В сентябре 1299 года принцесса Маргарита Французская плыла на корабле через Ла-Манш, приближаясь к белым скалам Дувра, чтобы выйти замуж за короля Англии, Эдуарда I. Монарху исполнилось шестьдесят, принцессе минуло двадцать, и она, вероятно, трепетала при мысли о грозной репутации жениха. Этому браку предстояло скрепить мир между Англией и Францией.

Путешествие, по-видимому, прошло гладко. Сводный брат Маргариты, французский король Филипп IV, прозванный Красивым из-за привлекательной внешности, предоставил невесте сопровождение, достойное королевы. Роскошную и элегантно одетую свиту из «ученых мужей»[1] и знати возглавляли герцоги Бургундии и Бретани. Среди фрейлин Маргариты было семь француженок и две англичанки, которых прислал король Эдуард, чтобы те прислуживали его невесте и обучали ее английским обычаям.

Когда корабль причалил в порту Дувра, Маргарите устроили торжественную встречу «с пышными церемониями»[2]. Короля известили о прибытии невесты, и тот ради свадьбы приостановил военные действия против Шотландии. Он ожидал принцессу в двадцати милях от Дувра, в Кентербери, где полным ходом шли приготовления к приему знатных особ. Пока Эдуард благодарил Господа за то, что невеста добралась до Англии в добром здравии, Маргарита разместилась в Дуврском замке, в покоях Великой башни XII века, где провела ночь за стенами толщиной в двадцать футов. На другой день она отправилась в Кентербери.

По пути в Кентербери Маргарита впервые во всей красе увидела край, где ей предстояло стать королевой. Англия была процветающей и преимущественно аграрной страной. Основу ее экономики составляли сельское хозяйство, производство шерсти и внешняя торговля. Чужеземцы восторгались красотой королевства, пышными зелеными пастбищами и пологими холмами, аккуратными каменными или деревянными домами, величественными замками и окруженными рвами особняками владельцев поместий.

Общество было по-прежнему по большей части феодальным и аграрным, но поселения и города быстро разрастались благодаря торговле и предпринимательству. Лондон, с его семью воротами и сотней церквей, был, безусловно, крупнейшим городом с почти сорокатысячным населением. Йорк, фактическая столица севера, насчитывал не более семи с половиной тысяч человек. В небольших городах жили состоятельные граждане, гильдии ремесленников контролировали торговлю, но подобные места часто страдали из-за перенаселенности и грязи. Постройки и люди теснились на узких улочках в пределах городских стен, мешавших расширению.

За двести тридцать три года, прошедших после нормандского завоевания в 1066-м, нормандцы и англичане научились сосуществовать, хотя нормандский французский по-прежнему оставался языком двора и аристократии, а среднеанглийский – языком простого народа. Английский официально вытеснил французский в судопроизводстве в 1362 году, а в 1363 году – и в парламенте. К началу XIV века парламент уже утвердился как институт, в котором участвовали представители знати и общин. Он не заседал на постоянной основе, а созывался только по приказу короля. Церковь обладала огромной властью, являясь вторым по величине землевладельцем после короны.

Англия, как вскоре убедилась Маргарита, была страной огромных лесов, зеленых полей, тихих деревень и множества красивых церквей.

Она прибыла в Кентербери под звон колоколов. Для короля и его новой супруги подготовили архиепископский дворец, а для свиты установили шатры. Маргарита была представлена будущему мужу и, очевидно, ему понравилась. Если каменные головы на гробнице Аларда в церкви Святого Фомы в Уинчелси и в Мальмсберийском аббатстве обладают портретным сходством, то Маргарита, с широко расставленными глазами и длинными, завитыми по моде локонами, была красива. Незамужние девушки, а также королевы во время торжественных церемоний носили распущенные волосы в подражание Деве Марии. В день первого выхода в свет в роли замужней женщины Маргарита должна была покрыть голову, надев треугольный убор из льна или шелка, состоявшего из подбородочной ленты, покрывала и головного платка, набитого по бокам в форме бараньих рогов и открывавшего волосы только на висках. Статуя на южной стороне Линкольнского собора изображает Маргариту с распущенными волосами под покрывалом и в короне, хотя голову изваяния заменили в XIX веке. Что именно подумала двадцатилетняя девушка о шестидесятилетнем женихе, история умалчивает, но в том, что она пришлась королю по сердцу, сомнений нет.

Свадьба состоялась 8 сентября в Кентерберийском соборе. Архиепископ Уинчелси провел церемонию «в окружении блистательной роскоши»[13]. Голову невесты венчала корона. На торжестве присутствовал пятнадцатилетний принц Уэльский в окружении множества английских вельмож и испанских принцев. На церемонию со всех уголков христианского мира съехались десятки менестрелей и виелистов. У дверей собора король по традиции даровал невесте вдовий удел.

Последовали два или три дня праздничных пиров, рыцарских турниров и состязаний, после чего герцоги Бургундии и Бретани, весьма довольные, вернулись во Францию с множеством подарков. Эдуард оплатил расходы за счет займов, полученных от флорентийских банкиров Фрескобальди, и потратил огромные суммы на двести сорок пять предметов золотой и серебряной утвари, а также на драгоценности, приобретенные в Париже для себя и новой королевы.

10 сентября он совершил короткую поездку в Чартем, а затем новобрачные воссоединились для медового месяца в Кентербери и провели еще неделю в замке Лидс, расположенном на двух соединенных островах посреди живописного озера. Ранее замок принадлежал первой жене Эдуарда. Каменный павильон Элеоноры – глориетта, окружавшая внутренний двор с фонтаном и садом, – находился на меньшем из островов. Позднее Эдуард построил для Маргариты второй замок на большом острове. До этого молодая королева жила в глориетте, пользуясь покоями и ванной комнатой, которые, вероятно, хранили память об Элеоноре. Эдуард отвез Маргариту в Винчестер, где ее тепло встретили, устроив в честь королевской свадьбы еще один турнир. Генрих III расширил оборонительные сооружения Винчестерского замка и превратил его жилые помещения в роскошную резиденцию с великолепным главным залом, где установили так называемый Круглый стол короля Артура, на самом деле изготовленный по заказу Эдуарда I.

Начиная с XII века английская королевская семья почитала память Артура, воплощавшего идеализированную рыцарскую доблесть и добродетели средневекового государя. Он занимал видное место в аристократической литературе и мифах, воспевавших английскую монархию. В 1191 году предполагаемые останки Артура и королевы Гвиневры были обнаружены в аббатстве Гластонбери, в месте, которое отождествлялось с легендарным островом Авалон. Эдуард I и Элеонора Кастильская присутствовали при вскрытии их гробницы в 1278 году.

12 октября король отвез Маргариту в Лондон. В четырех милях от городских ворот ее встретили шестьсот горожан, облаченных в красно-белые ливреи с вышитыми на рукавах эмблемами гильдий. Они сопроводили королеву в Тауэр. Донжон этой мощной крепости – с 1240 года именуемый Белой башней после того, как Генрих III велел побелить его стены, – был возведен в конце XI века Вильгельмом Завоевателем для защиты Лондона. Ричард I окружил двор замка массивной стеной с башнями, а Генрих III добавил еще башен и построил между рекой и донжоном дворец с большим залом, разделенным колоннами. Однако последние и самые впечатляющие улучшения произвел Эдуард I, приказавший прорыть вокруг крепости ров и воздвигнуть внушительные концентрические укрепления, включавшие водные ворота, ныне известные как Ворота изменников, и новые королевские покои над ними, в башне Святого Фомы.

В Тауэре размещались сокровищница короля, государственные архивы, крупнейший монетный двор и самый большой арсенал оружия в стране, а также Главная гардеробная – хранилище королевской мебели, драгоценностей, одежды, тканей и провизии. Здесь также находился зверинец, созданный Генрихом III в 1235 году для содержания множества животных, преподнесенных монархам в дар. В разные времена в зверинце обитали львы, медведи, леопарды и даже слон. Во времена Эдуарда I Тауэр еще не приобрел печальную славу государственной тюрьмы, хотя несколько знатных особ уже побывали там в заключении.

Эдуард и Маргарита остановились в роскошных парадных палатах, расположенных к западу от большого зала. В их отделке использовались яркие краски, золотые изображения звезд и ангелов, геральдические эмблемы, а также элементы из пурбекского мрамора. В главных покоях имелись камины с декорированными шатровыми колпаками и высокие готические окна. Стены в покоях королевы были обшиты деревянными панелями, побелены, расписаны розами и орнаментами в технике trompe l’oeil, которые имитировали резьбу по камню. Эдуард обновил для Маргариты покои, предназначавшиеся для его матери, Алиеноры Прованской.

Летом Лондон поразила вспышка оспы, и 28 июня Эдуард, находясь в Карлайле, написал горожанам: «Поскольку наша возлюбленная супруга, королева, вскоре прибудет в Лондонский Тауэр и проведет там некоторое время, мы, опасаясь за ее благополучие и здоровье сопровождающей ее знати из-за заражения и порчи воздуха по причине наплыва просителей из Сити и окрестностей Тауэра, повелеваем публично объявить в Сити о запрете приближаться к этому месту под угрозой высоких штрафов, чтобы уберечь королеву от хвори, переносимой зараженным воздухом Сити»[14]. К счастью, вскоре эпидемия пошла на спад.

13 октября Маргарита торжественно въехала в Сити в сопровождении кузенов Эдуарда – графов Савойского и Бретонского, а также лорд-мэра, олдерменов и трехсот знатных горожан, которые провели королеву по улицам, украшенным золотой парчой и заполненным ликующими толпами. Проехав по Чипсайду, где из двух фонтанов текло красное вино, Маргарита направилась в Вестминстер.

В то время в Англии насчитывалось примерно двадцать пять королевских замков и дворцов, но с тех пор как около 1050 года Эдуард Исповедник, правитель саксонских кровей и святой, воздвиг дворец на берегу Темзы, главной резиденцией английских монархов стал Вестминстер. В 1097 году Вильгельм II пристроил к нему главный зал грандиозных размеров – двести сорок на шестьдесят семь футов. Вестминстерский зал был самым большим и величественным залом в Европе. Между 1154 и 1189 годами Генрих II перестроил дворец, расширив его за счет двора Старого дворца, нового зала с белыми стенами, часовни Святого Стефана и большой палаты. Он также распорядился создать сложную систему водоснабжения с фонтанами и трубопроводом.

В XIII веке Генрих III потратил целое состояние на возведение роскошных, великолепно отделанных апартаментов, которые задали новый стандарт для королевских резиденций. Он перестроил личные монаршие покои, создав знаменитую Расписную палату, названную так из-за огромных настенных росписей, изображавших сцены из жизни его любимого святого, Эдуарда Исповедника, а также библейские сражения. Эта комната с высокими готическими окнами, полом из глазурованных плиток и личной молельней служила королю опочивальней. В ней стояла большая парадная кровать с резным деревянным балдахином, покрытым позолотой и росписью, и зеленым пологом. Эдуард I начал перестройку часовни Святого Стефана, намереваясь превзойти парижскую Сент-Шапель – часовню французских королей и величайший архитектурный шедевр своего времени, хорошо знакомый Маргарите.

Вестминстерский дворец был не только королевской резиденцией, но и административным центром королевства. В нем располагались казначейство, Палата шахматной доски и высшие судебные инстанции. Территория дворца занимала несколько акров на северном берегу реки Темзы. К востоку находилось Вестминстерское аббатство, также основанное Эдуардом Исповедником и перестроенное Генрихом III, желавшим создать достойное обрамление для усыпальницы Исповедника и королевского мавзолея.

Маргарита вскоре поняла, что ее супружеская жизнь, как и брак Элеоноры Кастильской, будет сопряжена с долгими поездками и частыми разлуками. Осенью 1299 года Эдуард, стремившийся подчинить Шотландию, готовился к очередному наступлению. С 1290 года, когда его попросили выступить арбитром в споре между тринадцатью претендентами на опустевший шотландский трон, он вынашивал амбициозный план присоединить Шотландию к английской короне. К 1296 году Эдуард захватил северную часть королевства, взял Берик и сверг Иоанна Баллиола, которого сам ранее признал королем. Однако упорство и стойкость шотландцев под предводительством отважного Уильяма Уоллеса постоянно расстраивали замыслы английского монарха. Несмотря на это, Эдуард проявлял настойчивость, которая порой граничила с одержимостью. В 1298 году он разбил Уоллеса в битве при Фолкерке. Теперь король был полон решимости нанести последний удар и завоевать всю Шотландию. После женитьбы на Маргарите он проводил там половину своего времени.

Маргарита отправилась на север вместе с Эдуардом в королевское поместье Лэнгли близ Сент-Олбанса, где в то время проживал Эдуард Карнарвонский, принц Уэльский. В прошлом поместье принадлежало Элеоноре Кастильской. Оно раскинулось на пологом холме у берегов реки Гейд в окружении парковых угодий. В садах росли фруктовые деревья и виноград, а главный дом с тремя внутренними дворами отличался самым современным убранством и вмещал просторные апартаменты с каминами в королевских опочивальнях. Главный зал украшали пятьдесят четыре расписных гербовых щита и настенная роспись в ярко-золотых и алых тонах, изображавшая рыцарей, скачущих на турнир. В зале также находился встроенный орган. Окна королевы выходили в Большой двор; в ее распоряжении были большая и средняя палаты, крытая галерея, все с каменными полами, и даже ванная комната, оборудованная еще для Элеоноры. Именно в Лэнгли Маргарита простилась с королем, который 3 ноября отбыл в Шотландию. «Любовная страсть» Эдуарда привела к зачатию ребенка сразу же после свадьбы, к великой радости короля.

В Лэнгли Маргарита провела три недели, стремясь лучше узнать своего пасынка и его сестру Марию, монахиню светских нравов, которая самовольно покинула монастырь, чтобы навестить семью. Для королевы были закуплены фрукты, орехи и сахар.

Из четырех сыновей Эдуарда I и Элеоноры Кастильской остался в живых только Эдуард Карнарвонский, будущий Эдуард II. Он родился 25 апреля 1284 года в замке Карнарвон, вскоре после завоевания Уэльса его отцом. На тот момент наследником английского престола считался его старший брат Альфонс, однако он умер от лихорадки в августе того же года, и право наследовать трон перешло к четырехмесячному Эдуарду. Позднее возникла легенда, будто бы Эдуард I, пообещав валлийцам правителя, рожденного в Уэльсе и не говорящего по-английски, преподнес им новорожденного сына на щите как их принца. Однако в действительности юного Эдуарда официально провозгласили принцем Уэльским только в феврале 1301 года, а саму историю впервые записал в 1584 году Джон Стоу, антиквар Елизаветинской эпохи.

Эдуард провел большую часть детства в поместье Лэнгли, ставшем его любимой резиденцией. Королева Элеонора умерла, когда принцу исполнилось шесть, а отец представлялся ему грозной, отстраненной и авторитарной фигурой. Его родители провели в Гаскони три года и, вероятно, по возвращении показались пятилетнему ребенку почти чужими. Скорее всего, мальчик был гораздо сильнее привязан к своей кормилице, Алисе Лейгрэйв, которой предстояло прослужить у него двадцать пять лет.

Эдуард I умел проявлять нежность к родителям, братьям, сестрам и женам, но его дети усвоили с малых лет, что отца лучше не гневать. Сохранились сотни его писем к наследнику, наполненных суровыми поучениями и порицаниями. Неудивительно, что принцу пришлась по душе чуткая и молодая мачеха.

В декабре они вдвоем остановились в аббатстве Святого Альбана, где Маргарита снискала похвалу монахов за изящество и благочестие, щедрые дары, раздачу милостыни бедным и желание присоединиться к монастырскому братству, в которое принимали тех, кто совершал значительные пожертвования. Считалось, что членство в братстве приносит духовные блага. Маргарита торжественно вступила в братство, и ее имя внесли в книгу благотворителей. Однако пребывание королевы в аббатстве затянулось: необходимость кормить и размещать многочисленную свиту Маргариты монахи сочли обременительной для общины.

Пока Эдуард встречал безрадостное Рождество в Берике, Маргарита и ее пасынок весело праздновали в Виндзорском замке, укрепляя дружеские отношения. Маргарита играла важную роль в жизни королевского семейства, разряжая напряженность между супругом и его детьми. Принц Эдуард, для которого мачеха служила своеобразным щитом в сложных отношениях с грозным и суровым отцом, называл ее «дражайшей госпожой»[15].

Виндзорский замок был крупнейшей королевской крепостью в Англии; говорили, что во всей Европе не найти замка прекраснее. Возведенный Вильгельмом Завоевателем в конце XI века, он многократно перестраивался и расширялся при последующих королях, превращаясь в мощную твердыню с массивными каменными стенами. На его территории было два двора: Нижний, в котором находился главный зал, построенный Генрихом I, и Верхний, где располагался дворец, известный как Королевский дом, с роскошными покоями, часовнями, малым залом и кухней. С Верхнего двора открывался великолепный вид на окрестности.

В XIII веке Генрих III основательно обновил и улучшил королевские апартаменты не только Вестминстера, но и Виндзора. Покои королевы располагались на втором этаже и выходили окнами в сад с целебными и пряными травами, разбитый во внутреннем дворе при детских покоях и скрытый от посторонних глаз. В комнатах королевы имелись мраморные колонны, витражи, эркерное окно, башенка, резные деревянные потолки и плиточные полы. Археологические данные свидетельствуют, что каменные элементы окон были окрашены в алый, красный, охряный и черный цвета. Настенная роспись в покоях Маргариты изображала мудрых и неразумных дев, а деревянные панели были покрыты зеленой краской с золотыми звездами. Личная двухъярусная часовня была выполнена в коллегиальном стиле; скамья королевы стояла на верхней галерее, а ее приближенные молились внизу, в нефе.

В Нижнем дворе находилась часовня Святого Эдуарда Исповедника, основанная Генрихом III в 1240 году. Ее деревянный свод был расписан под камень, а шесть колонн выполнены из пурбекского мрамора. Западные двери с затейливым кованым орнаментом сохранились в часовне Святого Георгия, возведенной на этом месте.

Эдуард настаивал на немедленном возвращении Гаскони, но Филипп отвечал отказом, требуя, чтобы принц Уэльский прежде выполнил обещание и женился на Изабелле, пока еще слишком юной для брака. В апреле 1303 года Эдуард I заговорил о войне и начал подыскивать для сына другую невесту. Не желая воевать на два фронта, Филипп согласился без промедления вернуть Гасконь, надеясь, что герцогство унаследуют его внуки, наследники Эдуарда и Изабеллы. Парижский договор, официально закрепивший возвращение Гаскони, был подписан 20 мая 1303 года, и в тот же день в Париже состоялась помолвка Изабеллы и Эдуарда Карнарвонского. Невесте было семь лет, а отсутствующему жениху – девятнадцать.

Предзнаменования были недобрыми. Принц старался подражать своему блистательному отцу и оправдать его ожидания. Он посещал заседания совета, достойно сражался в Шотландии и исполнял церемониальные обязанности, однако попал под влияние молодого человека, чье имя вскоре приобрело дурную славу.

Пирс Гавестон был сыном видного гасконского барона, который сражался на стороне Эдуарда I во Франции и в Уэльсе. В 1300 году после участия в двух шотландских кампаниях, во время которых Гавестон произвел впечатление на короля своими изысканными манерами, его определили в дом принца Уэльского оруженосцем-сквайром. Вскоре Гавестон стал «самым близким и особо любимым»[26] соратником принца.

Пирсу исполнилось шестнадцать лет – примерно столько же, сколько и Эдуарду. Юноша был красив, строен, энергичен, умен, искусен в обращении с оружием и обладал безграничной уверенностью в себе. Вместе с тем он был честолюбив, неосмотрителен, жаден, расточителен и высокомерен. Говорили, что его гордыня была бы чрезмерной даже для сына самого короля. Гавестон был остроумным собеседником, но его язвительный язык часто задевал за живое, а к людям высокого звания он почти не проявлял уважения.

Привязанность между Эдуардом и Пирсом возникла мгновенно. «Когда сын короля увидел его, то так горячо полюбил, что заключил с ним вечный союз и решил связать себя неразрывными узами, [выделив его] среди прочих смертных»[27]. Юные представители военной аристократии часто клялись друг другу в братской верности, но Эдуард постоянно величал Пирса – или Перро, как он называл фаворита, – своим «братом» из-за чрезмерной любви, которая «превосходила любовь к женщинам»[28].

«Не припоминаю, чтобы когда-либо слышал о столь сильной любви между мужчинами», – писал королевский клерк, автор «Жизнеописания Эдуарда Второго». Многие негативно высказывались об этой пылкой дружбе. Эдуард любил Гавестона «безмерно»[29], а тот отвечал «необузданной»[30] взаимностью. Хронист из Ланеркоста открыто упрекал их в неподобающих отношениях. Роберт из Рединга назвал их связь «незаконным и греховным союзом», обвинив Эдуарда в стремлении к «запретным и порочным плотским утехам». Автор хроники аббатства Мо прямо заявил, что наследник «особенно наслаждался пороком содомии». Ранульф Хигден утверждал, что Эдуард ценил Гавестона превыше всех и не мог вынести разлуки с ним.

В те времена подобные увлечения вызывали серьезные опасения. Король, имевший гомосексуальные наклонности, мог не оставить прямых наследников для обеспечения преемственности. Также он нарушал нравственные нормы и запреты. В XIV веке гомосексуальность рассматривалась как тяжкий грех против природы и установленного Богом мироустройства. Светские власти часто карали уличенных в содомии; кроме того, их отлучали от церкви, поскольку гомосексуальность считалась формой ереси.

Как бы то ни было, и Эдуард, и Гавестон вступили в брак и имели детей. Эдуард признал внебрачного сына Адама, который, вероятно, родился до восшествия принца на престол, что доказывает наличие интимной связи с женщиной. Говорили, что в юности Эдуард «проводил время в обществе блудниц»[31]. Видимо, он и Гавестон были бисексуалами.

Маргарита явно знала об их дружбе, поскольку была близка с принцем. Неизвестно, беспокоилась ли она о том, что произойдет после женитьбы пасынка на ее племяннице. Возможно, она испытывала тревогу, понимая, что фаворит короля способен подорвать влияние королевы.

Вскоре после восшествия на престол Эдуард отправил во Францию послов для завершения переговоров о браке. Послы восторженно отзывались о красоте Изабеллы. Но Гавестон к тому времени уже прочно обосновался при дворе. Король «оказывал ему великое почтение и поклонялся» почти как божеству, хотя его фаворита «поносили повсюду»[50].

В конце августа король Филипп приказал своему единокровному брату Людовику, графу д’Эврё, встретиться с посланцами Эдуарда. В октябре парламент проголосовал за выделение средств на предстоящую королевскую свадьбу и последующую коронацию.

Эдуард II немедленно прекратил войну с Шотландией, проигнорировав предсмертную просьбу отца. 27 октября после длительного путешествия похоронной процессии на юг Эдуарда I похоронили в Вестминстерском аббатстве. Позднее на его простой мраморной гробнице высекли надпись «Malleus Scotorum» («Молот шотландцев»). В октябре Эдуард II выплатил пятьдесят три фунта шесть шиллингов и восемь пенсов (£ 32,6 тысячи) на содержание детей Маргариты, а в декабре – сто фунтов стерлингов (£ 61 тысяча) на покрытие расходов вдовы с момента смерти Эдуарда I до его похорон. 23 декабря Маргарита по-прежнему находилась в Ланеркосте, оплакивая покойного короля, которого в письме к пасынку назвала «вашим благороднейшим отцом, нашим мужем, да помилует его Господь»[51]. Спустя короткое время она вернулась на юг.

Чтобы ввести Гавестона в королевскую семью, Эдуард II предложил ему руку своей племянницы Маргариты де Клер, дочери Иоанны Акрской, которая недавно умерла. Свадьба состоялась 1 ноября в замке Беркхамстед, принадлежавшем королеве Маргарите, которая, видимо, не протестовала, хотя и была возмущена пренебрежительным отношением пасынка к королевской семье. Монарх провел большую часть месяца в Лэнгли с молодоженами. Он отдал приказ начать подготовку к собственной свадьбе, а также к восстановлению королевских апартаментов и садов в Вестминстере. Новая королева должна была приплыть в Англию на корабле «Маргарита Вестминстерская». Эдуард II приказал его перекрасить и переоборудовать, а также сам спроектировал гардеробные и кладовые для размещения на борту. По просьбе папы Филипп согласился, чтобы свадьба состоялась в Булони. Его преданность Булонской Богоматери была хорошо известна, для англичан подобный выбор был тоже удобен.

Эдуард собирался уехать во Францию после Рождества. К возмущению баронов, он назначил Гавестона хранителем королевства, что вызвало негодование хронистов и, вероятно, расстроило королеву Маргариту, которая вполне могла ожидать, что на эту должность – хотя бы номинально – назначат ее сына.

Эдуард и Пирс провели Рождество вместе. Ни один из них, очевидно, не радовался перспективе женитьбы короля. У Гавестона было множество причин недолюбливать Изабеллу и тех, кого она представляла. Он, вероятно, видел в будущей королеве угрозу своей власти. После захвата Гаскони французами семью Гавестона изгнали из герцогства. Факты указывают, что он всячески пытался посеять раздор между Эдуардом и Филиппом, предпринимая отчаянные попытки заставить Эдуарда отказаться от договора с французами. Гавестон настаивал, что Филипп не успокоится, пока окончательно не завоюет Гасконь. Но в королевском совете нашлись и другие люди, которые опасались последствий нарушения обязательств и сумели одержать верх над фаворитом.

Тем временем Изабелла познакомилась ближе с ведущими баронами Англии, большинство из которых состояли в родстве с ней или королем. Среди них выделялись эрл Линкольна и его зять Томас, эрл Ланкастера, двоюродный брат короля и дядя Изабеллы, сын ее бабушки по материнской линии, Бланки д’Артуа, и Эдмунда Горбатого, эрла Ланкастера. Историки придавали большое значение предполагаемой симпатии Ланкастера к своей племяннице, но существует очень мало свидетельств того, что он оказывал ей особую поддержку.

Томас Ланкастер женился на дочери эрла Линкольна, Алисе де Ласи, которая была богатой наследницей и должна была после смерти отца получить обширные земли и графские титулы. Томас являлся эрлом Ланкастера, Лестера и Дерби, а также крупнейшим землевладельцем в Англии после короля. Имея знатное происхождение и множество связей, он небезосновательно ожидал, что станет главным советником Эдуарда. Однако зависимость Эдуарда от Гавестона вызвала у Томаса бесконечную ревность.

Тридцатого декабря король забрал Большую печать, за которую обычно отвечал лорд-канцлер или лорд-хранитель. Она использовалась для заверения документов высочайшей важности как знак одобрения короля. Эдуард решил восстановить свою власть, создать собственную партию и освободиться от ограничений.

Изабелла его поддержала. В январе 1312 года, демонстрируя, что она не позволит диктовать себе условия, королева отправила в качестве новогоднего подарка мясо дикого кабана Ланкастеру, Херефорду и Изабелле де Веси, которая также получила сыр бри. Изабелла преподнесла различные деликатесы в качестве новогодних подарков жене Гавестона, которая ожидала ребенка. Это вновь показывает, что ее отношение к Пирсу смягчилось или же она старалась угодить своему встревоженному супругу.

