трактом, спустя мгновение, поднялось облако желтоватой пыльцы со сладковатым запахом, и я тут же на всякий случай задержал дыхание.

Стражники сделали ещё пару шагов по инерции. Рыжебородый потянул меч из ножен, но движение замедлилось на полпути, пальцы разжались, и клинок со звоном упал на тракт. Замыкающий с арбалетом покачнулся, колени его подогнулись, и он осел на снег мягко, будто ложился в постель. Двое средних повалились почти одновременно, и через несколько ударов сердца все четверо лежали на заснеженном тракте, дыша ровно и глубоко. Нира убрала пустой мешочек в карман и оглядела лежащих с деловитостью, которую я видел у неё впервые.

— Проспят около получаса, — сказала она ровным голосом. — Холод им при такой одежде ничем не грозит, и головы болеть после пробуждения не будут.

Я посмотрел на стражей, потом на Ниру. Тигр подошёл к ближайшему спящему и обнюхал его лицо. Мгновенное действие через вдыхание, расчёт дозы и времени на четверых взрослых в зимней одежде. Ирма научила свою ученицу вещам, которые выходили далеко за пределы лечения деревьев. Дед в моем случае позволял мне все изучать самостоятельно. Да уж, разные у них подходы.

— Дальше пойдём моим маршрутом, чтобы избежать подобных встреч, — сказал я, и Нира кивнула без возражений.

Спорить о случившемся смысла не имело, стражи спали, факт состоялся. Четверо спящих солдат на тракте, обнаруженные через полчаса, вызовут переполох и усиление дозоров, и тратить оставшееся время на повторные столкновения с патрулями я не собирался.

Я нагнулся к рыжебородому и осмотрел его снаряжение. Добротная кольчуга под плащом, ремень с ножом и кошелём. Нагрудная пластина с гербом крепилась на ремнях с медными заклёпками. У замыкающего на поясе висела связка из шести ключей на кольце, и я забрал их. Нира ждала в стороне, наблюдая за мной молча.

Я увёл их с тракта в подлесок, забирая южнее, где редкие деревья и мелкий кустарник позволяли двигаться параллельно дороге на расстоянии двухсот шагов, достаточном, чтобы возможный шум и следы оставались вне поля зрения очередного дозора. Снег здесь лежал тоньше, ветер сметал его с открытых участков, и наши отпечатки на промёрзшей земле были куда менее заметны, чем на мягком покрове тракта. Я выбирал каменистые участки и вёл группу по звериным тропам, обходя сугробы, где наши следы терялись среди отпечатков копыт и лап, и каждые пятьдесят шагов оглядывался, проверяя, насколько читаема цепочка за нами.

Нира шла за мной, точно повторяя мои шаги, ставя ноги в мои отпечатки, где это было возможно, и сходя на каменистый грунт там, где сходил я. Мне ни разу не пришлось указывать ей, куда ставить ногу или где обходить сугроб. В этом плане ученица друида была просто замечательной напарницей.

Тигр шёл собственным маршрутом, параллельно, на расстоянии тридцати шагов, и его лапы опускались на снег так, что отпечатки можно было принять за следы крупной рыси, зверь на удивление умел распределять вес на широких подушечках.

Второй разъезд мы увидели издалека. Двое верховых на гнедых лошадях двигались рысью по тракту в нашу сторону, и стук копыт по мёрзлой земле донёсся задолго до всадников. Я остановил Ниру жестом, и мы отступили за густой можжевеловый куст, присев на корточки. Тигр среагировал сам, лёг в снег и замер, прижав голову к передним лапам, превратившись в снежный бугор, на который никто не обратил бы внимания в десяти шагах.

Всадники миновали нас, их голоса донеслись обрывками, разговор о смене караула и какой-то Берте, от которой кто-то получил оплеуху на прошлой неделе, и затихли за поворотом тракта. Я подождал, пока Усиленные Чувства перестанут ловить стук копыт, и кивнул Нире. Мы двинулись дальше, и тигр поднялся из снега, отряхнулся, разбрасывая с шерсти белые хлопья и ледяные крошки.

После всадников зверь повёл себя иначе. Тигр перестал отходить в стороны и двигался впереди нас метрах в двадцати, опустив голову к земле и втягивая воздух широкими ноздрями, взяв какой-то след. Его маршрут менялся плавно, но целенаправленно, забирая правее и выше по склону, мышцы загривка напряглись, дыхание ускорилось, выпуская частые облачка пара в морозный воздух.

Нира перехватила мой взгляд, коротко мотнула головой в сторону тигра и пошла за ним, ускорив шаг. Я двинулся следом, доверяя чутью мана-зверя. Тигры в моей прошлой жизни водились в тайге и обладали обонянием, которому позавидовала бы любая собака, а этот, четвёртого ранга, с каналами маны, пронизывающими каждый орган, чуял в десятки раз острее обычного сородича. Зверь шёл на запах, и запах вёл его к замку через овраги и буреломы, в обход застав по тропам, которые знает только лес.

Тигр обходил открытые поляны, прижимался к тёмным зарослям ельника. Дважды замирал на месте, прижав уши, и мы замирали следом, ожидая, пока то, что уловил зверь, рассеется. В первый раз мимо прошли дровяные сани, по просеке в ста метрах от нас, и мы стояли за упавшей елью, пока скрип полозьев не стих. Во второй раз тигр почуял дым от заставы, и мы забрали левее, добавив к маршруту полчаса, зато миновав охранный пост, огоньки которого мелькали между стволами далеко справа.

Зимний день угас быстро, солнце село за невидимый горизонт, небо налилось густой синевой, перешедшей в чернильный мрак, и температура упала ещё на несколько градусов, обжигая щёки и превращая каждый выдох в плотное белое облако. Мы шли в темноте, ориентируясь на силуэт тигра впереди и на слабое мерцание его шерсти, где разряды пульсировали редко и тускло, посторонний глаз их бы не заметил, но моим Усиленным Чувствам хватало и подобной мелочи.

Нира и в ночном мраке двигалась так же уверенно, как и до этого. Её шаг ни разу не сбился, ни одна ветка не хрустнула под сапогом. Она в какой-то момент достала из котомки полоску вяленого мяса и протянула мне, я разделил ее пополам и вернул девушке ее часть. Мы жевали на ходу, экономя время, мясо было жёстким и пересоленным, но вполне пригодным, чтобы восстановить силы.

Замок де Валлуа появился из темноты постепенно, сначала я увидел угловатую массу на фоне ночного неба, перекрывающую звёзды ровной чёрной линией. Потом проступили очертания приземистых квадратных башен с зубцами по верхнему краю и далёкие факелы на стенах, рыжие точки огня через равные промежутки. Тигр вывел нас к восточному крылу, где стена из грубого камня, потемневшего от времени и сырости, выглядела старше остальных. Глухая кладка, без бойниц и фонарей, и между верхним краем и ближайшей башней оставался неосвещённый участок метров в тридцать.

Я прижался к стволу крайнего дерева и осмотрел стену целиком, от основания до зубцов, запоминая расположение факелов и расстояния между ними. Силуэт караульного мелькнул на ближней башне в свете огня и пропал за зубцами, шёл медленно, скучая на ночной смене, и по ритму его шагов я прикинул, что полный обход башни занимал минут пять. У основания стены снег лежал рыхлым сугробом, наметённым ветром к камням, кладка внизу выглядела хуже, чем наверху, раствор крошился, и из щелей торчали сухие стебли мёртвой травы. Запущенная стена, куда редко заглядывает хозяйский глаз.

Мы прижались к контрфорсу, где каменный выступ давал укрытие от лунного света, пробивавшегося сквозь рваные облака. Я включил Покров Сумерек, и ночная темнота сомкнулась вокруг меня плотнее, размывая контуры тела и приглушая тепловой след. Нира замерла рядом и растворилась в тени, вжавшись в камень с привычностью, за которой стояли годы ночного леса и прогулок под луной, когда ни один зверь не чувствует твоего присутствия. Тигр лёг в снег у основания стены и смотрел на камень неподвижно, не отрывая взгляда, будто чуял зверей за толщей кладки, но пока он не делал никаких поспешных действий и это радовало.

Нира тем временем приблизилась к стене и приложила обе ладони к камню. Стояла так около полуминуты, и серебристые прожилки на запястьях едва светились, тонкими нитями уходя в промёрзшую кладку. Я стоял в двух шагах и следил за её лицом, за сосредоточенностью, перешедшей в лёгкий прищур, а потом в ту жёсткость, которую я уже видел в Пределе, когда рассказывал ей о тигрице в вольере.

Прожилки на её запястьях мигнули и погасли, Нира отняла руки от камня и потёрла пальцы друг о друга, стряхивая каменную пыль и мелкие кристаллики льда. Она коротко кивнула сама себе и повернулась ко мне.

— За стеной звери, — произнесла она тихо, и голос звучал жёстче, чем я слышал за все дни пути. — Живые. Рунные контуры давят на них и глушат каналы маны. Они задыхаются, им больно.

Тигр у основания стены поднял голову и посмотрел на неё, и в жёлтых глазах зверя промелькнуло узнавание, тяжёлое тело напряглось, готовое подняться по первому сигналу. Я было открыл рот, чтобы предложить обследовать периметр и прикинуть расположение охраны. Вот только Нира уже снимала со спины посох.

Резное дерево с узором из переплетённых стеблей и листьев мягко блеснуло в лунном свете. Орнамент на посохе отличался от любого рунного рисунка в мастерской Торна или в его книгах, органические линии выдавали магию, выращенную вместе с деревом.

Нира нашла трещину у основания стены, где раствор выкрошился от старости, и воткнула посох в щель, неглубоко, на ладонь. Обе руки легли на навершие, и прожилки на её запястьях вспыхнули ярче, чем я видел за все дни пути, разгораясь от бледного мерцания до серебристого свечения, которое залило камни вокруг посоха и потекло по трещинам, пропитывая кладку живым светом.

Нира заговорила, и тихие слова её звучали ритмом, непрерывным шелестом, похожим на шум листьев на длинном порыве ветра. Мана текла из её ладоней через посох в камень, и камень начал… отвечать.

Поначалу изменения были едва заметны, в трещинах зашевелился мёртвый мох и сухая трава, приросшая к кладке за десятилетия. Зимний покой прервался под напором друидической маны, и спящее ожило. Бледные корешки выползли из щелей и вцепились в раствор, потянувшись вглубь кладки, раздвигая блоки миллиметр за миллиметром и, что главное, практически бесшумно. За корнями двинулись гибкие стебли, проникая в каждую микротрещину и полость в толще стены, заполняя их собой. Скорость ломала все представления о биологии, но в мире, где растения накапливали ману столетиями и духи жили в деревьях, ускоренный рост переставал казаться таким уж большим чудом.

Трещины расширились, расползлись вверх и в стороны, разрывая старый раствор с глухим потрескиванием, которое в ночной тишине звучало громче, чем хотелось бы, но все же тише чем могло бы быть. Я машинально проверил Покров Сумерек, убедился, что маскировка держит, и прислушался. Ближайший факел горел в тридцати метрах, шагов караульных слышно не было, и восточное крыло, судя по его запущенному виду, давно перестало интересовать охрану.

Камни сдвигались медленно и тяжело, с глухим скрежетом и шорохом осыпающейся пыли. Корни работали с напором столетних деревьев, ломающих фундаменты, но здесь процесс, занимающий десятилетия, уложился в минуты. Блоки кладки раздвигались под давлением живой силы, и Нира направляла каждый корень и каждый стебель через посох, служивший проводником её маны, в промёрзший камень.

Я следил одновременно за стеной и за окружением. Покров Сумерек держал, Усиленные Чувства ловили каждый звук в радиусе пятидесяти метров. Караульный на ближней башне прошёл свой круг и ушёл на западную сторону, так ничего и не заметив, шаги удалились и стихли. Тигр лежал в снегу неподвижно и смотрел на расширяющийся пролом.

Время работало на нас, пока работало, и я мысленно отсчитывал секунды, прикидывая, сколько у Ниры уйдёт на завершение и сколько останется до следующего появления караульного на восточной стороне.

Неровный пролом раскрылся в стене, с торчащими камнями и переплетёнными стеблями по краям, достаточно широкий для прохода в полный рост. Тигр тут же поднялся из снега и протиснулся внутрь, его массивное тело прошло между камнями плавно и бесшумно, хвост мелькнул в проёме и пропал во мраке.

Нира вынула посох из трещины и убрала за спину. Серебристое свечение на запястьях погасло, дыхание оставалось ровным, но я заметил скованность в её плечах, напряжение мышц после серьёзного расхода сил. Пробить крепостную стену замка де Валлуа посохом и горстью спящих семян за несколько минут стоило дорого, но Нира ничем не выдала усталости, просто шагнула в пролом следом за тигром, и темнота внутри замка поглотила её фигуру.

Я задержался у пролома и оглядел работу ученицы друида. Корни и стебли, пронизавшие кладку, ещё медленно двигались, удерживая камни на весу и наращивая толщину. Ирма разрушала подпольные питомники и вольеры, и теперь инструмент этого ремесла лежал передо мной. Я запомнил глубину пролома и расположение камней, которые ещё держались и которые уже сдвинулись. На обратном пути нам понадобится этот выход, и я хотел быть уверен, что найду его по памяти, даже если придётся бежать.

Из темноты внутри замка донёсся тихий звук на грани слышимости, то ли шорох, то ли вздох. Там, за рунными решётками и подавляющими контурами, живое существо почувствовало, что проход открыт, и откликнулось первым осторожным голосом. Я перешагнул через нижний край пролома, где переплетённые корни образовали порог, и вошёл в темноту замка де Валлуа, оставив за спиной зимнюю ночь и узкую полоску лунного света на снегу между камнями.

Темнота за проломом была плотной, как земля в могиле, и пахла зверем. Тяжёлый запах, от которого першило в горле, с кислой нотой, въевшейся в камень, в солому и в каждую трещину кладки.

Я знал этот запах по десяткам рейдов в прошлой жизни, по браконьерским базам и подпольным питомникам, где зверей перевозили через границу, запертых в клетках, которые едва вмещали их тела.

Нира шагнула к пролому, и я успел перехватить её за рукав плаща. Она обернулась, и я увидел в полумраке сосредоточенное лицо девушки с тем же выражением, что у ворот зверинца. Серебристые прожилки на запястьях слабо мерцали, выдавая ток маны по каналам, и девушка готова была двигаться дальше, к зверям, ради которых мы пробили крепостную стену замка де Валлуа.

— Подожди, — я сказал это тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово. — Звери за решётками провели здесь много времени. Рунные контуры давят на их каналы маны, звери ослаблены и напуганы. Если почуют чужака и запаникуют, шум поднимет всю стражу, а первая клетка так и останется запертой.

Нира остановилась, прожилки на запястьях мигнули и погасли наполовину.

— Мана-звери в замкнутом пространстве, в панике, это катастрофа — мы оба это понимаем, — продолжил я, всё так же тихо, глядя ей в глаза. — Они начнут биться о прутья и выть. Стража прибежит за минуту, и вместо тихого вывода мы получим резню. Их убьют, а нас загонят в угол. Если хочешь вывести их живыми, нужно действовать иначе.

Нира смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как за её глазами идёт напряженная работа мыслей. Она взвешивала сказанное и принимала решение. Повезло, что девушка не была подвержена эмоциональным порывам, а то было бы очень сложно провернуть все это.

— Я могу поговорить с ними, — произнесла она так же тихо. — Ирма учила меня этому методу для работы с ранеными зверями в лесу, когда боль и страх делают их опасными для целителя.

Я кивнул, не спрашивая, как именно она собирается это делать. Друидическая связь через каналы маны, прямая передача намерения через живую ткань, каким бы ни был механизм, она с помощью этого пробила стену и усыпила четверых вооружённых мужчин одним броском мешочка. Нира знала своё ремесло, и этого хватало, чтобы довериться ей в этом вопросе.

— Дальше веду я, — сказал я, и она кивнула без возражений.

Тигр стоял в проломе за нашими спинами, серебристо-чёрный силуэт в лунном прямоугольнике, и ждал. Я тронул его по загривку, и зверь скользнул внутрь бесшумно, огромное тело протекло мимо нас вдоль стены, и мы двинулись дальше.

Внутренний двор восточного крыла тянулся длинным каменным коридором между двумя стенами, внешней и внутренней, с земляным полом, засыпанным старой соломой и щебнем. Справа шла кладка замка с узкими тёмными бойницами на высоте второго этажа. Слева, вдоль внешней стены, каменная дорожка огибала угол, и я повёл группу по ней, прижимаясь к стене, где тень была гуще.

Покров Сумерек лежал на плечах, размывая контуры тела, и я двигался медленно, в четверть шага, проверяя каждый метр впереди. Ровное дыхание спящих людей доносилось откуда-то наверху, за толстой стеной, из казармы или караульного помещения, а факел за углом потрескивал метрах в сорока от нас.

В самый глухой час ночи усталость берёт своё даже у дисциплинированной стражи, когда тело тянет ко сну, несмотря на приказы и угрозу наказания. Я это знал по сотням ночных операций в прошлой жизни, на браконьерских базах и в перевалочных лагерях, где зверей держали перед перепродажей.

Охрана расслабляется после нескольких часов тишины, глаза закрываются сами, и даже самый добросовестный караульный начинает делать обходы реже и короче. Стражники де Валлуа за месяцы спокойных дежурств, когда самым ярким событием ночной смены оставался крик совы или шорох крысы в соломе, привыкли к тишине и перестали вслушиваться.

Коридор вывел нас к невысокой каменной стене, отделявшей восточный двор от остальной территории замка. Стена поднималась чуть выше моего роста, с деревянными воротами в центре, грубо сколоченными из дубовых досок на железных петлях. Я осмотрел запор, кованый навесной замок с простым механизмом на два рычажка, без рунной защиты и магических ловушек. Кто полезет ночью в зверинец графа, через две стены и трое ворот? Логика охраны была вполне понятна и работала в нашу пользу.

Я достал из котомки два тонких стержня, согнутых на концах, которые носил с собой на подобный случай. Грубые отмычки из кузнечной проволоки, но для деревенского замка большего и не требовалось. Пальцы нащупали скважину, вставили первый стержень, провернули. Второй вошёл следом, нажал на рычажок, и механизм щёлкнул с глухим стуком, который я погасил ладонью, прижатой к корпусу. Тридцать лет работы на браконьерских заготовках научили меня вскрывать подобные замки за секунды, и руки помнили движения, даже если руки были другими.

Замок лёг мне в карман. Я потянул створку ворот на себя, медленно, по сантиметру, прислушиваясь к петлям. Они скрипнули один раз, коротко, и я замер, считая удары сердца до пятнадцати, пока тишина не подтвердила, что дыхание спящих за стеной никак не изменилось.

Я раскрыл створку ровно настолько, чтобы протиснуться, и шагнул внутрь.

Восточный двор оказался шире, чем я ожидал. Вытянутый прямоугольник двадцать на сорок шагов, с каменными стенами по периметру и рядом клеток вдоль дальней стены, под деревянным навесом. Клетки были разного размера, от небольших, в которые поместился бы крупный пёс, до вольеров в полтора человеческих роста, с толстыми прутьями и рунными знаками на перекладинах. Рунные контуры светились тусклым оранжевым мерцанием, едва различимым для обычного глаза, но мои Усиленные Чувства различали пульсацию маны в каждом знаке.

Звери учуяли тигра по запаху, и напряжение поднялось мгновенно, волной, прокатившейся по клеткам от края до края. Шорох тел, прижавшихся к задним стенкам вольеров, утробное ворчание, рождённое страхом перед крупным хищником. Цепь звякнула в дальней клетке, кто-то дёрнулся, и металл скрежетнул о камень.

Нира тут же двинулась вперёд, и серебристая сеть на её руках вспыхнула мягким светом, когда девушка вытянула ладони перед собой. Воздух между ней и клетками на секунду сгустился, наполнившись тем едва ощутимым покалыванием, которое я знал по медитациям у корней Чёрного Вяза, когда мана текла через почву от дерева к дереву.

Напряжение спало разом, будто кто-то выдернул из воздуха натянутую струну. Ворчание затихло, цепи перестали звенеть, и через несколько секунд во дворе установилась тишина, в которой слышалось только спокойное дыхание зверей, лишённое той рваной частоты, которую диктует паника. Магия юной друидки работала так, как она и говорила.

Я посмотрел на ближайшую клетку. Пара крупных глаз отражала мерцание прожилок Ниры, и в них я увидел настороженность, но уже без страха. Зверь смотрел на девушку так, как лесное существо смотрит на то, что опознаёт, на знакомый запах и знакомую частоту, нечто из среды, к которой принадлежит само.

Я двинулся вдоль ряда клеток. Первый замок, такой же навесной, без рун. Стержни вошли в скважину отработанным движением, рычажки поддались, и дужка разомкнулась у меня в руках. Я снял замок и открыл дверцу.

За решёткой сидел зверь, которого Система опознала как лесную рысь второго ранга с ослабленным ядром. Крупная кошка с кисточками на ушах и пятнистой шерстью, потерявшей блеск и свалявшейся колтунами от долгого заточения. Зверь смотрел на открытую дверцу и не двигался.

Нира подошла, присела на корточки перед клеткой, и серебристое свечение снова побежало по её рукам. Рысь обернулась к ней и через несколько секунд поднялась, потянулась и вышла из клетки неспешным шагом. Прошла мимо, скользнув по моей ноге тёплым боком, и залегла в тени у стены двора, поджав лапы.

