Лондон в конце октября всегда похож на промокшего, ворчливого пса. Вот и этот октябрь не стал исключением: с неба почти без перерыва сыпалась пронизывающая до костей морось, забивавшаяся в каждую складку пальто и норовившая пробраться внутрь, поглубже.

Я пригнула голову и зашагала быстрее. Едва только вырвавшись из теплой, удушающей пасти переполненного метро на улицу я моментально промокла. Ветер с дьявольской изобретательностью нашел щель между шарфом и воротником и забрался внутрь. Я дернула ткань, пытаясь закутаться поплотнее. Не помогло — капли уже нашли дорогу и активно стекали за ворот. Волосы лезли в лицо, растрепавшись. А дешевые ботинки с чавкающим звуком вбирали в себя воду с тротуара, словно хотели запастись надолго. И пальто — уже основательно вытертое и давно требующее замены от старости — предательски промокало, тяжелея с каждым шагом.

Почти добравшись до дома, уже вставив ключ в замочную скважину, я вдруг вспомнила, что в холодильнике — пусто. Совсем. Ни крошки. И чая нет. И кофе утром оставалось на порцию… если осталось вообще. Моя соседка Саманта сегодня пары пропустила… «Самми, будь ты неладна», — мысленно выругалась я. Наверняка выпила оставшийся кофе днем. Последнюю порцию. Мою порцию!

Я замерла на пороге, в полутьме крошечного холла. Идти в магазин? Проделать почти весь путь обратно, почти вернуться к метро? Снова выйти мокнуть под этот мерзкий дождь… и потратить те два фунта, которые я с таким трудом выцарапала из бюджета на стирку… Нет. Даже думать об этом невыносимо. Лучше остаться дома. Тут хоть тепло, стены, да и деньги останутся при мне. «И, черт возьми, может, я наконец-то похудею, раз ужин пролетел мимо?» — эта мысль прозвучала в моей голове так ясно и отчетливо… И я чуть ли не взбежала по лестнице, штурмуя последние метры как крестоносец крепостную стену.

Позже, грея руки о чашку с чаем-порошком, я, конечно, немного жалела о своей забывчивости. Но зато порция кофе осталась на месте, да и ложка заварки нашлась, все не пустой кипяток! И лишние траты совсем не к месту, когда ботинки промокают и пальто — еще чуть, и будет совсем неприличным… а до распродажи осталось всего-то месяц.

Я смотрела в окно, отпивала маленькими глотками темную жидкость и прикидывала, сколько смогу отложить в этом месяце. Непредвиденных расходов оказалось больше, но завтрашний корпоратив обещал неплохие чаевые.

Подлила еще кипятка в чашку. Скопить даже сто фунтов, таких необходимых, у меня получалось только ценой невероятно жесткой экономии. Октябрь вообще месяц дохлый. Разве что в конце может повезти попасть официанткой на хэллоуинские вечеринки. Только их относительно немного. В декабре же точно какой-нибудь рождественский праздник попадет на смену, и вот тогда…

Мечта о лишнем стакане кофе оказалась слишком заманчивой. Господи, как же я устала! Вечно считать каждый пенни, вечно прикидывать, можно ли будет взять чашку чая в столовой или все же прихватить старый тяжелый термос с кипятком из дома… и откладывать фунт, два фунта, десять… откладывать, и конца этому нет…

А город преображался. В витринах тыквенные гримасы мерцают оранжевым светом, повсюду висят паутина из ваты и силуэты летучих мышек. Хэллоуин наступает — время веселья и страшилок, сладостей и гадостей, самый веселый праздник.

Ох, как я ждала эту ночь в детстве! Мы с соседскими ровесниками толпой обходили дома соседей-фермеров, требуя сладостей, наряжались в привидений, а потом шли на нашу заветную поляну. Разжигали огромный костер и делили нашу добычу. И страшные истории у костра, конечно! Как без них.

А потом мы повзрослели, остепенились, и теперь другие ребятишки кричат у дверей «Сладость или гадость!» и захлебываются от восторга и собственной смелости…

Интересно, а им так же бабушки рассказывают длинными осенними вечерами жуткие древние легенды об истончившейся грани между миром живых и миром мертвых, о танцах фэйри в холмах и короле Самайна?

Нам рассказывала об этом выжившая из ума прабабка. Стоило только зарядить дождям, а нам, детям, остаться дома, как она с удовольствием начинала вспоминать и седые времена своей молодости, и детские свои страхи, которые пережила, заблудившись в холмах. Со странным сладострастием рассказывала она нам, как танцевала с принцем и как его крылья под утро превратились в кости, как сбежала она только чудом, не попробовав ничего из предложенных угощений и вспомнив о своем железном нательном кресте. Как гнались за ней духи осени и как хохотал лес за ее спиной…

И мы, дети, приносили ветки рябины в дом, подвешивая пучки у входной двери и окон. И не выглядывали после заката. «Они ищут тех, кто видит. Они забирают тех, кто не скрылся! Рябина. Только рябина поможет скрыться!» — шептала прабабка.

Жуткие истории и пугали, и притягивали меня. Вот и сейчас: сколько я уже живу в Лондоне? Сколько я уже не верю в эти сказки? Да и прабабки с ее полусумасшедшими историями сколько уже нет на этой земле. А каждую осень, каждый октябрь мне становится так беспокойно, так страшно…

Телефон снова завибрировал.

Я работала над взятым на заказ чертежом, за который пообещали вполне неплохую сумму, и надеялась закончить уже его сегодня — денег хотелось до дрожи, а сам чертеж, что уж там, был вполне себе несложным.

Я недовольно бросила взгляд на светящийся смартфон и с сожалением оторвалась от ватмана. С экрана мне улыбалось лицо Лоры.

Мы были подругами с самого детства, с тех самых пор, когда отец Лоры — ловкий и успешный дамский доктор — выкупил соседнюю с нами ферму и отправил туда, на свежий воздух и здоровую местность жену и крошку-дочь. Мистер Глэм наведывался к семье регулярно, миссис Глэм не менее регулярно дарила ему дочек, Лори росла дерзкой и активной, сама выбирала себе компанию и сама назначила меня своей лучшей подругой. Я не возражала, если честно. Мне нравилось бывать у Лоры, а Лоре нравилось со мной. И даже социальная разница, становящаяся все заметнее и заметнее, не могла этому помешать.

Лора училась на искусствоведа, жила в модной съёмной квартире в Кэмдене и воспринимала жизнь как увлекательный перфоманс.

— Рыжая, ты жива? — голос Лоры звучал так, будто она уже выпила пару коктейлей энергетика с какой-нибудь запрещенной «легкой» добавкой.

М-да, Лора в таком состоянии похожа на носорога — прет напролом, не видя препятствий.

— Брось свои чертежи! — Лора в телефоне явно оснастилась третьим глазом. Я оглянулась: не по себе почему-то стало. — Собирайся. И приготовь самый теплый свитер и сапоги, которые не промокают. Мы едем встречать Самайн по-настоящему. За город. У меня есть такое место на примете!.. Это будет… трансцендентно!

Я посмотрела на почти готовую работу, на часы, на свой пустой кошелек в сумке. Разум твердил: «Закончи. Сдай. Получи деньги. Купи еды. И НЕ ВЫПЕНДРИВАЙСЯ!!! Жизнь золотых деток — не твое». Но что-то еще, усталое и изголодавшееся — не по еде, нет, и не по горячему кофе — смотрело на мигающие тыквы за окном и слышало в голосе Лоры то самое обещание чего-то нового, неизведанного, желанного. Вызов, от которого прабабка велела прятаться за ветками рябины.

— Лор, я на мели. И у меня дедлайн, — слабо попыталась я запротестовать.

— Ты будешь богаче всех королей фэйри, когда увидишь это! — заверила она, и в ее тоне не было шутки. — Я не поеду ни с кем другим. Мне нужна только ты. Твоя… трезвость. Или твоё безумие. Не знаю. Поехали, Гвен, — сменила она тактику. — Просто поехали. Я только тебе доверяю. А этим… им лишь бы нажраться и в мой кошелек заглянуть — скоро ли опустеет. А ты не такая.

Вот же ж… Беспроигрышный вариант. Я даже не сразу вспомнила, что Лора гениальный манипулятор. И поверила.

Закрыла глаза. Вспомнила костер на поляне в детстве. Мы с братьями и Лорой — без нее ни одна вылазка у нас не обходилась — встречаем Хэллоуин, делим конфеты и вздрагиваем, когда появляется прабабка с хворостиной: в Самайн сидят дома!

Страшные истории у очага. И то щемящее чувство чуда, которого мне так не хватает в этой взрослой жизни из чертежей, чаевых, промокших ботинок и счетов.

— Хорошо, — выдохнула я. — Забирай меня отсюда. Но имей ввиду: непромокаемой обуви у меня нет. Только та, что промокает даже от мимолетного взгляда.

Лора расхохоталась.

— Отлично! У тебя размер пять с половиной?

— Да, — рассеянно ответила я. — Лор, может, локацию поменяем? Может, просто в парке… тут вроде…

Лора не слышала меня.

— Все, я на тебя рассчитываю! — заявила она, прервав мой бессвязный словесный поток. — О деньгах не думай. Скоро стану твоим принцем, Гвен. Ты заслужила. И никакой смены локаций! Не порти мне ночь смерти.

— … Хартфордшир, там есть одно особенное место. Старый помещичий дом, вернее, он уже давно превратился в руины, по-моему, даже на второй этаж не подняться… Неважно. И вот где-то там, в холмах, сохранился настоящий дольмен. Говорят, он стоит на пересечении линий силы. И знаешь что, Гвен? Я всё проверила. Послезавтра ночью — не просто Хэллоуин. Это редкое совпадение: полнолуние, Самайн и пик метеорного потока Ориониды. Энергии будет столько, что граница истончится до предела! Наши предки рыдали бы от восторга — столько событий, и все в одну ночь. Мы попробуем вызвать Дикую Охоту. А тебе я выторговала полдня, чтобы полазать по старинным домам этого местечка. Тебе понравится.

— Лора, ты невыносима. Все, я согласна, — буркнула я, мечтая только об одном: чтобы пьяная почти в хлам подруга поскорее поехала дальше, развлекаться или какие там у нее планы.

Я закончу чертеж, Бог с ним, что придется ночь посидеть, в дороге потом посплю.

И даже успею в колледж — не люблю пропускать лекции.

А главное — не пришлось спорить с Лорой. Ее планы идеально совпадали с моими свободными днями. Неужели мне так повезло? Но выходит, так.

Лора наконец выдохлась, допила свой кофе и громогласно выкатилась из комнаты, оставив мне пустой картонный стакан из кофейни, пару пирожных и большой синий пакет с ярким, просто-таки нереальным в этой скудной комнатке логотипом GO Outdoor.

Свитер. Кашемировый, нежный, как объятие…

В следующем свертке оказалась плотная серая куртка. Слева на груди, у самой молнии изгибался слишком узнаваемый логотип The North Face…

Я прижала к груди обновку. Ветровка — невесомая и такая… роскошная — пахла нежной отдушкой кондиционера.

Да, вещи были не с бирками, но явно почти не ношенные. Лора за последние несколько месяцев сильно похудела — и выглядела теперь потрясающе — и теперь закупилась новыми вещами для загородной прогулки. А эти, пару раз надетые… мне… насовсем!

Последней из пакета я достала коробку с трекинговыми ботинками. Вот они были абсолютно новыми, а предусмотрительная подруга вынула из коробки чек. Да, размер обуви у нас не совпадал…

Я и дальше думала о всякой ерунде вроде размеров, грядущей распродажи (давно присмотренный шарф так подойдет к этой куртке! И теперь я точно смогу его купить!) и что завтра смогу позволить себе кофе, пока дочерчивала заказ. Жизнь выравнивалась, играла новыми красками, открывала новую дверь.

Только маленький холодок — странное чувство нереальности происходящего — не давал покоя. Предчувствие?

Лора и правда как-то слишком радостно описывала наше грядущее: дольмен, обряд, вызов короля Самайна — короля Дикой охоты… И почему-то вспомнились страшные сказки, которые нам, детям, рассказывали вечерами. Тогда меня это пугало, понятно. Но почему так пугало и сейчас?

— Пожалуй, я запасусь рябиной, — натужно рассмеялась я на восторженные рассказы Лоры о грядущем обряде.

И неприятно удивилась тому, как резко и зло она ответила:

— Никогда! И железо не вздумай брать! Не порть мне обряд, я целый год потратила на изучение рукописей и поиск истинных текстов! Все серьезно, Гвен, это не шутка и не сказка!

— Все не сказка? — уточнила я, пытаясь сгладить неловкость. — Тогда ты помнишь, что Дикая Охота забирает все живые души, встреченные на пути.

— А еще они откупаются золотом, если встать у них на пути в правильном месте! Я же сказала, ты станешь богаче, чем король фэйри. А я получу дар. Их дар. Представляешь? Сила древней расы! Вечная магия! Это же гораздо больше, чем вся наша скучная, предсказуемая жизнь!

В её словах сквозила одержимость, граничащая уже с безумием. Интересно, Лора сегодня только алкоголь пила или смешивала с чем? Я попыталась отшутиться:

— Их «дар» в сказках редко бывал приятным. Чаще — проклятием. Ты хочешь вечно танцевать, пока не умрёшь, или прясть паутину изо льна?

— Это сказки для запугивания придурков! — отрезала Лора. — Я изучала первоисточники. Фэйри могущественны, они прекрасны и ужасны одновременно. И им нужны смелые души. А мы с тобой? Мы идеальная пара. Ты — земля: практичность и интуиция… Молчи, — почти крикнула подруга, — я знаю, у тебя она есть, просто ты её не слышишь. Я — огонь: намерение, воля. Мы дополняем друг друга идеально. Еще я нашла воду и воздух, но эти…

— Да ладно, — отмахнулась я. — Огонь так огонь. Но…

— Гвендолен, все, что захочешь потом. Кстати… забыла совсем. Папе в клинику нужна аккуратная и исполнительная девушка, разобрать архив. Там работы месяца на три. И заплатят хорошо. Я напомнила о тебе, так что после хэллоуина позвони ему, ладно? Подработаешь.

— Спасибо, Лор! — я обняла подружку.

— Ой, ладно! Завтра заедем за тобой после четырех. Будь готова!

И Лора унеслась в свою яркую жизнь. А я осталась доделывать чертеж, радоваться новым вещам и перспективе работы…мечтать…

Отчего же мне так не по себе?

Перед сном, собирая рюкзак (веревка, нож, фонарик, термос, шоколад — практичный набор, самое то, что надо для блуждания в холмах), я обнаружила в кармашке маленький, почерневший от времени железный крестик — прабабушкин подарок, да… Я вспомнила, как мама сунула мне его перед отъездом в Лондон… А я, никогда не отличавшаяся набожностью, не стала выкладывать, сентиментально желая сохранить хоть какую-то память о доме.

Я на секунду задумалась, а потом, усмехнувшись, достала толстую шерстяную нитку и надела крестик на шею, спрятав под одеждой. «На всякий случай».

В мини купере Лоры пахло сушеными травами.

Не пахло.

Воняло.

К запаху и вездесущей пыли от раскрошенных листьев примешивался аромат ладана и воска. Или мне только так казалось?

Мы тряслись по проселочным дорогам старой доброй Англии уже второй час, я подпрыгивала периодически на заднем сиденье, мысленно проклиная все: дороги, подругу, ее закидоны, еще раз дороги, колдобины и хэллоуин с его дурацкими обрядами и приметами.

Поспать мне так и не удалось. Сначала, пока автобан был вполне приличным и ровным, Лора болтала, не затыкаясь ни на минуту. Потом говорить стало невозможно из-за тряски, но и блаженная тишина не спасала.

А потом мы наконец остановились. Что там Лора говорила? Время посмотреть деревеньку? Интересная архитектура? Ну да, ну да.

И пока подруга со своей компанией вытаскивали сумки, договаривались об ужине, что-то обсуждали, я поднялась в комнату. Посмотрю на традиционный сельский пейзаж из комнаты, хоть посплю в тишине.

Мне казалось, стоит только добрести до кровати — и все, я усну. Как бы не так.

Я лежала на жесткой кровати, пялилась в потолок и не засыпала. Промаялась с час и спустилась вниз.

Никого не было. Из кухни слышались звуки — достаточно странные для меня, но наверное вполне нормальные для кухни — там чем-то стучали, чем-то ударяли по разным поверхностям, пару раз кто-то начинал хохотать, захлебываясь, кто-то хрипел… дальше я перестала прислушиваться. И очень надеялась, что Лора со своими странными дружками уже ушла в холмы на обряд — за окном уже достаточно стемнело, а часов тут никаких не наблюдалось — и забыла позвать меня… но так повезти мне уже не могло.

Ребята появились внезапно и шумно, Лорин кавалер, похоже, был не совсем трезв, второй парень держался тише и как-то отстраненнее. Оба они мне не нравились, напрягали и настораживали.

Лора выглядела… впечатляюще. Обалденно не подходящее для блуждания в холмах — я еще раз припомнила, что точного нахождения дольменов мы не знали — платье: черное, в меру пышное, готическое, с серебряными нитями и блестками. Не ширпотребный люрекс и искусственные нити, вообще нет. Блики переливались строгим благородным блеском платины.

Дополняли картину меховой шарф — чернобурая лиса, — черный плащ с вышитыми (вышитыми!!!) серебряными рунами — странными, незнакомыми мне. Руны не были даже близко похожи на футарк, но это явно были… руны? На секунду вышитый орнамент вспыхнул диковинным узором, но наваждение тут же пропало.

— Лора, нет слов, — пробормотала я, все еще пялясь на подругу. — Ты так пойдешь?

— Ой, глупенькая, ну конечно! — рассмеялась Лора. Немного наиграно и неестественно рассмеялась. Должно быть, нервничала перед обрядом. — Ну что, ты готова путешествовать в иное?

Она не дожидалась моего ответа, мой ответ подразумевался. И это немного покоробило. Но… новая куртка… свитер… ботинки… все это — благодаря Лоре… и правда, я же взяла, значит — согласилась.

Мы поужинали перед пылающим очагом, потом Лора достала из складок плаща флягу. Каждый из нас сделал несколько глотков — сначала мы с подругой, потом парни. Обряд начался.

Деревушка мирно дремала под ночным покровом. Крупные злые звезды скалились с небес и пытались рухнуть — так мне почему-то казалось. И я предпочитала не смотреть ни вверх, ни вперед, только вниз, в землю. Так было легче. Так не тошнило.

Фонари закончились, дорога стала темной и неудобной — деревня остала призраком позади, мы вступили в холмы.

Лора и один из парней шагали впереди. Почему-то уверенный шаг Лоры, и то, как легко она ориентировалась в кромешной октябрьской темноте совсем не настораживали меня. Хотя, помнится, Лора утверждала, что не знает, куда идти. И где дольмен. И вообще…

Мысли вяло крутились в голове, и странности не вызывали никакого отклика.

Рядом со мной почти так же безучастно шагал второй Лорин приятель — Марк. В отличие от Саймона, с шутовской галантностью поддерживающего Лору под локоток, от Марка не несло затхлой прокисшей капустой, да и одет он был… прилично. Никаких пятен, никаких заляпанных ботинок. Меня передернуло даже от воспоминаний о сальных волосах и таком же сальном, грязном взгляде, которым Саймон меня периодически одаривал, пока мы ехали.

Я хотела было спросить моего спутника, как его сюда занесло — не напоминал он совершенно увлеченного поклонники древних обрядов и Дикой Охоты. Лора и ее Саймон — да, вписывались в эту ночную авантюру идеально, а мы…

Моргаю — ничего не меняется.

Тьма.

Луна.

Перекрытие дольмена над хлипким с виду деревцем, выросшем невесть как внутри каменного круга.

Закрываю глаза.

Это сон. Это точно сон.

Это просто не может быть реальностью.

Лора…

Тишина. Вообще никаких звуков.

И пустота.

Холод немного отрезвил меня. Голова все еще как ватой обложенная, но я хотя бы могу думать и понимать.

Радости мне это не приносит. Чем холоднее становится, тем отчетливее я понимаю, что все это не сон. И я вполне добротно связана — маги доморощенные постарались. Твари добросовестные.

Холод ощущался все острее. Я попыталась подвигаться — да, получается. Толку-то? Зубы стучат всё сильнее, сдержать уже не могу. Пальцы не чувствуют боли — только тяжесть. А глаза слезятся от холода.

Надо взять себя в руки и что-то сделать… только что?

Кричать здесь, походу, можно до морковкиного заговенья — все равно никто не услышит. Идеальное место. Но я все же попробовала.

Отозвался Марк.

— Не кричи, — спокойно сказал он с другой стороны дерева.

— Марк! — выдохнула я. — Ты не привязан? Развяжи меня! Что за дурацкие игры?..

Сделала еще одну попытку пошевелить руками, дернулась, пытаясь освободиться. Никакого эффекта: веревка лишь впилась глубже в запястья. Не причиняя острой боли, но и не давая ни сантиметра свободы. Делаю рывок. Еще один.

— Марк! — голос сорвала почти.

Блин, аккуратнее надо — если этот идиот не сможет нас развязать, придется звать на помощь. И звать придется мне, парень, похоже, до конца еще в себя не пришел.

— Марк, ты слышишь? Ты в порядке? — говорю я хриплым, чужим шепотом.

Тишина. Потом — слабое движение, вздох. Я слышу, как он пошевелился у своего дерева, в нескольких шагах от меня.

— Слышу.

— Попробуй руки развязать? Может, у тебя получится? Надо спасаться, или мы тут замерзнем. Марк!

— Что? — вяло отозвался парень.

— Марк, попробуй, — мягко, как будто уговаривала младшего братишку. — Попробуй, может, с твоей стороны веревку можно распутать? А? Они же не могли просто… просто оставить нас здесь!

— Почему? — голос Марка ровный, равнодушный, безучастный. — Это и есть обряд. Ты же сама согласилась на обряд.

— Какой, к черту, обряд⁈ — я снова и снова пыталась вырваться, освободить руки, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы. — Марк, пожалуйста! Ты не должен был ей помогать! Что она тебе пообещала? Или дала? Зачем ты сюда пошел?

Пауза. Бесконечная тишина. Словно камни поглощали все звуки. Ветер свистел в ветвях того черного, изогнутого дерева, что росло внутри дольмена, но звук, раждающийся в ветвях больше походил на тонкий, издевательский смех.

— Смерть, — выдохнул Марк. — Смерть! — прокричал он. Звуки удартлись о каменное перекрытие и упали.

Я замерла.

— Что?

— Я попросил у нее смерть. Красивую. Древнюю. Такую, о которой не зазорно сложить легенду. Лора сказала, что знает способ. Что в Самайн граница истончается, и можно не просто уйти, а стать… частью чего-то большего. Едой для богов. Даром для Короля.

— Марк, — нежно проворковала я, — а что Лора еще говорила про смерть?

— Тебе нравится? — фанатично зашептал Марк. Я едва слышала его голос.

— Ну конечно. А Лора случайно не говорила про ритуальный вызов? Или про еще какой элемент обряда? Например, что ты должен начертить круг?

— Я же не собираюсь выстраивать защиту от них, — натурально оскорбился этот псих. И не пошевелился!

— Но мы замерзнем раньше, чем они, — блядь, да кто эти они??? — придут за тобой, — брякнула я. Старалась нежно, по-другому с психами разговаривать не стоит.

— И за тобой тоже, раз ты хочешь смерти, — ответил Марк.

Вот этого я как раз желала в последнюю очередь. В предпоследнюю — узнать, кто такие «они» и нафига им сюда идти. Меня больше интересовало, смогу ли я развязаться прежде, чем окончательно замерзну. А случится это нескоро и произойдет ну очень медленно — Лора позаботилась.

— Ты не представляешь, каково это — просыпаться каждое утро и думать: зачем? Зачем тащить это тело еще один день, еще один час, еще одну бессмысленную минуту? Я перепробовал все, Гвен. Таблетки. Веревку. Рельсы.

Марк говорил буднично, словно перечислял свои покупки в супермаркете. — Всегда что-то шло не так. Всегда находили. Откачивали. Лечили. Смотрели своими жалостливыми глазами и шептали: «Все будет хорошо». А я не хочу, чтобы было хорошо. Я хочу, чтобы закончилось. По-настоящему. Навсегда. И достойно.

— Отличная идея, Марк. А если я хочу умереть от старости и в своем доме, как быть с этим?

— Не получится, — хихикнул он. — Гвен, ты должна понять: им нужны двое, ты и я, мужчина и женщина. Только тогда он принимает жертву.

Ну вот, теперь «он». А были «они»…

— Лора обещала, — продолжал он, и в его голосе вдруг проступила обида, детская, почти капризная, — что в этот раз получится. Что фэйри не возвращают то, что забрали. Что они голодны и благодарны. Что я буду не самоубийцей в морге, а жертвой. Избранным для Короля Самайна. Разве это не прекрасно?

Я вздрогнула. Прабабка пугала нас в детстве страшными рассказами о Дикой охоте, разорванных в клочья глупцах, что осмеливались выйти в Самайн за порог. И о Короле Дикой охоты — могучем фэйри, не то во плоти, не то — духе, который молча наблюдал, как его свора пожирает смертных. Сказки. Детские сказки, от которых я вздрагивала ночами, слыша сквозь сон волчий вой ноябрьскими ночами…

— Это безумие, — выдохнула я.

