Звук почтового колокольчика появился так же внезапно, так же вдруг, ниоткуда, как и оленья упряжка с запорошенным путником на груженой нарте, вынырнувшей из темноты. Встречный ветер до последнего уносил вспять колокольчиковый звон. Залаяли собаки, оповещая хозяев о ночном госте. Они-то давно уловили приближавшуюся упряжку и, робко взлаивая, будто от неуверенности, уже передали людям предчувствие своею настороженностью. Кто же не замечал за собой то странное состояние, когда звук, вдруг возникший в тишине ли, в кромешной темноте ли, будит в истомлённом сознании самые разные чувства — от тревоги и испуга до благодушного умиротворения. Все зависит от предчувственного ожидания.

Не успел Мыртя Уккувич отряхнуть набитый ветром снег с малицы и лохматой шапки, как из ближайшего чума вышел, словно выкатился из-под снега, невысокий коренастый человек с керосиновой лампой в руке. Лампу он задирал высоко над головой, словно пытался осветить всю округу, но свету хватало только на то, чтобы отделить от ночного мрака его небритое лицо, наспех накинутую малицу да снег под ногами. От нарты лица не разглядеть, но Мыртя сразу узнал своего друга Тэранго: он всегда раньше всех выскакивает на улицу, встречая почту.

— Здоров будь, Тэранго. Мир твоему дому.

— Здоровый будь, Мыртя, ждем тебя уже третий день, — прохрипел спросонку человек с лампой.

— Я бы еще вчера приехал, но буран шибко разгулялся. У соседей ваших пережидал… У Яптуная ночевал.

— Жена его как? Поправилась?

— Бегает уже так, что не догонишь, — шутливо ответил Мыртя, остукивая малицу и кисы короткой палочкой.

Из других чумов стали подтягиваться мужчины, потом повыкатывали женщины, а за ними и дети. Скоро все население стойбища собралось вокруг почтовой нарты. Не сговариваясь, мужчины сняли уже отвязанные почтальоном тюки и поочередно друг за другом нырнули в чум Тэранго. Только сестра Тэранго — Устина — не вышла на улицу. Она уже разожгла очаг, повесила большой чайник над огнем, настрогала тонкими пластинками мороженую нельму для гостей.

В тепле да при свете трех керосиновых ламп разобрали почту быстро и расселись вокруг стола. Мужчины зашелестели газетами. Старый Кути Ачемович напялил свои огромные очки на кончик носа и уставился в развернутую «Правду». Развернул газету и Тэранго, но его постаревшие глаза различали только фотографии и заглавия статей. Газетный шрифт он уже второй год читать не может. Он не без зависти посмотрел на Кути Ачемовича. Тот, как обычно в минуты занятости важным делом, причмокивал беззубым ртом. Так уже повелось, что очки все же достанутся и Тэранго, но только после того, как его старый сосед прочитает газеты и своей нетерпеливостью стряхнет с новостей сладкую пыльцу предчувственного ожидания. Старый Кути, почувствовав на себе тяжелый взгляд соседа, повернулся к нему.

Сняв очки в черной оправе, скрепленной синей изолентой и перевязанной замасленным шнурком, протянул, скрипнув по-стариковски:

— На, возьми очки, Тэранго. Шибко темно у тебя, ничего не вижу все равно.

Место старику действительно досталось далеко от керосиновой лампы. Он не спеша сложил газету вдвое, потом еще раз, пришлепнув ладонью с размаху кучу своей корреспонденции. Взяв в две руки кружку с горячим чаем, сладко потянул со звуком воркующего ручья кипяток.

Тэранго принял из рук старика очки, словно священный бубен из рук великого шамана.

Мыртя вдруг негромко произнес:

— Скоро, однако, вертолетами будут почту возить — слышал от людей… — и сказанное словно оборвалось, будто не знал, как дальше вести разговор с земляками, обычно говорливый Мыртя. Будто в горле застряли слова. — Да и стар я стал, тяжело уже по всей тундре колесить. Другого человека, наверное, поставят.

— Не согласные мы на другого, — тихо сказал старый Кути.

— Вертолет в пургу да в сильный ветер не полетит, а у нас, почитай, ни один день без ветров не обходится, а дорогу ко всем стойбищам только ты знаешь, — поддержал его Тэранго.

— Никто нас не будет спрашивать. Как скажут, так и будет. Главное, чтобы почту возили исправно. Может, оно даже лучше будет: вертолетом-то быстрее, ну и чаще доставлять будут. А что я могу сделать? Один раз в месяц и то не получается, — продолжил, будто оправдываясь, Мыртя.

— Мы так привыкли, нам и так хорошо, — вступил снова в разговор Тэранго, оторвавшись от газеты. — И где они столько вертолетов возьмут? Они тут у нас шибко редко появляются, а раньше их и вовсе не было. Это там — на Самотлоре, — Тэранго, махнув рукой в сторону полуденного солнца, обвел присутствующих взглядом, — где нефть добывают, вертолетов как стрекоз у нас в летнюю пору…

— Да-а-а, в газетах только и пишут о том, что есть такое озеро Самотлор, а в том озере нефти столько, что на всю страну хватит. Так там этих вертолетов много! О том и люди говорят, и в газетах пишут, — сказал Кути. — Вот только далеко ли это озеро? — спросил он и потянул сладко бражку, встретившись глазами с Тэранго.

— Далеко, говорят. На оленях дней десять, а может, и двадцать, а то, может, не одна луна взойдет… Вот как может быть… Никто из наших там еще не бывал. Только нефть-то не в озере, а под землей, — возразил Тэранго. — У нас в тундре тоже ищут, говорят, нефть или газ, — он задумчиво посмотрел в сторону двери.

Тэранго окончательно оторвался от газеты. Да разве до чтения сейчас, когда такой важный разговор повелся?

— Ну, до нас далеко, к нам нескоро придут, — возразил старый Кути.

— Раз вертолеты появились над тундрой — значит, ждать недолго, — возразил неуверенно Хойко.

— Да, сын, о том тоже пишут в газетах. Говорят, газ под нами есть, — поддержал сына Тэранго.

— Куда потом с оленями? — тревожно спросил Николай.

Кути тягучим взглядом посмотрел на сына, задавшего такой непростой вопрос, — он подумал о том же.

— Не нарушат ли пастбища пришельцы? Не распугают ли оленей вертолетами? — спрашивал он, оглядывая молодых оленеводов: на них теперь надежда.

Да, не раз старый Кути связывал в одну ниточку газетные новости о Самотлорской нефти с появившимися над тундрой вертолетами, и всегда в такие минуты его думы простирались к священному камню, к стадам оленьим… На милость богов надеялся. Не было у него пока ответов на возникшие вопросы.

Повисла тревожная предчувственная тишина. Каждый о своих оленях подумал. Захлюпала в кружках бражка, запокряхтывали старики; молча смотрели в никуда перед собой молодые. Даже женщины, съежившись, словно куропатки, сидели тихо. Каждый думал о главном: об оленях, которые привыкли к путям сезонных переходов; о семьях, послушно следующих дорогой оленей; об упокоившихся родственниках — не потревожили бы пришлые их могилы; о зверях в тундре и о рыбе в реках… Подумали о святых местах, чистоту которых необходимо сохранить, дабы духи земли сохранили свою благосклонность к людям. О чистоте воды в Большой реке подумали…

В чуме наступила тишина. Похрапывал уснувший Мыртя. Висевшая над столом лампа зашипела, ярко вспыхнув, через минуту захлебнулась, изрыгнув из своего нутра черный вонючий дым. Стало заметно темнее.

— Все, пора расходиться, — тихо, но властно сказал Хойко.

Старый Кути вскинул седую голову, осмотрелся мутным сонным взглядом; Мыртя же, видимо, сморенный долгой дорогой, не шевельнулся.

— Останься, сын, мне с тобой потолковать нужно.

Все как зашли дружно в чум, так же бесшумно и быстро покинули его. На улице никто не нарушил тишину громким словом, криком: словно растворились в темном зеве тьмы.

— Завтра поедем к реке… — обратился к сыну Тэранго.

— Почему завтра? Мы же собирались на следующей неделе…

— Не перебивай, — грубовато осек сына Тэранго, — ты все ветер норовишь обогнать, ты все впереди оленя побежать хочешь… Научись уже терпению, мужчина… Нужно притащить тот кедр, что мы выловили весной. Облас хочу успеть до начала каслания сделать… Хотя куда мне спешить? Я в этот раз с вами на летние пастбища не пойду, сделать успею, — он посмотрел в глаза сына, задумался.

Хойко не рискнул задать вопросы, которые уже вертелись на языке: зачем спешно рубить облас, тем более что старый еще хорош, почему отец решил остаться здесь?

Прочитав эти вопросы в глазах сына, Тэранго произнес тихо с оттенком не то смущения, не то неуверенности:

— За очками пойду, — голос будто потерял твердость и привычную зычность, — я давно хотел себе очки купить.

Наверное, впервые за всю свою жизнь сын так посмотрел на отца. В своем ли он уме? Куда, зачем? Неужели нельзя обойтись без очков?

— И далеко ли собрался, отец? — спросил сын с нотками иронии в голосе.

Отец, выдержав паузу, возникшую от его же растерянности, продолжил:

— Далеко. Ты уже слышал про такой город Нижневартовск, ну, где нашли нефть? — Тэранго почувствовал себя неловко, будто оправдывался в чем. — Посмотреть хочу, как нефть добывают… Как люди там живут…

— Слышать-то я слышал и про Нижневартовск, и про Самотлор, все газеты об этом пишут, но путь неблизкий, да и дорогу как найдешь?

— Рассуждаешь так, будто не в тундре родился, будто и не ненец… Эх, молод ты еще… Дорога сама покажет, куда идти. Есть солнце, луна, звезды, есть небо, облака, река, есть люди… Видишь, сколько помощников? Нужно знать куда идешь, и главное — начать свой путь, сделать первый шаг… С оленями и без меня справишься. Какой теперь с меня помощник… А мне и заботиться теперь не о ком, я вольный, как птица… Только не радует меня такая воля, — тихо продолжил он, чтобы сын не услышал. Еще не зажила рана после смерти жены, хотя две зимы уже миновало.

— Не знаю, что и сказать, отец…

— А ничего не говори. Я уже все решил.

Хойко, пожелав отцу спокойной ночи, вышел из чума, прикрыв за собой оленьей шкурой низкий выход.

Устина быстро собрала со стола посуду, кружки, вымыла в большом тазу и тихо улеглась на своей женской половине. Наступила полная тишина. Тэранго, подладив фитили в лампах, зажег одну у края стола, удобно не то уселся, не то улегся на своем лежаке и, пользуясь тем, что очки остались у него, решил почитать газеты. Так редко бывает, чтобы он раньше старого Кути узнавал новости. Он развернул «Правду» и погрузился в чтение.

«08.01.1973 года с космодрома Байконур, — читал Тэранго, — осуществлен пуск ракеты носителя «Протон-К», которая вывела на траекторию полета к Луне автоматическую межпланетную станцию «Луна-21» с самоходным лунным аппаратом «Луноход-2». 12.01.73 г. Советская Автоматическая Межпланетная Станция «Луна-21» была выведена на орбиту вокруг Луны. Параметры орбиты составляют: наклонение орбиты к плоскости Лунного экватора — 60 градусов; период обращения 118 мин; минимальное расстояние от поверхности Луны — 90 км, максимальное расстояние от поверхности Луны — 110 км».

После прочитанного Тэранго поднял глаза к отверстию над очагом. Сквозь сизую дымку размывалось темное пятно. Он начал перебирать другие газеты, заранее зная, что ищет.

Это уже не было новостью для Тэранго, ибо он слышал неоднократно по радио об успешном запуске нашего космического корабля, о доставке на Луну самоходного аппарата, но одно дело услышать, а совсем другое — прочитать в газете.

Проснулся Мыртя. Он, уморенный долгой дорогой, только сначала немного похрапывал, а потом спал так тихо в своем углу, что казалось, будто его вовсе нет в чуме. Услышав голос Устины и бормотание своего друга, он приподнялся на локте, не решаясь, однако, выползать из-под одеяла.

— Подкинь дровишек в огонь, Устя, а то зябко, — промолвил он сиплым после сна голосом.

На столе уже стояла глиняная посудина с разогретым гусиным жиром и плавающими в нем шкварками. Мужчины подсели к столу.

— На большом озере стреляли гусей? — спросил Мыртя, макая хлеб в гусиный жир.

— На озере. Старый Кути только не ходил с нами. Первый раз за все время.

— Да-а-а-а, — протянул Мыртя, — постарел наш Кути, сгорбился.

— Осенью совсем худо было. Думали, не выживет, но как-то справился — значит, поживет еще. Он как-то сказал: «Помру — очки себе заберешь». Но мне так не нужно. Сам куплю себе очки, — Тэранго уставился на огонь, — а ему самому пригодятся они в нижнем мире. Там негде купить…

— А ты где купишь?

— В Нижневартовске…

И Тэранго снова уловил такой же взгляд, как вчера сыновний.

— Хочу посмотреть, как нефть добывают. Так много пишут про Самотлор, про Нижневартовск. Интересно, как люди живут, — продолжил Тэранго.

— Это же далеко…

— Ну да, далеко, но, однако, не дальше мысли, — сказал Тэранго и задумался.

— Да-а-а, — протянул Мыртя.

— Наши на Луну луноход забросили. Читал? — спросил Тэранго.

— Читать-то читал… Это уже второй… Но понять не могу, как такое может быть? — Мыртя задавал вопрос, а сам думал о том, что друг его решился на долгий путь в никому из его народа неизвестный Нижневартовск.

Зная Тэранго с самого детства, Мыртя не сомневался, что скоро ступит он на тропу долгих скитаний.

— Да-а-а… — снова протянул Мыртя, не найдя, чем возразить, продолжая думать о своем, — задумал ты, значит, — в Нижневартовск? — повернулся он к своему другу, посмотрев пристально в глаза.

— Да. В Нижневартовск, — твердо ответил Тэранго.

После чая Мыртя стал собираться в дорогу.

— Пора ехать. Отдохнул я хорошо, спасибо тебе.

Выходя из чума, Тэранго снял с крючка аркан.

— Тоже куда-то собрался? — спросил Мыртя, заметив аркан для ловли оленей в руках Тэранго.

— Поеду на реку, притащить кедр нужно для нового обласа. Прошлой весной в большую воду такой добрый кедр прибило…

— Старый, что ли, прохудился? — перебил своего друга Мыртя.

— Нет, старый облас у меня еще добрый, но мне нужен побольше, на пять-шесть лебедей.

— Толстый кедр нужен, однако, — Мыртя с пониманием отнесся к желанию Тэранго сделать большой облас.

— Этот кедр такой, что втроем не обхватить, — Тэранго развел руки.

— Видел я этот кедр. На обратном пути заеду — помогу облас долбить, — сказал Мыртя, закрывая за собой выход из чума.

Мыртя пошел в сторону редкого низкорослого ельника, где паслись его олени. Это ягельное место хозяева берегли и не пускали туда стадо. Там, в корале, среди других оленей паслись и его ездовые.

Поймал Мыртя своих оленей быстро. Подведя их к нарте, надел на них упряжь, еще раз проверил поклажу — хорошо ли увязана; ловко прыгнул в нарту, и олени с места бесшумно и легко помчали его в бело-синюю мглу. Взлаяли собаки для порядка, провожая упряжку, но тут же смолкли в ожидании кормежки. Они уже привыкли к определенному распорядку — начиналось утро.

Упряжка почтальона, вырезав пологую дугу вокруг стойбища, вскоре скрылась из виду. Бегут неторопливо олени, тихо шуршат полозья нарты. Наездник-каюр умело направил упряжку в нужную сторону, ориентируясь по только ему известным приметам, а может, полагаясь на то чутье, что вырабатывается долгим и тяжелым опытом пройденных дорог.

Мыртя, чтобы не уснуть, затянул песню. Горловой звук его песни смешался с монотонным звуком колокольчика. Пел он о том, что у его друзей Тэранго и Кути чумы стоят на том же месте, где и в прошлую зиму, и олени пасутся на тех же пастбищах, и о том, что боги пока милостивы к больному Кути, и просил он в своей песне здоровья старику, который всю свою жизнь знал одно дело — пасти оленей, что вырастил он четверых детей, что дочери сейчас далеко ставят чумы своим мужьям, но летом они встретятся на берегу северного моря, куда погонят стада и Кути с сыном Николаем, и мужья дочерей старика. Там и встретится большая семья. Пел и о том, что в следующую зиму поставит ему жена чум рядом с чумом его друга Тэранго. В песне его нашлось место и непонятному решению Тэранго пуститься в тяжелый, полный опасностей путь до неведомого города Нижневартовска за очками. Когда взор его убегал так далеко, что доставал земли спину, он ловил мелькающие сквозь редкий ельник лучи солнца. Он пел о золотой нарте, появившейся совсем ненадолго. О солнце пел он, кружащем долгую зиму там, ниже черты земли, но, поднимаясь все выше и выше, является оно людям, оленям и всему живому. И радостно танцуют женщины, и прыгают от радости дети, и даже суровые мужчины не могут скрыть радости, кружа вокруг костра жизни. И шаманы непременно ударяют в свои бубны, возвещая новый день, новую весну. Вот и недавно встретили новое солнце. Вот о чем пел Мыртя.

Разбежались из-под нарты куропатки, проквохтав глухо, и скрылись в зарослях карликовой березы. И уже песня его повернула в другую сторону: он пел о весне, о птицах, которые так ждут ее — светлоглазую золотосветую весну; о том, что скоро тундра наполнится разноголосым птичьим переливом… От опытного каюра не могло ускользнуть то, что олени начали подавать признаки усталости: бег их стал не так резв, а вожак принялся оглядываться и характерно фыркать. Нужно было искать место для отдыха. И вот небольшой взгорок перед очередным ручьем. Мыртя остановил оленей, спустившись, однако, к распадку, чтобы укрыться от ветра. Он уже привычно привязал коротко узду передового оленя к левому копылу нарты. Так он делал всегда, чтобы олени, вдруг испугавшись чего-нибудь, не убежали. Олени тут же принялись копытами разбивать плотный наст, жадно хватая ягель вперемежку со снегом.

Стало ненадолго светлее, но солнце, показавшее свой золотой бок, торопливо спряталось за линию горизонта. И все же света стало больше. День, ночь, свет, тьма… Но даже в самую долгую полярную ночь люди спят столько же, как и в полярный день, никогда не теряя ощущения дня в кромешную темень и ночи, когда солнце вертится вокруг чума все двадцать четыре часа. И не просто так, без причины пришли такие мысли в голову старого каюра. Вспомнился разговор с одним ученым, приезжавшим в тундру изучать, как он говорил, феномен полярных ночей. Ему никак невозможно было разобраться, где же суточное «размежевание дня и ночи», если «все время темно». Как люди в тундре определяют, когда им спать, а когда работать. «Чудак человек», — усмехнулся Мыртя, вспомнив его глуповато-недоуменное лицо, когда на вопрос: «Вот сейчас день или ночь?» — жена Мырти ответила: «Сейчас утро». Ученый при всем своем просветленном уме долго хлопал глазами, спросил: «А откуда вы знаете?» — «Очень просто, — ответила жена, — мы же только что проснулись, скоро будем завтракать, а завтракают утром». Смеялись все: и соседи, забредшие на огонек, узнав о госте, и дети, и внуки, и, наконец, сам ученый так расхохотался, что его еле уняли.

Мыртю встревожило то, что ветер совсем утих, а это могло предвещать смену ветра на южный. Ждать от южного ветра в эту пору можно только ненастье и пургу. Уснул Мыртя с тяжелой думой о предстоящей смене погоды. Так и случилось уже скоро: сквозь сон он ощутил на лице сырость от растаявших снежинок. Поднявшийся ветер закружил снежную пыль в бешеной круговерти, вокруг стало темно. Олени улеглись. Их быстро укрывало белым снежным налетом. «Пусть отдохнут еще немного», — подумал Мыртя. Сам же разгреб снег за оленями и лег, защищенный от ветра. Он, умудренный опытом, понимал, что спешить сейчас не следует: такой буран — это надолго. «Вот, приходится ночевать в куропачьем чуме», — вздохнув, подумал Мыртя, засыпая.

Любой человек мог бы растеряться, оказавшись среди бескрайней тундры, среди такой кромешной тьмы, когда вокруг не видно ни зги, когда сердце больно замирает от мысли, что все кончено. Но Мыртя, поправляя сбрую на оленях, отряхивая снег с нарты, являл собой образец уверенности и невозмутимости. Он не чувствовал себя безнадежно одиноким человеком, как и, впрочем, потерянным в этом безбрежном мире бушующего бурана. Он точно знал, куда направить свою нарту, а путь его лежал в сторону восходящего солнца. Мыртя снова затянул песню, но она была уже не так энергична и оптимистична, голос его тонул в снежном мареве. Пел он о тяжелой дороге, о том, как тяжело оленям в такую пургу, да и самому каюру лучше бы сидеть сейчас в теплом чуме и пить горячий чай. Привыкли олени к песне старого почтальона. Бежали они где-то резвее там, где снег сдуло с вершинки возвышенности, а местами совсем переходили на шаг, преодолевая глубокий его слой в низинах. А каюр все пел, отворачивая лицо от ветра и секущей снежной крупы:

Уже скрылась из виду упряжка Мырти, уже не слышно колокольчика, а Тэранго все не может оторвать взгляд от светлой полоски в стороне восходящего солнца. Тревожился ли он о своем друге, умчавшемся в синюю мглу? Нет, никакой тревоги он не испытывал. Мыртя был опытным наездником-каюром, и в тундре ему ничего не угрожало. Жизнь научила его всем премудростям кочевой жизни. Думал Тэранго о том, что вот приходится уже немолодому Мырте колесить по тундре вдали от дома, ночевать у чужих очагов чаще, чем в своем родном чуме; что силы человека не безграничны и что когда-то не сможет Мыртя отправиться с почтой в путь по стойбищам. На этом месте мысль будто застряла, не находя продолжения. Снова подумалось о назойливых вертолетах.

Подошел Хойко.

— Моя упряжка готова, — сказал он, кивнув в сторону своего чума.

— Вижу.

— Дедушке Кути совсем плохо. Утром сноха прибегала за лекарствами, — в голосе сына читалась тревога, — я вот только из его чума. Тебя зовет…

— Пойду навещу. А ты пока мою упряжку приготовь. Нарту грузовую возьми, — на ходу бросил Тэранго, почувствовав, как холодеет в груди.

Старый Кути лежал на своем месте, укрытый одеялом, хотя в чуме было довольно тепло. Лицо его казалось бледнее обычного, глаза уставились в одну точку. Даже когда Тэранго зашел в чум, тот не повернул голову.

— Здоров будь, Кути, — сказал громко Тэранго.

Только теперь глаза старика встретились с глазами вошедшего соседа.

— Здоров будь, — тихо, еле слышно вымолвил Кути.

В чуме повисла тяжелая тишина. Даже всегда веселая и говорливая невестка молча сидела в своем углу, опустив голову. Лица ее не было видно, но можно было догадаться, что она тихо плачет. Уж очень скорбно сидела она. Все знали, как по-доброму, по-отцовски принял невестку Кути, как она отвечала взаимностью ему.

— Пришла пора уходить в нижний мир, — так же тихо сказал Кути, но как громко прозвучали его слова — словно раскаты бубна оглушили Тэранго.

— Осенью ты тоже болел, но выздоровел, — попытался возразить Тэранго.

— Да, Тэранго, осенью я болел, а сейчас умираю: нет сил удержаться на земле. Мне уже показалась Си-Нга… красавица уже у моего порога…

Наступила тишина. Старик собирался с силами, чтобы произнести, может, главные слова:

— Я видеть тебя хотел… Возьмешь очки, мне они уже не нужны, — и он закрыл глаза.

Тэранго хотел возразить, что, мол, еще выздоровеешь, еще прочитаешь много газет, но не вымолвил ни слова, потому что язык прилип к зубам, потому что сдавило горло, потому что не нашел в себе сил открыть рот. Он смотрел на бледное лицо своего старшего товарища с чувством не то горечи, не то жалости, не то простого человеческого сострадания. Глаза старика вдруг открылись, и он мутнеющим взором нашел своего друга.

— Помнишь, мы были у Лона земли, у священного Невехэге… Я тогда у камня оставил старый бубен Абчи. Он ночью тогда явился ко мне и сказал: «Ты, Кути, до белых седин доживешь…» Там, у камня, я нашел три медвежьих клыка. Один зашит у меня в малице, другой — у моего сына, а третий вот… — Кути разжал кулак, — это твой, возьми. Ты тоже до седин доживешь. Не бойся ничего, соверши то, что задумал, седой старик тебе поможет. Он сам мне сказал. — Глаза Кути каким-то неестественным образом закатились, и он замолчал, дыхание прервалось, ноги его вытянулись, достав до металлического листа, что подстелен был под очагом.

Потрясенный случившимся, Тэранго вышел из чума. Нет, смерть его не испугала. Он ее видел. Сколько родственников похоронил, и жена тоже покинула этот мир не так давно. Его потрясли слова старого Кути, который, оказывается, так дорожил дружбой с ним. Тэранго держал зажатый в руке медвежий клык. Чувство смятения и благоговейности, безмерной благодарности наполнило его душу. Он столько лет хранил его — этот оберег, эту святыню — и ждал часа, чтобы передать другу.

Он заметил мчащуюся со стороны пастбища упряжку. Бело-синей снежной пылью окутывало резво бегущих оленей. Нарта остановилась, поравнявшись с Тэранго. Сын Кути Николай, объезжавший стадо, вернулся со своего дозора.

Заметив две упряжки, он спросил не без доли удивления:

— Далеко ли собрались?

— На реку, — выдавил Тэранго сипло и опустил влажные глаза.

Он разжал кулак, на его ладони лежал медвежий клык, выбеленный временем.

— Отец! — коротко вскрикнул Николай и метнулся в сторону чума.

Тэранго достал табак, трубку. Долго жевал мундштук, перекладывая его с одного угла рта в другой, медленно вытягивая спички из рукава, вглядывался вдаль в сторону лона земли, безбрежного студеного моря. Вспомнилось в эту минуту, как тогда, когда он был еще совсем молодым, собрались они с Кути на главное святилище, как от стойбища к стойбищу рос их обоз за счет присоединяющихся упряжек. Годом раньше старший брат Кути — Абчи — умчал на своей нарте один на главное святилище. Абчи был шаманом. Об этом говорили шепотом — время такое было, что нельзя о шаманах вслух говорить. Семью Абчи не завел, хотя четвертый десяток уже истекал. Жил со своими сестрами да мамой. Потом сестры замуж повыходили, он вовсе один со старухой в чуме остался. Не такой, как все, был Абчи: сильно заикался, да так, что слова иногда произнести не мог. Махнет рукой, психанет и вовсе утихнет. Однажды в гневе на себя нарту топором повредил. А вот когда начинал камлать, когда пускался в пляс вокруг огня с высоко поднятым бубном, песня его выходила гладкой, без всякого даже намека на заикание. Песня ложилась ровно и легко, летела, словно птица белая над тундрой. На всю тундру расходилась о нем молва, но только среди своих. Иноверцам-чекистам никто о таком его таланте не доносил. Ушел Абчи в ту весну навстречу северным ветрам и не вернулся. Попал ли в пургу, или в туман — никто того не знает. Спутались, видимо, земной путь с небесным, и умчала его нарта в небо, оставив за собой прямой красивый след. Так говорили его родичи. Так и Кути говорил: «Он дорогой небесной в божий чум попал», а там, у бога небесного, как известно, дочь-красавица. Вот и женился на ней Абчи. Раз здесь, на земле, не было у него женщины, то уж там окружен Абчи лаской и любовью дочери самого божества. Может, когда-нибудь спустится он на землю вместе со своей женой. Но пока ни его, ни его жены никто не видел.

«Да, — подумалось Мырте, — прямым должен быть тюр (или хорей — шест для управления оленями. — Прим. авт.), прямой должна быть каждая жердь в чуме, древко стрелы, прямой след должна оставлять нарта, если она управляется опытным и честным человеком».

Вот и они с Кути через год решили испытать судьбу. Кути тогда взял старый бубен брата, чтобы возложить его к святому камню Невехэге. Добрались они до святого места, преодолев опасный путь, поклонились святой земле, принесли в жертву белую важенку. Много народу с ними побывало там, где «должен побывать каждый ненец», — так говорил великий шаман Абчи. Каждый вознес свою жертву, каждый прочитал молитву, каждый коснулся святыни и это прикосновение пронесет с собой через всю жизнь.

Затем зашли в чум, в котором жил старый Кути, чтобы вспомнить его жизненный путь.

Говорили о своем друге — охотнике-оленеводе, об отце, что вырастил четверых детей. Дочери уехали в другие чумы, у них свои семьи, и они еще не знают, что отец уже покинул этот мир и переместился в нижний. У них еще сухие глаза, их дом пока не омрачен скорбной вестью. А у Кути родилось три дочери и сын. Все выросли здоровыми, подарили ему тринадцать внуков. Тут они вспомнили, как однажды перепутал имена внуков старый Кути и как внуки смеялись над ним, а он почесал голову и сказал:

— Вас так много, а я такой старый, что не грех и перепутать, не грех иногда и забыть. Выпало из головы, — сказал он в свое оправдание.

Внуки тогда стали дразнить его старым Седым Стариком и говорить, что у него голова дырявая, раз их имена выпадают из нее. Вспоминали о Кути, не называя его имени, чтобы не призвать дух его в этот чум. Пусть забывает сюда дорогу. Не место теперь ему среди тех, кто живет здесь.

— Я приехал от Аули Нгокатэтто, — прервал молчание Мыртя хриплым голосом, — так вот, Аули уже который раз сокрушался о том, что отец не послушал когда-то человека, ушедшего в нижний мир, и проявил несдержанность в охоте на диких оленей. Все знают эту историю, но я повторюсь, потому что человек, живший в этом чуме и покинувший нас, все сделал для того, чтобы спасти душу растерзанного волками Маймы Нгокатэтто — отца Аули. Для маленьких ушей мой рассказ предназначен!

Мыртя посмотрел в сторону детей, и те сразу оживились, начали подвигаться поближе к рассказчику.

— Это было в тот год, когда снега выпало так много, что придавило лед: образовался большой замор, и вся рыба в Большой реке погибла; когда оленям тяжело было добывать корм из-под твердого наста, и случился большой падеж в наших стадах. Все помнят тот год…

Мыртя обвел всех скользящим взглядом, и каждый в знак согласия кивнул головой.

— Собрались мы тогда на охоту на дикого оленя: я, Тэранго, человек, живший в этом чуме и ушедший в нижний мир, и Майма Нгокатэтто. Люди рассказали, что в стороне полуденного солнца, на границе леса и тундры, где находятся большие озера семи священных духов, на берегах которых живет Си ив-Нютя Варк — священный семидетный медведь, много оленей диких появилось, что наст там благоприятный для охоты. Три дня и три ночи искали мы нужное место, потом напали на след, нашли большое стадо недалеко от пятьсот третьей стройки. Своих оленей едва не потеряли. Трудно было им: снег глубокий, а наст не такой крепкий, чтобы оленя держать, проваливаются они, ноги режут. Остановились мы в добром месте, где ягель был хороший. Привязали оленей каждого к отдельному дереву, чтобы ягель могли добывать, а сами дальше на лыжах пошли. Не так далеко от того места, где привязали оленей, нашли большое стадо. Полдня на лыжах прошли. Настреляли мы оленей, сколько нужно, ну, сколько увезти возможно, и домой засобирались. А Майма никак остановиться не может. Стреляет оленя, освежует и за следующим идет. Одного, другого, третьего… уже и седьмого освежевал. Сутки подряд стреляет. Уговариваем его остановиться, а он словно оглох, будто язык его к губам прилип. Молча свое дело делает. Мы уже свою добычу к оленям утащили, устали очень. Пошли Майму искать. А он уже следующего оленя свежует. Говорит ему тогда человек, живший в этом чуме и ушедший в нижний мир: «Излишне много добычи промышлять нельзя, ибо Нум не любит, когда слишком много промышляют в запас, и такому охотнику может послать смерть. Пойдем домой, Майма. Мы поможем тебе добычу утащить к оленям, только как они увезут столько?» Не слушает Майма меня, не слушает Тэранго, не слушает человека, жившего в этом чуме и ушедшего в нижний мир. День уговаривает мой друг своего соседа, ночью у костра просит остановиться, но не слушает он — все стреляет и стреляет. А оленей добывать легко: тонут они в снегу, проваливается наст, режут они ноги, не могут уйти от лыжника. Уже патроны кончаются. Говорит ему снова человек, ушедший в нижний мир и живший в этом чуме: «Патроны кончатся — как от волков будем отбиваться, если нападут? А они уже учуяли кровь, где-то неподалеку бродят, ждут удобного случая». И волками не испугаешь Майму, его уши будто ягелем кто-то законопатил. Майма — сильный охотник, роста огромного, но и ему лучше дела не иметь с волками. Поняли мы, что злые духи вселились в Майму, лишили его и слуха, и разума. На третьи сутки решили мы к оленям идти, а то волки еще задерут. Как домой доберемся? «Уезжайте! — кричал Майма на наши увещевания. — Не мешайте мне. Видите, как мне везет, какая охота получается добычливая!» Мы уехали, понимая, что помочь ему уже ничем не можем. Злой дух вселился в его душу. Привезли свою добычу, оповестили сыновей Маймы Аули и Пудаку о том, что приключилось с отцом их. Поняли они, что отец в беде, слышали они не один раз о том, как погибают жадные охотники. Мигом собрались и помчали по свежему еще следу. Но не успели они помочь своему отцу. Нашли его, растерзанного волками. Рядом лежало ружье, но патронташ был пуст. Нож валялся окровавленный и недалеко — волк со вспоротым брюхом. До последнего защищался Майма, находясь в состоянии охотничьего азарта.

Замолчал Мыртя, установилась тишина. Даже дети не проронили ни слова. Запомнят они рассказ старого почтальона на всю жизнь.

После рассказа Мырти взял слово Тэранго. Он еще раз напомнил присутствующим, какой человек покинул этот мир, и о том, что дожил он все же до восхода солнца.

— Теперь ему не видеть солнца, свет его недоступен в нижнем мире. Теперь ему будет доступен только бледный свет луны, и то только в то время, когда она прячется под землю.

Пришла пора, и стада оленей угнали на север к морю, где летом лучше продувает ветрами пастбища, разгоняя тучи гнуса, где летом растет сочный ягель. Там край земли, там твердь граничит с безбрежным морем, там вливаются воды Большой реки в безбрежное северное море, смешиваясь с соленой водою; там появятся у важенок оленята, там они окрепнут. Там умножатся оленьи стада.

Минуло время снежного наста, наступил месяц юнуй — месяц высоких вод. Все меньше снега остается в тундре, все больше воды прибывает в небольшой речушке. Ждет Тэранго своего времени, когда можно будет спустить облас на воду. Он уже опробовал его в мелководной протоке и остался доволен: облас получился вместительным лебедей на шесть-семь, как определил Мыртя.

Когда работа была закончена, в жертву принесли давно приглянувшегося белого оленя. Мыртя смазал борта лодки кровью жертвенного оленя, чтобы вода не прошла в лодку, благословив таким образом друга на долгий путь. Время уходило, унося холод, слизывая последние белые пятна уплотнившегося снега по глубоким оврагам, наполняя тундру весенними звуками перелетных птиц.

Мыртя торопился, ему нельзя задерживаться, ему нужно догонять стада, чтобы соединиться со своим стойбищем, ушедшим на летние стоянки. Там он войдет в свой чум, там пасутся его олени, там он встретит своих внуков.

Обнял он друга крепко, будто хотел передать ему часть своей силы.

— Пусть путь твой будет прямым, пусть встречаются тебе добрые люди, пусть духи той земли, по которой будут ступать твои ноги, будут благосклонны к тебе. Пусть примут тебя как своего, не чужака…

— Я благодарен тебе за помощь, мой друг. Смотри, — показал рукой Тэранго, — уже и месяц проявился тонкой царапинкой. Скоро мы будем далеко друг от друга, но, как бы далеко мы ни разошлись, мы сможем видеть луну одновременно, наши взгляды будут встречаться там.

Олени резво взяли с места, Мыртя даже отшатнулся назад от неожиданности, но тут же, поймав равновесие, выровнялся, обретя привычную, характерную ему гордую осанку, по которой его узнавали во всей тундре и стар и млад еще издалека. Долго смотрел вослед ему Тэранго, пока упряжка не скрылась за ельником.

Только к вечеру третьего дня приблизился Тэранго к тому месту, где раньше была стройка номер пятьсот три. Дальше никто из его сородичей еще не забирался. Остерегались этого места. «Плохое место эта пятьсот третья стройка», — так говорили старики, так говорили шаманы.

Воспоминание о пятьсот третьей стройке вызвало у одинокого путника тревожное чувство, приходящее обычно с не менее тревожными и тяжелыми воспоминаниями. Будучи юношей, охотился Тэранго со своими сородичами в этих местах. Много дикого оленя тогда водилось здесь, особенно в зимнюю пору. Все тому способствовало: и рыхлый снег, и кустистый рослый ягель, и возможность спрятаться от северных ветров. Даже волки заглядывали в эти лесные дебри с рыхлым и глубоким снегом не так часто. Но после войны пригнали много людей в этот суровый, не пригодный для жизни южан край. Говорили, что на больших металлических лодках, называемых баржами, столько людей привозили, как оленей в стаде. Говорили, что стерегли этих людей столько собак, что по всей тундре столько не наберется. Поползли самые невероятные слухи о том, что охраняют их такие великаны, что выше деревьев они ростом, и что построили они себе большие деревянные дома, а в каждом доме людей так много, что они греются друг от друга, и огонь разводить не нужно. А еще шептались старики меж собой, что строят эти люди дорогу такую длинную, какой еще не было в мире, а насыпь делают такой вышины, что не преодолеть ее самому сильному оленю. А шаманы тайно камлали, спрашивая богов: за что послано на их землю такое проклятие, чем прогневили люди святых духов, зачем пришедшие чужаки разделяют землю на две половины — от самого места восхода солнца до той границы, где солнце прячется под землю? И даже в своих камланиях называли то место «пятьсот третьей стройкой».

Солнце, выпустив последний красно-золотой луч из-под слоистых темносиних туч, там, на склоне неба, исчезло за воды спиной — ид-маха, провалившись под землю. Краснота по всему горизонту впереди держалась долго. «Как бы погода не сменилась», — подумал Тэранго. Медленно наступали сумерки.