Вторую клетку я вскрыл так же быстро. Внутри пара молодых оленей с серебристым отливом на рогах, третий ранг у обоих, ядра подавлены, но живые. Они вышли вместе, плечом к плечу, и встали у стены рядом с рысью.

В третьей клетке забился в угол крупный барсук с каменными наростами на загривке, первый ранг. Нира присела у дверцы, протянула руку ладонью вверх, и мерцание коснулось воздуха между ней и зверем. Барсук поднял голову, принюхался и медленно выбрался наружу, переваливаясь на мощных лапах.

Я шёл от клетки к клетке, вскрывая замки один за другим, и каждый поддавался за секунды. Руки работали сами, механизмы были одинаковыми и простыми, рассчитанными на то, что замок запрёт зверя внутри, а не защитит от целенаправленного взлома. За годы егерской работы я делал то же самое десятки раз, в подпольных зоопарках и на перевалочных базах, где браконьеры держали конфискованных животных до перепродажи. Мир другой, замки другие, звери способны метать молнии и ломать камень, а суть операции та же — вскрыть замки и увести зверей до рассвета. Кто бы мог подумать, что и в другом мире я буду сталкиваться с подобным.

Нира шла следом, и каждый зверь, к которому она обращалась без слов, выходил тихо. Серая сова с размахом крыльев в полтора метра выбралась из тесной клетки и перелетела на навес, сложив крылья и замерев. Два волчонка с бледной шерстью и заплывшими от недокорма боками высунулись из вольера, прижимаясь друг к другу. Нира коснулась загривка ближайшего, и оба послушно двинулись к стене, к остальным. При этом никто из зверей даже не думал нападать друг на друга.

Тигр стоял у ворот и наблюдал. Каждый зверь, выбираясь из клетки, оглядывался на него, и в воздухе кратко вспыхивало напряжение, но Нира гасила его мгновенно, и существа проходили мимо хищника, принимая его присутствие как данность.

Последний вольер стоял в дальнем конце двора, отдельно от остальных, крупнее и тяжелее. Толстые железные прутья, в палец толщиной, с рунными знаками на каждом перекрёстке. Оранжевое мерцание контуров здесь было ярче и насыщеннее, и даже поблёкшие от времени руны давили на пространство внутри вольера ощутимым гнётом.

Тигрица лежала на каменном полу, положив массивную голову на передние лапы. Я видел её сквозь прутья, и даже после месяцев заточения и рунного подавления от неё исходила сила, сжатая внутри мощного тела. Шкура была темнее, чем у нашего тигра, с золотистым отливом вместо серебристого, и полосы на боках проступали чётче и шире. Четвёртый ранг и крепкое, сильное ядро, которое рунные контуры глушили, но сломать так и не смогли.

Замок на этом вольере оказался тяжелее и сложнее остальных, с тремя рычажками вместо двух. Я провозился дольше, секунд двадцать, проворачивая стержни, пока механизм не поддался с тугим щелчком. Снял замок и отступил на два шага.

Тигр у ворот подался вперёд, и всё его тело напряглось, загривок поднялся, уши встали торчком. Я положил ладонь ему на плечо, и зверь замер, но мышцы под шерстью оставались твёрдыми как камень. Дверца вольера открылась, и тигрица не поднялась сразу. Она лежала, глядя на открытый проём, а я в это время читал в ней то, что десятки раз видел у зверей, выпускаемых из клеток. Привычка к замкнутому пространству, когда стены становятся границами мира, и когда граница исчезает, первой приходит осторожность, смешанная с недоверием.

Тигрица подняла голову, медленно встала, расправляя затёкшие лапы одну за другой, потянулась, выгнув спину, и мышцы прокатились под шкурой плотной волной. Она шагнула к дверце, остановилась на пороге и повела мордой, вдыхая ночной воздух. Запах снега и леса, идущий из пролома в стене, ворвался в вольер и смешался с затхлостью каменного двора.

Тигрица вышла медленно, с достоинством зверя, который принимает каждый шаг как собственное решение. Она прошла мимо меня и Ниры, мимо клеток и замерших у стены зверей, не удостоив нас взглядом. Огромное тело двигалось плавно, без спешки, и каждая мышца под золотистой шкурой работала слаженно, несмотря на ослабленные каналы и рунное подавление, продолжавшееся месяцами.

Громовой тигр шагнул ей навстречу. Самка же прошла так, будто его не существовало, и остановилась у ворот, обернувшись к пролому в стене, откуда тянуло лесным воздухом.

Нира вопросительно посмотрела на меня, и я качнул головой в сторону пролома.

Обратный путь через пролом занял меньше времени. Звери шли сами, без подсказок, один за другим выбираясь через неровный проём в стене и исчезая в темноте снаружи. Рысь скользнула первой, за ней олени, потом волчонки и остальные. Каждый зверь, перешагнув через корневой порог на нижнем краю пролома, замирал на секунду, вдыхал лесной воздух и уходил в ночь, находя дорогу сам.

Тигр шёл рядом с тигрицей. Она по-прежнему его игнорировала, двигаясь впереди, и зверь держал ровную дистанцию в два корпуса.

Я вышел последним, задержавшись у пролома. Оглянулся на восточный двор, на открытые клетки с распахнутыми дверцами и пустые вольеры, на солому и пол, покрытый следами когтей. К утру стража обнаружит пропажу, но до утра оставалось несколько часов, и нам этого было вполне достаточно, чтобы успеть скрыться.

Нира ждала снаружи, у пролома, и когда я перешагнул через нижний край, она повернулась к стене и положила обе ладони на камень по сторонам от проёма. Прожилки на ее руках вспыхнули ярко и коротко, серебристое свечение потекло по трещинам, и я услышал знакомый скрежет сдвигающихся блоков. Корни и стебли, удерживавшие камни на весу, начали втягиваться, ослабляя хватку. Блоки поползли друг к другу, заполняя проём. Кладка смыкалась, и через минуту, может, чуть дольше, стена выглядела так, как выглядела до нашего прихода. Камень лёг на камень, раствор заменился соком растений, который быстро загустевал и уже мало чем отличался от оригинального состояния на вид, и только лёгкая неровность шва выдавала место, где час назад зиял пролом в полный рост.

Нира убрала руки и неожиданно пошатнулась. Я шагнул к ней, но она уже выпрямилась, стряхнув слабость быстрым движением плеч. Её лицо было спокойным, а взгляд сосредоточенным.

— Идём, — сказала она. — К рассвету нужно быть далеко.

Снег у основания стены был примят нашими следами и следами зверей, но температура продолжала падать, и лёгкая позёмка уже заносила вмятины тонким слоем. К утру снег засыплет всё, и у стены останется ровная белая поверхность, на которой стражники не разглядят ничего подозрительного. Мы ушли в лес, и предрассветная темнота Предела сомкнулась за нашими спинами.

Предел принял зверей молча, так, как принимает каждое живое существо, которое приходит под его кроны. Мы остановились на прогалине в полукилометре от замка, где старые ели образовали полукруг, защищённый от ветра, и снег лежал тоньше, чем на открытых участках.

Нира отпускала зверей по одному. Подходила к каждому, присаживалась рядом, и серебристые линии на коже мерцали тем мягким ровным светом, к которому я привык за дни пути. Я не слышал ни слов, ни шёпота, только видел, как зверь оборачивался к ней, задерживал взгляд на секунду, две, и уходил.

Рысь скользнула в подлесок и растворилась между стволами в считаные мгновения. Олени двинулись на север, плечом к плечу, по следу, который только они чуяли. Барсук потоптался на месте, обнюхал землю и побрёл к ближайшему оврагу. Сова расправила крылья и снялась с ветки, мелькнув серым силуэтом между кронами и пропав в темноте. Волчата ушли вместе, прижимаясь друг к другу, и их бледная шерсть быстро растаяла в снежной темноте подлеска.

Тигр в это время кружил вокруг самки его вида. Она стояла у широкой ели, глядя в сторону леса, и не обращала на него ни малейшего внимания. Зверь сокращал дистанцию с каждым кругом, но движения его оставались неспешными и мягкими. Он что-то явно хотел ей показать, вот только тигрица смотрела в противоположную сторону, и ни один мускул на её морде не дрогнул.

Я узнавал это поведение. Наблюдая за амурскими тиграми в тайге, я замечал, как самцы ведут себя при первом контакте с самкой на чужой территории. Самка никогда не подпускает сразу, и дни, иногда и недели хождения по границе, обмена запахами и осторожного сближения проходят, прежде чем она допускает присутствие самца на расстоянии прямой видимости. Нира подошла ко мне, и первая за все дни пути улыбка тронула уголки её губ.

— Они примерно одного возраста, — тихо сказала она. — И оказались вместе. Логично держаться друг друга.

Я кивнул, но промолчал. Логика в отношениях между хищниками работала иначе, чем у людей. Тигрица провела месяцы в вольере, с подавленным ядром и контурами, которые глушили каналы маны. Доверие к любому живому существу, зверю или человеку, было выжжено из неё вместе с покоем, и восстановление займёт время.

— Можно отвести её на его территорию, — продолжила Нира. — В скалы, где у него есть укрытие. Там она сможет освоиться, набрать силу. Лучшее, что мы можем предложить.

Я посмотрел на обоих тигров и тёмный лес за ними. Тигрица уже вдыхала холодный воздух, развернувшись мордой к скалам на севере, и решение было очевидным.

— Веди, — сказал я ей, и мы двинулись обратно через Предел, остаток ночи и первые часы рассвета.

Тигрица шла впереди, выбирая дорогу сама, и тигр следовал за ней на расстоянии двух десятков шагов, ни разу не попытавшись обогнать или встать рядом. Мы с Нирой двигались позади.

Утро в замке де Валлуа начиналось по расписанию. Кухня заработала за час до рассвета, прислуга разносила горячую воду по гостевым покоям, конюхи вывели лошадей на утренний моцион, и двор наполнился гулом нового дня, который обещал быть хлопотным.

Райан спустился к завтраку в камзоле из тёмно-синего бархата с серебряными пуговицами, каждая с оленем на синем поле. Светлые волосы были зачёсаны назад, спокойное лицо ничем не выдавало напряжения, которое сопровождало подготовку к сегодняшнему дню на протяжении последних двух недель.

Гости прибыли накануне вечером. Эрвин Кольдхоф и Марк Тальбер, сыновья двух соседних землевладельцев, каждый из которых постепенно принимал дела от стареющего отца, оба молодые и амбициозные, с длинными списками нужд и короткими кошельками. Переговоры о торговых путях через земли де Валлуа тянулись с осени, и сегодняшний визит должен был сдвинуть их с мёртвой точки.

Завтрак прошёл по плану. Свежий хлеб с мёдом и копчёная оленина, горячее вино со специями. Райан вёл разговор легко и непринуждённо, перебрасываясь с гостями шутками о скачках и охоте, выстраивая атмосферу доверия и дружеского расположения. Эрвин, широколицый крепыш с рыжеватой бородкой, смеялся громче остальных. Марк, худой и сдержанный, с внимательными глазами, следил за хозяином пристально, но и он позволял себе улыбку.

После завтрака Райан предложил прогулку по замку. Гостевые покои и оружейная, затем тренировочная площадка с манекенами, где двое стражников показали несколько приёмов фехтования, и южная башня с видом на графство, где расстилался зимний пейзаж до горизонта. Маршрут вёл к восточному крылу, и каждый переход был звеном цепи, на конце которой висел зверинец — главный аргумент сегодняшнего дня.

Мана-звери в клетках, ухоженные и здоровые, полностью подконтрольные. Живое доказательство того, что дом де Валлуа располагает ресурсами, недоступными мелким землевладельцам. Эрвин и Марк должны были увидеть тигрицу четвёртого ранга, рысей и оленей с серебристыми рогами, чтобы понять без лишних слов, что сосед, с которым они торгуются о пошлинах, играет в совершенно другой лиге, им недоступной.

Райан подвёл гостей к воротам восточного двора и кивнул Дарену, шедшему в двух шагах позади. Порученец подошёл к створкам, взялся за кольцо и потянул. Ворота открылись, и за ними было… пусто.

Клетки стояли в ряд вдоль стены с открытыми настежь дверцами, вольеры зияли тёмными проёмами. Солома на полу примята, но ни одного зверя, ни единого шороха. Замки лежали на земле у каждой клетки, снятые аккуратно, без повреждений, дужки не согнуты, механизмы целы. Тишина заполняла восточный двор от стены до стены. Эрвин шагнул вперёд, огляделся и повернулся к Райану.

— Интересная коллекция, — произнёс он, и вежливость в голосе уже не скрывала недоверия.

Марк промолчал, и его тёмные глаза прошлись по клеткам и замкам на земле, по нетронутой стене, и вернулись к Райану. Тот стоял у ворот, и его лицо не изменилось, ни один мускул не дрогнул, ни одна складка на камзоле не сместилась. Серые глаза скользили по пустому двору, по клеткам и замкам, и с каждой секундой лицо молодого графа становилось спокойнее и ровнее. Открытый гнев или хотя бы удивление были бы лучше этого каменного спокойствия, и Дарен, стоявший за его плечом, знал это лучше других.

Дежурный офицер появился через минуту, вызванный жестом Дарена. Плотный мужчина лет тридцати с квадратным подбородком и покрасневшими от недосыпа глазами, он доложил сбивчиво и коротко. Ночная смена ничего не видела и не слышала, стены целы, двор проверялся в полночь и перед рассветом, оба раза ворота были закрыты на замок, а сами они не лезли во двор, чтобы не тревожить зверей.

Стража не отлучалась, зелий не принимала, это проверили чуть позже первым делом, потому что именно так подумали, когда увидели пустые клетки, но этот вариант не подтвердился. Райан выслушал доклад, не перебивая и не задавая вопросов, и офицер замолчал, переминаясь с ноги на ногу в ожидании ответа, которого не последовало.

Гости уехали после завтрака, вежливо, со словами о неотложных делах и обещаниями продолжить переговоры в ближайшее время. Эрвин жал руку Райану чуть дольше, чем требовал этикет, компенсируя рукопожатием то, чего не сказал вслух. Марк кивнул коротко и сел в седло, развернув лошадь к воротам замка. Его жёсткая спина в дорожном плаще была спиной человека, вычеркнувшего поездку из планов. Переговоры, тянувшиеся с осени, откладывались на срок, который никто не стал уточнять.

Райан стоял в пустом восточном дворе и молчал. Пустые клетки с откинутыми створками тянулись вдоль стены. Солома на полу, примятая телами, которых здесь больше не было. Рунные контуры на прутьях тлели оранжевым мерцанием, подавляя пустоту. Аккуратные замки лежали на камне без единой царапины, словно их сняли ключом.

Стена была цела, следов на снегу не осталось, позёмка за ночь замела всё, что могло остаться у восточного крыла. Охрана ничего не видела и не почувствовала и в целом они сами очень удивились тому, что было во дворе, привыкшие к тому, что ночи проходят без происшествий.

Все звери без исключения, тигрица четвёртого ранга, на которую он потратил целое состояние, рыси и олени, каждое существо в этом дворе, собранное за месяцы операций в Пределе и окрестных лесах, всё исчезло за одну ночь, без шума и без следов.

Райан повернулся и пошёл к выходу из двора ровным шагом, с прямой спиной и опущенными вдоль тела руками. Ни единого признака безжалостной работы, которая шла за его серыми глазами, перебирая варианты и имена, маршруты и сроки. Дарен двинулся следом, в двух шагах, готовый к любому приказу своего господина.

Дни после отъезда гостей слиплись в плотную зимнюю колею. Утром я рубил дрова, пока Торн уходил к себе в мастерскую и пропадал там до обеда, возвращаясь с испачканными от въевшихся реагентов руками. После полудня я уходил в лес, проверял ловушки на мелкого зверя, собирал кору для отваров и медитировал у Чёрного Вяза, слушая гул корневой сети под мёрзлой землёй. Вечерами сидел над записями, правил рецептуры.

Семечко Ивары вживалось глубже, оплетая каналы маны тонкой серебряной паутиной, и с каждой медитацией у корней вяза связь крепла, делалась яснее. Покалывание в центре ладони превратилось в постоянный, тёплый фон, который я перестал замечать, пока не прислушивался специально.

К Сорту я заглянул за это время дважды, забрал заказанную партию очищенного спирта и пополнил запас серебрянки, которой за зиму уходило втрое больше обычного. Алхимик ворчал на цены, пересчитывал монеты, зажимал медяк на каждой сделке и выглядел при этом вполне довольным жизнью. В общем, он был просто собой, чем-то неизменным в этом мире.

В одно из таких утр я проснулся с мыслью, что давно не проверял тигра.

Скалы, где зверь устроил логово, лежали к северу от хижины, через ельник и вверх по каменистому распадку. Я вышел засветло, закинув лук за спину и сунув в котомку пару полосок мяса на случай, если путь затянется. Торн буркнул что-то про погоду и ушёл обратно в хижину, где на столе его ждала раскрытая книга и кружка остывшего травяного отвара.

Снег под ногами спрессовался за последние ночи, и идти было легче, чем неделю назад. Ветер стих, небо затянуло ровной серой пеленой, сквозь которую солнце угадывалось бледным размытым пятном, а лес стоял без движения.

У подножья скал я остановился и прислушался. Усиленные Чувства, пробежав волной по округе, выделили два крупных тёплых источника наверху, за каменным выступом, где тигр облюбовал укрытие под нависающим козырьком. Оба на месте.

Подъём занял немного времени, и я выбрался на площадку, откуда открывался вид на скальное укрытие, сел на плоский валун, не приближаясь.

Тигрица лежала в дальнем углу, где каменный козырёк нависал ниже всего и создавал подобие пещеры. Золотистая шкура лоснилась сытым блеском, полосы на боках проступали чётче, чем в ту ночь у замка, и даже отсюда я видел, что подавленные рунами каналы восстанавливаются. Кошка дремала, положив голову на передние лапы, и кончик хвоста подрагивал в ленивом расслабленном ритме. Мана-зверь чувствовал себя в безопасности.

Громовой Тигр сидел в противоположном конце площадки. Серебристо-чёрная шерсть на загривке стояла дыбом, уши прижаты вбок, хвост обвивал передние лапы с нервозностью, совершенно не свойственной зверю его калибра. По хребту пробегали слабые разряды, вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли. Он смотрел на тигрицу, и в жёлтых глазах была до смешного знакомая растерянность.

Я наблюдал минут пять. За это время тигр дважды поднимался, делал полукруг по площадке, подходил на десяток шагов к тигрице и останавливался. Она не поднимала головы и не поводила ухом. Зверь существовал для неё ровно в той же степени, в какой существовал камень под лапами или ветер с перевала, то есть она его признавала, но и только.

Громовой тигр возвращался на своё место, ложился, вставал, снова шёл по кругу. Разряды на шерсти потрескивали чаще, и грозный до этого мана-зверь не знал, куда девать эту штуку, которая зудела в нём и не находила выхода. Было отчётливо видно, что это продолжается не день и не два, а все время, которое они тут провели.

Смех накатил сам, неожиданно, и я засмеялся открыто, запрокинув голову и не пытаясь сдержаться, впервые за последние недели, если подумать.

Передо мной разыгрывалась история, которую я наблюдал десятки раз в обеих жизнях. Самец, кружащий вокруг самки, которая его демонстративно в упор не замечает. Все признаки налицо: нерешительные подходы и отступления, повторные попытки с тем же нулевым результатом. И неважно, тигры это, олени или мужик с букетом.

На мой смех тигр повернул голову, и разряды на загривке погасли разом. Жёлтые глаза нашли меня на валуне и уставились так, что я подавился следующим приступом. Мохнатая и совершенно человеческая обида существа, над которым смеются в самый неподходящий момент. Зверь, способный расколоть валун ударом лапы, глядел на меня так, будто я лично виноват во всех его бедах.

Я вытер глаза тыльной стороной ладони, отдышался и поднялся с камня.

— Ладно, — буркнул я вслух. — Давай разберёмся с твоей проблемой.

В прошлой жизни я провёл сотни часов, наблюдая за брачным поведением крупных кошек. Амурские тигры и снежные барсы, каждый вид со своими ритуалами, но базовая механика одна. Самец демонстрирует, самка оценивает. Разница между удачной и неудачной демонстрацией часто сводится к мелочам, которые человеку кажутся смешными, а для зверя значат всё.

Тигр сидел и смотрел на меня, подрагивая кончиком хвоста, а уши чуть развернулись в мою сторону, ловя каждый звук.

Я подошёл ближе, остановился в пяти шагах и присел на корточки, чтобы наши глаза оказались примерно на одном уровне.

Для начала, главная ошибка. Я медленно повернул голову и посмотрел на тигрицу в упор, потом перевёл взгляд на тигра и отвёл глаза в сторону. Повторил движение, чуть утрируя. Прямой взгляд на неё, отвод в сторону. Потом покачал головой, мол, нет, не так, и показал другой вариант, скользящий взгляд мимо тигрицы, без фиксации. Посмотрел на скалу, на небо, куда угодно, кроме неё.

Тигр склонил голову набок, и ухо дёрнулось, переваривая увиденное.

Я поднялся и отступил на два шага, замерев на месте. Выждал секунду, медленно, нарочито медленно развернулся спиной к воображаемой самке и сделал три шага прочь, остановившись без оглядки.

Тигр моргнул, и складка шкуры над бровями сдвинулась, придав морде озадаченный вид.

