Апрель 1918, Гуляй-Поле

Давно замечено: дела обычно идут косяком, и чем важнее и срочнее главное дело, тем больше на тебя валится мелких, отвлекающих. И никакой тайм-менеджмент, никакие курсы по эффективному разделению задач или вычленение приоритетных действий никак этот принцип не отменяют. Если аврал — значит, вскоре он усилится, а если ты к этому не готов, то все вообще полетит в тартарары.

Мы только что вернулись с позиции под Федоровкой, где более-менее удачно отбились от шедшего мимо отряда Дроздовского. Во всяком случае, ущерба им нанесли больше, чем поимели сами.

Но следом за Дроздовским шел первый австрийский отряд.

То есть до появления немцев и окончательного нашего перехода в подполье оставались один-два дня. Мы готовились к этому и раньше, но, как обычно, многое откладывали на последний момент. И тут как началось…

Где больше года носило Сашко Каменюку, никто не знал — как случилась в Питере революция, так больше весточек не присылал. Жена его месяца два погоревала, а потом взяла приймака из сербов и к весне ходила на сносях, а тут и Сашко объявился.

Важный, при шашке и револьвере, в ладном пальто поверх офицерского кителя, только без погон. Сапоги новые, на заказ шитые, с калошами — прямо с подводы в в грязюку на Базарной! И даже кожаный саквояж вместо заплечного мешка — ну точно барин! Соседи прилипли к окнам, кое-кто вышел на улицу, посмотреть, что дальше будет, а самый сообразительный послал хлопчика на завод Кернера, где работал серб-приймак.

Сашко проследовал в дом, после чего немедленно подтвердился скандал — сначала взревел Каменюка, следом завизжала жена, упало тяжелое, заголосили старшие дети, с дребезгом и лязгом покатилось жестяное ведро, не иначе от пинка сапогом…

Когда Сашко, намотав на руку волосы жены, бегом протащил ее из дому, выволок во двор и шваркнул головой об дерево, подоспел серб.

— Хей, ты си чоловик! Что радишь? Са бабой бориш се? — закричал он, мешая русские, сербские и украинские слова.

Сашко обернулся и бросил жену, она бессильно сползла по стволу и завалилась на бок.

— А-а-а, ссука! — оскалился Каменюка и потащил шашку из ножен.

Давя друг друга, собравшиеся у плетня соседи шарахнулись.

— Убивают! — заголосили бабы.

Вот на эти крики мы с Саввой и кинулись из Совета, даже не закончив подводить итоги вылазки под Мелитополь. Но опоздали — серб при виде шашки метнулся в калитку, но Сашко в два прыжка его догнал и рубанул сзади, развалив наполы. Зеваки дернули врассыпную.

— Ану, кинь шаблю! Не балуй! — еще на подходе крикнул брат.

— Мое дело! — прохрипел Сашко, сжимая в чуть подрагивающей руке шашку.

По улице за нами бежали, дробоча сапогами и ботинками бойцы еврейской роты, дежуривший по Гуляй-Полю.

Каменюка, стоя над зарубленным, поднял на них красные глаза:

— А-а-а, жиды!

— Брось шашку! — повторил я.

Сашко, поднимая клинок, шагнул нам навстречу.

— Кинь! — Савва поднял пистолет и направил его в лоб Сашко.

— Да пошли вы, иуды! — он замахнулся.

Ба-бах! — грохнуло у меня за спиной, вместо глаза у Сашко вспухло кровавое месиво, он покачнулся, сделал шаг и упал.

Щегольская фуражка укатилась в канаву.

— Лютый, мать твою, куда поперед батька лезешь? — выплеснул я адреналин на своего вечного спутника. — Его повязать да судить…

— Нехрен таких судить, — мрачно перебил меня один из вернувшихся соседей. — Жинка-то кончилась…

— А ребенок? — только и выговорил я.

— Выкидыш, — немолодая баба прикрыла рот уголком платка.

Вызванный доктор Лось подтвердил четыре смерти. Следом незнамо откуда появился долговязый настоятель Крестовоздвиженской церкви и, недобро поглядывая в нашу сторону, принялся распоряжаться подготовкой к похоронам.

— И чому вин взбисывся? — протянул Лютый, запихивая в барабан новый патрон вместо отстрелянного. — Ну байстрюк, подумаеш, велыка справа, може Сашко й сам байстрюк.

— Зовсим люди з глузду зьихалы, — печально резюмировал Савва. — Щойно, видразу за зброю хапаються. Вже четвертый схожый выпадок у волости. Все вийна, будь вона неладна, що буде дали, и подуматы страшно.

Подвывали набежавшие бабы-плакальщицы, а мы вернулись в Совет, где ждали срочные дела и мелкие делишки. Едва-едва очухались от внезапного смертоубийства, как ввалился Евген Полонский в сопровождении полноватого матроса с кошачьей рожей.

— Батальон в порядке? Раненые, убитые, имущество? — немедленно насел на него Крат, но Евген отстранил его рукой и прошел прямо к моему столу:

— Дай бронепоезд!

— Чего вдруг? — опешил я.

Он дернул шеей, помедлил, а потом выпалил:

— Сдаю батальон.

— Вот это новости, — потянул себя за ус Вдовиченко.

— Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою. Чего это тебя в командиры бронепоезда потянуло?

— Мы порешили, в Крым пробиваться будем.

Крат, я и Вдовиченко переглянулись — с одной стороны, при немецкой оккупации бронепоезд, даже такой условный, как наш, девать некуда. Это же не броневики, с которых поснимали и попрятали все ценное, а сами корпуса раскидали валяться по трем гуляй-польским заводам. А с другой, мы предполагали наш квазибронепоезд отправить на восток, вывезти раненых, а дальше как решит команда — может, отойдут с большевиками к Царицыну или зарубятся с казаками у Луганска, по обстановке.

— Так, Евген, давай подробнее. Кто такие «мы»?

— Все наши, на митинге проголосовали, — влез котообразный. — Идти к братишкам, в Севастополь.

— Вечно у вас, у флотских, бардак! — брякнул я в сердцах, и эти слова услышал как раз зашедший Щусь.

— Чого це бардак? В нас порядок!

— Да вот, Федос, моряки порешили в Крым прорываться.

— Ну то им пры нимцях тут не сховатыся, воны ж чужынци, кожного за версту выдно, — сдвинул папаху на глаза Щусь и поскреб в потылице.

Тут-то он прав — морячки в наших краях фигуры инородные, выделяются, ладно бы десяток-другой, их можно по дальним селам раскидать, за своих выдать, но флотских к нам набежало аж три сотни! Столько не спрятать, им точно валить надо. А еще на восток быстренько подрывались Гашек, а также осевшие в наших краях австро-венгерские пленные, от чехов до хорватов. Если к румынам на луганских заводах или к сербам, воевавшим на стороне Антанты, будущие оккупанты претензий не имели, то с подданными двуединой монархии все обстояло гораздо хуже. Согласившись вступить в добровольческие части они де-факто перешли на сторону противника, а за такое военная юстиция любой страны без лишних разговоров могла наладить на виселицу, как де-юре изменников.

Но мы-то рассчитывали моряков отправить охраной при санитарном эшелоне.

— Ну предположим, а что, в Севастополе спрячетесь? Немец ведь и туда дойдет!

— Там корабли! — горячо возразил Полонский.

— У море пидемо, до Новоросийська! — поддержал его Щусь.

— Артиллеристов не отдам! — внезапно очнулся Паня Булочуб.

— Та яки гарматы пид нимцямы? — хохотнул Федос.

Полонский тоже улыбнулся:

— Действительно, Пантелей, зачем?

— Не отдам! — упрямо набычился Паня. — Немец уйдет, откуда орудийную прислугу брать? Пусть учат втихую!

— Ха! Не виддасть вин! А ось выкусы! — Щусь свернул немаленький кукиш и сунул под нос Белочубу.

Пришлось со всей дури хлопнуть ладонью по столу, выбив пыль из папок:

— А ну прекратите!

Спорщики разошлись по разные стороны.

— Садитесь, думать будем.

Отпускать матросов очень не хотелось — бойцы упорные, умелые, хоть и своевольные. Символ революции, туды их в качель. Но чего не отнять — на флот брали в среднем более образованных, чем в серую пехоту. Машинисты, гальванеры, сигнальщики и куча других полезных специальностей, от коков до черт знает кого, даже до татуировщиков!

А это, кстати, мысль…

Но с Черноморским флотом, как помнил, творилась невероятная чехарда — он то объявлял себя украинским, то удирал от немцев в Новороссийск, то часть кораблей топил там по приказу из Москвы, то возвращался, то на него лапу накладывали союзники… В итоге белые увели остатки в тунисскую Бизерту, где линкоры бесславно доржавели до разделки на металл.

Оставлять всю массу мореманов нельзя, ломать их через колено не получится, время для настоящей дисциплины еще не пришло, значит, надо думать, какую пользу извлечь. Не отдать корабли немцам и Раде? Неплохо, наверняка умений хватит увести в Новороссийск на один-два корабля больше, но этой вольнице особой веры нет… Разве что поставить во главе прорыва человека понадежнее, чем Полонский.

— Федос!

— Га?

— Собирай всех наших, кто на флоте служил, пойдешь на бронепоезде старшим.

— О це дило!

— А как же… — подскочил на стуле Белочуб.

— Спокойно, Паня! Евген, человек десять артиллеристов надо оставить, нам без них зарез.

— Двадцать, не меньше!

— Хорошо, Паня, не меньше десяти и не больше двадцати, если согласятся. Понятно?

— Зробимо, — кивнул Щусь.

— В Севастополе хрен пойми, что творится, в любом случае надо уводить корабли.

— Народу мало, — посетовал Евген.

— Что не сможете увести — топите.

— Та як же це?

— Вот так, Федос, чтобы немцы с гайдамаками в нас с наших же кораблей не стреляли. И вот еще, пошли к Крату, пошушукаться надо.

Поставив Лютого в коридоре у двери и плотно ее прикрыв, я потянул к себе обоих мореманов:

— Есть кто татуировки делать умеет?

— Ты що, Несторе, наколку захотив??? — чуть не заржал Щусь. — «Анархия маты порядку», да? Чи русалку з якорем?

— Да тише ты, оглашенный. Есть у меня одна мысль, но пока не скажу. Так что, умеет кто наколки делать?

Оба наморщили лбы и с грехом пополам припомнили троих.

— Их в распоряжение штаба, для особых поручений. Остальных, кроме артиллеристов, забирайте и рвите в Крым прямо сейчас, время дорого. Если не будете волынку тянуть, успеете проскочить, пока немцы гарнизонами не встали. И при возможности, разведайте остров Березань, у Очакова.

— А що там?

— По данным Голика, интендантские и артиллерийские склады 7-й армии.

— Багато… — мореманы стрельнули глазами друг на друга.

— Мародерством не увлекайтесь, снаряды там к пехотным орудиями. И форма не флотская. Так что разузнайте, что где, на будущее.

— Зробимо, Нестор.

Они умчались собирать флотскую команду на бронепоезд, а я вернулся в большую комнату Совета, носившую отпечаток поспешного и панического бегства: пыль коромыслом, посреди Татьяна упихивает документы Совета, штаба и Ревкома в ящики, два бойца ей помогают, снуют туда-сюда встревоженные товарищи и посыльные.

И дребезжит полевой телефон, специально протянутый сюда с телеграфа — чтоб не бегать с каждым сообщением.

Грядущая оккупация оставляла нам небогатый выбор — оставаться или уходить? Если уходить, то на север или на восток? На севере Троцкий, там нас быстренько раскассируют недобрыми методами вплоть до децимации. На востоке тоже не сахар, там Царицынская оборона, Сталин и черт знает кто еще.

Куда не плюнь, всюду клин — время горячее, выведут в чистое поле, поставят лицом к стенке и пустят пулю в лоб, чтоб навсегда запомнил.

Тем более что абсолютное большинство нашего «войска» никуда от родных сел не двинется. То есть в Царицыне или еще где мы появимся небольшим отрядом, что сразу поставит нас в подчиненное положение. А здесь, в Приазовье, я практически царь, бог и воинский начальник — за год наработан авторитет, создана относительно устойчивая структура, есть оружие и запасы.

Так или примерно так с поправкой на отсутствие послезнания рассуждали и остальные члены штаба, Совета и вообще наши командиры. Единогласно утвердили — остаемся и готовимся пускать немцу кровь. Но остаемся по-разному: например, Савва и вся наша «милиция» вывешивает украинские флаги. Большая часть просто возвращается по домам, поливать грядки машинным маслом. А вот основное боевое ядро, те, кто сильно засветился и кому никак не стоит попадаться на глаза немцам и гетманцам, которые вот-вот скинут Центральную Раду, уходят прятаться на дальние хутора и в лес. Чем дальше в лес, тем здоровее вылез, известное дело.

Ради этого Голик, Задов и набранные ими хлопцы занимались «профилактическими беседами», как это назовут впоследствии: ходили по селянам, кого мы подозревали в симпатиях к самостийникам или, того хуже, к немцам. И без шума и пыли объясняли политику Приазовской республики: мы тут все местные, друг друга знаем с детства и кто чем дышит — тоже. Вон, Софрон Глух против общества выступил, и где теперь Глух, и где его хозяйство? Дымом по ветру ушло. Поэтому лучше жить всем в мире, а то мало ли дураков со спичками бегает.

Удравшие с началом «черного передела» помещики остались неохваченными, но тут уж ничего не поделаешь. Да, наверняка придется эвакуировать коммуны из усадеб, поскольку немцы начнут старые порядки насаждать. Ничего, главное, мы обошлись без раскулачивания колонистов, теперь у них с нами нормальные взаимовыгодные отношения. В Зильбертале, например, мы два орудия спрятали, герр Шенбахер обещал при необходимости задекларировать их как принадлежащие тамошнему «отряду самообороны».

Коли найдут, то заберут их наверняка, но хоть какая-то надежда есть. Мы же за год столько всего нахомячили, что теперь мучаемся — с собой не унести, прятать сложно, оставлять жалко до сердечной боли. Ладно там винтовки да форму — раскидал по людям, вроде и нет ничего. А двести «люйсов» куда девать? Это ведь только кажется, что на большом подворье куча мест для ухоронок. Спрятанное желательно время от времени вынимать и смазывать — значит, на два метра в землю не закопать. Чтобы случайно не нашли — значит, чердаки да сеновалы, где постоянно возятся ребятишки, отпадают. Чтобы не нашли не случайно — значит, не годятся все привычные места. В любом сельском доме бумаги и документы хранят за иконами, деньги и ценности — в тряпице за стрехой. Вот и остается на деле хороших тайников раз, два и обчелся.

Да еще человеческий фактор — сегодня боец с нами, а завтра у него в голове перемкнет, и он пойдет за гетманцев, добровольцев, красных, петлюровцев, да хоть за черта лысого, выбор-то богатый. И это если от всех ужасов гражданской войны попросту не съедет с катушек, как Сашко Каменюка.

Оглядел с тоской помещение Совета — привык за год. Вот лавка, на которой сколько раз ночевал, вот стол за которым собиралась Гуляй-Польская группа анархистов, Ревком и Совет, как ни назови. Имущества уйма за год наросла, от обычных перьевых ручек до полевого телефона. Татьяна все по уму обустроила, шкафы-папки, нормальная канцелярия. Тоже суетится, разбирает наши бумаги, часть уже во дворе жгут.

Только учетные записи Крат не костер отдавать не пожелал, вцепился — не оторвать. Тоже пришлось время тратить, которого на другие дела не хватает.

— Филипп, ты понимаешь, что случится, если они хоть частью попадут во вражеские руки?

— А как нам потом без картотеки войско восстанавливать?

— Да как начинали, так и придется. Жги давай, не трать время попусту.

Все равно упирался, сдался только после обвинений в бюрократизме.

А когда я всю мелочевку разгреб и собрался, наконец, заняться своими делами, на крыльце затопали, сбивая грязь с обуви, стукнула дверь, и в общий гам вписались Лев Голик на пару со Львом Задовым, а следом за ними Дундич.

Этому хоть кол на голове теши — «австрийцы идут, валить надо» — пофиг. Ни черта не боялся, только посмеивался: «Я серб, всима речи да сам из Белграда». Отличить серба из Королевства от серба из Хорватии или Боснии проблематично, тут он прав, но это только до появления хотя бы одного человека, знавшего его в лицо. А там иди, доказывай, из Белграда ты или из Сплита, вздернут и не поморщатся.

— Само тебя чекаем, — звякнул он шпорами, — коньички эскадрон спреман… э-э-э… готов на посмотр.

— Пятнадцать минут, — я показал завал своего барахла на столе, которое никак не успевал разобрать, — и приду.

Но Голик едва заметно покрутил головой, а потом мотнул ей в сторону — пойдем, выйдем, есть секретный разговор. Что он, что Лева Задов вид имели уставший, но чрезвычайно таинственный.

Пришлось развести перед Дундичем руками и отправиться за разведчиками-контрразведчиками опять же в комнатку Крата.

— Заговор у нас, — начал без предисловий Голик.

— Какой еще к чертям собачьим заговор? — взвыл я в сердцах.

— Агентов Центральной Рады.

Час от часу не легче…

— Давайте по порядку, рассказывайте.

— Показать бы надо, мы там несколько человек арестовали.

Гуляй-Поле село хоть и большое, тысяч на пятнадцать человек, но все присутственные места лепились поближе к Базарной площади и собору. Бывшая полиция, которую занимали Савва и милиционеры — тоже. Не из государственнических соображений, а просто там имелся телефон и холодная, куда время от времени брат сажал буйных или пьяных.

— Переродимся в угнетателей! — возмущался Крат, служивший у нас камертоном анархической идеи. — Вы эти властнические штучки бросайте!

— Та я хоч зараз кыну, — добродушно возражал Савва, — та що ты зробыш из такымы як Петро?

Петр, молотобоец в одной из кузниц, любил поддать и в таком состоянии все время искал, с кем бы померяться силами. А дрался грубо, как в тумане, несколько человек покалечил, за что еще при царе неоднократно сидел в кутузке. И никакие анархические проповеди на него не действовали. То есть когда трезвый — все отлично, а как выпьет — сливай воду. Так что убеждение моих товарищей, что стоит только отменить государство, распустить армию, полицию и закрыть тюрьмы, как немедленно процветет всеобщее счастье, я не очень-то разделял и потихонечку старался их от этой уверенности избавить. Вон, Савва уже проникся, да и все наши командиры тоже, бытие определило сознание. Разве что Крат и еще несколько десятков человек упирались.

За прутьями стальной решетки на деревянных нарах, укрывшись студенческой шинелью, спал человек.

— Вот, — показал на него Голик, будто это все объясняло.

— Вульфович, фронтовик из Александрова, говорит, что эсер-максималист, — поспешил добавить Задов.

— Очень интересно, но ничего непонятно.

— Ну, он принес записки на собрание фронтовиков, где агенты Рады нахваливали ее, призывали фронтовиков организоваться и взять власть в свои руки.

— Какие записки? — я все еще ни черта не понимал.

— Что существует некое богатое общество, которое, если фронтовики выполнят задуманное, будет регулярно оказывать им денежную помощь.

— А кто писал?

— Без подписи. Но есть некоторые мысли…

Изложить их Голик не успел — арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:

— Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?

— Вы, гражданин Вульфович, не шумите, — строго заметил ему Задов. — Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.

Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:

— Меня попросили…

— Кто?

Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:

— Наум Альтгаузен.

— Который постоялый двор держит?

— Да…

— Лева, быстро бойцов за ним, ведите сюда.

Альтгаузена привели тут же — его «гостиница» располагалась всего лишь через одну улицу. Рослый солидный мужик в сапогах, седоватый — если бы не кипа, в жизни не скажешь, что еврей. Тем более, Наум в молодости служил в Мариупольских гусарах и на всю жизнь сохранил выправку.

— Рассказывайте, гражданин Альтгаузен.

— Что именно вас интересует, гражданин Махно?

Времени ходить вокруг да около совсем не было, пришлось в лоб:

— Про денежную помощь фронтовикам, если они возьмут власть. И учтите, я с вами возиться не намерен, соберем сход, пусть он вас с Вульфовичем судит.

Желваки на его скулах напряглись — у любого богатого человека куча недоброжелателей, они наверняка сумеют убедить сход в вине подсудимого, даже если ее и не было.

— Я все объясню. Вы же понимаете, что сюда придут немцы?

— Мы-то понимаем, — сел напротив и выставил на стол свои немаленькие кулаки Задов, — а вы не уводите в сторону, говорите по делу,

— Так я по делу! Если придут немцы, то с ними придут украинские власти! А вы же знаете, как они относятся к евреям!

— Боитесь, значит?

— А как же! Вот мы и хотели соломки подстелить, чтобы…

— Вроде как за украинскую власть боролись, — хмыкнул Голик.

— Ну да! Поймите, граждане, какой еврей будет против свободы? Тут нет ничего такого, что вредило бы революции! Скорее это повредит нашему обществу, потому что эти деньги должно выплатить из нашего кармана.

— Свои жизни нашими выкупить решили, да? — набычился Задов и добавил пару слов на идиш.

Альтгаузен побледнел.

— С кем договаривались? — давил Голик.

— Виногродский, Соловей, Щаденко… — назвал Альтгаузен заводил гуляй-польских самостийников.

— Пишите все в подробностях, — я сунул ему бумагу и карандаш, а сам встал: — Часового к нему, а мы пошли.

Все трое поименованных жили тоже недалеко, потому арестовать их решили сами, для скорости — а то люди все в разгоне, все заняты, пока до Совета, пока решение проголосуют, да еще наверняка лишние дела навалятся, лучше так. Дернули с собой трех «милиционеров» и побежали.

Щаденко увидел нас в окно, сообразил, что дело худо и начал стрелять.

Дзынькнуло стекло в хате напротив, залаял кобель, хлопчики-милиционеры попрятались в канаву.

— Я те щаз постреляю! — заорал из-за угла Задов. — Я те щаз в дом бомбу кину!

Щаденко затих.

— Бросай пистолю в окно и выходи с поднятыми руками!

— А вы мене застрелыте!

— Хотели бы убить, дали бы по хате из кулемета! Выходи, не зли меня!

Из окошка вылетел плоский браунинг и шлепнулся на вытоптанную землю перед домом, подняв небольшое облачко пыли.

Щаденко ничего скрывать не стал — да, заговор. Да, исполнители — еврейская рота, командует Шнейдер. Да, ее убедили через уважаемых членов общины. Арестуют всех по списку — кого в Совете застанут, кого по домам. Выступление назначено сегодня на семь вечера.

Голик машинально вытащил часы на цепочке — пять. У нас оставалось два часа, и мы припустили к Соловью, жившему через три дома.

Его, перепуганного стрельбой у соседа, взяли тихо-мирно, он сразу понурился, и два бойца повели его с Щаденко в участок.

Виногродский спокойно впустил нас в дом, где его как подменили: начал скандалить и орать, прикрываясь женой, стариками-родителями и семерыми детьми, я никак не мог его угомонить. Выходить он отказывался — цеплялся за стол, кровать, другую мебель, вставал крабом в дверях и так до тех пор, пока Задов не пристукнул его кулаком по макушке.

Виногродский обмяк и дал выволочь себя на улицу, где уже собралась немалая куча зевак. Он висел у нас на руках, пока мы шли к участку, еле-еле перебирал ногами и злобно бормотал:

— Ничого, ничого, вам всэ одно кинець.

— Чего это? — хохотнул Задов.

— А того. Ваших у Совети, мабуть, вже заарештувалы.

— Так в семь же вечера!

Виногродский осклабился:

— Це для видводу очей, насправди о пьятий годыне. Так що ведить мене, ведить, там мисцямы поминяемось.

Твою мать… Там же в Совете — Татьяна!

— Стой! Стой! — раздалось от Базарной.

Я поднял глаза — нам навстречу по улице бежали, поднимая пыль, бойцы еврейской роты.

Апрель 1918, Кубанская область

Страшные полтора месяца «армия» в несколько тысяч человек с обозами беженцев пробивалась от Ростова, с боями и переправами. Чем меньше верст оставалось до Екатеринодара, тем упорнее сопротивлялись красные.

У станицы Кореновской переправлялись под непрерывным орудийным огнем — «товарищи» снарядов не жалели, земля дрожала от разрывов, вода дыбилась столбами. Кони не хотели идти в быструю мерзлую воду — и люди, сидя на лошадях по двое, кололи животных чем попадя. В реку по раздолбанному десятками колес откосу крутого берега влетела пулеметная двуколка, орудийную запряжку ездовые гнали вскачь — чтобы кони не успели вспятить.

— Огнеприпасы и винтовки на голову! — пронеслось по цепи. — Вперед!

Стылая вода обожгла и сильно ударила в бок.

В пяти саженях от штабс-капитана Дубровина разорвалась шрапнельная граната, перевернув повозку вместе с людьми. Не успели с матюгами выпутать коней из постромок и вытащить на берег пушку, как второй снаряд угодил прямо в передок, обдав штабс-капитана ледяным водопадом вперемешку со щепой и кровавыми ошметками.

Едва (без малого надорвавшись) взяли Кореновскую, как по армии прокатилась страшная весть: красные вышибли из Екатеринодара кубанское правительство и заняли город. Надежды на соединение, отдых и обретение тыла для продолжения борьбы развеялись дымом.

Знаки, которые старались не принимать во внимание раньше, обрели зловещий смысл: пустые хутора по дороге, постоянные засады, почти нулевой приток добровольцев из числа местных. Цель улетучилась, осталось только стиснуть зубы и день за днем шагать с винтовкой за плечами или бежать с ней же наперевес.

Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники — ничто не мешало спать, спать, спать…

Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному — сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…

Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его — в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?

От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.

Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить — даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.

Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…

Красные не жалели ни патронов, ни снарядов, пулеметные очереди настойчиво секли переправы, с возвышенностей безостановочно била артиллерия. Будь у большевиков хоть один-два толковых командира — и вся Добровольческая армия легла бы в заледеневший кубанский чернозем. На счастье, таковых у «товарищей» не нашлось.

Теплый запах хлеба и печного дыма подстегнул атаку — офицерский полк генерала Маркова по грязи, снегу и воде дополз вплотную к пулеметам и ударил в штыки. В бой пошли все, вплоть до раненых из санитарного обоза, уже под вечер замерзшие и наполовину простившиеся с жизнью добровольцы прорвались. Очередной бой со смертельной ставкой армия Корнилова выиграла, разогнав отряды красных, не пожелавших драться за свою власть до смерти. В который раз дисциплина и умение били численность и огневую мощь.

Всю ночь слышались одиночные выстрелы — добровольцы очищали станицу от скрывшихся большевиков. Утром слегка воспрявший после сна в натопленной хате и обжигающего супа с лапшой Дубровин вышел во двор.

К плетню прислонили троих «товарищей» — уже без шинелей, в одних рубахах.

Пригнавший их офицер гаркнул, выкатив белые от ненависти глаза:

— Стать смирно! Ну!

Пленные, как могли, исполнили — двое были ранены, третий, парнишка лет шестнадцати, крепко избит. Пятеро марковцев деловито скинули винтовки с плеч, взяли наперевес и резко, как на обучении штыковому бою, сделали выпады.

— Ой, убили, убили! — неожиданно высоко, срываясь на фальцет, заголосил избитый, хватаясь за пропоротый живот.

Хекнув, первый марковец добил его коротким ударом. Остальные принялись стаскивать с убитых сапоги.

— Браво, господа, браво! — раздалось от калитки.

За плетнем, верхом на грязной лошади, сидела молоденькая баронесса Боде, ординарец генерала Эрдели. Пока еще были силы, по этой красивой девушке с голубыми глазами вздыхала половина молодежи Партизанского полка. В круглой меховой шапке набекрень, в высоких лакированных сапогах и хорошо подогнанной бекеше она была чудо как хороша, даже несмотря на мрачную славу смертельной ненавистницы большевиков.

— Да как же так, девонька? Это же не по-христиански так… — хозяин дома, седой дед с клюкой, широко раскрытыми глазами смотрел на тела убитых.

— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — вздернула губку баронесса. — Большевик?

— Вахмистр в отставке, хозяин, стал-быть, дома. Негоже так с людьми…

Ба-бах!

Дубровин аж подпрыгнул от неожиданности.

Софочка де Боде небрежно всунула в кобуру дымящийся револьвер, из которого она только что застрелила старика, потянула повод и шагом отъехала от плетня.

Пленных «товарищей» отправляли в расход буднично — не тащить же их с собой, не говоря уж про то, чтобы отпустить. Если «красной» признавали всю станицу или хутор — могли и сжечь, к такому тоже все привыкли.

Но вот убийство старика-вахмистра — баронесса словно вошь с рукава сбила щелчком ногтя — заставило Дубровина передернуться.

И снова в бой, оплачивать кровью каждый дневной переход, отступать некуда, только вперед. Ново-Дмитровскую брали в рукопашной — берегли патроны. Защитники дрались остервенело и даже сумели вырваться из окруженной станицы, а несметные резервы красных удивительным образом остались без движения. Ново-Дмитриевской не подали помощи даже из лежавшей всего в шести верстах Афипской, что позволило разбить «товарищей» по частям, невзирая на бешеную стрельбу с бронепоезда, единственного, который смог подобраться к месту подрыва путей.

Станицу и железнодорожную станцию обложили со всех сторон, чтобы ни один большевик не выскользнул — и только тогда Корнилов скомандовал штурм. Осажденные, зная, что деваться им некуда, бились отчаянно, но долго продержаться против свирепого натиска добровольцев не смогли. Крепче всего большевики держались именно за станцию, где стояли несколько эшелонов с запасами Кавказского фронта, особенно с огнеприпасами, которых у добровольцев почти не осталось. Красные решили было «не доставайся же ты никому» и подожгли вагоны, но это только подхлестнуло атакующих.

Составы успели потушить и спасти, удалось захватить почти тысячу снарядов и несколько вагонов с патронами. Весть об этом молнией пронеслась среди добровольцев, развеивая тоскливую безнадежность и укрепляя веру в гений Корнилова.

Его план оказался полной неожиданностью для «товарищей» — пройдя вдоль Кубани на запад, миновав удобную для атаки Новороссийскую дорогу, он вышел за спину основным заслонам, и переправил армию на северный берег у станицы Елизаветинской, где конница генерала Эрдели захватила паром, а Партизанский полк штыковой атакой опрокинул красных на другом берегу.

Несколько тысяч кавалеристов и пехотинцев, громадный обоз, артиллерийский парк — все это хозяйство переправлялось три дня. И снова краешком сознания Дубровин удивлялся — будь «товарищи» немного активнее и сообразительней, они могли бы легко прижать весь этот табор к Кубани, что несомненно привело бы к катастрофе. Только на следующий день авангард красных у Елизаветинской зашевелился, но больше долбил артиллерийским огнем.

Когда Дубровин со своей ротой подошел к переправе, там бушевал генерал Марков. В теплой короткой куртке и знаменитой белой папахе, резко отмахивая нагайкой, он матерно кричал на штабного ординарца:

— Какого хрена, мать вашу, я должен стеречь гребаную переправу? В штабе что, совсем охренели? Почему моя бригада, поперек твою в дышло, торчит здесь, а не дрючит краснопузых?

Неровные линии цепей медленно охватывали Екатеринодар, в обход на север ушла конница Эрдели, имея приказ занять предместья и продвинуться в Пашковскую, по слухам, настроенную антибольшевицки.

Партизанский полк, если так можно назвать полторы сотни добровольцев с примкнувшей сотней казаков, разворачивался у дороги на Ново-Мышастовскую.

Колонна выпускала крылья, растягиваясь в три стрелковые цепи, на фланги торопились запыхавшиеся студенты, гимназисты и офицеры, взмокшие и необыкновенно серьезные. Когда перевалили за невысокий гребень, вперед ушло сторожевое охранение, а полк остановился. Кое-кто присел, тяжело опираясь на винтовку, остальные подтягивали ремни, сдвигали поудобнее подсумки, проверяли затворы.

— Вон, Троицкая церковь, правее Ильинская, прямо за ней соборы, Екатерининский и Александро-Невский, — показывал на купола и кресты уроженец Екатеринодара.

И от сверкания золота вдали Дубровин воспрял духом и почувствовал, как силы снова возвращаются к нему после семи последних недель.

Еще холодную, синюю равнину перед городом слегка прогревало солнце, изредка прячась за весенними облаками. Добровольческие части продвигались под бешеным огнем — красные батареи тратили снаряды без счета. Но от потерь спасали пересеченная местность, укрытая садами и заборами, многочисленные канавы, ручьи и отвратительная меткость большевиков.

Лежа в цепи Партизанского полка на едва теплой земле и щурясь на золотые купола, Дубровин лениво слушал разговоры соседей.

— Господа, курить есть у кого?

— В городе у «товарищей» навалом, ха-ха.

— В городе хорошо…

— Эх, в гостиницу, вымыться до скрипа, чистую сорочку, мундир отгладить…

— … и на бульвар! Барышни, пиво…

— Тут, кстати, неплохое винишко местное.

— Да я, господа, даже самогону буду рад, ха-ха.

От Эрдели скакал посыльный, его на ходу спросили — что там?

— Большие потери! Женьку Шварца контузило! Софочка убита! — и он умчался дальше, нахлестывая невзрачную лошаденку.

У Дубровина неясно почему смерть баронессы слилась со смертью маленького прапорщика в Ростове. С безмерно наглым видом тот требовал встречи с полковником Кутеповым, которому предъявил кучу газетных вырезок и документов. Был среди них и приказ Корнилова о производстве Тимофея Кирпичникова в офицеры «за то, что 27 февраля 1917 года, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции.»

Кутепов прапорщика выслушал, кивнул, вызвал наряд — и Кирпичникова расстреляли, бросив тело в канаве. Начался поход нелепой смертью и заканчивался такой же нелепицей — сейчас в канаве лежала голубоглазая Софья де Боде, которой бы на балах блистать, а не большевиков собственноручно расстреливать.

— Корнилов! Господа, Корнилов!

На невысоком калмыцком коньке ехал со своим штабом главнокомандующий — такой же невысокий и калмыцкий на вид. Он предпочитал видеть все сам и отдавал приказания, показывая рукой направление, отчего на полушубке смешно топорщились мягкие погоны с генеральским зигзагом.

Над головами с шелестом в сторону такого желанного и такого недостижимого города пролетали редкие шрапнели. На окраинах Екатеринодара густели цепи красных, оттуда непрерывно била артиллерия. Стрекотали пулеметы, пули цвиркали совсем рядом.

— Ваше превосходительство, подстрелят… — адъютант упрашивал Корнилова уйти в безопасное место.

Но генерал с достойным лучшего применения упорством торчал на виду.

Целый день прошел в бесплодном натиске. Красные отбивались, но сами не атаковали. Патронов и снарядов у них, в отличие от добровольцев, хватало с избытком.

К вечеру второго дня, когда наконец подтянули и бросили в бой бригаду Маркова, генерал Казанович поднял свой Партизанский полк, забрал последний резерв и быстро повел к оврагу на пути к городу.

Навстречу взревели пулеметы, но… все пули летели над головами.

— Не трусить, господа! Солнце за нас, бьет им в глаза!

— Прицел слишком высок, ха-ха.

В овраге к полку примкнула сотня корниловцев, у которой только что убили командира.

— Ур-р-ра-а-а-а!

Дубровин вместе со всеми бежал на стену огня и — красные бросили свои выдвинутые вперед окопы и удрали к самой окраине города.

Смеркалось.

— Господа, мы не знаем, где наши! — передал по цепям Казанович. — Посему как можно чаще кричите «партизаны»!

— Партизаны, вперед!

— Что за партизаны? — рявкнули от казарм Екатеринодарского полка.

— Партизанский полк!

— Здесь марковцы и кубанцы!

— Где Марков?

— На правом фланге, у конно-артиллерийских казарм!

— Мы атакуем окраину, передайте генералу Маркову просьбу атаковать вслед за нами, правее!

— Будет исполнено!

Четырьмя развернутыми линиями Казанович повел отряд, ориентируясь на указания офицеров, некогда живших в городе. На этот раз красные не уперлись, а почти сразу разбежались, бестолково расстреляв несколько сотен патронов.

Полк двигался по широкой немощеной улице, проверяя отходящие вбок переулки. Никто не сопротивлялся — одиночные большевики принимали партизан за своих, но тут же умирали на штыках.

В глубине темных неприветливых кварталов попался первый красный разъезд. В него пальнули, он пальнул в ответ, пуля больно клюнула Дубровина в руку. Штабс-капитан чертыхнулся, передал винтовку соседу и едва перевязал плечо, как на них выскочили еще четыре всадника. Вспыхнул конус света электрического фонарика:

— Эй, кто такие?

— Варнавинский полк! — отчаянно прокричал Дубровин.

— А, свои, — успокоились кавалеристы, но их тут же перекололи.

Еще несколько разъездов переловили так же, командиры рот пересели на добытых коней. Стрельбы при этом ни слева, ни справа слышно не было, о положении других частей добровольцев оставалось догадываться.

Полк двигался дальше, в полуночной тьме посвистывал ветер, ноги разъезжались в липкой весенней грязи. Изредка в строю раздавался горячечный шепот: «Легче, легче, господа! Не напирайте!»

Слева по ходу открылась небольшая площадь, а за ней — казармы Самурского полка, тихие и настороженные. Посланная разведка вернулась с обескураживающей новостью:

— Там девятьсот пленных австрийцев!

— И что, они не разбежались? — подъехавший Казанович наклонился с лошади к разведчикам.

— Их стерегут тюремные стражники, поставлены еще до занятия города большевиками!

— Ваше превосходительство! — неожиданно подал голос слабеющий Дубровин. — Там наверняка есть чехословаки, они могут драться вместе с нами!

— Не знаю, господа, насколько это уместно…

— Каждый штык на счету, Ваше превосходительство! — заупрямился Дубровин.

Генерал оглядел сгрудившихся возле него бойцов — во всех глазах в неверном ночном мраке светилась уверенность, что лучше уж с немцами, чем с большевиками.

Встать в строй согласились триста пленных, удвоив силы отряда. На Сенной площади Казанович приказал занять оборону и ожидать подхода марковской бригады. В напряженной тишине появились две повозки — одна санитарная, другая с хлебом, который мгновенно разобрали. В толчее Дубровина пихнули в раненую руку, он побледнел и выронил винтовку.

— Голубчик, — заметил это Казанович, — да вы ранены!

— Ничего, Ваше превосходительство…

— Давай-те-ка в тыл!

— Я лучше останусь в строю.

— Не перечьте, я дам вам лошадь и донесение к генералу Маркову. Постарайтесь доставить его побыстрей, а то наших частей нигде не видно.

Он еще немного подумал и добавил:

— Можете снять погоны на случай встречи с «товарищами».

— Что отвечать, если спросят, какой части?

— Кавказского отряда, пленные показали, что он недавно выгрузился на Черноморском вокзале.

Дубровина подсадили в седло, и он шагом двинулся обратно.

Окраину, через которую прошел Партизанский полк, снова заняли большевики, но по их спокойствию штабс-капитан понял, что об отряде добровольцев в тылу они не знают.

Несколько раз его окликали:

— Эй, браток, что там за стрельба в городе?

— Да часовой с перепугу пальнул, а сейчас все тихо.

— И кто эту панику пускает? Говорили, что кадеты в город ворвались.

— Вранье, не верьте.

— Сам-то куда?

— В передовые окопы, с донесением.

— А, ну, удачи.

До самой последней линии обороны Дубровин доехал спокойно, а когда из неглубокого окопчика, почти невидимого в темноте, привстал матрос с винтовкой, поднял здоровой рукой нагайку и хлестнул коня, сорвав его в галоп.

— Эй, куда! — заорали сзади. — Там кадеты!

— Их мне и надо!

Только когда он, изо всех сил вцепившись в гриву, чтобы не свалиться, отмахал половину расстояния до позиций марковцев, сзади стукнул выстрел.

Дубровин мчался, и ветер толкал его в спину, разгоняя ночные тучи. Конь разбрызгивал копытами тающий снег, огибая по кривой три или четыре трупа на пригорке.

Едва лошадь перемахнула ново-мышастовскую дорогу, из канавы выпрыгнули двое и схватили ее под уздцы:

— Стой! Тпру!

— Пожалуйте в гости, господин большевичок!

В него вцепилось несколько рук, перехватив раненое плечо так, что он взвыл от боли. В глазах потемнело, и в себя он пришел через несколько минут:

— Господа…

— Молчать, сука! — двинул его прикладом ближайший офицер.

— Хорошая одежка, — разглядывал его другой. — А ну, раздевайся, чтоб не попортить.

Те же руки содрали с него шинель, открыв погоны.

— Ты смотри, погоны нацепил!

— Господа…

— Молчать!

— У меня донесение…

— На небе отдашь!

— Погодите-ка…

Сквозь болезненную муть в глазах Дубровин увидел того марковца, коловшего пленных в Ново-Дмитриевской.

— Наш, из Партизанского полка.

— Уверен? Что же, прошу прощения, — с некоторым сожалением отпустил штабс-капитана поймавший. — Сами понимаете, обстановочка нервная.

— Где донесение? — подошел крепко сбитый полковник.

— Вот, — морщась, вытащил бумагу Дубровин и потерял сознание.

Очнулся он, когда к позициям подлетела орудийная упряжка, лихо развернулась, обдав жидкой грязью не успевших заслониться. Расчет ловко отцепил и навел орудие тупым рылом на восток, к Екатеринодару.

