Московский учитель Кирилл, спасаясь от ложного обвинения, оказывается в глухой деревне, где сталкивается с озлобленным местным подростком-изгоем, Крестом – живым воплощением невысказанной боли. Их противостояние, полное взаимной ненависти и непонимания, оборачивается чудовищной трагедией, когда в жизнь Кирилла входит любовь.
© Татьяна Холодцова, 2025
ISBN 978-5-0068-1777-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Татьяна Холодцова
5…7…10 км… цифры на дисплее тренажера быстро увеличивались… Кир бежал на тренажерной дорожке. Он бежал уже час, глядя в одну точку, совершенно не чувствуя усталости. Пот градом катился по лицу, но он не обращал на него внимания, лишь время от времени смахивал капли, настырно катившиеся в глаза. В этот раз он не слушал музыку – он думал.
Сейчас, когда уже прошло время, когда первые эмоции – шок и паника – отступили, он мог думать, мог анализировать.
«
Кир вспоминал сегодняшний день в гимназии, где он уже несколько лет работал учителем истории. События, которые произошли всего несколько часов назад, казались горячечным бредом, но сейчас, к сожалению, этот бред был его реальностью…
Кириллу Александровичу Калашникову было тридцать лет. Это был привлекательный молодой человек, с очень необычными глазами – цвета насыщенного сапфира.
По окончании уроков он сидел в кабинете директора гимназии. Просторный кабинет был обставлен с нарочитой роскошью. Каждая деталь словно кричала о престиже, успехе и элитарности учебного заведения. Мраморный пол, массивный стол из натурального дерева с дорогими письменными принадлежностями. Книжные шкафы, забитые томами разных эпох и жанров. Полки с ценными артефактами и наградами – всё создавало атмосферу значимости и было призвано внушать уважение и восхищение посетителей.
В большом кожаном кресле восседал Андрей Юрьевич Миловидов, давний друг отца Кира и «по совместительству» директор престижной гимназии.
Это был человек невысокого роста, пятидесяти пяти лет, лысеющий блондин. Он был полноват, но отлично скроенный костюм максимально скрывал погрешности фигуры. Его лицо не было ни красивым, ни привлекательным, скорее обычным, но весьма ухоженным. На толстом мясистом носу – модные очки в тонкой золотой оправе. Маленькие, серые, обычно веселые глаза сейчас смотрели серьезно.
Некоторое время Андрей Юрьевич молчал. Не глядя на Кира, он задумчиво постукивал карандашом по столу. Наконец, тихо произнес:
– Ляшина беременна… Как ты мне… это объяснишь?
– Я? Тебе процесс объяснить?.. Забыл? – хохотнул Кир. Они были давно на «ты» – Кир знал Андрея с детства.
Директор гневно сверкнул на него глазами, встал, прошелся по кабинету взад-вперед:
– Кир… твою мать… это что?! Как… ты… это… объяснишь?
– Никак… Что вообще происходит? – В глазах Кира было полнейшее непонимание.
– Что происходит? Что происходит? Повторяю – Ляшина беременна!.. Вот, что происходит!
– Ну… рановато, конечно, в пятнадцать-то… А я здесь причем? Слава Богу, я не социальный педагог и не психолог… вот пусть они с ней разбираются. – Кир сидел расслабленно, закинув ногу на ногу и покачивая изящным ботинком, смотрел в окно. На его запястье поблескивал Rolex, подарок родителей на окончание МГУ. За окном с огромного старого раскидистого клена, росшего в центре двора гимназии, облетали последние листья.
– А она говорит… что от тебя… – Андрей остановился напротив Кира и, наклонившись к самому его лицу, впился острым взглядом.
Кир вскочил, с грохотом опрокинув стул.
– Чт-о-о-о?! Что за бред?!
– У тебя с ней было что-то?
– Конечно нет!!! Я что, больной? На хрена мне эта малолетка? Они на меня сами вешаются, прохода не дают…
– Кир, я вообще не понимаю, вот нафига ты в педагоги пошел, а? Тебе в модели или в эти… в актеры надо… Твой же кабинет можно по дорожке из слюней найти, – Андрей живописно помахал в воздухе руками, изображая лужи, – и от входа, и из учительской… Что мокрощелки эти, гормональные, что училки наши – «бальзаковские девочки», агонизирующие в предклимаксном флирте… – они же все на тебя стойку мартовской кошки делают… Короче, вспоминай, когда ты был с ней наедине…
Кир нервно ходил по кабинету, взявшись за голову:
– Погоди… погоди… я вообще сейчас ничего не могу сообразить… так… они меня приглашали на репетиторство… в сентябре я четыре раза к ним приезжал… В октябре – три… Сейчас ноябрь… был два раза…
– Ну, хреново это… ездил регулярно, на камерах есть…
– Я что там один на камерах есть? – Кир, остановившись, развел руками.
– Нет, Кир, есть не один, но она заявляет, что беременна от тебя!!! Ты в курсе, кто ее папаша?
Кир закрыл лицо руками…
– Вот то-то же… Он нам тут всем, лично, публичную кастрацию устроит… вручную… вон, – Андрей кивнул на окно, – в центре двора под кленом… Он проблемы по-старинке решает, как в девяностых привык…
– И что мне теперь делать? Это же просто ее слово против моего…
Андрей ходил по кабинету, Кир следил за ним глазами.
– Да, именно, но малолетке поверят быстрее. Ты что не в курсе, как сейчас такие дела модны? Ты у нас вон какой… – Андрей смерил Кира глазами, – свистни только, тут очередь на твой генофонд выстроится. Как в мавзолей….
– Ага, и именно поэтому я польстился на Ляшину, да? Вот просто «звезда нашей гимназии»?! Тупая имбецилка!
– Ну, тупая, не тупая, а тему качает о-о-о-чень популярную, – Андрей тяжело опустился в кресло. Он задумался, продолжая нервно постукивать карандашом по столу… Внезапно вскочил и, наклонившись к Киру, прошипел ему в ухо:
– Ты представляешь, ЧТО это за статья?! Ты представляешь, ЧТО с тобой будет, если ты по такой статье в зону заедешь?! – он шумно вздохнул и снова вернулся за стол, – Сейчас иди домой. Возьми больничный. В гимназии, пока, тебя быть не должно…
– Как я его возьму? Я здоров…
– Не знаю я, как!!! Отравился… Простудился… Просто купи! Кир, мне похер, как ты это сделаешь!!! – Андрей сорвался на крик, но тут же взял себя в руки и продолжил уже более спокойным тоном:
– Пока тебя здесь быть не должно… Иди, я позвоню.
Кир не помнил, как он вышел из кабинета. На ватных ногах дошел до машины, всё было, как в тумане… Уже сидя внутри своего автомобиля, он увидел, как к зданию гимназии подъехала огромная машина Ляшина, сопровождаемая джипом с охраной. Тот вышел – приземистый, кряжистый, нелепый в своем дорогом костюме, который совершенно не подходил ему – и направился внутрь.
Кир не знал, сколько прошло времени. Он сидел задумавшись:
Внезапный стук в стекло заставил его вздрогнуть – это был Ляшин.
– Выйди!
Кир вышел. Сердце бешено колотилось. Его уверенность в том, что он умеет «разговоры вести» пошатнулась, но он был решительно настроен объясниться здесь и сейчас. Ляшин злобно смотрел на него. Рядом, готовая к мгновенной атаке, стояла охрана.
– Послушайте, я… – начал Кир.
– Заткнись! – сквозь зубы процедил Ляшин. – Если я выясню… а я обязательно выясню… что это правда… что это ты… – он закрыл глаза и покрутил головой, словно у него затекла шея, шумно вдыхая и выдыхая через нос. – …Я тебе лично яйца оторву… вот этой рукой, – он сунул свою волосатую пятерню с толстыми пальцами под нос Киру и сжал ее в кулак. – И сожрать заставлю… Не надейся даже, что выскочишь сухим. Те, кто хоть пальцем ее когда-то тронул, очень пожалели об этом, а ты тронул ее не пальцем… Бойся меня, сучонок!!!
– Да не трогал я ее!!! Ни пальцем, ничем другим, – от этих нелепых обвинений Кир начал заводиться и повышать тон, – у меня достаточно баб, чтобы на малолеток еще падать… я… – договорить он не успел. От неожиданного точного и сильного удара в поддых перехватило дыхание. Кир согнулся пополам и сполз по машине на землю.
– Бойся жить, сучонок… – прошипел Ляшин, наклонившись к Киру. Он приподнял его за грудки и с силой швырнул обратно на землю, затем развернулся и быстро пошел к машине. Следом пружинящей спортивной походкой направилась охрана.
Кир пытался отдышаться, сидя на земле и прислонясь спиной к машине. Раздался телефонный звонок – это был Андрей Юрьевич.
– Ты еще не уехал?
– Нет.
– Зайди…
Кир зашел в кабинет, сел.
– Слушай, ну ты же понимаешь, что мне эта малолетка на фиг не нужна? Мне, по-твоему, баб не хватает? Да вообще, на что там смотреть-то? Ты же видел ее… Мне что, вдруг, для разнообразия прыщавой экзотики захотелось? Зачем? Чего она такого может уметь? Я еще понимаю, если бы ты на нее упал, – Кир нервно засмеялся.
Андрей кинул на него быстрый злой взгляд.
– Ты долбанулся, Кир? У тебя на нервной почве крыша поехала?
– А что, – Кир поправил волосы и посмотрел на Андрея, как бы оценивая объективность своих слов, – вот тебе-то как раз может вдруг захотеться молодого тела. А мне бы своих всех… успеть… Чтобы еще под статью идти из-за тупой малолетки?.. Какой-то бред… я не верю, что это реально происходит со мной!
Андрей сидел за столом и внимательно смотрел на Кира, которого знал с рождения, план у него в голове уже сложился.
– Я понимаю, а ее папаша – нет. Он мне тут такие изящные перспективы нарисовал, что даже меня удивил своей извращенной фантазией… Не знаю как, но Ляшина убедила отца, что это ты. Он сказал, что разбираться не будет… верит дочери – точка. В общем… сейчас иди домой…
Кир запустил руки в волосы и сжал их с силой, до боли. Он никак не мог собрать мысли, чтобы заставить их выстроиться в более-менее стройную логическую цепочку…
– Что конкретно он сказал? – немного переведя дыхание спросил Кир.
– Что сказал… что сказал… – Андрей Юрьевич встал и заходил взад-вперед по кабинету, – херово всё, вот, что он сказал. Семья известная, богатая… им скандал не нужен… Тем более, ты же знаешь, куда он сейчас метит. – Андрей многозначительно ткнул указательным пальцем вверх, – Ее в Швейцарию отправят с матерью… до родов. Аборт делать не будут – опасно… Тебе на это время тоже лучше свалить из Москвы, чтобы перед Ляшиным здесь не светиться. Он сейчас ничего предпринимать не будет, но, если будешь тут мелькать… Зачем дергать тигра за усы? Потом, когда тут это говно поуляжется немного, потихоньку вернешься… я свистну…. Ну чего тебе здесь тереться? – Андрей Юрьевич как будто начинал терять терпение, – место твое за тобой останется. Деньги? Да ты заработал не на год вперед, а больше… Давай, Кир, давай… С отцом твоим я уже поговорил, он в курсе, у них в Америке сейчас ночь, но ты позвони… он ждет.
Кир сидел, глядя в одну точку:
– Нет… Нет. Я не хочу никуда бежать! Пусть делают тест ДНК сейчас! Я требую! Это возможно!
– Требуешь? Ага… Ну-ну… Ну иди, потребуй у Ляшина… я не рискну… Ты представляешь, что будет, если барин всерьез осерчает? Кир, ты понимаешь, что речь не о том, кому поверят, речь о том, что никому не дадут разбираться. Никакого теста ДНК не будет. Для Ляшина это – публичная огласка. Пятно на репутации. Для него карьера дороже твоей правоты, твоей жизни. Ему нужно быстро и тихо устранить угрозу. То есть – тебя. Твое присутствие здесь – это провокация. Он не будет ждать полгода, пока родится ребенок и сделают анализ. Он решит вопрос сейчас. А потом… потом «окажется», что ты просто исчез… сбежал, не выдержав угрызений совести. И все «поймут» … и все «поверят». Ему сейчас нужна тишина вокруг своего имени… Полная тишина, как ночью на кладбище… Поэтому тебе надо исчезнуть, на время… На этот учебный год точно… Я уже позвонил, договорился со своим знакомым, он директор в сельской школе. Поезжай туда, поработай, отсидись. Это же не на всю жизнь… но уехать надо срочно, в идеале завтра. Думай, Кир, всё серьезно…
…Кир уже час бежал на тренажерной дорожке в спортивном клубе.
Он остановился.
Решение было принято.
В роскошной столовой на массивном дубовом столе, покрытом изысканной белоснежной скатертью с вышитыми золотом геральдическими лилиями, красовался завтрак. Здесь было всё, чего может пожелать душа, только пробудившись ото сна.
На этажерке из слоновой кости возвышалась горка румяных тостов, соседствуя с тяжелым серебряным блюдом, полным тончайших ломтиков «прошутто Сан-Даниэле» и сыра с благородной плесенью. Рядом ждала своего часа корзинка с воздушными круассанами в окружении россыпи крошечных хрустальных вазочек с джемами.
В больших, массивных вазах из муранского стекла в солнечных лучах искрились каплями воды ягоды клубники, малины и черешни. Антикварное серебро холодно поблескивало рядом с запотевшими графинами со свежевыжатыми соками. Посреди стола возвышалась огромная вычурная композиция из белых пионов, источающих сладковатый аромат. Казалось, еще мгновение – и в дверях появится ливрейный лакей.
В столовой находились трое Ляшиных.
Николь с безупречным макияжем грациозно восседала в розовом шелковом пеньюаре, расшитом жемчугом. Марина в белом махровом халате и с намотанным на голове полотенцем небрежно развалилась на стуле. Геннадий в шелковом халате, накинутом на белоснежную рубашку, расстегнутую на волосатой груди, грузно навалился локтями на стол. Перед Ляшиным стояли тяжелый хрустальный графин с виски и наполовину пустой стакан.
В воздухе висело мрачное молчание, нарушаемое лишь тихим звучанием классической музыки, как и положено в «аристократических» домах, да нервным звяканьем серебряной ложечки Николь о край тончайшей фарфоровой чашки.
Никто не притронулся к еде. Лишь Марина лениво ложкой ковыряла голубику в тарелке с овсянкой. Вся прислуга была выслана из дома – никто не должен был услышать того, что происходило в столовой.
– Значит так, – резко прервал тишину Ляшин. Его голос был хриплым от ярости. Он повел головой, словно у него затекла шея, – я принял решение. Завтра ты улетаешь в Швейцарию. – Он резко выпил виски и сразу налил себе еще.
– П-а-а-па! – капризно заныла Марина, размазывая ложкой голубику по белоснежной французской скатерти ручной работы. – Я не по-е-е-е-ду! Ты должен заставить Кирилла на мне жениться! Он же…
– Ты что, дура малолетняя, думаешь, я реально поверю, что этот учитель на тебя позарился?! – взревел Ляшин, его лицо побагровело, вены на шее вздулись. – Да он пальцем щелкнет – бабы табунами в его койку побегут! На хер ему сдалась ТЫ?
– Дорог-о-о-о-й, – томно протянула Николь, ее голос звучал фальшиво даже для нее самой, – ты неправ…
Ляшин вскочил и с грохотом отшвырнул стул. Тот с треском врезался в стену, чудом не разбив антикварное зеркало в тяжелой позолоченной раме.
– Я не прав?! Я?! – заорал он, брызжа слюной. – А может, это ты не права?! Это ты не научила свою дочь ноги правильно раздвигать! Уж ты-то на этом собаку съела! Не так ли… дорог-а-а-а-я?! – последнее слово он произнес, пародируя тон Николь.
Николь картинно прижала пальцы к вискам, далеко оттопырив мизинцы и закрыв глаза:
– Дорогой, ну что за тон? – процедила она сквозь зубы, но еще не теряя томности в голосе.
Ляшин зло и громко расхохотался.
– Тон ей не нравится! – он скривил губы в презрительной усмешке. – А что, Валя Тырова из Пензы… тупая безголосая певичка провинциального ресторана… давно ли стала такой из себя леди? А?!
– Прекрати сейчас же! – в голосе Николь зазвенела сталь. – Иначе мы с дочерью вынуждены будем…
– Что-о-о?! – перебил ее Ляшин. – Что вы вынуждены будете?! Это я теперь вынужден ваше дерьмо разгребать! Одна только по бутикам шляется, да Prosecco по утрам сосет, другая шлюхается по углам! Ты хоть в курсе, от кого твоя дочь несовершеннолетняя залетела?!
– Она не только моя дочь! – истерично взвизгнула Николь, вскакивая со стула, теряя томность и жеманность речи, – И ты, как отец, обязан…
– Я?! – взревел Ляшин. – Я обязан?! – Он махнул рукой, опрокидывая вазу с пионами. Вода залила стол, цветы с тяжелым шлепком упали на пол. Белые лепестки разлетелись по редчайшему бразильскому голубому мрамору. – Это вы мне обязаны! Всем! Вот это всё, – он обвел рукой вычурную обстановку, – кто вам дал?! Ты должна была следить за дочерью! Ты!!!
Маска светской львицы слетела с лица Вали-Николь. Глаза ее сузились, губы задрожали, на лице выступили красные пятна.
– Я?! – ее голос сорвался в базарно-рыночный регистр. – Я?! Заткнись, сволочь, скотина, ур-р-р-од! – закричала Николь. Она смахнула со стола остатки завтрака – хрустальные вазочки с джемом разлетелись по мраморному полу. – Я ее плохо воспитала?! Это ты, козел, выставлял ее, как племенную кобылу! Хвастался перед своими дружками-дебилами, какая у тебя дочка длинноногая! Наряжал ее, как шлюху дорогую!
– Я хотел, чтобы у нее было всё! Чтобы жила, как королева, а не как ты в своей дыре засратой, сучка пензенская! – ревел Ляшин.
– Заткнитесь оба!!! Как же вы меня достали, придурки конченные!!! Мне плевать, веришь ты или нет! Я сказала, это он! – Марина встала, отшвырнула свой стул и выбежала из столовой. Массивная дверь с золотыми «фамильными» вензелями с грохотом захлопнулась за ней.
– Сбежала, как крыса подвальная! – сплюнул Ляшин. – Вся в тебя!
– Пошел ты к черту! – прошипела Николь.
Ляшин ухмыльнулся, жестокость блеснула в его глазах.
– Ничего, – сказал он ледяным тоном, опрокидывая очередной стакан виски. – Я ей быстро эти шлюшьи замашки выбью. Завтра утром вылет. Швейцария. Пансионат закрытого типа. Там ее быстро приведут в чувство. Никаких мужиков, никаких телефонов, никакого интернета. Будет книжки читать и крестиком вышивать. Ты, кстати, летишь с ней! Чтобы носа оттуда не показывали! Обе!!! Охрана летит с вами!
– А Кирилл?! Она же говорит, что от него…
– Да мне насрать на Кирилла! Мне вообще насрать, от кого!.. – перебил ее Ляшин. – Эта дрянь МНЕ чуть всё не испортила!!! Сейчас всё решается… но, если только, хоть малейший скандал!.. Ей же именно сейчас приперло с кем-то трахаться и сопляка этого сюда приплетать! Дура!
Он резко повернулся и вышел из столовой, не оглядываясь, оставив Николь среди разрушенного завтрака, разбросанных цветов и острых осколков мейсенского фарфора. Тишина повисла в роскошной столовой. Ее нарушали лишь тихое звучание классической музыки да звук капающей со стола воды от перевернутой вазы с пионами.
Пробравшись по ухабистой лесной дороге, черный BMW X6 вынырнул на открытый пригорок, блеснул лакированным боком и остановился, расплескав придорожные лужи.
Именно в тот момент, когда машина замерла у обочины, капризное осеннее солнце скрылось за низкими свинцовыми тучами. Потянуло сырым ледяным ветром, который пробирает до костей. До пресловутых Кузичей оставалось километра два, не больше.
Кир вылез из теплого, уютного нутра машины. Ёжась от холода, оперся на капот. Он сдвинул на нос уже ненужные солнечные очки и, недовольно морщась, посмотрел поверх них на деревню, распластавшуюся внизу. Отсюда, сверху, в ноябрьской пасмурной серости она казалась особенно убогой.
– Ну и пе-е-е-рдь… занесло же меня. Ляшина, тварь такая… сука… – процедил он сквозь зубы.
Через пять минут его машина мягко остановилась у средней школы деревни Кузичи.
Добротное здание, постройки начала пятидесятых годов прошлого века, медленно умирало. Никто не пытался ни «реанимировать» его, ни «добить». Обшарпанная штукатурка на стенах – в паутине мелких трещин, колонны – в сколах и пятнах, оконные рамы – облезлые…
Кир попытался представить, какой была эта школа в день открытия. Наверняка это было событие, большой праздник: разноцветные флажки и красные флаги, огромные белые банты и яркие пионерские галстуки. Букеты пушистых астр, важных гладиолусов и непременные торжественно-патетические речи о светлом будущем, в которое все непременно коллективно придут. Ведь туда их уверенно ведет коммунистическая партия и ее верные вожди! Громко… Пафосно… Патриотично…
Сейчас – уныние и забвение. Лишь в центре двора у пустого флагштока, на обшарпанном постаменте, гипсовые пионеры с отколотыми ногой и рукой всё еще радостно бегут в страну несбывшейся мечты и вечно-будущего счастья.
Зайдя внутрь, Кир не успел сделать и нескольких шагов по, как ему казалось, совершенно пустому коридору, как за его спиной раздался требовательный и возмущенный голос:
– Э-э-эй, слы-ы-ышь… красавчик… далече собрался-то?
Кир медленно обернулся. Позади него стояла маленькая старушка. Лицо в глубоких морщинах. Удивительно густые, вьющиеся и совершенно седые волосы аккуратно причесаны и схвачены гребнем. Глаза смотрят строго, но не зло. Одета в старый вылинявший рабочий халат синего цвета. Похоже, халат дожил до сегодняшнего дня еще с советских времен. Именно такие синие халаты тогда непременно носили уборщицы. Незнакомка стояла, «руки в боки», в одной руке она держала тряпку.
– Здравствуйте! Где кабинет директора, подскажите, пожалуйста, – вежливо, но с холодком, обратился Кирилл к владелице тряпки.
Старушка прищурилась и, не ответив на приветствие, снова спросила:
– Далече, спрашиваю, направился-то, ноги не обтерев? А? Вас тут целая орава шоркается, а мыть кому за вами? М? А неча тут на меня… глазья-то пучить. Вона коврик, слышь, оботри ноги-то.
Кирилл ехидно усмехнулся, медленно вернулся на три шага назад и, глядя в глаза грозной старушке, демонстративно-тщательно вытер обувь.
– Я, уважаемая, только что из машины вышел и не успел еще ноги о ваши «родные просторы» испачкать, – язвительно заметил он.
Уборщица всплеснула руками.
– О-о-о-й-й-й, б-а-атюшки… прискакал тут к нам, глядите-ка, модный всадник. Ты не фасонь, парень, слышь, не фасонь… Обтер говно с лаптей-то, так и ступай, куды шел… Из машины он вышел… эвона… Важничает тут, будто не с машины, а с небес сошел к нам, – заявила ему старушка, одним махом отбив у Кирилла желание пререкаться с ней.
– Так где кабинет директора-то, подскажете? – Кир вскинул брови.
– Туда ступай, – она махнула тряпкой, указывая направление, – до конца коридора, потом направо и тож до конца. Там кабинет его, не пропустишь. Еще не ушел… Все ушли, а этот… У него дела, видите ли, а я тут, можно подумать, кукурузу охраняю… Сиди, жди его… – Она снова взмахнула тряпкой, заворчав себе под нос: «Ходят и гадят, гадят и ходят, чтоб вас…» – исчезла за углом.
Кирилл проследил за ней равнодушным взглядом и отправился искать кабинет директора.
По пути он разглядывал школу.
Видимо, когда-то это было солидное заведение, но сейчас… Внутри, как и снаружи, всё представляло довольно унылую картину брошенности. Да, именно брошенности и «никомуненужности». Если бы это здание «причесать, пригладить, вылизать», оно и теперь вполне могло стать отличным, очень уютным местом для детей. Сейчас же всё говорило о том, что ни это здание, ни, по-видимому, эти дети никого особенно не интересовали.
Стены школы были покрашены по традиции советских лет в два цвета: белый и голубой. Выбоины в стенах не выровнены, а просто закрашены. Краска местами облупилась, обнажив желтовато-серую штукатурку. Ужасная красно-коричневая краска с пола и плинтусов местами залезала на стену. Ремонтники, по-видимому, не очень-то старались. Кира всегда удивляло то, как раньше умудрялись подбирать такие противные цвета. Этот голубой… он был не весенне-радостным, а унылым и депрессивным – скучно-грязно-голубой… Такой же, как скучный-розовый, скучный-зеленый и прочие «традиционные советские» цвета, отвратительно сочетающиеся с типовым красно-коричневым цветом полов.
Доски щелястого пола местами выгнулись. Краска на них за много лет протерлась до дерева ногами сотен школьников. Со стен поглядывали выцветшие портреты классиков от различных наук. Окна украшали некие подобия коротких занавесок из тюля неопределенного цвета, украшенных наивными оборочками.
На широченных деревянных подоконниках со вздувшейся и осыпающейся местами масляной краской стояли горшки с цветами, пытавшимися жить назло всему. И запах… во всем помещении стоял своеобразный, стойкий пыльный запах прошлого. Запах старости. Запах безнадеги.
Идя по гулкому коридору, Кир задолго понял, что находится недалеко от уборной. О ее приближении любого приходящего заранее предупреждали резкий кислый запах застарелой мочи и острый запах хлорки, которые за много лет намертво въелись в пол и стены. Кир остановился у двери с испачканной краской табличкой «Мальчики» и, едва касаясь одним пальцем, толкнул ее. Дверь медленно, с протяжным скрипом приоткрылась. В нос ударил усилившийся запах хлорки. Видимо, грозная маленькая старушка тщетно пыталась дезинфицировать помещение.
Кир заглянул внутрь: всё та же облупившаяся краска на стенах с черными следами окурков, затушенных «милыми школярами». Пол с выбитыми плитками, кабинки без дверей… Кому и когда пришло в голову делать кабинки школьных туалетов открытыми? Раковины и унитазы со сколами и рыжими дорожками ржавчины от постоянно бегущей и капающей воды. Бачки возвышались над унитазами на длинных трубах, по которым сочилась вода, оставляя те же ржавые потеки. Из одного бачка почему-то торчал кроссовок…
В уборной находилось окно с мутными, годами немытыми стеклами; оно было наглухо заколочено огромными гвоздями. Маленькая форточка приоткрыта в робкой попытке хоть немного проветрить помещение.
Кир невольно вспомнил уборную в его гимназии: огромное, сверкающее чистотой и дорогим темным мрамором помещение, с зеркалами, люстрами, мягкими пуфиками. Там непременно пахло свежестью и стояли живые цветы. Всегда в наличии были кремы для рук и дезинфекторы… Всего каких-то семьсот километров разделяли два этих туалета, и в то же время их разделяла пропасть…
Кир посмотрел вперед. Чуть дальше коридор был намного светлее. Он подошел ближе и оказался в просторной рекреации с огромными окнами.
У одной стены располагался фонтанчик для питья. Кирилл повернул краник – навстречу поднялась тонкая радостная струйка воды. Наклонившись он сделал глоток, ожидая, что вода будет иметь какой-то привкус или запах. На удивление, вода оказалась очень приятной.
У другой стены расположился гипсовый бюст Менделеева с карандашными следами детского «вандализма». Эти следы, тщательно затертые, по всей вероятности, той же старушкой, всё равно тут и там проступали на белом гипсе.
Подойдя к большому окну с широким подоконником, на котором сообщалось, что «Витька – лох», «Сашка – казёл», а «М + О = Л», он постоял немного, разглядывая школьный стадион. В центре стадиона красовалась огромная лужа, по которой прыгал нудный моросящий дождь. На положенном месте стояли ржавые футбольные ворота без сетки, за ними старое баскетбольное кольцо и облезлый турник. Рассматривая всё это, Кир размышлял о том, как же его могло занести в такую глушь, как он мог здесь оказаться… Всё было каким-то нереальным, ненастоящим, как декорации к фильму про нищие, голодные девяностые. Казалось, что время навечно остановилось, и здесь всегда была, есть и будет эта разруха… и поздняя осень… Что чистая, морозная солнечная зима – это не про здешние места, и яркая весна с бушующей сиренью, сочными пятнами тюльпанов и свежими теплыми ливнями тоже здесь никогда не наступит. Здесь – вечная поздняя, уныло-бесцветная осень с холодным ветром и мелким моросящим дождем…
Задумчиво глядя на лужу, Кир вдруг вспомнил разговор, который состоялся почти месяц назад, в конце сентября…
Он стоял у окна своего кабинета в гимназии, задумчиво наблюдая, как яркие желтые листья облетают со старого клена во дворе. День был солнечный, теплый, но на душе у Кира был лед. В руке он сжимал телефон, на экране которого из такого же солнечного дня… ему улыбались восемь человек. Пятнадцать лет, сегодня ровно пятнадцать лет… без них…
Стук в дверь прозвучал как выстрел.
– Войдите, – его голос был ровным, казенным.
Дверь открылась, пропуская внутрь Марину Ляшину, ученицу девятого класса. С ней вкатилась волна наглого, сладковатого аромата – дорогие духи с нотками пачули и чего-то запретного, явно не предназначенного для школьных стен. Она закрыла дверь спиной, облокотившись на нее, и окинула кабинет томным, оценивающим взглядом. На ней была не школьная форма, а узкие кожаные брюки, дорогие ботинки на каблуке и обтягивающий свитер, подчеркивающий уже вполне сформировавшуюся фигуру.
– Кирилл Александрович, – ее голос был нарочито медлительным, с легкой насмешкой. – Я к вам по поводу двойки.
Кир не поворачивался. Он знал этот тон. Тон избалованной принцессы, привыкшей, что мир существует для того, чтобы удовлетворять ее сиюминутные прихоти. Он понимал по ее тону, что сейчас «хотелкой» был он сам, и это было отвратительно. Наконец он обернулся. Его удивительные яркие глаза, обычно веселые и насмешливые, сегодня были абсолютно пустыми, холодными. Он видел перед собой не соблазнительную девушку, а очередную проблему, шумную и наглую, которая вторглась в его священный день тихой скорби.
– По поводу двойки положено ходить с дневником. И в школьной форме. – как же она его раздражала… Она притащилась в самый неподходящий момент…
– Ой, ну что вы как заведенный, – девчонка фыркнула и сделала несколько шагов по кабинету, поглаживая пальцами корешки книг на полке. – Дневник я забыла. А форма – она для серости. Я не люблю быть серой.
– Сформулируй суть проблемы, Ляшина. У меня мало времени.
– Суть проблемы, – передразнила она, подойдя к его столу и усаживаясь на край, демонстративно игнорируя стул для посетителей, – в том, что у меня двойка по контрольной. А папа… ну, вы же знаете моего папу… он очень расстроится. Ведь вы ходили к нам домой, – она понизила голос, – вы же были моим… репетитором… и вдруг – двойка. – она указательным пальцем покатала по столу карандаш.
– Есть простое решение: открыть учебник и выучить, наконец, причины и основные события Первой мировой войны. Особенно, кто с кем воевал и почему.
Она засмеялась, но смех был фальшивым, натянутым.
– Скучно. Я предлагаю другое решение. Вы исправляете мне оценку. А я… – она выдержала паузу, глядя на него с вызовом, – я могу быть очень благодарной.
Он смотрел на нее с отвращением и легким недоумением – так, словно она только что предложила ему съесть жабу.
Кир закрыл глаза на секунду, морщась, будто от физической тошноты. Сегодняшний день и без того был выжженным изнутри, всё сегодня давалось с трудом, а тут это бесконечное, тупое, пошлое кино. Когда он снова открыл глаза, в них была всё та же холодность, но уже смешанная с презрением к ее предложению:
– Марина, – его голос был плоским, без единой эмоции, лишь смертельная усталость. – Сохрани свою «благодарность» для кого-нибудь другого. Меня твои намеки не просто не интересуют, они вызывают отвращение. Просто исчезни с моих глаз. Двойка – это единственная адекватная оценка твоему знанию и, как выяснилось, поведению тоже. Выйди.
Он снова развернулся к окну и замолчал, всем видом показывая, что разговор окончен. Его молчаливое презрение и явное отвращение, обожгли ее гораздо сильнее, чем это сделал бы крик. Он просто вычеркнул ее из своего пространства, как что-то незначительное и надоедливое. На ее идеально подведенных глазах выступили слезы ярости и унижения. Она спрыгнула со стола, лицо исказила гримаса злобы.
– Вы что, совсем обалдели? Я вам… я предлагаю вам… а вы!..
– А я… – перебил он ее, в голосе впервые зазвучала сталь. Он развернулся к ней и сделал шаг вперед. Его высокий рост, его внезапно нахлынувшая ярость заставили ее инстинктивно отступить. – Я вижу перед собой испорченную, невоспитанную девицу, которая решила, что папины деньги и ее наглость дают ей право на всё. Ты ошиблась. Со мной это не работает. Твоя двойка останется двойкой. О твоем поведении будет доложено директору. А теперь выйди из моего кабинета.
Он указал на дверь. Марина стояла, трясясь от бешенства. Вся ее жизнь была чередой легких побед. Игрушки, платья, поездки, мальчики – всё падало к ее ногам по первому требованию. А этот… этот учитель-сноб, этот красивый манекен посмел ее оттолкнуть? Посмел унизить? Посмел назвать девицей?
– Хорошо, – прошипела она, и ее голос стал тихим, зловещим. – Хорошо, Кирилл Александрович. Вы пожалеете! Вы очень сильно пожалеете!
– Это угроза? – он усмехнулся.
– Нет. Это прогноз. Вы думаете, вы такой весь из себя неприступный? Такой умный и красивый? – ее голос сорвался на крик, – Да ты просто никто! Никто! И я тебя уничтожу! Я сделаю так, что ты будешь ползать передо мной на коленях и умолять о пощаде!
– Ты закончила свой спектакль? Или мне вызвать охрану, а может, лучше твоего отца, чтобы он забрал свою неадекватную дочь?
Это было последней каплей. Фраза «забрал свою неадекватную дочь» прозвучала для нее как приговор. Она резко развернулась и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.
Кир остался один. Он подошел к раковине, плеснул воды на лицо. «
Что-то остро кольнуло в груди. Инстинкт шептал ему, что только что произошло что-то непоправимое, но он не придал этому значения.
…Кир продолжал в задумчивости смотреть на лужу.
Кирилл нашел дверь директора, постучал.
– Войдите, – скрипнул голос из кабинета.
Кир переступил порог.
Кабинет директора однозначно был отражением всей школы.
Тусклый свет, проникающий сквозь небрежно задернутые полупрозрачные бордовые занавески, выхватывал зависшую в неподвижном воздухе пыль. Открытая покосившаяся форточка не могла впустить в помещение достаточно воздуха, чтобы побороть запахи застарелого дешевого табака и приторного одеколона.
Те же двухцветные стены. Вдоль них – допотопные шкафы с застекленными дверцами, за которыми виднелись корешки книг и свернутые в рулоны карты. На стенах – блеклые портреты писателей и ученых соседствовали с выцветшими вымпелами, грамотами с потрепанными углами, да фотографиями каких-то людей, вероятно, имевших отношение к школе или бывших в свое время ее гордостью.
Хозяин кабинета, вытянув тощую шею из мешковатого пиджака, близоруко щурился на вошедшего…
Возраст директора с первого взгляда определить было невозможно. Ему могло быть как сорок пять, так и шестьдесят пять лет. Длинное, худое лицо землистого цвета с проступающими сосудами на щеках и остром сморщенном носу. Тонкие, почти невидимые губы сейчас были подернуты в напряжении и обнажали желтоватые от постоянного курения зубы. И без того маленькие глазки сильно сощурены за массивными очками… Редкие волосы сероватого цвета тщательно зачесаны от уха до уха так, чтобы прикрыть уже уверенно сформировавшуюся лысину.
– Здравствуйте! Я Калашников. Кирилл Александрович Калашников, ваш новый учитель истории, – представился Кир и подошел ближе к столу.
Не по-мужски тонкими длинными пальцами директор поправил очки, подняв их с кончика носа:
– О-о-о! Здор-о́-о-о-во! Спицын Александр Степанович, можно просто Сан Степаныч. – Представился директор и, перегибаясь через пирамиды бумаг и папок, загромоздивших стол, протянул Киру тонкую холодную руку. – Я тебя позже ждал. Андрей Юрьевич звонил мне, предупреждал. Ты мне просто, ну как подарок! – хохотнул Сан Степаныч, – нам историк позарез нужен, – он постучал ребром ладони по жилистой шее, – с прошлого года все по очереди ведем… там, конечно, всё… – он поморщился и потряс рукой, давая понять, что история с историей плачевная, – слушай, а с английским у тебя как? М? – с надеждой спросил директор.
– Свободно говорю, – Кир пожал плечами, – испанский свободно, французский немного…
– Да т-ы-ы-ы ж мой дорогой, ты же не просто подарок – ты джекпот! Флэш рояль! Поможешь нашей англичанке? А? На полставочки? – он весело подмигнул Киру, – А может, еще кружок будешь вести? А может…
– Погодите… погодите немного, давайте я сначала… дух переведу… от увиденного, – он обвел рукой, показывая на обстановку вокруг, – успеете еще нагрузить меня, – и пробурчал себе под нос, – всё равно заняться здесь больше нечем.
– Ну, хорошо-хорошо, – быстро согласился директор, понимая, что Кир уже никуда от него не денется. Раз такой фрукт сюда свалился, значит, что-то его заставило, и это «что-то» довольно серьезное. – Андрей мне сказал, что ты сюда на год минимум. Это отлично! Ты не переживай, с жильем, конечно, поможем… Жить будешь в доме моей тещи. Денег не надо, плати только за свет да дров купи. Я скажу, у кого, – директор поднял вверх указательный палец, давая понять, что эта информация особо ценная, – привезут быстро, всё чин по чину сделают. Только, слышь, ты дрова-то у других не бери, только у тех, что я скажу. У них дрова сухие, качественные, а у…
– А гостиницы здесь нет? Я не хочу жить с кем-то… – оборвал рекламный спич директора Кир.
– Да не пыли-и-и ты, – перебил его Александр Степанович, сосредоточенно шаря в ящике стола, – да где же они, черт… здесь же были… А, во, нашел, – он победоносно потряс над головой связкой ключей. – Не пыли, говорю, померла теща… два месяца тому… один жить будешь.
– В смысле… померла? – Кир недоверчиво посмотрел на директора и спросил с опаской, – в этом доме померла?
А тот, нырнув под стол, чем-то там шуршал, звякал, что-то перекладывал. Затем достал газетный сверток, в котором уверенно угадывались очертания бутылки.
– А чё, привидений боисся? – подмигнул он Киру, – Да в больнице она померла, в райцентре, а до того еще два месяца там же лежала… Не ссы! Кто ссыт – тот гибнет! – напутствовал он, снова подняв вверх указательный палец.
Он раскрыл свой безразмерный и бесформенный кожаный портфель, который, вероятно, был ровесником самой школы и достался ему по наследству вместе с учебным заведением, сунул в него сверток. Снял с бюста Ленина, стоящего на сейфе, кепку, водрузил ее на голову и обратился к Киру, указывая ладонью на дверь, пародируя речь В.И.Ленина:
– Нуте-с, дорогой товарищ, пройдемте…
Кир обреченно вздохнул, закатил глаза, повернулся на пятках и вышел следом за этим странным человеком.
Директор быстрой, нервной походкой спешил к выходу. Он буркнул на ходу уборщице, сосредоточенно теревшей тряпкой пол:
– До завтра, баб Нюр.
Выскочив на школьное крыльцо, замер и спросил у подошедшего к нему Кира:
– Эт-о-о-о… ты… на машине? – директор указал пальцем на стоящий во дворе роскошный черный BMW, затем на Кира.
Кир молча кивнул. Сан Степаныч покачал головой, поднял вверх большой палец.
– Сол-и-и-и-дно, – протянул он, почтительно глядя на лакированный бок огромного внедорожника, – поехали!
Сев в машину, он, улыбаясь, с каким-то благоговейным трепетом погладил мягкую кожу торпеды, провел рукой по дверной панели, нажав кнопку, опустил, а затем поднял стекло. Включил и выключил свет, открыл и закрыл бардачок. Всю жизнь проездив на стареньком отцовском «Москвиче», Сан Степаныч испытывал почти детский восторг от прикосновения к подобной роскоши. Затем, ехидно улыбнувшись, заявил:
– Хор-о-о-о-шая… Зря… Жаль…
Кир завел машину. Она приветливо мурлыкнула двигателем, мигнула кнопками и приборной панелью. Кир развернулся и лихо выехал со школьного двора.
– Что зря и чего жаль? – он бросил быстрый взгляд на Сан Степаныча.
– Зря, говорю, ты тачку эту сюда привез. Жаль, говорю, что расхреначат тебе ее здесь к едрени фени…
– А кому моя тачка здесь помешает?
– Ты, Кирилл Александрович, в деревне-то, небось, не жил никогда? Не любят тут чужаков, понимаешь, а чужаков с такими, – он покрутил руками, подыскивая нужное слово, – понтами, как у тебя – тем более. Ну, что я тебя зря стращать-то буду? Скоро сам всё увидишь. – Он махнул рукой, – Поехали туда… вперед… закинь меня по дороге в магазин да на почту, всё равно мимо ехать.
Их эффектный проезд по центральной деревенской улице, естественно, не остался незамеченным. Машины такого класса в деревню практически не заезжали, поэтому все взгляды были прикованы к шикарному авто Кирилла. Прохожие выворачивали головы, пытаясь увидеть, кто же сидит за рулем, однако тонировка стекол не давала такой возможности.
Сан Степаныч же, напротив, старался быть максимально заметным. Для этого он полностью открыл свое окно, высунулся в него и здоровался с каждым проходящим, а тем, до кого не мог докричаться – махал рукой. Кир равнодушно наблюдал за чудаковатым директором и за его какой-то странно-детской реакцией на поездку в дорогой машине.
Они заехали в магазин под названием «Гастрономия». Таких вывесок Кир раньше не встречал. Директор быстро шмыгнул внутрь. Он направился прямиком к прилавку, где тихо обменялся парой фраз с продавщицей. Подмигнул ей заговорщически и выскочил с небольшим пакетом. На почте он пробыл дольше. Успел перекинуться словом с почтальоном, многозначительно кивнув в сторону ожидающего его автомобиля. Затем, энергично вращая глазами, зашептался с кассиршей, выдававшей пенсии. Конечно же, все, кто были в этот момент в отделении почты, также получили обрывки «ценной информации».
Ожидая у отделения почты, Кирилл откинул спинку кресла и закрыл глаза. Голова гудела, мысли путались. Он не обращал внимания на любопытные взгляды бродящих вокруг машины людей.
Сан Степаныч вернулся к машине и с удовольствием уселся в удобном кресле. «Зерно», которое он невольно бросил, попало в самую что ни на есть плодородную почву. Колесо сплетен немедленно закрутилось и, быстро набирая скорость, понеслось по деревне, обрастая от дома к дому всё более невероятными деталями.
Шептались, что брошенная жена Кирилла, нежная фиалка, красавица и умница, сама-то родом из знатной семьи потомственных врачей. И он, де, не просто бросил семью с тремя очаровательными ангелочками – близнецами-мальчишками и девочкой с глазами цвета весеннего неба, а сделал это ради роковой красотки, жены некоего олигарха. Чье имя, разумеется, никто не знал, но все многозначительно цокали языком и закатывали глаза. Этот олигарх, поговаривали, ворочает миллиардами. Владеет сетью казино в Монте-Карло и лично знаком с президентом какой-то экзотической страны. Бежал же Кирилл не просто от разгневанного мужа-рогоносца, а от целой армии головорезов, которых тот послал по его следу. Говорили, что муж-олигарх, узнав о предательстве, поклялся стереть Кирилла с лица земли, а заодно и всю его родню до седьмого колена. И вот теперь беглец, скрываясь от неминуемой расправы, будет отсиживаться здесь, в Кузичах, надеясь, что в глуши его не найдут.
Впрочем, нашлись и те, кто утверждал, что Кирилл – вовсе не жертва роковой страсти, а коварный соблазнитель, разбивший не одно женское сердце и разрушивший не одну семью. В доказательство приводили историю о некой «известной» столичной актрисе. Мол, та, де, бросив сцену и блестящую карьеру, последовала за ним куда-то, но была обманута и вероломно брошена где-то.
Солнце еще не успело полностью скрыться за горизонтом, а история Кирилла уже обрастала и криминальными подробностями. «Оказалось», что Кирилл замешан в темных махинациях, связанных с поддельными бриллиантами и контрабандой, и что бегство в Кузичи – всего лишь ловкий ход, позволяющий ему залечь на дно и дождаться, пока утихнет шумиха.
И хотя версии разнились, одно оставалось неизменным: во всех пересказах Кирилл представал ослепительным красавцем с фигурой Аполлона и гипнотическим взглядом, способным в два счета очаровать любую женщину. Это обстоятельство, разумеется, не прибавило ему симпатий в глазах мужского населения Кузичей, уже заранее настроенного против Кира, который, естественно, ничего этого не знал и просто ехал туда, куда указывал Сан Степаныч.
Совершив парадное дефиле, они подъехали к дому на краю деревни.
Картина здесь ничем не отличалась от общей и уже не шокировала Кира. Посередине участка стоял одноэтажный дом с заколоченными окнами. Сразу за ним, за покосившимся забором, начинался пологий спуск к реке.
Дом давно просил ремонта: краска облупилась, местами осыпалась пластами, обнажив потемневшее от времени дерево, крыша покрылась толстым слоем мха. Трава в саду пожухла и скрутилась от первых заморозков. Покореженный остов парника напоминал скелет экзотического животного. Со старых, корявых яблонь облетали последние листья. Но ярко-красные яблоки кое-где еще упрямо держались на верхних ветках, словно пытаясь добавить красок жизни этому остановившемуся пейзажу. Эти красные пятна на фоне серого клочковатого бегущего неба лишь подчеркивали убогость всего, что было вокруг.
Его размышления прервал голос Сан Степаныча:
– Ну чего встал, Кирилл Александрович? Проходи давай, не стесняйся. Дом, конечно, не Баскервиль-холл, но тебе одному многого-то не надо, а? Да? – и он засмеялся прерывистым смехом больной чайки, – сейчас всё покажу, айда, – и он махнул рукой, приглашая Кира следовать за собой.
Повозившись с замком, он открыл дверь, ведущую в большую кирпичную пристройку. Пристройка, явно моложе основного дома, служила и тамбуром, и чуланом одновременно. Единственное крошечное оконце не могло достаточно осветить ее. Кир разглядел лишь нагромождение вещей: бидоны, корзины, цветочные горшки и, как ни странно, целый ящик галош.
– Вот черт, ну зачем запирать-то, кто сюда полезет? – ворчал он себе под нос, дергая дверь, и, обернувшись к Кириллу, словно извиняясь, добавил, – Жен-а-а-а… Жена последний раз заходила, всё позапирала, будто тут музей. Он еще позвенел ключами и дверь поддалась. Сан Степаныч распахнул ее и сделал приглашающий жест:
– Добро пожаловать в так сказать, временное пристанище… А может и не временное… а? Как пойдет, да? – и он снова засмеялся резким прерывистым смехом.
Кирилл вошел, осмотрелся.
Плотно задернутые занавески плохо пропускали свет. В большой, почти квадратной комнате царил полумрак. В давно непроветриваемом помещении висел густой запах пыли, смешанный с чем-то еще, лекарственно-горьким и неуловимым – запахом больной старости. Старым было всё: стены, пол, мебель.
В центре комнаты – круглый стол с заклеенной скотчем клеенкой. На нем – чайные кружки, какие-то вазочки и яркая книга с полуобнаженной красоткой на обложке. Вокруг стола – три разномастных стула. Над столом – пластиковая люстра. В углу – печь и корзина для дров, за печкой – дверь. Рядом – шкаф с потертыми чемоданами наверху. Сервант с разномастными тарелками, рюмками. Слева от входа – железная кровать без матраса. На стенах – ковер с медведями, портреты незнакомцев, полки с пыльными безделушками. У окна – большое продавленное кресло, заваленное тряпьем. На тумбе – старенький куб телевизора, часы и балерина с отбитой рукой.
Кир вернулся в комнату, отодвинул один из стульев у стола и поставил на него свою сумку. Сан Степаныч кивнул в сторону кухоньки:
– Газ у нас в баллонах. Сейчас оба заправлены, я потом скажу, где менять. Тебе одному надолго хватит. Ты ж тут кашеварить-то много не будешь, да? – и в доме опять раздался его странный заикающийся смех. Он извлек из портфеля газетный сверток, в который была спрятана бутылка дешевого вина, несколько конфет и два бумажных свертка. В свертках обнаружились нарезанные вареная колбаса и сыр. Подойдя к серванту, он достал два граненых стакана. Резким, привычным движением сорвал винтовую пробку и разлил содержимое по стаканам. Делал он всё суетно, быстро, резко, словно торопясь.
– Ну, добро пожаловать и… с новосельем тебя! – он поднял стакан, резко выдохнул, словно собирался пить водку, и, оттопырив далеко в сторону мизинец, быстро и жадно осушил стакан. Кирилл, засунув руки в карманы, молча наблюдал. Директор удовлетворенно крякнул, понюхал конфетку, затем развернул ее и сунул в рот. Довольно причмокивая, он произнес:
– Так… Матрас и одеяло с подушкой я тебе сейчас принесу. Белье постельное чистое – там, в шифоньере, – он кивнул на шкаф, – … да не ссы-ы-ы т-ы-ы-ы, – приободрил он, заметив на лице Кира сомнение, – не сс-ы-ы-ы… говорю ж, теща сначала два месяца в больнице лежала, там и померла. Тому уж два месяца минуло, а дом, стало быть, пустым уже четыре месяца стоит. Т-э-э-к-с… Значит, окна я расколочу… Дрова тебе привезут, – он махнул рукой, – сам позвоню. Только уж, сорян, – он развел руками, – колоть тебе самому придется. Топор в пристройке стоит. До магазина здесь недалеко, до школы тоже. Как выйдешь, вот по прямой и до перекрестка, а там – налево и, значит, школу-то и увидишь. Не перепутаешь, одна у нас тут школа. Тэ-э-к-с, значит, что еще? – он похлопал себя по карманам, покрутился в разные стороны, словно силясь вспомнить, что еще сказать, – а-а-а-а, вот… Рубильник за дверью, электричество включишь. Свечи не жги, не до романтики, да и от греха… Дом старый, сухой, полыхнет, так сгорит в три минуты, выскочить не успеешь… Вода – в колодце. Вода хорошая, питьевая, я сдавал в лабораторию. Так что пей, не бойся. Вон ведро и ковш, – он ткнул пальцем в сторону кухни, – натаскаешь ведрами в бидон, он там так прилажен, что не вытащить уже… Туалет, – он снова развел руки в стороны, – извини… на улице, – он поднял вверх указательный палец, – зато баня есть.