— Это реальность! Наша с тобой реальность! А мне нужна смерть, и она уже близко. Слышишь?

Вдали действительно были какие-то звуки. Очень похожие на…

Я зажмурилась, боясь поверить своей удаче.

Кто-то не спеша возвращался через холмы в деревню верхом. Главное, чтобы ветер донес мой голос, и путник не принял меня за призрак.

Я подождала немного, убедилась, что звук копыт по мерзлой земле стал куда реальнее и даже начал доноситься лай.

И тогда я закричала:

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА! МЫ ЗДЕСЬ!!! ПОМОГИТЕ!

— Зови, — довольно разрешил Марк. Как будто мне его одобрение или позволение было нужно. — Зови. Дай им знать, что обряд завершен, и мы здесь.

Я только отмахнулась от этого психа. Прислушалась. Звук копыт стал еще слышнее, хоть и не ускорился. И я закричала насколько могла:

— ПОМОГИТЕ!!! Пожалуйста!

И не поняла, почему Марк вдруг вскрикнул.

Зато внезапно поняла, что нас окружила свора псов. В темноте, под плывущей полной луной их можно было различить разве что условно, а уж понять, сколько их — вообще никак.

И еще от собак исходил такой леденящий ужас, что я поперхнулась собственным криком. А псы все приближались, принюхиваясь. Если эти милые собачки пожелают поужинать, Дикая Охота нам спасением покажется…

Но и всадник приближался, и я очень надеялась, что он окажется более вменяемым, чем его псы… и чем Марк, возжаждавший принесения жертвы.

— Псы, — сказал Марк, и в его голосе было сплошное удовлетворение. — Дикая Охота выходит на тропу. А потом приходит он. Король.

Марк вздохнул, глубоко и спокойно, как человек, который наконец-то лег в теплую постель после долгой дороги. — Я читал. Я все прочитал. Они чуют страх, чуют кровь, чуют тех, кто отдан. Тех, кто сам выбрал уйти с ними.

— Заткнись! Заткнись, чокнутый ублюдок! — закричала я, пытаясь разорвать веревки. — Я не отдавала себя! Я не соглашалась! Лора не имела права!

— Лора, — заржал Марк.— Лора просто хотела, чтобы ее заметили. Чтобы фэйри обратили на нее внимание. Она думала, два дара лучше, чем один. Щедрость привлекает сильных.

Звук копыт стал громче.

— Марк, — сказала я, и мой голос вдруг стал очень тихим. — Пожалуйста. Я не хочу умирать.

— А я хочу, — сказал он. — Спасибо, что составила компанию. Мне было… не так одиноко. Я готов. Я ГОТОВ!!! ПРИМИ МОЮ ЖЕРТВУ, — заверещал он.

Идиот! Я не успела даже подумать, не то что закричать.

Они просто набросились из тьмы — серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели холодным, белым огнем, пасти разверзались беззвучно, и в этих пастях я видела ряды игольчатых зубов, слишком длинных, слишком частых.

Они не лаяли. Они пели — высоко, тонко, на одной вибрирующей ноте, от которой кровь застывала — реально застывала…

Псы Охоты.

— Ну, здравствуйте, — сказал Марк.

И это было все. После я слышала только хруст и эти жуткие, певучие звуки — не то рык, не то урчание сытых тварей. И еще мне почему-то казалось, что Марк улыбается.

А потом вернулась тишина.

Псы отступили.

Я боялась поднять голову, чтобы не увидеть то, что свора оставила от Марка. И не спровоцировать их еще раз повторить все с новой жертвой.

Я молилась. Я молилась Богу, в которого не верила. Потому что только Он мог услышать, только Он мог вытащить меня из этого кошмара, только Он мог сделать так, чтобы это перестало быть реальностью.

Псы обступили меня и дышали, высунув языки.

— Фу.

Голос был низким, ровным, без единой эмоции.

Псы замерли. Их уши прижались к черепам, хвосты поджались, и вся стая, как один, отступила, освобождая пространство.

Конь возник из темноты бесшумно — огромный, вороной, с гривой, струящейся, как жидкий дым, чуть не до земли.

Всадник замер в седле неподвижной тенью, словно вырезанный из ночного неба. Ни лица, ни глаз под капюшоном. Только холод. Такой плотный, такой живой…

Он смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд сквозь сквозь тьму, сквозь саму ткань реальности.

Я хотела объяснить, что звала не его, звала кого угодно, просто от ужаса, просто не понимая, что творю. Но губы не слушались. Из горла вырвался только сдавленный, сиплый звук.

Он наклонился в седле. Медленно, плавно, как хищник, примеряющийся к жертве. Ледяная рука в тонкой кожаной перчатке была протянута ко мне. И веревки — эти мягкие, дьявольские веревки — сами соскользнули с запястий, будто их никогда и не было.

Я не упала только потому, что он схватил меня за капюшон куртки, сжав ткань у самого горла. Рывок — и я взлетела, перекинутая через седло лицом вниз, на пахнущую потом и озоном конскую холку.

Воздух вышибло из легких. Мир перевернулся: земля, мелькающая под копытами, брюхо коня, нога в стремени, край черного плаща, бьющего по лицу.

Конь рванул. Меня вдавило в седло, размазало по влажной конской коже. Я пыталась дышать, цеплялась за складки плаща, но пальцы соскальзывали с холодной, словно обледеневшей ткани. Ветер бил в лицо с такой силой, что слезы буквально выворачивало из глаз и тут же смывало куда-то назад.

А потом мир перестал быть миром.

Холмы вокруг вытягивались, серебрились не от луны, они словно светились изнутри холодным фосфоресцирующим светом. Воздух густел, становился вязким, как сироп, и дышать им было нельзя, и не дышать — тоже нельзя. Запахи, невозможные, нездешние: ледяные цветы, распускающиеся на морозе, древняя пыль, звездный пепел, дикая, свежая кровь — еще не моя, но уже предназначенная мне.

Реальность вывернулась наизнанку, и я провалилась в темноту. Последнее, что я помнила перед тем, как потерять сознание, — запах. Холодный, чистый, нечеловеческий. Запах снега на вершинах, которые не помнили смертного. И абсолютное, кристальное понимание: я уже не в своем мире.

Я ненавидел этот запах.

Сотни свечей, восковых и жировых, чадящих сладкими, приторными травяными ароматами, смешивались с другими ароматами — не менее приторными, что распространяли вокруг себя придворные дамы. А еще — с запахом жареного мяса и терпких вин, искрящихся в бокалах.

От всего этого першило в горле и хотелось на воздух — в лес, где пахнет прелой листвой, морозом и зверем.

Но я стоял у колонны, прислонившись спиной к холодному камню, и наблюдал. Боль в висках то нарастала, то стихала, переставая назойливо напоминать о себе, а потом возникала вновь, внезапно.

Зал королевы сиял. Отсветы и блики плясали на золоте и серебре, на драгоценных камнях, унизывающих одежды придворных, на обнаженных плечах фрейлин, чья красота была столь же совершенна, сколь и смертоносна. Они смеялись, танцевали, сплетничали — и ни один из них не подходил ко мне ближе, чем на три шага.

Опальный лорд. Падший принц разоренного дома. Верный пес королевы, который может пригодиться, но которого лучше не касаться, чтобы не запачкаться.

Я усмехнулся про себя и поправил ворот плаща. Добротное черное сукно, отороченное медвежьим мехом, греет лучше любого придворного шелка, но так не к месту во дворце. Под плащом — плотная куртка из грубой шерсти, удобная для верховой езды, для леса, для охоты. Здесь, среди этих разодетых павлинов в шелках и парче, я выглядел чужаком. Медведем, случайно забредшим в вольер с канарейками.

Пусть.

Я устал после охоты. Вновь устал. По счастью, не настолько, пока еще не той смертельной усталостью, что валит с ног и требует долгого, тяжелого сна — до подобного исхода еще пара-тройка выездов. Если повезет. Просто мышцы ноют после долгой скачки, немного знобит и саднят расцарапанные ветками ладони. Ерунда, заживет к утру.

Только здесь, в этом чаду и блеске, усталость чувствуется почему-то острее. И хочется тишины. Темноты. Одиночества.

Вместо этого придется соответствовать и выполнять. Этикет. Обязанность. Королевский охотник, он же — шут, разлекающий пресыщенную скучающую королеву и ее прихлебателей.

Мервериль на троне — высоком, выточенном из черного обсидиана, с подлокотниками в виде изогнувшихся в агонии существ, наполовину людей, наполовину зверей. Она прекрасна. Кто бы поспорил. Ледяная, безупречная красота, от которой веет бессмертным идеалом. Ее платье, сотканное из тончайших нитей, напоминает лунный свет и паутину под лучом луны. Оно струится по ступеням трона, и каждый раз, когда Меривель поворачивает голову или делает движение рукой — ткань движется. И мне кажется, что сама ночь переливается в складках ткани.

— Тирн.

Королева говорит негромко, но ее голос — нежный и мелодичный, ведь фэйри безупречны… идеальны… О, она никогда не повышала голоса, но слышали и слушали ее все.

И сейчас гул беседы стих, все замерли — в предвкушении.

Выхожу из-за колонны. К трону сквозь зал, сквозь расступающихся придворных — они самонадеянно делают вид, что отходят, потому что этикет требует сменить собеседника или взять еще бокал вина. На самом деле они шарахаются от меня. С брезгливым любопытством. Что ж. Сейчас им доставят удовольствие.

Еще несколько шагов.

Я замираю у трона и опускаюсь на одно колено. Так положено. Таковы требования этикета. Я сам сделал это реальностью, когда выбрал жить вместо умереть.

— Ваше Величество, — громко говорить не стоит. Меривель не любит громких звуков.

Она смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах — то же, что всегда: смесь презрения и раздражения, и еще превосходство. И злость. Словно она так и не смогла простить мне отказ.

— Ох, мой верный охотник, — мурлычет она, и от этого «верный» меня передергивает. — Ты сегодня скучен. Охота не удалась?

— Охота удалась, Ваше Величество. Я привез дань смертных. Ваш обряд на Бельтайн состоится.

— О да. Дань…

Она щелкнула пальцами — резко, сухо, как ломают тонкую ветку. К трону тут же метнулись двое стражников.

— Приведите. Взглянем на твою добычу, Тирн.

Я склоняю голову еще ниже. Ненавижу.

В памяти остались только обрывки, ни с чем не связывающиеся: темнота, холод, железная хватка на моей талии, удерживающая в седле. Грубая, промерзшая на ночном холоде ткань плаща, хлещущая по лицу при малейшем порыве ветра. И запах — леса, дыма, трав, что-то острое и чужое, отчего сводило зубы.

Мерный неспешный шаг коня.

А потом мы остановились, и он сдернул меня с коня, как тюк с тряпьем. Я упала на колени, вцепилась руками в обледеневшую траву, пытаясь не потерять сознание. Голова кружилась, желудок сжимался в тугой узел, и каждый вдох давался с тяжелой болью.

— Вставай.

Голос. Тот самый, что приказал псам остановиться. Тот самый, что велел молчать в зале. Тот самый, что велел встать и идти, если хочу жить. Низкий, ровный, без единой эмоции. Я ненавидела его уже за одно это равнодушное спокойствие. Я подняла голову. И я все еще хотела жить. Выжить. Любой ценой.

— Меня Гвен зовут… господин, — робко говорю я в спину и поднимаюсь.

Он с удивлением оборачивается ко мне. Смотрит долго и наконец бросает:

— Пусть тебя зовут те, кому это нужно.

Дом — огромный, черный, — вырос из темноты, как надгробный камень. Три этажа, остроконечные башенки по углам, узкие стрельчатые окна, в которых не горел свет. Ни огонька, ни движения, ни признака жизни. Старый особняк, заброшенный и забытый.

Вокруг — высокая каменная ограда, поросшая мхом. Ворота, тяжелые, кованые — их закрывали несколько существ. Странных. Не людей. Правда, я не сразу поняла, что это не люди. И когда я попыталась разглядеть их лица, меня захлестнула волна тошнотворного страха. Первобытного, животного страха, от которого хотелось зажмуриться и забиться в самую глубокую нору. И молиться.

— Это вредилки. Не смотри на них, — сказал голос. Мне и голоса хватало, чтобы задыхаться от ужаса. — И не подходи к ограде.

Я опустила голову еще ниже, цепляясь взглядом за обледеневшие комья травы под копытами и пыталась сдержать тошноту. Внутри ограды, во дворе, было тихо. Слишком тихо. Ни шороха, ни звука, только ветер шелестит в ветвях старых деревьев. А потом я увидела псов.

Два огромных силуэта. Они лежали, положив морды на лапы, и смотрели на меня. Глаза горели желтым в темноте, и в этом взгляде не было ни злобы, ни угрозы — только голодное, терпеливое ожидание. Если что — сожрут? Я не сомневалась.

Он повел меня в дом. Просто взял за капюшон, поднял, поставил на ноги и потащил, не спрашивая, могу ли я идти.

Я могла с трудом. Ноги двигались сами, на автомате, пока сознание пыталось хоть как-то осмыслить происходящее.

Мы поднялись по ступеням и вошли.

В холле было темно и холодно. Холодно, как в склепе. Он прошел в огромный зал — я успела заметить камин, черный зев которого мог проглотить целое дерево за раз, высокие сводчатые потолки, теряющиеся во тьме, голые стены без единой картины. Мебель стояла, накрытая серыми чехлами, как призраки, застывшие в ожидании.

Он остановился в центре зала, обвел взглядом помещение и вслед его взгляду загорались свечи — мерным, приглушенным светом. Последним вспыхнул камин.

Только после этого хозяин этого угрюмого жилища развернул меня к себе, и я впервые увидела его лицо вблизи.

Красивый. Нет, не так. Красивый — слишком слабое слово для того, что я увидела. Острые, точеные черты, бледная кожа, отливающая синевой в слабом свете из окна. Глаза — светлые, почти прозрачные, с вертикальными зрачками, как у хищника. И волосы — длинные, белые, как первый снег в лесу, стянутые в низкий хвост. Ни одной лишней детали. Все совершенно и безупречно. Страшная, нечеловеческая красота, которая заставила меня замереть в ужасе и восхищении.

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего. Пустота.

Абсолютная, вымороженная пустота.

Как будто я была не человеком, не живым существом, а предметом мебели, который зачем-то притащили в его дом.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Я скажу это один раз.

Я только кивнула. Язык присох к небу.

— Ты будешь жить здесь. Раз так захотела королева. Территория за оградой — смерть. Вредилки убьют быстрее, чем ты сделаешь шаг к воротам. Проверять… не советую. Двор — тоже. Псы во дворе могут загрызть, если я не прикажу иначе. Дом — твое убежище. Из дома выходить без меня запрещено.

Он говорил ровно, буднично, как будто инструктировал новую прислугу. Хотя что это я. Я и есть прислуга. Смертная для бессмертного фэйри. Страшные сказки оборачивались кошмарной реалистичности сном, от которого я вряд ли проснусь.

— Комнат много. Большинство закрыто. Не лезь. Тебе доступны: зал, кухня, библиотека. Моя комната — дверь напротив лестницы. Туда не заходить. Никогда. Вообще никогда.

— Я…

— Я не закончил, — сообщил мне фэйэри. Ровно и бесстрастно. Но почему-то мне показалось, что он едва сдержался, чтобы не ударить.

Я замерла.

— Правила простые. Не трогай ничего, что не принадлежит тебе. Не лезь туда, куда не велено. Не мешай мне. Вопросы задавать можно, но только когда я разрешу. Говорить можно — когда я разрешу. Врать нельзя — я все равно узнаю. И никогда не бери ни у кого ничего, особенно — не ешь и не пей, если даю не я. Помнится, у дольмена ты жадно хотела жить? Если по-прежнему хочешь — сделаешь, как я сказал. И если хочешь сохранить рассудок. Это понятно? Ни еды, ни питья, ни «я только лизнуть», «я только попробовать». Здесь другие законы. Для смертных наша пища — яд.

Он помолчал, давая мне переварить.

— Завтра я уеду. Можешь исследовать дом, можешь сидеть в зале, можешь спать. Делай что хочешь, но не выходи наружу. Вернусь через два дня. Еда для тебя в кладовой — мясо, сухари, орехи, ягоды. Вода. Травы можно заваривать. Если знаешь, для чего эти травы. Больше ничего не бери.

Я сглотнула. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.

Он разглядывал меня какое-то время, и в его взгляде мне почудилось даже любопытство… Потом, покачав головой, будто принимая какое-то решение, развернулся и пошел куда-то вглубь дома. Я стояла, боясь сдвинуться с места. Через минуту он вернулся, неся в руках ворох темных тряпок.

— Это тебе, — бросил он мне под ноги. — Твое — высуши, почисть, оставь. Это носи.

Я наклонилась, подняла. Платье. Грубое, шерстяное, темно-серое, почти черное. Длинное, до щиколоток, с длинными рукавами и простым воротом. Темные чулки. И плащ — грубый, но теплый, с капюшоном, способным скрыть лицо.

— Переоденься. Кухня — налево по коридору. Там очаг, дрова, вода. Еда — в кладовой. А мне принеси вина.

Он развернулся и ушел к камину, не сказав больше ни слова.

Я стояла посреди огромного, холодного зала, сжимая в руках грубую шерсть, и смотрела на огонь, который вдруг вспыхнул в камине. Сам. Без спичек, без помощи, просто по его воле.

А потом я вышла.

Слезы текли сами, я даже не пыталась их остановить. Я плакала беззвучно, бредя на кухню, плакала, пока переодевалась, плакала, пока искала вино. Плакала о Лоре, которая оказалась чудовищем. О Марке, которого растерзали псы у меня на глазах. Пусть псих, но он был… живой… И плакала о себе, запертой в этом склепе, среди тварей, которые могут убить одним взглядом. И о маме, которая никогда не узнает, где я. О прабабушке, чьи сказки оказались страшной правдой.

Наконец я заставила себя двигаться. Нашла поднос, чашу, бутылку… я сделала все, что мне велели.

Меня не удостоили даже недовольства — долго копалась, — он даже не повернулся ко мне. Указал рукой, куда поставить вино. И только потом бросил:

— Убирайся. Понадобишься — позову.

Я выскользнула из этого холодного зала, даже радуясь, что так легко отделалась, и вернулась на кухню.

Кухня была огромной, почти как зал, но здесь хотя бы было тепло. Да и мебели несколько побольше. Очаг пылал, дрова потрескивали, и это оказался единственный живой звук во всем доме. Я нашла и кладовую — сухари, вяленое мясо, сушеные ягоды и орехи в деревянных кадках. Налила воды из каменной чаши, долго смотрела на нее, вспоминая его слова: «Не бери ничего, что не дал тебе я».

Вода из его запасов — это он дал? Или нет?

Я не стала пить, на всякий случай… Может, это не та вода? Села на пол у очага, прижимая к груди ворох своей земной одежды, и снова заплакала.

Потом, когда слезы закончились, я разложила свою мокрую, грязную куртку, кашемировый свитер — подарок Лоры, — джинсы, ботинки перед огнем. Все это казалось здесь нереальным, ненастоящим, неправильным.

Расправила ткань, чтобы высохло все аккуратно. Зачем? Не знаю. Привычка. Последний кусочек нормальности в этом кошмаре.

Новое платье сидело мешком, кололось, пахло пылью и лавандой. Плащ оказался тяжелым, почти неподъемным, но теплым. Я сложила его в несколько раз, положила у огня и села к очагу поближе.

Он уедет завтра. Сказал — на два дня. Два дня одна в этом доме. Можно исследовать, можно остаться здесь, можно попытаться сбежать.

Я вспомнила тварей у ворот. Псов во дворе. Его глаза. И поняла, что не сбегу. Я действительно хотела жить.

Усталость навалилась внезапно. Весь этот кошмарный период — сколько прошло дней? Сутки… нет, чуть больше, всего-то! — спрессовался в один тяжелый ком, который давил на меня, казался неподъемным. Я подложила плащ под голову, свернулась калачиком у огня.

Огонь потрескивал, даря тепло. Я заснула под этот звук — одна в чужом мире, в чужом доме, чужая себе самой.

«Бабушка, ты знала. Ты всегда знала. Почему ты не научила меня защищаться?»

Я проснулась от холода.

Огонь в очаге почти погас, только угли тлели, и воздух в кухне стал таким же ледяным, как во всем этом проклятом доме. Я взяла несколько поленьев и положила в очаг, а потом села, кутаясь в плащ, и долго смотрела на серый свет, сочившийся сквозь узкие окна, на разгоравшийся понемногу огонь.

Утро. Или день? Здесь, в этом мире, время текло иначе. Или мне просто казалось?

Я прислушалась. Тишина. Абсолютная, мертвая тишина, без единого звука. Выглянула в коридор, тихо прошла холл — чтобы заглянуть в комнаты. Но и зал, и библиотека, и комната хозяина этого неприветливого дома — все были пусты.

Значит, уехал. Сказал — на два дня. И уехал.

Я вернулась на кухню. Подошла к своим вещам, разложенным у очага. Куртка высохла, джинсы тоже, ботинки — еще влажные внутри, но терпимо. Я смотрела на них, потом на платье, в котором провела ночь. Грубая шерсть кололась, длинный подол путался в ногах, а широкие рукава норовили попасть в огонь при каждом движении.

«Это носи», — сказал он.

А какая разница? Его нет. И два дня его не будет. В доме я одна — он не узнает. И потом — что он мне сделает? Убьет? За непослушание? После того, что я уже видела, смерть почти не пугала. Почти.

Я стянула через голову ненавистное платье и натянула джинсы и свитер. Стало привычно и вроде даже теплее. В своей одежде я почувствовала себя почти человеком. Почти в безопасности. Глупо, конечно — джинсы не защитят от псов и вредилок, но они почему-то казались мне очень важными здесь. Мне почему-то показалось, убери я их сейчас — и вообще забуду о своем доме, о своем мире.

Я заставила себя съесть сухарь, размочив его в воде — пить все-таки очень хотелось. Вода — ледяная — показалась неимоверно вкусной. На десерт добавила себе горсть ягод. Внешне они напоминали малину, но были более терпкими и кислыми на вкус.

Вообще для начала меня интересовали дрова. Новые помещения — и новый мир — это круто. Но вот загнуться от холода в этом мире — небольшое удовольствие.

Дрова были. Не много, но на двое суток должно было хватить с избытком. Надеюсь. Но все равно лучше быть поэкономнее. Главное, не пропустить момент и вовремя в очаг подложить поленья. Ни спичек, ни чего-то подобного я пока не видела, так мой хозяин в таких мелочах совершенно и не нуждался.

На второй день я перестала бояться тишины.

Тишина старого дома стала привычной, даже почти родной. Я как-то подзабыла про моего угрюмого хозяина и его возвращение.

Я снова убиралась, на этот раз в библиотеке, и теперь это доставляло мне удовольствие. Я стерла пыль с полок и тяжелых томов, подмела полы — мусора и здесь набралось немного — и принесла обратно альбом с графикой. Положила на место, погладив рукой обложку.

Вечером я сидела у кухонного очага, закутавшись в плащ, и смотрела на огонь. За окнами давно стемнело, свечи в подсвечниках догорали, и я уже собиралась лечь, когда услышала звук открывающейся двери.

Скрип петель, холод, пробежавший по полу, снова скрип, звук ложащегося в пазы засова…

Мой хозяин вернулся.

Я вскочила, не зная, что делать. Выйти в коридор? Затаиться? Никто не говорил мне, что нужно делать, когда король Дикой Охоты возвращается домой…

Все же я выглянула в коридор. Он стоял, привалившись к стене, закрыв глаза. И он был… совсем другим. Не таким, каким я увидела его в первый раз. Тогда, во дворце и по дороге сюда, он был равнодушным и холодным. Как скала на северном побережье. Сейчас от этой скалы осталась тень. Измотанная бесконечной усталостью тень.

Я застыла на месте, боясь дышать. Он же медленно отлепился от стены и двинулся к залу. И только у дверей остановился, сбросив с плеч свой тяжелый теплый плащ, а следом и куртку.

— Вычисти. И высуши, — голос был хриплым, каким-то севшим, безжизненным.

— Да, господин.

Судя по всему, ответа от меня он не ждал. Прошел в зал.

Подобрав тяжелую, изрядно вымокшую — где только угораздило! — одежду, я заглянула в помещение. Огонь в камине уже пылал, а мой хозяин сидел в одном из кресел.

Одежда была тяжелой, держать ее оказалось сложно, и я поплелась на кухню. В кладовой мне попалась коробка с нитками, иглами и ножницами — странной формы, явно старинными, но предназначение их было очевидно. Правда, когда я на коробку наткнулась, меня эти вещи не заинтересовали… но все-таки хорошо, что я такая любопытная.

Коробку я разыскала и устроилась у огня.

Плащ был тяжелым. Плотная шерсть — влажная, холодная, — в нескольких местах оказалась прождена, порвана. Низ заляпан грязью и какими-то бурыми пятнами.

