Клац! Я умер и снова воскрес. Барабан провернулся, и сухой щелчок бойка эхом отозвался в моей пустой черепной коробке.

Клац! Меня снова затянуло в черную дыру дула. Время растянулось, превратившись в густой, липкий кисель. Я видел каждую трещинку на рукоятке револьвера, каждую каплю пота, катящуюся по виску Коллинса.

Клац! На лице бывшего редактора появилось тупое, почти детское удивление. Он нажал на спуск еще раз, и еще. Пусто.

Я наконец отмер. Паралич, сковавший тело при виде смерти, сменился холодной, вибрирующей яростью. Сделав резкий шаг вперед, я сократил дистанцию, я схватил Коллинса за руку и заглянул в барабан, который замер после последнего щелчка. Пусто. В нем не было патронов. Этот идиот пришел убивать меня с пустой пушкой, или, что вероятнее, в своем запойном угаре просто забыл проверить магазин.

Со всей души, размахнувшись так, что в плече хрустнуло, я зарядил в лицо Коллинса. Это был не боксерский хук, а выплеск всего того дерьма, что накопилось за последние недели. Коллинс охнул, его ноги подкосились, и он мешком завалился назад, прямиком на мусорные контейнеры. Грохот оцинкованного железа разорвал утреннюю тишину бульвара.

Из дверей здания с грохотом вылетел Лоренцо. Он мгновенно оценил диспозицию: я в халате с газетами, и какой-то оборванец в мусоре. Заметив упавший револьвер, Лоренцо выхватил свой ствол, профессионально беря Коллинса на мушку.

— Вы в порядке, мистер Миллер⁈ — его голос был низким и напряженным.

— Да, Лоренцо, убери оружие, — я тяжело дышал, чувствуя, как костяшки пальцев начинают ныть. — Всё нормально. Наверное.

Достав из кармана халата платок, я аккуратно, поднял револьвер Коллинса за ствол. Редактор в контейнерах зашевелился, издал нечленораздельный хрип и попытался встать. Из его разбитого носа на грязный плащ обильно лила кровь, смешиваясь с грязью и остатками вчерашнего ужина.

— Он пытался вас убить⁈ — спросил Лоренцо, делая шаг к Коллинсу и хватая его за шиворот, как нашкодившего кота. — Я сейчас вызову копов! Это покушение, мистер Миллер. Он сядет надолго.

Я посмотрел на Коллинса. Тот висел в руках гиганта-охранника, беспомощно суча ногами. Жалкое зрелище.

— Револьвер был не заряжен, Лоренцо. Свидетелей нет. Не надо копов. Это ничем не закончится — его слово против моего. Адвокаты вытащат его через два дня, и он снова придет сюда, только в следующий раз проверит патроны.

Лоренцо нахмурился, его челюсти сжались. Он явно не привык отпускать врагов безнаказанными.

— Давайте тогда я ему ногу сломаю, — предложил он так буднично, будто речь шла о заказе пиццы. — Чтобы пару месяцев точно не ходил.

Я замер, размышляя. Коллинса нужно было наказать так, чтобы у него выработался условный рефлекс.

— Да он пьян, совсем никакой, — добавил Лоренцо, встряхнув редактора так, что у того клацнули зубы.

— Ломай, — решился я и отвернулся, глядя на пустую дорогу. — И вызови скорую сразу.

Лоренцо не заставил себя ждать. Он бросил Коллинса на асфальт и ногой со всей силы топнул каблуком по голени. Раздался сухой, противный хруст, напоминающий звук ломающейся сухой ветки.

Коллинс заорал. Он схватился за ногу и начал кататься по асфальту, завывая от невыносимой боли.

Я подошел к нему, присел на корточки и несколько раз чувствительно хлопнул его по окровавленным щекам, заставляя сфокусировать взгляд. Постепенно его вой стих до прерывистого хныканья.

— Слушай меня внимательно, Коллинс, — я говорил тихо, прямо ему в лицо. — Если ты еще хоть раз тут появишься, если хоть косо посмотришь в мою сторону или как-то попытаешься мне повредить… вот этот револьвер окажется на месте какого-нибудь очень нехорошего преступления. Вместе с пороховыми следами и пулей, которая из него только что вылетела. И твои отпечатков пальцев на нем предостаточно.

Я кивнул в сторону Лоренцо, который стоял рядом, возвышаясь над нами как скала.

— И вот этот господин лично проследит, чтобы копы всё узнали, приняли тебя и довезли до камеры живым ровно настолько, чтобы ты успел подписать признание. Понятно?

Лоренцо мрачно и веско кивнул, подтверждая мои слова. Коллинс, бледный как полотно, тоже мелко закивал, давясь слезами и кровью.

Охранник быстро и профессионально обыскал его карманы — ничего, кроме пустого кошелька с правами. Забрав револьвер, завернутый в мой платок, Лоренцо ушел в здание вызывать медиков.

— Что это у вас тут происходит⁈

Чтобы близняшки не закисали, да и не набирали лишних килограмм, я устроил для них небольшую силовую тренировку. Ничего серьезного — разминка, планка, выпрыгивания вверх из приседа с хлопком, разного вида махи. Походу и сам нагрузил мышцы, разогнал кровь по телу. В самый ответственный момент, когда Сьюзен и Шерил, прыгали вверх, тряся сиськами под легкими топиками, в пентхаусе появилась Китти.

Глядя на нее, я невольно оценил, как быстро она усваивает уроки «Ловеласа». Сегодня она решила сбросить маску скромного финансового директора: на ней было облегающее платье из тонкой шерсти цвета антрацита с таким дерзким вырезом на спине. Высокие каблуки, черные чулки со стрелкой и алая помада — она выглядела как роковая женщина из нуарного кино, но стоило ей увидеть Сьюзен и Шерил, стоявших в планке посреди гостиной, как вся её самоуверенность дала трещину.

Она замерла, нервно поправляя сумочку, и я увидел, как она невольно сравнивает себя с близняшками. Китти была красива той классической, правильной красотой, но рядом с дикой, первобытной энергией моих «заек», которые даже сейчас, обливаясь потом в коротких шортиках, выглядели чертовски притягательно, она явно чувствовала себя не в своей тарелке.

— Кит… — она сглотнула, стараясь не смотреть на голые бедра Шерил. — Что у вас тут происходит?

— Тренировка.

Я с голым торсом, обливающийся потом, подошел ближе. Увидел, как расширились зрачки Китти. Он сглотнула, глубоко вздохнула:

— На входе творится что-то невообразимое. Там собралось человек сорок, а может и больше. Какие-то странные типы в помятых пиджаках, подростки. Спрашивают про журнал, требуют показать «девиц с заячьими ушами»… Гвидо рвет и мечет. Он уже собрался вызвать полицейский патруль, чтобы те дежурили у дверей круглосуточно. Говорит, что добром это не кончится.

Я решил не провоцировать Китти голым торсом, вернулся к близняшкам, проверил положение поясницы у Сьюзен. Та тяжело дышала, ее лицо покраснело, но она держалась.

— Гвидо прав, — отозвался я, не оборачиваясь. — Но полиция — это палка о двух концах. Лишние копы у входа — лишние вопросы к тому, чем мы тут занимаемся. Придется перетерпеть. Это плата за тот фурор, что мы устроили у Граумана. Пусть привыкают. Ты-то чего приехала в субботу? Неужели не терпится поработать?

Китти прошла вглубь комнаты, все еще косясь на упражняющихся девушек.

— На автоответчике дома записи накопились, — сказала она, присаживаясь на край дивана. — Какой-то мужчина тебе звонил, женщины… Я привезла автоответчик, оставила в твоем кабинете. Может, там что-то действительно срочное.

Она замолчала, разглядывая, как Шерил технично перешла из планки в упор на локтях. В глазах Китти промелькнуло странное выражение — смесь зависти и решимости.

— А можно мне… с вами? — внезапно спросила она, кивнув на близняшек. — Я то чувствую себя какой-то… задеревеневшей.

Я не удержался от смешка, окинув взглядом ее роскошное платье.

— Ну не в этом же наряде, Китти. Ты его порвешь на первом же приседании.

— Я понимаю, — она покраснела. — Но у меня нет с собой ничего подходящего.

— Ладно, пойдем, — я махнул рукой в сторону своей спальни. — Выдам тебе свой старый тренировочный костюм. Он будет тебе велик, но для пары упражнений сойдет.

Мы зашли в спальню. Я достал из шкафа серые хлопковые штаны на завязках и просторную футболку. Китти взяла вещи, и я увидел, как задрожали её пальцы.

— Кит… — она замялась, озираясь по сторонам. Ей было одновременно безумно интересно оказаться в моей святая святых и до смерти неудобно. — Я не могу так… А если близняшки зайдут? Выйди пожалуйста!

— Не выйду! Переодевайся при мне. Будешь тянуть — подразнил я её. — Позову «заек» сам. Полли говорит, что это укрепляет командный дух.

— Кит! — ирландка вспыхнула до корней волос

— Дорогая, у тебя не причин ощущать себя неловко только потому, что мы видели лица и обнаженные тела друг друга искаженные сладкой агонией соития.

— Здорово, потому что звучит так, как будто причины все-таки есть.

Я, рассмеявшись, послушно отвернулся к окну, разглядывая бульвар.

За спиной послышался шорох ткани — падающее платье, шелест чулок, тихий вздох. Китти возилась долго. Я тайком оглянулся — мой костюм на ней действительно смотрелся комично: штаны пришлось подвернуть дважды, а футболка сползала с одного плеча, обнажая тонкую ключицу. Но даже в этом мешковатом тряпье она умудрялась выглядеть соблазнительно — в этом была магия её форм.

Мы вернулись в гостиную. Я показал Китти базовые упражнения: глубокие приседания, махи, ту же планку. Она старательно повторяла, закусив губу от напряжения. Её движения были скованными, но она очень старалась, то и дело поправляя сползающую футболку.

— Откуда ты все это знаешь?

— У нас тренер футбольный был очень разносторонний…

В какой-то момент, переводя дух на полу, Китти внезапно вскочила на ноги:

— Совсем забыла! Кит, там на входе, когда я заходила, какая-то смуглая девчонка пыталась прорваться сквозь толпу. Гвидо её не пустил, думал, еще одна сумасшедшая. Она что-то кричала, но её никто не слушал.

Я замер. Смуглая девчонка?

— Камилла! — догадался я. — Приехала!

* * *

На улице действительно, присутствовали подростки и странные фрики — человек пятнадцать-двадцать. Увидев меня с голым торсом толпа взорвалась свистом.

— Эй, мистер! Где твои девки?

— Покажи нам заек!

— Смотрите, это же тот парень из газеты!

Я проигнорировал их, выискивая глазами Камиллу. Она сидела чуть в стороне, прямо на большом обшарпанном чемодане. Увидев меня, она подскочила так резко, будто под ней сработала пружина.

Выглядела она потрясающе в своей простоте. На ней была простенькая заношенная юбка, короткий белый плащ. Смуглая кожа, копна смоляных кудрей и взгляд хищницы, попавшей в капкан, но готовой перегрызть любому глотку. В ней было столько естественной, нерафинированной сексуальности, что толпа начала улюкать, когда она бросилась ко мне. Мы расцеловались, я подхватил ее чемодан. Охрана уже распахнула двери, выдвинулась нас встретить.

— Эти идиоты не давали мне пройти! — зашептала она мне в плечо. — Называли меня… всяким.

— Теперь ты дома, Камилла, — я отстранился, завел ее внутрь.

— Знакомьтесь, парни, это Камилла, — представил я ее итальянцам, ставя чемодан на мраморный пол. — Наша новая… сотрудница. Прошу любить и жаловать. И если кто-то из тех дегенератов снаружи ее пальцем тронет — можете этот палец оторвать.

Камилла, ничуть не смутившись, окинула молчаливых итальянцев оценивающим взглядом, а затем повернулась ко мне, изогнув бровь.

— А ты почему полуголый, Кит? Гостей так принято встречать в Голливуде?

— Всё ради тебя, — отшутился я — У нас тут небольшая тренировка, так сказать. Пойдем, я покажу тебе все.

Мы пошли по этажам. Я показывал ей редакционные залы, верстальные столы, наборную машину — линотип. Походу рассказывал о концепции журнала, о том, как мы будем ломать хребет ханжеству этой страны. Камилла слушала внимательно, ее темные глаза впитывали каждую деталь. Она не выглядела испуганной или пораженной нашими планами, роскошным офисом — в ней жила та особая уверенность человека, который видел жизнь с самых низов и понимает «изнанку», которая есть везде.

Перед дверью пентхауса на четвертом этаже я остановился и поставил чемодан на пол. Наступил момент истины.

— Камилла, слушай внимательно. Я хочу сразу тебе сказать — у нас тут всё непросто. Коллектив в основном женский, нравы весьма свободные. Мы тут не просто делаем журнал, мы создаем новую мораль. Если тебе что-то не понравится, если ты почувствуешь, что это «чересчур» — можешь сразу сказать «нет». Я не обижусь. Дам денег на обратный билет и разойдемся миром. Не всем подходит «Ловелас» и, честно говоря, не все подходят «Ловеласу».

Камилла посмотрела на меня и вдруг звонко, по-хулигански рассмеялась.

— Кит, ты, кажется, забыл, откуда я родом. Я из Нового Орлеана. У нас Марди Гра проходит каждый год. Ты хоть знаешь, что это за праздник?

— Развратники и пьяницы со всех Штатов съезжаются, чтобы нацепить маски и вытворять черт знает что, — пожал я плечами.

— Именно! — она сделала шаг ко мне, и в ее глазах плясали чертики. — Я девственность в пятнадцать потеряла на заднем сиденье кадиллака под звуки джаза. Что ты мне там можешь показать за этой дверью, чего я еще не видела в кварталах Сторивилля?

Она кивнула на дверь. Я усмехнулся.

— Ну что же… добро пожаловать в нашу преисподнюю.

Я толкнул дверь. В гостиной царила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием. Девушки — Шерил, Сьюзен и Китти в моем безразмерном костюме — застыли в позе «пьющей собаки», которую я показал им когда ирландка влилась в нашу команду. Три пары стройных ног, три попы, вздернутые к потолку, и сосредоточенные лица.

Камилла замерла на пороге. Ее челюсть медленно поползла вниз.

— Да… — выдохнула она через секунду. — Все-таки сумел показать, Кит. Такого в Новом Орлеане я точно не видела. Это что, какой-то новый культ?

— Это физкультура, Камилла, — я прошел в центр комнаты. — Дамы, вольно! Тренировка окончена. Знакомьтесь, это Камилла, возможно, наш третий «зайчик». Шерил, Сьюзен — покажете ей все, устройте в свободной спальне, дайте чистое полотенце для душа. Покажите свои типовые контракты с издательством, пусть прочитает, вникнет.

Близняшки, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, тут же окружили новенькую, повели ее заселяться. Я подошел к Китти. Она была пунцовой от упражнений. Я налил ей стакан холодного апельсинового сока, протянул стакан. Китти выпила его залпом, а потом уставилась на меня так, будто я только что признался в убийстве президента.

— Кит, ты в своем уме⁈ — прошипела она, когда девушки отошли достаточно далеко. — Еще одна «зайка»? Да еще… цветная? Ты понимаешь, какой это риск? Южане нас просто сожгут, если увидят ее на обложке рядом с белыми девушками!

— Китти, я делаю журнал для всей Америки, — отрезал я. — А Камилла — это чистый секс. Ей плевать на политику, и моим читателям будет плевать, когда они увидят ее в белом кружевном белье.

— Ты же собираешься платить ей столько же, сколько близняшкам? — Китти перешла на деловой тон, который всегда означал, что сейчас будет больно.

— Да. Мы команда. И у нас не будет расизма в издательстве. Кстати, штрафовать я ее собираюсь точно также, как и близняшек.

— Кит! — она почти вскрикнула. — Ты хоть знаешь, что мы растратили уже почти половину уставного капитала «LV Corp.»⁈ Пятьдесят тысяч долларов за полтора месяца! Ты швыряешь деньги направо и налево: особняк, охрана, костюмы, выпивка, гонорары девицам… У нас один фонд оплаты труда уже 8 тысяч долларов в месяц!

— Я читаю твои отчеты, Китти. Я знаю цифры. Это же все с учетом платежа типографии за первый номер!

Но Китти не унималась. — Если мы не продадим тираж вчистую, мы банкроты через два месяца. Пожалуйста, притормози с расходами. Ты нас разоришь! Ты ведешь себя как безумный король, а не как бизнесмен.

Я подошел к окну и посмотрел на толпу внизу, которую Гвидо с парнями начал методично оттеснять от крыльца. Да, нужен забор и ворота. Но кто нам это согласует из властей?

— Китти, относись к этому как к инвестициям, — я пожал плечами, не оборачиваясь. — В этом городе нельзя играть по-мелкому. Либо ты ослепляешь всех блеском своего золота, либо ты никто. Эти пятьдесят тысяч — это дрова для костра, на котором мы поджарим старый мир. Они окупятся сторицей. Обещаю тебе. К выходу первого номера о нас будет знать каждый бездомный на Юнион-стейшн и каждый миллионер в Бель-Эйр.

Китти только тяжело вздохнула и безнадежно махнула рукой. Ей тяжело было поверить в наши будущие миллионы. Но я то знал, что тот же Плейбой, каждый номер продавался тиражом 7 миллионов экземпляров! По доллару за штуку. Некоторые нефтяные и оружейные компании зарабатывали меньше…

Глава 3

Оставив Китти налаживать контакт с Камиллой — а точнее, позволив им обеим привыкнуть к мысли, что теперь они в одной лодке, — я быстро принял душ, надел костюм. Затем спустился в свой кабинет. Здесь, за массивными дубовыми дверями, царила та самая рабочая тишина, которую я так ценил.

Я подошел к сейфу, крутанул диск. Механизм отозвался четкими, маслянистыми щелчками. Достал свой револьвер, ядом на стол легли принадлежности: ветошь, масло, шомпол. Чистка оружия всегда действовала на меня умиротворяюще, как медитация. Особенно, если принять грамм 100 на грудь. Но пить днем — это моветон и способ быстро оказаться в яме пьянства.

Разложив инструменты, я нажал кнопку на тяжелом аппарате автоответчика, который привезла Китти.

Первым сюрпризом стал голос Эстер. Холодный, уверенный, но с едва уловимой ноткой нетерпения. Она продиктовала номер своего домашнего телефона в Вашингтоне. Это был прямой вызов. Оставить мужчине свой домашний номер для девушки ее круга значило либо крайнюю степень доверия, либо это было признаком сильного нетерпения.

Вторым на пленки оказался… Сол! Старик поудивлялся прогрессу с автоответчиками, потом наговорил свое предложение — у него еще остался прессованный пенопласт. Сейчас не сезон, времени полно, он мог бы сделать на продажу еще несколько досок. Никому из моих друзей не нужны новые серфы? Я задумался. В 1-й номер нам так и не удалось найти нормальных рекламодателей. Пара местных ресторанов, за ланчи для сотрудников… Это была полная ерунда. А что если дать рекламу новых досок? Прямо после материала о Королеве серфа? Что я теряю? Будут заказы — Долли соберет их и предоплату по телефону, отправит Солу. Оборотку на новый пенопласт я предоставлю, фирму зарегистрировать тоже много времени не займет — пока можно пользоваться счетами LV Corp. Единственное узкое место — права на новую доску. Но тут я просто оформлю патент через Аарона. Новый материал, два плавника, уникальность есть. Решено, начнем новый бизнес.

Третьим сюрпризом был Дик.

— Хей, мэн! — его голос звучал так бодро, будто он только что выиграл в лотерею. — Мы с супругой завтра будем в Л-Эй, остановимся в «Плазе». Прилетели на День Благодарения, будем участвовать в этом пафосном благотворительном вечере в клубе «Маджестик». Увидимся? Жду звонка. Номер 147.

— Конечно, увидимся, Дик, — пробормотал я, прогоняя шомпол с ветошью сквозь ствол револьвера. Плаза теперь мой любимый отель.

Я глянул на часы. В Лос-Анджелесе утро, в Вашингтоне — три часа дня. Самое время для светских бесед и стратегических диверсий. Я поднял трубку и набрал номер Эстер.

— Поместье Херстов, — ответил какой-то мужчина — Я дворецкий Бивол. С кем имею честь?

— Это Кристофер Миллер. Мисс Эстер просила меня позвонить по этому номеру.

— Добрый день, мистер Миллер. Соединяю.

Настала короткая пауза. Я слышал, как на том конце провода переключают линию. Наконец, в трубке раздался знакомый голос — звонкий, с легкой хрипотцой.

— Кит? Наконец-то! — Эстер выдохнула это так, будто пробежала милю. А потом сразу перешла в атаку: — Ты что, паршивец, устроил⁈ Весь Вашингтон только и обсуждает твои художества на красной дорожке!

— Хорошее начало разговора, — хмыкнул я, прижимая трубку плечом к уху и продолжая протирать барабан револьвера. — Бодрое. Знаешь, это напоминает мне старый анекдот про одного лорда, который пришел на званый ужин в одном ботинке. Когда его спросили: «Милорд, вы потеряли ботинок?», он ответил: «Напротив, я нашел один!». Вот и я, Эстер, ничего не испортил. Я просто нашел способ заставить всех обратить на меня внимание.

Эстер на мгновение замолчала, а потом звонко рассмеялась. Лед тронулся, я кожей чувствовал, как ее гнев сменяется на милость.

— Ты неисправим. Но послушай, я серьезно… — ее голос стал тише. — Зачем ты поссорился с отцом? Как ты вообще умудрился поссориться с ним⁈ Ты хоть понимаешь, на кого ты замахнулся?

— Знаешь, скучно стало, — я отложил ветошь и взял масленку. — Решил немного боднуть основы. А то киты, на которых стоит этот мир, совсем заснули, закостенели. Им нужен хороший пинок под хвост, чтобы они вспомнили, что такое жизнь.

— Я серьезно, Кит! Слухи ходят невероятные. Говорят, ты переманил у него лучших людей из «Эсквайра». Журналистов, управленцев… Это правда?

— Чистая правда. И они в восторге от новой работы и зарплаты.

— То есть ты всё-таки выпускаешь этот свой «Ловелас»?

— Первый номер уже в типографии.

В трубке повисла тишина.

— Тебе конец, — наконец произнесла она, и в её голосе я услышал искреннюю тревогу. — Отец сотрет тебя в порошок. Ты не первый, кто пытается играть в эти игры. Знаешь историю Томаса Бертона, бывшего редактора газеты «Глоуб»?

— Просвети меня.

— Десять лет назад он решил выпустить расследование о финансовых связях моего отца. Через неделю его газету лишили кредитной линии. Еще через две — типография расторгла контракт из-за «внезапного ремонта оборудования». А когда Бертон попытался напечататься в другом штате, его машину нашли в реке. Официально — несчастный случай, пьяное вождение. Только Бертон был язвенником и не пил ни капли десять лет.

Я задумчиво повертел в руках револьвер. История впечатляющая, в духе старого доброго капитализма с кулаками. Но почему она мне все это рассказывает? Не похоже, что она любит своего папашу. Да кто вообще может любить этого бледного упрыря?

— Это всё, конечно, очень вдохновляет, — согласился я. — Я прямо весь дрожу теперь, Эстер. Честное слово. Но давай сменим тему? Нам обоим нужно немного отвлечься от образа твоего коварного папаши.

— Ну попробуй, — в её голосе снова прорезался вызов.

— Что на тебе сейчас надето?

На том конце провода снова воцарилось такое молчание, будто я попросил её выдать государственную тайну.

— Ты опять серьезно⁈ — наконец выдавила она. — Я никак не могу понять, когда ты шутишь, а когда…

— Я предельно серьезен. Опиши свой наряд. Мне нужно визуализировать собеседника.

Эстер вздохнула, но я услышал в этом вздохе улыбку.

— Ладно, сумасшедший. На мне… домашнее платье из кремового шелка. Длинное, с жемчужными пуговицами на рукавах. И туфли на небольшом каблуке. Я сделала новую прическу.

— Какую?

— Victory rolls.

Ага, это такие валики из волос сзади и по бокам головы. Нацисты любили эту прическу. Точнее их дамы.

— Доволен?

— Впечатляет, — я закрыл глаза, представляя её в интерьерах вашингтонского поместья. — Но у меня есть уточняющий вопрос. А что под платьем?

Ступор длился секунд пять. Я почти видел, как она краснеет там, за три тысячи миль отсюда.

— Ты… ты хочешь, чтобы я рассказала тебе про свое нижнее белье? По телефону⁈

— Именно этого я и хочу, — подтвердил я, щелкнув курком револьвера. Звук получился сухим и хищным. — А то рассказы про твоего страшного отца, признаться, совсем не возбуждают. А вот шелк и то, что он скрывает… это совсем другое дело.

— Ты совсем больной на голову, Миллер! — выкрикнула она, но в голосе не было ярости, только крайнее возмущение, смешанное с азартом. — Не звони мне больше!

В трубке раздались короткие гудки. Эстер бросила трубку.

Я положил револьвер на стол, откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Рыбка была на крючке. Она могла сколько угодно возмущаться и бросать трубки, но я знал этот тип женщин. Дофаминовая и адреналиновая наркоманка. Теперь она не сможет думать ни о чем другом. Каждый раз, надевая это кремовое платье, она будет вспоминать мой вопрос. Она позвонит сама, зуб даю.

Я крутанул барабан револьвера. Чистка была закончена. Оружие блестело, готовое к бою. Как и я. День Благодарения обещал быть по-настоящему незабываемым. Если я собирался войти в «Маджестик» и встретиться с Диком, мне нужно было выглядеть на все сто. И, возможно, захватить с собой парочку «зайцев» для остроты ощущений.

Город уже гудел, новости разлетались, а на четвертом этаже мои девушки готовились стать легендами.

Я подошел к окну и отодвинул тяжелую штору. Калифорния окончательно сдалась: по стеклу забарабанил плотный, серый дождь, превращая блестящий Голливуд в унылую декорацию к нуарному детективу. Улица вмиг опустела. Толпа бездельников и зевак, еще десять минут назад жаждавшая зрелищ, позорно бежала, оставив после себя лишь размокшие газеты и горы мусора на парковке.

— Устроили свинарник, — проворчал я себе под нос.

Вернувшись к столу, я взял револьвер. Тяжелый, холодный, пахнущий свежим маслом. Один за другим я загнал патроны в каморы барабана. Щелчок — оружие готово. Я поставил на предохранитель, вложил его в кожаную кобуру, подогнал ремни под левым плечом и накинул пиджак. Кобура слегка тянула, но это была приятная тяжесть. В мире, где пьяные Коллинсы разгуливают с пушками, а Херсты объявляют войну, лучше всегда иметь при себе последний аргумент. Теперь я всегда при оружии. Как говорится, нету лучше карате, чем в кармане два ТТ.

* * *

На четвертом этаже меня ждал сюрприз. Посреди гостиной, рядом с Китти, стояла Адлер. Она выглядела так, будто не спала всю ночь, глаза у нее были покрасневшие, веки припухли.

— И ты здесь, Полли? — усмехнулся я. — Тоже не выдержала тишины?

— С тобой не соскучишься, Кристофер, — ответила она, поправляя очки. — Решила проверить, не сожгли ли еще твоё логово благочестивые прихожане. Ты видел утренние газеты?

— Ага, видел. Херст наносит ответный удар.

Но моё внимание мгновенно переключилось на центр комнаты. Там, под перекрестным огнем женских взглядов, стояла Камилла. Девушки уже успели обрядить её в запасной костюм зайки, и зрелище было… монументальным. Если близняшки в этих корсетах выглядели как экзотические игрушки, то Камилла напоминала заряженное ружье. Черный атлас едва сдерживал её формы, смуглая кожа на контрасте с белым меховым хвостиком казалась еще темнее, а взгляд из-под длинных ресниц обещал неприятности любому, кто решит подойти слишком близко.

— Боже мой, — выдохнула Китти, обходя её кругом. — Она же выглядит… почти незаконно. В этом костюме она как динамит с подожженным фитилем.

— У неё слишком хищный вид для «кролика», — заметила Полли, профессионально оценивая «товар». — Эти белые ушки на ней смотрятся не как украшение, а как трофей. Мужчины будут её бояться, Кит. А те, кто не побоятся, потеряют голову в первую же минуту.

— В этом и смысл, — я подошел ближе. — «Ловелас» не должен быть только милым. Он должен быть вызывающим. Камилла, можно откровенный вопрос?

— Ну давай.

— Даже два.

— И это я выдержу.

Все с интересом на меня смотрели.

— Какое у тебя уменьшительно-ласкательное имя?

— Допустим Мила.

— Отлично, двигаемся дальше. Мила! Вопрос на миллион. Ты готова показать всему миру свою грудь? Ты будешь следующей, кого наш фотограф Берни возьмет в работу после близняшек. И прежде чем принимать решение насчет обложки и центрального разворота.

И вот тут Камилла удивила. Ничуть нас не смущаясь, одним ловким движением, она расстегнула молнию корсета, позволяя тому скользнуть вниз и продемонстрировала нам свою крупную грудь с маленькими сосками. Девушка даже шевельнула плечами туда сюда, заставляя свой бюст колыхаться в разные стороны.

Все смотрели на это открыв рот. Такая свобода, да еще перед незнакомыми людьми…

— Ладно, верю! Ты красавица, и к тому же смелая. Кое-кому можно взять с тебя пример.

Я выразительно посмотрел на Сью, которая сильно покраснела.

— Иди переодевайся, мы в тебе не ошиблись.

Камилла, так и не застегнув корсет, ушла. Теперь уже покачивая своими аппетитными ягодицами. А мы сели за бар, переглянулись. Никто не решался начать разговор из-за царившей неловкости. Шерил вытащила из холодильника тарелку с небольшими канапэ, спросила кому кофе. Все высказались только за, близняшка поставила на плиту джезву, начала все готовить для бодрящего напитка.

— Что ты планируешь делать с Хрестом? — Полли закурила, кивнула на стопку на столе. — Может стоит привлечь Аарона? Так сказать превентивно ударить. Судебная жалоба или что-то подобное?

— Пускай прикладывает дальше, — я беспечно отмахнулся. — Не бывает плохого пиара, кроме некролога. Любая паблисити идет в строку. Пока они печатают моё имя и название журнала — они работают на меня бесплатно.

Я сделал паузу, обводя взглядом своих дам.

— Завтра мы идем в «Маджестик». День Благодарения, благотворительный вечер.

Полли вытаращила глаза. Китти замерла с чашкой кофе в руке.

— Ты никак не угомонишься? — Адлер покачала головой. — После вчерашнего скандала нас туда на порог не пустят. Тебя же там живьем съедят.

— Не съедят. Там будет мой хороший знакомый. Дик. С новой супругой.

— Дик? — переспросила Китти. — Какой еще Дик?

— Дик Вандербильт.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Это имя прозвучало как гром среди ясного неба. Символ старых денег, власти и неприкосновенности.

— Ты… ты серьезно⁈ — Полли даже подалась вперед, её авторитетное спокойствие дало трещину. — Вандербильт? Тот самый?

— Сынок «Того самого». Так что мы пойдем туда без корсетов, ушей и перфомансов. Идем на разведку. Посмотрим в глаза «высшему обществу» и покажем, что мы — часть этого мира, хотим они того или нет.

Я повернулся к Китти, которая всё еще пыталась переварить новость.

— Китти, выдай девушкам денег. Пусть купят себе лучшие вечерние платья, которые только смогут найти в этом городе. Никакой дешевки, только шелк, бархат и меха. Пусть охрана Гвидо их сегодня сопроводит по магазинам — от греха подальше, после утренних событий. Завтра «Ловелас» должен быть во всем блеске. Мы покажем им не «заек», а богинь.

Девчонки — Шерил и Сьюзен — тут же зашлись в восторженном писке. Для них это был не просто шоппинг, это был билет в высшую лигу. Они начали тихо между собой обсуждать фасоны и цвета, забыв про усталость и страх.

Китти только тяжело покачала голвой, доставая чековую книжку. Она смотрела на цифры, понимая, что бюджет трещит по швам, но в её глазах я увидел ту же искорку, что и у остальных. Она и сама была бы не прочь пройтись по Родео-драйв в сопровождении вооруженной охраны, выбирая лучшее платье в своей жизни.

— Инвестиции, Китти, — напомнил я ей, улыбаясь. — Завтра мы покупаем себе место на Олимпе. А оно не бывает дешевым.

Я снова посмотрел в окно. Дождь усиливался, но мне было плевать. Дик, Эстер, Херст… Фигуры расставлены. Пора начинать партию.

Поход в «Маджестик» обещал стать настоящим испытанием для нашей маленькой, но амбициозной компашки.

Адлер, обычно такая спокойная и рассудительная, на этот раз напоминала сержанта морской пехоты перед высадкой в Нормандии. Она усадила меня в кресло и зачитала мне «инструкцию по выживанию». Список того, что «можно», уместился на клочке бумаги, а вот список «нельзя» по объему мог поспорить с телефонным справочником.

— Значит так, Кристофер, — чеканила она, меряя шагами кабинет. — Никаких выходок. Никакого эпатажа. Камиллу не берем. Это даже не обсуждается. Её банально не пустят дальше швейцара — это мероприятие не для цветных. Она как красная тряпка для всех будет.

— Полли, это дискриминация, — вставил я, лениво поправляя запонки.

— Это реальность, Кит. В «Маджестик» завтра соберутся сливки общества: мэр Лос-Анджелеса, шеф полиции со своей набожной супругой, сенатор от Калифорнии и вся голливудская верхушка. Любой эпатаж сегодня — это такой скандал, который издательство может и не пережить. Ты должен выглядеть как респектабельный бизнесмен, а не как сутенер-авангардист.

— А Мэрилин Монро там будет? — я приподнял бровь. Этот вопрос интересовал меня куда больше, чем политические расклады.

Полли на мгновение остановилась и покачала головой. — Этого я не знаю. Она сейчас нарасхват. Но послушай добрый совет: лучше бы тебе познакомиться с ней заранее, до того как первый номер «Ловеласа» ляжет на прилавки. Если она увидит в тебе серьезного игрока, а не мимолетный скандал, это откроет нам такие двери, о которых ты и не мечтаешь.

Я кивнул, принимая подачу. Стратегия прежде всего.

Дозвонившись до Плазы, я попросил консьержа соединить меня с номером Дика. Вандербильта нашли не сразу, но когда он взял трубку, голос его буквально искрился энергией. Пересказывать наш разговор — всё равно что пытаться описать фейерверк: шумно, ярко и местами бессвязно. Дик засыпал меня новостями. Его семейные дела шли в гору, новая супруга была в восторге от калифорнийского солнца, а сам он скучал по своей лаборатории в Гарварде. Дики обрадовался, что у нас есть свои приглашения на благотворительный вечер — достать билеты было уже невозможно ни за какие деньги, сразу выразил бурный восторг от того, что мы сможем «встряхнуть это болото» вместе. Мы договорились встретиться прямо у входа в клуб, чтобы зайти единым фронтом.

Положив трубку, я посмотрел на Полли.

— Ты идешь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, — отрезала она, и в её голосе проскользнула тень чего-то старого и горького. — Меня там слишком многие знают, Кристофер. И, поверь, большинство из них не будут рады видеть бывшую «мадам» рядом со своими женами. Идите втроем. Твоего обаяния и красоты этих девочек будет достаточно.

И вот тут настало время для главного козыря.

Когда Шерил и Сьюзен спустились в холл, я на мгновение забыл, как дышать. Китти не поскупилась — чековая книжка явно стонала от боли, но результат того стоил. Близняшки купили идентичные длинные вечерние платья из тяжелого изумрудно-зеленого шелка. Цвет идеально подчеркивал их глаза, а фасон… Боже, этот фасон был создан для греха. Платья в пол, с абсолютно открытыми плечами и спиной до самой поясницы, они облегали фигуры как вторая кожа. Высокие, сложные укладки обнажили их длинные шеи, а макияж был на удивление сдержанным — пастельные тона, никакой вульгарности, только естественная свежесть юности.

— Это можно будет пустить даже не обложку журнала! — одобрительно хмыкнула Полли

— Может не на обложку, но в раздел светской хроники точно — кивнул я. Проблема была в том, что такого раздела в Ловеласе пока не было. И я сомневался, что он нужен — подобные материалы читают в основном женщины. И их и так полным полно у конкурентов в Эсквайер, Лайф, да и в ежедневных газетах тоже…

— С Богом, — шепнула мне по-русски Полли, передавая нам пригласительные.

Мы уселись в такси, я свернул зонтик, которым прикрывал девушек, отдал его Адлер — возле клуба нас явно будут встречать обслуживающий персонал, кто-то да прикроет. В замкнутом пространстве автомобиля запах духов близняшек — смесь жасмина и чего-то неуловимо дорогого — кружил голову.

— Кит, а ты сегодня тоже просто картинка, — Шерил провела пальчиком по лацкану моего смокинга. — Бабочка сидит идеально.

— Шелковый пояс надел впервые, — я постарался звучать равнодушно, хотя чувствовал себя в этом наряде чертовски уверенно. — Ощущаю себя в нем немного… затянутым.

— А почему мы сегодня не в образе? — спросила Шерил, поправляя выбившуюся прядь. — Может стоило пойти все-таки в корсетах?

Я посмотрел на неё серьезно. — Потому что сегодня в клубе будут настоящие сливки Лос-Анджелеса. Их шокировать такими трюками не получится — это не голливудских репортеров на красной дорожке дразнить. Там люди, которые владеют заводами, газетами и пароходами. Ваша задача на сегодня: держать языки за зубами. Особенно это касается тебя, Шерил. Улыбайтесь так, будто вы дочери нефтяного магната, держите меня под руки и просто будьте собой. Вашей красоты в этих платьях уже достаточно, чтобы вызвать у местной публики сердечный приступ от зависти и непонимания, кто мы такие.

— Жалко, что с нами не идет Камилла, — вздохнула Сьюзен, глядя в окно на проплывающие огни. — Она классная. Такая открытая, смелая… И, кажется, она втрескалась в тебя по уши, Кит.

— Как и ты! — тут же съязвила Шерил, толкнув сестру локтем. — Кто там выпрашивал у Берни фотографию Кита, а? Кто её под подушкой прячет?

Сьюзен мгновенно вспыхнула, и в свете уличных фонарей её лицо стало почти одного цвета с изумрудным платьем. — Шерил, как ты можешь! Это личное! Мы же договаривались!

— Ой, да ладно тебе, Сью, мы же все свои, — хохотнула Шерил. — Кит и так знает, что он магнит для неприятностей и влюбленных дурочек.

Я слушал их перепалку и улыбался. Эти двое были моим живым щитом и моим главным оружием. В них была та искра жизни, которой так не хватало чопорному «высшему свету».

Такси плавно затормозило у входа в «Маджестик». Клуб оправдывал свое название: неоновые вывески, ослепительный свет прожекторов, разрезающих ночное небо, и бесконечная вереница роскошных «Кадиллаков» и «Линкольнов». Воздух здесь был пропитан запахом денег, амбиций и власти. Дождик, слава богу, прекратился, но в воздух был влажным.

Возле входа, возвышаясь над толпой, стоял Дик Вандербильт. Тоже в смокинге, с широким шелковым поясом. Увидев нас, он широко улыбнулся и вскинул руку в приветствии. Я глубоко вздохнул, поправил бабочку.

— Ну что, леди, — тихо сказал я. — Время выходить на сцену. Помните: мы не ищем внимания. Мы позволяем вниманию найти нас.

Швейцар в ливрее распахнул дверцу такси. Я вышел первым, подал руку Шерил, затем Сьюзен. Вспышки фотокамер тут же застрекотали, ослепляя. Репортеры, дежурившие у входа, заволновались — они не узнавали девушек, но чуяли сенсацию за милю. Мы двинулись к Дику, и я чувствовал, как взгляды окружающих приклеиваются к нам, словно магнитом. Испытание начиналось.

Декабрь начался со скандала, который едва не похоронил наш зарождающийся бизнес. А ведь утро было почти идиллическим. В офис привезли долгожданные тестовые экземпляры первого номера «Ловеласа». Три образца на выбор на разной бумаге. Все сбежались в мой кабинет, как дети к рождественской елке. Сотрудники листали 1-й номер, гладили его, даже нюхали, вдыхая аромат будущего успеха. Я уже собирался заказать шампанского, но увы, идиллию разрушил Ларри. Он вошел в кабинет бледный как полотно:

— Кит, там… там приехал… Владелец типографии. Самуэль Филлер. Он… отказывается печатать журнал.

Я грязно выругался. Начинается…

Пришлось идти в переговорную, ругаться с Филлером. Невысокого роста, с густыми бровями и копной седых волос владелец типографии не производил впечатление ушлого дельца. Хотя в начале разговора и попытался наехать.

— Мистер Миллер, — голос Филлера скрипел, как несмазанные петли. — Мы заканчиваем наше сотрудничество. Прямо сейчас.

Он швырнул на мой стол тестовый номер, тот самый, над которым мы только что дружно дрожали и собирались поместить на алтарь издательства.

— Типография «Филлер и сыновья» — это семейное предприятие с тридцатилетней историей. Мой отец печатал псалтыри и библии! Я не позволю превратить наши прессы в печатный станок для дьявола!

