— Мамка, отпусти! — прошусь в центр города.

Отец купил мне фотоаппарат «Смена-8». Учусь в третьем классе. Начались каникулы на ноябрьские праздники. На центральной площади 7 Ноября общегородская демонстрация в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Революция произошла в 1917 году в Петрограде. Теперь это Ленинград. Далеко он от нашего сибирского города. Ленинград сейчас зовется «колыбелью Революции». Народу со всего Канска тьма стекается в праздники на центральную площадь. Там же Свято-Троицкий собор, в котором меня крестили десять лет назад. Знаю я все это от мамки. Отца редко вижу дома, работает грузчиком на Мелькомбинате.

Наша шестая восьмилетняя школа тоже ежегодно шумит и поет на центральной площади города, нарядная шарами и красными флагами над колонной, 1 Мая и в День Победы, 7 Ноября. Школ в городе много. Предприятия выводят своих тружеников. Перед площадью — трибуна из красного кирпича, микрофоны. Там всегда не протолкнуться от руководителей горсовета, райкомовских секретарей. По решению этих людей, с недавних пор Свято-Троицкий собор превращен в городской драматический театр. Броневик у театра имеется настоящий. Ленина актер натурально изображает. И едет этот броневик с Лениным по периметру площади. Под фонограмму ленинской речи актер жестикулирует перед массами. Третьеклассников на демонстрацию нынче не взяли. Морозы в ноябре навалились. А мне очень хотелось сфотографировать Ленина на броневике. Но мамка уперлась, не пускает на улку.

— Ага, — канючу я. — Чистить в хлеву у коровы глызы не холодно? А как в город сбегать, так неззя…

Живем на окраине. В нашем квартале только две семьи коров держат. Мы и Чирки, которые через дорогу напротив живут. Летом большое частное стадо собирается на заливных лугах за Военным городком, где пасет коров и коз нанятый людьми пастух. Отец каждое лето берет отпуск и уезжает косить сено к себе в деревню Егоровку. Это за Абаном, дорога на Почет. На Покров отец привозит сено, но я радуюсь больше деревянному бочонку соленых груздей. На уроках классная подробно расспрашивала о наших родителях. Я рассказал о корове, о сенокосе в тайге, откуда отец и грузди всегда привозит. Валентину Константиновну Чухломину мы любили, как родную сестру. Мы у нее первый класс после Канского педучилища. Восемнадцать лет. Худенькая, маленькая, ее можно было бы и не отличить от нас, школьников. Но огромные глаза, иссиня подведенные под веками от бессонных ночей, выдавали в ней молодую мать. Ребенку еще и года нет. Снимают они с мужем домик возле стадиона «Спартак». Мамка моя полюбила Валентину Константиновну. Любил классную нашу и я. Любил по-детски, как родную тетку, как сестру мамину Машу из Игарки. Рассказывая об отце, неожиданно пообещал:

— Отец привезет сено. Угощу вас груздями.

Знакомство и рассказ о груздях были в первом классе. Уже третий год учусь у Валентины Константиновны. Обещание довелось выполнить только этим сентябрем. Отец привез сено и бочонок груздей на лесовозе ночью в субботу. Утром я аккуратно уложил в трехлитровую банку красавцев лесных, груздь к груздю. Мамка знала о моем обещании Валентине Константиновне, ведь именно она приучила меня с детства держать слово.

— Сказал — держи слово. Наш отец никогда не обманет, если пообещает, — подчеркивала мамка надежность отца.

Разрешил и отец взять мопед «Рига-2». Поехал я к стадиону «Спартак». Подобного потрясения детского я больше не испытывал. На месте домика, где жила Валентина Константиновна с мужем, остались одни развалины. И где теперь она живет, не знал. Я прислонил мопед к столбику палисадника из беленого известью штакетника. Стал бродить среди руин. На глаза попалась фотография мужчины. Я ни разу не видел мужа Валентины Константиновны. На обороте фотографии была надпись фиолетовым карандашом:

Колонка для качания воды у нас в огороде под окном кухни. Отец сам забил трубы, на работе сварщики сделали колонку с рычагом и клапаном. Резинка под клапаном не дает воздуху упустить воду в трубах, когда качаешь. Вода для полива огурцов — обязанность моя. Мамка первая огородница в околотке. Знает, что холодной водой поливать огурцы нельзя, замокнет корень от простуды.

— Огурцы — народ капризный, — учит меня мамка уму разуму.

Вода для полива парников с огурцами греется на солнышке в цинковой старой ванне, рядом полный двухведерный эмалированный бачок, железных бочек из-под бензина с вырезанным верхом под воду в огородах не ставили. Да и где было эти железные бочки брать? Деревянные бочки кедровой клепки покупали в артели «Слепых и глухонемых», которая находится за Канским мясокомбинатом. Там же и кожзавод. «Кожзаводом» звали ту же артель, только работали там зрячие.

Рядом с мясокомбинатом городская тюрьма. Я люблю нашу улицу Лазо. Наш дом на солнечной стороне. Последний квартал. Конец улицы упирается в окружной гравийный тракт, а за окружной дорогой — чистые без деревца зеленые поля и луга до самого Филимоново.

Поселок Филимоново знаменит сгущенным молоком. Там молочно-консервный завод. И рано утром пылят молоковозы по холодку со всего Канского района, везут сдавать молоко на Филимоново. В поле — недалеко от железной дороги, хорошо различимы от нашей улицы самолеты Ан-2, желтеющие рыбьими туловищами рядом с постройками аэропорта. «Кукурузник» весь день летает. Веселая жизнь идет. Лето! Я окончил восьмой класс. В деревню ехать некогда. В июне экзамены. В доме спать душно. Мамка разрешила ночевать мне на потолке под крышей дома. Отец дал старый брезент, овчинку рыбацкую, мамка — старое ватное одеяло, памятное мне с начальных классов, когда лечила от простуды над чугунком парной картошки. Два года назад мы жили в другом доме, в соседнем квартале на этой же улице. Загорелось родителям увидеть Украину, пожить в краях теплых, где цветут яблони и вишни. Отец родился в таежной деревеньке в Абанском районе. Мамка из Канского района — из деревни Хаёрино. Деревни богатой до войны, многолюдной. Хаёрино расположено в лесостепи. Окружена деревенька холмами и березняками. На солнцепеке лысых холмов много растет клубники. Я не люблю собирать ягоды, но мамка заставляет, и клубникой наедаюсь на всю зиму без варенья. Мамка дождалась, пока я отучусь шестой класс, отправила меня в деревню Егоровку. Покупатель на наш дом быстро нашелся. Отец купил в 1958 году сруб, своими руками крышу крыл сосновым тесом, отгородил спальню от зала досками, поставил перегородку между прихожей с улицы и залом, где телевизор «Рассвет». Печник русскую печь в доме изваял раскрасавицу. Мамка изнутри дранкой стены обшила, я, шестилетний мальчуган, месил глину с песком ногами в ванне, раствор, которым мамка закидывала дранку и вытягивала мастерком глину с песком в ровненькие стены. Потом отец пристроил веранду. Одновременно с постройкой дома поднялись связкой и банька, пристройка для кабанчика, хлев для коровы. И мне иногда казалось, что я родился в яслях у коровы. В детстве не помню, чтобы у нас пустовал хлев.

Родители упаковали вещи в железнодорожный контейнер. Поехали на родину тетки Веры Коростелевой в Кривой Рог. Собирались там купить домик, потом и контейнер отправить. Отцу не понравилась Украина. До начала учебного года они вернулись в Канск и купили дом в соседнем квартале на нашей улице Лазо. Из деревни я приехал в другой дом. Высокая сибирская изба под шиферной крышей шалашиком. Первый дом на Лазо, который отец достроил, был под четырехскатной крышей из теса. Летом я любил забираться на конек дома, выползал из слухового окна, подошвы не скользили на сухих досках крыши. Сидел на верхотуре и смотрел вдаль — за окраину города, где вдалеке дымилась городская свалка. Там мы часто бывали с братьями Анисимовыми, Толька Коростелев с нами. В июне в Первом военном городке военные интенданты освобождали подземные овощные склады под новый завоз. Солдаты привозили на свалку нераспечатанные ящики с подпортившимися яблоками, иногда вываливали самосвал гнилых арбузов. Для сибирского подросткового жителя — это сказка. Яблок было много хороших, арбузы обрезали от кислой гнили и ели радостно, смеясь своему детскому счастью. Рядом со свалкой огромный песчаный карьер, вода в нем снеговая — стоячая и теплая, купались там в мае, пока курья от Кана не очистится ото льда. В крутом борту на обрывах песчаных карьеров гнездились стрижи. Над свалкой кружило черной стаей гомонливое воронье.

Теперь, повзрослев, я видел в открытую дверку с потолка нового дома все так же дымящую городскую свалку, тех же ворон, нарезающих круги в небе, видел песчаный карьер, промышляющих там мальчишек и девчонок, подросла нам смена.

После школы мне предстояло работать на табачной фабрике, ящички колотить. Отец на этой фабрике был кочегаром. Доучиваться девятый-десятый классы я не хотел.

— Так тумаком и останешься, — сердилась мамка на мое нежелание учиться. — Сидеть на шее у отца не дам, пойдешь работать, — пригрозила она.

— Школьников на фабрику берут ящики колотить, — подтвердил отец. — Работают до обеда, а платят за полный рабочий день. 80 рублей получают.

Летние дни стояли безоблачные, горячие от солнца. Мамка следила, чтобы я не выпускал из рук учебник, хоть и на крыше живу. Но и там днем духота, мухи достают, в сон клонит. Она на хозяйстве, не производственница, никуда от надзора не укроешься. Я взрослел, но по-прежнему боялся ее пуще огня.

— Отпусти на озеро искупаться, — стал просить.

— Чтобы к вечеру был как штык дома! Надо поливать огород! Жара стоит. Воду везде накачал? — мамка уже проверила воду в ванне и бочке, придирчиво осмотрела чистый двор, который я подметал каждое утро березовой метлой.

Подметаю и за воротами. Мамка моя чистюля. В доме у нас ни пылинки. Полы сверкают коричневым блеском от лака поверх краски. На желтом комоде нарядная скатерка ручной работы с белоснежной прошивочкой по краям. Моя кровать с панцирной сеткой в зале, родители спят в спальне. Большой кожаный диван с откидными подлокотниками стоит в зале для красоты. Домотканые цветные половики из лоскутов в прихожей и зале. В спальне у кровати родителей большой круглый половик из лоскутов. Кровати утром мамка сама убирает, на покрывалах узорная русская мережка по краям. Белоснежные подушки взбиты, теремками постятся на кроватях. Днем прилечь на кровать нельзя. На кухне есть для отца кушетка. После работы приляжет и дремлет, пока жена к столу не позовет.

Летом печь не топят в доме. В связке с дворовыми постройками, сеновалом и хлевом есть летняя времянка из бревен. Баньки нет. Времянка теплая, но темная, низкие потолки, окно во двор, за печкой закуток без лампочки. Собачья будка под окном времянки. Вдоль ограды провод, по которому бегает на цепи собачонка. Мамка больших не терпит. Поэтому в нашем дворе только малорослые собачонки, голосистые ночью, если кто чужой, и молчаливые днем, «характерные», в мамку.

Школьником я не перерос мамку, и только в зрелые годы пришло удивление, какая она маленькая, штакетник палисада ей до подбородка. Как умудрялась обшивать высокие стены дранкой, когда строились? Сколько же надо было силы, чтобы затирать стены глиной с песком, потом белить потолки и всю хату к Троице? Мамка любила летнюю Троицу. Пасха всегда холодная, зимой никто не белит стены и потолки в избе. Русскую печь мамка топит к ноябрьским. На жестяных листах в русской печи шаньги с творогом выпекаются, сушки рассыпчатые. И нет слов, чтобы передать вкус шанег с творогом, когда она будит меня утром и зовет поесть горячие с молоком. А потом хоть весь день спи. Каникулы. А какой сон после еды? В хлеву корова ждет, надо вывозить на салазках грязь от свиней. Навоз из хлева для парников под огурцы отдельно копится. Для свиных отходов яма вырыта в огороде специальная. Солнышко морозным утром поднимается ласковое. От работы удовлетворение такое, что в сон клонит. Отец на работе, кушетка за печкой на кухне свободная. Мамка там никогда не приляжет. В летней кухне, в темном закутке за печью, отец сделал из досок жесткие нары. Она девчонкой много работала в полевых бригадах во время войны, спали подростки вповалку на широких нарах, с тех лет не любит мягкую постель. Часто о жизни мамка говорит:

— Мягко стелет, да жестко спать.

Не любит мамка и пуховую перину, которую на свадьбу подарили ей тятя с мамой. Так она зовет своих родителей — моих деда Василия Ивановича Полякова и бабушку Ефимью. Отец любит спать на перине. Пуховая перина, как полати русской печи, всю хворь жаром вытягивает. Жарко спать в перинах, свариться можно.

Рисую акварелью с шестого класса. Зиму восьмого класса ходил в художественную школу. В сентябре сдал экзамены по рисунку и композиции, приняли меня первым набором в Канскую художественную школу. Галина Яковлевна Иванова — мой классный руководитель. Приняла она наш пятый класс от Валентины Константиновны Чухломиной, учительницы начальных классов. Мы очень любили своих учителей. Они отвечали нам взаимностью. Муж Галины Яковлевны Ивановой — известный в Канске и в крае художник. Виктор Александрович долгие годы добивался открыть художественную школу. Помещение выделили в здании Детской и юношеской библиотеки, в которую я бегал с улицы Лазо за книжками с пятого класса. Два этажа дома дореволюционной постройки, через улицу «Гадаловские ряды», построенные купцами в девятнадцатом веке. Галина Яковлевна и привела меня к мужу, он посмотрел мои школьные стенгазеты, улыбнулся, допустил к экзаменам. В нашем квартале, на солнечной стороне, через пару дворов жил мой школьный друг Коля Телешун. Подружились мы в школе, соревнуясь в новогодних стенгазетах: картины с открыток на ватмане акварелью заливали. В Коле виден был настоящий художник. Отучившись в художке зиму, я уехал учиться в Томск. Коля поступил в Харьковское художественное училище, вернулся в Канск и всю жизнь отдал родной художественной школе, учил детей, директором работал, на пенсию вышел. Кто тогда мог знать свои пути-дороги по жизни?

Мамка отпустила купаться. Я собрал в сумку альбом и краски, повесил лямки на руль велосипеда. Поехал на этот раз на озеро Бородинское. Длинное, рыбное, в рослых камышах. Южный берег укрыт высокими тополями. Лесок редкий. Каждый год там располагается школьный лагерь, где живут выпускники Филимоновской школы. Ребята и девчата отрабатывали на полях совхоза «Рассвет» трудовую школьную практику. На совхозных полях необоримые посадки свеклы, картошка цветет, окучивать тяпками надо. Все требует прополки. Деревенские дети, привыкшие трудится на своих огородах, утром, пока солнце еще не высокое и не жаркое, массово высыпали на картофельные поля и споро обгарнывали тяпками клубни картофеля. К полудню поля пустели. Под тенью тополей в холодке школьники отдыхали. Рядом мостки в озеро из двух толстых плах. Девчонки купаются, парни дрыхнут в палатках. Я пристроился с альбомом в сторонке за камышами. Делал акварельные наброски. Солнце припекало маковку, и я подумывал обогнуть на велосипеде озеро и искупаться в стороне от любопытных глаз.

Обернулся случайно. Вздрогнул. Первая любовь. Много написано трагедий и комедий, связанных с этим дивным явлением. Девушка, с собранными резинкой на затылке шелковистыми русыми волосами, в купальнике, похожем на рыбью чешую, настороженно улыбалась, прислонившись к старому тополю. Недолго она стояла, заступила за толстое становище тополя и растворилась в прохладе леса.

