Печатается с разрешения United Agents Ltd

и The Van Lear Agency LLC.

Джеймс Макфадден умер сорока семи лет, в марте 1905 года, на пути в Дриффилд. Бо́льшую часть денег он оставил своему сыну Дугласу. Макфаддены и Далузи жили тогда в Перте; Дуглас и Джок Далузи дружили. Потом они выросли, Джок уехал в Лондон и стал младшим партнером в юридической конторе «Оуэн, Далузи и Питерс» на Чансери-лейн. В этой фирме я сейчас – старший партнер; Оуэн, Далузи и Питерс давно померли, но названия я менять не стал. Понятно, что все свои дела Дуглас Макфадден доверял Джоку Далузи, который и вел их лично до самой своей смерти в 1928 году. Потом уже я внес Макфаддена в список своих клиентов, да за прочими делами и забыл о нем.

Только в 1935 году я получил из Эйра его письмо. Он сообщил, что его зять, Артур Паджет, погиб в автомобильной аварии в Малайе; поэтому ему хотелось бы переписать завещание в пользу сестры Джин и двух ее детей. Должен признаться, я совсем ничего не помнил ни о нем самом, ни о его имуществе. Не знал даже, женат ли он. В письме Макфадден ссылался на свое нездоровье и просил направить к нему младшего партнера фирмы, чтобы тот занялся его делами.

Это совпало с моими планами – я как раз собирался порыбачить пару недель на Лох-Шиле. Я написал, что встречусь с ним после отпуска, и положил папку с его делом на дно чемодана, чтобы как-нибудь вечером поизучать ее.

Мы не договорились насчет точного места встречи, и, приехав в Эйр, я снял номер в привокзальном отеле. Сменил брюки гольф на темный деловой костюм и пошагал к своему клиенту.

Увидел я совсем не то, что ожидал. Обладателю двух тысяч фунтов, казалось мне, подобает жить в собственном доме с одним-двумя слугами. Макфадден же вместо этого занимал двухкомнатную квартирку на первом этаже маленького частного пансиона прямо позади набережной. Ему едва ли перевалило за пятьдесят – я на десять лет старше, – но выглядел он неважно, да и со своим унылым взглядом больше походил на старую даму. Окна в гостиной были наглухо закупорены, и после свежего воздуха озер и вересковых лугов я просто задыхался; к тому же противно пахло из клеток с волнистыми попугайчиками. Мебель – и та знавала лучшие времена.

Мы заговорили о делах, он немного рассказал о себе и был очень рад, что я смог приехать. Несмотря на шотландский выговор, он казался образованным человеком.

– Я живу очень тихо, мистер Стрэхен, – сказал он, – с моим здоровьем за границу не поедешь. В хорошую погоду сижу на набережной, а потом Мэгги – это дочка миссис Дойл, хозяйки пансиона, – катит меня обратно. Они обе очень добры ко мне.

Когда речь снова зашла о завещании, он сказал, что из близких родственников у него только сестра, Джин Паджет.

– У отца в Австралии, может, и остались какие-нибудь последствия приключений, но я лично ничего об этом не знаю. Джин поведала мне как-то, что маму все это очень огорчало – женщины любят поговорить о всяком таком; ну, в общем, отец мой был большой жизнелюб.

Во время Первой мировой его сестра Джин служила в Женском корпусе; а весной 1917 года вышла замуж за капитана Паджета.

– Необычный это брак, – сказал Макфадден задумчиво. – До службы в армии сестра ни разу не покидала Шотландии; в основном жила в Перте. Артур Паджет был родом из Саутгемптона, из Гемпшира. Я ничего не имел против него, но мы, конечно, думали, что Джин выйдет за шотландца. Тем не менее они жили счастливо, ну, по большей части.

После войны Артур Паджет нашел место на каучуковой плантации в Малайе, где-то около Тайпинга, и Джин, конечно, уехала с ним. С тех пор Дуглас Макфадден редко видел сестру; она навещала родину пару раз, в 1926-м и в 1932-м. У нее родились дети, в 1918-м – Дональд, а в 1921-м – Джин; матери хотелось, чтобы сын и дочь учились в Саутгемптоне, поэтому в 1932-м она отвезла их в Англию к бабушке и деду, а сама вернулась в Малайю. Макфадден встречался с племянниками лишь однажды – когда они впервые приехали в Шотландию.

Артур Паджет погиб в автомобильной аварии около Ипоха; ночью он возвращался домой из Куала-Лумпура, на высокой скорости потерял управление и врезался в дерево. А может, просто заснул за рулем. Вдова его Джин находилась в Англии, уехала туда примерно за год до его смерти. Она купила небольшой дом в Бассетте, почти рядом с Саутгемптоном; ей хотелось жить рядом со школами сына и дочки. Все это казалось разумным, но я не понял, почему ее дети должны были жить отдельно. Мой клиент, скорее всего, тоже этому удивлялся, потому что не раз упомянул об этом.

Словом, он хотел переписать свое завещание. Прежнее гласило, что единственной наследницей становится его сестра Джин.

– Вы должны меня понять, – продолжал Макфадден. – Я бы не стал менять завещания, но ведь, когда я его составлял, Артур Паджет был жив, и я рассчитывал, что после моей смерти он поможет Джин вести дела. Я ведь не так уж много еще проживу.

Ясно было, что он считал женщин наивными безответственными существами, не способными распорядиться капиталом и сдающимися на милость первого же авантюриста; вот и получилось, что, отписав все деньги сестре, он хотел, чтобы ее сын Дональд, теперешний школьник, получил бы после смерти матери все состояние целым и невредимым. Что ж, никакой трудности это не представляло. Я рассказал обо всех за и против этого решения и посоветовал ему, если он хочет жить в этом пансионе до конца своих дней, оставить небольшое наследство миссис Дойл. Он согласился; а потом попросил меня стать его душеприказчиком и единственным опекуном его имущества. Такие дела семейный юрист часто берет на себя; но я уже был не молод и предложил поэтому в качестве второго опекуна Лестера Робинсона, младшего партнера нашей фирмы. Макфадден согласился. Не возразил он и против внесения пункта о профессиональном обслуживании опеки. Оставалось только оформить это не очень сложное завещание. Я спросил: как быть, если ни он, ни его сестра не доживут до совершеннолетия Дональда, и предложил в этом случае считать опеку законченной, а имущество – полностью унаследованным по достижении юношей двадцати одного года. Макфадден не возразил, и я сделал еще одну пометку в своем блокноте.

– Теперь предположим, – сказал я, – что Дональд умрет раньше матери или они оба умрут раньше вас. Тогда наследство переходит к девочке, Джин, и мы продлеваем опеку до ее совершеннолетия?

– То есть до двадцати одного года?

– Да, – кивнул я, – точно так же, как мы решили с ее братом.

– Нет-нет, мистер Стрэхен. – Макфадден замотал головой. – Это совсем неблагоразумно, если можно так сказать. Ни одна девушка в двадцать один год не может управлять деньгами. У нее в голове только женихи, одни женихи. Я бы хотел в этом случае значительно продлить опеку. По меньшей мере, до ее сорока лет.

По своему опыту я знал, что двадцать один год – действительно слишком мало для девушки, чтобы дать ей полную власть над всем состоянием, но сорок лет – это уже чересчур. Я предложил продлить опеку до двадцати пяти лет; Макфадден неохотно подвинулся до тридцати пяти. С этой точки сдвинуть его я уже не смог; он устал и начал раздражаться, и я не стал с ним спорить. Словом, если бы каким-то невероятным образом девушка стала наследницей имущества сию минуту, опека над ней длилась бы еще двадцать один год, так как сейчас Джин минуло только четырнадцать. На этом работа наша была завершена, и я уехал в Лондон, чтобы составить черновик завещания и выслать его Макфаддену на подпись.

Больше мне не довелось с ним встретиться, и это моя вина. По многолетней традиции я каждую весну уходил в отпуск, чтобы на четыре дня съездить с женой в Шотландию порыбачить на Лох-Шиле. Вот как раз, думал я, на обратном-то пути я ему и позвоню, да узнаю, не нужны ли мои услуги. Но иногда жизнь идет совсем не так, как мы того ожидаем. Той же зимой Люси умерла. Не хочется долго говорить об этом, но мы прожили вместе двадцать семь лет – ох и тяжело мне было потерять ее. Ребята наши оба находились за границей: Гарри – на подводной лодке около базы в Китае, а Мартин – в своей нефтяной компании в Басре. Горестно одному ездить на Лох-Шил; и больше уж я никогда в Шотландию не наведывался. Я продал всю мебель, да и сам дом в Уимблдон-Коммоне. Каждому на моем месте пришлось бы нелегко: жил счастливо столько лет, и вдруг все рухнуло.

Я снял квартиру на Бекингем-гейт, напротив дворцовых конюшен; стоит пересечь парк – и окажешься в нашем клубе на Пэлл-Мэлл. Перевез туда всё, что сохранилось из дома в Уимблдоне, да нанял женщину, чтобы готовила мне завтрак, а по понедельникам – делала уборку. И поселился там, надеясь наладить жизнь по образцу своих товарищей из клуба. Ходил через парк вверх по Стрэнду до нашей конторы на Чансери-лейн. Весь день трудился, с перерывом на ланч прямо на рабочем месте. В шесть часов в клубе меня ждали газеты, разговоры, обед, а после обеда – партия в бридж. Таков был обычный распорядок дня с весны 1936 года, и я привык к нему.

Словом, забыл я про Дугласа Макфаддена. Кроме собственных мыслей я занимался только самыми важными клиентами конторы. Но скоро меня стали интересовать и другие вещи. Началась война, и я – да и все мои товарищи по клубу, кто был слишком стар для призыва, – стали дежурить во время воздушных налетов. Короче говоря, гражданская оборона, как ее теперь называли, заняла мое свободное время на следующие несколько лет. С первой бомбежки Лондона до самого конца войны я дежурил в районе Вестминстера. Почти все мои работники ушли на фронт, и мне пришлось вести дела практически в одиночку. За все это время я ни разу не брал отпуска и едва ли когда спал дольше пяти часов. Конец войны я встретил с седой головой и трясущимися руками; и хотя потом жить стало легче, я все равно уже прочно занял свое место в ряду стариков.

Однажды утром в январе 1948 года я получил телеграмму из Эйра. «Прошлой ночью скончался мистер Дуглас Макфадден, – говорилось в ней. – Скорбим; ждем распоряжений о похоронах. Дойл, отель Балморал, Эйр». Я стал вспоминать, кто же такой мистер Дуглас Макфадден, но, пока не нашел папку тринадцатилетней давности с его бумагами, так и не смог этого сделать. Мне показалось странным, что в Эйре некому распорядиться похоронами. Я заказал междугородний звонок и вскоре уже говорил с миссис Дойл. Было плохо слышно, но я понял, что она не знает никого из родни покойного; судя по всему, Макфаддена давно никто не навещал. Словом, мне требовалось или послать кого-то в Эйр, или ехать самому. Важных дел в ближайшие два дня у меня не намечалось, да и поездка эта казалась мне несложной. Я переговорил со своим компаньоном Лестером Робинсоном (он вернулся с войны в чине бригадира), прибрал на своем столе и купил билет на вечерний поезд до Глазго. А утром уже ехал в Эйр.

Хозяин отеля «Балморал» и его жена надели траур, совершенно искренне печалясь; они привыкли к своему жильцу, да он и не протянул бы так долго без их заботы. Я узнал у доктора, от чего умер Макфадден. Доктор был с ним до конца – они жили по соседству в гостинице – и уже подписал свидетельство о смерти. Я взглянул на покойного, чтобы подтвердить его личность, и на этом формальности закончились. Все шло совершенно как полагается, не считая того, что не приехал никто из родственников умершего.

– У него, по-моему, никого не осталось, – сказал мистер Дойл. – Сестра раньше писала ему и даже как-то приезжала, году в тридцать восьмом. Она жила в Саутгемптоне. Но за последние два года он не получил по почте ничего, кроме пары счетов.

– Да она точно померла, – добавила жена. – Не помнишь разве, он сам нам говорил, уже где-то под конец войны.

– Я уж и не помню, – ответил он. – Столько всего произошло. Может, и померла.

С родственниками или без них, но похороны должны были состояться, и наутро я обо всем распорядился. После этого уселся просмотреть бумаги на его столе. Одна-две цифры в гроссбухе и на обороте корешков чековой книжки – и картина сложилась; первое, что мне требовалось сделать на следующее утро, – это поговорить с управляющим банком. Еще я нашел письмо его сестры, датированное 1941 годом, о том, что она сдает свой дом в аренду. По-прежнему непонятно было, жива ли она, а если умерла, то при каких обстоятельствах, но зато стало ясно кое-что важное насчет ее детей. Оказывается, в то время они находились в Малайе. 23-летний Дональд работал на каучуковой плантации около Куала-Селангора. Его сестра Джин приехала к нему зимой 1939-го и служила в одной из контор Куала-Лумпура.

В пять часов вечера из тесного гостиничного номера я позвонил в лондонский офис и поговорил со своим компаньоном.

– Слушайте, Лестер, – начал я, – помните, я говорил вам, что тут какие-то проблемы с родней? Так вот, ничего не прояснилось. Похороны пройдут послезавтра, в два часа дня, на кладбище Святого Еноха, но это пока предварительно. По идее, его родные должны жить в Саутгемптоне. Сестра покойного, миссис Артур Паджет, в тысяча девятьсот сорок первом году жила в Бассете, это там рядом, Сент-Ронанс-роуд, дом номер семнадцать. Где-то поблизости жили и родители Артура Паджета. У миссис Артур Паджет, ее зовут Джин – да-да, это и есть его сестра, – было двое детей: Дональд и Джин. Они оба в 1941 году жили в Малайе; бог знает, что там с ними дальше произошло. Мне самому сейчас не до поисков, но, возможно, вы попросите Харриса попытаться найти кого-нибудь из них в Саутгемптоне, чтобы сообщить о похоронах? Лучше всего взять телефонную книгу и обзванивать всех Паджетов по очереди. Их, наверное, не очень много.

Лестер позвонил мне наутро, вскоре после того, как я вернулся из банка.

– Похоже, Ноэл, что я никого не нашел, – сказал он. – Ясно одно: в тысяча девятьсот сорок втором году миссис Паджет умерла, так что на нее рассчитывать не приходится. Воспаление легких, это Харрису в больнице сказали. Что же до остальных Паджетов, их там семь человек в телефонной книге, и мы им дозвонились, но они все просто однофамильцы. Мисс Юстас Паджет вспомнила из их семьи некоего Эдварда Паджета, так тот после первой бомбежки Саутгемптона переехал в Северный Уэльс.

– Известно, куда именно? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – ни одной зацепки. Сдается мне, единственное, что вы можете сделать для них, – это похоронить покойного.

– Вот и мне так кажется, – сказал я. – Все равно скажите Харрису, чтобы продолжал поиски – нам еще нужно найти наследников. Я только что из банка, наследство вполне приличное. Оно под нашей опекой, вы же помните.

Остаток дня я паковал личные вещи покойного, а также его бумаги и письма, чтобы взять с собой в офис. На мебель тогда был огромный спрос, и я попросил сдвинуть ее в две комнаты, на случай, если наследники захотят ее забрать. Одежду отдал миссис Дойл – пусть раздаст нуждающимся. Попугайчиков осталось только два – Дойлы захотели оставить их себе.

На следующее утро я еще раз переговорил с управляющим банком и заказал по телефону билет в спальном вагоне на ночной поезд до Лондона. А в полдень мы похоронили Дугласа Макфаддена. Промозглым, серым и унылым казалось кладбище в тот январский день. Только и было народу, что Дойлы – отец, мать и дочь – да я; помню, я еще подумал: странно, как мы все мало знаем о человеке, которого хороним. Очень достойное впечатление произвели на меня Дойлы. Их ошеломило известие о том, что Макфадден оставил им небольшое наследство. В первую минуту они даже растерялись; достаточно того, что покойный платил за свои комнаты в течение многих лет, сказали они, и если что-то и делалось для него – так просто потому, что он хороший человек. Что ж, было кому по-дружески проводить его в последний путь в этот печальный январский день.

Похороны закончились, и Дойлы пригласили меня на чай. Мы посидели в их гостиной, и, взяв с собой два чемодана бумаг и личных вещей покойного, я поехал в Глазго, а оттуда ночным поездом до Лондона. Если не удастся найти наследников, думал я, просмотрю эти бумаги и присовокуплю всё имущество к наследству.

Но наследников мы нашли без особого труда. Недели хватило молодому Харрису, чтобы мы получили письмо от мисс Агаты Паджет, директрисы женской школы в Колуин-Бей. Она оказалась сестрой того самого Артура Паджета, который погиб в автомобильной аварии на Малайе. «Жена Артура, Джин, – писала она, – скончалась в Саутгемптоне в 1942 году. Дональд, их сын, умер в плену в Малайе. А их дочка Джин жива. Не знаю точно ее адреса – она живет на съемной квартире где-то под Лондоном и раз или два переезжала. Я обычно пишу ей на адрес фирмы, в которой она работает, – Лондон, Перивейл, Хайд, Пак энд Леви лтд.». Я получил это письмо с утренней почтой. Прочел его, потом занялся другими конвертами и опять вернулся к письму мисс Паджет. Попросил секретаршу принести дело Макфаддена и еще раз прочел завещание и свои пометки на нем и других бумагах. Подвинул к себе телефонный справочник, чтобы выяснить, чем занимается фирма «Пак энд Леви лтд.». После этого встал из-за стола и какое-то время смотрел на унылые, холодные лондонские улицы. Я люблю вот так немножко постоять, подумать, если мне вскоре предстоит принять какое-то решение. Потом я повернулся и направился в кабинет Робинсона; он диктовал что-то секретарше, и, пока девушка дописывала, я погрелся возле камина.

– Наследник Макфаддена нашелся, – сказал я. – Надо сообщить Харрису.

– Здорово, – ответил Лестер. – Нашли сына?

– Нет, – ответил я. – Дочь. Сын умер.

– Новость так себе, – усмехнулся он. – Это ведь означает, что мы теперь до тридцати пяти лет ее опекаем?

Я кивнул.

– А сейчас ей сколько?

Я поразмыслил минутку.

– Лет двадцать шесть – двадцать семь.

– Хлопотно нам с ней будет, уж слишком взрослая.

– Да уж, ничего не попишешь.

– А где она? Чем занимается?

– Работает не то клерком, не то машинисткой на кожгалантерейной фабрике в Перивейле. Думаю сочинить ей письмо.

– Бог в помощь, – улыбнулся он.

– И не говорите, – ответил я.

Я вернулся в свой кабинет и посидел немного, обдумывая текст письма. Сухой деловой тон, решил я, подойдет больше всего. Наконец я написал так:

Она позвонила на следующий день. У нее был весьма приятный голос профессиональной секретарши.

– Мистер Стрэхен, – сказала она, – вас беспокоит мисс Джин Паджет. Я получила ваше письмо от двадцать девятого января. Вы работаете в субботу утром? Это для меня самое удобное время.

– Да, – ответил я, – по субботам мы работаем. В какое время вам будет удобно?

– Может быть, пол-одиннадцатого?

Я сделал пометку в блокноте:

– Хорошо. Вы нашли свидетельство о рождении?

– Да; еще у меня есть мамино свидетельство о браке, вдруг пригодится.

– Захватите и его тоже. Итак, мисс Паджет, встречаемся в субботу. Мое имя мистер Ноэл Стрэхен, я старший партнер фирмы.

Она появилась у нас в конторе ровно в 10:30, невысокая темноволосая девушка в темно-синем пальто. Она прекрасно выглядела, излучала какое-то неизъяснимое спокойствие и, как многие шотландки, была изящна в движениях. Я встал, пожал ей руку, предложил сесть и сел сам. Все бумаги я приготовил заранее.

– Итак, мисс Паджет, – сказал я, – мне сообщила о вас ваша тетя – я ведь не ошибся, это ваша тетя мисс Агата Паджет живет в Колуин-Бей?

Она кивнула.

– Тетя Агата говорила мне о вашем письме. Да, она моя родственница.

– И вы являетесь дочерью Артура и Джин Паджетов, живших в Саутгемптоне и Малайе?

Она кивнула:

– Да, вот мое свидетельство о рождении и мамины свидетельства о рождении и браке.

Она вынула их из сумочки и положила передо мной вместе с идентификационной карточкой. Я тщательно изучил все документы. Сомнений не было: именно эту девушку мы искали. Я откинулся на спинку стула и снял очки.

– Скажите, мисс Паджет, вы когда-нибудь встречались с вашим покойным дядей? С мистером Дугласом Макфадденом?

– Я ждала, что вы меня об этом спросите, – сказала она открыто. – Мне было лет десять, когда мама взяла нас с Дональдом в Шотландию. Мы заходили там к какому-то пожилому мужчине; помню комнату, всю чем-то заставленную, и множество птиц в клетках. Мне кажется, это и был дядя Дуглас, хотя, конечно, не поручусь.

Это совпадало с его рассказом о приезде сестры и племянников в 1932 году. Девочке должно было быть тогда одиннадцать лет.

– Расскажите мне о вашем брате Дональде, мисс Паджет, – попросил я. – Он жив?

Она покачала головой:

– Он погиб в сорок третьем, в лагере. После капитуляции он в Сингапуре попал в плен к японцам, и его отправили на железную дорогу.

– На железную дорогу? – переспросил я.

Она подняла глаза, и я понял, что моя реплика ее не удивила.

– Железную дорогу от Таиланда до Бирмы. Чтобы построить ее, японцы согнали местных каторжников и военнопленных. Она протянулась на двадцать миль. Тех, кто падал от усталости, они расстреливали. Вот и Дональда тоже убили.

Повисло молчание.

– Мне очень жаль, – сказал я, – но боюсь, мне надо выяснить кое-что еще. У вас есть свидетельство о его смерти?

Она взглянула на меня:

– Нет, у меня его нет.

– Что ж. – Я откинулся на спинку стула и взял бумаги. – Вот завещание мистера Дугласа Макфаддена. Позже я дам вам копию, но сперва мне хотелось бы изложить его суть своими словами, чтобы вам было понятнее. Ваш дядя подписал два варианта завещания. Все наследство завещано вашему брату Дональду, но остается под опекой. Это сделано для того, чтобы ваша мать могла получать доход с опеки до самой своей смерти. Если она умирает до совершеннолетия вашего брата, тогда опека продлевается до его совершеннолетия. Если же брат умирает раньше матери, наследство переходит к вам, но тогда опека длится вплоть до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вам не исполнится тридцать пять лет. Теперь вы сами видите, как важно нам иметь законное свидетельство о смерти вашего брата.

Замявшись, она сказала:

– Мистер Стрэхен, боюсь, я плохо вас поняла. Вам нужны доказательства смерти Дональда. Но если вы их получите, это что, будет означать, что я единственная наследница дяди Дугласа?

– Ну, в общем, да, – ответил я. – До тысяча девятьсот пятьдесят шестого года вы будете получать только проценты с наследства, а после этого оно полностью перейдет к вам в руки и вы сможете им распоряжаться.

– А оно большое?

Я взял один лист из кипы бумаг и поглядел на цифры внизу колонки.

– После уплаты всех пошлин, мисс Паджет, – сказал я осторожно, – оставшееся имущество будет стоить примерно пятьдесят три тысячи фунтов в сегодняшних ценах. Но вряд ли в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году вы сможете рассчитывать именно на эту сумму. На ценные бумаги под опекой тоже влияют колебания рынка.

– Пятьдесят три тысячи фунтов? – Она посмотрела на меня.

– Да, что-то около того, – кивнул я.

– А сколько я смогу получать в год?

Я взглянул на цифры:

– При вложении в трастовые фонды – около тысячи пятисот пятидесяти фунтов; после вычета подоходного налога – около девятисот.

– Ох…

Стало тихо-тихо. Она сидела, уставившись в крышку стола. Потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Это еще надо придумать, куда их потратить! Вы знаете, я ведь давно уже зарабатываю себе на жизнь, мистер Стрэхен. Мне казалось, пока не выйдешь замуж, по-другому и не бывает; да и замужество – это ведь тоже работа. Только что же это получается: я теперь вообще смогу не работать, если не захочу?

Вот это она верно подметила.

– Точно так, – ответил я, – если не захотите.

– Ума не приложу, чем можно заняться, если не ходишь в офис, – сказала она. – Я по-другому и не привыкла…

– Ну так и работайте, как работали, – заключил я.

Она рассмеялась.

– Пожалуй, больше ничего не остается.

Я откинулся на спинку стула.

– Я уже не молод, мисс Паджет. Я ошибался много раз, и единственное, что я для себя понял, – никогда нельзя спешить. Это наследство многое изменит в вашей жизни. Позвольте мне дать вам совет. На вашем месте я бы так и продолжал ходить на службу и не стал бы рассказывать о полученном состоянии. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем вы начнете получать с него доход. Нам нужно найти доказательства смерти вашего брата, потом получить в Шотландии разрешение на исполнение воли покойного, потом уплатить налог с наследства… Скажите, мисс Паджет, а кем вы работаете в «Пак энд Леви»?

– Я секретарь-машинистка у мистера Пака.

– А где вы живете?

– У меня комната в доме номер сорок три по Кэмпион-роуд, это в Илинг-Коммон. Мне она нравится, только готовить там неудобно. Приходится есть в «Лайонсе», это у нас на углу.

Я подумал минутку.

– А много у вас друзей в Илинге? Вы давно там живете?

– Я мало с кем знакома. Знаю одну-две семьи из тех, кто со мной работает. Я живу там третий год, с тех пор как приехала. Я ведь вернулась из Малайи, мистер Стрэхен; три с половиной года была там почти на положении военнопленной. А когда приехала домой, устроилась в «Пак энд Леви».

Я записал ее адрес в блокнот.

– В общем, мисс Паджет, я займусь вашим делом в обычном порядке, – сказал я. – В понедельник с утра первым долгом запрошу в Министерстве обороны информацию о вашем брате. А вы скажите мне его полное имя и номер воинской части.

Она назвала, и их я тоже записал.

– Как только получу ответ на запрос, сразу представлю завещание на утверждение. Мы его получим, и сразу вступит в силу опека. Она будет длиться до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вы не станете полноправной наследницей.

Она посмотрела на меня:

– Расскажите мне, что это за опека, а то я, боюсь, не очень сильна в законодательстве.

– Конечно, – кивнул я. – В юридических терминах все это описано в завещании, копию которого, мисс Паджет, я вам дам. А если доступно, это означает вот что. Ваш дядя, который написал это завещание, считал, что женщины не умеют заботиться о деньгах. Извините, что я вам об этом говорю, но вам лучше знать всю подоплеку.

Она заулыбалась:

– Прошу вас, не извиняйтесь, мистер Стрэхен, продолжайте.

– Сначала он настаивал на том, чтобы вы получили капитал не раньше чем в сорок лет. Я долго его убеждал, но не смог договориться на срок более ранний, чем указано в завещании. И вот как обстоит дело с опекой: завещатель назначает опекунов (в вашем случае это я и мой соучредитель), которые берутся наилучшим образом сохранить капитал и по окончании опеки вручить его наследнику – то есть вам.

– Я поняла. Дядя Дуглас боялся, что я сразу истрачу все пятьдесят три тысячи.

– Именно так он и думал, – кивнул я. – Он не был с вами знаком, мисс Паджет, так что в этом, конечно, нет ничего личного. Просто он считал, что мужчины лучше женщин распоряжаются большими деньгами.

– Может, он и прав был, – ответила она тихонько и, подумав минуту, сказала: – То есть, пока мне не исполнится тридцать пять, вы будете присматривать за этими деньгами, а мне выдавать проценты на прожитье? Девятьсот фунтов в год, правильно?

– Если вы поручите нам перечислять за вас подоходный налог, да – получится столько. Мы можем платить вам как пожелаете – допустим, чеком раз в квартал или раз в месяц. Раз в полгода будете получать выписку со счета.

– А кто же будет платить вам за услуги, мистер Стрэхен? – озадачилась она.

– Очень разумный вопрос, мисс Паджет, – улыбнулся я. – Пункт номер восемь завещания дает юридической фирме право на определенный процент дохода. А если вам понадобятся какие-то дополнительные услуги, мы окажем их по обычному тарифу.

– Пожалуй, я не смогу найти лучшей фирмы, – сказала она неожиданно и лукаво посмотрела на меня, – я ведь вчера кое-что разузнала о вас.

– Ну… я надеюсь, сведения вас удовлетворили?

– Вполне.

Потом я узнал от нее, что нашу фирму отрекомендовали солидной, как Английский банк, и прилипчивой, как патока.

– Так что уверена: я в надежных руках, мистер Стрэхен.

– Надеюсь, что так, – кивнул я. – Боюсь, порой наша опека будет казаться вам надоедливой, мисс Паджет. Но я сделаю всё, чтобы этого не происходило. В завещании указано, и вы прочтете это, что наследодатель дает опекунам полную власть над капиталом, чтобы они поместили его на пользу подопечному.

– А если мне будет нужно сразу много денег – например, на лечение? Я смогу получить их?

Вот быстрая какая, подумал я.

– Вы привели прекрасный пример! Если вы заболели, а текущих денег не хватает на расходы, то, конечно, мы употребим часть основного капитала на ваше лечение.

Она улыбнулась и сказала:

– Чем-то похоже на содержание под стражей.

Меня слегка задело это сравнение.

– Я был бы очень рад, мисс Паджет, если бы вы взглянули на это дело вот с какой стороны, – сказал я. – Ваша жизнь неизбежно изменится из-за этого наследства, и довольно значительно; и я буду только рад чем-нибудь помочь вам, чтобы облегчить этот переход.

Я протянул ей копию завещания:

– Вот ваш экземпляр. Возьмите его с собой, на досуге почитайте. Ваши документы пусть пока полежат у меня. Через день или два, я уверен, у вас возникнет множество вопросов, на которые вы захотите получить ответ. Тогда мы с вами опять встретимся и все обсудим.

– Да уж, – сказала она, – пока я даже не знаю, о чем вас и спросить. Это всё так неожиданно.

Я открыл свой ежедневник:

– Может, встретимся с вами в среду? – Я смотрел в календарь. – Хотя вы ведь работаете… В котором часу вы уходите из офиса, мисс Паджет?

– В пять, – ответила она.

– Вам удобно будет в среду в шесть? Может, к этому времени я что-нибудь узнаю о вашем брате.

– Да, конечно, мистер Стрэхен. Но это не слишком поздно для вас? Вы не торопитесь домой?

– По вечерам я хожу в клуб, – не сразу ответил я. – Так что в шесть часов мне прекрасно подойдет.

Я сделал пометку в блокноте и, замешкавшись, спросил:

– Может, если после этого вы будете не очень заняты, мы с вами поужинаем в «Лэдис Анэкс»? Там скучновато, но кормят хорошо.

Она тепло улыбнулась и сказала:

– С удовольствием, мистер Стрэхен. Мне очень приятно, что вы меня пригласили.

Я встал.

– Ну что ж, мисс Паджет, тогда в среду в шесть. И прошу вас, не принимайте поспешных решений. Спешка никогда себя не оправдывает.

Она вышла. Я прибрал на столе, вызвал такси и поехал в клуб обедать. После обеда выпил чашку кофе и минут десять подремал в кресле у огня, а когда проснулся, подумал, что надо бы немного пройтись. Я надел шляпу и пальто и отправился без всякой цели вверх по Сент-Джеймс-стрит и вдоль Пиккадилли к парку. Где-то она проводит выходные, спрашивал я себя. Рассказала ли кому о своей удаче? Или нежится, мечтая, в тепле и уюте своей комнаты? Или уже вовсю планирует траты? Или гуляет с каким-нибудь кавалером? Теперь-то у нее прибавится женихов, пришла мне в голову прагматичная мысль. Тут меня осенило, что у нее, может, и без того их полно. Странно, в самом деле, что с ее внешностью и характером она до сих пор не замужем.

Вечером в клубе один человек из Министерства внутренних дел дал мне несколько телефонных номеров, и в понедельник я уже звонил в Министерство обороны и Министерство внутренних дел насчет порядка выдачи свидетельств о смерти военнопленных. Как я и подозревал, процедура эта была сложной; однако если смерть военнопленного удостоверял врач, бывший при этом в лагере, то такое свидетельство считалось действительным. Некий терапевт по имени Феррис, работающий сейчас в Бекенхэме, был врачом в лагере № 206 в округе Такунан на Тайско-Бирманской железной дороге; он может выдать достоверное свидетельство о смерти, сказали мне в Министерстве обороны.

На следующее утро я позвонил ему, но не застал дома. Попытался объяснить его супруге суть дела, но это оказалось слишком сложно. Она предложила перезвонить или даже увидеться с ним после того, как он придет с вечерней операции, в половине седьмого. Я согласился. До Бекенхэма было далеко, но ради этой девушки мне не терпелось быстрее уладить все формальности. Вечером я уже встретился с врачом.

Веселый, бодрый, с шутками на грани черного юмора, он выглядел не старше тридцати пяти. Он казался таким крепким и здоровым, что походил на деревенского врача, сроду не выезжавшего из Англии. Я пришел, как раз когда он провожал последнего пациента; нам никто не мешал.

– Лейтенант Паджет, – задумался он. – Да, я его помню. Дональд Паджет – его ведь звали Дональд?

– Да.

– Я хорошо его знал. Я готов подписать свидетельство о смерти. Хоть что-то для него сделаю; правда, вряд ли ему это поможет.

– Это поможет его сестре, – сказал я. – Там вопрос о наследстве, и чем быстрее будут закончены формальности, тем лучше.

Он взял листок бланка.

– Забавно, если она такая же отчаянная, как он.

– Он был славный парень?

– Да, – кивнул он. – Такой, знаете, с тонкими чертами, темноволосый, бледный, одним словом – породистый. В мирной жизни он вроде на плантации работал – в общем, оказался потом среди малайских добровольцев. Он хорошо говорил по-малайски, потом и по-сиамски научился. Это ему очень в лагере пригодилось: нам сиамцы из деревни приносили кое-что на продажу. Да и вообще, он был из тех офицеров, которых все любят. Жаль, что ему так не повезло.

– Отчего он умер? – спросил я.

Он помолчал, держа перо над листом бумаги.

– Да можно десяток причин назвать. Мне тогда было не до вскрытия. Так что, между нами, я и не знаю точно, отчего он помер. Он до этого с такими напастями справился, которых хватило бы на десяток обычных людей, а потом просто умер, да и всё. Да и какая разница, что там в этом свидетельстве будет написано. От этого ведь ничего не будет зависеть, верно?

– Нет-нет, – сказал я, – все что нужно – это просто удостоверить смерть.

Задумавшись, он немного помолчал.

– У него на левой ноге была огромная язва; мы лечили ее, но она отравляла весь организм. Я думаю, если бы он остался жив, ногу все равно пришлось бы ампутировать. А всё потому, что вот такие люди, как он, ничего не скажут до тех пор, пока совсем не свалятся. Ну вот, попал он с этой язвой в лазарет, а там подхватил церебральную малярию. Нам сначала совсем нечем было ее лечить, а потом мы достали хинина для внутривенных уколов. Ужасно рисковали мы с этим хинином, но ничего другого не оставалось. В общем, нескольких мы все-таки подняли на ноги, ну и Паджета тоже. Он уже почти выздоровел, когда у нас в лагере, ну и в лазарете, конечно, началась холера. Изолировать больных негде, лечить нечем. Упаси меня бог еще когда-нибудь такое увидать. У нас не было ничего, ни-че-го, даже соли. Ни лекарств, ни маломальского оснащения. Больные на жестянках из-под керосина лежали. Вот и Паджет тоже подхватил эту холеру, и что вы думаете? Он выздоровел! Нам удалось раздобыть несколько ампул с вакциной у япошек, и мы делали ему уколы, надеясь, что они помогут. Что-то мы еще ему давали – я уже не помню. Но он хоть и оправился, все равно очень сильно ослабел, да и язва эта его опять дала о себе знать. И вот где-то через неделю подхожу к нему утром – а он мертвый. Сердце не выдержало, что ли… Вот что я, пожалуй, сделаю. Напишу-ка причину смерти – «холера». Вот так, сэр Дональд Паджет. Жаль, что для вас все так грустно закончилось.

Я взял свидетельство и полюбопытствовал:

– А самому вам довелось всем этим переболеть?

– Не, мне повезло, – усмехнулся он. – Меня там прихватили только обычная дизентерия да малярия – простая малярия, не церебральная. Другой вопрос, что работали без сна и отдыха, столько больных было, это ужас. Они сотнями лежали в этих пальмовых хижинах прямо на земле или на бамбуковых циновках – и почти всё время лил дождь. Ни кроватей, ни белья, ни шприцов, только чуть-чуть лекарств – буквально на вес золота. Работали не покладая рук, от зари до зари. Ни конца ни краю этому не было. Полчаса не находилось свободных, чтобы спокойно сесть, покурить, просто выйти на улицу; только если забыть обо всех этих умирающих.

Он замолчал. Я тихо сидел и думал, что не так уж и тяжело далась мне война.

– И всё это – два года подряд. Иногда такая тоска, помню, найдет; но грустить-то особенно и некогда было. Жаль вот, на лекции времени не оставалось.

– У вас там что, проходили лекции? – изумился я.

– Ага. Мы друг другу лекции читали. «Как выращивать шафранный пепин», или «Мотогонки „Турист Трофи“», или «Жизнь звезд Голливуда». Они хоть какое-то разнообразие давали, эти лекции. Но вот жалость, трудно врачу слушать про шафранный пепин, если знаешь, что на другом конце лагеря кого-то судорогой колотит.

– Ужасный опыт, – сказал я.

Он замолчал. Потом сказал:

– Там было так красиво. Перевал Трех Пагод – наверное, одно из самых чудесных мест во всем мире. Широкая долина, река внизу, джунгли, горы. Мы иногда сидели на берегу реки, смотрели, как солнце садится за вершины, и думали: а хорошо бы здесь отдохнуть! Но вот беда, проклятый лагерь портил всё впечатление.

Повисла долгая пауза. Я, помню, был настолько ошарашен, что ухватился за свою привычку молчать, когда не знаешь, что ответить. Она, видно, подумала, что я стану ее укорять, потому что наклонилась ко мне и сказала:

– Я знаю, это звучит смешно. Можно я объясню вам всё по порядку?

– Конечно, – ответил я. – Это как-то связано с тем, что вы были там во время войны?

Она кивнула.

– Я вам об этом еще не рассказывала. Не потому что я от вас что-то скрываю, а просто я сама об этом почти не думаю. Все это так странно – как будто случилось с кем-то другим давным-давно, как будто я прочла об этом в книжке. Как будто это было совсем не со мной.

– Может, вам лучше тогда вообще про это не вспоминать?

– А я и не вспоминала, – ответила она. – Пока у меня не появились деньги.

И, немного помолчав, сказала:

– Вы были так добры ко мне. Я все-таки постараюсь вам объяснить.

Ее жизнь, сказала она, делится на три части, и первые две настолько отличаются от последней, что трудно поверить, будто это одно целое. Первая часть – это когда она была школьницей и жила вместе с матерью в пригороде Саутгемптона в маленьком домике в три комнаты.

До этого их семья жила в Малайе, но она плохо помнила это время; когда ей было одиннадцать, а Дональду, ее брату, – четырнадцать, мать решила, что оттуда лучше уехать. Она увезла детей, а их отец, Артур Паджет, остался в Малайе, где потом и скончался.

Джин и Дональд жили как все английские дети, спокойный круговорот их дней нарушали только ежегодные трехнедельные каникулы в августе: их проводили на острове Уайт, в Сивью или Фрешуотере. Но кое-что отличало Джин и Дональда от других детей: они умели говорить по-малайски. Языку их научила ама, няня; матери нравилось, когда они и в Англии иногда на нем разговаривали. Сначала это был просто шуточный, секретный семейный язык, а потом он и впрямь понадобился. Артур Паджет погиб в аварии возле Ипоха, когда ехал по делам фирмы, поэтому его вдова имела право на пенсию от компании. Паджет был знающий, ценный сотрудник. Директор компании «Плантации Куала-Перак» одновременно сочувствовал семье покойного и искал столь же первоклассного работника; он пообещал вдове, что прибережет место Паджета для его сына Дональда, пока тому не исполнится девятнадцать. Дональд начнет свою карьеру на Малайе, на каучуковой плантации, – это была хорошая перспектива. Знание малайского явилось большим преимуществом, очень немногие юноши с запада знали азиатские языки. По-шотландски практичная мать заботилась отныне, чтобы дети не забывали малайский.

Джин нравилось в Саутгемптоне. У нее было счастливое детство, где плавно сменяли друг друга дом, школа, кинотеатр «Королевский» и каток. Вот этот самый каток, с неизменным вальсом Вальдтейфеля «Конькобежцы», ей запомнился лучше всего.

– Там чудесно, – сказала она, не отрывая взгляда от огня. – С виду, пожалуй, ничего особенного – так, деревянный домик, построенный еще в Первую мировую. Сколько я себя помню, мы катались там два раза в неделю и всегда там было дивно. Музыка, стремительные, отточенные движения, все наши мальчики, девочки… Цветные огни, толпа, круги от коньков. Вот где мне по-настоящему нравилось. Мама мне сшила черный костюм – трико, свитерок, такая коротенькая спортивная юбочка – ну вы знаете. И это просто волшебно – танцевать на льду…

Она повернулась ко мне.

– Знаете, там, в Малайе, когда мы умирали от малярии и дизентерии, дрожали под дождем в лихорадке, без одежды, без еды, когда было некуда идти, потому что никому мы были не нужны, – я часто вспоминала наш каток в Саутгемптоне, и это давало мне силы.

Она помолчала.

– Когда я вернулась в Англию, я сразу, как только смогла, поехала в Саутгемптон. Я нашла для этого какой-то повод, но настоящая причина была одна: там, в Малайе, я поклялась себе, что однажды вернусь и снова встану на коньки. Но все напрасно. На месте домика торчал черный сгоревший остов – в Саутгемптоне больше не было катка. Такси ждало за моей спиной, а я стояла на тротуаре с коньками в руках и от разочарования не могла сдержать слез. Представляю, что подумал про меня таксист.

Ее брат уехал в Малайю в 1937-м, когда Джин исполнилось шестнадцать. В семнадцать она окончила школу, поступила в Саутгемптонский торгово-промышленный колледж и вышла из него полгода спустя с дипломом машинистки-стенографистки. Около года она проработала в городской адвокатской конторе, но уже было ясно, что она тоже поедет в Малайю. Мать не теряла связи с председателем компании «Плантации Куала-Перак», а он был очень доволен тем, как отзывался о работе Дональда его управляющий. Незамужних девушек всегда не хватало в Малайе; и когда миссис Паджет попросила устроить Джин в головной офис в Куала-Лумпуре, к ее просьбе отнеслись благосклонно. В компании считалось нежелательным, чтобы управляющие женились на местных женщинах или заводили с ними связи, поэтому приезд незамужних девушек из Англии поощрялся. А Джин не только была из знакомой им семьи, она еще и знала малайский, что являлось редкостью среди английских машинисток. Так Джин получила работу.

Пока разворачивались эти события, Великобритания вступила в войну, которая тут же получила название «Странной». Впрочем, у Джин не было веских причин отказываться от своих планов. Больше того, миссис Паджет считала, что, если война дойдет до Англии, дочке будет лучше в Малайе. Словом, зимой 1939 года Джин выехала в Малайю.

Следующие полтора года были для нее восхитительными. Их офис располагался совсем рядом с Секретариатом, громадное здание которого построили во времена расцвета Британской короны, и оно служило символом ее мощи. Оно располагалось вдоль крикетного поля и своим фасадом было обращено в сторону клуба; рядом виднелся превосходный образец английской сельской церкви. Все вокруг вели по-настоящему английский образ жизни, но с восточным комфортом: много свободного времени, игр, вечеринок, танцев, и все это осуществлялось ловко и легко при помощи множества слуг. Первые несколько недель Джин жила в доме одного из управляющих компании; а потом переехала в «Тюдор Роуз», маленькую частную гостиницу под началом одной англичанки – это было что-то вроде общежития для незамужних девушек, работающих в офисах и Секретариате.

– Невозможно даже описать, насколько весело мы жили, – сказала она. – Каждый божий день танцы и вечеринки. Даже чтобы написать письмо домой – и то нужно было выкраивать время.

Япония объявила войну, но никто не отнесся к этому серьезно. 7 декабря 1941 года в войну вступила Америка, но и это было нестрашно; вечеринкам в Куала-Лумпуре ничто не угрожало, ну разве только молодые люди начали увольняться и с чувством приятного волнения появляться в военной форме. Даже когда японцы высадились на севере Малайи – и это не произвело большого впечатления в Куала-Лумпуре; триста миль гор и джунглей надежно защищали от вторжения. И разве могло что-то значить уничтожение «Принца Уэльского» и «Рипалса»[1] для девятнадцатилетней девушки, которая только что впервые ответила отказом на предложение.

Скоро всех замужних женщин и детей эвакуировали в Сингапур; по крайней мере, так было запланировано. Двигаясь с севера полуострова, японцы просачивались сквозь джунгли так быстро, как ни одно войско до этого, – и стало понятно, что ситуация становится опасной. Наконец однажды утром начальник Джин мистер Мэрриман вызвал ее в офис и без околичностей объявил, что контора закрывается. Ей предлагалось сложить свои вещи, прийти на станцию и сесть на первый же поезд до Сингапура. Он дал ей адрес их представительства, где-то возле Раффлз-плейс, и велел обратиться туда, чтобы они помогли ей добраться в Англию. Такие же указания получили и остальные пять девушек из офиса. Японцы в это время были уже около Ипоха, в ста милях к северу.

Теперь каждый понимал, насколько серьезно положение. Джин отправилась в банк и сняла все свои деньги, около шестисот сингапурских долларов. Но ни на какую станцию она не пошла; вряд ли она смогла бы добраться до Сингапура – железная дорога вся была забита поездами, идущими в сторону фронта. Она подумывала отбыть на машине, но в конце концов решила поехать в Бата-Тасик к Холландам. Бата-Тасик лежал в двадцати милях на северо-запад от Куала-Лумпура; сорокалетний мистер Холланд служил управляющим на оловянном руднике. Он жил в уютном бунгало недалеко от шахты вместе с женой Эйлин и тремя детьми: семилетним Фредди, четырехлетней Джейн и Робином, которому не исполнилось еще и года. Эйлин Холланд сравнялось лет тридцать – тридцать пять, это была спокойная, добрая, теплая женщина. Холланды никогда не ходили на вечеринки и танцы, это все было не для них. Они любили оставаться дома и всегда радовались гостям. Они пригласили Джин сразу же, как она приехала в Малайю, и ей понравилась их тихая компания. Потом она еще несколько раз бывала у них, а однажды даже провела там целую неделю, чтобы быстрее оправиться после легкой тропической лихорадки. Днем раньше она узнала, что мистер Холланд хотел посадить свою семью на поезд, но у них ничего не вышло и они вернулись домой. Джин поняла, что должна перед отъездом попрощаться с Холландами и предложить Эйлин свою помощь; миссис Холланд была хорошей матерью и отличной домохозяйкой, но в суматохе эвакуации оказалась совершенно бестолкова.

…Безо всяких хлопот Джин к обеду доехала до Бата-Тасик на местном автобусе. Миссис Холланд ждала дома с детьми. Все грузовики и машины, принадлежавшие шахте, конфисковали для нужд фронта, и Холланды собрались уезжать на своем старом «Остине Твенти». Одна его шина была совершенно изношена, а на запасной покрышке вздулся пузырь. Другого транспорта для эвакуации у них не нашлось; впрочем, в то, что на этой машине можно доехать до Сингапура, тоже верилось с трудом. Мистер Холланд уехал в Куала-Лумпур за двумя новыми покрышками еще на рассвете, до сих пор не вернулся, и миссис Холланд уже вся издергалась.

В бунгало произошел настоящий погром. Ама взяла расчет; весь дом был заставлен чемоданами, которые открывали, закрывали и открывали вновь. Фредди, весь чумазый, плескался в пруду, Джейн сидела среди сумок на горшке и ныла, а миссис Холланд одновременно укачивала малыша, готовила обед, слушала Джин и волновалась за мужа. Джин засучила рукава – вымыла Фредди, потом приласкала Джейн, и наконец все сели обедать. Когда уже стемнело, с пустыми руками вернулся Билл Холланд. Все запасы шин в Куала-Лумпуре реквизировали. Но зато он купил билеты на утренний восьмичасовой автобус до Сингапура. Последние пять миль ему пришлось идти пешком, а пройти столько по гудрону днем, в разгар тропической жары, было делом нешуточным; он весь взмок, невыносимо хотел пить и был совершенно вымотан. Им было бы лучше отправиться в Куала-Лумпур прямо сейчас, но они не поехали. Из-за войны движение по ночам запретили, и легко можно было нарваться на выстрел часового. Приняли решение дождаться рассвета – времени до автобуса им должно было хватить. Джин в тревоге всю ночь не сомкнула глаз. Лежа, она услыхала, как Билл Холланд встал и вышел на веранду; через москитную сетку она видела его неподвижный силуэт на фоне звездного неба. Она выбралась из-под сетки, надела кимоно – на Малайе спят почти без одежды – и вышла на веранду.

– Что там? – шепотом спросила она.

– Так, послышалось, – ответил он. – Не пойму пока.

– Где-то рядом?

– Нет, не здесь.

– А где?

– Как будто стрельба, но очень далеко, – сказал он. – Может, померещилось.

Они стояли, напряженно слушая громкое стрекотание сверчков и лягушачье кваканье.

– Ей-богу, – сказал Билл, – скорей бы уж рассвело.

Они разошлись по кроватям. Этой ночью японцы прорвались через войска, стоящие возле Бидора, и перешли через реку Слим, меньше чем в пятидесяти милях отсюда.

Перед рассветом семейство Холланд и Джин поднялись и загрузили «остин»; нелегко ему было вместить троих взрослых, троих детей и весь багаж. Мистер Холланд рассчитался с прислугой, и они начали путь в Куала-Лумпур. Не успели проехать двух миль, как лопнула изношенная покрышка. В напряженном молчании поставили запаску, ту, что с пузырем; ее хватило еще на полмили. Мистер Холланд в отчаянии все равно продолжал ехать, но через две мили вышли из строя уже и сами железные колеса: «остину» пришел конец. До Куала-Лумпура оставалось около пятнадцати миль; а времени было полвосьмого.

Мистер Холланд велел всем сидеть в машине, а сам поспешил к бунгало, которое стояло на плантации, до него было около мили; но и там не нашлось транспорта, а управляющий уехал накануне. Расстроенный, в тревоге, он вернулся к своим. Дети капризничали, а жене хотелось только одного: вернуться домой. Впрочем, ничего другого и не оставалось. Они заперли багаж в машине и пошли назад, и только малыш ехал на руках, остальным же предстояло пройти пять миль пешком.

Успев до начала жары, но все равно совершенно измучившись, они вернулись в дом. Напились холодной воды и прилегли передохнуть. Час спустя их разбудил шум мотора – возле бунгало остановился грузовик, и молодой офицер спешно зашел в дом.

– Вам следует срочно уехать, – сказал он. – У меня есть место в грузовике. Сколько вас?

– Вместе с детьми – шестеро, – сказала Джин. – Сможете довезти нас до Куала-Лумпура? У нас сломалась машина.

– Ну что вы, – хохотнул офицер, – япошки уже в Керлинге, ну то есть они там были, когда я об этом слышал. Сейчас они уже южнее.

Керлинг лежал в двадцати милях.

– Я могу взять вас в Панонг. Оттуда на пароходе доберетесь до Сингапура.

Багаж из машины он забрать отказался, и пожалуй, не зря – в грузовике уже сидело несколько семей, не успевших эвакуироваться, а «остин» был ближе к японцам на пять миль.

«Куала» означает «устье реки». Куала-Панонг – это небольшой городок в дельте Панонга, резиденция управляющего округом. Грузовик подвез к конторе около сорока человек, всех их волевым решением эвакуировали с окрестных плантаций. В основном это были простые английские женщины, жены рудничных мастеров или десятников с железной дороги. Мало кто из них понимал, насколько стремительно и опасно японское вторжение. Управляющие плантациями, работники Секретариата и правительства, те, кто больше знал и имел, успели вовремя отправить свои семьи в Сингапур. Те же, кого в последнюю минуту подобрал грузовик, знали гораздо меньше.

Грузовик остановился около администрации управляющего округом, и младший офицер зашел внутрь. Вскоре он появился вместе с озабоченным управляющим, который встревоженно оглядел толпящихся в грузовике женщин, детей и немногих мужчин.

– Господи помилуй, – тихо сказал он, поняв, что на него навалилась еще одна задача. – Отвезите-ка их к финотделу; пусть посидят там на веранде час или два, я попробую что-нибудь придумать. Да скажите им, чтобы не слишком беспокоились.

Заходя обратно в дом, он обернулся:

– Думаю, разыщем для них рыбацкие лодки. Там остались кое-какие брошенные. Вряд ли придумаем что-нибудь лучше. Мне сегодня даже поесть некогда.

Людей выгрузили около веранды финотдела; там они наконец смогли отдохнуть и привести себя в порядок. В конторе нашлись кувшины с холодной водой, а на веранде была прохладная тень. Эйлин Холланд села и прислонилась к стене спиной, держа на руках малыша, а Джин и Билл отправились в деревню разузнать, что можно приобрести взамен оставленного багажа. Они купили бутылочку детского питания, немного хинина и соли от дизентерии, две жестянки с крекерами и три банки мясных консервов; искали еще москитную сетку, но их нигде не было. Джин купила себе иголок с нитками и еще большую брезентовую сумку. Эту сумку она носила три следующих года.

Они вернулись часам к пяти, выложили покупки и перекусили крекерами и лимонадом. В это время служитель маяка, стоявшего в устье реки к западу, позвонил управляющему и доложил, что в бухту зашел «Оспри». Это был приписанный к Пенангу таможенный баркас, который ходил вдоль побережья и высматривал контрабандистов, переплывавших с Суматры через Малаккский пролив; «Оспри» был вместительный дизельный корабль 130 футов длиной, мощное морское судно. Управляющий обрадовался – это было решением всех проблем. Зачем бы ни приплыл «Оспри», он возьмет людей на борт и увезет их подальше от опасности. Управляющий вышел из конторы и отправился на набережную посмотреть, как судно ставят на якорь, и поговорить с капитаном.

Корабль обогнул излучину реки, и стало видно, что на борту его полно коренастых солдат в серо-зеленой форме, ростом не выше своих винтовок со штыком. С тяжелым сердцем управляющий смотрел, как судно швартуется неподалеку, и понимал, что все его надежды рухнули.

Его сразу же арестовали и под дулами винтовок, готовых выстрелить при малейшей попытке сопротивления, препроводили с пристани обратно в контору. Защищать город было некому; офицер с грузовика – и тот уехал, пытаясь догнать свою часть. Рассредоточившись, солдаты заняли город без единого выстрела. Сидевшие на веранде финотдела беженцы, замерев, смотрели на подходивших японцев. Наслушавшись разных рассказов, женщины молчали, с ужасом ожидая всяких домогательств. Но им всего лишь приказали сдать авторучки, часы и кольца. Джин отдала свои часы и поискала в сумке ручку, но вспомнила, что та осталась в багаже.

Когда стемнело, подошел офицер с фонарем-«молнией» и стал рассматривать толпу, стоящую на веранде; прохаживаясь внизу, он то и дело светил фонарем в кого придется, а двое солдат шли рядом, резко поворачиваясь на каблуках и держа винтовки наизготовку. Дети начали плакать. После обхода офицер произнес коротенькую речь на ломаном английском.

– Теперь вы пленные, – сказал он. – Сегодня вы здесь. Завтра идете в лагерь. Ведете себя хорошо, выполняете приказы – японские солдаты тоже ведут себя хорошо. Ведете себя плохо – в вас сразу стреляют. Поэтому всегда ведите себя хорошо. Приходит офицер, вы встаете и кланяетесь, всегда. Это хорошо. Теперь спите.

– Можно нам получить кровати и москитные сетки? – спросил кто-то из мужчин.

– У японских солдат нет кроватей, нет москитных сеток. Возможно, завтра будут кровати и сетки.

– А ужин у нас будет? – спросил кто-то еще и пояснил: – Еда.

– Завтра будет еда. – И офицер ушел, выставив двух часовых по краям веранды.

Куала-Панонг лежит в устье мутной реки среди мангровых болот со множеством москитов. Всю ночь дети жаловались, плакали и не давали уснуть взрослым. Длинной, тягостной была эта ночь на жестком полу веранды; нелегко уснуть, если японцы только что взяли тебя в плен, да еще и москиты в придачу ужасно кусаются. Задремав на исходе ночи, Джин проснулась окоченевшая и разбитая, с опухшим лицом и руками; перед рассветом москиты еще больше разъярились и дети заплакали с новой силой. Настало утро, но оно не обрадовало бедных пленников.

Позади конторы финотдела находилась общественная уборная, но мест в ней явно не хватало. Оставалось только догадываться, что же будет дальше. Холланд и Эйлин сделали для детей бутерброды из сладких крекеров и тушенки, и после легкого завтрака малыши немного успокоились. У многих остался небольшой запас еды, они поделились с теми, у кого совсем ничего не было. Японцы еды так и не принесли.

Ближе к полудню начался допрос. Пленных, одну семью за другой, отводили в контору управляющего к японскому капитану (Джин потом узнала, что его фамилия Йониата). Тут же, рядом с ним, делал записи в грошовой школьной тетрадочке какой-то лейтенант. Джин зашла вместе с Холландами; на вопрос капитана Джин ответила, что это ее друзья, с которыми она ехала, а сама она работает в Куала-Лумпуре. Все прошло быстро. Под конец капитан сказал:

– Мужчины сегодня едут в лагерь, женщины и дети остаются здесь. Отправка днем, так что прощайтесь заранее. Всего хорошего.

Они догадывались, что придется расстаться, и уже заранее на веранде все обсудили, но никто не предполагал, что это случится так быстро.

– Могу я узнать, куда пошлют женщин и детей? – спросил Холланд. – Где будет их лагерь?

– Императорская армия Японии не воюет с женщинами и детьми, – ответил офицер. – Если они будут вести себя хорошо, возможно, они не поедут в лагерь, а отправятся домой. Японские солдаты всегда добры к женщинам и детям.

Вернувшись на веранду, они поделились этой новостью с остальными. Ничего не поделаешь, на войне всегда отправляют мужчин в отдельные лагеря, но столкнуться с этим все равно было тяжело. Джин поняла, что Холланды хотят остаться вдвоем, и ушла на край веранды. Голодная, расстроенная, но полная юношеского жизнелюбия, она размышляла о будущем. Наверняка известно было одно: если им вновь предстоит ночевка на веранде, нужно достать средства от москитов. В поселке, куда они ходили накануне, была аптека, но вряд ли там имелось что-то из репеллентов. Джин попробовала сделать так – позвала часового и продемонстрировала ему укусы на руках, потом показала в сторону поселка и ступила с веранды на землю. Он тут же нацелил на нее винтовку; досадуя, она вернулась на веранду. Ничего не получилось. Угрюмый часовой подозрительно зыркнул на нее и вернулся на место.

Тогда она решила поступить иначе. Позади конторы располагалась уборная; часовых там не выставили, потому что за уборной тянулась стена и не давала убежать; чтобы покинуть контору, пришлось бы в любом случае огибать здание спереди. Джин выждала какое-то время и вышла через заднюю дверь. Встав так, чтобы часовые не могли ее увидеть, она огляделась. Неподалеку играли дети.

– Девочка! Да, да, ты. Поди сюда, – тихонько позвала Джин на малайском. Подошла девочка лет двенадцати.

– Как тебя зовут? – спросила Джин.

– Халиджа, – застенчиво хихикнула та.

– Ты знаешь какой-нибудь магазин с лекарствами? – спросила Джин. – Где китайцы продают лекарства?

– Да, – кивнула девочка, – «Чан Кок Фуан».

– Сходи в «Чан Кок Фуан» с моей запиской; если лекарь придет ко мне, получишь десять центов, – сказала Джин. – Передай: мэм покусали ньямок. – Она показала руки. – Пусть он принесет мазь на веранду, и мэм купит много мази. Если он принесет мазь, я дам тебе десять центов.

Девочка кивнула и ушла. Джин вернулась на веранду и стала ждать; вскоре появился китаец с лотком, полным баночек и лоханок. Он подошел к часовому и спросил у него разрешения поторговать; часовой, подумав, согласился. Джин купила шесть баночек мази от москитов; остальное быстро разобрали другие женщины. Халиджа получила свои десять центов.

Подошло время обеда, и японцы действительно принесли два ведра жидкого рыбного супа и еще полведра вареного риса, какого-то серого и совсем не аппетитного. Мисок не дали вообще. Пришлось есть у кого как получится. Опытные пленные делят еду строго и щепетильно, но им пока не доставало такого опыта, поэтому кто-то получил много, кто-то мало, а кто-то – совсем ничего. Впрочем, сохранилась часть припасов, поэтому к обеду были галеты и другая еда. Вскоре мужчин отделили от остальных и увели под стражей. Билл Холланд распрощался со своей полной мягкосердечной женой; в глазах его стояли слезы.

– До свидания, Джин, – выговорил он с трудом. – Удачи вам всем. – И добавил: – Постарайся не бросать их, ладно?

– Конечно, – кивнула она. – Да нас все равно отправят в один лагерь.

Семерых мужчин построили и под охраной увели.

На веранде остались одиннадцать замужних женщин и две девушки – Джин и худенькая, бледная Эллин Форбс; она жила в одной из семей – приехала в надежде выйти замуж, но у нее ничего не вышло. Еще было девятнадцать детей, от четырнадцатилетней девочки до грудных малышей. Всего тридцать два человека. Большинство женщин знали только английский язык; некоторые, в том числе и миссис Холланд, знали малайский, но совсем немного, и могли объясняться лишь со слугами.

Пленные пробыли в конторе финотдела сорок один день.

Вторая ночь походила на первую, разве что им отперли двери конторы и разрешили заходить внутрь. Вечером принесли еще рыбного супа, но по-прежнему не было ни кроватей, ни одеял, ни сеток. Некоторые женщины взяли с собой одеяла, но их не могло хватить на всех. Суровая миссис Хорсфолл, попросила позвать офицера. Когда пришел капитан Йониата, она стала негодовать и требовать кроватей и сеток.

– Нет сеток, нет кроватей, – сказал он. – Просим нас извинить. Японские женщины спят на циновках прямо на полу. Все японцы спят на циновках. Спрячьте подальше свою гордость, это очень плохая вещь. Спите на циновках, как японские женщины.

– Но мы англичане, – возмутилась она. – И мы не животные, чтобы спать на полу.

Взгляд его заледенел; он подал знак часовым, и те схватили ее. Со всей силы он четыре раза ударил ее по щекам.

– Очень плохая вещь, – повторил он, развернулся и ушел. Больше никто не заговаривал про кровати.