— Мистер Филлер, давайте обсудим это спокойно. У нас контракт, мы заплатили аванс…

— Контракт⁈ — взвизгнул он, тыча корявым пальцем в бумаги, которые выхватил у Ларри. — Пункт четыре-бис! Читайте! «Исполнитель имеет право в одностороннем порядке расторгнуть договор, если содержание продукции нарушает законодательство штата Калифорния о пристойности». Эта ваша… Монро… Это же порнография! Нас закроют, конфискуют оборудование, а меня упекут за решетку!

Я вызвал Аарона. Наш юрист вошел, поправляя очки, и мгновенно оценил ситуацию.

— Мистер Филлер, типография — это технический исполнитель, а не цензурный комитет. Вы не суд и не вправе давать юридическую оценку контенту. Вся ответственность по закону лежит на заказчике, то есть на нас.

— Вы мне зубы не заговаривайте, законник нашелся! — Филлер ударил ладонью по столу. — В Лос-Анджелесе сейчас такая охота на ведьм, что мне хватит одного визита шефа полиции, чтобы пойти по миру. Ни одна приличная типография в городе не возьмется печатать голую бабу, будь она хоть трижды кинозвездой!

Я смотрел на него и понимал: Самуэль колеблется. Он хочет этих денег — а тираж обещал быть огромным, — но страх перед законом в нем был сильнее жадности. В голове лихорадочно заработал калькулятор. Создавать свою типографию? В подвале нашего здания места хватило бы на десяток печатных станков, но оборудование стоит больших денег, которых у нас сейчас просто нет. Взять кредит? Это тоже та еще морока. Найди залог, да все оформи… А время… время работало против нас. Если мы не запустимся в декабре, нас сожрет Хефнер со своим Плейбоем. Если же мы выстрелим еще в этом году, плюс выпустим номер с Мерлин, то у Хью шансов не будет точно. Нет, то, что мы прорвем плотину общественной морали и у нас будут конкуренты типа Хастлера — я не сомневался. Не не сразу, лет через пять.

Значит, надо было перетягивать Филлера на свою сторону. Но не логикой, а тем, перед чем пасует даже страх тюрьмы.

— Мистер Филлер, давайте сделаем паузу, — я мягко улыбнулся. — Мы все на взводе. У нас на четвертом этаже есть отличный частный бар. Чисто мужская территория. Поговорим как джентльмены, пропустим по стаканчику Макалина…

Филлер посмотрел на меня с подозрительным прищуром. Желание выпить бесплатного дорогого виски победило пророческий пыл.

— Ладно. Но это ничего не изменит, мистер Миллер.

— Просто Кристофер.

— Ок, зовите меня тогда Сэмом.

— Сейчас все устроим!

Я вышел из кабинета, метнулся к телефону.

— Шерил, ты? Живо все втроем в корсеты! Максимальный боевой раскрас. У нас важный гость, от которого зависит, увидит мир ваши лица, сиськи и прочее или нет. Поняли? Вперед!

Затем я отозвал в сторону Долли. Она как раз собиралась на ланч. Я вытащил из кармана толстую пачку двадцаток и вложил ей в руку.

— Долли, есть деликатное задание. Нужно ублажить одного человека.

Она удивленно приподняла бровь, пересчитывая купюры.

— В каком смысле ублажить, Кит?

— В самом прямом, Долли. По твоей первой специальности, до того как ты стала моим секретарем.

— И когда начинать? — она спокойно спрятала деньги в вырез платья. Вот же кремень… Даже не удивилась.

— Прямо сейчас. Мы его немного подогреем наверху, а потом на сцену выходишь ты. Он пожилой, напуганный и очень упрямый. Сделай так, чтобы он забыл о Боге и законах Калифорнии.

Пока мы поднимались на четвертый этаж. Филлер, немного расслабившись, начал ворчать:

— Журнал-то у вас, Кристофер, отличный. Я читал статьи — про автомобили, про серфинг… фотографии просто блеск. Если бы вы убрали эту срамную Монро с разворота, я бы завтра же запустил ротацию. Вы же талантливый парень, зачем вам этот разврат?

— Сэм, — я приобнял его за плечи, — Монро — это наш крючок. Это то, на что подсядет каждый мужчина от Сан-Диего до Сан-Франциско. Без нее это просто еще один скучный журнал для чтения в парикмахерской.

Мы вошли в бар на четвертом этаже, и у Филлера буквально отпала челюсть.

В мягком свете ламп, среди кожаных диванов, его ждал «десерт». Близняшки Шерил и Сьюзен в своих атласных корсетах выглядели как два спелых персика, а Камилла, облизывающая пухлые красные губки — как сама ночная фантазия.

— Ой, мистер Миллер, у нас гости? — пропела Шерил, мгновенно оказываясь рядом с Сэмом.

— Это мистер Филлер, — представил я. — Человек, который держит в руках судьбу нашего проекта. Позаботьтесь о нем.

Девочки окружили мужчину. Сьюзен забрала у него шляпу, Камилла нежно взяла под локоть и усадила в глубокое кресло. Перед ним тут же возник бокал с лучшим шотландским виски. Филлер пытался что-то сказать, но когда Шерил наклонилась, чтобы положить ему льда, ее пышная грудь оказалась прямо на уровне его глаз. Он тут же язык проглотил. Пил Сэм на автомате, слушая их щебет о том, как они мечтают увидеть свои фотографии в следующих номерах журнала, что они уже отснялись в красивых декорациях и вот этих самых костюмах.

Я пил совсем немного, лишь для вида. Потом попросил девушек исполнить нам танец «заек». Последнюю неделю близняшки под руководством Камиллы разучивали несколько бомбических па и движений с морковками. Не стриптиз, но где-то рядом. Латиночка поставила задорную мелодию на проигрывателе, девушки выстроились в ряд. И началось. Проход, наклоны, всякие развратные движения ногами и попами, «игра» с волосами, потом с морковой. Последнее было совсем на грани — все было понятно, что именно изображает овощь. Краем глаза я следил за Филлером. Глаза у него были стеклянные, он явно поплыл и пускал слюни на девушек.

К концу танца на 4-м этаже появилась Долли. Она тоже была в «фирменном» костюме зайки, атласные ушки забавно покачивались при каждом шаге.

— Не скучаете, Самуэль? — промурлыкала она, присаживаясь на подлокотник его кресла. Я и сам, честно сказать, пустил слюни. Выглядела Долли на все сто.

Она повернулась к нему спиной, заставив его посмотреть на подрагивающий хвостик, а затем ловко перехватила инициативу. Филлер был уже прилично пьян — девочки работали слаженно.

Долли взяла шот виски, зажала его между своими грудями, которые пушап сдвинул в глубокую ложбинку, и предложила Филлеру выпить прямо так. Сэм, тяжело дыша, потянулся к ней. Я поймал взгляд Долли и незаметно кивнул. Пора было исчезать.

Я сделал знак остальным. Шерил, Сьюзен и Камилла, хихикая, потянулись к выходу. Мы оставили Долли наедине с Филлером. Который, кстати, судя по кольцу на пальце был вполне так себе женат. Ну что же… У меня будут дополнительный способ нажать на Сэма после того, как все закончится.

— Ну что, Кит, — спросила Камилла, когда мы спустились вниз. — Куда теперь?

Я задумался. Полли говорила, что самое развратное место в LA — клуб «Мокамбо». Место, где правила приличия оставляли у входа вместе с пальто. Там мафия держала всё под контролем, и поэтому законы сегрегации просто не действовали — белые звезды Голливуда сидели за одними столиками с чернокожими джазменами. А мне очень хотелось «продолжения банкета». Ну и глянуть на изнанку жизни в городе Ангелов. Не такую, чтобы гетто и черный стриптиз, а с налетом нуара.

— Гвидо! — я бросил ключи от Роадмастеру итальянцу — Заводи машину! Мы едем в «Мокамбо».

Долли все-таки совершила невозможное. Не знаю, что именно она шептала на ухо Самуэлю Филлеру и какие грехи обещала отпустить (или совершить вместе с ним еще), но библейские принципы пали под напором женского коварства и качественного виски. Первая партия «Ловеласа» увидела свет 7 декабря 1952 года — дата, которую я собирался вписать в историю этого города золотыми буквами.

Когда тяжелый грузовик компании «Интернешнл» задом сдал к дебаркадеру нашего офисного здания, я чувствовал себя так, будто жду прибытия ковчега с заветными скрижалями. Рабочие типографии, хмурые и невыспавшиеся, начали выгружать первую паллету. Упаковки в крафтовой бумаге, перетянутые шпагатом, пахли божественно — свежей краской, целлюлозой и будущим богатством.

Я не выдержал. Когда первую паллету опустили на бетонный пол склада, я, поддавшись какому-то безумному импульсу, запрыгнул на нее и лег на спину, раскинув руки в стороны. Прямо как герои в сериале «Во все тяжкие».

— Берни, снимай! — крикнул кто-то нашему фотографу из толпы сотрудников, что собрались возле паллеты.

Тот щелкнул затвором, запечатлев этот момент чистого, дикого триумфа. Я лежал на пачке журналов, где на обложке улыбалась обнаженная Монро, и в голове промелькнула совершенно извращенная, достойная настоящего ловеласа мысль: позвать ночью сейчас одну из заек, ту же Шерил или Сьюзен, и прямо здесь, на этих паллетах, скрепить сексом будущее журнала о сексе. Это было бы символично. Первобытно. Ритуальное жертвоприношение на алтарь глянца.

Но дела, как всегда, схватили за горло. Мне предстояло объявить о рождении нового журнала на пресс-конференции.

— Кит, пора! — Ларри заглянул на склад, поправляя галстук. — Журналисты набились как сельди в бочку. ТВ приехало, осветители уже выжигают нам сетчатку.

Мы устроили общую фотосессию прямо на складе в подвале. Весь штат: Полли, Ларри, Аарон, Фред с Берни, репортеры, макетчики… и, конечно, наши «зайки» в полном облачении — с ушками и хвостиками. Каждый держал в руках по экземпляру «Ловеласа». Вспышка фотоаппарата на треноге на мгновение ослепила нас, зафиксировав эту банду авантюристов, решивших бросить вызов всей консервативной Америке.

— Ларри — обратился я к своему заместителю, как только мы закончили красоваться — Пусть партии сразу везут из типографии на склад Пан Ам.

Я решил не мелочится и купить услуги авиапочты замазанного в ограблении банков гиганта, дабы первый номер уже завтра попал в Нью-Йорк, Вашингтон и другие столицы штатов, где были отделения «Curtis». Дальше они должны были выложить «Ловелас» в газетных ларьках. Скорость — наше все. Играем на опережение с властями, надеюсь Брэдли не даст заднюю, когда все начнется.

— Мистер Штейн, Гвидо — я повернулся к юристу и нашему безопаснику — Запускайтесь завтра с судьей Ди Маджо. Прямо с утра.

— Разумеется. На слушания надо будет прийти лично, проявить уважение — Аарон сразу с паллеты отобрал несколько пачек, перекинул их итальянцу — И напоминаю, что надо сделать авансовый платеж «Салливан и партнеры».

Именно эту крупнейшую в США адвокатскую контору мы наняли для того, чтобы представлять наши интересы во всех крупнейших штатах.

— Сделаем, куда мы денемся — я тяжело вздохнул, кивнул мрачной Китти. Она мне всю плешь проела с расходами. Наши траты действительно зашкаливали. Если первый номер не распродастся и будет лежать арестованный на полицейских складах, то я банкрот. На печать второго номера денег уже не было.

* * *

Пресс-конференция в главном холле напоминала зону боевых действий. Я ожидал интереса, но то, что я увидел, выходя к трибуне, превзошло все ожидания. Холл был забит до отказа. Впереди, на расставленных стульях, сидели газетчики из «Таймс», «Голливуд Ньюс», «Миррор», «Экзаминер» и еще полдюжины изданий. Потом шли репортеры журналов. Приехал даже кто-то из Эсквайера. А уже за ними возвышались настоящие «гробы» — телевизионные камеры местных студий. Огромные софиты слепили так, что лица журналистов превращались в белые пятна. Справа и слева от трибуны я велел поставить огромные баннеры с обложкой первого номера. Мэрилин Монро в полный рост, сияющая своей кожей цвета сливок на ярко-красном фоне, доминировала над залом.

Каждому входящему вручали журнал. И это было зрелище: полсотни взрослых мужчин и пара-тройка дам листали «Ловелас» с таким видом, будто им в руки попал чертеж водородной бомбы. Тишина стояла звенящая, прерываемая лишь шорохом страниц и ахами.

Я поднялся на трибуну. Вспышки фотоаппаратов превратили мир в сплошную стробоскопическую дискотеку.

— Джентльмены и дамы! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и чуть покровительственно. — Я Кристофер Миллер, владелец и главный редактор нового журнала «Ловелас». Здравствуйте. Сегодня мы открываем новую главу в истории американской прессы. «Ловелас» — это не просто журнал. Это манифест мужчины нового времени. Мужчины, который ценит хорошую литературу, быстрые машины, тонкий юмор и, конечно, красоту женщин. Мы не собираемся извиняться за то, что нам нравятся красивые тела. Мы считаем, что ханжество — это болезнь, а «Ловелас» — лучшее лекарство от нее.

Примерно в таком духе я распинался минут пять. Рассказал историю создания первого номера, кратко описал рубрики, которые будут в новом журнале. Стоило мне закончить, зал буквально взорвался. Журналисты вскакивали с мест, вытягивая руки, как школьники-переростки.

— Мистер Миллер! Маркус Рид, «Лос-Анджелес Таймс»! — прокричал один из них, не дожидаясь, пока я закончу. — Вы понимаете, что за это вас могут привлечь по статье за распространение непристойностей? Вы осквернили образ главной звезды Америки!

— Осквернил? — я усмехнулся. — Маркус, посмотрите на обложку еще раз. Это искусство. Творение Бога, запечатленное на пленку. Если вы видите здесь что-то грязное, возможно, вам стоит протереть очки или сходить к исповеднику.

Первыми начали смеяться мои сотрудники, потом присоединились и репортеры.

— Мистер Миллер, — вскочил на ноги следующий журналист, — а знает ли сама Мэрилин Монро, что она… в таком виде на вашей обложке⁈ У вас есть её согласие?

Это был ключевой вопрос. Я сделал паузу, облокотившись на трибуну.

— Все права оформлены должным образом. Наши юристы — а мистер Аарон Штейн считается одним из лучших в штате — одобрили выход номера. У нас есть контракт на использование этих фотографий. Мы действуем строго в рамках правового поля.

— Это вызов общественной морали! — выкрикнула женщина из литературного еженедельника. — Как вы будете смотреть в глаза матерям Калифорнии?

— С восхищением, мадам, — парировал я. — Ведь именно матери подарили нам такую красоту. И, кстати, в нашем следующем номере будет отличная статья о воспитании сыновей в эпоху джаза. Не забудьте купить журнал.

Вопросы сыпались градом.

«Сколько вы заплатили Монро?», «Правда ли, что за вами стоит мафия?», «Собираетесь ли вы печатать политические статьи или только голых женщин?», «Где вы взяли деньги на такой огромный тираж?».

На каждый выпад я отвечал в стиле «уклончивого бокса».

— Мы печатаем не «голых женщин», а эстетику красоты. Что касается денег — Америка всегда была страной возможностей для тех, у кого есть смелость и вкус. Мафия? Единственные крестные отцы, которых я знаю — это авторы наших колонок.

Через полчаса я почувствовал, что начинаю закипать под светом софитов.

— Джентльмены, я вижу, у вас еще много вопросов, но горло пересохло не только у меня. Предлагаю переместиться к фуршетным столам. Шампанское уже открыто, канапе с разнообразной начинкой ждут вас. Давайте продолжим в менее официальной обстановке.

В углу холла уже суетились нанятые на целый день официанты. Под звон бокалов и еду репортеры слегка расслабились, атмосфера стала более спокойной. Журналисты, падкие на халяву, бодро наливались алкоголем, продолжая при этом оживленно обсуждать журнал.

Ко мне пробилась бойкая блондинка в облегающем платье цвета электрик. За ней следовал оператор с камерой, на которой красовался логотип KTLA — мощного местного канала, входящего в федеральную сеть.

— Мистер Миллер, я Линда Пэрриш, новости KTLA. Ваш журнал — это просто бомба. Мы хотим пригласить вас в прямой эфир сегодня вечером. Большая общественная дискуссия.

Ага, знаю я такие заходы. Пригласят какого-нибудь пастора гостем… И начнутся бои без правил.

— Чтобы устроить мне публичное судилище в прямом эфире, Линда? — я рассмеялся, принимая бокал шампанского из рук подошедшей Сьюзен.

— О, нет, — она хищно улыбнулась, — чтобы дать вам возможность оправдаться перед миллионной аудиторией. Ну, или закопать себя окончательно. Это же будет отличное шоу!

— Хорошо, я буду. Только уговор — ведущий меня не обрывает! И в кадре должны быть подружки Ловеласа — я кивнул в сторону Сью и Шерил. К Камилле общество пока еще не готово, подождем с ней.

Фуршет набирал ход. Я с беспокойством поглядывал по сторонам. В одном углу Ларри, раскрасневшийся от виски, что-то увлеченно доказывал корреспонденту из Сан-Франциско. Китти в другом углу отбивалась от вопросов о бюджете и тиражах. Главное, чтобы они не ляпнули лишнего.

Но настоящий фурор произвели «зайки». К Камилле, Шерил и Сьюзен выстроилась настоящая очередь из желающих взять интервью. Девочки держались молодцами — я лично инструктировал их перед прессухой.

— Мы — лицо журнала, — щебетала Шерил, поправляя заячье ушко. — Мы презентуем новый стиль жизни. Красота не должна прятаться на заднем дворе.

— Наши фотографии вы сможете увидеть в следующем номере — вторила ей Сьюзен — Да, это была откровенная сессия, она мне тяжело далась.

Убедить показать грудь близняшку была еще та задача… Берни не смог, пришлось уговаривать мне. Показала. Да так, что все просто ахнули — прижалась к сестре сосок к соску! У нас была вторая бомба на январь. Третьей станет Камилла. Потом я надеялся заполучить какую-нибудь блондинку, вроде Кристи. Та уже из трусов выпригивала, ходила в офис, как на работу — почти каждый вечер она тусовалась с девчонками на 4-м этаже. Но я пока приглядывался — с Кристи могли быть проблемы. Про таких говорит «там черти в омуте водятся». Идеальный вариант стала бы Рейчел. Но тут тоже были подводные камни. Допустим я бы смог убедить ее сфотографироваться. Но она в команде чирлидирш. После такой фотосессии ее 100% погонят прочь. Да и насчет универа были сомнения.

* * *

Журналисты буквально пожирали глазами «подружек», записывая каждое слово. Они были живой рекламой того, что внутри «Ловеласа» их ждет еще больше чудес.

Я уже начал расслабляться, думая, что день прошел идеально, когда входные двери холла распахнулись.

Шум в зале мгновенно стих.

В дверях стояла «богиня». К нам пожаловала… Мерлин Монро. На ней было белое пальто, наброшенное на плечи, и огромные солнечные очки, которые она тут же сорвала, увидев плакаты с обложкой рядом с трибуной. Платиновые волосы были в беспорядке, а лицо горело от ярости, которую не мог скрыть даже плотный слой пудры.

«Богиня» была в ярости. Она подскочила к плакатам, повалила один из их на пол, нацелилась на другой. Журналисты ахнули, телевизионные операторы вскинули камеры.

— Кто здесь главный⁈

В холле появился статный мужчина в очках, он прихватил Монро за локоть, не давая ей расправится с другим плакатом.

— Я Кристофер Миллер — владелец этого журнала

— Миллер! Кто дал тебе право⁈ — закричала на меня «богиня», пытаясь вырваться из захвата очкарика — Ты, грязный ублюдок!

— Сегодня мылся — отпарировал я — Очень даже чистый!

— Я исполнительный продюсер студии «20-й век Фокс» Джулиан Блаустин — представился очкарик — Мы вызываем полицию!

— Прежде чем вы это сделаете, ознакомьтесь сначала с документами.

— Какими⁈

— Договор на фотосессию.

— Я не подписывала никакого договора на эту пошлость! — тут же закричала Мэрилин — Сейчас же уберите журнал из продажи. У меня связи с Вашингтоне, я знакома с Гувером. Вас в пыль сотрут.

Ага, и этой пылью натрут звезды на Голливудском бульваре. Чтобы ярче сияли. Где-то я это уже слышал.

— И все же… буквально 5 минут вашего времени. Потом можете вызвать полицию.

Мерлин все-таки сумела вырваться из захвата продюсера, повалила второй плакат. Потом раскидала несколько номеров на столах, порвала один из них. И начала на камеру плакать. Горько и с надрывом. Гениальная актриса!

Я понял одно: декабрь только начался, а настоящая жара в Лос-Анджелесе наступила прямо сейчас.

Скандал внизу продолжал кипеть, как перегретый паровой котел, но здесь, в кабине лифта, воцарилась странная, почти интимная тишина. Я нажал кнопку четвертого этажа. Камилла, Шерил и Сьюзен забились в угол, во все глаза глядя на живую легенду. У меня в голове почему-то крутился глупый, пошлый стишок:

Верной дорогой идёте товарищи,

Коли другого не видно пути.

Пусть не пугает вас темень влагалища,

Отдан приказ, значит нужно идти!

Мэрилин, еще минуту назад метавшая громы и молнии, вдруг как-то обмякла. Она поправила выбившуюся платиновую прядь и с нескрываемым любопытством уставилась на Шерил.

— Как тебе в таком корсете? — голос ее снова стал мягким, с тем самым знаменитым придыханием. — Удобно? Дышать-то получается?

Камилла, которая обычно за словом в карман не лезла, сейчас лишь кивнула, завороженная сиянием, исходящим от Монро.

— Немного жмет в ребрах, мисс Монро, — выдавила она. — Но ради дела можно потерпеть.

— Ради дела мы все терпим, — философски заметила Мэрилин и бросила на меня быстрый, пронзительный взгляд.

В этот момент я окончательно убедился: весь этот спектакль в холле был разыгран по нотам. Продюсер Джулиан Блауштайн стоял рядом, сохраняя каменное лицо, но в его глазах не было ярости — только холодный расчет. Пиар нужен не только «Ловеласу». Актрисе, которая хочет вырваться из амплуа «глупой блондинки» и диктовать условия студиям, нужен был громкий, контролируемый взрыв. И я предоставил ей детонатор.

Лифт звякнул, открывая двери на четвертый этаж. Здесь всё было готово к приему высоких гостей. На стенах, в дорогих рамах под софитами, висели те самые снимки Тома Келли, увеличенные до гигантских размеров. Мэрилин на красном бархате выглядела не как «девушка с календаря», а как античная богиня, сошедшая с Олимпа в голливудские апартаменты.

Монро и Джулиан медленно пошли вдоль стены, рассматривая экспозицию. Я кивнул девчонкам. Те, словно по команде, скользнули за барную стойку. Послышался звон льда о шейкер, глухой стук бутылок.

— Прошу вас, располагайтесь, — я указал на глубокие кожаные кресла. — У нас лучший бар в этом районе. Девочки могут смешать всё, что пожелает душа.

Я подошел к стойке, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает.

— Для начала предложу классику. «Олд Фешен» на ржаном виски с ангостурой и цедрой — Джулиан, это для вас? Или, может, «Сухой Мартини»? Джин, капля вермута и оливка. Есть еще «Гимлет» с лаймовым сиропом или горьковатый «Негрони».

Джулиан кивнул:

— «Олд Фешен». Покрепче.

Мэрилин остановилась у барной стойки, опершись на нее локтем. Её взгляд встретился со взглядом Сьюзен, которая застыла с бутылкой джина в руках.

— Мне «Мартини», — улыбнулась актриса. — И оливку покрупнее.

Я налил себе простого бурбона, бросил два кубика льда и молча положил на полированную поверхность стойки папку из плотной кожи. Внутри лежал договор с фотографом Томом Келли и документ о переуступке прав моей компании. Чек об оплате.

Джулиан взял папку, надел очки и начал вчитываться. Мэрилин в это время с явным удовольствием потягивала коктейль через соломинку, не сводя с меня глаз. Потом она заглянула через плечо Блаустини.

— Вот же урод! — вдруг воскликнула она, и хрустальный стакан с глухим стуком опустился на стойку.

— Кто именно, мисс Монро? — поинтересовался я, пригубив виски.

— Том Келли! Я была совсем девчонкой, понимаете? Без цента в кармане, за квартиру платить нечем, в холодильнике — пустота. Он обещал, что это пойдет только для календаря под вымышленным именем. Подсунул какую-то бумажку, я и подписала, не глядя. А теперь… теперь это на каждом углу будет!

Джулиан тяжело вздохнул, закрывая папку.

— Полицию вызывать нет смысла, Мэрилин. И судиться тоже перспектив ноль. Кристофер подготовился на совесть. Все подписи на месте, переуступка оформлена безупречно. Комар носу не подточит. Юридически это чистая сделка.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде появилось нечто похожее на уважение.

— Разве что тираж журнала арестуют власти за непристойность. Я сделаю пару звонков в офис окружного прокурора, дорогая…

— Боюсь, и с непристойностью у вас ничего не получится, — я пожал плечами, перекатывая лед в стакане. — Мы тут тоже подготовились. Журнал выйдет, и он станет фурором. Мой вам совет, Джулиан: не пытайтесь задавить нас силой. Это только подогреет интерес. Лучше созовите свою пресс-конференцию. Расскажите правду. Объясните всё журналистам так, как Мэрилин только что рассказала мне. Не забывайте: не бывает плохого пиара, кроме некролога.

На мгновение в баре повисла пауза, а затем Мэрилин запрокинула голову и расхохоталась. Этот смех был живым, искренним, без капли студийной наигранности.

— А он ушлый, да, Джулиан? — спросила она, вытирая выступившую слезинку. — Далеко пойдет, если его раньше не пристрелят.

«И если милиция не остановит», — мысленно закончил я фразу из своего времени.

— Вы, мисс Монро, еще придете сюда за новой фотосессией, — я позволил себе опасную улыбку. — На мир надвигается сексуальная революция. Это неизбежно, как прилив. Женщины становятся раскрепощеннее, они требуют прав и свобод. Вы можете стать знаменем этой революции, её гимном и богиней. А можете потратить годы на суды, пытаясь отрицать свое собственное прошлое и свою красоту.

Мэрилин резко подалась вперед. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я почувствовал тонкий аромат её духов и легкий запах мартини.

— Если бы ты был на моем месте, Кристофер… Что бы ты сделал?

Я не отвел взгляда.

— Не можешь победить — возглавь. Эта фотосессия только прибавит вам популярности у студий, если подать её правильно. Расскажите о тяжелом детстве, о сиротском приюте, о работе на авиационном заводе во время войны. О том, как вам были нужны эти пятьдесят долларов на еду и жилье. О том, как вас обманул циничный фотограф. Америка обожает истории о преодолении. А еще она обожает Золушек, которые не боятся своей наготы.

Я сделал паузу, давая словам осесть в ее голове.

— Более того, я готов в следующем номере взять у вас эксклюзивное интервью об этой истории. Мы дадим вам трибуну, чтобы вы сами расставили все точки над «i». Никакой цензуры, можете проехаться в нем и по нам.

Джулиан и Мэрилин переглянулись. В их безмолвном диалоге я читал, как меняются расклады. Гнев уступал место стратегии.

— Мы через неделю устраиваем прием здесь, на крыше, — добавил я, окончательно закидывая удочку. — День рождения «Ловеласа». Будет много интересных людей. Буду рад видеть вас в качестве почетных гостей.

Джулиан покачал головой, допивая свой «Олд Фешен».

— Нет, ты только подумай, Мэрилин… Мы ехали сюда воевать, разнести этот притон в щепки, а в итоге подписываем мирный договор и, кажется, нашли союзников!

— Именно так, — подтвердил я. — Первый тираж — сто пятьдесят тысяч экземпляров. Это уже больше, чем у многих солидных изданий вроде Лайфа и Эсквайера. И мы будем еще больше расти. У нас будут рецензии на фильмы, интервью с политиками и лучшая фотостудия в мире. Давайте дружить. Мы хорошие, веселые и готовы поддерживать ваши проекты.

— А это правда, что ты уже успел поссориться с Херстом и Майером? — Джулиан прищурился, глядя на меня поверх очков.

— Правда, — честно ответил я. — Все новое сначала тяжело пробивает себе дорогу. Старикам не нравится, когда кто-то приходит и меняет правила игры. Но время Майера уходит, Джулиан. А наше — только начинается.

— Может быть, может быть — Мэрилин допила Мартини, съела оливку

Я поколебавшись, спросил:

— Кто слил из наших про обложку? Скажите?

Ведь не просто так они в нужный момент заявились на прессуху…

— Нет, Кристофер, не скажем — Джулиан покачал головой — Но слухи уже неделю ходили. Выяснить было не так уж и сложно.

Мэрилин соскользнула с барного табурета, поправила платье и подошла к Камилле.

— Знаешь, — шепнула она ей, — корсет всё-таки чуть-чуть ослабь. Для блеска в глазах нужно больше кислорода.

Она повернулась ко мне, её глаза сияли.

— До встречи на крыше, Кристофер. Надеюсь, шампанское будет таким же холодным, как твой расчет.

Джулиан поднялся, поправил безупречный узел галстука и протянул мне плотную, тисненую визитку.

— Кристофер, ты чертовски опасный человек. Но Голливуд любит опасных людей, пока они приносят прибыль. Позвони мне в понедельник, когда уляжется вся эта шумиха.

Мэрилин поднялась следом, накинув на плечи свое белое пальто. Она не сказала ни слова, лишь мягко коснулась пальцами края барной стойки, будто прощаясь с этим местом. Уже у самых дверей лифта она вдруг остановилась и обернулась.

Это длилось всего секунду, но мир для меня в этот миг перестал существовать. Она посмотрела мне прямо в глаза, слегка прищурившись, и в этом взгляде было столько неземного обаяния, такой концентрированной женственности и лукавства, что у меня перехватило дыхание. Я вспомнил сцену и фильма про гейшу: куртизанка оборачивается, смотрит на самурая, и тот просто падает на землю, сраженный наповал. В Мэрилин была эта феерическая магия — способность заставить мужчину почувствовать себя одновременно богом и ничтожеством. Она улыбнулась уголком губ и исчезла за створками лифта.

Как только двери закрылись, «зайки» возбужденно загомонили.

— О боже! Вы видели какой у нее бриллиант на кольце⁈ — Шерил чуть не подпрыгивала на месте, размахивая пустым бокалом из-под мартини.

— А кожа? Кит, ты видел её кожу? Как фарфор! — вторила ей Сьюзен.

— А как она двигается! — Камилла показала грацию Монро движением бедер — Словно пантера идет.

Девчонки немедленно принялись смешивать себе вторую порцию «Мартини», а мне плеснули еще виски, хотя я понимал, что пора притормаживать. В дверях появилась Полли Адлер, за ней Китти и Ларри. Вид у всех был такой, будто они только что пережили налет вражеской авиации.

— Ну? — Полли сложила руки на груди, её цепкий взгляд профильтровал обстановку. — Мы всё еще в бизнесе или пора паковать чемоданы и бежать в Мексику?

— Мы не просто в бизнесе, Полли, — я сделал глоток, чувствуя, как тепло виски разливается по телу. — Мы теперь в высшей лиге. Полиции не будет, суда не будет. Монро и ее продюсер придут к нам на вечеринку в следующую субботу.

Ларри уставился на меня, как на привидение.

— Кит, ты гений или безумец. Одно из двух.

— Одно другому не мешает, — отрезал я, ставя стакан. — Так, всё, шоу закончилось, начинаются рабочие будни. Идите вниз, проследите, чтобы фуршет без новых скандалов закончился. Мисс Кларк, останьтесь.

Когда все ушли, я подошел к Китти, разглядывая. Я невольно сравнивал ее и «заек» с Монро.

— Ты точно всё рассчитал, — тихо сказала она. — Я тобой поражена, Кит. Честно. Я была уверена, что нас сегодня выведут отсюда в наручниках. Я даже визитку взяла одного адвоката по уголовным делам… на всякий случай.

— Аарон бы нас вытащил, — я пожал плечами.

— Ага, если бы сам не оказался в соседней камере за соучастие, — Китти слабо улыбнулась.

Я налил себе воды, выпил. Впереди был прямой эфир на телевидении, а Линда Пэрриш с KTLA наверняка приготовила для меня ядовитый коктейль из каверзных вопросов. Нужно будет иметь трезвую голову.

— Пойдем на крышу, — я взял Китти за руку. — Там развиднелось. Мне требуется немного кислорода.

На телевидение мы поехали на двух машинах. Для «заек» я заказал такси, сам же сел за руль «Роадмастера». Вместе с Полли. Нам надо было переговорить приватно. Мой новенький «Бьюик» подмигивая огоньками на капоте, мягко шуршал шинами по асфальту, направляясь в сторону студии KTLA. За нами ехало такси с Шерил и Сью. Адлер сидела рядом, задумчиво разглядывая проносящиеся мимо пальмы Сансет-бульвара.

— Слушай, Полли, — я крепче сжал руль. — В «Ловеласе» завелась крыса.

Полли медленно повернула голову. Её глаза за стеклами очков сузились.

— Ты про визит Монро?

— Именно. Она и продюсер ее кинокомпании не просто «случайно зашли» к нам в офис. Они знали об обложке заранее. Знали тайминг пресс-конференции. Кто-то слил информацию, причем детально.

— Согласна, — Полли кивнула, и её голос стал сухим, деловым. — Слишком гладко всё прошло для «спонтанного гнева». Скорее всего, кто-то из наших продал им инсайд.

— Что будем делать?

— Буду следить за персоналом, Кит. Но учти: людей много, журналисты постоянно в разъездах. Уследить за каждым шепотком в курилке сложно.

— Нам нельзя буксовать, — я перестроился в левый ряд. — Сегодня крыса слила информацию, завтра какую-нибудь диверсию совершит. Или подставит редакцию.

— Давай покупать специальное оборудование. Прослушка телефонов, скрытые микрофоны. Выдели денег, я достану через своих людей.

Я поморщился.

— Деньги будут только в конце декабря, Полли. Сейчас у нас кассовый разрыв. Всё вбухано в тираж, в этот офис, в сотрудников. Если журнал не распродастся в первые две недели, мы в полной жопе.

Последнюю фразу я произнес по-русски, вложив в неё всю глубину национального фатализма.

Полли лишь отмахнулась, тоже переходя на русский.

— Ерунда. Не паникуй. Если станет совсем туго, Центр еще денег пришлет. Им нужен этот канал влияния в Штатах, они не дадут нам утонуть из-за пары тысяч долларов.

Я повздыхал. Никакого Центра за моей спиной и рядом не было. А я бы сейчас не отказался от пары тысяч долларов. Хотя они нас не спасут. Нужно хотя бы тысяч тридцать.

— Кстати, насчет «спецмероприятий»… Тайную фотосъемку будем делать?

Я вопросительно приподнял бровь.

— В спальнях заек, — пояснила Полли с ледяным спокойствием. — Долли с Филлером можно было бы отснять. Старик, как выяснилось, тот еще затейник. Обожает, когда его бьют во время секса. Такой компромат на владельца типографии нам бы не помешал.

— Сделаем это позже и в клубах, — я вытащил из кармана визитку Микки, которую тот дал мне в «Мокамбо», и протянул её Полли. — Вот, держи. Это мистер Коэн, владелец сети клубов. Сведи с ним знакомство. Нам нужен сильный партнер. Пока он будет продавать наши журналы в своих двенадцати точках, но это только начало. Перспективный кандидат.

— Хорошо, познакомлюсь. Мафия?

— Похоже на то

— Будут проблемы

— Решим. Есть у меня подвязки.

Я включил радио, надеясь поймать новости. Из динамиков прорвался бодрый голос ведущего вечернего шоу:

'…и мы продолжаем обсуждать сенсацию дня! Наш репортер Билл Кроули только что вернулся из штаб-квартиры нового журнала «Ловелас». Билл, это правда, что Мэрилин Монро устроила там настоящий погром?

— Абсолютно, Боб! Я видел это своими глазами. Актриса разгромила рекламные баннеры с обложкой. Она в ярости от того, что её обнаженные снимки попали в журнал без её ведома. Издатель, некий Кристофер Миллер, выглядит как человек, который решил объявить войну всей Америке за один день!

— Расскажи нашим слушателям, каково это — оказаться в офисе «Ловеласа»? — голос ведущего из динамиков студии звучал вкрадчиво.

— Знаешь, Боб, это было похоже на падение в кроличью нору, только кролики там носят шелковые корсеты и атласные ушки. Офис Миллера — это не редакция, это какой-то вызывающий манифест роскоши и греха. Повсюду хром, дорогая кожа, панорамные окна с видом на Голливуд… Но самое поразительное — это атмосфера. Сотрудницы, которых они называют «зайками», выглядят так, будто сошли с полотен запрещенных художников. Это чертовски красиво и чертовски аморально одновременно.

— А что насчет журнала?

— Ну если не брать во внимание откровенные снимки мисс Монро… Мне он понравился. Особенно материал про Королеву серфа — оказывается, осенью на пляже Манхэттен Бич проводился конкурс красоты.

— И тебя впечатлили тамошние прелестницы? Ох, Билл, вот на таких слабых духом читателей и рассчитывает этот Кристофер Миллер!

Мы с Полли переглянулись, заулыбались. Да, так и есть. Рассчитываем.

— Все это звучит как вызов общественному порядку, Билл. Но у нас есть свежие новости с улиц. Кажется, калифорнийская мораль начала наносить ответные удары?

— Да, Боб, горячая новость! Буквально полчаса назад в Итальянском квартале, на углу Фигероад, произошел инцидент. Полиция Лос-Анджелеса задержала грузовик, перевозивший первую партию «Ловеласа». Сообщается, что местная община была крайне возмущена обложкой. Кто-то из активистов «Лиги добродетели» заметил разгрузку у газетного киоска и поднял шум. В итоге — патрульные арестовали около трехсот экземпляров до выяснения обстоятельств. Официальная причина — «подозрение в нарушении общественной пристойности».

— Вот оно как! — голос ведущего так и сочился самодовольством. — Что ж, подведем итоги. Еще не прошло суток, а «Ловелас» уже успел поссориться с самой популярной кинозвездой Штатов, вызвать шок у репортеров своим вызывающим офисом и угодить под арест в Итальянском квартале. Похоже, мистер Миллер решил сыграть в ва-банк, но забыл, что в нашем штате у закона очень длинные руки.

— Ну всё, — Полли усмехнулась. — Потекло говно по трубам! Теперь о нас знают даже те, кто не умеет читать.

— Аарон сработал оперативно. Выпишу ему премию. И Гвидо тоже.

— У тебя же не было денег!

— На это найду. От их работы теперь зависит будущее журнала.

Красный глаз камеры мигнул, и студия KTLA наполнилась бодрым голосом Боба.

— Добрый вечер, Город Ангелов! С вами «Час Пик», и сегодня у нас в студии пахнет серой и скандалом, который уже завтра будет обсуждаться всем городом — от Пасадены до Санта-Моники.

Боб взял со стола экземпляр «Ловеласа». Он держал его бережно, но при этом его ладонь предусмотрительно закрывала «самые опасные» места на обложке. Он продемонстрировал номер камерам — сначала издалека, потом мельком раскрыл центральный разворот, тут же прикрыв наготу Мэрилин пальцами.

— Перед вами — «Ловелас». Журнал, который еще не успел поступить в широкую продажу, но уже вызвал ярость киностудий, протесты общин и арест целой партии в Итальянском квартале. У нас в гостях человек, который заварил всю эту кашу — владелец и главный редактор Кит Миллер. Поприветствуем его!

Мне вяло похлопали.

Боб представил моих оппонентов. Им аплодировали чуть дольше. Я чувствовал, как в студии сгущается электричество. Пенхаллоу сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его костяшки побелели. Элеонора Стоун сверлила меня взглядом, в котором читалось желание выписать мне ордер на депортацию в преисподнюю прямо сейчас. Если они начнут дружно нападать — мало не покажется. Надо перехватывать повесточку…

— Кто хочет начать? — спросил Боб, оглядывая нас.

Я понял: сейчас или никогда. Если я дам им высказаться первыми, я погрязну в оправданиях. А оправдываться — значит проигрывать.

Я медленно поднял свою трость.

— Я хочу.

Пенхаллоу и Стоун переглянулись с явным недоумением. Боб на секунду замялся, явно не ожидавший такой прыти от «подсудимого».

— В суде сначала выступает обвинитель, — пробурчал Пенхаллоу, его голос дрожал от сдерживаемой желчи. — И только потом слово дают адвокату. Порядок должен соблюдаться, мистер Миллер.

Я хищно улыбнулся и подался вперед.

— Ах, вот оно что! Значит, мы здесь в суде? И в качестве кого же вы сюда позваны, Артур? Прокурора? А кто выбрал вас на эту должность? Общество? Избиратели Лос-Анджелеса? Нет! Вы сами назначили себя на эту роль. Кто доверил вам, — я обвел тростью его и Элеонору, — право блюсти американскую мораль? Бог? Вы получили мандат лично от Всевышнего сегодня за завтраком?