Король решил, что ему будет легче утвердить свою власть и защитить Гавестона, если перенести резиденцию правительства в Йорк. Оставив Изабеллу в Лондоне, Эдуард и Гавестон покинули город 7 января. Затем король задумал найти надежное убежище для фаворита в Шотландии и даже попросил заклятого врага Роберта Брюса приютить Гавестона. Брюс отказался со словами: «Если король Англии не желает хранить верность собственному народу, как же он сохранит верность мне?» «Так рухнула надежда короля»[92].

Эдуард и Гавестон добрались до Йорка к 18 января. Король вернул фавориту конфискованные поместья и отправил в Лондон распоряжение публично объявить в Гилдхолле, что его «добрый и верный»[93] Пирс Гавестон вернулся по королевскому приказу, будучи сосланным вопреки законам Англии. Эдуард также восстановил в правах Изабеллу де Веси и Генриха де Бомона. 27 января монарх объявил, что должны соблюдаться только те ордонансы, которые не наносят ущерба его прерогативам. Затем король начал готовиться к неизбежной, по его мнению, гражданской войне.

Изабелла прибыла в Йорк 24 февраля, успев на церемонию крещения новорожденной дочери Гавестона, Джоан, в монастыре францисканцев, где присутствовала вместе с королем. В марте Эдуард сообщил королю Филиппу радостную новость о том, что Изабелла «пребывает в добром здравии и с Божьей помощью ожидает пополнения»[94]. Изабелла отправила письма, в которых, вероятно, сообщала о своей беременности, королеве Маргарите, графине Пембрук и сестре Эдуарда, монахине Марии.

Это было не самое благоприятное время для вынашивания наследника престола. Приказ короля о возвращении Гавестона фактически означал объявление войны, и к марту бароны взялись за оружие. Ланкастер, Уорик, Пембрук, а также эрлы Арундела и Херефорда поклялись убить Пирса, если он попадет в их руки. В том же месяце лорды собрались в соборе Святого Павла, чтобы стать свидетелями того, как разгневанный архиепископ Уинчелси предал Гавестона анафеме за нарушение ордонансов. Тем временем Изабелла писала многочисленные письма, в том числе наиболее влиятельным ордайнерам. Учитывая, что вскоре королева приобрела репутацию миротворицы, она, вероятно, пыталась выступить посредником в переговорах с оппозицией.

17 марта Гавестон находился в замке Скарборо, где осматривал укрепления. Вскоре Эдуард пожаловал фавориту этот замок, чтобы обороняться от незваных гостей. На Пасху в Йорке король и королева соблюли ритуал, установленный Эдуардом I. Утром первого дня, когда после великопостного воздержания супругам дозволялось разделить ложе, Алиса Лейгрэйв, старая няня Эдуарда, и фрейлины Изабеллы ворвались в королевскую опочивальню, вытащили монарха из постели и объявили своим пленником, потребовав выкуп за право вернуться на ложе королевы. Под всеобщий смех Эдуард заплатил щедрую сумму. Подобный комический эпизод свидетельствует о том, что при дворе знали о консумации королевского брака.

Однако Ланкастер и его личная армия уже приближались к Йорку. 5 апреля, вызвав войска из Гаскони, Эдуард вместе с Гавестоном бежал на север в Ньюкасл, бросив беременную королеву. Его первоочередной задачей было защитить Гавестона, и Эдуард, вероятно, рассудил, что Изабелле нечего бояться своего дяди Ланкастера. Тем не менее он должен был понимать, что королева могла стать ценной заложницей.

Изабелла тоже об этом знала. Она покинула Йорк в такой спешке, что оставила свой гардероб. Королева провела четыре ночи в Терске, возможно нуждаясь в отдыхе из-за беременности, и прибыла в Ньюкасл не позднее 22 апреля. Только тогда она распорядилась доставить свои вещи. Поскольку Гавестон был болен и, возможно, заразен, Эдуард, опасаясь за ее здоровье, отправил супругу в Тайнмутский приорат, допуская, что при необходимости она могла бы спастись морем. Расположенный на вершине утеса с видом на Северное море приорат основали в VII веке, но его здание относилось к нормандскому периоду. Неподалеку возвышался один из крупнейших замков Англии. И замок, и приорат окружала крепостная стена. Тем не менее, несмотря на укрепления, Тайнмут был уязвим для шотландских набегов и нападения с моря. Некогда приорат уже пострадал от рук викингов. Поэтому Изабелла не чувствовала себя там в безопасности. 27 апреля она отослала отцу и французским лордам письма, в которых, несомненно, рассказывала о своем бедственном положении.

4 мая армия Ланкастера, взяв Йорк, неожиданно атаковала Эдуарда и Гавестона в Ньюкасле, откуда они едва успели бежать, бросив поклажу, одежду, драгоценности и лошадей. Ланкастер занял Ньюкасл и захватил жену и младенца Гавестона, а также все его имущество, включая украшения, подаренные королю Изабеллой. Пока победитель составлял опись добычи, Эдуард и Пирс отправились вниз по реке Тайн в Тайнмутский приорат. 10 мая, опасаясь, что Ланкастер осадит замок и приорат, они решили покинуть Тайнмут. «Хотя беременная королева со слезами умоляла Эдуарда остаться с ней, он не проявил ни малейшей жалости и, взяв с собой Пирса, отплыл в Скарборо»[95]. Там он оставил Гавестона оборонять замок и направился в Йорк, надеясь собрать армию.

Изабеллу покинули во второй раз. Ланкастер отправил ей тайное послание, заверяя, что бароны не желают зла королеве и что их единственной целью было взять в плен фаворита. Он сообщил, что не потревожит королеву визитом, «чтобы не навлечь на нее гнев короля»[96], но не успокоится, пока Гавестон не покинет окружение короля. Маловероятно, что Изабелла получила послание. Вскоре после отплытия Эдуарда и Гавестона она бежала из Тайнмута, оставив большую часть личных вещей в Саут-Шилдсе, чтобы двигаться быстрее. Изабелла не посылала за вещами еще несколько недель. Она направилась на юг в Йорк, где 16 мая присоединилась к супругу.

Армия лордов-ордайнеров под командованием Пембрука осадила Скарборо, проигнорировав приказ короля прекратить военные действия. 19 мая, не в силах сопротивляться из-за нехватки провианта, Гавестон сдался Пембруку на очень выгодных условиях. Он отправлялся под домашний арест в собственный замок Уоллингфорд до тех пор, пока не представит парламенту отчет о своих действиях. Если к 1 августа парламент не решит его судьбу или же Гавестон оспорит вынесенный приговор, ему позволят вернуться в Скарборо. До той поры его люди могли удерживать замок. Пембрук лично поклялся на Евангелии, что под страхом конфискации своих владений будет охранять пленника до 1 августа.

Пирса доставили в Йорк, где он коротко встретился с королем, а затем препроводили на юг в сторону Уоллингфорда. 9 июня его привезли в Деддингтон в графстве Оксфордшир, где Пембрук устроил Гавестона на ночлег в доме приходского священника. Поскольку жена Пембрука находилась неподалеку, он уехал, чтобы провести с ней ночь, оставив пленника – как он думал – под надежной охраной.

Однако Уорик узнал о местонахождении Гавестона. Ранним утром 10 июня, окружив дом священника, он приказал вытащить оттуда полуодетого пленника и доставить под стражей в замок Уорик. Босого, лишенного рыцарского пояса и оглушенного громкими звуками труб, его заставили пройти через Деддингтон, подвергаясь издевательствам и насмешкам толпы. Только за пределами города ему позволили сесть верхом на мула – жалкое средство передвижения для некогда влиятельного эрла и любимца короля.

В Уорике Гавестона бросили в темницу и заковали в цепи. Услышав об этом, король пришел в отчаяние и отослал срочные письма Филиппу IV и папе римскому, умоляя вмешаться и повлиять на баронов. Он даже предложил им совместное владение Гасконью, лишь бы спасти жизнь Гавестона.

Изабелла ничего не знала об этих событиях. Она покинула Йорк и отправилась в Селби, Беверли, где резной элемент на своде собора, возможно, увековечил визит королевы, и Берствик. Там к ней присоединился Эдуард.

Положение Изабеллы как матери наследника престола отныне упрочилось, а ее влияние на короля значительно возросло. В семнадцать лет она расцвела, превратившись в красивую и обаятельную женщину. Не забывая о том, что является принцессой Франции, она неустанно стремилась укреплять дружественные отношения между двумя королевствами.

Изабелла была гордой, амбициозной, практичной, алчной и ревностно оберегала свое достоинство и привилегии своего высокого статуса. Она также была настойчивой, решительной, волевой, просвещенной и мудрой. Она могла быть доброй и заботливой, а также проявляла щедрость в отношении домочадцев. Она активно и часто добивалась успеха, оказывая покровительство, особенно при раздаче пожалований и почестей, а также в продвижении собственных слуг. Она нередко ходатайствовала за других, всего зафиксировано семьдесят девять подобных случаев. Она добивалась для себя земель, замков, поместий, городов, почестей, округов, опекунства, рыцарских владений, шерифских званий и права взимать штрафы.

Изабелла была здорова, энергична и постоянно находилась в движении, увлекая за собой домочадцев. Ее четверо нам известных отпрысков дожили до зрелого возраста в эпоху, когда около трети детей умирали в младенчестве, а средняя продолжительность жизни мужчин составляла тридцать пять лет; у женщин она была меньше, учитывая, что многие погибали при родах.

Эдуард великодушно предоставил Изабелле блистательный штат прислуги из примерно ста восьмидесяти человек. У нее были капеллан, лекарь и два аптекаря. Ее раздатчик милостыни ежедневно и по праздникам оделял бедняков от ее имени. Самыми важными слугами были старшие должностные лица: управляющий (steward) и хранитель гардероба королевы (или распорядитель казны), которые отвечали за домашнее хозяйство и контроль за расходами. Им помогали ревизор и казначей (cofferer). Эти четверо составляли совет королевы, ведавший ее двором и поместьями. Гардероб королевы, располагавшийся в башне, известной как Тауэр-Ройял (или Ла-Реоль), у собора Святого Павла, снабжал их чернилами, пергаментом для домовых книг и памятных записок, расчерченными досками наподобие шахматных для ведения счетов и весами для серебра.

Двор королевы включал в себя несколько департаментов, или служб: зал, покои, кладовую для хлеба и прочей провизии (pantry), кладовую для напитков (buttery), кухню, судомойню, кладовую для воды и столовой посуды (ewery), кладовую для столового и постельного белья (napery) и соусную (saucery). Служба маршалси (Marshalsea) отвечала за лошадей, включая боевых и верховых. Кузнец следил, чтобы лошади королевы были должным образом подкованы. Во время путешествий королеву сопровождали шесть возчиков, тридцать девять грумов и гонцов (harbingers), которые выезжали вперед, чтобы при необходимости реквизировать жилье и убедиться, что оно готово к прибытию королевы. Также за ней следовали двадцать пять смотрителей верховых лошадей, двадцать два погонщика для погрузки и перевозки багажа, носильщики, конные охранники королевского обоза и три смотрителя наемных лошадей.

На кухне распоряжались три повара, готовивших еду для придворных, и один, занимавшийся исключительно блюдами для королевы. За напитки и хлеб отвечали виночерпий (butler) и стольник (pantler). К кухонной службе относились также распорядитель специй, вафельщик, соусье (изготовитель соусов) и прочие помощники.

Королева держала в штате двух церемониальных стражей (serjeant-at-arms), церемониймейстера (usher), маршала главного зала, пажей, пятерых посыльных, двух караульных и десять секретарей, которым она диктовала письма, поскольку королевы в те времена не писали сами. Воск для свечей и печатей доставлял ко двору свечник (chandler). Изабеллу развлекал шут по имени Майкл, на нее трудились нарочный при гардеробе, прачки и работницы постирочной. Для охраны к королеве были приставлены несколько придворных рыцарей и двадцать восемь оруженосцев.

Сборщик надзирал за доходами от земель и других активов королевы. Ее владениями руководили многочисленные должностные лица: управляющие, бейлифы, кастеляны, смотрители поместий и лесов. Как и король, королева обладала преимущественным правом закупать широкий ассортимент товаров по цене ниже рыночной. Эта практика не пользовалась популярностью среди торговцев и населения, которым приходилось платить больше и мириться со злоупотреблениями.

Эдуард хорошо обеспечивал Изабеллу. Расходы ее двора оплачивались из казны короля. Он предоставлял супруге драгоценности, золотые ткани и турецкие ковры для подарков и подношений. За все время их брака Изабелла оплатила сама лишь одно пожертвование – золотой самородок, который она поднесла усыпальнице Бекета. Она жила в роскоши и ни в чем не нуждалась. Король позволял ей тратить сверх выделяемых средств до десяти тысяч фунтов стерлингов (£ 4,6 миллиона) в год. Благодаря обширным земельным владениям, разбросанным по Северному Уэльсу и семнадцати английским графствам, а также значительным доходам, королева была столь же влиятельным феодальным магнатом, как и любой из эрлов.

Изабелла проявляла живой интерес к культуре. Она разделяла любовь Эдуарда к музыке, держала органиста по имени Жан и оплатила поездку одного из своих караульных в Лондон для обучения музыке. Вместе с королем она тратила огромные суммы на музыкальные развлечения. Изабелла увлекалась искусством и владела тремя панно ломбардской работы, которые, вероятно, представляли собой скульптурные рельефы, а также десятком итальянских картин.

Изабелла была заядлой читательницей. На протяжении жизни она собирала изысканно иллюстрированные манускрипты, выполненные в новейшем стиле. Библиотека Изабеллы на момент ее смерти насчитывала тридцать книг, в том числе рукописи с легендами о короле Артуре, отражавшие интерес владелицы к рыцарским мифам; одна – в переплете из белой кожи. У Изабеллы был экземпляр хроники «Брут» и описание королевской родословной. Эдуард подарил жене трактат Вегеция «О военном деле», который Элеонора Кастильская заказала для Эдуарда I. С 1322 по 1341 год Изабелла приобрела восемь исторических трудов и рыцарских романов о Троянской войне, Карле Великом, Тристане с Изольдой и Эмери Нарбоннском. Она часто брала книги, например по истории Нормандии, из королевской библиотеки в Лондонском Тауэре.

О благочестии королевы свидетельствуют три миссала[106], два часослова, бревиарий, книга проповедей, два градуала[107], мартиролог и служебник. Геральдические эмблемы на Псалтири Изабеллы, датируемой 1303–1308 годами, указывают, что книга принадлежала Изабелле и, возможно, являлась свадебным подарком. Высказывалось правдоподобное предположение, что так называемая Псалтирь королевы Марии, богато иллюминированная английская рукопись, созданная примерно в 1310–1320 годах, также являлась собственностью Изабеллы; Псалтирь содержит множество ярких иллюстраций, изображающих библейских цариц и знатных дам. Мы знаем, опять же благодаря геральдическим свидетельствам, что у Изабеллы был французский Апокалипсис, или Книга Откровения, которую, вероятно, подарил ей отец. Не исключено, что Изабелла была владелицей двух прекрасно иллюстрированных псалтирей, которые сейчас находятся в Баварской государственной библиотеке в Мюнхене.

Изабелла хранила несколько священных реликвий. Для пасхальных служб Темной утрени служитель королевской часовни приобрел большую деревянную фигуру Иуды в качестве подставки для двенадцати пасхальных свечей, которые тушили одну за другой, что символизировало учеников, покидавших Иисуса. Среди убранства часовни были две алебастровые статуи: одна – Богородицы, а вторая, поврежденная, – святого Стефана. В часовне имелись подушки для сидения и коленопреклонения с вышивкой в виде бабочек и обезьянок, заалтарная завеса из камвольной шерсти со сценой Рождества и настенная роспись, изображавшая Апокалипсис. Изабелла дарила церквям облачения и украшения, а в январе 1312 года отправила ткань отшельнику, жившему в Виндзорском лесу, чтобы он сшил себе ризу. Она преподнесла Кентерберийскому собору большое витражное окно с изображением святого Фомы Бекета, уничтоженное в XVII веке. Королева посещала святыню, часовню Богоматери в Уолсингеме, пользовавшуюся популярностью среди женщин, ожидавших ребенка, и тех, кто желал его иметь. Как и многие королевы до нее, Изабелла оказывала покровительство Королевскому госпиталю Святой Екатерины близ Лондонского Тауэра, основанному в XII веке Матильдой Шотландской, супругой Генриха I.

Король с королевой щедро опекали доминиканский орден, но Изабелла, как и королева Маргарита, питала особую привязанность к францисканцам, чьи эмоциональные проповеди вдохновляли мирян на личное духовное подвижничество и привлекали внимание многих влиятельных лиц. Следуя примеру и учению Франциска Ассизского, францисканцы не имели собственности и добывали пропитание, трудясь и прося милостыню. Все духовники Изабеллы были францисканцами. Королева совершала крупные подношения францисканским религиозным домам в Бишопс-Линне (ныне Кингс-Линн), Ковентри и Ньюгейте. В 1344 году она передала землю в Ковентри гильдии Святой Марии для строительства часовни в коллегиальной церкви, посвященной Иоанну Крестителю. Великолепный Гилдхолл, строительство которого началось при жизни Изабеллы, стоит и по сей день.

Изабелла любила наряды и ввела при дворе моду на французские фасоны, которые стали так популярны, что влияние вкусов супруги Эдуарда II ощущалось до середины XIV века. Благодаря Изабелле в моду вошло сюрко с боковыми разрезами, которое надевалось поверх длинного платья, или кертла, и отделывалось мехом. Изабелла предпочитала пелисон – просторный, подбитый мехом плащ с прорезями спереди для рук. Королева носила пелисон с большим капюшоном, ниспадающим на плечи, – как на иллюстрации с ее изображением из рукописи, хранящейся в Бодлианской библиотеке в Оксфорде. На той же миниатюре Изабелла показана в короне и прозрачной газовой вуали поверх сетчатого головного убора, но без подбородочной ленты, как на других ее изображениях. Изабелла и ее фрейлины также ввели моду на платья с более глубоким вырезом, чем было принято на протяжении веков. Описание деталей одежды королевы можно найти в сохранившихся отчетах ее гардеробной службы за 1314–1315 годы. Портной королевы, Джон из Фалеза, имел в своем распоряжении не менее шестидесяти работников, которые занимались пошивом, чисткой, ремонтом одежды, уходом за ней и выбиванием пыли. В 1311–1312 годах он изготовил для Изабеллы пятнадцать платьев, тридцать пар чулок, тридцать шесть пар обуви, три плаща, еще один плащ из полушерстяного-полульняного сукна, привезенного из Флоренции, шесть капюшонов, шесть лифов, пелисон из тройного синдона и тунику из лукканского шелка. Он также пошил драпировки для ее часовни и алые занавеси для опочивальни.

Два золотых дел мастера королевы создавали для нее украшения, переплавляли старую посуду из ценных металлов и отливали новую, а также выполняли ремонт. Когда посуда и богатые одежды, принадлежавшие королеве, не использовались, они хранились в больших кожаных сундуках и ларях, обитых железом и размещенных в ее гардеробной.

Каждое знаменательное событие сопровождалось покупкой очередного золотого венца, один из которых был украшен рубинами, сапфирами, изумрудами, бриллиантами и жемчугом. На свадьбу своей придворной дамы Изабелла надела новый головной обруч из золота и шелковый пояс с заклепками из серебра, расшитый тремя сотнями рубинов и тысячей восемьюстами жемчужин. В 1312 году на праздник Очищения Пресвятой Девы Марии королева появилась в великолепном плаще, украшенном пятьюдесятью золотыми узелками в виде бантиков или петель. На другом ее наряде красовалось пятьсот узелков из позолоченного серебра.

Записи в домовой книге показывают, что Изабелла любила устрицы, блюда из голубей, оленины, мелкой щуки, а также густую похлебку с фасолью; особенно ей нравились сыры и фрукты. Некоторые продукты поставляли на королевский стол итальянские купцы. Они же снабжали двор восточными специями. Некто Уильям из Риттла привозил королеве груши, вишню и яблоки. Изабелла лакомилась сладостями, которые готовил ее аптекарь. Он же покупал гвоздику для медицинских и кулинарных целей и смешивал для королевы настойки и тонизирующие напитки. В домовой книге указано, что королева и ее свита выпивали галлоны вина. Изабелла пила и воду, имея в своем распоряжении два серебряных кувшина для воды.

Трижды в год – на Пасху, Троицу и Рождество – король устраивал торжественный прием и задавал большой пир, на который он и королева надевали короны, продолжая традицию, восходящую к нормандским временам. За пиршеством следовали веселые развлечения с играми, театральными представлениями и маскарадами. В остальное время придворных развлекали менестрели, шуты, акробаты и кувыркальщики. Особой популярностью пользовались азартные игры. Изабелла любила играть в шахматы, шашки и нарды со своими придворными дамами. У нее было два набора шахматных фигур из хрусталя и яшмы, возможно, принадлежавших Элеоноре Кастильской и Маргарите Французской. Изабелла также часто играла с Эдуардом в азартные игры. Оба увлекались охотой, в том числе соколиной. У Изабеллы было восемь борзых, несколько соколов и ястребов. Большинство королевских резиденций имели охотничьи парки, находились среди отведенных для нужд монарха лесов или рядом с ними.

В июне 1314 года огромная английская армия собралась в Варк-он-Твиде в Нортумберленде, готовая сокрушить шотландцев. В глаза бросалось отсутствие Ланкастера, Уорика, Арундела и Суррея. Они оправдали свою неявку тем, что король начал войну без согласия парламента и в нарушение ордонансов. Тем не менее Эдуард пользовался поддержкой Пембрука, Мортимера и Диспенсеров.

Изабелла отправилась на север, чтобы присоединиться к мужу. 14 июня она прибыла в Берик и поселилась в замке. Королева приняла участие в подготовке кампании и одолжила Глостеру снаряжение для полевой кухни.

Спустя три дня великая армия выступила из Берика. Роберт Брюс был готов и ждал, его войска расположились перед Стерлингом в местечке под названием Бэннокберн. Там две армии встретились. У Брюса было семь тысяч человек против двадцати тысяч у Эдуарда, но он хорошо знал местность. Брюс намеренно выбрал участок среди болот и приказал вырыть ямы-ловушки, смертельно опасные для захватчиков.

Битва при Бэннокберне длилась два дня, 23 и 24 июня, и ее итогом стало сокрушительное поражение англичан. Молодой эрл Глостера оказался в числе четырех тысяч убитых, Херефорд попал в плен, а король Эдуард, несмотря на то что «сражался как лев»[115], был вынужден бежать с поля боя. Раненый, он тайно пробрался на юг, бросив личные вещи, включая печать. Победоносный Брюс по-рыцарски отправил противнику его имущество.

Изабелла ожидала Эдуарда в Берике, куда он вернулся, сломленный, разгневанный и униженный. Королева оказала супругу поддержку, обработала его рану, одолжила свою печать взамен утраченной и проследила за чисткой его доспехов. Она также купила одежду для трех рыцарей, потерявших все, когда они спасались бегством с поля боя, а позже добилась освобождения королевского гонца, которого заключили в тюрьму за дерзкое утверждение: «Неудивительно, что король не смог выиграть битву, ведь он тратит время, отведенное для мессы, на праздность, рытье канав и другие неподобающие занятия». Изабелла убедила архиепископа Рейнольдса поручиться за примерное поведение этого человека в будущем[116].

Бэннокберн стал катастрофой для Эдуарда. Его поражение фактически обеспечило Брюсу корону, а Шотландии – независимость. Север Англии стал как никогда уязвим для шотландских набегов и вымогательства под предлогом защиты. Кроме того, неудача подорвала авторитет Эдуарда среди баронов и укрепила позиции Ланкастера, полного решимости добиться выполнения ордонансов.

Лорды-ордайнеры поспешили в Йорк, где в сентябре опозоренный король предстал перед парламентом. Изабелла восседала рядом с ним на троне, слушая, как Ланкастер возлагал вину за поражение Англии на Эдуарда, отказавшегося соблюдать ордонансы. Он не внял настойчивым призывам короля продолжить войну и потребовал изгнать недостойных из числа придворных и должностных лиц. Эдуарду пришлось капитулировать. Было ясно, что отныне Англией будет распоряжаться Ланкастер. Король превращался в номинального правителя, марионетку в руках эрла.

Изабелла, непоколебимая как всегда, поддержала супруга. Теперь у Ланкастера были все основания считать ее врагом. Она была близка с Глостером, с которым Ланкастер рассорился. К тому же Изабелла поддерживала дружбу с ненавистными эрлу Бомонами и приветствовала их возвращение ко двору после того, как ордайнеры их изгнали. Ходатайствуя о помиловании без обращения к парламенту, она проигнорировала ордонансы. Кроме того, Изабелла имела влияние на отца, уже отправлявшего юристов, чтобы помочь Эдуарду обойти ордонансы.

В отместку Ланкастер значительно урезал доходы Изабеллы. Королю пришлось восполнять ее сократившийся доход с помощью небольших выплат из собственной казны.

К марту 1318 года Роджер Мортимер подавил большинство очагов ирландского сопротивления английскому правлению, но шотландцы покоряться не собирались. 26 марта Брюс захватил стратегически важную крепость Берик, а затем отправил войска в набег далеко на юг вплоть до Йоркшира. Эдуард из-за нехватки денег и людей был не в том положении, чтобы пытаться вернуть Берик.

В этот опасный момент, благодаря примирительному влиянию Пембрука, Эдуард достиг предварительного соглашения с Ланкастером. Но примирение систематически саботировалось фаворитами короля – д’Амори, Одли и Уильямом де Монтегю, которые яростно возражали против настойчивых требований Ланкастера вернуть короне все пожалования и подарки, сделанные с 1310 года. Если бы король согласился, некоторым из приближенных Изабеллы пришлось бы значительно хуже, поскольку Ланкастер явно намеревался пресечь поток подарков ее слугам.

18 июня Изабелла родила в Вудстоке дочь, которую назвали Элеонорой в честь матери короля. Эдуард поспешил к жене и потратил триста тридцать три фунта тринадцать шиллингов четыре пенса (£ 153,5 тысячи) на пир в честь ее воцерковления, которое состоялось не позднее чем через десять дней, что указывает на легкие роды. 28 июня королевская чета отправилась в Нортгемптон, где в июле состоялось заседание парламента. В конце 1318 года трех королевских детей поселили вместе и выделили им общий штат придворных, которые прислуживали принцам и принцессе в течение следующих двух лет.

Находясь в Нортгемптоне, Изабелла была «безмерно обеспокоена» и «невыразимо раздражена» из-за упорных слухов о том, что король был подменышем. Слухи появились, когда сын дубильщика, Джон Дейдрас, также известный как Джон из Паудерхема, внезапно появился во дворце Бомонт, старинной королевской резиденции в Оксфорде, и заявил о своих правах на дворец, настаивая, что он сын Эдуарда I и подлинный наследник королевства. «Он заявил, что господин Эдуард не королевской крови и не имеет прав на королевство, предложив доказать [свою правоту] поединком»[123]. Дейдрас был высоким, светловолосым и удивительно похожим на Эдуарда I, но у него отсутствовало ухо. Возможно, он страдал психическим расстройством. Дейдрас утверждал, что в младенчестве на него напала свинья, которая оторвала ему ухо, и нянька, слишком напуганная, чтобы рассказать о случившемся Эдуарду I, подменила его сыном возчика. Эдуард II приказал арестовать самозванца, судить и повесить.