— Не лезь к ней, — сказал я тихо, прекрасно понимая, что он поймет меня. — Дай пространство. Она сама решит, когда подпустить.

Я нагнулся, подобрал с земли камешек, покрутил в пальцах и положил на валун перед собой, после чего отступил. Жест был простым, даже примитивным, но для зверя, мыслящего категориями территории и ресурсов, смысл должен был считаться.

Принеси добычу. Положи. Уйди. Не стой над ней и тем более не жди благодарности.

Тигр слушал, и по морде было видно, что он сомневается. Но деваться ему было некуда, собственная тактика кружения и прямых подходов работала из рук… лап вон плохо, и даже мана-зверь, видимо, способен это осознать.

Через минуту тигр поднялся, потянулся, выгнув спину, тряхнул загривком и пошёл прочь с площадки, вниз по камням, к лесу. Разряды на шерсти вспыхнули коротко и погасли. Зверь уходил выполнять рекомендации, по-своему, разумеется, на свой звериный лад, но направление было задано.

Я остался на валуне и перевёл взгляд на тигрицу.

Она смотрела вслед уходящему самцу. Голова приподнята над лапами, уши развёрнуты в его сторону, и жёлтые глаза провожали серебристо-чёрный силуэт, скользящий между камнями. Внимательный взгляд, с такой сосредоточенностью, которой раньше в нём не было. Маленький сдвиг, еле заметный, но для самца, который топтался на месте с момента их встречи, хватило бы и этого.

Я усмехнулся, поднялся с валуна и пошёл вниз, к тропе, ведущей домой.

Маркус постучал в дверь хижины, стоя на крыльце в расстёгнутом полушубке, с картой, торчащей из-за пазухи, и, когда я открыл, коротко сказал, что спуск послезавтра, сбор на рассвете у развилки за Оленьим Яром, если я, конечно, не передумал. А передумывать причин не было.

О Дейле ни слова. Дыра в составе группы была очевидна, Маркус её не комментировал. Парень ушёл в Предел ночью и не вернулся, и для Маркуса этот факт перешёл в категорию вещей, которые нельзя изменить, а значит, незачем обсуждать. В целом, я придерживался той же логики.

— Четвёртый этаж, — сказал он, прислонившись к косяку. — Ты там был. Мне нужно знать, что нас ждёт.

— Расскажу по дороге.

Он кивнул, развернулся и зашагал по тропе обратно в деревню. Разговор занял не так много времени, и оба мы были этим довольны.

У меня были собственные причины идти. Задание Илаи висело незакрытым, панель в углу зрения мерцала, напоминая о себе каждый раз, когда я задерживал на ней взгляд. Тёмный сердолик, два из трёх, найдены на пятом этаже во время вынужденного падения, остальных камней я не видел и в помине. Кварц и янтарь ждали либо на нижних этажах, либо на тех участках, до которых я просто еще не добрался, и каждый спуск давал шанс подобраться к ним ближе.

Вышли мы на рассвете, как и договаривались. Коул шёл чуть позади меня. Так получилось само, без уговора. Я задавал темп, он подстраивался, и расстояние между нами держалось ровным от первого привала до последнего. Веснушчатое лицо парня осунулось за последние недели, глаза ввалились, но смотрели ясно.

Зима понемногу отпускала хватку. До оттепели было далеко, но воздух потерял стеклянную жёсткость, которая резала лёгкие раньше. Снег на тропах слежался, подошвы не проваливались, и группа шла ходко, без остановок на расчистку.

Стен и Вальтер двигались впереди. Стен тащил тюк с провиантом и запасными кристаллами, его лицо ничего не выражало. Вальтер нёс арбалет в чехле и короб с болтами, которые перебирал пальцами на каждом привале, проворачивая каждый между них. Ну не самая плохая привычка, если она успокаивает и дарит концентрацию на происходящем.

На третий день пути мы вошли в Подземелье, и верхние этажи пролетели быстро. Маркус вёл по угольным меткам, порождения первого и второго уровней разбегались при нашем приближении, а те, что не успевали, разбирались за считаные минуты. Тюки пополнялись кристаллами и когтями, карта обрастала пометками, отработанная рутина, не требовавшая лишних слов.

Третий этаж, с его базальтовыми стенами и красными прожилками руды, прошли за полтора дня. Здесь было жарче, мана давила на кожу плотнее, и Коул несколько раз тряс головой, привыкая к давлению на каналы.

Лестница на четвёртый этаж открылась в стене за валуном, который Маркус пометил крестом из угля ещё в предыдущую вылазку. Ступени уходили вниз полого, и воздух оттуда тянул противной сыростью.

Я остановил группу жестом у верхней ступени.

— Внизу долина, — сказал я, обращаясь к Маркусу. — Озеро по центру, туман над водой. Жемчужный свет от потолочных кристаллов, видимость переменная, зависит от плотности тумана. Я нашел там два вида монстров, но мало ли, может, это не все. Ящеролюди контролируют центральное озеро и восточный берег. Перемещаются группами, вооружены копьями из обработанного подземного камня. Работают слаженно, бьют с разных направлений одновременно. Второй вид, тритоны, держит северные берега. Они сражались, так что, думаю, конфликты постоянные.

Маркус слушал, подперев подбородок кулаком лицо.

— Ранг не определил?

— Ящеролюди — второй. Тритоны — большинство второго, вожаки третьего. Передвигаются ближе к воде, на суше медленнее.

— А числом?

— Дозоры по трое-четверо. Основные группы крупнее, но далеко от берега не уходят, насколько я мог видеть.

Маркус помолчал, катая между пальцев кусок угля, которым помечал карту.

— Обойдём по южному берегу, — решил он. — Где тише. Если упрёмся, валим дозор и двигаем дальше, без задержек.

Мы спустились, и жемчужный свет четвёртого этажа рассеивался и рябил перед глазами. Я прищурился, привыкая после темноты третьего уровня. Туман стелился низко, над озёрной гладью, с прогалинами, сквозь которые блестела вода. Под ногами каменистый берег, наносы песка и крупный перламутровый ракушечник.

Стен присвистнул сквозь зубы.

— А мне нравится, — пробормотал он, оглядывая долину.

— Тебе и третий нравился, — бросил Вальтер, не отрываясь от взведенного арбалета, который уже лежал в руках.

Маркус вёл группу вдоль южной кромки озера, и я шёл рядом, отслеживая обстановку Усиленными Чувствами, которые за это время научился применять в достаточной мере, чтобы не упасть от сенсорного шока и при этом держать округу под контролем. Туман глушил звуки и запахи, превращая воздух в плотную кисею, сквозь которую мана текла гуще обычного. Я тянул восприятие на полную, вычленяя из белёсой пелены шорохи и движения, которые могли оказаться дозором, а могли быть просто рыбой, плеснувшей у берега. Все же тут обитала и другая живность, кроме порождений Подземелья.

Южный берег оказался спокойнее, чем я ожидал. Мы прошли вдоль воды, огибая скальные выступы и груды камней, обросшие незнакомым мхом, и за пару часов встретили только двух мелких земноводных тварей первого ранга, которые шарахнулись в воду при нашем появлении.

На восточном берегу стало уже интереснее.

Я почуял их за пару десятков шагов: три крупных подвижных источника, расположенных треугольником впереди, за каменным гребнем, поросшим подземным лишайником. Поднял руку, группа тут же встала, уже привыкшая мне доверять.

— Трое, — сказал я одними губами. — За грядой. Ящеролюди.

Маркус кивнул.

Каменное копьё просвистело мимо моего плеча. Наконечник из отшлифованного камня врезался в валун за спиной и разлетелся осколками. Дозор нас засёк и среагировал как положено.

Трое ящеролюдей перемахнули через гребень одним прыжком. Приземистые жилистые тела покрывала зеленовато-серая чешуя, зрачки жёлтых глаз нацелились на нас, и каждый из троих уже замахивался для следующего удара. Копья мелькали с быстротой, к которой я не до конца привык, потому что в прошлый раз видел ящеролюдей издалека, через туман, а вблизи они оказались заметно проворнее.

Левый атаковал Вальтера, средний рванул на Маркуса, правый, самый крупный, с рваным шрамом через левый глаз, метнулся ко мне.

Лоза, повинуясь моей воле, выстрелила из ладони и перехватила древко копья в момент замаха. Серебристый побег обвил камень и дёрнул вбок, уводя остриё мимо моего корпуса, а я шагнул навстречу, под руку ящеролюда, проскользнул за его спину и оттолкнулся от бедра, используя инерцию для разворота. Тварь крутанулась, оскалив плоские зубы и хлестнув хвостом по камням, но я уже был за спиной второго, того, что шёл на Маркуса, и лоза рванула его за щиколотку, опрокидывая на камни.

Лидер отряда добил его одним ударом.

Слева громыхнуло. Каменный снаряд, пущенный Коулом, ударил левого ящеролюда в грудь, тварь отлетела на два шага и врезалась в гребень. Вальтер вогнал болт ей в горло, пока она сползала по камню.

Третий, со шрамом, отступил, прижался спиной к валуну и перехватил копьё двумя руками, готовясь к последней атаке. Стен шагнул к нему, выставив меч, и тварь бросилась навстречу, целя остриём в горло.

Стен принял удар на плоскость клинка, отвёл в сторону, провернул кисть и рубанул по открывшейся шее. Ящеролюд рухнул мордой в песок, хвост дёрнулся дважды и наконец затих.

Я выпрямился, отряхивая ладони. Маркус огляделся, вытер клинок о мох и бросил на меня с Коулом взгляд, который я уже научился распознавать. Он видел, как Коул закрыл левый фланг камнем в тот момент, когда я ушёл вправо, и как мы отработали на два направления без единого слова, на одном понимании чужого движения. Ничего не сказал, но я и сам знал, что было хорошо сработано.

Дальше по восточному берегу тянулась полоса камней, переходящая в илистый откос, где начиналась зона тритонов. Мы обогнули мыс, и я уловил впереди новые источники шума, более многочисленные, растянутые цепочкой вдоль кромки воды.

Первый дозор тритонов вышел из завесы тумана молча. Четверо, крупнее ящеролюдей, с широкими перепончатыми лапами и гладкой сизой кожей, покрытой слизистым налётом. Вооружены костяными гарпунами, заточенными до бритвенной остроты, и двигались медленнее на суше, но слаженнее, перекрывая друг другу зоны обзора.

Коул вскинул руки, и каменный щит, собранный из обломков породы под ногами, вырос перед ним полукругом, приняв на себя два гарпуна, воткнувшихся в камень с глухим стуком. Из-за щита полетели снаряды, один за другим, увесистые камни размером с кулак, раскрученные маной до гудящей скорости.

Тритоны рассыпались, уходя от обстрела, и я зашёл с фланга, пользуясь тем, что их внимание сосредоточилось на Коуле. Лоза хлестнула переднего по ногам, опрокинула, нож довершил дело. Второй развернулся ко мне, замахиваясь гарпуном, но Вальтер снял его болтом в шею с двадцати шагов.

Двух оставшихся добили Маркус и Стен, прижав к воде и не дав отступить в озеро, где тритоны были бы куда опаснее.

Второй бой с тритонами случился у скального выступа, нависающего над водой. Пятеро, один из них крупнее остальных, с костяным гребнем на голове, вожак или кто-то близкий. Рисунок боя отчасти повторился: Коул давил с фронта камнями, прижимая дозор к скале, а я обходил с фланга, перехватывая тех, кто пытался рассыпаться. Связка работала со скрипом, наши скорости отличались, Коул был тяжелее и медленнее, а я уходил вбок быстрее, чем он успевал сдвинуть давление, но в целом дело шло. Маркус, Стен и Вальтер добивали тех, кого мы выдавливали из строя.

Третья стычка была самой жёсткой. Шестеро тритонов, загнанных в угол между скалой и озером, атаковали отчаянно. Два гарпуна прилетели одновременно, Стен отбил один щитом, второй чиркнул по моему плечу, распоров рукав плаща и оставив длинную ссадину на коже. Коул принял на каменную стенку перед собой третий, четвёртый, и лицо его побагровело от напряжения, мана хлестала по каналам, формируя защиту снова и снова, пока я рвал строй тритонов лозой, выдёргивая их по одному из общей массы.

Когда последний рухнул, Коул опустил руки. Пот катился по веснушчатому лицу, каменная стенка рассыпалась на обломки у его ног.

Парень посмотрел на меня, и во взгляде не было ни восхищения, ни благодарности, ничего такого, от чего делается неловко. Мы отработали вместе, и это сработало лучше, чем он ожидал.

Я кивнул, и больше ничего не потребовалось.

На пятом этаже я вёл, и никто не спорил, потому что каждый камень и развилку между пещерами я помнил по тем часам, когда выбирался отсюда один, после падения.

Зеленоватое свечение коры ложилось на камни ровным слоем, стволы подземных деревьев тянулись от пола к своду, уходя верхушками в черноту. Маркус осматривал свод, прикидывая высоту, а Стен перехватил меч поудобнее, поглядывая по сторонам. Вальтер уложил болт в желоб арбалета, обводя взглядом масштаб подземного леса, от которого даже видавшие виды авантюристы притихли. Коул вертел головой, пытаясь охватить пространство взглядом, и рот его приоткрылся, потому что ничего похожего парень за свою жизнь не видел. Впрочем, он был молодым авантюристом, и подобное ему было пока что простительно.

— Налево, — я указал на просвет между стволами, где зелёный свет переходил в тёмную полосу. — Там коридор обходит лежбище костяных волков. Правый проход выведет прямо на них.

Маркус глянул в указанном направлении и двинулся, куда я показал, даже не переспросив. Такое доверие было неожиданным даже для меня.

Я шёл первым, и Покров Сумерек размывал контуры тела в подземном полумраке, пока Усиленные Чувства ловили шорохи и вибрацию породы в полусотне метров вокруг. Здесь знакомая геометрия подземелья ломалась: коридоры расплывались, переходя в пространства, больше похожие на лесные чащобы, а светящаяся кора затягивала корни и стены целиком.

Характерное пощёлкивание когтей о камень я уловил далеко влево, за двумя рядами стволов, и поднял руку. Группа встала. Щелчки удалились к югу, и мы пошли дальше.

Маркус шагал вторым, нанося на карту повороты угольным стержнем, который черкал по пергаменту скупыми штрихами. Я слышал, как он бормочет себе под нос цифры, отмеряя шаги.

— Тут развилка, — я остановился у широкой прогалины, где каменный пол расходился в стороны. — Левый рукав ведёт к пещерам с минеральными натёками. Правый — на территорию стаи. Нам налево.

— Откуда знаешь про минералы?

— Лазил по расщелинам, когда искал выход наверх. Вот и пришлось побродить.

Коул промолчал и больше ничего спрашивать не стал, да и трепаться ему было не с кем с тех пор, как Дейла не стало.

Маркус поравнялся со мной и вполголоса спросил, какие твари водятся в левом рукаве, помимо волков. Я перечислил костяных пауков в нишах у потолка, россыпью, ядовитых, и слепых змей в глубоких трещинах, поодиночке, безвредных. Маркус слушал, запоминая, и оглядывался на Стена, который шёл позади и впитывал каждое слово.

Левый рукав сужался постепенно, своды опускались, зелёный свет на стенах тускнел. Мана давила на каналы плотнее с каждым шагом. Коул тряхнул головой, привыкая к давлению — ему приходилось непросто, но сдаваться парень не собирался, а Стен стиснул зубы и просто пёр вперёд.

В первой пещере с куполообразным потолком и сырыми стенами я задержался, пока остальные обшаривали ниши. Лоза выскользнула из ладони, подсвечивая камень, и в её свете проступили знакомые красноватые прожилки, уходящие в породу. Тёмный сердолик вырос из мокрого известняка на уровне плеча, тёплый, размером с фалангу большого пальца. Прожилки на моей ладони вспыхнули ярче, и Система коротко подтвердила то, что я понял к этому моменту и без неё.

Я выковырял камень ножом, обернул мхом и убрал в отдельный карман сумки.

— Что нашёл? — Маркус привалился плечом к стене у входа.

— Камень для алхимии. Мне пригодится.

Он скользнул взглядом по моей котомке, пожал плечом и вернулся к карте. Такая мелочь мужчину не интересовала.

Дальше пещеры шли одна за другой. Стены покрывал минеральный налёт, от которого пальцы делались скользкими, в трещинах поблёскивали мелкие кристаллы, но Система молчала, не опознавая ничего стоящего. Кристаллы маны здесь были крупнее, чем на верхних этажах, и Маркус собирал их деловито, укладывая в кожаный мешочек. Стен набил полный подсумок мелочи и прихватил когти костяного паука, которого прибил на подходе к третьей камере одним ударом двуручника, расколов хитиновый панцирь от головогруди до брюха. Вальтер снял двух слепых змей болтами, выцедил яд в склянку и срезал чешую, которая, по его словам, шла в гильдии по серебряному за горсть.

Дыра, оставленная Дейлом, затянулась перераспределением ролей, негладко, с поправками на ходу, но рабочим образом. Коул встал на фланговую поддержку, я тащил разведку и навигацию, а Маркус координировал остальных.

Дальняя пещера оказалась самой глубокой. Проход сужался до ширины плеч, пришлось снимать поклажу и проталкивать впереди себя. Золотистые натёки на стенах я заметил ещё в прошлый визит, но тогда прошёл мимо, торопясь найти путь наверх. Сейчас остановился, потому что из ниши в дальней стене тянуло мягким ровным теплом, и лоза скользнула туда, заливая стенки серебристым светом.

Крупный непрозрачный корневой янтарь размером с кулак лежал в нише, опутанный сетью тончайших корней, которые вросли и в стену, и в минерал, сращивая их в один организм. Левая ладонь отозвалась жаром, сильнее, чем от сердолика, и Система обновила панель задания. Я работал ножом и лозой, обходя корни, срезая минерал по контуру, и камень отделился с тихим хрустом, неожиданно тяжёлый для своего размера. Обмотал его тряпкой, уложил на дно котомки, затянул горловину.

Две позиции из задания Илаи закрыты, оставался лунный кварц, и я прошёл оставшиеся пещеры, заглядывая в расщелины и ощупывая выступы. Бледно-голубого мерцания, которое описывала Илая, нигде не попадалось. Стены оставались серыми и зеленоватыми, местами с золотистым налётом, но ни в одной нише Система не засекла того, что мне было нужно. Кварц прятался глубже, на этажах, до которых мы не добрались, и я мысленно плюнул и двинулся обратно к группе.

Обратный путь занял столько же, сколько дорога вниз. Мы поднимались по угольным меткам, с этажа на этаж, и подземелье огрызалось мелкими стычками на переходах. Костяной паук выскочил из ниши на третьем ярусе, Стен раздавил его щитом, и тварь хрустнула под окованным железом деревом, не успев плюнуть ядом. На втором попалась пара слепых червей, которых Маркус обошёл, даже не замедлив шага.

На поверхность мы выбрались к закату, и свет ударил по глазам так, что я прищурился, привыкая к просторному небу над головой после суток в подземной темноте.

До деревни группа добрела молча, потому что устали все, а тюки оттягивали плечи и даже Коул, обычно державшийся ровно, заметно сутулился под лямками.

Маркус разложил добычу на столе в арендованном доме, рассортировав кристаллы и когти с чешуёй по разным кучкам. Стен занялся снаряжением, проверяя ремни и застёжки, а Вальтер разобрал арбалет на части и принялся чистить, разложив их на тряпке перед собой.

Коул сел рядом со мной у печи. Рыжеватый огонь плясал за чугунной дверцей, и какое-то время мы оба просто грели ноги, вытянув их к теплу. Говорить было не о чем и не хотелось, а парень за последние недели перестал заполнять паузы словами, то ли научился молчать, то ли нужда в пустом разговоре ушла вместе с напарником.

Когда остальные разошлись по лежанкам, Маркус вышел во двор, где я стоял на крыльце и остужал лицо вечерним воздухом.

— Думаю, мы скоро покинем Предел, — он встал рядом, прислонившись к перилам, и глядел на лес за крайними домами. — Отчёт в Гильдию нужно сдавать лично. Карту и образцы они должны получить из первых рук, иначе половину данных растеряют по дороге. Группа выжала из этого Подземелья всё, что могла в таком составе. Дальше нужны люди с другим снаряжением. Гильдия пришлёт экспедицию, скорее всего, к лету, когда дороги просохнут.

— Коул?

— Идёт с нами. Ему в Гильдии есть что решать, да и одному тут оставаться незачем.

Я кивнул, подождал секунду.

— Приду попрощаться, когда будете уходить.

Маркус кивнул, развернулся и зашёл обратно. Дверь закрылась за ним негромко.

Зима отступала, и горло больше не саднило от вечернего воздуха, как месяц назад. Где-то далеко, за Пределом, там, где лес сходился с открытой местностью, Усиленные Чувства выловили слабый звук капели, на грани слышимости, почти воображаемый.

Я развернулся и зашагал к тропе. Панель задания на периферии зрения напоминала об открытой строке, лунный кварц, пять штук, ноль в запасе. Маркус уведёт группу, и следующего спуска придётся ждать неизвестно сколько. Можно сунуться одному, верхние ярусы я знал хорошо, но искать кварц на глубоких уровнях, куда не добирался ни разу… затея так себе. Ладно, это задача на завтра. Янтарь и полный комплект сердоликов лежали на дне сумки, и даже сквозь ткань камни грели бок.

Тропа петляла между ёлками, снег проседал под сапогами, и я шёл домой, прикидывая варианты, каждый из которых упирался в этажи подземелья, на которых я пока не побывал.