В сырой мгле плеснул огонь из ствола, снаряд с воем ушел в город, где не смолкая трещали выстрелы. Снова вспыхнуло, ударил грохот пушечного выстрела, уши заполнил звон, сквозь который Дубровин не сразу разобрал хлесткую скороговорку пулеметов.

— Что там?

— Офицерский полк ведет бой в городе! Марков с ними!

Последнее, что разглядел Дубровин — клубы подсвеченного пламенем желтого дыма над домами.

В следующий раз он пришел в себя гораздо позже и не сразу понял, где находится: койка, заправленная относительно чистым бельем, серое одеяльце, наполовину крашеные, наполовину беленые стены…

— Это что, госпиталь? — повернулся он к соседней койке.

— Войсковая больница, — улыбнулся молодой человек с забинтованной головой.

— А Екатеринодар… взяли?

— А вы как думаете? — улыбнулся тот еще шире, но охнул и схватился рукой за щеку.

— Взяли… — штабс-капитан блаженно откинулся на подушку.

Сосед, прапорщик Ударного полка, рассказал все по часам: как бригада Маркова ночью ворвалась в город, как на улицах шел рукопашный бой, как стреляли из-за каждого угла и дрались на каждом перекрестке, как державшие Сенной базар и Всесвятское кладбище партизаны захватили заехавший к ним дуриком красный броневик, как с этим броневиком ударили в сторону Черноморского вокзала…

Красных прижимали к реке, среди них вспыхнула и всех разом охватила паника, в некоторых полках, по сообщениям пленных, убили заподозренных в измене командиров — и покатилось. Громадная масса войск, превосходящая втрое силы вымотанных последними боями добровольцев, кинулась бежать. На станции один удиравший бронепоезд врезался в другой, оба сошли с рельс и были захвачены корниловцами.

В руки добровольцев попали громадные, по словам прапорщика, запасы снарядов и патронов, красный командующий Автономов убит, взято несколько тысяч пленных, повешено без счета большевиков. Организованно отступить удалось только отряду Сорокина, усиленному моряками Черноморского флота.

— И все почему? — радовался сосед. — Донесение вовремя доставили! Уж не знаю, кто сумел, но, считай, спас Партизанский полк. Они же в полном окружении оказались. Не успей генерал Марков с правого фланга ударить, большевички бы всех партизан перебили!

Внутри все пело, Дубровин лежал на койке и счастливо улыбался. Перед глазами его снова и снова проходили люди и кони, обросшие ледяной коркой, в ушах звучал скрип промерзшей насквозь одежды, в которой почти невозможно было поднять руку или влезть в седло… Как он пробирался в Ростов, как его в Пологах отпустил скуластый «товарищ», назвавшийся начальником милиции. В памяти всплыли его слова «В любом случае, дело ваше проиграно» — как же, как же! Екатеринодар взят, со всех концов Кубани, Причерноморья и Кавказа сотнями валят записываться в добровольцы, армия растет и залечивает раны — мы еще посмотрим, чья возьмет!

На исходе второй недели Дубровину выдали новую форму — пусть солдатскую, зато чистую и целую. Он устроился у окна, сестра милосердия, которую все называли Вавочка, сидела рядом и пришивала ему на гимнастерку погоны.

Дробь барабанов и взревевшие следом медные трубы подбросили его с места — по Красной улице, упиравшейся в войсковую больницу, шла обтрепанная часть под андреевским флагом.

— Отряд полковника Дроздовского, — тут же объяснил всезнающий прапорщик-корниловец. — От самой Румынии прошли, из Ясс, пробились аж до Ростова. Взяли его штурмом уже после нашего ухода.

Дроздовцев от подножия памятника Екатерине приветствовали вожди Добровольческой армии — генералы Алексеев, Корнилов, Марков, Деникин и невесть откуда взявшееся беглое Кубанское правительство.

Всего тысяча с небольшим дроздовцев дошла сюда, в Екатеринодар.

Всего тысяча, но Дубровин видел в их глазах все ту же отрешенность и готовность к жертвам, которые помогали Добровольческой армии побеждать.

Так, из одиночек, как сам он и многие другие, пробиравшиеся к генералу Корнилову, из сотен и тысяч родится неодолимая лавина, которая сметет «товарищей».

Внезапно кольнула совесть — а как же тот, в Пологах? Но Дубровин горько усмехнулся — честь русского офицера не купить за деньги и кусок хлеба с салом.

Еще сочтемся. Обязательно сочтемся.

Апрель 1918, Гуляй-Поле

Виногродский дернулся влево, Голик за ним, оба влетели в Задова, пока отпихались и освободили руки, набежавшие караульные уставили на нас винтовки и отобрали оружие.

Лева Задов долго и витиевато ругался на идиш, а потом на нем же принялся втолковывать нечто бойцам еврейской роты, в основном, парням лет семнадцати-двадцати. Они и так не были слишком счастливы выполнять такую задачу — все-таки нас в Гуляй-Поле уважали — а от Левиных речей посмурнели еще больше. Смысл я улавливал, не так уж и сложно разобрать незнакомый язык, если в нем через два слова на третье попадается «революцие», «жандармен», «совет» или матерный загиб. Тем более, что «брудер», то есть братья, я понимал. Лева взывал к их революционной совести и грозил страшными карами, но парни все равно вели нас по назначению.

Я поглядывал по сторонам, соображая, можно ли дать деру, но так и не развязанный Виногродский злобно зыркал на меня и подпихивал плечом на середину улицы, подальше от заборов.

В который раз я проклинал свою дырявую память — вот сейчас-то я отличненько вспомнил историю с «мятежом еврейской роты», да толку, дорога ложка к обеду. Нет бы в голову стукнуло на пару недель или хотя бы дней раньше. И как глупо все повернулось — чуть было не ухватили мятеж за дупу, так нас самих повязали.

А ведь и расстрелять могут.

Татьяна!

От мысли о том, что с ней, меня пробрал мороз. А потом догнали другие — а что будет со всем сделанным? Неужели все псу под хвост? Ну ладно милиция, она отчасти готова. Коммуны… коммуны должны уйти под крыло колонистам. Тайные склады? Тоже не пропадут — есть назначенные хранители. Как ни крути, а немцы начнут выкачивать зерно, люди возьмутся за оружие, повстанчество все равно полыхнет по всей Украине. Может, размах будет поменьше, но все равно будет! Вместо одного батьки Махно встанет десяток или полсотни батек, кто-нибудь да выдвинется — земля наша талантами богата. Вон сколько красных кондотьеров за год-два появилось — Думенко, Григорьев, Тухачевский, Сорокин, Якир, Миронов, Блюхер, Котовский! И не сосчитать. А сколько погибло в первых боях? Нет, не все так страшно, не я, так другие поведут тачанки по степи, батька Белаш или батька Вдовиченко.

Если, конечно, их тоже не арестовали.

Вдоль по улице за плетнями то тут, то там высовывались головы любопытных и ударным фронтом по Гуляй-Полю расходилась волна «Махно арестовали!». Новость разносили стремительные мальчишки, жители побоязливей затворяли ворота и захлопывали ставни, но большинство глазело, а часть даже кинулась за оружием.

Увещевал Задов впустую, еврейские парни, хоть и встревоженные реакцией селян, довели нас до Совета, где ждал очередной не то чтобы сюрприз — там распоряжался Лева Шнайдер. На полу валялись затоптанные обрывки портретов Кропоткина, Бакунина и основателя нашей группы Сашко Семенюты.

— Где Тарановский? — дернулся к нему Голик.

— Арестовали, — буркнул Шнайдер и отвернулся.

— Где Ольшанская? — достал я его кончиком сапога.

Шнайдер дернулся и переспросил:

— Товарищ Татьяна?

— Какой она тебе товарищ, паскуда… — процедил Задов.

Шнайдер отодвинулся от нас подальше, за спины парней, и оттуда бросил:

— Ее Кузьменко забрала.

И то хлеб, Агаша девка боевая, да к тому же из «Просвиты», Татьяна в безопасности. Относительной, разумеется, как и все вокруг.

Но как же все по-дурацки… Хорошо, что прапорщик Сашко Тарановский, поставленный командовать еврейской ротой, в заговоре не участвовал. Плохо, что его взяли, плохо, что Шнайдер перекинулся. Прямо мятеж левых эсеров.

О! Эсеры возбухнут в начале июля, если меня не грохнут, есть время предупредить, да только надо ли?

— Ну ось тепер побалакаем, — Виногродский закончил выпутываться из веревок и расправил плечи. — Думалы, ваша взяла? А ось вам дулю з маком! Недалека та годына, колы наша армия вступыть у Гуляй-Поле, не всим буде прощено, особлыво анархистам. Памъятайте, що наши союзныкы-нимци сыльни! Воны допоможуть нам видновити лад у краини!

Национальным самосознанием Виногродского расперло так, что даже Шнайдер сплюнул в угол. А самостийник совсем раздухарился и расписывал нам планы строительства светлого будущего, словно злодей из фильма категории В:

— Выженемо кацапив, прытыснемо…

Надо отдать должное — перед словом «жыдив» он поперхнулся и проглотил его, сообразив, что не стоит так уж подставляться при евреях. Хмыкнув, Виногродский запахнул пиджак и гордо вышел, оставив нас под надзором Шнайдера и парней из еврейской роты.

Голик прошипел сквозь зубы:

— Ты что же это делаешь, гад⁈

Глаза Шнайдера заметались,

— Что я? Старики так решили.

— Та-ак… — мрачно протянул я. — То есть ты, член гуляй-польской группы анархо-коммунистов, выполняешь не решения группы, а приказы «стариков»? И вы тоже?

— Продали свободу и революцию, — поддержал Голик, а Задов опять добавил на идише.

Парни, красные как помидоры, смущенно переглядывались, и только один тихонько вякнул:

— Какой еврей будет против свободы?

— Да вот вы и получаетесь контрреволюционерами и против свободы!

— Кто у вас командир? — спросил я вякнувшего.

— Ну… Лейба.

— Служил?

— В драгунах, воевал, вернулся по ранению с медалью.

— Где он?

Парни опять как язык проглотили, только Шнайдер буркнул:

— Арестован.

— Вот это номер! А кто же командует?

— Отец его, он тоже в роте. И раньше он командовал.

— Погоди-ка, — наморщил я лоб. — Это как такое получается, командир Лейба, а командовал его отец?

— У нас так положено, нельзя, чтобы сын отцу приказывал…

Картинка приобрела более четкие очертания: самостийники запугали верхушку общины, те надавили на стариков, старики приказали молодежи подсуетиться…

— И что, никто не возразил?

— А как возразишь, если надо родителя слушаться?

Вот ведь… Представления XXI века сыграли со мной дурную шутку: привык, что евреи практически неотличимы от других членов общества, вполне светские ребята, да еще обычно с неплохим образованием. Ну, хорошо знали, с какой стороны у бутерброда масло — да где таких нет? А тут евреи по сути — сплоченная религиозная каста со средневековыми порядками, замкнутая, строго выполняющая древние установления. Плюс почти беспрекословное подчинение раввинам, цадикам или кому там еще. Ну, как современные мне хасиды и прочие «ультраортодоксы», которых сами евреи не шибко любят. А тут фактически все еврейское население — «хасиды». И в революцию приходили те евреи, кто полностью оторвался от привычного образа жизни, что и породило феномен оголтелого комиссарского племени. Ну в самом деле, это же как янычары — одних забирали от родителей силой, другие вырвались сами, у обеих групп разорваны все связи с прошлым, то есть никаких тормозов не осталось.

На крыльце загомонили, послышался скрип, треск, в дверь ввалился увешанный отобранным у нас оружием Виногродский в сопровождении Соловья и Щаденко. Последний бросил на пол сорванные со входа флаги — красный с лозунгом «Вся власть Советам на местах» и черный с надписью «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!»

Не успел я в который раз подивиться парадоксу общественного сознания, которое одновременно выступало за власть Советов и против всякой власти, как красный от важности Соловей встал на полотнища грязными сапогами и позлорадствовал:

— Ось вам!

За ними в Совет набилось еще десяток человек, все из нашего «проблемного» списка. Я вопросительно посмотрел на Голика с Задовым, ребята только слегка пожали плечами. Ну да, сам же про человеческий фактор вспоминал. Ветер переменился — зашевелились.

Интересно, а где остальные роты? Почему они не реагируют?

— Усих радяньскых заарештувалы и усих командырив, — словно отвечая на мои мысли, заговорил Щаденко. — Анархистив переловылы майже всих.

— Тыхо мынулося?

— Пъятеро видстрилювалыся, та их повъязалы. Тилькы Вертельнык та Билочуб втиклы.

Ну хоть эти сумели удрать! Но представляю, как сейчас ликуют все наши враги, притихшие в последнее время.

Заговорщики рылись в оставшихся после эвакуации бумагах Совета и радостно обсуждали, как выдадут нас отрядам Центральной Рады и что те с нами сделают.

Однако бог не фраер, а скорее всего, анархист — на улице заржали лошади, раздались крики, пара крепких плюх, ругательства на идиш, а потом на крыльце зазвенели шпоры и в Совете появился рассвирепевший Дундич в сопровождении своих кавалеристов. Пользуясь некоторым замешательством, он без лишних слов сунул в рыло первому попавшемуся, за ним в дело вступили конники, а чуть погодя — мы.

Отбуцкали заговорщиков от души, вымещая все страхи и нервы, я не отказал себе в удовольствии расквасить сопатку Щаденке. Дальше у всех отобрали оружие, быстро отделили евреев и отправили по домам, а самостийников сдали Голику и Задову.

— Тащи мыло и веревку, — состроил злобную рожу Голик, после чего информация потекла широким потоком.

Была бы у нас еще неделька — вычистили бы к чертям собачьим всю шовинистическую шушеру, да только немцы уже в Екатеринославе и Александровске, не сегодня-завтра сюда припрутся.

За полчаса выпустили всех арестованных, водворили на их место помятого Виногродского с компанией и отправили бойцов разоружать еврейскую роту. Возбужденный победой Дундич рассказывал, как ждал меня на смотр, как заметил нездоровую движуху в селе, как прибежал к нему Вертельник, как они вихрем помчались на выручку…

— Твои все здесь? — остановил я его излияния.

— Да, осим тех кои конвой.

— Давай прямо сейчас смотр проведем.

— Тако е мрачно!

Секунд пять я соображал, что тут мрачного, а потом рассмеялся:

— Не мрачно, а темно! Ничего, справимся, пошли.

Сумерки еще не совсем погасли, так что тревожился Дундич зря, полторы сотни всадников по команде «Садись!» ловко запрыгнули в седла, но тут удивляться особо нечему — крестьянские парни, к лошади привычны с детства. Все, как один, сидели спокойно и непринужденно — новичок верхом как корова на заборе, озабоченная удержанием равновесия, сразу видно.

— Хорошо сидят! — не удержался и похвалил парней.

— Шлюсс добро, — согласился Дундич.

Он уже втолковал мне, когда начинал подготовку эскадрона, что шлюссом называется глубина и крепость посадки, этим же термином, к моему удивлению, пользовались и в русской кавалерии.

— А конья барва не едина, — пожаловался Олеко, вогнав меня в ступор смешением сербского, украинского и русского, но тут же заметил мое состояние и добавил: — Колир не един.

Нашел о чем беспокоится — масть не подобрана! Это в мирное время в «парадных» эскадронах можно увлекаться такими штучками, а нам не до жиру. Сейчас еще ничего, лошади сытые, ухоженные, то ли еще будет, когда все стороны Гражданской начнут выгребать конский состав по мобилизациям!

Справа материализовался Лютый, всем видом изображая неодобрение. Отчасти он прав: не надо было ломиться с Голиком и Задовым без него. Сидор парень отчаянный, с ним нас вряд ли бы повязали. Зато могли бы пристрелить на месте.

Я несколько раз вдохнул-выдохнул, прогоняя тревоги прошедшего дня и постарался сосредоточится на том, что мне показывал и рассказывал Дундич.

С самого начала он выедал мне мозг, что упряжь неправильная, казачья, с одним поводом. Дескать, по-настоящему управлять лошадью можно только с двойным поводом — на трензеля и мундштук, а с одним это глупости. Но мало-помалу освоился, глядя на прибившихся к нам казаков, которые на отлично управлялись и с одним поводом.

— Шашки… — прокричал Олеко, и весь строй взялся за эфесы, вытянув клинки сантиметров на десять, — … вон!

Сверкнули и устроились на плечах лезвия.

— Товарищ председатель Совета, — тщательно выговаривая слова, откозырял мне Дундич, — коньички эскадрон на посмотр готов!

Хлопцы радостно скалились — еще бы, только что подавили заговор! Разве что казаки снисходительно глядели на наши игры.

Обмундирование и экипировка у всех не сказать, чтобы совсем одинаковая, но близкая. Во всяком случае, выглядит все как строевая часть, а не конная банда — фуражки и папахи, ремни, шашки, карабины за спинами… Сапоги, опять же, у всех добротные.

Я кивнул Дундичу, он тут же рявкнул:

— В нож… ны!

Ловко, на три счета, шашки с хищным шелестом влетели обратно.

— Добри хлопци, усих порубають, — резюмировал Лютый.

Этому лишь бы рубать, но мы делали ставку на огонь, в каждом взводе по одному-два «люйса». Ничего, дойдут руки, сделаем вообще отдельную сотню пулеметчиков.

Пока мы ходили между рядами и слушали объяснения Дундича, как учил ездить без стремян, солнце совсем закатилось и смотр пришлось закончить — не с керосиновой же лампой осматривать каждого? Вот так же, как ночная тьма, наползал к нам и туман войны — где немцы и гайдамаки, сколько их, куда идут, что намерены сделать? Достанет ли у нас сил и упорства им противостоять? Да хотя бы хватит ли патронов? Артем ведь так и не поделился вывезенным из Луганска…

— Добры, да, — довольно поправил аккуратные усы Дундич. — Вси могут едни друге науче.

— Вот это ты порадовал! — хлопнул я его по плечу. — Эдак мы кавалерийскую дивизию соберем, коли обучатели есть. Главное, не стратить их по-глупому в первых боях.

— Трубача нема, коя е дивизийа без трубача?

— Ничего, будут тебе и трубачи, и барабанщики, и целый оркестр, дай только время.

На самом деле, чтобы развернутся в дивизию у нас людей-то хватит, а вот всякие службы, начиная с медицинской, прихрамывают. Как мы ни старались, а пока все полукустарно, многое еще предстоит сделать.

Если, конечно, немцы нам дадут шанс.

Когда мы вернулись к Совету, там уже топталась очередная делегация — седые старики в ермолках и длинных лапсердаках поверх жилеток. Среди них пытался затеряться Наум Альтгаузен, но с его ростом это получалось плохо, тем более, один согбенный дедок выпихивал его вперед.

Из делегации выдвинулся самый пожилой и самый почтенный:

— Гражданин Махно, у нас до вас дело…

— Слушаю, только коротко, — вот чего мне сейчас не хватало, так это часика два выслушивать плач на реках Вавилонских.

Но жаловаться дед не стал, хотя и зашел издалека:

— Горе в том, что все считают евреев умными. Есть и такие, а есть и дураки, что в цирке показывать можно. Мы-то жизнь прожили, знаем, но молодежь…

При этих словах согбенный дедок зашипел на Альтгаузена, снова попытавшегося спрятаться за спины, и даже отвесил ему подзатыльник.

— Вот-вот, — глянул на них искоса ходатай, — но молодежь у нас не спрашивает, а думает, что все знает сама.

— Давайте к сути, уважаемые, время дорого.

— Времени всегда много больше, чем денег, — горестно покачал головой еврей. — Если бы мы могли его продавать, то стали бы богаче чем…

Чем кто я не узнал — раздраженно кашлянул. Дед спохватился и заговорил о деле:

— Этот шлимазл, — он показал на потупившегося Альтгаузена, — и его дружки, такие же шлимазлы, сперва делают, а думают только потом. Мы очень просим не помнить зла, которое они вам доставили.

— Все?

По делегации прошло шевеление, на свет явился увесистый сверток.

— Вы могли бы не объявлять о том, кто виновен?

— И не собирался. Люди злы, на нервах, только погрома нам и не хватает. Деньги оставьте, нам потребуется другая помощь.

— Какая?

— Когда придет время, скажу.

До утра не сомкнули глаз — доканчивали самые последние дела, даже вытрясенное Голиком из самостийников прочитать не успел. Уже под утро Лева Задов недобро спросил:

— И шо с ними делать будем?

— Та ничого вже не треба! — усмехнулся Лютый, мотавшийся всю ночь по селу с поручениями.

— То есть?

— Розстрилялы их.

— Кто???

— Наши хлопци.

— Кто приказал???

— Сам розпорядывся.

— Твою мать…

— А чого з нымы робыть? Контра, агенты зрады, одна дорога — у расход.

Вот в таком раздрае выехали затемно в Пологи, где Федор Липский готовил наш последний эшелон.

В темной степи по сторонам дороги выстрелила молодая, изумрудная зелень, оттенявшая желтоватые полоски жнивья. В балочках и канавах весело журчали ручейки, на безоблачном небе вставало жаркое солнце.

От его лучей над землей поднималось марево, недвижную гладь прудов и ставков тревожил только плеск рыбы. Поодаль, на пригорке, лениво крутила крыльями мельница, в ярком свете, высоко-высоко заливался жаворонок.

Почти на каждой десятине, несмотря на несусветную рань, возились селяне — успевшие раньше всех уже пахали, другие только впрягали лошадей в плуги, опоздавшие торопливо подъезжали.

— Всюду жизнь, — раздумчиво протянул Белаш. — Людям что немцы, что гайдамаки, ничто их не остановит, коли землю своей считают.

А ведь он прав — это в учебниках годы гражданской описаны как нескончаемая цепь боев, наступлений, поражений, геройства и так далее. Сплошь армии, контрразведки, ЧеКа, продотряды, в лучшем случае — митинги и восстания.

Но кто-то в это же время сеял и убирал хлеб, шил одежду, варил сталь, ремонтировал паровозы… Если вдуматься, сколько там в Красной, белой и национальных армиях было на максимуме? Миллионов пять, не больше, а в боях участвовало и того меньше. И это в стране с населением в сто пятьдесят миллионов! Вот они, эти миллионы — пашут на земле, вытягивают Россию из ямы, даже если сами не воюют. А мы, по сути — шоблы сильно вооруженных придурков, только мешающих нормальной жизни.

— Эх, сейчас бы в поле… — поддержал Белаша Вдовиченко. — А приходиться воевать.

— Да что поделаешь, — свернул цигарку Белаш. — Земля и воля наши, никому не отдадим.

В Пологах эшелон уже стоял под парами, ждали только нас. Загрузили в него несколько пушек, интернациональный отряд из бывших австро-венгерских пленных-добровольцев, часть нашего архива и запасов. Еще уезжала отдельная группа работников Советов, вперемешку эсеров, анархистов и большевиков, кому оставаться под оккупаций слишком рискованно и кто по тем или иным причинам не мог партизанить.

Федор Липский оставался — он, хоть и коммунист, но особо не засветился, а стрелочники нужны при каждой власти. Мы рассчитывали, что вокруг него сложится подполье, и всемерно этому способствовали.

Оставался и Юрко Нижняковский — уставший, но как обычно, подтянутый, выбритый до синевы, в отглаженной форме при начищенных пуговицах и бляхах.

— Как у вас, Юрий Владимирович?

— Все готово, — он слабо улыбнулся, — флаги пошиты, даже повязки жовто-блакитные сделали, милиция перекрасится за полчаса.

— Я вот что думаю, — взял я его за локоть и отвел немного в сторону. — Немцы с Центральной Радой не уживутся.

— Социалисты и монархисты?

— Не только, немцы это орднунг, а у Рады, сами знаете, с организацией и управлением так себе.

Нижняковский кивнул.

— Вот, так что полагаю в ближайшее время они либо установят оккупационную администрацию, либо, скорее всего, более удобный им режим.

— Вы про «Васыля Вышыванного»?

— Кого?

— Эрцгерцог Вильгельм-Франц, полковник австрийских сечевых стрельцов, они его так называют. Чем не кандидат на престол?

— Или гетмана какого найдут, — поддакнул я, имея в виду Скоропадского, — в любом случае грядет реорганизация милиции и вообще органов охраны. Так вот, не вздумайте уходить в отставку!

— Почему?

— Нам очень пригодится свой человек на посту начальника полиции или стражи всего уезда.

— А ваш брат?

— Юрий, ну что вы как маленький, при выборе между темным селянином и офицером кого назначат?

— Вы настолько мне доверяете? — иронично хмыкнул Юрко.

— Вы порядочный человек, в худшем случае мы просто разойдемся.

— А если не порядочный?

— Значит, я ни черта не понимаю в людях.

От последнего вагона бежал Гашек — не знаю, как это у него получалось, но бежал он солидно, не торопясь.

— Тискарню загрузили, — доложил Гашек.

— Ты за нее особо не держись, если что, новую добудем. Главное, себя сбереги.

— От судьбы не уникнуть, если что и произойдет, то йен чиста случайность, як рек стары Ваничек з Пельгржимова, когда был по тридцате шесте раз ввержен до тюрьмы.

Нижняковский хохотнул и отошел к своим милиционерам.

— Депеша из Чаплино! — высунулся в открытое по случаю тепла окошко телеграфист.

— Что там?

— Немцы! Целый эшелон!

Значит, и здесь скоро будут. Словно в подтверждение, аппарат застрекотал снова, телеграфист исчез из виду, но появился через полминуты с куском ленты в руках:

— Теж в Орехове…

Тридцать верст до Полог, будут здесь самое большее через полтора часа, самое время нам валить.

По-быстрому обнялись и охлопались с уезжающими, паровоз свистнул, сдал назад залязгавшие буферами вагоны, свистнул еще раз и медленно потянул состав.

Я развернулся от путей и сделал шаг в сторону коновязей, но телеграф не отпускал…

— Товарищ Махно! Вас к прямому проводу!

— Кто?

— Э-э-э… какой-то Артем из Таганрога…

Чертыхнувшись, послал Лютого подвести коней поближе, а сам, не тратя времени на обход телеграфного пункта в поисках двери, запрыгнул внутрь через окно.

— Махно у аппарата, здравствуй, Артем!

— Здесь Сергеев, здравствуй, Нестор!

Оба телеграфиста, дежурный и прибежавший ему на подмогу, нависли над аппаратом Бодо, из которого лезла и закручивалась в спираль лента.

— Последние новости, позавчера на совещании большевиков Украины принято название Коммунистическая партия Украины, в скобках «большевиков».

Вот радость-то, и ради этого надо было нас задерживать?

— Также корниловские отряды взяли Екатеринодар.

А вот это новость… В моей-то версии истории штурм окончился неудачей и гибелью Корнилова. Неужели это я так успел наворочать или просто стечение обстоятельств? Хотя… На Северном Кавказе у красных сил хватало, там проблема в командовании, а вот Добрармия теперь вряд ли сольется в экстазе с донцами, это открывало интересные перспективы.

— Далее, в силу тяжелого противостояния с контрреволюционными отрядами генерала Краснова, правительство Донской советской республики эвакуируется в станицу Великокняжеская. Для противостояния с Красновым мы собираем все силы, луганские и юзовские отряды переформированы в 5-ю армию, Совнарком назначил командармом Ворошилова.

Какой, к чертям, Совнарком? Чего они играются? Там же несколько эшелонов, разномастные вооруженные отряды, какая из них армия? Но замах у большевиков оказался куда круче:

— Твои силы необходимо свести в 6-ю армию, при согласии мы назначим тебя командармом.

Вот спасибо-то, милостивцы! Без вас бы мы ну никак не управились.

Скрипнул зубами и продиктовал ответ:

— Формирование армии невозможно, немцы заняли Чаплино и будут в Пологах самое позднее через час. По моим данным, они заключили предварительное соглашение с Красновым и намерены оккупировать Область Войска Донского.

Аппарат замолк, остановилась катушка с бумажной лентой — в Таганроге осмысляли переданное. Ничего, управились быстро, за три или четыре минуты.

— Готовы ли партизанские отряды гуляй-польского района подчиняться общему командованию и прикрыть восточную часть губернии от нападений казачьих отрядов?

— Общее командование приветствуем. Что насчет прикрытия, — не удержался я и вставил Артему шпильку, — то в нынешнем положении, при острой нехватке огнеприпасов и, в особенности, патронов, это затруднительно. Кроме того, напоминаю, что мы с минуты на минуту ожидаем прибытия немецких эшелонов.

Вот так и закончился наш разговор, а когда состоится следующий — неведомо.

Нижняковский откозырял издалека, мы уселись в седла и бодрой рысью отправились на север. Уже за околицей нас догнал победный гудок паровоза — с запада к Пологам приближался густой столб черного дыма над немецким эшелоном.

Мы ушли с большого шляха на окольные пути, через пару часов вброд перешли Гайчур, а через день добрались до Великомихайловки. Село также называли Дибривкой из-за окружавших его дубовых лесов, в которых мы устроили базу. Там же, в Великомихайловке, осели Агаша и Татьяна, учительницами в школе, там же я надеялся узнать, как дела у Щуся — из Крыма от него весточек не было, но, может, он что-нибудь передал родным?

Но главное, там начнется наша повстанческая эпопея, и я всю дорогу напряженно думал — много ли я успел, насколько лучше готова к грядущему Махновия?

Да, не готовила меня думская жизнь к такому — ладно был я председателем, был варлордом, теперь буду партизаном…

Май 1918, Екатеринославская губерния

В Дибровский лес я впервые попал в девятом классе — тот же школьный учитель-энтузиаст, что возил нас смотреть Каменную Могилу, организовал поход. Вокруг дубравы сложилось немало преданий, связанных с кошевым атаманом Сирко и батькой Махно, и «экскурсию» с такой темой начальство из РОНО наверняка бы не допустило. А вот поход в природный заказник, для ознакомления с «комплексом флоры и фауны степного Приднепровья» — это запросто.

Великовозрастные балбесы в нашем лице прошли по тропе за сотрудниками заказника, подивились на «Дуб смерти», с серьезными рожами выслушали объяснения историка, что все это фигня, что пленных махновцы стреляли или рубили, а не вешали. Что характерно — совсем не упомню у одноклассников шуточек типа «москаляку на гиляку», Днепропетровск-то город сильно русский, это во Львове в те годы могли отмочить что-нибудь типа «маю час, маю натхення», а у нас даже в голову не приходило.

Дуб, кстати, здоровенный, но нас тогда больше волновала ночевка в палатках с девчонками, так что запомнили мы мало. А зря — автобус привез и увез нас как раз через те места, где я блуждал в буране. Знал бы прикуп, внимательней смотрел бы в окно. Впрочем, чего сейчас жалеть, время не воротишь.

Так что сейчас один из немногих лесов в степи, пусть он высажен всего лет шестьдесят назад, мы осваивали заново — даже местных до недавнего времени сюда не допускали, для чего будущий заказник обнесли рвом.

Базу обустроили по заветам Ковпака: несколько групп землянок, окопы, вынесенные наблюдательные пункты и так далее. Конечно, тут совсем не Брянские леса, тот же Спадщанский лес под Путивлем раза в три больше, но що маемо, то маемо. В конце концов, у немцев нет еще опыта крупных антипартизанских акций с полным оцеплением лесных массивов. Получилась натуральная робингудовщина: можно охотиться на косуль и кабанов, а также устраивать собрания под дубом.

И тренироваться, тренироваться, тренироваться… Верховая езда, обучение всех и каждого пулеметному делу, приемы стрельбы, первичные тактические знания от служивших унтерами и прапорщиками — все это я заставлял изучать и практиковать ежедневно до изнеможения.

Белаш как-то вечером, поглядев на расползающихся по землянкам хлопцев, попенял мне:

— Зачем их так гонять? В бою не подведут, я уверен, пусть лучше сил набираются.

— Виктор, ну представь, что в бою погиб пулеметчик. Кто его заменит, а?

— Ну, это ладно, а остальное зачем?

— Вот ты по малолетству на куркулей батрачил, потом на машиниста выучился, много ты на работе отдыхал?

— Так то работа… Там хозяин или начальник выгонит, если бездельничаешь.

— Вот то-то, а война такая же работа, только спрос жестче: не уволят, а убьют. И потом, если хлопцев не нагружать, начнут лениться, гулеванить, расползутся по бабам…

— Та знимемо з баб! — хохотнул внимательно слушавший Лютый.

— Ага, тут война, а он уставший.

С боевыми акциями первые недели решили не светиться, вести разведку. Для чего каждое воскресенье отряжали «торговцев» на базар — набивались в помощники к знакомым из Великомихайловки или других окрестных сел, добирались до Покровского и Чаплино, а то и до Синельниково и Екатеринослава, но то уже на несколько дней. Голик и Задов работали с информаторами, строили сеть подпольных ячеек, я тоже не отставал — несколько раз пробирался ночью в хату, где квартировали Татьяна и Агафья.

Отдельных комнат у них не водилось, постельную акробатику мы с Татьяной с известным сожалением заменяли политинформацией — в школы потоком шли новые указивки пополам с газетами и воззваниями. Центральная Рада спешила наштамповать побольше деклараций и декретов в тщетной надежде, что хоть что-то неведомым образом сработает.

Более образованный педагогический коллектив оказался ничуть не меньше подвержен эпидемиям слухов, чем темные селяне. Всей разницы, что последние списывали происходящее на дьявольщину, а учителя старались найти более материалистические основания.

— Столько разговоров было о Болбочане! — шептала Татьяна, прижавшись ко мне. — В школе все восхищались, как лихо он занял Мелитополь…

— Это когда?

— Ну, ты рассказывал про офицерский отряд с броневиком, вот как они ушли, пришел Болбочан со своим корпусом.

— Корпусом? Не шутишь? — я обнял и слегка встряхнул Татьяну.

— Так в газетах писали, Запорожский корпус. Он потом сбил большевиков с Перекопа и занял Севастополь

— А красные?

— Говорят, разбежались.

— А корабли?

— Подняли украинские флаги.

Я чуть не выругался — это что же, ухода в Новороссийск не будет?

— А потом немцы потребовали уйти из Крыма, поскольку это не территория Украины и чуть было не разоружили корпус. А корабли, кто мог, подняли красные флаги и ушли.

Ф-ф-фух… На радостях я поцеловал Татьяну в висок.

— Ты слушай, слушай. Дней десять тому назад немцы ввели военно-полевые суды, Центральная Рада протестовала, но ее разогнали и назначили генерала Скоропадского гетманом.

Ага, то есть «переворот Скоропадского» дело рук немцев. Я-то думал, что это внутренние украинские разборки…

— Он арестовал членов генерального секретариата, съезд хлеборобов подтвердил гетманство, гетман провозгласил Украинскую державу.

— Так, а что республика?

— Ну так разогнали же!

Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут — выбираться из села, когда за каждым забором готов зайтись в лае цепной пустобрех, задачка не из простых. Зато в дневной суете легко выходил задами и удирал огородами. Однажды вообще у калитки Белаш и Лютый нарочно проехали на возу с сеном, так я выскользнул и зарылся в пахучие травы. Так и доехали до Покровского, на базар.

По обычаю он проходил напротив собора на частично замощеной площади, несколько лавок вокруг уже стояли заколоченными, но в остальных кипела торговля.

Со всех сторон в Покровское по степным раздольным шляхам пылили тачанки, рокотали большими колесами фургоны колонистов, звякали стальными втулками сельские возы — на разные голоса, каждая повозка на свой. Одна скрипела, другая дребезжала, третья визгливо скрежетала, четвертая на каждой кочке трещала так, будто собиралась развалиться на куски.

Мычал и блеял пригнанный на продажу скот, между рядами уже прохаживались немецкие патрули, а офицеры с подобострастными переводчиками из местных приценивались к хлебу, салу, мясу и прочему съестному. Кроме воза с сеном, мы выкатили на продажу четыре пары откормленных уток, выданных нам доброхотом из Великомихайловки, со строгим указанием купить на вырученные деньги «якогось ситца». Разложив товар и оставив возчика на продаже, мы огляделись.

— Тут ихний цилый батальйон стоить, — прищурился Лютый.

— Две роты, — поправил Белаш, кусая травинку. — Голик вчера докладывал.

Я вытряхнул набившуюся за шиворот колючую сенную труху:

— Пошли, глянем.

— Далеко идти придется, на городской выгон.

— Пошли, пошли, ноги разомнем.

Едва мы покинули базарную площадь, как сзади вскипели заполошные крики:

— Рятуйте, грабуют!

— Стой!

— Хапай його!

— А, падла!

Мимо пулей пронесся пацанчик дет десяти, прижимая к груди свистнутое, за ним тяжело топали сапогами трое или четверо мужиков, но в силу разницы в скорости и весе заметно проигрывали. Уж не знаю, чего там малец спер, бублик или пару подметок, но гнаться с криками «Убью!» по такому пустяковому поводу явно через край.

На выгоне дудел микро-оркестр — туба, барабан, труба и почему-то аккордеон. Под мелодию, в которой с некоторым трудом угадывался штраусовский «Марш Радецкого», сотни две или три распаренных солдат топали, поворачивались и перестраивались, повинусяь окрикам толстого капитана, не слезавшего с лошади. И без того серая форма и кепи покрывались еще более серой пылью, взбитой ногами. Лошадь капитана крутила головой и чихала, лица солдат счастьем не светились.

— Помнишь, Виктор, что я тебе говорил? Боец должен быть ежечасно занят.

— Це тупая муштра, толку от нее…

— Это верно, панам офицерам австрийским невыгодно каждого учить, и тем более никто не будет с солдатам объяснять про анархию.

Белаш надул щеки, сдерживая смех — видимо, представил анархическую пропаганду в рядах Кайзеровской и Королевской армии. А чего ее представлять, если у нас целый Гашек был?

По возвращении на базарную площадь я заметил, что несколько на отшибе, там, куда реже заглядывают патрули австрийцев, тихонечко барыжат военным имущество, причем не только русским. Поглядывая по сторонам, ушлые мужички предлагали солдатские одеяла, ранцы, шинели — не иначе, уже наладили каналы к профессионально вороватым интендантам. Больше всего покупатели интересовались длинными, хорошей стали штыками — колоть скотину лучше не придумаешь.

Пока мы разглядывали подбитые железом ботинки, продавец понизил голос:

— Патроны не нужны?

Впрочем, он тут же ловко накрыл торчащие из-под холстины ботинки и одним движением ловко опрокинул на нее кучу мелкого барахла — винтиков, пружинок, гирь для часов…

Его поведение стало понятно в ту же секунду, как за спинами раздалось:

— Halt!

Мы обернулись — три патрульных, офицер и переводчик из местных в рубахе, вышитой красными узорами.

— Где третий? — настороженно спросил он. — Вас трое было, где он?

Лютый, действительно, куда-то испарился, когда мы возвращались с выгона, так что мы с Белашом только пожали плечами. Офицер затребовал документы, мы сунули свои бумаги. Переводчик развернул мой бланк и вчитался — Константин Иванович Андреев, из мещан, уроженец Суздаля Владимирской губернии, учитель…

— Понаехали, — сквозь зубы процедил переводчик.

— Wer ist das? — нетерпеливо притопнул офицер.

Переводчик раскрыл было рот, но я напряг все невеликие знания немецкого и опередил:

— Их бин эээ… леререн, учитель, ан дер шуле.

— Lehrer?

— Я, я, — и прикусил язык, чуть было по инерции не ляпнув «Фольксваген».

— Какой школы? — влез переводчик.

Великомихайловку я называть не решился — слишком близко, этот въедливый типок здешний, а местная интеллигенция наперечет, вполне мог знать.

— Новоселка, под Мелитополем, — отбил Белаш, тоже имевший учительские документы. — К родне приехали, в Дибривку.

Офицер выслушал подручного, свернул документы и чуть ли не бросил их Белашу, затем небрежно взмахнул рукой «За мной!», развернулся и пошел. Недовольный переводчик засеменил следом, подозрительно на нас оглядываясь.

— Отвык я от подпольной работы, — шепнул Белаш, — руки трясутся.

— А у меня колени, пошли в шинок, сядем, заодно и поедим.

Лютый, словно наблюдал за нами, появился, стоило мне взяться за ручку двери в кабак. Перекусив, мы еще раз обошли село, подмечая дома, в которых расположились австрийцы, по каким маршрутам и как часто ходят их патрули, где встали ротные кухни и так далее.

И в моей голове на план села наложилось читанное про Махно.

С мая в губернию понемногу возвращались первые робкие помещики, но их уверенность росла и прямо-таки подскочила с организацией гетманом «Державной варты». Всю городскую и уездную милицию УНР переименовали, начальниками поставили бывших офицеров или полицейских, все подчинили губернским старостам, как назвали губернаторов. Появилась и новые звания — роевый-чотовый-бунчужный-значковый с новыми погонами, в которых поначалу путались все, даже наиболее свидомые гетманцы.

Но вартой гетман (или кто у него там в министрах) занимался серьезно — ее пополняли людьми, оружием, создавали структуру. Чем сильней становилась варта, тем уверенней вели себя землевладельцы, а действия все больше отдавали попытками провернуть фарш обратно.

Алексеенко, Милашевский, Пашкевич и десятки других вернулись в поместья, кое-где выгнав силой расположившиеся там коммуны. Мы-то своих наставляли уйти заранее, не доводить до конфликта со стрельбой, но сработало это не везде.

Помимо земли и усадеб новые-старые владельцы затребовали возврат инвентаря, и вот тут ждала настоящая засада: если барский дом или конюшню не увезешь, то сеялку-веялку — запросто, а более мелкий сельхозинструмент еще и спрятать можно так, что никто не найдет.