Мамка отпустила и на другой день на озеро. Ей нравились мои акварели. Верила, что серьезно ребенок занимается художеством. А я просиживал в камышах и ждал выхода девушек на открытые солнцу мостки. Видел ее, купающуюся. Она приходила на прежнее место под высоким старым тополем. У школьников, которые жили рядом с палатками школьниц, узнал ее имя и фамилию.

Ночами я не мог заснуть. Школьники отработали практику и уехали в Филимоново. Уже июнь. Какие экзамены? Я ни о чем не могу думать, кроме девушки Нины. Меня лихорадило от тоски, от желания сняться птицей с потолка дома и улететь к ней. Терзало желание украсть мотоцикл у отца из гаража, тихо выкатить его ночью из двора в калитку и уехать в Филимоново.

Бестолочью я стал полной. Не просто оглупел, а дурак дураком стал. Алгебру на экзаменах решил на четверку. А сочинение даже не писал. Все два часа сидел и баловался, постреливая из резинки пульками из жеваной бумаги в Серегу Лимберга, моего закадычного школьного дружка. Галина Яковлевна плакала после экзаменов, не знала, как меня спасти от второго года.

Лариса Владимировна Самсонова, директор школы, курила папиросы «Беломорканал», зимой ходила в белых фетровых бурках. Фронтовичка, прошла всю войну. Боялись мы Ларису пуще наших отцов и матерей. Кабинет директора школы на первом этаже, учительская на втором. Повела меня Галина Яковлевна к Ларисе Владимировне.

Разговор состоялся суровый. Лариса материлась не хуже своего комбата и знала в этом воспитательном процессе толк. Отец ругался редко, чтобы вывести его из себя, надо было пуд соли съесть. Мамка, грешным делом, иногда выражалась художественно.

— Вот что, сынок, — закурила Лариса Владимировна папиросу. — Поставим мы тебе за год тройки по русскому и литературе. До конца жизни молись на Галину Яковлевну. Выдадим аттестат за восьмилетнее образование. Иди и не греши. Мир большой. Мир научит всему.

На выпускной мамка купила мне белую нейлоновую рубашку, черные красивые брюки, крепкие и аккуратные туфли. Галина Яковлевна не стала рассказывать мамке, что я экзамены за восьмой класс не сдал. Отец работал в ночь, уехал на велосипеде. На рассвете тихо выкатил «Иж» из гаража, укатил по улице подальше от нашего дома и завел мотоцикл.

Дом Нины я нашел задолго до экзаменов. Искать приехал в Филимоново днем на попутном молоковозе. Улица Луговая, где она жила, — на окраине, рядом с трактом. Нина ждала. Верила, что найдет ее мальчишка с красками и альбомом. Уходили с ней в холмы за железную дорогу. Гуляли по альпийским лугам, катались в травах и запоем целовались, мяли цветы жарки, росшие в раю моей первой любви. Уходил от Нины по тракту в Канск при ярких звездах в два часа ночи. Восемнадцать километров одолевал к рассвету. Потом мамка с боем сгоняла меня с потолка дома на работу. Отец не ругал за угон мотоцикла, но стал сам ездить на нем на работу. Я садился на велосипед и крутил педали в центр города на табачную фабрику, на ходу досыпая свое сумеречное счастье от сладких ночных поцелуев с Ниной.

Мамка не подозревала о моей первой любви. Вернее, это была «вторая любовь». В четвертом классе я влюбился в Лену Максимову. Ночью температура поднялась. Мамка рядом сидит, лоб щупает.

— Сыночка, что случилось? Жар-то какой.

Мамке я доверял с самого детства, как и отцу. Открылся:

— Люблю.

Оторопела от моего признания: двенадцать лет ребенку. Похоже, автоматически переспросила:

— А как ты любишь?

— Сердце бьется!

Сознался и заснул. Горячность первой детской влюбленности прошла быстро. Лена Максимова, офицерская дочь, в пятый класс учиться не вернулась. Летчика, отца Лены, перевели служить на Дальний Восток. Нравился я однокласснице Люде Селиховой все восемь лет. Сидели весь шестой класс за одной партой. В школьном буфете работала мама Люды. И я каждый день находил в своей парте пирожок с повидлом. Люду не обижал. Взрослые мы какие-то уже были в отрочестве. Умели ценить заботу других о себе. Учились заботиться о тех, к кому лежит сердце. Сердце к Селиховой не лежало. Я перебрался бездельничать на последнюю парту к дружку Славке Горбунову. Славка был, как тугой футбольный мячик, в руки его не поймаешь, когда дерется с кем-то из старших классов. У нас уговор был выручать друг друга. И мы выручали. Деремся на улице с местными рядом со школой спина к спине. И никому не удавалось нас крепко побить.

После выпускных экзаменов мамка погнала меня на табачную фабрику. По просьбе отца меня приняли учеником в столярный цех. Колотить ящички научился быстро, норму до обеда делал. Клал пару пачек папирос «Беломора» в сетку, вешал ее на руль. На проходной охрана изумлялась. Пропускали мой велосипед в приоткрытую створку ворот, на проходной стояла металлическая вертушка. Я еще не курил. Пачки складывал в чемодан, будто предугадывая свою дальнюю дорогу.

После работы я ехал домой, мылся, обедал. Одевался в белую рубашку и брюки. В Филимоново не доедешь по пыльному от машин гравийному тракту на велосипеде. Отец мотоцикл от меня стерег. Поэтому выходил я на окраину за город, ждал молоковоз. Шоферы меня стали узнавать.

Уже июль. И каждый день я голосую на тракте. А на рассвете возвращаюсь пешком в Канск из Филимоново.

Получил я полторы зарплаты за полтора месяца, отказался дальше работать. С каких горних высот позвал меня Томский геологоразведочный техникум? В школу к нам приходили преподаватели из училища железнодорожников, сватали в город Иланск учиться. В Канске есть технологический техникум. Готовят специалистов для лесопромышленного комплекса, механиков, мастеров-строителей. А мне вдруг захотелось стать геологом! Дядя Юра Коростелев давно ушел с лесовоза, работает шофером в Ивановской геологоразведочной экспедиции. Я попросил его расспросить, где учат на геологов. Он узнал подробности. Я долго не думал. Собрал чемодан, упаковал пачки «Беломора» так, чтобы мамка не знала. Объявил, что еду в Томск поступать на геолога. Отец мой любимый остался с каменным лицом, за мои папиросы в сетке ему крепко досталось от начальства на фабрике. Перечить не стал. Глянув на отца, мамка вздохнула: «Не век же тебе ящички колотить».

Я поступил в Томский геологоразведочный техникум, Нина — в Канское училище связи.

Права мамка: жизнь мягко стелет, да жестко спать. Огурцы — народ капризный.

Роман Олега Куваева «Территория» — о чукотских геологах. Время романтиков 1950-1960-х годов. Я прилетел в Магадан майским утром 1972 года. За десять лет время не изменило лик Колымы и Чукотки. Лагерей ГУЛАГа уже нет, но люди из этих лагерей, в прошлом заключенные и вертухаи, никуда не девались. Ими построены благоустроенные поселки на колымской трассе до Индигирки: Стекольный — Палатка — Атка — Берелех, мощные автобазы. Круглосуточный поток машин с грузом для золотодобывающих приисков. Город Сусуман в центре обжитой Колымы. Роман «Территория» еще пишется. На материке ничего не ведомо о жизни в Магадане простым обывателям. Поэтому этот необъятный край на Северо-Востоке СССР и притягивает молодежь. Распределялись в Магадан специалисты в геологические экспедиции Якутии и Колымы. В Певек на Чукотке, пограничную зону, заехать можно только по вызову на работу. Магадан был закрытым городом до 1973 года. Я прилетел в Магадан по вызову Геологического управления. Получил направление на работу в Хасынскую геофизическую экспедицию. Студент-дипломник Томского геологоразведочного техникума. После полевого сезона принял решение остаться зимовать на Колыме. Моя зимовка на Колыме и Чукотке закончилась на Индигирке в мае 1996 года. Ощущение счастья жить не покидало меня все годы на Крайнем Севере. Короткий век у человека. Душа ненасытная в познании всего сущего. Якутия — Индигирка — Колыма и Чукотка. Крайний Север — библейский рай! И сто тысяч лет покажется мало, чтобы насытиться жизнью в этом раю.

Река Аган лесистая, километров тридцать до истоков на перевале. Морское побережье прячется за горным хребтом, часто наволакиваются с Охотского моря густые туманы. Разведочная партия Хасынской геофизической экспедиции, в которой я работаю, делает детализацию участка Карамкенского золото-рудного месторождения. Палаточный лагерь геологов поставлен высоко над речной долиной, в огромном амфитеатре древнего вулкана. Страна вымерших мамонтов. Страна Мамонтея.

Живем мы по соседству с шурфовщиками. По данным электропрофилирования, которое мы проводим, горняк отряда размечает шурфы на профилях, глубины до коренных скальных пород не требуют взрывчатки. Ближе к центру древнего вулкана глубины в вечной мерзлоте. Взрывные работы горняки проведут позже, когда геофизики снимутся на базу партии.

Шурфовщики работают по двое. Взрывник Мишка у горных рабочих с одним глазом, зовут они его Кутузовым. Я часто бываю в палатке Славки Гурана забайкальского и деда Гены. Гураном забайкальским Славку кличут мужики за степную раскосость глаз, родом он из Чикоя, помесь забайкальского казака и бурятки. Вырос в детдоме в Улан-Удэ. Привезли мужиков на Колыму молодыми парнями, на северах выветрилась их судьба до полтинника. Культурные люди, слова матерного от них не услышишь. Играем в карты, расписываем «тыщу». Палатка у шурфовщиков поставлена на каркас из тонкомера лиственницы, сосны и березы на вечной мерзлоте Колымы не растут, кедровый стланик, шишки настоящие и орех в них с гречневое зерно. Брезент палатки натянут до звона, капли дождя не прошивают. По низу каркаса брезент палатки пришит рейками. Печь у шурфовщиков жестяная и очень большая. Славка жестянщик, готовясь к полю, в мастерских экспедиции в Хасыне сам печь склепал. Шурфовшики пьют чифир вприкуску со сгущенным молоком. Дед Гена смеется:

— Старые, что малые. На сладкое тянет.

Смеюсь:

— Наше, филимоновское. Сам я из Канска.

— Вон ты откуда, — скрипит голосом дед Гена. — Молодой ешшо, пластилин. В какие руки попадешь? И лепи из тебя кого хочешь.

Мне нет еще и восемнадцати лет. Вадим искрится взглядом в мою сторону, в этот миг он меня любит по-братски от нахлынувших чувств, какие нередко вспыхивают в нас, когда наваливается беда, но брошен спасительный круг. Нагрузили рюкзак консервами и галетами.

Отправился я, словно призрак в тумане, ощупывая подошвами резиновых сапог тропу и свои давние следы. Подошел к крутизне. Бывая на охоте за козами, в этом месте глинистого склона намял вперемешку со щебенкой я в свое время ступени, солнцем их высушило до кирпичной твердости, сейчас глина ступеней отсырела и скользила. И сам удивился, для чего закрепил узлом альпийский репшнур наверху в скалах? Будто знал, придет час — и он поможет мне карабкаться наверх, держась за эту крепкую капроновую веревку. Добрался по крутому глинистому склону до узкой расщелины. За скалами открылось пространство долины большой реки, которое дышало, волновало мощью и далями, не видимыми за туманом. От расщелины начинается спуск в распадок, он уходит в долину широкой и лесистой реки. Не заблудишься в тумане. Только в этом распадке лежал огромный ледник, который не таял даже летом. В июне ледник под горячим колымским солнцем рыхлый, промыт ручьями до глубоких расщелин, туман держится плотный, дальше протянутой руки ничего не разобрать.

До расщелин в леднике спускаюсь боком, ступенчато переступая вслепую. А дальше пришлось ползти. Тяжелый нагруженный рюкзак вымок, тащил его за собой волоком. В тумане мутно различимые каменистые склоны пропали. Чем ниже я полз по леднику, тем шире становилось белое поле, и берега ледника уже не просматривались.

Яснее стал слышен гул от воды, шумящей водопадом под ледником. Начались расщелины, страшные своей неизученной бездонностью, темно-синие внизу. Слышно, как ледяная вода под ледником ворочает галечное дно, будто шумит мельница, перемалывая щебенку.

Спрыгнул в расщелину, когда стало видно поток, а ширина щелей позволила идти по дну. Вода с силой тащит течением по руслу. Из рюкзака вода льется через дырки, которые протерлись в брезенте от шершавого льда. Пока полз, изорвались в коленях штаны робы полевой, протер и колени до мяса. С пылу-жару боли от ран не чувствовал, пока шел в ледяном потоке, а когда прибыл в отряд к Тане Ержинской, понял, что возвращаться придется таким же образом, иного пути нет. Студенты выделили мне целые штаны, перебинтовали кровоточащие ссадины. С Вадимом Берчинским уговор, могу остаться в отряде Ержинской и ждать ясной погоды и вертолет.

Таня поставила для себя двухместную палатку в стороне от глаз. Казанские студенты жили в четырехместной палатке на тернистом берегу реки, где каждый соорудил для себя нары из досок и обеденный стол. Изголодались студенты. Рядом рыбная река. Отец приучил меня рыбачить с детства. Пачка крючков рыболовных, катушка лески всегда со мной в тайге. Идешь вдоль гремящего потока, на крючке красная тряпочка. Июнь. Хариус поднимается, в каждой яме стоит. Пустишь «мушку» по воде вдоль бережка, вынесет мушку к яме, хариус обязательно зацепится. Костер, хариуса присыплешь солью, в мокрую бумагу завернешь, сунешь под угли. Ждешь недолго. Такую вкуснятину в ресторанах не подают.

Ержинская принесла студентам бутылку ради гостя, пир устроили из «Сайры» с галетами. Белая ночь в долине ясная, тумана нет.

— Шальной! — сладкое и манящее у Тани это слово. Я провожал ее до палатки. Она попросила минуту постоять. Скрылась за входным пологом, разделась и укрылась до подбородка в спальном мешке. Нары в двухместной палатке не поставишь, брезентовый пол вшит. Резиновые надувные матрацы выдают ИТР на складе экспедиции. Снабжение продуктами на Колыме отличное. Нет только «Птичьего молока». У завхоза на складе даже копченая сухая колбаса в мешках хранится. «Для начальства».

— Присядь, — предложила Таня.

Фантазии мои разыгрались. Ярко увидел Нину с охапкой цветов, которые зовут «жарками». Меня затрясло в объятиях Тани Ержинской. Она целовала торопливо мои губы, лицо, шептала:

— Шальной. Шальной мой, нецелованный. Иди ко мне…

Я разжал замок ее пальцев у себя за спиной. Выпрямил спину.

— Нет, — тихо, но твердо отказался.

— Почему? Женщину не знаешь?

— У меня есть любимая девушка. Не могу ее предать.

— Ну и дурак, — засмеялась она звонко.

— Я пойду, — придержал руки Тани в своих горячих ладонях. — Принял решение возвращаться в свой отряд.

— Иди, — согласилась она.