Время было такое, что до утра стало ближе, чем от прошедшего вечера. Тэранго пристал к берегу. То, что погода испортится, Тэранго понял еще по заходящему в слоеные облака солнцу и красному закату. Враз наступивший штиль, долго не развеивающийся туман только убеждали его в правильности догадки. «Ветер будет меняться», — подумал он, тщательно готовясь к ночевке. Так и случилось: ближе к утру подул северный ветер, закружились редкие снежинки, дым зло заметался вокруг костра, прижимаясь к земле. С какой бы стороны костра ни усаживался Тэранго, едкий дым лез в лицо, в глаза, выдавливая слезу наружу, будто для того, чтобы смыть эту сизую горечь с глаз. Поднималась серая волна, забурунило белым ягелем по всей ширине реки. «Спускать Облас на воду нельзя, — подумал Тэранго. — Нужно переждать». Взгляд переместился на большую глыбу льда, оставшуюся после ледохода на берегу, потом — на затухающий и вдруг нещадно задымивший костер, на окуриваемую этим дымом нельму на палочке и развешанные на поперечине кусочки уже подвяленного оленьего мяса.

Недалеко от кострища на небольшом болотце Тэранго насобирал немного прошлогодней клюквы и сварил морс.

Днем ветер и вовсе разбушевался, да так, что загнал путника в его логово. Следующую ночь провел он в уже насиженном месте, где каждая вещица нашла свое место. Вот протянешь руку в эту сторону — и наткнешься на чайник, а рядом с ним алюминиевая кружка. За чайником, под брезентовым навесом на палочке, воткнутой в землю, вялится нельма; там же, возле нее, утиное мясо, тоже нанизанное на палочку. Рядом на подстиле из сухой коры «под рукой» лежит ружье. Сверток с сухой одеждой под головой заменяет подушку. Перевернутый Облас служит крышей, спасая от дождя и снега. Натянутый лоскут брезента, перекинутый через долбленку и с двух сторон пригвожденный деревянными колышками к самой земле, укрывает путешественника от поддувов капризного ветра.

Всю ночь бушевал ветер, затем запуржило. К утру все вокруг покрылось тяжелым мокрым снегом. Берлогу Тэранго занесло таким толстым слоем плотного снега, что он не без труда выполз на белый свет. Свет сегодня действительно был белым. Только вода Большой реки оставалась темной, отражая угрюмое серое небо, поглощая непрерывно осыпающийся с окружающей серости снег. Летят и летят снежинки, исчезая тихо и незаметно у самой воды, будто ныряют в эту серую студеную воду.

Лишь к обеду следующего дня снег прекратился, ветер присмирел. Тэранго упаковал свои пожитки, спустил облас на воду. Вглядываясь в темную водную даль, пугавшую путника своей серой непроглядностью, он сначала услышал, а потом и увидел уже знакомый катер, появившийся из-за поворота, идущий курсом в верховья реки. Фарватер в этом месте проходил под его берегом, поэтому катер оказался на небольшом расстоянии. Его тоже заметили на фоне белого снега. Резко сбавив обороты, катер повернул в его сторону.

— Привет, Тэранго! — кричал Сергей. — Поднимайся к нам на борт, нам с тобой по пути!

— Я же говорил, что мы еще встретимся, — Юлий Семенович, искренне радуясь встрече, помогал принимать свертки на борт катера.

Погрузили облас, разместив его вдоль борта. Пока Василий привязывал деревянный челн веревками к лееру, геологи обнимали его, как старого друга, радостно похлопывая ладонями по плечам, спине.

— Как же ты в такую жуткую погоду на улице ночевал? — рокотал Сергей.

— Это же просто невозможно, — удивлялся Юлий Семенович.

— Что ж тут невозможного? — в свою очередь удивился Тэранго. — Если у человека есть одежда и огонь, он не замерзнет.

— Так-то оно так, но все равно под крышей да у печки веселее, — возразил подключившийся к разговору Дамир.

— Печку с собой в обласе не увезешь… А погода бывает разной, какая дана, такой и нужно радоваться. Погоду не изменишь, к ней только приладиться можно, — рассуждал Тэранго.

— Ну ладно, днем еще можно как-то согреться, а ночью?… Это же просто мрак, — Дамир искренне удивлялся стойкости Тэранго.

— И ночь не хуже дня, она тоже нужна человеку и всему живому. Нам всегда старики говорили: «Радуйся дню, радуйся ночи, радуйся солнцу и дождю радуйся тоже», — ответил Тэранго.

Тэранго был рад встрече с этими искренними доброжелательными людьми, он был рад возможности отдохнуть от надоевшего навязчивого кострового дыма, крутившегося собачьим хвостом с утра до вечера на сыром берегу. Он мог, наконец, обсушиться: у костра в снежную погоду одежда не сушится, а, наоборот, только увлажняется от таяния падающего снега. Катер подвернулся как нельзя кстати.

В кубрике топилась печка, распространяя тепло, кипел, противно повизгивая, чайник.

— Сегодня уже не так визжит, — Василий кивнул в сторону чайника, — значит, погода все же наладится.

Он охотничьим ножом открыл тушенку, поставил рядом с чайником на печку.

— Да, эта примета верная, — подтвердил Тэранго. — Чайник пищит обычно к непогоде, а огонь трещит к плохим новостям. — Тэранго почему-то вспомнил, как вспыхивал огонь после похорон старого Кути, когда Устина забыла провести очищающий обряд окуривания.

— Печка у нас сегодня горит спокойно — не дымит, не искрит, — вставил свое слово Дамир, — сегодня я костровой.

Он достал кружки с самодельной полки.

— Это хорошо, когда огонь горит спокойно, это хорошо, что не искрит, — сказал задумчиво Тэранго.

Эту ночь Тэранго спал в тепле. Первый раз с того дня, как оттолкнулся от родного берега. Одежду с вечера развесил над теплой печкой. Она, отсыревшая за многие дни непогоды, нуждалась в сухом тепле, как его тело — в отдыхе на мягком тапчане. Утром, едва проснувшись, он услышал привычные голоса, ему уже предлагали чай, завтрак.

— Как в чуме родном спал, я тут у вас совсем обленюсь, — пошутил Тэранго, усаживаясь за стол.

— Впереди тебя ждут еще немалые трудности, — ответил Сергей, — так что облениться не успеешь, Тэранго.

— Да-а-а, — задумчиво протянул Юлий Семенович, — пока до водораздела доберетесь, всякое может случиться. Я тут приготовил кое-какие лекарства. Вот это — антибиотики. Слышали?

— Знаю, — уверенно ответил Тэранго, — наши уже лечились, крепкое лекарство, говорят.

— Крепкое, — подтвердил Юлий Семенович, — при тяжелой простуде принимать, а при воспалении легких, когда жар, по две таблетки можно — три, а то и четыре раза в сутки. Курс лечения обычно длится неделю. Тут и аспирин есть — это от температуры. Антибиотик лечит воспаление, а аспирин просто сбивает температуру, — пытался объяснить он.

— Понятно, аспирин — лекарство известное, — соглашался Тэранго.

— Тут бинты, иод. Мало ли что может случиться. Перефразируя известную поговорку: на богов и духов надейся, да сам не плошай, — продолжал всегда основательный Юлий Семенович.

— Это хорошо, — соглашался Тэранго, принимая сверток из рук Юлия Семеновича, слывшего среди своих товарищей доктором.

Расставаясь с новыми друзьями, Тэранго подумал о том, что судьба пока благосклонна к нему, и о том, что ему встретились хорошие люди.

Через каждые шесть часов и днем и ночью больной слизывал чудодейственные таблетки с ладони Тэранго. Еще сутки он бредил, скидывал с себя одеяло, порывался встать и тут же забывался в беспамятстве. Ему грезилась священная гора, которую раз в семь лет должен посетить каждый селькуп. Он в своих бредовых метаниях вспоминал, как старик Трифон, едва влачивший переломанные когда-то раненым лосем ноги, мужественно взбирался на крутую гору, отказываясь от помощи. Следовавшие за ним сородичи дивились этому чуду, ибо он с трудом передвигался по дому и едва мог дойти от порога до своего обласа на реке, а тут он делал шаг за шагом, поднимаясь все выше к вершине священной горы. И только спустившись обратно к подножию ее и рухнув у кострища на берегу озера без сил, пробормотал тихо: «Я испытал силу души, я испытал силу души, я поднялся на шаман-гору». Тогда-то и рассказал старик Трифон, как в молодости восходил он на священную шаман-гору и видел ее дивное свечение. «Только тому оно открывается, кому святые духи отмеряли много лет земной жизни. Мне и сегодня открылся священный огонь, — шепнул он тогда Кузьме. — Ты тоже увидишь священный свет», — добавил тогда старик.

— Я вижу, я вижу! Она светится, шаман-гора светится! — бредил он. — Я добрался до вершины, она светится! Я испытал силу души.

— Его голос стал крепче, — проговорил Галактион, с надеждой посмотрев на Тэранго.

Больной безропотно запил водой таблетки, глотнул сладкого чая, заваренного на лекарственных травах.

— Что он сказал? — спросил Тэранго, повернувшись к Галактиону.

— Он говорит, что священная гора светится, что он испытал силу души… А свечение может видеть только тот человек, которому отмеряно на этом свете много лет; а кто испытал силу души, тот обретает особенную силу, — добавил Галактион. — Шаман-гора священна для каждого селькупа, — продолжал он тихо, будто боясь потревожить духов священной горы, — каждый селькуп должен испытать силу души; и я там был, и Кузьма. Но не каждому открывается ее священный свет.

— Священная гора светится, ты испытал силу души, — сказал по-русски Тэранго, обращаясь к Кузьме.

— Я испытал силу души, — ответил на русском языке Кузьма, облизывая сухие губы.

— Завтра я провожу тебя в самую вершину речки, а дальше Демьян, сын Кузьмы, поможет и покажет место перетаска. Он в тех местах живет, уже не однажды переходил на ту сторону, — сказал Галактион. — Ты нам теперь как брат, ты спас Кузьму.

— Да, — сказал Кузьма еще слабым голосом, — Демьян покажет дорогу. Ты теперь мой брат. Галактион мне все рассказал. Я ведь уже заглянул по ту сторону земли… Не знаю, как удержался…

Спал в эту ночь Тэранго беспокойно и тревожно — завтра снова в путь. Снилась ему безбрежная тундра, залитая солнцем. Родной чум. У очага сидит еще молодая жена. Расшивает бисером малицу, а рядом ползают дети. Хойко — младшенький — держит в руке щепку, по которой ползет жучок-светлячок. Он берет ножик и пытается разрезать жучка. Жена, повернувшись к нему, строго прикрикивает: «Нельзя издеваться над букашками! Это, может быть, душа дедушки Уси». Хойко не слушается. В это время входит старик из соседнего чума. Он выхватывает щепку из рук Хойко, на которой сидит жучок, и бросает в огонь, причитая: «Погрей спинку, старина, в нашем солнце». Снился старый Кути, рассказывающий прочитанные новости раньше времени, снился священный камень и шаман Абчи, снился друг Мыртя, обмазывающий новый облас кровью жертвенного оленя…

Кузьма окреп настолько, что смог выйти на берег, чтобы проводить своих спасителей. Так, во всяком случае, его жена называла Галактиона и Тэранго, укладывающих свой багаж в лодки-долбленки. Она тоже стояла на берегу, прислонившись к Кузьме. А на самом взгорке возвышались две детские фигурки. Они оставались теперь на попечение Веры и Кузьмы.

— Слушайтесь бабу Веру и деда Кузьму, — крикнул им Галактион. И они вдруг словно ожили, встрепенулись и пустились вниз, припали к Галактиону.

— А когда ты обратно приедешь? — спросил Кирилл.

— Мне будет скучно без тебя, — пролепетала малышка.

— Скоро мама, папа придут, так что некогда будет скучать, — Галактион обнял внучку, потрепал непослушные смоляные волосы внучка. — А приеду я раньше, чем лето кончится, — пошутил он.

— Пусть духи земли всемогущие помогают вам, — сказал Кузьма.

— Пусть путь ваш окажется легким. Передайте привет детям, сестре, внукам. Мы скучаем по ним, всегда ждем в гости, — напутствовала Вера.

— Это уже зимой на оленях приедут, — сказал Галактион, — летом-то шибко плохо добираться, да и строится Демьян, некогда ему сейчас.

— Знаем, — вздохнули Кузьма и Вера одновременно.

Относительно дальнейшего пути Галактион особо не распространялся. Он и так не относился к племени говорливых, ну а что касалось будущего, тут и вовсе выражал свое мнение коротко, с роковой покорностью: «Что будет, то и будет». Так он отвечал нетерпеливым молодым, пытающимся заглянуть в завтрашний день. Тэранго же полностью доверился своему попутчику и не проявлял излишнего любопытства.

Только на остановках, у костра за чаем, они коротко перекидывались словом-другим. За прошедшую неделю, пока Тэранго жил в доме Галактиона, их объединила и даже в чем-то сроднила единая миссия — не дать открыться воротам в мир тьмы душе Кузьмы, не выпустить больного брата Галактиона «за пределы жизни», не дать оборваться ниточке, на которой висела душа больного.

Тэранго дивился природным переменам: с каждым днем, да что там днем — с каждым часом берега сближались, возвышаясь то справа, то слева лесистыми сопками. Крутых поворотов становилось больше, река, огибая сопки, уходила далеко по низинам, возвращаясь своим течением почти к тому же месту. Путники часто перетаскивались через узкие перешейки, сокращая путь. Галактиону река была хорошо знакома, он знал все перетаски наперечет. За каждым поворотом взлетали стаи уток; громкими хлопками вспенивая воду, тяжело поднимались гуси. Уже много раз в зарослях еще не одевшегося в густые зеленые одежды прибрежного тальника Тэранго видел лосей. То они тихо стояли в тени деревьев, то вдруг срывались с места, громко проламывая себе дорогу в кустарнике, торопливо убегали.

— Еще три перетаска осталось и один большой залом, — сказал Галактион, заливая затухающий костер водой из котелка.

— Перетащимся, — согласился Тэранго.

— Приготовь пули, Тэранго: если попадет лось, будем стрелять. Демьяну некогда охотиться, строится он, а семья-то большая.

Не было нужды еще раз напоминать Тэранго о затруднительном положении Демьяна с его пятью детьми — мал мала меньше — и о том, что в прошлую осень случилось несчастье: утонул отец его жены, провалившись под лед. Но беда одна не ходит: следом за одним несчастьем последовало еще одно — сгорел дом. Обо всем этом он уже узнал от Галактиона, как и о том, что недалеко от Демьяна живет шаман Карсавин, с которым Демьян поссорился из-за оленей. Еще два года назад часть оленьего стада Демьяна и шамана смешалась с дикими оленями. В поиски стад ушел Демьян, в то время как Карсавин не спешил, отказался от погони за дикими оленями. Может, он уже ни на что не надеялся, махнув рукой, а может, уповал на настойчивого и пронырливого Демьяна: мол, и сам управится. Случилось так, что Демьян вернул всех своих оленей за исключением одной важенки, а из карсавинских вернулись только три оленя. Потерялась вместе с другими оленями любимая белая важенка шамана. Уже возвращался уставший Демьян домой с оленями, как его встретил шаман, попросивший помощи в поисках; но Демьян отказался возобновлять поиски, боясь потерять то, что удалось отбить, да и сил уже не осталось. Шаман обиделся. Местью шамана объяснял Демьян и то, что сгорела изба — он «усыпил хранительницу дома», и то, что погиб тесть — это он «превратил человека в рыбу».

— Может, Демьяну попробовать примириться с шаманом? — спросил Тэранго.

— Пробовал, но Карсавин и разговаривать не хочет. Важенку белую, видимо, простить не может.

Галактион поведал другу о том, что Демьян в глаза назвал Карсавина «ночным шаманом»; что тот, являясь «проводником воли неба», в своих камланиях на святой сопке утратил светлые помыслы. Демьян прямо обвинил шамана во всех своих несчастьях. И были у него на то основания: шаман сказал, когда потерялась его белая важенка: «Ты когда-то поймешь мою печаль и обиду, когда лишишься того, чем очень дорожишь».

— А если мы с тобой с миром пойдем? — искал выхода из конфликтной ситуации Тэранго.

— Тебе нельзя к нему. Два шамана на одной речке не живут.

— Я не шаман. Ты же знаешь… — возмутился Тэранго.

— Я-то знаю, — пылко перебил Галактион друга, — но по реке уже слава пошла, что новый шаман приехал издалека, из тундры. Сколько людей побывало у меня, пока ты гостил? И все знают, что это ты вылечил Кузьму. Ты что — врач?

— Нет, я не врач.

— Вот видишь! Значит — шаман. Так люди думают и говорят: слух по всей реке пошел. Кукушки быстрее нас летают, — заключил Галактион.

Теперь два обласа шли рядом: лишь на полкорпуса отстал от Галактиона Тэранго. Загребали они бесшумно, всматриваясь в прибрежную поросль и в глубину тенистой тайги. Путники отметили то, что прибрежные кусты уже начинали робко примерять на себя зеленое убранство. Еще не потеряв прозрачность, кусты смородины приобрели ту нежно-зеленую вуальность, что так волнует истосковавшееся по весне сердце. Чуть выше рябины уже готовы выбросить свои резные листочки. Белоствольные стройные березки окаймляют чуть тронутой желто-зеленой паутиной прибережье, возвышаются над рекой разложистые кедры, устремленные в небеса островерхие ели стоят высокой зубчатой стеной, не пропускающей ветер.

Вдруг Галактион замер на мгновение, повернул к берегу и, зацепившись за ветку, нависавшую над водой, остановил свой челн, поднял руку. Тэранго замер, придерживаясь веслом за берег.

— Ты заметил в кустах лося? — шепотом спросил Галактион.

— Да, но, мне кажется, это лосиха.

Галактион дал знак своему другу оставаться на месте, а сам продвинул облас вперед. Остановился. Толкнулся бесшумно от берега, снова остановился, вглядываясь в лесную чащу. Вскинул ружье, но тут же, положив его поперек обласа, махнул рукой.

— Лосиха с лосенком, — уже громко сказал он.

Дошли до перетаска. Не сговариваясь, каждый вытащил свой облас, и потянули по моховине, проминавшейся под ногами. Уже вышли на реку, как услышали сначала треск ломающихся сучьев, потом громкий всплеск. Через реку переплывал лось. Его бархатистые, еще не олопатившиеся рога напоминали вычурную моховую кочку. От плывущего лося распространялась волна, расходясь острой стрелкой.

Охотники изготовились к стрельбе. На том берегу лось не без труда вскарабкался на берег. Зайдя в паутину кустов, остановился, стряхнув с себя воду, оглянулся вокруг, определяя для себя источник опасности. Этого времени было достаточно, чтобы охотники успели выстрелить. Два выстрела слились в один залп. Лось рухнул на месте.

Стойбище Демьяна не сразу показывало себя путнику, оно было скрыто от глаз поросшим молодым сосняком, выстроившимся вдоль песчаного берега. Узкая тропинка вела к жилью. Посередине открывавшегося за молодой сосновой порослью пространства красовалась стройка, сверкая свежеошкуренными сосновыми бревнами, светлостенным безверхим срубом. Небольшой домик, стоявший несколько осторонь, вросший в землю, казался вовсе и не домом, а в лучшем случае хозяйственной постройкой. За этой полуземлянкой стояло еще одно строение, названное Галактионом палаткой: сруб из нескольких тонких бревен венчал брезентовый верх. Поверх брезента был прилеплен кусок рубероида.

Встречало гостей все население стойбища. Сначала залаяли собаки, и дети, возившиеся в песке, насторожились, застыв на мгновение. Из-за нового сруба вышли Демьян и старший одиннадцатилетний сын Илья.

— Я уже слышал о вас. Молва всегда быстрее человека идет, — сказал Демьян, пожимая руку Тэранго. — Это вы спасли моего отца. Я в долгу перед вами.

— Мы вместе с Галактионом и твоей мамой старались помочь Кузьме, — попытался возразить Тэранго.

— Я знаю, у меня недавно был Ерофей. Но слово шамана всегда остается решающим.

— Я… — Тэранго хотел возразить, что он не шаман, но легкий толчок Галактиона не позволил ему открыть рот. Он понял, что его возражения не будут приняты.

Демьян познакомил Тэранго со своим семейством.

— Это Евдокия, моя жена, а это ее мама Акулина.

— Акулина — сестра Веры, — дополнил Галактион.

Евдокия, нахлобучив платок на миловидное лицо, тут же отвернулась: нельзя мужчинам старше мужа видеть ее. А ее мать, напротив, проворно поправила платок, сдвинув его назад, затянула узел под подбородком, открыто посмотрела в лицо Тэранго.

Ее живые глаза, выражавшие и смирение, и в то же время простое женское любопытство, понравились Тэранго.

— А где наша Аннушка? — спросил Демьян, оглядываясь вокруг.

Из палатки вышла стройная девушка. Несмело приблизившись, она стала за спинами детей Демьяна, которые сгрудились стайкой возле своей мамы.

— Это моя младшая дочь, — звонко сказала Акулина, улыбнувшись.

Анна, смутившись, сначала опустила глаза, но любопытство взяло верх, и она открыто, по-детски пристально посмотрела в лицо незнакомца.

Тэранго поразила красота девушки: ее острокрылые брови взметнулись вверх, большие глаза с несколько приподнятыми уголками выстрелили остро, но тут же обрели мягкость взора. «Как она похожа на свою мать», — подумал Тэранго.

— А вы надолго к нам? — спросила Аня несмело.

Вопрос застал Тэранго врасплох. Он замялся и с тихой грустью, навеянной неопределенностью его положения, произнес:

— Не знаю… Нет, ненадолго. Мне еще предстоит долгий путь.

— Ему предстоит очень долгий путь, — подтвердил Галактион. И он заметил, как вмиг слетела улыбка с уст Акулины.

Так далеко от дома Тэранго еще не оказывался. Не потеряться бы в этом мире между землей и низким серым небом. Не сбиться бы с тропы, избежать бы опасных случайностей, снискать бы расположение грозных стихий, избежать бы коварности таинственных неведомых сил и слепого случая. Так думал оставшийся в одиночестве Тэранго. Так он думал всегда, когда нельзя ожидать помощи, когда над тобой только небо, когда домашний очаг далеко, когда все на грани. Крайняя осторожность в помыслах, дабы не обозлить духов, и предусмотрительность в принятии любого решения, чтобы не оступиться, не пойти по ложному пути, — вот что требуется путнику, оказавшемуся по велению судьбы один на один с природой.

Относительно дальнейшей дороги, возможно, и ощущалась некоторая неопределенность, но только не на ближайшую перспективу. А дальше… Он вспомнил слова отца, запомнившиеся на всю жизнь: в пути человеку все помогает не сбиться с правильного курса — и звезды, и луна, и солнце, и ветер, и звери, и птицы, и, конечно же, люди. А, имея столько помощников, разве заблудится человек?

Утром с большой неохотой выполз из своего логова Тэранго и сразу почувствовал, как вселенская сырость начала пробираться под одежду гадким ознобом. Путник вздрогнул всем телом, будто пытался сбросить с себя навалившуюся тяжесть, оглянулся по сторонам. Простиравшееся перед ним озеро погрузилось в серую мглу. Оттуда, из туманной неизвестности, доносились громкие гортанные крики лебедей, многозвучное гусиное гоготание. Недалеко от берега резвились легкомысленные утки, нарезая круги в серой неподвижной воде, громко возвещая всему миру о своем присутствии. Противоположный берег терялся в непроглядной серости. Именно туда смотрел Тэранго в надежде на то, что вдруг туман рассеется и он увидит заветные приметы-ориентиры. Но ничего не менялось. Он прошел вдоль берега, увидев несколько березок, принялся снимать полупрозрачные шелестящие лоскуты отмершего слоя бересты. На обратном пути он подошел к молодому кедру. Его нижние сухие ветки хорошо подходят для розжига костра. Припасенную бересту и сухие ветки Тэранго спрятал под навес. Потом топором снял мокрый слой древесины из сосновой сухары, принесенной вчера Демьяном, и отщепил сухой пахучей щепы. Сложив ее шалашиком над сухими кедровыми веточками с берестой, поджег. Береста весело взялась огнем, пронизывающим шалашик. Потянул бело-сизый дым, и сухие щепки воспламенились. Тэранго подложил уже приготовленные дрова, повесил наполненный водой котелок над разгоревшимся костром.

Светло-зеленая, местами уже по-настоящему сочная листва распятнывала над головой голубизну неба ажурными ягельными кружевами. Просеиваясь сквозь копеечную листву, солнечные лучи достигали земли, воды. Эта с каждым днем густеющая паутина не создавала пока заметной тени. Белые стволы берез, выстроившихся на противоположном берегу, просвечивались от самого низу, от только что пробившейся травы, до самых вершин. Полупрозрачный лес лишь издалека отдавал сплошной зеленью.

Тэранго налил в кружку кипятка, добавил остатки размокшего сахара, выпил, громко прихлебывая, и начал собираться в путь.

Тревога, противным холодком скребнувшая душу, заставила беспокойно оглядываться вокруг. Речка тихо несла свои настоянные на торфе темные воды. Лишь только у самого поворота расплывались еле заметные водоворотные круги. Деревья так же, как и вчера, и позавчера, и как много дней назад, стоят тихо, лишь слегка покачивая головами-вершинами. Так же доносится редкий лебединый клич из-за болот, кукует кукушка, прерывая свой счет, когда вздумается. Так же внезапно, вдруг, срываются утки из-за очередной кочки у самого берега. Речка привычно, как и вчера, петляет, являя путнику все разнообразие меняющейся природы: тут и деревья, подступающие с двух сторон так близко, что кроны их чуть не смыкаются вверху; то вдруг расступается тайга, полоса водной глади выходит на простор и с обоих берегов расстилается мшистая равнина с кочкарником. Все вокруг привычно, но только на первый взгляд: все изменилось, нарушился каким-то неведомым, неуловимым образом порядок. «Разве это порядок, когда медведь нападает на человека? — продолжал рассуждать Тэранго. — Кто мог обидеть его? Кто потревожил злых духов этой земли?»

Река стала заметно шире, а течение — медленнее. Облас легко скользил по гладкой поверхности воды, почти не образовывая волну: лишь строгие стрелки, расходившиеся от острия носовой части деревянного челна, легко уходили к противоположным берегам, теряясь незаметно у самой травы. Вдруг пахнуло неприятным запахом гниющей плоти. Тэранго направился к берегу. Бросилась в глаза примятая, раздвинутая носом большой лодки трава. На берегу следы человека, а недалеко от берега вываленные кишки большого животного, смешанные с грязью большие щуки, издававшие тяжелый гнилостный запах. «Кто-то медведя приманивал», — подумал Тэранго. Чуть дальше он заметил измятую, видимо, зверем траву, поднятый могучими лапами мох. «Здесь он и сидел в капкане, пока не вырвался», — промелькнуло в голове путника.

За поворотом реки Тэранго увидел дюралевую лодку, привязанную к толстому колу, вбитому в мшистый берег. Тэранго пристал рядом. Огромная серая собака, похожая на волка, бросилась к путнику с яростным лаем. Кто-то грубо окрикнул ее, и собака отпрыгнула от берега к порогу рубленой избы, черным боком показавшейся из неплотной зелени прибрежного кустарника. Никто не вышел на берег. Тэранго осторожно поднялся, встал на грязный, вытоптанный сапогами берег, прошел к избе. Собака, поджав хвост, попятилась, а развернувшись, убежала по тропинке. В плохо освещенных сенях избы человек собирал что-то в мешок. Движения его были торопливы.

— Здравствуй, добрый человек, — сказал Тэранго, остановившись у открытой двери.

— Ну здоров, че надо? — буркнул человек, продолжая заниматься своим делом.

Только теперь Тэранго понял, что человек складывал в мешок шкурки, скорее всего, ондатровые. Лицо его, поросшее густой бородой, казалось темным, даже не человеческим. Было в нем что-то звериное.

— Что молчишь? — спросил басом бородач. — Водки нет, так что можешь проваливать на …! — бородач грязно выругался.

— А мне водка не нужна, — перебил его Тэранго.

— Так какого … тебе тут нужно? — рыкнул незнакомец.

— Смотрю — лодка, избушка, значит, люди тут есть…

— Ну есть люди, а тебе какое дело?

Странно было беседовать с этим мужчиной, не видя в темноте ни лица, ни глаз. Доступными взору путника были только спина и руки, перекладывающие шкурки из деревянного ящика в мешок. Он быстро перебирал руками, будто воровал, боясь, что его застукают за этим занятием. Закончив работу, выпрямился, ловко перемахнул через руку веревку, завязал мешок и вынес его на улицу, бросив под дерево, где валялись уже какие-то мешки, рюкзаки.

— Что-то я тебя не припомню, — пристально взглянув на Тэранго, произнес он.

— А мы не знакомы, — сказал Тэранго. — Я сверху иду.

— Как сверху?! — удивился бородач. — Там же никого нет, — он махнул рукой в направлении озера, — мы до самого озера доходили.

— А я из-за озера пришел, — Тэранго рассматривал бородача.

Вышел из леса еще один человек с красным круглым лицом.

— Это еще кто такой? — спросил он, неприязненно разглядывая пришельца.

— Люди его интересуют, — язвительно сказал бородач, — говорит, что сверху пришел.

— Ну и пусть дальше идет, — грубо сказал круглолицый. — Тащи мешки на болото. Что-то ты заболтался, — обратился толстяк к бородачу, обозначив таким своим обращением свое главенствующее положение. Потом, оценив обстановку, скомандовал: — Что стоишь? Быстрее! Вертолет ждать не будет. И ты тоже, — обратился толстяк к Тэранго, — бери вот этот рюкзак, эту железяку и тащи за нами. По дороге будем калякать. Сверху он пришел, — скрипнул он, сверкнув недобро глазами, передразнил бородача, — разберемся…

Железяка, как сразу сообразил Тэранго, оказалась тем самым капканом, еще хранившим на себе засохшую кровь медведя.

Тэранго потащил вслед за круглолицым, согнувшимся под тяжестью лодочного мотора, тяжелый рюкзак и капкан. А следом за ним шел бородач, тянувший мешки со шкурами.

Тропинка вышла на край гривы, за которой открывалось большое болото. Там уже громоздились различные мешки, канистры, приготовленные для погрузки в вертолет. Несколько осторонь лежали мешки с мясом; кровяные пятна, просочившиеся сквозь мешковину, уже побурели. Неободранные шерстявые лосиные ноги, две лосиные головы валялись на растянутом брезенте. Рядом сидел на ящике худой долговязый человек с усами и в широкополой шляпе. Его острые колени торчали, как два полена. Он курил папиросу, перекладывая ее языком из угла в угол растрескавшегося на ветру рта, поглядывал исподлобья на притащивших новую поклажу товарищей и на Тэранго.

— Его что, тоже с собой? — ткнул он рукой в сторону Тэранго.

— Нет, он сверху пришел на обласе. Покурит и дальше пойдет. Да, чукча? — спросил бородач, повернувшись к Тэранго.

— Я не чукча, — сказал Тэранго, сверкнув глазами.

— Ишь, не нравится, — засмеялся тот, что сидел на ящике.

Тэранго резко развернулся, опустив голову, и молча пошел в сторону избушки и своего обласа.

— Он куда помаршировал? — спросил громко человек с круглым красным лицом.

— Я откуда знаю? Ему разве влезешь в голову? — огрызнулся бородач сипло. — Эй, чукча, ты куда?! Смотри, Петрович, он уходит! — крикнул он.

— Пусть уходит, — ответил грубо краснощекий.

Тэранго не остановился, не ответил на грубость, не вступил в спор. Он, проходя мимо порога, посмотрел в открытую дверь, в темноту нутра этой неприветливой избы, сел в облас и, оттолкнувшись от дюралевой лодки, направил челн вдоль берега по течению в сторону полуденного солнца, медленно выгребая на середину речки.

Когда-то он полагал, что следует доверять людям. Теперь же последние события сильно потрепали эту иллюзию, и он начал сомневаться в том, что до сих пор было таким же незыблемым, как земля со своим голубым небом, как натоптанная тропа кочевий от границы леса и тундры, где живет священный семидетный медведь, и до самого северного моря — вотчины голубого медведя, как луна, восходящая по ночам и прячущаяся под землю, чтобы хоть ненадолго приносить свет в нижний мир.

Появилось другое ощущение — совершенно чуждое и даже сбивающее с толку: может, не все люди достойны доверия, сострадания и справедливости? Он своим практическим умом пытался докопаться до чего-то, может быть, главного в мировосприятии окружающего его так быстро меняющегося мира.

Он вдруг, вот сейчас, понял, что люди, собирающиеся улететь вертолетом, глубоко несчастны уже только потому, что не знают еще, что растревожили злых духов своей неумеренностью и жадностью. Они пока не догадываются, какое возмездие их ждет. А то, что оно придет неотвратно, как пришло к Майме, когда он стрелял оленей до последнего патрона, и потом нечем было защититься от волков, Тэранго не сомневался.

Тэранго почему-то начал корить себя за то, что не смог, не захотел, а может, и не успел предупредить их о страшной опасности. Но прислушались ли бы они к нему? Майма вот не послушал старого Кути. Жадность застлала ему черным туманом глаза, заткнула ягелем уши, лишив рассудка.

Запах дыма вызвал у Тэранго то теплое чувство, какое возникает от долгого ожидания каких-то перемен от судьбы, от провидения, от счастливого случая. Руки, приноровившиеся к вышлифованному до блеска веслу, соскучились по отдыху, онемевшие ноги — по разминке, а желудок давно ожидал если не праздника, то хотя б утоления голода. Тэранго повернул Облас в старицу, сначала сузившуюся до ширины лодки, а потом расширившуюся вновь. А вот и стойбище. Моторная лодка, на берегу два обласа, на деревянном настиле лежит набранный для рыбалки невод. Вышли сначала дети, потом двое мужчин. Они помогли Тэранго стать на ноги.

— Ох! — вырвалось у Тэранго от пронзившей боли в затекших от долгой неподвижности ногах. — Здравствуйте! — поприветствовал он хозяев.

— Петявола! Петявола! — поздоровались мужчины.

— Петявола! — повторил вслед за ними Тэранго, и те сразу поняли, что это слово для гостя было незнакомым.

— Меня Тэранго зовут. Издалека иду — сверху, — он с трудом разогнул спину.

— Захар, — подал руку один. — Сверху идешь? — удивился он.

— Данила, — протянул для приветствия руку другой. — Значит, ты с той стороны озера пришел?

— Да, я далеко живу, в тундре…

Мужчины рассматривали его с нескрываемым интересом: и Облас сделан из кедра, а на этой реке делают только из осины, и малица не такая, как у них… Все говорило о том, что гость издалека пришел. Да и всех по реке Захар и Данила знали наперечет. Обратился Тэранго к хозяевам стойбища на русском языке, и те тоже отвечали на русском, но говорили с заметным акцентом, характерным для жителей Севера.

— Людей жадных встретил я. Недалеко на той стороне изба у них под горой. Вертолета ждут. Много дичи настреляли, лосей. Мохнатого старика обидели. Он из капкана вырвался, на меня бросился. Стрелил я его, однако. Не хотел стрелять, но он напал на меня. Там, выше их, за гривой в ручье, на чистом месте я его освежевал. Забрать нужно… — Тэранго посмотрел на Данилу и Захара, как бы ища понимания и благосклонности. — Не хотел стрелять, но у меня не было выхода, он напал на меня, — еще раз повторил Тэранго, оправдывая свои действия. На чужой земле нахожусь, не хотел, мол, обидеть духов земли этой.

— Это браконьеры хотели его капканом поймать, — сказал Данила спокойно, без нотки осуждения гостя, — мы не виним тебя. Если зверь бросается на человека, то виноват в этом человек. Обидели они косолапого, вот он и бросился на тебя.

— Как они уже надоели, эти браконьеры! А ничего не поделаешь, у них в руках вертолет… Это они ставили капкан, — подхватил Захар.

— Да, это они ставили капкан. Я сам его видел — в крови весь, — подтвердил Тэранго.

— Пейте чай, а я сейчас смотаюсь к Семену и Димке, тут их помощь нужна, забрать нужно старика лохматого. Грех оставлять, — сказал Данила и быстро направился к реке.

Взревел мотор, унесший быстрого на ногу и решения Данилу. Через какое-то время к берегу пристали уже две моторные лодки. Мужчины засобирались в верховье за убитым медведем.

Из-за противоположного берега показался вертолет. Он будто завис над стойбищем, прошел по закрайку леса дугой. Были видны лица людей, прилипших к круглым окнам винтокрылой машины. Зашатались верхушки деревьев, заглушил рокот мотора все вокруг. Вдруг вертолет резко набрал высоту, развернулся и взял курс на юг, в сторону полуденного солнца.

— Браконьеры улетели в свой Нижневартовск, — сказал Данила, провожая его взглядом.

— Наконец-то, — вздохнул Захар.

— Ну, что встали, мужики! — скомандовал краснощекий. — Пошли лодкой заниматься. Через час-другой вертолет нарисуется, а у нас лодка еще на берегу.

Бородатый и длинноногий в широкополой шляпе нехотя поднялись с ящиков.

— Ты, Колян, зачем ханта обидел? — спросил долговязый у бородача. — Сейчас бы помог лодку тащить.

Он укоризненно посмотрел на товарища.

— Это не хант и не чукча, — ответил за бородача краснощекий. — Скорее всего, это был ненец. Только вот спрашивается в задачке: откуда он тут взялся?

— Сказал, что сверху пришел. Как ты их только различаешь, Петрович? — спросил искренне долговязый в широкополой шляпе.

— Работа у меня такая, Юрик, — загадочно ответил Петрович и направился в сторону избы.

За ним лениво плелись Колян и Юрик. Они отмахивались от комаров ветками, озираясь по сторонам, будто оценивали кучность носившихся над ними зудящих туч.

Колян и Петрович остались у края гривы, откуда сквозь уже обозначившуюся зелень прибрежных кустов просматривались сложенные большой кучей вещи на краю болота. Юрик не спеша пошел вразвалочку к лодке. Оттолкнул от берега дюральку и потянул ее вдоль затопленной травы к своим товарищам.

— Расправь сапоги, а то начерпаешь! — крикнул ему Николай, заметив, что болотные сапоги друга не расправлены, а вода почти доходит до краев собранных складками болотных сапог.

Не сговариваясь, мужчины ловко подхватили лодку в шесть рук и потащили по старому следу. Сначала лодка пошла, как щука на поводке, скользя по уложенным поперек круглякам, но скоро силы иссякли, и лодка остановилась.

— Покурим… — сказал бородатый Николай.

— Покурим… Сколько же этой твари здесь летает, — зло выпалил Петрович, задыхаясь.

— Да, комарья уже много выпарилось! Вовремя мы отсюда сваливаем, — встрял в разговор присевший на борт лодки Юрик.

Он беспрестанно махал березовой веткой.

— Да уж, вовремя, — согласился бородач.

Он достал из кармана флакон с белой жидкостью. Тут же подставили свои ладони-лопаты и Николай, и Петрович. В каждую ладонь Юрий вылил белую сметанообразную жидкость.

— Поработали мы с вами, ребятки, хорошо, — подытожил Петрович операцию «Дичь».

