ПЕРЕВОД ВЫПОЛНЕН ДЛЯ ТГ-КАНАЛА

https darksoulbooks

Керамический снеговик на стойке сверлит меня своими глазами-бусинками. Жуткий до усрачки, и у меня дикое желание подцепить его лапой, смахнуть на край и столкнуть вниз, как кошка.

Я всегда ненавидел это время года.

В нем есть что-то удушающее — эта показная радость, пустые обещания новых начинаний, за которые все так цепляются.

Это не про меня.

В следующем году я буду таким же несчастным мудаком, как и в этом, и во все остальные.

Уверен, это во многом связано с моим детством, вернее, с его отсутствием. Детство подразумевает, что был какой-то этап развития до того, как мне пришлось стать взрослым — Жан Пиаже был бы горько разочарован отсутствием у меня надлежащих когнитивных этапов.

Но Круз это любит.

Это время года, то есть. Не то, что я несчастный мудак.

Хотя, может, она любит и это.

По крайней мере, раньше я так думал.

Она любит снег, огни, гребаную мяту во всем.

Я бы никогда не признался, но это часть того, что я люблю в ней — как легко она с головой погружается в то, что делает ее счастливой. Это то, с чем я лично не могу соприкоснуться. То, чему я завидую, и, полагаю, в каком-то смысле я живу чужой жизнью через ее радость.

Я также завидую вниманию и обожанию, которое она дарит всему, что не является мной, включая неодушевленные предметы.

Да, я ревную к гребаным леденцам. Раньше я был ее любимой вещью, которую можно сосать и облизывать.

Но, конечно, я все испортил, как и все остальное.

В это время в прошлом году мы едва нащупывали почву в наших отношениях, но я уже влюбился сильно и быстро. Даже тогда мне было трудно сдерживаться рядом с ней.

Прошел уже год с тех пор, как закончилась последняя заварушка с «Ассамблеей» — с тех пор, как Стю сорвался в пропасть, похитив Куинн, чтобы вырезать чип, который нам так отчаянно был нужен, прямо из ее руки.

У нас был план, безопасный способ удалить его — что-то медицинское, визит в больницу под каким-нибудь другим предлогом — но ему было плевать.

Он был так же невменяем, как и ее отец, который вообще его туда поставил. Я не сомневаюсь, что он бы убил ее, если бы я не подоспел вовремя.

Она и Джек до сих пор понятия не имеют, что я был замешан.

Круз тоже. Большую часть этого времени я пытался убедить себя, что смогу перестать думать о ней, одновременно планируя следующие шаги.

Я не могу, очевидно.

Особенно когда она все еще ходит по кампусу, будто не владеет каждой моей мыслью.

Мы трахались месяцами — чуть больше шести.

Я помню каждую деталь о ней. Каждый раз, когда она закатывала глаза, каждую впадинку и изгиб ее тела, каждый саркастичный комментарий, каждый звук, который она когда-либо издавала для меня, каждое прикосновение, которое, как она думает, я забыл.

Я никогда не смог бы забыть ее или что-то о ней, даже когда она отдалялась. Сначала медленно — растягивая наши встречи, встречаясь с другими, притворяясь, что все это не имеет значения.

Я-то знаю правду.

Но она милая.

Будто она вообще могла бы от меня уйти.

Я не заслуживаю ее, но это не значит, что я позволю кому-то другому ее получить.

Я сделал так, чтобы она была моим ассистентом в этом учебном году. Это была всего лишь одна ошибка из многих, что я совершил с прошлого ноября. Когда она узнала об этом где-то в июне, она попыталась вести себя профессионально.

Это было началом конца того минимума, который я мог ей дать.

То, что она встречается с другими мужчинами, меня не беспокоит.

Во всяком случае, я так себе говорю.

Не то чтобы она с кем-то из них спала. Я знаю, потому что слежу за ней.

Потому что я позаботился о том, чтобы до всех них дошло, что она моя. Слухи распространяются быстро, особенно в таком месте. Шепотки, косые взгляды, то, как некоторые парни напрягаются, когда видят, что я смотрю — все это доказательство того, что они знают.

Она моя. Она просто не осознает. Пока нет. Но осознает.

К тому же, это необходимо для ее безопасности — знать, что она делает и с кем она. Люди недооценивают, как быстро все может пойти наперекосяк и как легко опасность проникает в те места, которые ты не догадываешься проверить. Особенно в Хэллоу-Ридж. Я просто слежу, чтобы этого не случилось.

Я бы солгал, если бы сказал, что мне это не нравится. Власть знать что-то раньше, чем она. Тихое предвкушение. Удовлетворение от того, что держу ее именно там, где ей и положено быть.

Я следую за ней, когда она думает, что одна, держась достаточно далеко, чтобы слиться с окружением. Она никогда не замечает, даже не оглядывается через плечо. Это почти разочаровывает.

Почти.

Я сидел в кофейнях, притворяясь, что работаю, пока она смеялась с каким-то парнем, который был куда менее интересным, чем она давала понять. Я видел, как он наклонялся слишком близко, как ее улыбка едва достигала глаз.

Мне требовалась вся выдержка, чтобы держаться на расстоянии, но держаться на расстоянии — это, к сожалению, то, что я освоил в совершенстве.

Я сидел в машине у ее общежития часами, глядя на ее окно, просто чтобы убедиться, что она никого не привела. Иногда свет горел допоздна, ее силуэт двигался за занавеской. Иногда я ловил моменты, как она ходит по комнате, разговаривает по телефону, потягивается на кровати. Одна, как и должно быть.

Хотя эта мысль не совсем правильна. Я не думаю, что она должна быть одна, скорее она должна быть со мной, но мы к этому придем.

Я взломал ее календарь — ничего серьезного, просто чтобы знать, когда у нее планы. Полезно знать, где она будет, еще до того, как она туда попадет.

Ее сообщения? Это проще, чем вы думаете — дублировать уведомления на свое устройство. Простой трюк, на самом деле. Мера предосторожности.

Хотя я читаю не все сообщения.

Даже я знаю, как устанавливать границы.

Ну, я говорю себе, что знаю. И иногда этого достаточно.

Если бы она знала, на что я пошел… куда я за ней следовал, что я делал, чтобы убедиться, что она остается именно там, где должна быть… но она не знает. В этом и суть. Она не может знать.

Дело не в контроле; дело в том, чтобы знать, что она в безопасности. Дело в защите того, что мое. В знании того, что она моя, даже если она еще не признает этого. Даже если она сопротивляется, спорит, сверлит меня огненным взглядом и проклинает мое имя в своем прекрасном уме.

Все это привело меня сюда, потому что я устал наблюдать из тени последние шесть месяцев. Устал от того, что она притворяется, будто меня не существует, кроме тех моментов, когда она мне позволяет. Устал играть в игру, на которую я никогда не соглашался.

Я у дома ее типа репетитора, но на деле — черт знает кого, какого-то идиота, который не заслуживает дышать с ней одним воздухом, не то что смотреть на нее так, как я видел, он на нее смотрит. Будто она принадлежит ему. Будто у него есть право сидеть близко, смешить ее, прикасаться к ней.

Он отрубился в соседней комнате, под наркотой, раздет до боксеров и понятия не имеет, что его ночь приняла унизительный оборот. Бедный ублюдок даже не вспомнит, что случилось, просто что проснулся в постели один, сбитый с толку, раздетый.

Отлично.

Поделом ему за то, что думал, будто у него может быть хоть какая-то часть ее, даже та маленькая часть, которую она ему позволяет.

Уложить его в кровать и раздеть было почти невыносимо. Все в этом заставляло мою кожу гореть, мышцы сводило судорогой, будто я готовился к драке. У меня не было такого тесного телесного контакта ни с кем, кроме Круз, уже чертовски давно.

Ее руки — единственные руки, которые я когда-либо позволял на своем теле, единственные, от которых меня не воротит. Единственные, которых я жажду. С ней все наоборот. Я хочу прикасаться к ней. Мне нужно. Хочу, чтобы она прикасалась ко мне так, будто это серьезно, будто она знает, что я единственный, кто может о ней позаботиться.

За мою нелюбовь к прикосновениям, скорее всего, можно благодарить моего отца. То, что я никогда не распоряжался своим телом, — с этим мне, уверен, придется разбираться в терапии в будущем. Если я когда-нибудь до нее доберусь.

Даже когда я просто затаскивал его в кровать, то, как его липкая от пота кожа скользила по моим рукам, заставило желчь подступить к горлу, как кислота, выжигая изнутри.

Мне повезло, что я вообще смог это провернуть. Я мог бы попросить кого-то другого о помощи, но нет никого, кому я мог бы доверить Круз. Никто другой не понимает, что она для меня значит. Никто другой не знает точно, на что я ради нее пойду.

И мы все знаем, что случилось в прошлый раз, когда я доверил кому-то тех, кого люблю.

Я знаю, что это извращенно.

Но я не мог остановиться.

Мне нужно отвадить ее от других мужчин. Мне нужно, чтобы она поняла, каково это, когда она игнорирует меня, когда слишком легко смеется с кем-то другим, когда ведет себя так, будто свободна делать все, что захочет.

Я хочу дать ей попробовать ее собственное лекарство. Я хочу зажечь в ней что-то, что заставит ее реагировать, перестать притворяться, что я не значу для нее того же, что она значит для меня. Интересно, что она почувствует, если подумает, что я трахался с кем-то другим? С кем-то не ею. Почувствует ли она это в животе, в груди, в том, как ее руки сжимаются в кулаки по бокам? Будет ли она кипеть от злости, как я?

Почувствует ли она ту же кипящую ярость, что и я, когда вижу ее с кем-то, кроме меня?

Больше всего я просто хочу увидеть ее реакцию, увидеть, как потемнеют ее глаза, услышать, как перехватит ее дыхание, когда она поймет, что я здесь и на что это похоже — что я, по-видимому, натворил.

Хотя я бы никогда не трахнул никого, кроме нее. Даже мысль об этом не перевариваю. Не могу представить, что захочу кого-то другого.

Она взбесится.

Ее так легко разозлить. Почти слишком легко.

И, Боже, я люблю это.

Мой член твердеет в штанах от мысли о ее реакции, и теперь мне остается только ждать.

Уют любой ценой.

КРУЗ

Я тащу гору одеял в гостиную Куинн, когда слышу ее смех — громкий, искренний, тот, от которого всегда хочется смеяться и мне. В моей лучшей подруге есть что-то успокаивающее, особенно когда нужно забыть о том, что мир, кажется, вот-вот сорвется с оси, что в последнее время случается часто.

— Уют любой ценой, — объявляю я, бросая кучу одеял на диван, прежде чем драматично рухнуть. Мягкие подушки поглощают меня, и я издаю удовлетворенный вздох. — Вот единственный способ провести рождественские каникулы.

Куинн закатывает глаза, но улыбается мне, уже потянувшись к бутылке вина.

— Честно говоря, я боялась, что ты предложишь что-то безумное, типа похода в горы.

— За кого ты меня принимаешь? — ахаю я, прижимая одеяло к груди в притворном ужасе. — В поход? В декабре? Я тебя умоляю. Это ты могла бы предложить.

Кронк, ее собака, лает с заднего двора, будто знает, что мы обсуждаем его любимое занятие.

— Ладно, справедливо, — говорит она, разливая вино. — Просто я не доверяю твоей семье не выдать какую-нибудь спонтанную гениальную идею, типа катания на коньках в полночь или рождественского забега на 5 км, из которого ты потом будешь умолять меня тебя спасти.

— Ты не ошибаешься, — отвечаю я с ухмылкой. — Хотя катание на коньках в полночь звучит как-то волшебно.

— Звучит как-то холодно, — парирует она, протягивая мне бокал. — Одеяла, вино и закуски — единственные правильные ответы. Плюс, ты заслужила отдых.

— Заслужила, — соглашаюсь я, хватая подушку, чтобы драматично обнять. — Мое выживание было актом божественного вмешательства. Экзаменационная неделя была полем битвы, и я еле выбралась живой.

— Я почти уверена, что единственное божественное вмешательство, которое ты испытала, — это твои запасы кофеина, — острит она, усмехаясь и затыкая пробку обратно в бутылку. — Я видела те селфи, что ты мне присылала. Ты выглядела как безумный гремлин.

— Как модный безумный гремлин, — поправляю я, указывая на нее пальцем. — Тот комплект со свитером и леггинсами был бесподобен, и ты это знаешь.

Куинн фыркает.

— Если под «бесподобен» ты подразумеваешь «в одном шаге от полного хаоса из-за пролитого кофе», то конечно.

— Вау, — говорю я, изображая предательство на лице. — А я-то думала, мы лучшие подруги. Моя ошибка.

Смех у нее дразнящий, пока она протягивает мне бокал.

— Мы и есть. Поэтому моя работа — держать тебя в узде.

Я отпиваю из бокала, закатывая глаза в ее сторону.

Ее муж, Джек, в другой комнате, заботится об их малышке. Сиенне едва исполнилось 20 месяцев, но она — маленький сгусток хаотичной энергии и солнечного света.

Я смотрю, как лицо Куинн смягчается, когда она бросает взгляд в сторону игровой комнаты.

Иногда мне кажется, что я тоже могла бы хотеть этого, и трудно не мечтать о будущем, в котором я мама.

Также трудно не представлять малыша с иссиня-черными волосами и ледяными голубыми глазами, когда мои мысли уходят в эту конкретную мечту, и это заставляет меня желать, чтобы кто-нибудь встряхнул меня, пока мой мозг не застучал внутри черепа.

— Она самый милый ребенок, но готова поспорить, ты вымотана, — говорю я, закидывая ноги на журнальный столик, намеренно игнорируя свои предательские, почти бредовые мысли. — Бегать за ней целый день? Я бы отключилась к 8 вечера.

Куинн фыркает.

— Ага. Но Джек потрясающий. Он так много берет на себя, и, честно говоря, с ним все так легко.

— Конечно, — говорю я, бросая на нее взгляд притворного раздражения. Джек идеально подходит Куинн во всех отношениях, и если спросить ее, он просто идеален.

И честно? Не могу сказать, что он когда-либо давал мне повод думать иначе.

Прежде чем Куинн успевает ответить, в комнату входит Сиенна, ее крошечные ручонки вцепились в рубашку Джека, который подхватывает ее на руки. Она хихикает и извивается в его объятиях, потянувшись к Куинн с широкой невинной улыбкой.

— Ма-ма! — голосок Сиенны звенит сладко, когда она тянется к маме. Она такая же милая, когда повторяет каждое ругательство, произнесенное при ней, а это чаще всего случается, когда рядом дядя Эзра и... блин, черт, твою мать, почему я не могу пройти трех секунд, чтобы не думать о нем?

Джек усмехается, наклоняясь, чтобы поцеловать Куинн в щеку, а Куинн обнимает и целует Сиенну на ночь.

— Спокойной ночи, Сиенна! — машу я, пока Джек несет ее к лестнице.

Меня поражает то, как Джек умудряется балансировать между ролями отца, мужа и при этом так, так легко быть тем человеком, который нужен Куинн.

Он смотрит на нее так, будто она — причина, по которой он дышит.

Это одновременно так успокаивает — знать, что у моей лучшей подруги есть кто-то, кто обожает ее так сильно, и немного вызывает зависть, главным образом потому, что единственный человек, с которым я когда-либо хотела таких отношений, просто невозможен. Но, черт возьми, то, как они подходят друг другу, — это нечто особенное.

— Эзра — такая заноза в заднице, — ворчу я, мое настроение портится, когда я падаю обратно на подушки. Я не хочу думать о том, почему мои мысли сразу переходят к нему каждый раз, когда я думаю о слове «отношения», потому что это, очевидно, то, чего у меня с ним никогда не будет. Или то, на что, по-моему, он вообще способен с кем-либо.

От одной этой мысли меня мутит, стоит только представить, каково было бы видеть его где-нибудь в городе с той, кого он по-настоящему любит. С той, перед кем он чувствует себя достаточно комфортно, чтобы раскрыться. С той, которую он не видит необходимости держать в тайне.

С кем-то, кто не я.

Куинн усмехается, явно готовая к этому разговору. Она знает, что я чувствую на самом деле, чего я действительно хочу под всеми моими многочисленными жалобами.

— Он всегда заноза. Что он на этот раз сделал?

— Уф, чего он только не сделал? — стону я, драматично жестикулируя бокалом с вином. — Сначала он задал классу этот абсурдный групповой проект, будто они экстрасенсы, способные из ниоткуда выдать глубокий анализ. Потом заставил меня задержаться, чтобы проверить работы — снова. Такое чувство, будто он даже не пытается больше придумывать причину. Он просто говорит: «О, Круз, у тебя так хорошо получается», — и сваливает на меня половину стопки.

Все это было недели назад, и мы обе знаем, что ни то, ни другое не является причиной, по которой я сейчас из-за него на взводе.

Кого я обманываю? Я всегда из-за него на взводе.

Куинн приподнимает бровь.

— Он сказал, что у тебя хорошо получается? Подозрительно похоже на комплимент.

В животе все переворачивается, когда я думаю обо всех других вещах, в которых он говорил, что у меня хорошо получается, но я не углубляюсь.

— Даже не начинай, — предупреждаю я, указывая на нее бокалом. — Вот так он тебя и заманивает. Сделает комплимент, а потом бац! Ты уже три часа проверяешь работы, пока он критикует твою «методологию».

Она смеется, отпивая вино.

— Может, ему просто нравится, когда ты рядом.

— Ага, конечно, — бормочу я, немного раздраженно. — Если под «нравится, когда ты рядом» ты подразумеваешь «наслаждается, глядя, как я страдаю».

Куинн откидывается назад, выглядя чересчур довольной.

— Значит, ты хочешь сказать... Эзра — твой заклятый враг и твой самый большой фанат?

— Именно, — говорю я, указывая на нее. — Наконец-то кто-то понимает... Стоп, что?

Она ухмыляется.

— Рада помочь.

Мы обе начинаем смеяться так сильно, что едва можем дышать, вино заставляет все казаться легче, будто весь мир смягчился по краям. Каждая мелочь нас заводит — незаконченные фразы, преувеличенные жесты, то, как Куинн чуть не опрокидывается, потянувшись за бокалом. В конце концов, Джек заходит проверить нас, прислоняясь к дверному косяку с этим своим бесстрастным лицом. Но я замечаю это — легкий тик в уголке рта, то, как его взгляд задерживается на нашем нелепом состоянии. Он определенно старается не смеяться над тем, насколько абсурдными мы стали.

Он убеждается, что нам удобно, поправляя подушки за нашими спинами с таким терпением, которое ясно дает понять, что он привык иметь дело с хаосом, хотя, наверное, не с тем, который включает двух пьяных в хлам идиоток, развалившихся на его диване.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спрашивает он, его голос все еще мягок, даже когда я вижу, что ему не терпится вернуться к работе, которую он оставил в кабинете.

— Может, просто продолжать подавать вино? — предлагает Куинн с ухмылкой, протягивая бокал, словно королева, издающая указ.

Джек приподнимает бровь, явно не впечатленный.

— Как насчет сырной тарелки с фруктами и крекерами, чтобы впитать часть алкоголя, и вы двое не чувствовали себя отвратительно завтра утром?

Мы стонем, вяло протестуя, что мы в порядке, но он все равно исчезает на кухне и возвращается через несколько минут с подносом, как какой-то ответственный взрослый.

И, конечно, мы съедаем каждую крошку.

В конце концов, Джек помогает нам обеим подняться, его твердые руки удерживают нас от падения, когда ноги грозят подкоситься. Он совершенно невозмутим — это просто то, что он делает, входя в роль заботливого опекуна так естественно. Никакого раздражения, никаких подколок, только тихое терпение.

Я слегка опираюсь на него, пока мы шаркаем к спальне, мое тело чувствует себя легким, почти невесомым, будто я плыву, а не иду. Вино гудит в венах, делая все туманным и теплым.

Я сильно моргаю, мир слегка покачивается, и внезапно в голову вклинивается мысль, неожиданная и незваная.

Хотелось бы мне иметь кого-то, кто был бы так же уверен, кто появлялся бы, оставался и делал бы любовь ощущением легкости, а не мимолетности.

Но каждый раз, когда я пытаюсь добиться чего-то настоящего, я получаю мужчин, которые хотят только поверхностного. Быструю интрижку. Что-то случайное, что захватывает в моменте, но оставляет чувство пустоты, когда заканчивается.

Может, это все, чего я когда-либо действительно хотела.

Но... я не знаю. В последнее время кажется, что чего-то не хватает, будто я перерастаю ту версию себя, которую всегда устраивало все случайное.

Прежде чем я успеваю полностью осознать эту мысль, Куинн наклоняется и чмокает меня в лоб небрежным, полным нежности поцелуем, пока Джек укладывает нас обеих в их кровать. Мои конечности тяжелы, мысли плывут, но я успеваю заметить последнее, что мне нужно увидеть, прежде чем сон заберет меня — Джек убирает волосы Куинн за ухо, нежно целует ее, будто это инстинкт, будто он не мог бы не сделать этого, даже если б попытался.

Он смотрит на нее с нежностью, для которой у меня нет слов, и на мгновение его обручальное кольцо поблескивает в тусклом свете, приковывая мой взгляд, как тихое обещание.

Что-то внутри меня сжимается.

Да... я бы не отказалась от такого.

— Спокойной ночи, Круз, — бормочет Куинн, ее голос уже уплывает в сон.

Я позволяю темноте забрать меня, мысли путаются, сердце чувствует себя одновременно полным и пустым.

ЭТО ВСЕГДА ГРЕБАНЫЙ МУЖЧИНА

КРУЗ

Мои колени с чудовищной силой ударяются о тротуар, удар отдается в позвоночнике, зубы сцепляются с такой силой, что кажется, вот-вот треснут. Шершавый бетон легко разрывает колготки, ткань поддается, а кожа под ней раздирается. Жгучая боль вспыхивает в ногах, острая и мгновенная, будто по открытой ране провели огнем.

Можно подумать, после того как я поскользнулась на льду три раза за один только этот сезон, я наконец поумнею и обзаведусь нормальной обувью. Но правда в том, что я понятия не имею, какая обувь вообще способна это предотвратить. Протектор? Особая подошва? Какая-нибудь магическая технология от скольжения? Без понятия. Поэтому вместо того, чтобы разобраться в этом, как ответственный взрослый человек, я придерживаюсь того, что знаю — красота важнее практичности. И, как и следовало ожидать, собственное тщеславие продолжает быть моей ахиллесовой пятой.

Уже почти полночь, а я все еще в трех кварталах от своей квартиры и проклинаю каждое жизненное решение, которое привело меня к этому моменту. Холод просачивается сквозь рваные колготки, когда я поднимаю взгляд на знакомые горчично-желтые буквы на стеклянной двери, мимо которой прохожу каждое утро по пути на работу: «Sylas Financial Solutions», Рэй Сайлас, CPA.

Рэю стоило бы посыпать свой чертов тротуар солью.

Сцепив зубы, я стону и пытаюсь подняться, но от этого движения острый жар пронзает ладони. По ним размазывается кровь, мелкие осколки гравия впились в саднящую кожу — болезненный сувенир от моей неразумной попытки заняться зимним фитнесом.

Потому что, будем честны, фитнес никогда не был моей страстью. Проходить лишние несколько кварталов каждый день, может, и терпимо на свежем осеннем воздухе, но в разгар зимы? Это просто катастрофа, ждущая своего часа. Ну, и… вот я здесь.

Я все еще чувствую себя обессиленной спустя несколько дней после Рождества, словно сам праздник высосал последние остатки энергии из моего тела. Каникулы должны были стать передышкой, возможностью перевести дух после хаоса экзаменов, но, как ни странно, дом измотал меня еще сильнее. Моя семья, верная себе, превратила этот сезон в полноценную постановку — кричаще-экстравагантные украшения, многоэтапные обеды, требующие операции на военном уровне, традиции, нагроможденные одна на другую до такой степени, что они казались удушающими. Я пыталась не отставать, правда, старалась. Но с каждой проходящей секундой чувствовала, как увядаю, сжимаюсь и ухожу на задний план, как елочная игрушка, которую никто не помнит, как вешал.

И даже когда я физически была там, меня там не было по-настоящему.

Эзра все время маячил у меня в голове, проскальзывая в каждую спокойную минуту, как призрак, от которого невозможно избавиться. Незваный, непоколебимый — всегда рядом.

Я заворачивала подарки наполовину, путаясь в лентах и скотче, и вдруг накрывало — как его голос смягчался, произнося мое имя. И вот я уже совсем в другом месте, потерянная в воспоминаниях, забыв о подарке в руках.

Или сидела за обеденным столом, отключаясь от перекрывающих друг друга голосов, звона столовых приборов, обычного хаоса семейной болтовни. Мысли уплывали, ускользали от шума, возвращаясь к тому, как он смотрел на меня в последнюю нашу встречу. К той невысказанной искре в его глазах, тому, как она оседала глубоко внутри. К боли, с которой я не знала, что делать.

Ну, не в последнюю нашу встречу.

Тогда я была слишком занята, швыряя в него предметы декора, чтобы заметить.

В прошлое Рождество я все еще была его, даже если никто из нас не признавал этого вслух.

Я провела праздник с семьей, но помню, как лежала без сна той ночью, телефон жег руку, борясь с желанием написать ему. Помню, как гадала, думает ли он обо мне, проводит ли Рождество один, как всегда, или — упаси боже — с кем-то другим.

Я могла бы пойти к нему. Должна была. Но у нас не было этого, не было настоящего. Только украденные моменты, шепот в темноте, то, что мы никогда не позволяли увидеть свету.

И, может, поэтому в этом году все хуже.

Потому что теперь у меня нет даже этого.

Я ненавидела то, как сильно хотела, чтобы он был там. Ненавидела, что его не было.

Это те вещи, которые я никогда не смогла бы произнести вслух — даже Куинн. Некоторые чувства слишком сырые, слишком запутанные, слишком невозможные для объяснения, не распустившись полностью.

И даже сейчас я не могу от этого избавиться. Не могу решить, хочу ли я стереть его из головы окончательно или сдаться этому притяжению, позволить мыслям о нем поглотить меня, пока от той, кем я была, ничего не останется.

Не то чтобы это имело значение.

Он явно двинулся дальше. Пока я месяцами пыталась похоронить каждое воспоминание о нем — заталкивая их поглубже, наваливая сверху отвлечения, словно землю на могилу, — он ни разу не попытался их откопать. Не написал. Не попытался найти. Даже не обмолвился, что скучает.

И, наверное, это самое обидное.

Потому что если бы он чувствовал хотя бы десятую часть того, что чувствовала я, разве он не сделал бы что-нибудь? Разве не нашел бы способ вернуть меня, как делал всегда?

Ага, ничего токсичного.

Мне нужно взять себя в руки.

И это не считая того, что он организовал всю эту историю с ассистентством.

Теперь мне приходится взаимодействовать с ним в профессиональном ключе, поддерживать вежливые, отстраненные разговоры, когда все, чего мне хочется — кричать или делать вид, что он не существует. Это усугубляет все в геометрической прогрессии, превращая то, что должно было стать простым расставанием, в медленную, мучительную пытку.

И это еще не конец.

Завтра запланирован семейный поход — одна из тех традиций «свежий воздух полезен для души», на которых настаивает моя мама каждый год, будто силой загоняя всех на мороз, можно укрепить семейные узы. Мы все утеплимся, намотаем шарфы, натянем перчатки, делая вид, что в восторге от необходимости тащиться по снегу и льду, когда на самом деле все хотели бы быть где угодно, только не там. Я буду считать минуты до того момента, когда мы наконец сможем вернуться домой, рухнуть на диван и утопить страдания в огромных кружках с горячим шоколадом.

Надо заставить Куинн пойти со мной — клянусь, это ее вина. Она совершенно точно накаркала это, когда я была у нее в начале каникул, и она сказала что-то про дурацкий забег на 5 км.