До устья распадка, в котором ледник, полчаса ходу. Пока шел, как перед смертью переворошил всю свою короткую в семнадцать с половиной лет жизнь. Мысли о Нине стали частью моей жизни. Если что-то собирался делать, доходило до смешного, думалось, а как на это посмотрит она? Я стеснялся неприличных поступков. И в геофизики пошел, чтобы потом жить достойно рядом с Ниной. «Не век же мне ящички колотить», — часто вспоминался мамин вздох. Первая любовь — сильное чувство. О моих страданиях никто не знал. Жил я нелюдимо, сторонился девиц нашего отряда. До выезда в поле практикантки распределялись шефом между геологами. Ходили девушки маршрутными рабочими, учились профессии. Мелочей в тайге нет.

Подрыв рабочего парализовал все работы на Агане. Кутузов взорвал Курилку, который из поваров ушел на шурфы. Наглый, с замашками блатного, мощный физически Курилка не прижился в среде горных рабочих. Шурфы бьются умением, а не кайлом и ломом. К тому времени, когда это случилось, геофизику в цирке древнего вулкана завершили. По данным электропрофилирования разметили канавы и шурфы. Геофизический отряд перебрался на базу, расселились каждый в своей палатке, поставленной на каркас в сухом русле Агана во время весновки. Я вернулся в барак, который строил с Вадимом Берчинским.

— Что же с тобой делать? — Берчинского назначили начальником Верхне-Аганской геологоразведочной партии. Предстояла зимняя шурфовка. Студенты из Казани бездельничали. Общей кухни и повара нет.

На Колыме люди следят за языком. Поселки на колымской трассе построены потомками заключенных в лагерях после войны. Потомками тех, кто знал цену слову. Курилка грязно отозвался о Кутузове за глаза. Всякий канавщик знает, что жизнь его в руках взрывника. Кутузов не спускался в шурфы, рабочие самостоятельно вставляли взрывные заряды в шпуры, которые долбились ломом в вечной мерзлоте, затем подключали детонаторы к проводу, уходящему к взрывнику в укрытие. Рабочий выбирался из шурфа, прятался. Кутузов соединял провод с «взрывной машинкой». Кутузов затаил злобу. Курилка был в шурфе, соединил провод с детонатором, взрывник крутанул «машинку». Из шурфа вылетела вместе с камнями и плавно приземлилась черная фуфайка. Приехала из Хасына комиссия. Из райотдела милиции Новой Палатки прибыл следователь. Кутузова скрутили и увезли. А нет взрывника — нет и взрывных работ.

Баня в геологоразведке первое дело. В августе поднялась вода в Агане. Горы вобрали в себя солнечное тепло и нагрелись настолько, что к концу лета начала таять вечная мерзлота. Другой берег Агана делал колено ниже базы партии геологов, прижимался водный поток реки к обрывистым скалам крутой горы до небес. Под прижимом зимовальная яма, и в самый пик морозов в декабре река в яме до дна не промерзала. За скалистым прижимом долина Агана расширялась к тенькинской трассе.

Баню поставили плотники на высокой террасе. Осенний паводок выплеснулся из русла Агана, вода стремительно потекла по дорогам. Студенты разъехались. Палатки в сухом русле с каркасов сняли. Жили дипломники в Хасыне, собирали геологические материалы для дипломов в архиве спецчасти.

Завхоз уволился. Берчинский временно назначил меня. Мужики просили держать баню горячей в субботу. Бригада пилила и валила в долине Агана лиственницу, трактором таскали хлысты на стройплощадку, где до морозов должен подняться рубленый барак на двадцать человек. Место высокое, от стройки видно и мое зимовье.

Чурок на стройке навалом. В шаге от зимовья пень старой лиственницы. На нем удобно колоть сырые смолистые чурки. Колотые дрова складывал в поленницу за стеной зимовья. Медвежья шкура высохла до жестяной прочности. Чируха незадолго до паводка привез пять деревянных бочек соленой кеты. Селедка и соленый лосось на шурфовке в особой цене. Мужики работают кайлом и ломом на канавах и в шурфах. Соль выходит с потом, воротники рубах хрустят от соли. Кружка крепкого сладкого чая да кусок соленой кеты хорошо согревают желудок и душу после холодного шурфа. Бочки с кетой закатили в теплый склад. На дверь я повесил замок.

Вечерело. Надоело мне на горбу кругляк волохать, заготавливая дрова для зимовья. Барак уже имеет два нижних венца. Рабочие и плотники живут в палатках. День работают на трелевке, шкурят бревна, рубят простенки. Полный кузов «краба» накидали обрезками с Чирухой. Подвезли к зимовью. Шкуру медвежью пора снимать. Ночи уже холодные.

— Отдай мне шкуру, — Чируха знал, помогая с дровами, что не откажу.

— Забирай. В зимовье ей нет места.

Выгрузили из кузова машины чурки рядом с пнем для колки дров. Сняли с гвоздей шкуру медведицы. Она аккурат на весь кузов «краба» выстелилась.

— Отдам человеку, который выделывает шкуры, — остался доволен Чируха.

Над Аганом звездное небо августа. «Баню пора топить», — решил я, проводив Чируху.

Проголодался за день так, будто сто лет не ел. Кастрюлька супа под нарами на холодной земле. Печь топится. Поставил, согрел суп. Поварешкой вместо ложки выхлебал весь суп до дна. И больше ничего не помню.

Проснулся поверх спального мешка рано утром, весь окоченевший от холода. Крутит ноги, ломит тело, трещит голова от боли.

Рабочий день пролежал в зимовье. Вечерком ко мне наведался из бригады плотников Паря. Удивительный молчун. Если он обращался к кому-то, одно слово хрипло и говорил. «Хрипатый», «паря», кому как нравилось, окликали его. Паря привязался ко мне душой. Он уже почти старик. Было в нем что-то нерушимое, настоящее. После драки с Курилкой, когда я в беспамятстве выхватил нож, уже никто в геологоразведке не пытался мною помыкать. Паря летом был на шурфах. Он единственный из рабочих без пары, был нелюдим и жил в палатке один. В Хасынской экспедиции Паря работает лет двадцать. Знают его в геологических партиях как хлебопека. Булки белого душистого хлеба в чугунных формах он выпекал в полевых условиях чудесные. Друг у Пари есть, каюр Чифирок. Вместе их в один отряд или партию не берут, пьянствуют. Дело стоит. Работают врозь — каждый на вес золота. Ландорики замешивать из муки, хлеб выпекать меня научил Паря.

С виду обычный плосколицый пермяк, с характерной ямкой упрямца на подбородке. Парю побаивались в бригаде, не «кантовал» его и бригадир. Если Паря сидит на корточках, прислонившись спиной к стене в бараке, курит и молчит, бригадир плотников его не гонит работать. Остальные пашут.

Паря постучал с улицы ладонью в дверку лаза.

— Паря-я, — позвал хрипло. И столько тоски в этом зове, надежды на то, что живой, что я нашел в себе силы и сел на нарах, свесив босые ноги.

— Ты, Паря? — отозвался на его зов. — Лезь на карачках, — сказать «заходи» — издевка. Потому что вместо двери в зимовье лаз — метр в высоту и шестьдесят сантиметров в ширину.

Косо протиснувшись в лаз зимовья, Паря присел на чурбак у стола. Я единственный из окружающих понимал его без слов.

— Это тебе, — на столе спичечный коробок. В зимовье стойко держится дымок от выкуренной вечером с Чирухой самокрутки. Паря взял коробок, выдвинул, понюхал табак.

— Паря, — ожил он от удивления. Благодарная улыбка на пермяцком лице с приплюснутым боксерским носом показалась знакомой. Я много читал. «Собор Парижской Богоматери». Квазимодо мне напомнил Паря.

— Паря-я, — опять прохрипел он. Поднялся с чурбака и также кособоко, как втиснулся в зимовье, выполз на карачках на улицу.

Утром приехал из Хасына на УАЗике начальник партии Вадим Бернинский. Жил он, бывая на базе, в бараке, который определил под склад. Я в барак заходил по делам, ночевал в зимовье. На разводе решено было топить баню. «Выходные дни. Отдыхать должна и бригада. Стройки конца не видно. А живет человек здесь и сейчас», — рассудил Берчинский.

В бригаде всем за сорок. Все прошли тюрьму и лагерь. Лишь бригадир не судим. В Хасыне работал прорабом. Семья, дети. Берчинский уговорил Журавля Рыжего, так мы звали за глаза бригадира, организовать работу на участке в тайге. Бригадир Журавлев выше всех ростом. На Агане Журавль Рыжий с бригадой в командировке. Бригада его сработанная. Костяк виден. Заметно стало, кто останется бригадиром на зиму. Бывший шурфовщик Славка Гуран забайкальский заметно выделялся умом и опытом, его прочил бугром бригады Вадим Берчинский. Дед Гена тоже зимой не шурфовал, годы уже не те, чтобы ноги морозить из-за длинных рублей. Плотничал дед помаленьку в бригаде рядом с другом Славкой. Экспедиционные рабочие годами вкалывали в разведочных партиях. Это их жизнь. Другой не предвидится. Дружбу со Славкой Гураном забайкальским и дедом Геной казанским я не терял.

— Я же говорил, что Ромка — коммунист! — хрипло напомнил дед Гена Гурану забайкальскому, когда узнал, что шкуру медведицы я отдал Чирухе.

— Так мы же охотились вместе, — удивился я упреку.

Славка Гуран забайкальский ржет:

— Такая медвежья шкура пятьсот рублей стоит! Мы столько за месяц на шурфах не зарабатываем.

— Ну и что? Чируха мой друг. Я ему продавать что-то должен?

С некоторых пор с Генкой Чирковым мы стали друзьями не разлей вода. Чируха привозил на Аган взрывчатку, продукты и обязательно для меня из своей теплицы зеленые огурцы и спелые красные помидоры. Теплицы на Колыме шикарные, с подогревом земли железными трубами с горячей водой от печи. Теплицы высокие, под стеклом, изнутри обтягиваются пленкой. Арбузы Генка выращивал в закрытом грунте своей теплицы до десяти килограммов каждый. Я натаскал из леса много маслят, гирлянды сушеных грибов висели на складе. Мне нравилась таежная жизнь. Отсрочка в армию до весны.

Управились до снега поднять сруб барака под крышу. Даже потолок засыпали. Чируха полный кузов золы из котельной в Хасыне привез на «крабе».

Дизельная электростанция по-прежнему на мне. В бараке поставили остекленные рамы, настелили полы, при входе укрепили большую печь, сваренную из бочки. Провода электрические протянули к бараку от дизельной электростанции. На «крабе» подвезли к бане сухих дров. Свет электрический от станции проведен и к бане.

Для своего зимовья наготовил дров впрок до Нового года. Ближе к весне я собрался уехать из Хасына в Якутию. Колымская автомобильная трасса заканчивалась на Индигирке. В поселке Усть-Нера, районный центр Оймяконского района. Знал все это от Чирухи. Рыбалка и охота в Якутии известная. Работа там найдется в Верхне-Индигирской экспедиции. Я написал летом в Томск. Предупредил о своем решении не возвращаться. Письмо отослал Лидии Ивановне Миленко. Просил перевести меня на заочное отделение. Получил в конце августа ответ: переведен на заочное отделение. Не век же мне пробы дробить, вздыхал с тоской, когда дробилка надоела до тошноты. Остатки летних штуфных проб Чируха увез в Хасын в экспедицию.

Ночами подмораживало до ледка в лужах. Дизель на станции заводился заводной ручкой. Масло в поддоне дизеля от холода густело. Поставили в июне дизель без подкладок. Поэтому, кроме банки из-под селедки с горящей ветошью от солярки, под поддон дизеля ничего не втиснуть для разогрева застывшего масла. Заводной ручкой маховик не провернешь, когда масло густое.

В субботу сунул банку с горящей ветошью под дизель. Подался к бане. Из реки воды натаскал в бочки, которые нагреваются рядом с раскаленной печью. Печка укрыта речными голышами до притолоки вокруг буровой трубы. Полок парилки поднят высоко: в декабре на полу бани лед, а паришься — уши от жара скручиваются. Народ парится кедровым стлаником, купаются мужики после парилки в ледяной воде в яме под прижимом.

Солнце уже невысокое на чистом осеннем небе. Желтая хвоя на лиственницах осыпается в воду и вызывает тоску. Присел на порожек бани передохнуть. И подскочил от сильного взрыва в районе склада. Терраса там гористая, под дерном гравий и вечная мерзлота. Берчинский на разводе поручил взрывнику Чикалке берег слегка взрыхлить взрывом. Лопатой сделать ступени, а то не подняться к бараку. Я совсем забыл о банке с огнем под дизелем. Дизельная электростанция к зиме закрыта от холодов каркасом вагончика. Взрыв мерзлоты тряханул дизель на эстакаде. Из банки под поддоном дизеля выплеснуло солярку, край горящей ветоши перенес огонь на пол. Внутри мгновенно пол и стены охватило огнем. Черный дым над макушками деревьев виден далеко. Я побежал к эстакаде, по лесенке вскочил до двери в станцию, распахнул и слетел вниз. Буйное пламя вырвалось из дверей. Тушить никто не пытался. Бригада плотников прибежала из барака, стояли с отсветом пламени на лицах. Все понимали, что «электричество кончилось, и кина не будет». Я объяснил Берчинскому причину пожара.

Вадим вздохнул.

— Проводим ревизию в партии. Придется списать.

Этот пожар еще более укрепил меня в мысли уехать весной в Якутию.

Желчь высохла в мешочке в тени навеса, обдуваемая ветерком. Отвез отцу в Канск. Родители вернулись из Невинномысска жить в Сибирь. На Кавказе для сибиряков климат не тот.

В конце февраля покинул Хасынскую геофизическую экспедицию. Мой путь лежал по колымской трассе на Индигирку.

В мае пошел массовый гусь. Тундра стыла под спрессованными снегами, лишь на редких буграх скупое тепло весны оголило землю. Тяжелые и безмолвные косяки гусей держались на черных от бурового шлама разведочных линиях, оставленных в тундре геологами. Отдыхала птица.

Горный гусь шел из Канады косяком на весновку, не орал, как водится. Некрупный, но выносливый к холодам тундры, когда она еще укрыта апрельским снегом. В тундре канадский гусь отдыхал. И отрывался к югу, к далеким на горизонте горам. Там уже тепло. На горных озерах гусь гнездился и выводил потомство. И кричал этот «канадец» осенью так, прощаясь с родиной, что хотелось плакать человеку.

Весной гусь не кричал. Оберегаясь, он не выдавал свое присутствие в местах скопления. Буровики птицу не жалели, добывали гусей в пуржистую пору мешками. В такое время его можно брать голыми руками.

Непогода давит птицу с небес. Гуменник переживает пургу, камнем свалявшись под белым одеяльцем. Вожак сторожит стаю. Сереет валуном, вытянув шею. При опасности уводит. Человек да песец — враги для птицы в тундре.

Вторую неделю находился в буровой бригаде. И никак не мог привыкнуть к варварству буровиков. В детстве, помню, в сильный снегопад приземлилась масса диких гусей на луг перед стрельбищем Первого военного городка. Бабы из окрестных домов сторожили их от нас, подростков. Первый зазимок — снег густой и тяжелый. Прояснилось небо, и гуси загоготали, вытянули шеи. Разбежались серой массой и дружно взмыли в голубое небо. С благодарным криком русской женщине. Без милосердия мир не устоит.

Буровики выделили нам пустующий вагончик на санях из буровых труб. Приехали с геофизиком Лопаткиным налегке, рассчитывая управиться за пару дней. А пурговали две недели. После чего на дизельном вездеходе вернулись ночью на Мыс Шмидта в общежитие.

В комнате мы жили вдвоем с Володей. Мыс Шмидта находится на побережье Восточно-Сибирского моря. От него до острова Врангеля 240 км или 130 морских миль. За поселком пологая тундра в снегах к горизонту. Белое безмолвие.