Верескова Падь жила своим обычным порядком, и тусклый фонарь над дверью таверны покачивался на ветру, разбрасывая оранжевые блики по утоптанному снегу.

Грюн, хозяин таверны, протирал стойку, когда с тракта донёсся перестук копыт. Нарастал он медленно, и к тому моменту, когда Грюн вышел на крыльцо, вытирая руки фартуком, на главную улицу уже втягивался кортеж из двух крытых экипажей и нескольких верховых в дорожных плащах. Лошадиное дыхание клубилось белыми облачками, и по обозу было видно, что люди знают маршрут и проделывали его раньше.

Из второго экипажа выбралась девушка в дорожном плаще, с луком за спиной. Волосы убраны в высокий хвост, серо-зелёные глаза обежали деревню коротким взглядом и задержались на полосе леса за околицей, где тропа уходила в чащу Предела. Девушка чуть прищурилась, вглядываясь в ельники.

Из первого экипажа вышла женщина постарше, статная, с гладко зачёсанными волосами и серыми глазами. Держалась она величественно и прямо, и люди вокруг двигались чуть быстрее, подстраиваясь под её темп. Добротный дорожный плащ, посох в правой руке, всё рабочее и обношенное в дороге, а не какое-нибудь церемониальное с золотом и украшениями.

Она подошла к крыльцу и негромко попросила комнаты на ночь и ужин.

Грюн мотнул головой и распахнул дверь.

— Располагайтесь, мастер. Наверху две свободны, третью освобожу за полчаса. Утка с репой через час, удачный сегодня день, — последнюю часть мужчина произнес едва слышно, уже мысленно радуясь таким дорогим гостям.

Он провёл гостей внутрь, крикнув на кухню, чтобы грели воду. Девушка с луком села у окна и принялась расстёгивать наручи, разминая затёкшие запястья.

Грюн поставил перед ней глиняную кружку с горячим отваром и, разливая напиток наставнице, обронил между делом, хитро посмотрев на девушку, которую он видел в компании кое-кого из местных.

— А внук Хранителя сегодня в деревне был. С авантюристами ходил куда-то, только вернулись. Ушёл к себе, в сторону Предела, с полчаса назад, может, чуть больше.

Луна сделала глоток и посмотрела в окно, за которым лежала тёмная улица, а за ней — непроницаемая стена леса. Постояв взглядом на ельниках, она отвернулась и продолжила пить.

Серена Виттоли не стала ждать утра, и Грюн ещё расставлял кружки на стойке, когда наставница Луны уже выуживала из него всё, что касалось Подземелья и авантюристов. Грюн болтал охотно, подливая горячий отвар и перемежая факты сплетнями, которые в деревне, размером с Верескову Падь, были неотличимы от новостей. Виттоли слушала, задавала короткие вопросы и за полчаса составила себе картину, на которую местному жителю потребовался бы целый месяц. Все же это был не первый ее выход в поле, и женщина уже не раз бывала в схожих экспедициях.

Имя Маркуса всплыло быстро, потому что авантюристы были главным событием деревенской жизни с осени, а их лидер оставил впечатление дельного мужика, щедрого на оплату.

К утру Виттоли уже стояла на крыльце арендованного дома авантюристов и предлагала контракт на совместный спуск. Маркус открыл дверь, оглядел женщину с посохом, представившуюся наставником Академии Серебряной Звезды, и недолго думая согласился. Он умел оценивать людей быстро, а мозоли на её пальцах и манера держать спину рассказали ему больше, чем любые грамоты с печатями.

Луна шла вместе с наставницей, и для неё это была давно ожидаемая возможность. Подземелье в Пределе интересовало её с тех разговоров у озера, когда Вик упоминал о его предполагаемом наличии вскользь, уклоняясь от подробностей со знакомым ей упрямством. Она застёгивала наручи с решимостью, к которой примешивалось кое-что ещё, о чём девушка предпочитала в данный момент не думать.

Группа вышла на рассвете, когда деревня ещё спала. Маркус оставил на двери арендованного дома записку, прижав уголок гвоздём, скупые строчки о маршруте и примерных сроках. Записка висела нечитаной, потому что единственный человек, которому она могла пригодиться, в деревню не заходил.

В тот вечер я пришёл к Чёрному Вязу на медитацию, и ничего не предвещало того, что случилось. Лощина встретила привычным медовым теплом, прожилки на коре мерцали в сумерках ровным мягким светом, и я сел в обычном месте, прижал ладони к корням и закрыл глаза, позволяя мане течь по каналам свободно, питая весь организм в целом.

Погружение пошло глубже обычного с первых секунд, и я это отметил, но не встревожился. Контакт с вязом за месяцы стал настолько плотным, что каждая медитация отличалась от предыдущей, и колебания глубины были нормой. Корневая сеть приняла моё сознание мягко, повела по знакомым каналам маны вниз, к горизонтам, где Лей-линии сплетались под толщей породы.

Граница стёрлась незаметно, и я не уловил момента, когда перестал сидеть у корней и оказался в другом месте. Переход был наплывом, вроде тумана, затягивающего горизонт, пока ты смотришь в другую сторону.

Поляна подо мной была мягкой от густого изумрудного мха, какого в Пределе не встретишь, тем более зимой. Свет шёл отовсюду сразу, зеленоватый, ровный, и тени в нём отсутствовали. Лес вокруг поляны стоял стеной, но деревья были иными, с корой, отливающей серебром, и кронами, сотканными из прожилок вместо листьев.

Небольшая девочка, по плечо мне, стояла посреди поляны босиком на мху. Бело-серебряные волосы падали ниже лопаток, и в них запутались мелкие листья, те самые, с чёрными прожилками, которые росли на кроне вяза. Тёмно-фиолетовые глаза смотрели на меня снизу вверх, и вместо столетий и древнего спокойствия Илаи в них жило только яркое, детское любопытство, и кое-что тёплое, от чего перехватило дыхание. На запястьях у неё проступали тонкие светлые нити, знакомые до последнего изгиба.

За спиной девочки, в зеленоватом свете угадывался образ, размытый, будто нарисованный на тумане. Высокая фигура с ветвями вместо волос, с корнями, уходящими в невидимую почву. Белая Ива, о которой говорила Илая, обещание формы, которая ещё не решила, какой ей быть.

Девочка смотрела на меня, улыбаясь широко и открыто, и произнесла одно слово, от которого я забыл, как дышать.

— Папа!

Слово упало в тишину поляны, как камень в воду. Я попытался ответить, но ничего путного на ум не шло, потому что к этому слову невозможно подготовиться, сколько бы тебе ни было лет.

— Я ждала очень долго, — она говорила быстро, торопясь, будто боялась, что связь оборвётся. — Тихая темнота хороша, чтобы отдыхать, но для остального она совсем плохая. Я считала дни, а потом перестала, потому что их стало так много, что считать надоело.

Она переступила с ноги на ногу, мох под её ступнями мягко просел, и девочка продолжила, захлёбываясь словами.

— А потом появился ты. И через тебя был лес, и звери, и это страшное… как его… Подземелье с камнями, которые светятся зелёным, и… снег! И как ты дерёшься с тем большим мальчиком, который пришёл к маминому дереву, и как носишь мясо тигру, и как смеёшься, когда тигр не может подойти к тигрице. Мне всё это очень-очень понравилось. Правда!

Она замолчала, набирая воздуха, и фиолетовые глаза блеснули, когда она заговорила снова.

— Я буду ещё долго спать. Только начала просыпаться, и для полного пробуждения нужно время, много времени. Но ты, пожалуйста, продолжай звать меня на приключения. Ладно? Договорились?

Она вложила в слово «приключения» всё, что получала через мои глаза и ощущения за месяцы симбиоза. Целый мир, увиденный через чужое восприятие, прожитый из тихой темноты семечка, врезанного в живую плоть.

Я смотрел на неё, и мыслей было слишком много, чтобы какая-то из них оформилась в слова. Семечко, которое я вживил в ладонь, оказалось ребёнком древнего существа, ждавшим в коре Чёрного Вяза дольше, чем мне хотелось представлять. И этот ребёнок стоит передо мной босиком на мху и называет папой с абсолютной уверенностью, возражать против которой было бы просто глупо.

В прошлой жизни у меня были три развода и десятки учеников, но ни одного существа, которое назвало бы меня этим словом. Пятьдесят шесть лет, и вот оно приходит от девочки с листьями в волосах, в месте, которое может быть сном, а может быть чем-то гораздо реальнее.

Я кивнул, коротко и серьёзно, вкладывая в жест то, что не сумел сказать вслух.

— Позову. Обещаю.

Девочка улыбнулась ещё шире, сделала шаг назад, и контуры её фигуры начали размываться. Волосы слились с мхом, ноги растворились в зелёном свете, и последним я видел фиолетовые глаза, в которых мелькнуло кое-что, от чего защемило между рёбрами. Потом поляна погасла, и темнота сна сомкнулась.

Рассвет наползал на Предел серо-розовой полосой над ельником, когда я открыл глаза. Зимние птицы подали голос из-за деревьев, робко, будто проверяя, не рано ли, а тело затекло от долгого неподвижного сидения и ноги онемели.

Я посмотрел на руки и увидел то, чего вчера на них ещё не было. Прожилки от семечка, тянущиеся от центра ладони к пальцам. Но сейчас узор расползся гораздо дальше. Тонкие линии оплетали запястье, поднимались по предплечью, ветвились на локте и уходили выше, к плечу, где терялись под рукавом рубахи. Я задрал ткань и увидел, что рисунок добрался до середины плеча — переплетённый растительный орнамент, лёгший на кожу, будто рос там всегда.

Правая рука тоже изменилась, те же линии, тоньше, чем на левой, вплетённые в кожу от запястья до локтя. Орнамент на свету проступал отчётливо, в тени почти пропадал, а когда я направил в ладонь каплю маны, весь рисунок вспыхнул на секунду и погас.

Система отозвалась золотистым свечением панели, и перед глазами развернулся текст.

Околицу Вересковой Пади я заметил по дыму над крышами, рыжеватому на фоне бледного зимнего неба. Тропа вывела из ельника на открытый участок, где снег лежал плотнее и свет бил в глаза после полумрака хвойного коридора.

У крайних домов, возле колодца с почерневшим от сырости воротом, собралось десятка полтора человек. Женщины стояли кучками, мужики подпирали заборы, и голоса разносились в морозном воздухе громче обычного. Разговор шёл оживлённый, с жестикуляцией и оглядками на тракт, уходивший за околицу в сторону перевала, и я свернул с тропы к деревне.

Кто-то из женщин заметил меня. Разговоры смолкли, от ближних к дальним, и к тому моменту, когда я подошёл к колодцу, площадка опустела. Женщины утянулись за калитки, мужики разбрелись по дворам, и только рябая коза, привязанная к колышку у крайнего забора, проводила меня равнодушным взглядом.

Деревня реагировала на внука Хранителя одинаково все эти месяцы, хотя сегодня явно что-то было не так. Расспросы о делах Предела я научился гасить короткими ответами, после которых продолжать разговор становилось неловко.

Я толкнул створку лавки Сорта, колокольчик звякнул, и я оказался в привычном помещении, заставленном склянками и различными реагентами.

Сорт возился у весов, перекладывая на чаши мелкие грузики, но голову поднял и окинул меня оценивающим взглядом ещё до того, как дверь захлопнулась.

— Вик. Давно не заходил, — он кивнул на прилавок, освобождая место. — Показывай, что принёс.

Я развязал котомку и начал выкладывать. Пластины коры железного дуба, просушенные до матового блеска, пучки иглистого мха, от которых тянуло смолой и сухим теплом. Отдельно, в берестяном коробе, лежала склянка с вытяжкой из подземных лишайников, собранных на пятом этаже.

Сорт потянулся к склянке с жадностью, которую даже не пытался скрывать, поднёс к свету, покрутил, понюхал горлышко и крякнул.

— Подземный лишайник? Где взял?

— Глубоко, — как всегда коротко ответил я.

Алхимик хмыкнул. Подробности его интересовали, пока они влияли на качество товара, а дальше начиналась территория, куда Сорт предпочитал не соваться. Он взвесил засушенную траву, поднося каждый пучок к носу и втягивая воздух, пересчитал пластины коры, постучав ногтем по срезу, ощупал мох и принялся выкладывать монеты на прилавок, шевеля губами. Склянку с вытяжкой отставил отдельно, на верхнюю полку, где хранил ингредиенты, которыми дорожил.

— Кора хорошая, сушка правильная. Мох сойдёт. За вытяжку дам тройную цену от базовой, потому что на поверхности такого нет, а мне позарез для одного заказа, — он сдвинул стопку серебра ко мне и добавил сверху пару медяков. — Итого вот. Пересчитывай, если хочешь.

Я сгрёб монеты в поясной кошель и затянул шнурок. Жульничать с суммами Сорт перестал после того, как я однажды молча развернулся и ушёл, забрав товар, это было еще в самом начале нашего знакомства, а сейчас мы, можно сказать, партнеры. Да и где он найдет еще такого поставщика, как я?

Алхимик, вместо того чтобы продолжить работу, упёрся ладонями в столешницу и уставился на меня, прищурив маленькие глазки.

— Слыхал новость?

Сорт любил драматизировать паузами, так что я давно перестал ему что-либо отвечать и просто молчал. Для него молчание собеседника служило лучшим приглашением.

— Из Академии гости прикатили, — он понизил голос, хотя в лавке, кроме нас, никого не было. — Два экипажа, верховые, обоз. Старшая наставница из Академии Серебряной Звезды, при ней ученица, та самая лучница, которая тут бывала раньше с группой. Виттоли её фамилия, наставницы этовой. Серьёзная баба, я тебе скажу, посох ого, руки ухоженные, как у светской. Грюн им комнаты выделил наверху, утку зажарил, суетился, будто королева приехала, — и все это сопровождалось обильной жестикуляцией, что раньше за мужчиной не наблюдалось.

Выходит, Луна приехала, да еще и с наставницей. Значит, дела у нее шли хорошо. По ее словам, помнится, личный наставник дается только внутренним ученикам. Ну что же, я рад, что моя знакомая смогла устроить свою жизнь лучше.

— Когда приехали? — стараясь говорить спокойно, спросил я.

— Позавчера к вечеру. Наставница тут же начала ходить по деревне, расспрашивать. Про Подземелье, про авантюристов, про тебя, между прочим, тоже. Грюн ей всё выложил, он языком чесать горазд, особенно, когда платят хорошо.

Сорт поскрёб подбородок ногтем и наклонился ко мне через прилавок.

— Маркуса она нашла быстро. К утру они уже о чём-то договорились, и группа ушла. С наставницей и её ученицей. В Подземелье, насколько я понял. Маркус записку оставил на двери, ее только ленивый не прочёл.

Приезд столичной магички в деревню, где главным событием за последние годы была драка в таверне, объяснял и толпу у колодца, и нервозность селян.

— Спасибо, Сорт.

Алхимик махнул рукой и отвернулся к своим склянкам, давая понять, что лимит бесплатных сплетен исчерпан. Я вышел на улицу, где морозный воздух обжёг щёки после тепла лавки, и зашагал к дому, который Маркус арендовал для группы.

Приземистая изба с крепкими ставнями стояла через два двора от таверны. Снег на пороге лежал нетронутый. Старые следы на дорожке к двери вмёрзли в наст вмятинами, покрытыми ледяной коркой, и по глубине их оседания дом пустовал уже некоторое время. На двери, прижатый гвоздём, висел клочок пергамента, исписанный угольным стержнем. Чернила расплылись от сырости, но почерк Маркуса я узнал.

Группа ушла в Подземелье на северо-восточном склоне, за скальными грядами, вместе с наставницей и ученицей из Академии. Срок возвращения Маркус не указал. Коул ушёл с ними вместе со Стеном и Вальтером.

Я постоял у калитки, глядя на пустые окна. Луна спустилась в Подземелье с наставницей, и узнала ли она, что я живу в получасе ходьбы, было вопросом, на который Грюн наверняка уже ответил, потому что болтливый трактирщик не упустил бы такой подробности. Делать у пустого дома было нечего, и я зашагал через деревню к Боргу.

Борг распахнул дверь до второго удара и молча посторонился, пропуская меня внутрь. Широкие плечи охотника заполняли проём, но двигался он по-прежнему мягко, вроде бы и расслаблен, но вот глазами он, конечно, постарел на пяток лет.

В доме было чисто и тихо. Выскобленный стол у стены, на нём одинокая кружка с остывшим отваром. Вдоль бревенчатой стены лежало проверенное охотничье снаряжение, колчан со стрелами, тул с запасными наконечниками, лук в чехле и два ножа на кожаной подстилке рядом с мотком верёвки. Каждая вещь на своём месте, каждый ремешок затянут, отрадно видеть, когда человек знает цену своему ремеслу.

Борг не предложил сесть. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и начал так, будто продолжал разговор, прерванный на полуслове.

— Гарета похоронили.

Мне хватило мгновения, чтобы перестроить всё, что я знал о парне, который лежал дома на попечении Сорта ещё недавно. Борг не уточнял, когда прошли похороны, и я не спрашивал. Тёмные круги под запавшими глазами, спина, которую мужчина держал прямо через силу, говорили сами.

— Тело сгорело изнутри, — Борг смотрел в стену за моим плечом. — Сорт объяснил, что парню вкололи алхимическую дрянь, которая разгоняет каналы маны до предела. Боевые стимуляторы из тех, что дают солдатам перед штурмом, когда терять нечего. Гарет получал их не один раз, по следам на венах видно. К тому времени, когда Сорт добрался до него с составами, каналы выгорели, а внутренние органы начали отказывать. Целители из Ольховых Бродов приезжали, смотрели. Сказали, что даже столичный маг не вытащил бы его в таком состоянии, слишком далеко все зашло.

Я слушал и не перебивал. Борг имел право выговориться, и молчание было единственным, что я мог предложить. Гарета, которого я приносил к отцовскому порогу, доконала не его собственная дурь, а чужая алхимия, закачанная в вены, хотя… дурь тоже сделала свою работу. Парень был задирой с кулаками, быстрее головы. Кто-то разглядел в нём бешеную энергию и желание доказать свою значимость, а потом использовал это, превратив парня в расходный материал.

Ну, как кто-то. Мы оба прекрасно понимали кто.

— Люди де Валлуа, — Борг произнёс фамилию так, будто говорил о заразе. — Они играли на его самолюбии, подкармливали обещаниями и стимуляторами, а когда выжали всё, бросили.

Борг замолчал, и пальцы его скрещённых рук впились в предплечья так, что кожа на суставах натянулась. Он разжал хватку усилием, которое я видел по дрожи в запястье, и выдохнул через нос.

— Мой сын был дураком, Вик. Упрямым, горячим дураком, который лез туда, куда не звали, и не слушал тех, кто пытался его остановить. Но он был моим сыном.

Я немного подождал, дав ему выдохнуть.

— У меня свои счёты с де Валлуа, Борг. Давние. Семья, которая отравила моего деда и подставила меня, чуть в могилу не свела. Когда придёт время, я буду рядом. Просто знай это.

Борг посмотрел на меня в упор. Жёсткие глаза охотника дрогнули на долю секунды, и он кивнул одним движением, принимая мои слова как рукопожатие. Обещания и подробности были лишними.

Мы помолчали. Борг отлепился от косяка, подошёл к столу и подвинул ко мне кружку с остывшим отваром, но я покачал головой, и охотник не настаивал. Он встал у окна, глядя на полосу леса за околицей, и плечи его постепенно опускались, отпуская напряжение. За стеклом, в соседнем дворе, мелькнул подол Хельгиной юбки, и Борг проводил женщину взглядом.

— В лес сегодня собираюсь, — сказал он, и тон сменился, стал рабочим. — Зимние запасы подъели, надо пополнить. Браун из Ольховых Бродов подтянулся с людьми, ещё двое из Медвежьего Лога. Выходим через пару часов, от околицы. Пойдёшь?

Я кивнул, и Борг, кажется, ожидал именно такой ответ, потому что еле заметная складка в углу рта обозначила то, что у другого человека стало бы улыбкой.

Я вышел из дома Борга на морозный воздух и зашагал к окраине. По пути завернул в пекарню, купил половину ржаного каравая и кусок солонины, завернул в тряпку и сунул в котомку. На крыльце пекарни сидел рыжий кот и вылизывал лапу с видом существа, которому принадлежит весь мир. Я не удержался и дал ему кусочек мяса, хотя, уверен, этот мышелов и так неплохо питался.

Оставшееся время я провёл на окраине, проверяя снаряжение и перекладывая содержимое котомки. Нож на поясе, лук за спиной, колчан с десятком стрел, склянка с заживляющей мазью и сухой паёк. Узор на руках слабо пульсировал, принимая фоновые сигналы корневой сети, и я по привычке отфильтровал шум, оставив только крупные источники движения в радиусе восприятия.

Отряд собрался у последних домов, там, где деревенская улица переходила в широкую тропу к ельнику. Я пришёл раньше остальных и сидел на перевёрнутом чурбаке, затягивая ремни на котомке и наблюдая, как за околицей курится морозная дымка над полем, когда со стороны тракта показались фигуры.

За Боргом шагали еще двое деревенских охотников, которых я знал в лицо, коренастые мужики с арбалетами и мешками провианта за спинами. Следом подтянулись люди из Ольховых Бродов, четверо, в добротных меховых полушубках с копьями на плечах.