— Как вы смеете так разговаривать со мной в таком тоне⁈ — Пенхаллоу вскочил, его лицо приобрело оттенок переспелого томата. — Я представляю тысячи добропорядочных, христианских семей!

Боб замахал руками, пытаясь усадить его на место. Я же оставался абсолютно спокоен, намеренно понизив голос до доверительного тона, обращаясь прямо к объективу центральной камеры.

— Посмотрите на этого господина, — сказал я, опять указывая тростью на Артура. Похоже это его здорово бесило — Такие как он возглавляют комитеты по нравственности, которые сами же и создали. Они не отчитываются перед обществом. Их невозможно уволить, потому что они сами себе начальники. Но есть один нюанс, о котором они предпочитают молчать. Пожертвования, на которые живут их комитеты, да и они сами, растут в геометрической прогрессии каждый раз, когда они выходят на «тропу войны» с издателями, художниками или музыкантами. Разве это достойные мотивы для тех, кто называет себя нравственным человеком, христианином? Вам, Артур, должно быть стыдно перед людьми, у которых вы выманиваете деньги на свою бесконечную охоту на ведьм.

Этот удар был точно в глаз. Пенхаллоу весь покраснел и перешел на ультразвуковой визг. Следующие полчаса превратились в его персональный ад. Он пытался спорить, но каждый раз опускался до банальной ругани. И аудитории это крайне не нравилось. Я видел это по лицам женщин в первом рядом. Они были явно на моей стороне.

Я лишь печально качал головой, глядя на его вспышки гнева, как психиатр на пациента в период обострения.

— Всё это очень важно, Артур, — вставлял я в паузах его тирад, — но вы так и не ответили на мой вопрос о своих полномочиях. Как далеко они простираются? Вы можете сжигать еретиков на костре? А испанские сапоги? Они еще в ходу во время пыток? Может появились какие-то современные способы?

Или:

— Ну бросьте, Артур, мы же говорим о свободе слова, о первой поправке. Вы против Билля о правах? А как насчет американской Конституции? Выкинем ее на помойку? Вместе с Отцами основателями?

Добил же его темой Чарли Чаплина.

— А как насчет великого актера и режиссера, которого затравили за его взгляды такие вот поборники морали, как вы? О нем вы поговорить не хотите?

Артур хотел. И наговорил таких гадостей и ужасов про комика, что хоть просто вешайся. Поняв, что он попал впросак, Пенхаллоу чуть не начал драку.

Во время одной из рекламных пауз на сцене начался настоящий цирк. Бобу пришлось буквально висеть на Артуре — тот махал кулаками, брызгая слюной. Я же стоял рядом, лениво покручивая трость и продолжая раззадоривать тычками палки в его сторону и комментариями про то, что гнев — это один из семи смертных грехов, эротика есть в Библии — например, в книге Песнь Песней Соломона. Ведь там с большим вкусом обсуждаются женский бюст!

Элеонора Стоун, пресс-секретарь мэрии, пыталась спасти положение. Она была умнее и опаснее Артура, но каждый раз, я моментально снижал градус, переходил на умиротворяющий тон:

— Послушайте, Элеонора, вам бы стоило поддержать меня, а не нападать. Ведь мы с вами, считай, коллеги.

Эта фраза поджаривала её, словно удар током на электрическом стуле. Она подпрыгивала на своем стуле, начинала спорить. И я тут же переводил разговор на язык цифр.

— Давайте поговорим о прозе жизни. Бюджет Лос-Анджелеса дефицитный, верно? Вам катастрофически не хватает денег на элементарные нужды горожан. Я недавно проезжал через район Уоттс — это же тихий ужас. Разбитые дороги, ветхие общественные здания, школы, требующие ремонта… Так вот, издательство «Ловелас» обещает — и я заявляю об этом публично, на всю страну! — заплатить в городскую казну в следующем году налогов на сумму не менее пятидесяти тысяч долларов. Неужели вы откажетесь от них?

В студии повисла тишина. Это были огромные деньги. Я видел, как вытянулось лицо Элеоноры. Аудитория в студии начала переглядываться, а потом кто-то один начал хлопать, и его подхватили остальные. Аплодисменты нарастали.

— Деньги пахнут типографской краской, Элеонора, — добавил я, — Также как и журнал Ловелас.

Эфир заканчивался под нестройный гул одобрения публики. Боб, чувствуя, что шоу удалось на славу, попросил наших «заек» — Сьюзен и Шерил — войти в кадр. Они выпорхнули в своих костюмах, сияя улыбками.

Студийный фотограф щелкал затвором, запечатлевая картину: я в центре, опираюсь на трость, по бокам — две ослепительные «подружки Ловеласа», а на заднем плане — багровый Пенхаллоу и растерянная Стоун, спешно покидающие студию.

Как только свет софитов погас, к подиуму хлынули зрители. Люди хотели сфотографироваться, пожать руку, просто посмотреть вблизи на человека, который так лихо «умыл» мэрию и фанатиков. Журналы со стола тут же расхватали, пустили по рукам. И похоже их сегодня зачитают до дыр.

Мы выбрались из студии только через час. Полли ждала меня у выхода, её лицо светилось редким для неё одобрением. Она подошла и звонко хлопнула несколько раз в ладоши, салютуя моему триумфу.

— Кит, это было виртуозно, — сказала она, когда мы сели в машину. — Ты не просто защитился, ты их размазал их же собственными методами. Слышал, как аплодировали в конце?

— Слышал, Полли. Но это только начало.

— Именно, — она кивнула, закуривая сигарету. — После такого эфира нас завалят звонками. Теперь тебя потянут на общенациональные каналы. CBS, NBC… Готовься. Ты стал самым известным грешником Америки за один вечер. А это продается лучше всего.

Я скомандовал зайкам залезать в Бьюик, нажал на газ, направляя «Роадмастер» обратно к офису. В зеркале заднего вида отражались огни ночного Голливуда. Пятьдесят тысяч долларов налогов… Что ж, придется их заработать. Слово есть слово.

Собственно, так почти и случилось. Старая истина подтвердилась: ничто так не помогает продажам, как попытка государства их запретить.

Утром, ни свет ни заря, меня выдернул из глубокого сна резкий звонок телефона. Я нащупал трубку, едва разлепив веки. Взгляд на часы — шесть часов! Кто может звонить в такую рань? Это был Брэдли. Из Нью-Йорка. Ну понятно, там уже девять. Судя по голосу, Хью уже успел выпить ведро кофе или принять что-то покрепче — дилер был полно сил и энергии.

— Кит! Ты это слышишь⁈ — Хью буквально захлебывался восторгом, я почти видел, как он размахивает руками на другом конце провода. — Это безумие! Первая партия в тридцать тысяч ушла влет, подчистую за несколько часов! Спекулянты в Центральном парке уже толкают «Ловеласа» по доллару за номер, Кит! По доллару!

Я окончательно проснулся, сев на кровати.

— Повтори. По доллару?

— Да! Мы не успеваем выкладывать журналы на лотки, их сметают за минуты. И это только Большое Яблоко. Чикаго, Бостон, Филадельфия — все рвут и мечут, требуют «Ловеласа»! А его нет. Это золотая жила, парень. Срочно шли следующую партию авиапочтой. Плевать на расходы, нам нужно заполнить пустоту, пока толпа не остыла!

Я лихорадочно соображал.

— Хью, чтобы заполнить рынок, мне нужно допечатывать тираж. Сколько?

— Столько же, Кит! Еще сто пятьдесят тысяч минимум.

— Это обойдется дорого, — я прикусил губу. — Типография Филлера потребует предоплату за внеплановый прогон…

— Я прокредитую тебя под будущую выручку! — решительно перебил Брэдли. — Я вижу цифры, я вижу этот ажиотаж. Пиши вексель на сорок штук, шли его вместе со следующей партией самолетом. Деньги я переведу на твой счет прямо сейчас.

Я закрыл глаза и беззвучно выдохнул: «Спасибо». Только вчера я говорил Полли, что сорок тысяч закроют все наши дыры: аренду, задолженности по зарплате, закупки бумаги и печать. И вот — вселенная в лице Брэдли откликнулась на мой сигнал.

— Хью, слушай внимательно, — я перешел на деловой тон. — Раз такой дефицит и драка у лотков… Поднимай цену. С этого момента — семьдесят пять центов за номер.

— Семьдесят пять⁈ — Хью на секунду замолк. — Кит, в Штатах журналы никогда не продавались по такой цене. Это почти стоимость хорошего обеда.

— Это не журнал, Хью. Это символ свободы. А за символ люди готовы платить. Поднимай.

— Впрочем… ладно, черт с тобой, подниму. Кстати, видел твой эфир на KTLA. Куски пустили федеральные сети. Здорово ты приложил этого святошу Пенхаллоу! Весь Нью-Йорк смеется. Утром выступал сенатор Маккарти. Ну тот, что против коммуняк. Рвет и мечет, говорит, развратная Калифорния перешла все границы.

— Это только начало, Хью. Мы только подошли к границам.

— Я боюсь, у нас тоже могут начаться аресты тиража. Просто наши дуболомы еще не прочухали.

— У меня все предусмотрено. Давай завтра созвонимся, объясню нашу защиту.

— Договорились

Я повесил трубку и несколько секунд просто сидел в тишине. Солнце над Лос-Анджелесом только начинало подниматься, окрашивая небо в нежно-розовый цвет. Я встал, накинул спортивные штаны и вышел на крышу.

Воздух был бодрящим, почти холодным. Изо рта вырывался пар, но снега не было, льда на лужах. Я начал зарядку — старая привычка, помогала собраться мыслями, прочистить мозги. Быстрые отжимания с хлопком — раз, два, десять. Кровь побежала по жилам. Затем быстрые приседания и растяжка.

Я подошел к краю крыши, заглянул за ограждение вниз. У входа дежурили два полицейских патруля — Паркер сдержал слово. На тротуаре топтались с десяток сонных протестующих с поникшими плакатами. Вечерний запал прошел, вчерашней ярости не было и впомине.

Я вернулся в пентхаус. Из кухни доносился аппетитный запах кофе. Камилла была уже у плиты. Она что-то тихо напевала себе под нос, переворачивая на сковородке французские тосты. Из одежды на ней были только крошечные кружевные трусики розового цвета и короткий фартук, повязанный на талии. Её темные волосы были небрежно заколоты в высокий пучок, обнажая изящную шею.

Это выглядело чертовски соблазнительно — игра света на её смуглой коже, изгиб спины и то, как фартук лишь подчеркивал её наготу. Я тихо подошел сзади, любуясь идеальной попкой. Камилла не слышала меня из-за шкварчания сковороды.

Я резко обхватил её сзади, прижимая к столешнице. Девушка тихо взвизгнула от испуга, выронив лопатку.

— Кит! — выдохнула она, оборачиваясь. — Ты меня напугал!

Я не дал ей договорить, впившись поцелуем в шею, в то самое место, где пульсировала жилка. Моя рука скользнула под фартук, властно стискивая её крепкую грудь. Камилла застонала, откидывая голову мне на плечо.

— Кит, что ты делаешь?.. — прошептала она, пытаясь сохранить остатки самообладания. — А если девочки проснутся?

— Они сони, — тихо ответил я, покусывая её мочку уха. — Раньше одиннадцати их даже пушечным выстрелом не разбудишь. А у нас есть новости, которые нужно отпраздновать.

Я одним движением приспустил её трусики до колен. Камилла тяжело задышала, её руки вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Без долгих прелюдий, ведомый первобытным инстинктом триумфатора, я резко вошел в неё сзади.

— Ой! — она вскрикнула, но тут же поймала ритм.

Девушка начала сама насаживаться на меня, двигаясь навстречу каждым толчком. Сковорода с беконом была сдвинута прочь, воздух на кухне пропитался запахом секса. Камилла стонала всё громче, не заботясь о том, услышат ли нас. Её тело было горячим, податливым.

Я развернул её к себе лицом, стащил до конца трусики, снял фартук. Потом подхватил её под бедра и усадил на столешницу, среди тарелок и банок с кофе. Её ноги обвились вокруг моей талии, притягивая еще ближе.

Я зарылся лицом в её грудь, лаская соски губами и языком, в то время как мои руки сжимали её ягодицы. Камилла запрокинула голову, её пальцы запутались в моих волосах. Она дышала так часто, будто бежала марафон.

— Да… Кит… Еще… — срывалось с её губ — Глубже! Еще глубже.

Внутри неё всё пульсировало. Ритм становился неистовым. Я чувствовал, как её мышцы начинают сокращаться в судороге оргазма. Камилла вскрикнула, прижимаясь ко мне всем телом, её трясло так сильно, что зазвенела посуда. Я не выдержал следом, кончая мощно, горячо. В последний момент я отстранился, и семя выплеснулось ей на живот, стекая по бархатистой коже.

Мы оба замерли, пытаясь отдышаться. Камилла обмякла в моих руках, её голова покоилась на моем плече.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, целуя меня в щеку. — Просто больной на голову. Но мне так это все нравится…

— И даже к девочкам не ревнуешь?

— Есть немного. Но тебя так много, что хватает на всех!

— Конфликтов нет?

— С Шерил пару раз поругались, но уже все ровно, притерлись. Сью душечка, очень хорошая девочка. Обещай, что найдешь ей хорошего мужа.

Я с удивлением посмотрел на Камиллу. А она не глупа!

— Да я и тебе найду

— Мне не надо, я уже была замужем. Год. Не понравилось. Мужа обслужи, обстирай…

— Ладно, найду тебе миллионера с прислугой.

— А вот это дело!

Я посмотрел на часы над столешницей. Пора было собираться — судья Ди Маджо ждать не будет.

Везет тому, кто сам везет. Истина старая, но по-прежнему верная. Когда судья Ди Маджо объявил, что журнал не прошел тест Хиклина — зал дружно выдохнул. Мы обнялись с Аароном, дождались, когда прозвучит стук молотка по подставке и пошли на выход. Там нас уже ждали журналисты:

— Мистер Миллер, значит ли все это, что теперь в Штатах можно легально продавать порнографию?

— Какую голую звезду теперь вы поместите на обложку 2-го номера⁈

На крыльце суда на нас обрушился град вопросов от репортеров. Они напирали, слепили вспышками фотоаппаратов.

— Господа! — я поднял руку, призывая к тишине — Американское правосудие показало свою силу и справедливость…

Примерно в таком духе я распинался минут пять, а потом, не отвечая на вопросы, мы уехали в офис. Рядом с которым все еще стояла толпа. Но теперь она была разделена на две части полицейскими. Слева все те же самые, знакомые фанатики, чьи лица уже примелькались. Справа — группа молодых парней и девчонок. И там я к удивлению обнаружил… Кристи! Блондинка была одета в легкий приталенный плащ, белый берет, держала плакат в руке — «Нет цензуре»!

Я подошел ближе, расцеловал ее в обе щеки. Она мигом покраснела.

— Вот Кит, познакомься! Это наш студенческий комитет прямого политического действия. Мы входим в демократическую партию, отделение в Лос-Анджелесе.

Девушка начала перечислять имена парней, подруг, которые ответили дружным свистом на крики фанатиков «Прочь из города», «Долой порнографа!».

— А это Кристофер Миллер! — представила меня студенческому комитету Кристи — Вы его вчера видели по ТВ

— Круто выступил!

— Молодец, так их!

Молодежь меня одобрила, тут же посыпался град вопросов о журнале, планах на 2-й номер, о «зайках». Я кивнул Гвидо, чтобы он вынес десяток номеров. Раздал их лично. Меня даже попросили расписаться на нескольких экземплярах. Расту!

Я отвел Кристи в сторону, спросил:

— Ты и правда в демократической партии состоишь? По тебе не скажешь!

— Тупая блондинка? — засмеялась девушка

— Да нет, совсем не тупая. Везде ищешь свою выгоду. И явно найдешь.

— Это правда — согласилась Кристи — Я не из LA. Как ваши Шерил и Сью хвосты коровам на ранчо не крутила, но тоже из бедной семьи рабочих. Мне пробиваться надо. С тобой рядом — девушка прямо посмотрела мне в глаза — Можно очень круто подняться. А главное, быстро! Вон ты на какой тачке раскатываешь уже…

— Хочешь к нам?

— Хочу! — с вызовом ответила блондинка

— В «зайки» пойдешь?

— Платить будешь?

— Да и хорошо. Но контракт жесткий.

— Я уже с тобой трахалась — засмеялась Кристи — И мне даже понравилось. По-жесткому тоже.

— Ты неправильно все поняла. Трахаться со мной это бонус. Но есть и разные денежные штрафы. Если растолстеешь, за ссоры с девчонками… Если будешь трахаться на стороне, залетишь — выставлю вон. Понятно?

Дождавшись кивка, продолжил:

— Плюс нужно будет сфотографироваться голой для журнала.

Кристи задумалась, потом тряхнула головой.

— Я согласна! Даже если выдавят из универа, возьму академ. Потом, как заработаю, доучусь.

Я потер руки. Отлично, 4 зайки у меня есть, два следующих номера я центральные развороты и обложки закрываю красивыми девушками. А там глядишь, еще кто-нибудь появится.

— Молодец. Приходи завтра, оформим тебя. А сейчас колись. Откуда эта массовка у офиса?

— Я спала когда-то вон с тем кудрявым.

— Лоуренсом? Так кажется?

Я пригляделся к высокому, кудрявому парню, что Кристи представила первым.

— Ага, у него родители из Британии. Он сам возглавляет студенческий комитет от демократов, очень политически подкованный. Я как услышала в новостях, что возле офиса Ловеласа митинг консерваторов, сразу подумала, что можно здорово комитетом пропиариться. Ну и тебе помочь. Подкинула идею Лоуренсу. Ну и дальше он все уже сам сделал.

— Правильно все сделала. Ладно, жду завтра с утра.

— Трусики надевать или не надо? — Кристи облизала алым языком губки.

— Надо подтянуть в нашу тусовку Рейчел — я проигнорировал провокацию — Мне нужно две блондинки.

— У тебя уже есть близняшки.

— Если ты будешь постоянно со мной спорить…

— Все, все, я поняла. Подумаю, как.

* * *

В центральном холле было «жарко». Звонило сразу два телефонных аппарата, по третьему Долли разговаривала, одновременно что-то записывая. Сидело с полдюжины посетителей. Я узнал курьера из типографии, юриста от вашингтонской компании, что защищало наши тиражи. Кивнул им, прошел к стойке.

— Доброе утро, Кит! — сказала Долли, зажимая одну трубку плечом и что-то быстро строча в блокнот другой рукой. — Подожди секунду!.. Да, слушаю, «Ловелас»! Нет, мистер Миллер сейчас недоступен… Да, перезвоним… Нет, журнала на складе нет, звоните в клубы «Мокамбо», там еще остались партии…

Я прислонился к стойке, наблюдая это зрелище. Долли работала как телефонная станция целого города — одна. Надо ей нанимать помощников. Увы, займ, что пришел от Хью Брэдли — уже были расписаны. Дорасплатиться за допечатку 1-го номера, авансировать 2-й.

Наконец секретарша с видимым облегчением положила трубку, улыбнулась мне — Уф! С самого утра не продохнуть. Все хотят журнал, Кит. Все. Я уже и счет потеряла, сколько звонков.

— Куда отправляешь?

— Всех по клубам «Мокамбо» — там еще остались экземпляры. Последние, правда, но что-то есть.

— Правильно делаешь, — кивнул я. — Продолжай в том же духе. Обещай, что допечатанные номера выйдут на следующей неделе.

Долли взяла карандаш, стукнула им по блокноту — у неё была такая привычка, когда она собиралась сообщить что-то важное.

— Кит, ещё звонили с телеканала NBC.

— И что им нужно?

— Хотят пригласить тебя на вечернюю программу. «The Today Show» с Дейвом Гарроуэем. Тебя… и Монро. Два гостя.

Я молчал секунду, переваривая это.

NBC. «The Today Show». Дейв Гарроуэй — это не местный Боб с его «Часом Пик» на KTLA. Это не городской скандал. Это национальный уровень. Это вся страна смотрит.

— Ого, — только и сказал я.

— Вот именно, — Долли смотрела на меня с той особой интонацией, которая у неё означала: «Я понимаю, что это серьезно, и жду, что ты скажешь что-нибудь умное». Вот только вырез декольте секретарши сильно отвлекает. Так, надо собраться.

— Позвони им. Дай согласие и обсуди дату, — сказал я. — Только сначала уточни, прямой ли эфир или запись. И кто будет вести — сам Гарроуэй или кто-то из его команды. Это важно.

— Поняла. — Она уже открывала блокнот. — Ещё — много звонков насчёт новой доски для серфа. Раз сорок уже спрашивали, где достать такую доску, как на фотографии. Я не очень понимаю, что отвечать.

Я почесал затылок, взял бумажку, написал адрес Сола. Потом набросал текст телеграммы — жду в LA, можно сделать хороший бизнес на новых досках. Деньги на билет — высылаю переводом. Добавил адрес Ловеласа.

— Вот, — я протянул ей листок. — Пошлёшь это срочно во Фриско. Телеграммой. И вместе с ней — денежный перевод вот этому человеку. Вот тебе сто долларов, чек отдашь Китти.

— Поняла, — Долли убрала всё в ящик, не глядя. Деловая женщина.

Телефоны снова зазвонили хором. Она, как по команде, потянулась ко всем трём. Я оставил её воевать с аппаратами и двинулся дальше — делать обход.

* * *

Рекламный отдел располагался в дальнем крыле, за стеклянной перегородкой. Там у нас работали три девочки — Мэри, Луиза и Пегги, — и все три были из тех, кого принято называть «профессиональными оптимистками»: верили, что реклама в журнале может продать что угодно, включая лёд эскимосам и снег пингвинам.

— Вот мистер, Миллер, познакомьтесь — Мэри представила мне грузного седого мужчину с обветренным лицом, что сидел у нее за столом — Наш первый рекламодатель.

Одет тот был добротно, но без претензий — хороший твидовый пиджак, начищенные, но явно «рабочие» ботинки. Плюс шляпа, которую он снял и держал на коленях.

При виде меня он поднялся, пожал руку.

— Мистер Миллер? Хоакин Фостер. Ферма в долине Сан-Хоакин. Выращиваю зерно, овощи. Специализируюсь на моркови.

— Морковь, — повторил я, пожимая его руку. Рукопожатие было такое, что пальцы пришлось потом незаметно поразминать. — Присаживайтесь, Хоакин. Что привело вас к нам?

Он сел обратно, снова водрузив шляпу на колени, и немного откашлялся — как человек, который знает, что сейчас скажет что-то, чего обычно не говорят в приличных конторах, но всё равно скажет, потому что цель важнее.

— Значит, так, мистер Миллер. Я прочитал ваш журнал. Хороший журнал, передовой. — Он сделал паузу, очевидно ожидая, реакции — Красивые, хм… картинки.

— Спасибо, — сказал я серьёзно.

— Значит, у вас символ — зайцы, верно? Кролики всякие?

— Верно.

— А кролики, как вам известно, — продолжил он с видом человека, который только что открыл тайну мироздания, — любят морковку.

— Это общеизвестный факт, — согласился я.

— Вот! — Хоакин хлопнул ладонью по шляпе. — Я и думаю: сделайте мне фотосессию. Ваша зайка — красивая девушка, значит — с морковкой. Ест ее, держит в двух руках, улыбается, еще что-нибудь. И телефоны моей фермы. Оптовые поставки моркови, дешевые цены! Я хорошо заплачу!

Ширли за его спиной беззвучно улыбалась в папку. Луиза изучала потолок. Мэри кивала каждому слову фермера.

— Сколько? — спросил я.

Хоакин набрал воздуха, выдержал паузу, какую выдерживают люди, когда собираются произнести сумму, от которой сами немного столбенеют.

— Тысячу долларов! — объявил он с видом Рокфеллера, открывающего новый банк.

Я кивнул спокойно.

— Это реально. Костюмы у нас есть, реквизит несложный. Можем организовать.

— Вот! — он снова хлопнул по шляпе. — Сразу понял, вы люди серьёзные. Я и приехал.

— Девочки оформят договор. Но сначала — выберите модель. Мэри, позвони Берни, пусть захватит портфолио.

Наш фотограф примчался тут же. Минуты не прошло.

Фермер открыл папку со снимками, начал, причмокивая, рассматривать девушек. Он явно был человеком, привыкшим оценивать качество продукта внимательно и без суеты.

— Вот эта, — наконец произнёс он, ткнув пальцем в фотографию. — Она мне нравится. Лицо хорошее. И волосы — как у моей дочки в молодости.

Я посмотрел. Пегги — крашеная блондинка, какая-то знакомая фотографа. Грудь четверка, большая. Но сама невысокая и с веснушками. Хороший выбор, надо сказать.

— Отлично. Договаривайтесь, — я кивнул девочкам. — Оформите всё как положено.

Если бы нам еще пяток таких тысячи долларовых рекламодателей в журнал, наш дефицит сильно бы подскоратился. Морковь… мнда. Я то думал, что мы будем двигать дорогие часы, машины, яхты… Но всему свое время. Пойдет пока и морковь.

— Да, мистер Миллер!

Хоакин снова встал, протянул мне руку.

— Спасибо. Слышал про вас всякое. Но вы нормальный человек.

— Нормальней многих, — согласился я и пошёл дальше.

* * *

Редакционная планёрка у Фреда была в самом разгаре. Я услышал её ещё из коридора — по гулу спорящих голосов, смеху и характерному звуку кофейных чашек, которые ставят на стол с излишней горячностью.

Я заглянул в ньюс-рум, увидел, как Синклер, стоял во главе стола и что-то объяснял, чертя в воздухе невидимые схемы. Вокруг него сидели журналисты: пять человек, четверо мужчин и всего одна женщина — Дженет. Высокая, плоскенькая и как говорится «с лица воду не пить». Единственный плюс — огромные, голубые глаза и густые ресницы. Говорила она писклявым голосом, постоянно краснела. Была она в редакции, что называется «на посылках». Принеси, подай, типа стажера. Вот и сейчас она сидела и стенографировать встречу.

Я зашел в комнату, сел справа от Фреда.

— Что обсуждаем?

— Тема второго номера, — сказал он сразу. — Вот сидим, ломаем голову.

— И что уже придумали?

— «Первые», — Синклер закурил сигарету. — Первая красавица страны…

— Первые деньги, — начали накидывать журналисты

— Первая машина…

Я слушал, как голоса перебивают друг друга, как тема обрастает вариантами — хорошими, скучными, неожиданными. «Первые» — это была хорошая идея. Сильная. Было в этом что-то настоящее.

Но чего-то не хватало. Чего-то живого. Человеческого. Того, что заставляет читателя оторваться от кресла и сказать вслух: «О, и у меня было что-то похожее!»

— «Первые» — хорошая тема, — согласился я. — Но нам нужны личные истории. Истории людей — мужчин и женщин — про первый раз.

Пауза.

Такая пауза, которая бывает, когда в комнате все всё поняли, но никто не хочет быть первым, кто это скажет вслух.

— Первый… секс? — Синклер формулировал осторожно, как сапёр.

— Именно. Красивые истории. Без пошлости, без грязи — живые, человеческие. У каждого оно было. И у каждого — по-своему. Это и есть то, чего не хватает нынешним журналам — настоящей жизни.

— А смешные можно? — подала голос Дженет из своего угла, не отрываясь от блокнота.

Все на нее с удивлением посмотрели.

— Ну давай, — согласился я. — Слушаем.

Дженет отложила карандаш. Поправила волосы.

— Это у меня случилось в шестнадцать лет. Родители отправили на всё лето в скаутский лагерь. Лагерь хороший, всё замечательно, только танцулек не было. Совсем. А мне хотелось. Ну и решила я как-то выбраться на местный взрослый дансинг в соседний город…

В комнате стало тихо — той особой тишиной, которая бывает, когда люди слушают по-настоящему. Такой откровенности никто не ожидал от этой тихони.

— Удалось пробраться. Я высокая — метр семьдесят — и выглядела постарше, чем была. Накрасилась еще. Меня сразу пригласили на медленный танец. Парень, взрослый, красивый. Я в восторге: первый раз на взрослом дансинге, и сразу внимание! Потом пошли на лавочку. Он меня обнял, поцеловал… Я думаю: вот класс! А он шепчет: пойдём в машину. У него «Бьюик» старенький на горке стоял.

Синклер аж забыл про сигарету. Все смотрели на Дженет.

— Сели на заднее сиденье. Он начал лапать, полез под юбку…

Журналисты переглянулись. Кто-то немного покраснел. Кто-то наоборот — прикрыл лицо папкой. Дженет лишь поправила волосы и посмотрела на всех с лёгким лукавством — как кошка, которая знает, что за ней наблюдают, и которой это совершенно всё равно.

— Ну, я ему дала. А в самый ответственный момент — «Бьюик» снялся с ручника от наших… плясок. Тихонько так покатился под горку. А там внизу пекарня. Ну мы со всей дури и влетели прямо в витрину!

Смех начался сначала у Фреда — он просто не смог сдержаться, — потом перекинулся на остальных, как пожар в сухую погоду.

— Слава богу, людей не было — вечер уже, пекарня закрыта, — продолжала Дженет спокойно, перекрывая смех. — Вылезаем голые. Голова кружится. Всё в муке. Вот так лишилась девственности.

Хохотали все. Я тоже — впервые за много дней по-настоящему, от живота.

— Годится, — сказал я, когда немного успокоились. — Фред, запиши. Пустим в юмористическую рубрику. Дженет, ты молодец.

— А что потом было? — не выдержал Синклер. — Ну, после пекарни?

Дженет вздохнула — с той интонацией, с которой вздыхают люди, вспоминая несправедливость мироздания.

— Отмылась кое-как, оделась. Пришла обратно в лагерь — а там меня уже вожатый поджидает. Суровый такой дядька, весь в добродетелях. Ну что, говорит, нагулялась? И едва ли не развратной женщиной меня называет. Назавтра — весь лагерь построили. Меня при всех отчитали за самовольную отлучку и выгнали.

— Из лагеря? — уточнил Синклер

— Из лагеря, — подтвердила Дженет. — Я потом несколько дней плакала. Удовольствия, считай, не получила, и ещё из лагеря с позором выгнали. Обидно вдвойне.

Так что этот первый раз я запомнила навсегда.

Да, это было то, что нужно. Истории. Живые, настоящие, немного смешные и немного горькие — такие, какими они и бывают в жизни, когда никто не смотрит и не оценивает.

Я отступил на шаг и придирчиво оглядел свою работу. Большая карта Соединённых Штатов, купленная утром в картографическом магазине на Сансет-бульваре Ларри, теперь занимала почти всю стену напротив моего стола. Сорок восемь штатов — без Аляски, и Гавайев. Мэн, Вермонт, Нью-Гэмпшир на востоке, Вайоминг и обе Дакоты посередине, Калифорния, где я сейчас и находился. Красивая карта, в три краски, с мелким шрифтом названий и тонкими ниточками рек. Прикрепив карту, я взял первый отчет по продажам журнала и начал втыкать разноцветные булавки.

Начнём с хороших новостей — зелёные булавки в те штаты, где «Ловелас» разошёлся без сучка, без задоринки. Красные — туда, где полиция арестовала тираж или где журнал уже убрали из газетных ларьков со скандалом. Жёлтые — где продают, но из-под прилавка, шёпотом, как бутлегерский виски во времена Сухого закона.

Библейский пояс, южные штаты, методистские и баптистские твердыни — там голая Мэрилин вызвала, мягко говоря, нервные реакции у местных шерифов. А вот Нью-Йорк, Калифорния, Иллинойс, Массачусетс — эти проглотили журнал и ещё облизнулись.

Начал расставлять булавки.

Теннесси — красная. Тираж арестован в Мемфисе и Нэшвилле, окружной прокурор грозится судом, даже выписал повестку на мое имя. Миссисипи — ярко-красная, там газеты писать о нас не стали, просто изъяли и собирались сразу сжечь. Но «Салливан и партнеры» отбили первый натиск. Теперь идет тяни-толкай. Алабама — такая же. Джорджия — красная. Кентукки — оранжевая, половина штата за, половина против, продаётся тайком. Арканзас — красная. Оклахома — красная, ещё и ковбойская шляпа в нагрузку, сенатор штата лично поехал по округам гасить «моральную заразу». Мне аж смешно стало — в отчете было написано: «этот придурок поднял нам продажи в два раза. Люди специально искали журнал после его выступлений».

Спасибо, сенатор, не пропадай. Я тебе потом даже сделаю пожертвования в предвыборный фонд.

Техас — оранжевый. Там всё зависело от города: в Хьюстоне и Остине продавалось бодро, в Далласе арестовали одну партию, в Амарилло и Эль-Пасо вообще ни одной жалобы. Луизиана — интересно: Новый Орлеан — все арестовано. Вот тебе и город Марди Гра. Флорида — зелёная, как пальмы на Майами-Бич.

Север и побережье пошли гладко. Нью-Йорк, Нью-Джерси, Коннектикут, Массачусетс, Пенсильвания — все зелёные. Чикаго встретил нас овациями — изумрудная булавка прямо в Иллинойс. Огайо неожиданно дал красную — видимо, какой-то местный моралист в Цинциннати сработал. Мичиган зелёный. Висконсин, Миннесота — обе зелёные.

Западное побережье, как и ожидалось, — моя территория. Калифорния, Орегон, Вашингтон — зелёные как сосновая хвоя. Невада — очень зелёная, в Вегасе журнал раскупили за сутки.

Я отошёл от карты, полюбовался. Красиво получается. Если сощуриться — напоминает карту какой-то войны. Собственно, это и есть война за то, чтобы американский мужчина мог в собственной гостиной, в собственном кресле, с виски в одной руке и сигарой в другой, посмотреть на красивую голую женщину без того, чтобы жена тут же читала ему лекцию о нравственности, а соседка стучала в полицию.

Поднял трубку. Длинный, витой шнур я специально заказывал у телефонной компании — такой, чтобы хватало ходить по всему кабинету. Никогда не мог разговаривать, сидя на одном месте.Эх, сколько еще ждать сотовых…

Набрал Брэдли. Через минуту в трубке загудел знакомый, чуть хриплый баритон.

— Кит! Бог ты мой! Я полчаса назад хотел тебе звонить сам!

— Телепатия, — я улыбнулся телефону. — Расставляю на карте флажки по твоим данных. Получается живописно.

— К чёрту флажки, послушай меня. Я только что с утреннего совещания с региональными оптовиками. Ты знаешь, что мне Розенблатт из Детройта сказал? Он сказал, что первый раз за двадцать лет работы в этой индустрии у него магазины сами звонят и умоляют прислать ещё. Сами звонят, Кит! Понимаешь? Обычно это я их упрашиваю взять хоть какой-нибудь «Лайф» на реализацию, а тут они!

— Хью, ты дыши ровнее. Мне твоё сердце ещё понадобится.

— Я тебе скажу, что мне понадобится. Мне понадобится весь твой второй тираж. Чем скорее, тем лучше. Весь, понимаешь? Сколько ни напечатаешь — я все заберу. Отгружай сколько можешь, я продам. У меня уже предзаказов на шестьдесят тысяч, и это только с восточного побережья.

Я сел на край стола, слушал, щурился на карту.

— Хью, я уже запустил допечатку. Сто пятьдесят тысяч сверху первоначального тиража. Через пять дней у тебя на складе.

— Мало, — твёрдо сказал он.

— Мало?

— Мало, мой дорогой. Я тебя умоляю как человек, у которого четверо детей и одна тёща, — печатай больше. И ещё. Ты обязательно — слышишь меня? — обязательно должен пойти на NBC.

— Уже знаешь?

— Знаю. И если выступишь у Дейва Гарроуэя как в Часе Пик — мы еще сотку тиража сделаем.

Я засмеялся. Бабки правят миром.

— Ладно, постараюсь. В воскресенье, через неделю, — празднуем день рождения «Ловеласа». Я собираю ключевых людей здесь, в Лос-Анджелесе, на крыше нашего офиса. Прилетай.

— Кит, ты понимаешь, что у меня жена, четверо детей и церковь в воскресенье?

— Один день. Жена с детьми как-нибудь переживут.

Он вздохнул.

— Хорошо. Один день. Но только если ты мне пообещаешь, что Мэрилин там будет.

— Позвал. Надеюсь будет. Но если не придет, у меня тут и близняшки, рыжули, и блондинки. Есть даже цветная латиночка. Пальчики оближешь.

— У меня жена, — обиделся он. — Перестань портить семейного человека.

Я повесил трубку, всё ещё улыбаясь. Снова подошёл к карте, воткнул в Нью-Йорк толстую, самую большую зелёную булавку. Столица моей маленькой империи на восточном побережье.

В дверь тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет скользнула Китти.

Я всегда немного терял дыхание, когда она входила. Сегодня на ней было кремовое шерстяное платье, подчёркнутое в талии узким коричневым ремнём с медной пряжкой — приталенный лиф, юбка-карандаш, которая обтягивала бёдра ровно настолько, чтобы не быть вульгарной, но вполне настолько, чтобы заставить мужчину отвести глаза, а потом, как бы невзначай, вернуть их обратно. Волосы — каштановые, с медовым отливом — она уложила волнами на манер Риты Хейворт, но без её киношной агрессии; у Китти это выглядело мягче, домашнее. На шее — тоненькая золотая цепочка с маленьким крестиком. Нейлоновые чулки со стрелкой сзади. Бежевые лодочки на невысоком каблуке — ровно такие, чтобы походка оставалась деловой, но женственной. Губы — в ярко красной помаде. Овуляция что ли?

В руках у неё была тонкая кожаная папка и стопка счетов.

— Кит, — она закрыла за собой дверь, прошла к моему столу и села в кресло напротив, аккуратно положив ногу на ногу. — Нам нужно поговорить.

— Нам всегда нужно поговорить, — я бросил взгляд на её колени. — Это прекрасно.

— Без шуток. — Она открыла папку, но смотрела на меня. — Те деньги, которые прислал Хью авансом… они нас спасли. Правда спасли. Я закрыла долги перед типографией, выплатила жалованье всему штату, перевела арендную плату за офис и 4-й этаж. Мы держимся и дотянем до января и до выручки с первого номера. Точно дотянем.

— Это хорошая новость. — Я сел напротив, на край стола.

— А теперь плохая. — Она перевернула страницу, провела пальчиком по колонке цифр. — Расходы продолжают лететь вверх, Кит. С каждым днём. Сверхурочные охране, четвёртый этаж — еда, выпивка, клининг, прачечная. Я, конечно, понимаю — «зайки» нужны. Они лицо журнала. Но ты уже взял трех…

— Четырех

— Что прости⁈

— Завтра выйдет блондинка. Зовут Кристи. Оформи ее по нашему типовому договору.

— Еще одна⁉

— Да, пока последняя, обещаю.

— Ты с ума сошел! Так нельзя. Эти то трое — Китти кивнул наверх — Требуют свежих цветов, маникюр, укладку… Да мы на одних платьях им разоримся! Я прошу — притормози. Хотя бы на месяц.

Я молчал. Смотрел на неё, смотрел мимо неё, смотрел на карту. Зелёные булавки, красные булавки. Империя растет, империя ширится.

— Китти, — сказал я наконец. — Журнал, который экономит на мелочах, становится журналом мелочей. Я не могу позволить себе выглядеть мелочным. Никто не должен видеть, что у нас проблемы. Никто. Ни девочки, ни фотографы, ни журналисты. Потому что если они увидят, что «Ловелас» экономит на цветах, — завтра об этом напишет «Таймс». Херст найдет любой повод вцепиться в нас. И вот еще что. В редакции утечка, кто-то сливает информацию конкурентам.

— Что же делать? — испугалась Китти

— Адлер разберется. Это ее вопрос. Кстати, ей тоже нужно будет открыть финансирование по одному деликатному вопросу.

— Ладно… Тогда нам нужны ещё деньги. Где ты их возьмёшь, Кит? До января — ещё три недели, потом Брэдли не сразу пришлет выручку, надо будет ждать отсрочки.

Я прошёлся по кабинету. Мимо карты, мимо окна. Пять-шесть недель. Кредит в банке — и думать нечего. Они сейчас увидят мой баланс, увидят первый номер, увидят заголовки в «Канзас-Сити Стар» про арест тиража — и тут же заломят такие проценты, что я стану их вечным крепостным. А потом начнут совать нос в редакционную политику, предлагать «более консервативную стратегию», рекомендовать «надёжных людей в совет директоров». Нет уж. Один раз поступишь в кабалу к Чейз Манхэттену — на всю жизнь станешь их мальчиком. Эти зубры — пусти их к рулю — вернут себе все, что я у них украл чеками. Да еще с процентами.

Нужен другой ход. Нестандартный.

И тут я вспомнил о Дике.

— Китти, подожди ка минутку, — я снял трубку, крутанул диск.

Пока соединяли, я подошёл к двери, тихо щёлкнул замком. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из штата вломился посреди разговора. Дика к телефону звали долго, и я успел вернуться за стол, пройтись шнуром мимо карты. Длинный, витой провод тянулся за мной, как послушная змея.

— Кит? — в трубке наконец раздался голос Дика, чуть прокуренный, чуть усталый. — Я как раз собирался тебе звонить.

Снова телепатия.