Он вернулся с проверкой на следующее утро, и неустрашимая миссис Хорсфолл, спросила, как насчет воды; младенцам мыться необходимо, сказала она, а всем остальным – желательно. В самое маленькое помещение поставили бочку, и работники-кули[2] натаскали в нее воды; так у пленных появилась комната для мытья и стирки. В первые дни у многих еще оставались деньги, и, по примеру Чан Кок Фуана, к ним стали захаживать мелкие деревенские торговцы; но денег у пленных хватило только на предметы первой необходимости. Мало-помалу они свыклись со своими тяготами. Дети быстро привыкли спать на полу безо всяких жалоб, девушки приспосабливались чуть подольше, ну а женщины за тридцать, проспав полчаса, уже начинали ворочаться от неудобства; и все-таки они спали. Капитан Йониата объяснил им, что, пока кампания не закончится, победоносной Японии некогда строить лагеря для женщин. Вот когда завоюют Малайю, сказал он, тогда можно будет отправиться в комфортный прекрасный лагерь, который устроят для них в прославленном высокогорном курортном месте Камерон-Хайлендс. Там у них будут кровати, и сетки от москитов, и все удобства, к которым они привыкли; но, чтобы заслужить всю эту роскошь, они пока должны оставаться здесь и вести себя хорошо, то есть вставать и кланяться, когда бы ни пришел капитан. Он раздал несколько пощечин и несколько раз пнул своими армейскими ботинками пленным по ногам, и пленные выучились вести себя хорошо.

Еды, которую они получали дважды в день, едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду, и всегда давали рыбный суп и рис. Жаловаться было бесполезно и даже опасно; капитан Йониата считал, что недовольство должно быть обуздано для пользы самого же жалобщика. Положение, впрочем, спасал небольшой китайский ресторанчик в поселке; и пока у кого-то оставались деньги, оттуда раз в день приносили еду.

Ни врачебной помощи, ни лекарств не было. В конце недели пленников начала валить дизентерия; ночи напролет матери водили в уборную плачущих от боли детей, те едва держались на ногах. Уже подступала и малярия, но пока ее сдерживали хинином, купленным задорого у Чан Кок Фуана. Чтобы избавиться от дизентерии, капитан Йониата велел уменьшить порцию супа и увеличить порцию риса, добавив туда сушеной испорченной рыбы, из которой, собственно, и варился суп. Позже капитан уступил английским традициям и добавил к обеденному рациону ведро чая.

Все это время Джин помогала миссис Холланд ухаживать за детьми. От голода Джин ослабла и сильно уставала, но спала крепко, хоть ей и приходилось часто вскакивать. Эйлин Холланд чувствовала себя гораздо хуже. Она была старше, уже не такая гибкая, как в юности, и не могла с легкостью спать на полу. Она быстро теряла вес.

На тридцать пятый день умерла Эсме Харрисон.

Эсме было восемь лет. Она подхватила дизентерию, сильно похудела и ослабла; она мало спала и много кричала. Потом у нее началась еще и лихорадка, два дня температура держалась под сорок – так протекала малярия. Миссис Хорсфолл твердила капитану Йониате, что девочку надо показать врачу и отправить в больницу. Простите, сказал он, но здесь нет больниц. А все врачи, добавил он, призваны в победоносную Императорскую армию. Вечером у Эсме начались судороги, и не успело стемнеть, как она умерла.

Ее похоронили наутро на мусульманском кладбище позади деревни; матери Эсме и еще одной женщине разрешили отлучиться на похороны. Не понимающие ни слова по-английски солдаты и малайцы прослушали несколько строк из молитвенника, и на этом все было кончено. Жизнь в конторе финотдела потекла своим чередом, но теперь с людьми соседствовала смерть.

На исходе шестой недели после утренней проверки капитан Йониата приказал им выстроиться. Изможденные, грязные, пленницы встали в ряд в тени веранды, держа детей на руках. Многие женщины и почти все дети отощали и были больны.

– Леди, императорская японская армия захватила Сингапур, – сказал капитан. – Мы принесли Малайе свободу. Теперь будут организованы лагеря не только для мужчин, но также для женщин и детей. В Сингапуре есть лагеря для пленных, вас направят туда. Мне жаль, что вы терпели неудобства, но они подходят к концу. Завтра вы отправитесь в Куала-Лумпур и каждый день будете идти столько, сколько сможете. В Куала-Лумпуре, я думаю, вас посадят на поезд. В Сингапуре вам будет очень хорошо. Спасибо за внимание.

От Панонга до Куала-Лумпура было сорок семь миль; они не сразу про это подумали.

– Но как же мы доберемся до Куала-Лумпура? – воскликнула миссис Хорсфолл. – Нам дадут грузовик?

– Прошу извинить, – ответил он, – грузовика нет. Вы пойдете пешком; это легкая прогулка, не больше, чем вы ходите обычно. Японские солдаты вам помогут.

– У нас дети, мы не можем идти пешком, – сказала она. – Нам обязательно нужен грузовик.

Это уже было плохое поведение. Взгляд его затвердел.

– Вы пойдете пешком, – повторил он.

– Но что нам делать с багажом?

– Возьмете то, что сможете унести, – сказал он. – Остальное вам привезут позже.

Эта новость совершенно ошеломила женщин, и до конца дня они пребывали в отчаянии. Те, у кого сохранился багаж, безнадежно перебирали свои вещи, пытаясь собрать в узелки все самое нужное, но не очень тяжелое. Миссис Хорсфолл, в прошлом учительница, по-командирски присматривала за остальными, кому помогая, кому что-то советуя. С ней был ребенок, мальчик лет десяти, по имени Джон; в этом возрасте детям не нужно много вещей, и ей было проще, чем многим. Кому действительно приходилось сложно – так это тем, у кого были малыши.

Джин и миссис Холланд с самого начала оказались почти без вещей, поэтому выбор перед ними не стоял. Немного сменного белья легко поместилось в сумку Джин. Кроме этого у них было два одеяла и три миски на всех, и еще три ложки, нож и вилка. Они решили увязать это все в одну скатку, благо и веревка у них была, так чтобы одна из женщин могла ее нести, а вторая бы несла сумку. Больше всего их заботили туфли, когда-то модные, но совершенно не подходящие для пешего похода.

Вечером, когда старшие дети улеглись, две женщины сели на углу веранды, и миссис Холланд, держа малыша на руках, тихо сказала:

– Не хочу тебя пугать, дорогая, но, по-моему, далеко я не уйду. Мне ужасно нездоровится в последнее время.

– Да все обойдется, – сказала Джин, в глубине души подозревая, что это не так. – Ты гораздо здоровее многих. – И это, возможно, была правда. – У нас же дети, пойдем не спеша. За несколько дней дойдем.

– Я знаю, моя дорогая. Но где мы будем ночевать? Они вообще об этом задумывались?

Ответа никто не знал.

Рассвело. Пленникам принесли рис, а чуть погодя появился капитан Йониата; вместе с ним пришли четверо солдат, это были их будущие конвоиры.

– Сегодня вы идете в Айер-Пенчис, – сказал он. – Прекрасный день, чудесная прогулка. Хороший обед в Айер-Пенчисе. Вы будете довольны.

– Сколько миль до Айер-Пенчиса? – спросила Джин у миссис Хорсфолл.

– Думаю, двенадцать-пятнадцать. Некоторые из нас точно не смогут столько пройти.

– А если мы, как солдаты, будем каждый час отдыхать?

– Ну, если нам разрешат.

Прошел час, пока все дети сходили в уборную и женщины наконец стали готовы к походу. Конвоиры сидели на корточках, они никуда не торопились. Наконец пришел капитан Йониата, злой не на шутку.

– Вы должны идти, – сказал он. – Женщины, которые останутся, будут побиты, побиты очень сильно. Отправляйтесь сейчас.

Так или иначе пришлось выступать в поход. Небольшой группой они шли по гудрону под палящим солнцем, стараясь попасть в тень деревьев, где только возможно. Джин и миссис Холланд шли вместе. Джин несла через плечо тяжелую, жаркую скатку из одеял и вела за руку четырехлетнюю Джейн. Семилетний Фредди шел за матерью, та несла маленького Робина и сумку. Впереди всех неторопливо вышагивал японский сержант, трое солдат замыкали строй.

Женщины двигались очень медленно – слишком часто приходилось останавливаться около кустиков по сторонам дороги. Не было и речи о том, чтобы идти непрерывно целый час и потом отдыхать, и все из-за дизентерии. Те, кто чувствовал себя неплохо, ждали остальных под палящим солнцем у обочины дороги; сержант не разрешал идти дальше, если кто-то остался позади. Японские солдаты сочувствовали пленным и, не нарушая своих обязанностей, готовы были им помочь; все время то один, то другой ребенок ехали у них на руках.

Медленно-медленно тянулся день. Сержант быстро дал понять, что еда и кров будут только в Айер-Пенчисе, сколько бы ни пришлось туда идти. В первый день путники делали не больше полутора миль в час. К вечеру у всех, особенно у тех, кто постарше, болели ноги. Обувь совершенно не годилась для похода на долгие расстояния. От жаркого гудрона ноги опухали, и многие стали хромать. Некоторые дети сняли обувь и прекрасно шли босиком. Джин смотрела, смотрела на них, потом наклонилась и тоже скинула туфли, с осторожностью ступая на дорогу босыми ногами. С туфлями в руке она шла, высматривая себе дорогу, и, хоть иногда гудрон и колол ее нежные ноги, идти все равно стало легче. Эйлин Холланд не захотела идти босиком, а Джин приноровилась.

Они доковыляли до Айер-Пенчиса только часов в шесть вечера, когда уже начало темнеть. Это была малайская деревня, жители которой работали на соседних каучуковых плантациях. Поблизости находилась фабрика по производству латекса, тут же стоял сарай для пальмовых листьев – дымом от них прокуривали полосы сырого каучука, разложенные на горизонтальных решетках. Теперь он стоял пустой, туда и загнали женщин. Оцепеневшие от усталости, они опустились на пол; вскоре солдаты притащили ведро чая и ведро риса с сухой рыбой. Почти все бросились пить чашку за чашкой, и только немногие сперва захотели поесть.

Пока еще не совсем стемнело, Джин вышла наружу и огляделась. Конвоиры что-то готовили на маленьком костерке; она подошла к сержанту и спросила, можно ли сходить в деревню. Он понял ее и кивнул – вдали от капитана Йониаты он не очень заботился о дисциплине. В деревне она нашла пару маленьких магазинчиков с одеждой, сладостями, сигаретами и фруктами. Поторговавшись с малайкой и сэкономив часть своего скудного денежного запаса, Джин купила дюжину манго. Наслаждаясь, она ела их одно за другим; в Куала-Панонге они почти не ели фруктов. Вернувшись в сарай, она увидела, что солдаты устроили небольшую лампу с открытым фитилем, плавающим в кокосовом масле.

Оставшиеся манго с огромным удовольствием съели Эйлин, ее дети и другие пленные. Собрав деньги, Джин еще раз дошла до деревни и взяла уже четыре дюжины, и вскоре все женщины и дети были до ушей перемазаны в манго. Солдаты, притащившие еще ведро чая, тоже получили по одному манго за труды, а женщины после фруктов охотно съели почти весь рис. Измотанные, слабые, больные, вскоре они заснули.

Сарай был полон крыс, всю ночь они бегали прямо по пленным и вокруг. Наутро выяснилось, что нескольких детей покусали.

Путники проснулись, все такие же больные и уставшие от вчерашней дороги; продолжать путь казалось просто невозможным. Но сержант погнал их дальше; следующая остановка планировалась в местечке под названием Асахан. Расстояние до него было меньше, около десяти миль, но каким же долгим показался этот путь. В тот день они останавливались в основном из-за миссис Коллард. Это была крупная сорокапятилетняя женщина с двумя детьми, Гарри и Беном, десяти и семи лет. В Панонге она заболела малярией и дизентерией и все никак не могла поправиться. Ей приходилось делать передышку каждые десять минут, а все остальные должны были останавливаться вместе с ней – сержант велел никому не отделяться. Молодые женщины шли рядом и поддерживали ее, а кто-то нес ее вещи. К полудню ее румяные щеки приобрели серый оттенок, и она стала непрерывно жаловаться на боль в груди. Когда они наконец добрались до Асахана, она потеряла последние силы. Пленников ждал такой же сарай для обработки каучука. Они завели, почти занесли в него миссис Коллард и усадили спиной к стене – так ей было проще дышать. Одна из женщин принесла воды и стала обтирать ей лицо, а миссис Коллард сказала:

– Спасибо, дорогая. Прошу тебя, умой Гарри и Бена.

Женщина вывела детей наружу, чтобы вымыть им лица, а вернувшись, увидела, что миссис Коллард завалилась на бок и потеряла сознание. Полчаса спустя она умерла.

Вечером Джин сходила за манго и бананами, а детям купила немножко конфет. За конфеты продавщица-малайка не взяла денег.

– Не надо, мэм, – сказала она. – Япошки и так вас замучили. Возьмите просто так.

Вернувшись в сарай, Джин рассказала про бесплатные конфеты, и у женщин хоть немного стало легче на душе.

При неровном свете костра миссис Хорсфолл и Джин имели беседу с сержантом. По-английски он едва мог связать два слова, и они сопровождали свои слова жестами.

– Не пойдем завтра, – говорили они. – Нет. Не пойдем. Завтра отдых, сон. Если пойдем завтра – много женщин умрет. Отдых завтра. День идем, день отдыхаем.

Они не могли понять – убедили они его или нет.

– Завтра, – ответил он, – женщину в землю.

Нужно похоронить миссис Коллард, значит, рано выйти не получится, и значит, десять миль никак не успеть пройти. Нельзя было упустить этот предлог.

– Завтра хороним женщину в землю, – сказали они. – Завтра остаемся здесь.

Так и не угадав, понял он их просьбу или нет, они отступились. Сержант все так же сидел перед огнем на корточках рядом с солдатами. Позже он сам подошел к Джин и понимающе сказал:

– Один день идти, один день спать. Женщины не умирать.

Он решительно кивнул; Джин позвала миссис Хорсфолл, и обе они весело закивали, радуясь от всей души. Они были так довольны друг другом и своей дипломатической победой, что в знак уважения вручили сержанту банан.

Весь нынешний день Джин шла босиком; несколько раз она ушибла ногу, но все равно вечером была гораздо бодрее, чем раньше. Вообще, самочувствие пленных в походе сильно зависело от их возраста. Удивительно, но молодые женщины и дети повеселели после Панонга; смягчение режима, физические нагрузки и прибавка к еде фруктов и сладостей пошли им на пользу. Гораздо сложнее пришлось старшим женщинам. Они так сильно уставали, что это перевешивало все блага похода. Без всякого интереса они сидели или лежали по темным углам, и дети тормошили их, но даже просто подняться и поесть у женщин не было сил. Часто они так и засыпали голодными.

Наутро они похоронили миссис Коллард. В Асахане не было кладбища, и староста-малаец отвел им место для могилы в закоулке около мусорной кучи. По приказу сержанта два кули вырыли неглубокую яму и опустили туда тело миссис Коллард, накрытое одеялом. Миссис Хорсфолл прочла несколько строк из молитвенника. Потом одеяло вытащили – их и так не хватало, а могилу забросали землей. Джин нашла плотника, который бесплатно сколотил небольшой деревянный крест. Сам будучи мусульманином или даже язычником, он тем не менее знал, как по христианским обычаям хоронят белых господ. Химическим карандашом в надежде, что буквы не смоет дождем, на кресте написали «Джулия Коллард» и поставили дату смерти. Долго спорили, какую сделать эпитафию. Это живо заинтересовало всех женщин, на полчаса заняв их умы и взбодрив. Миссис Холланд пришел на ум сержант, из-за которого им пришлось весь день идти, и неожиданно для всех она предложила цитату из Послания к римлянам: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает». Но такая эпитафия никому не пришлась по душе. Наконец подобрали слова из гимна «Мир, истинный мир, где любимые так далеко», уж они-то понравились всем.

После похорон занялись стиркой. Мыла почти ни у кого не осталось; были какие-то деньги – и то хорошо. После обеда миссис Хорсфолл собрала всех и расспросила, сколько у кого осталось; у половины женщин были пустые карманы, у оставшихся – пятнадцать долларов на всех. Миссис Хорсфолл предложила объединить эти деньги в общий фонд, но женщины не согласились. «Мы лучше на своих детей потратимся», – сказали они. Да и в любом случае этих денег было слишком мало. Однако еду решили делить на всех поровну; отныне с питанием был наведен маломальский порядок.

Около полудня откуда ни возьмись появился капитан Йониата; он ехал в Куала-Лумпур на автомобиле управляющего округом. Он остановил машину и выскочил, разъяренный тем, что пленные до сих пор не в дороге. Он с руганью набросился на сержанта, а тот стоял смирно и не говорил ни слова в свое оправдание. Потом капитан повернулся к женщинам.

– Почему не идете? – раздраженно спросил он. – Это очень плохо. Если не идете, то не будете есть.

Вызов приняла миссис Хорсфолл:

– Прошлой ночью умерла миссис Коллард. Мы только что похоронили ее. Если мы каждый день будем столько идти, мы все умрем. Взгляните сами, эти женщины не готовы к таким переходам.

– Отчего эта женщина умерла? – спросил он. – От какой болезни?

– От дизентерии и малярии – да мы почти все ими болеем. Силы потеряла, вот и умерла. Зайдите-ка лучше внутрь, посмотрите на миссис Фрит и Джуди Томсон. Они, пожалуй, сегодня вообще не смогут встать.

Он зашел внутрь и стал разглядывать женщин, безучастно сидевших в полумраке. Потом что-то сказал сержанту и вернулся к машине. Взявшись за дверцу, он обернулся к миссис Хорсфолл:

– Очень жаль, что женщины умирают. Может быть, я достану грузовик в Куала-Лумпуре. Я спрошу.

Он сел в машину и уехал.

Его слова тут же разнеслись между женщинами: он собрался достать для них грузовик, и они приедут в Куала-Лумпур на грузовике, и больше никому не придется идти. Вот как неплохо все обернулось. Потом они поедут на поезде в Сингапур, где их разместят в пригодном для английских женщин лагере; там они поселятся, наладят быт и смогут ухаживать за детьми. В лагере для пленных будет, конечно, и врач, и что-то вроде больницы для тех, кто по-настоящему заболел. Воспрянув духом, женщины стали прихорашиваться. Самые безучастные и те приободрились – вышли, умылись и хоть как-то привели себя в порядок. Все они ездили в Куала-Лумпур за покупками, и у каждой там было много знакомых. Скоро придет грузовик, и к этому времени они должны успеть начистить перышки.

Капитан Йониата вернулся за час до заката; сержант отдал ему честь, и опять капитан читал ему какие-то указания. Потом он повернулся к женщинам.

– Не поедете в Куала-Лумпур, – сказал он. – Пойдете в Порт-Светтенхем. Англичане взорвали мосты, и поезд в Сингапур не едет. Пойдете в Порт-Светтенхем, а оттуда на корабле в Сингапур.

Все ошеломленно молчали. Потом миссис Хорсфолл спросила:

– Нельзя ли нам поехать в Порт-Светтенхем на грузовике?

– Мне жаль, – ответил он, – но грузовика нет. Пойдете медленно, будете часто отдыхать. Два дня, три дня – и вы в Порт-Светтенхеме. Оттуда поплывете в Сингапур.

От Асахана до Порт-Светтенхема было около тридцати миль.

– Капитан Йониата, – сказала она, – прошу вас, будьте благоразумны. Многие из нас вообще не в состоянии идти. Может быть, вы достанете транспорт хотя бы для детей?

– Англичанки, я вижу, опять проявляют гордость, – сказал он. – Берите лучше пример с японских женщин. Завтра пойдете в Бакри.

Он сел в машину и уехал; больше они его никогда не видели. Бакри был в одиннадцати милях по дороге к Порт-Светтенхему. Совершенно обманувшись в своих надеждах, они со страхом думали о своей участи.

– Не могу понять, – с отчаянием сказала миссис Хорсфолл, – ведь он знал про мосты еще в Панонге, почему все равно послал нас в Куала-Лумпур? Как мы теперь поверим, что в Порт-Светтенхеме нас ждет корабль?

Хочешь не хочешь, но наутро им пришлось выступить в путь. Оказалось, что два конвоира куда-то делись, остались только один солдат и сержант. Сержант не расстроился – ведь убежать никто даже и не помышлял, но вот матерям пришлось туго – стало меньше помощников, которые могли бы нести малышей.

В этот день Джин в первый раз несла маленького Робина; миссис Холланд сама едва шла, надо было ей помочь. Все, что она могла, – это нести сумку и приглядывать за Фредди. Джин тащила узел с одеялами и разной мелочью, несла младенца и вела за руку Джейн. Джин шла босиком, как и раньше; попробовав так и сяк, она поняла, что малыша удобнее всего нести, примостив его себе на бедро, как делают малайки. Странно, но Робин доставлял им меньше хлопот, чем другие дети. Он прекрасно ел рис с жижей от рыбного супа или тушенки. Единственный раз за полтора месяца у него началась было дизентерия, но пара щепоток глауберовой соли поправили дело. Его как будто совсем не кусали москиты, и у него никогда не поднималась температура. Старшим детям повезло гораздо меньше. Друг за другом они подхватили дизентерию, и хоть вроде уже выздоравливали, но все равно сильно ослабли.

На этот раз ночевали в бунгало англичанина, управлявшего оловянным рудником в Бакри. Полтора месяца дом стоял без хозяина, и все это время там останавливались то одни, то другие войска, или малайцы залезали туда в надежде поживиться; так что от дома остались голые стены. Каким-то чудом сохранилась ванна, хоть и была ужасно загажена, и еще имелся запас дров для печки, которая грела воду. Сержант, как и договаривались, выделил день на отдых, женщины смогли постирать белье и помыться – и воспрянули духом.

– На корабле ведь обычно есть горячая вода, – сказала миссис Холланд, – как вам кажется?

На следующий день путь лежал в местечко под названием Дилит; почти все время они шли по проселочной дороге вдоль каучуковых плантаций. Идти в тени деревьев было приятно, и даже пожилые женщины почувствовали себя сносно. Потом маленький отряд сбился с пути. Сержант слабо знал малайский и плохо понимал сборщиц латекса, у которых спрашивал дорогу. Джин разбирала, что они говорят, но не знала, как перевести их слова сержанту. Под конец дня она сама уже спрашивала дорогу у малаек, тем более что с ней они чувствовали себя свободнее, а с сержантом объяснялась знаками. Отныне Джин сама искала для пленных короткий путь.

Днем Бен Коллард, младший сын покойной миссис Коллард, шел босиком по траве, как вдруг его кто-то ужалил. Бен сказал потом, что видел большого жука – видимо, это был скорпион. Миссис Хорсфолл забеспокоилась, уложила его и стала высасывать из ранки яд, но нога все равно быстро раздулась и покраснела до колена. Мальчик кричал от боли. И хоть он весил больше тридцати килограммов, ослабевшим женщинам ничего не оставалось, кроме как нести его на руках. Сначала его несла миссис Хорсфолл, а через час ей пришел на помощь сержант; он нес мальчика до самого вечера. К тому времени, как пришли в Дилит, голень чудовищно опухла, а колено не сгибалось.

В Дилите для них не оказалось ни жилья, ни еды. Это была обычная малайская деревня. На четырехфутовых сваях стояли деревянные хижины с крышами из пальмовых листьев. Между сваями спали собаки и купались в пыли куры. Кто стоя, кто сидя, женщины терпеливо дожидались, пока сержант переговорит со старостой-малайцем. Потом он подозвал Джин, и они продолжили разговор уже на трех языках. В деревне был рис, и староста согласился его продать; они с трудом уломали его отсрочить оплату на несколько дней. Но предоставить ночлег он решительно отказался, и пленным пришлось разместиться под хижинами, рядом с собаками и домашней птицей. Позже он все-таки выделил один дом для ночлега, площадью около пятнадцати футов[3], не больше, и тридцать человек перебрались наконец под крышу.

Джин заняла уголок для себя, Эйлин и ребятишек. Недалеко от них миссис Хорсфолл хлопотала над Беном Коллардом. Она раздобыла немного марганцовки и старую бритву; стараясь не обращать внимания на крики мальчика, немного надрезала место укуса, вложила туда несколько кристалликов и прижала ранку; а потом приложила горячий компресс. Джин вышла на улицу – все равно она ничем не могла помочь. Рядом высилось что-то вроде летней кухни: деревенские женщины под присмотром японских солдат готовили рис. У лесенки соседнего дома, дымя длинной трубкой, сидел на корточках староста, седой старик, одетый в саронг и то, что некогда было зеленой тиковой курткой. Джин подошла к нему и робко сказала на малайском:

– Мы и сами не рады, что здесь оказались. Простите, что доставили вам столько хлопот.

Он встал и поклонился ей:

– Ничего страшного. Жаль, что мэм попали в такую беду. Издалека идете?

– Сегодня из Бакри, – ответила она.

Он помог ей подняться на веранду. Стульев не было, и она, по его примеру, села на пол возле дверного проема. Он стал расспрашивать ее, и она рассказала всю их историю, а он слушал и только хмыкал. Вскоре появилась его жена, держа в руках две чашки кофе без сахара и молока; Джин поблагодарила ее по-малайски, та застенчиво улыбнулась и опять скрылась внутри.

– Коротышка, – так назвал сержанта староста, – сказал, что завтра вы останетесь здесь.

– Не под силу нам идти каждый день, – ответила Джин. – Он разрешает нам через день отдыхать. Если мы завтра здесь побудем, хоть немного переведем дух. Сержант сказал, что найдет вам денег за еду.

– Коротышка никогда не заплатит, – сказал староста. – Сказано в четвертой Суре: «Мужчины скупы по своей природе; но Бог замечает того, кто добр к женщинам и богобоязнен».

Джин сидела со стариком, пока не сварился рис; тогда она ушла, чтобы взять себе еды.

– Ты столько времени с ним проболтала, – удивились женщины. – Можно подумать, вы старые друзья.

– Он угостил меня кофе, – улыбнулась Джин.

– Чудеса! Может, это оттого, что ты знаешь его родной язык? О чем вы говорили?

Джин подумала минутку.

– О том да о сем, о нашем походе. Да он еще что-то про бога упоминал.

– Про их бога? – округлили глаза женщины. – Или про настоящего Бога?

– Для него, похоже, разницы нет, – сказала Джин. – Просто – про бога.

Весь следующий день они отдыхали, а потом отправились в Кланг, откуда до Порт-Светтенхема было три-четыре мили. Маленькому Бену Колларду не становилось ни лучше, ни хуже; нога его ужасно раздулась. К несчастью, с тех пор как его ужалили, он совсем ничего не ел и очень ослабел. По приказу старосты деревенские жители сделали для мальчика носилки: две длинные бамбуковые палки скрепили с помощью распорок, а сверху положили циновку из пальмовых листьев. Бена положили на носилки и по очереди несли.

К полудню пришли в Кланг. Там пустовало школьное здание; сержант велел пленным разместиться в нем, а сам направился в японский лагерь доложить о прибытии и решить вопрос с пайком.

Вскоре в сопровождении шести солдат появился офицер, пожелавший посмотреть на пленных. Этот офицер – его звали майор Нему – хорошо говорил по-английски.

– Кто вы? – спросил он. – Что вам здесь нужно?

В недоумении они смотрели на него.

– Мы пленные из Панонга, – ответила миссис Хорсфолл. – Мы держим путь в Сингапур, в лагерь. Капитан Йониата послал нас сюда под стражей, чтобы мы сели на корабль до Сингапура.

– Здесь нет никаких кораблей, – сказал он. – Так что лучше бы вы остались в Панонге.

Спорить не имело смысла, да и сил на это у них не было.

– Нас послали сюда, – повторила она тупо.

– Вас не имели права сюда посылать, – рассердился он. – Здесь нет лагеря для военнопленных.

Повисло долгое неловкое молчание; женщины смотрели на него в полном отчаянии. Миссис Хорсфолл снова собралась с духом, уже изрядно упавшим.

– Можно нам хотя бы показаться доктору? – спросила она. – У нас некоторые совсем больны – особенно один мальчик. Одна женщина даже умерла.

– От чего она умерла? – резко спросил он. – Не от чумы?

– Нет-нет, ничего такого. Она умерла от истощения.

– Я пришлю доктора, чтобы он вас всех осмотрел. Можете остаться здесь на ночь, но не дольше. Мне на своих солдат-то пайка не хватает, не то что на пленных.

Он повернулся и направился в лагерь.

Возле школы выставили новый конвой; ни своего доброго сержанта, ни его солдат женщины больше никогда не видели. Должно быть, их отослали назад в Панонг. Пришел молоденький доктор-японец; целый час он осматривал всех по очереди на предмет инфекций. Потом собрался уходить, но его попросили еще посмотреть ногу маленького Бена Колларда. Он велел продолжать припарки. Нельзя ли положить мальчика в госпиталь, спросили они; он пожал плечами и пообещал узнать. Один день сменился другим, но пленные так и оставались в школе. На третий день они опять послали за доктором – Бену Колларду стало гораздо хуже. Поморщившись, доктор приказал перенести мальчика в грузовик и увез его в госпиталь. На шестой день им сказали, что он умер.

Они провели в Кланге одиннадцать дней, гадая, чем же все закончится. Кормили плохо, но и плохой еды не хватало, а магазинов в округе не нашлось; да если б они и были, денег все равно почти не осталось. На двенадцатый день майор Нему построил пленных, полчаса им что-то излагал, потом выделил для конвоя одного капрала и направил их в Порт-Диксон. Там, возможно, есть корабль, сказал он, который отвезет их в Сингапур; если же его не будет, они смогут обратиться в главное управление лагерей для военнопленных.

Шел март 1942 года. До Порт-Диксона было около пятидесяти миль, а они двигались все медленнее и медленнее. Этот путь прошли за две недели. В одной деревне пришлось переждать несколько дней – миссис Хорсфолл подхватила малярию и свалилась с температурой 40,5 °C. Через неделю она поправилась и даже смогла идти, вернее брести, но ей уже не удалось восстановить прежние силы, и с тех пор главенство все чаще ложилось на плечи Джин.

Когда пришли в Порт-Диксон, вся одежда имела плачевный вид. Мало у кого осталось хоть что-нибудь на смену, потому что для облегчения пути давно уже выбросили все что только можно. У Джин и миссис Холланд были только тонкие ситцевые платья, надетые на них в тот день, когда они попали в плен, – теперь уже дырявые и ветхие от стирок. Почти с самого начала похода Джин шла босиком и больше не собиралась надевать обувь. Теперь она еще больше походила на малайку. В Салаке за тридцать долларов она продала ювелиру-индийцу свою маленькую брошку и два доллара из этих драгоценных денег потратила на дешевенький саронг.

Саронг – это сшитый в виде цилиндра кусок ткани более двух метров длиной, который носят как юбку. Вы влезаете в него и закрепляете на талии, как полотенце; лишний материал образует складки, которые позволяют свободно двигаться. Когда ложитесь спать, вы развязываете узел; саронг свободно накрывает вас, но не сбивается в сторону. Это самая легкая и самая прохладная одежда в тропиках, и самая удобная, потому что ее легко шить и стирать. А еще Джин отрезала от своего платья рваный подол, и получилось что-то вроде туники; теперь ей было легче и прохладнее, чем всем остальным. Столь неподобающий переход к местной одежде все поначалу решительно осудили; но платья приходили в негодность, и все больше и больше женщин следовали примеру Джин.

В Порт-Диксоне не оказалось гавани, как и корабля. Путникам разрешили остаться, они поселились в сарае для хранения копры[4] и жили там практически без конвоя. Но для японского командира они были обузой, и через десять дней он отправил их в Серембан. Очевидно, он рассудил, что коль скоро это не его пленные, то не ему за них и отвечать: тот, кто взял их в плен, пусть и ищет для них лагерь. А его задача – избавиться от них, пока они не начали требовать для своих нужд еду, конвой и лекарства, принадлежащие Императорской армии Японии.

В Силиау, городке на полпути от Порт-Диксона до Серембана, беда пришла и в семью Холланд: умерла Джейн. Они отдыхали от вчерашнего перехода в сарае для прокуривания каучука; днем у девочки началась лихорадка, и один из двух конвоиров всю дорогу нес Джейн на руках. Градусник недавно разбился, и теперь нечем было померить температуру малярийным больным; но девочку явно мучил жар. Джин и Эйлин Холланд дали ей немного оставшегося хинина, дали бы и больше – но малышка слишком ослабла, а потом уже стало поздно. Они умолили японского сержанта, чтобы он разрешил им остаться в Силиау, пока девочка не поправится, и остались вместе с ней, и не спали, и боролись за ее жизнь в этом темном вонючем сарае, в котором ночью шныряли крысы, а днем разгуливали куры. На вторые сутки вечером Джейн умерла. Джин не ожидала, что миссис Холланд так стойко это выдержит.

– На все воля Божья, – тихо сказала она. – И Он даст силы нашему папочке, чтобы выдержать это известие, точно так же как Он дает нам силы, чтобы вынести все испытания.

Без слез стояла она перед могилкой с маленьким деревянным крестом. И все так же без слез сделала на кресте надпись: «Пустите ко Мне страдающих детей».

– Мне кажется, нашему папочке понравились бы такие слова, – тихо сказала она.

Ночью Джейн проснулась и в темноте услышала, как миссис Холланд плачет.

А малыш Робин все это время чувствовал себя превосходно. Видно по счастливой случайности, он ел только рис и суп, которые недавно кипятили, и живот у него совсем не болел. Джин несла его всю дорогу; с тех пор как они ушли из Панонга, она изрядно окрепла. В Кланге она, правда, пять дней пролежала в лихорадке, но дизентерией не заразилась и все время хорошо ела. И Джин, и малыш, который ехал у нее на боку, постоянно шли под солнцем и оба сильно загорели.

Через Серембан проходила железная дорога, и путники надеялись, что смогут сесть на поезд до Сингапура. До Серембана они добрались в середине апреля. С поездом ничего не вышло; железная дорога кое-как работала, но с Сингапуром сообщения не было. Вскоре им велели отправляться в Тампин, но одна из женщин осталась в Серембане. Это была Эллин Форбс, незамужняя девица, которая приехала в Малайю, чтобы выйти замуж, но не вышла, а почему – Джин поняла после того, как тесно пообщалась с ней пару месяцев кряду. Эллин оказалась пустой, легкомысленной хохотушкой, да и с японскими солдатами она держалась слишком свободно, а стало быть, не могла заслужить симпатии пленных женщин. Они заночевали в пустой школе на окраине Серембана, кишевшего солдатами. А наутро Эллин уже не было, и больше ее не видели.

Джин и миссис Хорсфолл попросили вызвать офицера и рассказали ему, что одна женщина из их партии пропала, возможно похищена солдатами. Офицер обещал расследовать этот случай, но с места дело не сдвинулось. А через пару дней пленные получили приказ идти в Тампин и в сопровождении конвоя вышли из Серембана.

Путники пробыли в Тампине несколько дней; кормили их так скудно, что они совершенно оголодали. После настойчивых просьб местный комендант отправил их под конвоем в Малакку, где они надеялись сесть на корабль. Но в Малакке не оказалось кораблей, и военный комендант приказал им отправляться обратно в Тампин. Совсем упав духом, они поплелись обратно. В Алор-Гаджа умерла Джуди Томсон. Было ясно, что, вернувшись в Тампин, многие просто не выживут. Лучше уж идти прямо в Сингапур, решили они и убедили капрала повернуть в сторону Гемаса.

В середине мая, на пути в Гемас, в Айер-Кунинге, умерла миссис Хорсфолл. Она так и не смогла по-настоящему оправиться после малярии – да и была ли это малярия? – от которой два месяца назад ее лихорадило. У нее то и дело поднималась температура, и Джин засомневалась насчет малярии. Но так или иначе миссис Хорсфолл слабела на глазах. В Айер-Кунинге она опять подхватила дизентерию и, то ли от сердечной недостаточности, то ли от истощения, за два дня угасла. Заботиться о Джонни Хорсфолле стала миссис Фрит, невысокая увядшая женщина лет за пятьдесят. Поначалу ей все время казалось, что она вот-вот помрет, а забота о мальчике воодушевила ее; теперь миссис Фрит чувствовала себя все лучше и лучше и даже перестала стонать во сне.

Через три дня пришли в Гемас; как и в других городках, разместились в школе. Вечером явился с проверкой комендант города капитан Нисуи, прибытие партии пленных для него оказалось новостью. Женщин это не удивило: так всегда реагировали на их появление. Джин объяснила ему, что они пленные, которые идут в Сингапур.

– Сингапур не принимает пленных, – сказал японец. – Строгий приказ. Откуда вы идете?

Она рассказала ему.

– Мы идем уже больше двух месяцев, – сказала Джин тихо, боясь снова разочароваться. – Мы должны попасть в лагерь, иначе погибнем. Семеро из нас уже умерли. Теперь нас осталось двадцать пять. Мы не хотим умирать. Нам нужно, очень нужно попасть в сингапурский лагерь. Вы же сами видите.

– Сингапур больше не принимает пленных, – повторил он. – Жаль, но это строгий приказ. В Сингапуре слишком много пленных.

– Но, капитан Нисуи, – сказала она, – ведь это не касается женщин. Речь наверняка только о мужчинах.

– Сингапур больше не принимает пленных, – повторил он. – Строгий приказ.

– Но можно нам хотя бы остаться здесь – устроить стоянку и обратиться к доктору?

Его глаза сделались еще более узкими, чем раньше.

– Здесь нет места для пленных.

– Но что же нам делать? Куда идти?

– Так и быть, – сказал он, – я узнаю, куда вам идти, и завтра скажу.

Он ушел, и Джин вернулась к женщинам.

– Вы сами всё слышали, – тихо проговорила она. – Он утверждает, что нам нельзя в Сингапур.

Новость не произвела на пленных особого впечатления; последние дни они ни о чем, кроме еды, не думали, да и Сингапур был слишком далеко.

– Сдается мне, что никому мы не нужны, – с горечью произнесла миссис Прайс. – Бобби, еще раз увижу, что ты дразнишь Эми, – наподдаю тебе не хуже отца. Я могу, ты меня знаешь!

– Вот бы они просто отпустили нас, – вздохнула миссис Фрит, – мы бы тогда нашли какую-нибудь деревушку, да и поселились там, пока война не кончится.

Джин взглянула на нее:

– А где же брать еду? Япошки нас хотя бы кормят.

Но это была мысль, и она пока не стала ее обдумывать, просто запомнила на будущее.

– Кормят роскошно, жаль только, порции крошечные, – сказала миссис Фрит. – Я этот ужасный Тампин до конца своих дней не забуду.

На следующий день пришел капитан Нисуи.

– Пойдете в Куантан, – сказал он. – В Куантане женский лагерь, очень хороший. Вам там понравится.

И где же этот Куантан, подумалось Джин.

– Как туда идти? – спросила она. – Это далеко?

– Это на побережье, – сказал капитан. – Отправляйтесь прямо сейчас.

– Это же сотни миль отсюда, – сказала одна из женщин за спиной Джин. – На восточном берегу.

– Да, – подтвердил капитан Нисуи, – на восточном берегу.

– Мы можем поехать на поезде? – спросила Джин.

– Мне жаль, но поездов нет. Будете идти десять, пятнадцать миль в день. Быстро дойдете. Вам там очень понравится.

– Капитан, мы потеряли уже семь человек, – тихо сказала Джин. – По дороге в Куантан умрут и остальные. Посадите нас хотя бы на грузовик.

– Мне жаль, но грузовика нет, – ответил он. – Вы быстро дойдете.

Он приказал выходить немедленно, но день был уже в разгаре и женщины запротестовали. Набравшись терпения, Джин долго уговаривала его, чтобы он разрешил им выйти завтра на рассвете – и добилась своего. Еще она выпросила хороший ужин – тушеное мясо с рисом и каждому по банану.

Прямую дорогу между Гемасом и Куантаном не проложили, предстоял путь примерно в сто семьдесят миль. Тянулась последняя неделя мая, когда они вышли из Гемаса. Джин прикинула, что в Куантан они придут недель через шесть. До этого самый большой переход занимал пятьдесят миль – в тот раз, когда надеялись на грузовик. Теперь их ждала дорога длиной в шесть недель, и будет ли передышка в конце пути, никто не знал. Никто по-настоящему не верил, что в Куантане их ждет лагерь.

– Зря ты, душенька, спросила его насчет того, чтоб мы здесь остановились, – сказала миссис Фрит. – Не слишком это ему понравилось.

– Да он просто хочет от нас отвязаться, – устало ответила Джин. – Больно ему нужно о нас думать; ушли дальше – и хорошо.

Наутро пленные под конвоем двух солдат – сержанта и рядового – покинули город. Гемас был железнодорожным узлом, отсюда на север ходили составы Линии Восточного побережья; но сейчас железная дорога замерла. Ходили слухи, что рельсы разберут и в стратегических целях уложат где-то на севере. Но женщин это не беспокоило. Беспокоило их то, что вдоль рельсов лежал путь, а это значило – целый день идти по солнцу, без малейшей надежды сесть на поезд.

Шли уже с неделю, продвигаясь в день миль на десять, когда одного ребенка за другим начала валить лихорадка. Никто так и не узнал, что это за болезнь. Первой заболела маленькая Эми Прайс, она покрылась сыпью, у нее поднялась высокая температура и потекло из носа. Возможно, корь? Изолировать девочку было невозможно, и остальные дети один за другим тоже заразились. Эми Прайс потихоньку выздоравливала и начала уже вставать на ноги, но семерым больным становилось все хуже и хуже. Им нечем было помочь, разве что умывать прохладной водой измученные вспотевшие личики да менять мокрые рубашки на сухие – если они успевали высохнуть. Пленные дошли до Бахау и разместились на станции – кто в кассе, кто в зале ожидания, кто прямо на платформе, и здесь, в Бахау, детская лихорадка достигла своего пика. Им ужасно не повезло – здешний доктор, японский военврач, три дня назад уехал на грузовике в свое управление, в Куала-Киаванг. И хотя Джин попросила старосту послать за ним, доктор не приехал. Помощи ждать было неоткуда.

В Бахау умерли четверо ребятишек: Гарри Коллард, Сюзен Флетчер, Дорис Симмондс – ей минуло всего три годика – и Фредди Холланд. Понятно, что Джин больше всего заботилась о Фредди, но она так мало могла сделать! С первого дня его болезни ей было ясно, что он умрет, слишком много она уже навидалась. Что-то появлялось в поведении больных, даже малышей, указывающее на скорую смерть, – какое-то безразличие, как будто человек уже устал жить. Да и здоровых к этому времени перестала волновать смерть. Ни горя, ни скорби больше не осталось у них в душе. Смерть стала буднична; с ней боролись, но если она побеждала – что ж, такова судьба, думали все. Кто-то умирал, и начинались обычные заботы: следовало выпрямить покойнику руки и ноги, вырыть могилу, сделать крест, записать в тетради дату, и особенно подробно – маршрут, чтобы отыскать могилу. На скорбные раздумья просто не оставалось сил.

А Джин боялась за миссис Холланд. После того как похоронили Фредди, Джин просто-таки заставляла Эйлин заботиться о малыше. В последние несколько недель Джин полностью взяла на себя опеку над маленьким Робином: кормила его, утешала, в дороге несла на руках и сама сильно к нему привязалась. Когда же оба старших ребенка Эйлин умерли, Джин отдала малыша матери. Не потому что он ей надоел, а потому что Эйлин Холланд потеряла всякий интерес к жизни, а заботы о Робине могли поддержать ее. Но все было безуспешно. Эйлин так ослабела, что не могла нести малыша во время переходов, и у нее не хватало сил даже поиграть с ним. Да и сам малыш, отвыкнув от матери, чаще просился на руки к Джин.

– Он, похоже, думает, что это ты его мама, – сказала как-то миссис Холланд. – Возьми его, дорогая. Ему так нравится с тобой.

Теперь они делили заботы о малыше на двоих. Эйлин кормила его, а Джин утешала и развлекала.

Оставив за сигнальной будкой Бахау четыре маленькие могилы, путники снова отправились в дорогу. Ослабевших ребятишек несли на сделанных из бамбуковых палок носилках. Как обычно в этом походе, конвоиры-японцы были добры и разумны; хоть они и считались неотесанными азиатами, но жалели слабых женщин и по-настоящему заботились о ребятишках. Положив рядом с больным ребенком свою винтовку, одной рукой они брались за носилки, а другой подхватывали кого-нибудь из малышей – и шли так час за часом. Как и раньше, пленным и конвоирам сложно было объясняться друг с другом и с местными жителями. Женщины уже могли связать несколько слов по-японски, но малайский хорошо знала только Джин, и именно она в деревнях выступала переводчиком.

Глядя на миссис Фрит, Джин только диву давалась. Поначалу эта женщина быстро выбилась из сил и постоянно пророчила разные ужасы, а у остальных было слишком много хлопот и без того, чтобы страшиться грядущего. А когда миссис Фрит взяла Джонни Хорсфолла под свою опеку, она как будто начала жить заново; здоровье ее выправилось, и она шла теперь не хуже остальных. Она жила на Малайе около пятнадцати лет; по-малайски знала лишь несколько слов, зато ей было много известно о самой стране и о местных болезнях. Она несказанно обрадовалась, что им предстоит идти в Куантан.

– Это совершенно потрясающее место, – говорила она. – Климат гораздо здоровее, чем на западе, да и люди приятнее. Мы там вмиг поправимся, вот увидите.

Время шло, и Джин сама не заметила, как все чаще и чаще стала обращаться к миссис Фрит за советами и поддержкой.

В дороге до Айер-Кринга миссис Холланд совсем обессилела. Два раза она падала, и женщинам пришлось по очереди помогать ей идти дальше. Нести ее на носилках было бы слишком тяжело; исхудав, она весила всего восемь стоунов[5], но и такой груз никто из них не смог бы нести слишком долго. Да и кому-то из больных детей пришлось бы тогда идти пешком, поэтому о носилках она даже не думала. До деревни она добрела своими ногами, но лицо ее стало другого цвета, как тогда, у миссис Коллард, и это был плохой знак.

Маленькая деревня Айер-Кринг притулилась у железнодорожной станции; вокзала на станции не было, и, как это уже не однажды случалось, староста после переговоров пустил пленных в какой-то дом. Они уложили миссис Холланд в уголок потемнее, свернули под голову подушку и умыли ей лицо; жаль, что у них не нашлось ничего стимулирующего, хотя бы того же коньяка. Ей было тяжело лежать, и они усадили ее так, чтобы она могла спиной опереться о стену. Вечером она поела немного супа. Она понимала, что ей остается недолго.

– Прости меня, дорогая, – прошептала она ночью, повернувшись к Джин. – От меня столько хлопот. И мне так жалко Билла. Если увидишь его когда-нибудь, скажи ему, пусть не терзает себя. А если встретит хорошую девушку, пусть женится и даже не раздумывает. Ведь он совсем еще не старый.

А через час-другой сказала:

– Мне так хочется, чтобы малыш остался у тебя. Вот увидишь, он принесет тебе счастье.

Утром Эйлин была еще жива, но лежала без сознания. Женщины пытались ей помочь, но дыхание ее становилось все слабей и слабей, и к полудню она умерла. Вечером ее похоронили на мусульманском кладбище возле деревни.

После Айер-Кринга начинался самый опасный район из всех, что они прошли. Путники двигались на север; слева тянулись горы центральной Малайзии, а впереди маячили верховья Паханга, воды которого стекали к восточному побережью. Здесь Паханг соединял множество притоков: Менкуанг, Петранг, Беленгу и другие; по этой топкой равнине, пробираясь через болота и мангровые заросли, кишащие змеями, крокодилами и москитами, им предстояло пройти сорок миль. Днем их ждали жаркие, душные испарения, ночью – безжалостно леденящий мокрый туман.

Прошло два дня, и у многих начался жар, и не такой, как при знакомой им малярии с невысокой температурой. Это вполне могла оказаться лихорадка денге. Лечиться было нечем, и не потому что осталось мало денег, а потому что в джунглях негде купить лекарств. Сержант сказал Джин, что лучше бы не останавливаться, а как можно быстрее пройти эти ужасные места. Джин и саму уже лихорадило; перед глазами все как будто плыло – голова разламывалась и трудно было сфокусировать взгляд. Девушка передала слова сержанта миссис Фрит, которая пока прекрасно себя чувствовала.

– Он прав, Джин, – твердо сказала миссис Фрит. – Нам надо поскорей выйти из этого болота. И уж если ты меня спрашиваешь, я думаю, нам больше не стоит останавливаться на дневки.

Джин перевела дух.

– А как же быть с миссис Симмондс?

– Попросим солдат понести ее; только бы ей не стало хуже. Это будет ужасно, но чем быстрее мы выйдем отсюда, тем быстрее оправятся больные. Я это точно знаю, я уверена в этом. Нельзя нам оставаться в этих скверных болотах.

Слабые, больные, шатающиеся от лихорадки, теперь они шли каждый день. Заболел и малыш, которого несла Джин, – Робин Холланд; он занемог в этом походе впервые. В деревне Ментри Джин показала мальчика старосте. Тот что-то сказал жене, и она вынесла в грязной кокосовой скорлупе какую-то жидкость, ужасно горькую на вкус, – видимо, настойку хины. Джин дала немного малышу, сама тоже глотнула – и за ночь им обоим полегчало. Глядя на них, и другие женщины глотнули этой настойки – и всем стало лучше.

Прошло одиннадцать дней, прежде чем добрались до возвышенности за Темерлохом, похоронив по дороге миссис Симмондс, миссис Флетчер и маленькую Джиллиан Томсон. Выйдя на сухую землю, женщины рискнули устроить дневку; Джин была еще очень слаба, но ее уже не лихорадило. А малыш все никак не выздоравливал и почти все время плакал. Миссис Фрит теперь уже не наводила на всех тоску, как раньше, а наоборот, вселяла в пленных силы.

– Теперь станет все лучше и лучше, – говорила она. – Чем ближе мы к берегу, тем нам будет легче. А на восточном побережье – просто прекрасно, там можно купаться, с моря дует приятный ветерок, настоящий курорт!

Вскоре пришли в деревушку, которая лежала на холме среди джунглей; у нее было какое-то сложное название. Рядом текла река Дженгка. Пленники давно уже свернули с железнодорожных путей на восток и шли по дороге сквозь джунгли; рано или поздно им предстояло выйти на шоссе, идущее на Куантан. В деревне дул приятный прохладный ветерок, а жители ее оказались добры и гостеприимны; они выделили пленным дом для ночевки и принесли еды и свежих фруктов, а еще приготовили настойку для больных. Шесть дней женщины прожили в деревне, наслаждаясь чистым свежим воздухом, и все они почти выздоровели. В благодарность за еду и доброе отношение они подарили старосте маленькую золотую брошку покойной миссис Флетчер; ей бы это понравилось, решили они.

Через четыре дня, вечером, они пришли в Маран, деревню домов в пятьдесят, со школой и несколькими магазинчиками; в полумиле к северу от нее проходила дорога, пересекающая Малайский полуостров от Куантана до Керлинга. Пять недель они шагали по железнодорожным рельсам и лесным тропам, и теперь, увидев хоть какую-то цивилизацию, были совершенно счастливы и как будто преисполнились новыми силами. Вскоре они дошли до двух стоящих грузовиков. Фургоны, битком набитые рельсами и шпалами, видимо, направлялись в Куантанскую комендатуру. Рядом стояли конвоиры-японцы. Один грузовик с помощью шпалы был приподнят, и двое белых мужчин, лежа под ним, возились с задней осью. Худые, но крепкие, мускулистые, они были великолепны: загорелые и все перемазанные в машинном масле, одетые в шорты и армейские ботинки – прямо на босу ногу. И они были белые, первые белые мужчины за пять месяцев.

Пленные столпились возле грузовиков; конвоиры на японском отрывисто заговорили друг с другом. Один из мужчин, лежа под грузовиком и работая гаечным ключом, взглянул на босые ноги и саронги – больше ему ничего не было видно – и неторопливо произнес:

– Поганые япошки с погаными бабами весь свет загородили.

Несколько женщин засмеялись, а миссис Фрит сказала:

– Молодой человек, вы не могли бы использовать другую лексику?

Мужчины выбрались из-под грузовика и уставились на женщин и детей, загорелых, в саронгах, босых.

– Кто сейчас говорил? – медленно, делая промежутки между словами, спросил мужчина с гаечным ключом. – Кто знает английский?

– Да мы все тут англичане, – рассмеялась Джин.

Он посмотрел на нее, на черные волосы, заплетенные в косу, на смуглые руки и лицо, на саронг, на смуглого ребенка у нее на боку. Вдоль V-образного выреза поношенной рубашки шла полосочка белой кожи.

– Вы здешние? – осторожно спросил он.

– Да нет, мы настоящие англичане – мы все, – ответила она. – Мы пленные.

Он встал; это был светловолосый крепкий парень лет двадцати семи – двадцати восьми.

– Всамделе, что ли? – спросил он.

Она не поняла и спросила в ответ:

– Вы пленные?

– Пленные ли мы? – переспросил он неторопливо и улыбнулся. – Ну дела.

Какой-то необычный он был, она раньше таких не встречала.

– Вы англичане? – спросила она.

– Нет, конечно, – опять протянул он. – Мы австралийцы.

– У вас здесь лагерь? – спросила она.

– Нет, – покачал головой он, – мы из Куантана. Везем вниз по берегу весь этот хлам, целый день уже за рулем.

– А мы идем в Куантан, в женский лагерь, – сказала она.

– Ну это вы зря, – посмотрел он на Джин, – в Куантане нет женского лагеря. Там вообще никакого лагеря для пленных нет. Только нас, водителей, держат, и то временно. А кто вам сказал про женский лагерь?

– Японцы, – вздохнула она, – они нас туда послали. Опять, значит, наврали.

– Проклятых япошек только и слушать. – Он медленно расплылся в улыбке. – Я думал, вы бунги. А вы всамделе англичане? Прямо из самой Англии?

– Ну да, – кивнула она. – Некоторые тут уже десять или пятнадцать лет живут, но мы все англичане.

– Что, и дети тоже?

– Да все, – сказала она.

Он медленно улыбнулся.

– Никогда бы не подумал, что английская леди может вот так вот выглядеть.

– Да вы и сами все в машинном масле, – улыбнулась Джин.

Другой мужчина тоже разговаривал с остальными женщинами; рядом с Джин стояли миссис Фрит и миссис Прайс.

– Откуда вы идете? – спросил у них австралиец.

– Из Панонга, – ответила миссис Фрит. – Мы все искали, где бы нам сесть на корабль.

– А сейчас-то вы куда?

– Да мы в Куантан идем, – сказала Джин.

– Ну ведь не из самого же Панонга?

– Да мы уж где только не побывали, – хохотнула она. – В Порт-Светтенхеме, в Порт-Диксоне – везде. И нигде нас не берут. Я подсчитала, мы пятьсот миль прошли.

– Ну и дела, – удивился он. – Я и не знал, что такое бывает. А как же вы с провизией обходитесь?

– С провизией? – не поняла она.

– Ну, где вы еду берете?

– Мы на ночь в деревнях останавливаемся. Ну и нам там что-нибудь приносят. Если вот такая деревня, как эта, обычно в школе ночуем. Что раздобудем, то и едим.

– Господи помилуй, – сказал он. – Подождите-ка, я напарнику расскажу.

И, развернувшись к тому, спросил:

– Ты можешь себе вообразить? Попали в плен и с тех пор путешествуют. И все их никак в лагерь не могут определить.

– Да мне уж рассказали, – ответил ему другой. – Ну япошки проклятые, что творят, просто тошнота одолевает.

Светловолосый повернулся к Джин:

– А если кто-то из вас заболеет?

– Тогда выздоравливает либо умирает, – просто ответила она. – За три месяца мы врача, считайте, не видели, и лекарств у нас тоже почти не осталось, так что в основном приходится помирать. Нас тридцать два человека было, а осталось семнадцать.

– Ну и дела, – тихо сказал он.

– Вы здесь на ночь останетесь? – спросила Джин.

– А вы?

– Мы – да, – ответила она. – Да мы и завтра здесь весь день пробудем, а может, нам на ваших грузовиках разрешат доехать. У нас дети, мы не можем каждый день идти, так что один день идем, один – отдыхаем.

– Ну, если вы, Миссис Бунг, здесь останетесь, тогда и мы, пожалуй, тоже, – сказал он. – Сейчас эту проклятую ось так починим, что она вовек не закрутится, пока мы не захотим.

Он замолчал. Потом спросил:

– А лекарства? Каких вам найти лекарств?

– Глауберову соль, – быстро ответила она.

Он кивнул.

– Больше ничего?

– Нам бы еще чего-нибудь от жара, а малышам от кожных болячек. Здесь можно что-нибудь достать?

– Попробую, – медленно проговорил он. – А деньги у вас остались?

– После шести месяцев с япошками? – фыркнула миссис Фрит. – Да они у нас все забрали. Даже обручальные кольца.

– У нас осталось немножко украшений, – сказала Джин, – было бы только на что их менять.

– Я сначала пойду узнаю, что можно достать, – сказал мужчина. – Вы тут устраивайтесь где-нибудь на ночевку, а вечером увидимся.

– Хорошо, – сказала Джин.

Она подошла к сержанту и поклонилась – ему это льстило и договориться с ним было уже проще.

– Гунсо (сержант), – сказала она, – где сегодня ясме (искаж. отдыхать)? Детям надо ясме. Надо найти старосту насчет ясме и миси-риса (вареный рис).

Вскоре они нашли старосту, тот выделил пленным школу и распорядился принести им риса. Когда в партии было тридцать с лишним человек, им, случалось, отказывали наотрез; но чем меньше их оставалось, тем проще становилось найти еду и ночлег. Женщины разместились в школе и сразу принялись хлопотать по хозяйству – чтобы все успеть к ночи. Они и раньше втайне подозревали, что в Куантане нет никакого женского лагеря – и все равно известие об этом всех расстроило. И это еще повезло встретить австралийцев.

А парни, забравшись под сломанную ось, стали дальше чинить свой грузовик.

– Дела у них паршиво обстоят, – тихо говорил светловолосый своему напарнику. – Как бы нам с этим ремонтом еще денек протянуть? Я им с лекарствами обещал помочь.

Заевший тормоз, который раскалил одну из ступиц и вызвал остановку грузовика, они уже починили.

– Забыть на пару секунд про эту чертову ступицу, да и выдрать кардан из дифференциала, – ответил другой. – Развалится все на части, и, считай, ночевка в грузовике обеспечена.

– Я им с лекарствами обещал помочь.

Оба замолчали, продолжая ковыряться в машине.

– И как ты это себе представляешь?

– Проще всего, думаю, на бензин поменять.

Когда стемнело, они выдернули из задней оси тяжелый четырехфутовый металлический кардан вместе с двумя шарнирами; оставляя за собой черные масляные капли, притащили его капралу-японцу на хранение и в знак своего усердия.

– Сегодня здесь ясме, – сказали они.

Конвоир посмотрел на них недоверчиво, но согласился; в самом деле, не поедешь же на сломанном грузовике. Он ушел добыть на ужин риса, а присматривать за водителями поручил рядовому.

Светловолосый парень тут же отпросился помыться и скрылся за домом. Тенью проскользнул он позади улицы и вышел на нее обратно ярдов через двести, уже в конце деревни. Там жил китаец, хозяин автобуса-развалюхи; австралийцы, часто ездившие через Маран, давно уже приметили это место.

– Джонни, бензин нужен? Почем возьмешь? – тихо и, как всегда, неспешно сказал светловолосый.

Удивительно, но если один хочет купить, а другой продать – им совсем не мешает языковой барьер. При этих переговорах, например, были использованы надписи большими буквами на куске оберточной бумаги: «ГЛАУБЕРОВА СОЛЬ», «ХИНИН» и «ЛЕКАРСТВА ОТ КОЖНЫХ БОЛЕЗНЕЙ».

Держа в руках три бидона и длинный резиновый шланг, найденный за туалетом, парень тем же путем прокрался обратно. Скоро он уже подходил к грузовикам, на ходу нарочито застегивая штаны. Часов в десять вечера он пошел к школе; уже совсем стемнело. По ночам пленных женщин должен был стеречь конвоир; но все пять недель, что эти солдаты караулили их, пленные вели себя смирно, поэтому ночью за ними присматривали спустя рукава. Австралиец знал, где их конвоиры – они сидели на корточках около грузовиков вместе с караульными из Куантана, и он мог тихо пробраться к школе.

Около раскрытой двери он помедлил и тихо спросил:

– Леди, с кем из вас я сегодня днем разговаривал? Женщина с ребенком.

Джин спала; ее разбудили, она намотала саронг, надела блузу, подошла к двери и увидела у парня в руках несколько пакетиков.

– Это хинин, – сказал он. – Если надо, я еще достану. Глауберову соль я не принес, но вот это китайцы принимают от дизентерии. Там все по-китайски, но он сказал, надо каждые четыре часа принимать по три листочка, запивать горячей водой – это взрослому. Если листки будут помогать, вы сохраните этикетку, купите потом такие же в китайской аптеке. Если еще что-то понадобится, вы скажите, я этого замбука (врач скорой помощи) потрясу за воротник.

– Огромное вам спасибо, – благодарно сказала она. – Сколько мы вам должны?

– Да ну, бросьте, – неторопливо, как обычно, ответил он. – Это япошки заплатили, правда, они пока еще не в курсе.

Она еще раз поблагодарила его и спросила:

– А что вы здесь делаете? Куда едете?

– В Куантан, – сказал он. – Должны были к ночи приехать, а у Бена Леггатта – ну, это мой напарник, – так у него грузовик сломался, вот мы и застряли. Если завтра починим – дальше поедем, а нет, так останемся, на сломанном все равно далеко не уедешь.

Всего их шестеро водителей, рассказал австралиец, и шесть грузовиков постоянно курсируют между Куантаном и Джерантутом, это железнодорожная станция милях в ста тридцати от Куантана. По идее, за день они должны доехать в Джерантут и выгрузить рельсы со шпалами, а на следующий день вернуться за новым грузом. Рельсы и шпалы доставляют в Куантан по реке, неизвестно откуда. Новую дорогу, видно, строят, сказал он. Тяжело груженной машине по такой жаре трудно ехать, и в Куантан к вечеру они часто не успевают, тогда приходится ночевать в каком-нибудь поселке. В Куантане, впрочем, никто на этот счет особенно не расстраивается.

Его взяли где-то около Джохора. Последние два месяца он водит как раз такой грузовик; все уж лучше, чем в лагере.

Джин сидела на ступеньке крыльца, а он присел рядом с крыльцом на корточки. Поза у него была странная – на одну ногу сел, а другую выставил вперед.

– Вы в Австралии тоже водителем работали? – спросила она.

– Да упаси боже, – ответил он. – Я рингер.

– А кто это – рингер?

– Скотник. Я родом из Квинсленда, там есть одно местечко за Клонкарри, ну и вся моя родня тоже живет в Квинсленде. Отец в свое время приехал из Лондона, из Хаммерсмита. Он всю жизнь работал извозчиком, знал очень много о лошадях; его позвали в Квинсленд работать на контору «Кобб и компания», и там он встретил маму. Я сам давно не был в Клонкарри. Я работал западнее, на Территории, на станции Воллара. Это миль сто десять на юго-запад от Спрингса.

– А Спрингс – это что? – улыбнулась Джин.

– Алис, – сказал он, – Алис-Спрингс. Он прямо в середине Австралии, на полдороге между Дарвином и Аделаидой.

– Я думала, в середине Австралии сплошь одни пустыни, – созналась она.

– Ну и ну, – удивился он такому невежеству. – Алис – просто шикарное место. Там полно воды, люди даже на ночь оставляют шланги газоны поливать. Да, всю ночь вода течет! Конечно, на Территории почти везде сухо, но зато вдоль криков хорошие пастбища. Если нужна вода – там ее всегда можно найти. Крик – это такая река, которая течет только в сезон дождей, ну, это пару месяцев в году. А в засуху от нее остается только песчаное русло, но стоит копнуть лопатой – и вот уже рядом вода, даже в самый жаркий день.