Браун шёл последним, и я узнал его издалека по размашистому шагу и глубокому шраму, рассекавшему левую щёку от виска до подбородка. Крепкий седовласый мужчина нёс рогатину на плече и осматривал тропу машинально, считывая местность на ходу.

Ярек отделился от группы и двинулся ко мне ещё до того, как остальные добрались до сборного места. Сын Брауна вытянулся за прошедшие месяцы, раздался в плечах, и лицо его загрубело от работы, потеряв юношескую мягкость, которую я помнил по охоте на кабана.

— Вик, — Ярек остановился в двух шагах и кивнул. — Рад видеть. Отец говорил, что ты будешь.

— Браун не ошибся.

Парень усмехнулся, присел на чурбак рядом и достал из-за пазухи кусок вяленого мяса, от которого откусил, не предлагая, но и не пряча. Совместная охота на кабана сделала нас если не друзьями, то людьми, которым не нужно заполнять паузу словами.

— У нас в Бродах о тебе слухи ходят, — Ярек жевал и говорил, и ни то, ни другое не мешало друг другу. — Говорят, внук Хранителя один в Подземелье спускался и вернулся целый. Говорят, авантюристы из Гильдии за ним хвостом ходили. Половину я списываю на вранье, но вторая половина похожа на правду.

— Похожа, — согласился я, не уточняя, какая именно половина.

Ярек хмыкнул и перевёл разговор на то, что его волновало по-настоящему.

— Зима в этом году паршивая. Старые тропы сдвинулись. Лосиные стада, которые обычно держались в низинах за Длинной Балкой, ушли западнее, почти к самому хребту. Я два раза проверял, следы свежие, помёт тоже.

Миграция лосей из устоявшихся мест означала серьёзное изменение в кормовой базе или постоянное беспокойство, от которого стадо снялось целиком.

— Причину уже нашли?

— Горный карьер, — Ярек сплюнул в снег. — Де Валлуа начали бурить новую жилу за восточной грядой ещё осенью, и грохот оттуда доносится по ущелью на пол-леса. Лоси его терпеть не могут, олени тоже сместились. Волки, соответственно, потянулись за добычей и теперь рыщут в местах, где раньше их не видели. Один из наших егерей нашёл свежую лёжку третьеранговой стаи у самых Бродов, чего отродясь не бывало.

Карьер де Валлуа ломал равновесие, державшееся десятилетиями. Крупная дичь уходила от шума, хищники перемещались следом, и вся пищевая цепочка смещалась, создавая конфликты там, где раньше существовало устоявшееся распределение территорий. В прошлой жизни я наблюдал ту же картину, когда промышленная активность вытесняла животных из привычных ареалов, только здесь масштаб был меньше, а последствия жёстче, потому что от здешнего леса зависели люди.

— А мелкий зверь чего? — спросил я.

— Зайцы ушли глубже в чащу. Куропатки тоже. Промысловые участки, которые кормили три деревни, за зиму обеднели. Отец говорит, что такого не помнит лет за двадцать, а он от своего участка знает каждое дупло.

Ярек доел мясо, вытер пальцы о штанину и поднялся, оглядываясь на отца, который уже выстраивал людей у тропы.

— Ты лес лучше меня знаешь, Вик, по крайней мере, здешний. Если заметишь что-то, чего мы не видим, скажи.

— Скажу, — ответил я, и парень кивнул, без лишней благодарности и церемоний.

Ярек вернулся к своим, а я остался на чурбаке, наблюдая, как отряд подтягивается к месту сбора.

Сведения, которые парень выложил, стоили дороже любой платы за участие в вылазке. Карьер де Валлуа ломал лес, последствия расползались кругами, добираясь до деревень, которые кормились охотой и собирательством. Охотники теряли промысловые участки, а где-то за восточной грядой люди с гербом оленя на синем поле считали прибыль с новой жилы. Если их и волновало, что происходит в лесу, который они перекопали, по делам это заметно не было.

Борг построил людей коротким окриком и обошёл отряд, проверяя снаряжение. Два деревенских охотника подтянули лямки арбалетов, один из людей Брауна перемотал обмотку на древке копья. Борг задержался у каждого, скользнул взглядом по ремням и оружию, и когда убедился, что всё на месте, кивнул и двинулся вперёд.

Я шёл вторым, за Боргом, держа дистанцию, которая позволяла общаться вполголоса. Ярек шагал правее, чуть позади, а Браун замыкал колонну, прикрывая тыл и поглядывая по сторонам.

Отряд выдвинулся к хвойному массиву, занимавшему пологий склон за деревней. Высокое холодное солнце висело в блёклом небе и бросало резкие тени от стволов через нетронутый наст, а прозрачный ломкий воздух стоял неподвижно, прихваченный морозом. Наст под ногами хрустел громко, разнося звук далеко по открытому пространству, и Борг вёл вдоль кромки ельника, где снег лежал мягче и шаги тонули в подушке осыпавшейся хвои.

Браун подал голос один раз, на развилке, где тропа расходилась к двум распадкам.

— Левый, — сказал он, и Борг свернул налево, не переспрашивая.

Правый распадок вёл к территории, которую Ярек описал как зону смещённых волчьих стай, и Браун предпочёл обойти её. Мужчина читал лес скупо, выдавая решения в одно слово, и каждое из них экономило группе часы блуждания.

Охотники переговаривались короткими фразами, обмениваясь сведениями о местности на ходу. Один из людей Брауна указал на полосу содранной коры на стволе ели, высоко, на уровне вытянутой руки, и Борг кивнул, отмечая метку медведя на границе территории. Другой заметил сухой рассыпчатый лосиный помёт у камня, и Ярек подтвердил, что стадо прошло здесь давно, ещё до миграции на запад.

Я внимательно слушал опытных охотников, перенимая их опыт, и добавлял к общей картине собственные данные. Корневая сеть под снегом передавала вибрации, недоступные охотникам, и картина леса в моём восприятии была шире. Крупных хищников в ближайших сотнях шагов не ощущалось, мелкая живность залегла, придавленная морозом, и лес стоял в зимнем оцепенении, когда даже птицы экономят силы.

Борг вёл уверенно, выбирая путь по одному ему видимым приметам, сломанная ветка на определённой высоте, затёс на коре, потемневшая от времени зарубка. Его маршрут огибал заросли и завалы, выводя отряд по кратчайшей тропе через подлесок. Мужчина знал этот участок Предела по памяти, накопленной годами охоты, и ни разу не остановился, чтобы свериться с ориентиром дольше, чем на выдох.

Ельник принял нас плотным строем стволов, сомкнувшихся над головами в полутёмный свод. Снег под елями лежал тоньше, а в прогалинах между деревьями проступала спрессованная бурая хвоя прошлого года. Свет просачивался сквозь кроны скупо, ложась на снег рябыми пятнами, и температура упала на пару градусов, стоило только оказаться под пологом.

Я использовал Усиленные Чувства на фоновом режиме, отслеживая вибрации почвы и корневой сети, а серебристые линии на коже ловили сигналы из-под мёрзлой земли. Мелкая живность считывалась россыпью точек на периферии восприятия, зайцы в норах, полёвки под снегом, пара куниц в дуплах. С появлением этих татуировок на руках сенсорная нагрузка на организм снизилась и такие вещи давались мне теперь гораздо легче. Поэтому даже этот поход я воспринимал как еще одну тренировку.

Группа шла ходко, растянувшись цепочкой. Борг задавал ровный темп, рассчитанный на дальний переход. Ярек время от времени забегал вперёд, проверяя развилки, и возвращался, обозначая направление кивком. На одном из поворотов он задержался у сломанного молодого деревца, присел, потрогал излом пальцами и покачал головой, показывая Боргу, что след старый. Мелочь, которая выдавала устройство отряда, Ярек разведывал, Борг решал, Браун страховал с тыла.

Корневая сеть под ногами постепенно менялась, ближе к ельнику корни переплетались гуще, глубже, и сигналы приходили отчётливее, потому что старые ели держали подземную сеть плотнее молодого леса у деревни. Я уловил далёкое смещение чего-то крупного к северо-западу, за пределами слышимости охотников, вибрацию тяжёлых шагов по промёрзшей почве, и отметил направление. Пока оно не пересекалось с нашим маршрутом, и я промолчал, сохраняя информацию на случай, если расклад изменится.

На границе ельника, там, где деревья расступались перед пологим спуском к замёрзшему ручью, Ярек остановился и молча поднял руку. Отряд встал. Борг шагнул к Яреку, и оба посмотрели туда, куда указывала вытянутая ладонь.

Я подтянулся ближе и увидел след на спуске к ручью. Глубокая вмятина в подмёрзшем насте, вдавленная тяжёлым широким копытом с раздвоенным отпечатком, какой оставляют лоси или крупные олени. По размеру и глубине вмятины зверь тянул на матёрого лося, не меньше. След был свежим, края не обветрились, и снег вокруг потемнел от влаги, означавшей, что животное прошло здесь недавно. Рядом, в полушаге, лежал второй отпечаток, глубже первого, и линия следов уходила вниз по склону к ручью, теряясь за стволами.

След уходил вниз по склону к ручью. Ярек присел на корточки, потрогал край отпечатка пальцем и покачал головой. След был свежим, но зверь шёл спокойно, широким размеренным шагом, и по глубине вмятин тянул на матёрого быка в хорошей кондиции, но когда тебе навстречу в любой момент может выйти мана-зверь, ни в чём невозможно быть до конца уверенным — все же магия меняет живых существ. Борг глянул на следы через плечо сына и подтвердил кивком. Отряд двинулся по следу вдоль замёрзшего русла. Голые стволы берёз торчали частоколом между нами.

Лось увёл нас в сторону от первоначального маршрута, на юго-восток, через распадок с обледеневшими камнями, где приходилось ступать осторожно и цепляться за выступы и корни.

Ярек шёл впереди и считывал следы на ходу, время от времени оглядывался на отца и обменивался с ним короткими жестами. За время совместного промысла между отцом и сыном сложился собственный язык. Я ловил эти знаки и запоминал их, потому что охотники Ольховых Бродов работали руками иначе, чем Борг, и каждая новая деталь дополняла картину.

К полудню лось ушёл в подлесок за восточным гребнем, и Борг решил его не преследовать. Зверь вышел на чужую территорию, где охотники из Бродов промышляли редко и без разведки соваться туда не хотели. Увы, но бывает порой и такое.

Мы перевалили обратно через гребень и пошли по западному склону ниже, к долине, где снега было меньше и земля прогревалась сильнее на южной экспозиции.

Ярек поднял руку у пересохшего ручья, где каменистое дно проступало из-под тонкого наста, и отряд встал. Парень опустился на одно колено и склонил голову к следам на подмёрзшей грязи. Я подтянулся ближе и присмотрелся к отпечаткам.

Глубокие вмятины от копыт, с раздвоенным рисунком и бороздами по краям. Борозды оставили твёрдые роговые наросты, которыми скальные кабаны цеплялись за каменистый грунт. Вмятины продавили наст до самой земли, и десятки их наслоились друг на друга, затоптав русло ручья на несколько шагов. Стадо прошло здесь недавно, часа два-три назад, судя по тому, как края следов ещё не обветрились и не осыпались.

Браун присел рядом с Яреком и провёл пальцем по краю самого крупного отпечатка. Поднял голову, встретился глазами с Боргом, и между ними прошёл немой обмен. Кабаны зашли сюда далеко от привычных мест, слишком далеко, и оба охотника понимали, что это значит.

— Голов двенадцать, — Ярек выпрямился и понизил голос. — Может, больше. Один крупный, остальные мельче. Шли плотно, не разбредались.

Борг кивнул и повёл отряд вдоль следов. На ходу он перестроил людей в более плотный порядок. Луки и арбалеты перешли из-за спины в руки, копья легли на плечи наконечниками вперёд. Охотники подтянулись, и поход пошёл в тишине.

Я развернул Усиленные Чувства. Крупные тела давили на мёрзлую почву ритмичными ударами, и через переплетение корней и промёрзших капилляров до меня добирался глухой, но разборчивый сигнал. Стадо остановилось где-то впереди, за складкой рельефа, и кормилось, судя по рваному ритму копыт, которыми звери разгребали снег.

Я поднял руку и указал направление. Борг сверил его со следами, и разница составила от силы десяток шагов. В глазах охотника мелькнуло короткое удивление. Борг повёл отряд туда, куда указывали и следы, и моя ладонь.

Неглубокий распадок открылся за поворотом тропы. Его пологие склоны поросли редкими кустами можжевельника и клочьями пожухлой травы, пробивавшейся из-под снега. Посередине, на проталине, где солнце пригревало землю чуть сильнее, стадо скальных кабанов рыло мёрзлый дёрн мощными рылами и добиралось до корней.

Я пересчитал их дважды. Четырнадцать голов с подсвинками. Взрослые звери держались по краям и пропускали молодняк к кормовому участку. На дальнем конце проталины стоял вожак, и его было невозможно спутать с остальными.

Крупный секач, раза в полтора выше взрослых особей, с массивной головой. Каменные наросты образовали на ней подобие шлема, закрывавшего лоб и переносицу сплошной серо-бурой бронёй. Вдоль хребта, от загривка до крупа, тянулась гряда наростов помельче, и между ними проступали тусклые оранжевые отметины, где магия пропитала камень глубже обычного. Клыки торчали из нижней челюсти загнутыми серпами, длиной с моё предплечье, и обломанные от частого рытья кончики оставались острыми настолько, что вспорют лошадь от грудины до хвоста.

Система откликнулась панелью, развернувшейся перед глазами на фоне заснеженного распадка.

Я вышел до рассвета, когда Торн ещё спал за стеной, а хижина стояла в плотной предрассветной горной тишине. Котомку собрал с вечера, уложил сухой паёк на пару дней, склянку мази, нож и верёвку. Карту свернул и засунул за пазуху, туда же, где лежал каменный оберег с лисьим контуром, отданный мне рыжей лисицей ещё летом. Таскал его в котомке с тех пор и ни разу не доставал, относясь к нему больше как к сувениру, чем к рабочему инструменту. В прошлой жизни я так же таскал с собой разные памятные вещички и в этом мире тоже не стал изменять себе.

Снаряжение проверил дважды, застегнул ремни, накинул капюшон и толкнул дверь в морозную темноту. Снег под сапогами скрипнул сухим звуком. Тропа к восточному гребню начиналась за ельником, и я двинулся проторённым маршрутом, мимо поленницы и навеса с мясом, через ручей по камням.

Молниеносный Шаг изменился, и я понял это на первом часу движения. Раньше каждое применение требовало сосредоточения. Нужно было собраться, направить ману в ноги, ощутить узел напряжения в районе солнечного сплетения, мысленно указать направление и отпустить.

Последовательность из нескольких осознанных действий занимала секунду-полторы, и каждая из этих секунд могла стоить жизни в настоящем бою. Теперь последовательность сжалась в одно движение. Тело знало, куда и как, мана текла по каналам вместе с намерением, и я перемещался сквозь ельник рывками, перетекал от ствола к стволу, от прогалины к прогалине, и месяц назад такая лёгкость казалась мне невозможной, но сейчас все было иначе.

Расстояние, которое я прикидывал как трёх-четырёхдневный переход, съедалось быстрее. Лес перестал быть препятствием и превратился в среду, через которую я двигался свободно, считывал рельеф через подошвы сапог и через пульсацию растительной татуировки на предплечьях.

Я угадывал каждый подъём и спуск по вибрациям земли, и тропа открывалась глазам уже знакомой. Корневая сеть подсказывала направление, посылала вибрации через мёрзлую почву, и я шёл по ней, подправляя курс на ходу.

Восстановление между рывками тоже ускорилось. Раньше после серии перемещений мана проседала заметно, и я останавливался, пережидая слабость. Сейчас каналы наполнялись ровнее, серебристые линии на коже тянули из леса ровную фоновую подпитку, и резерв держался на уровне, позволявшем двигаться почти непрерывно.

Тело тоже стало другим. Утренние отжимания и пробежки по ельнику, которые я не бросал ни разу за месяцы в Пределе, дали результат, набиравшийся медленно и проявившийся разом. Прежний Вик выдыхался после четверти часа бега, я же шёл часами, не сбавляя темпа, и обдумывал маршрут на ходу.

Перевал через каменный зуб я взял к полудню, поднявшись по южному склону, где снег подтаял и обнажил серую породу. С гребня открылась заваленная снегом долина с тёмной лентой ручья на дне, а за ней, на востоке, вставала синеватая стена хребта, к которому мне предстояло выйти.

Ветер на гребне нёс запахи с дальних склонов, и Усиленные Чувства перебирали их, отделяли хвою от мёрзлой глины, влажный камень от звериного следа. Территория здесь была мне незнакома. Дальше восточного гребня я не забирался ни разу, и каждый шаг вёл в места, которые не значились на моей карте.

Я спустился в долину, перебрался через ручей по обледеневшим камням и двинулся дальше, набирая темп. Корневая сеть под снегом истончалась по мере удаления от Предела, сигналы приходили реже и глуше, и я компенсировал это Усиленными Чувствами, развернув их шире и подхватывая каждый звук и запах на пределе дальности.

Гул карьера долетел до меня сквозь лес. Тяжёлые глухие удары чередовались с мерным скрежетом, а изредка их перебивал резкий треск, и весь этот рабочий шум в Пределе звучал чужеродно, сбивал ровный лесной фон. Размеренный человеческий ритм заставил меня замедлиться и перейти из движения в наблюдение. Покров Сумерек лёг на контуры тела размытой тенью, и я стал частью подлеска, ещё одним тёмным пятном между стволов.

Вместе с ветром донёсся запах дыма, горелого камня, пота и металла. Я подбирался с подветренной стороны, держась в ельнике, где хвоя глушила шаги, и вырубка открывалась мне постепенно.

Сперва между стволами показались куски неба там, где деревьев стоять не должно, а следом открылся обнажённый горный склон с тёмными прямоугольными провалами шахтных входов. Широкая просека под две телеги прорезала здоровый лес и тянулась к западу, а по её краям торчали свежие, побелевшие от мороза пни.

Лагерь у подножия склона кипел работой. Длинные бараки из грубого тёса, крытые дранкой, стояли в ряд, между ними разместились навесы с инструментами, сараи и коновязь с десятком лошадей, а отгороженная жердями площадка была завалена мешками и тюками. Между постройками сновали рабочие в грязных робах и слуги с вёдрами и корзинами, а крепкие фигуры с оружием на поясах и в кожаных доспехах держались поодаль, и на плечах у них мелькали нашивки с гербом. Оленя на синем поле я разглядел даже с расстояния.

Всё тут было обустроено основательно, с заделом на долгое время, а не просто в виде временного места пребывания. Вдоль бараков шли дренажные канавки, и утоптанные дорожки между постройками были присыпаны гравием. По периметру лагерь обнесён бревенчатым частоколом с воротами на запад. Здесь работали давно и собирались работать долго, и масштаб выходил серьёзнее, чем описывал свояк Брауна. Три тёмных провала на разной высоте склона, соединённые деревянными пандусами и лестницами, давали рабочим удобный путь таскать мешки с рудой к сортировочной площадке внизу.

Звери уходили отсюда. Я читал это по следам в снегу на опушке и по молчанию подлеска, где не осталось ни помёта на тропах, ни лёжек под ёлками, обычных маркеров присутствия. Территория вокруг карьера превратилась в мёртвую зону, радиусом в несколько сотен шагов, и ушло отсюда всё живое, кроме людей и лошадей. Корневая сеть под снегом ощущалась глухо, перебитая траншеями и насыпями, а линии на предплечьях еле улавливали слабый рваный сигнал.

Последствия расползались кругами, и я видел их. Вырубка просеки уничтожила подлесок на полосе шириной в десяток шагов и длиной в несколько сотен, и вместе с ним пропали гнездовья мелких птиц и норы грызунов, а следом исчезла кормовая база для хищников, которые ими питались. Мусорная порода в ручье перекрыла водоток, и ниже по течению пересохли заболоченные участки, где весной нерестилась рыба, а осенью кормились цапли и выдры. Грохот взрывных работ добивал то, что не уничтожила вырубка, потому что крупные звери не выносят постоянного шума и покидают территорию, а за ними тянутся хищники, и так вся цепочка рассыпается до последнего звена.

В прошлой жизни я писал заключения о подобных каскадах для природоохранных комиссий, и каждый раз картина повторялась, только масштаб менялся, в зависимости от наглости нарушителей.

Пока я наблюдал, у северной границы лагеря поднялся шум. Лязг оружия смешался с криками, и следом воздух дрогнул от короткой магической вспышки, а по насту пошла рябь. Охрана среагировала слаженно, трое выбежали из-за барака с копьями наперевес, а четвёртый, судя по жестам, маг, ударил чем-то с ладони в сторону ельника. Из подлеска выволокли тушу крупного хищника, по очертаниям похожего на волка второго ранга, с изодранной шкурой и тёмным пятном на боку, где магия прожгла мышцу до кости.

Охранники переговаривались, пока тащили тело к лагерю. Я разбирал обрывки фраз, донесённые ветром, и звучали они буднично, по-рабочему. Для них это была рутина, очередной зверь, который забрёл на территорию и получил своё. Один из троих, коренастый мужик с рыжей бородой, присел у туши и принялся щупать грудину, прикидывая, есть ли ядро. Ядра мана-зверей ценились, особенно у тех, что повыше рангом, и охрана это знала, судя по тому, с какой сноровкой рыжебородый вскрыл грудную клетку и запустил руку внутрь.