Так они сами меж собой прозвали «вылазку на природу». Петрович, втирая противокомариную жидкость вокруг ушей, в затылок, вертел головой, громко посапывая; потом ладонями провел по щекам, оставив на них немного спасительного зелья.

— Николай, сейчас лодку притащим. И приготовь сразу два глухаря командиру и одного штурману, да и по куску лосятины по пакетам разложи, чтобы потом не суетиться, — добавил он, глянув в упор на долговязого Коляна.

— Сделаем, Петрович, — ответил Николай. — А операция «Дичь» действительно удалась. Жаль только, что мишка открутился.

— Да, бедняга без пальцев остался. Теперь он меченый. По осени доберем, если выживет, — сквозь выдыхаемый дым вымолвил Юрий.

— Выживет, — утвердительно сказал Петрович, — что с ним станется: зверь есть зверь… Ну что? Потащили!

Рывок — и лодка хоть и медленно, но заскользила по зеленому мху. Остановились неподалеку от предполагаемого места посадки вертолета.

— Тут мы ее и оставим. Давайте-ка, ребятки, перевернем, чтобы дождями не заливало.

— Мы что — лодку с собой не берем? — удивился Николай.

— Нет. А зачем? Она нам тут нужна. Что ее туда-сюда таскать на подвеске? Мы же и осенью сюда приедем, потом — следующей весной. Мы здесь надолго обосновались, ребятки, — ответил Петрович, прикуривая сигарету.

— Это понятно. Но зачем же мы спины рвали, тащили? — возмутился Юрий.

— А затем, ребятки, что должна лодка лежать здесь, рядом с болотом. Вдруг нам ее нужно будет перебросить в другое место. Как ее возьмешь с берега вертолетом? А тут площадка рядом. Так-то, Юрик. И, как говорят умные люди, дальше положишь — ближе возьмешь, но тебе этого не понять, — и Петрович укоризненно посмотрел на своего товарища.

Вертолет дал о себе знать далеким приглушенным рокотом, который с каждой минутой нарастал. И вот он вырвался из-за гривы, повис, выбирая место для посадки.

Быстро и слаженно Петрович, Юрий и Николай подтаскивали мешки, ящики к дверке вертолета, а там их уже подхватывал штурман. И вот вертолет, взревев, начал набирать высоту.

— Слушай, командир, — заговорил Петрович, — есть возможность крутнуться немного? Меня интересует, как далеко в сторону озера тянется наша грива.

— Крутнемся, у меня топливо в запасе есть. Но недолго, — ответил командир.

Вертолет заложил крутую дугу и взял курс на север.

— Смотри, Петрович, — воскликнул штурман, — там что-то есть на берегу.

— Мне тоже показалось.

— А ну-ка, Володя, пройди вдоль ручья, — обратился штурман к командиру.

— Эй, мужики, — повернувшись в салон вертолета, крикнул Петрович, — мишку-то нашего ненец все же взял. Ох и паршивец, ох и сволочь! Смолчал, партизан…

Вертолет уже завис над местом ночевки Тэранго, над освежеванной тушей, лежащей на распластанной шкуре.

Юрий и Николай прильнули к иллюминаторам.

— Вот и верь этим чукчам, …! — прибавив матерное слово, выкрикнул в сердцах Николай. — Смолчал же, сволочь, что медведя нашего завалил!

— Володя, Ванюша, — обратился к командиру и штурману Петрович, — гляньте-ка, ребятушки, может, сядем рядом да заберем нашего мишку. Это же наше мясо, это же наша шкура. Медведь у нас из капкана сбежал… — запричитал он.

— Негде тут сесть, я уже оценил обстановку, — возразил командир. — Сейчас сделаю круг, вдруг найдем пятачок, — все же согласился он поискать хоть какие-то возможности.

Но, сделав круг, все поняли, что удобного пятачка нет. Ближайшее болото, где можно было бы приземлиться, находится на расстоянии более километра.

— Командир, — просительно выдавил Юрик, — сядь на болоте, дорогушенька, а мы с Коляном сбегаем хоть за шкурой.

— Нет, не могу я столько висеть в воздухе. Здесь болота топкие, мотор не выключишь, а висеть целый час я не могу: столько топлива у меня нет.

С этими словами он начал поднимать вертолет, потом, заложив крутой вираж, повернул на юг.

— Пройди вдоль речки, — не то попросил, не то скомандовал Петрович, обращаясь к командиру, — глянем, чем ханты занимаются, пройдись над стойбищем. Наверняка собираются за медведем, — предположил он.

Вскоре Петрович и его товарищи увидели, как из старицы, в которой находится стойбище, вырулили две моторные лодки и направились в вершину реки.

— Кто бы сомневался, — выдавил в сердцах Петрович.

Медвежьи пляски продолжались и на второй день, и на третий, и на четвертый и закончились только ночью на пятые сутки. Каждый день варили медвежье мясо, каждый вечер выходил из своей избушки шаман Прасин Арсений, чтобы повести людей своего племени в пляс. С заходом солнца, когда наступали сумерки, он начинал свою песню, которая ускорялась от куплета к куплету. Его бубен взлетал под самый потолок избы, потом он выкатывался из дверей избы на улицу и плясал вокруг костра. Так же, следуя ему, плясали мужчины, а потом присоединялись и женщины. Прасин угощал своих соплеменников таинственным зельем, и все жевали, уходя сознанием туда, где кончалась земля и начиналось безграничное небо; или туда, где можно встретиться со своими давно ушедшими предками. И тогда лики давно умерших возникали так явственно, что живущим здесь, между землей и небом, казалось, будто они сейчас пляшут в одном круге. Что это к ним, ушедшим в нижний мир, сейчас обращена песнь шамана, и что для них сейчас варится мясо в котлах над кострами. Каждый раз в самый разгар разгоряченного танца шаман падал в середине круга на остуженный ночной прохладой песок.

Только далеко за полночь все расползались по избушкам: утомленные и изможденные, с отяжелевшими головами на заплетающихся ногах. Падали спать там, где подкосились ноги, где повстречалась постель. Тэранго тоже плясал вместе со всеми, также изнемогал от усталости, также уходил в глубокий тяжелый сон и также вставал поздно — ближе к полудню.

На шестой день шамана усадили в облас и он так же бесшумно и тихо исчез за поворотом старицы, как и появился из-за него шесть дней тому назад. Разъехались гости. В стойбище снова наступила тишина. Каждый занялся своим делом, и казалось, не случалось здесь никакого шестисуточного перерыва.

Женщины привычно пекли хлеб, дрожжевой и «на песке», варили, как делали испокон веков, суп из стрелянных в соседних старицах уток. Мужчины, приходя с утиной охоты, принимались перебирать сети, набирали невод, ловко зашивая обнаруженные бреши. Так же, как всегда, подлаивали собаки, обращая на себя внимание хозяев; дети бегали, как обычно, вдоль берега по белому песку, весело перебрасываясь хохотками. Мальчишки постарше сгрудились в сторонке, у них своя забава: стреляют из лука в ствол могучей сосны на самом высоком месте у спуска к воде. Солнце, как всегда, тихо всплыв из-за леса, поднималось тихо, а потом клонилось к закату тоже тихо и незаметно, оставляя после себя прогретый песок на берегу. Все так же с заходом солнца выплывало неизвестно откуда облако зудящих комаров…

— Через неделю к нам придет плашкоут, — сказал как-то Захар, — так ты с Сансаном уедешь в Нижневартовск.

— Кто такой Сансан? — спросил Тэранго, помогая Захару перебирать запутанные сети. Он уже слышал это имя.

— Санька Санарин — капитан катера. Он весной и осенью, как большая вода становится, за рыбой приходит, продукты привозит, — объясняет, как может, Захар, с трудом подбирая русские слова, — муку там, соль, сахар, макароны… Нам от государства положено получать. Так давно уже делается. Не нами заведено.

— И почту тоже привезет Сансан? — спросил Тэранго, оживившись.

— И почту привезет.

— А, все равно у меня очков нет, — расстроился Тэранго.

— У меня есть очки, от отца остались. Он утонул уже как два года. Так и не нашли. Я тебе их могу отдать: они мне не нужны. У меня глаза хорошо видят, — успокаивает гостя Захар.

— Почитать газеты я возьму, но чтобы насовсем — нет. Они тебе потом самому пригодятся. У меня ведь тоже раньше глаза хорошо видели. Я себе куплю очки.

— Да, там сейчас все можно купить. Там много разных магазинов, — согласился Захар.

— А далеко до Нижневартовска? — наконец-то решился задать такой вопрос Тэранго.

— Ну-у-у… — протянул Захар, — если вертолетом, то три часа, однако… Не меньше… Я летал, — Захар посмотрел на Тэранго, — а если катером от деревни — два дня. За один день не управиться.

— А до деревни?

— Моторкой и то один или два раза ночевать будешь, а если обласом, — Захар почесал затылок, — однако, недели две… Сейчас вода большая, ветер, волна… На обласе опасно. У меня отец так утонул, волной захлестнуло… Водяные духи взяли… Сансана ждать нужно, — заключил он, будто гвоздь забил.

— Буду ждать Сансана, — согласился Тэранго как-то обреченно.

— Рыбачить будем, — Захар, закончив перебирать сеть, связал концевую веревку, уложил в мешок.

— Хорошо, — обрадовался Тэранго, — порыбачим.

Погрузили сети в обласки и молча, без лишних слов, оттолкнулись от берега.

Такая работа для Тэранго была привычной.

Два выстрела увязли в серости северной ночи. Прижатые низкими облаками и непогодой, гуси налетели прямо на охотника. Демьян поднял со мха двух гусей, упавших недалеко друг от друга. Быстро столкнул облас в узкий ручей. Обложной мелкий дождь подгонял: нужно быстрее добраться до леса, до твердой почвы, чтобы можно было развести костер, подсушиться, спрятаться под облас или под кроны деревьев, переждать непогоду. Об этом думал Демьян, энергично работая веслом. Облас скользил по течению бесшумно, приближая его все больше и больше к спасительному лесу, выстроившемуся темной стеной.

Сквозь кроны вековых кедров мелкая морось не просеивалась, но, однако, все же достигала земли в виде увесистых редких капель. И, только прислонившись к толстому стволу кедра-великана, Демьян понял, что есть все же спасение от этой нудной сплошной мокроты. Здесь, у толстого ствола на возвышенности, выстланной сухой хвоей, укрывающей могучие корни, и нашел он себе убежище.

Веселый костерок хоть немного высветлил тягучую темную серость надвинувшейся ночи. Мокрая одежда, развешанная на сооруженных из тонких жердей вешалах, нагрелась и запарила. Демьян постоянно возвращался в своих мыслях к оставшемуся на берегу водораздельного озера Тэранго; ему думалось о том, что это боги, это добрые духи послали этого ненца из далекой тундры, чтобы он спас отца; значит, не зря отец каждые семь лет ходил на святую гору, испытывая себя, не зря ему являлся священный свет. И конечно же, такой сильный шаман, как Тэранго, преодолеет хоть самый тяжелый путь и доберется до далекого города Нижневартовска, где добывают нефть — горючий жир земли; он увидит, как добывают нефть и расскажет об этом своим детям и внукам, и он обязательно купит себе очки. «И если добрые духи не изменят своего благосклонного отношения ко мне, путнику, моей семье, то мы еще увидимся. Как не увидимся? Мы же люди одной земли, мы люди одной реки, мы ходим одними дорогами. Разве есть другой путь к его дому, кроме того, что проходит через мое стойбище?» — так думал Демьян, глядя на пляшущие языки пламени, ощущая его благодатное тепло.

«Завтра придет плашкоут», — все в стойбище только об этом и говорили. Ждали Сансана и женщины, для которых всегда что-нибудь привозил молодой капитан под заказ: то новую сковородку, то чайник, а то и бисер или губную помаду; ждали Сансана с глиняными свистками, рыболовными крючками и воздушными шариками дети; ждали мужчины, чтобы сдать добытую рыбу. Сансан же доставлял мужчинам порох, патроны, капканы, нужные в хозяйстве инструменты и, конечно же, — вино. Сахар, соль, крупы, подсолнечное масло и некоторые другие продукты привозились по разнарядке. Для того и приезжает с Сансаном строгая Зинаида Николаевна, чтобы принять под роспись рыбу и так же, под роспись, строго распределить продукты, вычитая из полагаемой суммы за сданную рыбу стоимость продуктов.

— Завтра приедет Сансан. Поможешь невод завести? — спросил Захар, подсаживаясь к Тэранго.

Не сразу ответил Тэранго. Он в это время набивал трубку, набирая из расшитого руками Акулины кисета табак. Ему вспомнилась эта женщина с ее живыми глазами. «Может, еще встретимся», — сказала она, прощаясь. Он глубоко вздохнул, прикурил трубку.

— Что ты сказал? А, невод? Конечно, помогу, — ответил он растерянно.

— Тоскуешь по дому? — понимающе спросил Захар.

— И по дому тоже… — с грустью в голосе произнес Тэранго. — Неводить когда поедем?

— Чайку пошвыркаем и поедем. Данила уже готов. Он нашел заводь хорошую. Говорит, там просто кипит вода: язь собрался. Мы язя обычно перед самым приходом плашкоута ловим. Сейчас самое время: он охладится в леднике и уже долго портиться не будет, — пояснил Захар.

Еще задолго до старицы, в которой собрался язь, Данила выключил мотор, чтобы не пугать рыбу; подгребли на веслах. Тэранго высадили на берег с веревкой в руках, привязанной к одному концу невода. Данила сел за весла, а Захар стал выбрасывать невод таким образом, чтобы охватить всю заводь от одного мыса до противоположного. А вот и выброшен весь невод, лодка уткнулась в берег невдалеке от Тэранго. Рыбаки ловко спрыгнули на мелководье, увлекая за собой веревку.

— Хорошо выбросили: всю старицу охватили, — сказал громко Данила, показывая рукой на поплавки, выстроившиеся пологой дугой от края до края небольшой старицы.

— Хорошо выбросили, — отозвался Тэранго, отметивший, что вход в старицу перекрыт и рыбе некуда деваться, кроме как попасть в расставленный невод.

— Пошли! — скомандовал Захар, махнув рукой так, чтобы Тэранго заметил.

Тэранго не спеша подбирал веревку, медленно подвигаясь навстречу Захару и Даниле.

— Не спеши, — властно сказал Захар, — остановись чуток — наше крыло отстало.

И Тэранго остановился, придерживая ослабшую веревку. Невод выгнулся крутой дугой, поплавки приняли форму полукруга.

Вода забурлила, появились серебристые всплески. И вот, когда подровнялись крылья невода, замкнув его в кольцо, тут-то и заволновалась рыба, словно закипела вода.

— Вроде что-то есть, — оптимистично констатировал Данила.

Пространство для рыбы все сужалось, и, наконец, рыбаки почувствовали, как отяжелела снасть, садящаяся своей рыбной тяжестью на мель. Рыбаки на раз-два рывком подтянули невод на траву, затопленную весенне-летним половодьем. Рыбы поймалось много.

— У-ух! — выдохнули.

— Сансан будет доволен. Не зря катер пригонит, — сказал Захар, вытирая руки о куртку.

Надвигался вечер. Солнце, прокатившись над зубчатой хребтиной отдаленного леса, рассыпало напоследок блестки по реке, встревоженной мелкой шершавой рябью. Рябило посередине, где угасающий к ночи ветер еще ощущался своими холодными поддувами. Там, ближе к берегу, затопленные белоствольные березки отражались в темнеющей глади ровными белоснежными стволами. На смену солнцу выкатился холодный фарфоровый лунный шар. Пологая волна, бегущая от носа катера в стороны, сгибая белые стволы и зеленые ивовые пострелы, создавала непрерывность весенней цветомузыки, заворожив Тэранго, погрузив его в состояние романтической задумчивости, так редко посещающей его. О чем думал Тэранго? Он и сам бы не ответил на этот вопрос, как и многие на его месте. Ему вдруг показалось, что в воде отражается лицо Акулины. Вот оно качается в непрерывно бегущей волне, приковывая его взор, ее глаза смотрят спокойно, выражая покорность и надежду. Тэранго, очнувшись, тряхнул головой, будто пытался смахнуть наваждение. В волнах покачивалась полная луна. Сгустилась вечерняя синь вокруг, берега расплылись, растаяли не то в тумане, не то в нависшей серости наступавшей летней ночи. Неслышно подошел Сансан.

— Красота, — тихо, чтобы не нарушить вечернюю идиллию, сказал капитан.

— Да, — ответил Тэранго, — видишь, луна на ниточке качается. Скоро ниточка оборвется, и луна провалится в нижний мир светить тем, кто ушел от нас туда, куда солнце не заходит. Там царство луны… Вот так и душа человека висит на тонкой ниточке, и никто не знает, когда она оборвется…

— Глупости все это, — безапелляционно произнес Сансан.

— Тебе сколько лет? — спросил строго Тэранго.

— Двадцать шесть, — ответил растерянно Сансан, не понимая, к чему это старик спрашивает его о возрасте.

— Для тебя сейчас все умностями должно быть, однако. Молод еще для глупостей, — сердито произнес Тэранго.

Он достал кисет, расшитый руками Акулины, и стал набивать трубку табаком. Сансан не мог видеть в темноте, как погладил, перебирая пальцами, бисерный узор на табакерке Тэранго. Только тяжелый вздох достался его уху.

— Я не хотел тебя обидеть, — извиняюще произнес Сансан. — Ну ладно, я в гальюн, а то Зинаида скоро взбрыкнется.

— Она, что ли, за рулем?

— Она… А кто еще? — Сансан скрылся в темноте.

Шуршал по водной чешуе катер, плыла фарфоровая луна впереди по курсу. Катер плавно, почти незаметно, поворачивал то влево, то вправо, от этого и луна качалась в изогнутой воде то с одного борта, то с другого.

— Кстати, Зинаида Николаевна ужин приготовила…

Сансан, обхватывая свое худое тело руками-плетьми и ежась от холода, бежал со стороны кормы. Тормознул возле Тэранго:

— Какая ниточка? Там уже полгода наш луноход бороздит лунную пыль, а ты о ниточке.

— Не бороздит уже. Там лунная ночь наступила, он и остановился. Может, когда день наступит, зарядится батарея от солнца, он снова будет бороздить. Ты думаешь, я газет не читаю?

— Да я ничего не думаю… Раз за очками едешь, значит, читаешь… Но рассуждаешь как-то странно, — сказал Сансан, удивленно посмотрев на Тэранго.

— Ничего странного тут нет. Беги, беги в каюту, а то совсем замерзнешь, — улыбнувшись, подтолкнул Тэранго капитана. — А я маленько подышу свежим воздухом. Там у тебя в кабине шибко солярой тащит.

И погрузился он в думу тягучую и долгую — до самого края земли, до самого океана Северного. До чумов своих мысль улетела, будто каждому в лицо заглянул — и детям, и внукам, будто с каждым словом перемолвился, будто внуков рукой огладил, даже слеза, задрожав в глазах, помяла гладкое отражение в воде, тряхнул белый медведь головой, и шевельнулся белый лоскут на его лбу. В его чуме женщина сидит, варево в котле помешивает, тихо песню поет, да таким голосом задушевным и проникновенным, что прямо глаза мокнут. Слов песни не понять, но как же она ложится на сердце его, истосковавшееся по дому, по тундре, оленям, детям, внукам… Со спины будто жена, но вот обернулась — Акулина… Что-то уже забытое шевельнулось в груди, напружинилось тело, встряхнул головой Тэранго, пытаясь освободиться от наваждения, протер глаза — а луны уже нет. Оборвалась ниточка…

Ударил в нос солярный дух, окутало лицо теплом. Тэранго с силой прихлопнул непослушную дверку, повернул ручку на запор.

— Проходи в каюту, я уже перекусил, даже сто граммов принял, но больше мне нельзя — за рулем, а вам с Зинаидой Николаевной никто не указ.

Сансан крепко держал в руках штурвал. Глубокий рубец на правом плече у капитана от самого локтя, уходящий под короткий рукав футболки, приковал взгляд Тэранго. Капитан перехватил его вопросительный взгляд.

— Это, — заволновался Сансан, с трудом подбирая слова, — медведь меня поломал. — Он каким-то неосознанным движением поднял рукав.

Тэранго молча осмотрел изуродованную руку.

— Еще в детстве. Ну, мне тогда уже четырнадцать исполнилось, — тут Сансан улыбнулся. — Мы со старшим братом на охоту похаживали, он-то старше меня на четыре года, уже совершеннолетним был. Мы тогда на Сахалине жили. Родитель мне одностволку старую вручил. На, говорит, учись, потом что-нибудь получше изварганим. А мне-то что? Лишь бы стреляла. Ствол у нее — что изнутри, что снаружи — зарос ржавчиной так, что просто жуть. Но осечек не давала. Другого ружья мне тогда еще никто не доверял. Как-то по осени пошли с братом на рябчиков. В распадок ручья спустились, а там место глухое, кустарником прибрежным поросшее, черемухой. По склону березняк кривой порос, а выше редкие сосны — как раз место рябчиное. Свищу в свисток, выманиваю рябчиков, какой-то даже отозвался. Я и увлекся — высвищу песню рябчиную, примолкну. Ушами-то стригу по сторонам. На треск я поначалу внимания не обратил — брат, думаю, ломится. А тут выскакивает медведь, весь какой-то взбудораженный. Как глянул ему в раззявленную пасть, так ноги и подкосились. Ружье все же вскинул, даже на курок с перепугу нажал, но, куда заряд улетел, не знаю. Медведь меня и заломал. Брат услышал, что я ору, подбежал и в упор завалил мохнатого. А меня, истекающего кровью, выволок на дорогу, там уже и в поселок доставили, в больницу. Если б не доктор, то я бы не выжил. Мало того, что он меня всего заштопал, так он еще свою кровь мне отдал — группа у нас сошлась. Потом, когда я уже оклемался, мне медсестра рассказала.

Сансан задрал футболку, оголив костлявую спину со следами страшных медвежьих объятий.

— Да-а-а, крепко тебя потрепал мохнатый старик. Меня вот боги уберегли…

— Мне рассказал Захар про твои приключения… Ладно, иди, Тэранго, ужинать. Зинаида заждалась. Она уже ходила за тобой на палубу, не стала тревожить, думу твою перебивать. Это с виду она такая суровая, а так-то она женщина деликатная и даже добрая.

В каюте стоял крепкий запах вкусной еды, сменивший удушливый солярный дух капитанской рубки. У самой двери шаяла маленькая самосваренная печка-буржуйка, отдавая скупо тепло в железное нутро этой речной посудины. На печке стоял чайник, тихо попискивая и лениво выдавливая из себя жидкий пар. Приглушенный гул дизеля окутывал все пространство равномерно, проникая во все углы, отражаясь от обшитых фанерой стен, крашенного белым потолка.

— Садитесь, Тэранго, вот сюда, — указала Зинаида на застеленную ковриком скамью, прибитую наглухо к полу. Стол тоже стоял монолитно и недвижно.

На столе, освещенном потолочной лампой, возникли две алюминиевые миски с гречневой кашей, густо политой аппетитной подливой, вершила кашу тушенка с белоснежными луковыми кольцами. Тэранго следил за мягкими руками Зинаиды: они ловко расставили посуду, открыли банку с солеными огурцами, нарезали колбасу, отдавшую сразу чесночный запах. В заключение на столе появилась открытая бутылка водки. Только теперь Зинаида села напротив Тэранго, положив руки на стол. Крупные руки, не лишенные, однако, женской нежности, с чуть приметными ямочками там, где начинались пальцы с ненавязчивым маникюром светло-розового цвета, Зинаида положила на стол. Поймав себя на мысли, что это руки молодой женщины, Тэранго поднял глаза, в упор посмотрел в лицо Зинаиды, встретив ясный взор спокойных синих глаз. И лицо вот здесь, рядом, в этом приглушенном свете, тоже показалось Тэранго молодым.

— Тебе сколько лет-то, Зинаида? — спросил почему-то Тэранго, особо не озабочиваясь нарушением первого правила каждого мужчины — не спрашивать возраст женщины ни при каких обстоятельствах.

Зинаида восприняла бестактный вопрос совершенно естественно, так, будто ее спросили о погоде.

— Сорок… Но мне все дают больше — фигура годов добавляет. Я всегда была крупнее сверстников, — произнесла она мягко и тяжело вздохнула.

Тэранго бесцеремонно осмотрел ее округлости, взор медленно пополз к шее, потом на лицо. Их глаза встретились.

— Что вы на меня так смотрите? — смутилась Зинаида.

— Да ничего… — произнес Тэранго, понизив голос. Он будто что-то замыслил, будто знал, зачем осматривает так внимательно Зинаиду, но пока не мог точно обозначить такое свое любопытство. — Ты замуж пойдешь? — спросил он вдруг напористо.

Ошарашенная таким бестактным вопросом, женщина вспыхнула лицом, стрельнула острым, враз отяжелевшим взглядом. Уже уста раскрылись, чтобы достойно ответить этому наглому старику, но что-то сдержало ее. Она резко встала, подошла к иллюминатору, с металлическим лязгом скинула оконный запор, потянула на себя круглое окошко. Отрезвляющий свежий ветер дунул в лицо. Она стала торопливо доставать папиросу. Глаза затянулись горькой слезой.

— Ты меня, наверное, неправильно поняла, — поторопился выправить ситуацию Тэранго. — Я не за себя зову. Я уже старый для тебя… Есть у меня сосед в тундре. Ему тоже чуть за сорок. Жена у него умерла давненько уже. Сам детей воспитывает. Никак жену найти не может.

Тихо растворялось навеянное нечаянной неловкостью гостя затянувшееся молчание.

— Хочешь, я ему письмо напишу? — спросил, наконец, Тэранго, стараясь замять вину.

Зинаида молчала, боясь выдать волнение дрожью в голосе. Шумно выдыхая дым в открытый иллюминатор, она покосилась на Тэранго.

— Он вас просил жену искать? — укоризненно и грубовато спросила она, нажимая на «вас».

— Да, он говорил: «Хорошо бы мне жену найти. Может, где приметишь. Путь твой долгий, много людей будешь встречать…»

— А что сам не найдет? Урод, что ли, какой? — безразлично пробасила Зинаида.

— Не-е-е-т… Мужчина он у нас видный, только шибко переборчивый. Приезжали к нему женщины, и он ездил по всей тундре, а вот по себе найти не может.

— Отчего же вы вдруг решили, что я ему понравлюсь? — уже смиреннее спросила Зинаида.

— Я же знаю Аули, он на моих глазах вырос! — воскликнул Тэранго. — Только если тебя жизнь наша кочевая не пугает… — понизив голос, произнес Тэранго.

— Меня теперь ничто напугать не может. Пуганная…

Зинаида выбросила в иллюминатор окурок, села за стол. Молча взяла начатую капитаном бутылку водки, налила себе полный стакан.

— Себе сами наливайте, сколько нужно…

Громко поставила бутылку. Пока Тэранго наливал себе, косо посматривая на стакан, будто вымеряя искомое количество, Зинаида молча выпила залпом до дна, перевернула стакан и сдвинула на край стола.

— А вас это не пугает? — спросила она осипшим голосом, кивнув на перевернутый стакан.

— Нет. Меня тоже испугать трудно. Ты ведь больше не будешь…

— Не буду… Я пью только один раз. Меня подруга научила, староверка. Вместе срок мотали на пятьсот третьей стройке. Они, староверы, так пьют: одну чарку, и все — баста.

Услышав о пятьсот третьей стройке, Тэранго даже поперхнулся, отставил алюминиевую вилку, уставился на собеседницу.

— Что вы на меня так смотрите? Испугала все же? Да, да, тюремка я! — повысила она голос. — И зона в моей биографии есть…

— Нет, меня это не испугало… — равнодушно ответил Тэранго, — просто наши чумы северней этой стройки по этой же реке, по Тазу, стоят. Проходил на обласе мимо. Там сейчас сейсмики обосновались, нефть или газ ищут. Людей на этой стройке, видимо, много намерло. Шибко плохое место. Там нижний мир близко. Я даже ночевать боялся, хоть эти сейсмики предлагали. Наши это место всегда стороной обходят, однако.

— Да уж… Место там действительно недоброе… Не приведи Господи… — и Зинаида быстро осенила себя крестом. — Два года там отмотала. Думала: сдохну, не вынесу… Руки вон от работы ниже колен вытянулись. Пропади она пропадом, эта стройка…

Зинаида достала папиросу. Тэранго стал набивать трубку табаком, подшагивая боком к уже открытому круглому иллюминатору.

— Так я напишу Аули? — решил сменить тему Тэранго, выпуская дым в окошко.

Ему приходилось поднимать вверх круглое лицо, выпячивая нижнюю губу, чтобы дым уходил в темное отверстие. Зинаида же выдувала дым прямо в окошко: губы ее оказались аккурат на уровне иллюминатора.

— Напишите, — выдавила она равнодушно. — Будь что будет. Видно, судьба моя такая: вернуться туда, где схоронен отец… А больше меня никто и нигде не ждет…

Она заплакала, не стесняясь слез. Плакала, не таясь, как можно плакать при родных, близких людях. Тэранго молчал, попыхивая трубкой.

— Я себе еще налью немножко, — только и нашелся что сказать.

— Налейте… Я не буду, — сказала мягко приглушенным слезами голосом. — Вот вы — «напишу, напишу». А что вы знаете обо мне? Может, я убийца какая или воровка…

— Нет, Зинаида, ты добрый и честный человек, — перебил Тэранго.

— Откуда вы-то знаете?! — повысила она раздраженно голос.

— Душа душу видит насквозь. Как бы злой человек ни притворялся добрым, а все равно видно, что душа у него черная.

— Вы, наверное, точно шаман.

— Нет, я не шаман. Я — просто человек. А человек человека видит насквозь. Это мы думаем, что нас не видят. Видят… И я вижу, и ты видишь.

— А как же тогда людей обманывают? Как верят обману?

— Э-э-э… Человек знает, что его обманывают. Душа подсказывает, но он ловится на красивые слова, как рыба на наживку. Человек обманывается головой, а не сердцем.

Зинаида успокоилась. Она смотрела на этого пожилого человека, удивляясь его простой человеческой мудрости, взятой им из прожитой жизни. Не могла она взять в толк, почему вдруг он решил поучаствовать в ее судьбе. Почему поверил ей, почему не оттолкнуло его это страшное, как ей казалось, позорное прошлое? Все больше и больше проникаясь доверием к Тэранго, почувствовала удивительную теплоту глубоко в груди, какой не чувствовала уже давно, пожалуй, с той поры, как разлучила ее судьба с отцом. Вот так она когда-то слушала слова отца, иногда мудреные, непонятные ей, девушке-подростку, но так грели они ее молодую душу, ободряли в случавшийся миг неуверенности, согревали в минуты грусти. Вспомнила она, как ворвались во двор трое колхозных активистов во главе с председателем, как наставил пистолет на отца тот, в форме, как кричали какие-то непонятные слова…

Она вдруг решила рассказать о своей горемычной жизни Тэранго. Только один человек слышал от нее этот рассказ — ее подруга по лагерю, староверка Настя. До сих пор она помнит, как голосила мама… Как мама налетела, выхватила пистолет, и тот выстрелил в окно, как посыпались осколки стекла, как она, Зинаида, набросилась на третьего… Он оказался совсем слабым, и она без особого труда свалила его на землю, прижав своим уже тогда не легоньким телом.

— Нас судили. Отец попал на ту же стройку, что и я, — на пятьсот третью. На войну не взяли, так на стройку замели с его раненой еще в Гражданскую войну ногой. Только он работал на левом берегу реки, а я на правом. А куда подевалась мама, я и не знаю. Больше я ее не видела, — Зинаида смолкла.

— Так вас с отцом разделяла только река? — спросил Тэранго.

— Да. Только река. Но мы так ни разу не увиделись — не положено. Как мне тогда надоело это «не положено»… Только когда отец умер, мне удалось с ним попрощаться. И то тайно меня перевезли на барже с песком, а потом обратно. А чтобы не обнаружил никто, меня присыпали песком. Я чуть не задохнулась. А вот хоронили его уже без меня. Номер его я запомнила на всю жизнь. И лицо его с впалыми скулами и провалившимися веками так и стоит в глазах. Может, найду могилку…

— Найдешь. Аули поможет, — сказал Тэранго, будто с замужеством уже все решено, будто уже завтра она отправляется в тундру к незнакомому Аули.

Зинаида не возразила: она своим помутневшим от выпитой водки и случившегося разговора сознанием не могла уже отличить надуманное, навеянное воспоминаниями и внезапным предложением Тэранго от реальности. Зинаида выключилась из разговора, стихла, погруженная в свое. Она сидела за столом, уронив низко голову, и рыдала, плечи ее подрагивали. Тэранго тихо, чтобы не потревожить Зинаиду, вышел.

Уже не раз Сансан обмолвился, что нынче стоит большая вода, и что рыба ловится только в верховьях, и что план в этом году выполнят за счет Данилы, Захара и еще нескольких семей, живущих неподалеку от них в вершине реки. Что придется еще раз скататься к ним за рыбой, уже третий за обычно непродолжительный период большой воды, хотя раньше делал только по две ходки в половодье.

— Внизу рыба совсем не идет, — снова запел он свою песню, пришвартовываясь, — говорят, что лет двадцать не было такой большой воды.

И действительно, несмотря на то что лето перевалило за середину, вода не уходила. Затопленный кустарник давно зазеленел, поднялась трава на мелководьях над водной гладью, помогая появившимся утятам скрываться от возможной опасности. Потемнели ночи, появился гнус, а вода все стояла, затопив нижнюю улицу Ларьяка, затопив даже самые высокие островки на пойме. Ханты, оставшись без улова, а стало быть, и без заработка, затревожились. Вспоминать начали разные прегрешения перед богами и духами своей земли, искали причину для такой немилости с их стороны. И, конечно же, находили — в нелюдимости и озлобленности одних, в жадности и неумеренности других, в недостойных помыслах третьих. Обвиняя друг друга в разных грехах, люди озлобились. Вспыхивали споры, ссоры, и дело даже доходило до драк, когда примешивался тяжелый хмель, рождавший всегда раздоры и смуту. Призывали шаманы к помощи высшие силы, молились богам, подносили жертвы в святых урочищах, но вода не убывала, рыба не ловилась.

Большая рубленая изба-пятистенка Сансана, будто взобравшаяся на пригорок, возвышалась над водой. Рядом с затопленной баней, срубленной пониже, был пришвартован катер к плавучему плоту.

Поутру запел громкоголосый петух, заквохтали куры, в сарайке замычала корова. Молодая хозяйка Алевтина, с пышной ярко-рыжей копной густых волос, уже который раз проносится мимо порога то с ведром воды для коровы, то уже с надоенным молоком, то с вязкой дров. Низкое утреннее солнце, ласково скользя по лениво шевелящейся водной глади, отблескивает бликами по еще не потемневшим стенам избы. Тэранго укладывает свой небогатый скарб.

— Может, останетесь еще, отдохнете, — говорит мягким голосом Алевтина, застыв на минуту.

— Спасибо, хозяйка, но мне еще предстоит долгий путь. Ехать, однако, нужно.

— Саша после рейса подвезет к карьеру.

— За две недели я уже буду в Нижневартовске, да и зачем отрывать его от работы. У него сейчас сезон, а я потихоньку пойду. У каждого свои пути-дорожки.

— Да, конечно, за две недели можно добраться до Нижневартовска: тут до карьера недалеко, а там двое суток на барже.

— Я знаю, мне Сансан рассказал, как проехать до карьера.

В это время к калитке подошли трое мужчин. Остановились в нерешительности, теребя подолы летних малиц.

— Заходите, заходите, — позвала их Алевтина.

Они зашли во двор, выстроившись перед Тэранго, словно для смотра.

— Мы к тебе пришли, Тэранго, — сказал старший, — меня Егором зовут. С просьбой пришли, не откажи…

— Просить пришли, — несмело поддержал его мужчина помоложе.

— Мы все знаем… Мы знаем, что ты приехал к нам издалека, с берегов северного моря, куда уходят воды нашей реки. Ты великий шаман, мы это знаем, — продолжал Егор, склонив покорно голову.

— Я не… — хотел возразить Тэранго, но его перебил Сансан, внезапно появившийся из-за дома:

— Что вы пристали к человеку? Ему еще до Нижневартовска добираться.

— Мы знаем. Потом на моторке его до карьера подбросим. У нас беда: боги, духи земные и духи воды, больше не хотят нам покровительствовать — рыба не ловится, — обратился Егор к Тэранго, — вода большая стоит, и конца не видно. Только шаман, такой, как Тэранго, может помочь.

— Ну и чем он вам поможет? — спросил удивленно капитан. — У вас свои шаманы есть… Чего только Максимка из Чехломея стоит. Вы у него спросили?

— Максимка сначала против был, но его Арсений — великий шаман из Красного Севера — уговорил.

— Арсений здесь? — спросил Тэранго.

— Да, его вчера моторкой привезли.

— Вам что, двоих мало? — горячился Сансан.

Егор укоризненно посмотрел на хозяина дома.

— Ты все равно не поймешь, Сансан. Мы хотим поговорить с твоим гостем. Давно ждем его, — сказал он, совершенно ясно намекнув, что разговор касается Тэранго, а не его.

— Ну разговаривайте, только потом отвезите его на карьер, — твердо сказал Сансан и зашел в дом. — Я бы сам его отвез, но мне в рейс — в вершину пойду…

— Отвезем, — уже вдогонку бросил младший.

— Наши шаманы собираются провести жертвоприношение дочери Торума Чарас-Най, как делали всегда наши предки. Последний раз мы обращались за помощью к дочери Торума двадцать лет назад, когда вода была еще больше, — я тогда был совсем молодой, как Афоня сейчас, — Егор показал рукой на своего молодого друга. — Тогда, после обращения великого шамана Арсения к духам земли и воды и после жертвоприношения, вода пошла на убыль и люди начали ловить рыбу, много рыбы. И сейчас мы надеемся на то, что боги прислушаются к голосу шаманов, к мольбам людей.

Тэранго оглядел скользящим взглядом просителей, махнул обреченно рукой.

— Ладно, — выдавил он, — раз приехал Арсений и сам просит, я согласен. Когда шаманы решили провести обряд жертвоприношения?

— Сегодня, перед закатом солнца. Мы зайдем за тобой.

— Хорошо, — согласился Тэранго.

Как только солнце стало клониться к закату, проныривая сквозь розовеющие слои облаков, начали собираться на берегу селяне. Тэранго не ожидал увидеть такую толпу людей. Улица уходила вниз, к реке. Тэранго шел, окруженный местными остяками, одетыми в светлые праздничные малицы, расшитые бисером. За «великим шаманом» Тэранго пришла целая толпа молодых празднично одетых мужчин. Они низко кланялись ему, наперебой просили помочь людям угнать большую воду, а то рыба не ловится.

— Совсем плохо, — говорил торопливо один, — совсем плохо, рыба не ловится.

— Шибко большая вода, шибко большая вода. Рыба не ловится, — вторил ему другой.