Неторопливая, ровная речь австралийца действовала на Джин успокаивающе.

– Там весь песок в маленьких ямках, это кенгуру и юро (горные кенгуру) себе роют, чтобы попить. Уж они-то знают, куда за водой идти. В глухих местах везде вода есть, только надо знать, как ее найти.

– А чем вы занимаетесь в этой Волларе? – спросила она. – Пасете овец?

Он помотал головой.

– Вокруг Алиса вы ни одной овцы не найдете, – сказал он. – Там для них слишком жарко. У нас в Волларе крупный рогатый скот.

– Большая ферма?

– Когда я уезжал, было около восемнадцати тысяч голов, – ответил он. – Но их то больше, то меньше, это от засухи сильно зависит.

– Восемнадцать тысяч? Так это какой же должен быть выгон?

– Что-то около двух тысяч семидесяти.

– Две тысячи семьдесят акров… – поразилась она. – Какая большущая эта ваша Воллара.

– Акров? – Он повернулся к ней: – Квадратных миль! Площадь Воллары две тысячи семьдесят квадратных миль.

Она даже растерялась.

– И это все – одна ферма?!

– Это называется не ферма. Станция, – ответил он. – Да, одно владение.

– Сколько же там нужно работников?

– Значит, мистер Дювин, Томми Дювин, – это управляющий, потом я – главный скотник, ну то есть я им был. Томми, правда, пообещал оставить место за мной. Мне бы хотелось, по правде сказать, когда-нибудь вернуться в Воллару…

Сколько нежности было в его рассказе… Он помолчал немного и продолжил:

– Три белых рингера, потом Хэппи, Мунлайт, Наггет, Сноуи, Тармак…

Он задумался.

– В общем, девять бунгов. Вот и все!

– Кого девять?

– Бунгов – ну мы так черных зовем, местных. Они тоже скотники.

– Так это всего тринадцать человек, – сказала она.

– Ну да. Если считать мистера Дювина – четырнадцать.

– И четырнадцать человек присматривают за таким количеством скота?

– Ну да, – сказал он задумчиво. – В Волларе легко, на самом деле; там нет изгородей. Это изгороди добавляют много работы. У нас на севере река Палмер и горы Леви, на западе пески – скотина там не пройдет. На юге горы Кернот, а на востоке Ормерод и Твинс. Четырнадцать человек для такой станции достаточно; хорошо бы взять еще белых скотников, да где их найдешь! А бунги эти проклятущие вечно в свой обход пускаются.

– Куда пускаются? – переспросила она.

– Да в обход. Приходит к тебе черный скотник и говорит: «Хозяин, я пошел в обход». И ты его ничем не удержишь. Он берет ружье, а если нет ружья, так копье или бумеранг, и как есть – в штанах и старой шляпе – пошел куда-то, и хорошо, если месяца через два-три вернется.

– А куда они уходят? – спросила она.

– Да бродят где-то. Такой путь проходят – это что-то, – ответил он. – Четыреста миль, пятьсот. Ну а как почувствуют, что им хватит, возвращаются на станцию и опять начинают работать. С бунгами что плохо – непонятно, будет он тут на следующей неделе или уже нет.

Он замолчал; бездомные изгнанники, сидели они в тишине тропической ночи; только пальмовые листья шелестели на школьной крыше, да крыланы, носясь в лунном свете, шуршали своими кожистыми крылышками.

– Восемнадцать тысяч голов… – произнесла она задумчиво.

– Плюс-минус, – сказал он. – Если дождей много, то может и двадцать одна тысяча быть, и двадцать две. А если год сухой, то падает до двенадцати-тринадцати тысяч. Думаю, тысячи три от засухи теряем ежегодно.

– А почему их нельзя отвести к воде?

Он медленно улыбнулся.

– Четырнадцати скотникам это не под силу. На Территории и в Северном Квинсленде от жажды ежегодно гибнет столько скота, что можно было бы всю Англию накормить. Ну и лошади, конечно, еще вредят.

– Лошади?

– А то! – сказал он. – У нас этих брамби тысячи три, наверное, и с ними ничего не сделаешь – настоящие вредители. Раньше хоть индийская армия у нас их покупала, а сейчас они вообще никому не нужны. Десяток лошадей, конечно, у нас к делу приставлены – грузы перевозят и всякое такое. Но оседлать себя они не дадут, хоть стреляй в них; да ни один рингер в лошадь и стрелять не станет. Они и пищу у скота отнимают, и портят ее. Скот ведь не будет есть траву, на которой лошади паслись.

– А сколько Воллара в длину и в ширину? – спросила она.

– Сдается мне, с востока на запад миль девяносто, – ответил он, – и может, миль сорок – сорок пять с севера на юг в самой широкой части. Воллара – удобная станция, там усадьба почти посередине расположена, и из любого уголка добираться не так далеко. Дальше всего горы Кернот, от них почти шестьдесят миль.

– Шестьдесят миль до усадьбы? До вашего дома?

– Верно.

– А еще там есть какие-нибудь усадьбы?

Он посмотрел на нее.

– На каждой станции только одна усадьба. Иногда делают что-то вроде стоянок, ну такие хибарки, где парни могут оставить одеяло и какую-то еду, но не больше того.

– А сколько нужно времени, чтобы добраться до самой дальней точки, вот до этих гор Кернот?

– До гор? Ну, туда и обратно – что-то около недели. Если верхом, то дня за полтора можно обернуться. На лошади лучше, конечно, хоть они и неторопливые. Груза и то с собой стараешься взять поменьше, чтоб побыстрее вышло. В кино видали? Там всегда всадники галопом скачут. Если у нас на Территории так с лошадью обращаться, она быстро сдохнет.

Тихо разговаривая, они около часа просидели у школьных дверей. Наконец рингер поднялся из своей странной позы и сказал:

– Пора мне идти, а то япошки поднимут шум. Да и напарник уж, наверное, меня потерял, сейчас начнет кипятиться.

Джин встала на ноги.

– Огромное спасибо, что вы нам столько всего принесли. Вы не представляете, что это для нас значит. Скажите, как вас зовут?

– Джо Харман, – ответил он. – Сержант Харман, ну или рингер Харман, кто как зовет.

Он замялся.

– Вы меня извините, что назвал вас сегодня Миссис Бунг, – неловко сказал он. – Дурацкая шутка.

– Меня зовут Джин Паджет.

– Похоже на шотландское имя.

– Так и есть, – сказала она. – Я сама не шотландка, а вот мама моя приехала из Перта.

– У моей матери родители тоже были шотландцы, – сказал он, – из Инвернесса.

– Спокойной ночи, сержант. – Она протянула ему руку. – Так было здорово поговорить с кем-то из своих.

Он пожал ей руку; и ей было удивительно приятно почувствовать мужское рукопожатие.

– Смотрите, миссис Паджет, – сказал он, – я постараюсь устроить, если у меня, конечно, получится, чтобы ваша партия отправилась с нами на грузовиках. Но если проклятые коротышки на это не согласятся, то уж тут ничего не поделаешь. Встретимся тогда на дороге в Куантан, и будь я проклят, если не придумаю какую-нибудь штуку с грузовиком. Хотите, мы еще для вас что-нибудь купим?

– Нам бы мыльца, – ответила она. – Можете достать нам мыла?

– Попробую, – сказал он.

– У нас совсем его нет, – посетовала она. – Одна наша женщина умерла, и от нее остался золотой медальончик, там еще внутри чья-то прядь волос. Мы могли бы поменять его на мыло.

– Приберегите его, – сказал он. – Мыла я и так вам найду.

– Как хорошо, что теперь у нас есть лекарства и мы уже можем помечтать о чем-то другом! – улыбнулась она.

– Будет у вас и мыло.

Он замялся на секунду и продолжил:

– Вы меня извините, я, наверное, наскучил вам рассказами про свою глухомань. Находит иногда такое; кажется, больше уже никогда домой не вернешься.

– Мне совсем не было скучно, – мягко сказала она. – Спокойной ночи, сержант.

– Спокойной ночи, – ответил он.

Утром Джин показала женщинам лекарства.

– Я слышала, вы так долго с ним разговаривали, – сказала миссис Прайс. – Должна сказать, он весьма приятный молодой человек.

– Он сильно скучает по дому, – сказала Джин, – вот и рассказывал мне про свою станцию, где он жил.

– Скучает по дому! – воскликнула миссис Прайс. – А мы как будто нет!

Посадить женщин на грузовики японцы категорически отказались. Их можно было понять; машины и так были слишком перегружены, чтобы сажать туда еще семнадцать человек. Конвоиры знали: если хотя бы один грузовик выйдет из строя, в лучшем случае их ждет порка. Но австралийцы придумали ловкий ход. Харман и Леггатт приделали обратно заднюю ось и уже утром были готовы ехать.

– Отвлеки проклятого коротышку на минуту, пока я штуцер выдергиваю, – кивнул на конвоира-японца Джо Харман.

Вскоре они выехали. Харман ехал первым. Конвоиры не заметили, что из ослабленного узла помаленьку капает бензин. Он весь вытечет, и у Хармана, который толкнул китайцу шесть галлонов горючего, будет отличное алиби.

От Марана до Куантана пятьдесят пять миль. Весь день женщины пробыли в Маране, а на следующее утро пустились в путь по гудроновой дороге. Ночью они пришли в деревню под названием Буан. Джин знала, что Харман поедет обратно, и весь день высматривала его грузовик. Она не могла догадаться, что в Похое у них кончится бензин и они заночуют там, опаздывая на сутки. А женщины на следующий день остались в Буане, разместившись в сарае для пальмовых листьев; вместе с Джин они по очереди караулили грузовик. Здоровье у многих уже пошло на поправку. По гудроновой дороге идти было легче, чем по шпалам и джунглям, да и лекарства делали свое дело. Дорога постепенно шла в гору, воздух становился все здоровее; самым нетерпеливым уже казалось, что пахнет морем. Да и встреча с австралийцами их воодушевила.

Грузовики проехали мимо, и увидеть Джо Хармана не удалось. Однако вечером пришла малайская девочка и попросила передать миссис Паджет коричневый бумажный пакет. В нем лежали шесть кусков мыла «Спасательный круг». На пакете было написано:

Женщины пришли в восторг.

– «Спасательный круг»! – сказала миссис Уорнер, с наслаждением нюхая мыло. – Пахнет карболкой. Как ты думаешь, дорогая, где они его взяли?

– Одно из двух, – ответила Джин, – либо они его украли, либо украли то, что можно поменять на мыло.

Вторая догадка оказалась верной. В Похое конвоир-японец захотел помыть ноги у деревенского колодца и снял ботинки; он мыл ноги не больше тридцати секунд, но за это время ботинки успели исчезнуть; австралийцы тут же вышли с другой стороны, и их никто не заподозрил. Загадка так и не раскрылась. Однако добрый Бен Леггатт в этот же вечер своровал пару ботинок у какого-то спящего японца и принес их своему конвоиру. На радостях тот вручил Бену доллар.

На следующий день женщины пришли в Беркапор. Это было чудесное место, лучшее из всех, где они оказывались. Дорога, вся в тени от нависающих ветвей, вилась между холмами. Здесь они впервые попробовали кокосовые орехи. Миссис Прайс шла в старых, изношенных туфлях миссис Хорсфолл; она носила их уже несколько недель, но только тут они по-настоящему ей пригодились. В Беркапоре она поменяла их на кокосы. Орехов хватило всем; в кокосовом молоке очень много витаминов, утверждала миссис Прайс. Около дороги стоял сарай для копры, в нем и разместились пленные. Было еще светло, когда в деревню въехали знакомые грузовики. Одним управлял Бен Леггатт, другим – Джо Харман. Как и в тот раз, они везли на побережье полные кузова рельсов и шпал.

Джин и еще несколько женщин вышли на дорогу встретить водителей. Японский сержант вышел вместе с ними, и японцы заговорили друг с другом. Джо Харман подошел к Джин:

– Хотели вечером быть в Куантане, а не успеваем. Бен свинью ловил.

– Свинью?

Они столпились около грузовика Бена. Поверх шпал лежала туша черной длинноносой свиньи, порядком помятая и уже облепленная мухами. Где-то возле реки Текам Бен, чей грузовик шел первым, увидел прямо на дороге свинью и погнался за ней. Конвоир-японец шесть раз стрелял в нее из винтовки, и только на седьмой раз попал, а Бен, не успев затормозить, наехал на свинью передним колесом. Тут подъехал и Харман, и они втроем поскорей запихнули свинью в кузов и уехали, пока какой-нибудь разгневанный китайский лавочник не потребовал ее обратно.

– Пусть проклятые япошки наедятся, – тихо сказал Харман, – а мы вам остальное принесем. Думаю, там всем хватит.

Ночью он за несколько раз тайно перетаскал им фунтов тридцать пять вареной свинины. Позади сарая они устроили костер из кокосовой скорлупы, потушили мясо с рисом и постарались не объесться; причем свинины осталось еще раза на три, как раз до ухода из Беркапора. А потом, наевшись до отвала – да не той едой, которой их кормили последние месяцы, а нормальной, – уселись отдохнуть, кто в сарае, кто прямо на обочине дороги. Вскоре появились и австралийцы. Джо Харман подошел к Джин.

– Жаль, я не смог вам побольше от этой свиньи отрезать, – по-квинслендски протяжно сказал он. – Пришлось большую часть отдать проклятым япошкам.

– Мы роскошно поужинали, – ответила Джин. – Мы столько съели, а еще и на завтра осталось. Когда теперь еще так вкусно поедим!

– Вам только такая еда и нужна, – улыбнулся он. – Вон вы все какие худышки, извините, конечно.

Он присел около женщин на корточки, опять по-своему, на одну пятку.

– Да уж, мы тут все постройнели, – сказала Джин. – Но знаете, мы уже гораздо лучше выглядим. Вот то китайское лекарство, которое вы нам принесли вместо глауберовой соли, – оно прямо чудеса делает. Всех вылечило.

– Это хорошо, – сказал он, – мы тогда в Куантане его еще поспрашиваем.

– А свинью эту нам прямо бог послал, – сказала она, – ее и еще несколько зеленых кокосов – мы их тоже сегодня ели. А еще здорово, что никто из нас не заболел бери-бери или чем-нибудь в этом роде.

– Это потому, что мы ели свежий рис, – вдруг сказала миссис Фрит. – В деревнях у нас всегда был свежий рис. Это от старого риса возникает бери-бери.

Австралиец молча сидел, задумчиво жуя какую-то палочку.

– Вы, леди, так чудно́ живете. Ночуете как бунги, едите как бунги. Япошкам есть чему у вас поучиться.

Он повернулся к Джин:

– А чем вы все занимались здесь, в Малайе?

– Почти все из нас приехали сюда с мужьями, их пригласили на работу, – ответила она.

– У меня муженек – окружной инженер на железной дороге, – добавила миссис Фрит. – А в Кайанге у нас прекрасное бунгало.

– Всех мужчин, наверное, отправили отдельно? – спросил Харман.

– Верно, – ответила миссис Фрит. – Мой Артур в Сингапуре. Я слыхала о нем, когда мы пришли в Порт-Диксон. Я думаю, они все в Сингапуре.

– В лагере хорошо – всяко не как вы, по джунглям мотаетесь, – сказал он.

– Это уж точно, – ответила миссис Фрит. – Зато мы спокойны, знаем, что с нашими все в порядке.

– Сдается мне, – сказал Харман, – япошки просто не знают, куда вас деть, вот и мотают туда-сюда. Вам бы лучше остаться в какой-нибудь деревне вроде этой, да и ждать, пока война кончится.

– Я уж об этом думала, – ответила миссис Фрит.

– Я помню, вы об этом говорили, – сказала Джин. – У меня с тех пор эта мысль из головы не выходит. Дело вот в чем. Япошки или сами нас кормят, или деревенских заставляют. А сами деревенские ни за что нам не будут еду давать. Мы должны как-то сами себе на прокорм зарабатывать, и я пока не придумала как.

– Да я просто так сказал, – ответил Харман и, помолчав, добавил: – Я, кажется, придумал, где можно раздобыть цыпленка или даже двух. Если получится, я вам их послезавтра завезу, на обратном пути.

– Мы ведь с вами даже еще за мыло не расплатились, – сказала Джин.

– Забудьте, – протянул он. – Тем более я за него не деньги отдал, а японские боты на резиновом ходу.

Неторопливо, со сдержанным юмором, он поведал им историю о ботинках.

– Вы получили мыло, япошка новые ботинки, а Бен – один доллар, – сказал он. – Все рады и довольны.

– А как вы собираетесь достать цыпленка? – спросила Джин.

– Да достану как-нибудь, – ответил он. – Надо же вам, леди, чем-то питаться.

– Только не рискуйте, – сказала она.

– Вы уж лучше о себе позаботьтесь, Миссис Бунг, – ответил он. – А главное, берите все, что дают. В плену главная задача – брать все, что дают.

– Хорошо, – улыбнулась она.

Он назвал ее Миссис Бунг, и ей это было приятно; какая-то легкая, невесомая связь возникла между ней и этим непонятным парнем, которого, видно, впечатлили ее загорелые ноги, саронг и младенец, который по-малайски сидел у нее на боку. Слово «бунг» напомнило ей про Австралию и аборигенов-скотоводов, и частью из любопытства, а частью, чтобы сделать ему приятное, она стала расспрашивать его о родных местах.

– Расскажите мне, – сказала она, – а в Австралии, там, где вы живете, очень жарко? Жарче, чем здесь?

– Да, жарко, – ответил он. – Ну, то есть там бывает жарко. В Волларе может и до ста восемнадцати[6] градусов дойти. Но на здешнюю жарищу не похоже. Там воздух сухой, и так сильно, как здесь, не взмокнешь.

Он немного помолчал.

– Один раз брамби сбросила меня с седла, и я сломал себе бедро. Меня положили в больницу, и там у них была такая специальная лампа, называлась «ультрафиолетовая»; для того чтобы мышцы тонизировать и все такое. У вас в Англии есть такие штуки?

Она покивала.

– Солнце у вас похоже на нее?

– Да, именно, – ответил он. – Такая сухая жара, от нее приятно телу и хочется холодного пива.

– Расскажите мне еще про Воллару, – попросила она. Австралийцу было приятно поговорить о родных местах, а ей хотелось его порадовать; он ведь столько сделал для них.

– Там красная земля, – сказал он. – И около Алиса, и там, откуда я родом, – все красное, и земля, и горы. Макдоннелл, Левис, Кернот – все это огромные цепи красных каменистых гор под синим небом. Вечером они становятся фиолетовыми и вообще – самых разных цветов. После дождей все покрываются зеленью. А в засуху становятся серебристо-белыми от спинифекса.

Он помолчал.

– Наверное, каждому дороги родные места, – сказал он тихо. – Земля вокруг Спрингса – это мое родное место. Те, кто приезжает на «Гане» (поезд Аделаида – Алис-Спрингс) из Аделаиды и с юга, называют Алис дрянным городом. Был я как-то раз в этой Аделаиде – вот уж где дрянной город. Мне по душе земля вокруг Спрингса.

Он задумался.

– К нам даже художники с юга приезжают, пытаются все это нарисовать, – сказал он. – Но я только однажды видел человека, у которого это получилось: або из Хермансберга, по имени Альберт. Кто-то однажды подарил ему кисточку и краски, и он стал рисовать, и ей-богу, у него получалось лучше всех. Правда, он был або, и он рисовал свою родную землю[7]. Видимо, в этом все дело.

– А где ваша родина? – повернулся он к Джин. – Откуда вы приехали?

– Из Саутгемптона, – ответила она.

– Это там, где порт для лайнеров?

– Верно, – сказала она.

– Расскажите про ваш город, – попросил он.

Она пересадила малыша на другой бок и подвигала затекшей ногой.

– Там тихо, спокойно, хорошо, – задумчиво сказала она. – В нем нет какой-то особенной красоты; вот окрестности очень хороши – и Нью-Форест, и остров Уайт… Спрингс – ваше родное место, а это – мое; я ужасно скучаю по нему и обязательно туда вернусь – дожить бы только до конца войны.

Она помолчала.

– Там есть каток, – сказала она. – Когда я была школьницей, то часто ходила на этот каток потанцевать. Однажды я вернусь и опять туда пойду.

– Ни разу в жизни не видел катка, – ответил парень из Алиса. – Только на картинках да в кино.

– Там так хорошо… – сказала она.

Он поднялся; она проводила его до грузовиков, держа малыша, как всегда, у себя на боку.

– Рано утром мы уезжаем, – сказал он, – а когда послезавтра поедем обратно, я вас обязательно найду.

– Я думаю, мы будем на дороге в Похой, – ответила она.

– Попробую все-таки раздобыть цыплят, – сказал он.

Свет луны заливал все вокруг, тропическая ночь пела на все голоса. Она повернулась и посмотрела на него:

– Послушайте, Джо. Мы не хотим, чтобы у вас были проблемы из-за нашей еды. У нас теперь есть мыло, и это просто замечательно, но вам не стоило так ужасно рисковать с этими ботинками.

– А, ерунда, – протянул он. – Япошек вокруг пальца обвести – раз плюнуть, при умении, конечно.

– Вы столько нам всего принесли, – сказала она, – и свинину, и лекарства, и мыло. Мы как будто заново родились. Вы сильно рисковали, я знаю. Пожалуйста, прошу вас, будьте осторожны.

– Вы обо мне не заботьтесь, – ответил он. – Я цыплят схвачу, а если япошки переполошатся, выпущу их обратно. Уж я своей головой рисковать не стану.

– Обещаете? – спросила она.

– Вы, ей-богу, лучше не обо мне думайте, – сказал он, – а о том, что бы вам на тарелку положить. Будем живы – все будет в порядке. Так что теперь надо как-то прожить пару лет, пока война не кончится.

– Вы думаете, до конца войны еще так далеко? – спросила она.

– Бен так говорит, а он лучше меня смыслит в этих вещах. Так что от цыплят лучше не отказывайтесь. – И он широко улыбнулся.

– Не знаю, что и сказать. Не прощу себе, если вас поймают.

– Не поймают, – ответил он.

Потом взял ее за руку, отпустил и сказал:

– Спокойной ночи, Миссис Бунг.

Она засмеялась:

– Еще раз назовете меня Миссис Бунг, я вас кокосом стукну. Спокойной ночи, Джо.

– Спокойной ночи.

На следующее утро они не увидели австралийцев, слышали только, как отъезжают грузовики. Тот день они, как обычно, провели в Беркапоре, а наутро вышли в Похой. В полдень мимо них проехали два грузовика. На полном ходу Харман и Леггатт помахали женщинам; конвоиры-японцы, сидя рядом с водителями, насупились. Грузовики налегке ехали обратно в Джерантут. С цыплятами, видно, ничего не вышло, и у Джин отлегло от сердца. Она уже поняла, что никакой риск не остановит этих своенравных парней, если они увидят, что могут помочь пленным женщинам. А нет цыплят – и нет забот, и Джин со спокойной душой шла дальше.

Уже вечером, когда они пришли в Похой и разместились в домике, малайский мальчишка подошел к Джин и отдал ей зеленый холщовый мешок. «Меня послал китаец из Гамбанга», – сказал он. В сумке были пять черных петушков, живых, с обрывками веревки на шее – так, живьем, на востоке переправляют птицу.

Джин пошла советоваться с миссис Фрит. Придушить, ощипать и сварить пять петушков втайне от стражников было невозможно, а стражники сразу поинтересуются, откуда те взялись. Если бы Джин сама знала ответ на этот вопрос, ей было бы легче что-то придумывать. Если сказать, что они взяли денег у австралийцев, то сержант мог спросить, где именно купили петушков. Жаль, что в Похое пленных встретили неприветливо; в деревне действительно не было ни одного пустого дома, чтобы разместить женщин. Вряд ли теперь кого-то из местных уговоришь соврать конвоирам. Наконец решили сказать, что петушки куплены на деньги австралийцев. Женщины якобы договорились в Беркапоре, что птицу им пришлют в Похой из деревни Лимау, это милях в двух-трех от дороги. Вся эта история была шита белыми нитками, но Джин и миссис Фрит решили, что расследование проводить никто не станет.

Одного петушка решено было подарить конвоирам; стоило задобрить стражников и сделать их своими сообщниками – тогда они с большей вероятностью не захотят вынюхивать, что к чему. Джин взяла мешок и пошла искать сержанта.

Она поклонилась ему, и он расплылся в довольной улыбке.

– Гунсо, – сказала она, – вечером хорошее миси. Мы купили цыплят.

Она показала ему петушков на дне мешка, а потом вытащила одного:

– Это вам, – и улыбнулась ему так наивно, как только была способна.

Сержант сильно удивился; он и не предполагал, что у пленных так много денег. Кокосы и бананы – вот все, что они могли купить.

– Купили? – переспросил он.

– Нам из Лимау принесли, – кивнула она. – Очень хорошее миси вечером.

– Где брали деньги? – поинтересовался он. Раньше он не ловил пленных на обмане; это было не подозрение, а простое любопытство.

Не стоило бы впутывать в это дело австралийцев, мелькнула у Джин безотчетная мысль; лучше сказать, что они продали золотые украшения. Но она отмахнулась от этой мысли – нужно было вести четкую линию, не зря они ее так тщательно выверили вместе с миссис Фрит.

– Пленный мужчина дал нам денег, – ответила она. – Он сказал, мы слишком худые. Теперь вечером у нас будет вкусный миси, у японцев и у пленных.

– Два. – Он поднял два пальца.

– Не два, один, гунсо, – покраснела она. – Мы вам дарим, потому что вы были добры и несли детей и разрешали нам идти медленно. Тут всего пять, пять.

Она открыла мешок, и конвоир брезгливо пересчитал цыплят. Только сейчас до нее дошло, что петушки все черные и для здешних необычно крупные.

– Один вам, четыре нам.

Он опустил мешок на землю и, улыбаясь, кивнул; а потом, прикрыв петушка рукавом, пошагал к кухне, где уже готовилась какая-то еда.

А тем временем в Куантане начался большой переполох. Комендантом Куантана был капитан Сугамо; позже, в 1946 году, его казнили по приговору Международного военного трибунала за зверства в лагере 302 Тайско-Бирманской железной дороги в 1943–44 годах. В Куантане в его обязанности входила отправка рельсов и шпал с Малайской восточной железной дороги в Сиам. Он жил в доме, который ранее занимал управляющий округом; по двору ходили двадцать прекрасных черных куриц-леггорнов, их в 1939 году управляющий специально выписал из Англии. В то утро капитан Сугамо проснулся и обнаружил, что пять леггорнов из двадцати пропали; не досчитались также зеленого мешка, в котором при управляющем лежала почта, а теперь хранился корм для кур.

Капитан Сугамо рассвирепел. Он вызвал военную полицию и велел им найти похитителя. Подозрения сразу пали на водителей-австралийцев, которые уже попадались на мелких кражах в этом районе. Да и сама их работа предполагала большую бесконтрольность; грузовики требовалось то чинить, то заправлять – и установить, где находился в то или иное время каждый водитель, особенно ночью, было трудно. Весь их лагерь обшарили в поисках предательских перьев и сумки, но не нашли ничего, кроме запаса консервов и сигарет, украденных у интенданта.

Капитан Сугамо этим отнюдь не удовлетворился и пришел в совершенную ярость. Поднялся уже вопрос чести мундира; вор нанес оскорбление коменданту, а значит, и всей Императорской армии Японии. Комендант приказал поднять на ноги весь Куантан; на следующий день солдаты под руководством военной полиции обшарили каждый дом; искали следы черных перьев и зеленого мешка. Безрезультатно. Заботясь о чести мундира, капитан приказал обыскать все солдатские казармы. Опять ничего.

Оставалась последняя ниточка. Где-то на дороге между Куантаном и Джерантутом австралийцы вели два грузовика. На следующий день Сугамо вместе с четырьмя военными полицейскими выехал на легком грузовичке в Джерантут; нужно было допросить водителей, охранников и всех, кто мог иметь какое-то отношение к делу. Между Похоем и Блатом они встретили толпу женщин и детей, идущих по дороге с узелками. Их сопровождал японский сержант, за плечами он нес винтовку и зеленый мешок. Визжа тормозами, грузовик остановился.

Первые два часа Джин стойко держалась своей версии, по которой австралиец дал ей денег, а она купила в Лимау кур. Сначала японцы просто повторяли на разный лад свои вопросы; потом, увидев, что она запутывается, начали бить ее по лицу и пинать армейскими ботинками по ее босым ногам. С отчаянной решимостью она продолжала твердить свое, понимая, что ее история никуда не годится, что ей никто не верит, но не зная, что бы ей еще придумать. Наконец подъехали два грузовика; сержант тут же указал на одного из водителей, Джо Хармана, и под дулом винтовки его тут же подвели к Джин.

– Это он? – спросил сержант военной полиции.

– Джо, я им говорю, что взяла у вас четыре доллара купить цыплят, – с отчаяньем сказала Джин, – а они мне не верят.

– Ты украла цыплят, вместе с сумкой, – сказал военный полицейский.

Харман посмотрел на девушку; ее лицо и ноги – все было в крови.

– Не трожьте ее, поганые ублюдки, – зло, но все так же по-квинслендски неторопливо сказал он. – Это я украл ваших поганых цыплят и отдал ей. Еще вопросы есть?

От грозовых туч в моей лондонской квартире стало темным-темно. В окна по-прежнему барабанил дождь. Вся во власти горестных воспоминаний, Джин не отводила взгляда от огня.

– Они замучили его, – тихо сказала она. – Привезли нас всех в Куантан, распяли его, приколотив за руки к дереву, и забили до смерти. А нас заставили стоять и смотреть.

– Ох, дорогая моя, – сказал я. – Простите, бога ради.

– Вам не за что извиняться. – Она подняла голову. – На войне часто такое случается. Это было так давно, знаете… почти шесть лет прошло. Капитана Сугамо повесили – совсем за другое, за то, что он творил на железной дороге. Так что все это в прошлом, скоро уж никто про это и не вспомнит.

Конечно, никакого женского лагеря в Куантане не оказалось, да и капитан Сугамо был не такой человек, чтоб расстраиваться из-за нескольких женщин и детей. Казнь состоялась в полдень; сзади виднелась спортплощадка с теннисными кортами. Когда изувеченное, окровавленное тело, повисшее на гвоздях, перестало содрогаться, капитан Сугамо велел пленным выстроиться рядом с деревом.

– Вы очень плохие люди, – сказал он. – Здесь нет для вас места. Вы идете в Кота-Бару.

В полном молчании, спеша, натыкаясь друг на друга, покидали они это страшное место. Для конвоя им отрядили того же самого сержанта, который шел с ними из Гемаса. В деле с цыплятами он изрядно опозорился и теперь был наказан; японцы презирали пленных, сторожить их считалось занятием постыдным, низменным, пригодным только для отребья. Настоящий японец скорей бы покончил с собой, чем сдался в плен. Чтобы сержант глубже прочувствовал свое наказание, другому конвоиру, рядовому, было приказано остаться в Куантане; пленные шли теперь только с одним стражником.

Так они продолжили свой поход, каждый день снова гадая, будут они завтра живы или нет. Стояла середина июля. От Куантана до Кота-Бару было около двухсот миль; Джин прикинула, что со всеми остановками на этот путь им понадобится не меньше двух месяцев. На исходе первого дня они пришли в Бесару – рыбацкую деревню у моря. Место было просто чудесное – пальмы, белый коралловый песок; но выспаться им не удалось – еще не отойдя от давешнего кошмара, дети всю ночь беспокоились и плакали. Всем хотелось уйти подальше от Куантана, и на следующий день они прошли еще немного, до Балока. Это тоже был рыбацкий поселок, на таком же берегу, только пальм здесь росло еще больше. Женщины устроили дневку. Мало-помалу они поняли, что пришли в какие-то новые земли. Северо-восточное побережье Малайи оказалось прекрасным местом с весьма здоровым климатом. Горные вершины вдали, длинные песчаные пляжи с пальмами по краям и со свежим ветерком, дующим с моря, – все было просто чудесно. Больше того, в деревнях вылавливали много рыбы. Впервые с того времени, как пленные покинули Панонг, им стало хватать белковой еды, и они сразу почувствовали себя гораздо лучше. По меньшей мере раз в день они купались в море, и от соленой воды их мучительные кожные болячки тоже стали проходить. А у детей впервые за последние месяцы оставались силы, чтобы поиграть. Словом, в приподнятом настроении были все – кроме сержанта. Он стал очень подозрителен, уже нечасто предлагал понести кого-нибудь из детей или еще чем-то помочь. Он явно раскаивался в своем прежнем добродушии, да и без товарища в этом походе ему было тоскливо. По вечерам, исподлобья бросая взгляд на пленных, он безучастно, уныло сидел в стороне; один-два раза Джин поймала себя на том, что пытается приободрить его – не поймешь, кто из нас пленник, а кто стражник, подумала она. За время пути они иногда встречали японцев, которые были откомандированы в рыбацкую деревню или на полевой аэродром. Сержант приводил себя в порядок и шел доложиться командиру отряда, который, как правило, желал проинспектировать пленных. Но в целом между Куантаном и Кота-Бару едва имелось сообщение, самыми крупными поселениями были рыбацкие деревушки, да и вражеских атак с восточной стороны Малайского полуострова японцы не ждали. Иногда несколько дней подряд единственным японцем, кого видели пленные, оставался сержант.

Женщины шли не торопясь и чувствовали себя очень даже хорошо. Теперь они мало напоминали тех беспомощных пленных, которые полгода назад вышли из Панонга. Смерть безжалостно выкосила самых слабых из них, уменьшив число пленных вполовину – впрочем, оставшимся стало легче найти себе в деревнях еду и приют. И конечно, они стали во много, много раз опытнее. Теперь они знали народные средства от малярии и дизентерии, одевались, мылись и спали на местный манер; больше они не тратили свои силы на то, чтобы приспособить первобытные условия к европейскому образу жизни. Теперь они легко проходили за день десять миль, а в дни отдыха у них было больше времени позаниматься детьми. Вскоре миссис Уорнер, которая когда-то работала учительницей начальной школы, начала учить детей и теперь на каждой дневке вела уроки.

Джин стала приучать маленького Робина Холланда идти самостоятельно ножками. Крепкого, здорового малыша в возрасте год и четыре месяца уже тяжело было все время нести на руках. Джин на такой жаре никогда не заворачивала его в одежки, и он кувыркался голышом в тени пальм и казуарин или под солнцем на песке, совсем как малайские дети. И еще он стал такой же, как они, коричневый.

За эти недели пленные потихоньку двигались на север вдоль побережья, проходя мимо множества рыбацких деревень: Улар, Чендар, Калонг, Пенунджок, Кемасик и многих, многих других. Иногда кто-нибудь сваливался в лихорадке, и тогда они оставались в той или другой деревушке на несколько дней; но смертельных случаев больше не было. То ужасное, что случилось в Куантане, никогда не обсуждалось вслух; женщины щадили друг друга, и каждая в глубине души надеялась, что черная полоса позади.

По большей части это была заслуга миссис Фрит. Эта невысокая набожная женщина читала свои молитвы каждое утро и каждый вечер, не пропустив ни одного раза. Только миссис Фрит следила за тем, что наступило воскресенье, а значит, пора читать вслух молитвенник и Библию каждому, кто согласен ее слушать. Если воскресенье приходилось на день отдыха, то примерно в одиннадцать часов – это было подходящее время для заутрени – миссис Фрит начинала свою службу. Во всем, что бы с ними ни произошло, она видела волю Господа. И однажды, размышляя над судьбой пленных, она вдруг поразилась ее сходству с библейскими событиями. Раньше она знала лишь Распятие; теперь она воочию увидела другое. Австралиец владел также даром исцеления – это ведь его лекарства спасли ее от дизентерии, а Джонни Хорсфолла – от стригущего лишая. Никакого сомнения не было в том, что теперь, после его смерти, они спасены! Господь уже являл своего Сына в Палестине. Что, если Он теперь явил своего Сына в Малайе?

Если люди долго, тяжко бедствуют, если они оторваны от обычной жизни и брошены в непривычные условия – их чувства часто обострены. Миссис Фрит никому не объявляла о своем открытии, но о нем тем не менее так или иначе узнали все женщины. Сперва они только улыбались, но мысль эта глубоко, серьезно в них поселилась. В прежней жизни многие из них, если была возможность, часто ходили в Низкую Церковь[8]. До плена они сердечно верили в то, что все в руках Господа. Последние недели здоровье их поправлялось; по мере этого росла и их вера. Время шло; воспоминания об австралийце потеряли свою четкость, на их место пришли благоговение и восторженная память о том человеке, которым он, на самом деле, и не был. Если чудо, в которое верила миссис Фрит, произошло на самом деле, понятно, почему они оказались под защитой Господа – с тех пор с ними не случилось ничего плохого, они, казалось, пережили все свои беды и надеялись однажды вернуться домой, к мужьям, к своей прежней жизни. И с новыми силами они шагали дальше.

Джин не развенчивала их фантазии, благо они помогали ее подругам жить дальше; но сама ничуть ими не впечатлилась. Она была моложе других женщин и единственная не замужем; у нее сложилось совсем другое мнение насчет Джо Хармана. Ей он представлялся простым, земным человеком; она была самая хорошенькая, и его тянуло к ней – она видела это, когда он подходил к ней с разговорами. Поэтому она и не возражала, когда он называл ее Миссис Бунг – это подспудно оберегало ее. А ребенок, который сидел у Джин на боку, и вовсе причислял ее к замужним – и она была рада этому. Жизнь на природе, теплые тропические ночи, легкая одежда, перевернутые с ног на голову правила или вообще отсутствие всяких правил – с ней могло произойти все что угодно, и причем очень скоро, если бы он понял, что она не замужем. Джин горевала по нему неподдельно и гораздо острее, чем остальные, но меньше всего при этом она думала о его божественном происхождении. Он не был сыном божьим – она совершенно точно это знала.

К концу августа они пришли в деревню под названием Куала-Теланг – это на полпути между Куантаном и Кота-Бару. Теланг – недлинная мутная река, которая, плутая, бежит к морю по рисовым полям; деревня стояла на южном берегу реки, на песчаной полосе прямо возле устья. Пальмы и казуарины, долгие белоснежные пляжи, волны Южно-Китайского моря, набегающие на берег, – там было просто чудесно. Деревня жила рыбной ловлей и выращиванием риса. По реке вверх и вниз ходило штук пятнадцать рыбацких суденышек – больших открытых парусных лодок с причудливыми высокими и плоскими фигурами на носу и корме. Местную площадь окружали деревянные хижины, крытые пальмовыми листьями. За деревней на берегу реки стоял амбар для риса. Сейчас он был пуст, в нем и расположилась партия пленных.

Японского сержанта как раз свалила лихорадка, возможно даже малярия. С самого Куантана он был не в своей тарелке: угрюмый, всю дорогу держался особняком и без напарника чувствовал себя тоскливо. Женщины становились все крепче и здоровее, а он только падал духом и слабел. Их это удивляло, потому что раньше он никогда не болел. Этот странный, некрасивый, диковатый коротышка терял свою власть, и сперва пленниц это даже радовало, но он тосковал все больше и больше, и они начинали уже по-другому к нему относиться. Все же они долго шли бок о бок, и он делал все возможное, чтобы облегчить их участь; он, бывало, охотно нес на руках детишек и плакал, если они умирали. Сержанта одолевал жар, и пленные по очереди несли его винтовку, мундир, ботинки и остальное имущество. И вот эта странная процессия вошла в деревню; впереди миссис Уорнер – она поддерживала желтого коротышку, который в полузабытьи едва волочил босые ноги (без ботинок ему было легче идти), а позади – остальные женщины, несшие его вещи так же бережно, как свои.

Джин разыскала старосту, им оказался мужчина лет пятидесяти по имени Мат Амин бин Таиб, и объяснила ему ситуацию.

– Мы пленные, – сказала она ему, – идем из Куантана в Кота-Бару, а этот японец – наш конвоир. У него лихорадка, надо бы положить его в тенек. Он уполномочен Императорской армией Японии давать расписки за еду и ночлег, он вам потом покажет документы. И нам нужно самим поесть и где-нибудь переночевать.

– У нас нет ночлега для белых мэм, – ответил Мат Амин.

– Мы больше не белые мэм, – сказала Джин, – мы просто пленные и привыкли спать так же, как ваши женщины. Нам нужны крыша над головой и пол, чтобы мы могли спать, а еще кастрюли, рис, овощи и немного рыбы или мяса.

– Я вам дам все, что у нас есть, – ответил староста, – но, правду сказать, я еще не встречал таких мэм, как вы.

Он занес сержанта к себе в дом и уложил его на матрас и подушку, набитые кокосовым волокном. Староста принес еще москитную сетку, но женщины отказались от нее – больному требовался свежий воздух. Они сняли с него штаны и завернули его в саронг. У них больше не было хинина, но староста приготовил по своему собственному рецепту какое-то пойло и дал отхлебнуть сержанту. Затем он препоручил больного заботам жены, а сам ушел распорядиться насчет ночлега и еды для пленных. Ночью сержанту стало хуже; утром женщины пришли его проведать и поняли, что дело плохо. Температура поднялась выше, и он совсем ослаб. Он лежал совершенно безучастный, и это был скверный знак. Весь день женщины по очереди сидели возле него и обтирали ему лицо и тело; иногда они заговаривали с японцем, стараясь вызвать в нем хоть какой-нибудь интерес, но безуспешно. Вечером с сержантом пришла посидеть Джин; распластанный на кровати, весь в поту, он безучастно смотрел в потолок. Пытаясь хоть чем-нибудь его заинтересовать, она пошарила в карманах его кителя и вынула оттуда чековую книжку. В ней лежала фотокарточка – у входа в дом стояли японская женщина и четверо детишек. Джин протянула карточку сержанту:

– Это ваши дети, гунсо?

Не говоря ни слова, он взял фотографию, поглядел на нее, отдал обратно и жестами попросил Джин спрятать ее. Джин убрала китель и посмотрела на сержанта – слезы текли по его щекам, смешиваясь с каплями пота. Она тихонечко вытерла ему лицо.

Ему становилось все хуже и хуже, и через два дня, ночью, он умер. Удивительно, что он не смог оправиться – но, видно, слишком уж позорна была для него куантанская история, вот он и потерял интерес и волю к жизни. Женщины похоронили сержанта на мусульманском кладбище позади деревни и оплакали его как старого доброго друга.

Сержант умер, и положение их стало еще более странным – теперь они были пленниками без охраны. Это пришло им на ум вечером, после похорон.

– Не пойму, почему бы нам здесь не остаться, – сказала миссис Фрит. – Чудесное место, уж не хуже, чем то, куда мы идем. Да и Он говорил, что до конца войны нам нужно поселиться в такой деревне.

– Я-то не против, – ответила Джин, – но тут есть два нехороших момента. Во-первых, япошки рано или поздно нас здесь обнаружат и накажут старосту за то, что он нас укрыл. И даже, может, убьют его. Это у них запросто.

– Да они, может, нас еще и не найдут, – возразила миссис Фрит.

– Я не думаю, что Мат Амин станет так рисковать, – сказала Джин. – Да и зачем бы ему это понадобилось? Другое дело – если мы сами доложимся японцам, что мы здесь поселились.

Она помолчала.

– И вот еще что меня смущает. Крестьяне ведь не станут кормить нас только потому, что мы белые мэм. Если японцы погонят нас дальше, они ничуть не расстроятся.

– Мы могли бы сами выращивать себе еду, – задумчиво сказала миссис Фрит. – Ты же видела, рисовые поля наполовину заброшены.

Джин взглянула на нее:

– Да, точно. А почему, интересно?

– Всех мужчин забрали на работы, – сказала миссис Уорнер.

– Батрачить на железной дороге или еще где-нибудь, верно, – протянула Джин. – Ну и что вы на это скажете? Может быть, если мы станем работать на рисовом поле, Мат Амин разрешит нам остаться? Что думаете?

– Работать на поле мне, с моим весом? – рассмеялась миссис Прайс. – Ползать, как малайки, на коленях в воде и сажать в грязь ростки риса?

– Я просто предложила, – растерянно сказала Джин.

– А идея хорошая, – поддержала ее миссис Уорнер. – Если мы останемся здесь и хорошо устроимся, можно и на поле поработать.

– Если мы будем выращивать рис, может быть, они разрешат нам остаться – япошки, я имею в виду, – сказала миссис Фрит. – Наконец-то мы могли бы заняться чем-то полезным, вместо того чтобы бродить по дорогам, как бездомные собаки, которых отовсюду гонят палками.

На следующее утро Джин пришла к старосте. Она приветственно сложила руки в молитвенном жесте, улыбнулась и заговорила по-малайски:

– Мат Амин, по дороге сюда мы видели много незасеянных рисовых полей. Почему в этом году сеют так мало риса?

– Почти всех мужчин забрали работать на нужды армии. – Он имел в виду японскую армию. – Оставили только рыбаков.

– Их увезли на железную дорогу?

– Нет, они в Гонг-Кедаке. Ровняют землю, прокладывают дороги, покрывают их камнем и гудроном, чтобы даже самолеты и те могли там сесть.

– Думаете, они смогут вернуться, чтобы посадить рис?

– На все воля Аллаха, но мне кажется, их не отпустят еще много месяцев. Я слышал, после того как они закончат работы в Гонг-Кедаке, их пошлют в Мачанг, а потом в Тан-Йонг-Мат. Если уж попал к японцам, то вырвешься от них не скоро.

– Кто же тогда посадит рис и соберет урожай?

– Ну, что смогут, сделают женщины. Риса будет мало в этом году, поесть-то не хватит, не то что продать. Да и японцы тоже рис придут покупать. Уж не знаю, что мы есть будем, но только не рис.

– Мат Амин, – обратилась к нему Джин; теперь она знала, как нужно разговаривать с мусульманами. – Я хочу с вами обсудить одно серьезное дело. Если бы в нашей партии был мужчина, это он пришел бы с вами говорить. Но среди нас нет мужчин. Позвольте мне, женщине, от имени других женщин поговорить с вами о делах.

Он поклонился и жестом пригласил ее в дом. Они прошли на небольшую шаткую веранду и уселись на полу друг напротив друга. Мат Амин был пожилой человек из местных, коротко подстриженный, с аккуратными усиками, замотанный ниже пояса в саронг; лицо его было жесткое, но не злое. Он сразу велел жене сварить кофе.

Поджидая, пока принесут кофе, Джин беседовала о разных пустяках – шесть месяцев деревенской жизни научили ее здешним обычаям. И вот подали кофе – в двух тонких стаканах, без молока и сладостей, но с сахаром. Джин поклонилась старосте, отпила чуть-чуть из своего стакана и поставила его на стол.

– Мы в трудном положении, – откровенно призналась она. – Наш конвоир умер, и теперь мы предоставлены сами себе – и вам. Вы знаете нашу историю. Нас взяли в плен в Панонге, и, прежде чем попасть сюда, мы прошли много сотен миль. Ни один японский начальник не отправит нас в лагерь, и не накормит, и не вылечит, потому что каждый считает, что это не его дело; вот мы и бродим под стражей из города в город. Уже больше полугода мы так ходим, и половина из нас за это время умерли.

Староста наклонил голову.

– И вот наш гунсо тоже умер, – сказала она, – что же нам теперь делать? Если мы пойдем дальше и найдем какого-нибудь японского офицера, он прогонит нас – нас все прогоняют. Если бы мы были мужчинами, они бы нас просто убили. А так они шпыняют нас с места на место, лишь бы мы скрылись с глаз, хоть бы даже в болоте завязли. И если мы отправимся опять искать японцев, мы просто один за другим заболеем и умрем.

– Сказано ангелами, – ответил он, – «Каждая душа вкусит смерть. Мы испытываем вас добром и злом ради искушения, и к Нам вы будете возвращены».

Ей сразу пришли на ум слова старосты из Дилита.

– Также сказано, – ответила она, – «Аллах замечает того, кто добр к женщинам и богобоязнен».

– Откуда это? – прищурился он.

– Из четвертой Суры, – сказала она.

– Вы веруете в Аллаха? – спросил он недоверчиво.

Она покачала головой.

– Я не хочу вас обманывать. Я христианка. Мы все христиане. Мы проходили через одну деревню, и староста был очень добр к нам. Когда я благодарила его, он прочитал мне эти слова. Я совсем не знаю Корана.

– Вы очень умная женщина, – сказал он. – Скажите, что вы хотите.

– Я хочу, чтобы наша партия осталась здесь, в вашей деревне, – ответила она. – Мы хотим работать на рисовых полях, вместе с вашими женщинами.

Он с удивлением воззрился на нее.

– Для вас это опасно, – продолжала она, – мы прекрасно это понимаем. Если японцы обнаружат нас здесь прежде, чем мы доложим им об этом, они ужасно разозлятся. Поэтому, мне кажется, нужно поступить вот как. Позвольте нам начать работу, пусть одна или две женщины покажут нам, что нужно делать. Мы будем работать каждый день только за еду и крышу над головой. Когда мы проработаем две недели, я найду японского офицера и доложу, где мы остановились и чем занимаемся. А вы как староста деревни пойдете со мной и убедите офицера, что если нам разрешат работать на полях, то у японцев будет больше риса. Вот что я хочу от вас.

– Я никогда не слышал, чтобы белые мэм работали на рисовых полях, – сказал староста.

– А о белых мэм, которые так же, как мы, бредут по дорогам и умирают, вы разве слышали? – спросила Джин.

Он промолчал.

– Мы в вашей воле, – сказала она. – Только скажите, и мы отправимся искать другое место, и ничего, что нам придется умереть. Никто, кроме Господа Бога, за это с вас не спросит. Но если вы позволите нам остаться, и возделывать ваши поля, и жить вместе с вами в мире и покое, то, когда кончится война, английские господа воздадут вам все почести. А они выиграют эту войну. Сейчас коротышки в силе, но они не смогут победить американцев и всех людей доброй воли. И однажды английские господа вернутся.

– Хотелось бы дожить до этого дня, – ответил Мат Амин.

Некоторое время они молчали, потягивая кофе. Потом староста сказал:

– Непростую вы мне задачу задали, тем более что это касается всей деревни. Я подумаю и посоветуюсь с моими братьями.

Джин ушла. В тот же день после вечерней молитвы она увидела, как перед домом старосты несколько пожилых мужчин что-то обсуждают, усевшись на корточки. Молодых парней всех забрали в Куала-Теланг, да молодых и в любом случае не позвали бы на это собрание. Поздним вечером к сараю подошел Мат Амин и попросил позвать мэм Паджет. С ребенком на руках Джин вышла к старосте. Их освещала только маленькая масляная лампа.

– Мы обсудили дело, о котором мы с вами говорили, – начал он. – Будет очень странно выглядеть, если белые мэм станут работать на рисовых полях. Некоторые из моих братьев боятся, что белые господа не поймут этого, когда вернутся. Они рассердятся и обвинят нас в том, что мы заставили вас работать против вашей воли.

– Мы напишем свое согласие, – ответила Джин, – и вы сможете его показать, если кто-то станет вас обвинять.

– Не стоит, – покачал головой он. – Будет достаточно, если вы просто скажете господам, когда они вернутся, что вы работали по своему желанию.

– Мы согласны, – ответила она.

На следующий день они вышли на работу. К тому времени в числе пленных осталось шесть замужних женщин, Джин и десять детей, считая маленького Робина. Староста привел их на поля. Вместе с ними шли две малайские девушки, Фатима бинти Дарус и Райхана бинти Хассан. Для начала староста поручил пленным семь делянок, заросших сорняками, – такая площадь была им вполне по силам. Рядом с полем устроили навес для отдыха в тени. Женщины оставили там тех детей, что помладше, и начали работу.

Они были полны сил: слабые и не готовые к крестьянской работе просто не дошли до этой деревни. В живых остались женщины решительные, мужественные, сильные духом и обладавшие изрядным чувством юмора. Работать, стоя по щиколотку в воде и грязи, оказалось непривычно, но все-таки не так уж тяжело. Им приятно было доказать деревенским, что белые мэм могут работать так же хорошо, как малайки, и даже лучше.

Рис выращивают на делянках, окруженных невысоким бортиком земли; туда отводят воду из реки, получая мелкую запруду. Потом воду сливают обратно, при этом дно пруда остается илистым и мягким. Сорняки выпалывают, а землю мотыжат, подготавливая ее для рассады. Рассаду выращивают, сея рис на отдельных похожих участках. Потом ее рядками пересаживают на илистое поле. Делянки с ростками опять на несколько дней затапливают, а когда рисовая рассада начнет показываться из воды на жаркое солнце, поле на несколько дней осушают, чтобы прогрелись корни. В жарком климате, при смене влаги и засухи, вырастает рис высотой с пшеницу, а на верхушках его стеблей пушатся колоски с зернами. Настает пора собирать урожай, и колосья срезают небольшими ножами, не трогая при этом солому. В сумках рис приносят в деревню; его надо будет еще провеять. А на делянки запускают буйволов; они съедают солому, унавоживают и утаптывают землю; и вот уже делянка опять пригодна для новых посевов. Рисовым полям не нужен севооборот, и за год они обычно дают два урожая.

Работа на таких полях не так уж плоха, как может показаться тому, кто с ней не знаком. Надеть самую легкую одежду и шляпу от солнца в виде конуса из переплетенных пальмовых листьев и возиться в грязи и воде, делая запруды и направляя водяные ручейки в нужную сторону – в этих жарких краях есть дела и похуже. Через пару недель женщины уже привыкли к полевой работе и даже полюбили ее, да и детям она пришлась по вкусу. Ни разу за это время японцы не заходили в деревню.

На шестнадцатый день Джин и староста Мат Амин пошли признаваться японцам; с собой они несли вещи сержанта: винтовку, снаряжение, форму и чековую книжку. В двадцати семи милях от деревни, в местечке Куала-Ракит, стоял японский отряд, туда они и направились. Пройдя весь день, они заночевали в деревне Букит-Перах, в домике тамошнего старосты. Джин постелили вместе с женщинами в задней части дома. Вечером следующего дня они пришли в Куала-Ракит – очень большую деревню или даже маленький городок. Для начала староста и Джин нанесли визит малайскому чиновнику по имени Тунгку Бентара Раджа. Тунгку Бентара был маленький худой малаец, отлично говоривший по-английски; его по-настоящему тронула история, которую рассказали ему Мат Амин и Джин.

– Я очень, очень вам сочувствую, – наконец сказал он. – Японцы следят за всем, что мы делаем, поэтому я не могу вас выручить. Но это ужасно, что вам приходится работать на рисовых полях.

– Да это совсем не так ужасно, – сказала Джин. – Нам даже нравится такая работа. Мы хотим остаться в деревне Мат Амина. Если у японцев где-нибудь поблизости есть женский лагерь, они, наверное, нас туда заберут; но если лагеря нет, то мы больше не хотим бродить по всей Малайе. Половина из нас и так уже умерли.

– Вам нужно остаться здесь до завтра, – ответил он. – А завтра я поговорю с японским гражданским комендантом. В любом случае, лагеря для женщин здесь нет нигде.

Этой ночью Джин впервые за последние семь месяцев спала на кровати. Сказать по правде, она не особенно и обрадовалась этому. Спать на полу было куда прохладнее; она даже всерьез подумывала туда перелечь. А вот ванна и душ – Джин поливала себе на голову из тыквенной бутылки – стали настоящим удовольствием, и она долго плескалась в воде.

Утром она вместе с Тунгку Бентарой и Мат Амином отправилась к японскому гражданскому коменданту и в очередной раз рассказала свою историю. Комендант закончил Государственный университет Калифорнии и превосходно владел американским английским. Он высказал свое сочувствие, но решительно объявил, что помочь ничем не может, поскольку пленные находятся в ведении армии. Однако он проводил их к полковнику Матисаке, командующему офицеру, и Джин рассказала свою историю еще раз. Было вполне очевидно, что полковнику Матисаке не нужны лишние заботы и он не намерен отвлекать своих солдат для конвоя пленных. Возможно, он бы и велел пленным отправляться дальше, чтобы только избавиться от них, но после рассказа Джин в присутствии Тунгку Бентара и гражданского коменданта уже не решился на это. Он вообще не захотел вмешиваться в эту историю и велел коменданту распорядиться, как тот сочтет нужным. Комендант сказал Бентаре, что женщины могут оставаться в деревне, и Джин с Мат Амином пустились в обратный путь.

В деревне Куала-Теланг пленные прожили три года.

– Три года впустую, просто вычеркнутые из жизни, – сказала Джин. Она подняла голову и нерешительно поглядела на меня. – Ну, то есть мне так кажется. Я, конечно, теперь знаю все о малайцах, но вряд ли мне в Англии пригодятся эти знания.

– Впустую они прошли или нет, станет понятно только к концу ваших дней, – ответил я. – И то не факт.

– Наверное, вы правы, – кивнула она. Потом взяла кочергу и стала стряхивать золу с каминной решетки. – Они были так добры к нам. Делились с нами всем, что у них есть. А самой доброй была Фатима – девушка, которая в первые недели учила нас обрабатывать рисовые поля. Хотела бы я услышать, что у нее все хорошо.

– Поэтому вы хотите туда вернуться?

Она кивнула.

– Теперь у меня есть деньги, и я хотела бы что-нибудь сделать для них. Мы жили с ними три года, и они нам здорово помогли. Если бы они не разрешили нам остаться, ни одна из нас не дожила бы до конца войны. А теперь у меня столько денег, а они по-прежнему в нищете…

– Не забудьте, что вы не можете получить весь капитал сразу, – сказал я. – Да и поездка в Малайю обойдется весьма не дешево.

– Я знаю, – улыбнулась она. – Мне понадобится не так много денег; думаю, не больше пятидесяти фунтов. В Малайе за водой ходят женщины, а в нашей деревне раздобыть ее ужасно сложно. В реку заходит приливная волна, от нее вода становится солоноватой. Мыть посуду или стирать одежду в ней можно, а вот пить ее уже не станешь. За питьевой водой ходят на ручей, он примерно в миле от деревни. Вот и носишь тыквенные бутыли на палке, по две в каждой руке, утром и вечером, миля туда, миля обратно – четыре мили в день. Фатима и другие девушки об этом даже не задумываются; туда испокон веку за водой ходили, поколение за поколением.

– Поэтому вы и хотите устроить там колодец?

Она кивнула.

– Хоть что-то сделаю для них, ну, для женщин – они ведь нам так помогли, вот и я им помогу. Выроем колодец посреди деревни, и от каждого дома будет до него не больше двадцати ярдов. Они этого заслуживают. Вода там близко, думаю, в глубину придется прорыть футов десять, самое большее – пятнадцать. Приеду туда и предложу нанять артель землекопов, и дело будет в шляпе. После этого я хотя бы смогу тратить свои деньги с чистой совестью. – Она опять взглянула на меня. – Вы думаете, это глупо?

– Нет, – ответил я, – совсем нет. Единственное, я боюсь, что слишком далеко. Как бы эта поездка не проделала огромную дыру в вашем годовом доходе.

– Я знаю, – сказала она. – Если я вдруг выйду из бюджета, найду себе на несколько месяцев работу в Сингапуре или еще где-нибудь, вот и будет у меня экономия.

– Вам, наверное, было бы интересно, – сказал я, – остаться там и поработать некоторое время? Вы ведь очень хорошо знаете эту страну.

– В тысяча девятьсот сорок пятом меня от этой страны едва не тошнило, – заметила она. – Мы все ужасно хотели домой. Из Кота-Бару за нами прислали три грузовика. Мы приехали на тамошний аэродром и на австралийской «Дакоте» улетели в Сингапур. Там я встретила Билла Холланда. Мне пришлось сказать ему об Эйлин и о Фредди с Джейн.

Ее голос упал.

– Обо всей его семье, кроме Робина; тому сравнялось четыре года, и он стал такой крепкий мальчуган. Мне разрешили поехать домой вместе с Биллом и Робином, чтобы в дороге я могла приглядеть за малышом. Я ведь была ему вместо матери.

Джин улыбнулась.

– Билл предложил мне и дальше быть его мамой, – сказала она. – Но я отказалась. Из меня бы не вышла такая жена, какая нужна Биллу.

Я ничего не ответил.

– Мы приземлились, и Англия оказалась такой зеленой и чудесной, – продолжала она. – Я хотела забыть о войне, забыть о Востоке и снова стать самой обычной девушкой. Нашла вакансию в «Пак энд Леви» и вот уже два года там работаю – дамские сумочки и дипломаты люкс-класса, что может быть дальше от войны, болезни и смерти. Для меня это было просто счастье.

В тот день вечером в Куантане, в июле 1942-го, в дом управляющего округом, где разместился капитан Сугамо, пришел сержант и доложил, что австралиец все еще жив. Капитан Сугамо был весьма удивлен и, поскольку до ужина оставалось еще полчаса, решил пройтись до места казни, чтобы все увидеть своими глазами.

Пленный, лицом к дереву, висел на гвоздях. На месте спины у него было черное месиво; на земле темнели пятна крови, свернувшейся и засохшей под палящим солнцем. Тело и кровь, всё покрывали тучи мух. Но человек был жив; как только капитан Сугамо наклонился, он приоткрыл глаза, пытаясь понять, кто к нему подошел.

Все-таки европейцам не дано постичь японскую логику. Когда капитан Сугамо понял, что искалеченный, полумертвый австралиец узнал его, он отвесил поклон и с искренним почтением сказал:

– Я готов исполнить ваше последнее желание.

– Подай мне черного цыпленка и бутылку пива, чертов ублюдок, – отчетливо произнес рингер.

Капитан Сугамо стоял возле того, что осталось от человека, прибитого к дереву, и лицо его было совершенно бесстрастно. Повернувшись на каблуках, он направился к дому. Зайдя в тень, он крикнул денщика и велел ему подать закрытую бутылку пива и стакан. Пива нигде нет, сказал солдат. Капитан Сугамо и сам это знал; он приказал денщику пробежаться по всем китайским забегаловкам и найти пиво, даже если это будет последняя бутылка во всем Куантане.

Солдат вернулся через час; капитан Сугамо сидел все в той же позе. Зайдя в комнату с большой опаской, денщик доложил, что пива в Куантане нет. Сугамо прогнал его, и тот охотно вышел вон. Смерть для капитана Сугамо была чем-то священным. Она неумолимо приближалась к австралийцу, и, обещая во всеуслышание исполнить его последнее желание, офицер не мог помыслить не сдержать слова. Если бы только удалось достать бутылку пива! Тогда бы он даже пожертвовал одного из оставшихся черных леггорнов и послал бы тарелку с жареным цыпленком и пиво умирающему возле дерева; он даже мог бы подать их сам! Для солдат это был бы хороший образец поведения воина, который чтит кодекс бусидо. Но, к несчастью, достать пиво оказалось невозможно. Целиком последнее желание умирающего выполнить было нельзя, а значит, и резать черного леггорна не имело смысла. Сугамо не мог выполнить свои обязательства, а не исполнив предсмертное желание австралийца, не мог и показать пример следования кодексу бусидо. Избежать позора удалось бы, только не позволив австралийцу умереть.

Сугамо крикнул сержанта и велел тому взять еще кого-нибудь в напарники и прийти на спортплощадку с носилками. Они выдернули гвозди из рук умирающего, аккуратно сняли его с дерева, уложили лицом на носилки и отнесли в госпиталь.