Остаток дня я провёл у опушки, меняя позиции и обходя лагерь по периметру. Запомнил расположение построек и смены караула, отследил маршруты патрулей. Охрана ходила парами, по два человека на каждом из четырёх направлений, и менялись они через равные промежутки, когда солнце сдвигалось на ширину ладони. Маг оставался на северной стороне, откуда чаще приходили звери, и это было разумно, северный склон примыкал к нетронутому ельнику, где лес стоял плотной стеной.

Мусорную породу сваливали в русло ручья ниже по склону, я обошёл отвал, пригибаясь за кустами. Серая масса колотого камня перегородила русло, образовав запруду, из-под которой сочилась мутная бурая вода. Ниже по течению ручей обмелел, и на берегах лежала грязная пена. Водопой, который, по словам Брауна, раньше кормил зверей у Длинной Балки, был отравлен, и я запомнил это, добавив к остальному.

Лагерь затих только к позднему вечеру. Рабочие потянулись из шахт грязной цепочкой, сбрасывали инструменты у навеса и расходились по баракам. Дым из труб стал гуще, запахло кашей и салом. В окнах бараков и у шахтных входов горели огни, на воротах трещали факелы, а между постройками темнота собралась глухо, и её прорезали только два огня на восточной стене частокола.

Караульные сменились. Ночная пара вышла из барака и встала у ворот, переминаясь с ноги на ногу, а маг ушёл спать, судя по тому, что свет в отдельной пристройке погас и больше не появлялся. Я выждал ещё немного, пока звуки из бараков не стихли, а шаги караульных не замедлились до сонного ритма.

Молниеносный Шаг перенёс меня через освещённый участок у ворот одним рывком, и факельный свет не успел очертить мой силуэт. Покров Сумерек размывал контуры в темноте, и я проскользнул мимо караульных, которые смотрели на запад, в сторону просеки, и ничего не видели позади себя. По пандусу к среднему входу я поднялся, считай, одним прыжком, и шахта приняла меня сырым плотным воздухом, пахнущим пылью и свежесколотой породой.

Главный тоннель уходил в склон горы прямым коридором, подпёртым дубовыми стойками через каждые несколько шагов. Пол был засыпан крошкой, и я шёл осторожно, мягко ставил ноги, чтобы камешки не скрипели под подошвами. Из левой ладони выскользнула тонкая серебристая в темноте лоза, и я вёл ею по стене, ощупывая кладку и породу, искал трещины и пустоты.

Справа открылась узкая боковая штольня с низким потолком, и я свернул туда, пригибаясь. Свежие стены здесь были недавно пробиты, с рваными краями и торчащими из породы осколками. Здесь стоял тяжёлый воздух, пропитанный каменной пылью, которая оседала на языке и скрипела на зубах.

Лоза нашла первую трещину у потолка, и я остановился, прижав ладонь к камню. Несущая порода в этом месте была ослаблена водой, просочившейся через горизонтальный пласт над штольней, и мёрзлая влага расширила щель до толщины пальца. Любой горный инженер из прошлой жизни назвал бы это критическим дефектом, потому что стойка рядом с трещиной стояла криво и принимала нагрузку со смещением, а вся масса породы над ней опиралась на вбитую кое-как деревянную подпорку, лишённую нормальной подкладки.

Ну… они сами облегчили мне задачу.

Лозы ушли в трещину, скользнули между слоями камня, и я направил ману в корни, заставил стебли расти и расширяться, раздвигая породу изнутри. Работал размеренно, переходил от точки к точке, находил слабые места и вставлял в них живые клинья, которые делали своё дело тихо и неостановимо.

Принцип был тот же, что использует природа, когда корень дерева за десятилетия раскалывает скалу, только здесь я сжимал десятилетия в минуты, и мана давала лозе прочность, какой не было у обычного растения. Каждую точку для корня я выбирал по тому же принципу, по которому в прошлой жизни определял слабые места в грунте при строительстве экологических троп, только тогда я укреплял, а сейчас разрушал. Лоза росла в трещинах, и камень поддавался ей так же, как поддаётся морозу, когда вода замерзает в расщелине и раскалывает гранит.

Вторую штольню я обработал быстрее, потому что здесь стойки стояли ещё хуже, а трещин было больше. Тёмная тяжёлая руда шла жилой, вкраплённой в рыхлый сланец, и шахтёры выбирали породу жадно, подрубая стены глубже, чем позволяла безопасность. В паре мест потолок уже провисал, и мне оставалось только помочь ему довести начатое до конца.

Первая штольня начала оседать, когда я уже работал в третьей. Протяжный треск пробежал по тоннелю, за ним пошло нарастающее шуршание камня, и всё завершилось глухим ударом, от которого дрогнул пол под ногами. Я ускорился. Лозы уходили в стены по обе стороны от главного тоннеля, находили стыки между пластами породы и раздвигали их, и цепная реакция набирала ход самостоятельно. Камень рушился на камень, стойки ломались под весом, которого им хватало при узких трещинах и уже не хватало теперь, когда корни раздвинули породу на лишний палец.

Молниеносный Шаг вынес меня из главного тоннеля в тот момент, когда грохот за спиной перешёл из отдалённого гула в обвальный рёв. Земля вздрогнула, над провалами входов поднялись белёсые в лунном свете облака пыли, и мелкие камни посыпались по склону, стуча о промёрзший грунт.

Лагерь проснулся с криками. Свет вспыхнул в окнах бараков, двери захлопали одна за другой, и тёмные фигуры побежали к шахтам, размахивая факелами. Я уже не видел этого, потому что стоял в ельнике, в темноте, и лес смыкался за моей спиной, поглощая звуки.

Никто не пострадал, как я и рассчитывал. Рабочие ушли из шахт задолго до моего визита, и забои стояли пустыми. Руда никуда не денется, де Валлуа восстановит выработки, это не вопрос, но времени и денег потеряет, и пока его люди будут разбирать завалы и ставить новые стойки, добыча остановится. В лучшем для де Валлуа случае, он решит, что шахтёры допустили ошибку при креплении, потому что лозы втянутся обратно в породу к утру и следов не оставят. В худшем, если кто-то окажется внимательным, он поймёт, что кто-то нашёл его карьер и отважился в него зайти. И то и другое потреплет ему нервы. Я двинулся обратно в сторону дома, и лес принял меня как своего.

На обратном пути я не торопился. Солнце поднялось над кронами, и снег на южных склонах заблестел, подтаял по краям и обнажил тёмные проталины. Мышцы после ночного рывка гудели ровно, мана восстанавливалась, и я шёл размеренным шагом, чередуя Молниеносный Шаг с обычной ходьбой и давая каналам отдышаться между рывками.

Пепельную лисицу я заметил, только когда она уже сидела рядом, и само по себе это говорило о многом. Усиленные Чувства почти не дали предупреждения. Зверь не выдал себя ни запахом, ни звуком, а корневая сеть под снегом промолчала о вибрациях её лап. Я среагировал лишь на мерцание на периферии зрения, на лёгкое дрожание воздуха, которое оформилось в серо-белую лисицу с пушистым хвостом, сидящую на проталине в пяти шагах от меня.

Спокойные оценивающие янтарные глаза смотрели на меня в упор. Система откликнулась коротко.

Я сел рядом с ней на валун, подвинув ноги так, чтобы не касаться подтаявшей ледяной кромки у берега. Луна молчала, и я не торопил. За месяцы разлуки накопилось слишком много для первой фразы.

Она заговорила, глядя на воду.

— Мастер Виттоли приехала со мной, — Луна сорвала с валуна сухой лишайник, потёрла между пальцами. — Давно собиралась, с тех пор как узнала про цветок и его источник. Наставница привыкла проверять всё сама, я не могла ее отговорить.

Я кивнул. Наставник Луны в Пределе — этого стоило ждать. Интерес Академии к здешним травам и рудам проскальзывал ещё летом в ее рассказах про грызню между кафедрами за редкие ингредиенты.

— Академия смотрит на Предел как на полигон, — Луна понизила голос, хоть мы и были одни на всём берегу. — Мана, флора, фауна, подземелья — всё на учёте. Пока в рамках исследования. Виттоли получила разрешение ректора на полевую экспедицию, договор с Хранителем это позволяет, я уточнила на всякий случай.

— Знаю про договор, — сказал я. — Дед упоминал.

Серо-зелёные глаза Луны смотрели прямо, но пальцы её сдавливали оперение стрелы, торчавшей из колчана у бедра.

— Виттоли умная, Вик. Сперва раскладывает всё по таблицам и только потом решает. Будь на её месте кто-то другой, я бы волновалась сильнее.

Я слушал и понимал больше, чем она говорила. Предел уходил с окраины карты в чью-то картотеку. Виттоли могла быть сколько угодно разумной, но за ней стояла Академия, а о нуждах леса у нас с дедом никто не спрашивал.

— Я здесь, в том числе, поэтому, — Луна отвела взгляд обратно на озеро. — Чтобы ты был готов к встрече с ней на тропе.

Ветер тронул воду, лёд у берега чуть качнуло. Я обдумал её слова. То, что она пришла первой, стоило больше самого предупреждения.

Потом Луна заговорила о себе, о том, что было после отъезда из Пади. Говорила коротко, без украшений. По голосу было слышно, что она сама ещё не до конца поверила в перемены.

— Цветок, что ты мне подарил, изменил всё, — Луна смотрела на свои наручи из кожи с медными заклёпками. — До него я сидела в задних рядах Внешнего двора. Обычная девчонка с западного побережья, до середины списка дотягивала через раз. После прорыва Виттоли забрала меня во Внутренний двор. Там другой уровень. Первый месяц я засыпала на ходу, в попытках догнать остальных.

Она коротко усмехнулась и продолжила:

— Двойные формирования, огонь и лёд одновременно. Спарринги с конструктами третьего ранга. В лаборатории Виттоли заставляла стабилизировать дикую ману голыми руками. Лук, — Луна коснулась оружия за спиной, — подогнан под мой рост и силу натяжения, на верхнем плече рунная вязь для усиления стрел. Виттоли подобрала сама.

Я посмотрел на оружие. Рисунок рун был сложнее базовых гравировок, что были у нее ранее, очевидно штучная и очень дорогая работа.

— Не знаю, как правильно за это благодарить, — Луна сложила руки в замок на коленях, посмотрела на воду, не на меня. — За цветок. Слова кажутся слишком мелкими.

Внутри кольнуло. В прошлой жизни ученики благодарили меня за мелочи, которые я считал ерундой, и каждый раз я не знал, куда деть руки.

— Рад, что пригодилось. Подарки должны быть полезными, как я считаю, а этот цветок подходил тебе.

Луна кивнула и привалилась плечом к моему. Мы сидели на валуне и смотрели, как тёмная полоска воды у берега расширяется. Торопиться никому не надо было.

Говорили, пока солнце не ушло за кроны западного берега и тени от деревьев не вытянулись поперёк льда. Луна рассказала про Академию и наставников, про новые заклинания. Я слушал и запоминал: большой мир за хребтом оставался мне по большей части чужим. Она расспрашивала про Предел, про зиму и зверей, и я отвечал немногословно. Карьер де Валлуа обошёл, Ниру с тигрицей тоже. Луна видела, где я умолкаю, и не лезла дальше.

Прощание получилось коротким. Она поднялась с валуна, забросила лук за спину и пошла вдоль берега к южной тропе. У крайней берёзы обернулась и подняла руку. Я поднял в ответ. Тёмный хвост волос мелькнул между стволами, и берег опустел.

Маркус вернулся через несколько дней. Я увидел группу с тропы у восточных дворов, когда шёл от Сорта с заказом мазей. Пятеро, нет, шестеро людей с тюками двигались по тракту со стороны Предела. Авантюристов я узнал по походке и расстановке в колонне.

Впереди шёл довольный командир отряда с полным тюком. За ним двигался Стен под тяжестью набитых подсумков. Вальтер нёс арбалет на ремне, руки оставались свободными. Коул тащил два мешка на плечах, мороз разогнал румянец по веснушчатому лицу. Чуть позади Маркуса шла высокая женщина с посохом.

Прямая спина, уверенный шаг человека, отработавшего движение годами. Виттоли на ходу оценивала крыши и встречных, подмечала следы на снегу. Она уже работала, прямо на улице.

Вечером я зашёл в дом, который Маркус снимал на краю деревни.

В общей комнате было тесно от людей и снаряжения. Маркус раскладывал кристаллы по размеру на промасленной ветоши. Стен держал кольчугу на коленях и продевал новую полоску кожи через сломанную пряжку. Вальтер стоял у стены с глиняной кружкой и, по своему обыкновению, молчал. Коул сидел у окна, подпирая голову кулаком.

Виттоли водила пальцем по расстеленному пергаменту и о чём-то тихо говорила с Маркусом, а Луна устроилась рядом с наставницей и слушала.

Серые глаза Виттоли нашли меня в дверном проёме, пока Маркус ещё считал кристаллы. Она смотрела не на лицо. Взгляд прошёл по моим запястьям с орнаментом и задержался на мозолях ладоней.

— Вик, — Маркус поднял голову от кристаллов, кивнул. — Заходи. Мастер Виттоли, это тот самый проводник, о котором я рассказывал.

Виттоли повернулась ко мне всем корпусом. Жилистая, с короткой сединой на висках. Лицо держало ровное рабочее выражение.

— Давно в Пределе? — голос женщины оказался низким, как мне и рассказывала Луна.

— С рождения, можно сказать.

— Насколько глубоко заходишь?

— Достаточно.

— Татуировки. Лесные?

Я повернул запястье, и серебристые нити орнамента ожили в полутьме комнаты.

— Вроде того, — бросил я на нее острый взгляд, но женщину это не смутило.

Виттоли слушала слова и паузы между ними, чуть наклоняя голову после каждой моей фразы. Маркус прятал усмешку за кружкой, наш разговор был сухим и коротким. Луна смотрела в сторону, то на стену, то на печку, и старалась казаться незаинтересованной; получалось у неё плохо.

— Маркус говорил, что ты знаешь Предел лучше любого из местных, — Виттоли не отвела взгляд. — И что в подземелье ты ориентируешься свободнее гильдейских разведчиков с пятилетним стажем.

— Маркус преувеличивает, — сказал я. — Иногда.

— Редко, — поправил Маркус из-за кружки.

Виттоли коротко кивнула и отложила ответ. По прищуру я видел, что она внесла меня в свою «картотеку» на потом. Это меня устраивало. При следующем разговоре вопросы станут точнее, и к ним можно готовиться заранее.

Маркус отодвинул кристаллы и поднялся.

— Выходим послезавтра на рассвете, — бросил он на всю комнату. — Отчёт и гильдейские дела ждут, снаряжение на следующий сезон само себя не закупит. Кому надо — сегодня последний вечер для стирки и ремонта.

Он повернулся ко мне и протянул руку. Я пожал её крепко и коротко. Стен кивнул мне от печки, не отрываясь от ремня. Вальтер коротко кивнул от стены, как всегда. Лишних церемоний они не разводили, и меня это устраивало.

Коул поднялся от окна, щёки у него стали краснее, чем от мороза. Он посмотрел на Маркуса, и по лицу сразу было видно, что слова он приготовил.

— Я не иду, — голос парня прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Хочу остаться.

Маркус повернулся к нему, в серых глазах мелькнул немой вопрос, и Коул ответил сразу.

— В лесу моя магия изменилась, — Коул провёл ладонью по воздуху, и я уловил мягкую вибрацию, похожую на его каменные снаряды. Хм, даже не знал, что я стал чувствительнее к подобным вещам, но это может оказаться полезным. — Земля здесь отзывается так, как нигде раньше. В городе я ловил обрывки, а тут полный поток. Хочу разобраться, потренироваться. И мастеру Виттоли пригодятся лишние руки.

Маркус смотрел на него, лицо оставалось спокойным. Через пару секунд он кивнул.

— Твой выбор. Постараюсь заполнить отчеты за тебя.

Коул выдохнул через ноздри, напряжение из него вышло коротким толчком. Скупых слов Маркуса ему хватило.

Я смотрел на Коула. Парень, который начинал с каменных стен в таверне и пренебрежения к деревенским, теперь понимал ценность проведенного здесь времени. Люди все же меняются со временем, особенно, если хотят измениться.

Прощание заняло минуту. Маркус вернулся к подсчёту добычи, Стен — к ремню. Я пожал руку Вальтеру у двери и вышел в морозные сумерки. Дверь тихо стукнула за спиной.

Кабинет Райана де Валлуа смотрел окнами на внутренний двор замка. Зимнее солнце лежало на каменных плитах бледными квадратами.

Письмо от управляющего карьером лежало на столе, сложенное втрое. Восковую печать Райан уже сломал пальцем. Почерк был осторожный, с округлыми завитушками — так пишут, когда каждое слово завтра могут поднять против тебя. За деликатными формулировками стояло главное: три штольни рухнули, работы встали на недели, если не на месяцы. Порода держалась стабильно, геомант проверял недавно; следов взрывчатки нет. Управляющий писал «причины устанавливаются», и за строкой читалось банально и от этого не менее раздражающее — «не знаю, что произошло».

Райан дочитал и отложил лист. Подошёл к окну, упёрся ладонью в холодный подоконник. Внизу во дворе конюх вёл лошадь к водопою.

Пять неудач подряд. Сначала наёмники сорвались на Борге, звероловы упустили тигра. Гарет опозорился с артефактом, а тигрица исчезла за ночь из клетки с рунными решётками — решётки при этом никто не тронул. И теперь еще и карьер — рухнул, ни следа, ни улики.

Каждый раз планы срывались на границе Предела или внутри него, и ни одного свидетеля взять не удавалось. После третьего провала списывать на случайность стало нельзя. Против Райана работал умный противник, хорошо знавший Предел изнутри.

Мысль, что дело в нём самом, в резкости, в привычке рубить собеседника с первого слова, Райану в голову не приходила. Люди, которых он запугивал, молчали из страха. Молчание он ошибочно принимал за почтение.

Он вызвал Дарена, и тот вошёл через минуту, в дорожном камзоле, тёмные волосы зачёсаны назад, серые глаза без каких-либо эмоций. Гербов и знаков различия на нём не было. Дарен умел выглядеть никем, и это Райан ценил в нём выше всего.

— Верескова Падь, — Райан не обернулся от окна. — Мне нужно знать: кто ходит в Предел зимой, кто мог добраться до карьера и сделать то, что сделал.

Дарен кивнул. Вопросов не задал.

— Останешься на столько, насколько понадобится, — Райан наконец обернулся. — Мне нужно имя.

Дарен вышел, дверь закрылась беззвучно. Той же ночью всадник в неприметном плаще покинул конюшни замка через боковые ворота. Через несколько дней он будет в Вересковой Пади, и задержится там столько, сколько потребуется.

Я спустился в подземелье за водопадами один. По контуру входа задрожало зеленоватое свечение, стены дышали сыростью. Группа Маркуса за зиму кое-чему меня научила: держать в голове сразу несколько направлений атаки, беречь ману на длинных переходах. Теперь всё это пришлось прикладывать иначе, одному.

Первый этаж я прошёл по памяти, быстрым ходом, обходя лежбища порождений знакомыми коридорами.

Костяные волки на втором ярусе меня учуяли, но Покров Сумерек размыл мои контуры, и я обошёл их территорию по каменистой тропе у стены. Ящеры на третьем дремали в ложбине между холмами. Я миновал их, ступая мягко по щебню и чередуя обычный шаг с короткими рывками Молниеносного Шага на открытых участках. Сражаться я совсем не стремился, скорее, изучить территорию, используя полученный ранее опыт.

Подземное озеро открылось за поворотом тоннеля на четвертом ярусе. Вода лежала тёмной плоскостью, в ней отражался потолок с мелкой россыпью кристаллов, мерцавших голубоватым светом. Воздух здесь был густым от маны, каждый вдох покалывал лёгкие. Лоза выскользнула из ладони и потянулась к стене, высвечивая камень серебром.

Я нашёл их в расщелинах у самой воды, где влага столетиями точила породу и мана оседала слой за слоем, формируя друзы. Голубоватые кристаллы с мерцанием внутри, похожим на лунный отблеск на воде, именно такими описывала их Илая. Их легко было сломать, и я работал ножом медленно, обходя грани и срезая породу вокруг каждого камня. Система подтвердила находку, стоило только собрать добычу.

Луна сидела на ступеньке крыльца таверны и проверяла оперение стрел, одну за другой. На звук шагов она подняла голову. Солнце стояло низко, било в глаза, и снег на улице отсвечивал так, что приходилось щуриться. После двух недель промозглых дней это казалось едва ли не подарком.

— Прогуляться не хочешь? — спросил я.

Она посмотрела на небо, потом на меня.

— Куда?

— Покажу тебе одно интересное место.

— Интригующе, — тепло улыбнулась мне девушка.

Луна убрала стрелы в колчан, поднялась, забросила лук за спину и хмыкнула.

— Как будто я могу отказать. Мне же теперь интересно, что же ты такого хочешь показать!

Мы вышли за околицу и двинулись по тропе к лесу. Первые минуты Луна молчала, шагала рядом и вдыхала морозный воздух, оглядываясь так, что я сразу вспомнил её же летом, когда Предел открывался ей впервые. Тот первый взгляд она то ли не изжила, то ли заново ощутила, глядя на то, как изменился лес зимой. Наверное, второе.

Берёзы стояли в снежных шапках, солнце пробивало кроны косыми столбами, под сапогами похрустывал наст. Где-то далеко дятел выбивал сухую дробь.