Сан Степаныч посмотрел на Кира. Тот, как остановился у стола, так и стоял молча, глядя в одну точку, руки в карманах… Казалось, он совсем не слушал директора…
– Ну ладно… я пошел, скоро вернусь, принесу матрас и одеяло с подушками.
Он быстро выскользнул из дома, пригнулся, аккуратно прокрался к окну и заглянул внутрь через щель в заколоченных досках. Кир всё еще стоял в той же позе.
Напрасно он шифровался, Кир всё равно бы его не заметил. Он вообще сейчас не видел ничего. Оставшись один, он никак не мог осознать реальность происходящего. Никак не мог поверить, что всё случилось на самом деле. Это не кошмарный сон, не наваждение. Вот эта пыльная вонючая халупа – теперь его дом! Отсюда нет выхода, отсюда не вырваться. Это болото, эта серая безнадежная трясина засосет его… «
Долго сдерживаемый гнев вырвался наружу. Он схватил стул и со всего маху грохнул его об пол. Стул разлетелся на куски. Кир сорвал со стола старую, тещину скатерть. На пол полетели сахарница, конфетница, закуска, принесенная директором, стакан с вином и глянцевая книжная красотка… Зазвенело бьющееся стекло, запрыгал по полу граненый стакан и укатился под кровать… Кир проследил за ним злым взглядом, сел на пол и обхватил голову руками.
Подсматривающий Сан Степан покрутил головой.
– Ох ты ж… О, псих… Надо же! О, подарочек! Ну спас-и-и-и-бо тебе, Андрюха, удружил… Знаешь, что отказать не могу, вот руки и выкручиваешь… И как нам тут теперь с этим бешеным быть? Вот едрён батон…
Кир сидел на полу, обхватив голову руками, и раскачивался. И вдруг, в полнейшей тишине этого холодного темного дома, он разрыдался… Так он рыдал в последний раз пятнадцать лет назад. Тогда, боль потери была невыносима. Сейчас новая, острая боль – отчаяние, безысходность, гнев. Он чувствовал себя пойманным зверем, запертым в ловушке, в этом проклятом, остановившемся месте, которое стало символом всех его неудач. Он задыхался от бессилия, от понимания, что жизнь его разрушена, растоптана, как эта старая тещина скатерть под ногами.
Кир битый час пытался разжечь печь. Ничего не получалось. Эта старая печка, словно издевалась над ним – городским пижоном. Он отпрянул, давясь едким дымом. Глаза слезились. В горле першило. Он, с красным дипломом МГУ, свободно говорящий на двух языках, не мог затолкать в дыру кусок дерева и поджечь его.
Он снова и снова чиркал зажигалкой, тыча ею в щепки. Вспыхивало, шипело и гасло. Это было похоже на злую насмешку. Весь его интеллект, вся его способность к анализу были бесполезны перед лицом этой примитивной задачи.
«Что, физику забыл? Кислород для горения нужен» – мог бы ехидно сказать его отец.
Кир отшвырнул зажигалку. Она улетела куда-то в угол. Кир опустился на корточки, запустив пальцы в волосы. Он представлял, как ученики гимназии увидели бы его сейчас: в задымленной избе, сидящего на полу, беспомощного и жалкого. Его легендарная харизма, его авторитет, его личность – всё это растворилось в едком печном дыму, как призрак.
Он был похож на актера, только что стоящего на сцене под бурные овации и крики «Браво!», которого внезапно выдернули с его сцены, закинули в темный чулан, полный хлама, и заперли там.
Он сидел на пыльном полу тещиного дома, перед раскрытой холодной печкой, полный отчаянного желания сбежать из этого проклятого места и трезвого понимания, что сейчас это невозможно. Значит, он будет ждать, он затаится, закроет на замок все свои чувства и эмоции и будет выжидать. А потом, потом будет видно…
Его взгляд упал на зажигалку, валявшуюся в углу. Он подошел, поднял ее. На этот раз он не тыкал ею в поленья, а аккуратно поднес маленькое пламя к щепкам, оставив зазор для тяги. Он не победил печь. Он сдался ей. Принял ее примитивные, древние правила.
Пламя послушно занялось, принялось жадно лизать поленья. Кир усмехнулся. Он смотрел на огонь с холодным, пустым взглядом. Он не чувствовал победы. Напротив, внутри него что-то окончательно гасло и замораживалось. Он закрыл дверцу. В доме будет тепло. Сейчас – это главное.
Коридор школы гудел, как растревоженный улей. За дверью с табличкой «Кабинет истории» стоял гвалт – там кто-то орал, смеялся, стучал кулаком по парте, а кто-то, видимо, дрался, потому что раздался глухой удар и крик: «Отвали, падла! Я тебе пасть порву!»
Кир замер перед дверью, стиснув зубы. Всё в нем сопротивлялось тому, чтобы зайти. Он уже ненавидел эту школу и заранее этих детей, этот затхлый воздух, пропитанный пылью и потом. Но выбора не было.
За его спиной ерзал внутри своего безразмерного пиджака Сан Степаныч, нервно постукивая пальцами по корешку журнала.
– Ну чё, Кирилл Александрович, готовься… народ у нас тут… э-э-э… колоритный, с огоньком. Главное – не показывай страх. Чуют, сволочи… как шакалы. Девятый класс, твой будет… самые старшие в школе… самые бо́рзые…
Кир не ответил. Просто резко толкнул дверь.
Класс не затих. Даже наоборот – гвалт и запах усилились. Запах… да, именно запах… смесь перегара и дешевых духов – такого коктейля он никак не ожидал встретить в школьном кабинете.
– Оп-а-а-а, новые поступления! – развязно протянул рыжий детина с разбитыми костяшками пальцев.
– Ты чё, дебил… это учитель! – фыркнула толстая девочка в слишком короткой для ее комплекции юбке и с розовой прядью в волосах. Девчонка сидела, вальяжно развалясь на стуле.
Кир медленно прошел к доске, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него. «Смотрят, оценивают… Ждут слабости… Спектакля ждете? Не дождетесь!» Девочки зашептались, пряча улыбки. Парни смотрели дерзко, оценивающе, с вызовом.
Сан Степаныч хлопнул в ладоши – бесполезно. Тогда он рявкнул:
– Заткнулись все!..
На секунду воцарилась тишина.
– Вот это, значит, дети… ваш новый историк, Кирилл Александрович. Из Москвы. – он многозначительно поднял вверх указательный палец, – Так что ведите себя прилично, а то… – он постучал пальцем по журналу.
– А то чё? – лениво потянул тот самый рыжий, грызя ноготь.
– А то всё… Петров. – Сан Степаныч глянул на рыжего поверх очков.
Он нервно кашлянул, быстро сунул журнал Киру в руки и буркнул:
– Ну… удачи тебе, Кирилл Александрович. Держись.
И почти бегом выскочил из класса.
Кир заметил, как несколько человек переглянулись. В углу кто-то тихо засмеялся. Он равнодушно их рассматривал. Девчонки выглядели нарочито ярко. Их дешевые «кричащие» сумки, блузки, ремни, пестрили огромными буквами «Chanel», «Dolce&Gabbana», «Versace», «Louis Vuitton»… Выглядело это нелепо на фоне полуразвалившейся школы, их грубой косметики и пережженных волос.
Он наблюдал за их позами, за их взглядами, полными вызова, и его переполняло язвительное пренебрежение.
Его взгляд скользнул по сумке с «LV», на которой узор плыл, не совпадая со швами. Ирония была в том, что в их системе координат его безупречный, но лишенный логотипов кашемир значил куда меньше, чем кричащая подделка. Эта мысль не злила его, а забавляла. У них были свои правила игры, в которой он отказывался участвовать.
Эта мысль была до странности приятна. Он не собирался их разубеждать. Зачем? Пусть думают, что они короли этого курятника. Их самоуверенность внутри общего убожества была тем щитом, который ограждал его от необходимости хоть как-то с ними взаимодействовать.
Он молча положил на стол свои ключи от BMW с едва заметным логотипом. Не для того, чтобы похвастаться. А просто потому, что это была его вещь. И она лежала там безмолвно и абсолютно естественно, как часть его мира.
Пока он рассматривал их, они – оценивали его…
– Блин, ну он же просто бог… – прошептала одна из девчонок, закусив губу.
– А глаза-а-а….
– Смотрите, у него шрам над бровью… – оценивающе разглядывая Кира, шепнула чрезмерно накрашенная девчонка с пережженными светлыми волосами, убранными в высокий хвост.
– Да мне пох, я бы с ним хоть сейчас… – хихикнула другая, крутя прядь волос.
– Офигеть, смотрите, какой сильный, строгий… М-м-м…
– Кирилл Александрович, а вы женаты? – спросила, смеясь, какая-то девчонка.
– А вы к нам надолго?
– А где жить будете?
Парень со второй парты обернулся к спросившей про жену:
– А ты что, Вешнина, замуж за него собралась? Не мечтай, рожей не вышла…
– Все? Блиц-опрос окончен? – голос у Кира был спокойным, даже холодным, – Меня зовут Кирилл Александрович. Я не… женат и жениться не… планирую. Сколько здесь пробуду – будет видно. Я буду вести у вас историю и буду вашим классным руководителем. – он пошел по проходу вдоль парт. – Правила простые: не встаете без разрешения, не говорите без разрешения, не выносите мне мозг. Всё, что нужно – выучите. Всё, что не нужно – мне плевать.
– Ого, как строго… – протянула розововолосая, закидывая ноги на парту.
Он медленно подошел. Встал так близко, что она невольно откинулась назад.
– Ноги… Убери, – глядя ей в глаза, холодно произнес Кир.
Девчонка замерла. Что-то в его глазах заставило послушаться. И тут Кир поймал на себе тяжелый, ненавидящий взгляд.
За последней партой, у окна, сидел парень. Абсолютно черные глаза под густыми прямыми бровями. Лицо – будто вырублено топором: жесткие скулы, тонкие губы, квадратный подбородок, короткие темные волосы, маленькая черная шапочка почти на самом затылке. Он выглядел старше остальных. И опаснее.
– Ты чё… новенький… порядки свои здесь наводить собрался? – внезапно сказал парень. Голос низкий, с хрипотцой.
Кир не отвел взгляда.
– Я смотрю, ты против…
Класс затих. Все переводили взгляд с одного на другого.
Парень медленно ухмыльнулся.
– О-о-о, борзый… – он нагло откинулся на спинку стула и, дерзко улыбаясь, покусывал зубочистку.
– Это всё? – Кир повернулся к классу, будто не заметив вызова. – Открываем учебники. Страница сорок пять.
– А можно без учебников… – сказал черноглазый. – Может, лучше расскажешь, почему тебя из Москвы сюда сослали?
По классу прокатился шепот и смешки.
– Да-да, расскажи! – подхватили другие.
– А что, мы бы послушали…
Кир почувствовал, как внутри закипает, но внешне остался холоден.
– У нас по плану Александр I, а не я…
– А чё так?.. Стыдно? Накосячил, небось, не по-детски? – снова перебил парень, черные глаза сверлили Кира.
В классе стало очень тихо. Слышно было, как гудят лампы под потолком и тикают часы над школьной доской.
Кир медленно положил журнал на стол. Подошел близко к парню. Встал над сидящим, засунул руки в карманы своих дорогих брюк. На запястье блеснул Rolex.
Парень вынужден был смотреть на очень высокого Кира снизу вверх.
– Как тебя зовут?
– Крест. И чё?
– Зовут тебя как, спрашиваю…
– Сказал же, Крест… плохо слышишь?
– Ефимов, Виталик Ефимов… а я Наташа Ефимова, – раздался голос тихой бледной девочки, сидящей за первой партой, с такими же, как у Креста, совершенно черными глазами.
Крест полоснул по девчонке ненавидящим взглядом и снова впился в глаза Кира.
Кир кивнул девочке. И, обернувшись к Кресту, сказал:
– Ладно… Крест… – Кир медленно перевел взгляд с лица парня на его руки, сжатые в кулаки. – Смотрю, ты смелый…
В классе, похоже, все перестали дышать. С Крестом обычно никто из учителей не связывался. Чья-то ручка, прокатившись по парте, упала на пол. Крест не шевелился, только зубочистка в его зубах замерла.
– Встань.
Крест не отводил взгляда, но не сделал ни одного движения.
– А если не встану?
– Значит, заткнешься и будешь сидеть молча… выбирай!
Крест усмехнулся, вытащил изо рта зубочистку и медленно поднялся. Он был ниже Кира и вынужден был слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.
– Ну… и?
– Ну, теперь мы на равных… давай… высказывай всё, что считаешь нужным, мне в глаза… Ну…
Крест молчал…
Кир постоял немного, пренебрежительно усмехнулся, развернулся и пошел к своему столу.
– Ну и что ты хотел-то? – крикнул ему вслед Крест.
– Ничего. Просто хотел посмотреть, на что ты способен. Оказалось – ни на что. Садись.
Крест взбесился.
– Ты, мажор, не понимаешь, где оказался?..
– Понимаю… Сядь. – спокойно и безразлично ответил Кир, не глядя больше на Креста, словно потеряв интерес к поверженному противнику.
Отпор Кира был резким, неожиданным и непривычным. Учителя предпочитали не связываться с дерзким и наглым подростком, последнее слово всегда оставалось за ним. Крест в ступоре шумно рухнул на стул. Это была не уступка – короткое замыкание от чужой сильной воли. Но взгляд, неподвижный и тяжелый, обещал: это не конец…
Рыжий Петров ехидно ухмыльнулся, перекинулся взглядом с соседом. Кто-то с задних парт тихо свистнул в знак одобрения. Крест полоснул по классу взглядом – всё сразу стихло. Бледная девочка с такими же темными глазами, как у Креста, удивительно похожая на него, беспокойно переводила взгляд с брата на Кира, словно боясь чего-то.
Урок прошел в напряженной тишине. Когда звонок прозвенел, никто не бросился к выходу. Все ждали, что будет дальше.
Кир намеренно демонстративно медлил, собирая тетради, убирая журнал.
– Кто не сделает задание… – пауза, взгляд прямо в глаза Кресту, – получит двойку. Обещаю – исправить будет сложно. И да… – он снова посмотрел на Креста, – я не бегаю от проблем.
Он вышел.
В классе всё еще висела напряженная тишина.
Когда Кир закрыл дверь, сзади раздался грохот – кто-то швырнул стул.
– Вот же с-у-у-у-ка!
Это был голос Креста.
Закончился рабочий день. В средних классах его приняли хорошо, и Кир провел интересные уроки. Да, ровно, да, без прежнего своего энтузиазма, но на высшем уровне по стандартам Кузичей. В этих классах дети тоже были не подарок, но это были обычные балбесы и шалопаи. Кир знал, как находить к таким подход… Это не Крест.
Кир уже собирался уходить, когда в коридоре его поймал Сан Степаныч.
– Кирилл Александрович, дорогой, вот хорошо, что я тебя поймал! Пойдем-ка до моего кабинета пройдемся, шепну тебе кой-чего. Пойдем-пойдем, – он махнул Киру рукой, приглашая с собой.
Войдя в кабинет, Сан Степаныч сел не за свой стол, а за приставной.
– Садись, Кирилл Александрович, садись, чего стоять-то, – он похлопал себя по карманам, достал сигареты и зажигалку, – так, значит… ну… тебе не предлагаю… Ты ж не куришь, да?
Кир сел напротив директора и отрицательно покачал головой.
– Ну и молодец, молодец… а я, значит, закурю. Не против?
Кир снова отрицательно покачал головой и, вздохнув, посмотрел на директора. Тот нервно закурил и помахал рукой, разгоняя дым.
– Ну как первый день? – он быстро вопросительно посмотрел на Кира.
– Нормально. Жив пока.
Сан Степаныч фальшиво-бодро захохотал, но тут же зашелся кашлем.
– Ага-ага, – он глубоко затянулся, – нормально. Это хорошо, что нормально и хорошо, что жив, – он снова хохотнул. Затем опять бросил быстрый взгляд на Кира. – Слу-у-у-шай… тут говорят… ты с Крестом покусался на первом уроке?
– Да какое там покусался? Так рыкнули друг на друга, границы обозначили. – внимательно глядя на Сан Степаныча, ответил Кир.
Сан Степаныч затушил в пепельнице недокуренную сигарету, положил локти на стол, кашлянул в кулак и посмотрел Киру в глаза.
– Слушай, тут, значит, такое дело… Кресту, ну Ефимову то есть, уже восемнадцать будет… весной. Он у нас, – он постучал ребром ладони по шее, – вот здесь уже. По два года в двух классах сидел, пацаном еще… Нам позарез надо его в этом году выпустить. Мы с ним миром договорились, он ходит в школу, сидит тихо, мы его выпускаем. Сейчас у нас с ним какой-никакой статус-кво наметился. Если не принюхиваться, то, вроде как, всё в шоколаде.
Кир усмехнулся.
– Так надо было сразу предупреждать, чтобы я не принюхивался.
– Ну да, ну да… Ты не связывайся с ним, Кирилл, – он посмотрел на Кира серьезно, – он зверь, реально… непредсказуемый, бешеный. На учете в ПДН стоит, и никто с ним справится не может… Участковый ему уже колонией для несовершеннолетних грозил. Давай выпустим его в этом учебном году и вознесем благодарственную молитву всем педсоставом.
– Я подумаю. Не будет меня цеплять, мне все равно, пусть сидит. Но носом меня в ваш «шоколад» я макать не дам.
Кир сидел, откинувшись на спинку стула и равнодушно смотрел на Сан Степаныча, отчаянно пытавшегося погасить на корню зарождающийся опасный конфликт.
– Ох, едрён-батон, чую – не договорились… ой беда-беда… – пробурчал себе под нос Сан Степаныч. – Ну пойдем по домам, что ли, Кирилл Александрович, пойдем.
Темнота за окном была абсолютной, деревенской, давящей. Кир включил телефон. Пролистал галерею. Пляжи, рестораны, клубы, яхта. Веселые, загорелые лица. Девушки… Много разных девушек: блондинки, брюнетки, рыжие… все, как на подбор, холеные, стройные… Сейчас они казались ему куклами из воска. Ненастоящими.
Он нашел когда-то переснятую на камеру телефона старую фотографию. Ему десять. Он зажат в объятиях между Димой и Лидой. Они смеются, а он корчит рожу. Там его мир еще цел.
Палец сам потянулся к кнопке вызова родителей. Но он замер. Что он скажет? «Мне страшно? Мне одиноко? Я сломался?» Нет. Он не может. Он – их единственная опора. Он – крепость.
Он отшвырнул телефон. «Лучше не иметь, чем потерять…», – мантра, которую он раньше повторял как заклинание. Но сейчас, в кромешной тьме, сидя на холодном полу старого деревенского дома, он признался себе: это была не мантра. Это был отчаянный крик. Крик того пятнадцатилетнего мальчика, который увидел, почувствовал на себе, что это такое, когда рушится твой мир. Он дал себе зарок: «Никогда больше. Никогда, никого не подпускать близко». И он сдержал слово. Он стал идеальным, неуязвимым, одиноким. Он выстроил вокруг себя прочные стены, кирпичик по кирпичику, год за годом он учился искусству отчуждения от своего сердца. И он научился. И теперь его царство – это холодный дом, а его подданные – тени прошлого.
– Светлана, а чёй-то ты… На собрание намылилась? Вот уж редкая птица…
– Ой, баб Нюр, не шипи… – Светка заговорщицки понизила тон. – Чего… там, говорят, учитель новый… сильно больно хорошенький. Ну а чего… он уже сколько здесь? Две недели… а я еще не видала… А? Ну чего? Огонь, да? Правда? – она пихнула старушку плечом и весело подмигнула чрезмерно накрашенным глазом.
Баба Нюра поджала губы:
– Правда-то правда, да не про тебя правда эта! Смотри-ка ты… титьки она выкатила! Товар пошла рекламировать? Да только твой секонд-хенд тута без надобности, – буркнула баба Нюра, глядя исподлобья.
Но Светлана, не слушая ее, уже семенила мелкими шажками на высоких каблуках по школьному коридору. Баба Нюра, насупившись, наблюдала.
У дверей класса женщина остановилась, одернула короткую юбку, поправила вырез платья, пытаясь придать хоть какую-то форму своей поникшей груди, и, бросив напоследок вызывающий взгляд на бабу Нюру, деликатно постучала. Старушка в ответ погрозила ей кулаком.
– Вот же ж холера бесстыжая!
Светлана раздраженно отмахнулась и шагнула в кабинет.
Когда Кир вошел в класс, родители уже сидели за партами. Он скользнул равнодушным взглядом по собравшимся. Их было совсем немного, что лишь усиливало ощущение пустоты и бессмысленности происходящего.
В классе, пропитанном смесью дешевого парфюма, табачного дыма и какой-то неопределенной, удушающей провинциальной убогости, эти люди, сидящие за школьными партами, казались ему существами из другого мира. Вроде бы тоже родители, как и родители учеников в его прежней жизни, но в то же время совершенно иные – чужие, непонятные, отталкивающие. Он не испытывал к ним ни малейшего интереса, ни желания понять их жизнь, вникнуть в их проблемы. Его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь ни на одном дольше секунды. Взгляд пустой, безразличный, словно смотрел он не на людей, а на мебель в классе.
За первой партой сидела женщина в обтягивающем коротком платье, из глубокого декольте которого выглядывала дряблая, покрытая веснушками грудь. Похотливый блеск в ее глазах, неуместный яркий макияж, вульгарные жесты – всё это вызывало у Кира лишь брезгливость.
Дальше – здоровенный мужик в засаленных куртке и кепке, пропахший соляркой и дешевым табаком, сидел, сгорбившись, и сонно покачивался, словно вот-вот уснет. Он громко, протяжно зевал, каждый раз чуть не выворачивая челюсть и жмуря сонные глаза.
Бледная, почти бесцветная женщина с пегими волосами, затянутыми в тугой пучок. Она нервно теребила край синтетической кофточки, а ее глаза, словно у испуганной птицы, бегали по классу.
За последнюю парту втиснулся мужчина с обветренным лицом и мозолистыми руками, в простой клетчатой рубашке, которая, казалось, вросла в него. Он молча смотрел перед собой, изредка тяжело вздыхая. Мужик постоянно поправлял сползающую на глаза вязаную шапку. Потом снял ее, положил на парту и тут же уронил, задев локтем.
– Тьфу ты, пропасть… – пробормотал он, неловко нагибаясь, чтобы поднять ее. Мужик водрузил шапку обратно на голову, она тут же снова начала сползать ему на глаза.
И еще несколько лиц – размытые, незнакомые: мать, отец, бабушка…
Он стоял перед ними, вызывающе эффектный, высокий, подтянутый, в дорогих джинсах, неброском, но изысканном джемпере и стильных итальянских ботинках. На стуле рядом стоял солидный кожаный портфель. Кир не пытался произвести на них впечатление, ему было плевать на их мнение. Он не нуждался в их одобрении, не искал их расположения. Эти люди и их дети были ему совершенно безразличны. Посади на их место картонные манекены, он смотрел бы на них так же.
После короткой паузы он начал собрание:
– Здравствуйте! Меня зовут Кирилл Александрович Калашников, я новый учитель истории и классный руководитель ваших детей…
Его голос звучал ровно, монотонно, начисто лишенный каких-либо эмоций. В прошлом Кир умел увлечь родителей, рассказать о каждом ребенке что-то хорошее, вселить надежду в успех любого, даже самого слабого ученика. Сейчас он просто монотонно отчитывал программу: нормы, правила, условия. Обязаны – не обязаны, подпишите, что ознакомлены, подпишите то, подпишите сё… Ему не было дела до чувств этой вульгарной мамаши или сонного, пропахшего соляркой мужика.
Он закончил собрание. Равнодушный взгляд снова скользнул по лицам родителей. Сухо попрощавшись, он жестом указал на дверь. Раздался скрежет отодвигаемых стульев, шарканье ног, приглушенный гул голосов. Родители, словно стадо овец, покорно потянулись к выходу.
Школа опустела. Стихли все звуки. Кир всё сидел и сидел в своем кабинете. За окном зарядил противный позднеосенний дождь.
Он сидел, прислушиваясь к барабанящему дождю. Мысли его были далеко отсюда… В Москве сейчас он, скорее всего, ужинал бы в любимом ресторанчике в тихом переулке, в компании одной из своих очаровательных девушек. Потом они переместились бы в уютный бар, наполненный мягким светом и приглушенной музыкой. Оттуда смех и флирт плавно перетекли бы в жаркий, страстный секс в отеле или у нее дома. А после, вернувшись в свою «берлогу», он бы полил мамин цветок на окне, затем долго стоял под горячим душем и после сладко уснул, укутанный в теплое легкое одеяло. Но вместо этого ему сейчас придется идти в ту проклятую, убогую халупу, которая теперь называлась его домом.
Кирилл поежился, представив, какой холод его ждет. Он не удосужился растопить печь с утра, и теперь дом наверняка промерз насквозь. Мысль о возвращении туда вызывала у него отвращение.
Он привык к тому, что в Москве в постоянном доступе круглосуточные магазины и доставки готовой еды. Нет, он не выпендривался, как говорила баба Нюра, просто он вырос в той жизни, он к ней привык. Та жизнь была естественна и понятна – здесь же… Кир вздохнул и уронил голову на руки… Здесь магазин работает до семи, а сарай закрывают на гвоздь…
В дверь тихонько постучали.
– Да! Войдите, – Кир вынырнул из своих мыслей.
В приоткрытую дверь заглянула баба Нюра.
– Можно, Кирюш? – он стал для нее Кирюшей после того, как шуганул пацанов, которые мешали ей мыть пол в школе.
– Конечно, проходите.
– Чего сидишь, чего высиживаешь? Все разошлись, мне школу закрывать надо… О чем задумался, Кирилл Александрович? – баба Нюра присела напротив него, устроившись на краешке стула.
Кир молча смотрел на нее, подперев подбородок руками. За окном, всё больше усиливаясь, стучал дождь, добавляя тоски в и без того унылую картину.
– Чё ж ты, парень, с такой тоской-то смотришь, словно щенок потерянный? – участливо спросила баба Нюра, вглядываясь в его лицо.
Кир горько усмехнулся.
– Пропадешь ты тут, слышь, ежели вот так-то всё принимать будешь, – продолжала баба Нюра, качая головой. – Жизнь-то она, знаешь, какая… Всяко бывает…
– Я не хочу ничего принимать, – Кир равнодушно отвернулся к окну, – мне здесь ничего не нужно. Я не хочу быть здесь.
– Но ты уже здесь…
– Да… и меня это бесит! – Кир сжал кулаки.
– Ты можешь остановить вон тот дождь? – баба Нюра кивнула на окно, по стеклу которого стекали струйки воды.
Кир снова уронил голову на руки.
– Нет…
– А что сделаешь, если идти все одно надо?
– Зонт возьму… – почти шепотом ответил Кир.
– Вот и здесь – просто иди… и не бейся ты своей дурной башкой в стену о том, чего изменить-то не можешь.
– А если могу? – с вызовом спросил Кир, поднимая на нее взгляд.
– Останови дождь… Кирюша, – спокойно повторила баба Нюра.
Она встала, подошла к Киру, который снова сидел, опустив голову. Положила руку ему на плечо.
– Ты, видать, и дом не протопил, и есть тебе неча… Да?
Он молча кивнул.
– Ты, сынок, бери давай себя в руки-то. Везде, слышь, люди-то живут, у нас тут еще не самая дыра. Пойдем, – она ласково потрепала его по плечу.
Кир повернул голову и посмотрел на старушку.
– Куда?
– Покормлю тебя, да переночуешь сегодня у меня, в тепле. Пока ты свой-то дом протопишь, уж и утро настанет. Пойдем-пойдем, – она потянула его за руку.
Кир поднялся. Баба Нюра выглядела совсем крошечной рядом с ним.
– Ох и здоров же ты, Кирилл Александрович, всё не привыкну. – Кир грустно улыбнулся. – Хорош, ох и хорош, дьявол. Наши бабы теперь тебе прохода не дадут. Светка-то, вона, сегодня уже титьками наружу прибегала, жди и других…
Он усмехнулся.
– Нет, это они зря, не нужен мне никто.
– Судьба, она, парень, не спрашивает, – покачала головой старушка.
– Ну… моя судьба точно не здесь.
– Как знать… Пойдем уж.
Они вышли на школьное крыльцо. Дождь припустил еще сильнее, отчаянно барабаня по крыше. Баба Нюра, повозившись с дверью, закрыла замок, подергала ручку, проверяя, надежно ли закрыто. Кир раскрыл большой зонт и, согнув руку в локте, молча предложил ее бабе Нюре.
– Кавал-е-е-р! – улыбнулась баба Нюра, взяла Кира под руку, и они направились к машине, которая ждала их у ворот, тихо урча заведенным двигателем. Черный блестящий BMW выделялся на деревенском фоне, словно космический корабль.
– А как это? А кто ее тебе завел-то? Никого же нет в школе-то… – удивленно покосилась баба Нюра на урчащий двигатель.
– Дистанционный запуск…
– Чудеса, – тихонько буркнула баба Нюра.
– П-р-р-р-ошу, мадам! – Кир раскрыл перед старушкой пассажирскую дверь.
– Да ты что! Куда? Да я сроду на таких не ездила, у меня и боты-то грязные… Н-е-е-е, пойдем пешком, тут недалеча…
– Мадам, мне вас на руках в салон внести? Я жду… – Кир улыбаясь смотрел на маленькую старушку.
Баба Нюра осторожно, почти боязливо, присела на мягкое кожаное кресло. Кир захлопнул дверь. Обегая машину спереди, мелькнул в свете фар. Ловко запрыгнул за руль. Включил музыку. Повернулся к притихшей бабе Нюре и спросил:
– Куда прикажете?
Баба Нюра сидела, словно завороженная, и с нескрываемым восхищением разглядывала салон современной машины. Она погладила морщинистой рукой упругую кожу обшивки дверей, провела рукой по торпеде… Кир наблюдал…
В салоне горел мягкий свет. Приятное тепло уютно обволакивало. Тихо играла музыка. Голубое свечение множества приборов и кнопок напоминало не салон автомобиля, а, скорее, кабину самолета.
– Ну что, поехали? – Кир уверенно выехал со школьного двора.
Машина шла плавно, мягко глотая сельские ухабы.
– Д-а-а-а, Кирюша, я понимаю… Понимаю… – баба Нюра посмотрела на него и покачала головой.
– Не уверен… – процедил Кир сквозь зубы.
– Ты думаешь я старая, головой пло́хая? Я ничего, Кирюш, не понимаю в новой жизни, в таких вот машинах сроду не каталась, но люди… слышь, люди… что в мое время, что сейчас душой маются… И ты, вон, себя изводишь, я же вижу…
– А поехали кататься? – вдруг бодро предложил Кир. – А? А то мы тут крадемся на цыпочках по ухабам… Поехали, покажу, на что эта малышка, – он постучал по рулю, – способна.
– Да куда? Поздно уж…
– Плевать! – Кир так резко развернул машину, что старушка ойкнула.
Он выехал на центральную улицу и по размытой грунтовке направился к шоссе.
Кир привычно-лихо гнал машину. Цифры спидометра уверенно ползли вверх. Дождь истерично хлестал в лобовое стекло, мощные фары разрезали мрак, выхватывая из него лишь мокрую ленту асфальта и летящие навстречу струи дождя.
– Потише ты, окаянный! Убьемся ведь! – баба Нюра вцепилась в ручку двери побелевшими пальцами. – Куда гонишь-то, как заполошный?!
Внезапно вдалеке в свете фар вспыхнул дорожный указатель: «Москва – 670 км». Кир со всей силы ударил по тормозам… Педаль затряслась под его ногой, как живая, – это ABS, отчаянно пыталась сохранить управление, пытаясь спасти машину от беды. Но на такой скорости и в такой ливень эта битва была заранее проиграна.
Шины взвизгнули пронзительно и зло. Машина резко подалась вперед. На лобовое стекло обрушилась стена воды, хлынувшая с крыши. Бабу Нюру кинуло вбок. Грубый ремень удержал, врезавшись в плечо и грудь, сбив дыхание, и отбросил ее обратно в кресло. Машину повело. Зад бросило вбок, сначала в одну сторону, затем в другую. Мощная машина устояла, не перевернулась. Их крутануло на мокром асфальте, и мир превратился в карусель из брызг, тьмы и света фар, бьющих уже в пустоту поля. Скользя и крутясь по мокрому асфальту, машина съехала на обочину и, влетев в раскисшую придорожную траву, замерла.
В салоне автомобиля повисла давящая тишина. Ее нарушали лишь стук дождя по крыше и гипнотизирующие, словно метроном, щелчки аварийной сигнализации.
Кир замер, сжав руль. В свете приборной панели его лицо было будто каменным, в глазах – немая ярость. Взгляд прикован к тому месту, где в холодном свете фар, прямо напротив машины, как призрак, сквозь пелену дождя и стекающих по стеклу потоков воды горел дорожный указатель… Знак, который отделял его от прежней жизни. Это расстояние на своей мощной машине он мог преодолеть за несколько часов. Теперь же – это была бездна, пропасть между двумя мирами…
Когда машина окончательно замерла, баба Нюра несколько секунд сидела абсолютно неподвижно, не в силах пошевелиться. Она почти не дышала, вслушиваясь в стук собственного сердца, которое теперь отдавалось глухими ударами в висках. Постепенно до ее сознания начали доходить звуки: стук дождя по крыше и навязчивое, судорожное щелканье «аварийки». Ее морщинистые, руки, всё еще судорожно сжимающие ручку двери, медленно разжались. Она опустила их на колени, где они беспомощно задрожали, выдавая ужас, который она только что пережила.
– Чтоб тебя… – выдохнула она хрипло. – Сердце сейчас выпрыгнет… ты…
Она медленно повернула голову к Киру. Ее лицо было мертвенно-бледным. На лбу выступила испарина. Баба Нюра замолчала. Она посмотрела на его сведенное судорогой лицо, на глаза, полные ярости и боли, на белые костяшки пальцев, впившихся в руль. Потом взгляд скользнул на знак, маячивший в потоках воды за стеклом. И в ее глазах испуг медленно уступил место острой, щемящей жалости к этому большому, сильному и такому беспомощно-несчастному парню. Она чувствовала сердцем – сейчас не время для слов, не время для упреков. Сейчас нужно просто молчать.
Прошло уже три недели, как Кир жил в Кузичах. Он познакомился с учителями; их было немного: кроме физрука и трудовика – все женщины, средних лет и старше. Они приняли его радушно, поили чаем, таскали пироги.
Физрук с трудовиком, Том и Джерри, как их дразнили за внешнее сходство с этими персонажами, попробовали вовлечь его в свой клуб любителей утреннего опохмела. Кир отказался. Том и Джерри сразу потеряли к нему интерес. Их диагноз был однозначным и окончательным, раз не пьет – «не мужик». Раз не мужик – пусть трется с бабами в учительской.
Та жизнь, в которую окунулся Кир, ошарашила его. Он не знал, как выживать в подобных условиях. Он просто не был к этому готов… Туалет на улице. Душа нет, только баня, которую надо топить не один час, предварительно наколов дров и натаскав воды из колодца.
Дрова ему привезли, спасибо Сан Степанычу, но это были здоровенные чурки, которые надо колоть. Он не стал колоть все и подкалывал дрова по мере надобности, на день-два, не больше. Помыться можно было только в бане. Правда, баня была отменная. Кир оценил ее по достоинству: с печкой-каменкой, деревянными кадушками и широкими полка́ми, на которых Кир мог запросто вытянуться в полный рост. Сан Степаныч принес ему ароматных веников, березовых, дубовых и показал, как их правильно запаривать. В бане был особый дух, который навсегда впитался в стены, сложенные из толстенных, потемневших от времени и пара бревен. Киру очень понравилось подолгу лежать в ее теплом нутре. Но баня – дело долгое, для выходного дня.
Кир, избалованный городским комфортом, буквально мучился, пытаясь организовать себе хоть какое-то подобие нормальной жизни. Он не мыслил себя без душа. Тянув удлинители, которые он нашел в пристройке, чуть ли не через весь двор, он пытался отапливать баню для ежедневного душа электрическими обогревателями.
– Так и сгореть недолго, – проходя мимо, проворчал мужик в дурацкой шапке.
Кир помнил его по родительскому собранию… Убогая вязаная шапка, съехавшая набок, придавала ему какой-то нелепый вид. Тогда, на собрании, она постоянно сползала на глаза, и мужик, раздраженно ее поправляя, бормотал что-то себе под нос. Кира это бесконечное дерганье шапки жутко раздражало.
Кир, конечно, огрызнулся, мол: «Не ваше дело». Мужик, к его удивлению, не стал спорить.
Через пару дней, вернувшись из райцентра, Кир обнаружил у себя в бане… свет! Настоящий, электрический свет, с выключателем и лампочкой под матовым плафоном. Оказалось, что этот «нелепый» мужик, чье имя Кир даже не потрудился запомнить, пришел к нему во двор, пока его не было, и провел отдельный кабель прямо к бане. Без лишних слов, без просьб и ожидания благодарности. Просто сделал. Кир стоял посреди бани, щурясь от непривычно яркого света и разглядывая розетку для обогревателя. Вся его насмешливость и пренебрежение к странному мужику куда-то испарились, оставив после себя странное чувство… смеси стыда и благодарности. А вечная дурацкая шапка вдруг перестала казаться Киру такой уж дурацкой.
Позже Кир узнает, что эту шапку связала ему дочка Аня во время серьезной болезни, и благодарный отец носил всегда только этот головной убор.
Немало хлопот доставляло молодому человеку то, о важности чего он в Москве даже не задумывался, то, что просто всегда было – вода и… тепло. И, если с водой было проще, ее можно было натаскать впрок, на неделю, то печь на неделю не натопишь. На дворе – конец ноября, холод, сырость, печь нужно топить два раза в день. Утром приходилось вставать на 2,5 часа раньше. Это очень раздражало Кира.
Но больше бытовых неурядиц его бесили те, кто объявил ему войну. Он не знал, кто именно это был, однако у него не было ни малейших сомнений, что за всем этим стоит – Крест.
Как-то утром Кир спешно выскочил из дома. Он уснул, пока топилась утренняя печка, и теперь опаздывал к первому звонку.
Накрапывал мелкий дождик, было промозгло и ветрено. Кир быстро нырнул в машину, включил зажигание и дворники – по стеклу размазалась коричневая вонючая жижа.
– Вот дерьм-о-о-о, – прорычал Кир, – это было и ругательство, и констатация факта одновременно. – Вот же суки!!! – он стукнул кулаком по рулю. Дворники безуспешно пытались убрать липкую массу. Пришлось доставать ведро воды из колодца и поливать стекло, так как омыватель не справлялся со специфической текстурой. Отмыть стекло и капот более-менее удалось, но ехать в школу всё равно пришлось с открытым окном, морщась от вони.
В другой раз, придя из школы, он сразу почуял что-то неладное. Замок был взломан, и уже в пристройке противно пахло чем-то кислым. Открыв дверь в дом, он с ужасом увидел – на полу, на столе, даже на его кровати – повсюду копошились куры. Десять штук. Они квохтали, разгребали лапами его вещи, одна уже успела обгадить учебники, лежавшие на столе.
– Ну, конечно… – прошипел Кир сквозь зубы. Он швырнул портфель в угол, распугав пернатых захватчиц. Куры с громким кудахтаньем разлетелись по комнате, поднимая пыль.
Два часа! Целых два часа он потратил, чтобы выловить всех птиц и вышвырнуть их за порог. Рубашка прилипла к спине, волосы стояли дыбом от перьев и пыли. Последнюю, особенно упрямую курицу он вынес за дверь, швырнул ее с крыльца с такой силой, что та с негодующим криком и обалдев от того, что умеет летать, исчезла в кустах.
В течение трех недель Кир:
…вытаскивал из дома двух коз, загадивших весь пол и сожравших рубашку. Искал по деревне владельца коз. Затем весь вечер драил полы, скрипя зубами от едкого запаха.
…снимал с яблони повешенное чучело с табличкой «Историк не прижился»,
…искал источник вони в классе – обнаружил десяток тухлых яиц за вентиляционной решеткой.
…выводил из школы учеников, потому что на уроке кто-то зажег дымовую шашку.
…обнаружил утром, что салон машины битком забит сеном – отвез его владелице коз.
…ловил мышей. На уроке кто-то выпустил трех мышек. Вместе с парой учеников поймали их под визг девчонок. Одну мышь весь урок держал в руках, пугая девчонок.
…две ночи спал в своем классе, потому что в печке его дома была устроена западня: подброшенные тушки мертвых ворон при растопке наполнили избу таким смрадом горелого пера и плоти, что ночевать там было невозможно.
В общем, не проходило и дня спокойного. Когда с его машины открутили колеса и разбросали по деревне, Кир их нашел… но на следующее утро его любимый BMW не завелся. Как Кир ни бился с ним – ничего не получалось. Он понимал, что с машиной что-то сделали, но в радиусе трехсот или даже более километров специалистов, готовых диагностировать поломку такого авто, не было. Местные механики пожимали плечами: «Извини, барин, помочь не можем». Кир остался без машины.
Почти каждый день его ждал новый «сюрприз» дома или в школе. Самым эффектным стал… череп. Старый, пожелтевший человеческий череп, с несколькими отсутствующими зубами. Его поставили на шкаф за учительским столом, чтобы он обнаружил его только во время урока.
Кир шагал по проходу между партами и рассказывал про Крымскую войну. Класс замер, ожидая реакции. Он подошел к своему столу, поднял голову и увидел – пустые глазницы, смотрящие на него. В классе повисла гробовая тишина. Кир постоял некоторое время, изучая череп, затем спокойно снял его со шкафа.
– Здравствуй, Йорик, – произнес он ровным голосом. Затем сел за стол, взял череп в одну руку, подобно Гамлету, и весь дальнейший урок вел именно для него – старого, пожелтевшего, беззубого черепа. Обращался к нему, «отвечал» на его «вопросы». К концу занятия даже задиры перестали хихикать – всем стало как-то не по себе. Три дня Кир вел урок именно для черепа, приводя в ужас девчонок и смущая пацанов. Лишь Крест не реагировал. Как всегда, равнодушно развалясь за последней партой, он молча чистил ногти своим ножом. На третий день череп исчез так же таинственно, как и появился…
Кир понимал: они его испытывают, доводят, наблюдают и ждут, когда он сломается. Ну, пусть пробуют. Он не сдастся. И когда-нибудь они сами устанут от этой игры. А пока…
– Здравствуйте, давайте начнем урок…
Крест напряженно думал. Он долго курил на крыльце и размышлял о том, что всё, что делают эти придурки, не вынудит КирСана уехать…
В доме семьи Ефимовых всё было, как всегда. Застарелый запах перегара, дешевых сигарет и быстрозаварной лапши. Эти запахи, казалось, навсегда впитались в пол, в стены, в убогую обстановку, в старые постели без белья и те лохмотья, которые болтались на окнах вместо занавесок.
Единственным местом в доме, более-менее похожим на жилище человека, была комната Наташки. Здесь еще сохранились обои, и постель была с бельем, подарком бабы Нюры. Наташка старалась держать свою комнату в чистоте и часто проветривала, чтобы хоть немного сбить запахи, которые преследовали ее с детства.
Пьяные родители храпели в соседней комнате, из-под их двери тянуло потом, табаком и перегаром. Девочка сидела за маленьким столиком и в тусклом свете лампы учила историю.
Ей нравился новый учитель. Когда Наташка робко подошла к нему после уроков и сказала, что не понимает тему, он просто и быстро всё объяснил ей. На следующей контрольной делал вид, что не замечает, как она подглядывает в учебник. Он мог помочь не только с историей. Маша, Наташкина подруга, попросила помочь с английским. Он, помедлив и пристально посмотрев на нее, согласился и быстро всё разложил по полочкам. Он не шел с ними на контакт сам, не пытался им понравиться, не заигрывал, но в просьбе не отказывал. Историк был холодным, мрачным. Они ни разу не видели, как он улыбается, только усмешки во время перепалок с Крестом. Крест… он не оставлял попыток вывести из себя КирСана, именно так он называл Кирилла Александровича. Тот порыкивал, но на провокации не поддавался…
Хлопнула входная дверь. Мать за стеной недовольно закряхтела, но не проснулась. Через мгновение в комнату ввалился Крест, он плюхнулся на Наташкину кровать, не снимая мокрой куртки. От его кроссовок, с налипшими комьями глины, пол сразу стал сырым и грязным.
Он бросил на стол деньги – немного мокрых, смятых сотен.
– Сколько там? – Наташка даже не подняла глаз.
– Хватит, чтобы батя на неделю отстал.
Она молча кивнула. Она давно догадывалась, где брат берет деньги, но делала вид, что ничего не замечала. Иначе им совсем нечего будет есть. Крест сел напротив, достал нож и принялся чинить им расшатавшийся стул. Он пытался завернуть ножом открутившийся шуруп.
– Завтра идешь к КирСану. Соблазнишь его и всё на телефон запишешь.
– Не пойду.
– Пойдешь.
Он даже не посмотрел на нее. Просто продолжил ковырять ножом шуруп.
– Или я расскажу бате, кто разбил его бутылку с самогоном.
Наташка замерла.
– Это же был ты!
– А кому он поверит? – Крест наконец поднял на нее свои холодные, злые глаза.
– Ты же знаешь, как бывает… Батюшка в гневе не разбирает, кто прав. Достанется обоим. Только я-то могу ему ответить… а ты?.. – Крест, прищурившись, смотрел на сестру, – Ну что, сестренка, договорились?
– Я не буду этого делать.
– Ошибаешься.
Крест достал телефон с разбитым экраном и повернул его к девочке. У Наташки похолодело внутри, колени задрожали, к горлу подкатила тошнота. Фотография. Она. В бане. Голая. Снято через щель в досках.
– Когда ты…
– Месяц назад. – он провел пальцем по экрану. – А вот – после купания в речке. А это… ой, а это вообще смешно.
Наташка побледнела, ноги стали ватными – кадр, где она переодевается в сенях.
– Ты… маньяк.
Крест мерзко захохотал и сплюнул себе под ноги, прямо на половичок у кровати сестры.
– Зато практичный.
Он встал и подошел так близко, что она почувствовала запах табака, перегара и еще чего-то острого, опасного. Он наклонился к ее уху.
– Завтра в четыре. КирСана не будет дома, у него занятия в школе. Я сломаю замок. Ты заходишь, переодеваешься, духи, губы, все дела… – Крест достал из кармана смятый черный топ, короткую юбку и бросил ей на постель, – залезаешь в его кровать и ждешь. Как только услышишь его шаги, жмешь «запись».
– Он меня выгонит!
– Значит сделай так, чтобы не выгнал, – Крест так глянул на Наташку, что у той внутри всё оборвалось, – если ты не сделаешь, что я сказал… – он схватил сестру за подбородок так сильно, что ей показалось – сейчас он сломает ее кости, – эти фото появятся на каждом столбе. В каждом классе. В телефоне у каждого пацана. Наташка вырвалась.
– Ты сволочь!
– Спасибо… Сделай всё, как надо…
– Что?! Ты хочешь, чтобы я…
– Не по-настоящему, дура! Просто, чтоб запись была. Он обнимает – а ты потом заявляешь, что он лез под юбку, и запись будет
– И зачем тебе это?
– Чтобы его выгнали. – Крест спрятал телефон. – Или ты хочешь, чтобы вся деревня увидела тебя?
– А если я не сделаю?
Уже собираясь уходить, Крест остановился в дверях и потыкал пальцем в сторону комнаты, откуда раздавался храп пьяного отца.
– Тогда завтра батя проснется без денег. И без бутылки… а в Кузичах появится новая порно-звезда, – он усмехнулся холодной змеиной усмешкой и вышел прочь.
Дверь захлопнулась. Наташка осталась одна с проститутской юбкой и черным топом на кровати – пятнистыми от грязных пальцев брата.
Руки сами потянулись к тряпке – срочно вытереть глиняные следы на полу. Тряпка двигалась механически, по кругу, на нее капали крупные Наташкины слезы, а в голове билась мысль:
Кир шел домой, предвкушая тишину и покой после тяжелого дня в школе. Замок оказался открыт. Он насторожился.
Его встретил удушливый, приторный аромат дешевых духов и картина, от которой кровь застыла в жилах. Он предпочел бы, чтоб в его доме оказалась вся живность Кузичей, от полевых мышей до племенного фермерского быка, чем то, что он увидел… На его кровати, нагло развалившись, сидела Наташка Ефимова. Короткая юбка, еле прикрывающая бедра, обтягивающий топ, черные вульгарные стрелки, ярко-красная помада…
– Что, за…?! Ефимова, ты что здесь делаешь? – Кир, нахмурившись, смотрел на девчонку, – Я спрашиваю… что… ты… здесь… делаешь? – он начинал закипать.
Наташка лениво потянулась, отчего ткань соскользнула, обнажая бледную кожу и костлявое плечо. Она смотрела на него с приторной улыбкой, словно хищница, заманивающая жертву в ловушку.
– А ты как думаешь, Кирилл Александрович? – промурлыкала она голосом, который, вероятно, должен был звучать соблазнительно, но вызвал у Кира лишь отвращение. – Мне стало жарко… – улыбка была липкая, фальшивая, вызывающая тошноту.
Тот же сценарий! Его обдало горячей волной… – Ляшина со своими дурацкими обвинениями. Ее папаша, озлобленный бультерьер, не желающий слушать и слышать, поверивший с ходу в ложь дочери… Снова подстава. Всё, что когда-то разрушило его жизнь там, теперь возникало перед ним здесь. Кир сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В висках застучало. Он сделал шаг вперед, каждый мускул напряжен, вены на шее вздулись.
– В-о-о-о-н! Пошла в-о-о-о-н!!! – прорычал он, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься на нее с кулаками. – Убирайся отсюда, мразь!
Сальная улыбка слетела с лица Наташки, сменившись неподдельным испугом:
– Но… я… – пролепетала она, нервно теребя юбку и пытаясь натянуть ее ниже… Глаза расширились, зрачки огромные, черные. Напускная бравада и наигранная приторная пошлость испарились.
– ВОН!!! – рявкнул Кир, подходя к кровати. – И чтобы я тебя больше здесь не видел! Никогда!
Он схватил со стула пальто и швырнул ей в лицо. Следом в Наташку полетели ее сапоги. Девчонка вскочила, наспех натягивая одежду. Она вылетела из дома, словно ошпаренная, в одном сапоге, наспех натягивая второй и спотыкаясь на пороге. Кир еле сдержался, чтобы не пнуть ее под тощий зад.
Он с грохотом захлопнул дверь. Сердце бешено колотилось в груди. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь.
Он стоял, сжимая раму окна, пока дерево не впилось в ладони занозами. И смотрел на убегавшую Наташку.
– Нет… Только не снова.
Наташка, словно затравленный зверек, озираясь, дрожа от холода и страха, растирая по лицу слезы и помаду, неслась к дому. Она спотыкалась, падала, раздирая руки и колени, но не чувствовала боли. Только слышала его крик: «Мразь!» Так ее называл только Крест. Теперь и он.