Кровь.

Его? Нет?

Меня передернуло. Я заставила себя не думать о том, что случилось там, где он был.

Огонь в очаге я поддерживала весь день, и сейчас на кухне разливалось тепло. Огонь весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Я разложила плащ на широкой деревянной скамье у очага, расправила складки, чуть примяла мех.

При свете я рассмотрела его одежду лучше. Дорогая ткань, тонкой выделки, почти невесомая, но очень плотная. Похожа на шерсть, но… нет, это была не шерстт. Мех — мягкий, густой, темно-бурый, почти черный. Медведь. Я провела пальцами по ворсу, и на миг забыла, где нахожусь.

Потом заметила разрезы.

Три. Длинные, рваные, как от когтей или сучьев. Два на спине, один на рукаве, почти у самого плеча. Края ткани топорщились, нити торчали в разные стороны.

Что ж. Иглы ржавые, но острые, нитки — грубые, вощеные, черные, серебристые и серые. Все, других цветов не наблюдалось. Я выбрала черные, вдела нить в иглу и пристроилась у огня.

Шитье успокаивало. Руки достаточно быстро вспомнили, что это такое — штопать. Стежок за стежком, ровно, аккуратно, стараясь, чтобы шов был максимально незаметен. Шитье я никогда не любила, но мама учила зашивать дырки, а бабушка — штопать носки и вышивать. Они утверждали в один голос, что пригодится… но явно не думали, что пригодится… вот так…

Мелкие, аккуратные стежки ложились легко, и мысли текли сами собой.

Он красивый. Очень. Я подумала об этом еще тогда, когда впервые увидела его во дворце, но тогда… тогда страх не давал мне до конца осознать это.

Сейчас же я могла признаться себе: да, красивый. До мурашек, до дрожи, до того странного, тянущего чувства внизу живота, от которого становилось неловко и хотелось отвести глаза.

Тонкие черты лица, совершенные до идеальности, и глаза — серые, прозрачные, как лед, который забыл, что он может растаять. Волосы — белые, длинные, небрежно стянутые в хвост. Ему шла эта прическа. Удивительно шла.

И руки — сильные, с длинными пальцами, которые умеют держать меч, но могут и поддержать — уверенно, нежно…

Я уколола палец и потрясла головой, отгоняя неуместные мысли. Слизала выступившую капельку крови.

Мысль пришла внезапно, но, раз появившись, не уходила.

Он пришел с охоты, где убивал — и врядли зверей. Он вернулся опустошенным и холодным, как этот дом до того, как я зажгла свечи.

Но свечи ведь можно зажечь везде.

Я представила, как подхожу к нему. Просто подхожу, касаюсь руки, смотрю в глаза.

Сердце забилось быстрее. Глупая, опасная мысль. А если он рассердится? А если прогонит? А если сделает больно — еще больнее, чем его псы Марку?

Но… Может, он не злой. Может, он просто сломанный. Как этот дом. А сломанное можно починить. Я уже чинила сегодня его плащ, я уже «чинила» его дом…

Стежок за стежком, медленно, аккуратно, как зашивать плащ… Сначала просто быть. Рядом. Потом — заговорить. Потом — прикоснуться. Потом…

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Игла вновь кольнула палец. Снова кровь…

Я продолжила шить.

И хотела только одного — выжить. Но еще больше я хотела жить. Нормально. Без страха. Не только ради безопасности, хотя и ради безопасности тоже. Просто… мне было страшно и одиноко, а мой хозяин был единственным живым существом в этом мире, которо могло стать ближе, чем псы во дворе. Даже если он чудовище. Даже если он убийца. Даже если до сих пор я вздрагиваю, вспоминая легенды о Короле Самайна, что рассказывали нам взрослые.

А может быть… у меня получится, и он сжалится надо мной, разрешив вернуться в мой привычный мир? В мою жизнь. Пусть в голодную и холодную, но… мою.

Я закончила зашивать последний разрез, откусила нитку зубами, провела пальцем по шву. Почти незаметно. Аккуратно. Что ж, мама, ты оказалась права. И прабабушка тоже. Только вот маму я слушала, а прабабку — нет.

Я вычистила плащ и, разложив его сушиться у огня, занялась курткой. Работы тут было немного, и я, порядком уже уставшая, надеялась закончить побыстрее.

Не получилось.

Мой хозяин стоял в дверном проеме и наблюдал за мной…

Давно ли? Я вспомнила свои мысли о нем и тут же покраснела.

— Вина, — бросил он и повернулся, чтобы уйти. Милосердный Бог, как меня пугает это безучастное равнодушие… до ужаса, до того, что я забываю вообще все…

— Господин Тирн… — выдохнула я.

Я всего лишь хотела спросить, какое именно вино мне принести — в кладовой лежали бутылки, стояло несколько бочонков…

Но мой хозяин замер. И резко развернулся — резко, всем корпусом. И его глаза… там была такая ярость, такая ненависть…

— Что ты сказала? — его низкий голос сорвался на шепот.

Доли секунды хватило, чтобы разъяренный фэйри оказался рядом со мной, схватил за плечи. А я никак не могла понять, что я сделала, чтобы вызвать такую ненависть.

— Ты… — он выплюнул это слово, почти задохнувшись. И оттолкнул меня. Не сильно, но с таким презрением! Я отлетела к стене, ударившись о каменную кладку.

— Для тебя я — Ан Тирн! — прошипел он, явно изо всех сил сдерживаясь.

Я сползла по стене на пол. На моих плечах остались красные следы от его пальцев. И я смотрела на эти пятна, на разорванный рукав, и никак не могла заставить себя встать, унять дрожь.

— Вина, быстро, — рявкнул он.

Развернулся и ушел. Его шаги гулко отдавались в тишине дома.

Я не знаю, в какой момент решила, что это хорошая идея.

Может быть, когда поняла, что все двери заперты.

Может быть, когда осознала, что в этом мире у меня нет ни союзников, ни доброжелателей, ни даже элементарной защиты.

А может быть, когда устала бояться.

Я перестала его бояться.

Странно, правда? А должна была бы бояться еще сильнее. Он фактически изнасиловал меня там, в своем пустом зале. Сказал гадкие слова, унизил, заставил меня чувствовать себя вещью… Я все время думала об этом, он изломал меня, совершенно так же как был изломан этот дом, и наверное он сам.

Он сделал это и спокойно продолжил сидеть у огня. Как будто ничего не случилось. Как будто я — пустое место. Хотя, что я… я и есть пустое место.

Я лежала на полу в кухне до рассвета без сна, свернувшись калачиком у очага. Огонь уже практически угас, угли тлели, но я не вставала, чтобы принести еще поленья. Сил не было. Не могла. Лежала, глядя в потолок, и считала трещины в камне. Ублюдок. И плакать не могла — слезы кончились еще ночью, когда я наконец доползла до своей лежанки и зарылась лицом в плащ, чтобы не слышать собственных всхлипов.

Теперь внутри было пусто. Выжжено. Как этот дом до того, как я зажгла в нем свечи.

Я слышала его шаги в коридоре. Слышала, как закрылась тяжелая дубовая дверь в дом.

Уехал?

Я лежала у камина, смотрела в потолок. Никаких звуков. Скупое ноябрьское солнце плавало в небе, заглядывая в кухонные окна. Дом затих и дремал. Значит, уехал.

К вечеру я заставила себя встать.

Громкий, настойчивый лай во дворе говорил только об одном: хозяин вернулся. Я услышала псов случайно — сметала пыль в коридоре. И порадовалась такому стечению обстоятельств. Успею не попасться на глаза.

Каждый раз мой хозяин возвращался… пустым. Не знаю, как описать это точнее. Словно охота вытягивала из него все жизненные силы. И это было куда страшнее, чем видеть его в обычном состоянии. И я точно была уверена, что лучше не раздражать его такого своим присутствием.

Лай доносился все громче, дверь все не открывалась. Я успела уйти от греха на кухню, повесить чайник в очаг, приготовить несколько бутылок с вином, собрать поднос… но ни хлопка закрывающейся двери, ни привычно ожидаемого окрика «Вина» я так и не услышала.

Выглянула. Коридор и правда оказался пустым. И из открытых настежь дверей в каминный зал и библиотеку не выходил свет от свечей, там по-прежнему было темно.

За окнами ничего не было видно — ноябрьский вечер наступал быстро и неотвратимо, поглощая все краски.

А псы лаяли во дворе.

И тогда я решила, что нужно открыть дверь дома. Потому что другого выхода нет.

День тянулся, хмурый и тихий.

Мой хозяин перебрался в зал, сидел в своем кресле у камина. Изредка я заглядывала в помещение — мне все казалось, что меня зовут, но нет. Но видно, он слышал меня. И в мой очередной рейд приказал угомониться, сесть у окна и помолчать. Так я и сама молчала… ну, заходила иногда, ну, может, не так тихо, как хотелось бы, но ведь… у меня были причины.

Но я послушно присела у окна и замерла. Хозяин мой практически не двигался и дышал неглубоко и редко, будто включил режим экономии: никаких движений, никаких эмоций, никаких звуков. Тишину прерывал только треск огня, и то, очень робкий и тихий. Я тоже помалкивала и старалась не шуметь. У меня это получалось куда хуже.

Вот в эту тишину и врезался отдаленный звук рога.

Эльф поморщился, но и только. И больше никаких движений. А я не обратила внимания, разве что отметила услышанное — обычно-то с улицы доносились только лай псов да ветер.

— Скоро пожалуют гости. Приготовь вино и угощение, — буркнул мой хозяин и поднялся из кресла. — Найдешь на кухне.

Ну и что я найду на его кухне, кроме вина и дохлых пауков? Но ослушаться — нет, я пока не посмела.

С вином действительно проблем не было никогда и сейчас не возникло.

— В шкафу, — прозвучало за спиной. Я чуть не выронила бутылки от неожиданности. — Серебряный сервиз. Достань.

Я достала, мысленно чертыхаясь, — тянуться было неудобно и высоко.

— Протри тарелки, — перечислял мой хозяин равнодушно, — в кладовой сыр, орехи. Нарежь, разложи, подай, сейчас. Потом принесешь гостям вина и останешься в зале, встанешь за моим креслом. В глаза никому не смотреть, ни с кем не говорить, ничего ни у кого брать, даже если предложат, даже если настойчиво предложат. Поняла?

— Да, господин, — пробормотала я, пытаясь справиться с тарелками. Помощь мне никто не предложил, разумеется.

— И сними передник, не суйся в зал как… замарашка.

И с такими непередаваемыми интонациями озаботился он моим внешним видом, ну надо же… слов нет. Интересно, кто к нему пожаловал…

Размышлять было некогда: посуда оказалась тяжелой, я сосредоточилась на том, чтобы все порезать и разложить, отнести и расставить, и главное, сделать это красиво. В кладовой лежали тяжелые льняные скатерти и салфетки. Скатерти я трогать не решилась — долго это слишком. А вот салфетки пригодились: отбеленный лен с белыми же вышитыми цветами, мягкий и тонкий, идеально лег на темный стол. Одну дорожку я расстелила на столике у камина. Полюбовалась на свою работу, осталась крайне довольна — в комнате стало куда уютнее — и за работой пропустила самое главное.

Властный стук в дверь, я выскользнула из зала, чтобы до времени не попасться высоким гостям на глаза и успеть снять ни в чем неповинный передник на кухне. Пока я возилась, гости вошли: я слышала тихий гул голосов и знакомый звонкий смех.

— Я пришла навестить моего верного охотника, — голос Меривель был сладок, как засахаренный орешек: сверху вкусная глазурь, а вот внутри может попасться все, что угодно. — Мне доложили, что твоя охота была удачной, но… немного травматичной? Вижу, меня обманули, Тирн.

— Вас немного неверно информировали, ваше величество, — склонил голову мой хозяин. — Но я рад, ведь в итоге вы почтили этот дом визитом.

Я тихонько разносила вино гостям. Придворных, сопровождающих ее величество королеву Меривель, собралось немного, всего лишь шестеро — пара дам и четверо мужчин. Описывать женские платья местных обитателей можно часами. А уложиться в целом в одно слово — идеал. Что уж говорить, и те, что носили это волшебство сами были прекрасны, а к чему описывать красоту? Правда, платье самой королевы им затмить не удалось, конечно же. Королева была вне конкуренции.

Мужчины, по сравнению с моим хозяином, были одеты, по мне, так даже вызывающе. От обилия серебра на их камзолах и хитрой вышивки просто рябило в глазах.

Я разглядывала украдкой диковинную одежду и сравнивала с простой, без всякой вычурности и нашивок, черной курткой, которую мой хозяин надел, встречая гостей.

Они сидели с Меривель у камина, негромко разговаривали и… выглядели, как королевская пара, уставшая от светского шума и решившая в кои-то веки провести несколько часов друг с другом. Красивая пара. Да и смотрелись мой господин и королева рядом настолько естественно, что и не скажешь, что он — в опале… Я украдкой оглядела гостей. Нет, ни один из сопровождающих лордов не был бы так органичен здесь, у камина, рядом с королевой.

Мне еще несколько раз пришлось возвращаться на кухню и приносить в зал подносы. Ну и ладно, это хоть и тяжело, ну и пусть. Роль официантки, даже в такой нестандартной компании, была привычной и от этого я чувствовала себя несколько увереннее.

Одно вселяло в меня тревогу. Мой господин все же выглядел уставшим и пару раз украдкой плотнее запахивал куртку, словно пытался избавиться от озноба…

Похоже, не только я заметила его манипуляции. Меривель ласково взяла его за руку, чуть подавшись вперед:

— Ты выглядишь бледным, мой дорогой охотник. Осень отбирает у тебя силы? — она томно разглядывала собеседника, но в ее взгляде на долю секунды промелькнуло что-то хищное.

— Осень — мое время, Меривель, — ответил эльф, и его голос был ровным, обычным, но… что-то все равно шло не так. Я чувствовала.

— Что ж, тогда у меня нет препятствий для нового поручения, Эйрнан. Ты единственный, кто может дать мне здравый совет… помочь… — мой хозяин хотел было ответить, но королева нетерпеливо махнула рукой. — Потом расскажешь мне о моих невероятных уме и красоте, — досадливо, как мне показалось, проговорила Меривель, — выслушай сначала. Ты слышал о пропажах?

Мой хозяин кивнул, но дальше комментировать свой ответ не стал. И напрягся. Видно, тема лежала в сфере его профессиональных интересов. Кто же ты такой, Ан Тирн, что королева, унижающая тебя при своих придворных, при любой проблеме бежит к тебе за советом… и так нежно держит тебя за руку… Я поймала себя на том, что пялюсь на них, и, походу, совсем открыто и неприлично. И отвернулась.

— Все намного хуже, чем ты слышал.

— Значит, есть то, о чем я не слышал.

— Маловероятно, мой милый, — вздохнула королева. — О пропаже лорда Нордена ты наверняка уже осведомлен. Хотя я и хотела бы сохранить это в секрете. Но не от тебя. Что ты думаешь?

— И случай такой же, что и прочие?

— Лорд Каэл, — королева знаком подозвала к себе одного из сопровождающих.

Призванным лордом оказался миловидный юноша с яркими зелеными глазами. Единственная черта, что выделяла его среди других миловидных парнишек, окружающих королеву. Головой я понимала, что «мальчик», выглядящий моим ровесником, явно куда постарше… но принять это…

Я вспомнила, что мне строго было запрещено рассматривать гостей и опустила голову пониже. Голос у призванного лорда тоже был приятный.

— Ваше величество, — проговорил Каэл и обратился к хозяину: — нет, случай иной. Совершенно. Обстоятельства, место. И… гибель его сопровождающих…

— Магия? Запах? Что-нибудь еще?

— Нет, полная пустота. Ничего. Никаких следов.

— Пошли официальный запрос королю, — предложил мой хозяин.

— Что это даст? — удивленно уточнила Меривель.

— Ничего. Кроме того, что тот, кто заметает следы, будет считать, что вновь обостряет наши старые конфликты.

— Ты считаешь…

— Только то, что и ты видишь, эйна, — вздохнул Ан Тирн. — Понимаю, что тебе очень не хочется это признавать, но, боюсь, все не так хорошо. И списать все на неудачную охоту уже не получится. Позволишь мне взглянуть на место? Поговорить со свидетелями?

— Все, что хочешь. Только свидетелей нет.

— Ничего, я найду, — усмехнулся мой хозяин.

Меривель улыбнулась и вернулась к светской беседе. Она болтала о придворных сплетнях, о новых указах, о предстоящей охоте. И не отводила глаз от лица своего собеседника, словно искала в нем подтвержение своим мыслям.

Мой хозяин отвечал ей вежливо, но как-то односложно и без прежнего интереса. Так терпят неуместных гостей, не желая нарушить этикет.

А королева улыбалась, продолжая беседу и ничуть не заботясь тем, что ей едва отвечают.

Внезапно ее величество переключились на меня.

— Угостись, дитя. Дом так изменился. Твои старания заметны. Ты такая молодец! — королева протянула мне что-то, напоминающее конфету в золотой блестящей обертке. — Надеюсь, ты привыкла здесь?

Даже я понимала, что ответа от меня никто не ждал. Но ситуация меня испугала: королева протягивала мне свой дар, а я медлила и умоляюще смотрела на хозяина, но он и сам отреагировал быстро:

— Она прислуживает, Ваше Величество, — холодно и безразлично произнес он. — Ее дело — позаботиться о напитках и закусках, а не жевать здесь самой, — и перевел на меня тяжелый взгляд.

— Я смотрю, подарок пошел тебе на пользу, Тирн, — улыбнулась королева, пряча свой дар. Глаза у нее при этом были весьма злющие. — Ты неплохо ее выдрессировал за это время. Да и в этом доме стало куда уютнее…

Эта пытка длилась еще с час. Королева сидела и явно не намеревалась покидать мрачный зал. Она болтала о лордах и об их охотничьих удачах, о придворных дамах, о разных мелких событиях. Мой хозяин поддерживал беседу ровно настолько, насколько это было необходимо по правилам этикета, но даже я, смертная, замечала, что ему не по себе. И почему-то мне казалось, что Меривель именно этого и ждала. И наслаждалась сейчас.

А потом ей наскучило. Визит завершился, гости повалили из зала за королевой и хозяином, и я за ними.

Коридор наполнился гулом, но церемония прощания не затянулась. Мне было велено открыть дверь. И до момента, пока последний из сановных фэйри не скрылся в ожидающих повозках, хозяин стоял у распахнутых дверей.

Звук удаляющихся колес лично мне был приятен. Меня напрягало только то, что хозяин вцепился в косяк, как в последнюю соломинку. А потом он развернулся, опершись спиной о стену.

— Двери, — хрипло пробормотал он. — Запри на засов двери.

Но мне, если честно, было не до дверей. Он стоял, пытаясь унять дрожь, закрыв глаза, и по виску сползали капли пота. А потом его как будто выключили и он медленно, бесшумно, как подкошенный, осел на пол.

Дверь я заперла. И все еще надеялась, что вот сейчас, пара минут, и он — сильный, упрямый, — он поднимется и все будет по-прежнему. И мне просто привиделось, показалось… я же… глупая смертная… которая ничего, никогда не…

Тихий, сдавленный стон был самым ужасным звуком, что я когда-либо слышала.

— Господин?

Я могла бы и не заниматься этим бессмысленным делом. Принесло же эту… королеву так не вовремя! И этот… умный и типа высшее существо. Тоже хорош!

Не заботясь о приличиях — не до этого — я схватила это всесильное чудовище (и как он там себя еще называл) за плечо, пытаясь хоть чего-то добиться. Бесполезно. Светская вечеринка высосала из него все силы. До отъезда гостей продержался как мог, и все.

Больше всего меня волновало только одно: насколько все плохо? И сможет ли он хоть как-то встать. А до кровати мы доберемся, не первый раз, что уж…

Но мне было и дико страшно. Ни одна сказка, ни одна древняя легенда не рассказывала, что делать с эльфом, которого трясет в лихорадке. И прабабушка про лечение ничего не рассказывала. Вкупе это все наводило на очень плохие мысли. Очень-очень плохие. Лучше их и не думать.

— Пожалуйста, господин, может быть, вы попытаетесь встать?

Я трясла его за плечи. Бесполезно.

Поднять мне его не удалось. Даже хоть как-то сдвинуть. А надо — странный у него был озноб: его явно трясло от холода. И сам он был холоден, как лед.

— Ладно. Надо попытаться, — сказала я в пустоту. Звук голоса успокаивал. Казалось, что я не одна.

Появилась безумная мысль позвать его псов. Если удасться подстелить плащ, то втроем мы бы и дотащили его до ближайшего камина… Безумная, но идея.

Плащ я принесла — мой, плотный, он должен был выдержать. И даже умудрилась подложить под моего хозяина: откуда-то выплыли воспоминания, как мама ухаживала за обезножившей бабушкой, как одна меняла постельное белье… не легко, но значит это вполне реально. И результата я достигла. Осталась малость — несколько метров по коридору до камина. Сначала тепло, потом… ладно, потом наступит — потом и будем разбираться.

Не знаю, сколько это заняло. Может, час. Может, вечность. Я перестала чувствовать время, перестала чувствовать руки, перестала чувствовать вообще что-либо, кроме этого бесконечного, мучительного усилия. Когда мы наконец добрались до камина, я хотела только одного — рухнуть. Эльф оказался безумно тяжелым. Или я слишком слабой.

Огонь плясал совсем близко, бросая теплые отсветы на его бледное лицо. Но не согревал ничуть. Я добавила пару одеял и подушку из его комнаты, а из кухни принесла пару камней и положила в огонь. Через несколько минут можно попробовать использовать их как грелку.

Я перепробовала все, что смогла, чтобы помочь ему согреться,

Камни из огня, завернутые в холстину, — под спину, под ноги, к груди. Одеяла — сверху, еще и еще одно, самое толстое, шерстяное, колючее. Я накрывала его, как мама когда-то укрывала нас в детстве, когда в доме заканчивались дрова, а зима за окном лютовала.

Иногда он вздрагивал — крупно, судорожно, всем телом. Это меня пугало, но я все равно сидела рядом на коленях, вцепившись в его руку, и смотрела на огонь. Что делать? Вот, «потом» наступило, и теперь… что?

Ни одна бабушкина сказка не учила меня лечить эльфов: только спасаться от коварных фэйри. Ни одна древняя легенда не рассказывала, как вытаскивать с того света того, кто затаскивал туда других.

— Дурацкие сказки, — прошептала я зло. — Только и умеют, что пугать. А когда надо — молчат.

Он снова вздрогнул. Сильнее. И попытался что-то сказать. И вдруг открыл глаза.

Взгляд был совершенно пустой и какой-то… темный.

— Господин? — позвала я тихо. — Вы меня слышите? Вам лучше?

Никакого ответа. Только этот пустой, страшный взгляд.

А потом его тело выгнулось. Резко, сильно, будто через него пропустили разряд. Он захрипел, забился в судорогах, и я, не успев сообразить, отлетела в сторону, больно ударившись спиной о каминную полку.

Конечно, я попыталась его удержать, хоть как-то, хотя бы голову. Откинула остывшие и ставшие теперь опасными камни, подкладывала одеяла, лишь бы не поранился. Я чувствовала, как его тело бьется в моих руках, как мышцы то каменеют, то расслабляются, как хриплое дыхание рвется наружу вместе с проклятиями на языке, которого я не понимала.

Но и это закончилось. К тому моменту я была вымотана так, будто сама прошла через пытки судорог. Руки дрожали, спина болела, губы были искусаны в кровь. Но слава всем местным богам, которых я не знаю, вроде все действительно закончилось.

Только я рано радовалась. Спустя некоторое время я уже жалела, что сейчас не зима, нельзя открыть окно и набрать снега и льда. Потому что вода на кухне недостаточно холодная.

Он метался в жару, мучительном и тяжелом, губы потрескались и почернели в уголках. А я меняла смоченные в холодной воде тряпицы на лбу и запястьях — они безумно быстро высыхали — и обтирала лицо, грудь, шею, лишь бы хоть как-то облегчить это состояние.

А потом все закончилось. Он обмяк, как тряпичная кукла, из которой вынули весь наполнитель. А я закрыла лицо руками, слушая его неровное дыхание, и впервые за эту бесконечную ночь позволила себе тихо, беззвучно заплакать.

Я сидела рядом, вздрагивая от любого шороха, от его малейшего движения — боялась, что все повторится. Никакая усталость не могла заставить меня закрыть глаза. В голове было пусто: ни страха, ни боли, ни мыслей. Только тишина. А за окном начинался новый день.

Он спал почти сутки. Изредка открывал глаза, смотрел на огонь и снова погружался в сон.

Я не отходила далеко — только на кухню, за дровами. Запас таял на глазах. Меня это тревожило, но предпринимать что-то… наверное, я могла бы придумать, но у меня не было сил. Как будто из меня выжали последнее накануне ночью.

На вторые сутки, ближе к вечеру, мой хозяин перебрался в свое кресло. Я ожидала привычного приказа принести вина и убираться, но он, максимально близко придвинувшись к огню, опять замер.