Четвертого ноября Изабелла встретилась с победоносным супругом в замке Тонбридж, где Эдуард передал ей провиант, захваченный в замке Лидс, в качестве компенсации за перенесенные испытания. Не позднее Пасхи 1322 года король передал Изабелле сам замок, который вернулся под контроль короны. Зная, что теперь он занимает прочное положение, Эдуард был полон решимости воспользоваться преимуществом, восстановить королевские прерогативы и окончательно разобраться с пограничными лордами и Ланкастером. После падения Лидса Мортимер и Херефорд бежали на север, чтобы объединиться с Ланкастером, зная, что «король не ведает милосердия и уничтожит их»[140].

Эдуард проявлял непривычную энергию и решительность. 1 декабря, опираясь на обретенное превосходство, он приказал архиепископу Рейнольдсу созвать собрание духовенства в соборе Святого Павла. Приговор об изгнании Диспенсеров был отменен на основании того, что он не получил единогласной поддержки епископов. Затем Эдуард пригласил фаворитов вернуться в Англию под его защиту.

Услышав, что король готовится к походу на земли мятежников, Мортимер и Херефорд поспешно вернулись, чтобы защитить свои владения. Ланкастер, владевший землями на севере и в Мидлендсе[141], тем не менее был готов обратиться за помощью к заклятому врагу Англии – Роберту Брюсу, что являлось государственной изменой.

В этот напряженный период Изабелла находилась в Тауэре. К 10 декабря она присоединилась к королю в Лэнгли. Королевские войска окружили армию лордов Валлийской марки, что вызвало панику и массовое дезертирство. Теперь Мортимер мог надеяться только на помощь Ланкастера, но тот заперся в замке Понтефракт.

Эдуард обратился за поддержкой к Филиппу V, но безуспешно, поскольку 3 января Филипп скончался и ему наследовал брат, Карл IV. 14 января король переправился через Северн у Шрусбери, и для пограничных лордов все было потеряно. На следующий день Эдуард приказал арестовать Мортимеров. Херефорд бежал к Ланкастеру в Понтефракт, между тем Эдуард захватил его земли, а также владения Одли и д’Амори. Мортимеры сдались и попытались договориться, но их обвиняли в государственной измене за вооруженное восстание против короля и поддержку его врагов, поэтому Эдуард не пожелал их слушать. Вместо этого он приказал заковать мятежников в цепи и заточить в тюрьму. Король конфисковал их земли и приказал арестовать госпожу Мортимер. Сыновей Мортимера и Херефорда заключили в Виндзор, трех незамужних дочерей Мортимера поместили в женские монастыри, а его мать, которая громко протестовала, лишилась части имущества.

По мере того как король продвигался на юг, замки сдавались ему один за другим, последним пал замок Беркли в Глостершире. Его владельца, Мориса, лорда Беркли, бросили в тюрьму в Уоллингфорде вместе с сыном Томасом, женатым на дочери Мортимера, Маргарите; оба поддерживали лордов Валлийской марки. Земли Беркли достались Хью.

Диспенсеры тайно вернулись в середине января. Вдохновленный своими успехами, Эдуард решил покончить с Ланкастером. Его поддерживали фавориты и Изабелла, которая глубоко оскорбилась из-за отказа эрла поддержать короля в борьбе с Бэдлсмиром. В конце февраля Эдуард выступил на север и захватил замок Ланкастера в Татбери, где обнаружил доказательства его связи с Брюсом, а также тяжело раненного Роджера д’Амори, прятавшегося в замке. Его судили и приговорили к казни, которую отложили из-за любви к нему короля. Тем не менее Роджер скончался три дня спустя.

Пока Эдуард грабил Татбери, королевские войска разгромили армию Ланкастера при Бертон-апон-Тренте. 12 марта эрла публично объявили мятежником, и король отдал приказ захватить его и его сторонников. Ланкастер бежал на север, но угодил в ловушку у Боробриджа, оказавшись между королевской армией и отрядом под командованием Эндрю Харкли, шерифа Уэстморленда, который приобрел героическую репутацию в боях с шотландцами. Изабелла, находившаяся в постоянном контакте с Эдуардом, лично отправила послания Харкли и шерифу Йоркшира, призывая их помешать Ланкастеру прорваться дальше на север. Оба быстро откликнулись на призыв. Королева также отправила припасы для короля в Йорк и Карлайл.

16 марта произошла битва при Боробридже. Люди Ланкастера массово дезертировали. Херефорд получил смертельную рану. На ночь противники заключили перемирие, но на другой день, понимая, что сопротивление бесполезно, Ланкастер сдался королю, который был полон решимости отомстить за убийство Пирса Гавестона.

Опозоренного эрла доставили в кандалах в его собственный замок в Понтефракте, где 20 марта он предстал в большом зале перед судом короля и нескольких магнатов, включая Диспенсера Старшего, как мятежник. Ему не позволили выступить в свою защиту, поскольку десять лет назад он не предоставил такой возможности Гавестону. Лорды признали Ланкастера виновным в государственной измене и приговорили к повешению, потрошению и четвертованию как предателя. Принимая во внимание королевское происхождение Ланкастера и по просьбе королевы, его родственницы, монарх заменил приговор на обезглавливание. 22 марта, в разгар снежной бури, дрожащего эрла, одетого в мрачную рясу кающегося грешника и старую потрепанную шляпу, вывезли из замка верхом на муле на холм Святого Фомы, где двумя или тремя ударами неумело отсекли ему голову.

После смерти Ланкастера Эдуард смог править, не встречая сопротивления, и жестоко отомстил всем, кто поддерживал эрла, полностью уничтожив своих врагов. Сто восемнадцать человек, включая Бэдлсмира, были казнены, брошены в тюрьму или изгнаны, а многим другим грозили разорительные штрафы. Папа умолял Эдуарда прекратить тиранию, но он отказался слушать.

Теперь Эдуард II столкнулся с двойной угрозой: войной с Францией и вторжением во главе с Мортимером. Мортимер находился в Эно, пытаясь собрать войска, чтобы осуществить нападение со стороны Голландии или Зеландии. Дипломатические отношения между Англией и Эно были и без того напряженными из-за споров о морской торговле. 24 октября Эдуард написал графу Вильгельму письмо с протестом по поводу того, что тот укрывает английских предателей. Граф не обратил внимания на письмо.

Ситуация была критической, но папа не считал ее безнадежной. Примерно в декабре по указанию понтифика два его нунция в Париже предложили направить королеву Изабеллу во Францию, чтобы она применила свои известные посреднические навыки для разрядки кризиса и урегулирования спора о Гаскони.

Как только перед ней открылся путь к спасению, Изабелла, должно быть, отчаянно захотела им воспользоваться. Поездка во Францию в качестве чрезвычайного посла Англии восстановила бы ее статус королевы, предоставила бы передышку от страданий, которые ей приходилось терпеть дома, и освободила бы ее от власти Диспенсеров. По собственному более позднему признанию Изабеллы, она так стремилась уехать, что изо всех сил демонстрировала дружелюбие к Хью, лишь бы тот не наложил вето на ее отъезд. Вероятно, это было ее стратегией, когда они с Эдуардом провели Рождество с Хью и Элеонорой в Ноттингемском замке. В январе 1325 года Изабелла и Элеонора отправились в Кенилворт, а король и Хью поехали на север.

В том же месяце королевский совет и парламент обсудили предложение папы. Хью выступал против отъезда Изабеллы из Англии; несмотря на ее льстивые речи, он не сомневался в ее враждебности и имел все основания подозревать, что королева составит против него заговор, находясь за границей. Однако, поскольку Эдуард опасался сам ехать во Францию, оставив фаворитов без защиты, поездка Изабеллы казалась ему разумным решением. Король начал серьезно обдумывать подобный вариант. Тем временем его посланники в Париже усилили давление, а епископ Нориджа, эрл Ричмонда и Генрих де Бомон пытались повлиять на Хью. Епископ Винчестерский, недавно вернувшийся из Франции, сообщил, что Карл IV пообещал: если Эдуард пожалует сыну титул герцога Аквитании и отправит его во Францию вместе с королевой для принесения оммажа, Карл вернет захваченные земли и заключит мир.

Эти доводы оказались решающими. Парламент постановил, что любой способ избежать войны лучше, чем сама война, и король неохотно согласился на отъезд Изабеллы во Францию при условии, что принц последует за матерью, как только будет достигнуто удовлетворительное соглашение. Хью согласился, потому что считал этот план менее опасным, чем если бы король уехал сам, оставив его без защиты. Однако он недооценил Изабеллу во всех отношениях. Эдуард тоже сделал роковую ошибку, полагаясь на ее преданность. Роберт из Рединга отметил «безумную глупость короля, который, осужденный Богом и людьми [за] свой позор и оскверненное ложе, никогда не должен был отвергать свою благородную супругу и ее нежные объятия, [равно как и] пренебрегать ее знатным происхождением».

В какой-то момент Изабелла решила «добиться мести и удовлетворения»[154] за то зло, которое ей причинили Диспенсеры. По утверждению Томаса Уолсингема, писавшего много позже, Эдуард подозревал жену в «тайной переписке с врагами государства». В таком случае он бы вряд ли одобрил поездку королевы во Францию, где Мортимер, его злейший враг, строил планы его погибели. Среди источников той эпохи нет достоверных свидетельств того, что Изабелла еще до отъезда начала плести интриги, вступив в сговор с теми, кто впоследствии стал ее союзником. Однако не исключено, что она действовала тайно.

Она, несомненно, планировала раскрыть всю правду своему брату Карлу и заручиться его поддержкой. Возможно, она полагала, что, находясь в безопасности во Франции, сможет пригрозить Эдуарду разрывом и желание избежать крупного публичного скандала заставит его изгнать фаворитов. Это подтверждает автор «Жизнеописания Эдуарда Второго», который вскоре после отъезда королевы из Англии высказал такое мнение: «Неудивительно, что она недолюбливает Хью, из-за которого погиб ее дядя [Ланкастер] и который лишил ее слуг и доходов; следовательно, она не вернется (как многие думают) до тех пор, пока Хью ле Диспенсер не будет окончательно отстранен от короля».

Каковы бы ни были масштабы замыслов Изабеллы, доподлинно неизвестно, что именно она задумала на этом этапе. Среди ее потенциальных союзников числились Адам Орлетон, епископ Херефорда, Генрих Бергерш, епископ Линкольна, и Джон Дроксфорд, епископ Бата и Уэлса. Бейкер называл их «приверженцами» королевы, все они также были близкими соратниками Мортимера. Изабелла могла рассчитывать на своего дядю, Генриха Ланкастера, брата покойного эрла, Джона де Стратфорда, который в том же году стал епископом Винчестера, Уильяма Эрмина, хранителя Малой печати, и даже на единокровных братьев короля – Норфолка и Кента. Ричмонд, находившийся во Франции, сочувствовал королеве, а Генрих де Бомон был, как всегда, надежен.

По мнению Бейкера, Орлетон разжигал гнев королевы против Диспенсеров, используя ее недовольство потерей своих поместий. Однако в то время Орлетон еще пребывал в опале. Лишь позже он стал одним из самых сильных союзников королевы. Генрих Ланкастер в возрасте примерно сорока пяти лет был человеком чести, известный своей учтивостью и взвешенными суждениями. Он обвинял Диспенсеров в смерти брата и жаждал мести. С Эрмином Изабелла тесно взаимодействовала в 1321 году, отвечая совместно с ним за хранение Большой печати.

Кент возмущался влиянием Хью; он и его брат Норфолк – оба вспыльчивые молодые люди – открыто критиковали короля за то, что он допустил засилье фаворитов. По словам Фруассара, Кенту и Изабелле «тайно сообщили об угрозе, исходящей от сэра Хью, и о вероятности их гибели, если они не позаботятся о себе». Более поздние заявления Изабеллы свидетельствуют о том, что она уехала, опасаясь за свою жизнь, и что друзья могли передавать ей тайные послания. Похоже, что сеть интриг действительно существовала. В 1326 году прозвучит утверждение, что Эдуард одно время «носил в чулке нож, чтобы убить королеву, и говорил, что если не найдет другого оружия, то растерзает ее зубами»[155]. Возможно, эти слова были сказаны сгоряча, но, учитывая обстоятельства, Изабелла восприняла их всерьез. Опасаясь, что Хью и король намерены с ней покончить, Изабелла отчаянно стремилась покинуть Англию.

Нет прямых доказательств, что в те времена Роджер Мортимер поддерживал связь с оппозиционной партией, формировавшейся вокруг королевы, или – тем более – с самой Изабеллой. Но Эдуард, всегда подозрительный, потребовал от Карла IV удостовериться, что «Мортимер, а также другие предатели и враги короля покинули пределы Франции до прибытия [его] супруги», чтобы избежать любых «опасностей и бесчестия», которые могли воспоследовать[156].

Изабелла, вероятно, уже давно считала Мортимера очередной жертвой Диспенсеров. Королева довольно хорошо его знала на протяжении шестнадцати лет и наверняка была осведомлена о его безупречной преданности короне до той поры, пока Диспенсеры не вынудили его поднять мятеж. Должно быть, она пришла к выводу, что Мортимер мог бы стать ее сильнейшим союзником в борьбе против фаворитов. Это был человек, который пытался убить Диспенсеров и выражал готовность организовать вторжение в Англию, чтобы отомстить. Вполне возможно, Изабелла уже подумывала объединиться с Мортимером, как только сбежит за границу.

Изабелла испытывала серьезную нехватку средств, позволявших поддерживать статус королевы и платить жалованье слугам, поэтому она отправила часть свиты домой. В конце ноября в Англию начали возвращаться члены ее окружения и свиты принца Эдуарда. Изабелла полагалась на займы от семьи Барди, однако никто не гарантировал, что ей будут и дальше выдавать ссуды. Карл IV снова пришел на помощь сестре, одолжив денег и приказав обеспечить ее всем необходимым. Он также написал Эдуарду, «что не может позволить ей вернуться, пока она не будет защищена от зла, которое замышляют против нее ее враги, Диспенсеры».

1 декабря Эдуард написал Изабелле, приказывая ей вернуться домой: «Госпожа, мы многократно сообщали вам о нашем великом желании видеть вас рядом и о нашей глубокой сердечной скорби из-за вашего долгого отсутствия; поскольку вы причиняете нам этим большой вред, мы требуем, чтобы вы явились к нам как можно скорее и без дальнейших отговорок. До того, как оммаж был принесен, вы ссылались на необходимость завершить это дело, а теперь, несмотря на то что мы через епископа Винчестера выслали вам охранную грамоту, вы отказываетесь вернуться из страха перед Хью ле Диспенсером. Мы не можем не удивляться этому, вспоминая, как лестно вы отзывались друг о друге в нашем присутствии, какими приязненными и милыми были ваши манеры с особыми заверениями, взглядами и другими знаками наикрепчайшей дружбы, а также ваши совсем недавние, исключительно теплые письма к нему, которые он показал нам».

В следующем предложении Эдуард продемонстрировал, что он либо лжец, либо обладает поразительной способностью к самообману: «И разумеется, госпожа, мы знаем доподлинно, как и вы, что он всегда оказывал вам все почести, какие только мог, и с тех пор, как вы стали нашей спутницей, вам не чинили ни зла, ни оскорблений, за исключением, как вы помните, одного случая, когда у нас была причина тайно упрекнуть вас за вашу [излишнюю] гордость, но без всякой резкости. Несомненно, и Бог, и закон Святой Церкви требуют, чтобы вы, как ради своей чести, так и ради нашей, ни за что на свете не преступали наших повелений и не покидали нашего общества».

Как жена, подчиненная воле мужа, Изабелла оказалась в трудном положении. Повинуясь приказу и возвращаясь к супругу после яростных жалоб на Хью, она подвергала себя опасности. Бросая вызов Эдуарду и оставаясь на прежнем месте, она рисковала навлечь на себя порицание церкви и общества. Эдуард понимал это, но был слишком слеп, чтобы заметить: большинство людей считали Изабеллу скорее пострадавшей стороной, чем виновной. Он продолжал разыгрывать роль оскорбленного мужа, заявляя: «И мы очень недовольны тем, что теперь, когда оммаж нашему дражайшему брату, королю Франции, принесен и у нас есть надежда на прекрасную дружбу, вы – та, кого мы послали заключить мир, – можете (да не допустит этого Бог!) стать причиной увеличения разрыва между нами, тем более из-за вещей, которые вымышлены и противоречат истине».

Очевидно, Эдуард не задавался вопросом, зачем Изабелле понадобилось изображать ненависть к Диспенсеру. Многие понимали, что у королевы было достаточно причин ненавидеть фаворита, а разжигание конфликта с французами не входило в ее интересы. Но Эдуард предпочел сделать вид, что Изабелла намеренно сеет раздор между странами.

Он завершил письмо так: «Поэтому мы настоятельно требуем, чтобы вы, отбросив притворство, отговорки и ложные оправдания, явились к нам как можно скорее. Как сообщил упомянутый выше епископ [Стратфорд], наш брат, король, сказал вам, что по условиям вашей охранной грамоты вам не будет чиниться препятствий или притеснений, когда вы отправитесь к нам, как подобает жене своего господина. Что касается ваших расходов, то, когда вы прибудете к нам, мы позаботимся, чтобы у вас не было недостатка ни в чем и чтобы вы не терпели от нас никакого бесчестья. Также мы требуем от вас позволить нашему дорогому сыну Эдуарду вернуться к нам как можно скорее, как мы ему приказали, и ни в коем случае не препятствовать ему. Ибо мы очень хотим увидеть его и поговорить с ним»[184].

В тот же день Эдуард написал Карлу IV, пытаясь расположить его к себе с помощью лживых уверений: «Похоже, дражайший брат, люди, которых вы считаете достойными доверия, сообщили вам, что наша супруга, королева Англии, не смеет вернуться к нам, опасаясь за свою жизнь и предполагая угрозу со стороны Хью ле Диспенсера. Конечно же, дражайший брат, она не может страшиться его или любого другого мужчины в нашем королевстве, ведь, клянусь Богом, если бы Хью или кто-либо другой в наших владениях попытался причинить ей зло и нам бы стало об этом известно, мы бы наказали его так, чтобы это послужило примером для всех остальных. И это всегда было и будет нашей единственной волей, пока, по милости Божьей, у нас есть власть. Дражайший брат, знайте наверняка, что мы никогда не замечали, чтобы он – тайно или открыто, словом, взглядом или действием – вел себя иначе, чем следовало бы по отношению к столь славной госпоже. И когда мы вспоминаем приязненные взгляды и слова между ними, а также ту великую дружбу, в которой она признавалась ему при отплытии за море, и нежные письма, недавно ею отправленные и показанные нам, мы не в силах представить, что наша супруга могла сама уверовать в подобное о нем. Мы никоим образом не можем поверить [в обвинения против] него – того, кто после нас самих больше всех в королевстве желал бы оказать ей честь и всегда проявлял искреннюю доброжелательность к вам. Мы заклинаем вас, дражайший брат, не доверять никому, кто заставляет вас думать иначе, но положиться на тех, кто знает правду.

Посему мы умоляем вас, дражайший брат, ради вашей и нашей чести, но в особенности ради чести нашей супруги, заставить ее вернуться к нам как можно скорее; ибо воистину мы очень страдаем из-за ее отсутствия, ведь ее общество доставляет нам великое удовольствие. Мы также просим вернуть нам Эдуарда, нашего любимого старшего сына, и поспособствовать его скорейшему возвращению, потому что мы уже многократно посылали за ним и весьма желаем увидеть его и поговорить с ним, каждый день тоскуя по его возвращению»[185].

Примечательно, что Эдуард не отрицал, что Диспенсер плохо обращался с Изабеллой. Он лишь заявил, что сам ничего подобного не замечал или не мог в это поверить. Его просьба к Карлу позаботиться о чести Изабеллы показывает, что он понимал: на карту поставлена ее репутация. Средневековое общество неодобрительно относилось к женщинам, покидавшим мужей, независимо от причин. Жена считалась собственностью мужа, и его честь была неразрывно связана с ее поведением. Общественное мнение и закон почти всегда оказывались на стороне мужа, особенно если жена лишила его – да к тому же своего короля – сына и наследника. Но Эдуард сильно недооценил степень сочувствия общества к Изабелле. В Англии начали распространяться слухи, что она вторгнется вместе с Кентом и отомстит ненавистным Диспенсерам. Пока одни «заявляли, что она предала короля и королевство, другие [говорили], что она действует во имя мира, общего благополучия королевства и ради устранения злых советников короля»[186].

2 декабря Эдуард написал принцу, приказывая ему «возвращаться со всей поспешностью вместе с матерью, если она прибудет быстро; а если она не пожелает приехать, то возвращайся без промедления сам, ибо мы очень желаем поговорить с тобой; посему не дожидайся ни своей матери, ни кого-либо другого, с нашего благословения»[187].

Письма Эдуарда подтвердили то, что Изабелла и так давно знала: муж был глух к ее жалобам и неизменно ставил интересы Хью превыше всего. Принц оказался в безвыходном положении, разрываясь между долгом перед отцом и сувереном и послушанием матери, скорбно облачившейся в траур. Он любил обоих родителей, но ему было всего тринадцать; как он мог бросить вызов матери, находясь под ее опекой в чужом королевстве, где правил ее брат? Все, что он мог, – это ответить отцу, что помнит об обещаниях, данных в Дувре, но не в силах вернуться домой, поскольку мать этого не допустит, и он чувствует, что должен остаться с ней из-за ее сильного душевного волнения и несчастья. Изабелла тем временем заверила Эдуарда, что, если принц захочет вернуться, она не будет ему препятствовать.

Карл IV обсудил письма Эдуарда с Изабеллой, которая попросила его передать мужу, что «она не желает ничего лучшего, кроме как жить и умереть в обществе своего дорогого господина», и была бы с ним рядом, если бы не страх перед Хью. Она попросила Карла объяснить, почему ей пришлось изображать дружбу с Диспенсером[188].

8 декабря она написала Степлдону сердитое письмо: «Мы поняли все, что вы сообщили нам в своих письмах и объяснениях, почему вы покинули нас таким образом. Знайте: с тех пор как наш дорогой господин, король Англии, отправил вас с Эдуардом, нашим сыном, во Францию, мы честно пообещали оберегать вас от бед и хорошо заботиться о вас. Наш господин король приказал вам обеспечить нас денежной ссудой для покрытия расходов нашего двора, но – как мы понимаем – вы ничего не сделали. Мы запретили вам уезжать без нашего разрешения, вы же дали понять, что имеете письменное распоряжение нашего дорогого господина короля уехать, однако так и не смогли показать его письма. Проявив неповиновение и вопреки нашему запрету, к великому бесчестию нашего упомянутого господина Англии и нас самих, а также в угоду Хью ле Диспенсеру вы покинули нас с дурными намерениями, чтобы мы могли ясно видеть: вы в сговоре с упомянутым Хью и более послушны ему, а не нам. Поэтому знайте, что мы никоим образом не считаем вас оправданным»[189].

Было решено, что Эно станет плацдармом для запланированного вторжения, и Мортимер поспешил прямиком туда, в то время как Изабелла в сопровождении Кента направилась в Понтье, где начала собирать деньги. Карл IV не предпринимал попыток преследовать ее; он не донес на нее Эдуарду II и не раскрыл ни ее планы, ни местонахождение. Он тайно помогал ей, собирая флот для вторжения на побережье Нормандии, чтобы отвлечь Эдуарда от реальной угрозы, исходившей из Эно. Карл знал о возобновлении союза между графом Вильгельмом и королевой и понимал, что сестре будет оказана эффективная поддержка. У Изабеллы не осталось сомнений в том, какую роль играл Карл, поскольку они продолжали тайно общаться.

Согласно Найтону, Изабелла занималась политикой, а Мортимер отвечал за практическую подготовку к вторжению. 4 июля граф Вильгельм приказал начальникам портов оказать ему всяческое содействие в сборе провизии и найме кораблей. Флот надлежало собрать к 1 сентября в районе между Роттердамом и Дордрехтом, хорошо обустроенными портами, где имелось все необходимое.

Из Понтье Изабелла отправилась на восток в Эно. Оказавшись «на землях [Священной Римской] империи, она почувствовала себя более непринужденно». Неподалеку от Валансьена она остановилась в замке Амбретикур, принадлежавшем «бедному рыцарю по имени сэр Эсташ д’Амбретикур, который с радостью принял ее и оказал гостеприимство, так что впоследствии королева и ее сын пригласили рыцаря, его жену и всех его детей в Англию и возвысили их различными способами»[212].

Граф Вильгельм и его брат, сэр Жан, сеньор Бомона, вскоре узнали о прибытии Изабеллы в Эно. Сэр Жан, «женатый человек и доблестный воин», был «в то время очень молод и жаждал славы странствующего рыцаря». Он «сел на коня, выехал из Валансьена в сопровождении нескольких человек и прибыл вечером, чтобы оказать королеве всяческие почести и уважение»[213]. Увидев его, Изабелла расплакалась и излила свои горести.

«Госпожа, – благородно заявил он, – взгляните на рыцаря, который не преминет умереть за вас, даже если все прочие вас покинут. Я сделаю все возможное, чтобы благополучно доставить вас с сыном в Англию и восстановить в вашем звании с помощью ваших друзей в тех краях. И я, и все те, на кого я могу повлиять, рискнем жизнями ради вас, и у нас будет достаточно вооруженных сил, если так будет угодно Господу».

Преисполненная благодарности, Изабелла опустилась на колени, но он поднял ее со словами: «Боже упаси, чтобы королеве Англии пришло в голову преклонить колени перед своим рыцарем! Будьте покойны, госпожа, я сдержу обещание. Вы встретитесь с моим братом и вашей кузиной, его женой и графиней, а также с их замечательными детьми, которые будут рады вас видеть, ведь я слышал, как они говорили об этом».

«Сэр, – ответила Изабелла, – я нахожу в вас больше доброты и утешения, чем во всем остальном мире. Я тысячу раз благодарю вас за все, что вы так любезно пообещали. Я и мой сын будем навеки обязаны вам. Если благодаря утешению и милости Божьей, а также с вашей помощью нас со временем, как я надеюсь, восстановят [в правах], вас щедро вознаградят».

На следующий день сэр Жан вернулся в Амбретикур, чтобы сопроводить Изабеллу к графу Вильгельму в Монс. Они прибыли к 3 августа. Изабелла подтвердила соглашение между Мортимером и графом, по которому Вильгельм, поспешив на помощь «попавшей в беду королеве Англии»[214], обязался предоставить для вторжения сто сорок кораблей, а Изабелла заложила свои доходы от Понтье в счет возможных потерь. Карл IV согласился выступить в роли ее поручителя.

В тот же день в Тауэре скончался Мортимер из Чирка. Ходили слухи, что он умер от голода в мрачной камере. Роджер Мортимер должен был унаследовать земли своего дяди, но они были конфискованы. Теперь у Мортимера появилась еще более веская причина отомстить Диспенсерам.

Понимая, что королевство теперь принадлежит ей, Изабелла отправила сэра Жана Бомона и его наемников в Лондон, чтобы они от ее имени завладели Тауэром и охраняли принца Джона. Намереваясь восстановить в городе закон и порядок, королева направила в Лондон епископа Стратфорда с письмом, разрешающим избрать нового мэра вместо ненавистного Хамо де Чигуэлла, оказывавшего ей слабую поддержку. Прибытие Стратфорда в город 15 ноября положило конец насилию и анархии последних недель. Лондонцы избрали мэром Ричарда де Бетюна, купца, который помог Мортимеру сбежать из Тауэра в 1323 году; его избрание укрепило верность Лондона королеве и Мортимеру.