– Ну? – Крест встретил ее на крыльце, взгляд тяжелый, буравящий.
– Он… он… – девчонка запнулась, сглатывая подступивший к горлу ком. Черные глаза брата, словно два дула пистолета, смотрели на нее. – У нас всё было… – вдруг выпалила она и поняла, что теперь отступать уже поздно.
Неожиданно для себя Крест задохнулся от ярости.
Крест сплюнул под ноги, чтобы погасить эмоции, и холодно спросил:
– Запись сделала?
– Нет, я не успела… – прошептала Наташка, опустив глаза. Как же ей было стыдно!.. За свой поступок, за то, что сейчас врет брату, обвиняя и подставляя Кира, за вечный страх перед Крестом, за свое безволие…
И вдруг Крест наотмашь влепил ей пощечину. В этот удар он вложил всю ярость на Кира, на себя за минутную слабость, на Наташку, которая не сделала то, что должна была:
– Дура!!! Идиотка чертова!!! Что мы теперь ему предъявим?! Без записи ты – просто шлюха! Иди к нему еще раз и без записи не возвращайся!!!
Наташка вытаращила на брата полные ужаса глаза. Щека горела. Он никогда не бил ее по лицу. Только по спине, по ногам… там, где не видно. И, вдруг, впервые в жизни, возразила.
– Нет! – закричала она, вытирая кровь с разбитой губы, – Нет! Я больше туда не пойду! Можешь меня прирезать, придушить, но я не пойду к нему больше!!! – она убежала в дом, громко хлопнув дверью, бросилась на кровать и разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку.
Крест остался на крыльце. Он закурил и задумался… Предъявить Киру он ничего не может, в ментовку его не сдашь… План провалился. Но это не значило, что он сдастся.
Он никогда не сдавался.
Он обязательно придумает новый план, гораздо более жесткий!
Крест достал телефон и набрал номер.
– Собирай всех!
Старый сарай на окраине Кузичей мерцал изнутри. Щелястые стены, когда-то крепкие, теперь скособочились и прогнулись. Крыша местами провалилась. Внутри сарая, по центру, стояла большая закопченная бочка. В ней плясало пламя, дающее мерцающий свет. Огонь лизал почерневшие края, вырывался наружу короткими языками, освещая лица собравшихся. Тени от фигур прыгали по стенам, то вытягиваясь до потолка, то сжимаясь в черные комки.
Их было четверо.
На верстаке, облупившемся от ржавчины, свесив длинные ноги в рваных кроссовках, сидел Крест и медленно строгал ножом ветку. Движения длинные, уверенные. Стружка падала к его ногам, тонкая, как бумага. Он спрыгнул с верстака, подошел к бочке и, задумавшись, долго смотрел на огонь. Размышляя, он продолжал строгать ветку. Иногда подцеплял кончиком ножа тонкую ленту стружки, подносил к огню и наблюдал, как она вспыхивает, сгорая в мгновение.
– Ну что, пацаны, – начал он, не поднимая глаз, – готовы?
Сизый – коренастый парень с грубым лицом, толстыми губами и маленькими глазками – хрипло засмеялся, плюнув в огонь. Слюна зашипела, испаряясь.
– Давно уже. Ты ж сам знаешь – без дела скучно.
Никола – высокий и костлявый, с перебитым когда-то носом – молча переминался с ноги на ногу. Его пальцы нервно перебирали край куртки, будто он уже предчувствовал, о чем пойдет речь.
Щепа – самый младший и самый тощий – сглотнул. Он стоял, кусая губу. В животе противно сосало, как перед контрольной, к которой не готов. Он помнил, как в прошлый раз его вырвало после «дела». Крест тогда долго смеялся, влепил смачную затрещину и сказал: «Вырастешь – привыкнешь». Но Щепа не хотел привыкать. Просто… он не знал, как уйти. Он уже знал, что, когда Крест начинает так спокойно говорить, – дело пахнет кровью. Щепа попал в их шайку четыре года назад. Он держался рядом из желания выглядеть круче, серьезнее… опаснее.
Его прозвали Щепой в начальной школе, когда физрук «Том» спросил:
– Синицын, ты чего такой бледный, тощий? Прям щепа березовая, – класс взорвался хохотом, а Андрюха Синицын навечно стал Щепой. В душе он страдал от того, что вынужден был делать, а уйти не мог. Уйти – значит, опозориться перед всеми. Попасть к Кресту – честь. Уйти – конец. Он не простит и не забудет.
– КирСан, – произнес Крест, наконец подняв голову. В его черных глазах отражалось пламя, и казалось, будто они горят изнутри. – Он думает, что может насрать мне на голову и уйти сухим?
Сизый хмыкнул.
– Да он же просто училка… Чего с ним возиться?
Крест медленно повернулся к нему.
– Он мою сестру… трахнул и выгнал. А она теперь ревет… – Крест резко сжал ветку в руке, и та с треском сломалась. – Попользовал и выбросил.
Сизый нахмурился.
– Ты уверен? Может, она врет?
– Она не врет, – голос Креста стал тише, но от этого только страшнее. Крест никому не рассказал, что сам заставил Наташку пойти к Кириллу и чего именно хотел добиться.
Никола потупился. Он знал сестру Креста – тихую, с испуганными глазами.
– Так что, – Крест бросил обломки ветки в огонь, – сегодня он идет домой поздно. Один.
Сизый заухмылялся. Он любил этот момент ожидания драки. Он знал, что, когда они вместе – с ними не справится. Он любил смотреть, как жертва сдается и перестает сопротивляться.
– Ну, значит, встретим?
– Встретим, – Крест медленно провел пальцем по лезвию ножа. – Но не просто…
Пламя в бочке вдруг рванулось вверх, осветив лица.
– Он должен понять, – продолжил Крест, – что здесь не его территория и не его правила. Если со мной связался – обратной дороги нет.
Никола перестал ерзать. Его лицо стало каменным.
– Наглухо?
Крест отрицательно покачал головой:
– Не-е-е-т. Но, чтобы запомнил… Навсегда…
В сарае стало очень тихо… только треск огня и далекий вой ветра за стенами нарушали эту напряженную тишину.
– Где? – спросил Щепа.
– У сарая за школой. Он там проходит каждый день. – Крест, не отрываясь, смотрел на огонь. Он водил ладонью над огнем до тех пор, пока мог терпеть жар. Потом, обжегшись, резко отдернул руку.
– А если… если он потом в полицию? – голос Щепы был очень тихим.
Никола сглотнул, но ком в горле не исчез. Он помнил, как месяц назад Крест «разбирался» с парнем из соседнего села. Тогда тоже говорили – просто проучить. Никола встретил того пацана через неделю – рука и нога в гипсе, один глаз зашит. Крест тогда улыбался так же, как сейчас.
Крест ухмыльнулся.
– Он не пойдет.
– Почему?
– Потому что…
Огонь в бочке начал потихоньку гаснуть. Тени на стенах стали длиннее, зловещее.
– Ну что, пацаны, – Крест сплюнул на землю. Нож он всё еще держал в руке. – Идем пощекочем учителя.
Они вышли из сарая один за другим, растворяясь в темноте. Огонь догорал, оставляя после себя лишь пепел в закопченной бочке.
Последний звонок прозвенел уже давно. Школа опустела, только в кабинете истории еще горел свет…
– Опять засиделся? – в дверях возникла баба Нюра. – Тебе бы домой, Кирилл Александрович. На улице уж темно.
Кир хмыкнул, застегивая свой дорогой кожаный портфель:
– Ничего, я не боюсь темноты.
Он врал… На самом деле Кир панически боялся темноты. Но не такой, не уличной, а той, которая бывает дома, когда выключен весь свет. Когда дом погружен в тишину и… темноту… С той ночи…
Он помнил ту ночь до мельчайших деталей. Будто время застыло, и он снова, пятнадцатилетний, лежит в своей темной комнате, находясь на грани сна… Еще мгновение – и сознание уплывет в забытье… Вдруг крик… истошный крик мамы. Он никогда не слышал, чтобы человек ТАК кричал. Это был нечеловеческий – звериный вой…
– Н-е-е-е-е-т!!! – кричала мама, – Нет-нет-н-е-е-е-е-т!!!
Кир выскочил из своей комнаты. Мама лежала на полу, раскинув руки, словно упавшая птица. Отец склонился над ней. Трясущимися пальцами растирал ей виски и рыдал – не по-мужски… высоко, громко, отчаянно. В квартире полнейшая темнота… Только мама, словно светилась в белом шелковом халате, а над ней тряслась сгорбленная черная тень отца…
В ту ночь они узнали, что погибли Лида с мужем и двумя дочками и Дима с женой, сыном и крошечной дочуркой. Восемь жизней… одним махом… их самолет разбился…
Даже спустя годы Кир не выключал свет на ночь. Где бы он ни был, с кем бы он ни был, – рядом с ним всегда горел ночник. Потому что в полной темноте квартира оживала: из глубин памяти его снова пронзал мамин крик – тот самый вой, от которого леденела кровь и останавливалось дыхание: «Н-е-е-е-е-т!!! Нет-нет-н-е-е-е-е-т!!!».
Кир тряхнул головой, сбрасывая воспоминания, накинул куртку и быстро направился к выходу.
– До завтра! – мельком попрощался он с бабой Нюрой и выскочил на улицу.
Снова, в очередной раз он проклинал Креста и его шайку. Ему приходилось бегать в школу и домой пешком, по холоду и осенней слякоти – мертвая машина Кира стояла во дворе дома.
Вечер, сырой, подлый, с промозглым ветром, который пробирается под одежду и впивается в кожу ледяными зубами, встретил его. Кир быстро шагал по пустынной улице, пригнув голову, подняв воротник и пряча свободную руку глубоко в карман.
Он шел и думал о том, что зря задержался, разбирая контрольные. Ведь он мог бы взять их домой, и тогда затопил бы печь, и сейчас было бы уже тепло. Теперь же его ждал холодный ужин в холодном доме и тишина.
Он не услышал шагов. Тени сгустились, и вдруг – резкий звук, будто кто-то раздавил пустую банку. Из-за угла сарая вышел Крест.
– Эй, историк! – голос хриплый, лицо перекошено в злобной гримасе. Глаза – два уголька, горящих в темноте. – Ну что, падаль, – прошипел он, – развлекся с моей сестрой, да?
Кир остановился. В голове пронеслось:
– Ты совсем долбанулся? – голос Кира был спокоен, но в груди уже закипала ярость. – Я ее даже близко не подпускал. Выкинул из дома. Да спроси у нее сам…
Но Крест не слушал. Его пальцы сжались в кулаки, сухожилия натянулись, как струны.
– Зря ты, учитель, мою сестру… поиграл и выгнал, – Крест шагнул вперед. – Она теперь ревет, говорит ты ее…
– Что?! – Кир резко выпрямился. – Ну-ка повтори.
Из-за сарая вывалились еще трое: Сизый, Щепа и Никола. Лица – со злыми ухмылками, глаза блестят, как у голодных псов.
И тут Кир понял: это ловушка – это не разборка. Это охота. Щепа заходил сбоку, Сизый и Никола – сзади. Кольцо сомкнулось.
– Давай, сука, – глядя в глаза Кресту, крикнул Кир. – Один на один, боитесь? Тру́сы.
Крест громко рассмеялся.
– Один на один? Это не кино, ублюдок!
Нога Сизого врезалась под колени – Кир рухнул, но, откатившись, рванулся в сторону. Сизый поймал его за куртку. Удар в живот – тупой, тяжелый удар. Воздух вырвался со свистом, но Кир вцепился в руку Сизого, резко провернулся и опрокинул его. Тот грохнулся на землю, матерясь.
– Ах ты сука! – Крест вытащил нож.
Кир отполз к стене сарая, во рту был соленый привкус крови, но он не чувствовал боли. Только ярость и ненависть. Нащупывая за спиной хоть что-то… пальцы наткнулись на какую-то трубу. Он с силой рванул ее на себя – труба, прогнившая, ржавая, вонючая, сломалась пополам. Теперь в руке был острый обломок. Кир встал, опираясь на стену.
– Ну дав-а-а-ай!!! Еще раз говорю, я… не трогал… твою… сестру!!!
При этих словах Щепа и Никола переглянулись. Крест замер. Впервые за вечер он колебался. Но тут Щепа, стоящий чуть позади, внезапно со всей силы пнул Кира под колено. Он сделал это резко, почти истерично, пытаясь заглушить собственный страх и доказать свою нужность в стае. Кир покачнулся, и труба выскользнула из рук.
– Молодец, – хрипло похвалил Крест.
Кир упал, и они набросились на него, как стая шакалов, когда им повезло добивать раненого волка. Они били его методично, без спешки, с удовольствием. Кулаки, каблуки, пинки. Кир пытался прикрыть голову.
– Харэ, пацаны!!! Харэ… убьем же!!! – вдруг крикнул Никола. Он схватил Сизого за плечо, оттаскивая от Кирилла.
Сизый вытер окровавленные костяшки о штаны, усмехнулся.
– Да ты задолбал уже, слюнтяй! Иди – поцелуй его в задницу!
Крест медленно повернул голову, нож блеснул в лунном свете.
– Ты чего, Колёк, в бабы записался? Чё, ссышь?
Но удары прекратились…
Крест махнул рукой:
– Ладно, хватит… Ну что, герой? – прошипел он, наклоняясь. – Где твоя крутость теперь?
Кир уже не чувствовал боли. Тело онемело, сознание плавало где-то на грани.
Крест присел рядом с Киром, ножом приподнял прядь окровавленных волос, сплюнул на землю, усмехнулся. Затем вытер кровь с руки о его куртку.
Они ушли, смеясь, перебрасываясь похабными шутками.
Кир остался лежать на холодной земле. Он повернулся на бок, подтянул колени к животу, сплюнул на землю кровь, зажмурился и засмеялся… хрипло, зло.
Поджав колени к животу на земле, лежал Кир…
Кирилл Александрович Калашников в свои тридцать лет обладал редкой мужской красотой: высокий, с атлетической фигурой, сильными руками, широкими плечами, узкой талией, светлыми волосами. Но главным украшением были его необычные глаза – цвета насыщенного сапфира, контрастирующие с темными, почти черными ресницами. Тонкий, едва заметный белый шрам над левой бровью – наследие детской драки за деревянный меч – совсем не портил его внешность, а, наоборот, придавал ей оттенок дерзкой мужественности. В целом его облик обладал той гармонией, которая заставляла женщин разного возраста завороженно провожать его взглядом. С такой внешностью – прямая дорога на подиум или в кино, но Кир, вопреки ожиданиям знакомых, избрал иной путь. Предпочтя шелест страниц блеску софитов – Кир стал учителем истории.
Он обожал историю с детства. Пока друзья по детской площадке мечтали стать летчиками или космонавтами, Кир зачитывался мифами Древней Греции и изучал историю династии Чжоу. В школе, вместо секций футбола или бокса, он ездил в исторические кружки, хотя потом, всё же увлекся спортом, опять же, благодаря истории. Выбор пал на древнейшее военное искусство Китая – ушу, в котором Кир добился неплохих результатов. Парня увлекала не только боевая часть, но и философия, мировоззрение ушу очень интересовали его.
В любой свободный момент, будь то дорога на тренировку или на соревнования, в ожидании своего выхода на лейтай (площадка для боя), в его руках была книга по истории. Он был страстно ею увлечен, и когда пришло время определяться с профессией, его выбор был однозначным – учитель истории…
Никто в окружении не понимал его. Молодой человек с такой внешностью, с такими способностями, возможностями и вдруг – обычный школьный учитель… Родители же не перечили и поддержали сына.
Отец сказал ему:
– Не важно, что думаем мы с мамой, если уверен – иди. Я не хочу, чтобы у тебя осталась неосуществленная мечта. Возможно, в дальнейшем ты разочаруешься… но, если не попробуешь, потом всю жизнь, где бы и кем бы ты ни работал, будешь считать, что работаешь не на своем месте.
Кир был третьим, младшим ребенком в семье Калашниковых, но так получилось, что остался – единственным.
Брат и сестра Кирилла, близнецы, Лида и Дима, были старше его на пятнадцать лет и обожали своего младшего брата. Они очень много времени проводили с братом. Играли, гуляли, придумывали разнообразные игры и увлеченно развивали его в различных направлениях.
Они так гордились им, когда он научился говорить предложениями, когда научился считать и читать. Каждое достижение Кира они воспринимали как личную победу. Когда Кир пошел в детский сад, встал вопрос о няне. Родители Кира в тот период были очень загружены на работе, а напрягать по этому вопросу старших детей они не хотели, давая им возможность жить своей жизнью. Лида и Дима с возмущением приняли известие о том, что их любимый брат будет доверен постороннему человеку. Они составили график, кто и когда отводит Кира в детский сад, кто забирает, даже разработали программу посещения театров и выставок. Родители с удовольствием следовали составленному детьми плану.
Это были те семейные отношения, о которых мечтают многие.
Семья Калашниковых не была очень богатой, но уровень их достатка позволял иметь хорошую квартиру, загородный дом и выезжать на летний отдых в теплые страны.
Старшие дети стали воплощением родительских надежд. Дима, с его страстью к точным линиям и гармоничным пропорциям, выучился на архитектора. Лида, с ее тонким вкусом и умением превращать пространство в уютный мир, стала дизайнером интерьеров. Вместе они открыли фирму, вложив в нее не только знания и умения, но и всю свою юношескую энергию, энтузиазм, веру в успех. И успех пришел – быстро, ярко, ошеломляюще. За короткий срок они добились признания и процветания, став настоящей командой, прекрасно дополняя друг друга.
Связь между братом и сестрой была невероятно крепкой. Они не просто работали бок о бок – они жили рядом, построив дома на одном участке, почти одновременно создали семьи, радовались рождению детей. Даже отпуск они всегда проводили вместе…
Погибли они тоже вместе… В одночасье… в страшной авиакатастрофе… возвращаясь из очередного совместного отпуска. Две молодые счастливые семьи, восемь человек, были стерты с лица земли в один миг.
Для родителей это стало не просто ударом – рухнул их мир. Остановилась жизнь. В одно мгновение они потеряли двоих детей, четверых внуков, зятя и невестку.
Кир боялся вспоминать то страшное время, слипшееся в сплошной кокон боли и отчаяния. Вязкий, душный, из которого невозможно вырваться, чтобы сделать глоток воздуха. Время потеряло всякий счет, превратившись в бесконечную беспросветную тьму. Горе, как болотная трясина, затягивало тем сильнее, чем отчаяннее он пытался выбраться.
Невыносимо было видеть вокруг себя людей, живущих обычной жизнью. Смеющихся, сидящих в ресторанах, спешащих по своим делам… Всё и вся осталось на своих местах. Так же ярко светило солнце, легко бежали по небу облака, весело щебетали птицы… Мир не заметил потери – мир жил дальше…
Единственным, что удержало родителей Кира от безумия – был он сам. Пятнадцатилетний подросток, в одночасье ставший единственной опорой разбитых горем людей. Кир интуитивно понимал свою роль – он стал той тонкой соломинкой, за которую цеплялись родители, балансируя на грани пропасти. Он не жаловался, не требовал внимания, боясь нарушить хрупкое равновесие, воцарившееся в доме. Их общее состояние можно было сравнить с людьми, идущими взявшись за руки по тонкому весеннему льду, когда единственный неверный шаг одного может погубить всех.
Прошло пятнадцать лет – ровно половина жизни Кира от того рокового дня. Они все научились жить дальше. Научились? Нет, скорее, приспособились существовать, неся внутри незаживающую, кровоточащую рану. Боль потери не прошла и не стала меньше. Просто она перешла в хроническую стадию, став неотъемлемой частью их жизни. С ней жили, к ней привыкли, как привыкают к хронической болезни.
Кир отлично учился в школе, затем с красным дипломом окончил МГУ. Некоторое время он проработал в обычной районной школе, набираясь опыта. Затем, благодаря давнему другу отца, получил место в престижной частной школе.
Когда Кир окончательно встал на ноги, родители уехали в Америку. Отца давно приглашали туда на работу, и они, наконец, решились на переезд. Как они не зазывали сына, как не уговаривали поехать с ними, он не соглашался. Кир очень любил свою московскую жизнь и не хотел менять ее. Родители отчаянно скучали по сыну и приезжали в Москву каждые полгода. Этих встреч, конечно, им было мало, но они уважали выбор сына и его право на свою собственную жизнь.
Работа в частной школе, конечно, приносила очень хороший доход, но дети… Кир не мог сказать, что был полностью доволен. Ему не хватало той непосредственности, той искренности в общении с детьми, которая была в обычной, районной школе.
Он часто вспоминал свои мечты… Мечта стать учителем истории, как любая мечта, пока она еще только являлась таковой – была прекрасна, безоблачна и карамельна. Он мечтал, как будет прививать детям любовь к истории. Увлекать, заинтересовывать, отправляясь с ними в путешествие сквозь века… Реальность оказалась гораздо прозаичней. Суровые нормы часов, рабочие программы, бесконечные планы, приказы, отчеты… Прекрасная мечта постепенно теряла свои идеальные формы, обрастая бюрократическими наростами.
Но несмотря на все бюрократические преграды и риск быть погребенным под ворохом отчетов, Кир умудрился найти баланс. Он был действительно прекрасным педагогом. Несмотря на молодой возраст и относительно небольшой опыт, он обладал редким даром привлекать внимание учеников. Умел подать материал так, что детям самим хотелось искать ответы и задавать новые, порой непростые, вопросы. Кир придумывал игры, викторины, на его уроках всегда было живо и шумно. Они с учениками то спорили, отстаивая разные точки зрения, то шутили и смеялись. Его уроки практически никто не прогуливал.
Отличительной особенностью Кира было то, что диалог с учениками он вел почти на равных. Ему удалось почти невозможное – стать детям другом, сохранив при этом авторитет педагога. Еще работая в общеобразовательной школе, он решил подходить к преподаванию нестандартно, благо, что директор оказался не против. Его уроки часто были сюрпризом. Сегодня они могли сдвинуть парты и сесть на пол в круг. Завтра он брал гитару и рассказывал новую тему под музыку, превращая сухой параграф учебника в захватывающую историю. Даже те, кто поначалу сопротивлялся и демонстративно игнорировал его, постепенно втягивались и с удовольствием участвовали в уроке. Дни, когда Кир болел и на его замену приходил другой учитель, становились для учеников настоящим разочарованием.
Как и в большинстве школ, педагогический коллектив состоял преимущественно из женщин. Старшее поколение учителей относилось к молодому коллеге с отеческой снисходительностью. Одни одобряли его креативный подход, другие же молча закатывали глаза, думая про себя:
Конечно, он не был отшельником. За стенами школы Кир преображался. Здесь, в своей личной жизни, он был современным молодым мужчиной. В меру дерзким, в меру циничным. Позволял себе расслабиться и с удовольствием наслаждался свободой. Он жил один, намеренно избегая серьезных отношений. На все вопросы о семье отшучивался, демонстративно расхваливая прелести холостяцкой жизни. «Семейное рабство, кричащие дети – это не моя история», – говорил он с такой легкостью и непринужденностью, что никому и в голову не приходило, что за этой бравадой скрывается глубокая, детская травма. Боль от потери брата, сестры, племянников поселила в нем панический страх – страх повторения невыносимой боли. Он очень хорошо помнил то время, те эмоции и решил, что лучше оградить себя пусть даже от призрачной возможности их повторения. Лучше вообще не иметь – чем иметь и потерять, так он решил для себя. Этот страх проникал во все сферы его жизни. С тех пор Кир стал бояться темноты. Свет в его квартире горел постоянно, разгоняя мрак и призраки прошлого.
Женского внимания молодому человеку хватало с лихвой, но он никогда никого не приглашал к себе домой. Не допускал даже мысли о длительных отношениях. Как только чувствовал, что начинает привязываться к женщине, тут же рвал связь, не давая себе ни малейшего шанса на создание долгих близких отношений и уж тем более… тем более, семьи. Он даже не заводил домашних животных, ведь их век недолог и придет день расставания. Этого Кир допустить не мог. Единственным его питомцем был комнатный цветок, за которым Кир ухаживал с трогательной нежностью. Этот цветок был единственным «живым существом» в его квартире, кроме него самого.
Дом Кира был не крепостью, скорее убежищем, где он мог спрятаться от мира и своих страхов. Современный интерьер с минимумом мебели, идеальный порядок, который он педантично поддерживал – всё было подчинено его стремлению к контролю. К иллюзии безопасности и стабильности.
Как-то, перед отъездом в Америку, родители приехали в гости к сыну посмотреть его новую квартиру:
– Сынок, мне очень нравится твой дом! – похвалила мама, осторожно проводя рукой по гладкой поверхности стола. – Ты сам планировал интерьер?
Кир кивнул, избегая взгляда матери.
– Да… мы когда-то с Лидой придумывали разные стили… я постарался сделать так, как ей понравилось бы.
– У тебя здорово получилось, – мама обняла его за плечи. – Лида бы гордилась тобой, мой дорогой! Но… – она замялась, – почему ты не взял квартиру побольше? Ведь когда-нибудь этой квартиры станет явно маловато… ведь женившись…
Кир засмеялся, нервно теребя брелок с ключами, стараясь казаться безразличным, бросил:
– Я?.. Женюсь?.. Не-не-не, мамуль… ты же знаешь… мне и одному хорошо. Семья – это не моя история. Детей мне вполне хватает на работе, даже с избытком.
Мать вздохнула, отлично понимая, что сын просто прячется за маской безразличия. Она хотела сказать ему что-то важное, но слова застряли в горле. Она лишь крепко прижала его к себе и прошептала:
– Главное, чтобы ты был счастлив, сынок…
– Кстати, Кир, – отец стоял около книжного шкафа и с интересом разглядывал корешки книг, проводя по ним пальцем. – Я договорился с Андреем, и если ты захочешь, то со следующего учебного года он возьмет тебя к себе. Там детей меньше, а зарплата значительно больше. Согласен? – спросил он, не отрывая взгляда от полок.
– Отлично, спасибо, пап! Хотя, если честно, мне чертовски нравится моя школа, привык уже… но я подумаю.
– Ну, думай-думай, только недолго. – отец достал из шкафа старую, потертую книгу по истории династии Чжоу. – Это же Дима подарил… ты сохранил ее? В его голосе слышалось удивление и легкая грусть.
Кир подошел к отцу и взял книгу. Переплет был потрескавшимся, страницы пожелтели от времени. Давным-давно Дима добыл эту книгу для младшего брата на аукционе. Они с Лидой торжественно вручили подарок под восхищенные взгляды родителей.
– Конечно, все их подарки всегда со мной. – Кир провел рукой по обложке, вспоминая брата и сестру. – Эта – одна из моих любимых. Помнишь, как мы с Димой спорили, кто первый ее прочтет?
Отец улыбнулся, но в его глазах Кир заметил боль. Оба понимали, о ком думают.
На следующий день мама приехала одна, она привезла сыну цветок в горшке.
– Чтобы ты не был совсем уж одинок в своем добровольном заточении, вот тебе «сосед», – засмеялась мама.
– Спасибо, мам. Поставишь его на стол? – Кир знал, что маме очень важно чувствовать себя нужной, и поэтому часто просил ее о какой-нибудь мелочи.
Мама с радостью засуетилась, выбирая для цветка самое подходящее место. Она рассказывала о том, как ухаживать за ним, какие удобрения нужны, как часто поливать. Кир слушал ее вполуха, разглядывая цветок. Он знал, как важны для матери эти визиты и забота о нем, как она остро нуждается в его внимании.
Кир неожиданно привязался к цветку. Он изучил все тонкости ухода за этим растением и трепетно оберегал его. Вся внутренняя потребность в заботе о ком-то, все тщательно скрываемое даже от себя, желание любить – все сосредоточилось на мамином цветке. Вытирая пыль с его листьев, он вспоминал маму и отца…
…
– … Ма-ма, – еле слышно прошептал Кир.
Он очнулся. Резко пахло лекарствами. От этого навязчивого запаха тошнило. Он не понимал, где находится. Не помнил, как сюда попал.
Кир попытался приподняться на локтях, чтобы осмотреться. Всё вокруг завертелось в бешеном водовороте. Тело пронзила острая, жгучая боль, накатила волна тошноты. Голова загудела, грозясь вот-вот расколоться. Он чувствовал, что не может открыть один глаз. Кир дотронулся до головы – волосы слиплись от засохшей крови, на лбу пульсировала рана, отдавая болью в висок. Взгляд упал на руки – исцарапанные, в ссадинах, покрытые коркой запекшейся крови.
– Черт, где я? – пробормотал он.
Мир вокруг расплывался пятнами. Он не мог различить предметы, словно смотрел сквозь грязное, мутное стекло. Зрение потихоньку восстанавливалось: вокруг все было белым, горел холодный яркий свет, который бил по глазам. Предметы постепенно обретали форму: стол… стеклянный шкаф… железные стойки с какими-то пузырьками… вот откуда этот тошнотворный лекарственный запах.
Память возвращалась вспышками: вечер… школа… дорога… КРЕСТ! Точно, Крест и его шайка. Он всё вспомнил. Вспомнил драку. Только не помнил, как оказался здесь. Как ни силился – не мог вспомнить…
Он не помнил, как Щепа, тайком вернувшись на место драки, нашел его почти без сознания. Как тощий, тщедушный Щепа, задыхаясь от напряжения, тащил здоровенного, теряющего сознание Кира на себе до врачебного пункта. Как отчаянно барабанил в дверь, пока не услышал шаги за ней. Не знал он и того, что Щепа, спрятавшись за углом, ждал и ушел только убедившись, что Елена Михайловна нашла Кира и увела внутрь… Его спасение осталось за гранью сознания, скрытое болью.
Хлопнула входная дверь.
– Очнулись? – голос, твердый и требовательный. – Лежите, не пытайтесь вставать.
На край кровати присела молодая женщина в белом халате. Где-то он уже видел это лицо… Но где? Память издевательски молчала.
– Как вы? – продолжила она, ее прохладные пальцы нащупали пульс на его запястье. – Тошнота, головокружение?
Кир с трудом разлепил спекшиеся губы.
– Где я? Кто вы такая?
– Вы во врачебном пункте, я врач, Елена Михайловна Терехова. Кирилл Александрович, вы хоть что-нибудь помните?
Каждый вдох отзывался пульсирующей болью в висках. Тело ломило. Присутствие врачихи, с ее ледяным спокойствием и вопросами, вызывало непонятную, жгучую ярость. Хотелось выплеснуть ее именно на эту женщину.
Он дерзко ответил:
– Вы меня за идиота принимаете? Конечно, помню! Откуда вам известно мое имя?
– Моя дочь, Оля, учится в вашем классе… я была на собрании в школе. Кирилл Александрович, надо вызвать полицию, сообщить о нападении, Вы…
– Не лезьте не в свое дело! – рыкнул Кир, – Вы должны лечить? – вот и лечите, остальное вас не касается!
– Послушайте, ведите себя прилично! Надо сообщить об избиении…
– Меня никто не избивал…
– Ну конечно, а это, – она повела пальцем в воздухе, показывая на его лицо, – вы просто споткнулись и неудачно упали?
– Браво! Какая дедукция! – процедил Кир, с трудом приоткрыв один глаз. – Именно так, милая барышня, всё и было! В вашей вшивой деревеньке плохо с уличным освещением…
– Я вам не «милая барышня», – холодно произнесла Елена Михайловна, – обращайтесь ко мне по имени-отчеству! Давайте, поворачивайтесь, мне надо сделать вам укол.
– Угу, сейчас! Это еще зачем? – Кир с вызовом смотрел на врача единственным открытым глазом.
– У вас, с вероятностью девяносто процентов, сотрясение мозга! Судя по вашему хамскому поведению, не пострадали только жлобные доли мозга!
– Значит, вы собираетесь меня колоть, не будучи полностью уверенной в диагнозе? Десять процентов – это довольно большая вероятность, что сотрясения у меня нет! – со злой иронией заявил Кир, проигнорировав ехидное замечание о жлобных долях мозга.
– Послушайте… мне надо сделать вам укол! Вы нормальный вообще? Чего вы на меня бросаетесь, будто я в чем-то виновата? Я вас нашла на крыльце, оказала первую помощь, а вы на меня же еще и орете?
– Оказали первую помощь? Ну и все, и хватит! Мне достаточно! – Кир демонстративно отвернулся от врача.
– Знаете что, – Елена Михайловна, дрожа от негодования, швырнула шприц на тумбочку. – Вот вам шприц! Колитесь сами!!! – резко развернувшись, она вышла, с силой захлопнув за собой дверь.
– Как это сам?! В каком смысле? Каким образом? – крикнул ей вслед Кир.
– Мне абсолютно всё равно, как вы это сделаете! Хоть на шприц сядьте! – послышался из-за двери удаляющийся голос.
Кир со злостью швырнул шприц в угол и лег, скрестив руки на груди… Он лежал, отвернувшись от входной двери и тяжело дышал, сердце бешено колотилось. Ему было очень плохо, очень. Все тело болело, губы саднило, голова кружилась, сильная тошнота раздражала.
Он с трудом поднялся и стал искать шприц.
– Куда он подевался? Зараза… где он? Ни хрена не видно… – перед глазами плавали темные круги, волны тошноты накатывали одна за другой. Смотреть одним, изрядно заплывшим глазом, было очень неудобно. Согнувшись и держась рукой за горящий болью бок, Кир по-стариковски, мелкими приставными шажками передвигался по кабинету. Чтобы посмотреть в ту или другую сторону, ему приходилось поворачивать голову. Дверь отворилась, вошла Елена Михайловна.
– Вы с ума сошли?! Зачем вы встали? Вам нельзя стоять и ходить! Лягте немедленно! – она подошла, аккуратно взяла его за локоть и хотела мягко направить к кровати.
Он раздраженно вырвал свой локоть.
– Не трогайте меня! – рявкнул он. – Почему в этой чертовой деревне все лезут ко мне?! Что вам всем от меня надо?!
– От вас?! От вас мне нужны только анализы, больше ничего!!! Или вы ляжете, успокоитесь и дадите мне сделать укол, или я вызываю полицию и катитесь к черту! Не думаю, что в полицейском участке вам окажут медицинскую помощь. Разве что пару переломов добавят. Ну?!
Лена была невысокого роста и даже сейчас, когда он стоял немного согнувшись, прижав руку к боку, доходила Киру лишь до плеча. Она с вызовом смотрела ему в открытый глаз…
Через этот единственный открытый глаз он смотрел на нее с такой злостью, что казалось, может прожечь в ней дыру…
– Вы ляжете или нет? – нахмурившись, требовательно спросила Елена Михайловна.
Киру казалось, что он дерзко, быстро развернулся и резко лег на кровать. На самом же деле он ковылял эти несколько шагов довольно медленно, а опуститься на кровать ему помогла Елена Михайловна.
Сделав укол, она тихо сказала:
– Кирилл Александрович, вам нужно поспать. Честно говоря, лучше бы вас в больницу… Скорую вызвать…
– Никаких больниц! Я никуда не поеду!
Он молчал, демонстративно отвернувшись к стене.
– Кирилл Александрович…
– Я же сказал… не ваше… дело… я… ничего… никуда… – язык заплетался, веки наливались свинцом… Через минуту он провалился в тяжелый, липкий сон.
Елена Михайловна стояла, не в силах оторвать взгляд от изуродованного лица Кирилла. Ее сердце сжалось от боли. Этот человек, которого она видела всего несколько раз, был настоящим красавцем, с лучезарной улыбкой и глазами какого-то невероятного цвета. Сейчас же это красивое лицо было изувечено, один глаз полностью заплыл, ссадины и синяки, губы разбиты, светлые волосы слиплись от запекшейся крови. Когда он был без сознания, она осматривала его – на теле живого места не было от кровоподтеков и ссадин. Она смотрела на его сильные руки, широкие плечи.
– Кто же сделал это? – прошептала она, не веря в то, что один человек мог справиться с ним. – За что? За что можно так избить человека?
Ей было очень жаль Кирилла, она понимала, что его агрессия – это просто защитная реакция. Сейчас он был похож на раненого дикого зверя, готового укусить любого, кто подойдет близко… и рядом оказалась она.
Елена закрыла Кира одеялом, погасила свет и вышла.
Ночь была долгой.
Кир проваливался в тяжелый, беспокойный сон, но боль будила его снова и снова. Он лежал на койке в своем окровавленном джемпере и джинсах, не позволяя Лене их снять.
– Вам нужно переодеться, – настаивала она, протягивая чистую футболку.
– Отстаньте, – хрипел он, отпихивая ее руку и отворачиваясь к стене.
В конце концов она оставила его в покое. Он не бредил, но в полудреме бормотал что-то невнятное. Иногда резко вздрагивал, как будто от удара, и тогда его пальцы впивались в край койки.
Лена сидела рядом, меняя компрессы на его разбитом лице.
– Кто же вас так? – шептала она, но ответа не получала.
Только под утро Кир уснул.
Первое, что почувствовал Кир, проснувшись, – железный привкус крови во рту. Второе – острую боль в ребрах при попытке вдохнуть глубже. Он открыл не заплывший глаз.
Елена Михайловна спала, склонившись на стуле у его койки. Ее волосы выбились из пучка, тени под глазами выдавали бессонную ночь. Кир медленно поднялся, стиснув зубы, чтобы не застонать.
– Вы куда?! – Елена Михайловна вскочила, мгновенно проснувшись.
– Домой…
– Вы не можете…
– Могу.
Он шагнул к двери, но мир вдруг накренился и поплыл куда-то вниз. Лена успела подхватить его под руку.
– Идиот! – вырвалось у нее.
Кир резко дернулся, но не оттолкнул ее – просто замер, тяжело дыша.
– Отпустите!
– Нет!
Они стояли так – он, сжав зубы, она, вцепившись в его рукав.
Дверь распахнулась.
– О-о-о, живехонек! – Сан Степаныч замер на пороге, увидев их. – Ну слава те, Господи… Елена Михайловна, выйди-ка на минутку, – он махнул рукой и вышел в коридор.
Лена усадила Кира на кровать и вышла следом.
– Ну как он? – прошептал директор, снимая кепку.
– Вы же видите… Ребра, если не сломаны, то трещины точно есть, сотрясение, множественные гематомы…
– Ну да, ну да… – он заерзал, покрутив в руках кепку, избегая ее взгляда. – Может, сам упал? На улице-то вчера подморозило…
Лена резко подняла голову.
– Александр Степанович! Вот вы сейчас серьезно? Это явно следы избиения, причем не одним человеком… один с ним не справился бы…
– Ну не знаю, не знаю… – он замотал головой. – Может, сам нарвался, подрался? Молодой еще, горячий… А ребята у нас… ну… лихие.
Лена скрестила руки на груди.
– Какие именно ребята? Кто на такое способен?
Сан Степаныч нервно облизал губы.
– Да какие… обычные… Ну, не знаю… Не будем пока кого-то обвинять… Ты давай, это… перевяжи его, помажь, где надо, да я его домой отвезу. Давай… я жду в машине, – и он, нахлобучив кепку, направился к выходу.
Лена вернулась в процедурный кабинет к Киру.
Он сидел на кровати.
– Где моя обувь?
– Вам нужен постельный режим! – возмутилась она. – Хотя бы несколько дней!
– Где… моя… обувь? – повторил он сквозь зубы.
Лена подала ему ботинки и встала напротив, скрестив на груди руки.
– Вы понимаете, что можете умереть, если сейчас уйдете?
Кир усмехнулся.
– Тогда готовьте свидетельство о смерти… авансом.
Она бросила ему куртку.
– Держите! Идите и умрите где-нибудь в другом месте!
Кир медленно, преодолевая боль, стал одеваться. Лена отвернулась к окну, но через плечо бросила:
– Завтра приходите на перевязку, вы обязаны…
– Не приду…
– Тогда я сама приду к вам! С полицией!
Он остановился и посмотрел на нее. Впервые за всё время – прямо, без злости.
– Нет… Не приходите… Вы мне ничего не должны, а я вам ничем не обязан.
Он вышел в коридор.
Лена стояла у окна и смотрела, как Кир идет к машине Сан Степаныча. Шнурки он так и не смог завязать, и они волочились по земле. Он с трудом сел в машину. Хлопнула дверь. « Москвич» фыркнул двигателем, выпустил облако вонючего выхлопного газа и выехал из ворот врачебного пункта.
Видавший виды «Москвич-412» невнятного рыжего цвета скрипел, кряхтел и дышал вонючим бензиновым перегаром. Кир сидел, вжавшись в потрепанное сиденье. Его разбитое тело ныло от каждого толчка на ухабах. В салоне отвратительно воняло смесью застарелого табака, сладко-приторного ванильного автомобильного ароматизатора и кислого запаха старой козлиной шкуры, лежащей на заднем сидении. Сан Степаныч зло дергал ручку переключения передач, нервно постукивал пальцами по рулю, поглядывая на Кира краешком глаза.
– Ты сбрендил, Кирилл Александрович? – бубнил он, – Тебе домой надо, в тепло, в постель, а не в школу. Ты же еле ходишь! Поехали домойки, а? Я и печку натопил… Не? – и он с надеждой глянул на Кира, – Так и не скажешь, кто тебя так? А? Ну ладно-ладно, ох, едрён-батон… – тяжело вздохнул Сан Степаныч.
Кир не отвечал. Он смотрел в окно, где мелькали убогие домишки, грязные лужи и редкие прохожие, шаркающие ногами по раскисшей дороге. Его лицо в отражении стекла было неузнаваемым: опухшее, в синяках, с заплывшим глазом.
– Заверни к школе, – снова сквозь зубы бросил он.
Сан Степаныч покрутил головой, вздохнул, но свернул.
Звонок уже прозвенел, но в класс никто не вошел. Внутри стоял гул – кто-то шептался, кто-то хихикал, кто-то зевал. Крест, как всегда, сидел, развалившись на стуле, с зубочисткой в зубах. Его черные глаза были пустыми, но в уголке рта играла ухмылка. Он рассматривал ссадины на костяшках пальцев.
Дверь с треском распахнулась. Гул стих, все взгляды устремились на дверь, но на пороге никто не появился.
И вдруг – портфель Кирилла Александровича – он пролетел вдоль доски, смахнул с учительского стола стаканы с ручками, журнал, учебники, стопки тетрадей – и с грохотом рухнул на пол.
Класс замер в ожидании…
И вошел он… Человек, который едва напоминал Кирилла Александровича Калашникова.
Он шагал медленно, хромая, одной рукой прижимая бок. Его элегантный светлый джемпер был весь в бурых пятнах запекшейся крови. Лицо – сплошной синяк. Губы разбиты. Один глаз полностью заплыл. На лбу – глубокая рана. Волосы, обычно светлые, теперь казались темными от засохшей крови.
Он дошел до середины класса и остановился у доски.
– Здравствуйте, дети! – прохрипел он и развел руки в стороны. Голос был злым и тихим. – Не ждали?
Класс замер. Щепа, Сизый и Никола переглянулись и непроизвольно сели ровнее. Наташка Ефимова, наоборот, вжалась в парту, закрыв рот ладонью.
– Господи, Кирилл Александрович… что с вами? – сорвался чей-то испуганный шепот.
Кир засмеялся – коротко, жестко – и тут же закашлялся, скривившись от боли.
– У меня аллергия, – прохрипел он. – На вашу сраную деревню. На вашу гребаную школу… На вас.
Тишина стала глухой.
– Хотите, я скажу вам правду?.. Настоящую!.. Взрослую!.. Такую вам никто, кроме меня, здесь не скажет… – Он медленно обвел их взглядом. – Вы мне не просто противны. Вы – страшные.
Никто не шелохнулся.
– Не потому, что вы тупые. Не потому, что деретесь и бухаете. А потому, что вы – мертвые… Вы что, серьезно решили, что я приехал сюда сеять «разумное, доброе, вечное»?.. Спасать ваши детские невинные души? – хромая и держась за бок, он пошел по ряду между парт. Ученики провожали его расширенными от ужаса глазами. – Вам насрать на историю! На меня! На всё! – голос рвал тишину, как нож. – Вы – как эти стены, вроде еще держитесь, но внутри гнилые. Вы уже сдались. И даже не заметили. Посмотрите на себя! Кто вы такие? Что вас ждет? – он ткнул пальцем в девчонок. – Ты, ты и ты – пополните ряды трассовых шлюх. – палец перешел на парней, – А ты, ты и ты – скоро уедете на зону.
Крест сидел неподвижно, зубочистка в его зубах замерла.
– Вы думаете, мне есть до вас дело? До ваших судеб? До ваших жизней? – Кир наклонился вперед, его единственный открытый глаз горел. – Мне насрать на вас так же, как вам на меня… на мой предмет… и вообще на всё в этом заведении.
В классе стояла гробовая тишина. Сан Степаныч замер в коридоре у открытой двери класса. Он покачал головой и горько усмехнулся.
– Едрён-батон, – прошептал он.
Кир продолжал:
– Исто-о-орию я вам читаю! Про царей, императоров, революции! Да любой, мертвый сотни лет, король, император, фараон – живее вас в тысячу раз… Вы как картонные манекены… внешне люди – внутри ничего! – он захохотал, и это звучало жутко. Рыжий Петров сжался. Девочка с розовой прядью опустила глаза.
– Вам нравится мой Rolex? Завидно? – Кир поднял руку, и часы блеснули в свете ламп. – Родители подарили. За красный диплом МГУ, – он помолчал. – Школу я, кстати, тоже окончил с золотой медалью. И не какую-нибудь дыру, а сильную, с двумя языками.
Он ударил кулаком по первой парте, напротив которой стоял. Девчонки, сидящие за ней, зажмурились.
– Вы завидуете моему BMW настолько, что расхерачили его к чертям? Так я сам на него заработал! Работал в гимназии, брал частные уроки! – его голос рвался. – Я пахал!!! А вы? Что вы делаете?! – он сглотнул и перевел дыхание. – Да, у нас разные вводные. Мне повезло родиться в Москве, но и там достаточно бухарей, наркош и шалав. А здесь, в вашей школе – здесь можно хорошо учиться, можно хотя бы попробовать вылезти из этого дерьма. Но н-е-е-е-т, вам же проще ни хрена не делать, ржать на уроках, да зажимать друг друга по углам!
Он развернулся и ткнул пальцем в девочку с розовыми волосами.
– Ты о чем мечтаешь? Чего хочешь? В будущем?
Она пожала плечами.
– А ты? – палец перешел на девочку с густо накрашенными ресницами. – Ты о чем мечтаешь? О новом айфоне? О парне с тачкой? А дальше что? Через пять лет?
Она отвернулась.
– Вот в чем ужас… Вы даже не можете представить себя через пять лет… Потому что боитесь. Вы боитесь понять, что ваша жизнь – это тупик. Что вы – никто. И если не изменитесь, так и сгинете здесь.
Никто не мог проронить ни слова, все отводили глаза. Каждый из них вдруг испугался, что Кир спросит его: «А чего хочешь ты?»
– А ты? – палец перешел на рыжего. – Кем будешь? Куда поступаешь?
– Н-у-у-у… я-я-я… – промямлил тот.
– Вот! – Кир развел руки. – У вас нет мечты. Нет цели. Вы плывете, как говно с вашей фермы – хрен знает куда. И воняете. Ты что сделал за последний год, кроме как бил морды и бухал?
Рыжий молчал.
– Вас бесит, что я здесь? Что я такой? – он зло усмехнулся. – Так меня тоже бесит, что я – здесь. А вы – такие.
Девочка с пережженными волосами подняла на него глаза.
– Кирилл Александрович… кто вас так?
Он замолчал. Потом усмехнулся – и тут же сморщился от боли.
– Упал. Четыре раза, – при этих словах он стрельнул взглядом по каждому из шайки Креста. – В вашей поганой деревеньке фонари не горят.
Он помолчал немного, отдышавшись.
– А теперь слушайте внимательно, – его голос стал тише, но от этого страшнее. – Вы. Никому. Не нужны.
Последние слова он пробивал, как гвозди.
– Если вы сами себя не сделаете – сдохнете по канавам. Сторчитесь. Или сядете. Он на мгновение замолчал, обвел всех злым взглядом.
– Ваш персистентный когнитивный диссонанс и тотальный прокрастинационный ступор в контексте академического дискурса свидетельствуют о глубокой экзистенциальной фрустрации и кризисе идентичности.
В классе повисла абсолютная, мертвая тишина. Кир снова обвел их взглядом и, увидев стеклянные, ничего не выражающие глаза учеников (даже Крест в этот момент замер), расхохотался, закашлялся и снова сморщился от боли…
– Что, платы погорели? Ни хрена не поняли? Да потому что вы головой пользуетесь только чтобы в нее есть! Я переведу – это ваш диагноз. Вы не хотите даже попытаться понять что-то сложнее тик-тока. Вы все тут как сопливые дети! Ноете, что жизнь говно, что деревня дыра, что всё хреново! А сами что? Сидите на жопе ровно и не хотите и пальцем пошевелить! Вам проще тупить в телефоны, бухать и делать вид, что вы крутые перцы! Вы сами себя в говно топчете! Боитесь хоть что-то поменять! Боитесь выделиться! Боитесь, что над вами посмеются, если начнете учиться или работать! И с каждым днем вы тупеете всё сильнее! Ваши мозги уже превратились в кашу! Вы живете в своем убогом мирке, где главное – не высовываться и быть как все! Как стадо баранов, которое блеет и покорно идет на убой!
Все молчали, опустив глаза.
– Ты закончил? – раздался голос Креста.
Кир повернулся и, хромая, подошел к нему.
– Ты что-то сказал?
Крест медленно поднялся. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.
– Я спрашиваю: ты закончил… читать морали?
Они с ненавистью смотрели друг на друга.
– Ты думаешь, ты крутой? – Кир наклонился и сказал ему на ухо так, чтобы слышал только он. – Ты – никто. Ты даже ударить не смог так, чтобы я не пришел.
Крест замер. Кир сделал шаг назад.
– Я здесь. Стою. И буду стоять, пока Я не решу иначе. – Он развернулся к классу. – А теперь, дети – открываем учебники. Страница пятьдесят восемь.
Никто не шелохнулся.
– Я сказал – открыли!!! Сегодня будет урок!!! – рывком. Как удар.
И класс послушно зашуршал страницами.
Крест сел. Но в его глазах горела ненависть. Сан Степаныч на цыпочках отошел от двери. Он медленно брел по коридору, качая головой и бурча себе под нос:
– Ох, едрён-батон… ну дела…
Когда прозвенел звонок, никто в классе не шелохнулся. Все ждали, пока Кирилл первым выйдет из класса. Он еле ковылял, но спина у него была прямая. Рыжий Петров незаметно стер ладонью пот со лба. Крест так и не разжал кулаки. За спиной Кира пронесся тихий шепот:
– Охереть… это был самый жесткий урок в моей жизни…
Кир поймал свое отражение в пыльном осколке зеркала, висевшем над умывальником. Фиолетово-багровое месиво, заплывший глаз, ссадины. И сквозь это всё… всё равно проступали те самые черты, которые он люто ненавидел. Высокие скулы, линия подбородка, разрез глаз. Его проклятие. «Красуешься, павлин?» – ехидничали одноклассники в школе. «Боже, какой ты красивый!» – задыхалась очередная дура, пытаясь вцепиться в него губами где-нибудь в коридоре университета.