— Хочу тебя кое о чём расспросить, — сказал я, когда мы отошли от деревни достаточно, чтобы голоса не долетали до крайних дворов. — Про мир за Пределом.

Луна чуть повернула голову.

— Спрашивай, если смогу, то расскажу.

— Королевства. Графства, герцогства, кто там чем владеет. Я знаю Верескову Падь, знаю замок де Валлуа. Дальше для меня, считай, белое пятно. Сама понимаешь, родных мест я не покидал, — развел я руками, слегка улыбнувшись.

Она усмехнулась уголком губ.

— Ты серьёзно? Ты здесь вырос и не знаешь, что за горами?

— Допустим, я провёл детство в лесу и мало интересовался политикой, — слегка уклончиво ответил я.

Да и меня в первые дни попадания в этот мир больше волновали вопросы выживания, а не географии и политической ситуации в мире.

— Хороший такой лесной житель, — Луна перешагнула через упавшую ветку и зашагала дальше, загибая пальцы. — Ладно. К востоку от Предела лежат три графства. Де Валлуа владеют ближайшим, их границы проходят по хребту и реке Длинной, вся долина до предгорий — их. Севернее — графство Мирген, старая богатая земля с пашнями и торговыми трактами. Южнее идут владения дома Крейн, они держат порты на побережье и живут морской торговлей.

Я шёл рядом и укладывал услышанное в голове, сверяясь с обрывками, что слышал от Торна и подхватывал в деревне. Картина мира у старика была своя, сухая, без деталей — все же его заботил по большей части только лес, а если внешний мир его не трогал, то и он его не касался. Луна добавляла плоть на кости.

— Над графствами два герцогства. Аренвальд на севере, Лормен на юге. Открытой вражды между ними нет, но и дружбой их отношения не назвать. Пограничные споры, торговые трения, придворная возня — обычная ситуация, если верить лекциям по политической истории.

— А Академия?

— Нейтральная территория, — Луна сказала это с заметной гордостью. — Признаётся всеми сторонами. Ни один герцог не станет трогать Академию, потому что половина их советников и дворцовых магов оттуда вышла. Мы стоим на землях, которые не принадлежат ни одному дому, и это закреплено хартией. Подписали оба герцога и все графы больше двухсот лет назад.

Логично. Институт, выпускающий магов, слишком ценен, чтобы его делили.

— Де Валлуа в этой раскладке кто?

Луна чуть замедлила шаг.

— Средний дом, если смотреть в рамках общей картины. Звёзд с неба не хватают. Но в последние годы их ресурсы растут заметно быстрее, чем ожидалось. Новые рудники, торговые договоры, расширение земель. Маркус как-то обмолвился, что гильдия получает от них всё больше заказов, причём дорогих. Амбиции у молодого де Валлуа превышают то, что его дом пока может себе позволить, и это уже замечают. Сам понимаешь, такое не может оставаться без внимания.

Я промолчал. Амбиции Райана де Валлуа я видел вблизи, в рухнувших штольнях и в следах звероловов на тропах Предела, и слова Луны ложились на картину, которую я собирал по кусочкам, ровно и плотно. В целом я в своих предположениях был довольно близок к тому, что мне сейчас рассказывала девушка.

Тропа вывела нас к ельнику, где снег лежал рыхлее, и деревья смыкались плотнее. Луна отвела рукой еловую ветку и стряхнула мне на плечо горсть снежной крошки. Я не стал отряхиваться — пусть тает, невелика беда.

— А леса? Есть места вроде Предела?

— Есть, — Луна крепко задумалась, видимо, вспоминая мировую карту и что говорили ей на лекциях. — Предел — не единственный, но один из крупнейших. Большинство диких лесов в регионе давно освоены, от них осталась, по сути, кожура. Их вырубили и застроили, сквозь них проложили дороги. Полноценных, с собственными Хранителями, таких осталось мало. На северных территориях Аренвальда стоит Туманный бор, про него рассказывают, что деревья там двигаются ночью. На восточном побережье, за владениями Крейнов, лежит Солёная пуща. Выросла на скалах над морем, её корни уходят в морскую воду. Каждый такой лес, по слухам, живёт по собственным законам и не пускает чужих глубже порога.

— Хранители у них есть?

— Не знаю, — Луна ответила прямо. — Про Хранителей в Академии говорят мало. Титул признаётся, но детали передачи, рамки обязательств, границы полномочий — ничего из этого в учебниках нет. Мастер Виттоли однажды упомянула, что Хранители связаны с лесом чем-то вроде контракта, но подробностей она сама, кажется, не знала. Возможно, просто никто этим особо и не интересуется, — пожала она плечами.

Это стоило запомнить. Соглашение, о котором обмолвился дед, видимо, существовало не только в Пределе. Система, связывающая людей и лес, была шире одного места и одной семьи.

— Теперь главный вопрос, — я посмотрел на Луну. — Что ты знаешь о друидах?

Она ответила не сразу. Мы прошли ещё шагов десять в молчании, и только потом Луна заговорила.

— Меньше, чем хотела бы. В Академии друидизм идёт курсом исторической магии, на втором году, один семестр. Были такие, давно. Практиковали магию через прямую связь с природой, минуя конструкты и рунные матрицы. Часть профессоров считает это примитивной формой манипуляции маной. Виттоли и ещё пара преподавателей говорят, что это просто параллельный подход, равноценный академическому. Где правда — я до сих пор не разобралась.

— А современных друидов Академия встречала?

— Ни одного, — она покачала головой. — Они не приходят за дипломами и не регистрируются в гильдиях. Появляются где-то среди природы, связанные с дикими лесами, вроде вашего Предела. Загадочны и непредсказуемы, и если верить рассказам, способны на вещи, которых академическая магия объяснить не может. Но при этом говорят, что у них много ограничений.

Её взгляд соскользнул к моим запястьям, где серебристый орнамент Ивары мерцал под рукавами, и в этом взгляде висел вопрос, который она пока задавать не стала. Умница. Не все стоит спрашивать вслух.

— У тебя конкретная цель? — сказала Луна.

— Я собираю информацию. Просто привычка.

— Привычка, ага, — она хмыкнула, но давить не стала, и я это оценил.

Разговор перешёл на тему магии. Тут Луна оживилась и заговорила увереннее, сразу было видно, что магия ей нравится, и она в это погрузилась достаточно глубоко.

— Академическая магия строится на конструктах. Маг формирует структуру из маны, каркас, по которому энергия течёт в заданном направлении, с заданной силой и заданным эффектом. Рунные матрицы задают форму, маг заполняет её содержанием. Чем сложнее матрица, тем точнее контроль, но и тем больше энергии уходит на поддержание самой структуры.

Я слушал и сравнивал это со своими ощущениями, когда призывал лозу или Когти Грозы. Структуры в академическом понимании у меня не было. Система не строила каркасов и не рисовала матриц, она просто показывала способность, и я обращался к ней как к инструменту, который сам знает, что делать. Проще некуда, что-то естественное, как дыхание — часть меня, без которой я себя буду ощущать уже другим.

— А стихии?

— Четыре основных, — Луна подняла руку и загнула пальцы. — Огонь, вода, земля, воздух. Плюс производные. Молния считается ветвью воздуха, лёд относится к воде. Металл идёт от земли, но их выделяют в отдельные дисциплины на старших курсах. У каждого мага есть предрасположенность к одной-двум стихиям, редко к трём. От неё зависит, какие конструкты даются легче, а какие тянут энергию мешками. У меня огонь и частично лёд, что необычно, потому что их считают противоположными.

— После цветка? — заинтересовался я.

— До цветка я еле тянула огонь на уровне факела. После прорыва неожиданно открылся лёд, и Виттоли сказала, что двойная склонность к противоположным стихиям встречается у одного мага из нескольких сотен, а то и тысяч. А уж чтобы это еще и работало и поддавалось контролю — и того реже.

Тропа повернула к западу и пошла на подъём. Снег здесь лежал глубже, мы пробирались по целине, и за нами тянулась двойная цепочка следов. Ельник сменился смешанным лесом, между стволами открылись знакомые скальные выступы.

Я замедлил шаг и тронул Луну за плечо. Палец к губам, кивок вперёд.

Она замерла, рука легла на лук за спиной.

— Не надо, — я качнул головой. — Смотри и ничего не бойся рядом со мной.

Мы вышли на край площадки, укрытые кустарником, и я раздвинул ветки.

Громовой Тигр стоял посреди каменного пятачка между скалами и занимался, если так формально прикинуть, ухаживанием. Со стороны это больше напоминало цирк.

Крупный свежий кабан лежал у подножия валуна, уложенный с одним точным ударом в основание черепа. Охотник из тигра получался отличный, спору нет. Композицию он тоже выстроил с душой — туша по центру, мордой к самке, чтобы подарок смотрелся с правильного ракурса. Я готов был поспорить, что он её ещё и несколько раз перекладывал.

А вот дальше начиналось то, за что хотелось отвести взгляд.

Тигр держал дистанцию, как я и советовал. В этом я узнавал своего ученика, советы он усвоил. Держать расстояние — держу. Не давить — не давлю. Всё правильно. Вот только поза при этом напоминала не то аристократа на приёме, не то позирующего натурщика. Голова поднята чуть выше обычного. Хвост аккуратным кольцом вокруг лап. Серебристые разряды на хребте пробегали волнами — от плеч вниз и обратно, ритмично, тщательно. Будто он долго тренировался, глядя на себя со стороны.

Всё это великолепие он явно приберёг для демонстрации мощи. Пускал разряды сознательно, с видом начинающего оратора, разучивающего жесты перед зеркалом. Правда… выходило похоже на нервный тик. Или на мигающий фонарь на ветру.

Тигрица лежала на другом краю площадки, вполоборота к кавалеру. Рыжая шкура с тёмными полосами переливалась в солнечных пятнах, и по её виду было очевидно ровно одно: на соискателя ей глубоко плевать. Мазнула взглядом по кабану, затем по самцу, зевнула во всю пасть и отвернулась.

Рядом Луна прижала ладонь ко рту. Плечи затряслись.

Я смотрел на тигра и тихо опускал голову. Зверь усвоил форму советов и умудрился полностью вычистить из них содержание. Принести добычу — принёс. Дистанцию держит. Но всё это он упаковал в такой слой показухи, что любой наблюдатель видел одно, тигр увлёкся собственной красотой гораздо сильнее, чем самкой в паре шагов. В прошлой жизни я видел такое у амурских тигров в зоопарках, когда самцов растили в одиночестве. Они играли роль, потому что не знали, как иначе.

Луна вцепилась в мой рукав, давя смех. Глаза у неё блестели.

— Он что, ей показывает? — прошептала она так тихо, что я еле расслышал.

— Пытается.

— Это самое нелепое, что я видела в жизни. И одновременно самое…

Она не договорила. Тигр в эту секунду решил поднажать, пустил по хребту длинный разряд, который пробежал по всему телу и сорвался с кончика хвоста белой искрой. Искра щёлкнула по камню и оставила крохотный оплавленный след. Тигр покосился на самку. Та невозмутимо вылизывала лапу, глядя в другую сторону.

Луна уткнулась лицом в сгиб локтя и беззвучно тряслась.

Пора было вмешаться, пока зверь не спалил половину площадки из чистых амбиций. Я достал из котомки заранее отложенный кусок мяса и вышел из кустарника. Тигр повернул ко мне голову, разряды на шерсти погасли, и в янтарных глазах я прочитал смесь радости и растерянности. Мне он был рад. И смотрел при этом с немым вопросом: «Я же всё делаю правильно?».

«Нет, дружище. Ты делаешь смешно».

Я положил мясо на камень. Тигр подошёл, опустил голову и съел, всеми поджатыми мышцами демонстрируя, что пришёл сюда не за едой, это просто формальность. Поднял морду и снова посмотрел на меня.

Я перевёл глаза на тигрицу, после — на кабана, и вернулся к самцу. Медленно показал рукой — опустись. Убери всё лишнее.

Тигр проследил мой взгляд. Посмотрел на кабана, на самку, на меня. В янтарных глазах зажглось то, что у человека я назвал бы работой мысли — зверь переводил мои жесты на свой внутренний язык. Потом он медленно опустился рядом с подношением и лёг, вытянув передние лапы и уложив на них голову.

Разряды на шерсти выключились. Серебро перестало мерцать, шкура легла ровно, и зверь просто оставался на месте. Никого ни в чём не убеждая. Ничего не демонстрируя. Просто присутствовал.

Вот это уже было похоже на правду.

Тигрица всё ещё вылизывала лапу. Прошло время, и рыжая голова повернулась к самцу. Вылизывание остановилось. Она смотрела на него так, как я бы не рискнул толковать вслух, но равнодушия в этом взгляде стало меньше. Гораздо меньше.

Луна стояла у края кустарника, прижимая лук к груди. Не шевелилась и дышала мелко, чтобы не выдать себя, а глаза её перебегали от одного тигра к другому с детской жадностью. Такого в бестиариях не печатали.

Громовая тигрица встала и двинулась к Луне, а не к тигру. Пошла медленно, с остановками, низко опустив голову и принюхиваясь к воздуху с каждым шагом. Луна побледнела, но с места не сдвинулась — и это было правильно. Я стоял рядом, готовый вмешаться, хотя уже знал, что не понадобится.

Самка подошла вплотную и осмотрела Луну деловито и спокойно, как осматривают нечто незнакомое, но принесённое тем, кому доверяешь. Я понимал, что она делает. Тигрица помнила, кто открыл клетку с рунными решётками в замке де Валлуа. Раз я привёл сюда эту девушку — значит, она под моим присмотром, вопросов больше нет. Хищница ткнулась мордой в рукав Луны, коротко фыркнула и отошла обратно к своему краю площадки, потеряв к девушке всякий интерес.

Луна выдохнула так тихо, что звук растворился в шорохе ветра. Пальцы её побелели на древке лука.

Мы уходили от скал молча. Луна заговорила, только когда тропа увела нас обратно в ельник и площадка скрылась за деревьями.

— Я читала в Академии, — голос у неё чуть дрожал, и она справлялась с бурей эмоций на ходу, — что мана-звери четвёртого ранга обладают интеллектом на уровне способного ребёнка. Базовые эмоции и территориальные инстинкты, поверх которых встроены охотничьи стратегии. Описания занимают полстраницы в бестиарии. Несколько строк параметров, ядро, стихия, уровень угрозы и рекомендации по отлову.

Она замолчала и обернулась назад, туда, откуда мы пришли.

— А там зверь ухаживает за самкой. Старается и ошибается, пробует снова. У него есть гордость и неуверенность, и он слушает тебя, потому что ты для него авторитет. В полстраницы бестиария такое не уместишь. Здесь целая жизнь, про которую Академия молчит. Только непонятно, почему они это делают, или это доступно только таким, как ты, кто понимает лес и его обитателей?

Я шёл рядом и молчал. Говорить было нечего, Луна сама пришла к выводу, к которому я в прошлой жизни приходил годами, наблюдая за зверями в естественной среде. Учебники описывают виды, но личности открываются только в поле, и никакая таблица ядер и стихий их не заменит.

— Спасибо, что показал… подобное, — с искренней благодарностью произнесла она.

Я кивнул.

До деревни мы дошли к полудню. Солнце поднялось высоко, снег подтаивал на крышах, и с карнизов срывались капли, стучавшие по мёрзлой земле мелкой неровной дробью. Луна остановилась у крыльца своего дома и обернулась.

— Увидимся еще? — робко спросила она.

— Увидимся, — с улыбкой ответил я.

Она скрылась за дверью, а я зашагал через деревню на юг, к мастерской деда.

Дорога до мастерской заняла приличный отрезок по лесной тропе, петлявшей через буреломы и ельники. Снег тут никто не расчищал. Приходилось пробираться по целине, проваливаясь по колено в рыхлый наст. Ноги гудели уже к тому моменту, когда покатая крыша мастерской показалась за стволами, и я мысленно похвалил себя, что не отложил на завтра.

Дверь подалась тяжело, со знакомым скрипом. Меня встретила плотная волна трав, древесной смолы и кислых реактивов, въевшихся в эти стены за десятилетия. Пахло как надо. Медные тигли на полках поблёскивали в узком оконном свете, рабочий стол из толстых досок потемнел от ожогов и впитанных пятен, а стеллаж у дальней стены забит склянками с порошками и настоями до самого верха.

Серьёзно я здесь давно не работал. Осенних запасов хватало, а лишних причин засиживаться над тиглями не находилось. Но зима отпускала, весна подступала к порогу, и надо было привести в порядок то, что имелось — а заодно попробовать то, до чего прежде не доходили руки.

Начал с ревизии мазей. Склянки доставал одну за другой, вскрывал восковые печати, сверялся с метками. Мазь заживления, варившаяся ещё в первые мои недели в этом теле, работать-то работала, но грубовато. Жир загустел, каменный бархат осел неравномерно, а по краям банки наросла сухая корка, которую пришлось счищать ножом.

Выложил ингредиенты на стол и пошёл заново. Рецепт тот же, компоненты те же, но на этот раз я менял порядок. Каменный бархат отправил в жир только после того, как основа прогрелась до нужного состояния, и добавлял порошок малыми порциями, перемешивая между каждой. Мазь легла ровно. В кожу на тыльной стороне ладони она уходила вдвое быстрее прежней, и комки больше не оставались.

Средство для укрепления коры деревьев я переделал полностью. Старая версия держалась на поверхности и через пару дождей смывалась, оставляя кору беззащитной. В новую формулу пошёл экстракт железной лозы — он связывал состав с волокнами коры, загонял его глубже и держал даже в сырость. Три пробных замеса, каждый с другой концентрацией. Третий дал то, что надо.

Дальше я взялся за то, чего раньше не пробовал. И первые же опыты показали, как поспешил.

Первый взрыв произошел, стоило мне добавить выщелоченный порошок огневки на стадии кипения вместо остывания. Состав рванул с мелким хлёстким треском, выбив пробку из тигля и расписав потолок тёмно-зелёной кашицей с едким запахом. Я вытер лицо рукавом, оглядел потолок и хмыкнул.

К старым пятнам прибавилось свежее. По количеству разводов, впитавшихся в доски за десятки лет, я мог прикинуть, что дед в молодости устраивал здесь представления, куда эффектнее моих.

Второй оказался поучительнее. Я решил, что стабилизатор, обычная зола, необязателен для лёгкого усыпляющего порошка: концентрация сонной крапивы была невысокой, что такого.

Логика элегантная. Тигель на неё не повёлся, отрицая все мои мысленные заключения. Его вспучило, из-под крышки полезла жёлтая пена, я отпрянул на шаг, и содержимое с глухим звуком хлопнуло. Мелкие капли разлетелись по столешнице и зашипели, прожигая в дереве крошечные чёрные точки.

Дверь мастерской скрипнула. Торн заглянул внутрь. Глянул на дымящийся тигель, потом на меня, с копотью на лбу и зелёными брызгами на рукаве. Кустистые брови поднялись на долю, губы сжались в узкую линию. Из горла вышел короткий хмык. После чего дед развернулся и ушёл, прикрыв за собой дверь. Ни слова не проронив.

Тем лучше. Мне и без комментариев хватало впечатлений.

Отмыв потолок и стол от зелёных клякс, я начал заново, теперь с золой.

После второго взрыва Система, видимо, решила, что пора вмешаться. Пока ошибки были грубыми, она молчала — и правильно делала, такие провалы учат быстрее любой подсказки. Когда ошибки стали тоньше, на панели перед глазами замелькали пометки.

Сорт перебирал склянки на дальней полке, бормоча себе под нос цифры и названия, когда я вошёл. Колокольчик над дверью звякнул, алхимик повернул голову, увидел меня и махнул рукой в сторону прилавка, продолжая перекладывать стекло на полке, загромождённой до последнего свободного места.

Я выложил на прилавок связку серебрянки, два пучка каменного бархата и завёрнутый в тряпку корень железной лозы — редкий для зимнего сбора. Серебрянка была свежей, срезанной утром, бархат просушен по всем правилам, корень лозы оставался плотным и тяжёлым, без трещин и гнили.

Сорт подошёл, ощупал стебли, понюхал срезы, покрутил корень в пальцах, проверяя, и поджал губы.

— Серебрянка пойдёт по обычной цене. Бархат, полтора серебряных за пучок. За лозу, — он помедлил, повертел корень ещё раз и вздохнул, — четыре серебряных.

— Пять.

— Четыре с половиной, и я добавлю склянку консервирующего раствора из прошлой партии.

— Пять серебряных, Сорт. Ты сам говорил, что зимняя лоза идёт по двойной цене, потому что копать мёрзлую землю для сбора корня никто в здравом уме не полезет. Я полез. Цена соответствует периоду дефицита, разве нет?

Алхимик крякнул, поскрёб ногтем подбородок и полез за кошельком. Монеты легли на прилавок стопкой, и Сорт пододвинул их ко мне с видом человека, у которого отняли любимую игрушку. Я убрал серебро в поясной мешок и подождал, пока алхимик запишет сделку в толстую книгу, лежавшую под прилавком.

Дверь за моей спиной открылась, колокольчик звякнул второй раз, и вместе с морозным воздухом в лавку вошёл человек, и память прежнего Вика выбросила образ, по затылку тут же прошла волна холода. Тяжёлые шаги с размеренным ритмом, запах дублёной кожи и оружейного масла, и само присутствие за спиной, плотное и крупное, заполнившее дверной проём.