Мысль о том, чтобы провести еще один день, натягивая улыбку и притворяясь, что все в порядке, заставляет желудок сжиматься. Обычно я люблю это время года — огни, тепло, то, как мир будто замедляется ненадолго. Но в этом году все по-другому. Более пусто. Будто я просто прохожу через ритуалы, окруженная людьми, которых люблю, но все равно какая-то оторванная.

Я знаю, они желают добра. Может, мне стоило бы радоваться.

Но все, чего я хочу — тишины.

Пространства.

Мгновения, чтобы вздохнуть, не чувствуя, что должна играть роль.

Я пойду, конечно. Как всегда. И буду смеяться шуткам брата, позволю племяннице тащить меня по заснеженным тропам. Буду играть свою роль: веселая дочь, благодарная студентка.

Но часть меня гадает, что было бы, если бы я просто… не пришла.

Заметит ли моя семья, если я исчезну, или они спишут это на то, что мне нужен перерыв от всего, и пойдут дальше?

Может, посмеялись бы за ужином, назвали бы это типичной Круз и на этом бы успокоились.

Боже, и учеба тоже.

Еще три недели до возвращения, но что бы я только не отдала за еще одну недельку — черт, целый месяц — когда не нужно отвечать ни на одно письмо от профессора или в десятый раз объяснять одно и то же понятие студенту.

Когда не нужно сидеть на лекции Эзры, пытаясь на него не смотреть, когда каждый нерв в теле, кажется, горит.

Я могла бы исчезнуть — без обратного адреса, без объяснений.

Просто… пропасть.

Я представляю, как университет в панике, студенты шепчутся об ассистентке, которая сбежала с кафедры, Эзра смотрит на мой пустой стул во время лекций.

Было бы ему вообще все равно?

Было бы кому-нибудь?

Или они бы просто продолжили двигаться дальше, будто меня там никогда и не было?

Я могла бы уехать куда угодно.

Куда угодно, только не сюда.

На какой-нибудь далекий остров, где солнце теплое, а ветер пахнет солью и свободой. Я бы растянулась в гамаке, с кокосовым напитком в руке, лед звенел бы о стакан, пока я лениво потягиваю, ни одной обязанности на горизонте. Ни телефонов. Ни сообщений. Ни писем, требующих внимания. Я бы выкинула свой ноутбук в океан, смотрела, как он тонет камнем, и смеялась, пока он исчезает под волнами, унося с собой всю мою ответственность.

Но нет.

Я буду там завтра.

Конечно, буду.

Как всегда. Как по часам. Потому что это то, что я делаю. Потому что они этого ждут. И потому что, несмотря на каждую частичку меня, желающую исчезнуть, я не умею делать иначе.

От этой мысли желудок скручивает.

Бесконечная петля фальшивых улыбок и наигранного энтузиазма — «Ой, посмотри, как усердно ты учишься в школе» — словно я едва держусь на плаву, тону в дедлайнах и чужих ожиданиях.

Вымученная светская беседа, изматывающий фарс притворства, будто я здесь своя. Честно, я бы лучше была погребена под горой учебных заданий, какой бы вымотанной ни была. По крайней мере, там никто не загоняет меня в углы в спорах, в которые я не просилась, притворяясь, что спрашивают мое мнение о политической обстановке, только чтобы усмехнуться, когда я скажу что-то, с чем они не согласны. Будто вера в то, что все люди заслуживают базовых прав, делает меня наивной.

Но приятно помечтать, верно? Просто… исчезнуть на время. Ускользнуть из виду, из досягаемости.

Я стону, прижимая ладони к глазам.

Снег хлещет в лицо, прилипает к ресницам, и я вглядываюсь сквозь стекло офиса CPA (сертифицированный бухгалтер), замечая смутные очертания тускло освещенной рождественской елки в пустом помещении ресепшена. Мягкое свечение огней и мерцающие украшения, кажется, насмехаются над моим положением.

Это последнее, что я вижу, прежде чем кто-то натягивает мне на голову мешок из грубой ткани.

Пахнет землей и потом, застоявшийся запах вызывает тошноту, и я кричу, когда паника пронзает меня, но толстая ткань приглушает голос. Мои руки инстинктивно вцепляются в ткань, отчаянно пытаясь сорвать ее, но их быстро заламывают за спину. Я падаю лицом вниз, ледяной тротуар впивается холодом сквозь одежду, шок лишает дыхания. Холод пробирает до костей, но это ничто по сравнению с ужасом, пульсирующим в жилах.

— Заткнись на хрен, — рычит кто-то, когда я жалко пытаюсь закричать.

Мужчина, потому что, конечно, это мужчина.

Всегда гребаный мужчина.

Я мычу, извиваясь как черт, пытаясь вырваться от него.

— Сам заткнись на хрен, — говорю я ему, хотя не уверена, слышит ли он меня отчетливо сквозь мешок на голове. — Не то чтобы я, блять, орала, если бы ты не пытался сцапать меня с улицы как гребаный псих.

В обычный день я бы, наверное, не нашла в себе сил отчитывать кого-то, кто пытается меня похитить, но сейчас, блять, рождественские каникулы, я слишком устала для этого, и какого, блять, хрена?

Я как раз размышляла о побеге от своей жизни, и это совершенно не то, что я имела в виду.

Мне удается перевернуться на спину, но это ничего не меняет.

Думаю, он этого и добивался; так ему легче подхватить меня и перекинуть через плечо, будто я ничего не вешу.

Я снова кричу, но это как кричать в пустоту — никто не слышит, да и если бы слышали, вряд ли бы это что-то изменило сейчас.

Шум раздвигающейся двери фургона разносится в холодном воздухе, и в моем воображении всплывает картинка: белый фургон с затемненными стеклами, а на боку — что-то дурацкое, например, «Бесплатные леденцы». Сама мысль об этом кажется такой абсурдной, что я чуть не смеюсь вслух.

Я точно схожу с ума.

Он грубо хватает меня, пальцы впиваются в бока, и прежде чем я успеваю оказать хоть какое-то сопротивление, он швыряет меня в фургон, будто я мешок с мусором.

Я с силой ударяюсь о металлический пол, и воздух вышибает из легких.

Я уже чувствую, как по всему телу от удара расплываются синяки.

Дверь захлопывается с такой окончательностью, что новая волна паники пронзает меня, и я пытаюсь вскочить, но времени нет. Звук его ботинок, стучащих по асфальту, затихает по мере того, как он обходит фургон спереди, и я слышу слабый скрип открывающейся водительской двери. А затем двигатель оживает с ревом, вибрация разносится по всему фургону и проникает глубоко в меня.

Когда он выезжает на дорогу, резкое движение отправляет меня в скольжение по скользкому полу, и я с глухим стуком врезаюсь в стену.

Пульс стучит в ушах, мысли мечутся в разные стороны. Я не знаю, кто он, что ему нужно, куда он меня везет, но одно можно сказать наверняка: это будет худший гребаный рождественский отпуск в моей жизни.

ЖЕНЩИНА, ИСТЕКАЮЩАЯ КРОВЬЮ НА КОВРЕ МОЕГО ОФИСА

У МЕНЯ ТАКОЕ ЧУВСТВО, БУДТО КТО-ТО УДАРИЛ МЕНЯ КУВАЛДОЙ По ЛИЦУ

КРУЗ

Лодка качается под ногами, холодный ветер прорезает слои одежды, которые мне каким-то образом удалось сохранить. Волны бьются о борта, каждый толчок посылает новую волну тошноты через меня. Все кружится — внутри головы, вокруг меня — пока я не могу понять, где верх.

И честно говоря, не уверена, что было бы иначе, будь я на твердой земле. Не после прошлой ночи.

Такое чувство, будто меня ударили по лицу.

Метафорически.

Физически — такое чувство, будто меня ударили по лицу кувалдой.

Я заставляю себя сосредоточиться — на воде, на ровном гуле двигателя — но мысли не успокаиваются. Они продолжают возвращаться по кругу, затягивая меня под воду, напоминая, что как бы далеко эта лодка меня ни увезла, нет спасения от того, что уже запущено в действие.

Не могу поверить, что я здесь с ним.

Мне не стоило садиться в ту машину. Мне нужно было бороться сильнее, нужно было, блять, бежать, как только он вывел меня на улицу.

Но сейчас уже слишком поздно.

Холод проникает глубоко внутрь, онемело все, кроме страха. Все мое тело сковано, напряжено до предела, и тупая боль в ребрах только усугубляет все.

Щека пульсирует — ровно, неумолимо — напоминая, как быстро все пошло под откос. Как легко контроль ускользнул из пальцев, оставив после себя лишь хаос и боль.

Эзра не реагирует — по крайней мере, внешне. Его хватка на руле остается твердой, взгляд устремлен вперед, рассекая темную, бурлящую воду, будто это не из-за него я здесь. Будто это не из-за него все мое тело кричит от боли, в синяках и ломоте после того, как меня швыряли, как пляжный мяч в островном шторме.

Я обхватываю себя руками, не для утешения, а инстинктивно, будто держась вместе, смогу не развалиться на части.

— Ты все еще дрожишь, — говорит он после паузы, мягче на этот раз, будто пытается умерить что-то внутри себя.

— Не удивительно, — огрызаюсь я в ответ. — Меня швырнули на землю, связали и вытащили из моей жизни. На улице буквально девять градусов. Извините, если я немного нервничаю и немного замерзла.

Мышца на его челюсти дергается, но он все еще не поддается на провокацию. Меня бесит то, как он поглощает мой гнев, не давая мне ничего, обо что можно было бы удариться.

Наконец, он выдыхает.

— Я дам тебе что-нибудь теплое.

Я усмехаюсь.

— Что, типа одеяло? Это должно заставить меня забыть, что ты меня похитил?

Снова тишина.

Это злит меня еще больше.

Мысль о том, что он связан с «Ассамблеей», бурлит в желудке, как кислота, разъедая каждое глупое, безрассудное решение, приведшее меня сюда.

Не могу поверить, что я когда-то доверяла ему. Хуже того, не могу поверить, что я спала с ним.

Меня тошнит от самой себя.

«Ассамблея» всегда была просто слухом — шепотом имени, тенью, прячущейся за каждой вовремя случившейся катастрофой, каждым слишком идеальным скандалом. Я слышала истории, полуподозрения, приглушенные предупреждения о группе, достаточно могущественной, чтобы создавать и разрушать жизни, никогда не появляясь на виду. Я никогда не думала, что это реально. Не до этого времени в прошлом году.

Сейчас правда оседает во мне, тяжелая и удушающая. «Ассамблея» не просто реальна — она хуже, чем я когда-либо могла представить. И он ее часть.

Группа, которую я когда-то отвергла как параноидальную фантазию, — это не просто выдумка. Они — та самая невидимая рука, что склоняет чашу весов, управляя каждым взлетом и каждым падением из-за закрытых дверей. Неприкасаемые элиты, дергающие за ниточки, формирующие мир по своей воле, контролирующие карьеры, жизни и даже смерти. Им принадлежат те вещи, которые действительно имеют значение: деньги, власть, влияние. И они уничтожают любого, кто осмеливается встать у них на пути, оставляя после себя лишь вереницу сломленных людей.

Я ненавижу их за то, что они сделали со мной. За то, что они сделали с Куинн.

И это даже не худшая часть.

Джек и Куинн доверяют ему. Они доверяют ему Сиенну.

От этой мысли меня тошнит.

Они не знают. Они просто не могут знать.

Если бы знали, не думаю, что они когда-либо простили бы себя.

Как они могли бы доверять такому, как он, после всего, что случилось с Куинн и ее отцом в прошлом году?

И все же, даже когда мои мысли закручиваются в спираль, запутываясь в узлы, которые я не могу распутать, что-то в идее, что Эзра не заслуживает доверия со своей племянницей, просто не укладывается у меня в голове. Это кажется... неправильным, будто пытаешься втиснуть кусочек пазла туда, где ему не место.

Но я отгоняю эту мысль.

Я возвращаюсь к мыслям о Джеке и Куинн. О том, как они использовали Джека — не потому что он был замешан, не потому что он что-то знал, а потому что он был добр. Потому что доверял им. Потому что его отношения с Куинн дали им идеальный способ проникнуть внутрь.

А он понятия не имел.

Им нужен был тот чип, нужно было то, что было скрыто внутри нее, и они играли в долгую игру, чтобы подобраться поближе. Они вели себя как друзья, будто им не все равно, когда на самом деле они просто ждали подходящего момента, чтобы ударить.

И когда пришло время, им было плевать, какой ценой.

Они вытащили из нее чип, будто это просто кусок техники, который можно вырвать, не задумываясь. Будто она не человек, просто контейнер для того, что им нужно.

Как кто-то мог так поступить?

Но такова «Ассамблея». Им плевать. На людей, которыми они манипулируют. На жизни, которые они оставляют в руинах. Люди для них просто инструменты — средство достижения цели. А Куинн?

Она никогда не была больше, чем сопутствующим ущербом.

Им нужна была информация на том чипе, и было не важно, кого придется ранить, чтобы ее получить.

Так же, как они поступали со многими другими. Так же, как сделают снова.

Все еще трудно поверить, что Эзра замешан во всем этом. Что после всего, что случилось с Куинн — как она видела смерть отца, узнала, как глубоко проникло влияние «Ассамблеи», — он все еще мог быть его частью. Но я знаю, на что способны эти люди. Они не остановятся ни перед чем, чтобы получить желаемое, даже если это значит уничтожить всех на своем пути. Я просто никогда не думала, что Эзра будет частью их плана, даже находясь в самой гуще событий, узнавая, насколько глубоко он на самом деле в этом.

Как он мог, блять, так поступить?

Я никогда не прощу ему этого.

Я борюсь с желанием ударить по перилам, когда лодка снова качается, сбивая меня с равновесия.

Моя рука хватается за борт, чтобы удержаться, и тут я замечаю, как Эзра на меня смотрит.

Я не уверена, что вижу в его глазах — что-то между виной и решимостью, но это заставляет меня хотеть закричать.

Я зла. Нет, не так — я в ярости.

— Почему ты вообще позволил мне приблизиться к себе? — выплевываю я, пытаясь стряхнуть боль в сердце, вспоминая месяцы, что мы провели вместе. — Зачем ты заставил меня думать, что хочешь чего-то со мной? Даже того малого, что у нас было? Это был твой план с тех пор, как я перестала соглашаться на твой минимум?

Не могу поверить, что мои мысли зашли так далеко, пока этот человек везет меня бог знает куда посреди ледяной ночи.

— Прекрати. — Его голос сейчас чуть более настойчивый, но это только заставляет меня хотеть кричать громче. — Я не планировал этого.

— Ты не планировал похищать меня, но как насчет всего остального? — огрызаюсь я в ответ.

Я должна была знать.

Он всегда был таким отстраненным, но он не первый мужчина, который так со мной обращался, к сожалению.

Он просто был первым, с кем я хотела большего.

Я смотрю на синяки на руках, чувствую боль в ребрах и глубокую пульсацию в щеке.

Я так чертовски зла, что могла бы придушить его, но это ничего бы не дало. Это не изменило бы того, что уже случилось. И я слишком закоченела от этого гребаного холода, чтобы двигаться.

Трудно дышать с такой злостью (и, возможно, сломанными ребрами), но я все равно выдавливаю слова:

— Ты держал меня ровно на таком расстоянии — потому что знал. Ты знал, что я увижу, если подойду слишком близко. Поэтому ты не мог меня впустить.

Правда ранит, и я чувствую, как слезы жгут глаза, но я отказываюсь позволить им упасть.

Эзра мгновение молчит, но его взгляд смягчается, едва заметно.

Он не извиняется.

Ему и не нужно.

Он никогда не будет сожалеть об этом.

Я смотрю на темное море, ветер треплет мои волосы.

Хотела бы я исчезнуть в нем.

Так было бы проще.

Но вместо этого я здесь, замерзаю, мне больно, и я зла на мужчину, стоящего рядом, управляющего лодкой, плывущей к черту на кулички.

Не могу поверить, что позволила себе приблизиться к нему.

Не могу поверить, что позволила себе доверять ему.

Двигатель лодки гудит подо мной, ровный и уверенный, жестокий контраст с бурей, бушующей внутри меня. Я понятия не имею, куда мы плывем. Понятия не имею, что будет дальше.

Все, что я знаю — я застряла с ним.

И есть большой шанс, что он никогда меня не отпустит.

— Я тебя ненавижу, — шепчу я, слова едва слышны за ветром, так тихо, что не уверена, слышит ли он.

Но затем, не сбиваясь с ритма, он отвечает — спокойно, непоколебимо, уверенно:

— Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но, по крайней мере, ты будешь жива, чтобы это делать.

Мне, БЛЯТЬ, КОНЕЦ

ЭЗРА

На острове тихо — пугающе тихо.

Сигроув в это время года не блещет красотой: его берега истрепаны безжалостными океанскими ветрами, а небо затянуто тусклой, бесконечной серостью. Для большинства людей это унылое место — маленькое, изолированное, без соседей, без проплывающих мимо лодок и уж точно без любопытных туристов.

Но для меня? Оно идеально.

Место нетронутое. Беззаботное. Забытое остальным миром.

Может, если бы ветер не был таким жестоким, настойчивым, будто пытается прогнать чужаков обратно на материк — было бы еще лучше.

Но если бы я мог оставить Круз здесь, только для себя, навсегда?

Я бы оставил.

Зима в Сигроуве неумолима. Безжалостна. Тот холод, что проникает в душу и остается там.

В редкие дни, когда нет дождя, туман наступает такой густой, что не видно дальше нескольких шагов, превращая мир в туманное, приглушенное сновидение. Океан никогда не спокоен — всегда неспокоен, всегда ревет, будто хочет что-то сказать, да некому слушать.

Изредка выпадает снег. Но он никогда не задерживается — лишь мимолетная пыльца, которую едва успеваешь оценить, как она уже тает в мокрую кашу.

И все же я люблю это.

В этом есть что-то дикое, необузданное, будто это место существует полностью на своих условиях, равнодушное к чьим-либо ожиданиям. Без извинений — просто само собой.

Но да, я бы обошелся без ветра, ворующего мою шапку каждые пять минут. И без вечно сырых ботинок, сколько бы раз я ни ставил их сушиться к огню.

Маяк возвышается над скалистым берегом, его присутствие одновременно неколебимо и выветрено, стоя на страже единственного, почти разрушенного коттеджа, приютившегося в его тени. А дальше — мили и мили темной, безжалостной воды, простирающиеся во всех направлениях, насколько хватает глаз.

Он изолирован. Дикий. Безжалостен.

Это именно то, что мне нужно.

Я бывал здесь много раз, но никогда вот так. Никогда с кем-то еще. И уж точно никогда с великолепной заложницей.

Этот остров не нов для меня. Я знал о нем годами — одна из скрытых баз «Ассамблеи», место, где заключались сделки в темноте и перемещались грузы без следа. Трафик, контрабанда, тихие операции, никогда не попадавшие в новости, но формировавшие мир способами, которые большинство людей никогда не поймут.

Я приезжал сюда раньше, пожимал руки опасным людям и ходил по этим берегам, будто я неприкасаемый. Потому что таким и был.

Но сейчас? Сейчас все по-другому.

Потому что она здесь.

Она не принадлежит этому миру — даже близко. И все же я втянул ее в него, привязал к нему так, что уже не отмотать назад.

Я никогда не планировал возвращаться сюда вот так. Но в этот раз дело не в бизнесе. Дело в ней.

Круз спит на диване, спутанный клубок конечностей и хмурый взгляд даже в бессознательном состоянии.

Она красива той красотой, что подкрадывается незаметно, дикой и бескомпромиссной.

Дело не только в ее высоких скулах или полных губах, хотя они определенно действуют на меня.

Дело в том, как она движется, будто ей все равно, смотрит мир или нет, и в том, как она говорит именно то, что думает, без фильтров, без колебаний.

Она беспорядочная и упрямая, и настолько чертовски живая, что все остальное кажется тусклым в сравнении.

Даже сейчас, с ее темными вьющимися волосами, представляющими собой катастрофу, и наполовину снятым носком, я не могу отвести взгляд.

Она — хаос, обернутый в красоту, вся огонь и острота и нежность, о которой она сама не подозревает.

А я — конченый придурок.

Я просто надеюсь, что смогу вытащить из нее немного этой нежности со временем, потому что я не был на принимающей стороне уже довольно давно.

Я бы солгал, если бы сказал, что меня не привлекают ее острые углы так же сильно, как и мягкость, которую она так старается скрыть. В ее огне есть что-то опьяняющее, в том, как она не колеблясь скалит зубы, плюется ядом, когда ее загоняют в угол. Я люблю каждую ее сторону — ярость, борьбу, редкие моменты тепла, о которых она, наверное, даже не знает. Это всепоглощающе. Сводит с ума. И сейчас — совершенно вне моей досягаемости.

Я сделал все возможное, чтобы сделать коттедж пригодным для жилья, хотя называть его так — натяжка. Жилье смотрителя — одна спальня, едва достаточная для старого, продавленного матраса, прижатого к стене, тесная кухня, выглядящая так, будто ее не обновляли десятилетиями, и гостиная, в которой доминирует массивный дровяной камин — не предназначены для комфорта. Они предназначены для функциональности.

Едва-едва.

Мужчина, обычно живущий здесь, не колеблясь, согласился на небольшой отпуск, который я предложил. Он был уже далеко до того, как мы прибыли.

Я привез припасы — достаточно консервов, чтобы продержаться пару недель, хотя выбор не особо гурманский. Супы, бобы, немного сухих продуктов, которые быстро не испортятся. Аптечка с самым необходимым, потому что, зная ее, она понадобится. И достаточно дров, чтобы место не превратилось в ледник, по крайней мере ночью.

С водой не идеально, но придется обходиться. Старая система сбора дождевой воды тянется вдоль крыши коттеджа, питая ржавый бак за зданием. Она фильтрует воду ровно настолько, чтобы не убиться, но мне все равно придется кипятить ее перед питьем. Примитивная установка, немногим лучше, чем ночевка в лесу, но достаточно, чтобы выжить.

Пока что.

А электричество…

Единственная лампочка под потолком зловеще мерцает, когда я открываю кухонные шкафчики, и хаотичные тени расползаются по потрепанным столешницам. Я медленно вдыхаю, мысленно перебирая то, что осталось здесь — запылившиеся банки, частично использованные припасы, те самые предметы первой необходимости, которые говорят: кто-то здесь когда-то был, но никогда не планировал оставаться надолго.

С электричеством здесь всегда были проблемы. Несколько лет назад они установили небольшой массив солнечных панелей у маяка — ровно столько, чтобы поддерживать работу маяка без топлива. Панели также питают коттедж, но энергии, которую они дают, едва хватает. Пасмурные дни, как сегодня, истощают запасы быстрее, чем они успевают восполниться, и никогда не знаешь, когда свет погаснет полностью. Это просто еще одно напоминание, что это место никогда не предназначалось для комфорта.

«Ассамблее» плевать на роскошь. Им важна эффективность. Контроль. Это место существует для одной цели: склад. Наркотикам, которые мы перемещаем через него, не нужно электричество, плевать, если проводка устарела на десятилетия или холод пробирается сквозь щели. Вот и все, чем это место было для меня — перевалочный пункт, временная мера, место, чтобы войти, выйти и сделать то, что нужно.

Но теперь, с Круз, спящей на диване, ее хмурый взгляд смягчен усталостью, я смотрю на эти стены по-другому. Изоляция, тишина — они душат так, как я никогда не замечал раньше.

Холод в воздухе ощущается тяжелее, проникает под кожу и оседает глубоко внутри. Тишина тоже громче, густая от чего-то, чему я не могу подобрать названия. Это уже не просто пустой остров. Это место, где она выделяется — где ее присутствие, ее энергия нарушает покой так, что, казалось бы, не должно иметь значения. Но имеет.

Может, дело в том, как она смотрит на вещи, будто в этом забытом, утилитарном месте есть что-то, достойное внимания. Это заставляет и меня замечать вещи — грубую текстуру деревянных стен, как ветер завывает в щелях, далекий звук волн, разбивающихся о скалы. Все то же, что и всегда, и все же ощущается иначе.

Может, просто дело в ней. Может, просто в том, что она со мной делает. Но даже стоя здесь, в этом холодном, грязном пространстве, я не могу игнорировать, как все кажется немного… не так. Более живым. Так, как я даже не знал, что хочу.

Позади меня она шевелится, мягкий стон срывается с ее губ. Звук бьет прямо в член, мгновенно и нежеланно, особенно учитывая, что это, скорее, от боли, чем от чего-то еще. Я сжимаю зубы, проглатывая реакцию, но когда оглядываюсь через плечо, вид ее все равно выбивает воздух из легких.

Ее брови нахмурены, губы слегка приоткрыты, темные кудри разметались по одеялу, которым я укрыл ее ранее. Даже в дискомфорте в ней есть что-то, что пробирает под кожу, зарывается глубоко, не отпускает.

И на мгновение, всего на одно, это смягчает что-то внутри меня.

Ее волосы — кудрявое гнездо на макушке, спутанное и все еще покрытое соленой морской водой после поездки на лодке. Руки плотно скрещены на груди, а синяк на щеке выделяется резким пятном на бледной коже.

Даже сейчас, избитая и замерзшая, она все равно самое потрясающее, что я когда-либо видел.

Morte mea.

Я зову ее так с того самого мгновения, как впервые увидел.

Моя смерть.

Потому что она ею и является.

Я всегда знал, что она меня погубит, и вот я здесь, горы сворачиваю, чтобы сохранить ей жизнь.

Это ласковое прозвище обычно вызывает у нее раздражение на лице.

Кроме тех моментов, когда она в том плывущем состоянии после того, как ее как следует использовали, как хорошую маленькую шлюшку, которой она и является.

Ей точно нравится это прозвище, особенно когда я беру ее, стоящую на этих хорошеньких коленях для меня.

Я поправляю себя в штанах.

Отгоняя мысль, я возвращаю внимание к текущей задаче. Огонь в камине едва теплится, слабо мерцая против наступающего холода, и мне еще нужно проверить солнечный инвертор, пока не исчез последний дневной свет.

Снаружи ветер завывает в деревьях, стучит в окна, будто пытается пробраться внутрь, резкий контраст с тяжелой тишиной, растянувшейся между нами. Я настраиваюсь на холод.

Круз не смотрит на меня. Ее взгляд устремлен куда-то за окно, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы распознать бурю, зреющую под поверхностью. Тысячи мыслей проносятся в ее голове, запутанные и острые, и сомневаюсь, что хоть одна из них хорошая.

Наконец она говорит, голос хриплый от того, что накопилось внутри. Разочарование. Усталость. Может, даже страх, хотя она никогда не признается.

Она не отводит взгляд. Ее взгляд неумолим, несмотря на усталость, давящую на конечности. И затем, как я и знал, она задает вопрос, которого я боялся.

— Почему те люди похитили меня?

Ее голос звучит ровно, но в нем чувствуется острота — вызов, требование. Словно она бросает мне вызов солгать. Словно испытывает меня, не дам ли я ей какой-нибудь никчемный ответ, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Я медленно выдыхаю, проводя рукой по лицу.

— Они просто пытались сделать свою работу, хотя сделали ее отвратительно.

Она напрягается, пальцы сильнее сжимают одеяло, будто это единственное, что держит ее на плаву.

Ее взгляд усиливается.

— Это не ответ.

Я должен был знать, что она не отпустит меня так легко.

Я откидываюсь на стену, скрестив руки, тяну время. Нет версии этого разговора, которая закончится хорошо, нет способа объяснить, не выставив себя еще хуже, чем я уже выгляжу.

— Им нужен был рычаг давления. Разменная монета.

Она издает короткий, лишенный веселья смех.

— Рычаг для чего? Что может быть настолько важным, что я им для этого понадобилась?