Барак общежития стоит под крышу в снегу. Прилетел на Мыс Шмидта в апреле из Магадана по направлению Геолкома. Погранзона. Морское арктическое побережье за Полярным кругом. Забраться непросто без направления и пропуска.

Время романтиков кончилось в восьмидесятых. И на меня коллеги глядели, как на сумасшедшего. В Якутии оставил семью и махнул на «пуп земли». «Пуп» этот в Арктике ощущается. Небо рядом: рукой трогай. А при движении по тундре рождается чувство катания с горки, будто по глобусу едешь.

Обычно «летунами» в экспедициях были «алименщики». Кто работал до первого и длительного запоя. Народ на северах крепко пьющий. Бескорыстный. Люди в своем деле спецы. Их знали в лицо, легендарных берегли.

В тундре привычно жить, имея терпение. Работал на побережье Моря Лаптевых. Жил в якутских поселках. Делал геофизику в колымских болотах Зырянки. Сезон отпахал гравиметристом в тундре от Чаунской экспедиции в Певеке, на знаменитой «Территории» писателя Олега Куваева. Объехал на бульдозере «Территорию» вдоль и поперек. Ногами «ощупал» болотистую Чукотку, работая на Палявааме.

Нервная погода в тундре, дожди. Постоянно дует ветер. Сырость и холод в продуваемых палатках. Болото. Бульдозер тонет. Вагончики на санях зимой доставляются. В летнее время стоят базой на берегах рек и озер. Кругом топь. Куда их потянешь? Вертолет — роскошь для переброски. Передвижение бригады по тундре в «пене» — прицепом за трактором.

Мобильные отряды геофизиков живут в палатках. Щитовой пол устилается рубероидом. На консервных ящиках — «примусы» и «шмели». Работают на керосине. Греют пламенем помещение палатки. Спальные мешки влажные от сырости. Под сапогами чавкает вода. Вода в тундре везде. Оттаивает верхний слой вечной мерзлоты. Спать приходится на надувном матраце. Спальные мешки впихиваются вкладышами в олений куколь. Трубчатая шерсть от оленьих шкур и в супе, и в каше. Лица чумазые от копоти керогазов, глаза лихорадочные от недосыпа. Кажется, сырость и холод вошли в тело навсегда. И баня не поможет. Парная на базе в вагончике.

И становишься частью тундры, начинаешь жить. Даже бываешь счастливым. Текучка кадров. Бежит народец.

Из тундры на Мыс Шмидта геофизики вернулись в ноябре. Разъезжались в мае. Полгода на полярной орбите. В продуваемых палатках. Озвереешь от такой цивилизации.

Володя жил с Валей. Справлять свадьбу они намерились в Новогоднюю ночь. Примета счастливая. Перебрался я в пустующую комнату рядом с Красным уголком.

Новостей много. Эрика ездила в отпуск. Привезла сына в Арктику.

В экспедиции проблема с жильем. Северный завоз от навигации до навигации. Стройки нет.

Благоустроенный дом — наследство от полковников «Дальстроя». Управление добротное, в два этажа. Тоже гулаговское. Глядится оно окнами в океан. И чудятся пароходы. Черный дым из труб ледокола прогибается коромыслом ко льдам. Угольный дым в зверином дыхании океана.

Ледокол на рейде. Людей черными колоннами гонят из трюмов на лед. На верную погибель. От берегов Ледовитого океана не убежишь. «Отсюда, возврата уж нет…»

Время похоже на вечную мерзлоту. Вобрало в себя это время события и судьбы тысяч и тысяч людей. Сковало холодным льдом мрачные тайны Гулага. Хранит. Помнит.

Крепкие и черные от времени, в прошлом бараки зеков, хуторами гнездятся они по каменному мысу, упертому в Ледовитый океан. Живут вольные люди, геологи, оленеводы в чукотском поселке Рыркайпий.

Рядом современность. Полярная атомная электростанция «Восток» на плаву в заливе мыса. К скалистому побережью принайтована станция накрепко. Вся потребляемая электроэнергия от атомной станции. «Восток» — электрическое сердце Арктики. Дизельные электростанции у пограничников аварийные.

Мыс пятится медведем от океана в тундру. На холке загривка этого медведя высится «Орбита».

Панельные дома у военных. Служат пограничники автономно от гражданского населения, за бетонным забором. Спальный городок открыт. Пятиэтажки военных имеются и вдоль берега океана, и вглубь тундры к аэропорту. Военные объекты закрыты. Госпиталь помогает барачной больничке. В торжества на плацу погранотряда собираются все жители Мыса Шмидта. Почта, телеграф и немногочисленная милиция теснятся в бараках «Дальстроя».

Эрика в бараке общежития временно с сыном. В полковничьем доме освободилась однокомнатная квартира. Выделили ее Эрике. Текучка кадров. Руководство справедливо решило: геологов много, ездят туда-сюда. А старший экономист — редкость.

В общежитии Эрику не видно. Красит полученную квартиру в доме напротив. Ромка, вернувшись из детского сада, без надзора болтается по комнатам буровиков.

В Красном уголке цветной телевизор и ряд жестких стульев. Холодный, хоть волков морозь, он пустовал. Пурга за пургой в тундре. Они хоть и теплые эти «южаки», но из комнат все тепло выбивают.

Мыться негде, кроме тесного умывальника. Общественный туалет сооружен пристройкой над выгребной ямой. Пресная вода для поселка хранится в копанях внутри скалистого мыса. Копани выдолблены в скале зеками при «Дальстрое». Возят пресную воду из тундры.

Спирт на Мыс Шмидта доставлялся в бочках и танкерах на ледоколах. И был этот спирт на вкус горькой резиной от шлангов при перекачке. Местный заводик этот спирт разливал в стеклотару. В овощах, продуктах и японских вещах недостатка нет. Зарплата с полярной надбавкой увесистой пачкой в руке ощущается. «Дом в деревне купить хватит. Машину. На отпуск останется». Жить можно. Когда ты молод, любишь жизнь, профессию и женщин. Деньги в Арктике не в цене. Тратить их негде. В экспедиции одни спецы. Народ калиброванный, отборный. Поэты по жизни.

В полярном общежитии одиночке смерть. И вечерком после офицерской столовой в погранотряде, где кормили и гражданских лиц, стал посиживать я в Красном уголке у телевизора.

В общаге мужские спарринги по профессиям и специальностям. «Однокорытничали» питерцы и москвичи. Я жил «одиноким волком». Замкнутым и мало кому понятным человеком. Ни с кем не застольничал, не пил.

Потрясение открытием в себе писателя на Иньяли. И тем, что случилось после, даже год спустя не зарубцевалось. Страдал и по другой причине. В мае работал далеко от побережья. Радиосвязью сообщили, в Якутии родилась дочь. Второй ребенок в семье.

Коллеги недоумевали:

— Дети рождаются, а ты здесь! Как так?

— Так и получается…

Не стал каяться. Истинная причина известна Эрике. И верил, провидение предопределило Эрику в судьбе. Эту женщину полгода держал под сердцем. Любил жену. Для Эрики второго сердца не имелось. Вспоминались ее глаза, легкое дыхание. Рождалась в крови нежность — истинное чувство. Любовь — временной обман. Иллюзия осмысленного текущего времени необходима человеку. И я жил иллюзиями, поскольку настоящее разрушилось на Индигирке.

Страдал и ясно понимал, что возвращаться на Индигирку время наступит.

Написал короткий рассказ о собаке. Назвал «Степкой». Брал щенка у чукчей в стойбище. За полгода Степан вымахал. Ездовая лайка размером и мастью с белого медвежонка. В общаге держать не позволят. Вернул пса чукче Омрыяту.

На привязи Степан хрипел пропитым мужиковатым голосом. Грыз веревку. Не верилось псу, что за верное собачье сердце его бросает друг. Страдал и я.

Опубликовал рассказ в газете «Огни Арктики». И перестал коситься народ. Экспедиция — режимное предприятие. Не положено находиться на объекте ночью. Скрытничал с позволения военизированной охраны. Рассказ «Степка» покорил вахтеров.

Пишущую машинку негде купить. Пользовался отрядной «Башкирией». Эрика задерживалась на работе позже других. Ромка в садике до закрытия.

Она спускалась в кабинет геофизиков. Наваливалась плечом на косяк, облокачивалась на высокую спинку стула и неслышно вила кудельку локона пальчиками у щечки, прикусывая в забывчивости кончики волос. Я работал у темного окна. Полярная ночь. Под настольной лампой в глубине помещения. Верхний свет пригашен. Эрика держалась полумрака дверного проема.

Она спрашивала, когда украдкой заходила в кабинет:

— Можно, я посижу?

Эрика дежурила, будучи старшим специалистом. Дежурили все в целях пожарной безопасности Управления. Так заведено было в «Дальстрое».

— Можно, — соглашался.

Так и повелось. Черкаю текст повести. Пиджак на спинке стула. В светлой рубашке. Не подстригался полгода. В круге света настольной лампы только руки на рукописи. Лицо за кругом. Свет не слепит. Эрика вьет кудри и молчит. Она не мешала. Дополняла своим присутствием покой в душе. Страдания касались рукописи и событий, которые пробовал запечатлеть словом.

— Не получается, — отвечал на ее немой вопрос.

Что тянуло ко мне Эрику? Ведь не писательство же! Не выделялся. Пригласил на танец в столовой, когда отмечали 7 Ноября.

— Под дулом пистолета не пойду, — отказалась.

Рослая молодая женщина в темном вечернем платье. Каштановые волосы рассыпаны на плечи и грудь. Отказ не оскорбил, рассмешил. Дурачились геологи остроумно и весело. Пьяных не было. Много вальсировали. Я сторонился застолья, не терпел трепа выпивших мужиков о «бабах». Коллеги мои это себе позволяли.

Покинул столовую до окончания банкета. Ушел в Управление. Не пил. Сел за рукопись. Эрика сбежала от приставаний. Пришла в расстегнутой шубе в кабинет. Шапка песцовая в руках, локоны вольно лежат на черном вороте шубы. Роса на лице. Море за рейдом открытое ото льда, влажный воздух в морозец снежинками осыпается.

Хмельная. Хмель не раздражал, забавлял. Я ценил ее внимание к себе, дорожил им. Облачился в свою шубу. Вышли на воздух.

Морозно. В тундре тихо. Звезды высокие.

Проводил Эрику в общежитие на край поселка. Вернулся в Управление. К океану. Он живой. Дышит во льдах. Звериное это дыхание, мощный гул подземный до дрожи в мышцах ощущается.

Арктика. Пили все. Однако прозу с хмельной головой не родишь. Безмерна цена сделанному выбору. Брошена любовь. На карту поставлена жизнь. Осознал, с геофизикой придется прощаться. Тянуло работать в газету. Вольная жизнь журналистов «Огней Арктики», их широта знаний и возможность проникнуть хоть на остров Врангеля поражали. Загадочной жизнью манила газета.

В «Огнях Арктики» работал Илья Логинов. Известный русский поэт. С первой минуты знакомства принял как брата. Прочитал рассказ, с ходу подготовил для печати.

— Зрелая мужская судьба, — составил он гороскоп. — Все в тебе есть. Со временем напишутся и книги.

— Необходимо гуманитарное образование. Занятие литературой — дело неблагодарное. Геологию придется бросить.

— И всю жизнь читать Пушкина. Изучать русскую классику.

Илья окончил Литературный институт.

— Газета — школа, — считал он. И прав был.

Не слишком ли много потерь? Судьба вела, не спрашивая угодливо.

По-мужски жалел Индигирку. Жалел глупую бабу, которая успела оформить развод. Близко ни с кем не сошелся. В Арктике мужская дружба так же ревнива, как и бабья. Видно это навскидку. В Заполярье едут из институтов, группируясь, редко одиночкой. На Мысе Шмидта — москвичи и питерские. Сибиряк — феномен. Нет томичей и иркутян. Романтизма в Нарыме и забайкальской тайге хватает.

Сибиряк — лесной человек. Пологость тундры его угнетает, подберезовики выше полярной березки. Лес большой должен быть. Тогда душе хорошо, и грибам можно укрыться. Где грибу в тундре от оленя спрятаться? Питерцы и москвичи — дети асфальта. Сибиряка им не понять.

Рабочий люд в Заполярье — донецкие сезонники. И ты третий лишний без земляков.

После армии я поступил на заочное отделение факультета разведочной геофизики Иркутского политехнического института. Учился на третьем курсе. Рабочей практикой овладел. Но теоретически слабо был подкован. Стремился учиться. Нравилась профессия. Под Северным сиянием на Иньяли вся любовь к геофизике перегорела.

На Мысе Шмидта жил другой человек. С пеплом прежней любви к профессии. В пепле дней прожитой жизни. По-прежнему бескорыстный. Славка-техник выклянчил сохатиные торбаза. Купил их дорого у охотников в Оймяконе. Подарил. Славка о таких торбазах мечтал. Мечты должны исполняться.

Из тундры привез оленью поддевку. Чукчи исстари живут на реке Кувейте. Геофизики там работали. Частенько в стойбище наведывался, изучал быт, записывал обычаи. В друзья попал случайно.

— Дрожжей нет. Выпивки нет, — жаловался старик Омрыят, угощая чаем и вареной олениной.

«Томатная паста» у пастухов в избытке. В Чаунской тундре геофизики обходились без дрожжей. Двухведерная стеклянная бутыль хорошо подходит для такой нужды. На пять кило пасты — десять сахара. Пара суток в теплом тракторе — и брага готова!

Бутыль в отряде имелась. Поставил бражку для старика Омрыята. Принес в стойбище десять литров в канистре. Омрыят выпил кружку.

— Какомей! — одобрил. — Научи нас.

На праздник «Молодого олененка» в сентябре Омрыят изловил молодого олешку из стада. Подарил. Мясо оленя чукчи привезли в отряд. Из шкуры жена старика пошила оленью поддевку в подарок. И теперь эта поддевка грела и спасала от леденящей кровь холодной комнаты.

Общагу возненавидел, не желал в ней поселяться. Не писалось, не читалось. Хоть волком вой. В собачьих унтах ноги стынут. Ледяной «каток» от половой тряпки! Расшибешься ненароком.

«Божатко» упорно уводил в Управление на берег океана. Там ночами все и вершилось. Под вой пурги в уютном кабинете. Тосковал продолжительные дни, не повстречав Эрику. Ровной вечерней зарей освещала душу любовь к Наталье.

Часто навещать вечерний кабинет Эрика стеснялась. В рабочее время однажды поднялся на второй этаж. Она изучала в коридоре Доску приказов. Не поставлена дежурить.

«Ждала?»

— Случилось что? — быстро и тихо спросила.

— Нет, — жаром обдало уши. — Ромки не стало видно в уголке.

— В круглосуточном детском саду. Ремонт надо закончить. Смотреть за ним некогда.

Слышал легкое дыхание. Нежность горячила кровь.

Она видела, ценила. Пережила крах семейной жизни, первую любовь к мужчине.

…Старое зимовье на полянке в лесу сохранилось. Топографическая карта тридцатилетней давности не обманывала.

Ушли мы с перевала вовремя. Гранитный массив утонул в сером мраке и хаосе. Над долиной туман. Светлая полость лишь до макушек деревьев. Плотно накрыл туман ватным одеялом. Не шевелилось, не перемещалось это одеяло. Будто поземка в полях зеркальным отражением виделась в снежном поле. Барометр на нуле.

Миновали гарь. Она просторная. Судя по карте, должен быть под горой и лабаз оленеводов. Пастбища Иньяли эвенские. Они придут сюда с водораздела на зимовку через пару недель. Район знакомый, как родной двор. Во много местах работал.