Австралиец остался жив – и как будто лопнула проволока, стягивающая сердце Джин. Она тихонько ушла к морю и села под тенью растущей на мысу казуарины, чтобы обдумать этот невероятный случай. Солнце сверкало в волнах прибоя так ярко, песок был таким белым, а море – таким синим, что Джин смотрела на все это как завороженная. Казалось, что она вдруг вышла из темного туннеля, по которому шла шесть лет. Джин хотелось молиться, но она никогда не отличалась набожностью и не знала молитвы, которая отвечала бы ее чувствам. И тут на ум ей пришли слова из молитвы, которую они читали в школе. Сидя на берегу, снова и снова она повторяла про себя: «Спасибо тебе, Господи, что вывел нас из тьмы». Ее тьму развеяли землекопы.

Вечером она вернулась в деревню и снова завела разговор с Сулейманом; но ни он, ни его сыновья почти ничего не смогли добавить к тому, что уже рассказали раньше. Австралиец долго лежал в куантанском госпитале, но сколько именно – они не знали. Целый год, предположил Якуб, имея в виду просто некий долгий срок; Хуссейн возразил – три месяца, а Сулейман сказал, что его видели в сингапурской тюрьме, он ходил там с двумя палками; но когда именно это было – Джин от старика так и не добилась.

Пришла пора уезжать, но Джин хотела дождаться, когда будут готовы колодец и прачечная; старшие женщины долго думали, как лучше ее устроить, потом плотники начали работу, и вот уже бетонные скамьи, готовые, сохли в опалубке. Когда на дне колодца показалась вода, плотники начали ставить столбы для прачечной. Наконец, почти одновременно, и колодец, и прачечная были закончены. Два дня ушло на то, чтобы вычерпать из колодца всю муть, а потом состоялась церемония открытия; Джин стирала свой саронг, женщины, смеясь и радуясь, толпились в прачечной, а мужчины, терпеливо ждавшие в отдалении, только диву давались, как это так вышло, что они позволили женщинам так долго смеяться. На другой день Джин послала в Куала-Ракит гонца с телеграммой для Уилсон-Хейса; она просила прислать за ней джип, и через пару дней машина действительно прибыла. Слушая робкие напутствия жителей деревни, Джин всплакнула; она возвращалась на родину, но за собой оставляла три года своей жизни, а сделать это не так-то просто.

Она приехала в Резиденцию Кота-Бару уже затемно и так устала, что даже отказалась от ужина. Зато в спальне ее ждали чашка чая и фрукты, и еще она долго нежилась в горячей ванне, сняв наконец саронг. Спальня была просторной и прохладной; Джин забралась в кровать под москитный полог; она уже засыпала, а перед глазами у нее все мелькали рингер Харман, и красная земля в окрестностях Алис-Спрингса, и юро, и дикие лошади брамби. Наутро, после завтрака, пока еще было прохладно, Джин прошлась вместе с Уилсон-Хейсом по саду Резиденции. Она рассказала ему, чем занималась в Куала-Теланге, и он спросил, почему она решила устроить прачечную.

– Я же видела, что им плохо без нее, – ответила Джин. – Женщины не любят стирать белье на виду, тем более мусульманки.

Он помолчал с минуту, потом заметил:

– Вы, пожалуй, открыли для местных новую страницу. Теперь в каждой деревне захотят так сделать. А откуда у вас план всего этого – ну, как устроить слив и все такое?

– Да мы сами все придумали, – ответила она. – Женщины прекрасно знали, что им нужно.

Пока они брели вдоль берега реки, бурой, мутной, с полмили шириной (недалеко отсюда она впадала в море), Джин рассказала об австралийце; теперь она могла уже свободно говорить обо всем этом, даже о самом плохом.

– Его зовут Джо Харман, – сказала она, – он приехал откуда-то из-под Алис-Спрингса. Мне бы ужасно хотелось повидать его. Как вы думаете, в Сингапуре могут что-то знать о нем?

– Вряд ли, – покачал он головой, – войска юго-восточной Азии[9] расформированы; думаю, в Сингапуре не осталось сведений о военнопленных.

– Как же мне узнать о нем?

– Вы сказали, он из Австралии?

Она кивнула.

– Я думаю, вам стоит написать в Канберру, – сказал он. – У них должен быть реестр всех австралийских военнопленных. Номера его части вы, наверное, не знаете?

– Боюсь, что нет.

– Зная номер части, было бы, конечно, проще его найти – вряд ли в войсках окажется один Джо Харман. Я напишу нашему министру обороны, то есть, как сейчас принято говорить, главе Министерства обороны. А вы сделайте запрос в Министерство обороны Австралии, в Канберру. Что-нибудь они наверняка должны ответить. Вам ведь нужен только адрес, по которому вы могли бы ему написать?

Джин глядела за реку, туда, где росли каучуковые деревья и кокосовые пальмы.

– Да, наверное. Хоть бы какой-нибудь адрес. До войны он работал на скотоводческой станции Воллара, это где-то около Алис-Спрингса. Якобы они обещали оставить за ним место.

– Тогда я, пожалуй, напишу туда, – сказал он. – Может, так мы найдем его скорее, чем через Канберру.

– Да я и сама могу туда написать, – помолчав, сказала она. – Мне бы так хотелось его увидеть. Это же из-за нас с ним такое случилось…

Она планировала вернуться в Сингапур и купить там недорогой билет на корабль до Англии; в случае, если бы пришлось ждать слишком долго, она бы временно устроилась на работу – на несколько недель или месяцев. Но на следующий день выяснилось, что «Дакота», принадлежащая Малайским авиалиниям, по пути из Сингапура делает посадку в Куантане.

– Как вы думаете, в Куантане есть какая-нибудь гостиница, где я могла бы на денек остановиться? – спросила вечером Джин у Уилсон-Хейса.

– Вы хотели бы туда съездить? – мягко уточнил он.

– Наверное, – ответила она. – Я могла бы там зайти в госпиталь, может быть, им что-то известно.

– Вам лучше остановиться у Дэвида и Джойс Боуэн, – сказал он. – Боуэн – это управляющий округом; он будет рад вам помочь.

– Да мне бы не хотелось причинять людям неудобства, – сказала она. – Лучше уж я устроюсь в гостинице. Я ведь в Малайе не новичок.

– Именно поэтому Боуэн и рад будет вас принять, – заметил он. – Вы ведь в этих краях известная личность. Он себе не простит, если вы поселитесь в гостинице.

– Серьезно, люди обо мне такого мнения? – удивилась Джин. – Да ведь каждый бы на моем месте делал то же самое.

– Делал бы или нет, это неизвестно, – ответил он. – А вы уже точно сделали.

На следующий день она вылетела в Куантан. Экипажу уже откуда-то было известно о ней; через полчаса после взлета подошла стюардесса-малайка и сказала:

– Мы сейчас будем пролетать над Куала-Телангом, мисс Паджет. Если вы захотите посмотреть, то капитан Филби приглашает вас в кабину.

Джин прошла в дверь и встала за спиной пилотов; самолет снизил высоту до семидесяти футов и сделал круг над деревней; Джин увидела колодец и новую пальмовую крышу прачечной, а люди внизу стояли и смотрели на самолет. Вон Фатима, и Зубейда, а вот Мат Амин. Потом самолет выровнял курс и двинулся в сторону побережья; Куала-Теланг остался позади.

Боуэны встретили ее на аэродроме, который был в десяти милях от Куантана; Уилсон-Хейс послал им утром телеграмму. Муж с женой держались дружелюбно и просто, и когда они сели пить чай в доме управляющего, в той самой гостиной, где сидел капитан Сугамо, Джин без колебаний рассказала им про австралийского солдата, которого мучили японцы. Госпиталем сейчас руководит сестра Фрост, сказал Боуэн, но наверняка в штате остался кто-нибудь из тех, кто работал там в 1942-м. После чая они поехали в госпиталь поговорить с сестрой Фрост.

Она приняла их у себя в кабинете, сверкающем чистотой и пропахшем чем-то дезинфицирующим. Это была англичанка лет сорока.

– Нет, в штате никого с той поры не осталось, – сказала она. – Санитарки, как и бывает в госпиталях, все повыходили замуж. Дольше двух лет никто из них не задерживается. Даже не знаю, чем вам и помочь.

– А Филлис Уильямс? – спросил Боуэн. – Она ведь тоже здесь няней работала?

– А, эта, – пренебрежительно протянула сестра. – Да, она работала у нас в начале войны, пока не вышла замуж, ну, за этого человека. Она, может быть, что-то и помнит про ту историю.

Они вышли из госпиталя, и, пока машина ехала к Филлис Уильямс, миссис Боуэн просветила Джин.

– Понимаете, дорогая, она метиска. Очень смуглая, почти как малайка. И она вышла замуж за китайца, его звали Бун Тай Лин, он привозил кино. Получился, что называется, смешанный брак, но им как будто и дела никакого не было. Она католичка, разумеется.

Вот это «разумеется» всегда удивляло Джин.

Покосившийся деревянный домик Бун Тай Лина стоял на горе, выходя окнами на гавань. Боуэн не стал подъезжать к самому дому, и они прошлись пешком по усеянному мусором переулочку. Филлис Уильямс, жизнерадостная смуглая женщина, приветливо встретила их дома, окруженная четырьмя детьми и в явном ожидании пятого. Она провела их в обшарпанную гостиную, главным украшением которой служили оловянные пивные кружки, выстроенные в рядок, и олеография, изображающая короля и королеву в парадных одеждах.

Ее английский был весьма хорош.

– О да, я помню этого бедного парня, – сказала она. – Джо Харман, так его звали. Три или четыре месяца я за ним ходила. Вы не поверите, в каком состоянии его принесли. Мы и представить не могли, что он выживет. Но он-таки выжил. Раны затянулись необычайно быстро – видимо, он обладал огромным запасом сил. Он сам говорил: зажило как на собаке.

Она повернулась к Джин.

– А вы та самая леди, которая вела женщин и детей из Панонга? – спросила она. – Так я и подумала. Это замечательно, что вы вернулись! Вы знаете, он спрашивал про вас и вашу партию у всех, кто мог хоть что-то об этом знать. Мы-то, понятно, ничего не знали, а у ужасного капитана Сугамо ни у кого даже мысли не было спросить… Напомните, пожалуйста, как ваша фамилия?

– Паджет. Джин Паджет.

– Нет, он называл другое имя, – озадачилась женщина. – Он, наверное, еще про кого-то спрашивал. Я забыла, какое имя он называл, но точно не ваше. Я-то думала, это про вас речь шла.

– Может, миссис Фрит.

– Нет-нет. Я вспомню, попозже.

Это было почти все, что она могла им рассказать. Как только австралиец встал на ноги, его отправили в сингапурский лагерь; больше о нем ничего не слышали. Они надеялись, что он выздоровел окончательно; хотя мышцам спины понадобились бы для восстановления годы – если вообще они могли полностью восстановиться. Больше Филлис ничего не знала.

Вскоре гости распрощались и направились по замусоренной улочке обратно к своей машине. Почти уже спустившись с горки, они услышали, как хозяйка окликает их с веранды:

– Я вспомнила, какое имя он произносил! Миссис Бунг! Вы ее знаете?

Джин рассмеялась и крикнула ей в ответ:

– Да это он меня так называл!

– Я так и думала, – довольно сказала женщина.

Возвращаясь домой, они проехали мимо спортивной площадки. Там были натянуты сетки, и одна-две пары состязались в теннис; какой-то молодой человек европейской наружности даже играл с местной девушкой. Возле корта стояли трое зрителей. А под деревом, на котором когда-то висел измученный человек, на земле, которая когда-то вся пропиталась кровью, сидели две малайские женщины и болтали друг с дружкой, пока их детишки играли неподалеку. Как мирно все это выглядело в мягких лучах закатного солнца…

Джин провела ночь в доме Боуэнов, а на следующий день отправилась на «Дакоте» в Сингапур. Уилсон-Хейс посоветовал ей несколько отелей, и она остановилась в «Адельфи», напротив кафедрального собора.

Спустя пару дней она отправила мне письмо. Оно получилось длинным, на восьми листах; кое-где чернила были смазаны рукой, влажной от пота – в таком климате это неизбежно. Сперва она описала мне все, что случилось в Куала-Теланге – рассказала и про землекопов, и про то, что Джо Харман остался жив. «…И теперь совершенно непонятно, – продолжала она, – как же мне его найти. Вы ведь помните: всё это произошло из-за нас. Он знал, что такое капитан Сугамо и как это рискованно, и все равно украл для нас цыплят. Я должна найти его адрес и убедиться, что с ним все в порядке; вряд ли после таких ужасных увечий он по-прежнему работает скотоводом. Такие люди, как он, всегда находят свое место в жизни, лишь бы только встать на ноги; но я боюсь: а если его опять положили в госпиталь? Вдруг он останется навсегда на больничной койке? Я думала написать ему в Воллару, это та скотоводческая станция под Алис-Спрингсом, где он жил. Но ведь если он не может работать скотником, то вряд ли туда вернулся, а ответа из такой глуши можно ждать годами, если вообще дождешься. Я хотела также написать в Канберру, но мне это кажется почти безнадежным. И это подводит меня к той мысли, Ноэл, с которой я села писать это письмо, и я надеюсь, что она не слишком вас шокирует. Не подумайте, что я сошла с ума, но я собираюсь отсюда поехать в Австралию. Билет на “Плеяду” до Дарвина стоит шестьдесят фунтов, а из Дарвина до Алис-Спрингса ходит автобус; за два-три дня я доберусь, зато это будет гораздо дешевле, чем лететь на самолете. Когда я расплачусь в отеле, у меня еще останется сто семь фунтов, это не считая денег за следующий месяц. Я поеду в Алис-Спрингс и оттуда доберусь до Воллары и там все как следует разузнаю; должен же хоть кто-нибудь из тамошних знать, что с ним случилось и где он сейчас. Здесь в отеле поселились офицеры торгового флота, чудесные молодые люди, они сказали мне, что в Англию идут пароходы из Таунсвилла, это в Квинсленде, на восточном побережье Австралии, или из Брисбена, и я смогу взять себе каюту. Я заходила в “Чартеред Банк” на Раффлз-плейс – его сотрудник был очень мил – и попросила перевести мои деньги за следующий месяц в Алис-Спрингс, в Банк Нового Южного Уэльса; теперь мне хватит денег, чтобы добраться до Таунсвилла или Брисбена. Так что если будете писать мне – делайте пометку “Для передачи в Банк Нового Южного Уэльса, Алис-Спрингс”, потому что, чувствую, я нескоро попаду домой.

Я вылетаю в четверг на “Плеяде”; когда вы получите это письмо, я буду уже где-то в Австралии. У меня такое чувство, что я доставляю вам слишком много хлопот, Ноэл; и мне столько всего надо будет рассказать вам, когда я приеду. Думаю, дорога домой из Таунсвилла или Брисбена займет не больше трех месяцев; значит, самое позднее, я попаду домой на Рождество».

Снова и снова с горьким разочарованием я перечитывал ее письмо. Ведь, ожидая ее возвращения, я придумал для нее столько всяких развлечений. Похоже, моя однообразная стариковская жизнь совсем замутила мне мозги. Когда я читал ее письмо в третий раз, ко мне в кабинет с пачкой разных бумаг вошел Лестер Робинсон. Я опустил письмо.

– Это от моей девицы Паджет, – сказал я. – Помните, наследница Макфаддена, мы ее еще опекаем? Пишет, что не собирается возвращаться домой. Направляется из Малайи в Австралию.

Он посмотрел на меня и, видимо, прочитав разочарование на моем лице, мягко сказал:

– А я говорил: будь она помладше, с ней было бы меньше хлопот.

Я глянул на него, пытаясь понять, что он имеет в виду, но он перевел разговор на бесхозную дорогу в Колчестере, и момент был упущен.

Как будто в темном тумане, продолжил я свою работу; туман не рассеялся и тогда, когда вечером я вошел в двери своего клуба. Только после обеда, в библиотеке, взяв в руки томик Горация, я немного пришел в себя; я подумал, что, нагрузив свою голову латынью, скорее приведу мысли в порядок. Но видно, совсем я забыл своего Горация; вдруг на странице как будто высветилась фраза – последний раз я читал ее сорок с лишним лет назад и с тех пор не вспоминал, – и сразу все в моей душе опять пошло кувырком: «Dulce ridentem lalagen amabo, dulce loquentem»[10]. Фраза эта была частью моей юности; да что я, многие влюбленные юноши знали ее наизусть. Не в силах продолжать чтение, сидел я и представлял, как в автобусе дальнего следования едет в Алис-Спрингс нежно улыбающаяся и сладкоголосая Лалага. Потом волевым усилием разогнал свои неуместные фантазии, встал и поставил книгу обратно на полку.

Сойдя с трапа «Плеяды» в аэропорту Дарвина, Джин ощутила какое-то безумное, безрассудное счастье. Только здесь, я думаю, спала с нее пелена войны, опутывающая ее все эти годы. Конечно, вернувшись в Англию, она работала на «Пак энд Леви» толково и исправно, но жизнелюбия в ней осталось не больше, чем в пожилой усталой женщине. На дне ее души все еще тлела куантанская трагедия, в углях которой сгорала юность Джин. Поэтому, когда она сказала мне, что чувствует себя на все семьдесят – так оно и было на самом деле.

Самолет приземлился примерно в четверть девятого вечера. Уже было темно. «Куонтас» забронировал для нее номер в «Дарвин-Отеле». Она сошла с трапа и направилась к ангару, где находилась таможня. Около трапа стояли трое молодых людей; они изучили Джин самым внимательным образом. Она же приняла их за служащих аэропорта. Только потом она поняла, что застала австралийских журналистов за весьма презренным занятием – они караулили в Дарвиновском аэропорту самолеты в надежде встретить кого-нибудь вроде премьер-министра или женщины с двумя головами. Один из них подошел к Джин, когда она стояла в очереди на таможне. Никто мало-мальски интересный не прилетел этим рейсом, и на эту беззаботную, улыбчивую девушку оставалась последняя надежда.

– Мисс Паджет? – спросил журналист. – Стюардесса сказала, что вы едете в «Дарвин-Отель». Могу я подвезти вас в город? Меня зовут Стюарт Хопкинсон, я репортер «Сидней Монитор».

– Это ужасно мило с вашей стороны, мистер Хопкинсон, – ответила она, – но мне бы не хотелось тратить ваше время.

– Да я сам в этом отеле остановился, – сказал он.

Около ангара стоял его небольшой «Воксхолл»; он положил ее чемодан на заднее сиденье, и они тронулись в путь, болтая о «Плеяде» и о перелетах из Сингапура. Проезжая вдоль заброшенных корпусов мясокомбината Вести, он спросил:

– Вы ведь англичанка, мисс Паджет?

– Да.

– Зачем же вы приехали в Австралию, если не секрет?

– Вряд ли из этого выйдет статья, мистер Хопкинсон, – засмеялась она. – Я здесь по сугубо частному делу. Только не говорите мне теперь, что я должна выйти из машины и идти пешком!

– Ни в коем случае, – сказал он. – Хотя это было бы справедливо, ведь на этой неделе я остался без истории!

– Может быть, сойдемся на том, что я считаю Дарвин великолепным городом? «Машинистка из Лондона нашла Дарвин великолепным!»

– Эх, вряд ли наш «Монитор» этим заинтересуется. А вы на самом деле машинистка?

Она кивнула.

– Выходите здесь замуж?

– Да нет, вряд ли.

– Что ж такое, – вздохнул он, – ни малейшей зацепки для статьи!

– Скажите, мистер Хопкинсон, – спросила она, – вы случайно не знаете, как ходят автобусы до Алис-Спрингса? Мне туда надо попасть, да так, чтобы не очень дорого, вот я и решила поехать на автобусе. Как думаете, это возможно?

– Конечно, – ответил он. – Сегодня утром был рейс. Так что теперь надо ждать до понедельника; по выходным они не ходят.

– А долго там ехать?

– Два дня. Выезжаете в понедельник, в Дейли-Уотерсе ночуете, и во вторник вы уже на месте. На автобусе удобно ехать, только немного жарковато.

Он остановил машину возле отеля и, взяв чемодан Джин, зашел вслед за ней в вестибюль. Там толпилось много народу, и она рада была попасть наконец в свой номер с видом на гавань. В Дарвине стояла изнурительная влажная жара; малейшее движение заставляло обливаться потом. Такой климат был ей не в новинку – в тропиках творилось то же самое; Джин заперла дверь, скинула одежду и встала под душ. Затем простирнула в раковине кое-какие вещицы и легла спать, накрывшись тонким покрывалом.

Она проснулась рано утром и еще немного полежала, наслаждаясь рассветной прохладой и обдумывая положение, в котором оказалась. С одной стороны, она хотела как можно быстрее разыскать Джо Хармана и поговорить с ним; с другой, встреча с мистером Хопкинсоном предвещала некоторые сложности. Сколь бы приятными ни казались все эти молодые люди, перед ними стояла одна задача – написать статью для газеты. У Джин же, наоборот, не было никакого желания помещать свою реальную историю на первую полосу. «Девушка прилетела из Британии, чтобы найти солдата, пострадавшего из-за нее…» Одно дело, если бы она была мужчиной. Но она ведь не мужчина! А значит, придется сочинять про себя какую-нибудь липу. Джин решила сказать, будто едет в Аделаиду в гости к сестре – та вышла замуж за почтового работника по фамилии Холмс. Это было вполне правдоподобно. А в Алис-Спрингс ей нужно заехать потому, что там живет ее двоюродный брат Джо Харман. Впрочем, от него вот уже девять лет как нет вестей, вот дядя и попросил ее заодно разузнать, «жив ли вообще наш Джо». Из Алиса она отправится на поезде в Аделаиду. Правда, не совсем понятно тогда, зачем она прилетела на «Плеяде» в Дарвин. Впрочем, можно сказать, что других билетов не было. Да, вот это – безукоризненная история, решила Джин, лежа в кровати. Когда она встала и спустилась позавтракать, ей пришла в голову идея обкатать свой рассказ на Стюарте Хопкинсоне – они договорились, что утром он покажет ей дорогу на автовокзал. Получасовой болтовни хватило, чтобы она невзначай упомянула о цели своего визита. Представитель «Сидней Монитор» принял все за чистую монету; ее слова звучали настолько искренне, что ей самой стало даже слегка неловко.

Он предложил зайти в молочный бар и взял ей кока-колу.

– Джо Харман… А чем он занимался в Алисе девять лет назад? – спросил он.

– Да он пастух на ферме, – как ни в чем не бывало ответила она, потягивая колу через соломинку, и тут же подумала: как бы не перестараться.

– Скотовод, наверное? А как называется станция, вы не помните?

– Воллара, – сказала она. – Да, точно, Воллара. Это ведь где-то около Алис-Спрингса?

– Не знаю, – ответил он. – Надо посмотреть.

После ланча он подошел к ней вместе с Хэлом Портером из «Аделаид Геральд».

– До Воллары от Алис-Спрингса еще ехать и ехать, – пояснил Портер. – Там до усадьбы почти сто двадцать миль. Вам ведь нужно станцию Томми Дювина?

– Да, наверное, – сказала она. – А от Алис-Спрингса туда ходят автобусы?

– Не, туда вообще ни на чем не доберешься, если только на грузовике или на вездеходе каком.

– Это ведь округ Эдди Маклина? – спросил Хопкинсон.

– Слушай, точно! – Портер повернулся к Джин: – Раз в неделю все эти станции облетает самолет «Маклин Эйрвэйз», развозит авиапочту. Так что туда и на самолете можно добраться. Если, конечно, вас это устроит.

Раньше она знала журналистов только по фильмам; она с удивлением обнаружила, что среди них могут быть добрые, отзывчивые и прекрасно воспитанные люди. Она от всей души поблагодарила их, а они в ответ предложили ей прокатиться с экскурсией вокруг Дарвина. Изумительные белые песчаные пляжи и лазурное небо над ними привели Джин в полный восторг. Вот бы здесь искупаться, воскликнула она.

– Боюсь, кое-что вас может остановить, – сказал мистер Портер. – Во-первых, акулы. Если вы зайдете в воду глубже чем по колено они к вам быстренько подплывут. А во-вторых, крокодилы. А то еще есть рыба-камень. Она лежит на дне, и среди камней ее совсем не видно. Но стоит наступить на нее, как она впрыснет в вас пинту яда. Хороши также и португальские кораблики. Но лично меня больше всего впечатляет коралловое ухо.

– А это что такое?

– Да это такая опухоль в голове, которая возникает, если этот прекрасный коралловый песок попал в ухо.

– Чур, я в Дарвин не ногой, – быстро сказала Джин.

Но она все-таки сумела искупаться. В воскресенье они поехали в Берри Спрингс – это миль сорок или около того к югу от Дарвина – и нашли там прекрасную реку. Джин переоделась в раздельный купальник – и молодые люди с удивлением обнаружили ее странный загар: ведь в Куала-Теланге она столько времени проходила в местной одежде. Это был ее первый прокол, и журналисты сразу, хоть и неясно, поняли, что не все в истории Джин так прозрачно.

– Джо Харман… – задумчиво сказал Хэл Портер, обращаясь к своему товарищу. – Где-то я уже слышал это имя, но вот где?

На обратном пути Джин расспрашивала их о Дарвине; со слов журналистов, картина в городе складывалась удручающая.

– Если что здесь и происходит, – сказал Хэл Портер, – все равно получается какая-то дрянь. – Мясокомбинат закрыли сто лет назад – у них какие-то проблемы с рабочими возникли, и те всю дорогу бастовали. Хотели железную дорогу продолжить до Алиса – там дальше идет дорога от Алиса до Аделаиды, с севера континента на юг. Ну что, идея хорошая была, только они эту дорогу до Бердума довели, а дальше сил, что ли, не хватило. Только деньги потратили, а все без толку. Хладокомбинат построили – тоже закрылся.

Он помолчал, потом продолжил:

– Куда ни посмотришь – везде что-то начато и заброшено.

– А отчего так происходит? – спросила Джин. – Здесь же неплохое место. А гавань какая замечательная!

– Да, гавань что надо. По-хорошему, здесь бы сделать большой порт, вроде сингапурского. Ведь на всем северном побережье Дарвин один такой крупный город. Почему это все никому не нужно? Загадка. Я так долго это наблюдаю, что меня уже от всего этого трясет.

– Да это из-за глушняков, – без лишних церемоний сказал Стюарт Хопкинсон и улыбнулся Джин. – Такое в Австралии сплошь и рядом, а уж особенно – у нас на севере.

– А в Алисе – то же самое? – спросила Джин; все эти рассказы были так непохожи на те волшебные воспоминания, которыми с ней делился шесть лет назад Джо Харман.

– Ну, Алис, – сказал Хопкинсон. – Алис это совсем другое дело. Алис – это супер.

– Отчего же такая разница? – спросила она.

– Да я сам не пойму. Там жизнь просто ключом бьет. И железная дорога там начинается, ну, по которой в Аделаиду скот возят. Да и вообще чего там только нет. Я прямо бога молю, чтобы «Монитор» меня туда послал.

Вечером она распрощалась со своими приятелями, а следующим утром, на рассвете, уже ехала в Алис-Спрингс на автобусе – это был большой современный элегантный «бедфорд», и он оказался прекрасным, даже несмотря на отсутствие кондиционера. За автобусом мотался прицеп с багажом и прочим грузом. Шофер, бывший военный моряк, вел машину со скоростью 50 миль в час, и так час за часом ехали они по широкому пустому гудронному шоссе.

В Кэтрине остановились позавтракать. До этого всю дорогу ехали по местности, поросшей чахлыми эвкалиптами; Джин узнала, что их здесь называют камедью. Между деревьями виднелись луговины нетронутой травы – невытоптанные, безлюдные. Она разговорилась со своим попутчиком – банковский инспектор ехал с проверкой в Теннант-Крик – и удивлялась, почему вся полоса вдоль реки не возделана. После Кэтрин места постепенно становились все суше. Деревья встречались редко, да и явно засохшие. К вечеру они уже ехали почти по пустыне. Когда стало смеркаться, заночевали в городке под названием Дейли-Уотерс. Насколько поняла Джин, в Дейли-Уотерсе были гостиница, почта, крупный аэродром и больше ничего. Гостиницей оказалась кучка деревянных одноэтажных домиков – что-то вроде общежитий – отдельно для мужчин и женщин. Такой домик выглядел для Джин весьма непривычно, но внутри оказалось вполне удобно. Перед чаем, когда уже спустились сумерки, она вышла прогуляться и немного осмотреться. Возле домика, на корточках, вытянув одну ногу вперед, сидели трое молодых людей – в той самой странной позе, в которой сидел когда-то Джо Харман. Парни резались в карты; все они были в штанах для верховой езды и башмаках со вставками-резинками по бокам, на очень тонкой подошве. Джин поняла, что она впервые видит настоящих рингеров. Она смотрела на них с любопытством – точно так же выглядел Джо Харман до того, как ушел служить в армию. Она даже поймала себя на дурацкой мысли подойти к ним и спросить, не знакомы ли они с Харманом.

Назавтра, на рассвете, автобус снова тронулся в путь. Снова ехали по гудрону на юг, мимо Милнерс-Лагуна, Ньюкасл-Уотерса, Макети-Бора, по направлению к Теннант-Крику. Растительность встречалась все реже, солнце палило все жарче, и, когда вышли в Теннант-Крике, чтобы перекусить и отдохнуть, вокруг расстилалась настоящая пустыня. Через час опять были в пути. Мимо проплывали крошечные местечки в два-три дома под гордыми вывесками: Вочеп, Барроу-Крик, Эйлерон… По обжигающей дороге автобус делал 50–55 миль в час. Ближе к вечеру они обнаружили, что подъезжают к горной гряде Макдоннелл; под бледно-голубым небом высились цепи красных каменистых гор. Когда начало темнеть, автобус потихоньку въехал в Алис-Спрингс и остановился у отеля «Тэлбот Армс».

Джин вошла в отель и попросила себе комнату с балконом. Отель представлял собой одноэтажное бунгало – как, впрочем, почти все здания в Алис-Спрингсе. Сразу же подали чай, и Джин в очередной раз убедилась – если в австралийской гостинице опоздаешь к приему пищи, то второй раз для тебя накрывать никто не станет. После чая она переоделась и вышла прогуляться; она шла неторопливо по широким улицам провинциального города и с интересом глядела по сторонам. Алис-Спрингс оказался точно таким же, как описывал его Джо Харман; прекрасный город, на улицах полно молодежи. Несмотря на тропический климат и своеобразную архитектуру бунгало, он чем-то напомнил ей английский пригород, и Джин чувствовала себя как дома. Домики прятались за живой изгородью; по обочинам улиц, точно так же, как в Англии, росли тенистые деревья. Если прикрыть рукой гряду Макдоннелл, можно было вообразить, что ты снова маленькая девочка и приехала в Бассетт. Теперь она отлично понимала, почему Алис все называли шикарным местом. Джин решила, что была бы рада провести всю свою жизнь в одном из этих провинциальных домиков и даже, пожалуй, с двумя-тремя детьми. Обратно она возвращалась по центральной улице, разглядывая витрины магазинов. Действительно, в этом городе имелось все, что нужно благоразумной девушке: парикмахерская, два магазина готовой одежды, два художественных салона… Было около девяти вечера, когда она зашла в молочный бар и заказала себе содовую с мороженым. Если это и называется глушью, подумала она, то она не самая глухая в мире.

На следующее утро, после завтрака, она разыскала управляющую отелем, миссис Драйвер.

– Я ищу своего троюродного брата, – сказала ей Джин. – Уже около десяти лет от него нет вестей.

И она рассказала всю свою историю, начиная с отъезда из Лондона и заканчивая планами пожить у сестры в Аделаиде.

– Я пообещала дяде, что проеду через Алис-Спрингс и постараюсь разыскать Джо или хоть что-нибудь о нем узнать.

– Как, вы сказали, его зовут? – заинтересовалась миссис Драйвер.

– Джо Харман.

– Джо Харман? Это тот, что работал в Волларе?

– Верно, – сказала Джин. – Неужели он до сих пор там живет?

– Нет, – покачала головой женщина. – Вскоре после войны он вернулся в Воллару, но прожил там не больше полугода. Я ведь сюда приехала только в войну, что тут было раньше – сказать не могу. А он попал в плен к япошкам; изувечили они его – ужасно. Приехал домой, а у него все руки в шрамах – они его гвоздями прибивали, распинали или что-то вроде того.

Джин изобразила удивление и ужас.

– А где он сейчас, вы не знаете?

– Нет, совсем не знаю. Надо парней поспрашивать.

Старый Арт Фостер, разнорабочий, живший в Алисе последние тридцать лет, сказал:

– Джо Харман? Да он же уехал обратно к себе в Квинсленд. Он после войны в Воллару вернулся, а через полгода ему предложили место управляющего станцией где-то на Территории.

– А вы не знаете его адреса? – спросила Джин.

– Не, я не знаю. Вот Томми Дювин – он наверняка знает, но он сейчас у себя в Волларе.

– А как часто он приезжает в город?

– Он вот только в пятницу был. А так наведывается раз в три-четыре недели.

– Джо Харман ведь всю свою семью в Квинсленд перевез? – как ни в чем не бывало спросила Джин. – Здесь, наверное, никто из его домашних не остался?

Старик воззрился на нее:

– Сроду не слыхал, чтоб у Джо Хармана была семья. Он, сдается мне, до сей поры женой не обзавелся.

– А мой дядя в Англии думает, что он женат, – растерянно сказала Джин.

– Я ни о какой жене ничего слышал, – сказал старик.

Поразмыслив минутку, Джин спросила у миссис Драйвер:

– А в этой Волларе есть телефон? Может быть, мистер Дювин скажет мне адрес Джо по телефону? Ну, то есть если он его знает.

– Да у них нет телефона, – ответила миссис Драйвер. – Они по радио связываются, если им нужно, утром или вечером.

Служба «Летающий доктор», созданная при больнице, имела в своем распоряжении обширную радиосеть; каждые утро и вечер больничный радист запрашивал по радио сорок-пятьдесят станций, чтобы принять сообщения, передать новости, а главное – удостовериться, что все в порядке. На другом конце провода им отвечали жены управляющих станциями.

– Сегодня миссис Дювин выйдет в эфир, я уверена. Ее сестра Эми в больнице, ребеночку пришла пора появляться на свет, и Эдит, конечно, не терпится узнать, как там и что. Если вы составите телеграмму и отнесете ее в больницу мистеру Тейлору, вечером он передаст ее в Воллару.

Джин вернулась к себе в номер, сочинила подходящую телеграмму и отнесла ее в больницу. Мистер Тейлор обещал передать телеграмму в Воллару.

– Зайдите в восемь вечера, – сказал он. – Если у них есть адрес, они сообщат. А то, может, утром передадут, если сразу этот адрес не разыщут.

Больше в этот вечер дел у Джин не было, и она зашла в молочный бар съесть еще одну порцию мороженого. В баре сидела девушка, на поводке она держала скотч-терьера. Джин завела с ней разговор. Девушку звали Роза Сойер; ей исполнилось восемнадцать лет, по вечерам она работала в магазине одежды. Роза ужасно заинтересовалась, когда узнала, что Джин приехала из Англии, и какое-то время они только об Англии и говорили.

– А как вам нравится Алис? – с презрительной ноткой в голосе спросила Роза.

– Здесь нормально, – честно сказала Джин. – Я бывала в местах и похуже. А здесь, мне кажется, жить очень приятно.

– Да мне он тоже нравится, – сказала девушка. – Мы раньше жили в Ньюкасле, а потом папе предложили здесь должность управляющего банком. Мы думали, здесь будет ужасно. Все мои друзья твердили, что жить в глуши – это кошмар. Думала, я здесь долго не выдержу, а смотрите – живу второй год, и хоть бы что.

– В Алисе лучше, чем в соседних городах?

– Говорят, что так; но я сама пока никуда не выбиралась. Алис ведь совсем недавно стал таким. До войны якобы здесь ни одного магазина не было.

Роза рассказала немного об истории Алиса, и Джин поразилась, с какой скоростью он рос. В 1928 году здесь стояли три дома и пивная; в этот год железную дорогу провели до самой Однадатты. В 1930-м основали службу «Летающий доктор», и в прилегающих округах были открыты небольшие больницы. Медсестры стремительно нашли себе женихов, и, как поняла Джин, именно с этих семей и начался город. В 1939-м он насчитывал уже около трехсот жителей; когда началось война, здесь устроили воинский перевалочный пункт. В 1945-м население составило 750 человек, а сейчас уже перевалило за тысячу.

– Дома и магазины как на дрожжах растут, – сказала мисс Сойер. – Да и люди, кажется, что ни день, то новые.

Она поинтересовалась, не хочет ли Джин вечером искупаться.

– У миссис Маклин чудесный бассейн, прямо за аэродромом, – продолжила она. – Я позвоню ей и спрошу разрешения взять вас с собой.

В пять вечера Роза позвонила Джин, и они отправились на вечеринку у бассейна. Джин грелась под лучами вечернего солнца, любовалась строгим силуэтом горы Эртва и заодно знакомилась с обществом Алис-Спрингса. Большинству девушек и замужних женщин не было еще тридцати; добрые, гостеприимные, образованные, они жаждали услышать английские новости. Некоторые говорили по-английски безупречно, так, как будто родились и выросли в Англии. Никто из них не бывал «на родине», но каждая мечтала когда-нибудь туда съездить. К концу вечера Джин даже стало неловко – насколько много эти женщины знали об Англии, настолько же мало знала она об их стране.

После чая, когда стало прохладно, Джин дошла до больницы. У миссис Дювин под рукой не было адреса Джо Хармана, но она подтвердила, что он работает управляющим станцией где-то на Территории. Она сказала, что узнает адрес у мужа и сообщит его во время утреннего эфира.

Перед сном Джин долго размышляла, как же ей поступить, если она все-таки узнает адрес. Ясно одно: ее опасения не подтвердились; Джо Харман излечился от ран и может работать в своей глуши. Джин поражалась его непотопляемости. Уже не было особой нужды его искать, но ей казалось невозможным уехать из Австралии, не встретившись с ним; слишком многое их связывало. Ее не пугала эта встреча. Она понимала, что сможет открыться ему – рассказать, как она узнала, что он жив, и как ей хотелось убедиться, что с ним все в порядке. И что бы ни случилось после этого – так тому и быть.

Все еще улыбаясь, она задремала.

Наутро она зашла в больницу. Сеанс связи уже закончился; для нее передали, что Джо Харман работает управляющим на станции Мидхерст недалеко от Уилстона. Ни разу до этого Джин не слышала про Уилстон. Мистер Тейлор любезно предложил ей карту радиоточек и радиочастот австралийской глуши и показал ей Уилстон – там, где в залив Карпентария впадает река Гилберт.

– Что это за место? – спросила Джин. – Что-то наподобие Алиса?

– Да ну, – рассмеялся он, – разве можно сравнивать!

Он посмотрел на карту.

– Взлетная полоса, во всяком случае, нарисована. Думаю, что кроме нее ничего больше нет. Я никогда там не был. Я даже никогда не слышал, чтобы там хоть кто-нибудь был.

– А вот я как раз туда собираюсь, – сказала она. – Я хочу повидать Джо Хармана; не зря же я проделала такой путь.

– Ничего себе, – сказал он. – Жизнь там, думаю, непростая.

– Ну, гостиница-то ведь у них найдется?

– О, без сомнения. Должны же они где-то собираться, чтобы пропустить рюмочку.

Выйдя из больницы в задумчивости, Джин дошла до молочного бара. Заказала себе содовую с мороженым и вдруг подумала: когда еще придется ее попробовать! Допив газировку, она вышла на улицу и, пройдясь немного, завернула в книжный магазин. Джин купила там карту Австралии и расписание автобусов и самолетов. Потом она вернулась в молочный бар, заказала еще одну содовую с мороженым и уставилась в расписание.

Чуть погодя в бар зашла со своей собачкой Роза Сойер.

– Я узнала адрес Джо Хармана, – сказала ей Джин. – Смотрю сейчас, как лучше туда добраться. И на прямом автобусе, чувствую, туда не доедешь.

Они стали изучать расписание вдвоем.

– Да туда легче долететь, – сказала Роза. – Сейчас все так делают. Это, конечно, дороже, но если поедешь на автобусе, ровно столько же потратишь на еду и гостиницы. Я бы полетела на самолете Маклина в Клонкарри в следующий понедельник.

Это означало остаться в Алис-Спрингсе еще на несколько дней, но Джин понравилась эта идея.

– Ты можешь поселиться у нас, – предложила Роза. – Папа с мамой будут ужасно рады принять у себя девушку-англичанку. В отеле ведь, наверное, жить не очень приятно? Я туда внутрь никогда не заходила.

– Там внутри пивной дух, – сказала Джин. Она уже знала, что, по строгому австралийскому этикету, женщине неприлично заходить в бар. – Если это не доставит больших хлопот, я бы, конечно, лучше переехала к вам.

– Да мы будем только рады! Так редко встретишь хоть кого-нибудь из Англии!

Они прогулялись до дома Сойеров; по дороге им встретилась энергичная светловолосая миссис Маклин; она катила детскую коляску. Они остановились, и Джин сказала:

– Я хочу повидать Джо Хармана и отправляюсь в Уилстон, это на Северной территории. Могу я долететь на вашем самолете до Клонкарри?

– Конечно. Я сейчас как раз иду в контору и скажу, чтобы вам оставили одно место. Если хотите, они вам и проезд от Клонкарри до Уилстона организуют. Думаю, там ходит какой-нибудь прямой транспорт, но они могут узнать поточнее и забронировать для вас билет, ну, если вы хотите, конечно.

– Я была бы вам очень признательна, – сказала Джин. – Попросите их, пожалуйста.

– Договорились! Придете сегодня вечером поплавать в бассейне?

– С удовольствием!

Девушки подошли к жилищу Сойеров. Это был одноэтажный дом, сверху донизу оплетенный розами. Маленький садик около него благоухал английскими цветами. На газоне разбрызгивалась вода. Миссис Сойер, деловитая седовласая дама, радушно приняла Джин.

– Вам будет гораздо удобнее у нас, чем в этом неприличном месте, – сказала она с обычным для всех австралиек отвращением к гостиницам. – Мы очень рады с вами познакомиться, мисс Паджет. Роза вчера о вас рассказала. Как приятно увидеть кого-то с родины!

Джин пошла в гостиницу, чтобы уложить вещи, и по дороге увидела почту. Добрых пятнадцать минут грызла она кончик карандаша, сочиняя телеграмму Джо Харману. Наконец она написала:

«Недавно узнала ты жив ужасно рада сейчас в Австралии следующей неделе буду Уилстоне жду встречи Джин Паджет».

Она отвезла на такси свой чемодан к Сойерам и прожила у этих милых людей четыре дня. На третий день Джин поняла, что больше не может им врать; она поведала Розе и ее матери о том, что произошло в Малайе и почему она ищет Джо Хармана. Джин умолила их никому не рассказывать об этом – ужасно боялась, что ее история попадет в газеты. Они пообещали, что будут молчать, но попросили ее рассказать все заново мистеру Сойеру, когда он вернется с работы.

Вечером Джин узнала от мистера Сойера много любопытного.

– Да Джо Харману там должно быть совсем неплохо, – сказал мистер Сойер. – Северная территория, конечно, не подарок, но он еще молод и полон сил, а в Австралии все меняется очень быстро. Далеко ходить не надо – двадцать лет назад здесь было пусто, а взгляните-ка, что сейчас делается! Потом – возле залива нет такой пустыни, как у нас. Здесь осадков проливается ежегодно шесть-семь дюймов – это четверть от лондонского. А в тех местах, где Джо Харман живет, – там каждый год тридцать дюймов выпадает; это даже больше, чем в Англии. Ну, это в среднем за много лет, конечно.

Он пососал трубку, потом сказал:

– Вообще-то, такие дожди не очень полезны. Они не то что идут тихонько весь год, как у вас в Англии. Они льют два месяца подряд, и вся вода стекает в море. Хотя в прошлом году я разговаривал с одним парнем с родины, и он сказал мне, что в Англии вода только потому не стекает вся в море, что через каждые три мили на реках стоят плотины. Вот чем в Австралии пока еще не удосужились заняться – организацией водосбережения на станциях. Конечно, кое-что делается в этом направлении, но мало, мало.

За те несколько дней, что Джин провела у Сойеров, Роза совершенно посвятила ее в свои любовные переживания, впрочем, пока не очень серьезные. Устремлены они были на мистера Билли Уэйкелинга, который занимался постройкой дорог, если мог найти, где их нужно строить.

– Он настоящий герой войны, – сказала Роза. – Ему было двадцать три, когда его произвели в капитаны. Ну, его, конечно, нельзя сравнить с твоим Джо Харманом. Он пока еще за меня мучений не принимал…

– Я ведь не влюблена в Джо Хармана, – просто сказала Джин. – Я просто хочу знать, что с ним все в порядке.

Роза все время была в поиске работы, которая пришлась бы ей по вкусу.

– Мне кажется, мое место – в магазине, – сказала она. – Стенографию, как ты, я никогда не изучала… мне прямо нравится в магазине! Хотя в магазин одежды так запросто еще и не возьмут. Модельер из меня не получится – я никогда заранее не могу сказать, что подойдет человеку, а что нет; мне надо сперва на него взглянуть… Вот бы мне что подошло: заправлять молочным баром! Вот это было бы здорово…

Джин сходила в банк, где работал мистер Сойер, и попросила его переводить в Уилстон все счета, которые придут на ее имя. С грустью покидала она Алис-Спрингс в понедельник утром, а Сойеры и Маклины с грустью ее провожали.

Этот день был для нее весьма поучителен. «Стрекоза», на которую она села, проследовала не прямо в Клонкарри. Самолетик сперва облетел всю Центральную Австралию. Тут из него выгружали тючки с почтой для скотоводческих станций, там к нему на борт садились скотники или туристы, чтобы выйти через сто – сто пятьдесят миль. Аммару, Хатчес-Крик, Рокхемптон-Даунс, другие точки – девять-десять раз садилась и взлетала «Стрекоза», и на каждом аэродроме они выпивали чашку чая, перекидывались парой слов с управляющим станции или ее хозяином, а потом садились в самолет и летели своей дорогой. К концу дня Джин вполне четко понимала, что представляет собой усадьба скотоводческой станции; у нее в голове начал созревать кое-какой план.

Уже темнело, когда они добрались до Клонкарри. Это был не такой уж маленький город; через него на восток к побережью, к Таунсвиллу, шла железная дорога. Здесь уже был Квинсленд, и здесь впервые Джин услышала медленный, неторопливый квинслендский говор, напомнивший ей сразу о Джо Хармане. Сев в старое открытое такси, она доехала в «Почтовый отель», где и взяла себе номер. Чай уже убрали, и Джин вышла на широкую пыльную главную улицу, чтобы найти какое-нибудь кафе и перекусить. Клонкарри выглядел совсем не так эффектно, как Алис-Спрингс. Коровьи стада брели по его широким улицам на скотные дворы, и городок благоухал их ароматами. Впрочем, в нем оказалось много гостиниц и несколько магазинов. Деревянные дома стояли под красными крышами из рифленого железа. Гостиницы были двухэтажные, а остальные дома напоминали бунгало.

Самолеты в Нормантон и Уилстон летали только по средам, и весь следующий день Джин провела в Клонкарри. После завтрака, пока в воздухе еще стояла прохлада, она прогулялась по широченной главной улице; полмили до конца города в одну сторону, четверть мили – в другую. Потом она пошла взглянуть на железнодорожную станцию, и, учитывая, что аэродром она уже видела ранее, достопримечательности Клонкарри на этом исчерпывались. Она заглянула в магазин, торгующий игрушками и газетами, но вся пресса, кроме нескольких журналов с выкройками, была уже раскуплена. Становилось все жарче, и Джин вернулась в гостиницу.

В вестибюле она нашла очередной номер австралийского «Еженедельника для женщин» и взяла его почитать к себе в комнату. Там она разделась до белья и легла на кровать, чтобы переждать дневную жару. Да собственно, почти все жители Клонкарри именно этим и были сейчас заняты.

Перед самым чаем ей стало легче и она приняла душ, а затем отправилась в кафе выпить стакан крем-соды. Впрочем, вместе с крем-содой ей подали огромную отбивную и пудинг с изюмом. Теперь-то она поняла, что именно квинслендцы называют чаем. Изрядно наевшись, Джин немного посидела в шезлонге в тени веранды, а в восемь часов ушла к себе и снова легла в кровать.

Она проснулась, когда еще не рассвело, и с первыми лучами солнца была уже на аэродроме. Джин села на повидавший виды «Дракон», а он, точно так же, как и давешний самолет, принялся облетать Каноби, и Вандулу, и Милгарру – словом, все станции подряд. К полудню, после четырех-пяти остановок, они увидели море и безлюдный топкий берег. Вскоре они приземлились в Нормантоне, а полчаса спустя уже держали курс на станцию Констанс-Даунс; там они выпили чаю, поболтали с женой управляющего и после этого полетели прямиком в Уилстон.

Они прибыли туда после обеда. Пока пилот, приземляясь, кружил над Уилстоном, Джин рассматривала местность с высоты птичьего полета. Все вокруг зеленело; везде росли эвкалипты. Тремя милями ниже городка в море впадал Гилберт. Вода в реке, судя по деревянной пристани, никогда не пересыхала, и столь же полноводной река была там, куда сквозь жаркое марево хватало взгляда Джин. Речки поменьше, судя по всему, в Австралии часто пересыхали.

Сам городок насчитывал около тридцати домов. Они отделялись друг от друга широченными улицами или просто пустырями. Одно здание было двухэтажным – потом Джин поняла, что это гостиница. Из города в разные стороны выезжали изгвазданные грузовики. Это и был весь Уилстон – и конечно, еще шикарный аэродром с тремя громадными гудронированными взлетными полосами, каждая в милю длиной; его построили во время войны в оборонных целях. Самолетик приземлился на одну из этих гигантских полос и подрулил к грузовику, стоявшему у перекрестка. В машине были два барреля бензина и полуроторный насос для дозаправки. Пилот вышел из кабины и сказал Джин:

– Приехали, мисс Паджет. Вас кто-нибудь встречает?

– Нет-нет, я поеду в гостиницу. Я ищу одного мужчину, он живет недалеко отсюда, на одной из станций.

– Хотите, я спрошу Эла Бернса? Вон он в грузовичке сидит. Он представитель «Шелла» и всех в округе знает.

– Да, пожалуйста! Мне нужен Джо Харман. Он управляющий станцией Мидхерст.

Они вышли из самолета.

– Здорово, Эл, – сказал пилот. – Залей-ка мне сорок галлонов. Сейчас еще погляжу на масло. Скажи, Джо Харман сейчас в городе?

– Джо Харман? – переспросил человек в грузовике; худощавый, темноволосый, он выглядел лет на сорок или около того. – Джо Харман в Англии. В отпуск туда уехал.

Джин замерла и попыталась собрать свои мысли воедино. Она-то приготовилась услышать, что Харман сейчас на своей станции или хотя бы уехал в Кернс или Таунсвилл, но то, что он в Англии, – это казалось полнейшей нелепицей. На секунду у нее закружилась голова, потом ее разобрал смех. Мужчина из грузовика смотрел на нее с недоумением.

– Я послала ему телеграмму о приезде, – сказала она растерянно, – и он ее, видно, не получил.

– Он и не мог ее получить, – неторопливо ответил Эл Бернс. – Вы когда ее посылали?

– Дней пять или четыре назад, из Алис-Спрингса.

– Ну так ее наверняка принял Джим Леннон, в Мидхерсте.

– Так это не шутка? – спросил пилот. – Он действительно в Англии?

– Да он уже месяц как там, – сказал водитель. – На днях Джим Леннон говорил, что он вернется в конце октября.

Пилот повернулся к Джин:

– Что будете делать, мисс Паджет? Останетесь здесь? Имейте в виду – это местечко так себе.

В раздумье она закусила губу.

– А вы когда обратно летите? – спросила Джин. – Вы ведь в Клонкарри направитесь?

– Да, – ответил он. – Мы вечером отчалим в Нормантон и там переночуем, а наутро полетим обратно в Клонкарри. Сейчас, пока Эл мне бензин заливает, пойду до города прогуляюсь – минут через тридцать – через час вернусь.

Меньше всего Джин хотелось обратно в Клонкарри.

– Мне надо подумать, – сказала она. – Пока я не увижу Джо Хармана, я все равно из Австралии не уеду. А Кернс – вы думаете, там нормально?

– Ну, Кернс – шикарный город! – ответил он. – Да и Таунсвилл тоже. А здесь, мисс Паджет, на полтора месяца не стоит оставаться.

– А как мне лучше добраться до Кернса? – спросила она.

– Вам надо вернуться со мной в Клонкарри, а оттуда на поезде проедете в Таунсвилл, а потом в Кернс. Не знаю точно, сколько это по времени займет – там ведь будет порядка шестисот-семисот миль. Или можете здесь подождать. На той неделе в среду прямо в Кернс летит «Дакота», два с половиной часа – и вы на месте.

– Сколько все-таки идет поезд от Клонкарри до Кернса?

– Я не знаю точно. Потом, из Таунсвилла в Кернс они тоже не каждый день ходят, хотя я могу ошибаться. Думаю, вам надо рассчитывать дня на три.

Он замолчал, потом продолжил:

– Я бы на вашем месте полетел сейчас в Клонкарри, оттуда направился бы в Таунсвилл, а оттуда – в Кернс.

– Понятно.

Джин понимала, что перелет на такие гигантские расстояния будет стоить недешево, но три дня ехать на поезде по знойной глуши – об этом даже думать было невмоготу.

– А если здесь подождать «Дакоту», это получится дешевле?

– Да, намного, – ответил пилот. – Отсюда до Кернса билет будет стоить десять фунтов пятнадцать шиллингов. А если полетите через Клонкарри и Таунсвилл – заплатите фунтов тридцать, не меньше.

– А гостиница здесь ведь тоже, наверное, недорогая?

– Шиллингов двенадцать с половиной за сутки, я думаю.

Он повернулся к агенту «Шелла», занятому своим топливом:

– Эл, почем миссис Коннор за сутки берет?

– Десять с половиной шиллингов.

Джин быстро подсчитала в уме; оставшись здесь на неделю, а потом полетев на «Дакоте», она сэкономит шестнадцать фунтов.

– Пожалуй, я останусь здесь, – сказала она. – Мне это выйдет гораздо дешевле, чем лететь с вами. Я останусь и подожду «Дакоту». Заодно поговорю с Джимом Ленноном.

– Вы себе, мисс Паджет, здешнюю гостиницу представляете?

– Что-то вроде «Почтового отеля» в Клонкарри?

– Гораздо примитивней. И удобства – на заднем дворе.

Она рассмеялась.

– Нужно ли мне будет запирать дверь на ночь, а в постель брать с собой револьвер?

– Что вы! – возмущенно сказал он. – Там все очень прилично. Но слегка примитивно – ну, вы сами увидите.

– Думаю, я переживу это.

Пока они разговаривали, подъехал еще один грузовик; в кузове сидели двое. Они с любопытством воззрились на Джин. Пилот взял ее чемодан и закинул назад; водитель помог ей сесть в кабину. Как приятно было после солнцепека оказаться в тени!

– Надолго к нам в Уилстон? – спросил водитель.

– Я искала Джо Хармана, а мне сказали, что он уехал. Поживу здесь до той недели, а потом полечу на «Дакоте» в Кернс.

Он глянул на нее с удивлением:

– Джо Харман в Англии. Вы ведь англичанка?

Грузовик выехал на широкую гудронированную взлетную полосу.

– Да, верно.

Он просиял.

– Мои мать с отцом, они оба из Англии. Папа родился в Луишеме, это район Лондона, насколько я знаю; а мама – из Гулля.

Он помолчал, потом сказал:

– Моя фамилия Смолл. Сэм Смолл – как в фильме про парня с мушкетом.

Грузовик свернул со взлетной полосы на грунтовую дорогу, ведущую в город, и начал подскакивать на ухабах. В кабину налетело пыли, двигатель завывал, клубы сизого дыма окутали машину; все ее части тряслись и стучали.

– Зачем Джо Харман поехал в Англию? – спросила она, стараясь перекричать шум. – Что ему там понадобилось?

– Да ему как будто шлея под хвост попала, – сказал мистер Смолл. – Он же пару лет назад «Шкатулку» выиграл.

Она пока ничего не понимала.

– В это время года на станции делать особо нечего, вот он и поехал.

– Как вы думаете, в гостинице есть свободные номера? – прокричала она.

– Да уж найдут вам комнату. Вы прямиком из Англии?

– Да.

– Как у вас там продукты, по карточкам?

Пока грузовик, трясясь и подпрыгивая, подбирался к городу, она успела, перекрикивая шум мотора, рассказать немного об английском снабжении. По одну сторону дороги показалась деревянная лачуга, ярдов через пятьдесят Джин увидела еще одну – уже на другой стороне дороги. Впереди виднелось еще какое-то строение. Это была главная улица города. Они подъехали к двухэтажному дому. На веранде первого этажа висела облезлая вывеска с надписью крупными буквами: «АВСТРАЛИЙСКИЙ ОТЕЛЬ».

– Приехали, – сказал мистер Смолл. – Заходите, а я поищу миссис Коннор.

«Австралийский отель» вовсе не выглядел маленьким. Он насчитывал десять спален, и каждая выходила на веранду второго этажа. Полы и двери были деревянными; все остальное смонтировано из деревянных столбов и гофрированного железа. Если к крышам из гофрированного железа Джин уже привыкла, то гофрированная железная стена спальни была ей в новинку. Пока мистер Смолл искал миссис Коннор, Джин ждала их на верхней веранде; там застелили две кровати. Хозяйка, очевидно, только что проснулась; ею оказалась высокая седоволосая решительная женщина лет пятидесяти.

– Добрый день, – сказала Джин. – Меня зовут Джин Паджет, я бы хотела остановиться здесь до следующей недели. У вас найдется свободная комната?

Женщина оглядела ее с головы до пят.

– Не скажу вам наверняка. Вы путешествуете одна?

– Да. На самом деле я приехала повидать Джо Хармана, но мне сказали, он уехал. Так что теперь я собираюсь в Кернс.

– Ну так самолет в Кернс вы пропустили.

– Я знаю. Но, я слышала, на следующей неделе будет еще один.

– Верно.

Женщина огляделась кругом.

– Не знаю, что и сказать вам. Сами видите – мужчины предпочитают спать на веранде. Вряд ли вам это будет удобно.

– Мамаша, а что насчет двух задних комнат? – спросил Сэм Смолл.

– Точно, вы ведь можете их занять. – Она повернулась к Джин: – Только имейте в виду: задний балкон выходит на двор; захотите воздухом подышать – а там кто-нибудь в клозет идет.

– Ну, это я переживу, – сказала Джин.

– Вы когда-нибудь жили в глуши?

Джин покачала головой:

– Я только что из Англии.

– Да что вы! Ну и как там? Еды-то хватает?

Джин сказала то, что уже говорила раньше.

– У меня сестра замужем за англичанином, – сказала женщина. – Живет в городе под название Гулль. Я ей что ни месяц посылки посылаю.

Она проводила Джин в ее комнату. Чисто, хорошая москитная сетка; сама комнатка небольшая, но в коридоре, прямо напротив входной двери, – двойное балконное окно, и можно устроить приятный сквозняк.

– На балкон никто не ходит, только Энни – это наша горничная. Она спит вон в той комнате; если вы услышите, что ночью кто-то ходит, пожалуйста, дайте мне знать. За этой девицей глаз да глаз.

Ненадолго отвлекшись от темы, хозяйка продолжила:

– Вы на ночь дверь приоткрывайте, только поставьте вот так свой чемодан, а то вдруг кто-нибудь дверью ошибется; а окно оставьте открытым, вот у вас и будет хороший сквознячок. Мне даже самой нравится в этой комнате спать.

Она взглянула на руки Джин.

– Вы не замужем?

– Нет.

– Ну тогда ни одного рингера в округе не найдется, чтоб на вас не приехал посмотреть. Вы к этому сразу приготовьтесь.

– Придется, – рассмеялась Джин.

– Выходит, что вы подруга Джо Хармана?

– Мы познакомились во время войны, – ответила Джин. – В Сингапуре, когда ждали отъезда домой.

В этом было, по крайней мере, больше правды, чем в ее последней истории.

– А теперь я оказалась в Австралии и сразу же дала ему телеграмму, что еду с ним повидаться. Ответа я не получила и поехала наудачу. А он, оказывается, ушел в обход.

– Да, у нас здесь так говорят, – улыбнулась женщина.

– Меня Джо Харман научил, еще тогда, во время войны.

Сэм Смолл принес ее чемодан; она стала благодарить его, и он, смутившись, вышел. Оставшись одна в комнате, Джин сразу же сняла свою мокрую от пота одежду, потом приняла душ, переоделась в сухое и была готова к чаю. Тут как раз, эхом раскатившись по железной крыше гостиницы, прозвенел звонок: половина седьмого вечера.

Не без труда Джин нашла дорогу в столовую. Там уже сидели трое-четверо мужчин; они глянули на нее с удивлением. Девушка пышных форм, лет шестнадцати – Джин поняла, что это и есть Энни, – показала ей на отдельно стоящий маленький столик.

– Жареная говядина, жареный ягненок, жареная свинина, жареная индейка? – спросила она. – Чай, кофе?

Все еще стояла душная жара. Повсюду сновали мухи; они садились на лицо, и губы, и руки.

– Индейку, – ответила Джин. Завтра она немного попривыкнет, а сегодня нужно что-нибудь полегче. – И чай.

Ей принесли тарелку, доверху нагруженную мясом и овощами. Еда горячая, жирная и очень привлекательная для мух. К чаю отдельно в жестянке подали молоко. Картофель вроде был свежий, но морковь и лук явно вынули из банок. Джин пришла в голову философская мысль, что мухи могут и до дизентерии довести, но она знала, как справиться с этой болезнью. Она заранее запаслась сульфатриадом, который поднял бы ее на ноги за неделю. Она съела примерно четверть от огромной порции, запив все двумя кружками чая, и на этом сдалась.

Спасаясь от мух, она выскочила на свежий воздух. На нижней веранде – она была тремя футами выше земли – стояли три шезлонга. Совсем рядом располагался бар. С одной стороны, Джин не видела, где еще можно посидеть; с другой – австралийские строгие порядки запрещали женщине близко подходить к бару. Она присела на один из шезлонгов, раздумывая при этом, не сильно ли нарушает общественную мораль. Она закурила и стала разглядывать местный пейзаж. Вечерело, но солнце палило по-прежнему. Улицы, все в пыли, были от этого как будто залиты золотым сиянием. Через дорогу, ярдах в десяти, стояло весьма длинное одноэтажное сооружение; похоже, его то и дело достраивали то с одной, то с другой стороны. На нем красовалась вывеска: «Уильям Данкан, главный поставщик». Видимо, это был единственный магазин в округе. Рядом с ведомством мистера Данкана о чем-то шушукались трое чернокожих аборигенов; один держал за уздечку лошадь. Высокие, хорошо сложенные парни очень походили на негров и так же, как негры, то и дело хохотали. Чуть дальше магазина из земли на высоту восьми футов выходила шестидюймовая труба. Из нее вертикально вверх бил фонтан воды – горячей, судя по всему; вокруг фонтана клубилось облако пара, да и над ручьем, который тек позади трубы, тоже поднимался пар. В четверти мили от трубы стоял небольшой сарай; ручей затекал в сарай и вытекал из него с другой стороны. Джин пока не уяснила цель этой конструкции.

Из бара доносились голоса; иногда кто-нибудь следовал мимо Джин через открытую дверь на улицу. Женщин видно не было. Какой-то парень, проходя веранду, улыбнулся и сказал Джин:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – улыбнувшись в ответ, ответила она.

