И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.

– Капюшон, Егорка, – тронула его за плечо мама.

Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной серой стеной толпы, только редкие звуки долетали с проспекта да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось еще грустнее: если люди кричат «ура», значит, им весело – так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть – пусть и черно-белому, зато в сухости и тепле.

– Мам, – не выдержал Егорка, – мне не видно ничего.

А еще он замерз и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.

– Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдем?

– Я не хочу домой, – шмыгнул носом Егорка, – я хочу парад посмотреть. – И выставил вперед красный шарик на палочке с подвязанным у основания желтым цветком из гофрированной бумаги. Цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, вот только уступить ему свое место в первых рядах так никто и не собрался – хоть бери и обижайся на их черную черствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может, и правда – домой?

– Разрешите? – пробасил кто-то сзади, и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.

– Ой, – сказала где-то внизу мама.

А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он, парад, весь как на ладони!

– Ура! – закричал Егор и замахал шариком.

– Ура-а-а! – радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то еще толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда – вон на той даме шикарный зеленый берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе желтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху! В людях не видно.

Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, – вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.

С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны: Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него – мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, – дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.

– Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!

– Ты ничего не забыл сказать, Егор? – Мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации ее голоса.

– А, да! Дяденька, спасибо! – И Егорка глянул вниз.

Лица мужчины он не рассмотрел, но понял, что тот был моряк – в черной шинели, черных брюках, черных ботинках и черной шапке с обшитым кожей верхом. Ярко-белый шарф – вот и все разнообразие в цветовой гамме костюма. А еще он был высок – мама едва доставала ему до плеча.

– Смотри на здоровье! Для чего же проводить парады, если их не видят дети? Без детей любой парад – пустая трата времени, вот что я тебе скажу, малыш!

– Я не малыш! Мне скоро десять лет!

– Правда? – Мужчина пошевелил плечами, взвешивая возраст Егорки. – А сейчас сколько?

– Пять!

– О, ну да, какой же ты малыш. Как звать-то тебя? Я Слава.

– Егорка.

– Ну, будем знакомы, Егорка.

И Слава протянул вверх правую ладонь. Егорка солидно, не торопясь, пожал ее, хотя делал это первый раз в жизни: мамины подруги, обычные их гости, так не здоровались, а все норовили целоваться, а Егорка этого не любил – от них всегда душно пахло духами и приходилось потом оттирать губную помаду со щек.

– Вячеслав, – протянул мужчина руку маме.

– Мария… – Мама замешкалась, стягивая перчатку, и подала руку: – Очень приятно. Спасибо вам, но, может, право слово, не сто́ит… Вам, может быть, тяжело?

Рукопожатие ее было коротким, однако не безвольным, а твердым – Слава удивился, оценил.

– Знакомиться с людьми на улице? Нелегко, да, это вы верно подметили! Ну я заставляю себя – борюсь со скромностью!

– Нет, я про Егорку… на плечах его держать…

– Мария, я же военный моряк, волк, можно сказать, просоленных жидких степей и на плечах своих держу щит и отчасти даже меч нашей Родины. А сейчас в отпуске. И знаете – не по себе даже как-то с пустыми плечами. Глупо и бессмысленно так ходить. А тут – Егорка. Спасибо ему – выручил меня от невыносимого безделья.

Мама засмеялась. Не в голос, как с подругами на кухне и когда Егорка все собирался спросить: мама, ну зачем ты так смеешься, даже мне понятно, что тебе не смешно, – а тихонечко и зачем-то отвернувшись (Егорку еще не успели научить, что люди иногда стесняются). А дальше он отвернулся и не слышал, о чем говорят взрослые. То есть слышал, что они говорят, но вот о чем – в памяти не отложилось. Он кричал «ура» вместе со всеми, вместе со всеми махал своим шариком и любовался на ровные строи и красивые знамена, плескавшиеся в сыром ленинградском воздухе.

Когда колоны прошли и сняли оцепление, толпа с тротуаров медленно потянулась по Невскому в сторону Дворцовой.

– Пойдем? – спросил Слава, – или вы торопитесь?

– Нет, – обрадовался Егорка, – мы абсолютно свободны!

– Егорка, ты же замерз уже.

– Ну нет, мама, совсем нет.

– Да? А почему тогда нос синий? – Придержав за плечо Славу, который уже было пошел, мама встала на цыпочки и вытерла Егорке нос платочком.

– Просто посинел! – отрезал Егорка, застеснявшись, что ему на людях мама вытирает нос. – Ну пошлите уже, а то пропустим что-нибудь!

Именно с того момента Слава (если бы кто его потом спросил), пожалуй, и влюбился в Машу, первый раз уловив ее запах – легкий, едва заметный, чуть горьковатый и с нотками цитрусов. Если бы тот же кто-то спросил у Славы про то, какой на Маше был шарф и был ли он вообще, какие были перчатки или, например, сапоги, то вряд ли он вспомнил бы. Или вспомнил, но как следует подумав. А вот запах этот не забывал уже никогда.

Идти в толпе было весело, но пропускать уже оказалось нечего – транспаранты свернули, и люди просто ходили туда-сюда, видимо, ожидая, что кто-то устроит им праздник и они в нем с готовностью поучаствуют. Некоторые устраивали праздник сами себе и даже прямо на Невском, разливая из рукавов и заметно веселея после того, как выпьют.

– Мария, а вы ведь тоже замерзли. Может, зайдем – и по чаю? Я угощаю.

– Егорка, ты как насчет чая?

– С пышками?

– Егор, ты меня удивляешь даже, разве я осмелился бы предложить озябшей даме чай без пышек?

Егорка прыснул – ему показалось смешно, что его маму называют дамой. В его понимании дамой называть следовало только строгих женщин в очках, с наброшенным на плечи платком и непременно дежурящих на каком-нибудь посту: вот в музеях на стульчиках в уголках, например, точно сидят дамы. А мама его бывала строгой редко, очков не носила вовсе и улыбалась при любом подходящем случае. Ну какая из нее дама?

В пышечной на Желябова народу было страсть как много – очередь, загибаясь, тянулась из дверей на улицу еще метров на десять.

– Подождем? – уточнил Слава. – Или дальше куда двинем?

– Вот нечего вам делать, – обернулась к ним бабушка, человека за три спереди от них, – вы же с ребенком! Идите так, мы же не в Москве, знаете, душиться тут!

– А если остальная очередь против? – засомневался Слава.

– А если остальная очередь будет против, – бабушка сняла очки и оглядела улыбающихся людей, – то скажите им, что вы от Виолетты Аристарховны, и дело с концом!

– Да проходите, проходите, – немедленно согласилась очередь.

– Мы не знаем, кто такая Виолетта Аристарховна, – заметил мужчина откуда-то спереди, – но звучит это довольно серьезно!

Взрослые взяли себе кофе с молоком и Егорке – чаю. С тарелочками дымящихся пышек уселись у окна, сняли верхнюю одежду и помахали Виолетте Аристарховне. Та, оторвав взгляд от какой-то потрепанной книжонки, выставила вверх большой палец.

Чай обжигал, и Егорка, помня о том, что на людях прихлебывать нельзя (а желательно этого не делать вообще, но так уж и быть, говорила мама, потерпим лет до шести), долго и сосредоточенно дул в чашку перед тем, как отпить первый раз. Взрослые смотрели на него с умилением (к чему Егорка уже привык и не обращал внимания) и жевали пышки молча. Да и как-то не по себе было бы растягивать удовольствие разговорами, когда вон очередь за окном стоит, и хотя никто на них не смотрит, но наверняка же в душе осуждают за медлительность и слабое человеколюбие: хоть за окном и Ленинград, но не до такой же степени.

– Предлагаю на брудершафт, пока есть чем, и перейти на «ты», – протянул Слава маме свой почти пустой стакан кофе.

– Хм, – ответила мама, – не больно-то вы высокого мнения о ленинградских женщинах, раз думаете, что они с первыми встречными незнакомцами на брудершафты выпивают в пышечных.

– Мама, – поднял руку с пышкой Егорка, потом дожевал и продолжил: – ну какой же он незнакомец? Он же Слава-моряк, который показал мне парад!

– Действительно! – с готовностью поддержал Слава. – Какой же я после того, что у нас с вами было, незнакомец?

– Вечно вы, мужчины, заодно, ты посмотри! – Мама шутливо погрозила Егорке пальцем. – Давайте тогда без брудершафтов, а то неудобно – люди смотрят.

– Маша? – как бы попробовал ее имя Слава.

– Слава! – утвердила договор Маша.

После пышечной на улице стало намного уютнее, и Егорка захотел еще погулять.

– А никто не будет волноваться, что вас долго нет?

– Нет, – махнул Егорка, – мы одни живем вдвоем, и только мама у нас дома и волнуется!

– Эх, – сдвинул шапку на затылок Слава, – а ведь была мысль в ресторан вас завести, но, думаю, а вдруг – муж есть и будет некрасиво?

– Нет у нас мужа, – ответил Егорка, а Маша покраснела и засмущалась:

– Ну обязательно, что ли, муж? А может, у меня жених есть?

– Странно… – хмыкнул Слава.

– Что странно?

– Что мы уж больше часа знакомы, а ты до сих пор говоришь «есть» вместо «был», когда дело жениха касается.

Маша даже остановилась:

– Ничего себе, моряки-то прыткие какие!

– Решительные, Маша. – Слава взял Машу под локоток, и они пошли дальше. – Это называется – решительные!

Жили Маша с Егоркой в коммуналке возле площади Восстания, и гулять решено было в ту сторону: Маше нужно было еще закончить домашние дела и вовремя лечь спать – завтра же на работу.

– А я в отпуске, – сообщил Слава, – у друга тут живу. Наслаждаюсь культурной столицей. А где ты работаешь, Маша? Давай я тебя завтра встречу после работы? А Егорка днем где? В садике?

– В садике, да, я после работы его забираю.

– Ну вот – видишь, как все ловко складывается? Тебя встречу, Егорку заберем и сходим куда-нибудь. Ненадолго. А потом, в выходные, можно будет и надолго.

– Я не знаю даже… Мне в магазин еще нужно будет сходить… хотя бы.

– Так давай я схожу! Я же в отпуске! И встречу тебя прямо с продуктами, чем значительно сэкономлю время!

– Я – за, – сказал Егорка.

– А вас, молодой человек, никто и не спрашивал! Слава, я не знаю даже, как-то все странно выходит… быстро… Мне же надо подумать.

– Да что тут думать, Маша? Я же не замуж тебя зову, а просто погулять! Диктуй список, что надо в магазине купить. А завтра на работе и подумаешь. Проблемы надо решать по мере их поступления. Правильно? Правильно!

И Слава незаметно подмигнул Егорке. Егорка мигать одним глазом еще не умел и поэтому подмигнул в ответ обоими.

Почти стемнело, и Невский стал еще красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а желтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились черными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но вы же меня понимаете: черный – совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, будто парит над темной площадью. А если и не парит, то вот-вот собирается взлететь.

Слава проводил их до двора – обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном таком дворе расселить можно чуть ли не маленький городок. Все пожали друг другу руки, поблагодарили за приятную компанию и, условившись встретиться завтра, разошлись.

Слава не сразу ушел. Подождав, пока Маша с Егоркой скроются в парадной, он долго стоял в арке и смотрел на окна, но зажигались и гасли они так бессистемно и лихорадочно, что не было ни малейшей возможности угадать, какие же из них – те самые. Поздоровавшись с прошедшей мимо него пожилой парой с собачкой на поводке, он достал из кармана пачку сигарет, закурил и еще посмотрел на окна, но уже не угадывая, а что-то себе представляя. И видно было, что то, что он представлял, ему нравилось, а иначе – зачем бы он улыбался?

И когда шел до метро, продолжал улыбаться и кивал прохожим, которые улыбались ему навстречу. И потом, передумав, пошел дальше, до следующей станции метро, на которой они условились встретиться завтра, и постоял там, глядя на поток людей, поднимающихся по эскалатору, все еще улыбаясь. Домой ехать решительно не хотелось, как и стоять здесь дальше, и Слава пошел гулять. Гулял долго, но никуда не заходил и поехал домой уже сильно поздно и даже немного замерзнув, но от этого приятно устав и не мучаясь долгими ожиданиями завтрашнего дня.

Маша, придя домой, забегалась по хозяйству, а потом, читая Егорке сказку на ночь, чуть не уснула раньше, чем он сам. С утра, за привычными делами, которые можно было делать и не до конца проснувшись, Маша вспомнила про Славу, и воспоминание это ей было приятно, а потом как-то затерялось в трудовом дне бухгалтерского отдела. И до того затерялось, что Маша даже ойкнула (тихо – никто и не слышал), когда увидела Славу, стоящего с сумкой и букетом на выходе с эскалатора станции «Маяковская». Слава заметил Машу позднее, и ей было приятно наблюдать пару секунд, как он выискивает глазами в толпе ее и даже… волнуется, что ли?

– Маша!

– Слава! Ты что, волнуешься?

– Волнуется море, Маша, а я чуть не умер тут от страха уже, что ты меня обманула!

– Просто на работе задержали. Ну ты же знаешь, в каком доме мы живем, – караулил бы там, тоже мне. Всему вас учить приходится.

– Ну здравствуйте, караулить! А гордость? А самолюбие и это, как его там… независимость?

– Не пошел бы?

– Между нами?

– Ага.

– Никому ни слова?

– Ни единого даже звука.

– Пошел бы, да. Но когда думал об этом, стыдно как-то становилось, понимаешь? Ну мало ли, ты настолько интеллигентна… Нет, нет, погоди, я не в том смысле. А вот, кстати, цветы. Тебе. И вот. Ты не смогла отказать мне просто, а я – такой чурбан и намеков даже не понимаю. С другой стороны… ну, это, в общем, не важно. Решил, что буду в сторонке так стоять – случайно вроде как тут оказался. И… вот. Куда мы сейчас? Может, такси возьмем? Нет, я абсолютно не расточителен, что ты, просто хочу впечатление произвести.

– А в сумке-то у тебя что, Слава? Вон наш троллейбус – побежали!

В троллейбусе было тесно и шумно. Слава наклонился и говорил Маше на ухо:

– Продукты, что ты вчера диктовала, и Егорке там кое-что.

Маша держалась за его руку – до поручней было не достать.

– Слава, ну ты правда в магазин сходил? Я шутила же, когда список диктовала. Эх, знала бы – надо было икры заказать!

– А что такого? Мне делать все равно нечего – я же в отпуске. А икра у меня есть. Две банки. Я с собой привез, я же с Севера, а у нас там икры этой, знаешь, – в каждом ларьке «Союзпечати» на сдачу дают!

– Да ладно.

– Да-а-а. Купишь газету «Правда» или там «На страже Заполярья», а тебе говорят: ну где мы вам сдачу с пяти рублей возьмем? Вот, икры возьмите на четыре восемьдесят. Две банки.

– Врешь ведь?

– Я? Отнюдь, сударыня!

– Нам выходить на следующей, давайте к выходу, сударь, пробираться. Вот врунишка-то, а!

– Мне же следует тебя опасаться, да, Слава?

– Опасаться? – Слава остановился и посмотрел в небо. Поморщил лоб. – Слушай, скорее нет, чем да. Ты можешь, конечно, но вряд ли тебе это поможет. Видишь, какой я честный? А здесь красиво летом, да?

Они шли вдоль аллеи из озябших деревьев, которым нечем было укрыть свои голые ветки и кутаться приходилось в сырой туман. Самое противное время года – ни осень не кончится никак, ни зима не начнется. И голые ветки, и голые заборы, и желтый двухэтажный дом с аптекой на первом этаже по другой стороне, и люди, которые спешили не потому, что опаздывали, а потому что быстрее хотели уйти с улицы – да, наверняка летом здесь было красиво.

– Мама! – выбежал из группы Егорка. – О! И Слава пришел!

И Егорка сразу стал солиднее и протянул руку для приветствия Славе, оглянувшись в сторону группы – видят ли, а уже потом повис у мамы на шее.

– Вот, Егорка, смотри, что мы тебе принесли. – Слава достал из сумки коробку. – «Луноход-1»!

– Ого! – Егорка подпрыгнул на месте. – Ничего себе! А открыть можно? О, он с пультом! Ого! Ничего себе! А можно я в группе покажу? Я сейчас, я быстро, я на секундочку!

– Слава, – тихонько сказала Маша, когда Егорка убежал, – это же дорого, наверное?

– Не помню, – отмахнулся Слава. – Зато смотри сколько радости!

Егорку из группы пришлось звать и даже включать строгость после «ну ма-а-ам, ну еще минуточку» – дети уже начали строить трамплин из кубиков для лунохода. Из-за этого же лунохода решили никуда не идти, а пойти просто домой ужинать и пить чай. Маша и сама устала, и идти никуда не хотелось, а тут как раз и Егорка категорически запросился домой, топая между ними в обнимку с коробкой.

По лестнице шли гуськом: впереди топал Егорка («Я сам покажу, где мы живем!»), потом шла Маша и смущалась, не видит ли Слава стоптанные каблуки на ее сапогах, а Слава замыкал и смотрел совсем не на сапоги.

Жили Маша с Егоркой в крохотной коммуналке всего из трех комнат – узкий коридор, справа ванная, а слева в ряд до кухни три комнаты. Самая ближняя к кухне – их. Маша помогла раздеться Егорке, Слава помог раздеться Маше, а когда раздевался сам, Егорка уже гонял по коридору луноход.

– Так-так, – открылась первая дверь, аккурат против вешалки. – Нарушаем покой жильцов транспортными средствами?

Выглянувший из двери мужчина был стар, помят, одет в застиранную и заношенную тельняшку без рукавов, ситцевые трусы синего цвета, бос и пахнул не то чтобы плохо, но явно спиртным.

– Дядя Петя! А у меня луноход!

– Ого, – сказал дядя Петя, уставившись на Славу, – военные в городе! Тащ адмирал, какими судьбами в нашу гавань? На постой или так – абордажная операция?

– Петрович! – вроде как строго, но подозрительно ласково прикрикнула Маша.

– Я капитан-лейтенант, – поправил Петровича Слава. – В гости зашел.

– Надо же, – подбоченился Петрович, – экий гусь, а всего лишь капитан-лейтенант!

– Петрович! – И Маша пнула дверь ногой, не сильно, но настойчиво. – А ну-ка прекрати мне!

– Тоже мне, командирша нашлась! – фыркнул Петрович, но дверь закрыл.

– Он хороший, правда, – шепнула Маша на ухо Славе, – ты не обижайся. Он выпивает, но порядочный и помогает нам все время. Одинокий, скучно ему, вот он и цепляется к тебе, ты не обижайся, ладно?

Славе было так приятно от этого шепота в ухо и от того, что он чувствовал движение Машиных губ так близко, что, пожалуй, Петрович стал ему даже несколько приятен.

– А я и не думал. – Слава тоже зашептал Маше на ухо. – Тоже мне, обидчик нашелся!

– Ну вот и хорошо! Так, руки мыть и в комнату – мне на кухне не мешать!

Интересно, отчего она покраснела, подумал Слава, неужели…

Комнатушка была и вовсе крохотной: справа от двери стоял шкаф до потолка, потом диван, наискосок от него, ближе к окну, – стол с зеркалом, за столом упиралась в подоконник тумбочка с радиолой, над тумбочкой висела книжная полка, а напротив и от дивана до стены – уголок Егорки, судя по игрушкам, вроде как сложенным в кучки различного объема.

– Поможешь мне, Слава?

– О чем речь, Егорка! А что делать будем?

– Испытывать луноход! Бери вон те книжки, бери-бери, те мама разрешает, а я вот тут кубиков… наберу, и пойдем препятствия строить!

Луноход справлялся отлично – ездил по горам из книг, двигал кубики и маневрировал по лабиринтам из пирамидок и солдатиков. Из кухни скоро вкусно запахло котлетами, и Слава, ползая по полу, начал мысленно уговаривать живот не бурчать и не выдавать его сегодняшнее меню – кофе на завтрак и кофе с сигаретой на обед.

– Мужчины, – крикнула Маша с кухни, – пять минут до ужина! Наводим порядок и снова моем руки!

– А строго тут у вас, да? – спросил Слава у Егорки.

Егорка пожал плечами – строгой мама не была, а к порядку он давно уже привык и не находил в этом ничего особенного. Мама никогда не говорила ему, что ей тяжело с ним одной, но вот подруги ее любили повставлять эти посылы в свои воспитательные беседы с ним. Пока мама не слышала.

– Петрович, – крикнула Маша, когда все уселись за стол, – иди покормлю! Что ты там бурчишь, я не слышу?

Скрипнула дверь.

– Говорю, корсара своего корми, я сыт!

– Петрович! Иди, говорю, по-хорошему! Только штаны надень!

– Марья! А может, мне еще и руки помыть скажешь, а? Нос, может, мне посморкаешь, а то я же что, знаю разве порядки какие…

Егорка хихикал, Маша закатывала глаза, а Слава думал: взять три котлеты или ограничиться двумя и доесть хлебом, чтоб не показаться обжорой? Есть-то хотелось. Хорошо еще, что без Петровича не начинали и было время подумать.

Петрович мало того, что помыл руки, так еще пригладил волосы во что-то типа прически и облился одеколоном. Тельняшка была торжественно заправлена в тренировочные брюки (все в заплатках, как звездное небо).

«Куда он сядет?» – подумал Слава.

– Да у вас тут и сесть негде, – оглядел крохотную кухоньку Петрович. – На́ вот, положи мне, я у себя поем. Зря только штаны надевал. Куда ты мне столько пюре валишь? Я столько за неделю не съем, мы же, алкоголики, знаешь, едим как воробушки. О, каклеты! Широко живете в наше непростое время!

– Так это Слава фарша вон сколько накупил!

– Ясно. Клинья фаршем решил подбивать!

– Иди, Петрович. Принесешь тарелку потом – помою.

– Без тебя я тарелку не помою, можно подумать! Может, и штаны еще мне заштопаешь вон, а то в люди выйти совестно?

– А то тебе их добрая фея до того штопала, а не я!

– Сварливая ты баба, Машка, как есть мегера. Смотри, флибустьер, согнет тебя в бараний рог!

– Петрович!

– Я уж семьдесят лет скоро, как Петрович. Ладно, пошел, а то остынет. Приятного вам аппетита, товарищи господа!

– Такой языкастый он, да? – спросил Слава, когда за Петровичем хлопнула дверь.

– Не то слово! Это я еще отучила его выражаться при Егорке! Он хороший, правда. Жена у него умерла года три назад, вот он с того времени совсем и сдал. А так он, знаешь, воевал тут где-то, у него наград всяких – пиджака под ними не видно. Потом метро строил. Обе комнаты остальные – их с женой, та, что посередине, так и стоит закрытая. Пусти, говорю ему, жильцов, деньги хоть будут, что там твоя пенсия? Не хочет. Егорка, локти! А так он и с Егоркой сидит, когда надо, и телевизор мы у него смотрим, и помогает, что тут починить или порядок навести. Пьет только много, но домой никого не водит. Жалко его, а не слушается – кол на голове теши. Егорка, не жди – котлета сама себя не съест. Слава, еще подложить?

– Ой нет, Маша, так вкусно, что съел бы и еще, но боюсь лопнуть! Спасибо. Ты сама-то и не ела почти ничего!

– Да я устала что-то, да и напробовалась, пока готовила. Я чаем потом с пряниками. Посуду в ванную, будьте добры.

– А чего в ванную? Вон же умывальник у вас.

– Слушай, течет внизу там, как Ниагара, Петрович говорит, что не барское это дело – умывальники чинить, и вообще он электрик, а сантехника никак дозваться не можем.

– Ну-ка я посмотрю. Я инженер же, как ни крути! Фонарик есть?

Поковырявшись под раковиной минут пять, открыв и снова закрыв воду, Слава вынес вердикт:

– Десять минут работы, но прокладки нужны. Я бы завтра мог сделать. Какие у нас планы на эту замечательную субботу?

– Кино! – поднял руку Егорка.

– Музей! – подняла руку Маша.

– Мама, – не согласился Егорка, – я маленький, меня слушаться надо!

– А я – женщина, как ни крути, но мне уступать нужно!

– Ну это нечестно!

– А что вы кипятитесь-то оба? С утра зайду – починю кран, потом в кино, а оттуда уж в музей, что за проблемы-то?

– Ну… как-то, может, неудобно…

– Маша, а как мне было неудобно с тобой вчера знакомиться, ты бы знала! Теперь твоя очередь, потерпи уж.

– Хорошо! – вскочил Егорка, – Мама, а спать не пора еще? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда я с луноходом играть!

Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сем, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страсть как не хотелось. Но (и он этому даже удивился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать, он и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпеж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать ее в щеку на прощание? – думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. – Нет, наверное, совсем рано еще, надо подождать, пока придет время, но, черт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку! И надо спросить, что это у нее за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»

Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично: «Раньше усну, – думал Слава, – раньше наступит завтра», а ни о чем другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась, вполсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла настольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чем-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Конецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чем? Я не слишком тороплю события? Да нет же – я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска, можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать – ну что такого в этом безвинном поцелуе в щечку? Ничего. Вот поэтому, видимо, и хорошо, что не полез, а то было бы… Так, стоп. Я влюблен? Определенно. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да ладно, можно выкурить еще одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется. А чего хочется? Обнять, прижаться и целовать – определенно да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех. И как это? Два дня знакомы всего, что за ребячество?

И полусвет погас в окне: все, легла спать, и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушел. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И, увидев это, он не сутулился бы, а шел расправив плечи, как настоящий морской офицер. Но он и так настоящий морской офицер! Подумаешь – плечи! Как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А может, и изменило бы – кто сейчас разберет?

Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем – ну не думала же она, что он там стоит?), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а еще и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определенно понравился, тем не менее никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала – и понять-то пока не могла. Да нет, наверное, могла, однако не примеряла все это на себя. Вся ее жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке. На том, что и ее вина была в том, что с Егоркиным отцом у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать. А Егорку это не то чтобы постоянно, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она еще могла, а вот делать так не хотела, хотя всем говорила, что хочет, но не может – нет сил.

На самом деле силы были, а вот желаний – нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало ее, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней скорее раздражали – больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут – Слава. И ведь не делал ничего особенного – просто вошел в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше?

Черт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать – это в садик Егорка вставал когда как, а в выходные – как будильник: семь ноль-ноль – и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то?

А почему не уснуть? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу, и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла, и все тут…

– Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?

«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать еще минуток десять…»

– Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дергается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!

«И козырь под конец выложил…»

Маша вздохнула и открыла глаза.

По оттенку серого за окном было видно, что никакой еще не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда, и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть из постели) можно было научиться определять время суток и погоду.

– Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! – Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. – Да и Слава же скоро придет!

Часы на стене показывали семь двадцать.

– Да не скоро еще, на девять же договаривались.

Пришел Слава ровно без одной минуты девять. Пахло от него морозом.

– Там зима началась? – понюхал рукав его шинели Егорка.

– Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.

– Ты пахнешь как Дед Мороз. Я думаю, что Дед Мороз вот так должен пахнуть.

– Ты меня раскрыл, Егорка! Я – он и есть! Но пока нет Нового года, притворяюсь моряком!

– Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?

– Безбородый, значит!

– Завтракать будешь? – Маша взяла у Славы шапку и перчатки.

– Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

– Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

Маша посмотрела на выглаженную кремовую рубашку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

– Петрович! – крикнула она в коридор. – А дай Славе майку какую почище, будь так любезен!

– А может, на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? – Петрович пришаркал на кухню, но майку принес: когда-то ярко-синюю и с эмблемой Олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.

– Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!

– Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Все, Машка, считай, хана тебе, знаю я эти приемчики!

– Петрович!

– Петровичай, не петровичай, а пропала ты, девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведет, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться полезет – и всё, считай, как муха в паутине ты: сколько ни рыпайся, а свободы больше не видать!

Слава прыснул смехом из-под раковины.

– О! – Сосед поднял палец вверх. – Петрович прав! Слушайся Петровича!

Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, черта?

– А на кой она мне, та свобода? Может и надоела уже хуже горькой редьки.

– Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит он тебя, Машка, попомнишь мои слова!

– Так-так-так! А вот с этого места поподробнее! – Слава выглянул из-под раковины. – Что за люди, насколько приличные и в каком количестве?

– Да, – поддержала его Маша, – мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!

– Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?

– Да ты, Петрович, врешь как сивый мерин!

– Я пью как сивый мерин, а вру – иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся. – Славон, – заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, – писят грамм будешь?

– Петрович, ну ты что! Мне же еще гражданских в кино вести и в музей!

– Тогда я сам, если ты не против.

– А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает еще – закрывай взад!

– Ты, Славон, на меня не обижайся. – Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху. – Я против тебя лично ничего не имею. Парень ты вроде как ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно. Но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем. А тот, как разошлись, – ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козел, короче. Ты, Славон, не козел же? Ну я вижу, что не козел, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон, тут-то тебе не опасен, но если что – на том свете найду тебя и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали, сдохну, а я вон тебе – живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца. Так что ты со всем пролетарским напором – раз ее! – и на матрас!

– О чем вы тут? – вернулась Маша. – Эй, вы что, пьете, что ли?

– Я – нет! – крикнул из-под раковины Слава.

– А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?

– Да понял, понял! Открывай кран!

Слава вылез наружу.

– Все стало лучше, чем было! Пользуйтесь на здоровье!

– Ну я пошел тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. – Петрович вышел.

– Так о чем вы тут, если не секрет? – спросила Маша, подавая Славе полотенце.

– Да какие секреты? Учил меня Петрович, как охмурить тебя половчее.

– А оно тебе надо?

– Маша, ну очевидно же, что надо.

– Ладно. Ну и как? Научил?

– Ага, теперь точно не уйдешь из этих лапищ, Мария!

– Это мы еще посмотрим. Вячеслав, а ты, прости меня, но понимаешь же, что у меня ребенок?

– Да ладно? А где ты его прятала все это время?!

– Да ну тебя!

– Маша, собирайтесь – у нас сеанс через час.

– А успеем ли билеты взять?

– Я взял уже, Маша. Ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?

– Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажер.

На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдет – им почти что пахло в воздухе. И, высушенный морозом, город был не мокрый, что уже хорошо, а ветер, дувший с залива (это им сказал Слава), оказался холодным и свежим – люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

День прошел замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно. Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил ее своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками), и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно – ведь пару дней всего как знакомы.

– Зайдешь? – спросила Маша, когда Слава провожал их домой.

– Хотелось бы, да. Чаю, например, попить.

– Мы же только что в кафе пили, – удивился Егорка, – и что вы находите в этом чае такого?

Почти стемнело, уже зажглись фонари. Снег, которого ждали весь день, наконец начал робко сыпать с неба и украшать город торжественным белым.

Егорка милостиво разрешил Славе читать ему сказки, пока мама готовит чай и сама готовится к этому самому чаю. Чего там готовиться, Егорка не знал, да и не думал об этом, но Слава ему уже определенно нравился, и он сам бы готов был попросить и попробовать, как это – засыпать не под мамин голос, а другого человека, статус которого был ему непонятен. Но что хорошо в детстве, так это то, что слово «статус» вовсе неизвестно, а решение принимается на другом уровне, не таком расчетливом, но более честном, – приятен тебе человек или нет.