Его красота была дверью, в которую ломились нагло, настойчиво, без спроса. Дверью, за которой они надеялись найти что-то теплое, отзывчивое, любящее. А находили только ледяную, хорошо охраняемую пустоту. Он видел разочарование в их глазах и злорадствовал:
И здесь, в этой убогой глуши, в этой умирающей школе он увидел то же самое в глазах учениц… та же похоть, то же желание, заполучить себе красивую игрушку…
– Ну уж нет… – Он провел пальцами по опухшей губе, – Хорошо. Теперь эта дверь захлопнута. Забаррикадирована синяками. Пусть теперь попробуют разглядеть что-то еще.
Услышав требовательный стук в дверь, Кир поплелся открывать. Там, за дверью, проявляли удивительную настойчивость. Стук в дверь прекратился, но тут же раздался в окне. Кир, чертыхаясь, держась одной рукой за стену, а второй за больной бок, ковылял к двери. Стук в дверь возобновился с новой силой. Когда, наконец, дверь распахнулась, разъяренный Кир увидел врача, Елену Михайловну.
– Что??? Что вы барабаните?.. – рявкнул Кир. – Пожар?.. Потоп?.. Что вам нужно?
– Для начала, здравствуйте! – Елена Михайловна явно испытала облегчение, увидев его живым. – Почему вы грубите? Я пришла вас осмотреть, вы же не явились на прием.
– Естественно, еще не хватало! Мне там нечего делать, само пройдет!
– Кирилл Александрович, у вас сотрясение мозга, куча гематом и, слава богу, если нет переломов ребер, а только трещины, а вы тут выступаете! Идите в дом, я вас осмотрю и перевяжу! – она стояла на пороге, всем видом демонстрируя, что решительно не уйдет, не осмотрев больного.
Кир процедил сквозь зубы какое-то витиеватое многоэтажное проклятье, развернулся и поплелся в дом.
Войдя в комнату, Елена Михайловна ужаснулась:
– Почему у вас так холодно? Вы что, печь не топите? – она повернулась к Киру, который к тому времени уже доковылял через длинную пристройку до двери и стоял в дверном проеме, глядя на нежданную гостью исподлобья.
– У меня, как видите, – язвительно заметил Кир, – есть некоторые проблемы с подвижностью. Дрова на несколько дней наколоты, но принести их смогу чуть позже!
– Но… Так же нельзя… Вы больны, в таком холоде и сырости вы еще пневмонию схватите, я…
– Мне плевать, – зло оборвал ее Кир. – Вы хотели осмотреть меня? Смотрите!
И резко, насколько позволяла боль, стянул с себя свитер.
– Что еще снять… доктор? – он зло, почти с ненавистью смотрел на нее единственным открытым глазом.
Елена Михайловна устало вздохнула, подошла к нему. Быстро осмотрев, она нажала несколько раз в районе гематом, от чего Кир сморщился, но не издал ни звука. Достав стетоскоп, строго произнесла:
– Дышите… Дышите, вам говорят!.. Одевайтесь.
– Всё? Неужели больше ничего посмотреть не хотите? – зло прошипел Кир.
– Послушайте, – устало вздохнула Лена, – всё, что вы можете мне тут еще вывалить, я уже видела и не раз, в разной степени приближения. Не думаю, что у вас найдется нечто необычное, до сих пор в медицине не известное. Так что прекратите эту пошлую саморекламу, ложитесь, я вам укол сделаю.
Кир полоснул по врачу взглядом, но, поскольку у него действительно всё очень болело, лег на кровать и позволил сделать себе укол. Лекарство подействовало быстро. Боль отступила. Он начал ощущать, как на самом деле холодно в доме. Холод пробирался под свитер, Кир ежился, но согреться никак не удавалось. Пока боль сверлила и грызла его изнутри и снаружи, он ничего, кроме нее, не ощущал – ни холода, ни голода, одна сплошная боль. Кир натянул на себя старый колючий плед и свернулся калачиком, пытаясь хоть немного сохранить тепло.
Немного постояв и понаблюдав за ним, Елена Михайловна аккуратно поправила плед. Пробормотав что-то невнятное и натянув плед на голову, Кирилл отвернулся к стене. Елена поставила свою сумку на стол, взяла корзину, тихонько вышла и отправилась за дровами в сарай, который, по обыкновению, был закрыт на гвоздь. Набрав полную корзину, она вернулась и развела огонь. Пламя лизнуло сухие щепки, затрещали поленья, и вскоре по комнате разлилось приятное тепло. Из своей сумки Елена достала небольшой пакет с продуктами, которые купила для дома.
Кир проснулся только через два часа. В печке весело трещали дрова, мягкий свет торшера освещал комнату, за окном уже стемнело. В доме было тепло, чем-то вкусно пахло. Он не сразу понял, что происходит вокруг. Сев на кровати, через открытую в кухоньку дверь он увидел Елену Михайловну.
– Зачем? – Кир смотрел на врача с вызовом. – Кто вас просил? Мне не нужны ни помощь, ни забота!
Не поворачиваясь к нему, Елена Михайловна ответила:
– Вам, Кирилл Александрович, –
– Что вам от меня надо?
Елена Михайловна развернулась к нему и, держа в руках ложку, произнесла уставшим голосом:
– Посмотрите на себя! Что мне может быть от вас надо? Не льстите себе, идите лучше ужинать. Вам надо сейчас хорошо питаться.
Кир встал с кровати и кое-как добрел до стола. С трудом опустился на стул. Елена Михайловна поставила перед ним тарелку ароматного супа, в котором плавали оранжевые кружочки моркови. Кир замер, ложка застыла на полпути ко рту. Аромат домашнего супа с веселой яркой морковью, такой простой и знакомый, вдруг пробудил в нем острое осознание всего произошедшего. Он неподвижно сидел и смотрел на тарелку.
Этот простой домашний суп стал спусковым крючком, запустившим в нем сложный механизм если еще не принятия, то торга точно. Елена Михайловна молча наблюдала, прислонившись спиной к теплой печке, и пыталась представить, о чем он думал, неподвижно глядя в тарелку…
А он видел – такой же противный декабрь. Ему – шестнадцать… прошел уже год…
Слякоть и моросящий скучный дождь. В их просторной кухне пахнет яблочным пирогом с корицей, на плите тихонько булькает куриный суп, наполняя комнату обманчивым спокойствием.
Мама стоит у стола. Ее пальцы механически разравнивают тесто в форме. Движения точные, будто, если не делать всё правильно, их мир развалится окончательно.
– Кирюш, накрой, пожалуйста, на стол.
Ее голос всё такой же, с той самой мягкой хрипотцой, но теперь в нем появилась какая-то новая, незнакомая хрупкость. Кирилл достает стопку тарелок – белые, с голубой и темно-синей каёмкой… Пауза… Сегодня же суббота… Он задумывается, убирает лишние… и ставит три. Мама замечает это, ее пальцы на секунду замирают в тесте, но она ничего не говорит… Как же он теперь ненавидит эти так любимые ранее субботние ужины…
– Пап скоро придет? – спрашивает он, хотя уже знает ответ. Знает по тому, как мама слишком внимательно смотрит на часы.
– Должен вот-вот быть, – она улыбается, но не оборачивается, будто боится, что лицо ее выдаст.
Стук двери. Папа входит, стряхивая с плеч зимнюю сырость, которая сейчас, в свете домашних ламп, сверкает каплями, как сотни крошечных бриллиантов… В руках – желтые хризантемы… такие любила Лида и большая бутылка кваса, который любил Дима. Если закрыть глаза, то кажется, что можно услышать смех Лиды и детей, бас Димы: «Пап, ну ты чего так долго-то?» Пронзительное эхо прошлого счастья.
– Вот и я! – его голос звучит слишком громко для этой кухни.
– Спасибо, – мама берет цветы. Она пытается улыбнуться, но ее улыбка держится ровно три секунды – ровно столько, сколько нужно, чтобы не расплакаться.
Они все теперь пытаются… пытаются улыбаться… есть… жить… С того дня, когда погибли Лида, Дима и их семьи… им всем приходится принимать эту жизнь… без них… Просто другого выхода нет.
Садятся ужинать. Сегодня суббота, и за столом должно быть шумно и многолюдно… но их только трое… навсегда. Папа рассказывает что-то о работе, мама поддакивает, иногда вставляет свои замечания. Кирилл ковыряется в тарелке, аккуратно отодвигая кружочки моркови к краю. Дима всегда доедал за него морковку.
– Морковку доедай, – папа говорит мягко, но в его глазах – та же пустота, что и у всех.
– Не хочу, – Кир улыбается, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– Ну и ладно, – папа протягивает руку, забирает морковь. – Больше мне достанется.
Мама смеется. И смех вдруг получается легким, почти естественным… Почти как раньше. И всех это пугает…
За окном – ранний декабрь. Слякоть. Холод. Но здесь, на кухне, пахнет пирогом, и суп еще теплый, и они смеются. Как будто так и должно быть.
– Кирилл Александрович? – голос Елены вырвал его из воспоминаний.
Он отодвинул тарелку. В горле ком.
– Не могу больше. – говорит он. – Не лезет.
И в его глазах не злость – просто невероятная боль… за морковь, которую тогда так и не доел… за тарелки, которых стало меньше… за улыбки, которые всё никак не становились настоящими… за то, что сейчас, как и тогда, он ничего не может исправить.
Он резко встал, задев тарелку. Лена обернулась.
– Кирилл Александрович?
Голос какой-то… домашний. Теплый. Как этот проклятый суп.
– Я выйду. На воздух.
– Вы же еле ходите…
– Я ВЫЙДУ.
Он встал и, не одеваясь, пошатываясь, пошел к двери.
Елена Михайловна вышла следом, кутаясь в шарф.
– Вы замерзнете.
– Отстаньте вы… – его голос не злой, не грубый, просто смертельно уставший…
– Не отстану.
Он повернулся к ней – и вдруг увидел… не врача, не назойливую «тетку», а женщину. Странную. С выбившимися из пучка волосами. С глазами, в которых не было ни жалости, ни раздражения – только упрямство.
– Зачем? – спросил он.
– Потому что.
– Это не ответ.
– Достаточный.
Она протянула ему кружку. Чай с молоком.
Они вернулись в дом.
– Ложитесь, сейчас я всё уберу, закрою печь и уйду. Перед уходом я сделаю вам еще один укол, чтобы вы спокойно спали. Завтра утром, перед работой, я зайду, надо печь протопить на день.
– Я повторяю, мне ничего не нужно, – голос Кира уже был не злым, скорее был равнодушным, безразличным к себе и ко всему вокруг.
– Когда вы сможете сами топить печь, я не буду к вам ходить, не переживайте, я не покушаюсь на вашу свободу… а пока – терпите.
Елена Михайловна ушла.
Кир проспал до утра. Кошмары, которые мучили его последнее время, сегодня отступили. Он спал спокойно, без боли и сновидений, в теплом доме, убаюканный тиканьем настенных ходиков и ароматом домашнего супа, который всё еще витал в доме…
Проснулся он от звяканья посуды. Елена Михайловна что-то делала у плитки, печь радостно гудела.
– Что вы… как вы здесь оказались? – Кир спросонья протирал глаза. – Откуда вы здесь?
Елена Михайловна обернулась. На ней были темные джинсы и широкий серый свитер. Волосы она подняла в высокий пучок, несколько прядей на шее и у висков выбились, на носу у нее была мука.
– Проснулись? Доброе утро! Ваши ключи на столе.
– Доброе? – Кир усмехнулся.
– Ну а что? Чем оно не доброе? Как вы спали ночью?
– Я ночью – спал…
– Ну вот, уже хорошо, а говорите, утро у вас недоброе… Идите, я осмотрю вас, и будете завтракать.
Кир добрел до умывальника. Пока он умывался, чистил зубы, Елена Михайловна потихоньку его разглядывала. Сейчас он напоминал ей молодого, сильного, но раненого волка. Злого и дикого, которого первая в его жизни ласка и забота заставили перестать кусать руку. Он еще грозно рычит, еще скалится и не доверяет, но уже не кусает, а это победа, это значит, что она сможет ему помочь, сможет вылечить.
Она осмотрела Кира, послушала его и очень обрадовалась, так как не услышала ничего подозрительного в его легких. Сделав очередной укол, она дала Киру таблетки, затем положила на тарелку сразу четыре аппетитных румяных сырника, щедро приправив их густой домашней сметаной, и налила в большую кружку ароматный, только что заваренный чай.
– Садитесь, Кирилл Александрович, приятного аппетита!
– Спасибо! – он сел за стол, взял вилку.
Елена Михайловна поразилась, какой маленькой казалась обычная вилка в его большой, сильной руке.
– А молока нет? – вдруг как-то по-детски спросил он и посмотрел на Лену чуть снизу.
– Н-е-е-т, – ошарашенно протянула Лена. Она смотрела на него во все глаза. Наверное, так же он выглядел в детстве, когда спрашивал: «Мам, а молока нет?» Те же светлые волосы и удивленно-открытый взгляд, который он сейчас же поспешил скрыть, опустив глаза.
Словно извиняясь за свой неуместный вопрос, Кир пробубнил…
– Просто я очень люблю чай с молоком… вчера вы… А вы будете? – Кир вопросительно взглянул на Лену.
– Нет, я сыта. Я уже ухожу, суп в холодильнике, сырников вам еще хватит перекусить днем. Ужин тоже в холодильнике: картошка и котлеты. Я дома приготовила, вам только разогреть…
– Зачем вы? Не надо было…
– Надо, Кирилл Александрович, надо… Мы же люди, не звери… Я, Кирилл Александрович…
– Кирилл, называйте меня просто Кирилл…
– Хорошо, а вы меня тогда просто Лена.
Жуя сырник, Кир кивнул и, словно в приветствии, поднял чашку с чаем.
– Приду вечером, Кирилл. До свидания.
– До свидания, Лена…
Они как-то неожиданно сблизились, Кирилл и Лена. Кузичи – не Москва. Проводя вечера вместе, в ограниченном пространстве, где делать особо нечего – начали разговаривать.
Поначалу ни о чем – о погоде, о деревенских новостях, о школьных делах. Кир, скучая, рассказывал Лене о своих прошлых проектах, о своих амбициях.
Однажды, когда он ждал Лену, на пороге появился огромный мужик в засаленной куртке. Сейчас уже Кирилл и не вспомнил бы, зачем он приходил… какой-то бессмысленный пустяк, тогда сильно разозливший его. Ведь Кир еле доплелся до входной двери. Всё тело болело… Это был Александр Тишин, отец Степана Тишина – тот самый вонючий огромный мужик, еле втиснувшийся за парту на собрании. Он тогда сидел в углу, почти сливаясь с обшарпанной стеной. Засаленная кепка надвинута на глаза, редкие пряди волос, небритый подбородок. От него действительно пахло соляркой – резко, навязчиво, так, что Кира передернуло.
Он уже и забыл об этом мужике и его визите, когда услышал за окном ритмичный стук топора. Выглянув из окна, с удивлением обнаружил его – того самого мужика в кепке. Скинув пресловутую кепку и засучив рукава, он с непостижимой ловкостью колол дрова – тяжелый топор взлетал и падал, раскалывая поленья с одного удара. Вскоре к нему присоединились мальчишки-школьники – кто с тачкой, кто просто так, поглазеть. «Тракторист» жестом показал им, что делать, и они шустро начали складывать наколотые дрова в сарай. Кир смотрел на все это с недоумением. Он не просил ни о чем. Этот мужик, казавшийся ему таким противным и сонным, делал всё молча, без лишних слов и показухи. И в этой его молчаливой помощи было что-то настоящее, искреннее, чего Кир никак не ожидал от него. Когда работа была закончена, «тракторист» вытер пот со лба, кивнул Киру, который, согнувшись, стоял у окна, и так же молча, как и появился, исчез. А ровно сложенные в сарае дрова еще долго напоминали Киру о нем и о том, что внешность обманчива и что иногда самые неприметные люди способны на самые добрые поступки.
Лена, пришедшая в тот день позднее обычного, рассказала, что Саша Тишин, тот самый «тракторист», усыновил Степку, когда женился на его матери. Она бросила их через год и сбежала с каким-то дальнобойщиком. Саня теперь растит Степку один. Огромный, неповоротливый Саня нежно влюблен в почтальоншу Машеньку, молоденькую и хорошенькую, но боится ей признаться. Вся деревня наблюдает этот «сериал» уже больше двух лет. Кавалеры опасаются ухаживать за Машенькой, зная крутой норов молчаливого Сани.
Лена появлялась на пороге – утром и вечером. Топила печь, готовила незамысловатый ужин, меняла повязки. На третий день Кир смог самостоятельно добрести до сарая, набрать дров и затопить печь. Прибежавшая вечером Лена удивилась и обрадовалась.
– Вы уже вполне автономны, если в состоянии вскипятить чайник, то можно считать мою миссию оконченной. Правда, продукты я вам пока еще буду заносить некоторое время.
Лена уже собиралась уходить, но Кирилл неожиданно остановил ее.
– Лена, постойте, – сказал он, помедлив. – Спасибо вам за всё. За заботу, за… за то, что вы есть.
Лена смутилась.
– Не за что, Кирилл. Я просто…
– Нет, правда, – перебил он, – вы единственный человек здесь, с которым я могу… поговорить. И… еще… простите за то, что вел себя, как дебил… Вы приходите, пожалуйста… просто так…
Лена посмотрела на него с сочувствием. В его голосе слышалась неподдельная боль, и она вдруг поняла, он не просто столичный выскочка, как ей казалось поначалу. Он – гораздо сложнее и остро нуждается в помощи.
– Я всё понимаю, – тихо сказала она. – Мне тоже здесь порой бывает… одиноко.
Через несколько дней Лена принесла Кириллу книгу – сборник стихов Ахматовой.
– Я вспомнила, вы рассказывали о своей любви к Серебряному веку, – сказала она, протягивая ему книгу.
Кирилл улыбнулся.
– Вы это помните?
– Я же врач, – подмигнула Лена. – Мы должны быть очень внимательны к деталям.
Они просидели весь вечер, обсуждая биографию Ахматовой, ее стихи. Они спорили, перебивая друг друга. Кирилл был поражен, насколько глубоко Лена разбирается в поэзии. Он привык, что его девушки в Москве больше интересовались модой и светской хроникой. А с Леной он мог говорить о литературе, об истории, о философии – и она понимала его.
На пятый день Кир уже мог без труда передвигаться. Заплывший глаз открылся, только желтоватый синяк напоминал о том, какая «красота» еще недавно здесь имелась. Лена, как обычно, принесла ужин и свежеиспеченный хлеб.
– Светка просила вам передать, – сказала она, доставая из сумки увесистую ароматную буханку, заботливо укутанную в льняное полотенце. Комнату сразу наполнил волшебный аромат. Густой, дразнящий, с тонкой кислинкой закваски и карамельной сладостью корочки. Он мгновенно разбудил аппетит и окутал всё вокруг атмосферой домашнего тепла. Сама буханка, еще горячая, сияла глянцевой поджаристой горбушкой.
– Светка? – удивился Кир. Он наклонился, потрогал пальцем хрустящую корочку и с наслаждением вдохнул аромат хлеба. – Какая Светка?
– Кирилл, если вы не запомнили Светку, то вы слепой! Светка Вешнина, мама Оли…
– А-а-а-а-а, – протянул Кир, понимая, о ком речь, – да-да, помню, на собрании… Леди с глубоким декольте, плавно переходящим в юбку?
– Кир-и-и-и-л, как вам не стыдно, – засмеялась Лена. – Светка очень добрая и очень веселая. Она, конечно, по-своему понимает женскую красоту и… – Лена подыскивала слово, – соблазнительность. Но! – Лена подняла вверх указательный палец. – Зато строго следует выбранному стилю!
Лена занималась уже привычными делами по его дому и рассказывала о Светке. Оказалось, что за этой броской, почти кричащей внешностью скрывается не пустая, гулящая кукла, а веселая, добрая, отзывчивая, иногда ироничная и даже тонкая натура.
– У Светки есть Вовка, – рассказывала Лена, – механик из Соловьёвки. Они уже лет пять встречаются. Он ей предлагал пожениться, а она ни в какую. Говорит, брак – это «мутина и рутина». Ей нравится так – свободные отношения, без обязательств. Вовка, конечно, мечтает о семье, о своих детях. Постоянно таскается за Светкой, упрашивает одуматься. А Светке нравится эта игра в кошки-мышки, где она в роли свободной, грациозной дикой кошки… игра в любовь, в страсть, в свободу. Это дает ей ощущение полноты жизни, ярких эмоций, которых так не хватает в размеренной, предсказуемой жизни Кузичей.
Кир сидел и думал о Светке… о том, что тогда, на собрании, он сразу определил, чья она мама. Оля Вешнина одевалась и красилась так же… Светка с ходу резанула Кира по глазам своим видом, вульгарным и неуместным в атмосфере школьного класса.
Размышляя, Кирилл наблюдал, как Лена ловко накрывает на стол. Он поймал себя на мысли, что ему неожиданно приятна эта простая домашняя суета, это тепло, исходящее от Лены.
Помимо ужина, Лена принесла какую-то вонючую жижу.
– Баба Нюра передала, от синяков – первое средство!
– Лена, вы же врач, что за средневековые примочки? – Кир дожевал горбушку и взял пирожок. – Нет, ну серьезно, вы еще мне мышей летучих заварите в ведьмином котле…
– А вы думаете, что вы пили всё это время? От чая, что ли, вам так захорошело, это на пятый-то день?
Кир, жующий в этот момент пирожок с капустой, перестал жевать и с подозрением повернулся к Лене.
Лена рассмеялась.
– Спокойно, без истерик! Всё было исключительно в поле доказательной медицины!
– Угу, – Кир с удовольствием дожевал пирожок. – А вонючка эта… из какого раздела фармацевтики?
Растирая жижей синяки на его теле, Лена пробурчала еле слышно:
– Из раздела приворотных зелий…
Кир улыбнулся, но сделал вид, что ничего не услышал…
В тот вечер Кир, листая книгу по истории, наткнулся на иллюстрацию старинной карты и рассказал Лене о своем нереализованном проекте – создании интерактивной карты древних торговых путей. Лена слушала внимательно, задавала вопросы, и в ее глазах он видел неподдельный интерес, а не вежливую скуку, к которой привык в Москве.
…Их вечера были теплыми, уютными, они много болтали на разные темы, лишь одного они не касались – своего прошлого.
Как-то раз на полке Лена заметила потрепанный томик Зюскинда.
– О, «Парфюмер»! – оживилась она. – Жесткий роман. Я после него дня три в транспорте старалась не дышать носом, боялась узнать что-то слишком личное.
Кир усмехнулся.
– Я привез его с собой. Его либо обожают, либо ненавидят. Гренуй – гениальный монстр?
– Не знаю… – задумчиво ответила Лена, проводя пальцем по корешку книги. – По-моему, он абсолютно пустой. У него нет желаний. Он – вакуум. Он не созидает, а поглощает. Это очень по-современному, кстати.
Кир смотрел на нее, отложив свою книгу. В его голове всплыл образ его бывшей, Алисы, которая заявила, что книга «отвратительна» и «ее бы запретить», потому что ей было физически неприятно ее читать. Он тогда с ней согласился, просто чтобы прекратить спор, ее умозаключения совершенно не интересовали Кира, у Алисы было другое предназначение, разговоры о высоком в него не входили.
– И что, нет ему оправдания? – спросил он. – Он же отражение своего уродливого мира, своего детства: вши, голод, равнодушие…
– Оправдание? – Лена повернулась к нему, ее глаза горели. – Кирилл, самое ужасное, это оправдание преступлений тех, у кого было плохое детство. Мы всегда ищем корень зла в детских травмах. Да, детство закладывает основы, но ведь в какой-то момент ты сам становишься своим выбором. Гренуй выбрал желание власти над миром вместо того, чтобы попытаться просто полюбить. Он попытался создать любовь, не зная о ней ничего. В итоге – создал смерть…
Она говорила не о книге. Она говорила о чем-то большем.
Кир молчал. Он видел в ней не просто врача или приятную собеседницу, а человека с острым умом, готового спорить. Отстаивать свою точку зрения, не соглашаясь с общепринятой. Его московские подруги могли блеснуть шаблонной цитатой, чтобы казаться умнее. Лена же просто думала вслух, и ее мысли были точными, как скальпель. И здесь, в Кузичах, это выглядело максимально странно и очень неожиданно.
– Знаете, – тихо сказал он, – я, кажется, впервые встретил женщину, которая не испугалась этой книги, а попыталась поставить ей диагноз.
Лена смущенно рассмеялась и отложила книгу в сторону.
– Простите, я разошлась. Это профдеформация. Во всем должна быть причина и у всего должен стоять диагноз.
Они засмеялись.
– Нет, – искренне возразил Кир. – Это не деформация. Это… очень интересно.
В воздухе повисла пауза. Внезапно они оба осознали, что разговор зашел куда-то очень далеко и очень лично. Они говорили о любви, одиночестве, выборе и травмах и это было гораздо прямее, чем если бы просто признавались друг другу в чем-то.
Кир не понимал, как Лена оказалась в Кузичах… нет, он знал, что она жила здесь уже четыре года… Но что занесло ее сюда? А Лена не представляла, что могло произойти, чтобы такой парень, как Кирилл, приехал работать сюда… учителем… Они еще не пустили друг друга в свои тайны, только нащупывали путь к доверию.
В один из вечеров, когда они сидели за чашкой чая с малиновым вареньем, переданным бабой Нюрой, и рассуждали о судьбе… в дверь робко постучали. Лена открыла – на пороге стояла бледная женщина с бегающим «птичьим» взглядом, в руках у нее была большая банка молока.
– Здравствуйте, Елена Михайловна, – женщина кинула свой быстрый взгляд сначала на Лену, затем на Кира. Увидев его синяки, она смутилась и опустила глаза. – Кирилл Александрович, я вам молочка принесла, свеженького, пожалуйста, возьмите…
Кир помнил ее по родительскому собранию. Она сидела сгорбившись, словно пытаясь стать незаметной. Бледное, усталое лицо, тусклые, словно выцветшие волосы, собранные в тугой пучок. Ее взгляд, действительно, казался Киру бегающим, птичьим – она нервно озиралась по сторонам, словно ища выход из душного помещения школы.
– Спасибо, но не стоило… – Кир поднялся.
– До свидания, – быстро попрощалась женщина, сунула банку в руки Лене и ушла так же внезапно, как и появилась…
– На Зайцевых похожа, – сказал Кир.
– Да, это Рая Зайцева…
– Странная она какая-то, шуганная… дерганная…
– У нее не очень простая судьба…
Оказалось, что у Раисы четверо детей, а муж, надежная спина и опора, год назад погиб… Встречный тонар, заснувший водитель… Муж Раисы возвращался из рейса, совсем немного оставалось до дома. Он так уставал в этих долгих рейсах, но всегда спешил скорее вернуться к своим куклам, как он называл жену и дочек. Дома его всегда очень ждали… Ждали Раиса, два сына-близнеца и две маленькие дочки, тоже близняшки. Весь мир рухнул для них в тот день. Раиса словно окаменела. Лена очень долго «вытаскивала» Раю, не давая ей провалиться в свое горе…
Постепенно, осторожно к Рае начал возвращаться вкус жизни, но птичий, тревожный взгляд так и остался. Этот взгляд был наполнен не страхом, как подумал сначала Кир, а постоянной заботой, тревогой за детей. Она одна тянула на себе всю семью, работая на ферме и успевая заботиться о детях. Близнецы-мальчишки стали настоящими помощниками матери – и со скотиной управлялись, и по хозяйству, и с сестрами возились.
И тогда «бесцветная мамаша» с родительского собрания предстала перед ним совершенно в ином свете – женщиной, полной достоинства, женщиной, которая, несмотря на удар судьбы, не сломалась, а продолжала жить ради своих детей. А в разгильдяях-близнецах, которые поначалу раздражали Кира своей вечной сонливостью и неподготовленностью, – в этих худеньких мальчишеских фигурах он вдруг разглядел ту тихую силу, что была и в их матери. Кир видел их часто – то с тяжелыми ведрами, то ведущих за руки маленьких сестричек. Мальчишки так же, как их мать, тянули семью…
Они сдружились, Кир и Лена… Их тянуло друг к другу, нет, не как мужчину и женщину, а как одну одинокую душу к другой, такой же одинокой.
Кир окончательно поправился, то ли благодаря молодости и отменному здоровью, то ли благодаря лекарствам Лены и травам бабы Нюры, которые та, ворча, ежедневно пихала Лене в сумку. Так или иначе, всё прошло, Кир вышел на работу спустя всего десять дней.
В свободное время они гуляли – по берегу реки, по тихим кузичанским улочкам и подолгу не могли расстаться у Лениной калитки, болтая битый час перед тем, как разойтись. Они говорили и говорили без умолку, обо всем на свете – о книгах, о фильмах, о музыке, о жизни в городе и в деревне, о своих мечтах и разочарованиях. Лена оказалась удивительным собеседником – внимательным, терпеливым, умеющим слушать.
Раньше все его общение с противоположным полом сводилось к комплиментам, восхвалению неземной красоты да жарким присказкам в постели. И не сказать, что он этим тяготился, такой формат его, отчаянно не желавшего строить отношения и заводить семью, очень устраивал. Он не хотел с ними говорить… тогда и ему, и его девушкам друг от друга нужно было совсем другое… Вот только с Леной было иначе. Он мог часами рассказывать ей о своих увлечениях, о своих проектах, о своих сомнениях – и не бояться показаться занудой. Лена слушала его с неподдельным интересом, задавала вопросы, сопереживала, иногда спорила, переубеждала.
Кир впервые почувствовал, что его действительно слышат, понимают. Это было новое, ценное ощущение, которое он бережно хранил. Между ними не было и намека на флирт или двусмысленность; царила та непринужденность и открытость, которая бывает только между настоящими друзьями. Не нужно притворяться, не нужно играть. Можно быть собой, не боясь быть осмеянным…
Но молодость берет свое. Чем больше времени они проводили вместе, тем сложнее становилось игнорировать нарастающее притяжение. Постепенно они стали интересовать друг друга значительно сильнее, чем это принято у друзей. Легкое, непринужденное общение стало даваться сложнее. От случайного прикосновения рук бросало в жар, сердце начинало биться чаще. Кир подолгу задерживал внимательный взгляд на Лене, она смущалась и отводила глаза.
Однажды вечером, стоя у плитки и помешивая компот, Лена рассказывала Киру о каком-то сериале, который она смотрела с бабой Нюрой, только ради того, чтобы порадовать старушку. Она смеялась, живо изображая нелепые повороты сюжета, цитируя фальшивые реплики главных героев…
Слушая ее, Кирилл подошел и встал за спиной Лены очень близко. Пожалуй, даже слишком близко для того, чтобы просто выслушать. Лена чувствовала его дыхание на своих волосах, тонкий, изысканный, чуть горьковатый аромат его парфюма. Сердце то замирало, то колотилось в ребра. Несмотря на бабочек в животе, отчаянно молотивших крыльями, Лена, собрав всю волю в кулак, сказала:
– Кирилл, я понимаю, что у вас здесь образовались некоторые… ммм… сложности…, – Лена замялась, чувствуя, как горят щеки, – в, так сказать, физиологическом плане, но я прошу вас, – она резко обернулась и тут же осеклась. Он стоял настолько близко, что ей даже пришлось чуть откинуться назад, чтобы не столкнуться с ним. Кир, прищурившись, смотрел на нее. В его взгляде плясали смешинки, но за этой игривостью таилось что-то еще, что-то неуловимое и… завораживающее. Лена уперлась ладонью ему в грудь и отчеканила:
– Я настоятельно рекомендую вам соблюдать дистанцию и держать себя в рамках приличий, – голос предательски дрогнул, она сделала паузу и добавила, – и в границах брюк!
Кир усмехнулся, уголки губ приподнялись в едва заметной улыбке.
– Вы очень тихо говорили, Лена, – его голос был низким, с хрипотцой. – Пришлось приблизиться, чтобы… лучше слышать. – Он сделал пару шагов назад, но взгляд не отвел.
С этого дня, какое бы расстояние между ними ни было, хоть метр, хоть пять, оно буквально гудело от напряжения, но они оба старательно делали вид, что ничего не замечают.
Крест сидел на подоконнике школьного туалета, поигрывая складным ножом, и курил. Напротив, прислонясь к стене, стояли Щепа, Сизый и Никола. В туалете резко пахло мочой и хлоркой. Вода с навязчивым звуком беспрерывно бежала в унитазах и шумела в трубах.
Выпустив очередную струю дыма в форточку, Крест посмотрел на Николу.
– Ну, Колёк, – давай, рассказывай, что там у тебя, – Крест щелкал складным ножом.
Никола нервно барабанил пальцами по стене.
– Да чё рассказывать-то… – начал он, но под тяжелым взглядом Креста тут же выпрямился. – Ладно. Вчера моя сестра с твоей Наташкой в бане сидели. Ну, парились…
– Наташка с твоей сестрой? – перебил Сизый и длинно сплюнул в раковину. – Твоя ж сестра… ей сколько? Она ж на десять лет старше…
– Ну да. Ну, они типа подруги. Ну, Наташка ей всякое по секрету рассказывает… а Верка ей, типа советует, короче, – он нервно дернулся, – вас парит, что они там трут? Вам не похер?
– Ну, похер… И? Что вчера было? – нетерпеливо перебил его Крест.
Никола заерзал.
– Ну… Наташка сказала, что… что она врала. Ну это… про КирСана. Ну… короче… ничего у них не было.
Щепа, стоявший ближе всех к выходу, невольно дернулся. Его худое лицо, обычно бледное, теперь и вовсе побелело.
– Твою м-а-а-ть, – прошептал он, но тут же замолк, почувствовав на себе взгляд Креста. Он прижался лбом к холодному кафелю стены.
Крест медленно соскользнул с подоконника.
– Ты это… – он подошел вплотную к Николе, – ты точно понял? Она сама сказала, что врала?
Никола кивнул, отодвигаясь.
– Ну а как, блин? Верке так и сказала, мол, «Я все придумала, он меня даже не трогал, вышвырнул сразу».
Повисла тишина. Только капли воды, падающей в раковину, звучали, как метроном…
Крест длинно выматерился и в бешенстве с силой пнул унитаз.
– Сука!!! Щепа! – рявкнул он. – Тащи ее в сарай! Сейчас.
Щепа замер.
– Крест… может… не надо…
– Я сказал – ТАЩИ! Встречаемся там!
Наташка шла по темной улице, кутаясь в тонкую куртку. Она спешила домой от подруги, где пили чай и болтали о всякой ерунде.
Из темноты вынырнула тень.
– Нать…
Она вздрогнула, но тут же узнала голос.
– Щепа? Ты чего…
– Идем со мной. – Он схватил ее за руку. – Крест велел.
Сердце Наташки упало.
– Зачем? Я устала…
– Не спрашивай. Просто иди.
Она попыталась вырваться, но Щепа, обычно такой тщедушный, сейчас держал ее железной хваткой.
Когда они вошли в сарай, Наташка сразу поняла – будет плохо.
Она стояла в центре сарая, у догорающей бочки, как на сцене… Маленькая, худенькая, бледная. Руки теребили заусенец на пальце, в глазах страх. Парни сидели рядом с Крестом на перевернутых ящиках. Сизый ухмылялся, Никола избегал ее взгляда, а Крест… Крест сидел на верстаке, как на троне, положив ноги на перевернутую бочку. В руке, как всегда – нож.
– Ну что… сестренка, – сказал он тихо и хищно ухмыльнулся, – расскажи-ка нам правду.
Наташка почувствовала, как подкашиваются ноги, а к горлу подкатывает тошнота.
– О чем?
– О КирСане… О том… как ты мне врала, что он тебя… трахнул…
Она перевела взгляд на Щепу, но тот смотрел в пол.
– Я… я не врала…
Крест медленно слез с верстака. Его движения были плавными, как у хищника перед броском.
– Колёк, – не отрывая черных глаз от сестры, сказал он, – а ну-ка… повтори… что твоя сестра слышала.
Никола заерзал и не знал, куда деть глаза.
– Ну… ты говорила… что все придумала. Что КирСан тебя даже не трогал…
Наташка сглотнула. Во рту пересохло. В носу защипало. На глаза навернулись слезы. В животе заныл противный, холодный страх.
– Это… это не так… – ее голос был еле слышен.
Крест внезапно рванулся вперед, схватил ее за подбородок и зашипел ей прямо в лицо:
– Смотри мне в глаза и говори правду! Мразь!
Она зажмурилась.
– Да! – вдруг вырвалось у нее. И тут она сорвалась и закричала, – Да-а-а, я врала!!! Он меня выгнал сразу!!! Ничего не было!!! Доволен?!
В сарае повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивают почти погасшие угли в бочке.
Крест в бешенстве отшвырнул ее. Наташка упала на колени и чуть не ударилась головой о горячую бочку.
– Заче-е-е-м?! – взревел он.
Сизый, Никола и Щепа, затаив дыхание, наблюдали.
– Ты-ы-ы!!!… Ты сам велел подставить его!!!…
– Я велел сделать запись! Идиотка!!! Чтоб было доказательство! А ты что? На хрена ты мне врала???
Он пнул бочку. Угли вспыхнули с новой силой, осветив заплаканное лицо Наташки.
– И теперь что?.. – его голос сорвался на крик, – Теперь я выгляжу как лох!!! Он тебя и пальцем не тронул, побрезговал… А ты мне что плела? Что хотел тебя и всё такое… Ты меня подставила, сука!!!
Наташка сжалась в комок. Крест рванулся к ней, схватил ее за воротник и рывком поднял с земли.
– Вон отсюда, – прошипел Крест. – Чтобы я тебя больше не видел!!! Я с тобой дома разберусь! Пошла вон!!!
Она оттолкнула брата и побежала к выходу.
Наташка бежала, не разбирая дороги. Слезы заливали лицо, но она даже не пыталась их вытирать.
Она вспоминала, как всё началось. Как Крест заставил ее пойти к Кириллу Александровичу. Как она, дрожа от страха, надела этот дурацкий топ и юбку. Как учитель, вместо того чтобы поддаться, выгнал ее, назвав мразью. А потом… потом она соврала брату, что всё получилось. Потому что боялась его гнева. Воспоминания вспыхивали у нее в мозгу, и каждое прожигало, как раскаленное железо.
После ухода Наташки в сарае долгое время царила тишина.
– Ну и? – наконец сказал Сизый. – Что теперь?
Крест снова сел на верстак и достал сигарету, но не прикурил. Он сидел, постукивая сигаретой по коленке.
– Посмотрим… пока ждем…
– А если он в ментовку пойдет? – спросил Никола.
– Не, не пойдет… Раз сразу не пошел… теперь-то чего? – Крест закурил, резко затянулся, и дым вырвался у него из ноздрей. – Да и он не из таких.
Щепа сидел молча, уставившись в огонь отсутствующим взглядом.
– Слушай, Крест, а ты на хера это все придумал? – закуривая, спросил Сизый.
– А тебе что, училку жалко? – Крест зло засмеялся, – Жалеешь, что мальчику личико попортили?
– Да мне насрать на него, вообще по херам… я бы его еще раз «причесал» … но ты нам ничего не сказал…, – он выпустил дым вверх, – мы же, типа, вместе.
– Ну не сказал… Эта дура облажалась, запись не сделала, вот и не сказал.
– Ну вломили-то мы ему за то, что он, типа, Наташку поимел…
– Ну так я сам до сегодняшнего дня так думал, – рявкнул Крест, – я не понял… ты мне предъяву кидаешь? – Крест спрыгнул с верстака и подошел к Сизому.
– Да не, забей. Хер с ним, с училкой, – Сизый швырнул окурок в бочку, – Ну?.. Что делаем?
Крест усмехнулся и хлопнул Сизого по плечу.
– Пока ничего. Будем думать…
Крест вернулся на верстак, достал сигарету, сунул в рот, но не прикурил. Сизый и Никола о чем-то шептались, но он их не слышал. Он достал телефон, пролистал пару фоток и на секунду задержался на одном снимке. С разбитого экрана на него смотрела Оля Терехова. Фотография была мутная, сделанная издалека и сильно увеличенная. Оля смеялась, запрокинув голову, и в глазах у нее плясали солнечные зайчики. Он усмехнулся, резко выключил экран и сунул телефон в карман.
– Чего уставился? – вдруг рявкнул он на Николу. – Все свободны.
Он натянул капюшон и вышел в ночь.
Они разошлись. В пустом сарае осталась лишь угасающая бочка да стойкий запах дешевого табака.
Хлопнула калитка. Кир, сидевший у печки с кружкой остывшего чая, вздрогнул. Через мутное окно он разглядел худенькую фигурку, которая топталась у крыльца. Наташка. Опять?
Кир вышел из дома и встал на пороге пристройки, перегородив Наташке путь.
– Чего нужно? – голос Кирилла прозвучал хрипло, остро.
Девчонка вздрогнула и опустила глаза.
– Я… – голос сорвался на первой же букве. Она сглотнула и попыталась снова, – Пришла… сказать… Можно я пройду? – Наташка сделала движение вперед, пытаясь пройти.
– Нет… нельзя. – Кир приостановил ее, дотронувшись одним пальцем до плеча. – Здесь говори. – Кир оперся о косяк, холодно наблюдая, как она корчится от стыда. – Ну? – он щелкнул пальцами перед ее лицом. – Говори, если пришла. Мерзну.
Наташка подняла на него глаза. В них плескался настоящий ужас – дикий, животный. Губы дрожали, когда она прошептала:
– Это все Крест… Виталька… Он… у него есть фото… меня… в бане… когда я…
Кир резко выпрямился.
– Что? – это прозвучало тише, но опаснее.
– Он снимал… через щель… – голос Наташки стал совсем тонким. – И сказал… если я не… не подставлю вас…
Кир резко развернулся, ударив кулаком по стене. Когда он повернулся обратно, его лицо было страшным – бледным, с перекошенной гримасой ярости.
– И ты… ты решила, что лучше сломать мне жизнь? – каждое слово било, как молотком. – Что после Москвы мне больше терять нечего, да? Ты понимаешь, под что ты хотела меня подставить?
Наташка затрясла головой, слезы брызнули во все стороны.
– Я не хотела! Он сказал, что разошлет фото по всей школе… по деревне… – она схватилась за живот, будто от боли. – А потом… когда я соврала, что у нас с вами было… он…
Кир вдруг резко засмеялся. Сухо, беззвучно, только плечи дергались в такт этому жуткому смеху.
– Понятно. Теперь он узнал правду, и ты прибежала ко мне… Защиты искать? – он наклонился к ней, и Наташка инстинктивно отпрянула. – А кто меня защитит, а, Наташа? Мне к кому бежать? Кто вернет мне машину? Кто уберет трещины с ребер? Ты думаешь уже не болит?
Она сжалась в комок, будто пытаясь стать меньше.
– Я… я не знала куда идти… – прошептала она.
Кир долго смотрел на нее. Потом резко выпрямился.
– Я тебя услышал. – сказал он ровно. – Теперь иди отсюда. Дверь захлопнулась перед самым ее носом. Наташка постояла немного, потом медленно, обреченно побрела назад, в темноту.
Кир прислонился к закрытой двери, медленно сполз на пол и закрыл лицо руками. В висках стучало:
– Наташ… Вернись.
Она вздрогнула и быстро обернулась. Потом осторожно, словно ступая по минному полю, подошла. Маленькая, худенькая, плечи сгорбились.
– Слушай меня внимательно, – голос Кира был сухим и уставшим, без тени тепла, но и без злости. – Ты совершила глупость. Редкую, даже для этого места. Но твой брат – говно еще то. Я это услышал. Я это принял к сведению.
Она смотрела на него, не дыша.
– Завтра ты идешь в школу. Ты делаешь вид, что ничего не было. Ты учишь историю. И мы больше не вспоминаем этот разговор. Ты поняла? Это не дружба. Это не прощение. Это – перемирие для нас и режим выживания для всего остального. Поняла?
У Наташки покатились крупные слезы, и она лишь кивнула, не в силах вымолвить слова.
– Иди домой. И чтобы я больше не видел тебя ночью у своего порога.
– Спасибо вам, Кирилл Александрович! – она кинула на него быстрый благодарный взгляд и побежала домой.
Сегодня ее день!
Оля ночует у подруги, а значит, субботнее утро, день и вечер будут только ее. Сейчас она затопит печь, нальет в любимую большую кружку кофе и усядется на пол напротив печки. Она будет долго смотреть на огонь и мечтать…
Лена блаженно потянулась, потерла глаза и приподнялась на локтях. За окном – зимняя чернота. Комнату освещал лишь сиротливый уличный фонарь, рисуя на полу кружева теней от занавески.
– За каким чертом я проснулась? – проворчала она, нашарив на тумбочке телефон, – Семь ноль пять… Суббота же! Даже до обычного будильника еще пять минут. Нет уж, буду спать.
Она поуютнее зарылась в толстое тяжелое одеяло, устроившись на животе, подогнув ногу и высунув наружу одну пятку. Решительно закрыв глаза, она намеревалась спать по меньшей мере до обеда. Рыжий, прыгнув на кровать, тут же примостился на ее попе. Сразу стало тяжело и неудобно. Их наглый, толстый рыжий кот совершенно не выносил одиночества и спал всегда в чьей-то постели. Оли сегодня не было, пришлось Лене терпеть его наглую рыжую тушу.
Лена лежала, старательно пытаясь доспать все свои будничные недосыпы. Но, как обычно, чем старательнее она призывала сон, тем охотнее на ее призыв отзывались всякие глупые мысли. Сегодня в ее голову прискакал целый табун всяких глупостей.
Вспомнилось, почему-то, как она оказалась здесь, в этом доме, вернее, в половине этого дома…
На тот момент Лена работала в Кузичах уже полгода. Простым терапевтом и была этим, если не довольна, то удовлетворена. Главное – ее никто не найдет! Она сбежала ото всех и начала новую страницу жизни, где есть место только ей и Оле. Никаких мужчин! Никакой родни!
Она принимала во врачебном пункте и бегала по вызовам. Кутаясь в тонкий плащ, Лена спешила к очередному больному. Пронизывающий мартовский ветер нагло лез под одежду, бил в лицо и кусал за руки. Под ногами чавкала полурастаявшая снежная каша, а резиновые сапоги с натугой выдирались из вязкой грязи, но она не роптала. Елена Михайловна Терехова, новый врач-терапевт деревни Кузичи. Молчаливая, неулыбчивая и очень внимательная ко всем. Она спокойно слушала жалобы стариков, которые начинали с ноющих суставов и заканчивали внуком-паразитом, напрочь не желавшим слушаться родителей.
Очень быстро слухи о том, что новая докторша «толковая баба», разлетелись по Кузичам, и к Лене потянулись дарители… Кто нес огурцов, кто молочка, кто яичек; все хотели чем-то отблагодарить новую докторшу, которая, не в пример старой, была «не только врачом, но и человеком!»
Вернувшись с очередного вызова в тесную, заставленную комнату, Лена устало вздохнула и расстегнула плащ. С дочерью Олей они жили при врачебном пункте. Эту комнатушку им выделили при устройстве Лены на работу. Комната была совсем небольшая, зато за нее не надо было платить. С деньгами у Лены было туго, ведь она уехала сюда, оборвав все связи со своей прошлой жизнью. Из прошлого у нее остались лишь шрамы на душе и теле да обожаемая дочка…
Двенадцатилетняя Оля, примостившись на полу, рисовала углем портрет рыжего кота. Кот, довольный вниманием, мурлыкал и терся о ее ногу. Это был замечательно толстый, рыжий, дерзкий кошак. У него было рваное ухо и большие, словно блюдца, глаза. Каждую ночь в благодарность за свое спасение с улицы он носил им мышей. Ни визг Лены и Оли, находивших эти дохлые подарки на подушках или у кроватей, ни обещания выставить рыжего негодяя на улицу, ни закрытая на ночь дверь не могли спасти их от кошачьих «даров». Неизменно каждое утро в доме обнаруживалась очередная дохлая мышь!
С бабой Нюрой они познакомились в конце марта. Старушка сильно простудилась. Запах валерианы в ее доме смешивался с запахом старой мебели и чего-то еще, неопределимого, но устойчиво связанного с болезнью. Лена терпеливо выслушала затянувшийся монолог о «проклятых костях, которые ноют к перемене погоды», спокойно и уверенно провела осмотр. Послушала хрипящие легкие, выписала лекарства. Подробно, словно маленькому ребенку, объяснив, как их принимать и чем запивать. Никаких лишних слов, никаких дежурных улыбок, только сосредоточенное внимание и неподдельная забота, которую старушка чувствовала, с благодарностью сжимая Ленину руку своими морщинистыми, покрытыми старческими пятнами пальцами.
Ухаживать за больной было некому, и Лена практически жила у старушки, делая уколы, растирая горячее тело, готовя легкую еду и топя печь, потому что баба Нюра сама подняться не могла. Запах дыма от березовых поленьев смешивался с резким запахом лекарств и пряным ароматом лекарственных трав, которые Лена заваривала по подробной инструкции бабы Нюры. Они очень сблизились за эти дни. Обе были по-женски одиноки, обеим не хватало родного, заботливого сердца рядом.
Май разлился по Кузичам сочными яркими красками, душистыми ароматами сирени и тюльпанов. Воздух был наполнен жужжанием пчел и пением птиц. Оля, держа на коленях рыжего любимца и напевая какую-то попсовую песенку, плела венок из одуванчиков во дворе врачебного пункта. Баба Нюра подошла к Лене, которая сидела на ступеньках крыльца с огромной чашкой в руках, греясь в лучах весеннего солнца.
– Слушай, голуба моя, я вот чего подумала-то… хватит, слышь, тут приживалкой у печки-то сидеть! – бодро заявила она, усаживаясь рядом и предлагая Лене конфетку. Лена легонько улыбнулась и приняла подарок. – Места-то вам тут совсем нет. Перебирайтесь-ка вы ко мне.
– Да… нам нормально, баб Нюр… – пробормотала Лена, отводя взгляд. – Мне все равно…
– Испанку гордую из себя не строй! – перебила ее старушка, грозя пальцем. – Тебе-то, может, и все равно, а Олюшке? Двенадцать лет девахе, а живет, как цыганка! Собирайтесь, у меня жить будете и точка! Полдома-то пустые стоят, я уж там все и прибрала, и намыла. Комнатки маленькие, но чистенькие. У каждой своя норка будет, – она ласково посмотрела на Лену и тихонько пихнула ее локтем в бок, – и садик у меня хороший, мож, пристрастишься, да и будешь садить чё-нить…
Лена смотрела, как баба Нюра сноровисто укладывает Олины вещи в потертый чемоданчик, приговаривая что-то себе под нос. В душе у Лены разливалось тепло и нежность к этой маленькой, энергичной старушке. Баба Нюра обернулась к Лене и, увидев слезы на ее щеках, подошла и крепко обняла ее.
– Н-у-у-у, чего рассопливилась-то? – спросила не зло, а с такой заботой в голосе, что слезы у Лены полились еще сильнее. – Ну-ну, девка, успокойся, не реви, всё у нас хорошо будет. Вот увидишь.