Помещики поумнее ограничились сбором того, что на поверхности, некоторые даже выкупали свое имущество, но большинство предпочло заняться силовым возмещением. И по селам прокатилась волна обысков, проведенная немецкими и австрийскими частями. Любви ни к панам, ни к оккупантам это не прибавило, наоборот, поднялось глухое пока ворчание.

На станции Гайчур, куда мы добрались в очередном разведвыходе, меня чуть не обнял кондратий. Мимо таблички «Зализнична варта» мы постарались прошмыгнуть незаметно, и это почти удалось, но дверь со скрипом распахнулась, в проеме возник вартовый и цапнул меня за плечо со словами «А ну стий, Нестор!»

Ох, как меня накрыло — если стражник назвал меня по имени, значит, опознал и сейчас нас будут вязать. Краем глаза проследив, как Лютый сунул руку в карман за пистолетом, я повернулся и чуть не заорал: меня держал Савва.

— Ты как здесь? — только и выдавил из себя. — Тебя же начальником милиции оставили…

— Перевелы служыты на зализныцю. Ходимо, випьемо и закусымо.

В небольшом пристанционном буфете с остатками прежней роскоши в виде одного из трех зеркал (второе сперли, третье раскололось от пули еще год назад) «пану вартовому» и нам подали пузатый чайник и чашки двух видов.

— Давай в подробностях. Почему не сообщил?

— Як ни? Передав, та тилькы звъязного хлопця в армію забрылы.

И он выдал все по новой — притихшие было после самосуда Лютого самостийники зашевелились, но до серьезных акций еще не сподобились. Зато потребовали сместить Савву с поста начальника милиции, как сотрудничавшего с Советами. Это совпадало с гетманской политикой — назначать командирами бывших офицеров, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

— Ось мене и турнулы, — Савва хлебнул чайку и полез за кисетом.

— А откуда столько офицеров взяли?

— Та з Росии тикають.

При благосклонном отношении Скоропадского к «белой идее» на Украину из России бежали толпами, один только Киев принял несколько десятков тысяч офицеров, не считая Одессу, Харьков, Екатеринослав и прочие города и веси.

Вот их и пристраивали — кого в новую гетманскую армию (полученную методом переименования «украинизированных» частей старой императорской), кого в старосты, кого в державну варту и на другие должности.

— И как?

— Покы що ничого, терпымо. Тилькы мало хто украинською розмовляе.

Ну да — «Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…» — как зло высмеивал Булгаков устами поручика Шервинского.

В общем, как ни просили за Савву селяне, упирая на «при нем порядок был, грабежей не было!», его спихнули и разжаловали даже не в наказные, а в рядовые вартовые. Совет и остатки ревкома, земельный комитет и все прочее полностью разогнали, не помиловав и профсоюзы. То есть официально, через указы в газетах, их не запрещали, но прижали вполне заметно.

— Понятно… Ну что же, на железной дороге нам глаза очень нужны, ты, главное, не теряйся, связного мы пришлем.

— Це добре, — мы хлопнули по рукам и разошлись.

Эх, хорошо в Дибровском лесу! Дубы — высаженные и природные в котловинах — осины, клены, ясени, на песчаных почвах сосна и белая акация, цветок эмиграции. Красота — сиди себе, охоться потихоньку да радуйся.

Но каждый день из леса выбирались хлопцы — кто в разведку, кто тайно проведать родных, кто найти подход к новоназначенным чиновникам и стражникам. Изредка приводили гостей, приносили новости. Дошла, наконец, весточка от Щуся — он с братишками ушел из Севастополя в Новороссийск на крейсере «Прут», бывшем турецком «Меджидие».

Немцы активно устанавливали собственные порядки — разогнали Советскую республику Тавриды, вышибли красногвардейцев из Таганрога и вообще отвесили по щщам «фронту» товарища Антонова, отчего установилась демаркационная линия, а повдоль нее — нейтральная зона, где стороны не держали войска.

Донская советская республика тоже закончилась: отряд Дроздовского, несмотря на потерю броневика в бою с нами, взял Ростов, а чуть позже и Новочеркасск, совместно с казачьими отрядами генерала Краснова.

На Украине же скопилось изрядно польских войск, целый «2-й корпус», что изрядно нервировало немцев, тем более, что восемь тысяч хорошо вооруженных поляков застряли под Каневым, всего километрах в ста от Киева. Немцам пришлось в середине мая устраивать настоящее сражение, с приличными потерями, но результата они добились — часть корпуса рассадили по лагерям военнопленных, часть рассеялась.

Увидев, что немцы без малого получили по сусалам, возбудились украинские эсеры, и в начале июня полыхнуло в соседнем с Каневским уезде.

— Они два немецких отряда разбили и Звенигородку взяли! — размахивал руками Задов. — А мы сидим, как мыши под веником!

В яме, под навесом из веток, трещал костерок, на огне булькал здоровенный медный чайник, а штаб обсуждал перспективы.

— А сколько там немцев было? Рота? — скептически возразил Вдовиченко. — Роту разбить не так уж и сложно. А у нас в Покровском две роты, да в Чаплино еще три, за час на подмогу доберутся.

— Не знаю пока, — сбавил обороты Лева. — Только немцы в Синельникове троих повесили!

— И в Волновахе семерых, — зло добавил Голик. — Еще таблички повесили на грудь «Разбойники».

Я сжал зубы — похоже, это у немцев врожденное, и это пока цветочки, ягодки лет через двадцать могут быть.

— За что повесили?

— По-разному. У кого помещичье нашли или оружие, кто зерно сдавать отказался, двое отстреливались, их прямо ранеными на виселицу и наладили. А мы, Нестор, все прятаться будем?

— Нет, не будем. Правы хлопцы, пора. Немцы уже реквизициями занялись, хлеб собирают для отправки в Германию.

Прикинули, посчитали — сил маловато, даже если собрать всех залегших на дно из соседних сел. Но если взять внезапно, да еще с люйсами… Заспешили посыльные из Великомихайловки в Христофоровку и Бойковское, в Гавриловку и Подгавриловку, в Новониколаевку и Григоровку, — бойцов из собственно Покровского решили не привлекать, чтобы не подставить под карательную ответку. Очень долго планировали отход — коли не поляжем все в бою, то трофеев будет выше крыши, их надо вывезти и спрятать.

Малые группы по пять-шесть человек поехали на возах и тачанках по соседним волостям, подальше от нашей лежки, добывать форму вартовых. С того времени гетманцы меньше чем вдесятером в патрули не ездили — побаивались. И ходить поодиночке стало опасно: дадут по башке, очухаешься потом в лучшем случае без шаровар и в канаве. Даже в шинках нужно было оглядываться — напоят и разденут. Или того проще, здоровые Вертельник и Задов пролетарскими кулаками в нокаут отправляли с одного удара, а потом с повязанным вартовым можно и поговорить спокойно.

— Это что, форма? — разглядывал я ворох царского обмундирования.

— Так вот же, — ткнул Голик в криво вырезанный из сукна трезубец, пришитый к рукаву.

— И вот, — Задов показал мятую фуражку с таким же знаком.

На всю кучу одежды нашлись только две настоящие кокарды со штампованным трезубцем.

— Говорили, что к августу новую форму пошьют, — как бы оправдывался Голик, — синюю с золотым галуном.

— Ничего, обойдемся пока без галуна, нам же легче.

В ярмарочный день в Покровское народу валило как бы не вдвое больше, чем обычно — гнали скот, несли курей и уток, погоняли медлительных волов тянущих возы с товаром. В половине повозок под сеном, корзинами, тряпьем, клетками с живностью лежали винтовки и пулеметы.

Пообвыкшиеся австрийцы деловито вышагивали по базару, надменно оглядывая толпы народа, мешанину картузов, соломенных шляп, папах и цветастых женских платков. Интенданты торговались, скупая птицу, свиней и коров для ротных кухонь, расплачивались гетманскими гривнами. Бумажки эти, с невообразимой быстротой отпечатанные, живо напомнили мне «купоны», «зайчики», «карбованцы» и прочую экзотику девяностых. Взял посмотреть — почти фантик, на плохой бумаге, почти без защиты, тусклыми красками.

— Да-а… есть у меня один знакомый по Бутырке, он такое за полчаса нарисует, не отличишь.

— А що, думаеш, не малюють? — гыгыкнул Лютый.

— Думаю, что вестей от хлопцев из Григоровки и Бойковского нет.

По плану они должны перекрыть железнодорожные пути из Чаплино и Гуляй-Поля, чтобы сюда, в Покровское, на станцию Мечетная не примчался вдруг эшелон с подмогой. Пока мы разворачивались, расставляли лучших стрелков и подгоняли возы с пулеметами в нужные точки, австрияки протопали с выгона в занятую ими под казарму школу.

— Обед у них, все там будут, — сощурил глаз Задов.

На площадь въезжали запоздалые фургоны из Новониколаевки, с них спрыгивали бабы и девчата, и я не сразу сообразил, что все они на голову выше баб и девчат из других сел. А еще все в платках, повязаных будто бы от степной пыли — одни глаза видны.

— Ану, пишов! — щелкнула за углом плетка, в базарную суету втянулась совсем чужеродная колонна: человек тридцать мужиков со связанными за спиной руками под охраной десятка всадников-вартовых.

Арестантов усадили у церкви, старший над конвоем спрыгнул с коня и пробежал в бывший участок, откуда через минуты три вернулся уже в сопровождении наказного. Австрийцы тоже подтянулись поглазеть на пойманных, следом зеваки и новониколаевские бабы.

Все в сборе, только вестей от «железнодорожников» так и нет.

— Что будем делать? — слегка толкнул меня в бок Белаш, тиская в кармане наган.

Я закусил губу — рискнуть или нет? Если ждать, то в любую минуту «баб» могут разоблачить, и так уже сколько времени прошло.

В принципе, группа Вертельника должна по сигналу захватить станцию и телеграф на ней, чтобы никто не успел поднять тревогу. Если выгорит, то блокировать пути особого смысла нет. У Бориса четыре пулемета и два десятка бойцов, должен справится.

— Лютый, свисти!

Сидор вложил четыре пальца в рот и свистнул так, что с колокольни с возмущенными криками сорвалась стая птиц, обдав скопившихся пометом. Внезапно это оказалось нам на руку: австрийцы уставились в небо, проклиная крылатых тварей на все лады.

Арестанты внезапно скинули веревки и выхватили штыки.

Патрульных, закупщиков и вартовых перекололи почти без шума.

Один только выстрел, но его хватило, чтобы в школе закричали и забегали.

Шесть пулеметов хлестнули по окнам, бухнула первая граната.

Только австрияки воевали по несколько лет, успели опыта набраться и после неразберихи первых минут начали отвечать все уверенней.

Да только против десяти пулеметов даже две хорошо обученные роты не играют, вот и получился у нас пат: они в школе засели, а у нас штурмовать сил нет, побьют многих.

— Сидор!

— Га?

— Запали возы с сеном, двинь к ним под окна!

— А застрягнуть? Ворота вузьки.

— Черт… Тогда возьми десяток хлопцев, подберитесь под стены, закиньте внутрь гранаты.

— Мало их…

— Да хоть горящую солому! Выкурить их оттуда!

— Ага, зробимо.

— Нестор! — крикнул через две телеги Голик. — Хлопец с Бойковского прискакал! Там все добре!

Ну хоть это хорошо.

Минут пять перестрелка затихала, пока Лютый с ребятами под телегами и меж повозками подбирался к школе, полз вдоль заборчика и, наконец, оказался под окном.

И пошла потеха!

Грохнули две гранаты. Огненный пучок влетел в окно, следом второй, третий…

С площади мы видели, как внутри вскакивали солдаты, и по ним тут же били наши стрелки.

Через полчаса, когда до нас успел добраться и посланец из Григоровки, австрийцы выкинули белый флаг.

Июнь 1917, Екатеринославская губерния

На степном проселке верстах в десяти от Чаплино съезжали на обочину телеги.

Много телег — как бы не полсотни.

Мужики спрыгивали на землю, потягивались, разминаясь после дороги, осматривали лошадей и повозки, все ли в порядке. Убедившись, что все путем, приматывали поводья к передкам и оглоблям, надевали лошадям торбы с овсом, сходились кучками подымить и поговорить.

Солидный дядька с пышными черными усами повернулся к соседу:

— Гэй, Мирон, не знаешь, чого нас позвали?

Спрошенный, долговязый и полуседой, залез в карман подвернутых до середины икр штанов, выудил кисет и, сворачивая козью ножку из газеты, немногословно буркнул:

— Ни.

— Сказалы буты, лопаты та мишкы взяты, — подошел суетливый мужичок, все время поправляя то шляпу, то штаны, то ворот рубахи.

— Це мы, Опанас, и без тебя знаем.

Черноусый тоже скрутил цигарку, молча затянулся злым самосадом, выпустил дымок. Ржанула лошадь, переступила рыжими ногами, дернув телегу.

— А ну, не балуй! — осадил ее долговязый Мирон.

Суетливый снова забормотал, топоча босыми ногами теплую дорожную пыль:

— Що ж так не вчасно, лито, найгарячиша робота! А мы тут стоимо, чекаемо невидомо чого…

Черноусый пожал плечами:

— Серьезные люди просили, надо уважить.

— Це само собою, але хотилося б розумиты…

Мимо пробегал молодой хлопец, посланец тех самых «серьезных людей»:

— Скоро все поймете, дядьки! Немножко подождать осталось!

— А чого ж не одразу сказаты? — не удержался и бросил ему вслед Опанас.

Но хлопца и след простыл — он бежал вдоль телег дальше, подбадривая собравшихся.

— Смотри-ка, — черноусый ткнул в сторону Чаплино.

Далеко-далеко, где железная дорога делала первый поворот, поднимался едва заметный столб паровозного дыма.

— Что за поезд, — он поглядел на солнце и прикинул время. — Вне расписания, что ли?

— Хлиб вывозять, щоб им повылазыло! — сплюнул на обочину Опанас.

— У нас у Павловке выгребли усе пид рек-ви-зи-ции, — зло выговорил трудное слово Мирон, — до зернятка. Как до урожая дотянем, невидомо.

— Да сейчас-то ладно, греча поспеет, озимь, выдюжим. А вот если они так осенью?

Мужики посмурнели.

Немец, хоть он и австриец, сила обстоятельная и непреклонная, кое-кому довелось уже отведать батогов, когда попытались воспротивиться и не отдать назначенное уездным старостой по разнарядке.

Ветерок донес издалека посвист поезда.

— Ходко идет, почитай, как курьерский, — опустил руку от глаз черноусый.

— Торопятся, — буркнул Мирон, — щоб им повылазило.

За поездом, кроме мужиков, наблюдали и мы, сотня бойцов при двух взятых в Покровском австрийских пулеметах «шварцлозе» и пяти «люйсах», лежа в узкой полоске нечастых кустов, метрах в ста от крутого поворота железной дороги.

Хлопцы нервно чесались, проверяли винтовки, но закуривать остерегались — лично обещал за курение в засаде отвинтить голову и сказать, что так и было. Меня тоже потряхивало, и я уже в пятый или шестой раз докопался к Лютому:

— Все выдернули, точно?

Сидор только тяжело вздохнул, уткнулся носом в землю и тихонечко завыл.

— Все, все, я проверил, — вступился Белаш. — На двести шагов ни одного костыля, выдернули и рядом положили.

Но меня все равно не отпускало:

— Надо было на триста, вдруг не хватит…

— Уймись, Нестор. Липский говорил, что и ста шагов за глаза.

Паровоз выкатил состав на последний прямой участок перед поворотом, свистнул еще раз и наддал ходу. Лютый зачарованно привстал на руках…

— Да ляг ты! — неожиданно треснул его по спине Белаш. — Не торчи башкой!

Лютый обиженно завозился, укладываясь в траве.

Вот паровоз в густых усах пара вошел в поворот…

Первый вагон миновал воткнутую вешку…

Второй…

Третий…

Черт, неужели не сработает???

Я чуть было не врезал с досады по земле кулаком, но тут паровоз накренился… Вагоны медленно и величественно клонились на бок, сильнее, сильнее — и завалились.

С жутким грохотом слетел под невысокий откос паровоз, три первых вагона упали на бок и скользили по инерции. Трещали доски, визжало железо, звонко лопнула сцепка, гнусно скрежетал тормоз.

Заорали на немецком и еще вроде бы на каком-то славянском языке, с площадок на нашу, безопасную от падения сторону, прыгали уцелевшие солдаты в серых швейковских кепках.

Я зачарованно наблюдал за процессом и едва не проворонил момент, но вовремя очухался и заорал:

— Огонь!

Взревели станкачи, бахнул первый винтовочный залп. Еще несколько пулеметных строчек — и все.

За версту от побоища, с другой стороны путей, возчики, сбившиеся в одну большую кучу, при первых выстрелах вздрогнули, но тут же присели — и не зря, над головами засвистели шальные пули.

— Ложись, братцы, ложись! — заполошно проорал черноусый. — Не дай бог зацепит!

— Так лошичка! — застонал Мирон. — Вдруг убьют!

— А так тебя, дурака, убьют! — черноусый успел ухватить долговязого и затащил под телегу.

Стрельба быстро стихла, но возчики еще долго боялись высунутся, наконец, помаленьку выбрались и прислушались. Последним вылез суетливый Опанас:

— Я чоловик хоробрый, та даремно жывот покладаты не люблю. От и припав до земли та чекав, що дали буде. Ледве чого, я б на животи до самого Ялдырова хутора б поповз.

Но заслышав дробный и быстро приближающийся стук копыт, чуть было не залез обратно — от поворота дороги во весь опор мчался всадник.

— Кто там верхи бегит?

Но конник, не похожий ни на австрийца, ни на вартового, осадил коня у первой телеги и заорал:

— Э-ге-гей! Давайте швыдко!

Вдоль телег побежал давешний хлопец:

— Давайте, дядьки, не спите, гоните к железке!

— Навищо, бисов сын? — рявкнул долговязый Мирон.

И всадник, и хлопец аж обмерли и посмотрели на него, как на последнего дурака:

— Там хлиб! Батько Махно наказав усе зерно забраты!

— Хлеб? — загомонили возчики. — Чув, Мирон? Хлиб! Тамо зерно! Погоняй!

Мужики отвязывали поводья, тянули ржущих лошадей, разворачивая повозки, вскакивали в них на ходу. Впереди всех, по-тавричански стоя в телеге, нахлестывал пару коней Опанас.

С грохотом колес, со свистом и криками поднятая туча пыли приближалась к нам и к сошедшему с рельс поезду, к его лежавшим на боку и оставшихся стоять вагонам.

У паровоза кочегар бинтовал разорванным на полосы исподним голову обалдевшему машинисту, поглядывая на безжизненно застывшее в пяти шагах тело помощника — его при падении выбросило из тендера и убило при ударе об землю.

Бойцы обдирали трофеи — мы перестреляли четыре десятка сопровождающих, не дав им сообразить и как следует выстроить оборону. Даже успей австрияки залечь, «манлихеры» против семи пулеметов не вытянули бы.

Я прошелся вдоль состава, разглядывая разбитые и целые вагоны, россыпи золотого зерна и разбросанные тут и там тела. Наклонился, подобрал кепи, которое мои давние друзья-реконструкторы называли «гансовкой», ковырнул пальцем латунную кокарду с буквами FJI. Странно, дедунюшка Франц-Иосиф уже года полтора как помер, а кокарды до сих пор не сменили. Хотя у Кайзеровской и Королевской армии наверняка хватало забот поважнее.

Солдат лежал, неестественно вывернув руки, как брошенная и сломанная деревянная игрушка. Две дырки на спине и отстреленная погонная пуговица — резануло пулеметом. Вспомнил рассказы Гашека про австрийскую форму, посмотрел вплотную — точно, на правом плече под погоном валик, чтобы ружейный ремень не соскальзывал, а левый погон раза в два длиннее привычного, чтобы при необходимости пристегивать шинельную скатку. Разумно, да повстанцам такое без надобности — это в строю на параде важно, чтобы все под одним углом, а нам до парадов еще дожить надо.

Когда я проходил мимо, машинист поднял бинтованную голову и горько спросил:

— Что ж вы, люди, робите? Миколу убили, добрый хлопец был, жениться думал…

В груди защемило. Попутные жертвы неизбежны, но такое хорошо осознавать издалека, в тиши кабинетов, а не вот так, лицом к лицу с горем.

— Извини, дядька. Мы не хотели, война…

— Не хотели они… — он безнадежно махнул рукой и скривился.

У хвоста вагона бахнули два выстрела — видимо, добили раненых. Кочегар посмотрел на меня исподлобья:

— Что, нас тоже кончите?

— С чего вдруг? — аж замер я от удивления. — Вы свои, мы путейских не трогаем.

— А Микола?

— Несчастный случай, — скрипнул я зубами. — И так скажу, то ли еще будет, это только цветочки, хлебнем мы войны по самое горло.

— Умеешь обрадовать.

— Какой есть.

А вокруг кипела ожесточенная работа — возчики и хлопцы отряда перекидывали мешки с зерном в телеги, обгладывая эшелон, как стая пираний сдуру залезшего в реку бычка.

От первых отъехавших повозок, груженых хлебом, весть разнеслась по ближайшим хуторам и селам, оттуда на праздник халявы ринулись новые возчики:

— Що тут сталося?

— Та хлопци Махна нимецькый потяг з хлибом завалылы! Нагрибай, скилькы можеш!

— А нас не прогонят?

— Так Нестор сам поклыкав забыраты!

— От добрый батьку, про народ думае!

При виде рассыпанного и затоптанного зерна новоприбывшие сперва болезненно кривились и даже пытались собрать его заскорузлыми ладонями, но потом общий азарт овладевал ими, бросая к не опустевшим до конца еще вагонам.

Две телеги, поданные к последнему вагону, спутались оглоблями и постромками, дергались и ржали лошади, а возчики уже схватились за грудки:

— Куда лезешь, бисов сын??? Моя очередь!

— Брешеш, моя черга! Здай назад!

— А ну, прекратить! — рявкнул я, но был послан в два голоса, но по одному адресу

Меня как ужалило — из-за лишнего мешка халявы готовы друг другу глотку порвать — и я наотмашь хлестнул нагайкой, задев обоих.

Рубаха на плече одного лопнула, вспух красный рубец.

Этого хватило — больше никто не рвался нарушить порядок, только косились настороженно.

Покрикивали возчики, высвистывали кнуты, хлопали от встряски пустые мешки, шуршали лопаты. Мужики изнывали в работе, рвали последние силы, как на току в пору обмолота — больше, больше, еще больше! Над составом вились в воздухе полова и пыль, коричневой коркой оседая на потных телах.

Серые кучи мешков и золотые горки зерна стремительно таяли, дошло до подбора остатков.

— Опанас, гляди, ты с землей сыпешь!

— Ничого, потим провию! — жадно загребал широкими махами Опанас.

Вот так бы всегда — васильковое небо, жаркое солнце, кипучая работа и море хлеба…

Но нет.

Со стороны Чаплино донеслась пальба — не иначе, посланные на проверку дрезина или разъезд влетели в одну из двух засад, перекрывших железку и проселок.

— Люди! — я вскочил на ближайшую телегу. — Увозите быстро, немец идет, мы долго не удержим! Давай, пошел, в Чаплино не суйтесь!

Долговязый Мирон дрожащей от перенапряжения рукой пошарил в кармане, выудил кисет и только с третьей попытки свернул цигарку, просыпав половину табака. Чтобы прикурить, он плотно прижал локти к бокам — так огонек меньше гулял, и он справился сразу. Затянувшись, выдохнул густой дым:

— Дякуем, батько! Не забудем, коли допомога нужна — спытай на Вовчанском хуторе Мирона Архипова.

Немцы добрались до места крушения только часов через пять. Зерна вокруг поезда осталось на две жмени, да что там зерна — запасливые селяне поснимали с разбитых вагонов железные детали и даже поломаные доски, хорошему хозяину все сгодится.

Был эшелон и не стало эшелона.

Раскатанные десятками телег колеи расходились в разные стороны — ищи ветра в поле! Даже сидевшие среди обломков кочегар и машинист не могли ничего толком сказать — первый мычал, изображая контуженного, а второй только и выговорил, что гепнуло его о землю, очухался, когда уже все закончилось.

В Дибровском лесу на берегу Волчьей заседал штаб — разбирали налет.

— Как оповещение прошло?

— Добре, Нестор, — грыз травнику Голик. — Лучше всех хлопчики молодые справились, они шустрые.

— Молодые — это как?

— Лет по шестнадцать-семнадцать. Глазастые, не устают.

— Надежные?

— Пока ни один не провалил задание и не проболтался.

— Это хорошо, вы самых лучших проверьте и в подпольную работу включайте.

Голик и Задов снисходительно переглянулись и уставились на меня, излучая смесь иронии и добродушия: не учи ученых.

— Ладно, ладно, не таращьтесь, что старшие?

— У дидков и дядек работы полно и отговорок полна кишеня, — проворчал Задов.

— Ну да, — ухмыльнулся Вдовиченко. — Как зерно дармовое разбирать, так всю работу позабыли.

— Зато мы весь эшелон без следа разобрали, а то бы спалили, — возразил Белаш.

Члены штаба, кто из крестьян, аж всхлипнули — непредставимое дело своими руками хлеб жечь, а ведь пришлось бы.

Разобрали весь процесс — от сигналов сбора, места для засад, расположения пулеметчиков и вплоть до кузнецов из трех разных сел. Там отковали наддергиватели и лапчатые ломы, которыми Лютый со товарищи повытаскивали костыли из шпал. А нет костылей — рельс от давящей на него центробежной силы поезда заваливается набок, а следом и сам поезд. Все просто, никакого динамита не нужно.

— Какие планы, Виктор?

— Думаю, Пашкевича окоротить надо.

— Почему его, а не Милашевского, к примеру?

И Пашкевич, и Милашевский владели многими сотнями, если не тысячами десятин и вернулись на австро-германских и гетманских штыках.

— Так Милашевский все больше уговорами действует, а Пашкевич лютует. Коммунаров велел пороть, пока имущество не вернут.

Вдовиченко недовольно засопел, а Белаш продолжил:

— Кто не выдержал, сеялки-веялки вернули, а вот троих насмерть батогами забили.

— И что, не боится, что ему красного петуха пустят?

— Так у него целый отряд варты стоит, почитай, рота без малого, человек семьдесят.

— Значит, займемся Пашкевичем.

Голик кивнул и сразу же поднялся с травы — выслать разведчиков, опросить наших людей в селе и в поместье. Белаш занялся уведомлением боевых групп о времени и месте сбора, командирах и паролях. Вдовиченко с Лютым отправились перебирать наши запасы гетманской и австрийской формы, но тут вышла неожиданность — хлопцы наши в среднем покрупней австрияков, много комплектов не подошло.

— Тут рядом еврейская колония есть, — посоветовал Задов.

— Не понял, как это поможет?

— Да чтоб среди евреев портных не сыскалось? Об заклад готов биться, за сутки все перелицуют.

— Тогда ты и займись, только тихесенько.

— Само собой, — оскалил зубы Лева, прекрасно представляя, каково это кататься по губернии с возом снятой с убитых формы.

Информаторы и доглядчики подтвердили наличие отряда варты и двух десятков вооруженных людей гражданского сословия в поместье. А еще они притащили розыскную листовку, обещавшую за поимку «злочынця та розбийныка Махно» кучу гетманских фантиков-карбованцев.

Но все больше дивились не на сумму награды, а на мои приметы.

— Зростання малого, двох аршын та трьох вершкив, — читал Белаш.

Я с грехом пополам перевел на привычные меры — сто пятьдесят шесть или семь сантиметров.

— Не, врут, — заметил Вдовиченко. — Ты вырос, еще Вертельник говорил.

И точно, во мне уже было никак не меньше метра семидесяти пяти.

— … слегка горбат, узкоплчеч, руки длинные, телосложение среднее, — продолжил Белаш, скептически оглядел меня и заключил: — Точно врут.

Руки у меня вряд ли укоротились, но я-то сам вытянулся, вот и пропала длиннорукость. И узкоплечесть с телосложением туда же — подкачался за год с лишним работ, тренировок и верховой езды.

— Это из дела, что на меня в Екатеринославской тюрьме завели. Читай, что там еще?

— Глаза светло-карие, волосы темно-русые, усы и борода русые, шрам на левой щеке…

Я невольно потрогал щеку — а где шрам? Куда он делся?

— Ты колы з каторгы повернувся, шрам був! — припечатал Лютый.

Потом внимательно меня еще раз осмотрел, прикинул рост и вдруг заржал:

— Та ты чаклун! Характернык!

— Да какой я колдун, — отмахнулся я, а потом подумал, что такие слухи не повредят, одни побоятся с колдуном связываться, другие, наоборот, быстрей вольются в наши отряды.

… К поместью Пашкевича двигался небольшой отряд — впереди обер-лейтенант и фельдфебель верхами, за ними два взвода австрийской пехоты и поодаль, глотая поднятую европейцами пыль, человек тридцать вартовых. Замыкали колонну десяток пленных и две телеги с наваленными мешками.

— А що, Несторе, ты й по-нимецькому можеш? — спросил, подъехав к офицеру фельдфебель.

Знания мои, кроме общего для мужчин моего возраста минимума «их бин больной», «хальт, цурюк», «гитлер капут» и «хенде хох», усилил еще и некоторый практикум из девяностых-нулевых, когда мы общались с немецкими профсоюзниками и даже затевали совместные проекты. Не беглый хохдойч, разумеется, но с грехом пополам разобрать, что мне говорят, и сказать в ответ пару-тройку фраз я мог.

— Немножко.

— Теж на каторги вывчыв?

— Ага, и еще английский.

— Ну, точно характернык! — развеселился Лютый.

— Цыц, скаженный! — прошипел я сквозь зубы. — Голос умерь, мы уже близко, услышат.

Солнце садилось, накатывали лиловые южные сумерки, с другой стороны к поместью, обмотав тряпками и подвязав все, что могло звякнуть, грюкнуть и стукнуть, подбирались несколько групп во главе с Вертельником.

Стоявшие в воротах широкого двора усадьбы два вартовых, когда колонна появилась из-за поворота, засуетились, а потом один добежал до флигеля, и к ним на подмогу выскочил еще десяток стражников во главе со старшим.

Колонна все так же неторопливо приближалась. Когда до ворот оставалось метров двадцать, офицер развернулся в седле и поманил кого-то из шедших сзади затянутой в перчатку рукой:

— Хиа! Ком цу мир!

Из хвоста грузно прибежал наказной, придерживая винтовку:

— Що накажете, пане обер-лейтенанте?

— Ауфштейн! Э-э-э… варта! Шнелле!

— Пан офицер наказав швыдко вышыкуватыся!

Пока вартовые бегали в служивший им казармой флигель выгонять остальных на построение, колонна втянулась во двор, телеги стали рядком, а пленных усадили на землю.

— Це хто? — указал на них старший.

— Бильшовыкы та анархисты, — наказной протянул ему кисет. — Прыгощайтеся, дуже гарный тютюн.

Вартовые выстроились в четыре шеренги, недоуменно поглядывая на лениво скидывавших ранцы австрияков и оставшегося в седле командира. Сумерки заметно сгустились и не давали разглядеть их подробнее.

От неудачного толчка два мешка на телеге завозились и захрюкали.

— Що, поросята теж полонени?

— Аякже, сьогодни ввечери у витрату пустимо.

— Га-га-га! — захохотал старший и тут же умер от выстрела в сердце.

Слетели холстины с пулеметов, два ствола в упор врезали по строю, а пришедшие добавили из винтовок.

— В дом! — закричал офицер, спрыгнув с лошади.

«Пленные» уже бежали в двери, держа по револьверу в каждой руке.

Треснули от пуль и зазвенели осколками стекла, выскакивавших в окна встречали огнем из «манлихеров».

— Кто с оружием — смерть!

С задов усадьбы тоже раздалась пальба — вовремя подошел Вдовиченко.

Все закончилось минут за десять, я прошелся по разгромленным комнатам усадьбы, болезненно кривясь при виде простреленного пианино, разбитых ваз или продырявленных картин.

— Пашкевич где?

— Убили. Вздумал из браунинга отстреливаться.

— Нестор, там дети!

В дальней комнате тряслись от ужаса четыре дамы от двадцати до пятидесяти лет, обнимая выводок плачущих ребятишек и девчонок.

— Добрый вечер, пани, — элегантно козырнул обер-лейтенант. — Не волнуйтесь, мы бойцы Нестора Махно, с женщинами и детьми не воюем.

На дворе бахнул запоздалый выстрел, все вздрогнули.

— Что там?

— Один удрать хотел!

Оставшуюся в поместье прислугу или гостей, в общем, всех, кто без оружия и не оказывал сопротивления, загнали в ту же комнату.

— Слушайте внимательно и не говорите потом, что не слышали, — обратился я к ним. — Сидите тут до рассвета, никуда не выходите.

Несколько человек бросили быстрые взгляды на старшую даму — видимо, хозяйку.

— Мадам Пашкевич, если не ошибаюсь?

Она судорожно кивнула.

— Не усугубляйте свое положение. Проследите за тем, чтобы все оставались в доме до рассвета. Если кто, не дай бог, выскочит раньше, мы спалим все имение. Ясно?

Хозяйка затрясла подбородком, из задних рядов донесся сдавленный всхлип.

— Хлопцы, форму, оружие и ценности в телеги! Быстро!

Вот так и пошло-поехало — за первой акцией второй, за второй третья, четвертая, пятая…

— Бить оккупантов и гетманцев! Каждый день! — надрывал я глотку на сборе очередного отряда. — Нельзя только в плавнях да лесах прятаться, найдут, обложат и выкурят! Надо бить постоянно, пусть помалу, ударил, отошел и через день-два снова ударил! Наша сила в том, чтобы они не знали, откуда будет следующий удар! Чтоб дергались, чтоб ночью при любом звуке вскакивали!

По всей Екатеринославщине и соседним уездам Таврической и Харьковской губерний действовали наши отряды. Голик и Задов активировали оставленные на залегание ячейки, они добывали информацию, где и когда можно устроить налет или засаду, вот и гремели выстрелы. И каждый раз с выдумкой, с подковыркой — где в нищих переоденутся, где свадебным поездом прикинутся, а то остановят в степи паровоз с вагонами, высадят пассажиров, а сами с пулеметами въедут на станцию и разнесут ее.

Австрийцы задергались, заперлись в гарнизонах и даже на базары высылали патрули не меньше взвода, да еще с пулеметом — боялись. Гетманские вартовые метались, каждый день теряя людей, их начальство бушевало и требовало изловить меня.

Злость срывали на селянах — лупили батогами, хватали и увозили в тюрьмы, а то и просто стреляли на месте. По любому, самому пустячному подозрению, могли наложить безумные штрафы, а коли не заплатить — секли, отбирали хлеб и живность, выдавая издевательские расписки.

Не помогало.

Вопреки конвульсиям власти, селяне стискивали зубы — еще бы, помещики отнимали землю! А есть ли обида страшнее, чем забрать у крестьянина землю? И неважно, что ее в ходе «черного передела» отобрали у помещиков, народное море твердо считало землю — своей!

К нам потекли люди — дай оружие! дай патроны!

Большую часть приходилось оставлять по селам и хуторам, чтобы не лишать наши отряды, передвигавшиеся верхом или на повозках, мобильности. Сегодня мы ударили у Павлограда, завтра — под Великой Новоселкой, послезавтра — рядом с Ореховым. Гремели выстрелы у Лозовой, Токмака, Волновахи…

Голик и Задов сбивались с ног, формируя из добровольцев сети оповещения и поддержки — все, кого мы не взяли, становились нашими глазами и ушами, они прятали наши повозки и оружие, выхаживали раненых, собирали еду и фураж, меняли лошадей. Везде нас ждал теплый прием и свои люди.

По широкому полю по ровному шли в колесном громе семь тачанок. Возницы правили, стараясь идти ровной линией, не вырываясь вперед и не отставая. За ними, двумя такими же ровными шеренгами скакали всадники, человек пятьдесят, отплевываясь от пыли и поминая Нестора, незнамо зачем придумавшего такую забаву.

Со средней тачанки пронзительно, так, что его в стуке колес расслышали все, засвистал Лютый, прокричали команду отделенные, шеренги разделились надвое и завернули направо и налево, открывая фронт тачанок. Лютый свистнул еще раз, тачанки развернулись, всадники снова построились перед ними и повторили маневр. А потом еще раз, и еще…

— Ну вот что тебе эти скачки дались? — Белаш снял фуражку, чтобы стереть пот со лба, на котором четко нарисовалась полоса: снизу пыль, сверху чисто.

— Тяжело в ученье, легко в бою.

Подъехал Вдовиченко на кобыле:

— Да какое это ученье, где тут бой?

— Кто у нас столярничать умеет? — озадачил я товарищей вместо того чтобы вступать в спор.

Они подумали, кликнули еще несколько человек, и у нас набралось как раз семеро столяров и плотников.

— Смотрите, вот здесь и здесь, — ткнул я в заднее сиденье тачанки, — нужно сделать канавки, шириной в вершок, на расстоянии двенадцать вершков…

— Та навищо? — изумился Лютый.

Но я проигнорировал его возглас:

— Еще нужны вот такие клинышки.

— Действительно, Нестор, зачем? — посерьезнел Белаш.

— Сейчас узнаешь.

Июнь 1918, Екатеринославская губерния

Пулемет, чуть не уронив его четырехпудовую тушу, взгромоздили на заднее сиденье. Колеса соколовского станка плотно вошли в канавки между приколоченными рейками, но для гарантии их подбили клинышками и закрепили длинным штырем.

— У нас в дивизии для пулеметов двуколки были, — потер подбородок Вдовиченко. — Но с них пулеметы для стрельбы на землю снимали, а повозку с конями в укрытии держали.

Лютый подергал пулемет туда-сюда:

— Мицно сыдыть. А зниматы як?

— А снимать не надо, прямо отсюда стрелять.

— Колы тикаемо, чы що? — заржал Сидор.

— Зачем же… — раздумчиво протянул Белаш. — Быстро выкатился на позицию, отстрелял ленту и умчался. Здорово придумано. И с шеренгами в разные стороны тоже, теперь понимаю…

— Только любая повозка не годится, нужны подрессоренные, чтоб не растрясти.

— Попы на таких любят ездить и заседатели.

— Ни, найкращи брычкы у колонистив, — мечтательно протянул Лютый. — З дуба, дно зализом оковане, по бортах и спинци трояндами та макамы розпысани, дуже гарно. И ресора мякше.

— Вот и собирайте такие. У буржуев и помещиков реквизируйте, у колонистов выкупайте или меняйте.

Колонисты-немцы с оккупантами, конечно, вась-вась, просто в силу происхождения, но и нам не враги, во всяком случае, пока. За прошлый год мы сумели удержать людей от раскулачивания слишком богатых (но весьма трудолюбивых) соседей и даже наладили с колонистами сотрудничество — совместное патрулирование, сопровождение торговых обозов и так далее. Савва во главе милиции вообще неплохо справлялся, очищая район от ворья и грабителей, залетные у нас не держались.

А Голик, зараза такая, еще и слух запустил — мол, если кто выдаст наших или еще какую шкоду сделает, то мы запомним и непременно такому доброхоту сожжем хозяйство. Пример покойного Софрона Глуха по волостям широко разошелся, да он и не один такой был, так что в этот слух поверили крепко.

— А квиточкы я б зафарбував, бо дуже буржуазно выходыть, — размечтался Сидор, — та напысав бы щось на зразок «Анархыя — маты порядку!»

— А спереди тачанки надпись «Хрен догонишь», а позади тачанки надпись «Хрен возьмешь», — пропел я неожиданно пришедшие в голову строки.

— Во, добре! — обрадовался Лютый.

— Ты бы лучше подумал, как воду для пулеметов возить, — резонно осадил его Белаш. — В бочонках, что ли? Или банки якесь найти?

— Так для керосину, — подсказал Вдовиченко. — Можно жестянщикам заказать, или у австрийцев сменять, у них похожие есть.

— Займитесь. И подумайте, что-как сделать, чтоб по уму было, патроны там под рукой и все такое.

Тем временем хлопцы установили все пулеметы. Мы по очереди сели за гашетки, поводили стволами туда-сюда, прикинули, как лучше размещаться пулеметчику и заряжающему. На двух повозках пришлось малость подпиливать спинки, чтобы кожух не цеплялся.

Тиха украинская ночь.

Месяц бочком-бочком карабкался вверх, за хатами отдавали дневной жар синие в сумраке поля. Стерлись краски и очертания, их сменили звуки и слабые, еле угадываемые запахи.

Мы с Лютым крались, прижимаясь к плетням на задворках и шикая на не в меру бдительных собак — местные Сирко, Вовкуны и Гавчики к нам попривыкли, особенно после вкусных косточек, а вот тезка Сидора, лохматый кобель Лютый, признавать никак не хотел. Спасала чрезмерная брехливость пса, лаявшего на каждый звук или прохожего, на что хозяева давно перестали обращать внимание.

Сидор таскался со мной после той самой листовки с наградой за мою голову. Увидев сумму аж в сто тыщ карбованцев, он насмерть уперся отпускать меня одного. Я знал, что в тот вечер Агафья будет дома и мое общение с Татьяной ограничится сводкой новостей да разговорами, и довольно легко сдался.

И не прогадал.