Уснул Егорка быстро, и они потом закрыли на кухне дверь, чтоб не мешать ему спать разговорами. И говорили наконец долго и ни о чем, но настолько естественно, что Слава как-то невзначай оказался рядом, а не напротив, и даже осмелился касаться Машиной руки и строить какие-то планы вслух. Он рассказывал ей, где живет и как у них там вообще все устроено – практически без цивилизации, зато с особыми крепкими отношениями между людьми, с безграничным доверием и таким уровнем взаимопомощи, о котором здесь, в больших городах, давно уже позабыли. И не то что позабыли, а даже и мечтать уже не умели. Маша, неожиданно для себя, живо втянулась в этот разговор и даже примеряла ситуацию на себя и Егорку, хотя зачем она это делала, было решительно непонятно: ну не звал же ее Слава с собой. Или уже звал? Вот поди тут разберись. А если и позвал бы, вот прямо сейчас, как бы случайно касаясь ее колена своим, что она ответила бы? Согласилась бы или нет? Как принять решение в такой ситуации? Как будто хуже уже быть все равно не может. А вдруг станет так хорошо, что и не снилось? Здесь все-таки жизнь как-то да наладилась, есть работа, есть привычный уклад и… не перспектива, конечно, а какое-то понимание того, что будет дальше: не очень надолго, но на несколько лет вперед – точно. Могло бы быть лучше? Да это уж точно. Но! Могло же ведь быть и хуже, а вот не стало. Стабильность – штука затягивающая, особенно если тебе уже совсем не двадцать лет и есть ребенок.

А еще это его колено и ладонь, периодически трогающая ее руку, – отчего вот это так волнует?

– Извините, – нарочито вежливо прервал их Петрович, заходя на кухню, – что мешаю вам ебаться, но мне нужно снотворное, а то никак не уснуть.

– Петрович! – Маша, от возмущения, даже бросила в него чайной ложечкой. – Ну как не стыдно?

– Мне-то? – искренне удивился Петрович. – А никак вообще.

– Мы тут чай пьем и разговариваем, а не то, что ты себе думаешь! – вступил Слава.

– Да? Ну и дураки. Эх, да я бы на вашем месте всю мебель тут уже переломал! Ничего вы, молодежь, в жизни не смыслите! Пока вы тут чаи распиваете – жизнь-то, как сквозняк, мимо вас пролетает, очнетесь потом, а поздно, да назад не вернуть! Машка, где мерзавчик-то мой? Опять спрятала?

– В той вон тумбочке стоит. Не трогала я его.

– Славон, – Петрович наклонился к Славе и вроде как зашептал: – я ключ от средней комнаты на косяк сверху положил. Если что, там и диван имеется, и одеяло, или как там у вас сейчас это происходит? Мы-то и на газетах могли, а вы сейчас что – изнежены цивилизацией, хрен вас поймешь. Только это, Славон, сильно там не пыхтите, я человек пожилой и даже после мерзавчика сплю чутко!

Маша густо краснела и прятала глаза. Слава тоже краснел, но что делать-то: он же тут мужик, ему и выкручиваться.

– Петрович, ты иди, мы тут сами разберемся, ладно?

– Ладно. – Петрович вышел, закрыл за собой дверь, но снова открыл: – Пожалуйста, если что!

Дальше разговор уже не клеился – как будто на кухню завели слона, и хотя разговоры шли совсем не о нем, не замечать его было уже невозможно. И прервали их на разговоре о богатстве грибами и ягодами тех краев, где Слава служил, и продолжили было они говорить о них же, но Слава думал, что, ну, может, и попробовать, ну а вдруг, и это же очевидно, что он не просто так, на раз, а с серьезными намерениями, ну а если не выйдет, то тогда всё – кранты и полный провал, и лучше – да, прямо сейчас уйти, потом уже как будет, так и будет, в любом случае разовое удовольствие – это не то, чего ему сейчас хотелось больше всего. Хотелось, да, но спугнуть было страшнее. А Маша так и вовсе запаниковала, хотя вида и не показывала: вот что ей делать, если он начнет вот это вот самое?! Только бы не начал!

А Слава и не начал. Скомкав разговор до вроде как логичного завершения, посмотрел на часы и засобирался. Хотя так хорошо, что и не уходил бы, но пора уже и честь знать. «Спасибо тебе, Слава», – подумала Маша, и сразу как-то отлегло, хотя вот эти вот его руки, и коленка, и как он смотрел – нет, не устояла бы, а потом корила бы себя и жалела. Ну неизвестно, конечно, но – наверняка.

Одевшись и немного помявшись у двери, Слава спросил:

– Ну так я приду завтра?

– Странный вопрос. А как ты собираешься ухаживать за мной, не приходя?

– Об этом пока лучше не думать! Будет время – подумаем и об этом.

Слава аккуратно, будто драгоценную вазу, взял Машу за плечи и поцеловал в щеку, а потом сразу же в шею и вдохнул ее запах.

«И вот что мне делать? – подумала Маша. – Ну почему не в губы? Вот как мне ему ответить?» И, не придумав ничего лучше, провела ему ладошкой по груди, а потом долго еще стояла в прихожей и думала: а как надо было? Так, как она сделала, или по-другому, так, как хотелось?

Маша убралась на кухне, долго умывалась и, ложась в постель, выглянула в окно, ничего, собственно, в нем не ожидая увидеть. Но Слава стоял в арке и, заметив ее, помахал рукой. Как-то по-детски, но, с другой стороны, а что ему еще было делать? И Маша послала в ответ воздушный поцелуй, тут же задернув шторы, и потом, лежа в кровати, все думала: стоит он еще или уже нет? И как бы посмотреть так, чтоб он не заметил? И почему он ушел? И зачем я ему поцелуй послала, а не позвала назад? Глупо все выходит или не глупо? На этом она и уснула.

Остальные дни до конца отпуска пролетели как книжные страницы, сдуваемые ветром: первая еще видна, а остальных не угадать сколько: то ли две, то ли восемь. В воскресенье сначала решили было никуда не идти и играли в лото, но потом Маша спохватилась и выгнала Славу с Егоркой из дома для того, чтобы сделать уборку и постирать. Они погуляли там и сям, похлюпали первым жидким снегом под ногами, зашли в магазин и через пару часов вернулись домой. Маша уже полоскала белье.

– Мы есть хотим, – с порога заявил Егорка.

– Ты оставь белье, я потом выжму, – добавил Слава.

Неспешно поужинали, и Егорка убежал к Петровичу посмотреть телевизор, пока взрослые будут возиться с бельем: делать ему тут нечего, а наблюдать за всем этим не больно-то и интересно. Слава работал со знанием дела – отжимал быстро, ловко перекидывая на предплечье отжатые части простыней и штор. Заметив, что Маша за ним наблюдает, подмигнул:

– А еще я и на машинке вышивать умею!

– Вот уж не думала, что ты и в стирке спец.

– А как, ты думала, я живу? Приходящая прачка мне белье стирает? Сам, все сам – и не хотел, да научился!

– А я как-то и не подумала, как ты живешь… А как ты живешь, Слава?

– Нормально живу. В общежитии офицерского состава – я же холостяк, и квартиры мне не положено. Весело, в общем.

Слава неожиданно выпрямился и опустил руки. С полуотжатой наволочки на пол потекла тонкая струйка воды.

– Теперь-то не весело будет, Маша. Что-то сейчас вот только дошло.

И он посмотрел на нее, и она подумала, что нужно его как-то подбодрить, что ли, поддержать, но как – не понимала, и мало того, что не понимала, но неожиданно и сама почувствовала укол тоски, которой еще не было и быть не могло, но которая напомнила: здесь, мол, я, все нормально, Маша, просто жду, и слезы, которых еще не было тоже, но вот они точно зарождались сейчас где-то внутри.

– А я ведь влюбилась, Слава… – сказала Маша и, испугавшись, что сказала это вслух, ойкнула и сделала шаг назад.

Слава застыл и даже открыл рот, а потом бросил мокрую наволочку на пол, взял Машу за руку, притянул к себе и, обняв, поцеловал. Халат на спине сразу намок от его руки. Ну и ладно, думала Маша, зато можно будет потом сказать, что дрожала я именно от этого и наволочка упала прямо на ноги и, боже, у меня полные тапки воды! Кому сказать? Но Маша боялась упустить эту мысль и держалась за нее, чтоб совсем не поплыть, а целовался он хорошо… Ну, было хорошо – ведь наверняка же от этого.

Губы ее были мягкими и теплыми, и Слава целовал их и целовал – сначала осторожно, а потом, когда она начала отвечать ему, увлекся и даже, сразу не поняв, один разок ее слегка укусил.

– А ты чего тогда застыл в ванной? – спросила Маша ночью, лежа в средней комнате на Славиной груди.

– Когда?

– Ну… когда я сказала… это.

– Что – «это»?

– Что люблю тебя.

– Слушай, растерялся. Так неудобно стало! Я же мужик, вроде как первый должен сказать. И планировал, да! А тут… так неожиданно… А потом как-то повода не было, ну знаешь, вот мы целуемся, и так не хочется останавливаться и словами все это пугать, а потом затмение какое-то – и уже ужинаем сидим. И как сказать? Вот ты говоришь: «Слава, передай соль», а я говорю: «Держи, Маша, я тебя люблю»? И, кроме того, время-то упущено, надо же как-то все это построить так, чтобы торжественно, что ли, или, не знаю, запомнилось потом тебе, понимаешь?

– Понимаю. А ты любишь меня?

– Да.

– Ну скажи просто так, а потом, как случай подвернется, скажешь торжественно.

– Я люблю тебя, Маша.

– Жаль, что тебе надо уезжать, Слава. Я так не хочу.

– Я писать тебе буду, и ты мне пиши, а потом я прилечу к Новому году на пару дней, договорюсь там. И потом опять будем писать, у меня выход в море после будет, месяца на три – вот тут ты должна будешь перетерпеть, а потом снова отпуск, мы поженимся, и вы со мной поедете. Поедете же?

– Погодите, Вячеслав. – Маша привстала на локте и посмотрела на него сверху вниз. – Так вы меня сейчас замуж позвали? В такой вот малоторжественной обстановке? Без коленей и цветов?

– На колени-то я могу встать, – Слава дернулся было, но Маша его не пустила, – а вот с цветами-то, конечно, загвоздка. Пойдешь за меня замуж? А цветы я потом донесу, ты не беспокойся…

– Да, именно о цветах я больше всего и беспокоюсь. Как вы проницательны, Вячеслав, просто спасу от вас нет!

– Так пойдешь?

Маша вздохнула и легла обратно.

– Не знаю. Я девушка порядочная, должна же подумать.

– Логично.

Помолчали пару минут. На стене тикали часы, и где-то вдалеке были слышны гудки машин. Оба смотрели в окно, которое было чернее стен, и их отражения, призрачные и с размытыми контурами, лежали там и смотрели на них в ответ.

– Ну как, подумала?

– Подумала.

– И каким будет твой положительный ответ?

– Положительным.

– В смысле да?

– А это для тебя положительный ответ?

– Да.

– Точно?

– Точнее не бывает. А что за вопросы?

– Слава, ну мало ли, может, ты из приличия предлагаешь, знаешь, а сам не дышишь и отказа моего ждешь и думаешь: хоть бы, хоть бы сказала «нет».

– Повезло тебе, Маша, что я обижаться не умею. Везучая ты.

– А так бы что?

– Обиделся бы, что.

– И замуж бы не стал больше звать?

– Стал бы. Но обиженно.

– Я как-то без боя сдаюсь вроде бы. Нет? Я не должна поломаться как-то или что там еще принято в таких случаях?

– Не-е-ет, что ты. Это – пережитки прошлого.

– Ну тогда я согласна. А мы сможем? Я в том смысле… Как ты думаешь, у нас получится?

– Конечно, Маша, получится. Ты в надежных руках и никуда из них не денешься!

– Убери руку с моей задницы.

– В смысле?!

– В смысле – щекотно, я сейчас смеяться начну, и Петровича разбудим.

– Ага, – сказал Петрович из-за стенки, – именно смехом-то вы меня и разбудите!

Ушел Слава под утро, к открытию метро, когда Маша засобиралась к Егорке – им не хотелось явно показывать, что Слава ночевал тут. Правда, далеко он не ушел и через час вернулся (для Егорки просто пришел), чтоб проводить их в садик и на работу. Остальные дни были ли, не были, но промелькнули как один миг, и они расстались надолго в первый раз.

– …и вот я думаю: раз на «Лебедином озере» она явно засыпает, хоть спички в глаза ей вставь, а то перед людьми неудобно, а если и не спит, то с таким видом сидит, ну только что семечки не щелкает, – то опера, очевидно, не вариант. А свожу-ка я ее на спектакль. Смотрю, значит, афиши, и – опа! – в Малом драматическом дают «Пиковую даму»! Ха, думаю, ну Пушкин, ну сукин ты сын, опять приходишь на помощь жаждущим женских ласк особям типа нас с тобой! Беру билеты – идем. Там я монокль ей, программку, все дела, в антракте – буфет, эклеры, ей – шампанского, себе – «араратика». Вот он, горжусь собой, каков я прынц прямо – женщине перед спариванием культурный уровень поднимаю, предварительно ласкаю ее балетом и классикой, а не тупо по ресторанам! И вот. Дело за середину, смотрю – как-то нервничает она, елозит по креслу. Что, шепчу, мон амур, вас так тревожит, смею ли я спросить? А она мне: больно уж за Германна волнуюсь, повезет ли ему? В смысле, говорю, как это? Что, думаю, за тонкие материи такие… Ну… не может же она не знать вот этой вот истории? Ну кто ж не знает, чем там все закончилось? Ну серьезно! Белого медведя на полюсе спроси – и тот ответит, чем все кончится! А она говорит – да как же вам не интересно, чем там все кончится?! Экий вы, добавляет, бесчувственный человек! И тут я, Слава, понимаю, что вот и сиськи у нее с мою голову размером каждая, и вот бедра там, и глаза с вот такими ресницами, и ланиты, и коса до жопы, и чем там они еще нас привлекают, – а все тает в моих глазах и какой-то дымкой отчаяния покрывается! Ну вот как ее это… того? А? А поговорить потом? Или что, бежать сразу после спаривания? Алле, Славик, да ты слушаешь ли меня?

Недавно проехали Свирь, и за окном мелькала уже Карелия. Поезд шел быстро и чем дальше уходил от Ленинграда, тем больше снега было за окном. Деревьев уже не было так жалко – они стояли не голые, унылые и застывшие от холода, беспомощные и никому не нужные, а как степенные матроны, укутавшиеся в толстые снежные шали, просто отдыхали до весны. В купе они были вдвоем и млели от жары, глядя на царство зимы и не видя, а только чувствуя холод. И чем было еще заниматься, как не рассказывать? Но Слава сидел напротив Миши, смотрел в окно на мелькающие километры, и чем дальше, тем больше тух.

– Чайку, молодые люди? – заглянула в купе проводница. – Или, может, покрепче чего?

Вагон ехал полупустой, и проводница откровенно скучала. Не сказать, что пожилая, но в годах и, видимо, давно в проводницах. Может (кто ее знает) на что-то и рассчитывала, но Слава с Мишей – точно нет. Особенно Слава.

– Спасибо, мадам, вы так любезны, что хочется попросить у вас книгу для отзывов и похвалить вас в ней, непременно стихами!

– Ой, ну вас! Вам лишь бы смущать бедную женщину! Так нести чай или как?

– А несите! Гулять так гулять! Только вот эти вот стаканчики заберите сразу, благодарю! Слава, так что – слушаешь?

– Слушаю, Миша, слушаю. Но не сказать, что вот прямо слышу. – Слава хмыкнул, вроде как засмеяться хотел, да не вышло.

– А вот провожала тебя с ребенком – это Маша твоя и есть?

– Нет, это ее двоюродная тетя из Саранска приехала, чтоб меня проводить! Миша, ну честное слово!

– Да ты не возбуждайся, друг, я же так, для перевода разговора в нужное тебе русло. Связки леплю. Слушай, ну красивая, да. Плакала прямо, я видел, когда отъезжали. Любовь прямо у вас?

– Жениться буду, Миша.

– Жениться? Жениться – дело хорошее. А что? А чего бы и не жениться! Род надо же продолжать? Надо! Опять же в гнезде твоем уют кто тебе наведет, если не жена? Опять я? Свидетелем-то меня хоть возьмешь?

– Да какая разница? Если хочешь…

– Та-а-ак. Так, так, так. – Миша подсел к Славе и обнял его за плечи. – Друг, не кисни! Я вот вижу прямо, как ты на глазах меньше становишься, дышишь… дышишь даже не так. Тоска?

– Тоска, Мишка, она самая. Как пережить это? Напьемся?

– Можем и напиться, но я, брат, вот что тебе скажу: потом еще хуже будет. Тоска – дело тонкое, и подход к ней нужен соответствующий, аккуратный. Слушай сюда, дядя Миша тебя сейчас научит. Тоска, Слава, так просто не отступит, чем ты ее ни заливай. Вот тут вот, – Миша похлопал Славу по груди, – жить теперь будет, так что выход у тебя один: привыкай. Вот здесь вот она у тебя рану сделает, на душе, прямо в нее влезет, а когда влезет – сильно грызть перестанет и начнет так только – зудеть, раздражать, но привыкнешь. Потом уж можно и напиваться, а до тех пор – терпи.

– Тяжело, Миша, непривычно даже. И не первый раз влюбился ведь, а вот тяжело так ни разу и не было.

– Ну чем тебе помочь, друг?

– Ничем мне, друг, уже не помочь. Эх, когда вот, думал я раньше, любовь придет, вот это вот «чего же боле»? А тут пришло – и, Миша, хоть волком вой!

– А ты и повой, чего! Карелия же: где выть-то, как не тут? Смотри вон, смотри: два часа едем – и лес один непролазный, а тут на́ тебе – два домика стоят! Как они живут-то в них, Слава, ты думал когда-нибудь? У них что, хлеб на деревьях растет и зубы никогда не болят? И ты думаешь, что они никогда не воют? Да ладно еще тут – тут хоть пахнет еще цивилизацией, а у нас? А у нас-то как они живут и, главное, зачем? А ты говоришь – любовь! Да на фоне такой вечной безнадеги – что твоя любовь, как не комариный писк!

– Ваш чай, молодые люди!

– Быстро вы!

– Стараемся! Сервис же!

– Это был сарказм, женщина! Когда у нас там Петрозаводск, не подскажете?

На вокзале в Петрозаводске Слава с Мишей побежали в буфет – еды с собой Мишина мама вручила полчемодана, но курицы и вареных яиц не хотелось, а хотелось чего-то для души, пива, что ли, или мороженого – поэтому решили сбегать и посмотреть, что там к чему.

– Не бузят? – спросила у проводницы ее коллега по соседнему, плацкартому, вагону, очевидно любуясь двумя статными офицерами.

– Что ты! Только чай дуют и умные беседы ведут! Даже не пристают.

– А к кому им приставать-то?

– Ой, да иди ты!

– Да что ты, обиделась, что ли?

– Да больно важная ты шишка, чтоб на тебя еще и обижаться!

– Ну так обиделась?

– Да.

– Ну прости, подруга, с языка сорвалось, уж больно ты важная стоишь, как хозяйка с Медной горы, а не проводница. Захотелось тебя к нам, простым смертным, обратно вернуть.

– Привет королевишнам! – Мимо прошел путейный рабочий с молотком. Рабочий был черный, как трубочист, дымил «беломориной» в углу рта, шел вразвалочку, как матрос, и одновременно шаркал ногами, будто шел на лыжах.

– Хоть кто-то королевишнами еще называет, да, подруга? Да не дуйся ты, прям обиделась она!

– Да не дуюсь. Так, накатило. Что, хлопнем, как отъедем в царство вечной мерзлоты?

– А то! Кто мы такие, чтоб традиции нарушать. У меня два армянина едут, все на коньяк зовут, так я с ними и приду. О, глянь, твои офицерики обратно бегут, с мороженым. Детский сад, честное слово.

– Слушай, а у вас было хоть? – Миша доел мороженое первым.

– Что было?

– Ну… ты понимаешь… это самое…

– Это самое что?

– Ну вот это вот то самое то!

– Миша, я тут слезы лью про свою любовь, а ты все об одном!

– Да как об одном-то? Я же и про любовь спросил, и про свадьбу. Это так, ну просто…

– Миша, ну вот все у тебя к одному сводится! У нас все не так, как у тебя, понимаешь?

– Нет. Слушай, ну у тебя же нет никого ближе меня. До тошноты вот ты же мне близок, и живем мы вместе и на лодке, и в общаге, в баню там ходим, из одной кастрюли едим, я для тебя что хошь вот – про всех своих рассказываю…

– Она не такая, Миша!

– А какая? Поперек у нее? Или ты не проверял? Ну так и скажи, я же что – я же ничего, я вот тоже, знаешь, может, Машу себе такую ищу, и каждая из моих может ею оказаться. Мы как саперы с тобой – неизвестно, на каком шаге подорвемся, просто я более везучий… Ну или ты. Тут сразу и не поймешь!

– Да ну тебя.

– Ты еще «дурак» забыл добавить.

– Я этого не говорил.

– Ну так было?

– Отстань.

– Не было, значит. Понятно.

– Что тебе понятно, Миша? Такой вот ты знаток, по «было – не было» определяешь, можно подумать. Эксперт.

– Да если бы, Слава, если бы. Может, просто завидую тебе – не думал об этом?

Первой от Славы пришла телеграмма.

– Пляши, Машка! – встретил их с Егоркой вечером Петрович.

– А можно я? – спросил Егорка.

– Можно и ты, а можете и вместе!

– Петрович, отдай.

– Ты меня глазами этими коровьими не бери – и не такие я видал. Давай, давай!

Петрович помахал телеграммой, и Маша ловко выхватила ее из его рук.

– Так, значит, вы со стариками, да?

Он что-то еще говорил, но Маша не слушала – сняв шапку, села на подставку для обуви и раскрыла листок.

«Письмо выслал тчк пока дойдет зпт решил телеграммой тчк доехал хорошо зпт люблю зпт скучаю вскл».

Егорка сидел на полу и стягивал бурки. Пальтишко, шапка, шарф и рукавички уже валялись на полу: раздевался Егорка уже сам, но до вешалки не доставал.

– Что там, мама?

– Слава пишет, что доехал хорошо.

– А почему он нам пишет? Мы за него волнуемся?

– Ну… мы же познакомились с ним и… ну… подружились…

– Он папкой моим будет?

– …

– Ну я не против. Он мне понравился.

– И мне, – добавил Петрович, – я тоже за.

– Чтоб он был твоим папкой? – удивился Егорка. – Мама, ну что ты, плачешь, что ли?

А Маша, всплакнув немного на вокзале (думала, что никто не видит), с тех пор держалась. Даже ночью, когда никто не видит и вроде как можно было бы (и хотелось). Но чего реветь-то? Ну не на войну же проводила, правильно? Расстались, подумаешь. Не навсегда же. Вот если бы навсегда, то тогда можно было бы, а так реветь – только беду кликать. И привыкла уже, настроилась, а тут словно голос его услышала и не удержалась.

– Все хорошо, Егорка, – она обняла сына и уткнулась носом ему в шею, – все хорошо, я так просто, устала, сейчас пройдет.

– Одно слово – бабы! – резюмировал Петрович и принялся развешивать Егоркины вещи.

Первое письмо пришло вскоре за телеграммой. И, когда Маша распечатывала конверт, из него на пол выскользнуло фото. Егорка подхватил его и рассматривал, пока мама читала. На переднем плане были двое мужчин – Слава и еще один, незнакомый, оба в белых рубашках с погонами (шестнадцать – сосчитал Егорка все звездочки) стояли, обнявшись, и улыбались в камеру, а сзади, за ними, кто-то дурачился и показывал язык, но был он не в фокусе и видно его было плохо.

– А кто это со Славой? – спросил Егорка маму.

Мама глянула мельком (еще читала письмо):

– Он пишет, что это его друг Миша. Они вместе служат и живут в одной комнате в общежитии – он у него и гостил, когда с нами познакомился. Ты смотри, а они похожи, да?

А и правда можно было подумать, что братья: оба высокие, худощавые, с темными волосами, блестящими глазами, да еще и одинаковая форма – почти и не различить, если не знать одного из них поближе.

В письме Слава писал, что ужасно скучает и как жаль, что у них нет телефона (на следующий день Маша уговорила Петровича, как ветерана, подать заявку на установку, и заявку приняли, но установили нескоро), так хочется голос ее услышать, и кажется, что от этого стало бы легче, а еще он собрал им посылку из своих запасов и на днях вышлет и уже ждет письма от Маши, а его все нет и нет, но он понимает и не торопит, ясно же, что дела, заботы и жизнь вообще, и надо же отдыхать Маше, но все-таки если она напишет – будет просто замечательно, а еще, если это возможно и удобно, может, у нее фото есть, а то он видел, что есть, и хотел было украсть, но потом стало неудобно, а просто попросить забыл, вернее, вспомнил, но было уже поздно. И еще, конечно, он писал про любовь и про то, как все-таки ему повезло, что они встретились.

«Ну вот чудной, – подумала Маша, – как бы я тебе написала, если я и адреса твоего не знаю?» И села писать ответ. Первое письмо показалось ей скучным, и она его порвала. Во втором, перечитывая, нашла три грамматические ошибки, и одну удалось исправить незаметно, а две другие превратились в помарки, и пришлось все переписывать. Потом, пока переписывала, пришла в голову еще одна мысль, и в итоге ответ ее, который она планировала отправить назавтра, растянулся на три дня. Как раз пришла посылка от Славы.

Распечатывали все вместе: Маша, Егорка и Петрович, у которого был гвоздодер, а потом он и остался – не чужой же.

В посылке были: игрушка для Егорки (набор революционных матросов), стопка шоколадок, несколько банок икры, вяленая вобла («Если сами не едите, то отдайте Петровичу, а если едите, то поделитесь», – инструктировала записка, вложенная в посылку), сгущенка, еще какие-то консервы и пакет конфет.

– Все ясно, – сказал Петрович, – подводник он у тебя.

– Откуда тебе это ясно?

– Ну сама на набор посмотри: или подводник, или на складе где приворовывает. Но рожа у него приличная, на крысу не похож. Значит, подводник. Я тебе говорю.

– Маша твоя? – Миша заглянул сверху вниз на фото. – Дай погляжу.

Слава сидел на кровати и читал письмо. Они только что пришли со службы, и Слава, едва разувшись, сняв шинель и расстегнув китель, уселся читать – ждать больше не было сил. Миша же переоделся, сходил умыться и поставил греться суп на плиту.

– Да она вообще красавица у тебя! – Миша рассматривал фото. – Как тебе так подвезло-то? И эти (Миша показал грудь) такие ого!

– Миша! Фу! Дай сюда фото! Одно у тебя на уме, пошляк!

– Вот уж совсем и не одно, но и это – в том числе! А чего сразу пошляк-то, ну ты вот и внимания не обратил на это ни разу, да?

– Ну при чем тут это?

– А что тут при чем? Характер у нее золотой? А ты его знаешь, характер тот? Сам-то втрескался за красоту, в том числе и за сиськи, а пошляк – так Миша! Ну вы подумайте, какие мы все нежные тут, а? Суп-то будешь? Наливать на тебя?

– Наливай, но лучше не на меня, а в тарелку. Что там у нас, гороховый брикет опять?

– А ты другого свари, раз тебе брикеты мои не нравятся! Я в него картошки даже накрошил – не суп, а наслаждение!

Ели сначала молча.

– Слушай, а пацан вот с ней – это сын ее?

– Ну а кто? Понятное дело, что сын.

– И как ты к этому относишься?

– К чему «к этому», Миша?

– Ну что ребенок у нее чужой?

– Что значит «чужой»?

– Ну то и значит, Слава, что не твой.

– Подожди, я вот сейчас плохо тебя понимаю. А как я могу к нему относиться?

– Слава, ты не заводись, я тебе сейчас объясню давай: ты можешь на него не обращать внимания, терпеть или, например, попробовать полюбить. Ты же сейчас по уши, это понятно. Но это же ребенок, а не котенок, ты же понимаешь, что он навсегда?

– Нет, блядь, Миша, я в детдом его сдать планирую!

– Но на вопрос-то ты мой не ответил, не думал об этом – признайся?

Слава отложил ложку:

– Не думал, да, но и думать не собирался. Он же ее ребенок – так? Так. А значит, если я ее люблю, то и ребенка ее люблю, что тут думать? Да и парень он мировой – вот увидишь, вы с ним подружитесь!

– Да мы-то подружимся, в этом я и не сомневаюсь. Я про тебя спрашивал, но теперь спокоен, вижу, что психуешь, значит неравнодушен.

Миша отодвинул тарелку и встал.

– Тарелки тебе мыть! Во-первых, я грел, а во-вторых, морской закон: кто последний, тот и папа!

– Э, а доедать кто будет?

– Дедушка Ленин в обществе чистых тарелок, а я – сыт! – Миша взял с полки книгу и повалился на кровать. – Тем более что ты вот с Машей теперь, тебе и посуду мыть в радость, а мне продолжать страдать от одиночества и ждать свою королевну неизвестно сколько! Пожалел бы меня… Друг еще называется!

Дальше дни замелькали, как деревья в окне скорого поезда: к концу декабря готовились сдавать последнюю задачу и в феврале идти в автономку, и поэтому дни, хоть и отличались один от другого, но были так загружены рутиной, что, оглянувшись назад, было их и не различить. В следующий раз Слава с Машей встретились на Новый год.

Слава прилетел тридцать первого в обед и гордо сообщил, что вырвался на целых три дня и обратно полетит аж третьего с утра.

– На два с половиной выходит! – машинально поправила его Маша.

Она отпросилась с работы, не было сил ждать до вечера.

Шли от метро домой, и Маша обнимала его с одной стороны, а Егорка топал, держась за ручку чемодана, с другой.

– И то хорошо! Мишка выручил – отстоит за меня вахту второго, а то и вовсе на день только получилось бы! Надо, кстати, к маме его съездить, он тут подарки ей передал. А давайте сегодня и съездим?

– Да ты отдохнул бы сначала, поел, в душ сходил.

– В душ можно, да и поесть тоже. А отдыхать от чего мне? Я же педали в самолете не крутил.

– А в самолете есть педали? – удивился Егорка.

– А как же. Специальные такие, чтоб люди, которые хотят, могли из самолета уставшими выходить!

– Шутишь? – не поверил Егорка.

– Шучу, Егорка! А ты Деду Морозу письмо писал?

– Писал.

– Сам прямо?

– Ну нет, мама помогала.

– И что попросил у него?

(Слава уже знал, конечно, но вида не показывал).

– Игру такую с машинкой, которая сама едет, а ты настоящим рулем управляешь!

– Ого! Надо же, до чего прогресс дошел – и такое бывает?! Вел ты себя хорошо, маму слушался… Думаю, Дед Мороз тебе пойдет навстречу!

– Думаешь?

– Практически уверен! – Слава выслал Маше деньги неделю назад: игра уже была куплена и спрятана.

Слава наскоро сбегал в душ (пока Маша варила яйца для оливье), потом они провели ревизию продуктов, сопоставили их наличие с меню и оказалось, что в наличии есть всё. Не откладывая на вечер, нарезали оливье и, не заправляя, чтоб салат не засопливел, убрали в холодильник. После усадили Петровича резать бутерброды, мазать их маслом и укрывать икрой («Смотри, – сказала Маша, – чтоб красиво было, а то Дед Мороз подарка не принесет!») и отправились втроем к Мишиной маме.

Вилена Тимофеевна жила в Петроградском районе, в доме с чистой парадной и широкими лестничными пролетами в квартире из четырех комнат, в одной из которых даже был камин. Приходу гостей она обрадовалась ужасно, сверток с подарками от сына отложила, даже не взглянув, что в нем, и усадила всех пить чай, непременно с ее булочками, она вот как знала, что они зайдут, и булочки будут готовы буквально через пять минут.

В такой квартире (больше похожей на музей, если смотреть на нее детскими глазами) Егорка был впервые, и ему было бы ужасно любопытно походить по комнатам и посмотреть повнимательнее. Наверняка же в этих бесконечных книжных полках от пола до потолка, загадочных шкафчиках, полочках с фарфоровыми статуэтками и в том вот массивном столе с зеленой лампой на нем столько всего интересного, что не пересмотришь за всю свою жизнь. От этого он ерзал на стуле, невнимательно слушал взрослых и все решал проблему – можно ли ему отправиться все смотреть? А разрешения спросить стеснялся.