— Это телепатия, старина.

Снова!

— Расшифровали. Помучились, но расшифровали.

У меня дрогнуло что-то под ложечкой. Я перестал ходить, остановился посреди кабинета.

— Слушай внимательно, — продолжал Дик. — Твоя бумажка — это не простой шифр. Это книжный, да ещё и с полиалфавитной надстройкой. Первые две цифры в каждой пятизначной группе — номер страницы. Третья — строка. Четвёртая — слово. Пятая — буква в слове. Но это только первый слой. Потом они все пропущены через модулярное смещение — каждая буква сдвинута на значение, которое меняется по определённому паттерну. В общем, без компьютера было бы невозможно все это взломать. Мне пришлось написать программу на «Юниваке» в университете — гонял её всю ночь. Доктору наук я сказал, что это для курсовой по криптографии для одной студентки.

— Ты гений, Дик. Осторожнее со студентками, у тебя молодая жена!

Я подмигнул Китти, которая внимательно слушала наш разговор.

— Ну так вот. Ключевая книга — «Граф Монте-Кристо», карманное издание «Даблдэй» сорок восьмого года. Расшифровка выдала адрес. Новый Орлеан, Эспланейд-авеню, четыреста один. Это, наверное, номер дома. И дальше инструкция, дословно: 'На мансарде, у восточной стены, третья доска от окна, считая от подоконника. Поднять доску. Под ней железная коробка, обмотанная промасленной тряпкой. Содержимое отдашь нашему человеку в Вегасе.

Я медленно опустился обратно в кресло. Китти сидела напротив, смотрела на меня с тем сосредоточенным, чуть вопросительным выражением, которое у неё появлялось, когда она чувствовала, что происходит что-то важное, но не имела права спрашивать.

— Дик, — сказал я в трубку, — ты даже не представляешь, что ты для меня сделал.

— Представляю. Кит, я ведь дурак не абсолютный. Я написал программу для этого шифра три бессонных ночи подряд. Что там в этой коробке, а?

— Сам не знаю. Расскажу. Позже.

— Кит.

— Позже, Дик. Честное слово. Приезжай в следующее воскресенье. У нас как раз день рождения журнала… Отметим и все расскажу.

— Ну не знаю… Надо посоветоваться с женой. Она у меня знаешь какая?

Ага, сильно деловая.

Я держал трубку левой рукой, правой медленно выписывал на клочке бумаги адрес. Эспланейд, четыреста один. Я ощущал в груди тот самый тихий, ровный гул, который появляется, когда ты чувствуешь — вот он, ход. Вот он, тот самый ход, который спасёт партию.

Дик тем временем завёлся. Ему явно хотелось поделиться со мной, какой он умный.

— Кит, ты слушаешь? Я тебе сейчас в двух словах опишу, что пришлось внести в программу. Мы взяли шифровку, разбили её на пятизначные блоки, потом через функцию, которую я назвал «Скиталец», пропустили каждый блок трижды, сдвигая ключ по фибоначчиевой последовательности…

Мне нужно было проявить уважение человеку, который пропускал ночи с молодой женой ради дела.

— Слушаю, слушаю, Дик. Очень интересно.

Я встал. С трубкой, прижатой к уху, с длинным, шнуром за спиной, я медленно прошёлся вдоль стола. Обошёл кресло. Подошёл к Китти сзади, провёл шнуром над её плечом — так, чтобы чёрный, чуть шершавый провод скользнул по её ключице, по тонкой цепочке с крестиком.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня через плечо — чуть сощурив глаза, недоумённо. Я продолжал кивать в трубку, поддакивая Дику:

— Угу. Понял. Фибоначчи. Очень умно.

Провод двинулся ниже — обогнул её шею, коснулся выреза платья, скользнул по груди. Кремовая шерсть тут же натянулась. Китти покраснела, дёрнула плечом, шёпотом выдохнула: «Кит». Но не отодвинулась.

— А потом, — продолжал Дик в трубке, — мы должны были скормить машине частотный анализ английских букв, чтобы она могла отбросить неверные варианты…

— Ага. Частотный.

Я обошёл кресло, встал прямо перед Китти. Она подняла на меня глаза — большие, медово-карие, с этим её чуть испуганным, чуть смеющимся, чуть возмущённым выражением, от которого у меня всё внутри сжималось. Я медленно придвинулся ближе. Её лицо оказалось ровно напротив моего паха. И моё хозяйство уже выразительно оттопыривалось под шерстяной тканью брюк.

Китти покрутила пальцем у виска. Почти беззвучно прошептала: «Ты с ума сошёл!»

Я улыбнулся. Придвинулся ещё ближе, так, что ткань брюк почти коснулась её губ.

— … и вот тогда, — вещал Дик в трубке, — мы смогли выйти на устойчивый результат. Понимаешь, Кит?

— Понимаю, старина. Ты гений. Ещё раз — гений. Диктую по буквам.

Китти смотрела на меня снизу вверх. Секунду. Две. Три. Я видел, как у неё дёрнулся кадычек, как она облизнула верхнюю губу. Потом она подняла руку, медленно, очень медленно, расстегнула ширинку моих брюк. Пальцы скользнули внутрь, вытащили член — напряженный, горячий.

— Кит? — забеспокоился Дик в трубке. — Ты там дышишь как-то странно.

— Все нормально, продолжай — выдавил я, глядя сверху вниз на то, как Китти медленно, нерешительно — сначала одними губами, потом языком — принимает меня в рот.

Я положил ладонь на её затылок, в эти мягкие, тёплые волны с медовым отливом. Не толкал, не давил — только направлял. Она поняла. Приняла глубже, и я почувствовал, как у меня где-то в самой глубине, у самого основания позвоночника, загорелась та знакомая, тугая искра.

— Кит, — Дик явно что-то подозревал, — с тобой точно всё в порядке?

— Абсолютно. — Я с усилием держал голос ровным. — Потом дело, говоришь, дошло до перфокарт?

Он продолжил. Что-то про рекурсию, что-то про таблицы поиска, что-то про операторный цикл, который ему пришлось написать вручную, потому что стандартные библиотеки такого не предусматривали. Я слышал его голос, но слова понимал слабо. Я видел только её — каштановые волны, сосредоточенный изгиб бровей, закрытые глаза, движение — плавное, уверенное, словно она делала это не первый раз, но и не сто первый, — движение женщины, которая в этот момент решила, что будет делать именно так, и делает именно так.

Искра у основания позвоночника превратилась в огонь. Огонь поднялся по спине, затопил затылок, и я едва успел зажать трубку, хрипло выдохнуть:

— Китти…

Она подняла на меня глаза — ровно за секунду до. Отстранилась ровно настолько, насколько нужно. Я кончил — сильно, резко, почти зло — ей на губы, и немного на подбородок, и несколько капель упали бы на кремовое платье, если бы она инстинктивно не подставила сложенные ковшиком ладошки, спасая дорогую шерсть.

Всё. Тишина. Только голос Дика в трубке, что-то про алгоритмы.

Я, не глядя, полез в карман пиджака, вытащил свежий белый платок, протянул ей. Она молча взяла, вытерла сначала ладони, потом — осторожно, почти стыдливо — губы и подбородок.

— Дик, — сказал я в трубку, — ты король. Я тебе перезвоню вечером. Передавай жене привет.

— Ты мне точно всё расскажешь?

— Клянусь Монте-Кристо и Дюма!

Положил трубку. Шнур послушно змеёй уполз обратно к аппарату.

Китти сидела в кресле, держа в руках мой платок, и смотрела на меня — теперь уже снизу вверх, — и в её глазах было что-то среднее между возмущением, смехом и тем самым особенным, женским торжеством, которое всегда появляется, когда они понимают, что только что получили над тобой власть.

— Каждый раз, — медленно произнесла она, — каждый раз, когда я думаю, что уже знаю все твои фокусы, Кит, — ты не перестаёшь меня удивлять.

— Это, — ответил я, застёгивая ширинку и стараясь, чтобы голос звучал как можно более деловито, — потому что ты раньше жила скучной жизнью.

Она сама засмеялась, закрыла лицо ладонями с платком. Я подошёл, наклонился, поцеловал её в макушку — в эти медовые волны, которые пахли её духами и немного мной.

— Китти, — сказал я тихо, уже совсем другим голосом. — Мне нужно будет на пару дней слетать в Новый Орлеан.

Она оторвала ладони от лица. Посмотрела.

— Зачем?

— За деньгами, Китти. Нам нужно выиграть месяц. До тех пор, пока не придёт выручка с первого номера и пока не напечатают второй. Я придумал, как их достать.

— Новый Орлеан? — Она прищурилась. — Кит, что за игры?

— Потом расскажу. Обещаю. Когда вернусь.

Она смотрела на меня долго. Потом медленно сложила мой платок, убрала в карман своего платья. Поднялась. Поправила юбку. Прошла к двери.

У двери обернулась.

— Кит, — сказала она. — Возьми с собой Гвидо. Прошу!

Сил сопротивляться у меня не было, я только кивнул. Как только Китти вышла, я вынул из коробки маленькую, не самую заметную белую булавку — и воткнул её точно в дельту Миссисипи, там где располагался Новый Орлеан. Я точно там найду клад!

Гвидо уверенно припарковался перед зданием телеканала NBC на Сансет, повернулся к нам с Полли.

— Приехали, босс, — сообщил итальянец, глуша мотор.

— Вижу, что приехали.

Я увидел в окно массивный козырёк входа с сияющими буквами павлиньего логотипа. Национальное телевидение. Империя, в которую я только что собирался запросто войти в своём черном смокинге на голое тело, с агатовой тростью и апломбом человека, который готов покорить мир.

— Нервничаешь? — спросила Адлер, достав из косметички зеркальце и разглядывая себя в нем с таким королевским видом, что это она идет на прямой эфир, а не я.

Сегодня на ней был строгий серый костюм с узкой юбкой до колен и маленькая шляпка-таблетка, сдвинутая на самую бровь — отрепетированный образ деловой женщины. Получалось хорошо. Облик дополняли умные глаза, хищно сжатые губы.

— Сама то готова? Когда ты рядом, мне прямо сильно легче.

— Кит, мне не привыкать, — она усмехнулась. — Я в тридцатых давала интервью трём разным газетам на одной вечеринке. И ни в одном из них не сказала правды.

— Старая школа.

— Лучшая школа.

Гвидо вышел первым, коротко осмотрелся — эта его привычка меня уже не удивляла, он разглядывал улицу как дозорный на минном поле. Потом пошел к двери Полли, открыл ее. Я уже выбирался наружу, картинно опираясь на трость — жалея, что публики нет от слова совсем. Над LA сгустились тучи, вот-вот должен был пойти дождик.

И вот тут мой маленький голливудский балет прервали.

Они выскочили из-за колонн справа от входа — одновременно, явно по сигналу. Пятеро или шестеро, не сразу разобрал. Молодые крепкие парни в куртках-ветровках, двое с бейсбольными битами, и впереди — высокий, худощавый, с длинным вытянутым лицом, большим носом и чёрными прилизанными волосами. Лицо мне что-то смутно напоминало, но мозг ещё не успел выдать ответ — он уже работал совсем в другом режиме и перешёл в тот самый режим, в который я его загнал ещё в молодости на тренировках по рукопашке, когда инструктор, бывший разведчик с не сходящей со щеки сеткой мелких шрамов, орал: «Думать будешь потом! Сначала — работать!»

— Ты, сукин сын! — заорал высокий, бросаясь на меня первым. — Ты опозорил мою невесту!

Он бежал размашисто, неправильно, выставив кулак перед собой — так бьют в школьных драках и в барах, где главное напугать, а не попасть.

Забыв про трость в руке, я сделал то, чему меня учили. Выдал передний прямой ногой в корпус. Всем подъёмом стопы, прямо в живот. С проносом.

Удар получился почти безупречным.

Высокий сложился пополам на лету, как будто в него на скорости врезался невидимый грузовик. Его отбросило назад метра на два, он неловко попытался выставить руку, чтобы смягчить падение, и приземлился на неё всей своей массой. Рука хрустнула. Некрасивый, очень нехороший звук. Такие звуки обычно слышат в приёмном покое травматологии. Высокий глухо завыл, скрючившись на асфальте.

Его приятели на секунду опешили — они явно не ожидали, что парень в смокинге так быстро сориентируется. Но эта секунда была всё, что требовалось Гвидо.

— Назад! Всем назад! — рявкнул он, выскачив из-за машины. И голос у него стал таким, какого я от него никогда не слышал — низким, густым, с той особой сицилийской интонацией, которая заставляет замереть даже тех, кто не понимает по-итальянски.

В его руке уже чернел револьвер. Не вытаскивал, не доставал — просто материализовался, как в фокусе. Ствол ходил медленно слева направо, охватывая всю группу, и по лицу Гвидо, обычно добродушному и чуть сонному, сейчас было написано что-то такое, от чего у меня самого пробежал холодок, а я вроде бы был на его стороне.

И — неожиданно — одновременно с Гвидо из сумочки Полли появился маленький изящный револьвер с перламутровой рукояткой. Дуло было направлено на ближайшего парня с битой.

— Мальчики, — сказала Адлер тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике Гвидо. — Бросили палки. Быстро.

Парни побросали биты.

Высокий на земле всё ещё скулил, держа сломанную руку на весу. Остальные, пятясь, начали подтягиваться к нему — осторожно, не делая резких движений, не отрывая взглядов от двух стволов.

— Подняли дружка, — скомандовал Гвидо, и они послушно, как на дрессировке, подняли высокого. Тот застонал, выпрямляясь, и я первый раз увидел его лицо вблизи.

Что-то щёлкнуло в памяти. Что-то очень знакомое. Где же я это лицо точно видел…

— Валите отсюда — теперь уже скомандовал я

Парни быстро пошли прочь.

Тут из стеклянных дверей офиса NBC высыпалась охрана — трое здоровенных мужиков в тёмных костюмах, двое с увесистыми дубинками на поясе, третий, главный, без оружия, но с той особой служебной выправкой, которая выдаёт отставного военного или копа. Они бежали к нам, но добежать не успели — Гвидо уже невозмутимо прятал револьвер под пиджак, а Полли — в сумочку, словно просто доставала носовой платок и теперь убирала его обратно.

Я повернулся к охране с самым спокойным выражением лица, на которое был способен. Поправил бабочку и театрально опёрся на трость.

— Что случилось? — подбежал главный, тяжело дыша. — Мистер…?

— Миллер. Кристофер Миллер. Ничего не случилось.

Главный охранник перевёл взгляд с меня на брошенные биты, лежащие прямо у наших ног. У него было лицо человека, которому только что сообщили, что дважды два — пять, и попросили с этим согласиться.

— Точно?

— Точно, — я слегка улыбнулся, как улыбаются неразумным детям. — Молодые люди просто… неудачно пошутили. Один из них поскользнулся.

— И руку сломал? — скептически уточнил охранник.

— И руку, — согласился я. — Декабрь, зима. Бывает.

На улице, разумеется, никакого гололёда не было — стоял тёплый калифорнийский декабрь, пальмы качались на ветру, а ртутный столбик показывал градусов десять по Цельсию.

Главный охранник осмотрел меня, потом взглянул на Полли и Гвидо. И, видимо, решил, что за те сто пятьдесят в неделю, что ему платит NBC, разбираться в странностях гостей канала — не его работа.

— Как скажете, мистер Миллер.

Полли поправила шляпку, одёрнула юбку, и двинулась к дверям так, будто ничего не произошло. Высокие каблуки уверенно стучали по тротуару.

— Пойдёмте. У нас эфир.

Я покачал головой и двинулся за ней.

В холле NBC было прохладно. Много мрамора, много латуни, на стенах — фотографии звёзд в чёрно-белых рамках, под потолком — хрустальные люстры. Мы прошли через турникеты, и оказались в лифтовом холле.

Пока ждали встречающего, Полли присела мне на уши:

— Почему мы не вызвали полицию? — спросила она вполголоса. — У нас есть все основания. Групповое нападение. С битами. Это тянет на уголовное дело.

— Не хочу, — коротко ответил я.

— Кит, это серьёзно.

— Вот именно поэтому. Полли, послушай. Если мы сейчас вызовем копов, завтра во всех газетах будет заголовок: «Порнограф-издатель избивает жениха опороченной невесты». Да еще с его фотографиями из больницы. А нам не нужно ещё одно расследование. Нам не нужен ещё один скандал. Мы и так светимся как новогодняя ёлка на главной площади LA. Продажи рекордные. Тираж идёт нарасхват. Перед Рождеством надо притормозить — иначе общество, точнее передовая его часть, перестанет нас любить и начнёт ненавидеть.

Полли кивнула. Она понимала меня с полуслова — старая конспираторская школа не пропала даром.

— А про какую опороченную невесту он кричал? — вдруг спросила она, и я увидел в её глазах знакомый хищный блеск. — Кит, скольких ты уже успел опорочить?

— Уже потерял счет, — отшутился я.

Но внутри, под ложечкой, сосало уже довольно ощутимо. Лицо высокого никак не хотело уходить из памяти. Длинный нос, вытянутый овал, этот итальянский профиль… где же я его видел? Может, в газете? Или по ТВ?

— Босс, — подал голос Гвидо, и я понял, что он всю дорогу от улицы до лифтов что-то мучительно вспоминал. — Я узнал главного.

— Ну?

— Это Джо Ди Маджо.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Родственники судьи, который нас судил?

— Нет, — Гвидо покачал головой. — Однофамилец. Он бейсболист из «Янки». Очень известный. Ушёл из большого спорта в прошлом году.

— И зачем он на нас напал?

— Я не знаю, босс

Отлично. Просто замечательно. Я умудрился испортить отношения с очередной звездой.

* * *

Нас встретила невысокая брюнетка лет тридцати в строгом сером платье — ассистент ведущего, как она нам сразу представилась.

— Мистер Миллер! Какое счастье, что вы согласились на эфир! Господи, какой у вас восхитительный костюм! Это итальянский бархат? А трость — это просто произведение искусства, дайте посмотреть, это агат? Настоящий? А где вы такую взяли, у Тиффани?

Я немного опешил от этого водопада восторга. После уличной сцены внизу контраст был как из морозильной камеры в парилку.

— В маленьком магазинчике на Ла-Сьенега, — честно ответил я. — Там один старый еврей держит ювелирную лавку, у него иногда попадаются удивительные вещи.

— Восхитительно! Просто восхитительно. — Она повела нас по коридору. — Меня зовут Луиза, я буду с вами до самого эфира. Мисс Монро, к сожалению, ещё не приехала, но мы ждём её с минуты на минуту. Пойдёмте, я представлю вас Дейву, он уже в своём кабинете, горит желанием познакомиться.

Луиза щебетала как птичка у кормушки, искренне, без скрытого дна. После KLTA, где нас встречали с такими лицами, будто мы пришли лично забрать у них детей в рабство, здесь было даже как-то непривычно.

Кабинет Дейва Гарроуэя был не то чтобы скромным, но подчёркнуто уютным — большой стол, пара кожаных кресел, фотографии с президентом Трумэном на стене, букет свежих хризантем на подоконнике. Сам ведущий оказался высоким худощавым мужчиной в очках в толстой роговой оправе, с приветливым лицом школьного учителя и неожиданно крепким рукопожатием.

— Кристофер! Рад, очень рад. Проходите, садитесь.

— Это Полли — представил я Адлер — Моя помощница

— Замечательно! — Гарроуэй подвинул ей кресло, спросил — Кофе? Чай? Виски предложить не могу, мы перед эфиром не употребляем.

Мы оба выбрали кофе.

— Кристофер, я должен вам сказать сразу, чтобы у вас не было никакого напряжения — включил обаяшку ведущий — Мы — национальное шоу. У нас двадцать пять миллионов зрителей засыпают под мое «Доброй ночи и удачи». Им нужно лёгкое настроение, живой разговор, несколько улыбок. Мы не стравливаем гостей. Это методика KLTA, у них низкие рейтинги, они вынуждены. Нам это не нужно. Наш формат — беседа, а не поединок.

— Это обнадёживает, — осторожно сказал я. Нам принесли кофе, мы продолжили болтать.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали про идею журнала. Про то, как вы до этого дошли. Может быть, пару забавных историй из жизни редакции. Мисс Монро, скорее всего, расскажет про саму съёмку — что ей запомнилось, какие были смешные моменты. Никакой политики, никакой морали.

— Договорились.

— И ещё. — Он поправил очки. — У нас в эфире идут телефонные звонки от зрителей. Живые. Минут десять где-то в середине программы. Зрители могут спросить что угодно — но обычно это всё довольно предсказуемо: где купить, когда следующий номер, как стать зайкой. Ха-ха-ха… Не волнуйтесь.

Вот тут я слегка напрягся.

Живые звонки — это всегда лотерея. В этой лотерее выигрывают редко, а проигрывают с грохотом. Любой фанатик из Алабамы, любой проповедник из Оклахомы, любой подставной звонок от Пенхаллоу — и вот ты уже оправдываешься на всю страну в прямом эфире. Но вслух я, конечно, ничего не сказал.

— Понял. Буду готов.

— Отлично! Тогда Луиза проводит вас в гримёрку. Эфир через сорок минут. Мисс Монро должна подъехать с минуты на минуту. Увидимся в студии!

* * *

Гримёрка оказалась маленькой, но уютной — большое зеркало с лампами вокруг, удобное кресло, столик с пудрами и кремами всех оттенков человеческой кожи. Внутри играло радои, легкий джаз. Гримёрша — пожилая дама с копной седых волос и руками как у хирурга — усадила меня перед зеркалом и принялась колдовать над моим лицом.

— У вас хорошая кожа, молодой человек, — сообщила она, разглядывая меня критическим взглядом. — Только слегка заматируем, а то софиты вас вспотеют. И под глазами пройдусь, у вас там тень.

— Плохо сплю, — признался я.

— Больше пейте воды.

— Не в этом дело.

— Женщины?

— В том числе.

Гримёрша хмыкнула со знанием дела и принялась за работу. Гвидо остался за дверью, Полли сидела на кушетке у стены, перелистывая сегодняшний «Лос-Анджелес Таймс» с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не читала.

— Полли, — сказал я, когда гримёрша вышла. — Я не понимаю. Ди Маджо — это фигура. Он бы не стал сам устраивать засаду, даже если бы у него были причины.

— Он же ее озвучил, — тихо проговорила Адлер.

Полли подняла на меня глаза поверх газеты.

— Его нынешняя невеста, Кит, — мисс Мэрилин Монро.

Я обалдел.

— Ты шутишь.

— Я не шучу такими вещами. Об этом писали в колонке Луэллы Парсонс две недели назад. Они помолвлены. Вот-вот объявят дату свадьбы.

Вот оно что. Вот откуда этот «опозорил мою невесту». Бейсболист увидел в журнале свою невесту — голую, раскидистую, на обложке и на развороте — и у него съехала крыша. Что, в общем, по-мужски понятно.

Гримёрша вернулась, продолжила колдовать. Через несколько минут дверь распахнулась — причём без стука, — и в гримёрку вплыла Мэрилин Монро.

Именно вплыла — другого слова не подберу. В облегающем платье из белого шёлка, с глубоким вырезом, в маленькой шубке из белого песца, накинутой на плечи, с этой её фирменной улыбкой и платиновыми локонами, уложенными волнами как у Афродиты Боттичелли, если бы Афродите в пятидесятые сделали пергидроль. За ней, нервно семенил её продюсер — Джулиан Блаустин.

— Кит! Дорогой! — Монро улыбалась мне как старому другу, которого не видела пять лет. — Ты уже тут! Джулиан, подожди меня в коридоре. Мне нужно поговорить с мистером Миллером наедине. И принеси мне воды — тёплой, без льда, ты помнишь, как я люблю.

— Но Мэрилин…

— Джулиан!

Этого было достаточно. Продюсер испарился.

Монро обвела взглядом присутствующих — гримёршу, Полли с её газетой. И этот взгляд был настолько выразительным, настолько ясным, что даже женщины всё поняли мгновенно.

— Я закончила, — пробормотала гримерша, собирая кисти. — Мистер Миллер, вы прекрасно выглядите. Удачного эфира.

— Спасибо.

Полли сложила газету и встала. Она посмотрела на Монро долгим, изучающим взглядом — как старший товарищ смотрит на младшего, прикидывая, каких от того ждать проблем. Потом перевела глаза на меня.

— Буду ждать в коридоре, — сказала она и вышла.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Монро села на ту же кушетку, где минуту назад сидела Полли. Только сидела она совсем по-другому. Она не сидела — она расположилась. Как кошка на подоконнике. Изящно уложила шубку рядом, закинула ногу на ногу — медленно, с той особой, рассчитанной медленностью, которой вся Америка потом восторгалась в кино. И на мгновение, буквально на долю секунды — подол белого платья поднялся ровно настолько, чтобы я увидел то, что должен был увидеть.

У меня перехватило дыхание.

«Основной инстинкт», только что я подумал. Та самая сцена с Шэрон Стоун, которая в девяносто втором потрясла весь Голливуд. Да и мир тоже. Только там Стоун сидела без трусиков. А здесь, слава Богу, трусики всё же были. Маленькие, белые, кружевные, почти невидимые. Но были.

Я понял, что попал в ловушку. В красивую, очень ожидаемую и очень опасную ловушку.

— Кит, — сказала Монро своим знаменитым низким, чуть хрипловатым грудным голосом, тем самым, которым она пела потом «Хэппи бёздэй, мистер президент». — Ты мне нравишься. Я хочу, чтобы мы стали друзьями.

Я чуть не поперхнулся.

Совсем недавно актриса ворвалась в мой офис на Уилшире с видом разъярённой львицы. Она кричала, угрожала судом, требовала изъятия тиража и публичных извинений. Теперь она сидела в моей гримёрке, в десяти сантиметрах от моего колена, закинув ногу на ногу, и говорила, что хочет дружить.

Это был такой разворот, что у меня на секунду заложило уши, как на взлёте.

— Мисс Монро, — осторожно начал я. — Что… вдруг случилось?

Она уже знает про Джо или нет?

— Для тебя — Мэрилин.

Актриса протянула руку и взяла мою трость, стоявшую у кресла. И начала медленно, очень медленно водить пальцем с ярко-красным ногтем по агатовому навершию. Палец скользил по гладкому чёрному камню — вверх, вниз, вокруг. Это было невероятно сексуально и одновременно немного тревожно.

— Те парни, которые напали на нас у входа…

— Да, — сказала она тихо. — Это был мой жених. Джо Ди Маджо. С друзьями-бейсболистами….

Улыбка никуда не делась, но глаза погасли. Мэрилин отложила трость.

— Вот оно что, — я откинулся в кресле. — Это ты их натравила? Прямо перед эфиром?

— Нет! Нет, Кит, клянусь! — она наклонилась ко мне, и в её глазах появилось что-то искреннее — то ли испуг, то ли действительно сожаление. — Я тут ни при чём. Джо… он очень… резко отреагировал на фотографии в твоём Ловеласе. Кстати, журнал изумительный, правда. Я уже всем своим подругам посоветовала.

— Спасибо, — ответил я на автомате, как воспитанный человек, который благодарит даже в тот момент, когда ему рассказывают, что его собираются зарезать.

Потом спохватился.

— Давай вернёмся к жениху.

Она вздохнула. Пожала плечом — тем самым, белым, идеальным плечом, от которого пол-Америки сходит с ума.

— Он, видимо, подслушал мой разговор по телефону с Джулианом. Насчёт эфира. Узнал, где и когда я буду записываться. И поджидал тебя у входа со своими приятелями. Я только что узнала, что он напал на тебя. Кит, клянусь!. Джо очень… очень эмоциональный человек.

— Это я заметил, — тяжело вздохнул я — Я ему руку сломал.

— Что⁇

— Ты не ослышалась. Я ему сломал руку.

— У него же благотворительный рождественский матч завтра!

— Теперь уже вряд ли.

— Ну ты и сволочь Миллер!

Я посмотрел на часы над зеркалом. До эфира оставалось двадцать две минуты. Есть время успеть помириться.

Монро сидела напротив — такая близкая, что я чувствовал запах её духов: что-то сладкое, тёплое, с ноткой чего-то цветочного, — и смотрела на меня так, будто ждала ответной реплики. Что я начну оправдываться, может просить прощения. Ага, жди.

— Дорогуша, — пожал плечами я, — знаешь, какая штука. Твой жених, конечно, ревнивец от бога, но сломанная рука у лучшего бейсболиста Америки — это скандал национального масштаба. Если хоть одно издание пронюхает про это до конца дня — нам с тобой обоим будет весело, но очень по-разному. Тебе обратно вспомнят всю фотосессию на красном бархате и это уже не будет сочувствие к молодой девушке, которая «оступилась». В этот раз отмазаться будет сильно сложнее.

— Зачем вообще было ломать ему руку⁉

— Он упал неудачно после нашей стычки. На прямую руку.

— Позвоню ему

Мэрилин подошла к телефону, набрала номер. Приложила руку к телефону, начала тихо что-то говорить. Потом выслушала ответную реплику — скорее всего оправдания Джо — уже без шифрования начала его отчитывать. Громко, со злостью.

Мне стало скучно. У «богини» все как у всех. Семейная жизнь еще не началась, а уже жопа с отношениями.

Я от скуки принялся крутить трость в руках, потом кончиком приподнял слегка подол стоящей ко мне спиной актрисы. Медленно, по дюйму. Почти дошел до трусиков, но она что-то почувствовала, резко обернулась. Сделала квадратные глаза, сбила прочь трость, пригладила подол.

Рисковал ли я? Да, и сильно. Сейчас влупит мне по морде лица и конец эфиру. Но одновременно я понимал, что такую женщину можно завоевать только одним. Посадив ее на эмоциональные качели. Я приготовился к скандалу, но его не случилось.

Мэрилин покрутила пальцем у виска. При этом не прекращая отчитывать Джо и выбивая из него обещание, что никто ничего не узнает, все будет шито-крыто. Я заметил, что ушки то у нее покраснели! Работает…

Закончив общаться, актриса внимательно на меня посмотрела. Потом повесила трубку, щёлкнула замочком на маленькой белой сумочке из крокодиловой кожи — извлекла оттуда плоскую серебряную фляжку. Небольшую, дюймов пять в длину, с выгравированной монограммой «ММ».

— У меня тут есть коньяк, — сказала она заговорщически. — Арманьяк, если быть точной. Сорокалетний. Мне подарил один продюсер, который надеялся, что я буду с ним добрее, чем я была на самом деле. Давай выпьем по чуть-чуть.

Я посмотрел на часы. До эфира — пятнадцать минут.

— Давай, — согласился я. — В конце концов, ты мне только что организовала покушение. Я заслужил.

— Кит! Я же объяснила!

— Знаю, знаю. Шучу.

Она открутила крышечку, плеснула в неё на донышко — получилась маленькая, игрушечная рюмка на десять грамм, не больше. Протянула мне.

— Дамы вперёд, — сказал я.

— Ну уж нет. Я потом, из той же крышечки. Так романтичнее.

Я выпил. Коньяк был действительно хорош — мягкий, тёплый, с тем самым древесным привкусом, который сорокалетний арманьяк приобретает в дубовых бочках где-то в гасконской глубинке. По телу пошло приятное тепло. Монро ловко налила вторую порцию — себе — и опрокинула её с той невозмутимой сноровкой, которой в Голливуде владела, похоже, каждая актриса старше двадцати.

— Хорошо идёт, — выдохнула она.

— Очень.

Напряжение между нами как-то сразу ослабло. Не то чтобы исчезло — скорее переехало из разряда «сейчас я тебя обманываю» в разряд «давай-ка мы оба сделаем вид, что ничего не было».

Монро разлила еще по одной, мы выпили. Потом закрыла фляжку, убрала обратно в сумочку. Поправила платиновый локон, выбившийся из причёски. И вдруг хихикнула — тихо, глубоким грудным смехом, от которого задрожали жемчужные серьги в её ушах.

— Кит, хочешь, расскажу смешную историю?

— Давай.

— Это было пару месяцев назад. Мы только начали встречаться, и Джо решил познакомить меня со своими родителями. У него большая итальянская семья, родом из Сицилии, вся осела в Сан-Франциско — отец, мать, братья, сёстры, тётушки, дядюшки… Короче, целая деревня. Но в тот раз были только родители. Небольшой ужин, знакомство, всё чинно-благородно.

Я откинулся в кресле. Хорошая история — это как раз то, что нужно перед прямым эфиром. Расслабляет. Как и коньяк.

— Мать приготовила пасту с морепродуктами, потом равиоли домашние — она сама их лепит, для Джо, каждый раз, когда он приезжает, представляешь? Он их обожает. Вино было тосканское, красное, тяжёлое такое. Мы сидели, ели, разговаривали. Я изо всех сил старалась понравиться — знаешь, вся такая воспитанная, скромная, говорю тихим голосом, ем маленькими кусочками. Даже помады поменьше нанесла, чтобы не бесить маму Джо.

— Понимаю.

— И всё шло хорошо. Отец смеётся моим шуткам, мать кивает, Джо сияет. И тут — посередине ужина — мне очень, очень сильно захотелось в туалет.

Я почувствовал, что начинаю улыбаться. В меня начала проникать магия Монро.

— А дом у них такой — старый, двухэтажный. И туалет — он ровно над столовой. На втором этаже. Слышимость в таком доме — как в театре, каждый скрип ступеньки отдаётся эхом.

— О нет, — сказал я.

— О да, — торжественно кивнула Мэрилин. — И вот я иду в туалет, закрываюсь, и меня охватывает паника. Потому что я понимаю: сейчас вся семейка будет слушать.

Я уже смеялся, ещё не зная финала.

— И тогда я включаю воду. В раковине. На полную мощность. Оба крана — и горячий, и холодный. Шум такой, будто Ниагарский водопад прорвало. Под этот водопад я, так сказать, справляю свои дамские дела. Выхожу, спускаюсь. Ужин продолжается. Все мило улыбаются. Мне кажется — пронесло.

— Но…

— Но. На следующий день Джо заходит к отцу в кабинет. И спрашивает, как тому понравилась его новая девушка. Отец — такой типичный итальянский патриарх, седой, в жилете, с толстой сигарой, — отвечает абсолютно серьёзно: «Хорошая девушка, сынок. Умная. Красивая. Только…» — Монро сделала паузу и, очень похоже копируя старческий голос с итальянским акцентом, закончила: — «…только ссыт как полковая лошадь».

Я захохотал. Монро смеялась вместе со мной, запрокинув голову, и в этот момент я понял — она не играет. Она действительно умеет быть смешной и простой, без этих её вечных голливудских интонаций. Где-то внутри этой ходячей мечты всей Америки жила обычная девчонка, которая когда-то училась не обделаться от волнения перед будущей свекровью.

— Боже, — выдавил я, вытирая слёзы, — Мэрилин, ты только это в эфире не расскажи.

— Издеваешься? Джо меня тогда убьёт окончательно. Ему хватит того, что я в журнале голая.

— Ты потрясающе красивая! — я посмотрел прямо в глаза актрисе — Если он этого не понимает — он дурак.

Было необычно наблюдать, как Монро засмущалась, достала косметичку, начала прихорашиваться.

— Ты прямо как какой-то инопланетянин! Представить, что мне лезут под юбку на второй встрече, а я вместо того, чтобы дать пощечину рассказываю, как писала в туалете у жениха…

Ага, я и есть инопланетянин. Из другого времени. Да и планета сильно изменится за 75 лет.

— Позвать гримершу? — поинтересовался я

— Нет. Лучше расскажи откуда ты такой взялся.

— Как и все — пожал плечами я — Из фаллопиевых труб.

Монро засмеялась, опять села напротив меня, нога на ногу.

Мне так нравилась ее улыбка, что я решил усилить:

— У нас тут одна модель снималась в редакции… Пегги.

— Тоже голышом?

— Нет, для рекламы. Снимали для фермера из долины Сан-Хоакин, который платит нам тысячу долларов за то, чтобы его морковь держала в руках красотка в костюме «зайки».

— О, это прекрасно, — оценила Монро.

— Так вот. Пегги пришла на студию. Берни — это наш фотограф, — начинает её фотографировать. Обычно он молчаливый, когда работает, но в этот раз, видимо, чувствует, что Пегги зажимается. И чтобы её расшевелить, начинает болтать. Ни о чём, понимаешь, просто болтает. Погода, мода, книжки то, се… И в какой-то момент он её спрашивает: «Пегги, а тебе нравится Бернард Шоу?»

Я сделал паузу. Монро смотрела на меня, уже предвкушая.

— Пегги кладёт морковку, задумывается. Серьёзно так. И совершенно искренне спрашивает: «А по какому каналу идёт это шоу?»

Монро согнулась в кресле. Её плечи затряслись от беззвучного смеха.

— По какому… каналу… Боже мой…

— А я ей потом говорю, — добавил я с невозмутимым лицом: — «Ты знаешь, Пегги, это шоу идёт уже лет семьдесят, но рейтинги падают».

Актриса снова взорвалась смехом. Боже, ее бы сейчас отфотографировать смеющуюся и пустить в наше портфолио… Ладно, не буду гнать, это плод зреет и рано или поздно упадет в мои руки.

Мы ещё пригубили по маленькой из крышечки от фляжки — уже совсем мирно болтая. Монро поправила помаду, я глянул узел галстука в зеркале. Тепло арманьяка растеклось приятной волной, напряжение от инцидента у входа окончательно рассеялось. Всё-таки хорошая вещь — коньяк. Дипломатическая смазка между народами и полами.

В дверь постучали.

— Мистер Миллер, мисс Монро, — голос ассистентки звучал бодро, — мы готовы. Пройдёмте в студию, пожалуйста.

— Тебе мать звонила!

Я хмуро посмотрел на затюканную Долли, окончательно решил нанять ей помощницу. Черт с ними, с расходами, деньги будут. Секретарша передала мне новый номер телефона семьи с просьбой позвонить. Понятно. Увидели меня в эфире NBC, нашли контакты офиса издательства в «Желтых страницах».

— Что такой мрачный, Кит? — поинтересовалась Долли с мягкой улыбкой — У тебя на этаже аж 4 зайки теперь живут. Неужели не могли тебя развлечь ночью?

— Смогли. И даже не раз — вяло похвастался я. Особенно старалась Кристи. Оформили ее в штат быстро, выдали униформу, девочки помогли все подшить, подтянуть. И надо сказать, выглядела она в ней сногсшибательно. Корсет из чёрного атласа, обтягивающий так, что грудь буквально выстреливала из декольте. Белые манжеты на запястьях, белая бабочка на шее, пушистый хвостик сзади и — самое главное — шелковистые длинные уши на ободке, идеально ложившиеся на её платиновые локоны. Чулки в сеточку, высокие шпильки.

Почти сразу мы устроили «кастинг» в спальне.

Она сама расстегнула ширинку моих брюк, сама достала член, сама опустилась сверху, сдвинув ткань внизу корсета. Трусиков там, естественно, не было.

Сначала Кристи была лицом ко мне, бабочка на её шее смешно ездила по шее туда-сюда в такт её движениям, а уши на ободке подпрыгивали — вверх-вниз, вверх-вниз, — как у настоящего кролика. Это было забавно и возбуждающе. Потом я ее повернул спиной к себе, положил ладони на аппетитную попку, сильно сжал ягодицы. Задал темп.

Кристи потекла так, что послышалось натуральное хлюпанье. А еще громко и протяжно застонала — до этого она видимо, стеснялась и сдерживалась. Да так сильно, что у спальню на шум заглянула Шерил. Тоже в костюме зайки.

— Ого, да вы тут развлекаетесь!

— Заходи! — кивнул я — Приголублю тебя следующей.

Близняшка облизала накрашенные губы, оглянулась. Потом быстро прошмыгнула к нам в спальню. Опустилась на колени перед стонущей Кристи, сдвинула ткань корсета на груди, лизнула ей сосок. Та шокированная попыталась остановиться, но я не дал.

— Я еще никогда так… постойте…

Ага, вот прямо так я и дал ей остановиться! Легко приподнял, опустил на 4 точки на кровати. Еще больше ускорился. Теперь уже было не хлюпание, а настоящие шлепки моих бедер об ее попку. Шерил же встала, начала меня целовать, лаская свою грудь. Которая тоже вывалилась из декольте на всеобщее обозрение.

Тройничок получилось что надо!

— Босс, можно вопрос?

— Можно.

— Зачем мы летим в Новый Орлеан?

Гвидо вел «Бьюик» медленно, аккуратно, против своего обыкновения, когда возил меня по Лос-Анджелесу обычно в стиле итальянского гонщика на автодроме. Ехали мы в аэропорт, и судя по времени на часах уже если и не опаздывали, но приезжали впритык к рейсу.

— Гвидо, пока не скажу. Извини. Не потому что тебе не доверяю. А потому что чем меньше людей знает — тем безопаснее. Ты меня, надеюсь, понимаешь.

Он покивал, хмуро и задумчиво.

— Понимаю. Но хотелось бы хоть немного ориентироваться.

Я смотрел в окно на проплывающие пальмы, на автозаправки с их неоновыми вывесками, на катящийся к океану декабрьский закат — здесь, в Калифорнии, декабрь никогда не выглядел по-зимнему, и из-за этого всегда казалось, что время идёт как-то не по-настоящему, не всерьёз. Китти, как я её просил, никому в офисе не сказала о моей поездке. Официально «мистер Миллер находился в разъездах по делам редакции» — формулировка настолько размытая, что под неё попадало всё, что угодно: от встречи с владельцем типографии до загула с зайкой в Палм-Спрингс.