Лютый, несколько одичавший без женской ласки, немедля взял Агашу в осаду и нам больше не мешал. Уж не знаю, какими там политинформациями он Кузьменко обаял, но утром оба выглядели довольными, хоть и прятали глаза.

Вот и сейчас он не обращал внимания на текший за шиворот ночной холодок, а двигался вперед, к теплой и даже горячей Агаше — настолько целеустремленно, что не стал тихонько скрестись в раму согнутым пальцем, а сразу застучал костяшками. Стекло задребезжало и расплескало рябью неверный свет месяца.

Хорошо, что нас ждали и открыли сразу, а то Лютый бы от нетерпения все село перебудил. Сидор немедля уволок Агафью на ее половину, плотно закрыл дверь и оставил нас вдвоем. После первых объятий и поцелуев Таня торопливо пересказала последние новости — немцы требовали выдачи (или, как минимум, разоружения) чешских добровольцев, Москва давила, по Транссибу начались стычки, чехословаки уже взяли под контроль Челябинск и Пензу. То есть все шло по проторенному пути, за исключением взятия Екатеринодара Корниловым.

Дальше у нас нашлось гораздо более приятное занятие, чем политические разговоры, которые попросту неудобно вести под одеялом, особенно без одежды. Ритмичная возня и приглушенные охи за стенкой доказывали, что вторая пара тоже времени даром не теряла.

И все бы хорошо, но уже на рассвете в окно заполошно забарабанили.

— Гетьманська варта! — таращил глаза пастушок, присланный с лугов, куда на ночь гоняли селянских коней.

— Где, сколько? — я напяливал штаны, прыгая на одной ноге.

— Батько казав, сотни тры, та ще дви чы тры роты австриякив, село оточують!

А вот это плохо — если оцепление, то это спланированная акция. Интересно, с чего бы они нагрянули сюда, в Великомихайловку? Неужели кто-то предал, и облава по наши головы?

Лютый, уже одетый, расспрашивал паренька, а я судорожно соображал, что делать.

— Так, оружие оставить, девушки спрячут. Ремни и прочее военное тоже. Документы с собой?

— Ага, на Перерепенку.

— Отлично, — я тоже проверил, на месте ли мои бумаги, — у тебя здесь запасная одежда есть?

— Ну, трохы маю… тилькы для себе…

— Бери мешок, запасную туда, еще мелочей, будто в город собрался! Таня, дай свой саквояж!

Начались суматошные сборы, Таня и Агаша, в одних ночных рубашках, метались по дому, открывая шкафы и ящики, на что завороженно смотрел пастушок. Наконец, он сглотнул и вспомнил о наказе:

— А що сказаты тату про облаву?

— Скажи, шо Нестор знает за облаву. Все, вперед!

Я чмокнул Татьяну, Лютый — Агашу, и мы выскочили во двор, а потом и на улицу.

— Отдышись. Идем спокойно, степенно, я учитель, ты маляр, мы собрались в Чаплино, сейчас идем в Орестополь, к возчику, с которым сговорились ехать до Покровского.

Мы шли, поеживаясь от утренней прохлады, наблюдая, как по улицам катится волна тревоги — выскакивали хозяева, скликали ребятишек, затворяли ворота, хлева и сараи…

Широкая улица упиралась в реку Волчья, за которой раскинулось соседнее село, Орестополь. Мост стерегли человек двадцать, лошадей гурьбой привязали поводьями к перилам на другой стороне.

Мы шли почти по обочине, нисколько не прячась, шагах в двадцати нас окликнули:

— Хто таки? Чы е документы? — вартовый с нашивками шагнул вперед, закидывая винтовку за спину.

— А как же, пан начальник, пожалуйста, — мы протянули наши бумажки. — Я учитель, а Семен маляр.

— Андреев… Перерепенко… — вчитывался он, а еще один невысокий вартовый подскочил поближе и зашептал ему на ухо.

— Та ни, не може, — отмахнулся он, — шраму немае.

— Як бог святе, пане чотовый!

Чотовый оторвался от паспортов:

— Куды йдете?

Мы забубнили легенду, он внимательно нас разглядывал, а потом скомандовал:

— Ану, пидийдить! Що из собою?

Мы шагнули вперед, я распахнул саквояж — чистое исподнее и два взятых у Татьяны учебника, они-то и убедили вартового. Переворошив вещи и не найдя ничего подозрительного, он сравнил свой рост с моим, потом ухватил за плечо наушника, придвинул ко мне, сравнил его…

— Тю, дурный, вин же твого зристу, а цей выще! — и отдал нам документы: — Проходьте, паны добродии.

Мы не торопясь, хоть внутри все и тряслось, вступили на мост, а за спиной слышался горячий шепот:

— Хрыстом-богом клянуся, це вин!

Лютый скалился:

— А казав що не чаклун, ось як очи видвив!

За мостом Сидор, пользуясь табунком лошадей, как прикрытием, скользнул им под брюхи и полез, расстегивая подпруги. Когда остались две последние, он незаметно отвязал их поводья.

Сзади затопали сапоги, я обернулся — по улице к вартовым бежал местный лавочник, размахивая руками. Не дожидаясь продолжения, мы вскочили в седла и с места рванули в галоп.

Крики нас не остановили, а пара выстрелов заставили пригнуться ниже к гривам.

Лютый обернулся и заржал — наверное, увидел, как падают с коней решившие нас догнать вартовые.

А от северной околицы донеслась пальба — сперва редкая винтовочная, потом частая, а потом вступили пулеметы…

Первый натиск австрийцев на Дибровский лес хлопцы отбили, но в любом случае это означало, что оккупанты вычислили нашу базу и теперь не успокоятся.

То есть за нас взялись всерьез…

Попытки контратаковать привели только к тому, что по Дибровскому лесу начали палить из орудий, и мы волей-неволей решили сменить дислокацию. Тем более, что в повстанческий район гнали все больше и больше войск — армейские части, австрийский и хорватский ландвер, венгерский гонвед, появились даже германские полки, хотя тут не их зона. Разведка каждый день приносила вести о появлении в Приазовье саксонских артиллеристов, тюрингских гусар, померанских гренадеров или силезских драгун…

Вот и на основное ядро, когда мы выбрались из леса всем табором и рванули на восток, навалились вюртембергские уланы.

— Вот сучата… — пробормотал Вдовиченко, опуская трофейный цейсовский бинокль.

У меня такого не было, я видел только далекую конную массу:

— Что там?

Колеса тачанки подскакивали на стерне, и Трофим ответил, только когда мы выбрались на относительно ровный шлях, чтобы не прикусить от тряски язык:

— Да вот, смотри, — сунул он мне бинокль, — в парадной форме выделываются!

Я вцепился в борт и прижал окуляры к глазницам. Передо мной запрыгало изображение надвигавшихся эскадронов — синяя форма с желтыми обшлагами и воротниками, черные уланки с пышными белыми султанами, даже пики с черно-красными флюгерами! Конечно, тут им не стылые окопы Первой мировой, тут нет колючей проволоки десятками рядов, тут ровная степь и какие-то жалкие повстанцы, необученные крестьяне!

— Совсем нас этот Вюртемберг не уважает, слушай! — я вернул бинокль.

По сигналу горна уланы ловко перестроились в атакующие шеренги и наддали хода.

— Ничо, сейчас мы им видок попортим! Давай как учились!

Вдовиченко проорал команду, наши тачанки развернулись в линию, а конники сбились перед ними в большую кучу, закрывая от догонявших кавалеристов.

Уланы надвигались штормовым валом, на сытых конях, уверенные, что даже если у нас и есть пулеметы, то успеют доскакать и поднять на пики, пока мы снимем «максимы» с повозок да поставим на землю.

Визгливо скрежетнул горн.

По его сигналу уланы перешли на галоп и склонили острия, нацелившись, кого колоть первым. Даже на рессорной тачанке я чувствовал, как дрожит земля от сотен копыт, и чем меньше оставалось до страшной стены улан, тем больше заползал в сердце холодок. Я схватился за пистолет, хотя какой толк от пистолета…

Вдовиченко махнул,

Пронзительно засвистал Лютый, и хлопцы, как мы многажды делали на тренировках, свалили вправо и влево. В пыли, поднятой лошадьми и повозками, уланы приняли маневр за бегство и рванулись вперед еще сильнее, прямо под тупые рыла пулеметов.

— Огонь! — завопил я, не дожидаясь, когда дистанция сократиться до пистолетного выстрела.

Заложило уши, из-под кожухов хлынул вперед золотой водопад стреляных гильз, первую шеренгу улан срезало как бритвой.

— Огонь! — орал Вдовиченко, привстав в тачанке.

— Палы! — кричал Лютый, озирая побоище шальными глазами.

Засекались и падали кони, вылетали из седел и кубарем катились по полю уланы, а пулеметы все били и били, пока вюртембергцы не кончились.

Наши конники, разошедшиеся в стороны, вернулись, чтобы добить уцелевших, но таковых нашлось мало.

Белаша аж трясло после увиденного, он нервно курил и не знал, куда деть руки.

Через полчаса, ободрав на трофеи бывшие эскадроны, мы двинулись дальше, оставив за спиной воняющее смертью поле, заваленное трупами людей и лошадей вперемешку.

Меня от этого зрелища прямо расколбасило — нет, я и Глуха сам зарубил, и убитых уже нагляделся, но вот чтобы так, конвейером… Читал ведь многократно про махновскую тактику, про пулеметный полк или сотню люйсистов, только одно дело читать, а другое — увидеть воочию, на расстоянии вытянутой руки. Остальные тоже выглядели пришибленно, вряд ли даже служивые встречали такую скоротечную и массовую смерть на войне. Разве что Лютый скалился — с него, как с гуся вода: порезали несколько сотен человек пулеметами, вот и славно.

Так что у нас теперь есть вундервафля.

Меняя шаг на рысь и обратно добрались до ближайшего хутора, обступили колодец. Слез с тачанки, опираясь на Лютого — сам не рискнул. Из прохладной глубины выдернули журавлем бадейку воды и минуты за две-три осушили ее. Глядя на жадно пьющих хлопцев, я скинул ремни, оружие и рубаху:

— На меня…

Вторую бадью вылили мне на голову, потом еще одну, потом охладились и понемногу пришли в себя товарищи — начались непременные шуточки, смешки и подначки. Тронулись дальше и уже заиграла гармошка, запели песни:

Пулемëтчик Грицко справный,

Хоть он с виду неказист,

Бьет немецкую заразу,

А потому что анархист!

У костерка в Григоровском лесу опять заседал штаб. Первичное возбуждение после разгрома улан отпустило, головы снова заработали нормально, по всему выходило, что ситуация будет ухудшаться.

— Не отстанут от нас, — ворошил угли палкой Белаш.

— Может, в Россию прорваться? — предложил Вдовиченко.

— Нет, Трофим, — повернулся я на бок, — даже до Валуек двести с лишним верст. И потом, что ты будешь делать в России? Там власть большевиков, анархические отряды им не нужны.

— Угу. Запишут в свою армию и пошлют с чехословаками воевать. Или с кадетами да офицерами на Кубани.

— Думаю, немцы вчерашней операцией не ограничатся, — заметил Голик, а Задов ему поддакнул. — Будет больше войск, загоняют, как зайцев.

— Тогда, товарищи, надо временно разойтись малыми отрядами, укрыться по балкам и урочищам. Сохранить людей, оружие, тачанки и ждать…

— Чего, Нестор? — хмурился Белаш. — Люди растеряны, с одной стороны, большевики с их подлым Брестским миром, с другой немцы и их вассал гетман.

— Ты же видишь, что людей все больше притесняют, отбирают землю, скот, хлеб, несогласных порют и даже расстреливают. Народ нам помогает и будет помогать все больше и больше, так что нужно сохранить силы и готовить общее восстание.

— Против немцев-то? — хмыкнул Голик.

— Немцы не вечны. Думаю, не позже ноября они сдуются.

Да, тяжело и больно уходить из района, где мы так много сделали. Но какой выход — убиться об немцев? Мы огрызались, провели еще несколько боев, пустили под откос три или четыре эшелона, пока от большого отряда нас не осталось два десятка человек — остальные веером расходились по Приазовью и залегали в ожидании сигналов. Мы пытались пробиться в Новоспасовку, родное село Белаша и Вдовиченко, но оккупанты оттесняли нас на восток, за Кальмиус. А в Области Войска Донского у нас с поддержкой было слабовато, если не сказать хуже, и там бы немцы на паях с красновскими казаками нас передушили, как слепых котят.

Июнь 1918, Тверская губерния

Вот кого Паша Малаханов совсем не ожидал увидеть в родной деревне Коломно — так это своего старшего брата Максима, давным-давно осевшего в Питере.

Он-то больше всех порадовался Пашке, младшему в семье, а вот средние братья Агафон и Семен встретили «москвича» довольно холодно. Еще бы, сколько лет носа не казал, а тут здрасьте-пожалуйста. Не добавил радушия и сразу заявленный Пашей отказ работать — дескать, у меня деньги есть, готов поделиться, а пахать ни-ни.

Жены братьев поклонились, как принято в деревнях, и занялись по хозяйству, а племянникам дела и того меньше. Лето же, кто постарше — работает, кто помладше — у них лес, речка да озеро, тоже занятий хватает.

Выглядел Максим странновато, Пашка долго его разглядывал, а потом сообразил, что одежда брата слишком разнородна. Штучные, на заказ шитые брюки отличной шерсти — и вытертый пиджак, который не каждый ночлежник наденет. Крепкие сапоги — но без обязательных калош. Даже вытянутый, но пустой карман жилета намекал, что из него не столь давно исчезла тяжеленькая луковица часов.

Сам Пашка мог появиться сущим франтом, даже в лаковых штиблетах, клифте с отливом и при серебряной цепке поперек живота, только он еще не сошел с ума, чтобы дразнить своим видом красногвардейские патрули, новые власти и просто кучу завистливого народа. А в пиджачках, рубахах навыпуск, сапогах и картузах ходила половина мастеровых Москвы и еще половина крестьян под Москвой. Ну, еще штаны в полоску, что сразу видно было, что парень свой, в доску.

Средние братья косились, так что поговорить старший и младший устроились в трактире — деревня стояла на некогда оживленном Новгородском тракте, государевой дороге из Москвы в Питер. Но уже давно все грузы возили по чугунке, а по тракту ездили только местные, изредка останавливаясь отдохнуть в придорожном кабаке.

— Ну, давай, брат, за свиданьице! — Максим поднял стопочку водки.

Половой дотащил обильный заказ Павла, на что брат посмотрел настороженно:

— Деньги-то есть?

— Не боись, бабок хватит.

— Где ж ты так разжился?

Паша вовсе не собирался раскрывать все карты и приврал:

— В ресторане служил, официантом.

— Халдеем, значит, — погрустнел брат.

Паша пропустил подначку мимо ушей — обижаться не на что, сам баки вкручивал.

— А хоть бы и халдеем, что с того?

— Я-то думал, ты вслед за мной, в пролетарии, в металлисты пойдешь…

В металлисты Паша подался с самого начала, но платили у Гужона мало, а новые дружки научили широко гулять, вот и закончилась его рабочая жизнь, а началась рисковая и лихая.

— А какой смысл? Ты вот пошел, слесарь не из последних, а в деревне у братьев подъедаешься.

Максим вскинулся:

— И ничего не подъедаюсь! По хозяйству помогаю, слесарю на сторону!

— А чего же не в Питере?

Брата аж перекосило:

— Убег.

— От кого???

— От ЧеКи.

Пашка захохотал так, что на них обернулись немногочисленные посетители:

— Ну ты даешь! От своей пролетарской власти?

— Да какая она своя, — выдавил сквозь зубы Максим и полез за табаком. — Мы уполномоченных избрали, чтобы наши нужды донести, а большевики все гайки закручивали. Так большинство наших потребовало созыва Учредительного собрания, а они ЧеКу натравили. Обыски пошли, аресты. На первое мая митинговали, особенно в Колпино, Ижорский-то завод вообще встал, а людям есть надо и семьи кормить!

Максим всунул самокрутку в рот и принялся хлопать по карманам в поисках спичек, но Паша достал свою зажигалку и щелкнул ей под носом у брата.

— Так эти… — Максим выпустил дым и проглотил лезшее на язык слово, — стреляли в рабочих!

— Да ну???

— Вот тебе и «да ну»! Ну, мы как услышали, так забастовали, с нами путиловцы и арсенальцы. Да только забастовку придавили, а уполномоченных по тюрьмам.

— Круто пролетарская власть берет, как при царском режиме!

— Меня предупредить успели, сюда подался. Впрочем, рано или поздно все равно пришлось бы.

— Это почему? — подлил брату в стопку Паша.

— Голодно в Питере, работали, почитай, вполсилы, ну и получали так же, если вообще получали. У нас с завода половина по деревням разъехалась, и на других заводах так же.

Братья выпили еще, закусили грибками и соленым огурчиком.

Паша загрустил — он тоже рванул в деревню не от хорошей жизни.

А ведь так здорово все шло!

Тот каторжный, которого он приволок на хазу, стронул привычный уклад. Розга, как знали Пашу Малаханова московские деловые, уже с мая прошлого года присматривался к анархистам — их повылезало как собак нерезаных, а все их группы носили громкие названия вроде «Лава», «Немедленные социалисты», «Смерч», «Борцы», «Коммуна», «Буря» и так далее. От митингов анархисты перешли к печати литературы, от литературы — к созданию боевых групп, от групп — к захвату особняков и уплотнению прежних владельцев. Особенно пышным цветом расцвело все после октября, от установления в Москве советской власти до переезда правительства из Питера.

Паша аж зажмурился, вспомнив, как они «разгружали» особняк на Гончарной — само здание захватили анархисты и чуть было не уничтожили всю буржуазную роскошь. Хорошо Розга и деловые подоспели вовремя и сумели убедить раздухарившихся борцов за безвластное общество, что одежду, столовое серебро и мебеля можно продать и таким образом получить средства «на революцию». Львиная доля вырученного, разумеется, анархистам не досталась, тем более, что они даже не узнали о найденных в доме драгоценностях.

Всю зиму Розга шатался по этим особнякам, надеясь встретить того каторжного. Зимой анархисты кое-как объединились в федерацию, о чем пропечатали все газеты. Работать стало проще: одно дело заявить, что реквизицию проводит неведомая анархистская группа, а другое — что Московская федерация.

Как тогда, в «Мартьяныче».

В знаменитый московский ресторан в подвалах Верхних торговых рядов они ввалились честь по чести, с отпечатанным мандатом, от вида которого метрдотель некоторое время хватал ртом воздух.

— Граждане! — громогласно объявил Дьяк, когда при виде вооруженной группы умолк небольшой оркестрик. — Мы представляем Московскую федерацию анархистских групп! Сегодня мы пришли выполнить свои идейные требование! Прошу всех сдать деньги и драгоценности и не препятствовать обыску!

Сговорчивости публики очень способствовали то ли зверская рожа Дьяка, которую пересекал криво заживший шрам, то ли нацеленные в потолок револьверы в руках тридцати налетчиков.

Широко улыбаясь, Розга ходил между столиков, подставляя отобранный у официанта поднос, на который московские буржуи складывали лопатники и бабки, снимали с пальцев фондели и собачки, а их дамы расставались с красным товаром и сверкальцами.

Дьяк тем временем выгреб из кассы ресторана полмиллиона рублей, а потом роздал всем брошюрки, которые они прихватили в клубе анархистов, сделал ручкой и весь хоровод свалил без единого выстрела.

А брат еще спрашивал, хватит ли денег на трактир.

Но с правительством в Москву переехала ЧеКа, сразу же взявшись за устранение конкурентов. А то кому понравится, что грузин, хозяин чайной, и его работники начали палить в чекистов, не делая различия между ними и налетчиками? Да еще угробили одного, за что ЧеКа расстреляло пять человек «за убийство, спекуляцию оружием, вымогательство и дикий разгул».

Краник прикрутили и довольно жестко. В конце марта, прикрывшись именем члена ВЦИК анархо-коммуниста Федора Горбова и подложным ордером Моссовета, анархисты и примкнувшие деловые конфисковали у товарищества «Кавказ и Меркурий» запасы опия и продали их. Но буквально через три дня по клубам прокатилась оглушающая новость — ЧеКа арестовала Горбова! Члена ВЦИК! Потом его, конечно, отпустили, но сам факт показал, что времена меняются.

Однажды в марте Розга зашел в особняк Цетлиных на Поварской. С балкона над входом свисало черное полотнище с белыми буквами «Клуб анархистов», внутри было существенно чище, чем в прочих клубах, обстановка пострадала меньше — горели великолепные матовые люстры, но окна плотно закрывали шелковые гардины. В щелку между ними Розга заметил, что около дома шляются странные люди, а присмотревшись, понял, что они промеряли шагами расстояния до ближайших зданий, определяли, какие входы и выходы есть в доме, где проходные дворы, которыми обитатели «клуба» могут удрать…

О своих подозрениях Розга немедленно сообщил коменданту здания, но тот, занятый подготовкой то ли митинга, то ли дискуссии, отмахнулся, и Паша предпочел свалить на привычную хазу.

Где все было тоже не слава богу — Дьяк решил, что им не помешает собственный особняк поближе, и наметил подходящий дом на Мещанской.

— Верное дело, — объяснял он подельникам за самоваром и баранками, — два этажа, каретный сарай, а живет купеческая семья в девять человек, с ними шесть человек прислуги, дворник и конюх.

— Не стоит, Дьяк, — влез со своими сомнениями Розга, — ЧеКа задавит.

— Хазу, может, и задавит, — раздумчиво возразил Дьяк, прихлебывая по-московски чай из блюдечка, — а клуб анархистов не тронут. Опять же, Сухаревка рядом, мешки да барыги.

Розга только пожал плечами, но про себя решил на рожон не лезть.

Набрали тогда человек пятьдесят с оружием и первого апреля заявились всем табуном удивлять хозяев. Поначалу все шло хорошо, Розга даже затырил себе на карман мелочевки, не забывая поглядывать в окна. И вовремя заметил, как приехавшие на грузовиках солдаты перекрывают улицу.

Он, как и все деловые, смылся еще до начала стрельбы, бестолковой и суматошной, оставив расхлебывать анархистов. Но с того дня ЧеКа взялась серьезно, недели через две почти все особняки, занятые анархистами, окружили летучие отряды и войска.

Розге пофартило — он шел в «Дом Анархии» на Дмитровке, где можно было поесть и выпить совсем без денег, лишь предъявив членский билет федерации, но дойти не успел. Издалека, из-за спин солдат, он видел, как оцепляют квартал, как из горной пушки у входа в особняк отстреливались анархисты, как по ней дважды ударила привезенная трехдюймовка, принудив к молчанию, как появился отряд молчаливых латышей…

По всему городу ликвидация «Черной гвардии» завершилась к двум пополудни. Большинство «клубов» ввиду очевидного преимущества властей сдались без сопротивления, отпор дали только в пяти или шести местах.

Сводка в утренней газете скупо перечислила результаты: убито около сорока анархистов, десять-пятнадцать чекистов и солдат, в особняках найдено золото. Московскую Федерацию ЧеКа обвиняли в связях с уголовниками, что особо раздували большевицкие газеты «Известия» и «Правда».

Поползли тревожные слухи, что погибло не сорок, а расстреляно еще почти столько же человек, что арестована целая тысяча, но Розга, видевший бой своими глазами, привычно поделил на два. Но пятьсот арестованных тоже не сахар, тем более, что новости о разгроме анархистов потекли из других городов — большевики взялись серьезно. И шепоток, что по результатам облав и арестов начат большой розыск, тоже спокойствия не добавлял.

Месяц Розга отлеживался на хазах в Марьиной Роще, но с каждым днем чувствовал, что чекисты закручивают гайки все туже, нервы не выдержали, и он на всякий случай сдернул из города.

— Ну что, еще по одной и пойдем? — голос брата разрушил такие яркие воспоминания, и Паша вздрогнул.

Но сразу уйти им не удалось, два новых посетителя трактира снимали на ходу шапки и обсуждали последние новости:

— … целый отряд, при оружии!

— Где? — тут же воспылал интересом трактирщик, вытирая руки о заляпанный жирными пятнами белый фартук.

— Так в Заречье, из Питера приехали, митинг созвали!

— И много их? И кто такие?

— Так человек двести, вроде как красногвардейцы.

— А чего приехали?

— Так кто их знает…

— На митинге не говорили?

— Так мы не дожидались, нам ехать надо.

Цель прибытия отряда определилась назавтра, когда в Коломно дотопала его треть, человек шестьдесят. Максим, глядя на них, обрадовался — настоящие питерские пролетарии, но Пашу больше заинтересовал их предводитель, чернявый на волос и глаз, в кожаной куртке, несмотря на летнее тепло. Черная хромка бликовала на солнце, когда он, опираясь на двух красногвардейцев, влез на телегу и предложил начать митинг.

Собрались в основном бабы, старики и детишки, а мужиков слушало мало — большинство на заработках.

— Граждане советской России!

Максим внимательно осмотрел чернявого и тихонько шепнул Павлу на ухо:

— Не, этот не из наших. Поди, какой присяжный поверенный или вообще газетчик.

А оратор продолжал надрываться:

— Мы совершили революцию и через год, самое позднее через два, уничтожим полностью все угнетение человека человеком, отменим деньги и откроем для всех и каждого общественные кладовые!

Собравшиеся удивленно загудели, раздались смешки.

— Но сейчас питерский пролетариат погибает от голода!

Максим нахмурился и в подтверждение закивал: так и есть, погибает.

— Мы, питерские рабочие, говорим вам: поделитесь добровольно хлебом! Мы оплатим его по государственным тарифам, утвержденным Наркомпродом!

Тут у брата прямо челюсть отвисла и вовсе не оттого, что чернявый причислил себя к пролетариату, а от несусветной глупости просьбы. Какой хлеб в Тверской губернии? Это же не Поволжье, не сытые малороссийские губернии, не благословенная Кубань! А здесь болота, глины да суглинки, хлеб всегда рос худо, отчего крестьяне местные предпочитали не пахать да сеять, а занимались отхожими промыслами или уходили на заработки. Вон, в том же Заречье карьер, песок и гравий для Николаевской дороги добывают, сколько там земляков работает?

Так или примерно так отвечали мужики оратору, но пронять его не удалось.

— Если вы не желаете помочь народной власти справиться с голодом, я уполномочен Наркомпродом прибегнуть к реквизициям!

От таких слов митинг быстро разошелся, а чернявый повел своих мрачных бойцов из двора в двор. Невзирая на бабские вопли и причитания, выгрузили запасец у лавочника и двух кулаков, на что остальные злорадно похихикали. Да только зря — принялись и за них.

— Граждане! Выдайте излишки зерна! — почти кричал чернявый в одном из дворов.

Хозяева исподлобья смотрели на десять человек с винтовками, стоявших у ворот:

— Нет у нас излишков.

— Мы заплатим! — чернявый потряс в воздухе пачкой керенок.

— Да кому они нужны? — пробормотал мужик с аккуратной бородкой. — Царские еще туда-сюда, да и то…

— Не разводите контрреволюцию! Царские деньги революция отменила! Берете или нет?

— Да нету у нас, — почти простонал мужик.

— Давайте! — чернявый махнул красногвардейцам, и они ринулись в дом и пристройки.

Заголосила хозяйка, упала и покатилась бадейка, испуганно замычала корова. Дом и двор переворачивали вверх ногами, изредка с торжеством вытаскивая к воротам мешок муки или отрубей.

— Вот, ознакомьтесь, — чернявый сунул в нос хозяину отпечатанные в типографии листки.

— Нам без надобности, — с тоской смотрел на разорение хозяин.

— Тогда слушайте: декрет ВЦИК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими».

Чернявый забубнил по бумажке, возвышая голос в особо важных местах — половина продовольствия отряду, вторая половина Наркомпроду, установленные каким-то советом народного хозяйства цены, опять же, совместно с Наркомпродом и все такое прочее.

В каждом дворе старики при виде отбираемых запасов чихвостили этого Наркомпрода последними словами, не стесняясь женщин и детей.

Во двор к Малахановым продотрядовцы набилось не как ко всем, вдесятером, а сразу человек двадцать — прослышали, что тут четверо братьев, десятерых могут и не испугаться. Семен, как глава дома, от выдачи излишков отказался, от сунутых в нос бумаг отшатнулся, а когда по крыльцу загремели сапоги красногвардейцев, вообще уткнулся в стену, чтобы не видеть. А вот его баба терпеть на стала:

— Люди! Что ж это делается! — заверещала она на пол-деревни. — Последнее забирают!

Она вцепилась в мешок и тянула его на себя из рук продотрядовца с отчаянными глазами.

— А нам что жрать? — хрипел он, вырывая мешок обратно.

— Да хоть траву, а мне детей кормить!

— А мне не кормить, что ли? — взревел питерский и дернул так, что мешок порвался, по земле рассыпалась картоха, а баба не удержала равновесия и шлепнулась на задницу.

— Э, мил человек! — дернул чернявого за плечо Максим. — Негоже так!

— А ты кто такой? — вызверился на него чернявый.

— Я брат хозяина, такой же питерский пролетарий, с Обуховского…

— Может ты и был пролетарием, — запальчиво возразил чернявый, — а сейчас обычная мелкобуржуазная сволочь!

— Ах ты гад! — взревел Максим и с размаху засадил ему кулаком по сопатке.

Чернявый отлетел сажени на две, разбрызгивая кровавые сопли и еще полминуты сосредоточенно щупал нос — цел ли? А когда убедился, что ничего не сломано, утер юшку и сухо скомандовал:

— Арестовать!

На Максима навалились вшестером, Пашка ринулся на подмогу, а вот Семен и Агафон предпочли не усугублять. Когда улеглась поднятая возней пыль, взорам открылись шестеро взмыленных и помятых красногвардейцев и два связанных брата, старший и младший.

— Куда их? — жалобно спросила жена Семена, распростившись с надеждой сохранить запасы.

Чернявый зло ощерился и выкрикнул:

— В ЧеКу сдадим!

Но от обиды и напряжения голос его дал петуха.

Максима и Пашку пешком отконвоировали в Заречье, где засунули в каморку одного из станционных зданий и приставили караульного.

Писалку, запрятанную в голенище сапога, добывать связанными руками пришлось долго, будь Пашка один, вряд ли бы справился. А так, вдвоем, пусть не с первого и даже не с пятого раза, но смогли вытащить и перерезать ей веревки.

Дальше пошло веселей — Пашка осмотрел помещение, проверил половицы и доски невысокого потолка, а потом зашептал брату на ухо.

— Эй, браток, — стукнул каблуком в дверь Максим. — Выведи до ветру!

— Не положено! — буркнули из-за двери.

— Что ты как не человек, я такой же как ты, слесарь с Обуховского!

— А где жил?

— В Церковном переулке, второй дом от угла.

Караульный хмыкнул, завозился, лязгнул засовом и открыл дверь, тоненько скрипнув петлями:

— Ну где ты там, выходи!

Максим вышел, держа на виду руки, перемотанные вервками. Следом сунулся Пашка:

— А я?

Красногвардеец отпихнул, но тут Максим врезал ему кулаком по основанию черепа. Караульный чуть было не упал на Пашку, который довесил ему под дых.

— Рвем когти!

Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору — оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.

Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.

Спрыгнув задолго до станции, братья привели себя, насколько это возможно, в порядок и двинулись выправлять плацкарты до Москвы.

За паровозным депо перешли пути, дотолкались до вокзала сквозь негустую кучу мужиков и баб с мешками. В кассе Пашка широким жестом купил два билета.

— Поесть бы чего, живот тянет, — запихнул он картонки поглубже в карман.

— На площади наверняка трактир есть, — подтянул ремень тоже оголодавший брат.

Однако, на площади творилось странное: вооруженные красногвардейцы конвоировали трех арестантов, подталкивая прикладами к ближайшей от круглой колоннады вокзала стенке. За ними шла, быстро увеличиваясь в числе, толпа народа.

Прислонив троицу к стенке красного кирпича, солдаты построились напротив, а их командир, в такой же кожаной куртке, как у чернявого, вскочил на невысокую приступку. Порывшись в карманах, он вытащил сложенный лист бумаги, развернул его, откашлялся и начал:

— Граждане! Тверская губернская чрезвычайная комиссия постановила: граждан Станислава Михайловича Охрановича, Иосифа Ивановича Саллогубова и Николая Григорьевича Богданова-Краснолуцкого за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя земельного отдела Тверского Губсовдепа Белова — расстрелять.

Бабы в толпе заохали, а человек в кожанке свернул листок, подошел к шеренге и скомандовал:

— К бою! Целься!

И, убедившись, что все стволы направлены на стоявших у стенки, выкрикнул:

— Огонь!

От залпа с крыши вокзала и куполов Александро-Невского храма взвились и заорали десятки птиц, а трое у стены мягко завалились на землю. Командир подошел к ним, потрогал носком сапога и негромко распорядился подогнать линейку для вывоза тел.

— Круто берет ваша власть, — снова пробормотал Розга и потянул старшего брата за собой, подальше от чекистов

В поезде, набитом теми самыми мужиками и бабами с мешками, братья сели голова к голове:

— Че делать-то будем, Паша? Работы, небось, и в Москве нет…

— Ничего, на первое время у меня бабки есть.

— А если эти, продотрядовцы про нас телеграмму дали?

Пашка сморщил нос:

— Не думаю, они же питерские, да и ты им питерским представлялся. Вряд ли они сразу побегут в ЧеКу, сперва хавки нагребут, а уж потом…

— Да какая разница, сейчас или потом!

— Большая, Максим, большая. Мы за это время перекрестимся.

— Чего?

— Сменим имя и фамилию, новые документы выправим.

Максим откинулся к дощатой стенке и замолчал, но буквально через минуту ожил, заметив у попутчика торчащую из кармана газету:

— Гражданин, можно газетку почитать?

Попутчик оглядел его из-под кустистых бровей, неразборчиво буркнул и протянул газету, в которую Максим тут же жадно уткнулся. Он шуршал листами, переходя со страницы на страницу и вдруг замер. Пихнув брата локтем в бок, он показал пальцем заметку — «13 июня арестованы пятьдесят шесть так называемых „фабричных уполномоченных“ по делу о саботаже на московских заводах и фабриках».

— Твои, что ли? — нахмурился Павел, брат молча кивнул.

Он читал еще и еще, наконец, добрался до официоза на первой странице, и все повторилось — замер, пихнул и показал.

— Н-да, круто взяли, — только и сказал брат, прочитав уведомление о перевыборах всех Советов, к которым не будут допущены меньшевики и эсеры.

Заодно большевики выперли всю оппозицию из ВЦИКа, оставшись в тесной компании с левыми эсерами — но Паше до этого уже не было никакого дела. Пусть там, наверху, разбираются сами, а у них своих забот хватает. Он беспечно улыбнулся брату:

— Ничего, июнь у нас поганый выдался, июль получше будет.

Июнь 1918, Таганрог

Вшшшшш….

Со свистом, переходящим в шипение, над головой пролетел снаряд — немцы били из города в сторону Дмитриады.

— Немецка десет, а пул сентиметрова гуфница, — от волнения Гашек перешел обратно на чешский.

В стороне порта тоже палили из орудий, которые Ярик по звуку определил как «польни дело шестнадцать, семь и семь десятин сентиметру», там же трещала активная винтовочная и пулеметная стрельба.

Некуда крестьянину податься, как выяснилось.

Красные ухитрились вломиться в порт и частично высадиться там, но примерно половина десанта из-за безобразных подготовки, разведки и погоды вместо порта брела по пояс в воде на берег Миусского полуострова где-то между Дмитриадой и Ново-Марьинским.

— Пуйду до места, вызнаю, цо се дее.

— Э, лучше сиди здесь, еще пристрелят с перепугу!

— То в порядку, мам добре документы, идиотовы.

Как мы не удерживали его, Гашек убедил нас и свалил. Ну так-то да, лучшее, что мы сейчас можем сделать — это разведать обстановку. Не бросаться же на батареи и пулеметы немцев с тремя пистолетами! Очень я в этот момент прочувствовал, что в буре Гражданской войны гораздо лучше живется субъектам оной, а не объектам.

Ярик обернулся быстро, но с поверхностной информацией: немцы очухались, перекрыли город патрулями и срочно перебрасывали войска.

— Зачем?

— Нету дост силы.

Зато он, как обычно, прикупил по дороге еды — хлеба, заткнутый свернутой тряпицей бутылек постного масла, зеленого лука, десяток огурцов и небольшой куль картохи. Ее поставили вариться, а Гашек выдал все, что сумел узнать.

Удар двумя растопыренными пальцами попал только в один глаз: в Таганроге красногвардейцы, пользуясь внезапностью и паникой, сумели зацепиться за не до конца срытые бастионы крепости. Но дальше немцы очухались и укрепились в ближайших кварталах, простреливая улицы из пушек и пулеметов. Две атаки красных ничего, кроме бессмысленных потерь, не дали, старший над этой группой разумно предпочел дожидаться подкреплений.

На полуострове немцы тоже поначалу отступили, но довольно крепко уперлись по линии от Дмитриады до Федоровки. И точно так же сторонам не хватало сил опрокинуть противника, все застыло в ожидании подхода красных по морю или немцев по суше.

А меж этих двух огней застряли мы.

Снова бухнул залп гаубиц, снаряды над нашими головаи улетели к Дмитриаде, а потом в общую симфонию канонады вплелось негромкое стрекотание. С картошкой в руке, от которой уже успел откусить и теперь старался прожевать и проглотить, я пытался понять, что это за звук и насколько он для нас опасен.

— Литак, — ткнул пальцем в небо Лютый и попал.

От поля при недостроенном авиазаводе поднималась пара аэропланов с балочными крестами на крыльях. От такого вида меня аж заколодило — не смеют, мать их, крылья черные! Но сбивать их из пистолета — занятие для настоящих идиотов, а не для нас с Гашеком.

— А что, если аэропланы спалить?

Лютый прекратил жевать и уставился на меня с интересом. Ну да, он всегда за любую движуху.

— Там страже, — флегматично заметил Гашек, не отрываясь от еды.

— Вряд ли много, им сейчас солдаты нужны красных держать.

— Давай я збигаю подывлюся? — вскричал радостно Лютый, вскакивая.

— Да сиди ты, я сам сейчас схожу.

Полтора километра до Елизаветинского сада я прошел, шарахаясь к стенкам и заборам — по дорогам носились конные немцы, хорошо хоть одиночные. Зарубочку себе сделал — ночью такого можно легко отловить.

Ангары и взлетку действительно охраняли так себе — недостроенный завод обтянули колючкой, да на въезде поставили будку караульного. Авиаотряд вообще жил расслабленно, словно никакого противника в пяти километрах и не было. Под натянутыми тентами стояли раскладные столики и стулья, на которых вальяжно расположилась истинная военная аристократия Первой мировой — пилоты.

Денщики подтаскивали кофе и черешню, вернувшимся с вылета наливали шампанского. Ну что же, тем легче нам будет ночью… Наметил подходы, прикинул, как преодолевать колючку, и двинул обратно, планировать.

Вылазка (а правильней сказать, выползка) прошла вполне успешно — накрученные заранее соломенные жгуты, пропитанные керосином, сыграли роль огнепроводных шнуров, к полуночи недозавод загорелся с трех сторон. Ух, и страшно было валить обратно в неверных отблесках пламени, когда немцы тушили пожар, да еще выслали несколько кавалерийских патрулей. Но ничего, добрались до рыбацкого домика, только Лютый на пол-улицы благоухал керосином.

— Ты где так изгваздался?

Он только рукой махнул — пустяки, мол.

— Вот унюхал бы тебя немец, так сразу бы расстрелял!

— Чому?

— Раз керосином воняешь, значит, поджигатель! Иди, прополощи одежку, до утра высохнет.

На второй день стороны дождались подмоги, бои закипели с новой силой. Красные высаживали вторую партию войск и снова в двух местах, уж не знаю, намеренно или опять промахнулись. Наш хозяин-рыбак пришел с уловом:

— Всю ночь корабли и баржи шли. А с моря большие пушки слышны, как бы не крейсер.

Рыбу мы съели с удовольствием, хотя пальба над нашими головами все усиливалась, а вот самолеты не летали. К вечеру все подозрительно быстро затихло, мимо нас бодрой рысью и широким шагом просквозили два батальона немцев в сторону города и… все.

Утром в Таганроге начались расстрелы.

Местных тиранов, а также причисленных к ним, победоносный десант стрелял весело и деловито, но недолго — повадки обеих сторон обыватель уже понял, и потому многие сдернули вместе с отступившими немцами.

Случилось же вот что — командовавший обороной генерал фон Кнерцер ударил в обход вдоль берега Миусского лимана, но сил выделил недостаточно, особенно кавалерии. Ему бы улан вюртембергских побольше, да те уланы в нашей губернии полегли.

Нашей… надо же, как заговорил-то, господин депутат!

Красные засекли фланговый маневр и, пользуясь трехкратным перевесом в численности и отрытыми вдоль опушки леса окопами, сперва остановили атаку, а потом прижали всю группу к лиману и заметно проредили. Одновременно на рейд порта добрались суда и баржи с орудиями, так что немцам в городе (и Таганрогу в целом) стало кисло.

И они шустренько отступили к Матвееву Кургану.