Она вытерла Ленины слезы грубой, теплой ладонью, а потом украдкой смахнула слезинку со своей щеки.
– Баб Нюр, мы точно тебе не помешаем? Ты ж одна привыкла… – сквозь слезы прошептала Лена. – А у нас еще вон, Рыжий…
– Одна-одна… – бурчала себе под нос старушка, запихивая в рюкзак Олины пожитки. – То-то, что одна. А теперь у меня дочка с внучкой будут… еще и Рыжий… Веселее жить станем.
Лена видела, как баба Нюра втихомолку вытирает слезы, стараясь сделать это незаметно.
…Зарывшись в одеяло с головой, Лена передумала про всё: и про работу, и про Ольку с ее неопределенным будущим:
Она передумала всё… только про Кира она думать себе категорически запрещала. Как только отбившаяся от стада общих мыслей робкая мыслишка сворачивала в сторону Кира, Лена плетью гнала ее обратно в стадо, думать про климакс и внуков… Но… одна мыслишка потянула за собой вторую, вторая – третью; из общего стада заструился тонкий, но уверенный ручеек мыслей о нем…
Вспомнился недавний странный разговор с бабой Нюрой, которая, забежав к Лене на щи и пользуясь тем, что Лена одна, ловко и незаметно вывела ее на разговор о Кире. Лена что-то ей возражала, но на ее возражения баба Нюра заявила:
– Ну и просидишь тут всю жизнь, как мышь под веником! Не твое это место, слышь, девка – не твое! Вы оба здесь оказались, от того мира спрятавшись. И ты и он… Пересидели? Переждали бурю? Ну и идите, живите, радуйтесь… Вас жизнь сюда-то и засунула, чтобы соединить. Посмотри, – она потыкала пальцем куда-то в пустоту, – он то, Кирилл, тоже не шибко рад здесь быть, но сидит. И будет сидеть, пока вы оба не одумаетесь… Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, как глазами-то друг друга прожигаете. Сколь он уже здесь?
– Не знаю точно… может месяц, может больше…
– Эвона… Да ежели у зайца-то зайчихи нет столько времени, его ж и волки-то в лесу стороной обходят!.. А тут вона, целый Кирилл Александрович…
– Ты меня к чему склоняешь-то, не пойму? – Лена с подозрением смотрела на бабу Нюру, – Я что, на шею к нему кинуться должна или в кружевном белье к нему явиться – мол: «Скорая сексуальная помощь. Не желаете ли пар выпустить?» Нет уж, баб Нюр, я себя не на помойке нашла и на мужика вешаться не стану!
– В каком еще белье? Ты что! Ага, ну давай, явись… Здрасьте-то сказать успеешь? Сомневаюсь…, да кто ж говорит-то про вешаться? Да он сам за тобой таскается. Вот чего он сюда шлондрается, а? Кон-е-е-е-чно, за Олькину учебу он переживает, ага, – она ехидно покивала головой, – в школу же тебя не вызвать, да? То одно у него кончится, то другое и, смотрите-ка, всё нужное здеся находится! Других-то местов в деревне, конечно, нет! У калитки-то по сорок минут чаво стоите? Какие такие проблемы вы там решаете? Не дури ты мне голову, дочка… – махнула рукой баба Нюра.
Лена лежала и, как драгоценные бусинки, перебирала воспоминания – как он на нее смотрел, как подходил близко, как хотел поцеловать… или не хотел? У нее заныло в животе от этих мыслей, лоб вспотел, по спине пробежали мурашки.
Лена вздохнула, сон окончательно улетучился. Она резко села на кровати. Недовольный Рыжий, только-только уютно устроившийся, спрыгнул на пол и, презрительно дернув хвостом, улегся у печки, всем своим видом изображая вокзальную сироту.
– Ой, да ладно, – обратилась Лена к разобидевшемуся коту, – всю ночь нагло дрых на мне, а теперь исполняешь тут!
Она встала, потрогала печь –
Свет ночника был мягким и уютным, в печке весело трещали дрова, шумел чайник, кот хрустел кормом в миске.
Поджидая, пока вскипит чайник для утреннего кофе, Лена присела к трюмо. Она внимательно рассматривала свое отражение. На нее вдруг накатила такая тоска и такое отчаяние. Что она там себе придумала, во что поверила, о чем мечтала?
Из зеркала на нее смотрело бледное лицо, глаза несчастные, волосы рассыпались по плечам. Лена придвинулась ближе и долго смотрела себе в глаза. Затем принялась внимательно рассматривать лицо и шею, ища морщинки.
Лена вспомнила вечер, после которого для нее все изменилось… Стоя к нему спиной, она что-то говорила… Что она там ему рассказывала? Не вспомнить сейчас… Как он тогда близко подошел… Сердце замирало и хотелось остановить время…
Она встала, отвернувшись от зеркала. Подошла к окну, глядя на улицу.
Она решила, что сегодня будет жалеть себя и целый день посвятит именно этому занятию. Будет накручивать и накручивать себя, убеждать и доказывать, что всё неправильно. Потом будет спорить с собой, что всё правильно и надо слушать сердце, а мозгам велеть заткнуться. Потом она мысленно «спорила» с Киром… и недаром она была мастером спорта, обладателем черного пояса по внутренней борьбе – она мастерски вела эти мысленные диалоги с ним, много разных диалогов. Придумывала за него ответы, отвечала на его вопросы и возражения… которые он, возможно, и не стал бы высказывать; вдруг он вообще не стал бы ей возражать? Такая мысль совсем не понравилась Лене, и она решила ее не думать… В этих диалогах она то гордо и решительно рвала с ним, то робко признавалась в своих чувствах, то он обнимал ее и говорил, что возраст – это просто цифры…
С мазохистским упоением занимаясь самоедством, она не заметила, как сделала генеральную уборку, перегладила кучу белья, а когда решила сварить любимый Олин рассольник, обнаружила, что нет огурцов. Конечно же, за огурцами Лена зашла к бабе Нюре.
– Входи, Ленусь, чего хотела-то? – баба Нюра торопливо махнула рукой. – Ну, входь быстрее, холодно.
– Рассольник хочу сварить, а огурцов нет… Дашь?
Они отправились в заветную кладовку с разносолами.
– Вот чего спрашиваешь, коли знаешь наперед, что дам… А чего это ты сегодня такая клёклая? Глаза красные… – баба Нюра пристально посмотрела на Лену.
– Всё хорошо, правда, всё у меня хо-ро-шо… – Лена постаралась улыбнуться, но губы дрожали.
– Д-а-а-а-а, – протянула старушка, – вижу, что всё хорошо… – увидев, что Лена сосредоточенно ковыряет квашеный огурец в миске и вот-вот готова расплакаться, она потянула ее за рукав. – Пойдем-ка, чайку выпьем, я как раз самовар спроворила…
Они сидели за столом уже больше часа. Баба Нюра, чтобы сбить с Лены слезливое настроение, завела тему домоводства для девочек, а именно, правильного соления и квашения овощей на зиму. Но ни древние рецепты огурцов, ни секреты квашения грибов не могли сегодня расшевелить Лену.
– Ну… что ты нынче такая кислая, как муравьиная жопка? Что с тобой? – поняв, что не сможет отвлечь Лену от ее мыслей, спросила баба Нюра.
– Я так хочу изменить свою жизнь, но так боюсь, баб Нюр, – тихо произнесла Лена. – Я так устала быть одинокой… Как ты думаешь, любовь, она вообще… есть?
Баба Нюра помолчала немного, затем взяла Лену за руку и сказала тихо:
– Ты, девка, главное – верь. Слышь? Верь и надейся. И если решишься менять, то перешей всю жизнь свою, словно заново родилась. Ты еще молодая, еще можешь, у тебя время есть и для веры, и для надежды, – баба Нюра вздохнула, встала, подошла к комоду, бережно достала из верхнего ящика потертую шкатулку. Затем вернулась за стол, налила чаю сначала Лене, затем себе.
– Самовар-то простыл уж, надо еще согреть… Не жалей никогда о том, кого вычеркнула. Раз расстались – значит, вы разные, разными тропками идти вам написано… а ты свободная. Не одинокая, слышь, – свободная. Понимаешь? Чуешь разницу? Никогда не говори никому, даже себе про себя – «одинокая», всегда говори гордо – «свободная». И на мужиков оценивающе не гляди, они сразу это видят, нутром кобелячьим чуют. Бабу, которая замуж-то не хочет, всегда туда пятеро тянут. Замечала? От то-то же! Такая баба, слышь, она же и смотрит-то по-иному. Мужик перед такой бабой павлином крутится, завоевать ее хочет, добыть, приручить. – она размочила в чашке сухарь и откусила мягкий краешек.
Лена молчала, она никак не ожидала такого поворота. Как и в какой момент их разговор так круто свернул в сторону от квашеных огурцов? За окном гудела, металась неожиданно разыгравшаяся вьюга, стучала, била в окна острыми льдинками. А здесь, в бабынюриной комнате, было тихо, тепло и уютно. Трещали поленья в печке, тикали старые ходики в виде кота, они безбожно врали время, но старушка их настойчиво подводила. Пахло квашеными овощами, медом, травами и еще чем-то домашним, деревенским.
Как же хорошо было здесь сидеть, так спокойно, только отчего-то было остро жаль бабу Нюру. Все привыкли к тому, что старушка всегда веселая, шутит, смеется, за словом в карман не лезет, может послать по-матери и любого мужика в два счета на место ставит… А сейчас… Лена аккуратно посмотрела на нее – такая она маленькая, худенькая, руки красные, огрубевшие, в крупных узлах вздувшихся вен, от тяжелой работы телятницы, лицо всё в глубоких морщинах, блеклые голубые глаза смотрят тоскливо, с болью.
Баба Нюра продолжала, гладя шкатулку. Она говорила тихо, как бы даже не Лене, она будто разговаривала с самой шкатулкой:
– Спрашиваешь, есть ли любовь?… А я так скажу тебе: если настроение у тебя не дурное, если мысли в голову глупые не лезут, если спишь по ночам спокойно, а в горле слова не застревают, значит, не с тем ты, слышь, девка, не с тем ты рядом находишься. Не любовь это, все что угодно, но не любовь. А вот ежели ты на него при встрече глаза поднять боишься, если от звука его голоса у тебя мураши между лопаток, а когда он случайно тебя рукой или локтем заденет, тебя в жар кидает, словно ты печь пылающую отворила, вот тогда, девка, это именно он – тот самый и есть. И не важно, как он выглядит, не важно, кто он… забилось сердце в горле – значит твой. Вот, смотри…
Она бережно открыла шкатулку, достала и положила на стол пожелтевшую от времени фотокарточку, с которой смотрел красивый, улыбающийся парень в клетчатой рубашке и лихо заломленной на ухо кепке; в уголке рта у него была травинка. Она с гордостью подняла глаза на Лену.
– Хорош? – она постучала искривленным, сухоньким пальцем с узловатыми суставами по краешку фотографии. – Его любила… как я его любила… И он меня… – трясущейся рукой она погладила изображение, – с ним в мыслях всю жизнь свою и прожила… Вишь? – она кивнула в сторону кровати, – Вона, две подушки… Одна-то для него… Че, думаешь, с ума старая сбрендила? – она горько засмеялась. – В этом году уж пятьдесят семь годков будет, как я на могилку его хожу, себе место рядом давно справила, хочу с ним лежать. По земле-то я одна ходила, а под землей… пусть хоть косточки наши рядышком будут… – она достала из шкатулки еще одну фотографию. На ней был запечатлен высокий, очень серьезный молодой человек. Он был аккуратно причесан, в костюме, при галстуке, смотрел нарочито строго. Баба Нюра положила фотографию рядом с первой.
– А за этого вышла. Родители настояли… Я молодая-то была ла-а-а-дная, красивая, озорная была, дерзкая, а он – жених завидный, городской, перспективный. Я-то, было, – на дыбы: «Не пойду, мол, за нелюбимого!», а отец – за вожжи, мать – в слезы: «Одумайся, дочка, жизнь у тебя будет, в город уедешь!» … Отец, слышь, пообещал, что зарубит моего Ваню-то, если ослушаюсь… А и зарубил бы, он лихой был, отчаянный. О-о-о-й, что ты, да у меня так со страху-то сердце замирало, будто под косой. Не за себя, за Ваню… Отец-то был не ш-у-у-тка, после войны вернулся с той контузией, что всю душу из него выворачивала, чего от него ждать – никто не знал. Роста был громадного, руки, что печные заслонки, силищи в нем было, что в медведе-десятилетке. Я-то в мать пошла, маленькая… А мать, та ему никогда не перечила и меня учила – «Молчи». Вот я и пошла за этого… д-у-у-у-рочка, д-у-у-у-рочка… – вздохнула баба Нюра и вытерла побежавшую слезинку.
Она снова взяла в руки первую фотографию.
– Этот-то, мой, в день свадьбы моей, слышь, поехал на мотоцикле… За мной поехал, в город, да по пути-то и разбился, миленький… Он, вишь, спиртного-то в рот не брал никогда, а тут выпил для храбрости, меня ж отбивать поехал… и не доехал… А я и не знала… никто и не сказал… жила… с тем, другим, ребеночка родила, сыночка. – она достала из шкатулки еще одно черно-белое фото; на нем очаровательный белокурый мальчонка в матроске и бескозырке держал кораблик.
– Три годика ему было… смотри, какой! Хор-о-о-шенький такой, глазоньки голубые, волосенки светлыми колечками, чистый ангелочек… Д-а-а-а… ангелочек… Отец на рыбалку его с собой в тот день взял… Я еще все пускать не хотела, все причины, слышь, придумывала, чтоб дома его оставить, да он так просился, родненький, уж так просился, так с отцом хотел побыть. Тот-то дома редко бывал, всё работал много… а я и отпустила… Утонули они… что случилось – не знаю… лодку их пустую к берегу прибило. Мужа-то через три дня только нашли, вниз по течению, километров десять… а сыночка и вовсе не нашли… Д-о-о-о-лго искали, много тогда народу-то поднялось. Люди мое горе за свое приняли, помогали, но – не нашли. Так я его и запомнила уходящим… в сапожках красненьких и удочкой деревянной, с поплавком самодельным. Как он тогда на меня обернулся: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану, с самого дна!»… Д-а-а-а… с самого дна… – старушка поцеловала фотографию и вытерла мокрые от слез щеки подолом передника.
Она подняла глаза на Лену и, увидев ее слезы, сказала тихо:
– Не вой, девка, чужое-то горе, береги сердце свое. Не приведи Господь, самой силы пригодятся. Я же, вишь, мертвым-то его так и не видела. Споначалу-то шибко я об этом горевала, что хоть разочек еще ручонку не подержала, не поцеловала на прощание его пальчики… А потом, со временем только, слышь, поняла – а и хорошо это, хорошо… – подбородок старушки задрожал мелкой дрожью, тонкие губы искривились и подернулись. Она изо всех сил старалась сдержать подступающее рыдание. Наконец, она справилась с собой. – Вишь, как получилось-то, он же для меня живой, слышь, в памяти-то остался. Как бы мне спать-то потом ночами, помня, как гроб с сыном заколачивают?.. Негоже матери-то свое дите в гробу видать. Отвел Господь меня, отвел… Муж-то, то… другое… Переболит и можешь еще кого встретить, а деточки н-е-е-е, от деточек не переболит никогда. До самого моего последнего вздоха вот тут вот, – она тихонько постучала пальцем себя в середину груди, – сидеть будет… Горе, оно… оно не переболело, оно запеклося и в душу комком горячим бюлючим вварилося… – она снова погладила фотографию веселого парня. – Мать приехала… про Ваню-то моего только тогда и рассказала… А я сюда вернулась, в Кузичи, как из больницы выписали через полгода, так и вернулась… От родителей, знамо, съехала, не могла, слышь, не могла их видеть. С отцом-то до смерти его больше ни словом и не перемолвилась, словно пропасть меж нами… не простила его, даже после смерти не простила. Так вот и жила, и живу с сыночком своим, Ванечкой, да с Ваней моим… в мыслях… всю жизнь с ними. Не смогла я никого принять к себе больше. До меня-то сватались не раз. Я, слышь, как в возраст-то вошла – расхорошела. Ходили-ходили… Бабы все болтали: «Что ты на себя платок-то вдовий нацепила? Смотри, сколь до тебя охочих-то. А и родишь себе еще, как бабе-то одной без мужика?» А я никого боле до себя и не пустила никогда. И детей не хотела боле. А можа и зря… После меня что останет-то? Пусто-место, пустая земля… Словно и не было меня…
Она посмотрела на Лену.
– Чего это мы с тобой к ночи рассопливились-то? Э-э-э-э, смотри-ка, ажна нос красный у тебя… Вытри слезы-то, не реви, девка, я уж отвыла свое, привыкла. Всё, хватит! – она резко встала, убрала фотографии в шкатулку, шкатулку в комод. Затем замерла на мгновение и, не поворачиваясь к Лене, тихо попросила:
– Как помру я, положи со мной в гроб моих Ванечек, а этого, второго, Фрола-то… рядом в землю закопай. Не виноват он ни в чем, любил и меня и сына, поэтому и храню всю жизнь.
Она стояла спиной к Лене, прямая и напряженная, словно боясь отказа; и в просьбе ее было столько пронзительной надежды, столько боли.
– Баб Нюр, а, баб Нюр, ты чего это, помирать собралась? Нет уж, как я-то без тебя?
– Пообещай…
Лена встала, подошла к старушке и обняла ее за худые узенькие плечи:
– Обещаю, родная моя, обещаю, ни о чем не волнуйся.
– Спасибо, дочка, мне теперь и помирать не страшно. Не знала я, кого о таком просить, а теперь душа моя спокойная.
Она повернулась к Лене, и та снова увидела в глазах ее знакомый озорной огонек.
– Лен, а Кирилл Александрович-то, а? Что?
Лена опешила от такой резкой смены темы.
– А что Кирилл Александрович? Ничего… Я… У меня… У него… У нас…
– О-о-о-о-о, заблеяла, овечка моя… Вот об этом я тебе и говорила, – засмеялась баба Нюра, – осталось проверить, как у него-то с речью дела обстоят и можно к свадьбе готовиться.
Лена вспыхнула до корней волос.
– Вот чего ты несешь-то, а? Ну чего несешь? К какой свадьбе, с кем? С Киром? Да он вообще… младше меня…
– А, ты уж и в-о-о-о-зраст прикинула? А и что, что младше, крепче любить будет, – подмигнула старушка.
– Да мы с ним… просто друзья…
– Друзья? Вы с ним? Друзья? Да не смеши ты меня, бога ради, между вами, слышь, рано или поздно кое-что встанет… и так-таки помешает… дружбе вашей.
– Да ну тебя, честное слово!!! – Лена схватила со стола миску с квашеными огурцами и выскочила из комнаты. Затем резко вернулась, подошла к старушке, чмокнула ее в щеку и так же быстро вышла.
– Ерунду несешь, придумала ерунду какую-то!!! Свадьба! БРЕД!!! – слышался из сеней удаляющийся голос.
Поправляя кружевную салфетку на комоде и гладя ящик, за которым хранилась ее драгоценная шкатулка, баба Нюра тихо приговаривала:
– Б-ы-ы-ы-ть свадьбе, девка, быть… Вот увидишь, ужно вляпались вы оба… хоть еще сами с этим и не согласные.
Наступили предновогодние суетливые дни. Обычно в это время в Москве Кир колесил по магазинам и закупал подарки своим многочисленным девушкам. Интересно, где они сейчас? Кир уехал внезапно, никого не предупредив. Не звонил он – не звонили и ему. Никто не беспокоился, не искал. За всё время лишь пара СМС «Как ты?» но не от Жанны… Жанна – длинноногая, жгучая брюнетка, с копной блестящих волос… Его последняя девушка… так клялась ему в верной и вечной любви, а исчез он – и всё… вряд ли она его искала…
Родители были далеко, праздники они редко проводили все вместе. Кир очень любил предновогоднюю Москву, яркую, шумную, веселую, с новогодними базарами, катками, уличными концертами. Его манили сверкающие витрины, засыпанные искусственным снегом, сладкий запах корицы и пряностей, хвои, смешанный с морозной свежестью, веселый гомон новогодних базаров.
Он мог часами в одиночестве бродить среди пестрых торговых рядов, наблюдая, как москвичи и гости столицы скупают игрушки, мишуру, шампанское и мандарины – главные символы грядущего праздника. Этот блестящий, шипучий коктейль из света, звуков и эмоций кружил голову, ненавязчиво, но неотступно шепча о том, что вот оно – настоящее волшебство. Оно здесь, прямо сейчас, и впереди целых две недели беззаботной радости, когда можно забыть обо всем на свете…
Сейчас же… Кир не знал, чем себя занять здесь, в Кузичах. Он бегал на лыжах, пару раз поиграл со школьниками в снежки. В основном сидел дома, читал, смотрел старые советские фильмы, которые обильно крутили по всем каналам. Лена появлялась редко. Зимой много болели, и она была занята на работе. Пару раз она забегала к нему на чай, но общение получалось каким-то скомканным. Что-то мешало им общаться так же непринужденно, как раньше. Появились неловкие паузы, которые заполнялись пустыми разговорами о погоде и долгими, говорящими правду, взглядами.
В канун Нового года Кир натопил баню и долго с наслаждением парился, потом завалился с книгой. Под треск поленьев в печке – он не заметил, как уснул. Когда он проснулся, было уже темно. В доме было тихо. Пусто. Одиноко.
Новый год надвигался, а Кир всё лежал и лежал на кровати, в темноте, глядя в потолок. За окном вдалеке взрывались петарды, напоминая, что где-то там, за пределами его пустого дома, люди празднуют Новый год.
Он только что поговорил с родителями – их бодрые голоса из Майами звучали неестественно громко в тишине его избы. Он любил своих родителей, но ненавидел эти звонки. Притворяться, что всё хорошо… «Да, мам, всё отлично. Нет, не холодно. Да, конечно, поставил ёлку. Нет, не один, пойду в гости», – соврал он, глядя на голые стены и пустую комнату.
Телефон упал на одеяло. Кир закрыл глаза, представляя, где сейчас Лена… Наверняка накрывают стол с бабой Нюрой. Пирогов напекли, оливье нарезали… Раньше он не любил оливье, он казался ему пережитком прошлого, но сейчас ему так вдруг захотелось этого семейного салата, с хрустящими маринованными огурчиками и своим, таким особенным запахом… наверное, и селедку под шубой сделали… мама всегда ее готовила на Новый год, хотя ее ели только отец и Дима… Дима… Лида… память о брате и сестре резанула опять острой болью… после их смерти мама продолжала на все праздники готовить их любимые блюда. «Новый год – семейный праздник!», – всегда говорила мама… Вот и Лена сейчас с семьей: с Олей и бабой Нюрой, а он встречает Новый год как последний бомж, в пустом доме. Он надеялся, что, может быть, Лена его пригласит… но приглашения не поступило…
Вдруг прямо под его окном что-то грохнуло. Еще и еще раз.
Кир вскочил, налетел на табуретку, выругался и выбежал босиком на мороз.
Во дворе стояла жалкая лысая елка, украшенная одной кривой гирляндой и бумажными снежинками. Вокруг нее толпились ученики 5—6 классов, оравшие:
– С Но-о-о-вым г-о-о-дом, Кирилл Александрович!
А в центре – она, Лена, в смешной блестящей шапке с огоньками. С пакетами в руках, вся раскрасневшаяся от мороза. Их взгляды встретились – и мир вокруг них исчез.
– Кирилл, вы же один… мы… ну, подумали… – начала Лена, но ее перебил Витя из 6"Б»:
– Вы же один! Мы видели – у вас даже огоньков нет!
– А мы ёлку спасли! Для вас!!! – гордо заявила курносая Иришка, указывая на жалкое деревце. – Ее бы на дрова пустили! Как мы ее тащили, да? – она громко засмеялась, поправляя сбившуюся шапку и пихая локтем толстого Витю, – Витька чуть не лопнул, – и все ребята засмеялись так, как смеются только дети, громко, заразительно, от души.
Кир стоял босой на снегу. Холод прожигал ступни, но он его не чувствовал. Он не мог оторвать глаз от Лены.
Тут шумно подоспело подкрепление:
– Ну что, заждались? – прогремел бас, – Лен, вы чего его босым-то держите? Обморозите мужика!
Саня Тишин ввалился во двор, таща ящик шампанского. Рядом с ним, смущаясь, шла его Машенька, которая несла какое-то блюдо, заботливо укутанное в полотенце. За ними с пакетами ковыляла Светка в меховых уггах и мини-юбке (несмотря на минус двадцать), завершал процессию ее кавалер, Вовик, с большим, но кривоватым тортом с надписью «Кирюха, не грусти!»
– Ну что, училка, пустишь народ? – подмигнула Светка. Сегодня ее макияж был еще ярче обычного, в честь праздника. – Или опять будешь ворчать про «личные границы»? Я тебе торт испекла, давай, открывай двери-то!
– Светк, у меня ж тут еще кастрюля с оливье. Светк, ну возьми ты, свалится же! – ворчал Вовик.
Кир счастливо улыбнулся и молча распахнул дверь; его взгляд всё еще был прикован к Лене.
Дом наполнился праздником: смехом, запахом жареных пирожков и оливье, криками детей, игравших в «Крокодила», жующих конфеты и мандарины. Саня и Вовка спорили о тракторах, при этом Саня ни на минуту не выпускал маленькую ручку Машеньки из своих огромных ладоней. Светка, «хлопнув для сугреву», уже цеплялась ко всем подряд с желанием поцеловаться или выпить на брудершафт.
– Как их родители-то отпустили ночью, одних… к учителю? – ошарашенно спросил Кир у Светки показывая на детей.
Она села рядом, обдав его волной терпких духов и шампанского. Пьяненькая и счастливая. Положив руку ему на плечо, она заявила:
– Ты… Кирилл Александрович, какой-то дикий, честное слово! Что значит одних? Это же, – она повела руками, как бы обозначая все Кузичи, – это же их д-о-о-м… Их родители в праздник к тебе отпустили! А Ленка… это же всё она… для тебя устроила, всех нас собрала, малышню эту по домам надергала, у родителей отпросила. Давай выпьем? – И она подмигнула ему накрашенным глазом.
И они чокнулись за мир во всем мире, за пир во всем мире и за любовь во всем мире. Светка очистила мандаринку и, засунув Киру в рот сочную дольку, подмигнула. Кир улыбнулся ей в ответ.
Но самое главное происходило без слов.
Кир и Лена постоянно оказывались рядом. Их руки случайно касались, когда они наливали чай. Их взгляды встречались через комнату – и тут же отводились. Всё вокруг будто теряло цвет, когда они смотрели друг на друга. Вокруг них царили хаос и суета, но они, словно ничего не слышали, кроме биения своих сердец.
Когда часы пробили двенадцать, все высыпали во двор запускать фейерверк. Кир и Лена неожиданно остались одни в пристройке. Там, на улице, гремели и сверкали фейерверки, орали «С Новым годом!», свистели и хохотали… Но здесь, в большой холодной кирпичной пристройке, царила тишина. Слышны были только их дыхание и шум праздника вдалеке.
– Спасибо, – прошептал Кир. – Я…
– Не надо, – Лена подняла на него глаза. В них было столько тепла, что у Кира перехватило дыхание.
Они стояли в сантиметрах друг от друга. Весь мир сжался до этого промежутка: до ее запаха – жасмина, кофе, дров и чего-то неуловимо своего, до его руки, которая сама потянулась к ее щеке…
На улице раздались крики:
– Кирилл Александрович!
– Кирилл Александрович!
– К-и-и-р!
– Ле-е-ена!
– Кирилл Александрович! Мам! Идите скорее! Витька чуть ёлку не поджег! – ворвалась Оля. – Ой… а вы что тут?
Мгновение разрушено. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные.
Крест тоже встречал Новый год – в заброшенном сарае, своем логове, как и подобало местному царьку. Родители в очередной раз ушли в запой, а с Наташкой после сцены разоблачения он не разговаривал, считая её предательницей.
Три железные бочки пылали в центре сарая, отбрасывая пляшущие тени на щербатые стены. Сквозняк, проникающий сквозь щели, холодил ноги, несмотря на жар от огня. Из колонок, выдранных из какой-то машины, орала музыка. «Свита» Креста глушила дешевый портвейн «Три топора» и водку, закусывая вяленой рыбой и черствым хлебом. Девчонки с визгливым смехом льнули к самым дерзким парням, жаждая внимания и тепла.
Крест восседал на верстаке, как на троне, молча курил и смотрел в самое сердце пламени. Ему первому предлагали выпить, с ним заискивали, ловили каждое слово. Но в глазах, отражающих адский огонь бочек, была пустота. Он ненавидел этот праздник, ненавидел этих ущербных подлиз, он вообще ненавидел всё вокруг себя. Вся его вселенная сжималась до размеров этого проклятого поселка, этого сарая, этой бессмысленной гулянки.
Внезапно острый взгляд Креста упал на Толика, младшего из его «шестерок», старшего брата Вити из 6«Б». Того, что тащил елку для учителя и «чуть не лопнул». Стоя у дальней бочки, парнишка что-то увлеченно рассказывал и жевал воблу.
– Толян! Ко мне! – рявкнул Крест.
Пацаненок, будто ошпаренный, бросил недоеденную рыбину и испуганно подскочил к нему.
– Чего лыбишься, придурок? – Крест схватил его за шиворот и рывком притянул к себе.
– Да так… Новый год же… – промямлил Толик, отводя взгляд.
– Где был? – Голос Креста стал тихим и опасным.
Хвастаясь, Толик выложил всё: как они «спасали» елку, как врачиха их организовала, как потом все пошли к дому учителя, но он ушел сюда, к Кресту. Как там сейчас весело, с шампанским, тортом и салатами.
С каждым словом Толика лицо Креста каменело. Пальцы впились в край верстака.
– Все свободны, – бросил он своей шайке и, на ходу натягивая капюшон, скрылся в темноте.
Он шел не домой. Он шел к дому учителя.
Стоя в сугробе, промерзая до костей, Крест смотрел на освещенные окна. Слышал обрывки музыки и смеха. Видел мелькающую в окне фигуру Лены. И еще он видел ее – эту Олю, которая не давала ему покоя… Она смеялась и что-то делала у стола, похоже накладывала салат в тарелку… Крест стиснул зубы и прищурился, его трясло, но не от холода. Он сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Оля подошла к окну. Ее было видно очень хорошо.
Как же он сейчас их всех ненавидел… Кира, к которому притащились все эти придурки. Лену, чертову выскочку, которая всё организовала… и ее – Олю. Она смеялась. В его доме! У него! Но в ненависти к Оле было что-то еще, то, о чем он старался не думать. В чем не готов был признаться даже себе. Он настойчиво гнал от себя эти мысли. Вспомнил Верку с трассы, с которой был вчера. Ее толстые ноги, грубые руки, дешевые духи… Но даже с Веркой, даже зажмурившись в темноте, он видел ее – Олю.
Когда из дома высыпали люди запускать фейерверки, Крест отступил в тень. Его взгляд скользнул по двору и остановился на заснеженной BMW учителя. Машина, которую они когда-то «подрихтовали», так и стояла, никуда не годная. Но Кресту этого было мало.
Идея пришла мгновенно. Это будет не просто мелкая пакость.
Он дождался, пока основная масса гостей разошлась, и, достав заточку, бесшумно, как тень, подкрался к машине. Четкими, уверенными движениями он прорезал все четыре шины. Не просто проколол, а именно прорезал длинными щелями. Ремонту не подлежит. Только замена. Потом, ухмыляясь, с наслаждением нацарапал на капоте кривую, глубокую, уродливую свастику. Не потому, что разделял эти идеи. А потому, что знал – это больше всего взбесит и оскорбит «просвещенного» москвича.
Закончив, он вытер лезвие о штанину и посмотрел на дом. Веселье там не утихало.
– С новым годом, мажор, – прошипел он и сплюнул в темноту. – Получай свой праздник… с доставкой на дом.
В доме Кирилла все еще долго не могли попрощаться. Приходили родители, забрать детей и, конечно же, оставались на рюмочку. Звали к себе, продолжать, но Кир отказывался, тогда снова садились выпить «посошок».
Только под утро гости разошлись. В доме царил приятный хаос – гирлянды на полу, пустые тарелки, фантики, забытые варежки. Лена собирала посуду, избегая смотреть на Кира.
Он подошел сзади, остановился в нерешительности. Их пальцы случайно соприкоснулись над одной тарелкой – оба вздрогнули.
– Я… – начал Кир.
– Мне пора, – быстро сказала Лена, отстраняясь. – Оля ждет…
Она ушла, не обернувшись. Кир остался стоять среди праздничного беспорядка, крутя в руке ту самую тарелку.
За окном крупными хлопьями пошел снег.
Где-то между «друзьями» и «больше, чем друзьями» остался висеть незаданный вопрос. И ёлка – та самая, жалкая, спасенная от участи дров – теперь стояла в углу, тихо мигая своей единственной гирляндой.
Как напоминание.
Как обещание.
– До встречи в новом году, – прошептал Кир.
Утром, когда Кир вышел на крыльцо, его взгляд упал на машину. Снег слегка припорошил разруху, но не скрыл ее полностью. Кир увидел вспоротые шины. Он медленно подошел, стряхнул рукой пушистый снег с капота. Увидел похабный символ. Он замер. Он не выругался, а просто обернулся и медленно обвел взглядом заснеженную, безмолвную улицу. Улица была пуста. Но Кир чувствовал на себе тяжелый, ненавидящий взгляд. Где-то из-за угла, из-за забора…
Крест наблюдал. Ждал его реакции. И Кир дал ее – не стал материться или звонить в полицию. Медленно, очень четко повернулся в ту сторону, откуда, как он чувствовал, исходил этот взгляд. Потом согнул руку в локте, изобразив пальцами пистолет. Он выпрямил руку, прицелился и «выстрелил» в ту самую пустоту. Беззвучно, одними губами, произнеся: «Бам».
Послание было принято. Война продолжалась. Первый выстрел в новом году сделал Крест. Но Кир дал понять, что ответит.
После внезапно-счастливого Нового года наступило непонятно-напряженное затишье. Кир и Лена не виделись, даже случайно не пересекались на улице. Телефон молчал. Уже подходили к концу каникулы.
Проходя мимо церкви, Кир заметил бабу Нюру. Она стояла, погруженная в свои мысли, и просто смотрела на позолоченные купола, не крестясь, не кланяясь.
Кир подошел.
– Здравствуйте, Анна Тимофеевна!
Старушка вздрогнула и обернулась.
– Ох, ты! Напужал, ирод! Какая я тебе Анна Тимофеевна, ты с собеса, что ль?
Кир невольно улыбнулся.
– Да я просто… здравствуйте!
– А… Ну, здравствуй, коли так. Баба Нюра я, так и зови… привыкла уж… И не выкай мне.
– Хорошо. Ты со службы?
– Не-а, не верующая я, – она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.
– Тогда не понимаю… Что же ты тут делаешь?
– А так… Сызмальства-то меня к Богу так и не приучили, да и церкву эту нашу еще задолго до войны-то раскурочили. Старухи все в соседнюю деревню на поклон ходили. Баба моя меня ма́лую, бывало, с собой брала. Там меня втихаря и скрестили. Но веры во мне так и не зародилось…. А уж после того, как Ванечку моего, сыночка, душу безвинную, вместе с мужем река забрала… и вовсе… Зачем он мне, такой бог, коли деток малых забирает?
– А как же сейчас в церковь ходишь, если не веришь? – Киру было интересно разговаривать с бабой Нюрой. В таких разговорах для него всегда открывался сокровенный кусочек настоящей, неизвестной жизни, скрытый от посторонних глаз. Было в ней что-то… ее хотелось слушать, не прерывая.
– А вот так… – Баба Нюра вздохнула. – Когда церкву-то пятнадцать лет назад восстановили, я пришла… Ну, пойдем потихоньку, дорогой-то и расскажу… – она медленно двинулась по тропинке, Кир последовал за ней.
– Вот, значит, пришла я, – продолжила старушка, – и стою, слышь, а зайти-то не решаюсь. Стыдно как-то. Я ж никогда в Бога не верила, а тут пришла… Зачем? – она пожала плечами, – Сама не знаю… Вышел батюшка, спрашивает: «Чего ж ты, матушка, не заходишь, на пороге стоишь?» «Неверующая я, – говорю, – вот и не захожу. Не знаю, можно ли…» А он мне: «Не только можно, а и нужно! Каждый в церковь за своим приходит, каждый свое находит. Бог он один, а дороги к нему разные. Иди, дитя мое, не бойся». И с того дня стала я, Кирюш, ходить сюда. Не молиться, нет – никогда не молюсь, свечки не ставлю. А вот п-е-е-е-вчие… певчие – то другое. Просто стою или сижу, слушаю их. Как запо-ю-ю-ю-т… я глаза закрою, и душа моя легкая становится, за голосами летит. Словно не было со мной горя никогда… Певчие-то: одна – то-о-оненькая, что былинка, голос высо-о-окий, чи-и-истый. Другая – маленькая, полненькая, поет пониже, глаза закрыла… А как сольются голоса, как полетят под самый купол – вот где благодать… А у каждой, чует мое сердце, своя боль, свой крест тяжелый. А поют – заслушаешься! Ангелы, да и только. – она снова покачала головой и посмотрела на Кирилла. – А колокола-а-а… – голос ее внезапно смягчился. – Это ж, милок, совсем другое дело. Певчие – они слух ласкают, а колокола… в самое нутро пробираются. Как ударят на закате, к вечерней-то… в осеннюю сырь, когда туман стелется – звон мокрый, тяжелый, густой-прегустой. Идет от самой земли, будто не с колокольни, а из-под ног… И несет тебя этот гул, качает. Все мысли-заботы как рукой снимает. Стою, бывало, под старой липой у паперти, капли с веток капают за шиворот, а мне хоть бы что. Слушаю и в груди отдается… А в морозец звон ч-и-и-и-стый такой, серебряный… над деревней легко летит, переливается… Слыхала, что в городах-то колокола электрические, кнопкой их запускают, – она презрительно хмыкнула, – а наши-то вручную, с душой. Звонарь у нас, Михалыч… Ой, душа у него израненная, так он в них всю свою боль и вкладывает. Всё внутри сжимается, точно неведомая сила тебя за сердце берет и трясет. Всю из тебя черноту вытряхивает. Стоишь, замерев, а кажется, будто сам летишь над землей, над хатами, над бедой своей… А потом, как смолкнут – на душе так светло-светло делается, словно тебя изнутри чистым полотенцем вытерли.
– Получается, всё-таки веришь, раз ходишь в храм-то божий, – с улыбкой заметил Кир.
Баба Нюра покачала головой.
– Нет, милок, не верю. В бога – нет. А в голоса… в голоса верю. В колокола… В то, что они душу мою больную исцеляют, отмывают, что ли. Вот за этим прихожу. Не за богом – за чистотой этой. Чтобы свою душу, заскорузлую, как старую картошку из погреба, на свет вынести, проветрить. Вот в это верю. В тебя вот верю, настоящий ты, хоть и хорохоришься все, пижон. – подмигнула ему баба Нюра.
Они шли не спеша, выглянуло солнце, снег искрился и скрипел под ногами.
– А всё, Кирюш, в жизни складывается по-разному. Кого судьба лупит, кого пряником кормит. Да и люди все каждый свое болеет… Вот, например, бабка моя, Матрена, отцова-то мать – ой лихая была. Она смолоду, слышь, роста была громадного, но тощая, что оглобля. А на лицо неловкая, да еще в детстве ее собака за щеку укусила, так шрам-то на пол-лица у ней и остался. Парни ее сторонились. Она и по характеру была жуть какая плохая – яд, чистый яд… Отец уж и забыл ее замуж выдать, а тут в деревню их конюх новый приехал – Мирон. Росточка м-а-а-аленького, но крепкий такой, что боровик, правда, хромый на одну ногу-то. Девки за его рост да хромоту на него тоже не глядели. Вот прадед мой, отец Матрены, и сженил их, Мирона-то с Матреной, сбагрил ее, слышь, сбыл с рук. И надо же такому случится, что полюбил Мирон Матрену-то, страсть как полюбил, а она его нет… Один только сын у них и ро́дился, отец-то мой. Бабака деда до себя не пускала, не хотела детей рожать боле. Так он, слышь, силой ее брал… вона как… И не пойдешь, и не пожалишься, ни отцу, ни матери – мужняя жена, знамо дело – терпи. Вот она и понесла от него еще-то раз. Страсть как не хотела она того ребенка. Чего только не выдумывала: и в бане-то горячей парилась, и кадушки тяжелые таскала, и с печки на живот прыгала… добилась своего, скинула ребенка. Да так тяжко скинула, что сама чуть богу-то душу не отдала. Детей боле не было у ей, так она того и хотела. Дед, тот все понимал. Со злобы-то бил ее смертно, лупцевал, чем под руку придется, вымещал на ней за нелюбовь ее. А сам до баб-то, о-й-й-й, какой охочий был. У него, слышь, как сверло-то промеж ног включится, – засмеялась баба Нюра, – так он и горазд окрестные деревни огуливать, что твой кот. Бабка ни деда не любила, ни сына сваво от него. Злая была, лютая. Когда война-то началась, она провожала сына на войну, да и сказала ему в дорогу: «Чтоб тебя в первом же бою-то прибило!» … Вот как бывает-то.
Они шли по деревенской улице, вокруг было очень тихо, морозно, солнечно. Дым из печных труб поднимался почти вертикально. Кир слушал с интересом. Речь бабы Нюры переливалась, как ручеек:
– А другая бабка моя, Прасковья, материна-то мать, та совсем другая была. Она меня всему и научила, как травы искать, как сушить их. Она с нами жила. Детей у ней было десять, что ли… но кто в детстве помер, кто уехал. Дочки по мужьям поразъехались. Мать-то моя самая младшая была, вот и забрала ее к себе досматривать. Бывало, баба меня ма́лую в ночь разбудит, корзинку даст и с собой возьмет. Идем с ей, ищем травку нужную, мне стр-а-а-а-шно – страсть, а она мне сказывает разное. Про лес да про грибы, про ягоды, про лешего, слышь… – она засмеялась, вспоминая свои детские страхи, – Страшно, но интересно. Идем под луной, филин ухнет – у меня сердце в пятки. Вот наберем травок-то, да на чердаке их пучками вешаем, а которые и в бочках квасим. Она знатная травница была, к ей со всех окрестных деревень ходили. У того зуб, у того живот али еще что. Я тебе-то по ее рецептам мази делала, Ленка говорит, нос воротил, вонючие? – она засмеялась.
Кир усмехнулся:
– Нормально, пережил.
– Пережил он… Да если бы не те травки, долго бы ты еще, милок, в себя-то приходил. А баба-то моя, она, слышь, и шептать умела. Как бабе какой не разродиться, так и бегут, помоги, мол. И покойников отчитывала, когда в советское-то время церкви позапрещали. Вот она идет в ночь над покойничком читать и меня с собой берет… Конфет мне там надают, ма́лой-то… а тоже интересно…
Они дошли до бабынюриного дома.
– Баб Нюр, а что Лена… где?
Баба Нюра пристально посмотрела на него.
– Знамо, где… дома… где ж ей быть-то?
– Она мне ни на звонки, ни на СМСки не отвечает…
Баба Нюра крякнула:
– Эвона…
– Так ты это… попроси ее, пусть позвонит или зайдет… я задолбался, если честно, мимо вашего дома каждый день «гулять».
– Ладно, иди… гулять он задолбался… поговорю, а то не приведи Господи, отморозишь чё важное, сами потом причитать-то и будете.
Кир засмеялся, махнул рукой бабе Нюре и пошел домой.
Баба Нюра повернулась к дому, посмотрела на окно на Лениной половине дома и погрозила кулаком. Она наверняка знала, что Лена подглядывает за ними из-за занавески.
Началась новая четверть, Кир погрузился в работу. С Леной они так и не увиделись, телефон по-прежнему молчал. Как-то вечером, в пятницу, Кир сварил себе кофе и готовился к понедельнику, разложив перед собой учебники и карты. Он намеревался эту четверть вести необычно. Сан Степаныч с удовольствием одобрил его идею, и Кир как раз разрабатывал план уроков, когда в дверь постучали.
На пороге, вся в снежинках, стояла Лена с медицинским чемоданчиком.
– Что случилось, Кирилл, вам плохо? – Лена выглядела встревоженной.
– Это риторический вопрос? – улыбнулся Кир.
– Нет, вполне конкретный. У меня вызов на ваш адрес.
Кир непонимающе смотрел на Лену.
– От кого?
– Кажется, я поняла… от кого, – покачала головой Лена.
– Я тоже, – засмеялся Кир, – баба Нюра. Лен… – видя, что она собирается уходить, он остановил ее, взяв за руку, – не уходите. Почему вы бегаете от меня после Нового года? Я вас чем-то обидел? Я вам так благодарен за тот праздник, а вы лишаете меня возможности отблагодарить вас…
Он всё еще держал ее за руку, и от этого земля уплывала у Лены из-под ног.
– Пойдемте, выпьем кофе, я вас не съем, правда.
Он смотрел на нее своими необыкновенными глазами с такой надеждой, что отказаться она не смогла.
– Хорошо, только на кофе, – сказала Лена и прошла в пристройку.
– Угу-угу, – пробормотал себе под нос Кир, закрывая дверь, – ну кофе-то пить можно в любое время…
Они стояли около двери.
Лена смотрела Киру в глаза, сердце колотилось как сумасшедшее.
Вдруг свет в доме начал мигать, не редкое явление, даже обычное в их деревне, особенно в морозы.
Вспышка – Кир стоит ближе.
Еще вспышка – его глаза совсем рядом.
Вспышка – его сильная уверенная рука на ее затылке.
Он нашел губами ее губы. Сопротивляться Лена не могла. Или не хотела? Или не могла и не хотела? Или хотела, но не могла… Какая разница?.. Всё неважно. Важно, что он рядом и так крепко держит ее. Как же легко и сладко в его объятиях. Нет проблем, нет мыслей и сомнений… Остатки мыслей погасли где-то там, на границе сознания, оставив место лишь чувствам. Мир вокруг закружился, взлетел, взорвался, рассыпаясь разноцветными фейерверком… и время остановилось.
Проснувшись утром, Лена лежала, не открывая глаз. Шея затекла… Какая же неудобная у нее подушка… Зато какой чудесный она видела сон! Ради повторения того прекрасного сна она готова спать на этой ужасной подушке вечность. Да что там, ради такого сна она готова спать на полу, на гвоздях, где угодно. Там, во сне, всё было легко и просто, и она была с ним, и не было проблем и страхов. Как же было хорошо! Ну зачем она проснулась? Лена вздохнула и открыла один глаз. Остатки сна тут же слетели – она была не дома! Не на своей кровати! Это была комната Кира!
Лена в ужасе зажмурилась – не сон… Это… был… не сон!!! Она поняла, что «неудобная подушка» – это рука Кирилла Александровича Калашникова. Душа улетела в пятки и замерла там, тихо трепеща.
Лена медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом…
– Твою м-а-а-а-ть, – прошептала она и закрыла рукой глаза.
– И тебе доброе утро… – услышала она его смех.
Вспомнилась вся ночь. Всё было настолько бурно, настолько страстно и прекрасно, что сейчас в глаза Киру смотреть было стыдно.
Он пошевелил один палец ее руки, закрывающей глаза.
– Л-е-е-е-н… – он снова засмеялся.
Лена отрицательно помотала головой.
Он снова подергал ее за палец и слегка отодвинул его. Глаза были крепко зажмурены.
– Л-е-е-е-н, ну неужели всё было так плохо?
Не отнимая руки от глаз, Лена пробормотала:
– Я думала, это был сон… Как так получилось-то?
– Как? Прекрасно получилось, надо заметить. Великолепно получилось! – Кир явно наслаждался ее смущением.
– Прекрати! – Лена поднесла к лицу вторую руку. Она почувствовала, как напряглись его мышцы под ее шеей.
Не убирая руки, на которой лежала Лена, Кир повернулся на бок. Свободной рукой он убрал ее ладони с лица.
– Посмотри на меня! Чего ты трусишь?
Лена послушно подняла на него взгляд. Сердце снова предательски застучало где-то в ушах. Голос дрогнул:
– Я думала, что мне всё приснилось…
– Тогда давай повторим… закрепим, чтобы ты больше не сомневалась, что всё было… – сказал он, наклоняясь к самому ее уху, – на самом деле… – он нежно поцеловал ее раз, другой…
И они повторили и закрепили. И всё было еще ярче, еще чувственнее и прекрасней, чем во «сне» Лены.
Когда они сели пить «первый утренний кофе», за окном уже смеркалось.
В дверь настойчиво постучали, и тут же раздался голос бабы Нюры:
– Кирилл Александрович! – требовательный стук повторился, – Кирилл Александрович! Кирюш!!!
Лена в ужасе посмотрела на Кира и беззвучно, одними губами сказала:
– Не открывай!!!
Кир засмеялся:
– Лен, ты что! Мы что, дети? Или я чего-то не знаю, может, ты несовершеннолетняя? – он поцеловал ее, – Я не собираюсь прятаться.
– Кир, мне неудобно… очень…
– Прекрати, – оборвал ее Кир и пошел открывать.
Кир вышел в пристройку, хлопнула входная дверь.
Лена сидела, зажмурившись…
Послышались голоса, дверь распахнулась, и на пороге возникла баба Нюра, следом за ней – улыбающийся Кир.
– Баб Нюр, мы завтракаем, кофе с нами будешь? – Кир кивнул на стол.
Баба Нюра буркнула:
– Ужинать уж пора… завтракают они… Не, Кирюш, спасибо, – и ласково-елейно обратилась к Лене, – Ленусь, ты, дочка, сегодня-то придешь? Я вчера чуть было не померла, пока ждала-то тебя. Пот-о-о-о-м только дошло, почему ты, – она кивнула в сторону Кирилла, – так… подзадержалась-то… на вызове.
– Баб Нюр… – начала было Лена, но Кир перебил ее.
– Баб Нюр, давай так, ты иди и ложись спать спокойно. Если Лена, ну вдруг, пойдет сегодня домой, я ее провожу. Обещаю! – и он весело подмигнул старушке.
– Вот же дьявол. – пробормотала под нос себе баба Нюра. Она встала, подошла к печке, потрогала ее. – Ледяная… Печку-то хоть натопите, не то примерзните тут друг к дружке…
– Вот за это не переживай, точно не примерзнем, – засмеялся Кир.
– Кир, я, пожалуй, пойду домой с бабой Нюрой, – подала голос Лена.
Глаза Кира сразу потеряли озорной блеск.
– Почему?
– Так будет лучше, правда… дома Оля. Мне пора… Прощай.
– В смысле «прощай»? – Кир нахмурился.
– Ну, я имела в виду, пока!
– Хорошо, мы потом поговорим, – он не отрываясь смотрел ей в глаза, чем очень смущал Лену.
– Хорошо, поговорим.
У дверей Кир помог Лене надеть пальто. Она нервничала и никак не могла попасть в рукава, а когда случайно задела его руку, дернулась, как будто ее ударило током.
– Вас проводить? – его голос стал холодным и чужим.
– Да не, Кирош, мы не заплутаем, найдем дорогу, – отказалась от провожатого баба Нюра.