Аэропорт встретил нас толкотнёй у стоек регистрации. Пан Ам отправляла рейс в Нью-Орлеан с пересадкой в Далласе — это был последний на сегодня рейс в этом направлении, и желающих улететь оказалось много, везде были очереди.

Всю проверку билетов, багажа и посадку я прошёл в каком-то отрешённом состоянии — думал об угрозах, о дальнейших планах. Размышлял о том, что лежит под третьей доской от окна на мансарде. Тяжелых наркотиков в Штатах еще нет. Оружие? Но там какая-то небольшая коробка. Золото?

Но лирику всех этих раздумий очень быстро перебила совсем другая материя.

Материя была в форме Пан Ам. Тёмно-синяя приталенная юбка по колено, светло-голубая блузка с маленькой пилотской пилоткой на светлых волосах, плотно уложенных волнами. Волны были профессиональные — такими волосами не шевелит ни турбулентность, ни давление в кабине. Только атомный взрыв мог бы, наверное, растрепать такую причёску.

— Добро пожаловать на борт, сэр.

Бейджик стюардессы на пышной груди сообщал, что её зовут Анжелика. Голос у нее был мягкий, отрепетированный, с тем лёгким нью-йоркским прононсом, который ни с чем не спутать — если ты хоть раз летал рейсами из Ла Гуардии, ты его опознаешь за три слова.

Я пристроил свой портфель на верхнюю полку, опустился в кресло у прохода. Гвидо сел у окна рядом. Анжелика, проходя мимо меня с очередным пассажиром, на долю секунды встретилась со мной взглядом — и улыбнулась той самой улыбкой, которой хорошая стюардесса улыбается только самым перспективным из двухсот пассажиров. Мне, значит, повезло попасть в списочек этой брюнеточки.

Когда она третий раз прошла мимо меня — уже после того, как двери были задраены, и мы выруливали на полосу, — я поймал её за локоток, мягко, без наглости.

— Анжелика.

— Да, сэр?

— У меня вопрос

— Какой?

— Не больно было падать с небес?

— Простите, что?

— Анжелика — ангельская на латыни — я кивнул на бейджик.

Она рассмеялась — коротким, хорошо отрепетированным смехом, каким смеётся женщина, привыкшая, что мужчины ей говорят комплименты пачками каждый день, но всё равно любящая их слышать.

— Сэр, у нас двойной ангельский комплект — еще и город отправления совпадает. Вам принести воды?

— Воды не надо. Надо номерок телефона.

— Извините, нам запрещено…

Ушла.

Гвидо рядом со мной хмыкнул и покачал головой — почти укоризненно. Я посмотрел на него.

— Что?

— Ничего, босс. К таким подкатывают каждый божий день, они уже непробиваемые. Да и зачем вам? Дома — четверо. Шерил, Сью, Камилла. Эта новенькая Кристи. Плюс, если слухам верить, Долли, дает.

— Зачем мне?

— Да

— Спортивный интерес. Я всегда должен быть в форме.

— А… теперь понятно.

Я посмотрел на него повнимательнее.

— Стоп. Откуда слухи про Долли?

Гвидо поднял брови.

— Вы же видели, как она одевается?

— Она одевается, как секретарша.

— Нет, секретарши так не одеваются. Секретарши надевают серое платье под горло, очки и плоские туфли. А Долли носит блузки, у которых верхняя пуговица расстёгивается от любого вздоха, юбку в облипочку, и туфли на каблуке, в которых нормальный мужчина первые три секунды смотрит ей на щиколотки, а потом забывает, зачем пришёл. Она одевается, как девушка, которая хочет, чтобы ей заглянули в декольте.

Гвидо был прав. Сам я уже говорил с ней, теперь попрошу Полли объяснить ей, чтобы та перестала одеваться как голливудская старлетка.

Тем более что Адлер у нас сейчас стала гораздо больше, чем просто «консультант по деликатным вопросам». Она взяла на себя весь четвёртый этаж и превратила его в прекрасно отлаженный механизм. Каждое утро в половине восьмого Адлер поднимала моих красавиц на зарядку. Реальную, настоящую зарядку — с приседаниями, махами ногами. Потом — контрастный душ, завтрак по расписанию, утренний маникюр-педикюр-волосы-макияж. В полдень приходил парикмахер, после обеда — обязательные танцы: я снял для них бальный зал на бульваре Уилшир, в двух кварталах от офиса, и туда приходили два преподавателя — мужчина для латины и бального, и женщина для джаза и модерна.

Каждую зайку Полли лично взвешивала раз в неделю. Лично. Она же составляла меню — исключая из него, к возмущению девчонок, кремовые пирожные, жирные соусы и картофель фри. Шерил три раза закатывала истерики по этому поводу и один раз даже пыталась сбежать в закусочную за гамбургером — её перехватил Гвидо в вестибюле, и после разговора с Полли Шерил несколько дней ходила тише воды.

Телефонный аппарат на четвёртом этаже она подключила к общему коммутатору здания, но с одной важной поправкой — теперь все звонки на аппарат и с аппарата должны были проходить через неё. Никто не мог позвонить зайкам без разрешения Полли. Никто.

Без Полли, честно говоря, весь четвёртый этаж давно бы пошёл вразнос. Четыре девушки молодые, красивые, с темпераментами, с амбициями, с пониманием своей цены — это мини-вулкан. Без опытного «дирижера» они бы уже разругались, может быть даже подрались с вырыванием волос. Карманные деньги тоже выдавала Адлер сама, по средам — наличными, в маленьких конвертах из плотной бумаги. В чеки, по понятным причинам, я не верил и привил свою нелюбовь почти всем сотрудникам компании. Безнал? Переводом. Оплата на месте? Наликом.

Я вернулся мыслями в самолёт. Анжелина как раз прошла мимо меня с подносом со свежими газетами, и я снова её остановил.

— Ещё один вопрос.

— Да, сэр?

— Не хотите ли бесплатную фотосессию у профессионального фотографа?

Я увидел, как дёрнулось что-то в её лице. Анжелина внимательно ко мне присмотрелась, узнала:

— Так вы — тот самый Кристофер Миллер⁈

— Тот самый.

— Боже, я как раз на прошлой неделе спорила с подругой из-за вашего журнала. Я говорила, что это глоток свежего воздуха, а она — что это жуткое падение нравов.

— И кто победил?

— Я, конечно.

— Отличный ответ. А как зовут вашу подругу? Я пошлю ей экземпляр с автографом.

Она засмеялась.

— Её зовут Джоанна. И она вам этого не простит. А вот я бы не отказалась от вашего журнала. Разумеется, с подписью.

Я поднялся, достал портфель. Оттуда вынул номер Ловеласа, расписался. На него положил записную книжку, с ручкой.

— Отдам только за номерок телефона!

К нашему разговору уже прислушивались другие пассажиры, Анжелина покраснела, стрельнула глазками. Опасается. Но желание получить экземпляр Ловеласа победило. Она написала номер, забрала журнал, положила его под газеты. И быстрой походкой направилась в конец самолета.

— Какую восьмерку выписывает! — оценил движение бедер Гвидо — Босс, вы не человек, а геологоразведка. Куда бы ни прилетели, обязательно застолбите участок!

— Это стратегический резерв, Гвидо — тихо ответил я — Ничего личного, просто бизнес. Двенадцать номеров в год. Двенадцать голых моделей. Соглашается снять трусики на всю страну каждая вторая, а то и третья…

— Это Фред посчитал?

— Да, он прикинул. Значит, нам нужно портфолио минимум тридцать моделей. Но лучше с запасом, полсотни. Улавливаешь?

— Математика!

— Она

Самолет успел набрать эшелон, мы летели уже где-то над Аризоной, когда начало трясти.

Сначала слегка — так, как трясёт поезд, идущий по старым шпалам. Потом сильнее. Самолёт дёргался, будто кто-то снаружи хватал его за крылья и тряс, пробуя на прочность. Несколько дам в салоне негромко взвизгнули.

Из динамиков над головой раздался спокойный, профессиональный голос командира:

— Дамы и господа, мы входим в зону турбулентности. Пристегните ремни, сохраняйте спокойствие. Это не продлится долго.

Анжелика и вторая стюардесса быстро прошли по салону, проверяя ремни у каждого пассажира.

— Мистер Миллер, у вас всё в порядке?

— Без вашей фотографии в бумажнике? Конечно, нет!

— Шутник!

Турбулентность я нормально переношу — летал и в худшее. Гвидо бледнел заметно сильнее, чем мне бы хотелось увидеть в своём телохранителе, но молчал стоически. Я достал портфеля пачку писем и приглашений, которую Долли сунула мне днем со словами «почитай, это всё срочное».

Вот сейчас и почитаю. Пока трясёт — хоть отвлекусь.

Первая дюжина писем была стандартная. Угрозы. Я уже привык — такие приходят пачками каждый день. Жирным карандашом на дешёвой бумаге, почерк, как правило, старика лет семидесяти, с ошибками в каждом втором слове. «Порнограф, будьте прокляты», «Мы вас найдём, грешник!», «Бог видит всё», «Ваша мать плакала, когда родила вас» — и в таком духе. Один особенно старательный автор из Алабамы приложил к письму окровавленное лезвие бритвы. Какой выдумщик…

Следующие пятнадцать писем были наоборот — просьбы. Люди со всей страны писали мне с просьбой прислать журнал лично, с автографом, по почте. Многие вкладывали в конверт один доллар — смятый, иногда даже рваный, — в надежде, что я пойму намёк. Один мужик из Вайоминга, судя по адресу отправителя — с фермы под городом Каспером, — вложил даже два доллара. Письмо у него было коротким и трогательным: «Мистер Миллер, у нас в Каспере ваш журнал не продают, киоскёр отказывается брать. Прошу — вышлите один экземпляр наложенным платежом или за эти два доллара. Мне шестьдесят два года, я одинок, жена умерла в сорок восьмом, детей нет, собака есть. Очень хочется посмотреть на красивых девушек перед сном. Спасибо». Я сложил его письмо отдельно — надо будет поручить Долли отослать ему обязательно журнал. Бесплатно. И ещё пару номеров в придачу, как выйдут.

А потом я добрался до самых интересных конвертов — тех, что Долли заботливо перевязала отдельной красной ленточкой и надписала сверху: «Приглашения».

Я развязал ленточку. В руках оказалась пачка сантиметра в четыре толщиной.

Я начал их перебирать — и у меня постепенно поднялась бровь. Потом вторая. Потом я тихонько присвистнул.

Уоррен Битти — пока что второразрядный актёр, но с именем и с тусовкой. Приглашал на вечеринку в свой дом на Малхолланд-драйв 22-го декабря.

Сэмюэл Голдвин — один из партнеров этого скандалиста Майера из «Метро-Голдвин-Майер» — звал на корпоративный приём на киностудии в Калвер-Сити 20-го декабря. Отдельной строкой: «Будем рады видеть вас с вашими мисс „Ловелас“, если это уместно».

Ага, зайчиков хотят. В корсетах и с чулками…

Джек Уорнер — хозяин «Уорнер Бразерс». Приглашал 21-го декабря, личный вечер у себя на вилле в Беверли-Хиллз. В приписке от руки: «Кит, думаю, ваши девушки украсят любой зал. Жду.» Это было совсем круто. Космос.

В конце и я и вовсе обалдел.

Уолт Дисней — приглашал на официальный рождественский приём своей студии 18-го декабря. Неужели я познакомлюсь с великим мультипликатором? Да я на его Дональд Даке и Гуфи вырос! В приглашении была оговорка «без ваших девушек, пожалуйста, у нас семейный формат». Ну тут понятно — Уолт ревниво следит за репутацией своего «детского» бренда.

Был еще Даррил Занук — глава «Twentieth Century Fox». Приглашал на личную вечеринку 22-го декабря в ресторане «Шез-Жак». С двумя зайками, в униформе, уточнил он отдельно красным карандашом в углу конверта.

Я откинулся в кресле самолёта, и у меня на лице расплылась медленная, широкая, почти неприличная улыбка.

Ещё месяц назад Голливуд смотрел на меня как на какое-то отребье — взявшееся ниоткуда, печатающее голую Монро. Сейчас — меня зовут в свои дома самые влиятельные люди индустрии. Приглашают с моими девушками, с униформой, со всей атрибутикой «Ловеласа». То есть они хотят, чтобы на их рождественских вечеринках среди их гостей разгуливали зайки. Чтобы «Ловелас» украшал их приёмы. Чтобы все их знаменитые гости смогли на следующий день за обедом вскользь бросить друзьям: «Вчера у Джека Уорнера были кролики Миллера. Очаровательные девушки».

Это и есть признание. Это и есть пропуск в высшую лигу.

Я потёр руки. Гвидо повернулся ко мне:

— Что случилось, босс?

— Рождественское чудо, Гвидо, мы только что получили ключ от города.

— Ключ?

— Я объясню позже. Но если коротко — Голливуд взял нас в свою постель. Со всеми вытекающими.

— Это хорошо?

— Это просто замечательно.

Я дошёл до последнего конверта. Этот лежал в самом низу пачки, и Долли даже не положила его со всеми — он был засунут в отдельный прозрачный пакетик с запиской её почерком: «Кит, это пришло сегодня с курьером. Курьер сказал — лично. Я не открывала».

Конверт был дорогой — не канцелярский, а настоящий, из плотной кремовой бумаги с водяными знаками. На клапане сзади красовалась монограмма — изящная, стилизованная «H. H.», выполненная в золотой тиснёной прессе.

Я открыл конверт, и из него выпало приглашение — на картоне цвета слоновой кости, с гравированным текстом.

Мистер Говард Р. Хьюз приглашает мистера Кристофера Миллера на приватный рождественский приём вечером 23 декабря в 20:00 Резиденция: Беверли-Хиллз, Бенедикт-Каньон Приглашение на трех персон.

А внизу, от руки, синими чернилами — знакомым рваным почерком, который я видел всего один раз в жизни:

Кит, помню о тебе. Твой взлёт меня не удивляет — я его ждал. Будь у меня 23-го. Есть разговор. Г. Х.

Турбулентность за бортом закончилась. Самолёт выровнялся. Небо за иллюминатором начало темнеть — мы летели на восток, и ночь на нас накатывала быстрее, чем обычно.

Я смотрел на карточку от Говарда Хьюза и чувствовал, как в груди у меня поднимается то особое, ровное, тихое тепло, которое приходит не от виски и не от женщин, а от понимания — вот оно, вот тот самый момент, когда всё складывается. Когда все кусочки пазла наконец-то начинают совпадать по форме и по цвету.

Богатейший человек Америки. Авиационный магнат, кинопродюсер, инженер, эксцентрик, затворник. Человек, который однажды разбился на своём собственном прототипе самолёта в Беверли-Хиллз и выжил. Человек, у которого своя студия — RKO. Человек, у которого контакты в ФБР, в Пентагоне, в аэрокосмической промышленности, в нефтянке, в банках.

И этот человек пишет мне «помню о тебе». А уж как я помню о нем… Один боулинг девушками в коридоре отеля чего стоил!

Я убрал все приглашения обратно в портфель. Оставил себе только карточку Хьюза — переложил её во внутренний карман пиджака, туда же, где лежали номера Монро и телефончик Анжелины. Архив пополнился.

— Гвидо, — сказал я. — Мы с тобой, конечно, летим в Новый Орлеан за деньгами. Если найдём — отлично. Если нет — тоже не катастрофа. Отдохнем, прошвырнемся по тамошним клубам.

— А если найдём?

— Тогда у «Ловеласа» с января начинается совсем другая жизнь. И все эти приглашения из голливудских дворцов, — я похлопал себя по портфелю, — станут просто вежливыми открытками. Не они нас, а мы их будем приглашать. И они будут бежать к нам, теряя штаны.

— А если не найдём?

— Если не найдём — будем выкручиваться другими способами. У меня их ещё полдюжины в запасе.

Итальянец хмыкнул и закрыл глаза. Через минуту я услышал его ровное, глубокое дыхание — Гвидо заснул. Уважаю в людях это качество: умение засыпать в самолёте, в машине, в любом неудобном месте, за пять секунд. Это значит, что человек спокоен с самим собой и со своей жизнью.

Разобравшись с письмами, я перешел к смете и бизнес-плану по серфам. Пора было вникнуть в цифры и принять решения.

Переговоры с Гудманом прошли удачнее, чем я рассчитывал. Сол оказался именно таким, каким я его запомнил по первой встрече в Сан-Франциско — основательным, молчаливым, с ладонями-тисками и упрямым калифорнийским лбом. Сели мы в переговорной вчетвером: я, Сол, Китти с финансовыми выкладками и Ларри, которому придется тянуть и это направление тоже. Просидели до часу ночи, выпили три чайника кофе и прикончили почти весь поднос сэндвичей, который прислали из соседней закусочной. Зато вышли оттуда уже партнёрами. В основе договорённости — учреждение отдельной компании под рабочим названием «Goodman-Miller Boards, Inc.», с регистрацией в Делавэре — минимальные налоги, удобное корпоративное право. Это придумала Китти. Производство Сола планировалось на старой промышленной площадке в Сан-Франциско — в районе Хантерс-Пойнт, где она нащел цех площадью около восьмисот квадратных футов, с сушилкой, покрасочной и небольшим стеллажным складом. Расширять его мы договорились сразу — дополнительные три тысячи квадратных футов в соседнем здании, Сол уже вёл переговоры с владельцем, аренда обходилась в триста пятьдесят долларов в месяц. Немного по моим нынешним оборотом.

Доли мы распределили так: шестьдесят процентов — у меня, сорок — у Сола. Я принёс в проект основной капитал плюс брендинг, дистрибуцию через сеть «Ловеласа» и рекламу в журнале, он — технологию, оборудование, ноу-хау и личное имя мастера. Сол сначала хмурил брови, но когда я ему объяснил, что реклама его досок на развороте «Ловеласа» стоит по нашим прайсовым ценам полторы тысячи долларов за одну публикацию, и что он будет получать такую рекламу бесплатно в каждом втором номере — сразу подобрел и все подписал. Директором производства стал сам Сол. Небольшие доли я выделил Китти и Ларри. Они должны были курировать финансы и продажи.

Цифры получались внушительные, но подъёмные. Общие инвестиции в запуск — сорок две тысячи долларов. Из них: оборудование и расширение цеха — восемнадцать тысяч; закупка материалов девять тысяч; зарплаты пяти рабочих на полугодие (четверо плотников-мастеров плюс двое помощников) — около одиннадцати тысяч; реклама, упаковка, логистика — четыре тысячи. Из этих сорока двух Сол вкладывал тринадцать — то, что у него уже было в оборудовании и запасах. Я вносил остаток. Двадцать девять тысяч. Плюс-минус.

Продавать доски мы планировали по восемьдесят девять долларов за штуку — это средний сегмент. Производственная себестоимость с материалами, зарплатой и амортизацией выходила в районе тридцати двух долларов на одну доску. Маржа — пятьдесят семь долларов с каждой. Весьма прилично. На тираж в триста досок за первый квартал это давало валовый доход в двадцать шесть тысяч семьсот. Если удастся продать все триста — мы отбиваем почти половину моих вложений за три месяца.

А я рассчитывал, что продадим. Потому что у меня был один козырь, который Сол пока ещё не вполне оценил.

Козырь назывался «Ловелас».

Ларри уже разработал — точнее, сделал первые наброски — двух разворотов для рекламы в третьем номере журнала. Первый разворот — девушка в купальнике на пляже Малибу, с доской работы Сола, позолоченный закат, подпись: «Goodman-Miller. Сделано для тех, кто умеет кататься». Второй — мужчина в белых брюках и расстегнутой рубашке на веранде у океана, рядом прислонена доска, на заднем плане — две девушки в откровенных купальниках, спиной. Подпись: «После волн — свои маленькие удовольствия».

Плюс — и это то, на чём Сол чуть не задохнулся, когда я ему в переговорной показал таблицу, — я намеревался включить минимум одну зайку на каждую рекламную фотосессию. Шерил или Камилла на доске — это уже не реклама доски, это реклама образа жизни. А образ жизни продаётся в двадцать раз дороже железки.

Я листал страницы дальше. Вторая таблица — план продаж на год. Первый квартал — триста досок. Второй — пятьсот. Третий — восемьсот. Четвёртый — тысяча. К концу первого года — совокупный объём продаж двести тридцать пять тысяч долларов, чистая прибыль после налогов, зарплат и амортизации — около сорока семи тысяч. Это были мои ожидания. Сол, кстати, считал, что продадим меньше — тысяч на сто восемьдесят от силы.

Третья страница — самая мной любимая. Перспективы на два-три года. При удачной раскрутке и при правильном позиционировании «Goodman-Miller Boards» могли стать если не лидером, то одним из трёх крупнейших игроков на западном побережье. Доля рынка досок для сёрфинга в Калифорнии — около трёх миллионов долларов в год. По моим прикидкам — через пару лет она должна удвоиться. Пляжная культура все больше проникает в массы, особенно популярна доска у молодежи.

Тут конечно, можно все ускорить. Например, написать сценарий фильма «На гребне волны». Примерный сюжет я помнил — молодой полицейский, подруга серферша, грабители банков с философией свободы… Тоже отъявленные серферы. В сам фильм поместить продакт-плейсмент новых досок от Гудман-Миллера. И дело в кармане. Получается, что мне есть о чем поговорить с голливудскими продюсерами на рождественских вечеринках.

А дальше можно замахнуться и на плавки, и на купальники, и на солнечные очки. Весь «пляжный образ жизни». Я-то знал, куда Калифорния идёт в следующие двадцать лет… Бич-бойс, Биг-Сур, Малибу как икона стиля, Брайан Уилсон, Эндлесс-саммер. Это все уже начинало прорастать, но пока робко. А мы с Солом как раз и ляжем под этот тренд — и не просто ляжем, а возглавим.

* * *

Анжелина в последний раз прошла мимо меня — уже мягким полушагом, потому что салон засыпал, и лампы приглушили. Она посмотрела на меня как-то странно, потом показала глазами в конец самолета. И пошла туда, вновь выписывая восьмерки свои тугим задом.

Этот взгляд не спутаешь ни с чем. В нем не было дежурной вежливости «Pan Am», в нем был чистый, концентрированный вызов.

Девушка скрылась за тяжелой занавеской, а я остался сидеть, чувствуя, как внутри начинает туго натягиваться невидимая струна.

Я знал, что стюардессы сейчас — это элита, богини неба, за которыми охотятся все холостяки побережья. И сейчас одна из этих богинь только что стрельнула в меня глазами и не просто так. Я выждал пару минут. В салоне «Дугласа» царил полумрак. Монотонный гул турбин действовал на пассажиров как колыбельная: кто-то спал, натянув плед до подбородка, кто-то дремал с открытым ртом, выронив газету. Мой сосед по ряду вообще храпел так, будто пытался перекричать двигатели. За нами никто не следил. Весь мир остался там, внизу, крошечными огоньками под слоем облаков.

Я встал и с наслаждением потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Тело требовало разрядки — слишком много встреч, слишком много цифр в голове за последние дни. Пора было переключиться на что-то более… осязаемое. И упругое.

Я пошел по проходу, стараясь ступать бесшумно. Мягкий ковролин скрадывал шаги. Занавеска в хвосте самолета отделяла мир сонных пассажиров от «кухни» бортпроводников. Если там никого, если остальные стюардессы сейчас в голове самолета или отдыхают в своем отсеке… значит, я всё понял правильно.

Я отодвинул плотную ткань.

Там была только она. Анжелина возилась у стойки с напитками, наклонившись и повернувшись ко мне спиной. Боже, какая у нее была фигура. Форменная юбка-карандаш сидела на ней так плотно, что подчеркивала каждый изгиб, каждый сантиметр ее натренированных ног. Свет падал сверху, выделяя светлый пушок на ее обнаженной шее — там, где заканчивалась аккуратная укладка и начинался воротничок блузки. Она была идеальна в своем сосредоточенном молчании.

Я не стал давать о себе знать кашлем или словами. Просто шагнул вперед и рывком задернул занавеску, отрезая нас от остального мира окончательно. В ту же секунду я прихватил ее сзади, обхватив руками за талию и прижав к себе попой. У меня уже встал и девушка явно чувствовала.

Она тихо ахнула, но звук утонул в гуле двигателей. Анжелина резко обернулась в моих руках, ее дыхание участилось. Глаза были затуманены — не то страхом, не то предвкушением. Она уперлась ладонями мне в грудь, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию, но я только плотнее прижал ее к перегородке.

— Кристофер, что вы… — выдохнула она.

Я не ответил. Слова были лишними. Я наклонился, пытаясь поймать ее губы, но она уклонилась, резко повернув голову в сторону. И этим движением она сама, невольно, подставила мне свою шею. Я впился поцелуем в эту нежную, пахнущую дорогим парфюмом кожу прямо под ухом.

Анжелина вздрогнула всем телом. Ее сопротивление в миг превратилось в дрожь. Мы молчали. Слышно было только, как свистит воздух в системе вентиляции и как тяжело, с присвистом, она дышит. Мои руки скользнули ниже, на бедра, сминая ткань юбки. Я снова нашел ее губы, и на этот раз она не отстранилась.

Поцелуй был долгим, жадным, с той самой «игрой языков», от которой просыпаются бабочки в животе и ниже. Я почувствовал, как она сдается, как ее руки перестают отталкивать меня и вместо этого вцепляются в мои плечи. Я осмелел. Рука нырнула под подол юбки, ладонь обожгло жаром кожи. Я повел пальцами вверх — туда, где мягкий нейлон чулок заканчивался кружевной каймой подвязок.

Тут она словно очнулась. Анжелина снова уперлась руками мне в грудь, ее глаза расширились.

— Нет… Пожалуйста, остановись, — прошептала она, лихорадочно оглядываясь на занавеску. — Нас застанут… Если кто-то зайдет, я потеряю работу! Это же «Pan Am», нас за такое…

Она не договорила. Я перехватил ее руку и потащил за собой. Прямо здесь, в метре от нас, была дверь в туалетную кабинку.

Мы ввалились внутрь, и я тут же запер замок. Теснота была запредельная, но в этом и был весь кайф. Я резко развернул ее к себе спиной, она сама поняла, что нужно делать — развернулась, уперлась руками в холодную металлическую стену и оттопырила зад.

Я не стал тратить время на прелюдии. Задрал ее юбку до талии, рывком спустил кружевные трусики, расстегнул ширинку и вошел в нее резко, до упора. Анжелина закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Там было так горячо и мокро, что никакая подготовка была уже не нужна. Мои пальцы впились в ее бедра, дернули на себя. Анжелина пыталась не стонать, я слышал, как скрипят ее зубы. Тело стюшки содрогалось в такт моим движениям, амплитуда нарастала.

Одной рукой она нащупала мою руку на своем бедре и вцепилась в нее, как в спасательный круг. Ее финиш наступил буквально через минуту — стремительный, как пике самолета. Анжелина обмякла, ее вторая рука соскользнула со стены, и она едва не рухнула вниз, но я удержал ее за талию, продолжая держать ритм.

Через несколько секунд меня самого накрыло волной. Я успел среагировать — вынул в последний момент, и всё закончилось прямо на металлический пол рядом с унитазом.

Мы стояли так пару минут, просто пытаясь отдышаться. В кабинке было жарко, как в сауне. И пахло… да, сексом. Анжелина медленно выпрямилась, ее лицо раскраснелось, глаза сияли. Она молча достала пачку бумажных салфеток из держателя на стене, опустилась на колени и аккуратно убрала всё с пола. Секунда — и улики исчезли в мусоросборнике.

— Боже… — тихо прошептала она, поправляя юбку и прислушиваясь к звукам за дверью. — У меня никогда такого не было в жизни. Прямо в полете… Кристофер, ты сумасшедший.

Я усмехнулся, глядя на нее в тесном зеркале. Где-то я уже это слышал про сумасшедшего.

— Добро пожаловать в «Mile High Club», дорогуша.

Девушка замерла, поправляя пилотку, которая каким-то чудом всё еще держалась на ее волосах.

— Что это за клуб? — поинтересовалась она, подозрительно прищурившись.

— Это закрытый клуб для тех, кто занимался сексом в самолете на высоте более одной мили — я застегнул ширинку, стер следы помады, глядя в зеркало над умывальником — Считай, что ты только что получила золотое членство. Карточку клуба пришлем по почте.

Под тихий смех девушки, я осторожно приоткрыл дверцу туалета на пару сантиметров. В узкую щелку было видно, что за занавеской по-прежнему тишина. Я подмигнул Анжелине и быстро вышел в «кухонный» отсек. Сделал вид, что просто выходил из уборной. Когда я уже отодвигал занавеску, чтобы вернуться в салон, за моей спиной раздался характерный резкий звук смываемого унитаза.

Я прошел на свое место с абсолютно невозмутимым видом, сел в кресло и закрыл глаза. На губах всё еще чувствовался вкус ее помады, а в ушах стоял гул моторов, который теперь казался мне лучшей музыкой на свете.

Самолёт тряхнуло на посадке так, что у меня внутри что-то ёкнуло — то ли остатки адреналина, то ли просто желудок напомнил, что давно пора кормить. Гвидо рядом всхрапнул и проснулся, ошарашенно моргая.

— Уже?

— Да, — кивнул я, расстёгивая ремень и глядя в иллюминатор — Причаливают к «кишке»

— Первый раз такую вижу. Обычно автобусами…

— Они недавно появились.

Народ в салоне зашевелился, потянулся за сумками с верхних полок. Я не торопился. Сидел, смотрел в иллюминатор, как по бетонке катятся капли — здесь тоже, оказывается, накрапывает. И ждал, когда Анжелина пройдёт мимо в свой служебный отсек.

Она прошла. Скользнула взглядом — будто случайно, будто обычная вежливая стюардесса провожает обычного пассажира. И не скажешь, что полчаса назад она бурно кончала в туалете самолета. Как говорится в одной пословице, невозможно обнаружить три вещи — след рыбы в реке, след змеи на камне и след мужчины в женщине.

Я дождался, пока основной поток пассажиров выйдет, пристроился в хвост. У выхода стояли две стюардессы. Анжелина и ее коллега. Прощались с каждым пассажиром. Белозубая улыбка, сложенные ладошки. Have a nice day. Я задержался ровно на секунду, когда вторая стюшка отвлеклась на Гвидо.

Поднял руку на уровень груди — так, чтобы видела только она. И покрутил пальцем в воздухе, будто набираю номер на дисковом аппарате. Один оборот. Второй.

Анжелина вспыхнула. Залилась пунцовым, как школьница на первом свидании, — даже шея под воротничком пошла розовыми пятнами. Улыбка её на мгновение из дежурной превратилась в живую, испуганную, счастливую. Она едва заметно кивнула и тут же опустила глаза в пол, делая вид, что разглаживает несуществующую складку на форме.

Я подмигнул и пошёл к выходу.

В рукаве меня догнал Гвидо. Шёл рядом, посматривал искоса, и я кожей чувствовал — сейчас выдаст что-нибудь.

— Босс, — наконец не выдержал он, — я, конечно, человек простой, но… она что, на тебя запала?

— С чего ты взял?

— С того, что покраснела до пяток — Он покачал головой с искренним недоумением. — Поражаюсь я вам, босс. Реально поражаюсь. С одного журнальчика глянцевого — трусы готова снять. Это что у вас за магия такая?

Уже сняла, — мысленно ответил я. И ещё снимет. Не один раз.

Вслух сказал другое:

— Просто я улыбаюсь людям, Гвидо. Попробуй как-нибудь.

— Я улыбаюсь!

— Ты скалишься. Это разные вещи.

Он обиженно фыркнул, и дальше мы пошли молча — через гулкий зал прилёта, мимо табло с рейсами, к стойке пересадки. Здесь нам предстояло болтаться около часа.

Гвидо смотался за хот-догами, я взял два стакана американо, и мы засели у окна, глядя, как по полю бегают наземные службы в ярких жилетах. Дождик усилился. Где-то на горизонте мигали зарницы.

— Не нравится мне эта погодка, — пробурчал Гвидо, жуя — Как бы не отменили рейс.

— Долетим.

— Я не про долетим. Я про то, что в Орлеане сейчас, наверное, ещё веселее.

Объявили посадку. Мы потащились к гейту — там уже выстроилась вялая, помятая очередь людей, которым этот рейс достался не от хорошей жизни.

В самолёте Гвидо плюхнулся в кресло, оглядел салон с видом охотника на новой территории и подтолкнул меня локтем:

— Ну что, босс? Тут тоже есть кого… застолбить из стюшек?

Я лениво обвёл взглядом экипаж. Три девушки. Одна — с лицом, на котором лет десять как поселилась усталость и съезжать не собирается. Вторая — плоская, как гладильная доска, с кислым ртом профессиональной отличницы. Третья — крашеная, с такими бровями, что хоть линейкой проверяй, и взглядом, говорящим: «не подходи, кусаюсь по тарифу».

— Гвидо, — серьёзно сказал я, — иногда самолёт — это просто самолёт.

— То есть пас?

— То есть пас.

Он расхохотался и откинул кресло.

Чем дальше мы ехали, тем больше город терял лоск. Сначала исчезли витрины. Потом — фонари: у половины плафоны были выбиты камнями ещё в прошлой жизни. Дома менялись медленно, по одному — будто кто-то крутил ручку и из квартала в квартал убавлял в них достоинство. Свежая краска уступала место облезлой, облезлая — голому кирпичу. На стенах появились первые граффити в смысле искусства, а пометки, понятные только местным.

Снег шёл всё гуще. Хлопья валили зарядами, наотмашь, и в один из таких моментов «Бьюик» нырнул в белую кашу, как лодка в туман. Дворники еле справлялись. Гвидо приспустил стекло, чтобы лучше слышать, и в салон тут же ворвался запах горелого: дерево, тряпки, что-то ещё, кисловатое. Почти на каждому углу жгли мусор в бочках — тут это и обогрев, и сигнал «своим — сюда».

— Приехали, — сказал я, вглядываясь в адрес на углу. — Сбавь.

Гвидо притормозил. «Бьюик» прокатился по улице на холостых, тихо, как баржа по течению.

Дом стоял слева. Двухэтажный, деревянный, на высоком цокольном кирпиче — типичная архитектура старого Орлеана, только видавшая такие виды, что даже доски устали удивляться. Ставни кое-где висели на одной петле. Краска местами сошла до серого дерева. На крыше провалился кусок, заткнутый куском жести, прижатым кирпичом. Веранда тянулась вдоль всего фасада — длинная, на резных столбах, с перилами, наполовину выломанными.

Дом был заброшен. Только не совсем.

В двух окнах второго этажа горел свет — жёлтый, неверный, скорее всего от газовой лампы или вообще керосинка. У крыльца веранды, стояла бочка. В ней плясал огонь. Возле бочки топтались трое. Один негр, плечистый, в куртке; второй худой, лёгкий, в длинном пальто и вязаной шапке, со смуглым латинским лицом; третий тоже чёрный, ниже первого, в какой-то плотной накидке типа пончо, с чем-то длинным под ней — не то прутом, не то обрезом. Грелись. Передавали по кругу бутылку.

Через дорогу, у дома напротив — тоже бочка. И тоже трое. Только эти стояли молча, не разговаривали, и провожали нашу машину мрачными взглядами всё то время, пока «Бьюик» катился мимо.

Я смотрел прямо вперёд. Гвидо тоже. Кепки у нас обоих были надвинуты на глаза — сбоку лиц не разглядеть. Машина прошла мимо, тихо урча, и через полквартала Гвидо плавно прибавил газу.

— Видел, как смотрели? — буркнул он.

— Видел.

— Босс, это серьёзная публика. Не зеваки. Это часовые. Они все с пушками или дробовиками.

— Я понял.

Мы свернули за угол, потом ещё раз. Я молча прокручивал в голове расклад. Гвидо тоже молчал — в такие моменты он молчать умеет.

— Останови, — сказал я через минуту.

Он притормозил у длинного забора какого-то склада. Заглушил мотор. Стало слышно, как падает снег на крышу — будто кто-то рассыпает по жести соль.

— Слушай, — начал я. — Мне нужно попасть на веранду того дома на высоком цоколе. Не внутрь — на веранду. Я там кое-что в тайнике заберу и всё, сразу уехали.

Мы помолчали, потом я озвучил вариант:

— Может ночью будет проще? Когда эти «пехотинцы» разойдутся?

— Они не разойдутся — покачал головой Гвидо — Эти ребята тут не от холода греются. Они барыжат — травой, паленым ромом, может, ещё чем покрепче. Ночью у них основной поток клиентов. Ночью у этой бочки будет не трое — будет шестеро. И ещё трое во дворе. А может один на крыше с ружьем.

Ясно. Вторая смена.

— Хороший расклад…

— Поэтому надо сейчас. Пока снегопад. Видимость — метров пять…

— И как ты предлагаешь?

— Зайдём с обратной стороны. У этих домов всегда есть задний двор — кухонная дверь, чёрный ход. Пройдём через дом насквозь и выйдем на веранду со стороны фасада. Возьмём тихонько то, что надо, и тем же путём обратно.

Гвидо посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— И лучше нам внутри никого не встретить. Если встретим — можно сразу получить ножом в печень. Или вообще пулю в голову.

— Тогда машину тут оставлять не стоит. Тут её разденут до рамы за двадцать минут. Припаркуем ее за квартал — там жилые дома, там посветлее, там хоть кто-то из окон смотрит.

Гвидо завёл «Бьюик», прокатил его ещё квартал, заехал в карман у каких-то трёхэтажек. Вышли. Итальянец запер машину, постоял секунду, глядя на неё с беспокойством, с какой смотрят на породистую собаку, которую оставляют у магазина.

— Если угонят, — сказал он, — Залог пропадет.

— Это такая ерунда, о которой пока беспокоиться не надо

Мы натянули шарфы по самые глаза. Кепки — низко. Перчатки. Пошли быстро, не торопясь, как двое работяг, которые опаздывают со смены. Снег шёл навстречу, забивался под воротник, таял на щеках.

Обогнули квартал переулком. Тут пахло мочой, где-то лаяла собака. А еще много ругались по-испански. Никто на улицу не выходил — погода, спасибо ей, разогнала всех по домам.

Задний двор нашего здания был отгорожен покосившимся штакетником, в котором не хватало половины досок. Вошли в открытую калитку. Сам двор — это был даже не двор, а участок земли с торчащим из снега ржавым каркасом каких-то кресел и горой чёрных мусорных мешков, припорошенных белым.

Задняя дверь — деревянная, обитая когда-то жестью, теперь жесть отошла бахромой. Замок — старый, врезной,. Гвидо подошёл к двери, оглянулся на меня. Я кивнул. Он стянул правую перчатку, достал из внутреннего кармана плоскую кожаную обмотку с инструментом, выбрал две тонкие железки. Присел на корточки.

Я стоял спиной к нему, лицом ко двору. Смотрел на просвет между домами. Бдил. Или проще говоря, стоял на шухере. Слышно было, как Гвидо тихо-тихо постукивает железками внутри замка. Чик. Чик. Чик-чик. Замок щёлкнул.

— Готово, — выдохнул он.

Внутри было темно и тепло. Тепло от человеческого жилья — тот особый домашний дух, который ни с чем не спутаешь: еда, тела, дыхание… Длинный темный коридор уходил вглубь. Слева и справа — двери. Из-под одной пробивалась полоса жёлтого света.

Мы вошли. Я аккуратно прикрыл дверь за собой — не до защёлки, чтобы не щёлкнула. Достал из-под куртки револьвер. Гвидо вытащил свой. Двинулись по коридору, ступая на внешнюю сторону стопы — так половицы не скрипят.

За первой дверью кто-то двигал кастрюли. Звякнула крышка. Женский голос проворчал что-то по-французски — креольский говор, певучий, с глотанием окончаний.

За следующей плакал ребёнок. Тонко, безнадёжно, с теми длинными паузами, когда младенец набирает воздух, чтобы заплакать снова. Кто-то качал его и тихо приговаривал.

Дальше — приглушённое радио. Бубнил мужской голос, рекламировал какое-то страховое агентство.

Запахи менялись с каждым шагом. Жареная рыба. Подгоревшее молоко. Табак.

Здесь жили люди. Бедные люди, забытые городом, в доме, который для всех остальных был «заброшенным». Те самые жильцы, которые платят наличкой невидимому хозяину и не задают вопросов. И вопросы которым тоже задавать не стоит — ответ могут выдать свинцом.

Мы прошли коридор насквозь. В конце его — короткий поворот, узкий тамбур и фронтальная дверь. Толстая, с матовым стеклом в верхней половине. На стекле — изнутри — кто-то прилепил выгоревшую открытку с Девой Марией.

Я приложил ухо к двери. Слышент низкий, басовитый смех. Кто-то сказал что-то, ему ответили — слов не разобрать. Потом опять смех.

Я отступил. Поднял револьвер дулом вверх, левой рукой осторожно повернул защёлку замка. Она пошла туго, заскрипела на половине пути — я остановился, выдохнул, нажал нежнее. Дальше пошло мягко. Щёлк. Открылся.