Белой костью на гари светлеет жердями сухостой. Лес жмется к руслу. Хвоя на ветвях желтая. Золоченой редкой городьбой стоит лес вдоль берега. В прогалины узнаются речные острова. Листва багряная на осинах. Видимость дальняя.

Пара лосей появилась из русла на берегу. Мелькают между стволов деревьев. За рогатым горбачом рысит безрогая лосиха. Передал бинокль Людмиле.

Не слышат звери нас. Расстояние. Стрелять не хотелось. У лося борода перестарка, рога уже по возрасту не сбрасывает. Лоси заметили нас, остановились. Природу не обманешь. И пропали из глаз под крутым берегом в островах осинника.

Лесная вырубка вывела к зимовью. Рублено оно из накатника без внутреннего потолка. Крыша из бревнышек шалашиком. Проживать в зимовье можно. Дверь подправить только. Накренилась углом, держится на резиновом ухе из транспортерной ленты. Печки в зимовье не видно. Жестяная разделка с дыркой для трубы на угловой крыше снаружи гвоздями приколочена.

Пока окончательно не стемнело, осмотрелись. За домиком десяток прогоревших печек. Рыжей трухой осыпаются жестяные трубы.

В зимовье забил на месте печки четыре смолистых кола. Вырубил топором цельный лист железа. Закрыл дно годной печки. Установил пригрубок на кольях, приладил хлипкие трубы. Без тепла не останемся. Нашлась и ржавая проволока. Обжал трубы, чтобы не рассыпались.

В безводной галечной протоке заторы сухого плавника. Людмила неотступно помогает. Перетащили сучья к зимовью.

Старый пенек в паре шагов от порога. Охотники полешки щелкали. Стеариновые свечи принесли с собой. Огарок в бинте — незаменимая растопка. Огонь занялся едко и лениво. Нагрелась печь, разговорилась.

Стол метровой длины, шириной три локтя. Крепко сработан. Охотничье зимовье на троих. Бревенчатая стена с боком печки тесно стоит рядом. Заслоном поставил ржавый лист жести. Не задымятся бревнышки от жара печки.

К порогу от печки свободно. Короткие нары вдоль стен. Земляной пол. Я и не заметил, когда Людмила наломала веник из кустарниковой березки, подмела старые окурки и мусор. Укрепила в консервной банке свечу на столе.

Свеча горела. Чайник закипал. Все лето без хлеба, на мучных лепешках. Все мы предусмотрели: и кастрюлю, и муку, и сахар, и соль, и кружки принесли.

Раскинул телескопическую антенну на высокое дерево. «Карат» сразу поймал базу. Голос чистый, будто в зимовье радист. Сообщил о замене стоянки и где нас искать вертолетом.

— Погода испортилась надолго. Вас заберут в последнюю очередь. Ближе всех к базе ваша стоянка. В тепле живете. В горах народ мерзнет. Дров нет.

Утешил. Жена улетела вертолетом с полевой базы в Райцентр.

Домой нескоро доберусь. Жить еще придется на базе в эвенском поселке Тебюляхе. Там Индигирка отсекает плато от гор подковой. Первопроходцы казаки окрестили это место «Государевой подковой». Русские зовут «шиверами». На подкове первые пороги.

Ниже Тебюляха Индигирка рубит гигантским мечом горный хребет Черского. Сотня километров порожистой воды в ущельях. От рева волн сердце заходится. Бурлящий ад.

«В свое тридцатилетие одолею пороги», — мечталось.

Прекрасные места. Редкой красоты вершины гор, высотные альпийские солнечные луга.

Граниты открылись. Громадой подпирали звездное небо. Тесно двоим в зимовье, разминуться негде. Без внутреннего потолка можно ходить в рост. Бревна в стенах сухие, накалились жаром. Людмила раскинулась во сне поверх белого вкладыша. Нары высокие. Нас разделяет стол. Пламя свечи колышется. Маячат на бревнышках стен светлые пятна и тени. Дышится сосновой серой.

Спит Людмила, душно ей, тяжко мается во сне. Рука плетью свисает до земляного пола, пробует поймать прохладу: сжимает, разжимает пальцы, обиженно хнычет во сне, замирает. И все повторяется.

Меня тревожат мысли, близость женщины, очарование студенткой.

Зимовье в полумраке от огарка свечи. Алые глазки поддувала мигают. Стоячок печной трубы в дырочках от коррозии. Пламя несется. Светлячки — на стенах, мелькают на лодыжках Людмилы, на голенях, колени подломлены. Непозволительно разрушать красоту отношений мужчины и женщины. Теряется тайна, высовывается рыло банальных блудных утех. Третью неделю мы вдвоем. И пока «дров не наломали».

Вспоминаю о тетрадке в рюкзаке. Письмо Наталье получилось правдивое. О варенье, которое Людмила наварит для дочурки Шуни. Упомянул о справке, коль таковая потребуется. Написалось о студентке с чувством. И ни слова люблю жене…

«Исповедь тетради» захватила необыкновенной и счастливой благодатью. Показалось, жена склонилась над головой, отгородила свисающими волосами свечу. Пламя мигнуло, и огарок погас.

Толкнул ладонью дверь. Темень за порогом. Яркие звезды в далеком космосе. После выхлопа жара в проем двери в зимовье заструилась ночная прохлада.

Укрепил в подставке высокую свечу. Затворил дверь. Дрова в печке сгорели, и жар от железа увял. Положил пару полешек. От алых пятнышек в дырочках дверной заслонки в зимовье живее.

Однажды она обмывалась в палатке горячей водой из тазика. Я случайно вернулся из похода к гранитам. Видел ее всю. Хмыкнул и вышел. После чего она укладывалась в свой спальный мешок. Ходила в просторной палатке, накинув рубашку «жениха».

Палатки ставил всегда устойчиво. Собирал каркас из жердей. Скреплял гвоздями. Натягивал брезент. Делал всегда крепкий стол для чертежной доски. Печку устанавливал на гравийной основе из ручья, чтобы мох не обугливался, горелым не воняло. Настилал полы из тесаного накатника, мыться удобно. Сам купался в горных реках.

Сердился на Людмилу, знал, чем могли такие «помывки» закончиться. Любила плескаться она в теплой воде после маршрутов.

— Не искушай во мне зверя, — требовал.

Мне нравилась Людмила. Любовался ее молодостью, восхищался природой тела. Не в женской власти что-то изменить.

— Привыкла к вам, как к брату, — дразнилась она, не остерегаясь греха.

— И не стыдно?

— Не стыдно, — Людмила доверяла.

«Ядреная девка. Кровь с молоком…»

Гнал мыслишки беспощадно.

От написания письма устал, выбрался на воздух. Над головой необъятный звездный космос. Долина Иньяли широка. Гигантская рогатка. Слияние рек двух водоразделов.

Огненный столб вылетает из трубы кинжальным оранжевым пламенем, искры рассыпаются и гаснут. Тяга в трубе на мороз. Воздух прозрачен, мерцают звезды.

Над кромкой далекого водораздела ослепительным ртутным свечением вспыхивают зарницы. В какой-то момент кто-то невидимый и сильный раскинул рыбацкую небесную сетку. Полярное сияние! Для северо-востока Якутии редкое явление. И начала эта сетка волноваться светло-зелеными крупными ячеями. Звезды рассыпались лесными светлячками.

Бросился в зимовье и подгреб Людмилу. От сна тяжелая и безвольная, она не понимала, чего от нее хотят. Повел за порог, на улице подхватил на руки.

Полярное сияние безмерное и высокое от горизонта до горизонта. Судорожно и переливчато светится. Небесный ловец перебирал светящийся невод руками. Уводил подкрылки сетки к водоразделу. Доменное зарево за водоразделом изливалось, будто лава из жерла вулкана. Звезды мельтешили сверкающими юркими рыбками в зеленой сетке сияния. И выскользнули, рассыпались на прежние точки.

Судороги Полярного сияния слабели и постепенно угасали. Затаилось и космическое пространство в искристой росе звезд. Бездонное и всеобъемлющее, как темное отражение водоема.

— Ах, — выдохнула Людмила, — все проходит.

Рассвет близок. Мы не спим. Людмила в спортивных шортах и рубашке хозяйничает. Замешивает в кастрюльке на воде затируху из муки и яичного порошка. Потом печет лепешки в кипящем подсолнечном масле в раскаленной чугунной сковородке. Дверь из зимовья распахнута.

Я вспоминаю о письме жене.

— Послушаешь?

— Письмо вашей жене?

— О тебе…

Она вытирает руки, укрывает стопку лепешек в остывшей сковородке. Из чайника дополняет мою кружку.

— Теперь можно. Слушаю.

— Это же рассказ!

— Не подумал как-то.

Дровишек в печь не подкладываю. Тепла от стен хватает. Людмила дремлет, прикрыв глаза тыльной стороной кисти. После прослушивания моего рассказа жене, она увидела себя моими глазами.

Дверь распахнута. Пишу в общую тетрадь. Пламя свечи дергается, ручка подрагивает в пальцах. Спешу закрепить впечатления от Полярного сияния, не получается. Нервничаю. Психанув, бросаю ручку. За порогом синеет. Видятся за полянкой острова. Шагаю за порог. Даю волю телу, разламываю сутулость зимовья.

Мрак ночи растворился в бледной синьке рассвета. Земля девственная и прекрасная, как при сотворении мира. Солнце за горизонтом еще глубоко. Пики гранитных гор освещены зарей за хребтом, горные вершины в тени на фоне просторного и чистого неба.

На жухлой траве вокруг зимовья, в островах на черных листьях, галечное русло посыпаны белой солью изморози. Травы седые. Паром дышится. Воздух обжигает грудь морозностью. Рослая болотная осока зеленым инеем опушилась. Прочный ледок сковал лужицу, окольцевал кочки — упал настоящий заморозок!

— Людмила, — позвал так, что она всполошилась. — Зеленый иней!

Эрика задерживалась в детском саду. Полярное сияние всколыхнуло душу до тоски по Индигирке.

…Людмилу отправил в поселок вертолетом. Добрался на базу вездеходом в начале октября. Увезла студентка и варенье из охты, и письмо, мой первый рассказ.

Наталья выгнала Людмилу, выкинула вслед банки с вареньем. А когда прилетел в Райцентр, объявила, что студентка ей все рассказала. Что именно, разъяснений не дала. Подвела черту:

— Собирай чемодан. Поезжай за ней! Сейчас она в аэропорту.

— И уеду! — заявил в пылу.

— А я беременна, — со злой местью объявила жена.

— Что?

Известие о беременности страхом отозвалось в моей душе. На Иньяли понял, что в геологию уже нет хода. Две недели над общей тетрадкой прошли в благодатном состоянии. Поселилась необъяснимая и трагическая тревога. Каждую минуту ждал какого-то чудовищного разрушения в себе, в окружающем мире. Дождался.

— Не надо второго ребенка, — стал умолять Наталью.

— Тебя не спросили, — ехидно довела она меня до бешенства.

— Да! Не спросили! А если бы мы действительно… Что тогда?

— А вы и так! Все знаю!

Утром видел в зале ожидания группу студентов. Улетит Людмила в Якутск с этой группой последним рейсом. Поздний борт. Успею. Верил ей, не в чем упрекнуть. Сгорал от стыда за жену, без извинений не желал отпускать студентку в Киев.

«Мне же надо писать! Я буду теперь писать!» — озарилась душа при взгляде на Людмилу. Встретила приветливо, взгляд похож на опасную бритву, но не было в нем места презрению. Сожаление, усталость и грусть.

— Провожу на самолет. Поговорим.

В зале ожидания тесно от людей. Мы вышли к открытому летному полю. Горы в сахарной пудре снега. За рекой скалистые вершины в тени. Добрый и теплый день. Красота. Жить бы без печали и в радостях.

Она не стала ждать объяснений.

— Спасибо вам за лето, за сказочную осень. Домой еду с чистой совестью, диплом собрала. Жених ждет. Звонила в Киев. Вашу жену понять можно.

— Прости…

— Свадебные фото пришлю. Уезжайте, шеф, не провожайте, — впервые за все время Людмила назвала меня «шефом». Стоит это дорогого.

Уехал в поселок.

Фотографии она прислала к Новому году. Я собрался уже в Корф на Камчатку. До Магадана от Индигирки колымская автотрасса. Двое суток езды в автобусе до Охотского побережья.

На фото Людмила с ироничной улыбкой. «Мол, все в порядке, шеф. Жизнь свою без обмана начинаю строить. Сохранила себя для жениха».

До отъезда с Индигирки в семье не жил. Из барака жена переселилась в новое общежитие. Выделили нам большую комнату.

Полевое снаряжение сгрузил в сарай за домом. Прилетел самолетом из Тебюляха в субботу. Вьючный ящик с полевыми дневниками оставил до понедельника в сарае под замком. Воры искали оружие. Прихватили все. Привез копченого медвежьего мяса. Тайно хранил в сарае мелкашку. Приходили за ней. Забрали все. Судьба.

Бывает же так. Живешь, никому не мешаешь. И вдруг для всех становишься «писателем». Наталья постаралась. Начальство домыслило:

— Развлекался со студенткой, не работал.

— Документов нет в природе. Подстроил кражу. Кто оставляет в сарае вьючный ящик с полевыми дневниками?

В иные времена так не поступал. Очарованный писательством, напрочь забыл о действительности.

Слух о моем вывихе дошел до местного стихотворца. Дубровин писал хорошие стихи. Геологи его уважали. Работал он промывальщиком. Пришел Дубровин в общежитие полевиков с сеткой пузырей.

Наталья с дочерью появилась в дверях, обрадовался. Мельком подумал: «Брошу все… Семья… Любовь».

— Мне нужны деньги, — угрюмо и отчужденно потребовала она.

— Сколько? — достал остатки расчета за полевой сезон.

Ждал, что позовет домой. Не позвала. Предупредила:

— К нам больше не ходи.

Глянула на Дубровина. Презрительно добавила:

— Один стихи пишет, а другой — прозу.

И так ехидно «прозу» произнесла. Стыдно стало и за Дубровина, и себя.

— Стихи у Володи настоящие, — бросил ей расстроенно. — Придет время, будет и проза. А пока, как ты видишь, мужики отдыхают… Не беспокойся за меня.

— Нужен ты мне…

Выгнала Наталья с Индигирки.

Март задышал теплыми влажными ветрами в притихшей тундре. Под чистым близким небом легли ослепительно синие тени от застругов в тундре. Задышало пространство обновлением жизни. Жители арктического поселка устали от долгой зимы. Мартовским ясным днем все вышли кататься с Черной Сопки на лыжах и санках.

Черная Сопка в глубине тундры в версте. Смыкается седловиной с холмами океанского мыса. Кромка Ледовитого океана извилисто и прихотливо кольцует низменность побережья тысячи километров.

Эрика прикрывается рукой в варежке от слепящих лучей солнца. Люди радуются жизни. Полярная ночь пережита. Солнце в Арктике воспринимается с особенным видением. Оно рядом! Катится светлым яичным желтком по кругу горизонта. Веселит взор золотистостью и багрянцем. В такое время марта солнце в Арктике несколько часов. Сонно выберется, оглядится и опять спать.

Ромка держится за руку и смотрит на склон, высматривая поселковых мальчишек, знакомых по детскому саду. Его шестилетие мы отметили скромно в семейном кругу. В ночнушке до пяток Эрика немым укором напоминала Наталью.

Февраль стоял морозный. Двадцать третьего Эрика осталась дома. Повел Ромку в Погрангородок глядеть военный смотр на плацу. После зашли погреться в универмаг. Роскошный пеньюар имелся в продаже. Две недели до праздника не долежит, купил. Эрика приготовила нам праздничный стол. Мою слабость носить элегантные галстуки под сорочку женщина учла. Ромка получил к велосипеду кроссовки.