Между тем 1 ноября Изабеллу «с величайшим почетом и радостью» приняли в Херефорде, где она отметила День Всех Святых «с торжествами и пышностью из любви к сыну и уважения к иностранным вельможам, которые его сопровождали»[245]. Она поселилась в качестве гостьи во дворце Орлетона рядом с собором. Указ, изданный в Херефорде от имени королевы и принца, провозглашал Стратфорда казначеем. Его назначение облегчало переход Палаты шахматной доски и казны под контроль Изабеллы.

5 ноября Эдуард находился в Гауэре, отчаянно пытаясь собрать войска. Затем он перебрался в Нит, где оставался до 10 ноября. Осознав тщетность дальнейшего сопротивления, он поручил настоятелю аббатства Нит и Рису ап Грифиду начать переговоры с Изабеллой.

В ответ она отправила Ланкастера с вооруженным отрядом, чтобы тот захватил короля. 16 ноября под проливным дождем на открытой местности близ Лантрисанта Ланкастер взял в плен Эдуарда, Хью, Болдока и еще шестерых человек – всех, кто остался при короле. Ланкастер сопроводил Эдуарда II в замок Монмут. Хью, Болдока и маршала Хью, Симона из Рединга, который посмел оскорбительно отзываться о королеве, передали лорду Уэйку и в цепях доставили к Изабелле в Херефорд.

В тот же день в Шропшире арестовали Арундела. Его также отправили к королеве в Херефорд, где по приказу Мортимера обезглавили без суда и следствия, для чего потребовалось двадцать два удара топором. Казнь без суда считалась проявлением тирании, но Мортимер, ненавидевший Арундела за присвоение владений Чирка и части собственных земель, пренебрег формальностями.

Элеонору де Клер заключили в Тауэр по распоряжению королевы. По утверждению ненадежной «Хроники королей франков», Элеонора понесла наказание за то, что была беременна от короля. Ни в одном английском источнике об этом не упоминается, хотя, по словам летописца Найтона, пока Изабелла находилась за границей, Элеонора вела себя как королева. Месть подлинной королевы была обстоятельной. Пятерых дочерей Элеоноры отправили в монастыри и заставили принять монашество, а ее сыну угрожали казнью. Сама Элеонора провела в заключении пятнадцать месяцев, прежде чем ее освободили.

Конвоируя пленника в Херефорд, «Уэйк велел привязать сэра Хью к самой жалкой лошади, какую только смог найти, надел поверх его одежды табард с вышитым гербом [Диспенсеров] и провел его по дороге, выставив на всеобщее посмешище. И во всех городах, через которые они проезжали, его сопровождали звуки труб и кимвалов в знак насмешки, пока они не достигли славного города Херефорда»[246]. Толпы людей неистово глумились над ним и вопили от ненависти, когда он проходил по улицам.

В епископском дворце Хью и Болдока передали королеве, и она выплатила тем, кто их пленил, обещанную награду в две тысячи фунтов стерлингов (£ 1,2 миллиона). Епископ Болдок заявил о неподсудности духовенства светскому суду. Надзор за ним поручили епископу Орлетону, который держал Болдока под домашним арестом в своем лондонском доме. (В феврале следующего года толпа жестоко напала на Болдока и отволокла его в Ньюгейтскую тюрьму, где он и скончался.)

С самого начала Изабелла старалась завоевать и сохранить благосклонность и одобрение народа, даже когда проявляла мстительность и преступала закон в отношении Диспенсеров. В дальнейшем ее стремление придать своим действиям законное основание проявлялось неоднократно. С этой целью она отправила Орлетона в Монмут, чтобы убедить Эдуарда передать ей Большую печать. Обладание печатью позволило бы Изабелле заявить, что она действует от имени короля, а ее правление выглядело бы законным. О возвращении короля к власти речи не шло.

К 24 января Изабелла поселилась в Тауэре. Утром, когда она проезжала по Сити в направлении Вестминстера, члены гильдий, облаченные в лучшие шляпы и плащи, поспешили ее поприветствовать. Вечером, когда она возвращалась, герольды вышли на улицы, провозглашая отречение «сэра Эдуарда»[276] и мир, установленный новым королем. Вскоре Изабеллу окружили толпы ликующих горожан.

Правление Эдуарда III официально началось на следующий день, 25 января 1327 года. 28 января ему вручили Большую печать Англии. Изабелла, вероятно, участвовала в ее разработке. Дизайн печати включал две лилии, символизирующие связь с королевским домом Франции. Спустя еще один день Эдуард официально объявил об отречении отца.

1 февраля в Вестминстерском аббатстве архиепископ Рейнольдс короновал нового короля. Перед началом церемонии Ланкастер, старший член королевской семьи мужского пола, посвятил юношу в рыцари. Корона святого Эдуарда Исповедника была «огромных размеров и очень тяжелая», но Эдуард III «нес ее как мужчина»[277]. Изабелла плакала на протяжении всего долгого обряда – вероятно, от радости. Мортимер разделял ее триумф, занимая видное место на коронации, во время которой король посвятил в рыцари трех его сыновей, одетых как эрлы. После церемонии толпе бросали золотые монеты с изображением детской руки, протянутой к падающей короне, – ловкий пропагандистский ход.

В день коронации король Эдуард вернул Изабелле вдовий удел, существенно его дополнив. Вместо ежегодных четырех с половиной тысяч фунтов стерлингов (£ 2,7 миллиона), которые она получала ранее, ей назначили беспрецедентную сумму в тринадцать тысяч триста тридцать три фунта (£ 8 миллионов), что сделало Изабеллу одним из крупнейших землевладельцев королевства. Никто не высказывал возражений против размера пожалования, потому что она была популярна. Один летописец восторженно назвал ее «матерью Изабеллой, нашей царственной, благородной, мудрой, прекрасной и блистательной звездой»[278]. Это мнение поддержал сам папа римский. Парламент изо всех сил стремился подчеркнуть заслуги Изабеллы перед страной и «провозгласил, что наша госпожа королева за великие волнения и страдания, которые она вытерпела, должна оставаться королевой до конца своих дней»[279].

Изабелла, несомненно, была склонна к стяжательству, но столь крупные земельные владения были ей необходимы, чтобы активно оказывать покровительство для укрепления собственного статуса и установленного режима. Она и Мортимер понимали важность поощрения своих сторонников пожалованиями, должностями и привилегиями. Несомненно, она была полна решимости никогда больше не сталкиваться с финансовой нестабильностью.

Земли разросшегося вдовьего удела были разбросаны почти по всем английским графствам и некоторым частям Уэльса. Среди них были любимый дом Эдуарда II в Лэнгли, королевское поместье Шин на берегу Темзы, которым Изабелла владела до самой смерти, королевское поместье Хаверинг-атте-Бауэр в Эссексе, построенное Эдуардом Исповедником и принадлежавшее Алиеноре Прованской и Маргарите Французской (королевы обычно использовали часть поместья, известную как Бауэр), а также королевский замок и прилегающий дворец в Гилфорде в графстве Суррей. Изабелла также получила значительную часть наследства Линкольна, включая замок Понтефракт, который был присвоен Диспенсером и по праву должен был перейти к Ланкастеру.

В 1327 году Изабелла приобрела замок Райзинг в Норфолке, который отныне навсегда стал ассоциироваться с ее именем. Она также купила Хартфордский замок (у вдовы Пембрука) и лондонскую резиденцию на Ломбард-стрит, арендованную у бенедиктинского приората Святой Елены в Бишопсгейте, одного из богатейших религиозных учреждений в Сити. Находясь в Лондоне, Изабелла останавливалась либо там, либо в Вестминстере, где распорядилась улучшить свои апартаменты.

В течение месяца тело оставалось в замке Беркли. Труп забальзамировали и завернули в вощеную льняную ткань спустя несколько часов после смерти. Это сделал не придворный лекарь или аптекарь, как обычно, а местная знахарка, которая, возможно, никогда не видела Эдуарда. Сердце извлекли и поместили в серебряный ларец, лорд Беркли впоследствии отправил его королеве. Тело охранял Уильям Бокер, церемониальный страж короля (serjeant-at-arms).

Позднее лорд Беркли отрицал осведомленность о смерти Эдуарда II, настаивая, что узнал о трагедии только в 1330 году. Кто-то тем не менее умер. Доказательством тому служило тело, и Беркли лично организовал заупокойную мессу в часовне замка. Либо он лгал, либо знал, что тело не принадлежит Эдуарду.

«Многие люди – аббаты, приоры, рыцари, горожане Бристоля и Глостера – были вызваны осмотреть тело и действительно бегло на него взглянули, стоя поодаль»[294]. Поскольку тело было забальзамировано и завернуто, а лицо – закрыто, любой осмотр мог быть только поверхностным. Никто не мог установить личность покойного или причину смерти.

Ночью 23 сентября Гурни прибыл в Линкольн, по-видимому преодолев сто тридцать миль от Беркли с невероятной скоростью, хотя он, скорее всего, покинул замок до 21 сентября. Мортимер отправил распоряжения в Беркли четырнадцатого числа, и его посыльный мог легко добраться туда в течение двух дней. Это указывает, что трагическое событие произошло до 21 сентября.

Гурни встретился с Эдуардом III и Изабеллой наедине и сообщил о смерти Эдуарда II. Новость, должно быть, стала неожиданностью для Изабеллы. Позднее она, возможно, посчитала гибель мужа сразу после раскрытия заговора по его освобождению слишком странным совпадением. Нет никаких доказательств, что Мортимер признался Изабелле в заказном убийстве Эдуарда, однако у нее могли возникнуть подозрения. Если так, королева сохранила их при себе. Она зависела от Мортимера и не смела рисковать, разоблачая его и себя как соучастницу. Официальная версия гласила, что бывший король умер естественной смертью, и в течение некоторого времени никто публично это не оспаривал. Судя по более поздним свидетельствам, можно предположить, что Эдуард III был потрясен кончиной отца и считал, что Мортимер каким-то образом в ней повинен.

Гурни отправился обратно в Беркли с инструкциями не разглашать информацию о судьбе Эдуарда II до 1 ноября. Предположительно, Изабелле требовалось время, чтобы выяснить факты. Только 28 сентября парламенту объявили о смерти бывшего короля, которую назвали «несчастным случаем, предопределенным судьбой»[295]. Возможно, Мортимер был готов открыть Изабелле лишь это.

Когда парламент разошелся, двор отправился в Ноттингем. 1 октября о смерти Эдуарда II объявили официально. Мортимер воссоединился с Изабеллой как раз в тот момент, когда послы вернулись в Англию с разрешением папы на брак короля. Орлетон снова вступил в конфликт с Изабеллой и Мортимером, потому что, вопреки их приказу, принял от папы вакантную кафедру Вустера, на которую они уже утвердили кандидата. Несколько месяцев он находился в немилости.

8 октября новое посольство во главе с Роджером де Нортборо, епископом Ковентри и Личфилда, отправилось в Эно, чтобы от имени короля составить и заключить брачный договор, объявить о составе свадебного подарка Филиппе и провести церемонию бракосочетания по доверенности. Епископ должен был официально сообщить графу Вильгельму о смерти Эдуарда II и заверить его, что смерть наступила в силу естественных причин. В том же месяце в Валансьене в присутствии большого собрания европейской знати Эдуарда и Филиппу обвенчали по доверенности.

В течение октября и ноября шли приготовления к приезду Филиппы в Англию. Она приняла череду высокопоставленных гостей, явившихся, чтобы засвидетельствовать почтение будущей королеве. Из Ноттингема Эдуард приказал «своему возлюбленному Бартоломью де Бергершу, констеблю Дувра, принять и радушно приветствовать» Филиппу с отцом в королевстве. Монарх поручил лордам и прочим жителям «графств, через которые [они] проедут, оказать им почести и предоставить необходимую помощь»[296]. Перспектива встречи с невестой, вероятно, помогла Эдуарду III справиться с горем. Однако для Филиппы радостное событие оказалось омрачено смертью младших братьев – двухлетнего Людовика и младенца Яна.

Мортимер присоединился к Изабелле в Йорке 4 февраля. Регентский совет начал проводить ежедневные заседания, стараясь добиться согласия между магнатами, поскольку страсти по поводу предложенного – и крайне непопулярного – мира с Шотландией накалялись. Однако Изабелла и Мортимер были полны решимости настоять на своем.

1 марта под давлением матери мрачный Эдуард III появился в парламенте в Йорке и публично признал независимость Шотландии. Вскоре английский двор получил известие о внезапной кончине Карла IV. Его смерть пресекла мужскую линию Капетингов, при которых престол переходил от отца к сыну с 987 года. Между тем вдова Карла ожидала ребенка. До рождения наследника мужского пола обязанности регента Франции были возложены на Филиппа де Валуа, кузена Карла (и Филиппы).

Смерть Карла оставила Изабеллу единственным выжившим ребенком Филиппа IV, посеяв зерно длительного конфликта между Англией и Францией, вошедшего в историю как Столетняя война. Эдуард III являлся ближайшим родственником Карла IV мужского пола. Он не стал дожидаться рождения ребенка королевы Жанны, чтобы узнать его пол. 28 марта – явно по наущению Изабеллы, но не нуждаясь в дополнительных уговорах – Эдуард III предъявил претензии на свое законное наследство – корону Франции. Эдуарду и Изабелле еще предстояло доказать, что французский салический закон не запрещает наследовать трон по женской линии. Как бы то ни было, 8 апреля – после рождения дочери королевы Жанны – пэры Франции избрали своим королем Филиппа де Валуа, отныне Филиппа VI. Так был основан королевский дом Валуа.

Упорствуя в вере, что Эдуард II жив, Кент продолжал строить планы по его возвращению на престол. Он заручился поддержкой нескольких противников Изабеллы и Мортимера, в частности благочестивого Уильяма Мелтона, архиепископа Йоркского, и некогда близких друзей Изабеллы – Генриха де Бомона и госпожи де Веси. Стивен Данхевед также был вовлечен в заговор вместе с членами прежней группы заговорщиков, другими доминиканцами и давними приверженцами Диспенсеров, Рисом ап Грифидом и Дональдом, эрлом Мара.

В январе Изабелла и Мортимер с тревогой узнали, что по настоянию некоторых магнатов в королевство проникают чужестранцы. Возможно, это были посредники Кента, и вполне вероятно, что по меньшей мере один из них не выдержал допроса и все рассказал. Ланкастер тем временем находился во Франции с дипломатической миссией.

Изабелла и Мортимер были глубоко вовлечены в заговор с целью опорочить Кента. Монахи, утверждавшие, что Эдуард II находится в Кенилворте, вероятно, были агентами-провокаторами, подосланными, чтобы заманить Кента в ловушку, поскольку из названных заговорщиков только они избежали ареста. Письмо, которое Кент написал сводному брату, Деверил и Баюз тут же отправили Изабелле и Мортимеру. 10 марта вышел приказ об аресте Кента и еще нескольких лиц по обвинению в государственной измене.

Мортимер мог легко заручиться помощью Мальтраверса, управляющего замком Корф, который тоже был повинен в том, что заманил Кента в ловушку. Мальтраверс, вероятно, приказал подчиненным распространять по округе слухи о том, что Эдуард содержится в замке, а затем разыграл маленький спектакль с участием двойника-самозванца. Когда все приготовления были сделаны, оставалось только дождаться, когда Кент угодит в западню.

Его арестовали вместе с сообщниками 11 марта. Изабелла и Мортимер вызвали молодого короля в Винчестер для присутствия на суде, но Эдуард согласился поехать лишь при условии, что вместе с ним поедет Филиппа. Кент признался во всем. Эдуард хотел помиловать дядю, но Изабелла поклялась душой своего отца, что добьется правосудия. Парламент приговорил Кента к смертной казни, его имущество конфисковали в пользу короны. «Весь тот день король находился под таким натиском королевы-матери и эрла Марки, что не мог предпринять попытки уберечь своего дядю от жестокой участи, на которую его несправедливо обрекли». Изабелла «заклинала его отомстить ему как смертельному врагу»[330], а Мортимер вынудил Эдуарда подчиниться.

Изабелла опасалась, что Эдуард III помилует дядю или смягчит приговор. Без его ведома она отдала приказ бейлифам Винчестера провести казнь без промедления и отвлекла Эдуарда государственными делами. 14 марта Кента обезглавили у ворот Винчестера.

На следующей неделе аресту подверглось сорок человек. Имущество Кента конфисковали, а его старшему сыну Эдмунду, которому исполнилось четыре года, не позволили унаследовать титул. Кент впутал в заговор жену, поэтому ее и детей поместили под домашний арест в замках Солсбери и Арундел. По просьбе Изабеллы и Мортимера Эдуард написал папе римскому письмо с подробным отчетом об измене Кента, пояснив, что его наказание послужило уроком для потенциальных изменников. Кент никогда не пользовался популярностью, но его смерть вызвала возмущение. Говорили, что ему отказали в надлежащем суде равных и что подобное нарушение правосудия равносильно тирании. Ланкастер, вернувшийся из Франции, окончательно отмежевался от правящего режима из-за такой несправедливости по отношению к сыну короля. Казалось, что никто больше не был в безопасности – и ни один человек «не посмел открыть рот, [чтобы высказаться] в защиту короля или во благо королевства»[331].

Изабелла и Мортимер зашли слишком далеко. Большинству ныне представлялось, что переворот 1326–1327 годов привел лишь к замене одного тиранического режима другим. Их алчность не уступала или даже превосходила жадность Диспенсеров, а их политика была продиктована исключительно корыстным оппортунизмом. Они подорвали репутацию и престиж монархии, безжалостно уничтожали врагов, разоряли казну и настроили против себя все слои общества.

Особое возмущение вызывал Мортимер, ибо теперь он был «так горделив и возвышен, что не считал ни одного лорда королевства равным себе»[332]. Не признавая превосходства Эдуарда и отказывая монарху в должных знаках почтения, он «чествовал тех, кого хотел, не смущался, когда король стоял в его присутствии, и привык высокомерно ходить рядом с ним»[333]. Он настоял на праве есть с Эдуардом из одного блюда и делить с ним экипаж; его свита была более многочисленной, чем у короля. Высокомерие Мортимера вызывало бурное возмущение как среди знати, так и среди простолюдинов, которые называли его «идолом королевы и повелителем короля, который жаждал погубить королевский род и узурпировать величие монарха». Даже собственный сын окрестил Мортимера «королем безумия»[334].

Попустительство Изабеллы, которая терпеливо сносила оскорбление величества (lèse-majesté) со стороны Мортимера, показывает полную зависимость королевы от фаворита. Общественное сочувствие к ней как к обиженной жене давно сошло на нет. Однако она никогда не вызывала такого осуждения, как Мортимер, хотя ее критиковали за стяжательство, непопулярную политику и попрание закона. Поскольку Изабелла преимущественно действовала в партнерстве с Мортимером, невозможно определить, в какой степени она лично несла ответственность за неудачи и трагические события в годы регентства. Но она, вне всяких сомнений, была виновна в том, что предоставила Мортимеру неограниченную свободу и использовала свою власть для укрепления его позиций. Без соучастия королевы Мортимер не смог бы монополизировать власть в государстве.

Эдуарду III суждено было править долго и в целом успешно. Он стал воплощением идеального средневекового монарха: могущественного, величественного, рыцарственного, воинственного, милосердного, мудрого, искусного в управлении государством и дипломатии – и беспощадного, когда того требовали обстоятельства. Современники высоко ценили его. «Король Эдуард был безмерно благороден и славен среди великих мира сего. Он был столь отважен, что ни единого раза не дрогнул перед невзгодами или несчастьями». Он был «милостив и великодушен, прост в обращении и ласков со всеми, предан Богу, приветлив и учтив в речи, сдержан и уравновешен в жестах и манерах, сострадателен к страждущим и щедр в раздаче милостыни. Он не скупился на дары, тратил с размахом, был обходителен и доброжелателен ко всем»[368].

Образец совершенства был «красив, дороден и статен». Эдуард III унаследовал привлекательную внешность Плантагенетов: был выше шести футов ростом, с крепким телосложением, орлиным носом, высокими скулами, голубыми глазами и длинными светлыми волосами. «Он был ладен телом, а ликом подобен божеству»[369]. Монарх одевался со вкусом, не упуская случая блеснуть роскошью, был горд, самоуверен, вспыльчив и страстно предан кодексу рыцарства и воинскому искусству. Его страсть к подвигам и приключениям не знала границ. Превыше всего он стремился к славе великих деяний. От матери Эдуард перенял любовь к легендам о короле Артуре и преданность святому Георгию, покровителю Англии, которого считал воплощением идеального рыцаря и чьему культу способствовал. Он создал воистину блистательный двор и возвел рыцарство в ранг искусства. Филиппа была восторженной соратницей мужа. Вместе они подняли придворную жизнь и культуру на новую высоту.

Эдуард III начал правление с мер, направленных на устранение несправедливостей предыдущего режима, пообещав подданным вести дела, прислушиваясь к совету магнатов. Он восстановил авторитет и статус короны, заручился поддержкой баронов и заключил выгодные внешнеполитические союзы.

При Эдуарде III произошло множество перемен. Парламент начал регулярно собираться и утверждать свою власть через финансовый контроль, не всегда соглашаясь с волей короля. В 1345 году судебные учреждения окончательно обосновались в Лондоне и больше не следовали за королем во время его разъездов по стране. В 1352 году вышел законодательный акт, определяющий понятие государственной измены. В эпоху Эдуарда III наблюдались рост купеческого благосостояния и распространение образования среди мирян.

Эдуард был ревностным покровителем культуры. При нем процветали искусство и наука, а архитектура приобрела новые формы. До XIV века в Англии сохранялся стиль ранней английской готики, в котором его прадед, Генрих III, перестроил Вестминстерское аббатство. При Эдуарде сформировался новый перпендикулярный стиль, ярким примером которого служила часовня Святого Стефана при Вестминстерском дворце, завершенная в 1349 году. Восточноанглийская школа книжной миниатюры создала изысканную Псалтирь Луттрелла (ок. 1325–1335) с изображениями сцен повседневной жизни; на одной из иллюстраций коронованная особа, предположительно Филиппа, держит белку, путешествуя с дамами в экипаже, напоминающем колесницу. Одним из выдающихся художников того времени был Хью из Сент-Олбанса, посетивший Италию, где расцветало Возрождение, и позаимствовавший новые представления о перспективе при папском дворе в Авиньоне.

Благодаря более широкому использованию английского языка в литературе, поэзия вновь обрела популярность и переживала расцвет. В начале правления Эдуарда Ричард Ролл создавал мистические стихи, многие из которых были обращены к женщинам, а поэма Роберта Мэннинга «Наставление о грехах» изобиловала зарисовками повседневной жизни. Впоследствии английская поэзия достигла блестящих высот в творчестве Уильяма Ленгленда и Джеффри Чосера. Поэма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (1360–1380), действие которой происходило среди Малвернских холмов, представляла собой аллегорический сон, повествующий о бедственном положении английских крестьян.

Бывший наставник Эдуарда, Ричард де Бери, был одним из первых крупных библиофилов и автором «Филобиблона» – трактата о коллекционировании книг и организации университетской библиотеки. Де Бери был выдающимся гуманистом, и его ироничная манера письма оказала влияние и на короля, и на английский двор. Эдуард III умел читать и писать на французском и латыни и с удовольствием изучал исторические хроники. К 1341 году его библиотека насчитывала сто шестьдесят книг, которые хранились в лондонском Тауэре.

В ноябре 1331 года, «услышав, что король не проявляет сыновней любви к своей матери, королеве Изабелле», папа римский написал Эдуарду III письмо. «Если она действительно совершила что-либо, что оправдывает такое отношение, папа призывает его вспомнить все, что [мать] сделала для него, какую враждебность и ненависть вызвала против себя ради его же блага, и умоляет проявить сострадание, чтобы самому обрести милосердие в день Страшного суда»[384]. Очевидно, понтифик считал, что Изабелла скорее страдала от чужих грехов, чем грешила сама.

Изабелла по-прежнему находилась под домашним арестом в Виндзоре. Она не сопровождала короля с королевой в поездке по Западной Англии в декабре, когда они посетили Кэдбери и Гластонбери – места, традиционно связанные с королем Артуром, – а затем провели Рождество в Уэлсе и оставались там до Крещения. На Новый год Филиппа подарила Эдуарду серебряный кувшин и кубок, украшенный эмалевыми изображениями крепостей, кораблей и животных; на дне кубка был изображен сам король на троне среди знамен с королевским гербом. В ответ Эдуард преподнес супруге брошь с сапфиром.

В январе 1332 года Изабелла, всегда умело отстаивавшая свои интересы, выразила «возлюбленному государю, королю», протест против того, что пожалованное ей в декабре поместье оказалось во владении графини Линкольн, а доходы от Дерби поступали третьему лицу. Королева-мать потребовала компенсации. Очевидно, письмо понтифика смягчило сердце Эдуарда, так как он выделил «своей дорогой матери»[385] другие земли и замки, приносившие две тысячи фунтов в год (£ 1,2 миллиона). Годовой доход в пять тысяч фунтов (£ 3 миллиона), превышавший ее первоначальный вдовий удел, позволял Изабелле жить в полном достатке.

К марту 1332 года она покинула Виндзор и вновь обрела свободу. В том же месяце констебль Виндзорского замка получил последний платеж за «расходы, понесенные на содержание королевы Изабеллы за время ее пребывания там по приказу короля»[386]. На Пасху она находилась при дворе, который на десять дней остановился в аббатстве Питерборо. Полное восстановление ее статуса подтвердилось, когда Эдуард распорядился, чтобы в церквях по всей стране ее имя упоминалось в молитвах после короля и королевы Филиппы.

Королевы-матери традиционно играли активную роль в устройстве браков своих детей. Вероятно, Изабелла принимала участие в подготовке свадьбы принцессы Элеоноры с Рейнальдом II, герцогом Гельдернским, состоявшейся в Неймегене в мае 1332 года. Брак устроила ее кузина, графиня Эно, но, скорее всего, именно Изабелла позаботилась о приданом для дочери. Свадебное платье из испанской золотой парчи с яркой шелковой вышивкой дополнялось пурпурным бархатным плащом и белым батистовым головным покрывалом. Отплывая из Сануиджа, принцесса взяла с собой головные уборы, перчатки, обувь из кордовской кожи, кровать с зелеными бархатными занавесями, редкие специи, сахарные головы и меховую мантию – подарок королевы Филиппы. В путь она отправилась в расписном экипаже, обитом пурпурным бархатом и украшенном золотыми звездами. Чтобы помочь дочери освоиться в чужой стране, Изабелла выделила ей слуг из собственного окружения.

Вероятно, в начале 1337 года генуэзский священник Мануэле де Фиески, старший клерк, или нотариус папы Иоанна XXII, отправил из Италии длинное, не датированное письмо на латыни, адресованное Эдуарду III. Послание содержало поразительную историю бегства Эдуарда II из замка Беркли, якобы поведанную низложенным королем на исповеди, а также описывалось его путешествие по Европе и посещение папы Иоанна XXII, который «тайно и с почетом принимал у себя [монарха] более пятнадцати дней. После длительных бесед, обсудив все, что нужно было, и получив позволение уехать, он направился в Париж, затем в Брабант, а оттуда – в Кёльн», чтобы поклониться святыне Трех царей. «Покинув Кёльн, он пересек Германию и устремился в Милан, что в Ломбардии, где вступил в некую обитель близ замка Миласки, в каковой оставался два с половиной года. Однако указанный замок постигла война, и он перебрался в замок Чечима, где также имеется обитель, в диоцезе Павия, в Ломбардии. И в этой последней обители он оставался два года или около того, в затворничестве, предаваясь покаянию или моля Бога за вас и других грешников»[397].

