— Ты хочешь увидеть лицо того, кто убил твоего мужа, целительница?

Голос звучал глухо, искаженный металлом, но каждая интонация была отчетливой, как удар хлыста.

— Или ты надеешься найти в моих глазах раскаяние?

— Откуда ты знаешь, чья я жена? — ошеломленно прошептала я.

Его осведомленность меня пугала. Но я не собиралась отступать.

— Я тебя узнал. Я видел твой портрет в его окровавленных руках. Он, умирая, смотрел на него.

Последняя фраза была откровенным глумлением, насмешкой. Над моей болью, над моими чувствами.

Сейчас во мне была такая концентрация ненависти, что если бы я могла убить его сквозь прутья, я бы это сделала. Невзирая на клятвенную печать медикуса, клеймо, которое горело на моей руке, не позволяя использовать магию во вред.

— Он умирал, глядя на него. А я… Я посмотрел и запомнил тебя, — ответил узник спокойно, почти ласково. — Любопытно же стало, кто та женщина, ради которой боевой маг готов умереть, не сделав ни шагу назад.

Я почувствовала себя так, будто с меня содрали кожу живьем.

Это бессердечное чудовище положило могучие руки на магическую решетку камеры, тяжестью могучего тела опираясь на прутья. Глядя на мощь его тела, мне на мгновенье показалось, что он сейчас их выломает, но нет. Ужасная железная маска этого жестокого полубога-дракона приблизилась ко мне.

Решетка под его огромными руками заискрила, как проводка в щитке, заставив меня отшатнуться. Несколько искорок попали на мою белоснежную хламиду и тут же погасли.

— Мне нужно, чтобы вы сняли маску, — холодным, как скальпель, голосом произнесла я, стараясь держать себя в руках. — Мне нужно осмотреть вас перед транспортировкой.

Жестокий смех ударился о сырые каменные стены подземелья, застряв зловещим эхом в гулком коридоре. Искаженный железной маской, он звучал почти демонически. Другие узники притихли, словно это смеялась смерть.

В том мире, в котором я училась на медика, зубря лекции и заливая усталость кофе, люди верили, что демоны существуют. И мне казалось, что сейчас я разговариваю с одним из них. “Исчадье ада”, — сказали бы про него в том мире. Здесь же его просто называли чудовищем, монстром.

И самое страшное, что ему это льстило.

Моя дежурная просьба снять маску прозвучала тише, чем я планировала, но в мертвой, давящей тишине подземелья она показалась слишком громкой. И я даже испугалась звука своего голоса.

Печать на запястье ныла, реагируя на обжигающую душу ненависть. Она словно шептала: “Не навреди! Ты давала клятву!”.

Я знала протокол наизусть. Мне нужно подписать акт о состоянии транспортируемого перед отправкой. Никаких личных контактов. Никаких эмоций. Только холодный профессионализм.

Но покойный Эверт заслуживал большего, чем сухие строки в рапорте: “Эверт Коин, лейтенант, погиб при исполнении спецзадания в столичном секторе. При задержании опасного элемента, угрожавшему жителям города, он погиб в неравном бою. Благодаря его героизму жертв было намного меньше. За заслуги он награждается медалью “Герой Империи” посмертно. Магический совет просит у вас прощения за невозможность доставить останков лейтенанта для захоронения. Он обещает, что позаботится о них со всеми почестями”. Он заслуживал, чтобы я посмотрела в глаза чудовищу, которое стерло его из жизни.

Я сама вызвалась сопровождать эту тварь. И теперь не имею права дрожать.

— Я хочу видеть глаза убийцы, — шепотом ответила я, чувствуя, как эмоции рвутся наружу.

“Нельзя! Успокойся!”, — пронеслось в голове, а я зажала метку на руке, словно умоляя ее дать мне шанс выжечь все своей ненавистью.

Чудовище крепче сжал решетку. Из его груди послышался рокот.

Стражники напряглись. Их руки легли на рукояти мечей, пальцы побелели от напряжения, но узник даже не повернул головы в их сторону.

Он смотрел только на меня. Сквозь узкие прорези железной маски. Я не видела глаз. Маска скрывала даже их, но я чувствовала его взгляд. Он потянул воздух возле меня, словно хищник, принюхивающийся к добыче.

Узник резко отошел от решетки, прошел вглубь роскошной камеры и затерялся в полумраке, словно растворившись в нем.

У него не было имени. Я не знала, кто он. Не знала, чье имя проклинать. Я не знала о нем ничего. Только номер.

Через мгновенье его силуэт снова проступил из тьмы. Зловещий, массивный, давящий.

— Ты хочешь видеть мои глаза? — повторил узник медленно, словно пробуя слово на вкус, смакуя его. — О, мои глаза видели многое. Твой муж был просто… препятствием. Он стоял между мной и свободой. Он напал первым. Разве ты не учила в своей Академии, что жизнь — это игра на выживание?