Лена бросила на Кирилла очень быстрый и какой-то «чужой» взгляд.
– До свидания, Кирилл Александрович!
– До свидания, Елена Михайловна! – Кир вскинул брови и слегка поклонился.
– Устроили цирк, выкают друг другу… – баба Нюра усмехнулась, – Ну… Досвид-а-а-а-ния, Кирилл Александрович! Не скучай тепереча тут, один… печку-то протопи!
Кир стоял в пристройке, прислонившись к дверному косяку, и смотрел, как они уходят. Маленькая старушка и Лена. В груди что-то странно сжималось – смесь тепла, нежности и… растерянности. К бабе Нюре он испытывал привязанность, словно к родной бабушке. А Лена… Лена вызывала в нем совсем другие чувства, более сложные и тревожные.
На следующий день Лена не пришла и на звонки снова не отвечала…
Лена так и не ответила. Но занавеску всё же пошевелила.
Утром понедельника Кир торопился на урок, оставались считанные минуты. У входа его перехватила баба Нюра.
– Кирюш-а-а, подь-ка сюда, чё скажу…
– Баб Нюр, урок скоро… – улыбнулся Кир.
– Ничё, успеешь… пойдем, Кирюша, пойдем… На минутку, – она махнула ему рукой, приглашая пойти за ней в каморку.
Кирилл вошел в маленькое помещение. Раньше он здесь не бывал. Комнатушка оказалась крошечной, с единственным оконцем. Здесь ютились небольшой шкаф, столик, застеленный клеенкой, да пара фанерных стульев, окрашенных все той же грустной голубой краской. Прямо у входа стояла облезлая тумбочка с чайником да вазочкой с печеньем.
Баба Нюра резко обернулась и сказала сердитым шепотом:
– Ежели ты, хвост кобелячий, девку мне обидишь!.. Ты что удумал, а? Ты зачем Ленке голову дуришь? Покрутишь тут хвостом, повертишь, дела свои обстряпаешь и сдриснешь обратно, в столицу свою… А ей потом, что? М? Кого она, опосля тебя-то тут, в этой дыре присмотрит, кем тебя заменит? Ты вона у нас какой, красавец, с тебя только иконы писать… фигуристый, причесанный, как на первое мая, разодетый, пахнет от тебя хорошо… Кто тут с тобой тягаться-то горазд? Тот пьет, что лошадь, тот навозом воняет, тот солярой… Или ты, слышь, ее с дочкой-то в Москву заберешь? Чего смотришь, Кирилл Александрович, думаешь, я ничего не понимаю?
– Баб Нюр, вы чего это… Вы же сами…
– Ты мне не вычь! Ишь, развыкался он… «Вы же сами» … сами с усами… А ты и обр-а-а-а-довался, да? Прибежала она… испужалась за тебя… Нет бы поговорить с девкой… Экий ты ловкий-быстрый оказался… Смотри-ка… Ты лучше вона этой головой думай, – она указала пальцем на его голову, – а не тем, что у тебя сейчас шибче-то заработало, ишь настроил антенну свою… Нет у меня своих-то детей, Ленка мне, что дочка, Олюшка – внучка. Да они мне за четыре года роднее родненьких стали… Ты думаешь, что, кто-то верит, что ты тут надолго? Этакий павлин, да в нашем курятнике… Ты уедешь – ей в петлю?
Кирилл поставил свой щегольский кожаный портфель на пол, опустился на стул, закинул ногу на ногу, скрестив руки на груди, вздохнув, посмотрел на бабу Нюру.
– С чего ты это всё взяла? В каком смысле «крутить-вертеть» собираюсь?
Баба Нюра всплеснула руками.
– Ну канешн… ты ж ее, в следующий-то раз, на чай с брусничевым вареньем позовешь, журнал «Огонёк» читать ей вслух будешь, да марки показывать… Ты за дуру-то меня не держи, ладно? Ты что, думаешь, я молодая не была иль в мое время как-то иначе всё это промеж мужиком-то и бабой было? Знамо, как ты ее вертеть собрался…
Кирилл не знал, куда деть глаза, ему было очень неловко говорить на подобные темы с пожилой женщиной…
Баба Нюра продолжала:
– Пойми ты, Кирилл Александрович, разные вы… шибко разные… не получится уха из козла и петуха…
– И чем же мы такие разные? – приподнял брови Кир.
– Надо вам разное, тебе гульнуть, зуд унять, а Ленке… Душа ейная вся израненая… Ты знаешь, через что она прошла? Она, в двадцать-то лет в такое дерьмо вляпалась, что ей вон, до сих пор еще приванивает…
– Я ничего не знаю, да и не обсуждали мы с ней личное, – Кир пожал плечами.
– Ну конечно, когда там вам обсуждать-то было… – проворчала баба Нюра. Потом, сменив тон на более мягкий, добавила, – Давай я к тебе сегодня вечерком-то забегу, пирожка принесу… Чаем напоишь?
– Конечно… А зачем придешь?
– Вот приду и поговорим… – и, снова сменив тон, строго произнесла, – А пока, держи блуд свой как можно ближе к себе, да глазами дьявольскими не сверкай!!! Аж у самой сердце заходится, что с Ленки-то спросить… Ну иди, Кирилл Александрович… иди… а то деточки-то, слышь, заждались уже.
Кирилл усмехнулся, поднял портфель, встал и вышел из коморки.
– Хорошего дня, Кирюша, – услышал он за спиной ехидный голос бабы Нюры.
– И тебя туда же, – пробурчал он себе под нос, но, обернувшись, улыбнулся бабе Нюре.
Вечером, как и обещала, в дверь Кирилла постучалась баба Нюра. В руках у нее был пирог, заботливо укутанный в полотенце «Чтоб не простыл». Баба Нюра зашла в дом и начала хлопотать.
– Ну ка садись, Кирюш, не топчись давай! – баба Нюра шлепнула пирог на стол, – С маком, домашний, еще тепленький. Чай-то сама заварю, покрепче, а то у тебя, как у барышни какой – вода водичкой. В городе, поди, чаи зеленые распивал… а у меня заварка крепкая, да с малиновым листом, да с травами моими.
Кир нахмурил одну бровь и с подозрением спросил:
– Что еще за «травы твои»?
– А что, милок, боишься… что приворожу тебя? – засмеялась баба Нюра, – А ты не бойся, Кирюш. В привороте-то нет проку. Приворот всегда боком выходит… нельзя людям без общей-то любви жить… горе всем от такой жизни. Так что пей, не бойся, здеся хорошие травки, все впрок пойдут.
Кир молча опустился на стул, чувствуя себя то ли школьником, вызванным к директору, то ли нашкодившим внуком, ожидающим взбучку от бабушки… Баба Нюра загремела чашками, плеснула кипятку, сунула ему в руки кружку.
– Пей, пей, не дуйся. А то смотришь на меня, как волк на пастуха.
Она села напротив, налила чай в блюдечко. Откусила сахарок и чмокнув губами, осторожно отхлебнула горячий чай. Кир молча наблюдал. Баба Нюра отрезала кусок пирога Киру, потом себе. Ненадолго задумалась и начала рассказывать:
– Выслушай меня, парень. А потом уж думай, как быть-то тебе… с Леной-то… Приехала она к нам, значит, четыре года назад. С девочкой – Олькой. Сперва-то все думали, вдруг муж, где, да и прячется… Ан нет. Одна. И сразу видать – не от хорошей жизни сюда припёрлась. Врач, между прочим – не титька козья! В Питере кардиологом была, людей спасала, а тут – в нашей дыре, да простым терапевтом работает. Как я ее в первый-то раз увидела – худющая, кожа да кости, а глаза как у затравленной волчицы.
Баба Нюра снова причмокнула, откусив сахарок, и вытерла вспотевшие ладони о фартук.
– А мужики наши, дурачье, сначала как сунулися к ней, а потом носы позадрали: «Ой, городская, ой, недотрога!» – да и отвалили все по-быстренькому. Никого до себя не подпустила… о как…, да ты шрамы-то на ее теле видал?
Кир отрицательно покачал головой.
– Ну знамо… не до того тебе было-то… а я видала… Это, слышь, от братца у нее осталось. А хуже этих-то шрамов те, что на душе ее остались… вот те-то, парень, они самые страшные!
Она налила себе чаю в блюдце, хлебнула громко.
– Ленка-то с детства пацанкой была, неудобной, колючей. Не то что другие девчонки – в бантиках да рюшках. Нет, у этой вечно коленки в ссадинах, волосы всклокоченные, а то, слышь, и под глазом синяк. Мать-то ее орала: «Да когда ты, стерва, как человек будешь выглядеть?!»
Баба Нюра хитро прищурилась.
– В школе-то ее Лёхой дразнили. Потому что дралась, как пацан. Один раз, слышь, трое мальчишек ее за косички дернули – так она им всем морды искоровила! Директор ее стращать, мол: «Девочка! Да как тебе не стыдно!» А она ему: «А им не стыдно троим на одну?»
Кир невольно усмехнулся, представив маленькую Лену-пацанку, которая дралась с мальчишками.
– Но мать-то ее после этого так отдубасила… «Позоришь меня, стерва! Все соседи пальцем тыкать будут!» А братец ее, Колька, только хихикал в углу – ему забава, когда сестру лупцуют.
Она тяжело вздохнула и вытерла губы краешком фартука.
– И чем больше мать ее ломать пыталась, тем крепче Ленка-то становилась. Юбки носить отказывалась – только штаны. Волосы коротко остригла. И всегда, слышь, всегда за кого-то заступалась. Во дворе собак бездомных кормила, малышей от хулиганов защищала.
Баба Нюра вдруг замолчала и задумалась, крутя в руках чашку.
– Да, милок, характер у нее с детства ежовый был. Но знаешь, что самое-то обидное? Все эти ее выверты – они ж от отчаяния были. Потому что дома-то ее никто не защищал. Ни от материнских побоев, ни от братца-изверга…
Она встала, подошла к окну, поправила занавеску, затем вернулась к столу, села.
– Мать-то у нее, то ли святая, то ли дура блаженная была. «Колечка у меня несчастный, – причитала, – отец его бросил!» А то, что дочь-то ее в шкафу часами тряслась от страха – так это, видать, не считается, – баба Нюра нервно дернулась на стуле и села боком к столу. – Полдетства своего она в шкафу том просидела. Брат-то ее, гад, сызмальства зверствовал – то котят вешал, то Ленку в подвал запирал. А как подрос – так и вовсе… – Баба Нюра замолчала, губы поджала. Глаза стали узкими, как щелочки.
– Ты, Кирюш, спички в детстве в муравейник кидал?.. Нет?.. А вот он так с сестрой своей… Играл, издевался и наблюдал, как та корчится, страдает… сволочь. А мать: «Ой, он же несчастный! Ой, он же не виноват!» Знаю я таких мамаш, видала – сами-то детей в пропасть хворостиной гонят, когда за всё «ангелочка» своего оправдывать берутся.
Она с силой поставила чашку, будто хотела разбить.
– А муж-то ее, Ленкин, под стать братцу и вышел… Сперва-то… душа-человек, в белом халате, всё улыбался, цветы дарил, а потом… как подменили. Ревнивый стал, злой, как черт на исповеди.
Кир невольно сжал кулаки. Бабка Нюра заметила, хмыкнула.
– Ишь, закипел! Да ты погоди, милок, это еще цветочки. Он же, сволочь, и от дочки-то отказался. «Ты подпишешь, что от нее отказываешься?» – спрашивает Ленка. – «А алименты платить надо будет?» – он, гад, так спокойно, будто про погоду спрашивает. – «Нет? Ну, тогда ладно». – И подмахнул, слышь, даже не дрогнув. Вот сволочь-то!
Она зло отодвинула от себя чашку.
– А знаешь, как она сюда-то попала?.. Собрала две сумки – одну со своими вещами, вторую с дочкиными – да и смоталась. Без денег, без мыслей. На последние гроши билет купила. Кондукторша ей: «Ты куда, милая?» – А Ленка: «До конца.» – Вот так и оказалась у нас – на конце света. Баба Нюра стряхнула со скатерти крошки от пирога в ладошку, забросила их в рот, задумалась, а затем тихо продолжила:
– Первое-то время, как тень была. Ни смеха, ни слез. Только работает, по вызова́м бегает, да за дочкой смотрит. Жили они при врачебном пункте, как две мыши за кадушкой… Потом уж я их к себе забрала… Да она только год как по ночам-то стонать перестала… мне ж за стенкой-то слышно. Да так стонала, что кровь стыла.
Она вдруг прищурилась, наклонилась к Киру.
– Так что, если ты, милок, просто покрутить собрался, так подбери слюни-то. Девок в Кузичах хватит, которые рады будут с тобой покувыркаться. А Ленке… ей и так хватило. Она, может, и не святая – заноза порой, упрямая как черт – но раненая душой… и ты добивать ее не смей!
Она встала, отряхнула крошки с фартука.
– Ну, ладно, Кирюш мне пора. Пирог-то доешь, а то засохнет. Да смотри – если обидишь ее – мне первой неси голову.
Она ушла, Кир сидел молча и смотрел на свой нетронутый остывший чай…
– А ты, Кирюш, не думай, что я всё обсказала, – внезапно вернулась Баба Нюра, хлопая дверью. – Не всё ты понял-то видать…
Кир поднял на нее тяжелый взгляд. Всё, сказанное бабой Нюрой не укладывалось у него в голове. Он вспоминал свое счастливое детство, с ужасом понимая, что пережила Лена.
– Ведь самое-то поганое – как он-то, брат, с ней в детстве обходился – это я тебе сейчас скажу, чтоб ты понимал, с кем дело имеешь.
Она плюхнулась обратно на свой стул, отчего тот жалобно заскрипел.
– Слушай да запоминай. Ленке-то лет десять было, когда братец ее, Колька, начал по-взрослому приставать. Мать на работе пропадала, а он… – Баба Нюра сделала паузу, перевела дыхание. – Он ее то в ванной подкараулит, то в углу прижмет. По ночам в комнату приходил, когда мать спала. Правда совсем по взрослому-то не трогал… но изводил, страсть… А Ленка-то – молчит. Боится. Рвет ее ночами, от страха-то… Один раз только матери проболталась, так та ее же и отдубасила: «Не ври на брата!»
Кир почувствовал, как по спине побежали мурашки. Баба Нюра продолжала, понизив голос.
– А когда Ленке шестнадцать стукнуло, он совсем оборзел. Пьяный в дым приперся, начал… Ну, ты понял… Она вырвалась, в одном белье на улицу выбежала. Мороз – под тридцать, а ей хоть бы хны. Соседи вызвали милицию, но мать всё шито-крыто обделала: «Дочка сама виновата, спровоцировала. Поняла не так… не было ничего». Так вот, как школу то закончила, Ленка собрала чемодан и сбежала. Билет в один конец – в Питер.
Баба Нюра вытерла пот со лба фартуком.
– В Питере-то она, голубка, думала – новая жизнь начнется. Поступила в мединститут, зубрила день и ночь. А на втором курсе встретила его – мужа-то… он старше курсом учился… Красавчик, душка, весь такой из себя «Пьер-кавалер». Цветы дарил, в кино водил. Ленка-то поверила, что нашла спасение. Замуж выскочила, даже не разглядев, – она постучала пальцем по скатерти, – кто перед ей.
Баба Нюра встала, начала ходить по комнате. Подошла к печке, потрогала ее. Подняла упавшее полено, посмотрела на него задумавшись и бросила в корзину к дровам.
– Они за городом жили, в какой-то хибаре… печка, вода с колодца… Выжила ее из городской квартиры свекровка-то… а Ленка гордая, ушла. Муж-то покривлялся, да тоже съехал, хоть мамаша сыночку сваво не хотела отпускать. Когда в декрет Ленке настала пора, она перерыв в институте взяла, не помню, как он называется-то…
– Академка, – глухо подсказал Кир.
– Во, да… оно… У нее уж живот-то на нос лез, а она дрова колет, печку топит, воду с колодца таскает… А ты знаешь, что такое белье-то на морозе в ледяной воде полоскать? Когда руки так скрючит, что не разжать?.. А этот… муж-то, только и тычет носом… то не так, да это не эдак…. Он в втихаря к мамаше своей на ужины таскался, а она, Ленка-то, бывало, по трое суток голодом сидела, когда в декрете-то была. Бульонный кубик на три части разделит, заварит, вот и вся ее еда… а этот ей врал что, вроде как на дежурствах пропадает, для нее же старается, зарабатывает… сам-то по бабам таскался, да к матери… знамо… Раз было, Ленка поздно что-то вернулась, вышла на станции – темень, страсть. И все люди с электрички, главно, как-то быстро разбежались… А погода, слышь, пакость какая была, то оттает, то замерзнет… и вот под ногами у ей лед, а поверх него вода…. И стоит она, пузатая, и шагу ступить боится, идти-то в гору, да три кило́метра… Вот она стоит и ревет… А мимо мужичонка бежит, мелкий, дрищавый такой. «Чего стоишь-ревешь?» – спрашивает. «До дому не могу дойти… скользко». Он взялся ее проводить. Уцепил за локоть и повел. Даром, что мелкий, шклявый, а сильный оказался. Дорогой всё обспросил. Когда узнал, что Ленка-то не одна живет, так обозлился, от того, что муж не встретил. Вот пришли они домой, а муж лежит в куртке на постели в холодном доме и покуривает, мол: «Где шлялась? Почему в доме холодно и не сварено?» …. От уж тот мужик гонял его… Ухватил топор и погнал по селу: «Я тебе покажу, сучонок, как жену-то гнобить»… Д-а-а… досталось Ленке потом от мужа-то…
Она хмыкнула и отхлебнула холодный чай.
– А этот же, гад, не сразу показал свое нутро гнилое. Сначала просто ревновал: «Куда пошла? С кем говорила?» Потом телефон подслушивать начал. Всех подруг отвадил, мол: «Шалавы они, дома сиди, коли замужняя». А когда Олька-то родилась – вообще запер ее в четырех стенах. Магазины да прогулки с дочкой – вот и всё… А сам гулял, изменял направо и налево, как потом-то выяснилось… С Ленкиной же подругой и спал, пока Ленка-то беременная ходила, да в роддоме лежала…
Она помолчала, пристально смотря на Кира, который всё это время сидел молча… Покачала головой:
– Потом… позже…. Когда уж она работала, он в больницу ходил, там ее позорил… Придет, бывало, пьяный, на весь коридор орет: «Ты с кем тут трахаешься, шлюха?» Врачи отворачивались, санитарки хихикали. А она – молчит, терпит. Всё ради дочки. А как терпение-то кончилось совсем, подала на развод.
Она резко повернулась к Киру.
– Вот и думай теперь, парень, стоит ли к ней лезть. Она и так через ад прошла – сначала от брата, потом от мужа. Может, хватит уже ее мучить?
Кир молчал. В горле стоял ком. Баба Нюра вздохнула, поправила платок на плечах.
– А ты представь, как она жила, когда только в Питер-то приехала… Представь, милок: общежитие, пять человек в комнате, стипендия – кот чихнул. А Ленка – гордая. Матери не пишет, оборвала с ней связи все. Днем – учеба, ночью – подрабатывает. То в морге трупы мыла, то в ночь санитаркой, утки таскала. Один раз, слышь, в обморок упала от голода-то – три дня не ела, чтоб учебник нужный купить. Она ж, дурочка, когда его-то встретила – поверила. Думала муж – спасение. Ан нет – из огня да в полымя.
Кир мрачно наблюдал, как Баба Нюра размахивает руками, рассказывая. Он и хотел бы что-то сказать, но слова застревали в горле.
– После окончания института, Ленка в кардиологию попала, золотые руки у нее. Пациенты ее обожали. А муж-то… Он, вишь ли, в коммерцию подался. Деньги считать. И чем больше у него денег становилось, тем злее он делался.
Она задумалась и продолжила уже тише:
– Странное дело – как родилась дочка, он будто с ума сошел. То кричит: «Ты мне теперь не уделяешь внимания!» То орет: «Ребенка нагуляла, это не мое!» А Ленка терпела, десять лет терпела. Всё думала одумается… до тех пор, когда в один день вернулась с ночного дежурства, а он… – Баба Нюра сделала паузу, посмотрела на Кира. В ее блеклых голубых глазах блеснули слезы, она вытерла их морщинистой рукой – он… Ольку в чулан холодный запер… и ключ выбросил. «Пусть, – говорит, – посидит, пока ты мне не объяснишь, с кем сегодня нюхалась на дежурстве».
Кир резко встал, шумно выдохнул, прошелся по комнате. Баба Нюра одобрительно кивнула.
– Вот так, милок. Ленка тогда впервые дала сдачи – влепила по морде его наглой. Потом собрала вещи и ушла. Ненадолго, правда – через неделю вернулась. Но семечко-то уже проросло.
Она встала, отряхнула крошки со скатерти.
– Ну, а дальше ты знаешь – развод, отказ от ребенка. И – к нам, в Кузичи. На край света.
В комнате стало очень тихо, только тикали настенные тещины ходики.
Баба Нюра подошла к двери.
– Ну всё, теперь уж точно пойду. А ты, Кирюш, подумай хорошенько. Она тебе не какая-то там кузичанская дурочка. Она… она вона, как этот мой пирог – с виду простой, а попробуй разломи – внутри мак перемолотый, и горький, и сладкий одновременно.
На этот раз она ушла окончательно. Кир остался один в тишине, с холодным чаем, куском недоеденного пирога, горького и сладкого одновременно… и с тяжелыми мыслями.
После долгих душевных терзаний Лена решила, что нужно всё закончить.
Она отправилась к Киру, настроенная на серьезный разговор. Оделась она для этого разговора максимально строго. На ней была длинная серая юбка и черная водолазка, волосы стянуты в тугой хвост.
Кир открыл дверь и широко улыбнулся, увидев ее.
Чуть было не расплескав весь свой боевой настрой, Лена всё же смогла взять себя в руки.
– Кирилл… Кирилл Александрович, нам надо поговорить…
От такого «здрасьте», обалдевший Кир нахмурился.
– Не приболели ли вы, часом, Елена Михайловна? Что за реверансы?
Лене очень не нравился его игривый тон, он сбивал ее с мысли.
– Кирилл, я пришла поговорить!
Только сейчас он обратил внимание на ее одежду.
– Я не понял… Что это? Что с тобой?
Лена прошла в комнату, залитую ярким светом. Пылинки танцевали в солнечных лучах. Она села на край стула, твердо решив идти до конца.
– Кирилл, – начала она, избегая его взгляда, – нам, правда, очень надо поговорить. Это важно.
Кир начинал злиться. Он нахмурился, встал, прислонившись к дверному косяку. Скрестил на груди руки и, пристально глядя на Лену, сказал:
– Какой официоз… Ну, я слушаю…
Лена вздохнула, положила руки на колени. Стараясь не встречаться с его взглядом, начала ровным, безликим тоном:
– Кирилл… мы совершили большую ошибку.
Кир закатил глаза и набрал воздуха в грудь, готовый возражать. Лена подняла руку, останавливая его порыв.
– Нет, подожди, дай мне закончить…
Кир шумно выдохнул. Лена продолжила, глядя куда-то мимо его плеча:
– Да… так вот… мы совершили ошибку, – произнесла она отработанным, казенно-деревянным тоном.
– Я понимаю, физиология, гормоны и всё прочее. Я тоже давно… – тут она запнулась, – давно… ну, ты понял.
– Так в чем ошибка-то? Вроде всё по классике было… – хмуро и зло процедил Кир.
– Ошибка в том, что это, в принципе, неправильно. Я взрослая женщина, – она почувствовала, как по спине пробежали мурашки от его пристального взгляда.
Кир усмехнулся, заплел ногу за ногу и исподлобья внимательно и зло смотрел на Лену.
– Тебе нужна молодая девушка, – мысли снова подсказали вариант:
И тут он взорвался…
– Долго готовилась?? Ты что, правда считаешь, что мне есть дело до твоего возраста?! Да мне плевать!!! – Кир с грохотом опрокинул стул. – Сидишь тут, вся такая… в противозачаточной юбке и рассуждаешь о приличиях! Строишь из себя старшую сестру бабы Нюры!! Тридцать пять – катастрофа? Конец жизни? А что ты предлагаешь? – он саркастически передразнил ее дрожащий голос. – «Кирилл Александрович, нам не следует… Это неправильно…» – Кир нервно рассмеялся. – Да кому нужны эти правила?! Кого ты сейчас пытаешься убедить меня или себя? Мне плевать на условности! Мне плевать на то, что подумают баба Нюра или кто-то еще в этой проклятой деревне! Мне нужна ты! Понимаешь? Не вот эта закомплексованная тень, которая прячется за жалкой маской рассудительности и боится своих желаний! Боится быть счастливой! А та женщина, которую я увидел тогда, ночью… С горящими глазами, с этой твоей… – он запнулся, пытаясь подобрать слово, – с этой твоей чертовской искрой внутри! Страстная, жаркая, дерзкая, – он вытер пот со лба. – Думаешь, морщинки сделают тебя менее желанной? Кстати, где ты их у себя нашла? Чушь! Они – часть тебя, часть всех твоих эмоций! И меня это заводит гораздо больше, чем гладкая кожа какой-нибудь пустоголовой куклы! Мне нужна ты! Вся! С твоими мозгами, со всеми твоими страхами, сомнениями и тараканами! Так что прекрати прятаться от себя и от меня! – он тяжело дышал, провел рукой по волосам.
Обалдевшая Лена сидела съежившись на стуле. Слова Кира словно ножом вспарывали ее тщательно выстроенную защиту. Все ее доводы, все тщательно подобранные слова и аргументы, казавшиеся ей такими правильными и такими логичными, всё рушилось… Лена не выносила крик в свой адрес. На нее всегда орали, мать, брат, муж… но крик Кира был другим, он не пугал ее, он ее оживлял. Пытаясь что-то возразить, она прошептала:
– Кир, я… я не… – всё начало рассыпаться. Сначала сдалась одинокая прядь, ее строгого хвоста. Выскользнув у виска, она беспомощно упала на щеку. Потом дрогнули губы. А затем она подняла на него глаза – и в них было столько неподдельного ужаса и тоски от собственной лжи, что вся ее «броня» мгновенно рассыпалась в прах.
– Возраст… – Кир горько усмехнулся. Резким движением он подошел, присел перед ней на корточки, поправил прядь ей за ухо, взял ее руки в свои. – Ты видишь мои глаза, когда я смотрю на тебя? Чувствуешь, как бьется мое сердце? Я думал, ты это чувствуешь… Мне нужна та женщина, которая была здесь ночью! Которая хочет меня так же безумно, как я ее! И эта женщина – ты! Черт бы тебя побрал! – прорычал он, вскакивая.
Он еще долго в бешенстве что-то орал, размахивая руками. Лена жалко попискивала в ответ, глядя на него широко раскрытыми глазами. В них боролись страх, недоверие и… надежда. Роль взрослой, назидательной дамы слетела с нее, как старая шкура. Осталась только испуганная, но, вместе с тем, глубоко счастливая девчонка, которая видела перед собой не просто красивого мужчину, а своего мужчину. Его гнев, его крик – всё это было для нее высшим подтверждением его чувств. Подтверждением того, что она ему небезразлична.
Монашеская юбка валялась на полу, водолазка улетела куда-то к печке, вместе с джинсами Кирилла…
Они лежали в обнимку, уставшие и счастливые.
– Что, не спасла тебя твоя ряса? И аргументы кончились… Как же так, Елена Михайловна? Призовите на помощь волю, логику! Давайте еще поспорим… пару раз. – улыбнулся Кир и поцеловал Лену в макушку.
– Кир, ты негодяй… ну как ты мог? Ведь я так старалась, готовилась, настраивалась, а ты… – Лена закрыла глаза и уткнулась носом в его грудь. – Ну ведь это правда – неправильно… У меня просто нет слов!
– Возьми словарь, – Кир приподнял голову и пристально посмотрел на Лену, – Елена Михайловна, сдается мне, что вы хотите еще один раунд объяснений и доказательств? Я не против, – и он скользнул рукой под одеяло.
Лена взвизгнула от неожиданности.
– Кир, дурак, что ты делаешь? – она засмеялась. – Перестань, ну давай уже поговорим!
– Ну давай… только говорить буду я! Слушай: я уже сказал, что на всю ту чушь, которую ты так самозабвенно заучивала, мне плевать. Тяжкой ноши в виде престарелого сельского врача в твоем лице я не боюсь. Давай не будем ничего усложнять, а? Тебе хорошо со мной?
– Очень!
– И мне очень хорошо… Давай не будем загадывать наперед. Знаешь, что я понял после того, как… оказался здесь? То, что всё еще впереди – приятная иллюзия. Всё может кончиться в один миг, и именно тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь.
Март пришел незаметно – холодный, ветреный, не в меру снежный. Даже подходя к своему концу, он упорно держал зиму хрустящим под ногами снегом, но уже не легким и пушистым, а жестким, зернистым, как крупная соль.
Кир и Лена встречались украдкой, не вынося свои отношения на показ. Словно боялись спугнуть хрупкое равновесие между «сейчас» и «потом». Лена замечала, как Кир всё чаще задумывался, глядя в окно на раскисшую с оттепелью дорогу – ту самую, что вела к шоссе… туда, в Москву.
Он ни разу не сказал: «Я останусь», она ни разу не спросила: «Ты уедешь?». Иногда, когда он так задумывался, глядя на дорогу к шоссе, она крепче сжимала его руку, будто могла удержать здесь простым прикосновением.
По утрам, когда Лена спешила во врачебный пункт, а Кир – в школу, они целовались у порога как будто это могло остановить время. По вечерам, когда печка потрескивала, а за окном мартовский ледяной ветер гнал последние снежинки, они смеялись над чем-то незначительным – и тут же замолкали, поймав себя на мысли, что таких вечеров, вероятно, осталось мало.
Кир знал: скоро придется ехать. Доказывать. Очищать имя. Но когда он смотрел на Лену – на ее смеющиеся глаза, на упрямую прядь, которая вечно выбивалась из хвоста, – мысль об отъезде становилась невыносимой.
Лена понимала всё без слов. Она знала его историю – он доверил ее только ей одной. Она помнила, как дрожал его голос, когда он говорил о подставе. И теперь, когда он вдруг замолкал посреди фразы, она знала: он снова там, в том кабинете, где ему озвучили это нелепое обвинение.
Они лежали без сна, размышляя каждый о своем.
– Есть хочу. Сейчас бы картошечки жареной, да с лучком, да с грибочками… С лесными, ароматными, – закрыв глаза, мечтательно произнесла Лена. Она глубоко вздохнула, словно наяву ощутив манящий аромат жареной с грибами картошки. – Любишь лесные грибы?
– Наверное, – Кир неуверенно пожал плечами. – Шампиньоны люблю… лисички тоже… китайские эти… древесные…
Лена приподнялась на локте, опершись на грудь Кира, ее прохладные волосы приятно щекотали его плечо.
– Ты что… в лес по грибы никогда не ходил? – в ее голосе слышалось искреннее удивление.
– Нет, – усмехнулся Кир. – А это что, преступление? – Кир подмигнул и, поймав прядь ее волос, пропустил сквозь пальцы.
– Да нет, конечно. Просто… странно. Ни разу не был в лесу?
– В лесу-то был, – Кирилл внимательно смотрел на Лену. Он поправил ее прядь, заправив за ухо. – А вот грибы… не собирал. Не сложилось как-то.
– А лисички? – Лена ехидно прищурилась.
Кир передразнил ее, изобразив такую же гримасу.
– А магазины?
Лена рассмеялась:
– Покупные грибы сродни искусственной любви, ну ты понимаешь… ну…
– Ай-яй-я-я-яй, Ел-е-е-ена Мих-а-а-айловна, а с виду такая приличная женщина, врач. Откуда в курсе про искусственную любовь? – Кир весело смотрел на Лену.
– Дурак! – Лена шутливо толкнула его в бок. – Мне баба Нюра здесь такие места показала, шикарные… Главное, когда в лес войдешь, всё правой стороны держаться, на левую ногу не забирать. Левее-то – болото там козлиное, шибко топкое. Вот как бор начнется, всё правее держаться надо, через перелесок, там и грибов и ягод полны́м будет.
Кир ухмыльнулся.
– Ты говоришь прямо, как баба Нюра.
– Конечно! С ее же слов, – Лена улыбнулась и плотнее прижалась к Киру. – Значит, ты не знаешь, что такое утренний лес… грибы… ягоды…
Кир закинул руки за голову и закрыл глаза.
– Давай, расскажи мне, каково это. Я готов визуализировать.
– Представь, – прошептала Лена, поуютнее устраиваясь на широкой груди Кира, – сосновый бор… Стволы сосен высокие, ровные, как мачты кораблей. Воздух чистый, прозрачный, прохладный, с ароматом хвои и прелой травы. Под ногами пружинит белый мох, мягкий, как перина, а в нем прячется брусника, рубиновые ягоды, словно огоньки. А еще изумрудный мох, и в нем черника – темно-синие бусинки. Солнце проглядывает сквозь ветви, и каждая хвоинка, каждый листочек, каждая ягодка украшена бриллиантовой капелькой росы. Тишина… Только где-то высоко-высоко шумит ветер в кронах…
– Лен, стоп… – прервал ее Кир. Он приоткрыл один глаз и посмотрел с удивлением. – Это что за Пришвин? Давай попроще, а? – он снова закрыл глаза. – Давай-давай.
– Пришвин ему не угодил, видали? – засмеялась Лена. – Знаешь, когда идешь по утреннему бору, так хорошо на душе, так чисто и светло. А ветер… ты не представляешь, как шумит ветер в бору – где-то высоко-высоко, как будто шум прибоя… Закроешь глаза, стоишь и слушаешь: шумят сосны, поют птицы, комары пищат… ну, эти, сволочи, конечно, портят всю идиллию, – Лена рассмеялась. – Я обожаю искать грибы, каждый раз такой азарт, такой детский восторг! Боровики… они такие крепенькие, шляпочки темно-шоколадные, бархатные, и налет на них как будто иней… Когда в белом мху растут – красота! Чтобы его сорвать, в мох рукой зарываешься и за толстенькую холодную ножку выкручиваешь. Такой хруст раздается… А пахнут они как… сложно объяснить… Они… они пахнут дождем, хвоей, мхом и еще чем-то горьковато-ореховым… Один раз почувствуешь – никогда не забудешь. Как первый поцелуй… – при упоминании первого поцелуя Кир довольно хмыкнул, уголки его губ дрогнули. – В общем, это надо самому почувствовать, тут никакой Пришвин не справится… – Они засмеялись. Кир крепко обнял Лену и зарылся носом в ее волосы.
Она продолжала расписывать прелести тихой охоты, но Кир слушал вполуха. Он думал о том, что уже привязался к ней слишком сильно, опасно сильно. Такого он себе никогда не позволял. Он всегда прекращал отношения задолго до того, как появится привязанность. Но сейчас…
Прошло уже три месяца, как они сблизились. Их обоих устраивали такие отношения – «рядом, но не вместе», и следующего шага, например к совместному проживанию, никто не делал, оберегая это хрупкое состояние… предсчастья… именно предсчастья, потому что признаться себе, что счастлив, ни один из них позволить себе не мог. Этот март был особенно промозглым, холодным, но впереди-то теплый май и лето… и так приятно замирает душа от ожидания теплых летних вечеров… и ночей… Кир думал о том, что он должен, обязан вернуться в Москву, чтобы доказать свою невиновность. Затребовать этот злосчастный тест ДНК… Правда, когда он последний раз звонил Андрею, тот странно резко оборвал разговор, велев сидеть тихо и не соваться в Москву… А что потом? Невиновность свою он докажет, это точно… Он вернется в свою прежнюю жизнь… А Лена? Она останется или он хочет забрать ее с собой? А она… поедет?
Он не хотел отпускать Лену. Ему была нужна, нет, ему была необходима эта женщина. С ней нравилось всё: говорить, есть, пить, спать, молчать… да, именно… с ней можно было молчать… долго и при этом комфортно. С ней не возникало тех неловких пауз, которые необходимо заполнять бестолковой болтовней, и она умела слушать.
Так, как она, его никто никогда не слушал. Да, были ученики, и они, конечно, слушали: кто внимательно, кто восторженно, кто равнодушно. Девушки раньше тоже слушали, но чаще подобострастно, желая угодить и мечтая, чтобы он поскорее заткнулся и занялся «делом». Лена же слушала искренне, заинтересованно, внимательно…
Он думал о ней постоянно. Порой ловил себя на том, что, ведя урок, не слушает ученика, а мечтает о том, как вечером затащит ее в постель, и они до рассвета будут наслаждаться друг другом. Он ругал себя за это, но поделать ничего не мог: «
…Кир вынырнул из своих мыслей, когда понял, что Лена задала ему вопрос:
– А ты меня вообще слушал? – с лукавой улыбкой спросила Лена, проведя кончиками пальцев по его груди.
Кир перехватил ее руку и поцеловал ладошку, пристально глядя в ее глаза.
– Слушал…
– Даа? Ну-ка, блесни эрудицией! Что я там про боровики рассказывала?
Кир сгреб Лену в охапку.
– Расскажи-расскажи, – передразнил он ее. – Лучше я сейчас тебе продемонстрирую… один… интересный боровик, – усмехнулся он.
– Кир-и-и-лл Алекс-а-а-а-ндрович! Какая п-о-о-о-шлость! – картинно возмутилась Лена и рассмеялась. – Человек такой интеллигентной профессии – учитель истории! И такая кабацкая…
– Да-да, Елена Михайловна, да… – прошептал Кир, наклоняясь к самому ее уху, нежно целуя в шею, от чего у Лены мурашки за долю секунды пробежали между лопаток до пяток и обратно, замерев где-то на затылке, а сердце глухо бухнуло. – Сейчас я с вами буду максимально пошлым, смиритесь уже и расслабьтесь…
Они сидели, обнявшись у открытой печки. Угли были еще красными, казалось, что они светятся изнутри, дышат, словно живые. Они потрескивали, издавая странный, мелодичный и совсем не деревянный звук. Красные и белые волны переливались, пробегая по ним, и угли то темнели, остывая, становясь почти черными, то, словно кто-то подул на них, вдруг внезапно светлели, снова становясь яркими и горячими. Синие язычки пламени еще плясали над ними, говоря о том, что печь закрывать рано. Кир уже знал и понимал печь. Они сидели и наблюдали за игрой света на угасающих углях.
– Когда снег сойдет, сразу пойдем в лес. Я покажу тебе грибные места.
Кир засмеялся, целуя ее в макушку.
– Вот уж не думал, что мой строгий доктор такая мечтательница. Какие грибы в начале весны?
– Сморчки появляются, когда только-только сходит снег, – оживилась Лена. – Я знаю места, где они растут целыми семействами.
Кир смотрел, как блестят ее глаза, и вдруг представил: зелень молодой травы, запах хвои, ее смех, когда он перепутает съедобный гриб с поганкой… Он вздохнул и крепче прижал к себе Лену. Счастье щекотало душу и разливалось внутри волнами. Так они и сидели, размышляя, мечтая, представляя…
Глядя на мерцающие в печке угли, Лена вспоминала свой разговор с Олей, который состоялся еще в самом начале ее с Киром отношений. Они тогда также сидели дома перед печкой. Наглый Рыжий, как всегда, мурча, развалился рядом.
– Мам… девчонки говорят, – Оля потупила глаза, гладя кота, – что ты… ну… это… ну, с Кириллом Александровичем… – Оля подняла глаза на маму и смотрела, словно извиняясь за вопрос.
– А если это так? Тебя это беспокоит? Ты переживаешь? – Лена посмотрела на дочь.
Оля повернулась к маме и взяла ее руку.
– Нет, мамуль, меня это не беспокоит, КирСан, ой, Кирилл Александрович, он классный. У нас почти все девчонки в него влюблены, – Оля снова смущенно улыбнулась.
– И ты? – Лена внимательно заглянула в глаза дочери.
– Нет, мам, я нет, – Оля засмеялась, – просто он… он же…
– Что? Младше меня?
– Ну да… к тому же, он москвич, он же уедет отсюда… Ты же не думаешь, что он здесь навсегда? А что потом будет с тобой? Как ты потом?
– Доченька, – Лена вздохнула, – ты сама помнишь, как мы жили с твоим отцом. Ты уже большая и все понимаешь. Как думаешь, хорошо мне было? Я очень долго… не могла поверить, что могу быть кому-то нужна. Просто так, как женщина. Что с мужчиной может быть вот так, как сейчас, без криков, драк и унижений. С Кириллом я… – голос Лены дрогнул, и она замолчала, глядя на огонь.
Оля сжала ее руку крепче.
– Мам, я все понимаю. Правда. Я вижу, как ты сейчас… светишься. Как будто внутри у тебя тоже вот такой огонек, – Оля кивнула на печку. – Ты так смеешься теперь, по-настоящему. Этого не было очень-очень давно.
Слезы выступили на глазах у Лены. Она кивнула, не в силах вымолвить слова.
– Я не хочу, чтобы ты снова была несчастной, мамуль, – голос Оли вдруг стал твердым и взрослым. – И если он, его возраст, его Москва… если все это делает тебя счастливой сейчас – то и ладно. Пусть будет так.
– Но ты тоже боишься, что он уедет? – тихо прошептала Лена, наконец найдя в себе силы говорить.
– Да. – честно призналась Оля. – Боюсь, что он тебя бросит. И тебе будет больно. Но знаешь что? Если он посмеет тебя бросить, мы с тобой вдвоем справимся. Мы же всегда справлялись. А я… я буду рядом. Всегда. Буду помогать во всем. Готовить, убирать, что угодно. Ты только не отказывайся от своего счастья из-за страха. И уж точно не из-за того, что он младше. Ты самая красивая, понимаешь? Самая-самая. И добрая, и умная. Он еще должен заслужить тебя!
Лена обняла дочь, прижавшись к ее щеке. Они сидели так молча. В печке потрескивали угли, освещая их лица теплым светом.
– Спасибо тебе, доченька… – наконец выдохнула Лена, отстраняясь и смотря Оле в глаза. – Я, наверное, самая счастливая мама на свете. У меня растет не просто дочь, а настоящий друг.
– … Лен, – тихо сказал Кир, выдернув ее из воспоминаний, – что ты знаешь про Креста?
Лена удивленно повернулась.
– Чего это ты вдруг? Почему спрашиваешь? Зачем он тебе?
– Я вижу, что с этим парнем что-то не так. Да, я знаю, что его родители пьют… здесь многие пьют… но почему он такой, – Кир подыскивал удачное слово, – такой злобный и дикий?
– Я знаю только то, что рассказала мне баба Нюра, – сказала Лена, уютнее устраиваясь в объятиях Кира.
– Расскажи, что знаешь, – попросил Кир. – Хочу попробовать понять его…
– Баба Нюра рассказывала, что Виталька в детстве был хорошим, заполошным, драчливым, но не сволочью… до того самого дня…
По дороге, лентой извивающейся меж двух полей спелой ржи, спотыкаясь, бежал мальчишка лет десяти. Худенькое тело трясло от беззвучных рыданий – на тонкой детской шее алел свежий ожог в виде креста. Паренек забежал в рожь, рухнул на землю, смяв спелые мокрые после недавнего дождя колосья, и стал в бешенстве колотить кулаками землю, выкрикивая бессвязные проклятия. Только сейчас он смог дать волю эмоциям, только здесь, где его никто не видел и не слышал, он смог закричать от нестерпимой боли. Спрятанный от всего мира шелестящей стеной колосьев, он, наконец, разрыдался. Не просто заплакал – завыл от боли, обиды, бессильной злобы, раздирающей на части детскую душу. Тощие кулачки яростно колотили землю. Вскочив на ноги, со злостью вырывая и бросая на землю пригоршни колосьев, ребенок словно пытался выместить на них всю свою боль.
– Ни мать, ни Наташку, ни отца!!! – неслось над полями страшное детское проклятье…
Именно здесь, в боли и отчаянии, скрепленная, словно печатью, страшным ожогом, рождалась клятва. Клятва, которая станет его броней – больше никто не увидит его слез, никто и никогда не дождется ни жалости, ни сочувствия! Ни мать, сломленная, покорная, принимающая все выходки пьяного мужа. Ни сестра Наташка, безмолвная, бледная тень. И уж тем более он, источник всех бед, монстр, разрушивший всё, – отец…
Вместе с отчаянием в его душе зарождалось нечто новое, холодное и жесткое – ненависть. Обжигающая, всепоглощающая ненависть. Она поднималась в нем ледяной волной, захлестывая, поглощая, и он не сопротивлялся. Пусть захлестнет, пусть станет его щитом, его оружием. Он чувствовал, как эта ненависть меняет его, превращая из испуганного, забитого мальчишки в кого-то другого… В кого-то холодного, жесткого – в безжалостного хищника.
Постепенно рыдания становились всё тише и, в конце концов, парнишка уснул, лежа на сырой земле, меж разбросанных растерзанных колосьев, – маленький зверь, раненый, но не сломленный.
Как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Виталик Ефимов вполне мог бы вырасти приличным человеком, добрым, заботливым, завести семью и прожить долгую счастливую жизнь. Мог бы… если бы не…
Его родители, Светлана и Василий, поженились рано. Вася, только вернувшийся из армии, заприметил юную Свету на танцах в соседней деревне, где она скромно-одиноко стояла у стеночки, с завистью поглядывая на более удачливых подруг, кокетливо танцующих с ребятами. Прислонившись к косяку, он лениво жевал травинку и наблюдал за Светой. Вася щурился, оценивая ее как лошадь на ярмарке.
– Чё одна стоишь? – бросил он небрежно.
Светлана вздрогнула от неожиданности.
– Да так… никого не знаю, – прошептала она, опустив глаза.
– А со мной познакомишься? Вася я, – он протянул ей руку. – Может, потанцуем?
Светлана робко посмотрела на его большую, грубую руку и нерешительно протянула свою маленькую холодную ладошку. Вася довольно ухмыльнулся. Он вывел ее на середину зала и, неловко обняв за талию, начал переминаться с ноги на ногу, пытаясь попасть в такт музыке. Светлана почти не двигалась, словно боясь сделать лишнее движение.
– Чё зажатая такая? Расслабься, – пробурчал Вася ей на ухо.
– Я… я не умею танцевать, – прошептала Светлана.
– Ничего, я тебя научу. – Вася прижал ее к себе покрепче. Светлана замерла, ее тело напряглось. Она чувствовала его дыхание на своей шее, и ей стало не по себе, ведь она впервые была так близко с парнем.
После танца Вася повел Светлану на улицу, где, прислонившись к стволу березы, начал рассказывать ей о службе в армии.
Света смотрела на него во все глаза – высокий, сильный, и чем она его привлекла? Она опасалась его напора, но Вася понимал, что с ней нельзя себя вести так, как с другими девками. Сразу под юбку не лез, не лапал – выжидал. Очень скоро ему, видному парню, удалось завоевать сердце скромной девушки, а через полгода он уже делал ей предложение. Света, потупив глаза, тихо согласилась.
Сыграли скромную свадьбу и вскоре у пары родился сын – Виталик. Жизнь шла своим чередом: Света работала дояркой, Вася управлял трактором. Обычная семья, не хуже и не лучше других в деревне. Их мальчуган, Виталик, рос озорным, любопытным, веселым. По деревенской мерке семья считалась положительной: муж жену не бил, по бабам не гулял, выпивал в меру, по праздникам. В такие дни он был особенно игрив и щедр с сыном.
Через два года в семье появилась дочка, чему молодой отец не сильно обрадовался. Девочку он совсем не хотел, ему нужен был еще один сын, как доказательство его, Василия, мужественности – отец двоих сыновей! Звучит! Сыновья – это гордость! Сыновья – это опора! А дочка, что с нее толку, кому она нужна? Ну, что делать, народилась, пусть живет.
Василий стал чаще приходить домой под хмельком и при каждом удобном случае костерить жену, мол: «Родила непонятно что, так знай молчи!». Света, покорная и тихая, сносила упреки молча, не жалуясь, виня себя в том, что родила мужу нежеланную дочь. Да и жаловаться было некому. Отец Светы умер, когда девочке исполнилось десять лет, а мать умерла за полгода до рождения ее первенца.
Дочку Наташку Света воспитывала сама, в полной покорности отцу и брату. Виталик, пользуясь своим положением «старшего», частенько задирал и обижал сестру, но Наташка никогда не жаловалась. К отцу подходить было бесполезно – он всегда принимал сторону сына. «Брат – мальчик, а значит, прав», – говорил он. «Не лезь, и не будешь получать, а получила – молчи». Мать же только вздыхала и учила дочь: «Не шуми, не спорь, терпи, веди себя тихо».
К тому времени, как Света забеременела в третий раз, Виталику исполнилось восемь, Наташе – шесть. Узнав о беременности жены, Василий впал в ярость:
– Ты что, совсем охренела, дура?! – орал он, тряся громадными кулачищами над головой испуганной Светланы. – Куда нам еще рты?! Иди, делай аборт!
Света робко пыталась возразить, сказать, что узнала поздно, что на аборт идти уже нельзя… Именно тогда Василий впервые ударил жену. Резко, наотмашь, как бьют назойливую муху. Ударил и замер, словно опешив от собственной дерзости. Он ждал реакции жены, но Света, как всегда, стерпела, смолчала… И с этого дня пощечины стали частым явлением в их доме. Не так приготовила ужин – подзатыльник. Не так ответила – пощечина… Доставаться стало и детям.
Света ждала двойню. Узнав об этом, муж разразился новым потоком отборной брани… Когда пришло время рожать, Света, собрав небольшой узелок, сама уехала в роддом, предварительно пристроив Виталика и Наташу к соседке. Иногда, пребывая в хорошем расположении духа, муж брал у соседа машину и подвозил ее до станции, но в этот раз она решила не просить. Зачем лишний раз провоцировать на гнев, ведь он так зол на нее за эту беременность.
В роддоме ей сделали плановое кесарево, но детей, мальчика и девочку, сразу унесли, ничего толком не объяснив. На все ее робкие расспросы врачи лишь отводили глаза и отделывались общими фразами, мол: «Слабенькие, нужно время». Света лежала в палате, душа замирала от тревоги. Что-то было не так. Она чувствовала это сердцем. Молоко прибывало, грудь наливалась, тяжелела, а детей не приносили… Света плакала ночами в подушку, чтобы не тревожить соседок по палате. Мысли роились в голове, одна страшнее другой.
Только через неделю, показавшуюся вечностью, ее вызвали к заведующему отделением. Уставший старый врач с морщинистым лицом землистого цвета и печальными блеклыми глазами сидел за своим столом. Он долго молчал, перебирая бумаги, а потом монотонно, словно зачитывая приговор, начал перечислять диагнозы ее детей. Сложные медицинские термины ничего не говорили Свете, она понимала только одно – их слишком много для таких крошечных, беззащитных младенцев. Мир поплыл перед глазами, ком подкатил к горлу. Она с трудом сдерживала рыдания, кусая губы до крови. Врач долго говорил что-то еще, но Света уже не слышала его.
Светлана не могла, не хотела оставлять детей. Сколько бы врачи ни уговаривали, какие бы мрачные прогнозы ни рисовали, она отказывалась верить в безнадежность.