Мануэле Фиески происходил из могущественной генуэзской семьи и состоял в дальнем родстве с английским королевским домом. Он давно поддерживал тесные связи с Англией, где занимал несколько бенефициев, и был знаком с Ричардом де Бери, бывшим наставником Эдуарда III. В 1329 году его назначили каноником Солсберийского собора и архидиаконом Ноттингема. В августе 1330 года он начал службу в Папской курии в Авиньоне, а с 1333 по 1335 год находился в Англии.

Подлинность самого письма сомнений не вызывает, но его содержание долгое время порождало споры среди историков. Детали последних месяцев жизни Эдуарда II описаны в нем очень точно, однако Фиески приводит сведения, которые могли быть известны только тем, кто сопровождал свергнутого монарха во время его бегства в Уэльс. До сих пор не найдено убедительного объяснения тому, кто мог предоставить священнику информацию, кроме самого Эдуарда[398].

После низложения Эдуард был полностью сломлен. Он томился в заключении, потерял трон, жену, детей и свободу, а его фавориты подверглись жестокой казни. В таких скорбных обстоятельствах он мог обратиться к религии в поисках утешения, что, возможно, побудило его искать уединения. Места в Ломбардии, упомянутые в письме, были идентифицированы как Мелаццо-д’Акви и Чечима-сопра-Вогера, а вторая обитель – как уединенное аббатство Сант-Альберто ди Бутрио.

Местное предание гласит, что английский король нашел приют в Чечиме и был похоронен в соседнем аббатстве, однако происхождение этой легенды не прослеживается далее XIX века. В церкви Сант-Альберто ди Бутрио находится пустая гробница, высеченная из камня, над которой установлена современная табличка с надписью: «Первая гробница Эдуарда II, короля Англии. Кости его были перевезены по указанию Эдуарда III в Англию и перезахоронены в гробнице в Глостере». Гробница датируется, предположительно, XI веком, но могла быть использована для захоронения Эдуарда.

Фиески утверждал, что в Глостере похоронили не короля, а привратника, которого тот убил при побеге из замка Беркли. Гробницу в Глостере вскрыли в 1855 году, но следов вмешательства не обнаружили, хотя это не исключает возможности ее более раннего вскрытия для подмены тела.

В 1343 году папа назначил Фиески епископом Верчелли в Северной Италии, и в его церковной юрисдикции оказалась как раз та область, где расположены Мелаццо и Чечима. Человек, сделавший столь выдающуюся карьеру и занимавший ответственные посты, вряд ли мог сфабриковать сенсационную историю о спасении Эдуарда II или стать жертвой обмана хорошо осведомленного самозванца. Высказывалось предположение, что письмо Фиески было попыткой шантажировать Эдуарда III и требованием вернуть потерянные доходы под угрозой обнародовать признание его отца. Однако послание, написанное «во имя Господа», не содержало угроз, и Эдуард III, судя по всему, не воспринял его подобным образом, поскольку нет сведений о назначении Фиески на новые церковные должности в Англии.

Нетрудно понять, почему Эдуард II мог выбрать Фиески посредником для обращения к сыну. Происхождение и родственные связи священника делали его идеальным кандидатом на эту роль. Возможно, Эдуард просто хотел уведомить сына, что он жив и не претендует на трон. Учитывая имеющиеся свидетельства, нельзя исключать, что рассказ Фиески правдив и Эдуард II не был убит.

Показательно, что 16 марта 1337 года лорда Беркли окончательно оправдали в парламенте, сняв с него обвинения в смерти Эдуарда II. Двумя днями позже парламент вознаградил за долгую службу Уильяма де Шалфорда, который в 1327 году сообщил Роджеру Мортимеру о заговоре Риса ап Грифида и настаивал на принятии мер. Вполне возможно, эти события стали следствием письма Фиески, благодаря которому Эдуард III отверг версию об убийстве отца. В пользу подобного предположения свидетельствует следующий факт: в 1338 году, когда Эдуард III находился в Кобленце, королевский сержант Франциско Ломбардец и два воина тайно доставили к нему из Кёльна человека по имени Уильям ле Галей (Уильям Валлиец). Сопровождавшим выплатили двадцать пять шиллингов и шесть пенсов (почти тысяча фунтов стерлингов). Уильям утверждал, что он – Эдуард II.

Самозванцев, выдававших себя за королевских особ, обычно жестоко наказывали – Эдуард II сам однажды приказал повесить одного из них. Однако Уильям Валлиец гостил у короля три или четыре месяца, и никто публично не опроверг его притязаний. 18 октября он все еще находился при дворе и оставался там до декабря. Король тратил на его содержание тринадцать шиллингов четыре пенса (£ 500) в неделю. Он находился под стражей, но, вероятно, лишь для того, чтобы «пленника» не узнали. По месту рождения Эдуард II был известен как Эдуард Карнарвонский и первым в Англии получил титул принца Уэльского, что дает объяснение прозвищу Валлиец. Возможно, таинственный Уильям не был самозванцем, и его встреча с королем носила сугубо частный характер. Не исключено, что отец хотел благословить сына перед тем, как удалиться в Ломбардию, чтобы вести жизнь затворника.

После декабря 1338 года Уильям ле Галей не упоминается в исторических хрониках. У Эдуарда III были все основания хранить тайну отца. Король не хотел, чтобы кто-нибудь попытался восстановить на троне низложенного монарха, опасался потерять лицо после того, как добился в парламенте осуждения Мортимера за убийство, а также не желал ворошить скандальное прошлое, чтобы не навредить матери. Это объясняет, почему 21 сентября по всей стране служили поминальные мессы, отмечая годовщину смерти Эдуарда II вплоть до конца правления его сына.

В конце октября Эдуард отправился на север, чтобы освободить Ньюкасл, который осаждала шотландская армия под командованием Давида II. При его приближении шотландцы отступили, уклонившись от боя, что сильно огорчило Эдуарда. Он провел Рождество в Мелрозе и 30 декабря отправился на юг.

Летописцы утверждали, что во время этого похода Эдуард добивался расположения тридцатисемилетней Екатерины де Грандисон, графини Солсбери, жены его близкого друга Уильяма де Монтегю, которую называли «одной из самых красивых и достойных женщин Англии». История получила известность благодаря хронике Жана Лебеля, начатой в 1352 году в Эно. Лебель утверждал, что включил в свой труд только те события, которым были свидетели, однако его летопись содержит явные неточности. Лебель, которому вторит его более поздний редактор и продолжатель Фруассар, повествует следующее. Когда шотландцы опустошали Нортумберленд, на Давида II напал Уильям де Монтегю, племянник эрла Солсбери и комендант его замка Варк-он-Твид у шотландской границы. Монтегю перебил множество врагов и привез в замок сто шестьдесят лошадей, нагруженных добычей. Разгневанный Давид осадил Варк, где проживали Монтегю и его тетя, графиня Екатерина. Некоторые авторы полагали, что она ожидала возвращения мужа, который находился в плену у французов и обрел полную свободу только в мае 1342 года. Однако на самом деле его отпустили под честное слово для сбора выкупа, и в 1341 году он находился в Англии.

Однажды в дождливую ночь, услышав, что Эдуард III с армией пересекает пограничные земли, Монтегю выскользнул из окружения и уведомил короля о бедственном положении Варка. Эдуард поспешил на выручку, и шотландцы убедили Давида отступить. Шесть часов спустя король прибыл в замок в сопровождении Монтегю и выразил желание навестить графиню, «которую не видел со дня ее замужества».

«Как только дама узнала о приближении короля, то распахнула ворота и вышла навстречу, одетая так блистательно, что все подивились ее красоте. Подойдя к королю, она преклонила колени, поблагодарила его за помощь, а затем провела в замок, чтобы воздать ему почести и угостить по чину. Все взирали на нее с изумлением; сам король не мог глаз от нее отвести, ибо счел, что никогда прежде не видел столь благородной и прекрасной дамы. Искра чистой любви вспыхнула в его сердце и долго не угасала; он думал, что нет в мире дамы, более достойной любви».

Держа короля за руку, графиня сопроводила его в замок, где высокий гость наблюдал за ней так пристально, что даже «смутил». Распорядившись подать ужин, дама обнаружила, что король чем-то глубоко озабочен, и предложила «оставить раздумья и пожаловать в зал».

«Ах, прекрасная госпожа, – ответил Эдуард, – те думы, что гнетут мое сердце, вам неведомы. Но ваше милое обхождение, совершенная мудрость, благородство, изящество и несравненная красота так поразили меня, что я не могу не любить вас и без вашей любви погибну».

«О великий государь, ради Бога, не насмехайтесь и не искушайте меня, – воскликнула графиня. – Я не могу поверить, что вы говорите всерьез. Неужели могли вы желать лишить чести меня и моего супруга? Никогда прежде подобная мысль не посещала меня, и, уповаю на Господа, не посетит и впредь, кем бы ни был этот мужчина». С этими словами она удалилась в большой зал, чтобы поторопить слуг с подачей трапезы.

Король почти не ел, а лишь сидел, «погруженный в раздумья, и не сводил глаз с графини. Рыцари удивлялись его печали, ибо грусть не была королю свойственна. Некоторые полагали, что причина тому – бегство шотландцев». Однако «любовь к [прекрасной] даме так въелась в душу, что избавиться от нее он не смог. В конце концов стрела любви поразила его так глубоко, что он совершил деяние, за которое был горько осужден и порицаем. Ибо, не добившись расположения дамы ни лаской, ни мольбами, он взял ее силой, как вы услышите далее». Фруассар опустил этот фрагмент, но оба хрониста сообщают, что «весь день король оставался там, не знал, что делать». Он боролся с собой, пытаясь следовать по пути «чести и правды», который запрещал ему лишить чести графиню и «такого верного рыцаря, как ее муж». Наутро, «исполненный смущения», он двинулся на север в погоню за шотландцами и провел Рождество в аббатстве Мелроз.

Фруассар позже предложил несколько измененную версию событий. Описывая графиню, он заменил слово «достойная» на «любвеобильная» и изобразил ее за игрой в шахматы с королем, с которым дама кокетничала. После партии между ними якобы завязался шуточный спор о том, кто из них первым возьмет угощение с блюда засахаренных фруктов.

Обе версии представляют Эдуарда как рыцаря, действующего в лучших традициях куртуазной любви. Однако в рассказе Жана Лебеля есть явные несоответствия. Он называет графиню Солсбери Алисой, но у эрла Солсбери не было племянника по имени Уильям. Маловероятно, что Эдуард, который поддерживал близкие отношения с Солсбери, не видел жену эрла на протяжении двадцати одного года после их свадьбы.

Скорее всего, речь могла идти о другой даме. Брат Монтегю, Эдуард, был женат на кузине короля – Алисе Норфолкской, дочери Томаса Бразертона. В 1341 году ей было около семнадцати лет, она была значительно моложе своего мужа, от которого родила пятерых детей. Поздней осенью того года Солсбери отправил Эдуарда де Монтегю на север, чтобы отразить нападение на Варк. Именно он перебил отряды Давида II и обратился за помощью к королю. Тот, вероятно, не видел кузину со времени ее свадьбы, состоявшейся примерно в 1338 году. Фруассар прямо указывает, что короля встретила в Варке именно Алиса. В начале 1352 года, когда Жан Лебель писал свою хронику, Алиса уже умерла: 19 июня 1351 года муж и двое подручных избили ее «с применением оружия и злонамеренным умыслом». Очевидно, Жан Лебель перепутал факты, и его рассказ следует воспринимать с долей скепсиса.

В День святого Иоанна Крестителя 1346 года король и принц Эдуард простились с королевой Филиппой, пребывавшей на позднем сроке беременности, и, назначив регентом Джона, эрла Кента, сына казненного Эдмунда, 11 июля отплыли во Францию с двадцатитысячной армией.

20 июля 1346 года в Виндзоре Филиппа родила дочь, которую назвали в честь святой Маргариты Антиохийской, так как в тот день отмечался ее праздник.

Тем временем король и принц Эдуард двигались к Парижу, но узнали, что король Филипп поджидает их там со стотысячным войском. Эдуард III приказал отступать на север, к Кале. По пути он захватил Кан, где обнаружил французские планы вторжения в Англию, датированные 1339 годом. Разгневанный, он приказал устроить массовую резню среди горожан, в очередной раз проявив жестокость. Королевский клерк писал Филиппе: «Было убито великое множество рыцарей и оруженосцев, а также других жителей города – на улицах, в домах и садах. Невозможно понять, сколько людей благородного происхождения погибло, ибо их раздели, лишив знаков отличия. Мы же не потеряли ни одного знатного воина, за исключением оруженосца, который был ранен и скончался через два дня»[411].

Эдуард наконец внял советам удерживать армию от бессмысленного насилия, так как ему предстояла долгая дорога к Кале, который он намеревался сделать плацдармом для вторжения во Францию и базой для борьбы с французскими пиратами, грабившими английские суда. Не желая ставить под угрозу свою репутацию христианского короля, он запретил осквернять на пути храмы, однако двадцать человек ослушались и разграбили церковь в Бове, за что были повешены. Эдуард отправил трофеи и пленных в Англию, передавая «множество нежных приветов своей супруге, госпоже Филиппе, милостивой королеве Англии»[412].

На реке Сомме путь англичанам преградили французские войска. 24 августа состоялась яростная схватка, важную роль в которой сыграл принц Эдуард. Одержав победу, англичане переправились через Сомму и двинулись дальше, невзирая на сильную бурю. Вскоре они вышли на вершину холма на окраине Креси, где 26 августа произошло одно из важнейших и самых жестоких сражений Столетней войны. Войска противника усилились отрядом сэра Жана де Бомона, чей переход на сторону французов, несомненно, стал ударом для Эдуарда и Филиппы.

Король не принимал участия в битве, наблюдая за ней с расположенной поблизости ветряной мельницы. Поручив командование сыну, он приказал военачальникам: «Позвольте ему заслужить свои шпоры, и, если будет на то воля Божья, пусть эта победа станет его заслугой и принесет ему славу»[413]. Доверие к шестнадцатилетнему принцу оказалось оправданным. Он показал себя выдающимся воином, совершил блистательные подвиги и принес англичанам очередную победу, проявив исключительную храбрость. Возможно, именно благодаря своему боевому мастерству молодой Эдуард и получил прозвище Черный Принц, впервые зафиксированное в XVI веке. Я использую это имя, потому что именно под ним принц Эдуард вошел в историю. Битва при Креси стала первой демонстрацией превосходства английских лучников, чье искусство решило исход битвы, над тяжеловооруженной французской конницей.

После сражения король посвятил сына в рыцари прямо на поле боя. Среди павших был союзник Франции, слепой Иоганн, король Богемии. Согласно преданию, Черный Принц снял с его шлема три страусовых пера и сделал их своим символом, а также принял девиз короля Иоганна – «Ich Dien» («Я служу»). Однако более правдоподобной выглядит версия происхождения девиза от валлийского выражения «Eich dyn» («Ваш человек»), что было бы уместным для принца Уэльского. Также куда вероятнее, что принц заимствовал герб в виде трех серебряных страусовых перьев на черном фоне у своего деда по материнской линии, одним из многочисленных титулов которого был граф Остревана[414]. С тех пор эти герб и девиз принадлежат всем принцам Уэльским.

4 сентября король разбил лагерь под Кале и начал осаду города. Оттуда его капеллан отправил Филиппе письмо с вестью о триумфе при Креси.

Согласно Фруассару, «король оставался в замке Кале до тех пор, пока королева не родила дочь, названную Маргаритой», после чего «вернулся в Англию вместе с королевой и младенцем». Однако известно, что Маргарита родилась годом ранее в Виндзоре.

Иногда утверждается, что летом 1347 года Филиппа произвела на свет сына по имени Томас, хотя его существование ставится под сомнение. Фруассар упоминал, что в начале августа королева «должна была вот-вот разрешиться от бремени», однако Жан Лебель, на чьем рассказе основывался его труд, не сообщал о беременности Филиппы. В другом месте Фруассар писал, что «за время супружества с королем Эдуардом она родила семерых сыновей и пять дочерей» – всего двенадцать детей, среди которых Томас не упоминается. Среди дюжины фигур на гробнице Эдуарда III его статуя также отсутствует. Если Филиппа действительно родила в Кале ребенка, зачав его вскоре после прибытия во Францию в конце октября, то младенец должен был появиться на свет вскоре после 7 августа, что соответствует рассказу Фруассара. Однако следующий ребенок королевской четы родился 15 мая 1348 года, а значит, был зачат между 19 и 29 августа или же оказался недоношенным. Женщина может забеременеть уже через три недели после родов, но чаще всего овуляция возобновляется лишь спустя шесть недель. Таким образом, Томас, скорее всего, никогда не существовал. Фруассар либо допустил ошибку в хронологии, либо намеренно изобразил Филиппу на позднем сроке беременности, чтобы усилить драматический эффект ее заступничества.

Явным свидетельством того, что королева Изабелла по-прежнему оказывала значительное влияние на короля, стали события января 1354 года, когда Карл II, король Наварры, искал защиты от Иоанна II после убийства коннетабля Франции. Он также обратился с письменной просьбой к герцогу Ланкастеру, который дипломатично ответил, что слишком занят, чтобы оказать помощь, но переслал копии письма Карла королю, Черному Принцу, королеве Филиппе и королеве-матери и ждал их ответа. Была ли Изабелла причастна к тому, что Эдуард решил поддержать Карла, неизвестно, но он действительно встал на сторону наваррского короля, нарушив условия недавнего мирного соглашения, заключенного с Иоанном II, что в итоге привело к возобновлению войны. В мае Изабелла вновь попыталась вмешаться в политику, когда, по ходатайству папы римского, обратилась к Эдуарду с просьбой освободить Карла I, герцога Бретонского, которого тот держал в заложниках.

В том же году Эдуард отменил приговор Роджеру Мортимеру под предлогом, что тому не дали возможности выступить в собственную защиту, и вернул его внуку и тезке титул эрла Марки. Как отреагировала на это Изабелла, неизвестно. Впоследствии – в 1368 году – Роджер, который с 1350 года считался одним из влиятельнейших людей при дворе, женился на внучке короля, Филиппе Кларенс. Спустя тридцать лет их внук, Роджер, четвертый эрл Марки, был признан наследником престола, а его потомки основали королевский дом Йорков, правивший Англией с 1461 по 1485 год.

Эдуард и Филиппа провели Рождество 1354 года в Хамстед-Маршале, расположенном в графстве Беркшир, в замке эрла-маршала, принадлежавшем Маргарите, кузине короля и дочери Томаса, эрла Норфолка. Изабелла гостила у внука, Черного Принца, в замке Беркхамстед. Он был во многом похож на свою бабушку – красивый, энергичный, умный и беспощадный, – и, судя по всему, они были близки.

Весной Изабелла получила печальную весть о смерти своей дочери Элеоноры, герцогини Гельдерна, которая скончалась в бедности в возрасте тридцати семи лет. Элеонора принимала участие в управлении герцогством во время малолетства своего вспыльчивого старшего сына, но, достигнув совершеннолетия, тот дал понять, что не потерпит вмешательства матери, и конфисковал все ее имущество. Подобное довелось пережить и самой Изабелле. Однако, в отличие от вдовствующей королевы, Элеонора так и не добилась восстановления своих прав и провела остаток жизни в цистерцианском аббатстве, слишком гордая, чтобы просить помощи у брата, Эдуарда III. Теперь у Изабеллы осталось в живых только двое детей.

Утешением для нее могли стать ее восемь внуков. Самый младший из них, Томас, последний ребенок Филиппы, родился 7 января 1355 года в Вудстоке после более чем шестилетнего перерыва. Филиппе было сорок три года, и король во второй раз попросил Вестминстерское аббатство одолжить супруге священную реликвию – пояс Пресвятой Девы, который, как считалось, облегчал родовые муки и обеспечивал благополучное разрешение от бремени. Впервые Филиппа носила чудодейственный пояс при рождении Лайонела. 22 февраля королева прошла обряд воцерковления. По случаю рождения королевского отпрыска устроили праздничный пир и на всю страну объявили о проведении большого турнира. Эдуард обожал младшего сына и тратил огромные суммы на его наряды, а Филиппа воспитывала мальчика до одиннадцати лет. Когда в октябре или ноябре 1355 года король отправился в Кале и Францию, малолетнего Томаса назначили номинальным регентом. Он оставался со своей няней, Кристиной де Энфилд, а королевством управляли от его имени.

Среди почетных гостей на турнире был гасконец Жан де Грайи, капталь де Бюш, которого Герольд Чандоса описывал как «доблестного и благородного человека, весьма отважного, смелого и всеми любимого. Его встретили как подобает, а [Черный] Принц особенно радовался его прибытию. Однажды он сказал своему отцу-королю и матери-королеве: „Сир, вы знаете, как много благородных рыцарей в Гаскони являются вашими союзниками и сражаются за вас, но у них нет предводителя вашей крови. Если бы совет одобрил отправку одного из ваших сыновей [в Гасконь], их войска стали бы еще смелее“. Король созвал парламент, который согласился отправить [Черного] Принца в Гасконь королевским наместником».

«Два месяца спустя принц простился с королем, королевой и всеми своими братьями и сестрами. Их сердца были полны печали в час его отъезда, а дамы и девушки повсюду оплакивали мужей и братьев». Однако сам «принц отправился в путь с радостью в сердце»[443] и, преодолев бурное море, высадился в Бордо во главе шеститысячного войска. В течение трех месяцев он совершил несколько рейдов в области между Бордо и Нарбонной, захватив множество городов.

В конце лета 1358 года король и королева остановились в Мальборо, а затем переехали в Кошем недалеко от Портсмута. 16 сентября, во время охоты, Филиппа упала с лошади и сломала лопатку. Переломы лопатки встречаются редко и происходят только при сильном ударе, так что падение, видимо, было тяжелым. Подобная травма очень болезненна, потому что может повлечь повреждения нервов, ребер, грудной клетки или легких, что, вероятно, и произошло с Филиппой, поскольку в том году она не поехала с Эдуардом во Францию. Утверждают, что с тех пор она больше никогда не садилась на лошадь, однако в 1360 году Филиппа и Эдуард вместе нанимали тридцать одного ловчего и двадцать трех сокольничих. Известно также, что в 1362 году супруги охотились во время путешествия по королевству. Не исключено, что Филиппа все же частично оправилась, хотя падение, очевидно, напоминало о себе и в дальнейшем.

Филиппа не дожила до трагедии, постигшей ее дочь. Уже несколько лет королева страдала от недуга, который в те времена называли водянкой. Под водянкой тогда понимали то же, что и сегодня: патологическое скопление жидкости в организме. Подобный отек мог быть симптомом сердечной или почечной недостаточности, тромбоза, лимфостаза или заболеваний печени; в случае Филиппы причинами, вероятно, стали ограниченная подвижность и набор веса после падения с лошади в 1360 году. С 1361 года в ее дарственных грамотах предусматривалось, что она может умереть раньше бенефициаров. К 1365 году королева почти перестала путешествовать и передвигалась в переносном кресле или на барке. С лета 1366 года король проводил с ней много времени в Виндзоре или в королевских охотничьих домах в Нью-Форесте.

О том, что Филиппа располнела, свидетельствует погребальная статуя, которую она заказала в том же году. Это было первое английское королевское надгробие, выполненное в реалистичной манере. Скульптор Жан (он же Эннекен) из Льежа завершил его в 1367 году. Изваяние обошлось в сто тридцать три фунта шесть шиллингов и восемь пенсов (£ 65,4 тысячи) и почти наверняка было выполнено с натуры. Жан бо́льшую часть своей карьеры работал при французском дворе в Париже и стоял у истоков новой традиции оформления надгробий, впервые разместив фигуры в нишах по периметру памятника.

По мере того как Филиппа теряла подвижность, Эдуард обратил романтический интерес на ее новую фрейлину – Алису Солсбери, вдову ювелира Джеймса Перерса, скончавшегося в 1364 году. Впервые она упоминается в числе приближенных королевы в октябре 1366 года; в том же году Эдуард подарил ей два бочонка вина, но их связь началась раньше – еще в 1364 году, когда Алиса, возможно, родила королю сына. В декабре того же года Эдуард приказал лондонскому виноторговцу и королевскому советнику Ричарду Лайонсу, обладавшему сомнительной репутацией, не препятствовать передвижениям Алисы по делам короля или своим собственным. При жизни Филиппы публичного скандала не было, поскольку связь держалась в тайне. На самом деле, это была единственная внебрачная связь Эдуарда, достоверно подтвержденная источниками.

В поэме «Видение о Петре Пахаре» Уильям Ленгленд изобразил Алису как прекрасную, но безнравственную госпожу Мид, расточительную и ветреную. «Ибо она неустойчива в своей верности, вероломна ее речь, и много множества раз заставляет людей творить неправду. Доверие к ее сокровищу предает многих. Ибо она – распутница сама по себе, невоздержанная на язык, общедоступная, как дорога, для каждого проходящего слуги, для монахов, для менестрелей, для прокаженных под забором»[469].

Уолсингем отзывался о ней как о «бесстыжей, наглой блуднице низкого происхождения. Она не была ни красивой, ни обаятельной, но умела компенсировать свои недостатки соблазнительным голосом. Слепая фортуна возвысила эту женщину до немыслимых высот и приблизила к королю более, чем подобало. И пока королева была еще жива, король любил эту женщину сильнее, чем королеву». При жизни Филиппы Эдуард подарил Алисе драгоценности на триста семьдесят пять фунтов (£ 184 тысячи).

Джеффри Чосер в то время служил таможенником и занимался контролем за торговлей шерстью. Будучи солдатом во Франции он попал в плен, и был выкуплен лично королем, разглядевшим его многочисленные таланты. Чосер был назначен камердинером короля и прославился стихотворениями на английском языке. Особенно высоко его ценила герцогиня Бланка, жена Джона Гонта, ставшая покровительницей поэта. К сентябрю 1366 года Чосер женился на Филиппе де Роэ, впоследствии – королевской фрейлине. Ранее ее сестра, Екатерина, покинула двор королевы и по ее распоряжению была переведена в дом герцогини Бланки. Позже Екатерина вышла замуж за сэра Хью Суинфорда, одного из рыцарей герцога. В 1374 году Джон Гонт пожаловал Чосеру ежегодную пенсию в знак признания заслуг Филиппы и ее сестры Екатерины перед его матерью.

Еще одним придворным, покинувшим службу при дворе в 1366 году, был Фруассар. С разрешения Филиппы он отправился путешествовать по континенту как член ее свиты.

У Педро, короля Кастилии, не было сыновей, только две дочери – Констанция и Изабелла, ставшие его наследницами. Педро вполне заслужил свое прозвище Жестокий. Он правил как кровавый и деспотичный тиран, стремившийся ограничить власть своевольных феодальных баронов. В 1366 году его незаконнорожденный сводный брат, Энрике Трастамарский, заявил о правах на престол, и в Кастилии началась гражданская война. Педро был свергнут и вынужден бежать из королевства вместе с дочерями. Летом того же года он нашел убежище при дворе Черного Принца в Бордо. Зная, что Энрике Трастамарский состоял в союзе с французами, принц обещал помочь Педро в борьбе с мятежниками и обратился к Англии за поддержкой. Джон Гонт откликнулся, собрал войско и выступил на юг, в Гасконь. Там он встретил брата с поцелуем, и Черный Принц сказал ему: «Герцог Ланкастерский, брат мой, добро пожаловать в наши земли. Скажи, как поживают король с королевой, наши братья и друзья?» – «Сир, – ответил Джон Гонт, – слава Богу, с ними все хорошо. Отец говорит: если надобна помощь – дайте ему знать. А мать шлет вам привет»[470].