Приоткрыл дверь — на палец. На два.

В лицо ударил мокрый снег. И запах горелого дерева из бочки — близко, совсем близко.

Веранда тянулась передо мной — длинная, дощатая, с провисшими перилами. Сразу за дверью — половик, мокрый, заваленный снегом. Дальше — доски, припорошенные белым. Во дворе, после веранды, шагах в семи, стояла та самая бочка. Огонь в ней плясал, выбрасывая жёлтые языки. Над бочкой висел пар от мокрых курток. Трое стояли спиной к нам — грелись, передавали бутылку.

Снег шёл зарядами. Когда заряд накатывал, видимость падала до вытянутой руки. Когда отпускал — на секунду открывалась картина: бочка, спины, отблески огня на чёрной коже одного, на смуглой — другого. Потом снова белая стена.

Я аккуратно отступил на полшага, чтобы меня не было видно от бочки, и стал считать окна.

Слева от двери — окно. Справа от двери — окно. Оба выходили на веранду.

Я замер.

Дик сказал: «Третья доска от окна». От какого⁈ Он не уточнил. Давай, разбирайся на месте…

Левое окно или правое?

Я скользнул взглядом по доскам веранды. От левого окна вправо: одна, две, три. Третья доска — длинная, тёмная, с выпавшим сучком ровно посередине. От правого окна влево: одна, две, три. Тоже длинная. Тоже тёмная. Без сучка, но с двумя гвоздями, вбитыми накрест.

Две доски-кандидата. Между ними — метра три веранды. И сразу после — бочка с тремя джентльменами, которые встретят нас не хлебом и солью.

Я тихо выдохнул, прикрыл глаза на секунду. В голове щёлкнуло — холодно, ясно, как всегда щёлкало в такие моменты. Ладно, рискнем.

Обернулся к Гвидо. Он стоял в полушаге за моей спиной, прижавшись к стене коридора, револьвер в опущенной руке. На лице — тень от козырька, в глазах — вопрос. Он молча, одними губами, обозначил:

Что делать?

Я ответил не сразу.

За дверью, в семи шагах, кто-то из троих громко загоготал и сказал что-то, отчего двое других тоже засмеялись. Бутылка снова пошла по кругу. Огонь в бочке хлопнул, выстрелил искрой, и её унесло ветром в белое.

Снег за приоткрытой дверью повалил ещё гуще — заряд, и какой. Силуэты у бочки растворились в молоке.

У меня было, может, секунд пятнадцать этой слепоты. Может, двадцать. Не больше. Я показал Гвидо, что поползу, он кивнул.

У бочки опять загоготали.

Снег валил.

Я убрал пистолет в кобуру, набрал воздуха в грудь — и проскользнул на веранду.

Мы выскочили в задний двор так, будто за нами гнался не полудюжины бандитов, а целая преисподняя со всей своей ездовой кавалерией в виде адских рыцарей. Дверь Гвидо за собой не захлопнул — просто толкнул и понёсся через двор, перемахнув через провал в штакетнике одним длинным прыжком. Я за ним. Жестяная коробка в кармане, револьвер в правой руке. Шарф на лице, кепка съехала на ухо. Снег летел в глаза мокрыми хлопьями.

— За мной, босс! — на бегу крикнул Гвидо. — Не к машине! Не к машине!

Я не сразу понял. На бегу понимать вообще трудно. Логика догоняет тебя через шаг.

— Почему⁈

— Если побежим к ней по прямой — нас там и положат. Не успеем завести!

Сзади за домом загремело: дверь, шаги, крики, в которых каждое второе слово нецензурное. Их было трое или четверо…

Гвидо рванул не направо, к нашему «Бьюику», а налево. В переулок, узкий, как кишка, между двумя сараями. Я понёсся за ним.

Переулок вывел нас в проходной двор — мокрое бельё, повешенное какой-то отчаянной хозяйкой явно ещё до снега, теперь висело тяжёлыми ледяными простынями. Гвидо нырнул под одну, я — под другую. Простыня хлопнула меня по лицу, оставив на щеке мокрый след. Сзади послышался тот же мат и, секундой позже, выстрел.

Пуля чавкнула в дощатую стену сарая в полуметре от моей головы.

— Вправо! — рявкнул Гвидо.

Мы свернули в проход между двух домов, такой узкий, что приходилось бежать боком. Воняло мочой и помоями. На полу — куски льда вперемешку с битым стеклом. Я задел плечом ржавую водосточную трубу, та загудела на весь проход.

Ещё выстрел. Этот ушёл вообще куда-то в небо — стрелявший палил вслепую, через дворы, на удачу.

Мы вылетели в следующий переулок. Гвидо тут же повернул налево. Змейкой бежит, продуманный. Если бы не утренние зарядки, я бы уже задыхался. Но в груди жгло и в ушах гудело — то ли от бега, то ли от близкой стрельбы.

Гвидо вскинул револьвер, выстрелил назад. Явно наугад, просто чтобы пугнуть погоню.

Мы петляли. Не как преследуемые — как охотники, которые хотят спутать след. Гвидо двигался уверенно — я понял, что он действительно запомнил район, пока мы тут катались. У него вообще была одна замечательная особенность: он на новой территории сразу строил в голове карту, и эта карта в нём держалась без бумаги.

В очередном дворе — каркас старого автомобиля без колёс, на кирпичах. Гвидо нырнул за него, я — за ним. Замерли. Дыхание клубилось из носа белым облаком, и я машинально прикрыл лицо рукавом — чтобы пар не выдал.

Где-то — две улицы назад? Три? — кричали. Голоса разделились. Кто-то побежал в одну сторону, кто-то в другую. Кто-то остался у дома — там, у бочки, наверняка хлопотали над тем, кому Гвидо вмазал рукоятью.

— Они нас потеряли, — хрипло сказал Гвидо. — Снег.

Тот действительно валил — заряд за зарядом, без передышки. Видимость — шагов десять, не больше. Наши следы за нами тут же затирало.

— Сколько до машины?

— Два квартала. Но обходом.

— Идём.

Мы пошли. Уже не бежали — шли быстрым шагом, как двое замёрзших работяг. Я вспомнил, что надо опустить кепку пониже. Поправил шарф. Револьвер сунул в карман куртки, но продолжал держать палец на спусковом крючке. Если что, пальну прямо так. Второй рукой придерживал коробку. Там что-то звякало.

Ещё переулок. Ещё двор. Ещё проход. Гвидо вёл уверенно, не сомневаясь, и через минут пятнадцать этой дрожащей петли мы наконец вышли к нашему карману у трёхэтажек.

«Бьюик» стоял на месте.

Я никогда в жизни так не радовался виду облезлого серого корыта. Колёса целы. Стёкла целы. Дворники всё ещё свои, разные. На капоте — толстая шапка снега, его за это время навалило прилично.

Гвидо обошёл машину быстрым взглядом. Заглянул под бампер. Под передние арки. Это была привычка, которая у людей определённой профессии вырабатывается раньше, чем привычка завязывать шнурки. Удовлетворённо кивнул, скину снег рукавом, открыл дверь, плюхнулся за руль. Я скользнул на пассажирское.

Стартер захрипел. Раз. Два. Я внутренне сжался — ну, ради бога, давай — и на третьем мотор откашлялся и завёлся. Гвидо очень осторожно, без газа, выехал из кармана, включив дворники на полную. Покатил по улице — медленно, быстро тут и не разгонишься.

Только когда мы свернули на широкую улицу и проехали два светофора, я почувствовал, что меня немного отпустило.

— Ушли, — выдохнул Гвидо.

— Ушли.

Я вытащил коробку. Положил на колени. Жестяная, продолговатая, перетянутая крест-накрест широкой клейкой лентой, потемневшей от времени. На крышке — стёртый рисунок какого-то старого табака, вроде «Принц Альберт» или ещё что-то в этом роде. По размеру — чуть меньше книги.

Руки у меня тряслись. Заметно. Я сжал кулак, посмотрел на пальцы — нет, не унимаются. Это был отходняк. Адреналин уходил, и тело предъявляло счёт за всё, что только что случилось.

Достал нож. Вскрыл ленту — не по одному обороту, а сразу, наискосок. Снял крышку.

И на минуту забыл, как дышать.

Внутри, плотно, до самого верха, лежали драгоценности.

Не кучей — нет, было видно, что укладывали аккуратно, бережно, перекладывая каждую вещь тонкой папиросной бумагой, которая теперь пожелтела до табачного цвета. Я снял верхний лист — и в глаза мне ударил блеск.

Сверху лежало колье. Изумруды — крупные, тёмно-зелёные, в окружении мелких бриллиантов — на тонкой золотой цепочке, оправленной так, что каждый камень держался в маленькой, как лепесток, оправе. Я знал ровно столько в драгоценностях, чтобы понимать: это очень, очень дорогая вещь. Под ним — второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. Под вторым — третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень.

Я медленно, осторожно, как разбирают коробку с бабушкиным фарфором, перебирал. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь. Я не сразу понял, что это. Не оникс. Слишком глубокий цвет — внутри камня будто пряталось что-то ещё. Может, шпинель. Может, гранат-альмандин. Не разберу.

Жемчужные бусы — длинные, в три ряда, жемчужины крупные, ровные, с тем тёплым отливом, какой бывает только у настоящего, не выращенного жемчуга. Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Гвидо, который вёл машину, всё это время скашивал глаза вправо. Я видел, как у него поднимаются брови.

— Босс, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Я вопросов лишних не задаю?

— Не задаёшь.

Помолчал. Перевёл взгляд снова на коробку. У него хватило выдержки не просвистеть, но, по-моему, только потому, что он держал себя в руках.

— Старые, — сказал он наконец. — Прошлого века, если не позапрошлого.

— С чего ты взял?

— Оправа. — Он кивнул на кольцо с бриллиантом, которое я держал. — Сейчас так не делают. Сейчас огранка тоньше, и ободок иначе сидит. Это работа века девятнадцатого. Может, начало двадцатого. И вон тот перстень — тоже. Корона над камнем. Видишь?

Я пригляделся. Над чёрным камнем действительно был миниатюрный рельеф — что-то вроде маленькой короны с тремя зубцами.

Машина остановилась на светофоре, загорелся красный свет.

— Можно? — спросил итальянец

Я осторожно передал коробку. Тот быстро перебрал драгоценности.

— И клейма, — Гвидо покачал головой.

Я забрал коробку, повертел верхнее кольцо в пальцах, поднёс к окну, ловя свет. На внутренней стороне — мелкое, тонкое, выбитое клеймо. Что-то узкое, длинное, с буквами, которые я не сразу разобрал.

— Польские, — сказал Гвидо. — Орёл с короной — это варшавское клеймо, начала века. А вот то кольцо — французское. «Голова орла», парижская проба. И эта брошь — тоже Париж. А вон та, с эмалью — кажется, австрийская. Венская.

Светофор переключился, Гвидо нажал на газ — Точно Европа. И все дорогое. Бриллианты — каратов на пять-шесть каждый, не меньше. Жемчуг крупный, ровный — такого сейчас в продаже днем с огнем не сыщешь. Изумруды… — он крякнул. — Изумруды чистые. Без трещин. В таких размерах — это, босс, считай, музейные камешки.

Я медленно, с тем особым спокойствием, которое накатывает после слишком сильного волнения, опустил кольцо обратно в коробку. Прикрыл папиросной бумагой. Закрыл крышку.

— Голову негру не пробил? — спросил я, потому что нужно было спросить хоть что-нибудь, чтобы не думать о коробке.

— Нет. — Гвидо вёл, не оборачиваясь. — Я бил аккуратно. Рукоять у меня тяжёлая, висок прихватил вскользь. Будет лежать, голова потом будет болеть неделю, но через час очухается.

Я молчал и думал. «Бьюик» катил по уже приличной части города. Снег по-прежнему валил, но уже, лениво.

Контрабанда из Европы, французские, польские, австрийские драгоценности. Не фашисты ли это собирали все. А потом переправляли сюда?

Хвост, — мрачно подумал я. — За этой историей длинный хвост.

Может быть, такой длинный, что лучше и не мерить.

— Гвидо, — сказал я.

— Да, босс.

— В отель. Забираем вещи и сразу в аэропорт. Вылет — первым же рейсом, на который будут билеты.

— Понял.

В Лос-Анджелесе уже по-настоящему ощущалось Рождество — то особенные калифорнийское, в котором никогда не бывает снега, но всё равно где-то тянет хвоей, корицей и предвкушением. Воздух был тёплый, сухой, с лёгкой влажностью со стороны океана. Градусов так тринадцать, пятнадцать. Над Сансетом висели гирлянды. На пальмах — красные банты. В витринах виднелись сугробы из ваты. Все это производило странное впечатление, словно китайская кухня — сладкое с кислым, приправленное все соленым.

На парковке перед зданием офиса протестующих не наблюдалось, зато стояло несколько грузовых автомобилей.

— Босс, у нас тут что — съезд дальнобойщиков? — Гвидо тихо присвистнул.

И было от чего удивляться. Из одного фургона грузчики в комбинезонах выгружали ящики с шампанским — деревянные, с трафаретными надписями «Moët et Chandon». Из второго — что-то длинное, упакованное в брезент, явно тяжёлое. Двое рэднеков ругались над этим длинным, пытаясь развернуть его в дверях.

Я перешагнул через моток электрического кабеля, кинутый прямо на тротуар, поздоровался с вышедшими охранниками. Люди Гвидо бдили и это радовало.

В холле творилось то же самое, что и на улице, только в концентрированном виде. Коробки, какие-то разобранные конструкции… В углу уже вовзышалась искусственная елка, у дальней стены холла, рядом со стойкой ресепшен, монтировали огромный рождественский стенд для фотографий «Ловеласа».

И посреди этого светопреставления, уперев руки в боки, стояла Китти. Я её не сразу узнал.

Она сделала новую укладку — короткую, волной, по-голливудски, в духе той причёски, что носила сейчас Лорен Бэколл. Раньше у неё были собранные сзади тёмно-каштановые волосы, всегда строго, всегда аккуратно. Теперь — лёгкая, чуть взъерошенная волна, спадающая на скулу. И платье: не её обычные юбка плюс блузка, а тёмно-зелёное, в тон глаз, с узким лифом и короткими рукавами-фонариками. На запястье — тонкие золотые часики, которых я раньше у неё не видел. Заметила меня — и улыбнулась так, что я понял: укладку и платье она сегодня сделала для меня!

— Кит! — Она шагнула ко мне, не дойдя двух шагов, остановилась. Хотела обнять, но в холле было слишком много чужих глаз, и она сдержалась. — С возвращением. Всё ли хорошо прошло в Новом Орлеане?

— Всё прошло отлично, — сказал я. — Даже лучше, чем ожидал.

Она быстро посмотрела мне в глаза — и я понял, что она поняла: «лучше» означало то самое «лучше», о котором при посторонних не разговаривают. Кивнула.

— Замечательно. Тогда пойдём, я тебя кое с кем познакомлю — Китти позвала стоявшего к нам спиной молодого русого парня, что возился возле одного из ящиков, перекладывая кипу пластинок. — Это — Фрэдди. Наш диджей на вечер.

Парень обернулся и сразу развел руками:

— Кит это ты⁈

— Брукс⁇

Я узнал парня — сосед, рядом с которым я жил у миссис Сильверстоун. Музыкант. Еще таскал его пьяным, укладывал спать. Фрэдди изменился. Отрастил небольшие усы, стал модно одеваться — черная рубашка с большие отложенным воротником, брендовые джинсы…

— Так это тебя показывали по ящику⁇ Мы с миссис Сильверстоун даже поспорили. Она все не верила.

— Да, теперь выпускаю журнал.

— Круто! Слышал про Ловеласа, но еще в руках не держал.

— Вы знакомы? — удивилась Китти

— Да, были соседями.

— Я теперь на радио работаю — похвастал Брукс — Ди-джеем.

— А тут как?

— Наняли на шабашку через одно агентство. У вас тут какая-то крутая вечеринка будет?

— Да, будет — согласился я — Лучшие люди города. Показывай, что крутить нам будешь.

— О, программа отличная, Кит. Я подобрал всё самое горячее. — Брукс принес пластинки, которые перебирал ранее. — Вот, начнём. «Delicado» — латинская инструменталка, Перси Фейт, идёт уже полгода в верхней десятке, под неё прекрасно танцуют все. Медляк. Дальше — Джорджия Гиббс, «Kiss of Fire». Потом «Wheel of Fortune» Кэй Старр — она этим летом всю Америку покорила. А ещё у Кэй Старр совершенно новенькая, «Comes A-Long A-Love», очень быстрая, отличная для танцпола. И обязательно — Джо Стаффорд, «You Belong to Me», она сейчас на первой строчке в Билборде. Это из самого свежего. Дальше у меня в запасе Перри Комо, Розмари Клуни, Эдди Фишер…

Я слушал его и кивал. Он перечислял всё то, что в эти месяцы крутили во всех ресторанах, барах и танцевальных клубах Соединенных Штатов. Безупречная программа.

Только…

Только меня от этого слегка заколачивало изнутри. Не от того, что эти песни плохие — нет. Они были хорошие. Многие — очень хорошие. Но это было всё то же самое: танго-ритмы, латиноамериканские инструменталки, медленные баллады с большим оркестром, попса с бэк-вокалистками, ну и джаз с блюзом. Гладкое. Оркестрованное. Аккуратное. Мужчины во фраках. Дамы в перчатках до локтей. Между танцующими парами — приличное расстояние. Нудятина!

А мне хотелось — скорости и энергии. Мне хотелось, чтобы ударник садил три такта простого ритма, гитарист рвал струны на «Гибсоне», и пары на полу выгибались и подпрыгивали так, чтобы трусы у девок было видно. Да, мне хотелось рок-н-ролла.

Только вот его еще нет.

Я попытался вспомнить, что мог. В начале 90-х, когда только появились компакт-диски и возможность записывать их на компьютере — как тогда говорили «нарезать» — я сделал себе несколько сборников. Один был рок-н-ролльный, с самодельной обложкой, распечатанной на принтере. Что у меня там было?

Элвис? Нет, «Король» примется клепать хиты только через пару лет. А до него кто был? Насколько я мог вспомнить, всё начиналось с негров. Чак Берри и Литл Ричард. И они уже должны были что-то наваять.

— Слушай, Фрэдди, — сказал я. — А есть у тебя что-нибудь Чака Берри?

Он моргнул.

— Кого, прости?

— Чак Берри. Гитарист такой, сам поёт. Чёрный. С юга, кажется.

Брукс добросовестно подумал. Лицо у него было такое, какое бывает у школьника-отличника, когда учитель неожиданно спросил из непройденного материала.

— Не слышал. Может быть, он какой-то… местечковый? Из тех, кто играет в кабаках для своих?

— Возможно. А Литл Ричард?

— Литл Ричард? — Он покачал головой. — Не припомню. А кто это? И почему он «маленький»?

— Тоже чёрный исполнитель, невысокого роста. Молодой парень, очень громкий, орёт со сцены.

— Кит, я слежу за чартами Билборда, но таких имён не встречал. Может, они только начинают.

«Или ещё не начинают», — подумал я. С Чаком Берри я мог промахнуться, как и с Элвисом на пару лет. Литл Ричард, тоже ещё небось на церковных собраниях поёт. Но что-то же должно быть!

— Ладно, — я зашёл с другой стороны. — А есть у тебя что-нибудь свеженькое — где простой ритм четыре четверти, барабан долбит, электрогитары на переднем плане? Пусть даже неотшлифованное, но быстрое.

Брукс опять задумался.

— Знаешь… — Он пощёлкал пальцами. — Я слышал черновую запись одной вещи. Этой осенью ребята из «Эссекс Рекордс» давали послушать у себя в студии. Песня называется «Rock Around the Clock». Авторы — Макс Фридман и Джеймс Майерс. И как раз ритм там — четыре четверти, простой такой, и гитара примитивная… Бам-бам, дзынь-дзынь, в общем, забавная вещь. Но продюсерам она не понравилась — сказали, слишком вульгарная и без души. На прилавки её, кажется, не выпустили.

Я улыбнулся. У меня в груди что-то ёкнуло — приятно ёкнуло.

«Rock Around the Clock». Конечно. Я её отлично помнил. Билл Хейли потом её сделает мировым хитом. А пока, значит, авторы носятся со своей песней, продюсеры воротят нос, пробную запись никто из лейблов не покупает.

— И вот еще, вспомнил песню. Rocket 88. Тоже 4 на 4

— Кто ее поет?

— Айк Тернер. Там с пластинкой скандал был.

— Какой?

— Ее выпустили в рекорде «Шахматы». И указали на этикетке левого автора Джеки Бренстона. Айк даже в суд подавал.

— И чем все кончилось?

— Отозвали из продаж.

— Сможешь найти пластинку?

— Айка?

— И Rock Around the Clock.

Фрэдди почесал в затылке — У нас на радиостанции большая аудиотека, должны быть.

Я достал из кармана кошелек, выудил двадцать баксов.

— Дуй прямо сейчас, на такси. Вечером мне будут нужны обе песни на вечеринке.

— А как же…

— Пульт и без тебя смонтируют. Есть специалисты.

Я повернулся к Китти. Она всё это время стояла рядом, скрестив руки на груди, и слушала с тем особым выражением лица, какое у неё всегда появлялось, когда я говорил вещи, которых она не понимала, но которые откладывала в памяти на потом. У ирландски была эта замечательная привычка — складывать в голове мои странности в отдельную картотеку.

— Что ещё успели? — спросил я, попрощавшись с Фрэдди.

— Много чего. Пойдём, покажу.

Мимо нас пронесли длинный ящик. Я отступил, пропуская.

— А это что?

— Тепловые пушки, — сказала Китти. — Четыре штуки. Если на крыше вечером будет холодно — согреем гостей. Хотя прогноз погоды хороший: ясно, тепло. Мы положили паркет, будет танцпол. Плюс бар, высокие фуршетные столики по краями. И салют.

— Салют?

— Полли организовала. Пиротехническая фирма из Бербанка. С ровно двенадцати ночи на пять минут — фейерверк. Согласовано с городской пожарной службой, разрешение на руках.

— Отлично. Меню?

— Заказали кейтеринг из ресторана Голливуд. Канапе, нарезки сыров, бекона…

— Простенько.

— Люди не есть к нам придут.

— А закусывать! — пошутил я

Мы двинулись через холл к лифтам. По пути Китти, не отрываясь от папки, которую держала в руках, начала перечислять:

— Подтверждённых гостей на сегодня — сто девяносто восемь человек.

Ничего себе!

— Мэрилин?

— Да, придёт. С подругой. Актриса Мэйми Ван Дорен. Видела ее в паре фильмов. Популярная.

Отлично! Половина успеха у нас есть. Две блондинки.

— Дальше.

— Фрэнк Синатра — пока «возможно», секретарь сказал, что он сейчас в плохой форме, может не прийти. Но его агент очень хочет, потому что Фрэнку нужно показаться публике, а у нас — самая модная вечеринка сезона.

Китти опять заглянула в бумаги:

— Эва Гарднер — тоже обещала.

— Сама?

— Сама. Без Синатры.

Я хмыкнул. У них с Фрэнком был сложный роман — то они вместе, то порознь. Если оба придут в одну и ту же ночь, можно ждать драматургии.

— А Брандо?

Китти, не глядя в папку:

— Брандо — да. Подтвердил через секретаря Монро. Точнее, секретарь Монро попросил пригласительный для мистера Марлона, по её просьбе. Я выписала.

Я остановился на полушаге.

— Через секретаря Монро.

— Да.

— Интересно.

— Это не моё дело, Кит, но раз ты спрашиваешь — да, интересно.

— Кто ещё?

— Из режиссёров — Билли Уайлдер согласился, очень хочет посмотреть на наш формат изнутри. Хичкок передал, что не сможет, у него сейчас съёмки в Канаде. Из писателей и сценаристов — Реймонд Чендлер обещал, но он, ты знаешь, может в последний момент передумать. Из продюсеров — половина «MGM», треть «Уорнер Бразерс». В общем, Кит, у нас сегодня на четвёртом этаже соберётся такое, что Грейс Келли придёт под видом официантки, лишь бы не пропустить.

Мы вошли в лифт. Двери закрылись.

— Ещё одна новость, — сказала Китти, понизив голос, хотя в кабине, кроме нас, никого не было. — Хью звонил с утра. Вторая допечатка декабрьского номера тоже разошлась. Полностью.

Я в удивлении посмотрел на неё. Такого даже я не ожидал.

— Дистрибьютор перечислил нам сто десять тысяч, — продолжила она добивать меня. — Я уже погасила половину долга перед Хью. Нам теперь хватит до конца зимы. Без судорог.

Я выдохнул.

Сто тысяч. На круг. Грязными. Понятно, что еще налоги, то да се…

— Отлично поработали, — сказал я.

— Это всё ты, Кит.

— Это всё мы. Готовь список на премии.

Она моргнула.

— Премии?

— Рождественские премии. Раздадим сегодня на вечеринке.

— А… — Она задумалась. — Хорошо.

— И себя не забудь.

— Кит…

— Я серьёзно. Три тысячи нормально будет?

Она остановилась посреди лифтового вестибюля, посмотрела на меня круглыми глазами.

— Три тысячи⁈ Кит, это много!

— Ты моя правая рука. Без тебя «Ловеласа» бы не было. Без тебя я бы по сию пору обзванивал типографии и сам возил бы корректуру на трамвае. Три тысячи. Без обсуждений.

— Кит…

— Без обсуждений.

Она моргнула пару раз, продышалась. Глаза у неё блеснули — но Китти была не из тех, кто плачет в коридоре. Она кивнула, поджала губы и повернулась к двойным дверям, которые вели в большой зал гостиной.

— Тогда пошли, я тебе покажу четвёртый этаж. Левая рука твоя там бесчинствует.

Дверь распахнулась — и я увидел Ларри. С молотком в руках и блокнотом за поясом ремня. Рабочие приколачивали на стены обнаженную Мэрилин Монро на красном бархате. Огромные фотопринты.

Ларри стоял посреди зала в закатанных до локтя рукавах, с молотком в одной руке и блокнотом в другой. Наша огромная гостиная была вверх дном — посередине шла укладка временного паркета: рабочие подгоняли секции одну к другой, как огромный паззл, и Ларри, кажется, в этот момент ругал их за то, что один из квадратов лежит криво. Одновременно вешали фотопринты на стены. Шла работа и на крыше, выход на который украсили зеленым лапником, вперемешку с елочными игрушками.

Я поздоровался, огляделся. Ди-джейский пульт, бар, все тоже красиво оформлено в рождественском стиле. Прошел на крыш. И тут все повторилось. Уже уложенный паркет, еще один пульт с барной стойкой и столами. Елка. Гирлянды по краю ограды, колонки. А ведь их можно подключить к пульту ди-джея, чтобы они мигали в такт музыке. Впрочем, с этим уже явно не успеваем. Осилить бы остальное…

— А где зайки? — поинтересовался я у Китти, которая вышла на крышу следом

— Адлер повезла их на укладку. У них сегодня бенефис.

С этим не поспоришь.

— Кит! С возвращением — Ларри широко улыбнулся, обвел руками зал — Слушай, у нас тут полный аврал, но мы всё успеваем. К семи вечера паркет будет лежать, к восьми — завезут фейерверк, к девяти — полная готовность.

— Отлично, ты молодец! — я хлопнул друга по плечу — Будет тебе премия. В универе то вывозишь с зачетами?

Ларри смутился:

— Съехал по успеваемости, но финальные экзамены сдал. У меня просьба. Один пригласительный для Рейчел, а? Она очень хочет попасть к нам на вечеринку, но поссорилась с Шерил, не хочет ее просить…

— Какие уже тут интриги пошли, — пробормотал я, повернулся к Китти — Сколько у нас осталось пригласительных?

— Один найдем.

— А надо три!

Китти с Ларри удивились:

— Кому еще?

— Один для Рейчел. Один — для тренера футбольной команды Калифорнийского универа. Ларри передашь?

— Само собой. А он придет?

— Прибежит, когда ты ему скажешь, что на вечеринке будет куча потенциальных спонсоров.

— А третий для кого?

Я смутился.

— Дам тебе один адресок, отправишь курьера. К миссис Сильверстоун. Она меня приютила, когда я только начинал и меня выгнали из общаги…

— Теперь понимаю, почему журнал называется Ловелас — покачала головой Китти — Ты хоть одну юбку пропустить можешь?

— Нет, ты все неправильно поняла. Это почтенная, пожилая дама. Заботилась обо мне…

Китти смутилась:

— Ну раз так… Ладно, сделаю.

Не успел Аарон закрыть за собой дверь, как из коридора долетел многочисленный перестук каблучков. И почти сразу в кабинет вплыли мои зайки во главе с Полли.

— Кристофер, принимай работу! — весело объявила Адлер. — Доставлено в полной комплектации, с гарантией от изготовителя. Рекламации принимается в письменном виде в течении трех дней.

Зайки были в униформе, при полном параде. Камилла. Густую смоляную гриву парикмахер укротил и сложил в высокий блестящий узел, оставив у висков два игривых завитка. Получилось не Голливуд. Получилось Гавана. Зачетно, ставим пять с плюсом. Дальше — Сью: медные кудри взбиты в мягкую, почти домашнюю волну. За ней Кристи — платиновые локоны уложены в жёсткие, бесстыдно-эффектные валики. Наконец. Шерил. Ей сделали такую же прическу, как и сестре. И судя по лицу, ей это не нравилось. Будто ей одной из всей четвёрки не дали вовремя сдачу с десятки.

Мой взгляд скользнул ниже. А на ногах у каждой… Костюмы заек — тот же чёрный атлас, те же белые хвостики, те же ушки на макушке, бабочке на шее — обзавелись маленьким, но решающим дополнением. Подвязки. Тонкие, кружевные, чёрные, с крохотными атласными бантиками. Они сбегали из-под высоко вырезанного корсета по голому бедру и цеплялись за верх тёмных шёлковых чулок. Между подвязкой и корсетом — узкая полоска беззащитной кожи. Сантиметра четыре, не больше. И эти четыре сантиметра меняли всё.

В голове у меня щёлкнуло так громко, что, кажется, услышали все четверо. Ну как же я сам, дурак, не догадался? Подвязки! Самая древняя, самая безотказная штука в арсенале женского соблазнения. Три месяца возился с корсетами, чулками, ушками — а самой убойной детали так и не предложил.

— Ты придумала? — кивнул я на подвязки Адлер. Девушки послушно ждали моего вердикта, переминаясь на каблуках.

— Да, а что? Плохо вышло?

— Да нет, отлично. Просто супер. С меня премия. Вам тоже полагается — я улыбнулся девушкам. Те заулыбались в ответ. Кроме мрачной Шерил. Месячные у нее что ли?

Я еще раз посмотрел на подвязки. От такого действительно, сразу встает. Голова у Полли не голова — целое политбюро.

— Маникюр посмотри! — Сью протянула мне руки веером. У неё был розовый лак. У Кристи — алые ногти, как пожарная машина. У Камиллы — тоже розовые. У Шерил — белые. И у каждой был один ноготь выкрашен в другой, отличный цвет.

— Пэрл из салона на Родео сказала, последний писк, — гордо доложила Камилла. — В Нью-Йорке так уже ходят.

— Вы просто бомба, — я обвёл их медленным взглядом. — Сегодня к двенадцати ночи Голливуд будет лежать у ваших ног.

И тут наконец открыла рот Шерил.

— Кит, — голос у неё был недовольный. — А может, наймём официантов? Хотя бы человек пять. Почему мы должны разносить гостям напитки? У меня к ночи уже руки отваливаются от подносов.

— Дорогуша, — в разговор тут же вступила Кристи, разглядывая свой новый ноготь, — если у тебя руки отваливаются от подноса с шампанским, может, тебе стоит вернуться к подносу с яичницей в твоей кафешке? Там каблуки пониже, и икры будут отдыхать.

— Кристи!.. — выдохнула Сью.

— А что? — невинно подняла бровь блондинка. — Я по-доброму. Беспокоюсь о здоровье коллеги.

Шерил резко повернулась — медные кудри хлестнули по щеке как маленький рыжий хлыст.

— Слушай, ты, перекись водорода в человеческий рост…

— Хватит! — рявкнула Полли.

В кабинете стало тихо. Полли больше не была доброй мамашей, поправляющей бантики. Она стояла, скрестив руки, и взгляд у неё был тот, от которого ее шлюхи 30-х выстраивались в шеренгу.

— Будешь разносить! — отчеканила она, глядя при этом конкретно в Шерил, и за этим «будешь» провисла такая тяжесть, что близняшка непроизвольно подобрала плечи. — Все будете разносить. Это же золотая жила. Возможность за один вечер пообщаться лично с каждым продюсером, с каждым режиссёром, с каждым сценаристом, который придёт сегодня в «Ловелас». Вы станете для них не картинкой с обложки, живыми. А официант — это мебель. Никто не помнит лица официанта. Поэтому. Будете. Разносить. И никаких склок при гостях — иначе клянусь, лично запру обеих в кладовке до утра.

Ничего она им так вдарила. Девушки аж отступили на шаг назад. Шерил молчала, смотрела в пол.

А я подумал насчет текила-герл. Что мешает одну из них снабдить поясом для бутылок? Нет, опускаться до того, чтобы соль слизывали с их грудей мы не будем, но разливать шоты… Почему бы и нет?

Я почувствовал, что пора было вмешаться. Встал, обошёл стол.

— Так, отставить хмуриться. Особенно — ты, Шерил. От этого возникают морщины. А они нам нужны?

Дружное покачивание головой. Я взял близняшку за подбородок двумя пальцами, мягко повернул лицом к себе.

— Слушай, Шерил. Мне сегодня от тебя нужна максимальная аморальная поддержка…

Она моргнула. Раз. Другой. Уголок губ дрогнул.

— Как, — переспросила она, и голос у неё уже был тёплый, низкий. — Моральная?

— Нет, — я серьёзно покачал головой. — Аморальная.

И тут она ожила. Медленно — так, что я успел залюбоваться этим переходом — Шерил облизала свои алые губы, как кошка, доевшая сметану, и подалась ко мне всем корпусом. Между нашими лицами осталось ровно четыре сантиметра.

— Босс, — выдохнула она, — могу прямо сейчас начать оказывать. Стол у тебя крепкий?

Кристи довольно громко кашлянула. И — судя по тому, как Шерил вдруг ойкнула и схватилась за бок — крепко двинула близняшке локтем под рёбра.

— Помолвочное кольцо ему предложи, — буркнула блондинка. — Дура.

— Сама дура.

— Девочки! — устало напомнила Полли. — Кладовка. Утро. Я не шучу.

Я отступил, пряча улыбку. Лёд тронулся. Они с Кристи всегда так: поругаются, помирятся, потом снова поругаются. Две молодые волчицы.

И тут я кое-что вспомнил:

— Камилла, — повернулся я к латиночке — Слушай, помнишь те движения на дансинге в Новом Орлеане? Что мы с тобой исполняли тогда у старины Эскудо?

Камилла прищурилась. Долю секунды смотрела на меня в упор — и вдруг улыбка её стала широкой,

— Конечно помню! Кит, ты меня обижаешь. Такое не забывается.

Она шагнула на середину кабинета. Поставила пятки вместе, носки врозь. Чуть присела. Руки согнула в локтях. И — пошла выдавать твист.

Пятки и каблуки заскрипели по паркету, скручиваясь то вправо, то влево, бёдра качнулись в противофазе, плечи подхватили ритм. Камилла, не сбиваясь, повела руками вверх-вниз, как будто вытирала спиной невидимое полотенце. Потом ткнула указательным пальцем в Сью, поманила, подтянула — близняшка на автомате сделала шаг и тут же получила лёгкий толчок плечом обратно.

В кабинете стало очень тихо. Сью открыла рот. Кристи открыла рот. Шерил, забыв про обиду, привстала на цыпочки, разглядывая из-за плеча Адлер происходящее. Даже Полли подняла одну бровь.

— Это что вообще такое? — выдавила Шерил.

— Это, девочки, — я медленно вернулся к столу, — называется твист. И под него уже я подобрал особенную музыку. Сегодня услышите.

— Твист, — попробовала на язык Сью. — Никогда не слышала.

— Камилла, обучи их. До вечеринки они должны это вызубрить, исполните, когда я дам сигнал станцуете вместе со мной. Все четверо.

— Сделаем, Кит, — отдала честь Камилла, как это делают солдаты, получая боевую задачу.

Полли внимательно на меня посмотрела, спросила.

— Зачем?

Я улыбнулся.

— А мы подорвём Америку, Полли.

— Опять?

— Не опять, а снова!

— Пошли, девочки — Адлер покачала головой, взяла Сью за локоток, подтолкнула другой рукой Кристи в спину — Будем разучивать танец. Раз так хочет Кит.

— Кристофер, аморальная поддержка тебя ждет! — Шерил еще раз облизала губы, нежно провела себя по ноге, вплоть до подвязки.

Девушки засмеялись, ушли. А я задумался над тем, что аморальная поддержка мне совсем не помешает. Позвать, что ли Долли? Или Китти? Запереться на полчасика в кабинете…

Но как говорится, расскажи богу о своих планах!

Я ещё не успел стряхнуть с лица довольную улыбку, как в дверь постучали. Аккуратно так, негромко. Тук-тук. И, не дожидаясь приглашения, дверь приоткрылась.

— Можно, мистер Миллер?

Я едва не свалился со стула.

В кабинет шагнула Эстер.

Господи, как же она была хороша. На контрасте с моими зайками, только что унёсшимися наверх с подвязками и пушистыми хвостиками, — это вообще было из другой кинокартины. Может быть, из другого мира.

Тёмно-синий тренч, из-под полы выглядывало шерстяное платье цвета морской волны, длиной точно до середины икры — где икра у нормальной женщины, переходит в самую соблазнительную часть голени. Чулки тонкие, со швом сзади. Лодочки на каблучке умеренной высоты, перчатки — лайковые, бежевые, в одной руке. На голове — берет, из-под которого падал на плечо тяжёлый каштановый локон. Помада — приглушённо-винная. Никаких алых пожарных машин. Никакой Гаваны.

Это была не зайка. Это была женщина, у которой можно купить акции, попросить совета и, если повезёт, получить отказ так, что хочется поблагодарить.

— Мисс Херст⁈

— Ого, как у тебя тут… — она обвела глазами кабинет, задержалась взглядом на стене над моим столом, — … вызывающе, Кристофер.

И рассмеялась — низко, спокойно, без истерики, как смеются женщины, которые знают цену каждой своей улыбке.

На стене над столом висела Мэрилин. Монро лежала на красном бархате, абсолютно голая, но изогнутая в такую томную дугу, повёрнутая боком, с одной рукой за головой, а другой — прикрывающей самое интересное, что формально на снимке не было видно ничего. Только намёк. Только обещание. Лучшая работа фотографа, как по мне.

Эстер сняла берет, тряхнула волосами — и тёмно-каштановая копна тяжёлой волной упала на плечи.

Я подскочил, обошёл стол — слишком быстро для босса, ну да чёрт с ним.

— Эстер, какими судьбами? — Я уже принимал у неё тренч. Она повела плечами, и плащ соскользнул мне в руки сам, словно был на это специально натренирован. — Откуда ты? И главное — как ты попала в здание⁈

Я повесил тренч на вешалку у двери, возле своего пиджака. Они смотрелись вместе как муж и жена. Чёрт.

— О, — она сложила перчатки в берет, берет — на угол моего стола. — Я сказала охраннику у чёрного хода, что иду устраиваться зайкой. И что у меня собеседование лично с мистером Миллером.

Я открыл рот.

— Он, — продолжила Эстер невозмутимо, — остро пошутил, взяла ли я с собой презервативы? Они мне пригодятся на собеседовании.

Я выругался про себя. Кто там такой остряк сегодня на чёрном входе? Придется накрутить Гвидо, совсем распустились на калифорнийском солнце. Штрафы и лишении премии! Или может уже пора кого публично уволить? Для острастки?

Видимо, всё это нарисовалось у меня на лице, потому что Эстер, опустившись на стул напротив моего стола, подняла бровь:

— Ты чего помрачнел?

— Прикидываю, кого из охраны увольнять, — честно ответил я.

— Не надо никого увольнять. — Она медленно положила ногу на ногу, и подол шерстяного платья поднялся ровно настолько, чтобы у меня сбился ритм дыхания. — Парень был любезен, в меру остроумен и пропустил журналистку федерального издания. Я бы все-равно прошла. Знаешь ли опыт…

Боже. Я же говорю — другая лига.

Она ещё раз обвела глазами кабинет — спокойно, профессионально, не торопясь. Задержала взгляд на диване в углу, на телевизоре на низкой тумбе, на встроенном в глобус баре.

— Как тебя тут… функционально всё.

— Кофе будешь?

— Да. С молоком, без сахара.

Я снял трубку интеркома. Долли отозвалась через гудок:

— Слушаю, мистер Миллер.

— Долли, два кофе ко мне. Один — с молоком, без сахара. Второй — чёрный, без всего. Спасибо.

— Сейчас сделаю.

Положил трубку. Эстер смотрела на меня с лёгкой полуулыбкой — той самой, с которой умные женщины смотрят на мужчин, делающих суетливые движения. Надо успокоиться и взять себя в руки.