А у красных сложилась та самая ситуация — «Я медведя поймал!» — «Так тащи его сюда!» — «Да он меня не пускает!» Ну взяли они Таганрог, а дальше? Кругом немцы и казаки, с моря подтягивались турецкие корабли, на Кубани вовсю разворачивалась Добровольческая армия…

У немцев тоже положение так себе: Таганрог они рано или поздно отобьют, но в каком состоянии? Как ни слабо командование красных, но спалить все портовые постройки и взорвать те, что не горят, догадается. А порт — это надежная логистика, море-то не рельсы, разобрать не получится.

Через день, когда обе стороны осознали глубину задницы, в Таганроге появились немецкие парламентеры с предложением сдаться. Командовал красными, по слухам, совсем молодой человек, лет двадцати, из местных уроженцев, вот он и расписал в деталях, где и чего занявшие город красногвардейцы сожгут. Немцы затребовали время на подумать и укатили обратно, но в итоге стороны согласовали устраивающий всех вариант — десант грузится в эшелоны и валит в сторону Царицына. Немцы, насколько это в их силах, «дают путь чист», а с казаками, граждане товарищи, разбирайтесь сами.

Чтобы никто никого не кинул, в каждый состав включили по вагону с немецкими офицерами — де-юре сопровождающими, а де-факто заложниками. Ждать-то от немцев можно чего угодно — договорятся о пропуске, а за вторым или третьим поворотом будут ждать артиллерийские батареи на прямой наводке, а то и парочка бронепоездов.

Старшим генерал фон Кнерцер отправил коменданта Таганрога полковника Швейцербата, проспавшего высадку — в качестве своеобразного наказания. Оный полковник торчал у купейного вагона и злобно топорщил усы «а ля Вильгельм», больше возмущенный не наказанием, а необходимостью ехать в одном поезде со всякими «социалистише дрексаке».

Видок у победоносного десанта не сильно от этого определения отличался: изгвазданная и драная форма, у каждого второго грязные бинты с кровью, никакого подобия воинской дисциплины. Пока выжившие грузились, полковник наливался дурной кровью и к окончанию процесса очень походил на помидор с усами.

Все это мы наблюдали воочию, решив примкнуть к уходящим эшелонам. Мои тщательно сохраненные документы председателя Гуляй-Польского совета помогли получить три места в одной из теплушек. Проходя мимо полковника, Ярик напустил на себя идиотский вид и довольно громко выдал нам на немецком:

— Достаточно взглянуть на божий свет, увидеть тучки на горизонте и синеющее вдали море, услышать журчание широкой реки и пение птиц, как невольно на ум приходит мысль: что представляет собой полковник по сравнению с великолепием природы? Такой же нуль, как и любой фенрих.

Офицеры затыкали себе рты, чтобы не заржать в голос, а полковника чуть кондратий не обнял, и он с ругательствами полез в вагон.

Кое-как погрузку завершили, красные командиры неуклюже откозыряли немцам, начальник станции поднял флажок и первый эшелон тронулся на выход.

Стук колес на стыках и покачивание вагонов убаюкивали тревогу, вскоре мы втроем устроились прямо на полу, свесив ноги в открытую дверь. А мимо проплывала степная равнина, до горизонта расстиласлись зеленые поля — озимь, сочный пырей, яровой хлеб, кормовые травы, снова озимь и так без конца. Ближе к насыпи серебрились метелки ковыля, иногда перемежаемые бурьяном.

— Це ж скилькы хлиба! — вздохнул Лютый.

— Много. Только непонятно, кому он достанется.

— Нимцям не виддамо!

— А казакам красновским? Или этим, которые на Кубани?

— Але, но так, высоке материи, живу бы остать… — флегматично перебил Гашек и, почуяв, что сказал не вполне верно, добавил: — … ся.

По ходу дела выяснилось, что мы не одни такие отступаем на Царицын, что перед нами уже больше месяца пробивался на восток через Каменскую, Зверево и Лихую громадный железнодорожный табор. Нам-то проложили маршрут в обход, мимо Ростова и под контролем немцев, а эти ломились с боями, поскольку у них на хвосте висела половина так называемой «Донской армии». Может быть, нас оттого и пропускали, что почти все казаки ушли в погоню, оставив на местах совсем мало силенок.

Немцы, на удивление, выполнили все условия договора и даже разруливали неприятные ситуации, когда наши эшелоны пытались разоружить или прижучить казаки. Но как мы узнали позже, оккупанты отыгрались на третьей волне десанта, возникшей благодаря неопытности или бестолковости красного командования.

Тот самый уроженец Таганрога о взятии города немедленно оповестил страну и мир телеграммами во все доступные адреса, а также отправил посыльное судно на кубанский берег Азовского моря. А вот об эвакуации сообщить не позаботился, и оставшиеся в Ейске, Семибалках и Шабельском красные, в полной уверенности, что город по-прежнему занимают части Кубано-Черноморской республики, погрузились на оставшиеся плавсредства и пошлепали в Таганрог, где начали высадку без прикрытия.

Немцы слегка опешили, но быстренько подтянули орудия и окружили красных, прижав их к воде. С моря подошли германские и турецкие корабли, повредили большую часть барж и тем отрезали возможность отступления. После зачистки немцы заявили, что сами потеряли человек сорок убитыми и сотни полторы ранеными, а десант — тысячу убитыми и столько же пленными.

Вот этих пленных без лишних слов пригнали к высокому обрыву над морем, поставили на край и расстреляли из пулеметов.

Мы же почти соединились со впереди идущими эшелонами у самой переправы через Дон, и то лишь потому, что они отбивались от наседавших казаков, взорвавших мост. Красные окопались на высотах у хутора Рычковский и попутно, буквально голыми руками восстанавливали переправу, перед которой скопилась уйма составов и два бронепоезда.

А казаки норовили их спихнуть в воду, непрерывно атакуя.

И тут у них в тылу появляемся мы, такие красивые — тысяч пять человек при четырех орудиях и полусотне «максимов». У командующего хватило сообразилки быстро развернутся и ударить по казакам с тыла, что стало для них весьма неожиданным.

Сидор не удержался, умчался вместе с отрядом добровольцев повоевать и вернулся, страшно довольный:

— Нарубувалы контры, як кропывы у тыну!

Гашек бой обозревал с крыши вагона, а я… я отсиделся. Вернее, отлежался — то ли меня из открытой двери на ходу продуло, то ли еще что, но температура скакнула ощутимо, и вот уже день я лежал в лежку. Эшелонный фельдшер поцокал, на меня глядя, и посетовал, что нет ни малины, ни меда. Пришлось уповать на силы организма.

Но организм подвел, жар нарастал, под грохот пулеметов я пару раз уплывал в полубессознательное состояние, а потом вообще провалился в горячечный сон, в котором мне снился Федеральный центр мозга, друг Никита и роскошное, по сравнению с нынешним, мое житье в XXI веке.

Июнь 1918, Царицын

Веселые ребята, нечего сказать. Небось, в следующей жизни будут с такими же рожами кошельки сшибать в подворотнях.

— Отлично, что расстрел в военном порядке, а не сразу к стенке!

— Двигай, двигай! И рот закрой.

Обыскали не слишком тщательно, построили в колонну по два и повели незнамо куда. Конвоиры курили и переговаривались, обсуждая нашу одежду и кому чего достанется.

— Э, товарыши, мы ж свои, радянськи! — попытался объясниться Лютый, но тут же получил прикладом по хребтине и замолк.

— Прекратите! И немедленно доложите о нас товарищу Артему!

— Молчи, контра! — конвоир поддал и мне пркладом.

На такое обращение Вертельник попросту врезал ему в ухо, и посреди царицынского базара закипела драка. Вчетвером против девятерых — Боря вырубил своего с первого удара. Не знаю почему, никто из конвоиров не рискнул отскочить и пустить в дело винтовки со штыками, видимо, имели приказ доставить живьем, оттого возились с нами долго, но в итоге повязали ремнями, навтыкали по ребрам и довели до здания на углу.

Украшенного табличкой «Царицынская уездная чрезвычайная комиссия».

В дверях Вертельник уперся еще раз, а мы все, включая оравшего на чешском Гашека, принялись требовать начальство. Проходившие мимо пугливо косились на свалку и старались побыстрей проскочить, а то и перебегали на другую сторону площади.

Под обвинения в контрреволюции и тумаки нас все-таки запихали внутрь, но со второго этажа в вестибюль явилось страшно недовольное руководство и принялось кричать на всех сразу: на нас — за то что контры, на конвой — за то что идиоты, на охрану здания — за то что допустили бардак. Удивительно, как быстро во всяких ничтожествах проявляется «синдром вахтера», стоит лишь назначить их на мало-мальскую должность: его пучило от собственной значимости, и градус разноса все повышался, а мы добавляли к общему гаму:

— Да вы сами контры! Хулиганье!

— Арестованный человек все равно как ребенок в пеленках, — Гашек насмерть вцепился в лацкан одному из чекистов и настойчиво бормотал на чешском, несмотря на его судорожные попытки освободиться, — за ним необходимо присматривать, чтобы не простудился, чтобы не волновался, был доволен своей судьбой и чтобы никто бедняжку не обидел!

На крики и ругань из многих кабинетов повылезали, прости господи, чекисты. Однако никто в свару ввязываться не спешил, максимум участия заключался в предложении «Да расстрелять их, и дело с концом!»

Но некоторая польза из скандала проистекла — приехал председатель Царицынской ЧеКа и с ходу начал разбираться. Чекисты из вестибюля подозрительно быстро рассосались, конвой огреб под горячую руку, появился протоколист и записал наши протесты. Через некоторое время нас представили в кабинет председателя, где все пошло по тому же пути, начиная с угрозы расстрела. Ну, раз терять нечего, я попер буром:

— А ты вообще кто такой, а? Кто тебя сюда избрал?

— Меня назначили! Сам товарищ Дзержинский! — вспылил чекист.

— Ах, назначили… И давно? А то мы с товарищами в революции больше года, а я вообще девять лет каторги отбыл, но такого свинства, как здесь, даже в Бутырке не видел!

Председатель нервничал и грыз ноготь, иногда перебивал меня. Потом выдохнул и, наконец, сделал то, с чего следовало начать — потребовал документы.

Покопавшись в карманах, я выложил старые бумаги, которые протащил через немецкую оккупацию — мандат председателя Гуляй-Польского Совета и ревкома, а под конец добавил записку Сталина.

Председатель долго разбирал наши документы, сличал записи и даты, а затем вдруг поднялся со стула:

— Черт подери, и на самом деле меня окружают какие-то дураки.

Он покрутил ручку на боку полированного деревянного ящика с медными звоночками наверху, снял трубку с черным эбонитовым раструбом, пару раз дунул в него и потребовал соединить с уполномоченным ВЦИКа. Пока телефонистки искали абонента, он замер, поглядывая на нас и заскучавших конвоиров. Уполномоченного на месте не оказалось, тогда я подсказал найти товарища Сергеева. Процедура дозвона повторилась, на этот раз успешно — сильная мембрана донесла до нас изумление Артема.

Председатель повесил трубку на крючок телефонного аппарата:

— Здесь явно недоразумение. Я все это выясню. Вы свободны.

— Вот спасибо-то, — и мы все ломанулись на выход, толкаясь и нервно хихикая.

Сквозь базар топал красногвардейский отряд в некотором подобии колонны, с гармонистом впереди. Он наяривал «Яблочко», а строй залихватски орал:

Июль 1918, Москва

На латышей у караульной будки я даже не обратил внимания — ну солдаты и солдаты, сунули им свои пропуска, отметились, получили внутренние и прошли. А вот внутри, стоило мне повернуть голову направо, сердце екнуло: я же здесь десятки раз бывал — и на форумах разных, и на съездах, да в конце концов, просто на спектаклях и концертах!

Но вместо пятнадцатиметровых стекол Кремлевского дворца, в которых отражался Арсенал и соборы, глаз уперся в сероватый массив Кремлевских казарм. Даже грязный и вонючий Охотный Ряд на месте претенциозной Манежной площади, даже побитое артиллерией трехэтажное здание с вывеской «Белье Яковлева» на месте Госдумы не вызвали такой острой ностальгии.

Вереница древних орудий вдоль стены казарм заканчивалась Царь-Пушкой на углу, зеркаля такую же выставку у Арсенала. Оба здания, даже если не считать заметной покоцанности от снарядов и пуль прошлогодних боев, выглядели неухоженными. Ну в самом деле, у нас тут мировая революция, а не ремонт царских построек!

Но Лютый снова разинул рот и жадно рассматривал пушки, купола, стайки автомобилей у подъездов Сенатского дворца — вот хрен бы он когда все это увидел, если бы не революция. Ну я и оставил его бродить по Кремлю, уговорившись о месте встречи, а сам ломанулся во ВЦИК, искать «товарищей из ЦК».

Даже не будь у меня направления от Артема, я бы все равно ломанулся посмотреть на людей, вписанных в историю — Ленина, Спиридонову, Бухарина, Свердлова, даже Троцкого, в конце-то концов — интересно же!

Из подъездов со страшно деловитым видом почти что выбегали люди, зажав портфели под мышкой, плюхались в авто и уносились сквозь Никольские ворота в клубах пыли и бензинового смрада. Им на смену привозили таких же, движуха не затихала ни на секунду.

На первом этаже я предъявил всю пачку документов строгой барышне в пенсне, она переписала фамилию в журнал учета и выдала мне еще один пропуск, в секретариат. На удивление, второй этаж после суматохи на улице оказался почти необитаем, только пару раз вдали мелькнули и тут же пропали люди. Даже громадная золоченая рама блистала отсутствием императора — портрет вырезали, оставив по краям волокна холста.

Я побрел вдоль длиннющего коридора, отсчитывая номера — табличками или надписями за три месяца ВЦИК не обзавелся, а спросить некого. Решил дергать тяжелые двери одну за одной и за первой же попал в широкую приемную с высокими окнами. Из нее влево-вправо вели еще две двери, каждую фланкировал тяжелый письменный стол с зеленым сукном, телефонными аппаратами и всей канцелярской атрибутикой, но за ними и вообще в комнате никого не было. Я взялся за ручку левой двери и тут же сзади раздалось:

— Гражданин, вы куда?

На меня строго воззрился крупный человек, его уставшее лицо украшал шнобель такого эпического размера и героического вида, что мог принадлежать только армянину.

Я молча протянул записки Артема и Сталина, он их просмотрел и с легким акцентом спросил:

— Вы с юга, товарищ Махно?

— Из Приазовья.

— Вы эсер?

— Нет.

— С партией большевиков сотрудничаете?

— А как же, еще с каторги, — в дополнение я рассказал о кичкасском бое, о стрелочнике Липском и других известных мне коммунистах.

А еще — кратко о наших коммунах, профсоюзах, Советах, вооружении народа и так далее. Видимо, его все удовлетворило, он снял трубку, перекинулся парой слов, а затем сказал «Товарищ Сверлов вас примет» и… распахнул передо мной правую дверь.

Сказать, что я обомлел — ничего не сказать. Все мои документы по сути клочки бумаги, отпечатанные на машинке, заверенные нечеткими штемпелями (Моня Нахамкес такие бы вырезал за полдня) и подписями, которые подделать на раз-два. Ни бланков с водяными знаками, ни каких-либо степеней защиты, ни перекрестной проверки — ни-че-го. Вот прямо приходите, гости дорогие, берите что хотите! И ладно бы это в ноябре 1917, когда никто еще ничего толком не понимал, но прошло больше полугода! К тому же, на днях в Питере убили Володарского — просто подошли к нему на улице и ухлопали.

Потом грохнут Урицкого, потом будут стрелять в Ленина, и только тогда до большевиков дойдет, что за ними идет охота, но в ответ они не придумают ничего лучшего, чем объявить «Красный террор» и начать гвоздить по площадям…

В реальность меня вернул вкусный запах кожи от обретавшихся на вешалке куртки и картуза, а также подтолкнувший вперед секретарь.

Он передал записки Сталина и Артема, а я разглядывал хозяина кабинета: невысок, худощав, резкие черты лица, копна жестких волос, пенсне, френч, сорочка с галстуком. На столе — идеальный порядок. Если не считать нескольких затушенных папирос в пепельнице, все аккуратно разложено и расставлено по своим местам. Кажется, это может быть симптомом какого-то психического расстройства, но где я и где психология?

Из образа ботана выбивался только неожиданно мощный голос Свердлова, настоящий бас:

— Товарищ Махно, чем вы занимались в Приазовье?

Тут уж я довольно подробно рассказал о Совете, о земельном комитете, о создании и работе коммун, о съездах. Как мы собирали оружие, как организовали отряды, как обучали людей, как воевали с гайдамаками, австрийцами, немцами и гетманской вартой.

Ну и как мы вынужденно отступили.

И чем больше я рассказывал, тем больше понимал идиому «глаза вылезли на лоб».

— Но позвольте, что вы такое говорите! Крестьяне приазовских губерний в большинстве своем кулаки и за Центральную Раду!

— Вы считаете их кулаками по имуществу. Да, в Центральной России чтобы нажить столько же добра, надо гнобить односельчан. У нас же плодородный чернозем и теплый климат, хозяйства гораздо богаче. Многие из тех, кого здесь посчитали бы «кулаками», работают от зари до зари без какой-либо наемной силы.

— Насколько богаче?

— При реквизициях и переделе земли мы оставляли на семью по четыре лошади, от двух до четырех коров и по одному сельхозорудию каждого вида — плуг, сеялку, косилку и так далее.

— Однако, — он даже снял пенсне и начал протирать его вынутым из кармана белым платком. — Наши сведения говорят об украинском шовинизме среди крестьянства.

— Чушь.

— И они не встречали немцев и австрийцев с цветами?

— Еще большая чушь. Мы в своей партизанской борьбе против оккупантов опирались в первую голову именно на крестьян.

— Но почему тогда ваши крестьяне не поддерживали Красную Гвардию?

— Как это? Мы всеми силами поддержали отряд Богданова, он из Питера, и все другие советские отряды.

— У меня другие сведения.

— Крестьяне привязаны к земле, к своим селам. Вы же все никак не откажетесь от эшелонной стратегии. Ваши отряды держатся за свои поезда, как слепой за стенку, а чуть что — прыг в вагоны и поминай, как звали, даже если их не преследуют! И тем самым бросают крестьян на расправу оккупантам. Я не помню ни одного красногвардейского отряда, рискнувшего отойти хотя бы на десять верст от железной дороги.

— Да, насчет наших отрядов вы, пожалуй, правы… Но мы их уже реорганизуем в Красную Армию, — он помолчал, прикуривая новую папиросу. — Если у вас там такие революционные настроения, то в самом недалеком будущем гетман будет низвергнут, а Советы восстановлены.

— Я тоже на это надеюсь, и потому мы с товарищами постановили возвращаться в район и вести боевую работу, создавать подпольную сеть. Вероятно, Германия не сможет долго вести войну и будет вынуждена оставить Украину, но рассчитывать на это слишком оптимистично, надо готовить всеобщее восстание, широкое движение. Вы же не двинете Красную Армию на немцев?

Свердлов несколько замялся, черкнул несколько раз на листе из бювара и аккуратно съехал с темы Брестского мира:

— Насчет восстания согласен. Кстати, вы большевик, эсдек или эсер? Я что-то не могу понять, к какой партии вы принадлежите.

— Я член Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов, по убеждениям анархо-синдикалист.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Свердлов. — Но вы же признаете организацию, создали командование, руководили массами?

— Не вижу причины, почему бы анархисту отрицать добровольную организацию.

— Вы совсем не похожи на тех, кто нам пришлось выбивать из Купеческого клуба на Малой Дмитровке.

— Как бы они не были дурны, но вооруженный погром союзников возвращает вас в самые печальные времена царизма и торжества охранки. Полагаю, что всегда можно найти обоюдоприемлемое решение, а не тратить силы на внутреннюю борьбу в лагере революции.

Свердлов вскочил с кресла, неразборчиво бурча под нос, подошел к окну, уставился в него и несколько раз качнулся с пятки на носок щегольских сапог. Потом резко развернулся, сделал два шага и положил руку на спинку моего стула:

— Да, товарищи Коба и Артем не ошиблись, у вас любопытные мысли. Не хотите рассказать о настроениях в Приазовье товарищу Ленину? Я уверен, он выслушает вас с интересом!

Селянка, хочешь большой, но чистой любви? Да кто ж её не хочет…

Я кивнул, Свердлов взялся за телефон и через минуту подписал мне незнамо какой пропуск за день:

— Жду вас здесь же, завтра в полдень.

— Знаете, я вообще-то пришел насчет сопроводиловки в Моссовет, чтобы мне выдали ордер на временное жилье…

— А, это мы сейчас, — опять схватился за трубку председатель ВЦИК, — товарищ Аванесов? Зайдите на минутку.

Точно, не ошибся я насчет владельца супер-носа — армянин. Получив указания от Свердлова, он буквально за ручку отвел меня в нужный кабинет, и уже через четверть часа я получил вожделенную сопроводиловку, подхватил на условленном месте Лютого и отправил его за Гашеком, а сам дотопал до губернаторского дома и получил ордер на троих в Первый дом Советов, в девичестве «Националь».

Превращение роскошной гостиницы в общежитие советских чиновников еще не успело отразиться на внутренней отделке, даже наглядевшийя на московские чудеса и красоты Лютый, войдя в стеклянную дверь, все равно ахнул:

— Ось буржуи жылы! Вид золота аж в очах рябыть! И все на нашому горби!

Даже повидавший виды Гашек был несколько пришиблен этим великолепием, но пришел в себя, когда ему в столовой обменяли талон на миску пустой каши:

— Да уж, ни маслица про тебя, ни шкварок… Эх, ниц лепше, чем шкварки с гуся! Вепревы шкварки немогу с ними сравнивать. Возьмите толстого гуся, отстраните жир с кожи и смажите до златого…

Но пшенку Ярик, не переставая причитать, сожрал до последней крупинки.

Комната, куда нас заселили, обладала колоссальным достоинством в виде исправного ватерклозета и даже ванной, где мы все с удовольствием вымылись. А когда я улегся в постель и уже проваливался в забытье, вдруг зацепила мысль — а что, если я при такой охране завтра исполню товарищей Ленина и Свердлова? Так, чисто умозрительно — ну какой из меня террорист? Иван Помидоров, да-да. Но вот сон как рукой сняло, я таращился в окно, слышал заливистый храп товарищей и обдумывал теракт.

Само исполнение трудностей не представляло: меня пропустили в Кремль с оружием, на входе никакого обыска. Застрелить двух безоружных и неготовых человек на короткой дистанции — как два байта переслать, опытный боевик может даже обставить все так, чтобы в приемной не услышали. Вот уйти из Кремля получится вряд ли, тревогу поднять успеют, так что его застрелят или застрелится сам, неважно.

Но последствия… Кто там еще в ЦК из крупных, кроме Ленина и Свердлова? Сталин и Троцкий… Еще Зиновьев, Дзержинский, кажется Бухарин и Сокольников, Артем точно, остальных вообще серые мыши, никого не помню. То есть при таком раскладе все шансы возглавить партию будут у Троцкого! Ну, может еще у Зиновьева, но это случай «оба хуже», что они могут наворотить — и подумать страшно. Во всяком случае, в «красный террор» их понесет прямо сразу, тут даже гадать не надо.

А еще ведь на носу мятеж левых эсеров! Нет, не удержатся большевики, все рухнет. Реставрация не реставрация, но наступление крайней реакции нетрудно предвидеть — обозленные бывшие начнут мстить, и все кончится жуткой кровищей. Немцы вцепятся в Украину, Мурманск уже у англичан, недавно они взяли Кемь и нацелились на Архангельск. Любят просвещенные мореплаватели порты контролировать… На Дальнем Востоке японцы… Нет, поганые перспективы, что с красными, что с белыми, я же с ума сойду, на все это глядя. И вообще, индивидуальный террор — это не наш метод, мы пойдем другим путем.

К автору этого высказывания я заявился как назначено, в полдень — привел Свердлов. Навстречу нам встал из-за стола небольшого роста человек с лицом если не монгольским, то половецким, чисто князь Андрей Боголюбский с известной реконструкции Герасимова. Очень живо и приветливо поздоровался, окинув меня быстрыми глазами, пронзительно глядевшими из-под крутого лба.

Несмотря на разницу нашего, так сказать, социального статуса (глава правительства и беглый председатель волостного совета) и возраста (почти в двадцать лет), держался он без тени чванства, как старший товарищ. Усадил в кресло, вышел в приемную, отдал секретарю стопку бумаг, попросил принести чаю и только тогда уселся напротив.

— Вы, товарищ… — он вопросительно глянул на Свердлова.

— Махно, Нестор Махно, — подсказал тот.

— Да, товарищ Махно, вы откуда будете? Ах, Екатеринославская губерния… И как у вас восприняли лозунг «Вся власть Советам!»?

Ну я и начал, тем более что собеседник реально интересовался и ловко выуживал из меня подробности, по нескольку раз переспрашивая и все время непоседливо ерзая по креслу.

— Наши селяне понимают этот лозунг так, что Советы есть выразители воли населения, органы революционной самоорганизации и хозяйственного управления.

— Вы считаете, что это правильное понимание?

— В текущих условиях — да.

Он повернулся к Свердлову:

— Выходит, приазовское крестьянство заражено анархизмом!

— Товарищ Махно сам анархо-синдикалист.

— Вот даже как! Интересно, интересно… Знаете, такое настроение крестьянства ускорило бы победу коммунизма…

Я только внутренне усмехнулся

— … но я думаю, что анархизм занесен в крестьянскую среду извне и не приживется.

Ну да, если уничтожать всех и каждого, то не приживется. Как в Италии, где террор развернул Муссолини, как в Испании, где франкисты попросту убивали сторонников республики тысячами, как в Приазовье, где большевики расстреливали махновцев и двадцать лет спустя после махновщины.

— Крестьяне — стихийные анархисты. Ну посудите сами, вот есть человек, у него самодостаточное хозяйство, от власти он видит только поборы и притеснения. Он просто мечтает о том, чтобы все власти провалились в тартарары, чтобы никакая шпана не приезжала требовать хлеб, а он бы вольно работал и свободно продавал плоды своего труда.

— Так, по-вашему, нужно развивать анархизм в жизни крестьянства?

— Ну, ваша партия будет против. У вас, у большевиков, любой, кто с вами не согласен, немедленно становится кулаком, мелкобуржуазной сволочью, кадетом или политической проституткой.

Смеялся Ленин от души — заливисто и звонко, откидываясь на спинку кресла и хлопая по ручкам.

— Я тут навел справки, — заметил Свердлов, когда Ленин успокоился, — товарищ Махно как раз тот человек, который создавал Приазовскую республику.

— Вот как? Да, помню заявление Приазовского Совнаркома с декларацией границ от Дона до Днепра… Но мы считаем выделение такой республики вредным.

— Наоборот, сейчас самое время! Вон, немцы без всяких на то оснований оккупировали Таганрог и вошли в Донскую область. Очень нужна буферная республика, а вот потом, когда Германия рухнет, можно будет рвать этот поганый мир и думать, что делать дальше.

— Ну, когда это еще будет, — отмахнулся Свердлов.

— Осенью. Не позже ноября.

— Вашими бы устами, товарищ Махно, да мед пить! — вздохнул Ленин.

Поговорили мы о многом — я напирал на создание широкого фронта, привлечение к Советской власти всех демократических партий, предоставления свобод тем силам, которые не ведут борьбу против Советов.

— Чего вы боитесь? — агитировал я за всеобщее избирательное право. — Буржуазия, мелкая и крупная, составляют малую часть населения, ну изберут на съезд человек десять-двадцать, даже пятьдесят, кто их увидит на фоне делегатов от рабочих и трудового крестьянства?

Ответы их, если выкинуть марксистскую шелуху, чертовски напомнили мне российских либералов начала XXI века: дескать, народ нам достался темный, без нашей водительной роли никак, а он, стервец, отбивается и своего счастья не понимает, потому мы его в светлое завтра загоним железной родительской рукой.

Очень хотелось вскочить и побегать по потолку — но я сдерживался, хоть и взмок от напряжения. И даже высказался насчет всесилия ЧК и растущего произвола. На этом месте Свердлов, извинившись, встал и удалился, и я остался один на один с Лениным. И с револьвером в кармане.

— Нам, для удержания власти, необходимо беспощадно и энергично подавить сопротивление правящих классов!

— Вы упускаете, что чем ниже уровень исполнителей, тем больше «подавление» скатывается ко взятию заложников и массовым расстрелам несогласных.

— Сейчас не время для сантиментов!

— Согласен, но тут есть очень опасный момент: вы таким способом воспитываете исполнителя-дурака, которому не надо думать, у которого на все одно решение — расстрелять! Но сопротивление буржуазии в один прекрасный день закончится, а вот инициативные дураки, привыкшие убивать людей по любому подозрению, никуда не денутся.

Ленин возражал, что это несущественные потери, что буржуазию не жалко, а интеллигенция вообще говно нации. Дескать, не нравится жить при большевиках? Скатертью дорога, мы никого не держим!

— Знаете, Владимир Ильич, есть такой анекдотец: Петр написал указ, что подлежит повешению любой, укравший больше, чем стоимость веревки, а Меншиков ему ответил «Один остаться хочешь, государь?» Вы привыкли общаться с юристами, они сейчас действительно не самая нужная профессия. А инженеры, геологи, металловеды, архитекторы, преподаватели, в конце концов? Кем вы их замените?

— Нынешняя интеллигенция есть первая прислужница буржуазии! Нам будет необходимо вырастить свою, красную интеллигенцию!

— На это нужно время, а сейчас другой интеллигенции в стране нет. И я считаю, что интеллигенция прежде всего — рабочие умственного труда, точно также, как пролетариат, не владеющий средствами производства.

— С их роскошными квартирами и барскими замашками?

— А что, у рабочей аристократии, у квалифицированных специалистов не так? Дети в гимназиях и университетах, в домах прислуга.

Зацепил я Ленина. Уж на что он умный, смелый, очень хитрый политик, сплотивший вокруг себя мощный клан, политический боец, исполненный абсолютного цинического презрения ко всему, кроме своих идей, съевший во всякой партийной полемике не одну собаку, но я тоже не лыком шит. У меня опыта профсоюзного, государственного и парламентского в разы больше, интриг и маневров тоже хватало. Не говоря уж о знании новейших подходов, от нейролингвистического программирования до масс-психологии и социологии (в чем, кстати, коммунисты всегда слабоваты были — считали, что раз теория Маркса всесильна, то ничего больше и не нужно).

Трижды приходил секретарь, и трижды Ленин гнал его, отменяя не сильно важные встречи и мероприятия. И доказывал мне, что грядущая мировая революция все обрисованные мной проблемы разом снимет. А для победы оной нужно полное единство и подавление всех несогласных.

Я же внутренне орал чаечкой — ведь за мной точное знание, что в момент смертельной опасности для страны, 22 июня 1941 года, всю идеологию, всю государственную систему, построенные на идеях «мировой революции» и «пролетарского интернационализма», пришлось срочно заменять.

Со съездами партии и так все ясно, перерыв в тринадцать лет, но перестали собираться даже Пленумы ЦК — после майского 1941 года следующие состоялись в 1944-м и 1946-м годах, хотя раньше их проводили дважды в год. Вместо Политбюро власть осуществлял Государственный комитет обороны и так далее. И все это пришлось перестраивать на ходу, когда враг буквально ломился в ворота Москвы!

К той катастрофе привела выстроенная именно большевиками система, которая неуклонно и последовательно, изо дня в день, исключала любое инакомыслие, любую дискуссию, и систему эту породил не кто иной, как Ленин.

Три часа как одна минута. Наконец, Ленин вытащил из жилетного кармашка луковицу на цепочке:

— Очень интересные у вас мысли, товарищ Махно, с удовольствием поспорил бы еще, но заседание Совнаркома отменить не могу, уж извините.

Я сразу же встал, Ленин тут же вскочил и непоседливо метнулся к столу, который, в отличие от рабочего места Свердлова, был завален бумагами, газетами, обрывками телеграфной ленты и черт еще знает чем.

Порывшись в этом бардаке, он выхватил блокнот и снова поднял глаза на меня:

— Чем мы можем вам помочь?

— Если сиюминутно, то нужны хорошие документы, чтобы вернуться в Приазовье. Если с дальним прицелом, очень нужны патроны.

Он кивнул, черкнул в блокноте и потащил меня к выходу. В приемной работало трое секретарей — два мужчины и некрасивая длиннолицая тетка в кудряшках, к ней-то Ленин меня и подвел:

— Товарищ Киска…

Откуда я взял силы не выпучить глаза и не заржать, не знаю, но как-то удержался.

— … направьте товарища Махно к товарищу Аванесову с поручением от меня выправить ему и сопровождающим конспиративные документы.

И тут же чуть ли не прыжком повернулся ко мне:

— С документами и патронами нам потребуется день-два, вы сможете дождаться решения?

— Да.

— Отлично, тогда я предлагаю вам побывать гостем или наблюдателем на Съезде Советов, он начнется как раз через пару дней, согласны?

— Да.

— Товарищ Фотиева, еще поручение Аванесову — мандат гостя для товарища Махно.

— Все сделаем, Владимир Ильич.

Прощаясь, Ленин энергично пожал руку, подбодрил парой комплиментов и умчался. Он вообще произвел впечатление крайне делового, что называется «горящего» человека, но слишком взвинченного, не дающего себе ни минуты покоя. Может, он неврастеник? Забавно — что Свердлова, что Ленина я зачислил в нервные больные…

Когда Фотиева и Аванесов отпустили меня, снабдив еще одной кучей бумажек, я вышел на улицу и понял, что выдохся, хоть на меня и повеяло долгожданной прохладой — не иначе, гроза жахнет.

Пока дошел до Никольских ворот, поднялся ветер, закружил пыль, слегка разогнал духоту, а стоило выйти на Красную площадь, врезал ливень. Он разогнал всех с Моховой и Охотного Ряда, расчистил улицы и площади. В сером тумане, мокрый насквозь, я побежал не в «Националь», а направо, в «Гранд-Отель».

Гнала меня одна мысль: если Съезд Советов через пару дней, то восстание левых эсеров — через четыре.

Июль 1918, Москва

— Шо, опять? — удивился моему появлению комендант «Гранд-Отеля». — Выгнали?

— Не, все в порядке, мы здесь недалеко, на Тверской, где пожар.

— Какой пожар? — еще больше оторопел Бурцев.

— Оговорился, где «Националь», нам комнату выписали на троих.

— Понятно, а сюда зачем? — подозрительный прищур тонко намекал, что лишних жильцов Бурцеву точно не надо. — Вещи-то вы забрали.

— Просьба есть, по старой дружбе, — я подошел ближе и взял товарища по каторге за пуговицу. — Очень надо поговорить со Спиридоновой, по нашим селянским делам в Приазовье. Можешь помочь?

— Так она либо в «Метрополе, » где приемная ВЦИК, либо здесь, в крестьянской секции.

— Нету ее в приемной, только что оттуда, — приврал я, — и здесь нету, сам знаешь, а дело важное. И срочное, кровь из носу надо до Съезда Советов успеть.

Я пока под ливнем бежал, вспомнил дату — советский фильм про левоэсеровский мятеж назывался «Шестое июля», вот она и есть, значит, времени у меня совсем в обрез.

— А в чем, собственно… — засомневался Бурцев, неодобрительно глядя, как с меня на пол натекает изрядная лужа.

— Извини, не могу сказать, там люди под оккупацией, сам понимаешь.

Бурцев дернул головой.

— Ты же из левых эсеров, наверняка знаешь, как это можно устроить, а?

— А вдруг ты в кого пальнешь? — наполовину в шутку, наполовину всерьез предположил Бурцев. — Ты же за терроризм на каторгу попал.

— Спиридонова тоже, так что мы на равных.

— Ладно, верю, — Бурцев поднял трубку телефона и крутанул ручку на боку. — Барышня! Барышня!

Связь работала так себе — кричал он все громче и громче, в какой-то момент мне показалось, что в переговорах с Трехсвятительским переулком можно обойтись и без телефона. Но все-таки Бурцев сумел договориться о моем визите, написал сопроводительную записку и объяснил, кого и где там спросить.

— Иди через Красную площадь, за Василием Блаженным сверни налево, на Варварку, дальше все время прямо…

Чуть не брякнул «Без тебя знаю», но вовремя придержал язык и выслушал до конца.

Забрал Лютого с Гашеком и отправились.

Улицы и переулки от будущей Славянской площади пошли в гору, а мы перли, не снижая темпа, до старинной белокаменной церкви на стыке четырех переулков.

— Стой, потржебна пауза, запыхался, — взмолился Гашек, остановился и упер руки в колени.

Ну стой так стой, мы с Лютым тоже не отказались перевести дух. Сидор, вполголоса костеря попов, рассматривал собор, утопавший в зелени деревьев за железной оградой, а я огляделся — два-три спешащих по своим делам прохожих, одна пролетка с импозантным извозчиком, да снизу-справа подходили еще двое, при виде которых у меня потянуло внизу живота. Не иначе, с Хитровки, она как раз в том направлении.

Высокий в картузе с лаковыми козырьком, пиджак поверх рубахи навыпуск, в отличных сапогах, походка нарочито расхлябанная… Второй пошире в плечах и постарше, одет разнородно — штаны у него точно дороже всего остального, как бы не грабежом добытые.

Не доходя до нас шагов десяти, высокий вдруг притормозил спутника рукой, наклонил голову набок, прищурился и уставился на меня, словно вспоминая, где раньше видел.

Мне тоже его лицо показалось знакомым, но рассматривать его в упор я не стал, а боковым зрением много не увидишь.

— Корынец? — высокий подошел поближе. — Мокрушник, из Бутырки? Два стрельщика, да?

— Розга! — ахнул я, признав незнакомца.

— Точно, — протянул он крепкую ладонь. — Пашка я, если по имени, а это брат мой, Максим. А с тобой кто?

— Это Сидор, это Ярослав.

— Кореша?

— Бери выше, боевые друзья-товарищи.

— Какими судьбами?

— Воевали с немцами на Украине, да вышибли нас.

— Ночевать есть где?

— Есть, — улыбнулся я.

— Куда сейчас?

— Считай, что на дело. К эсерам идем.

— Ого, стрельба будет? — при этих словах Розги Максим недовольно дернул плечом.

— Тяжелый разговор предстоит, не знаю, как повернется. Надеюсь, все-таки до стрельбы не дойдет. Айда с нами, а?

— А пошли, — Розга сверкнул зубами и потащил за собой не слишком обрадованного таким поворотм брата.

За Староколпакским или Колпачным, вечно их путал, открылся Морозовский садик, а за ним, в Трехсвятительском — кучки народу у ворот особняка. Поддевки и кожанки, пиджаки и рубахи, тельняшки и галстуки, сапоги и босоножки, и вообще все, что носили по губерниям, собралось здесь. Каждый делегат, избранный от левых эсеров на Съезд Советов, спешил добраться сюда, в ЦК партии, узнать последние новости, решения и получить инструкции.

Подъезжали и отъезжали всадники, автомобили, пролетки, трепыхался над воротами лозунг «Да здравствует мировая революция» — тут, а не в Кремле бился пульс крестьянской России. Оглядел еще раз особняк, и снова засосало под ложечкой: голову тут могут свернуть и не спросят, как звали, у доброй трети оружие напоказ. Может, ну их нафиг, социалистов этих, что я им, доктор?

— То эсеры? — присмотрелся к бурлению Гашек. — За кого всихни крестьяне?

— Ну да, они же крестьянская партия, а крестьян в стране большинство.

— А чому тоди у эсерив на зъизди меншисть? — включился Лютый.

— Марксисты издавна любят жульничать при выборах, — пустился я в объяснения, заглушая собственную тревогу.

Большевикам очень не понравилось, что в Учредительном собрании им досталась только четверть голосов, и при выборах на съезд они ввели непропорциональную систему: в городах один делегат шел от двадцати, что ли, тысяч человек, а на селе — от впятеро большего числа избирателей. Так что при равных выборах большевики мгновенно улетали в меньшинство, а тон задавали бы вот эти самые левые эсеры. Тем более после введения большевиками продотрядов и комитетов бедноты, которыми пытались заменить слишком «непослушные» советы.

Ну в самом же деле, истинно научной и всесильной теорией владели только большевики, а все прочие — дураки безмозглые, ничего не понимающие, и потому должны беспрекословно слушаться большевиков, чтобы вышел хоть какой-нибудь толк! А уж большевики всегда знали, какое решение безошибочное! Но поди, объясни это тупому крестьянству, которое всегда себе на уме. Не тот народец большевикам достался, ой, не тот…

— Навидались мы тех продотрядов, — угрюмо кивнул Максим, — больше не хотим.

Да уж, вокруг особняка все резкие как понос. Те, что вокруг мельтешат — тоже, и с каждой минутой моя затея казалась все более безумной. В самом деле, уговаривать террористов отказаться от теракта? Но уж коли приперся, попытаться должен — «однопартийная система у нас в стране сложилась исторически» как раз в результате орудийной пальбы по этому зданию. Шанс предотвратить хоть и маленький, но есть, и не валить же назад под недоуменными взглядами товарищей?

Вздохнул, как тот Иван-царевич, а делать-то нечего, и перешел к делу:

— Так, видите балкон?

Группа поддержки дружно агакнула.

— Там у них ЦК, мы с Лютым туда. А вы гуляйте под балконом, на верхней площадке сада. Если все совсем худо, выпрыгнем, и тогда все вместе даем деру вниз.

— А якщо скрутять?

— Не боись, обойдется. Ну, пошли.