6 января 1367 года принцесса Джоанна родила второго сына, Ричарда, в замке Лормон недалеко от Бордо. В марте того же года в замке Болингброк в Линкольншире Бланка Ланкастерская подарила Гонту наследника – Генриха Болингброка. Оба мальчика впоследствии станут королями Англии и заклятыми соперниками.

3 апреля Черный Принц и Джон Гонт разбили армию Энрике Трастамарского в битве при Нахере, и Педро был восстановлен на троне. Однако в английском лагере распространилась болезнь, и после возвращения в Бордо тридцатисемилетний принц Уэльский почувствовал первые симптомы недуга, который будет преследовать его до конца жизни. Вскоре он оказался «при смерти», и поползли слухи, будто принц Эдуард страдает от водянки. Услышав об этом, его враги «решили возобновить войну»[471].

Лайонел, герцог Кларенс, вернулся из Ирландии в ноябре 1366 года. Его жена, Елизавета де Бург, умерла в декабре 1363 года, и их восьмилетняя дочь Филиппа Кларенс, которая унаследовала титул графини Ольстера, воспитывалась у своей бабушки королевы. В мае 1368 года в аббатстве Рединг, в возрасте двенадцати лет, она вышла замуж за Эдмунда Мортимера, шестнадцатилетнего эрла Марки, правнука казненного Роджера Мортимера. Через этот брак Мортимеры породнились с королевской династией.

В это время герцогу Кларенсу поступило блестящее предложение. Правящий герцог Милана, Галеаццо II, стремился породниться с королевским домом и предложил в жены свою тринадцатилетнюю дочь Виоланту. В 1368 году Галеаццо назначил ей приданое в размере двух миллионов золотых флоринов, а также города и замки в Пьемонте – приманка, перед которой не устояли ни Эдуард III, ни сам Кларенс. В апреле в Виндзоре был подписан брачный договор, и Кларенс отправился в Милан в сопровождении двух тысяч английских солдат.

Это был один из самых обсуждаемых брачных союзов эпохи. В Троицын день Лайонел женился на Виоланте в притворе церкви Санта-Мария-Маджоре в присутствии множества знатных гостей. На свадебном пиру под открытым небом подали тридцать перемен блюд. Молодоженов осыпали щедрыми подарками, а затем они отправились в Альбу, чтобы провести там медовый месяц. 7 октября 1368 года Лайонел трагически скончался там, вероятно, от пищевого отравления. Ему не было и тридцати.

Весть о его смерти достигла Англии вслед за другим несчастьем. 12 сентября 1368 года в замке Татбери в Стаффордшире умерла Бланка Ланкастерская. Это произошло спустя месяц после рождения ее дочери, прожившей совсем короткое время, что указывает на родильную горячку как на возможную причину смерти. «Установите надгробие на моем сердце, ибо, когда я вспоминаю о ней, мне невыносимо грустно, – скорбел Фруассар. – Она умерла молодой и прекрасной». Обе утраты, должно быть, опечалили королеву и, вероятно, ускорили ее угасание.

После смерти жены Джон Гонт был убит горем, но, несмотря на траур, оставался завидной партией на брачном рынке. Не прошло и двух месяцев после похорон Бланки, как Эдуард III предложил ему союз с Маргаритой – наследницей Фландрии. Этот брак давал Гонту процветающее княжество и создавал для Англии буферное государство на случай конфликта с Францией. Джон Гонт не мог отказаться от заманчивых перспектив. 1 декабря Филиппа направила посланника во Фландрию для переговоров. Однако граф отверг предложение, предпочтя сблизиться с Францией, и в 1369 году Маргарита вышла замуж за Филиппа Смелого, герцога Бургундского, брата Карла V.

К этому времени влияние Алисы Перерс возросло до такой степени, что она сумела убедить короля перенести постоянный рынок из Линкольна, где он процветал, в Бостон, где торговля шла намного хуже, что вызвало резкое недовольство Алисой. Однако Филиппа либо не знала о романе Эдуарда, либо относилась к нему спокойно, поскольку завещала «любезной девице Алисии де Престон» (написание имен в ту эпоху не было стандартизировано) ежегодную ренту в десять марок (£ 5,1 тысячи). Очевидно, Алиса служила своей госпоже хорошо. Еще четыре придворные дамы получили такую же сумму.

В марте 1369 года Эдуард распорядился выдать ткани и меха «возлюбленным» придворным дамам королевы. Среди дам и девиц числилась и незаконнорожденная сводная сестра Филиппы, Елизавета де Холланд, получившая от короля ежегодную пенсию в размере двадцати фунтов (£ 10 тысяч). Позднее Джон Гонт наградит Филиппу Чосер и Марию де Сен-Илер за верную службу «нашей достопочтенной госпоже и матери, королеве». В расходных книгах казначейства также отмечены выплаты многим другим членам двора Филиппы за добросовестное исполнение своих обязанностей.

В марте 1369 года Кастилия снова погрузилась в смуту: Энрике Трастамарский убил короля Педро и вновь захватил трон, вынудив дочерей Педро – старшая из которых, Констанция, теперь называла себя королевой Кастилии, – бежать в Бордо и просить помощи у Черного Принца.

Через неделю после убийства Педро французский король Карл V, отвергнув подписанный в Бретиньи договор, объявил Англии войну. Филиппа поддержала попытки Эдуарда привлечь племянника – Альбрехта, герцога Баварского – в качестве союзника против Франции, и даже отправила драгоценности его жене, но тщетно. В конце мая французы отвоевали все находившиеся под контролем англичан земли в Понтье и начали собирать крупные силы для вторжения. В июне, когда в Лондоне свирепствовала чума и двор перебрался в Виндзор, Эдуард III выступил в парламенте и вновь принял титул короля Франции. Джон Гонт был назначен военным командующим и наместником в Кале, Гине и прилегающих землях. 26 июля он прибыл в Кале с армией и провел август и сентябрь, воюя во Франции.

Фруассар писал: «В Англии тогда случилось великое несчастье, весьма прискорбное для короля, его детей и всего королевства: славная королева Англии, что при жизни своей столько добрых дел совершила, стольких рыцарей поддержала, стольких дам и девиц утешила и столь щедро делилась своим достоянием с народом, лежала при смерти в замке. День ото дня ее недуг усиливался и длился столь долго, что иного спасения, кроме смерти, уже не осталось»[472].

Прикованная к пышно убранной постели, она находилась под присмотром королевского лекаря Адама, личных врачей – Уильяма из Эксетера и Пьетро из Флоренции, а также дам и девиц, среди которых была и Алиса Перерс. Утром 14 августа, накануне праздника Успения Пресвятой Богородицы, Уильям Уикем совершил над ней таинство причащения.

На следующий день, «когда добрая королева почувствовала, что ее конец близок, она пожелала поговорить с королем, своим супругом, протянула правую руку из-под покрывала и взяла его за правую руку, и тот был охвачен глубокой скорбью». «Сир, мы прожили вместе всю жизнь в мире, радости и великом благополучии, – сказала она. – Теперь же, перед нашей разлукой, прошу вас исполнить три мои просьбы». Вздыхая, Эдуард ответил со слезами на глазах: «Госпожа, просите, чего хотите, – я исполню». Филиппа произнесла: «Государь, молю вас освободить меня от всех обязательств, которые я взяла на себя перед купцами за их товары, как по эту, так и по ту сторону моря. Умоляю вас также исполнить все, что я завещала или подарила церквям здесь и за морем, где возносила молитвы, а также тем, кто состоял у меня на службе. И наконец, прошу вас, когда Господу будет угодно призвать вас к Себе, не выбирайте себе иного места погребения, кроме моего, и упокойтесь рядом со мной в клуатрах Вестминстера». Рыдая, Эдуард согласился: «Госпожа, я исполню все, чего вы желаете».

«Тогда добрая госпожа осенила себя крестным знамением и вверила Господу своего супруга-короля и младшего сына Томаса, что стоял рядом с нею. Молясь Богу, она вскоре испустила дух. И я твердо верю, – писал хронист, – что он был с великой радостью принят святыми ангелами и вознесен к славе Небесной, ибо за всю свою жизнь она ни мыслью, ни делом не согрешила, насколько кто-либо может знать»[473].

Фруассар, сопровождавший Кларенса в Милан, ехал обратно и находился в Брюсселе, когда узнал о смерти своей покровительницы. Вспоминая также смерть Бланки Ланкастерской годом ранее, он восклицал: «Я ломаю руки от горя! Я потерял слишком многое в этих двух дамах». О Филиппе он написал: «Мертва она – та добрая дама, что прожила жизнь с честью и без упрека. Увы, какая [скорбная] весть для всех ее друзей!» Ее смерть, по словам летописца, стала «величайшим несчастьем для короля Эдуарда, его детей и всего королевства. Она была дамой великого достоинства и добродетели, верным другом Англии. Истинно говорю: я должен молиться за нее, ибо именно она возвысила и создала меня».

Филиппу называли образцовой английской королевой. В речи перед парламентом в 1377 году канцлер Уильям Уикем заявил: «Ни один христианский король и ни один властитель на земле не имел такой благородной и доброй супруги, как наш государь»[474]. Монах Вестминстерского аббатства составил латинский панегирик, выразивший общее настроение в королевстве: «Пусть вся Англия склонится в молитве, ибо королева Филиппа мертва, заключенная в объятия смерти. Пока она находилась в расцвете сил, то осыпала милостями англичан. При жизни она взывала ко Христу, чтобы королевство не понесло ущерба в урожае»[475].

Брак Эдуарда и Филиппы продолжался сорок один год. Филиппа внесла огромный вклад в укрепление и успех монархии благодаря своему таланту сохранять сплоченность и поддерживать теплые отношения в королевской семье. Все ее дети обожали мать и тяжело переживали ее смерть.

«Известие об этой невосполнимой утрате достигло английской армии в Турнеме и сильно потрясло всех, особенно Джона Гонта»[476]. До самой смерти Гонт хранил «золотую брошь старинного образца с именем Господа на каждой ее части, которую мне вручила, да упокоит ее Бог, моя достопочтенная госпожа-мать, повелев беречь ее как благословение». Позже он завещал брошь своему наследнику – Генриху Болингброку.

Эдуард был настолько сражен горем, что не смог отправиться во Францию, чтобы лично возглавить войска. Как и обещал, он погасил скромные долги Филиппы в размере тысячи трехсот семидесяти семи фунтов четырнадцати шиллингов и шести пенсов (£ 676 тысяч) «по своей особой милости, во спасение ее души»[477]. 1 сентября он приказал королевскому двору выдать «черные одежды и меха для траура по случаю смерти нашей возлюбленной супруги королевы» членам королевской семьи и многим другим, включая незаконнорожденную сводную сестру Филиппы – Елизавету Холланд, которая к тому времени стала монахиней в Стратфорде-атте-Боу. Посланцы были отправлены «во все уголки Англии с письмами, скрепленными Малой печатью, ко всем архиепископам, эрлам, баронам и другим лордам и дамам с распоряжением явиться в Лондон в день заупокойной службы по Филиппе, покойной королеве Англии»[478].

Осиротевшая королевская семья провела Рождество в Лэнгли в графстве Хартфордшир. Торжественные похороны Филиппы состоялись в январе, почти через пять месяцев после ее смерти – подобные церемонии требовали длительной подготовки. Король распорядился очистить улицы Лондона от грязи и нечистот. Толпы собрались, чтобы увидеть это последнее шествие в честь королевы, снискавшей народную любовь добрыми делами. 3 января гроб, в котором она лежала, облаченная в свадебную мантию, был доставлен по Темзе из Виндзора в Тауэр, а затем, под реющими знаменами, провезен в составе великого кортежа по улицам Лондона к Вестминстерскому аббатству. На катафалке лежало ныне утраченное деревянное изваяние – возможно, первое подобное изображение английской королевы. Оно было изготовлено «разными мастерами и плотниками в доме епископа Лондонского» у собора Святого Павла; король даже оплатил «угощение для указанных мастеров»[479].

Гроб с телом разместили в приорате Святой Марии за рекой (ныне Саутуаркский собор). Общая сумма милостыни, розданной в память о королеве, составила сто пятьдесят восемь фунтов (£ 77,5 тысячи). Затем гроб выставили для прощания в соборе Святого Павла и на одну ночь – в Вестминстерском аббатстве. 9 января тело Филиппы при свете свечей опустили в саркофаг, воздвигнутый в святая святых аббатства – часовне Эдуарда Исповедника. Для погребения использовалась земля, привезенная из Палестины. Филиппа упокоилась рядом с усыпальницей святого с основанием из пурбекского мрамора, украшенной мозаиками и драгоценностями, с золотой ракой и нишами, где паломники могли преклонять колени. Только особы королевской крови имели право быть здесь похороненными.

Король выплатил настоятелю Вестминстерского аббатства шестьдесят шесть фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса (£ 33 тысячи) на погребальные расходы. Кровать, на которой королева испустила последний дух, передали Йоркскому собору, а ее драпировки пошли на изготовление тринадцати мантий, шести туник и одной ризы.

Жан из Льежа все еще трудился над великолепным надгробием фламандского образца из черного и белого мрамора стоимостью двести фунтов (£ 100 тысяч), которое ему заказали в 1362 году. В 1376 году памятник был завершен. В его боковых стенках с колоннами было прорезано «тридцать изящных ниш» с мозаикой из стекла, «в которых находились многочисленные маленькие изображения»[480]. Фигуры родственников Филиппы и членов королевской семьи по ее линии были сгруппированы на южной стороне, обращенной к обходной галерее, а изображения семьи короля – на северной. До наших дней сохранились лишь две фигуры; одна из них – дама с обезьянкой – предположительно представляет собой Бланку Ланкастерскую. В 1376 году Джону Орчарду заплатили пять фунтов (£ 2,5 тысячи) за множество маленьких ангелов для украшения гробницы. Всего на ней было семьдесят фигур, большинство из которых было утрачено в XVII веке, включая изображения двенадцати детей Филиппы, а также разделенный на четыре части щит с гербами Англии и Эно.

На крышке саркофага лежала расписанная и позолоченная эффигия королевы из белого мрамора; руки изваяния, скипетр и корона не сохранились. Деревянный навес над гробницей, защищенный кованой железной решеткой, изначально окрашенной в красный цвет и приобретенной Эдуардом III в 1376 году у собора Святого Павла за шестьсот фунтов (£ 294,28 тысячи), по-прежнему существует. В 1857 году сэр Гилберт Скотт обнаружил фрагменты алебастрового декоративного убранства гробницы и восстановил их на южной стороне.

Рядом с надгробием висела латинская эпитафия, ныне утраченная, которую в XVI веке перевел на английский поэт Джон Скелтон. Ее текст был записан в 1677 году.

Прекрасна Филиппа, младшая дочь Вильгельма Эно,В могилу сошла, и узреть ее нежный румянец уже не дано.Король Эдуард с одобрения знати и родительницы своейС ней обвенчался и прожил множество радостных дней.Ее дядя Жан, доблестный рыцарь и воин,Соединил их сердца и был почестей удостоен.Кровный союз Фландрию с Англией крепко связал,И с той поры французский враг немало бед познал.Филиппа славилась умом – природы редким даром,Красой блистала и служила Господу смиренным нравом.Мать преданная многих сыновей взрастила,Отважных рыцарей, внушавших страх своей неимоверной силой.Студентам – нянька, что Куинз-колледж и Паллады школу основала,И слава о ее трудах веками не смолкала.Супруга Эдуарда драгоценная,Здесь упокоилась Филиппа несравненная.УЧИСЬ ЖИТЬ ДОСТОЙНО.

После смерти Филиппы Эдуард III начал неотвратимо угасать и нашел утешение в объятиях своей «возлюбленной Алисы Перерс». В 1373 году Алисе передали все движимое имущество, драгоценности и личные вещи, которые королева доверила Евфимии, жене сэра Уолтера де Хеслартона, очевидно, с намерением сохранить их до тех пор, пока король не примет решение, что с ними делать.

В последние годы жизни популярность Эдуарда неуклонно снижалась, как и его возможности вести войну с Францией. Черный Принц стал инвалидом. Его сын, Эдуард Ангулемский, умер в 1370 году, и наследником Англии стал юный Ричард Бордоский.

В 1371 году принц вернулся домой, передав пост наместника Аквитании Джону Гонту. Тот вскоре и сам сложил полномочия, чтобы жениться на Констанции Кастильской и вступить в борьбу за трон в Испании. У него появилась любовница – Екатерина Суинфорд, которая родила принцу четверых детей, получивших фамилию Бофорт по названию сеньории, которой он некогда владел во Франции.

Джон Гонт стал знаменем антиклерикального движения в Англии. Его открытая поддержка Уиклифа и неудачная кампания во Франции лишили его популярности. В результате парламент выразил порицание как ему, так и Алисе Перерс. Именно в это время, в 1376 году, и возникли слухи о том, что Джон Гонт был подменышем.

Черный Принц умер 8 июня 1376 года и был похоронен в Кентерберийском соборе. Его десятилетний сын унаследовал трон как Ричард II после кончины короля Эдуарда, который ушел из жизни 21 июня 1377 года во дворце Шин в возрасте шестидесяти четырех лет. Эдуард играл в кости с Алисой Перерс, когда у него случился инсульт, вызвавший паралич. Его последствия можно заметить на посмертной маске деревянной эффигии на надгробии в Вестминстерском аббатстве. Когда король умирал, Алиса сняла с его пальцев кольца и бросилась искать священника, после чего скрылась.

Верный слову, данному Филиппе, Эдуард обрел последний покой к западу от надгробия супруги в Вестминстерском аббатстве, в гробнице, украшенной его изваянием и статуями их детей. Шесть детских скульптур сохранились до наших дней. Его эпитафия гласила: «Слава англичан, цвет королей минувших, образец для государей грядущих». Справедливость этих слов признается историками и по сей день.

Маргарита Французская, вторая супруга Эдуарда I. Каменное изваяние головы в церкви Святого Фомы, Уинчелси

Эдуард I. Настенная роспись в Вестминстерском аббатстве

Свадьба Эдуарда II и Изабеллы Французско в кафедральном соборе Булони, 1308 г. Жан де Ваврен. Собрание староанглиских хроник. MS Royal 15, E. 4, f. 295v

Изабелла Французская. Каменное изваяние головы в минстере Беверли

Филипп IV, король Франции, и его дети. XIV в. MS Latin 8504, f. IV

Элтемски дворец

М. Стоун. Эдуард II и Пирс Гавестон. 1872

Гробница Джона Элтемского, второго сына Изабеллы Французско в Вестминстерском аббатстве. Роуз Дж. Кингсли. Дети Вестминстерского аббатства. 1886

Дочери Изабеллы Французско Элеонора Вудстокская и Джоанна Тауэрская, изображенные в виде плакальщиц на гробнице Джона Элтемского в Вестминстерском аббатстве

Эдуард III под руководством матери королевы Изабеллы приносит оммаж Карлу IV Французскому. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS Fr. 2643с, f. 22

Карл IV Французски приветствует сестру Изабеллу в Париже, 1325 г. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS FR 2643, f. 1

Возвращение Изабеллы Французско с сыном в Англию. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS Fr. 6465, fol. 338v

Казнь Хью Диспенсера-младшего. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS Fr. 2643, f. 11r

Королева Изабелла со свое армие и тело Хью Диспенсера на заднем плане. XV в. Манускрипт Жана Пишора. MS 15 E IV, f. 316v

Крытая галерея, ведущая к предполагаемо камере Эдуарда II в замке Беркли

Гробница Эдуарда II в Глостерском соборе

Камера в замке Беркли, в которо якобы был заключен и убит в 1327 г. Эдуард II

Коронация Филиппы де Эно, 1330 г. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS Fr. 2675, f. 27r

Филиппа де Эно в битве при Невиллс-Кроссе, 1346 г. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS 864–865, f. 145v

Б. Уэст. Филиппа де Эно ходатаствует перед Эдуардом III о спасении горожан Кале. 1788

Аббатство Святого Бавона, Гент

Замок Разинг, Норфолк

Виндзорски замок

Гробница Эдуарда III в Вестминстерском аббатстве

Скульптурное изображение Джона Гонта над воротами его имени в замке Ланкастер. XIX в.

Эдуард Вудстокски, Черны Принц. Скульптурное изображение с надгробия в Кентербериском соборе

Лаонел Антверпенски, герцог Кларенс, в образе плакальщика на надгробии Эдуарда III в Вестминстерском аббатстве

Э. У. Тристрам. Филиппа де Эно с дочерью. Реконструкция утраченно росписи в часовне Святого Стефана в Вестминстерском дворце. 1927

Джоанна Вудстокская в образе плакальщицы на надгробии Эдуарда III в Вестминстерском аббатстве

Карл IV. Деталь вотивного образа Яна Очко из Влашима. Ок. 1371

Ричард II со святыми Иоанном Крестителем, Эдуардом Исповедником и Эдмундом Мучеником. Уилтонски диптих. Ок. 1395–1399

Вацлав IV. Миниатюра Библии короля Вацлава. Конец XIV в.

Коронация короля и королевы, вероятно Ричарда II и Анны Чешско. Королевская книга Вестминстерского аббатства. MS 38, f. 20

Ричард II принимает свою шестилетнюю невесту, Изабеллу де Валуа, от ее отца, короля Франции Карла VI. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS Harley 4380, f. 89

Свадьба Ричарда II и Изабеллы де Валуа. XV в. Жан Фруассар. Хроники. MS Français 2646

Второ муж Изабеллы Карл Валуа, герцог Орлеански, заключенны в Лондонски Тауэр. Royal MS 16, F. ii, f. 73r

Замок Лидс, куда Изабеллу отправили после свержения Ричарда II в 1399 г.

Началось новое правление. Ричард II был коронован на волне всеобщего одобрения, но вскоре социальное недовольство вновь напомнило о себе. От некогда обширных английских владений во Франции остались лишь Аквитания, Кале и пять городов. В ту неделю, когда скончался Эдуард III, французы опустошали южное побережье Англии.

Правление Ричарда II положило начало борьбе за власть, которая продолжилась в следующем столетии и в итоге привела к Войне Алой и Белой розы. Ричард взошел на престол в юном и впечатлительном возрасте, проникшись сознанием своей исключительности. Похвалы, которые он получил в четырнадцать лет за смелое поведение во время крестьянского восстания, убедили его, что он прирожденный вождь.

После того как Анна «провела два дня, отдыхая»[505] в Большой башне Дуврского замка, прибыл Джон Гонт, чтобы поприветствовать ее, и вместе с ней и королем отправился в Кентербери с почестями и великолепием. Затем он и Бекингем сопроводили королевскую чету в Куин-Корт – поместье в Осприндже близ Фавершема, названное в честь его прежней владелицы, Маргариты Французской. Далее их путь лежал в замок Лидс, «прекрасный дворец [короля] в Кенте»[506], где они отпраздновали Рождество, а затем переехали в Элтемский дворец. Въезд Анны в Лондон был отложен, чтобы дать королю время занять средства на организацию ее официальной встречи.

«В январе, после праздника Богоявления, знать всего королевства Англии собралась в Лондоне, чтобы присутствовать на церемонии бракосочетания короля Ричарда и исполнить свой долг согласно обычаю, соблюдаемому с древних времен»[507].

18 января, когда все было готово к торжественной встрече Анны, Джон Гонт сопроводил ее в Блэкхит. Рядом с невестой находился и Ричард. Мэр с ведущими горожанами встретил Анну театрализованным представлением и речью, в которой выразил надежду, что она станет милостивой королевой. «Поскольку именно вам, в силу вашей доброты и благочестия, надлежит принять на себя роль посредницы между вашим славным супругом, нашим господином королем, как поступали иные королевы до вас, пусть будет угодно вашей милосердной и благородной особе умиротворять нашего государя кроткими словами и добрыми делами»[508]. В Блэкхите Анне представили Генриха Болингброка и его сестру Елизавету Ланкастерскую.

Торжественная обстановка, в которой мэр и его спутники сопровождали Ричарда и Анну в город, разительно отличалась от мрачных сцен, развернувшихся в Лондоне во время крестьянского восстания. Члены гильдии ювелиров, облаченные в роскошные одежды красного и черного цветов с серебряной вышивкой, приветствовали Анну как «сестру кесаря» и осыпали ее серебряными флоринами. Под музыку менестрелей герцог провел процессию с королевской четой по улицам, а из украшенного к знаменательному событию Большого водоразборного фонтана на улице Чипсайд лилось бесплатное вино. Шествие остановилось в конце улицы, где в позолоченном «летнем замке», который соорудили лондонские ювелиры, разыгрывалось представление. Семь менестрелей и три девушки, находившиеся в башнях замка, осыпали процессию листьями, покрытыми золотистой краской. Однако среди толпы нашлись и недовольные: двое мужчин сорвали висевший на фонтане щит с императорским и королевским гербами. Три дня спустя некий выходец из Германии, «к великому стыду и позору для короля и королевы», повредил еще три таких же щита, однако по ходатайству Анны получил прощение[509].

Тем временем между Уильямом Куртене, архиепископом Кентерберийским, и Робертом Брейбруком, епископом Лондонским, разгорелся яростный спор о том, кто из них должен возглавить свадебную церемонию. Однако Куртене еще не получил паллий от папы и не имел полномочий архиепископа. В конце концов было решено, что венчание проведет епископ, а коронацию – архиепископ.

20 января Ричард и Анна обвенчались в часовне Святого Стефана в Вестминстере. Епископ Брейбрук «с великой торжественностью совершил»[510] церемонию, за которой последовало «грандиозное пиршество»[511]. Впервые в источниках упоминается подружка невесты – Маргарита Цешинская, внучатая племянница Вацлава III, короля Богемии; впоследствии она вышла замуж за английского рыцаря Симона де Фелбригга. Гербы Анны и Ричарда II изображены на мемориальной латунной доске Фелбригга в Вестминстерском аббатстве, а в «Часослове Фелбригга», который ныне хранится в Библиотеке Хантингтона в Калифорнии, содержится молитва на чешском языке.

Сразу после свадьбы Анне были пожалованы ее вдовьи владения. В последующие годы Ричард дополнил их новыми поместьями. В 1384 году он подарил супруге дворец в Вудстоке. В день свадьбы Джон Гонт преподнес ей серебряный кувшин, украшенный эмалью.

На коронацию не хватало средств, поэтому Анне пришлось ждать два дня, пока Ричард не заложил драгоценности и регалии Аквитании, чтобы оплатить церемонию. 22 января прелаты и лорды собрались в Вестминстерском аббатстве, где «с необычайным великолепием состоялась коронация королевы»[512], и архиепископ Куртене возложил на голову Анны корону «со всей пышностью и почестями, какие только можно было вообразить»[513].

Корону королевы-консорта передали Лондону в залог за заем. 1 января король обратился с просьбой вернуть ее, причем для выкупа залога ему пришлось занять деньги у лондонского бакалейщика. Однако Анну, вероятно, короновали изысканной диадемой, украшенной красными и синими драгоценными камнями, жемчугом и мелкими белыми цветами, которую она почти наверняка привезла из Богемии. Диадему, предположительно, изготовил в 1370-е годы парижский или венецианский ювелир. Ее включили в опись имущества Ричарда II, составленную в 1399 году. Согласно описи, диадема содержала двенадцать цветочных элементов, девяносто одну жемчужину, шестьдесят три шпинели, сорок семь сапфиров, тридцать три алмаза и пять изумрудов.