— Это сложно.

Это заслуживает еще один смешок.

— Конечно. — Она качает головой, будто уже ожидала этого ответа, уже готовилась к расплывчатым, бесполезным полуправдам, в которых я так хорош.

— Я же сказал тебе, это не тебя должны были схватить. Это все просто счастливое совпадение.

Произнося эти слова вслух, я понимаю, что они правдивы, и звучат не так саркастично, как я хотел. Я действительно чувствую себя счастливчиком, что она здесь.

И затем она снова смотрит на меня, глаза сужаются, прорезая тишину между нами.

— Зачем ты вообще пытался кого-то похитить?

Я вздыхаю, откидывая голову назад, к стене. Могу просто сказать это.

— Ее муж воровал у меня деньги. — Я пожимаю плечами.

Она замирает. Моргает. Переваривает.

Для «Ассамблеи» это не то чтобы из ряда вон, но для такой, как она, для нормального человека…

Ну. Наверное, это звучит безумно.

— Что?

Я смотрю на нее, челюсть сжата.

— Все, что сейчас важно — это не ты должна была быть там. Ты оказалась не в то время не в том месте.

Ее рот слегка приоткрывается, будто она хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать.

— Значит... что? Ты собирался похитить другую женщину только потому что ее муж — кусок дерьма?

Я медленно киваю.

— Да.

Она не двигается, даже не моргает.

— Почему она должна платить за его грехи?

— Мы бы не причинили ей вреда.

Раздражение мелькает на ее лице.

— Ага. Так же, как не причинили вреда мне.

Моя челюсть сжимается.

— Этого никогда не должно было случиться, и человек, решивший, что быть с тобой таким грубым — хорошая идея, заплатил за эту маленькую оплошность.

Тишина растягивается между нами, густая и заряженная, прежде чем она наконец выдыхает, качая головой.

— Господи Иисусе.

Она прижимает руку ко лбу, будто пытается собрать воедино логику всего этого, пытается понять, как она впуталась в это.

— Так, дай мне понять правильно. Ты планировал похитить жену какого-то мужика, но вместо этого по ошибке взяли меня?

Я киваю один раз.

— Если кратко.

Ее смех недоверчивый, едва слышный.

— Невероятно.

Она отводит взгляд в сторону окна, и впервые с начала этого разговора я вижу это. Осознание того, что все это не было связано с ней, не по-настоящему, что она оказалась под перекрестным огнем того, частью чего никогда не просила становиться.

Но затем, после паузы, она снова говорит.

— И что теперь?

У меня нет ответа на это, по крайней мере, такого, который я могу ей дать.

И судя по тому, как напрягаются ее плечи, она тоже это знает.

— Думаю, будем импровизировать, — вру я.

Она сверлит меня взглядом.

— Мы оба знаем, что ты несешь чушь, и я думаю, если ты хочешь, чтобы я перестала планировать, как размозжить тебе голову ближайшим тупым предметом, ты дашь мне больше, чем это.

Этот огонь. Этот вызов. Даже сейчас от этого что-то сжимается внутри меня.

Я вздыхаю, проводя рукой по волосам.

— У меня есть план.

— Ага, без дерьма. — Ее голос сочится сарказмом. — Почему ты просто не мог отпустить меня? Зачем привез сюда?

Я встречаю ее взгляд, теперь серьезный.

— Потому что если бы я отпустил тебя, ты была бы мертва.

Она вздрагивает. Едва заметно, но я это вижу. Она начинает осознавать реальность.

Ее следующие слова тише.

— Мы здесь в безопасности?

— Пока да.

Она изучает меня, будто может вытянуть правду из меня одной лишь силой воли.

— А после «пока»?

У меня действительно нет ответа на это.

Затем она делает вдох и отворачивается.

— Я ненавижу тебя.

Я почти улыбаюсь.

— Знаю.

Она двигается, плотнее закутываясь в одеяло, и я знаю, что разговор окончен — пока. Но ее вопросы будут продолжаться, и в какой-то момент мне придется решить, сколько правды я готов ей дать.

Я отталкиваюсь от стены, направляясь к двери.

— Отдохни. — Она не отвечает. — Я обещаю позаботиться обо всем, — добавляю я. Позаботиться о тебе.

— Уверена, что так и будет, — сухо говорит она, но в ее голосе нет прежнего сопротивления. — Гребаный манипулятор.

Слова произнесены шепотом, но я все равно их слышу и поворачиваюсь к ней.

— Думаешь, это о контроле? Нет. Это о том, чтобы ты дышала, и я сделаю все, что потребуется.

Она может злиться на ситуацию, в которой мы оказались, но со временем она поймет, насколько хуже могло бы быть для нас обоих, если бы мы остались в Хэллоу-Ридж.

Направляясь к задней двери, чтобы проверить солнечные панели, я все еще чувствую ее взгляд на себе, тяжелый и неумолимый.

С ней всегда так.

Невыносимое притяжение, будто гравитация смещается, когда она рядом — будто сам воздух изгибается вокруг нее.

Даже сейчас, избитая и сломленная, она чертовски прекрасна — ее неповиновение горит под усталостью, болью, хаосом.

Она должна быть в ужасе. Должна отступать, сжиматься в комок.

Но нет.

Она встречает шторм лицом к лицу, глаза яростны, подбородок вздернут, бросая вызов миру сломать ее.

И Боже, прости меня — я хочу быть тем, кто будет стоять рядом с ней, когда мир попытается.

Мне, блять, конец, полностью и бесповоротно, и худшая часть?

Я не хочу, чтобы меня спасали от этого.

Так не должно было случиться.

Не так. Не так чертовски скоро.

Но может — может, это именно то, что мне было нужно.

Какой же, блять, райский островной отдых.

КРУЗ

Я иду по пирсу, руки глубоко в огромном пальто, которое одолжила у Эзры. Оно толстое и тяжелое, слишком большое для меня, подол касается бедер с каждым шагом. Ткань хранит его насыщенный темный аромат — запах дыма от костра, кожи, чего-то отдаленно напоминающего кофе. Он задерживается в складках, окутывая меня, тихое утешение против колючего ветра, хотя я никогда не признаю этого вслух. Рукава полностью скрывают мои кисти, пальцы теряются в избытке ткани, но я не утруждаю себя их закатыванием. Тепло того стоит.

Дни слились в один вялый, затянутый туманом круговорот — петля медленного восстановления и беспокойных ночей. Боль в ребрах притупилась до ровного, настойчивого пульсирования, она уже не перехватывает дыхание, но все еще напоминает о том, через что пришлось пройти моему телу. Синяки, когда-то глубокие и багровые, начали бледнеть, их яростные фиолетово-синие оттенки смягчаются до приглушенных желтых и зеленых тонов. Теперь я могу двигаться, не морщась от боли, но усталость — это совсем другое.

Сам остров погрузился в тревожный ритм вокруг меня. Завывания ветра и удары волн стали фоном для этой тишины, постоянная борьба за выживание перетекает в нечто почти сносное. Но это спокойствие обманчиво, словно затишье перед бурей. И как бы я ни старалась это игнорировать, меня не покидает чувство, что за горизонтом меня ждет нечто невидимое, но неизбежное.

Холод здесь чувствуется намного сильнее, чем в глубине материка — у ветра будто есть зубы. Он врывается с бескрайнего открытого океана, неся с собой солоноватый запах соли и водорослей, ту самую свежесть, которая щиплет нос и заставляет глаза слезиться. Деревянные доски под ногами поскрипывают при каждом шаге, выцветшие и посеревшие от многолетних штормов и безжалостных приливов. Пирс уходит вперед, в неспокойную воду, где волны бьются о сваи, их ровный ритм нарушается лишь изредка, когда под поверхностью что-то крупное с силой ударяется о столбы.

Меня здесь не должно быть по множеству причин, и самая незначительная из них — то, что пирсы, без сомнения, лиминальные пространства: между землей и морем, между безопасностью и неизведанным.

Моя бабушка всегда предупреждала меня о таких местах, хотя она имела в виду дома, в лесах, где промежуточные пространства принадлежали вещам, которые нельзя называть. Двери, ведущие не туда, куда должны. Лестницы, ведущие в никуда.

Но стоя здесь, с черной водой подо мной и ветром, впивающимся в пальто, я не могу отделаться от чувства, что те же правила применимы и здесь. Что если я дойду до конца этого пирса и слишком долго буду смотреть в воду, что-то может посмотреть в ответ.

От этой мысли дрожь пробегает по позвоночнику, холоднее ветра, но я не оборачиваюсь.

Потому что дело в том, что мне как бы нравится испытывать судьбу.

Судьбу по имени Эзра.

Он не хочет, чтобы я была здесь, отчего стоять на краю этого гниющего пирса еще приятнее.

За пирсом остров кажется заброшенным, жуткая тишина оседает на скалистых утесах и скелетоподобных останках деревьев, лишенных листвы стихией. Далекий маяк стоит, как безмолвный страж, его белый фасад покрыт полосами соли и дождя, фонарь темен. Облака низко нависают над горизонтом, тяжелые и синеватые, поглощая тот скудный свет, что еще остался. Шторм, грозивший весь день, затаился где-то рядом, ожидая.

Каждый вдох мучителен, холод проникает глубоко, втискиваясь в легкие, будто пытается там укорениться. Суровое напоминание, что я не выбирала это место. Я не выбирала ничего из этого.

Какой же, блять, райский островной отдых.

Я держу голову опущенной, не отрывая глаз от неровных досок под своими ботинками, заставляя себя сосредоточиться на каждом шаге, на ощутимой надежности дерева под ногами. Не обращая внимания на редкий скрип, раздающийся внизу — мягкие, протяжные звуки, почти напоминающие шепот. Слишком тихие, чтобы разобрать слова, но достаточно громкие, чтобы держать нервы на пределе. Я говорю себе, что это просто ветер, просто старые доски и перераспределение веса. Но это не мешает моим плечам напрягаться, а коже покрываться мурашками, словно за мной кто-то невидимый наблюдает.

Эзра предупреждал меня о пирсе, говорил, что он ненадежный, что не стоит ему доверять. Но когда я бросаю взгляд на выцветшую древесину, простирающуюся впереди, я не вижу в ней ничего плохого.

Он выдерживает мои шаги, не стонет в знак протеста (слишком сильно), не проваливается. И все же я достаточно хорошо знаю Эзру, чтобы понимать: его предупреждение было не только о прогнивших досках.

Я усмехаюсь его гиперопеке, несмотря на себя, но даже эта усмешка кажется пустой. Словно я пытаюсь удержаться за что-то светлое в месте, полном решимости поглотить это целиком.

Каждый жест, каждое слово ободрения — все это приходит, окутанное тенью контроля. Он всегда должен контролировать. То, как он никогда не позволял мне идти домой одной, сколько бы я ни спорила. Как он дергал за ниточки, манипулировал обстоятельствами, пока я не стала его ассистенткой, привязанной к нему, хочу я того или нет. Как он преподносил это как заботу, будто просто присматривал за мной. Но дело никогда не было во мне, не так ли?

Как в тот раз, когда мне предложили исследовательскую должность у другого профессора. Прежде чем я успела хоть как-то это обдумать, Эзра уже поговорил с ними. Все уладил. Организовал все так, чтобы мне было «лучше» остаться у него. Я даже не заметила, что он вмешался, пока несколько недель спустя случайно не услышала, как он отмахнулся от этого, будто ничего не случилось. Словно оказал мне услугу.

Или то, как он всегда должен был быть за рулем. Не только в переносном смысле, но и в прямом. Если он был рядом, меня не пускали за руль. «Ты устала», — говорил он, выхватывая ключи из моих пальцев, прежде чем я успевала возразить. «Я не против». И возможно, я действительно уставала. Возможно, было проще просто позволить ему делать все по-своему. Но дело было никогда не в удобстве или заботе. Дело было в контроле. Но дело никогда не было в удобстве или доброте. Дело было в контроле.

Даже в постели он был таким же. Всегда направляющий. Всегда задающий темп. Всегда следящий, чтобы я была именно там, где он хотел. И я позволяла ему. Черт, может, сначала мне даже нравилось — эта определенность, то, как он заставлял меня чувствовать, что я принадлежу ему, будто он знал, что мне нужно, еще до того, как я просила. Будто мне не нужно было думать.

И худшая часть? Даже сейчас, когда я должна знать лучше — когда я знаю лучше — мое тело все равно предает меня. Память о его руках, его губах, о том, как он мог вытянуть из меня удовольствие, будто это было его право… Это остается, заползает под кожу, разбивает лагерь в местах, которые я не хочу признавать. Меня бесит, как легко мое тело помнит, как одна мысль может скрутить низ живота жаром.

Контроль, обернутый в заботу, все равно контроль. И я вижу это сейчас.

Застрять здесь с ним, без пространства, без буфера, без возможности притворяться, что я не замечаю каждую мелочь — это уже оказывается чертовски невозможным. И как бы я ни злилась на него за все это, я не знаю, как долго смогу продолжать притворяться, что это меня не трогает.

Мое физическое влечение к нему почти болезненно, особенно когда он провел каждую секунду последних сорока восьми часов, потакая моим малейшим прихотям, ухаживая за мной, будто пытается сделать мое пребывание максимально комфортным.

Будто пытается искупить это безобразие — и все остальное.

И почему он должен быть таким чертовски привлекательным? Если мне придется еще раз наблюдать, как его мышцы играют, когда он носит дрова…

Я стону, прижимая ладони к лицу, будто это может помочь. Не помогает.

Он говорит, что все это для моей защиты, но не утруждает себя подробными объяснениями. Держит все достаточно расплывчатым, чтобы сводить меня с ума. Достаточно властным, чтобы напоминать, как именно он действует.

Я не доверяю ему. Но, черт возьми, он хорошо выглядит, разрушая мою жизнь.

Я смотрю на маяк вдалеке, его возвышающийся силуэт прорезает серое небо. Он все еще там, делает то, что делает, когда исчезает на несколько часов.

Я не задаю вопросов, потому что не хочу знать ответы, но это грызет меня все равно.

Весь этот чертов остров провонял секретами, а мне их хватило сполна. Они давят со всех сторон, тяжелые, как шторм, надвигающийся над водой. Неведение раздражает, оставляя меня в этом подвешенном состоянии, где я временами чувствую, что не могу доверять даже земле под ногами, будто даже воздух несет шепот, призванный держать меня на взводе.

Вода внизу бурлит беспокойными волнами, темная, головокружительная и ледяная. Кажется, будто она хочет что-то утянуть на дно. Может, меня. Может, все это.

Я сжимаю перила крепче, дрожа, когда холод проникает сквозь перчатки, впиваясь в кожу, будто пытаясь напомнить, что я здесь чужая. Что я во власти этого места.

Я ненавижу это чувство, эту постоянную уязвимость, будто даже стихия сговаривается напомнить мне, как мало у меня власти на этом острове. Будто я в одном неверном шаге от того, чтобы быть пережеванной и выплюнутой.

Здесь повсюду тихо; та тишина, от которой мысли становятся громче, чем хотелось бы.

А мои кричат.

Я знаю, Эзра привез меня сюда, чтобы защитить от «Ассамблеи», и часть меня ненавидит его за это чуточку меньше.

Он спас меня. Могу признать это.

Но почему спасение так похоже на тюрьму?

Может, потому что он лгал мне каждый день с тех пор, как мы встретились. Эта мысль только добавляет горечи, постоянно стоящей во рту.

Когда это кончится? Когда будет безопасно вернуться? Будет ли вообще безопасно вернуться?

Я так чертовски много работала, чтобы оказаться там, где я есть — долгие ночи, бесконечная учеба, выматывала себя, чтобы доказать, что я чего-то стою.

Чтобы доказать, что я на своем месте.

Потому что неудача была невозможна. Не для меня.

Не тогда, когда я росла в тени семьи, преуспевающей во всем. Моя мать, хирург, едва отрывавшаяся от своих исследований, если только не для критики моих последних академических достижений. Мой отец, высокопоставленный адвокат с именем, что-то значащим в залах суда по всей стране. Мои старшие братья, один в финансах, другой — технический гений, продавший свой первый стартап еще до окончания колледжа.

А потом была я.

Младшая. Та, что должна была идти по их стопам. Та, что всегда была чуть позади, всегда изо всех сил пыталась не отставать. Быть хорошей было недостаточно — я должна была быть лучшей. Ожидания обвивались вокруг меня удушающей хваткой, удушающие, но знакомые.

Так что я работала. Я училась. Я жертвовала сном, личной жизнью, всем, что не было необходимо для продвижения вперед.

Вот почему я выбрала судебную психологию — потому что это было мое. Не медицина, не право, не бизнес. Область, которую они не понимали, на которую не имели права претендовать. Я хотела вырезать что-то свое, что-то, что они не смогли бы превратить в очередное семейное наследие, поддерживать которое я не просилась.

И у меня получалось. Я была на пути, пробивалась, доказывала, что я чего-то стою помимо своей фамилии.

Пока не появился Эзра.

Он увидел этот голод во мне, это стремление. И поначалу он питал его способами, которые казались поддержкой. Поощрением. Пока я не поняла, что он не просто толкал меня вперед. Он направлял меня точно туда, куда хотел.

Лепил из меня нечто, подходящее под его мир, его планы.

И я позволяла ему. Потому что, может, глубоко внутри я хотела, чтобы кто-то сказал мне, куда идти. Сказал, что я делаю все правильно. Напомнил, что я чего-то стою.

И теперь… что? Все было зря?

Ветер усиливается, сотрясая пирс подо мной, но я отгоняю эту мысль.

Хэллоу кажется за миллион миль отсюда, и с каждым днем моя жизнь там тоже отдаляется.

Я чувствую, как она ускользает, понемногу, сменяясь этой холодной, удушающей тишиной.

ТЫ МЕНЯ ТОЛЬКО ЧТО ОТШЛЕПАЛ?

ЭЗРА

Я тащусь обратно от маяка, звук волн, разбивающихся о скалы, эхом отдается вдалеке. Коттедж показывается в поле зрения, но мое внимание сужается, когда я замечаю фигуру в конце пирса.

Моя челюсть сжимается.

Круз.

Она не может, блять, слушаться, даже если от этого зависит ее жизнь.

Но, с другой стороны, я бы, наверное, тоже не слушался меня на ее месте.

Я делаю глубокий, успокаивающий, раздраженный вдох, заставляя себя не взорваться, даже не дойдя до нее.

Я говорил ей не ходить туда, предупреждал, насколько это нестабильно, но вот она, стоит на самом краю, будто это ее личная игровая площадка. Будто гнилое дерево под ногами не в одном неверном шаге от того, чтобы отправить ее прямо в ледяную воду. Будто испытывать судьбу — игра, в которую она более чем готова играть, лишь бы позлить меня.

И это работает.

Мои ботинки стучат по влажной земле, когда я ускоряю шаг, гнев кипит прямо под поверхностью.

К тому времени, как я добираюсь до пирса, она вцепилась в перила, пальцы крепко сжимают выцветшее дерево, ветер треплет ее темные волосы так, что отвлекло бы меня, если бы я не был так чертовски зол.

Она прекрасна, даже когда бесит меня. Может, особенно тогда.

Я останавливаюсь в нескольких футах, скрещивая руки, челюсть сжата.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Она слегка подскакивает от моего голоса, но быстро маскирует это, выпрямляясь, подбородок вздернут в той манере, что всегда означает проблемы.

— Гуляю. Смотрю на волны. На что это похоже?

— Похоже на то, что ты напрашиваешься на смерть.

Она фыркает, откидывая волосы за плечо, поворачиваясь ко мне спиной.

— Пирс в порядке, Эзра. Ты просто параноик.

Я приближаюсь, мои ботинки поскрипывают на старых досках.

— Сойди с пирса. Сейчас же.

— Нет.

Она даже не смотрит на меня, ее тон так же холоден, как воздух вокруг.

Можно подумать, что такой человек, как я, может сохранять терпение гораздо дольше, чем требуется, чтобы сорваться, но она всегда делала это со мной.

Со всеми моими эмоциями и состояниями, не только с терпением.

В два шага я оказываюсь позади нее, и прежде чем она успевает среагировать, я хватаю ее за талию и перекидываю через плечо.

Ее тело рядом с моим — головокружительно, жар, который я не хочу признавать, проникает сквозь одежду.

— Эзра! — визжит она, колотя кулаками по моей спине. — Опусти меня!

— Ни за что.

Я держу ее крепко, игнорируя, как ее маленькие кулачки барабанят по мне, как ее тело извивается против моего, каждое движение прожигает мое и без того истрепанное самообладание.

Она в ярости, извергает проклятия, но все, о чем я могу думать — как естественно держать ее в руках.

То, как она борется, только подстегивает меня, огонь совершенно иного рода закипает в венах.

— Ты безумен! Отпусти! — кричит она, ее ноги бесполезно дрыгаются.

Тот факт, что она совершенно бессильна передо мной.

Блять.

Это не должно так действовать на мои внутренности, но мы оба знаем, насколько я могу быть извращен, и я не могу это контролировать.

Я рычу, мой голос накален.

— Прекрати сопротивляться, Круз.

Она, конечно, не слушается.

Это нормально, но мой член тверд как, блять, камень из-за того, какая она бойкая.

Когда ее кулаки особенно сильно врезаются мне в поясницу, с меня хватит.

Не сбавляя шага, я шлепаю ее по заднице.

Она дергается на моем плече и ахает.

— Ты только что меня отшлепал?

Я усмехаюсь, не утруждаясь скрывать веселье. Не то чтобы она могла видеть мое лицо, но уверен, она слышит это в голосе.

— Не притворяйся, что тебе не понравилось, котенок.

Ее возмущенное пыхтение — музыка для моих ушей, пока я несу ее остаток пути до коттеджа.

Внутри я захлопываю за нами дверь ногой и направляюсь прямо к кровати, где бесцеремонно сбрасываю ее на матрас.

Она подпрыгивает разок, старые пружины скрипят.

Она смотрит на меня снизу вверх, щеки раскраснелись, грудь вздымается.

— Я ненавижу тебя.

Я наклоняюсь над ней, зажимая ее в ловушку руками, мой взгляд прикован к ней. Мои губы изгибаются в медленной, порочной улыбке, когда я трусь своей твердой длиной о ее бедро.

— Но ты любишь этот член, не так ли, morte mea?

БОЛЬШЕ НИКАКИХ СЕКРЕТОВ

ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО НЕ МОЖЕТ ДЛИТЬСЯ ВЕЧНО

ЭЗРА

Круз не получит от меня второго шанса.

Неважно, что я полностью потерян из-за этой женщины и, вероятно, сделал бы все, что она попросит.

Не то чтобы она это знала.

Наверное, так даже лучше, по крайней мере пока.

Позволить ей потенциально подвергнуть себя опасности — не вариант.

Неважно, что я увез ее от опасностей «Ассамблеи» и того хаоса, который, я уверен, разворачивается на материке, — если она здесь, на острове, будет действовать импульсивно и в итоге получит холодовой шок, а то и хуже.

Океан дикий и безжалостен во многих смыслах.

Я дал ей пространство, потому что думал, оно ей нужно — потому что думал, могу доверить ей оставаться на месте, держать себя в безопасности. Но после того, как увидел ее на том проклятом пирсе, самодовольную и безрассудную, я понял.

Она капризная, и в данном случае это во вред ей самой.

У меня горло сжимается при мысли о том, что с ней что-то случится.

Может спорить сколько угодно. Сегодня она идет со мной.

— Вставай, — говорю я, толкая ее плечо рано утром. Она шевелится под тяжелым одеялом. Мне хочется быть с ней нежнее, но нельзя оставлять ей пространство для мысли, что она может выкрутиться.

Она стонет, натягивая подушку на голову, как ребенок, отказывающийся идти в школу.

— Уйди.

— Не выйдет, — отвечаю я, хватая ее пальто со стула и бросая на кровать. — Одевайся. Идешь со мной на маяк.

Ее голова выныривает из-под подушки, волосы — дикий беспорядок.

— Что? Зачем?

— Потому что тебе нельзя доверять держаться подальше от неприятностей, — просто говорю я, уже застегивая куртку. — А у меня есть дела.

Ее взгляд мог бы прожечь во мне дыру, но я не дрогну.

Я смотрю на нее сверху вниз, терпеливо ожидая. Она садится и свешивает ноги с края кровати, протирая глаза ото сна.

Она тянется за своими ботинками, и я думаю, что она, должно быть, более сонная, чем я ожидал, потому что она еще даже не оделась. А затем она запускает ботинком в меня.

Силы в этом нет, это скорее просто бросок, поэтому я легко ловлю его прежде, чем он попадает мне в грудь, а не в голову, куда, я уверен, она и целилась.

Мой котенок не жаворонок.

Я приподнимаю бровь.

— Кто-то сегодня с утра сварливый.

— А ты — невменяемый похититель с комплексом бога, — бормочет она, топая, как зомби, в ванную чистить зубы.

Заметка себе: оргазмы смягчают ее для меня примерно на шестнадцать часов.

Думаю, это просто значит, что придется дарить их ей чаще.

— Буду ждать на крыльце, — ставлю ее ботинок обратно у кровати и поворачиваюсь уйти, давая ей уединение одеться. — Волосы лучше убери.

Ее голова высовывается из ванной, чтобы снова метнуть в меня взгляд.

Я не утруждаю себя объяснениями дальше. Может ненавидеть меня сколько угодно за это и за все остальное, но я не позволю ей остаться и снова искушать судьбу.

Пятнадцать минут спустя мы топаем через полузамерзший остров.

Она почти не говорит, и меня это вполне устраивает. Ее молчание лучше ее яда.

Может, стоит почаще давать ей замерзать почти до смерти.

Ее шаги, однако, решительны, сердито хрустят по ледяному песку, пока она еле поспевает за моим темпом.

На маяке я бросаю свою сумку с инструментами на верстак и начинаю распаковывать.

— Что это вообще за место? — спрашивает она, скрестив руки, оглядываясь.

— Это маяк, — говорю я, сдерживая ухмылку.

Ее закатывание глаз почти слышно.

— Очевидно. Но что ты здесь делаешь? Какой в этом смысл?

Она оглядывается скептически, будто знает, что это не просто для освещения пути проходящим лодкам.

— Немного всего. В основном обслуживание. Проверяю, работает ли свет, исправны ли системы. Он старый, так что требует много внимания, — отвечаю я, открывая ящик с инструментами и доставая плоскогубцы.

— Звучит увлекательно, — бормочет она, умалчивая то, о чем, как я знаю, она, вероятно, думает: она спрашивала совсем не об этом.

Но ни у кого из нас нет настроения, чтобы я показывал ей тайники с наркотиками в стенах.

Даже мысль о них заставляет желудок сжиматься. «Ассамблея» отравляет все, к чему прикасается, и этот остров не исключение. Дело не только во власти, которую они копят, или секретах, которые закапывают, — дело в том, как они вонзают когти в каждый порок, каждое отчаяние, каждую слабость.

Наркотики — напоминание об этом. Напоминание о грязи, к которой я был причастен, независимо от того, что я чувствовал по этому поводу. Я говорю себе, что у меня никогда не было выбора, но это не облегчает принятие. Это не делает менее тошнотворным знание того, что, в каком-то смысле, я приложил к этому руку.

Я не хочу быть частью этого. Никогда не хотел. Но желание и реальность — разные вещи, и реальность такова, что наркотики здесь, вплетены в самые кости этого места. И как бы сильно я ни хотел вырвать их и устроить из них костер, это не так просто.

Я усмехаюсь.

— Не волнуйся, ты испытаешь это волнение на себе. Сегодня ты мне помогаешь.

Прежде чем она успевает возразить, я протягиваю ей перчатки и маленький гаечный ключ и жестом приглашаю следовать за мной.

Ее фырканье эхом отражается от стен.

— Ты шутишь.

— Нет. Считай это уроком по умению не сидеть без дела.