Мы подарили Эрике пеньюар. Праздник наш с Ромкой. Потребовали в пеньюаре к столу. Нашу просьбу Эрика выполнила. Переоделась в ванной из байкового халата, в котором надумала завтракать, в чудесную шелковую пару. Дивное диво эти японские кимоно на европейской женщине! Сразу и не сообразили, что купили пеньюар приложением к кимоно. И ночной гарнитур из тончайшего шелка. И кимоно плотного шелка. В цветах райского сада на фоне небесного полотна. Расстроился своим невежеством к женским вещам. Эрика заметила.

— Пеньюар полежит до восьмого марта.

Кивнули с Ромкой чубами. Прыснули.

— Мне в кимоно завтракать? — слепила почтительно ладошки и поклонилась, театрально копируя гейшу. Кимоно ей пришлось впору.

— У японцев таких женщин нет. Для тебя шили в Японии. Мы с Ромкой заказывали.

Эрика расслабилась от внутреннего напряжения. Солнце ярко просветило тонкий лед на стеклах кухонного окна. В рассеянном свете лучей китайский шелк воздушно задышал, заволновался робкими перегибами при движении женщины.

— Довольны? Есть место подвигу, — подтрунила над Ромкой.

— В садике научат…

Сидели за столом. Шутили.

— Без чудес скучно жить, — подтвердил Ромка. Обернулся к двери кухни. Его трехколесный «конек-горбунок» уперся в дверной проем кухни.

Куплен на складах «Военторга» и двухкамерный холодильник «Бирюса». Мягкие кресла новые. На стенах ковры. Квартира приняла вид уютного жилья, куда хочется приходить с работы.

Последнее время Эрика стала беспокойной. Начал подмечать, неуверенность и мнительность. В Германии ждали родители. Собиралась ехать летом. Теперь сомневалась, сможет ли… И наконец потребовала скорейшего моего отъезда, не дожидаясь первоапрельской шутки в ее жизни.

Я согласился. Никак не мог принять решение. Десять полярных надбавок с учетом высоких широт составляли львиную долю приличной зарплаты даже за вычетом алиментов. Увольняясь без перевода из экспедиции, терял все льготы. Полярные надбавки отбирались по закону. Этот факт удерживал работающий люд от беготни по Заполярью и Арктике.

Наталья Хабарова в Арктике легенда, начальник «Шмидтовской ГРЭ». Герой Социалистического Труда за открытие золота Чукотки. Баба одинокая и пожилая. От злой тоски и вовсе характером сделалась мужиком.

— Книги писать можно и здесь, — отрезала она на мою просьбу отпустить в Магадан.

В госпитале пограничников дали направление на обследование в Магаданскую областную больницу. Сорвал поясницу при доставке холодильника со склада. Две недели лежал пластом. Направление страховало время поисков работы в прессе.

— Я ведь не вернусь, — честно признался Хабаровой. — Пришлю вызов.

— Не дам перевод. Не приступишь к работе в положенный срок, уволю по статье.

Впоследствии так и случилось. На вызов газеты «Заря Севера» Хабарова наплевала, верная своему слову. Работать в редакцию пришел со статьей и без полярных надбавок. Потерял льготы, заработанные потом и кровью в полевых условиях тундры и Якутии. Жить на Севере выпадало с чистого листа.

На Ольчанский перевал поднимались при полном молчании в кабине. Если говорили, приходилось кричать, перекрывая рев мотора. Подъем на горную гряду долгий и тягучий.

В кабине ЗИЛа нас трое, в ногах теснится лайка Соболь. Шофер Толя Табаков на слово скупой. Колька Кукса заикается, не говорлив. На зимнике в долине рассказывал друзьям о Чукотке, откуда недавно вернулся. От мотора в кабине не так шумно было. Теперь, когда ползли по крутым серпантинам к седловине горного Ольчанского перевала, все напряженно молчали.

Вспомнилась недавняя жизнь. Кажется, вчера еще работал на Мысе Шмидта. После Шмидтовской геологоразведочной экспедиции девять месяцев был фотокорреспондентом в газете «Заря Севера» в Хасынском районе. В декабре восемьдесят первого вернулся на Индигирку. Через пару лет, на свое тридцатилетие, сплавился по Индигирке в одиночку на трехместной байдарке до Белой Горы. Там Индигирское речное пароходство. На сухогрузе «Сибирский» добрался до поселка Черский. До «бара» Индигирки взял меня поваром капитан Нефедов на свой изыскательский катерок «Сайгак». В первых числах октября вернулся вертолетом в Мому, откуда рейсовые Ан-2 постоянно летают в Усть-Неру. Жизнь, казалось, происходила не со мной. «Ромка» остался на Агане в 1972 году.

Рейсовыми автобусами в начале февраля 1973-го добрался я из Хасына в Усть-Неру. Автостанция промерзлая, ночевать негде. Поехал в аэропорт, спал на столе, накрывшись новой цигейковой шубой, которую купил за 90 рублей в Универмаге в поселке Палатка. Расчет в Хасынской экспедиции получил царский — 800 рублей. Этих денег хватило слетать в Томск, моя группа защитила дипломы, проводил друзей, свой вопрос с дипломированием перенес на декабрь 1973 года. Все получилось. И диплом защитил, и свадьбу сыграл с Натальей 3 января 1974-го. В армию ушел 4 мая 1974 года. В мае 1976-го вернулся со службы к жене и маленькой дочери в Усть-Неру. Жизнь налаживалась. Работал в экспедиции геофизиком, рыбачил, охотился.

Но случилось то, что случилось: «заболел писательством». Запил, потерял работу и семью. Уехал в Палатку к другу. Оттуда улетел самолетом на Мыс Шмидта работать в экспедицию. Завершив круг, вернулся в Усть-Неру к семье, теперь работаю мастером лесозаготовок в СМУ ВИГРЭ на лесопункте в устье реки Кеонтия под Оймяконом. «Болезнь» моя писательская прогрессировала, первый рассказ «Санька — добрая душа» опубликовал журнал «Дальний Восток» в № 4. И теперь я напряженно готовился поступить на заочное отделение в Литературный институт имени А. М. Горького. По этой причине и спрятался в тайгу.

Мы стояли на Ольчанском перевале минут пятнадцать. Задержка вынужденная. Мороз обжигал руки и уши, выскочили из теплой кабины раздетые. Толя полез под машину осматривать тормозные шланги, где-то травит воздух. Пришлось накинуть бушлаты и шапки. Соболюха сделал круг по пятаку. Принюхался к следам белых куропаток у края дороги. Были до нас птицы, гравийные камешки их сюда привлекают.

Мужики обсуждали спуск. Ходили смотреть дорогу за перевалом. Прикидывали, что нас ждет с таким высоким возом бревен на прицепе, когда будем спускаться до первой петли. По Ольчанскому перевалу я ездил много раз и всегда испытывал неприятные ощущения от подъемов и спусков; затяжные они больно, мрачные и без леса на склонах. Крутой лобок, что миновали, поднимаясь на перевал, хоть короткий. Но этот спуск, когда идешь с грузом, все нервы вымотает.

Толя Табаков пожадничал при погрузке на лесобирже. Десять кубов бревен грузят на УРАЛы. Вывозка леса дальняя. Каждый стремится заработать, сделать больше рейсов. На ЗИЛ-130 с площадкой положено шесть кубометров. На прицеп с седлом вмещается и десять. Прицеп для ЗИЛа не родной, ураловский. Сам по себе тяжелый. Не жалеет Толя машину, рвет движок.

На вывозке леса все хотят «пятьсот прямого». Восемь северных надбавок собираются за пять лет, плюс семь надбавок — районный коэффициент начисляется на заработок. И получается зарплата не меньше, чем на госдобыче золота. До полутора тысяч. При средней зарплате геологов в экспедиции до пятисот рублей. Я лишился десяти надбавок на Мысе Шмидта. Зарплата мастера лесозаготовок вместе с районным коэффициентом всего триста рублей. Наталья получает больше, работая в Управлении экспедиции картографом.

Билет до Москвы с Индигирки обходился дешево, до ста двадцати рублей. Дешевле картошки. Картошка на севере не растет. Привозная, стоит дорого. Закупали мы ее мешками, тушами тащили из магазинов австралийскую баранину. Яблоки детям покупали ящиками. Все так делали.

Без мяса и рыбы моя семья не сидит, охотничаю и рыбачу. И на этот раз не с пустыми руками приеду: десяток замороженных зайцев в мешке, вязанка кедрового стланика для елки к Новому году.

В октябре белковали с Соболюхой, беличьи шкурки детям на шапки пойдут. Пару колымских соболей купил Наталье в поселке Палатка. Имеется у жены шапка из лисы-крестовки благодаря Соболюхе; песцовый воротник она сама купила на новое зимнее пальто. Сохатиные камуса достал у ребят, сшил сапожник торбаза Наталье модельные, с бисерным орнаментом по голяшке, на каблучке. Одета женка. Пока я бродил по Шмидтовской тундре, без мужа за два года совсем обносилась.

Подарил чистокровного щенка от русско-европейской лайки друг юности Юрка Ламеко. Работал я в редакции. У меня была комната в рабочем бараке на Новой Палатке, ожидалась однокомнатная квартира. Редактору Шалимову в районной газете работать неинтересно. Опостылело нянчиться с запойными сотрудниками редакции. Годы подошли зрелые. Умный мужик, это чувствовалось. Ждал назначения в областную газету. Однажды он пришел поздним вечером в редакцию. Возвращался от поэта Анатолия Пчелкина.

— Ты, старик, по ночам не спишь? Узнаю себя в тебе молодом. А я вот талант променял на чашку жирных щей.

Со временем Шалимов дал прочитать две тоненькие брошюры художественных очерков, написанные им в молодые годы. Писательский талант прямо дышал из текстов. Но молодая жена — редкая красавица! Главврач поселковой больницы. И стала жена той «чашкой жирных щей», на которую он променял свой талант. Годом позже после моего отъезда Шалимов уйдет работать в областную газету редактором, но скоропостижно умрет от инфаркта, так и не дожив до пенсии. Добра Юрий Борисович людям сделал много. Кто не изведал своего горя, чужого никогда не поймет. Естественно, когда Шалимов заглянул в мои воспаленные от бессонницы голубые глаза, он все понял при первой встрече. Себя во мне узнал. На работу фотокором принял без испытательного срока. И первый урок преподал доходчиво и поучительно.

Выслушал меня, когда принимал в редакторском кабинете в редакции.

— Хорошо, возьму геолога работать в редакцию. Много из вашей братии писателей вышло. Олега Куваева «Территорию» читал? Великая вещь. Учись у Бориса Васильева, «Не стреляйте белых лебедей» прочитай обязательно.

Помолчал.

Газета без фотоснимков страдает. Пойдешь на стройку, сфотографируешь передовую бригаду плотников-бетощиков, напишешь текст, — дал задание Юрий Борисович Шалимов.

— На какую стройку? — не понял я.

— Поселок Палатка небольшой. Строится общежитие горного комбината под сопкой, — подсказал редактор.

— Кто мне поверит, что я из редакции? Удостоверение давайте, — сообразил я, что в поселке журналистов местной газеты люди знают в лицо. А я человек новый.

— Удостоверение? — спрятал Шалимов усмешку. — Фотография есть?

Карточка годичной давности имелась, фотографировался при трудоустройстве в Шмидтовскую экспедицию. Заявление мое на работу Шалимов еще не завизировал, лежало на стопочке писчей бумаги.

— Фотографию давай, — поднялся он к сейфу. Хоть и рослый, крупный в кости, но худой, изможденный заботами человек. — Фотографию приклей, пиши сам, у меня почерк неважный, — подал он новые красные корочки. Нашелся и клеящий карандаш. Шалимов поставил печать. — Трудись на благо родины. Да, чуть не забыл, ключи от фотолаборатории возьмешь у директора типографии на Новой Палатке. Там тебе все объяснят.

Поселок разделен мелкобродной речкой Хасын, правобережная часть и звалась Новой Палаткой с выходом на тенькинскую трассу.

С удостоверением в кармане и с фотоаппаратом «Зенит» на груди принят был я на стройке как старый знакомый. Сфотографировал мужиков, с записной книжкой поработал, быстро орудуя ручкой, дивясь про себя, когда только успел научиться.

Фотолабораторию привести в рабочий порядок и того проще оказалось: проявители, закрепители, фиксажи в ящиках. Целый рулон тонкозернистой фотобумаги. В третьем классе учился, когда отец купил мне фотоаппарат. Любительские снимки с тех лет делал качественные. Фото для газеты требуют сюжетности и контрастности.

Шалимов перебрал десяток снимков, принесенных мною со стройки.

— Этот, пожалуй, пойдет в номер. Иди в кабинет секретаря, там сейчас никого нет, пишущая машинка не занята. Печатать умеешь? Вот и сделай зарисовочку о людях на фотографии.

Рассказы свои я писал ручкой. Печатал на машинке уже сносно. Двести строк намахал на «Башкирии» быстро. Вернулся в кабинет редактора. Он углубился в чтение.

— Мн-да, — отложил он листы, задумался, посматривая изредка на меня. — Молодец. Не ожидал от тебя такой прыти, — что-то прикидывал он. — А теперь становись у меня за спиной, будем учиться редактировать тексты.

Крупный и развалистый в плечах, в редакторском кресле он сидел высоко и загораживал мои листочки. Но сказано было стать за спиной. Позже понял, с какой целью этот урок: он испытывал мою «авторскую гордыню». Я стоял на цыпочках почти бездыханно, наблюдая за кончиком его золотого пера. Все до единого предложения мой первый редактор набело переписал. Жаром пылало лицо, но ни слова не возразил против редакторской правки.

— Фотограф из тебя не выйдет, а писатель со временем добрый получится. Стиль у тебя свой. А стиль — это человек. Видно по твоему словарному запасу. Трудно добрякам жить. А ты, смотрю, добряк, — вздохнул Юрий Борисович. — Одна польза от тебя: со временем хорошим словом помянешь меня. Держи заявление, иди в отдел писем. Галина Казимирова у нас по совместительству и отдел кадров. Она сделает запрос в экспедицию на Мыс Шмидта, чтобы тебе перевод дали на работу в редакцию.

Вырос Соболюха на глазах, полюбили пса в редакции. Через полгода стал кобель рослым красавцем, мастью серебристо-черного окраса. Лишь на лапах белая шерсть чулочками, да на мощной груди и широким ошейником. Особую стать и породистость придавал завитой пушистый хвост, плотно поджатый к спине, с белой фигушкой на кончике. Грудь и загривок напрягаются, когда рычит. Уши чуткие, дыбком стоят. Мужчина!

Я Соболюху почитал за друга. Понимал он слово и взгляд. И то, что в лайке жила разумная душа, не сомневался. Голос на него редко повышал, если звал издалека, то чаще свистом. Промысловик Соболь был подбористый, единственную белку в распадке найдет. По воздуху чуял зверя. И не уйдет, пока не придешь на его лай и не добудешь белку выстрелом.

Даровитый пес, три месяца всего было, когда он лису чернобурку на тенькинской трассе под выстрел из зарослей ивняка и шиповника шуганул. Я работал в газете до пятницы, в субботу мы уезжали с Соболюхой на попутной машине до пятнадцатого километра тенькинской трассы. Оттуда за день возвращались лесной долиной до Новой Палатки, где и жили с собакой в бараке.