Он вдруг остановился, и она поняла, что его разбирает любопытство.

– Я видел, вы с Сэмом Смоллом днем приехали. На самолете прилетели?

Молодой парень из глуши выглядел пристойно. Ходил враскачку, как все рингеры. Зеленые штаны для верховой езды и ботинки с эластичными вставками, в которых он был, указывали на род его занятий. Ей нет нужды что-то скрывать, подумала Джин.

– Да, верно, – ответила она. – Я прилетела из Клонкарри. Скажите, эта вода – природная?

Он посмотрел в сторону, куда она показала.

– В каком смысле? Это скважина. Вы раньше их не видели?

Она покачала головой:

– Я ведь только что из Англии.

– Из Англии? Вот это ничего себе. – Речь его звучала по-местному тягуче. – У вас там еды-то хоть хватает?

Джин повторила свой обычный ответ.

– У меня отец из Англии, – сказал он. – Из Вулверхэмптона. Это близко от вас?

– Миль двести, – ответила она.

– Ну, это рядом! Флетчеры, вы их, наверное, знаете. А я – Пит Флетчер.

Она объяснила Питу, что в Англии слишком много народу, а потом вернулась к теме скважины.

– А у вас во всех скважинах такая горячая вода?

– Ага, во всех. Она минерализованная, так что пить ее нельзя. С ней вместе еще и газ выходит. Я вам могу его зажечь, если захотите.

Он рассказал, что из скважины футов на пять-шесть может подниматься пламя.

– Вот подождите, стемнеет немного, и я его зажгу, сами увидите.

Она сказала, что это ужасно мило с его стороны; он смутился.

Эл Берн, агент «Шелла» и автомеханик, проходил мимо и присоединился к разговору:

– Устроились нормально, мисс Паджет?

– Да, спасибо. Поживу здесь до среды, а там уж отправлюсь в Кернс.

– Ну и слава богу. Здесь в Уилстоне нечасто новых людей встретишь.

– А мы вот с Питом скважину обсуждаем. Пит, а скотину вы поите этой водой?

Парень рассмеялся.

– Если нет ничего получше, так и эту водицу попьют. Когда сыро, они к ней и не притрагиваются, а как засуха начнется – так только подавай!

– Из некоторых скважин даже и скотина не пьет, – заметил Эл, сворачивая папироску. – В Инвергордоне бурили скважину – ну, это станция на полпути отсюда к Нормантону, немного на юг. Так вот, три тыщи футов пробурили, прежде чем вода появилась. Уж и досталось им! Три месяца вкалывали. Ну и что, вода-то теперь у них есть, да только так примесями воняет, что скотина к ней даже в засуху и то не подходит. Да мало того, около такой скважины даже трава не растет, не то что чего-то.

Какие-то двое мужчин, прохаживаясь мимо, тоже подошли к ним поболтать.

– Скажите мне, – спросила она, – почему ваш город такой «разбросанный»? Почему все дома так далеко друг от друга?

– Да раньше-то здесь дома чуть не впритирку стояли, – ответил один из вновь подошедших; потом она узнала, что это Тим Уилан, плотник. – У меня есть фотография от тысяча девятьсот пятого года. Я вот ее потом покажу вам.

– Раньше здесь, что ли, больше народу жило?

– Больше – не то слово, – сказал Эл Бернс. – Здесь же золото добывали, мисс Паджет. Не знаю, слышали вы или нет, но тут население до тридцати тыщ доходило.

Другой вновь подошедший мужчина сказал:

– Восемь тысяч. Я в книге читал.

– А мой папаша всегда говорил, что тридцать, – упрямо возразил Эл Бернс. – А он сюда одним из первых приехал.

Это, видно, был их постоянный спор.

– А сейчас сколько здесь народу? – спросила Джин.

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал Эл Бернс и повернулся к остальным: – Сколько, думаешь, здесь народу живет, Тим? Он гробовщик, так что должен знать, – пояснил Эл для Джин.

– Сто пятьдесят, – заявил мистер Уилан.

– Да нет у нас ста пятидесяти. Сто двадцать, не больше, – сказал зашедший на веранду Сэм Смолл и, помолчав, продолжил: – Ну, тех, кто живет прямо в городе, на станциях не считаем. И бунгов тоже не считаем.

Лениво разгоравшийся спор закончился тем, что начали по пальцам считать горожан. Джин все это изрядно забавляло. Вечерний свет становился все мягче; наконец перепись была закончена. Насчитали сто сорок шесть человек; за это время Джин услыхала, как зовут каждого городского жителя и чем он занимается.

– Что же, прямо здесь располагались золотые прииски? – спросила она.

– Именно, – ответил мистер Смолл. – Штук сто, не меньше, этих приисков было, по всем ручьям. А гостиниц знаете сколько открылось? Семнадцать!

– Пароходы сюда прямо из Брисбена приходили, – добавил кто-то. – Огибали мыс Йорк и заходили в устье реки, к пристани. Я-то сам их уже не застал; мне один старик рассказывал.

– А что же случилось? – спросила Джин. – Золото, что ли, закончилось?

– Ну да. Из ручьев и с поверхности рифов золото легко добывать. А когда оно осталось только в глубине и понадобились уже всякие механизмы, это стало невыгодно. В других городах все то же самое произошло. Что в Кройдоне, что в Нормантоне.

– В Кройдоне, говорят, опять рудник собираются открыть, – сказал кто-то.

– Да об этом разговор идет, сколько я себя помню.

– Так что же случилось с домами? – спросила Джин. – Ну, когда все разъехались?

– Да они или сами развалились, или их на доски разобрали, если кому нужно, – сказал Эл. – Если золота нет, так что здесь делать? Только если на скотоводческой станции работать.

Мужчины начали живо обсуждать эту тему, а Джин изредка вставляла свое словечко или вопрос.

– Города-призраки, – заметил кто-то. – Так было написано про города залива в той книжке, которую я читал. Города-призраки. Ну, то есть – по сравнению со своим золотым прошлым.

– Не такое уж долгое оно и было, это золотое прошлое, – ответил другой. – Первое золото нашли в тысяча восемьсот девяносто третьем году, а к девятьсот пятому здесь уже почти никого не осталось.

Пока мужчины говорили, Джин пыталась представить себе, что этот крошечный заброшенный уголок был когда-то городом с восемью, а то и тридцатью тысячами жителей, с семнадцатью гостиницами и домами, теснящимися друг к другу на каждом углу. Тот, кто чертил план этого города, был поистине великий мечтатель. Люди стремились к приискам, каждые несколько дней население города удваивалось – предполагалось, что это будет нечто вроде Нью-Йорка, только в заливе Карпентария. А теперь от улиц с деревянными домами осталась только сеть перекрестных тропинок; и кроме разрозненных деревянных домов о той мечте больше ничего не напоминало.

Сгустились сумерки; Эл с Питом зажгли газ из скважины, переломав с полдюжины спичек, прежде чем им это удалось. Пламя взметнулось вверх и осветило весь город. И, пока вода не залила его, в ручье приплясывали и мерцали отблески. Мужчины зажгли газ опять, и Джин благодарно любовалась им; это было единственное развлечение, которое ей могли предложить горожане, и они старались изо всех сил.

– Это чудесно, – сказала она. – Я в Англии ничего похожего не видела.

– Во всех здешних городах есть такие скважины, которые можно зажечь, – подчеркнуто скромно ответили они.

Она устала, ведь почти весь день провела в самолете. В девять вечера Джин, извинившись, отправилась к себе, а они в один голос пожелали ей доброй ночи. На минутку она отозвала Эла Бернса.

– Эл, мне бы хотелось увидеться с Джимом Ленноном, – сказала она. – Он ведь из Мидхерста, верно? Я бы хотела поговорить с ним до того, как уеду. Он бывает в городе?

– Да он в субботу, наверное, здесь будет, – ответил Эл. – Приедет пропустить стаканчик винца. Если кто-то поедет в ту сторону, я передам ему про вас. Скажу, что вы здесь в городе и хотели бы его повидать.

– А радиосвязи с Мидхерстом нет?

Он покачал головой:

– Она не нужна, тут ведь близко. Если на станции кто-то заболел или покалечился, его просто привозят сюда, да и дело с концом. Тут дороги на час, а у медсестры в больнице уже есть радиосвязь, если понадобится.

Он помолчал.

– Завтра-послезавтра кто-нибудь обязательно туда поедет. А если нет и если Джим Леннон не приедет в субботу, то я отвезу вас туда на грузовике, да и все.

– Это ужасно мило с вашей стороны, – сказала она, – но мне так не хочется причинять вам лишних хлопот.

– Да никаких хлопот, – ответил он. – Прокачусь, развеюсь.

Она ушла к себе. Гостиница освещалась лампочками; электричество производили нефтяной двигатель и генератор, установленные на заднем дворе, – она слышала их мерное постукивание. В десять часов бар закрылся; в пять минут одиннадцатого стук прекратился, а свет погас. Уилстон погрузился в сон.

В пять часов утра, когда солнце только-только начало всходить, Джин разбудили какие-то звуки – это постояльцы, начиная свой день, один за другим шли умываться. Лежа в полудреме, Джин слушала этот утренний шум. К завтраку накрывали в половине шестого. Она встала, приняла душ и вышла в столовую точно по времени. На завтрак подали полуфунтовый стейк, покрытый глазуньей из двух яиц. Энни изрядно удивилась, когда Джин попросила убрать стейк и одно яйцо.

– На завтрак – стейк и яйца, – терпеливо объяснила этой странной англичанке Энни.

– Я поняла, – сказала Джин. – Но я не хочу стейк.

– Ну так и не ешьте его. – Девушка явно удивилась.

– Вы можете мне оставить только одно яйцо? – спросила Джин.

– Вы имеете в виду – чтоб у вас на завтрак было только одно яйцо?

– Именно.

– Я должна спросить у миссис Коннор, – сказала Энни; видимо, идея разнообразить меню была для Уилстона слишком смелой. Девушка ушла на кухню и вернулась оттуда с тем же блюдом.

– У нас только такой завтрак, – объяснила она.

Бороться бесполезно, поняла Джин. После завтрака она зашла на кухню и разыскала миссис Коннор.

– Мне бы надо кое-что постирать, – сказала она. – Вы найдете для меня корыто? И нет ли у вас утюга?

– Да Энни постирает, – ответила миссис Коннор. – Отдайте всё ей.

Но Джин побоялась доверить Энни свои вещи.

– Да ей и так есть чем заняться, – сказала она, – а мне все равно нечего делать. Я справлюсь сама, только мне нужно корыто.

– Да вон оно, возьмите.

Джин устроилась позади кухни на веранде первого этажа, которая смотрела на двор, и постирала и выгладила всю одежду. Стояла сухая жара; развешанное на веревке белье высохло за десять минут. В кухне было под сто двадцать по Фаренгейту[11]. Джин забегала туда, чтобы снять с печки утюги, и удивлялась, как в такой жаре женщины три раза в день готовят горячее. Энни вышла на веранду и украдкой глядела, как Джин управляется со своим бельем. Потом взяла коробку с мыльными хлопьями и спросила:

– А сколько вот этого надо насыпать?

– Унцию на галлон воды, наверное, – ответила Джин. – Надо узнать поточнее. Я так кидаю, на глазок. На коробке должно быть указано.

Девушка повертела коробку в руках.

– Там, где написано «Применение», – сказала Джин.

– Да Энни у нас неважный чтец, – раздался из задней двери голос миссис Коннор.

– Я умею читать! – ответила девушка.

– Неужели? Ну так прочти нам тогда, пожалуйста, что там написано на коробке.

Девушка поставила коробку на пол.

– Я просто давно не читала. Когда я ходила в школу, у меня хорошо получалось.

– Просто насыпай этих хлопьев столько, чтобы вода стала мыльная, – сказала Джин, чтобы разрядить обстановку. – Тут точно не определишь, от жесткости воды зависит.

– А я обычным мылом стираю, – ответила девушка. – Только оно так хорошо не отстирывает.

И, помолчав, спросила:

– А вы медсестра?

– Нет, – покачала головой Джин. – Я машинистка.

– А я думала, вы медсестра. Почти все женщины, кто приезжает в Уилстон, – медсестры. Правда, они здесь надолго не задерживаются. Полгода поживут, и им хватает.

Энни замолчала. Потом продолжила:

– Жалко, что вы не медсестра. А то я бы спросила у вас каких-нибудь таблеток. Я сегодня с утра так ужасно себя чувствовала. Мне прямо дурно было.

– Это неприятно, – осторожно сказала Джин. Да и что она еще могла сказать?

– Схожу-ка я в больницу, – сказала Энни, – да попрошу у сестры Дуглас какое-нибудь лекарство.

– Вот это ты хорошо придумала, – сказала Джин.

За этот день она успела увидать всех выдающихся жителей Уилстона. Она наведалась в лавку за сигаретами, но смогла купить только табак в жестяной банке и пачку бумаги. Джин разговаривала о том о сем с мистером Биллом Дунканом и разглядывала кусок кварца с вкраплениями золота, который он дал ей посмотреть, когда в магазин зашла мисс Кенрой, учительница. А полчаса спустя, по дороге в гостиницу, Джин встретила Эла Бернса, и он представил ее мистеру Картеру, мэру города.

По примеру жителей Уилстона, после полудня она легла вздремнуть и встала, только когда жара начала спадать. Джин сошла на нижнюю веранду и, как вчера вечером, устроилась в шезлонге. Не замедлили появиться и рингеры; они не могли заставить себя пройти мимо и один за другим смущенно заходили на веранду и присаживались на корточки, совершенно теряясь перед этой английской девушкой.

Она попросила их рассказать о себе; ей казалось, так им будет легче начать разговор.

– У нас здесь все хорошо, – сказал один. – Отличный район для скотоводства; дождь бывает чаще, чем на юге. Но я на тот год отсюда уеду. У меня брат в Рокхемптоне на железной дороге работает, так вот он обещал меня тоже устроить, если я приеду.

– А у них что, лучше платят? – спросила Джин.

– Да не. Вряд ли там больше заработаешь. Мы сейчас получаем пять фунтов семнадцать шиллингов и шесть пенсов, на всем готовом, разумеется. Ну, столько зарабатывает обычный скотник.

– Это вроде совсем не плохая зарплата! – удивилась Джин. – А уж для холостяка – и подавно.

– Зарплата нормальная, – сказал Пит Флетчер. – Проблема в другом. Здесь же вообще тоска.

– А кино вам когда-нибудь показывают?

– По идее, один парень должен привозить нам фильмы пару раз в неделю – он крутит их в зале администрации; видите, вон в том доме?

Он показал ей на невысокое строение, напоминающее сарай.

– Так вот его уже целый месяц не было. Хотя мистер Картер говорит, он вроде на следующей неделе к нам собирался.

– Ну танцы-то у вас тут есть?

Раздался дружный смех.

– Время от времени что-то затевается, но это место – явно не для танцев. Девушек уж очень мало.

– Смотрите, мисс Паджет, – сказал Пит Флетчер, – скотников, которые приходят в Уилстон, человек пятьдесят. А незамужних девушек, ну, которые пришли бы на танцы, – всего две: Дорис Нэш и Сюзи Андерсон. Каждой из них не меньше семнадцати и не больше двадцати двух. Все остальные – либо еще дети, либо уже замужем.

– Да Сюзи уж постарше будет, – хмыкнул кто-то из рингеров.

– А где же остальные девушки? – спросила Джин. – Их ведь должно быть несколько больше, чем две.

– Да они все разъезжаются по другим городам, – ответил кто-то. – Что им здесь делать? Работы – и той не найдешь. Кто в Таунсвилл уезжает, кто в Рокхемптон, а кто – и в Брисбен.

– В Брисбен я и сам хочу, – сказал Пит Флетчер.

– Вам не нравится на вашей станции? – спросила Джин. Она вспомнила, с какой любовью говорил о своей глуши Джо Харман.

– Да не, на станции все нормально, – ответил Пит. Он замялся, пытаясь подобрать слова, которые не резали бы слух этой английской девушке. – Но, я считаю, каждый парень, даже если он живет в глуши, имеет право завести девушку и жениться.

– Неужели это здесь так сложно? – удивленно спросила она.

– Не то что сложно, а невозможно, – ответил кто-то. – Безо всяких шуток. В Уилстоне на пятьдесят мужчин две незамужние девушки. Ну и как тут жениться?

– Видите ли, мисс Паджет, – добавил еще один, – если девушка нормальная и у нее голова варит… ну вот вы, например: ведь вы же здесь не остались бы? Чуть только подросли бы – и уехали бы в другое место, где есть работа и где можно устроить свою жизнь так, чтобы у родителей не сидеть на шее. Уехали бы, зуб даю! Если девушка осталась в Уилстоне – значит, или она тупая как пробка и ей в любом случае нигде ничего не светит, или у нее престарелые родственники, которых она не может бросить.

– Да девушка скорее этих престарелых родственников с собой заберет, – добавил кто-то еще. – Вот как Элси Фримен, например.

Джин рассмеялась.

– То есть вы хотите сказать, что если парень остался в Уилстоне, он может на женитьбе поставить крест?

Мужчины смущенно заозирались.

– Ну да, так и приходится в других городах невест искать…

– А кто же будет работать на станциях, пока вы ищете невест в других городах?

– Ну, это пусть у управляющих голова болит, – заявил Пит. – А у нас свои заботы.

Ближе к ночи, перед чаем, к гостинице подъехал старый «Шевроле», потрепанная колымага наподобие грузовика. Из кабины выглядывал худощавый мужчина лет пятидесяти с тонкими чертами лица. Рядом с ним в машине сидела девушка лет двадцати – двадцати пяти с безмятежным взглядом и нежной темной кожей; впрочем, туземкой она была не больше чем на три четверти. На ней было ярко-красное платье, а на коленях сидел котенок; он явно забавлял ее. Выйдя из машины, они зашли в гостиницу; мужчина нес сумки – очевидно, они собрались остановиться здесь на ночь. Когда подали чай, Джин увидела эту пару за одним из столов; они держались особняком от остальных. После чая Джин спросила у миссис Коннор, кто они такие.

– Это Эдди Пейдж, – сказала она. – Управляющий со станции Карлайл, она милях в ста. А туземка – его жена. Они сюда за покупками приезжают.

– Настоящая жена? – переспросила Джин.

– Да, самая что ни на есть. В прошлом году ездил тут по нашей глуши один из Братства Буша, брат Коупленд, вот он их и обвенчал. Они нечасто бывают в Уилстоне. Она такая женщина, я хочу сказать – у нее никогда никаких проблем нет. Читать она не умеет, писать, конечно, тоже, да и по-нашему не очень-то говорит. Зато котят да щенят любит – все время с собой таскает.

Джин ни с того ни с сего представила себе лицо мужчины: умное, тонкое.

– Понять не могу, зачем ему это понадобилось?

Миссис Коннор пожала плечами:

– Наверное, надоело быть одному.

Вечером, когда Джин направлялась к себе в комнату, в тусклом свете она заметила, что на балконе, опершись на перила, кто-то смотрит во двор. На этот балкон выходили только две комнаты: ее и Энни.

– Добрый вечер, Энни, – сказала она.

Девушка подошла к ней и проговорила тихо:

– Мне так дурно… Мисс Паджет, можно я кое-что у вас спрошу?

– Конечно, Энни. Что случилось?

– Вы не знаете, как бы мне от ребеночка избавиться?

Памятуя утренний разговор, Джин не сильно удивилась, и ей стало ужасно жаль ребенка Энни.

– Энни, я бы рада тебе помочь, но я не знаю. Мне кажется, не нужно этого делать.

– Я была у сестры Дуглас, и она сказала мне, что со мной такое. Если папаша узнает, он меня прибьет.

Джин взяла Энни за руку и завела к себе в комнату.

– Теперь рассказывай все по порядку.

– Ну, я ведь знаю: можно что-то съесть, или поездить на лошади, или что-нибудь вроде этого – и все будет по-старому. Я подумала, вдруг у вас была такая же история и вы знаете, что к чему.

– У меня никогда такого не было, Энни. Я ничего этого не знаю. Почему ты не попросишь его жениться, чтобы ребеночек рос как положено?

– Да я не знаю, кого и просить-то, – сказала девушка. – Они все скажут «это не мой ребенок».

Тут Джин не знала, что и посоветовать.

– А ты попробуй, вдруг не скажут.

– Я уж лучше у Бесси спрошу, ну, это моя сестра. Она, поди, должна знать. Она, пока замуж не вышла, двоих родила.

Что ж, вряд ли знания Бесси чем-то могли пригодиться.

– А сестра Дуглас тебе ничего не посоветовала?

– Да она только честила меня грешницей, а больше ничего. От ее названий пользы мало. Наверное, я и вправду грешница. А кем еще в таком гиблом месте станешь?

Джин постаралась ее как-то утешить, но от ее слов тоже не было особой пользы, это она понимала. Энни волновали не грехи, а реальность.

– Если папаша узнает, он взбесится ужасно, – со страхом сказала она. – Он меня прибьет.

Джин ничем не могла помочь девушке. Они разошлись по своим кроватям. Переживая за Энни, Джин долго лежала без сна. Следующие два дня в Уилстоне она провела, сидя на веранде, разговаривая с рингерами и посещая разные городские заведения. Мисс Кенрой показала ей школу, сестра Дуглас – госпиталь, мистер Картер – зал администрации, где на полке гордо стояли несколько книг – они составляли публичную библиотеку. С мистером Уоткинсом Джин посетила банк – там было ужасно много мух, а сержант Хайнес показал ей полицейский участок. К концу недели она уже вполне хорошо представляла себе, что такое Уилстон.

Как и ожидалось, в субботу, чтобы подкрепиться, в городе появился Джим Леннон. Он приехал на устройстве непонятного вида и происхождения – огромного размера, сразу позади водителя приделан кузов, в кузове баки, а в баках семьдесят галлонов бензина и пятьдесят – воды; и, как потом узнала Джин, автомобиль принадлежал Джо Харману. Джим Леннон был худощавый, загорелый и неразговорчивый.

– Я вчера получил письмо с авиапочтой, – проговорил он по-квинслендски неторопливо. – Джо возвращается из Англии на корабле. Он пишет: будет в середине октября; то есть он так предполагает.

– Понятно, – сказала Джин. – Я хочу встретиться с ним, пока не уехала в Англию. В среду я полечу в Кернс и там уже подожду, пока он не приедет.

– Ну, там вы хотя бы от скуки не умрете, не то что здесь. Я бы вас в Мидхерст пригласил, но там еще скучнее.

– А зачем Джо поехал в Англию, мистер Леннон? Что ему там понадобилось?

Скотник рассмеялся.

– Да я и не знал, что он туда отправится. Он сказал: поеду в Брисбен. Потом получаю письмо, что он, оказывается, уже в Англии. Кто его знает, что ему там нужно. Вчера читаю: гостил у сэра Денниса Фремптона, видел отличнейшее стадо герефордов. Может, он там быков каких решил закупить, чтобы здешнее стадо улучшить? В общем, он мне ничего не говорил.

Она оставила ему свой адрес в Кернсе в отеле «Стрэнд» и попросила сообщить ей, как только станет точно известно, когда приедет Джо. Вечером, когда она сидела на веранде в своем шезлонге, пришел Эл Бернс вместе с каким-то диковатым бородатым стариком; Элу стоило большого труда оттащить его от бара. В руках у старика был мешок.

– Позвольте, мисс Паджет, – беззаботно сказал Эл, – представить вам Джефа Покока. Думаю, вам найдется о чем поговорить. Джеф – лучший охотник на крокодилов во всем Квинсленде. Так ведь, Джеф?

Старик кивнул.

– Я на них охотиться начал, еще когда мальчишкой был, – сказал он. – Так что, думаю, за это время кой-чему научился.

– Смотрите, какую шкуру он принес, мисс Паджет, – сказал Эл. – Вытаскивай ее, Джеф. Могу поспорить: в Англии таких днем с огнем не сыщешь.

Джеф Покок залез в свой мешок и вытащил оттуда шкуру небольшого крокодила, смотанную в трубку.

– Я эту шкуру, – сказал он, – самолично и выделывал, и дубил. А обычно мы их только засаливаем и отдаем на сыромятню.

Он раскатал шкуру на полу.

– Смотрите, какой цвет. Зуб даю, в Англии такой не найдешь.

Перед Джин мелькнули ностальгические картинки: красные автобусы на Грейт-Вест-роуд в Перивейле, «Пак энд Леви лтд.», ряды девушек, тачающих туфли из крокодиловой кожи, и саквояжи из крокодиловой кожи, и несессеры из крокодиловой кожи. Она рассмеялась:

– Да я таких в Англии видела сотни. Крокодильи шкуры – это единственное, в чем я разбираюсь. Я работала на фабрике, там шили из таких шкур сумки и несессеры.

Она подняла шкуру и подержала ее в руках.

– Наши были потяжелее, чем эта. Вы, Джеф, наверное, еще и мастер по выделке.

На веранду зашли двое мужчин, потом присоединился еще один. Они начали расспрашивать, что к чему, и Джин рассказала им про «Пак энд Леви лтд.». Мужчины заинтересовались: они и знать не знали, куда попадают крокодильи шкуры после того, как покинут Северную территорию.

– Вот бы поглядеть, как из них ботинки шьют, – сказал Джеф. – Ни разу не видел таких ботинок.

Какая-то неясная мысль начала оформляться у Джин в голове.

– А сколько крокодилов вы ловите в год? – спросила она.

– В прошлом году восемьдесят две шкуры сдал, – ответил старик. – Да это еще маленькая! Обычно в ширину шкуры достигают дюймов тридцать – тридцать шесть. Это когда крокодил футов одиннадцать в длину.

– Вы мне продадите эту шкуру, Джеф? – спросила Джин.

– Да зачем же она вам?

– Хочу сшить из нее туфли, – рассмеялась она; и, помолчав, добавила: – Если, конечно, Тим Уилан сделает мне пару колодок.

Старик смутился и хрипло сказал:

– Да ну, что еще за продажа. Берите так.

Она пыталась с ним спорить, но потом передумала и просто сказала «спасибо».

– Мне еще понадобится телячья кожа на подметки и что-то потверже – для каблуков, – сказала она.

Джин ласково провела рукой по шкуре.

– Такая мягкая, – сказала она. – Вот увидите, какие туфли выйдут.

Эту пару туфель Джин делала на туалетном столике в своей комнате; точнее, ей пришлось сшить три пары, и только на третий раз у нее получились туфли, которые можно было бы носить. Начала она с Тима Уилана. Плотник, живя в глуши, должен быть мастером на все руки; и время от времени Тим, получая заказы от сапожников, изготавливал обувные колодки. Джин зашла к нему в лавку, плотник снял с ее ноги мерки, и еще для образца она оставила ему свои туфли. В два дня он сделал для нее деревянные колодки из акации. Она попросила Пита Флетчера подобрать ей кожу на подошвы и каблуки, и он принес ей несколько кусков дубленой коровьей шкуры нужной толщины – на подметки и кусок бычьей шкуры для каблуков. Джин долго не могла придумать, из чего сделать подкладку, пока кто-то не предложил использовать шкуру молодого валлаби. Тогда Пит Флетчер выследил валлаби, пристрелил его и ободрал с него шкуру. Дубление ее было проведено на заднем дворе лавки Билла Дункана совместно с Питом Флетчером, Элом Бернсом и Доном Дунканом. Производство пары туфель стало столь важной вехой в жизни Уилстона, что Джин отложила свой отъезд в Кернс сначала на одну неделю, а потом и еще на одну. Шкура валлаби еще не была готова для того, чтобы сделать из нее подкладку, поэтому для подкладки Джин купила в лавке кусок белого атласа. Джин знала досконально весь процесс изготовления туфель, но она была знакома с ним только как конторский служащий. Своими руками она никогда туфли не делала, поэтому ее первая пара вышла просто ужасной. Они выглядели почти как настоящие, но сильно натирали пальцы, а каблуки оказались на четверть дюйма больше, чем нужно, и сильно напрягали подъем стопы. Неудачным оказался и выбор атласа на подкладку; потеющие во время работы руки сильно его запачкали. И все-таки это были туфли, и они, возможно, кому-нибудь бы даже подошли. Но Джин не могла отнести их вниз и продемонстрировать мужчинам, а значит, требовалось сделать другую пару. По просьбе Джин Тим выточил новые колодки; она купила еще один ножик и кусочек карборунда и принялась за работу. Для склейки она использовала маленькие тюбики «Дурофикса», тоже купленные в лавке.

Энни крайне заинтересовала вся эта деятельность. Она садилась рядом с Джин и смотрела, как та вырезает и подшивает подметки или осторожно натягивает смоченную крокодилью кожу на колодки.

– Это ж надо быть такой мастерицей, – говорила Энни, – у вас туфли получаются совсем как в магазине.

Вторая пара удалась лучше. Туфли вышли почти по ноге, но подкладка из кожи валлаби оказалась неровной, с бугорками, да и опять-таки с отпечатками влажных пальцев выглядела неряшливо. Без малейших колебаний Джин принялась за третью пару. На этот раз она следила, чтобы кусочки шкуры валлаби не отличались по толщине; это было несколько расточительно, но она решила не экономить на материале. Когда началась работа над подкладкой, Джин стала заниматься ею с утра пораньше, пока руки более-менее сухие. Туфли удались на славу; хотя подкладка все равно немного запачкалась, их совсем не стыдно было кому-то показать. Джин снесла все три пары вниз и продемонстрировала их Элу Бернсу, который сидел на веранде; Эл привел еще двух-трех мужчин. Поглядеть на туфли пришла и миссис Коннор.

– Вот во что превращаются в Англии крокодильи шкуры, – сказала Джин. – Из них шьются примерно такие туфли. Ну что, хорошие?

– Вы что же, мисс Паджет, сами их сшили? – спросил один из парней.

– Спросите у миссис Коннор, – рассмеялась Джин. – Она видела, какой у меня в комнате рабочий беспорядок.

Парень повертел туфлю в руках.

– Глазам своим не верю, – медленно сказал он. – Да они как будто из магазина!

– Нет, – покачала головой Джин. – Магазинные получше будут. Смотрите: у меня не было подходящих гвоздиков и клея получше. Ну и сами туфли не очень аккуратные. Я просто хотела показать вам, какие туфли шьют из шкур наподобие той, что принес Джеф.

– Спорю, что их в Кернсе с руками оторвут! – Парень стоял на своем. – Я вам точно говорю.

– А сколько такие туфли стоят в Англии? – спросил Сэм Смолл.

– В магазине? – Джин задумалась. – Четыре фунта пятнадцать шиллингов, я думаю. Два фунта пять шиллингов – закупочная цена, плюс налог на покупку и комиссионные магазина.

Она помолчала.

– Хорошая обувь, конечно, стоит гораздо дороже. Можно и за десять фунтов пару найти.

– Десять фунтов за пару туфель? Ничего себе!

Джефу этим вечером она не смогла показать новые туфли – он где-то выше по течению проверял свои капканы. Джин оставила туфли мужчинам, чтобы они смогли отнести их в бар и еще разок обсудить, а сама решила принять ванну. Теперь-то она знала, как в Уилстоне принимают ванну – ей показала Энни. В распоряжении леди, живущей в «Австралийском отеле», был холодный душ; но, поскольку цистерна с водой стояла на солнцепеке, душ вышел очень даже горячим. Однако для принятия горячей ванны использовалась другая технология. Около скважины, там, где поток горячей воды уже немного остывал, построили небольшой деревянный сарай; вода протекала прямо через него. Внутри находился бетонный бассейн, сляпанный на скорую руку; в нем могли купаться одновременно два человека. Оставалось взять полотенце и мыло, зайти в сарай, запереться изнутри и лечь в теплую соленую воду. Такая ванна с солями, растворенными в воде, удивительно освежала.

Джин заперла за собой дверь и легла в теплую воду. Солнце заглядывало в щели сарая, и лучи его играли на воде. С тех пор как Джеф Покок принес ей крокодилью шкуру, Джин ни о чем не думала, кроме как о шитье туфель. Несколько месяцев назад, когда она только узнала о наследстве, это известие весьма озадачило и даже слегка расстроило ее, потому что она не представляла, как им разумно распорядиться. У нее не было ни подходящего образования, ни соответствующего окружения, чтобы изящно и непринужденно начать праздную жизнь. Но Джин привыкла работать, причем в непосредственной связи с производством. Понятно, что, имея девятьсот фунтов в год, глупо оставаться у «Пак энд Леви», но вот чем заполнить образовавшуюся в жизни пустоту – она так и не придумала. Даже не отдавая себе в этом отчета, Джин все эти полгода искала, чему бы себя посвятить. Единственным, в чем она знала толк, были роскошные кожаные аксессуары: туфли из крокодильей кожи, дамские сумочки, портфели. Она знала, как их делают и как продают. Джин лежала в теплой минеральной воде и думала, думала…

Маленькая мастерская с пятью девушками-работницами, а рядом – небольшая дубильня. Что ж, неплохо. Два ручных пресса и ротационная полировальная машинка; но без электричества они не заработают. Значит – генераторная установка; а пока ее нет, можно платить за ток гостинице. Кондиционер – чтобы в мастерской царила прохлада, а руки девушек не оставляли бы пятен на обуви. Очень важно, чтобы на готовых туфлях не было ни малейшего пятнышка. Во сколько такая мастерская обойдется?

Джин лежала в ванне и считала. Невыделанные крокодильи шкуры можно будет покупать у Джефа Покока шиллингов по семьдесят, это в среднем. «Пак энд Леви» платили за выделанные шкуры по сто восемьдесят шиллингов. Выделать крокодилью шкуру, она понимала, будет стоить не дороже двадцати австралийских шиллингов. А шкуры здесь гораздо дешевле, чем в Англии. Да и труд наверняка здесь более дешев; девушка в Уилстоне получает зарплату меньше, чем девушка в Перивейле. Хотя придется заложить затраты на доставку обуви в Англию и комиссионные агентам. Вот бы продавать обувь «Пак энд Леви»! Мистер Пак, насколько она знала, не сильно интересовался производством. Он больше любил торговать готовыми изделиями – например, сумочки закупались у французской фирмы «Дюкро Фрер». Хотя фабрика у «Пак энд Леви» имелась и там тоже шили сумочки… Джин понимала, что с коммерцией особых проблем не будет. В Уилстоне и труд, и материалы недороги: с доходностью должно быть все в порядке. Но сможет ли она научить уилстонских девушек шить первоклассную обувь, чтобы ее охотно покупали в магазине на Бонд-стрит? Вот это была задача. Джин долго лежала в теплой оздоровительной ванне, обдумывая всё это.

Вечером, когда она сидела в шезлонге на веранде, к ней подошел Сэм Смолл.

– Мисс Паджет, – начал он, – мне бы нужно с вами кой о чем поговорить.

– Конечно, Сэм, – ответила она.

– Я все думаю о тех туфлях, которые вы сшили, – сказал он. – Вот бы вы нашу Джуди тоже научили!

– А сколько лет вашей Джуди, Сэм?

– Пятнадцать, – сказал он. – В ноябре шестнадцать будет.

– Вы хотите, чтобы она научилась шить обувь?

– Знаете, – ответил он, – думается мне, такие туфли любой магазин в Кернсе с радостью отхватит. Сами понимаете, Джуди уже в таком возрасте, что пора ей какую-никакую работу подыскивать, а у нас здесь девушка себе на жизнь не заработает. Джуди в сторону большого города все поглядывает – ну, как все они. А мамаша, конечно, в расстройстве. У нас ведь только одна дочка, остальные трое пацаны. Ну и мамаша с горя умрет, если Джуди за остальными девчонками в Брисбен подастся. Вот я и подумал: вдруг бы она умела шить такие туфли, так, может, дома бы осталась! Мы бы все раздобыли, что нужно; чтобы не пришлось никуда уезжать.

– Пряжки нужны, – изрекла Джин.

– И насчет пряжек что-нибудь сообразим!

Джин наконец очнулась. Немного поразмыслив, сказала:

– Ничего не выйдет, Сэм. Вы думаете, эти туфли отличные, а они совсем не отличные. Это никудышные туфли. Вы эту пару ни за что в Англии не продадите, ну то есть никому из тех людей, кто в принципе носит такую обувь. Ее ни в одном первоклассном магазине не возьмут, даже в Кернсе.

– А мне они нравятся, – сказал Сэм упрямо.

– Нет, – покачала головой Джин. – Я знаю этот бизнес, Сэм. Я знаю, какую обувь покупают. Я хочу сказать: для Уилстона это сносная обувь, и я готова научить Джуди. Но чтобы шить настоящие туфли, нужны и станок, и правильный верстак, и ручные инструменты, и подходящие материалы. Я поняла насчет Джуди и мне бы тоже хотелось, чтобы она нашла себе работу в Уилстоне. Но вряд ли она такое дело в одиночку поднимет.

Он пристально посмотрел на нее:

– Вы имеете в виду фабрику или что-нибудь вроде того?

– Не знаю. Может, действительно стоит заняться этим. Как вам кажется, сколько девушек смогут постоянно работать – утром, днем – ну, скажем, за пять фунтов в неделю?

– Наших, уилстонских?

– Да.

– Вы имеете в виду – с какого возраста?

Джин подумала с минуту.

– Например, как школу окончат. Это ведь четырнадцать лет, значит, да?

– Вы что же, будете четырнадцатилетним девчонкам по пять фунтов в неделю платить?

– Нет. Только когда они всему научатся.

Он поразмыслил немного.

– Ну, если лет с шестнадцати-семнадцати, мисс Паджет, думаю, девушек на шесть – на семь можно рассчитывать. Потом еще и другие школу окончат.

Джин стала развивать дальше эту тему:

– Сэм, а сколько стоит построить домик для мастерской?

– Большой?

Джин огляделась.

– Длиной примерно как отсюда до конца веранды, а шириной раза в два меньше.

– Получается, футов тридцать на пятнадцать… Нужен обычный дом – деревянный, под железной крышей, чтобы окна вдоль стены?

– Да, что-то вроде этого.

Сэм начал складывать в уме.

– Порядка двухсот фунтов понадобится.

– А если сделать двойную крышу и веранду, как в доме у сержанта Хайнеса? В таком доме будет прохладней…

– Тогда выйдет еще дороже. Если веранду делать круговую, дом фунтов на четыреста потянет.

– А долго такой дом строить?

– Ну, я вам так сразу не скажу. Пока доски из Нормантона привезут… А там, думаю, Тим Уилан со своими парнями за пару месяцев склепает.

– Еще понадобятся дополнительные постройки рядом – для дубления и окраски кож… Как вы думаете, Сэм, люди здесь не станут возражать против таких начинаний? Может быть, им такое будет совсем не по душе?

– Вы имеете в виду – если девушки смогут оставаться дома и зарабатывать деньги, никуда не уезжая?

– Именно.

– Ох ты господи, – сказал он. – Будут ли они против? Да люди будут так рады, если девчонкам не придется никуда уезжать и они смогут здесь устроиться!

Он задумался.

– Ненормально это, что девчонкам приходится за тысячу миль от дома уезжать, – проговорил он. – Мы с мамашей как раз вчера об этом говорили. Ненормально.

Какое-то время они молчали.

– Ну, мы еще подумаем с вами об этом, Сэм, – сказала наконец Джин.

В следующую среду прилетела «Дакота», и Джин отправилась из Уилстона в Кернс. На поездку она заложила два дня, уж больно неспешной была эта «Дакота». Вылетели днем и то и дело приземлялись на разных станциях, передавая почту и письма от детишек, которые в Кернсе, Данбаре, Миранде или Ванруке учились в школе. Уже почти стемнело, когда подлетели к Нормантону и, пересев в грузовик, направились в город на ночевку. Гостиница в Нормантоне была почти такая же, как в Уилстоне, но гораздо больше. Джин вместе с пилотом по фамилии Макензи выпила чашку чая; потом посидели на веранде. Она спросила, шьет ли кто-нибудь в Нормантоне обувь.

– Не знаю, – ответил пилот и окликнул кого-то из знакомых: – Тед, здесь у вас кто-нибудь шьет обувь?

Тед покачал головой:

– Не, обращайся в «Бернс Филп». А что, вам туфли, что ли, нужны?

– Нет-нет, – сказала Джин. – Я просто из любопытства интересуюсь. Здесь у вас вообще нельзя купить обувь? В большой город за ней ездите?

– Точно так. – Тед скрутил себе папироску. – У моей жены сестра работает на обувной фабрике в Рокгемптоне. Вот у них часто покупаем. «Мэннинг Купер», в Рокгемптоне. У них и «Бернс Филп» берет.

– А сестра вашей жены родом из тех краев? – спросила Джин.

– Она из Кройдона, – ответил Тед, – их папаша в Кройдоне гостиницу держал, да потом оставил эту затею. Куда им там две гостиницы! Теперь одна миссис Бридсон постояльцев держит.

– А она не замужем?

– Кто? Элси Питерс?

– Ну, вот та женщина, которая работает на «Мэннинг Купер».

– Не, она не замужем. Она сейчас уже мастер, у нее несколько девчонок под началом.

Когда он ушел, Джин спросила у пилота, кто это был.

– Это? Это Тед Хорнер. Он здесь гараж держит.

Она запомнила эту фамилию, так, на всякий случай.

На следующий день рано утром вылетели в Кернс. Доехав из аэропорта в город, Джин отправилась в отель «Стрэнд». Кернс был хорош: преуспевающий город с населением тысяч в двадцать у самого залива. Ей попадались и улицы с магазинами, и широкие аллеи с клумбами посередине; дома деревянные, а крыши – почти все из железа. Ей припомнились кадры из фильмов про американский юг – те же широкие тротуары в тени веранд, так же можно заглянуть прямо в окно лавки; но при этом везде сквозит надменная преданность Англии. Джин полюбила Кернс с первого взгляда. Я получил оттуда ее письмо. Дважды она писала мне из Уилстона, и в «Стрэнде» уже несколько дней – она ведь задержалась в Уилстоне – лежало мое ответное письмо. Вот что она мне ответила:

Пять дней спустя я получил это письмо с авиапочтой. Красным карандашом отметил строчки, в которых говорилось о деньгах, написал небольшое пояснение вверху письма и отослал письмо Лестеру для прочтения. Позже, уже днем, я зашел к нему в контору.

– Ну что, прочли письмо от девицы Паджет? – спросил я.

Он взял его в руки – оно лежало на столе прямо перед ним.

– Да. Я только что перечитал завещание. Вы ведь сами внесли этот пункт о действиях по своему усмотрению?

– Да.

Он заулыбался.

– Он шедеврален. Если вы решите, что она должна получить эти деньги, он нас прикроет.

– Это около девяти процентов ее капитала, – сказал я. – И она затевает коммерческое дело, в котором сама же и станет работать.

– Завещатель ведь не был с ней лично знаком?

Я покачал головой.

– Ей двадцать семь?

– Верно.

– Думаю, мы можем дать ей эти деньги. Нет ни одной причины, чтобы ей отказать. Ваш пункт о действиях по своему усмотрению дает нам достаточную свободу, а девушка кажется весьма разумной.

– Думаю, нам надо подумать еще денек-другой, – сказал я. – Просит она, по идее, совсем немного.

Я отложил ее письмо на пару дней, потому что не люблю принимать решения наспех. По небольшому раздумью мне показалось, что я выполню волю м-ра Дугласа Макфаддена, если только буду твердо уверен, что Джин не спустит эти деньги на ветер. Тогда я подвинул к себе телефон и позвонил м-ру Паку в «Пак энд Леви лтд.».

– Мистер Пак, вас беспокоит Стрэхен, компания «Оуэн, Далузи и Питерс». Если я не ошибаюсь, вы получили письмо моего клиента, мисс Джин Паджет.

– Да, верно, – ответил он. – Вы ведь ее адвокат? Один из ее опекунов?

– Точно так, – сказал я. – Я тоже получил от нее письмо. Мне бы хотелось встретиться с вами, мистер Пак, и обсудить это.

– Хорошо, я не возражаю, – ответил он. – Она попросила меня прислать список оборудования, нужного для быстрого открытия производства. Я уже набросал этот список, осталось узнать цену франко-борт[12].

Мы договорились с ним встретиться в следующую пятницу; он как раз собирался в Лондон по делу. М-р Пак пришел ко мне в офис. Низенький, тучный, веселый человек, он соответствовал образу управляющего фирмой. В руках он держал коричневый бумажный сверток.

– Перед тем как мы начнем, – сказал он, – взгляните: я получил это сегодня утром.

Он положил сверток мне на стол, развязал веревочку и достал из него пару туфель из крокодиловой кожи. Мне стало любопытно; я взял одну туфлю в руки.

– Что это такое? – спросил я.

– Она сшила их сама, пока жила в этом своем Уилстоне, – ответил он. – Она писала вам о них?

Я покачал головой и с еще большим интересом стал рассматривать туфли.

– То есть она сделала их сама, своими собственными руками?

– Своими собственными руками. В гостиничном номере, как она мне написала, – ответил он.

Я перевернул туфлю.

– И как вы их находите? – спросил я.

– Смотря с какой точки зрения рассматривать, – заключил он. – Продавать такие в магазине – это ужас. Смотрите – вот здесь, здесь и здесь. – Он показал на неровные и грубо обработанные места. – Так не шьют, и она это понимает. Но если учесть, что их шила секретарь-машинистка у себя на кровати, причем никогда раньше не бравшая сапожную иглу в руки, – эти туфли просто восхитительны.

Я положил туфлю на стол и предложил ему сигарету.

– Она написала вам, чем собирается заняться?

Он рассказал мне все, что знал про Джин, а я рассказал ему про ее последнее письмо; мы беседовали с четверть часа. Наконец я спросил:

– Что вы можете сказать о ее планах, мистер Пак?

– Думаю, у нее ничего не выйдет, – бесстрастно ответил он. – Бизнес так не начинают. Думаю, она недостаточно разбирается в обувном деле.

Должен сказать, я был разочарован; и все же не зря я с ним поговорил.

– Понятно, – тихо сказал я.

– Видите ли, – продолжил он, – у нее нет опыта. Она хорошая девушка, мистер Стрэхен, и у нее есть деловая хватка. Но она не умеет делать обувь на продажу и не умеет управлять девицами, которые, видит бог, желают только получать деньги, а как работать – так нет. Ладно если бы дело шло об Англии. Но эти австралийские деревенские девушки, про которых она пишет, для нее все равно что инопланетяне. Пусть они очень старательные, но они ни одной фабрики в глаза не видели – они и понятия не имеют, что это такое. Одновременно постигать свою науку, да еще и обучать этих работниц? Нет, у нее ничего не выйдет.

– Понятно, – повторил я.

– Впрочем, я буду рад ей помочь, – сказал этот низенький человек, – только ей нужно кое-чему научиться. Идея у нее просто блестящая – осталось ее реализовать. Вообразите: я чуть со стула не упал, когда прочитал, что у них невыделанные крокодильи шкуры продаются по семьдесят шиллингов. Это пятьдесят шесть шиллингов на наши деньги! А здесь я за выделанную шкуру плачу по сто семьдесят – сто восемьдесят шиллингов, да еще радуюсь, как дешево! Я прямо так мистеру Леви и сказал: мы с тобой, говорю, два болваннейших болвана!

– Чем вы могли бы ей помочь? – спросил я.

– Думаю, вот чем, – сказал он. – Можно отправить к ней одну из наших женщин-десятниц, скажем, на год – если, конечно, у мисс Паджет найдется чем оплатить ее проезд туда и обратно. Есть у меня одна неугомонная девушка, ну то есть женщина, ей уже тридцать пять. Она хоть и замужняя, но с мужем уже давным-давно не живет. В войну она была сержантом ВТС[13], какое-то время служила в Египте – так что ей жаркие страны не в новинку. Ее зовут Агги Топ. У нее в магазине не забалуешь!

– А мисс Паджет с ней знакома? – поинтересовался я.

– Да, конечно, Джин ее знает. А Агги знает Джин. Кстати, Агги мне вчера заявление на стол бросила. Но я ее потом задобрил, так что она его обратно забрала. С ней такое каждые два-три месяца случается – я же говорю, ее как будто шилом все время колют. И вот я ее как раз и спросил: не хочет ли она на годик съездить в Австралию, поработать с мисс Паджет. А она мне: согласна хоть к черту на рога, лишь бы только с карточками в очередях не стоять. Так что, если Джин захочет – Агги готова приехать. Джин у них у всех – любимица.

– Вы жалеете, что она уехала? – спросил я.

– Она все равно там надолго не задержится, – ответил он. – Мне бы не хотелось терять с ней связь, да я и не собираюсь. Сейчас поездит-поездит, поймет, что с Англией ничто не сравнится, – да и вернется; может, и к нам обратно устроится. Должна же у нее дурь из головы выветриться.

Мы еще немного с ним поговорили. Сложив проезд и накладные расходы в дороге, мы получили около 300 фунтов. Не так уж и дорого, подумал я, если приезд этой женщины действительно поможет Джин начать свое дело. Что до остальных сумм, мистер Пак счел, что Джин их занизила, но ненамного.

– Производство качественной обуви – это в первую очередь ручной труд, – сказал он, – ведь дизайн нужно постоянно менять.

По поводу дизайна он предложил время от времени высылать в Уилстон авиапочтой образцы обуви, чтобы Джин могла их копировать. И он готов был брать обувь Джин на реализацию.

– Обратите внимание, – сказал он, – я понятия не имею, получится ли у нее делать обувь на тех условиях, которые мы можем ей предложить. Я просто оглашу их и думаю, что они ей подойдут. Все-таки мне бы хотелось закрутить это дело. У нас в стране все так заурегулировано, и захочешь – ничего нового не начнешь; а у них это все гораздо проще.

Я от всей души его поблагодарил, и он ушел. Нашу беседу я описал в письме Джин, которое и отправил авиапочтой. Я надеялся, что и мистер Пак тоже напишет ей свое письмо. Наши послания прибыли, но Джин прочитала их не сразу. Она уехала тогда в Рокгемптон, знакомиться с Элси Питерс, той самой девушкой с обувной фабрики. Чтобы не тратить лишнего, она отправилась в дорогу на поезде; это была небыстрая жаркая поездка длиной в семьдесят миль. Раньше Джин и не подозревала, насколько обширный и малонаселенный штат Квинсленд. С самолета все расстояния казались очень незначительными, но пятьдесят с лишним часов, проведенных в поезде, показали, что их протяженность гораздо больше. Джин нашла Элси Питерс, но встреча оказалась неудачной. Она заняла не больше десяти минут. Девушки встретились в кафе, которое стояло рядом с фабрикой. Стоило только Джин заговорить о работе в Стране Залива, как Элси тут же ее перебила. Шикарная идея, сказала Элси, но только не для нее. Ей кучу золота посули, она обратно не вернется. Испытывая одновременно облегчение и разочарование, Джин вышла из кафе. Хорошо, что никто из знакомых ее не видит; она и не знала, что так сильно рассчитывала на эту незнакомую женщину. Джин прекрасно понимала, что у нее нет управленческого опыта; а ведь, как только начинаешь заниматься делом, откуда ни возьмись, берутся трудности, о которых ты вначале и помыслить не мог. Весь вечер она уныло просидела в гостинице, а наутро, с отвращением вспоминая долгое путешествие на поезде, вылетела в Кернс. И что же, перелет оказался не так уж и дорог. В отеле «Стрэнд» ее уже ждали наши письма; она опять пришла в хорошее настроение. Конечно, она не забыла худую строгую Агги; если Агги готова на год приехать в Квинсленд, значит, все не так уж и плохо. Мне кажется, пока она, среди чужих, ждала в Кернсе возвращения Джо Хармана, ей все больше и больше становилось одиноко. В каком-то выжидательном настроении она написала нам ответные письма; Джин не могла решить что-то определенно до тех пор, пока не увидится с Харманом. Позже она призналась мне, что три недели, проведенные в отеле «Стрэнд» после возвращения из Рокгемптона, были худшим временем в ее жизни. Каждое утро она просыпалась на заре, озябшая, уверенная, что совершает какую-то величайшую глупость, что она никогда не приживется в этой глухомани, что у них с Харманом нет ничего общего и что лучше всего – с ним больше никогда не встречаться. А самое благоразумное – это срочно вылететь в Сидней и купить дешевый билет в родную Англию. Но к полудню простецкое австралийское добродушие подавальщицы или управляющей бросало на гладкое поле ее решимости зернышко сомнения, которое после обеда разрасталось целым сорняком. К вечеру она уже прекрасно понимала, что если уедет отсюда, из этой страны, то потеряет что-то ценное, то, что, возможно, больше уже никогда не найдет. В постель она ложилась с твердой уверенностью в правильности выбранного пути, а утром все начиналось заново. Я писал ей, как называется корабль, на котором уехал Харман, и ей не составило труда узнать, когда он пришвартуется в Брисбене. Несколько осторожных вопросов – и ей стало ясно, когда Джо на пути в Уилстон окажется в Кернсе; она поняла, что ему придется пробыть в Кернсе несколько дней – корабль прибудет в Брисбен в понедельник, а самолет отправляется в Страну Залива только по четвергам; добраться иначе у него не получится. Кто-то из уилстонцев упоминал, что в Кернсе Джо останавливается в отеле «Стрэнд»; и она ждала его там. Ей хотелось выслать для него в Брисбен расписание движения судов, но она не знала, как ей лучше сочинить письмо. Наконец она написала:

Во вторник утром она получила телеграмму: он сообщал, что приехал в Мидхерст с докладом к своей начальнице миссис Спирс, а в четверг прилетит в Кернс. Она встречала его на аэродроме, волнуясь совершенно как девчонка перед первым свиданием. Думается мне, и Джо Харман, подлетая на «Дакоте» к Кернсу, тоже нервничал. Шесть лет носил он в своем сердце образ этой девушки, но, по правде говоря, не знал даже толком, как она выглядит. Та девушка, которую он помнил, собирала длинные темные волосы в конский хвост, завязывая его, как китаянка, на конце какой-то веревочкой. Из-за своего загара она ничем не отличалась от малаек. Носила драную выцветшую рубаху и саронг из копеечного хлопка. Босые ноги тоже очень загорели и перепачкались, на боку привычно сидел младенец. Харман пытался представить ее в Кернсе – и не мог. Тот прелестный свет, который она излучала, не бросался в глаза; он беспокоился, что может просто не различить ее среди остальных. Джин понимала, что ему, пожалуй, будет трудно узнать ее – тем более что перед встречей она постаралась привести себя в порядок. За себя она не волновалась – он вряд ли сильно изменился, да и шрамы на руках, в любом случае, не оставят места для сомнений. Она стояла возле белых перил, ограждающих гудроновую полосу, и смотрела, как под палящим солнцем «Дакота» подруливает к аэропорту. Светловолосый, голубоглазый, широкоплечий – она узнала его сразу, как только он вышел из самолета. Он озадаченно оглядывался; взгляд его упал на Джин, на секунду задержался и скользнул дальше. «Неужели я так постарела?» – подумала она. Неловко ступая, он направился в контору аэропорта, и что-то как будто кольнуло ее: она поняла, что Куантан оставил метку на его походке. Она понимала, что истязания не могли пройти бесследно, но видеть это своими глазами было тяжело. Она оттолкнулась от перил и быстрым шагом догнала его.

– Джо!

Он остановился и недоверчиво поглядел на нее. Перед ним стояла незнакомка, и он поверить не мог, что эта элегантная, хорошенькая девушка в легком летнем платье и есть та заплаканная, черная от солнца и грязи, оборванная, избитая японцами в кровь девчонка – такой он запомнил ее, когда увидел на малайской дороге в последний раз. В голове у него все перемешалось, нахлынули воспоминания. Перед ним опять была Миссис Бунг, та Миссис Бунг, о которой он помнил все эти годы. Он даже близко не мог выразить то, что чувствует. С легкой застенчивостью он ухмыльнулся и сказал:

– Привет, мисс Паджет.

Она порывисто взяла его руку и сказала:

– Ох, Джо!

Он сжал ее руку, заглянул ей в глаза и спросил:

– Где ты остановилась? Ты давно приехала?

– Я живу в «Стрэнде», – ответила она.

– О, и я к ним собрался, – сказал он. – Я всегда у них останавливаюсь.

– Я знаю, – ответила Джин. – Мне миссис Смайт сказала.

Он многого не понимал, но рано или поздно все должно было разъясниться.

– Подожди меня, я получу багаж, – сказал он, – и вместе поедем.

– Нас уже такси ждет, – сказала она, – не поедем на автобусе, ладно?

Они сели в такси, и она спросила:

– Как тебе понравился мистер Стрэхен?

– Он хороший человек, – сказал Джо, – поселил меня в своей квартире. Мы с ним много говорили.

– Вот это да!

Я ведь не все ей рассказывал; особенно я осторожничал с тех пор, как понял, что они настроены повидаться.

– Сколько ты пробыл в Англии, Джо?

– Недели три.

Она не стала спрашивать, зачем он туда приезжал – она уже это знала, да и не та это была тема, чтобы обсуждать ее у таксиста за спиной. Но он опередил ее:

– А вы что делаете в Австралии, мисс Паджет?

Она помедлила с ответом.

– Ты знал, что я здесь?

Он покачал головой:

– Все, что я знал, – это только что ты путешествуешь где-то на Востоке; так мне мистер Стрэхен сказал. У меня глаза на лоб полезли, когда я в Брисбене получил твое письмо. Ну ты даешь! Скажи на милость, что тебе понадобилось в Кернсе?

Она улыбнулась краешками губ.

– А тебе что понадобилось в Англии?

Он замолчал; как сказать, он не знал, а врать ему не хотелось. Они ехали мимо городских окраин, мимо церквей.

– Нам есть что поведать друг другу, верно, Джо? – заметила она. – Давай ты сначала возьмешь комнату в гостинице, а потом мы найдем где-нибудь местечко и поговорим.

Они сидели в молчании, пока не приехали в отель. Комната Джин выходила на веранду, откуда открывался вид на море; на мысе Графтон виднелись дикие, покрытые густым лесом холмы. Они договорились, что встретятся на веранде, как только он примет душ.

– Как насчет кружки-другой пива? – спросила она; ей уже были известны кое-какие австралийские традиции.

– Я за! – ухмыльнулся он.

Джин попросила официантку Дорис принести четыре пива: три для Джо и одно для себя; на такой жаре нужно было пить что-то холодное, да побольше. Это очень по-австралийски, подумала она, провести первую романтическую встречу в сопровождении четырех кружек пива. Она перетащила два шезлонга туда, где на веранде был кусочек тени; затем в одно и то же время появились пиво и Джо. Когда официантка ушла и они остались одни, она сказала тихо:

– Дай-ка я рассмотрю тебя получше, Джо.

Он стоял перед ней, удивляясь про себя ее красоте; он даже вообразить себе не мог, что та девушка из Малайи окажется такой.

– Ты совсем не изменился, – сказала она. – А спина тебя беспокоит?

– Не, не очень, – ответил он. – На лошади езжу нормально, слава богу, только тяжести не таскаю. Мне сказали в госпитале, что я не смогу тяжелое поднимать, ну я и не поднимаю.

Она кивнула и взяла его руку. Он стоял рядом с ней, а она рассматривала его руку со всех сторон, глядя на глубокие шрамы на ладони и тыльной стороне кисти.

– А как руки, Джо?

– Да нормально, – ответил он. – Мне шрамы не мешают; грузовик, там, завести или еще что – я все делаю.

Она повернулась к столу.

– Бери, – она протянула ему пиво, – ты, наверное, ужасно пить хочешь. Твоих – три кружки.

– Отлично. – Он взял кружку и отхлебнул сразу половину. Они уселись в шезлонги.

– Расскажи, как ты жила, – спросил он. – Ты писала, что не хочешь говорить о Малайе. И то правда, я об этом чудесном месте больше и вспоминать не хочу. Но мне интересно, что с вами дальше случилось, после Куантана.

Она отпила немного пива и сказала:

– Мы ушли. Наутро после… ну, после всего этого, капитан Сугамо нас отправил дальше, на восточное побережье, и послал с нами только одного сержанта. Мне этого сержанта так было жалко, Джо; из-за того, что произошло, он впал в немилость, чувствовал себя ужасно, наконец его свалила лихорадка, и он так и не оправился. Умер в местечке Куала-Теланг, это на полпути между Куантаном и Кота-Бару; мы месяц туда шли.

– Неужели япошки приставили к вам всего одного охранника?

Она кивнула.

– И что вы потом стали делать?

Она подняла голову.

– Нам разрешили там остаться, – сказала она. – Мы просто жили в деревне, работали на рисовых полях, пока война не кончилась.

– Ты хочешь сказать – как малайцы, возились в воде и растили рис?

– Ну да.

– Ничего себе, – выдохнул он.

– Да это не так тяжело, – сказала она. – И уж точно лучше, чем в лагере – куда бы рано или поздно мы все равно попали. К концу войны мы все поправили здоровье. У нас была даже маленькая школа для ребятишек. К нам и деревенские ребята тоже ходили заниматься.

– Я кое-что об этом слышал, – сказал он задумчиво. – Мне рассказывал один пилот на аэродроме в нижнем течении Джулия-Крик.

Она подняла на него глаза:

– А он-то как о нас узнал?

– Он перевозил вас в сорок пятом, – ответил Джо. – Сказал, что вы на грузовиках доехали до Кота-Бару, а он летел с вами из Кота-Бару в Сингапур. Он сейчас в ТАА[14] работает, на маршруте Таунсвилл – Маунт-Айза, как раз через Джулия-Крик летает. Я с ним в мае встретился, как раз туда пригнал стадо на поезд грузить.

– Я его помню, – медленно сказала она. – Мы летели на австралийской «Дакоте». Такой худой светловолосый парень, да?

– Ага.

С минуту Джин о чем-то думала.

– Что он рассказал тебе, Джо?

– Ну вот то, о чем я говорю. Что он доставил вас в Сингапур.

– Нет, что он тебе про меня рассказал? – Она смотрела на Джо, и в глазах ее играла смешинка. Он неловко ухмыльнулся и промолчал.

– Ну же, Джо. На тебе еще пива, и скажи мне уже все как есть.

– Ладно.

Он взял кружку, но пить не торопился.

– Он сказал, что вы, Миссис Бунг, не замужем. А я-то думал, что вы все замужние.

– Они и были все замужние, кроме меня. Поэтому ты и рванул в Англию?

Он встретил ее взгляд.

– Ну да.

– Ах, Джо, сколько денег потрачено впустую – ведь мы встретились в Кернсе!

Они расхохотались. Он сделал большой глоток пива.

– Как же я должен был догадаться, что ты окажешься в Кернсе!

Он замолчал, потом спросил:

– Как ты здесь оказалась, скажи на милость? Ведь ты мне так и не рассказала.

Теперь пришла ее очередь смутиться.

– Я получила кое-какие деньги, – ответила она. – Ноэл Стрэхен, должно быть, говорил тебе об этом.

– Ага, – сказал он понимающе.

– Ну и я все думала, как же мне ими распорядиться, – сказала она. – Единственное, что я твердо знала, – что я больше не хочу работать машинисткой в лондонском предместье. И тогда мне в голову пришла мысль сделать что-то для жителей Куала-Теланга, деревни, где мы жили те три года. Мне захотелось устроить для них колодец.

– Колодец? – переспросил он.

Сидя с кружкой пива в руке, она рассказала ему о Куала-Теланге, о своих малайских подругах, о прачечной и о колодце.

– Землекопы, которые рыли колодец, приехали из Куантана, – замявшись, сказала она. – Я была уверена, что ты умер, Джо. Мы все так думали.

– Я и впрямь чуть не отдал концы, – ухмыльнулся он.