Я могу придумать массу других способов занять ее, но пока придется довольствоваться этим.

Ей это не нравится, но она и не уходит, что для меня уже почти победа.

Сначала мы работаем в тишине, я ковыряюсь в старом генераторе, а она подает мне инструменты с энтузиазмом человека, приговоренного к общественным работам.

Генератор — та еще заноза в заднице, как всегда. Он бензиновый, но топливные линии склонны забиваться из-за замерзания конденсата на холоде, особенно если в топливе есть вода. Нужно добавить стабилизатор в бензин, чтобы это предотвратить, но я не в том положении, чтобы вызывать доставку припасов. Объясняю это в процессе работы, показываю, как проверять наличие наледи вокруг впускного отверстия и убеждаться, что воздушный фильтр не забит.

— Если топливная линия забьется, это обычно из-за замерзания воды в бензине, — говорю я, вытирая руки тряпкой, прежде чем перекинуть ее через плечо. — Поэтому мы должны держать бак полным и использовать стабилизатор. Он убирает воду, предотвращает отложения и спасает нас от необходимости разбираться с этим глухой ночью, когда ветер воет, а температура пытается нас убить.

Я выкручиваю свечу зажигания, поворачиваю ее в пальцах, прежде чем поднести к свету. Тонкий слой сажи затемняет кончик, и я соскребаю его большим пальцем.

— Если начнет давать пропуски зажигания, сначала проверяй их. Наледь на холоде может забить свечи, и их нужно будет чистить, прежде чем они окончательно сдохнут. Если совсем плохие, придется менять. — Я беру инструмент и осторожно соскребаю нагар, показывая ей, как это делать. — Капризно, но лучше, чем позволить этой штуке сломаться, когда она нам нужнее всего.

Она наблюдает за мной, скрестив руки, выражение лица — смесь раздражения и любопытства. Будто ей не хочется интересоваться, но она не может удержаться. Сначала почти не говорит, просто слушает, губы сжаты в ту упрямую линию, которую я слишком хорошо знаю.

Но спустя какое-то время вопросы появляются. Искренние.

«Как часто тебе приходится это делать?»

«Что случится, если свет погаснет полностью?»

«Есть запасной вариант?»

Я объясняю, как генератор питает свет и системы, поддерживающие его работу, когда солнечные панели бессильны, например, когда погода портится и небо — сплошная серая пелена. Рассказываю, как все здесь зависит от обслуживания, от знания всех тонкостей оборудования до того, как что-то пойдет не так.

Она впитывает информацию, укладывает ее в голове.

Я рассказываю ей об использовании маяка «Ассамблеей» как перевалочного пункта для их грузов, хотя ей эта часть не нравится.

Проводка внутри блока управления доставляет мне хлопоты — она проржавела от долгих лет соленого воздуха и запустения. Хрупкая изоляция рассыпается у меня в пальцах, пока я работаю, обнажая потускневшую медь под ней. Она наблюдает мгновение, а затем вмешивается, чтобы помочь, ее ловкие пальцы снимают старые провода с отработанной точностью.

Мне почти не нужно ее направлять — она быстро схватывает процесс, замечая мелкие детали, на которые я еще не указывал. Где-то перетертое соединение, где-то болтающаяся клемма. Впечатляет, как быстро она учится.

Когда я веду ее в фонарную башню, воздух меняется — прохладнее, свежее, с едва уловимым запахом моря, проникающим сквозь стареющую конструкцию. Я указываю на массивную линзу Френеля, ее замысловатые кольца стекла ловят тусклый свет.

— Это увеличивает и фокусирует луч, — говорю я, проводя рукой по основанию. — Если она грязная или смещена, свет не будет проецироваться правильно. — Я беру чистую ткань и протягиваю ей. — Должно быть безупречно.

Она фыркает, но берет ткань, сразу принимаясь за дело с сосредоточенностью, которой я не ожидал. Она двигается методично, стирая разводы и конденсат, наклоняя голову, чтобы рассмотреть стекло под разными углами.

Я регулирую выравнивание света, пока она бормочет себе под нос, жалуясь на нудность задачи, но при этом отказываясь делать что-то менее чем идеально. И где-то между ее раздраженным ворчанием, упрямым настоянием, что я что-то делаю неправильно, и тихой решимостью в ее движениях, у меня появляется ощущение, что, может, она и не против быть здесь.

Со мной.

— Неплохо, — говорю я ей после того, как ей удается заменить ржавый болт, не сорвав резьбу.

— Ой, спасибо, — огрызается она, но уголки ее губ дергаются в улыбке.

Эта улыбка бьет сильнее с каждым разом, когда она мне ее дарит.

К тому времени, как мы забираемся на вершину маяка, чтобы осмотреть свет, напряжение между нами оттаяло до чего-то… более легкого. Острота наших прежних споров утихла, смягченная тихим сотрудничеством и соленым воздухом, давящим вокруг.

Она опирается на перила, пальцы обхватывают выцветший металл, пока она смотрит на бескрайний горизонт. Океан простирается перед нами, его поверхность рябит под светом угасающего солнца.

— Красиво, — шепчет она, голос мягкий, отстраненный — будто видит это впервые.

Я смотрю не на океан.

— Это так, — соглашаюсь я, хотя мой взгляд не отрывается от нее.

Ветер треплет ее волосы, вырывая непослушные пряди, и они хлещут ее по лицу. Кажется, она этого не замечает — слишком поглощена мыслями, которые роятся в ее голове. То, как она стоит — расслабленно, но настороженно, словно застряв между желанием остаться и желанием бежать, — то, как она выглядит — спокойной, любопытной, живой, — почти заставляет меня забыть об опасностях, которые ждут нас за пределами этого острова.

Почти.

Затем она поворачивается, заставая меня за разглядыванием, прежде чем я успеваю отвести взгляд.

— Что? — спрашивает она, тон осторожен, но лишен обычной остроты.

— Ничего, — говорю я, качая головой. — Просто рад, что ты здесь.

Рад, что ты не в том бардаке, который я устроил на материке, не говорю я.

Я ожидаю, что она огрызнется, напомнит, что у нее не было особого выбора, оказаться здесь. Было бы проще, если бы она так и сделала. Если бы возвела стены, дала мне повод отступить.

Но нет.

Она просто смотрит на меня долгим взглядом, прежде чем повернуться обратно к воде, позволяя тишине улечься между нами, как хрупкому перемирию.

Я не заслуживаю этого — ни ее, ни этого момента, — но, когда солнце опускается ниже к горизонту, я позволяю себе притвориться, что заслуживаю.

Даже если это не может длиться вечно, я возьму этот покой, пока могу.

Я ДОЛЖНА БЫЛА СКАЗАТЬ ЕМУ, ЧТО НЕНАВИЖУ ЕГО ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ НАЗАД

КРУЗ

Я устраиваюсь в одном из огромных свитеров Эзры, мягкая ткань касается голых бедер. От него пахнет им, и я пытаюсь игнорировать, как сильно мне нравится этот запах, но не могу удержаться, чтобы не закрыть кулак рукавом и как бы невзначай не поднести к носу и вдохнуть… наверное, намного чаще, чем допустимо, будто мне вообще стоит это делать.

Мои мокрые волосы липнут к плечам, холодные капли воды стекают по спине, и я стону от их состояния — полная катастрофа. Моим локонам нужно гораздо больше внимания, чем тот базовый шампунь и кондиционер, которые захватил Эзра, но я не могу винить его. Мы были немного заняты тем, чтобы не умереть, когда попали сюда. Между непослушными локонами и гробом я выбираю пушистость.

Не то чтобы у меня был большой выбор в плане одежды — он тоже не подумал захватить мне гардероб, прежде чем утащить на этот уединенный остров.

Мне не хочется признаваться себе, как сильно мне на самом деле нравится носить его одежду, и уж точно я никогда не признаюсь в этом ему.

Те немногие вещи, что он привез для меня, либо грязные, либо промокшие.

Эзра соорудил ведро с ручной центрифугой, которую нашел в сарае смотрителя, и мы развешиваем все на веревке, протянутой через гостиную. Огонь в камине сушит одежду быстрее, чем ледяной ветер снаружи.

Это примитивно, конечно, но работает. Прямо сейчас мои последние леггинсы и свитер мягко колышутся на веревке, а между ними висит черная толстовка Эзры. Вид нашей одежды вместе вызывает во мне что-то странное — что-то нежное и тревожное одновременно.

Будто мы просто два человека, живущие одной жизнью, сушащие белье тихим вечером, вместо того, чем это является на самом деле.

Мои пальцы скользят по рукаву его толстовки, когда я прохожу мимо, и меня атакуют воспоминания. Эзра, стягивающий промокшую рубашку на пуговицах после того, как мы попали под шторм однажды ночью, ворчащий, что мне нужно было выбрать живописный маршрут. А затем то, как его руки сжали мою талию, когда мы скользнули в бассейн в том отеле, наша одежда осталась забытой на плитке, прилипая к влажной коже, когда мы наконец, спотыкаясь, добрались до кровати.

Я отгоняю эту мысль, отворачиваясь от веревки. Это было в другой жизни. И мы больше не те люди.

У него два стиля: сексуальный библиотекарь в свитере крупной вязки или серые спортивные штаны и толстовки.

Я еще не решила, какой мне нравится больше.

Его татуировки, выглядывающие из-под воротника, делают все, что он носит, слишком привлекательным.

Уф.

Ужин сначала проходит в тишине, только звук вилок, скребущих по тарелкам, и редкое потрескивание огня. Эзра сегодня приготовил рис и бобы, и даже несмотря на то, что мы ели одно и то же много раз из-за отсутствия выбора, это на удивление очень вкусно.

Мы ужинаем вместе так каждый вечер. В каюте не так много места, чтобы кто-то из нас мог держаться подальше от другого. У меня такое чувство, что он бы и не позволил мне отойти далеко, в любом случае.

Каюта сегодня кажется меньше, интимнее, и я не могу решить, успокаивает это или душит.

Уверена, это потому, что мы почти трахнулись, и мысль об этом заставляет кожу гореть, а в животе все переворачиваться.

Эзра сидит напротив меня, свечи посередине стола отбрасывают мягкие тени на его лицо, делая черты еще более выразительными.

Может, дело в тишине, растянувшейся между нами. Может, в том, как его колено продолжает касаться моего под столом, и как никто из нас не отодвигается. Напряжение, витавшее с тех пор, как мы сюда попали, не исчезло. Оно просто сидит между нами, тихое и нетерпеливое, ожидая, когда кто-то из нас сдастся.

Его пальцы барабанят по краю тарелки, и затем, без предисловий, он поднимает на меня взгляд.

— Хочешь сыграть в правду или действие?

Его тон легок, но взгляд тяжелый.

Я приподнимаю бровь. Я знаю, к чему это идет.

— Мы что, двенадцатилетние?

Он откидывается на спинку стула, его губы изгибаются в усмешку.

— Что, страшно?

Каждый раз, когда он усмехается, я теряю очки IQ. Скоро буду слишком тупа, чтобы понимать, насколько он опасен.

— О, я тебя умоляю. Мне не страшно.

Мне очень страшно.

— Тогда докажи, — бросает он вызов, дразня.

Должно быть легко держаться за свою злость, помнить о границах, которые он пересек, о жизни, из которой он меня вырвал. Но здесь, в окружении лишь моря и его секретов, льющихся быстрее, чем песок сквозь пальцы, мои причины ненавидеть его, кажется, рушатся.

Я не могу контролировать то, что пробуждается во мне, пока мы заперты на этом острове — похоть, любовь или ужасающая правда, что я начинаю забывать, почему считаю что-то из того, что он сделал, неправильным.

Я знаю, зачем он это делает. В первую ночь, когда мы оказались в постели вместе, мы играли в «Правду или действие». Это началось как шутка, способ проверить границы друг друга, но превратилось во что-то совершенно иное.

В распутывание. В медленное, мучительное сдирание стен до тех пор, пока между нами ничего не осталось. Только кожа, дыхание и та правда, которая приходит только тогда, когда тебе больше негде прятаться.

Или я так думала.

Теперь он использует это снова. Но я не знаю, чтобы сломать меня или притянуть ближе. Может, и то, и другое понемногу.

Его глаза вспыхивают чем-то опасным. Он всегда был таким, превращая простейшие вещи в игру, правил которой я никогда не знаю, пока не становится слишком поздно. И все же я все равно играю.

Я фыркаю и скрещиваю руки, притворяясь, что пульс не бешеный.

— Ладно. Правда.

Его усмешка исчезает, и на секунду он выглядит слишком серьезным.

Затем он открывает рот.

— Кто-нибудь еще заставлял тебя кончать так сильно, как я?

Конечно, он сразу перейдет к такому. Я даже не утруждаю себя сопротивляться желанию закатить глаза, но когда отвечаю, решаю быть честной.

У меня есть пара вопросов, которые я хотела бы задать ему самой, и если я хочу честности, знаю, что сначала нужно быть честной с ним.

— Нет, — признаю я, щеки теплеют под его неумолимым взглядом. — Даже близко.

Он неуверенно кивает, будто ожидал ответа, но не был уверен, что я скажу это вслух. Выражение его лица — чистое мужское самодовольство.

— Твоя очередь, — огрызаюсь я, отчаянно желая сменить фокус, вернуть хотя бы малую толику контроля. — Правда или действие?

— Правда, — отвечает он без колебаний.

Я делаю паузу, взвешивая варианты, тщательно обдумывая вопрос. Это мой шанс поддеть трещины, заглянуть в места, которые он держит запертыми.

— Почему ты никогда не пытался уйти из «Ассамблеи»?

Челюсть Эзры сжимается, мышца подергивается, пока тишина растягивается между нами. На мгновение я думаю, что надавила слишком сильно и слишком рано, что он сейчас отгородится, как всегда, потому что я даже не потрудилась подойти к этому аккуратно. Но затем — медленно, обдуманно — он выдыхает, напряжение в плечах спадает ровно настолько, чтобы я поняла, как много он на самом деле нес.

— Это не так просто, — говорит он наконец, голос хриплый, с оттенком чего-то близкого к сожалению. — Но я пытаюсь сейчас.

Я не ожидала этого.

Мне стоит оставить это. Перейти к другому вопросу, что-то полегче, что-то безопаснее.

Но не могу.

— Как ты пытаешься? — мягко спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ.

Он говорит не сразу. Его взгляд перескакивает на пламя свечи между нами, наблюдая за медленным, мерцающим танцем огня, будто в нем скрыт ответ, который он ищет. Когда он наконец выдыхает, это резко, будто выдавливает что-то, что он держал взаперти слишком долго.

Если «Ассамблея» настолько опасна, насколько я знаю, я могу потерять его навсегда.

Мысль о мире без Эзры Биркнера заставляет грудь болеть.

Он отводит взгляд, пальцы впиваются в край стола, будто это единственное, что удерживает его на месте.

— Никаких дополнительных вопросов, — говорит он едва громче шепота. — Но просто знай, что наш маленький отпуск здесь — это больше, чем просто...

Он замолкает, его слова подразумевают так много, даже не заканчивая предложение.

Я тянусь к стакану с водой, пытаясь переварить все, пытаясь сложить вместе части пазла, которые все еще не сходятся.

— А Куинн? — спрашиваю я, в голосе густая нерешительность. Я должна знать, и сейчас самое время давить на ответ. — Ты не...

— Я не причинял ей вреда, — перебивает он, его тон тверд, непоколебим. — Я бы никогда так не поступил. То, что случилось с нашей семьей, со Стю... это был не я.

Наша семья.

Слова падают тяжело, переворачивая что-то внутри меня.

Челюсть Эзры сжимается.

— Я думаю... — Он замолкает, его взгляд мельком касается моего, будто взвешивает, стоит ли продолжать. — Стю слетел с катушек. Дальше, чем я когда-либо ожидал, и мне не стоило доверять ему что-то настолько важное. — Его голос падает еще ниже, едва слышен. — Я никогда не совершу такой ошибки снова. — Я почти чувствую вес того, что он несет в своих словах. — И я никогда не прощу себе этого, — добавляет он.

Вместо этого я медленно выдыхаю, пальцы сжимаются вокруг стакана, пытаясь осмыслить все это.

Признание Эзры висит в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Я могла бы давить на него дальше — наверное, стоило бы — но что-то в том, как он сейчас выглядит, останавливает меня. В его глазах тяжесть, что-то глубже вины или сожаления. Он выглядит... уставшим. Будто он слишком долго сражался в битвах, которых никто не видит, и усталость от этого наконец начинает проявляться.

Я ерзаю на стуле, сглатывая ком в горле.

— Что теперь? — спрашиваю я, тише, чем намеревалась.

Его пальцы легко барабанят по столу, челюсть сжимается.

— Теперь? — Он выдыхает, качая головой. — Теперь мы выживаем.

Что-то в его тоне заставляет кожу покалывать.

Это не страх — не совсем. Это тихий ужас, который приходит со знанием, что худшее еще не закончилось. Что бы ни преследовало нас, оно не перестало гнаться.

Я должна быть в ужасе. Может, я и есть. Но когда он смотрит на меня, что-то внутри успокаивается.

Я не знаю, ошибалась ли я насчет него. Начинаю думать, что, может, мне хочется ошибаться.

Я позволяю воздуху сместиться между нами. Позволяю ему осесть.

А затем заставляю свое выражение оставаться нейтральным.

— Правда или действие?

Его глаза слегка сужаются от смены моего тона, выражение настороженное.

— Я думал, моя очередь.

Я пожимаю плечами, притворяясь невинной.

— С каких это пор я следую правилам?

Я смотрю, как его кадык дергается, когда я сокращаю расстояние между нами, его взгляд перескакивает на мой рот, прежде чем снова встретиться с моими глазами.

Мне следовало бы продолжать давить, требовать больше ответов, пока он в таком уязвимом, беззащитном состоянии. Но я не делаю этого.

Потому что я вижу это — как напряглись его плечи, как его пальцы выбивают неровный ритм по столу, будто он готовится к следующему неизбежному удару. Он дал мне столько, сколько готов был дать сегодня, и если я надавлю слишком сильно, могу потерять ту малую территорию, что завоевала.

И, может, дело не только в этом.

Может, я просто не хочу больше сидеть в этой удушающей тишине, тонуть в правдах, от которых голова идет кругом. Может, мне нужно вернуть немного контроля, наклонить чашу весов в свою пользу, прежде чем я начну чувствовать слишком много — прежде чем позволю себе верить слишком сильно.

Так что я меняю игру.

Энергию.

Нас.

Эзра наклоняется вперед, опираясь локтями на стол.

— Действие.

То, как он это говорит, говорит мне, что он закончил говорить и слишком взволнован тем, что будет дальше.

Словно он уже знает.

Я — тоже.

Я сглатываю, сердце колотится.

— Поцелуй меня, — шепчу я, слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Его глаза темнеют, и на мгновение я думаю, он откажется.

Как будто он вообще когда-либо отказывался.

Но затем он встает, пересекая крошечное пространство между нами в два шага.

Он нависает надо мной, обхватывая мое лицо одной рукой, другая лежит на спинке моего стула, пока он наклоняется. Его губы касаются моих с нежностью, от которой захватывает дух.

С нежностью, которую я еще не испытывала от него — или от кого-либо еще — до этого момента.

Внешний мир перестает существовать, и впервые с тех пор, как мы попали на этот остров, я чувствую что-то кроме страха или злости.

Я чувствую себя живой.

Он просовывает руку под мою и обхватывает предплечьем мою верхнюю часть спины, поднимая меня со стула, будто я ничего для него не вешу.

То, как он мной командует, всегда на меня действовало, и, честно, я устала бороться с тем, как сильно я его хочу.

Кто знает, что будет? Что выйдет из ситуации, в которой мы оказались?

Я не знаю всех деталей того, что происходит, но я знаю, что случилось с моей лучшей подругой в прошлом году, и я знаю, что он привез меня сюда не просто так.

Есть большая вероятность, что ни один из нас не вернется на материк живым, если учесть то немногое, чем он со мной поделился.

Почему бы не извлечь максимум из ситуации, пока есть возможность?

Если ничего другого, я хотя бы согреюсь на несколько минут.

Я обвиваю ногами его талию, и он несет меня к стойке, усаживая мою задницу на край.

Он целует меня яростнее, чем когда-либо в прошлом, будто наказывает.

Будто любит меня и злится из-за этого.

И я отвечаю так же хаотично, потому что, блять, я тоже.

Его большая рука скользит вверх по моему бедру и под край его футболки, что на мне.

Он сжимает горсть моей задницы и замирает, отстраняясь и прижимаясь лбом к моему лбу, его дыхание горячее на моем лице.

— Малышка. — Боже, как жар разливается в животе, когда он так меня называет. Он называл меня по-разному за время, что мы знаем друг друга, но никогда так. Это почти слишком мягко для его уст. — Без трусиков? — спрашивает он, снова целуя меня медленно, придвигая ближе к краю и потираясь своим большим членом о мое лоно.

— Ты прекрасно знаешь, что не привез их, — отвечаю я между жаркими поцелуями.

Он усмехается в мои губы, и мне хочется законсервировать чувство, которое это вызывает, чтобы возвращаться к нему, когда мы неизбежно снова отдалимся.

— Ага, — говорит он, целуя меня снова, долго и медленно. — Я знаю.

Он действительно подчеркивает это, сжимая мою задницу немного слишком сильно.

Он перемещает руку поверх моего бедра, проводя большим и указательным пальцами по складке у него, прежде чем просунуть большой палец между моих ног.

Он погружает его в меня, затем проводит им вдоль моей щели и кружит вокруг моего клитора, простанывая мне в рот, когда делает это. Мои бедра дергаются, и мне нисколько не стыдно за то, насколько я нуждаюсь в этом мужчине.

— Ты можешь ненавидеть меня, morte mea, — он вводит и выводит свой большой палец. — Но твоя киска обожает, когда я внутри нее.

— Слышал когда-нибудь о сексе по ненависти? — спрашиваю я, жадно освобождая его член из штанов и один раз сжимая его.

Он прокладывает себе путь между моих ног и пристраивается у моего входа.

— Конечно, — рычит он, врываясь в меня, сильно. — Продолжай, блять, убеждать себя, что это именно то, что происходит.

Если я думала, что он целовал меня так, будто был зол, это ничто по сравнению с тем, как он трахает меня.

Словно пытается доказать: если я считаю, что это секс по ненависти, он покажет мне, каково это на самом деле.

И, черт возьми, как же я много теряла.

Мне следовало сказать ему, что я ненавижу его, еще несколько месяцев назад.

Его пальцы впиваются в мои бедра, сжимая так сильно, что кажется, он может добавить к тем синякам, что все еще усеивают мое тело.

Он трахает меня так яростно, что полки на стене за моей спиной трясутся, а посуда, сложенная на них, гремит друг о друга, некоторые опасно кренятся к краю.

Он гонится за своей разрядкой, и только после этого я, запинаясь, говорю:

— Э-Эзра. Ты должен выйти.

Слова выходят сбивчиво. Нерешительно.

Его большой палец возвращается к моему клитору, кружа именно так, как нужно. Мое тело и разум поглощены им без остатка.

— Мне нужно, чтобы ты была полна мной. Всегда. Так полна, чтобы не могла думать ни о чем другом.

Его слова подталкивают меня за край, и черт возьми, если я тоже этого не хочу. Любые другие протесты, что у меня могли быть, умирают на губах, когда я почти отключаюсь от того, как сильно он заставляет меня кончить.

Раньше я думала, что он хорош в сексе, но спустя пару недель с ним я пришла к печальному осознанию, что это так чертовски хорошо просто потому что это он.

Эта правда остается, даже сейчас.

Моя голова запрокидывается, и его свободная рука скользит вверх по моей спине, сжимая основание шеи, пока его губы неуклюже двигаются по моей открытой шее.

Он входит в меня в последний раз, его таз прижимается вплотную к моему. Почти больно быть полностью полной им.

— Блять. — Его тело сотрясает дрожь, и я наслаждаюсь тем фактом, что это я с ним это делаю. — Эта киска создана для моего члена. Никогда, блять, больше не смей держать ее от меня подальше.

Все, что я могу — кивать, соглашаться и целовать его.

Потому что как бы мой мозг ни хотел бороться с ним на каждом шагу, мое тело и сердце никогда не будут принадлежать никому другому.

НЕТ НИЧЕГО СЛАЩЕ, ЧЕМ ЗВУК ЕЕ КАПИТУЛЯЦИИ

ЭЗРА

Я свернул шею человеку с меньшими усилиями, чем требуется, чтобы она признала, что я ей нравлюсь.

Это не меняет того факта, что я ей нравлюсь — не меняет того факта, что ее тело чертовски поет для меня.

Нет ничего слаще звука ее капитуляции. Нет ничего более затягивающего, чем то, как она тает, когда я показываю ей, кому именно она принадлежит.

Она цепляется за мое тело, как за спасательный круг, пока я несу ее в спальню. Я не готов, чтобы это заканчивалось.

Не сейчас.

Никогда.

Есть большая вероятность, что завтра она придет в себя. Я полностью намерен держать ее пьяной от оргазмов до конца вечера.

Когда я кладу ее на кровать и нависаю над ней, она смотрит на меня снизу вверх так, будто, может, приходит в себя прямо сейчас.

Она открывает рот, чтобы заговорить, но прежде чем слова успевают сорваться, я использую это как еще одну возможность затолкать язык ей в глотку.

Она мычит, будто не собирается уступать, но когда я провожу рукой по ее ребрам, сжимаю грудь и кручу ее твердый сосок между пальцами, она снова тает подо мной и отвечает на мой язык удар за ударом.

Мой член уже снова тверд.

Когда, блять, бывает иначе, если дело касается ее?

Я трусь о ее киску.

Она дергается.

Вздрагивает.

Она чувствительна после первого оргазма, и мне интересно, делает ли чувство моей спермы, вытекающей из нее, с ней то же самое, что со мной.

Она так хорошо чувствуется рядом со мной вот так, и я знаю, что могу заставить ее кончить снова, не меняя ни черта в том, что я делаю.

Я медленно скольжу своим толстым членом вперед-назад по ее складкам, сначала медленно, пылкость нашего поцелуя соответствует ритму моих толчков.

Когда я увеличиваю темп и давление движений, думаю, я тоже могу кончить снова вот так.

— Боже, как же ты на меня действуешь, — говорю я в ее губы. — Каждая гребанная часть этого тугого маленького тела.

Ей нравится, когда я говорю с ней. Всегда нравилось. Не знаю, дело в моих словах или звуке моего голоса, или в смеси того и другого, но я всегда могу подтолкнуть ее за край немного быстрее, когда говорю с ней во время процесса.

— Ты так хороша в принятии всего, что я хочу тебе дать, верно?

Ее тело дергается, и она зажмуривается.

Я замираю и сжимаю ее лицо рукой, сдавливая ровно настолько, чтобы она открыла глаза. Она издает нуждающийся протестующий звук, пытаясь податься бедрами навстречу, снова ища трения моего члена о клитор.

— Еще? — спрашиваю я, и она кивает. Я снова трусь о нее. — Тогда мне нужно, чтобы ты смотрела на меня, детка. Сможешь? — Она снова кивает, на этот раз более решительно. — Вот моя хорошая девочка.

Я начинаю двигаться снова, с тем самым темпом и давлением, которые, я знаю, отправят ее в полет.

— Кончи для меня, Круз. — Она трясется, издавая стон мне в рот, и я проглатываю его целиком. — Вот так, morte mea. Ты так хорошо справляешься.

Предэякулят капает с моего члена, уже снова мучительно твердого, пока я тру ее до оргазма. Я не останавливаюсь, пока она не начинает вырываться из-под меня, пытаясь отодвинуться, потому что это слишком, блять, много для ее чувствительной маленькой киски.

Передышка, которую я ей даю, недолгая. Она едва перевела дух, к тому времени как я снял с себя одежду. Я стою в ножках кровати, хватаю ее за лодыжки и подтягиваю к краю.