— Попроси своих морских богов, духов Большой реки — пусть примут воду из Ваха и Оби, пусть рыба восстановится, — полушепотом, как заклинание, говорил Егор.

Тэранго уже и не пытался переубеждать кого-то из них в том, что он не шаман. Только в чем будет состоять его помощь, он пока представить себе не мог и надеялся, что все как-то разрешится по ходу обряда жертвоприношения. Он шел впереди, за ним — празднично одетые остяки, а за ними, важно вышагивая и вытягивая длинную шею то вправо, то влево, шагал Сансан, придерживая под ручку Алевтину. Они тоже решили посмотреть на остяцкий обряд.

Мужчины в праздничных малицах сгрудились у самой воды. Каждый из них заходил на пришвартованный к берегу большой плот, сделанный из сухих бревен (так мастерят плоты для переправы с берега на берег), и возлагал жертву, привязывая ее к шесту, возвышавшемуся посреди плота, на котором уже были повязаны куски белой материи, бусы, мелкие предметы быта. Кто-то привязал работающий радиоприемник. Здесь же, у шеста, лежали несколько рыбин, убитая утка.

Тэранго уже был предупрежден, что нужно привязать жертву к шесту. Он подошел к плоту в окружении мужчин и женщин, прибывших с многих селений, расположенных по берегам реки. Впереди стоял уже знакомый шаман Прасин Арсений с бубном в руках, а рядом еще один — молодой, со смоляной шевелюрой, колыхаемой свежим ветерком.

— Я благодарен тебе, Тэранго, за то, что согласился помочь моему народу! — громко произнес Арсений, подойдя ближе.

— Я приветствую тебя, великий шаман, — сказал Тэранго в полупоклоне.

Толпа расступилась, пропуская к плоту Тэранго. Поравнявшись с молодым шаманом из Чехломея, Тэранго ощутил его сверлящий взгляд. Арсений же повернулся к толпе, поднял бубен над головой и семь раз ударил колотушкой, ускоряя ритм с каждым ударом.

Потом он обвел своим единственным глазом всех, выстроившихся на берегу полукругом, и громко сказал:

— Это наш друг Тэранго, великий шаман из тундры, где небо сходится с землей, куда несут свои воды все великие реки. Он поможет своей молитвой, своей жертвой унести воды нашей реки к северному морю!

Послышались одобрительные голоса, толпа загудела.

Шаман снова поднял бубен. На этот раз бубен молчал, он призывал всех к тишине.

— Пройди на плот, Тэранго! — обратился шаман к гостю тихо. — И вознеси жертву, пусть возрадуются духи земли и духи воды! Пусть снизошлют они свою милость и благость. Пусть уйдет большая вода, как уходит всегда в северные края! Пусть воссоединятся воды нашей реки с безбрежным морем! — восклицал он.

Тэранго поднял высоко приготовленный сверток белой материи.

— Здесь частичка нашего священного камня Невехэге, который возлегает в стороне лона земли, там, где реки вливаются в большое море, называемое у нас северным! Эту частичку святого камня мне вручил великий шаман Абчи! Он имеет великую силу! И уйдут воды туда, где небо сходится с землей, там огромное море примет воды вашей реки!

Народ загомонил.

— Покажи, покажи камень, — кричали люди.

Тэранго бережно развернул белый лоскут материи, поднял над головой камушек величиной с молодую сосновую шишку. В это время шаманы ударили в бубны, толпа раздвинулась, и они пустились в пляс, выкрикивая какие-то непонятные для Тэранго слова. В своей песне шаманы просили богов убрать лишнюю воду, сделать так, чтобы ловилась рыба, чтобы люди были сытыми и счастливыми.

Свой жертвенный узелок Тэранго повязал выше всех. Потом подходили еще остяки, поднося жертвы, но никто не прикрепил свою жертву выше святого камня.

Солнце спряталось за спину земли. Наступили летние сумерки. Краснобагровое зарево отражалось в спокойной воде. Люди пришли в движение, каждый взошел на плот и возложил у подножия шеста по сухому полену. Потом шаманы — Арсений, Максим и Тэранго — направились в ближайший дом, запалили от очага факелы из бересты и, пройдя по коридору, устроенному толпой, подожгли дрова. Огонь быстро разгорелся, унося в темнеющее небо снопы искр. Мужчины постарше длинными шестами оттолкнули плот от берега.

— Где огонь горит, туда и вода бежит! — выкрикнул Арсений.

«Где огонь горит, туда и вода бежит! Где огонь горит, туда и вода бежит!» — загудела нестройно толпа.

Плот, подхваченный течением, удалялся, уходя в сгущающуюся темноту. А на берегу уже плясали вокруг костра шаманы, неистово выбивая барабанную дробь. Бубны поочередно, а то и вместе взлетали вверх.

— Пусть огонь трещит, пусть вода журчит! — пел прерывисто в такт бубну молодой шаман Максим.

«Пусть огонь трещит, пусть вода журчит!» — отозвались голоса людей, собравшихся на берегу.

Утром прибежала баба Катерина, у которой на постой останавливалась Зинаида.

— Ой, Санька, что сотворилось-то, что сотворилось! — причитала она еще на ходу.

— Что там у тебя, баб Катерина, сотворилось? — спросил слегка пришибленный таким ранним появлением старухи Сансан.

Он одной рукой держал резиновый шланг, по которому лениво перетекала солярка из самосваренной цистерны в двухсотлитровую бочку, другой — опирался на штакетник. «Как не вовремя приперлась эта старуха», — пронеслось в голове.

— Так, того, Зинка-то убёгла. Ранось ишшо было совсем, петухи токо откричали, а она уже в лодку и того… убёгла в город.

— С кем? — недоуменно спросил Сансан, почесывая затылок, соображая, верить или нет этой вздорной старухе, вечно плетущей самые разнообразные козни вокруг своих соседей. Все селяне относились к ней с некоторой опаской, боясь попасть на ее едкий и болтливый язык.

— С кем, с кем… Васька хромой увез ее.

— Нужен ей этот Васька…

— Тут дело не в том, нужон или не нужон, а вот увез ее, и все. Может, она решила деньгами поживиться казенными. Тюремка же, может, за старое, кто знат, че там у нее на уме…

— Не мели, что попало. «Тюремка», — передразнил ее Сансан. — Она хоть и тюремка, да честней многих будет. Тут что-то не так.

— Может, милицию известить. Может, догонют ишшо? — трещала старуха.

— Подожди ты со своей милицией, — раздраженно ответил Сасан. — А что сказала? Она же не крадучись уехала?

— Да нет, не крадучись. Собрала пожитки, свои бумаги все собрала, в чемодан сложила, обняла меня так крепко, в щеку-то поцеловала и ушла. Сказала: «Судьбе навстречу».

— Какой судьбе? — уже вдругорядь сделал пришибленно-изумленное лицо Сансан.

— Своей, поди-ко, судьбе, не чужой, — удивленно растопырила руки баба Катерина.

— Своей, своей, — тихо сказал незаметно возникший Тэранго.

— Тэранго, может, ты что-нибудь понимаешь? Ты же шаман, — Сансан повернулся к Тэранго, посмотрел на него сверху.

— Тут не нужно быть шаманом, чтобы понять, что у каждого своя судьба, у каждого своя дорога… — он задумчиво посмотрел вдаль мимо старухи.

— Говоришь мудрено, а ведь она с деньгами уехала. Нам же сегодня с ней в рейс. У нее же все бланки на приемку рыбы и все такое.

— Ты же сам знаешь, капитан, что денег она не возьмет себе, а в рейс я с тобой пойду. Мне спешить некуда…

— Уже некуда? — издевательским тоном переспросил Сансан. — А давеча спешил. А бланки?

— А вот, касатик, погляди. Тебе велела передать, — старуха протянула Сансану сверток.

Он тут же развернул его.

— Подержи-ка, — Сансан обратился к Тэранго, указывая глазами на шланг.

— Вот они, бланки, очки какие-то. Ничего не пойму… Тут и записка.

«Саша, я срочно уезжаю. В Нижневартовске забегу в контору, сдам деньги, отчитаюсь. Получу зарплату и уеду. Потом напишу куда. Не знаю даже, что сказать. Извини. Может, это судьба… Привет Алечке, пусть бережет себя. Ей нужны силы, чтобы родить здорового ребенка. Передай Тэранго очки. Если спросит обо мне, скажи, что заболела».

Сансан оторвал глаза от записки, сложил ее вчетверо, засунул в карман.

— Это тебе велела передать, — Сансан протянул Тэранго старые очки. — Так-так-так, — задумчиво произнес он, забирая из рук Тэранго шланг. — Все понятно… Заболел человек. Уехала в Нижневартовск. Деньги она сама сдаст в контору, — сказал он. — А ты — «милицию, воровка, тюремка», — обратился он к старухе с укоризной. — Заболел человек, понятно?

— Понятно, — пробормотала старуха, явно расстроившись, что все разрешилось так просто.

— Пойду чай пить, — сказал Тэранго так обыденно, будто и не услышал он этой последней новости.

«Вот это женщина, — подумал он о Зинаиде. — Вот такая и нужна этому сорвиголове Аули». Он невольно улыбнулся.

Сансан остался на улице. Ему предстояло подготовить катер к рейсу. Потягивая чай, Тэранго смотрел сквозь поднимающийся тонкими нитями пар в окно. Вот там, у калитки, он узнал от старухи Катерины то, что сам мог предугадать, но боялся загадывать. Суетится Сансан, мелькая в окне: то в одну сторону пробежит, то — в другую.

Опять всплыло лицо Акулины, ее руки, нанизывающие бисер… Он достал кисет, сделанный ее руками, стал рассматривать вышитый бисером кисет, будто пытался разгадать тайные знаки, посланные женщиной. Стал набивать трубку табаком.

— Еще чаю? — услышал он голос Алевтины.

— Да, немножко, — молвил он, оторвавшись от своих мыслей, отложив трубку в сторону.

Алевтина подлила чаю.

— Жена сшила кисет? — спросила она.

— Может, и жена, — задумчиво ответил Тэранго.

Алевтину удивил такой ответ, но она смолчала.

— Орнамент очень похож на хантыйский.

— Да, очень похож, — сказал как-то растерянно Тэранго, чем снова удивил Алевтину, но она не подала виду.

Вошел Сансан.

— Так, что там у нас с ребеночком? — спросил он с порога несколько возбужденно.

— С каким ребеночком? — вспыхнула лицом Алевтина и тут же опустила глаза.

— Уже, наверное, вся деревня знает, что ты забеременела, только мне знать не положено. Так, что ли? — сказал Сансан с укоризненной строгостью, но, смягчив тон до нежно-игривого, продолжил: — Ну так что ты хотела мне сказать, да не успела?

— Об этом знала только Зина. Я еще не была уверена, да и момент подходящий не случился, чтобы тебе сказать.

— Она мне вот в записке сообщила, — Сансан достал из кармана бумажку. — Тебе привет передала, мол, пусть бережет себя, силы тебе нужны, чтобы здорового ребеночка родить.

— Что это за записка? А где она сама? — встревожилась Алевтина.

— Уехала, — Сансан косо посмотрел на Тэранго.

— А когда вернется? У меня к ней дело есть, — Алевтина тоже глянула на Тэранго, потом вопросительно уставилась на мужа.

— Она больше не вернется сюда, — сказал Тэранго, — может, когда-то захочется ей приехать вместе с мужем и детьми на то место, с которого началась ее новая судьба, — сказал он задумчиво.

— Прямо загадки какие-то! Какой муж? Какие дети? Чушь какая-то, — в сердцах выпалил Сансан, вспоминая ночной разговор.

— Это не чушь, это — судьба, — Тэранго поставил пустую чашку и вышел, взяв со стола трубку.

Какое-то время Сансан и Алевтина смотрели друг на друга недоуменно, потом Сансан подошел к своей возлюбленной и обнял ее нежно, приговаривая:

— У нас тоже своя судьба.

— Да, мой любимый, счастливая судьба, — Алевтина посмотрела в глаза мужу и утонула в нежном поцелуе.

Долго искать лодку не пришлось. Каждый местный житель считал за счастье и великую для себя удачу помочь великому шаману, который сделал так, что вода ушла в море.

Лишь переступив порог, Сансан громко сказал:

— Егор тебя увезет на карьер. Он человек надежный. Сейчас подъедет.

И вправду вскоре в избу вошел Егор — приземистый коренастый мужчина со смоляной шевелюрой на голове, с едва намечающейся сединой на висках, в национальной летней малице. На поясе висел нож, помещенный в деревянные ножны. Весь его вид указывал на то, что он готов хоть сейчас двинуться в путь.

— Заходи, Егор, чайку пошвыркай, — обратился к нему Сансан.

Егор присел с краю стола, подвинул к себе кружку. Алевтина налила чаю.

— Я лодку к катеру привязал, — обратился он к Сансану.

— Хорошо… — Сансан запнулся, не нашлось дальше слов, не хотелось расставаться с Тэранго.

— Чаю попьем, и я готов снова в путь, — сказал Тэранго.

Прощаясь, Алевтина приобняла Тэранго и сказала тихо, наклонившись к самому уху:

— Передайте Зине привет. Так хочется, чтобы у нее жизнь сложилась удачно. Она этого заслуживает. Она хорошая, — Алевтина своим женским умом смекнула, что Тэранго знает, куда исчезла Зина.

— Я знаю. У нее все будет хорошо, — успокоил Тэранго молодую женщину, — седой старик поможет ей, — и он, разжав ладонь, показал Алевтине медвежий клык, выбеленный временем.

— Что вы там шепчетесь? — разыгрывая ревность, спросил игриво Сансан.

— Это не твое дело, — в тон ему ответила Алевтина.

Уже у лодки Сансан вдруг спросил Тэранго:

— Этот амулет из клыка медведя что-то значит? Может, в нем кроется твоя тайна, твоя мудрость?

— Не знаю. Может. Потом как-нибудь расскажу, но седой старик мне всю дорогу помогает.

— Когда мы еще встретимся? — с ноткой скепсиса в голосе спросил Сансан. — Пусть и дальше помогает тебе седой старик… Пути Господни неисповедимы, так говорят у нас.

— Мой путь обратно через твой дом ляжет. Я ведь другой дороги не знаю.

— Чем обратно пойдешь? Снова на обласе?

— Ну, до тебя — на обласе, а дальше — на оленях. Если я у тебя до снега поживу, не выгонишь?

— Да хоть до весны живи. Только у меня оленей нет, — пошутил Сансан.

— Олени — то не твоя забота. Мне бы до Захара потом добраться… А до весны долго ждать. У меня еще одно очень важное дело будет на обратном пути. На оленях, однако, поеду.

Сансан не стал задавать лишних вопросов, он уже привык к тому, что на каждый вопрос Тэранго всегда имеет будто заранее припасенный ответ. Ему не хотелось казаться в глазах старого оленевода наивным мальчиком. Раз сказал этот старик, что поедет на оленях, значит — на оленях. А где он их возьмет? Тэранго знает. И о деле, что ждет его впереди, тоже узнает Сансан потом, когда появится снова Тэранго в его доме. «Мимо меня не пройдет», — утвердился он в мысли о неотвратности встречи. Он помог Егору привязать облас к борту дюральки. В это время Тэранго стоял рядом с Алевтиной и она что-то шептала ему на ухо.

Сансан оттолкнул дюралевую лодку.

— Ну, счастливой дороги, Тэранго. Жду, — Сансан помахал рукой.

— Спасибо тебе за все, Сансан, мы еще встретимся! — перекрикивал Тэранго рычащий на холостых оборотах мотор.

— Счастливо! — крикнул вдогонку Сансан. — Обязательно встретимся! — добавил он, но Тэранго уже не мог его слышать — моторная лодка выходила на глиссирование.

До карьера, где огромные баржи загружались песком, необходимым для строительства города нефтяников Нижневартовска, добрались не так быстро, как рассчитывали. Забарахлил мотор, и Егору приходилось останавливаться, что-то на ходу регулировать отверткой. Мотор заводился плохо — доводилось по несколько раз наматывать шнур на шкив мотора, с силой дергать его. Когда Егор выбивался из сил, брался за дело Тэранго. В это время Егор бранил кого-то за то, что «наковырял карбюратор». Наконец-то мотор взрывался бешеным ревом, но вскоре захлебывался и вновь глох. Каким-то образом Егор все же приспособился: он резиновой грушей накачивал топливо, поддерживая нужное давление. Но мотор, несмотря на все прилагаемые Егором усилия, работал неустойчиво, резко сбавляя обороты, после чего лодка «садилась», слетая с глиссирования. Снова нужно было набирать скорость. Терялось время.

— Бензонасос барахлит, — говорил Егор. — Друг мой Никольша брал мотор, на рыбалку ездил, наковырял…

— Ничего, дойдем, — подбадривал Егора Тэранго.

— Опоздать можем — уйдет баржа, а следующую двое суток ждать. — Егор позвякивал отверткой, пытаясь добраться до нужного винтика.

А вот, наконец, и карьер. Издалека заметил Тэранго большую насыпь песка — словно сказочная гора высилась над низким берегом. У берега баржи не было.

— Ушла баржа, — констатировал Егор, — сейчас узнаем, давно ли ушла.

Лодка пристала к изрытому большими машинами берегу. Егор спрыгнул с борта и побежал в вагончик.

— Только что ушла, сейчас догоним, — сказал Егор, запрыгивая в лодку.

Он дал полный газ, но мотор опять дал сбой, снова Егор прокачал грушу. Взревел мотор, лодка вышла на глиссирование, рванулась вперед. Егор теперь постоянно подкачивал грушу, поддерживая высокие обороты, и какое-то время лодка шла плавно, разрезая водную гладь. Вдруг мотор поперхнулся и заглох. Сколько ни дергал Егор заводной шнур, мотор не заводился. Они пристали к берегу.

— Послушай, Тэранго. Мы сейчас протянем на веслах вот до того наклоненного кедра, а там перетаск метров сто, не больше. Я помогу перетащить облас. Там и дождешься баржу. Она долго, однако, пару часов будет пыхтеть. Тут петля очень большая.

— Перетащимся, — согласился Тэранго.

По расчищенной тропинке тащить облас вдвоем не составило большого труда.

— Мы тут всегда перетаскиваемся, — сказал Егор.

— Видно же тропу, — подтвердил Тэранго.

Егор дождался, когда из-за поворота показалась баржа, только тогда попрощался с Тэранго, еще раз поблагодарив за то, что помог людям сделать так, чтобы вода ушла в море.

— Ты великий шаман, ты преодолеешь все препятствия, духи земли нашей помогут тебе. Ты сделал так, что вода ушла, люди благодарны тебе, духи воды будут благосклонны к тебе.

— Без добрых людей, что встречались мне, без твоей помощи — не смог бы я преодолеть такой путь, — Тэранго обнял Егора, не смевшего первым прикоснуться к своему спутнику.

Егор из кустов наблюдал, как Тэранго пересек реку, сблизился с баржей. Какое-то время он еще понаблюдал за медленно ползущей горой песка, дождался, когда Тэранго затащил облас. И в этом ему помог человек, находящийся на барже. Егор узнал человека, сопровождавшего эту огромную плывущую гору песка. «Теперь Тэранго доберется до Нижневартовска, Иван — мужик надежный, он поможет», — подумал Егор и скрылся в береговой зелени.

Тэранго приблизился к барже. На самом краю сидел человек на корточках и чистил картошку.

— Откуда ты такой взялся на этой лодчонке? Не боишься утонуть? — удивился он внезапно появившемуся обласу.

— У меня лодка деревянная, она не тонет. А ты не боишься утонуть на своей железке, груженной песком. Целую гриву, однако, везешь.

— Моя железка не утонет, не боись. И куда ты на своей деревяшке?

— В Нижневартовск. Возьмешь меня или боишься, что утонет твоя железка?

— Да залезай, не жалко. Только веселей будет. Как тебя зовут?

— Тэранго.

— А меня — Иван.

Тэранго, изловчившись, взобрался на баржу. Иван придерживал облас, прижимая его к железному борту. Вытащили долбленку на песок. Иван смотрел на Тэранго широко открытыми глазами. Не сразу и поймешь: или от удивления он так округлил глаза, или это их естественное выражение. Только через какое-то время Тэранго привык к необычно широко раскрытым глазам своего попутчика.

— Ты ведь не из местных. Я тут всех знаю, но и по лицу вижу, что похож скорее на ненца.

— Правильно, наблюдательный ты человек. Ненец я. В тундре живу, недалеко от Тазовского. Слыхал о таком?

— Как не слыхать? В тех краях у меня кореш работает — Вовка: по Тазу ходит капитаном. Звал меня, но я уже здесь обвыкся. Да!!! Занесло тебя, брат, далече, однако. И что же тебя потянуло в такую даль?

— За очками еду в Нижневартовск, — выпалил Тэранго.

— За очками?! Чей-то я не возьму в толк: ты меня разыгрываешь, или и вправду — за очками?

— И вправду… — ответил игриво Тэранго. — Сколько мы будем пилить до Нижневартовска? — спросил он как-то развязно.

— Послезавтра к вечеру будем на месте.

— А там что, песку нет? — спросил Тэранго.

— Есть. Там везде песок под ногами…

— Так зачем издалека везти то, что под ногами лежит?

— Мы того не знаем. Нам велено, вот и везем. Велят воду везти — повезем и воду обскую, — смеясь, легко и весело отвечал Иван.

— M-да… Слышал я, что там чудеса разные творятся, но чтоб такие… Песок везут туда, где он уже есть, а если надо, то и воду, значит, возить могут обскую. Это что ж получается: зря соляру жжешь. Чудак ты человек, однако…

— Так я-то при чем? — Иван продолжал чистить картошку.

— Ну ты же везешь?! — Тэранго стал набивать трубку.

Иван вытащил сигареты с желтым фильтром, что удивило Тэранго. Он только один раз видел такие сигареты. А курил их начальник почты.

— Покажи-ка, — протянул к блестящей пачке руку Тэранго.

— Что, сигарет не видал?

— Видать-то видал, да в руках таких сигарет не держал. Боишься, что сигарету твою выкурю?

— Хоть все выкури — не жалко, — ответил Иван.

Тэранго, покрутив пачку, отдал Ивану.

Так могла бы беседа перейти в перепалку, но Иван вдруг повторил:

— Не скоро в Нижневартовске будем. Отдохни маленько, а то руки, поди, устали маслать целый день, — Иван пытался повернуть беседу в другую сторону.

— Да, конечно, усталость бывает, но у меня в обласке работают только руки, а у тебя тут, на этой железке, и уши устают, и глаза, и нос от соляры может закрыться…

— Да, ты прав, старина, в ушах точно уже звенит. Дух солярный уже в печени, но такая у меня работа… Может, чаю выпьешь?

— Чаю можно, не откажусь, — Тэранго смягчил тон.

Иван побежал вдоль борта баржи в сторону буксира. Вскоре он вернулся с закопченным чайником, поставил его на примус, подкачал насос, зажег от спички.

— Как же ты в такое длительное путешествие налегке собрался? Вот это весь твой скарб? — он указал на завернутый в брезент сверток.

— А у меня все есть: чайник, кружка, топор, шкура оленья. Кусок брезентухи для укрытия от дождя…

— Да-а-а, не густо.

— А зачем человеку больше? Дрова у меня есть на каждой остановке. Рыба тоже всегда есть: у меня для рыбалки сетка имеется. Подстилка мягкая тоже всегда найдется. Природа все придумала для человека. Только пользоваться нужно уметь этим добром.

— Ну а холод если ночью…

— Так у меня малица — вот я на ней сижу.

— Да-а-а, издалека путь держишь, — еще раз удивился Иван.

— Три месяца уже как из дому.

— Вот это да-а-а! — воскликнул Иван. — Ох и досталось тебе, поди? Там, на северах, где ты живешь, солнца мало бывает, говорят, ночь по полгода.

— Так и день также — полгода. Там мы у солнца в почете. Оно вокруг нас все лето пляшет, — улыбается Тэранго.

— Но полгода-то его нет, — возражает Иван.

— Это мы сами просим его спрятаться, чтобы глаза отдыхали, — улыбается Тэранго.

— Ну а что за нужда погнала тебя за очками? Свои, что ли, потерял? — спросил заинтересованно Иван.

— Ну, тут в двух словах не расскажешь.

— А у нас времени мно-о-о-го, — протянул Иван.

И Тэранго поведал своему новому знакомому о возникшей мечте купить очки, потому что его старший друг — старик Кути — прочитывал газеты раньше и, когда передавал очки Тэранго, обязательно сообщал все новости.

— После него газеты читать уже неинтересно, — сказал Тэранго. — Этой весной умер Кути и очки «забрал» с собой в нижний мир.

Иван слушал своего попутчика очень внимательно, стараясь не перебивать, но все же не сдержался:

— Как это забрал? Он же умер.

— Я сам положил ему в гроб очки, хоть он их мне завещал.

— Зачем? Они же тебе нужны, ему-то газет теперь не читать. Там почту не возют, — пошутил Иван.

— Зря шутишь, Иван. Там, в нижнем мире, он будет читать. Мы ему и газеты положили, — сказал твердо Тэранго, чтобы избежать повторных глупых вопросов.

— Я ничего такого не слышал, — извиняющимся тоном произнес Иван. — Я не хотел тебя обидеть.

— А я и не обиделся, я знаю, что русские так не делают. Как-то Сергей — мой новый знакомый, сейсмик — сказал: «У каждого народа своя порода».

— Да-а-а-а… За очками тысячу верст, — произнес задумчиво Иван.

— Ну не только за очками. Посмотреть хочу, как нефть добывают, как люди живут.

— Где же ты остановишься в Нижневартовске?

— А мне Сансан — знаешь такого? — адрес своего друга дал.

— Как же. Сансана я знаю. Да и кто же тут, на реке, не знает Саньку Санарина? Его все знают. Хоть и молодой, но капитан толковый.

Тэранго, конечно же, было приятно слышать столь лестные слова о новом друге. Он вдруг подумал о Сансане, который сейчас один собрался в рейс к Захару и Даниле.

После возникшей паузы Иван предложил Тэранго поселиться в общежитии: там всегда есть свободные места, потому что в основном мужчины работают вахтами и места пустуют.

— Поживешь несколько дней, а потом я тебя обратно баржей отправлю, а может, и моя вахта выпадет. Хватит тебе три-четыре дня? — спросил Иван.

— Может, и хватит. Сам еще не знаю. Дело у меня есть, — замялся Тэранго.

— Какое дело? Может, я чем помогу?

— В милицию нужно зайти. Браконьеры там, в верховьях, вертолетами летают: лосей бьют, на медведей капканы ставят… Шибко безобразничают. Я номер вертолета запомнил, я всех их в лицо знаю, — вдруг поведал Тэранго о своих планах.

— Ну-ка, ну-ка… О каком таком вертолете ты тут толкуешь? — живо поинтересовался Иван.

— Я же сказал — браконьерском.

— А как выглядели те браконьеры? Ты сказал, что сам их видел и даже запомнил, — тревожно, оглянувшись вокруг, словно боялся подслушки, спросил Иван.

— Ну старший, похоже, такой плотный, с красным лицом… Его Петровичем называли. Еще один такой худой, длинный, с усами, а еще один бородач с темным лицом…

— Так я и знал. Так он, этот мордатый, и есть почти главный тут милиционер, и дружки его тоже в милиции работают. Он же заместитель начальника милиции. А его друзья-нефтяники вертолет ему дают. Ох и влипнуть ты мог: прямо в руки и пришел бы. О нем, об этом Петровиче, нехорошая молва идет… Уже жаловались, да только потом жалобщиков-то найти не могут.

— А что же делать? — спросил недоуменно Тэранго. — Они же браконьерят.

— Ничего пока делать не нужно. Вот приедем — я тебя в общагу поселю. У меня будет десять суток выходных. Ну… — задумался Иван, — первые трое суток не в счет.

На его лице появилась какая-то глуповатая улыбка, но Тэранго не понял смысла произнесенной последней фразы про «трое суток», а переспросить не решился, надеясь, что со временем все само собой прояснится.

Маленький самолет, прозванный в народе кукурузником, или этажеркой, сотрясаясь и содрогаясь при каждом порыве ветра, проваливаясь в воздушные ямы так глубоко, что кишки доставали до самого горла, продирался сквозь липкие серые облака и, наконец, выбежал по своей воздушной дорожке на простор. Чем дальше он уходил на Север, тем чище становилось небо, порывы ветра ослабевали, и самолет поплыл по воздуху плавнее; лишь монотонный гул, рождавшийся будто от самой обшивки самолета, въедался в самое нутро каждого пассажира. Дрожало все: и стенки самолета, и сидения, притуленные к круглым окошкам, и стекло, и рядом стоящий чемодан с металлическими угловыми наклепками.

Зинаида всматривалась в медленно плывущую картину внизу. Самолет летел вдоль реки, которая, петляя, раздваиваясь местами на рукава, снова сливаясь в единое русло, устремлялась туда, на Север, в небольшой поселок Тазовский. Однажды она там уже была двадцать лет назад. Освободившись из колонии, стройки под номером пятьсот три, они с Настей добрались до Тазовского. Около месяца пришлось тогда ждать хоть какого-то транспорта, чтобы покинуть этот опостылевший Север. За это время Настя познакомилась с местным капитаном речного судна и осталась там, в Заполярье, а Зинаида все же решила вернуться на Юг, в родные, как говорится, пенаты.

В родных местах ее никто не ждал. Родительский дом отошел в пользу государства. Давнишние события отложились в памяти людей очень уж по-разному, и многие приняли Зинаиду если не враждебно, то с обжигающим холодком. Нет-нет, да и бросит кто-нибудь «отщепенка» или «вражина». Молодая, но уже такая израненная, покрытая рубцами душа бунтовала от тяжелого горьковатого привкуса, возникшего вдруг от несостоявшегося сегодня, от невозможности предугадать, что же принесет с собой завтра. Она обрела после лагеря нелюдимость и как следствие — одиночество: поначалу не то что видеть — слышать никого не хотела. У нее была своя правда, расходящаяся с правдой ее односельчан. Они помнили девочку-подростка с косичками и яркими бантами, а сейчас перед ними предстала взрослая, вздорная, «как и ее отец», особа, грубая баба, «нелюдимая, как ее мать».

И вот теперь, прежде чем решиться на эту безрассудную, как ей казалось, поездку на Север, она снова побывала на далекой солнцеликой родине. Она словно искала поддержки, которая должна была бы исходить от родной земли, от родных окон своего дома. Но на отцовский дом она могла взглянуть только через высокий забор. В чисто вымытые стекла смотрели цветы, выращенные и политые не маминой рукой. Ровный новый забор словно отрезал, отделял ее от родного порога. Пробуждающиеся воспоминания никак не помещались в этом чужом теперь для нее доме, чужом дворе. Воспоминания жили не здесь. Она в этом убедилась тогда, когда обливалась горькими слезами, стояла у выкрашенного яркой охрой забора. Она ни с кем из односельчан не встретилась, никто не узнал ее. «Только время потеряла», — укоряла она себя.

Вдруг мысли, уведшие Зинаиду в прошлое, прервались, как непрочная нить под тяжестью; воспоминания испарились и исчезли, словно шарик, наполненный невесомым газом. Она прилипла лицом к иллюминатору, сердце сжалось до боли, до тошноты. Там, внизу, от самого берега реки и далеко, сколько можно было видеть с высоты полета, просматривалась песчаная полоса, легшая на землю белесым рубцом, разорвавшая бесконечную тайгу на две части — северную и южную. Сколько тачек песка высыпали в этот «рубец» невольники безумной стройки? Сколько людей полегло в этой тайге, в болотах порвало свои жилы? В каком месте ее отец перевернул последнюю груженную тяжелым песком тачку? Глаза Зинаиды увлажнились, она часто захлопала ресницами, вытерла платочком глаза. Напротив нее сидела уже немолодая женщина, она также не отрывала от иллюминатора мокрое от слез лицо.

Вскоре самолет приземлился на бетонную полосу. Мотор заглох, будто поперхнулся, и наступила звенящая тишина. Вышел пилот, потом все пассажиры, разошедшиеся как-то вдруг; и в небольшом зале аэропорта Зинаида оказалась в совершенном одиночестве. Над аэродромом сгустились тучи, невесть откуда взявшиеся, украв солнце, так весело блестевшее там, в небесной выси. Зинаида, оглядываясь по сторонам, зашла в деревянное здание, служившее укрытием для пассажиров.

— Вас никто не встретил? — спросила женщина средних лет.

Зинаида распознала в ней служащую аэропорта.

— А меня никто и не должен встречать, — ответила Зинаида.

— Садитесь вон в тот автобус, он довезет вас в центр, а то больше никакого транспорта не будет, а пешочком все же далековато. — Женщина проводила Зинаиду до дверей, махнула водителю, уже закрывшему дверь и готовому тронуться с места, рукой.

Дверь автобуса отворилась, и Зинаида с благодарностью посмотрела на дежурную.

— Спасибо, — мягко произнесла она.

Дверь со скрипом закрылась.

— Сколько стоит проезд? — спросила Зинаида у водителя.

— Нисколько, — ответил он, — садитесь на свободное место. Первый раз у нас? — спросил он.

— Второй, — ответила Зинаида, — но тот первый раз был очень давно.

Как и во многих небольших селениях, администрация, почта и магазин располагались рядом на одной площади. Зинаиду интересовало почтовое отделение. Синяя вывеска, такой же синий ящик для писем под ней и что-то наподобие цветочной клумбы перед входом, на которой цвели жидковатые желтые цветы, указывали на то, что почта находится в этом рубленом доме.

— Смотри-ка, бархатцы! — громко изумилась Зинаида.

— А вы думали, у нас тут белые медведи ходят? — спросил какой-то мужчина.

— Да нет, — ответила, улыбаясь, Зинаида, — двадцать лет назад здесь тоже цвели бархатцы.

— Это уже другие, — в тон ей ответил мужчина. — Вы кого-то ищете? — спросил он, заметив, как Зинаида стала осматривать одно за другим деревянные здания, сгрудившиеся в центре селения.

— Да, мне нужен капитан Ильин Владимир Иванович. Собственно, мне нужна его жена Настя.

— Владимир Иванович? Знаю, знаю и Настю знаю. Вот туда к реке спуститесь и справа увидите дом с большой антенной на крыше. Володя — известный у нас радиолюбитель. Не промахнетесь.

— Спасибо, по такой примете я найду обязательно.

— Найдете.

Настя развешивала на улице белье. Пользуясь тем, что ненадолго установилась хоть какая-то мало-мальски приемлемая для такого дела погода, она торопливо набрасывала на веревки белоснежные простыни, ловко защипывая их деревянными прищепками. Вдруг она замерла, прищепка, щелкнув в пустоту, упала на землю.

— Зинка! Тебя каким ветром?… — Настя бросилась к подруге.

— Попутным, — пыталась отшутиться Зинаида. — Да, Настенька, мне, видимо, сам Боженька помогал, — голос ее дрогнул.

Они обнялись и долго стояли так неподвижно, вздрагивая плечами.

— Что ж мы ревем, дуры, — радоваться нужно. Надеюсь, не беда тебя привела сюда? — тревожно посмотрела в глаза подруге Настя. — Давненько от тебя писем не было.

— Да нет, не беда меня привела, а даже, может, наоборот.

На стол Настя поставила бутылку водки. Пока Зинаида нарезала хлеб, она разлила из зеленоватой бутылки в два граненых чайных стакана, убрала пустую со стола. Стаканы были полные, под самый верх.

— Только потоптать осталось, — проронила Зинаида.

— Ну, давай за встречу, чтоб нам не попадать туда, где пропадают, чтобы не пропасть там, куда попадают, — произнесла Настя свой привычный тост.

Стаканы глухо брякнулись друг о друга, расплескав влагу, а через мгновение уже стояли опрокинутыми вверх дном на краю стола.

— Твои-то где? — спросила Зинаида, обводя глазами пустую комнату.

— Володя в рейсе, малая Зинка у бабушки под Питером — на лето отправили, а старший на практике у Володи. Он же моряк у меня. Еще год учиться осталось. Капитаном хочет быть, как батя. Расскажи-ка лучше о себе, подруга, — Настя пристально посмотрела в глаза Зинаиде и приготовилась слушать.

— Сейчас переоденем тебя, переобуем. Сколько можно в резиновых сапогах ноги парить? Да и нельзя тебе в таком наряде разгуливать, ты как елка новогодняя — за версту светишься. Устроим на койку, — бросал фразы Иван в передышках, пригибаясь не так под тяжестью тащимого им обласа, как пытаясь не высовываться над изрытым песчаным берегом.

С другого боку лодки-долбленки изо всех сил помогал ему Тэранго. Облас медленно полз в гору, оставляя за собой ровный след. Подтащили облас до травы и кустистого ивняка. Выломав большую ветку, Иван спустился к самой воде и заровнял свежую борозду. Тэранго тяжело отдышался. Присев на борт обласа, молча набивал трубку, наблюдая за товарищем.

Берем шмотки, — сказал Иван, тревожно окинув взглядом пришвартованную баржу, берег вдоль реки, — и — в общагу, — закончил он фразу через время.

Противная тревожность зародилась внутри, даже похолодело за грудиной, когда увидел Иван приближающийся к буксиру уазик. Облако пыли, клубясь и кувыркаясь, норовило обогнать его, закрывая почти всю машину. Свежим прибрежным ветром пыль унесло, и машина остановилась у самого трапа.

— Фу ты! — Иван даже потный лоб протер тыльной стороной руки. — Я уже подумал — менты.

— Как бы они узнали? — удивился Тэранго.

— У капитана рация есть. Правда, мужик он нормальный, просто так не проколется, — сказал Иван, а в это время по трапу к машине спускался человек в черном кителе и с золочеными погонами.

Тревога перекинулась к Тэранго. Он знал, что, однажды овладев душой, страх и тревога долго потом держат ее в своих липких объятиях. Он, поспешая, шел вслед своему новому другу, шагавшему метровыми шагами. Облас спрятали за вагончиком, служившим раздевалкой для рабочих речпорта, прикрыли его брезентухой, да сверху еще прижали старыми досками, валявшимися на берегу. Баржа с песком стояла под разгрузкой, и над ней уже склонялась стрела портового крана. В руках Тэранго нес увязанный веревками куль со скарбом, на плече висело ружье и скатанная в рулон теплая малица на грязной бечеве. Мимо промчались здоровенные самосвалы с уже погруженным песком, обдавая клубами пыли и едкого солярного дыма. Пекло солнце. Пот струйкой сбегал с лица Тэранго, сердце колотилось, дышать становилось тяжело.

— Ох и духота, — наконец произнес он и остановился.

Иван, оглянувшись, оценил состояние Тэранго, взял у него куль с вещами, водрузил на свой рюкзак.

— Тут уже рядом, — сказал он.

Одноэтажное общежитие разместилось под разложистыми тополями, дававшими густую тень.

— Кто это с тобой, Кукушкин? — спросила строго вахтерша сурового вида.

Она сидела за стойкой-парапетом словно скала. Шевелилась только голова на толстой невидимой шее.