– Егорка, – наконец (как подумал, но не сказал вслух, за что себя потом похвалил Егорка) опомнилась Вилена Тимофеевна, – тебе, наверное, скучно с нами, да? Ты походи тут, посмотри, тут много всего интересного, не стесняйся – трогать и брать можно все! Желательно, конечно, не бить и не рвать, но это ничего страшного, если случайно выйдет.

Егорка посмотрел на маму, та одобрительно кивнула, и дальше, до их ухода, он не принимал участия в скучной взрослой беседе, а устроил себе настоящее приключение.

Мишина мама была очевидно рада гостям и скрывать этого даже не пыталась. Подробно расспросив, как там Миша, и посетовав на то, что никак она не доживет, видимо, до того момента, когда он осчастливит ее внуками и хоть какой-нибудь уже своей женой («Да что вы! – парировала она Машино робкое замечание. – Да какая там строгость с моей стороны, хоть бы уже и козу в дом привел, я и то была бы рада, а уж если настоящую женщину!..»), искренне поздравляла Славу с Машей, какие они молодцы, и вот она прямо уверена, что все у них будет замечательно. И наказала непременно часто бывать у нее в гостях, вот пусть прямо Маша и сама заходит с Егоркой, пока эти оболтусы неизвестно чем там занимаются, вот прямо запросто берет и заходит. Договорились, Маша? Нет, вот прямо запросто берите и заходите! Раньше у нас гостей знаете сколько тут бывало, пока Мишин папа был жив? О, тут такие вечера закатывали, что вы! Мишин папа был профессором, и довольно известным в определенных кругах, но, только между нами, так и остался деревенским простачком, как и я, впрочем, и нам замечания даже делали, вы не поверите, но мы так любили, когда людей много в доме, и помогать любили всем, и как счастливы от этого были! Боже, я как вспомню!

А потом как раз подоспели булочки, и они пили ароматный чай с сухофруктами (Мишин папа в Средней Азии одно время работал, так до сих пор оттуда шлют посылки и шлют) и с маковыми булочками прямо из духовки. Спохватились, где Егорка, и побежали его искать. А он, разложив на полу старинные карты, водил по ним деревянные кораблики, и булочку принесли ему прямо сюда – прерывать свое занятие он отказался хоть ради булочек, хоть ради изюма и кураги.

– Ничего, ничего, я вам с собой дам! Еще давайте по кружечке, а потом уже пойдете, я понимаю, что вы торопитесь, ну чуть-чуть еще, хорошо?

– А у вас один ребенок? – спросила Маша.

Слава тихонько ткнул ее ногой под столом, но не успел.

– Нет, Машенька, старший сын у нас еще был, Константин, погиб в Афганистане, папа жив еще был. Как он против был, чтоб Миша в военное училище шел, вы бы знали! Только на морское и согласился, потому что точно на войну не попадет. А потом оказалось, что Миша в подводники попал, и, может, кто его знает, лучше бы на войну, но папа тогда уже умер, и мне одной горевать пришлось. Смирилась как-то, что делать-то? Да, впрочем, давайте не будем об этом, праздник же, да. Мишеньке от меня сможете передать тут кое-что? Вот и славно.

Домой шли со свертками сухофруктов и передачкой для Миши.

– А она милая у него, да?

– Что ты – золотая женщина вообще!

– Дорогушей меня называла, надо же, меня так последний раз называли… Да никогда не называли, а слово приятное. Хоть и старомодное, но уютное. Видимо, смотря кто говорит. Мне понравилось. А у вас что там, опасно, скажи-ка мне, друг мой милый?

– Да прям! Нормально у нас. Сердце материнское просто, ну ты же понимаешь?

– Не знаю, Слава, не знаю, но как-то тревожно мне стало. Это зря я, да, скажи?

– Ну конечно, Маша, мы же не на войне, в конце концов. Обычные задачи выполняем, все осторожно и под контролем у нас. Я тебя уверяю, что тебе абсолютно не за что переживать!

– Смотри. Не обмани!

– Я? Миледи, да как возможно даже подумать такое в мою сторону?

Егорка опять засмеялся – никто кроме Славы, пусть и в шутку, не называл его маму такими титулами, хотя мама его, и он был в этом уверен, была такой замечательной, что заслуживала всех титулов, которые только бывают на белом свете. Интересно, подумал он, такой Новый год замечательный, и вот если бы Дед Мороз подарил ему ту игру, то, пожалуй, это был бы лучший Новый год в его жизни.

И жизнь-то у него вся была впереди, а сейчас только маленький отрезочек ее он прошел, но дети не смотрят в будущее и именно от этого, очевидно же, умеют быть счастливыми в настоящем.

Праздник прошел хорошо и весело, но до обидного быстро.

Вернувшись от Мишиной мамы, они некоторое время кружились в предновогодней суете: заправляли салаты, нареза́ли колбасу, варили картошку, снимали жирную пленку с холодца, красиво выкладывали на стол мандарины и конфеты. Уже в самом конце вспомнили про бутерброды с икрой. Петрович долго и торжественно разворачивал пергаментную бумагу, в которую завернул блюдо с ними, чтоб не заветрились.

– Могло быть и хуже! – констатировала Маша, глядя на ровные строи относительно ровных кусков булки.

– А кому не нравится, тот пусть не ест! – парировал Петрович. – Я уж как-нибудь заставлю себя перешагнуть чувством голода через чувство прекрасного!

– Как вы вообще можете ее есть? Она же противная! Мама, а можно мне мандарин?

За стол сели сильно заранее. Петрович и Слава принесли телевизор на кухню и решили, что праздничного концерта вполне достаточно для начала праздника, тем более что Егорка уже начинал поклевывать носом и тереть глазки. От елки – небольшой, но нарядной и все равно праздничной – и телевизора на табуретке у окна на кухне совсем закончилось место, и за столом сидели локоть к локтю, дружно, как сказал Слава, а перемены блюд расставили так, чтоб за ними не нужно было вставать, а достаточно было просто протянуть руку. И от этой дружной тесноты, от запахов елки и мандаринов, от того, что все смеются и даже Петрович не так много хмурится, Слава объявил, что вот такого вот Нового года у него никогда в жизни и не было и что теперь-то он понимает, отчего все так радуются этому празднику.

– Ты мандарин, что ли, не ел никогда или елок не нюхал?

– Петрович, ну он же детдомовский, ну я же тебе говорила!

– А что им, в детдомах мандарины не выдавали?

– Петрович!

– Нет, Маша, погоди, я его понял! Петрович, ты прав! Именно от того, что я встречаю праздник с вами, он для меня такой особенный! Я же вас люблю всех, и даже тебя, старый ты пень!

– Престарелый, я попросил бы! До старого мне еще лет пяток коптить. Давайте уже наливать начнем, а? А то вон Егорка скоро все мандарины прикончит и новогодней закуски не останется. Славон, а что ты себе лимонад этот льешь? Ну я и говорю, что лимонад, от того, что его шампанским назвали, он же достойным напитком не стал!

– Петрович, я без водки сегодня.

– Больной, что ли?

– Нет…

– А что тогда? Да что ты на Машку глазами показываешь? Она тебе не разрешает уже со старшим товарищем водки выпить? Вот ты подумай, бабская натура! И замуж еще не вышла, а уже командует!

– Да нет, Петрович, я сам не хочу. Завтра давай по чуть-чуть, а сегодня… ну мы не виделись давно… понимаешь?

– А-а-а, – Петрович подмигнул Маше, – дошло-о-о-о…

– Только попробуй вслух сказать! – Маша погрозила ему кулаком.

– При дитенке-то? Ты, мать, черную несправедливость свою всю на меня не выливай! Оставь и для будущих поколений! Да что ты налил-то мне, Славон, – в глаза капать? Краев не видишь?

Егорка уснул прямо за столом, Слава отнес его в комнату, и они с Машей раздели его и уложили в кровать. Вскоре засобирался и Петрович, прихватив с собой недопитую бутылку и, ладно уж, оставив Славе и Маше телевизор, хотя они сказали, что он им категорически не нужен, но Петрович счел это за неуместное стеснение и проявление интеллигентности в неподходящей обстановке. Переубеждать не стали.

Первым делом, оставшись вдвоем, уложили под елкой подарки Егорке и Петровичу (Слава привез ему две тельняшки – летнюю простую и зимнюю с начесом). Потом убирались и освобождали проход к елке. Немного попрепиравшись, кому первому уходить в ванную, решили, так уж и быть, положить подарки друг другу одновременно и взяли друг с друга слово, что до утра смотреть не станут. А потом захотелось выпить чаю. Даже не чаю, чай был просто поводом, хотелось им позже лечь спать и встречу их, такую короткую, растянуть на подольше – наедине так и не были же за весь день ни разу.

Оказалось, что Слава уже все распланировал и даже договорился там, у себя на службе, что ему начнут подыскивать квартиру в ближайшее время, потому что вот они сходят в автономку, потом у них отпуск почти до августа, и он уже приедет с семьей – и куда ему их селить, правильно? Все согласились и пообещали к августу квартиру добыть, так что все уже почти готово. Маша слушала и удивлялась тому, что она-то об этом еще и подумать толком не успела вот таких вот деталей, ну и ладно, и хорошо даже, на то он и мужчина – так ведь? Она слушала и слушала, иногда вставляла какие-то реплики невпопад, а сама все смотрела на его губы и думала, ну когда же он ее уже поцелует, смотрела на его руки и ждала, когда же он ее уже обнимет… А потом… ну будет же что-то потом, куда оно денется? В итоге не выдержала и села Славе на колени, а Слава, оказалось, тоже долго уже ждал, но опять не мог решиться – сказалась разлука.

– Слушай, а как это отпуск у тебя по август? – вспомнила она уже потом, лежа в средней комнате далеко за полночь, когда говорить можно было не стесняясь. Судя по храпу из-за стены, сегодня Петровича они не разбудили, хотя шума наделали больше и даже подломили ножку у стола, но ничего страшного, смеясь, шептал ее Слава, я завтра починю, да конечно ничего страшного, думала она, целуя его, да пусть хоть пол рухнет и окажутся они у соседей.

– Ну примерно по август, я точно не знаю еще.

– Ты же говорил, что весной приедешь в отпуск?

– Весной и приеду.

– А что это за отпуска у вас такие?

– Обычные отпуска – месяц в санатории и два потом сам отпуск, но с санатория можно соскочить, так что три месяца и выходит.

– Три месяца?

– Ну да.

– Ничего себе, обычные отпуска! Да вы там вообще, как я погляжу, на шее у трудового народа неплохо устроились – икру вон с шоколадом трескаете да по три месяца в отпуска ходите!

– Спрашиваешь! И это ты еще наших продовольственных пайков не видела!

– Ну хорошо, а за что такие барские поблажки?

– Слушай, ну много за что. Лодка подводная, атомная. Север, опять же. Полярная ночь, полярный день, да хватает всякого. Зимой знаешь как холодно бывает, что ты! Медведи белые в подъезды заходят лапы на радиаторах погреть, а как ветра задуют, так женщины и дети вообще из домов не выходят!

– Ну так и мы же не на юге живем!

– Ну уж и не на Севере.

– А где?

– На северо-западе же.

– А вы вот прямо на самом Севере?

– Северо-северо-западе. Так точнее. Норд, норд и немного вест, если по-морскому.

– То есть просто у вас на одно слово «север» в названии больше?

– Еще Полярный круг, не забывай!

– Про медведей соврал-то, да?

– Нет, как можно! Просто чуть-чуть приукрасил. Страшно тебе уже туда ехать? Передумала уже, сознавайся?

– Нет, Вячеслав, не стоит даже раздувать в себе слабый огонек этой надежды. Мне с тобой не страшно – вези куда хочешь, раз уж так вот вышло. Я по-прежнему согласна!

– Поцелуешь меня?

– Опять? Вячеслав, пожалейте бедную девушку! У нее утром ребенок проснется.

– Ну еще разик, а ребенка я возьму на себя, пока бедная девушка будет отсыпаться!

Когда Слава уже крепко спал («Сопит, как ребенок», – подумала Маша), она стояла у окна и смотрела в свой маленький узенький дворик. Она любила смотреть на него новогодними ночами – заваленный снегом и расцвеченный огнями гирлянд из окон и просто желтыми прямоугольниками света, он никогда в другое время не выглядел таким сказочным. Смотришь на него – и кажется, что вот-вот во двор войдет трубочист в черном цилиндре и с мотком на плече, будет непременно курить и обязательно трубку. Или вбежит дама в вечернем наряде: пышных юбках, собольем пальто и в шляпке, подвязанной лентами, – она будет спешить домой с какого-нибудь бала и быстро забежит в парадную, даже не обратив внимания на восхищенного ею трубочиста. Хотя вряд ли дамы света жили в таких домах, но это же сказка, так почему бы и не помечтать, что, может быть, именно она и была бы той дамой. Хотя жизнь на сказку похожа мало, даже на страшную. Нет в жизни той легкости, с которой даже самые ужасные вещи случаются в сказках.

Утром они, естественно, проспали, и Егорка вскочил первым. Даже не заметив, что мамы нет рядом, а может, и заметив, да не придав этому значения, не одевшись и не умывшись, он побежал к елке.

– Ура-а-а-а!!! – Именно этот его громкий крик из кухни их и разбудил.

– Блин, Слава, – зашептала Маша, – что делать-то будем?

– Не паниковать, – прошептал в ответ Слава, – будем действовать по обстановке!

– Дядя Петя, дядя Петя, – кричал Егорка в соседней комнате, – смотри, что мне Дед Мороз подарил! Там и тебе он что-то принес, я видел!

– Егорий, – строго и нарочито громко пробасил Петрович, – а стучаться тебя не учили к посторонним людям?

– Учили, но ты же не посторонний, да и сам говорил, чтоб я как к себе сюда ходил!

Петрович громко закашлял – артист из него был аховый, следует заметить. Маша осторожно выглянула – Егорка стоял в дверях комнаты Петровича, и проскочить незаметно не удалось бы.

– Ты это, Егорка, заходи, сейчас же мультики крутят наверняка, садись вот – смотри и машину свою води.

– А где моя мама? Ты маму мою не видел?

– Ну где, ну в туалет пошла или умываться, дай ты человеку в туалет хоть спокойно сходить.

Маша показала Славе два выставленных вверх больших пальца и шмыгнула в ванную.

– Ну нет, – не сдавался Егорка, – я маму найду сначала!

– Мама, – стучал он через пару секунд в ванную, – ты там?

– Да, Егорка, тут!

– А что ты там делаешь?

– Егорка, ну что делают люди в туалете?

– Писаешь?

– Егорка, неприлично так говорить!

– А почему? Тут же свои все!

– Привет, малыш! – Маша вышла, присела на колено и крепко обняла сына.

– Доброе утро, мама! А угадай, что мне Дед Мороз принес!

– Даже и не знаю, сынок, что же?

– Сейчас, ну выпусти меня уже, я у дяди Пети в комнате оставил… О, доброе утро, Слава! Ты тоже уже выспался?

– Здесь никто не выспался, кроме тебя, – буркнул Петрович, вынося игрушку из комнаты.

– Смотри, Слава! Смотри, мама!

– Ух ты! – удивились они. – Вот это повезло тебе!

– Маша, а ты поспи еще ляг, если хочешь. Мы тут с Егоркой разберемся, да, Егорка?

– Как все-таки хорошо мне, что я могу и без разрешения лечь поспать! – И Петрович двинулся было обратно к себе.

– Погоди, а мультики! Ты же сам говорил! – И Егорка, отодвинув Петровича, потащил игру в его комнату.

– Вот оно как, значит, за всех тут Петровичу страдать, да?

– Петрович, да что за жизнь без страданий? – Слава приобнял Петровича. – Пошли кофе варить!

– Без страданий нормальная жизнь, Славон, такая обычная, знаешь, нормальная жизнь, слыхал про такую?

– Люди говорили, да, что бывает и такая!

– На меня тоже варите, я умоюсь сейчас и приду…

– Погодь-ка, дай старику сначала коня своего привязать, а то опять в раковину на кухне придется!

– Петрович, фу!

Все по очереди умылись и, пока пили кофе, сварили кашу Егорке, отнесли есть прямо в комнату к Петровичу. Обычно Маша есть в комнате не разрешала, но праздник же, и мультики, опять же, не каждый день показывают. Уже после сообразили, что забыли про свои подарки.

– Ну давай, Петрович: ты первый!

– Чего это?

– Старикам и детям преференции!

Петрович долго возился с бечевкой на своем свертке, в итоге плюнул и разрезал ее ножом, развернул тельняшки:

– Офигеть! Славон, ну ты угодил старику, а! Ну ты посмотри, шельмец какой! Раз – и в дамки сразу прошел! Теперь-то и я за тебя замуж готов!

– Ну уж нет! – засмеялась Маша. – Я первая в очереди на замуж за Славу!

– А как же насчет преференций старикам, что вы давеча упоминали?

И всем было весело и хорошо, и это утро первого января вспоминали долго потом, когда уже жизни их переменились так, что предположить они вот тогда не могли. Но жизнь не больно-то и спрашивает, когда ей меняться и в какую сторону. Рассыпает обстоятельства, подсовывает случаи и, когда надо, придерживает время, а когда надо – пускает его вскачь, организует встречи и разлуки, случайности подмешивает. А вот спрашивать – забывает.

До ухода в автономку Слава умудрился прислать четыре письма и одну посылку. Маша успела ответить только на два. Ее, что удивительно, даже немного начала раздражать необходимость писать, хотелось уже просто ждать Славу дома и готовить ему обед. В последнем Слава прямо говорил, что отвечать уже не имеет смысла, он все равно получить послание не успеет и оно вернется назад.

Первый месяц (февраль) было тоскливо, впрочем, так же, как и на улице, и если бы не Егорка, то Маша вовсе потерялась бы в своих мыслях и том мире, который неожиданно переменился вокруг и стал каким-то тревожным и совсем неласковым, но ее. Второй (не принес весну, как ни надеялись, а, наоборот, заснежил) прошел быстрее: видимо, сказалась привычка, и в конце его Маша уже могла смеяться (или хотя бы притворяться, что смеется) и соглашалась хоть иногда бывать в компаниях. Соглашалась, в основном из-за сына – не сидеть же ему все время дома? Третий оказался самым плохим: Маша считала дни до его конца и не образно, а фактически не выпускала из рук или с глаз календарей. Сам апрель выдался неласковым: снег то сходил, то возвращался, не успев сойти до конца, и под свежими сугробами жили ледяные корки, а под ними стояла вода, и ноги, как ни старайся, все время мокли. Задули ветра, совсем февральские, будто не нарезвились тут в феврале и решили заглянуть еще разок. Маша даже решилась съездить с Егоркой к Мишиной маме, и оказалось, что вместе ждать несколько легче и зря они не сделали этого сразу, с самого начала. Вилена Тимофеевна была внимательна к Маше, радовалась Егорке и корила их за то, что так долго собирались. Они стали бывать у нее чаще – Егорке нравилось обилие интересных вещей, а Маше – спокойствие, уверенность и приветливость Мишиной мамы. Они вместе лепили пельмени, стряпали всякую сдобу (Маша заодно и научилась) и много делились друг с другом своими чувствами, переживаниями и ожиданиями от подступающего будущего.

А потом начался четвертый, май. И уже все ждали лета, но только началась весна, и опять голые черные деревья, и опять холодно и дует, но снега уже не осталось, а грязь после зимы дворники вымести всю не успели. Маша знала, когда он начался, этот май, едва ли не до минуты, и оказалось, что апрель был еще так себе – не самым плохим. Первые два-три дня даже было весело, на душе отлегло, хотя формальных поводов не было, но сказано же: три месяца – значит, три месяца. А с пятого дня Маша начала волноваться и чувствовать смутную, но настойчивую тревогу, хотя Вилена Тимофеевна ее успокаивала и довольно логично объясняла, что даже и скорые поезда опаздывают, а тут подводная лодка! Мало ли там что – задержали или еще что. И бывало такое не раз, это Маша ждет впервые, а она вот пятую автономку уже переживает – и ничего, привыкла уже. А если что-то случилось бы, то непременно уже сообщили бы об этом («А вы уверены?» – «Абсолютно уверена!»), уж матерям-то точно. На следующие пару дней Машу еще хватило, а потом у нее порвались колготки – и всё, нервы кончились. Ну вот почему, когда человек и так весь на нервах и ходит, работает и спит, нося внутри сильно закрученную пружину, у него прямо посреди рабочего дня рвутся эти чертовы колготки?! И не то что стрелка поползла, а прямо от бедра и в ботинок.

Успокаивали Машу всем отделом, и даже начальник сам сбегал в медпункт, принес стакан с накапанным в него корвалолом и долго выяснял, что случилось, кто виноват и кого он должен немедленно покарать ради восстановления вселенской справедливости. Маша говорить не могла – плакать сначала было неудобно, но потом, когда полилось ручьями, стало уже все равно и как-то легче, что ли. Сотрудницы объяснили начальнику, что Машин жених, офицер-подводник, должен был вернуться из плавания (или как там у них, Маша, они же не плавают, вроде как? Из ходьбы?) уже неделю назад, а вот нет как нет, и ни весточки, ни слуху, ни духу. Ни привета, соответственно, ни ответа. Начальник посетовал на то, что при таком богатом выборе вокруг молодых людей порядочных, спокойных и домашних профессий красивые девушки выбирают себе зачем-то этих непонятных бесшабашных моряков – ни кола, ни двора которые, и какие там у них перспективы? А еще и гибнут как мухи, и поди ищи его в том соленом море, куда там венок положить… Ну чем вот, Маша, тебе начальник отдела кадров не подошел, ведь имел на тебя виды, я знаю! Или вот специалист по гражданской обороне – крайне положительный человек…

Начальника вытолкали из бухгалтерии взашей, Маше сбегали еще за корвалолом и, когда она немного успокоилась, велели идти домой, но колготки, конечно, надо бы снять – в таких по городу ходить совсем неприлично. Маша не понимала, что ей делать дома, но и сидеть на работе не могла. Поэтому ушла, чтоб просто идти куда-то, не сидеть на месте. Пришла, естественно, в детский сад и, забрав Егорку прямо с тихого часа, решила ехать к Вилене Тимофеевне. Ну и плевать, даже если и надоела ей, но кто сейчас может ее лучше понять?

Если даже и надоела (Вилена Тимофеевна категорически это отвергла и даже сказала, что в былые времена могла бы обидеться на Машу за такое предположение), то все равно Мишина мама этого не покажет и, может, станет легче. Домой сейчас точно ехать нельзя – там в ванной стоит Славина зубная щетка, в шкафу висит один из его галстуков, из починенного им крана течет вода, а в среднюю комнату хоть и не входи – там и кровать, и стол, и стул, и подоконник… там столько сладких воспоминаний, что хоть бери их ложкой и добавляй в чай вместо меда или совсем растекайся от безнадеги прямо на ее пороге. Петрович, надо отдать ему должное, ведет себя прилично, и если в первые месяцы подзуживал ее, то сейчас ходит молча, проявляет заботу и чуть ли не ухаживает. Но это не то, что ей сейчас нужно. Совсем не то.

Вилена Тимофеевна усадила Машу в столовой, налила им с Егоркой куриного супа – нет, никаких возражений, обоим есть, и нечего тут! А потом, когда Егорка убежал в комнаты играть, достала из буфета коньяк и разлила по бокалам. «Ой, Маша, можно подумать, я тут прямо его люблю! Но надо, надо – давай потихоньку, вот тебе шоколад и пастила, из Узбекистана прислали, настоящая, закусывай. Ну, будем! Ты думаешь, Маша, я бесчувственная такая? Ты вот плачешь, мечешься и места себе найти не можешь, а я тут супы варю да коньяки распиваю? Нет, ну не думаешь, конечно, ты сейчас, понятно, вообще думать не можешь, но если бы могла, то так и думала бы. Да? Ну подумай. Ну вот, видишь. А знаешь почему, Маша? А потому что ко всему привыкаешь – и ждать привыкаешь, и горевать, и виду не показывать. Вот сын мой Миша и жених твой Слава – представь, в каком они сейчас положении? Мы вот по землице ходим, воздух у нас, люди вокруг и запах весны. А им там каково, представь? А они ведь тоже скучают, ну Мишка мой, не знаю, так-то, как ты, точно не убивается, а вот Славу своего представь? А его кто пожалеет? А еще ему сидеть и сопли вытирать некогда – он же на подводной лодке, Маша, он же за себя и за других людей в ответе. Тут нюни сильно не распустишь. А что, мы с тобой чем хуже? Наоборот, Маша, мы – лучше, мы сильнее должны быть и показывать им, что сильнее, чтоб спокойнее им было. Давай еще подолью, слушай, я же в свекрови твои не собираюсь, чего меня стесняться, да и свекровь свою будущую не стесняйся – тоже мне шишка нашлась, свекровь! Как мышь под веником пусть у тебя сидит за то, что ты о сыне ее заботиться будешь, а ты будешь, я же вижу. Да знаю я, что Слава сирота, так, рассуждаю, ты на старуху пьяную не смотри. Пей давай. И ночевать у меня оставайтесь, нечего вам переться по слякоти этой – вон хоромы какие, оставайтесь, и все тут!»

А за окнами правда зарядил дождь, почти ливень, и черный вечер и пузырящиеся водой дороги не звали к себе совсем: Маша с Егоркой остались, чему Егорка очень обрадовался и спросил, а можно ли тогда уж, раз такой праздник, растопить камин и посмотреть на огонь.

– Да, – задумчиво ответила Вилена Тимофеевна, – а ведь он когда-то работал…

– Егорка, – вступилась Маша, – может, это неудобно! Так наглеть в гостях!..

– Ничего-ничего! Как говорит мой Миша – неудобно спать на потолке. А наглеть в гостях – это вполне естественно! Ну не в пустыне же мы, в конце концов! Вызовем пожарных, если что пойдет не так!

Дрова (немного, но достаточно для эстетических целей) нашлись в кладовке, для чего пришлось выпотрошить ее всю, до дна, и пока Вилена Тимофеевна вспоминала, как там и что работает в этом камине, Егорка старательно помогал маме складывать вещи обратно.

Сначала что-то пошло не так и комната начала наполняться сизым дымом, и Мишина мама сообразила, что надо же было сначала газету поджечь и тягу проверить, но чего уж теперь. Егорку выгнали в самую дальнюю комнату (чтоб не затоптали пожарные), открыли там ему форточку и усадили рассматривать картинки в справочнике по ядерной физике реакторов (эта комната была Мишиной). Но потом (то ли от того, что дымоход прочистился, то ли от манипуляций с задвижками) все заработало как надо – огонь весело трещал в топке, а дым со свистом улетал в трубу. Женщины подтащили к камину два огромных кресла, вызволили Егорку из плена ядерной физики и, наварив какао, уселись у камина.

– Нет, это не дело! – сразу же встрепенулась Вилена Тимофеевна. – Вас надо переодеть по-домашнему!

И убежала искать подходящие вещи. Пока переодевались – Маша в старый, но почти новый халат Мишиной мамы («Я пополнела после первых родов и почти не носила его»), а Егорка в тельняшку Миши, пока смеялись друг над другом и рассаживались обратно (Маша и Вилена Тимофеевна на кресла, а Егорка на толстую шкуру «наверное, медведя» у камина), какао совсем остыло, но дела до этого не было никому: в темной квартире так уютно плясали отсветы языков пламени и так успокаивающе трещали дрова, что было и без того хорошо. Долго сидели молча и думали каждый о своем, только Егорка периодически прерывал молчание вопросами: «Мама, а почему дрова трещат?»; «Мама, а почему дым уходит вверх?»; «Мама, а в камине можно готовить еду?»; «Мама, а раньше так и готовили еду?»; «Правда? А торты они как жарили?», и только когда дрова уже почти догорели и стал слышен дождь за окном, Вилена Тимофеевна наклонилась к Маше и тихонько сказала:

– Видишь, Маша, и с этим можно жить. И с этим можно смеяться. Не отчаивайся – все как-то разрешается, и это тоже разрешится. Жизнь-то продолжается, будь она неладна!

В автономку уходили в полной темноте. Сильно морозило, и вода дымила густым белым паром. Командир висел на мостике и следил за клубами этого пара, лизавшими борт, – узкость проходил старпом. Белое густое облако, укрывшее воду, жило своей жизнью, и лодка, как виделось командиру, была в этом симбиозе воды и тумана лишним, инородным организмом, суть которого сводилась к одному: нарушать равновесие. А люди так и вообще были здесь инопланетянами. «Вот интересно, – думал командир, – если опустить руку в этот туман, утянет там тебя вниз кто или нет? Или просто руку откусит?» Но вслух сказал:

– А лисички взяли спички, к морю синему пошли…

– Что, тащ командир? – Старпом в первый раз проходил узкость самостоятельно и несколько волновался.

– Хорошо идешь, говорю! – Командир пускать в свои мечты не хотел никого, в мечтах ему уютнее было одному. – Давай, главное, не волнуйся!

Не волновался почти никто. Наоборот, даже были рады, что береговая суета на время отступила и теперь можно было просто… нет, не отдыхать, но делать то, что тебе нравится, к чему ты привык и от чего устаешь много меньше, чем от бесконечных проверок, быта и всего остального, что обычные люди называют жизнью. Жизнь экипажа не вошла еще в привычное и ожидаемое русло долгого похода, и те, кто шел впервые, еще куда-то пытались бежать, что-то делать и не могли сидеть на месте от ожидания чего-то такого, чего ни у кого больше не бывает и чем потом можно будет гордиться и рассказывать детям и внукам. А Слава грустил.

Автономка, особенно если она не первая, протекает всегда одинаково (за исключением незначительных нюансов) и времени погрустить предоставляет с избытком. Сутки твои расписаны фактически по минутам, но в голову к тебе все равно никто не заглядывает – и грусти себе на здоровье, когда хочешь: хоть на обеде, хоть на вахте. Или вместо сна. А если сильно хочешь, то во время занятий и уходом за матчастью тоже не возбраняется. И Слава грустил, хотя ему было легче, чем Маше. И вовсе не оттого, что был он мужчиной, а потому что обстановка вокруг него не менялась никак вообще: одни и те же люди, одни и те же слова, одна и та же погода, одни и те же маршруты, одни и те же действия. Только давление и меняется. И то от сих до сих и примерно в одно и то же время суток. То есть ждать тебе абсолютно нечего и никакой случай не нарисует тебе Машу вот за тем вот углом или вот в этом вот месте. Чуда Славе было ждать неоткуда. Болели бы зубы, так и то было бы веселей. Да хоть бы уж и авария какая – все было бы живее. Но ничего необычного не случилось, за исключением пары банальных пожаров. Однако пожары Слава видел и участвовал в их ликвидации не раз, и теперь с улыбкой уже вспоминал свой первый, когда он лейтенантом, зная свои действия наизусть, растерялся от того, как все быстро заволокло дымом, и стоял хлопал глазами, пока не получил оплеуху от начхима («Включись в ПДА, шляпа!»), и потом, от оплеухи этой, ожил, очнулся и отработал все без сучка и задоринки. А начхим потом извинялся: ну ты, мол, это, зла не держи, сам понимаешь, на каждого доброго слова не напасешься, а оплеух – пожалуйста, бездонная бочка.

К концу третьего месяца Слава перестал спать, что тоже, в общем, неудивительно. И совсем раскис от мечтаний о скорой встрече и будущей – непременно счастливой, долгой и полной приятностей – жизни. Но на раскисшего Славу внимания никто не обращал – мало кто не раскисает, сидя девяносто суток в железной бочке под водой. Виду-то не показывают, бодрятся, но – раскисают.