«Liber Regalis» («Королевская книга»), иллюминированная рукопись, хранящаяся в Вестминстерском аббатстве, вероятно, была подготовлена для коронации Анны, поскольку содержит обряд, предписанный на «день, когда коронуется одна королева». В ней есть два изображения Анны: на первом она в одиночестве восседает на троне, на втором – ее трон расположен на ступень ниже трона Ричарда. На обеих миниатюрах она одета в синее платье и мантию. Считается, что манускрипт выполнил богемский художник из свиты Анны; по стилю рукопись напоминает созданную около 1400 года в Праге Библию Вацлава, ныне хранящуюся в Музее Плантена-Моретуса в Антверпене. Богемское влияние заметно также в Великом миссале Вестминстера, созданном в 1383 году, и миссале лондонских кармелитов 1393 года.

Еще одно изображение коронации Анны содержится в современной ей рукописи из Музея Наварры в Памплоне (Испания)[514]. На этой миниатюре она одета в золотое платье с синей вышитой юбкой и в синюю мантию. У Анны длинные светлые волосы.

По просьбе юной королевы в день ее коронации король объявил всеобщую амнистию[515]. После мессы супруги возложили короны на алтарь святого Эдуарда. За этим последовали несколько дней празднеств. «Чтобы придать торжеству больший блеск, [в Смитфилде] был устроен многодневный турнир», где «англичане продемонстрировали доблесть, а соотечественники королевы – честь и достоинство. В поединках рыцари получили заслуженную похвалу и признание, однако не обошлось без потерь с обеих сторон»[516]. Парламент временно распустили, чтобы его члены могли присутствовать на торжествах.

«В конце недели король увез королеву в Виндзор, где находился его открытый монарший двор. Они были очень счастливы вместе»[517]. Между супругами почти сразу расцвела любовь. Ричард горячо привязался к Анне и любил ее «до безумия»[518], а она отвечала мужу взаимностью. Его восхищали ее статус дочери императора, образованность и изысканный вкус. Их объединяли общие увлечения: искусство, поэзия, мода и роскошный образ жизни. На одной миниатюре из рукописи Бодлеанской библиотеки они изображены держащимися за руки и взирающими друг на друга с обожанием. В супружеских отношениях Ричард играл активную роль, Анна – пассивную, и, похоже, она никогда не пыталась сдерживать вспыльчивый характер мужа. Он говорил, что выбрал ее «среди всех прочих», и «редко или вовсе никогда не позволял ей находиться вдали от себя»[519]. Когда они все же расставались, то часто обменивались письмами. В посланиях к императрице Елизавете Ричард обращался к ней как к «матери нашей возлюбленной»[520]. Анна также писала матери и посылала ей в подарок драгоценности и ткани.

В Виндзоре Анна «находилась в обществе матери короля, принцессы Уэльской, а также ее дочери, Джоанны Холланд, герцогини Бретонской и сводной сестры короля Ричарда, которая в то время пребывала в Англии и [безуспешно] добивалась возвращения графства [чести] Ричмонд, [ранее] изъятого у ее мужа регентским советом и частично переданного королеве Анне в качестве вдовьего удела»[521].

Анне также прислуживало множество дам и девиц – как богемских, так и английских. Госпожа Луттрелл занимала должность наставницы ее фрейлин. Императрица Елизавета отправила к дочери некую «ландграфиню Люксембургскую» и получила от короля охранную грамоту, позволявшую той прибыть в Англию с ценными дарами для Анны, а затем беспрепятственно вернуться обратно. Личность этой дамы установить не удалось, поскольку в то время Люксембург был герцогством, а не ландграфством, однако речь, вероятнее всего, шла не о фрейлине Агнессе де Ланцекрона, которая вскоре приобрела в Англии скандальную известность. Хотя Фруассар называл Агнессу «ландграфиней», Уолсингем утверждал, что она была экономкой низкого происхождения, а хронист Джон Капгрейв писал, будто она происходила из семьи шорника.

Должность камергера Анны и главы ее двора занял бывший наставник Ричарда II, Ричард Аббербери; позже его сменил сэр Бернард Брокас, чье надгробное изображение можно увидеть в Вестминстерском аббатстве. Король позволил некоторым бедным богемцам – в основном капелланам и дамам, сопровождавшим Анну в Англию, – остаться при ее дворе и проявил к ним щедрость. Соотечественникам королевы предоставлялись пенсии, почести и церковные бенефиции, их выдавали замуж или женили на членах королевского двора, что порождало зависть среди англичан, недовольных возвышением чужеземцев. Присутствие богемцев увеличивало расходы Анны и вызывало критику, что приводило к напряженности между королем и парламентом. У богемцев сложилась стойкая дурная репутация: помимо возмущения затратами на их содержание, а также их предполагаемыми «злоупотреблениями», им приписывали приверженность учению Уиклифа. Уолсингем обвинял их в антиклерикальных настроениях, а Фруассар утверждал, что слуги королевы и богемские студенты, которых Анна поощряла к обучению в Оксфорде, первыми познакомили богослова Яна Гуса с учением Уиклифа, вдохновив призывы к религиозной реформе, которая в 1415 году привела Гуса на костер.

Ричард никогда не сочувствовал лоллардству – а как насчет Анны? Похоже, она была благочестивой в традиционном смысле. В «Часослове Анны Чешской», созданном в Брюсселе незадолго до ее свадьбы и ныне хранящемся в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, она изображена коленопреклоненной перед Девой Марией. В 1383 году королева получила от папы Урбана разрешение торжественно отмечать в Англии день своей святой – Анны, что способствовало росту популярности ее культа в стране. Возможно, супруга Ричарда хотела подчеркнуть свое благоговение перед святой Анной как покровительницей жен – будущих матерей и наставниц. Вероятно, королева надеялась, что та попросит Господа даровать ей ребенка.

Анна преподнесла собору Святого Павла шесть мантий, украшенных вышивкой с изображением ее герба и золотых соколов. В 1385 году она и Ричард основали в Ковентри картезианский монастырь, известный как Чартерхаус. Анна разделяла преданность Ричарда святому Эдуарду Исповеднику, и каждый год в день его памяти, 13 октября, они в коронах и со скипетрами в руках шествовали процессией к его усыпальнице в Вестминстерском аббатстве, неф которого Ричард позднее начал перестраивать. В другие дни они слушали там мессу, сидя в хоре. В предназначенном для английских паломников странноприимном доме Святого Фомы Кентерберийского в Риме, ныне Английском духовном колледже, некогда висел алтарный образ Ричарда и Анны, преклонивших колени перед Девой Марией, которой монарх вручал королевство. Картина была утрачена во время оккупации Рима французами в 1790-х годах. Все это свидетельствует о личном и демонстративном благочестии Анны.

Однако в первый год своего пребывания в Англии Анна, действуя вместе с Джоанной Кентской, ходатайствовала перед королевским советом о спасении Джона Уиклифа, который утратил широкую поддержку, включая покровительство Джона Гонта, после того как в 1381 году отверг доктрину о пресуществлении. Некоторые его воззрения были признаны еретическими. В своем завещании Анна назвала в числе душеприказчиков сэра Льюиса Клиффорда и сэра Ричарда Стьюри – ярых сторонников лоллардства, а также шестерых придворных, приверженных учению Уиклифа. В 1384 году она и Джон Гонт успешно выступили в защиту бывшего лондонского мэра Джона Нортгемптона, приговоренного к казни как изменника за подстрекательство к беспорядкам в городе и сочувствие лоллардству. Смертный приговор был заменен на тюремное заключение.

Анна хорошо знала Священное Писание, ведь ее брат Вацлав разрешил перевести Библию на немецкий и чешский языки. У нее даже имелась английская Библия, обладание которой могло вызвать подозрения в те времена. Ее подарил Анне переводчик Джон Пурви, бывший секретарь Уиклифа. В своем сочинении «Тройной союз любви» («The Threefold Bond of Love») Уиклиф писал: «Позволительно нашей благородной королеве Англии, сестре кесаря, иметь Евангелие, написанное на трех языках – чешском, немецком и латинском; обвинить ее в ереси по этому поводу значит впасть в безумие Люцифера. И раз уж немцы в этом вопросе отстаивают свой язык, то и англичане должны защищать свой». Даже консервативный архиепископ Арундел разделял эту точку зрения. В погребальной речи он превозносил Анну: «В чтении священных книг она проявляла больше усердия, чем сами прелаты. Будучи королевой, она прилежно изучала Священное Писание и ежедневно размышляла над ним». Архиепископ сообщил, что, «несмотря на свое иноземное происхождение», Анна прочла «все четыре Евангелия» по-английски, чему, несомненно, училась с большой настойчивостью, и отправила их ему «на [богословскую] проверку и рассмотрение». Примас был поражен тем, что «столь великая дама, да к тому же чужестранка, с такой скромностью и рвением предалась чтению добродетельных книг»[522].

Невзирая на неблагоприятное начало и тот факт, что Богемия так и не оказала Англии поддержку в войне с Францией, добродетели и поведение юной королевы вызывали все большее восхищение. Уолсингем писал, что она была другом бедных и щедрой на милостыню. Семьдесят четыре помилования, дарованные по ее просьбе, также сыграли свою роль. Когда стало известно, что в декабре – «по особому ходатайству благородной госпожи Анны, королевы Англии»[523], – король простил многих крестьян, участвовавших в восстании, англичане начали называть ее «доброй королевой». Благоприятное мнение укрепилось, когда 14 февраля Анна вновь заступилась за крестьян. В сентябре ей удалось добиться разрешения на захоронение казненных вождей восстания в Сент-Олбансе. Ходатайства королевы, которых было больше, чем у трех ее предшественниц, сделали ее «весьма дорогой народу» за то, что она «неустанно творила добро»[524]. Поскольку Ричард редко прислушивался к советам и мольбам, подданные надеялись, что Анна смягчит суровость монарха, называя ее «благословенной и милостивой королевой».

Осенью 1391 года Анна заступилась за двух преступниц: воровку Агнессу Мартин и беременную Джулиану Джилл, виновную во взломе, ограблении и жестоком нападении на женщину, которой та выколола глаза и отрезала язык. Неизвестно, была ли королева движима жалостью к положению осужденной, ожидавшей ребенка, однако благодаря ее вмешательству Джулиана получила помилование.

Внешне покорная, Анна тем не менее оказывала значительное влияние на мужа. На миниатюре из Шрусберийской хартии 1389 года она изображена преклонившей колени перед королем в традиционной позе смиренной просительницы. Латинская надпись, выгравированная на гробнице Анны в Вестминстерском аббатстве, прославляет ее отзывчивость и миротворческие устремления: говорится, что она, облачившись в простую одежду, приносила еду больным и роженицам, отправляясь в путь пешком, как бы далеко они ни находились. Она кормила «нищих Христовых», расходуя личные средства, унимала распри и примиряла враждующих, но при этом не вмешивалась в политику.

Ее личным знаком был страус в цепях с железным гвоздем в клюве – символ силы и стойкости, который встречается среди маргиналий в английских рукописях. У Ричарда был живой страус, а у Анны – кубок, сделанный из страусиного яйца, оправленный в серебро и покрытый белой эмалью. Ее эмблемы – веточка розмарина и императорский орел – были включены в узор мантии Ричарда II на Уилтонском диптихе. Известно, что изображения страуса и розмарина также украшали два золотых ожерелья короля. На личной печати, сохранившейся в Национальном архиве Великобритании, Анна изображена стоящей под резным балдахином с гербовыми щитами по бокам.

Эпитафия на гробнице в Вестминстерском аббатстве гласит, что Анна была «привлекательна телом, с миловидным и красивым лицом», а один современник упоминает ее как «прекрасную королеву», хотя Люксембургская династия не славилась красотой. Продолжатель Хигдена, Джон Малвернский, считал Анну некрасивой и называл «малой горстью плоти», намекая на ее невысокий рост. Чосер в «Легенде о славных женщинах» описал ее как обладательницу «золотых волос» и «стройного тела».

Наиболее лестное описание принадлежит Ричарду Мейдстону, кармелиту и капеллану Джона Гонта, видевшему Анну в 1392 году и оставившему о ней строки в своей латинской поэме «Согласие» («Concordia»):

Упоминание новой Трои отсылает к утверждению Люксембургской династии о ее происхождении от древних троянцев.

До наших дней не дошло ни одного прижизненного портрета Анны, однако в Вестминстерском аббатстве сохранились ее великолепная эффигия и расписанная деревянная голова погребальной фигуры, которая, возможно, представляет собой посмертную маску. У последней – вытянутое лицо с низким лбом и неестественно большим промежутком между носом (оригинальный нос не сохранился) и ртом. У эффигии лицо более округлое и идеализированное, с длинными волнистыми волосами. В повседневной жизни, вне торжественных церемоний, Анна заплетала волосы в длинную косу, ниспадавшую на спину.

Она следила за модой и сама задавала стиль. Именно благодаря Анне в Англии появился высокий, почти в два фута, рогатый, усыпанный жемчугом «лунный головной убор» – название, по утверждению Агнес Стрикленд, восходит к Ветхому Завету, к книге пророка Иезекииля, хотя на самом деле там оно не встречается. Каркас такого убора изготавливался из дерева и проволоки, его обтягивали тканью, набивали, а затем покрывали тафтой или газом. Английские дамы полюбили этот убор, однако церковь осудила его как греховный, а некоторые считали его символом лоллардства. Поэт Джон Лидгейт призывал англичанок «сбросить рога», а мужчины жаловались, что из-за высоких уборов им не видно алтаря в храме. Тем не менее дамы продолжали выдумывать все более причудливые варианты уборов, «перегораживавших улицы, так что невозможно было пройти из-за рогов и шпилей».

Королева также ввела в моду булавки для платья вместо шпилек, а для женщин – дамские седла с подножками, напоминающие кресла. Одно из ее платьев было вышито веточками розмарина и дрока золотыми нитями кипрской работы. На пире ордена Подвязки в 1384 году, когда Ричард пожаловал супруге звание дамы ордена (точнее – дамы Братства святого Георгия и Общества Подвязки), она и ее фрейлины были облачены в бархатные мантии с меховой отделкой и в капюшоны с алой подкладкой. На Пасху 1386 года королевская чета появилась в платьях и капюшонах из синего бархата с вышитыми изображениями золотых деревьев и белого оленя – эмблемы Ричарда.

Анне принадлежали великолепные драгоценности. В августе 1382 года Ричард выплатил лондонскому ювелиру шестьдесят шесть фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса (£ 41 тысяча) за венец с крупным рубином и двумя сапфирами, а также за три кольца, каждое – с четырьмя жемчужинами, обрамлявшими «крупный алмаз»[525]. Все это предназначалось «для нужд Анны, королевы Англии». В своем завещании 1392 года Изабелла Кастильская, герцогиня Йоркская, оставила Анне золотой пояс, украшенный листьями плюща. В 1399 году была составлена опись драгоценностей Анны[526], где упоминаются пять золотых ожерелий с фигурками страусов и листьями папоротника, инкрустированных алмазами, рубинами и жемчугом; еще одно ожерелье с декоративными элементами в виде веточек розмарина; пять золотых венцов с драгоценностями, один из которых был усыпан семьюдесятью двумя рубинами, ста пятьюдесятью алмазами и ста сорока четырьмя жемчужинами; а также двенадцать золотых поясов, один из которых – с буквой A, увенчанной короной.

В описи также значились другие предметы: три посеребренные чаши с тиснеными коронами Англии и Священной Римской империи; две чаши, украшенные ланкастерской цепью из букв S, – свадебные дары от Джона Гонта; страусиное яйцо с гербом королевы в драгоценной оправе; золотая чаша для причастия и образ с распятием для целования после службы (pax); зеркало на подставке в виде дерева, с жемчугом, эмалевыми розами и портретом королевы на обратной стороне; различные пояса, украшенные листьями, цветами, драгоценностями и бубенцами; вилка для имбиря и шкатулка для ароматических трав (помандер).

Летом 1385 года, перед тем как отправиться с Ричардом II в неудачный военный поход против Шотландии, Джон Гонт устроил пышный прием для короля и королевы в замке Лестер. Затем королевская чета со свитой поехала на север. В Йорке произошел неприятный инцидент. Рыцарь, которому Анна благоволила, сэр Ральф Стаффорд, отправлялся в Лондон с посланиями для своего друга Мелеша, одного из богемских рыцарей королевы, когда его лучники и люди сэра Джона Холланда, сводного брата короля, без его ведома вступили в стычку «из-за спора о том, как обращались с рыцарем из Богемии, приехавшим навестить королеву Анну». В ходе потасовки один из подчиненных Стаффорда убил оруженосца Холланда. Холланд обвинил Стаффорда в соучастии в убийстве. «Сэр Ральф, хоть и разгневанный на своего лучника, попытался добиться для него помилования, но сэр Джон в ярости сбил сэра Ральфа с коня ударом меча в темноте и нечаянно убил»[531]. Холланд бежал и укрылся в минстере Беверли, в то время как лорд Стаффорд, потерявший единственного сына, требовал правосудия. Король приговорил Холланда к смерти и распорядился конфисковать его имущество.

Принцесса Джоанна напрасно умоляла сохранить жизнь сыну. Горе подорвало ее здоровье, и 8 августа она скончалась в Уоллингфорде, «настолько растолстев от переедания, что едва могла ходить»[532]. Возможно, ожирение стало причиной сердечного приступа. По просьбе королевы Ричард помиловал Холланда, что не прибавило популярности ни ему, ни Анне в глазах Стаффордов и их сторонников.

В августе того же года Ричард даровал Роберту де Веру титул маркиза Дублина, а своим дядям – Эдмунду Лэнгли и Томасу Вудстоку – герцогства Йорк и Глостер. Он также объявил своим наследником одиннадцатилетнего кузена, Роджера Мортимера, что свидетельствует об опасении остаться бездетным. Если бы Ричард так и не вступил в брачные отношения с Анной, вряд ли он ждал бы целых три года, прежде чем назначить преемника, зная, что останется без прямых потомков.

К концу 1391 года в Лондоне начались волнения. Неурожай вызвал нехватку продовольствия и народное недовольство. Поползли слухи, что король не способен управлять страной и собирается вернуть из изгнания де Вера. Ричарду пришлось ввести комендантский час и запретить собрания.

В том же году лондонцы отказались дать королю заем в тысячу фунтов (£ 662,1 тысячи), что спровоцировало ожесточенный конфликт. В ответ Ричард лишил город хартии и привилегий. В мае 1392 года он перенес судебные заседания в Йорк, где вместе с Анной провел десять дней. В июне король арестовал лорд-мэра и шерифов Лондона, наложив на город огромный штраф в сто тысяч фунтов (£ 66,2 миллиона). Оказавшись в безвыходном положении, городские власти решили покориться и направили Анне письмо с просьбой «исполнить с сострадательным сердцем роль заступницы перед достопочтенным принцем и могущественным правителем – нашим господином королем, вашим и нашим владыкой, – и, проявляя великодушие, ходатайствовать за своих подданных перед благороднейшим государем, как это делали иные королевы, предшествовавшие вашему величеству в Английском королевстве. Да будет угодно вашей милости и благородству смягчить сердце государя добрыми словами и делами. Все это, пресветлая госпожа, мы осмелились вверить вашему милосердию, ибо королевы Англии по прибытии в страну имели обыкновение являть своим подданным щедрость и благоволение»[545].

Анна охотно согласилась, и Ричард воспользовался возможностью уступить без потери лица, превратив заступничество королевы в грандиозное публичное зрелище. Описание этого события сохранилось в поэме «Согласие» («Concordia») Ричарда Мейдстона и в хронике «Брут».

День примирения, 21 августа 1392 года, был ознаменован театрализованным представлением. Король, следовавший из Шина, въехал в Лондон во главе торжественной процессии. Вторую кавалькаду возглавила Анна, которую сопровождали фрейлины в красной карете. В одеждах, усыпанных драгоценными камнями, и с роскошным ожерельем на шее, королева выглядела «прекраснейшей из прекрасных».

В Блэкхите королевскую чету встречали лорд-мэр, шерифы, олдермены, члены гильдий и знатные горожане, «в полном строю. И так они ввели короля и королеву в Лондон». В Саутуарке Анна надела золотую корону, украшенную драгоценными камнями. «Когда король прибыл к воротам [Лондонского] моста», лорд-мэр преподнес ему «белоснежного скакуна, а королеве – верховую лошадь, также белую, с убранством в бело-красных тонах», с золотым седлом и сбруей, звенящей серебряными бубенцами. Затем он вручил королю ключи от города и меч, воспользовавшись случаем, чтобы напомнить Анне о данном ею обещании.

«О великодушное дитя императорской крови, которому Господь предопределил быть достойной держательницей скипетра в союзе с нашим королем! Милосердие, а не строгость – вот что более всего подобает королевскому положению, и нежные дамы обладают великой властью над своими любящими супругами», – сказал лорд-мэр, обращаясь к королеве, и принялся расхваливать достоинства ее новой белой верховой лошади – преданность и послушание.

Процессия пересекла мост под звуки кимвалов, лир, цитр и виел. Узкий проход был застроен домами с обеих сторон, а толпа была настолько плотной, что карета с дамами перевернулась – лишь мягкие рогатые головные уборы уберегли их от травм.

Лондонцы устроили поистине великолепное зрелище. Улицы были украшены золотыми и серебряными тканями, алыми знаменами и шелковыми полотнами, расшитыми золотой нитью. Между фонтаном на Чипсайде и Крестом Святого Павла воздвигли «дивную башню на помосте, где множество ангелов пели и играли сладкозвучные мелодии». Один из ангелов, увенчанный диадемой, спустился сквозь «облако без ступеней» и возложил «золотую корону с драгоценными камнями на голову короля, а другую – на голову королевы» как символы божественной природы монаршей власти. Из фонтана лилось красное вино для всех желающих, но королевской чете подали «розовое вино, игравшее в золотых кубках».

На западном конце улицы Чипсайд разыграли живую картину с участием Господа, восседавшего в окружении ангелов. У собора Святого Павла другая группа «ангелов» собралась вокруг фонтана, играя на семнадцати различных инструментах, пока король и королева спешивались и входили в собор, чтобы принести дары к гробнице святого Эркенвальда. Выйдя оттуда, они направились к Ладгейту. Пересекая мост Флит у монастыря Черных братьев, супруги стали свидетелями еще одного представления, где «небесный сонм духов» приветствовал их, осыпая благоухающими цветами. У Темпл-Бара развернулось действо с Иоанном Крестителем и Святым Агнцем в диком краю среди деревьев, кустарников, драконов и всевозможных зверей, которые нападали друг на друга. Святой Иоанн приветствовал короля, а ангелы вручили монарху золотую табличку с изображением Распятия; королева получила серебряную табличку со сценами из жизни святой Анны. Ричард, взяв ангела за руку, обратился к толпе: «Мир [Лондонскому] Сити! Ради Христа, Его Матери и моего покровителя, святого Иоанна, я прощаю все прегрешения»[546].

Тогда лорд-мэр произнес речь, умоляя королеву заступиться за город перед королем: «О прославленная дочь императорских родителей, Анна, чье имя, принадлежавшее матери Богородицы, на иврите означает „милость“. Памятуя о своем роде и имени, ходатайствуй за нас перед королем и, всякий раз взирая на эту табличку, вспоминай о нашем городе и говори за нас». – «Положитесь на меня», – ответила Анна, пообещав исполнить свой долг перед городом.

«И так горожане проводили короля и королеву в Вестминстер, умоляя его даровать свое благоволение». Играя роль великодушного правителя, монарх вошел в Вестминстерский зал и сел на покрытую золотой тканью скамью короля, откуда по традиции вершилось правосудие. Архиепископ Кентерберийский и епископ Лондонский встали по обе стороны от него. Затем появилась Анна во главе своей процессии и опустилась перед супругом на колени.

«Чего желаешь, Анна? – осведомился он. – Проси, и будет тебе дано».

«Возлюбленный мой король, супруг, свет мой, жизнь моя, – ответила Анна, – ни один монарх со времен Брута, даже сам Артур, не удостаивался столь торжественного приема. Любовь моя, без которой мне не жить, будь милостив к своим подданным. Вспомни, какие почести, великолепие и преданность явили они тебе сегодня, досточтимый король. Подобно нам, они смертны и подвержены слабостям. Да будут их проступки забыты, а я ради их прощения склоняюсь так низко к земле». Королева просила мужа «милостиво вернуть этим достойным и раскаявшимся горожанам их древние хартии и вольности».

«Будь спокойна, дорогая супруга, – ответил Ричард. – Мы никак не желали бы отказать тебе в разумной просьбе. Поднимись и сядь рядом со мной на трон, пока я обращусь к моему народу»[547]. «Король внял мольбе королевы и даровал ей все, что она просила»[548].

Обратившись к мэру и горожанам, он произнес: «Я возвращаю вам мою королевскую милость, ибо ценю ваши труды и молитвы королевы»[549]. Хотя Ричард не сразу восстановил все привилегии Лондона, он вернул мэру ключ и церемониальный меч города, за что собравшиеся благодарили его и Анну. Затем были поданы вино и пряности, после чего королевская чета удалилась в Кеннингтон. 19 сентября в Вудстоке Ричард издал официальное помилование, где четырежды упомянул, что оно даровано «по ходатайству любимой супруги, королевы»[550].

На следующий день хранитель Лондона устроил пир, на котором горожане преподнесли Анне хрустальный ханап (кубок или футляр для него), а также кувшин в оправе из золота и берилла. Когда Анна и Ричард отбыли в Вестминстер, члены городских гильдий сопроводили их по Темзе на украшенных барках с музыкой и танцами. Король пригласил их во дворец на угощение, и домой они разошлись «в превеликой радости и утешении»[551].

Ричард позаботился о том, чтобы Анна получила вознаграждение, поскольку она была «весьма дорога народу, постоянно творя для него добро»[552] и заслуживала куда более щедрого вдовьего удела, хотя назначенная ей сумма со временем заметно возросла и теперь в пересчете на современные деньги равнялась трем миллионам фунтов.

Лондонцы выразили благодарность, преподнеся в дар королю позолоченный серебряный стол длиной девять футов. На Богоявление, надеясь на полное примирение, горожане прибыли в Элтем и подарили Анне драгоценность в виде пеликана – птицы, которая, по преданию, жертвует собой, питая птенцов кровью из собственной груди, и потому символизирует самоотверженное женское начало. Ричард получил в дар верблюда, олицетворявшего смирение. Сопровождавшие депутацию актеры разыграли представление, после чего начались танцы и празднества, ибо еще продолжались Святки. Король смягчился, восстановил все городские привилегии и отменил большую часть штрафа. Летом 1393 года он повелел хранителю Лондонского моста оплатить каменные барельефы с изображением себя и Анны на мостовых воротах.

Ричард покорил Сити. Теперь он полностью контролировал свое королевство.

Ричарду было некогда предаваться скорби. Королевство нуждалось в наследнике его крови, и уже в августе 1394 года, спустя всего два месяца после смерти Анны, «ему посоветовали вновь вступить в брак»[576]. В Шотландию, Наварру, Баварию и Милан были отправлены послы, но переговоры не увенчались успехом. К февралю 1395 года Ричард обратил внимание на Иоланду Арагонскую, чьей руки добивался Людовик II Анжуйский, брат французского короля Карла VI. Людовик, с 1389 года претендовавший на неаполитанский престол, рассматривал этот брак как гарантию против вмешательства Арагона в его планы.