Ее грудь вздымается, еще сильнее, когда я хватаю края ее — моей — футболки в каждую руку и разрываю прямо посередине.

— Эзра! — Ее рот распахивается. — Ты понимаешь, что у нас здесь ограниченный запас одежды?

Я усмехаюсь, глядя на нее сверху вниз, массируя ее бедра.

— Меня бы полностью устроило, если бы ты вообще не носила одежду, пока мы в помещении.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я не даю ей такой возможности. Я провожу рукой вверх по передней части ее тела и обхватываю пальцами ее горло, сжимая ровно настолько, чтобы ее глаза затуманились так, как я люблю.

Вот так, она снова в том состоянии, в котором я хотел бы держать ее постоянно; податливая, смотрит на меня, будто я вся ее вселенная.

Она точно, блять, моя.

— На живот, красавица.

Я отпускаю ее, и она делает вдох, переворачиваясь на живот так чертовски быстро.

Если бы она только слушалась всего, что я ей говорю, так же хорошо.

Я сжимаю пальцами ее тазовые кости и фиксирую ее тело в этом положении. Она поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на меня, и вытягивает руки над головой, словно кошка.

Мой послушный маленький котенок.

Она прекрасна в таком виде, и три слова застыли на кончике моего языка, которые я не могу произнести вслух. Я знаю, если скажу, это разрушит все, что сейчас между нами происходит.

Так что вместо этого я запускаю пальцы в ее вьющиеся волосы и сжимаю у корней, приставляя свой член к ее мокрой киске и проталкиваясь внутрь.

Сила моего первого толчка перехватывает ее дыхание. Я замираю на мгновение, полностью погруженный и не двигаясь, пока даю ей возможность привыкнуть к моему размеру под этим углом.

Когда она виляет задницей, молча умоляя двигаться, я с силой опускаю руку на ее задницу.

Она стонет от удара, и ее киска сжимает меня так чертовски сильно, что я чувствую, будто могу взорваться на месте, так что я делаю это снова.

Я массирую ее ягодицу. Она красная и воспаленная, и вид моей метки на ней возбуждает меня до чертиков.

Я вколачиваюсь в нее, безжалостно. Все, чего я хочу — наполнить ее до гребаных краев и смотреть, как это вытекает из ее киски на простыни.

Просто представив эту картину в голове, я снова изливаюсь в нее.

Я кончаю так сильно, что ноги временно немеют, а зрение затуманивается по краям.

Она принимает каждую каплю, и я остаюсь внутри нее, наполовину твердый, когда просовываю руку между ее бедер и заставляю ее кончить снова.

Ее киска трепещет вокруг моего члена в мгновение ока, и все, о чем я могу думать — как эти три оргазма заставят ее спать достаточно долго, чтобы я мог держать ее всю ночь, не просыпаясь от попыток снова отдалиться.

Пока у нас есть дрова и мы есть друг у друга

ЭЗРА

Кажется, сама атмосфера готовится к удару, напряжение настолько густое, что почти душит. Воздух тяжелый, плотный от обещания дождя, и клянусь, я чувствую, как статическое электричество потрескивает на коже, словно предупреждение о том, что грядет.

Я чувствую приближение шторма еще до того, как небо темнеет. Он чувствуется в смене ветра, в том, как температура падает ровно настолько, чтобы волоски на затылке встали дыбом. Остров чувствуется иначе — будто затаил дыхание.

Желудок скручивает так же беспокойно, как воду, бьющую о берег, при мысли о том, что Круз застрянет здесь во время шторма. Я буду в порядке — я переживал и худшее, пережидал и худшее, — но она другая. Она не принадлежит этому месту, не так, как я. И я сделаю так, чтобы с ней все было в порядке, чего бы это ни стоило. Но ни один из этих фактов не успокоит ее тревогу.

Кто знает? Может, она справится. Может, удивит меня, воспримет все как должное, как и все остальное.

В конце концов, она в основном нормально отнеслась к похищению. Эта мысль не должна меня забавлять, но забавляет, сухая, лишенная юмора усмешка трогает мои губы, прежде чем я отгоняю ее.

Прямо снаружи коттеджа я щурюсь от усиливающихся порывов ветра, ветер жжет глаза, пока я оцениваю небо. Облака сгущаются, растягиваясь над горизонтом, как чернила, расплывающиеся в воде, поглощая последние остатки дневного света.

Волны бьются о скалы под пирсом сильнее, их привычный ритм сменился чем-то более хаотичным, более яростным.

Ночь будет тяжелой.

Я проверяю маленький сарай за домом, где мы храним дрова, и тащу пару ящиков внутрь, складывая у камина. Дрова пока сухие, но воздух настолько влажный, что я уже чувствую запах приближающегося дождя.

Я поддерживал огонь большую часть нашего времени здесь, его ровное свечение — маленькое утешение в ситуации, которая дает мало утешений. Но я хочу убедиться, что мы полностью готовы, если я не смогу выбраться наружу, чтобы пополнить запасы во время шторма. Меньше всего мне нужно, чтобы огонь погас, когда электричество неизбежно отключится, оставив нас в холоде, в темноте.

Мысль о том, чтобы оказаться здесь взаперти с Круз, отрезанными от остального мира, посылает волну беспокойства через меня.

Я игнорирую его, подкидывая еще одно полено в камин, прежде чем вытереть руки о джинсы. Это просто шторм. Мы переживем его.

Кто знает, как долго он продлится? Штормы здесь имеют обыкновение задерживаться, тянуться часами, иногда даже днями. Генератор не всегда надежен, глохнет в самые неподходящие моменты, и если он откажет, нам понадобится каждое тепло, которое мы сможем получить. Солнечные панели дают электричество только до тех пор, пока солнце дает свет, а небо уже темнеет с каждой минутой, сгущающиеся облака поглощают последние остатки дневного света.

Я провожу рукой по челюсти, бросая взгляд на горизонт. В воздухе чувствуется тяжесть, зловещая неподвижность под усиливающимся ветром — словно сам остров чего-то ждет.

Я спускаюсь на пляж, чтобы найти Круз. Она ушла не так давно прогуляться, наверное, нуждалась в минуте одиночества после всего. Я понимаю — правда, — но мне не нравится мысль, что она там, пока шторм подкрадывается. Удивлен, что она еще не начала возвращаться после смены атмосферы.

Порывы усиливаются, сильнее, поднимая рыхлый песок и заставляя меня плотнее запахнуть куртку. Ткань шуршит от силы ветра, холод проникает внутрь, несмотря на слои.

Я осматриваю береговую линию в поисках любого ее признака, пульс учащается. Она должна уже возвращаться. Должна быть уже внутри.

Вдалеке гремит гром, как предупреждение.

Я ускоряю шаг.

Когда я добираюсь до берега, пляж пуст, как обычно, если не считать разбросанных камней и коряг. Волны накатывают мягко, оставляя после себя блестящую пленку морской пены, прежде чем отступить снова, их ритмичное движение почти гипнотическое. Ветер приносит соленый запах океана, смешиваясь с влажной землей надвигающегося шторма.

Я приседаю на корточки, пальцы скользят по прохладному влажному песку, когда я тянусь за особенно красивой ракушкой — маленькой, спиралевидной, с перламутровым блеском, который ловит угасающий свет. Она нежная, но в то же время потрепанная, источенная временем и приливами. Я верчу ее в пальцах, раздумывая всего секунду, прежде чем опустить в карман.

Круз захочет ее.

Она начала собирать их на второй день здесь, просеивая песок с той же интенсивной сосредоточенностью, которую отдает книгам, которые поглощает. Сначала я думал, это просто способ скоротать время, отвлечение, но теперь каждый подоконник в доме уставлен ее находками — крошечными осколками моря, которые она отказывается оставлять позади. Она говорит, ей нравятся несовершенства, то, как каждая ракушка источена водой, переформирована во что-то новое. Интересно, видит ли она в них себя.

Я провожу большим пальцем по ребрам, уже представляя, куда она положит эту, может, на тумбочку рядом с другими, которые держит ближе к себе.

Воздух меняется, и прежде чем я даже поворачиваюсь, я чувствую ее присутствие. Знакомое притяжение, что-то в том, как меняется ветер, будто несет ее с собой.

Я поднимаю взгляд, и вот она, спускается по пляжу, ее волосы дикие на ветру, шаги медленные, но уверенные.

Она снова укутана в одну из моих футболок — ее огромная ткань раздувается на ветру, и она щурится от него. Рукава свисают ниже кончиков пальцев, полностью скрывая ее ладони, и от этого зрелища что-то сжимается в моем желудке. Это глупо, может быть, даже эгоистично, но видеть ее такой заставляет меня радоваться, что я взял не так много ее одежды. Моя футболка все равно смотрится на ней лучше.

Ее взгляд внимательно скользит по пляжу, сканируя каждый дюйм песка, пока она нагибается, чтобы подобрать все, что привлекает ее внимание. Гладкий кусочек морского стекла. Ракушка с идеальной спиралью. Камешек, отшлифованный годами безжалостных волн. Она собирает их с одинаковой нежной точностью, рассматривая каждый так, будто тот хранит тайну, которую способна разгадать только она.

Сначала я ничего не говорю. Я просто смотрю на нее, позволяя реву приближающегося шторма заполнить тишину между нами. Ветер воет в деревьях, океан бурлит, но она движется невозмутимо, словно находится в своем собственном мире, отдельно от хаоса вокруг.

Она прекрасна такой.

В том, как она приседает, нахмурив брови, губы слегка приоткрыты в сосредоточенности, есть какая-то безмятежность. Она, кажется, не против шторма или ветра так сильно, как я думал. Может, он ей даже нравится. Может, на этот раз она не думает обо всем, что потеряла, от чего бежит.

И все же, в ней есть что-то — в том, как она двигается, в том, как тщательно выбирает, что оставить, а что отпустить, — что делает ее неприкасаемой. Будто мир вокруг нее не имеет значения, даже когда я знаю, что она чувствует, как он рушится.

Чувствует, что это я его разрушил.

— Скоро будет шторм, — говорю я, мой голос едва слышен на фоне завывающего ветра.

Она отрывается от своего занятия, встречая мой взгляд с ничего не выражающим лицом. Одинокая прядь волос хлещет ее по лицу, но она не удосуживается ее убрать.

— Ни хрена, Шерлок, — бормочет она, бросив взгляд на темнеющие облака над головой, словно я только что озвучил самую очевидную вещь в мире.

Я качаю головой, тихо посмеиваясь, и подхожу к кромке воды. Океан простирается передо мной бесконечно, его поверхность колышется, не находя покоя. Ветер усилился еще больше, обрушивая волны на берег с такой яростью, которой не было раньше.

Он надвигается быстро и жестко.

Вот, что она сказала.

Я выдыхаю еще один смешок, только для себя, но это мало помогает унять беспокойство, осевшее во мне.

В штормах на острове есть что-то, что заставляет все казаться более уязвимым, будто изоляция становится тяжелее, удушающей. Большую часть времени я не против. Я всегда был хорош в одиночестве. Но с ней здесь все чувствуется иначе. Это заостряет грани моей тревоги, заставляет гиперосознавать каждую мелочь, которая может пойти не так.

Я поворачиваюсь к ней, она наблюдает за мной, убирая очередную ракушку в боковой карман сумки. Ветер завывает вокруг нас, треплет ее одежду, волосы, но она не выглядит испуганной. Если честно, она выглядит… спокойной.

Это заставляет меня задуматься, может, может быть, она не так уж против застрять здесь со мной, как я думал.

Она, кажется, спокойнее в этом отношении, чем даже я. Может, она не понимает, насколько это потенциально плохо может быть. Или понимает, и ей просто все равно.

Но, с другой стороны, может, она просто привыкла прорываться сквозь любые штормы, которые жизнь на нее обрушивает.

Эта мысль застревает в голове, тяжелая и неотвязная. Она переживала вещи и похуже, чем это, не так ли? Я на секунду думаю о том, что она, вероятно, считает меня одним из таких штормов — чем-то, что нужно перетерпеть, пережить.

Мне совсем не нравится эта мысль.

Я иду обратно к ней. Она не отодвигается, просто смотрит на меня. Порыв ветра посылает брызги соленой воды в воздух, оседая туманом на моем лице.

Я смотрю на небо в последний раз. Шторм почти полностью на нас, темные облака накатывают быстро, поглощая тот скудный свет, что остался. Волны бьются сильнее, ветер завывает в деревьях позади нас.

Недолго осталось до того, как мы окажемся здесь взаперти — без электричества, без света, только огонь и мы, чтобы согревать друг друга.

И я не уверен, какая часть этого тревожит меня больше.

Мой член дергается о ширинку.

Сейчас не время, сэр.

— Нам стоит вернуться, — предлагаю я, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя инстинкты кричат поторопиться. — Давай зайдем внутрь, пока не стало хуже.

Она кивает, ее лицо поворачивается к коттеджу, ветер треплет волосы, и у меня возникает сильнейшее желание притянуть ее к себе и зацеловать до гребаного беспамятства. Мысль приходит из ниоткуда, врезаясь в меня с той же силой, что и надвигающийся шторм. Это безрассудно, опасно — даже больше, чем все остальное, что я уже сделал, — но она задерживается, искушая.

Она идет впереди меня, холщовая сумка с морскими ракушками легонько раскачивается в ее пальцах, и что-то, чему я не уверен, что хочу дать название, обвивается вокруг моей грудной клетки. Это чувство уже давно здесь, грызет края всего вокруг, и его невозможно игнорировать.

Я имею в виду, я и так знал. Но, черт возьми, меня это пугает до усрачки.

Ветер воет в деревьях, первые капли дождя леденят мою кожу, пока мы поднимаемся по тропинке. Шторм почти здесь, он сжимает остров своими пальцами, запирая нас внутри.

Здесь мы будем в порядке, напоминаю я себе. Пока у нас есть дрова и мы есть друг у друга — все будет хорошо.

МОГУ Я ПОМОЧЬ ТЕБЕ УСНУТЬ?

КРУЗ

Шторм ударил сильнее, чем я когда-либо могла представить.

Ветер воет, как дикий зверь, впиваясь когтями в стены коттеджа, а дождь бесконечными волнами бьет в окна. Кажется, весь дом трясется, готовый разлететься на части в любую секунду.

Я свернулась калачиком на диване, одеяло обмотано так плотно, что костяшки побелели. Мне никогда не нравились штормы, но это? Это совсем другой уровень ада.

Ветер не просто сотрясает дом — он кричит, колотит в окна, будто пытается ворваться внутрь. Молнии вспыхивают, заставляя мерцающий свет над головой отбрасывать извивающиеся, прыгающие тени, которые совсем не помогают моему бешено колотящемуся сердцу.

Эзра двигается вокруг, будто его это совершенно не касается, подбрасывает дрова в камин, проверяет окна, зажигает свечи. Он спокоен — слишком спокоен на мой вкус. Как, черт возьми, можно даже не вздрагивать во время такого шторма?

Тем временем я просто пытаюсь держать себя в руках. Сердце колотится, живот скрутило узлом, и когда оглушительный раскат грома сотрясает воздух, я вздрагиваю так сильно, что чуть не роняю одеяло.

— Это безумие, — бормочу я, не рассчитывая, что Эзра услышит.

Он смотрит на меня, лицо, как всегда, нечитаемо.

— Это просто шторм, — ровно говорит он. — Мы будем в порядке.

Легко ему говорить. Эзра выглядит как парень, который может пойти на таран с торнадо и победить, а я чувствую, что могу разбиться на куски в любую секунду.

Свет гаснет с громким щелчком, погружая все в темноту.

— Черт, — шепчу я, дыхание перехватывает, пока глаза мечутся по комнате, пытаясь привыкнуть к тусклому свету огня и свечей, которые Эзра зажег ранее.

— Все нормально, — повторяет он, его голос ровен. Он пересекает комнату и садится рядом со мной на диван, его присутствие странно успокаивает — хотя я скорее умру, чем признаю это вслух.

Хотя, кого я обманываю? Мы уже прошли точку, где можно притворяться, что ничего не изменилось между нами с тех пор, как мы попали на этот чертов остров. Но признать это все еще значит отдать ему победу, а я слишком упряма для этого.

Я пытаюсь сосредоточиться на огне вместо хаоса снаружи, но каждый стон стен и порыв ветра посылает очередной приступ тревоги через меня. Шторм кажется бесконечным, будто никогда не утихнет.

Эзра натягивает одеяло плотнее на мои плечи, его рука касается моей.

— Ты в безопасности, — говорит он, теперь мягче. — Обещаю, котенок.

В груди тесно, мысли крутятся слишком быстро, чтобы эти слова успели осесть.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — огрызаюсь я, страх делает мой голос резче, чем я хотела.

Он даже не моргает от моего тона. Просто откидывается на спинку дивана, его темные глаза прикованы ко мне.

— Потому что я переживал вещи и похуже, — говорит он буднично. — И потому что я здесь. Ничто не причинит тебе вреда, пока я рядом.

Абсурдность этого заявления почти заставляет меня рассмеяться. Будто он может остановить шторм. Будто одного его присутствия достаточно, чтобы сдержать ветер, дождь, саму силу природы. Это та высокомерная, нелепая вещь, которую мог бы сказать только он, и все же — в том, как он это говорит, есть что-то, что меня успокаивает. Немного.

Я киваю, не доверяя себе сказать что-либо, не сорвав голос.

Проходят часы, прежде чем шторм наконец начинает стихать. Шум затихает, сменяясь жуткой тишиной, которая почему-то ощущается еще хуже.

Эзра перемещается в кресло у камина, но я чувствую его взгляд на себе.

Я ложусь на диван, уставившись в потолок, пока свет от свечи отбрасывает слабые, мерцающие тени на стены. В доме теперь тихо, только потрескивание огня и редкий стон ветра.

Но сон не приходит. Каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу вспышки молний, снова чувствую, как дрожат стены.

Шторм ушел, но он все еще в моей голове, эхом отдается, как призрак, от которого не избавиться.

Плохая погода всегда была для меня особенно тяжелой. Не знаю почему, но если быть честной с самой собой, я просто чертовски дерганая без реальной причины.

Думаю о том, что факт моего похищения с улицы, вероятно, сделает это еще хуже, когда мы вернемся на материк, и морщусь.

— Давай уложу тебя в кровать.

Он стоит передо мной и протягивает руку, чтобы я взяла ее.

Я смотрю на огонь, кусая губу. Мы спали с ним почти каждую ночь, но мои нервы сейчас на пределе.

Он это замечает.

— Я не усну. Я посижу и прослежу, чтобы все было в порядке.

Он трясет рукой. Неохотно я беру ее и позволяю помочь мне встать.

В спальне я зарываюсь в одеяла. Думаю, он вернется в гостиную, но вместо этого кровать прогибается позади меня.

Я напрягаюсь, не потому что не хочу его здесь, а потому что очень не хочу, чтобы он уснул и оставил огонь без присмотра.

Он притягивает мое тело к себе, его большая рука распластывается на моем животе под слишком большим свитером.

— Расслабься, я просто побуду здесь с тобой, пока ты не уснешь.

Я не отвечаю, но мышцы действительно чуть расслабляются.

Мы лежим так, кажется, час. К этому моменту я уже сдалась в попытках уснуть и издаю маленький раздраженный выдох.

Эзра пересаживается, поднимает руку к моему взлохмаченному беспорядку волос. Он откидывает их мне за плечо и утыкается лицом в изгиб моей шеи. Глубоко вдыхает и снова опускает руку на плоский живот.

В тот же миг его пальцы скользят под резинку моих спортивных штанов, его губы мягкие и горячие на моем плече.

— Могу я помочь тебе уснуть?

Я киваю.

— Слова.

Он снова целует меня, его рука не двигается дальше, пока я не скажу вслух то, что он хочет услышать.

— Да.

— Что да, morte mea? — дразнит он, и это было бы бесяще, если бы я не была так отчаянна в поиске чего-то, что успокоит нервы.

— Да, пожалуйста.

Я не выше просьб, и я знаю, он любит это слышать.

Я трусь задницей о его член. Он тверд, и меня почти заводит то, что я так сильно его завожу, просто существуя в его пространстве.

Он оставляет влажный поцелуй с открытым ртом в основание моей шеи и мягко стонет. Звук вибрирует на моей коже.

— Вот моя девочка, — говорит он в ответ, и я сильнее трусь о него задницей, молча умоляя на этот раз, чтобы он, блять, прикоснулся ко мне.

Он перекладывает ногу между моими, и его бедра такие широкие, что этого движения достаточно, чтобы получить полный доступ. Его толстые пальцы раздвигают меня, и, честно говоря, до усрачки стыдно, как сильно я для него промокла.

Хотя, наверное, не так уж и стыдно. Он тверд как камень у моей задницы, так что чувство, должно быть, взаимно.

Его пальцы скользят в меня один раз, прежде чем подняться, чтобы обвести клитор. Сначала он двигается медленными кругами. Не нерешительно, а так, чтобы заставить меня чувствовать, будто я вылезу из кожи, если он не сделает что-то еще.

Я знаю, это намеренно, и стерва во мне очень хочет отказать ему в том, чего, я знаю, он ждет — чтобы я умоляла его об облегчении.

Я пыхчу.

Я извиваюсь.

Он не сбавляет оборотов.

— Что такое, детка? — дразнит он.

— Б-бля.

Я подаюсь бедрами вперед, ища то, что хочу.

— Что-то нужно?

Он целует мою шею.

Я теряю, блять, рассудок.

— Больше.

Я не смогла бы связать слова в полное предложение сейчас, даже если бы захотела.

— Чего больше?

— Пожалуйста, — скулю я, поворачивая голову в сторону. Мои губы ищут его, и этот нуждающийся жест, кажется, застает его врасплох.

Он углубляет поцелуй, проглатывая стон, который я издаю, когда он наконец дает мне то, что я хочу.

Я так заведена, что требуется лишь малейшее усиление интенсивности его движений, прежде чем мое зрение затуманивается, а затем темнеет.

Он снова просовывает два пальца в меня, моя киска спазмирует вокруг них, пока он прикусывает изгиб моей шеи и трется своим толстым членом о мою задницу.

— Вот моя гребаная девочка. Боже, я люблю, как ты чувствуешься, когда кончаешь для меня.

Мое дыхание тяжелое, пока мой разум возвращается в голову откуда-то из эфира.

Я слишком далеко, чтобы осознать, что он делает, пока мои штаны не оказываются полностью сняты, а его лицо — между моих ног.

— Бляяять, — стонет он, вдавливая мои бедра в матрас и втягивая мой клитор в рот.

— Эзра, — пыхчу я. — Я не знаю, смогу ли…

Я слишком чувствительна.

Слишком перестимулирована.

— Сможешь, блять.

Я извивающаяся масса, почти в слезах.

Но когда мой взгляд ловит движение его руки на его члене, и то, как его рука напрягается, пока он дрочит, я понимаю, что он прав.

Я могу, и тот факт, что он дрочит, пока вылизывает меня, заставляет меня кончить снова.

На этот раз мы кончаем вместе, и я не думаю, что когда-либо испытывала что-то настолько сексуальное, как дрожь его тела, когда его стон вибрирует в мою киску.

Кажется, и минуты, и часы спустя он снова обвивается вокруг меня своим телом.

Меня колотит, но это не от тревоги. А так, что я не могу контролировать, как мои ноги то дергаются, то трясутся между этими состояниями.

Он притягивает меня ближе, и я быстро проваливаюсь в сон, когда мне кажется, я слышу, как он бормочет три слова, которые никогда не думала услышать из его уст.

Но это слишком, слишком нереально.

Я решаю, что мне, должно быть, снится, и сплю крепче, чем спала с тех пор, как в последний раз была в своей собственной кровати.

ЧТО ЗА ИДИОТ?

ЭЗРА

Утро после шторма выдается все еще суровым и промозглым. Небо нависает низкое и тяжелое, сизые облака растянулись над островом, закрывая солнце. Ветер хлещет в лицо, когда я выхожу на улицу оценить ущерб. Мои ботинки хрустят по обломкам — ветки, водоросли и все прочее, что шторм выбросил на берег.

Я бросаю взгляд на коттедж. Круз все еще спит, закутавшись в постель, где она наконец провалилась в глубокий сон под утро. Перед уходом я долго смотрел на нее: ее темные кудри рассыпались по подушке, резко контрастируя с бледным лицом, и впервые за долгое время она выглядела безмятежной, пусть и ненадолго.

Я дам ей отдохнуть, пока сам выясню, насколько все плохо.

Шторм не пощадил многого. Пирс едва держится, дерево покоробилось и расщепилось еще сильнее, чем прежде. На крыше коттеджа не хватает пары черепиц, но ничего катастрофического. Водосточный желоб с северной стороны погнут, болтается, как сломанная конечность. Делаю мысленную заметку починить, когда будет время — и инструменты.

Больше всего меня беспокоит ситуация с электричеством. При таком пасмурном небе от солнечных панелей будет мало толку. Я провожу рукой по волосам, влажным от висящего в воздухе тумана.

— Отлично, — бормочу я себе под нос.

Если панели не получат достаточно света, батарея не зарядится, и нам придется полагаться на камин для тепла и тот небольшой бензин, что остался в генераторе для готовки.

Даже думать не хочу о том, что будет, когда он кончится.

Я поправляю куртку, осматривая горизонт. Океан все еще зол, волны бурлят и бьются о скалы. День, который заставляет задуматься о психическом здоровье любого, кто добровольно здесь находится.

Именно поэтому лодка здесь не к месту.

Я вижу ее, опасно покачивающуюся близко к острову, подбрасываемую неумолимыми волнами. Она маленькая, может, рыбацкая лодка или шлюпка, но она слишком близко. Течением притащило, но никто в здравом уме не вышел бы в море в такую погоду. Сердце уходит в пятки, когда я вижу, как волны бьют ее, каждый удар подталкивает ближе к острым скалам.

— Что за идиот…? — замолкаю я, щурясь, когда лодка подплывает ближе. Что-то в ней кажется неправильным. Дело не только во времени или погоде — в ней есть неестественная неподвижность, даже когда волны молотят по бокам.

Следующая волна — большая, с силой швыряет лодку о скалы. Звук эхом разносится — тошнотворный хруст дерева и стеклопластика. Я ругаюсь под нос и бегу к берегу. Брызги от разбивающихся волн мочат лицо, пока я пробираюсь по усыпанной обломками земле.

К тому времени, как я добираюсь до обломков, ясно, что лодку не спасти. Она застряла между скал, наполовину затонувшая, вода плещется через край. Запах бензина висит в воздухе, смешиваясь с соленым запахом океана.

Мой желудок скручивает, когда я осознаю масштаб разрушений.

Я кричу:

— Есть кто?

Но уже знаю, что что-то не так. Ни движения, ни ответа. Только звук волн и стон разбитого корпуса лодки.

Забравшись на скалы, я заглядываю в лодку. Двое — мужчина и женщина — лежат без движения внутри, их тела неестественно скручены.

Мужчина навалился на приборную панель, голова запрокинута под неестественным углом, кожа безжизненно-бледная. Женщина сжалась у борта, лицо жутко бледное, тело неподвижно в пропитанном штормом воздухе вокруг нас. Их одежда промокла насквозь, конечности застыли, на всем неуловимые признаки смерти.

Кровь скапливается на дне лодки, разбавленная морской водой, которую набросало внутрь во время шторма.

— Черт, — бормочу я, желудок сжимается. Ветер завывает вокруг меня, дергая за одежду, будто пытаясь оттащить от этого мрачного зрелища.

Шторм сделал это. Море швыряло их, как тряпичных кукол, било о лодку и оставило вот так, дрейфующих и забытых.

Секунду я просто смотрю, пытаясь сложить воедино, что случилось. Может, их застало слишком далеко от берега, двигатель отказал, когда был нужнее всего. Может, думали, что переждут, и недооценили силу шторма. Может, боролись до последней секунды, сражаясь с волнами, пока не проиграли.