— Это мой товарищ, он пока поживет у меня в комнате. Санька-то Зобов на месяц уехал. Вот на его месте поживет. Не боись, Семеновна, это наш коренной северянин.

— Знаем мы их, коренных…

— Он не пьет, — упредил вахтершу Иван.

— За ухо льет, — передразнила строгая голова из-за стойки-парапета.

— Серьезно, Семеновна. Человек он очень даже положительный, — Иван наклонился к голове и сказал таинственно шепотом: — Он шаман, самый настоящий, только никому ни-ни, а то сама знаешь… — И он приложил к губам палец.

Семеновну словно ошпарили: она округлила глаза так, что казалось, они вот-вот выкатятся из орбит и упадут на перегородку, перекрестилась.

— Ладно, проходите, но чтоб…

Но Иван и Тэранго уже не слышали, что там хотела напутствовать строгая Семеновна, которая вдруг стала такой сговорчивой.

— Семеновна — баба что надо, боевая. Однажды на Гришку Опарина бросилась, а тот пьяный очень уж непредсказуемый бывает, а тут — с ножом. Так Семеновна сбила его с ног, навалилась всей тяжестью своею и отобрала нож, еще и подзатыльника успела отвесить. Вот такая она у нас отчаянная, а вот колдунов всяких, шаманов ужасно боится — суеверная.

— Да не шаман я, не колдун, что вы все на меня: шаман, шаман, — рассердился Тэранго.

— Ну на время будешь шаманом, — ответил Иван.

Тэранго молчал, не зная, как реагировать на это, как ему показалось, наваждение, навалившееся враз: опасные браконьеры, порядки в общежитии со страшной женщиной на вахте. Все это наводило его на тревожные мысли.

Вошли в комнату. Тэранго продолжал молчать. Иван истолковал его молчание по-своему.

— Ладно, не сердись. Для Семеновны ты шаман. Возьми вот рубаху, брюки. Эти длинноваты будут. Вот Санькины возьми. Он с тобой одного росту, — Иван доставал из перекошенного шкафа сложенную слоями одежду. — Койка твоя вот тут, — он указал на застеленную кровать. — Сейчас пойдем в столовую, перекусим маленько. Ты должен знать, где наша харчевня. Дня три будешь обходиться без меня. В город не ходить, милицию не искать, — строго наказал Иван. — Я буду через три дня.

Тэранго заметил, что однажды он уже слышал о трех днях, которые «не в счет». Действительно, Иван после обеда исчез. Не появился он ни вечером, ни на следующий день. Тэранго два дня не выходил из комнаты, кроме как в столовую и обратно. Проходя мимо строгой вахтерши, он даже глаза закрывал — так боялся, что вдруг она что-нибудь спросит. Семеновна испытывала такое же чувство неимоверного страха перед шаманом. У нее однажды спицы выпали из рук, когда Тэранго поравнялся с ней и попытался что-то спросить. И только на третий день утром, когда Тэранго направлялся на завтрак, Семеновна все же набралась смелости: ей хотелось не то умилостивить, не то успокоить шамана, а может быть, просто освободить место в ячейке для почты.

— Не беспокойтесь, — сказала она масляным голосом, вручая газеты, — Ваня скоро приедет. Он всегда, как с вахты возвращается, к жене едет в тюрьму. Нужно же ее поддержать. Он парень хороший, да и Нинка у него баба добрая. Кажется мне, что оговорили ее, — пробасила низко вахтерша, не обсказывая подробности, полагая, что шаман и так все знает.

Но Тэранго не знал, куда исчез его друг.

— А вы действительно водочкой не балуетесь? — полюбопытствовала она, осмелев.

— Нет, я не пью, — тихо ответил Тэранго.

— Шаманам нельзя? — спросила она, понижая голос.

Тэранго насупился, промолчал, не решаясь отрекаться от присвоенного ему такого звания, но и соглашаться вслух тоже не хотелось, дабы не разгневать добрых духов, охраняющих его душевный покой.

…Наконец-то появился Иван — так же неожиданно, как и исчез: открыл Тэранго глаза, а Иван сидит на своей койке, будто и не было этих трех дней без него.

— Привет, Тэранго. Что это ты среди дня подушку мнешь? — спросил, снисходительно улыбаясь.

— Устал, — сказал Тэранго, иронично улыбнувшись, — больше всего человек устает от безделия и неизвестности, которая ждет. Я не знаю, что ждет меня впереди, я не знаю, куда исчез мой друг, — Тэранго укоризненно посмотрел на Ивана.

— Неловко об этом говорить, но что теперь таиться, — начал Иван, — на свиданку ездил к жене. Тут тюрьма недалеко. Стольник отдашь — и пожалуйста, устроят свиданку, а так не допросишься. Жена там сидит. За растрату. Хоть и не она эту растрату сделала. Но ничего не попишешь — стрелочники у нас виноваты. Тут без этого твоего знакомого мордастого майора Кислухина не обошлось. Он дело состряпал: жену своего дружка выручал. Такие вот дела, мой друг. Я тоже устал, очень устал. Извини, Тэранго, но я чуток вздремну, с твоего позволения, и займемся твоими делами.

Долго в эту ночь пробивалось тусклым светом в городскую темноту окно кабинета исполняющего обязанности начальника милиции. За окном, раскинувшись на черном кожаном диване, сидел человек в майорских погонах, по другую сторону журнального столика в креслах восседали его друзья Николай и Юрий. На столе стояла початая бутылка коньяку в соседстве с открытой банкой самодельной лосиной тушенки и нарезанными вдоль свежими огурцами, разваленными на алюминиевой фольге.

Даже при самом отдаленном приближении становилось понятным, что атмосфера в кабинете витала тяжелая. Мрачные лица, нервные ерзания хозяина кабинета, бегающие по лицам присутствующих желваки, короткие, но мрачные реплики — все указывало на то, что тягостная озлобленность обитателей кабинета ждала какого-то выхода. Пока хозяин кабинета молча, смакуя, потягивал коньяк, его друзья, выпившие свои дозы залпом, хрустели огурцами.

— Как же ты, Юрик, ханта прозевал? — в упор тяжелым взглядом сверлил друга Николай.

— Я и сам понять не могу, как сквозь землю провалился. Сел в автобус и исчез. Я же этот автобус весь маршрут сопровождал. Не мог он незамеченным выйти… Но как-то вышел… Может, он колдун какой-то или шаман? — заплетающимся языком пояснял уже в который раз Юрик.

— Перестреляли уже всех шаманов, — грубо ответил майор, — нажрался уже, свинья. Когда успел? — Петрович не на шутку разгорячился.

— Так я с расстройства, тоска меня обу… обурела, — оправдывался Юрик.

— Обуяла, — поправил Петрович. — А ты уверен, что он сел в автобус?

— Так все студенты видели, как он садился в автобус… — нетвердо ответил Юрик, растягивая слова.

— Ты говорил, что все видели, как он бежал к автобусу, — перебил его шеф.

— Ну да, бежал к автобусу. Раз бежал, значит, сел…

— Это уже домысел. Бежать и сесть — это разные вещи. — Петрович встал, прошелся по кабинету. — Он не сел в автобус. Он спрятался за кучей мусора. Я уже был на этой остановке. Вопрос теперь в другом: он уехал следующим автобусом или ушел с остановки пешком? Судя по тому, что его больше никто не видел, — а не заметить его, такого красивого, не могли — он уехал следующим автобусом. А вот где он вышел — это тоже вопрос. Скорее всего, доехал до конечной — там ближе к реке. Он же рекой прибыл. У него же облас свой. Вот облас и нужно искать завтра, с самого утра. Общежития все просеять, начинать с тех, что ближе к реке. Найти экспедитора, что песок сопровождал: мне уже доложили, что прибыл он на барже. Машины завтра все проверять, которые из города выезжают. Перекрыть все выезды, все тропы! Чтобы мышь не проскочила! — возвысил голос майор. — Юрику больше не наливать, — обратился он к Николаю, — а то утром его не добудишься.

— Мне чуть-чуть — и все! — попытался возразить Юрик, но шеф так посмотрел на него, что охота выпить пропала враз.

— Ну выловим этого ханта — и что делать будем? — спросил Николай.

— А сам как думаешь? — переспросил Петрович.

— Ну… Посадить пока в одиночку, а там посмотрим, или…

— Конечно, лучше «или», — перебил Петрович, — его никто искать не будет, он здесь чужак. Но тут вот в чем загвоздка — поймать его сначала нужно, а он, как оказалось, не простой глупый хант, как изволил выразиться этот оболтус, — Петрович повернулся к Юрику, наклонившемуся низко над столиком в позе пасущегося осла, — а очень даже не простой… ох и не простой… — Петрович, прищурив глаза, зло посмотрел в темное окно.

Николай налил рюмки себе и Петровичу, проигнорировав красноречивые жесты Юрика.

— Погодь чуток, — майор обратился к Николаю. — Сейчас дам распоряжение на операцию «Перехват».

Петрович поднял телефон: «Всем постам ГАИ, всем дежурным…» — он перечислял всех, кого касается данный приказ. Приказом велено останавливать весь автомобильный и речной транспорт «на предмет обнаружения деревянной лодки — обласа, орудия преступления, и лица коренной национальности, подозреваемого в совершении тяжкого преступления, объявленного в розыск». Приказом предписывалось «немедленно докладывать лично временно исполняющему обязанности начальника милиции Кислухину Евгению Петровичу».

Петрович присел на диван, поднял рюмку.

— Чтоб пронесло тучу, нависшую над нами, — произнес тост Петрович.

Он имел в виду не только ситуацию с Тэранго, но в большей мере то обстоятельство, что на недавно освободившееся место начальника милиции города его как зама не прочат, а пришлют, скорее всего, нового из Тюмени. Вот тут-то и может случиться гроза с громами и молниями, если назначат не того.

— Есть соображения, — подошел Николай к начальнику. — Разведка донесла, что на барже с песком, на которой прибыл наш хант, экспедитором был Иван Кукушкин. Я до поры не хотел говорить. Помнишь такого?

— Помню. Баба у него дура, шибко несговорчивая… Помню, как не помнить… С утра общагу его обшарить, — строго сверкнул глазами майор, — Юрика туда пошлем. А ты дружком его займись — Жоркой, тот еще баламут. Вывезут они его завтра, нутром чую.

— Будет сделано, — с готовностью ответил Николай и налил еще коньяку себе и шефу.

Юрик уже спал в кресле, уронив низко голову.

Пока милиция брала в кольцо город, чтобы мышь не проскочила, пока выезжали на неплановые дежурства гаишники, Жорин КрАЗ, оставив все заградительные кордоны далеко позади, грохоча всем своим разболтанным железом, мчался в сторону Самотлора, где на складе ГСМ необходимо было заправить пустые бочки соляркой и бензином. Уже в кромешной темноте КрАЗ остановился у вагончика, тускло освещенного единственной лампочкой на столбе. Громко залаяла собака.

— Пригнись, лежи тихо, — обратился Жора к Тэранго, который послушно прилег на сидение.

Жора вышел из машины. Собака замолчала, узнав в водителе давнего знакомого, не раз угощавшего пирожками. И на этот раз Жора нагнулся, высыпал остатки недавнего пира в измятую миску. Пес благодарно лизнул благодетеля.

— Фу ты! — отшатнулся Жора, вытирая лицо ладонью.

Включилась тусклая лампочка над дверью ржавого вагончика, гнутая металлическая дверь с лязгом отворилась наотмашь, в проеме возникла массивная фигура в майке и огромных трусах.

— Жорка, ты, что ли? — прохрипела фигура.

— Я! А что, не ждал? — игриво отозвался Жора. — Ну ты, Митяй, растешь! Но все вширь.

Митяй выругался.

— Чей-то тебе не спится? Я тебя послезавтра жду.

— Так я же две смены должен своему начальнику — прогулял. Вот и еду раньше — отрабатывать, а то еще премию снимут. Давай-ка не рассусоливай, мне нужно заправить три бочки соляркой и две бензином.

— Накладные…

— Вот, — Жора сунул уже подготовленные накладные.

— Что, и чаю не попьешь? — искренне удивился Митяй.

— Неохота, только что попил из термоса.

— Ну, тогда проезжай к крайней бочке, потом вот к той десятикубовке, — Митяй фонариком осветил нужные цистерны. — В кабине никого нет? — строго спросил Митяй.

— Никого. Как будто сам не знаешь, что я всегда один езжу.

— Знаю, но всякое бывает, — буркнул Митяй и исчез в темноте.

Наконец-то бочки заправлены, Жора спрыгнул с кузова своего старенького КрАЗа, сунул в руки Митяя шланг.

— Ну, бывай! — крикнул уже из кабины в открытое окно Жора и нажал на газ.

Короткая летняя ночь стала разбавляться серостью наступающего утра. Впереди над низким горизонтом все ширилась красноватая полоса, набирая яркости. Слоистые облака темными жгутами держали низкое небо. Вскоре рассвело и по обе стороны разбитой бетонки появились буровые вышки. «Вот отсюда, из этого самого большого Самотлорского месторождения, начинаются маленькие ручейки нефти, которые потом сливаются в большой нефтепровод, — Тэранго думал так, как писали газеты, как рапортовали большие начальники по радио. — Сколько людей трудится на месторождении! И Жора, и Иван тоже причастны к этой огромной работе!» Он смотрел в окно, за которым плясали от тряски низкое небо, низкие сосны на бескрайнем болоте и разбросанные хаотично буровые вышки.

В месте, где бетонка перекатывалась через ручей поверх толстой трубы, служившей мостом, Тэранго схватил за руку водителя так крепко, что машина вильнула опасным зигзагом, крикнул:

— Остановись!

— Ты что, с ума сошел? Чуть в ручей не свалились! Это тебе не олень — тут десять тонн железа! — Жора, громко возмущаясь, все же притормозил, остановился сразу за ручьем.

Тэранго выскочил из кабины и побежал назад. Остановившись на самой трубе, он начал вглядываться в воду. Радужные разводы тянулись по поверхности ручья, суживаясь и убыстряясь перед трубой. Проходя сквозь ее нутро, тягучие цветные узоры лениво расползались в образовавшемся после водоворота омутке. Тихая заводь выходила к песчаному берегу узким заливчиком. Вот именно эту песчаную отмель и искал Тэранго. Странный блеск привлек его внимание. «Вода блестит не так», — подумал он, спускаясь к берегу. Острый мазутный запах ударил в ноздри так сильно, что Тэранго на мгновение задержал дыхание, боясь вдохнуть «заразу».

— Какой противный запах! — вырвалось у него.

— Запах как запах… Нефть! — Жора закурил сигарету. — Тут сейчас по всем ручьям нефть плывет.

— А зачем ее разливают? Так все живое погубить можно.

— Лес рубят — щепки летят, — будто в оправдание, сказал Жора.

— Шибко много щепок, однако. Как бы они лес не засыпали до самых верхушек, — произнес Тэранго, продолжая всматриваться в нефтяные разводы и в лужу прибившейся нефти в заливчике.

— Ищешь, что ли, чего? — спросил Жора.

— Ищу, — глухо отозвался Тэранго.

В это время нефть у самого берега шевельнулась, потом на берег выползло какое-то существо.

— Ондатра, — определил Тэранго, — она измазалась жирной нефтью. Теперь она погибнет. Я ее заметил, когда мы подъезжали к трубе.

— Глазастый, — тихо промолвил Жора.

Тэранго поднял с земли толстую палку, подошел к ондатре, но та уже не имела сил уйти от него. Он замахнулся и ударил ондатру по голове.

— Не могу смотреть, как ей больно, обожженной этим горючим жиром земли, — он выбросил палку, — она уже не жилец: птицы и звери умирают, когда измажутся горючим жиром, — будто оправдывался Тэранго.

Он взглядом искал, чем бы стереть с рук следы этой вонючей и жирной жидкости. Жора подал ему тряпку.

— Вытирай, вытирай, это мое дежурное полотенце, — сказал Жора, заметив нерешительность Тэранго.

Уже сам факт существования таких разливов нефти по всем ручьям, рекам и озерам, такого неисчислимого количества нефтяных вышек поверг Тэранго в задумчивость. В глубине сознания хотелось найти оправдание сложившемуся порядку вещей, когда людям нужно много нефти, но тому, что всю природу приносят в жертву получаемой выгоде, оправданий не находилось. Хоть и делалось это, как хотелось думать Тэранго, из добрых побуждений, глубоко подсознательно он понимал, что происходит какое-то большое неправедное дело с непоправимым исходом. Он пытался понять смысл происходящего, но его понятливость терялась в вопросах: а зачем людям так много нефти? А если все же она нужна в таких количествах, то почему в угоду машинам уничтожается вся природа? И есть ли предел человеческой алчности? Да, именно так думалось Тэранго сейчас.

«А что такое нефть? — думал он. — Это горючий жир земли — так говорили старики. А может, это кровь земли?»

Его сотрясало на каждом стыке между бетонными плитами, а за окном мелькали нефтяные вышки. Дорога дугой уходила в сторону, кончилась бетонка, КрАЗ натужно пополз по наезженной колее в мокром песке. «Может, за поворотом уже нет вышек?» — подумал Тэранго. Однако эти ожидания не оправдались: вышки виднелись везде.

КрАЗ ревел от натуги, дребезжал всем своим железным натруженным телом. Жора молчал, пристально всматриваясь в колею, с трудом удерживая тяжелую машину. Теперь Тэранго совсем по-другому смотрел на нефтяные вышки. Они ему казались такими огромными остриями-копьями, которыми люди прокалывают землю, а она стонет от боли, но люди не слышат этого стона. Ему почему-то вспомнилась школа-интернат, где он учился, вспомнилась медсестра в белом халате, которая иголкой продырявливала его тело, а он кричал, извиваясь в руках крепкого преподавателя. Он помнит испуг, когда на месте укола появилась большая капля крови. А если бы в него вонзили тысячу иголок, он бы, наверное, умер от боли и потери крови. «Бедная земля — сколько крови она теряет, как больно ей от этих тысяч иголок… И льется, и льется кровь земли, заполняя ручьи, реки, озера…»

— Ты хотел посмотреть, как бурят скважины, — вывел Тэранго из оцепенения хриплый голос Жоры. — Подъехать к буровой?

— Нет, я не хочу смотреть, как продырявливают землю, я не хочу видеть ее страдания.

— Олексенко Галина Семеновна? — строго спросил высокий худой милиционер, приглаживая усы, а заодно огораживая поток перегара.

— Она самая, — ответила Семеновна, откладывая в сторону вязание.

Ее уже предупредил Иван о возможном визите милиции, и она смотрела на мятое лицо милиционера спокойно, как только можно было в таком случае. Его красные глаза, очерченные дугами мешки под ними и запах перегара, все же достигший ее видавшего виды носа, сразу вселили уверенность в сначала дернувшуюся душу вахтерши.

— Чего же ты в такую рань-то, касатик? Случилось, может, что? — равнодушным тоном произнесла Семеновна.

— Ничего не случилось. Плановая проверка паспортного режима, — хрипло произнес гость, подняв фуражку и смахнув тыльной стороной кисти пот со лба.

— Так тебе коменданта надо, у нее все документы.

— Без коменданта обойдемся, — ответил милиционер, — вы же тут на вахте постоянно находитесь?

— Да я и живу тута, в общежитии, — подтвердила Семеновна, — мимо меня тута и мышь не проскочит. Я кажного в лицо знаю, а как же…

— Хорошо, Галина Семеновна, — строго сказал милиционер, — а нет ли в вашем общежитии на данный момент посторонних лиц?

— Чего?! — громко возмутилась Семеновна. — Каких таких посторонних лиц? У меня тут порядок. У меня тут, как на границе, никто не пройдет.

У Семеновны муж когда-то служил на границе, и под воздействием его рассказов о пограничной службе она часто сравнивала свою службу с пограничной.

— Я не о том, я не о нарушениях, — снова смягченным тоном сказал милиционер. — Может, кто-то из посторонних просто в гости приходил. Ну, к примеру, к Ивану Кукушкину.

— К Ивану? — Семеновна притворно хихикнула. — Так он с баржи уже пьяный приполз, — соврала она, — какие, извините, к нему гости, смеетесь, товарищ… как вас там по званию? — она скосила глаза на погоны.

— Сержант, — подсказал милиционер.

— Так вот, товарищ сержант. Три дня он, не просыхамши, пил, — хоть бы управу на него нашли, что ли, — незлобно соврала Семеновна, — пожурили бы его, что ли? А то сопьется Ванюша, а человек он совершенно положительный, — начала заводиться Галина Семеновна.

Милиционер сухо сглотнул несуществующую слюну, придержав рукой чуть ниже дернувшегося кадыка.

— Может, соточку пропустишь, мил человек? — участливо спросила Семеновна, уже давно учуяв густо распространившийся запах перегара.

— Можно, если…

— Есть у меня, касатик, чуток спиртику. Я суставы смазываю, а то шибко ломают, так, бывает, ломают, что места не найдешь…

— Давай… те… только быстро — мне еще нужно в общагу лесников.

Семеновна с несвойственной ей проворностью извлекла из-под стола неполную бутылку с надписью на потертой наклейке «Спирт питьевой», налила в стакан. Потом достала графин, который стоял на подоконнике, хотела уже разбавить, но милиционер прытко накрыл стакан рукой.

— Я не разбавляю, — он опрокинул стакан, следом запил водой, ловко налитой Семеновной, и получил от вахтерши неизвестно откуда возникшее яблоко.

— Еще чуток? — спросила она ангельским голосом.

— Потом. Мне с Иваном Кукушкиным поговорить нужно.

— Поговори, касатик, поговори, он сегодня вроде уже трезвой должон быть. Обычно он пьет токо три дня, токо три дня, — повторила она, — комната у него номер четыре, — добавила казенным голосом.

Милиционер — а это был Юрий — зашел в комнату. На кровати у окна спал какой-то человек. Юрий с силой тряхнул его за плечи. Иван открыл глаза.

— Что за безобразие, — промычал он, — спать не дают.

При виде милицейской фуражки и погон в голове пронеслось: «Вот и началась канитель…»

— Иван Васильевич Кукушкин? — спросил строго милиционер.

— Да, он и есть. В чем дело? — спросил Иван совершенно трезвым голосом.

— Проспался? — спросил милиционер.

— Проспался, — ответил Иван, скорчив рожу пострашнее.

— Есть к тебе, Иван Васильевич, парочка вопросов.

— Слушаю.

— Нам известно, что с тобой на барже три дня тому назад в город проник некий человек…

— Хант, что ли? — сделав изумленное лицо, перебил милиционера Иван. Вопрос не застал его врасплох.

— Да. Именно хант. Нас интересует, где он.

— Так он в Сургут собирался, — соврал Иван. — Там у него родня.

Милиционер вышел из комнаты, остановился у вахтерши. Семеновна, уловив его многозначительный взгляд, молча налила немного спирту в стакан.

— Живой хоть там Ванюша? — спросила она и ловко заполнила опорожненную посуду водой.

— Живой, — крякнул сипло милиционер.

Громко прокашлявшись, поправив фуражку, сержант чистым голосом произнес:

— Благодарю, — и быстро вышел.

— Не надо меня благодарить, что мы тута — не понимаем, что ли? — ворчала вдогонку Семеновна.

Бдительная и сердобольная вахтерша снова перекрестилась, как только за сержантом закрылась дверь. Какое-то время она сидела не шелохнувшись, переваривая происшедшие утренние события. Что заставило ее соврать, не проговориться о шамане? То ли страх перед необъяснимой силой шаманской, то ли страх быть изобличенной в нарушении предписанных правил общежитейских — не пускать посторонних; то ли простое человеческое чувство сострадания к страннику, о котором коротко поведал ей Иван. Она достала свое вязание, и в ее руках привычно заплясали спицы, сбрасывая, поддевая петли; а мысли ее уже скоро потекли обычной дорожкой.

Сквозь чистое окно с раздвинутыми белоснежными занавесками в комнату ворвалось солнце. На столе, освещенном его лучами, обозначились контрастные тени от кружек, чайника с загнутым носочком, из которого как-то робко вытягивалась тонкая ниточка угасающего пара. Зинаида поежилась, приподняв плечи, обхватив себя руками, будто стало зябко.

— Что с тобой, Зина? — услышала она голос подруги.

Ответа не последовало. Солнце снова вспыхнуло и тут же вонзилось в вату облаков.

— Как переменчива северная погода… — задумчиво произнесла Зина.

— Ты меня будто не слышишь, — возмущенно продолжала Настя. — Мы же на почту собрались. Скоро обед, а я тебя расшевелить не могу. Может, ты передумала? — Настя посмотрела на подругу, уставившуюся в окно, заметив ее заблестевшие глаза. — Что с тобой?

— А ты как думаешь? Я ведь всю ночь глаз не сомкнула. Только теперь будто очнулась от этого наваждения. Что я наделала? Зачем приперлась, дура? Кто меня здесь ждет? Я его не знаю, он меня… Получу от ворот поворот… И поделом мне… Я же этого не переживу. Понимаешь? — она посмотрела на подругу такими глазами, что Насте стало не по себе. По лицу Зины катились слезы.

Настя тоже заплакала, всхлипнув громко, обняла подругу. Какое-то время они так и сидели рядом, обнявшись.

— Ну все, хватит нюниться!

Настя решительно встала. Она собрала посуду со стола, вытирая на ходу слезы. Умылась, промокнула лицо полотенцем, бросила его Зине.

— Приведи себя в порядок, — строго сказала она.

На почте их встретила молодая женщина-почтальонша. Она помешивала в небольшой кастрюльке с длинной ручкой растапливающийся сургуч. Кастрюлька была помещена в большую кастрюлю с кипящей водой. Сургуч плавился на водяной бане.

— Привет, Люба.

— Здравствуй, Настя, — женщина оторвала взгляд от своей работы, оглядев Настю и незнакомую ей женщину.

— Нам нужен ненец, который возит почту в тундру, — сказала Настя мягко.

— Какой? Их у нас трое.

— Старый такой… Мыртя его зовут вроде…

— А, Мыртя Уккувич? Так он скоро будет. Подождите.

— Как, ты сказала, его зовут? — спросила Зинаида.

— Мыртя его зовут. Мыртя Уккувич Хороля… — ответила Люба.

Пока Зинаида с Настей, примостившись на лавку в углу, ожидали, на почту зашли несколько человек: кто-то забрать пришедшие до востребования письма, кто-то — за посылкой, а кто-то наоборот — выслать посылку.

Утро выдалось погожее: солнце, косыми лучами отражаясь от зеркальной водной глади, слепило Ивану глаза. Он готовил катер к походу. Почерпнув ведром на веревке воды из реки, поставил его на палубу, взял в руки швабру. Мгновение полюбовавшись ясным восходом, окунул швабру в ведро, порывистыми движениями, возмутив ведерную гладь, начал мыть крашенное не в один слой железо. Капитан вышел из рубки.

Бесшумно по деревянному трапу поднялся Мыртя.

— Здравствуй, Володя, — поприветствовал он капитана, — здравствуй, Ваня, — он подал сначала капитану, потом мотористу свою мозолистую узловатую руку. Мыртя говорил с едва заметным акцентом. Особенно он нажимал на букву «р». — Хорошо, что твоим катером пойдем, у него посадка меньше — может, подберемся к чумам, — высказал свое мнение Мыртя.

— Все от воды зависит, — ответил на это капитан.

— Да-а-а, — протянул Мыртя, — дожди добрые прошли, может, не успеет быстро скатиться вода.

Володя поднял голову. По тропе к речке спускались Настя с Зинаидой. Подруги несли ношу — большую сумку, растягивая ее в стороны за длинные ручки. Весь скарб уместился в эту сумку, отданную Настей: не с чемоданом же ехать к жениху. Зина, опустив голову, мелко перешагивала с ноги на ногу, как делают обычно, спускаясь вниз по песку. Это потом она расскажет Насте, что ног под собой не чувствовала, что не замечала ничего вокруг, что даже не слышала ничего и никого. Это потом она поведает подруге о страшной силе внутреннего протеста, мешавшей ей реально оценивать события. А сейчас она держалась за ручку не очень-то тяжелой сумки и следовала рядом, как ослица на поводке, — так она потом определит свое нынешнее состояние.

Трап убран, катер, издав какой-то истерический гудок, сорвавшийся в конце на свист, стал разворачиваться и вышел на фарватер. Только теперь Зинаида поняла всю необратимость ее странной, невероятной, кошмарной (какие только эпитеты не приходили в голову) истории. Ей упорно лезли в голову навязчивые мысли о необходимости все вернуть вспять, остановить катер, выпрыгнуть, наконец, за борт… Нужно что-то предпринять. О, если бы она обрела чудесным образом способность нарушить течение времени, событий…

— Что я наделала?! Что я наделала?! — запричитала она, склонив голову на недавно выкрашенную металлическую окантовку машинного отсека.

Там, внутри отсека, многосильный мотор, набравший максимальные обороты, глушил ее рыдания. Только сейчас для нее стало достаточно ясным, что дороги назад нет и все, что ждет ее впереди, зависит от множества обстоятельств, но главные, как ей казалось: ее желание, ее зарождающаяся любовь к мужчине, которого еще не видела. Что же, в конце концов, определит ее судьбу?

Подошла Настя. Она обняла за плечи верную подругу, прислонила голову к ее плечу. Зина ощутила приятное тепло. Настя улыбнулась, вытерев слезы, затем достала платочек и промокнула глаза подруги.

— Не плачь. Теперь все в воле Бога, — она перекрестилась.

— Я не понимаю, что со мной происходит, — всхлипывая, говорила Зина, — я не знаю, что меня ждет впереди. И я уже ничего не могу изменить…

— А ничего менять не нужно. Положись на Мыртю — он человек мудрый.

При упоминании имени почтальона глаза Зины блеснули надеждой, и это не прошло мимо внимательной и чуткой Насти.

— Да, он не стал бы рисковать. Он знает Аули, — продолжила Настя, — а с каким почтением он отзывался о Тэранго. Видимо, он большой авторитет и для него, и для Аули.

— Аули, Аули, Аули… — произнесла задумчиво Зинаида, загадочно улыбнувшись, — я будто уже знакома с ним.

— А ты, подруга, хорошо выглядишь. Похудела, что ли? — Настя отстранилась, оглядывая Зину.

— Только сейчас заметила? — Зина поправила накинутую на плечи легкую кружевную белую шаль. — Я с того момента, как взяла в руки это письмо, ни спать, ни есть не могу. Я столько слез выплакала…

— И глаза, что ли, у баб от слез краше становятся… — Настя посмотрела в синие глаза подруги.

— Слезы, Настенька, шибко горькая краска, — и лицо Зинаиды озарилось легкой воздушной улыбкой.

— Пойдем чай пить, — Настя осталась довольной тем, что настроение Зины переменилось к лучшему.

После завтрака Зина, посетовав на разбитость, навалившуюся вдруг слабость, легла отдохнуть. Она долго ворочалась с боку на бок — сон не шел. Даже убаюкивающий монотонный гул, исходящий из моторного отсека, как заметила Зина, не так громко навязчивый, как на катере Сансана, долго не мог склонить ее ко сну. Она не спала, но и утверждать то, что ее сознание было совершенно ясным, рассудок не помутнен, вряд ли было бы справедливо. Возможно, это туманное состояние, вызванное повышенным вниманием к ее персоне, общим состоянием невероятного напряжения, вылилось в такую запредельную усталость.

Зина поправила шаль на плечах, прошлась вдоль берега, остановилась, устремив взор вдоль реки, по этой извилистой блестящей дорожке, туда, откуда пришел катер. Она искала защиту у прошлого, она тщетно силилась вспомнить сон, приснившийся ей сегодня днем. Сон был о чем-то светлом, не зря же она проснулась в хорошем настроении. Но в деталях, в подробностях он никак не приходил, как бы она ни силилась. Думалось о чисто женском счастье. Почему-то оно уже не мыслилось без Аули; и Зинаида вдруг физически почувствовала тепло мужской ладони на плече. Она оглянулась, но никого рядом не было. «Папкины ладошки», — мелькнуло в воспаленном мозгу. Вдруг в ней зарождалось сомнение, верно ли она поступила, сорвавшись с места и, очертя голову, ринувшись в этот, как ей казалось, омут. Все, что с ней сейчас происходило, выходило за пределы ее понимания, за пределы здравого рассудка. Так она думала, стоя на берегу неизвестной речки, в ожидании встречи с неизвестным пока мужчиной.

Внезапно всплыло в памяти то страшное время. Почему именно сейчас так явственно в подробнейших мелочах вспомнилось то жуткое состояние, когда, присыпанная песком, боясь пошевельнуться, она ощутила себя вдруг спеленатым ребенком? Разве забыть ей прилипший к щеке соленый от слез песок и оттого теплый, как отцовская рука? А вот погребение отца выпало из памяти… Вдруг она вспомнила, что не хоронила отца — «не положено». «Не положено» было и проститься, но добрые люди помогли. Почему-то вновь вспомнились папкины ладошки. Не его ли ладошка недавно коснулась ее плеча?

Стоит ли удивляться тому смирению сотен и тысяч обездоленных людей, невинно осужденных, безропотно влачивших свое безрадостное и беспросветное существование, не имевшее благополучного конца. Но начало у каждого было свое, всегда неожиданно появившееся, как битое стекло в еде. И все же ее удивляло, как люди быстро приспособились к болям, стонам, витающему вокруг запаху тяжелого потного духа и унизительному окрику вертухая; к сжавшемуся личному пространству до размера койки у стены барака; до табурета за большим, грубо тесанным столом в столовой; до словно прибитой к рукам тяжелой тачки с песком…

Зина стояла спиной к катеру, к своим друзьям и, как ей показалось, к своему прошлому. Белая шаль мягко облегала плечи, от нее исходило приятное тепло. «Аули», — пронеслось в голове.

Тихо подошла Настя, прикоснулась к плечу подруги.

— Мыртя уже уехал? — спросила Зина у подошедшей Насти.

— Очнулась, — резко сказала Настя вместо ответа. — Я уже хотела водой тебя окатить. С полчаса, как уехал Мыртя. Пойдем чайку испьем, — она обняла подругу, направив ее к трапу.

— Что бы я без тебя делала? — Зина благодарно улыбнулась, привычно ступая вверх по ступенькам-ребрам на узком деревянном трапе.

— Тебе сюда чай принести?

— Да. Отсюда хорошо видно, — Зина оперлась на металлическое бортовое ограждение локтями.

— Возьми бинокль, — Володя, поправлявший швартовый канат, снял с шеи потертый кожаный ремешок, на котором висел капитанский бинокль. Он показал, как пользоваться прибором.

— Спасибо, но я никогда не пользовалась биноклем, — Зина приставила его к глазам.

Чумы значительно приблизились, но за бугром не видно было того, что происходит на земле. Да и можно ли было надеяться на то, чтобы разглядеть какие-то детали на таком большом расстоянии, если даже смотреть в бинокль?

— Вот и чай, — как можно веселее произнесла Настя.

Она подала кружку Зине.

«Все, все, все, — думала Зина, отпивая мелкими глотками горячий чай, — назад хода нет… Уже ничего изменить невозможно».

— Мосты сожжены, назад пешки не ходят, — промолвила она, опустив глаза.

— Больше оптимизма, дорогая! Зато пешка, устремленная только вперед, в конце концов превращается в ферзя, в королеву то есть, — Настя обняла подругу.

Если бы знала Настя, какая гигантская волна внутреннего протеста возникала в душе ее подруги, если бы могла она разделить эту тяжесть. Зинаида, вглядываясь вдаль, удерживала в ладонях остывающий чай. В голову пришла мысль — убежать, спрятаться, затаиться. Ее нервы были настолько оголены, что обрели способность предощущать, предчувствовать, а то и предвидеть. Предвидение рисовалось ей вполне благоприятным, но она боялась его встревожить, вспугнуть, она боялась его даже встретить.

Но более всего она боялась встретить холодное равнодушие или, не дай Бог, насмешливый взгляд, ироническую ухмылку, вызванную неверным истолкованием ее поступков… Ее тревожила неопределенность.

— Зина, Зина! — воскликнула Настя, вытягивая руку вперед. — Смотри!

Тут и Зинаида увидела, как из-за бугра появилась оленья упряжка.

— Сколько оленей? — спросила Зинаида, приставляя бинокль к глазам, но никак не могла поймать упряжку в объектив.

— Два. По-моему — два.

Подошел Володя, взял из рук Зины бинокль.

— Три… нет — четыре, — произнес он.

Палуба под ногами Зинаиды качнулась, в глазах потемнело, и она присела на металлический выступ, уронила голову на колени и зарыдала.

— Что с тобой? — испугалась Настя.

— Это едет Аули! — она посмотрела в лицо подруги, улыбнулась, а слезы заливали лицо.

Еще никогда Настя не видела свою подругу такой.

— Это Аули, Аули, Аули! Он едет за мной! — почти кричала она в истерике.

Настя принялась обнимать ее, вытирать слезы.

Когда подкатила нарта, Зинаида стояла у края трапа на катере. Плечи ее покрывала белая кружевная шаль, распущенные каштановые волнистые волосы чуть колыхал слабый ветерок, ее голубые глаза отражали всю синь надвигающегося вечера.

— Я Аули! — крикнул мужчина, резво спрыгнувший с нарты. — Я приехал за тобой, за моей женщиной. Зинаида! Не отвергни меня, — он поднял руки вверх, готовый помочь женщине сойти с трапа.

Она ступила на ступеньку, потом на другую; но, пошатнувшись, сделала несколько торопливых шажков и, наверное, свалилась бы с высоты, если бы не подхватил Аули. Она упала прямо в его руки.

— Ты спустилась ко мне с небес, — произнес он, крепко держа ее на руках, словно маленькую девочку, — ты подарена мне судьбой, — продолжил он, поставив ее на землю.

— Ну здравствуй, Аули, — сказала она спокойно, глядя ему в глаза.

— Здравствуй, моя богиня, — он приобнял ее за плечи нежно, боясь излишней напористостью вызвать немилость своей богини, будто не держал ее сейчас в объятиях, — я хочу увезти тебя в мой дом, — сказал он.

«В чум», — мысленно поправила она его, но вслух произнесла:

— Я тоже хочу познакомиться с твоим домом, — и она грациозно уселась на нарту сбоку, на мягкую оленью шкуру, куда указал рукой Аули.

Аули привычно взвалился в нарту, прислонившись боком к Зинаиде. Коротко прикрикнув на оленей, тронул вожака хореем. Нарта рванула с места и понесла их в тундру.

Настя, протянув руки, лишь успела округлить от удивления глаза и выдохнула:

— Куда же ты? А я?

Она хотела сопроводить свою подругу прямо в стойбище, но все пошло немного не так, как она себе представляла. Мыртя, прибывший следом из стойбища на уже пустой от почтового груза нарте, подошел к ней.

— Где ее сумка? — спросил коротко.

— Вот, — и Настя передала ему приготовленную Зиной сумку. — Она больше ничего не привезла, — будто в оправдание своей подруги, сказала Настя.