Вообще после такого приступа не вино нужно — травы заварить, поесть хоть немного, чего-нибудь легкого. Я честно ждала приказа, сколько смогла. А потом подошла сама:

— Господин Ан Тирн, — ладно, раз уж мы такие нервные и любим, чтобы все обращения были с полным титулом, мне не жалко. — Господин, вам нужно что-нибудь?

Он оторвался от созерцания огня и перевел взгляд на меня. Прежний, тяжелый и пустой. Только меня это уже не задевало и, что странно, не пугало.

— Принести вам воды? Или хотите — заварю травы? Или…

Жестом он прервал меня и покачал головой.

— Я приготовлю как вы скажете, — тихо сказала я. — Я многое не умею и не знаю, но…

Он закрыл глаза. Отвернулся. Я стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала себя полной дурой.

Да действительно. Ничего ему не нужно. Ни вода, ни травы, ни моя дурацкая забота. Он просто сидит и смотрит в огонь, и ему плевать, что я тут переживаю, что я ночь не спала, что у меня руки до сих пор дрожат, когда я вспоминаю, как он бился в судорогах на этом полу. Вряд ли это первый приступ, а меня тут не предполагалось, кстати. Так, прихоть королевы. Я пока не поняла, почему я в качестве прислуги должна была стать таким уж унижением для фэйри, но… ладно, разберусь. Но он же справлялся сам как-то, до меня, без меня… Так что, это все мои проблемы и мое добровольное решение, которое нафиг никому не нужно. Он и сам бы справился.

— Позвольте, я вернусь на кухню? — спросила я в пустоту. — Я услышу, если вы позовете.

Он не ответил.

Обычно я не вспоминаю об этом. И конечно, ни с кем не могу поговорить о тех далеких временах. Хотя бы потому, что никого не осталось. И ничего. Только тишина в холмах, тягучая, вымороженная тишина среди груды камней. Там, где больше ничего нет.

Мое имя Эйрнан Ан Тирн.

И когда-то это имя значило многое. Замок на скале, врезающийся в небо острыми шпилями. Земли, уходящие за горизонт — леса, где водилась дичь, луга, где паслись табуны серебристых лошадей, холмы, в недрах которых спала древняя магия. Ритиэйль, расцветавшие там, куда ступала нога истинного наследника рода.

Я был тогда молод и в меру самонадеян. И не в меру доверчив.

И еще тогда я был влюблен.

В то время она не была королевой. Просто прекраснейшая из сидов, дочь короля Неблагого Двора. Рано или поздно она бы унаследовала трон. А добрые отношения с правителем — всегда неплохо. Если держать руку на пульсе.

Я понадеялся на ее чувства. Меривель была пылкой и нежной возлюбленной, яркой, в меру чувствительной и совершенно точно умной и практичной. Красота ее была способна поразить даже сердце холодного гранита, и разрубить любые препятствия быстрее, чем эльфийский меч. Но мне больше импонировали ее умение подчинять любые свои чувства разуму, ставить рассудок впереди эмоций, рассчитывать свои шаги наперед.

Мы проводили достаточно времени ко взаимному удовольствию, и я стал частым гостем во дворце правителя. Мне нравилось быть с нею. Она смеялась, и этот смех пронзил мое сердце насквозь. И тем не менее. Мы оба отдавали себе отчет в том, что влюбленность — совершенно не равна любви. И в том, что пока нам хорошо вместе, мы будем вместе. И никакой вечности.

И я самонадеянно думал, что все так и есть.

А потом Меривель стала королевой.

Я был готов расстаться с ней, как только она захочет, как только потребуется, но моя королева не спешила. Больше того, она настаивала на частых встречах, куда чаще, чем прежде. И меня не насторожило. Тяготило несколько — да. Меривель чудесна и легка, но мы так давно знали друг друга, что вот-вот готовы были перейти грань пресыщения. Я был готов. Это точнее.

Не насторожили меня и слухи о скорой ее свадьбе, и полная тайна, кто же ее избранник.

Нет, по праву рода я мог стать ее мужем. Право королевской крови, которая по воле богов досталась и мне… Глупо. Смешно. Только именно этого я не хотел. И провести всю жизнь мужем королевы если и можно было, то провести всю жизнь — бесконечно долгую жизнь вечного сида — с Меривель? Нет.

Я ожидал только момента, когда королева отпустит меня. Расставание должно быть ее инициативой, и обязательно — нежным. Зачем обижать чудесную девушку.

— Ты женишься на мне, Эйре, — сообщила она однажды.

Она не спрашивала. Она поставила меня перед необходимостью принять ее решение. И подчиниться.

Она много говорила в то утро. Что я единственный, кто может ее поддержать. Что рядом со мной она чувствует себя в безопасности. Что я — её скала, её опора, её будущее.

Она очень много говорила в то утро.

Я все выслушал. И ответил отказом. Меривель умна и дальновидна, идеальный правитель, думал я. И уж она-то точно понимает, что разум и чувства часто не совпадают в ответах. И уж она-то точно выберет разум… Я не учел две вещи: Меривель была девушкой. И она была влюбленной девушкой.

Самонадеянный болван, я принял за чистую монету ее легкий смех, я поверил, что причина ее предложения — лишь политическая.

Я вернулся в свой замок — приграничная территория редко бывала спокойна, и все же требовала периодически присутствия правителя.

А потом гарнизоны королевы покинули мои земли. Грань истончалась, и у моих вассалов уже недоставало сил удерживать ее от проникновения людей и железа. Лорды Благого двора все чаще проверяли границы и нашу готовность встретить их. Какое-то время нам удавалось справляться и без поддержки, но только какое-то время. Силы моего холма были на пределе, когда меня обвинили в измене престолу, клятве и королеве.

Так перестал существовать Двор Зимнего Сна. Земли мои были разорены, вассальные холмы — уничтожены. И никому я не смог стать щитом. Опальный лорд горсти серых камней. Презираемый всеми Король без Двора. Тот, кто забирает души. Собственность королевы.

Дворец утопал в пушистом снегу и сиял. Я не сразу даже поняла, что подъезжали мы не к парадному входу, а со стороны подворья. Но даже непарадная сторона выглядела почти роскошно. Мне так показалось.

Дворец впечатлял. Темно-серый камень, темно-серые башни, темные, почти черные шпили, которые упирались в низкое в небо, протыкая клубящиеся над дворцом тучи.

Я смотрела и не могла отвести взгляд. Это же… это же готика, точно. Чистейшая, правда, какая-то невозможная, доведённая до… абсолюта.

Нервюры сводов, которые я видела снаружи, уходили вверх такими острыми линиями, что казалось — они вот-вот прорежут небо. Контрфорсы — массивные, ступенчатые, — подпирали стены с какой-то хищной, неуловимой грацией. Никто в моём мире не строил так. Не мог строить. Камень не мог воспроизвести такие формы. Камень просто не мог выдержать такое совершенство линий и пропорций…

Но я это видела. Я тихонько ущипнула себя за руку. Но дворец только яснее выступил из тумана. Мы приближались ко все более проявляющемуся зданию.

Уже можно было рассмотреть стрельчатые окна — узкие, длинные, как бойницы. Тысячелетиями такие окна считались вершиной инженерной мысли, но высекать их в камне — та еще работа, а здесь их словно прорезали в стенах, как ножом. Между окнами — пинакли, маленькие башенки, уходящие вверх, увенчанные такими острыми шпилями, что на них можно было бы нанизывать облака.

В деталях читалось что-то безумно знакомое. Пламенеющая готика, узнала я вдруг. Самый поздний, самый вычурный ее этап. Ну да, точно! Те же изогнутые линии, те же сложные переплёты, то же стремление уйти от простых форм в какую-то нереально прекрасную воздушность и каменную вязь. Но здесь это было не обычным подражанием природе, как в мире людей. Здесь камень, казалось, уже был таки. Как будто архитектура в принципе оказалась естественным состоянием этого материала.

— Господин Ан Тирн? — робко окликнула я.

Эльф неохотно повернул голову в мою сторону.

— Там же должен быть выносной аркбутан, — я указала на одно из мест фасада. — Но его нет… а как же держится свод?

Короткий и почему-то удивленный взгляд. Нет, я тоже была удивлена… но ведь действительно та часть постройки… она невозможна!

— Держится, — пожал плечами мой хозяин.

— Но как? Это же… это противоречит всем законам!

— Магия, — коротко ответил он. — Здесь многое держится магией.

Все время забываю про это. Магия… ну да, а как еще это объяснить…

Дворец окружал ров. Наверное, глубокий. Но какой смысл тогда и в этих естественных и традиционно людских средствах защиты, раз есть магия?

— Магия ведь не бесконечна. Ради совершенства линий применить магию — почему бы нет. Но ради защиты или нападения — зачем, если можно обезопасить свое жилище не менее надежно и не так затратно? — мой спутник сказал это в никуда, даже не смотрел в мою сторону. — Держись ближе.

Вода во рве показалась мне чёрной, почти маслянистой. Я никак не могла оторваться от этой бесконечной глубины.

— Еще ближе, — недовольно буркнул эльф. Этого хватило, чтобы перестать пялиться в воду. И переключиться на мост.

Мост каменный, и такие странные обеих сторон статуи, заменяющие ограждение. Не готические химеры, нет. Что-то другое: звери? стражи? чудовища? Они смотрели на приближающихся нас сверху вниз, и их в застывших фигурах чувствовалась угроза.

Одна из статуй впереди привлекла мое внимание. Мне не терпелось поскорее подъехать к ней, рассмотреть поближе, но хозяин, как назло, не спешил, тащился медленно, прям специально!

Статуя, заинтересовавшая меня, изображала странное волкоподобное существо, с человеческими руками, сложенными на груди. Оборотень в фазе перевоплощения, что ли? Пустые каменные глазницы смотрели прямо в меня. Я попыталась переключиться на другие статуи, но вновь и вновь возвращалась к полуволку.

Еще там были тень — я не знаю, как из камня можно было вырезать подобное, но гениальный скульптор передал марево тени, порожденной светом. И женская статуя, полностью нагая, вырезанная с такими натуралистическими подробностями, что становилось жутко. Еще у статуи были огромные крылья, но не было лица, просто стесанный камень.

Статуи словно сами смотрели на меня в ответ. Изучали и…

— Гвен.

Голос моего хозяина прозвучал грубо, неприятно. Как резкое карканье ворона. Я недовольно поморщилась.

— Гвен, смотри на меня.

И совсем другой голос, приятный, мелодичный, говорил мне:

— Подойди. Посмотри. В воде есть ответы. Вода — мать мира. А мать всегда поймет свое дитя. Взгляни, убедись сама.

— Гвен! — резкий окрик.

Моя лошадка всхрапнула и попятилась. Я не сразу поняла, что это не я схватилась за поводья — кто-то извне дёрнул, резко, грубо, заставляя животное остановиться и чуть не развернуться.

Я едва не вылетела из седла. И почувствовала, как загорелась щека от удара.

— Смотри на меня, — сказал он.

Голос жёсткий, ослушаться нельзя. Я смотрела в прозрачные ледяные глаза хозяина и словно просыпалась.

— Держись ближе, не отставай, не смотри по сторонам, — ровно повторил эльф. — Понятно?

Я кивнула. Лошадка подо мной переступала и явно демонстрировала желание поскорее отсюда убраться. Мы двинулись дальше, но поводья мой хозяин не отпустил.

Миновали мост, подъехали подъехали к воротам. Обычным, кованым. Черный металл со стороны дворца был тщательно зашит деревянными отполированными досками. Но даже на фоне дерева узоры из черного металла словно текли и переливались, как ожившие ветви. Не сразу, но я поняла, что мне это напомнило: терновник. Острые, резкие ветви выглядели пугающе натурально.

Ворота распахнулись бесшумно. Мы въехали во двор, миновав портал.

За воротами кипела жизнь, пахло навозом и сеном. И стены королевского дворца интересно сочетались с простыми хозяйственными постройками. Рвущийся в небо дворец, напоминающий причудливые переплетения древесных ветвей, и практичные конюшни, псарня, кладовые. По-своему эти строения тоже были красивы — все так же идеальны и выверены, но практичность сочеталась со строгой и спокойной простотой. И мне это было куда ближе, чем ошеломляющий и подавляющий своим совершенством дворец.

Хозяин спешился, бросил поводья подбежавшему слуге и с неудовольствием глянул на меня. Я тут же слезла со своей лошадки. Мне рассчитывать на присмотр за лошадкой наверняка не приходилось. А что делать дальше никто не сказал.

Поводья и у меня забрали. И я поспешила за своим хозяином, не глядя по сторонам. Повторять опыт моста мне как-то уже расхотелось.

Дальше были коридоры. Длинные, тёмные, пустые коридоры, освещаемые только факелами. Огонь неровно дрожал, бросая отсветы на стены, колебался, и это тоже по-своему было красиво. Факелы через каждые десять шагов и тишина. Такая тишина, что уши закладывало.

Я шла за своим хозяином, сосредоточившись только на одном: не отстать. Правда, старалась хоть как-то запомнить дорогу, считала повороты и думала о том, что заблужусь здесь в первый же день. Навсегда. Будут потом легенды ходить: 'А помните ту смертную, которая приехала с охотником и сгинула в коридорах? До сих пор бродит, увидите — не бойтесь, это безобидный призрак.

— Не отставай, — меня снова дернули, теперь за капюшон. Как щенка любопытного, ей-богу… Я прибавила шагу.

Мы остановились у двери. Обычной, деревянной, без узоров и украшений, зато массивной и неприступной. Мой хозяин толкнул дверь, пропустил меня вперёд и вошёл следом.

Три комнаты. Первая — самая большая. Слово «большая» тут, правда, подошло бы с натяжкой — у него в доме примерно такие комнаты шли за маленькие… тем не менее достаточно пространства. Шагов двадцать в длину, наверное. Камин — настоящий, каменный. То, что огонь вспыхнул меня уже не удивило, привыкла. с уже горящим огнём. Рядом с камином ковер и кресло — деревянное, с высокой спинкой, обитое тёмной тканью. И столик. Два окна — узких, стрельчатых, с толстыми стёклами, а не витражами. За окнами темнело, и хорошо было видно, как середритмя снег во дворе.

— Твоя комната, — указал влево.

За тяжелой (и пыльной, эти фэйри с магией что, не знают, куда эту магию потратить? Уборка у них явно не в приоритете) драпировкой скрывалась небольшая ниша в стене. Кровать — простой, грубо сколоченный деревянный остов и матрас, набитый соломой, судя по всему. Пара подсвечников по стенам. Шмыгнула за ширму и поставила свой рюкзачок рядом с кроватью. Несколько гвоздей в стене, наверное, для одежды. Все. Ну и ладно.

— Удобно, — прошептала я. Мне дико не хватало возможности поговорить, и пока мы жили в доме я болтала сама с собой. Сумасшествие, конечно. Но это помогало. Теперь не поговоришь. — Просторно. Мило.

— Выйди сюда.

Ого, да у нас прогресс! Ослушаться нельзя, да и чего уж — вдруг что интересное скажет. Вышла.

— Моя комната, — он указал на одну из двух дверей справа. — Приведешь все в порядок: пыль, постель. Здесь, — кивок на вторую дверь, небольшая заминка, как будто слово подбирал: — кладовая, еду берешь отсюда. И себе, и мне. И одежда: переберешь, что нужно — починишь. Чтобы был порядок. Вода там, — он указал на окно, и только тогда я заметила небольшую каменную чашу. — Можно пить. Вино — нет. Отсюда выходить только по необходимости. Ясно? А то будешь потом призраком бродить, — добавил он вдруг, — пугать местных. А тут своих хватает, нечего местную фауну увеличивать.

Я кивнула и улыбнулась. У него сегодня просто прогресс. Приступ общительности.

— Кого увидишь — не бойся, — добавил мой хозяин. — Большого вреда они не причинят. Пока ты во дворце.

— Да, господин. А…

— И вопросы ты задаешь только когда разрешат. И разговариваешь — когда разрешат.

Я молча присела — типа да, господин, как прикажете. Только что вот был нормальным, что случилось-то?

Он оглядел жилище с каким-то странным выражением лица. И сел к камину.

— Вина, быстро.

Ну да. Чего ты еще ждала, Гвен?

Около бочек стояли несколько серебряных стаканов, пара подносов — один словно с морозными узорами, второй с потрясающим узором из цветов и листвы. Выбрала первый, в пару к нему стакан и положила льняную белую салфетку: несколько стопок лежали рядом. Если у меня не получится выстирать потом эту красоту… ладно, потом подумаю.

Я принесла вина и меня отпустили.

День был такой нервный, что есть я не просто не хотела, сама мысль вызывала тошноту. Задернула занавеску, зажгла огарки свечей — в кладовой вроде видела свечи, завтра поменяю, сейчас никакого желания выходить из моего убежища не было. Вытянулась на кровати, смотрела в потолок, на тени, появляющиеся от неровного света огня.

Зима обещала быть длинной.

Отсидеться в закрытом трехкомнатном пространстве у меня не получилось. Вся надежда на то, что жить мы будем по уже привычному сценарию, рухнула почти сразу.

Во-первых, у меня начали пропадать вещи. Сначала пуговица с платья, шнурок, застежка… Потом — рубашка, единственная моя запасная рубашка! И башмаки утром приходилось еще поискать. Чертовщина.

Во-вторых, салфетки я и правда никак не могла отстирать — пятна появлялись с завидной регулярностью, и отследить, как именно, у меня вообще никак не получалось. Хозяин смотрел на меня иронично и периодами убирал пятнистые льняные тряпочки с камина, кресла, ковра…

В-третьих, тут жило какое-то странное существо, напоминавшее комок пыли. Я обнаружила его случайно, когда выметала пол в «зале». Комок пыли зашипел, начал в меня плеваться и напрыгивать. А потом вообще вцепился мне в ногу. И если поначалу я молча пыталась отодвинуть от себя бесновавшуюся нечисть, то когда мелкие зубки впились мне в лодыжку, я заорала.

Сбросить гадость все-таки удалось. Комок шипел в своем углу, я рыдала в кресле, поджав ноги, чтобы мерзавец не достал меня и зажимала кровоточащие укусы.

В конце-концов, я слезла с кресла — когда комок укатился куда-то за камин — и занялась подсвечниками. Так меня и застал вернувшийся хозяин.

Кровь уже остановилась, но наступать на ногу было больно. Но я очень старалась не хромать и не разрыдаться от боли. Или от обиды, хотя и от боли тоже.

Честно сказать, не замечала, чтобы мой всевластный фэйри был ко мне внимателен (разумеется) и наблюдал за мной. Но видно, иногда наблюдал. Потому что выяснить, что меня покусала какая-то пыльная агрессивная мышь без хвоста, ему не составило труда.

Ранки он осмотрел (там, кстати, все воспалилось — как-то быстро и очень неожиданно), и вытащил этот самый негостеприимный комок.

С минуту они таращились друг на друга (у комка, оказалось, есть глаза), а потом комок заверещал и начал вырываться — он очень быстро сообразил, что ничем хорошим контакт с высшим фэйри не закончится, но трепыхался хоть и активно, но бессмысленно. Хозяин же не торопясь подошел к окну и открыл створку.

В комнату резко ворвались ветер и снежинки — на улице оказалась метель. И до меня только дошло, что этого незадачливого разумного мыша сейчас выкинут в снег на двор. Туда, где частенько прогуливается призрачная свора Охоты…

— Господин, не делайте этого! Пожалуйста!

Чего мне стало вдруг так не по себе? Выкинул бы и выкинул. А там на удачу. Комок затих, злобно зыркал на меня мелкими красными глазками и явно хотел бы плюнуть, но не решался.

Эльф рассматривал существо и на меня внимания не обращал. Пылька дернулась еще пару раз и заскулила.

— Только посмей, — безучастно сообщил эльф и швырнул существо в угол. — Ногу покажи, — это уже мне.

И, не дожидаясь, сам поднял юбку. Я попыталась сказать, что мне не больно и вообще не стоит, но вышло невнятно и примерно как у существа, и я смирилась. Посмотрит и успокоится.

Он принес какую-то склянку, заставил (без труда, надо сказать, заставил — нога болела все сильнее) сесть в кресло и аккуратно и быстро нанес мазь, замотал мою лодыжку тряпицей. Не сразу, но боль прошла. И только тогда меня отпустили.

Хозяин через некоторое время вновь ушел. А я налила в блюдце травяной отвар, взяла пару сдобных сухариков и подошла к камину. Ослушаться хозяина, тем более нашего — это совсем вещь невозможная, так что новых покусов я не боялась, а остальное… да пусть плюется.

Комочек пристроился в уголке и был почти незаметен. Стоило мне показаться — точно, на меня зашипели. Но и только. Я поставила блюдце, положила рядом сухарики.

— У меня нет молока, — тихонько сказала я, — но как только я найду, принесу тебе. Зато есть ягоды и орехи. Хочешь?

На меня опять зашипели, но уже не так агрессивно.

Утром мои башмаки стояли на месте. А я снова наполнила блюдце компотом из сухих ягод.

Да, потом-то я вспомнила сказки про броуни и их проказы. И про то, как с ним жить в мире. Но если бы этим мелким броуни все ограничивалось! Тут оказалось полно низших фэйри, которые были… ну, как низшие фэйри. То есть маленькие заразы, которые считали своим долгом напомнить тупой смертной, кто в этом месте главный.

Хозяин послал меня на кухню с поручением. Он сказал: «Налево, потом направо, потом прямо до конца и вниз по лестнице». Я кивнула, запомнила и, конечно же, заблудилась.

Я бы честно спросила у кого-нибудь, с людским языком проблем здесь не было, даже броуни меня вполне понимали, что уж про высших говорить. Но коридор был пуст.

Я шла, пытаясь найти лестницу вниз, когда крошечная тварь с прозрачными крыльями больно ущипнула меня за плечо, спикировав откуда-то сверху. Я дернулась и хотела рассмотреть смелую муху, как на меня набросилась целая стая.

— Ай! — закричала я, отмахиваясь. — Да что же вы делаете⁈

Пикси хохотали — тонко и злорадно, яростно щипались, дергали за волосы, норовили залезть под платье. Я пыталась отбиться, но становилось только хуже. Мерзкие летучие бесята были везде! И издевательски осыпали меня пыльцой.

И вдруг все затихли. Только одна пикси пищала истерично и испуганно, запутавшись в моих волосах. Она рвалась прочь, к подругам, чинно и тихо рассевшимся на карнизе.

Кто-то высвободил мелкую тварь, которая тут же с визгом взмыла к потолку.

— Добрый день, мисс Гвен. Вы не ушиблись? Позвольте, я помогу вам.

Я безуспешно пыталась убрать с лица растрепавшиеся волосы и хоть как-то привести себя в порядок. И судорожно вспоминала, где я видела этот зелено-белый камзол. Что первое, что второе занимало время, никакого смысла, как и результата, не имело. А фэйри, предложивший свою помощь, терпеливо ждал. Наконец, я все-таки догадалась подать руку и позволить ему помочь мне встать. И даже волосы худо-бедно пригладила.

Моим спасителем оказался тот самый лорд Каэл, что приезжал в свите королевы.

Я пробормотала свое спасибо и хотела было попросить указать мне направление, как фэйри поинтересовался сам:

— Куда вы направлялись?

— На кухню, милорд, — сообщила я. — Но я, кажется, заблудилась. И если бы вы были так добры…

— О, конечно, мисс, — он смотрел на меня с нежной и вполне милой улыбкой. И я бы честно приняла все за доброжелательность, будь это человек. — Позвольте, я провожу вас. С непривычки здесь легко заблудиться. Но вы быстро освоитесь.

Мы двинулись по коридору вперед и уже за следующим поворотом оказалась нужная мне лестница.

Каэл проводил меня на кухню, потом с кухни до двери. И я облегченно радовалась: Бог знает, какие еще мерзости обитают в коридорах дворца и какой подлости от них ожидать. Всю дорогу он развлекал меня светской беседой — я реально не могла назвать это иначе — и, казалось, вовсе не обращал внимания, что его спутница — низшее смертное существо. Расслабиться и получать удовольствие от прогулки по дворцу это ощутимо мешало.

Лорд учтиво помог мне с дверью и сам что-то объяснил моему хозяину. Думала, меня ожидает допрос в лучшем случае, но видно историю про нападение пикси до Ан Тирна тоже донесли. Он не задал мне ни одного вопроса. Я только облегченно выдохнула. Думать, чем такое молчание может обернуться, мне совершенно не хотелось. А правильнее надо сказать — у меня сил не было думать о будущем.

Второе поручение за пределами покоев не заставило себя ждать, но я была уже готова.

Колонию затаившихся пикси я увидела загодя, сняла заколку и быстро направилась к подоконнику. Мелкие твари удивленно наблюдали за мной, самые смелые даже подлетели поближе. А я положила на каменный уступ мою блестящую заколку и спокойно пошла дальше. На обратном пути на этом месте меня ждали три маленьких синих перышка. Красивых. Я забрала подарок. А в следующий раз оставила несколько пуговок.

Нет, пикси не перестали дразниться, звенеть над ухом и хулиганить, насыпая иногда мне в башмаки свою пыльцу. Но вещи они больше не портили, не щипали и не толкали меня.