Теперь это не важно. Они мертвы.

И настоящая проблема не просто в том, что они мертвы — их присутствие здесь что-то значит. Никто не подходит так близко к этому острову случайно.

Моя нога задевает что-то, лежащее без крепления в задней части лодки, и когда я опускаю взгляд, у меня перехватывает дыхание.

Мешки — маленькие, плотно упакованные, безошибочно узнаваемые — наполненные тем, что, как я могу предположить, является наркотиками.

Их очень много.

Вид посылает через меня прилив адреналина, мысли лихорадочно перебирают варианты.

Я приседаю, открываю один, чтобы убедиться. Белый порошок сыплется на пальцы.

Это все усложняет. Мой разум лихорадочно работает, взвешивая варианты.

«Ассамблея» использует этот остров для теневых сделок — контрабанда, отмывание денег, закулисные переговоры вдали от чужих глаз. Это место, где все происходит тихо, вдали от материка, вдали от реальных последствий. Но эти двое? Они здесь не к месту.

Не то место, не то время.

Они не из Ассамблеи. Просто какие-то невезучие наркокурьеры, которые, должно быть, сбились с курса во время шторма и оказались вынуждены выйти в море, несмотря на опасность, — по приказу тех, на кого они работают. Но их присутствие здесь все нарушает. Если кто-то придет их искать, а я не сомневаюсь, что придут — учитывая количество наркотиков в этой лодке... Что ж, нам этого только не хватало.

А если за ними следили? Еще хуже.

Тот, кто отправил их в эту передрягу, не оставил бы их просто так на произвол судьбы. Велика вероятность, что на лодке есть GPS-трекер, который их босс может отследить, если они не выйдут на связь. Возможно, он спрятан в консоли и настроен на автоматическую отправку данных о местоположении. А может, это что-то более незаметное — трекер, засунутый в спортивную сумку, спутниковый телефон с активным соединением, подстраховка на случай, если все пойдет наперекосяк.

Я осматриваю палубу, пульс учащается. Если их люди могут отследить эту штуку, то не пройдет много времени, как кто-то еще появится здесь. А учитывая род их бизнеса, сомневаюсь, что это будет кто-то дружелюбный.

Теперь дело не просто в уборке обломков. Кто-то будет искать этот груз — если уже не ищут.

Люди, торгующие наркотиками, не оставляют концы.

Я то знаю.

Я встаю и смотрю на горизонт, наполовину ожидая, что в любой момент появится еще одна лодка.

Я больше не просто беспокоюсь о защите Круз от «Ассамблеи». Теперь нужно разбираться и с этим дерьмом тоже.

Мысль о том, что будет, если они найдут наркотики — и нас — на этом острове, заставляет желудок сжиматься.

Я смотрю в сторону коттеджа, где Круз все еще блаженно не подозревает о случившемся.

Ради нее надеюсь, что так и останется.

Но я знаю, что верить в удачу не стоит.

Ветер снова усиливается, завывая, как живое существо, проносясь по берегу.

Я поворачиваюсь обратно к обломкам, мысли лихорадочно работают.

Я обыскиваю лодку в поисках чего-нибудь, что могло бы дать подсказку, кто были эти люди или почему они здесь.

Бумажник, телефон, клочок бумаги — что угодно.

Мои пальцы дрожат, пока я роюсь в обломках.

Я нахожу маленькую кожаную сумку, засунутую под сиденье. Внутри телефон с разбитым экраном и горсть промокших купюр. Никаких удостоверений, никаких имен.

Только еще больше вопросов.

Телефон может быть полезен, но он мертв — залит водой и не реагирует. Все равно засовываю его в карман, надеясь, что смогу что-то извлечь позже.

Мой взгляд падает на тела, и волна тошноты накрывает меня. Мне нужно сообщить об этом. Но кому? Влияние «Ассамблеи» простирается далеко, и я не могу доверять местным властям разобраться с этим, не впутав нас в их сети.

Мысль о том, чтобы вовлечь «Ассамблею», исключена, хотя в любое другое время до этого это был бы мой первый выбор.

Моя челюсть сжимается, когда я принимаю решение, но сначала нужно вернуться в коттедж.

Как бы сильно мне ни хотелось не говорить Круз, без этого не обойтись.

Выпрямляясь, я замечаю краем глаза какое-то движение. Я резко оборачиваюсь, сердце колотится, но это всего лишь чайка, кружащая над головой.

Но напряжение не покидает мое тело. Я не могу отделаться от чувства, что за нами наблюдают, что остров не так уединен, как кажется.

Я бросаю последний взгляд на обломки, на безжизненные тела внутри и поворачиваю обратно к коттеджу.

Круз все еще спит, когда я захожу внутрь, ее фигурка свернулась под одеялом.

Пока она в безопасности.

Но я знаю, это лишь вопрос времени, когда шторм, от которого мы прятались, снова нас настигнет.

Я могу прочитать его в любой ситуации

КРУЗ

Я все еще погружена в туман сна, когда дверь со скрипом открывается — звук мягкий, но настойчивый, достаточно громкий, чтобы задеть края моего сознания. Петли стонут, словно протестуя против вторжения, и я ерзаю под одеялом, приоткрывая глаза в тусклом свете.

Эзра заходит внутрь, тихий, но напряженный, и даже в полусне я чувствую тяжесть, которую он тащит за собой. Воздух меняется, становится холоднее, сырее, будто остатки шторма проскользнули внутрь вместе с ним.

Он не говорит. Просто стоит мгновение, вода капает с промокшей куртки и собирается лужицей на потертых половицах. Его челюсть сжата, движения осторожны, контролируемы, как у людей, которые еле держат себя в руках.

Тревога медленно сворачивается клубком у меня внутри, покалывая и становясь все тяжелее с каждым ударом тишины между нами.

— Что случилось? — требую я, пока он стягивает куртку. Она промокла, волосы прилипли ко лбу, челюсть сжата. Он выглядит слишком чертовски сексуально в таком виде, и я мысленно ругаю себя за такие мысли в подобный момент.

— Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться.

Его голос отрывист, но в нем дрожь — трещина, выдающая его спокойный фасад.

— Неправильный ответ. — Я встаю у него на пути, подбородок вздернут, пока я смотрю на него. — И не смей снова пытаться отмахнуться от меня.

Эзра выдыхает, его руки вцепляются в спинку стула, будто ему нужно удержаться. Костяшки побелели, пальцы впиваются в потертое дерево.

— На пляже лодка. Разбита, Круз. Это небезопасно, и я разбираюсь с этим. Все, что тебе нужно знать.

Я подхожу ближе, сердце колотится.

— Ты мне врешь. Думаешь, я не видела выражение твоего лица, когда ты вошел? Ты волнуешься.

Воздух между нами тяжелый, заряженный.

Я не упускаю тот факт, что знаю его так близко, что могу читать его в любой ситуации.

Я могу отличить его раздражение от беспокойства по тому, как едва заметно напрягаются плечи, когда он несет что-то тяжелее, чем хочет признать.

Я узнаю твердую линию его челюсти не только как признак гнева, но и как его способ закалить себя перед тем, что грядет.

Даже его молчание говорит о многом — слишком долгая пауза, то, как его взгляд мелькает, когда он не хочет, чтобы я видела его сомнения.

Это близость, о которой я не просила, но не могу игнорировать, связь, которая оставляет меня уязвимой, даже когда я не хочу. Знать его так хорошо — одновременно сила и проклятие, потому что, как бы я его ни понимала, я так же ясно вижу, когда он что-то скрывает.

Он выпрямляется, и его лицо мрачнеет.

— Конечно, я волнуюсь. Но если я расскажу тебе, что там, легче не станет.

— Что там, Эзра? — настаиваю я, мой голос теперь резок, в такт колотящемуся пульсу. — Выкладывай уже, пока я не сошла с ума.

— Два человека, — наконец говорит он, голос ровен. — Мертвы. Тонна наркотиков.

Слова бьют, как пощечина, и колени подкашиваются.

Воздух, кажется, покидает комнату, и я опускаюсь на край дивана, крепко обхватывая себя руками.

— Мертвы? Наркотики? — повторяю я, в голосе неверие и нарастающая паника. — Ты шутишь. Что, если кто-то будет их искать? Какого хера случилось?

Эзра двигается ко мне в два быстрых шага, его рука касается моей руки, прежде чем я отдергиваюсь.

— Мы не в опасности. Я разберусь.

— Ты продолжаешь это говорить, будто это что-то для меня значит, — огрызаюсь я, паника переходит в гнев. — Ты привез меня сюда. Затащил на этот остров в глуши, потому что сказал, что здесь безопасно. А теперь здесь мертвые люди и наркотики, и ты думаешь, я просто должна тебе доверять?

— Да, — говорит он. — Я сказал, что позабочусь о тебе, и я позабочусь.

Я издаю пустой смех.

— Позаботишься? Ты меня похитил, — визжу я.

Напряжение в комнате сгущается, и на мгновение никто из нас не говорит. Челюсть Эзры сжимается, его глаза встречаются с моими.

— Думаешь, я не позабочусь о тебе?

— Думаешь, я должна просто забыть, как я сюда попала? — огрызаюсь я в ответ, голос дрожит. — Ты не дал мне выбора. Нельзя просто втянуть меня в свои проблемы и ожидать, что я буду сидеть здесь, как какая-то девица в беде, пока ты играешь в героя.

Его выражение слегка смягчается, и голос становится тише.

— Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что привез тебя сюда. Знаю, ты мне не доверяешь. Но, Круз, если бы я не сделал то, что сделал, ты была бы сейчас не в том состоянии, чтобы спорить со мной.

Я с трудом сглатываю, его слова оседают во мне, но узел из страха и злости в груди не разжимается.

— Я не просила об этом, — бормочу я, мой голос едва слышен из-за ветра, который трясет окна. — И уж, блять, точно не просила оказаться с тобой на острове Мертвецов.

— Нет, — мягко говорит он, его взгляд устойчив и неумолим. — Не просила. Но я все равно это сделал. И сделал бы снова, если бы это означало сохранить тебя в безопасности.

Я не знаю, кричать на него или плакать.

Вместо этого я тяжело сажусь на край дивана, крепко обхватив себя руками. Все давит на меня, и я чувствую, что тону под этим давлением.

— Я разбираюсь с лодкой, — говорит он после паузы. — Ты здесь в безопасности, Круз. Обещаю тебе.

— О, отлично. Еще одно обещание, — бормочу я себе под нос. — Потому что последнее сработало так хорошо. — Мои глаза сужаются, когда я смотрю на него, подозрение далеко не утихло. — Чтобы мы были на одной волне, если я тут умру, я буду преследовать тебя.

Его губы дергаются, почти будто он хочет улыбнуться, но напряжение на лице остается.

— Принято.

Но его обещания мало что значат для меня сейчас. Мой разум уже лихорадочно мечется от вопросов и сомнений.

Что, если люди, которым принадлежали эти наркотики, придут их искать?

Что, если они найдут нас?

Мысль заставляет меня напрячься, и я натягиваю одеяло на плечи, желая, чтобы я могла ему поверить.

Желая, чтобы я могла доверять ему так, как когда-то думала, что могу, отчего злюсь еще больше, и я не могу удержаться, чтобы не сказать:

— Пошел ты, Эзра. Пошел. Ты. И этот тупой холодный гребаный остров, и все твои идиотские планы, и все, что ты когда-либо заставлял меня чувствовать к тебе…

Я не успеваю закончить то, что планировала сказать.

Он оказывается в моем пространстве прежде, чем я успеваю сформулировать следующее слово, сжимая мою челюсть своей большой рукой.

— Этот невыносимый гребаный рот.

Я смотрю на него с вызовом и решаю нажимать на все его кнопки, до которых смогу дотянуться, с этого момента. Если мы приближаемся к концу, я могу хотя бы уйти красиво.

Я вырываю лицо из его хватки. Прежде чем он успевает убрать руку, я резко дергаю головой обратно и вцепляюсь зубами в его костяшку, кусая достаточно сильно, чтобы оставить след.

Он не пытается отдернуть руку. Он просто смотрит на меня, как на нашкодившего ребенка. Когда я наконец отпускаю, он спрашивает:

— Это помогло тебе почувствовать себя лучше?

— Нет.

— Я точно знаю, что тебе нужно. — Он скрещивает руки на груди, самодовольный до усрачки.

— Чтобы ты подавился?

Он приседает передо мной, стаскивая одеяло с моих плеч. Он возится с чем-то на полу, и когда его рука снова появляется, в ней морская ракушка, которую я нашла вчера, собирая их.

Он проводит округлым концом по моим губам.

— Я думал скорее о том, как ты будешь давиться.

Подвал затопило. Отлично.

— Открой, — приказывает он.

И прибейте меня на хер — я слушаюсь.

Ракушка растягивает мою челюсть почти до предела. Если я сломаю зуб, этот мудак оплатит мой счет у стоматолога.

Я, должно быть, выгляжу нелепо, глядя на него снизу вверх сквозь ресницы, но выражение его глаз говорит, что он так не думает.

Взгляд, который он мне бросает, дикий.

— На колени и лицом к дивану.

Слюна собирается в уголках рта, и мне немного стыдно сидеть здесь, когда он так смотрит мне в лицо, так что я делаю, как он говорит.

Как только мои колени касаются паркета, он сжимает мои волосы в кулак, поворачивая мою голову в сторону и прижимая мое тело вперед к дивану.

Он стягивает мои штаны с бедер, обнажая мою задницу перед ним.

Думаю, я знаю, к чему это идет, пока он не делает нечто совершенно неожиданное.

Он выпрямляется и раздвигает мои колени ногой, затем хватает по ягодице в каждую руку, опускается на колени позади меня и зарывается лицом между моих ног.

Он засасывает одну мою губу в рот. Этот ракурс для меня в новинку, и от этих ощущений я мычу прямо вокруг ракушки, блять, у себя во рту.

Какого черта я позволяю этому мужчине с собой делать?

Я напрягаюсь от этой мысли, и он, должно быть, чувствует, что я слишком много думаю об этом.

Он отстраняется и опускает руку на мою задницу, шлепая так сильно, что я знаю — на коже остался след в форме его огромной руки.

Он массирует пострадавшее место одной рукой, а другую подносит к моему рту, размазывая мою же слюну по моим губам.

— Обещаешь быть со мной милой? — спрашивает он.

Я киваю в знак согласия, и он вытаскивает ракушку из моего рта.

Моя челюсть одновременно ноет и чувствует облегчение.

— Скажи, что тебе жаль.

Он проводит двумя пальцами по моей влажности, замирая у входа.

— Мне жаа-ль.

Конец моего извинения выходит всхлипом, когда он заталкивает пальцы внутрь меня.

Он сгибает их идеально, и я чувствую, что могу взорваться на месте.

— Скажи, что ты мне доверяешь.

Он замирает.

— Я доверяю тебе.

Я почти уверена, что скажу ему все, что он захочет услышать, в этот момент.

К несчастью для моей тупой задницы, кажется, я действительно это имею в виду.

Он вытаскивает пальцы, и мои бедра следуют за его рукой, умоляя не уходить. Я поворачиваю голову и смотрю, как он расстегивает штаны и сжимает свой толстый член в кулаке, прежде чем приставить его к моему входу.

— Поблагодари меня за заботу о тебе, morte mea.

Он вставляет только головку.

— Спасибо, — пыхчу я. Я пытаюсь податься задом назад, чтобы взять его глубже, но его другая рука на моей пояснице удерживает меня на месте.

— Спасибо за что?

Слова «пошел ты» вертятся на языке, но я решаю сказать их ему позже.

— За заботу обо мне.

Он вонзается в меня, не давая времени привыкнуть к его размеру.

Он запускает одну руку в мои волосы, а другую распластывает на моем животе. Интересно, чувствует ли он, как я полна им, пока он безжалостно трахает меня в диван.

— Никто, — пыхтит он. — Никогда не будет заботиться о тебе так, как я.

Его движения становятся хаотичными, будто он теряет хватку над тем малым контролем, что у него оставался.

— Никто никогда не будет лю…

Его таз прижимается вплотную к моей заднице, его слова обрываются, когда он наполняет меня до краев.

Я почти кончаю от мысли о том, как он теряет контроль из-за меня, но что-то, о чем у меня была лишь мимолетная мысль до этого момента, входит в голову, и паника разбухает внутри.

— Эзра. — Его большое тело накрывает мое, когда он наваливается на меня, его член все еще глубоко внутри. — Эзра.

Паника в моем голосе наконец пробивается сквозь туман, в котором он находится.

— М-м-м?

Вроде того.

— Я не принимала противозачаточные со дня до похищения.

Он застывает, осознание доходит до нас обоих.

Как я могла быть такой тупой?

Думаю, со всем остальным, что случилось, это было наименьшим из моих беспокойств.

Вдобавок, я не думала, что мы реально едем в отпуск, полный секса.

И вот мы здесь.

Он расслабляется так же быстро, как застыл, перестраивая нас обоих, чтобы убрать волосы с моего лица и поцеловать мою челюсть. Я почти забываю, что говорила, пока он не говорит:

— Что, если я скажу тебе, что не заинтересован останавливаться, пока не узнаю, что это сработало? У тебя были бы проблемы с этим, или ты бы все равно умоляла меня о большем?

— Эзра, ты совсем, блять, с ума сошел. Мы буквально…

Он прерывает меня поцелуем в уголок рта.

— Что, если бы я сказал, что хочу тебя босой, беременной и стонущей мое имя каждый день до конца нашей жизни?

Забавно, что я даже не пытаюсь выбраться из-под него.

— Я бы сказала, что это невероятно женоненавистнически.

Он прижимается ко мне бедрами, и я обнаруживаю, что его член уже снова твердеет.

Господь всемогущий — его это реально заводит.

Настоящая проблема? Мне кажется, что меня — тоже.

Мы не могли бы оказаться в худшей ситуации, чем эта, чтобы такое случилось.

Я ненавижу его.

Я ненавижу себя.

Ненавижу нас обоих.

И сейчас, вероятно, слишком чертовски поздно что-либо с этим делать. Не то чтобы на острове была аптека.

Когда он начинает двигаться во мне снова, я отпускаю каждую унцию напряжения в своем теле и просто, блять, плыву по течению.

Я уже полна им во всех смыслах. Сейчас это уже ничего не изменит.

Мы проводим остаток дня, трахаясь на каждой поверхности дома, будто мы оба приняли какое-то зелье, стимулирующее деторождение, и все, что я могу — надеяться как в аду, что я действительно могу доверять ему позаботиться обо мне.

На САМОМ ДЕЛЕ я ПРОСТО ЗАБЫЛ, ЧТО ТАМ БЫЛИ МЕРТВЫЕ ТЕЛА

ЭЗРА

Огонь — единственный свет в комнате, его мерцание пляшет на лице Круз, пока она лежит рядом со мной.

Ее голова покоится на моем плече, дыхание мягкое и ровное у моей шеи. На мгновение я позволяю себе поверить, что это нормально — что мы просто два человека, ищущих утешение друг в друге.

Но это не так.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — спрашивает она, голос тихий и неуверенный. Она спрашивала меня об этом уже много раз. — После того, как нашел буквально мертвые тела, выброшенные на остров, как ты не сходишь с ума?

Я не отвечаю сразу. Что я должен сказать?

Что я видел и хуже?

Что я делал и хуже?

Что я не спокоен — я просто лучше умею это скрывать?

Что на несколько часов я буквально просто забыл, что нужно разбираться с трупами, потому что ее киска была слишком хороша? И что теперь, хотя мне очень нужно этим заняться, на улице слишком темно, чтобы я видел, что, блять, делаю?

Мой большой палец медленно водит круги по ее боку, приземляя себя в ее тепле.

— Привыкаешь, — говорю я, мой голос слишком тих. — Или учишься притворяться.

Она двигается, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза ищут, обвиняют.

— Притворяться, что ты в порядке с… мертвыми телами на берегу? Наркотиками? Какой бы ни была эта жизнь?

Моя челюсть сжимается.

Она не понимает.

Откуда ей?

— Думаешь, я в порядке с этим? — огрызаюсь я, затем заставляю голос смягчиться. — У меня нет роскоши сходить с ума, Круз. Не когда на кону так много.

Не тогда, когда теперь, скорее всего, могу потерять тебя.

Ее взгляд не дрожит, но губы слегка приоткрываются, будто она хочет возразить, но не может подобрать слов.

Я ненавижу, как легко она видит меня насквозь. У нее всегда была эта способность — пробираться под мою броню, находить трещины, которые, как я думал, достаточно хорошо спрятал. С кем угодно другим я бы закрылся, отступил. И много раз мне приходилось так делать, чтобы обезопасить ее.

Но с ней я чувствую притяжение — сила, которая тянет меня на дно с той самой секунды, как мы встретились. Она заставляет меня обнажать мои самые глубокие тайны, самые сокровенные мысли и каждое сырое чувство, которое я похоронил, позволяя им подниматься на поверхность, пока они не переполняют меня, разложенные перед ней, чтобы она могла взять, удержать или уничтожить их по своему желанию.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

— Тот чип, который тебя так интересует — это видео. Файл, который Ассамблея хранит на каждого своего члена. Доказательство самого худшего, что мы совершили. Страховка, чтобы никто никогда не смог уйти.

Выражение ее лица меняется — шок смешивается с чем-то похожим на ужас. Ее губы дрожат, прежде чем она произносит:

— Что там на тебя? — спрашивает она, голос едва слышен, наверное, потому что она на самом деле не хочет знать ответ.

Я уж точно не хочу его давать.

Мне хочется соврать.

Боже, как же хочется соврать.

Но я должен ей правду. Если есть что-то, чего у нее никогда не было от меня полностью, так это честности.

У нее была каждая другая гребаная часть меня, не то чтобы она это знала.

— Они сняли, как я убиваю человека, — говорю я ровно.

У нее перехватывает дыхание. Звук разрывает комнату.

— Что?

Она знает, что я убивал людей. Черт, несколько ночей назад я убил человека в нескольких дюймах от того места, где она сидела.

Неужели ее так шокирует тот факт, что где-то есть доказательство этого?

— Мне было семнадцать.

Мой взгляд прикован к огню, я не хочу встречаться с ней глазами. Это то, чем я никогда не хотел с ней делиться, детали, от которых я хотел бы продолжать ее защищать.

— Это было частью моего продолжающегося «посвящения». Они сказали, что это необходимо, что это доказывает лояльность. Но дело было не в лояльности. Дело было в контроле. Они сняли это, чтобы держать меня под каблуком.

Ее молчание режет сильнее любого обвинения.

Но затем, медленно, ее рука тянется к моей. Ее пальцы переплетаются с моими — теплые, мягкие, удерживая меня в этом моменте. Прикосновение слишком сильно, и все же недостаточно.

— Это был не кто-то, кого я знал, — продолжаю я, голос теперь холоднее. — Просто какой-то парень. Незнакомец. Никто. Они дали мне пистолет, велели сделать это, а потом сняли все на камеру.

Это обычная практика в кругах, в которых меня заставили вращаться, — история стара как мир. Зачем чинить то, что работает? Все действует.

Но она бы этого не знала.

Большинство вещей, которые считались нормальными в моей семье, заставили бы обычного человека, нахер, потерять рассудок.

Ее рука сжимает мою крепче, ее тепло пробивает лед в моей груди.

— Эзра... — выдыхает она, голос — хрупкая нить.

Я выдыхаю, и дыхание выходит дрожащим.

— Тот чип — это ключ к их уничтожению. Если он попадет в нужные руки, у него есть потенциал разрушить все. Их секреты, их рычаги давления — все рухнет. И тогда, может быть, я смогу уйти.

С тобой, не говорю я.

Ее глаза ищут мое лицо, широкие и неуверенные, будто она пытается собрать осколки того, кто я есть.

— Где он сейчас? — спрашивает она, голос мягкий, но устойчивый.

Призрак улыбки трогает мои губы.

— Ровно там, где и должен быть.

С определенными частями данных, полностью стертыми из существования.

Но я не хочу давать ей надежду. Пока нет.

В комнате тихо, только потрескивание огня, но мое признание тяжело висит между нами.

Ее взгляд задерживается на мне, будто она пытается запомнить каждую линию моего лица.

Я нанес на карту и запомнил каждый дюйм ее тела давным-давно.

Мир полон хаоса, но она — единственное, что я хочу сохранить целиком своим.

Я знаю, у нее есть больше вопросов, и я знаю, что должен дать ей больше ответов.

Но все, о чем я могу думать — как сильно я облажался.

Я должен был сохранить ее в безопасности. Не дать этому коснуться ее. И все же, вот мы здесь — разоренные штормом, окруженные смертью, с призраками, подкрадывающимися со всех сторон. Что бы я ни делал, как бы ни старался удержать линию, прошлое находит способы просочиться в настоящее. Это как зыбучий песок, заглатывающий все, что мне дорого, прежде чем я успеваю их вытащить.

Мне следовало предвидеть это. Следовало сделать больше, знать больше, быть больше. Но все, что у меня есть, — это тела, оставшиеся на пути моих ошибок, и каждый неверный шаг тянет меня на дно все глубже.

И я озвучиваю это вслух.

Ее пальцы скользят по клейму на моей груди, прикосновение легкое, почти благоговейное.

— Ты не облажался, Эзра, — тихо говорит она. — Это «Ассамблея» сделала это со всеми вами.

Ее слова — спасательный круг, нить отпущения, которого я не заслуживаю.

Но я позволяю себе ухватиться за нее, всего на мгновение.

В тишине, что следует, я рассказываю ей больше, чем когда-либо планировал.

Мои страхи.

Мои провалы.

То, что не дает мне спать по ночам.

Она слушает, ее глаза не отрываются от моих.

В этот раз в том, как она на меня смотрит, нет ни тени недоверия.

Она просто видит меня. Настоящего.

Когда огонь догорает, а в комнате становится холоднее, она остается рядом. Ее дыхание ровное на моей груди, а пальцы вцепляются в мою рубашку.

Я держу ее крепче, потому что пока этого должно быть достаточно.

Но это не так.

Не тогда, когда каждый ее вздох, каждое прикосновение питает эту боль внутри меня.

То, как она смотрит на меня, будто видит сквозь каждую маску, которую я когда-либо носил, заставляет меня хотеть сжечь дотла весь мир, только бы сохранить ее в безопасности.

Она не понимает, что сделала со мной — чем сделала меня.

Ее пальцы вырисовывают узоры на моей коже, рассеянные, но намеренные, и я думаю, понимает ли она, как легко могла бы меня уничтожить.

Как уже уничтожила.

Некоторые люди влюбляются. Я же споткнулся, рухнул лицом в грязь и каким-то образом умудрился утащить ее за собой.

— Круз, — бормочу я, ее имя на моих губах — самое близкое к молитве, что я когда-либо произносил. — Ты не понимаешь. Ты — единственное, что удерживает меня в здравом уме во всем этом беспорядке. Если бы с тобой что-то случилось…

Мой голос срывается, мысль почти удушает.

Ее голова поворачивается, глаза встречаются с моими. В них нет страха, нет колебаний. Только тихая решимость, от которой мне становится еще больнее.

— Я никуда не денусь, Эзра. Не без тебя.

Слова бьют, как молот. Я так долго верил, что я неприкасаемый, несокрушимый.

Но она — доказательство, что это не так.

Она — единственное, что имеет значение, и я ненавижу себя за это. Потому что заботиться о ней — хотеть ее — делает меня слабым. Уязвимым. А я не могу себе этого позволить.

Я говорю себе, что это просто адреналин, просто последствия всего, через что мы прошли. Но это ложь. Я чувствовал это с самого начала — с того момента, как она ворвалась в мою жизнь.

И все же я сжимаю ее крепче, пальцы впиваются в ее спину, будто боюсь, что она исчезнет, если отпущу.

Может, так и есть.