Когда задержали возвращение в базу, вот тогда и стало уже почти невмоготу. Тут же был составлен план: вот приходим, вот срываюсь и лечу (Миша опять тянет вахту за себя и за друга, но Миша даже за услугу это не считал: надо – значит, надо), вот он, Ленинград, а вот они – поцелуи, тут же лечу назад, но уже легче, потому что до отпуска будет рукой подать, а потом и вот она, мечта, и прямо в руках! На сколько задержали – никто не знал. Подумали где-то в верхах: раз лодка все равно чухает домой через полигоны боевой подготовки, отчего бы ей заодно не пообеспечивать задач какому-нибудь крейсеру или эсминцу? Ну девяносто дней в море, ну девяносто пять, ну не умрут же они там, правильно? А тут вон как ловко все выйдет по планам, а ловкий план – это как козырный туз: бьет любую карту в колоде. Правда, в колодах тех бывают и джокеры, но авося с небосем никто не отменял – не было таких директив в военно-морском флоте, да и по сей день нет. И в этот раз они сработали: проболтавшись лишнюю неделю, лодка вернулась в базу, и Слава тут же умчался в аэропорт.

– Миша, слушай, выручи, брат, тут дело такое…

– Слава, да лети уже, к чему слова, взгляды вот эти мокрые и вздохи, друг я тебе или труба на бане? Не надо объяснений, не порти ими наших высоких отношений!

Миша был хорошим другом. Хотя «хороший друг» – это оксюморон, но больших эмоций на Мишу Слава выделить не мог, не сейчас: чувства и мысли его быстрее самолета летели в Ленинград.

После визита к Вилене Тимофеевне Маше несколько полегчало, и тоска ее, острая и яркая, перешла в хроническую стадию, когда рук еще высоко не поднять, однако и истерики уже не случаются. Идя в детский сад за Егоркой, она даже почти радовалась тому, что погода явно налаживается, и бывает солнышко, и почки на деревьях, до того просто набухшие, дружно распускаются, и пахнет в воздухе свежей листвой и теплом, которого еще нет по-настоящему, но вот запах уже есть.

– Угадай кто! – закрывая ей глаза ладонями, Слава говорил неестественно высоко, но Маша его узнала сразу же, даже до того, как успела испугаться, что кто-то хватает ее сзади.

– Агния Барто! – И Маша ткнула Славу локтем, от чего тот даже ойкнул, не ожидая такой реакции.

Маша обернулась и строго спросила:

– Почему не дал телеграмму?

– Мы вчера пришли только, Маша! Что меня, что телеграмму – получила бы ты только сегодня, так я подумал, что лучше уж меня!

– Подумал он…

Больше на строгости или еще на что Машу не хватило: она крепко обняла Славу, повиснув у него на шее, и зашептала: «Ну дурак же, ну какой дурак!» А потом они целовались и над ними смеялись дети, которые гуляли во дворе детского сада и дразнили их: «Тили-тили тесто, жених и невеста!» И они так вот стояли бы неизвестно сколько, если бы Егорка не прибежал к забору и не спросил, собираются ли они забирать своего ребенка или бросят тут умирать от старости, а себе заведут нового.

Домой Егорка ехал у Славы на шее, а Маша шла под руку, крепко прижавшись, и думалось ей, что счастливее, чем сейчас, быть уже нельзя и, возможно, и стоило пострадать эти несколько месяцев, которые казались ей теперь не такими уж и долгими и невыносимыми, чтоб вот сейчас идти вот так вот рядом и непонятно отчего не растаять совсем в радужную лужицу покоя и умиротворенности.

Дома встречал Петрович (которому Слава заранее занес вещи) в новой тельняшке, которую он не надевал с самого Нового года, а берег для особого случая.

– Вещи разложены, командир, – доложил он, – ужин на плите, осталось только разогреть!

– Вольно! Благодарю за службу! – рассмеялся Слава, а за ним и Егорка.

И тут измученные нервы окончательно расслабились и оставили Машу в покое, от чего она погрузилась в какой-то туман и смотрела на все, что происходит, как будто со стороны, вроде как и не принимая участия. Вернее, участие принимая, но никак совсем не реагируя. Словно в тумане они что-то делали, чем-то ужинали и как-то играли с Егоркой, словно в тумане потом, когда Егорка уже спал, целовались на кухне и оба, не сговариваясь, хотели оттянуть тот момент, когда окажутся в постели, обоим хотелось подольше понежиться в предвкушении и насладиться ожиданием, хотя пальцы и так уже дрожали, и дышать было тяжело, и, казалось бы, ну чего тут еще ждать?

– Как это ты завтра улетаешь? – первый раз вынырнула из своего тумана Маша уже сильно под утро.

– Я же не в отпуске еще, Маша, нам надо в море сходить денька на три, покатать нового командующего, потом лодку сдать, и потом уже – отпуск. Но это недолго уже, скоро совсем.

– Ты когда-нибудь будешь моим?

– Я и так твой.

– Нет, так, чтобы совсем! Чтоб не ждать вовсе, не переживать и точно знать, что ты сегодня придешь домой и мы будем, не знаю, спорить, кому мыть посуду, и я смогу отругать тебя за то, что ты не вынес мусор, а не трястись тут, как осиновый лист, от страха, что никогда тебя больше не увижу!

– Когда-нибудь, Маша, когда-нибудь. Я же не всю жизнь на флоте служить буду – старость же у нас впереди, не забывай! Тогда-то, эх, развернешься!

– Черт бы побрал этот твой флот! Отчего ты не пошел в бухгалтеры?

– От скуки чтоб не умереть, Маша. И оттого еще, что не все юноши, когда растут, мечтают стать бухгалтерами, а вот о море почти все мечтают. Но только самые смелые, такие, как я, не боятся за мечтами своими идти.

– Каков смельчак, вы посмотрите! – На Машу накатывала грусть, но виду она показывать не хотела и старательно ее отгоняла.

– Маша. Ты бы видела, сколько я тогда на параде, когда мы познакомились, топтался вокруг вас! Я даже уходил один раз – все никак не мог решиться заговорить, а потом пробивался к вам обратно сквозь толпу и паниковал, что потерял окончательно. Вся спина мокрая была, все заготовки в голове перебрал, ну, знаешь, как обычно, когда мужчины знакомятся. Миша же у нас специалист, вот уж кто на дам – как на амбразуру, он-то на моем месте ни страха, ни сомнений не испытывал бы!

– Ловелас он у вас?

– Слушай, да нет. Просто женщин любит и ищет свою, да вот найти никак не может.

– А ты?

– А что я?

– Долго искал?

– Всю жизнь, так получается! А какая теперь разница? В общем, главное же, что нашел!

– А ты в этом уверен, Слава?

– Что начинается сейчас?

– Сомнения, Слава. Я же женщина, и не одна, мне свойственно сомневаться.

– Уверен, Маша. А ты?

– Я-то давно да.

– Ну и хорошо же?

– Лучше не бывает, – вздохнула Маша и уткнулась носом в Славину шею, вдыхая его тепло и наслаждаясь последними минутами этой встречи. На миг ей пришло в голову, что вот сейчас ей нужно непременно запомнить его запах. И если потом она сможет воспроизводить в своей памяти, то все у них будет хорошо.

В ту ночь они так и не уснули: было так хорошо, что просто проспать это время казалось преступлением, за которым потом последует и наказание, а зачем оно им? Наказание бывает и без преступления, но кто об этом думает до того, как оно случается?

Под утро Маша перешла к Егорке («Ну когда-то он должен понять, что мы спим вместе, но сейчас не рановато ли?»), а Слава сел у них в комнате под лампой с зеленым колпаком тихонько почитать книгу.

Потом утро и тот кусочек дня, который был отведен Славе, промелькнули, как один вдох. Вот Маша лежит рядом с Егоркой и делает вид, что спит, смотрит на Славу и думает: сделать ли ему замечание, что он сутулится, когда сидит, или пусть он думает, что она спит, и расслабится? А вот они все провожают его в прихожей (Слава был категорически против того, чтоб они ехали в аэропорт), и Слава все не может уйти, а Маша все не может отпустить его, а Петрович с Егоркой смеются над ними, что они как дети и каждый из них для другого как любимая игрушка, с которой невозможно расстаться. Сказал это Петрович, и ему смешно, что он давно уже это пережил и знает, что кончается все, и это тоже кончится – исключений не бывает, а они, глупые, думают, что вот именно для них и сделают исключения те силы, которые вращают Вселенную. А Егорке смешно оттого, что он представляет то свою маму, то Славу, которого непонятно, пора ли уже называть папой, в виде игрушек.

Проводив Славу, Маша сначала немножечко поплакала, а потом они с Егоркой съездили к Вилене Тимофеевне рассказать, что все в порядке, подлодка вернулась, и все живы-здоровы, а телеграмму Миша не шлет, потому что отпустил слетать в Ленинград Славу и опять несет вахту за себя и за друга. Сейчас они еще раз сходят в море, совсем ненадолго, и потом сразу приедут в отпуск: от санатория оба как-то там отвертелись.

– Не знаю, как твой, а мой явно опять наплел, что мама у него больная и надо срочно к ней лететь. А как прилетит, так опять маму ту видеть будет только урывками, бегая за всеми подряд ленинградскими юбками. А я тебе говорила, что все будет хорошо? – вслух сказала Мишина мама, но было видно, что и у нее отлегло. Егорка, может, и нет, а Маша точно заметила это облегчение, которое сама испытала – вот буквально вчера.

Уже и в те края заглянула весна. Пока еще не пришла, но один свой глаз уже выставила: солнце, до того не показывавшееся из-за горизонта, висело теперь в небе почти круглые сутки, и, не сняв еще зимней одежды, люди уже надели солнцезащитные очки – отражаясь от белого снега, уже начавшего покрываться корочкой льда, солнце слепило нещадно. Сугробы медленно и неохотно начинали таять, становиться приземистыми и не такими пышными, и на вершинах сопок кое-где уже торчали на свободе острые каменные пики и мрачно-зеленые проплешины земли.

На выход в море передавали очень неблагоприятный прогноз погоды. Но для чего военные моряки вообще и подводники в частности принимают те прогнозы – абсолютно непонятно. Будто, знаете, объявили дождь – и крейсер в море не вышел, смешно же? Корабли у нас делают крепкие, а уж людей-то и подавно: никакому ветру и не снилось.

Вернуться из моря планировали до девятого мая – нового командующего покатать было нужно, но не до такой же степени, чтоб пропускать праздник, причем что морякам, что самому командующему. Командир был явно недоволен этим неожиданно образовавшимся выходом в море и даже пробовал протестовать, но его успокоили. Мол, чего там, выйдете на пару-тройку деньков, макнетесь и обратно в базу – новый командующий за медалью и с гордым званием уже настоящего подводника, а вы – в отпуск. Вы же только из автономки, поймите, у вас все отработано. И матчасть проверена, и люди обучены. Ну кому нам еще доверить нашего нового адмирала? Так что если хотите, то мы сделаем вид, что вас спрашиваем и трепетно ожидаем вашего согласия. А так-то все решено и выход завтра в семнадцать ноль-ноль по большой воде. Вот вам новая посуда, кстати, адмирал-то не местный, а с другого флота, не ударять же в грязь лицом, правильно? Вернете потом, как придете, тут все под счет.

Энергетические установки не выводили из действия. Дав сбегать людям домой по очереди (без ведома командования, естественно), отчалили за командующим – и обратно в пучину.

Слава едва успел вернуться на корабль.

– Ну как слетал?

Миша и Слава курили на корме под рубкой – только отдали швартовые, и база медленно, но верно удалялась. За кормой по темной воде тянулся белый пенный бурун от винта и таял не сразу, а метров чуть ли не через сто – торопились выйти.

– Ой, Миша, и не спрашивай! Без самолета бы долетел, так тянуло!

– Я тебя понимаю, такая она у тебя… горячая штучка.

– Миша, я не за этим, прекрати пошлить.

– Понятно, что не только за этим. Скажи еще, что этого и не было. Тебе хорошо рассуждать тут о высоком, а у меня, знаешь, яйца звенят, как чугунные шары. Даже ты мне сейчас кажешься довольно симпатичным.

– Жалеешь, что отпустил меня?

– Да ну тебя. У тебя же любовь, а я так, присунул бы кому-нибудь в поселке. Любовь тут бьет однозначно всех моих буфетчиц и продавщиц в военторге. Рад за тебя, друг, вот веришь – прямо рад!

– Эх, Миша, как все-таки жизнь хороша, да?

– Да? Я вот тоже так думаю каждый раз, когда свою очередную мечту встречаю. А потом грустно так и пусто. Но наверняка ты прав, и, пожалуй, поверю-ка я тебе на слово. Ладно, пошли, что-то старпом на нас грозно смотрит.

Первый день было еще ничего, а во второй море разгулялось не на шутку – штормило так, что укачивало даже на шестидесяти метрах. И еще хлопал какой-то лючок на корме. Командующий послонялся по рубкам, наотдавал ценных указаний штурманам, связистам и акустикам (попытался и механику, но у того был последний выход в море и подписанный приказ на увольнение в запас лежал в штабе дивизии, и механик, немного потерпев, спросил: «А можно я не буду вас на хуй посылать при людях? А то же вам с ними служить еще…» – на этом все и закончилось), и потом уже, когда посчитал, что научил, наконец, всех правильно нести службу, прицепился к этому лючку.

– Командир, почему у вас посторонние шумы? Вы демаскируете лодку, вы понимаете?

– Так точно. Лючок на корме оторвало какой-то при погружении.

– Лючок? Серьезно? А если – война? А? А если бы вражеские силы тут рыскали повсюду, а вы как кухарка крышкой по кастрюле гремите!

– Ну не рыскают же. А если бы рыскали, то, очевидно, уже прихлопнули бы нас.

– Командир, я не понимаю, отчего вы так спокойны?

– Оттого, что не война и мы на своих собственных полигонах находимся – не вижу ни единого повода кусать себе локти.

– Не видите? А вот я – вижу!

– На то вы и командующий, чтоб дальше всех видеть!

Командующего бесило, что командир явно над ним смеется. А больше бесило то, что делает он это так тонко и аккуратно, что формальных поводов прицепиться нет.

– Когда у вас следующий сеанс связи?

– В двенадцать ноль-ноль.

– Приказываю всплыть и задраить этот лючок!

– Товарищ командующий, я категорически против! На море шторм, и рисковать жизнями людей непонятно для чего я не намерен!

– А я – намерен! Что значит – «непонятно для чего»?! Вы же подводная лодка, а не баркас! Вы должны быть невидимы, ну так сделайтесь невидимыми! Шторм – так привяжите людей веревкой! Что, я не понимаю, такая сложность – закрыть лючок?

– Товарищ командующий, мы и так невидимы – здесь никого нет, кроме нас, на три квадрата во все стороны! Нас некому видеть, хоть бы мы и погремушки за собой тащили!

– Записать в вахтенный журнал: в управление кораблем вступил командующий!

– А у вас есть допуск к управлению кораблем такого типа?

– Командир, это уже хамство!

– Я знаю.

– Будьте добры, подготовьте командира отсека и командира кормовой швартовой команды для выхода наверх. На страховку – тоже офицера, никаких матросов и мичманов!

– Есть.

– Вот так бы и сразу!

Перед заступлением третьей смены в кают-компании было почти пусто. Половину личного состава, укачанного суточным штормом, тошнило по боевым постам и каютам, и стойкие к качке организмы наслаждались обильной едой – за себя и за того парня.

Миша складывал икру с бутербродов себе на один, а Слава с удивлением на него смотрел:

– Мишаня, а ты не лопнешь?

– Нет, Славик, у меня знаешь какой желудок эластичный?

– А лучше бы мозг, – прокомментировал замполит.

– Это было грубо, Сергей Семенович, – заметил командир.

– Да, товарищ командир, спасибо! Вот если бы не вы, то я бы сейчас с плачем убежал бы отсюда!

– А вы, товарищ командир, конспекты его по политической подготовке видели? – заступился сам за себя зам.

– Нет, конечно, что я, из ума выжил и мне посмотреть больше некуда?

– Ну а я-то видел!

– Ну тебе-то по должности положено, вот и терпи.

– Самый отвратительный конспект!

– Позвольте, а как же мой? – уточнил Слава.

– Твой тоже, но у него отвратительнее!

– Ха-ха! И тут я тебя обскакал, неудачник! Вестовой, а зачем ты мне это поставил? Я вижу, что суп, но к черту суп! Неси котлет, да побольше! Славик, а что ты не ешь почти ничего?

– Да что-то нет аппетита.

– К доктору сходи, что за подводник без аппетита! От отсутствия аппетита до потери любви к родине – один шаг! Скажите, Сергей Семенович?

– А мне почем знать?

– Ну кто у нас главный специалист по любви к родине?

– Пожалуй, особист. Я больше за любовь к партии отвечаю.

– А что, вот мне всегда интересно было спросить, да я все стеснялся, важнее: любовь к родине или любовь к партии?

– Михаил, я смотрю, тебе совсем делать нечего?

– Нет, ну я пока обстановка располагает, тащ командир! Не отрываясь, так сказать, от исполнения долга!

– Ну на берега-то смотри. Вячеслав, с командиром кормовой швартовой команды приготовьтесь к выходу наверх, там лючок какой-то хлопает, подозреваю, что над твоим отсеком. Командующий приказал задраить. На страховку… кого бы вам поставить…

– А давайте я, товарищ командир!

– Давайте, Сергей Семенович, давайте.

После всплытия командир долго маневрировал, пытаясь встать на волну и занять более выигрышное положение от ветра. Лодку бросало как щепку, и здесь, наверху, она была практически беспомощна перед стихией. Командующий, вступивший в командование кораблем, ушел на обед, поручив командиру доложить ему по окончании маневров об исполнении его приказания.

– И не возитесь там, не рассусоливайте: минут двадцать – и погружение!

– Так, – инструктировал командир Славу, командира кормовой швартовой команды Сашу (лейтенанта, но не за горами уже старлея) и замполита, – ваша задача проста: выйти, задраить лючок и быстро назад. Если там какие сложности, бросайте все на хуй и сразу назад, ясно? Постоянно находиться на страховке – это понятно? Сергей Семенович, теперь ты. Тебя прикуют у рубки цепью, страховочный привяжут, но вылет у него большой, если что – держи в руках и не бросай, это ясно? Слабину выбирай все время, внатяг держи. Все время внатяг, запомни! Рукавицы где твои? Какие, в жопу, перчатки? Эй! Дайте кто-нибудь политруку варежки!

Кормовая швартовая команда в полном составе толпилась в ограждении рубки.

Слава, Саша и замполит – все в валенках, ватных штанах, тулупах, шапках-ушанках (май в Баренцевом море – та еще весна) и спасательных жилетах – вышли на исходную. Приковав замполита цепью (подергав его, для проверки надежности), уже вдвоем двинулись в корму.

Командир на мостике следил за волной. Закурил, сигарету немедленно затушило дождем, хотя он этого не заметил и продолжал что-то там в себя втягивать.

Слава с Сашей дошли до лючка, когда командир увидел ту волну – то ли девятой она была, то ли двенадцатой, но огромная, выше лодки, она нарастала с носа.

– Назад! Назад бегом! – заорал командир, однако было поздно.

Зам тоже заметил волну и, согнувшись, сильнее вцепился руками в страховочный.

– Назад, назад! – заорал и он и начал тянуть страховочный на себя.

Слава и Саша услышали, почувствовали и обернулись, но было поздно: волна слизала их с корпуса, как мармеладки с ладошки. Страховочный резко дернулся в руках зама и медленно пополз сквозь сжатые ладони. От удара волной и рывка цепи в спине его что-то хрустнуло, но боли не было, либо была, вот только он ее не чувствовал.

Швартовая команда ринулась из ограждения наружу.

– Куда! Куда, блядь! – орал командир. – Все на страховку!

У выхода из рубки немного замешкались: передние вроде как командирского окрика испугались, а задние принялись их расталкивать и выпихивать наружу. Зама было не видно, откуда-то сбоку, снаружи, он орал: «Бля-а-а-а! Сука-а-а-а! Скорее! Скорее! Су-у-у-ука-а-а-а!» И крик этот, без отчаяния, но хлесткий, на грани срыва в фальцет, вырвал их наружу быстрее пинков и тычков.

Трое выскочили без страховки и побежали на корму со спасательными кругами, двое подскочили к заму перехватить конец, но в этот момент он с глухим мокрым звуком лопнул, и зам упал на спину. Если бы не цепь, свалился бы за борт.

Спасательные круги почти попали в цель, и до одного из них Слава почти дотронулся, однако лопнувший конец инерцией откинул его назад, а там подхватила уходящая волна, и через несколько минут его уже не было видно.

Зам стоял на коленях и держался за голову: когда его отбросило, шапку он потерял. Оставшиеся швартовщики подхватили его под руки и затащили в рубку. Когда отняли руки от лица, увидели, что все лицо его в крови, и сразу не могли понять, откуда она, – ран на голове не было. Зама трясло и, когда сняли рукавицы, увидели, что кровь шла из порезов на руках – обе ладони были разрезаны до кости, и один не выдержал вида белых костей, вывернутого красного мяса, и его вырвало прямо на зама.

Командир метался по мостику и, приказав рулевому сигнальщику не сводить глаз с места падения людей, начал маневрировать.

– Человек за бортом! – объявили по кораблю.

И Миша вскочил, потом сел, потом заметался глазами по пульту и почувствовал, как сильно задрожали пальцы, но плохие мысли погнал от себя сразу и решительно.

– Все будет хорошо! – сказал (почти крикнул) он вслух. – Все обязано быть хорошо!

Но это самое «все» не услышало его. А может, услышало, да было занято чем-то другим, чем-то более важным. Всего на всех всегда не хватает. Это следует признать. И за неимением лучшего выхода – смириться.

– Что там у вас происходит? – спросил в переговорное из центрального командующий, но командиру отвечать было некогда.

– Прошу не занимать линию связи! – крикнул он в ответ.

– Что-о-о? Я не понял!

– На хуй пошел, что ты не понял! – Командир был в отчаянии. Он чувствовал свою вину. За то, что не настоял на своем. За то, что, больше всего от усталости, поддался на авантюрную затею старшего на борту. И теперь ему было уже плевать на приличия, условности и ранги.

Маневрировали долго: когда стемнело, включили прожектора и шарили их лучами по покатым бокам черных волн. На мостике и в ограждении рубки все уже давно были насквозь мокрыми, но никто не решался сказать командиру, что дальнейшие поиски бесполезны. К тому же зачем говорить то, что сам он знал и понимал не хуже них?

В итоге не нашли ничего и на следующий день, отметив точку на карте, где погибли два их товарища, погрузились.

Когда пальцы соскользнули со спасательного круга, Слава не отчаялся: вот она, лодка, вон они, люди, бегают, и главное сейчас – удержаться на плаву. Его отбросило волной, и он запутался в тулупе и спасательном жилете, но, нахлебавшись воды, все-таки успел тулуп скинуть. Хотел надеть жилет обратно, но не удержал – его вырвало волной из рук вместе с тулупом. Было ужасно холодно. Глаза, нос и гортань щипало от соли. Но валенки – теперь надо скинуть валенки, они стали сейчас как бетонные колодки и неумолимо тянули ко дну. «Маша, как же Маша с Егоркой?» – была единственная мысль, которая волновала его сейчас. Не сумев стащить валенки ногой об ногу, он начал нырять, пытаясь достать их руками. Один снять ему почти удалось, но волны неумолимо накатывали и швыряли его из стороны в сторону, прибивали сверху, толкали вниз, на глубину. Захлебываясь, Слава увидел, как скрылся под водой Саша. Слава еще попытался удержаться на плаву, но силы оставили его окончательно, мышцы начали сводить судороги от холода, и Славу окутала темнота, в последнем проблеске сознания подарив ему образы смеющегося Егорки и Маши, обнаженной, лежавшей на спине и смущающейся смотреть на него. «Ну посмотри же на меня!» – подумал Слава. И это была последняя мысль в его жизни.

Их немедленно отозвали назад в базу. Шли, казалось, вечность, все ходили понурые и почти не разговаривали. Все понимали, что случилось, но осознать этого не хотели. Даже команды по трансляции отдавались вполголоса. Командир, спустившись с мостика, сел в кресло в чем был и только отмахнулся от старпома, когда тот сказал, что вам надо переодеться, товарищ командир. С него текла вода, и под креслом образовалась лужица, его бил озноб то ли от холода, то ли от нервов. На швартовку он не вышел – швартовался старпом, а он так и сидел, глядя в одну точку. Закрывал глаза, отключаясь, а потом опять смотрел в нее же.

По окончании швартовки старший на борту немедленно ушел с корабля, буркнув на прощание что-то непонятное и пряча глаза от командира, как будто тот искал его взгляд, но командир даже не обратил на него внимания. Понабежало всяких: из штаба дивизии, из штаба флотилии и из политотделов всех рангов. Перебивая друг друга, они что-то говорили, что-то спрашивали и требовали немедленно доложить обстоятельства, но командир будто бы и не видел их – так и сидел молча еще долго.

Миша пришел в их со Славой каюту первый раз уже после того, как вывели реакторы, и делать ему на пульте стало совсем нечего, да и глупо оставаться там сидеть: сколько ни сиди, а принять реальность все равно придется, невозможно все время от нее скрываться за стержнями и решетками. В каюте Миша сел на койку (это была Славина койка, сам Миша спал сверху), разгладил РБ на коленях и все никак не решался оглядеться. Жужжали светильники, иногда подкапывал кран. Других звуков вокруг Миши не было – лодка словно уснула. В изголовье Славиной кровати, аккуратно вставленная в рамочку, висела та самая фотография Маши с Егоркой, которой тогда, первый раз увидев ее в общежитии, восхищался Миша. На ней Маша сидела на скамеечке в каком-то парке (Миша не узнавал в каком) в легком летнем платьице с глубоким вырезом на груди и держала на руках еще совсем маленького Егорку, улыбаясь фотографу. Мише вдруг стало неудобно за то, что он тогда обратил внимание на ее грудь, а не на что-то другое, и сказал об этом Славе вслух, и теперь ему было стыдно и перед Славой, и перед Машей, хотя об этом никто кроме него во всем мире теперь уже и не знал. Во всем мире. Фраза эта, промелькнувшая было в мозгу, не ушла, а вернулась и сжала ледяными пальцами мозг, дотронулась до груди в том месте, где сердце. И вдруг впервые Миша понял, что ничего еще не закончилось, а только начинается. Именно ему придется рассказать об этом Маше, на правах давнишнего и лучшего друга Славы. Мысль эта вызвала у него панику, какой он не испытывал слишком давно уже. И Миша пожалел о том, что не он был командиром этого блядского отсека с этим ебаным лючком: одно дело, когда умер и взятки с тебя гладки, другое дело – людям в глаза смотреть и объяснять, почему ты не умер. Плакать было неправильно. Глаза щипало, но плакать, когда ты жив и сидишь в теплой уютной каюте, а друг твой неизвестно где и его уже едят рыбы, и вот женщина с ребенком, которая его любит и ждет, и заявление в загс они собирались подавать чуть ли не послезавтра… И она еще ничего не знает, и слезы эти – ее, а не твои. Неправильно плакать. А что правильно? Что делать-то теперь, а?

Лето неожиданно к середине мая пришло в Ленинград. Видимо, устав от нерешительности весны, не стало ждать своей очереди, а, отодвинув товарку, вступило в права решительно и сразу – в один день. Пышные зеленые деревья, синее, еще не выгоревшее от зноя (а впрочем, когда оно в Ленинграде выгорало? смех, а не фраза) небо, умытые и блестящие окна домов, черный чистый асфальт: ну кто бы мог подумать, что вот совсем недавно была мерзкая зима? Маша точно не могла, да и не хотела, особенно сейчас, когда шла с Егоркой домой и вот-вот, не сегодня так завтра, должен был приехать Слава, и странно, что он до сих пор не шлет телеграмму. Видимо, как и прошлый раз, планирует сюрприз. «Ох, и влетит ему от меня за это, – подумала Маша, – ох, и накостыляю по шее этому артисту!»

Недалеко от входа в их арку стоял морской офицер и курил. Маше он показался смутно знакомым, да еще посмотрел прямо на нее, но на это она внимания не обратила – мужчины часто смотрели на нее. Правда, этот смотрел как-то странно, но как – Маша не поняла: он быстро опустил глаза на небольшой чемодан, что стоял у его ног.

– А мы его знаем, мама? – спросил Егорка.

– Кого, Егорка?

– Ну вот этого дяденьку, что стоял.

– Нет, Егорка, откуда нам его знать?

– Странно, а мне показалось, что знаем.

– Бывает, Егорка!

– Да, если бы мы его знали, то я бы его узнал, правда?

– Правда, сынок, не скачи через две ступеньки, сколько тебе можно говорить!

– Мама, ну я уже большой!

– Я тоже большая. И Слава большой. Видел ты, как мы через две ступеньки скачем? Вот и ты не скачи.

Петрович был опять пьян, и изрядно.

– Вы? – пахнул он на них перегаром из своей комнаты. – Странно чот, Машка. Славона твоего нет. Уж не бросил ли тебя?

– Ой, Петрович, так смешно, что спасу нет! Опять ты пьяный?

– А то! Имею право, не украл!

– Ну так и сиди у себя, да форточку хоть открой – всю квартиру завонял!

В дверь постучали.

– Я! Я открою! – Маша распахнула дверь. Тот самый офицер, что смотрел на них на улице, стоял на пороге.

– Здравствуйте. Можно войти?

– Да, а вы к кому?

– Вы – Маша?

– Да.

– Я к вам. Я Миша, друг Славы, может, слышали?

– Да, конечно, Миша, заходите, а где Слава? – И Маша попыталась заглянуть Мише за спину, хотя и так видела, что там никого нет.

– Маша. У меня плохие новости для вас, простите. Слава погиб.

– Да? – Маша все еще пыталась рассмотреть, где прячется Слава. – Не поняла, что вы сказали?

– Слава погиб.

Маша смотрела на Мишу секунду, может, две, которые показались тому не временем, а вязкой патокой, в которой застыло все: Маша с приоткрытым ртом, Егорка на полу, снимающий ботинки, и старик в тельняшке, схватившийся за голову. А потом Маша начала медленно оседать на пол. Петрович, а следом и Миша, подхватили ее под руки и усадили на полку для обуви.

– Что? Я… не совсем поняла, что вы сказали?

Маша все поняла, конечно, что тут можно не понять, но картина ее мира, так недавно нарисованного до мелких деталей, теперь так завораживающе осыпалась в труху, что мешала сосредоточиться на одной, самой важной мысли.

– Пойдем-ка, малец. – Петрович обнял малыша за плечи и увел к себе в комнату, через пару секунд оттуда донеслись звуки телевизора с выкрученной на всю катушку громкостью. Молчать Мише стало неловко, а что говорить – не ясно.

– Я вам вещи его некоторые привез. Если вам нужно, я не знаю… у него же нет никого, кроме вас и… меня…

– Вещи?

– Да. Тут пилотка его, записи кое-какие. Вот медаль, он получил в прошлом году, альбом наш, с училища еще…

– Пилотка?

– Ну если вам надо, я не знаю, простите… Он любил вас очень, и я подумал, что вы тоже, знаете, может… и вам хотелось бы… Это глупо, да? Маша?

Маша молчала и растерянно смотрела на Мишу. Миша видел, что у нее дрожат губы и лицо стало цветом как мел. Он растерялся и не знал, что ему делать: говорить? Молчать? Пора уже утешать или просто оставить вещи и уйти?

– А почему же вы не дали телеграмму? Я же ждала, волноваться уже начала… – Фраза прозвучала глупо и повисла в воздухе между ними так и не оконченной. – Простите, мне нужно побыть одной. – Маша попыталась встать, но ноги не слушались, она остановила жестом руки Мишу, который шевельнулся было ей помочь, выдохнула, встала, прошла в ванную комнату, закрыла за собой дверь и включила воду.

«Тоже физику не учила, – подумал Миша, – и думает, что ее не будет слышно».

Он переминался с ноги на ногу и все еще не знал, что ему делать: и уйти было нелепо, и стоять здесь невыносимо. Из комнаты Петровича выглянул Егорка:

– А Слава не приедет?

– Нет, малыш, не приедет.

– Никогда?

– Никогда.

– А вы тот дяденька с его фотографии?

– Да. Не знаю. Наверняка… Смотря какая у вас фотография. Но у нас много, где мы вместе.

– Вы друг его?

– Да.

– Вы с тетей Виленой живете?