— У них с Аули будет все необходимое. Он позаботится о твоей подруге. Аули — настоящий мужчина, — сказал спокойно Мыртя, укладывая сумку на свою нарту.

Его олени спокойно развернули нарту на месте и неторопливо утянули ее в густеющую синеву вечера.

Настя, ощутив на своем плече руку мужа, спросила его, будто ища защиты для подруги:

— Тебе не кажется все это странным? Мне тревожно за подругу.

— Не беспокойся, я знаю Аули — он мужик надежный. Ты видела, как он на нее смотрел? Он назвал ее богиней.

— А ты меня богиней не называешь, — игриво улыбаясь, чувственно произнесла Настя.

— Ты моя богиня на века, но нельзя повторять это слово часто: затрется слово, и богиня исчезнет, — ответил на это капитан и обнял жену, и стояли они долго на палубе, прижавшись друг к другу, пока не сгустилась ночь.

Мыртя тихо плыл в вечерних сумерках. Нарта мягко скользила по ягелю, рождая тихое шуршание. Олени, пофыркивая от надоедливой мошки, шли не спеша, пребывая, видимо, в такой же задумчивости, как и их хозяин.

Хитрый лис Тэранго. Он знал, что письмо в чум Аули принесет Мыртя, и что читать его Аули будет при нем, и что обязательно Аули попросит совета, и, конечно, этот хитрый лис знал, что мнение Мырти много значит для Аули.

Мырте вдруг показалось, что Аули уже давно ждал какого-то известия от Тэранго. Не зря же он так много о нем расспрашивал. «Три оленьи шкуры постелил на свою нарту, — думал дальше Мыртя, — чтобы мягче было сидеть Зинаиде».

Мыртя сначала решил не раскрывать того, что Зина здесь, рядом, на катере. На вопрос Аули, где она находится, он ответил, что в Тазовском у подруги, и сказал, что Зинаида боится, вдруг он отвергнет ее, тогда она уедет обратно.

— Я вернусь в Тазовский через два дня. Так что передать ей? — спросил Мыртя, хитровато прищурившись.

— Я поеду с тобой! Я хочу привезти ее в свой дом немедленно.

— Но ты ее не знаешь, вдруг не тронет она твое сердце, только потревожишь душу женщины.

— Она уже живет в моем сердце. Я верю Тэранго, он хорошо разбирается в людях.

И тогда Мыртя признался, что Зинаида на катере.

Мыртя еще никогда не видел рассудительного Аули в таком состоянии возбуждения. Он, всегда спокойный и даже немного медлительный, обратился в безумного мальчишку: вмиг забежал в чум, через мгновение уже мчался на оленях навстречу своей судьбе. На вопросы матери и сестры лишь отмахивался:

— Потом, потом…

Когда Мыртя вернулся в стойбище, нарта Аули стояла рядом с чумом уже без оленей. Мыртя зашел в чум Аули.

Аули стоял на коленях, вознеся руки к небу, и громко возвещал:

— О, боги!!! Это вы мне послали эту женщину! Я хочу быть твоим мужем! Ты не отвергнешь меня?

Она тоже встала на колени рядом с ним.

— Я хочу быть твоей женой. А ты не отвергнешь меня? — спросила она тихо, с нотками смирения в голосе.

— Как можно отвергнуть такую женщину! Ты моя богиня! — он взглянул в ясные очи своей возлюбленной и со страхом в глазах спросил: — А тебя не испугает наша кочевая жизнь? Ты назовешь своим домом мой чум? — спросил он с ноткой тревоги.

— Мне ничего не страшно рядом с тобой, мой Аули. А твой чум — это мой дом.

Она положила свои руки на плечи Аули, а он устремил взор в отверстие в чуме и увидел там полную луну. Это знак, это знак свыше! Его выбор одобрен добрыми духами земли и неба. Из его гортани вырвался грудной низкий звук, похожий на стон, похожий на рык, похожий на зов. Но Зинаиду не испугал этот гортанный звук, не поверг ее в ужас, как могло бы статься при других обстоятельствах, и она еще больше приблизилась к Аули.

— Я увидел в отверстии луну, это знак богов!

Зинаида тоже хотела взглянуть на луну сквозь отверстие, и она подняла глаза, пытаясь посмотреть туда, но Аули вдруг поступил так, что немало напугал ее, — просто бросился на нее, закрывая ей глаза.

— Тебе нельзя смотреть. Женщинам нельзя смотреть через отверстие чума на луну.

— Почему? — с недоумением и испугом спросила Зинаида.

— Потом тебе объяснят наши женщины. Ты еще многое узнаешь… За долгую жизнь мы многое узнаем: ты о наших обычаях, а я о твоих. Мы ведь долго собираемся жить вместе? — спросил Аули, освободив глаза Зинаиды от своих ладоней-лопат.

— Я хочу жить с тобой вечно. Я никогда не буду смотреть на луну через отверстие чума, — сказала она, смиренно опустив глаза.

Тэранго много нового познал во время длительного путешествия, сопровождаемого лишениями, преодолением препятствий. Он, имевший возможность посмотреть на звезды, луну и солнце со стороны северной тундры и с южной стороны, где живут ханты, дивился тому, что мир везде устроен одинаково. Огорчало то, что слишком много щепок летит, пока лес рубят вокруг Самотлора. Его до боли, до взрыда, до крика взволновали те тысячи буровых вышек, которые продырявили землю тысячами иголок. Зачем люди, приехавшие со всех концов света, настроили столько дорог, которые мешают зверям ходить своими привычными тропами, зачем они зажгли факелы-обманщики, которые сбивают с пути птиц; зачем людям столько нефти? Он сидел на высоком берегу реки лицом к заходящему солнцу. Его взгляд скользил по багровому зеркалу в сторону, откуда недавно его тайно на своей огромной машине, а потом моторной лодкой привез Жора к Могульчиным, а потом его путь пролегал от стойбища к стойбищу то на моторных лодках, то на обласе.

Солнце тихо погружалось в темную синеву сплющенных к черной линии горизонта облаков за лиловым изгибом спокойной реки. «Люди могут вырубить лес, они могут залить озера и реки вонючей нефтью, они могут изранить землю тысячами иголок буровых, но никто не может украсть солнце, завтра оно возродится вновь, как было всегда», — подумал Тэранго.

Его мысли, воспоминания уходили к тому времени, когда чум его ставила молодая жена, когда дети не знали еще, что нельзя причинять боль жучкам-светлячкам, когда еще не сотрясалась тундра от рокота вертолетов, когда не дырявили еще тысячи буров-иголок его землю. «Стерпит ли земля? — думал он. — Справится ли с таким жестоким насилием? Не станет ли мстить природа людям ветрами ураганными, не встряхнет ли земля кожей своею, как олень стряхивает оводов и мошек надоедливых; не разверзнется ли твердь, поглощая своих обидчиков? Больно же земле, ох как больно!» И снова вспомнились ползущая из последних сил обожженная нефтью ондатра, радужные разводы в ручье, прибитая к берегу бездыханная рыба вверх белыми брюшками, раздавленные на бетонке лягушки и красно-кровавые факелы с тянущимся шлейфом черного дыма. Еще рассказ Жоры запал в душу — о том, как падают перелетные птицы с обожженными крыльями, попадая в эти самые факелы, то ли ослепленные светом, то ли обманутые теплом, исходящим от смертоносного огня.

Всплыли в памяти и последние события: как спешно Афанасий Могульчин, не дав даже отдохнуть с дороги Тэранго и себе, несмотря на усталость (а он только вернулся с ночной охоты на гусей), завел мотор и умчал его дальше, чтобы спрятать от преследования. И, как мы уже знаем, не зря спешил Афанасий. Вспомнилось, как несколько дней жил у Сансана, прячась от людей. А то попадись он на глаза такой, как бабка Катерина, так тут же село обнесет новой вестью. А участковый уже наверняка имеет «особое задание» насчет беглеца.

— Что-то засиделся ты на берегу, — сказал тихо Захар, вынырнувший из надвинувшейся темноты берега.

Над рекой еще сохранялся свет, отраженный водной гладью со стороны упавшего за изгибом реки солнца.

— Не озяб?

— Да нет, я не замерз. Думаю о том, что произошло со мной, о том, как все сложится дальше, — ответил Тэранго.

— Не тревожься, все уже позади, ты теперь в безопасности.

— Все еще впереди, — возразил задумчиво Тэранго, — у них вертолет, у них власть, они и здесь могут найти меня, тогда и вам придется несладко. Они могут мстить, — сказал он и посмотрел на освещенное отраженным светом лицо Захара.

— Нас они врасплох не застанут: вертолет увидим — в тайгу уйдешь, пересидишь, — Захар говорил тихо, но уверенно. Эта уверенность передалась и его гостю. — А дальше… Вот нарту достроим — и с первым снегом, как только станет река, — к Демьяну. Я уже там бывал, дорогу знаю.

— И мне дорога ведома, — сказал Тэранго.

— Зимой дороги другие, тебе ведь тоже это известно.

— Да, зимой дороги другие, — согласился Тэранго, повернув голову в сторону озера, ручья, где встретился ему лохматый старик, — но ты же сам знаешь — домой путь всегда прямее и короче…

Как только зашла речь об обратной дороге, мысли его мгновенно улетели туда, за водораздел, откуда вода течет к его родным берегам, к его родному чуму. Он вдруг улыбнулся: ведь когда он набирал воду из Большой реки там, у себя в тундре, то из этой же реки, у самого истока, набирала воду Акулина. И так было всегда. Но только теперь он задумался о том, что долгие годы их связывала одна река, одна вода, одно небо, что, может быть, это есть предначертание судьбы. Он, наделенный природной мудростью, всегда был склонен придавать всему особый, потаенный смысл, а уж теперь, когда мысли об Акулине преследовали его каждый день, мог ли он думать иначе?

Захар сидел рядом на поваленной лесине, тихо докуривал самокрутку, стараясь не мешать великому шаману. Так теперь воспринимали Тэранго по берегам реки: и у Могульчиных, и в деревне, и в стойбище Захара. Стало совсем темно.

— Вот и ночи уже темные, — перешел на другую тему Захар.

— У нас в тундре солнце совсем прячется под землю. Время к зиме повернулось…

— Как это к зиме? — перебил Захар собеседника.

— У нас так говорят: солнце прячется, значит, к зиме готовься. Дальше время быстро побежит. Не успеешь оглянуться, а уже нужно чумы снимать да каслать на юг, на зимние пастбища.

— У нас так же: стали ночи темными, значит, скоро холода придут. Так что начнем нарту тебе строить, — сказал Захар задумчиво.

— Начнем… — согласился Тэранго.

Уже совсем сгустилась ночь, только светлая лунная дорожка, уходящая к самому повороту успокоившейся реки, разбавляла темень. Дорожка уходила в сторону деревни, откуда его, как великого шамана, недавно тайно привезли к Захару. Вспомнилось, как в доме Сансана пришедшие тайно местные ханты низко кланялись ему, благодарили за то, что «сделал так, что вода ушла в северное море». Тэранго чувствовал себя неловко от таких почестей, но вынужден был «не обращать внимания», как говорил Сансан. Пили чай, ханты рассказывали о том, что рыба стала ловиться, что вовремя провели такой обряд, что им повезло в том, что приехал такой великий шаман, которого даже молодой и очень строгий шаман Максимка признал. Речь тогда зашла и о Зинаиде.

Он помнит, как Сансан сказал:

— Она как сквозь землю провалилась.

— Не гневи богов, не накличь беду, нельзя так говорить. Под землей нижний мир находится, там мертвые живут. Никуда она не провалилась, она нашла свою судьбу, — ответил тогда Тэранго своему молодому и не всегда, как казалось ему, здравомыслящему другу.

— Какую судьбу? — нетерпеливо воскликнул Сансан. — Она просто исчезла, никому ничего не сказав. Понимаешь — исчезла!

— Она даже не попрощалась ни с кем, — смутившись, добавила Алевтина.

— Потерпите, она сама о себе напомнит, она человек добрый, благодарный, и она вспомнит о своих друзьях. Только не спешите, не шлепайте зря губами, а то «сквозь землю провалилась», — строго сказал тогда Тэранго. — Это плохие слова. Так нельзя говорить о живых.

Ханты, пришедшие проститься с Тэранго, одобрительно запокряхтывали, округляя глаза в благочестивом созерцании великого шамана.

— Не говори так, Сансан, послушай великого шамана, — сказал один.

Тэранго уже перестал противиться, когда называли его великим шаманом, научился «не обращать внимания».

— Потерпи, — сказал другой, — не гневи духов земли.

— Да ну вас, баламуты: «нашла свою судьбу», «нижний мир», «луна на ниточке»… Все вокруг да около, одна болтовня! — передразнивая сердито собеседников, осерчал Сансан и пошел курить на улицу.

Вспомнился разговор с Сансаном и на катере. Тэранго невольно улыбнулся: «Молодой еще: не знает, что все в мире держится на ниточке».

— Вертолет в этом году не прилетит, браконьеры по первоснегу забрасываться не будут. Уволили майора, — сказал после паузы Захар, вернув Тэранго к действительности, — нового начальника из Тюмени прислали — строгого. Ох и здорово он всех этих хапуг пошерстил! Уволили Петровича… У нас в Ларьяке участкового поменяли.

— Ну и хорошо, — сказал Тэранго.

— Этих не будет — другие прилетят…

Тэранго вспомнилась первая встреча с краснощеким и его друзьями. Еще тогда он подумал о том, что накажут духи этих браконьеров за жадность, за ненасытность, за внутреннюю их неискренность и злобу. Свершилось то, что неизбежно должно было произойти. Не может зло ускользнуть бесследно и безнаказанно в мышиную норку, так, чтобы никто не заметил, ибо оно уже оставило свой след, оно пустило свои цепкие корни. Как бы оно ни таилось, белым пухом припушившись, выдаст его карий глаз даже в самом темном углу. Содеянное зло непременно дождется своего часа, когда приходит расплата сполна… Но почему оно, оплаченное иногда жизнями невинных, проклинаемое и презираемое, возникает вновь и вновь? Так спрашивал себя Тэранго.

И тут же вспомнил о Сансане, о его напутственных словах: «Не знаю, увидимся ли еще, Тэранго. Не знаю, что ждет тебя впереди. Главное, чтобы люди добрые встречались. И знай, что у тебя есть друзья, и если еще раз за очками поедешь, то знай — двери моего дома всегда открыты, — Сансан широко улыбнулся. — Приедешь домой — пошамань и, если что-нибудь узнаешь о Зине, напиши. Ну а мы с Алевтиной будем ждать весточки, будем скучать и думать о тебе…» — тут его голос дрогнул. «Спасибо тебе, Сансан, за помощь оказанную. Ты спас меня… Я расскажу своим родственникам о таком замечательном человеке… А о Зинаиде напишу…» — Тэранго посмотрел в повлажневшие глаза Сансана…

— О Сансане вспомнил, — Тэранго вдруг встал.

— Сансан — хороший человек, — задумчиво произнес Захар.

Прижалось солнце к самой линии, граничащей с небом, по самой спине земли, по самому ягелю катится где-то там, далеко, на недоступных пастбищах, огненный шар — золотая нарта; не успевает за короткое время согреть землю. Длинные тени вытянулись от чумов в сторону морского берега, где обитают белые медведи, водятся жирные тюлени, где ледяные брызги от разбивающихся о камни волн уже сковались первыми морозами. Улетели перелетные птицы. Тихо и незаметно, без лишнего шума покинули пределы северной тундры утки, кулики. Гуси долго сбивались в бесчисленные стаи, выстраиваясь ровными рядами, и клин за клином отправлялись в дальний путь, оглашая тундру гортанным гоготанием. Последними из всех перелетных птиц отправились в сторону полуденного солнца гордые лебеди.

Наступила долгая тягучая тишина. Тундра покрылась снежной запорошью — тонкой до прозрачности. Еще не сравняло кочки, еще видна местами трава, еще легко ходить по снежной пороше без лыж. Радуются первому снегу дети. Мужчины стали деловитей: они часто поглядывают в сторону полуденного солнца, будто всматриваются в будущее, будто предугадывают предстоящее каслание, сопряженное с большими трудностями. Целыми днями они заняты починкой нарт, пополнением продуктовых запасов; приводят в порядок домашнюю утварь. Женщины складывают в мешки, в коробки ненужную летнюю одежду, посуду, детские игрушки; вечерами у керосиновых ламп чинят зимние малицы, кисы, детские теплые шубки. Все напоминает о приближающемся каслании на юг, к самой границе с тайгой.

Наступил месяц сырей — месяц гона, месяц хоров. Взволновалось стадо, захоркали быки, сошлись они в многочисленных поединках, заволновались важенки.

Подвигается время к началу нового сезона, сезона морозов, вьюг и долгой ночи. Сковало первым, еще непрочным льдом Большую реку, ждут мужчины, когда можно будет завести сети под тонкий лед, чтобы пополнить запасы жирной нельмой, прибавить свежей рыбы к уже добытой в месяц опавших листьев нгэрёй, когда в реку с моря зашло много омуля.

Стало больше забот и в чуме Аули. Сестра его все хлопочет вокруг чума, не сидится ей на месте: каждой мелочи нужно свое место определить, а то задует скоро снегом, потом ищи.

— Игрушки пособирала, — обращается она к Зинаиде, снимая меховые варежки. — Им сейчас не до игрушек — снежками бросаются. Потеплело — снег липкий стал. Твой-то старший весь мокрый.

— Ох и сорванцы! Ничего, пусть забавляются — обсушатся вечером, — соглашается Зина. — Надо бы их самих заставить игрушки собирать — пусть знают порядок, — привычно поглаживает округлившийся живот Зинаида.

Она приколола иголку в шитье, посмотрела благодарно на помощницу.

— Попробуй заставь. Ладно, я сама… Шевелится? — спрашивает Надьма и присаживается рядом с Зинаидой, поглядывая на живот.

— Не пойму никак: вроде нет, а порой кажется, будто шевельнется.

— Когда начнет ножками стучать, так не спутаешь. Значит, еще рано.

Закричали дети на улице, заплакала громко девочка.

— Довели все же до слез Альку, — Зинаида смотрит в сторону входа.

— Ох и сорванцы! — Надьма быстро вскакивает на ноги. — Я им сейчас всыплю, — бросает она на ходу и выскакивает на улицу.

Слышен ее звонкий, словно колокольчик, голос. Непонятные фразы долетают до слуха Зинаиды. Многие ненецкие слова она уже выучила, но, когда Надьма торопится, речь ее сливается в непонятную мешанину слов и просто бессмысленных звуков. Перестала плакать Айлю. Громко захохотали мальчишки: видимо, удалось убежать от Надьмы.

Зинаида отставила шитье, набрала в кастрюлю воды из бочки черпаком, поставила на буржуйку, подбросила дров. Сложила в воду приготовленное заранее мясо. Из картонного ящика, что стоял у входа, в котором всегда держалась прохлада, Зинаида извлекла две литровые банки с концентрированным борщом. По ее заказу привез продукты Аули. Список готовила Зинаида, и теперь у них появились банки с борщом, соленья и некоторые другие продукты, которых раньше никто из ненцев не закупал. Вечером приедет Аули. Он заказал борщ. Зинаида поставила банки на столик, протерла их чистой тряпочкой.

Поздно, очень поздно, ближе к полуночи, появились мужчины. Они привезли много рыбы. С мужчинами к Большой реке ездила на своей упряжке и мать Аули. Она помогала мужчинам рыбачить. Сейчас рук не хватает: Николай только вчера вернулся с полуденной стороны, с той стороны, где начинается граница тайги и тундры, куда собирались перегонять на зимние пастбища оленей; искал светлые сосновые боры, где ягеля достаточно, чтобы прокормиться стаду. Сегодня ему предстоит объехать оленье стадо, отогнать выхолощенных быков, чтобы не мешали гону. А то начнут мешаться только, устраивая драки с хорами, быками-производителями. Затянется время гона, а потом и месяц рождения оленят растянется, что для оленеводов нежелательно. Вот об этом только и разговоров между мужчинами. Не все понимает Зинаида — Аули переводит, что успевает. Должна же и жена знать все премудрости оленеводческие.

— Здравствуй, жена, любимая моя, — сказал Аули, заходя в чум.

Он припал на одно колено, приник своей косматой головой к животу Зинаиды. А она погладила его уже слегка седеющие космы, и разлилось приятное тепло в груди и по животу.

— Устал? — спрашивает она мужа. — Когда утром ушел? Я даже не слышала.

— Сейчас время такое — работы много. Рыбы поймали хорошо. Несколько нельм вот такущих попало. Давно такие не ловились. — Аули раскинул руки в стороны и в своем озорном порыве показался Зинаиде мальчишкой.

— Прямо таких? — передразнила его Зинаида.

— Да!!! — громко воскликнул Аули. — Моих рук даже не хватит — они больше, чем размах рук.

— Да верю, верю, — согласилась мягко Зинаида. — Мой руки, садись есть. А я малицу закончила, — похвалилась Зинаида. — Смотри, какой орнамент вышила, — и она поднесла к лицу Аули теплую малицу, вышитую бисером по краю подола.

— О!!! Ты лучшая из женщин! Какой узор, какой орнамент! Как уловила ты наш семейный орнамент, вот этот на лебедей похожий, — Аули отложил малицу в сторону, но так, чтобы вышитый рисунок был виден.

— Надьма мне рассказывала, что лебедь — ваш семейный талисман, она же показала, как правильно вышивать, какие цвета нужно подбирать, это она меня научила, — отвечала Зинаида, ловко наливая в миску наваристый борщ.

— Да, наши женщины всегда этот узор вышивают, это наш родовой орнамент, — Аули погладил малицу.

Вошел Николай — и Аули, не дав тому даже слово произнести громко, не без гордости в голосе сказал:

— Смотри, какой узор на малице вышила моя жена!

— Здравствуй, Зина, — произнес Николай. — Да, очень хороший орнамент. Ты скоро настоящей ненкой станешь, — обратился он к Зинаиде и прошел в чум, присел у самой печки на низкую лавочку.

Он повернулся к Аули.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо обратился к Николаю хозяин чума.

— Следы дикарей нашел, завтра нам предстоит большая работа.

— Там, со стороны лога? — спросил Аули.

— Да, там. Они всегда с той стороны появляются. Наши быки просто бешеными стали — учуяли соперников.

— Ну что ж, завтра отгоним, — сказал Аули. — Они так сразу не подойдут — покружат вокруг. Подсаживайся ближе. Борщу попробуй. Это мне моя жена приготовила, — Аули благодарно посмотрел на Зинаиду.

— От чего-то другого отказался бы, а от борща как откажешься? — он подсел к столу.

Вошла мать Аули, уставшая, с осунувшимся лицом, и Зинаида тут же встала навстречу, взяла из рук отливающую серебром нельму, помогла снять отяжелевшую от мокрого снега одежду. Надьма быстро подошла к маленькому столику, на котором обычно разделывали мясо и рыбу, и начала распластывать рыбину, складывая белые куски в деревянную миску, подсаливая по ходу, посыпая молотым черным перцем.

— С рыбой завтра разберемся, — сказала мать Аули устало.

— Завтра разберемся, — подтвердил Аули. — Устала, мама? — спросил он участливо.

— Маленько есть, — ответила женщина. — Такая пора сейчас, некогда сидеть. Я же понимаю, что мужчинам нужна помощь. Рук на все дела не хватает. Зимой будем отдыхать на новой стоянке, — она подвинулась к столу с женской половины. И перед ней появилась тарелка с красным борщом.

Поели быстро, без лишних разговоров: все устали, всем нужно отдыхать.

И так каждый день для всех находится какая-то работа, каждый занят своим делом. День скукожился, ужался, солнце стало выкатываться совсем ненадолго. А работы не убывало, и все нужно было сделать в срок.

— Мама, а почему солнце не поднимается выше? — спрашивает Айлю у Зинаиды.

— У него мороз силу забрал, скоро оно совсем спрячется, — говорит Зинаида, поглаживая девчушку по голове. — А весной тепло начнет появляться, отогреется солнышко и снова появится всем людям на радость, — как может, так и поясняет малышке Зинаида.

Греет ее то, что и маленькая Айлю, и старшенький Сэйго мамой называют. Она сначала неволилась этой мыслю: как оно будет, признают ли? Не смутятся ли дети, не обдаст ли ее отчаянием и, не дай Бог, душевным холодом? Боялась — не выжгло ли отчаяние и одиночество, так долго владевшее ею, какие-то тонкие и добрые ее качества? А случилось все само собой, естественно и совсем даже непринужденно. Подошла Айлю, подержала ее за подол, подняла кверху глаза и сказала просто — «мама»; и потекли слезы по подбородку сразу так обильно, будто кто из стакана воду плеснул в глаза; защемило так в груди, будто кто утюг горячий на грудь водрузил. А потом отошло, отлегло, оттаяло; что-то досель неизведанное народилось в груди. А за ней и Сэйго — «мама» сказал. А она их сразу доченькой и сыночком назвала.

Как и большинство людей, привыкших полагаться только на себя, Тэранго еще раз проверил свою поклажу.

Арсений, старый одноглазый шаман, самолично приехал проводить в дальнюю дорогу Тэранго. Он, раскуривая свою трубку с длинным прямым мундштуком, смотрел за приготовлениями к отъезду. Захар с Данилой помогали гостю запрячь оленей, снарядили также нарту для Захара.

— Я пришел проводить в долгую дорогу великого шамана, пришедшего из далекой тундры, где ягельные пастбища раскинулись от края до края, где олени собираются в бесчисленные стада, где на зиму солнце прячется под землю. Пусть на пути твоем встречаются только добрые люди. Пусть путь твой пролегает там, где есть ягель для оленей, пусть трудности, которые встретятся, не превышали бы сил твоих.

— Я благодарен тебе, великий шаман своего народа, я благодарен всем, кто приютил меня, дал мне крышу над головой, всем людям хочу поклониться, которые встретились мне на пути. Я рад, что духи земли вашей были благосклонны ко мне.

— Добрым людям мы всегда рады, — Арсений рассматривал новую нарту гостя. — Нарту сам делал?

— Захар помогал. Как без помощи?

— Вижу, что не по-нашему сделана. Шибко легкой кажется, — Арсений потрогал нарту, будто пробовал на прочность. — Хорошо сработал. Пусть легким покажется путь, — он понизил голос, поднял косматую непокрытую голову и посмотрел пристально вдаль.

Долго стоял Арсений неподвижно, будто старался предвидеть все, что ждет в пути Тэранго, будто сам мысленно унесся вдаль, будто растворился в белой мгле. Волосы его то взметались посеребренным холодным пламенем, то бесформенно улегались космами, скрывая лицо. За его спиной на пригорке молча стояли дети, женщины в цветных малицах.

— О боги, о духи лесные, будьте благосклонны к нашему другу! — шаман вдруг вскинул руки к небу.

Арсений развернулся, поправил непослушные пряди волос, подошел вплотную к Тэранго, приобнял его за плечи:

— Эти олени твои, это дар от наших людей. Так мы решили. Ты наш гость, ты великий шаман, хоть и не ведаешь пока о том. Потом придет озарение, потом душа твоя примет небесное посвящение, придет время, и духи твоей земли подарят тебе священный бубен. Твои песни еще впереди. Сделаешь так, как повелят тебе твои боги, — и посмотрел пронзительно глазом так, словно в душу заглянул.

— Я сделаю так, как повелят духи моей земли, — пообещал Тэранго, не смея хоть словом, хоть жестом возразить Арсению.

— Вотща йухэтти, — хрипловато выдавил Арсений задумчиво, но, уловив вопросительный взгляд Тэранго, сказал на русском: — Я говорю: когда-нибудь встретимся.

— Встретимся, — ответил утвердительно Тэранго и тут же подумал о том, что не суждено, скорее всего, им встретиться уже на этой земле, где солнце властвует между землей и небом. На луну вместе смотреть будут; не только взоры, но и мысли встречаться будут там, на небесном светиле. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, оттого и светится луна, что питается взорами людскими. Вот смотрят все в одну точку на небе, и напитывается это место светом; а, спускаясь в нижний мир, свечением очей живых освещаются тропинки, по которым ходят те, кто покинул мир солнечного света. Такая догадка показалась ему очень даже допустимой. Ему захотелось поделиться своими мыслями с великим шаманом. Но, вернувшись в действительность, он увидел только спину да развевающиеся седые волосы Арсения, поднимавшегося по тропинке к избам, которые отсюда, снизу, обозначались только своими снежными крышами.

Сбежали плотной стайкой дети Захаровы и Даниловы, спустились женщины, поскальзывая мелким шагом с горки. Захар прижал к груди жену, прихватив заодно и детей, прильнувших к мамкиному подолу.

— Кушалана ат шавилайн, — прошептала жена тихо. — Пусть охраняют вас хозяева нашей земли! — громко сказала она на русском, обращаясь к Тэранго.

— Пусть охраняют вас хозяева нашей земли, — сказала жена Данилы.

— Я буду всегда помнить вашу доброту. Я расскажу своим родичам, какие хорошие люди встретились мне, — ответил Тэранго.

Нарта Захара уже скользила вниз к укрытой снегом реке. Тэранго достал медвежий клык, выбеленный временем. «Теплый, — шепнул он тихо. — Белый-белый, без тени серого. Все будет хорошо», — и тронул хореем оленей. Они резво взяли с места.

Олени бежали бодро по натоптанной дороге. Этот олений путь был известен и Тэранго. Он вместе с Захаром и Данилой уже несколько раз был на озере. Сети поставили, когда лед был еще тонок. Много рыбы попадало сначала, потом с каждым разом улов становился меньше. Его друзья поясняли это наступлением «глухой зимы». Для Тэранго это не было открытием: он и сам иногда ставил сети зимой и знал, что уловы всегда сокращаются по мере того, как крепчают морозы, — зима, как говорят меж собой рыбаки, «усыпляет» рыбу.

Слева осталась изба браконьеров, уже знакомая Тэранго. Захар даже не повернулся в ее сторону. Тэранго же проводил ее долгим взглядом, вспомнив ту встречу с браконьерами. Возникли в памяти заросшее, бородатое и оттого темное лицо человека, прятавшего в мешок ондатровые шкурки, обидные слова долговязого, потом следившего за ним в городе. Уже убежала назад изба, уже не стало ее видно, и Тэранго захотелось избавиться от этих воспоминаний, которым, как он теперь понял, нет необходимости придавать значение. За болотом, на котором садился вертолет, дорога уходила левее, недалеко от этого места попался в капкан тот медведь, а дальше, углубившись в лес, под самой гривой Захар остановился. Тэранго тоже сошел с нарты, взяв в руки приготовленный лоскут белой материи. Достав три пятака, он завязал их по углам лоскута, а потом повязал его на священную березу, на которой уже развевались разноцветные ленты, белые лоскуты жертвенной ткани. Захар тоже повязал жертвенную ткань. Они обошли трижды вокруг березы по солнцу, протаптывая новый снег, обновляя уже заметенные следы. Каждый раз по дороге на рыбалку останавливались они у священного места и всякий раз возвращались с озера с уловом. Духи земли с благодарностью принимали жертвы. Много лет на этом месте проводились заклания жертвенных оленей весной, когда начинала подниматься трава, появлялись гуси, прилетали утки, чтобы была добычливой охота, чтобы нерестилась рыба, чтобы зверь водился в тайге, чтобы нарождались оленята, чтобы духи земли не гневались.

Обошел трижды вокруг священного дерева по солнцу Захар. За ним следом Тэранго повторял все в точности.

Задрожал над костром чайник, выпуская из носика тугую струю густого пара. Захар, оглядываясь на санный след, грустно произнес:

— Чаю попьем.

— Попьем, — согласился Тэранго.

— Они, — махнул рукой Захар в сторону браконьерской избы, — прилетают как раз в такое время, когда мы обряд вознесения жертвы проводим. Вот мы и стали молиться в другом месте. Просили же их перенести избушку в другой урий, подальше от святого места. Но они и слушать не захотели: не ваше, говорят, это дело — указывать нам, где избы строить.

Захар глубоко вздохнул: не смог о своем наболевшем не вспомнить. Ему хотелось пожалиться на этих людей, не имеющих души, нарушающих законы его предков. Он не находил пока способов защитить свою землю, свою реку, святые места, которым поклонялись и деды его, и прадеды. Он вдруг подумал, что если не остановить этих людей, то духи земли могут отвернуться от людей, живущих на берегах его реки. И тогда охотники собьются с известных звериных тропинок, а женщины потеряют родовой рисунок, и бисер из-под иголок разбежится, как попало. Наступит хаос и неразбериха…

— В этом месте тропа мохнатого старика проходит, — продолжил Захар, — они приманку и сваливают здесь — рыбу тухлую. Приехали как-то, а тут такая вонь стоит… как духи не обидятся? А сказать ничего нельзя. У них вертолет, у них — сила.

— Я знаю их, — сказал Тэранго, — они не понимают слов, жадность законопатила им уши.

— Много от них терпим: разогнали зверя, постреляли дичь. Мы заметили, что стала изменять нам удача в охоте, рыбалке. Даже олени начали пропадать бесследно.

— Их уже наказали духи земли, — сказал Тэранго.

— Их еще мохнатый старик должен был наказать, но у него от боли голова повернулась в другую сторону. А то, что уволили этого толстого, я знаю, и что разогнали его шайку — тоже. Но мы боимся того, что другие придут. Дорожка-то уже натоптана. Многие побывали в их избе, — Захар стряхнул снег с нарты.

На берегу озера он остановился. Свою упряжку Тэранго притормозил рядом. Олени заозирались по сторонам, узнавая привычные очертания берегов, стали хватать снег.

— Пить захотели? Вам уже и перекусить пора, да и нам тоже, — Захар потрепал шею оленя, что стоял рядом с ним. — На той стороне ягель хороший, — повернулся он к Тэранго.

— Я знаю, я там ночевал, — ответил он, вглядываясь вдаль.

Перед ними распростерлось, подобно белому листу, озеро, темной линией неведомо кем окраеванное. Там, где линия была пожирнее, где угадывалась даже с такого расстояния возвышенность, ночевал Тэранго весной, там расстался он с Демьяном, там он принес в жертву гуся. «Там мое священное место», — подумал он.

— Это озеро священное, — сказал вдруг Захар, прервав поток мыслей Тэранго.

Сначала незаметно стал уходить свет, ветер совсем угомонился, унялись снеговые заверти. Снежная белизна медленно поглощалась надвигающимися сумерками, все вокруг напитывалось плотной синевой, вытесняя остатки света. Небо очистилось, появились вычищенные до блеска звезды, выкатилась неполная, скошенной половинкой, желтоликая луна. Она становилась все ярче. Мелькая меж бегущих назад сосен, она оставалась на одном месте, и Тэранго завороженно смотрел на нее. Местами она пропадала, укрываясь за густой стеной леса, потом снова появлялась в полную свою ясную силу, то, вдруг задрожав меж кедров, затухала, а то снова вспыхивала желтым глазом, ярким белым лоскутом со лба белого медведя. Тэранго невольно потрогал то место, где под малицей хранились очки в нагрудном кармане рубашки. Он почувствовал их там — у сердца — и улыбнулся широкой улыбкой. Олени бежали быстро по следу, оставленному Демьяновой нартой. Предвосхищение встречи с Демьяном, а в большей степени — с Акулиной, наполнило его душу щемящим теплом. Ему являлось лицо Акулины — светлое и приветливое, он начал уже представлять себе, как он будет подбирать слова, чтобы выразить то, что намерен ей сказать. Как, наверное, будет она смущенно укрывать лицо платком, пытаясь скрыть свои чувства, как… Дальше не мог заглянуть Тэранго, дальше не хватало его предвидения.

Встревоженные среди ночи собаки залаяли оголтело и яростно. Из новой избы, поблескивающей в лунном свете светлым срубом, вышел Демьян в наспех наброшенной малице и в валенках-обрубышах на босую ногу. Он прикрикнул на собак, и они смолкли.

— Тэранго, Захар, — радостно воскликнул он. — Я уже вас жду с дня на день, Галактион Николаевич тоже ждет. Мы молились богам, чтобы они были милостивы к вам, чтобы духи земли нашей не чинили бы вам препятствий в пути. Я знаю, что путь ваш был нелегок.

— Здравствуй, Демьян. Да, путь наш был нелегок, но все трудности не превышали сил наших, вот мы и здесь, — ответил Тэранго, попавший в объятия хозяина стойбища.

— Говоришь, что ждешь нас с дня на день, — удивленно восклицал Захар, — откуда знал, что приедем? Писем я тебе не слал, — он широко улыбнулся, — давно не виделись, — шагнул он навстречу раскинувшему в стороны руки Демьяну.

— Давно не виделись, давно, — подтвердил Демьян, обнимая родственника, — а ждем с дня на день потому, что реки сковало льдом, путь олений уже набит от самого болота. Проходите в дом, чай пить будем, — Демьян помог занести в дом поклажу гостей.

В избе их встречал Галактион.

— Тэранго, великий шаман! — воскликнул он. — Я знал, что мы с тобой встретимся. Ты не мог пройти мимо нашего очага.

— Ты неисправим, Галактион, — сделал удивленно-снисходительное лицо Тэранго, — ну ты-то знаешь, что я не шаман.

— Я знаю, друг, что боги небесные, боги земные наделили тебя силой невероятной, способностями непревзойденными, — Галактион усадил гостя рядом с собой.

Жена Демьяна налила гостям чаю, настрогала в большую миску мороженого тайменя. Даже по кружке бражки нашлось, к большой радости мужчин. Потом уже в разговоре выяснилось, что жена Демьяна спрятала от Галактиона бражку. Ему же сказала, что кончилась.

— Умная у тебя жена, — весело, даже с какой-то бравадой сказал Галактион, увидев бражку. — А я и вправду поверил, что кончилась.

— Ты уж, Галактион Николаевич, не сердись на меня, — отозвалась жена Демьяна игриво, — от тебя бы не спрятала — так сейчас бы кисель пили.

Тихо отворилась дверь, и вошла Акулина в яркой малице и цветастом платке. Остановилась у порога, опустив долу глаза.

— Здравствуй, Тэранго, — тихо сказала она, подняв влажные глаза на гостя. И все заметили, что голос ее дрогнул. — Петявола, Захар, — посмотрела она в сторону Захара.

Тэранго встал из-за стола навстречу ей. Ему захотелось крепко-крепко обнять ее, прижать к своей груди, почувствовать тепло ее, и он сделал невольное движение, но Акулина чуть отпрянула, подав ему руку. Дольше возможного удерживал Тэранго ее руку, глядя в глаза, и прошептал тихо, чтобы только ее ушей коснулись слова: «Я скучал по тебе, я часто думал о тебе». — «Я тоже», — услышал он в ответ, но так тихо, что слова долетели только до его ушей: не дала она им такой силы, чтобы по всей избе разлетелись.