Ее дыхание касается моей шеи, когда она шепчет:

— Ты не плохой человек, Эзра. Что бы ты ни думал.

Мне хочется верить ей. Хочется позволить ее словам проникнуть внутрь, зашить рваные, пустые пространства внутри меня. Но правда в том, что она меня не знает.

Не по-настоящему.

Не так, как я хочу, чтобы она знала.

Она знает те куски, что я ей показал, осколки, которые позволил просочиться сквозь трещины. Те части, которые заставляют меня выглядеть пригодным для спасения.

Если бы она увидела остальное — если бы знала, как чертовски я одержим ею — она бы сбежала. Далеко-далеко, и никогда бы не оглядывалась.

Потому что печальный факт в том, что похитить ее — наименьшее из того, что я бы сделал, чтобы сохранить ее в безопасности.

В безопасности и моей.

И, может, поэтому я так крепко держу ее сейчас.

Потому что впервые в жизни кто-то видит худшие части меня и не считает меня злодеем.

Впервые кто-то смотрит на меня и не вздрагивает.

И я в ужасе от того, кем стану, если потеряю это.

Если потеряю ее.

Пока что я позволяю себе притворяться, что она права. Что я могу быть чем-то большим, чем то, что сделала из меня «Ассамблея». Что этот момент — ее тепло, ее прикосновение, ее дыхание на моей коже — может быть достаточным, чтобы утихомирить хаос внутри меня.

Но глубоко внутри я знаю, что это ложь.

Потому что ничего никогда не будет достаточно.

Пока «Ассамблея» не будет уничтожена.

Пока она не будет в безопасности.

И, может, даже тогда.

ОН БЫЛ ИЗМОТАН, НЕ ТАК ЛИ?

КРУЗ

Первое, что я замечаю, проснувшись, — это свет. Он другой — мягче, теплее. Настоящий солнечный свет льется сквозь окна, прорезая оставшиеся тени после шторма.

Мгновение я просто лежу, позволяя яркости проникнуть в себя, а затем слышу это — гул. Что-то работает.

Обогреватель.

Требуется секунда, чтобы осознать, но когда это происходит, облегчение накрывает меня с головой.

В комнате больше не так холодно.

Я поворачиваю голову и вижу Эзру, все еще спящего рядом со мной, его лицо наполовину уткнулось в подушку.

Он выглядит… моложе таким.

Менее защищенным.

Линии тревоги, вырезанные на его лице, теперь мягче, почти незаметны.

Он измотан. Он был измотан, верно?

Не знаю, почему это осознание бьет так сильно, но бьет.

Он так много сделал — его бросили в невозможную ситуацию, он принимал решения, которые, вероятно, не хотел принимать, имел дело с вещами, с которыми никому не следовало иметь дело.

С тех пор как мы здесь, он работал без остановки, поддерживая все в рабочем состоянии или чиня.

И зачем?

Чтобы защитить меня?

Чтобы сохранить меня в безопасности?

Я не понимаю его, не до конца, но начинаю, и я точно знаю одно: он не переставал двигаться с тех пор, как мы сюда попали. Может, пришло время, чтобы кто-то позаботился и о нем тоже.

Я выскальзываю из кровати как можно тише, стараясь не разбудить его, и хватаю самую чистую одежду, которую могу найти.

Горячая вода — роскошь, по которой я даже не осознавала, как скучала, пока не встаю под душ. Корка последних нескольких дней смывается с меня, тепло пропитывает кожу, и впервые с тех пор, как я сюда попала, я снова чувствую себя человеком.

К тому времени, как я выхожу, я чувствую себя легче, физически и эмоционально. Я вытираю волосы полотенцем и направляюсь на кухню, решив сделать то, чего не делала целую вечность: приготовить еду.

Это мелочь, но кажется правильным. Способ позаботиться о нем так, как он заботился обо мне.

Я промываю рис в помятой металлической кастрюле, кручу зерна пальцами, пока вода не становится мутной. Требуется несколько промывок, прежде чем она становится почти прозрачной, а затем я ставлю ее на плиту с достаточным количеством воды, чтобы он пропарился. Никаких измерений, только интуиция и надежда, что я все не испорчу.

Пока рис доходит, я переключаю внимание на фасоль. Она замачивалась со вчерашнего вечера, и когда я сливаю воду, запах становится землистым, привычным. Я высыпаю ее в кастрюлю с небольшим количеством воды, и кипение заполняет тишину вокруг меня. Несколько щепоток соли, капелька чего-то отдаленно острого из одной из немногих уцелевших банок со специями — и они начинают набирать тепло, размягчаясь от жара.

Это медленный процесс, который заставляет меня сосредоточиться, держать руки занятыми, пока мой разум отказывается успокаиваться.

Я была так уверена в том, кто такой Эзра, когда мы сюда попали. Опасный. Холодный. Расчетливый. Но сейчас… сейчас я не так в этом уверена.

Я помешиваю фасоль, наблюдая, как она слегка разваривается, загустевая во что-то, похожее на настоящую еду.

Я не могу перестать думать обо всем, что он рассказал мне прошлой ночью — о том, что он пережил, что сделал, потому что у него не было выбора.

Он все еще опасен — это нельзя отрицать.

Но он также и кое-что другое.

Кто-то другой.

Кто-то, кто слишком много видел, слишком много сделал, но все еще отказывается позволить этому сломать себя.

Кто-то, кто рискнул всем, чтобы защитить меня.

Я сосредотачиваюсь на том, чтобы разрыхлить рис вилкой, наблюдая, как пар вьется в воздухе, пытаясь отогнать мысли. Но бесполезно.

Потому что правда в том, что я не знаю, что пугает меня больше — идея, что Эзра именно тот, кем я его считала.

Или возможность, что он нечто большее.

Мои чувства к нему изменились, верно? Я не знаю, когда это случилось. Может, во время шторма, может, даже до этого.

Но это здесь, неоспоримое и неослабевающее.

Его тьма меня не пугает. Меня ужасает то, как сильно я хочу шагнуть в нее.

Я так погружена в свои мысли, что не слышу, как он входит. Только когда чувствую его руки на своей талии, его твердое тело, прижимающееся ко мне сзади, я понимаю, что он проснулся.

— Доброе утро, — бормочет он, голос хриплый со сна.

Сначала я напрягаюсь, испугавшись, но затем расслабляюсь, откидываясь на него.

— Доброе утро.

Его губы касаются моей шеи.

— Ты рано встала, — говорит он, его руки скользят вниз, останавливаясь на моих бедрах.

Заставлять кого-то чувствовать себя так с утра пораньше должно быть незаконно.

— Ты выглядел так, будто тебе нужен был сон, — мягко говорю я, возвращая внимание к плите. — Решила приготовить завтрак.

Он мычит, его губы задерживаются на моей коже.

— Я мог бы привыкнуть к этому, — говорит он, и в его тоне есть что-то — что-то теплое и дразнящее — отчего мое сердце пропускает удар.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что если отвечу, могу сказать то, в чем еще не готова признаться.

Я тоже могла бы привыкнуть к этому.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на еде, пытаясь игнорировать, как его присутствие зажигает мою кожу.

Но все бесполезно.

Он везде — его тепло, его запах, его голос — и я никогда не хочу, чтобы он отпускал.

Он наклоняется, кладя подбородок мне на плечо, наблюдая, как я мешаю бобы в кастрюле.

— Это приятно, — говорит он, и в его голосе мягкость, которая задевает что-то глубоко внутри меня.

— Это просто рис и бобы, — бормочу я, но моя кожа горит.

— Неважно, — говорит он. — Чувствуется… нормальным.

Нормальным.

Слово бьет сильнее, чем я ожидала, и я понимаю, как сильно я тоже жаждала этого.

Момента, когда хаос отступает, и мы просто два человека на кухне, готовящие завтрак.

— Ты скучаешь по этому? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— По чему?

— По нормальности.

Он молчит мгновение, и я чувствую, как он двигается позади меня, его руки слегка сжимаются на моей талии.

— Не думаю, что у меня это когда-либо было по-настоящему, — признает он, голос едва громче шепота. — Я жду, позволяя тишине растянуться, надеясь, что он ее заполнит. И он заполняет. — Утра, когда я был маленьким, больше походили на закрытые двери и приглушенные голоса, чем на мать, готовящую у плиты, — продолжает он. — Завтрак был тем, что я мог схватить перед уходом. А ужин… если отца не было дома, было тихо. Если он был… — Он замолкает, но я слышу так много в его молчании.

Мои пальцы находят его руки, лежащие на моем животе, гладят его костяшки.

— Звучит одиноко.

Он издает невеселый смешок.

— Так и было. Но я не знал ничего другого. — Еще одна пауза. — Не намного лучше стало, когда я вырос. Отношения — если их вообще можно так назвать — всегда были поверхностными. Люди не задерживались, и я их не просил. — Он сжимает меня крепче. — Никто никогда не заботился настолько.

Я сглатываю ком в горле.

— Это неправда.

Он выдыхает, тепло его дыхания касается моей шеи.

— Может, сейчас нет. — Он прижимается медленным, затяжным поцелуем к моему плечу, и когда снова говорит, его голос еще тише. — Но ты понимаешь, почему для меня это по-другому.

Я понимаю.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и уязвимость в его глазах заставляет мое сердце сжиматься.

— Ты заслуживаешь узнать, что такое нормальность, — говорю я.

Его взгляд задерживается на моем, что-то проходит между нами.

— Может быть, — мягко говорит он, и в этом мелькает что-то — надежда, может быть, — от чего в груди все переворачивается.

Мы едим вместе за маленьким столом, солнечный свет струится сквозь окна, и какое-то время кажется, что всех наших проблем не существует.

— Я знаю, ты пытаешься все исправить, — говорю я наконец, нарушая тишину.

Он смотрит на меня, хмурясь.

— Что ты имеешь в виду?

— С «Ассамблеей».

С нами.

Он выпускает долгий выдох, проводя рукой по волосам.

— Тебе не обязательно рассказывать, — мягко говорю я. — Пока не обязательно. — Я делаю паузу, а затем добавляю:

— Но я горжусь тобой за попытку — несмотря ни на что. Даже не зная подробностей, я знаю это точно.

Его челюсть сжимается, и на мгновение я думаю, он сейчас начнет спорить, отмахнется, как всегда. Но затем, после долгой паузы, он кивает — маленькое, почти незаметное, но есть.

И каким-то образом этого достаточно.

Я позволяю себе поверить, что, возможно — только возможно, — это может стать чем-то настоящим. Тем, что продлится.

Жаль, что я не могу держать ее здесь вечно

ЭЗРА

Я не могу не чувствовать странное облегчение. Воздух между нами легче, чем был за последние дни, напряжение рассеивается, пока мы заканчиваем завтрак. Стряпня Круз имеет свойство приземлять меня, возвращать к чему-то простому и привычному в мире, который далек от этого.

Когда тишина затягивается, я наконец смотрю на нее. Она наблюдает за мной, взгляд тихий, оценивающий. Может, она еще не знает, но я чувствую перемену в воздухе. То, как она смотрит на меня, как смягчается в моем присутствии — это иначе, чем раньше. И это тревожно, потому что последнее, чего я хочу — чтобы она подошла слишком близко. Пока что.

Я должен сначала убедиться, что все сложится так, как я планирую.

Ее безопасность — мой главный приоритет.

Независимо от моих чувств, происходят вещи, неподвластные моему контролю. Если эти вещи пойдут наперекосяк, когда мы вернемся на материк, быть рядом со мной будет для нее еще опаснее, чем раньше.

Жаль, что я не могу держать ее здесь вечно.

Но я не могу отрицать того, что происходит между нами.

Нет ничего слаще звука ее капитуляции.

Нет ничего более затягивающего, чем то, как она тает, когда я показываю ей, кому именно она принадлежит.

Если раньше я думал, что мне конец, это ничто по сравнению с тем, что я чувствую к ней сейчас, после этого времени, проведенного вместе, только вдвоем. Даже если часть этого времени я спал вполглаза, боясь, что она скатает свои шерстяные носки и затолкает мне их в глотку, пока я храплю.

— Спасибо, — бормочу я, мой голос чуть более хриплый, чем я ожидал. Слова кажутся странно неуместными, но я имею их в виду.

Она склоняет голову, кажется, понимая, что я имею в виду.

— Пожалуйста.

Я встаю, отодвигая стул.

— Я разберусь с делами на лодке, — говорю я, стараясь, чтобы тон оставался непринужденным. Последнее, чего я хочу — чтобы она видела тела. Нет причин, чтобы она была свидетелем такого.

Она не спорит, просто тихо кивает. Я чувствую облегчение.

Я и так ждал слишком долго, но у меня есть оправдание получше, и мой член дергается, когда я думаю о прошлой ночи.

Не только член дергается, сердце тоже.

Потому что теперь это больше, чем просто трах, верно?

Для меня так было всегда, но подозреваю, что теперь и для нее тоже.

Я выхожу из коттеджа, позволяя двери мягко закрыться за мной. Ветер все еще свеж, воздух холоден на коже, но это ничто по сравнению со штормом, который мы только что пережили. Океан, кажется, тише сейчас, почти жутко спокоен, хотя я знаю, что это только временно. Волны никогда не бывают спокойны надолго.

Я спускаюсь к берегу, где лодка стоит, едва касаясь воды, ее корпус расколот и искорежен от удара о скалы. Тела все еще на борту, неподвижные, безмолвные.

Мне нужно избавиться от улик. Сейчас это кажется еще более неотложным, после того как я оставил все как есть на много часов.

Лодка слишком далеко, чтобы просто вытащить ее обратно, а тела — ну, им лучше остаться в океане. Последнее, чего я хочу — чтобы кто-то пришел искать этих двух идиотов. В чем я уверен, так это в том, они придут. Но если я смогу сделать так, чтобы остров казался все еще в основном безлюдным для любых проходящих мимо, может, мы сможем уйти без лишнего внимания.

Но наркотики — это другая история.

Я не хочу, чтобы океан был отравлен тем, что бы там ни перевозили эти люди. Не хочу рисковать рыбой, дикой природой, ничем.

Я представляю рыбу фугу под кайфом и усмехаюсь про себя.

Затем приступаю к работе. Я повреждаю корпус еще больше, убеждаясь, что он будет достаточно нестабильным, чтобы затонуть, когда его вытолкнут на глубину. Мне плевать, что будет с лодкой. Плевать на обломки или искореженный металл. Все, что меня волнует — чтобы она исчезла без следа.

Я толкаю лодку в воду, дерево скребет по песку и камням. Это требует больше усилий, чем я ожидал, но в конце концов она оказывается достаточно далеко, чтобы я мог позволить ей дрейфовать. Прилив сделает все остальное.

Тела остаются в лодке, дрейфуя прочь, пока я толкаю ее на глубину. Волны забирают их, унося из виду, из головы.

Я не смотрю на них долго. Мне и не нужно. Океан — жестокая штука, но он также эффективен. Тела скоро исчезнут.

Я отворачиваюсь, идя обратно к маяку. Наркотики, однако, проблема, и мне нужно разобраться с остатками.

Я прячу их в неиспользуемой части маяка. Позже нужно будет решить, что с ними делать. Пока что единственное, что я могу — спрятать их с глаз долой.

Я замираю на мгновение. Лодка исчезла, тела исчезли, но ущерб нанесен.

Я не могу позволить вещам выйти из-под контроля, не сейчас.

Мне просто нужно держать голову низко и сосредоточиться на том, чтобы сохранить Круз в безопасности. У меня и так достаточно проблем, чтобы добавлять к ним еще.

БУДУТ ПОСЛЕДСТВИЯ

КРУЗ

Я знаю, что мне не следует здесь быть — не на пирсе, не там, куда он прямо сказал мне не ходить — но я не могу удержаться.

Эзра на маяке, разбирается с тем, что прибило к берегу вместе с разбитой лодкой. Мне интересно, сколько там закоулков, чтобы прятать вещи, и что еще могло припрятать «Ассамблея».

Пока он работает вдали, то идеальный момент, чтобы размять ноги и насладиться маленьким трепетом от мысли, как разозлится он, если застанет меня.

Мне просто нужно немного времени наедине с собой, чтобы распутать тот сумбур в голове, без его дыхания над ухом.

Пирс поскрипывает под моими ботинками, пока я медленно иду к краю, а вода внизу тихо колышется, бьется о состаренное древесину.

Он не кажется нестабильным, несмотря на его предупреждения. И даже если бы был, какая-то упрямая часть меня не заботится об этом.

Может, мне нравится бесить его, потому что это напоминает, что у меня все еще есть контроль над чем-то — чем угодно — в этой невозможной ситуации.

Может, мне нравится, что я знаю, будут последствия, вероятно, даже серьезнее, чем в прошлый раз.

Воздух пахнет солью и водорослями, ветерок прохладен на коже. Я делаю глубокий вдох, позволяя ему наполнить легкие. На мгновение хаос последних дней отступает на задний план, сменяясь ритмичным звуком волн.

Я погружаюсь в почти медитативное состояние, не замечая ничего вокруг, не знаю, сколько времени проходит.

Затем я слышу это.

Низкий, далекий рев.

Сначала он едва слышен, сливаясь с ветром и водой, но с каждой секундой становится громче, и его невозможно игнорировать. Желудок скручивает, когда я поворачиваюсь к горизонту, замечая вспышку лодки, рассекающей воду, направляющейся прямо к острову.

Паника впивается когтями в мои внутренности. Почему лодка так близко? И почему кажется, что она движется слишком быстро, слишком безрассудно?

Пирс зловеще скрипит, когда я делаю шаг назад, пульс грохочет в ушах. Лодка проносится мимо с ревом, ее двигатель взбивает воду в хаотичную массу пены и накатывающих волн.

Я пытаюсь развернуться и побежать, но моя нога за что-то цепляется — нет, дерево подо мной смещается, с треском ломаясь.

Прежде чем я успеваю среагировать, доска проваливается подо мной, и я падаю.

Ледяная вода поглощает меня целиком, выбивая воздух из легких в одну жесткую, карающую секунду. Холод — нож, пронзающий меня, замораживающий конечности, сковывающий мышцы. Я яростно бью ногами, пытаясь всплыть, но шок от всего этого дезориентирует, оставляя беспомощной против течения.

Волна от лодки делает все хуже, хаотичные волны швыряют меня, как тряпичную куклу. Я хватаю ртом воздух, когда наконец выныриваю, только чтобы очередная волна обрушилась на голову, загоняя соленую воду в горло.

Дезориентированная, я бью ногами сильнее, но турбулентность, кажется, тянет меня сразу во все стороны. Еще одна волна накрывает меня, и я снова погружаюсь, кашляя и отплевываясь, когда наконец выныриваю. Конечности словно налиты свинцом, силы уходят, пока неумолимая вода грозит снова утянуть на дно.

Это, осознаю я в мимолетный, горький момент ясности, похоже на то, как я влюблялась в Эзру. Неумолимое, хаотичное притяжение, которое тянуло на дно, как бы сильно я ни боролась, пытаясь вырваться. Каждая его волна оставляла меня дезориентированной, задыхающейся, и все же — я не переставала тянуться к нему.

Даже сейчас, когда я борюсь за жизнь в ледяной воде, все, о чем я могу думать, — это то, как его любовь пожирает меня.

Не нежно.

Не мягко.

А как шторм — дикий и безжалостный.

Она тянет меня на дно, точно этот кильватер.

И я спрашиваю себя — как и всегда спрашивала с ним, — выживу ли я на этот раз.

ОНА УЖЕ УШЛА

ЭЗРА

Звук ревущего двигателя где-то рядом с островом ударяет по ушам первым. Он громкий, слишком громкий и сразу же кажется чужим. Я замираю в маяке на секунду, и каждый инстинкт кричит мне, чтобы я двигался.

Я бросаю мешок с наркотиками, который аккуратно прятал, и выбегаю за дверь. Холодный ветер хлещет по лицу, пока я бегу к берегу, ботинки слегка скользят по влажной земле. Пирс показывается в поле зрения, и я вижу ее.

Круз.

Она в воде, отчаянно бьет руками, ее голова едва показывается над поверхностью, пока кильватер лодки превращает океан в бурлящий хаос вокруг нее.

— Черт! — реву я, ускоряясь.

Мне плевать, что тот, кто в лодке, может меня увидеть. Единственное, что меня волнует — добраться до Круз. Я разберусь с тем, что будет дальше, любым способом.

Мои ноги грохочут по пирсу, пока я мчусь к краю, срывая куртку и ботинки одним быстрым движением. Я не думаю, я просто ныряю.

Ледяная вода перехватывает мое дыхание, пока я борюсь с течением. Мои руки рассекают волны, когда я рвусь к ней, а хаос кильватера тянет меня в разные стороны. Она снова уходит под воду — ее конечности ослабели, движения замедлились.

— Круз! — кричу я, хотя мой голос тонет в реве воды.

Я добираюсь до нее как раз в тот момент, когда она уходит под воду, моя рука обхватывает ее за плечо. Ее кожа холодна, слишком холодна, и я вытаскиваю ее наверх, ее голова прорывает поверхность со всхлипом и кашлем. Я знаю, что оказаться в этом так же опасно для меня, как и для нее, но я лучше рискну умереть с ней, чем буду жить без нее.

— Поймал, — говорю я, голос решителен, пока я крепко сжимаю ее. — Я поймал тебя.

Она не отвечает, едва в сознании, пока я тащу ее обратно к берегу. Волны борются со мной всю дорогу, но я не отпускаю. Не могу.

К тому времени, как я вытаскиваю ее на каменистый пляж, мои руки трясутся, а дыхание вырывается хриплыми всхлипами. Я падаю рядом с ней на секунду, проверяя пульс, дыхание. Она жива — едва — но холод высасывает те крохи сил, что у нее остались.

Она была в воде намного дольше, чем я.

Я собираюсь поднять ее и отнести обратно в коттедж, когда слышу это: голоса. Крики. Хруст ботинок по усыпанному ракушками берегу.

Я поднимаю взгляд и вижу их — двух мужчин, вооруженных, осматривающих берег. Они с лодки. И они здесь не случайно.

— Я так чертовски сильно люблю тебя, — шепчу я Круз, хотя знаю, что она слишком не в себе, чтобы ответить.

Я достаю нож из-за пояса и пригибаюсь, двигаясь к тени скал. Мое сердце колотится не от страха, а от ярости. Они здесь за наркотиками и готовы пойти на все, чтобы их получить.

Я должен был знать, что кто-то придет искать. Такой груз не исчезает бесследно. Эти люди не разведчики и не посыльные — они силовики, посланные убрать концы. И сейчас я — единственный конец, который они могут видеть.

Они не кричат, не пытаются договориться. Они здесь не для разговоров. Для них я просто препятствие, которое нужно устранить. Если я что-то и знаю о людях, занимающихся таким бизнесом, так это то, что они ничего не оставляют на волю случая. Никаких свидетелей. Никаких выживших.

Первый замечает меня, как только я приближаюсь. Его пистолет уже поднимается, палец ложится на курок, но я быстрее, врезаюсь в него и вонзаю нож ему в живот. Он хрипит, его тело дергается, когда я проворачиваю лезвие глубоко, прорезая мышцы и сухожилия. Его пальцы слабо царапают мою руку, пытаясь оттолкнуть, но я не останавливаюсь. Я прижимаю предплечье к его горлу, прижимая назад, пока выдергиваю нож. Он падает вперед, мертвым грузом на меня, и я сталкиваю его, как раз когда второй реагирует.

Гремит выстрел, оглушительный на открытом воздухе. Белая горячая боль пронзает руку, когда пуля разрывает плоть. Сила удара отбрасывает меня на шаг назад, но я не останавливаюсь. Не могу.

Он стреляет снова, но я уже в движении — адреналин заглушает боль. Пуля пролетает мимо, вздымая песок и камни, пока я сокращаю расстояние. Я слышу, как он ругается, пытаясь поправить прицел, но я уже рядом, прежде чем он успевает выстрелить снова. Мой нож взлетает вверх, распарывая ему предплечье. Он кричит, пистолет выскальзывает из его руки, и я не даю ему шанса прийти в себя. Я врезаюсь в него, оттесняя назад. Он спотыкается, и я следую за ним, прижимая лезвие к его горлу.

Его глаза расширяются, рот приоткрывается, будто он собирается умолять. Но для этого слишком поздно.

Я вонзаю нож.

Он издает булькающий звук, руки хватаются за разорванное горло, и он падает на колени. Горячая кровь заливает мои пальцы, впитываясь в песок под ним. Его тело бьется в конвульсиях раз, другой — затем замирает.

Я стою там мгновение, тяжело дыша, пульс ревет в ушах. Запах крови сгущает воздух, смешиваясь с соленым океана. Тела лежат неподвижно у моих ног, их жизни погасли в одно мгновение.

Я едва замечаю боль в руке, кровь, капающую с рукава, пачкающую пальцы.

Я отворачиваюсь и, пошатываясь, иду обратно к Круз.

Она все еще на пляже, дыхание поверхностное, губы бледные.

— Блять, — бормочу я, опускаясь на колени рядом с ней.

Схватка заняла не много времени, но каждая секунда сейчас кажется вечностью. Холод уже забрал у нее слишком много, и я не знаю, как долго она еще продержится.

Одна только мысль о том, чтобы потерять ее сейчас, закручивает меня в нисходящую спираль.

Ненавижу этот гребаный мир; мир, в котором неважно, как далеко я ее утащу, нет даже подобия безопасности, и я был глуп, думая иначе.

Я подхватываю ее, прижимая к груди, и, спотыкаясь, иду обратно к коттеджу. Моя рука протестует болью, но я игнорирую это, мое внимание полностью на ней.

— Ты в порядке, малышка, — бормочу я, скорее себе, чем ей. — Ты будешь в порядке.

Коттедж показывается в поле зрения, и я открываю дверь ногой, неся ее к огню. Я осторожно кладу ее, укутывая каждым одеялом, которое могу найти, прежде чем рухнуть рядом.

Боль в руке теперь ослепляет, но я отодвигаю ее. Все, что имеет значение — она. Я наклоняюсь близко, моя рука касается ее ледяной щеки.

— Круз, — шепчу я, голос срывается. — Останься со мной. Пожалуйста.

В безопасности

КРУЗ

Я то выныриваю, то проваливаюсь обратно в забытье, теряясь в тумане холода и изнеможения. Покачивание подо мной кажется неестественным, резким. Я на лодке? Воздух слабо пахнет соленой водой — к которой я уже привыкла — и чем-то металлическим. Слышу приглушенные голоса, хотя слов разобрать не могу.

Тело тяжелое, свинцовое, будто я плаваю прямо под поверхностью чего-то слишком густого, чтобы выбраться. Каждая попытка пошевелиться — как брести через патоку, конечности не слушаются, мысли вялые. Пытаюсь сосредоточиться, ухватиться за что-то твердое, но тьма снова затягивает меня прежде, чем я успеваю понять, где я.

Когда я в следующий раз открываю глаза, я успеваю заметить лицо Эзры — его челюсть напряжена, глаза потемнели от чего-то, чего я не могу определить. Резкая боль в руке и слабое покалывание чего-то, что прокладывает себе путь под мою кожу. Мир наклоняется, зрение мерцает, то включаясь, то выключаясь, но его присутствие удерживает меня, не дает провалиться слишком далеко.

Его голос пробивается, мягкий, но властный.

— Останься со мной, Круз, — говорит он, убирая мои спутанные волосы с лица. — Я люблю тебя, все будет хорошо.

Он любит меня.

Боже, я хочу сказать ему, что тоже люблю его. Потому что люблю, понимаю я.

Больше всего на свете.

Затем мир снова погружается во тьму.

Когда я наконец окончательно прихожу в себя, я уже не на лодке.

Здесь тепло.