– А землекопы сказали мне, что ты остался жив; лежал в госпитале и выздоровел.

– Ну да, все так и было, – сказал он. – Я пытался узнать, куда вас угнали, но никто ничего не знал; а может, и знали, да не хотели говорить. Я так понял, они этого Сугамо до смерти боялись.

Она кивнула.

– Я заезжала в Куантан. Там сейчас так спокойно. На спортплощадке в теннис играют, под тем деревом сидят, разговаривают. Мне в госпитале сказали, что ты про нас спрашивал. – Она улыбнулась. – Про миссис Бунг.

Он ухмыльнулся:

– Так ты оттуда поехала в Австралию?

– Да, – кивнула она.

– А зачем?

– Ну, в общем, – начала она неловко, – я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Я боялась, вдруг ты лежишь по больницам или еще что-то.

– Да ладно, – сказал он, – неужели ты в Австралию из-за меня приехала?

– Получается, что так, – сказала она. – Но это еще ничего не значит!

– Конечно, нет, – ухмыльнулся он. – Кстати, очень мило с твоей стороны пенять мне на то, что я потратил деньги. Если бы ты не уехала из Англии, то я бы тебя быстро нашел!

– И как, по-твоему, я должна была узнать, что ты примчишься в Англию? – возмутилась она.

Какое-то время они сидели молча, прихлебывая пиво.

– А здесь-то ты как очутилась? – спросил он. – Ты ведь не сюда, наверное, сперва приехала.

– Я знала, что ты работал в Волларе, и мне казалось, они-то уж должны что-нибудь про тебя знать, – ответила она. – Поэтому я из Сингапура прилетела в Дарвин и поехала на автобусе в Алис.

– Ну ты даешь. Ты была в Алисе? И ты заезжала в Воллару и говорила с Томом Дювином?

Она покачала головой.

– Я пробыла в Алисе с неделю, и миссис Дювин по радио, в больницу, передала для меня твой адрес в Мидхерсте. Я отправила тебе в Мидхерст телеграмму о том, что приеду, и полетела в Уилстон. Но там мне, конечно же, сказали, что ты в Англии.

Он уставился на нее:

– Ты серьезно? Ты приезжала в Уилстон?

Она кивнула:

– Я там три недели прожила.

– Три недели! – Он раскрыл глаза еще шире. – А где ты жила?

– У миссис Коннорс, в гостинице.

– Но почему три недели? Обычному человеку там и трех часов бы хватило.

– Ну, должна же я была где-то жить. Где же мне еще поселиться, пока ты мотаешься по Англии? Возвращаешься такой, а все австралийские гостиницы набиты теми, кто по тебе соскучился.

– Я понял, – ухмыльнулся он. – Да чем же ты занималась все это время?

– Сидела-посиживала, разговаривала с Элом Бернсом, да с Питом Флетчером, да с Сэмом Смоллом, ну и с остальными тоже.

– Представляю, как там все переполошились.

Задумавшись, он замолчал.

– А в Мидхерст ты ездила?

Она покачала головой:

– Я все время была в Уилстоне. Хотя с Джимом Ленноном мне удалось поговорить.

Раздался звонок, созывающий на чай.

– Давай спустимся, Джо, – сказала она. – Тут не любят, если кто опаздывает.

– Я знаю.

Он взял кружку, чтобы допить пиво, но отчего-то помедлил. Наконец произнес:

– Как вам понравился Уилстон, мисс Паджет?

Она улыбнулась:

– О нет, Джо, только не мисс Паджет. Зови меня Миссис Бунг или Джин, но если опять начнешь про мисс Паджет, я прямо завтра домой уеду.

Он мимолетно улыбнулся:

– Как скажешь, Миссис Бунг. Ну так как тебе понравился Уилстон?

– Если мы сейчас затеем этот разговор, то опоздаем на чай.

– Скажи мне.

Она улыбнулась одними глазами.

– Это ужасное место, Джо, – тихо сказала она. – Не могу понять, как там люди живут.

Она дотронулась до его руки:

– Я тебе все расскажу, только пойдем сперва выпьем чаю.

Он поставил кружку на стол и поднялся.

– Ты совершенно права, – нехотя сказал он. – Женщине там житья нет.

Они спустились в столовую и сели за отдельный стол. Джо был явно подавлен. Официантка, приняв заказ, отошла, и Джин спросила:

– Сколько ты здесь пробудешь, Джо? Когда тебе надо вернуться в Мидхерст?

Он поднял голову и ухмыльнулся:

– Когда захочу, тогда и поеду. Меня так давно не было, что несколько дней никакой роли не сыграют.

Он помолчал и спросил:

– А ты?

– Я ведь приехала только убедиться, что с тобой все в порядке, Джо, – ответила она. – Я думаю поехать в Брисбен, и там уже посмотрю, когда можно будет сесть на пароход.

Принесли еду, ростбиф для Джо и холодную ветчину с салатом для Джин.

– Чем ты занималась здесь, в Кернсе? – спросил он чуть погодя. – На Риф ездила?

Она покачала головой.

– Я съездила в Рокгемптон, побывала с Белым Туром на плато Атертон, переночевала там. А больше никуда не выбиралась.

– Ну и ну, – сказал он. – Уехать – и не увидеть Большой Барьерный риф!

Он помолчал, потом спросил:

– Хочешь, поедем в выходные в Грин-Айленд?

– Грин-Айленд? – Она вскинула на него глаза. – А что это – Грин-Айленд?

– Это такой коралловый остров на Рифе, – объяснил он. – Он небольшой, всего полмили в диаметре. Там только и есть что ресторан да несколько домиков среди деревьев, где можно остановиться. Для любителей купания это просто рай. Там весь день можно ходить в купальном костюме, никто и слова не скажет.

Джин подумала, что домики среди деревьев звучат немного подозрительно, но в предложении Джо имелось здравое зерно. Они так мало знали друг о друге, им так нужно было выслушать друг друга и так много рассказать. За выходные на коралловом острове они в любом случае узнают друг друга гораздо лучше, чем в строгих рамках Кернса.

– Я согласна, Джо, – сказала она. – А как мы туда доберемся?

Он просиял от удовольствия, и она была благодарна ему за это.

– После чая я прошвырнусь и поищу Эрни, – ответил он. – Он наверняка в баре у Хайдса. У него есть лодка, и завтра он нас отвезет; часа за три доберемся. Выехать лучше часов в восемь, пока еще не слишком жарко. А в понедельник, скажем, я попрошу его за нами приехать.

– Хорошо, – согласилась она. – Только расходы, чур, по-голландски.

Он не понял.

– Ну, я имею в виду – ты платишь за проезд в одну сторону, а я в другую, и каждый сам оплачивает свои траты.

Он энергично запротестовал.

– По-другому, Джо, я не поеду, – сказала она. – Иначе мне будет казаться, что ты преследуешь какие-то свои цели.

– Может быть, – ухмыльнулся он и сказал: – Хорошо, Миссис Бунг, будем платить каждый за свое.

После чая он вышел и вернулся на веранду полчаса спустя; он нашел Эрни, и договорился насчет лодки, и еще купил большую корзину фруктов, чтобы взять их с собой.

Сумерки быстро сгущались; несколько часов они сидели в темноте, разговаривая обо всем, кроме Уилстона. Он рассказывал о своем детстве, проведенном на разных станциях, о своей родне в Клонкарри и около него, о своей военной службе, о Мидхерсте.

– В Мидхерсте шикарные дожди, – сказал он, – за прошлый сезон тридцать пять дюймов выпало; а в Алисе считается хороший год, если десять дюймов наберется. Я миссис Спирс предложил две плотины построить в верхах ручьев, чтобы воду задерживать: одну в истоке Кенгуру-Крик, а другую на Драй-Гам.

– Ну и как она, согласилась?

– Да денег-то она, сказала, даст. Вот работников сложнее будет найти. В глушь работать никого не заманишь.

– Почему? – спросила она. У нее были свои соображения на этот счет, но она хотела сперва послушать, что скажет Джо.

– Не знаю, – ответил он. – Все хотят уехать в какой-нибудь город и там работать.

Она не стала развивать тему – у них еще будет время это обсудить. Они болтали о разных приятных, необременительных вещах, и ей было понятно, что он хотел бы поскорее попасть в Мидхерст – он волновался за своих лошадей и собак.

– У меня есть собака, ее зовут Лили, – сказал он. – Ее мать была голубая пастушья собака, и она связалась с динго, поэтому Лили – наполовину динго. Ух, шикарная собака! Я перед отъездом повязал ее с голубым пастушьим кобелем, и теперь у нее помет, щенки на четверть динго. Если пастушью собаку повязать с динго, отличные псы получаются, правда немного слабосильные, как все динго, или не очень благонадежные. У меня до войны в Волларе был шикарный пес, на четверть динго.

Он рассказал, что на станции у него есть около шестидесяти верховых и вьючных лошадей, но они не так близки его сердцу, как собаки.

– Собака заходит в дом и весь вечер сидит возле тебя, – сказал он, и она представила эти длинные одинокие вечера, ставшие частью его обычной жизни. – В глуши без собаки не прожить.

Готовясь наутро встать пораньше, в десять вечера они уже отправились по кроватям. В темноте, возле двери в ее комнаты, они на секунду задержались.

– Джо, я сильно изменилась? – спросила она.

– Ну, я бы тебя узнал, – ухмыльнулся он.

– Вряд ли, Джо. Шесть лет – это долгий срок.

– Ты правда совсем не изменилась, – сказал он. – Ты все та же, какая и была.

– Может, и так, – сказала она задумчиво. – После войны, Джо, я чувствовала себя старухой. Мне казалось, после Куантана я уже не смогу чему-то радоваться. – Она улыбнулась. – Даже выходным на Грин-Айленде.

– Там хорошо отдыхать и совсем ничего не делать, – сказал он. – Только купаться да, сидя в лодке со стеклянным дном, смотреть на кораллы и рыбок.

– Я уж поняла. Там, наверное, так здорово!

На следующее утро, сев в катер с навесом – это и была рыбацкая лодка Эрни, – они отчалили. Два часа катер шел, пыхтя, по гладкому морю. Привязав сзади леску, они поймали на блесну двух больших сверкающих ставрид. Спустя час после того, как над горизонтом показались макушки кокосовых пальм, лодка мало-помалу подошла к Грин-Айленду; перед ними лежал маленький круглый остров, со всех сторон окаймленный полосой белого кораллового песка. На мелководье был установлен длинный дебаркадер; они пришвартовались и, полюбовавшись на алых и голубых рыбок, мелькающих возле кораллов, вылезли на берег. Кроме них, туристов на острове больше не было; им отвели две маленькие хижины в гуще деревьев. В таких хижинах, чтобы свободнее гулял ветер, не делают стен, а просто вешают занавеску; она загораживает постояльца от любопытных глаз. Они решили сперва искупаться и встретились на пляже. На Джин был новый белый купальник из двух частей; она уже выслушала несколько комплиментов у стойки отеля.

– Ну и ну, – сказал он, – ты как с картинки.

– На картинках обычно еще какую-нибудь одежду пририсовывают, – рассмеялась она.

– Это да, – сказал он. – Ну ладно, здесь вроде пуритане не ходят.

– Надо мне аккуратней быть, а то я быстро обгорю, – сказала она. – Я, по-моему, самая белая из всех, кто здесь когда-либо купался.

– Ну, местами ты загорела, – заметил он, заставляя себя не пялиться на нее. – Хотя загар у тебя какой-то странный.

У нее были смуглые плечи и руки, а над грудью проходила четкая полоса, разделяющая загорелое и белое тело.

– А это потому что я в Малайе в саронге ходила, – ответила она. – Когда колодец строили. В деревне так все ходят, прямо под мышками повязывают саронг. И не жарко получается, и от солнца защищает. И вполне прилично.

– А сюда ты его тоже взяла?

Она кивнула.

– Я его потом надену.

Они стали заходить в воду, и она впервые увидела его спину, исковерканную, перетянутую ужасными шрамами. Дикая жалость накрыла ее с головой. Этот человек уже достаточно из-за нее пострадал, больше она не причинит ему страданий.

Он оглянулся на нее и сказал:

– Глубже чем по колено заходить не будем. А то здесь полно акул.

Потом пригляделся к ней и спросил:

– Что-то не так?

– Да это солнце, – хохотнула она. – У меня от него глаза слезятся. Надо было надеть темные очки.

– Где они? Давай я схожу.

– Да нет, не надо.

Они стояли в мелком заливчике глубиной в два фута. Джин упала в воду и перевернулась на спину, чтобы вода омывала лицо.

– Чудесно, – сказала она.

Он повалился рядом, немного полежал и, не выходя из теплой воды, сел на коралловом песке.

– Скажи мне, Джо, – спросила она, – акулы что, действительно подплывают прямо сюда?

– Они опасны, только если заходить в воду глубже чем по колено, – ответил он. – А они опасны, видит бог. Я, конечно, не поручусь, что они прямо где-то рядом. Никогда не знаешь точно, когда они приплывут, в этом-то вся и проблема. А в Малайе есть акулы?

– Мне кажется, есть, – сказала она. – Деревенские никогда глубже чем по колено в воду не заходили, ну и мы, на них глядя, тоже. А в реке там крокодилы живут. – Она рассмеялась. – В общем, в жарких странах лучше купаться в бассейне.

Лежа в голубой, полупрозрачной воде, они переворачивались с боку на бок; мерцающие серебристые лучики солнца проникали сквозь водяную рябь прямо к коралловому песку.

– Сроду не купался в бассейне, – сказал он. – Там ведь с одной стороны мелко и можно прямо сидеть?

– Конечно. С одного конца – мелко, с другого глубоко, и там, где глубоко, установлены помосты для ныряния. А что, в Австралии бассейн – это редкость?

– Ну, не знаю. В Сиднее или в каком-нибудь Мельбурне, наверное, их много. Я даже слышал, их некоторые прямо у себя на станции устраивают. А в приморских городах, таких, как Кернс, или Таунсвилл, или Маккай, – так они там вроде и ни к чему.

– В Алис-Спрингсе бассейн есть у миссис Маклин, – сказала она.

– Я слыхал. Они его вот только год или два назад вырыли. Но я сам его не видел.

Она перевернулась на спину и разглядывала чайку, которая парила в потоках теплого воздуха, идущих с острова.

– Ты бы тоже мог устроить в Уилстоне бассейн, – сказала она. – Ведь у вас в скважине вся вода мира, а она на землю льется, прямо в центре города. Вот и устроить бы бассейн прямо напротив гостиницы.

– Ну, эта же вода не только на землю льется, – заметил он. – Ее скотина пьет, когда засуха.

– Вот и хорошо, коровы даже не заметят, что в этой воде кто-то сперва искупался, – сказала она. – Им только вкуснее от этого станет.

– Ну, может, если ты в этой воде искупаешься, то она и станет вкуснее, – согласился он. – А вот если я – то вряд ли.

Он не хотел, чтобы она лежала в воде больше четверти часа.

– Ты так сгоришь, – сказал он. – Посреди бела дня в воде обгораешь не хуже, чем на берегу. Так что, пока немножко не покоричневела, лучше прячься.

Они ушли с пляжа под тень деревьев и уселись покурить; потом разошлись по своим домикам, чтобы перед ланчем надеть что-нибудь поприличнее. В австралийских гостиницах, как она успела заметить, очень строго относились к костюму постояльцев во время еды; в Кернсе мужчину без пиджака и галстука или женщину в брюках даже в самую жару в столовую не пустят. Харман уже заказал для Джин легкий завтрак – холодное мясо и фрукты; и ее тронуло то старание, с которым он обустраивал их выходные. Пытаясь культурно справиться с манго, она спросила:

– Джо, а почему в Уилстоне не найти свежих фруктов? Они что, там не растут?

– Манго нормально растут, – ответил он. – В Мидхерсте, вон, три или четыре манговых дерева. А в городе нет? Мне казалось, должны быть.

– Что-то не верится. Нигде, ни в гостинице, ни в магазине, фруктов не видала.

– Может, и нет. О них сильно-то никто не печется. В некоторых местах что ни дерево, то манговое. Вон, я как-то в начале лета мимо Куктауна проезжал, так там вдоль дороги сплошь одни манго.

– Удивляюсь, как людям не хочется свежих овощей и фруктов. Если их не есть, мне кажется, вся кожа покрывается какой-то шелухой.

– В таких местах слишком жарко за садом ухаживать, особенно пожилым, – сказал он. – Некому фрукты с овощами растить. Рингером-то на станции работать – никого не заманишь. У нас две трети скотников или даже больше – бунги, местные. Работников сильно не хватает. Никто в глушь не хочет ехать.

– А в Алис-Спрингсе везде свежие овощи продают, – сказала она задумчиво.

– Ну, в Алис-Спрингсе! Это совсем другое дело, – ответил он. – В Алисе все четко!

После ланча, в самую жару, они разошлись по своим домикам подремать, а потом, после чая, опять купались; когда наступил вечер и стало прохладно, они уселись на край пристани порыбачить. Поймали несколько звездчатых летринов и три-четыре сверкающие красно-синие рыбки – они ядовитые и нужно брать их рукой в перчатке, тогда они не смогут ужалить. Потом это непродуктивное занятие им наскучило, и, свернув свои удочки, они просто сидели и смотрели, как на горизонте солнце садится за плато Атертон.

– Так забавно, – сказала Джин. – Приезжаешь в другую страну и думаешь, что здесь все будет по-другому, а оказывается, многие вещи – точно такие же, как дома. Вот закат – точно как в Англии, когда летом хорошая погода.

– И много ты здесь видишь похожего на Англию? – спросил он.

Она улыбнулась.

– Ну, не на Грин-Айленде, конечно, и даже не в Уилстоне, а вот Кернс – очень даже похож. На улицах везде – «воксхоллы» и «остины»; разные деятели призывают покупать все английское; Северо-Британская страховая компания и «Таттерсолс»; банковские клерки слушают «Итму»… Даже мальчишки-газетчики кричат точно так же: «Читайте свежие новости!» Глаза закрыть, так от наших даже и не отличишь. Вопят, в точности как у нас в Илинге.

– Ты в Илинге живешь?

– Ага. Это район Лондона, вернее – пригород.

– Когда вернешься домой – переедешь оттуда?

– Не знаю, – сказала она медленно. – Вообще не знаю, что я буду делать, Джо.

Они сидели на пристани в лучах вечернего солнца и смотрели на закат над тихой водой. Она ждала, что он разовьет тему, но обманулась: он не продолжил этот разговор. То, что она себе напридумывала, не сбывалось, и она начала расстраиваться. Она ждала, что все выходные проведет, защищаясь и отражая пиратские вылазки, но пока все шло совсем не так. Джо Харман вел себя безупречно; он не пытался ни поцеловать ее, ни даже случайно дотронуться. Ну и что, что в поисках нее он ездил в Англию? Он явно к ней равнодушен. Он не терял самообладания, и к концу дня это начало ее сильно беспокоить. Она не хотела, чтобы он опять страдал. Они пошли спать – и тут дело не сдвинулось с мертвой точки. Ей так хотелось, чтобы тут, под пальмами, в полной темноте, Джо поцеловал ее – но он не поцеловал. Они сухо пожелали друг другу доброй ночи, даже не пожав рук, и в полном соответствии с правилами приличия разошлись по своим домикам. Уставшая, встревоженная, Джин уснула не сразу. Прежде она была уверена, что на Грин-Айленде их ждет какая-то волнующая развязка, но если дела так пойдут и дальше, то в понедельник им лучше расстаться без всяких договоренностей. Она отправится в Брисбен и оттуда поедет домой; в Австралии ей больше делать нечего. Думать об этом было почти невыносимо. Она понимала, что ее английские привычки кажутся ему странными; он не мог поверить, что она готова к жизни в Квинсленде. Да и деньги ее наверняка стояли между ними. Джин не сомневалась, что настоящего мужчину – такого, как Джо, – не смутит богатство невесты; и все же некая нерешительность могла иметь место. Джин понимала, что она, сдержанная, состоятельная англичанка, сильно отличается от австралийской девушки из Кернса. Если бы Джо Харман так сильно заинтересовался девушкой из Кернса, они уже наверняка оказались бы в одной постели; а ее, Джин, даже еще и не поцеловали. Она долго не могла заснуть.

Не лучше обстояли дела и на следующий день. С утра, пока не настала жара, они выкупались в удивительной полупрозрачной морской воде, спустились по мелководью к рифу, чтобы полюбоваться разноцветными кораллами; потом в лодке со стеклянным дном отправились смотреть разноцветных рыбок, и все это время их разделяли по меньшей мере шесть дюймов. Когда настало время пить чай, они обнаружили, что тем для легкой беседы больше не осталось. Между ними возникло какое-то отчуждение; в разговоре то и дело повисали тягостные паузы, когда им нечего было сказать друг другу. Когда солнце стало садиться, они решили обойти остров кругом. На пороге своего домика она сказала:

– Джо, подожди меня пару минут. Не хочу ходить по пляжу в этом наряде.

Она задернула занавесь, потом переоделась и подумала: у них остается всего один день, а они не сдвинулись с мертвой точки. Впрочем, ей часто приходилось рисковать, а уж Джо тем более стоит того, чтобы рискнуть. В полутьме она вышла из своего домика. Он обернулся – и как будто перенесся в Малайю, на шесть лет назад. На Джин был старый выцветший хлопчатобумажный саронг – тот же самый или очень похожий; она обернула его над грудью так, что загорелые плечи и руки оставались на виду. Она стояла босиком; волосы, на малайский манер, она заплела в длинную косу и завязала внизу веревочкой. Она больше не была сдержанной, состоятельной английской девушкой; перед ним опять стояла Миссис Бунг, та Миссис Бунг, которую он вспоминал все эти годы. Она застенчиво подошла к нему, положила руки ему на плечи и спросила:

– Так ведь лучше, Джо?

Следующие пять минут она не могла потом толком припомнить. Она стояла в кольце его объятий; он жадно целовал ее лицо, шею и плечи, а руки ласкали ее тело. В буре чувств, охвативших ее, она понимала, что этот мужчина хочет ее так, как никто никогда ранее. Она не сопротивлялась его рукам; ей в голову не пришло отбиваться или убежать. Правда, как только к ней вернулось дыхание, она сказала:

– Ох, Джо, нас же могут увидеть.

Потом они как-то оказались в ее домике. Наверное, он подхватил ее на руки и внес внутрь. Тут возникло новое недоразумение. Саронг плотно оборачивался вокруг тела и оставался на своем месте весь день; это было очень удобно, но после мужских объятий он уже не держался на теле столь же надежно. Джин почувствовала, как саронг разворачивается и сползает, а другой одежды на ней не было. Поддаваясь рукам Джо, в тумане его поцелуев она ощутила: это оно. «Он не виноват, – размышляла она, – я сама так захотела. Надо мне хотя бы сесть, – еще подумала она, – а то я сейчас совсем нагишом останусь». Она попятилась, вывернулась из его рук и села на кровать. Он рассмеялся и уселся рядом, а она, со смешинкой в глазах, прикрывая руками грудь, пыталась завязать саронг. Он стал ей мешать, и она опять оказалась в его руках.

– Ты не против? – спросил он просто.

Правой рукой она обняла его плечи и сказала тихо:

– Джо, дорогой. Конечно, лучше, если бы мы сперва поженились. Но, что бы ты сейчас ни сделал, я все равно не буду против. Я все равно буду любить тебя.

Он заглянул в ее глаза и попросил:

– Скажи это еще раз.

Она обняла его за голову и поцеловала его.

– Джо, дорогой. Я люблю тебя, ты же знаешь. Зачем бы мне иначе ехать в Австралию?

– Ты выйдешь за меня?

– Конечно выйду.

Она нежно поглядела на него и со смешинкой в глазах сказала:

– Про нас и так все думают, что мы муж и жена.

Он усмехнулся; сейчас он обнимал ее уже гораздо бережнее.

– Даже не представляю, что ты думаешь обо мне.

– А я тебе скажу.

Она взяла его израненную руку и дотронулась до ужасных шрамов.

– Ты мужчина, за которого я хочу выйти замуж и которому хочу родить детей.

Ее саронг опять съехал к талии, но ей это было уже без разницы.

– Мне кажется, Джо, лучше подождать несколько месяцев и устроить сперва все по-хорошему. Брак – серьезная вещь, и прежде, чем мы поженимся, нужно кое-что предпринять. Но если ты скажешь, что мы не можем столько ждать, я выйду за тебя хоть завтра. Или прямо сейчас.

Он нежно прижал ее к себе и поцеловал кончики ее пальцев.

– Я подожду. Я шесть лет ждал, так что ничего, подожду еще немножко.

– Бедный Джо, – сказала она мягко. – Я постараюсь тебя не мучить. Еще не хватало, чтобы ты из-за меня страдал.

Она высвободилась из его рук, подтянула свой саронг и заново его замотала.

– Выйди, пожалуйста, на минуточку, я надену что-нибудь другое.

– Да не надо, – сказал он. – Я не буду к тебе лезть, может, только поцелую разок-другой. Побудь сегодня вот так – как в Малайе.

– Ну, только если сегодня, – сказала она.

Чуть погодя они вышли на песчаный берег. Прижавшись друг к другу, они стояли в ярком лунном свете.

– Поверить не могу, я так счастлив! – вдруг сказал он.

Полчаса спустя она проговорила:

– Мы оба устали, Джо, надо уже поспать. Нам нужно много всего обсудить, но это мы и завтра успеем. А сейчас я только об одном хочу тебя попросить: если ты поймешь, что не можешь больше ждать ни минуты, скажи мне об этом, ладно? И мы тут же поженимся, обещаю.

– Ничего, мне сегодняшнего дня надолго хватит, – мягко сказал он.

– Джо, дорогой, я постараюсь, чтобы тебе не пришлось долго ждать.

Она настолько устала, что даже не стала зажигать в домике света; упала на кровать, развязала свой малайский саронг и почти сразу заснула. С первыми лучами солнца она проснулась и лежала, вся в мыслях о том, что произошло, по-дурацки счастливая; она чувствовала, что теперь все встало на свои места. Когда солнце поднялось и его лучи стали осторожно проглядывать сквозь домик Джо и ресторанчик, она встала с постели. Вокруг было тихо; Джин надела купальный костюм, прошла к морю и легла в воду. Солнце поднималось все выше; лежа на мелководье, она вдруг увидела у себя на теле множество пятнышек. От судьбы не убежишь, подумала она. Тихонько вернулась в свой домик, надела платье и сходила к ресторанчику. Он уже открылся, но посетителей еще не было. Она подогрела на примусе чайник и налила чашку чая. С чашкой в руках она прошла к домику Джо и осторожно заглянула внутрь. Он, прямо в штанах, спал на кровати; несколько минут она стояла и смотрела, как он спит. Все его заботы ушли прочь – он спал спокойно и безмятежно, как младенец; и только ужасные шрамы на спине вносили диссонанс в эту картину. Она нежно смотрела на него и думала о том, что хотела бы до конца своих дней любоваться им по утрам; и она была рада. Она подошла ближе и поставила чашку на столик. Потом обернулась к нему и встретила его взгляд – он проснулся.

Она чуть не убежала опрометью, но взяла себя в руки и сказала:

– Доброе утро, Джо. Я принесла тебе чаю.

Он приподнялся, облокотившись на руку.

– Как ты думаешь, – спросил он, – вот это все, что было ночью, – это мне не приснилось?

– Нет, Джо, не приснилось, – ответила она. – Это все по-настоящему было. У меня по всему телу пятнышки.

Он протянул руку.

– Подойди поближе, дай я тебя поцелую.

Она на шаг отступила.

– Ну уж нет, сперва ты встанешь, искупаешься и оденешься.

Он рассмеялся.

– А ты сама пойдешь купаться?

– Я уже искупалась, – ответила она. – Целый час, наверное, блаженствовала в воде, пока ты спал. А потом пришла на тебя посмотреть.

– Ты хорошо поспала? – спросил он.

– Ага, – кивнула она. – Без задних ног.

– Точно, и я тоже.

Они заулыбались, с полуслова поняв друг друга.

– Подожди меня минутку, я сейчас выйду и пойдем на пляж.

Весь этот день они провели в забавной череде воркованья и деловых разговоров.

– Ты правда считаешь, что место, где за год бывает три сезона дождей, не может стать таким же городом, как Алис? – вдруг спросила она. – В Алисе есть железная дорога, в Уилстоне много дождей; если я хочу откармливать скот, я знаю, какое место мне предпочесть. Джо, если ты не прекратишь, я сейчас от тебя отсяду. Мы, в самом деле, еще не поженились.

Она перехватила его руку и поцеловала ее.

– Чтобы откармливать скот, одних дождей будет мало, – сказал он. – Если корм хороший, даже после засухи будет столько скота, что и не продашь. Но, кроме дождей и корма, видит бог, еще кое-что нужно.

– Что именно, Джо? – спросила она, крепко держа его руку.

– Во-первых, – сказал он, – когда появляется вода, ее нужно как-то сохранить. Даже для Мидхерста это проблема; пусть там и много дождей, но вода сразу вся утекает. Дожди идут с середины декабря до конца февраля, и ручьи в это время разливаются как настоящие реки. А недели три спустя, в конце марта, они пересыхают и опять наступает засуха.

– Ты поэтому хочешь запрудить Кенгуру-Крик и Драй-Гам-Крик?

– Именно, – ответил он. – Чтобы вода скапливалась, я для начала хочу устроить небольшие дамбы. Каждый год продвигаться понемногу от истока ручья – вот и будет хорошо. На каждые две-три мили, вплоть до впадения ручьев в Гилберт, получатся небольшие водохранилища. Конечно, на весь период засухи воды не хватит; слишком уж сильно солнце жарит. Но травы для скота все равно вырастет больше, это точно.

Она выпустила его руку.

– А Мидхерст большой, Джо?

– Тысячу сто квадратных миль.

– И сколько скота там можно выпасти?

– Тысяч девять голов. Для такой площади это немного, но уж слишком сухо бывает под конец откорма. Ужасно сухо.

– Представь, что все твои маленькие дамбы уже построены. На сколько голов скота ты тогда можешь рассчитывать?

Он подумал с минуту.

– Думаю, количество можно будет удвоить. Получится шестнадцать голов на милю. С такими дождями, как у нас, можно в этом не сомневаться.

– Ты ведь в этом году продал тысячу четыреста голов?

– Точно.

– А почем за голову?

– Четыре фунта шестнадцать.

Она снова ухватила его руку и держала ее, не отпуская.

– Я все никак не пойму, Джо. Если ты удвоишь количество скота на станции, то ты сможешь продавать еще по тысяче четыреста голов. Стало быть, выручишь лишнего шесть-семь тысяч фунтов. То есть за год получишь двенадцать-тринадцать тысяч фунтов. В дамбы стоит вкладывать капитал, как тебе кажется?

Он посмотрел на нее с возросшим уважением.

– Вот и я так думаю. Я так миссис Спирс и сказал: вот бы нанять бригаду из трех парней, ну и нескольких местных. И пусть бы строили каждый год помаленьку, начиная от истока. На полторы тысячи у нас бы стадо прибавилось, правильно ты говоришь. Конечно, не в первый год, но все равно рано или поздно мы бы стадо удвоили. Я ей так и сказал.

– Ну и как она, согласилась?

– Сказала, денег даст. Но только на самое первое время. Да и работников я, может, несколько лет буду искать.

– Несколько лет? – Она недоверчиво посмотрела на него.

– Вот именно, – сказал он задумчиво. – Это нам здесь рассуждать хорошо, а попробуй-ка сделать. Пять лет, может, пройдет, пока самая работа начнется. Смотри: в Мидхерсте нас, белых, только трое – я, Джим Леннон да еще Дэйв Хоуп. А нам надо найди еще трех человек – чтоб согласились неделями махать киркой и лопатой, да не то что в глуши, а в сорока милях от усадьбы; да чтобы работали на совесть, без указки, потому что чаще, чем раз в неделю – в две, к ним приезжать не получится. Не знаю, где таких и найдешь. Народу в Стране Залива с каждым годом все меньше. Если б не скотоводы-бунги, не знаю, как бы мы и выкручивались.

– Неужели на весь Мидхерст всего трое белых?

Он обнял ее за плечи.

– С тобой – станет четверо.

Тогда скорей уж пятеро или шестеро, подумала она, но промолчала.

– А ты бы сколько хотел, чтобы там жило народу?

– Ты имеешь в виду, в будущем – когда стадо будет в восемнадцать тысяч голов?

Она кивнула.

– Ну, человек двадцать для такой станции нужно, – сказал он. – Этого должно хватить. При условии, что мы не собираемся укрощать быков и заниматься улучшением породы. Еще будет нужно возвести разные изгороди, скотные дворы, ну и всякое такое. Для двадцати белых рингеров занятие найдется, ну и местные, конечно, нам пригодятся.

– Пит Флетчер сказал, что Уилстон считают своим городом порядка пятидесяти рингеров, – сказала она неторопливо.

– Ну да, примерно так и есть, – ответил он.

– Если на каждой станции дело пойдет так, как ты говоришь, – заключила она, – значит, рингеров понадобится в семь раз больше – потому что вас ведь сейчас только трое. Сейчас на весь район тридцать-сорок рингеров, у каждого жена, дети и другие домочадцы; станет их в семь раз больше, плюс для них нужны магазины, и пивные, и гаражи, и кино, и радио. Это уже получается целый город на две-три тысячи населения, Джо.

– Так у тебя скоро целый Брисбен выйдет, – улыбнулся он.

– Джо, – сказала она сурово, – в Малайе у нас в партии была одна пожилая женщина, ее звали миссис Фрит. Она тебя считала за Иисуса Христа, потому что тебя тоже распяли. Я пыталась ее разубедить, но у меня ничего не вышло. Вот если бы она сейчас тебя послушала, она бы, может, мне и поверила.

Они поговорили о миссис Фрит и опять вернулись к своим насущным делам.

– Скажи мне, Джо, – сказала она, – думаешь, будет очень глупо, если в Уилстоне я соберусь открыть свое дело?

– Дело? – Он уставился на нее. – Что за дело ты можешь открыть в Уилстоне?

– Ты знаешь, чем я занималась в Англии? – поинтересовалась она.

– Ты вроде была стенографисткой и машинисткой? – спросил он.

Она взяла его руку и мягко зажала ее в своих.

– Ты так много обо мне еще не знаешь, – сказала она. – Долго рассказывать придется.

Она рассказала ему про «Пак энд Леви», и про мистера Пака, и про туфли из крокодильей кожи, и про Агги Топ.

– Вот чем я хочу заняться, – сказала она после получасового рассказа. – Думаешь, это полное сумасбродство?

– Не знаю, что и думать, – произнес он и вдруг неожиданно продолжил: – А я гулял по Бонд-стрит, смотрел на тамошние магазины.

– В самом деле, Джо? – Она удивленно повернулась.

Он кивнул.

– Я спросил у мистера Стрэхена, что стоит посмотреть в Лондоне. Он стал интересоваться моими познаниями в истории, но я сказал, что никогда учебой особо не увлекался. Тогда он велел мне пойти посмотреть на собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство, потом проехать на автобусе до Пиккадилли-Серкус, пройтись по Риджент-стрит, Оксфорд-стрит, Бонд-стрит и вернуться на Пиккадилли; он сказал, что так я смогу увидеть лучшие магазины.

Она кивнула. Так далеко казалось все это от Грин-Айленда, от шепота кокосовых пальм, от морского ветерка над головой.

– Я там много видел туфель из крокодильей кожи, – сказал он. – И сумочек всяких тоже.

Он повернулся к ней:

– Забавно было смотреть на них и думать: вдруг это шкуры тех самых крокодилов, которых словил старикан Джеф Покок. Я прямо как дома себя почувствовал. И сделаны хорошо, ничего не скажешь. Но цены – я вас умоляю! Ценники я там редко видел, но попалась одна сумочка дамская, из крокодильей кожи, а застежки серебряные – так она сто гиней стоила!

У нее загорелись глаза.

– Могу поспорить, Джо, эту сумочку сделали у нас, на «Пак энд Леви». Мы как раз такие вещи шили.

– И что ты думаешь – ты сможешь делать такие сумочки в Уилстоне?

– Не сумочки, Джо. Только туфли – для начала пусть будут туфли. Представь: маленькая мастерская, в которой шесть или семь девушек шьют туфли из крокодильей кожи. Много денег мне не потребуется – во всяком случае, я потрачу не больше, чем мне будет жалко потерять, если все пойдет наперекосяк. А может, и получится что-то дельное. Если все пойдет как надо и мои затраты окупятся – для города это будет польза.

– Шесть-семь девушек найдут себе работу в Уилстоне? – задумчиво спросил он. – Да они у тебя и полутора месяцев не проработают. Замуж повыходят, все до единой.

Она рассмеялась:

– Ну ничего. Я еще шесть-семь найму.

Она встала.

– Пойдем купаться. А то скоро изжаримся.

Переодевшись, они лежали в чистой серебристой воде на коралловом песке.

– Взгляни, какие синяки, – сказала она. – Это все ты, разбойник. Хорошо еще, что их никто не видит! – И, помолчав, добавила: – У меня еще есть одна задумка; смотри не утони, когда услышишь. Я хочу открыть кафе-мороженое.

– С ума сойти.

– Я ведь своим девушкам буду платить зарплату, – сказала она. – Так пусть хотя бы часть денег возвращается ко мне обратно.

Он смотрел на нее, ожидая, что она вот-вот рассмеется и скажет, что пошутила.

– Кафе-мороженое в Уилстоне? Оно за всю жизнь не окупится.

– Ты еще не понял, что я имею в виду, Джо, – сказала она. – Я не только про мороженое, Джо. Там будут еще и фрукты, и овощи, и разная заморозка, и дамские журналы, и косметика, и прочие вещицы, которые нужны женщинам. У меня на примете есть одна хорошенькая девушка, которая приедет и поможет мне; ее зовут Роза Сойер, и она живет в Алис-Спрингсе.

– Ну, если у тебя за прилавком будет стоять хорошенькая девушка, то женщин в своем магазине не жди, – проговорил он. – Зато туда будут валом валить рингеры.

– Да на здоровье, – сказала она, – лишь бы они мороженое покупали.

Она повернулась к нему:

– Джо, а ты когда-нибудь ездил в Алис-Спрингс в воскресенье?

Он покачал головой:

– Что-то не припомню. Если только до войны.

– Хочешь, скажу почему? – спросила она. – Да потому что по воскресеньям там все пивные закрыты.

– Точно, – ухмыльнулся он.

– Так вот, в воскресенье и в Уилстоне пивная тоже закрыта.

– Бар закрыт, – сказал он. – Но матушка Коннор, если что, всегда с заднего крыльца нальет.

Она перевернулась в воде.

– Вот я пожалуюсь сержанту Хайнесу. Смотри, Джо, в Алисе в кафе-мороженом больше всего народу – в воскресенье. Все мужчины, которые в будни как пришитые сидели в баре, в воскресенье ведут своих жен и детей в кафе и покупают для них кока-колу и содовую с мороженым. В этом кафе по воскресеньям просто ажиотаж какой-то.

– Может быть, – задумчиво сказал он. – Все равно по выходным заняться нечем.

Вскоре они вышли из воды и сели в тени – он боялся, что она обгорит. В тени деревьев они закурили, и он сказал:

– Все это, про что ты рассказываешь, стоит чертову уйму денег. Я думаю, фунтов тысячи три-четыре, не меньше.

– А у меня есть, – сказала она.

Он повернулся к ней.

– Мистер Стрэхен говорил мне, что ты теперь состоятельная женщина, – сказал он негромко. – Я, было, занервничал, а потом вроде привык к этой мысли. Сколько у тебя сейчас? Если это секрет, то лучше не говори. Просто, если я буду знать, о какой сумме идет речь, мне будет проще тебе помочь.

– Да ладно тебе, – сказала она. После прошлой ночи между ними не могло быть секретов. – Мистер Стрэхен сказал, у меня что-то около пятидесяти трех тысяч фунтов. Правда, они сейчас под опекой – пока мне не стукнет тридцать пять. Если я хочу что-то потратить, то должна сперва спросить разрешения.

– Ничего себе!

– Много денег, правда? Может, это даже и хорошо, что они под опекой, потому что я никак не могу представить, куда бы я дела такую кучу. А Ноэл – он очень славный. – Она помолчала и потом продолжила: – Мне хочется пустить их на что-то полезное. В настоящем бизнесе я полный профан. Единственное, в чем я разбираюсь, – это в том, что делают «Пак энд Леви». Думаю, если бы мы открыли такую мастерскую и магазинчик, где женщины могли бы что-то себе купить, – в общем, даже если они и не принесут большой прибыли, все равно это будет правильное вложение денег, и такому месту, как Уилстон, оно пойдет на пользу.

Он привлек ее к себе и поцеловал.

– Есть еще кое-что, Джо, – сказала она. – Я точно не могу сказать, но у меня ощущение, что тут дело не только в том, чтобы девчонок обеспечить работой. Вот ты сказал, что рингеры уезжают из Страны Залива, а мужчин никого не заманишь работать в глушь. Конечно, если нет девушек, что им там за интерес! А девушки уезжают, потому что не могут найти работу. И скольким девушкам я дам работу, на стольких мужчин ты сможешь рассчитывать в своем Мидхерсте – я думаю так! Ты со мной согласен?

– Кто его знает. – Он вглядывался в размытые синие очертания плато на горизонте. – Девушек, пожалуй, должно поприбавиться. Одному в глуши уж больно плохо.

Ее пронзило острое ощущение одиночества. Долгие тоскливые вечера. В глуши не прожить без собаки. Она вспомнила тонкое умное лицо Эдди Пейджа, управляющего в Карлайле. Его жену из местных, которая по-английски ни писать, ни даже говорить не умеет. И обернулась к Джо с мгновенным пониманием и сочувствием.

– Какой я ужасный поросенок, что просила тебя подождать.

Он сжал ее руку.

– Но мне все-таки хочется начать свое дело прежде, чем мы поженимся, Джо. – Она улыбнулась ему. – Ты вон какой быстрый. Глазом не успеешь моргнуть, как дети пойдут.

Он ухмыльнулся:

– Ладно, не буду тебя торопить.

– Я тоже хочу детей, Джо. – Она придвинулась к нему и поцеловала. – Но, если мы поженимся сейчас, у меня будет только полгода для того, чтобы поставить бизнес на ноги, а потом моя голова будет забита совсем другим. Когда вы сгоняете скот, Джо?

– После дождей. Они в этом году запоздали, поэтому будем сгонять в марте, а так обычно в середине февраля получается.

– А много времени это занимает?

– Недели три, месяц. Потом клеймим скот и гоним его вниз по Джулия-Крик.

– Может быть, после этого и поженимся? Скажем, в начале апреля.

– Давай!

– Выходит, у меня почти целый год на то, чтобы раскрутить свое дело и потом спокойно оставить его на месяц-другой, если родится ребенок, – задумчиво сказала она. – Я считаю, времени достаточно. А если без меня за месяц все загнется, закроем эту лавочку, да и дело с концом.

– Я, если что, всегда тебя подменю.

– Будешь подавать мороженое и показывать барышням помаду? – рассмеялась она. – Нет, Джо, я не смогу тебя об этом просить.

– Джим и без меня может отогнать скот до Джулия-Крик, – сказал он, обдумывая план действий, – а мы бы с тобой как раз в это время свадьбу сыграли. Пошлю с ним Бурневилля и еще кого-нибудь из бунгов. А мы потом сядем на грузовик и их догоним; я как раз помогу погрузить стадо на поезд. Получится у нас навроде свадебного путешествия.

– Мне нравится эта идея, – улыбнулась она. Он тоже расплылся в улыбке. – Скажи, а там, в Джулия-Крик, есть чем заняться, кроме как пить пиво?

– Бог мой, – сказал он, – да в Джулия-Крик полно интересных занятий.

– Например?

– Например, распихать по вагонам полторы тысячи коров, – ухмыльнулся он. – Немногим английским девушкам выпадает шанс провести так свой медовый месяц.

Они пошли переодеться к ланчу, а после ланча он сказал:

– Что до выделки и дубления шкур, так я не советую тебе этим заниматься.

Для девушек это слишком грязная, неподходящая работа, сказал он, да и мужчин в Уилстоне нет таких, кто бы за это взялся; одним словом – плохая идея. А вот в Кернсе есть сыромятня, и они выделают любую шкуру, которую Джин им пришлет.

– Ее держит парень по фамилии Гордон. В прошлом году он был у нас в Стране Залива, – сказал Джо. – Если хочешь, можно завтра сходить и встретиться с ним.

– Как думаешь, у него есть белая лайковая кожа?

– Наверняка. А нет, так найдет где-нибудь.

Он знал, как управлять станцией, и мог дать ей прекрасные советы по устройству мастерской.

– Я бы сделал ее хорошей и большой, – сказал он. – Перевозить лес в Уилстон стоит больших денег.

С минуту он молчал, потом сказал:

– Если все пойдет нормально, в Уилстон переедут три новые девушки: ты, и эта Роза Сойер, и твоя Агги Топ. Почему бы тебе не сделать мастерскую чуть больше – сзади пристроить три жилые комнаты с отдельным входом? Тогда не придется жить в гостинице, да и вам самим будет удобнее. А если бизнес пойдет хорошо, сломаешь стену и объединишь все помещения в одно.

На самом деле, хорошая идея, подумала она.

После ланча они взяли бумагу с карандашом и записали все важное, что нужно будет не забыть сделать в Кернсе. Потом разошлись каждый в свой домик и прилегли подремать, пока не станет прохладнее.

Она проснулась оттого, что Джо выкликал ее с улицы.

– Уже почти пять, – звал он, – пошли купаться!

Она быстро отдернула полог.

– Подожди минутку, я сейчас! Ты ведь ко мне не заглядывал?

– За кого ты меня принимаешь!

– Ладно, я тебе верю.

Она снова задернула полог, переоделась в купальный костюм и вышла на берег. Лежа рядом с Джо на песке в теплой серебристо-голубой воде, она спросила:

– Как ты думаешь, мы должны обручиться, с кольцом, ну и всем, что полагается?

– А тебе это нужно?

Она помотала головой.

– Я подумала: вдруг это волнует тебя. А я-то и так знаю, что мы в начале апреля поженимся.

Он заулыбался.

– А пока, мне кажется, нам ни к чему официальная помолвка. – Она повернулась к нему: – Видишь ли, мне в Уилстоне предстоит заниматься разными необычными вещами, уилстонцы даже могут решить, что я чокнутая. Возможно, я такая и есть, потому что без ошибок мне не обойтись. Я не хочу, чтобы ты в это впутывался только потому, что мы обручились. Лучше тебе пока держаться в стороне.

– Так это же хорошо, если люди будут знать, что я тебя поддерживаю во всем, что бы ты ни делала?

Она улыбнулась, перевернулась в воде и поцеловала его.

– Ты весь соленый. Будет не очень хорошо, если каждую субботу в баре ты будешь затевать драку, потому что кто-то высказался про твою невесту. – Он ухмыльнулся. – А они будут высказываться, ты же понимаешь. Они ведь будут сперва думать, что я так, пустышка.

Вскоре они вышли из воды и сели в тени деревьев, не переставая обсуждать свое будущее.

– Джо, – вдруг спросила она, – а что же мне делать, если в мое кафе-мороженое зайдет бунг и попросит содовой? Ну, скотовод из местных? Я должна его обслужить или для них строят отдельные магазины?

Он почесал голову.

– Да не, в Уилстоне такого не случится. Они все ходят в лавку Билла Данкана. А где за стойкой стоит белая девушка – они туда и не сунутся.

– Тогда придется устроить для них отдельный зал, – твердо сказала она, – и с черной продавщицей. Ведь их так много, Джо, – мы не должны их отбрасывать. У нас будет два зала, а между ними – холодильники и кухня. – Указательным пальцем она начертила на белом песке маленький чертеж. – Вот так, смотри.

– Ну ты даешь, – сказал он. – Весь Уилстон на уши встанет.

– Я знаю, – ответила она. – Поэтому я и хочу отказаться от помолвки и сразу пожениться.

Перед сном, стоя у домиков, они поцеловались.

– В Уилстоне, – сказала она, – мы уже себе не сможем этого позволить. Знаешь, Грин-Айленд я до конца жизни не забуду.

– Возьмем да вернемся сюда в апреле, – ухмыльнулся он. – Перед тем как ехать в Джулия-Крик.

На следующее утро за ними на моторной лодке приплыл Эрни, и еще не настал полдень, а они уже были в Кернсе. Они отнесли свои сумки в отель и отправились прямиком в сыромятню к мистеру Гордону, где и провели целый час, обсуждая достоинства крокодильих шкур и других материалов для обуви. Идею делать подкладку из лайки он сразу отмел.

– Все, что делается из лайки, мы сделаем для вас из шкуры валлаби, – сказал он. – В шкурах валлаби недостатка нет, и они так же хороши, как и лайка, – хоть структуру возьмите, хоть внешний вид, да и отбеливать и лощить их можно точно так же.

Харман договорился, что со следующим грузовиком отправит в Кернс на пробу полдюжины шкур.

– И нам будет польза, если этих валлаби будет поменьше, – сказал он. – Они травы съедают чертову уйму. На станции перебор уже с этими валлаби.

Весь день они делали разные покупки и, взяв билеты на утренний самолет до Уилстона, только под вечер, уставшие, вернулись в отель.

– Раз я уезжаю из Кернса, – сказала Джин, – мне нужно сделать еще кое-что. Я должна написать Ноэлу Стрэхену и рассказать ему обо всем.

После чая она сидела на веранде, в тепле и благоухании квинслендского приморского лета, и писала мне письмо. Рядом с ней Джо Харман тихо покуривал свою сигаретку.

Она по-прежнему была очень пунктуальна с перепиской, писала мне каждую неделю. Это письмо я получил от нее в начале ноября; я хорошо это запомнил. Стояло туманное, смурное утро; шел не то мелкий дождь, не то какая-то изморось. Перед завтраком мне даже пришлось зажечь свет, а дворцовые конюшни через дорогу было едва видно. По улице шуршали мокрые и грязные такси.

Вышло длинное письмо; девушка, переполненная счастьем, рассказывала мне о своей любви. Конечно, я очень обрадовался таким новостям. Я прочитал это письмо за завтраком, потом еще раз, потом и третий. Когда я наконец оторвался от него, мой кофе стал холодным, а яичница на тарелке подернулась пленкой застывшего жира, но я до того был поглощен новостями, что мне уже и есть-то не хотелось. Я пошел в спальню, чтобы взять туфли и пальто и идти уже в контору, открыл гардероб и вдруг увидел ее ботинки с коньками – она оставила мне их на хранение до тех пор, пока не вернется. Старый дурак, пронеслось у меня в голове, да ведь она никогда за ними не вернется. Она вообще никогда не вернется в Англию.

Я пошел в прихожую, и тут как раз из столовой вышла домработница – она убирала в квартире.

– У меня хорошие новости, миссис Чамберс, – сказал я. – Помните мисс Паджет, она иногда бывала у меня? Так вот она обручилась. Собирается выйти замуж за австралийца; они сейчас в Квинсленде.

– О, как хорошо, – ответила она. – Очень приятная девушка эта мисс Паджет.

– Вот именно, – повторил я, – очень приятная девушка.

– Вы что-то ничего не поели, – сказала она. – Вы в порядке?

– Да, все хорошо, спасибо, миссис Чамберс, – ответил я. – Просто пока есть не хочется.

На улице было холодно и сыро – обычное желтоватое туманное утро, такое промозглое, что все время тянет прокашляться. Не торопясь, я шел в контору, а в мыслях моих сменяли друг друга валлаби и смеющиеся черные скотники, синяя вода поверх белого кораллового песка, Джин Паджет и ее хлопоты с саронгом, который только и приходится носить в жарком климате. Вдруг я услышал ужасный визг и сразу же получил такой удар в правый бок, что потерял равновесие и упал. Оказалось, я в самом центре Пэлл-Мэлл, и вокруг меня туда-сюда шныряют такси. Это я уже потом сообразил – когда услышал, как побледневший шофер говорит мне:

– Ну слава тебе господи. Ставьте богу свечку, что живы остались.

– Простите, – сказал я. – Что-то я и сам не пойму, куда иду.

– Давайте уходите с проезжей части, – сердито сказал он. – Можно уж и поосторожнее быть, в вашем-то возрасте. Сильно я вас задел?

Вокруг уже начали толпиться зеваки.

– Да нет, только руку. – Я подвигал ею: она была в порядке. – Ничего страшного!

– Вам чертовски повезло. Вперед смотрите, куда идете, – сказал он, надавил на газ и умчался вперед на своем такси. А я пошел к себе в контору.

Секретарша, как всегда, принесла мне почту, но я отложил ее, чтобы вновь вернуться к тому письму, что лежало в моем нагрудном кармане. В то утро у меня был один клиент или два – я даже не заметил; и, вероятно, как обычно, я дал им несколько полезных советов – но мысли мои витали в двенадцати тысячах миль отсюда. Лестер Робинсон за какой-то надобностью зашел ко мне, и я сказал ему:

– Помните девицу Паджет? Наследница Макфаддена. Она обручилась и выходит замуж за австралийца. Он, кажется, очень неплохой парень.

Он хмыкнул:

– Я уж забыл про нее. И что, это отменяет нашу опеку?

– Нет, – ответил я. – Так и будем ее опекать. Пока ей тридцать пять не исполнится.

– Вот жалость, – сказал он. – Одни заботы вам с этой опекой. Вы, поди, рады будете несказанно, когда она закончится.

– Да там, на самом деле, нет особых забот, – ответил я. К концу дня я, пожалуй, уже знал ее письмо наизусть, даром что писано оно было на восьми четвертушках; и все-таки я захватил его с собой в клуб. В баре я взял стакан хереса и стал рассказывать Муру о помолвке Джин – он ведь знал кое-что из ее истории; а после обеда мы вчетвером – Деннисон, Стрикленд, Каллахан и я, – как обычно, сыграли пару робберов в бридж, ну им я тоже рассказал про Джин. В одиннадцать вечера я встал из-за стола и прошел в библиотеку, чтобы перед уходом выкурить последнюю сигарету. В большом зале не было никого, кроме Райта – того самого, который служил в малайской полиции и знал про Джин. Я опустился на стул рядом с ним и спросил:

– Помните ту девушку, Джин Паджет? Я как-то рассказывал вам о ней.

– Да, помню, – улыбнулся он.

– Так вот, она обручилась, – сказал я. – С управляющим скотоводческой станции в Северном Квинсленде.

– В самом деле? – сказал он. – И что он собой представляет?

– Я знаком с ним, – ответил я. – Он очень хороший парень. А она в него ужасно влюблена. Я думаю, они будут счастливы.

– Она побывает в Англии перед свадьбой? – спросил он.

Я смотрел на ряды книг, идущие вдоль стен, на золоченую резьбу в углу под потолком.

– Нет, – сказал я. – Не думаю, что она вообще когда-нибудь приедет в Англию.

Он молчал.

– Слишком уж далеко этот Квинсленд, – сказал я. – Думаю, теперь она свою жизнь будет там обустраивать.

Повисло долгое молчание.

– Незачем ей теперь в Англию приезжать, – наконец сказал я. – Никакого резона нет. Ее здесь ничто не держит.

То, что он мне сказал после этого, показалось какой-то глупостью. Он-то решил, что все нормально, но на самом деле это была полнейшая ерунда. Я встал, распрощался с ним, отправился в свою темную пустую квартиру и долго еще после этого старался его не видеть. Той осенью мне исполнилось семьдесят три года; даже ее дедушка был бы моложе, чем я. И уж совершенно точно я не мог быть в нее влюблен.

В ноябре и декабре Джин трудилась усерднее, чем когда-либо в своей жизни.

Не прошло и двух недель, как к ней в Уилстон приехала Роза Сойер, а в начале ноября на корабле прибыла Агги Топ. Я попросил мистера Пака, чтобы перед отъездом Агги зашла ко мне. Она оказалась сухой, весьма чопорной особой, но я понял, что Пак не ошибся: если кто-то и мог заставить девушек работать, так только такая, как она. Я передал ей билет и лист, на котором была напечатана инструкция, как добраться самолетом из Сиднея в Уилстон, а потом мы поговорили о ее новой работе.

– Жизнь там первобытная, – сказал я. – Жизнь первобытная, очень жарко, а мисс Паджет предстоит начать все практически с нуля. Денег у нее достаточно, но вам все равно придется тяжело. Понимаете меня, миссис Топ?

– Я получила пару писем от мисс Паджет, – сказала она, – и она прислала мне фотографию этого городка, его главную улицу. Не слишком шикарно выглядит, должна признаться.

– Но вы ведь рады туда поехать, верно?

– Я бывала в местах и похуже, – ответила она. – И потом, все равно это только на год. Да и мисс Паджет мне всегда нравилась.

Мне требовалось еще кое-что обсудить с Агги Топ. Джин очень заботило, сможет ли она достать кондиционер – это устройство размером с небольшой холодильник должно было стоять в комнате, забирать в себя горячий воздух и выпускать холодный; она считала, что его обязательно нужно поставить – тогда бы у девушек, которые работают с тонкой обувной кожей и размечают ее, руки всегда оставались сухими. Достать кондиционер в Австралии было невозможно, и Джин послала мне телеграмму; я нашел фирму, которая их производит, и, затратив много сил и немножко денег на благодарности, выбил для себя один. Дерек Харрис мне помог, он всегда преуспевал в таких переговорах. Сейчас кондиционер стоял у меня в офисе, внизу под лестницей. Я показал его миссис Топ и договорился, что она возьмет его с собой в Сидней. Перевезти его на пароходе от Сиднея до Кернса и Уилстона было весьма недешево, но я рассудил, что там как раз начнется самая жара, а значит, расходы себя оправдают.

Это было самое значительное поручение из тех, что давала мне Джин, и мой главный вклад в предприятие; выполнять остальные ее просьбы сложности не составляло. Агги Топ, в свою очередь, набрала у «Пак энд Леви» всяких полезных вещей: три ее чемодана были набиты инструментами, колодками, шаблонами и тому подобным; все это добро стоило Джин около ста сорока шести фунтов – я потом оплачивал от ее лица этот счет.

В тот же день, как Джин вернулась в Уилстон, затеяли строительство; Джо Харман помог ей. В магазине плотника Тима Уилана, среди гробов, они вместе с хозяином и его двумя сыновьями устроили совещание; в Кернсе уже были заказаны два грузовика пиломатериалов. Мужчины кто стоял, кто сидел на корточках по рингерской моде; на полу лежали листы бумаги с набросанным планом строительства. В первую очередь предстояло построить мастерскую с тремя спальнями в пристройке; затем рядышком – кафе-мороженое; между ними планировалось устроить свободное помещение, которое позволило бы расширить или мастерскую, или кафе. Со свободной землей в Уилстоне проблем не было.

Вскоре Тим Уилан уже искал городского мэра, мистера Картера, чтобы тот утвердил план нового строения и сдал в аренду участок на главной улице.

– О чем вы, парни? – сказал мистер Картер задумчиво. – Тут в тысяча девятьсот пятом году дома в ряд стояли, я сам фотографию видел. Но не припомню, чтобы хоть кто-нибудь вносил арендную плату за землю.

Джин все-таки хотела, чтобы арендная плата начислялась. Дело усложнялось еще и тем, что земля не была размечена на участки.

– Тут просто городской район, – сказал мистер Картер. – Вы же не можете взять в аренду весь район. Давайте лучше так. Если вы собрались настоящее здание возводить, платите шиллинг в год за каждые десять футов фасада. А если тут курятник устроите или что-нибудь наподобие этого – тогда с вас пять шиллингов. Сами понимаете – здесь ведь главная улица!

Для заключения договора они перешли в гостиничный бар. Джин, со стаканом лимонада в руках, села снаружи на ступеньке: уилстонская леди не могла повести себя иначе.

Через неделю она отправилась на самолете в Кернс и в этот же день с пересадкой – в Брисбен. Там она пробыла трое суток и вернулась в Кернс, заказав электрическую генераторную установку, огромный холодильник, две морозильные камеры, прилавок из нержавеющей стали, восемь столиков со стеклянной поверхностью, тридцать два стула, две раковины и прочие вещи для магазина: мелкие отделочные детали, стаканы, тарелки, столовые приборы, еще кое-какую обстановку, а также разное электрооборудование и кабель. Ей удалось добиться того, чтобы все это имущество упаковали в ящики и доставили в Форсайт; а в Кернсе договорилась, что грузовым автотранспортом все перевезут из Форсайта в Уилстон. Я сделал необходимые распоряжения, так что расходы она могла оплатить наличными.

В Кернсе она пробыла неделю и за это время заказала нужные продукты для кафе-мороженого. Деревянные здания строятся очень быстро; вернувшись в Уилстон через девять дней, она увидела, что уже готов каркас мастерской. Экая невидаль, изумлялись старики, глядя на стройку и думая о сумасшедшей английской девице: приехав в Страну Залива, она решила тачать ботинки здесь, а продавать их в Англии. Уилстонцы были слишком добродушны, чтобы отпускать едкие замечания в адрес Джин или хохотать над ней, но начинаниям ее они явно не доверяли. И первые недели она чувствовала себя одинокой.

Почти сразу после приезда, в воскресенье – на стройке был как раз выходной, – она отправилась в Мидхерст. Еще только рассвело, когда на своем большом грузовике за ней приехал Джо Харман; она как раз успела позавтракать. Едва выехав из города, они остановились, и минут пять не могли нацеловаться и наговориться.

Потом отдышались и поехали дальше. Джин и раньше слыхала, что дорог с твердым покрытием здесь не сыскать, но за город до сей поры еще не выезжала. Очень скоро она поняла: где проезжает автомобиль, там и трасса. Покрытая тонкими кисточками выжженной травы, земля вся высохла под летним зноем. Местность была лесистая, то там то сям росли длинные – футов двадцать-тридцать – тонкие кривоватые эвкалипты. Стояли эти деревья достаточно далеко друг от друга, так что автомобиль или грузовик спокойно между ними проезжал. Так они и продвигались; когда впереди оказывался размытый или изрытый другими машинами участок, шофер волен был объехать это место или выбрать другой путь. В любом случае все водители соблюдали примерно одно направление, собираясь около брода, а переехав ручей, который сейчас стоял сухой и каменистый, разъезжались веером кому куда надо.

Миль через двадцать она вдруг увидела с полдюжины коров. Грузовик подскакивал и подлетал на кочках; напуганные ревом мотора, в дикой панике коровы разбежались. Она спросила Джо, чем коровы сыты в такой пустыне – земля казалась ей совершенно голой.

– Обходятся, – ответил он. – Не поверишь, еды тут для них – полно. Вон там на кочках какая-то сухая трава – это же для них как сено.

Видно, где-то недалеко отсюда, сказал он, есть маленькое озерко.

– Дальше чем мили за три – за четыре они от воды никогда не отходят. Вот лошади – другое дело, их и за двадцать миль можно встретить.

Вдруг она ахнула – три коричневых пушистых зверька скакали от них прочь.

– Ох, Джо, кенгуру!

– Валлаби, – поправил он. – Рушки здесь не водятся.

Она зачарованно проводила глазами быстрых зверьков.

– А чем отличаются валлаби и кенгуру, Джо?

– Валлаби поменьше, – ответил он. – Кенгуру, здоровый самец, шесть футов в высоту, а валлаби не больше четырех. У кенгуру морда похожа на оленя, а у валлаби – на кролика или на крысу. У меня в усадьбе живет маленький валлаби, я тебе покажу.

– Прямо дикий?

– Сейчас он ручной, а подрастет, станет дикий; убежит к своим друзьям.