Внутри, несмотря на распахнутые окна и гуляющий сквознячок, в нос бил тяжелый дух множества людей — смесь запахов пота, табака, ружейной смазки, кожи, нестираной одежды и местами перегара. Курили прямо тут, сизый дымок вился вверх, к лепнине потолков, говорили, создавая ровный гул по всему громадному этажу, где собралось как бы не две сотни человек. Рабочие, крестьяне, барышни с горящими глазами, интеллигенты в пенсне, солдаты, краса и гордость революции — матросы, студенты и черт знает кто еще.

С некоторым трудом пробились в приемную и уперлись в стену посетителей вокруг секретаря за необъятным столом. Попытка влезть успехом не увенчалась, и тогда Лютый просто начал по одному приподнимать и отставлять в сторону собравшихся, а на общее возмущение я выдал известное заклинание:

— Нам только спросить!

Через несколько секунд мы узнали, в каком кабинете искать адресата Бурцева, и, мило улыбаясь направо и налево, удалились. Еще два наводящих вопроса в коридоре, и вот мы у цели.

— Разрешите? — постучал я в дверь.

За столом в кабинете сидела дама лет сорока пяти с правильными чертами лица, разве что подбородок слишком квадратный:

— Вы по какому вопросу?

— Мы от товарища Бурцева, он телефонировал, — я протянул записку.

— А, землякы, здоровенки булы, — неожиданно выдала она на украинском.

— Земляки?

— Вы ж из Катерынославщыны?

— Так, з Гуляй-Поля…

— А я з Олександривкы, Бахмутського уезду.

— Бувалы у ваших краях, колы Юзивку вид козакив захыщалы.

— Це добре, я Биценко, сидайте, — она показала на два кресла у стола и протянула руку за нашими бумагами.

Минут пять она вчитывалась, переспрашивала, искала общих знакомых, а потом подняла голову:

— Товарищ Корабельников!

Сзади скрипнуло, мы рефлекторно повернули головы: с незамеченного за дверью кожаного дивана воздвигся матрос. Рослый, здоровый, в бушлате, черные волосы стрижены почти под ноль — а я-то еще удивлялся, что Биценко нашу легенду проверяет въедливо, а вот охраны у нее нет.

— Попросите вот этих товарищей зайти, — она черкнула три фамилии на листочке и отдала матросу.

Появились вызванные — двое в хороших костюмах, один, низенький и щуплый, в кожанке. Для большего авторитету на портупее болталась деревянная кобура — но при его росте маузер выглядел небольшим осадным орудием и без малого волочился по полу, как сабля.

Все трое, политкаторжане, осматривали и опрашивали меня и под конец уверенно заключили — да, был такой, да, сидел в Бутырке, да, этот похож и знает все, что положено.

— Кого из левых эсеров знаете?

Припомнил екатеринославцев, кое-кого со 2-го украинского съезда Советов, Евгена Полонского — в общем, проверку прошел, в Кремль бы так допускали.

Мария Спиридонова, даром что лет на десять моложе Биценко, выглядела старше. И дело не в тюрьмах и каторгах, Биценко тоже свое отсидела. Спиридонова вся ушла в партийную работу и засушила себя, как воблу — а ведь вполне симпатичная барышня была, я фотографии видел.

Особенно пенсне ее портило. Загадочное дело, очки девушек и женщин скорее украшают, некоторые вообще сознательно носят без диоптрий, для создания секси-образов «училки» или «отличницы», а вот пенсне все игривые мысли начисто убивает. Может, оттого, что воспринимается как исключительно мужской атрибут?

И голос, и манера общения Спиридоновой под стать облику — сухие, предельно деловитые:

— Что вам, товарищ?

Кроме меня с Лютым и приведшей нас Биценко в кабинете водились еще двое, очкарик и лохматый.

— Скажите, здесь все члены ЦК?

— Это неважно, — отрезала Спиридонова.

— Это очень важно, — мягко, но непреклонно надавил я. — У нас очень мало времени, а речь пойдет о вещах, так скажем, не для общего сведения.

— Член ЦК Колегаев, — представился очкарик, не дожидаясь, когда Спиридонова вспылит, и представил лохматого: — Член ЦК Трутовский.

— Отлично, товарищи. Вы все недавно голосовали за выступление против большевиков и за убийство Мирбаха и Эйхгорна.

— Откуда… — начала Спиридонова, а Трутовский схватился за внутренний карман френча.

— Об этом весь город знает, уж не знаю, где течет — здесь или в отряде Попова. А может, ваши товарищи в ЧК служебную дисциплину выше партийной ставят.

— Предположим, — сквозь зубы выговорила Спиридонова, одним взглядом заставив Трутовского вынуть руку из-за пазухи.

— Ну грохнете вы посла, а дальше большевики немедленно повесят на вас всех собак и принудят Съезд утвердить исключение членов вашей партии из Советов и ВЦИК. Зачем им строптивые союзники, если можно в одну харю управлять, а?

— Вы, простите, к какой партии принадлежите?

— Член Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов.

— Понятно, хотите большевикам за апрельские события нашими руками отомстить?

— За апрельские дела не знаю, весной тут не был, с кайзеровцами на Украине дрался. И так скажу, что без сильной армии с немцем воевать, как вы предлагаете, не выйдет. А как людей в армию загнать? Где хлеб для нее взять?

— Это неважно, мы должны смести предателей революции и продолжателей политики Керенского, разорвать позорный Брестский мир.

— Да? А в феврале вы за него голосовали — дескать, он подписан нуждой и голодом. Ваши слова?

Губы Спиридоновой сжались в узкую полосочку. Все так, до весны с большевиками не разлей вода, а потом резкий поворот, будто по голове ударили. Может, у нее весеннее обострение случилось, крыша поехала и до сих пор на место не вернулась? Вон как глаза горят.

— А ведь уже послезавтра вас будут убивать и грабить.

— Почему? — ожил помалкивавший Колегаев.

— Провалится ваше восстание. И организовано шаляй-валяй, и Бухарин с Дзержинским не помогут. Давить будут броней и артиллерией, не постесняются.

— У нас тоже пушки и броневики есть! — огрызнулся Трутовский.

— В отряде Попова? Есть, согласен. Но готов спорить, что замки с них сняты или не в порядке, а броневики неисправны.

— Вы полагаете, что в ЧеКа знают? — подалась вперед Спиридонова и уперлась в меня горящим взглядом.

— Это уж вы сами решайте, моих товарищей в коллегии ВЧК нет, а ваши есть.

В приемной загудел голос Корабельникова:

— Нельзя, товарищи, подождите!

Спиридонова оглянулась на дверь, подумала и решительно приказала:

— Товарищ Трутовский, возьмите трех-четырех человек, кто разбирается, и бегом в Покровские казармы. Быстро и, главное, без лишнего шума осмотрите пушки и броневики и бегом обратно. Времени полчаса на все.

Трутовский пулей выскочил в приемную, едва не уронив подпиравшего вход Корабельникова

Когда дверь снова закрылась, Спиридонова сложила руки домиком, уперлась в них лбом и секунд двадцать сидела молча. Веяло от нее темной энергией, прямо физически ощущал. Жуткая женщина, Демидова в ее роли из фильма куда приятнее.

— Пока они ходят, — оторвалась Спиридонова от мыслей, — изложите свою программу, товарищ Махно. Как дальше революцию делать, если большевиков не трогать?

— Сейчас по всей стране поднимется крестьянство. На Украине — против гетмана и немцев, в Сибири — против режима, который там образуется с опорой на чехословаков. Это движение вполне революционное, за землю и волю, — я усмехнулся, процитировав один из лозунгов партии эсеров, — на его волне можно создать обширные области, управляемые многопартийными Советами.

— Вы говорите почти как Колегаев, — наконец-то в глазах Спиридоновой прорезалось нечто, похожее на интерес. — Он тоже уповает на революционное восстание крестьянства. Но как вы предполагаете разбить немцев, если сами только что говорили, что людей в армию не загнать?

— На Украине этим успешно занимаются оккупанты и гетманцы. Реквизиции и обеспечивающий их террор приводят к нам все больше и больше людей. Им нужны командиры, оружие и связь.

— Предположим. А здесь, в центре России?

— Борьба против комбедов, за сохранение прав и свобод всем, кто не ведет борьбы против власти Советов.

— Сложно, большевики костьми лягут, им без комбедов зарез, — вздохнул Колегаев.

— Конечно, сложно. Дурное дело, вроде неподготовленного восстания, нехитрое, куда сложнее удержать двухпартийную, а еще лучше многопартийную систему.

— У вас странные мысли для анархиста, — заметила Спиридонова. — И очень похожие на идеи товарища Мышака.

— Программа-минимум, так сказать. Сперва всеобщие права и свободы, ограничение всевластия ЧеКа, а там и за анархию поборемся.

— Чем вам ЧеКа не угодила? Вы ж с юга России, там ЧеКи нет.

— ЧеКа уже стронулась под горку и входит во вкус бессудных расправ. Кстати, ваше восстание, если произойдет, даст им возможность утверждать, что даже ближайшие союзники могут оказаться врагами, и все покатится в тартарары.

— Может, у вас и рецепты насчет Брестского мира и комбедов есть?

— А как же. Оставьте Германию в покое, она сама развалится, край в ноябре. А с комбедами рецепт древний, как мир: если не можешь предотвратить, возглавь. Вступать в комбеды всем поголовно, тем самым превращая их в обычный сельский сход.

— Так и делается, — подтвердил Колегаев.

— В общем, мы с вами очевидным образом союзники, Мария Александровна, мы против партийной монополии, за Советы, против разгула ЧеКи, за вытеснение немцев и так далее.

— А знаете, — холодно блеснула стеклышками пенсне Спиридонова, — вы не революционер…

— Есть такое. Я бы предпочел эволюционный путь, там жертв меньше.

— Крови боитесь?

— Я на каторгу за убийство стражников попал, Мария Александровна, а совсем недавно вот этими руками людей шашкой рубил. Не в крови дело. Вы же знаете, что у марксистов краеугольный камень — масса, а у нас, анархистов, — личность. И потому нам не нравится, когда убивают людей, ведь каждый убитый это кусочек человечества, которое мы и стремимся освободить.

В коридоре загрохотали сапоги, после короткого шума и гама в приемной Корабельников впустил растрепанного и взмокшего Трутовского, лицо его покрывали белые и красные пятна, как будто организм пытался справиться с двумя задачами одновременно — побелеть от ужаса и раскраснеться от бега.

Тяжело дыша, он выплевывал слова в паузах между вдохами:

— Так… и есть. Замки… сняты. Броне… вик… один… разобран.

Колегаев звякнул пробкой и налил из графина стакан воды. Трутовский залпом выпил половину, слегка отдышался и продолжил:

— Орудие… исправно одно. Броневик на ходу… один. Но разоружен.

По мере доклада лицо Спиридоновой вытягивалось все больше и больше, под конец она уже точно походила на воблу.

— Надо срочно собрать ЦК, — голос у нее засипел, прорезалась хрипотца. — И вызвать на него Александровича и Закса.

Интересно, членов коллегии ВЧК от партии левых эсеров она не назвала «товарищами» намеренно или от волнения?

— Ну что же, — я встал, — пойду, пожалуй, без нас война не закончится.

При этом я чувствовал себя дезертиром: поезда под откос пускать куда легче, чем удержать большевиков от монополии. Хотя бы до ноября, там другая картинка сложится.

— Да, — обернулся я уже у двери, — если вы будете посылать людей на Украину, на Екатеринославщине их примут, как родных. Приезжайте, поможем.

Вышел на дрожащих ногах — ну ее нафиг, всю эту политику с риском для жизни!

Молчавший всю дорогу Лютый поддерживал меня, чтоб не грохнулся, и только на лестнице выдохнул:

— Ничого ж! Саму Спирыдонову побачыв!

Гашек, Розга и Максим сидели на невысоком парапете стенки Морозовского сада и устало наблюдали за суматохой, заметно усилившейся за последний час.

— О! — обрадовался Ярослав. — Никда не думал, же чеканье може быть так тяжко, особенно без склянки пива.

Розга панибратски двинул его локтем в бок:

— Прекрати!

— Он нам все уши пивом и сосисками прожужжал, — пожаловался Максим.

От меня даром что пар не шел, и мысль выпить прохладного пива была как нельзя кстати:

— Придется вас напоить и накормить — в честь удачного окончания разговора!

На следующий день, вычищенный и вымытый, оставив Гашека, Лютого, Розгу и Максима отсыпаться в «Национале», я отправился в Большой театр. Вокруг знаменитого здания торчали патрули латышей, шевелил стволами броневик, все стены украшали разнообразные лозунги.

Сразу же после отчетов ВЦИК и Совнаркома на съезде началась свара: левые эсеры обвиняли большевиков в измене делу революции, а большевики, в свою очередь, проклинали эсеров за попытки спровоцировать конфликт с Германией.

Спиридонова вышла с пакетом предложений: отмена комбедов и продотрядов, ограничение или роспуск ЧеКа, денонсация Брестского мира.

Ох, и грызня началась! Еще немного — и вцепились бы друг другу в глотки. Ораторы, которых мы превосходно видели из боковой ложи (с мандатом от Свердлова нас усадили на козырные ВЦИКовские места), брызгали слюной, пучили глаза, махали руками и все, как один, хлестали воду из графина — только успевали подносить.

Ближе к обеду Свердлов предложил сделать перерыв, а членам ВЦИК собраться для совещания.

Сидевшие в нашей ложе повставали с мест и двинулись на выход — где-то в театре работала столовая для делегатов, но меня последние дни так выжали, что я предпочел посидеть в относительной тишине. Когда тихо открылась дверь, а потом немного в стороне скрипнуло бархатное кресло, я даже не повернул голову. Человек шуршал бумагой и скрипел карандашом, потом затих, подался вперед, разглядывая меня, и после короткой паузы сказал:

— А я тебя помню, по Бутырке. Ты еще на охрану все время бросался.

Пришлось повернуться и мысленно возопить «За что мне это все?»

Острая бородка, худое лицо — образ вполне канонический, не считая гимнастерки вместо шинели.

— Здравствуй, Феликс.

— Здравствуй, Нестор. Как ты сюда попал? Ты же анархист и не делегат?

— Да вот так, пришел в Кремль за ордером, зашел к Свердлову, рассказал о наших делах в Приазовье, слово за слово, и вот я тут.

— Из чего следует вывод, что те документы, которые готовят наши техники, делаются для тебя.

— Вывод верный, но далеко не самый важный.

— Какой же самый важный?

— Практически любой человек с улицы может зайти в Кремль и оказаться тет-а-тет хоть с председателем ВЦИК, хоть с председателем Совнаркома.

— Мы не должны отрываться от народа, Нестор.

— А если это не народ? — я выудил из внутреннего кармана браунинг и показал Феликсу. — Ты понимаешь, что будь вместо меня другой человек, сегодня тут говорили бы траурные речи? Володарского вам мало?

Он смотрел на меня глубоко посаженными, никогда не моргающими глазами, его веки словно парализовало. Черт возьми, а что если слухи о его пристрастии к кокаину не слухи, а правда? Да не может быть, тогда вся верхушка ненормальные!

Молчание затягивалось, я решил добавить:

— Организуй нормальную охрану хотя бы первым лицам. Два-три человека, а не один водитель. Нормальный пропускной режим. Проверка на входе. Или ты думаешь, что контрреволюционеры глупее меня и не догадаются пробраться в Кремль? Еще как догадаются и откроют на вас настоящую охоту.

— Мы ответим решительным подавлением эксплуататорских классов!

— Вот-вот, вас будут убивать по одному, а вы — лупить по площадям. Где будут твои мечты о законности и гуманности, когда начнут расстреливать за одну гимназическую фуражку?

Тут я, конечно, поторопился — по семейной легенде старшего брата моей бабки, гимназиста, расстреляли, приняв за юнкера, в девятнадцатом году.

— А там рукой подать до массового террора, озверения и привычки к жестокости. Под горку-то катиться всегда легче. Этого хочешь?

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Кстати, помнишь, в тюрьме ты проиграл мне американку на желание?

— Помню, готов исполнить.

— Если встанет вопрос о массовом терроре, обещай мне голосовать против.

На заострившимся лице перекатились желваки на скулах:

— Хорошо.

— А чтобы подсластить пилюлю… Орлов, из бывших, в ПетроЧеКа служит?

— Да, под фамилией Орлинский… Откуда знаешь?

— Перехватили несколько сообщений из Киева к Корнилову. Он на генералов работает, составляет картотеку вашей агентуры, с фотографиями. Найдите ее.

Театральный звонок обозначил конец перерыва, Дзержинский встал, тряхнул мне руку и быстрыми шагами удалился, а я остался сидеть.

ВЦИК объявил о достигнутом компромиссе: комбеды упразднить, но продотряды, в которые включат левых эсеров, оставить. Совнарком получает вотум доверия, Брестский мир сохраняется, но работа ЧеКа ставится под контроль Наркомата юстиции.

Вилами, конечно, по воде, но хоть так.

Июль 1918, Москва

Табор наш разросся до десяти человек — нашлись все-таки несколько анархистов, рискнувших променять относительно спокойную и не сильно еще голодную Москву на относительно сытое и не сильно спокойное Приазовье. То ли из природного авантоюризма, то ли из любопытства, то ли все-таки по идейным соображениям.

Лучшим приобретением стал Гриша Максимов — агроном по образованию, прапорщик военного времени, постоянный автор газеты «Голос труда» и, к тому же, анархо-синдикалист — целый кладезь достоинств!

Остальные же предпочли впустую прозябать в Москве, шатаясь между клубами. Бурцев, хоть и относился к анархистам куда лучше большевиков, так и сказал:

— Ваши товарищи путаются в городе без всякого смысла, а если берутся за какое-либо дело, то чаще всего, чтобы не пухнуть с голоду.

— Продают душу за паек?

— Вроде того. Некоторые, правда, от стыда перед другими социалистами.

Я только зубом цыкнул:

— Какое там! Мне десятка три человек перечислили, кто пошел к большевикам работать, да к ним и вписался.

— Есть и такие. И даже среди наших, — согласился Бурцев.

Процесс вполне понятный и естественный: чья власть, того и вера. Большевики в Москве и прочих больших городах подминали все под себя, а основная масса шла за теми, за кем сила. Так было всегда, так будет и впредь. Значит, надо становиться сильными.

Выехали тремя группами: Лютый первым с тремя новичками, следом я с Розгой и Максимом, замыкающим Гашек с двумя — ну, чтобы в каждой было по одному гуляй-польцу. За Сидора я уверен, а за Ярика тем более — вывернется где угодно, даже при том, что надежные документы выправили только нам троим. Новичкам слепили абы что умельцы из анархистов, а вот братьям Малахановым придется обойтись своими.

В поезде я натаскивал обоих: дескать, рабочие московского завода «Дукс», с голодухи перебираются в Александровск, на завод ДюКо. Так себе легенда, особенно если на руки Пашки глянуть и сравнить с Максимом — мягкие, белые, без мозолей. Барские, прямо говоря, руки. Поначалу мелькнула мыслишка представить Розгу беглым офицером, но какой из уркагана офицер? Повадка выдает сразу.

— Не дрейфь, корынец, заправим немцам арапа! — отмахивался Розга, словно мотался через пограничные пикеты по десять раз на дню.

А я все больше стремался — с этой привычкой жить одним днем мы еще наплачемся. В очередной раз заставил повторить легенду, в очередной раз нарвался на легкомысленное отношение, плюнул и полез на верхнюю полку. Еще раз вытащил и просмотрел свои документы — Константин Иванович Андреев, уроженец Больше-Токмакской волости Мелитопольского уезда Таврической губернии, учитель, прапорщик военного времени. Все как надо: реквизиты, фактура, шрифты, конфигурация, печать, на мой непосвященный взгляд — хрен отличишь, но черт его знает, какие там у немцев проверяльщики, и повинтят меня при первом взгляде на документы, поскольку запятая не там стоит и скрепочка неправильная — случались такие истории, правда, лет на двадцать позже.

Бог весть, что там за технари у Дзержинского. Вон, того же Орлова без проверки взял в ПетроЧеКа да еще порадовался, что такой опытный специалист сам пришел работать. Оставалось надеяться, что в технический отдел Феликс не по рекомендациям партийным набирал, а по умениям.

Хотя Феликсу в голову всякое могло взбрести, при его-то лихорадочном блеске немигающих глаз и недосыпе. Остальные виденные мной «вожди» — Свердлов, Ленин, Спиридонова — тоже не лучше, у каждого можно заподозрить нервную болезнь.

Ба! А может, фанатизм и есть психическое расстройство, а они все — недообследованные пациенты? Человек упарывается в некую идеологему (мировую революцию, плоскую Землю, арийскую физику, богоизбранность, нужное подчеркнуть) и с порога отметает любые попытки донести иную точку зрения. Верую, ибо абсурдно — и все тут, никакого критического восприятия. А ментальное здоровье, насколько я помню, подразумевает наличие самокритики. Ну, до определенных пределов, когда она превращается в самоедство и уверенно скатывается в другую крайность.

И чем выше фанатик на общественной лестнице, тем страшнее. Вон, Гашек поминал, как их полковник сбрендил и разослал из Брно во все города и веси секретные телеграммы с приказом «Быстро сварить обед и наступать на Сокаль». У австро-венгерской военной машины хватило ума сообразить, что дело нечисто, но реагировала она в своем придурковатом стиле: нешифрованные телеграммы во внимание не принимать, но адресатам вручать, так как инструкций о невручении не поступало. Но ведь любая бюрократическая машина (а большевики создают именно такую) действует аналогично! Волосы дыбом, если представить такого полковника на вершине иерархии…

Как ни терзался подобными мыслями, но перестук колес убаюкал, и я заснул, не обращая внимания на махорочный дым и портяночные ароматы, частые остановки и рывки с места, бухтение и ругань попутчиков.

Май–июнь 1918, Кубанская область

Видок у его воинства так себе — при всем богатстве Кубани пошить всем хоть сколько-нибудь единообразную форму никак не успевали. А если бы пошили, ничего и не изменилось — студенты и гимназисты к военному обмундированию не способны, без слез не взглянешь.

— Рота, равняйсь! Смирно!

Ну вот, в задних шеренгах ухитрились сцепиться штыками, а краснощекий увалень Курков уронил флягу. И какого черта он ее вообще отцепил с ремня? Единственное, что примиряло Дубровина с командованием такой ротой, так это исчезновение звездочек с погон — по итогам штурма Екатеринодара его произвели в капитаны.

Дождавшись, когда армия, пополнившись жителями кубанских городов и казаками, раздулась до тридцати тысяч человек, Корнилов повел ее в наступление на Ставрополь. Основную массу необученных добровольцев спихнули в Партизанскую дивизию, которой поручили задачу попроще — держать черноморские перевалы и попутно натаскивать пополнение.

Вот этим Дубровин и занимался.

Вместе со вторым офицером роты, прапорщиком Шварцем, направленным в Партизанскую дивизию долечиваться. Несмотря на гражданское происхождение Шварца, он успел хлебнуть боев на Кубани и поучаствовать в Ледяном походе, отчего считал себя крайне опытным офицером.

— Господин капитан! Рота построена! — доложил он, приложив слегка подрагивающую руку к фуражке.

— Добровольцы! — шагнул вперед Дубровин. — Мы получили приказ наступать!

В строю, несмотря на команду «смирно», заволновались и зашептались. Шварц бросил быстрый взгляд на Дубровина.

— Скомандуйте «вольно», все равно они нормально стоять не будут, — улыбнулся краешком рта Дубровин.

— Вольно! И тихо! — добавил неуставное Шварц.

— В Новороссийске стоят корабли нашего флота! — продолжил Дубровин. — С Тамани в Новороссийск пробиваются неорганизованные отряды красных! Мы прижмем их к морю и уничтожим! А затем очистим побережье от незаконно занявших его грузинских войск! Ура!

Новобранцы дружно взревели «Ура!» — пусть необученные, зато с боевым духом все в порядке.

— Артельщикам получить продуктовые, фельдфебелям — патроны! Три часа на подготовку, после чего выступаем!

Дубровин закрыл глаза. Как все радужно представлялось тогда, перед выходом… Против не умеющих организованно воевать красных — почти полноценная дивизия: 1-й и 2-й Партизанские пехотные полки, Кубанский юнкерский, Сводный Кубанский конный, две батареи, инженерная рота.

От которых сейчас осталась едва ли половина.

Красные, несмотря на громадный обоз беженцев, гирями висевший у них на ногах, дрались остервенело, отгоняя кусавших за пятки повстанцев Тамани и раз за разом сбивая заслоны казаков. Необстрелянные и не слишком умелые «партизаны»-добровольцы в лучшем случае могли держаться в обороне, и то в сторонке, не преграждая путь красным. А уж когда в наступающий табор влились матросы с затопленных в Новороссийске кораблей, тем более. По всей дивизии ходили жуткие слухи, как свирепствовали анархистские отряды неких Мокроусова и Щуся: осатаневшие братишки ходили в штыковые в одних тельняшках, с криками «Полундра!» и резались с кубанцами насмерть.

Дубровин еще раз прошелся по пыльной улочке между беленькими домиками окраины, где разместили остатки его роты. Новороссийск Партизанская дивизия не взяла, а заняла после ухода красных, вернее, вошла в уже занятый казаками город. Кубанцы немедленно начали расстрелы, поредевшую роту к ним не привлекали, она зализывала раны — лечилась, чинила обмундирование и амуницию. Ну, насколько это умели выжившие маменькины сынки, резко после боев повзрослевшие и приобретшие злую искорку в глазах.

Квартирьером, хорошо знавшим Новороссийск и встретившим роту, почему-то оказался флотский мичман, с которым Дубровин и Шварц в первый же вечер крепко поддали. Наутро в качестве «наилучшего средства от похмелья» мореман потащил всех в горы, на смотровую площадку. Шварц отказался, а Дубровин, проклиная свою сговорчивость, карабкался наверх, откуда им открылся великолепный вид, от которого капитан даже забыл про больную голову.

— Вон там, видите? — показывал мичман. — Шоссе на Геленджик, за ним цементные заводы и восточный мол. Справа пристани Владикавказской железной дороги…

— Это я знаю, мы же рядом с ними квартируем.

— Мое дело показать, — улыбнулся мичман. — Дальше течет Цемес, болото вокруг нее, собственно город и западный мол.

Дубровин приложил ладонь ко лбу и обвел глазами бухту:

— А что там торчит из воды за молом?

Веселость мичмана мигом улетучилась, он выдавил сквозь зубы:

— Корабли.

— Что-то непохоже.

— Одни мачты. Затопили их. Вон, левее — «Керчь», за ней линкоры «Воля» и «Свободная Россия», дальше крейсер «Прут», ну, бывший турецкий «Меджидие», штук десять эсминцев…

— Товарищи постарались?

— Они, чтобы немцам не отдавать.

— Ну хоть какая польза, — безрадостно хмыкнул Дубровин.

На полдороге обратно их встретил запыхавшийся посыльный с предписанием капитану срочно явиться в штаб за распоряжениями. Распрощавшись с мичманом, Дубровин широким шагом направился к батальонному адъютанту, молясь, чтобы роту не кинули в бой, в нынешнем состоянии она просто не выдержит. Но задачу поставили легкую: с утра обеспечить охранение в районе Цемесского болота.

Вечером, за ужином Дубровин и Шварц порадовались новостям с Востока: Корнилов успешно наступал на Ставрополь, громя отряды Сорокина, а вот приказ навевал нехорошие мысли. С первой же минуты в городе казаки открыли охоту за большевиками, матросами, красноармейцами и просто «сочувствующими». Новороссийск украсился повешенными на фонарных столбах и пристреленными прямо на улице — останавливали, заставляли снять рубаху, а если, паче чаяния, находили выжженую порохом татуировку якоря, кончали на месте. Раненых и тифозных выбрасывали из госпитальных окон на мостовую и рубили шашками. Непрерывная вереница ломовых телег целый день вывозила трупы в море.

В городе осталось до двух тысяч матросов с затопленных и ушедших кораблей — они поверили обещаниям службы в «Русской эскадре», но казакам плевать было на планы Корнилова разжиться флотом. После первого угара матросов, рабочих, жителей поплоше, всех подозрительных хватали и собирали в станционных пакгаузах, куда утром Дубровин и привел роту.

Ее тут же выставили в оцепление, прохаживаясь вдоль редкой шеренги «партизан», Дубровин хорошо видел происходящее: под дулами четырех пулеметов несколько сотен человек рыли широкую траншею. Молодые и здоровые парни копали, сжав зубы, но вдруг один воткнул лопату в землю и оскалился на распоряжавшегося казачьего офицера:

— Ну и что ты сделаешь, контра?

— Копай, сука!

— Не буду, стреляй так!

Офицер молча расстегнул кобуру и прицелился не в голову, не в сердце, а в живот.

Бах!

Казак прошел вдоль рва, нашел двух копавших медленно и тоже прострелил им животы. От такого ранения умирали не сразу, порой мучались по нескольку часов — трое стонали, корчились и ползали в крови и грязи, остальные продолжили рыть.

Один из новобранцев Дубровина сомлел, еще несколько стояли с белыми, без кровинки лицами. Таких стало еще больше, когда закончили копать и начался расстрел: ставили по одному на краю, лицом к траншее, и пускали пулю в спину или в затылок.

— Вашбродь, я же не матрос, я с цементного завода… — жалобно заголосил мужичок в гражданском.

Бах!

Собравшаяся на взгорке неподалеку толпа баб и стариков тихо подвывала, ветер нес пороховой дым и тошнотворно густой запах крови.

Закапывать досталось поредевшей роте Дубровина — почти все гимназисты и студенты, увидев слабое копошение тел в канаве, блевали, а некоторые наладились в обморок. Дубровин сам чувствовал себя на грани, но держался, Шварц тоже, только руки у него тряслись больше обычного. Спас их приехавший проверить состояние роты командир батальона,

— Я требую немедленно сменить нас! У меня уже больше полусотни сомлевших! — резче чем допустимо отрапортовал Дубровин.

— Кисейные барышни! — возмутился подполковник, но все-таки дошел до траншеи.

Вид шевелящейся земли и очередной обморок среди «партизан» не убедили его, но проходивший мимо казак остановился, скинул винтовку с плеча и врезал прикладом по недозасыпанной голове…

— Крак! — скорлупой треснул череп, вывалив розовые мозги.

Рядом свалился очередной «партизан».

— Капитан! Уводите роту на квартиры, или мы останемся без солдат!

— Есть! — козырнул Дубровин.

Самогон на их окраине закончился почти мгновенно — вся рота заливала ужас увиденного, пришлось отправлять денщиков и добровольцев в соседние места.

— В отставку. В отставку, — шептал Шварц, дребезжа стаканом по зубам.

Июль 1918, Екатеринославская губерния

Глухо и скрипуче первым выдавил Белаш:

— Арестован.

— Так он же вартовый? — ахнул я. — Или ушел из варты?

— Не ушел, мы его старались в наказные продвинуть, — куда-то в стол ответил Голик, — а тут ты приехал.

— Не понял?

— Гетманцы перепугались, засуетились, а тут им кто-то донес, что ты с Саввой встречался… — виноватым голосом выдал Задов.

— Та-ак… Где он и что ему грозит?

— Увезли в Покровское, в худшем случае… — замялся Голик, но собрался и закончил: — … в худшем случае повесят.

— А в лучшем, надо думать, расстреляют, — кулаки мои непроизвольно сжались.

Вот ведь, Савва мне родной брат только номинально, сознание у меня XXI века, а тело все равно реагирует.

— Кого еще с ним взяли?

— С ним никого, да только в Покровске десятка три арестантов из наших или сочувствующих.

— А кто выдал, известно?

— У нас на подозрении шесть человек: четверо из кулаков, поп и учитель.

— Та перестриляты их усих та й край! — решительно бахнул Лютый. — Мабуть, ти ж, хто жыдивску роту пидбыв!

Большинство ообрительно угукнуло или кивнуло, один только Белаш отрицательно покрутил головой, да Голик промолчал. Я попытался донести товарищам мысль, что «ответка по площадям» решение скверное, да к тому же, преждевременное — а ну как мы Савву вытащим? — но столкнулся с тяжелым непониманием.

— Зря, Нестор, нельзя с такими миндальничать, — возражал Задов, — они ведь и других выдать могут. А если мы шпионов не накажем, их только больше станет.

Спорили долго, до хрипоты, мои призывы к гуманизму бились, как об стену горох. Не помогали и ссылки на учение анархизма, на скатывание во властнические методы, на необходимость не раскалывать, а собирать сельское общество в единое целое.

Выручил Белаш. Он порылся в своем портфеле (Виктор конспирировался под счетовода) и вытащил потрепанную на сгибах газету «Державный вестник».

— На, вслух давай! — сунул ее Задову. — Вот от сих до сих.

Лева нудным голосом зачитал правительственное сообщение о принятом пару недель назад коротеньком законе «О передаче хлеба урожая 1918 года в распоряжение Украинской державы». Гетман вводил самую настоящую продразверстку и госмонополию, весь хлеб (включая рожь, пшеницу, просо, гречиху, чечевицу, фасоль, горох, кукурузу, ячмень, овес, муку, отруби, крупу, не позабыли даже конопляное семя и разные жмыхи), кроме определенного запаса на пропитание и хозяйствование владельца, подлежал сдаче.

«Твердые» цены, как обычно, подразумевались ниже рыночных, уклонившимся от добровольной сдачи грозила «реквизиция с уменьшением твердых цен на 13%». А в случае нахождения спрятанных запасов — реквизиция «с уменьшением твердых цен на 50%».

Задов дочитал до уголовной ответственности и задумался, просчитывая ситуацию, но Голик опередил:

— Я же говорил! Как начнут отбирать зерно, эти люди побегут к нам!

— Навищо нам таке щастя?

— Затем, что мы станем чуточку сильнее, а наши враги — чуточку слабее. Пусть бегут к нам, а не к врагам.

Большинство собравшихся происходили из селян, привыкших к труду на земле и очень не любивших, когда выращенное отбирает чужой дядя, отчего сугубо практический аргумент Белаша возымел действие.

На всех, кроме Лютого:

— Все одно прыстрелыты!

— Перестрелять всегда успеем, — умерил я пыл соратника. — Нам важнее показать, что возмездие за такое, во-первых, неотвратимо, а во-вторых, справедливо, а не всех под одну гребенку. Поэтому поступить предлагаю так: Виктор займется налетом на Покровское, а вы двое…

Ничего нового я не изобрел, просто взял старенькую идею проверки. Голик и Задов всем шестерым подозреваемым подкинут информацию о «сборе штаба Махно», причем место сбора будет в каждом случае разным, а дальше останется только наблюдать, куда двинутся гетманцы. Ну и наказать предателя — выпороть прилюдно или расстрелять, в зависмости от того, успеем мы Савву спасти или нет.

— Да, это хорошо, — задумчиво покивал Голик. — А то что-то многие в шпионы и провокаторы подались.

— Кто именно, знаешь?

— Из гуляй-польцев Коростелев, Сопляк…

— Это который еще при царе шпионил?

— Тот самый. Леймонский-младший, что взводом в еврейской роте командовал, и другие. Вот всех и припугнем, а кое-кого и перевербуем.

Налет на Покровское, для которого мы собрали все окрестные отряды, подчинившиеся и неподчинившиеся, прошел неплохо — мы во многом повторили предыдущий успех, тем более, что в этот раз нам требовалось не уничтожить гарнизон, а только разгромить бывший волостной полицейский участок, где держали арестованных.

Просачивались под видом крестьян, батраков и колонистов. Пятеро вартовых, решивших на въезде обыскать воз с сеном, получили тупыми тяжелыми предметами по головам, всех шустро повязали и затолкали под духмяную траву. Еще один патруль имел неосторожность нарваться на Лютого:

— Ану, стий!

— Пропустить, пане вартовый! — запричитал Сидор.

— Чого я повынен тебе видпускаты?

— То именыны в мене, пане вартовый! — Лютый полез в торбу и показал горлышко пляшки с первачом.

— Именыны… — задумчиво протянул наказной, переглянувшись с остальными, те усиленно закивали.

— Ага, зараз! — Лютый вытащил и расстелил на ближайшей приступочке тряпицу, выставил на нее бутыль (вартовые дружно сглотнули), краюху хлеба, шмат белоснежного сала, пучок зеленого лука, свежий репчатый, чесночок…

— Петро, швыдко за стаканчыкамы! — показал наказной на ближайший дом.

— Зараз! — и через пару минут мутноватая жидкость щедро полилась из бутылки в стакан, кружку и рюмку с отбитой ножкой.

— Ну, будьмо! — опрокинул кружку наказной, и Сидор тут же наполнил ее снова. — А що ты не пьеш?

— Та жинка, хай ий грець! Як унюхае — хоч святых выносы!

— А ты цыбулькой, цыбулькой заидай, — заржал один из стражников. — Або часником.

Его поддержали остальные, Лютый со страдальческим видом выпил пол-рюмки, закусил луком, налил всем по новой…

Праздник закончился довольно быстро — минут через пятнадцать вартовое панство укушалось.

— Ось добрый первач, навить ногы не ходять… — удивился наказный, лишился чувств и был погружен в подъехавшую телегу.

Примерно так же закончили нести службу и двое вартовых у дверей участка, разве что пили они потихоньку, отворачиваясь от входа и окон.

— Ну, Сидор, давай!

— Пане значковый, пане значковый! — заголосил Лютый и кинулся внутрь.

Пользуясь некоторым замешательством, хлопцы быстро натянули понизу дверных проемов крепкие веревки, слушая причитания Сидора внутри:

— Там! Махно! Сам! У шынку! Я його спизнав, сам з Гуляй-Поля! З револьвером у кишени!

Скрипнул отодвигаемый стул, неразборчиво прозвучал вопрос.

— Одын, одын! Ишов туды, все озырався, зараз у кутку сидыть!

Внутри загрохотало, затопали сапоги, наружу ломанулись вартовые… Куча-мала у самого порога образовалась мгновенно, ребята несколько раз взмахнули рукоятками пистолетов — тюк! тюк! — и через окна и двери полезли внутрь.

Глухо бахнул одиночный выстрел, послышалась возня, пара ударов, падение тела.

— И шо це воно таке? — остановился у ограды участка высокий, с кустистыи бровями и уныло обвисшими усами селянин.

— Та все добре, дядьку, там арестантов бьют.

— Тю… — махнул рукой прохожий и двинулся дальше.

Действительно, эка невидаль.

По сигналу Белаша подкатили телеги с сеном, выгрузили сомлевших вартовых, погрузили оружие и арестантов, закидали сеном и потрюхали в сторону Коломийцев.

На опушке тамошнего леса ждала группа прикрытия — несколько тачанок с «максимами». Я ходил меж них в полностью расстегнутой рубахе, время от времени похлопывая лошадей по крутым шеям, хлестал травинкой по сапогам, вглядывался в пылающую от зноя степь. Только за бричку не брался, одного раза хватило: покрытые черным лаком деревяшки обжигали не хуже, чем нагретые солнцем кожухи пулеметов.

Службу гетманцы несли так себе, только через полчаса, когда спохватились, что участок разгромлен, в селе начался эпический шухер — выстрелы в воздух, общая тревога, кто-то даже сдуру звякнул в набатный колокол, но быстро унялся. Еще через полчаса, когда возы добрались до мостика через Волчью, на дороге появилось большое облако пыли — погоня!

— Эй, хлопцы! Тачанки в лес, чтоб мост под прицелом был!

Вокруг засуетились, заржал конь, повозки сдвинулись вглубь, за подлесок. Несколько человек прикинули сектора обстрела и подрубили кусты — тронь и упадут. Я потащил сорочку через голову — жарко, нестерпимо жарко, до звона в ушах!

Телеги с сеном неспешно переправились через речку, протрюхали вдоль опушки и скрылись за леском. Тут же из них вылезли спасенные, расхватали оружие вартовых и под командой Белаша, цепью, двинулись к нам. Впрочем, их помощь не потребовалась — когда полсотни всадников сгрудились перед мостком, по ним ударили три пулемета вперехлест.

Ух, как они кинулись врассыпную!

Савва ушел на нелегальное, его семью заблаговременно вывезли в Таврическую губернию и спрятали в Новоспасовке, так что каратели, приехавшие за ними в Гуляй-Поле, со злости сожгли его пустую хату и перепороли человек двадцать, а двоих все-таки расстреляли «за хранение оружия».

Буквально через два дня тот же отряд, наполовину из вартовых, наполовину из мадьярских гусар нагрянул на один из хуторов, где «собирался» наш штаб, о чем сообщил примчавшийся в соседнее село босоногий мальчишка. Весть дошла до нас к вечеру.

— Ну и кто?

— Прокоп Коростелев, — в один голос ответили Голик и Задов. — Сейчас будем изымать и судить.

— Э, нет, торопиться не надо, торопиться не надо… Мадьяры наши гости. Важно встретить, важно полноценно вломить. Да? Торопиться не надо.

Вскоре не только Коростелев, но и десяток других подозреваемых узнали, что «штаб Махно» переменил дислокацию и назначил новую дату сбора, на который прибудут эмиссары из России.

Два дня мы стягивали к хутору Вербовскому отряды и пулеметы, прятали их в балочках и рощицах, под густой пропыленной зеленью, промеряли расстояния. Белаш возил линейкой по карте, высчитывая, откуда и сколько может прибыть подкреплений, как лучше заблокировать дороги. Командовать поставили Трофима Вдовиченко, последние месяцы нелегально проживавшего в Бердянске и вышедшего на связь сразу же, как услышал о моем появлении. Я же мотался по уездам с Лютым и в деле участия не принимал — так решил штаб.