Первая неделя во дворце тянулась бесконечно. Я приспосабливалась и молилась только об одном: чтобы больше никаких сюрпризов. Чтобы дни были такими же размеренными. И предсказуемыми.

Конечно нет.

— Переоденься. Надень свою земную одежду.

Я чуть не поперхнулась. Хозяин в принципе не баловал меня общением и по пальцам можно пересчитать, когда он обращался ко мне. А тут вообще невозможное требование… А главное — с чего вдруг?

Но я переоделась. Допила свой напиток и потом сразу же. Старалась побыстрее: хозяин ждать не любит. Да и мне лишний раз вспоминать о том, как со мной обошлись, не слишком хотелось. А одежда напоминала. Еще как.

На дворе нас уже ожидали оседланные лошади и свора — огромные, серые, почти прозрачные, будто сотканные из тумана и лунного света, псы. Глаза их горели холодным белым огнём, из пастей вырывался пар. Этого вполне хватало, чтобы нагнать жути, но не это меня пугало. А то, что они не лаяли, не скулили, не рычали. И от пронизывающего взгляда призраков по коже бежали мурашки.

Мне очень хотелось узнать, куда же мы едем. Но эльф выглядел несколько недовольным и мрачным, и спросить я не решилась.

Мы миновали ворота, мост — на этот раз статуи не обратили на меня внимания, а может, покидающие замок их не интересовали, — и двинулись к лесу. Псы неслись впереди нас, и Тирн даже не пытался сдержать их или нагнать.

Лес был странным. Редкие, странно изогнутые деревья вскоре закончились, уступив место плотному ельнику. Моя лошадка едва поспевала за конем эльфа, и среди деревьев, по снегу, пробиралась с трудом. Дорог мой хозяин, видимо, не признавал. Несколько часов мы ехали по одному ему ведомому маршруту, а потом я почувствовала нечто странное. Будто воздух вокруг сгустился донельзя, уплотнился так, что не проходил в легкие. По счастью, длилось это недолго, и я списала все на усталость и холод: мы уже часа три как находились в седлах, и на передышку рассчитывать не приходилось. К тому же, моя земная одежда хоть и была предназначена для туризма, но не сильно рассчитана на зиму.

Наконец мы выбрались на утоптанную тропу, которая вела с холма в долину. Далеко внизу притулился небольшой городок. Я задохнулась от понимания — все, мы больше не в мире фэйри, мы на земле, и городок — вон как в зимней ночи светят электрические огни! — людской. Мы…

— Останься здесь, Гвен, — сказал вдруг мой спутник. — Не нужно тебе на это смотреть.

Я замотала головой:

— Нет. Пожалуйста! Можно мне с вами, господин? Вы думаете, я сбегу, чтобы дома остаться?

— А ты уверена, что получится? — усмехнулся эльф.

— Я одна боюсь. И холодно. Нет, я в лесу не останусь! Пожалуйста!

Он о чем-то думал. Свора нетерпеливо кружила вокруг лошадей, ожидая приказа.

Эльф склонился к вожаку, сказал что-то тихо и поднял руку. Псы замерли в стойке и резко рванули вниз, в долину.

— Не отставай, — он натянул поводья, отдавая приказ своему коню, и неспешно двинулся по следам своры. И я старалась держаться рядом.

Псы окружили нас, когда мы почти подъехали к окраине города.

В ту свою первую охоту я не видела, как псы загоняют души и пожирают их. Король отпускал призрачную свору резвиться в деревушки и города, решая, сколько человек им можно забрать сейчас. И ни разу мы не приблизились к людским поселениям. Только с каждым новым местом мой господин становился все бледнее. И это было заметно. Даже мне, смертной.

— Господин, — тихо окликнула я, когда мы возвращались через лес. Мне совсем не нравилось, как устало он клонился вперед. И до дворца было еще далеко. И он не поднял голову.

— Господин, вам нехорошо?

Ответа я не ждала, но направила свою лошадку так, чтобы ехать совсем рядом.

— Охота, — вдруг ответил он тихо. — Охота забирает силы. Всегда. Плата.

«Зачем?» — хотела спросить я. Но не спросила. Какой смысл, раз даже Король должен платить…

Потом я ездила с хозяином на каждую охоту, и постепенно привыкала и смирялась со своим участием в этом ритуале. А он ни разу не позволил дождаться его во дворце и ни разу не пояснил, почему. Броуни рассказал. Только его версия была столь неправдоподобной, что я и не поверила поначалу. А зря.

Платье лежало на моей кровати. Подобных проделок пикси еще не устраивали. Украсть что-то и спрятать — легко, хулиганили они подобным образом не часто, но бывало. Но принести?

Вокруг никого не было, и пыльцу на мою кровать никто не натряс. Не пикси? А кто тогда?

В этом мире что ни день, то сюрприз. И вот как мне на это реагировать?

Платье оказалось бархатным, простого кроя, но очень изящное и нежное. Ни обильных украшений, ни вычурной вышивки на ткани не было, не было и нашивок из тяжелого кружева, которые так любили придворные дамы. Но смотрелось оно так благородно! Длинные рукава, неглубокий вырез…

— Примерь. Должно подойти, — сказали неожиданно за моей спиной.

Я вздрогнула и ткань выронила. Он всегда подходит так тихо, что не услышать.

— Это мне? — глупо спросила я.

— Ее величество требует тебя на свой бал. Отказать нельзя. Да, это тебе.

Ткань мягко мерцала в свете свечей, переливаясь, как ночное небо. Он взглянул на платье в моих руках.

— Переоденься, — сказал он.

И вышел.

Я стояла, сжимая в руках этот кусочек ночного неба, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Он выбрал это. Выбрал сам. Для меня. Да, темно-синий цвет — не лучший для моих рыжих волос. Но само платье безумно красиво село по фигуре.

Прошла ночь, потом день. Через узкие окна наступающий вечер быстро вытянул весь свет. Еще немного — и снова мир утонул во тьме. А он все не возвращался.

Сколько раз я прислушивалась к шагам в коридоре. Сколько раз мне казалось, что я слышу… но все это так и осталось иллюзией. То ли мой мозг от долгого ожидания играл со мной шутки, то ли…

Несколько раз ночью кто-то скребся в дверь. Я вскакивала, готовая распахнуть створки. Воображение рисовало мне картины одну страшнее другой: вот измученный охотник падает, не дойдя до заветной двери и все, на что хватает сил — дотянуться до деревянных панелей.

Тогда меня остановил броуни. Он выпрыгнул непонятно откуда и вцепился мне в палец. Боль была адская, зато наваждение спало. Одного предупреждения вполне хватило. Да и Каэл намекнул мне о ночных проказниках… ага, хороши проказы. Издевательство. Впрочем, королева обещала мне наказание… или это просто их обычная жизнь? К концу первой ночи меня уже трясло, и я честно не знала, как переживу навалившийся день.

Помощь опять пришла от броуни. Пылька приволок откуда-то иголки с нитками и потом, пыхтя на все покои, дотащил до меня куртку хозяина. Намек я поняла правильно, мы оба у камина чинили одежду.

Я шила, прислушивалась к звукам извне и тихонько рассказывала домовому, как жила в Лондоне. Про автобусы, метро, дождь и старые дома в Блумсбери. Под вечер броуни перебрался ко мне на колени, мы грелись у огня и ждали.

Хозяин вернулся ближе к утру. И я не разобрала его шагов среди подвывающего в коридоре ветра, и ничего не почувствовала. Только когда дверь открылась — заметила и вскочила.

Бледный. Страшно бледный, осунувшийся, с безучастным, потухшим взглядом. Он закрыл дверь и привалился к ней, как к своему единственному спасению.

— Господин, — выдохнула я.

Он вернулся, живой. Уставший, да, но живой.

И тогда я сделала то, на что никогда бы не решилась в обычный день. Какие приличия? Обняла, прижалась изо всех сил, зарылась лицом в его холодный черный камзол — основательно измятый и очень холодный.

— Простите меня, господин. Я клянусь, я никогда больше ни словом никому не отвечу. Простите!

Он не двигался. И явно терпел мои объятия. А я не могла разжать руки — все казалось, что если отпущу, он исчезнет.

Секунда. Две. Три.

А потом его рука — медленно, будто каждое движение давалось с трудом — легла мне на спину. Не обнял. Просто положил. И замер.

— Гвен, — сказал он тихо чуть погодя. Голос хриплый, севший, чужой почти. — Я здесь, все хорошо. Отпусти. Мне нужно… к огню.

Я отстранилась сразу. Он прошёл мимо меня, пошатываясь, и опустился в кресло у камина. Руки протянул к огню и опять замер.

Налила воды в котелок, повесила над огнём. Принесла плед. Он так и сидел, не двигаясь и не открывая глаз.

Достала вино, хлеб, сыр, вяленое мясо. Всё, что было.

Вернулась в зал с подносом. Поставила на столик рядом с ним.

— Сейчас я согрею вам вина, — сказала я. — И поешьте, пожалуйста. Хоть немного.

— Спасибо, — сказал он вдруг.

Я хотела сказать: «Я с ума сходила, ты знаешь?» Хотела сказать еще тысячу вещей. Только зачем.

Он съел все, что я принесла, не глядя, механически, словно и не чувствуя вкуса. Долго грел руки о чашку с горячим вином, прежде чем выпить.

— Ты спала? — спросил наконец.

Я подняла голову.

— Наверное, господин. Я не хотела, боялась пропустить ваше возвращение, но наверное какое-то время да.

— Иди отдохни. Днем мы выезжаем.

— Охота? Сегодня? Но вы же… вы только вернулись.

— Иди, — оборвал он. — Только приготовь теплую одежду. Очень теплую.

Я покачала головой.

— Одежду я приготовлю. Только никуда не уйду. Я посижу здесь. С вами.

Отвечать он не стал. Но в какой-то момент вдруг накрыл мою ладонь, лежащую на подлокотнике кресла, своей.

И мне опять было беспокойно.

И во дворце наконец для меня почти не осталось сюрпризов, и я привыкла к устоявшимся, рутинным дням и событиям, и мечтала, чтобы больше ничего не менялось. Но остальное…

Я не могла ничего поделать с собой. Я влюблялась все больше в это молчаливое существо, волей случая (и по капризу заклятой подружки) живущее рядом.

Нет, я все понимала. Я уже вполне достаточно разбиралась в местной иерархии, чтобы осознавать — когда-то люди поклонялись ему как богу, приносили жертвы и искали его расположения. Когда-то давно, в седые, древние дни он мог и снизойти до жертвенного костра, и прийти к людям. Теперь, в век технологий и прагматизма, сказка уже была не так нужна. Но сути моего хозяина это не меняло. Он бы и оставался высшим, сидом, хозяином пусть и исчезнувшего, но Двора. И даже сейчас это что-то значило.

А я влюблялась, все сильнее и сильнее, безнадежно, глупо, нелепо. Зная, что никогда он не обратит на меня внимание.

Нет, мы сосуществовали мирно. Он даже начал учить меня языку, и если был свободен вечерами — приносил книги. Он показывал мне руны, объяснял их смысл. Я читала вслух, и он стоял сзади, следил за строками и поправлял, если я что-то произносила не так, и напоминал, если что-то забывала, и показывал, склоняясь над книгой.

Мы вполне ладили, но эти вечера за книгами я не любила. Чувствовала себя пустым местом. И плакала днем, когда хозяин уходил по делам. Я не могла ничего с собой поделать.

Все сломал случай. Особой нужды в моем присутствии не было, но хозяин сказал: «одевайся». Приказы в его покоях не обсуждались. Я натянула меховую курточку на свое шерстяное платье и капор — конец декабря выдался холодным и вьюжным, снега навалило чуть не по пояс, но не смотря на обильные осадки, мороз держался не детский.

Мы вышли на двор, хозяин направился к конюшням, я брела за ним. Нет, на воздухе было прекрасно! И я бы с удовольствием провела время вне комнаты. Только настроение было гаже уже некуда.

Я наблюдала, как мой хозяин осматривает лошадей, я даже немного понимала, что он обсуждает с конюшим. Но потом отошла за ограду — один из коней настолько недобро косился на меня, того и гляди укусит. Да и подальше ото всех мне стало как-то неожиданно полегче.

А потом на двор въехала целая процессия во главе с королевой. Они, видно, вернулись с верховой прогулки. Как бы мне хотелось быть такой уверенной, такой красивой!

Что уж их занесло на хозяйственный двор — не знаю, но стоило ей увидеть Ан Тирна, и Ее Величество тут же направили свою белоснежную кобылу к нему.

Сопровождающие подотстали, я тоже стояла достаточно далеко и не поняла, почему вдруг лошадь королевы встала свечкой и шарахнулась в сторону, пытаясь сбросить седока.

Мой хозяин оказался рядом первым. Он схватил повод, силой сдерживая брыкающуюся кобылу, когда подоспели помощники. Лошадь успокоили, а мой господин помог Меривель выбраться из седла и подхватил ее на руки.

Королева прильнула к его плечу, и мне даже показалось, что она… плакала? Но я стояла далеко и видела только, как мой господин нежно успокаивает и обнимает свою королеву, неся ее в замок.

— Красивая пара, — заметил кто-то рядом.

Одна из фрейлин не поленилась подойти ко мне и заговорить.

— Говорят, он был ее возлюбленным. Давно. Там была какая-то романтичная история.

Я кивнула, но отвечать не стала. В положении смертной прислуги были свои плюсы. Можно быть невежливой. И иногда можно не соблюдать правила. Настроение упало еще ниже, хотя до этого мне казалось, что ниже и некуда уже было.

Все наконец убрались во дворец, остались только эльфы, занятые на конюшнях, и броуни, таскавшие сено. Я понемногу замерзала, когда мой господин вернулся. Долго, по счастью, мы на дворе не остались, вскоре он увел меня обратно. И какой смысл был в этой вылазке?

Отплакала я достаточно быстро. Заговори он со мной, попытайся утешить — и истерике моей точно не было бы конца.

— Не скажешь, что тебя расстроило? — спрашивает эльф тихо.

Я отрицательно качаю головой. Это я и под угрозой смерти не расскажу, от стыда сгорю. Не хватало еще ему знать.

— Хорошо. Мне точно не спрашивать? — уточняет он.

Киваю. А потом чувствую его прикосновение. Легко, почти невесомо он проводит по моей щеке.

Я зажмуриваюсь. Спрятаться. Исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Зачем это все? К чему? Мне не нужна жалость. Мне нужна…

Пытаюсь отвернуться — не могу. Он нежно берет мое лицо в ладони и целует, целует, пока слёзы не высыхают окончательно.

Всегда думала, что выражение «сердце пропустило удар» — красивая метафора. Оказалось, нет.

Я смотрю на него во все глаза, а сердце реально сбивается с ритма, когда я отвечаю на его поцелуй — совсем не мимолетный… настоящий.

Мне очень хочется ответить — жадно, отчаянно, вложить в этот, возможно, единственный поцелуй всю свою боль, всю свою глупую, безнадёжную любовь. Но я не умею. И мне еще больнее.

— Тебе… не противно? — спрашивает он вдруг напряженно.

— Нет, нет!

Завтра может быть, если это завтра наступит вообще, я пожалею об этом. Или он. Или мы оба. Но сейчас мне хотелось только одного: чтобы его нежность не заканчивалась. Никогда.

Он подхватывает меня, прижимает к себе так крепко, что я чувствую, как бьётся его сердце.

— Не бойся, — шепчет он. — Доверяй мне.

Потом…

Я плохо помню, как мы оказались в спальне. Помню только его руки — сильные, которые обычно держали меч и так хорошо умели убивать, а сейчас касались меня, будто я была драгоценностью. Осторожно. Почти благоговейно. И его губы — на моей шее, на ключицах, на груди. Он целует каждый сантиметр, словно хочет вобрать все это в себя, не забыть.

Он нежен и осторожен. Настолько нежен, что мне кажется — все в этом мире сделано из тончайшего стекла. И он боится разрушить все это и причинить боль. Единственный раз он останавливается, когда я касаюсь одного из шрамов.

— Не надо, — он отстраняет мою руку. Говорит тихо, я едва могу расслышать. — Не смотри, Гвен. Пожалуйста.

И свечи почти тут же гаснут. Остается только камин, но его слабых отсветов не хватает, чтобы все видеть. Комната становится еще загадочнее.

Он выдыхает — и целует меня снова.

Дальше всё было как в тумане. Нет, мне не было хорошо. В первый раз… девочки болтали, что это больно, неприятно и нужно перетерпеть, чтобы быть как все. А потом, только потом придет то самое, ради чего все и происходит. Но мне никогда так не хотелось. Я мечтала, чтобы этот самый первый раз был с тем, кого я люблю, с тем — от кого все, даже боль, захочется принять без всяких условий. И вот мое желание… сбылось.

Нет, мне не было хорошо. То, что я чувствую вообще измерить словом «хорошо» невозможно. Я задыхаюсь от целого фонтана ощущений, которые будят во мне его нежные прикосновения, и чувство того, что мы — теперь действительно мы становится почти непереносимо острым и непередаваемо сильным. Я чувствую его тепло от прикосновений, чувствую тяжесть его тела, когда он входит в меня, медленно, но до конца. Я — вся там, в нем, я — то, что теперь принадлежит не только мне.

И во всем этом мире есть только мы. Только его руки, только мои объятия, только этот удивительный ритм, в котором мы двигаемся вместе, сливаясь в единое целое. Он так нежен — невероятно, почти пугающе нежен. Совсем не тот холодный и отстраненный, кого я всегда знала. Он был… Другой. Настоящий?

В какой-то момент я чувствую, что все идет как-то… не так. Не знаю, куда деть руки, как встретить его следующее движение, как… быть той, кого он заслуживает. Глупое, дурацкое чувство — я делаю всё не так, и он, проживший века, сравнивает меня с кем-то, кто был до меня, и находит недостатки.

Я отвожу взгляд. И он тут же замирает, приподнимается, опираясь на локти, чтобы видеть меня и смотреть мне в глаза.

— Я сделал тебе больно, эйна? — спрашивает тихо, но в его голосе нет вопроса.

Я пытаюсь улыбнуться.

— Я… я не знаю, что делать. Я чувствую себя… неуклюжей.

Он медленно проводит ладонью по моей щеке. Потом ниже, заставляя меня буквально выгнуться навстречу.

— Ты делаешь всё правильно. Каждое твоё движение, каждый вздох… я не хочу, чтобы ты была кем-то. Я хочу, чтобы ты была собой. Риэль мин, лаэ.

Я замираю. Три слова на эльфийском. Риэль — я уже знала это слово — «доверие». Не совсем, правда, значит оно что-то куда более глубокое — отдать себя в чьи-то руки полностью. Но сейчас, конечно, самое время заниматься трактовкой слов и понятий.

— Мне нужна ты, лаэ, — шепчет он, склоняясь к самому моему уху. — Твои сомнения. Твое сердце. И покой, который ты даришь. Ам эр’уин.

И по тому, как он говорит это, как его пальцы на долю секунды вздрагивают, касаясь моей груди, как на миг он прикрывает веки, я понимаю вдруг — он сказал мне что-то, что не показывал ранее никому, даже себе.

Я обхватываю его лицо руками, чувствуя под пальцами гладкую кожу, острые скулы, пряди волос.

— Скажи ещё что-нибудь, — прошу я.

— Лаэ эр’уин таэ, — шепчет он мне в губы, и я чувствую, как его сердце замирает на мгновение.

Он целует меня долго и глубоко, а когда отстраняется, я понимаю, что больше не чувствую неуверенности. И мне хочется быть с ним все время в этом единении, в этом слиянии.

После той ночи ничего не изменилось. И всё изменилось.

Он по-прежнему уходил затемно, иногда на весь день, но никогда дольше. Я по-прежнему ждала, встречала, принимала плащ, подавала обед, согревала вино. Он по-прежнему сидел у камина, глядя в огонь, а я — в углу со своим шитьём.

Неожиданно мне понравилось с иглой, и если не было необходимости чинить что-то из одежды или мне не давали в руки книгу, заставляя читать вслух и учить новый язык — вышивала. Броуни, ворчащий вечно и по любому поводу, научил. И даже рисовал на ткани узоры.

Ничего не изменилось. И если мой хозяин — ничего не изменилось, напоминала я себе постоянно — уезжал из замка, он брал меня с собой. На охоту — я сидела в седле за его спиной, чувствуя, как тяжело он дышит, когда псы загоняют добычу. На плац — я стояла поодаль, но достаточно, чтобы быть рядом, и смотрела, как он тренирует новобранцев, как его голос звучит резко и властно, совсем не так, как дома. Я видела его разным — жестким, собранным, усталым, а иногда разозленным — когда он возвращался от королевы. Ничего не изменилось, твердила я. Ничего. Только все чаще я замечала, что он смотрит на меня: когда я вышивала, когда читала, когда убирала его покои, когда ела (ужинали мы всегда вместе).

Но ни одного бала, ни одного приема я больше не посетила. Радовалась, конечно, не очень-то мне хотелось оказаться среди этих высших. Однако отчего-то все равно хотелось.

А потом случилось нечто… наверное, можно сказать — страшное.

Накануне мы снова были вместе. Я связываю то, что случилось утром именно с ночью. Не могу объяснить, почему, но я уверена в этом полностью. Что-то произошло в тот момент, когда мы были близки. Что-то, что заставило все это пробудиться.

Я расскажу по-порядку.

Я убирала покои эльфа. Чистила камин, немного задумалась, и вдруг огонь в очаге вспыхнул ярче. Намного ярче, чем должен был. Я отдёрнула руки, испугавшись, что подпалила рукав, но нет. Никаких ожогов. Никаких повреждений. Это было… что-то другое.

Ан Тирн удивленно оторвался от книги, которую читал. И заинтересованно подался вперед, разглядывая огонь, который не жег.

— И что ты сделала? — спросил он.

— Я… не знаю, — пробормотала я. Самой было интересно. Но эльф вернулся днем не в духе, в такие моменты он хотел только тишины, и я не рискнула выразить свое удивление так, как это полагалось среди людей.

Он подошёл. Посмотрел на огонь, потом на меня.

— Попробуй ещё раз.

— Как? — буркнула я.

— Ну это же ты как-то сделала? Как? Повтори.

Я посмотрела на пылающий огонь. Повтори! А я хотела, чтобы пламя стало тише.

Огонь угас.

— Еще раз, — приказал Ан Тирн.

Я отшатнулась. Тирн перехватил мою руку.

— Не бойся, — сказал он. — Ну же, посмотри. Огонь тебя слушается. Вспыхнул, потом затих.

— Это не вы?

— Еще раз, — терпеливо повторил он. — Сделай это еще раз.

Я посмотрела на еле тлеющий камин. Представила, как огонь разгорается.

Огонь окреп. Начал разрастаться. А потом и менять цвет.

Эльф с интересом наблюдал за нами.

— Хватит, — приказал он. — Смотри на меня.

— Что со мной? — спросила я.

— Магия проснулась. Вероятнее всего, ты полукровка, — равнодушно отметил он, как само собой разумеющееся. И вернулся в кресло.

— И что мне теперь делать?

— Ничего, — пожал плечами Ан Тирн. — У тебя рыжие волосы, ты же ничего с этим не делаешь, просто живешь.

— Волосы я могу перекрасить, — резонно заметила я, протягивая руку к огню. Пламя подалось навстречу, ластясь, как щенок. — А это…

— Это то же самое.

— Отлично. Теперь я должна радоваться, что магия не проснулась раньше… интересно, а она проснулась бы, если бы вы…

— Проверить уже не получится. Придется смириться, — заметил эльф.

В тот вечер он ясно дал мне понять, что не намерен обсуждать больше мои новые способности. А через несколько дней неожиданно вместо чтения начал объяснять мне, что такое магия и как с ней управляться.

— Закрой глаза, — приказал он. — Тебе нужно почувствовать свое тело. И полностью понимать и управлять им. И тем, что есть внутри тебя. Как это выглядит, покажи мне.

Я училась. Закрывала глаза. Тепло, которое разливалось откуда-то изнутри, из самой середины. Оно было похоже на огонёк — я так чувствовала.

— Огонек? Вытяни его наружу. Медленно. Как нитку. И покажи мне.

Я вытягивала. Тепло растекалось по рукам, по пальцам, и на ладони загорался маленький золотистый огонёк. Он дрожал, переливался, жил.

Хозяин теперь заставлял меня тренировались каждый вечер.

Он показывал — я повторяла. Он поправлял — я злилась. Он объяснял — и я пробовала снова.

— Ты слишком торопишься, спокойнее, Гвен, — корректировал он.

— Я не тороплюсь.

— Торопишься.

— Это ты слишком медленный! — в сердцах бросила я, пряча руки за спину. Было до чертиков обидно — я почти весь вечер убила на фигню, которую эльф называл «обменом» и толком ничего не достигла.

Он заставлял меня направлять этот самый «огонек» то в левую руку, то в правую. И если это еще получалось, то заумные попытки обьяснить мне про черную и белую стороны, поглощение и отдачу энергии, которая билась — буквально, я чуть ли не каждым вздохом ощущала эту стихию внутри — во мне успехом не увенчались. Я понимала, что он хочет, но выполнить так и не могла.

Я злилась. Но результат оставался прежним — ни вытянуть из моего учителя поток, ни отдать ему без его встречного желания никак не получалось.