– Это может случиться с кем угодно, – шептала она, прижимая к себе крошечные свертки, – но не с моими малышами». Они тихо сопели в своих кроватках, такие хрупкие, такие беззащитные…
Через три месяца стало ясно – врачи не преувеличивали. Дети не поднимали головки, не пытались ухватить яркую погремушку, девочка не фиксировала взгляд, мальчик не реагировал на звуки. Врачи разводили руками, тяжело вздыхая:
– Если бы вы были в Москве… Там, может, и смогли бы помочь. А что у нас тут?
Света цеплялась за каждую возможность. Ездила с малышами в райцентр к врачам, часами просиживала в душных коридорах чиновничьих кабинетов, писала бесконечные письма – жалобы, просьбы, мольбы. Драгоценное время было потрачено на пустые обещания и надежды, которые так и не оправдались…
К шести месяцам приговор был окончательный – дети никогда не смогут сидеть, ходить, говорить. Мир для них навсегда останется размытым и беззвучным. И как будто этого горя было мало, муж, Василий, обрушил на Светлану всю свою ярость.
– Это ты виновата! – кричал он, опрокинув очередной стакан водки. – Это из-за тебя они уродами родились! На хрена ты этих выродков в дом притащила? Сдай их куда-нибудь!
Он стал пить еще больше, с каждым днем всё глубже уходя в алкогольный дурман. Пил и бил – жену, Виталика, Наташку. Бил всем, что попадало под руку – палкой, ремнем, проводом, кулаком. Дети прятались под крыльцом, сжимаясь от холода и страха, и ждали, когда он, наконец, угомонится. Только после того, как крики в доме стихали, потихоньку, словно два испуганных мышонка, они, продрогшие до костей, пробирались в дом, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не разбудить отца.
Света терпела… Как всегда, она просто смирилась с ситуацией и перестала бороться. Хуже того – она начала выпивать. Сначала немного вина перед сном – чтобы расслабиться, забыться хоть на несколько часов. Потом днем – чтобы заглушить головную боль и постоянное, грызущее чувство вины. Интервалы между рюмками становились всё короче, напитки крепче – вино сменилось водкой.
Это случилось в тот день, когда Виталик с Наташкой ушли на день рождения к другу. Света отправилась в магазин. Никто не знает, что именно случилось в доме… Возвращаясь домой, она увидела черный густой дым, клубящийся над крышей. Люди бежали к их дому. Кричали, суетились. Мужчины, намотав на головы мокрые тряпки, бросились в дом, из дверей которого под руки уже выводили пьяного Василия, он кашлял, харкал черной копотью и озирался по сторонам, хлопая пьяными безумными глазами.
– Дети! Где дети?! – Света бросилась к нему, схватила за плечи, трясла, словно хотела вытрясти из него ответ. Но он только бессмысленно моргал воспаленными, слезящимися глазами и продолжал кашлять, раздирая ногтями грудь.
Через минуту вынесли детей… Но было слишком поздно. Две маленькие, но никому не нужные и никем, кроме матери, не любимые жизни, едва успев начаться, оборвались. Два крошечных тельца, прикрытые старыми, грязными полотенцами, лежали на траве. Рядом, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, сидела Света. Она не плакала, не кричала, ее лицо было застывшей безразличной маской. Она просто смотрела в одну точку пустым, невидящим взглядом. Василий, немного отдышавшись, свалился на траву и уснул, громко захрапев. Соседи быстро справились с пожаром – тлели старые тряпки и матрасы, дыма было гораздо больше, чем огня.
После похорон малышей в доме Ефимовых поселилась кромешная тьма. Светлана окончательно сломалась, алкоголь стал ее единственным утешением, единственным способом спрятаться от кошмарной реальности. Вместо того чтобы посвятить себя старшим детям, найти в них утешение и дать утешение им – она пила. Пила постоянно, наравне с мужем, с каждым днем теряя последние остатки человечности. Материнский инстинкт угасал, задавленный алкогольным дурманом. Виталик и Наташка остались одни, лицом к лицу со страхом, болью и пустотой, которые воцарились в их жизни после смерти близнецов.
Их беззаботное детство, наполненное теплом маминых рук, ароматом ее пирогов, безвозвратно кануло в прошлое. На смену пришли бесконечные однообразные будни, пропитанные запахом дешевой водки, звуками скандалов, голодом и постоянным гнетущим страхом, потому что пьяная ярость отца обрушивалась на всех, кто попадался под руку.
Шло время. Виталику исполнилось десять, Наташе – восемь. Они привыкли к беспробудному пьянству родителей, к крикам, скандалам, бесконечному мату, звукам бьющегося стекла. Тогда еще Виталик пытался защищать мать и сестру, вставая между ними и разъяренным отцом.
В тот осенний день он, как обычно, сидел на пыльном чердаке, перебирая свои «сокровища», надежно скрытые ото всех в самом дальнем углу под ворохом старых, пропахших мышами тряпок. Мальчишка сохранял свои богатства в большой, старой, мутноватой банке. Когда-то в ней хранилось малиновое варенье – давнишний подарок бабушки (матери отца), которую он почти не помнил. Теперь, закрытая железной крышкой, она хранила его собственные сокровища, оберегая от вездесущих мышей: две пачки конфет, (начатую и целую), украденный у соседа перочинный нож (лезвие хоть и с зазубринами, но все еще опасное), зажигалку и мятую пачку сигарет.
Виталик уже пробовал курить. Первый раз закончился кашлем, слезами и отвратительным привкусом во рту. Второй – чуть лучше, хотя головокружение и тошнота все равно накатили почти сразу. Он морщился от едкого дыма, не понимая, что находят взрослые в этой горечи. Но выдыхая дым тонкими струйками, он чувствовал себя чуть старше, чуть смелее. Несмотря на тошноту, он упорно продолжал попытки «стать взрослым». Сегодня он решил не курить, берег сигареты для особого случая, когда нужно будет выглядеть особенно круто перед пацанами.
Особой ценностью были конфеты – две пачки, начатая и целая. Начатую он стащил пару недель назад в магазине. Виталик изредка, не каждый день, брал по одной конфетке, завороженно разворачивал яркий шуршащий фантик и сначала, жмурясь от удовольствия, долго нюхал заветный шоколадный брусочек, затем с наслаждением смаковал сладкий вкус. Фантик же, словно улику, он выбрасывал подальше от дома, в заросли крапивы, чтобы никто не нашел. Иногда, очень редко, он делился с Наташкой, с важным видом говоря, что его угостили ребята постарше. Парнишка разложил конфеты в ряд, полюбовался, пересчитал оставшиеся, дотронувшись до каждой – всего четыре и снова убрал их в пачку. Вчерашний улов был особенно ценным – целая пачка «Мишек на севере», ловко вытянутая из сумки зазевавшейся старухи. Он чуть было не отказался от нее, ведь конфеты были единственной ценностью в этой старой сумке, но Виталик справился с собой:
Парень отправил очередную сладость в рот. Шоколад медленно таял на языке, оставляя сладковато-горькое послевкусие. Виталик закрыл глаза, наслаждаясь этим редким моментом покоя. Вдруг внизу раздались до боли знакомые звуки – ругань, грохот, звук ударов, крик матери… и испуганные всхлипы Наташки. Сердце мальчика сжалось. Он схватил нож и бросился вниз.
Виталик ворвался на кухню. Мать без движения лежала на полу в луже крови, которая обильно вытекала из глубокой раны на лбу. Отец с бешеными, налитыми кровью глазами, держал Наташку, подняв над полом за грудки и прижав к стене. Он казался ослепленным яростью, не видел и не слышал ничего вокруг. Наташка отчаянно вырывалась, ее глаза были полны ужаса.
– Отпусти ее! – закричал Виталик, голос дрожал от ненависти и страха. – Отпусти, а то я тебя зарежу!
Отец резко отшвырнул девочку, словно тряпичную куклу. Она отлетела к матери, сжалась в комок, затихла.
Василий пьяно осклабился, вытер рукавом губы.
– Что, щенок, голос прорезался? Ну давай, иди сюда!
Виталик замер, парализованный страхом. Он не знал, жива ли мама… в углу, сжавшись в маленький, дрожащий комочек, тихонько всхлипывала Наташка. А на него, шатаясь, наступал пьяный, разъяренный отец с багровым, искаженным злобой лицом. Мальчик выкинул вперед дрожащую худенькую руку с ножом, жалким оружием против ярости отца.
– Не подходи, – хотел крикнуть он, но смог лишь беззвучно шевелить губами. Язык словно прилип к нёбу, горло перехватило, сердце бешено колотилось.
Отец с легкостью выбил нож из руки сына и так же, как только что держал дочь, схватил Виталика за грудки, приподняв его над полом. Тонкая рубашка мальчика затрещала.
– Что, змееныш, жалко их? – прохрипел он. Пьяный голос был наполнен злобой, в лицо пахнуло застарелым перегаром, смешанным о резким, острым запахом дешевой водки. Бешеные глаза отца были совсем близко. – Ну давай, выдержишь испытание – больше не трону ее, – и кивнул в сторону плачущей Наташки. Девочка вздрогнула и прижалась к лежащей на полу матери, которая начала подавать признаки жизни – слабо застонала, пошевелила рукой.
Виталик кивнул, не понимая, что задумал отец. Страх сковывал его, но он не мог отказаться, не мог дрогнуть, показать свой страх перед Наташкой, которая, затаив дыхание, смотрела на него.
Василий отпустил сына. Открыл топившуюся плиту. Взял железный прут, изогнутый на конце, служивший кочергой… Он сунул его в самый центр огня. Пламя жадно лизнуло металл.
– Выдержишь? – пьяно усмехнулся он, глядя на сына с издевкой.
Мальчишка судорожно кивнул, до конца не веря в происходящее и с трудом сдерживая подступающие слезы. К горлу подкатила тошнота, дрожь сотрясала всё тело. Мир вокруг поплыл, но он не мог отказаться. Не мог показать свою слабость.
– Только пикни, ублюдок! – процедил сквозь зубы Василий и прижал раскаленный конец прута к шее сына.
Раздалось жуткое шипение… дом огласил детский крик. Виталик выскочил из дома, с рукой, прижатой к обожженной шее. Боль была невыносимой. Он бежал сломя голову, прочь, прочь от дома, а ему вслед несся дикий, пьяный хохот отца.
…По дороге, лентой извивающейся меж двух полей спелой ржи, спотыкаясь, бежал мальчишка лет десяти…
Кир очень долго размышлял о том, что рассказала ему Лена. История Креста резанула по живому – слишком много общего было в их судьбах. Оба потеряли брата и сестру. Только вот у Кира остались любящие родители, которые, несмотря на боль, не сломались, а у Креста…
После драки и выяснения отношений с Наташкой прошло много времени. Крест сначала пропал на месяц. Затем стал изредка появляться в школе. Он не остепенился, нет. Его острые дерзкие выпады в сторону Кира продолжались. Каждый урок в девятом классе для Кира превращался в дуэль. Но он не реагировал. Вернее, реагировал, но не так, как ждал Крест, который не понимал, почему Кир вместо того, чтобы ответить, «дать сдачи», как это было раньше, просто продолжал вести урок. Крест как будто ждал подвоха и не мог понять, в чем он… В классе продолжались мелкие пакости, но Кир не обращал на них внимания.
Прошел почти месяц после их разговора с Леной о Кресте. Кир решил, что пришло время поговорить.
Он нашел Креста в сарае.
На улице снова была оттепель, и грязная снежная жижа расплывалась под ногами. Щелястый сарай продувался насквозь, вода стекала внутрь сквозь провалившуюся крышу. Этот сарай был слабым укрытием от дождя и ветра. Посередине, в старой закопченной бочке, горел огонь.
Крест сидел спиной к Киру. Он курил и что-то ковырял в ржавом мопеде.
– Виталик.
– Отвали, – бросил Крест, не оборачиваясь.
Кир подошел ближе, намеренно громко ступая по гравию.
– Нет, мы поговорим.
Крест резко выпрямился, швырнул гаечный ключ в ящик с инструментами. Звякнуло громко, как выстрел. Он развернулся, глядя Киру в глаза.
– Ты глухой? Я тебя вежливо послал на хер.
– А я вежливо проигнорировал, – Кир встал напротив, руки в карманах, но взгляд жесткий. – Ты не маленький, чтобы прятаться.
Крест фыркнул и выпустил дым через ноздри.
– О чем говорить?
– О нас.
– Каких таких нас? Ты и я? Замуж позовешь? Э-э-э не, москвичок, тут такое не прокатит… – голос его был хриплым и злым.
– Не неси фигню… Да. Мы с тобой… – Кир сделал шаг ближе, но Крест отпрянул.
– Не подходи. Ты чего лезешь, а? Какого хера тебе от меня надо?
– Я знаю… про тебя… про твоих брата и сестру…
Тот замер. Глаза сузились, губы подобрались, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
– Откуда? А-а-а-а… в постели нет секретов? – голос стал тише… опаснее, – Твоя бабка любит поболтать в кроватке, да? Надо бы ей язык укоротить.
Кир стиснул зубы, но сдержался. Он повел плечами и, глядя в глаза Кресту, процедил:
– Только тронь ее…
– О-о-о, московский мажор зубки показал… зарычал. Думаешь, напугал? – Крест демонстративно выпустил дым Киру в лицо.
– Нет. Просто предупредил.
Крест внезапно рванулся, ударил Кира ладонью в грудь, оттолкнув на шаг назад.
– Предупредил?! Ты мне тут не начальник!
Кир отшатнулся, но не упал, напряг плечи.
– Я не начальник… – порычал он, заводясь, – Считаешь себя самым несчастным? Всем мстишь… Все вокруг тебя виноваты? Да что ты знаешь-то? Что ты знаешь о других? Я мажор?! Да я такой же, как ты!!!
– Ты… Ты ни хера не понимаешь!!! Ни хера!!!
– Потому что ты ни хера не объясняешь!!!
Крест взорвался, снова толкнул его, уже сильнее.
– Ты такой?! Ага, ну да… конечно! При бабках, при родоках, при будущем! Ты сюда по приколу приехал, а я тут… с рождения гнил!
Кир не отступил. Наоборот – шагнул вперед и тоже толкнул Креста двумя руками в плечи, заставив того отклониться.
– Да, мне повезло больше! Но мертвые – они и в Москве мертвые!!! Я тоже потерял брата и сестру, они погибли вместе с семьями! Сука, сразу восемь человек!!! ВОСЕМЬ!!! – Кир перешел на крик, его голос сорвался на слове «восемь», словно он впервые вслух назвал это число.
– Твои мертвые – это картинка из телека! Мраморные могилки, венки… – Крест рванулся, схватил Кира за воротник и зашипел ему прямо в лицо. – А мои воняли, когда их хоронили! Мать с отцом даже гробы нормальные не купили – сколотили из досок, как для собак!
Кир оторвал от себя руки Креста.
– Ты думаешь, в Москве нет днища??? Я мог бы стать таким же, как ты… легко!.. возненавидеть всех… мстить всему миру!!! – гаркнул Кир так, что вены на шее вздулись. – Я знаю, как это – терять близких… Как это – остаться одним сыном у почти свихнувшихся родителей! – бросил Кир в лицо Кресту.
Пока они крича толкали друг друга, то переместились в ту часть сарая, где крыша провалилась. Холодный дождь лил на них. Заливался за шиворот, но они не обращали на это внимания. По лицам стекала то ли вода, то ли слезы… Они стояли вплотную и сверлили друг друга взглядами. Обоих трясло от ярости, дождя и холода…
– Ты-ы-ы? – Крест рассмеялся, судорожно, громко, как будто услышал самую смешную шутку в жизни. – Ты, московский мажор, знаешь, каково это? – он отошел от Кира, затем рванулся обратно и заорал, брызжа слюной, – У тебя родоки сейчас в Майами бухают, пока ты тут в деревне в учителя играешь! Ты не знаешь, как это – ЗДЕСЬ!.. Когда твои предки бухают с утра до ночи… когда своего отца держишь, чтобы он не захлебнулся в собственной блевотине… Когда… обоссавшуюся мать вытаскиваешь из канавы, чтобы она там не сдохла! Ты!.. Ты будешь мне рассказывать, что мы на равных??? – Крест резко ткнул Кира в грудь пальцем, – Что молчишь? Твои родоки в тебя всё вложили, а мои… – он яростно рванул воротник, обнажив шрам в виде креста, рука, держащая воротник, дрожала, – Вот что они мне вложили! – глаза были бешеными, голос сорвался.
Шрам был старый, грубый, кривой. Кир уже видел его раньше, но сейчас он как-то особенно резанул…
– Да! Да, сука… ты мог стать таким, как я… Но Я! Никогда не смог бы стать таким, как ты!!! Никогда!!! У тебя… был… выбор. У меня – нет!!! – он снова толкнул Кира в плечо.
– Да! Да, у меня был выбор! И я им воспользовался! А у тебя он есть сейчас! Ты можешь не становиться таким, как они! – голос Кира готов был снова сорваться на крик.
– Заткнись! – оборвал его Крест. Желваки на его челюстях яростно дергались, – Говоришь, мы похожи? Мы с тобой? А знаешь, каково это – просыпаться каждое утро и ненавидеть! Ненавидеть всех! Отца, мать! Ты знаешь, как воняет старая моча? А говно, в котором спят твои родители?
– Но ты не один… – попытался перебить его Кир.
– О, да-а-а! – Крест истерически засмеялся. – Теперь у меня есть ты! Московский учитель, который приехал спасать деревню! Ты что, думаешь, я тебе спасибо скажу? Что мы обнимемся и будем плакать вместе? ТЫ ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ?! – Крест вдруг закричал так, что эхо ударило по сараю, – Жалость проявить? Показать, какой ты добрый?
– Я просто хотел…
– Ничего ты не хотел! – Крест швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком. – Ты пришел потешиться. Посмотреть на деревенского урода и сказать: «О, бедняжка, давай я тебя пожалею!»
– Это не так!!! Я не жалею тебя! Я… Тебя… Понимаю!.. – гаркнул Кир.
– Да пошел ты! – Крест резко толкнул его в грудь. – Ты никогда не поймешь меня! Никогда!
– А Наташка? Опять вчера в синяках пришла! Ты ее тоже бросишь?! Тоже ненавидишь?
Крест замер на мгновение, усмехнулся, отвернулся от Кира, закурил новую сигарету, но ее тут же залил дождь. Он отбросил сигарету в сторону и процедил сквозь зубы:
– Сама виновата, не хер лезть, когда батя бухой…
– Посмотри на меня, Виталь.
Крест обернулся, лицо было мокрым. Он яростно вытер его рукавом, оставляя черную полосу от грязной куртки.
– На хер твои психологические приемы…
– Это не приемы, – сказал Кир спокойнее…
– Иди к черту! – Крест резко развернулся и пошел прочь.
Кир не стал его останавливать, он смотрел, как тот уходил в темноту, в дождь, ежась в воротник своей тонкой старой куртки… На пороге Крест остановился, пытаясь закурить, но ветер и дождь не дали ему этого сделать. Он щелкнул зажигалкой раз, другой – безрезультатно. Тогда парень, яростно отшвырнув и сигарету, и зажигалку, – исчез в темноте.
На смену холодным апрельским дождям пришли теплые майские ночи. Разговор ничуть не изменил Креста, да Кир и не рассчитывал на это. Он уже давно научился не обращать внимания на его острые выпады, держа в голове просьбу Сан Степаныча: «Кирилл Александрович, не пыли, дай нам его выпустить». Крест не оставлял попыток спровоцировать Кира на конфликт, но каждый раз натыкался на непробиваемую стену.
Дело шло к окончанию года. Девятый класс готовился к экзаменам и выпускному. В Кузичанской школе не было десятого и одиннадцатого классов. Для тех, кто осмелился мечтать о большем, дорога была в райцентр… Таких набралось шестеро. Кир помогал ребятам готовиться, проводя с ними много времени в школе.
За школой, в густой тени старого сарая, воздух гудел от майских мух. Держа руки за спиной, Щепа прижимался спиной к рассохшимся доскам, чувствуя, как заноза впивается в ладонь. Перед ним стоял Крест, медленно разминающий кулаки. Сизый перебрасывал из руки в руку ржавый гаечный ключ. Никола блокировал путь к отступлению.
– Ну что, цветочник грёбаный, – Крест с силой пнул валявшийся у ног пышный букет темной сирени, – значит, это ты Наташке веники таскаешь? А я думаю, что за мудень повадился, – он сплюнул на букет и зло засмеялся.
Щепа молчал. Он знал – любое слово сейчас только сильнее разозлит их. Он проклинал себя за то, что решил сходить за сиренью сейчас, днем…
– Тебе какого хрена от нее надо? А? Крыса? Думал, я не узнаю, что это ты?
– Ром-а-а-а-нтик, – мерзко прогнусавил Сизый. Затем ткнул Щепу в бок, – романтик сопливый.
– Почему… крыса? – Щепа вытаращил на Креста испуганные глаза.
– А может, ты сам расскажешь? М? А то не все тут в курсе. Я сам только вчера узнал и охерел, – он достал из кармана складной нож, срезал маленькую веточку и засунул ее в рот, на манер зубочистки.
– Говори! – Никола резко ударил Щепу по лицу. Голова парнишки дернулась назад. Губа тут же опухла, а во рту появился металлический привкус крови.
– Я… ничего… – Щепа попытался прикрыть голову руками, но Никола схватил его за волосы и дернул вниз. В тот же момент Сизый всадил кулак в живот.
– Н-у-у-у, – медленно протянул Крест, – видишь, эти господа готовы выслушать тебя. – Он схватил Щепу за шиворот и подтянул к своему лицу, – Ну давай, расскажи, мразь, как ты КирСана после драки тогда до врачихи оттащил! А? Что? Не было? А потом с нами терся, типа правильный пацанчик… Сука! – он швырнул Щепу обратно, тот отлетел и глухо ударился спиной о сарай.
Сизый с Николой с удовольствием пинали Щепу, когда из-за угла раздался резкий свист. Кирилл шел через двор, рядом Лена.
– Вставай, мразь! – Крест схватил Щепу за шиворот и дернул вверх.
– А ну отошли от него! Живо отошли, я сказал! – крикнул Кир.
Крест обернулся на свист, держа Щепу за шиворот.
– От него? – он потряс Щепой.
– Кир, не надо, – Лена пыталась тянуть его за рукав, – не лезь к ним, у Креста нож.
– Я должен сейчас развернуться и пойти домой пить чай? – Кир вскинул брови и, не сбавляя ход, повернулся к Лене, – бросить тут его одного… с ними?
– Я просто очень боюсь за тебя…
– И правильно делаешь, докторша, – заржал Крест, услышав последнюю фразу, – а то опять придется штопать нашего героя, – он осклабился и повернулся к Сизому и Николе, которые загоготали, угождая Кресту.
Кир подошел ближе.
– Я сказал… отпустили его, – голос и взгляд Кира не обещали ничего хорошего.
Крест с силой швырнул Щепу на землю, его лицо было в крови. Крест медленно подошел вплотную к Киру. Они снова, уже не в первый раз, стояли так… напротив, прожигая друг друга взглядами.
– А то что? Ты забыл, училка, как вот тут, – он глазами указал на землю, – кровью харкал и этот, кстати, тоже тогда здесь был. Это наш разбор, так что иди на хер… давай-давай, бери свою докторшу и чешите новости смотреть.
Лена во все глаза смотрела на Креста, она только сейчас поняла, кто тогда так избил Кира.
– Ефимов, я сейчас полицию вызову! – крикнула она.
– Да что ты говоришь! А успеют приехать-то?
Кир схватил Креста за шиворот.
– Ты долго будешь тут воду мутить?
Крест занес руку с ножом для удара. Лена взвизгнула, и в этот момент из-за сарая выехал полицейский УАЗик участкового. Он один раз крякнул сиреной и становился рядом.
Крест бросил нож, дернулся, попытался вывернуться, чтобы убежать, но Кир держал его крепко.
Из УАЗика, обливаясь потом, вылез участковый.
– Что тут происходит? Еф-и-и-и-мов? Мальчик мой… я как раз по твою душу приехал! Катаюсь, ищу, все колеса вон стер по самое днище. Куда, думаю, наш Виталик пропал?
– Это не я….
– Ты, родной, ты… Вчера на заправке кто сигареты спер, еще палец средний в камеру показал, ай-яй-яй, как нехорошо. Такой хороший мальчик… такие слова говорил… такие обещания давал. Ты же у нас на учете в ПДН? И вы трое тоже?..
Крест кинул быстрый взгляд на Щепу, Сизого и Николу.
– Ну… – Крест непонимающе смотрел на участкового.
– Так у них праздник нынче… Ефимов!
– Ч-ё-ё-ё? Чё за херня, чё за праздник?
– Так с Днем рождения тебя… Виталик! Ты ж у нас уже три дня, как совершеннолетний. Вот драку затеял с гражданином, товарища избил, сигареты украл. Поздравляю тебя с Днем рождения и дарю пятнадцать суток! – тут он сменил иронично-радостный тон и стал очень серьезным, – Допрыгался, придурок? Я ж тебя предупреждал. А вы чего встали, – гаркнул он Сизому и Николе, – живо в машину! И ты тоже, – глянул он на Щепу. – Заявление писать будете, Кирилл Александрович? – он посмотрел на Кира.
– Нет.
– Ну… как хотите. Спасибо, что помогли задержать! Достали, сволочи… – он показал рукой на шею.
Крест, залезая в полицейский УАЗик, кинул на Кира ненавидящий взгляд и процедил сквозь зубы:
– Ничего, подожди, я скоро вернусь. – Он повернулся к Сизому и Николе и что-то зашептал им…
Столы накрывались щедро. Сегодня вечером в клубе отмечали день рождения Сан Степаныча. Его любили, несмотря на чудаковатость. Хотя он иногда бывал вспыльчив и резок, но был отходчив и не злопамятен, всегда готов прийти на помощь, будь то поломка машины или встреча чьей-то тещи.
Ожидалось много гостей. Почти вся деревня была приглашена, все-таки юбилей – пятьдесят пять лет. Из города приехала дочь Сан Степаныча с мужем и дочкой. Настроение было приподнятое, как перед Новым годом, когда общего праздника ждут все. Люди улыбались друг другу при встрече.
Баба Нюра и Лена суетились с пирогами, Светка и жена Сан Степаныча отчаянно шинковали горы салатов. Света всё время дергала Вовку, то одно принести из магазина, то другое.
– Светик, ну ты уж сразу-то реши, что тебе надо, чтоб я одним разом-то… а то, что я, как челнок вязальный туда-сюда шныряю? – добродушно басил Вовка.
– Ай, Вовик, не бурчи, – весело отмахивалась Светка и посылала его за новой пачкой майонеза.
Дети надували шары и развешивали флажки. Подростки во главе с Киром настраивали музыкальную аппаратуру, периодически оглушая всех проверкой звука. Женщины взвизгивали и шутливо ругались.
День был чудесный, теплый, солнечный. Конец мая выдался жарким, почти летним. Прогремели первые грозы, прошли теплые ливни, и Кузичи расцвели. Белоснежная пена цветущих вишен и яблонь, густой аромат сирени, яркие тюльпаны на фоне свежей, еще не покрытой июньской пылью, зелени.
Глядя на цветущие Кузичи, Кир вспоминал, что еще недавно ненавидел это место. В первый день, стоя в пустой рекреации школы, прижимаясь лбом к холодному стеклу, он видел лишь унылый дождь, серые лужи и беспросветное небо, не ожидая ничего хорошего от своего пребывания здесь… Он и представить не мог, как преобразится деревня весной.
Кирилл Александрович уже не раз по-мальчишески совершал ночные вылазки в заброшенный сад давно разрушенной помещичьей усадьбы, чтобы нарвать для Лены огромные букеты влажной, прохладной сирени. Развалины усадьбы стояли на отшибе. Вековой сад, заросший сиренью, казался таинственным и немного жутковатым.
Однажды ночью, ломая ветки с душистыми цветами, Кир столкнулся со Щепой. Тот вздрогнул и попытался спрятать огромный букет за спиной. Они молча настороженно кивнули друг другу и разошлись. Кир еще несколько раз видел Щепу в этом саду. Тот всегда появлялся внезапно и так же бесшумно исчезал, словно призрак. Кому он носил сирень, тогда оставалось загадкой. Когда Кир увидел около избитого Крестом Щепы раздавленные ветки сирени, он понял, ради кого парнишка лазал в старый сад.
В предпраздничной суете никто не думал о Кресте.
Вернувшись после отбывания пятнадцати суток, он затих, был почти незаметен. Ни к кому не лез, никого не задирал. Ходил на все уроки, кроме истории. «Неужели на пользу пошло?» – шептались в деревне.
Как-то столкнувшись с ним в коридоре, Кир сказал:
– Можешь не приходить, оценку получишь автоматом. Только помни, судьба ничего не дарит, лишь дает в долг… платить все равно придется. Твой выбор. – развернулся и ушел.
Крест кивнул, ничего не ответил, лишь криво усмехнулся вслед Киру.
На исчезновение Креста и его шайки в этот день никто не обратил внимания. Они словно сквозь землю провалились. Крест, Сизый и Никола. Щепа был изгнан из стаи и болтался по деревне в одиночестве.
Один из мальчишек мельком видел, как утром Крест с сумкой, больше похожей на походный рюкзак, направился к лесу. Но мальчишка был занят надуванием шаров и не придал этому значения. А стоило бы. Если бы жители Кузичей знали, какой кошмар задумал Крест, какой ужас принесет с собой этот вечер, они бы забыли о празднике и бросились на поиски. Но никто ничего не предчувствовал, и деревня с радостным нетерпением ждала начала праздника.
И праздник грянул. Пышно. Ярко. Искренне. Такие праздники возможны только там, где все друг друга знают годами. Знают беды и радости, знают хорошие и плохие поступки, знают… но всё равно живут вместе, плечом к плечу, ведь иначе нельзя, иначе не выжить. Гости были наряжены по последнему писку местной моды – ярко, блестяще, в прямом смысле этого слова. От блеска люрекса и пайеток у Кира рябило в глазах.
Клуб гудел и подпрыгивал. В окнах переливалась светомузыка. Воздух внутри был густ от запаха жареного мяса, духов «Красная Москва», еще чего-то приторно-сладко-ванильного и того самого самогона, который, по уверениям местных знатоков, «не шибает в голову, а сразу бьет в ноги».
Столы ломились от еды. Сельдь под шубой, холодец, грибочки, хрустящие соленые огурчики, острая скрипящая квашеная капустка – всё, что должно быть на правильном деревенском празднике. И, конечно же, горячительные напитки всех доступных марок и градусов.
– За именинника! – гремели тосты. – Чтобы жил, не тужил, и чтобы костюмы у него еще круче были!
– У-у-ух! – гаркнули в ответ.
Сан Степаныч, именинник и на сегодняшний вечер главный щеголь Кузичей, восседал во главе стола в своем фирменном «масляно-сливочном» костюме с перламутровыми пуговицами «размером с блин». Он сиял счастьем, как начищенный самовар, и был уверен, что выглядит не менее элегантно, чем молодой Брюс Уиллис.
Именинник был уже изрядно навеселе и смотрел на всех с той блаженно-любящей улыбкой, когда хочешь обнять весь мир и признаться ему в любви. Но еще не настолько, чтобы задать вопрос, уважает ли его мир в ответ на его любовь. Словом, Степанычу было очень хорошо.
Из колонок неслись то Алла Пугачева, то Стас Михайлов, то группа «Король и Шут». Баба Нюра, не обращая внимания на этот музыкальный хаос, затянула частушку:
А что это за гармошка?
А что это за баян?
А что это за парнишка,
Хорошо играет нам?
Ее тут же подхватили остальные, и через пару минут уже полклуба орало:
У миленка моего,
Шляпа из велюра.
А под шляпой ничего —
Только шевелюра.
У миленка сини брюки
И такой же пиджачок.
Подмигнет ему другая,
Побежит, как дурачок… – пытаясь переорать того, кто пел про то, что какая-то девушка «Попала к настоящему колдуну…»
Кир сидел в углу с бокалом чего-то, что местные называли «вином». Он морщился от вина, улыбался частушкам и тому, что тетя Глаша пятый раз за вечер пыталась его поцеловать «за красивые глазки».
Половина деревни уже плясала. Молодежь – под что-то современное, бабки – под «Барыню», которую в другом углу играли на баяне. Дед Семен, забыв про свои хвори, отплясывал так, что крестик на груди подпрыгивал в такт музыке.
– У тебя ж ревматизм, ты вчера до магазина еле шел или забыл, склероз? – Смеясь, кричал ему сквозь этот музыкальный ад Кир.
– Ты пойми, Кирюха, – говорил он, наклонившись к Киру и обдавая его «изысканным» самогонно-табачно-одеколонным букетом. – В склерозе главное что? – Не забыть куда бежишь, да вовремя портки скинуть… А на всё остальное плевать, – и снова пускался в пляс.
– Ну что, учитель, выходи! – Сан Степаныч хлопнул Кира по плечу, едва не опрокинув его бокал. – Нечего киснуть!
Кир хотел было отказаться, но тут тетя Глаша, уже изрядно «под мухой», схватила его за руку и потащила в круг.
– Давай, городской, покажешь нам, как там в Москве танцуют!
Что оставалось делать? Кир попытался изобразить что-то отдаленно напоминающее «тусовочные движения», но в итоге просто дергался, как уж на сковородке. Деревня оценила – загрохотала от смеха.
– Да ты, я смотрю, совсем без ритма! – заливалась баба Нюра. – Ладно, иди лучше выпей, а то совсем замучился! Ленок, – позвала она, – иди к нам!
Кир вернулся к их с Леной месту, к нему подсел Сан Степаныч, счастливый и довольный. Он обнял Кира за плечи:
– Вот видишь, а говори-и-и-л – «деревня, скукота, делать нечего». А у нас как? Весело! И… смотри… любовь нашел… а?.. В своих Мск.. Миск… Москвах, – справился с «трудным» названием, – нашел бы ты такую?.. А-а-а-а, вот то-то и оно, что нет…
Кир хотел что-то ответить, но в этот момент тетя Глаша снова подошла «за поцелуем».
Он посмотрел на Лену… И в тот же момент словно провалился в звуковой вакуум. Вокруг не осталось ни музыки, ни голосов, ни шума праздника… Все плыло, как в замедленной, размытой съемке. И в фокусе была только она – Лена. Она танцевала в центре клуба, веселая, разгоряченная, светомузыка бросала на нее цветные зайчики, и она была – прекрасна!
Что-то перевернулось внутри большим горячим комком, заставив сердце Кира сделать болезненный и радостный кувырок где-то в горле. В ушах отозвалась фраза бабы Нюры: «
Кир резко встал, подошел к Лене, взял ее за руку.
– Пойдем.
– Кир! Что случилось? Куда мы?
– Пойдем, на минутку… срочно!
– Господи, да что случилось-то?
Лена почти бежала, так как он шел быстро и тянул ее за руку. Они вышли из клуба и прошли уже метров пятьдесят. Кир шел, не отвечая на ее вопросы. Музыка осталась в стороне. У огромной старой березы он остановился. Лена, чтобы отдышаться, прислонилась к стволу.
– Кир, что случилось?
Он повернулся к ней, помолчал несколько секунд.
– Лен… Выходи за меня замуж… – он смотрел на нее такими же глазами, как тогда, когда спрашивал: «А молока нет?»
Лена молчала… она не могла произнести ни слова.
– Почему ты молчишь? – он приблизился к ней, – Знаешь, что я сейчас понял? Вот именно сейчас, три минуты назад?
– Что?
– Я безумно люблю тебя! Лен, я никогда… Я никогда не хотел заводить семью…
– Почему?
– Я боялся, потерять боялся, – он запустил руки в волосы, потом поправил их назад, словно собираясь с духом, – что могу тоже потерять свою семью… Но с тобой у меня нет страха. Я хочу быть с тобой всегда. Я… я без тебя не могу. Я не хочу назад, в ту жизнь один. Я хочу быть с тобой и не важно, где… в Москве, здесь… я просто хочу быть с тобой!
Он обнял ее и крепко прижал к себе. От него пахло его парфюмом, его теплом и еще чем-то таким, от чего Лена теряла голову. Она обняла его и прижалась к груди. Лена стояла и слушала, как бешено колотится его сердце. В клубе грохотала музыка, а здесь, у старой березы, было тихо, только соловьи пели в роще.
Кир держал свою Лену в объятьях. Почему-то ему сейчас вспомнилось, как баба Нюра после какой-то их размолвки отчитывала его в своей школьной каморке: «Ну и что, что поругались… Ну, поорали, выпустили пар… Ты главное – уйти ей не дай! Уходит, а ты догони, прижми к себе накрепко и держи. Бабе чувствовать надо руку-то сильную, что ты здесь, что не отпустишь, что в слезах ее не бросишь. Что она в руках-то твоих сла-а-абая, какая бы сильная внутри ни была… Она виноватая, скажешь? А и пусть… Пусть сейчас она виноватая, а ты держи. Сжимай тем крепче, чем сильнее вырывается… Даром, что мышц в тебе вон, что на фермерском бычке… Она это запомнит, слышь, точно запомнит. Она кожей твои руки помнить будет…» Баба Нюра вытерла уголком платка слезящиеся глаза. «Я когда в город-то собралась уезжать, замуж-то, Ване всё обсказала. Но ни словом – что отец-то грозился. Сказала, что другого, мол, полюбила, что не хочу видеть его боле… Сердце у самой трепетало, что пичуга в силке. Пуще жизни я его любила, а развернулась и пошла… Ид-у-у-у, ног не чую, земля пружинит, ра́вно трясина под ногами… Он меня догнал, сгрёб в охапку, прижал к себе: „Не верю, – говорит, – что ты его полюбила! По глазам твоим всё вижу!“ А я, Кирюша, стою, слушаю, как соловей в роще поет, да его сердце у моего уха колотится… И мне ничего больше не надо… Что, скажешь, сама жизни не знала, а тебя учить принялась? А и скажешь – так прав будешь… Не жила я сама счастливую-то жизнь, зато сколь их мимо-то меня прошло… Вот и вы… давеча поругались, так сегодня миритесь… Жизнь, Кирюша, длинная, только кончается бы-ы-ыстро…»
Кир отстранился от Лены и посмотрел ей в глаза.
– Лен… Ты меня любишь?
– Да… очень.
– Ты выйдешь за меня?
– Я боюсь, Кир…
– Не бойся, я никогда тебя не оставлю! Ну… что?
Лена с тревогой смотрела на него. В ее взгляде было все: любовь, сомнение, страх и… надежда. Она приблизилась к нему и глядя в глаза, сказала тихо:
– Да… выйду…
Он так сильно прижал ее к себе, что Лене показалось, что он сейчас ее сломает. В этот момент раздался звонок.
– Оля звонит… – она ответила на звонок. – Да, дочь… – Лена слушала ее, и взгляд становился тревожным. – Сейчас, Олечка, сейчас я приду.
– Что случилось? – Кир с беспокойством смотрел на Лену.
– Температура сорок, надо бежать, Кир… – она замолчала, потом поднялась на носочки, взяла его лицо в свои ладошки, посмотрела в глаза долгим взглядом, – Я очень люблю тебя! Очень-очень! – Она тихонько поцеловала Кира в щеку. – Пойдем… завтра договорим.
– Мне остаться? Давай я останусь, помогу? Воды хоть принесу, может еще что надо… ты справишься? – спросил Кир у ее калитки.
– Я же врач, Кир, – улыбнулась Лена.
– Уверена?
– Уверена, что врач? Да, вполне, – они засмеялись. – Спасибо тебе, но Оля стесняться будет, я же буду ее всю ночь растирать. – Она на минутку задумалась, но потом добавила, – Нет-нет, не надо, Кир, иди домой, я сегодня всю ночь буду температуру ей сбивать. Если так высоко поднялась, значит, это на всю ночь.
– Хорошо… – Кир вздохнул. – Но, если что, звони в любое время. Даже ночью. – Он взял ее руку и поцеловал в ладошку. – Я приду…
– Хорошо, мы обязательно всё обсудим завтра. Я тебя люблю. Иди и ложись спать. – Лена поцеловала его, открыла калитку и шагнула в нее. – До завтра!
Она стояла и не уходила, смотрела ему в глаза. Потом засмеялась и махнула рукой.
– Иди уже!
– До завтра! – засмеялся Кир и направился к дому.
Вернувшись из клуба, Кир блаженно растянулся на кровати, переполненный эмоциями от проведенного вечера. В ушах еще звучала музыка и обрывки их разговора. Мысли о Лене, о принятом решении кружились в голове сладким пьянящим вихрем. Он закрыл глаза, вновь переживая каждое слово, каждое прикосновение.
Он размышлял о том, что именно сегодня, в этом старом деревенском клубе, среди смешно танцующих людей и громкой музыки, вдруг четко осознал – он хочет быть с ней. Не мимолетно, от раза к разу, а всегда. Хочет видеть ее не просто в своем доме – в своей жизни. Просыпаться рядом и долго смотреть на нее спящую.
Завтракать вместе, откусывая от ее бутерброда, отхлебывая чай из ее огромной чашки, вызывая ее забавное негодование… Делиться мыслями и мечтами, строить планы, просто молчать, чувствуя ее присутствие. Впервые он хочет, чтобы рядом кто-то был, нет, не «кто-то», а именно Лена. И осознав это, он словно вдруг вдохнул полной грудью и удивился, что до этого, оказывается, всегда дышал, словно через соломинку…
В его душе разливалось теплое, непривычное, но такое приятное чувство – счастье… Оказывается, оно вот такое, не пафосное, эпичное, яркое, как в кино, а тихое и спокойное, простое, но невероятно огромное, заполняющее целиком. Счастье – это ее глаза, в которых пляшут отблески огня из печки, ее голос. Это прядь на ее шее, выбившаяся из пучка собранных волос. Снежинки на ее ресницах. Ее запах – тонкий аромат жасмина и чего-то неуловимо родного, от которого он сходил с ума. Это прикосновение ее руки, случайное, но такое желанное. Счастье – это она! Вся она, без остатка.
Вспоминая их знакомство, он улыбался… как же он в тот день ее ненавидел! А сейчас он думал о том, что именно с Леной сможет позволить себе ребенка… Думал и сам не верил тому, что подобные мысли приходят в его голову. Ребенок, его и Лены ребенок… Еще год назад даже о возможности такой мысли не могло быть и речи, он всерьез думал о вазэктомии. Сейчас же он хочет, чтобы когда-нибудь на этом свете появился маленький человечек, их общий человечек, которого он научит всему, что знает. Научит любить и верить. Он будет охранять и оберегать его, чтобы с ним никогда ничего не случилось! Киру казалось, что он уже видит, как маленькие ручки обнимают его за шею, как крошечная ладошка сжимает его палец. Этот ребенок будет самым счастливым, потому что его будут обожать мама и папа… смешно звучит – папа… До чего же непривычно и приятно это слово!
Кир видел, что Лена колеблется, боится, но тоже готова начать новую жизнь с ним. Она сегодня ответила ему «Да», хоть и после некоторых раздумий. Ничего, он сделает всё возможное, чтобы она ни на секунду не пожалела о своем решении, ведь у них для этого есть вся жизнь, целая куча времени и всё впереди!
Его совершенно не смущала Оля. Эта девочка стала очень близка, не как дочь, конечно, но как любимая младшая сестра. Они крепко подружились. Конечно, придется подумать о другой квартире, его «берлоги» для них всех будет мало. Мама была права… а он тогда злился на ее слова… зато, как теперь они будут счастливы, его мама и папа… Они еще ничего не подозревают. Он завтра им позвонит и обрадует.
– Пусть всё будет так… пусть наступит завтра… – прошептал Кир и закрыл глаза. В его мечтах уже рисовалось светлое, счастливое будущее…
Звук бьющегося стекла разбудил Кира. Одновременно во все три окна комнаты влетели горящие бутылки. Разлетевшись огненным дождем, горящая липкая жидкость разлилась по полу, попала на занавески. Огонь, жадный и быстрый, мгновенно, с нескольких сторон, охватил помещение, и тотчас всё заволокло едким, черным, удушливым дымом.
Кир вскочил с кровати, открыл глаза и тут же зажмурился – дым резал, как бритва. В короткие мгновения, когда он всё же пытался приоткрыть глаза, видел только пляшущие красные всполохи. Вместо того чтобы искать выход, он зачем-то тщетно пытался найти номер Лены, но пальцы, словно онемевшие, беспомощно скользили по экрану телефона. Он абсолютно ничего не видел в этом сплошном, непроглядном дыму.
Задыхаясь от кашля, он схватил какую-то тряпку, подвернувшуюся под руку, и судорожно зажал ею нос и рот. Пожар стремительно набирал силу. Огонь, словно живое существо, перескакивал с одной вещи на другую, жадно пожирая старую мебель, ветхую ветошь занавесок и скатертей – старый сухой «тещин» дом был для него легкой и лакомой добычей.
Кир пытался понять, где выход, куда идти, кашляя, с закрытыми глазами он метался по комнате. К окнам подойти невозможно, там вовсю бушевало пламя, не оставляя шансов на спасение.
Паника… дикая, всепоглощающая паника захлестывала сознание, мешала думать, лишала последних сил. В висках стучало, уши заложило, сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из груди. Страх ледяной рукой сдавливал горло… В кромешной тьме, в сплошном, удушливом дыму он терял драгоценные секунды. Наконец, дрожащая рука наткнулась на дверную ручку.
Кирилл упал… До двери на улицу оставалось лишь несколько шагов… шагов, на которые у него, молодого и сильного, не хватило сил… Он лежал в темной дымной пристройке, рядом со спасительной дверью, в руке был зажат беззвучно вибрирующий телефон, на экране которого светилось «Лена»…
Пока Кир метался в этом аду, едва уловимый запах дыма пополз по улочкам Кузичей, уже погруженных в дремотную тишину. Где-то вдалеке звучала музыка – на другом конце деревни еще праздновали. Здесь же, у реки, царила мягкая тишина теплой весенней ночи, нарушаемая лишь пением соловьев и журчанием воды на каменных порогах реки.
Внезапно вспыхнуло зарево, которое стремительно разрасталось, окрашивая небо в багровые тона. Черное облако дыма поднялось над домом Кирилла.
– Пожар! – крики эхом прокатились по деревне.
В окнах замелькал свет, люди высыпали на улицу. Соседи бросились к горящему дому с ведрами, баграми, лопатами.
У разгорающегося дома собиралась толпа. Люди отчаянно пытались сбить пламя, передавая друг другу по цепочке ведра с водой. Лица блестели от пота и копоти, жар обжигал кожу, дым ел глаза.
– Батюшки, да что же это, да как же… – причитала баба Нюра, глядя на то, как из разбитых окон дома вырывается огонь. Держась за сердце, задыхаясь и прихрамывая, она прибежала к пожарищу вместе со своей подружкой, Михалной. Притащив с собой ведра, они пытались встроиться в живую цепь, идущую от колодца.
– Баб Нюр, Михална, вы-то куда лезете? Не мешайте, бога ради, встаньте в сторону! – прорычал огромный закопченный Саня Тишин, бегающий с ведрами к дому, спотыкаясь о вывороченную ногами траву. Но вода, с силой летевшая в огонь, казалось, только раззадоривала его.
Всполохи, дым, крики… и над этим неслись свист, смех и улюлюканье группы подростков. Они стояли ближе всего к колодцу, но не делали ни одного движения, чтобы хоть чем-то помочь. Прыгая, свистя и хохоча, как дикари вокруг ритуального костра.
– Давай-давай-давай!
– Оп-оп-оп… быстрее…
– Еще быстрее, а то не успеете потушить… – кричали они наперебой.
Они не переставали высмеивать панику и отчаяние людей, которые, как могли, пытались остановить ярость пламени.
– Чему вы радуетесь, уроды?
– Чего вы орете?
– Там же человек может быть!!! – кричали им хриплые злые голоса.
Крест подмигнул в сторону притихших было подростков, а затем, развернувшись к людям, зло процедил сквозь зубы:
– Да нет там никого! Кир Сан на днюхе, в клубе… а это тот бумеранг, про который он всегда втирал… мудак, – Крест демонстративно сплюнул в сторону полыхающего дома, презрительно засмеялся и показал пожарищу оба средних пальца. Кучка подростков, как стайка трусливых шакалов, подобострастно захихикала, стараясь угодить своему вожаку.
Пожарных всё не было. Люди, обливаясь потом, бегали с ведрами, но тщетно – вода, попадая на раскаленные доски, шипела и испарялась, лишь раззадоривая пламя, разбрасывая во все стороны снопы злобных искр.
Среди этой суеты выделялся Сан Степаныч, забыв про свой любимый «сливочный» костюм, который еще час назад был предметом его гордости, а теперь был безнадежно испорчен копотью и грязью. Он с остервенением таскал ведра с водой, громко подбадривая остальных. Светка, сбросив праздничные туфли на каблуках, бегала с ведрами босиком…
Яркая, праздничная одежда на людях выглядела особенно жутко, неуместно, словно декорации к какому-то дикому спектаклю. Многие прибежали на пожар прямо с дня рождения. Блестящие люрексом праздничные платья зловеще переливались от пламени… Старушки, сбившись в плотную кучку, словно стайка перепуганных птиц, молча, с ужасом смотрели, как оранжевые языки пламени жадно лижут деревянную крышу, взметаясь к затянутому черным дымом небу, словно пытаясь дотянуться до равнодушных звезд.
Воздух, насыщенный запахом гари и дыма, был тяжелым, удушливым. Треск горящего дерева, крики людей, отчаянные призывы о помощи, громкие подбадривания Сан Степаныча – все сливалось в один непрерывный пугающий гул.
Через некоторое время стало ясно, что людям не под силу остановить бушующий огонь. Они уже просто стояли и молча смотрели, как ненасытное пламя пожирает дом. Женщины плакали. Мужчины устало вытирали покрытые сажей лица. Один за другим, обессиленные, они опускались на землю, с раздражением отшвыривая бесполезные теперь ведра… Ведра, звеня, словно извиняясь за свою беспомощность, прыгали по земле…
Дом умирал, он стонал и корчился в предсмертных муках. Дом, который был чуть моложе барской усадьбы, от которой теперь остались лишь руины, заросшие сиренью. Дом, который пережил времена революции, войны и достоял до нынешних времен. Дом, который был знаком любому жителю Кузичей с детства – умирал перед ними.
В этом кошмаре теплилась одна общая мысль, приносящая слабое утешение.
Резкие, злые слова, брошенные Крестом о том, что «КирСан на днюхе», были надеждой – Кирилл жив, просто он ушел с праздника раньше, видимо с Леной.
Вдруг раздался страшный, пронзительный крик:
– Кири-и-и-илл!!!
Обернувшись, люди увидели Лену. Она бежала по дороге к пожарищу, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала. В воздухе отчаянно нарастала уверенность страшной, непоправимой беды.
Подбежав к группе подростков, она схватила Креста за грудки:
– Кир… Кирилл… Кирилл… где он? ОН вышел? – задыхаясь, она с ненавистью смотрела в глаза мерзавцу. Она оглядывалась по сторонам, ища Кира глазами. – ГДЕ ОН??? – Лена трясла Креста с такой силой, что у нее побелели пальцы. Тот ошарашенно смотрел на нее, потом с усилием оторвал ее руки от своей рубашки и, оттолкнув, неуверенно пробормотал:
– Как это где?.. Он же… с вами… он же был в клубе… на днюхе… я вас с ним там видел…
– Он ушел час назад… он ушел… Где он? – Лена в ужасе поднесла руки к губам и, трясясь от беззвучных рыданий, оглядывала толпу людей, силясь разглядеть в ней родной, любимый силуэт.