Джо рассказал ей, что, когда они охотились на валлаби, чтобы послать ей в Кернс образцы шкур, он пристрелил самку, которая была с детенышем; и чтобы не оставлять беззащитное существо на верную погибель, взял его к себе домой, и теперь маленький валлаби живет в усадьбе.

– Я люблю, когда валлаби рядом с домом пасется, – сказал он.

Вскоре они подъехали к Мидхерсту. Грузовик остановился перед железными воротами; влево и вправо от них тянулась проволочная изгородь. Проволоку привязали к деревьям, а там, где их не было, к столбам. Дорога за воротами больше походила на настоящую. Джин вылезла из грузовика и открыла ворота, машина проехала.

– Это наш домашний загон, – сказал Джо. – Для лошадей в основном.

Возле деревьев, обмахиваясь длинными черными хвостами, паслись тощие кони.

– У меня возле дома примерно так же три квадратные мили огорожены.

Дорога повернула, и Джин увидела усадьбу Мидхерста. На невысоком холме над излучиной ручья красиво расположился дом; русло наполовину пересохло, но местами еще стояла вода.

– Ты учти, сейчас самый сухой сезон, – сказал он; и она поняла его беспокойство. – Зимой, ей-богу, это чудесная речка. Да и в такую сушь, как сейчас, в ней всегда остается вода.

Усадьба представляла собой весьма большой дом, поднятый на столбах высоко над землей; чтобы зайти на веранду и на первый этаж, пришлось бы подняться по восьмифутовой лестнице. Деревянный дом был покрыт неизменно железной крышей. Четыре комнаты – три спальни и гостиную – со всех сторон окружала веранда глубиной в двенадцать футов. По краю веранды стояло множество горшков с папоротниками и самой разной зеленью; прямые солнечные лучи тонули в листьях. С одного конца дома была пристроена кухня, а с другого – ванная. Туалетом служила маленькая хибарка над выгребной ямой, стоявшая поодаль от дома. Жизнь обитателей дома, как видно, в основном протекала на веранде, а комнаты по большей части пустовали; на веранде, под москитной сеткой, стояла кровать Джо, а рядом – несколько тростниковых кресел и обеденный стол со стульями. На балке висел большой брезентовый мешок с водой – на сквозняке она становилась прохладней, а рядом с ним за веревочку привязали эмалированную кружку.

Грузовик подкатил к ступенькам, и пять или шесть собак приветствовали Джо громким лаем. Он отпихнул их; одна из собак была очень крупная, серо-желтого цвета – Джин никогда раньше таких не видала.

– Это Лили, – нежно сказал он. – Щенков принесла – шикарных!

Он провел Джин на прохладную веранду.

– Какие они хорошенькие, Джо! – обернувшись, сказала она.

– Тебе нравятся?

Вокруг них кувыркались, припадали к полу, тыкались мордочками необычные серо-желтые щенята. Подальше, стоя на задних лапках, выглядывал из-за стула какой-то небольшой зверек. Джо брал щенков и одного за другим клал в угол веранды, отгороженный сеткой из тонкой проволоки.

– Я их утром выпустил, перед тем как к тебе поехать, – сказал Джо. – Они скоро подрастут и будут прямо во дворе гулять.

– Джо, а кто ухаживает за всеми этими растениями? Неужели ты сам?

– Не, – помотал он головой. – Раньше миссис Спирс за ними ухаживала, когда здесь жила; потом я немножко. А сейчас туземки их поливают, утром и вечером.

Он рассказал ей, что неподалеку живут три местные женщины, замужем за скотниками; они убирают в доме и что-нибудь готовят.

– Где-то здесь детеныш был. – Джо огляделся вокруг. Небольшой валлаби обнаружился на другой стороне дома; он лениво прыгал вдоль веранды. Зверек походил на кенгуру, только маленького, восемнадцать дюймов высотой, и совсем не боялся людей. Джин протянула ему руку, и он принялся покусывать ее за пальцы.

– А чем ты его кормишь, Джо?

– Хлебом и молоком, ему этого хватает.

– А щенята его не достают?

– Бегают за ним; но он, если что, и пнуть их может. Взрослые валлаби способны даже убить собаку. Как ударят – и готово.

Он смотрел, как она ласкает маленького зверька, и любовался ею.

– Они такие забавные, – сказал он. – Сейчас хорошо друг с дружкой ладят. Потом все подрастут, начнут враждовать, и валлаби убежит в буш.

Полная туземка средних лет – просто какое-то черное страшилище! – стала накрывать на стол; принесла две тарелки с неизбежным стейком, покрытым парой яиц, и чайник крепкого чая. Джин к тому времени уже познакомилась с традиционным завтраком, как его понимают в глуши; но этот стейк был самым жестким из всех. Она подумала, что, как только она с ним разделается, надо будет заглянуть на кухню. Но все-таки стейк ее победил; она откинулась на спинку стула и рассмеялась:

– Прости, Джо. Это, наверное, оттого, что я англичанка.

– Возьми себе еще яичницы, – забеспокоился он. – Ты же почти ничего не съела.

– Я умяла в шесть раз больше своего обычного завтрака в Англии, Джо. А кто это все приготовил?

– Это Палмолив, сегодня ее смена. Мари готовит гораздо лучше, но у нее сегодня выходной.

– А кто эти женщины?

– У меня есть скотник, его зовут Муншайн, – ответил он. – Палмолив – это его бабенка. И еще есть один местный, Бурневиль, отличный парень. Его бабенку зовут Мари. Мари вкусно готовит, хорошо.

– Скажи мне, Джо, – спросила Джин, – у тебя тут никогда не было несварения желудка?

– Ну, бывает иногда, – ухмыльнулся он. – Но не очень часто, так – время от времени.

– Ты не будешь против, если я наведу на кухне свои порядки? Ну, когда сюда перееду.

– Только сама за кастрюли не хватайся, пожалуйста, – сказал он.

– Ты не хочешь, чтобы я тебе готовила?

Он замотал головой.

– Я просто хочу, чтобы ты занималась тем, что тебе интересно, ну обувью там, кафе-мороженым и всяким таким.

Она тронула его за руку:

– Мне еще и тобой интересно заниматься.

Когда жара спала, он захотел показать ей приусадебное хозяйство. Земля Мидхерста тянулась на тысячу квадратных миль, но даже на английской ферме в четыреста акров и то обычно больше построек. Здесь, кроме главного дома, разместились всего три-четыре домишки для скотников, каждый в пару комнат. А еще два небольших барака для белых и черных рингеров. Еще имелся гараж для грузовиков, где, помимо всего прочего, были свалены запчасти. Стояла конюшня на шесть лошадей, правда пустая, с закутком, где хранились седла, и помещением для мясника. Еще стоял дизель-генератор, который качал воду из ручья. Вот и все.

– Ты ездишь на лошади? – вдруг спросил он.

Она помотала головой:

– Боюсь, что нет, Джо. В Англии простые люди не ездят верхом.

– Ох-ох-ох, – сказал он. – Лучше бы тебе уметь это делать.

– Но я ведь могу научиться?

– Точно.

Он заложил пальцы в рот и пронзительно свистнул; из окна однокомнатного домика высунулась черная голова.

– Бурневиль, – крикнул он. – Выходи и оседлай мне Тетушку и Робина. Сейчас я приду и тебе помогу.

Он повернулся к Джин и оглядел ее хлопковое платье.

– Я только сомневаюсь насчет твоего наряда. Может, наденешь мои штаны? Или не стоит?

– Ох, Джо, – рассмеялась она, – да я ведь ими два раза обернусь.

– Ну, я не всегда был такой толстый, как сейчас, – сказал он. – У меня есть одна пара, я их носил до войны, а сейчас в них и не влезу. Да если даже и не подойдут – ерунда какая; мы просто прокатимся на лошадях, чтобы ты хоть поняла немножко, что это такое.

Они прошли в дом, и Джо выдал ей чистую мужскую рубашку, вылинявшие штаны для верховой езды и ремень; она, смеясь, взяла вещи, ушла в пустую комнату и переоделась; потом обула еще и ботинки для верховой езды – с эластичной вставкой, на тонкой подошве, они с нее едва не сваливались. Ее вдруг охватило странное ощущение, что, одевшись целиком в его вещи, она теперь совершенно ему принадлежит. Она робко спустилась во двор; ей начало казаться, что все здесь нарочно идет к тому, чтобы лишить ее сопротивления – как в тот незабываемый день.

Он помог ей сесть на лошадь; забравшись на терпеливую Тетушку, которой уже стукнуло четырнадцать лет, Джин вдруг почувствовала себя в безопасности. Джо подогнал ей по росту стремена и показал, как правильно ставить ногу. Когда все приладили как полагается, настроение ее поднялось еще больше. Она знала кое-что о лошадях и седлах, но такого седла, которое было под ней, она никогда раньше не видела, даже на картинке. Спереди и сзади оно высоко поднималось, так что она сидела будто в гамаке. Сверху и снизу каждого ее бедра оказались большие упоры, так что выпасть из такого седла надо было постараться.

– Не поверю, что из такого седла кто-то может упасть, – сказала она.

– Ты уж, во всяком случае, не упадешь, – ответил он.

Они выехали со двора и направили лошадей вниз по дороге, к ручью; попутно Джо показывал ей, как обращаться с поводьями и как использовать каблуки. Они поднялись на милю вверх по ручью, а потом ехали по большой дуге, прямо через буш, держась как можно ближе к тени деревьев. Вдруг четыре темные тушки шарахнулись от них в кусты; Джо пояснил, что это дикие свиньи; а еще спокойная вода в ручье, покрытая кувшинками, вдруг яростно забулькала – это крокодил ушел от них на глубину. Несколько раз Джин видела, как, перепуганные лошадьми, в разные стороны скачут валлаби.

Примерно через час они вернулись к усадьбе. Всю дорогу они ехали верхом, но под жарким солнцем Джин взмокла, и ее мучила жажда. Поднявшись на веранду, она выпила несколько кружек воды, потом приняла душ и вновь облачилась в свою легкую одежду. На веранде они с Джо подкрепились стейками, хлебом и джемом – обед был точной копией завтрака, только без яиц.

– У Палмолив насчет еды не сильно много фантазии, – сконфузился он.

– Она и без того замучилась, – сказала Джин. – Вон какие у нее черные круги под глазами. Отпусти ее на сегодня, Джо. Чай я сама тебе приготовлю.

После обеда он предложил ей уйти в одну из свободных комнат и там вздремнуть; но за последние пару недель они так мало виделись, что ей было жаль тратить драгоценное время на такую ерунду, как сон.

– Давай лучше здесь посидим, – сказала она. – Мне кажется глупым сейчас идти спать.

В угол веранды, куда иногда мог задувать легкий ветерок, они притащили два плетеных шезлонга и сели так близко, что могли держаться за руки.

– Здесь не всегда так жарко, – сказал Джо; он все думал, понравится ли ей Мидхерст. – Этот зной только на пару месяцев. В январе во всю дурь хлынут дожди и станет прохладней.

– Не так уж страшна эта жара, – ответила Джин. – Я помню, в Малайе иногда было так же.

Она попросила его рассказать, чем он занимается на станции. Утром она увидела Мидхерст воочию и надеялась, что теперь лучше поймет суть.

– В это время года работы особой нет, – ответил он. – Пару раз в месяц надо проехаться по станции, посмотреть, нет ли ворюг. Кладовку едой набить. Да, еще чертова быка надо пристрелить, замучил меня напрочь.

– А что за ворюги? – спросила Джин.

– Да ворюги – которые скот крадут. В этом году что-то их немного. Это, знаешь, гуртовщики идут с Мыса вниз по Джулия-Крик и, какой скот ни встретят, в свое стадо забирают. Перебивают клеймо, конечно; хорошо хоть, полиция в Джулии не дремлет: как увидят свежее клеймо, так сразу их и отлавливают. Одного такого фокусника пару лет назад поймали, пришлось ему отсидеть полгода. С тех пор вроде их не видать. Сейчас другая забота – телятники-ловкачи.

– А это кто такие, Джо?

У Джин уже начали слипаться глаза, но она не хотела пропустить что-нибудь интересное.

– Да видишь ли, животных клеймят раз в год, а если корова отелилась уже после этого, то теленок остается не клейменым. И вот эти ловкачи сгоняют себе в стадо этих телят и увозят к себе домой, и потом поди докажи, что это твой теленок. Даже мои лучшие друзья и то этим грешат! Вот тебе и телятники-ловкачи. Конечно, скот часто сам переходит на чужую землю, потому что загородок-то нет нигде; вот на перекличке и получается путаница. Но бывали случаи, когда неклейменых телят вообще ни одного к следующей перекличке не находилось – всех ловкачи увели.

– А что, телята так и остаются на чужой земле? – спросила она. – Разве они не уходят обратно к матери?

Он непонимающе уставился на нее, потом сообразил.

– Если их не держать, так, конечно, уходят. Возвращаются в свое стадо, домой – пусть хоть пятьдесят миль им надо пройти. Но ловкачи тоже не дураки. Они на своей земле строят маленький загончик, в таком месте, куда никто и не подумает заглянуть, и загоняют туда чужих телят. А потом четыре-пять дней их не поят и не кормят – вообще ничего не дают. Телята от этого становятся как безумные и напрочь не помнят ни про мать свою, ни про стадо. Им уже ничего не надо, лишь бы дали глоток воды; совсем как люди. Потом ведут их к водопою и дают напиться вдосталь. И они уж больше от этого водопоя по нескольку месяцев не отходят. Забывают все на свете, теперь у них здесь дом родной.

Ее глаза закрылись, она спала. Когда она проснулось, солнце уже было ниже, Джо куда-то ушел. Она встала, умыла в ванной лицо и выглянула наружу – он копался в двигателе грузовика. Она привела себя в порядок, взглянула на часы и пошла посмотреть, что там с кухней.

Убогая – другого слова не придумаешь, подумала Джин. Снаружи кухни была устроена дровяная плита, а внутри – масляная печка, вот и все оснащение. Еще стоял маленький холодильник на керосине. Все приготовленное заранее мясо хранилось в ящике из проволочной сетки; мух внутри ящика оказалось столько же, сколько и снаружи. Ложки-поварешки, старые, чумазые, – все наперечет; короче – это была не кухня, а страшный сон. Лучше всего поджечь эту кухню, подумала Джин, да устроить новую, жалко только – дом сгорит. В буфете, впрочем, она нашла небольшой запас муки, соли и мыла.

Она поставила чайник на плиту и огляделась – что бы еще приготовить, лишь бы не мясо? В Мидхерсте не было недостатка в яйцах, и еще она нашла кусок давнишнего сыра; она спустилась посоветоваться с Джо, а когда вернулась, приготовила из восьми яиц омлет с сыром. А Джо помыл руки и смотрел на нее, как она готовит, а потом сказал:

– Ничего себе. Где это ты научилась готовить?

– В Илинге, – ответила она; и вдруг ей показалось это все так далеко: серое небо, красные большие автобусы, гул метро. – У меня там была маленькая кухонька с электроплитой. Я всегда себе готовила ужин из двух блюд.

Он неловко ухмыльнулся:

– Боюсь, здесь, в глуши, много электроплит не найдешь.

– Я знаю, Джо. – Она дотронулась до его руки. – Но тут тоже можно все устроить так, чтобы было удобно.

Они пили чай и разговаривали про кухню и про дом.

– Только кухню надо переделать, – сказала она, – все остальное просто чудесно.

– Ты не успеешь приехать, как я в доме туалет сделаю, – пообещал он. – Мне-то тут все кажется таким, как и должно быть, а ты к этому не привыкла.

Она рассмеялась.

– Я не против, только не забудь положить туда пачку «Сатердей Ивнинг Пост».

Он ухмыльнулся, но она поняла, что и он не прочь что-то поменять.

– Кое-где, я знаю, септики ставят и все такое, – сказал он. – В Огастесе поставили, когда герцога с герцогиней ждали. Я думаю, нам тоже что-то вроде этого нужно сделать.

Солнце садилось, они пили на веранде чай и смотрели на ручей и на буш, покуривая и тихо переговариваясь.

– Что ты делаешь на следующей неделе, Джо? – спросила она. – Ты приедешь в город?

Он кивнул:

– Я приеду в четверг, самое позднее – в пятницу. Я завтра собираюсь к верхнему краю съездить, на пару дней, посмотреть, что там да как.

– Присмотреть за телятами? – улыбнулась она.

– Ну да, – ухмыльнулся он. – Сейчас это трудновато делать: в такую сушь следы плохо видно. Ну да ничего, здесь на станции парень один живет, его зовут Наггет; он шикарный следопыт, я его с собой возьму. А то у меня такое чувство, что Дон Кертис – он со станции Уиндермир – уже глаз на моих телят положил.

– А что вы сделаете, если увидите следы? Они ведь могут вести в разные стороны.

– Пойдем по ним, найдем телят да и пригоним обратно. С Доном, надеюсь, не встретимся.

Часов в девять вечера Джо привез Джин обратно в Уилстон; не доехав до города, они остановились, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи – ну так, как они обычно это делали. Она прилегла к нему на плечо, а он обнял ее; шелестел буш, квакали лягушки, стрекотали сверчки и пела какая-то ночная птица.

– В каком чудесном месте ты живешь, Джо, – сказала она. – Только кухню надо исправить. Ты не думай, мне тут понравится.

Он поцеловал ее.

– К твоему переезду все уже будет готово.

– В апреле, – сказала она. – В начале апреля.

В начале декабря, дня через три-четыре после того, как приехала Агги Топ, Джин открыла свою обувную мастерскую. В ней начали работать пять девушек: Джуди Смолл со своей подругой Лоис Стрэнг, Энни – ее фигура уже начала портиться, и ее уволили из гостиницы – и еще две пятнадцатилетних девчонки, которые недавно окончили школу. Чтобы девушки выглядели опрятней, а еще для того, чтобы подчеркнуть их новый статус, Джин выдала им зеленые форменные халаты и повесила на стену зеркало, чтобы они могли на себя полюбоваться.

Младшие девушки с первых дней работали лучше остальных. Прямо после школы, они еще не отвыкли от работы по часам. Девушкам постарше, кто окончил школу давно или никогда в нее не хаживал, быстро надоедала монотонная работа. Чтоб им было не так скучно, Джин заказала в Кернсе патефон с автоматической сменой пластинок и подписалась на новые записи; музыка произвела в Уилстоне фурор, но старшие девушки стали работать ненамного лучше. Главной приманкой в мастерской оставался кондиционер.

Девушкам нравилось работать в основном из-за кондиционера. Стоял страшный зной, в полдень на улице было между ста и ста десятью градусами[15], а в мастерской, чтобы у девушек оставались сухие руки, Джин поддерживала температуру около семидесяти[16]. Работа обещала девушкам передышку от жары, приятную музыку, новые зеленые халатики, а в конце недели – звон монет в кармане. Сперва мастерская была так популярна, что Джин с легкостью могла нанять столько работниц, сколько ей нужно. Но прошло какое-то время, и девушек осталось только пять.

Мастерская уже работала, но Джин предстояли еще две беспокойные недели – требовалось оборудовать кафе-мороженое. Она постановила для себя открыть его к Рождеству, и 20 декабря уже все было готово. По совету Джо она обустроила только половину кафе; вторую половину она планировала открыть для туземцев, когда будет ясно, что они тоже не прочь угоститься мороженым. Таким образом, она избежала расходов на зарплату цветной продавщице и сэкономила на мебели. И действительно, прошел почти год, прежде чем цветные рингеры стали бродить возле кухонной двери в надежде прикупить мороженого. В сентябре для них был открыт отдельный зал.

А пока, открыв кафе, Джин вместе с Джо стояла на залитой солнцем главной улице и любовалась творением рук своих. Мастерская и кафе-мороженое стояли по соседству друг с другом. Чтобы сохранить прохладу, Джин не открывала окна в мастерской, но было слышно, как девушки напевают за работой. Приближалось Рождество, и девушки пели святочные гимны: «Добрый король Венцеслав», «Святая ночь» и «Смотри, как падает снег». Рубашка у Джин прилипала к телу, и она шевелила плечами, чтобы хоть немного проветриться.

– Ну что, хорошее начало – делу половина, – сказала она. – Теперь осталось узнать, будет ли это все окупаться.

– Давай зайдем внутрь, – сказал Джо. – Я возьму содовую – будет первая покупка.

Они вошли, и Роза Сойер, ждавшая за стойкой, вручила ему бокал.

– Пошло дело! – сказал он. – Не знаю, что там с ботинками, но здесь все нормально. Я на днях к Джорджу Коннору в гостиницу заходил – он за свой бар теперь волнуется.

– Да у него нет причин волноваться, – сказала она. – Я ведь не собираюсь торговать пивом.

– Ты собираешься продавать рингерам напитки, – заметил он. – Представь себя на его месте, неужели б тебя это не раздражало?

– Наверное, – рассмеялась она. – Правда, не могу себе вообразить, чтобы я занялась пивом.

– Всё ты правильно делаешь, – заключил Джо.

Пока они сидели за маленьким хромированным столиком со стеклянной столешницей, в кафе робко заглянул Пит Флетчер. Бочком пробрался к барной стойке, взял порцию мороженого и стал болтать с Розой Сойер.

– Бедный Джордж Коннор, – сказал Джо. Они рассмеялись, и он продолжил: – Могу поспорить, что больше чем полгода Роза здесь не проработает.

За первые месяцы Джин успела заметить, как старается Роза.

– Давай поспорим! – сказала она. – Ставлю фунт стерлингов, что, начиная с сегодняшнего дня, она проработает здесь не меньше года.

– Ну это тогда будет чудо какое-то, – сказал он, и, по здешнему обычаю, они пожали друг другу руки.

Теперь, когда заработали и мастерская, и кафе-мороженое, Джин поняла, что она ужасно устала. Стояло самое пекло; она сидела вялая и апатичная, как будто из нее выжали всю энергию. Лучше всего ей было бы нынче же вечером уехать вместе с Джо в Мидхерст, отдохнуть там денек-другой и ничего не делать, только спать, кататься на лошади и играть с маленьким валлаби. Но что-то тихонько подсказывало ей, что не стоит оскорблять сельскую мораль таким неосмотрительным поведением; если она хочет сделать что-то значимое для здешних женщин, то ее репутация должна быть безупречна. Она знала, что ни одна мать в глуши не пустит свою дочку к ней работать, если станет известно, что Джин проводит ночи в Мидхерсте наедине с Джо Харманом. Ни один женатый мужчина не приведет жену и дочь в кафе-мороженое, которым управляет женщина столь свободных нравов.

Была среда; впрочем, по воскресеньям теперь тоже вряд ли придется отдыхать – когда еще придет столько желающих купить мороженое и какой-нибудь безалкогольный напиток. Джин договорилась с Джо, что, когда стемнеет, он позвонит ей в гостиницу и заберет на денек в Мидхерст. Как только мастерская закончила работу, Джин попрощалась с Джо и ушла к себе; она задержалась только посмотреть на девушек из мастерской, как они снимают пробу в кафе-мороженом. Хорошо, что в мастерской весь день был включен кондиционер – там царила такая приятная прохлада. Измученная и уставшая, не в силах даже поужинать, по приходу в номер Джин переоделась в пижаму, улеглась в прохладную постель и сразу уснула; она проспала двенадцать часов.

Джин наведалась в Мидхерст еще несколько раз и уже приобрела для поездок верхом в магазине Билла Данкана рингерские штаны небольшого размера и, для полного сходства, рингерские ботинки с эластичными вставками. Рано утром с этими вещичками в узелке она вышла к Джо и залезла к нему в грузовик. Как обычно, отъехав немного от города, они остановились, чтобы выказать взаимную симпатию; он обнял ее и спросил:

– Ну, как ты сегодня?

– Сегодня получше, Джо, – улыбнулась она. – Я думаю, это просто у меня от нервов: мы же открывались и все такое. Я, как с тобой попрощалась, сразу пошла и уснула, и спала всю ночь напропалую. Целых двенадцать часов. Так что сейчас я в порядке.

– Сегодня тебе уже все проще покажется, – сказал он.

Она пригладила его волосы.

– Ах, милый Джо, теперь мне и на самом деле будет все проще и проще.

– Скорей бы уж чертова погода поменялась, – сказал он. – Ну да ничего, на той неделе уже дожди пойдут, и станет прохладнее.

Вскоре они тронулись в путь.

– Джо, – сказала Джин, – я на этой неделе крупно повздорила с банковским управляющим, мистером Уоткинсом. Ты что-нибудь слышал об этом?

– Ну да, кое-что слыхал, – ухмыльнувшись, сознался он. – А что там на самом деле произошло?

– Это из-за мух, – сказала она. – В пятницу стояла такая жара, и я ужасно устала. Зашла в этот несчастный крошечный банк получить деньги на зарплату, а ты знаешь, сколько там всегда мух. Я всего-то пробыла там несколько минут, а они стали садиться прямо на меня и ползать по волосам, по губам, по глазам. Наверное, это оттого, что я вся вспотела. Ну, в общем, я и вышла из себя. Надо было мне, конечно, сдержаться.

– Да это не банк, а помойка какая-то, – сказал он. – Совершенно непонятно, откуда там столько мух. И что ты ему сказала?

– Все, что только можно, – сказала она просто. – Сказала, что закрою свой счет, потому что терпеть не могу этих гадких мух. Сказала, переведу свои деньги в Кернс и буду получать оттуда наличку «Дакотой». Сказала, что напишу в Сидней, в их головной офис, и сообщу, почему отказалась от их услуг, и сказала, что напишу в Банк Нового Южного Уэльса и предложу им разместить свои деньги, если они откроют здесь свой филиал, только чтоб без мух. Сказала, что в своей мастерской я прыскаю ДДТ и у меня ни одной мухи нет, и хочу, чтобы в моем банке их тоже не водилось. Сказала, что он должен быть примером для Уилстона, а не…

Она замолчала.

– А не что? – спросил он.

– Забыла, – слабо сказала она.

Не отводя глаз от дороги, он заметил:

– А я в баре слыхал, будто ты сказала, что он должен пример подавать, а не сидеть на заднице и чесаться.

– Ох, Джо, я такое не могла сказать.

– А в Уилстоне говорят, что ты именно так и сказала, – ухмыльнулся он.

Джин только охнула. Какое-то время они ехали молча.

– В пятницу зайду к нему и извинюсь, – сказала она. – Нехорошо здесь затевать свары.

– Не пойму, за что ты должна извиняться, – ответил он. – Это ему перед тобой надо извиниться. Тем более ты его клиент. – Он помолчал. – Я в пятницу лучше сам к нему зайду, посмотрю, как он там процветает. Я слыхал, он в субботу десять галлонов спрея ДДТ купил; мне Эл Бернс рассказал.

Когда они добрались до Мидхерста, он усадил Джин в углу веранды и принес ей из холодильника стакан ледяной воды с давленым лимоном. На завтрак, чтобы она не вставала, он принес ей на подносе чашку чая, вареное яйцо и немного хлеба и масла. Она сидела, отдыхая, и ощущала, как усталость потихоньку покидает ее, и ей нравилось, как Джо бережно ухаживает за ней. Становилось жарко, и он предложил ей занять свободную спальню и прилечь там, открыв обе двойные двери настежь, чтобы ходил какой-никакой сквозняк. Улыбаясь, он обещал не заглядывать, если придется пройти по веранде. Она взяла с него слово, зашла в спальню, почти все с себя поснимала, улеглась на кровать и проспала почти все время, пока не прошла полуденная жара.

Часа в четыре она проснулась и почувствовала себя совершенно свежей и отдохнувшей. Она немножко полежала, гадая: а вдруг он заглядывал; потом встала, натянула платье, прошла в душ и долго стояла под теплыми струями воды. Потом вышла к нему на веранду, свежая, отдохнувшая, полная признательности за его джентльменство; он сидел на корточках и с помощью пальмовой ветки, иглы и вощеной нити починял уздечку. Нагнувшись, она поцеловала его и сказала:

– Спасибо тебе, Джо. Я так сладко поспала. – И добавила: – Может, после чая прокатимся на лошадях?

– Пока еще слишком жарко, – сказал он. – Или ты думаешь, будет нормально?

– Я бы с удовольствием, – ответила она. – Уж очень хочется научиться правильно ездить.

– Да у тебя в последнее время хорошо выходит, – заметил он. К тому времени Джин уже ездила не на четырнадцатилетней Тетушке, а на Салли, которая была поживее, и уже мало-помалу выучилась ездить рысью. Джин обнаружила, что в этом климате она от езды рысью потеет больше, чем сама лошадь, и на следующий день ей даже тяжело сидеть; но она знала – упражнения пойдут ей впрок. В таком возрасте ей уже не стать отличным всадником, но уж просто ездить на лошади она должна была научиться.

Они катались часа полтора и вернулись в Мидхерст, когда сумерки только начали сгущаться. Джин казалось, что этого недостаточно, но Джо хотел, чтобы она отдохнула.

– Я ничуточки не устала, – возражала она. – У меня начинает получаться, Джо. И с Салли управляться гораздо проще, чем с Тетушкой.

– Еще бы, – ответил он. – Чем лучше конь, тем меньше устает всадник – если, конечно, умеет им править.

– Мне хочется когда-нибудь поехать с тобой к верхнему краю, – сказала она. – Когда мы поженимся, ага?

– Ну уж не раньше, – улыбнулся он. – А то знаешь, какой в Уилстоне вой поднимется.

– Думаешь, я уже достаточно хорошо езжу?

– Спрашиваешь! – сказал он. – Вообще, не бери это в голову и будешь на Салли нормально ездить.

Он повез ее на грузовике в Уилстон; когда они, целуясь, попрощались друг с дружкой, он сказал, что на следующей неделе, скорей всего, приедет. Неспешный день подошел к концу, и, отдохнувшая, довольная, она уснула.

В пятницу она пришла в банк и, как обычно, обналичила зарплатный чек; она увидела, что стены конторы наполовину заново окрашены; внутри не оказалось ни одной мухи. Мистер Уоткинс, как водится, проявлял сдержанность и делал вид, что ее не заметил; Лен Джеймс, младший банковский клерк, широко улыбнувшись и подмигнув, выдал ей деньги. В субботу днем она опять встретила Лена – он брал для Дорис Нэш содовую с мороженым. Он улыбнулся Джин и сказал:

– Вы наш банк теперь не узнаете.

– Да я уж вчера у вас была, – сказала она. – Вы там все перекрасили.

– Ну да, – ответил он. – Но из-за вас еще кое-что началось.

– Сильно он обиделся? – спросила Джин.

– Не очень, – ответил парнишка. – Он уж давно хотел все заново отделать, но не знал, что на это в главном офисе скажут. Считается ведь, в таком городишке и так сойдет. А он, видишь, все равно теперь ремонт затеял.

– Мне так жаль, что я ему грубостей наговорила, – сказала Джин. – Вдруг будет случай, передайте ему мои слова.

– Ладно, – ответил он. – А я так был очень рад. Сто лет уже так не смеялся. Да и мухи мне тоже надоели.

В воскресенье Джин с девяти утра до десяти вечера не покладая рук работала в кафе-мороженом вместе с Розой Сойер. Они продали сто восемьдесят две порции мороженого по шиллингу за штуку и сорок один напиток по шесть пенсов. До смерти уставшая, Джин в конце дня пересчитала в кассе выручку.

– Семнадцать фунтов тринадцать шиллингов, – произнесла она и в удивлении уставилась на Розу. – Не так уж плохо для городка с населением в сто сорок семь человек. Почем у нас вон тот кочан?

– Два и шесть вроде.

– Думаешь, у нас так и дальше дела пойдут?

– Ну а почему нет? Сегодня еще многие не пришли. А те, кто пришел, почти все заходили раза по два – по три. Одна Джуди шиллингов десять потратила.

– Ну она же не сможет тратить десять шиллингов каждый раз, – сказала Джин. – Да и вообще – заболеет, вот нам и убыток. Ладно, пошли уже спать.

В Рождество Джин открыла кафе-мороженое после ланча и за полдня выручила двадцать семь фунтов. Вечером она принесла из мастерской патефон, и из маленькой деревянной постройки, которой, по сути, и являлось ее кафе, полилась танцевальная музыка, а яркие огни осветили темные закоулки главной улицы; обитателям Уилстона показалось вдруг, что они – на пляже Мэнли. Пожилые изможденные женщины – Джин никогда их не видела раньше – пришли вместе со своими столь же пожилыми спутниками, чтобы в лучах света под звуки приятной музыки отведать содовой с мороженым. Кафе было полнехонько народу, тем не менее ровно в десять Джин прекратила торговлю; она решила, будет лучше, по крайней мере вначале, придерживаться часов работы бара и не осложнять сельскую жизнь торговлей допоздна.

Под началом Агги Топ мастерская работала без особых затруднений, и сразу после Рождества в Форсайт уехали две упаковки с туфлями – с тем, чтобы по железной дороге их отправили в Брисбен, а потом пароходом в Англию. Для «Пак энд Леви» Джин еще раньше отправила образцы авиапочтой.

В День подарков пошел дождь. До этого он уже принимался один-два раза, но теперь все небо закрылось кучево-дождевыми облаками так, что даже потемнело. И вот пошел ровный, отвесный дождь без конца и без края. Сперва ничего хорошего из этого не вышло, потому что жара не спадала да еще и стало очень влажно; в мастерской с девушек пот тек ручьем даже при семидесяти градусах, и Агги Топ была вынуждена отложить отделку обуви и заняться начальными, менее деликатными, операциями обувного производства.

Вскоре после Нового года Джин вместе с Джо приехала на денек в Мидхерст; он традиционно позвонил ей, как только рассвело. Рассвет был серый, весь в потоках теплого дождя; выйдя из своего номера, она поспешно забралась в грузовик. К этому времени она уже привыкла постоянно промокать насквозь, сохнуть и опять промокать. Вода, по ощущениям, имела температуру тела, так что замерзнуть можно было не бояться. Сев в машину, Джин спросила:

– Ну как там ручьи, Джо?

– Наполняются, – ответил он, – но пока еще волноваться не о чем.

Беспокоиться они будут через несколько недель, когда даже вездеход не проедет из Мидхерста в Уилстон и нужно будет пробираться на лошади, если все-таки они захотят встретиться. Последнюю одну-две недели Джо запасал продовольствие в усадьбе.

Между Уилстоном и Мидхерстом протекали два ручья с широким песчано-галечным дном; Джин видела их только в засуху – жаркие, пустынные русла. Теперь это были широкие потоки желтой, мутной воды; они даже напугали ее. Перед первым ручьем она спросила:

– Мы точно сможем переправиться, Джо?

– Переедем как миленькие, – сказал он. – Тут всего с фут глубины. Видишь вон то дерево с повисшей веткой? Вот когда вода дойдет до той развилки, тогда да, будет глубоко.

Проехав прямо по воде, грузовик выкатил на другую сторону. Точно так же, перекатываясь с валуна на валун, они переправились через другой ручей и наконец приехали в Мидхерст. Как раз приспело время позавтракать. Ливень не прекращался ни на минуту, поэтому пришлось сидеть дома. После завтрака они сели рисовать план новой кухни и туалета, сделать который так стремился Джо.

А в Кернсе в это утро мисс Жаклин Бэкон, осторожно ступая по залитому дождем тротуару, дошла до городского здания скорой помощи и пожарной станции. На ней был синий дождевик, в руках она держала зонт. Она быстро проскользнула между пожарными машинами, стряхнула воду с зонта и сказала одному из дежурных пожарных:

– Ну и дождище на улице!

Он пососал свою пустую трубку и ответил, уставившись в окно:

– А вот уткам нормально.

Она прошла в свою конторку позади главного зала, в котором стояли блестящие пожарные машины, и взглянула на часы; до начала работы оставалось еще три минуты. На ее столе располагались микрофон, блокнот и две высокие металлических коробки радиопередатчика, сзади стоял приемник. Она повернула все три выключателя на аппарате, чтобы он прогрелся, потом сняла мокрый дождевик и шляпку. После этого села, нашла карандаш и придвинула к себе блокнот и карту с длинным списком позывных и станций; начинался обычный рабочий день.

Она повернула на передней стенке передатчика выключатель и сказала:

– Эйт Бейкер Тара, Эйт Бейкер Тара, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Бейкер Тара. Эйт Бейкер Тара, Эйт Бейкер Тара, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Бейкер Тара. Эйт Бейкер Тара, если слышите Эйт Квин Чарли, пожалуйста, ответьте. Прием. Прием.

Она повернула выключатель.

Из динамика приемника раздался женский голос:

– Эйт Квин Чарли, Эйт Квин Чарли, это Эйт Бейкер Тара. Джеки, слышите меня?

Мисс Бэкон повернула выключатель и ответила:

– Эйт Бейкер Тара, это Эйт Квин Чарли. Слышу тебя хорошо. Что у вас с погодой, миссис Корбет? Прием. Прием.

– Дорогая моя, здесь льет как из ведра, – раздалось из динамика. – Ливень что надо. Джим говорит – ждали, ждали и дождались. Я все-таки верю, что станет прохладнее. Прием.

– Эйт Бейкер Тара, – сказала мисс Бэкон, – это Эйт Квин Чарли. У нас здесь тоже ливень что надо. Если вас не затруднит, миссис Корбет, – вдруг кто-то из ваших пойдет в Джорджтаун, пусть скажут миссис Каттер, что ее сын Ронни прошлой ночью сел в Маккее на поезд и теперь едет в Форсайт. Он будет там в четверг утром, а к ночи доберется до дома. Принято, миссис Корбет? Прием. Прием.

– Да, Джеки, принято, – донеслось из динамика. – Кто-то из мальчиков или Джим пойдут нынче в Джорджтаун, и я скажу, чтоб они передали миссис Каттер. Прием.

– Эйт Бейкер Тара, – сказала мисс Бэкон, – это Эйт Квин Чарли. Принято, миссис Корбет; сейчас я запишу. Эйт Изи Виктор, Эйт Изи Виктор, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Изи Виктор. Миссис Маршалл, ответьте, если слышите меня. Прием. Прием.

Динамик молчал. Мисс Бэкон вызывала Эйт Изи Виктор еще с минуту; впрочем, она знала, что миссис Маршалл по утрам обычно кормит кур, а на связь чаще выходит вечером. Она сделала положенное количество вызовов и перешла к другим делам.

– Эйт Нан Хау, это Эйт Квин Чарли, – и повторила еще раз: – Эйт Нан Хау, если слышите меня, ответьте. Прием. Прием.

– Эйт Квин Чарли, это Эйт Нан Хау, – ответил мужской голос. – Прием.

– Эйт Нан Хау, это Эйт Квин Чарли, – сказала мисс Бэкон. – У меня для вас телеграмма, мистер Гослинг. У вас есть ручка и листок? Возьмите, я подожду минутку. Но только одну. Скажете, как будете готовы. Прием.

Она подождала, пока он откликнулся, и продолжила:

– Эйт Нан Хау, это Эйт Квин Чарли. Для вас телеграмма из Таунсвилла, читаю: «Семь вечера Молли родила мальчика восемь фунтов четыре унции оба здоровы». Подпись – Берт. Как слышите меня, мистер Гослинг? Прием. Прием.

– Слышу вас хорошо, – сказал голос. – Еще один мальчик. Прием.

– Я ужасно рада, что все прошло удачно, – сказала мисс Бэкон. – Будете писать Молли, передайте ей от меня огромный привет, ладно, мистер Гослинг? Для меня будет что-нибудь? Прием.

– Я сочиню ответ, Джеки, – сказал голос, – и с вечерним эфиром его передам. Прием. Прием.

– Хорошо, мистер Гослинг, – ответила она, – тогда и приму. А теперь отключаюсь. Эйт Итем Йоук, Эйт Итем Йоук, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Итем Йоук.

Работа шла своим чередом; прошло двадцать минут, а девушка была еще на связи.

– Эйт Эйбл Джордж, Эйт Эйбл Джордж, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Эйбл Джордж. Эйт Эйбл Джордж, если слышите меня, ответьте. Прием.

Из динамика сквозь триста миль атмосферных помех донеслись неразборчивые рыдания вперемешку со словами.

– Ох, Джеки, как хорошо, что ты на связи. У нас тут такое творится! Прошлой ночью пришла лошадь Дона. Было два часа ночи; я услыхала и думаю, вот странно, Дон же никогда не ездит по ночам, ну из-за деревьев. Потом думаю, вот странно, Дон уехал вместе с Самсоном, а приехал только кто-то один. Выглянула в окно – ничего не вижу. И вот, представляешь, моя дорогая, я взяла фонарик, надела пальто, вышла и смотрю – стоит Джубили, лошадь Дона, под седлом и все такое, а Дона нет, и я теперь ужасно боюсь.

Голос захлебнулся в рыданиях.

Не отрывая руки от переключателя передатчика, мисс Бэкон неподвижно сидела перед микрофоном и вслушивалась в волну, несущую далекие всхлипывания, ясно различимые даже сквозь помехи. Без толку что-то говорить прежде, чем Хелен Кертис придет в себя и вспомнит, что надо переключиться на прием. Джеки бросила взгляд на список, лежащий перед ней; потом, собравшись с духом, поднялась со стула и позвала дежурного пожарного:

– Фред, позвони мистеру Барнсу, попроси его прийти, если он может. В Уиндермире что-то случилось.

Она вернулась на свое место; заглушая рыдания, раздался писк гетеродина – как будто на этой волне какая-то глупышка произносила свои неразборчивые утешения. Мисс Бэкон терпеливо ждала своей очереди: пока те не замолчат, ей все равно не удастся сказать ни слова. Гетеродин утих, а Хелен Кертис за триста миль отсюда глядела на раскрашенные фотографии короля и королевы в одеждах для коронации и свадебную фотографию их дочери, которые стояли у нее на приемнике, и все продолжала плакать. А потом вдруг сказала:

– Джеки, Джеки, ты еще здесь? Ох, я совсем забыла. Прием.

Мисс Бэкон повернула переключатель и сказала:

– Это Джеки. Все в порядке, Хелен, я здесь. Внимание, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Эйбл Джордж. Внимание всем, просьба не выходить в эфир. Можете слушать, но пока ничего не передавайте. Когда можно будет передавать, я сообщу. Миссис Кертис, я попросила Фреда позвонить мистеру Барнсу, чтобы он пришел, как только сможет. Теперь спокойно расскажите мне, что случилось, и я все ему передам. Не забывайте переключаться, если хотите меня услышать. Все в порядке, Хелен. Просто спокойно расскажите мне, что произошло. Прием. Прием.

– Ох, Джеки, как же хорошо, что ты еще здесь, – раздалось из динамика. – У меня тут рядом только бунги. Дэйв взял выходной, а Пит в Нормантоне. Случилось вот что. Три дня назад Дон уехал на сторону Дисапойтмент-Крик; он взял с собой Самсона и сказал, что они едут на пару дней. Сейчас дождь, поэтому я не беспокоилась, что его еще нет, ну ты знаешь; я решила, что ручьи разлились и им пришлось ехать в объезд. И вдруг прошлой ночью возвращается лошадь Дона, одна, и Самсона тоже нет. Самсон – это наш новый скотник, из местных. У нас тут есть один отличный следопыт, его зовут Джонни Уокер; как только рассвело, он пошел обратно по лошадиным следам. Но через час он вернулся; он прошел только три мили, а потом потерял след – дождь все смыл. И я теперь не знаю, что же делать.

Она замолчала, потом сказала:

– Ох, прием.

Мисс Бэкон торопливо дописала ее слова, потом повернула переключатель и сказала:

– Хелен, это Джеки. Скажите, какие станции находятся к югу и к северу от вас? Прием.

– Джеки, к северу от нас Карлайл, это станция Эдди Пейджа. На юге Мидхерст, на западе Пеликан. Мидхерст – станция Джо Хармана, а Пеликан – Лена Драйвера. Хотя в Мидхерсте вроде нет радио. Прием.

– Не волнуйтесь, Хелен, – сказала мисс Бэкон, – я найду кого-нибудь из них. Оставайтесь на связи, потому что мистер Бернс, как придет, захочет с вами переговорить. А я переключаюсь на Карлайл. У меня еще телеграммы для Эйт Дог Шугар и Эйт Джиг Вильям, но я их попозже передам, как освобожусь. Эйт Чарли Питер, Эйт Чарли Питер, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Чарли Питер. Эйт Чарли Питер, если слышите меня, ответьте. Прием.

Она повернула переключатель и с облегчением выдохнула, услышав размеренный голос Эдди Пейджа:

– Эйт Квин Чарли, это Эйт Чарли Питер. Джеки, я все слышал. Со мной здесь Фред Доусон, мы постараемся побыстрее добраться до Уинтермира. Скажите Хелен, что мы часа через четыре будем у нее и посмотрим, что можно предпринять. Вы ведь будете на связи? Прием.

– Как хорошо, мистер Пейдж, – сказала она. – Пока не станет что-то известно, я буду на связи первые десять минут каждого часа. Принято? Прием.

– Да, это он, – ответил мистер Пейдж. – Ну все, отключаюсь и пошел седлать лошадь. Вы пока нас не сможете вызвать: Олив сигналы не умеет принимать. Конец связи.

Потом она вызывала Пеликан, но не дождалась ответа; стала вызывать Эйт Лав Майк, Уилстонскую конную полицию. Сержант Хайнес был на связи:

– Джеки, я все слышал. Сейчас я отправлю Фила Дункана и одного из наших следопытов, может, они что-нибудь разузнают. И Джо Харману тоже скажу – пусть в окрестностях Мидхерста посмотрит. Передайте мистеру Барнсу, что констебль Данкан будет в Уиндермире часа в три-четыре пополудни. Ваше дежурное время – принято. Умничка, Джеки. Конец связи.

Что бы ни случилось, а надо было доделывать ежедневную работу.

– Эйт Дог Шугар, Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Дог Шугар, – сказала мисс Бэкон. – У меня телеграмма для Эйт Дог Шугар. Если слышите Эйт Квин Чарли, ответьте. Прием.

Работа шла своим чередом.

Следуя за Бурневилем, Джин осторожно подкатила к палатке; она выключила передачу и, с облегчением выдохнув, остановилась. Не успела она выйти, Джо уже подошел к ней.

– А что с Дэйвом? – спросил Джо. – Он не вернулся?

Она рассказала, что случилось.

– Я подумала, будет лучше, если я сама поеду, – сказала она. – Правда, я только три раза садилась за руль. Дай бог, чтоб я ничего не сломала.

– Снаружи вроде все нормально, – сказал он, отступив назад. – Ты, что ли, куда-то врезалась?

– Да нет, никуда. Просто я иногда путалась в передачах – и он так ужасно ревел.

– Так все работает?

– Да вроде да.

– Ну и все в порядке тогда. Что там с ручьями?

– Вода высоко, – сказала она, – даже ко мне в кабину заливалась.

Он хмыкнул:

– Ладно, кой-как доберемся. Как мне дождь осточертел, это что-то.

– А мистер Кертис здесь? – спросила она.

– Вон, в палатке, – кивнул он.

– А что с ним?

– Да у него нога сломана. Открытый перелом; так, что ли, называется, когда прямо кость торчит? У него, по-моему, еще и лодыжка сломана.

Она сжала губы.

– У меня с собой чемодан, ну тот, с лубками и всем прочим.

– А ты соображаешь что-нибудь в переломах? – спросил он. – Ну, может, ты медсестрой работала или что-то вроде этого?

– Нет, никогда, – помотала она головой.

– Я рану осмотрел и промыл, – сказал он. – Сделал все что мог, короче, – но там прямо месиво. Я сделал что-то навроде длинной шины и привязал ее к ноге. Надо его побыстрей в больницу отправить; а то уж он два дня тут лежит.

Они принялись разбирать лагерь. Сняли палатку, и тут израненный мужчина первый раз увидел Джин.

– Здрасьте, мисс Паджет, – сказал он. – Вы меня не помните, а я вас видел в Уилстоне, в день, когда вы приехали.

– Ну, вы скоро опять туда попадете – в больницу, – улыбнулась она ему.

Они опять принялись за работу; вдруг она повернулась к Джо и озадаченно спросила:

– А чья эта земля, Джо?

– Это Мидхерст, – ответил он. – А что?

– Что это там такое? – спросила она, уставившись на загон.

– Там? – переспросил он. – Да мы там скот держим иногда, ну, когда клеймим и все такое.

Она ничего не сказала и продолжила свою работу; но иногда легкая улыбка пробегала по ее губам. Они положили одеяло на землю рядом с постелью из веток, так, чтобы раненый мог на него перекатиться; потом откинули борт грузовика и с величайшей осторожностью и с большим трудом перенесли раненого на его одеяле в кузов. Мужчина весь побледнел и взмок, а на губе, оттого что он прикусил ее, показалась кровь; но они никак больше не могли облегчить его боль. В девять часов они стартовали. Джо сидел за рулем, Джин – сзади вместе с раненым, Бурневиль верхом ехал сзади и вел на поводу еще двух лошадей. Они миновали скважину и миль через пять подъехали к первому ручью. С тех пор как Джин пару часов назад пересекла его, вода поднялась еще больше.

Первый ручей они переехали без труда, несмотря на то что вода заливалась в кабину и почти даже доходила до помоста, на котором лежал раненый. Они пересекли ручей и поехали дальше. Во втором ручье вода стояла выше. Джо остановился на краю и стал спрашивать у Джин и Бурневиля, в каком месте они переезжали в первый раз. То место, где ехала Джин, казалось помельче ярдов на пятьдесят. Джо послал Бурневиля вброд на лошади, чтобы тот крикнул, хороша ли переправа. Брод показался сносным, и Джо повел грузовик через ручей. Он быстро стал уходить под воду, и, чтобы не потерять управление, Джо поддал газу. Под крутящимися потоками желтой воды скрывалось ухабистое дно; переваливаясь с камня на камень, большая машина поехала вперед. А потом, скрежеща металлом, что-то сильно задела и встала без движения.

– Господи Иисусе, – произнес Джо и нажал на стартер, но двигатель не ответил. На поверхности крутящейся желтой воды показалось моторное масло. Джо глядел, замерев, как оно черно-желтыми полосками уплывает вниз по течению.

– Что там, Джо? – спросила Джин.

– Я поддон картера раздолбал, – коротко ответил он.

Он слез из кабины в воду и стал осторожно продвигаться; вода поднялась сильно выше колен, доходя чуть ли не до пояса. Он крикнул Бурневиля и попросил Джин достать из багажника связку веревки. До берега было всего каких-то десять ярдов. Из-под седельных лук они вытащили мотки лассо и с их помощью связали упряжки трех лошадей воедино, а потом, действуя под водой на ощупь и совершенно вымокнув, привязали всю тройку к задней оси грузовика. Через десять минут грузовик уже стоял на берегу; Джин поразилась тому, насколько эффективно все было сделано.

Она вылезла из задней двери и подошла к Джо; он уже лежал на спине под передней осью. Она нагнулась, чтобы посмотреть: поддон картера был смят и расколот.

– Ладно уж, Джо, выскажись, – тихо сказала она.

– Вот проклятье! – ухмыльнувшись, ответил он, потом вытолкал куски расколотого чугуна через дырку и вылез из-под машины. Потом вытащил пусковую ручку из кабины и осторожно попробовал завести мотор.

– С коленвалом все в порядке, – облегченно выдохнув, сказал он. – Значит, только поддон.

С минуту он стоял, глубоко задумавшись, держа в руках пусковую ручку; дождь лил не переставая.

– Что же мы будем делать, Джо? – спросила она.

– Залатать его можно, – сказал он, – хватит, чтоб до дома доехать. Только у нас вытекло все масло. А без масла по разлившимся ручьям далеко не уедешь.

Минуту-другую он смотрел на воду.

– Ты так никогда на машине не езди, – наконец сказал он. – В общем, единственное, что мы можем, – это улететь отсюда.

Везде, куда ни бросишь взгляд, были валуны и деревья.

– Да разве самолет здесь сядет? – спросила она.

– Я знаю здесь одно местечко, – сказал он. – Там для посадки отличная площадка, ярдов пятьдесят свободных.

Он сел на свою лошадь и поехал в сторону юга; остальные на берегу реки разобрали палатку и устроили ее вокруг Дона Кертиса так, чтобы на него не лил дождь.

– Хреновый все-таки водила этот Джо Харман, – вдруг еле слышно сказал раненый. – Хотя телятник-ловкач из него неплохой.

– Два жулика, вот вы кто, – рассмеялась Джин. – Вот я расскажу все миссис Кертис.

– Не надо, – сказал Дон. – Она ведь ничего не знает.

– Лежите смирно и не разговаривайте. Джо поехал искать место, где бы мог приземлиться самолет, чтобы вас забрать.

– Надеюсь, это у него лучше получится, чем водить этот чертов грузовик, – сказал мистер Кертис.

Джо вернулся через четверть часа.

– Думаю, у нас все получится, – сказал он. – Это всего в миле отсюда.

Вместе с Бурневилем они привязали упряжку, соединяющую трех лошадей, к передней оси грузовика, Джин села за руль, и вся процессия покатила через кусты, лавируя между деревьями.

Вскоре они прибыли на открытое место; оно сплошь заросло длинной травой, лишь кое-где торчали редкие низенькие кусты. Лужайка тянулась ярдов на пятьдесят. Хотя с того и с другого конца ее росли деревья, ее вполне можно было приспособить под взлетную полосу.

– Выдерем вот эти кусты, – сказал Джо, – а вон те деревья – повалим. Летчики и не на такое место садятся, я сам видел.

В грузовике у Джо всегда лежали топор и лопата; инструментов им хватило, а вот работников категорически не доставало.

– Нам нужны парни из Мидхерста, – сказал он. – Все, кто там есть. И надо послать кого-то в Уилстон насчет самолета.

– Я поеду в усадьбу вместе с Бурневилем, Джо, – сказала она. – Он оттуда приведет тебе парней, а я отправлюсь в Уилстон.

Он взглянул на нее:

– Ты не доедешь в такую даль.

– А это далеко?

– Сорок миль, если до Уилстона.

– До Мидхерста уж я, во всяком случае, доберусь, – сказала она. – А если дальше не смогу ехать, то пошлю Муншайна с запиской к сержанту Хайнесу. Он ведь лучше всех сумеет объясниться?

– Ага, – ответил он. – Но если ты из Мидхерста в город поедешь сама, обязательно возьми кого-то с собой – того же Муншайна или кого-нибудь еще. Я не хочу, чтобы ты одна верхом через эти ручьи переезжала.

– Не волнуйся, Джо. – Она тронула его за руку. – Я обязательно возьму кого-нибудь с собой. – Она замолчала, потом сказала: – Нам в Мидхерсте обязательно нужно радио. Тогда бы мы смогли позвать на помощь кого-нибудь из Уиндермира, верно?

– Ты права, – сказал он. – С радио в Мидхерсте было бы лучше. – Он помолчал. – Единственное, что ты должна передать, это где мы находимся. Мы в шести милях к западу-юго-западу от новой скважины. Запомнишь?

– Запомню, Джо. Шесть миль к западу-юго-западу от новой скважины, – сказала она и, помолчав, спросила: – Что ты собираешься делать?

– Разложу палатку. – Он огляделся вокруг. – Вон там, сзади грузовика. Дона не надо лишний раз двигать, во всяком случае пока у нас нет носилок. А потом начну валить деревья.

– А как же твоя спина?

– Ничего с ней не случится.

Она посмотрела на двуручный топор.

– Ты один не сможешь, Джо.

– Ничего, как-нибудь разберусь.

– Если ты собрался сам валить деревья, тогда я беру назад свои слова насчет того, что не поеду одна. Я всех – и Муншайна, и других бунгов – пошлю сюда.

– Не делай этого, – сказал Джо. – Переезжать ручьи тебе одной опасно.

– А тебе опасно валить деревья, – сказала она. – Никому не будет пользы, Джо, если ты сейчас надорвешь спину. – Она опять тронула его за руку и сказала: – Давай мы оба проявим благоразумие. Те деревья, которые ты повалишь в одиночку, бунги, когда приедут, срубят за час. Не рискуй, пожалуйста, Джо.

– Ладно, – улыбнулся он. – А ты не езди она.

– Обещаю, – сказала она.

Пробило полдесятого, когда они помогли ей забраться на Робина, коня Джо. Робин был гораздо крупнее всех лошадей, на которых Джин когда-либо садилась; она побаивалась его. Зато и спина у него оказалась шире, чем у тех лошадей, на которых ездила Джин; поэтому и седло Джо было гораздо удобнее всех седел, в которых ей приходилось сидеть до этого: мягкое, потертое, разношенное от старости, починенное с изрядным умением и очень комфортное. Когда стремена отрегулировали под ноги Джин, она почувствовала себя вполне уверенно.

Вместе с Бурневилем они неторопливой рысью поехали меж деревьев; спустя много лет Джин все не могла забыть ту ужасную проверку на выносливость, которой обернулась эта поездка. Конь был послушным, чутким, резвым, да и бежал он легко. Однако факт оставался фактом – на лошади она до этого ездила шесть раз, и никогда ее прогулка не длилась более полутора часов.

Дождь вдруг прекратился; они подошли к ручью, переехали его по бурлящей желтой воде, Джин первая, Бурневиль сразу за ней, и то шагом, то рысью поехали дальше. Через час перед ними оказался второй ручей, уже очень глубокий. Бурневиль объяснил ей, что надо вынуть ноги из стремян и быть готовой спрыгнуть в воду и плыть, держась за конскую гриву. Однако они обошлись без плавания и благополучно переехали на другой берег, переправа закончилась.

– Грузовик бы здесь не проехал, – сказала она.

– Нет, мисси, не проехал.

До Мидхерста больше ни одного ручья не было, им оставалось только ехать верхом. Опять начался дождь и промочил Джин до нитки; вода стекала с нее, смешиваясь с каплями пота, катившимися по спине. Очень скоро промокшие брюки стали натирать ноги; ей становилось все больнее и больнее, но она ничего не могла с этим поделать. Она обещала, что доедет, и она доедет.

Теперь, когда и Джин, и Бурневиль – оба ехали верхом, она обнаружила, что может передвигаться быстрее него. Ее конь был гораздо лучше, и он, в отличие от лошади, на которой Бурневиль ехал из Мидхерста, отдохнул. Часто она придерживала Робина, готового скакать дальше, и слезала, чтобы подождать Бурневиля; эти передышки давали ей облегчение.

Они приехали в Мидхерст где-то около половины третьего, к этому времени она просто помирала от жажды и усталости. Муншайн и два парня постарше выбежали навстречу, взяли ее коня под уздцы и помогли ей слезть с Робина; она даже не могла вынуть ногу из стремени.

– Бурневиль, – сказала она, – попроси Муншайна оседлать лошадь и доехать со мной до Уилстона. Сейчас я перекушу, выпью чашку чая, и мы поедем. А ты бери парней, всех, что есть, и возвращайся обратно к мистеру Харману. Хорошо?

– Да, мисси, – ответил он.

Его ответ поразил Джин; если уж она до такой степени устала, как же должен быть измучен Бурневиль, ведь он провел в седле почти сутки. Она взглянула на его черное морщинистое лицо и спросила:

– Ты сможешь доехать, Бурневиль? Ты ведь устал.

– Моя не устал, мисси, – ухмыльнулся он. – Поем и поеду к мисса Харману с парнями. – И он пошел прочь, выкликая: – Палмолив! Палмолив! Ты быстро на кухню, делай чай и еду для мисси. Быстро, быстро на кухню!

Зайдя на веранду, Джин тяжело опустилась на стул, и тут же появилась Палмолив – она принесла чайник чая и стейк, который, как водится, нельзя было прожевать, с яичницей поверх него. Джин съела яйца, отгрызла уголок стейка и выпила шесть огромных чашек чаю. Переменить одежду или осмотреть свои потертости она не отважилась; сделай она это – уже не заставила бы себя ехать дальше. Закончив свою еду, она покликала Муншайна и спустилась во двор. Там под дождем черные скотники седлали коней и вязали поклажу на вьючных лошадей; они помогли ей усесться в седло, и вместе с Муншайном она отправилась в Уилстон.

Короткий отдых только выбил ее из колеи; Джин понадобилось собрать все свое мужество, чтобы лицом к лицу встретить те двадцать миль, которые ждали ее впереди. Каждая мышца ее тела ныла и болела; ноги не годились даже на то, чтобы удержаться в седле; тут-то ей и пригодились те большие седельные упоры, которые придерживали ее бедра сверху и снизу и не давали упасть.

Они переправились через ручьи, теперь уже слишком глубокие для машин, и поехали дальше. Когда выбрались на автомобильную дорогу, ехать стало проще. Теперь Джин, наоборот, отставала, потому что лошадь Муншайна была после отдыха, а Робин уже подустал. Последние десять миль она ехала как будто оцепенев – устало двигаясь то шагом, то рысью; последние пять миль черный скотник ехал бок о бок с Джин, чтоб успеть ее подхватить, если она упадет. Но она не падала. Смертельно уставшая девушка на смертельно уставшем коне, она наконец ступила в Уилстон; было около семи, уже стемнело; черный рингер ехал рядом с ней. Джин проследовала мимо гостиницы и кафе-мороженого, из окон которого на мостовую лился свет, и остановилась около коновязи перед полицейским участком сержанта Хайнеса. Она провела в седле около восьми часов. Муншайн спешился и взял Робина за узду. Джин собрала последние силы, перенесла правую ногу через седло и съехала на землю. Сперва она даже не смогла стоять без опоры и уцепилась за свое седло. К ним вышел сержант Хайнес.

– Что случилось, мисс Паджет? – спросил он по-квинслендски тягуче. – Откуда вы?

– Я еду от Джо Хармана, – ответила она. – Он на той стороне Мидхерста вместе с Доном Кертисом, а у того сломана нога. Скажите Муншайну, куда поставить лошадей, а сами помогите мне войти, и я вам все расскажу.

Он велел Муншайну отвести лошадей в загон при участке и разрешил ему устроиться на ночь в бараке с черными следопытами, потом повернулся к Джин:

– Пойдемте в дом. Вот так, обопритесь на мою руку. Много вы проехали?

– Сорок миль, – ответила она, и в ее усталом голосе была толика гордости за себя. – Сейчас там Джо Харман вместе с мистером Кертисом. Все скотники из Мидхерста отправились туда, чтобы устроить взлетную полосу. Джо говорит, по-другому выбраться не получится. Через ручьи грузовик не проедет.

Он усадил ее на веранде с москитными сетками; миссис Хайнес принесла чашку чая. Сержант взглянул на часы и приготовился слушать рассказ Джин. Он пропустил семичасовое дежурное время радио скорой помощи Кернса и сорок пять минут до следующего включения был свободен.

– Шесть миль к западу-юго-западу от новой скважины, – задумчиво произнес он. – Да, я знаю, там есть открытый участок. Скоро я выхожу в эфир, попрошу, чтобы утром за ними кто-нибудь слетал.

– Джо сказал, если я доберусь до радио, может быть, рингеры из Уиндермира подъедут к нему помочь со взлетной полосой, – сказала она. – Он там собирается деревья рубить, а я так не хочу, чтоб он этим занимался, с его-то спиной.

– Ну вот, заодно и Уиндермир вызову, – кивнул он и добавил: – Никогда не думал, что вы, мисс Паджет, такая наездница.

– Да нет, – ответила она. – Я на лошади-то всего шесть раз до этого ездила.

Он заулыбался и сказал:

– Вот это да. Измучились, наверное.

Джин устало поднялась.

– Ладно, пойду спать, – сказала она и схватилась за спинку стула. – Если еще посижу, то вообще с места не стронусь.

– Оставайтесь пока тут, – сказал он. – Я подгоню грузовик и отвезу вас в больницу.