– С тетей… А, да – это моя мама.

– У вас столько всего интересного дома.

– Да? Да, наверняка…

– У меня луноход сломался, вы могли бы его починить? Пожалуйста.

– Да… могу посмотреть… давай… да.

Делать хоть что-то было намного легче, проще и понятнее, чем просто стоять и думать, что делать.

Егорка сбегал в комнату и принес луноход.

– А отвертки есть у вас? – спросил Миша, повертев игрушку в руках.

– Отвертки? Дядя Петя, а у тебя есть отвертки?

Петрович вышел из комнаты:

– Там, под ванной.

– Там Маша. Закрылась.

– А что она там делает?

– А мне почем знать?

– Маша! – Петрович постучал в ванную. – Слышишь? Открой, Маша! Мне срочно! Маша! Маша, не дури там, слышишь, дверь открой!

Петрович молотил в дверь кулаками, в ответ ему оттуда только шумела вода.

– Военный, – обернулся Петрович к Мише, – а ну-ка! Давай!

Хлипкую дверь выбили с первого раза: Маша сидела на полу между унитазом и ванной, обхватив голову руками и прижав ее к коленям, на треск двери и протиснувшегося к ней Петровича она не обратила ровно никакого внимания.

– Машка, слышишь, ты не дури тут! – Петрович опустился перед ней на колени и тряс за плечи. – Ты не вздумай, Машка! Давай плачь, плачь, не держи, слышишь меня!

– Петрович, сколько раз я просила не называть меня Машкой?

– Не знаю, Машка, что я, считал, что ли?

– Ну я просила?

– Наверняка просила.

– Ну так и не называй меня так больше! Слышишь! Никогда не называй меня Машкой! – она кричала ему прямо в лицо, схватив его за тельняшку на груди и тряся изо всех сил.

– Ну ладно, так бы сразу и сказала. Мне отвертки нужны, я возьму?

Егорка, услышав, как мама кричит в ванной, вопросительно посмотрел на Мишу, он слышал, что мама повышает голос, но редко. И никогда это не было злостью, просто иногда необходимостью или какими-то другими эмоциями, но не злостью.

– Все нормально, малыш, мама устала просто, но это пройдет, не бойся.

Из ванной вышел Петрович, аккуратно прикрыл за собой дверь и подал Мише ящичек с инструментом.

– А крепкие нынче тельняшки у вас шьют. Думал, душу из меня вытрясет, а тельняшка выдержала. Надо же.

От Петровича по-прежнему разило перегаром, но других признаков опьянения не было: трезв как стекло, подумал бы Миша, если бы не запах. С луноходом возиться долго не пришлось – просто отвалился один проводок, и Миша быстро приладил его на место. Больше поводов оставаться у него не было, за все время он так и не прошел дальше вешалки для одежды, и опять топтаться на пороге казалось ему совсем уж неуместным. Маша из ванной не выходила, Петрович топтался тут же и периодически осторожно, через щелку в двери, заглядывал к ней.

Миша аккуратной стопочкой сложил Славины вещи тут же, в прихожей, на газетку и, не зная, как ему поступить с Машей, принялся прощаться с Егоркой и Петровичем.

– Подожди, как так ты уходишь? – удивился Петрович. – А мы как? А она? – И он мотнул головой в сторону ванной.

– Так а я тут при чем? Что я могу? В смысле, кто я такой?

– Это неважно, ты друг его, как ты можешь их вот так вот запросто бросить? А что им теперь делать-то?

Мишу немного злило это, и отчасти потому, что он понимал: в чем-то этот сильно потрепанный жизнью и алкоголем старик прав. Жизнь друга уберечь он не смог (да и не мог физически, но это не отменяет же того, что не смог) и сам сейчас – что? Сообщил, вещи отдал – и всё, иди гуляй, отпуск же? Порхай, как бабочка, ебись, как конь? Но и что делать в такой ситуации, к которой он явно не был готов (просто не думал о ней с этой точки зрения), Миша плохо себе представлял. Выручил Петрович.

– Ты это. Зайди завтра – дверь вон нам в ванную сломал, а чинить кто будет? Зайди уж, хоть дверь почини.

– Хорошо. Обязательно зайду. Завтра же, давайте где-нибудь после обеда.

– Я дома круглые сутки, так что хоть бы и ближе к полночи.

На этом и расстались. Миша напоследок потрепал волосы Егорки, который выбежал сказать спасибо за починенный луноход.

Домой шлось тяжело, и ничего не радовало: ни погода, ни весенний Ленинград, ни красивые девушки, которые проснулись от зимней спячки и массово гуляли по улицам, проспектам, площадям и скверикам. Просидев в парке дотемна, Миша видел, что вокруг все не так: не так поют птицы, не так шелестят листвой деревья, не так звякают трамваи, не так смеются люди и, смеясь, раздражают. И хочется чего-то, а ничего не хочется. Так и сидеть бы тут до скончания веков и думать, как бы все исправить.

Дома было тихо: мама тоже переживала из-за Славы, теперь еще больше боялась за сына и сочувствовала Маше, даже предлагала поехать вместе с Мишей к ней, но Миша счел это совсем уж ерундовой затеей: не маленький, сказал он маме, справлюсь и сам. Что как-то справится – было понятно, но волновалась Вилена Тимофеевна совсем не за него, а за Машу: хоть уже почти и не болело, но каково это, потерять мужа, она помнила хорошо. А каково это – потерять любимого человека в тот момент, когда чувства только зародились и особо остры, особо глубоки и бескомпромиссны, хорошо могла себе представить.

– Ужин накрывать?

– Нет, мама, спасибо, я не голоден.

– Посидишь со мной?

– Позже, мама, я к себе, надо побыть одному.

«Отчего так глупы и упрямы эти взрослые дети? – думала Вилена Тимофеевна, убирая в холодильник фаршированную утку и салаты: праздничный обед, приготовленный ею к приезду сына, пожалуй, так и придется выбросить нетронутым. – Отчего они думают, что свои чувства надо скрывать от родителей? Отчего стесняются нас и так любят уединяться? Одиночество – единственное, чего у меня сейчас в избытке, и я с превеликим удовольствием поделилась бы им с кем-нибудь. С кем угодно. Но как хорошо, что он дома!»

Миша сидел в своей комнате на полу, свет не включал. Фонари с улицы светили желтым квадратом окна на него и на пол вокруг него, где были разложены остальные Славины вещи: какие-то конспекты, какие-то грамоты, какие-то дневники и парадная фуражка, сшитая на заказ в Севастополе, носить которую Миша не планировал, а вот что отдал пилотку Маше – немного жалел: пилотку он бы носил. Из одной тетрадки выскользнула на пол та самая фотография, где Маша с Егоркой сидели на скамейке и смеялась. Миша долго ее разглядывал, потом встал и подошел к окну: о стекло бился мотылек и уже давно мешал. Миша, аккуратно словив, выбросил его в форточку и, прижавшись лбом к стеклу, проследил, как он резво рванул к фонарю, расталкивая своих собратьев и борясь с ними за право умереть первым, а после долго смотрел на бледную ноздреватую луну. Маша ему нравилась, но думал он сейчас об одном: сколько пройдет времени и что должно случиться в ее жизни, чтоб она смогла вот так же, как на фото, от души смеяться?

С утра в квартире было тихо, и это казалось странным: Петрович спал чутко и всегда слышал, как Маша с Егоркой утром уходят. Провалявшись в кровати до восьми, он решил сходить попить воды да заодно уже и вставать. На кухне был Егорка, он сидел за столом и ел криво отрезанный кусок булки, намазанный маслом и вареньем. Варенье было на столе, на руках и по всему лицу у Егорки.

– Завтрак чемпиона?

– Угумн…

– Не говори с набитым ртом, тебя мама не учила?

Егорка старательно прожевал:

– Больше ничего не нашел съедобного.

– А чего ты не в садике?

– Мама сказала, что сегодня не пойдем никуда.

– А сама-то она где?

– Лежит.

– Плачет, что ли?

– Нет, в стенку смотрит и молчит. Попросила меня сходить и самому позавтракать, а если не найду ничего, то тогда уже ее звать.

– И ты решил не звать?

– Она странная какая-то, как будто устала очень. Но мы же не делали ничего вчера и всю ночь она же ничего не делала. Пусть полежит.

– Так, положи-ка этот кусок на тарелку. Я тебе сейчас чего-нибудь сварганю на завтрак, а потом уже сладкое.

Петрович пожарил яичницу (решил, что это быстрее и полезнее на завтрак, чем макароны с тушенкой), покормил Егорку и включил ему телевизор. Сам долго курил на кухне, молча с кем-то разговаривал, что видно было по жестикуляции, а потом постучал в дверь Маши. Никто не ответил, и Петрович осторожно приоткрыл дверь:

– Маша? Ты тут одетая хоть? А то я вхожу.

Ответа не последовало. Петрович вошел – Маша лежала на постели в той же одежде, в которой пришла вчера с работы, свернувшись калачиком и глядя в стену. Петрович пододвинул стул и сел. Покашлял – ноль реакции.

– Ты на работу-то чего не пошла? А лежишь чего? Плохо тебе? Может, доктора позвать? Или что теперь: всю жизнь лежать будешь? Нет, ты полежи, раз надо, дело-то такое, мать, я понимаю. Сам не раз… это… ну, в общем… терял. Но то на войне все было, и там не так, там привыкаешь и просто ждешь своей очереди, а тут – да… Кто бы мог этого ждать…

– Петрович… – Маша зачем-то шептала.

– Тут я, ну, говорю же…

– Егорку покорми…

– Да покормил уже, что я, без понятия совсем, по-твоему?

– Спасибо тебе, Петрович…

– Ты это, – Петрович встал, подтянул одеяло и накрыл им Машу, – лежи, короче. Если что – зови. И знаешь что, ты вот не ревела, я слышал, а зря. Не держи в себе – легче будет… Ну… ладно… пошел, значит, я… Лежи.

С этим надо было что-то делать, но что – пока было неясно. «Ладно, – подумал Петрович, – подождем удара, а там будем подстраиваться!» Ужасно хотелось выпить, но, судя по всему, придется терпеть.

Миша пришел к обеду (Маша из комнаты так и не выходила), переоделся у Петровича и взялся за дверь. Когда уже заканчивал, из комнаты вышла Маша, и Миша узнал ее не сразу: бледная, растрепанная, с блуждающим взглядом и в помятой одежде она была не очень похожа на ту, вчерашнюю, которую он увидел на улице. И не сказать, что выглядела прямо вот намного хуже (особенно если ты помнил, как она выглядела вчера), но какое-то безумие будто поселилось в ней и выглядывало наружу, отталкивая от себя со страшной силой. Маша, выйдя, растерялась: со спины Миша в тельняшке и брюках был не прямо как две капли воды, но похож на Славу, да и не то что офицеры, а и просто молодые мужчины давно не бывали в их доме, и вот на днях был Слава, а теперь – он. И Маша на миг всполошилась, растерялась, и злость за глупую шутку вместе с отчаянной радостью колыхнулись где-то внутри и ринулись к глазам и к горлу, а потом Миша обернулся, как-то неловко попытался улыбнуться, как-то неуклюже кивнул – и наваждение схлынуло, как и не было его. И тоненькая ниточка внутри нее, на которой висела надежда неизвестно на что, звонко лопнула, больно ударив внутри, и слезы вдруг хлынули потоками – не больно, не стыдно, не обидно, а просто потекли. Маша захлопнула дверь, Миша вернулся к работе. «Надо же как-то утешить, что-то сказать, приободрить, – думал Миша, – может, даже надавить на то, что Славе бы это не понравилось, что он бы этого не хотел, а хотел бы только радости для нее, только счастья, но, блядь, какое же это будет вранье! Слава подолгу сидел с ее фотографией, разговаривал с ней во сне и уж точно не хотел лежать на дне и желать ей оттуда счастья. Ну почему не я?! Черт, насколько бы это было легче!»

– А ты рукастый! – сказал из-за спины Петрович, неизвестно как там появившийся. – Можешь шабашить, пока в отпуске.

– Я и не то еще могу, я же этот, как его, профессионал.

– Ага. Ясно-понятно, что не труба на бане. Пойдешь сейчас?

– Пойду.

– И что?

– И ничего. Просто пойду.

– А пойдем-ка по стакану, если не брезгуешь с пролетариатом.

– А пойдем. Если и брезгую, то потерплю.

– Слушай, – Петрович занюхал первую рукавом, – а у тебя планы там какие на отпуск грандиозные?

«Вот буквально неделю назад были», – подумал Миша.

– Да нет никаких. Похожу тут… по городу. Съезжу, может, куда. Наливай, чего ты ждешь-то? Второго пришествия?

– Ты бы знаешь чего… помог тут мне.

– Я?

– Ну.

– С чем?

– С ними. – И Петрович кивнул головой в сторону кухонной двери.

– С ними-то как я тебе помогу?

– Не знаю, у тебя же высшее образование, а не у меня, вот ты и подумай. Но смотри: вот Маша с твоего прошлого прихода из комнаты не выходила, но тишина была, а теперь – слышишь? – Оба прислушались. – Ревет! Значит, и до завтра не выйдет, а Егорку надо бы в садик отвести, он сегодня целый день в квартире просидел. Да и к ней на работу сходить бы надо – объяснить ситуацию, а то, знаешь, слезы-то высохнут, и жизнь надо будет продолжать, а как без работы-то?

– Ну, в принципе, могу, да. Объясни мне, где садик и ее работа, все организую. Я с людьми разговаривать умею.

– Это я вижу. А сегодня?

– А что сегодня?

– Макароны с тушенкой у нас и шаром покати. Ну полбулки еще есть. Ты в магазин бы сходил, что ли, и Егорку с собой взял – проветрить его.

– Я с детьми не очень как-то… не умею.

– Да ты не ссы – он же не грудной, титьку ему давать не надо, да и Егорка парень самостоятельный, за тобой еще присмотрит.

– Ну давай тогда по третьей – и мы двинем!

– А остальное? – Петрович показал бутылку.

– А остальное – потом! Я же не могу с ребенком по улице пьяный ходить!

– Тоже верно. Ну… давай… не чокаясь.

Егорку надо было одеть – не вести же его на улицу в колготах и рубашке? Петрович осторожно зашел в комнату Маши – она не обратила на это никакого внимания, но плакать стала тише, даже не плакала, а лежала и всхлипывала.

– Машка, это я… ой, Маша, простите старческий маразм, я тут кое-что… взять надо. Ты лежи-лежи, я аккуратно, это по делу, не переживай. Я тут… сейчас… секундочку… а, ну вот… все… пошел-пошел…

Своих детей Петрович никогда не растил, чужих все время не то чтобы прямо избегал, но старался держаться в стороне от бытовой составляющей. Миша в этих делах тоже был подкован слабо, да к тому же и не на все копыта – только и помнил, как его самого одевали. Хорошо еще, что мода с тех пор не сильно изменилась. Кое-как они снарядили Егорку и, обрадованные тому, что уже и полдела сделали, отправились на прогулку.

– Вы там смотрите на дороги внимательно только! – крикнул им вслед Петрович.

– Да не маленькие! – ответил Егорка, а Миша промолчал, потому что хотел сказать то же самое, но успел только открыть рот.

Едва Петрович захлопнул дверь («Дерзят еще!»), из своей комнаты выскочила Маша:

– Где Егорка? Петрович, я же… на тебя… я…

– Спокойно, Маша, они с Мишей пошли в магазин и прогуляться, тебе не о чем волноваться.

Петрович неумело и робко, как хрустальную вазу, приобнял Машу за плечи, заглянул в глаза (красные, опухшие и когда-то карие, а теперь и не поймешь какого цвета):

– Успокойся… деточка (на слове «деточка» он споткнулся), все будет хорошо, поверь мне.

Маша неожиданно резко обняла Петровича, уткнулась ему в плечо и заплакала громко и некрасиво.

– Ну-ну, деточка, ну-ну… поплачь, оно дело такое, нужное, поплачь…

– А ты Славу давно знаешь? – Егорка шел, стараясь шагать широко, рядом с Мишей, крепко держа его за руку.

– Очень давно. Лет десять уже, закадычные мы с ним дружки.

– А что такое закадычные?

– Это не разлей вода. – («А вода-то и разлила!» – тут же дошло до Миши, но виду он не показал). – И в горе мы с ним, и в радости, и делимся друг с другом всем. Вот все у нас общее! – Говорить о Славе в прошедшем времени Миша еще не научился.

– Хорошо вам.

– Да.

– А он же папа мой?

– Кто?

– Ну Слава.

– Слушай, ну да, выходит как и папа был бы, если бы вот не случилось… такое…

– Он умер?

– Да, Егорка, умер.

– Заболел?

– Можно и так сказать. Но ты не грусти, знаешь, он бы не хотел, чтоб ты грустил. – Врать Егорке было отчего-то легче. – Он бы хотел, чтоб ты радовался жизни и приключениям и свою маму чтоб поддерживал. Ты теперь старший мужчина в семье – на кого ей опереться теперь?

– Он хороший был, – вздохнул Егорка, – и все равно мне грустно.

– И мне, Егорка, грустно, и маме твоей грустно, но что поделаешь: жизнь, Егорка, штука такая, не всегда веселая.

– А ей теперь всегда будет грустно? А мне?

– Нет, не всегда, навсегда ничего не бывает, и грусть тоже пройдет.

– А сейчас кажется, что нет.

– И мне кажется, что нет, но вот увидишь – пройдет.

– А ты не обманываешь?

– Я? Я никогда не обманываю, тем более детей. А не хочешь ли ты мороженого, например? Не то чтобы помогает от грусти, но и не мешает же ей?

– Я не знаю, мне, наверное, нельзя, я же еще не обедал.

– Дело поправимое – вон столовая, пойдем по котлетам ударим, да и делов!

– А зачем нам ударять по котлетам?

– Съедим, значит, это просто выражение такое.

– Взрослое?

– Да нет, обычное.

– Смешно звучит. А меня не наругают, если я так скажу?

– Нет, что ты! Ну так как насчет котлет, а потом мороженого?

В столовой по причине буднего дня и времени далеко за обед посетителей почти не было. Миша быстро провел ревизию блюд (а за годы учебы в военном училище и службы уж что-что, а нравиться поварихам он научился и исполнял это всегда филигранно), и от первого решено было отказаться – взяли макарон с сыром, тефтели и по компоту. Салат? Нет, сказал Миша, капусту оставим парнокопытным, а мы, хищники, предпочитаем мясо. Ну и макароны. Мороженое решили есть в парке на лавочке – и Егорка больше кислорода получит, и Миша по нормальному солнышку истосковался. Ели мороженое и кормили припасенным из столовой куском хлеба голубей, Егорка расспрашивал про морскую службу – все никак не мог решить, кем он станет, когда вырастет: космонавтом, пожарным или моряком, и Миша охотно поддержал этот его выбор профессий, но настаивал, что моряком все-таки лучше всего. Они уже съели мороженое, а голуби склевали весь хлеб и топтались вокруг, нагло заглядывая в глаза, а Миша все перечислял преимущества, загибая пальцы, а когда те заканчивались, разгибал и загибал их вновь, и выходило, что, как ни крути, а нет более достойного занятия для такого красивого и умного мальчика, как Егорка, в будущей его жизни. Потом они еще погуляли, и Миша вслух удивлялся, как в такого маленького Егорку помещается столько много вопросов, а про себя думал, что дети, оказывается, не так уж страшны и неудобны, как он думал раньше, и мало того, что общаться с Егоркой оказалось приятно, так еще он впервые с момента гибели Славы смог отвлечься от бесконечных мыслей об одном и том же, об одном и том же, но с разных сторон, и смог думать об этом отвлеченно.

Зайдя в магазин, они купили продуктов, но Миша, не больно умея готовить и не сильно разбираясь в кухонных делах, ходил по магазину растерянно: не себе же продукты покупал. В итоге набрал того, что он считал полезным: кашу «Геркулес», замороженные пельмени, полуфабрикаты шницелей, гречку, молоко и кефир.

Маша ждала – она вышла из комнаты сразу, как только они вошли. Она пыталась привести себя в порядок, но выглядела не намного лучше, хоть была умыта, переодета и причесана.

– Миша… слушайте, я хочу сказать, вы меня простите, пожалуйста, я… Так неудобно вышло, но… спасибо вам… вы не должны были…

Миша остановил ее жестом руки:

– Перестаньте, Маша, здесь не за что извиняться, и вы совсем меня не обременили.

– Хорошо. Мне Петр рассказал про свои просьбы к вам, так вот: ничего не надо, слышите? Ничего. Я сама справлюсь, а за прогулку спасибо.

– Но мне не тяжело, я могу помочь.

– Нет, не сто́ит. Я сама должна, мне же с этим жить, так что же откладывать.

– Ну как знаете, но вот телефон я здесь наш напишу, если что-то понадобится – вы без всяких неудобств просто звоните, и всё. Давайте так договоримся?

– Да, хорошо.

Маша забрала Егорку и увела его в комнату.

– …а Миша к нам еще придет? – услышал он вопрос Егорки, но что ответила Маша – уже было не разобрать.

Из кухни выглянул Петрович и вопросительно качнул подбородком. Миша показал ему сумку с продуктами, Петрович махнул – проходи. Аккуратно, чтобы не тревожить Машу, они прикрыли дверь в кухню, разложили продукты и сели допивать водку.

Маша и вправду собиралась на следующий день начинать заново жить. Радости или легкости от этого «заново» она не ожидала, и если бы не Егорка, то вообще непонятно, как бы собиралась выходить из своего состояния, когда и какими усилиями. Но утром оказалось, что планировать и выполнять – несколько разные вещи. Вторую ночь проведя почти без сна, Маша чувствовала себя неожиданно старой, тяжелой и абсолютно бессильной и оттого решила, что Егорку в сад она отведет, но на работе попросит отпуск, тем более что, собираясь выходить замуж и проводить медовый месяц, а потом и вовсе уезжать, заранее об этом договорилась.

Начальник внимательно ее выслушал, хотя говорила она мало, и, к ее некоторому ужасу, даже обрадовался, что Маша никуда не уезжает – он давно прочил ей продвижение по службе и собирался назначать начальником отдела, а после уже и своим заместителем. Отпустить Машу в отпуск согласился сразу и вчерашний прогул ей с готовностью простил: причина, мол, уважительная – что мы, не люди тут? После получения его согласия Маша почти не слушала, что он говорил, а он говорил, и уйти ей было неудобно, но и выслушивать его советы о том, как правильнее позабыть о печали и вернуться к нормальной жизни, долго она не смогла бы. К какой нормальной жизни? Как теперь жизнь может быть нормальной? Он что – вообще ничего не понимает, сидит упитанный, с красной рожей и с пятном на рубашке, которое прикрывает галстук, но вон оно, его все равно видно, и курит, поминутно стряхивая, словно торопясь куда-то, а по сути – куда ему торопиться? А ей куда? А главное – зачем? К счастью, зазвонил телефон, и по тому, как он подскочил, как бросил окурок в пепельницу и как даже встал с кресла, чтобы говорить, было понятно, что звонит кто-то важный, какой-то такой же толстяк, но из другого кабинета этажом повыше, и Маша, торопясь, чтоб не окликнули, ушла.

Идти домой не хотелось, да и что там делать? Надо было, наверное, купить каких-то продуктов, может, стирального порошка или соли. А есть у нее стиральный порошок? А соль? Есть? Как странно, что позавчера она все помнила и знала, что ей делать, когда и как, а сейчас вот – как будто улитка, выцарапанная из своего панциря, не понимает вообще ничего. А спички? Нам нужны спички? У нас же газ на кухне?

Так она шла и шла, плетя из своих мыслей кокон, который обволакивал ее, как шар, и создавал вокруг нее пустоту – вакуум. Если выглянуть из него наружу, то видно, как вокруг ходят люди, разговаривают, и некоторые из них даже улыбаются, едут машины и течет куда-то жизнь, но внутри него ничего почти не слышно, только эхо, и время тоже остановилось и стало тугим и душным. Люди обходили ее стороной несколько дальше необходимого, и Маша думала, что это оттого, что она ужасно выглядит, пока не увидела свое отражение в витрине магазина, а когда увидела, то поняла: это потому, что шла она не одна. Отражение ее двоилось в стекле, и казалось, что за правым Машиным плечом стоит еще одна Маша – более темная, более прозрачная и более пустая. «Это горе мое, – решила Маша, – теперь вот так и будет ходить за мной по пятам», и ей показалось, что та, вторая Маша даже кивнула ей в ответ – да, подруга, ты права в кои-то веки, и вот она я, с тобой теперь мы неразлучны, своди хоть меня в кино, я не знаю, или на каруселях покатай.

И потом Маша так и чувствовала за спиной своей, почти вплотную и чуть справа, ту тень: чувствовала, как она дышит ей в затылок, как неуклюже топает по асфальту и как пытается заглянуть ей в лицо, чтоб проверить, все ли в порядке и на месте ли потухший взгляд, стоят ли в глазах слезы и нет ли на лице улыбки. Осваивалась, тварь.

Бродили так они почти что до вечера, и перед тем, как забирать Егорку, Маша зашла домой – занести сумки с продуктами и всем, что она накупила, всем, что попадалось ей под руку и казалось нужным. Петрович был трезв и ждал ее.

– Пришла? Ну хорошо. Как у тебя? Отпросилась в отпуск? А за Егоркой сама пойдешь или мне сходить? – засыпал он ее вопросами, помогая нести сумки на кухню.

– А откуда у нас все это? – спросила Маша про шницели, консервы и пельмени в холодильнике.

– Это? Это Миша вчера в магазин сходил, я просил его.

– Мы же должны с ним рассчитаться.

– Не думаю, Маша. А это что ты купила? Терку?

– Да, я подумала, что нам нужна.

– Так у нас же есть, смотри. Вот. Две штуки. Ну, не пропадет, правильно, а спичек-то теперь и до третьего пришествия хватит. И соли. Так что ты – сама в садик? Сходить с тобой? Я рядом не пойду, позорить не буду, ты не переживай.

– Петрович. Вот ты старый уже, а такой дурак бываешь. Именно о том, чтоб ты меня не позорил, я только и думаю день и ночь. Жди нас, вон шницелей нажарь, Егорка их любит, а мы скоро будем. А молоко-то у нас есть?

– Есть. Вот Миша вчера купил, а вот ты сегодня.

– Значит, завтра все кашу есть будем, чтоб не прокисло. Готовься.

– Вот ты мне не угрожай только! Я, знаешь, воробей-то подстреленный, меня кашей не проймешь. И кефир у нас тоже есть! – крикнул он ей уже вдогонку. – И булка! Все у нас есть, ничего больше не покупай, слышишь?

«Слышу», – хотела сказать Маша, но не сказала: к чему тратить силы, если ее еще ждет ночь без сна, да пожалуй что и не одна, и силы пригодятся.

Миша почти не выходил из дома: сбегает в магазины или еще по какому поручению мамы и сидит в своей комнате – то старые фотографии смотрит, то книги читает, то просто в окно смотрит. Когда мама спрашивала его, почему так, он отшучивался, и Вилену Тимофеевну почти не пугало это его состояние – он был с ней, как обычно, учтив, в себе не замыкался и общался охотно, только держался чуть более отстраненно, чем раньше. И это, с одной стороны, было хорошо для нее (много времени проводила с сыном), но, с другой стороны, помня обычные его отпуска, когда чуть не раз в неделю он приводил знакомить с ней свою новую «вот точно будущую жену», все-таки тревожило не на шутку.

– Мишенька, – постучалась она к нему в дверь, – можно? Я белье постельное поменять.

– Мам, да и так можно, без стука. И что ты как маленькая, повод какой-то все ищешь: позавчера же белье меняла.

– Я не как маленькая, а как воспитанная интеллигентная женщина! Пойдем, Миша, чаю попьем?

– А давай здесь, я сейчас на столе уберусь, тут вид из окна лучше.

– Эх, не зря папа себе эту комнату под кабинет выделил.

Комната была не самой большой, но из-за высоких потолков могла показаться и огромной. Солидный письменный стол, основательный, с двумя тумбами (теперь таких уже и не делают), стоял в комнате прямо посередине и, сразу видно, был здесь главным. Большое окно выходило в соседний двор, в скверик с тополями, а из мебели, кроме стола, был только небольшой диван (на котором Миша и спал) с огромной картой мира на стене над ним и книжные шкафы от пола и до потолка, в которых за стеклом жили теперь не только книги, но и Мишины модели кораблей, собирал которые он с детства. Да и сейчас иногда клеил или мастерил сам.

Миша аккуратно сложил по стопкам разложенные на столе фотографии и какие-то свои записи, все убрал в коробки и поставил в шкаф, потом помог маме с чашками и чайником.

– Поужинать, может, хочешь?

– Да нет, мама, обедали же недавно.

– Ну как знаешь. Тебе сахара сколько? Вот я что спросить у тебя хочу, только ты не обижайся на меня, будь так добр. Ты отчего из дома не выходишь почти, сидишь тут днями и ночами, уж не в монастырь ли собираешься?

– Мам, ну скажешь тоже! Просто не хочется, настроения нет.

– А как же твои вечные романы, Миша? Я мама, и ты меня стесняешься, я понимаю, но я же вижу, что вот ты бегал день и ночь, как в горячке, за каждой юбкой, и я, хоть и женщина, но гордилась даже тобой: какой ты у меня и красавец, и умница и как легко сходишься да, чего уж там, еще легче расходишься со своими пассиями, а тут – как подменили тебя.

– Да надоело, мама. Вот честно, хочешь верь, а хочешь – нет, но скучно от этого, и даже думать об этом скучно. Все одно и то же, и все кончается ничем, а тут видишь как… Вот жизнь есть, а вот ветерок дунул – и нет ее. Чего-то другого хочется, чего-то большего. Не слишком я высокопарен?

– В меру, вполне в меру…

В прихожей зазвонил телефон.

– Я возьму. – Вилена Тимофеевна вышла, потом крикнула из прихожей: – Миша, тебя!

– Алло.

– Миш, ты?

– Я, а вы кто?

– Не узнал? Такие вот вы нынче: с глаз долой – из сердца вон.

– Петрович? Ты?

– А, вспомнил-таки! Слушай, я по важному вопросу тебе звоню, давай без предисловий. Ты чем занимаешься вообще?

– Я? Да вообще ничем. А что, дело есть?

– Есть, Миша, есть. Ты приди к нам, слушай, зайди как-нибудь, ну, вроде как ко мне, или еще по какому делу…

– А что случилось?

– Ничего. Ничего, Миша, не случилось, и боюсь, что ничего и не случится, если мер не принимать.

– Да ты о чем?

– Я о Маше. Она в отпуске же, но как тогда сходила – так выходит только Егорку в сад отвести и забрать.

– Плачет?

– Нет, уже нет, но и не живет, вообще ничего, как призрак по квартире ходит. Или у себя сидит и в окно смотрит. Посадишь есть – ест, не посадишь – не ест. А что мне делать с этим, Миш? Я и так, и этак, все без толку. Может, ты? Может, мы вдвоем? Ну сколько так будет продолжаться?

– Не знаю, Петрович, я ж не сказать что специалист в этих делах…

– Да бабник ты, Миш, сразу по тебе видать, может… ну…

– Что – «ну»?

– Ну пригласишь там ее куда, знаешь, отвлечешь… как-нибудь. Что скажешь?

– Неправильно это как-то, Петрович, вот что я думаю.

– А ты меньше думай! Ты слушай, что тебе старшие говорят, а то вы со своими «правильно-неправильно» так и сидите в жопе вечно: то вам не так выглядит, это вам не так пахнет, тут люди что подумают… Сам-то как, в тоске, небось, сидишь и куда себя деть не знаешь? Вот и она – так же. Ну так встретьтесь, поговорите, может, легче станет, может, вдвоем-то проще горе пережить, а? Не думал об этом? А если кто осудит, что неправильно, так ты на меня все вали – Петрович, мол, змей, искусил и заставил шантажом и обманом. Понял?.. Да что ты стучишь своими копейками, не видишь – говорю я! По лбу себе постучи, умник!.. Понял, спрашиваю? Давай там сопли не жуй, тут очередь к таксофону. Так что я жду.