— Зачем ты здесь? — спросил я прямо.

Она удивилась. Натурально — приподняла бровь, чуть наклонила голову.

— А разве ты не давал мне свои контакты?

— Давал. И ждал звонка.

— Я звонила. — Она пожала плечами. — Попала на автоответчик. Очень современно, кстати. В Белом доме их только-только поставили.

— Эстер, я уже понял, что ты стала очень крутой, имеешь связи в Белом доме. Давай ближе к делу.

Девушка согласно кивнула.

— А приехала я… — она сделала маленькую паузу, такую, какие обожают журналисты и шахматисты, — … сделать статью. Про «Ловелас». И про тебя. Точнее, это будет цикл статей. Я уже договорилась с редактором. Рабочее название — «Молодые гедонисты Америки». Может, даже сделаем рейтинг. Тридцать имён. До тридцати лет. Я хочу открыть его тобой.

Я медленно сел обратно за стол.

«Тридцать до тридцати». Чёрт побери, хорошая идея и для Ловеласа тоже. У этой девочки голова работает не как у журналистки, а как у редактора отдела.

Опасно.

— Лестно, — сказал я вслух.

— Льстить — это часть моей работы, — улыбнулась она. — Я умею это делать так, чтобы клиент расслабился. А потом задаю те вопросы, на которые он неосторожно отвечает.

— Уже задаёшь?

— Уже.

Я покосился на её колени. Она сидела всё так же — нога на ногу, и тонкий шёлк чулка ловил свет настольной лампы так, что хотелось протянуть руку и проверить — действительно ли это шёлк или мне почудилось. Хороша. И умна. И в этом сочетании — опасна как граната с выдернутой чекой, забытая на столе переговоров.

В дверь снова постучали — на этот раз по-долливски, бодро. Долли вплыла с подносом — две чашки, молочник, сахарница, два маленьких бискотти на блюдце. Поставила всё на край стола между нами.

И — я успел заметить — задержалась взглядом на Эстер. Ровно на полсекунды дольше, чем требовалось. Оценила причёску. Оценила платье. Все поняла про тренч на вешалке и золотые часики на руке.

Эстер ответила ровно тем же. Ровно с той же длительностью. Зафиксировала каблуки Долли — на полдюйма выше, чем положено в офисе. Вырез блузки — на пуговицу ниже, чем у обычной секретарши. Помаду — на тон ярче, чем у замужней женщины.

Они обменялись этими взглядами молча и абсолютно по-деловому, как два таксиста, разъезжающихся на узкой улице.

— Спасибо, Долли, — сказал я.

— Пожалуйста, мистер Миллер. — Долли улыбнулась мне отдельной, специальной, заточенной под меня улыбкой и вышла, чуть больше виляя попой, чем нужно.

Эстер взяла свою чашку обеими руками, отпила. Поставила. Посмотрела на меня поверх ободка.

— Спишь с ней?

Я поперхнулся собственным кофе.

— С чего ты взяла?

— Кит. — девушка спокойно вытерла салфеткой угол губы. — Она в одежде и макияже явно позволяет себе лишнего. Каблуки — за гранью офисного дресс-кода. Помада — для свидания, а не для приёмной. Про вырез на блузке я вообще молчу. И она посмотрела на меня так, как смотрит женщина, которая уже считает кабинет своей территорией. Ну?

Я молчал.

И вдруг очень отчётливо понял: мне сейчас неуютно. Натурально неуютно. Как на допросе. Эстер сильно изменились, заматерела.

Это был детектив. Детектив в юбке цвета морской волны, в чулках со швом сзади, с винной помадой и беретом на углу моего стола.

Так. Стоп-стоп-стоп.

Я вспомнил нашу первую встречу. Вспомнил, как она тогда — на той вечеринке у Чендлера, кажется, — невзначай выудила из меня три факта о тираже, которые я никому не собирался говорить. Я ещё, помнится, шёл домой и думал: «А с чего это я ей про допечатку рассказал? Я же, вроде, и не собирался».

В обороне я её не вывезу. Эта девочка в обороне меня съест и косточки выплюнет. С такой надо самому идти в атаку. Первым.

— Эстер, а не слишком ты резко начала со своим… спасителем?

Я увидел, как девушка покраснела, быстро стрельнула глазами в меня.

— Это ты про ту давку?

— Про нее. А еще хотел обсудить твоего папашу. С которым у нас война. Тридцать до тридцати? Отличная легенда пошпионить тут. Снимаю шляпу!

Вот тут то Эстер совсем бросило в краску. Ага, матерая журналистка, как же…

Я смотрел на Эстер, на тонкий шёлк чулок и на подрагивающие руки, которые она сложила на колене, — и понимал одну простую вещь.

Дожимать её сейчас — значит все-равно проиграть.

— Кит, поверь, про редакционное задание отец не знает — залепетала девушка — Я вообще считаю, что это ваша стычка — глупость несусветная!

— Верю, верю — отмахнулся я

— Я не шпионка!

— Давай так, Эстер, — я откинулся в кресле и улыбнулся уже совсем по-другому, без агрессии, искренне. — У нас с тобой не задался первый раунд. Ты пришла, я сразу полез в оборону, ты — в наступление, и теперь мы оба сидим напряжённые, как два кота на одном заборе. Это никудышная фактура для статьи. Давай возьмём паузу. Стартанём с чистого листа.

— А с чего именно стартанём? — она поправила подол на коленях

— С экскурсии. Я тебе покажу «Ловелас». Просто — посмотри, как мы тут живём. А вопросы — потом, когда ты решишь, что уже понимаешь, что видишь.

Эстер медленно кивнула. И — впервые за весь разговор — её улыбка стала не журналистской, а человеческой.

— Принято, Кит. Пошли на экскурсию! Мечтаю увидеть твой знаменитый 4-й этаж с зайками

— Нет, сначала начнем с чего попроще.

Я встал, подал ей руку. Девушка достала из сумочки блокнот, ручку.

Мы спустились по главной лестнице в центральный холл — тот самый, отделанный мрамором, с высоченными потолками и панорамными окнами на бульвар Уилшир.

Эстер на секунду остановилась на середине пролёта. Окинула взглядом всё разом — ёлку под потолок в дальнем углу у ресепшен, рождественский стенд «Ловеласа» с золочёной надписью, гирлянды, обвившие колонны. Я наблюдал за ней. Журналистка молчала секунд пять, и эти пять секунд были для меня дороже любого комплимента. Если посетитель замолкает в холле «Ловеласа» — значит, мы всё сделали правильно.

— Ого, — наконец сказала она. — Кит. Это не офис. Это сцена.

— А мы и есть сцена.

Ее ручка, я заметил, уже что-то черкнула в блокноте.

Мы подошли к ёлке. Двенадцать футов высотой, искусственная, но с большими еловыми лапами по бока. Под ней — гора подарков. Не муляжей, а настоящих, в фирменных коробках цвета слоновой кости с тёмно-бордовой лентой и круглой золотой печатью «LV», стилизованной под старинную монограмму.

— Что дарим? — Эстер тут же остановилась, держа карандашик наготове. — Какие там подарки?

— Сувениры для гостей вечеринки. Каждому, кто сегодня войдёт, на выходе вручат коробку.

— Что за вечеринка?

— Рождественская. Считай ты приглашена. Будут Мэрлин, Брандо и еще ряд звезд…

— Ого! — Эстер впечатлилася — А можно посмотреть подарки? Есть незапечатанные?

— Бери любой. Ты теперь тоже гость вечеринки, тебе полагается.

Она присела — изящно, с ровной спиной — и взяла верхнюю коробку. Стала аккуратно развязывать бордовую ленту, с тем особым вниманием, с которым красивые женщины разворачивают красивые вещи.

И появилась Китти.

Тёмно-зелёное платье, медные локоны, в руке — папка. Увидела нас, остановилась. Перевела взгляд на Эстер. Потом на меня. Потом снова на Эстер. Лицо у Китти умело становиться непроницаемым ровно тогда, когда внутри у неё бушует ураган. Сейчас оно было непроницаемым.

— Мистер Миллер, — сказала она ровно. — Извините, что прерываю. Надо подписать пару бумаг.

— Давай

Следом сверху, не торопясь, спустилась Полли. И тоже с тем выражением лица, с которым польские еврейки оценивают новых женщин в жизни тех, за кого они отвечают. Да они сговорились?

Китти подошла вплотную, протянула мне папку — для виду — и совсем тихо, одними губами, спросила:

— Кто это?

Я отвёл их с Полли на пару шагов в сторону, к колонне, оплетённой гирляндой. Эстер за нашими спинами как раз начала поднимать крышку коробки.

— Это, — я понизил голос, — Эстер. Журналистка из «Вашингтон Пост». Делает большой материал. Цикл — «Молодые гедонисты Америки». Я в её списке номер один.

Полли подняла бровь.

— И ещё, — добавил я, — она дочка Херста.

— Да ладно, — выдохнула Полли. — Того самого? Миллионера и издателя? С которым ты чуть не подрался в «Плазе»?

— Того самого. — я свирепо повернулся к Китти. — Кто это вообще растрепал?

Кларк залилась краской — медленно, ровно, от шеи к скулам. Опустила глаза на свою папку.

— Я… Кит… я Полли по работе рассказала, она же должна знать…

— Болтай поменьше! — отрезал я.

— Кит, я должна знать, что у нас война с издателем доброй дюжины газет и журнало — тихо возмутилась Полли.

Я тяжело вздохнул.

За спиной у нас раздался тихий, очень женский, очень довольный звук:

— О-о-о…

Мы повернулись все трое.

Эстер сидела на корточках у ёлки, аккуратно развернув папиросную бумагу, и в руках у неё стоял хрустальный флакон. Гранёный, тяжёлый, с золотым обручем у горлышка и золотой же квадратной пробкой. Внутри — янтарного цвета жидкость. На боку флакона — надпись «Chanel No. 5».

Эстер открыла его. Поднесла к запястью. Чуть тронула стеклянной пробкой кожу. И вдохнула.

Я смотрел на её лицо — и понимал, что эта секунда стоит мне, в общем-то, всех денег, которые я в эти подарки вложил. Потому что лицо у умной женщины, которая нюхает по-настоящему хорошие духи, нельзя подделать. Никак.

— Кит, — сказала она тихо. — Это «Chanel No. 5», Эрнест Бо! Или я сошла с ума.

— Не сошла… Флакон по специальному заказу.

— Это… — она встряхнула головой. — Это безумно дорогой подарок. У вас тут… просто удивительно щедро. Хотя про это, — она тут же снова улыбнулась той своей журналистской улыбкой, — я писать не буду. Гедонистам не положено хвастаться чеками.

Я рассмеялся.

И тут же повернулся к Китти и Полли.

— Не уходите. Обе. Мне сейчас понадобитесь. Надо кое-кого воспитать.

Китти вздрогнула. Полли посмотрела на меня внимательно — и я увидел, как у неё в глазах включилось это её, стальное…

— Эстер, — я подошёл к журналистке, помог ей подняться. — Знакомься. Это Китти, мой финансовый директор. А это — Полли. Она занимается темой клубов.

— У Ловеласа будут ночные клубы? — тут же включилась девушка

— Возможно.

Эстер прищурилась. Чуть склонила голову набок.

— Полли. Мне ваше лицо знакомо. Где-то я вас видела.

За её спиной я еле заметно покачал головой Адлер. Один раз. Чёткое «нет».

Полли — старая школа — даже не моргнула.

— Вряд ли, мисс Херст. Наверное, показалось. У меня очень распространённое лицо.

— Очень распространённое… Возможно. Возможно.

Карандаш её опять что-то черкнул в блокноте.

Та-а-к.

Хватит. Время атаковать.

— Полли, — сказал я ровным голосом. — Позови Гвидо.

Адлер сразу шагнула к телефону на ресепшен.

— Эстер. — Я повернулся к журналистке. — Тебе же нужна фактура для статьи?

— Очень, — она снова мне улыбнулась — и уже без агрессии. Духи действовали.

— Тогда смотри. Сейчас будет фактура.

Китти бросила на меня тревожный взгляд. Чуть качнула головой: мол, Кит, не сейчас, при ней не надо. Я сделал вид, что не заметил.

Через минуту по коридору простучали характерные тяжёлые шаги. Гвидо вошёл в холл, на ходу застёгивая пиджак, оглядел всех нас цепким взглядом, на Эстер задержался ровно полсекунды — оценил, заархивировал, отложил.

— В чём дело, босс?

— Идёмте, — коротко сказал я.

Никто ничего не понимал. Эстер сунула флакон обратно в коробку, коробку — себе под мышку. Китти прижала папку к груди. Полли пошла рядом со мной, Гвидо замыкал.

Мы прошли через холл, по длинному коридору мимо лифтов, через техническую дверь, по которой ходит обслуга, — и вышли к чёрному входу.

Там, у служебной двери, на табурете под лампой сидел молодой парень в костюме, с узким черным галстуком. Чёрные кудри, тонкий нос, длинные ресницы. Латинская внешность — Сицилия, не иначе. На вид — лет двадцать.

Увидев нашу делегацию, он подскочил. Глаза у него моргнули, побежали по лицам — на мне задержались, на Гвидо тоже, а вот когда упёрлись в Эстер — забегали уже совсем по-другому.

— Как зовут? — спросил я мягко.

— Марко… мистер Миллер.

— Марко. — Я подошёл вплотную. — Говорят, ты шутить любишь? Юморист?

Он молчал.

— Отвечай боссу, — жёстко сказал Гвидо за моим плечом.

— Лю… люблю, мистер Миллер.

— Хорошо, — кивнул я. Повернулся к Полли. — Полли, ты ведь встречалась с владельцем «Мокамбо»?

— С Микки? — Полли удивилась. — Да, был разговор. Он хочет с нами сотрудничать, там есть перспективы…

— А знаешь какая тема в клубах выстрелит?

— Какая?

— Юмористы.

Полли моргнула. Эстер чуть наклонила голову вбок — как делают репортёры, когда чувствуют, что началось что-то интересное, и надо просто помолчать, чтобы это «что-то» состоялось.

— Комики, — повторил я громче. — Будут выходить на сцену. Между музыкальными блоками. Шутить. Анекдоты, пародии, остроты. Аншлаг гарантирован, народ повалит.

— Кит, что происходит? — взмолилась Китти. — При чём здесь… ты можешь просто… что вообще происходит?

— А вот что.

Я медленно повернулся обратно к Марко. Подошёл вплотную — так, что мне было видно, как у него на виске бьётся жилка.

— Ты уволен.

— За… за что⁈ — он дёрнулся. — За шутку с презиками⁈ Мистер Миллер, я же…

— Нет. — Я покачал головой. — За шутку с презервативами тебе бы по морде дал, и этого достаточно. Это — не повод увольнять.

Он сглотнул.

— Уволен ты, Марко, — продолжил я очень спокойно, — за нарушение должностной инструкции. Ты пустил постороннего человека в здание. Без сопровождения. Сегодня к нам зашла журналистка федерального издания — повезло. Завтра зайдёт фанатик с пистолетом. Ты понимаешь, что у нас тут могли поубивать сотрудников, просто из-за того, что тебе захотелось пошутить и выпендриться перед смазливой девчонокой⁈

Краем глаза я увидел, как дернулась Эстер, но промолчала. Я тоже не отвлекался.

Марко опустил голову.

— Собирай вещи. Расчёт за отработанные дни тебе мисс Кларк вышлет чеком по почте. Ключи от служебных дверей, рацию — оставь Гвидо.

— Это правда, Марко? — рыкнул Гвидо. — Ты пустил журналистку без сопровождения и без сигнала по рации?

— Да… — еле слышно.

— Ты должен был, — голос у Гвидо стал совсем тихим, и от этой тихости у меня самого по спине прошёл холодок, — вызвать любого свободного охранинка. Любого. Хоть меня! Ты должен был его вызвать и передать гостя под сопровождение. Почему ты этого не сделал?

Марко молчал.

Гвидо коротко шагнул вперёд, ухватил парня за шкирку — без замаха, без злобы, чисто механически — и одновременно второй рукой выудил у него из-за пояса под курткой служебный револьвер. Положил себе во внутренний карман пиджака. Потом забрал ключи, рацию. Развернул Марко лицом к двери. Открыл дверь свободной рукой, произнес:

— Вещи я тебе занесу

Вытолкнул парня в декабрьский вечер. Закрыл дверь и провернул засов.

Повернувшись ко мне, Гвидо виновато опустил глаза.

— Босс. Моя вина. Это племянник моего друга. Из Бруклина, я его сюда устроил месяц назад. Друг просил пристроить на спокойное место. Я ручался.

— Твоя вина, — спокойно согласился я. — Твои люди — твоя ответственность. С тебя штраф. Сто долларов. Китти вычтет из премиальных в этом месяце.

— Это честно, — кивнул Гвидо без секунды колебания.

Я обвёл взглядом всех четверых.

Эстер смотрела на меня обалдев. По-настоящему. Так смотрят, когда видят что-то, чего не ожидали увидеть. Карандаш её замер над раскрытой страницей блокнота.

Полли согласно, удовлетворённо кивала.

Гвидо стоял ровно, приняв штраф, как принимают орден.

И только в глазах Китти стоял паника. Она не любила, когда людям делают больно. Это было её слабое место и её сильное место одновременно. Но сейчас мне нужно было, чтобы охрана у меня в здании работала как часы. Слишком рисковый бизнес издавать мужской журнал в пуританской Америке…

Я мягко улыбнулся Эстер.

— Вот, — сказал я. — Это, мисс Херст, и есть «Ловелас». Без глянца.

Девушка медленно опустила карандаш. Закрыла блокнот. Сунула его обратно в сумочку.

— Знаешь, Кит, — сказала она тихо. — А ты жестокий!

— Так и есть — не стал спорить я

Мы вышли обратно на лестницу, поднялись на этаж. И в этот момент — наверху гулко загремел проигрыватель. Простой, грубый ритм четыре четверти. Барабан. Гитара. И сквозь перекрытия, едва слышно, — счастливый визг Шерил, которая, видимо, наконец поймала движение пятками.

Учеба шла по плану — сегодня мы дадим народу твист.

На крыше дул лёгкий, тёплый, какой-то совсем не декабрьский ветер.

Калифорния, мать её. В Москве сейчас небось снег, сугробы по грудь, метели… А над Голливудскими холмами садилось солнце — медленно, торжественно, будто ему за это отдельно платили.

Я остановился у края, положил руку на ограждение. Эстер встала рядом. Молча. Что-то в ней было такое, что она умела молчать, когда надо. Это редкое качество. У моих «заек» оно отсутствует как класс — одно бесконечное «бла-бла-бла».

Паркет уже был уложен — большой, светлый овал в центре крыши, окружённый высокими фуршетными столиками. По периметру — гирлянды, цепочки маленьких лампочек на проводах, натянутых между шестами с резными наконечниками. У северной стены — бар. За стойкой — двое мужчин в белых смокингах, с бабочками, с напомаженными проборами. Один — постарше, седой, с лицом много чего повидавшего бармена. Второй — помоложе, кудрявый, с быстрыми руками. Перед ними уже выстроена пирамида из бокалов для шампанского — в три яруса, тонкого хрусталя, поджидающая, когда в верхний бокал начнут лить и шампанское пенным водопадом потечёт вниз. Классика. Полли всё-таки наняла барменов. Я мысленно поставил ей плюс. С официантами она здорово одернула Шерил. А вот без барменов мы бы не справились.

— А где официанты?, — спросила Эстер. — Еще не пришли?

Ветер слегка приподнял подол ее платья, она, смущаясь, его придержала руками.

— Зайки разносят. — Я улыбнулся. — Сегодня будут почти одни мужчины, продюсеры, актеры, режиссеры… Плюс кое-кто из руководства города, владельцев разных бизнесов. Ну и журналисты. Наша задача не только подпоить их, но и продвинуть журнал. Всем им вручим первый номер, расскажем, что зайки-близняшки будут во втором. Собственно, они сами, разнося напитки и расскажут.

— Голые⁈

— Да

— Скажи, а тебе не стыдно этим заниматься?

— Это уже под запись? — засмеялся я

— Естественно.

— Стыдно. Видишь, как я покраснел, отвел взгляд…

Я смотрел прямо в глаза Эстер, потом заглянул в декольте платья. И покраснела именно она!

Опять же я не стал продолжить, двинулся вдоль ограждения к ряду длинный тёмных труб на массивных треногах, прикрытых брезентом. Это был фейерверк, рядом с ним стоял дядька в куртке с надписью «Бербанк Пиротехникс» и что-то сверял в блокноте, пересчитывая ящики возле треног. Похоже это были заряды. Мы познакомились, обсудили время запуска, меры предосторожности, которые сопровождали мероприятие. В частности нужно было вытащить на крышу два огнетушителя.

А на противоположном краю за ди-джейским пультом уже колдовал Брукс.

Увидев меня, он бросил наушники на стол, обогнул стойку и буквально побежал ко мне. На бегу размахивал какими-то конвертами от пластинок.

— Кит! Кит, ты не поверишь!

— Чего я не поверю? Познакомься, кстати, это Эстер. Журналистка из газеты Вашингтон Пост.

Парень поцеловал протянутую руку, затароторил:

— Я нашёл! Нашёл оба! «Rock Around the Clock» — пробный экземпляр. И «Rocket 88» — это вообще история, пришлось ехать в один магазинчик рядом с Уоттсом, где торгуют чёрными лейблами. Привёз. Но это ещё не всё!

Он замер с торжествующим видом.

— Что не всё?

— Кит, я там, в этом магазине, как начал копать… Я нашёл ещё три. Три пластинки! В той же ритмике! Четыре четверти, гитара на переднем плане, барабан долбит. Быстрые. Совершенно та же стилистика, я не мог поверить, что это всё уже записано и просто никто из специалистов не прочухал. Записывают для своих, для негритянских клубов…

— Давай имена…

— Литл Уолтер, блюзовый музыкант — выпалил он. — «Juke». Это инструменталка, ноги сами идут в пляс. Этим летом вышла, в чартах для чёрной аудитории на первом месте, белая публика её просто не знает. Уайнони Харрис, «Good Rockin» Tonight'. Она не новая — сорок седьмой год — но звучит абсолютно современно, тоже танцевальная. И — Делмор Бразерс, «Hillbilly Boogie». Это уже белые ребята, но играют так, что от негров не отличишь. Кит, это не просто отдельные песни. Это целое направление!

Он перевёл дух. Глаза у него горели тем особым огнём, которым горят глаза у всех, кто наткнулся на чужую тайну и хочет её немедленно растрепать всему миру.

— Ты был прав, — добавил он тихо. — Это что-то новое. Совсем.

— Ставь, — сказал я.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Только сначала — собери всех. Кто в здании.

Брукс кивнул и побежал оповещать народ.

Через пять минут они стянулись к пульту со всех этажей. Журналисты, зайки, Полли, Китти, Ларри…

— Брукс, — сказал я. — Запускай. С «Rock Around the Clock». Громко.

Он кивнул, опустил иглу — и из больших колонок, расставленных по периметру крыши, в калифорнийский закат полетел тот самый звук.

Тот самый.

Бам-бам-БАМ-бам — простой, прямой, как удар кулаком, ритм. Барабан на переднем плане. Контрабас, шагающий упрямой поступью. Гитара, которая не аккомпанирует, не подпевает, не украшает — а несётся вперёд, как обезумевший пёс с поводка. И голос — не оркестровый, не отполированный, не благородный. Голос мужика, который, может быть, час назад дрался в баре, и ему в этот бар ещё надо вернуться.

Я смотрел на лица.

Шерил — первая. Она просто на автомате начала покачивать бёдрами. Не танцевать — даже не осознанно. Тело само поймало ритм, сначала бёдра, потом плечи, потом она опомнилась и засмеялась.

Сью — приоткрыла рот и забыла его закрыть. Карие глаза стали круглыми, как у ребёнка, увидевшего фейерверк.

Камилла — вспыхнула. Натурально вспыхнула, как от спички. Латинская кровь узнала своё. Бёдра пошли. Плечи пошли. Через десять секунд она уже подёргивалась рядом с Сью, тыча её локтем в бок: «Вот, вот оно, чувствуешь?».

Кристи — стояла прямо, ровно, и только её платиновые локоны едва заметно подрагивали в такт. Она сдерживалась — но было видно, как ей хочется не сдерживаться.

Лица у всех были ошалевшие.

— Кит, это что? — Эстер закусив губу, уже строчила в блокнотике

— Это, будущее музыки, — я улыбнулся, — то, чего ещё пока нет. Брукс, давай вторую. Rocket 88. И потом сразу «Juke».

Из колонок понёсся неутомимый ритм рок-н-ролла, Камилла вдруг резко ухватила Шерил за руку и потащила на паркет. Сью схватила Кристи. Все четыре зайки встали в круг — и пошли.

Тот самый твист, который Камилла два часа вколачивала в них, — здесь, на крыше, под под закат и заводную музыку — вдруг ожил по-настоящему.

Пятки и носки, скручивающиеся вправо-влево. Бёдра в противофазе. Руки вверх-вниз, как будто полотенце. Указательные пальцы, тычущие друг в друга. Чёрные подвязки, мелькающие на бедрах. Медные, платиновые, смоляные волосы, разлетающиеся в ритм. И — главное — лица. Четыре лица, на которых сияло то самое чистое, непридуманное счастье, которое возникает, когда тело впервые в жизни находит музыку, под которую ему, телу, реально хочется двигаться.

Эстер развернулась ко мне. Лицо у неё было… как бы это сказать… не журналистское. Совсем не журналистское. Это было лицо человека, который в эту минуту что-то для себя решил.

— Кит. — Голос у неё стал низкий. — Ты серьёзно собираешься это показать сегодня вечером? На вечеринке? При двухстах гостях?

— Да.

— Кит, это… Скандал!

— Я и сам станцую.

— Что⁈

— А что? Папочка тебя о таком не предупреждал?

Она вспыхнула.

— Еще раз! Я тут не по его заданию, — отрезала она резко. — Я журналистка «Вашингтон Пост».

— Ну тогда готовься, журналистка. Тебя сегодня ждёт очень необычный вечер.

— Это я уже поняла.

Помолчала. Посмотрела опять на паркет, где зажигали зайки.

— Кит. — Эстер снова повернулась ко мне. — А я могу в газете рассказать о новом стиле?

— Не просто можешь, но и должна. Поверь, это будет важным культурным событием. Весь мир будет петь и танцевать рок-н-ролл

— Как ты сказал? Рок-н-ролл? — девушка опять схватилась за ручку

— Я слышал этот термин — к нам подошел Брукс — Один ди-джей с кливлендской радиостанции так называет быстротемповый чёрный ритм-н-блюз.

Я повернулся к парню, который разглядывал как «качаются и крутятся» зайки на танцполе.

— Брукс. Отойдем ка на минуту.

Калифорния в свете заката под нами разгоралась всё ярче. Воздух уже остывал — но не так, как декабрьский воздух дома, в Москве, когда дыхание превращается в пар, а вода в лужах хрустит под подошвой. Здешний декабрь — это просто прохладный шёлк на коже.

— Брукс, — сказал я. — Тебе сколько лет?

— Двадцать три.

— Ты же понимаешь, что радио — это тупик для музыканта?

Он нахмурился.

— Кит, я…

— Не перебивай. Ди-джей — это автомат с пластинками. Сегодня тебя слушают, завтра пришёл другой парень, более развязанный, с шуточками и лучшими связями, и тебя нет. Музыкант состоится только если он играет. Желательно — в группе. Желательно — в группе, которая делает то, чего ещё не делал никто. Которая задаёт тренд, а не тащится в его хвосте. Ты сам — на чём играешь?

— На гитаре. Плюс я закончил городскую музыкальную школу по фортепиано. Гитару выучил сам, в школе.

— Идеально, — сказал я. — Лучше не придумаешь.

Он смотрел на меня недоумённо.

— Кит, к чему ты клонишь?

— Давай делать группу. Которая будет играть рок-н-ролл

Парень задумался.

— Я серьёзно, Брукс. Ты же видишь, что творится! — я кивнул на танцпол — Через год, так отжигать будут от Сан-Франциско до Манхэттена. Вопрос только в том, кто на этой жиле первый поставит палатку и начнет промывать породу. Я хочу поставить её первым.

— Лейблом? — медленно переспросил он.

— И лейблом — купим права на Rocket 88, Juke и Rock Around the Clock. И группой. Ты — собираешь музыкантов. Нужен барабанщик и еще двое гитаристов. Одтн на басу. Я тебе даю стартовый капитал. Аппаратура, репетиционный зал, плачу деньги музыкантам. У меня есть пара-тройка имён. Ты их найдёшь, привезёшь ко мне, мы их послушаем.

— Каких имён?

— Чак Берри. Я тебе про него уже говорил. Сейчас он играет в каких-то клубах, кажется, в Сент-Луисе. Поищи, слетай к нему. И Литл Ричард — этот, я думаю, где-то в Джорджии, в Мейконе или рядом, поёт в церквях. Найди его.

— Ты хочешь негров в группу брать⁉

— А ты расист?

— Нет, но как-то странно. Могут быть проблемы.

Если у нас будет свой лейбл, свои залы… Да, будет трудно по началу, но потом народ привыкнет. Ага, «музыка нас связала»…

— А по мне так нормально. Двое черных, двое белых. Сможешь найти быстро белого барабанщика?

— Без проблем.

Брукс медленно покачал головой.

— Кит, это… слушай, это все сумасшедший план. Черная музыка для белых!

— А «Ловелас» — не сумасшедший был на старте? А сейчас к нам сама Монро едет.

— Не поспоришь. А как назовем группу?

Нужно что-то броское и со словами рок и ролл… The Rock Rollers? Минималистично, но похоже на бейсбольную команду. Может добавить мое имя и фамилию в начало? Сейчас так принято. Или вот еще… The Rock «n» Roll Kings! Но сразу называть себя королям это глупо. О! Rock Roll Express! Поезд как символ движения, скорости. Намёк на то, что это не остановишь. Поезда сейчас — это всё ещё романтика, не клише.

— Назовем Rock Roll Express! Я тебе дам, как руководителю, долю в лейбле и в доходах группы. Первый год 2 процента, на третий 5%. Положу ежемесячную зарплату. Сколько получаешь ди-джеем?

— Сто двадцать

— Первый году буду платить $200 в месяц

— Ого! Это много

Эх, Фрэдди, ты просто не знаешь какие миллионы будут заколачивать первые рокенрольщики…

— Значит, по рукам?

— По рукам!

Без двадцати девять я спустился на третий, в свой кабинет. Скинул дневной костюм, надел смокинг на голое тело— чёрный, итальянский, тот самый, в котором я был на ТВ. Повязал галстук-бабочку перед зеркалом, поправил отвороты. Глянул на себя. Да, бабочка на головой шее выглядела странновато. Но в целом…

Из зеркала на меня смотрел молодой, красивый двадцатидвухлетний парень, с зачёсанными назад черными волосами, привычной белозубой улыбкой «на публику». Голубые глаза, ямочки на щеках — Аполлон!

Странная, конечно, у меня жизнь, подумал я. Заснул с Дрим Гало, мечтая о Мэрилин, очнулся в прошлом и вот уже, спустя три месяца Монро приезжает ко мне на фривольную вечеринку. Да еще с такой же блондинкой-актрисой. Чем это все закончится? В самый ответственный момент меня выкинет обратно в будущее? В чем вообще высший смысл подобных перемещений?

— Боже, дай знак! — я посмотрел в потолок — Если ты есть и я тут твоей волей, в чем моя миссия? Спасти Мэрилин? Не дать ее убить?

Уж очень смерть актрисы выглядела странно. Чтобы Монро вставила сама себе клизму с лошадиной дозой снотворного? Ага, так мы и поверили. Скорее уж этой клизмой ЦРУ совершило удар по клану Кеннеди. Кто самый могущественный человек в Штатах после Гувера? Глава ЦРУ Аллен Даллес. Сейчас он пока директор по планированию тайных операций, но газеты пишут, что Эйзенхауэр избавляется от людей Трумана, и на днях назначит Даллеса главным. После этого случится ряд провалов, включая главный — залив Свиней. ЦРУ провалит высадку на Кубу, Джон Кеннеди решит избавиться от Даллеса. А тот сначала кинет ему черную метку в виде клизмы Мэрилин. Ну а после того, как Джон не поймет и попрет дальше — Ли Харви Освальд совершит роковой выстрел в Техасе.

Самое печальное (и циничное) во всем этом то, что ставший во главе государства вице-президент Линдон Джонсон включит в состав комиссии по расследованию убийства Кеннеди…. уволенного директора ЦРУ Аллена Даллеса. Который в свою очередь заблокирует все расследование, поможет уничтожить архивы и улики. Это все равно что посадить подозреваемого в жюри присяжных…

Да… в американской политике черт ногу сломит. Мне надо быть крайне осторожным, аккуратным. Тут намечается ходьба по минному полю. А то и вовсе бег.

— Войдите, — глухо отозвался я на стук

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Долли. Я удивился. На ней опять был костюм зайки из черного атласа, с пушистым белым хвостиком сзади. Но что-то было не так. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и я заметил, что на ее стройных бедрах не хватает одной важной детали — кружевной подвязки.

— Кит, — сказала она, нервно поправляя край корсета. — Гости уже начинают собираться внизу… мисс Кларк сердится, она зовет тебя вниз.

Долли волновалась, и это волнение передавалось мне, но совсем в другом ключе. Моя голова буквально раскалывалась от напряжения. Мне нужно было разгрузиться, и немедленно. Я встал, подошел к двери и, не сводя с нее глаз, повернул ключ в замке.

— Кит! — Долли изумленно ахнула, когда я схватил ее за руку, потащил к рабочем столу.

Одним движением я опрокинул ее на полированную поверхность, прямо животом вниз.

— Гости же! — вскрикнула она, когда я рванул молнию на ее спине и засунул руку под жесткий китовый ус корсета.

— Мы быстро, — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает первобытная энергия.

Я сдвинул край корсета внизу. Мои пальцы быстро нашли то, что искали в нежной, влажной глубине ее паха. Я уже знал ее тело, знал, как быстро она откликается на правильные движения. Долли прерывисто вздохнула, ее стон утонул в ворохе бумаг на столе. Она быстро возбудилась, ее бедра начали непроизвольно двигаться в такт моим пальцам. Я нашел ту самую точку G, и она выгнулась дугой, впиваясь ногтями в край столешницы.

Я вошел в нее резко, до упора, сильно сжимая ее упругие ягодицы, обтянутые тонким шелком. Костюм зайки задирался, хвостик смешно подпрыгивал, но мне было не до смеха. Я ускорялся, чувствуя, как накопленный за день стресс уходит с каждым толчком. Долли кончила первой, ее тело сотрясла мелкая дрожь, и она затихла, уткнувшись лицом в мои чертежи. Я же продолжал двигаться, как заведенный.

Через мгновение она приподнялась на локтях, тяжело дыша, и повернулась ко мне. Ее глаза блестели, а волосы растрепались.

— Подожди, — тихо сказала она, перехватывая мою руку. — Я лучше ртом. Не хочу испачкаться или… ну, ты понимаешь… Залететь тоже не хочу.

Она грациозно соскользнула со стола на колени прямо на пол. Я замер, глядя сверху вниз на эту «зайку» без подвязки. Долли взяла инициативу в свои руки. Она убрала волосы и начала делать минет с такой самоотдачей, что я забыл обо всех проблемах мира. Когда я кончил ей в рот, она послушно сглотнула и подняла на меня взгляд, в котором читалось нотка озорства.

Я перевел дыхание, поправляя брюки. Напряжение ушло, оставив после себя приятную пустоту.

— Слышала новый анекдот? — спросил я, чувствуя, как меня распирает чувство юмора. Я просто купался в волнах тестостерона.

— Какой еще анекдот, Кит? Нам вниз надо! — она начала поспешно поправлять растерзанный наряд.

— Слушай. Тридцатилетнюю женщину подруги спрашивают: «Ты почему замуж не выходишь?» Да не могу выбрать, отвечает та. У курильщиков сперма горькая. У выпивающих — кислая. У трезвенников и спортсменов — пресная. «Вот ты дура, — отвечают ей подруги, — пока твои родители ждут внуков, ты из себя гурмана изображаешь!»

Долли фыркнула, поправляя глубокое декольте и натягивая корсет так, чтобы он снова сидел идеально.

— Кит, ты неисправим. Даже сейчас…

— Кстати, — я прищурился, разглядывая ее. — А ты-то чего в костюме зайки?

— Полли сказала, что девочки вчетвером могут не справиться, — ответила она, оглядывая себя. — Гостей много, миссис Адлер попросила меня помочь разносить напитки.

Я усмехнулся, глядя, как она приглаживает ушки. Это было очень эротично!

— Такими темпами, Долли, тебя на обложку «Ловеласа» придется ставить.

— Скажешь тоже, — она покраснела и, чмокнув меня в щеку, выскользнула из комнаты.

Я постоял минуту, приводя мысли в порядок, поправил бабочку и вышел в коридор. Спустившись на первый этаж, я направился к центральной лестнице, где уже вовсю гремел джаз и слышался звон хрусталя. Китти Кларк стояла на верхней ступеньке. И выглядела она потрясающе.

Платье у неё было длинное, в пол, тёмно-зелёного оттенка — того самого, который идёт только женщинам с её цветом глаз и её цветом волос. Тонкий атлас. Без бретелей, с открытыми плечами и лифом, обрисовывающим грудь точно настолько, насколько ещё можно было себе позволить в пятьдесят втором и ни на дюйм больше. По талии — узкий пояс, расшитый мелким бисером. Ниже — гладкая, тяжёлая юбка, которая при ходьбе чуть мерцала под светом люстр. Длинные перчатки до локтей — чёрные, замшевые. На шее — простое жемчужное ожерелье в одну нить. В ушах — такие же жемчужины. Волосы — та же утренняя голливудская волна, только теперь чуть приподнятая, заколотая с одной стороны брошью в форме листа.

Она почувствовала, что я смотрю, и обернулась.

— Долго ты.

— Любуюсь.

— Не время, Кит. Гости подъезжают — Китти принюхалась, тихо прошептала на ухо — От тебя пахнет сексом!

В ее голосе не было осуждения, скорее — подозрительная проницательность женщины, которая знает о жизни всё. О нашей — тем более.

— Так и должно быть, — ответил я, слегка улыбнувшись краем рта. — Мы же в «Ловеласе». Ты бы юбку тоже могла покороче сделать!

— Мистер Миллер!

— Все, все, умолкаю. Хотя подожди… — я посмотрел на шею Китти, и мне пришла в голову идея. Я быстро сбегал обратно в кабинет, залез в сейф. Нашел там коробку с драгоценностями, вытащил оттуда жемчужное ожерелье. Все убрал обратно, запер, скатился по перилам лестницы вниз.

Китти покрутила пальцем у виска. Но тут же изменилась в лице, когда я снял с ее шеи простенькие бусики, и поменял их на настоящий огромный жемчуг.

— Боже мой! Кит! Откуда у тебя это⁇

— Тайная спецоперация агентов Ловеласа!

— Я серьезно!

— Китти, это просто подарок… Отнесись к этому так. И смотри, вон уже первые гости!

Через двери, со стороны парадного подъезда, в холл входила первая пара.

Актер Хамфри Богарт, лауреат Оскара за лучшую мужскую роль прошлого года, пришёл первым. В смокинге с чёрным шёлковым лацканом, при чёрной бабочке, с сигаретой между пальцами, ещё в дверях — уже в дыму. Лицо вытянутое, «лошадиное» с тяжёлыми веками и кругами под глазами. Чуть сутулый, чуть утомлённый, но живой. Рядом его жена Лорен. Тоже известная актриса, дважды номинирована на Оскар. Намного его выше. В длинном узком платье цвета шампанского, с открытой спиной, с тем взглядом исподлобья, который сделал её знаменитой ещё восемь лет назад. Двадцать восемь, замужем за пятидесяти трёхлетним, и это видно — не возраст между ними виден, а то, как он ей доверяет, и то, как она его держит за локоть, направляя туда-сюда.

Это мне все тихо комментировала на ухо Китти — она же раздавала пригласительные, во все вникала…

Я шагнул им навстречу, пожал руку Богарту. Он коротко улыбнулся уголком рта, кивнул. Лорен подала мне руку в перчатке, я склонился, не доходя до пальцев, как полагается. Китти приветствовала её мягко, спокойно, по-женски. Лорен оценила Китти за секунду и приняла её в свой узкий круг тех, кого она готова была видеть в этот вечер — это было видно по тому, как она расслабилась плечами. Судя по тому, как она разглядывала жемчужное ожерелье — именно оно и поставило финальную точку в сомнениях.

— Это что же… — Богарт ткнул в мой смокинг сигаретой — Теперь так принято? На голое тело?

— Это вы еще не видели наших «заек» — улыбнулся я

— Видели, видели… — засмеялась Лорен — Смотрели телевизор. Ну и задали вы им жару, Кристофер!