Мы бились над этим до тех пор, пока я не заплакала от бессилия и усталости. Мне казалось, меня выкрутили, как половую тряпку, выжали все силы, всю энергию (ненавижу это слово!) — всю меня.

И я впервые нагрубила. И впервые обратилась без должного почтения.

А что такого?

То, что он сид, а я человек не дает ему права… да вообще ничего не дает!

Он усмехнулся:

— Повторишь свои слова?

— Это ты слишком медленный, — упрямо повторила я. — И вообще не подходишь для того, чтобы что-то отдавать. Как я могу тебя подчинить? А?

Смотрела упрямо и зло ему в переносицу, снизу вверх, хотела рыдать и чтобы он меня поцеловал уже!

А он… улыбался.

Последние пару недель во дворце, если я не пропадал на плацу или на охоте, проводил в библиотеке.

Меривель была права, говоря, что свидетелей пропаж не осталось. То, что я нашел, вряд ли можно было назвать свидетелями, но другого не предвиделось.

Смысла выезжать на места пропаж не было. Но я и это сделал.

Граница. Примерно один район. Совпадение. Или нет. Или все же совпадение.

Не было там ничего, что позволило бы говорить о… целенаправленной программе действий.

Что-то мне тоже во всем этом не нравилось. Я понимал, почему Меривель так внимательна к, казалось бы, обыденным делам — когда у нас были спокойные границы? Понять бы еще, что? Или мы не там ищем.

Сосредоточиться сегодня мне было непросто. Лучше бы вернуться к себе. И смотреть на огонь. И слышать, как человеческая девушка старается не шуметь и не мешать. Не зная, что только она и…

Я еще раз посмотрел на стол, заваленный бумагами. Отложил карты и несколько бумаг. И вернулся к себе.

Гвен отработала почти полноценно и куда больше часа. Определенные выводы я сделал, все же от ее настроения зависит очень многое. Но главного мы достигли — худо-бедно, но направлять свою силу девочка училась.

Отправил ее спать, сам остался у камина. Зажигать свечи без Гвен было лень. Я пододвинул стол ближе к креслу и сложил свои бумаги ближе, так, чтобы можно было дотянуться, не вставая.

Гвен все еще бродила туда-сюда, переодевалась, что-то искала, ходила попить. И вообще всячески отвлекала. Отгородился от нее картой, но не избавился. Она с любопытством посматривала на кусок пергамента, а потом и вовсе подошла ближе, рассматривая руны.

— Странно, — сказала она.

Я уже понял, что работу на сегодня можно завершать. Толку от меня уже не было. Но все же спросил:

— Что именно?

— Вот эта руна, — Гвен коснулась места на карте, — это же портал, так?

Она стояла очень близко. И от ее волос пахло дымом и травами — теплый, родной запах, который я давно перестал замечать, но сейчас вдруг почувствовал острее.

— Верно.

— А куда он ведет?

— На земли людей, в твой мир. Мы проходили через подобный, помнишь?

Она кивнула и спросила вновь:

— А почему здесь еще и цифры?

— Можно попасть в три точки в твоем мире. А через этот портал, — я показал место на второй карте, — в пять.

— И эти места, они близко друг от друга?

— Не очень.

Я все еще не понимал, к чему она клонит.

— А этот портал? — Гвен указала на соседний участок на основной карте. Здесь нет цифр. Только значок. Что это?

Не замечал раньше за ней склонность к географии. Но ладно.

— Это закрытый портал. Вот руна замОк. Значит, просто так не пройти.

— И воспользоваться им нельзя?

— Отчего же. Можно. Только это требует многих усилий.

— Даже от фэйри?

— Даже от сида.

— Это если идти через него в мир людей?

— Нет, это как раз не проблема. Проблема войти через него обратно. Это потребует очень много усилий. Потому им почти не пользуются. Нет смысла, раз вернуться обратно ты можешь только через этот же портал, то… — я замолчал, обдумывая. И повторил: — Слишком много усилий, чтобы вернуться…

Она склонилась над столом, с любопытством вглядываясь в значки. Я смотрел на её профиль, на сосредоточенно сведённые брови, на рыжие волосы, выбившиеся из косы. Она не замечала моего взгляда — или делала вид, что не замечает.

— А куда он ведет? В какое место?

— Хочешь сбежать? — поинтересовался я, убирая карту.

Она посмотрела на меня странно и как-то грустно.

— Что-то рядом с Лондоном. Но туда проще попасть через другой вход.

— Хардфордшир? — спросила она тихо.

— Да, рядом. Но… проще туда же добраться вот отсюда, — я показал ей место на карте.

«Слишком много усилий», — постоянно крутилось в голове. Но каких? Слишком много… и тогда я понял.

— Гвен, — медленно сказал я. — Это важно. Кто привез тебя в Харфордшир?

— Подруга. Сказала, надо отметить Самайн как полагается и ее должны услышать.

— Подруга, ты. Еще был парень, которого принесли в жертву королеве, так?

— Да, Марк.

— И все?

— Нет. С Лорой тоже был парень. Только я их не знаю.

— Помнишь, как он выглядел? — осторожно спросил я.

— Ага, как бомж. Придурковатый такой, грязный, и пахло от него… неприятно.

— А имя? Помнишь?

— Забудешь такое, как же, — неожиданно зло проговорила Гвен. — Саймон, Лора его так называла.

— Ты видела его впервые?

— Ну да, говорю же. Лора их с Марком знала. А я нет.

— И больше ничего необычного?

— Ну, знаешь, когда мы шли к дольмену, Лора переоделась, а Саймон нет, он только у места свою куртку скинул, — Гвен вздохнула. И добавила задумчиво: — Знаешь, на нем была очень дорогая рубашка. Натуральный шелк, это видно было. Просто контраст с разбитыми и грязными ботинками. Диссонанс… и очень какая-то необычная. Крой необычный…

Что ж, вот, похоже, и найдена наша ниточка.

Гвен рассматривала карту. И я смотрел на карту, только ощущение было такое, будто видел этот пергамент впервые впервые.

— Гвен, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

Она подняла голову.

— Я хочу, чтобы ты разрешила мне посмотреть на то, что ты видела тогда.

Она кивнула.

Я протянул руку, коснулся её виска. Закрыл глаза. Девочка стояла смирно и доверчиво ждала.

Видения приходили обрывками — чужие глаза, чужие воспоминания. Туман, лес, холм, вспышки света. Лица. Я выхватывал их из темноты, запоминал, складывал в памяти.

— Что ты видишь? — спросила она тихо.

— Место.

— Какое место?

— То, где мы встретились. И обряд.

Она смотрела на меня выжидающе.

— То, что ты сочла обрядом. И твоя доверчивая подружка, — пояснил я.

— Она мне не подружка, — буркнула Гвен и отстранилась. — Я нужна еще?

— Нет. Иди спать.

— Саймон, — сказала она вдруг. — Это он, да?

— Да. Но ты бы ничего не сделала. И твоя подруга тоже. Он не человек. И похоже, ты единственная, кто выжил после встречи с ним.

Она подняла голову, и в её глазах была такая боль, что я впервые пожалел о своих словах.

Ему опять нужно было вино. Третьи сутки эльф сидел над бумагами, дважды он посылал меня за копиями карт в библиотеку, чертил, сравнивал, высчитывал что-то, хмурился и злился. Даже на наши занятия он выделял теперь куда меньше времени.

— Принеси вина и не мешай, — вот что я слышала постоянно.

Я и старалась не мешать. И у меня даже получалось, если я сидела с книгой или шитьем. Но ведь требовалось еще и позаботиться о помещении! Пыль, камин, огонь, зола… я всем хотела заниматься, просто потому, что сидеть без дела такое себе удовольствие. Но эльфа это, похоже, злило еще сильнее, броуни носился под его сердитыми взглядами как пуля, приводя комнаты в порядок. А я сидела. И ждала очередного поручения.

И вот к исходу третьего дня я, геройски отвоевавшая себе право зажечь свечи — солнце заходило и в большой комнате уже невозможно было находиться без света — старалась мышкой пробираться по периметру, от подсвечника к подсвечнику. Грызун из меня получался так себе, шуршащий и топающий, зато результат! Огоньки сияли, оранжево-голубое пламя (почему-то в последние дни огонь из моих рук все больше приобретал именно голубой оттенок) освещало комнату и делало наш мир куда уютнее. Последними я зажгла свечи на столе. Только с последней рука дрогнула — дверь в покои хозяина отворилась без стука, и посетил нас никто иной как ее величество. Спокойно, по-хозяйски огляделась и уставилась на меня. Если бы я была смелее — я бы ответила. Я бы и так ответила… только слишком хорошо помнила, каким Ан Тирн вернулся из ее подвалов после бала. Посему, Гвен, глаза в пол и приседай пониже. Авось пронесет.

— Отправь прислугу, — приказала королева нетерпеливо, подобрала платье и села в кресло, которое обычно занимал мой хозяин.

Он кивнул мне на дверь, и я вышла. И пока плотно не прикрыла дверь, ни один из них не проронил ни звука. Что за тайны?

В коридоре чадили факелы. В этой части замка было пыльно и душно. Я подумала немного и собралась было к бойнице — там можно было посидеть какое-то время, пока не замерзну окончательно. Что делать потом, если я замерзну, а королева так и не покинет наши гостеприимные покои, я не знала.

Пикси пищали и толкались около двери, и звали меня подслушивать, только что там подслушивать-то? Стены толстенные, дверь массивная. Самые любопытные приникли к замочной скважине, а несколько подлетели ко мне и тащили к двери чуть на за волосы. Я отбивалась аккуратно — они же все-таки маленькие такие, хрупкие, — но активно. Ну прильну я к замку, ну послушаю. И что?

— Там щель, — прошептала самая маленькая, та, что всегда первой прилетала на мои сказки. — Иди сюда. Я тебе все расскажу.

Я покосилась на бойницу. Уже темнело, из затянутого слюдой пространства тянуло холодом. Потом посмотрела на пикси, которые облепили дверь, как мухи варенье.

— Нельзя, — сказала я шёпотом. — Накажет.

— Не узнает, — пискнула другая. — Иди, иди!

Любопытство пересилило.

Я села у двери. Пикси подслушивали, пищали, подлетали ко мне, передавая то одну, то другую фразу. В целом, ничего интересного — они опять обсуждали исчезновения. Хотя передавали все летучие мелочи путанно, в разнобой и присовокупляли к этому свои собственные измышления.

Нескольким пикси наскучило толкаться у замочной скважины, они устроились у меня на плечах и заплетали-расплетали мою косу, дергали за пряди, успели даже поссориться и немного подраться.

Я же сидела тихонько, ни о чем не думала, расслабившись, мерзла немного, конечно, но почему-то пикси меня успокаивали. Или то, что королева не пришла требовать от моего хозяина чего-то, кроме службы.

Я ревновала. Да. От кого я только не слышала о неземной любви, что некогда связывала королеву и охотника. Правда, понять, как можно унижать того, кого ты так любила, я не могла, но я ведь и не бессмертная. И кто знает, кто и кого там любил. И как любил. А сплетни на то и сплетни. Но это не успокаивало.

Пикси притихли. Дверь открылась.

— Я жду результатов, охотник. И если ты не найдёшь мне виновных…

— Я найду, — голос хозяина доносился из комнаты несколько приглушенно.

Меривель кивнула и вышла.

Я поздно сообразила, что происходит, вскочила, одергивая платье. Уставилась в пол и постаралась слиться со стеной.

— Что же ты, милая? — сладко спросила королева, остановившись. — Подслушивала?

— Да, — честно ответила я. — Только бесполезно, ничего не слышно.

— Какая ты… забавная, — в глазах ее величества промелькнуло что-то, похожее на любопытство. — И что же? Много интересного успела узнать?

— Нет, ваше величество.

— Какая ты не любопытная. Просто идеальная прислуга. А что твой господин?

Я не поняла ее вопроса.

— Я всем довольна, ваше величество. И очень вам благодарна.

— И как он тебе?

— Он справедливый хозяин, — ответила я, может быть, через чур жестко. Она спрашивала о другом. Я понимала. Я уже научилась понимать. Но об этом другом я говорить не хотела.

Королева взяла меня за подбородок, приподняла так, чтобы я не могла смотреть куда-то еще кроме как в ее глаза. Пальцы холодные, жёсткие:

— Ты прекрасно знаешь, как нужно ответить. Ответь правильно, девочка, — пропела она. — Я жду.

— Мне не с кем сравнивать, — тихо ответила я.

— Значит, первый. Интересно. И что? Ты влюблена в своего первого мужчину?

— Нет, — еще тише ответила я.

— Ни капельки? Совсем ни на сколько? Дитя, ты меня удивляешь. Он так красив…разве нет? Конечно, шрамы портят его тело, но лицо я приказала оставить нетронутым… Он ведь уже рассказал тебе, откуда эти шрамы?

— Нет.

— Не ври мне, девочка. Чем же ты занимаешься все эти месяцы? Ну же, скажи правду. Вот он, твой мрачный герой, отверженный, одинокий. Что еще нужно, чтобы твое сердечко билось сильнее? Ах да, я забыла. Добавим сюда знатность. Он ведь королевской крови, ты не знала? И еще дополним портрет умом. И воспитанием — все же он не бродяга, хотя иногда и выглядит, как… неважно. Но ведь он красив. Весь набор для влюбленности к твоим услугам. И ты не влюблена?

— Нет, — ответила я. — Я не влюблена. Я просто люблю его.

— Вот как, — рассмеялась Меривель. — И в чем же отличие?

— Люблю, зная, что он любит вас, ваше величество. Зная, что он может спать со мной, но любить — только вас.

— Вот как. Ну, это не новость. Это, моя милая, только твои эмоции. А любовь… при чем здесь любовь? Ты все время чем-то жертвуешь, вот и все. А он — король, хоть и опальный. Он привык к жертвам. Этим ты его не удивишь.

— Я не хочу его удивлять. Я просто его люблю. Злым, задумчивым, умиротворенным, уставшим — любым.

Слова вылетели прежде, чем я успела подумать.

— Любым, — повторила королева тихо. — Какая трогательная глупость. Ты сильно обожжешься, девочка. Ну же, не смей отводить взгляд. Ты думаешь, это любовь? — спросила она. — Жертвовать собой ради того, кто никогда не ответит?

— Я не жертвую, — ответила я. — Если хорошо ему — хорошо мне. Это не жертва.

Она усмехнулась.

— Глупая смертная, — сказала она. — Ты даже не понимаешь, что делаешь.

Она отпустила меня, поправила платье. На миг мне показалось, что она хочет сказать что-то ещё. Но нет. Королева ушла.

— Гвен.

Я вздрогнула. Обернулась.

Он стоял в проеме. И я опять не слышала, как открылась дверь. Он стоял и смотрел на меня. Изучающе и удивленно. Интересно, давно ли. И сколько из нашей беседы он успел услышать?

— Простите… я опять сказала что-то не то?

Он шагнул ко мне. Я попятилась, упёрлась спиной в стену.

— Я не хотела, правда, — выдохнула я. — Я…

— Гвен.

Он взял моё лицо в ладони — так же, как королева минуту назад.

— Ты ревнуешь? — спросил он. — Поэтому по-прежнему плачешь ночами, когда думаешь, что я сплю? Поэтому смотришь на меня, когда я с ней? Я всё вижу.

Он провёл большими пальцами по моим скулам, вытирая слёзы, которых я даже не заметила.

— Говоришь, что любишь меня любым, — сказал он.

Я замерла.

— Даже таким, как в том доме?

— Даже таким, — шепнула я.

— Почему?

— Я… не знаю.

Он поцеловал меня в макушку. И не отпустил.

Пикси возились в углу, перешептываясь и сгорая от желания подлететь ближе. Но боялись.

— Ты будешь очень несчастна однажды, если останешься со мной. Пойдем, завари мне травы. И поужинаем наконец.

Потом снова были охоты. Несколько подряд, правда коротких — к утру мы всегда возвращались. И к счастью. Выносить эти поездки для меня было все сложнее: даже от одной мысли провести ветреную, морозную ночь в лесу мне становилось не по себе.

Декабрь подходил к концу с такими морозами, каких я не помнила даже в Нортумбрии. И в ночных наших поездках ветер резал лицо так, будто кто-то невидимый и злой полосовал мою кожу тонким лезвием. И никуда было не скрыться. И снег под копытами моей лошадки скрипел — противно, зубы сводило от этого звука. Я куталась в свою тонкую для морозной зимы куртку, в шарф, который Лора когда-то подарила, плотнее старалась запахнуть меховой эльфийский плащ — бесполезно. Холод пробирался всё равно, и ничто не могло его сдержать. Сквозь ткань, сквозь шерсть, сквозь мех. Он забирался под одежду, лип к позвоночнику, сжимал рёбра до боли.

Я мёрзла. Каждый раз. Каждую ночь охоты.

Хозяин не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он упорно направлял своего коня вперёд, в темноту, и свора растворялась в снежной мгле. Псы бесшумно скользили по обе стороны от нас — серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели тем же холодным белым огнём, что и звёзды над головой.

Охота была всегда одинаковой. И всегда разной.

Мы выезжали затемно. Ан Тирн не объяснял, куда и зачем. Просто бросал: «Одевайся», — и я покорно шла выполнять приказ. Садилась в седло, старалась укутаться как можно теплее, старалась не стучать зубами слишком громко.

Псы вели. Они чуяли добычу за много миль — живых людей, которые задолжали королеве. Тех, кто заключил сделку и не заплатил. Тех, кто думал, что спрячется. Тех, кто надеялся, что о нём забудут. Тех, кто просто оказался в неподходящее время на пути охоты.

Меривель не забывала ни о ком.

Мы находили их в деревнях, в лесах, иногда — прямо на дорогах. Эйрнан останавливался, смотрел. Псы замирали. И тогда он поднимал руку — и свора срывалась.

Я научилась не видеть. Так было куда легче.

В самую первую охоту господин не позволил мне смотреть на то, как свора загоняет души. Потом наступила пора узнать. Я помню — я пыталась отвернуться. Но бесполезно. Звуки всё равно проникали сквозь любые препятствия, сквозь меня. Крики. И то странное, страшное тонкое пение, которое издавали псы, когда забирали очередную душу.

Теперь я просто смотрела в спину Эйрнану. Он сидел в седле прямо, неподвижно, как изваяние. Никогда не оборачивался. Никогда не комментировал. Когда псы возвращались — сытые, отяжелевшие, поющие твари, сотканные из тумана — он разворачивал коня и ехал обратно. Молча.

Иногда мне казалось, что я слышу, как он считает. Одна душа. Вторая. Третья. Считает и запоминает. Чтобы потом, в тишине своей комнаты, пережить их смерть снова и снова.

В одну из последних охот мы задержались дольше обычного.

Псы взяли след в лесу, но добыча уходила — петляла, запутывала, пряталась в оврагах. Эйрнан бросил поводья, приказал мне ждать и ушёл в темноту.

Я осталась одна.

Ветер выл, снег летел в лицо. Лошадь подо мной переступала, нервничала, чувствуя что-то, чего не чувствовала я. Я гладила её по шее, шептала на ухо успокаивающие слова — лишь бы не слышать, как стучит моё собственное сердце.

Мой хозяин вернулся через час. Один. Свора ликовала где-то неподалеку.

— Едем, — сказал он. И не добавил ничего.

Мы возвращались. Я смотрела ему в спину. На снег, который оседал на его плечах, на волосах, на гриве коня. И вдруг поняла: он не просто молчит сегодня. Он пуст, выпотрошен до последнего.

А потом я заболела.

Несколько холодных ночей в седле дали о себе знать.

Утром я просыпалась от саднящей боли в горле и с тяжелой головой. И иногда — с ознобом. Мне не хотелось верить в это, но надо было признать, что зима оказалась сильнее меня.

Днем становилось легче. К вечеру же все начиналось заново.

По счастью, пять следующих дней стали передышкой. Я пользовалась своей относительной свободой — эльф часто отсутствовал — и надеялась до следующего выезда прийти в норму. Я все для этого делала: спала, грелась у огня, заваривала себе травы, не ограничиваясь привычной уже мятой. В ход шло все, что я находила: ромашка — мелкие белые цветки выглядели трогательно и беззащитно среди крошащихся листьев растения; солодка, придававшая противно-сладковатый вкус любому напитку, зато облегчавшая кашель. Я нашла целый запас высушенных трав и экспериментировала. И даже добилась некоторых успехов.

Вечерами было сложнее. Ничего особенно сложного Ан Тирн от меня не требовал, но любое напряжение выматывало так, что потом полночи я тряслась от озноба и дикой головной боли, даже не засыпая — забываясь только под утро.

Он отстранялся все больше, уходил в себя. Я не удивлялась. Охота всегда вызывала в нём это состояние — тяжёлое, отстранённое, почти неживое. Он мог просидеть так час. Мог — всю ночь. Мог сутки. И хотел от всего мира только одного — тишины. Мне казалось, что и наши занятия воспринимаются им как досадная необходимость, без которой никак не обойтись. Возможно, так и было.

Ему нужно было время, чтобы вернуться. Чтобы снова стать тем, кто сидит напротив меня и учит зажигать свечи. Я не приставала. Не настаивала на разговорах. Не просила объяснений. Была тенью. И приходила — только если звал.

«Согреешь меня? Уже согрела. Не помогает.»

Я старалась не показывать, что мне плохо. Не раздражать еще больше. Старалась выполнить все его требования — не просто выполнить, предугадать. И мне даже почти удавалось. Иногда.

Я старательно выполняла все его задания, лишь бы только он не заметил, как я устала от всего этого.

— Раздели энергии, — говорил он, сжимая мою руку, отчего по всему телу у меня расходилось тепло. — Есть твое, есть мое. Раздели их.

Его тепло проникало сквозь каждую мою клеточку, и последнее, что мне хотелось, это избавляться от его магии во мне. Хотя бы так он был рядом, близко. Хотя бы так оставался родным и близким.

— Что разделить?

— Твою магию. Мою. Они разные. Ты их ощущаешь?

Я закрывала глаза.

— Да.

— Хорошо. Теперь направь то, что не твое, обратно… Молодец. Запомни это ощущение. Теперь попробуй это убрать…

Мы занимались каждый вечер. Ничего сложного — только контроль. Эйрнан учил меня чувствовать магию, не пытаясь её использовать. Отличать свою от чужой. Понимать, когда она рядом, а когда — нет. Он объяснял эти упражнения необходимостью — быстро избавиться от чужого влияния, быстро убрать чужую силу, если кто-то попытается влиять на меня. Как будто я могла совладать с кем-то вроде сида!

А потом спокойные вечера закончились. Да, не скрою, я очень этого хотела — элементарного покоя и тишины. Вся эта жизнь во дворце порядком потрепала мне нервы. Но я надеялась, что до ближайшей охоты пройдет еще хотя бы неделя… а лучше две. Душ было много, королева вроде была вполне удовлетворена результатами. Но…

— Нам надо ехать. Одевайся.

Он стоял, наблюдая, как я собираюсь. Мне очень хотелось лечь, но пришлось подчиниться.

Моя земная одежда, поверх куртки — еще одна, меховая. Шарф… Как на северный полюс, ей-Богу. Жаль только это все равно не спасет от холода, что поселился у меня в груди.

Все равно я не могу остаться.

— Готова? — спросил эльф, когда я вышла в коридор.

— Да, господин, — ответила я. Голос прозвучал ровно. Или мне так показалось.

— Идём.

Мы выехали из дворца, когда солнце уже село.

Вечер стоял тихий, ясный и, по счастью, безветренный. Снег скрипел под копытами мелко и сухо. И луна висела над горизонтом высоко, жёлтая, похожая на фонарик со странными серыми разводами вместо узора. И крупные яркие звезды, разбросанные вокруг, ярко сияли, подмигивая с темного глубокого неба. Они серебрились, мерцали, дрожали, будто от холода. А снег под ними сиял голубовато-серебристым, как будто кто-то рассыпал по земле миллионы маленьких осколков льда.

Ветви деревьев, тяжёлые от снега, склонялись почти до земли. Иногда снежные шапки с них срывались, падали бесшумно, рассыпаясь в воздухе на мириады мелких пылинок.

Я смотрела на эту красоту и почти не чувствовала её. Голова снова кружилась, горло болело, и каждый вдох давался с трудом.

Эльф ехал впереди, как всегда. Не оборачивался.

Я держалась. Я очень старалась. И надеялась, что, выйдя на землю, смогу уговорить моего молчаливого угрюмого хозяина погреться в каком-нибудь пабе после охоты.

Я проснулась от ощущения полета. Не страшного, когда срываешься во сне в бездну. Это было другое. И я точно была полностью здорова — ни жара, ни боли, ни насморка, ничего!

Тело мое было лёгким, почти невесомым — такого я не чувствовала уже много недель. Я была здорова! Полностью! Понять это чувство, эту мою эйфорию может только тот, кто несколько недель смирялся с болезнью и жил свою обычную жизнь, а потом внезапно перестал ощущать все эти мерзкие проявления простуды. Мне было хорошо, очень хорошо. И я вовсе не хотела больше спать.

Я лежала у камина на лавке, укрытая его плащом, и смотрела на эльфа.