До самого утра не смолкала беседа за столом. Нашлось бражки и по второй, и по третьей кружке. Галактион не переставал хвалить жену Демьяна, приговаривая, что все женщины, живущие в далекой тундре и в здешних таежных урманах, должны учиться мудрости у нее. Акулина села напротив Тэранго, осмелев, спрашивала его о трудностях, которые встретили в пути. Как же, такая метель вчера была, что даже из дому не выходили. Собаки и то пролежали весь день, заметенные снегом. Тэранго, когда бражка развязала всем языки и когда уже никто не мог слышать его слов, признался Акулине, как часто вспоминал ее — каждый раз, когда доставал табак из кисета, расшитого ее руками; как спасали от холода носки, связанные ею. И сейчас они греют его. Каждый выискивал слова, предназначавшиеся только его ушам. Беседа шла на разных языках: между собой Демьян с Галактионом перекидывались на селькупском; Акулина с Тэранго разговаривали на русском, хоть иногда в запале Тэранго выдавал темпераментную тираду на ненецком, и Акулина, казалось, все понимала; Захар с Евдокией о чем-то увлеченно беседовали на хантыйском.

Галактион настойчиво пытался обратить внимание Тэранго на себя, ему хотелось поведать о том, что Демьян помирился с шаманом Карсавиным. И он смог-таки отвлечь на какое-то мгновение Тэранго, пока Акулина помогала Евдокии. Галактион тихо возрадовался возможности возвестить о великом примирении.

— Помирились Демьян с Карсавиным, — выпалил он, боясь, что кто-нибудь помешает сообщить такую весть.

— Это хорошо, что Демьян помирился с шаманом. Вражда съедает душу, лишает человека разума, затмевает солнце, свет, надежду. А человеку без света и надежды нельзя, — ответил Тэранго.

— Да, — подтвердил Галактион, — с соседями нужно жить в мире. Сам Карсавин приезжал. Вместе ездили к святому месту, на святую гору поднимались. Сказал Карсавин, что духи подсказали ему правильный путь.

Долетело до ушей Тэранго и то, что Кузьма уже настолько здоров, что приезжал в гости к Демьяну и даже помогал в строительстве дома. Он-то и поспособствовал примирению с шаманом, он-то и настоял на посещении святой горы.

Вдруг снова появилось острое, даже почти непреодолимое желание обнять сидящую напротив женщину, внимательно слушающую его, скромно отвечающую на какие-то, как казалось ему, совершенно ничего не значащие вопросы. Он уже и не помнил, о чем так долго беседовали, но щемящее чувство нежности и теплоты разливалось по всему телу. Он встал из-за стола, как бы невзначай проведя глазами в сторону двери. Акулина, уловив еле заметный кивок, тоже встала и вышла следом за Тэранго.

Уже занималось утро, уже возрождалось солнце нового дня. Он резко повернулся к Акулине и обнял ее; и она прильнула к нему так нежно и трепетно, что у Тэранго чуть не подкосились ноги. Как он ждал ее ответа, как томился неопределенностью!

— Я хотел тебе сказать, Акулина… — Тэранго не находил каких-то главных слов. Ему казались все они пустыми и ничего не значащими. Разве можно объяснить словами те чувства, которыми он был охвачен в этот миг? И он продолжил с дрожью в голосе: — Ты поедешь со мной в мой дом? Я хочу, чтобы ты стала хозяйкой моего дома…

Повисла тишина. Время возникшей недолгой паузы для Тэранго показалось вечностью.

— Я хочу быть хозяйкой твоего дома, — ответила она, прижав голову к его плечу.

Она вдруг подумала, что, наверное, напрасно ответила так сразу, без раздумий; ей вдруг показалось, что надо было бы хоть немного потянуть с ответом, а то получалось, что она вроде как уже давно так решила, что вопрос ее не застал врасплох. Не позволила себя поуговаривать, поупрашивать. Почему-то вспомнилась молодость, как трижды приходил в избу к родителям ее будущий муж, прежде чем заговорить с ней, хоть и виделись уже раньше. Прежде чем свататься, приезжал на смотрины. Как так получилось сейчас? «И голова моя уже прижата к Тэранго, и руки его уже приятным теплом греют плечи. Он точно шаман…» — обдало жаром. Она зажмурилась крепко, чуть шевельнулась, будто хотела ощутить себя — не сон ли.

За спиной противно скрипнула дверь, но Акулина не шевельнулась, и Тэранго не убрал руки. Послышались характерное покашливание, чирк спички, потянуло серным духом, а затем и папиросным дымом.

— Увезешь Акулину к себе? — спросил Галактион, будто подслушал разговор.

— Увезу. Я всю дорогу о ней думал, — сказал Тэранго твердо и повернул голову в сторону друга. Акулина даже не шевельнулась, только сильнее прижалась к Тэранго. — Мы уже обо всем поговорили, — и он повернул Акулину лицом к себе. — Верно, Акулина? — спросил он ее.

— Да, мы так решили: ему нужна хозяйка в доме, а мне без мужчины тоже тяжело, ты должен понять нас, — она будто искала оправдания своему поступку, будто себя убеждала, будто искала в нем поддержки и благословения.

— Правильно решили, — как-то буднично сказал Галактион, попыхивая папиросой, — тяжело одному жить. Я вон остался без старухи, так хоть волком вой.

— Тяжело одному, — поддержал разговор Тэранго. — Не было бы сестры, мне бы и чум некому было бы поставить, пришлось бы с сыном жить, как старику какому-то бездомному и немощному.

Галактион подступился поближе к Акулине и Тэранго, так и продолжавшим стоять, прижавшись друг к другу.

— Как не тяжело. Поговорить не с кем. За день, бывает, губ не разомкнешь, зубы когда-нибудь срастутся. А старуха была… Ну поругаемся когда — не без того… Была бы она живая, пусть бы ругалась, я ей и слова бы не ответил… Вот ты как-то говорил, что все на ниточке держится: и душа человека, и жизнь его, и луна… — обратился он к своему другу, — так оно и есть, Тэранго — все на ниточке… — закончил Галактион и выбросил потухший окурок, плюнул громко в снег не то с расстройства, вызванного воспоминаниями, не то сплюнул горечь после выкуренного табака.

Уже взявшись за ручку двери, вдруг спросил:

— Ты очки-то хоть купил?

— Купил… Двое, — Тэранго хотелось подчеркнуть свою практичность, что не зря мотался в такую даль.

Галактион зашел в избу.

Подыскать логическое объяснение свершившемуся вчера срыву было не сложнее, чем две недели назад, когда он так же напился «с психу», — как и всем таким срывам каждые две недели, случающимся у Василия на протяжении последнего года. Еще пару лет назад все было не так безобразно и штатный механик Василий… успевал пропиться в выходные. Пары дней ему хватало, чтобы привести нервы в порядок, как обычно оправдывался он. И причину Василий указал ту же, как, впрочем, обычно в последнее время. Сергей смотрел на своего товарища скорее не осуждающе, а с грустью, прочно поселившейся в душе. Ему и хотелось войти в положение, понять, принять, разделить раздирающее душу друга его вьетнамское прошлое, но здесь не Вьетнам, здесь суровая тайга, мороз под тридцать, а работы непочатый край. И многое замыкалось на Василии — незаменимом водителе «газушки» и трактора, механике от Бога, как говорили меж собой геологи не только в их партии. Но реальность такова, что до нового года нужно выйти к реке Пур. Не просто выйти, а провести необходимые исследования, составить карту, натоптать зимник для тяжелой техники… Да, им обещали подмогу, но начинать-то нужно: свою работу необходимо сделать. Ко времени прибытия нового десанта должно промерзнуть протоптанное болото. Василий пил чай, громко прихлебывая. Кружку он держал двумя руками, погашая «крупнокалиберную» дрожь, как любил подтрунивать над другом Дамир. Оторвав глаза от парящей кружки, Василий долгим и жалостливым взглядом уставился на Сергея. Уловив этот полный тревоги, боли и вместе с тем зарождающейся надежды взгляд, Сергей покачал головой.

— Нет-нет, мой дорогой друг: никакого похмелья. У нас сегодня много работы, — сказал Сергей твердо, но, видимо, не настолько, чтобы убедить Василия.

— Так я про то же. Я чуток поправлюсь и буду готов на новые трудовые подвиги, — голос Василия к концу фразы приобрел оптимистические нотки.

— Каши лучше поешь с тушенкой — может, и полегчает, — Дамир подсел к столу с алюминиевой тарелкой, наполненной до краев гречневой кашей с тушенкой.

— Не лезет, — возразил Василий. — Нутро горит… Нужны аппетитные капли. Но нашему начальнику наплевать на здоровье своих подопечных, — он картинно встал, развел руки в стороны.

— Мне, Вась, не наплевать на твое здоровье, а может, даже наоборот… Но меня уже начинают доставать твои загулы: только за октябрь неделю потеряли! — повысил голос Сергей.

Он встал и вышел из барака, прикрыв за собой дверь. Облако влетевшего морозного туманного кружева взлетело над дверью и, спустившись, приползло под стол. Все ощутили прокатившуюся волну холода.

— Василий Михайлович, — обратился к коллеге Юлий Семенович как-то пафосно, — а ведь Сергей прав — нельзя тебе.

— Вы, как погляжу, больше меня знаете, что можно, а чего мне нельзя, — начал заводиться Василий.

— Пересиль себя, покушай, поспи пару часиков и поедешь, — пытался выправить разговор Юлий Семенович. — Время поджимает, Вася. Тебе сегодня до самого ручья нужно пройти. Помнишь, где залом был? Вот по залому переправу будем налаживать. Понимаешь?

— Изладим, Семеныч, дойдем до ручья, выполним план и перевыполним. Если понадобится, жизнь отдам. Ты меня знаешь, Семеныч! — стукнул Василий себя в грудь как-то картинно. — Но и ты меня пойми — тяжко мне, нутро горит. Семеныч, ты же человек ученый, только тебя послушает Серега… уважь, испроси спиртика, хоть полкружечки, — взмолился Василий.

Семеныч, не раз видавший Василия в таком разобранном виде и многажды слышавший его доводы в пользу того, чтобы его поняли да уважили, накинул теплый тулуп, вышел в низкую для его роста дверь. Слушать причитания Василия совсем не хотелось. Следом собрался на улицу и Дамир, нашаривая ногами обрубыши валенок и упреждая перспективу оказаться крайним. Василий остался в бараке один.

Сергей в накинутом на плечи белом полушубке, расставив широко ноги, нервно прикурил очередную папиросу.

— Ведь знал, что так закончится. Дурень… Ведь знал, — повторил он. — Зачем достал спирт?

— Ну, слушай, начальник, что же, мы отпраздновать Великую Октябрьскую революцию не можем, — иронично заметил Дамир.

— Боком она нам вылезет, эта революция. Два, а то и три дня как коту под хвост… Ты же знаешь Ваську… а потом морозы обещают до сорока. А сколько продлятся?

— Меня другое интересует: где он вчера так назюзькался? Все вроде поровну пили… — Дамир сделал удивленное лицо.

— И меня тоже такой вопрос интересует. Он вчера один оставался только тогда, когда мы курить выходили и когда он «газушку» прогревал, — Сергей поднял глаза сначала на Юлия Семеновича, потом на Дамира.

— В «газушке», скорее всего, — предположил Дамир.

— «Газушку» я обшарил всю — нет там ничего, значит, в бараке заначка…

— Значит, где-то в лохмотьях под нарами прячет, — легко согласился Дамир.

В это время дверь резко распахнулась и из нее вылетел Василий.

— «Газушку» прогрею, — бросил он на ходу сердито.

Пока он раскочегаривал паяльную лампу, примащивая ее в снегу так, чтобы пламя било в картер, его друзья стояли в десятке-полутора метрах от него. Им видны были только ноги, торчавшие из-под машины. «Следят», — подумал Василий и улыбнулся. Он извлек начатую уже бутылку спирта из снега у самой гусеницы, достал из внутреннего кармана куртки воду в бутылке, вынул зубами пробку, отхлебнул холодный спирт, запил водой. Он отметил, что холодный спирт пьется легко. «Идет как вода, даже запах не ощущается», — подумал он. Лежа под «газушкой», Василий еще раз проделал такую же процедуру: глоток спирта, глоток воды. Заткнул воду пробкой, спрятал в куртку. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что вчера его товарищи догадались, что он «добавил» на стороне, но остался доволен своей находчивостью. «Серега думает, что у меня пойло в бараке», — эта мысль его вдруг развеселила.

Он выполз из-под «железного коня» и бодро сказал:

— Все будет путем, мужики. Все изладим, как надо, сейчас заведу.

Перемены в состоянии Василия товарищи заметили сразу. Сергей путем несложных вычислений убедил себя в том, что заначка — в бараке. И вот только сейчас до него дошло. Василий, потирая руки от холода, пробежал мимо товарищей в барак. Проснулся аппетит, ему наконец захотелось есть.

— В бараке заначка, — сказал Сергей, — уже успел тяпнуть. И только теперь подействовало, — размышлял он вслух.

— Похоже, — подтвердил Юлий Семенович.

Василий, оставив работающую паяльную лампу под «газушкой», зашел в барак. Он молча ел кашу с тушенкой, запивая чаем, поглядывая исподлобья за товарищами. Юлий Семенович занялся в «канцелярии» своими тетрадками. «Канцелярией» назвали обитатели барака стол за фанерной полуширмой. К канцелярскому столу подсел Сергей, стал раскладывать уже потертую, с разлохмаченными углами карту. Дамир встал на нарах за спиной Сергея так, чтобы видеть карту, раскрытую начальником. Юлий Семенович тут же отложил свои записи-дневники. Стукнула дверь — это Василий выбежал на улицу, чтобы завести уже прогревшуюся «газушку».

Взревел мотор, потом обороты выровнялись и мотора почти не стало слышно.

— Завелся с полуоборота, — заявил весело Василий, снимая с плеч меховую куртку и бодро потирая руки.

— Вот сюда нужно было бы дойти сегодня, — Сергей оглянулся на Василия.

— Почему же «нужно было бы». Дойдем сегодня. Сейчас железка прогреется — и вперед. Так что я готов к труду и обороне, — голос Василия прозвучал уверенно, и эта уверенность передалась его товарищам.

Сергей знал: если Васька больше не добавит, то в таком состоянии он будет вполне трудоспособным. Бывали и такие случаи, когда обходилось «умеренным опохмелом».

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Сергей.

— Нормально себя чувствую. Можно было бы лучше, но и так — сойдет, — он укоризненно посмотрел на Сергея.

— Слушай, Вася: я не без глаз — все вижу, но чтоб больше ни-ни… — строго сказал начальник партии и погрозил пальцем.

— Обижаешь, начальник. Все будет путем, — ответил на грозное предупреждение Василий.

— Вот здесь будем сооружать переправу через ручей, — Сергей указал точку на карте. — Площадки под работы вот здесь и здесь.

Подошел к карте Василий, прожевывая на ходу заброшенную в рот хлебную краюху.

— Вот, смотри, Василий Михайлович, — Юлий Семенович имел обыкновение обращаться к товарищам в вопросах, касающихся производственной деятельности, по имени и отчеству, — трассу нужно бить вдоль этой гривы, уклоняясь от насыпи. Выйдешь к ручью вот в этом месте, — он поставил точку на карте у самого ручья, — здесь залом метров около пятидесяти. Я сам смотрел с вертолета. Ориентир — конец гривы. Дойдешь вот сюда, — Юлий Семенович поставил карандашом точку, — и поворачиваешь направо под углом девяносто градусов. И все — пред тобой тот самый завал. Подъезжать к песочной насыпи нельзя: там хоть и промыло насыпь, но все же плотинка образовалась и случился пруд. Лед там может быть еще совсем тонким.

— Это я в курсях, — развязно изрек Василий, — я же туда по насыпи пешком ходил до снега. А в этом пруду я два крякаша взял. Кстати, ружьишко возьму, может, глухарь попадется.

— Возьми, — согласился Сергей.

Объяснение того, что состояние Василия так резко сменилось от полной прострации до того, что наблюдалось теперь, было вроде бы на поверхности: опохмелился. «Но заначка-то — в бараке, — подумал Сергей, наблюдая, как Василий одевался, — а значит, больше добавить он не сможет». И такая мысль вселила в начальника этого небольшого мужского коллектива если не уверенность, то, во всяком случае, — зарождающийся оптимизм.

— Дамир, поедешь с Василием, — коротко произнес Сергей.

— А связь? — спросил Дамир. — Я не против — прошвырнусь с Васькой, но тебе же нужно связаться с конторой.

Связь по рации на таком расстоянии не брала, и тут как нельзя кстати оказалось увлечение Дамира радиолюбительством. Быть может, если бы речь шла о чем-то другом, то Сергей отложил бы, выкрутился, но связь сегодня, после праздника, отменить нельзя: в конторе ждали доклада, а Василий ждал новых распоряжений, указаний — планы менялись часто.

— Да я сам смотаюсь, — произнес твердо Василий. — Мне маршрут знаком. Там плутануть негде, Серега, — убеждал он начальника. И тот согласился.

— Ладно, давай сам. Значит, так: от барака идешь на гриву, ее будет видно с болота, там вправо вдоль нее три километра до острой оконечности, — еще раз проинструктировал Сергей подчиненного. Он критично окинул взглядом уже одевшегося Василия. — Смотри по местности, выбирай места поплотнее. Ну что я тебя учу — первый зимник, что ли, топчем?

…Как показалось Василию, в голове просветлело, прояснилось; озаряясь яркими вспышками воспоминаний, сознание вытеснило этот рев мотора, это замерзшее окошко машины, сузившееся до небольшого пятачка в середине. Всплыли воспоминания о детстве, и воспоминание пришло не самое светлое. Вот он уже который раз примеряет справленный мамой к школе костюм. Хоть и перешитый он со старого папиного костюма, но никогда у него не было такой красивой одежды. Ему завтра в первый класс. Мама радуется, поправляя, одергивая полы пиджака.

Она делает пару шагов назад, поворачивая голову набок, улыбается, приговаривая:

— Вот какой ты у меня уже большой. Мужичок! Нравится? — глаза мамы лучатся счастьем.

— Да, — несмело отвечает Вася.

Стучат в дверь… Никогда не забудет он этого зловещего стука. Это почтальонша принесла похоронку. Помнит Василий опущенную голову тети Клавы. Он хорошо знал почтальоншу, маму друга Кольки. Но почему она плачет, почему дрожит ее рука, подающая конверт маме? Почему мама тяжело садится на табуретку, наскоро подставленную бабушкой… Мамина рука, повисшая ниже сиденья… Выпавшая из руки бумажка на полу… Он не сразу понял, что в их дом пришла большая беда, он не сразу понял, что потерял папку…

Мать не то что про школу забыла — она вообще замолчала, совсем немой сделалась, и даже взгляд изменился — стал пустым и пугающим. Василий боялся, что сойдет с ума мамка; что тогда делать, куда деваться ему, что будет с младшей сестричкой? А в поселке, где он жил, случались уже такие истории, и руки на себя накладывали молодые вдовы, и такое бывало. Так что какое-то время Василий, сжавшись в комочек, ждал, когда закончится это молчание, когда мама заговорит. Пришла на помощь учительница, раньше в поселке она не жила. Говорили, что она из Ленинграда. Она часто приходила к ним, помогая делать уроки, пытаясь разговорить маму. Отошло со временем от сердца, видимо, горе, заговорила мама, и помнит Васютка (так звала его мама), как плакал он, прижавшись к маминой груди, от этой щемящей радости, что мама в «ум вошла». Так сказала соседка, перекрестившись. С той поры мама начала молиться, и иконка откуда-то взялась. И даже учительница не попрекала маму в том, что молилась, а, наоборот, говорила: «Бог поможет…» И Бог помогал, жили потихоньку…

Василий потянул на себя рычаг, остановил машину. Достал из-за сиденья завернутую в грязную ветошь бутылку, налил в кружку спирта, запил водой, принесенной за пазухой; там же прятал банку тушенки и краюху хлеба. Зажевывая черствым хлебом, начал торопливо вскрывать тушенку охотничьим ножом. Острый нож разрезал тонкую металлическую крышку легко, без зазубрин. Именно на это обратил он внимание. «Вот и матушки уже нет, — вздохнул Василий. — Никого нет: ни братьев, ни сестер… Один я, один на всем свете…» Тут вспомнились жена и доченька, которой недавно исполнилось шесть лет. Обычно он гнал от себя эти воспоминания — все так живо, все так больно. Уже год, как «разошлись характерами» с благоверной. Василий еще плеснул на донышко горячительной жидкости, посмотрев в видавшую виды кружку, буркнул: «Из-за нее, проклятой…» Выпил залпом, одним глотком.

Впереди разлеглось в разные стороны болото белой пустыней. Василий наметил ориентир — высокий кедр на видневшейся вдали гриве; и машина, легко подминая еще не слежавшийся рыхлый снег, двинулась вперед. Двигатель громко рычал, но работал ритмично, без сбоев. Голова налилась моторным гулом, Василий достал наушники, хотел надеть их, сняв резким движением мохнатую шапку. Но передумал и швырнул наушники за спинку сиденья. В кабине было тепло, сознание уходило в прошлое. Гул мотора, казалось, приглушился, глаза не теряли ориентира, машина послушно следовала заданным курсом. В окнах мелькали редкие низкорослые сосны, но чаще встречались темные сосновые стволы, высохшие на корню. «Как кресты на кладбище», — промелькнуло в голове.

Вдруг всплыло в памяти вьетнамское прошлое, когда они с подразделением «химиков» обследовали выжженные американскими вояками деревни, отравленные химией джунгли. Пожухшие, пожелтевшие листья пальм, каких-то неведомых ему растений, и земля, устланная желтогрязной травой. Все вокруг желтое, коричневое, черное — других цветов нет. И запах тоже один — запах разлагающихся трупов. Сожженные до тла жилища крестьян, обугленные трупы везде: и у порога жилищ, и просто на желтом, запятнанном какими-то нечистотами песке. Его тогда стошнило: ни противогаз, ни специальные респираторные маски запах не убивали. И жара, духота такая, что терпеть было невмочь: в костюме химзащиты в ступнях хлюпала вода, пить хотелось постоянно. «Химики» работали быстро, но водителю БМП Василию казалось, что время тянется так медленно, как никогда в жизни. Зачем понадобилось американцам, живущим на другом континенте, убивать простых крестьян в глуши этих джунглей, выжигать химией джунгли со всей водившейся там живностью? Задавался вопросом Василий тогда, вдыхая зловонный, нагретый до кипения воздух; и сейчас не находился на него ответ. Недавно прочитал в газетах, что заключен мир между американцами и Вьетнамом. Наконец-то!

Удивило то, что американскому госсекретарю Киссинджеру прочат премию мира за то, что подписал от имени Соединенных Штатов Америки мирный договор с Вьетнамом. Вот только позавчера прочитал в газете такую новость. Роились, путались мысли в голове: выжженные деревни, миллионы убитых американцами мирных вьетнамцев, разлагающиеся трупы людей, животных. Погибшие мирные жители Вьетнама ведь не угрожали стране-агрессору, они погибли у себя дома — не в Америке. «Не в Америке! — закричал Василий и поддал газу. — Они были сожжены в своем доме, не в Америке!!!» — лицо Василия перекосила страшная гримаса. Он все жал на гашетку. Ответит ли кто-то за те зверства? Тут он подумал о себе, о том, что именно после той «командировки» нервы будто оголились, он теперь смотрел на мир другими, «отравленными» глазами. А спят ли спокойно те, кто жег, убивал, травил женщин и детей в далеком Вьетнаме? А не будут ли сниться кошмарные сны господину из Америки — Киссинджеру, лауреату Нобелевской премии мира? Позволит ли ему совесть смотреть в глаза людям, не сгорая от чувства вины, от стыда? «Нет! — закричал Василий, сцепив зубы. — Его не задушат совесть и стыд — у господина Киссинджера их просто нет!»

Летели комья снега, тужился от непомерной нагрузки мотор. Только водитель сидел неподвижно с каменным лицом, будто ничего не замечал вокруг. Огромная птица вылетела из-под снега, затем другая, третья. Василий притормозил, вглядываясь в окно. Один глухарь сел прямо на краю гривы на самую вершину разложистой лиственницы. Сквозь голые ветви глухарь был виден со всех сторон. Рванув рычаги, Василий направил машину к сосне. Глухарь не взлетал. Все внимание его было поглощено рокочущей машиной. Василий остановил «газушку», выполз из двери, стараясь не упускать из виду птицу. Двигатель продолжал работать. Василий знал, что таким образом глухарь, все внимание которого обращено на машину, позволит подойти на верный выстрел. И вот глухарь уже на мушке. Выстрел — и птица, кувыркаясь, зацепляя на ходу ветки и при этом роняя шапки снега, упала недалеко от охотника. Василий поднял огромного глухаря, отряхнул его от снега и быстро зашагал в сторону машины по уже протоптанному следу.

«Газушка», натужно преодолевая намети под гривой, все же ползла вверх, в лес. Василий вел машину по направлению полета вспугнутых глухарей. С трудом маневрируя среди сосен, он все же успевал вертеть головой в разные стороны, отыскивая птиц. Для этого он даже окно открыл. И вот он заметил глухаря, усевшегося на толстой ветке прямо в середине кроны дерева, видимо, полагая, что он не виден. Выстрел прогремел прямо из кабины. И этот глухарь свалился в снег. Тяжело дыша, Василий подбежал к еще живой птице. Глухарь метался на месте, пятная снег красными разводами. Азарт овладел охотником: у него дрожали руки, глаза бегали так, словно он что-то воровал, сердце билось гулко и часто, дыхание сбивалось от натуги страсти.

Третьего глухаря Василий не нашел, как ни кружил он вокруг одной сосны, потом другой. Василий, оступаясь или запинаясь о скрытые под рыхлым снегом коряжины, падал, вставал и снова брел дальше, разгребая снег ногами, сжимая в руках холодное ружье. Он выбрался на свой след, шатаясь, подошел к машине, отряхнулся, влез в небольшую дверь «газушки», нажал на газ, потянул рычаги. Выбравшись на болото, он поставил «газушку» по направлению к ручью. Снова достал спирт, привычным движением плеснул в кружку, выпил залпом, запил водой, закусил краюхой хлеба. Тушенку доставать не стал. Машина тронулась каким-то судорожным рывком и побежала вдоль гривы. Вдруг снег впереди, перед самой машиной, вздыбился, распадаясь на снежную пыль. Вылетели несколько глухарей. Василий резко дернул ручку, и «газушка» послушно повернула. Один глухарь сел на сухару под гривой на самом виду. Выстрел — и еще одна птица свалилась замертво, потом следующий, а за ним еще…

Василий, выскакивая из машины после очередного выстрела, сначала падал в снег, поднимался, отряхивался, бежал на ненадежных уже ногах, проторяя в снегу неровный след; снова падал, хватал жадно птицу; тащил ее кровавым волоком в машину. Варежки он уже не надевал, холод не ощущался. Вот еще два глухаря потянули в сторону насыпи… Движимый азартом, Василий выжал газ, что называется, «до полика». Уже забылись слова Юлия Семеновича об опасности, подстерегающей у насыпи. Машина натужно ползла по наметенному снегу, теряя скорость, и в конце концов увязла. Василий сдал назад, чтобы взять разгон. Если бы он хоть мельком глянул туда, то увидел бы обрезанный край обрушенного снега и оголенную воду, но он смотрел только вперед — туда, куда улетели глухари. «Газушка» мягко сползла назад; вдруг резко накренившись, опрокинулась на бок. В открытое окно быстро набиралась вода… Василий судорожно пытался нашарить ручку дверки, чтобы открыть, чтобы выскочить из кабины, но что-то мешало. Это тушки убитых глухарей, скатившиеся к дверке, закрыли подступы к спасительной ручке. Терялись секунды, мгновения, а за ними — жизнь.

Решил Захар пожить у своих родственников до самого отъезда Тэранго. Родня с радостью приняла такое решение: видеться приходилось нечасто, далеко живут, а тут такая возможность, как не попользоваться ею.

Мужчины заговорили о готовящейся лосиной охоте. Демьян следы нашел недалеко, как раз в стороне водораздела, за высокой гривой в глухом урмане. Морозы немного унялись, предвиделось потепление, а с ним обычно приходили снеговеи с ветром. Как раз погода на лося. Стали готовиться. Сначала Демьян с Захаром вдвоем все меж собой разговоры вели, соображая, как лучше охоту устроить, чтобы без лишних переходов, чтоб слаженно сработать. На место выезжали, еще раз удостоверились, что лоси не стронулись, что не подпугнутые, а значит, не уйдут далеко. Только потом уже Галактиону да Тэранго сообщили, что лоси стоят перед болотом в урмане. Старики тоже обрадовались возможности ноги размять да своей удалью чуток блеснуть. Обсудили так: молодые зайдут за лосей и погонят на Галактиона и Тэранго, а те будут стоять на узких местах-переходах, там, где пролегают лосиные тропы, где ходят они привычными своими маршрутами.

— Им тут деваться некуда. На чистое место они не пойдут, — Демьян, расчертив на тетрадном листе схему, водит пальцем по белому полю. Очертил кружком то место, где сейчас предположительно находятся лоси, провел дугообразную линию, обозначив край гривы и узкий проход от одной гривы к другой. — Только здесь пойдут.

— Я знаю этот урман. Мы еще молодыми там охотились с тестем твоим. Этой тропой они обычно ходят, — соглашается Галактион. — Только вам подальше обходить нужно, а то спугнете в другую сторону; потом их уже не взять — за болота уйдут.

— Вот мы от самого болота и пойдем с Захаром, — парирует Демьян.

— От болота нужно, — подтверждает правильность плана Галактион.

Тэранго хоть и участвует в обсуждении, но во всем соглашается с друзьями, которые не одного лося взяли таким образом. Он прислушивается к ним, изучившим здесь каждый кустик, каждую кочку.

— Я издалека видел огромного быка с белыми рогами-лопатами. Так вот он ходит с коровой чуть в стороне. Они и держатся отдельно от стада. Бережет он ее, других быков отгоняет. Корова-то хорошая, бока круглые, — говорит Демьян.

— Понятно, — произнес врастяжку Галактион, — вот их-то и нужно стрелять.

— Да, об этом я и хотел сказать. Они вместе и убегать будут, — подтверждает Демьян, осматривая взглядом сгрудившихся вокруг стола мужчин.

За спинами взрослых тихой тенью мечется Илья: то с одной стороны зайдет, то с другой. Хочется ему рассмотреть начерченный отцом план охоты.

— Я тоже знаю это место, мы с отцом недавно оленей оттуда пригнали, — вдруг решается он заявить о себе.

— Да, — подтвердил Демьян, — правильно, сын, здесь мы чуть не потеряли стадо. Поможешь нам в загоне? — спросил вдруг, посмотрев в лицо сыну.

Впервые к Илье обратился Демьян как к равному в такой охоте. На уток да на гусей он с отцом уже ходил, но в лосиной охоте Илья еще не участвовал.

— Конечно! Я хочу с вами на охоту, — радостно воскликнул Илья.

— Мужчины не против? — шутливо спросил Демьян.

— Пусть едет с нами, когда-то же нужно начинать, — вступил в разговор Тэранго. — Сколько тебе?

— Одиннадцать.

— Пора начинать охотиться… Нам помощники нужны, — подтвердил Галактион.

— Завтра еще потемну нужно выехать — день-то короткий, — подвел итоги Демьян.

Он еще раз напомнил, что стрелять нужно этого старого лося и лосиху, которая ходит с ним, «а если уж их пропустим — стреляем то, что попадет». И вот, когда уже все было обговорено, охотники проверили ружья, патроны, приготовили одежду, чтобы не копошиться долго утром да не будить домочадцев; Демьян с Захаром с вечера поймали ездовых оленей.

Еще спали дети, еще не выцвели звезды, а охотники под ворчливые подлаивания сонных собак вышли на трех упряжках по уже натоптанному санному следу: впереди молодежь, резво раззадоривая оленей, умчала в еще синеющее зимнее утро на двух нартах, а за ними не спеша потрусила упряжка, уносящая Галактиона и Тэранго. Вослед им глядели две женщины в накинутых цветастых платках — Акулина и Евдокия; сложив руки перед собой, они мысленно желали удачной охоты без опасных происшествий, желали хорошей погоды, возвращения здоровыми и невредимыми.

— Пусть помогут вам добрые лесные духи, — прошептала Евдокия.

— Пусть урманный старик обойдет вас стороной, пусть не водит вас кругами. Никола-торум пусть будет вашим помощником, — выдохнула Акулина.

Пришла пора разъезжаться в разные стороны: Захару к себе домой на Вах, а Тэранго с Акулиной и Анной — к Галактиону в стойбище. А оттуда уже дальше — в сторону безбрежной тундры, в сторону студеного северного моря, в сторону, где смыкается море с небом, где стоят чумы оленеводов, — унесут олени Акулину с Анной и Тэранго. Галактион долго поправлял упряжь на оленях, как обычно делал перед дальними поездками, увязывал в нарты груз, туго натягивая веревки. Много раз приходилось ему выполнять обычную работу: запрягать оленей, проверять перед дорогой нарту, осматривая ее внимательным, придирчивым взглядом, увязывать поклажу, мысленно прикидывая, все ли припасено в дорогу. Рядом так же неспешно готовился в путь Тэранго. Демьян в это время укладывал оленьи шкуры на нарту Акулины. Захар тоже был занят своей упряжкой. Галактион остановил свой взор на Аннушке, Акулине и Евдокии, сгрудившихся возле женской нарты. Обнял Тэранго своего друга Захара. За долгое лето и осень, пока жил он на стойбище там, за водоразделом, дом Захара стал его домом. И небо, и звезды, и луна, и солнце, и река, и таежные урманы — все стало привычным и даже родным.

— Я благодарен тебе, Захар, за то, что приютил, подарил тепло своего дома. Я бы попал прямо в зубы этим волкам-браконьерам, если бы не помощь твоя, Арсения, Сансана, Могульчиных. Я уже думал, что не увидеть мне родное небо… Передай всем, что я помню их доброту. Не знаю, увижусь ли с ними под солнцем в мире между землей и небом. Ну, если здесь не встретимся, то там, в нижнем мире, когда-то тропинки наши сойдутся под светом луны. Торопить только это время не будем.

— Всему свой срок. Боги о том думают, а не мы, — ответил Захар, — ты — человек с душой, озаренной небесным светом. Так сказал Арсений. Пусть земные боги приведут тебя к порогу твоего дома прямой дорогой.

Пока мужчины, собравшись в кружок, курили каждый свое курево, женщины говорили о своем. Тэранго, выталкивая из себя клубы дыма, смотрел, как прижалась к Евдокии Анна, о чем-то толковала Акулина. Голоса доносились, но слов он не слышал. Дети кучкой сбились возле Евдокии, опустив головы. Только старший — Илья — примостился рядом с отцом.

— Не страшно тебе, Аннушка? — спросила Евдокия, подступившись вплотную.

— Нет, не страшно. А чего мне бояться? Я же с мамой еду, — она потянула маму за рукав, и Акулина легко подалась, заключив в объятия Евдокию и Анну.

— Мы под защитой сильного мужчины, а с таким мужчиной ничего не страшно. Он хороший человек, к нему благосклонны духи неба, земли и воды, — Акулина посмотрела в сторону Тэранго, поправлявшего поклажу в нарте.

— С сильным мужчиной легко жить, — легко вздохнула Евдокия, благодарно посмотрев на Демьяна.

Олени зашевелились, напряглись, настороженно заворочали глазами-озерами, как только почувствовали нарты, пригруженные седоками; замотали рогатыми головами, напружинились, натянув сбрую, и тут же, ощутив касание хорея, тронулись с места, убыстряя ход.

— Пусть ваш путь будет легким! — крикнула вдогонку Евдокия.

— Пусть след от нарты будет прямой, пусть дорога ведет к порогу дома, — желал путникам Демьян.

По наторенной дороге олени бежали резво. Вперед вышла нарта Галактиона, за ней — Акулины. Анна, прижавшись к маме спиной, смотрела назад. Замыкающей неслась вслед тройка оленей Тэранго, а за его нартой бежали два привязанных оленя — так распорядился Демьян. «Путь неблизкий, — сказал он. — Это твои олени, — сказал он Акулине. — Ты же знаешь, что третья часть стада твоя, но столько оленей гнать с собой — это сложно, они будут помехой в пути, а эти, ездовые, пригодятся».

День в пути — и прибыли на стойбище Галактиона. Зимой на оленях путь короче.

Пока печка разгоралась да раздавала всем первое тепло, Галактион сидел на низком стульчике у полуоткрытой ее дверцы и курил, погрузившись в думы тягучие, думы бесконечные.

Перебирал в голове Галактион жизнь свою, как сеть рыболовную, без края: все в нее ловилось — и нельмы жирные, и муксуны, и ерш колючий тоже нередко прилавливался, когда не просили. Не просто давалось осмысление прожитых лет, теряющихся уже в памяти, — что-то за давностью лет, а что-то выскочило за ненадобностью: не все же в памяти хранить. Путалось время по ночам, путались мысли, не в состоянии улечься в точно рассчитанные и кем-то выверенные уложения. Не то чтобы худо жилось ему все эти годы на своей реке в своем лесу со своей старухой, с сородичами. Жил вроде в согласии и даже в радости; помнится все больше хорошее, хотя бы оттого, что никого зря не обидел, оттого, что дети переняли дело его, тоже остались жить в лесу, а не так, как у того же Карсавина: уехала дочь в деревню, потом — в город, да и потерялась там. Куда девалась, что с ней стряслось? Никто не знает. Может, духи святой горы открыли ему тайну, да вот людям он ничего не сказал о том… Ходили слухи плохие, но то уже на совести тех, кто их распространяет… Миновала его такая участь, такая досада… Брат вот поправился, удалось спасти, не дать истончиться его душе. С благодарностью вспомнил Тэранго и его таблетки. Хватило ли бы силы лиственницы и силы луча солнца, проникшего в ноздрю, чтобы удержать его в этом мире, не дать ему переступить черту, за которой царит только лунный свет; удержала ли бы ниточка его душу без помощи Тэранго? Приходила в горьких воспоминаниях потерявшаяся старуха, но всегда почему-то молчаливая, с задумчивым лицом. Еще ни слова не проронила, странным это кажется Галактиону. Святая гора уже который раз пригрезилась. Какое-то щемящее чувство не то досады, не то растерянности перетекало из ночи в ночь. Будто покой потерял, будущность расплылась, потеряв контуры. Что будет завтра? Как быть сегодня? Такого раньше он за собой не наблюдал: всегда знал, что будет делать сейчас, завтра, а то наступающим летом или осенью. Все будто задавалось само собой, а теперь что-то сбилось… Даже Тэранго начал замечать за своим другом некоторые странности — бывает, уставится в одну точку, сидит с папиросой, пока она не потухнет. Прикурит потом и снова сидит, забывая потягивать папиросину, побуждая ее к жизни.

— Что с тобой? — спрашивает Тэранго. — Может, заболел?

— Здоров я, — отвечает Галактион, — передумал я много. Ночи не сплю. Не знаю, что и делать, — говорит задумчиво.

— Что же тревожит тебя?