Берни — наш фотограф на сегодня — уже стоял наготове у ёлки. Двенадцатифутовая, до самого потолка холла, увешанная серебряными шарами, золотым «дождём», стеклянными ангелами. Под ёлкой — пирамида подарков в бумаге с золотыми звёздами. Каждому гостю — именной пакет с небольшим презентом от журнала: серебряная зажигалка с гравировкой «Ловелас», дорогой одеколон в подарочной коробке, экземпляр декабрьского номера — с автографом редакции. Дамам — то же самое, только вместо одеколона — флакон «Шанель № 5» и шёлковый шарф цвета бордо.

Берни щёлкнул вспышкой. Богарт прищурился, Лорен улыбнулась наполовину, ровно настолько, насколько ей было нужно.

Дальше гости повалили толпой, я еле успевал жать руки, объяснять про смокинг, трость… А уж когда пришли зайки в костюмах! Что тут началось.

Подъезжали парами и тройками. Но были и одиночки. Писатель и сценарист Реймонд Чендлер всё-таки приехал — седой, в плохо сидящем костюме, с лицом усталого человека, который пишет лучше всех, кто умеет писать сегодня в Америке. Один, без жены — Сесиль умерла два года назад, и он с тех пор не оправился. Я пожал ему руку с особым уважением — для меня он был настоящий писатель, а не просто фамилия в списке.

Загляну к нам и Луис Майер. Который на самом деле Лазарь. Тоже без жены, но со свитой. Встречать его вышла лично Полли, они расцеловались, пошептались, потом Луис подошел ко мне, мы коротко переговорили:

— Кристофер, наша первая встреча прошла не лучшем образом. Предлагаю все забыть, оставить в прошлом.

— Я не против.

— Мои двери всегда открыты для таких талантливых людей, как ты!

— Отрадно слышать, проходите к елке, сейчас мы вас сфотографируем с зайками! Шерил, Кристи! Подойдите ко мне.

Вместе с девушками к нам просочилась и Эстер. «Ушки на макушке», все слышит, все фиксирует, делает выводы… Даже интересно, что она такого напишет в своей статье?

Самыми последними прибыли две богини. И один «полубог».

К подъезду подкатил длинный белый «Кадиллак». Из него вышел пожилой мужчина в дорогом тёмно-сером костюме — его я узнал, это был продюсер Монро Джулиан Блаустин.

Он подошёл к нашим дверям, придержал створку.

Первой в холл вошла Мэрилин. Она была в розовом. Том самом светло-розовом, чуть отливающем перламутром, который был её фирменным цветом этого года. Платье без бретелей, с собранным лифом и пышным низом, прямо как у Китти. Светлые волосы — собраны мягкой волной, чуть набок. Помада — алая. На шее — короткое бриллиантовые ожерелье. Нас тут же ослепил блеск камней. И — улыбка. Та самая, искренняя, ради которой хочется кинуться, целовать руку.

Монро была вместе с высокой блондинкой, почти вровень с моим ростом. Тонкая, как тростинка, с длинной шеей, с очень светлыми, почти ледяными платиновыми волосами, гладко зачёсанными назад и уложенными в низкий узел на затылке. Лицо — узкое, с высокими скулами, с прямым носом, с той особой северной нордической красотой, которой не бывает в Голливуде у местных. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, с тёмной обводкой. Ни тени улыбки. Платье — длинное, в пол, серебристого атласа, с очень высоким горлом и закрытыми плечами, без всяких украшений на корсаже — и от этой намеренной закрытости она производила больше впечатления, чем все декольтированные дамы этого вечера, вместе взятые. На шее — одна тонкая серебряная цепочка, на запястье — браслет из светлого металла. И всё.

Мейми Ван Дорен. Самая популярная сейчас актриса. У продюсеров она на сейчас нарасхват. Я поймал себя на крамольной мысли — а Ван Дорен то покрасивее Монро будет!

Холодное скандинавское очарование…

Позади актрис торчал молодой красивый парень, в джинсах, кожаной куртке поверх обычной белой майки. Марлон Брандо. Нет, ну надо же… Сегодня у нас прямо вечер знаменитостей! Красота Брандо была какая-то животная, можно сказать звериная. Даже когда он улыбался. А выдавал улыбку он нон-стоп. Вон как зайки вокруг него вьются!

Мы познакомились, сфотографировались все вместе у елки, потом я отдельно с Монро. Она была само очарование. И немного пьяна! Как и Ван Дорен, кстати. Увы, за обеими дамами плотно следил Блаустин. И он то, кстати, был полностью трезв. От бокала шампанского от заек даже отказался…

Китти явно тоже поняла, что дамы подпили, почти сразу взяла меня под локоть, прошептала — Подбери слюни! Капают.

— А что? Видно? — так же тихо ответил я

— Еще как. Особенно, когда Мэрилин забрала у тебя трость, позировала с ней, поглаживая.

Ну да, фаллический символ.

— Ладно, поднимаемся на крышу. Посмотрим, чем все это закончится…

Ван Дорен

На крыше уже было плотно — двести с чем-то гостей сгрудились у бара, у фуршетных столов, у края, откуда открывался вид на ночной Лос-Анджелес. Гирлянды горели. Звёзды и полная Луна тоже старались, светили. Брукс приглушил музыку до фонового джаза — что-то лёгкое из Перси Фейта.

Я взошёл на небольшое возвышение у диджейского пульта, обернулся. Пять «заек» выстроились за моей спиной полукругом — ровно, как солдатики на параде, с выправкой, которую Полли в них вколачивала по три часа в сутки. Ну кроме Долли, конечно. Чёрные корсеты, белые манжеты, ушки, хвостики. Восемь ножек в чёрных чулках, улыбки до ушей. Я взял у Брукса микрофон, обернул шнур вокруг руки. Микрофон щёлкнул, ожил.

Гости постепенно стихли, лица — обращены ко мне, много ответных улыбок. Мэрилин — впереди всех, у самого возвышения, лицо как у ребёнка перед фокусником. Ван Дорен — рядом с ней, уже с бокалом шампанского. Вторым? Или третьим? Глазки то блестят! И куда пропала вся скандинавская холодность? Брандо — позади, стоит, сложив руки на груди, с тем особым насмешливым прищуром. Эстер — где-то в средних рядах, ее практически не видно. Зато я увидел Рейчел. Девушка не решилась подходить ко мне с Китти во время встречи гостей внизу — я общался с Монро. Ларри, шепнув мне, что тренера Сида в городе нет, как и миссис Сильверстоун — они уехали на Рождество к родственникам, быстро провел ее наверх, она лишь помахала мне рукой. Но потом

Я заговорил.

Сказал, что рад видеть всех у нас в этот декабрьский вечер. Что три месяца назад на этом самом месте была пустая крыша, и никто из нас не верил, что уже к Рождеству на ней соберётся такое сообщество. Что «Ловелас» — это не просто журнал, это идея. Идея о том, что мужчина имеет право жить красиво, читать умное, смотреть на красивое и не стесняться этого. Что мы открываем новую эру — эру стиля, удовольствия и хорошего вкуса. Поблагодарил всех, кто работал над декабрьским номером, кто помог нам с допечаткой, кто привёл к нам сегодня своих друзей. В этом месте я помахал владельцу типографии Самуэлю Филлеру. Тот сразу стал пунцовым, скосил глаза на Долли.

Я поздравил всех с наступающим Рождеством — пожелал тёплых вечеров с близкими, добрых праздничных столов, рождественского чуда — каждому по его вере. Заодно поздравил с наступающим Новым годом — пожелал, чтобы пятьдесят третий год для каждого был годом удачи, любви, успеха в делах, новых проектов, новых радостей.

И в самом конце — поднял бокал и сказал просто: за «Ловелас», за всех вас, за нас.

Хлопали долго, громко. Я повернулся, махнул рукой парню из «Бербанк Пиротехникс». Тот побежал к своим треногам.

Через десять секунд первый залп ушёл в калифорнийское небо.

* * *

Салют был мощный. Не маленький — не «бенгальские огни на рождественской ёлке», — а полноценный, минут на пять, с тремя залпами в воздух, каждый — в три-четыре цвета, с россыпью золотых искр, с зелёными «пальмами», с красными «гвоздиками», с финальным белым «фонтаном», который, кажется, разглядывали во всем Беверли-Хиллз. Эх, не догадался сделать еще мощный прожектор в небо, а то и пара. Ну да какие наши годы, успею…

Всё это — в декабрьском небе над Голливудскими холмами, с подсветкой далёкого горизонта от уличных фонарей Уилшира, с отражениями в окнах соседних зданий.

Я нарочно поставил его на десять минут девятого, а не на полночь, как делают на других вечеринках. Логика простая: до полуночи гости начали бы разъезжаться. Кто-то поехал бы в «Мокамбо», кто-то домой, кто-то ещё куда. Если бы салют был в двенадцать — половина бы его не увидела. А так — салют становился частью самой вечеринки, её началом.

Гости замерли у края крыши, головы запрокинуты. Гирлянды над ними — мерцают. В небе — красное, зелёное, золотое. Лица гостей в этом свете становились то красными, то зелёными, то золотыми — как маски в каком-то странном языческом театре.

Мэрилин вцепилась в локоть Ван Дорен и громко ахала на каждый залп: «Ой!.. Ой!.. Ой!..» — как маленькая. Ван Дорен молчала, но смотрела в небо так, как, я подозреваю, в её Скандинавии не смотрят даже на северное сияние.

Финальный залп — белый «фонтан», расходящийся по всему небосводу — гулко лопнул высоко-высоко, и в наступившей секундной тишине я услышал, как Мэрилин выдохнула. Потом загремели новые аплодисменты, Брукс врубил музыку.

Вечеринка началась.

* * *

Я двинулся через крышу — медленно, не торопясь, как и положено хозяину. Подходил к одной группе, к другой, светские разговоры, улыбки… Ни с кем долго не задерживался, я тут на работе, а не развлекаться. Хотя нет, да нет, на голые коленки Монро гляну. А потом еще и на попку Ван Дорен. Очень фактурная актриса!

У бара стояла группа киношников — Уайлдер, Преминджер, ещё двое продюсеров «MGM», имена которых я уже забыл. Пили виски. Курили сигары. Говорили громко, перебивая друг друга — обсуждали, что будет с Голливудом при новом президенте.

Эйзенхауэр был избран месяц назад. Республиканец, генерал, фигура для культуры пустая. В каком направлении он повернёт «творческие салазки» в стране никто не знал. Это только кажется, что Голливуд свободен в творчестве. Любой, кто проработал в этом городе хотя бы год, понимал: половина того, что снимается, — снимается с оглядкой на Белый дом. А то и вовсе под заказ. И все это работает исподволь — тонкие сигналы, неформальные встречи, вычеркнутые из бюджета сценарии или даже отдельные сцены из скриптов.

— А никто не повернёт, — сказал один из «MGM». — Айк — солдат, ему похрен.

— Зато у него есть Никсон, — мрачно отозвался второй. — А у Никсона — комитет Маккарти.

Уайлдер поморщился.

— Чаплин.

— Да, так и есть, — кивнул первый.

Чарли в эти месяцы был у всех на устах. Великий актер в сентябре уехал в Англию на премьеру «Огней рампы», и ему по приказу из Вашингтона аннулировали въездную визу. ФБР открыло против него расследование за «коммунистические симпатии» и «аморальное поведение». Чаплин публично сказал, что в Америку не вернётся. Сейчас сидел в Швейцарии, в Веве, на берегу Женевского озера, и поливал Штаты. Заслуженно, надо сказать. Голливуд об этом гудел. Каждый примерял себя на его место. Ляпнешь не то, снимешться не там и огреби черную метку.

— Не прыгал по указке, — сухо сказал Преминджер. — Вот и получил.

— Получил, — согласился Уайлдер. — И каждый из нас тут стоит и думает: а я-то — прыгаю или не прыгаю? И достаточно ли высоко

Все четверо одновременно выпили. Я тоже выпил — свою минералку. Мне напиваться нельзя, нужно быть очень внимательным. Воцарилась пауза.

Преминджер повернулся ко мне.

— Кристофер, а у вас какие взгляды? И раз уж спросил, у вашего нового журнала. Куда вы себя позиционируете? Правее или левее? За «новый курс» Рузвельта, за «справедливый курс» Трумэна или за «никакой курс» Эйзенхауэра?

Я улыбнулся. Этого вопроса я ждал — раньше или позже его обязательно бы задали.

— Отто, у нас, собственно, не про политику. У нас про стиль жизни. Про гедонизм. Про то, как мужчина проводит вечер, какую пьёт виски, какие читает книги, каких женщин выбирает и в каком костюме идёт в оперу. Это не правое и не левое. Это горизонтальное.

Преминджер усмехнулся.

— Любой гедонизм всё равно политичен. Уже самим фактом существования.

— Согласен. Поэтому отвечу так. Если мой гедонизм возможен при «слонах» — при низких налогах, при минимальном вмешательстве государства в частный бизнес, при том, что мне разрешают зарабатывать и тратить как мне нравится, — то я за республиканцев. Если «ослы» сумеют закончить войну в Корее, чего от слонов ждать похоже не приходится, и облегчат жизнь цветным в гетто настолько, чтобы они не бунтовали и не мешали бизнесу, — то я за демократов. У меня прагматичный гедонизм.

Уайлдер показал мне большой палец:

— Кристофер, это лучший ответ на этот вопрос, который я слышал за последние десять лет. Запишу.

Один из продюсеров «MGM» серьёзно кивнул.

— Это, Кит, между прочим, единственная позиция, при которой можно вести бизнес в этой стране и не получить повестку от Маккарти. Если ваш журнал её удержит — вы далеко пойдёте.

— Я предпочитаю летать, а не ходить

— Это мы уже заметили!

Я кивнул всем по очереди и двинулся дальше.

У второго фуршетного стола — того, что у северной стены, — стоял Луис Майер. Лазарь полностью завладел вниманием присутствующих, он царил. Причем с двумя «императрицами» по бокам — Мэрилин и Ван Дорен. Рядом — Эстер, с блокнотом, навостренные «ушки».

Я подошёл сзади, со спины Лазаря, и встал так, чтобы он меня не видел, — мне было интересно дослушать его спич.

Майер был уже изрядно выпивший. Лицо красное, нос ещё краснее, щёки лоснились. Виски в его стакане плескался при каждом жесте. А жестикулировал он много, по-старому, по-местечковому — руками, плечами, всем корпусом. И рассказывал он, надо сказать, о своей молодости.

Все внимательно слушали.

— … отец мой, дамы, — Лазарь делал глоток, — был, простите за неуместную на вечеринке тему, мусорщик. Извозом отходов занимался, металлоломом. В Сент-Джоне это, в Канаде, куда мы из Минска перебрались. И меня с собой таскал. Я, маленький, — а тогда меня ещё Лазарем звали, не Луисом, — собирал по дворам ржавые гвозди. С тележкой ходил. По грязи. По снегу. Зимы там — вы не представляете какие, дамы.

— О-о-о, — выдохнула Мэрилин сочувственно.

— А потом я уехал в Бостон. Мне было… двадцать? Двадцать один? И там я тем же самым продолжал — металлолом, мусор, лом, отходы. Вы думаете, я в Бостоне прошел в кинобизнес? Нет, дамы. Я в Бостоне был тот же самый старьёвщик, только без папы.

— А когда же вы… — начала Мэрилин.

— А потом я женился. — Лазарь поднял палец. — На Маргарет Шенберг. Прекраснейшая женщина, дай ей Бог здоровья. И у нас не было денег. Совершенно. Ни цента. И я подрабатывал где придётся. Грузчиком. Возил воду. Чистил конюшни.

— Бедненький, — произнесла Ван Дорен с небольшим акцентом, погладила Лазаря по плечу.

— А потом, — хитро прищурился Майер, — я устроился лаборантом. В одну забавную контору. Такую, что кино можно снимать.

— Расскажите, — попросила Мэрилин.

Лазарь поднял палец и оглянулся, словно проверяя, нет ли кого. Меня он не заметил — я стоял в шаге за его правым плечом, в тени.

— Вы знаете, дамы, что в начале века только-только научились определять беременность по моче? Анализ такой. Делали в лабораториях. Дорого. Сложно. Но для нашей конторы это было неинтересно. Наша контора предлагала другое — определить пол ещё нерождённого ребёнка. По моче.

— А это разве можно? — наивно спросила Мэрилин.

— А это, дорогая моя, нельзя. — Лазарь хохотнул. — Никто никогда такого не умел. И сейчас не умеет. Но мы — предлагали.

— И как же?

— А вот так. Беременная приходит к нам в офис. Молоденькая, гордая, счастливая. Приносит баночку с мочой, как полагается. Отдаёт мне, лаборанту. Я беру баночку, иду в соседнюю комнату. У меня там, девочки, что? Да ничего. Ни микроскопа, ни реактивов, ни-че-го. Я просто выливаю содержимое в унитаз. Стою десять минут — курю в окно.

Эстер уже подняла бровь.

— Возвращаюсь. Серьёзный, как профессор. И говорю: «Поздравляю, мадам. Будет девочка». Клиентка платит десять долларов. Уходит счастливая.

— А если был мальчик⁈ — спросила Мэрилин.

— А вот тут самое смешное. — Лазарь откинул голову, отхлебнул виски. — В нашем журнале регистрации записывалось так: дата, имя клиентки, диагноз — пол ребёнка. И мы записывали ровно противоположное тому, что сказали клиентке. Ей сказали — «девочка». В журнале — «мальчик». Если рождался мальчик и клиентка приходила скандалить — ей доставали журнал: «Мадам, посмотрите. Мы ясно сказали — мальчик. Вы что-то спутали. Видимо, у вас стресс был, родовой период, женщина в положении, всякое бывает».

— Это же мошенничество! — резко сказала Эстер.

Лазарь повернулся к ней. Прищурился.

— Мошеннический бизнес, мисс Херст?

— Конечно мошеннический.

— А я с золотой ложкой во рту, как вы, не родился! — Голос у Лазаря потвердел. — Мне никто дом не подарил, машину не подарил, место в офисе с окладом по десятым числам не предложил. Я в двадцать лет ходил по Бостону зимой в прохудившихся ботинках. Жена ждала меня дома, голодная.

Эстер вспыхнула. Открыла рот для возражения.

И вот тут они зацепились. По-настоящему. Лазарь — выпивший, обиженный, бьёт по самолюбию. Эстер — молодая, упрямая, с принципами. Они начали спорить о том, что есть американская мечта и в чём её цена. Лазарь говорил про право на риск. Эстер — про право на правду. Мэрилин и Ван Дорен переглянулись с тем особенным женским взглядом, который значит «фу, какая ерунда».

Я тихо отошёл. Тут всё было ясно. Лазарь Эстер не съест, Эстер Лазаря не переубедит, через пятнадцать минут они либо помирятся, либо придется их мирить.

* * *

Закончив обход и узнав кучу слухов, включая даже будущих номинантов на Оскар, я подошёл к Бруксу. Он стоял за пультом и кивал в такт инструменталке, которую сейчас крутил — что-то старое, доброе, ламповое. Толпа у бара толкалась плотно, у фуршетных столов — образовались очереди. На паркете ещё никто не танцевал. Все ждали — но не знали, чего ждут.

— Брукс. Время.

— Сейчас?

— Сейчас. Пока никто не разъехался. И пока не упились.

Он кивнул, взял в руки микрофон, передал мне.

Я взошёл на возвышение во второй раз за вечер. Поднял руку. Музыка стихла. Гости — большая часть — обернулась.

— Дамы и господа! Сегодня вас ждете еще одни сюрприз. Именно сейчас в Соединённых Штатах, в эти месяцы, рождается новый музыкальный жанр под названием — рок-н-ролл. Мы в редакции решили, что под него нужен новый танец. И сейчас мы его покажем. Прямо здесь. Премьера для всех вас!

Гости загудели. Заинтересованно.

Я кивнул «зайкам». Они выстроились на паркете полукругом как репетировала. Я встал в центр.

Брукс опустил иглу.

«Rock Around the Clock».

Барабан. Бам-бам-БАМ-бам.

И мы начали.

Пятка-носок, пятка-носок, бёдра в противофазе. Зайки — за мной, секунда в секунду, почти синхронно. Пять пар бёдер пошли в такт. Пять пар плечей — навстречу. Руки — вверх-вниз, как полотенце. Указательные пальцы — тычут в воздух.

Толпа вокруг паркета оцепенела на секунду.

И — сразу — взорвалась.

Берни щёлкнул вспышкой. Двое других фотографов ослепили нас вслед за ним. Кто-то аплодировал. Кто-то хохотал. Кто-то открывал рот и закрывал. Я увидел Богарта — он стоял с сигаретой и смотрел на меня с тем особым своим прищуром, который у него обычно был перед тем, как сказать «kid, you’re gonna make it». Лорен рядом с ним — улыбалась.

И вот тут случилось то, чего я не ожидал, но втайне надеялся, что может случиться.

Мэрилин — Мэрилин в розовом! — оторвалась от стола Лазаря, поставила свой бокал и вышла на паркет. Прямо к нам.

Она встала рядом со мной, не зная, что делать. Я показал — пятка-носок. Бёдра туда-сюда. Она поймала с третьего такта. Я не знал, насколько она танцевала вообще, но рок-н-ролл — это та музыка, которая никого не спрашивает: тебе либо хочется двигаться, либо ты мёртвый. Мэрилин точно не была мертвой. Она была поживее всех присутствующих!

Актриса поймала ритм и пошла — сначала неуверенно, потом всё свободнее. Розовый подол развевался. Алая помада блестела.

За ней — Ван Дорен. Скандинавка, которая до этого стояла, как ледяная статуя, вышла на паркет с видом «ну, посмотрим, что у вас тут за варварство», и за минуту растаяла. У неё двигалось всё — длинные ноги, узкие бёдра, изумительная шея. Она танцевала иначе, чем Мэрилин: суше, технически чище, с тем северным гонором, в котором было не «ах, как мне весело», а «я делаю это, и я в этом лучшая».

И — Брандо. Марлон тоже вышел на паркет. В белой майке под кожаной курткой. Кожаную куртку он скинул. В одной майке. Двадцативосьмилетний, мускулистый, с этой его звериной грацией. Он не смотрел на «заек» — он смотрел на Мэрилин. И через тридцать секунд они уже двигались напротив друг друга, в паре. Я даже заревновал. Но потом одернул себя. Такая как Мэрилин не может принадлежать одному мужчине. Она принадлежит всему миру.

Брукс поставил вторую — «Rocket 88». Толпа полезла на паркет. Сначала — двое продюсеров со своими спутницами, потом — Тони Кёртис с Джанет Ли, потом — Эва Гарднер вытащила какого-то молодого режиссёра, и в её исполнении это было уже не «танец», а нечто откровенно опасное.

Брукс поставил третью — «Juke». Литл Уолтер. Гармошка стонала в небо над Голливудскими холмами. На паркете было уже под сто человек. Отплясывали будь здоров! Бар тоже осаждали — нести на крышу шампанское не успевали. Бармены потели в своих белых смокингах, смешивали коктейли, открывали бутылки…

Ван Дорен подбежала ко мне между мелодиями, схватила за руку. Скулы у неё горели — нордическая сдержанность дала трещину.

— Боже, какой… какой пошлый, но замечательный танец! — выкрикнула она. Лицо у неё было как у школьницы. — Я никогда так не двигалась! Никогда!

— Это рок-н-ролл, Мейми!

— Зови меня Мэй!

— Тогда я для тебя Кит

— Станцуешь со мной?

— А почему бы и нет?

Снова «Rock Around the Clock», по второму кругу за вечер, гости уже не возражали. Бам-бам-БАМ-бам. Мы пошли. Она — напротив меня, в серебристом платье до пола, с прямой спиной, с этим её прищуром, и двигалась чисто, технически, по-балетному выверенно — пятка-носок, бёдра в противофазе, плечи навстречу, руки чуть в стороны. Я зеркалил. Между нами было полтора фута воздуха, и в этом воздухе всё было — и не было ни прикосновения. Увы, химии не случилось. Вроде бы и двигались синхронно, глаза в глаза смотрели, но чего-то не хватало! Градуса в крови?

Где-то в толпе я краем глаза поймал лицо Мэрилин — она смотрела на нас, как ребёнок, у которого только что забрали игрушку. Мелодия закончилась и тут же пошла Rocket 88.

Через минуту Монро была уже на паркете. Просто шагнула — между мной и Ван Дорен. Розовый подол, алая помада, глаза горят, в глазах — «теперь со мной». Ван Дорен подняла бровь, отступила на шаг, развела руками — «ладно, твоя очередь, дорогая», — и ушла к бару. Мэрилин ткнулась в меня лбом, засмеялась, тут же отскочила.

И вот тут я понял в чем дело. И почему не пошла химия с Мэй. Нужен тактильный контакт. И тогда я взял Мэрилин за руку. Резко крутанул вправо — она ахнула, развернулась под моей рукой, розовый подол ушёл вокруг неё облаком. Я её поймал, тут же крутанул влево — обратно, ещё раз, с проворотом полтора оборота, она хохотала, у неё разлетались светлые локоны. На третьем повороте она уже не танцевала — она держалась за мою руку, как ребёнок за карусель, и хохотала на запрокинутой шее. Бам-бам-БАМ-бам. Я выкрутил её ещё раз — туда, обратно, туда. Розовое — мелькало по всей крыше. Да так, что были видны красные стринги под юбкой. И это уже был скандал. Новый… Вспышки били, как зенитки. Мэрилин Монро, господа! На моей крыше.

Мы с Мэрилин буквально вывалились с паркета — оба запыхавшиеся, мокрые, у меня смокинг приклеился к спине, у неё по вискам тек пот. Дошли до бара, перевели дух. Седой бармен, увидев нас, без вопросов уже наливал — Мэрилин шампанское, мне — минералку с долькой лимона.

Я посмотрел на запотевший бокал в его руке. На ледяные капли, стекающие по тонкому хрусталю. На золотистые пузырьки, поднимающиеся со дна.

И сломался.

— Слушай, — сказал я. — А налейте ка мне вот того же. Холодного. Один бокал.

Бармен и бровью не повёл — поменял минералку на шампанское, придвинул мне. Я отхлебнул, и по горлу пошёл тот самый ледяной пузырчатый огонь, от которого плечи сразу опустились на положенное место. Можно. Один бокал — можно. После четырёх рок-н-роллов подряд — точно можно.

Мэрилин рядом уже допивала свой бокал — не первый и не второй за этот вечер, по моим прикидкам, — и тут же махнула бармену: ещё. Тот налил без слов. Видимо, на лице у Монро было написано всё, что нужно, печатными буквами.

— Кит! — Она повернулась ко мне, опираясь локтем о стойку, и от этого движения корсаж розового платья пришёл в такое состояние, что я был вынужден сосредоточенно изучать пузырьки в своём бокале. — Это лучшая вечеринка за год. Слышишь? А я была у-у-у на каких приёмах… У Селзника была. У Уорнеров танцевала. Но все такое скучное!

— Бывает, — согласился я.

— Кит, я этот танец, я его… — она помахала пальцем у меня перед носом, — я его буду везде рекламировать. Везде! Я Билли скажу — вот, Билли, дорогой, надо в сценарий вставить, чтобы я танцевала. Я Джо… то есть… ну, Джозефу Манкевичу скажу. И Дарилу Зануку тоже. Я всем скажу!

— Мэрилин, — я мягко улыбнулся, — давай не всем сразу.

— Знаешь, сколько мне сейчас сценариев присылают? — она мечтательно закатила глаза. — На прошлой неделе — три. И сегодня — два. Один — комедия, я не помню как называется, какая-то чушь, но Хоуард Хоукс хочет меня в главной роли. Хоукс! А ещё один — драма, очень серьёзная, там мне нужно играть жену писателя. Ну, я на него не хочу, потому что там надо много плакать, а плохо такие сцены играю.

Она тараторила, перечисляла, путалась в режиссёрах, переврала фамилию Манкевича в третий раз, и было в этом сто процентов вот этой её детской хвастливости — той самой, за которую её одни обожали, а другие тихо ненавидели. Знаменитая на весь мир Мэрилин Монро в этот момент была восемнадцатилетней девочкой из приюта, которой впервые в жизни купили платье с оборками и она его теперь демонстрирует всем подряд.

Боже, какая же она живая, искренняя. И как с ней, наверное, тяжело дома.

Краем глаза я поймал движение с другого конца барной стойки. Ван Дорен. Она стояла там — одна, со своим бокалом, в красивом серебристом платье, и смотрела в нашу сторону.

Не просто смотрела.

Скандинавский лёд снова замёрз — не до конца, но снова. Бровь приподнята, губы сжаты в ровную линию, костяшки пальцев на ножке бокала чуть побелели. Очень характерный, очень женский, очень знакомый мне взгляд: «А почему она там, а я тут?».

Я сделал вид, что не заметил, и снова повернулся к Мэрилин.

— Слушай, — сказал я как бы между прочим. — А твой жених не будет против всего этого? Ну, рок-н-ролла, твоего визита на мою вечеринку? У него ведь нрав крутой.

Мэрилин махнула рукой так, что чуть не расплескала шампанское.

— А мы расстались!

Я едва не подавился.

— Что-что?

— Расстались, Кит. Окончательно. — Она серьёзно покивала головой. — Он полный придурок. Полный! Он же мою карьеру… он же мою карьеру на кон поставил с этим нападением своим идиотским. Я могла потерять контракт с «Фокс», ты понимаешь?

Ничего себе… Это же получается, что история пошла совсем другим путем теперь. То ли я ее улучшил, то ли наоборот… Поди теперь разберись!

Актриса допила шампанское залпом, показала бармену, что ей нужен новый бокал. Может хватит? Я в сомнении посмотрел на блондинку.

— Думаю, уже достаточно — осторожно произнес я, делая знак бармену

— Кит, не будь букой! Последний!

Мэрилин уже совершенно по-кошачьи закинула руку мне за шею и я почувствовал тонкий парфюм — что-то с цветочной ноткой. Хорошо хоть, фотографы в этот момент куда-то запропали, а то компромат был бы просто зашибись.

— Кит, — шептала блондинка мне на ухо. — Ты классный. Ты крутой. Ты… как это? У джазменов есть слово…

— Cool?

— Кул! — Она расхохоталась. — Точно! Кул-кит-кул! Слова для рок-н-ролльной песни!

Ага, прямо «Go, Johnny, go!».

И тут наш интимный разговор прервал кайфолом Блаустин. Он подошел к нам, снял руку актрисы с моего плеча, произнес:

— Мэрилин. Мы уезжаем.

Монро сразу попыталась сделать вид, что меньше пьяна, чем была. Села ровнее, поправила прическо. Голос у неё стал чуть тоньше.

— Джулиан, дорогой, ну ещё чу-уть-чуть!

— Мы уезжаем, — повторил Блаустин ровно. — Сейчас.

— Но я ещё не!.. Я только!.. Кит, скажи ему!..

Я благоразумно промолчал. Мне в эту разборку лезть было совершенно нечего. У Блаустин за спиной — Дарил Занук. А у Дарила Занука — половина Голливуда и весь «Фокс».

— Мэрилин, — Блаустин чуть наклонился, и голос у него стал ещё тише и строже. — Скандалов с фотографиями, с мистером Ди Маджо и так уже было достаточно. Студия спустили все на тормозах. Из уважения к вам и потому что Дарил вас боготворит. Но тормоза, Мэрилин, не вечные. Они стираются. Идёмте.

Монро надула губки. Точь-в-точь как пятилетняя девочка, у которой отнимают мороженое. Тяжело вздохнула. Посмотрела на меня — долго, грустно, сожалеюще, — и вдруг подняла руку и мягко погладила меня по щеке.

Прямо при продюсере.

— Кит. Ты классный. И крутой. Кул.

— Спасибо, Мэрилин, — серьёзно сказал я.

Она встала со стула — пошатываясь, но изящно, потому что пошатываться изящно — это её профессиональное умение. Поправила платье. Наклонилась ко мне совсем близко, так, что её алые губы оказались в дюйме от моего уха.

— А я тебе ещё позвоню, — шепнула она.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к лестнице.

Блаустин, прежде чем уйти, повернулся к другому концу стойки.

— Мэйми. Мы уезжаем.

Ван Дорен не сдвинулась с места. Только подняла бровь — на этот раз не на меня, а на него.

— Я ещё не натанцевалась, Джулиан. Я останусь.

— Мэйми. Машина внизу.

— Я возьму такси, дорогой.

Блаустин помолчал. Потом — едва заметно, на полмиллиметра — покачал головой. Неодобрительно. Но не запрещающе. Так, как качают головой, когда видят, что кто-то допускает ошибку, но это уже не твоя зона ответственности.

— Ну смотри, — сказал он. — Утром съемки.

— Я помню.

Он коротко кивнул мне — даже не кивнул, обозначил голову, как делают, когда здороваются с человеком, чьё значение в этом мире не сильно велики, ушел вслед за Мэрилин вниз.

Я выдохнул.

Я выпил полстакана воды залпом и посмотрел вокруг.

Угар.

Настоящий угар. Шампанское и виски лились водопадом. Мужчины ослабили или вовсе разязали бабочки, у дам после танцев выбивались пряди из укладок. Пиджаки полетели на спинки стульев. Кто-то хохотал, кто-то целовался в углу за треногой пиротехников, кто-то шёл к бару нетвёрдой походкой. Эстер была на паркете — она оторвалась от Лазаря и теперь танцевала рядом с одной из «заек», смеясь. Рядом крутила бедрами Рейчел. Как бы мне ее заполучить в зайки?

Бармен молча долил мне шампанского.

Это уже был второй бокал. Ну да чёрт с ним. После обнимашек с Монро — можно.

Ван Дорен, не торопясь, спустилась со своего конца стойки. Прошла те шесть или семь шагов, которые отделяли её от меня, медленно — не как пьяная, а как женщина, которая знает, что на неё сейчас смотрят со всех сторон. Села на стул, который только что освободила Мэрилин.

— Не против? — поинтересовалась она

Я помотал головой.

Она улыбнулась — той улыбкой, в которой северного льда уже было заметно меньше, чем в начале вечера. Сегодняшний рок-н-ролл ей, видимо, серьёзно подплавил всю скандинавскую систему охлаждения. Да и алкоголь повлиял.

И тут она сделала ровно то же, что десять минут назад делала Монро. Положила руку мне на плечо. Не игриво, не пьяно — а спокойно, уверенно, по-хозяйски. Так, как кладут руку на капот собственного автомобиля.

Мэрилин ушла, и Ван Дорен буквально поставила свой флаг на освободившейся территории. Видимо, она поняла, что Кит Миллер — это, оказывается, парень, из-за которого Монро готова надувать губки на самого Джулиана. А раз так — значит, и ей, Мэйми Ван Дорен, тоже надо. Просто чтобы доказать. Похоже, у них с Мэрилин прямо соревнование какое-то.

— Я бы потанцевала ещё, — сказала она.

— Давай

Тут Брукс, словно почувствовав, поставил какое-то тягучий медляк, что-то блюзовое. Мы вышли на паркет, я прижал к себе Ван Дорен чуть больше, чем позволяют правила приличия. И мы закружились в танце.

Пока Мэй приоткрыв рот, разглядывала Камиллу, я отошёл на шаг, расстегнул смокинг, снял его, повесил на спинку стула. Ослабил ремень.

Ладони горели. Я молчал, глядя на её спину, на то, как при каждом движении под серебристым атласом перекатываются лопатки, как два полушария попки живут своей жизнью под платьем. Мэй, не оборачиваясь, протянула руку назад и провела ноготком по моему голому прессу. Сверху вниз. Медленно.

Меня снова бросило в жар.

Она перевернула страницу. Негритянка, Кристи с яблоком. Потом дошла до Рейчел на пляже. Да, те самые развратные фотки на песке, снятые тайком.

— О, — выдохнула Мэй. — Это… это очень смело.

Она чуть вильнула попой. Крутанула бёдрами — прямо какую-то восьмерку выдала.

Я сделал шаг вперёд. Встал вплотную за её спиной. Положил руки на её талию — узкую, обтянутую дорогим атласом. Наклонился и поцеловал её в шею — туда, где пульсировала жилка под самой челюстью.

Мэй вздрогнула. Но не отстранилась. Она продолжала листать папку, делая вид, что ничего не происходит.

Я поцеловал снова — в то же место, но дольше, с языком, с лёгким укусом. Потом перешёл на мочку уха — взял её губами, вместе с бриллиантовой сережкой, потянул. Мэй чуть выгнулась.

Её бюст ходил ходуном.

Я осмелел.

Моя правая рука скользнула вверх по её животу, нащупала вырез платья — глубокий, почти до солнечного сплетения. Пальцы нырнули под ткань. Нашли сосок. Левый. Твёрдый, как маленькая горошина. Я начал его ласкать — медленно, круговыми движениями.

Мэй продолжала перелистывать страницы — уже механически, не глядя на снимки.

Я прижался к её спине всем телом. В паху уже всё стояло, упираясь в её упругую попку. Мэй это почувствовала — и… не отодвинулась. Наоборот, чуть оттопырила зад, принимая меня плотнее.

Её левая рука продолжала листать портфолио. Правая — медленно, как во сне — скользнула вниз, нащупала край подола, подцепила его и потянула вверх.

Серебристый атлас поднялся, обнажая сначала лодыжки, потом бедра, потом — чёрные кружевные подвязки, темные чулки со швом и маленькие, почти невидимые в полумраке, чёрные трусики.

Очень маленькие. И очень кружевные.

Я не стал ждать.

Моя рука, нырнула под край трусиков и…

Ого.

Ого, да тут всё небрито. Целый куст.

Густая растительность — мягкая, влажная, пьяняще пахнущая. Я не ожидал, но меня это почему-то завело ещё сильнее. Найти нужную точку не составило труда — через секунду Мэй тяжело выдохнула, а её пальцы вцепились в край стола.

Я начал ласкать её. Медленно, ритмично, чувствуя, как она еще сильнее мокнет прямо в моей руке.

И всё это время она продолжала листать папку. Листать. Голые девушки сменяли друг друга — Шерил с сестрой, тройные, двойные кадры.

Мэй постанывала. Тихо, сквозь зубы. И листала. Листала.

Я не выдержал.

Рывком спустил её трусики до колен. Одновременно расстегнул ширинку, освобождая член. Пошарил в кармане брюк — презерватив лежал там с вечера, «на всякий случай».

Надел резинку на лету.

— Надеюсь, у тебя есть презерватив… — выдохнула Мэй, но было уже поздно. Он уже был на мне. Я вошёл в неё резко, до упора, с той же силой, с какой трахал Долли в кабинете пару часов назад. Почти в той же самой позе.

Только эта, я сразу понял, в рот не возьмёт никогда. Слишком ровная спина. Слишком идеальная укладка. Слишком правильная. Словно не трахаю ее на столе в фотостудии, а сидим мы на деловой встрече, обсуждаем условия контракта. Торгуемся. Как-будто мой член не пульсирует в ней в такт её же собственному, прерывистому дыханию.

Меня это бесило. И почему-то невероятно заводило.

Я вцепился пальцами в её бёдра — туда, где начинались чулки, там, кожа была мягкой и горячей. Ускорился. Жёстко, почти грубо, без той лживой нежности, которой ублажают любимых женщин. Мэй не возражала. Она лишь сильнее прогнулась в пояснице, оттопыриваясь мне навстречу, и её рука, листающая папку, вдруг замерла на очередном снимке.

Я бросил взгляд поверх её плеча. Шерил и Сью. Вдвоём. Стоят обнявшись, спина к спине, волосы рыжим пламенем, а их промежности — неприкрытые, гладкие, вызывающе близко к объективу. Рядом с чёрно-белой строгостью других снимков этот выглядел как пощёчина пуританской Америке. И Мэй на него уставилась. Впилась глазами.

— Ты… — выдохнула она, — ты правда это напечатаешь?

— Во втором номере, — прорычал я ей в затылок, — разворот. Они там вдвоём. Вся страна увидит, как они текут друг на друга.

Мэй издала звук — не то стон, не то смешок. Её тело сжалось вокруг меня на секунду, а потом расслабилось с какой-то странной, почти механической покорностью. Она больше не листала. Просто стояла, опершись на стол, и принимала меня. Как принимают данность.

Кончил я быстро. Слишком быстро для мужчины, который хотел показать этой ледяной скандинавской богине, кто здесь главный. Но напряжение этого вечера — Мэрилин на моём плече, танец, вспышки камер, адреналин — всё выплеснулось одним мощным, судорожным толчком.

Я замер, прижимаясь лбом к её затылку, чувствуя, как пульсирует внутри неё сквозь тонкую резину. Мэй не шелохнулась. Даже не вздохнула. Просто стояла, опершись на стол, и ждала, когда я закончу.

Это добило меня сильнее, чем любая женщина за последние три месяца.

Я аккуратно вышел, отвернулся, стянул презерватив. Завязал узлом, бросил в мусорную корзину под столом — туда, где валялись скомканные бумажные полотенца и пустые расходники от проявителя. Руки слегка дрожали.

Мэй выпрямилась. Поправила трусики — одним плавным, отточенным движением, даже не наклоняясь. Опустила подол серебристого платья. Поправила волосы — тронула затылок, лоб, вернула на место выбившуюся прядь.

Я стоял и смотрел на неё, приходя в себя.

Так и не понял — кончила она или нет. С ней это было невозможно угадать. Ни стона, ни дрожи, ни судорожного сжатия мышц.

А потом понял одно. Мы с ней трахались, даже ни разу не поцеловавшись!