В трубке запикало.

– Кто это был, если не секрет?

– Это Петрович, старик, который в коммуналке с Машей живет.

– А, знаю, Маша о нем рассказывала, милый довольно старик, судя по ее рассказам. А чего он хотел?

– Хотел, чтоб я Машу отвлек как-то, пока она совсем с ума не сошла.

– Ты?

– Я, мама, я! Именно так я и сказал. Слушай, мне одному побыть надо, ладно? Все вопросы – потом.

Миша не хамил, хотя был на грани, и Вилена Тимофеевна удивилась, отчего так резко переменилось его настроение, но, подумав, начала понимать отчего и опасаться, что добром это все не кончится.

Звонок Петровича взволновал Мишу не на шутку, и оставаться дома, чтоб спокойно подумать, он не мог. Почти в чем был, надев только туфли, он вышел в соседний двор. Уже вечерело, в скверике было спокойно, пахло листвой и остывающими от дневного тепла стенами домов. Если бы не белые ночи, то, пожалуй, стало бы уже совсем темно. Усевшись под тополем, старым своим знакомцем, Миша подумал, что вот ведь как бывает – такая шикарная погода при таких никудышных жизненных обстоятельствах.

– А ты подобрел, братишка, я смотрю! Стареешь! – Миша похлопал тополь.

Тополь угрюмо молчал в ответ – видимо, до сих пор не мог простить ему надписи «Миша + Люда», вырезанной на нем лет уж этак с десять назад перочинным ножиком сразу после выпускных экзаменов в школе, когда Миша собирался жениться чуть ли не раньше, чем поступить в училище. С тех пор сколько уж имен было, приходило и уходило, а надпись эта до сих пор видна, почти заросшая, но вон она – смотрит с укором: эх, Миша, Миша, зря только кровь мне пустил.

Маша ему нравилась, и, впервые увидев ее на фотографии, он даже сказал Славе, что вот, надо же, как везет некоторым олухам: ничего не делают, а на́ тебе – призы получают! Дружба давала право на откровенность. Теперь, встретив ее в жизни, он подумал, что у них все могло бы получиться, но крамольность этой мысли испугала его не на шутку, и он старательно отогнал ее прочь. А тут этот Петрович! И вроде бы помочь невесте погибшего друга – благородно, да только стыдно от того, что сам-то ты знаешь, что помогаешь не только потому, что весь из себя рыцарь, а и оттого еще, что и самому эта невеста нравится, и при других обстоятельствах ты бы бежал на штурм любых башен с любыми драконами, заломив рога за спину и трубя, как благородный олень. Но что, если никому об этом просто не говорить? Никто же и не узнает, а Слава чего мог бы еще желать, спроси его кто про такой поворот событий? Нет, ну правда? Чтоб она всю свою оставшуюся жизнь провела в гордом одиночестве, кутаясь в черное? Да и всю жизнь она не сможет, это как пить дать. Ну поболит и будет щемить какое-то время, а потом страх одиночества, неопределенность и просто даже желание устроить свой быт, очевидно, толкнут ее к новым отношениям, а повезет или нет – это бабушка надвое сказала. Нет уж: Славу он знал хорошо, и Слава был совсем не такой, чтоб желать своей любимой неизвестно чего. И если кому и предстояло стоять за его спиной, то пусть уж лучше это будет Слава. И мысли эти, которые Миша крутил в своей голове и так и этак, с одной стороны, приносили облегчение и радовали, что можно вот так вот просто взять и решиться, а с другой – никак не могли найти верных путей, чтоб показать ему, что никакой он не подлец. В итоге Миша решил, что попробует, а там – как получится, но если даже ничего и не выйдет, то он все равно будет помогать Маше с Егоркой столько времени, сколько потребуется. На этом он остановился и принялся за то, что умел делать хорошо: составлять план.

Дни шли друг за другом, не оставляя за собой следов: Маша не замечала их и сколько их прошло – не знала, да и знать не хотела. Если бы не Егорка, то и ночи от дней отличались бы мало: та же серая стена в окне была чуть темнее ночью – вот, пожалуй, и все. Егорка неожиданно повзрослел, стал к ней более внимателен и даже меньше шалил (она не видела, что они творят в комнате у Петровича). И если раньше Маша чувствовала к нему любовь, безграничную как космос, то теперь к этой чистой любви примешался откуда-то страх, и она стала бояться за него: не выпускала его руки из своей, когда они шли по улице, выходила с ним во двор, когда он бежал туда играть, по сто раз за ночь проверяла, хорошо ли он укрыт одеялом, щупала его лоб и слушала его дыхание и даже снова стала пробовать локтем воду, которую наливала ему в ванну. А однажды даже наорала на Петровича за слишком горячий суп, чем удивила и самого Петровича, и Егорку.

– Ветер под носом есть, ничего! – Петрович не обиделся, а если даже и обиделся, то виду не показал.

– Ветер под носом? Это как? – удивился Егорка.

– А вот так! – И Петрович со всей силы подул на него, отчего оба рассмеялись, а Маше стало неудобно, и потом она долго извинялась, а Петрович только отмахивался от нее рукой.

Пить он стал заметно меньше и в основном по ночам, когда они уже спали. Начал убираться в квартире (раньше не делал этого, потому что раз баба есть – нечего мужику веником махать), каждое утро выходил провожать их и внимательно (но Маша не замечала) следил за каждым ее жестом, каждым движением и каждым словом. По вечерам они обычно играли в лото или в домино, а однажды Петрович принес колоду карт, но Маша замахала на него руками и категорически запретила.

– А чего такого-то, – не понял Петрович, – я обычную колоду принес, без всяких мамзелей.

– Да ты что! Узнают еще в садике!

– А откуда они узнают, если мы им не скажем? Правильно, Егорка?

– Да, Петрович, еще и врать моего сына научи!

– И не тому еще научу, не боись, Машутка!

Когда пришел Миша, они как раз собирались сыграть партию в лото.

– Миша? – удивилась Маша, открыв дверь.

– Помните? Это хорошо, можно заново не представляться!

– Миша! – Егорка явно обрадовался его приходу, он рассказывал маме, что никто с ним не разговаривал как со взрослым, кроме Славы и Миши, и Маша сейчас это вспомнила. И вспомнила про Славу, хотя и не забывала совсем, но старалась не думать, и почувствовала, как в глазах опять щиплет.

– Я ненадолго, вы не расстраивайтесь, Маша. Егорка, держи, тут тебе мама передала кое-что.

– Ух ты! Глобус! Настоящий! Старинный!

– Ага. Говорит, что тебе он понравился, когда ты в гостях у нас бывал. Вот тут тебе еще напекла она всякого, ну и конфеты какие-то.

Эти воспоминания, как она ходила к Мишиной маме, когда ждала Славу, снова нахлынули и потащили назад, в ту депрессию, из которой она еще не выбралась, но уже смогла хотя бы выглядывать наружу.

– Спасибо, Миша. – Даже ей самой ее тон показался чересчур сухим. – Вы что-то хотели еще?

– Маша, как тебе не совестно! – вступился Петрович. – Хоть пройти пригласи человека!

– Ничего-ничего! Я на минутку буквально! Маша, мы хотим пригласить вас с Егоркой завтра покататься по Неве.

– Вы с мамой?

– Нет, – и Миша засмеялся, – мы с экипажем нашим. У нас завтра день экипажа, и мы собираемся, кто может, и меня попросили вас тоже привести. Славу вспоминать будем, говорить о нем. Вам, я думаю, нужно быть.

Маша запаниковала до слабости в ногах.

– Это нужно, Маша, – продолжил Миша. – И нам нужно, и вам. И ему было бы нужно, понимаете?

– Я горячо поддерживаю выступающего! – высказал Петрович свое мнение.

– Мам, ну пожалуйста, ну давай пойдем!

Эта просьба Егорки все и решила. Подумав, Маша осознала, что он истосковался по какому-то веселью, каким-то приключениям – и по мужской компании, в конце концов.

– Хорошо, если это удобно, то конечно, – согласилась Маша.

– Вот и чудесно! Петрович, ты, может, тоже с нами?

– Не-не-не-не-не! Я с сорок пятого года к воде глубже ванны не подхожу! Наплавался вдоволь, спасибо уж!

– Как знаешь. Ну так я зайду завтра за вами в десять. До свидания.

Миша раскланялся и, пожав руки Егорке и Петровичу, ушел.

– У него одеколон такой же, как у Славы, – зачем-то вслух сказала Маша.

– Да больно удивительно, ага. Целых три сорта в магазине! – съязвил Петрович.

Готовиться к мероприятию Маша стала только наутро: пообещав вчера быть, совсем забыла об этом (как и обо всем остальном забывала в последнее время), и только когда Егорка разбудил ее в восемь, уже одетый и даже в кепке, спохватилась, что надо бы как-то подготовиться. Миша (в парадной форме) пришел сильно заранее, стрелка едва за девять часов перешагнула. Маша попросила их всех посидеть в комнате у Петровича, не мешаться у нее под ногами, и пока собиралась, слышала, как они там что-то оживленно обсуждают и даже над чем-то смеются. И Егорка смеялся тоже, что было ей особенно приятно: его смеха, такого задорного и звонкого, она не слышала уже давно и только сейчас поняла это, а поняв – осознала, как же сильно ей этого не хватало.

На причале их уже ждали, и Маша, не знавшая, сколько это – экипаж, удивилась тому, как их много, а потом оказалось, что набралось их здесь едва половина: приехать смогли не все и только из ближайших к Ленинграду мест да из Белоруссии и с Украины – остальные либо не успевали, либо не ехали вовсе. Большинство было с женами и детьми, и Егорка сразу убежал знакомиться. Маша встревожилась было, но ее тут же успокоили – за детьми присмотрят старшие дети, и у них так заведено всегда и волноваться не следует.

Народу вокруг была тьма-тьмущая: лето, хорошая погода, и не только туристы, но и сами жители с удовольствием гуляли вдоль набережных, по проспектам, улицам и вообще везде, куда можно было дойти ногами. Их группа выделялась и в такой толпе: почти все мужчины были в парадной форме, многие с орденами и медалями, но удивляли даже не они (от них-то все, по умолчанию, ожидали организованности и порядка), а их семьи – жены и дети, которые тоже вели себя слаженно и без суеты, хотя ими никто не командовал. Только малыши, в возрасте Егорки или около того, шалили без оглядки, и старшие дети, приглядывая за порядком, были не очень довольны и подчеркнуто строги, явно тяготясь своими обязанностями воспитателей, но отнюдь не манкируя ими.

Зафрахтовали большой прогулочный катер, и Миша рассказал Маше их план: они выходят в залив, там пускают в плавание венок в память о погибших товарищах, а потом едут в Пушкин, на дачу к их старшему помощнику на торжественный стол из шашлыков и всякого остального.

– Миша, а вы ничего не говорили мне про дачу, – укорила его Маша.

– Боялся, что не поедете, – признался Миша. – Вину свою полностью признаю́ и сердечно раскаиваюсь в этом злодеянии!

С Машей все знакомились, но она почти никого не запоминала: лица, имена, сочувственные фразы и подбадривающие слова мелькали перед ней разноцветным калейдоскопом, то складываясь в стройные узоры, то вновь рассыпаясь. На катере ей нравилось, нравилось лететь на нем куда-то и подставлять лицо ветру и смотреть на Егорку, который был в восторге от того, что они идут (его быстро научили говорить «идут» вместо «плывут») в самое настоящее море. Восторга своего он по-детски непосредственно не скрывал, а делился им с окружающими, как самый настоящий мот и кутила, заражая всех вокруг восторгами от такого, казалось бы, не сверхъестественного события, да еще и окрашенного траурными тонами.

Выйдя в море, остановились. Налив себе по рюмке, стоя без головных уборов, выслушали речь старпома о погибших товарищах, о памяти, которую они должны теперь носить в своих сердцах всегда и жить не только за себя, но и за тех парней, и к каждому своему поступку, каким бы мелким и незначительным он ни казался, ставить мерку справедливости не только свою, но и другую – своих погибших друзей.

Выпили, опустили венок в воду, и капитан катера дал длинный прощальный гудок. Долго стояли у борта, смотря на уплывающий венок. Рассказывали по очереди истории и про Славу, и про Сашу, и истории эти из торжественных неумолимо перерастали в интересные и веселые. Маша сначала не осуждала, нет, однако удивлялась, как они даже смеются, но потом поняла, что да – именно так и правильно, именно такой след и должен оставлять за собой человек: не из горя, печалей и вздохов, а из радости и смеха, а горе и печаль отлично могут уместиться на венке и плавать себе по морям да океанам сколько им влезет.

И Миша тоже рассказывал: одну уморительную историю про то, как Слава купил себе какие-то шикарные ботинки, а Миша с друзьями заставил его их обмывать, и они потратили в ресторане денег в пять раз больше, чем стоили те ботинки, которые в итоге развалились через два месяца. А вот то, как они их обмывали, вспоминали потом долго! И про Машу тоже рассказывал. Посмотрел на нее, спрашивая разрешения, она утвердительно кивнула – и Миша рассказал, как в тот день, когда Слава познакомился с Машей, была отвратительная погода. Миша, проводив свою даму из театра, долго не мог взять такси и приехал домой промокший до костей, промерзший до дна и злой. Напился парацетамола, чтоб не заболеть, и лег спать, но тут прибежал Слава. И был он так возбужден, так счастлив, что носился по квартире и не мог найти себе места и все время тормошил Мишу, чтоб тот немедленно встал и выслушал его: так много счастья, говорил Слава, так много надежд и радужных ожиданий, что я непременно должен ими поделиться, иначе лопну, а ты, черствый Миша, как сухарь, а называешься еще моим другом, и если немедленно не встанешь, то весь оставшийся отпуск вынужден будешь отчищать с поверхностей квартиры ошметки моего богатого внутреннего мира. И Миша встал – так заразительна была радость Славы – и достал из специального шкапчика бутылку армянского коньяка с выдержкой чуть ли не в пятьдесят лет, и они пили этот коньяк из чайных чашек – не хотели лезть за бокалами и будить маму, но мама все равно проснулась, потому что Слава не мог говорить тихо и, захлебываясь от восторга, рассказывал Мише, какая Маша красавица, какой Егорка умница и как они хорошо провели время. И мама возмутилась, что они пьют коньяк для торжественных случаев, даже не разбудив ее, непосредственную владелицу этого коньяка, и ну-ка, дайте мне немедленно чашку, да кому нужны эти бокалы, не каждый день в их доме любовь рождается, бокалы слишком чопорны для такого случая, а вот чайные чашки – в самый раз!

Маша, слушая рассказ, снова плакала, но слез своих не стеснялась, хотя прежде проявление крайних эмоций на публике не допускала; вокруг нее плакали многие женщины, да и некоторые мужчины тоже терли глаза, жалуясь на соленые брызги волн. После этого стало легче, и Маша подумала, что Миша был прав вчера, когда не сказал ей про дачу – она точно отказалась бы, а теперь ни секундочки не жалеет, что согласилась, и конечно же поедет с ними.

Сбор объявили на площади у вокзала в Пушкине – на тот случай, если кто отстанет. Но все так и прибыли туда дружной гурьбой и оттуда уже направились на дачу, которая оказалась на поверку не то сарайчиком с раздутыми амбициями, не то маленькой избенкой в полтора этажа (на чердаке у старпома была оборудована спальня, и на этом основании он называл его мансардой). Небольшой участок в шесть соток был ухожен, и во дворе стоял уже мангал. Мужчины дружно взялись за работу, попросив женщин и детей не путаться под ногами, а погулять в лесу и у ручья часа два. Егорке, на правах новенького, выдали самый настоящий сачок и велели наловить к десерту бабочек и кузнечиков.

– Вы что, – удивился Егорка, – будете есть бабочек?

– Нет, – успокоил его кто-то из старших детей, – это они так над нами шутят. Мы же дети.

– Вы только не напейтесь тут без нас! – строго наставляла жена старпома.

– Обижаешь, душа моя, мы обязательно напьемся! Непременно и в стельку, и вы этому никак не сможете помешать! В сад! Будьте добры – в сад!

Далеко не уходили и гуляли тут же, в чахлом лесочке и небольшом поле сразу за дачей. Машу без внимания не оставляли, но и какой-то навязчивости, как бывало с ней не раз в незнакомых компаниях, она не ощущала. Маша вообще не любила незнакомых людей, особенно когда те собирались компаниями и она в них по какой-то причине присутствовала, томясь лишь одной мыслью в таких ситуациях – ну когда уже можно будет отправиться домой? А тут не прошло и полдня – а уже казалось, что почти всех их она хорошо знает, хотя и половины имен пока не выучила. Маша наблюдала за мужчинами, как те, разделившись на группы, ловко орудовали во дворе: кололи дрова, разжигали мангал, сколачивали из досок длинный стол, выносили на двор продукты, резали, смешивали, раскладывали и спорили, кому лучше доверить мясо. Она узнала, что ей здесь все ужасно рады и многие уже слышали о ней заранее и ждали их с Егоркой у себя, но сейчас, хоть так и сложилось, Маше не следует терять с ними связь и даже наоборот – нужно всячески поддерживать, потому как они смогут помочь и ей, и Егорке, вон уже какой большой, и скоро поступать, а связи не там, так там, но имеются, и чего всё тянуть одной, когда вон – можно всем колхозом. А может, все-таки она решится и приедет к ним? Там все легко вообще устроить, а по факту – и стаж северный, и денег побольше, ну да, ну климат, ну полярная ночь – совсем не подарок, но быстро привыкаешь и, что главное, никогда не потеряешься, не будешь один (только если сам этого не захочешь), и любой человек, с которым ты будешь знакомиться, уже что-то будет знать о тебе еще до знакомства, а ты – о нем. И это – хорошо, да и детям – все рядом, друзей куча, а на лето можно выезжать – да вот в тот же Ленинград, чтоб совсем не одичать без цивилизации. Но вот они сколько тут? Месяца еще нет, а уже нет-нет, да и потянет назад. Странно все это звучит, но работает без сбоев.

Женщины разговаривали с ней и по очереди, и вместе, и Маша даже и вправду начала думать, что да, мысль вполне хорошая, ну а почему бы не поменять все в своей жизни, что терять-то, когда по факту и терять-то нечего?

А потом мужчины позвали их к столу. Сбитых лавок на всех не хватило, и усадили за стол сначала детей, потом женщин, а мужчины в основном стояли где придется и ухаживали. Скоро начало темнеть, заголосили сверчки. Разговоры почти утихли, велись медленно и степенно, и Маше вдруг нестерпимо захотелось остаться тут, а не ехать домой. Здесь было спокойнее и не надо быть одной, здесь можно было даже и немного улыбаться – и это не казалось неестественным. И тут, что самое главное, все ее понимали и никому не нужно было ничего объяснять. Миша, она видела, выпивал мало и на все удивленные вопросы отвечал, что он же не один, ему еще Машу с Егоркой домой доставлять, и от этого тоже было спокойно: не нужно переживать, успеют ли они на метро и как вообще отсюда выедут. Миша вызывал у нее доверие и ощущение того, что на него можно положиться.

Когда уже совсем стемнело и светила только лампочка на переноске, которую соорудили и закрепили на тут же вкопанном столбике, старпом сказал, что «гулять так гулять», и, разбудив соседа, съездил с ним куда-то и привез коробку мороженого. Дети пришли в натуральный восторг, а Егорка даже попытался отдать свое мороженое девочке, которой не хватило, и девочка долго отказывалась, а потом они ели его вдвоем, облизывая по очереди, и Маша порадовалась, что вот какой молодец растет, какой рыцарь – мороженого не пожалел.

Разъезжались поздно, и в Ленинграде Миша взял такси от Витебского вокзала – ехать и на метро было совсем ничего, но Егорка уже откровенно клевал носом.

– Тебе понравилось, сынок? – спросила Маша, качая его на руках в машине.

– Да, мама, у меня теперь столько друзей! Ты видела? А когда мы еще поедем?

– Послезавтра, – неожиданно вставил Миша, – в Петергоф. Гулять. Там не все будут, но подружка твоя точно придет.

«Надо же, – подумала Маша, – как сговорились прямо».

Петрович дома наворчал на них за то, что они так поздно и заставляют его переживать, на что Миша резонно возразил, что раз Петрович их с ним отпустил, то мог бы уже и довериться. Петрович согласился, что это довольно логично и он об этом просто не подумал. Миша вручил ему кастрюльку с шашлыком и какой-то там зеленью, а когда Петрович посетовал на то, что всухомятку есть уже не может, сунул ему еще и бутылку, завернутую в газету. Егорка уснул прямо в прихожей, едва разувшись, и Миша отнес его в комнату на кровать, категорически отстранив от этого Машу: еще чего не хватало, столько мужчин в доме, а она будет спину надрывать! От предложения Петровича составить ему компанию отказался, сославшись на усталость и что вообще это неудобно, пожелал всем спокойной ночи и, подтвердив, что послезавтра они едут в Петергоф, ушел.

Задергивая шторы в комнате, Маша выглянула в окно и увидела, как Миша вышел из подъезда, и в темном дворе он был так похож на Славу, что Маша подумала: обернется он или нет? Но он, не останавливаясь и не оборачиваясь, вышел из двора – явно спешил. Да и к чему бы ему оборачиваться, глупости какие в голову лезут.

В эту ночь, первую с того дня, как она узнала о гибели Славы, Маша уснула, едва коснувшись подушки, и проснулась поздним утром от того, что Егорка громко рассказывал на кухне Петровичу, где они вчера были, что делали и с кем познакомились.

Мишу прямо подмывало оглянуться и посмотреть на окна. Но была бы там Маша или нет – в любом случае выглядело бы это крайне неудобно. Ну вот он оборачивается, а в окне стоит Маша – и что? Махать ей рукой? Кланяться? К чему это и как это будет выглядеть? Клоунада же. А нет ее в окне – потом переживай и страдай, как мальчишка. Нет уж, лучше сделать вид, что ужасно торопишься!

Хотя торопиться до послезавтра Мише было некуда. Выйдя из арки двора, он пошел дальше медленно и не торопясь, наслаждаясь летним ночным городом, который любил с самого детства, и чем старше становился, тем увереннее считал, что прекраснее ночного Ленинграда не сыщешь во всем мире. Да и желания искать не возникало. Старые дворы, улицы и проспекты пусть и были опошлены современным освещением, но своего изящества от этого не теряли. Очень легко было представить себе, как все это вокруг было еще молодым, новым и дышало жизнью, наполнялось легендами, преданиями и традициями и зачало в себе, а потом долго носило и рождало то, что теперь отличало жителя Ленинграда от любого другого, пусть и самого замечательного жителя любого города страны. Эту смесь интеллигентности, своеобразного юмора и северной, промозглой и промокшей меланхолии, рожденной обилием прекрасного вокруг, которую некоторые почитают за высокомерность, но это просто от поверхностного мышления, простим их, как Миша прощал.

– Что делать в твоем Ленинграде? – спрашивали его друзья, планируя отпуск. – Айда с нами в Крым! Там же море, понимаешь, радостные люди и женщины в купальниках, палатки поставим, костры, гитары, вино – и никаких условностей!

– Бедненькие, – жалел их Миша, – это надо же так мозгом травмироваться, чтоб Айвазовского на костры с гитарами добровольно менять! Это же как нужно лениться, чтобы предпочесть женщине, которая полна загадок, пока в пальто и шляпке, ту, которая в купальнике, и даже раздевать ее неинтересно – и так же все понятно. Как же весь вот этот процесс от знакомства до первого поцелуя в ваших палатках происходит? «Тебя как зовут? А меня – так. Пошли целоваться?» – так, что ли? А как же вся вот эта вот охота, когда выслеживаешь жертву, сидишь в засаде, расставляешь силки, приманиваешь, распуская перья, прикармливаешь прекрасным, и до последнего момента непонятно, чем это все закончится? Это же, ребята, как первый раз теорию сопротивления материалов сдавать – дрожь в коленках, пока не вышел! Эх, жаль мне вас, серые, убогие людишки, и как хорошо, что вас так мало в Ленинграде: нам, нормальным самцам, свободнее дышится! Езжайте в свой Крым, а мы со Славкой в Ленинград! Да, Славка? Вот – один нормальный человек в экипаже, не считая нас со старпомом!

Славка, Славка… Как же так, дружище, а? Как ты столько места занимал, что ушел – и всё. Столько пустоты вокруг стало, и кто бы мог подумать, что ты так ценен в моей жизни, что и поговорить теперь не с кем… Ну как, есть с кем, но не хочется: тот – глупый, тот – жадный, этот умничает все время и высокомерен, как индюк, этот не понимает тебя, а только делает вид, хотя все равно видно, что ни черта не понимает, у того и проблем нет никаких, но что ни скажи, то все у него уже было, только много хуже… А мы с тобой столько лет – да, Славка? – и не ругались ведь ни разу, ни разу ничего не делили, а только спорили, кто из нас кому должен уступить. Ну и что теперь мне делать, Славка? А с Машей – ты не подумай, я серьезно все, я не как раньше, я первый раз чувствую, что если не выйдет – страдать буду, а не дальше побегу. Ты прости меня, ладно? Я вроде как все равно чувствую себя виноватым перед тобой за то, что так думаю, но я попробую, Славка, хорошо?

Миша шел медленно и разговаривал сам с собой долго, и разговор этот не удовлетворял его никак, но проговорить это нужно было все равно хоть с кем-то, так почему бы не с Невским проспектом? Он так же, как и большинство людей, равнодушен к твоим душевным терзаниям, но хотя бы слушать умеет и не перебивает, а молча стелется под ноги, мигает фарами и шевелит тенями в знак особого расположения к тебе и к твоей именно проблеме, хоть на веку своем сколько он их повидал – уж не больше ли, чем звезд в небе?

Единственное, чего Миша не мог решить, так это говорить ли об этом с мамой. Мама его, обычно чуткая и внимательная ко всем (сейчас таким мелким и смешным) проблемам своих детей, всегда и неизменно встававшая на их сторону, в этот раз (почему-то был уверен Миша) осудит его непременно. И пусть, конечно, осуждения ее он не боялся, а вот неизменно последовавшим бы за этим (а отступать Миша не собирался) охлаждением их отношений был бы не рад.

На чугунных перилах Аничкова моста сидела нахохлившаяся чайка. Людей она отчего-то не боялась, и люди, смеясь, показывали на нее пальцами, но она, не понимая смысла этих звуков и поэтому не обижаясь на них, смотрела немигающим взглядом на толпу и словно ждала кого-то. Миша, поглощенный своими мыслями, прошел мимо, не заметив ее и едва не сбив рукавом. Чайка обиженно каркнула ему вслед и, упав с моста к воде, расправила крылья и заскользила над Фонтанкой в сторону Гутуевского острова. Дождалась ли она того, чего хотела, или просто ее отдых после длительного перелета окончился… Да кто ее знает – она же просто чайка.

За две недели они успели и в Петергоф съездить, и в Эрмитаж сходить, и в художественный музей, в парк аттракционов и даже в цирк. Егорка чуть ли не каждое утро просыпался с вопросом: а придет сегодня дядя Миша? Они много гуляли по городу, и Миша рассказывал им истории тех мест, в которых они бывали, о которых Маша, жившая в Ленинграде не так давно, и не подозревала, и часто, для красоты и эффективности, привирал, но Егорке нравилось. Маша так привыкла к тому, что Миша просто и естественно все время рядом, ничего не требуя взамен, ни на что не намекая, что когда ночью у нее случился приступ аппендицита, недолго думая, позвонила ему с только вот вчера установленного им телефона и попросила помочь с Егоркой – потому как оставить его не на кого и она, наверное, может попросить взять его с собой в больницу, когда за ней приедет скорая… Но на этом месте Миша ее прервал и был у них едва ли не быстрее самой скорой. Он помог Маше собраться, долго ковырялся на полках в шкафу (свет был из коридора, чтоб не будить Егорку) и показывал ей, эту ли сорочку положить и то ли полотенце она имела в виду. А она мучилась от боли и стеснялась, что он достает ее вещи и складывает их в сумку, и видит там ее нижнее белье, и, может быть, черт, все-таки давно пора было выбросить те бабушкины рейтузы, в которых так тепло зимой!

Доктор торопил, и давать подробные указания было не с руки.

– Миша, ты тут справишься?

– Маша, я не то что справлюсь, а сделаю это самым замечательным способом! Давай, езжай спокойно, а мы тебя каждый день будем навещать!

– Ты извини, что я тебя среди ночи…

Но доктор нахмурился и прервал их, сказав, что вот на эти вот расшаркивания из Мерлезонского балета точно нет времени, и Машу увезли в больницу.

Миша помахал Маше в окно и показал, что все будет хорошо. После этого в квартире стало тихо и пусто. Миша походил из угла в угол, заглянул к Петровичу («чуткий сон» сопровождался таким храпом, что Миша моментально закрыл дверь, чтоб не разбудить Егорку), подергал ручку средней комнаты, сходил на кухню и произвел там ревизию продуктов, закрыл плотнее кран в ванной, чтоб не капало, и пошел в комнату Маши и Егорки. Спать не хотелось. Миша, как ни уверял Машу, что все будет в порядке, немного волновался. Он посмотрел на сладко спящего Егорку, но потом в голове откуда-то взялось, что на спящих детей смотреть нельзя, и он, включив настольную лампу, начал изучать Машины книги. «Надо же, даже Конецкий есть!» – с восхищением подумал он и взял в руки смутно знакомый томик – и точно: на внутренней стороне обложки было написано: «Моему душевному другу Славе с пожеланиями расти над собой и достигнуть наконец моих высот», а ниже его подпись и смешная рожица с высунутым языком. До самого утра Миша так и просидел с открытой на своей дарственной подписи (такой смешной тогда и такой глупой, нелепой и стыдной сейчас) книгой. И только когда совсем уже посерело за окном, сел на пол, положил голову к Егорке на кровать и уснул.

Разбудил его Егорка, казалось, тут же после того, как закрылись глаза.

– Дядя Миша, дядя Миша! – аккуратно тряс он его и смотрел сверху вниз.

– О, привет! Не спится?

– Уже утро же, пора вставать! А где мама? А что ты здесь делаешь? А ты когда пришел? А почему ты на полу спишь?

– Так, стоп! У меня голова сейчас закружится от такого обилия вопросов! Давай-ка умываться, чистить зубы и завтракать! А за завтраком я тебе все и расскажу.

Зубную щетку Миша с собой не брал – так торопился, что едва успел одеться, и поэтому чистил зубы пальцем, отчего Егорка смеялся, но Миша резонно возражал, что плохая гигиена все-таки лучше никакой и на месте Егорки он бы не смеялся, а мотал на ус, как надо преодолевать жизненные неурядицы. Егорка резонно возражал, что усов у него пока еще нет, хотя уже не помешали бы для красоты и солидности. Фу, ответил Миша на это, усы для красоты – это все равно что дыра в мосту для надежности.

На завтрак делали омлет с зеленым горошком и сделали много. Миша послал Егорку будить Петровича и тащить того на завтрак.

– Да что такое, малец? – возмущался Петрович. – Куда ты меня тащишь спозаранку? Не по-онял… А ты что тут делаешь?

– Военный переворот. Устанавливаю хунту, так что марш умываться и за стол!

– Какой стол? Семь утра!

– Я же сказал – хунта, так что никаких тут разговорчиков! Сказано «завтракать» – значит, завтракать! Давай шевелись: стынет же все, и ребенок вон голодный! И кроме трусов наденьте еще что-нибудь на себя, будьте так любезны, гражданин Петрович!

За завтраком Миша рассказал, что Машу забрали в больницу на недельку:

– …но ничего страшного, доктор сказал – это простой аппендицит, и он даже здесь, на кухне, мог бы его вырезать, и лишь высокие стандарты советской медицины не позволили ему этого сделать. Так что завтракаем, собираемся – и едем в больницу, проведывать Машу. Возражения? Вопросы? Прения?