Мне теплее, чем было за всю неделю, и вокруг разливается слабый запах кедра и чего-то определенно мужского. Он окутывает меня, знакомый и приземляющий. Я лежу на кровати, укутанная в тяжелые одеяла, ткань мягко касается моей кожи. Воздух неподвижен, уютен, резкий контраст с безжалостным холодом на острове.

Запах знаком, успокаивает, и накрывает меня волной: Эзра. Это его кровать.

Не та кровать, что мы делили на острове, а его кровать.

Осознание приходит медленно, каждая деталь вытягивает меня в реальность. Я слегка двигаюсь, тело ноет, но я жива, тепло одеял давит вокруг. Пальцы касаются плотной ткани, и впервые за дни я не чувствую, как ветер прорезает меня насквозь.

Оглядываю комнату, глаза привыкают к тусклому свету. Камин слабо тлеет, угли потрескивают почти гипнотически. Тихий гул капельницы заполняет тишину, и я прослеживаю тонкую трубку до того места, где она исчезает в сгибе моей руки.

В углу сидит женщина, спина прямая, руки сложены на коленях. Она выглядит спокойной, профессиональной, ее темные волосы стянуты в тугую косу. В ней есть что-то собранное, что-то намеренное в том, как она держится, будто делала это тысячу раз прежде.

Эзра рядом со мной, сидит на краю кровати. Его рукав закатан, рука перевязана, но все еще в крови — от чего, не знаю — а на его лице буря из изнеможения и облегчения. Он выглядит так, будто не спал уже днями, тени залегли глубоко под глазами, его острые черты смягчены чем-то невысказанным.

— Эзра? — Мой голос хриплый, едва слышный шепот.

Его взгляд прикован к моему.

— Слава богу, ты очнулась, — говорит он голосом, которого я никогда не слышала у него таким мягким. В том, как он смотрит на меня, есть что-то обнаженное, что-то беззащитное.

— Что… случилось? — выдавливаю я, горло сухое и саднит.

Он выдыхает, проводя рукой по волосам.

— Ты упала с пирса. Я вытащил тебя, но холод… это было плохо, Круз. У тебя была гипотермия. — Его голос напрягается, челюсть сжимается. — А потом еще была лодка. Мне пришлось разобраться с ними, прежде чем я смог доставить тебя сюда.

Я моргаю на него, пытаясь осмыслить его слова. Мои воспоминания обрывочны, куски пазла, которые не складываются. Холод, вода, поглотившая меня целиком, изнеможение, тянущее на дно. Выстрелы. Тела.

— Я упала с пирса?

Его губы дергаются в слабейшей улыбке, хотя она не достигает глаз.

— Я же, блять, говорил тебе, — говорит он буднично.

Его тело обвивается вокруг моего — плотное, теплое и приземляющее, и я понимаю, что теперь все в порядке.

Кроме того… что это не так.

— Но… мне безопасно здесь находиться? — спрашиваю я, взгляд перескакивает на женщину в углу.

— Она из Ассамблеи, — говорит Эзра, проследив за моим взглядом. — Наш медик. Но она из хороших. Проверенная.

Я бросаю на него безразличный взгляд.

Он вздыхает и добавляет:

— Мной.

Женщина слегка склоняет голову, ее выражение мягкое, почти материнское, хотя я пока не доверяю этому.

Я снова смотрю на него, миллион вопросов крутится в голове. Как он может ей доверять? Как я могу ей доверять? И что он имеет в виду под «одна из хороших»? «Ассамблея» не особо славится добротой.

И почему он выглядит так, будто сражался в войне в одиночку?

— Ты в безопасности, — говорит он, будто читая мои мысли. Его рука касается моей, теплая, твердая и обнадеживающая. — Я позаботился об этом.

Он так много сделал, стольким пожертвовал, и я даже не знаю, с чего начать.

— Эзра… — начинаю я, но голос срывается. Слишком много нужно сказать, слишком много того, на что у меня нет сил облечь в слова.

— Отдыхай, — мягко говорит он, его пальцы осторожно сжимают мои. — Поговорим, когда будешь готова.

Тепло его прикосновения и его запах вокруг снова утягивают меня под воду, на этот раз в сон, который кажется безопасным, защищенным.

ЭТО ТО, НАД ЧЕМ я РАБОТАЛ

ЭЗРА

В комнате темно, если не считать мягкого свечения телевизора, его приглушенный свет мерцает на лице Круз. Она сидит, полулежа в моей кровати, укутанная в одеяла, ее поза более расслабленная, чем была за последние дни. Бледность на щеках все еще есть, но цвет начинает возвращаться. Она исцеляется. Медленно, но исцеляется.

Я смотрю на нее с того места, где стою, пульт в руке, затем делаю звук громче.

— Тебе нужно это увидеть, — говорю я, мой голос ровен, но отягощен чем-то более тяжелым. Чем-то окончательным. Она замечает это.

Она хмурится, ее взгляд перескакивает на экран, как раз когда голос ведущего новостей наполняет комнату, описывая последствия событий, которые я привел в движение до того, как увез ее в Сигроув.

«…прошлой ночью произошло вооруженное противостояние между правоохранительными органами и несколькими высокопоставленными членами того, что власти называют опасным криминальным синдикатом. Сообщается о множестве погибших, другие взяты под стражу. Среди подтвержденно погибших — несколько видных фигур, связанных с незаконной деятельностью, включая торговлю наркотиками, отмывание денег и организованное насилие…»

Глаза Круз расширяются, когда запись переходит к дрожащим кадрам с вертолета, показывающим перестрелку. Вокруг хаос — фургоны спецназа припаркованы неровной линией, в темноте мигают красные и синие огни, офицеры передвигаются плотными группами. Тела, накрытые брезентом, земля под ними темная и влажная.

И поделом.

— Что… — шепчет она, голос затихает, когда она поворачивается ко мне.

— Вот к чему я стремился, — говорю я, пересекая комнату и садясь на край кровати. Я опираюсь предплечьями на колени, пальцы переплетены, пока я смотрю, как изображения на экране укладываются в ее сознании. — Вот зачем мне был нужен чип. Зачем нам нужно было уехать, пока это не закончится. — Она не перебивает, просто смотрит на меня тем острым, оценивающим взглядом, ожидая, что я продолжу. — Тот чип был не просто рычагом давления для меня. Это была страховка, доказательство каждого больного, извращенного дела, которое совершила «Ассамблея». Месяцами я готовил улики — электронные письма, файлы, записи транзакций, кадры наблюдения. Все, что мне нужно было сделать — нажать «отправить».

— И ты нажал, — говорит она, голос полон смеси благоговения и неверия.

Я киваю, мой взгляд тверд на ней.

— Я отправил это правоохранительным органам, СМИ, всем, кого нужно было напугать, чтобы они держали свои гребаные рты на замке. Потребовались месяцы, чтобы собрать все воедино, убедиться, что каждая часть попала туда, куда нужно. Но как только чип покинул мои руки, распад «Ассамблеи» был лишь вопросом времени.

Ее взгляд возвращается к экрану, пока ведущий продолжает — перечисляет имена и показывает полицейские снимки арестованных. Некоторых из них я знал лично. Некоторых я хотел убить сильнее, чем хотел дышать.

Я внимательно наблюдаю за ней, за тем, как она воспринимает каждую деталь, за сменой выражения лица — от шока к чему-то другому. Чему-то более тихому.

— Те, кто действительно имел значение, теперь мертвы, — говорю я тише. — Погибли в перестрелках или гниют в тюрьме. Остались пешки, но ни у кого из них нет власти восстановиться. Не без людей наверху.

Она наконец поворачивается ко мне, голос нерешителен.

— А ты?

Я медленно выдыхаю, подаваясь вперед.

— Я единственный, у кого остался настоящий рычаг давления. То, что у меня есть, может уничтожить всех остальных, если они только посмеют выйти за рамки.

Было бы невозможно уничтожить их всех, хотя я бы сделал это, если бы мог. Но правда в том, что многие из них были в той же ситуации, что и я — вынуждены участвовать в том, чего никогда не хотели. Некоторые были монстрами. Другие просто пытались выжить.

Это было бы не только невозможно, но и жестоко. Несправедливо.

И многие из этих людей… они были единственной настоящей семьей, что у меня оставалась. Не то чтобы кровь имела значение, когда у меня есть Джек.

И теперь Круз.

Ее брови сходятся, беспокойство вспыхивает в глазах.

— Они не отомстят?

— Не отомстят, — твердо говорю я. — Я позаботился об этом. Те, кто еще жив, слишком напуганы, чтобы идти против меня, а те, кто могли бы попытаться… ну, они больше не в том положении, чтобы что-либо делать.

Она изучает меня долгим взглядом, тишина растягивается между нами, как нечто хрупкое. Наконец, она выдыхает.

— Что теперь будет?

— Я разберусь с остатками, — просто говорю я. — Я послал кое-кого разобраться с телами с лодки. Наркотики в безопасности и вне досягаемости. Когда все будет улажено, я закончу. Больше никакой «Ассамблеи». Никаких больше побегов. Никакой оглядки через плечо.

— А после этого?

Ее голос смягчается, взгляд тверд.

Я встречаю ее взгляд.

— После этого я начну все заново. Ради нас.

Думаю, я смогу прожить на профессорскую зарплату и ту гору денег, что я припрятал за годы незаконной деятельности. Мысль заставляет меня издать звук, похожий на смех. Честный заработок.

Единственное, что я сейчас хочу строить — это жизнь с ней.

Она не говорит ничего сразу, но напряжение в ее плечах слегка спадает. Я тянусь, убирая прядь волос с ее лица, мои пальцы скользят по изгибу ее челюсти.

— Вот зачем я все это делал, Круз, — бормочу я. — Чтобы тебе никогда не пришлось жить в страхе. Чтобы нам никогда не пришлось жить в страхе.

В этот момент, кажется, она понимает, что именно она для меня значит, и как долго я играл в эту игру только ради нее.

Хочет она признавать это или нет, она всегда была моей.

Она прижимается к моему прикосновению, ее глаза блестят от того, чего я, не уверен, что заслуживаю.

Но я проведу остаток жизни, пытаясь это заслужить.

ИГРА ОКОНЧЕНА

КРУЗ

Эзра не похож ни на кого, кого я когда-либо знала, и я убеждена, что в мире нет никого, подобного ему.

Он — шторм, что пронесся над островом, мрачный и неумолимый, ворвавшийся в мою жизнь без намерения оставить ее прежней.

И, может, я должна бояться — даже быть в ужасе — но я не боюсь.

По крайней мере, больше нет.

Он заставляет меня чувствовать себя живой так, что это пугает, конечно, как стоять на краю обрыва и знать, что прыгнешь, не потому что хочешь умереть, а потому что острые ощущения от падения того стоят.

Есть что-то безумное в том, как сильно я жажду его, что-то первозданное и отчаянное.

Это не просто любовь — это одержимость.

Потребность настолько острая, что режет меня, оставляя истекать кровью и все еще умолять о большем.

Одержимость, равная той, что, я знаю, он испытывает ко мне в ответ.

Он видит меня так, как никто никогда не видел, и он не вздрагивает от грязных, сломленных кусков меня.

Если что, они даже кажутся ему привлекательными.

Я чувствовала это, даже когда думала, что ненавижу его, даже когда не хотела признаваться себе в этом.

Но теперь, когда он обнажил передо мной душу и выложил все свои секреты на стол? Разорвал свою жизнь на части, чтобы собрать ее заново так, чтобы я могла в нее вписаться?

Игра окончена.

И самая безумная часть? Я не против проиграть.

Не тогда, когда это значит вот это. Не тогда, когда это значит — быть его.

Эзра наблюдает за мной, его взгляд темен и бесконечен, будто он уже знает все, что проносится у меня в голове. Может, и знает. Может, всегда знал.

— Скажи это, — бормочет он, его пальцы касаются моей челюсти, приподнимая мое лицо к своему. Огонь в камине мерцает в его глазах, танцуя с чем-то яростным, чем-то пожирающим.

— Я люблю тебя.

Слова слетают с губ без колебаний, сырые и честные. Признание, капитуляция — то, чего, как я думала, никогда не сделаю. Но с ним нет страха, нет сомнений. Только неизбежность.

Медленный выдох сотрясает его, и Эзра выглядит неуверенно так, как я никогда еще не видела. Не в бою, не в хаосе, а здесь. Со мной.

Он тяжело сглатывает, его рука скользит вниз по моему горлу, по ключице, пока не прижимается к моей груди, чувствуя бешеный стук моего сердца.

— Еще.

Я улыбаюсь, и это чувствуется как первая настоящая улыбка за недели. Может, за годы.

— Я люблю тебя.

Его губы врезаются в мои — поцелуй глубокий, поглощающий. На вкус он как соль и тепло, как дом. Его хватка усиливается, словно он боится, что я исчезну, если он отпустит, словно ему нужно доказать, что я здесь, что я его.

Но я и так его. Всегда была.

Его губы движутся по моей коже, по челюсти, вниз по шее, будто он пытается нанести на карту каждый мой дюйм, запомнить меня заново. Я запускаю пальцы в его волосы, притягивая ближе, нуждаясь в нем ближе.

В воздухе витает — все, через что мы прошли, что потеряли, что обрели. Но ничто из этого не имеет значения сейчас. Не тогда, когда мы здесь, переплетенные в остатках шторма, который едва пережили.

— Я серьезно, — говорит он мне в кожу. — Каждое гребаное слово. Ты — все для меня, Круз. Всегда была.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретить его взгляд, увидеть правду, написанную там. Больше никаких масок, никакой защиты. Просто Эзра. Просто мы.

Я беру его лицо в ладони, большими пальцами глажу углы его челюсти.

— Тогда не отпускай.

— Никогда.

Его губы снова врезаются в мои, и в этот раз между нами ничего не осталось. Больше никаких стен, никаких побегов, никакого страха.

Только уверенность, что бы ни случилось дальше, мы встретим это вместе.

ДОМОХОЗЯИН

КРУЗ

Почти тревожно, насколько это нормально — как все вернулось на свои места после хаоса последних нескольких недель.

Куинн сидит, скрестив ноги, на диване рядом со мной, ее лицо сияет, пока она размахивает руками, рассказывая какую-то нелепую историю о Джеке. Ее смех наполняет комнату, яркий и безудержный, и он пробуждает во мне легкость, которой я не чувствовала, кажется, целую вечность.

Как будто мы отмотали время назад, к тем временам, когда все было просто. Когда были только мы вдвоем, подкалывающие друг друга за кофе и плохими решениями, когда наши жизни все еще были в основном нетронуты «Ассамблеей». Только теперь все кажется яснее и ярче.

Вероятно, потому что мы обе теперь знаем, как легко все может перевернуться с ног на голову или быть отнято целиком.

Она до сих пор понятия не имеет о настоящей причине, по которой мы с Эзрой уехали вместе, и не знает, что именно он организовал падение «Ассамблеи» — или что он вообще был ее частью. И я думаю, так лучше.

Она знает, что я упала с пирса, но не знает, как или почему, и никогда не расспрашивала об остальном. Эзра пугающе хорош в сокрытии того факта, что в него стреляли, вероятно, потому что это был не первый раз.

Та версия Эзры, которой он так много поделился со мной, не дает никому другому права на самые сломленные части его, и мне даже нравится, что я единственная, кто когда-либо увидит все его грани.

Если Куинн и заметила что-то неладное, она, должно быть, списала это на усталость, и я никогда не давала ей повода думать иначе. Я была больна, когда мы вернулись — действительно больна — но позволила ей поверить, что это просто от холода. Так было проще. Некоторые вещи лучше оставить погребенными.

Я смотрю на кухню, где Эзра легко двигается в пространстве. Он режет овощи, спиной к нам, вид его такой чертовски домашний, что это, честно говоря, сюрреалистично. Его рукава закатаны, худые мышцы предплечий играют, пока он работает, и если бы мы были одни, я бы, наверное, сейчас залезала на него, как на дерево.

Куинн следит за моим взглядом и усмехается.

— Он серьезно вживается в роль «домохозяина»?

Я закатываю глаза, но улыбка трогает губы.

— Он любит быть занятым.

Занятым, чтобы держать ум занятым, пока он работает над исцелением и построением новой жизни, но также, думаю, ему нравятся все те нормальные, скучные вещи, которых он был лишен. Он с головой уходит в преподавание — судебная психология действительно его страсть, что кажется ироничным, учитывая его прошлое, но он в этом хорош. Студенты его любят, даже если немного побаиваются.

Вне работы он выясняет, какова жизнь без «Ассамблеи», диктующей каждый его шаг. Он начал бегать, готовит больше, чем когда-либо, и каким-то образом заинтересовался ремонтом старых часов, из всех вещей. Странно наблюдать, как кто-то настолько способный на разрушение находит утешение в чем-то столь деликатном, как крошечные, замысловатые шестеренки.

И даже несмотря на то, что «Ассамблея» все еще существует — что-то настолько большое не исчезает за одну ночь — он сделал все возможное, чтобы перестроить вещи, отсеять худшие элементы и создать то, что больше не действует в тени. Он никогда не освободится от этого полностью, но, может, сможет преобразовать это во что-то, что не уничтожает все, к чему прикасается.

— Занят или одержим тем, чтобы ты достаточно ела? — острит она, толкая меня плечом.

— И то, и другое, — признаю я, качая головой. — Думаю, он убежден, что я развалюсь, если он перестанет нависать надо мной на пять секунд.

В какой-то момент это могло быть правдой. Было время, когда я чувствовала, что просто играю роль — делаю то, что ожидалось, формируя себя в то, чем, как я думала, должна быть, чтобы выжить. Но сейчас? Мое нынешнее положение, видение моего будущего? Это все, что нужно, чтобы держать меня в целости.

Я больше не просто реагирую на хаос; я выбираю свой собственный путь. Не знаю точно, как выглядит будущее, но знаю, что оно мое. Я не связана ожиданиями, не скована бременем прошлого.

Я чувствую себя свободной. И этого достаточно.

Куинн откидывается на диван, ее улыбка смягчается.

— Можешь ли ты винить его?

Она понятия не имеет, но что она знает — это та Круз, которой я всегда была для нее — комок нервов, в ужасе от того, что ждет за каждым углом, шар гребаной тревожности.

Она предполагает, что это та Круз, которую узнал Эзра, но чего она не знает — та версия ее лучшей подруги давно мертва, и у него есть целый другой список причин беспокоиться обо мне.

Ее слова на мгновение зависают в воздухе, и я смотрю на свои руки, теребя их на коленях.

— Нет, — тихо говорю я. — Не могу.

Она не давит, не просит большего. В этом вся Куинн — она всегда знает, когда позволить тишине говорить, и я всегда любила ее за это.

Запах чего-то вкусного доносится в комнату, и Эзра выходит из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем. Он смотрит на нас двоих, его выражение мгновение нечитаемо, прежде чем его губы дергаются в маленькой, такой свойской ему улыбке, неохотной, будто он на самом деле не знает, как позволить себе быть счастливым и чувствовать себя в безопасности, но он старается.

— Обед почти готов, — говорит он, его голос спокоен, но тверд, будто он уже решил, что мы будем есть, нравится нам это или нет. Думаю, некоторые его части никогда не изменятся, и я, честно говоря, даже рада, что требовательная часть его осталась.

Он может командовать мной когда угодно.

Куинн взрывается смехом.

— Ты посмотри на него, такой домашний и властный. Я впечатлена.

Она видела те его стороны, что он всегда показывал остальному миру, и даже те части резко контрастируют с тем человеком, которым он является, когда он со мной.

Думаю, Куинн, Джек и все остальные просто предполагают, что я смягчила его.

И, наверное, я смягчила… но он стал мягче сейчас по целой куче других причин.

Гнет «Ассамблеи» наконец спал с его плеч — не полностью исчез, потому что такое никогда по-настоящему не исчезает, но оно больше не давит на него так, как раньше. Он больше не оглядывается постоянно через плечо, не просчитывает каждый шаг, как человек, ожидающий ножа в спину.

А потом был остров. То время что-то изменило в нем. Оно обнажило нас до самой первозданной версии нас самих, заставило столкнуться с тем, что мы, возможно, иначе проигнорировали бы. Там он позволил себе быть уязвимым, возможно, впервые в жизни. Позволил мне увидеть его.

Но больше всего, думаю, он стал мягче, потому что наконец у него есть пространство, чтобы быть таким. Нет нависающей угрозы, нет обязательств, тянущих его обратно во тьму. Он выясняет, что значит быть просто Эзрой — не пешкой в чьей-то игре, не человеком, связанным секретами и выживанием. Просто собой.

Просто моим.

Эзра приподнимает бровь на нее.

— Кто-то должен держать вас двоих в живых. Если бы не мои потрясающие кулинарные навыки, я почти уверен, вы бы с радостью объедались мимозами, съедали пару виноградин и кусочек сыра и называли это бранчем.

Я фыркаю, качая головой, пока он исчезает обратно на кухню.

— Он не ошибается.

Куинн наклоняется ближе, ее голос падает до заговорщического шепота.

— Ты счастлива?

Вопрос застает меня врасплох, но когда я думаю об этом, ответ прост.

— Ага, — говорю я. — Думаю, да.

После всего — после того, как он разорвал мою жизнь на части и скрупулезно собрал ее обратно — я действительно в это верю.

Когда обед готов, Эзра приносит все на подносе, ставя его на журнальный столик перед нами. Он тих и внимателен, как всегда, когда сосредоточен на заботе обо мне.

Куинн приподнимает бровь, глядя на него, пока он разливает напитки для нас. Мой — без алкоголя.

— Знаешь, ты задаешь очень высокую планку для остальных. Когда я расскажу Джеку об услугах, которые ты сегодня предоставил, его главной целью будет переплюнуть тебя в следующий раз, когда девичник будет у нас.

Эзра усмехается, его взгляд перескакивает на меня.

— Пусть попробует.

Звучит потрясающе, на самом деле; они двое постоянно пытаются перещеголять друг друга в том, кто лучший хозяин, а мы с Куинн пожинаем все плоды. Запишите меня.

Хотя, полагаю, теперь у меня пожизненное членство.

Я не могу удержаться от смеха, звук кажется легче, чем был за последние недели. Когда мы приступаем к еде, мы трое легко входим в ритм, в ту болтовню, что ощущается как дом.

Я не думала, что окажусь здесь — даже близко. Но сидя здесь, в окружении людей, которые важны для меня больше всего на свете, я понимаю, что именно здесь я и хочу быть.

КРУЗ

8 месяцев спустя...

Кампус тих в этот час, поздний вечерний воздух прохладен и свеж, несет легкий запах осени. Листья хрустят под моими ботинками, пока мы с Эзрой идем рука об руку по мощеной дорожке, ведущей к библиотеке. Странно быть здесь, вернуться в мир, который я так отчаянно пыталась сохранить после всего, через что мы прошли. Странно, но хорошо.

Занятия в самом разгаре, и привычный хаос дедлайнов и учебных групп поглощает большую часть моих дней. Мы с Куинн снова встречаемся по утрам за кофе, смеемся над обыденными драмами студенческой жизни. Будто шторм, что когда-то нависал надо мной, наконец прошел, оставив после себя ясное небо и тот покой, о возможности которого я почти забыла.

Рядом со мной Эзра молчит, его большой палец рассеянно поглаживает тыльную сторону моей руки. Он не тот мужчина, что втянул меня в глубины своего опасного мира. Он стал мягче сейчас, более спокоен, хотя та острая интенсивность все еще там, тлеет прямо под поверхностью.

Он сделал это. Ему удалось реструктурировать «Ассамблею», разобрав ее до основания и перестроив во что-то… другое. Во что-то лучшее. Власть, которой она когда-то обладала, тени, в которых она процветала, исчезли. То, что осталось, меньше, тише, действует по новым правилам — правилам, созданным Эзрой.

Это было нелегко и, черт возьми, не быстро. Были битвы, которых я никогда до конца не пойму, жертвы, о которых он не говорит, но он сделал это. И когда он не работал над демонтажем старой системы, он был здесь, помогал мне, удерживал меня, строил жизнь, которая наконец-то чувствуется принадлежащей нам обоим.

Это, блять, замечательно, думаю я, свободной рукой поглаживая свой огромный живот.

— Ты молчаливая, — внезапно говорит он, его голос вырывает меня из мыслей.

Я смотрю на него снизу вверх, его голубые глаза ловят слабый свет уличных фонарей.

— Просто думаю.

— О чем?

— О том, как странно нормально все чувствуется. — Я улыбаюсь, сжимая его руку. — Не думала, что мы дойдем до этого.

Его губы изгибаются в легкой усмешке, от которой мое сердце всегда начинает биться чаще.

— Я же говорил тебе, что так и будет.

Я тихо смеюсь, качая головой.

— Ты всегда говоришь это так, будто знал все с самого начала.

— Я и знал. — Его голос низкий, ровный, а взгляд теплый и непоколебимый. — Ты ведь не думала, что я позволю чему-то случиться с нами, правда?

Я закатываю глаза, но в груди все сжимается, как всегда, когда он так на меня смотрит. С нами случилось столько всего.

— Самоуверенный как всегда.

Он останавливается, мягко притягивая меня к себе. Его свободная рука скользит вокруг моей талии, прижимая ближе, и мир вокруг нас исчезает.

— Ты здесь, — бормочет он, его голос теперь мягче. — Мы здесь. — Его руки сжимают бока моего огромного живота. — Это все, что имеет значение.

Я запрокидываю голову, чтобы встретить его взгляд, сердце колотится.

— Ты невероятно сентиментален для бывшего криминального авторитета, знаешь это?

Он наклоняется, его лоб легко касается моего.

— Не распространяйся. Не хотелось бы испортить репутацию.

Я смеюсь, но звук тонет в его поцелуе — медленном, обдуманном, от которого слабеют колени, а мысли блаженно пустеют.

Когда мы наконец отстраняемся, тепло его прикосновения все еще со мной, и я не могу не улыбнуться.

Вот оно. Это наша жизнь сейчас. Никаких теней, никакого страха, никаких штормов, ждущих, чтобы разорвать нас на части.

Просто мы. Вместе.

И я бы не променяла это ни на что.

Я все еще технически ассистентка Эзры, потому что, конечно, он снова об этом позаботился, когда начался новый учебный год, но только еще несколько месяцев — просто пока я не закончу учебу весной, хотя большую часть этого времени я буду проводить дома после следующего месяца или около того. Мысль о том, чтобы наконец получить степень, пройти по той сцене, пока он в аудитории, сюрреалистична. Я никогда не думала, что зайду так далеко. Никогда не думала, что у меня будет будущее, не продиктованное выживанием.

Эзра все еще профессор, хотя его фокус сместился. Ему не нужна эта работа, но она ему нравится, и, может — может быть, — она дает ему ощущение нормальности тоже. Мы оба так долго были втянуты в мир, где ничто не было определенным, где каждый выбор казался битвой. Но здесь, в этой жизни, которую мы построили, все стабильно. Безопасно.

У нас теперь есть дом. Не огромное поместье, не какой-то пафосный особняк, спрятанный от мира. Просто дом. Наш. Он расположен чуть за городом, окружен деревьями и тишиной, с крыльцом, которое, по словам Эзры, идеально подходит для наблюдения за закатом. Думаю, ему просто нравится идея построить что-то свое — что-то нетронутое прошлым, что-то, что полностью наше.

Прошло восемь месяцев, и каким-то образом, несмотря ни на что, мы справились.

И через несколько недель мы приведем в этот мир еще кого-то — крошечного, наполовину его и наполовину меня. Мысль одновременно пугает меня и наполняет чем-то, чему я не могу подобрать названия.

Эзра замечает, что я смотрю на него, и его усмешка смягчается во что-то совершенно иное — то, от чего мое сердце болит самым лучшим образом. Он снова притягивает меня к себе, целуя так, словно может читать мои мысли, словно уже знает все, о чем я думаю.

— Ты счастлива, — бормочет он в мои губы.

— Да, — шепчу я в ответ. И я правда, правда счастлива.