– Я не хочу в больницу.

– Вот уж меня не волнует, хотите вы туда или нет, – ответил он. – Куда надо, туда и поедете. Останетесь там прямо на ночь, а сестра Дуглас вам все что нужно принесет.

Через полчаса Джин, приняв ванну и получив уколы пенициллина во всевозможные части туловища, уже лежала на больничной кровати, и у нее было ощущение, что она маленький младенчик. А вернувшийся в свою контору сержант Хайнес сидел возле передатчика.

– Эйт Квин Чарли, Эйт Квин Чарли, – произнес он, – Эйт Лав Майк вызывает Эйт Квин Чарли. Эйт Квин Чарли, если слышите Эйт Лав Майк, пожалуйста, ответьте. Прием. Прием.

Он щелкнул переключателем, и из динамика раздался девичий голос:

– Эйт Лав Майк, говорит Эйт Квин Чарли, устойчивость три. Ваше сообщение передала. Прием.

– Эйт Квин Чарли, Дон Кертис нашелся, – ответил он. – Его нашел Джо Харман на верхней стороне Мидхерста. Три дня назад он получил открытый перелом левой ноги, возможно, сломана еще и лодыжка. Они находятся в шести милях к западу-юго-западу от новой скважины Хармана. Ответьте, если сообщение принято. Прием.

– Ох, как же я рада, – раздался девичий голос из динамика. – У нас тут все так волнуются. Принято, но я повторю. – Она повторила. – Прием. Прием.

– Все понял, Джеки, – сказал он. – Теперь сообщение для мистера Барнса. Сообщение такое: «Вызываем в Уилстон самолет скорой помощи, способный приземлиться в буше, как можно быстрее». Прочитайте мне, что получилось. Прием.

Она прочитала.

– Хорошо, Джеки. Теперь вызовите для меня Уиндермир, чтоб я мог с ними поговорить. Прием.

– Эйт Эйбл Джордж, Эйт Эйбл Джордж, – сказала она, – Эйт Квин Чарли вызывает Эйт Эйбл Джордж. Эйт Эйбл Джордж, если слышите меня, пожалуйста, ответьте. Прием. Прием.

Из тридцати динамиков на тридцати усадьбах донесся взволнованный женский голос:

– Эйт Квин Чарли, это Эйт Эйбл Джордж. Я все слышала, Джеки. Какой чудесный ответ на мои молитвы! Ох, дорогая моя, у меня как камень с души упал, я даже не знаю, что и сказать. Я считаю, мы все сегодня должны преклонить колени и поблагодарить Господа за его милость. Я считаю, мы все должны это сделать. Ох… Прием.

Мисс Бэкон повернула переключатель.

– Не сомневаюсь, Хелен, сегодня все вознесут хвалы Господу. Сержант Хайнес хочет сейчас с вами поговорить. Установите переключатель на «Прием» и оставайтесь рядом. Эйт Лав Майк, вы на связи? Прием.

– Эйт Лав Майк вызывает Эйт Эйбл Джордж, – донесся из Уилстона голос сержанта Хайнеса. – Миссис Кертис, как вы уже слышали, Джо Харман и ваш муж находятся сейчас на верхней стороне Мидхерста. Харман устраивает взлетную полосу, чтобы скорая помощь могла приземлиться, и ему на помощь едут все его скотники. Вы можете послать кого-то со своей станции, чтобы помогли им со взлетной полосой? Я скажу, куда надо ехать. Возьмите карандаш и листок бумаги, чтобы записать. – Он подождал. – Место, где Джо Харман делает взлетную полосу, находится в шести милях к западу-юго-западу от его новой скважины. В шести милях к западу-юго-западу от его новой скважины. Я хочу, чтобы вы послали всех мужчин, что у вас там есть, ему на помощь; и передайте мою просьбу констеблю Данкану – если он еще у вас. Принято, миссис Кертис? Прием.

– Принято, сержант, – произнес взволнованный голос. – Шесть миль к западу-юго-западу от новой скважины Джо. Я записала. Здесь Эдди Пейдж, а к вечеру должен вернуться Фил Данкан. Я отправлю всех, кого только можно. Какое чудо для нас сотворил Господь! Когда я думаю о том, сколько всего он делает для нас, страдающих грешников, мне хочется упасть на колени и плакать. – Она замолчала. – Ох, я все забываю… Прием.

Он повернул свой переключатель и сказал:

– Вы не только Господа должны благодарить, миссис Кертис. – Он прекрасно знал, что большинство домохозяек на сотне тысяч квадратных миль Страны Залива вслушиваются в их разговор. Что ж, они заплатят услугой за услугу. – Мисс Паджет проехала на лошади сорок миль с верхней стороны Мидхерста, чтобы доставить известие о Доне. Вы знаете Джин Паджет? Это девушка из Англии, она открыла обувную мастерскую и кафе-мороженое. Когда мы узнали, что Дон пропал, она была в Мидхерсте, и теперь она проделала сорок миль, чтобы передать, где готовят взлетную полосу. До этого ей доводилось ездить верхом всего-то шесть раз; бедная девушка так измучилась, что даже не могла стоять. Сестра Дуглас взяла ее к себе в больницу, чтобы мисс Паджет могла хорошенько отдохнуть. День-другой, и она будет в полном порядке. Прием.

– Господи помилуй, – сказала миссис Кертис. – Не знаю даже, как мне ее и благодарить. Передайте ей, что я ужасно, ужасно ей признательна, и я надеюсь, что она скоро поправится. – Она замолчала, потом продолжила: – Раньше меня беспокоило ее кафе-мороженое. Мне казалось, неправильно заводить такое в Уилстоне, ведь оно открыто и по воскресеньям, и в Рождество, и вообще. Я не могла найти в Библии ничего ни за, ни против такого кафе, и меня это озадачивало. Но сейчас я вижу, что Господь хранит это кафе – так же как и всех нас. Я думаю, это просто чудесно. Прием.

– Пожалуй, что так, – дипломатично произнес сержант Хайнес. Он сам точно не знал, в какие часы должны работать кафе, и даже, бывало, обращался за разъяснениями в свое управление; слишком давно он не посещал те места, где работают кафе. – Ну все, я должен отключаться, миссис Кертис. Эйт Квин Чарли, это Эйт Лав Майк. Если что, Джеки, сегодня можете больше не дежурить. Вот если вы завтра утром придете, часов в семь, то будет здорово. Принято? Прием.

– Принято, сержант, – ответила мисс Бэкон. – Я все передам мистеру Барнсу. Если у вас больше ничего, тогда я отключаюсь. Прием.

– Больше ничего, Джеки. Спокойной ночи. Конец связи.

– Спокойной ночи, сержант. Конец связи.

Мисс Бэкон с облегчением выкрутила все переключатели. В скорой помощи круглосуточное радиодежурство не было тщательно расписано; в экстренных случаях, таких как этот, каждый, кто мог подежурить, просто делал это. Мисс Бэкон сидела в радиорубке весь вчерашний день, с восьми утра до полуночи, и сегодня тоже пришла в восемь утра. Ночью на вахту заступил мистер Барнс и сейчас был опять готов дежурить. Она с сожалением подумала о том, что опять пропустит Хэмфри Богарта и Лорен Бэколл, наверное, уже половина шоу прошла. Ладно, вроде все устаканилось, и завтра, если повезет, она их послушает. Девушка пошла звонить мистеру Барнсу.

Мистер Барнс позвонил мистеру Смайту из Национальных авиалиний Австралии, а мистер Смайт позвонил своему резервному пилоту капитану Джимми Коупу.

– Вот черт, – сказал Коуп, – утром, надеюсь, погода будет получше. В такой дождище мы над плато еще не летали. Давайте на шесть договоримся, я к этому времени уже буду в ангаре.

Когда на рассвете он пришел на аэродром, старый «Дракон», который для нужд скорой помощи в глуши был, безусловно, лучшим самолетом, уже гудел обоими двигателями. Облака, висевшие низко, футах в пятистах, над землей, окутывали горы сразу за аэродромом, слегка моросило. До Уилстона было примерно четыреста миль к западу-северо-западу; и первые семьдесят миль из них лежали над плато Атертон, высота которого доходила до трех тысяч пятисот футов. Без радионавигации пилоту предстояло пробираться между облаками и верхушками деревьев так умело, как только он способен.

Он угрюмо бормотнул пару слов дежурному офицеру и, взяв на борт санитара скорой помощи, «Дракон» пошел на взлет. Никогда еще лететь не было так трудно. Пройдя над рекой Баррон на высоте триста футов, он попробовал найти прореху в низких облаках и через Куранду начать путь над Атертоном. Куда ни глянь, вокруг клубился только седой пар; крылья едва не касались макушек леса, покрывающего ущелья. Ни малейшей надежды на то, что туман рассеется, не было. Он осторожно накренил самолет вправо, очень аккуратно, но все равно рискуя, футах в ста от деревьев развернулся и вдоль ущелья направился назад к побережью. Он поднял микрофон и сказал:

– Кернс Тауэр, это Виктор Хау Эйбл Майк Бейкер. Я не могу пройти на Куранду. Пойду вдоль побережья на Куктаун, попробую пробраться оттуда. Сообщите в Куктаун, что я примерно через час у них приземлюсь и что мне нужно двадцать галлонов семьдесят третьего октана.

На высоте триста футов он прошел над побережьем тропического Квинсполенда и через час оказался в Куктауне. Куктаун – приятный маленький городок с населением сотни три; но сейчас он был весь серый и мокрый от дождя. На аэродроме пилот приземлился и теперь ждал дозаправки.

– Попробую отсюда пробраться в Уилстон, – сказал он. – Тут все-таки нет такой высоты. А если все равно будет дело дрянь – тогда вернусь обратно. В общем, следую прямым курсом на Уилстон. Если что – высылайте поисковый отряд.

Как только его самолет заправили, он сразу же вылетел и пошел по компасу в глубь материка. За весь полет он ни разу не поднялся выше двухсот футов от макушек леса. Над Большим Водораздельным хребтом, который к северу становится пониже, он крался в пятидесяти футах от земли, все время готовый повернуть обратно, ища хотя бы малую прореху, сквозь которую можно будет пройти. Позади него, вцепившись в подлокотники, сидел фельдшер; он слишком хорошо понимал весь риск полета, но был бессилен что-либо предпринять. Так они летели три часа. Приближался залив Карпентария, и пилоту стали попадаться знакомые ориентиры: излучина реки, выгоревшее пятно буша, песчаная коса, похожая на банан. Он добрался до Уилстона, сделал несколько кругов в десяти футах над домами – дал понять, что он уже здесь, – и приземлился на взлетную полосу. Он подрулил к грузовику, который уже его поджидал; он устал до чертиков. По-прежнему лил дождь.

За грузовиком он устроил небольшое совещание, кроме него, присутствовали сержант Хайнес, сестра Дуглас и Эл Бернс.

– Я сейчас с ним быстро прилечу, – сказал он. – Если погода лучше не станет, ему придется здесь в больнице переночевать. Я в Кернс по такой погоде его не повезу. А к завтрашнему дню, может, получше станет.

Они дали ему карту – сержант нарисовал ее карандашом от руки – и показали на ней ручьи, усадьбу Мидхерст, новую скважину и вероятное расположение взлетной полосы; и он опять поднялся в воздух. Было около одиннадцати часов.

Следуя карте, он нашел нужное место без особого труда. Он прекрасно понял, где нужно приземлиться: деревья были вырублены прямо по линии взлетной полосы, а кусты вычистили так, что казалось, будто это травяной луг. Внизу копошились порядка десяти человек – кто работал, кто поднял голову посмотреть на самолет. Недалеко стоял грузовик с натянутым сверху кузова тентом. Пилот покружил над низким облаком, прикидывая риски. Взлетная полоса, которую они приготовили, была до убогости короткой – даже для «Дракона». Однако тянуть было некуда, раненый лежал с открытым переломом уже третий день. Могли начаться и заражение крови, и гангрена, и все остальное – медлить было нельзя. Закусив губу, он начал заходить на пробную посадку.

Он шел так низко, насколько это вообще возможно – футах в пяти над лесом, не больше, очень аккуратно дросселируя моторы. Проходя над срубленными деревьями, он закрыл дросселя и направил самолет прямо на травяную полосу, надеясь, что там хотя бы не будет кочек. Он сможет… да нет, не сможет, никогда в жизни он здесь не сможет сесть. Он открыл дросселя – какое-то мгновение в двух футах над землей – и снова взмыл в воздух.

Делая низкий круг над облаками и все время держа в поле зрения посадочную полосу, он обернулся к фельдшеру:

– Карандаш и бумага есть? Пишите. – Он на секунду задумался. – «Сесть не могу. Нужно удлинить полосу ярдов на сто – сто пятьдесят, если получится. Вернусь в четыре часа».

Они положили записку в особый мешок для сообщений, с развевающимися цветными лентами снаружи, и пролетая мимо, бросили его прямо на середину посадочной полосы.

Вернувшись на Уилстонский аэродром, он рассказал о том, что произошло.

– Да у них просто времени не хватило, чтоб ее подлиннее сделать, – сказал сержант. – К обеду, увидите, все нормально будет.

Сержант подбросил пилота до гостиницы, а Эл Бернс проводил его в бар, но ему еще предстоял тяжелый полет, и он выпил только стакан лимонада.

Пообедав в гостинице, он зашел в кафе-мороженое. Он с удивлением озирался вокруг: когда он последний раз прилетал в Уилстон, ничего подобного не было и в помине. Он заказал мороженое; Роза Сойер бойко велела ему поторапливаться, потому что она-де уже закрывается. Он спросил, что же, они каждый день вот так закрываются в обед, и услышал, что она собирается в больницу навестить мисс Паджет. В придачу он, конечно, выслушал еще и рассказ о поездке верхом.

В четыре часа он уже подлетал к посадочной полосе на верхней стороне Мидхерста; дождь перестал идти, и он смог снизиться футов до восьмисот. Он сделал один круг, все было хорошо видно. Они сделали посадочную полосу гораздо длиннее, и приземлиться он теперь мог без труда. Самолет подлетел к полосе и сразу же коснулся колесами земли; на неровной земле «Дракон» подпрыгнул и снова покатился по земле, шатаясь из стороны в сторону, пока совсем не остановился.

Он заглушил моторы и вылез; из кабины вытащили носилки, и фельдшер с помощью рингеров принялся укладывать на них Дона Кертиса и перемещать его в самолет. Пилот закурил сигарету, а другой угостил Джо Хармана.

– Вы были в Уилстоне. Про мисс Паджет ничего не слыхали? – спросил Джо.

– Она в больнице, – сказал пилот. – Говорят, ничего страшного: просто устала и натерлась. Я понял, она редкая девушка.

– Не то слово, – сказал Джо. – Если увидите в Уилстоне кого-то из больницы, передайте от меня мисс Паджет, что я буду в городе завтра днем.

– Ладно, – ответил пилот. – Я у них переночую. В Кернс сегодня лететь уже поздно, я, чур, в такую погоду по ночам не летаю.

Погрузка закончилась. Он забрался на свое сиденье; санитар раскрутил пропеллеры, и самолет покатил к дальнему концу полосы. Она была короткой, но пилот знал, что сможет подняться. Оставив над деревьями не больше пятнадцати футов, он взмыл в воздух. Через полчаса он уже стоял на Уилстонском аэродроме, помогая загрузить носилки с Доном Кертисом в грузовик, которому предстояло отвезти раненого в больницу.

А в больнице Джин Паджет показывала Розе Сойер свои ссадины, те, которые поближе, – ужасные потертости дюймов шесть длиной.

– Почетные раны, – сказала Роза. – Жалко, что их никто не видит.

– Просто погода выдалась сырая, – ответила Джин. – Но я думаю все-таки заказать пару настоящих бриджей для верховой езды. Штаны рингера подходят только тому, у кого кожа рингера.

– Если б у меня такое было, я б ни за что больше на лошадь не села.

– Ну, я же не про сейчас говорю, – сказала Джин.

– Скажи мне, Джин, – помолчав, произнесла Роза. – Как ты думаешь, строитель может у нас здесь найти работу?

– Ты что имеешь в виду? – взглянула на нее Джин.

– Ну, строительство дорог и все такое. Всякие сооружения.

– Ты про Билли Уэйкелинга из Алиса?

Роза кивнула.

– Он мне тут пишет иногда, – сказала она беспечно. Как это мягко сказано, подумала Джин про те связки из семи писем, которые каждую среду «Дакота» привозила для Розы. – Его отец – подрядчик в Ньюкасле, ну ты знаешь. У него и грейдеры есть, и бульдозеры, и паровые экскаваторы – в общем, вся эта техника. Он хотел, чтобы Билли после войны стал в Алисе подрядчиком – потому что Алис растет, а это значит, там много работы для строителей. А Билли говорит, что у него глаза уже не глядят на этот Алис, – и добавила простодушно: – Он пишет, как только погода наладится, он сюда приедет.

– Ну, здесь он много не настроит, – сказала Джин. – Платить-то некому. Хотя, знаешь, мне кое-что пришло на ум. Джо Харман хотел построить в Мидхерсте несколько небольших плотин. Правда, не знаю, может, он уже передумал.

– Я буду верить, что нет, – протянула Роза. – Это ведь грунт надо передвигать, Билли как раз этим занимается. Вот в засуху и приедет на своем бульдозере, как ты думаешь?

– Даже не знаю, что и сказать, – ответила Джин. – А что, у него есть бульдозер?

– Да у его старика их штук сорок в Ньюкасле, – сказала Роза. – Уж выделит один для Билли.

– Да тут ведь только маленькие плотинки нужны, – сказала Джин.

– С чего-то же надо начинать! Вряд ли Билли получит контракт на постройку Харбор-Бридж, тем более в первый год.

– А может он своим бульдозером вырыть яму под плавательный бассейн? – спросила Джин.

– Да наверное… Да точно выроет! Я один разок видела, как он работает. Он даже пустил меня за руль; это так здорово! Так вот, сначала бульдозером роется яма, потом устанавливают такие деревянные штуки, называется опалубка, а затем делают бетонные стенки.

– Он все это сам может сделать?

– Билли-то? Запросто! А что, ты хочешь устроить плавательный бассейн?

Джин рассматривала крашенную в белый цвет стену.

– Да я просто подумала. Хороший, больший бассейн прямо возле скважины, чтоб были вышки для прыжков и все прочее; такой большой, чтобы все, кто хочет, могли прийти и с удовольствием поплавать. Сама видишь, вода здесь есть, вон, прямо на главной улице. Построить такую деревянную штуку – называется охладительная башня; вода через нее течет и перед тем, как попасть в бассейн, охлаждается. А вокруг бассейна – газон, чтобы люди могли полежать на травке и позагорать, кто хочет. У входа старичок стоит, деньги собирает, по шиллингу за вход…

Роза не отрывала от нее глаз.

– Джин, ты так все описала! Ты действительно думаешь устроить бассейн?

– Не знаю. Конечно, было бы здорово такой завести; наверняка он точно так же будет доход приносить, как и все остальное. Ну и сделать общий пляж, конечно.

Роза рассмеялась.

– Смотри, все пуритане у бортиков выстроятся, захотят посмотреть, что там такое происходит.

– Ну и брать с каждого по шесть пенсов, – сказала Джин и повернулась к Розе: – Попроси, пожалуйста, Билли, пусть посмотрит планы и все такое. Чтобы когда после дождей он приехал сюда, он смог бы сказать, сколько это все будет стоить. Сдается мне, во всей Стране Залива нет ни одного плавательного бассейна. Вот забавно будет, если мы его построим.

– Ладно. Что-нибудь еще узнать у него?

Джин потянулась в кровати.

– Вот бы еще устроить такую уютную парикмахерскую и салон красоты, чтобы там работала хорошенькая француженка-брюнетка и она бы отлично знала свое дело и из каждой могла бы сделать Риту Хейворт. Я иногда об этом думаю. Но мне кажется, Билли в этом не спец.

– И слава богу, – сказала Роза.

На следующий день Джин была уже на ногах; она вышла из больницы и, неловко переставляя ноги, дошла до мастерской. Там лежало для нее письмо от мистера Пака, пришедшее с авиапочтой. Он писал о той партии обуви, которую ему доставили авиаперевозкой. Сильного восторга мистер Пак не выказал; он обратил внимание на те изъяны и недоработки, которые необходимо исправить, – по большей части Джин сама знала о них и старалась их избежать. В конце письма он написал, что сам постарается исправить эти дефекты; зная мистера Пака, Джин и Агги Топ поняли, что обувь все-таки пришлась ему по душе.

– А следующая партия ему еще больше понравится, – сказала Агги. И добавила: – Пока тебя не было, приходили две девушки проситься на работу. Одна – дочка Фреда Доусона; он главный скотник или что-то вроде этого – на станции Карлайл. Ей самой пятнадцать лет, она с мамой приходила. Годков ей, конечно, еще мало, но я думаю, она справится. А другой девушке – девятнадцать, она работала в Нормантоне продавщицей. Мне она меньше понравилась.

– Пока не продадим первую партию обуви, я больше никого не хочу нанимать, – сказала Джин. – Если миссис Доусон опять придет, скажите ей, что мы примем решение о ее дочери после сезона дождей. Я думаю, мы сможем ее взять. А другую не будем брать, да ведь?

– Не будем. Ну ее, неряха какая-то.

Где-то с час они обсуждали работу мастерской.

– Никак не могу обратно выдать девушкам рабочие халаты, – сказала Агги. – Я уж сходила к миссис Харрисон, но у нее бак не годится. Придется, видно, отдать их кому-то еще.

Они пришли к общему мнению, что рабочие халаты должны меняться по крайней мере раз в неделю, но их стирка пока составляла проблему.

– Нам надо завести прачечную наподобие «Хоум Лондри», – сказала Джин, – и будем сами всё стирать. Запустим ее от генераторной установки… Правда, еще горячая вода понадобится. – На минуту она замолчала. – Подумайте тоже над этим. Мы и сдавать ее сможем, и сторонние заказы на стирку брать. В любом случае, поищите пока кого-нибудь вместо миссис Харрисон.

– Все обсуждают вашу конную прогулку, мисс Паджет, – сказала Агги.

– Да что вы!

Она кивнула.

– Даже та девушка из Нормантона, она и то про нее слыхала.

– А уж она-то откуда могла узнать?

– Да они все друг другу по радио передают, у них на каждой станции такая установка есть, – сказала Агги. – А мне мальчишки здешние все рассказывают; у них всегда ушки на макушке – если кто телеграмму какую получил или еще что. Больше все равно им заняться нечем. Здесь ничего в тайне не сохранишь. – И добавила: – Я слышала, самолет сегодня утром улетел. Как там этот мужчина, очень плох?

– Да не больно хорош, – сказала Джин. – Сестра сказала, ногу ему должны сохранить. Жаль, конечно, что у нас здесь нет врача.

– Да в таком городке, как наш, ему и заняться будет нечем, – сказала Агги. – А куда они с раненым полетели?

– В Кернс. В Кернсе хорошая больница. – Джин замолчала, повернулась к двери и вдруг сказала: – Агги! Представьте, что в Уилстоне открыли плавательный бассейн. Как думаете, народ пойдет туда?

С тех пор прошло около трех лет.

Не стану скрывать, мне были очень интересны ее тогдашние письма; они, пожалуй, больше всего украшали мою монотонную жизнь. Думаю, что после случая с мистером Кертисом и телятничеством Джин уже гораздо лучше знала жизнь Страны Залива, чем раньше; письма ее и те еще до свадьбы неуловимо изменились. Это больше не были письма англичанки, попавшей в странную, суровую, чуждую ей страну; мало-помалу она начала писать о людях так, как будто она одна из них, а о городе так, как будто это ее родной город. Конечно, все это могло оказаться лишь игрой моего воображения, а может, я и впрямь так изучил ее письма – а я ведь читал их, и перечитывал, и бережно хранил их дома в особой папке, – что мог уловить мельчайшие нюансы, которые не заметил бы обычный читатель.

Как Джин и обещала, в апреле, после подсчета голов, она вышла замуж за Джо Хармана. Их обвенчал английский священник из передвижной церкви Братства Буша; как это ни странно, он когда-то служил викарием в соборе Святого Джона в Кингстоне-на-Темзе, меньше чем в десяти милях от Уимблдона, где я тогда жил. В Уилстоне, конечно же, не было своей церкви – правда, на следующий год ее собираются строить. Венчание состоялось в мэрии, на свадьбу собралась вся округа. Они провели медовый месяц, или, во всяком случае, часть его, на Грин-Айленде, и я думаю, она взяла с собой свой саронг – правда, она мне об этом ничего не говорила.

За первые два года замужней жизни Джин дважды совершала крупные набеги на свой капитал. С деньгами она обращалась очень грамотно; потратив столько усилий на открытие сразу и кафе-мороженого, и мастерской, теперь она начинала новое дело только тогда, когда предыдущее уже гладко ехало по своим рельсам. Она всегда посылала мне отчеты со своих предприятий; их готовил для нее работник банка, молодой человек по имени Лен Джеймс. И все-таки примерно раз в полгода она запрашивала с меня по три или четыре тысячи фунтов; к тому времени, как родился ее второй сын – она назвала его Ноэлом в мою честь, – в уплату разных нужд ее бизнеса ушло больше восемнадцати тысяч фунтов. Все эти деньги вроде бы приносили доход, да и Макфадден выдал нам широкие полномочия, однако мы с Лестером уже забеспокоились: хорошо ли мы исполняем наши обязанности по опеке. Нашей задачей было сохранить капитал в целости и сохранности и выдать его подопечной в день ее тридцатипятилетия; я волновался – вдруг кризис или какое-нибудь австралийское бедствие уничтожат те тридцать процентов наследства, которые мы ей уже выдали. Что-то уж слишком много яиц оказалось в одной корзине, и хотя инвестиции Джин имели больший успех, чем мы могли ожидать, вряд ли их одобрение можно было назвать разумной опекой.

В феврале события достигли своей высшей точки; Джин родила маленького Ноэла и прямо из Уилстонской больницы написала мне длинное письмо. Она спрашивала, соглашусь ли я стать одним из крестных отцов ребенка, и это, конечно, было мне очень приятно; слишком мало, правда, у меня осталось времени, чтобы успеть выполнить все мои обязанности перед крестником. Вторым крестным отцом пригласили стать Уэйкелинга; за полгода до этого он обвенчался с Розой Сойер и собирался поселиться где-нибудь в округе, так что я понял: Джин захотела подстраховать своего ребенка, пригласив к нему в крестные отцы не только пожилого человека, жившего на другом конце света, но и кого-то еще. Я, конечно же, сразу внес изменения в свое завещание.

В следующем письме она опять рассказывала мне о делах в Мидхерсте. «Вы знаете, что Джо сейчас – единственный управляющий, – писала она. – У него отлично все выходит; когда он сюда приехал, здесь было порядка восьми тысяч голов скота, а сейчас их тысяч двенадцать-тринадцать. В этом году на продажу пойдет больше двух тысяч голов; это слишком много, чтобы гнать на Джулию одно стадо, поэтому Джо придется сделать два перегона. Похоже, что в ближайшие годы поголовье вырастет еще сильнее – Билл Уэйкелинг каждый год в засуху строит для нас по две плотины, так что травы с каждым годом становится все больше и больше».

Еще она писала мне про миссис Спирс, владелицу станции. «Она уехала из Страны Залива лет десять назад, когда умер ее муж, и теперь живет в Брисбене. В октябре мы с Джо останавливались у нее на пару дней. Я не писала вам об этом, потому что мне надо было все обдумать и потом предстояло еще выяснить, могут ли нам дать заем».

Джин писала, что миссис Спирс сильно постарела; ей захотелось выручить часть того значительного капитала, который был вложен в Мидхерст; возможно, она решила обратить его в деньги, чтобы успеть при жизни оплатить все долги. «Она спросила, не захотим ли мы купить половину станции, – писала Джин. – А после ее смерти, когда бы это ни случилось, мы имели бы право выкупить вторую половину по той же цене. Это означает, что нам нужно найти тридцать тысяч фунтов – столько стоит половина стада. Земля, конечно, взята в аренду у штата; до конца срока аренды еще семнадцать лет, так что придется менять договор, чтобы внести туда еще и имя Джо».

Она писала, что они уже обратились в банк. В банке им предложили заём в размере двух третей от тех тридцати тысяч фунтов, которые им были нужны. «Они направили в Мидхерст инспектора, который знает скотоводческое дело, – писала она. – У Джо в Стране Залива хорошая репутация, и инспектор, я думаю, посчитал, что на станции мы все делаем правильно. Это значит, что теперь нам нужно найти десять тысяч фунтов наличными, и это то, за чем я решила к вам обратиться».

Дальше она немного отвлеклась. «Мидхерст – хорошая станция, – писала она, – и мы здесь счастливы. Если мы не сможем купить долю, то миссис Спирс, вероятно, все равно продаст ее, и нам придется переезжать в другое место и начинать там все заново. Мне ужасно этого не хочется, да и Джо после всей работы, которую он проделал в Мидхерсте, будет сильно разочарован. И мне будет очень жаль покинуть Уилстон; он потихоньку становится похож на хороший маленький городок – каким он на самом деле всегда и являлся. Если у нас получится, я хотела бы остаться здесь насовсем.

Вы столько раз разрешали мне вкладывать деньги, – продолжала она, – но я знаю, Ноэл, что об инвестициях в скотоводческую станцию вы мечтаете меньше всего. Но, вероятно, вы все обдумаете и дадите мне знать, можем ли мы на что-то рассчитывать? Если не можем, то я буду думать еще; может быть, я продам или заложу что-то из тех предприятий, которые я здесь начала. Мне этого ужасно не хочется, ведь мое дело может попасть в плохие руки и прогореть. Этот город для меня все равно что маленький ребенок – я знаю о нем все, Ноэл! И он день за днем требует заботы – пока хотя бы чуточку не подрастет».

Эти десять тысяч фунтов, конечно, будут означать, что мы позволили ей вложить половину своего наследства в высокорискованные предприятия в одном районе – и это отнюдь не входило в намерения мистера Макфаддена, когда он составлял свое завещание. Конечно, как опекуны мы были защищены от претензий со стороны закона – не зря я тогда внес в завещание пункты о наших действиях на собственное усмотрение. День-другой я обдумывал это письмо, прежде чем показать его Лестеру, и наконец мне пришла мысль, что мы должны действовать так, как повел бы себя мистер Макфадден при сходных обстоятельствах.

Что бы предпринял этот чудак-отшельник из Эйра, если бы Джин попросила деньги у него? Конечно, он был сильно нездоров, но, я думаю, он совсем не был злым или бестолковым человеком. Он установил такую продолжительную опеку не потому, что не доверял Джин; он даже и не знал ее толком. Он сделал это для ее же пользы, поскольку считал, что незамужняя двадцати-с-чем-то-летняя девушка, в руки к которой попала большая сумма денег, будет неспособна ими хорошо распорядиться. И он рассуждал здраво. Но Джин Паджет была замужней женщиной тридцати лет уже с двумя детьми, и мужем ее стал разумный, надежный мужчина – даже если учесть все его идеи ловкого телятничества. Стал бы мистер Макфадден в этих обстоятельствах настаивать на том, чтобы опека проводилась на прежних условиях?

Мне казалось, что нет. Я уверен, он был добрым человеком и хотел бы, чтобы Джин принадлежала станция Мидхерст; ведь это ее дом, она живет им. Однако, как настоящий шотландец, он осторожничал; я подумал: он бы хорошенько вник во все детали покупки Мидхерста, чтобы самому убедиться в том, что со своих десяти тысяч фунтов Джин получит хороший доход. Взглянув на просьбу Джин с этой колокольни, я обеспокоился: не слишком ли мал срок аренды. За семнадцать лет Джо может не успеть вернуть себе деньги, которые он вложит в постройку плотин и другие преобразования в усадьбе; если срок аренды не будет увеличен, он, возможно, и заниматься этими улучшениями не станет.

Вот теперь я показал письмо своему партнеру, и мы с ним всё детально обсудили. Он согласился со мной, что главной проблемой является аренда.

– Я не вижу особых проблем с этой опекой, Ноэл, – сказал он, – и думаю, что ваш подход – попробовать поставить себя на место наследодателя – единственно правильный. Если бы муж его сестры был жив и мог помочь ей, мистер Макфадден завещал бы ей свой капитал безо всякой опеки. Он ведь вспомнил про эту опеку только после того, как она овдовела. Ну вот, а теперь дочка тоже замужем, и муж может ей помогать. Со своими деньгами он ведь как-то управляется, так что и она теперь вполне может обойтись без опеки.

– Возможно, – сказал я. – Я об этом даже и не подумал.

– Я не говорю, что надо забыть наши опекунские обязанности, – сказал Лестер. – Я думаю, мы должны использовать нашу опеку как рычаг, чтобы поправить условия аренды в пользу Джин. Напишите ей, что мы не дадим ни пенса до тех пор, пока в договор аренды не будут внесены наши исправления. А уж потом пожалуйста – пусть она берет столько, сколько ей вздумается.

– Ну нет, – улыбнулся я, – ей такое писать опасно.

Назавтра я сочинил ей ответное письмо. «Думаю, это вполне возможно – выделить вам еще десять тысяч фунтов, – писал я. – Однако прошу меня простить, но сперва мы должны потребовать внести некоторые изменения в договор аренды. Как я понимаю, если дела будут обстоять так, как сейчас, то через семнадцать лет вы можете потерять не только свой дом, но и все деньги, которые вы и миссис Спирс потратите на улучшение станции, то есть на плотины и на другие водосберегающие устройства. Они отойдут штату без какой бы то ни было компенсации». Впоследствии мне стало понятно, что я ошибался.

Далее я переходил к главной части письма. «У вас, без сомнения, есть юрист, которому вы можете доверять, однако, если это вам поможет, я буду очень рад приехать к вам в Квинсленд на несколько недель и разобраться с договором аренды, чтобы изменить его условия до того, как вы вложите свои деньги в Мидхерст. Я уже много лет не выезжал из Англии и теперь жалею об этом; вряд ли у меня осталось много времени, чтобы пуститься в путешествия и поглядеть на мир. Я бы с удовольствием взял длинный отпуск и отправился в путь, пока еще не совсем одряхлел; так что если я чем-то могу помочь вам в этом деле с арендой, я охотно приеду и сделаю это. Вряд ли надо говорить о том, – добавил я, – что это будет поездка целиком за мой собственный счет».

Спустя семь дней с ночной телеграммой пришел ответ. Джин настоятельно просила меня приехать; она предложила мне прилететь самолетом в конце апреля – это время, когда близится австралийская зима, а погода стоит такая, как в Англии летом. Она писала, что пришлет мне список одежды, лекарств и прочих вещей, которые могут пригодиться мне в моей поездке. Меня тронула такая забота.

На следующий день я отправился на Уимпол-стрит, к доктору Кеннеди.

– Есть ли какая-нибудь особая причина, по которой я не смог бы полететь в Квинсленд? – спросил я.

Он взглянул на меня с усмешкой:

– Ну, силой я вас не смогу удержать. А что, вам действительно нужно лететь в Квинсленд?

– Мне бы очень хотелось туда попасть, – ответил я. – Я хочу поехать туда и остаться там примерно на месяц. Там у меня есть одно дело, в котором я хотел бы принять личное участие.

– Сколько вы можете пройти пешком?

Не было смысла лгать ему.

– Я почти каждое утро дохожу до Трафальгарской площади, – сказал я. – А там уже сажусь на такси.

– То есть от дома до своего офиса вы пешком не проходите?

– Нет, – ответил я. – Не прохожу.

– А на второй этаж в своем клубе вы можете подняться без остановки?

Я помотал головой:

– Я всегда захожу в лифт. Но в Квинсленде, в любом случае, нет лестничных пролетов. Там ведь все дома в один этаж.

Он улыбнулся.

– Снимите пальто и рубашку, я на вас взгляну.

Закончив осмотр, он сказал:

– Ну что ж. Вы собираетесь ехать один?

Я кивнул.

– Я остановлюсь там у своих друзей. Они встретят меня, как только я сойду с самолета.

– Вы на самом деле считаете, что вам нужно туда поехать?

Я встретил его взгляд.

– Я хочу туда поехать, очень хочу.

– Хорошо, – сказал он. – Вы о своем здоровье знаете не хуже меня. Тут ничего нового – впереди у вас только старение. Да во время войны у вас, считай, год за два шел. Так что, я думаю, лететь на самолете – это удачное решение. Уверен, что Красное море покажется вам сверху ужасно скучным.

Он стал говорить мне, что я должен буду делать и чего мне не стоит даже и пытаться – в общем, произнес все свои обычные предостережения, которые я уже слышал от него сто раз.

Я вернулся в контору и рассказал Лестеру о том, что намерен делать.

– В конце апреля я уйду в трехмесячный отпуск, – сказал я. – Полечу туда на самолете, и пока не знаю точно, насколько там задержусь. Если путешествие по воздуху покажется мне чересчур утомительным, обратно вернусь пароходом. – Я помолчал. – Во всяком случае, работайте с учетом того, что меня не будет долгое время. Наверное, можно даже считать, что я уже уехал.

– Вы на самом деле полагаете, что нужно лично там присутствовать? – спросил он.

– Да.

– Ладно, Ноэл. Я вам только пожелаю: не вкладывайте в эту поездку уж слишком много своих сил. Дело-то ведь весьма заурядное.

– Не могу с этим согласиться, – сказал я. – Я уже начинаю думать, что это дело – самое важное из всех, что были в моей жизни.

И вот в один из понедельников с утра я покинул Лондон. Я прилетел в Сидней авиарейсом в ночь на среду. Примерно по часу мы стояли в Каире, Карачи, Калькутте, Сингапуре и Дарвине. Должен сказать, что самолет был весьма комфортабельным, а стюардесса – очень добра и внимательна. Конечно, утомительно провести две ночи полулежа в кресле, и я обрадовался, когда все осталось позади. Чтобы отдохнуть, я два дня провел в Сиднее – и даже немного поколесил по городу в арендованном автомобиле. А потом сел в самолет до Кернса. Это был восхитительный полет, почти вдоль побережья Квинсленда, мимо Брисбена. А береговая линия между Таунсвиллом и Кернсом, там, где идет канал Хинчинбрук, – наверное, одна из самых красивых в мире.

Вечером мы сели в Кернсе, и я ужасно удивился, что в аэропорту меня встречает Джо Харман. Он объяснил мне, что «Дакота» теперь летает в Страну Залива дважды в неделю – в том числе и потому, что Уилстон так вырос, и он прибыл в пятницу, чтобы забрать меня в понедельник.

– Мне еще нужно зайти в пару-тройку мест кое-что посмотреть и заказать, – сказал он. – Мой адвокат Бен Хоуп сейчас тоже в Кернсе. Вы, наверное, захотите в выходные познакомиться с делами Мидхерста, так я поговорю с ним об этом.

Я не слышал тягучей квинслендской речи с тех пор, как он почти три года назад гостил у меня на Чансери-лейн. Он отвез меня в гостиницу – странное, бессистемное строение с огромным баром, ради которого, видимо, оно и затевалось. Мы добрались туда как раз к ужину, к вечернему чаю; почти сразу зашли внутрь и уселись. Он спросил, буду ли я чай, пиво или плонк.

– Плонк? – переспросил я.

– Красное вино, – пояснил он. – Я его не больно люблю, но ребята, кто знаток, говорят, что оно очень даже.

Нам дали винную карту, и я выбрал вино «Река Хантер», и должен сказать, нашел его весьма приятным.

– Джин извиняется, что не может приехать и встретить вас, – сказал он. – Если Джо еще можно на кого-то оставить, то Ноэла она кормит и от него пока не уйдешь. Она хотела приехать в Уилстон и в понедельник встретить «Дакоту».

– Как она? – спросил я.

– Она в порядке, – ответил он. – Материнство ей к лицу. Она сейчас красивее, чем когда бы то ни было.

После чая мы уселись на веранде возле моего номера и стали обсуждать дела Мидхерста. У Джо с собой были аккуратно напечатанные и легко читаемые копии всех счетов станции за последние три года. Я одобрил их вид, и Джо сказал:

– Я этих дел почти не касаюсь. Это Джин ими занималась, ну, пока не уехала в больницу. Она для меня почти все счета готовит. Я просто говорю ей, что хочу сделать на станции, а она говорит, сколько денег у меня в распоряжении. Она ведь за нас двоих училась.

Тем не менее он оказался достаточно практичным человеком, так что мог разобраться в путанице с арендой и капиталовложениями. Вечером мы часа два обсуждали его станцию и те предприятия, которые затеяла в городе Джин. Он был в курсе всех ее дел.

– В мастерской у нее работают двадцать две девушки, – сказал он. – Делают туфли, дипломаты и сумочки для дам. Мастерская работает не так успешно, как все остальное. – Он перелистнул счета, чтобы найти нужную страницу. – Теперь она стала приносить доход, а в прошлом году она оказалась в убытке – фунтов на двести – двести двадцать семь. А вот остальное все – я вас умоляю! – Он показал мне цифры по кафе-мороженому, салону красоты, бассейну, кинотеатру, прачечной и магазину готового платья. – Смотрите, дела идут отлично. Да, и в магазине фруктов и овощей – тоже.

Мы сложили цифры и увидели, что семь предприятий в прошлом году принесли чистый доход в две тысячи шестьсот семьдесят три фунта.

– Так что у нее было чем покрыть убытки от мастерской, – сказал он. – А прибыль вот откуда идет – девушки хотят выглядеть краше для рингеров, а рингеры тратятся на то, чтобы завлечь девушек.

Ситуация с мастерской меня слегка озаботила, и я спросил:

– А может ли она ее расширить? Может быть, если развить дело, накладные расходы снизятся?

Он засомневался.

– Она и так использует почти все крокодильи шкуры, которые приносят Джеф Покок и еще два охотника, – сказал он. – Валлаби – на тех тоже охотятся все реже. Вряд ли она сможет сильно увеличить производство. Да она и не захочет. У нее подозрение, что еще несколько лет – и мастерскую совсем можно будет закрыть; а городок так вырастет, что двадцать девиц и в другом месте где-нибудь запросто устроятся.

– Понятно, – сказал я задумчиво. – А сколько сейчас жителей в городе?

– В Уилстоне сейчас четыреста пятьдесят человек, – сказал он. – Это не считая бунгов и тех, кто живет на станциях. Пройдет три года – и население еще в три раза вырастет.

– Неужели это все из-за мастерской? – спросил я.

– Думаю, что так, – медленно сказал он. – Как ни крути, а все ведь с нее началось. Ну конечно, тут не одна мастерская сыграла. Джин ведь двух девушек да еще одну туземку наняла в кафе-мороженое. Потом – двух в салон красоты, трех в магазин готового платья, двух во фруктовый магазин да трех в кинотеатр. Она кучу народу трудоустроила.

Я все не мог понять.

– Как же двадцать работниц мастерской обеспечили работой всех этих девушек? – спросил я.

– Тут не так все просто, – сказал он. – Мы вот только недавно с ней считали. Джин никогда не нанимала больше чем тридцать пять работниц одновременно. А замуж повыходили и поувольнялись – с тех пор, как она все затеяла, – сорок две девушки. В основном все за рингеров вышли. Вот и смотрите: сорок две семьи образовалось, сорок две женщины хотят ходить в кино и в салон красоты, покупать фрукты и все такое – так что тридцати пяти работницам есть чем заняться. Это как снежный ком растет. – Он помолчал. – Теперь возьмем банк. У них дел тоже прибавилось, так они двух девушек клерками взяли – а ведь такого раньше не бывало. АМП[17] свою контору открыла – у них тоже девушка сидит. Билл Уэйкелинг тоже в свою контору девушку посадил. Факт в том, что сейчас в Уилстоне живет порядка ста девушек и замужних женщин младше двадцати пяти лет. – Он повернулся ко мне. – А когда приехала Джин, их было две.

– А еще ведь младенцы! – добавил он. – Сколько у нас младенцев народилось – это же уму непостижимо. К нам в больницу даже акушерку прислали – вот, кстати, вам еще одна девушка. Она в том месяце с Биллом Данканом обручилась, он наш полицейский; так что еще одного младенчика ждите!

Я улыбнулся:

– А мужчин-то у вас в округе хватает?

– Да я вас умоляю, – сказал он. – Нанять кого-нибудь поработать в Уилстоне – вообще не проблема. Ко мне самому приходили рингеры со всего Квинсленда и с Северной территории тоже – и все хотят работать около Уилстона. Один парень так даже из Марбл-Бара явился, это в Западной Австралии, отсюда тыщи две миль будет. Сейчас с трудоустройством совсем не то что три года назад.

В тот вечер я рано ушел к себе, мне многое нужно было обдумать. На следующее утро я имел встречу с адвокатом, мистером Хоупом, в его конторе; мы составили письмо в земельный комитет Квинсленда, предлагая встретиться с ними и обсудить аренду Мидхерста. Днем мы объездили Кернс, любуясь разными видами; он показался мне милым, небольшим, красиво расположенным городом. В воскресенье мы отправились к плато Атертон; на его покатых склонах выращивалось что-то в английском стиле.

В понедельник с утра мы улетели на «Дакоте» в Уилстон. По пути мы два раза приземлялись в городках под названием Джорджтаун и Кройдон; на каждом аэродроме мы проводили минут по двадцать, ожидая, пока самолет заправится, а пассажиры и грузы будут размещены на борту. Когда мы, приземляясь, облетали Джорджтаун, я смог разглядеть его сверху. У меня сердце сжалось, когда с высоты я увидел прямоугольную сеть широких улиц; когда-то там кипела жизнь, вплотную друг к дружке строились дома, а нынче дорожные колеи и те сровнялись от дождей и разросшейся травы. На перекрестках бывших улиц осталось несколько домов; они в основном жались к гостинице, единственному двухэтажному строению на всю округу. Оба этих города стояли заброшенными после золотой лихорадки.

Люди, приехавшие в грузовиках, чтобы встретить самолет, были смуглокожие, крепкие, смешливые – загорелые дочерна, уверенные мужчины и их жены, открытые, невозмутимые.

Мы поднялись в воздух, и я смотрел в иллюминатор на Кройдон, пока он совсем не скрылся из виду.

– Я прямо рад, что вы здесь все увидали, – сказал Джо, сидевший рядом со мной. – Уилстон был точно такой же, только еще похуже. Сейчас он, конечно, тоже не вот шикарный, но уж, ей-ей, получше Кройдона.

Мы зашли на посадку и облетали Уилстон. Он расположился у весьма большой реки и по своей планировке подозрительно походил на другие два города. Я увидел те же широкие улицы, разделявшие город на прямоугольники, – однако кварталы были застроены домами. Крыши, все из гофрированного железа, сияли на солнце; когда самолет развернулся к ним иллюминаторами, я даже зажмурился, так сильно слепило глаза. Похоже, что все эти дома были новыми, а многие из них еще только возводили. Посреди главной улицы, около двухэтажного строения, в котором я угадал гостиницу, росли кусты; их посадили в линию в английском стиле, разделив широкую дорогу, по которой раньше гоняли скот, на две проезжие части; тротуары по обочинам заасфальтировали. Напротив гостиницы расположился плавательный бассейн с тумбами для ныряния, кабинками и газоном – он был точно такой, как Джин описывала мне в своих письмах. Тут общий план города пропал из виду – мы приземлились на совершенно новую взлетную полосу.

Она встречала меня, приехав на «форде»; этот грузовик она купила, чтобы мотаться в город и обратно по своим делам. Джин выглядела гораздо взрослее, чем я ее помнил; она превратилась в очаровательную женщину.

– Ох, Ноэл, – сказала она – как же я рада вас видеть! Ну как, сильно устали?

– Совсем не устал, – ответил я. – Может, чувствую себя года на три-четыре старше, вот и все; вы прекрасно выглядите.

– Да, я ничего, – улыбнулась она. – Даже самой неловко. Ноэл, как хорошо, что вы собрались к нам приехать. Я хотела вас порасспрашивать, а сейчас кажется, что вопросов так много. Нам долго ехать; садитесь в грузовик, а Джо закинет ваши вещи.

Они сразу же повезли меня в Мидхерст. Мы проезжали по главной улице Уилстона, и я захотел выйти и посмотреть все предприятия Джин, но они мне не разрешили.

– У нас еще будет на это время завтра или в другие дни, – сказала она. – А сейчас давайте лучше поедем в Мидхерст, вы там хоть отдохнете как следует.

Читая ее многочисленные письма, я хорошо представлял себе здешний ландшафт, и он оказался точь-в-точь такой, как я и ожидал. Дорог здесь не было, ездили все по наитию; она ехала по примерному следу от грузовиков, объезжая большие ямы. Когда мы подъехали к первому ручью, я с интересом увидел, что дно в месте переправы покрыто бетоном. Место переправы по обеим сторонам ручья было отмечено стоящими возле берега внушительными деревянными столбами.

– До мостов у нас еще руки не дошли, – сказала она. – А вот такие штуки нам в дождь очень сильно помогают; по крайней мере, знаешь, что валун под колеса не попадет.

Большая усадьба оказалась такой, как я себе и представлял, но вот сад, сиявший разноцветьем под ее окнами, и множество деревянных загонов для скота стали для меня неожиданностью.

– Это мы в последние два года устроили, – сказал Джо. – У нас сейчас три быка зебу, а значит, нужно гораздо больше скотных дворов, чем раньше.

Эти быки зебу были помесью индийских диких быков и английских герефордов. Джо сказал, что еще и держит небольшое стадо молочных коров, а им тоже нужны свои загоны.

– Сколько у вас сейчас рабочих рук? – спросил я.

– Одиннадцать белых скотников и десять бунгов, – ответил он. – В нашу округу белого скотника нанять чуть ли не проще, чем черного.

В этот день они велели мне никуда не ходить, усадили меня в шезлонг на веранде и принесли мне прохладительное; я сидел и наблюдал за работой, которая происходила внизу во дворе. Белые и черные скотники, быки, собаки, лошади, детеныш валлаби; он прыгал вокруг щенят, а те досаждали ему, играя с его хвостом, – мне не верилось, что я вижу это своими глазами. Я мог сидеть и смотреть на них бесконечно – на них и еще на Джин, которая с такой грацией двигалась внизу, присматривая за детьми и отдавая распоряжение черной прислуге. Я сидел на этой веранде три дня.

И вот однажды утром мы поехали в город и Джин показала мне все свои предприятия. Первым делом мы отправились в мастерскую; перед тем как войти туда, она обернула мою шею шарфом, потому что там внутри, сказала она, холодно. В мастерской оказалось не то чтобы холодно, но после жаркой улицы весьма свежо – кондиционер не выключался круглый год.

– Уж очень девушкам с ним нравится, – сказала она. – Девчонок сюда на работу просится больше, чем я могу взять, – и все из-за прохлады.

Девушки, работавшие с изделиями из кожи, все в зеленых халатах, показались мне умненькими и симпатичными. В конце мастерской висело длинное зеркало, по стенам были развешаны вырезанные из иллюстрированных журналов картинки с прическами и нарядами.

– Мы их часто меняем, – сказала она. – Я хочу, чтобы наши девушки выглядели как можно лучше.

Мастерская стояла особняком, зато все остальные предприятия Джин располагались друг за другом, так что получалось похоже на небольшую улочку с магазинами. Чтобы уберечь от солнца и дождя желающих поглазеть на витрины, над широким асфальтированным тротуаром был сделан деревянный навес. Здесь работал салон красоты; им заправляла ухоженная статная брюнетка, эстонка средних лет, в подчинении у которой находились две австралийские девушки. Внутри салона оказались четыре отдельные кабинки, а также прилавок и застекленный шкаф, набитый разными дамскими штучками; все вокруг было очень чисто и красиво. За салоном красоты ряд магазинчиков продолжила прачечная; в ней стояли четыре стиральные машины; три молодые замужние женщины сидели, болтая друг с дружкой и поджидая, пока их белье будет выстирано. Следующей шла зеленная лавка – там продавались не только овощи и фрукты, но также семена и садовый инвентарь, а за ней – магазин одежды. Он занимал весьма значительное помещение, внутри которого стояли прилавки и манекены, одетые в летние платья; я заинтересовался, что продается в маленьком отгороженном отделе, его обслуживала дама средних лет; оказывается, здесь пожилые женщины могли приобрести знакомые им товары – черные юбки, фланелевые подъюбники и кухонные фартуки из грубой ткани.

Потом мы перешли дорогу, и Джин показала мне кинотеатр и плавательный бассейн. День стоял весьма жаркий, и я почувствовал, что на сегодня мне уже достаточно; тогда она отвела меня в кафе-мороженое, и мы взяли там прохладительное. У Джин были какие-то дела, и она оставила меня на полчасика; я сидел и смотрел, как люди заходят в кафе или следуют мимо. Женщины – их было гораздо больше, чем мужчин, – все выглядели очень мило, и не меньше половины из них ожидали прибавления в семействе.

Джин скоро вернулась и подсела за мой столик.

– Ну, что у нас на очереди? – спросил я. – Вообще, будет ли всему этому конец?

Она рассмеялась и тронула меня за руку.

– Нет, конца не будет, – сказала она. – Должна же я все время у вас на что-нибудь выпрашивать деньги. Хотя, думаю, я уже могу пустить на новое дело свою прибыль.

– Что же вы еще собираетесь открыть?

– Продуктовый магазин самообслуживания, – ответила она. – Спрос смещается, Ноэл. Когда мы только начинали, здесь нуждались только в развлечениях, потому что все были молоды и неженаты. Основательные вещи, вещи для зрелых людей, не требовались. Все, чего хотели люди, – это мороженое, плавательный бассейн, салон красоты и кинотеатр. Они и сейчас по-прежнему нужны, но люди уже хотят большего. Теперь городу требуются товары для молодой семьи, нужен настоящий хороший продуктовый магазин, где самая разная еда будет продаваться так дешево, как мы сможем себе позволить. А когда откроем его, займемся хозяйственным магазином. Вы знаете, что в Уилстоне даже детского горшка не купишь?

Я показал на магазинчик напротив:

– А разве мистер Данкан такое не продает?

– У него для этого воображения слишком мало. Он только большими горшками торгует, ребенок туда с головой провалится.

– Откуда вы берете все свои товары? – спросил я чуть погодя. – Не самолетом же их присылают.

Она помотала головой.

– Их из Кернса доставляют, либо поездом, который на Форсайт идет, либо грузовиком. Нормальной дороги здесь нет, конечно. Поэтому все получается ужасно дорого, ведь грузовик два года отъездит – и его уже можно выбрасывать. Билл Уэйкелинг говорит, в дорожной комиссии думают сделать дорогу отсюда до Марибы и до Кернса – хорошую гудронную дорогу. Он, конечно, сам бы хотел ее строить. Говорит, года за два должны сделать – уж очень быстро город растет. Если на самом деле так случится, это просто чудо какое-то будет. Это же можно будет за день до Кернса доехать!

На этой же неделе я получил письменный ответ из земельного комитета; они предлагали встретиться в следующие вторник или среду, это подходило под наше расписание самолетов. Взяв с собой адвоката из Кернса, мы с Джо Харманом прилетели в Брисбен и приняли участие в заседании земельного комитета; оно длилось почти весь день, но пункты соглашения были разработаны. После этого Харман вернулся к себе на станцию, а я и мистер Хоуп остались в Брисбене; мы занялись тем, что ходили по земельному комитету, носили из одного кабинета в другой проект соглашения, а он только обрастал поправками, сделанными красными, зелеными, синими и фиолетовыми чернилами. Также я представил адвокатам миссис Спирс вариант договора купли-продажи Мидхерста; на все эти дела в Брисбене у меня ушло примерно четыре дня. Наконец, обменявшись телеграммами с Лестером, я удовлетворился и тем, и другим проектом и повез их обратно в Кернс. Джо Харман подписал проекты, мы отправили их по почте, и на этом мои дела в Квинсленде были закончены.

Мы с Джо Харманом вернулись в Уилстон, и я еще неделю провел вместе с ними – не потому что для этого имелась какая-то причина, а просто из-за своей стариковской сентиментальности. Я сидел на веранде в Мидхерсте с Джин; мы изучали рисованный план ее продуктового магазина самообслуживания. Спорили, сможет ли там продаваться бытовая техника. Ездили в Уилстон и смотрели место, которое она приглядела для магазина; я встретился с мистером Картером, мэром города, и обсудил с ним договоры аренды земли, которые заключила Джин. Она показала мне плавательный бассейн, и мы говорили о плитке из грубого бетона – сколько она стоит и улучшит ли вид бассейна, и еще я часами сидел в кафе-мороженом, наблюдая, как те самые привлекательные молодые женщины ходят из лавочки в лавочку, катя перед собой коляски.

Как-то я спросил ее, не собирается ли она приехать в Англию в отпуск. Она замотала головой, а потом сказала мягко:

– Не получится, Ноэл. Мы с Джо хотим в будущем году взять отпуск, но мы решили поехать в Америку. Доберемся до Сан-Франциско, там возьмем старую машину и проедем по западному побережью Аризону и Техас. Если нам это удастся, то, я уверена, мы из такой поездки массу пользу извлечем. У них ведь проблемы те же самые, что и у нас, а вот решать они их начали гораздо раньше нашего.

Я был очень тронут, когда в один из вечеров Джин предложила мне остаться насовсем и считать их дом своим.

– Вам нет нужды возвращаться в Англию, Ноэл, – сказала она. – Вы уже, считайте, почти как вышли в отставку. Зачем вам Чансери-лейн, зачем Лондон, оставайтесь здесь, с нами. Мы будем только рады, ну, вы и сами это знаете.

Это, конечно, было невозможно; молодым свое место, а старикам свое.

– Вы очень добры, – сказал я, – и я бы с удовольствием с вами остался. Но вы же помните – у меня сыновья, внучата. В следующем году вернется домой Гарри; мы все надеемся, что он получит назначение в береговую службу. Я думаю, его должны перевести в Адмиралтейство.

– Вы извините меня, ради бога, – сказала Джин. – Мы с Джо говорили об этом, вот и подумали, что вам лучше поселиться здесь. Правда, оставайтесь с нами!

– Вы ужасно добры ко мне, Джин, – ответил я, – но я должен ехать обратно.

К самолету они, конечно, приехали вместе со мной. Долгие проводы – лишние слезы; лучше уж побыстрее выкинуть все из головы. Я даже не запомнил, что она сказала мне на прощанье, да это и неважно. Помню только, что был очень благодарен авиакомпании «Дакота» за то, что на эту линию она не нанимает стюардесс, и никто не видел моего лица, когда в небе над Уилстоном самолет развернулся и я в последний раз увидел новые дома и сверкающие крыши этого города Страны Залива.

Сейчас зима; почти три месяца прошло, прежде чем я смог ходить к себе в контору или в клуб. Моя невестка Ева, жена Мартина, присматривала за мной; это она настояла, чтобы ко мне в квартиру на ночь приходила сиделка. Они хотят, чтобы я переехал в дом престарелых, но я пока отказываюсь.

Зиму я провел, записывая эту историю; старикам нравится жить прошлым, вот и у меня появилась такая слабость. И теперь, когда я все написал, мне кажется, что я вижу происходившие события гораздо яснее, чем раньше. Новый город появился, и все благодаря Джин – это ведь не какая-нибудь мелочь; иногда я смотрю из окна на лондонский туман и только диву даюсь, как это все у нее получилось! – если вообще хоть кто-то может понять весь масштаб того, что она сделала.

На следующий день я написал ей письмо и высказал в нем одну неожиданную мысль, которая пришла мне в голову. Ее деньги берут свое начало в Западной Австралии, на золотых приисках Холлс-Крика – именно там в последние годы прошлого столетия обрел их Джеймс Макфадден. Холлс-Крик, скорее всего, сейчас заброшен, как те же Беркетаун или Кройдон. Золото, добытое в Стране Залива, тратится на то, чтобы она процветала, – в этом, мне показалось, есть что-то правильное. Я думаю об этом, и сдается мне: я верно распорядился деньгами Джин, и Джеймс Макфадден меня бы одобрил, хотя действия мои противоречили строгим пунктам завещания, которое оставил его сын. Тем более это ведь Джеймс добыл все эти деньги и привез их в Англию из местечка наподобие Уилстона. Мне кажется, он бы обрадовался, узнав, что его внучатая племянница вернула все обратно.

Слишком уж скучную жизнь, как мне кажется, я прожил, вот меня и тянет все время вспоминать храбрых людей и необычные случаи – все то, к чему я прикоснулся за последние несколько лет. Эту зиму я день за днем проводил в своем кресле; засыпал то и дело, а проснувшись, не сразу понимал, то ли я в Лондоне, то ли в Стране Залива; и я вспоминал ослепительное солнце, телятников-ловкачей и черных скотников, Кернс и Грин-Айленд. И девушку, которую я встретил с опозданием на сорок лет, и ее жизнь в маленьком городке, который я больше никогда не увижу и который перевернул всю мою душу.

Я думаю, что после выхода книги меня обвинят в том, что я искажаю исторические факты, особенно когда рассказываю о походе и смертях бездомных пленных женщин. Будут говорить, что в Малайе ничего такого и близко не происходило – и будут правы. Это случилось на Суматре.

Захватив в 1942 году Малайю, японцы вторглись на Суматру и быстро заняли весь остров. Возле Паданга они собрали в партию около восьмидесяти голландских женщин и детей. Здешнему японскому командующему не интересно было брать на себя за них ответственность, и он препроводил их из своей провинции; так начался их марш по всей Суматре; он длился два с половиной года. До конца этого марша дожили меньше тридцати человек.

В 1949 году на Суматре, в городе Палембанге, я познакомился с мистером и миссис Гейзел-Вонк. Миссис Гейзел шла в составе той самой партии. Когда она попала в плен, ей исполнился двадцать один год; хрупкая, красивая девушка, она не так давно вышла замуж; у нее был полугодовалый малыш – и отличное чувство юмора.

С малышом на руках миссис Гейзел прошла более тысячи двухсот миль при обстоятельствах, сходных с теми, которые я описал. Она преодолела это фантастическое испытание, не утратив мужества и сохранив своего ребенка в добром здравии.

Вряд ли когда-то раньше я использовал в своих романах реальные события. Если я сделал это теперь, так только потому, что не смог устоять перед притягательной силой этой подлинной истории, и еще потому, что мне захотелось отдать всю дань уважения и восхищения этой леди, самой потрясающей из всех, кого я когда-либо встречал.

«Принц Уэльский» (англ. Prince of Wales) и «Рипалс» (англ. Repulse) – британские военные корабли. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

Кули (от инд. или тюрк. слова, означающего «работник», «подневольный») – низкооплачиваемый неквалифицированный или наемный рабочий в Азии.

Около 20 кв. м. – Примеч. пер.

Копра – высушенная мякоть кокосового ореха, которая используется для производства кокосового масла.

50 кг. – Примеч. пер.

48 °C.

Вероятно, имеется в виду Альберт Наматжира (1902–1959) – австралийский жипописец, по происхождению абориген из группы аранда. – Примеч. издат.

Низкая церковь – преимущественно англиканская церковь, где отдается предпочтение проповедям и личным беседам, в то время как минимизируется значение обрядов и роль духовенства.

South East Asia Command.

«Я буду Лалагу любить за сладкий смех и говор сладкозвучный». Пер. А. Фета. – Примеч. пер.

50 °C.

Франко-борт (Free On Board) – торговый термин, обозначающий ответственность продавца за товар и связанные с ним расходы до момента погружения на судно в порту отправления (на судне и дальше за товар отвечает уже покупатель).

Вспомогательная территориальная служба.

Транс-Австралийские авиалинии.

37–44 °C.

21 °C.

Финансово-страховая компания.