– А что такое прения? – не понял Егорка.

– А мне-то за каким ехать? – не понял Петрович.

– Вот, Егорка, видишь – это и есть прения, – объяснил Миша. – Говорят человеку, что надо делать, а он вопросы задает, как будто от его вопросов что-то изменится. Одежда-то приличная есть у тебя, Петрович?

– А я такой приличный, что меня одевать – только портить!

– Тут не поспоришь, но все-таки, может, слышал: нормы морали и церемониальность в обществе, правила, приличия? Э, куда ты пошел-то, а тарелку кто за тобой мыть будет?

– Хунта! – бросил Петрович. – Ладно, поеду с вами. Пойду проверю, не доела ли мой костюм моль.

Больниц Миша не любил и чувствовал себя в них сильно неуютно, хотя в детстве даже к зубному ходил почти что с охоткой. Но потом отец надолго заболел, и они с мамой навещали его, и вся эта обстановка вокруг, арестантские халаты, запахи, стены с местами отвалившейся краской и общее ощущение безнадежности в воздухе, обильно подпитываемое слезами мамы, сделали свое дело, и с тех пор ходил Миша в больницы только на обязательные ежегодные медосмотры.

С одним из них связана была забавная история, и Миша рассказал ее Петровичу, пока ждали в приемном покое разрешения на посещение. Заставили как-то Мишу пересдавать мочу – не то сахар в ней нашли, не то белок, и Миша, чтоб уж наверняка, попросил Славу насифонить в баночку за него.

– Красноватого цвета какого-то, – заметила врач, принимая анализ.

– А он вчера свеклу ел, – ответил Слава.

– Все с вами понятно. – Врач посмотрела на них с видом: перевидала я таких ушлых на своем веку, но медкомиссию в итоге подписала.

– Да, Миша, умеете вы врать-то, как я посмотрю, – одобрил смекалку Петрович, и тут их позвали в палату.

В палате было людно (лежало человек восемь), и Машу они заметили не сразу: лежала она под окном и была бледной, маленькой и трогательно-беззащитной.

– Мама! – Егорка бросился к ней на кровать и обнял.

Миша с Петровичем подошли не спеша, солидно, по пути здороваясь со всеми. На них смотрели с интересом: высокий и красивый Миша в ярко-голубой рубашке, брюках и ослепительно начищенных туфлях и Петрович, еще не совсем старый, но довольно потрепанный и помятый жизнью в темно-сером костюме (явно видавшим свои лучшие времена лет двадцать назад) с орденами, медалями и в кедах, составляли довольно колоритную пару.

– Привет, Машенция! А мы тебе апельсинов привезли! Привезли же, Миша?

– А как же! Обязательно привезли. И шоколад вот, тебе же больше нельзя ничего.

– А тебе почем знать, ты подпольный хирург, что ли?

– Нет, Петрович, мне аппендикс выреза́ли пару лет назад, так что я в курсе.

– А мне вот ничего за всю жизнь, даже гланды на месте. Вот измельчал нынче народец, да?

Маша гладила Егорку по голове и смотрела на них с улыбкой:

– Как у вас там дела-то?

– Да какие дела, Маша? Этот заставил сегодня нас горошек съесть, что ты на Новый год покупала, говорил тебе, выброси ты его от греха подальше, и этому говорил. А он, аспид алчный, – попробуй ты, мол, а коли не подохнешь, то и мы тогда с Егоркой!

– Петрович, вот ты врешь, я же на той неделе его покупала!

– Ну он-то этого не знал! А горошка так не хотелось…

– Он-то на дату посмотрел, не пальцем деланый! – вставил Миша.

– Ишь ты, жук каков, ну вы посмотрите! На дату он посмотрел! Людям в глаза смотреть надо!

Маша смеялась и просила прекратить ее смешить – смеяться было больно.

В палату заглянула симпатичная молоденькая медсестра и, выйдя на минуту, вернулась со стулом:

– Садитесь, дедушка! – предложила она Петровичу.

– Кто дедушка? – оглянулся Петрович. – Ты мне, что ли? Да я тебя в кино сегодня приглашу еще, может, а ты мне дедушкаешь тут!

– У меня жених есть, – покраснела медсестра.

– Не стенка – подвинется. Ты девка с виду умная – придумаешь что-нибудь!

– Да ну вас, – ответила медсестра и вышла, но стул оставила.

Миша был рад, что потянул с собой Петровича: тот, видно, давно не бывал в обществе и, соскучившись по живому общению, за полчаса очаровал всю палату и половину медицинского персонала отделения (им даже принесли чай), и Мише можно было почти все время молчать и молча любоваться Машей.

Пробыли они у нее чуть больше часа, и Маша их прогнала: нечего им торчать в больнице, и каждый день ездить им сюда нечего, потерпит она. Но тут ей возразили, что и без нее три мужчины разберутся, что им следует делать, а чего – нет.

Петрович выдал Мише ключ от средней комнаты. Хоть ему и все равно было (прокомментировал он), на полу Мише спать или на потолке, но если у того заболит спина или скрутит поясницу, то кто тогда за ними с Егоркой присматривать будет?

Вечером, уложив Егорку, сели на кухню поправить нервы и смазать разговор. «Ну и что, что Егорка? Ну выпьем мы бутылку на двоих, что тебе со стакана-то станет? Вон какой лось!»

После третьей разговор ни о чем прервал Петрович:

– Ну и как ты уже, Миша, влюбился в Машу?

– В смысле?

– В прямом смысле! А чо ты краснеешь-то?

– Петрович, ну…

– Неча нукать, коли не запрягал. Давай по-простому, без этих вот всех экивоков, а то у тебя водки не хватит. Нравится тебе Маша?

– Да.

– Ну конечно она тебе нравится! Девка – огонь же! Красивая, умная, воспитанная, хозяйственная: лет пять отмотать бы назад, так я и сам бы на ней женился! А ты чего ждешь? Пока уведет кто? А кто-нибудь обязательно уведет! Помянешь мое слово потом, помянешь! Чего ты молчишь? Вот чего?

– Не знаю, Петрович, как это… устроить и как она… отреагирует…

– Дык не спросишь – не узнаешь, логично же? Ссышь?

– Ссу.

– Давай тогда я тебя посватаю?

– Нет, Петрович, не надо. Я сам… разберусь как-нибудь.

– А не надо как-нибудь, Михуил! Надо в яблочко чтоб! Думай давай быстрее! Уедешь потом на сколько?

– На год почти.

– Ну и все, считай, столько она в девках не проходит! Наливай и думай. Пока ее нет, давай план составим и будем действовать.

– Да я уж составил.

– Кого?

– План.

– Ну и?

– Ну и буксует все. В теории гладко было, а так не очень выходит. Обидеть ее боюсь, и перед Славкой неудобно.

– Ага. Слушай, косолапый, у меня в войну двух братьев убили, отца и всех моих друзей. Всех, понимаешь? Ваську под Минском в самом начале, Геника под Москвой, Петруху – когда Прагу освобождали, а Кольку и Ваню в концлагерях замучили. Вот приезжаю я с войны, а дома мать одна, на всю деревню – три мужика, и один из них – одноногий. Вот как мне жить было? Удобно?

– Ну нашел ты чем мерить!

– А чем мерить, Миша, чем? Покажи мне ту мерку, которой, по-твоему, мерить надо. Молчишь? Ну умер Слава, умер, так что ж теперь – и вам жить перестать? Ну так ложитесь да помирайте! Егорку жалко только. Или нет, не жалко?

– Да ну тебя.

– Да ну меня, конечно, я же во всем виноват. Давай по последней и по койкам. Вот только как ты спать спокойно можешь – не понимаю.

На второй день после Машиной операции в Ленинград пришло наконец нормальное ленинградское лето, а не это возмутительное и пошлое нечто с солнцем и теплом, когда каждый день коренной житель вынужден с недоумением смотреть в окно и думать, что же ему сегодня надеть и для чего он тогда по блату приобретал югославский плащ к лету? Небо затянуло от сих до сих, заморосило – то сильнее, то совсем мелкой взвесью, как туманом. Шпили, купола, трамваи и троллейбусы из радостных и сверкающих стали обычными: тусклыми, блеклыми и по-ленинградски интеллигентными. Заметно похолодало, и горожане, успокоившись, наконец перестали смотреть в окна по утрам, облачились в пиджаки, куртки, плащи и облегченно вздохнули, почувствовав себя в своей тарелке. Мороженщицы на улицах поддели под белые халаты и нарукавники пальто и опять стали привычно-бесформенными, своими, родными.

Шов у Маши заживал споро, врач хвалил ее молодой здоровый организм и волю к выздоровлению и даже, раздобренный Петровичем, разрешил ей выписаться на восьмой день, сразу после снятия швов, выдав строгие инструкции, как и сколько времени себя беречь и когда являться на осмотры.

Петрович, Егорка и Миша к приезду Маши домой явно готовились, и это ее обрадовало: в квартире все было вылизано, расставлено по местам, а в ванной даже висела новая шторка темно-синего цвета.

– Красота! – заметила Маша, походя по квартире. – А я-то думала, что тут бедлам будет!

– Это ты за что сейчас Мишу обидеть хотела? – уточнил Петрович.

– Почему только Мишу?

– А кого? Мы с Егоркой порядок знаем и бедламов тут не устраиваем – Егорка, подтверди! – Егорка радостно закивал. – Выходит, в Мишанин огород камень-то ты метнула! А зря! Он тут, знаешь, ого как за порядком следил! Надоел – сил нет! В угол не плюнь, в занавеску не сморкнись, пальцы об обои не вытри, тут переобувайся, тут – разувайся, тут – одевайся! Развел тут, понимаешь, институт с благородными девицами!

– А, и девицы были?

– Какие девицы?

– Ну вот про которых ты сейчас…

– Ну, Маша, ты даешь! Это же художественное преувеличение! Тебе точно только аппендикс удалили?

– Петрович, я тоже рада, что вернулась!

Делать Маше дома ничего не разрешили.

– А может, с ложечки меня кормить станете? – уточнила Маша, и все втроем утвердительно ответили, что да, станут, если понадобится. Но было, конечно, мило, и Маша откровенно наслаждалась таким вниманием и заботой к себе. Когда засобирались ложиться спать, Миша стал прощаться.

– А ты куда? – удивился Петрович?

– Домой поеду… ну… я же здесь больше не нужен, я так понимаю.

– Звучит оскорбительно и высокомерно, да, Маша?

– Абсолютно. Поздно уже, Миша, оставайся у нас, а завтра и поедешь с утра.

– А это уместно?

– О нет! Опять начинается! – И Петрович, взявшись за голову, ушел на кухню.

– Миша, ну конечно, что здесь такого?

– Вот и хорошо, – явно обрадовался непонятно чему Миша и остался.

Спать хотелось, но уснуть он долго не мог, а отчего – было непонятно: за окном тихо (машин отсюда и днем-то почти не слышно), в доме тихо, соседи не шалят, и только мысли шумно и назойливо крутятся в голове. И ладно бы там важные какие, так нет, глупости всякие: о том, что вот она, рядом, спит в соседней комнате за тоненькой стеночкой и так близко, так интимно он к ней еще не был, хотя что давала такая близость – не вполне ясно. И от этого загадочно было, почему же эта близость так волнует. Пролежав так час или два (ночью время идет вообще непонятно как, когда не спится), Миша уже жалел, что не взял у Маши что-нибудь почитать. Лежать просто так он больше не мог: казалось уже, что болят бока и как ни ляг, все неудобно, и какие-то новые пружины, бугорки и ямки в этом диване образовываются сами собой, и чем дольше лежишь – тем больше их топорщится то тут, то там. Миша встал. Он видел тут раньше подшивку журнала «Крокодил» десятилетней давности и тогда только подивился – ну кому нужно это старье?! А теперь подумал – почему бы, собственно говоря, и нет?

Аккуратно подтащив стол к окну, чтобы не включать свет, Миша уселся с подшивкой и собрался было окунуться в бездну сатиры и юмора прошлого поколения, как вдруг услышал, что в соседней комнате встал Петрович. Петрович постучал к нему и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Не спится?

– Как видишь.

– И мне. Может, того… по пять капель?

– Среди ночи?

– А какая разница? Что, ночью как-то по-другому усваивается?

– Да не в том смысле. Что мы, как алкаши какие-то будем?

– Ну, хочешь, не будем как алкаши, будем как дворяне. Лечиться от меланхолии.

– А, к черту! Пошли! Но только по пять капель! Строго!

– Непременно! А зачем тебе брюки? Так пошли, по-свойски, спят же все!

На кухню шли на цыпочках и там тоже старались не шуметь, хотя и пол скрипел, и дверцы шкафчиков. Даже холодильник после того, как в него слазили, обрадовался компании и загудел в два раза громче.

Выпили по стопке. Миша понял, что нет, не лезет, и поставил себе чайник, на что Петрович сказал:

– Экая ты фифа! Ну и ладно, сиди голодный, мне больше достанется.

Чай пился вкусно, и Миша, чокаясь с Петровичем, налил себе уже вторую чашку, когда в кухню тихо вошла Маша:

– Чего вы тут? Не спится?

Миша застеснялся своих трусов и, схватив полотенце, прикрылся им, но оно оказалось маленьким, и стало еще смешнее.

– Оспаде, Маша, ну напугала-то как! – встрепенулся Петрович. – Думал, смерть за мной пришла!

– Что, на смерть похожа? – Маша была в ночнушке и куталась в накинутую на плечи шаль, но даже такая бледная и сгорбленная она все равно не была похожа на смерть.

– Да слушай ты его! – вступился за нее Миша. – Выдумывает тут! Ты совсем не похожа на смерть, а выглядишь… – («…очень даже привлекательно!» – хотел сказать Миша) – …хорошо и мило!

«”Хорошо и мило”, ну я и дурак!»

– Спасибо, Миша! А что вы тут? Пьете?

– Только мужики пьют! А этот – чаи гоняет. Кого ни попадя теперь на флот берут, как я погляжу!

– Ну и мне тогда налейте, что ли.

– Водки? – оживился Петрович.

– Тьфу на тебя, Петрович! Чаю.

Миша попытался встать, застеснялся опять, сел, попытался поухаживать сидя – выходило неловко.

– Да я отвернусь, Миша, – засмеялась Маша.

– Будто ты мужиков в трусах не видала! – хмыкнул Петрович. – А ты чего бродишь-то?

– Да что-то ноет все. Вроде усну, а тут же и проснусь. Надоело уже.

– Шов ноет?

– Да. И шов тоже ноет.

– А я ведь знаю, что тебе делать! – стукнул кулаком по столу Петрович.

– Да ладно? А чего ты меня Машкой больше не называешь, кстати, все спросить хочу.

– Да как бы тебе сказать… – Петрович переглянулся с Мишей.

«Нет», – покачал головой Миша.

– Расту над собой, понимаешь, – развел руками Петрович.

– А-а-а. Ну тогда понятно. Так что же мне, по-твоему, делать?

Миша заподозрил уже неладное, но остановить Петровича не успел: тот схватил у него полотенце, перебросил его через плечо, расправил плечи, поставил локти на стол и развел руки ладонями вверх.

– И чур не перебивать старших! – Петрович строго посмотрел на обоих. – У меня как бы есть товар (сжал левую руку в кулак, потом передумал, разжал и сжал правую), и у меня же, хоть это и звучит странно, но так уж сложились обстоятельства, есть как бы и купец (сжал в кулак левую руку). Вот, собственно, что я имею вам сказать.

– О чем это ты, не поняла?

Зато Миша все понял, и не так уж и стыдно сейчас оказалось сидеть в трусах, как сидеть здесь вообще. Дошло и до Маши:

– Петрович, ты серьезно сейчас?

– Более чем. Ну так что скажете, голуби сизокрылые?

– Ну тебя, – сказала Маша и вышла из кухни.

Миша молчал. Вышло неуклюже и слишком рано, но пока Петрович говорил – была мыслишка: «Ну а вдруг, чем черт не шутит?» А теперь вот оказалось, что чем бы он там ни шутил, но точно не этим. И то ли оттого больше было неудобно, что Маша вышла, то ли от этой промелькнувшей тогда мыслишки – не сразу и поймешь.

– Да ну вас самих! – Петрович забрал недопитую бутылку и тоже ушел.

«Надо уходить сейчас, – думал Миша, глядя в недопитый чай. – Прямо сейчас – и не возвращаться больше никогда. Что теперь? Теперь ничего уже и не исправить. А как ей утром в глаза посмотреть? Или это трусость с моей стороны – убежать прямо сейчас? Может, наоборот, надо не сдаваться и в глаза смотреть, и разговаривать, и попытаться вину свою загладить? Да какую вину-то? В чем я виноват? Но чувствую-то себя виноватым, и выходит, что точно виноват…»

В наполовину выпитой кружке по поверхности чая плавала чаинка, и, как Миша ни размешивал, как ни толкал ее ложкой, тонуть все не хотела.

– Прямо как колокола тут у тебя звенят. – В кухню опять вошла Маша и присела на табуретку рядом с Мишей.

– Ой, прости, я не думал, что так громко звеню.

– Да ничего, это мелочи все. А о чем думал?

– Слушай, Маша…

– Так слушаю же, Миша.

– И не перебивай, будь так любезна! Иначе сейчас решительность пройдет и ничего не скажу!

– Звучит угрожающе!

– Маша!

– Всё! Как рыба.

– Неудобно вышло, вот я о чем думаю. И что дальше мне делать – тоже думаю. Как мне правильно поступить и где взять… чего-то взять, в общем, чтоб так поступить. Как правильно.

– Ты из-за Петровича?

– Да при чем тут Петрович, Маша? Я из-за тебя, из-за Славы, из-за себя, в конце концов.

– Погоди, так он не с бухты-барахты ляпнул?

– Не знаю, откуда он ляпнул, но не просто так, были у нас разговоры… ну, знаешь, всякие… Вот он и решил, видимо, что… ну… что-то там решил.

– Миша. Давай прямо, да? Ты решил на мне жениться?

– Прям вот прямо, да?

Маша кивнула.

– Да, Маша, решил. Хотел бы.

– Из-за чего, Миша?

– Из-за чего – что?

– Из-за чего ты решил на мне жениться? Жалко меня стало? Или ради друга долг на себя берешь?

– Глупости какие! Ты молода, красива, привлекательна – с чего мне тебя жалеть?! И долг другу я найду как отдать и без этого. Да я не думал даже об этом вот в таком ключе, откуда это у тебя взялось? Какой долг? Мне горько, я места себе не нахожу, но какой долг? Ну, может, какой-то и есть – долг памяти, еще какой-нибудь, сейчас не соображу. Но ты-то тут при чем?

– А я не знаю. Ты мне и скажи при чем.

– Я люблю тебя, Маша, вот и все дела! Чего мы тут будем, да? Ну нет так нет, а чего молчать-то, правильно? Я не сразу это понял, признаюсь, и вот совсем если уж руку на сердце положить, то сначала ты мне понравилась очень, еще когда Слава фото твое мне показал, то, которое я тебе так и не вернул. И даже завидовал ему – ну такую отхватил себе! А потом, познакомился когда, то и про красоту твою думать перестал, то есть думал, да, но не только про нее, а почувствовал, что вот тянет меня к тебе. А когда расстаемся, то так грустно становится, что хоть плачь или вон, как Петрович, пей. Нет, дай мне закончить! Я думал и про Славу, и как вообще это выглядит со стороны, но я же знаю, понимаешь, я же знаю, как оно все на самом деле, а не как выглядит! Ну и пусть выглядит, ну и что! Люди, вон, бывает, и вовсе друг у друга жен отбивают или там, знаешь, обманывают друг друга – и что? Ну поосуждают их день-два, ну месяц, а потом привыкают все, что вот – теперь так. Я, знаешь, обрадовался даже, когда тебя в больницу положили! Вот, думаю, хорошо же – каждый день можно Машу видеть и поводов не искать!

Миша засмеялся, но смех вышел нервным, рваным и затих, едва родившись.

– Миша, да я ведь не осуждения боюсь. Я, думаешь, не привыкла к нему? И по поводу вот Егорки, и по поводу мужа своего первого, и по тому поводу, что сюда из городишки своего приехала, потому что душно там стало невыносимо, и когда комнату эту получала… Да я, было время, без осуждения себя голой чувствовала и боялась, что не так делаю что-то. Я ведь не люблю тебя, Миша, вот в чем дело. Ты погоди, дай договорю. Я не то что именно тебя не люблю! Я бы раньше в тебя втрескалась, знаешь, не с первого, так со второго взгляда – это точно! Но я Славу люблю, и места у меня здесь, – Маша дотронулась до груди, – нет больше, понимаешь? Ни для тебя, ни для кого другого, и будет ли и когда оно будет, если будет вообще когда-нибудь, этого я тебе сказать не могу. И обещать ничего не могу, и просить тебя ни о чем не могу. Ну что я тебе должна сказать? «Подожди, Миша, полгода, может, год или два, и все у нас потом наладится»? А если не наладится? Понимаешь меня?

– А, – Миша даже вздохнул шумно и с облегчением, – это-то я понимаю. Я, раз уж мы начистоту, и не хотел сейчас говорить об этом. Ну, думал, мы же подружились – так будем дружить, письмами там обмениваться и… ну вот все, что друзья делают, а потом, со временем, я тебя, глядишь, и завоевал бы. Вот. Но. Тут же другой вопрос: я – там, ты – тут. А тут вокруг тебя мужчин ведь пруд пруди, и они же тоже будут… ну… пытаться. И кто знает, где вот тот момент настанет, который я обязательно пропущу и уже поздно будет? Страшно же, Маша. Но я все равно не стал бы твои чувства ранить, некрасиво на Петровича валить, но это его инициатива, я не угадал намерений его, не остановил – это да, но я его точно об этом не просил. Не сердись на меня, ладно? И давай забудем, и пусть все развивается так, как должно, а там уже и посмотрим.

– Дай подумать. – Маша подняла руку ладонью вверх, как бы останавливая Мишу, хотя он сидел спокойно и никуда не собирался. – Я что-то сейчас вот прямо поняла, что забывать не хочу этого. Погоди, да я и тебя терять не хочу! Я что-то совсем… запуталась…

Стало тихо, но молчание не было неловким. Миша внутренне ликовал, Маша думала, и тишина просто была здесь и не мешала им, давить на них будто и не собиралась, а так – любопытствовала: как же они будут выкручиваться из этакого занятного переплета?!

– Ну нет, – очнулась Маша, – я так быстро не могу. Мне надо больше времени подумать, давай отложим этот разговор?

– Да не вопрос. Чаю?

– Я бы, знаешь, вина какого лучше…

– А тебе можно?

– Ну вино-то чего нельзя?

– А мне почем знать?

– Достань, там где-то шампанское на антресоли было. По бокалу – и спать. Идет?

– Ну только ты отвернись…

– Ну само собой. Я и забыла, что ты голый тут мне предложение делаешь.

– Не голый, а в трусах!

– Точно! Это в корне меняет дело!

Шампанское Миша открывал аккуратно, практически не хлопнув пробкой, и как об этом узнал Петрович – осталось загадкой.

– Ну! – резюмировал он, заходя на кухню. – А я о чем? Совет вам, как говорится, да любовь!

– Петрович. Мы просто для снятия напряжения. Ничего такого.

– Да ладно? Как вы мне надоели, кто бы знал! Не надо мне наливать кислятину эту – я от нее икаю! А кто ломается из вас? Ты или ты?

– Я, Петрович. Взяла себе время подумать!

– Так я и знал. Одно слово – баба! Вот зачем вам дали равноправие, а? Нет, ты мне ответь – зачем? Вот раньше бывало: понравилась тебе какая, ты ее хвать за волосья, косу на руку намотал – и в сельсовет тянешь. А она довольная – ну епт, ухаживают же! А сейчас что? Срамота одна! Нет, я категорически поддерживаю все достижения пролетарской революции, но вот это вот – позор, я считаю. Подумает она, ишь, Гегель в юбке! Гляди: уведут мужика-то! Порядочный мужик – не песец тебе, а зверь более редкий!

Миша и Маша допили шампанское, и не сговариваясь, направились к выходу из кухни.

– Куда пошла? Вот пороть тебя некому! – возмутился Петрович. – Ушли они, видишь ли, не в жилу им стариковские мудрости! А и ладно, ну поикаю немножко, не помру же. А и помру, так никто не заплачет.

Так он и сидел до утра, сокрушаясь, и, допив шампанское, вытащил из заначки бутылку портвейна и продолжал разговаривать с ним. За разговором с бутылкой портвейна Маша и застала его, зайдя попить воды.

– Петрович, ты чего тут? Плачешь?

– Я, говорю, помру, так никто и не поплачет.

– Ой, только не начинай. И я тебя умоляю, песен не пой, а?

– А! Кстати! Где мой баян? Ну-ка, ну-ка…

– Так нет у тебя баяна-то.

– У меня нет баяна? Надо же… вот так жизнь прошла, и только в конце оказалось, что зря!

Маша сходила за Мишей, и тот отвел Петровича в его комнату, уложил и сидел с ним, пока Петрович не уснул.

На другой день точно было уже пора уходить – поводов оставаться не было, ночное объяснение с Машей ситуацию не прояснило, и тем более после него нужно было оставить Машу в покое, а не мозолить глаза. Вот бы повод какой найти, такой, чтоб железный, но, как назло, в голову ничего не шло, и от судьбы подарков Миша не ждал. А она возьми да и подсоби ему: к обеду в доме отключили горячую воду.

– Фашисты! – кричал в окно Петрович чумазым работникам, толкущимся во дворе. – Что вы творите там?

– Ремонт, отец! Скоро и холодную отключим!

– На сколько?

– Холодную на пару часов, но каждый день, а горячую недели на две!

– Слыхали? – возмущался Петрович домашним. – Две недели! Две! Недели! А ты чего улыбаешься? Вот чего ты улыбаешься, а, Миша?

– А поехали к нам. Чего тут: квартира у нас большая, мама будет только рада – гости у нас редко бывают, а тут – ты, Маша. Ведрами воды себе не наносишься.

– Даже не знаю, удобно ли это…

– Я точно не поеду, мне вода не нужна, а сторожить квартиру надо, мало ли что тут. А вы да, пакуйте вещички и двигайте, я отдохну хоть тут от вас, как барин, один в целой квартире поживу! Давай-давай, Машенция, не жмись: дают – бери, а бьют – беги.

Егорка был решительно за, и Маша, немного помявшись, согласилась, что да – вариант для них наиболее подходящий. Но если там неудобно будет или что, Миша им должен сразу же сказать, и они немедленно съедут!

– Непременно, – пообещал Миша и на радостях хлопнул Петровича по плечу.

Петрович крякнул и сказал спасибо, что Миша хоть не полез целоваться. Вещи (только самое необходимое) собрали быстро и, взяв такси, поехали.

На улице погода была сырая и мрачная: только что прошел крупный дождь. Маша, сидя на заднем сиденье, смотрела в боковое стекло, на котором висели жирные, пузатые капли, и ее забавляло смотреть на город и на людей сквозь эти капли – как текли их контуры, как зыбко и нечетко дрожали они в водяном мареве и даже не подозревали об этом.

– Да не может быть! – всплеснула руками Вилена Тимофеевна. – Ты соизволил вспомнить про мать! Да еще с гостями! Радость-то какая, уж не позвать ли цыган?

Наличие у гостей большого (по сравнению с необходимым для простого визита) количества вещей если и удивило ее, то виду она не подала: воспитание – не рубаха, его под ремень не засунешь. Когда Миша наконец спохватился и объяснил маме и про воду, и про недавнюю Машину операцию, решение привезти их к ним мама похвалила. Хотя призналась, что не ожидала от него такой сообразительности, и как все-таки отрадно сознавать, что усилия по воспитанию ребенка хоть и упали глубоко, но теперь дали всходы. Жаль, что вот прыти ему не хватило привезти Егорку сюда сразу, после того как Машу положили в больницу. И если бы он сделал так, то Егорка сейчас не был так худ, и она, да, видит, что он подрос, но не надо ей рассказывать, что он не выглядит худее, чем принято для детей его возраста.

Поселили Машу с Егоркой в первую от входа комнату слева, бывшую раньше кабинетом гостевой. Егорке комната показалась скучной (кого в детстве привлекают кожаные диваны и кресла размером с небольшую комнатку в коммуналке?), и он сразу же побежал в Мишину, которую назвал «своей».

– О, мама, смотри что я нашел у Миши на столе! – вернулся он оттуда через минуту и показал их фотографию, ту, которую она дарила Славе, вставленную в тонкую серебряную рамку под стекло.

– Боже, – всплеснула руками Вилена Тимофеевна, – святая непосредственность! Вмиг смутил двух взрослых людей, ты посмотри на него! Маша, вы пока отдыхайте, а мы с моим оболтусом займемся обедом: мать зачем предупреждать, что будут гости, правильно? Пусть сухари на стол накрывает.

– Да мы не голодны, Вилена Тимофеевна! И он не мог вас предупредить, мы так спонтанно собрались…

– Не голодны – так проголодаетесь. А вот про спонтанно ты зря сказала. – Вилена Тимофеевна сняла очки и посмотрела на сына. – Я уже было понадеялась, что в его жизни хоть что-то происходит так, как задумано, а не как ветром надует.

– Он наверняка это задумывал! Не удивлюсь, если именно он рабочих и подговорил!

– Защищаешь его? Ну-ну, ну-ну.

Мише было весело от всего того, что происходило сейчас в их таком ухоженном, красивом, но давно уже до зевоты знакомом доме. Он соскучился по маме и рад был, что она его ругает и показывает строгость, хотя отношения их давно уже строгости не предполагают. И он понимал, что мама играет на Машу, а Маша защищает его, включаясь в эту игру, и это тоже радовало. Да вообще радовало все, даже то, что за окном опять забарабанил дождь и потемнело.

На обед решили не мудрствовать и накрутить голубцов, и Маше быстро стало скучно отдыхать. Она посидела немного с Егоркой и поглядела, как тот водит флотилии моделей корабликов по огромной карте, которую Миша постелил на пол, а на замечание Маши, что с модельками надо аккуратнее, чтоб не повредить, только махнул рукой, разложила вещи и пошла на кухню помогать. Вилена Тимофеевна, заручившись поддержкой Миши, напрочь ей в этом отказала, и Маша сидела сложив руки и просто смотрела, как Миша крутит фарш, а Вилена Тимофеевна разделывает кочан капусты и варит рис. Миша с фаршем разошелся и на удивленный вопрос мамы, когда придут остальные пять человек гостей, ответил, что «подумаешь, наготовим впрок», но Вилена Тимофеевна голубцы, заготовленные впрок (как и замороженный фарш), не признавала и сказала на это, что Миша сам напросился и придется тогда налепить пельменей, заодно и будет чем вечером заняться. Позже Машу пожалели и, так уж и быть, разрешили ей тоже заворачивать голубцы, но потом оказалось, что заворачивает она их не так, и пришлось учить ее, как скручивают в Ленинграде (то есть именно так, как положено в приличном обществе). Но все это проходило так весело и так уютно, тепло и по-домашнему, что Маше снова захотелось плакать.

Когда голубцы уже тушились, проверили, что там еще есть из того, что к ним полагается, и оказалось, что черный перец не подвел, а вот сметана скисла.

За окном лило и лило.

– Как я это люблю, когда есть место для подвига!

– Ну если хочешь, мой нежный морской волчок, твоя старенькая и больная мама может сходить сама.

– Конечно же хочу, мама, и если бы не гости, то непременно бы воспользовался твоим предложением! Где там моя плащ-палатка? Будьте добры, маман, напомните, где вы ее от меня прячете!

Едва Миша выскочил из квартиры, Вилена Тимофеевна подошла к окну в обеденной зале (так она называла комнату с камином) и прижалась лбом к стеклу, ожидая, когда он выйдет из парадной. Маша подошла и встала рядом за компанию.

– Вон он, – увидела Мишин силуэт Вилена Тимофеевна, – бежит, мой орел! А как бежит-то, да? Как бежит!