Паутина наша, которой мы оплетали весь район, постепенно оживала и наполнялась новыми людьми, в ее развертывание я вбухал все известные мне методы конспирации и связи, которые вступали в острое противоречие с принципом сетевой структуры. Конспирация требовала, чтобы в ячейках знали только своего руководителя, но удар по верхушке иерархической структуры выводил всю ее из строя. Создание широкого, массового подполья диктовало иной способ, с более разветвленными связями, когда провалы затягиваются сами, без понуканий сверху — при потере одного человека на его место тут же встают другие. Пришлось искать компромисс и рожать некий гибрид, в надежде, что он возьмет от обеих схем лучшие качества, а не их недостатки.

По ходу подготовки засады на карателей наши заставы поймали и самого Коростелева, повязали и доставили прямо в руки Голика и Задова, где он сразу же «раскололся до пупа». Прокоп признался, что под видом охотника мотался по уезду, собирал сведения и передавал гетманцам и австрийцам, а также вербовал новых агентов и получал за это неплохие деньги.

Еще наши контрразведчики вытрясли из него, что вовлек его в дело как раз Леймонский-младший, но это запросто могло оказаться наговором, дабы избежать ответственности. Еще он сдал целую группу, выслеживавшую нелегалов и стучавшую властям, по большей части из приезжих. Оседали они в крупных селах, вербовали рабочих и крестьян из зажиточных и кулацких семей, а для разъездных дел — мелких торговцев, преимущественно евреев.

Обо всем этом Голик рассказывал в переплетенной лозой беседке. Ночью прошел долгожданный дождь, сквозь филигранно вырезанные виноградные листья пробивались лимонно-желтые лучи, а мы трескали первые, еще розовые арбузы, обливаясь соком и сплевывая семечки. В разгар пиршества вернулись Белаш и Вдовиченко, Виктор тут же ухватил дольку и, дирижируя ей, доложил об успехе засады:

— Трофим пулеметы в копнах спрятал и две косилки пустил, вроде как сенокос, а на них по «люйсу». И так хитро расставил, что всех положили, до единого!

— Огневой мешок называется, — оторвался от своего куска Вдовиченко и вытер усы.

— Цилый ескадрон мадяр! — вгрызаясь в сладковатую мякоть возбужденно подтвердил Лютый, отпросившийся у меня в бой.

— Как первые выстрелы раздались, косильщики спрыгнули и побежали, вроде испугались. Да только их помощники при косилках и пулеметах остались, так что как мадьяры шеренгой развернулись, им в бок «люйсы» и ударили.

— Вони нас атакуваты намагалыся! Лизуть и лизуть, лизуть и лизуть! И чого лизуть? Що в ных, своих кладовыщ мало?

Виктор набросал схему боя и размещения пулеметов, над которой собрались все командиры. Крутили, вертели, прикидывали, можно ли сделать лучше, как это сработает в других условиях, где проще всего…

Ба-бах! — грохнуло во дворе.

Все вздрогнули — что за черт, кругом наше охранение, часовые у крыльца, кто стрелял?

Лютый, чтоб его! Он вернулся в прохладную хату с земляным полом с закатанными рукавами, запихивая револьвер с дымком в кобуру.

— Чего стрелял?

— Прокопа закинчыв.

У Голика перекосилось лицо — наверное, после чистосердечных признаний он намеревался сделать из Коростелева двойного агента или учудить еще какую оперативную комбинацию, но все планы рухнули от единственного выстрела.

Ох, как я наорал на Сидора!

Мы — защитники революции и трудового народа, а не чекисты! В каждом случае мы должны разбираться тщательно, как делали в декабре, в Александровске! Никаких произвольных расстрелов!

— А що ж з цымы гадамы робыты?

— Судебные комиссии создавать. Только коллективное решение, и смерть в исключительных случаях.

По итогам бурного обсуждения родился приказ — в каждом отряде создать тройку для рассмотрения подобных дел, из числа наиболее уважаемых и справедливых бойцов. И вторую тройку — для проверки и выявления вражеской агентуры. Кое-какие наметки у Голика и Задова уже были, люди под это дело тоже, вот пусть ставят на массовую основу.

Да только не успели.

Штабное ядро в полторы сотни человек при небольшом обозе и трех десятках пулеметов (максимах, шварцлозе и люйсах), из которых две трети старались не светить, кочевало от села к селу, ревизуя местные отряды и взбадривая население. До разоружений не дошло — все так или иначе принимали наше руководство, с оговорками или без. Вынырнули из неизвестности Белочуб, Вертельник, Тарановский и многие другие. Гашека с его дивной легендой колониста-идиота мы угнездили в Екатеринославе и пристроили рассыльным в газету «Приднепровский край».

Под конец месяца мы остановились в Темировке, километрах в тридцати от Гуляй-Поля. Вдовиченко определил всем позиции на случай тревоги, расставил вокруг деревни патрули и секреты. Бойцы после недели постоянных разъездов, наконец-то завалились спать не на попонах или охапках сена, а в нормальных домах, на подушках. Заснул и я, но еще до рассвета меня разбудил Белаш — патруль захватил человека, шлявшегося около Темировки. Шатался бы он днем — внимания не обратили, а вот ночью слишком подозрительно.

Его опознали как помещика Цапко, владевшего усадьбой неподалеку, возле колонии Нойфельд, и хотели шлепнуть на месте. Однако, неустанное внедрение в головы бойцов начатков дисциплины дало свои плоды, и его повлекли к Голику, но перепутали и притащили ко мне.

— Господин Махно, так я к вам шел! У нас свадьба, надо с утра ехать венчаться, а через Темировку без вашего разрешения никак, — искательно заглядывал мне в глаза бледный то ли от испуга, то ли от предрассветных сумерек Цапко, одетый в клетчатый «охотничий костюм».

— Можете ехать по объездной. Эй, хлопцы, как Голик его расспросит, выведите гражданина за околицу и отпустите.

Возражений не последовало — Цапко был одним из немногих, кто не душил своих работников и не злобствовал после прихода австрийцев. Но чисто из осторожности мы подняли отряд и досыпали вполглаза, одетыми и при оружии.

И не зря — примерно через полчаса застрочил один из «люйсов», а ему в ответ с двух сторон деревни ударили чужие пулеметы. Пули со свистом срезали ветки с тополей у хат, хлопцы по командам старших сразу же побежали на свои места, следом я с Лютым, определиться кто, сколько и откуда атакует.

Деревню обкладывали цепи мадьяр — гонведы двигались перебежками, причем во все подозрительные места сперва кидали гранаты.

— Вразнобой, прицельно, огонь! — прокричали слева и канавы на околице взорвались грохотом винтовок.

А мадьяры как шли, так и надвигались — две-три прорехи в передней цепи немедленно заполнили бойцы из второй или третий.

— Хорошо идут, надо их остановить…

Тут же, словно меня услышал, загрохотал справа «шварц» на треноге, первые несколько секунд вроде ничего не происходило, а потом в цепях появились и поползли в стороны разрывы, солдаты опрокидывались назад или плашмя падали на стерню, не выпуская из рук винтовок.

Еще минута — и гонведы залегли, сосредоточив огонь на нашем пулемете, а еще через минуту ранили обоих, наводчика со вторым номером. Пришлось отступать через дворы на противоположную сторону, едва успев подхватить пулеметчиков с их оружием. По дороге попался Вдовиченко, распоряжавшийся в деревне, я закричал ему:

— Трофим, гони тачанки на горку к Малой Темиревке, оттуда разом им во фланг!

— Понял!

Рядом упал боец, чуть поодаль второй, цепи мадьяр приближались к околице, все так же швыряя вперед гранаты.

— Учитесь, хлопцы, как воевать надо!

— Ничего, — хладнокровно бормотал Белаш, — ничего, тачанок дождемся, выбьем…

— Виктор, возьми человек тридцать бойцов, вон каменный дом, держите его!

Сам же побежал, пригибаясь, вдоль наших позиций, стаскивая наиболее рьяных в канавы и другие укрытия. Сзади топал Лютый, время от времени паливший в сторону венгров. Вдовиченко успел распорядиться насчет тачанок и подтянул остальные пулеметы, но пока в дело не пускал, ждал.

А каждая минута ожидания несла с собой раненых или убитых, несмотря на постоянные крики «В укрытия!» или приказы отходить перекатом, слишком уж плотный огонь вели венгры. За время боя к ним подтянулась рота подкрепления, деревню взяли в клещи и простреливали насквозь, почти каждый наш боец не только отбивался, но и тащил за собой раненого.

— Ползком! Только ползком!

Почти все жители попрятались по хатам или погребам, но некоторые помогали нам вытаскивать товарищей, несмотря на пули, прошивавшие всю деревню насквозь. Где-то смертно визжала собака, через дом в конюшне обезумела лошадь и разносила денник в щепки.

Вскрикнул Трофим — пуля попала ему ниже бедра и прошила обе ноги навылет — и рухнул, как подрубленный.

— Сидор! Бери Трофима на плечи и тащи через гору к обозу!

Надо было перебежать через главную (и самую широкую) улицу деревни, но десять человек при трех раненых — отличная крупная мишень, которая только увеличилась, когда к нам прибились два пулеметных расчета с «люйсами».

— Патроны есть?

— По два диска, батько!

— По команде, в обе стороны улицы, на кого бог пошлет. Остальные — взяли раненых, по команде рвем на ту сторону! Огонь!

Взревели пулеметы, а мы, сколько было сил, помчались через пыльную и колдобистую дорогу и свалились в канаву под забор. Пулеметчики плюхнулись следом, отстреляв по диску. В годы моей молодости это называлось «переход улицы по-бейрутски», когда человек бежал и беспорядочно палил с двух рук из «Узи», чтобы снайперы попрятались от шальной пули — метод сработал и в Приазовье.

Люйсисты сменили диски на полные, вторые номера выгребли последние патроны и набивали опустевшие. Еще минут двадцать такого боя и у нас кончатся патроны, а до обоза, где их можно пополнить, еще бежать и бежать.

Но внимание гонведов переключилось на каменный дом, где засел Белаш с товарищами, простреливая перекресток на все четыре стороны. Венгры подтягивались поближе, чтобы забросать дом гранатами, вот тут и выкатились на горку тачанки.

Десяток пулеметов, обгоняя сам себя, застрочил залпом, увлеченные боем в деревне мадьяры проворонили направление (и вообще не ждали, что у нас так много пулеметов), замерли, дрогнули, залегли, а потом поползли и побежали обратно.

— Жаль, конных у нас мало, — все пытался привстать в тачанке Вдовиченко. — Ось бы всех порубали!

— Не увлекайся, к ним рота уже подошла, а сколько еще может подойти, мы не знаем, — охолонил его Белаш.

— Точно. Так что грузим всех и отходим быстро-быстро.

Трофейное оружие мы втихую оставили тем, кто нам помогал, наказав говорить на расследовании, что мы все увезли с собой. За это деревенские обязались похоронить всех убитых — и три десятка венгров, и десяток наших. Раненых у нас насчиталось тридцать восемь, но половина от лечения отказалась, остальных сдали в близлежащую колонию Нойфельд, где проживали меннониты. Эти в военные дела не суются из принципа и не выдадут.

Там же мы не поленились заехать в усадьбу Цапко посмотреть на свадьбу — ни ее, ни самого помещика там не оказалось, зато работники и прислуга наперебой рассказывали, что у них ночевала рота мадьяр.

— Ну ничего, — зловеще прошипел Задов, осторожно трогая раненую руку, — пусть попробует еще раз сюда сунутся!

В качестве возмездия мы конфисковали все брички и лошадей, оставшиеся в усадьбе — на замену двум нашим пострадавшим в бою тачанкам и четырем убитым лошадям.

Трофим очень страдал от того, что не мог ходить сам, но привезенный к нему врач после осмотра и чистки ран заверил, что все затянется через две недели, главное, не тревожить ноги и регулярно менять повязки.

Весть о разгроме карателей поползла по району одновременно с появлением гетманских «продотрядов», подпертых немецкими и австрийскими штыками. Мгновенно вырос поток сведений от добровольных информаторов, Белаш и Голик составили карту расположения оккупантов.

Пока меня с товарищами не было в районе, в свои усадьбы вернулось изрядно помещиков и крупных кулаков, причем немецкое и австрийское командование ставило к ним для защиты сводные группы из пехоты и конницы. Наши многочисленные отряды по мелкости своей не могли с такими «гарнизонами» справится, но все грозило измениться в ближайшие дни.

Вдовиченко, сидя на лавке и придерживая два костыля, возил пальцем по составленной разведкой карте, а потом выдал:

— Если снести гарнизоны вот здесь и здесь, остальную мелочь будет куда легче уничтожить.

— Или они сами удерут, — кивнул Белаш.

— Или сами, — согласился Трофим. — И тогда у нас получится вот такенный свободный участок с центром в Гуляй-Поле.

Однако приступить к операциям мы не успели: среди бела дня в Киеве на Липках, всего в километре от Крещатика, бомбой разорвало в клочья главнокомандующего оккупационной армией на Украине, фельдмаршала Эйхгорна. Арестованный прямо на месте террорист назвался левым эсером Борисом Донским и заявил, что исполнил смертный приговор, вынесенный ЦК партии. Немцы по всей Украине как с цепи сорвались: брали заложников, устраивали карательные рейды, разносили деревни из пушек.

— А знаете, хлопцы, — задумчиво отложил газету с сенсацией Белаш, — это нам на руку.

— Почему?

— Ну, так бы они сидели в гарнизонах, а сейчас к нам в руки сами придут.

Август 1918, Екатеринославская губерния

— Когда, не выдержав глумлений и издевательств, не выдержав железного гнета и неслыханного грабежа, — Боря Вертельник зачитывал нам эсеровскую листовку, — трудовое крестьянство с оружием в руках поднялось на защиту своих прав, тогда по приказу Эйхгорна сметались артиллерийским огнем с лица земли целые деревни, удушливые газы пускались в леса, где скрылись партизаны, во всех городах совершались публичные казни, заработали вовсю полевые суды. Палач не щадил женщин, детей, стариков. Неисчислимы преступления фельдмаршала Эйхгорна перед трудящимися массами Украины, огромны преступления этого верного холопа буржуазии перед народной революцией. Теперь он убит.

Боря опустил желтоватую бумагу с поплывшими из-за плохой типографской краски буквами и нахмурился:

— Это где это они удушливые газы пускали?

Голик пожал плечами, Задов неопределенно хмыкнул. С артиллерией-то вопросов не возникало: второй месяц вдоль правого берега Днепра разгорались восстания. В Триполье, всего в сорока верстах от Киева, действовали отряды некоего атамана Зеленого, в Холодном Яру между Черкасами и Кременчугом — братьев Чучупака, но сильнее всего жахнуло под Звенигородкой и Таращой. Восстание от Белой Церкви до Черкас размахнулось так, что нам впору завидовать: слухи говорили, что у повстанцев в строю чуть ли не пятьдесят тысяч при полутора десятках орудий и двух сотнях пулеметов. Во всяком случае, немцы стянули против них три дивизии с броневиками и самолетами, чтобы отжать к Днепру и уничтожить. Уже две недели, как Голик отправил к ним связных с предложением пробиваться в наш район, но до сей поры ни ответа, ни привета.

Мы же только что вынесли на пинках немецко-гетманский гарнизончик Краснополья, центра одноименной волости, и прикидывали, как бы нам провернуть такой же фокус в Жеребце.

По крыше сенного сарая колотил летний ливень, а мы в одних рубахах кто сидел, кто лежал вокруг колоды, на которой лежал листок со схемкой.

— Речки там невеликие, но сходятся углом, если в него зажать, то может неплохо получиться, — раздумывал Вдовиченко.

Скинувший счетоводскую фуражку Белаш вторил ему:

— Скрытно подойти, шугануть, а не том берегу пулеметы поставить…

— Ну, положим, варта побежит. А немцы?

— Пушечку бы нам, хоть одну…

Но с пушками пока все плохо. То есть оставленные «на хранение» частично уцелели, даже полуразобранные броневики так и валялись на заводиках Гуляй-Поля, но едва мы вытащим орудия на свет божий, как мобильность тут же помашет нам ручкой. А мы себе такого позволить не могли.

Modus operandi у нас пока складывался так: по району раскидано десятка два-три малых групп, насыщенных пулеметами. По приказу вокруг них собирается большой отряд из местных на подводах и быстро двигается в указанное место. Туда же прибывают отряды из других волостей, все вместе душат относительно крупный гарнизон и обратным порядком рассеиваются, хрен догонишь. Все по заветам партизанских движений ХХ века: днем — мирные абрикосы, ночью — вооруженные урюки, грядки в огороде тщательно политы маслом.

На этих небольших операциях мы натаскивали «ополчение», добывали оружие, патроны и распространяли наше влияние все шире и шире. А вот взятие Жеребца могло стать своего рода переломной точкой: там железная дорога из Александровска на Волноваху. Даже несколько часов контроля над ней могли доставить оккупантам изрядный головняк, а нам — возможность серьезно поживиться воинскими грузами.

— Дорога однопутная, костыли повыдергиваем, никто не приедет, — потыкал в схемку Белаш.

Вдовиченко вроде как согласился, но тут же возразил:

— Зато прискакать могут.

— А прижимать много сил надо, иначе вырвутся.

Отошел в сторонку, все равно сейчас у меня никаких мыслей, пусть стратеги наши подумают. Прислонился к стойке ворот сарая — ливень перешел в теплый дождик, но все равно соваться наружу не хотелось. Так и стоял, наблюдая за летней кухней, где увязанная платком бабуся учила готовить товарища Махно. Нет, не меня, а мою половинку — Махно Татьяну Александровну, в девичестве Ольшанскую. Ее мы, от греха подальше, эвакуировали из Великомихайловки после налета на Покровское и сейчас она выполняла в отряде обязанности писаря и санитарки.

Улыбаясь всеми морщинками, бабуся ворковала на упоительнейшем суржике:

— Ось дивись, яйца разведи молоком, додай масла, соли и всыпь стильки муки, щоб тисто лилось, спробуй сама.

Венчик из очищенный пруточков заскреб по миске, а я все смотрел на босоногую Татьяну, на прыгающий завиток волос над шеей. Смотрела и бабуся, вытирая руки передничком:

— Добре, добре. Така гарнесенька дивчынка, человик у тоби такой важный, надо добре готовить.

Сзади негромко спорили, а старая и молодая так и работали, дымилась печь, в которой потрескивали дрова, дождь потихоньку ронял последние капли. Когда в большой посудине горка налисников — блинчиков с творогом — выросла так, что грозила обвалиться через край, бабуся повернулась к сараю:

— Хлопци, идить ести, поки гаряче!

Повернулась и румяная от жара Татьяна, встретилась со мной глазами и вспыхнула еще больше, а меня так просто прожгло от макушки до пяток острым счастьем.

Второй раз звать никого не потребовалось — еще вчера все убедились, что бабуся готовит умопомрачительно, весь штаб рванулся к дощатому столу на четырех вкопанных столбиках. Расселись, расхватали блинчики, не дожидаясь, пока бабуся слазает в погреб, дули на них, обжигались, лезли за следующим…

Один Лютый от налисников отказался, у него свое счастье — доедал оставшиеся с утра порубленные огурцы, заправленные травками и сметаной, вымакивая юшку ржаным хлебом.

Бабуся поставила рядом с быстро пустеющей посудиной глечик, увязанный тряпицей:

— А ось вам киселя з тютины до налысныкив.

Кисель из шелковицы, чуть сладкий, слегка кисловатый к горячим блинчикам — это ли не сказка?

Бабуся стояла чуть поодаль, смотрела, как мы уминаем, держала руки под передником, потом ее выцветшие голубые глаза повлажнели, она смахнула непрошенную слезу уголком платка и ушла в хату.

После еды планирование застопорилось: свежих идей больше не поступало, а несвежие признали негодными и решили дать отлежаться, вдруг еще что в голову придет. Часть штаба осталась на хуторе, часть отправилась в разъезды — кто в ближайшие отряды, кто для встречи с информаторами, а кто просто до базара на станции, послушать и прикупить всякого нужного.

А кто — по городам и весям, восстанавливать структуры Приазовской республики. Война войной, но если мы вытесняем гетманцев и оккупационные власти, то образуется пустое место, как любили говорить наши журналисты, «вакуум власти». Такой вакуум неизбежно заполняется чем угодно в диапазоне от дичайшего бардака, когда каждый каждому враг, до свирепой диктатуры местного масштаба. Так что пусть лучше нашими Советами — люди, в них работавшие, в большинстве своем никуда не делись, опыт функционирования есть, осталось восстановить связи и кое-где подпереть наше теневое самоуправление вооруженной силой.

Ездили, говорили, убеждали, иногда стращали противников, многажды попадали в проверки документов, но сделанный в Москве паспорт на Константина Ивановича Андреева работал на отлично. А еще работала молва — командиры отрядов для поднятия собственного авторитета частенько утверждали, что батька Махно как раз у них. Оттого волость от волости сильно отличались представлениями о моей внешности. Например, в Приютенской считалось, что я «ростом в три аршина — экая махина!», в Басанской уверяли, что «у Махна по самы плечи волосня густая», а в Конских Раздорах твердо знали, что «он в такой натуре кулак держит, что если раз вдарит — никто на ногах не устоит». Волосы мне приписывали от иссиня-черных до соломенных и даже до лысины, глаза легко гуляли от голубых до желтых кошачьих, рост вообще менялся от деревни к деревне. Не говоря уж про совсем дикие слухи что у меня «черный глаз», от которого молоко киснет и кони дохнут, всеведение, оборотничество и так далее.

Все эти описания имели слишком мало общего и с тюремной карточкой, заведенной на Махно до революции и попавшей в руки гетманцев и немцев, и со мной нынешним. А выписанные харьковскими кооператорами бумаги агента по закупкам дополняли конспирацию.

Вот так ехали мы с Лютым из волостного села Заливное, где встречались с «ушедшим в подполье» председателем Совета. Впрочем, мужик он толковый и уважаемый, так что многие и при немцах обращались к нему за помощью, да к тому же он сумел сохранить почти весь архив, а распущенный отряд самообороны по его команде попрятал на подворьях никак не меньше двухсот винтовок и, как я подозревал, несколько пулеметов. Короче, как в старом анекдоте — при сигнале о переходе на легальное положение останется только вывеску поменять.

Оттуда отправились в Воздвиженку, а по дороге встретили на дороге бредущего нам навстречу Розгу. За последний месяц Паша Малаханов нашел себя в мелкой торговле вразнос. Или, как называли таких в зоне ответственности ЧеКи, стал спекулянтом и мешочником, но здесь, в Гетманате, к этому роду деятельности относились спокойно. Вот он и путешествовал по району с запасом мелочевки — иголок и булавок, лент и пуговиц, ниток и перьев для письма. Отличное же прикрытие, лучше не придумаешь, разве что выделялся малость среди занятых таким промыслом местных евреев — ну так в сытое Приазовье набежало немало народу из других краев. Вот он и разносил наши послания и тоже собирал информацию, а то мог и телеграмму дать, знакомства среди телеграфистов имелись. При его изворотливости и артистизме просто великолепный агент.

— Здорово, Нестор! Вы куда, в Воздвиженку?

Лютый натянул поводья, бричка остановилась.

— Ага, в нее.

— Пока не суйтесь, там церковь догорает.

— Что ты опять натворил???

— Ничего…

До Воздвиженки мы все-таки доехали и застали на месте церкви головешки, а на рожах селян — отсутствующее выражение. После расспросов наших людей, история нарисовалась просто изумительная: сельский сход в который раз пытался разрулить мелкую проблемку с межеванием, но тут приперся Розга.

Поначалу он хотел просто торгануть — толпа же, все покупатели сами собрались в одном месте, но послушал разговоры…

Селяне, не очень понятно с чего, весьма озаботились сохранностью церковной утвари, вот Розга и принялся в шутку подначивать. Дескать, налетит банда, все золотое и позолоченное похватает! Или того хуже, нехристи австрийские реквизируют без разбору все от придела до придела, молись потом на ободранный алтарь!

Поначалу перешептывались, зыркали по сторонам, чесали в потылицах, бульон общественного мнения закипал, не хватало лишь щепотки соли. Бросил ее Розга или кто другой, неважно, мысль вспыхнула и озарила всех собравшихся — надо спасти! А как спасти? Да разобрать по домам и попрятать!

А идея, овладевшая массами, как известно, становится материальной силой. И весь сход, кулаки и батраки, зажиточные и незаможники, бабы и детишки, чуть ли не с местными евреями, ломанулся в церковь, которую за полчаса обглодали до костей, как пираньи неосторожно зашедшую в воду корову.

Растащили все.

По селу от церкви бежали люди, прижимая к груди добытое — сосуды, брачные венцы, иконы в окладах, дароносицы, лампады, напрестольное Евангелие, кадила. Опоздавшие волокли хоругви, подсвечники и парчовые облачения.

Не оставили ничего, унесли даже ложечку для причащения.

Но когда первый угар прошел, добрые самаритяне задумались — а что дальше-то будет? А ну как накажут всех поголовно? Вот и спалили церковь, чтобы покрыть общий грех. Нету тела — нету дела, как говорили менты в мое время. И не знаешь, смеяться тут или плакать.

В Воздвиженке, не считая сгоревшей церкви, при разговоре о которой даже советский актив прятал глаза, дела обстояли похуже, чем в Заливном, но вполне терпимо. Есть люди, есть малость оружия, прогетманских говорунов заткнуть можно одним махом.

Как обычно, после возвращения из поездок, меня ждала куча новостей. Самая неприятная — эсера Бориса Донского публично повесили на Лукьяновской площади в Киеве. Как говорили очевидцы, до последнего момента он сохранял полное спокойствие. Еще бы, эсеры распространили его предсмертные записки, так выяснилось, что его схватили на месте теракта не случайно, Борис сдался вполне осознанно. Мотивацию свою он еще при подготовке акта изложил в письме в ЦК — «Если я уйду, дело потеряет половину смысла. Террорист должен остаться, открыть себя. Этим унижается то аморальное, что есть в убийстве человека человеком». Вот так вот, двадцать четыре года парню.

Вторая новость не сказать чтобы сильно приятная, но неплохая — через Федора Липского, при всех властях бессменно работавшего стрелочником в Пологах, екатеринославские большевики передали мне личное (!) приглашение от Винниченко (!) на поговорить.

Те силы, которые не участвовали в прямой вооруженной борьбе с гетманцами и оккупантами, все лето, как сказал бы Розга, шерудили рогами. Левые эсеры встречались с членом Центральной Рады Шаповалом, Петлюра — с Крестьянским союзом (он же «Селянска спилка»), эсдеки — с Винниченко. Подпольно конферировали партийные ячейки, тайно совещались влиятельные в регионах деятели, негласно проводили собрания земств, полулегально съезжались кооператоры.

Понемногу, как кристаллы в солевом растворе, росли теневые структуры оппозиции. Ну прямо как у нас — сменить вывеску и вуаля, Центральная Рада снова на коне. А в Приазовье, за вычетом разве что крупных городов, то же самое делали мы, только в форме Советов. Вот товарищ Винниченко (да-да, член УСДРП, а впоследствии вообще компартии) и возжелал наладить взаимодействие.

Август 1918, Екатеринославская губерния

Заведение возле городской управы крахмальными скатертями и вышколенным персоналом не блистало, но было явно выше простонародного уровня. И посетители тут повыше рангом, чем в едальнях на Озерном базаре — мелкие военные и гражданские чины новой державы, маклеры, газетчики и прочая гоноровая публика, которой не по чину рестораны в гостиницах «Европа» и «Бристоль».

Звякнул колокольчик на дверях, с видом хозяина вошел упитанный вартовый в мундире доброго сукна со всеми положенными отличками — звездочками на воротнике, тризубом на рукаве, кокардой на фуражке. Настоящий хозяин тут же кабанчиком метнулся встречать дорогого гостя, кланяясь и всем организмом выражая неописуемое счастье видеть такого шановного пана.

Ради визита в заведение одетый в крахмальную сорочку с бабочкой Лютый поморщился и со зверским выражением оттянул пальцем режущий шею твердый воротничок. Жест его заметил вошедший, чуть дернулся, малость побледнел и осторожно направился к нашему столу.

— Сидайте, пане добродию!

— Здоровеньки булы, пан?

— Бондарь, Яков Бондарь, — представился я.

Петр Шаровский уселся и, глядя на Лютого, тоже потянул себя за ворот мундира, а потом вообще расстегнул верхний крючок. Официант немедленно поставил перед ним тарелку борща и стопку горилки — уже успели изучить вкусы.

— Что за звание? — я кивнул на звездочки.

— Бунчужный, вроде как фельдфебель, — не слишком охотно объяснил Шаровский.

— Выслужывся? — исподлобья глянул Лютый, шевельнув рукой в сторону Петра.

Лицо-то Шаровский держал хорошо, а вот тело не очень — вздрогнул и поспешил отбояриться:

— Назначили. Я же всю канцелярию волоку, вот и…

— Это хорошо. А скажи-ка, что там за слухи насчет тысяч большевиков из Киева на пароходах?

— Повстанцы, из Таращи, — неохотно начал Шаровский, но понемногу ускорился, — отряд с артиллерией, с пулеметами, хорошим обозом, дисциплинированы, есть офицеры. В селах никого не трогают, не грабят… Куда идут, неизвестно.

— Названия пароходов узнать можешь?

— Так в телеграмме было.

— Какие планы у гарнизона, тоже. Только быстро, не обижу, — я украдкой показал Петру золотой кругляш империала.

— Я швидко! — он в две секунды дохлебал борщ и подорвался на выход, не обращая внимания на обалдения хозяина «А деньги?»

— Не турбуйтесь, шановный, вин повернеться. А колы ни, мы заплатымо.

Справился Петр действительно пулей, минут за десять, и эти десять минут мы понервничали — а ну как приведет стражу? Но Голик неплохо его выдрессировал и отбил дурацкие мысли соскочить с крючка.

— Все так, таращанцы. Их немцы к Днепру прижали, они прорвались. Часть переправилась у Триполья, часть захватила пароходы.

— Сколько их? Названия пароходов?

— Всего тысячи две-три, до пятидесяти пулеметов, три или четыре орудия. Пароходы «Ваня», «Мукомол», «Стрела» и «Чаровница», — зачитал он названия по бумажке и, не дожидаясь следующего вопроса, продолжил: — Канев обошли по протокам, Черкассы проскочили ночью. По гарнизону приказ выставить батареи по берегу, но где, не знаю.

Если они сплавляются к нам, а не рвутся через Левобережье в нейтральную зону, то, значит, посланцы Голика до них добрались, и надо таращанцев встречать. Золотой перекочевал в карман бунчужного, а мы через Гашека собрали нашу екатеринославскую ячейку, которой я вывалил на голову все эти новости.

— Да как их встретишь?

— Пароходы на пристанях есть? Захватить небольшой, но быстрый, выйти им навстречу, довести, скажем… — я прикинул карту губернии, — до Вороновки, там немцев точно нет, а если припрутся, то на полуострове обороняться легче.

Решили действовать двумя пароходами, для гарантии, чтобы можно было обшаривать островки. За оставшееся до вечера время собрали всех, кого смогли в боевые группы, с ними вызвался идти Лютый. Я же выехал обратно, поднимать наших и стягивать отряды к Вороновке для торжественной встречи. Ну и блокировать дорогу.

Поезд бодро стартовал с Екатеринославского вокзала, через два часа проскочил Синельниково и свернул на юг, к Александровску. Я приткнулся к окну и продолжил шерстить пачку купленных на вокзале газет, Розга вытянулся на полке над моей головой.

«Приднепровский край» в основном глухо вещал о выступлениях в селах губернии, мельком упоминал высадку англо-американских войск в Архангельске, радостно хихикал над разгромом большевиков и взятием Казани Народной армией Комуча.

Незнамо как попавший в Екатринослав «Киевлянин» традиционно глумился над украинизацией и всячески превозносил успехи Корнилова. Добровольческая армия сумела взять Ставрополь и отбросить «красного Бонапарта» Сорокина, невзирая на пробившиеся к нему подкрепления с Тамани. Между строк читалось, что у белых не все гладко, Армавир таманцы у белых отбили, но потом ушли на восток, на соединение с главными силами. Там Сорокин еще раз огреб от добровольцев и отступил дальше, на Пятигорск и Святой Крест. В чистом виде «качество против количества».

Также «Киевлянин» со сквозившим между строк удовлетворением сообщал о поражении Донской армии под Царицыным, глухо намекая, что не стоило генералу Краснову полагаться на немцев. Уж не знаю, что именно сыграло — усиление обороны влившимся отрядом Петренко, отсутствие свары между анархистами и коммунистами или ослабление Донской армии из-за ухода многих антигермански настроенных офицеров и казаков на юг, к Корнилову, — но город выстоял, красные отбросили наступавших за Дон и дальше. Все это ставилось в заслугу не «псевдокомандующему» Ворошилову, а генерал-лейтенанту Снесареву, военруку Северо-Кавказского военного округа. Автор статьи особо подчеркивал, что генерал даже на службе у красных продолжал носить форму с погонами.

Харьковский «Южный край» передавал сведения из «нейтральной зоны» между оккупированной Украиной и Россией, которую именовал Совдепией — там собирались «банды», то есть разбитые партизанские и повстанческие отряды, из которых большевики формировали украинские дивизии.

Но самый резкий материал опубликовала «Народная воля». При таком революционном названии — всего лишь орган кооператоров, как это не удивительно. Корреспонденция с Северного Кавказа описывала события в Майкопе после штурма его войсками генерала Покровского:

«…публично казнить всех пленных и местных большевиков через повешение, но оказалось, что не хватает виселиц. Тогда на базаре, где ветер качал удавленников на телеграфных столбах, прямо под ними поставили деревянные плахи, на которых шашками и топорами рубили головы. Мало кому повезло умереть сразу, многие после первого удара вскакивали, но их валили обратно и дорубливали. Всего повешено и зарублено около восьмисот человек».

Переворошил все газеты, сравнивая написанное с клочками информации, сохранившимися в памяти — по всему выходило, что события развиваются по тому же пути, за исключением Северного Кавказа.

Розга надо мной лениво отбивался от попыток заставить его потесниться, а ко мне прилип дядько в хрестоматийных соломенной шляпе и вышиванке:

— Шановний, а вам газеткы ще потрибни?

— Да вроде нет, а что?

— Нам бы парочку на курево, а в тебе багато.

Упоминание курева немного вышибло из привычного состояния, в который раз я заметил, что под потолком плавает сизый дым самосада, а весь вагон провонял табачищем. Курили практически все взрослые мужчины — кто побогаче, позволял себе фабричные папиросы, середняки скручивали цигарки сами из полупрозрачной бумаги, но большинство вертели козьи ножки из газетной.

— Да забирайте все, — я отдал прочитанную кипу дядьку.

— Ось дякую, добра людына! А вы, дозвольте спытаты, хто будете?

Ответа дядько не дождался — поезд вдруг резко остановился, да так, что с верхних полок попадали не успевшие за что-нибудь ухватиться, в том числе грянулся вниз Розга.

— Какая паскуда дернула тормоз? — кондуктор, до сего момента говоривший только на державной мове, неожиданно перешел на русский и добавил еще пяток непечатных слов.

— Ша, громадяне! — в узком проходе из тамбура появился смурной тип, развязно помахивая револьвером.

За его спиной образовались еще три такие же рожи.

— Ща я этих бакланов покосаю! — зло пообещал Розга и совсем было двинулся им навстречу, но я дернул его за рукав.

— Сиди!

— Это же фраера, а не деловые! Я им баки вкручу!

— Сиди.

Устраивать перестрелку двое против четверых, да еще в полном вагоне — дурацкая идея. В конце концов, все нужное и важное надежно спрятано, не найдут, а карбованцев не жалко, еще нарисуем. Разве что с плоским браунингом расставаться не хотелось, удобная штука для поездок.

Я притянул Розгу к себе и зашептал на ухо. Двое налетчиков блокировали выходы, а главарь со страхующим пошли по отсекам, собирая, как они выразились, добровольные пожертвования под нытье пассажиров. Не удержался от попытки надавить на жалость и дядько, запричитавший, что у него ничего нет, но смурной не поверил и потянулся к дядькиному мешку.

— Эй, стопарь, волыной не маши, зашломишь ненароком! — Розга аккуратно отвел руку страхующего с револьвером.

— Га?

— Хрен на! Волыной не маши, говрю!

Пока второй номер таращился на Розгу, пытаясь понять, чего от него хочет этот странный тип, я дернул левой рукой главаря за отворот пиджачка, а стволом браунинга уперся ему в солнечное сплетение.

— Жить хочешь? — я изо всех сил давил его взглядом, а пистолетом в живот.

Главное, не дать слабину, тут как со злой собакой — нельзя боятся, надо идти на нее, всем своим существом показывая, что ты тут главный, а кто посмеет сопротивляться, будет немедленно порван в мелкие клочья.

Розга, пока страхующий туповато соображал, что происходит, повторил мой маневр.

— Д-да… — вякнул главарь.

— Нам до вас дела нету, нам доехать надо. Сейчас мы разойдемся и позабудем друг про друга, понял?

— Да…

— Молодец. Тогда медленно, очень медленно положи револьвер на полку. Совсем хорошо. Теперь командуй остальным на выход. Тоже медленно.

Мы довели обоих до тамбура, подталкивая их стволами, двое остальных, хоть и с недоумением, подчинились приказу главаря и уже стояли внизу, на насыпи, распихивая по карманам добытое.

Мы столкнули главаря и его напарника вниз:

— Валите, ихтиандры хреновы. Бегом, пока мы стрелять не начали.

Вид двух наших и двух трофейных стволов против двух оставшихся произвел в мозгах банды нужный переворот: лучше свалить с частью награбленного, чем рисковать сдохнуть за здорово живешь.

— Тикаемо, хлопци! Це наши! — не очень логично скомандовал главарь и затрусил от полотна.

— Швыдче, хлопци, швыдче! — прикрикнул я вслед, и они перешли на бег.

Подошедший кондуктор перекрестился и прямо среди фразы вернулся на украинский:

— Слава богу, без стрельбы обошлось! А то на прошлой неделе одного пассажира поранылы, та трыдцять тысяч карбованцив награбувалы! А вы, мабуть, офицеры?

— Служил, да, — не стал я отказываться от легенды.

— Ось дякую вам, добродии! — и добавил шепотом: — Вот когда брат Махно милицией командовал, порядок был, а сейчас…

Он горестно взмахнул рукой и замолчал.

Рассыпались в благодарностях и другие попутчики, особенно дядько — видимо, мы сохранили ему нечто особенно ценное, но вскоре поезд добрался до Ивковки, где мы и сошли.

Отработанным порядком мы связались с местным активом, дали несколько кодовых телеграмм, и за двое суток в балки и лесочки ближайших к Вороновке волостей прибыло несколько наших отрядов. А напротив Вороновки встали на якорь четыре парохода — три целых и один покоцанный, с разбитыми стеклами рубки, срезанной мачтой и дырявой трубой. К счастью, врезали по нему не артиллерией, а пулеметом, а то утоп бы сразу. А так — всего пятнадцать раненых и двое убитых.

Всего же в наши ряды влились шесть сотен таращанцев при полутора десятках пулеметов, одной пушке и солидном обозном хозяйстве. Их невысокий подтянутый командир, по возрасту примерно ровесник Махно, с военной выправкой и тремя георгиевскими крестами, подошел ко мне, протягивая руку:

— Федир Гребенко, колышний поручик. А вы, мабуть, Нестор Махно?

— Он самый. Сейчас прошу в хату, вскоре подъедет наш начальник штаба, обсудим с ним, как вас разместить.

Он хмыкнул, но продолжил, как ни в чем не бывало:

— Хотим все вместе, мы же как братья стали.

— Слишком большой отряд, сразу весь не укрыть, придется раздеться на несколько помельче.

— В пределах одной волости? — зыркнул он исподлобья.

— Все рядом, чтобы локтевая связь была.

Понятно, чего он опасался — раскассируют по разным углам и привет, еще и разоружить могут. А нам они именно как спаянное подразделение нужны, с таким вышибать немцев и брать Гуляй-Поле куда легче.

Крестьяне Вороновки, спокон веку занятые рыбным и другим водным промыслом на Днепре, преподнесли нам весьма ценный сюрприз: настоящий клад.

В свое время немцы и австрийцы из пленных украинцев сформировали Синежупанную дивизию, но перед самым гетманским переворотом испугались, что она получилась слишком независимой по духу, и разоружили к чертям собачьим. Но часть «козакив» разбежалась с оружием, а часть сумела его попрятать перед сдачей немцам. Так что наши хлопцы на плотах в сопровождении лоцманов из местных прощупали дно в известных местах, нанырялись до одури, но вытащили дюжину пулеметов. Топили их синежупанники абы как, без подготовки, смазка вся ушла, но за три с небольшим месяца ничего серьезного не случилась — вычистить, обиходить и в бой. В дополнение к пулеметам нам снесли из тайников около тридцати ящиков с патронами к мосинкам и манлихерам.

Но все это мелочи по сравнению не только с мировой революцией, но и с грядущим ростом наших отрядов, оружия требовалось кратно больше. Так что возбуждение Голика, примчавшегося с благой вестью, мы очень хорошо поняли, хоть и не сразу:

— В Александровске забастовка железнодорожников!

— Обычное дело, — хмыкнул Белаш. — сколько их было, сколько будет. Главное, чтобы до расстрелов не дошло.