Все это вспомнилось с нежностью в душе на Ольчанском перевале. Мы разминались на морозе, а Толя осматривал машину, подсвечивая фонариком тормозные шланги.

— Налюбовались красотами? — подал голос Табаков. — С машиной порядок, можно на полусогнутых спускаться. Идите в кабину.

Мы стояли с Куксой над обрывом и восхищались северным сиянием в небе над перевалом, над далекими горами в долине Ольчана. Соболюха что-то унюхал под склоном сопки и рылся носом в снегу.

— Место, Соболь, — позвал собаку в кабину. Пес сделал вид, что приказ его не касается, стал бросать снег передними лапами под себя; всю шерсть под брюхом порошей забил. Я подошел и взял за ошейник, охлопал шерсть от снежной пыли. Повел к машине. Соболюха уперся передними лапами, когтями бороздя накатанный снег на стоянке машины. Обычно сам запрыгивал в кабину. Пришлось поднять собаку и сунуть силком.

— Лежать, — шикнул.

За мной Кукса поднялся. Соболюха поджал уши, сжался в ногах под торпедой. Кобель чего-то боялся. Я изучил его повадки. Пес он отважный. Лишь однажды наблюдал за ним эту повадку вжиматься. Юрка Ломеко привез из тайги соленого медвежьего мяса. Я бросил кусок Соболю, тот чуть на спину не завалился, резко отпрянул от вяленой медвежатины и зарычал.

— Что с тобой? — удивился. Поднял медвежье мясо, протянул собаке.

Соболюха опять отскочил. Лег на брюхо и скрался по-заячьи, вжав голову в туловище. Виновато скосил глаза, медленно начал отстраняться от медвежатины, переворачиваясь на спину. Было ему тогда полгода, щенок совсем. Повзрослев, от медвежатины уже не шарахался. Но прежде чем съест, наиграется.

Пока успокаивал Соболюху, склонившись к нему под торпеду, поглаживая пса за ушами, проследил момент съезда лесовоза на крутой спуск. Лесовоз словно уперся на четыре лапы, и его силком юзом тащила вниз огромная сила тяжести бревен на площадке за кабиной. Двигатель ревел на первой передаче. Вся махина бревен мощно надавила на тягач автомобиля. ЗИЛ-130 прилег от тяжести и упирался, медленно скатываясь к петле, где дорога становилась пологой, не было опасной крутизны. В свете фар размыто виделся в ночи прижим у первой петли.

У Толи побелели костяшки, на сжимающих руль кулаках, белее мела стала правая щека. Я оглох от рева и ничего не понимал. Колька рывком приоткрыл пассажирскую дверку.

— Не вздумай прыгать, — заорал Табаков.

В мои унты вжался в ногах Соболюха. Я бросил взгляд на приборы, и в памяти запечатлелась мертвая стрелка манометра, показывающая давление при торможении. Давления не было — оборвало тормозные шланги. Потому и стоит такой рев двигателя, сдерживающего коробкой передач стремление машины скатиться в пропасть.

«Не дай Бог, если выбьет передачу…»

И, словно следуя моей мысли, выбило первую передачу. Стало легко. И нас понесло. Дух захватило от свиста ветра за кабиной.

Я завороженно смотрел на стрелку спидометра, круто взмывшую по циферблату километража: 60, 70, 80, 90… Боковым зрением видел происходящее в кабине, за лобовым стеклом. Мы не катились, а летели в преисподнюю, колесные скаты гудели ревом истребителя перед взлетом. Откуда-то издалека услышал четко голос Толи Табакова:

— Вот она… — он круто бросил баранку руля влево.

Свободный полет. Кабина медленно переворачивалась в воздухе, от деформации выдавило лобовое стекло. Меня вытянуло из кабины следом за ним, ясно видел перед лицом капот машины и провалился с мыслью: «Сколько забот будет с похоронами семье…»

Дальше делаю кульбит на снежный склон и кувыркаюсь между бревнами, скачущими вокруг. Переворачиваюсь и встаю на ноги. Зрение возвращается, слух обостряется. Первая мысль: «Жив!»

Шевелю руками, ощупываю себя, ногами не могу пошевелить — стою в плотных клещах бревен. Замечаю за бревнами свою собачью шапку. Вспоминаю о Соболюхе. Оглядываюсь. Вижу опрокинутый на кабину ЗИЛ колесами к небу, ручеек бензина из колымбака. Кричу:

— Братуха! Колька!

— Жив я, — доносится голос из перевернутой кабины. — Выползти не могу, дверку перекосило. Табак, — материт Кукса Толю. — Кто в кабине домкрат держит? Летал по кабине, все ребра мне и Соболюхе помял.

Я рад, что Соболюха цел.

— Где Толя?

— Колька, брат, — слышим голос Табакова.

Невероятно, но факт: такая страшная авария и все живы.

Табаков барахтается на склоне в снегу. Замок водительской дверки разошелся при деформации кабины, дверку оторвало. Табаков выпал в полете далеко на склон от бешено крутящихся бревен.

— Скоро вы меня отсюда вытащите? — вопит из кабины Кукса. — Бензин хлещет, а вы блажите. Не дай Бог, искра… Сгорю здесь с Соболюхой синим пламенем.

Мы зашевелились. Меня сильно зашибло капотом. У Толи травмировано левое плечо, падал на левый бок с большой высоты.

Табаков пробрался ко мне, навалился на верхнее бревно, помог вытащить ноги. Доползли среди бревен и снега до кабины перевернутого ЗИЛа. Бог в эту ночь был к нам милостив. Покореженную дверку удалось отжать и вытащить за ноги Куксу. Колька вытянул за лапы Соболюху, который кувыркался в кабине под ним. Колька спас Соболя и себя, упав между сиденьем и торпедой на собаку, схватившись за костыль передачи и за штырь ручного тормоза. Сильные его руки и стали спасением: железный козырек не дал смять кабину. Предусмотрительно приоткрытая на ходу Колькой дверка искорежена, но мы ее отжали. Осталась бы дверка запертой в пазах, нам бы Кольку с Соболюхой не вытащить.

— Кто в кабине домкрат держит! — заорал Колька, как только поднялся в полный рост.

— Ты же заикался, — удивился Толя.

— Хватит блажить, замерзнем. Надо зажигать запаску.

Запасное колесо оторвалось и валялось тут же.

— Резина новая, — взвыл Табаков. — Не дам.

— У тебя совсем крыша поехала? Не убились, так обморозимся.

Бензин ручейком журчал из колымбака, призывая к действию. Мы с Колькой откатили колесо на край узкой площадки. Толя нашел пустое ведро, подставил под струйку бензина.

Зыбко светясь голубизной, сугробы в горах искрились от северного сияния, видимость была как при полной луне. Мы без труда обнаружили среди разбросанных по склону вещей каждый свои бушлаты и шапки. От ведра бензина новая резина на чугунном диске занялась высоким пламенем вся и сразу.

Мы подсели на корточки к огню, вытянув ладони к пламени.

— До утра гореть запаски не хватит. Прогорит, что делать будем? — размышлял Кукса. Он часто харкал кровью, держась за горло. Что-то там порвал от напряга, но доволен чистой своей речью. — Надо идти кому-то к старателям, — сделал он вывод.

Мы заметили, что на штанах Куксы плешинами стала расползаться ткань.

— Кислота из аккумулятора. Ты вообще сумасшедший, — напустился Кукса на Табакова. — Еще и аккумулятор держишь под сиденьем. Когда-нибудь замкнет — изжаришься в кабине. Мне идти, а то скоро голым останусь, — принял решение Колька.

— Старатели за спасибо не поедут под перевал, — возразил Табаков. Потом вспомнил про талоны. — В бардачке талоны на тонну бензина. За бензин согласятся.

— Твоя машина, ты и лезь за ними, — огрызнулся Кукса, — Съездил на охоту. Райка теперь съест с испугу.

— А чего пугаться, все позади, — возразил Толя. — Моя баба ничего, смирная. Новые тапочки закажу ей. На седьмом небе будет от радости, что они меня спасли. Счастливые чуни.

И только тут мы заметили, что Табаков, как был за рулем в глубоких меховых тапочках, так и сейчас на холод не жалуется.

— Везет нам, даже переломов нет. Святой кто-то с нами едет. Соболюха, наверное, — погладил Кукса лайку.

— Мне сегодня прямиком в ГАИ, в трубочку дуть. Хорошо, что не выпили на участке, — прикинул Табаков.

Я молчал, лежа на снегу у огня, обнял Соболюху. Пес мужественно переносил боль в намятых домкратом ребрах. В глазах собаки играл отсвет пламени. От шерсти пахло кислотой из аккумулятора. Досталось и псу. Я черпал горстями снег и осторожно обтирал им шерсть. На ощупь переломов у собаки нет, лапы целые. Соболюха вздрагивал от прикосновений, но терпел, не отстранялся.

— А я бы сейчас выпил, два года даже пива не нюхал, — признался мужикам. — Грудь капотом сильно придавило, дышать трудно, — объяснил.

— Я бы тоже хряпнул, — поддержал Кукса, — мне в милицию не идти, в трубочку дышать не надо.

Лежали мы с Колькой плечом к плечу. От огня кострища дымилась одежда и пекло щеки.

Табаков поднялся и проковылял, прижимая рукой левый бок, к перевернутой кабине. Протиснулся между дверкой, порылся. Хохочет, заливается. Ничего его не берет. Нам хоть невесело, но истерично вторим.

— Сейчас выпьем, мужики, заначка не выпала, — принес он пачку талонов, свои валенки и солдатскую помятую алюминиевую фляжку.

— Держи, братуха. Может, опять заикаться начнешь? Заикой ты мне больше нравишься.

— Живые все остались. Радоваться надо.

Колька уважительно предложить мне первому. Я запрокинул фляжку, наглотался вволю. Утихла боль в груди. Захмелел.

— Обезболивающее средство, — пролепетал.

«Господи! Отныне и во веки веков верую. Помоги моему неверию. До конца дней своих буду Тебе молиться и благодарить, что дал нам эту ночь, полную испытаний».

После Нового года Брытков ушел в запой. Дни стояли актированные, ночью стужа за минус шестьдесят. В такое время Иван Иванович и позволял себе расслабиться, чтобы уж потом не притрагиваться к спиртному целый год. И теперь его никакими мерами не унять, пока норму свою не выберет.

О поездке в лесную командировку на Кеонтий и думать нечего. Новый год мы с Натальей встретили с надеждой, жизнь налаживается. После аварии на Ольчанском перевале старательский «краб» привез нас к моему дому рано утром. Наталья всполошилась. Сильно ее расстраивать не стал. Табаков для страховки решил наглотаться сырой картошки, один из способов сбить алкогольное амбре, если оно есть от брусничного морса. У Кольки в нержавеющем железном термосе был морс. Его мы выпили на перевале.

Все случившее будто вышибло у меня из памяти после Нового года. Озаботило сообщение в «Литературной России» о Всероссийском семинаре молодых литераторов народностей Крайнего Севера и Дальнего Востока. Семинар намечается в середине января в Магадане. Я не был еще связан с Союзом писателей Якутии, не знал условий отбора молодых писателей на такие совещания.

Дома собралось много почты, пока работал в тайге. Наталья выписала для меня журналы «Новый мир» и «Наш современник», «Молодую гвардию», московский еженедельник «Литературную Россию».

Народ на Колыме грамотный. При отсутствии телевидения книги играли в жизни людей важную роль. В личных библиотеках северян можно найти Шекспира и Платона. Я уже разыскал такую частную библиотеку у Клары Ивановны Бабиновой. Ее племянник Серега работал геофизиком несколько лет со мной в одной партии. Бабинов с Индигирки уехал жить в поселок Черский на арктическое побережье. Клара Ивановна товарищей племянника по-прежнему привечала, мы ее не забывали. Занимали у Клары Ивановны деньги. Старая колымчанка была богатой женщиной, работала экономистом на «Индигирзолото».

Прочитанные в тайге книги я вернул Кларе Ивановне. Давно хотел посмотреть тексты Шекспира. Взял из ее библиотеки пару томов и ночами просиживал за столом. Наталья выделила детскую комнату для работы. Я привык читать и писать в тишине. С тревожным сердцем прикидывал по ночам: «Ехать или не ехать на семинар?» В Магадан дорога проторена. Морозы продержатся до конца января, в тайге делать нечего, сидеть на актировке можно и в поселке.

Я подался на квартиру Брыткова. В запое Иван Иванович допускал к себе только Мирона Мисюкевича да своего кореша по лагерю Митьку Фомичева. Сашка рыжий, его шофер, выполнял поручения. Больше никто не имел права видеть и тревожить его в это время.

Открыла женщина и не пожелала впустить.

— Кто там? — голос Брыткова и покойника напугает. — Впусти, — узнал он меня.

— Один? А где твой пацан? — Иван Иванович так звал Соболюху.

На игру в преферанс у Брыткова приходил всегда с Соболем. К собакам Брытков относился терпимо. Соболюху уважал. Даст ему мосол с мясом на кости, хмыкнет.

— Точи зубы, пацан, пока твой хозяин банк мечет.

Он справился о Соболюхе, значит, говорить можно. С Брытковым я никогда не застольничал, поэтому меня поразила глубокая тоска в его глазах.

В большом зале пол усыпан, как осенними листьями, красными десятирублевыми купюрами с профилем Ленина. И Ленин этот как-то особенно виделся под ногами на полу. Двухкомнатная квартира свободна от мебели. Нина Гавриловна, уезжая в Иркутск, все распродала. В центре зала блестящий ореховый стол, за которым мы играли в карты; у стены диван с высокой спинкой, на котором спал Брытков. Вторая комната темная, без мебели.

Пьющих людей Иван Иванович на производстве на дух не переносил. Это знали в СМУ. Производство под руководством Брыткова всегда трезвое работало. Для севера редкость.

Запой раз в год у Брыткова случался от тоски. Человек смертен. Прошлое не воротишь. Не верилось ему, что через полгода пенсия. Иван Иванович мужик умный, начитанный. С лицом аристократа, тонкий нос с едва заметной горбинкой, глаза всегда ехидные.

После Нового года вышел на работу новый начальник экспедиции. Прислали из Якутска на замену Валере Гуминскому, с которым я был знаком. Забрали Гуминского друзья в Москву на работу в Министерство геологии. У нового начальника Валерия Константиновича Филиппова в речи присказка через слово проскакивает — «наете». Его сразу так и окрестили в экспедиции. Я тоже никак не мог запомнить поначалу имя нового начальника экспедиции.

— Что там слышно? — спросил Иван Иванович. — Наете потерял Ваньку Брыткова? Ни дня здесь не останусь. Получу пенсионное удостоверение, в тот же день улечу в Иркутск. Присаживайся, — показал он на стул. — А ты иди домой, — отослал женщину. — Завтра придешь.

Женщина накинула верхнюю одежду и вышла за дверь.

— Видел осенний сад? — это он о деньгах в зале. — И вот ради этого люди держатся на северах всю жизнь. Я не держался. Жил напролом, не оглядываясь. Многим помогал. А сегодня… — хмыкнул с горечью. — Подруга жены смотрит за мной, еду приносит.

Составить компанию Брытков не предлагал. Раз пришел человек, дело есть.

— Наете тебя ищет. Все были уже на ковре. Чистит кадры. Донесли, что ты пьешь. Громы мечет, грозится уволить, — вздохнул я.

— Фиг ему, — вяло отреагировал хозяин. — Не таких видали, — добавил.