– Он мне вчера предложение сделал, – неожиданно сказала Маша и тут же прикусила губу, пожалев, что сказала это.

– Какое? – уточнила Вилена Тимофеевна. – То самое, о котором я думаю?

– Неважно, я так, не подумав, сказала. Давайте не будем об этом?

– Давайте не будем.

Показалось Маше или голос Вилены Тимофеевны и впрямь стал заметно холоднее? Мысль эта не давала Маше покоя, и она исподтишка следила за Мишиной мамой: когда они ели голубцы, обильно поливая их сметаной и посыпая черным перцем из маленькой стальной мельнички, когда лепили потом все вместе пельмени и Егорка от старания высовывал язык, но пельмени у него выходили все равно кособоконькие, но все хвалили его и поощряли за такие старания, и потом, когда все пили чай у камина. Но ничего необычного не заметила: Вилена Тимофеевна так же рада была их присутствию в доме, а если и испытывала какие-то неудобства от тех Машиных слов, то старательно это скрывала.

И Маша через два-три дня совсем уже забыла об этом и не вспомнила бы вовсе, если бы однажды, заглянув в кухню, не увидела, как Миша с мамой о чем-то оживленно спорят вполголоса. Слов было не разобрать, но Вилена Тимофеевна повернулась к ней на мгновение, и во взгляде ее были злость и отчаяние, и еще что-то, чего Маша уже не разобрала, но сразу вспомнила те свои слова и, немедленно развернувшись, бросилась собирать вещи. «Мы здесь чужие, – лихорадочно думала она, – мы здесь совсем не нужны и нас терпят только из вежливости!»

– Маша? – вошла Вилена Тимофеевна. – А ты что делаешь?

– Собираюсь. Нам пора, я понимаю. Мы уже злоупотребляем вашим гостеприимством и… ну вот все остальное тоже.

– Что остальное?

– То, о чем я вам сказала, сами знаете, я вас понимаю, да…

– Так. Стоп. Маша, я не буду тебя отговаривать или уговаривать, но прошу тебя – оставь свои вещи, присядь вот сюда, на диван, и дай мне пятнадцать минут, хорошо? А потом делай все, что тебе кажется правильным. Договорились? Вот и чудненько, садись – я сейчас вернусь.

Вернулась она минут через семь и несла на подносе две чашки.

– Подвинь-ка вон тот столик к дивану. Вот так, да. Давай чаю выпьем, и потом собирайся.

– Он пахнет… алкоголем.

– Было бы удивительно, если бы не пах – я по рюмке коньяка в чашки влила.

С минуту или две посидели молча.

– Ну давай, Маша, рассказывай.

– Так а что рассказывать? И так же все понятно, правда?

– Я так рада за тебя, что тебе все понятно, но, Маша, давай по делу, без всех этих пустых слов, прошу тебя. Я филолог, я знаешь сколько пустых слов за всю свою жизнь наслушалась? Столько воды не выпила, сколько услышала. Пей чаек-то, пей. И рассказывай.

– Я… честно, да? – Вилена Тимофеевна в ответ кивнула. – Я как взгляд ваш увидела, так сразу все и поняла. Я и раньше об этом думала, но так, знаете, не конкретно, а тут… я понимаю вас, знаете…

– Какой взгляд, Маша?

– Ну вот когда вы с Мишей спорили и я вошла.

– Так, то есть обстоятельства ты правильно описываешь: мы спорили с Мишей. Что за взгляд ты увидела?

– Какой-то злой, холодный. Простите.

– Прощаю. А почему ты приняла его на свой счет?

– А на чей же?

– Ну если я спорила с Мишей, а к тебе обернулась всего на миг, то почему выражение моего лица ты посчитала адресованным тебе?

– Я же чужая для вас, да еще и Егорка у меня, он же не ваш внук… я не знаю…

– А я – знаю. Между нами сейчас давай, да? Я отчитывала Мишу за то, что он неожиданно сделался таким нерешительным. Я же вижу, что он к тебе неравнодушен, но ведет себя… как чурбан неотесанный! Он же дотронуться до тебя боится, будто ты из дутого стекла сделана. Не ухаживает никак, ведет себя – будто он твой брат. Вот братом и останется! Видала я такое, и не раз. Что я, собственно, и пыталась ему втемяшить. А что Егорка не мой внук – так что с того?

– Ну… как…

– Ну так. Вот жили бы вы с Мишей, допустим, так почем мне знать, что ваш ребенок – мой внук? Нет, ну ты не красней! Раз мы откровенничаем и я тут в роли Мегеры, так давай уж до конца, чтоб все точки над «ё» расставить сразу. А вдруг у вас там сосед красивый или у тебя дружок какой на стороне завелся – ну вот почем мне знать? Думаешь, что это самое важное? Ну так заведете еще одного, двоих, троих, не заведете ни одного – какая разница? Миша! – Обернулась она в сторону кухни. – А принеси нам еще чаю, будь так любезен!

– А что у вас тут происходит? Все нормально? – Миша принес заварочный чайник и чайник с кипятком.

Маша сидела с красным лицом и прятала от него взгляд, мама его была подчеркнуто спокойна.

– Михаил, это наши женские разговоры, тебя они не касаются.

– Ой ли? Прям не касаются?

– Если и касаются, то участия твоего не требуют. А коньяк ты почему не захватил? Вот, Маша, в этом все мужчины: попроси их чаю подать, так только чай и принесут! Как нам с ними приходится страдать, да?

– Коньяк?! Ого! То есть у вас тут что-то важное?

– Отнюдь. Лечим нервы. Свободен, Михаил. Отведи Егорку в парк, пока дождя нет, погоняйте там голубей по лужам. Нам тут долго еще, да, Маша?

Маша кивнула. До начала разговора ситуация казалась ей противной, неприятной и глупой, но хотя бы ясной, а сейчас она стала просто глупой. И Маша совсем не понимала, к чему все это приведет. На сердце стало легче от того, что Мишина мама ее не презирает (ей очень хотелось верить в ее искренность), но что теперь делать и как ей правильно поступить? Нужно ли просить прощения? Нужно ли собираться и уезжать? Ну все равно ведь придется.

Говорили они еще долго. Маша, неожиданно для себя, рассказывала Вилене Тимофеевне все, что у нее было в душе, делилась своими сомнениями и переживаниями. И, рассказывая, понимала, что запутывается лишь сильнее, и времени, которое она просила у Миши на ответ, нужно ей намного больше.

Миша с Егоркой вернулись с прогулки чумазыми, но довольными, и весь разговор о любви, семье и долге, о жизненных трудностях, сложности принятия правильного решения и прочих высоких материях сразу перешел к корабликам из коры, которые Егорка с Мишей пускали наперегонки по ручьям и лужам. «Вот, смотрите, Миша даже сделал им паруса из листьев липы и каштана, видите, как красиво? Как настоящие, да? А видели бы вы, как они плавали по воде! Совсем как настоящие! Завтра пойдете с нами пускать? Ну и что, что грязные и мокрые, подумаешь, зато как было весело!»

– Вот так всегда! – шепнула Вилена Тимофеевна Маше на ухо. – Все заканчивается тем, что нам нужно стирать, сушить и отпаивать их горячим чаем, чтоб не заболели. Как они прошли естественный отбор – вот что для меня самая большая загадка природы!

Маша с Егоркой оставались у них еще недолго: Машин больничный заканчивался (отпуск закончился давно уже), и пора было выходить на работу, а от них ближе было добираться и до детского сада, и до работы. Миша ходил грустный: его отпуск тоже подходил к концу, и расставание неизбежно становилось все ближе и ближе, и чувствовалось, что вот-вот уже оно войдет и скажет: «Ах, вот вы где! Я уже и замаялось вас искать!» Вилена Тимофеевна взяла с Маши слово, что они непременно станут ее навещать, хотя бы раз в неделю или две, что бы там у них с Мишей ни происходило дальше. «Я уже привязалась к вам, Маша, и я так устала терять близких, друзей и знакомых, что мне очень нужно держаться с вами рядом».

Петрович обрадовался возвращению домой Маши с Егоркой и даже не стал этого скрывать за вечным своим напускным недовольством всем вокруг. Миша бывал у них ежедневно, а перед отъездом принес Маше огромный букет роз, взяв с нее обещание, что она будем ему писать – обо всем и без утайки. Егорке он вручил настольную игру «Морской бой», чтоб тот готовился стать моряком и не терял времени, а Петровичу выдал строгие указы и наставления, как нужно беречь Машу с Егоркой, пока его нет рядом. Ну и спортивный костюм – авансом за будущие услуги. На этом они и расстались, и провожать его на вокзал не ездили.

Конец лета и осень слились в одно непонятное время года, и о том, что началась осень, судить можно было только по тому, что с улиц исчезли лотки с мороженым и появились школьники с ранцами. Листья пожухли и облетели еще в августе, но как именно это произошло – почти никто не заметил: весь процесс уложился в два дня. Дворники чертыхались, когда их никто не слышит, и едва справлялись с уборкой мокрой листвы, мягким ковром устлавшей тротуары, скверы, парки и дворы. Задули холодные ветра, и все даже с некоторым нетерпением ждали зимы: может, повезет и будут морозы, а значит, наконец кончится дождь, который никому тут не мешает, но хочется же и разнообразия. Про лето, такое неожиданно яркое в этом году, но короткое, воспоминания быстро смывались ливнем, и ленинградцы, рассказывая друг другу истории о вылазках на дачи, пикниках и даже о купании, сами сомневались в правдивости своих рассказов. Еще чуть-чуть – и начали бы полагать, что рассказывают просто свои сны: обычная история для человеческой памяти, хоть в Ленинграде, хоть в Антарктиде.

И хотя Маша этого не сознавала, но такая погода и общая обстановка меланхолии, сдобренной сплином и убаюканной однообразием, быстрее успокаивали ее боль и переводили болезнь из стадии обострения в стадию хроническую, когда уже почти не болит или болит, только ты уже привык и не обращаешь на это внимания. Временами бывало грустно, иногда остро давило одиночество, особенно по ночам, когда не спалось, и много раз она благодарила судьбу за то, что та подарила ей Егорку, к которому лишь прижмешься – и все: нет ни одиночества, ни страха, а только убаюкивающее тепло и тихое счастье. Она помнила те времена, когда была им беременна и мать с отцом уговаривали сделать аборт, чтоб не позорить их и не позориться самой перед людьми, и теперь Маше становилось от этих воспоминаний чуть ли не страшнее, чем тогда. Тогда страшила неизвестность и полная неопределенность будущего, а сейчас становилось страшно от того, что было бы, если бы она тогда поддалась на уговоры, послушалась родителей и поверила им, что мнение каких-то людей вокруг важнее, чем ее собственная жизнь, ее желания и стремления и… Блин, да лучше вообще об этом не думать!

Миша писал часто. Длительных выходов в море у них не было, и письма приходили регулярно: большие, обстоятельно рассказывающие обо всем – о погоде, о том, как проходит жизнь, часто с воспоминаниями о них и всегда интересные. Читала их Маша вслух, и Егорка, а иногда и Петрович, помогали ей писать ответы. Переписка становилась не личной, а общей для всех, и это нравилось Маше. Что бы ни говорила Вилена Тимофеевна, но было хорошо от того, что Миша не давил, не торопил, не настаивал на своей любви и даже почти и не напоминал о ней, а если и писал о своих чувствах, то очень осторожно, ограничиваясь общими словами: «скучаю», «жду встречи», «думаю о вас».

Маша с Егоркой, как и обещали, часто навещали Мишину маму, иногда оставались у нее ночевать и даже встречали вместе Новый год. Миша приехать не смог – как раз под Новый год они ушли в море и планировали вернуться до него, но сначала непогода, а потом «раз уж непогода, то давайте отработаем еще задачи» задержали их там надолго после.

Маша скучала по Мише и сразу после его отъезда, однако скучала просто, не придавая тому значения и не роясь в причинах. А после того, как от него долго не было писем во время этой их задержки в море, поняла, что уже не просто скучает, а волнуется и не находит себе места от мысли, что может потерять и его, а ее в этот момент даже не будет рядом! И если кто ей и скажет, то только Вилена Тимофеевна – ведь сама Маша, по сути, никто для Миши в глазах посторонних людей и прав не имеет не только на самого Мишу, но и на то, чтобы знать о нем что-то от сослуживцев и командования. И эта мысль показалась ей важной, но не совсем ясной, и она немедленно поделилась с Мишиной мамой. И мама Мишина сказала, что вполне ее понимает, и если это еще и не любовь, то уж точно довольно весомый повод для брака, не думала ли Маша об этом? И оказалось, что Маша об этом не думала, а почему – и сказать не могла. Просто, отложив решение в долгий ящик, завалила потом его сверху всяким, да и позабыла, будто решение уже и приняла. А какое? Даже и не спрашивайте, Вилена Тимофеевна, потому что на самом деле не приняла и сомнения уже замучили совсем. А сомнения не в том, что хочет она того или нет, а в том, что она может сделать Мишу несчастным, потому как до сих пор думает, что уж не долг ли перед Славой заставляет его так поступать и точно ли она сможет дать ему то, чего он хочет?

– Слишком уж ты порядочная, Маша, вот в чем твоя проблема, – заметила на это Вилена Тимофеевна. – Как аристократка, а не беженец из семьи швеи и наладчика токарных станков из Жданова. Интеллигентность такая – это, безусловно, хорошо и приятно, но в меру, как и соль в бульоне: чуть пересыпал – и уже вызывает недоумение вместо ожидаемого восхищения. И если бы ты спросила моего совета (ну теперь-то это не в счет, после того, как я намекнула), то я посоветовала бы тебе готовиться к свадьбе, и ты, конечно, как знаешь, но я вот, например, точно уже начну. Миша мой (и это я говорю не потому, что я его мать, а с высоты прожитых лет) партия для тебя более чем подходящая: красив (красив же? ну а я о чем!), воспитан (всем понятно, чья заслуга), добр (в мать), умен (тут сразу и не поймешь в кого, то ли только в мать, а то ли в мать и отца) и, как будто и этого еще мало, но дома бывает редко из-за своей службы и надоест не скоро. А если и этого не хватает, то и жильем в Ленинграде обеспечен. И ты хоть маши руками, хоть не маши, а, знаешь, меркантильность хоть и не в моде, но никто ее и не отменял. И что плохого в том, чтобы подумать о своем будущем и будущем своих детей и с этой стороны? Не только с этой, я это подчеркиваю, но и с этой тоже. Вот что в этом плохого? Вот и я не знаю… Что такое? Сам цел? Ой, Маша, прекрати! Ну и что, что Егорка разбил эту вазу? Это всего лишь ваза, было бы из-за чего расстраиваться! Так мы друг друга поняли по поводу нашего разговора, да? Вот и чудесно.

И после этого разговора Маша в первый раз решилась и дописала в конце своего письма, что она тоже скучает и не уверена в том, что это означает, но чем дольше они в разлуке, тем сильнее она скучает. Как бы продолжался их роман в письмах и несмелых признаниях дальше и к чему бы он их в итоге привел, никто никогда не узнает, потому что господин Случай, устав ждать решительных действий от них самих или просто заскучав, взялся за дело.

От повышения по службе Маша отказалась, и к весне на место начальника отдела устроили племянника их начальника – парня еще довольно молодого, не очень умного, хоть и образованного, и с абсолютной уверенностью в своей собственной исключительности и привлекательности. На первые знаки внимания с его стороны Маша не реагировала совсем, на более настойчивые отвечала отказами, и это, казалось, раззадоривало неудачливого ухажера все больше и больше. Начальник, заходя к ним в отдел или встречаясь с Машей случайно, нет-нет, да и намекал, что как неплохо ей было бы составить партию ее племяннику и как это вообще перспективно для нее прежде всего, и как, даже странно, она не ценит знаков внимания в ее-то положении и от такого-то человека!

«И откуда, – поражалась Маша, – у этих серых людей, которые не могут связать и пяти слов в одно предложение, если речь идет не о них самих или не об их работе, берется такая самоуверенность в собственной исключительности?»

Настойчивые ухаживания все больше раздражали ее, а намеки начальника уже откровенно злили, и она чувствовала, что этого долго терпеть не сможет. На одном из их «торжественных вечеров» (так было принято называть совместные застолья на работе) настойчивый ухажер быстро перебрал алкоголя (они даже пить толком не умеют – и это тоже раздражало Машу) и принялся лапать под столом Машины коленки и шептать ей на ухо какие-то сальные слова. Маша не выдержала: вылила ему на голову бокал шампанского, а когда он схватил ее, не давая уйти, влепила пощечину и прямо оттуда пошла на почту и дала Мише телеграмму: «Забери меня отсюда тчк не спеши если это тебе неудобно зпт но забери вскл». Сначала думала подписаться «твоя Маша», потом «любящая Маша» или «с надеждой, Маша», но все прилагательные показались ей лишними, ненужными и мелкими, как воробьи за окном, и подписалась она просто: «Маша».

Миша прилетел через два дня и с порога, не раздеваясь, сказал Маше:

– Одевайся – пойдем.

– Куда, Миша? Ты хоть пройди, разденься.

– Потом, Маша, потом, давай, собирайся.

– Ну хоть пройди чаю выпей, пока я одеваюсь!

– Хорошо. И паспорт с собой возьми, на всякий случай, там может пригодиться.

– Да где там-то, Миша? Куда мы?

– Увидишь, все увидишь, а сейчас не отвлекайся – у нас очень мало времени!

Оказалось, что срочно им ехать нужно было в загс. И Машу взяла оторопь: не то чтобы она не думала об этом, но, блин, Миша, к этому же нужно как-то готовиться, я не знаю.

– И я не знаю, – ответил Миша, – но меня отпустили на пять дней для того, чтоб на тебе жениться, и если я вернусь неженатым и без тебя, то меня, пожалуй, выгонят со службы, а то и вовсе посадят в тюрьму за обман командования. Ну да, немножко привираю, но как еще я тебя заберу к себе, если там пограничная зона? Пошли, наше время.

Заведующая загсом была, видимо, из специального инкубатора, в котором в те годы их и выращивали: неопределенного возраста, чуть полноватая, безвкусно и густо накрашенная и с высокой, замысловатой прической. Да. И конечно же в очках.

– Как это – «за три дня расписаться»?

– Ну так это. Вот, видите – справка у меня от командования части, что через три дня я убываю для выполнения важного задания на длительный срок.

– Что-то странная справка…

– Ну что в ней странного? Гербовая печать? Подпись командира войсковой части? Что из этого вызывает у вас подозрения?

– Ну-у-у… не знаю, у нас все занято, куда вас тут поместить… может, вот – через пять дней?

– Через пять дней, мадам, я, возможно, уже погибну, защищая нашу Советскую Родину!

– Знаете, я тут одна, между прочим, а вас вон сколько ходит тут! И каждый требует, будто я вам всем что-то должна!

– Но, мадам, это ведь так и есть: вы нам должны, и в этом и состоит ваша работа. Вот моя работа, например, Родину защищать, а ваша – меня расписать. Я же, когда Родину защищаю, не спрашиваю вас, удобно мне это делать или нет? Не спрашиваю. Вот и вы будьте добры – без лишних эмоций только, разве что с радостью.

Заведующая злилась и даже не планировала этого скрывать, но неожиданный отпор с Мишиной стороны и ее собственный опыт подсказали ей единственно правильное решение: заявление у них принять и назначить дату церемонии на третий день от сегодняшнего.

Обратно шли под ручку, и Маша волновалась, но было ей радостно и хорошо: решение, когда оно уже принято, и не может приносить ничего, кроме облегчения.

– Ты с работы успеешь уволиться?

– А если бы я не приехал?

– Искала бы другую, а тебя бросила бы и нашла бы себе нормального мужчину.

– Ах вот как?!

– А как еще?

– Тогда надо вещи собирать: распишемся и сразу полетим. Егорку из садика выписать не забыть…

– Да вот прямо сейчас зайдем и выпишем. Мама знает твоя?

– Ой, слушай, нет. А мы успеем заехать к ней рассказать до садика?

– Да не может быть! – отреагировала Вилена Тимофеевна. – Без родительского разрешения – ну кто бы мог подумать! А у меня уже и платье в загс готово, между прочим, и на стол почти все есть: я, в отличие от вас, наперед смотрю на пару шагов. Ну поздравляю, поздравляю, ладно уж. Полетишь с ним сразу, Маша? Надо же, а ты еще и смелая, оказывается! Ну в отпуск-то ко мне, правильно? Так просто спрашиваю, чтоб другие мысли не возникали. А куда вы? А посидеть? Ну с Егоркой потом заезжайте хоть! Да успеете вы собраться, что вам там собирать на Север? Валенки с шубой положить? Жду! Хоть завтра, ладно уж!

После Вилена Тимофеевна смотрела на них в окно, долго потом от него не отходила: они давно уже ушли, а она так и стояла. И плакала.

А потом закружилось: сборы, посиделки «для своих», на которых настоял Петрович, опять сборы, радостный Егорка, хмурый Петрович, регистрация в загсе, на которой Мишина мама была свидетельницей, а Петрович – свидетелем, и Машино «согласна», которое она сказала после того, как Миша шепнул ей: «скажи: согласна», торжественный стол (опять же для своих), опять сборы, снова сборы, аэропорт Ленинграда, самолет, аэропорт Мурманска, Мишин сослуживец на помятых «Жигулях» и крохотный поселок, который выплыл из-за поворота дороги между сопок и там вон, за тем поворотом, уже заканчивался, чего Маша еще не знала, но ей об этом уже рассказали, их новая квартира («Пока однокомнатная, но это ненадолго, – пообещал Миша, – скоро получим двушку!» – будто это и в самом деле имело какое-то значение), распаковка вещей на скорую руку… И вот настал вечер.

Егорку уже уложили спать, и Маша стоит на кухне и смотрит в окно. И тут, в этот момент, вдруг понимает, что та, прошлая ее жизнь прекратилась, а началась новая, и суета закончилась, как звук в магнитофоне, когда поджевало пленку на бобине и все ускорилось, а потом исправилось и резко стало нормальным. И Маша наконец почувствовала, как что-то отпускает ее.

За окном были только белые сопки до самого горизонта, и от того, что по небу тянулось полно белых облаков, было непонятно, где кончаются сопки и начинается небо. Было красиво и торжественно. У отвыкшей в Ленинграде от безлюдья Маши захватывало дух от пустоты и простора всюду: сначала вперед докуда хватало глаз, а потом вверх и обратно досюда – только снег, облака и солнце. И крики чаек, видно которых не было, зато слышно было хорошо. Надо же – десять часов вечера уже, а солнце все еще светит! И хоть и Слава и Миша рассказывали ей про полярный день и полярную ночь, но видеть это впервые было удивительно и казалось чудом. А как, интересно, они тут спят в полярный день?

– А как вы тут спите в полярный день? – спросила она у Миши, который подошел сзади и обнял ее.

– Обычно лежа и с закрытыми глазами, а так – как придется.

– Ну брось, я серьезно!

– Так и я не шучу. Завешиваем окна одеялами, особенно те, кто привыкнуть не может, а так – не больно-то и сложная наука спать, когда спать хочется. Вот в полярную ночь, без солнца, сложнее, но ничего – и к этому привыкают. Днем не уснуть, а ночью не проснуться – вот такая вот диалектика в живой природе.

– Как это, не понимаю: никогда не бывает солнца?

– Никак, конечно. Солнце бывает всегда, просто отсюда его не видно: холодно ему, вот оно и прячется.

– Ну тебя!

– Ага, страшно стало?

Маша на миг задумалась:

– Нет, Миша, ни капельки. Ты же с нами.

И тогда первый раз они поцеловались – не так, как в загсе, а по-настоящему. И долго еще стояли у окна и целовались, и за окном кричали чайки, и Миша ей что-то рассказывал, а Маша слушала его голос, положив голову ему на грудь, слышала, как стучит его сердце, будто куда-то торопясь, и шептала сердцу: «Не торопись, теперь некуда торопиться».

«Здравствуй, мама! Не помню, когда писал тебе последнее письмо и, возможно, писал его давно (по твоим меркам), так что спешу исправиться и сообщить мои новости. Прошу, не обижайся, если тебе кажется, что я к тебе несколько невнимателен: это не так, и только хлопоты по быту и устройству на службу могли задержать это мое письмо, но никак не равнодушное отношение! Договорились? Вот и замечательно!

Сейчас здесь все не так, как ты помнишь, и, возможно, ты удивишься, но у меня такое ощущение, что все медленно, но уверенно разваливается. Что отнюдь не означает изменения моего отношения к выбранной профессии, это лишь констатация фактов.

Деньги, выданные мне по окончании училища, быстро закончились: плата за гостиницу съела их буквально за неделю. Ты не поверишь, но цены в здешней ночлежке (а назвать ее иначе не поворачивается язык) чуть ли не выше, чем в нашем «Метрополе», и я уже жалею, что не взял тех, что вы предлагали, но теперь это неважно, не волнуйся, а дочитай это письмо до конца.

Экипажи боевых кораблей почти все в отпуске (что неудивительно – лето же), и нас распределили пока только по дивизиям и прикомандировали в экипажи отстоя, чтоб мы набирались ума-разума (по официальной версии), а на самом деле для того, чтоб было кому нести береговые наряды. Те моряки, которые служат пусть и в отстойных, но не так давно боевых экипажах, жуть как эти наряды презирают. А нам, молодым лейтенантам, не привыкать – это те же караулы, с небольшой лишь спецификой. А, про гостиницу я же забыл тебе дорассказать. Но ты не обращай внимания – столько новостей, что я буду путаться в них! Значит, сначала про жилье.

Мои бывалые товарищи, которых я здесь приобрел немало, рассказали, что квартиры нынче не выдают почти совсем: люди отсюда уезжают, но не выписываются, чтоб не терять северных пенсий. Поэтому меня научили поступить так: ищешь себе подходящую квартиру, в которой никто давно не живет, выбиваешь дверь, врезаешь свой замок и заселяешься. Звучит дико, я понимаю, но мы с моей половинкой (она, кстати, прямо сейчас шлет тебе привет) поступили именно так и живем отныне в двухкомнатной квартире, дверь в которую нам помогал ломать наш нынешний сосед – как оказалось потом, начальник штаба соседней дивизии, но кто бы мог подумать на него такое, когда он в трениках и футболке вынес нам лом?! А на службе завтра обещают выдать паек, так что вопрос с деньгами, считай, снят совсем: кроме как на еду тратить их здесь все равно не на что (но ты и сама должна это помнить).

Тут все для меня удивительно, хоть я и готовился к этому заранее. Удивительно, например, что мне, лейтенанту, не надо отдавать честь ни капитанам третьего, ни даже первого рангов – от меня шарахались, как от чумного, когда я делал это вначале, а потом я понял, что здесь их тьма и отношение их к формальностям настолько условное (уж прости за тавтологию), что сколько ни слушай об этом от преподавателей, а все одно – не поверишь! Мне удивителен полярный день, хоть я его и помню с детства, но потом проживание и учеба в Питере, очевидно, стерли у меня из памяти ощущения и оставили только сухие факты. И теперь, хоть я и бодрюсь перед женой тем, что я (почти что) местный житель, но самому так удивительно, когда солнце в час ночи светит в твое окно! Как мы спали-то тогда, не напомнишь? Шучу, я помню, что вначале вы клали меня спать за шкафом, а потом, в другой квартире, мое окно завешивалось синим матросским одеялом с черными полосками внизу (у нас в училище были такие же, и это так удивительно, если подумать, что за столько десятилетий никто не удосужился поменять его цвет и материал, из которого его делают, и оно по-прежнему плохо греет, но хорошо впитывает пыль).

Меня удивляли (поначалу) простецкие отношения ко мне старших: ни мой диплом красного цвета, ни мои достижения в прежней (дофлотской) жизни не имеют для них совсем никакого значения. За мной наблюдают (хоть и не показывают этого явно) и составляют собственное мнение обо мне, основываясь только на своем личном опыте и ощущениях, и это удивительно, но я отлично вписываюсь и – пока, во всяком случае, – чувствую здесь себя вполне на своем месте! Только вот над тем, как я называю эти места, все смеются: помнишь, тогда еще, все говорили «Север» или «Севера», а ты всегда говорила: «Норд, норд и немного вест» – помнишь же? Название это, как оказалось, прицепилось и ко мне, и я сейчас так же говорю, и всех это потешает. А откуда ты его взяла, название это, помнишь?

Здесь вообще все очень любят потешаться – жизнь однообразна, тяжела, и от скуки можно было бы свихнуться, но люди же сами кузнецы своего сумасшествия, правильно? Вот и они тут развлекаются, как могут: над нами, молодыми лейтенантами (а именно так нас и зовут: не офицерами, а лейтенантами), особенно любят издеваться, и прямо удивительно, что не встречали нас здесь красной ковровой дорожкой – так мы им оживляем жизнь! Однако смеются не обидно, и мало того – тебе над ними смеяться тоже можно! Я не сразу, но понял это, и теперь (у меня же язык без костей, ты знаешь) почти уже приобрел тут славу экипажного балагура. Но в этом экипаже оставаться я не хочу.

Чувствую, не избежать нам разговора об оплате, и ты все равно об этом спросишь (и я уже вижу, где я дал для этого повод, но переписывать набело не стану – столько уж накатал, что жуть, а не письмо выходит!), так что опишу то, что здесь происходит сейчас. Денег вовремя не дают совсем, и бывает, что задерживают на месяц, а то и два, но отступать я не намерен, хотя лазейки для этого есть. Ну не для этого же я выбирал эту профессию и этот путь вообще, ты же меня понимаешь?

Ходим тут в грибы, кстати, и я вспомнил этот азарт, когда в детстве мог один набрать целое ведро, и это было немудрено от их количества в сопках. Так вот: в этом плане тут ничего не изменилось: грибов – море! Черники тоже, но оказалось, что как в детстве мне было нудно ее собирать, так и сейчас – никакого азарта!

Хочется в море. Пока только рассказами о нем я и питаюсь, а все-таки интересно – как я смогу. Интересно, понимаешь? Даже дух захватывает, хотя я об этом никому не говорю – подумают еще, что я служака какой, а мне это не важно: мне важно почувствовать, как папа мой себя чувствовал, понимаешь? Я именно поэтому прошусь на самую ходовую лодку в дивизии, на «Курск», и в самый боевой экипаж. Ну что я, зачем сюда приехал – штаны на базе просиживать? Ты же меня понимаешь, мама?

Как там мой братишка Славик? Передай ему от меня щелбан (только не сильный) и скажи, что я очень по нему скучаю, но дневник все равно проверю, как приеду в отпуск! Пусть учится хорошо – дураки нигде не нужны, тут вы с папой были правы!

Как там папа Миша? Все ворчит на то, что я отказался остаться на кафедре и уехал на флот? А сам-то помнит, как долго его с флота тянули на штабную работу? То-то же! А я – помню! Ему от меня тоже большой привет, и скажу сейчас, а то потом забуду или не придется к слову, что если бы не он и не папа Слава, то черт его знает, кем бы я стал в итоге и как бы с этим жил, а теперь я дышу полной грудью и прямо доволен! Сам удивляюсь иногда, но доволен, и спасибо им обоим, что помогли мне выбрать этот именно путь. Я их не подведу! Откуда знаю? Да ниоткуда, но прям уверен в этом!

Как бабушка? Поправилась ли она после операции? Передай ей от меня, что пусть не вздумает больше болеть, а то приеду и всыплю ей по первое число! Вот увидит!

А Петровича навещаете? Передайте ему еще раз: пусть не выдумывает с этой своей коммуналкой и не сторожит ее для меня – пусть продает и перебирается к вам: вместе-то веселее, правда? А то и вам мотаться и переживать за него, и ему одному тяжело – сколько там ему, за восемьдесят же уже? Вот же, ты посмотри, старик, а такой упрямый, как ребенок!

Очень по вам скучаю, всех крепко обнимаю и целую (Славке – еще щелбан), жду от вас писем и прошу не обижаться, что редко пишу: я, понимаете ли, Родину тут защищаю, хоть пока и на берегу!

С любовью, ваш сын Егор».