Он сидел у очага на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Ноги вытянуты к огню, руки расслабленно лежат на коленях. Он не спал. Просто смотрел в пламя — неподвижно, как изваяние.

Огонь плясал, бросая отсветы на его лицо, и оно не казалось мне больше пугающим. Тени скользили по острым скулам, по тонким губам, по впадинам под глазами. Волосы — белые, распущенные сейчас, падали на плечи, и в свете камина они казались не седыми, а светящимися, как лунный свет на снегу.

Красивый.

Слишком красивый для того, кто убивает. Слишком красивый для того, кто смотрит на огонь с такой тоской, будто ждёт, что пламя скажет ему что-то, чего он не слышит уже много лет.

Он почувствовал мой взгляд. Повернул голову.

— Не спишь? — тихо спросил он. Голос — такой знакомый, низкий, без привычной резкости.

— Не могу, — призналась я. — Слишком хорошо себя чувствую. Не привыкла.

Он усмехнулся — чуть-чуть, но я видела, он доволен. Или так тени от огня играли?

— Это пройдёт.

— Не хочу, чтобы проходило.

Я помолчала. Он ждал.

— Вы очень красивый, — сказала я.

Слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Я не знала, зачем сказала. Может быть, от усталости. Может быть, от того, что в этой лачуге, в тишине, среди снега и огня, все запреты перестали иметь значение.

Он посмотрел на меня странно.

Не удивлённо. Не насмешливо. В его глазах почему-то почудилась… печаль — глубокая, древняя, как этот лес за окном. И тоска. Та самая, которую я видела, когда он смотрел на огонь.

Он поднялся, подошёл ко мне. Я замерла.

Его пальцы коснулись моего лба — холодные, сухие. Проверил температуру.

— Жара нет, — сказал он. — Ты здорова.

— Я не брежу, — ответила я. — Я здорова.

Он сел рядом — на пол, у самой лавки. Прислонился спиной к деревянному краю. Теперь мы были почти на одном уровне. Я видела его профиль — острый, чёткий, как рисунок углём на белой бумаге.

— Рассказать тебе сказку? — спросил он вдруг.

Я удивилась.

— Сказку?

— Не хочешь?

— Хочу, — сказала я. — Страшную?

— Все сказки в чём-то страшные, — помолчав, сказал он. — Даже те, что кажутся добрыми.

Мы вернулись во дворец на рассвете.

Я сидела в седле, куталась в плащ и смотрела, как из серой утренней мглы вырастают чёрные шпили замка. Они были такими же острыми, как всегда, такими же чужими. Так же рвались к серым низким зимним небесам. Но после лачуги на пепелище, после тишины и снега, они казались мне ещё более давящими. Каждая башня напоминала хищную птицу, застывшую перед атакой.

Эйрнан ехал впереди. Не оборачивался.

Он не сказал ни слова за всю дорогу. А мне и не нужны теперь были его слова. Все, что между нами было — было больше любого слова.

Во дворе нас встретили слуги. Забрали лошадей. Всё как обычно — быстро, без лишних слов. Слуги здесь были обучены не смотреть в глаза, не задавать вопросов, не задерживаться дольше необходимого.

Хоть я и чувствовала себя потрясающе здоровой, но я все равно рада была теплой комнате — ветер и мороз ужасно выматывали меня.

Я успели только раздеться. Ан Тирн не снял ни плащ, ни куртку — он собирался на плац, и я в его поаны сегодня не входила. Меня поручили броуни. Тоже неплохо.

Только все планы прервал посыльный королевы. Я узнала его по зелёно-золотому камзолу. Такие носили только фэйри из ее личной свиты. Молодой эльф с острым лицом и бегающими глазами. Неприятный. Он появился идеально вовремя, будто специально подгадывал время.

— Ее величество просит вас, господин Ан Тирн, — сказал он. — Немедленно. Ей нужен об охоте.

Эйрнан кивнул. Даже не взглянул на меня.

— Жди здесь, — распорядился он. И ушёл за посыльным. А я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках его перчатки. Как-то это все начинало напоминать привычку. И как-то все это опять складывалось… неудачно.

Я-то знала, что охоты не было. Псы пели всю обратную дорогу, значит, были сыты… но вот кем они насытились… и не получии ли мой господин новых проблем?

Я ждала.

Час. Два. Три.

Я прибрала комнату, зажгла свечи и занялась едой — он наверняка будет голоден, когда вернется. Я стерла всю пыль, проверила, все ли в порядке в его спальне. Прислонилась к стене, сжала пальцы, стараясь не думать о том, что могло означать это «немедленно» от посланника королевы. Тишина комнаты угнетала. Броуни категорически не хотел показываться.

Я выглянула в коридор — мне послышались шаги. Коридор был длинным, с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые пробивался бледный утренний свет. И пустым.

Каменные плиты пола казались бесконечными, уходящими в перспективу, теряющуюся в полумраке. Факелы горели через каждые десять шагов — их жёлтое пламя едва разгоняло тьму, оставляя за каждым столбом плотные, почти осязаемые тени.

Где-то далеко верещали пикси. Их голоса — тонкие, звенящие — эхом разносились под сводами. Я не могла разобрать слов, но в интонациях чувствовалась тревога. Или насмешка.

Я села на пол, прислонилась спиной к холодному камню. Глаза слипались, но я не могла уснуть.

Интересно, чем на этот раз недовольна королева? Неужто ей не надоест никак играть в эту дурацкую игру? Неужто и она когда-то любила? А теперь? Что она испытывает теперь? Что стоит за этим желанием унизить, добить того, кто служит тебе?

Псы насытились. Но людей было мало. Слишком мало для той охоты, что длилась больше суток.

Подозрительная охота.

Она не простит. Если узнает. Если поймёт. Меня не отпускала мысль, что Меривель ревнует.

Прошёл ещё час.

Факелы начали догорать — их пламя стало неровным, дымным. Воздух в коридоре сделался тяжелее, пропитался гарью. Где-то далеко хлопнула дверь — глухо, натужно, будто кто-то не рассчитал силы.

Я встала, прошлась по коридору до бойниц. Потом обратно. Попыталась считать плиты в полу — сбилась на сорок третьей. Прислушалась к звукам — ничего, кроме собственного дыхания и далёких шагов где-то.

Броуни не было. Пикси куда-то разбежались.

Я была одна.

Страх поднимался изнутри — глухо, как тот кашель, который я прятала перед поездкой. Я заставляла себя дышать ровно, думать о хорошем. О лачуге. О том, как он положил голову мне на колени. О том, как рассказывал легенду.

Не помогало.

Воздух впивался в кожу ледяными иглами. Я, совершенно уставшая, стояла у края плаца, сжимая в онемевших пальцах его плащ — грубую чёрную шерсть, пропахшую дымом, кожей и чем-то ещё, холодным и далёким, как зимние звёзды над лесом. Или как его глаза. В руках у меня были и его перчатки. Кожаные, поношенные, с едва заметным уже, стертым узором. Когда становилось совсем скучно наблюдать за однообразными упражнениями, я пыталась угадать первоначальное движения линий, вытисненых на коже когда-то.

Ан Тирн теперь предпочитал брать меня с собой везде, даже если уходил ненадолго. И я болталась на плацу, под снегом, ветром и холодом. Мало мне было однообразных тренировок кучки неопытных бойцов, так часто, отпуская их, мой хозяин оставался в одиночестве, отрабатывая удары и выпады уже боевым мечом. Долго, нудно, многократно повторяя одни и те же движения.

Мне было интересно наблюдать за ним — движения его были точны и красивы, и чем-тонапоминали танец. И однажды я рискнула попросить меч. Если мой господин и был удивлен, то вида не подал. Правда, и не дал.

— Сталь требует уважения. Особенно боевая сталь, это не игрушка, — сказал он серьезно.

А на следующий день позвал за собой на плац. Нет, я не все время выполняла его приказы наравне с его подопечными. Но загонял он меня знатно, прежде чем дал в руки длинную деревянную палку, вырезанную по форме клинка.

Я смотрела на это недоразумение и, наверное, слишком явно у меня на лице читалось разочарование.

— Научишься управлять этим — возьмешь сталь, — заявил он строго. — А сейчас щит. Вставай напротив и повторяй.

Так глупо я себя давно не чувствовала. Прежде, чем мне было разрешено сделать хоть одно движение палкой, он вымотал мне все нервы, придираясь едва ли не к каждой мелочи: то встала не так, то не та нога впереди, не так повернулась, не туда смотрю…

Я поначалу обрадовалась, когда он, даже почти довольный, встал напротив и велел ударить.

После пятого удара я думала, что не подниму руки, после восьмого — что точно в следующий раз выроню эту «легкую» палку, почему-то теперь казавшуюся неподъемной.

— Хочешь попробовать сталь? — спросил он.

Я замотала головой так интенсивно, что хозяин едва сдержал усмешку. И после десятого удара мне разрешили уйти отдыхать.

Впрочем, остальным от него доставалось куда больше. Как только его терпения хватало буквально по тысяче раз повторять одно и то же, поправлять и начинать заново.

Его слушались. Разумеется, иначе и быть не могло. Косились опасливо, с каким-то нахальным страхом. И когда он отдавал команды, его голос, низкий и лишённый всякой теплоты, прорезал воздух, как лезвие. И я ловила себя на мысли: вот так он, наверное, выглядел тогда, давно. До того, как его мир обратился в пепел.

Этот мираж был таким ярким, таким опасным, что я даже вздрогнула, когда воздух вспороли тонкие, ядовитые звуки. Колокольчики. Знакомый, ненавистный звон.

Мой хозяин остановил тренировку.

— Ваше величество, — легко склонил голову он.

Бойцы замерли, как-то внезапно и быстро выстроившись в шеренгу.

Королева зачем-то опять посетила плац. Хвала небесам, меня она или не заметила, или намеренно проигнорировала — после того разговора в коридоре меня вообще и в принципе не замечали. К моей тихой радости. Правда, меньше бояться ее появлений я не стала. Наоборот.

Сопровождали королеву два лорда. Каэла я уже знала, и достаточно часто лицезрела рядом с моим хозяином. Что они обсуждали и с какой целью Каэл приходил к нему, не знаю. Но мне казалось, что не столько дела, сколько приказ о контроле от королевы был причиной его посещений.

Вот Каэл, кстати, меня не игнорировал и всегда вежливо осведомлялся о делах, вытягивал подробные ответы, не ограничиваясь стандартным «Благодарю, милорд».

Сегодня и юный лорд удостоился недовольного взгляда королевы — за чересчур явное приветствие смертной прислуги.

Второго сопровождающего я не знала и вообще видела впервые.

Минут десять она прогуливалась вдоль замерших фэйри с таким видом, словно ее святая обязанность лично через день появляться и устраивать смотр. И пока королева с удовольствием осматривала новобранцев, лорды обсуждали что-то с моим хозяином.

А потом королева удостоила внимания и свою свиту.

— Великолепно если все так, как ты говоришь, Тирн, — обратилась она к моему хозяину, выслушав его доклад. — Только мне нужен результат, а не пустые слова.

— Ваше величество, — вмешался второй лорд, — однако предложение как раз…

— Результат, господа. Ты тянешь, охотник. С какой стати?

— Нужно все просчитать, Меривель. Если тебе нужен результат — лучше максимально подготовить все, чтобы не быть потом разочарованным. Никто не тянет без необходимости.

— Вот как ты заговорил, охотник. Но не ты ли мне обещал, что все будет сделано быстро?

— Быстро, насколько это возможно, ваше величество, — уточнил господин.

— И все равно тянешь, Эйрнан. Меня это не устраивает. Как и твоя поза. Ты не забыл ли, кому служишь, охотник? — голос королевы внезапно стал холоден и надменен. — Осанку, как и память, и дисциплину, нужно поправлять. И подавал пример этим разгильдяям. Ты их совсем распустил, Тирн.

Она явно была недовольна и искала причину для придирок.

— Одно недоразумение, а не воины. Они хоть оружие в руках держать умеют? Или так же, как со мной — тянешь с их обучением? Капитан, — обратилась королева внезапно к одному из старших. — Десять ударов гибкой тростью по спине. Чтобы наш охотник запомнил, как должно находиться перед своей госпожой. И оценил время, которое ему было дано.

Тишина стала внезапно густой и осязаемой.

— И ты, смертная, — громко произнесла королева.

Голос ударил меня прямо в сердце. Я подняла глаза и встретила взгляд Меривель. Он был… пожалуй, любопытным, сродни взгляду кошки, прижавшей лапой мышку.

— Подойди. Стой здесь, рядом. И смотри. Учись, как во дворце исправляют ошибки.

Ноги не слушались, но я заставила себя двигаться. Сделала несколько шагов, пока не оказалась достаточно близко к ее величеству. От неё пахло чем-то сладким и очень нежным, робким — ночными цветами, теплым вином. Я едва не закашлялась.

Капитан достал трость. Длинную, тонкую, чёрную, как смоль. Она, казалось, всасывала в себя скудный солнечный свет. Мой господин, не дожидаясь приказа, начал расстёгивать свою куртку. Его движения были медленными, почти церемонными. И очень точными. Лишёнными всякой спешки или страха. Камзол упал на песок. Потом его пальцы нашли шнуровку простой рубахи. Он стянул её через голову.

И тогда плац ахнул. Беззвучно. От ужаса.

Я думала, я видела его шрамы. В полутьме, прикоснувшись к ним в порыве безумной нежности. Но я не видела. Не так. Не всё.

Старые, серебристые полосы от клинков пересекали широкие багровые полосы — следами, оставшиеся от железных обручей, которые сжимали его каждый день. Увечья, нанесенные предательством, выжженные магией, которые мой хозяин так тщательно скрывал, по прихоти королевы были выставлены теперь на всеобщее обозрение.

Он опустился на колени. Смотрел куда-то за пределы стен, за горизонт, спокойно и даже равнодушно, как будто это все нормально и ничего вообще не случилось.

— Смертная, иди сюда. Встань рядом, я хочу, чтобы ты все видела, — сказала Меривель. — И запомнила, что происходит с теми, кто забывает своё место.

Я повиновалась.

Раз.

Свист. Глухой, мокрый звук, от которого я вздрогнула. Он даже не моргнул. Только скула под левым глазом резко, судорожно дёрнулась. На его спине расцвела первая алая полоса.

Два.

Ещё одна. Чуть ниже. Я впилась зубами в губу так, что во рту расплылся солёный, тёплый вкус крови. Мои пальцы, сжимавшие его плащ, онемели. Я боялась разжать их — боялась, что упаду.

Три. Четыре. Пять.

Удары следовали один за другим. Методично. Без злобы. Почти со скукой. Теперь кровь не просто проступала, текла. Алые ручьи смешивались с потом, стекали по старым шрамам. Мой господин молчал. Рядом со мной Меривель тихо, удовлетворённо вздохнула.

Шесть. Семь.

Его спина превратилась в сплошное кровавое месиво. От силы удара он чуть склонялся вперёд, но тут же, с тихим, прерывистым выдохом, выпрямлялся снова.

Я не могла отвести глаз. Я должна была смотреть. Так приказала королева.

Восемь. Девять.

Его дыхание стало громким. Хриплым, свистящим, как у загнанного волка. Руки он сжимал, что костяшки побелели, сливаясь с цветом кожи.

Десять.

Последний удар — со злым, щелкающим звуком, с подсечкой. Он не удержался. Упал на локти, на мгновение прижав лоб к утоптанному тысячами шагов песку, смешанному с наледью и снегом. Его окровавленная спина поднималась и опускалась в такт хриплому, отчаянному дыханию.

Меривель всё это время наблюдала с лёгкой, заинтересованной улыбкой, будто оценивала игру актёра.

— Достаточно, — сказала она, когда капитан отступил, пряча окровавленную трость. — Лекаря не звать, ни сегодня, ни завтра. Надеюсь, урок усвоен. Теперь и твоя осанка будет… правильной. И твои действия. И помни, кто ты. Кому принадлежишь. Чья ты собственность.

Она повернулась к новобранцам.

— Пусть это станет уроком и для вас, мои юные клинки. При моём дворе нет места ничему, кроме абсолютной преданности. Ни для прошлого, ни для гордыни. Только для службы. Он — ваш пример.

Он медленно, с титаническим усилием, поднялся. Не смотрел ни на кого. Капитан молча протянул ему рубаху. Эйрнан натянул её на себя. Мокрая от крови ткань тут же прилипла к ранам, очертив каждую полосу. Я подняла и подала ему куртку, Он накинул на плечи, скрывая от любопытных глаз следы.

— Продолжайте занятия, — бросила Меривель и махнула рукой, а потом вдруг повернулась ко мне: — А ты, милая, изволь сегодня вечером явиться в покои лорда Каэла и прислуживать ему.

Несколько растерянный взгляд лорда был мне неудивителен. Спонтанное решение королевы для него стало сюрпризом. Меня вот только не удивило. Чтобы королева и обошлась без последнего слова…

Носилки плавно взметнулись, унося её прочь. Звон колокольчиков медленно растворился в воздухе. И тогда, как ни в чём не бывало, Эйрнан хрипло, но чётко отдал команду дежурному офицеру: «Продолжить строевую. Шагом марш». Он наблюдал, как новобранцы, глядевшие на него теперь с тупым, животным ужасом, выполняли команды. Он истекал кровью, превратившись из командира в живое, дышащее предупреждение. В учебное пособие по цене неповиновения.

Я так и стояла, держа его плащ, его перчатки. Только теперь совсем близко. И вроде бы все шло как обычно, как всегда. Но я все равно встала совсем близко. Видела, как бледнеет его лицо, от холода ли, от боли или от кровопотери. Видела, как периодами он прикрывает глаза, как тяжело ему дышать.

Ждать, пока станет совсем поздно, я не стала. Бросила плащ и подошла вплотную.

— Господин, — позвала я тихо. Он не ответил. Смотрел куда-то мимо отсутствующим взглядом.

Юнцы были удачно заняты на противоположном конце поля, был шанс, что на нас никто не обратит внимания.

— Господин, — предприняла я еще одну попытку.

Никакого ответа.

Я шагнула вперёд, загораживая его спиной от случайных взглядов. Взяла за руку.

— Эйрнан, — и по счастью на имя он среагировал. — Смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня.

Его глаза сфокусировались с трудом. Зрачки расширены, лицо серое, под глазами — тени, которых не было утром. Но он видел меня.

— Хорошо, — тихо и спокойно постаралась сказать я. — Дыши. Медленно. Вместе со мной. Сейчас отпустит. Дыши. Эйре!

Я сделала вдох, задержала дыхание, выдохнула. Он повторил. Не сразу. С хрипом, с надрывом. Но повторил.

— Так, — Я накрыла его руку своей, поднесла к своему плечу. — Возьми меня за плечо. Вот так. Обопрись на меня. Хорошо, все хорошо. И дыши. Спокойно, медленно.

Его пальцы сжались. Он почти не контролировал силу, с которой цеплялся за мою руку. Но стоял, медленно приходя в себя.

— Сейчас всё пройдёт, станет полегче, — повторяла я как мантру, уже не столько ему, сколько успокаивая себя. — Эйрэ!

Он закрыл глаза. На секунду. На одну долгую, бесконечную секунду.

А потом я услышала шаги.

— Простите меня, господин. Я больше не буду, — громко сказала я и опустила голову вниз, в нетерпении ожидая, когда же бойцы переберутся обратно, в противоположную часть плаца.

Хозяин удивленно глянул на меня, потом в его глазах я заметила и понимание. Фэйри прошли мимо. Их шаги затихли. Ан Тирн смотрел на меня — и в его взгляде уже не было пустоты. Только усталость. И что-то ещё. Тёплое. Почти нежное.

— Тебе лучше? — спросила я тихо. — Я же не умею боль снимать… ты возьми сам.

Он кивнул. Но убрал руку с моего плеча. Отказался. Ладно. Я и правда не умела. Но знала, чем мое неумение может закончиться для нас обоих.

Вечер тянулся медленно, как застывший мёд.

Мой хозяин не проронил ни слова с тех пор как мы вернулись с плаца. Но позволил мне помочь ему раздеться, снять окровавленную, кое-где присохшую к ранам рубашку. Уговорить его промыть и хоть как-то обработать израненные участки оказалось куда сложнее. Тут мне потребовалась вся моя выдержка.

Он лежал, закрыв глаза, и только изредка вздрагивал, когда я осторожно снимала пропитанные мазью повязки или когда вдыхал слишком глубоко.

— Принести вам воды, господин? — спросила я, осторожно убирая с потного лба пряди волос.

— У меня есть имя, ты знаешь, — буркнул он с трудом и от воды отказался.

Я присела на пол рядом с кроватью. Не решилась больше заговорить — чтобы не потревожить и не могла уйти — потому что ему явно было плохо. Жар и слабость вынуждали его искать более комфортное положение на подушках, но тут же раны напоминали о себе. Он метался, проваливаясь в забытье и почти тут же приходя в сознание от резкой боли.

В комнатах было темно.

Я проскользнула сразу в его спальню. Свечи уже догорели, камин почти погас. Только угли тлели багровым, отбрасывая слабый свет на стены, на кресло, на кровать.

— Господин? — позвала я тихо.

Он не ответил. И не пошевелился.

Я подошла ближе. В свете догорающих углей увидела его лицо — бледное, мокрое от пота, губы сжаты, глаза закрыты. На лбу выступила испарина.

— Эйрнан, — вновь позвала я. Коснулась его лба.

Жар. Сильный. Тяжелое, рваное дыхание. Но живой. Это главное. Я боялась всего, и самое страшное даже в мыслях представить боялась. Побежала за водой, намочила тряпку, приложила ко лбу. Он не шевелился.

— Пожалуйста, — шептала я. — Пожалуйста, очнись.

Он открыл глаза. И мне показалось, что он не сразу меня узнал. Только боль. Только жар. Что-то чужое.

— Гвен, — выдохнул он. — Это ты?

Я гладила его руку, сжавшую мою ладонь, пытаясь успокоить.

Свечи зажглись сами. Все сразу. Камин вспыхнул, ярко, нестерпимо, и в этом свете я увидела его лицо — искажённое болью, чужое, почти незнакомое.

Я смотрела на него, на пламя, на свою руку, на которой остались красные следы его пальцев, и не понимала, что происходит.

— Господин… Эйрэ, — позвала я. — Что с тобой?

Он не ответил. Его глаза снова закрылись, дыхание выровнялось. Жар спал так же внезапно, как и начался. Свечи погасли. Камин вернулся к своему прежнему тлению.

Я сидела рядом, смотрела на него, на это бледное лицо, на губы, которые что-то шептали во сне. Он вздрагивал периодически, сжимал мою руку, звал меня и успокаивался, только слыша мой голос.

Я не знаю, сколько просидела так, прислушиваясь к его дыханию, и вздрагивала каждый раз, когда мне казалось, что что-то не так, и боялась, что если закрою глаза, он уйдёт туда, откуда я не смогу его вернуть.

— Гвен, — голос хриплый, севший, почти чужой.

— Я здесь, — снова ответила я. — Я рядом.

Он открыл глаза. В них уже не было того чужого, пугающего огня и пустоты. Рассматривал меня напряженно, словно понять пытался — бред это или все-таки реальность.

— Ты на полу сидишь, — сказал он. Голос едва слушался его, слова произносил медленно, с трудом. — Холодно. Не надо.

— Мне не холодно.

— Врёшь.

Я не ответила. Он прав, конечно. Каменный пол вытянул из меня всё тепло ещё час назад. Но я не могла уйти. Не могла оставить его одного. Даже на секунду. И тут я вспомнила про флакон:

— Посмотри. Это дал мне лорд Каэл. Сказал, ты знаешь как использовать, — я положила подарок на столик у кровати.

Он кивнул и попытался приподняться — и не смог. Опустился обратно на подушки, тяжело дыша.

— Иди сюда, — сказал он.

Я не поняла:

— Что?

— Сюда, ложись рядом, — он посмотрел на меня. Взгляд был уже яснее, осмысленнее. — Холодно. И ты устала.

— Все хорошо. Я в порядке. Я не устала совсем. Просто посижу рядом. Вдруг что понадобится.

— Гвен, — в его голосе прорезалась привычная жёсткость. — Не спорь. Иди сюда.

Я не стала спорить. Только вот такая моя «вольность» могла причинить ему лишнюю боль. Осторожно, но я прилегла рядом. Решила, ненадолго. Я действительно устала.

Он не смотрел на меня, уставился в стену позади, и я чувствовала, как тяжело ему дышать, как напряжены плечи, как побелели пальцы, сжимающие край одеяла.

— Не уходи пока, — сказал он вдруг. — Если я опять… я не могу потерять тебя.

— Не уйду, — пообещала я.

Он кивнул. И закрыл глаза.

Я лежала рядом, чувствуя его тепло, слушая его спокойное, ровное дыхание, и не смела пошевелиться. За окнами выла метель, в камине потрескивали дрова.

Я не спала. Я смотрела на него, на его бледное лицо, на шрамы, на длинные пальцы, которые всё ещё сжимали одеяло. И думала о том, что Каэл ошибся. Мне было спокойно здесь. Рядом с ним.

Я не путала необходимость с привязанностью. Я любила. Я была уверена. Остальное просто не имело значения.