Я повернул голову, Дарен остановился на пороге, окидывая лавку взглядом, который прошёлся по полкам и прилавку, задержался на Сорте и на мне, и вернулся к двери за его спиной, проверяя, пуста ли улица. Высокий мужчина в тёмном дорожном плаще без гербов, с дорожной сумкой на плече и мечом под полой. Лицо я запомнил при прошлой встрече, но и по памяти прежнего Вика, по тем обрывкам, которые всплывали из чужого прошлого в моменты опасности, и сейчас рубец, рассекавший левую щёку от виска к подбородку, подтвердил то, что я знал.

Правая рука наследника де Валлуа. Человек, организовавший отравление Торна и прежнего Вика. Порученец, выполнявший грязную работу, о которую его хозяин не желал пачкать руки.

Его серые глаза задержались на мне. На татуировках, проступавших из-под рукавов, на браслете из лозы на левом запястье, на луке за спиной. Я уловил этот взгляд и прочитал в нём короткий расчёт: деревенский парень, у алхимика, покупает или продаёт. Ничего примечательного для человека, который не знает, на кого смотрит.

Взгляд двинулся дальше, и Сорт изменился в лице. Алхимик убрал книгу под прилавок слишком быстро и выпрямился, вытерев ладони о фартук. Он узнал Дарена, это было очевидно по тому, как напряглись его плечи и как голос стал на полтона выше обычного.

— Чем могу помочь? — спросил Сорт, обращаясь к вошедшему с той нарочитой любезностью, что у него появлялась только при общении с людьми, способными причинить ему вред.

Дарен не ответил. Прошёл к прилавку, опустил сумку на пол и начал осматривать полки — явно не за покупками. Я закончил пересчитывать монеты, убрал кошелёк и двинулся к выходу, обогнув Дарена по широкой дуге, и на пороге задержался, поправляя ремень котомки. Со стороны ничего необычного. Парень закончил торг и ушёл.

На улице я сделал три шага по переулку и свернул за угол амбара.

Покров Сумерек накрыл меня плотным покрывалом, и я поднялся на крышу амбара коротким рывком Молниеносного Шага, подтянувшись на выступающей балке и перекатившись на плоскую кровлю. Лежал плашмя, подбородок на скрещённых руках. Отсюда просматривалась и дверь лавки Сорта, и переулок вдоль неё, и кусок деревенской улицы с колодцем.

Дарен вышел из лавки через несколько минут. Остановился на крыльце и огляделся, поворачивая голову медленно, от правого плеча к левому, прочёсывая переулок и ближние дворы взглядом. Ни суеты, ни торопливости.

Убедившись, что переулок пуст, Дарен спустился с крыльца и пошёл вверх по улице в сторону северной окраины. Я знал, что там стоит дом Борга, чьи окна выходили на ельник за крайними дворами.

Борг как раз вышел на крыльцо. Лук за плечами, котомка на боку, собирался по своему обыкновению на обход ловушек. Охотник потоптался на пороге, застегнул верхнюю пуговицу полушубка и зашагал через двор к калитке. Дарен увидел его и замедлился. Сбавил шаг и подождал, пока Борг выйдет на улицу, после двинулся следом, держась у стены ближнего дома и пропуская между собой и охотником двух селян с корзинами.

Я сполз с крыши на противоположную сторону амбара, приземлился в сугроб, отряхнулся и пошёл параллельной улицей, огибая квартал.

Борг миновал околицу и вышел на тропу к северному ельнику. Здесь, за крайними домами, деревня кончалась, и тропа петляла между старыми елями к распадку, где охотник ставил ловушки для мелкого зверя. Место глухое, в стороне от жилья. Борг выбирал его, чтобы местная ребятня не совалась к капканам и не калечилась. Дарен выбрал его по другой причине.

Я обошёл ельник с востока, проскользнув между стволами бесшумно, и занял позицию за густым кустарником у покосившегося сарая, где Борг хранил запасные колья и верёвки. Прижался к тёмному фону досок и замер, контролируя дыхание.

Борг остановился у сарая, скинул котомку с плеча и присел, разбирая содержимое. Хруст шагов за его спиной заставил охотника обернуться, и Борг выпрямился плавно и настороженно, не спуская глаз с кустов. Дарен вышел из-за елей и остановился в десяти шагах.

— Борг, — голос был негромким. — Давно не виделись.

Охотник окинул Дарена взглядом, от сапог до воротника плаща, и чуть подался назад, перенося вес на заднюю ногу. Он тоже узнал пришедшего, и по тому, как сузились его глаза, радости это не принесло.

— Дарен. Чем обязан?

— Вопросы есть, — Дарен сделал шаг вперёд и встал так, чтобы ель за его спиной закрывала обзор с тропы. — Про лес. Про Предел. Кто туда ходит, когда, какими тропами. Мой хозяин интересуется подробностями, даже незначительными.

Борг молчал. Его рука медленно сместилась к поясу, где висел нож в потёртых ножнах, и остановилась на полпути, задержавшись на пряжке ремня. Жест выглядел непринуждённо, но я видел, как напряглись его предплечья.

— Не моё дело, кому ты служишь, Дарен. Лес общий. Кто хочет, тот ходит.

— Общий, — повторил Дарен, и в его голосе проступила мягкая издёвка. — Допустим. А кто водит авантюристов? Кто ходит в Подземелье? Кто зимой шастает к хребту и обратно, будто ему медведь в ухо нашептал дорогу?

Борг промолчал, и его молчание было ответом, который Дарена устроил не больше, чем прямой отказ.

— Послушай, охотник, — Дарен понизил голос и сделал ещё шаг, сокращая расстояние. — Ты человек простой, я понимаю. Тебе лес, ловушки, шкуры, спокойная жизнь. Мой хозяин ничего из этого отнимать не собирается. Он хочет знать, что происходит в Пределе, и ему это положено знать, потому что Предел стоит на земле, которая принадлежит его семье. Ты ответишь на мои вопросы, и я уйду. Ты вернёшься к своим ненаглядным капканам. Или продолжишь молчать, но тогда разговор пойдёт иначе.

Борг стоял неподвижно. Я видел, как он нахмурился, перебирая варианты, ни один из которых не вёл к хорошему исходу. Охотник знал, кто такой Дарен и на что тот способен. Знал, что у порученца де Валлуа репутация человека, не бросающего слов на ветер.

— Я не доносчик, — сказал Борг тихо, без вызова, с простым упрямством. — И не служу твоему хозяину. Спрашивай в деревне, кто согласится ответить.

Дарен смотрел на него молча. Серые глаза сузились, так смотрят на материал перед разделкой.

— Гарет, — произнёс Дарен негромко. — Твой мальчик.

Борг дёрнулся. Едва заметно, но дёрнулся, и Дарен это увидел.

— Гарет помешал планам моего хозяина. Артефакт, который мы дали твоему сыну, был вложением. Он должен был вернуться с результатом, а вернулся ни с чем, да ещё и наделал шума. Это, Борг, в кругах моего хозяина называется просто. Растрата доверия. И ты сам бросил людей графа в лесу, когда решил, что твоя охотничья гордость важнее обязательств.

— Я не давал никаких обязательств, — голос Борга стал жёстче.

— А тебя и не спрашивали, — Дарен качнул головой. — Когда граф де Валлуа даёт работу, это обязательство. Хочешь ты того или нет.

Правая рука Дарена сместилась к поясу. Плавное, неторопливое движение, от которого тянуло угрозой. Пальцы легли на рукоять меча, и Дарен чуть повернул корпус, закрывая это движение от охотника углом плаща.

Я вышел из кустов, и Покров Сумерек спал с плеч, открывая меня целиком. Дарен развернулся мгновенно, рука рванулась от пояса к клинку, и корпус его ушёл в боевую стойку.

Серые глаза нашли меня и остановились. Я видел, как в его голове переключается контекст, деревенский парень из лавки алхимика превращается в фигуру, появившуюся из пустоты в десяти шагах.

Борг двинулся вперёд, и я остановил его коротким жестом ладони, не поворачивая головы. Охотник застыл на месте.

Дарен выпрямился. Меч вышел из ножен единым длинным движением. Косой рубящий удар, нацеленный в плечо и шею, с разворотом корпуса, вложившим в клинок вес крупного мужчины и инерцию шага. Каменная Плоть уплотнила кожу на левом предплечье, и я принял скользящий удар на поднятую руку, уводя клинок в сторону. Сталь проехала по каменной коже с визгом, выбив искры, и я ушёл вправо рывком Молниеносного Шага, разрывая дистанцию.

Дарен перестроился и догнал меня, перехватив меч в среднюю стойку. Второй удар пришёл быстрее, колющий, нацеленный в корпус. Лоза скользнула из левой ладони, метнулась к клинку и перехватила его, обвив лезвие. Дарен вырвал меч рывком, от которого стебель лопнул с хрустом, и откатился на два шага.

Наручи на его предплечьях мерцали тусклым оранжевым свечением. Артефакт, отклоняющий живую материю — я понял это, когда лоза, потянувшаяся к нему от земли, отскочила от невидимого барьера и безвольно упала в снег. Медальон на его поясе засветился при первом же ударе, и я заметил, как движения Дарена ускорились, стали чуть резче, чуть точнее, на грани того, что мог себе позволить человек без магии. Артефактное усиление реакции. Сапоги с рунными вставками давали ему устойчивость на мёрзлой земле, я видел это по тому, как его подошвы впечатывались в наст, не скользя там, где я сам едва держал равновесие.

Когти Грозы полыхнули на правой руке. Три полосы разряда ушли в грудь Дарена, и нагрудник под плащом вспыхнул рунной сеткой, поглощая удар. Дарена отбросило на шаг от инерции, ноги просели в снег, но он устоял и перехватил меч обеими руками. Я использовал эту секунду, прыгнул вперёд и вложил в правый кулак всю плотность Каменной Плоти, целя в левое плечо, где нагрудник кончался и начинался ремень наплечника. Дарен ушёл с линии, подставив предплечье, но часть удара пришлась в плечевой сустав, и он коротко выдохнул сквозь зубы, отступая.

Мы разошлись. Тяжёлое дыхание, пар изо рта, снег под ногами вытоптан до мёрзлой земли. Дарен держал меч ровно, но левое плечо он чуть берёг, смещая хват на правую руку. Я оценивал его так же, как он оценивал меня. Серьёзный, хорошо подготовленный и снаряжённый противник, компенсирующий отсутствие магии артефактами, каждый из которых закрывал конкретную уязвимость. Вместе они превращали обычного бойца в задачу, которую я не мог решить просто грубой силой.

Я сунул руку в котомку, висевшую на боку, и выдернул берестяной пакет с усыпляющим порошком. Швырнул его не в Дарена, а под ноги, в снег между нами. Порошок ударил о наст и поднялся мутным облаком, которое морозный воздух подхватил и потянул в сторону Дарена. Состав был рассчитан на зверя, концентрации для открытого пространства хватало на секунды, но эти секунды мне были нужны. Дарен дёрнул голову, задержал дыхание и прикрыл лицо сгибом локтя, теряя обзор.

Лоза из левой ладони метнулась вперёд, обвила его правое запястье и сжалась. Одновременно второй побег пробил мёрзлый наст у его ног и захватил лодыжку. Дарен сорвал лозу с запястья рывком, напрягая мышцы и артефактные наручи, вспыхнув оранжевым свечением, помогли оттолкнуть стебель. Но лодыжка осталась в захвате, и он потерял равновесие, качнувшись вправо.

Молниеносный Шаг, за спину. Удар каменным кулаком в бок, туда, где нагрудник не доставал и мягкие ткани были прикрыты только кожаной курткой. Дарен издал короткий сиплый звук и развернулся, и его локоть рассёк воздух и врезался мне в скулу. Я успел подставить предплечье, но инерция удара отшвырнула меня назад, и я проехал по снегу, едва удержав равновесие.

Тёплая струйка потекла по брови. Рассечение от края наруча, который прошёл по коже над глазом. Кровь попала в глаз, я смахнул её тыльной стороной ладони и отступил ещё на шаг, перестраиваясь.

Дарен тяжело дышал. Левое плечо просело ниже правого, бок он берёг, разворачиваясь ко мне здоровой стороной. Меч в правой руке подрагивал, но клинок смотрел ровно, в мою сторону, и серые глаза держали меня в прицеле неотрывно.

Браслет на левом запястье развернулся, лоза распустилась и вытянулась в дугу, уплотняясь до тёмного матового лука с рисунком листьев на плечах. Серебристая тетива натянулась между рогами дуги, и я потянул её пальцами. Зеленоватая стрела из концентрированной маны собралась на линии тетивы практически без моего участия, мерцая в холодном воздухе.

Дарен увидел лук и рванулся вперёд, сокращая дистанцию, но раненая нога подвела, и рывок вышел короче, чем он рассчитывал. Стрела ушла ему в правое бедро, туда, где между нагрудником и набедренной пластиной оставался зазор, прикрытый только кожей и тканью. Мана-стрела прошила мышцу и рассеялась внутри, оставив глубокий болезненный ожог. Дарен сделал ещё шаг и опустился на колено, упираясь мечом в землю. Нога держала, но двигаться в полную силу он больше не мог.

Я опустил лук и приложил обе ладони к мёрзлой земле.

Лозы поднялись в пяти точках вокруг Дарена, прорвав наст и снег, и сомкнулись, перекрывая ему пространство для манёвра. Он рубанул ближайшую, срезав верхушку, ударил по второй, и она лопнула, разбрызгивая сок. Третья обвила руку с мечом, четвёртая перехватила запястье второй руки, пятая затянулась на лодыжке раненой ноги. Дарен рванулся, напрягая всё тело, и наручи вспыхнули оранжевым, отталкивая живую материю, но свечение было тусклее, слабее, артефакт выдыхался. Одну лозу он сорвал с руки, вторую перетёр о наруч, но я уже восстановил захват, выпустив свежие побеги из тех же точек, и лозы впились в его руки снова, плотнее.

Медальон на поясе Дарена мигнул и потух. Усиление реакции кончилось вместе с зарядом в артефакте, и его движения замедлились, стали тяжёлыми и вязкими. Раненое бедро не давало ему рычага, а лозы тянули руки в стороны, не позволяя набрать замах для удара.

Когти Грозы ударили обеими руками, всё, что осталось в резерве. Три коротких разряда ушли в щель между нагрудником и наплечником, туда, где открытая шея переходила в ключицу. Дарен дёрнулся, хрипнул и осел в снег. Меч выпал из ослабевших пальцев и лёг на мёрзлую землю рядом с его коленом, и Дарен упал лицом вниз и больше не поднялся.

Я стоял над ним и ловил воздух ртом, выравнивая дыхание. Рассечённая бровь саднила, кровь стекала по щеке и капала на снег мелкими алыми пятнами. Ребро с правой стороны, куда пришёлся локоть, отзывалось тупой, ноющей болью при каждом вдохе. Запястье горело там, где порванная лоза содрала кожу при рывке. Мана просела до донца, каналы гудели пустотой, и я чувствовал эту пустоту во всём теле, вялостью мышц и лёгким звоном в ушах.

Мужчина без магии, с грамотно подобранным артефактным снаряжением, едва не переломил мне хребет. В прошлой жизни я видел, как браконьеры, вооружённые до зубов, выходили против егерей и побеждали, потому что снаряжение компенсировало разницу в умениях. Здесь была та же история, только ставки выше и последствия жёстче. А ведь это я еще с опытными магами не встречался, только с различными самоучками.

Борг остановился в двух шагах от лежащего тела.

Я достал из котомки флакон с лечебным зельем, которое готовил несколько дней назад — как знал, что пригодится. Все же зелья со временем выдыхаются, а тут свежая партия.

Густая зеленоватая жидкость с золотистыми искрами плеснула в первом флаконе, когда я откупорил его зубами и выпил в два глотка. Горький вкус обжёг горло. Рана над бровью стянулась, кожа вокруг зудела и пульсировала, пока края пореза сходились. Боль в ребре отступила, превратившись из острой — в глухую и терпимую. Запястье перестало гореть.

Мы стояли и смотрели на тело Дарена. Снег вокруг него таял от крови, расплываясь бурыми пятнами, и пар поднимался от мокрой земли в холодном воздухе.

— Его будут искать, — сказал Борг.

— Знаю.

— Это не наёмник и не зверолов, Вик. Это правая рука сына графа. Райан такое не спустит.

Я кивнул, вытирая остатки крови со лба рукавом. Борг стоял рядом, и его лицо выражало то, что я сам чувствовал, понимание, что линия пройдена и назад дороги нет. Звероловов можно было списать на лес, наёмников — на неудачу, рухнувшие штольни — на ошибку рабочих. Но мёртвый Дарен, личный порученец наследника де Валлуа, менял расклад целиком.

— Деревню нужно подготовить, — сказал я. — Предупреди тех, кому доверяешь. Не все подробности, только то, что от замка может прийти неприятность и что стоит смотреть в оба. Браун в Бродах тоже должен знать.

Борг кивнул, глядя на тело.

— А с этим что?

— С этим я что-нибудь придумаю.

Охотник посмотрел на меня долгим взглядом, в котором перемешались благодарность за спасённую жизнь и тревога за то, что будет дальше. Потом развернулся и пошёл к деревне, придерживая бок и слегка прихрамывая. Зелье делало своё дело, но полное восстановление требовало времени.

Я остался с телом Дарена и планом, который складывался в голове по мере того, как солнце двигалось к западу.

Ночь пришла рано, как приходят зимние ночи, быстрым угасанием серого света и мгновенным наступлением темноты, от которой лес превращался в сплошную чёрную стену за околицей. Звёзды мерцали сквозь разрывы облаков, бросая на снег бледные блики.

Деревенская конюшня стояла на южном краю, рядом с трактом. Приземистое бревенчатое строение с широкими воротами, запертыми на деревянный засов. Внутри переминались с ноги на ногу лошади местных, и среди них стояла гнедая кобыла Дарена, привязанная к крайнему столбу. Он оставил её здесь днём, как обычный приезжий торговец, заплатив конюху медяк за место и сено.

Я подождал, пока конюх уйдёт на ужин, и вошёл через заднюю дверь, которая запиралась на верёвочную петлю и поддалась ножу. Гнедая подняла голову, фыркнула, но не забеспокоилась, обученная лошадь привыкла к чужим рукам. Я вывел её через задний двор в темноту, ведя под уздцы по тропе, огибавшей деревню с юга.

Тело Дарена лежало прикрытое его собственным плащом. Я перекинул его через седло, привязал верёвкой за пояс и щиколотки, проверил узлы. Гнедая приняла груз спокойно, только переступила задними ногами и повела ухом. Я взял повод и повёл лошадь на восток, в сторону Предела.

Лес менялся по мере продвижения на восток. Ели становились реже, между стволами мелькали пеньки от вырубки, и мёрзлая земля под копытами лошади гудела глухо, отдавая вибрацией тяжёлой породы.

Запах дыма и раскопанного камня потянуло задолго, и лишь позже между деревьями замелькали проплешины просеки. Усиленные Чувства, восстановившиеся до рабочего уровня, донесли шорох ветра в голых кронах и далёкое потрескивание углей, вперемешку с храпом спящих людей.

Рабочий лагерь у восстановленных штолен выглядел так, как я запомнил его во время разведки. Бараки из грубого бруса и штабеля мусорной породы вдоль дороги. Караульный огонь горел у ворот, но сам караульный спал, привалившись к столбу, и тёмный силуэт его головы свесился на грудь.

Я привязал гнедую к столбу у дороги, в тридцати шагах от крайнего барака, там, где утренняя смена заметит её при выходе. Тело Дарена оставалось в седле, прикрытое плащом. Я проверил, что узлы держат, и отступил в тень ельника. Плащ на теле герба не нёс, но люди Райана на карьере наверняка знали Дарена в лицо, и гнедую тоже знали.

Обратная дорога заняла остаток ночи. Я шёл по собственным следам, которые уже припорошило позёмкой, и лес принимал меня обратно зимним молчанием. Усталость давила на плечи, мана восстанавливалась медленно, каналы гудели после перерасхода, но ноги несли вперёд, и с каждым шагом расстояние между мной и карьером росло.

Крик я услышал на рассвете, когда между мной и лагерем лежало полчаса ходьбы через лес. Далёкий, на грани восприятия, но Усиленные Чувства вычленили его из фонового шума ветра и скрипа стволов. Сначала один голос, громкий, переходящий в хрип. Потом второй, третий. Команды, топот по мёрзлой земле и лязг металла. Лагерь проснулся.

Я остановился у ручья, где вода журчала под тонкой коркой льда, и присел на валун. Достал из котомки полоску вяленого мяса и кусок сухаря, оставшийся с вечера. Принялся жевать и слушать, как шум за лесом нарастает, распадается на голоса, сбивается в гул, затихает, вспыхивает снова. Они нашли Дарена, опознали. Кто-то побежал к бараку за старшим, кто-то схватил лошадь и поскакал по тракту, на юг, к замку.

Гонец доберётся до Райана де Валлуа к полудню, если дорога не раскисла. Новость ляжет на стол сына графа вместе с мёртвым телом его ближайшего помощника, и то, что Райан сделает дальше, определит следующий ход.

Я доел мясо, запил водой, поднялся с валуна и зашагал к хижине. Лес вокруг просыпался, скрипел стволами, ронял снег с ветвей, и где-то в вышине первая утренняя птица подала голос, робко и коротко, проверяя, слушает ли её кто-нибудь. Необходимо готовиться к последствиям своих действий, и это касалось не только меня.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.