Карл VI поддерживал притязания дяди на Неаполь и его брак с Иоландой, но опасался, что в случае отказа Ричард может обратиться за невестой в Кастилию, враждебную Франции. В мае 1395 года Карл предложил Ричарду руку пятилетней дочери Изабеллы и поручил своему бывшему наставнику Филиппу де Мезьеру, благородному воину и ученому мужу, написать монарху письмо с призывом согласиться на брак, который принесет мир, объединив Англию и Францию «подобно Роланду и Оливье» против врагов христианства. Мезьер превозносил Изабеллу как «нашу юную маргаритку, наш драгоценный камень, нашу прекрасную белую жемчужину». Признавая, что Изабелла пока только ребенок, он утверждал, что женщины, как лошади, слоны и верблюды, лучше поддаются воспитанию в юности. «До достижения возраста рассудительности и усвоения вредных привычек [ее] надлежит наставить на истинный путь под мудрым руководством его величества», сам же король получит возможность формировать нрав жены по своему вкусу. Упоминая о браке Эдуарда II с Изабеллой Французской, Мезьер призывал: «Вспомните с горечью брак матери доблестного короля Эдуарда, некогда казавшийся счастливым, и смертоносные шипы, проросшие из этого союза, что столь нещадно попрали прекрасные лилии, от которых вы происходите»[577].

Филипп Смелый, герцог Бургундский, враждебно настроенный к французскому королю, считал этот брак «опрометчивым». Однако Ричард давно стремился положить конец «невыносимой войне», длившейся шесть десятилетий. Третий за столетие англо-французский королевский брак мог стать залогом долгожданного мира. Король «проявил интерес исключительно к дочери французского короля», хотя в Англии многие выражали недовольство тем, что монарх «желал жениться на дочери своего противника. Это не прибавило [Ричарду] народной любви, но его это не заботило»[578]. Ричард понимал, что у Англии не хватит ресурсов для нового затяжного конфликта.

Помимо сильных антифранцузских настроений, многих тревожил вопрос престолонаследия. Ричарду было почти тридцать, однако сына у него все еще не было. Подданные желали стабильности, залогом которой являлась преемственность власти. «В попытке отговорить короля – ведь англичанам его брак с француженкой не пришелся по нраву – ему указывали, что принцесса слишком мала и даже через пять-шесть лет не достигнет подходящего для женитьбы возраста. Он отвечал со спокойной улыбкой, что на все воля Господа и каждый день будет восполнять недостаток лет; именно юность была одной из причин, по которым он предпочел ее, ибо позволит воспитать ее по своему разумению и приучить к английским нравам и обычаям. Что же до него самого, то он достаточно молод, чтобы подождать»[579]. Нельзя исключать романтическое предположение, что Ричард не был готов к новому браку и обрадовался возможности взять в жены ребенка, однако политические соображения, разумеется, преобладали над личными.

В начале июля 1395 года Ричард отказался от сватовства к Иоланде и принял предложение французского короля. 8 июля он отправил посольство во Францию во главе со своим кузеном Эдуардом Нориджским, эрлом Ратленда, и эрлом-маршалом Ноттингема для переговоров о мире, помолвке, приданом и вдовьем уделе, а также переезде принцессы. Изначально послы запросили приданое в размере двух миллионов золотых франков (£ 1,2 миллиарда), но получили указание снизить сумму до одного миллиона и настаивать на этой сумме; в итоге стороны сошлись на восьмистах тысячах (£ 500 миллионов). Изабеллу должны были доставить в Кале за счет короля Карла, а Ричарду гарантировали компенсацию в три миллиона франков в случае расторжения договора по инициативе Франции. Взамен Ричард обязался обеспечить Изабеллу землями, приносившими ежегодный доход в размере шести тысяч шестисот шестидесяти шести фунтов тринадцати шиллингов четырех пенсов (£ 4 миллиона), и согласился жениться на одной из ее сестер, если она умрет, не достигнув тринадцати лет. В случае рождения сына ребенок получал герцогство Нормандия и графства Анжу и Мэн, некогда входившие в состав империи Плантагенетов.

В то время Карл VI переживал очередной приступ безумия, которые становились все тяжелее. «Когда английское посольство прибыло в Париж, французский король жил в Лувре, а королева с детьми – во дворце Сен-Поль на берегу Сены. Чтобы угодить английским лордам, им разрешили навестить королеву и ее семью, особенно маленькую принцессу, увидеть которую им не терпелось. Сначала они получили отказ, который французский совет объяснил тем, что ей всего восемь лет [так в оригинале] – кто мог знать, как поведет себя юное дитя при подобной встрече?» Однако теперь, когда союз был почти согласован, послы «должны были довольствоваться тем, какой она окажется. Никто не ожидал от нее ни великой мудрости, ни рассудительности. Тем не менее ее хорошо подготовили [к встрече], в чем лорды вскоре убедились воочию»[580].

Когда будущей невесте короля представили Ноттингема, тот «опустился на колено и сказал: „Госпожа, если будет угодно Богу, вы станете нашей владычицей и королевой“. Она тотчас, без всякой подсказки, ответила: „Сэр, если Богу, моему господину и отцу будет угодно, чтобы я стала королевой Англии, я буду очень рада, ибо мне говорили, что я стану великой дамой“. Она велела [ему] подняться, взяла за руку и подвела к своей матери, королеве Изабо, которая осталась очень довольна ее ответом, как и все присутствующие. Внешность и манеры юной принцессы понравились английским послам, и они подумали про себя, что из нее, скорее всего, выйдет достойная и добродетельная королева»[581]. Когда послы вернулись в Англию, то привезли с собой портрет Изабеллы, переданный Карлом VI. Это первый известный случай, когда английскому королю отправляли изображение будущей невесты.

Однако из-за политических разногласий переговоры затянулись. Французы изначально отвергли условия Ричарда, поскольку не доверяли англичанам и соглашались лишь на перемирие, а не на прочный мир. Но в январе 1396 года английские послы вновь прибыли в Париж и сообщили Карлу, что Ричард «желает жениться на леди Изабелле, чей портрет они ему показали»[582]. Переговоры о браке и двадцативосьмилетнем перемирии сопровождались пышным трехнедельным приемом. Советники Ричарда и его подданные предпочли бы, чтобы монарх вновь заявил о притязаниях на французский трон, и опасались, что он пойдет на чрезмерные уступки Франции. В Элтеме велись ожесточенные споры, но в итоге Ричард настоял на своем.

Третьего ноября, после посещения утренней мессы, король с королевой отплыли в Дувр. Трехчасовое плавание прошло благополучно, хотя несколько судов с королевскими шатрами и большей частью имущества потерпели крушение в бурном море. Суеверные придворные с тревогой толковали зловещие знамения: нашествие мух в одном из дворцов и кровавые подтеки на деревянной балке, – все это, по их мнению, предвещало несчастливый брак.

Ричард и Изабелла поужинали и провели первую ночь на английской земле в Дуврском замке, а затем отправились в Лондон через Кентербери, Фавершем, Ситтингборн, Рочестер, Дартфорд и Элтем. В Элтеме король, герцог и герцогиня Ланкастерские, герцог Йоркский и другие лорды и дамы вручили Изабелле множество дорогих подарков, в том числе две короны. Ричард подарил жене ожерелье из бриллиантов, рубинов и жемчуга, перевязь из золотых перьев, набор украшенных драгоценностями пуговиц в форме орлят, венок из красного бархата с розами из крупных жемчужных гроздей и свисающими бутонами белого, зеленого и золотого цветов, а также диадему, усыпанную каменьями. Джон Гонт преподнес юной королеве массивный золотой кубок с крышкой (возможно, тот самый Королевский кубок, что ныне хранится в Британском музее) и таз, а также черпак, инкрустированный драгоценностями. Герцогиня Ланкастерская вручила ей кубок меньшего размера, подходящий для ребенка. От епископа Чичестерского Роберта Уолдби Изабелла получила серебряную статуэтку Богородицы ростом с себя саму, а лорд-мэр Лондона поднес инкрустированную камнями диадему. После этого лорды откланялись и поспешили вперед, чтобы подготовить торжественный въезд юной королевы в столицу, назначенный на 23 ноября.

Мэр и олдермены встретили королеву в Блэкхите и сопроводили в Кеннингтонский дворец, на обновление которого к приезду Изабеллы Королевская строительная служба потратила тридцать шесть фунтов (£ 22 тысячи). Изабелла оставалась там до 22 ноября. В тот день «юную королеву Изабеллу, которую прозвали „Маленькой“, перевезли из Кеннингтона через Саутуарк в лондонский Тауэр, и такое множество людей вышло ее поприветствовать, что на Лондонском мосту девять человек были раздавлены насмерть»[599].

Переночевав в Тауэре, Изабелла триумфально въехала в Лондон. Горожане преподнесли ей богатые дары и с почестями проводили в Вестминстер, где ее ожидал король. Вскоре Ланкастеры устроили в ее честь прием в своей лондонской резиденции – Или-плейс в Холборне. 8 декабря Изабелле официально предоставили вдовий удел. Рождество двор отметил в Ковентри, а Новый, 1397 год – в Элтеме.

После этого Изабеллу передали под опеку госпожи де Куси; королева жила попеременно в Виндзорском замке, дворце Элтем и замке Лидс. Ей позволили сохранить французскую свиту, но также назначили английских слуг, к которым она искренне привязалась – особенно к главной фрейлине Маргарите, жене Уильяма, лорда Курси. На Новый год супруги Курси получили пенсион в сто фунтов (£ 61,3 тысячи). Среди приближенных Изабеллы была кормилица Ричарда – Агнесса Корби, прежде служившая Джоанне Кентской. В ее окружение входил и хронист Пьер Салмон, бывший секретарь ее отца, позднее ставший посредником между Изабеллой и ее матерью. У юной королевы были собственные канцлер, секретарь, хранитель гардероба, главный вышивальщик, сапожник, ювелиры, портной, служитель винного погреба и мастерица по шелку. Содержание ее двора в первый год пребывания в Англии обошлось в три тысячи фунтов (£ 1,8 миллиона).

Ричард относился к юной королеве с трогательной нежностью, вниманием и лаской, и девочка чрезвычайно к нему привязалась. Очевидцы-французы отмечали, что король окружал супругу постоянной заботой. Один из них писал: «Никогда еще я не видел столь великого государя, который бы так трепетно относился к даме и проявлял к ней такую любовь, как король Ричард к своей королеве»[600]. Монарх продолжал осыпать жену подарками, среди которых были свисток с жемчугами и самоцветами, золотой подсвечник с щипцами для тушения свечей, кубок из дорогого венецианского стекла, украшение в виде оленя с драгоценными камнями, еще одна корона, три диадемы и венок. Эрл Ратленда преподнес ей ожерелье со стручками дрока (эмблемой Ричарда и отца Изабеллы), украшенное медальонами с изображениями розмарина и страуса, возможно прежде принадлежавшее Анне Чешской. В ее коллекции также появились два золотых ожерелья: одно – с восемью цветами дрока, усыпанное жемчугом, рубинами и сапфирами, другое – с белыми эмалевыми стручками дрока. Изабелла пожертвовала собору Святого Павла облачения из алого бархата, расшитые ее гербами, личными знаками – белыми соколами и золотыми ангелами. Папа Бонифаций IX прислал ей попугая и налобное украшение с рубинами и жемчугом, но птица интересовала девочку куда больше драгоценностей.

Для Ричарда Изабелла олицетворяла долгожданный мир. Он называл ее «m’amie» («моя подруга») или «моя дорогая сестра и госпожа, моя возлюбленная спутница»[601]. «Он был так добр с нею, что она полюбила его всем сердцем»[602]. При иных обстоятельствах этот брак мог бы стать столь же счастливым, как союз с Анной. Если в роли короля Ричард потерпел неудачу, то как муж он проявил себя безупречно, охотно исполняя обязанности заботливого отца для юной супруги.

Несмотря на утверждения, что Изабеллу так и не короновали, сохранилось приглашение на ее коронацию в день Богоявления – воскресенье 8 января 1397 года[603]. Лондонская хроника также указывает эту дату. 3 января королева прибыла в Тауэр, а на следующий день проследовала через Сити по улице Чипсайд в окружении двадцати дам, ведущих под уздцы рыцарей с королевской эмблемой белого оленя. В Вестминстере ее встретил Ричард. Архиепископ Арундел провел обряд коронации, для которой Изабелла надела роскошную диадему с драгоценными камнями, подаренную королем. В описи имущества Ричарда за 1399 год значится корона Изабеллы – возможно, та самая, с эмалевыми белыми цветами, что принадлежала Анне Чешской. Впрочем, для коронации она вряд ли использовалась: ребенку она была бы слишком велика, а Изабелла привезла с собой две короны: одну – с первоцветом, а другую – с дроком Плантагенетов.

За коронацией последовал пир в Вестминстерском зале, который в то время перестраивался по распоряжению Ричарда. Крыша еще не была готова, поэтому, «чтобы накрыть зал по случаю коронации королевы из-за нехватки свинца», а также для устройства временных перегородок, отделявших кладовые для хлеба и воды, моечную, сервировочную и винный погреб, закупили двадцать два рулона плотной шерстяной ткани (грубого сукна). Хотя Изабелла была слишком мала, чтобы оказывать политическое влияние, она все же успешно выступила с тремя ходатайствами в статусе королевы. Два прошения были удовлетворены вскоре после коронации.

Турниры по случаю коронации и дня рождения короля продолжались две недели. Как и следовало ожидать, Ричард подвергся критике за расточительность. Показательно, что на Новый год Изабелла не получила подарков ни от Арундела, ни от Уорика. Когда в январе парламент согласился выделить двести тысяч фунтов (свыше £ 81 миллиона) на покрытие расходов, связанных с поездкой во Францию, королевской свадьбой и коронацией, Глостер открыто и резко высказался против мира с Францией. Столкнувшись с упреками по поводу непопулярного мира и неумелого управления, Ричард обратился за поддержкой к Джону Гонту. В конце февраля он вместе с Изабеллой, Гонтом и Болингброком отправился в паломничество в Кентербери, а затем переехал в Виндзор, где в апреле пожаловал супруге звание дамы ордена Подвязки.

12 июня Ричард «по ходатайству королевы»[604] подтвердил права, вольности и привилегии Лондона, а 6 июля Изабелла присутствовала при пожаловании Гонту титула герцога Аквитании в награду за верность.

Двадцать четвертого апреля 1399 года Ричард устроил в Виндзоре ежегодный пир ордена Подвязки и пригласил знать на грандиозный турнир, где «сорок рыцарей с оруженосцами в зеленых одеяниях с эмблемой Изабеллы – белым соколом – готовы были сразиться за честь девственной королевы Англии с любым соперником»[617]. Изабелла предстала в роскошном наряде и «парадном убранстве» в окружении «многочисленной свиты фрейлин». В конце турнира она вручила призы победителям и «проявила себя достойно». Отмечалось, однако, что турнир посетило мало участников, так как «по меньшей мере две трети английских рыцарей и оруженосцев ополчились на короля» из-за убийства Глостера, казни Арундела и изгнания Болингброка[618].

На следующий день Ричард отплыл в Ирландию в попытке, как впоследствии выяснилось, безуспешной, разрядить напряженную обстановку, сложившуюся там после смерти эрла Марки. Утром он повел девятилетнюю Изабеллу за руку в часовню Святого Георгия, чтобы выслушать мессу и помолиться о своем благополучном возвращении. После службы, обняв и поцеловав жену более сорока раз, он сказал: «Прощайте, мадам, до скорой встречи». Изабелла разрыдалась. «Ах, милорд, неужели вы оставляете меня одну?» – воскликнула она. «Ни в коем случае, мадам, – ответил он сквозь слезы. – Я уеду сейчас, а вы, мадам, вскоре присоединитесь ко мне». Затем он отвел Изабеллу в дом декана, где им подали вино и сладости. Вскоре настал час отъезда. Ричард поднял Изабеллу на руки, поцеловал еще десять раз, поставил на землю, сел на коня и уехал. «Великая была жалость, – заметил летописец, – ибо больше им было не суждено увидеть друг друга». Изабелла осталась «со своим двором в Виндзоре»[619] и была столь «измучена тоской по своему господину»[620], что пролежала без сил две недели. Вскоре Ричард написал жене письмо, чтобы подбодрить и утешить ее.

Накануне отъезда Ричард объявил малолетнего сына покойного эрла Марки наследником престола и назначил Йорка регентом на время своего отсутствия. Королю также пришлось разбираться с жалобами на численность свиты Изабеллы. Недовольство размерами ее двора было следствием ухудшения отношений с Францией. В мае 1399 года королю пожаловались на расточительный образ жизни леди де Куси. Ей не хватало восемнадцати лошадей. Куда бы она ни ехала, ее сопровождала многочисленная свита в ливреях. Она держала двух-трех ювелиров, двух-трех оружейников и двух-трех скорняков, словно сама была королевой. Она строила часовню, тратя на это огромные суммы. В ее услужении находились не менее семи-восьми вышивальщиц, и поговаривали, что она жила с большей роскошью, чем ее юная госпожа.

Ричард отослал ее обратно во Францию вместе с двадцатью слугами Изабеллы, вызвав гнев герцога Орлеанского, дяди Изабеллы, а возможно, и самой Изабеллы, хотя летописи об этом не упоминают. Место госпожи де Куси заняла тридцативосьмилетняя Элеонора Холланд, вдова покойного эрла Марки. У нее было четверо детей, и в Виндзор она прибыла вместе с двумя дочерями – Анной и Элеонорой, которые были младше Изабеллы. Ричард также направил в Виндзор герцогиню Глостерскую с ее младшими дочерями, Джоанной и Изабеллой, чтобы они жили при королеве. Король строго запретил им упоминать при Изабелле покойного герцога Глостера.

Известие о смерти Ричарда «скрывали» от его десятилетней вдовы «в течение долгого времени»; «был отдан приказ не сообщать ей об этом». Даже когда слухи «распространились повсюду» и смерть бывшего короля стала «общеизвестной во Франции»[634], Изабелла пребывала в неведении. Однако, несмотря на юный возраст, она догадалась, кто лишил ее мужа, который был с ней так добр, и отвергала попытки Генриха IV расположить ее к себе. Королева испытывала «стойкое отвращение»[635] к тому, кого считала узурпатором и убийцей короля.

В январе Карл VI начал настаивать на возвращении дочери во Францию, требуя, хотя Изабелле еще не исполнилось двенадцати, чтобы Генрих IV вернул двести тысяч франков приданого – сумму, подлежавшую возврату согласно брачному договору, если Ричард умрет, не оставив наследников. Король стремился предотвратить новый брак дочери с англичанином до достижения ею брачного возраста в ноябре 1401 года. Предвидя сопротивление Генриха, французский король начал подготовку к вторжению в Англию, приказав собрать флот под командованием Валерана, графа де Сен-Поля, в Арфлёре.

В марте советники Генриха рекомендовали ему вернуть Изабеллу и ее драгоценности во Францию, «если не удастся добиться отказа от обязательств посредством брака или иным способом». Король не возражал, но затянул решение вопроса о возврате приданого и украшений. Последовали месяцы дипломатических споров.

6 сентября Карл VI направил посла Жана д’Анже, сеньора Югвиля, к «тому, кто именует себя королем Англии»[636], с письмами для Изабеллы от себя, королевы Изабо и герцогов Орлеанского и Бургундского. Поскольку Генрих находился в Уэльсе, его наместник, эрл Вустера, организовал встречу посланника с Изабеллой в Хаверинге. Тот заверил юную королеву, что ее отец сделает все возможное для ее возвращения во Францию, и предостерег от согласия на новый брак. Изабелла поклялась, что не пойдет на это даже под страхом смерти.

Когда в октябре Анже наконец встретился с королем Генрихом в Виндзоре, он потребовал отправить Изабеллу во Францию до 1 ноября, добавив: «Нет для государя или любого человека добродетели более ценной, чем верность своим обещаниям»[637]. Камнем преткновения оставались двести тысяч франков приданого, на возврате которых настаивала французская сторона. Однако Генрих возразил, что эту сумму следует удержать в счет выкупа за короля Иоанна, ведь сорок процентов долга так и остались непогашенными. Он изъявил готовность выполнить обещание и вернуть Изабеллу, но приданое намеревался оставить. Прежде чем в ноябре вернуться во Францию, чтобы передать королю Карлу решение Генриха, Анже вновь получил позволение увидеться с Изабеллой, но только в присутствии свидетелей. Девочка со слезами бросилась к нему, умоляя немедленно увезти ее.

Генрих искренне стремился сохранить союз с Францией и добиться признания Карла VI, но не мог позволить себе вернуть приданое – казна была пуста, а будущие выплаты были ему необходимы. Поэтому он прочил Изабеллу в невесты своему старшему сыну, Генриху Монмутскому. 29 ноября он направил послов для начала переговоров, заявив французской стороне, что король «ни в коем случае не отпустит ее» и «она будет жить в Англии, как прочие вдовствующие королевы, с великими почестями, на вдовьем содержании, и если она, к несчастью, лишилась супруга, то она незамедлительно получит другого – молодого, красивого и во всех отношениях достойного любви. Ричард Бордоский был для нее слишком стар, зато нынешний претендент [на ее руку] вполне ей подходит, и это не кто иной, как принц Уэльский»[638].

Лишь тогда Изабелла осознала, что Ричард действительно мертв и что в свои одиннадцать лет она стала вдовой. Она велела придворным облачиться в траур, «отказалась от всяческих радостей и утешений и окружила себя свитой, чей внешний вид и поведение выражали скорбь»[639]. Горько оплакивая смерть Ричарда, она открыто проклинала короля, считая его убийцей. В 1599 году Джон Хейуорд писал, будто Изабелла, охваченная яростью, потребовала аудиенции и предстала перед Генрихом со слезами на глазах. Речь, которую она, по утверждению автора, произнесла, кажется слишком изысканной для девочки ее возраста, но, возможно, передает ее чувства, являясь примером вымышленных диалогов, характерных для историографии эпохи Тюдоров.

«Добиваясь своего, принято действовать либо мольбами, пробуждая жалость, либо обещаниями, вселяя надежду, либо угрозами, сея страх, – якобы заявила она. – Но для людей жестоких и честолюбивых, мнящих себя могущественными, эти средства недейственны, как бесполезны они и для тех, чье горе уже не облегчить. Поскольку мне нечего более желать и не на что надеяться, я пришла лишь напомнить вам, сколь черной неблагодарностью вы ответили на оказанные милости, дабы в своем тягчайшем горе обрести слабое утешение, открыто укорив вас в лицо».

Она обвинила Генриха в неблагодарности по отношению к королю Ричарду и ненасытной жажде почестей. «Хотя честолюбие – источник неукротимого беспокойства – доселе ослепляло ваш разум, стыд скоро заставит вас понять, что вы обладаете лишь видимостью величия, возложенной на вас горсткой льстецов. Это мнимое величие померкнет перед позором, что наши справедливые жалобы разнесут миру. Ваша совесть будет терзать вас, вынудив осудить себя на тягчайшую кару за измену и цареубийство. И хотя успех ваших деяний может казаться знаком Божьего благоволения, знайте, что это не так. Ваше правление, начало которому положила жестокость, завершится презрением к вам или вашим потомкам. Что до моего бесчестья, я не стану нарушать приличий, разражаясь бурными жалобами, ибо твердо решила впредь не придавать значения ударам судьбы. И все же я не сомневаюсь, что вскоре буду отомщена»[640].

В июне 1404 года Людовик, герцог Орлеанский, предложил выдать Изабеллу за своего сына, Карла Ангулемского. Карл VI и его совет дали согласие, и пара обручилась. В брачном договоре Изабелла именовалась «дочерью Франции, королевой Англии». Она не хотела выходить замуж за Карла, который был на пять лет младше, и противилась потере королевского титула, однако ее отец настоял. Пришлось получать церковное разрешение, поскольку герцог Орлеанский был крестным отцом Изабеллы, а каноническое право рассматривало духовное родство как препятствие к браку. Карл выделил дочери приданое в триста тысяч франков (£ 183,8 миллиона), а герцог Орлеанский назначил ей вдовий удел, приносивший ежегодный доход в шесть тысяч ливров (£ 3,7 миллиона) и доходы с сеньории Креси.

Помолвка втянула Изабеллу в водоворот жестокой придворной борьбы. При дворе Валуа в то время шло противостояние между враждующими партиями с могущественными родственниками Карла VI во главе – герцогами Бургундским и Орлеанским, которые боролись за контроль над Францией во время приступов безумия короля. Герцог Бургундский недавно обручил своего наследника, Филиппа, с сестрой Изабеллы, Мишель, а дочь Маргариту – с дофином, поэтому герцог Орлеанский устроил брак сына с Изабеллой как противовес этим союзам.

Льюис Байфорд, епископ Бангора, находившийся в Брюгге, известил Генриха IV о помолвке. Но Генрих все еще надеялся выдать Изабеллу за своего сына. Весной 1406 года он отправил в Кале для переговоров своего сводного брата Генриха Бофорта, епископа Уинчестера; «ради этого союза» он даже пообещал отречься от престола в пользу принца Генриха[652]. Советники Карла VI всерьез обсуждали предложение, но герцог Орлеанский выступил с протестом, напомнив, что Изабелла уже обещана его сыну и отказалась связывать себя с убийцей покойного мужа. Предложение было отвергнуто.

Вскоре мать Изабеллы отвезла дочь в Компьень в сопровождении пышной свиты для встречи с герцогом Орлеанским и его сыном. Герцог Бургундский прибыл с великолепным эскортом. Король Карл, судя по всему, отсутствовал, но накануне церемонии преподнес будущему зятю денежный дар, а за десять дней до того выделил герцогу Орлеанскому пятнадцать тысяч золотых франков (£ 9,2 миллиона) на свадебные расходы.

29 июня, в день обручения ее брата Жана с Жаклин, наследницей графства Эно, состоялась пышная свадьба Изабеллы. Невесте было шестнадцать, жениху – одиннадцать. Изабелла, противившаяся этому союзу, горько плакала, когда ее руку вложили в ладонь мальчика, и не радовалась пиршествам, танцам и турнирам. Этот брак окончательно похоронил слухи о том, что Ричард II жив.

Теперь Изабеллу назвали «мадам». Из-за юного возраста супругам не выделили отдельного двора. Герцог Орлеанский отправил их жить к своей жене, Валентине Висконти, в Шато-Тьерри в Шампани – королевский замок XIII века, который ему недавно пожаловали.

Валентине тогда было тридцать шесть лет. Ее брак с герцогом Орлеанским был крепким, и она единственная могла успокоить короля Карла во время приступов безумия. Однако это породило сплетни, что Валентина околдовала монарха и якобы даже пыталась отравить дофина, стремясь к власти и мечтая стать королевой. Эти слухи настроили против нее королеву Изабо и герцога Бургундского, и к 1396 году ситуация приобрела столь опасный характер, что герцог Орлеанский увез Валентину из Парижа ради ее безопасности и разместил ее двор в замках Аньер и Блуа.

К удивлению многих, брак Изабеллы оказался счастливым. Молодую пару сблизила общая любовь к соколиной и конной охоте. Карл, впоследствии снискавший славу выдающегося поэта Франции, искренне полюбил юную супругу и посвятил ей несколько стихотворений.