— Да нет же! — Лева Голик чуть не подпрыгивал на месте. — Там скопилось полтора десятка эшелонов!

— Ты предлагаешь штурмовать город? — чуть откинулся назад Вдовиченко, никак не ожидавший такого поворота.

— Да нет же!!! — чуть не завопил Лев. — Там два состава с русским трофейным оружием для Краснова!

— Не, в Александровске мы их не возьмем, кишка тонка, — я затупил вместе со всеми.

Голик застонал, но все же выдавил:

— Тьфу на вас! Забастовка не вечна!

— А-а-а-а-а! — разом дошло до всех нас.

И мы кинулись соображать, как можно наложить лапу на такое колоссальное богатство. По всему выходило, что эшелоны надо ловить на перегоне и раскурочивать, а лучшего места, чем ветка на Пологи, не сыскать. И район глубоко наш, то есть не будет проблем с вывозом при удаче или уходом при неудаче, и пути там в одну колею, и на станции у нас завязки — лучше не придумаешь.

Только не факт, что поезда именно там поедут, и, что еще хуже, неизвестно, когда. А раз так, надо подстроить, чтобы они поехали именно туда и по нашей отмашке.

В профсоюз железнодорожников отправили Вертельника и Голика. Идея простая — профсоюз даст себя уговорить пропустить часть составов, чтоб не забивали пути в Александровске, но гарантирует «зеленую улицу» только на Пологи — дескать, на Синельниково уже екатеринославские путейцы, мы за них не отвечаем.

Мы же развили бурную деятельность в Пологах и вокруг Полог — выбирали наиболее удобное для разгрузки место, прикидывали, где разобрать или взорвать пути, рассчитывали сектора для засад…

Голик вернулся первым, и новости у него были середина наполовину: профсоюз согласился (тем более мы подперли наши запросы поставками продуктов), но в каждый эшелон прицеплено по одному-два вагона с охраной при пулеметах. Задавить-то мы их задавим, да только какой ценой? Очень не хотелось терять обученный кадр, из которого потом должна вырасти армия.

— Надо бы их как-то ошеломить, напугать, — раздумывал Вдовиченко, — тогда и бить легче будет.

— Крушение устроить, тогда им не до боя будет!

— Ага, а как ты потом разгружать станешь?

— А что, если… — Задов прищурился в угол хаты и замолчал.

— Ну?

— Не мешай! — отмахнулся он. — Во! А что если пустить им навстречу другой состав? Путь-то один, убежать некуда, а сзади мы его вообще разберем…

Путейцы в лице Федора Липского подтвердили, что при лобовом столкновении с рельс сойдет только паровоз, тендер и, в худшем случае, первый вагон, но выделить паровоз отказались наотрез:

— Да вы с ума сошли, паровозы портить! Сегодня эшелон, завтра эшелон, а потом дорога встанет, что делать будете?

Резон в его словах был, и мы опять зачесали в потылицах, но тот же Задов вспыхнул новой идеей:

— А если вперед не паровоз, поставить, а вагон?

— Легкий слишком, в паровозе с водой тонн пятьдесят, не меньше, а у вагона тара всего восемь! — сердился Липский.

— Так нагрузить!

Путем несложных вычислений выяснили, что двухосного вагона будет маловато, а вот четырехосный подойдет в самый раз. А уж чем грузить — дело десятое, можно просто взять уже груженый донецким угольком.

Организовать управляемое крушение — ничуть не проще, чем управлять железной дорогой в целом. Сигналы исполнительные и предупреждающие, расчет скорости обоих поездов, место предполагаемого столкновения, возможность спрыгнуть с паровоза, связь вдоль пути… Из Александровска поезд повела молодая бригада, отчаянные неженатые парни, сразу согласившиеся на авантюру.

Никогда не был силен в физике, задачки по механике на импульс и тому подобное предпочитал списывать у других. Наверное, оттого и нервничал меньше, чем рассчитавшие все параметры Голик и Вертельник — мы лежали в негустой цепи при трех пулеметах и ждали появления поездов.

На холмике в полуверсте затрепыхался белый флаг.

— Из Полог вышли, — прочел сигнал Белаш. — И провода срезали.

Секунд через пять донесся гудок «Овечки» со стороны Александровска — все на мази, путь занят с обеих сторон. Высушенная солнцем ломкая трава едва скрывала наши головы, и сквозь ее стебли мы следили за составами. Паровоз эшелона сбрасывал ход, на лесенке из кабины появилась первая фигура, дождалась, когда поравняется с привязанным к ветке обочь куском белой ткани и спрыгнула спиной назад. Инерция потащила человека вперед, он смешно перебирал ногами, но справился и побежал наискосок от полотна. Второй прыгал так же, но споктнулся, упал на выставленные вперед руки и покатился кубарем.

— Halt! — заорал часовой на площадке теплушки охраны, дергая с плеча винтовку. — Halt!

В окошко вагона на крик высунулась любопытная голова…

От Полог накатывался черный угольный вагон, за ним второй и третий, их толкала такая же «Овечка», а я, закусив губу, расширенными глазами смотрел, как неумолимо сокращается расстояние между двумя составами…

Заорал любопытный, заметивший опасность, скрылся в вагон, дверь слегка отъехала назад…

Удар!!!

Я следил за дверью и видел, как она по инерции рванулась вперед и, как яичную скорлупу, расколола голову солдату, некстати сунувшему ее в щель. С тормозных площадок выбросило двух часовых, и они кучами тряпья рухнули на откос. Слева грохотал и вставал на дыбы вагон с углем, паровоз слетел с рельс и прыгал по полотну, подобно телеге на кочках. Наконец, оставшаяся без бригады «Овечка» круто вздыбилась и накренилась, утягивая за собой вагон с охраной.

Еще два часовых, соскочившие более удачно, в полном смятении бегали взад-вперед, не зная, что делать. Третий шатался, держась за голову, а его винтовка валялась на земле. Из вагона охраны ловко выбрались еще четверо, но тут загрохотали наши пулеметы.

Полминуты — и все, состав наш.

Со вторым составом так просто не получилось, он остановился в виду первого, охрана высыпала наружу и залегла.

В качестве парламентера отправили учителя немецкого из пологской гимназии. Он передал, что Пологи «захвачены двухтысячным отрядом при шести орудиях» и наше требование сдать оружие и топать обратно.

Австрийцы принялись тянуть время, но мы его использовали эффективнее — во-первых, шла отработанная на составах с зерном погрузка методом саранчи, а во-вторых, мы перекинули все пулеметы ко второму эшелону. Когда истекло время последнего ультиматума, мы просто не дали им поднять головы, пока наши гранатометчики подползли на бросок. Из пяти гранат взорвалось три, но этого хватило, чтобы уцелевшие рванули убегать в Александровск.

Мы им не препятствовали, а как можно быстрей разгружали составы. Вокруг носились наши интенданты, Крат и Савва. Они одновременно писали кипятком от счастья — тысячи винтовок! сотни тысяч патронов! десятки пулеметов! — и рвали на себе волосы от ужаса при мысли, куда все это прятать. Но, черт побери, это все равно лучше, чем думать, где добыть оружие.

Еще нам достались припасы из вагонов охраны — банки с вареньем, корзины с фруктами, ящик бутылок с настойками, два окорока и множество всякой еды. Нескончаемые вереницы телег увозили груз до самого вечера, когда из Александровска подошел бронепоезд и начал без разговоров гвоздить из пушек. Вот тогда мы и понесли единственные потери за всю операцию — убило троих замешкавшихся (или слишком жадных) возчиков и посекло осколками еще человек двадцать пять.

Неделю вся наша структура пыталась переварить и протолкнуть нахапанное. Волости, примыкавшие к железной дороге и занятые в перевозках, вооружились поголовно. Они, конечно, захапали лишнего, но переть против массы бессмысленно, к тому же люди рисковали жизнью.

Остальное растекалось от Бердянска до Екатеринослава, от Александровска до Юзовки и насыщало отряды и отрядики. С такими силами уже можно было ставить задачу на освобождение района и Гуляй-Поля.

Вот когда мы занялись планированием, связные притащили сногсшибательную новость — меня желают видеть большевики и ради такого дела направляют к нам делегацию из трех человек с мандатами Всеукраинского центрального военно-революционного комитета.

Но круче, чем новость, меня сшибла с ног личность главы добравшейся к нам делегации.

— Hello, mate! — приветствовал меня Артем, бросив на стол всю ту же брисбенскую кепку.

И пошло у нас веселье — пламенные революционеры из Военревкома решили, что сейчас самое время поднимать всеобщее восстание против немцев, и даже издали соответствующий приказ. Правда, они быстро осознали, что дело швах и отыграли назад. Естественно, в ЦК это не понравилось, наказали кого попало, а руководить подпольной работой и готовить восстание как следует, без левацких закидонов, отправили Артема.

— Беда в том, что у нас сейчас сил мало. Вот смотри, — он начал загибать пальцы, — чехословаки, армия Комуча, Сибирская армия, уральские казаки, оренбургские казаки и это только на востоке. Донская армия…

— Ну, с ней вам полегче будет, — похвастался я нашими успехами.

— Предположим, — не принял моего веселого тона Артем. — Корниловцы на Кубани, гетманцы на Украине, на севере англичане создают кадетскую армию, сколько на всех надо войск? А еще ведь и завесу против немцев держать…

— Так, давай прямо, чего вы от нас хотите?

— Руководить восстанием в Приазовье, восстановить республику.

— Это мы с нашим удовольствием.

— Разоружить немецкие части, занять Бердянск, Мариуполь, Александровск, Екатеринослав и Юзовку.

Однако… Губа не дура.

— Надеюсь, вы не считаете, что мы будем таскать для вас каштаны из огня?

— Мы готовы помочь. Что вам нужно?

Я сложил руки домиком, уперся в них подбородком и прищурился:

— Ну, для начала вернуть должок патронов.

Сентябрь 1918, Екатеринославская губерния

Патронов, разумеется, Артем не дал.

Нету.

Истратили все. Кругом враги, республика в кольце фронтов, понимать надо. Ну да, а если эсеров еще больше прижать и продовольственную диктатуру посильнее внедрять, тогда даже самые ленивые к белым побегут. На что я Артему и упирал, а он, малость попривыкший к буржуазной демократии во всяких там австралиях, только морщился и говорил, что патронов совсем нет. А я ему в ответ в нос тыкал — а как же мне, товарищ дорогой, тебе в крупных делах верить, если ты в мелочах слово не сдержал?

Совсем его загонял, сразу видно, что не привык человек к парламентским дискуссиям — у нас порой в комитете Госдумы такие сшибки случались, мама не горюй! Там ведь не патроны делили, а бюджетные миллиарды, вот где насмерть дрались! Кто за свой регион, кто за свою отрасль, а кто и за свой карман, чего уж скрывать. Но чаще всего за все сразу.

А большевиков, похоже, крепко приперло после разгрома на Северном Кавказе — чего там с армией Сорокина, до сих пор неясно, Артем об этом говорил глухо, больше отмалчивался. Одна надежда, что смогут по летнему времени отступить от Святого Креста к Каспию, а оттуда в Астрахань, но сколько дойдет, сколько загнется по дороге, неведомо. А еще где-то там могли всплыть Щусь и Полонский, если не сложили буйны головы раньше.

Но хуже всего, что с уходом красных в руки Корнилова попали оставшиеся запасы Кавказского фронта, и генералы, пользуясь воодушевлением от побед, срочно разворачивали полки в дивизии, а дивизии сводили в корпуса. Настоящие, полноценные, с артиллерией, бронепоездами, службой тыла, госпиталями, аэропланами и всем прочим, что положено настоящей армии. И как только Корнилов свое войско доформирует, немедленно ударит на север. А куда же еще? Да, на юге, в «демократической Грузии» у власти те же социалисты, к тому же успевшие покуситься на российские земли Черноморской губернии. Но за Грузией стояли англичане, да и какие выгоды могло принести установление контроля над ней? Ресурсов мало, народец ненадежный, производства почти нет…

На востоке лежали Баку и Астрахань, но путь к ним вел через не сильно дружественные территории, где, как в Грузии, встал бы вопрос с пополнениями. А вот на Дону и на Украине армия Корнилова могла бы кратно увеличиться в числе за счет добровольцев и мобилизаций. Понимали это и в Москве и потому, кроме отчаянной борьбы с чехословаками, Комучем и Сибирским правительством, считали главной задачей разгром Краснова, пока не произошло его соединение с Корниловым.

Но Донское правительство имело обширный тыл, недостижимый для красных, повязанных Брестским миром — оккупированную немцами Украину. Где очень кстати оперировали отряды эфемерной Приазовской республики под руководством некоего Нестора Махно. А значит, можно наобещать побольше, с его помощью раздавить донцов, а потом думать, что делать с этими селянскими анархистами.

Вот хрен бы я в это соглашение полез, но оно отвечало нашим интересам, поскольку позволяло укрепить наши силы и упрочить контроль над районом до ноября, когда революция в Германии сметет все просчитанные хитрозадыми политиками комбинации. Еще я предполагал, что без расказачивания на Дону не обойдется, и рассчитывал, что некая часть прижатых большевиками казаков уйдет к нам под крыло. Если их будет много — появится шанс прибрать в республику весь Донецкий угольный бассейн. И Харьков. И еще таблеточек от жадности.

Договорились с Артемом так. Он остается «председателем Совнаркома» Приазовской республики, которая становится вторым, улучшенным изданием власти Советов: без диктатуры одной партии, без комбедов, без ЧеКа (или с кардинальным пересмотром ее функций), со всеобщим избирательным правом и со свободой агитации для всех социалистических партий.

Сам Артем всей душой за такую автономию, но он в большевицком ЦК не один. Но я надеялся, что за время действия соглашения к нам постараются сплавить весь беспокойный элемент, в первую очередь левых эсеров, максималистов и тому подобную публику. Анархисты сами набегут, да и сколько их будет — буйных уже выдавили, а тихие-смирные потянулись вереницами в большевицкие культурно-просветительные отделы консультантами. А что, там можно красиво говорить да бумажки пописывать, а не тянуть воз ежедневных проблем. Зато можно эдак свысока советовать тем, кто работет.

— Ну что, Нестор, по рукам?

— По рукам, Артем.

— Тогда ждем в Курске для окончательного подписания соглашений. Приедешь?

— Сам вряд ли, тут слишком много дел, но делегаты будут со всеми полномочиями.

— Ладно, тогда я возвращаюсь в Россию и жду от тебя вестей.

— Голодно там? — не удержался я от вопроса, возникшего у меня при виде Артема за обедом.

Он скривился:

— В городах очень хреново, особенно в Питере. Наркомпрод докладывал, что за месяц завозят в десять раз меньше продовольствия, чем требуется. Жители бегут.

Это полностью совпадало с рассказами братьев Малахановых. При таких раскладах хлебное Приазовье (да еще с контролем над донецким угольком) получало серьезный рычаг давления на Москву, но одновременно слишком возрастал соблазн отобрать все у «кулацкого рая» силой. А натравить голодных на сытых легче легкого, так что впереди нам предстояло чрезвычайно тонкое лавирование в узеньком коридоре возможностей.

Ради такого дела штаб наш снарядил на переговоры солидную делегацию во главе с Белашем. Еще в нее вошли мой брат Савва, Голик и два командира отрядов — Марченко и Каретник. Отправляли их с хорошими документами, легендировали кого мешочником, кого под потерявшихся родственников, но всем, памятуя малоприятную историю союзов Махно с большевиками, я сдалал накачку — если в Курске почуете хоть что-то подозрительное, немедленно переходите на нелегальное и возвращайтесь, вы нужны живыми. Со штабными собрались и несколько порученцев, к моему удивлению вызвался Розга, а его кандидатуру поддержал Голик. Ну и пусть он сам за ним присматривает.

Летний зной истаял уже после Спаса, речки похолодели, хлопцы больше не задерживались в воде, купая коней, а норовили побыстрей выбраться на берег. Степь пахла травами, по ней, от края и до края, шла страда. Сама природа, казалось, благоволила трудящемуся человеку: ласково грело солнце, на пару недель унялись дувшие весь год ветра.

Жатва.

За житом, как в наших краях зовут рожь, поспела пшеница. Под веселыми облачками все, кто годился в работу, жали, возили, молотили, веяли. Села и хутора окутывались сытным духом мякинной шелухи и свежеобмолоченного зерна. Постукивали локомобили и паровые мельницы, с далеких гумен доносились тягучие степные песни.

Несмотря на добрый урожай, когда каждый колос давал жменю тяжелого зерна, люди работали без обычной радости: не сегодня, так завтра могли нагрянуть немцы и все отобрать. Также невесело бродили покупатели на базарах между пирамид полосатых кавунов, желтых день и оранжевых гарбузов. Горами и связками лежали подсолнухи и кукуруза, репчатый лук и поздняя редиска, зеленые кабачки и фиолетовые баклажаны.

И все это богатство надо сохранить, не отдать.

Отряды мелкие сливались в крупные и рейдировали по своим участкам, вынося варту, слабые гарнизоны оккупантов, трясли помещичьи гнезда (в которых порой набиралось до сотни вооруженных людей). Если мирно — то накладывали контрибуцию, уменьшая на три тысячи рублей за каждый добровольно сданный ствол, если с боем — забирали все подчистую.

В Панасовке, одной из многочисленных деревень, селяне пожаловались на своего попа:

— Зовсим заив нас!

— Скилькы добрых хлопцив нимцям здав!

— Щотыжня до гетьманцив из доносом!

— Цей поп розпытував жинок про те, чим займаються ихни чоловикы!

— А жинкы дурни, перед попом танулы та розповидалы йому вси!

— Так тых селян, хто говорыв проты гетьмана та нимцив, заарештувалы!

— Чоловик двадцять перепоролы, двох на смерть, трьох розстрилялы!

Собрали деревенский сход, приволокли всклокоченного попа, которому хлопцы успели намять бока, поскольку он не желал идти и грозился адскими карами. Но очной ставки со всем селом не выдержал и покаялся, что предавал собственную паству.

Сход смотрел на меня с надеждой, вроде как приехал начальник, сейчас все порешает. По всему выходило, что на попе кровь, просто выпороть и отпустить не выйдет.

— Совет у вас есть?

— А як же!

— Вот пусть Совет и решает, что с ним делать. Ваше село, вам и разбираться.

Ну они и разобрались — повесили высоко и коротко, да так быстро, что никто не успел вмешаться.

Таких случаев было еще два, слух о них разлетелся широко по всему району, и те из священников, кто не брезговал провокацией, быстро вернули проповеди к чисто религиозной тематике, тщательно избегая восхвалений гетмана или требований освободить Украину от «кацапсько-жыдовського бруду». А когда ехидные прихожане припирали их к стенке вопросами, отбояривались богослужебной занятостью, которая, якобы, не позволяет им следить за мирскими и политическими делами.

К чести массового священства, таких набралось не больше десятой части. Остальные же относились к нам в худшем случае нейтрально, но многие активно помогали, в том числе укрывая раненых.

Но случались казусы и куда более неприятные.

Когда мы проходили Васильковку, по обыкновению устроили сход, на котором разъясняли крестьянам нашу политику. Тут-то нам и выкатили претензию: два наших повстанца, едва мы вошли в село, тихо-тихо сквозанули на мельницу и наложили на нее «контрибуцию» в три тысячи рублей.

Прямо по фильму Чапаев: «белые пришли — грабят, красные пришли — грабят», всей радости, что мы не совсем красные. Задов немедля учинил дознание, через полчаса к заседавшему в кружок штабу притащили двух разоруженных и красных парней.

— Вот, — Задов бросил на врытый в землю стол две шапки.

— Чего «вот»? — удивились мы хором.

— Пощупайте.

И точно, эти ухари слегка отпороли подкладку и позашивали туда добычу.

Деньги мы вернули мельнику, двоих прилюдно выпороли и отпустили на все четыре стороны, несмотря на их клятвы никогда больше. Лютый вообще требовал обоих расстрелять, но я в который раз объяснил: на них нашей крови нет, жадность это, конечно, плохо, но если расстреливать за жадность, то скоро мы начнем убивать и за другие пороки: рукоприкладство, зависть, обман, уныние или прелюбодеяние. При последнем слове Сидор поперхнулся и больше эту тему не поднимал.

После рейда, когда солнце уже село на землю, мы остановились у Артемовки в неглубокой балке, заросшей лесом. Через полчаса вернулись разосланные дозоры и доложили, что противника вокруг нет. С общим вздохом облегчения мы начали располагаться на ночь, запалили костры — есть и спать хотелось неимоверно. Белаш определил, кому когда и где заступать на дежурство, и все занялись обычными делами.

Вдруг неожиданно с запада, от Васильковки, раздался свист снаряда, а потом разрыв шрапнели, а следом еще и еще. И тут же, с другой стороны, от хутора Бровки, затрещал вражеский пулемет, ему короткими строчками ответил наш «люйс» в охранении.

И зализо ржа йисть, то есть и на старуху бывает проруха — хлопцы наши, не говоря уж о штабных, все опытные, в боях крещеные, били и немцев, и австрияков, и гетманцев, а вот поди же ты!

Паника!

Бесформенной кучей кинулись к лошадям, тикать! Вместо десятки раз отработанного маневра, когда часть сразу же выдвигается навстречу опасности и занимает удобную позицию, а вторая готовит эвакуацию и ждет распоряжений.

— Стой! Стой, бисовы дети! — орал Вдовиченко.

— Стой, убью нахрен! — вторил ему Белаш.

— Назад! — я подпрыгнул и сдернул бойца с коня, а следом второго.

Кое-как восстановили порядок, но еще долго по лагерю ходил обозленный Белаш и выговаривал каждому:

— Куда вскочили, а? От Васильковки верст восемь, австриец бьет вслепую!

— Ну ось…

— Что ось? На хуторе помещичий отрядик! С одним пулеметом, а у нас их десять!

— Мы бильше не будемо… — гундели провинившиеся.

— Тьфу! Дети малые, неразумные!

По счастью, варившийся в котелках кулеш никто в суматохе не разлил, и мы нормально поели, слушая разрывы в отдалении. Но потом я все равно приказал сниматься и уходить в другое место. И как только три наши колонны выдвинулись из балки, австрийцы перенесли прицел и снаряды разорвались у нас за спиной, точно там, где мы только что хлебали пшенную кашу с луком и салом.

— Рысью! — привстал я в стременах, и весь отряд, всадники, телеги и тачанки ускорились, поспешно уходя из-под обстрела.

Минут пять мы гнали на юг, затем перешли на шаг. Кони фыркали, хлопцы нервно посмеивались, а потом всех одолел общий ржач. Отсмеялись, вытерли слезы, в хвосте колонны визгнула гармошка, разбрызгивая на всю ночную степь первые такты «Яблочка», за наигрышем вступил сильный голос:

Октябрь 1919, Гуляй-Поле

Гуляй-Поле мы заняли без боя.

Не знаю, кто подсказал австриякам, что если они попробуют обороняться в родном селе батьки Махно, то их попросту вырежут под корень, но оккупанты предпочли убраться в Александровск. Когда конная разведка принесла эдакую новость, мы даже сразу не поверили, это же не деревню на пятьсот-шестьсот жителей оставить, это же почти город — многотысячное село с заводами, банком, гимназией, железнодорожной станцией! Но посланные Задовым доглядчики подтвердили: чужой гарнизон ушел, в селе только варта, которая на три четверти состояла из бывших милиционеров Саввы.

Многие гуляй-польцы в наших рядах прямо дрожали от нетерпения увидеть дома и семьи, идея войти в село торжественным маршем немедленно воспламенила всех. Но оказалась под угрозой по банальнейшей причине — несмотря на обещание Дундичу завести оркестр, музыкантов для него мы пока не нашли.

— Ой-вэй, — всплеснул руками Задов, — чтоб в еврейских колониях да не было клезмерс?

Действительно, квартеты-квинтеты народной ашкеназской музыки водились в изрядном количестве, но их основу составляли скрипки и контрабасы. Военный оркестр на базе скрипок — это уже что-то особенного, а если представить музыканта, марширующего с контрабасом, тем более.

— Не только, — развеял мои сомнения Лева, — там кларнеты и эти, большие трубы есть.

— Тубы?

— Во-во, а еще флейты и барабаны встречаются.

Это уже кое-что, но все равно мало.

— Задачу понял, — почесал Задов в затылке. — Будет тебе оркестр.

Буквально на следующий день он представил четырех грустных евреев при инструментах и четырех гражданских, снятых с поездов. Два из них тряслись от ужаса, два оставшихся смирились и только шептали молитвы. Чем их так пробрало, не знаю, может, страшные слухи о злодействах батьки Махно, однако неписанное правило «артистов и проституток не трогать» свято соблюдали все участники эпичного бардака под названием «гражданская война».

— Во, — широко осклабился Лева, — согласно приказу имеем феноменальную музыку в лице данных вундеркиндов. А ну, граждане музыканты, исполните!

Потенциальный оркестр отряхнул инструменты, посовещался и задудел… траурный марш Шопена.

— Стойте, граждане, кого хороним? Повеселей чего-нибудь можете?

— Да ты только напой, а мы переймем…

Минут десять я и хлопцы пели и насвистывали им разные мелодии, от «Егерского марша» до «Ой, ты Галю». Перепуганные граждане понемногу оживали, один даже принял на себя роль капельмейстера, все восемь показали немалый профессионализм — с третьего раза «Интернационал» мы узнавали уже без напряга. Им выделили две повозки и австрийскую форму без погон — негоже, чтобы военный оркестр выступал в разнокалиберных пиджаках и лапсердаках.

Вход конных и пеших колонн в Гуляй-Поле произвел небывалый фурор, даже несмотря на весьма условную строевую подготовку, проведенную служившими в армии. Первыми нас заметили, разумеется, мальчишки, подняли в селе шухер, потом нас распознали, и последние метры до Базарной мы шли уже в густой толпе. Вдоль строя метались бабы, разыскивая своих, а Вдовиченко выводил и строил роты на площади.

Митинг прошел под восторженный рев, звуки оркестра и, местами, под рыдания.

На ночлег местные разошлось по своим домам. Ради такого дела в дежурную роту и боевое охранение отрядили уроженцев других мест, что они встретили с пониманием. А мы с Татьяной заняли старую квартиру и в кои-то веки половину ночи занимались чем положено заниматься любящим мужу и жене. Умаялись, заснули в объятиях, но удивительным образом выспались, несмотря на ранний подъем. Разве что синяки под глазами выдавали, Лютый хотел было поржать, но я сунул ему под нос зеркальце — сам такой же, тоже всю ночь отрывался.

Задов торчал в бывшем полицейском участке и разбирал дела — жалоб натащили мама не горюй, но в целом село пережило оккупацию куда успешнее прочих, казнили всего трех человек. Вот Лева и расследовал, кто сдал. Но по всему выходило, что провокаторы, хорошо понимая, что им грозит, сдернули. Некоторые особо воодушевленные бойцы и селяне все равно требовали широких репрессий, но им на очередном митинге ответил Крат:

— Отнятие жизни у тех, кто рвет и топчет жизнь других, считается в рядах анархистов крайней мерой! Применение ее допускается лишь в отдельных случаях в отношении одиночек, а не массы людей! Мы, повстанцы-махновцы, обязаны избегать массового характера отнятия жизни!

Большинство, что характерно, с этим согласилось, и Филипп вернулся к своим занятиям — восстановлению раскиданных по заводам броневиков и налаживанию тылового обеспечения.

Кроме броневиков, из ухоронок, немецких колоний и прочих секретных мест, выкатили полдюжины пушек, вокруг которых носился Паня Белочуб, чуть ли не целуя стволы.

Вдовиченко, скрепя сердце, откомандировал прибившихся к нам за год специалистов — артиллеристов, шоферов, механиков — на создание батереи и автобронеотряда, а всех остальных разделил на боеучастки с относительно автономным командованием.

Немцев и австрийцев мы, конечно, выдавливали, Краснову и казакам не до нас (их сильно донимали большевики), но чуть изменись обстановка — и нас могут зажать в кольцо. Оттого и создали боеучастки Мариупольский, Александровский, Павлоградский и Волновахо-Юзовский, названные так «на вырост», чтобы у рядовых бойцов крепло понимание, куда мы движемся.

Понемногу восстанавливали власть Советов, а с обретением Гуляй-Поля на первый план вышло проведение съезда, за что мы дружно взялись. Очень вовремя вернулась делегация из Курска — по одному-два появлялись Голик, Розга, Белаш, хлопцы и Савва.

— У них там впечатление, что у нас тысяч пятьдесят войска, — докладывал Белаш, — с пушками и бронепоездами.

— Ну, если всех оборуженных посчитать, то сильно больше.

— Так-то оно так, Нестор, да только почти все дальше соседнего села не желают воевать. А большевики требовали, как от настоящей армии. Наступление, фронт и все такое.

— Отбились?

— Ага. Расклад же налицо: пусть у нас пятьдесят, но у немцев-то тысяч триста, а то и побольше. А вот как они свалят домой, то мы выступим.

— А патроны?

— Сразу же после отхода немцев с границы.

— Значит, Виктор, надо какой из отрядов туда, на Харьковщину двинуть, чтобы эшелоны приняли и сопроводили. А то сам знаешь…

Все посмеялись — остановить поезд и поиметь с него ништяков святое дело, а уж если это патроны! Фьюить и нет никакого поезда. И не было никогда, никто ничего не видел.

— Отряды там есть, — покопался в своих записях Белаш, — только командиры у них так себе. Предлагаю послать от штаба Марченко и Каретника, они с нами ездили, малость обстановку знают.

— Тамошние батьки могут и не принять, — напустил скепсису Вдовиченко.

— Не дело это, у нас должна быть дисциплина.

— Да я вообще думаю, Нестор, что пора отряды в полки сводить и настоящую армию делать, — бахнул Белаш, пряча глаза от Крата.

Ох, как Филип взвился! Иерархия, властничество, отход от высоких идеалов анархии…

Ну да.

Надежды теоретиков, что с отменой государственных институтов люди немедленно самоорганизуются, могли бы осуществиться в обществе с высокой культурой и привычкой к самоуправлению. А у нас ни того, ни другого, и выбор простой: либо мы создаем свою армию и свою власть Советов, либо цепляемся за умозрительные построения и к нам приходят чужая армия и чужая власть. Да, это отход от базовых принципов, но у нас тут война. Максимум, что мы можем сделать — держаться подальше от жестких государственных схем и не скатываться в диктатуру, как это произошло со всеми участниками Гражданской.

— Тогда, Виктор, тебе и карты в руки. Готовь предложения по реорганизации повстанчества, на съезде доложишь.

— Офицеры нужны, штабные, — добавил Вдовиченко. — В бою-то мы еще туда-сюда, а как разработать наступление или еще чего, слабоваты.

— У Катеринослави багато, — заметил Лютый.

— Угу, там формируются отряды на помощь Корнилову, — Голик два дня как приехал и уже знал, где что делается.

— Что, в открытую?

— Ну так, Нестор, серединка наполовинку. Гетман благоволит, немцы стараются не замечать.

— И что, все поголовно к белым собираются? Полно же этих, «военного времени», которые за эсеров.

— Ну так Комуч на Волге чей? Эсеровский. И среди этих, в Центральной Раде, тоже полно эсеров.

— Не, Лева, не может быть, чтобы все поголовно против нас. Должны среди них и левые эсеры попадаться. Давай, разворачивай поиски.

Примерно на месяц все застыло в неустойчивом равновесии: немцы засели на станциях и контролировали железные дороги, мы держали пространство между ними. Немцы могли вышибить нас из района, мы могли перерезать чугунку и блокировать перевозки. Но такие действия требовали больших сил и грозили чрезвычайными потерями — вот обе стороны и решили, что игра не стоит свеч. У немцев и австрийцев были свои фронты на западе, а за нас играло время: с каждым часом приближалась революция в Германии и конец мировой войны. Каждый день я остужал слишком рвущихся в бой, еще навоюемся, а сейчас надо готовиться и наращивать возможности.

Весть о свободном районе и его столице Гуляй-Поле ходила по Украине и Дону давно, к нам перебирались не только таращанцы, но также немало отрядов поменьше. Особенно тех, кто опасался идти в нейтральную зону к большевикам из-за «жыдив та комисарив». Большинство из таких повстанцев составляли люди повоевавшие, даже офицеры в чинах до капитана попадались, но хватало и откровенно залетной публики, которую надо приводить к пониманию наших порядков, а коли не захотят приводиться, так и вышибать за дверь.

Те, кто вполне подходил под определение «жыды та комисары», стекались тоже — среди российских анархистов, прочухавших, что в Гуляй-Поле не так голодно, евреев хватало, как среди всей революционной публики. Появление такого образованного и годного к оргработе контингента мы если не на все сто использовали, то процентов на восемьдесят точно: наладили их заниматься тем, что они умели, а именно созывать и проводить съезд Советов и командиров повстанческих отрядов. Ну и выпускать газеты — гашекова типография уцелела, а важность пропаганды и агитации никто не отменял. Оставалось только найти источник бумаги.

Съезд собрали в гуляй-польской гимназии, съехалось под две сотни человек. Доклад о текущем моменте делал приехавший из Самары анархист с псевдонимом Мрачный. Он почему-то решил, что здесь сразу станет гуру, но его засадили готовить доклад, который он пробубнил с импровизированной трибуны. Из всего унылого потока слов, под который в зальчике откровенно всхрапнули три или четыре человека, я вычленил только два события — Красная армия отбила Самару и в Екатеринодаре двинул кони генерал Алексеев. Он носил громкий титул «Верховный руководитель Добровольческой армии», но в последнее время все больше уходил в тень Корнилова, который теперь вообще будет действовать без оглядки на кого-либо.

А вот на следующем докладе зал проснулся и забурлил…

— … свести отряды в полки с делением на батальоны, а батальоны — на роты.

Белаш откашлялся и приложился к стакану с водой, пережидая, пока гул утихнет.

— Долой! — крикнули из угла, где сидел Крат.

— К порядку! — призвал Вдовиченко, бешено тряся изъятым у гимназического сторожа колокольчиком.

Идею о переходе к полковой структуре поддержали пришлые во главе с «таращанцами» — не зря мы заранее пустили слух, что отряды могут и перетасовать, а полки будут формироваться по месту проживания. Вот они и бились за то, чтобы остаться вместе.

— … создать отдельную службу тыла с обозом, складами и мастерскими, назначить начальником тыла товарища Савву Махно, а его заместителем товарища Крата.

— Всем и каждому командирам постоянно изыскивать врачей, медсестер и санитаров, коих направлять в создаваемый лечебный отдел, к доктору Лосю, а также офицеров на штабную и учебную работу.

А еще сформировали Агитационный отдел, куда набились приезжие анархисты — с типографией, театром и детским садом. Ну прямо «пречудесных и преудивительных кунтов камера с двумя банями и острогом».

Всех водителей и механиков порешили стягивать в Автобронеотряд, пусть там сейчас всего две машины. Всех пушкарей — под руку инспектора артиллерии Пантелеймона Белочуба.

Проголосовали, что каждая волость выставляет полк, а каждое большое село — запасной батальон, в котором обучают военному делу всех желающих. Инструкторов из числа бывших фельдфебелей, унтеров и даже временами офицеров у нас прибавилось, есть кому заняться, не то что год назад.

Под конец Съезд выбрал Военно-революционный штаб во главе с Белашом. Виктор уже хотел уйти и передать слово следующему докладчику, но с заднего ряда поднялся ладный парень с пулеметной лентой через плечо и, перекрывая гул неожиданно мощным голосом, спросил:

— А как наша армия будет называться?

Белаш на секунду опешил, в зале тоже примолкли.

— Предлагаю «Революционная Повстанческая армия Украины», — бахнул я известное мне название.

В зале заапплодировали, но парень так и не сел:

— А флаг у нас какой будет?

Насчет черного цвета я не сомневался, а вот всякие будущие инсинуации насчет черепов с костями или дурацких лозунгов хотелось бы перебить:

— Черное полотнище с красной звездой в центре.

После краткого перерыва съезд занялся самоуправлением, то есть не военными, а гражданскими делами. У нас так и не появилось значимой фигуры для организации Культпросвета, но кое-что удалось, например, съезд постановил обеспечить работу всех училищ и гимназий, в которые принимать всех по желанию. С языками пока решили так: есть кадры и возможности для обучения всех русскому, есть некоторые заделы по украинскому, а вот с идишем или греческим пока все швах. Но делегаты-евреи сразу сказали, что у них в общинах давным-давно налажено обучение, что еврей, который не умеет читать Тору — нонсенс, а греки, жившие компактными селами, приняли на себя организацию обучения для желающих.

Спорили об организации обмена с заводами и городами, о создании общественных складов, о нормах распределения продуктов и товаров, о продолжении реквизиций в помещичьих владениях, а под конец все тот же хлопец с лентой через грудь крикнул:

— Батько, а ты что молчишь? Скажи слово!

Под воодушевленный гул меня выпихнули на трибуну.

В надышанном зале люди сидели битком — на лавках и принесенных стульях, на полу и подоконниках, толпились у дверей в проходах. В шинелях, сермяге, бушлатах, кожушках и бекешах, под которыми у многих виднелись — нет, не тельняшки — черные косоворотки. Косплеили меня, даже стриглись коротко «под Батьку», некоторые на этом не останавливались и сверкали бритыми головами.

Кулацкие отродья, бандиты Махно, мелкобуржуазная стихия. Люди, привыкшие вкалывать с утра до вечера не разгибаясь и поднявшиеся, чтобы защитить заработанное. Люди с обветренными степными ветрами лицами и каменными мозолями на ладонях, которыми всю жизнь сжимали рукоятки плугов, а теперь вот — винтовки. И все с надеждой смотрели на меня, будто я мог разом все решить и все придумать. Нет, братцы мои, так не выйдет. Я вышел из-за трибуны и насмешливо оглядел зал:

— Что вы все «батька» да «батька», как дети малые? Взрослые все люди, почти все сами можете решить! Вон давеча ко мне подходил делегат из Копани — мало у них винтовок, зато надыбали много гранат. А через полчаса приходят из Просяного — винтовок-то они много с красновских эшелонов нагребли, да вот гранат бы хотелось…

По залу прошли смешки — от Копани до Просяного от силы десять верст, а от них сюда, в Гуляй-Поле — шестьдесят.

— И все ко мне, дай гранат, дай винтовок! А я батька, а не мамка, у меня сиськи нет…

Зал грохнул хохотом, показывали пальцами на красных от смущения делегатов Копани и Просяного.

— Чего ржете? Думаете, у вас лучше? Я таких еще десятка три с ходу вспомню!

Съезд понемногу угомонился.

— Вом вместо того, чтобы меня или товарища Белаша или Крата дергать, вы бы плотнее работали с соседями, кооперировались побольше, связи налаживали. И так вам скажу: чем больше и прочнее таких связей будет, тем труднее нашу республику сковырнуть.

Наверное, полчаса я говорил про горизонтальные структуры, как это называлось в мое время. Говорил, что чем больше у человека или села таких связей, тем интересней и легче ему живется. Говорил, что нужны профессиональные и образовательные общества, любые объединения — да хоть рыбаков или хорового пения!

Постановили принять к сведению и развивать по возможности.

Уже когда съезд завершался, прибыл неожиданный посланец от Артема. Его тут же поставили на трибуну — пусть скажет обществу, с чем приехал! Большевик упирал на разгром Краснова и Уфимской директории, недавно образованной слиянием Комуча и Сибирского правительства, плавно подводя к тому, что нам необходимо влиться в Совдепию.

— А у вас там жрать-то есть чего? — раздался ехидный возглас, и зал потонул в смешках и криках.

Вдовиченко даром что не вытряс язычок из колокольчика, пытаясь восстановить спокойствие. Большевик, сдвинув кустистые брови к носу, тяжело молчал и заговорил, как только волнение немного улеглось:

— Правильный вопрос ставишь, товарищ. Нечего у нас жрать, Поволжье у кадетов, Кубань у Корнилова, Украина под немцем. А какой хлеб у нас в Твери родится, я потом расскажу, вместе посмеемся. Так что пухнет от голода городской пролетариат и просит вас, товарищи, его беде помочь.

— Да как же мы поможем? Один поезд угнали, так другой не выгорит, немцы стерегутся!

— То просьба на будущее, когда немца сгоним, нам без хлеба зарез…

— А нам — без патронов! Давай меняться!

В крике и гаме тонули вечные селянские рыдания — немцы все выгребли, нет ни зернышка, заводы стоят, нет ни патрончика, но постепенно нашли консенсус. Постановили половину отбитого у немцев зерна слать на север, как только освободятся дороги.

А в том, что они освободятся, сомнений все меньше — вся Украина наливалась дрожью и гудением, как склоны вулкана перед прорывом лавы. Сотни тысяч людей, вернувшихся с войны, умеющих стрелять и убивать, и каждый вернулся с винтовкой, которую никакая гетманская и тем более немецкая власть не отыщет, сколько бы ни пороли и не вешали. Да что там винтовки — не одни мы прятали трехдюймовки и пулеметы, а даже если не прятать, сколько по городам и весям еще царских складов, набитых военным имуществом?

В каждом лесу — отряды батек или атаманов, выслуживших на войне звания прапорщиков и поручиков. В каждом селе ограбленные и поротые, горевшие жаждой мести. И наши эмиссары, добиравшиеся до Николаева, Умани, Нежина и Конотопа.

А еще до Каменской, Вешенской, Константиновской и других станиц, откуда к нем тонким ручейком потянулись сперва одиночные станичники, а потом небольшие казачьи отряды.