Крест медленно повернулся к горящему дому… «стайка шакалов» притихла и сразу отошла в сторону. Теперь они больше походили на перепуганных воробьев… Как истинно трусливые подонки они предпочитали держаться рядом лишь тогда, когда на стороне вожака была сила.
Лена наотмашь влепила Кресту пощечину:
– Это же ты! Тварь!!! Это твоих рук дело! Ты его убил, ТЫ!!! – кричала она, тряся его за плечи.
Крест молча смотрел на ревущий дом… с него мигом слетела вся спесь, вся напускная бравада и деланное равнодушие. Он даже не отреагировал на пощечину… В этот момент он был не бесстрашным, дерзким и циничным главарем шайки, а простым подростком, мелким, малодушным негодяем, до которого вдруг дошло – ЧТО он натворил! В его глазах, впервые за долгие годы, появился страх. И еще что-то… человеческое… похожее на сострадание и, быть может, на раскаяние. Сейчас это был не циничный Крест, а Виталька Ефимов – мальчишка, сжимающий в тощем кулачке нож, жалкое оружие против бесноватого отца… Страшное пламя, виновником которого был он, словно сожгло маску, которую он носил все эти годы. Маску, которую он надел тогда, в поле, среди растерзанных колосьев. Из-под нее выглянул тот… маленький Виталик, который еще умел любить, жалеть, мечтать… И этот Виталик, испуганный и растерянный, увидел весь ужас содеянного Крестом. «Я! Тебя! Понимаю!» – вспомнил он крик Кира тогда… в сарае…
– Я… тебя… понимаю… – еле слышно прошептал Крест. Одна единственная слеза, крупная и круглая, упала с его ресниц.
Лена метнулась к дому. Кто-то из мужчин успел схватить ее, не давая броситься в огонь. Она билась в его руках, кричала, посылая страшные проклятия Кресту.
Сан Степаныч, сидя на земле, в ужасе закрыл лицо руками и тихо заплакал.
Дом полыхал… Яркое пламя, жадное и ненасытное, вздымалось до самого неба, словно пытаясь лизать ледяные звезды, а черный, тягучий дым валил удушливыми клубами, застилая их мерцающий свет. Все молчали, словно завороженные адским зрелищем. Гнетущая тишина давила на уши, прерываемая лишь треском пожираемого огнем дерева.
В этом диком, беспощадном пламени исчезало всё: чужая глупая, бессмысленная ложь, неудовлетворенные амбиции, равнодушие, соперничество, злость, зависть, ненависть… но самое главное – в нем исчезала надежда. Хрупкая, неуверенная надежда на любовь, на долгожданное счастье, надежда на саму жизнь… на будущее, которое именно сейчас превращалось в пепел.
Завывая сиреной, подъехала пожарная машина, следом за ней машины скорой помощи и полиции. И в этот момент, словно в зловещем апофеозе, с оглушительным грохотом обрушилась крыша дома, взметнув к небу сноп искр. Ничем не сдерживаемое пламя, хоть это казалось уже невозможным, взвилось с новой силой.
Беснующийся огонь, зловещее зарево, клубы едкого дыма, проблесковые огни спецтехники, бросающие синие блики на черные от копоти лица… Страшное, гипнотизирующее зрелище.
Пожарные работали четко, слаженно, быстро, словно один механизм. В этой четкости, в этих выверенных годами отточенных движениях было что-то леденяще-спокойное, будничное. Они просто делали свою работу – включали с шипением насосы, раскатывали тяжелые рукава, бежали к дому, отдавали команды, перебегая на новые позиции. Но на фоне хаоса огня эта обыденность становилась самой страшной частью зрелища. Рутина, наложенная на страшную трагедию.
– Люди в доме есть? – крикнул старший.
– Возможно, точно не знаем… – произнес кто-то из толпы.
– Может быть…
– Сколько человек?
– Один…
Люди не мешали, они стояли, сидели, инстинктивно держась ближе друг к другу, так легче переживать общее горе… Никто не мог проронить ни слова, языки словно прилипли к нёбу, слышались только глухие, раздирающие душу рыдания Лены, которую кто-то обнимал, безуспешно пытаясь успокоить…
Пожарные вошли в кирпичную пристройку к дому, в которой не было огня. Все с замиранием сердца прислушивались к переговорам по рации… Рация затрещала, зашипела, выдавая обрывки фраз:
– Есть один, – наконец раздался, искаженный хрипами и помехами, голос.
Услышав это – Лена упала в обморок.
Она не видела, как выносили тело Кирилла.
Как мужики с озлобленными лицами бросились к Кресту и крепко держали его, не давая уйти.
Как кто-то в порыве ярости кинулся бить Креста, но те же мужики, что его держали, вместе с участковым, с трудом удерживали разъяренную толпу.
Как в панике разбежалась «стайка шакалов» Креста, увидевших, что закопченные пожарные молча выносят тело…
Лена открыла глаза, над ней склонился врач.
– Очнулась, – сказал он кому-то, – не вставайте, вот, возьмите – он протянул ей ватку с нашатырем, – подышите еще.
Она отодвинула руку, предлагающую ей ватку, и села.
– Он умер? Кирилл… умер? – ее голос был хриплым, еле слышным.
– Он… он смог выбраться в пристройку, там не было огня… но… ему не хватило времени, чтобы выйти на улицу… Он лежал совсем рядом с выходом…
Лена снова потеряла сознание…
Люди молча подошли к телу Кирилла. Женщины плакали, закрывая лица руками, мужики украдкой вытирали лица, делая вид, что это не слезы, а дым режет глаза.
Он лежал перед ними на траве, раскинув руки. Лицо и волосы были покрыты копотью. Огонь совсем его не тронул, будто пощадил. Казалось, что вот сейчас он откроет глаза, сядет, привычно откинет назад волосы и, подмигнув, спросит:
– Ну, что тут за митинг?
Как такое могло случиться? Как?! Еще час назад в этом мире жил веселый, энергичный, сильный и красивый молодой человек, в котором кипела жизнь, бурлили страсти. Он приехал сюда, как в ссылку – пересидеть, переждать и поскорее сбежать при первом удобном случае… Но, задержавшись поневоле, он не только изменился сам, но и повлиял на жизни многих вокруг… Всего за несколько месяцев. Он приехал к ним чужим, инородным, как мерседес на тракторную стоянку, но сумел стать им своим. Родным. Близким. Сумел найти невидимый путь в их сердца и души. Парень, который, наконец, решил, что может и хочет изменить свою привычную жизнь, сейчас – просто холодное, бездыханное тело на траве.
Люди молчали, никто не мог издать ни звука. Общее горе было настолько безмерным, настолько внезапным и глубоким, что слова застревали в горле, не хотелось ничего говорить, хотелось только выть, как раненый волк, от бессилия и дикого ужаса. В этой жуткой, давящей тишине слышны были лишь зловещий треск умирающего дома да резкие, отрывистые голоса пожарных.
– Пропустите меня к нему, – раздался из-за спин стоящих слабый голос Лены.
– Нет, не надо, не ходи, не смотри. Запомни его живым, – кто-то из мужчин осторожно, но настойчиво остановил ее. Бережно взял за плечи, развернул и медленно повел прочь. Лена не сопротивлялась. Она не видела, с кем и куда шла, двигаясь, как безвольная кукла, опустив руки, механически переставляя ноги. До ее сознания еще окончательно не дошел весь жуткий, непостижимый смысл произошедшего. Настоящий страх, леденящий ужас, безысходное отчаяние накроют ее завтра…
Люди смотрели им вслед.
– За что им это?! За что, Господи, за что-о-о?! – выла баба Нюра, не обращаясь ни к кому конкретно.
Словно эхом откликнулось в ней собственное, зализанное временем, горе. Оно рвалось наружу, вспарывая душу изнутри. Острыми когтями вскрывая старые раны… Спотыкаясь, она побрела вслед за Леной. Сгорбленная своим и ее горем. Сейчас главное – быть рядом. Просто быть. Обнять свою девочку, защитить от всего мира, прижать к себе, как маленькую. Шептать, напевать старую колыбельную, чтобы истерзанное, кровоточащее сознание Лены ухватилось хоть за что-то и не рухнуло в черную бездну безумия… Всё остальное – потом… Баба Нюра знала это по себе… Она не оставит, как оставили ее саму когда-то, наедине со страшным горем. Она – не бросит и будет рядом столько, сколько понадобится. Она вытащит Лену из этого ада, зубами, когтями, любой ценой… Вытащит… Она отмолит ее у судьбы, отшепчет, не зря бабка-знахарка учила.
– Девочка моя, девочка, ты только держись, милая, ты только держись, – шептала баба Нюра, глотая соленые слезы.
В ее сознании взрывались с новой силой уже поблекшие с годами картинки: та проклятая река и пустая лодка, прибитая течением к берегу… сыночек, Ванечка, в красных сапожках, уходящий навсегда… его последние слова: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану…»… Ее единственный любимый Ваня, смотрящий вслед, когда она уезжала в город и место его гибели… тот злосчастный поворот на дороге… Нет, не проходит боль с годами, и у Лены не пройдет, но она сможет жить дальше… должна…
Время… Что такое секунды, минута, две? Кажется – ничтожно мало. Но, порой, именно эти мгновения решают всё: быть или не быть, жить или не жить… Кириллу не хватило совсем немного времени, чтобы выйти из горящего дома. Всего нескольких секунд… которые отделили его от счастья, от любви… от жизни…
В тот момент, когда Кир упал в каменной пристройке, за тысячи километров от деревни Кузичи, в далекой Америке, задремавшая Ирина Калашникова проснулась от звука бьющегося стекла. Сердце ее сжалось от непонятной тревоги. Она встала, вышла из спальни. Портрет Кирилла, висевший на стене, лежал на полу, стекло разбито.
Ирина застыла, не в силах отвести взгляд от осколков. Разбитое стекло портрета словно рассекло не только изображение сына, но и что-то внутри нее самой. Острое предчувствие беды, туманным облаком витавшее вокруг последние дни, теперь свернулось ледяным комком в груди, душащим, болезненным. В памяти всплыло, как Кирилл, совсем еще мальчишка, разбил окно, играя в мяч. Тогда она отругала его, а он, прижимаясь к ней, шептал: «Мамочка, прости, я больше не буду». Сейчас ей остро захотелось услышать любимый голос, обнять сына, защитить… Но между ними была лишь холодная стена разбитого стекла, предвестник непоправимой беды.
Ирина медленно опустилась на колени, аккуратно подняла портрет, села с ним на диван. Перед ее глазами проносились воспоминания, яркие, живые, словно кадры из фильма. Вот Кирилл, совсем маленький, учится ходить, держась за ее руку. Вот он, уже подросток, гордо показывает ей свою первую сложную поделку из дерева. Вот он, взрослый, обнимает ее перед их с отцом отъездом в Америку. Каждое воспоминание – как острый осколок, вонзающийся в сердце.
Она сидела и молча смотрела на сына, счастливо улыбающегося ей сквозь паутину разбитого стекла… «Кирилл… сынок…» – прошептала Ирина, прижимая портрет к груди. В этом тихом, полном боли шепоте, сосредоточилась вся любовь материнского сердца, весь невысказанный страх, вся тоска по сыну, который был так далеко.
Внезапный резкий порыв ветра распахнул окно, впустив в комнату прохладный воздух и непонятно откуда взявшийся здесь, в респектабельном пригороде Нью-Йорка, едва уловимый запах дыма…
Кузичи тонули в предрассветном туманном мареве. Где-то вдали еще ворчали отголоски ушедшей ночной грозы.
Лена сидела на крыльце, прижимая к груди кофту Кирилла – единственное, что от него осталось. Как-то, провожая ее до дома, он накинул свою кофту Лене на плечи. Ткань еще пахла им, она была очень мягкой, чуть ворсистой, будто припудренной невесомым пухом. Лена не могла выпустить кофту из рук уже несколько дней. Нет, кофта не единственное, еще был цветок… Тот самый, который Киру когда-то подарила мама. Он отдал Лене этот цветок за неделю до пожара. Цветок стал чахнуть, и Кир отдал его «в профессиональную реанимацию». Он тогда смеялся: «Видимо, он хочет, чтобы мы с ним переехали к тебе!» Господи, если бы он переехал, то сейчас был бы жив…
Лена смотрела на телефон – последнее сообщение от Кирилла, отправленное за час до пожара: «Завтра всё обсудим. Люблю». Экран давно потух, но она продолжала вглядываться в черное стекло, как будто там могли появиться новые слова.
После пожара прошла неделя. Лена провалилась в черную липкую пустоту. Мир вокруг потерял цвет, запахи, звуки… всё и все казались ей размытыми тенями, которые медленно плавали вокруг. Она механически делала какие-то привычные дела, не слыша никого… Только голос бабы Нюры и иногда Оли пробивались через эту ватную пустоту… В глубине сознания тонким тягучим голоском звучала какая-то колыбельная: «… нету бабушек родных… да нет теток жалобных… только есть у тя добра… родна маменька одна…»
Откуда она знает эту песню?.. Где она ее слышала? Кто мог ей ее напевать? Лена не помнила…
Она не плакала. Не могла. Глаза были красными, воспаленными, но сухими. Слезы, словно где-то застряли, они тоже не могли прорваться сквозь черную ватную пустоту…
Лена больше не увидела Кирилла. Похорон в Кузичах не было… Прилетевшие из Америки родители увезли его тело в Москву два дня назад… в семейную могилу, где уже пятнадцать лет лежали их сын с женой, дочь с мужем и четверо внучат…
Дверь протяжно скрипнула. Баба Нюра вышла на крыльцо, завернутая в выцветший платок, держа в руках огромную кружку дымящегося бульона.
– Дочка, – голос ее был хриплым. – Опять не спала? Ленок… Надо поесть… Хоть глоток.
– Не могу…
Старушка молча достала из кармана смятый влажный от слез платок, вытерла Ленины пальцы – они были в ссадинах. Баба Нюра знала: это от того, что та опять копалась в пепелище, ища хоть что-нибудь, уцелевшее от него. Хоть пряжку от ремня… хоть пуговицу.
– Ленок… – она вытерла тем же платком свои глаза, – у меня для тебя новость есть.
– Мне всё равно.
– Неее, милая… не всё равно… беременная ты… дочка…
Тишина повисла тяжелым полотном.
– Не… не может быть… – прошептала Лена.
Она вскочила на ноги.
– Это неправда! Он умер, понимаешь? Умер! И ничего от него не осталось! Ничего!
Баба Нюра встала перед ней, маленькая, сухонькая, но вдруг ставшая почему-то огромной.
– Нет, девка, осталося! Вот здесь! – она показала на Ленин живот. – И ежели ты сейчас сдашься, то убьешь его во второй раз!
– Он не узнает… Никогда… – Лена положила руки на живот и смотрела на бабу Нюру.
– Узнает, – баба Нюра вцепилась ей в плечи, – каждый день будет узнавать. А этот мальчишка глаза его возьмет… Голос. Характер… поди, тоже упрямый будет…
– Я не… – Лена зажмурилась. В ушах стоял шум – то ли кровь стучала, то ли голос бабы Нюры, то ли странная колыбельная…
– Врешь! – старушка неожиданно сильно встряхнула ее. – Я знаю, что он здесь! Ты в себе его носишь! Не в земле он московской – он здесь!!!
И тут слезы, неделю стоявшие в горле… невылитые слезы, которые душили, убивали разум и душу, прорвались наружу. Лена выла, не в силах сдержать крик, рвущийся из самой глубины ее нутра. Уткнувшись в кофту Кирилла, она рыдала, содрогаясь всем телом. Прорвавшиеся, наконец, слезы вспарывали толстую плотную корку горя, омывали душу, помогая сердцу не разорваться…
– Вот и хорошо, доченька… Вот и хорошо, милая моя, – шептала баба Нюра, гладя ее по спине, – а то я уж было испугалась, что ты и не вынырнешь оттуда… – слезы катились по ее морщинистым щекам и капали на платок, – Рыдай, деточка. Выплачь всё. А завтра встанешь и пойдешь… Тебе, теперича, нельзя туда… за ним… Тебе надо здесь быть… и его сюда заново привесть, через ребеночка его… Вот и родишь его заново. И будет он бегать тут, баловать, в школу без портфеля собираться… А ты ему: «Весь в отца!»
Лена уткнулась лицом в бабы Нюрино плечо в теплом выцветшем платке. От платка пахло бульоном, старостью и «Красной Москвой», той самой, которой баба Нюра душилась всегда, со времен своей несостоявшейся свадьбы… с Ванечкой.
– Я поеду в Москву… – еле слышно прошептала Лена.
– И правильно, дочка, и правильно. К ним поедешь, к родителям евоным?
Лена кивнула.
– Хорошо, милая, хорошо… Только чуть погодя, дай ему немного подрасти… уцепиться за тебя хорошенько… – баба Нюра покачивала Лену за плечо, словно убаюкивая. – Ты сейчас сама еще слабая, на ногах не держишься, а ему сила твоя нужна, иноче, как он в тебе удержится? А ему надо…
Лена снова кивнула:
– Они должны знать…
Они сидели на крыльце. Лена по-прежнему прижимала к груди кофту Кира. Баба Нюра, обняв ее за плечо, тихонько покачивала Лену и напевала:
…нету бабушек родных,
Да нет теток жалобных,
Только есть у тя добра —
Родна маменька одна,
Одна маменька родна,
С тобой возится одна…
В здании районного суда было очень тихо. Тревожную тишину нарушало лишь мерное гудение ламп дневного света, еле слышное, невнятное бормотание да звяканье чашек за дверью с надписью «Канцелярия».
В зале заседаний, кроме необходимых для оглашения приговора людей и самого подсудимого, больше не было ни души. Пахло старой пылью, деревом скамей и хлоркой. Видимо, здесь недавно убирали.
Солнечный луч скользил по залу, выхватывая крошечные пылинки, неподвижно висевшие в воздухе. Желтый радостный луч медленно подбирался к старым грязным кроссовкам Креста, который сидел за решеткой, не поднимая головы. Он внимательно следил за этим лучом, как будто это сейчас было самым важным в его жизни.
Скрипнула дверь, и в зал тихонько, стараясь не привлекать внимания, скользнула худенькая фигурка – Наташка. Она запыхалась, волосы растрепались. Наташка бежала от самого автобуса и еле успела к оглашению приговора.
– Встать, суд идет, – раздался ровный голос секретаря.
Вышла судья. Она равнодушно обвела всех взглядом и казенным голосом начала читать приговор:
– Именем Российской Федерации…
Стоящий Крест ниже опустил голову… его плечи дрогнули.
– …по делу о гибели Калашникова Кирилла Александровича…
Крест закрыл лицо руками…
– …Суд постановил: Ефимова Виталия Васильевича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации – умышленное уничтожение имущества, повлекшее по неосторожности смерть человека.
Наташка во все глаза смотрела на брата. Она слушала, но не слышала, что говорила судья. Следующее, что донеслось до ее сознания, было:
– … и назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.
Раздался стук деревянного молоточка, который словно выдернул Креста из оцепенения. Он засмеялся, яростно взлохматил волосы и впился зубами в собственный кулак.
Конвой загремел замками и наручниками.
Уже выходя, Крест поднял голову и, наконец, увидел Наташку. Она стояла в стороне, теребя пояс своего простенького синего выпускного платья.
– Зачем? – яростно крикнул ей Крест, – Зачем ты приперлась? Посмотреть, как меня наконец в клетку посадили? Ну на… смотри! Довольна?! Пошла вон!.. Ты мне не нужна!.. Никогда не была нужна!
Вытирая слезы, Наташка крикнула:
– Может, я тебе не нужна… но мне нужен ты! Понял?! Нужен! Я всё равно буду приезжать…
Крест замер. На мгновение его взгляд словно смягчился, в глазах мелькнуло что-то детское, беззащитное. Он резко отвернулся, когда конвоиры взяли его под руки, но Наташка успела заметить, как дрогнули его губы.
– Не надо… – прошептал он уже почти беззвучно, когда его выводили из зала. Но это не было «не приходи», а было – «не давай мне надежду».
Дверь захлопнулась. Наташка осталась одна в пустом зале, где солнечный луч теперь освещал только пыль и потрескавшийся линолеум на том месте, где только что стоял ее старший брат. Она глубоко вдохнула, впереди было пять лет ожидания. Но она уже знала – она не бросит его. Никогда. Наташка вышла и понуро побрела на остановку автобуса, где ее ждал Щепа.
Пока в суде решалась судьба Виталика, в его доме царила своя, особая реальность. Та, из которой не было выхода.
Родители Виталика так и не вышли из алкогольного вакуума. До них, конечно, долетели обрывки чужих разговоров: «пожар», «смерть», «Виталик», «суд». Слова ударялись о замутненное сознание и отскакивали, не оставляя следа. Многолетнее, беспробудное пьянство наглухо запечатало двери в их души. Оно напрочь лишило желаний, стремлений… оставив лишь узкую щель, в которую проходило только одно – потребность в очередной дозе.
Им было всё равно. Совсем. Что смерть, что тюрьма – для них не было разницы. Сын мог погибнуть или сгнить за решеткой – их это нисколько не трогало. Их мир навсегда сузился до размеров очередной бутылки и стакана в дрожащей руке.
– Виталька-то наш… в тюрягу сел, паскудник, – сипло бубнил отец, допивая остатки вчерашнего.
– Ага… – мать безучастно смотрела в засаленную стену. – Кто нам теперь… денег-то принесет?..
Вопрос повис в спертом воздухе… Потом ее мутный взгляд медленно пополз к запертой на ключ двери в комнату Наташки.
– А… Наташка-то… осталась… она же… может… на трассу встать… Говорят, дальнобойщики… неплохо платят.
Отец хрипло крякнул, что могло быть согласием.
Их сын только что был приговорен к пяти годам лишения свободы. А они уже искали, кто займет его место – не в сердце, нет, в их сердцах не было места ни для сына, ни для дочери… Там было только место для добытчика… и теперь это место было вакантно.
Их не волновало, что Наташке всего шестнадцать. Что она только что окончила школу. Что у нее – синее выпускное платье и глаза, полные горя. Их волновало только то, что она – новая потенциальная кормилица. Новый источник наличности для их вечного, безнадежного вакуума.
Вернувшись домой и скрывшись за дверью своей комнаты, Наташка прижалась лбом к прохладному оконному стеклу. Она молча смотрела, как садится солнце. Она не слышала пьяного бормотания за стеной. Но знала, знала всем нутром, всей своей израненной душой – ее очередь наступила.
Она глубоко вздохнула, сжимая в кармане расписание автобусов до колонии. Она будет ездить к брату. Она будет ждать. Витальку ей ждать пять лет… ей самой ждать два года, до тех пор, когда она сможет навсегда уйти из этого проклятого места… А сейчас… она будет приносить им деньги. Потому что сейчас другого выхода нет.
Вакуум должен был чем-то питаться.
Андрей Миловидов сидел в своем шикарном кабинете. За окном шелестела листва на огромном старом клене. Первое сентября – всегда волнительно. Он любил этот день. Новый учебный год обещал быть особенно удачным: первый класс набран из детей исключительно статусных родителей. Гимназия была дорогой, случайных детей здесь не водилось, но этот первый класс был особенным, своего рода эксклюзивной коллекцией.
Андрей уже предвкушал, как ловко он сможет использовать связи этих родителей, какие дивиденды получит гимназия и, конечно же, он сам… В голове крутились цифры будущих доходов, мелькали выгодные контракты и перспективные проекты. Он откинулся на спинку кресла, наслаждаясь потоком приятных мыслей и покручивал в руке новый штучный золотой Parker.
Внезапный, резкий стук в дверь выдернул его из грез. Андрей слегка нахмурился, недовольный тем, что его прервали.
– Войдите, – произнес он, стараясь придать своему голосу привычную бархатистость.
Дверь резко распахнулась, и вошла Марина Ляшина. Вошла громко, весело, нагло, одетая в дорогой костюм.
– Здр-а-а-а-сьте, Андрей Юрич, – протянула она.
– Здравствуй, Марина! – по лицу Андрея пробежала тень. – Входи… Я смотрю, – он показал пальцем на ее живот, – ты снова в прекрасной форме…
– Да, всё отлично! – она плюхнулась в кресло, откинулась на спинку и развязно закинула ногу на ногу. Она сидела, постукивая пальцами с идеальным маникюром по полированной поверхности дубового стола.
– А где… твой ребенок? – Андрей внимательно смотрел на Марину поверх очков.
– Ребенка родители записали на себя, так что теперь, – она надула пузырь из жевательной резинки и громко лопнула его, – у меня есть сестра! Клево, да? Только это тайна, если проболтаетесь кому… – она засмеялась. – А где Кирилл? Я его не увидела…
Андрей молча смотрел на нее.
– Так, где он? М? – она требовательно вскинула брови.
Андрей снял очки, протер их шелковым платком и водрузил обратно на переносицу.
– Зачем он тебе?
– Д-а-а… хотела извиниться за ту свою шутку…
– Шутку? – Андрей криво усмехнулся. – Марина, – он положил локти на стол, наклонился вперед, пытаясь заглянуть ей в глаза, – а для чего ты это все устроила?
– Н-у-у-у, как, для чего?.. – она теребила волосы, завитые в модные локоны. – Ну… он мне нравился, а он меня не замечал… Я думала, папа заставит его на мне жениться. – Она на мгновение замолчала. – Так… где Кир-то?
– Не Кир… Какой он тебе Кир?.. Его больше нет…
– Это я вижу. А когда будет? – Марина наклонилась вперед, к столу, намеренно демонстрируя Андрею зону декольте. Взяла золотую ручку, лежавшую поверх бумаг, и снова откинулась в кресле.
– Никогда…
– В каком смысле «никогда»? Вы чё, его уволили? Из-за такой ерунды? – В ее голосе слышалось недоумение, смешанное с раздражением. – Боже-боже, какую вы тут трагедию устроили… Папа же всё решил. Ну и где мне его теперь искать? Я что, все гимназии должна обойти, чтобы…
– Кирилл Александрович погиб, Марина, – Андрей резко оборвал развязную речь ученицы, – он работал учителем в деревне… Его дом подожгли… он погиб.
Марина замерла. Она перестала жевать резинку, села ровно, в ужасе глядя на директора.
– Как?.. Н-е-е-е-т… Не может быть… – золотой штучный Parker выскользнул из рук, и она растерянно проводила его взглядом. – Как он оказался в деревне-то?.. Почему там?
– Твой отец не дал бы ему здесь жизни. Я нашел Кириллу работу в деревне. – он умолчал о том, что именно он, Андрей, убедил Кира в срочной необходимости уехать, – Ведь ты же сказала отцу, что твой ребенок от него… Он и уехал, временно. После родов он хотел потребовать тест ДНК.
Андрей поднял свой Parker.
Марина сидела неподвижно и в ужасе смотрела на Андрея. Она до конца не верила в то, что только что услышала.
Девочка вскочила на ноги, в глазах стояли слезы. С нее мигом слетела вся спесь, наглость, вся деланная развязность, все понты и бравада, которыми она так гордилась. Сейчас это была простая пятнадцатилетняя девчонка, до смерти напуганная страшным событием, причиной которого была она.
– Этого не стали бы делать, никакого теста не было бы!!! Слышите??? Ведь родители записали ребенка на себя… Мама специально всё время жила со мной в Швейцарии, в закрытом пансионе, чтобы никто… ничего… не узнал… Ни одна живая душа не знает!!!… Никакого теста не будет!!! Никогда!!! – слезы брызнули из ее глаз и покатились по щекам, она растирала их детскими руками с идеальным взрослым маникюром, – Отцу весь этот скандал не нужен, он в политику пошел… Ему это всё не нужно… Как так-то? Как? Да к-а-а-а-к??? – Она закрыла лицо руками и, рыдая, упала обратно в кресло.
Андрей молча наблюдал за ней, не делая ни единой попытки как-то успокоить или утешить.
Через несколько минут, немного успокоившись, Марина подняла голову. Слезы оставили темные дорожки на ее щеках. Она медленно поднялась, подошла к двери, остановилась на пороге и, не оборачиваясь, тихо произнесла:
– Я… Это я убила его…. – открыв дверь, она вдруг замерла в дверном проеме, словно собираясь с духом… Всё так же не поворачиваясь к Андрею, тихо сказала, – Отец вообще не собирался его трогать. И вы знали об этом… Знали и всё равно отправили его в ту деревню. Я давно уже сказала отцу, что Кирилл ни при чем… – девочка помолчала еще немного и, повернувшись, глядя в глаза Андрею, добавила, – ведь это… ваш ребенок… Андрей Юрьевич…
Золотой Parker, который он вертел в руках, с глухим стуком упал на ковер.
Марина медленно вышла и тихо закрыла за собой дверь, оставив за ней ошарашенного Андрея…
Голова Ляшина гудела от бесконечного потока дел – столько вопросов нужно решить, столько распоряжений отдать, стольких людей свести друг с другом и стольких же развести в стороны. Интриги – вещь тихая, но энергозатратная и ошибиться тут нельзя…
Открывающиеся возможности сулили головокружительный взлет, но цена ошибки была слишком высока – падение на самое дно, откуда уже не выбраться. Один неверный шаг, малейший скандал, крошечное подозрение – и всему конец. Там, куда он стремился, не разбирались, где сплетни, где правда. Дочь своей выходкой чуть всё не разрушила… К счастью, проблема разрешилась.
Сейчас, когда всё дерьмо улеглось, можно немного перевести дух. Осталось совсем чуть-чуть…
В дверь тихонько постучали.
– Да!
Никто не вошел.
– ДА! – рявкнул он раздраженно. – Кто там скребется?
Дверь открылась. На пороге, словно привидение, стояла Марина. Лицо заплаканное, взгляд потухший.
– Пап, можно? – у нее был очень тихий голос, такой свою дочь Ляшин никогда не видел.
– Входи, – он указал рукой на кресло, – Что случилось? Только не говори, что ты снова безумно влюблена и хочешь замуж! Больше такой номер у тебя не пройдет! Я тебя собственной рукой… – он многозначительно сжал кулак, демонстрируя его дочери.
– Мне нужно поговорить с тобой… – Марина не поднимала глаз на отца.
– Надо же, – он сверкнул на нее глазами, – ты хочешь поговорить? На какую же тему, позволь полюбопытствовать? Ты что, забыла, какие у нас теперь правила? Ты…
– Пап! Я готова сказать тебе, чей это ребенок… на самом деле, – перебила его дочь.
Она сидела в кресле сгорбившись, глаза опухшие, заплаканные, макияж размазан по лицу, пальцы нервно теребили какую-то бумажку. Сейчас она казалась такой маленькой, такой беззащитной, что у Ляшина дрогнуло сердце.
Он встал, подошел к дочери, присел перед ней на корточки.
– Ты придумала какой-то новый «гениальный» план по покорению своего Кирилла Александровича? – он достал платок из кармана и вытер ей сначала слезы, затем нос.
Марина подняла на отца опухшие от долгих слез глаза. Ляшин увидел, сколько в них было боли. В детских глазах дочери он увидел горе, настоящее взрослое горе. Эти слезы были не такими, какие он наблюдал раньше, капризные, фальшивые, – эти слезы были настоящими.
– Ну…
– Пап… я… – Марина запнулась, словно не в силах продолжить.
– Говори, – он вернулся за стол, плеснул себе виски в тяжелый хрустальный стакан, – говори…
– Пап… ты же сказал… помнишь?.. Что тебе наср… наплевать, чей ребенок… я… я поэтому не хотела говорить… но… сейчас всё… так… В общем, пап… настоящий отец ребенка… – Марина выдохнула, будто решаясь прыгнуть в ледяную воду, она закрыла глаза и выпалила, – наш директор, Андрей Юрьевич.
Глаза Ляшина сузились, на скулах заиграли желваки, он повел головой, словно у него затекла шея, он усмехнулся и залпом выпил виски.
– Пап, ничего не было!!!
Он вопросительно вскинул брови.
– Д-а-а-а?
– Ну, точнее… это было один раз… до него и после него у меня вообще… никогда не было, а Кирилл, – она осеклась, – Кирилл Александрович, он мне очень нравился, очень-очень, наверное, я даже его любила… Его все девчонки любят… точнее, любили… У нас почти все девчонки уже с кем-то… только я и Лизка еще были… А он к нам домой ходил… а я самые свои крутые шмотки надевала… Чулки с кружевами. Духи с феромонами купила… Хотела виагры ему в воду подсыпать… Каждый раз я думала, что он… А потом я к нему пришла… двойку хотела исправить, но только не учить, а… ну ты понимаешь… а он прогнал меня…
– Как?.. Нет… Когда?
Марина сразу поняла, что имеет в виду отец.
– Я пришла поговорить насчет двойки, которую Кирилл не исправил… У меня по контрольной двойка была…. Я думала, что позаигрываю с ним немного, он мне сам ее исправит… а он… он сказал, что двоек у меня больше не будет, если я…
– Замолчи, я понял, – он снова плеснул себе виски и опрокинул залпом.
– А потом я подумала, что раз я теперь… ну… ну… в общем, я смогу по-настоящему соблазнить Кирилла, и тогда ему будет от меня не отвертеться… Кирилл Александрович был очень хороший, он никогда бы, пап, никогда бы… – она снова тихо и горько заплакала.
– Почему был? – отец непонимающе смотрел на дочь, – Куда он мог деться?
– Он погиб, пап, он погиб!!! – дочь разрыдалась, закрыв лицо руками.
– Как погиб, где? Он же в Америку уехал, так мне сказал Андр… – он скривился, как от зубной боли, – ваш директор, – последние слова он произнес через силу.
– Нет, пап… он в какой-то глухой деревне учителем работал всё это время, местные отморозки подожгли его дом, и он погиб. Папа, это я виновата!!! Понимаешь? Я! Он из-за меня уехал! Он хотел потом тест ДНК затребовать… Папа!!!
Ляшин встал, подошел к дочери.
– Марин, иди к себе. Я тебя услышал.
Марина встала, подошла к отцу. Маленькая, глупая девочка, сгорбленная под тяжестью горя, под тяжестью страшной вины, которую она осознала.
– Папочка, поверь мне, я не хотела этого, я просто испугалась… Всё так быстро получилось… мне даже не понравилось… мне было так… больно и противно, пап… Я думала, что это всё как-то иначе бывает. А потом я просто хотела Кирилла себе заполучить. – Марина уткнулась в грудь отцу, ее трясло от рыданий.
Ляшин стоял, закрыв глаза.
– Иди, дочка, иди. – Он поднял руку, хотел погладить ее по голове, но не смог и опустил руку.
Марина вышла. Из-за двери послышался грохот падающей мебели, звон бьющегося стекла, затем бешеный голос Ляшина, орущего, вероятно, в телефон:
– Быстро ко мне!!! Все… до единого!!! Все, я сказал… кто сейчас здесь… бег-о-о-ом!
Уже закрывая дверь в свою комнату, Марина услышала, как к кабинету отца бежит охрана.
Тусклая, загаженная мухами лампочка сиротливо болталась на проводе. Слегка покачиваясь, она слабо освещала ту часть сырого темного подвала, где на стуле, со связанными за спиной руками, безвольно обмякло тело.
Разбитые губы связанного опухли и потрескались. Из них длинными тягучими нитями сочилась на грудь густая, темная кровь… Левый глаз заплыл, превратившись в багровую щель. Лицо, распухшее от ударов, едва сохраняло человеческие черты. Сквозь рваную одежду проступали сине-багровые пятна гематом, расползавшиеся по всему телу. Человек едва дышал.
В подвале находилось еще несколько мужчин. Один из них плеснул в лицо сидящему ведро грязной воды. Человек вздрогнул, веки задрожали, он силился поднять голову и открыть заплывшие глаза, но это ему не удалось. Стоящий позади взял его за волосы и поднял голову. Мужчина закашлялся, выплюнул сгустки крови и с трудом смог открыть один глаз.
Он увидел человека, сидящего напротив. Тот сидел, закинув ногу на ногу, ожидая, пока избитого приведут в чувства. Лица сидящего не было видно, его скрывала тень.
– Очнулись, Андрей Юрьевич? – спросил неизвестный.
Избитым до неузнаваемости человеком был директор элитной гимназии, Миловидов Андрей Юрьевич. В голосе сидящего напротив он с ужасом узнал голос Геннадия Ляшина.
Ляшин медленно поднялся, вышел из тени и подошел ближе к Андрею.
– Тебе повезло, урод – я сейчас не могу тебя грохнуть. Но я не могу этого сделать именно сейчас. Через полгода-год меня уже ничего сдерживать не будет. Я думаю, ты в целом понимаешь суть моей претензии к тебе? – он засунул руки в карманы и стоял, покачиваясь, нервно перекатываясь с пятки на носок и обратно.
Андрей молчал.
– Я не слышу… – Ляшин со всей силы наступил своим начищенным дорогим ботинком на грязную голую ногу Андрея, стоящую на острых камнях. Миловидов взвыл от боли.
– Д-а-а-а! Да, я в курсе… в курсе!
– Замечательно, – голос Ляшина дрожал и был очень тихим. Такой жуткий, тихий дрожащий голос у него бывал только в самом крайнем случае, когда уже никакие моральные принципы не могли сдержать его гнев и жестокость. Все, кто находился в темном подвале, знали это. Все, кроме Андрея…
– Я не могу тебя сейчас кончить… ж-а-а-ль, очень жаль… я бы с удовольствием сделал это своими руками и поверь, ты бы подыхал д-о-о-о-лго, о-о-чень долго. Сколько ты здесь… неделю?
– Я… я не знаю, – голос Андрея был хриплым и слабым.
– Что-то голос у тебя слабоват, звучишь не убедительно. А когда ты мою дочь трахнуть собирался, – он схватил сидящего за грудки, испачкался в крови и оттолкнул его от себя, – тогда ты, сука, убедительнее был!!! – и он наотмашь ударил Андрея в лицо, тот снова потерял сознание.
– За мной, – бросил Ляшин начальнику своей охраны и кивнул в сторону двери.
Они стояли на улице и курили, Ляшин стирал платком с руки кровь.
– Кончаем? – равнодушно спросил начальник охраны.
– Ты долбанулся? Какое «кончаем»? Не могу я его кончить сейчас… Вот ситуация, твою мать, а! – Ляшин зло засмеялся, – Короче так, слушай меня очень внимательно! Вы его больше не трогаете, держите здесь. Скоро приедут юристы, и он продаст нам всё, что имеет. За то время, пока он в этом санатории прохлаждается, узнай о нем всё! Залезь в каждый вонючий угол и разнюхай про его имущество всё, до копейки. Пошли ребят в ту деревню, куда он учителя отправил, и там внимательно понюхайте… Кто… Что… Почему. Кто кому кем является, кто чем дышит, кто кому должен. Потом мухой сюда. Он, сука, парня этого спецом сбагрил, чтобы тот вопросов не задавал… Иначе всё раньше вскрылось бы…
– Ты что… его… простишь? Ты его жить оставишь?.. После… всего? – начальник охраны вскинул брови, покрутил головой, усмехнулся и щелчком запустил окурок в траву.
Ляшин мгновенно взвился, схватил его за грудки, одним движением прижал к стене и в бешенстве зашипел в ухо:
– Ты мне предъяву кидаешь? Ты тридцать лет рядом… Знаешь, как я умею мстить, на что способен!!! Не могу я сейчас этого козла кончить… сейчас не могу!!! Не смей мне что-то предъявлять!!! – отшвырнув от себя бугая, он продолжил уже спокойнее, – Пусть живет, пока… под нашим присмотром, а дальше… дальше видно будет, жизнь, сука переменчивая.
Вернувшись в подвал, Ляшин увидел, что Андрея привели в чувства, он тяжело дышал, в трясущейся руке плескался стакан с водой.
– Вышли все, – рявкнул Ляшин охране. Оставшись один на один с Андреем, он продолжил тихим жестким голосом. – Слушай меня очень внимательно, – он покрутил головой, словно у него затекла шея, – слушай и запоминай каждое слово, как молитву. Повторять я ничего не буду, на твои вопросы отвечать тоже. Одно слово против – смерть, очень долгая и очень мучительная. Ты, тварь, поставил меня перед сложным выбором, – он развел руки в стороны и зло засмеялся, – я не могу избавиться от твоего ребенка, – он не выдержал и перешел на крик, – потому что это моя внучка, к тому же, теперь для всех – это мой ребенок!!! МОЙ!!! – проорал он в лицо Андрею… Ляшин прошелся по подвалу взад-вперед, Андрей следил за ним единственным открытым глазом. – Через месяц ты продашь мне всё, что имеешь, утаишь хоть рубль на любом счету, в любой стране, будешь спать с паяльником в заднице. После отправишься в ту деревню, куда ты засунул парня. Вот же сука ты, конечно, так его подставил… Будешь жить там. Рыпнешься оттуда хоть на километр… ну ты понял… попробуешь сунуться в школу, к детям – смерть. Мои люди будут следить за тобой. И помни, у меня только временно руки связаны, живи и оглядывайся, тварь! Да, даже не пытайся что-то мутить против меня, одно движение в мою сторону и тебе конец! – он достал из кармана веселую желтую карамельку, развернул и отправил в рот. – Всего хорошего, Андрей Юрьевич, – затем швырнул фантик ему в лицо, резко развернулся и вышел.
Поняв, что чудом остался жив, но потерял всё, Андрей беззвучно заплакал, уронив голову на грудь. Охрана Ляшина, вернувшись, с отвращением и холодным презрением смотрела на сломленного ими человека, не испытывая ни малейшего сочувствия.
Пробравшись по ухабистой лесной дороге, расплескав придорожные лужи, черный минивэн с наглухо тонированными стеклами остановился на той горке, где ровно год назад, день в день, стоял Кирилл и смотрел на деревню Кузичи.
Дверь минивэна бесшумно откатилась в сторону, и два дюжих молодца в черной спортивной одежде ловко спрыгнули на землю. Они весело повели онемевшими от долгого сидения плечами, шутливо потолкались, а затем выволокли из машины плохо одетого мужчину. В этом сгорбленном, зашуганном человеке с потертым чемоданом в руках с трудом угадывался еще недавно успешный, холеный директор частной гимназии, Миловидов Андрей Юрьевич.
Он затравленно оглянулся на своих конвоиров.
– Чего вылупился? Ступай увереннее! Вот твоя деревня, вот твой дом родной! – засмеялся один из провожатых. Всё еще смеясь, он подмигнул и добавил, провожая его злым холодным змеиным взглядом, – Помни, что в любой день, в любое время мы должны найти тебя здесь!
Прихрамывая, Андрей спускался с горки к деревне. Расспросив у прохожих, где находится школа, направился к ней. Единственной его надеждой был Саша Спицын, студенческий друг, ныне директор сельской школы. Андрей вошел в школу, нашел кабинет директора, постучал.
– Войдите, – услышал он из-за двери кабинета.
Сан Степаныч не сразу узнал бывшего друга.
– Вам кого, уважаемый?
– Сань, привет! Не узнал? – Андрей настороженно смотрел на друга.
Сан Степаныч медленно поднялся, вышел из-за стола и подошел максимально близко. По привычке сложив руки за спиной, он долгим взглядом впился в посетителя.
– Не сразу, если честно, не ср-а-а-а-зу. Эко тебя!… Где так?
– Да так… так жизнь повернулась.
– Похоже, что жопой она к тебе повернулась… Андрей Юрьевич! – хохотнул он, – А чего к нам? Чего сюда? Как тебя занесло в наши-то края?
– Я теперь здесь жить буду. Поможешь с работой? – он с надеждой поднял глаза на Сан Степаныча.
– А… Помочь… Я? Энтэр-э-э-э-сно девки пляшут, – а с какого, скажи мне, хрена я должен тебе помогать, а? Помнится, ты из меня веревки вил, руки мне выкручивал, шантажировал, издевался, дела свои через меня крутил… Ты вынудил меня взять на работу этого парня… Кстати, хороший парень-то оказался… очень хороший. Жаль его, глупо погиб… Чем он тебе помешал-то так, что ты его из Москвы в нашу пердь загнал? А? Не скажешь?.. Чую я, что твои перемены, – он указал пальцем на Андрея, – как-то с этим связаны.
– Ты же мне должен, дружок… забыл? А, Саш?
Саша не забыл. Казалось, что он и сейчас чувствует запах той гостиницы, словно это было вчера… А было это пять лет назад…
Запах дешевого коньяка и потных тел, казалось, намертво въелся в обшарпанные стены номера районной гостиницы. Саша Спицын, директор сельской школы, сидел в продавленном кресле и обреченно смотрел на пустой стакан. Напротив, развалившись в таком же продавленном кресле, сидел Андрей Миловидов, бывший однокурсник, а ныне – директор элитной гимназии города Москвы. Сытый, довольный, как кот, объевшийся сметаны.
– Ну что, Сашок, как оно? – ухмыльнулся Андрей, покачивая в руке бокал с дорогим виски.
Саша скрипнул зубами. Еще пару часов назад он гордо рассказывал Андрею о выделенных деньгах на ремонт школы и на новый компьютерный класс. А теперь… Теперь эти деньги превратились в кучку фишек на экране монитора, а он сам – в жалкого должника.
– Да как, блин… Нормально, – буркнул Саша, отводя взгляд.
– А чего кислый такой? Проигрался? Бывает, – Андрей не скрывал наслаждения. Он знал, что Саша подсел на онлайн-покер, видел этот азарт в его глазах. И специально подсунул ему идею сыграть «по-крупному».
– Да так, ерунда… – промямлил Саша, чувствуя, как волна стыда подкатывает к горлу.
– Ерунда? А мне показалось, ты там все деньги на ремонт школы поставил, – Андрей прищурился, в его голосе появилась сталь.
Саша вздрогнул.
– Слушай, Андрюх…
– Я тут подумал, – перебил его Андрей, – тебе же сейчас сложно будет эти деньги вернуть. Да и шумиха поднимется, если вдруг выяснится, куда делись средства. Правильно?
– Я всё верну… только не говори никому, ладно? Мне нужно время… – пролепетал он.
– Время? А у детей твоих есть время сидеть в разваливающейся школе и без компьютеров? – Андрей резко поставил бокал на стол. – Я тебе помогу, Сань. У меня есть для тебя предложение…
Саша молчал, предчувствуя подвох.
– Ты мне окажешь несколько… услуг. Скажем так, поможешь с некоторыми делами. А я дам тебе денег в долг… Что скажешь?
Саша посмотрел на Андрея, в глазах которого не было ни капли сочувствия, только холодный расчет. Саша понимал, что попал в капкан. Выбора не было.
– Хорошо, – прохрипел он.
– Вот и отлично, – улыбнулся Андрей. – Я знал, что мы договоримся.
С этого дня Саша превратился в марионетку в руках Андрея. Он прокручивал через счета школы левые деньги, подписывал липовые договоры, врал родителям и учителям. Он потерял сон, потерял уважение к себе, но главное – он потерял надежду на то, что когда-нибудь сможет выбраться из этой трясины.
А Андрей, наблюдая, только усмехался, довольный своей властью. Он получил то, что хотел. За небольшую, по московским меркам, сумму, он получил – преданного и беспомощного должника, готового на всё ради того, чтобы скрыть свою позорную тайну.
Сан Степаныч потряс головой, словно пытаясь сбросить неприятные воспоминания.
– А вот хрен тебе в жопу, чтоб штаны не падали! – издевательским тоном заявил Саня и сунул ему под нос эффектно сложенный кукиш, а затем сквозь зубы добавил, – ничего я тебе не должен больше. И никому ничего не должен…
– Это почему еще?
– Это потому, что недавно я получил сообщение, что мой долг тебе погашен, и документ платежный, который это подтверждает. А еще на счет нашей школы упала огромная сумма. От кого это всё – понятия не имею, да и не сильно знать хочу, только теперь я, – он развел руки в стороны и отчеканил каждое слово, – никому… ничего… не должен! И впредь больше ни в какую задницу не полезу! Так вот, дружок… мой… институтский… ступай-ка ты приставными шажками отсюда и прямиком на хер! От меня никакой помощи не жди и здесь больше не появляйся!
Андрей вышел из кабинета, прошел по коридору, остановился в рекреации. Попил воды из фонтанчика. Затем подошел к бюсту Менделеева и звучно пошлепал его ладонью по гипсовому лбу.
– О, как всё сложилось-то… Дмитрий Иванович… – пробормотал он.
Подойдя к большому окну, остановился и, глядя на большую лужу посередине школьного стадиона, задумался…
Он вспоминал, как давно, лет пять назад, они сидели с Саней в номере гостиницы, как он лихо тогда подвел его к тому проигрышу и сколько денег потом прогнал через Санину школу…
Андрей вышел из здания школы. Он бесцельно брел по незнакомой улице. Зайдя в сельский магазин, купил бутылку воды и присел на придорожный камень.
Он наблюдал, как маленькая, сухонькая старушка усаживает в машину молодую беременную женщину. Рядом стояла девчонка, вероятно, дочь беременной. Все трое плакали, обнимались и снова плакали.
Женщина настойчиво пыталась запихнуть в машину какой-то непонятный цветок в горшке. Все трое суетились вокруг него, и Андрея это почему-то сильно раздражало:
Наконец, женщинам удалось уложить цветок так, как им нравилось, и беременная уселась в машину. Старушка с девчонкой долго смотрели ей вслед, затем развернулись и пошли прочь.
Поравнявшись с Андреем, старушка внимательно посмотрела на незнакомца.
– Ты… чевой-то тут сидишь? Откуда здесь?
– Приехал жить… – вздохнув, ответил Андрей.
– Ммм… к кому приехал-то?
Мужчина пожал плечами, вздохнул и отвернулся.
– Жить-то тебе есть, где?
– Не-а… – Андрей резко открутил крышку и нервно сделал большой глоток воды.
Старушка хмыкнула.
– Ну, поди со мной… – она вздохнула, глядя на его потерянное лицо. – Видали мы таких. Не первый раз городские к нам в тоску да в безнадегу приезжают. Видно, судьба у тебя такая же несчастная, как у Кирилла нашего… Царствие ему небесное. Да может убережет тебя судьбинушка-то… Ладно, иди, пристрою тебя куда-нибудь.
Старушка, невысокая и жилистая, несмотря на возраст, шла быстро. Девчонка плелась рядом, всхлипывая и утирая нос. Андрей еле поспевал за ними. Молчание нарушали только шуршание опавших листьев под ногами и далекий лай собак.
– Ты, это, не боись, – вдруг проговорила старушка, не оборачиваясь, – У нас народ хороший. Примут. Работа найдется…
Андрей молча уткнулся взглядом в спину старушки и пытался представить, как он будет жить в этой глуши. В голове крутились обрывки прошлой жизни. Он резко тряхнул головой и глубоко вдохнул холодный, сырой деревенский воздух.
Они пошли по той же центральной улице, по которой ровно год назад проезжал злой и раздраженный Кирилл, впервые оказавшись в деревне Кузичи…