Брытков построил часть поселка за тридцать пять лет на Индигирке. Прежние начальники экспедиции терпели его вольность. Закрывали глаза и на отсутствие вузовского диплома. Без высшего образования человек. Но, казалось, Иван Иванович знал о жизни все. Легче спросить, чего не знает. Производство он берег, как родную семью. Новый начальник ВИГРЭ решил похоронить пьянство в рабочее время. В СМУ работал главным инженером брытковский ученик Валера Кайтуков. Классный парень, родился на Индигирке. Кайтуков недавно окончил Строительный институт. Отец Кайтукова сидел в лагере с Брытковым в пятидесятые годы. Временно Наете назначил Кайтукова исполнять обязанности начальника СМУ.

— Наете хлещет еще больше меня, — буркнул он. — Однажды всю мебель в доме переколотил.

В Усть-Нере Наете человек новый, Брыткову без нужды лукавить. Не заметно было, чтобы и шутил. Общаясь с ним, взял за правило не задавать лишних вопросов.

— Уволит Наете тебя, Иван Иванович. Ей-богу, по статье спишет в расход!

— Этот может. Шестерок много, доложат ему. Прав ты, писатель, пора из вертолета выпрыгивать. Устал. Митьку отправил баню топить. Сашка вечером отвезет к Фомичеву. Ты по делу?

Брытков выслушал и все понял.

— Надо, значит, поезжай. Мирон прикроет. Кенты нужны в любом деле. А у меня нет желания работать с Наете. Хоть помирай, так неохота возвращаться в СМУ.

На Всесоюзном совещании молодых писателей народностей Крайнего Севера в Магадане мои труды понравились якутскому писателю Софрону Петровичу Данилову. Якутский патриарх был мягок и благожелателен. Красивый старик, прошедший Великую Отечественную войну, в людях разбирался. Писатель он известный. Его роман «Бьется сердце» о Якутии я полюбил.

— Ты теперь наш, — сказал Софрон Петрович. — Не теряйся в Усть-Нере, — попросил на прощание.

Магаданский писатель Виктор Кузнецов прочитал мои рукописи и пригласил в гостиницу для беседы. На семинаре не стал пороть.

— Все, что написал, выброси в корзину, — посоветовал он при встрече в номере гостиницы. — Сырые еще рассказы. Но в тебе есть главное качество для писателя — душа. Не сори сюжетами, — заметил собеседник мое удивление. — Украдут те, кто сидит в редакциях журналов и читает наши рукописи. Люди, как правило, без судьбы. Научились гладью писать, вот и черпают сюжеты у молодых. Когда еще ты станешь известным писателем. Когда еще научишься мыслить. За плечами колымская судьба, вот и пиши о себе. Писатель интересен личным опытом. Нет смысла о других что-то сочинять, когда своя жизнь увлекательная. Твои книги будут пользоваться успехом.

Виктор Кузнецов поучал менторски, но был прав. Писатель он заслуженный, известный колымскому читателю. Язык в его книгах чистый и образный. В 1981 году я приехал в поселок Палатка Магаданской области с Мыса Шмидта, где работал геофизиком. Круто изменил жизнь: из геологии пришел работать в районную газету «Заря Севера». Кузнецов жил в то время в Палатке, у него вышла первая книга прозы «Что имеем — не храним…» Стал знаменитым в Магаданской области. Показал мне письмо от читателя на больничной койке, колымский шофер благодарил писателя за целительную поддержку словом. Появлялся в редакции газеты часто, приглашал в местный ресторан, где его обслуживали за счет заведения. В Советское время уважали и любили писателей, доверяли печатному слову. Юношей я молился на Бернинского, до встречи с ним на Агане не видел и близко таких открытых и честных людей!

Прозаик Виктор Кузнецов — друг поэта Анатолия Пчелкина. В среде литераторов начинают помнить тебя не сразу, пройдут годы. Узнают тебя, убедятся, что делишь с ними судьбу, а не случайный прохожий, тогда о тебе начнут заботиться, помогать. Читать твои рукописи. За один день писатели не вырастают.

— Москвичи тебя заметили. Сергей Артамонович Лыкошин считает самым талантливым из всех семинаристов. Но ты губы не раскатывай. Не себя люби в литературе, а литературу в себе. Не слушай других. И меня не слушай. В нашем деле все от лукавого. Как Бог на душу положит, так и выйдет. Писатели это редко понимают.

Москва шумела на митингах. Героический Ленинград потомки блокадников поменяли на Питер. А на Колыме обычная трудовая жизнь. Мой друг, начальник СМУ ВИГРЭ Брытков, улетел на пенсию в Иркутск. Колыма и Индигирка сотканы из лагерных судеб. Иван Иванович пришел этапом из Магадана в Усть-Неру, где было Управление лагерей «Индигирлага». Освободился из лагеря опытным мастером лесозаготовок, строитель по жизни, до всего дошел своим умом, не имея технического образования и институтских дипломов. За талантливую организацию труда дорос до начальника строительно-монтажного управления Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. Получил пенсионное удостоверение и в тот же день улетел.

Дома я не ночевал несколько дней, пропадая на усадьбе Фомичева. Тот держал баню горячей, ждали Брыткова с Балаганнаха на пару дней раньше, прежде чем идти ему в экспедицию за пенсионным удостоверением. Брытков покинул Тубдиспансер на берегу реки Неры за сутки до выхода на пенсию. Шофер Сашка завез на квартиру продукты для застолья. Звать Иван Иванович никого не стал. Без приглашения никто не пришел. Прождали гостей с Брытковым в его квартире за кухонным столом до глубокой ночи. Соболюха вволю костей нагрызся. Никто не позвонил, не пришел проводить на пенсию, не вспомнил. О неблагодарности человеческой и подлости много написано и сказано. Брыткова в поселке уважали и любили. Выпал человек на полгода, уже и привыкли к его отсутствию. Иван Иванович сам виноват, мог бы обзвонить, пришли бы люди проститься. Но звонить ему тоже было не с руки, вроде как дезертир — прятался в тубдиспансере с ложным диагнозом последние полгода до пенсии, получалось, отлынивал от работы.

Июнь выдался жаркий. Где-то горела тайга, сизая дымка пропитала воздух. Ощущалась в дымке паленая сухая трава. Зной одолевал к полудню, от котлована несло древним холодом. Насколько возможно, Сашка помог выбрать грунт экскаватором. Но теперь он не помощник: стрела коротковата, ковш дна не достигает.

Рядом с ямой поставили дизельный компрессор на колесной тележке. Володя Козлов заправил бак соляркой, завел дизель. Подсоединили к компрессору пневматический молоток. Запасных наконечников к перфоратору нет. Серегины пики из кузницы оказались к месту.

Работал отбойным молотком, бросал совковой лопатой мерзлую глину по восемнадцать часов. За смену иглы тупились о вечную мерзлоту. Серега покорно и без всякой мзды каждый день оттягивал механическим молотом пики.

Народ уже знал, что я получил вызов в Москву. И каждый старался помочь. Рассказы мои, опубликованные в районной газете, мужикам нравились. Москва, как и золото, слабым духом не дается. Котлован вырыть необходимо за две недели. К этому времени освободился в СМУ механический подъемник «Пионер» со стрелой. Серега выделил по дружбе квадратную железную бадью с тросом. По лестнице я выбирался из котлована, крутил лебедки «Пионера», поднимал бадью, вывертывал мерзлые куски глины за бруствер вокруг ямы. В четыре часа дня от жары валился дома спать. В десять вечера опять заводил дизель компрессора. С трудом верилось в рассказы старых колымских зеков, работавших на шурфовке уже после лагерей, что может выдержать человек восемнадцать часов смену. Теперь знаю, может. В небо посмотреть некогда. Около двенадцати ночи Наталья окликала с края бруствера:

— Ужинать думаешь? — первое время звала домой. Живем через дорогу. Последующие ночи жена стала носить еду к котловану.

Соболюхе надоедало шататься вокруг ямы, и он увязался за сворой собак. Вскоре досталось ему от клыков стаи: шрам на всю мордаху до правого глаза кровенит. Пришлось посадить на цепь возле дома у крыльца, где имелась летняя будка для него. Днем позже Соболя забрал к вертолету Володя Прусаков. За пса душа улеглась, до осени заботы о лайке нет.

Котлован сдал в срок. Кайтуков, как и грозился, закрыл в нарядах «два котлована». Флотский помощник получил обещанную сумму. Наталье дал тысячу. И с пачкой пятерок в кармане улетел в Москву. Наивный человек! Единственный институт на всю страну. Конкурс запредельный — тридцать человек на место. Не поступил. Завалил историю партии доценту Малькову. Обществоведение и историю — не понимаю и не знаю. Душа будто покинула бренное тело, а сердцем очень захотелось увидеть отца и маму. Напоследок рискнул сходить к ректору Литературного института Евгению Сидорову.

Он вальяжно полулежал в кресле и снисходительно наслаждался моим растерянным видом. «Этот не поможет», — понял с первого взгляда. Во время сессии при поступлении из любопытства взял я в институтской библиотеке небольшую по объему книжку Евгения Сидорова. После текстов Бунина и Носова сидоровская халтура так ударила по глазам. Произвольно, не успев подумать, что творю, швырнул эту книжонку в угол комнаты. А теперь еще и приперся к этому «автору», который, на мою беду, ректор института. Сидоров пространно рассуждал о дилетантах в литературе, о расплодившихся графоманах, осаждающих Москву, словно тати: «Зачем пишут? Для чего стремятся в институт? Вот вопрос…»

— Зачем тебе институт? Далеко от Москвы живешь. Пустая трата денег, — спросил Сидоров и подвел итог своим мыслям.

Творческий конкурс я одолел по третьему кругу. Работал уже охотоведом Оймяконского района.

Может быть, я и не поехал бы из-за безденежья. Но получил вместе с приглашением на вступительные экзамены коротенькое письмо от Михаила Петровича Лобанова: «Уважаемый Валерий! Приезжайте обязательно. С уважением. Михаил Петрович Лобанов». Будто чувствовал мои сомнения Михаил Петрович, когда отбирал рукописи будущих своих студентов. Нашел время зайти на кафедру заочного отделения, попросил декана Галину Александровну Низову отправить письмо вместе с приглашением. Галина Александра любила одаренных ребят, и когда я не поступил во второй раз, жалела меня, словно мать родная.

— Наберись мужества. Бейся на следующий год. Мы костьми здесь ляжем, но ты будешь учиться. Именно тебе Литинститут многое даст.

С Михаилом Петровичем Лобановым я не был знаком. Поднял журналы «Наш современник» за прошлые годы. По оглавлению нашел его статьи о литературе. Отмечал эти статьи и прежде при чтении, дивился чистоте русского языка, хрустальной прозрачности и глубине мысли. Человек я уже был искушенный, опытный читатель. Пересмотрев статьи Михаила Лобанова, понял: есть кому доверить мысли и чувства в Литературном институте имени Горького. Ехать в Москву следует. До поездки оставалась еще пара месяцев. Мой начальник, старший охотовед Оймяконского района Егоров Юрий Георгиевич, пообещал:

— Денег я тебе на поездку дам.

В конце августа улетел из Москвы в Красноярск. На установочной сессии разбирали мою повесть «Люди золота жаждут». Сокурсники сравнивали ее с «Печальным детективом» Виктора Петровича Астафьева. Профессор Лобанов нашел внешнее сходство с известным писателем.

В Канске ждут родители. К Виктору Петровичу Астафьеву, решил, обязательно заверну из Красноярска в село Овсянку.

В аэропорту «Домодедово» в книжном киоске случайно купил книгу Астафьева «Всему свой час». Факсимильное вступление автора:

«Занятие литературой — дело сложное, не терпящее баловства, никакой самонадеянности, и нет писателю никаких поблажек. Сорвешь голос — пеняй на себя. Захочешь поберечься и петь вполголоса, вполсилы — дольше проживешь, но только уж сам для себя и жить, и петь будешь. Однако в литературе жизнь для себя равносильна смерти».

Русскую литературу можно определить матерью русской души. Запечатленная в былинах и песнях народом, русская речь веками воспитывала и лечила народную душу. Слово определяло мироощущение человека, бытие и жизненный уклад.

В нынешнее время хаоса Россия стала библейской Вавилонской башней. Люди и народы перестали понимать друг друга. Даже на семинарах прозы Михаила Петровича Лобанова в Литературном институте этот «вавилонский вирус» ощущается.

Установочная ознакомительная сессия первого курса завершилась. Собрались на последний семинар. В какой-то момент перестаю сокурсников понимать.

За окнами аудитории во дворике дома Герцена рослые деревья. Дождик говорливый ворошит листву, мокрит черный асфальт. Тяжелые от влаги ветви прогнулись, едва заметно поддавливает их ветерок и легонько качает. Обычная осень обычного года. Но Москва гудит набатно от речей депутатов съезда. Грозное предчувствие беды висит над отечеством.

И как-то не по себе от страданий литературных героев, которым перемывают косточки семинаристы.

Я уже всем сердцем любил Михаила Петровича. Говорил учитель тихо и кратко, точно, образно, емко. Чтобы лучше слышать его, занимал место напротив преподавательской кафедры.

В завершение семинара стало тошно от перемалывания костей, бабахнул кулачищем по столу! Михаил Петрович отпрянул с удивлением. Повисла тишина.

— Страна гибнет. А мы тут…

Обидел учителя. Сережа Котькало — талантливый парень, москвич, дружит с Михаилом Петровичем. С Котькало мы нашлись еще во время вступительных экзаменов. Добрый малый.

— Деда обидел, — сокрушался Сергей.

Прощаясь с Михаилом Петровичем до следующего года, сознался, что улетаю к Астафьеву. Писатели-фронтовики Лобанов и Астафьев в литературе единомышленники.

— Передай Виктору Петровичу привет. Доброго здоровья ему.

Перед Михаилом Петровичем извинился за свой срыв.

Август догорал просветленными днями вперемежку с резвыми дождичками. Лето выдалось горячее.

Вокруг Москвы горят торфяники. Призрачная дымка напоминает о далекой Якутии; там тоже горят леса. Тоскую о Наталье и детях. Показал фото своей семьи Михаилу Петровичу.

Он улыбнулся:

— Валерий, вы такой одухотворенный, когда говорите о семье. Глаза так и светятся. Любите детей?

— До слез…

— Человеку надежный тыл необходим, особенно писателю. Без надежного тыла мы бы и войну не выиграли, — вздохнул Михаил Петрович.

«Последний поклон» Виктора Петровича был опубликован в «Роман-газете». Повесть «Царь-рыба» принесла всемирную славу. Обсуждается в прессе «Печальный детектив».

— Да я тебе подарю, — после завтрака разговорились мы. — В библиотечке «Огонька» роман вышел, — принес из рабочего кабинета пару тонких книжиц Виктор Петрович.

Для автографа подал ему и книгу «Всему свой час», купленную в Москве.

— Летом мало кто из писателей объемно пишет. Покоя нет от ходоков — не разгонишься. На «Затеси» только и выкраиваю время, — простодушно объяснил он. — До твоего прихода настраивался поработать. Я ведь по миру поездил, посмотрел. Есть с чем сравнить. Часто на встречах с читателями спрашивают о загранице.

Рассказал Виктор Петрович о своих поисках в голландском Амстердаме. Будучи там по издательским делам своих книг, переведенных на датский язык, решил почтить память национального писателя Эдварда Деккере. И шибко удивился, когда хозяин издательства сказал, что не слышал о таком. После чего и родилась идея написать «Затеси».

Говоря о русских, Виктор Петрович рассказал быль, как на Урале в послевоенное время «Две подружки в хлебах заблудились». В «Огоньке» рассказ появится много позже, прочитаю его, работая в старательской артели «Мир» на участке Малтан. Молодым авторам Астафьев ненавязчиво подсказывал: мол, мера правды — это и есть настоящая мера таланта.