Он спал сутки, спал беспокойным, рваным сном, таким же, как после приступов. Звал меня, иногда просил воды. Я старалась не выходить надолго и без необходимости. А переданный лордом Каэлом флакон так и не использовал.

Гвен вернулась одна. Шаги странные, словно бредет через силу. Раньше возвращалась не так.

По ней всегда было видно и ее настроение, и если что-то случилось. Пара месяцев в моем мире еще не успело убить ее открытость и искренность. И я хотел максимально долго сохранить это в моем смертном даре. Я не думал, не мог даже представить, что эта ее черта будет такой важной для меня.

Притихла перед дверью.

Если Каэл… только подумать посмел…

Вошла. Привычно спросила, принести ли мне что-нибудь — голос дрогнул, но она пока держалась.

Ждать, пока расскажет сама, не стал. И правильно. На щеке выделялся багровый след — как ни старается скрыть, отворачиваясь, не получится.

Мне нужно несколько минут: дать ей немного успокоиться и прийти в себя, дать себе возможность успокоиться и спросить так, чтобы не задеть ее еще больше. Но сдержать мою злость куда сложнее.

Подхожу и прижимаю это существо к себе. И чувствую, что она вот-вот заплачет.

— Кто?

— Королева, — едва слышно отвечает Гвен.

— Каэл не обижал?

— Нет, — мотает головой. — Он нет. Мы только разговариваем.

Интересно, где Меривель успела встретить мой подарок. Неужто по дороге от меня? Неужто наш разговор так ее огорчил — с чего бы? — что она не сдержалась и выместила негодование на Гвен? На нее не похоже.

— Гвен, посмотри на меня, — прошу мягко и пытаюсь заглянуть ей в глаза. Но девочка прячется и вдруг перестает сдерживаться.

— Она сказала… сказала… что я обязана… должна…

— Что ты должна? — стараюсь говорить мягко, глажу ее по волосам, собранным в косу. — Что она сказала?

— Что я должна ложиться в постель к каждому, на кого она укажет, и раз Каэл не стал меня принуждать, другие лорды справятся лучше.

Она выпаливает это на одном дыхании, проглатывая окончания слов, захлебываясь в слезах. И уже не может сдержаться. Ее трясет от рыданий.

Пытаюсь обнять, но она отстраняется. Приходится применить немного силы, чтобы добиться своего. Даю ей возможность выплакаться, немного пережить и успокоиться. Когда она затихает, чуть отодвигаю от себя, чтобы видеть ее лицо.

— Гвен, — зову ее настолько мягко, насколько способен. — Слушай меня.

Кивает, все еще всхлипывая.

— Я тебе обещал, что никто тебя здесь не обидит?

Опять кивает, но тут же вскидывает голову:

— И что она с тобой сделает на этот раз? Если я откажусь…

— Я обещал тебе, что никому не позволю тебя обидеть. Помнишь?

Кивает. Выхода она не видит, что делать — не знает. Настолько привыкла доверять только себе. Тяжело жить с осознанием, что некому тебя спасти, некому поддержать… мне ли не знать это.

— Я никому не дам тебя обидеть. Слышишь меня?

— Она… Королева велела завтра идти к лорду Дарраху…

— Клянусь. Тебя никто не тронет.

До нее наконец доходит смысл моих слов. И в ее глазах вдруг появляется такая надежда, а потом так же внезапно — паника, и недоверие, и страх.

Жду еще немного, мне и самому надо взять себя в руки. Обнимаю ее, и не знаю уже, кому из нас это нужно больше.

— Переоденься в свою земную одежду. Выедем через пару часов.

Она вопросительно смотрит на меня:

— Охота? — спрашивает недоверчиво и с надеждой. Действительно, обычно мы выезжали днем.

Киваю. И жестом отсылаю ее собираться. Объяснять не хочу — нет сил. К тому же, мне тоже нужно собраться и ничего не забыть. И желательно без любопытной смертной девушки. Не хочется лишних вопросов.

Мир вывернулся наизнанку.

На секунду — темнота, холод, чувство падения, будто я проваливаюсь в пропасть. А потом — свет. Золотой, мягкий, пробивающийся сквозь туман.

В лесу барьер преодолевать было проще, но я обрадовалась, что в итоге мы оказались в пригороде, на перекрестке, у фонаря.

— Пойдем, нам не очень далеко. Прогуляемся.

Меня немного подташнивало, и это было странно. Каждый переход из мира фэйри в мир людей был для меня некомфортным, но не настолько. К тому же обычно мы останавливались и мне давали прийти в себя, перестроиться. Сейчас эльф не намеревался ждать, и мне пришлось подчиниться.

Сквер, в котором мы вышли из портала, скоро закончился. Мы оказались на городской улице, не слишком оживленной, с привычными кафе, магазинами, освещенными витринами. Я вдыхала родные запахи машин, смога, колючего снега и радовалась как ребенок.

Район, судя по хорошо одетым людям (Господи, как хорошо, что их было немного, я вздрагивала и пугалась чуть ли не каждого встречного!), стильным магазинчикам, дорогим машинам, был престижный, напоминал мне Лондон (не может быть!) и узнать, что мы здесь делаем, мне хотелось, конечно, но не особо. Я вдруг поняла, что не хочу ничего. Вообще.

Наконец, мы свернули к комплексу, обнесенному высокими кованными решетками. И камеры, и табличка «Private Property» на воротах. Ворота распахнулись, стоило Эйрнану подойти, он пропустил меня вперед и вошел следом. Несколько таунхаусов, расположенных полукругом, образовывали красивый архитектурный ансамбль. В центре — фонтан, не действующий по зимнему времени, но изящный и воздушный, по периметру — подстриженные кусты. Всё тихо, чисто, дорого.

Небольшой домик позади оказался вотчиной консьержа. Меня опять пропустили вперед, в светлый чистый мир дорогих домов, стиля, роскоши. Пожилой смотритель приветливо улыбнулся. Он видел, насколько мне не по себе здесь, и конечно моментально оценил мою одежду, только мне казавшуюся дорогой и стильной. Но не подал вида.

— Доброй ночи, мистер Андерс, рад видеть вас в добром здравии, — проговорил он, выходя к своей стойке. — Я как чувствовал, что вы приедете, вчера был заказан клининг. Так что ваши апартаменты полностью готовы, сэр. Рад вашему возвращению.

Консьерж доставал ключи, Эйрнан вполне доброжелательно улыбался, обмениваясь с ним дежурными фразами, я старалась сделать вид, что все нормально и вообще ничего не происходит. Вот вообще ничего.

Потом мы прошли к одному из домов. Мраморный холл, свежесть, живые цветы, лифт… Я не спала, точно лифт.

Я смотрела на своё отражение в зеркальных панелях лифта. Уставшее лицо, растрёпанные волосы, чужая одежда. Я выглядела здесь так же нелепо, как бродяжка во дворце королевы.

Лифт мягко остановился. Мы вышли в коридор — узкий, с ковровой дорожкой и несколькими дверями. Тирн направился к дальней.

Он приложил палец к сенсорной панели. Дверь бесшумно открылась.

И так же бесшумно закрылась за моей спиной.

Я ожидала чего-то… другого. Может быть, темноты. Может быть, той же холодной пустоты, что и в особняке. Но здесь было иначе.

Большая комната, залитая мягким светом. Высокие потолки, панорамные окна, за которыми — такой родной городской пейзаж. Мебели мало, но каждая вещь выглядит дорогой и продуманной. Диван, кресло, низкий столик. На стенах — картины. И плазма.

Я сделала шаг вперед. Пол под ногами был тёплым. В углу комнаты — камин. Настоящий, с дровами, которые, казалось, ждали только команды, чтобы загореться.

— Располагайся. Там спальня, — он толкнул одну из дверей. — Там столовая. Следом мой кабинет. И самая крайняя дверь — кухня. Ты какую пиццу предпочитаешь?

Пиццу… да мне бы вообще осознать, что я не сплю, а он — пиццу!

— Ты вообще кто такой? — задала я самый тупой вопрос, но мне реально больше ни о чем не получалось подумать.

— Король Дикой охоты, лорд разоренного дома, охотник королевы, — этого тебе вполне хватит.

— Король Дикой охоты не живет в апартаментах в стиле хай тек. А лорд неблагого двора не может заказывать пиццу, — пробормотала я.

— Да? Не замечал пока таких ограничений. Не хочешь пиццу, закажем ростбиф. Здесь рядом чудесный ресторан, повар отличный.

— Повар… ресторан…

— Ну так что? Пиццу? Или закажем приличный ужин?

Я только махнула рукой.

— Тогда будешь есть, что привезут, — пригрозил эльф. — Спальня там, располагайся пока. И я сплю на левой части кровати.

Я осматривалась, слушая, как он говорит по телефону, как включил телевизор, поставив громкость на едва слышный минимум.

— Гвен, отомри уже! Мне же надо где-то жить, когда я на земле, — спокойно пояснил он, заходя в спальню. — Ужин скоро привезут. Ты в душ пойдешь?

— А? Нет, я потом…

— Хорошо, — ответил эльф и полез в шкаф. — Полотенца здесь, выберешь для себя сама.

Он переоделся в земную одежду, потом ушел в ванную (стильная плитка, душевая кабина, много света, блеска и хромированных деталей). Как будто так и надо. Как будто все само собой разумеется.

Я присела на идеально застеленную кровать. Смяла покрывало, но даже не смутилась от того, какой диссонанс внесла одним своим присутствием.

Эльф был так же органичен здесь, как и во дворце королевы, как и в своем одиноком, полузаброшенном доме. Я же в своем собственном мире чувствовала себя изгоем.

Шум воды стих, Эйрнан вскоре вернулся в спальню уже одетый в простую черную футболку без рисунка и джинсы. Волосы были мокрые, но привычно стянуты в низкий хвост.

— Все хорошо, Гвен, — он сел рядом со мной. — Мы поживем здесь пару дней, потом съездим в несколько мест. Ты ведь поможешь мне?

Я кивнула.

— Хорошо. Ты хотела бы вернуться в свой мир… насовсем?

— Еще месяц назад я бы тебе точно сказала: да, хочу. Но… этот мир мне чужой. Я не смогу здесь. Я боюсь, я вообще теперь нигде не смогу, — медленно ответила я.

Только теперь до меня начал доходить смысл старых глупых сказок о волшебном мире. И о том, чего не следует желать смертным.

Эльф посмотрел на меня как-то странно, не то с грустью, не то с сожалением. А потом в дверь позвонили.

Потом была ночь. Ночь, которую я боялась. Никакого желания близости у меня не было, но я точно знала — заяви Эйрнан о своих правах на меня, на эту ночь, я вряд ли бы смогла отказать. Вряд ли бы посмела даже подумать о таком варианте.

Я тихонько устроилась на правой стороне кровати и ждала. Но Эйрнан погасил общий свет, оставив только лампу со своей стороны, и лег рядом, спокойно читал и не обращал на меня внимания. А я не заметила, как заснула.

Проснулась от стона. Сначала не поняла, что меня разбудило. В спальне было темно, за окнами ещё не рассвело, а в комнате стояла такая тишина, что я слышала собственное сердце. И потом — снова.

Стон. Глухой, сдавленный, который пытались сдержать, но не получалось.

Я села на кровати. Эйрнан лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Цепляся за простыню, сминая ткань.

Я коснулась его плеча.

— Эйрнан, — позвала я тихо. — Проснись.

Он не слышал.

А потом я увидела нити. Багровые, широкие, совсем не такие, как те, что соединяли королеву и лорда Каэла, и не такие, которые появлялись между мной и ним, стоило кому-то из нас оказаться достаточно близко друг от друга.

Багровые, пульсирующие, как живые, они словно появлялись из ниоткуда, обвивали его тело, оплетали руки, грудь, стягивались на горле, врезались в кожу, оставляя следы.

Сине-голубые нити проявились тоже, но были куда тоньше багровых.

— Эйрнан! — я трясла его за плечо, и звала, громко, настойчиво. — Проснись! Слышишь меня⁈

Он вздрогнул. Вздохнул — глубоко, судорожно, будто выныривая из воды. Открыл глаза.

— Эйрнан, все хорошо? —

Он смотрел на меня долго. Секунду. Две. Три. Потом кивнул.

— Всё нормально, — его голос показался мне чужим. — Извини, что разбудил.

— Эйрнан…

— Спи, Гвен, — он сел, провёл рукой по лицу. — Спи. Я сейчас вернусь.

Я хотела спросить, что это было. Но он уже встал и вышел из спальни, бесшумно закрыв за собой дверь. Багровые нити вокруг него все еще пульсировали, но стали куда тоньше и бледнее.

Минута. Десять минут. Полчаса.

Я лежала, смотрела в потолок и считала его шаги за стеной. Я слышала, как он ходит по коридору. Потом все стихло, но эльф в спальню так и не вернулся.

Часы мигнули снова, показывая время. Четыре. Почти час, как он вышел. Встала, накинула его рубашку, которая висела на стуле, и вышла в коридор. В квартире было темно, только в одном из дальних помещений пробивался свет.

Я нашла его за столом на кухне.

Он сидел, опустив голову на сложенные руки. Рядом стакан с водой — наполовину наполненный, — и мокрое пятно на столешнице. И тонкие багровые нити вокруг.

— Эйрнан.

Он поднял голову. Молчал.

— Я не могу ничем помочь? — спросила я тихо.

— Иди спать, Гвен. На сегодня все представления закончены.

Это прозвучало грубо.

— Я не заслужила, чтобы вы меня обижали, — я очень старалась говорить спокойно. — Я всего лишь пришла спросить, не нужна ли вам. И если не нужна — отлично, тогда я пойду.

Никуда я не ушла, конечно. И сон пропал, уснуть мне теперь не удасться, и было обидно. И еще — никакой эмпатии. Надоело, правда. Сколько раз я оправдывала все его выходки… ладно, одну. Только одну. Но я ничем не заслужила такого обращения и сейчас!

— Я вижу их, — сказала я. — Я знаю, что вам больно из-за этих нитей.

Он поднял голову.

— Что ты видишь?

— Нити. Багровые. Они вокруг везде. На запястьях, на груди. На горле.

Он смотрел на меня долго.

— Значит, полукровка, — сказал он наконец. — И что еще?

— И синие нити тоже, сейчас.

Я протянула руку к нему и между нами проявилось сине-голубое свечение.

— И между другими. Иногда вижу. И знаю, почему они связывают двоих. Или что делают, или… — я окончательно запуталась, не зная как объяснить. Мне казалось, что я стою посреди бушующего огня стихий (как бы примитивно это не звучало), самое разнообразные разных форм разных размеров разных цветов тянутся к этому огню, окружающему меня.

— Ты же их видишь?

— Что именно? — он смотрел на меня равнодушными и пустыми глазами, как тогда, в особняке… но хоть без ненависти…

— Ничего, — я опустила руку и нити, связывающие нас, стали едва видны. Но не пропали. — Багровые причиняют тебе боль. Почему?

— Мне просто напомнили еще раз кто я и кому принадлежу, — жестко оборвал он. — Синие… голубой и синий — цвета моего двора. Ты знаешь. И впредь поменьше проявляй любопытства. Иди. Пожалуйста, иди спать. Не мучай меня еще больше. Мне нужно побыть одному. Иди.

Я ушла. Устроилась на диване в гостинной — в спальню заходить не хотела и не могла — и смотрела на тьму за окном. Тьма была везде: она проглотила дома, тротуары, фонари, снег, небо — все, полностью, и подбиралась все ближе и ближе, сливаясь с миром, превращая его в нереальный морок тяжелого сна.

Я не помнил, сколько прошло времени.

Дни? Недели? Месяцы? Время потеряло для меня смысл. Были только боль — и ожидание. Чего? Смерти? Освобождения? Я уже не помню, чего хотел в начале. Но очень скоро все мои желания свелись к одному: чтобы это кончилось.

Железо.

Широкие обручи на запястьях, на щиколотках, на шее, на груди. Врезаются в кожу, жгут, не дают забыться даже на секунду. Магия во мне сворачивается, шипит, как саламандр на огне. Я чувствую, как я умираю. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Схожу с ума от боли. И не остается больше сил терпеть.

Подвал. Сырость. Запах гнили и моей собственной крови. Я сижу, прислонившись к стене, и смотрю в потолок. Там нет ничего. Только камень. Только тьма.

Иногда они приходят. Проверяют, жив ли я. Спрашивают что-то — я не отвечаю. Английский? Французский? Иное какое-то наречие людей? Я давно перестал различать. Удары, которых я почти не чувствую. И снова вопросы. Пока я не перестаю реагировать совсем.

Иногда я думаю о Меривель.

Нет, не о той, что стала королевой. О той, другой. Которая смеялась, запрокинув голову, и чьи волосы пахли зимними цветами. Которая говорила, что я — её скала, её опора, её будущее.

Я был дураком.

Я думал, она предложила мне свое сердце из расчёта. Из политической выгоды. Я думал, она поймёт отказ, потому что она умна. Потому что она ставит разум выше чувств.

Я не учёл двух вещей. Она была девушкой. И она была влюблена.

Влюблённая женщина не прощает отказа.

Я усмехаюсь — и морщусь от боли. Губы разбиты, покрыты запекшейся коркой, которая при малейшем движении трескается.

Гарнизоны королевы покинули мои земли. Грань истончилась. Люди пришли с железом и огнём. Мои вассалы погибали один за другим, а я не мог им помочь. Меня обвинили в измене. Двор Зимнего Сна перестал существовать. Замок пал. Земли были выжжены и разорены. Ритиэйль, что цвели там, где ступала нога наследника, засохли за одну ночь.

А я оказался здесь. В железной клетке. Потому что те, кто обещал помощь, предали. Или погибли.

Я закрываю глаза. Забыться. Хоть немного. Но это невозможно. Мне никуда не деться от памяти. И от боли. От постоянной, сводящей с ума боли.

Я сбился со счета. Я не хочу считать. И не хочу помнить.

Но кто-то вцепляется в мое плечо и трясет, настойчиво зовя меня по имени.

Ночь. Лондон. Квартира.

Я просыпаюсь от крика.

Моего крика.

Сердце колотится где-то в горле, лоб мокрый, простыня сбилась. Я сажусь на кровати, тяжело дышу, и чувствую — багровые нити пульсируют. Меривель напомнила. Снова.

Встаю, иду на кухню, наливаю воды. Надо успокоиться. Или хотя бы попытаться.

Руки дрожат. Я сжимаю стакан, смотрю на свои руки. Сколько раз они сжимали меч? Сколько раз — хотели бы сжать её горло?

Сейчас хочу только тишины.

Но слышу шаги. Лёгкие, неуверенные. Останавливается в дверях.

«Эйрнан».

Я не оборачиваюсь. Не могу. Если я посмотрю на неё сейчас — и увижу в её глазах жалость?.. А жалость я не вынесу. Жалость — это то, что Меривель чувствовала, глядя на меня в подвале. Жалость — это оружие. От меня и так почти ничего не осталось. Я не могу больше.

Оковы моей клятвы снова сжимаются.

Кричать нельзя.

Потом боль становится терпимой. И я наконец могу произнести несколько слов:

«Иди спать, Гвен. На сегодня представления закончены».

Но она все равно остается. Я слышу её дыхание, запах — травы, дым, что-то тёплое, человеческое. Иное.

«Я не заслужила, чтобы вы меня обижали. Я всего лишь пришла спросить, не нужна ли вам».

Обижена. Я резко оборачиваюсь. Хочу сказать ей: не нужна. Никогда не была нужна. Убирайся, пока я не сказал что-то, о чём пожалею через минуту.

Горло опять сдавливает. Сильно и властно. От боли я готов выть. Умолять, чтобы все это прекратилось.

Девочка смотрит на меня. С вызовом и испугом. И боится она за меня. Это хуже жалости.

А потом разворачивается и уходит.

Я остаюсь один. Смотрю на дверь, за которой она скрылась.

«Представлений больше не будет», — говорю я в пустоту. Голос звучит неестественно, тяжело.

Я нарушил приказ. Глупо. Опасно. Безумно.

Но когда она стояла передо мной — испуганная, растерянная, рыдающая от безысходности и страха, с багровым следом от пощёчины — я не мог оставить её там. Не мог позволить им прикоснуться к ней. Не мог смотреть, как над её душой будут издеваться, резать на кусочки, как когда-то мою.

Меривель отдавала распоряжение Гвен, напоминая и мне, и ей, кто здесь реальный хозяин. Наверное, улыбалась. Хотела, чтобы я сорвался? Чтобы дал ей повод?

Я сделал единственное, что мог.

Не позволил этому случиться.

Не потому что… ревновал. Не потому что хочу её для себя. Хотя и это тоже.

А потому что я знаю, что значит «прислуживать» в постели королевских лордов. Я знаю, как они ломают. Как вынимают душу по кусочкам, улыбаясь и говоря комплименты. Как после этого остаётся пустая оболочка, которая умеет только улыбаться в ответ и делать то, что велят.

Я не хочу, чтобы Гвен стала такой.

Я не хочу смотреть, как её ломают так же, как ломали меня.

Пусть Меривель делает со мной что хочет. Пусть нити моей клятвы сжимаются до тех пор, пока я не закричу. Пусть напоминает мне каждую секунду, кто я и кому принадлежу.

Но Гвен я не отдам.

Она — последнее, что напоминает мне, что я — это всё ещё я.

Не пёс. Не охотник. Не собственность.

Эта ночь станет моей пыткой.

Прости меня, Гвен. Я не могу, не хочу чтобы ты это видела.

Я сижу в темноте, смотрю на закрытую дверь, за которой она скрылась.

Клятва жжет, больно, но терпимо. Пока еще можно молчать, сжимать ладони в кулаки и молчать.

Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы она смотрела на меня с жалостью.

В квартире тихо. Заснула?

Надеюсь. И это единственное, что имеет значение.

Я проснулась от света.

Солнце било в незашторенные окна, и я не сразу поняла, где я. В квартире было тихо, плед почти сполз на пол, я потянулась поднять его, и только тогда окончательно проснулась.

Гостиная. Значит, вчера мне ничего не приснилось. Правда, пледа в той реальности тоже не было. Значит…

Ничего это не значит. Но если это была попытка извиниться за грубость — примем. У меня все равно нет выбора. Я просто не хочу выбирать.

Я выглядываю в окно еще раз. Красивый вид. Здесь все, даже такая мелочь как вид из окна — стильно и дорого.

Меня вдруг накрывает. Ощущение, что все происходящее — дикий, нереальный сон, что мир двоится и плывет, что я схожу с ума и сейчас перешагну границу, после которой возврата не будет. В глазах темнеет, я напрасно пытаюсь найти рукой хоть какую-нибудь опору. Бесполезно. Весь осязаемый мир тонет в какой-то вязкой мерзости, от чего меня тошнит.

— Гвен?

Голос — далёкий, словно я где-то под водой, где-то глубоко-глубоко. Я рада бы ответить, но не могу — язык не ворочается, горло пересохло.

Чувствую, как чьи-то руки подхватывают меня, не дают упасть. Или…

— Гвен, посмотри на меня.

Я открываю глаза — и наконец вижу его лицо. Встревоженный взгляд, напряженный и серьезный, но это не дает моему сознанию вернуться обратно, в вязкую муть. Эйрнан держит меня за плечи, не позволяя сползти вниз, на пол.

— Что с тобой? Ты меня слышишь?

Ответить сил нет, даже головой мотнуть — та еще проблема. Мир кружится, пытаясь провалиться в воронку.

Эйрнан вроде что-то еще говорит, я не могу разобрать. Меня тошнит, во рту сохнет, и перед глазами всё плывет. Эльф наконец оставляет попытки быть услышанным, подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу, — и куда-то несет. От ощущения движения мне еще хуже. Тошнота накатывает волнами, с каждым разом все сильнее.

Я чувствую опору и тут же меня сгибает пополам — желудок отзывается резкой болью, и я понимаю, что меня сейчас вывернет. А эльф все держит меня за плечи, не давая завалиться на бок, и что-то говорит — быстро, резко, но я так и не могу разобрать слов.

Меня рвет. Прямо на его руки, на его футболку, на диван. Я пытаюсь извиниться, но перестаю видеть и понимать, что происходит. Опять рвет. И еще раз.

Немного легче становится от холода — Эйрнан осторожно вытирает мне лицо и руки мокрым полотенцем, убирает растрепавшиеся волосы и снимает испачканную одежду. Сменной у меня нет, и он приносит свою. Я тону в просторной футболке, но мне становится от чего-то тепло и немного легче.

— Ложись, — говорит он. И помогает мне. Сама я никак не могу понять, что и как сделать. Голова опять кружится, перед глазами все меркнет и спазмы снова режут желудок на части.

Он снова приподнимает меня и поит какой-то горькой гадостью, которая пахнет мятой и чем-то еще, очень знакомым и родным. Горячая жидкость внезапно успокаивает все неприятные ощущения. Делаю глоток, потом еще и еще.

Он сидит рядом, держит одной рукой кружку, другой обнимает меня. А я чувствую себя уставшей, грязной, слабой — и одновременно защищенной. Странное чувство. Непривычное.

Он укрывает меня пледом и оставляет в покое. И я наконец могу закрыть глаза.