— Хочу в тундру с тобой ехать, — выпалил он с придыхом, — вот так…

Тэранго глянул в глаза Галактиона и прочел в них решительность, но, как показалось ему, нуждающуюся в поддержке. Все зависело от него, от того, получит ли Галактион такую поддержку хоть словом, а хоть намеком.

— Если ты так решил… — Тэранго отодвинул чай, повернулся к Галактиону, сидящему на низеньком чурбачке у полуоткрытой печной дверцы.

— Да, я так решил, — перебил он друга, и это решение было уже твердым и, как показалось Тэранго, — окончательным.

Тэранго молча начал набивать табак в трубку, а Галактион тоже в безмолвии разминал новую папиросу: затухшую бросил в печь.

Раскурив папиросу до дымного облака на всю избу, Галактион продолжил:

— Вам будет легче и мне веселей. Тяжело одному оставаться…

Тэранго продолжал держать паузу, не решив для себя, что он должен сделать: высказаться ли более определенно в смысле поддержки такого решения, или предоставить возможность Галактиону самому дозреть.

— А обратно по воде на обласе вернусь… — продолжил Галактион, прервав таким образом затянувшуюся паузу. — Как надоест тундра безлесая да небо низкое, так и вернусь. А может, приживусь, а? — он озорно повернулся к Тэранго.

— Там простору много, но небо — ты правильно заметил — низкое. Тут у вас его деревья поднимают, а у нас деревья только вдоль речек растут, и то ели низкорослые. Может, и понравится тебе, не знаю. Но у тебя своя земля есть. Твои пятки поцелованы этой землей.

— Родился я не здесь, а в той стороне, где кончаются пределы тайги и начинается большая тундра — так наши предки звали землю, уходящую в сторону северного моря. Так что мои пятки помнят поцелуи той земли, я уже в школу ходил, когда родители переехали сюда.

— А как это земля пятки целует? — спросил несмело Кирилл, сидящий рядом с сестричкой.

— Ну, ты помнишь, как ногам было щекотно от ягеля, помнишь, ты хохотал, смеялся, говорил, что тебе приятно? — спросил Галактион.

— Помню, — признался Кирилл.

— И я помню, — сказала почти шепотом Лиза, — я один раз на шишку наступила, и мне больно стало.

— Так то ты на зубик земной наступила, — игриво заметил Кирилл, который уже задавал такой вопрос деду и знал на него ответ.

— Верно, — заметил Галактион. — Каждый человек на СВОЕЙ земле родится, каждому человеку своя земля пятки целует, потому и возвращается человек на родину, даже после долгих скитаний. Помнит тот поцелуй… И земля помнит родные пятки и помогает человеку.

Сидят внуки, слушают деда. Наступила тишина. Забежала Акулина.

— Наговорилась с сестричкой? — грубовато спросил Галактион.

— Нет, Галактион, я забежала за варежками. Хочу Вере показать, какой узор вышила.

— Ох, эти женщины…

Акулина уже через мгновение выскочила из избы.

— Да, каждый человек прикипает к своему дому, каждые пятки своя земля целует… — сказал задумчиво Тэранго, повернув голову на скрип закрывшейся за Акулиной двери.

Зашел Кузьма, замахал руками, разгоняя дым.

— Ух и накурено!

Он присел на лавку у стола, налил чаю. Кузьма как бросил курить после своей болезни, так каждый раз выражает недовольство тем, что у Галактиона все время в избе такой дым, «хоть топор вешай». У себя дома он курить брату запрещает.

— У меня уже голова разваливается от этих сестричек. Трещат как сороки. Я думал, у них уже все перемелено…

— Они давно не виделись, — оправдывает их Тэранго.

«Как хорошо, что Галактион решил ехать с нами», — думал Тэранго, прижимая локтем длинный хорей, которым он почти не пользовался: олени у него были хорошо обучены, они уже привыкли к новому хозяину. Упряжка его привычно шла за нартами Акулины. И вправду, начало пути казалось настолько спокойным и безмятежным, что вызывало в путниках только хорошее настроение. От стойбища к стойбищу пролегает их путь: дороги накатанные, олени резво несут нарты. Галактиону, однако, как и Тэранго, известно, что скоро кончится олений путь, что придет время большого холода, время, когда оленям тяжело будет пробиваться по глубокому снегу. С тревогой думает Тэранго о преодолении «плохого места — пятьсот третьей стройки, где нижний мир близко». Это безжизненное пространство, где не живут селькупы и ненцы, где властвуют злые духи земли, неба и воды, где нет для человека никакой поддержки.

— Нельзя сегодня трогаться с места, — говорит приглушенно, голосом, потерявшим звонкость, Тэранго.

Он обращается к Галактиону: с Акулиной они уже решили, что нельзя. Не зря вчера Аннушка жаловалась, что ей холодно, что не может согреться. Вчера бивак разбили раньше обычного, и не только мороз прижал путников, но и Аннушку нужно было обогреть. Губы ее стали сухими, глаза поблекли, голос выцвел, и она, не привыкшая жаловаться на трудности, поведала, что еще днем раньше почувствовала себя плохо.

— Аннушка заболела, — с тревогой в голосе сказала Акулина.

Галактиону передалась материнская тревога, ему вдруг вспомнился лежащий у окна Кузьма, луч солнца, проникающий в ноздри. Он поднял глаза вверх и понял, что сейчас невозможно направить солнечный луч в ноздри больной Анны: слишком низко прокатывается солнце, оно не добирается в чащу леса. Галактион будто искал чего-то, оглядываясь вокруг, и понял, что и лиственницу невозможно прорубить насквозь: крепче камня становится дерево в такой мороз. Топоры не выдерживают мороза, не зря же Тэранго говорил, что у них месяц январь называется «месяцем ломающегося от мороза топора». Глазами Галактион искал хоть что-нибудь, что могло бы навести его на ясную мысль — как помочь Аннушке. Он посмотрел на Тэранго с надеждой.

Тэранго будто понял, о чем хотел спросить друг, сказал тихо:

— И таблеток нет… антибиотиков.

— И глухаря в такой мороз не добудешь, — Галактион развел руки, — в такой мороз ружье силу теряет…

В палатке наступила тишина, лишь изредка потрескивал огонь в маленькой печурке. От печки распространялось тепло. Аннушка не то спала, укрытая шкурами, не то дремала. Вдруг она пошевелилась.

— Как ты чувствуешь себя, Аннушка? — спросила Акулина.

— Мне холодно, — тихо произнесла она, — хотела встать, но сил нет…

— Оленя нужно в жертву добрым духам принести, — сказал Тэранго, сухо взглотнув подошедший к горлу противный ком.

— Духи земли и неба требуют жертву, — согласился Галактион.

Все, что могли они сделать сейчас для заболевшей девушки, — это принести в жертву оленя, дать отведать живительной жертвенной крови.

Акулина заварила крепкий чай, добавила в него припасенную чагу, корней шиповника, которые всегда заготавливали на зиму. Аннушка, с трудом приподнявшись, отхлебнула теплый, щедро подслащенный материнской рукой чай.

— Горло будто кто-то сдавил, глотать больно, — произнесла она ослабевшим, приглушенным голосом.

— Пей, пей, доченька, — чай силу даст, в нем и сила дерева, и сила корня заключена, в нем сила земли и солнца, — как молитву, отчеканила Акулина.

Акулина вышла на улицу, чтобы принять участие в священном танце в честь жертвенного оленя.

Мужчины заметили ее.

— Твоя земля, — сказал Тэранго, — пой свою песню, пляши свой танец, а мы с Акулиной поддержим тебя.

И Галактион, собравшись с мыслями, вспомнив, о чем обычно пел в такое время года и при подобных обстоятельствах шаман Карсавин, начал свою песню:

— К нам, похоже, гости, — ворвался в барак Дамир.

Он снял с гвоздя бинокль, так же быстро выскочил на улицу, запуская клубы курчавого морозного воздуха, постелившегося от порога до самой печки, у которой сидел Юлий Семенович с книгой в руках. Он поверх очков проводил удивленным взглядом Дамира.

Сергей, сидевший спиной к нему за «кабинетным» столом, резко поднялся и, уже на ходу набросив на себя огромный белый тулуп, шапку-ушанку, вышел на улицу:

— Что там за гости?

Никаких гостей не предвиделось, и, как начальник геологической партии, он был в какой-то степени встревожен. Кто может в такой мороз появиться в этом Богом забытом месте за сотни километров от ближайшего жилья? В его восклицании Юлий Семенович уловил эти нотки тревоги.

Он, не спеша одевшись, завязав шарф поверх поднятого воротника, надев меховые варежки, показался в дверном проеме. И только один человек не сдвинулся с места: он как лежал на нарах, так и остался на месте. Он не спал: его огромная косматая голова повернулась в сторону двери, потом он, покряхтывая, поднялся, спустив с полатей ноги. Нашарил ногами огромные валенки.

— Дверь закрывать нужно, Юлий Семенович, — добродушно заметил он низким басом, привыкший уже к некоторым причудам своего товарища, — месяц, к вашему сведению, не май.

— Очки зря не снял — запотеют, — обосновал свою задержку в открытой двери Юлий Семенович.

Он подошел к Сергею.

Прямо от порога барака в южном направлении была прорублена просека в прозрачном сосновом бору, и большое болото, что начиналось сразу за гривой, просматривалось до самой узкой полоски лесного массива, от которого неторопливо тянулся обоз из трех нарт. Хоть и по наторенной дороге двигался обоз, но видно было, что олени шли шагом.

— Дамир, долей в чайник воды. Людям с морозу погреться нужно, — приказал Сергей, поднося бинокль к глазам.

Дамир метнулся в барак.

— Тэранго, что ли, на передней нарте? На-ка, Юлий, глянь свежим взглядом — у меня от мороза глаза заслезились.

Юлий Семенович взял из рук Сергея бинокль. Он долго прилаживался к нему, сначала пытаясь найти объект, потом наводил резкость. За это время олений обоз значительно приблизился.

— Точно — Тэранго, — радостно изрек он.

Сергей уже и без бинокля узнал старого знакомого.

На бурные приветствия Тэранго, шатаясь от усталости, хрипловатым слабым голосом ответил:

— Здравствуйте, добрые люди. Уже и ждали помощи… Женщинам помогите…

Сам же, пошатываясь, схватил узду переднего оленя, потянул на себя, но упал лицом в снег, не упуская, однако, кожаную шлею. Голова вожака наклонилась к его лицу так близко, что Тэранго почуял тяжелое горячее дыхание оленя, но он не упустил шлею, он на коленях подполз к нарте и привязал еле гнущимися от холода пальцами вожжу к левому копылу нарты. Тэранго, ухватившись одной рукой за нарту, попытался подняться, но сил не хватало. Его подхватили сильные руки. Тэранго поднял глаза: над ним нависал огромный человек в таком же огромном тулупе нараспашку. От него исходило тепло.

— Седой старик, седой старик помог нам, — тихо шептал Тэранго, — Аннушке, Аннушке помогите, — выдавил он хрипло.

Сергей, Дамир и Юлий Семенович поспешили на помощь женщинам и Галактиону. Изможденные, с трудом переставляя ноги, они, подхваченные своими помощниками, один за другим входили в открытую дверь, ощущая спасительное тепло. Обмороженные лица, потухшие, слезящиеся от постоянного холода и ветра глаза, опущенные от усталости плечи; даже ослабевшие голоса, приобретшие нотки какой-то печали, — все говорило о том, что люди находились на грани человеческих возможностей.

Тэранго, попав в темное помещение после яркого света, стал пристально присматриваться. Аня лежала молча на застеленных в несколько слоев одеялами нарах. Вот ее-то он и искал глазами. Тэранго показалось, что девочка улыбнулась. Его уста тоже изобразили что-то вроде улыбки.

Сидя на низком чураке, он чувствовал, как с каждым глотком горячего чая возвращались силы. Прижавшись к нему боком, Акулина держала в руках кружку с парившим чаем.

— Аннушке дам чаю, — сказала она, а получив одобрительное «Чай силы дает», продолжила: — Пусть немного остынет, а то прямо кипяток, — голос ее вернул себе привычную звонкость. — Что у тебя в руке? — спросила она Тэранго.

Тэранго разжал кулак. На ладони лежал клык медведя, выбеленный временем.

— Седой старик помог нам, — вымолвил он тихо только для нее. Потом поднял выше свой талисман и громко сказал: — Седой старик помог нам. Мы бы не выдержали еще одной ночевки…

Тэранго только теперь обратил внимание на человека, сидящего на нарах за печкой, и сразу определил, что именно этот человек затащил его, обессиленного, в барак. Обращала на себя внимание огромная косматая голова, посаженная низко на широких плечах, и от этого он казался сутулым. Под крупным раздвоенным носом седели усы, спускающиеся к самому подбородку. Человек исподлобья смотрел на происходящее молча.

Сергей, перехватив взгляд Тэранго, произнес:

— А это наш новый водитель, тракторист, наш добытчик и повар… Рудольф Адольфович Машталлер. Сразу запомнить даже не пытайтесь. Рудольф, короче…

— Когда-то я в этом вот лагере, на этой вот стройке пятьсот третьей работал, — Рудольф похлопал своей огромной ладонью по нарам, — меня Квазимодо прозывали.

Он встал и, казалось, занял все пространство, голова его чуть не коснулась потолка; покачиваясь с боку на бок, как бы прихрамывая, он подошел к чайнику, налил кипятка в кружку, снова сел на свое место. Тэранго еще пристальней посмотрел на него. А не встречал ли он в лагере Зинаиду? На языке уже вертелся вопрос, но он пересилил себя. Потом, как-нибудь в более удобное время, спросит.

— А Василий где? — спросил Тэранго и снова уставился на Рудольфа.

Наступила минутная тишина. Тэранго почувствовал холод за грудиной, и недоброе предчувствие его не подвело. Сергей рассказал о том, как Василий утром после праздника Великой Октябрьской революции уехал топтать зимник, как спрятал в «газушке» спирт, как увлекся охотой на глухарей, будучи уже совсем пьяным.

— Возможно, если бы не глухари, то смог бы все же вылезти… а так «газушка» накренилась, а глухари навалились на дверцу… Девять птиц… Один глухарь прикрыл крылом ручку… Пока он копошился, искал… Не успел открыть дверцу… Так вот, — грустно закончил Сергей.

— Его сгубила жадность. Нельзя добывать дичи безмерно, больше, чем нужно человеку. Он потревожил духов леса, духов земли. Да и место плохое здесь, — проговорил Тэранго. — Между нашим миром и нижним — тонкая пленка… Мы здесь не сможем ночевать, пока не проведем обряд…

— Какой обряд? — спросили чуть ли не вместе Сергей и Дамир, перебив Тэранго.

— Обряд окуривания, очищения. Нужно злых духов выгнать, нужно очистить воздух, чтоб добрые духи этой земли пришли нам на помощь… В каждом месте и злые, и добрые духи живут. Здесь злых духов больше… Плохое место, — еще раз повторил Тэранго.

Тэранго поднялся. Сергей услужливо подсунул ему валенки-обрубыши.

— Обувай, Тэранго, у нас этого добра на всех хватит, — заметив замешательство Тэранго, произнес он.

Таких валяных «тапочек» возле нар было несколько пар. Сергей, поняв, что Тэранго хочет выйти на улицу, накинул на него тулуп.

Тэранго вышел на улицу, через минуту-другую он вернулся уже с куском оленины в руках.

— Это мясо жертвенного оленя, — он положил мороженое мясо в подставленную Сергеем миску. — Нужно достать угли из печки, — обратился он к Сергею, — совок есть?

— Возьми, — Сергей наклонился, взял самодельный совок, грубо сделанный из куска жести.

Тэранго достал из печки дымящиеся угли.

— Подержи, — обратился он к Галактиону.

Пока Галактион держал угли, распространявшие едкий дым, Тэранго отскоблил от мороженого мяса кусочки оленины с белеющим жиром и бросил в угли. Едкий дым вскружился над углями. Тэранго взял из рук Галактиона совок с углями и повернулся вокруг по часовой стрелке трижды. Его губы шептали непонятные слова, потом голос его набирал силу. Тэранго прошел в самый темный угол барака, потом прополз по нарам, опираясь одной рукой, снова встал на ноги, обошел вокруг печки. При этом он помахивал жевреющими углями. Остановился у Аннушки, трижды провел из стороны в сторону дымящие угли. По бараку распространился удушливый дым, но никто не проронил ни слова.

В своей молитве Тэранго обращался к небесной матери, отцу небесному Нуму Вэсоко:

Рано утром Тэранго проснулся от так знакомого потрескивания разгорающихся дров. Он подошел к печке, сел рядом с Рудольфом, уставился в полуприкрытую дверцу.

— Сейчас разгорится, — тихо сказал Рудольф.

— Разгорится, — согласился Тэранго. — Ты вчера сказал, что работал на этой стройке, — продолжил он, набивая трубку табаком. Он вдруг задержал взгляд на табакерке, а заметив, что Рудольф тоже рассматривает ее, пояснил: — Это мне Акулина сшила.

— Красивый орнамент, — Рудольф тронул табакерку пальцами.

— Да, мне тоже нравится, это орнамент ее рода, а род ее ведет свой след от хантов. На реке Вах ее род. Слыхал о такой реке?

— Нет, — признался Рудольф.

— Есть такая река, где живут очень хорошие люди. Я тебя вот о чем хотел спросить… Работала на этой стройке такая женщина, ее Зинаидой зовут.

— Зинка, казачка? — вскрикнул медлительный Рудольф. — Как не знать? Знал я ее. У нас одна Зинка была. Пожалуй, самая младшая из всех. Другую, может, и не направили б сюда в таком возрасте; но она старше своих лет выглядела — высокая, статная, щеки румяные, кость широкая. Отец ее тоже здоровый мужик… был… — голос Рудольфа осекся.

— Умер он на стройке? — спросил Тэранго.

— Откуда ты знаешь? — оживился Рудольф. — Где Зина, скажи, отец?! Я же ее, как родную дочь, оберегал от шпаны всякой. Ох! Тут такие чудики были, что не приведи Господи! Тут же всех смешали — и политических, и уголовников. Не одному зеку харю до блеску начистил за нее. А папка еённый по ту сторону реки работал на нашей же стройке. Бывало, то колбаски, то тушенки пришлет. У нас паек «дэ пэ» давали, дополнительный то бишь. «Барабановскими колбасками» мы его прозвали. Был у нас в одно время начальник Барабанов. Вот он мужиком был справедливым, за перевыполнение плана давал дополнительный паек, — пояснил Рудольф. — Многие и одной нормы вытянуть не могли, а папашка еённый — по полторы нормы давал. Вот что зарабатывал, то и пересылал дочке. У нас тут своя почта работала. Надорвался мужик… Я Зинку и через реку с баржей переправлял на ту сторону, чтоб хоть попрощалась… А чтоб не заметили — песком ее присыпали. Вот такие дела, — Рудольф достал угли на совке, дал прикурить Тэранго, сам тоже задымил крупными клубами сизого дыма.

— Увижу скоро Зинаиду, — задумчиво произнес Тэранго.

— Иди ты?! — удивился Рудольф. — И где же?

— В тундре она живет. Все хорошо у нее. Замуж вышла за хорошего человека.

— Как в тундре? — ошалело посмотрел на собеседника Рудольф. — За кого замуж?

— Муж ее — дальний родственник мой, хороший человек, оленевод, — гордо произнес Тэранго.

Рудольф примолк, не зная, как себя повести: «в тундре», «в чуме», «оленевод»… Как же она со своим южным голубым небом, о котором как-то рассказывала ему, со своими грезами о колыбели своей, о деревне в белом яблоневом цвету? Он помнит, как плакала молоденькая девчушка у него на ладони — она их называла Панкиными. Тундра, чум, оленевод… Он посмотрел сурово из-под бровей на Тэранго. И тот уловил его тревогу.

— Не беспокойся, ей тепло там. У нее заботливый муж, я его с малых, вот таких, — Тэранго, улыбнувшись, показал рукой, — лет знаю.

Помягчело лицо Рудольфа, усы приподнялись углами, оголив крепкие зубы.

— Ну что ж. Люди живут и в тундре… А рядом с любимым человеком… Русские говорят: с любимым рай и в шалаше.

— Сам не русский, что ли?

— Не русский — немец я, но русский немец. Мы спокон веку на Алтае жили — и ничего, ладили со всеми, а тут с этой войной… Каждый немец — враг… Вот меня за происхождение-то и взяли, — поведал о своей горемычной жизни Рудольф.

— Да… и тебе досталось… Ты вот сказал, что с милым и в шалаше — рай. Знаю такую поговорку, только чум — это не шалаш, это дом для ненца.

Рудольфу показалось, что в голосе Тэранго прозвучала укоризна.

— Я не хотел обидеть… Передай от меня поклон низкий Зинаиде. Боже, Дева Мария, — и он перекрестился католическим крестом, — даруй ей счастье. Она заслужила его.

— Как же мне сказать-то, от кого поклон? Забыть могу, имя у тебя необычное…

— Скажешь, от Квазимодо. Такая кликуха была у меня на зоне. Она по имени да по фамилии меня и не знает… Нас тут по именам не звали — все по кличкам да по номерам. Так вот…

— Шибко кличка мудреная, забуду…

— А ты ей про ладошки расскажи, вот она и вспомнит. Про папкины ладошки. Вот эти, — и он раскрыл свои огромные лопаты. — Она как заскучает, закручинится… Молоденькая же. Че ей там было — чуть за восемнадцать… Заплачет, затоскует… — голос Рудольфа низко забасил, смахнул он слезу ладонью своей, лопатой, — вот она ляжет мне на ладошку и все повторяет: «Папкина ладошка, папкина ладошка…»

Минул еще день. Отлежалась, отогрелась Аннушка, снова зазвенел ее голос, нежный и чистый, словно ручей с прозрачной хрустальной водой. Повеселела Акулина. Разговорился Галактион. От Сергея ни на шаг не отходит, по третьему уже кругу рассказывает, как антибиотики вылечили его брата, как пускали луч солнца в ноздрю, как обряд совершали хантыйский и сквозь священную лиственницу протягивали рубашку больного. Который раз благодарит «начальника».

— Пасипа, — говорит он, немножко смягчая некоторые согласные, — однако, антибиотик помог. Пасипа, Сережа, ты хороший человек.

— А может, солнечный луч, а может, жертвенный олень помог, — возражает Сергей, специально раззадоривая старика.

— Правильно говоришь, начальник, но когда душа истончается так, что человек по ту сторону заглянул, то лишнего тут ничего не бывает. А антибиотик — это лекарство крепкое, — все же настаивает Галактион.

— Понимаю, — говорит Сергей уже серьезно, — когда родной человек болеет — за соломинку хватаешься…

— Да, так русские говорят. У нас говорят — за кочку… Я вот что хотел спросить, — после небольшой передышки в разговоре спросил Галактион и смолк в нерешительности, посмотрев на Сергея.

— Так спрашивай, — подбодрил его начальник партии.

— Паровозы ездили по той дороге, что строили? Наши говорят, что видели паровоз недалеко от реки.

— Нет, Галактион, не ездили паровозы. Дорогу так и не закончили. Бросили эту затею. Поняли, что невозможно сейчас такую дорогу построить. Нет такой техники, да и технических решений многих проблем пока не существует, чтобы в условиях вечной мерзлоты железную дорогу построить можно было бы, — начал Сергей погружаться в науку, потом спохватился: — Нет, не ездили… А тот паровоз баржей притащили…

— Значит, никакой пользы от этой железной дороги нет. Зря, значит, работали люди, зря землю потревожили…

— Получается, что зря, никакой пользы от нее нет. Хотя, — Сергей вдруг оживился, блеснув озорными глазами, — какая-то польза есть: Рудольф на этих рельсах иногда гвозди выпрямляет…

— Да-а-а… гвозди, говоришь, выпрямляет? — Галактион, не понимая, как реагировать на сказанное начальником, пыхтит папиросой.

Вечером Тэранго улегся удобно на полатях, подбив под голову толстенный тулуп, перечитывая свежие, неделю назад привезенные для сейсмиков газеты.

— Очки все же купил, — иронично заметил Сергей.

— Двое, — не отрываясь от газеты, ответил Тэранго: ему хотелось подчеркнуть свою практичность.

— Кто бы сомневался, — подхватил разговор Дамир. — Зря, что ли, за тысячу верст мотался? — он откровенно рассмеялся.

— Нет, не зря мотался, — ответил Тэранго серьезно, — много повидал, людей много хороших встретил.

Распахнулась широко дверь, ворвалась Аннушка, впуская клубы морозного воздуха.

— А на улице луна вот такая, — и она очертила круг, сколько позволяли разведенные в разные стороны руки.

— О, кстати о луне. Где наш телескоп? — вдруг оживился Юлий Семенович.

— Ну предположим — не наш, а Васькин, — возразил Дамир.

— Да… Василия, — как-то понизил голос Юлий Семенович. — Вася привез телескоп из Москвы, — пояснил он. — Два года таскал его за собой по всей тайге, а так ни разу в него не глянул. А, давайте на луну посмотрим, — предложил он.

Тэранго напружинился. Ему снова на ум пришел луноход, который остановился из-за того, что разрядилась солнечная батарея.

Тэранго долго рассматривал в телескоп огромную луну. Были видны какие-то темные пятна, кратеры, горные массивы, как пытался объяснить Юлий Семенович. Каждую черточку, полоску Тэранго хотел объяснить следами, оставленными луноходом или американскими астронавтами. Высказал свое мнение вслух, сошлись с Юлием Семеновичем на том, что невозможно в телескоп рассмотреть какие-то следы, оставленные человеком.

Он уступил телескоп Аннушке, восторгам которой не было конца. Еще долго Юлий Семенович рассказывал ей все, что знал об этом небесном светиле. Тэранго больше не подошел к телескопу, утратив к нему всякий интерес. И когда Сергей сказал, что он хотел подарить телескоп ему, Тэранго отказался.

— Нет, не нужен он мне, я уже все посмотрел.

— Ну, потом еще посмотришь, детям, внукам покажешь звезды, луну, — уговаривал его Сергей. Он уже так решил, он почему-то считал, что телескопом заинтересуются внуки Тэранго, да и взрослым тоже не помешает иногда полюбоваться небесными светилами. Об этом он и говорил своему другу.

— Не нужен он нам. Мы и так хорошо видим луну и звезды. Они там, в тундре, низко, они вокруг нас, они там близко. И луна там ближе к людям… Глаза есть, чтобы смотреть на звезды и на луну, — отнекивался Тэранго.

Тихо посапывает маленькая Айлю, уткнувшись в плечо Зинаиды, раскинув широко руки, крепко спит Сэйго, умаявшись за день бегать по снежным сугробам. Тихо спит уставший Аули. Его рука лежит на животе Зинаиды, и от ладони исходит тепло. Зинаида смотрит в дымовое отверстие. Который раз уже вспоминается первая встреча с Аули, ТЕ звезды, ТЕ полеты во вселенную, когда рядом бежал ее возлюбленный Аули, держа ее за руку. Так и идут они теперь рука об руку. Как легко ей с таким мужчиной, хоть и работы каждый день набирается немало. Между ее прежней жизнью и теперешним счастьем не существует теперь ничего такого, что могло бы хоть краем омрачить его. Об этом думала Зинаида. Снова она ощутила тепло от ладони мужа, тут же ощутила приятное шевеление где-то под сердцем, мягкое и какое-то ангельское. «Он почувствовал тепло папкиной ладошки», — подумалось ей, и она улыбнулась в полусне. Почему-то вспомнился Тэранго. Нет, не почему-то: она вспоминала о нем каждый день, молилась тихо на иконку, привезенную с собой, выпрашивая ему доброй дороги, хороших людей в пути… Так явь незаметно перешла в сон: и вот она, маленькая девочка, прилегла на лавке, положив голову на колени отца, а он подложил под ее щеку свою ладонь, думая, что дочь спит. Но она не спит, она слышит тихую колыбельную песню, его бархатистый голос, голос своего Аули. Как же хорошо лежать на папкиной ладошке… «Пусть думает, что я сплю…»

Вдруг залаяли собаки. Незлобно, как обычно взлаивают, когда приезжают гости на оленьих упряжках. Они-то давно уловили приближавшихся ночных гостей и, робко взлаивая, будто от неуверенности, уже передали людям предчувствие своею настороженностью. Кто же не замечал за собой то странное состояние, когда звук, вдруг возникший в тишине ли, в кромешной темноте ли, будит в приникшем сознании самые разные чувства — от тревоги и испуга до благодушного умиротворения. Все зависит от предчувственного ожидания.

Зинаида проснулась, открыл глаза Аули. Взлаивания, подаваемые собаками, поведали хозяину о том, что гости едут с миром. Собак не обманешь — они чувствуют. Пока он затеплял керосиновую лампу, Зинаида уже накинула на себя висевшую у входа ягушку и выбежала на улицу. Приближались три упряжки. Женщина с непокрытой головой, в накинутой на длинную ночную рубашку ягушке и в валенках стояла перед чумом. Сзади подошел Аули, накрыл ее голову платком, поднял капюшон, обнял так, чтобы жене было тепло.

— Кто это? — спросила Зинаида тревожно.

— Не знаю, — ответил Аули, — ты не беспокойся. Приехать могут только свои люди.

— Это Тэранго! — воскликнула Зинаида. — Это он, я узнала его!

Упряжки подъехали совсем близко, остановились, и с передней нарты как-то легко, как с лавочки — так показалось Зинаиде, — поднялся Тэранго.

Все взрослое население стойбища подтягивалось к прибывшим нартам, а вот и выстроились они перед чумами, освещенными лунным светом. Перед нартами и все еще тяжело дышащими оленями стояли Тэранго и его попутчики, прижавшись к нему.

— Это мои друзья. Я встретил много хороших людей в пути. Без них не преодолеть бы мне всех трудностей. Я встретил женщину, которая зажгла огонь в моем сердце, — Тэранго приобнял прижавшуюся Акулину. — А это ее дочь. Она найдет свой путь, она обретет свой дом здесь, под нашим небом. А это мой друг, без него не справился бы я со многими тяготами. Он хочет примерить нашу ненецкую малицу на свои плечи…

— Здравствуй, Тэранго, ждем тебя, рады, что твой путь закончился там, где и начался. Много лун прошло, но мы каждый день вспоминали о тебе, молились богам, чтобы не сбился в пути, чтобы трудности по силам посылали тебе, чтобы люди добрые встречались. Услышали нас боги, и вот ты перед нами, а еще и с друзьями, — Мыртя, вышедший вперед, обнял друга.

— Здравствуй, Тэранго, здравствуй, мой спаситель, — тихо сказала Зинаида, всматриваясь в усталое лицо, обрамленное густым инеем. Она не посмела обнять его.

Он сам шагнул навстречу Зинаиде, взял ее локти в теплые руки, она ощутила это тепло. Глаза их встретились.

— Все хорошо, — сказала она, — как ты сказал, — и опустила ресницы.

— Я знал, что так будет, духи добрые мне сказали, твоя душа добрая сказала, — говорил он тихо, только для нее.

Он опустил глаза, посмотрел на ее округлившийся живот. Даже наброшенная ягушка не могла скрыть его. Но Тэранго смолчал.

— Ты настоящий сильный мужчина, твой отец гордился бы тобой, — сказал он, глядя в глаза Аули.

— Благодаря тебе, Тэранго, в моем чуме поселилось счастье, — ответил на это Аули.

Мужчины помогли разгрузить нарты. Зашли в чум, где уже поставила чайник Устина.

Она одна не вышла на улицу и уже тут, дома, у набирающей силу и тепло печки, обняла брата, прослезилась, вытерев углом платка глаза, произнесла:

— Заходи, брат, домой. Твой чум стоит на месте, которое выбрал Хойко, — она посмотрела на Хойко укоризненно.

И была тому причина. Хойко настаивал на том, что чум отца ставить не нужно, что пусть Устина живет у них. Неизвестно же, когда приедет отец. «Приедет отец, и поставим чум», — убеждал он Устину. Но Устина настояла на своем и заставила все же Хойко выбрать место для чума Тэранго.

И достала Устина бражки по такому случаю, и долго сидели за столом, и долго не затихала беседа, как бывает в таких случаях. Зинаида, нарушив ненецкие обычаи, села рядом с Тэранго, на мужской половине, но никто не обратил на это внимание. Она прижалась к Тэранго, приобняв рукой, что тоже не принято у людей тундры, но и это не вызвало никаких нареканий у присутствовавших.

— А мне сегодня, перед самым твоим приездом, папка приснился. Ладошки его… теплые такие… — она влажными глазами смотрела на Тэранго, и ей вдруг показалось сквозь слезы, что это папка ее приехал.

Тэранго вдруг вспомнил того огромного немца, имя запамятовалось — «ладошки» его вспомнились.

— Я встретил на пятьсот третьей стройке человека. Он тебя знает, он там тоже работал… Сейчас он с сейсмиками.

Зинаида напружинилась, лицо ее враз погрустнело, она опустила глаза долу.

Это заметил Тэранго и сказал торопливо, чтобы не томить Зинаиду:

— Он хороший человек, забыл, как его зовут, но он сказал, если я тебе о «папкиных ладошках» напомню, ты и признаешь, кто такой.

— Квазимодо! — воскликнула она радостно.

— Да, это он.

Вдруг Зинаида опустила голову на плечо Тэранго, плечи ее вздрогнули.

Она обняла его обеими руками.

— Он меня от верной смерти спасал, и не раз. Он хороший человек. С виду только такой грозный и страшный…

Вдруг Зинаида посмотрела Тэранго в глаза, будто в нерешительности замерла на мгновение, потом прильнула губами к самому уху:

— У меня ребеночек будет, — прошептала и залилась слезами.

Зинаида подняла заплаканное лицо.

— А что же ты плачешь, дочка? Это хорошая весть, — вымолвил Тэранго, и глаза его тоже увлажнились, — ребенка, родившегося у счастливых родителей, боги награждают счастьем.

— Ты его прямо как отца родного встретила, — сказал Мыртя, заговорщицки подмигнув; он окинул взглядом всех присутствующих.

Все заметили взволнованное состояние жены Аули — женщины, посланной ему богами, женщины, не похожей на них лицом, но с добрым, как и у них, сердцем.

— Так он меня сейчас дочкой назвал, — сквозь слезы сказала Зинаида, — я уже и забывать стала, когда меня дочкой называли…

Сказала негромко, для Мырти сказала; промокнула глаза платком. Но все услышали ее слова, ибо только делали вид, что ничего не происходит — все всё видели, все всё слышали. Разве не догадались они, о чем шепнула на ухо Тэранго жена Аули? Разве не тронуло их сердца то, что услышали? Наступила тишина.

— Давайте выпьем… — Тэранго приподнялся, сделал паузу, но не нашел сначала, видимо, слов. — Я был далеко, я видел луну с той стороны, где солнце теплее, я видел солнце сквозь черный дым факелов, которые горят, как свечи, на теле земли, обжигая крылья птицам; я видел, как дырявят землю, как вытекает нефть — горючий жир земли. Я встречал много людей, и даже совсем незнакомые люди приходили на помощь. Встречались мне и жадные, попирающие главные законы люди, и они были наказаны духами той земли, где совершили преступления. Таких людей было совсем мало… Моя тропа началась от порога моего дома и закончилась здесь, она привела меня к моим родным, к моим друзьям, на мою родную землю. Нам нужно беречь землю, мы должны радоваться луне, солнцу и помнить, что все на свете имеет конец, все очень хрупко и непрочно: все на ниточке — за это и хочу выпить.

Тэранго опрокинул кружку. Все последовали его примеру. Только Зинаида не притронулась к бражке.

Уже третий день нет Тэранго, нет Мырти. Скучно стало Галактиону. Даже поговорить не с кем.

— Что вертишься тут перед глазами, как игла по шитью? — спрашивает Устина, наблюдая, как Галактион уже который раз прошелся к печке и обратно к полатям.

— Помочь хочу. Работы у тебя, как погляжу, шибко много, — оправдывается, не зная, куда себя деть, Галактион.

— А что на нее глядеть? Глаза устанут на работу глядеть: ее же очами не охватить, ногами не оббежать… Работы всегда много. Работу работать нужно, может, и поубавится маленько. Вот и глазам полегче станет, — говорит Устина. Обычно молчаливая, она вдруг почувствовала родственную участливую душу.

— Я и подумал: дров тебе наношу, нарублю, воды притащу… может, еще что прикажешь — все сделаю, — пытается подладиться Галактион.

— Так все переделаем, а завтра — хоть слепни…

— Как так? — удивляется Галактион.

«Вот поперечная баба, — думает про себя, — точно моя бывшая…» И от этого само собой прибившегося на ум сравнения еще больше хочется поговорить с Устиной о том о сем.

— Ну — переделаешь все дела, а на что смотреть будешь? Ты же сам начал: «Как погляжу, работы у тебя много», — передразнив своего собеседника, нарушила неловкую тишину Устина.

— Дела все не переделаешь, — задумчиво произнес Галактион.

Устина не продолжила разговор, и Галактион сдался, замолчал. Вот был бы Тэранго, на него бы переключился. А так лежит без дела. Газеты все перечитал… Проснулась Аня. Заметил ее Галактион.

— Ну как, Анюта, отдохнула?

— Отдохнула, — ответила девушка сиплым после сна голосом.

Рядом сидела Акулина и вышивала бисером новую малицу. Она слушала перебранку Устины и Галактиона молча и думала про себя: «Что-то не зря ведет такие разговоры Галактион», и у нее зародилось смутное предчувствие.

— Мама, я хочу вышивать, — обратилась к Акулине дочь.

— Возьми, — Акулина передала в руки дочери шитье.

— Пойду покурю, — грустно сказал Галактион скорее себе, чем к кому-то обращался.

В дверях он чуть не столкнулся с Зинаидой. Вперед нее в чум забежали дети. Вместе с ними ворвался морозный воздух.

— Быстрей, быстрей, не май месяц, — поторопила их Зинаида.

— Чаю попьешь? — спросила Акулина.

— С удовольствием… с лимоном, — уточнила Зинаида.

— Давай, Устя, садись тоже, витаминного чаю попьем, — обратилась к сестре Тэранго Акулина.

Женщины, как водится, завели беседу долгую, казалось, не имеющую конца. В который раз уже Акулина рассказала, что лимоны достались от сейсмиков, которые всегда в экспедицию заготавливают лимоны в сахарном сиропе чуть не десятками банок. И что эти лимоны остались от какого-то Василия, который утонул в перевернувшейся «газушке», и что случилось такое горе с молодым человеком оттого, что не сдержался он в охоте на глухарей, и что, может, и остался бы в живых Василий, если бы не праздник Великой Октябрьской революции. Еще вспомнила Акулина о том, что рассказывал о витаминах Юлий Семенович, особенно обратив внимание на такое интересное положение Зинаиды, которой нужны витамины больше, чем другим. Женщины, тихо воркуя, пили чай, дети устроили игры в прятки, догонялки, вовлекая в забавы и Аню, которая, отложив шитье, уже носилась, хохоча, по полатям.

Михайловский Валерий Леонидович