Чудовище снова рванулся к решетке.

Цепи толщиной с человеческое предплечье натянулись с жалобным скрежетом. Магические символы на кандалах вспыхнули ослепительным светом, подавляя его силу, оборот, но он даже не обратил на это внимания.

Боевые маги-сопровождающие инстинктивно попятились. Они боялись его. Эти люди, способные одним взмахом руки снести каменную стену, дрожали перед одним пленником в кандалах.

— Мне запрещено снимать маску. Королевским указом, целительница, — насмешливо заметил он, снова вдыхая меня со стоном наслаждения. — Так что тебе придется довольствоваться тем, что есть.

— И хорошо было бы, если бы вы разделись, — дежурным, не дрогнувшим голосом произнесла я, глядя на его широкую грудь. — Я должна осмотреть вас на предмет побоев и прочих повреждений…

В ответ на мою просьбу он просто рассмеялся.

— Разве что только для тебя. Но как-нибудь в другой раз. Я уверен, он скоро наступит.

У меня подкосились колени.

Страх был физическим, тяжелым грузом в животе, сковывающим движения.

— Подпиши свой документ, — приказал он, и в его голосе вдруг появилась сталь приказа, режущая слух. — И запомни этот момент. Когда мы окажемся за пределами этих стен, я обещаю, что убью тебя первой.

Мое сердце пропустило удар, остановившись где-то в горле.

Я хотела возразить, хотела крикнуть, что я — медикус, что я нахожусь под защитой закона, но язык отказывался слушаться, превратившись в ком сухой ваты.

В этом обжигающем взгляде, скрытом за железом, не было блефа. Там была абсолютная, непоколебимая уверенность хищника, который уже выбрал жертву.

«Он специально меня провоцирует!» — пронеслось в голове. — «Не показывай ему свой страх!»

Узник наклонился ближе, и железный оскал маски оказался всего в нескольких дюймах от решетки. Я заглянула в темные прорези и увидела не зрачки, а два тлеющих уголька. Древних, голодных и бесконечно чужих.

Магия, исходящая от него, даже подавленная, просачивалась наружу, заставляя волосы на моих руках подниматься дыбом.

— Ты думаешь, целительница, эти люди защитят тебя? Ты думаешь, они удержат меня? Ты думаешь, эти жалкие искры магии смогут остановить пожар? — хрипло и сладко шепнул он.

Запах магии, старой крови и холодной стали ударил мне в лицо, заставляя голову закружиться.

— Они здесь не для моей охраны. Это тоже часть моей игры, — медленно закончил он.

Я развернулась, едва держась на ногах, и взяла перо из рук дрожащего писаря.

— Ну что там? — послышался недовольный грубый голос начальника тюрьмы Варрока.

Он грузно спускался по ступеням, мучаясь отдышкой.

— Эта девка его осмотрела? Можно транспортировать? Или девка еще возится?

Меня передергивало от этой липкой и потной близости Варрока. Он выглядел толстым, неопрятным мужчиной с маленькими холодными глазами. Впервые, когда я его увидела, позвякивающего огромной связкой ключей, как символом власти над сотнями жизней в подземельях, он мне сразу не понравился.

А вот я ему, видимо, понравилась.

— Целительница хочет, чтобы я снял маску… — в голосе узника послышалась насмешка. Он разговаривал с начальником тюрьмы, как с подчиненным.

— Ни в коем случае! Это приказ короля! — резко произнес Варрок, словно чего-то испугавшись. — Маску не снимать!

Я смотрела на роскошную по меркам остальной темницы комнату, похожую больше на спальню замка, а потом на начальника тюрьмы, который вытер пот серым скомканным платком.

Его толстые пальцы протягивали мне еще один лист.

— А почему он содержался в таких роскошных условиях? — прошептала я, беря лист и пробегая глазами.

— Подпиши еще вот это, — потребовал Варрок, протягивая пергамент.

Он просто проигнорировал мой вопрос. А меня жгло! Он столько человек убил. Он безумен. Он… он… убийца! С чего это такая честь? Почему не тюк прелой соломы и щербатая миска воды?

Пальцы начальника тюрьмы случайно коснулись моей руки и задержались на ней, и я подавила желание отшатнуться.

— Протокол транспортировки. Ты подтверждаешь, что заключенный стабилен и пригоден для перевозки.

— Вы не ответили на мой вопрос, — упрямо заметила я, беря чернильницу и перо.

— Приказ его величества, — отрезал Варрок.

“Кто же ты такой?” — пронеслось в голове, а я бросила взгляд на узника, который уселся в роскошное кресло, как на трон, и наблюдал за мной.

Моя рука двигалась механически, выводя мое имя, Катиша Коин, в графе «Ответственный медик». Чернила казались чернее обычного. Гуще. Похожими на свернувшуюся кровь.

Я подписала документ и вернула его.

Теперь всю дорогу я должна была смотреть в глаза этому монстру. Должна была чувствовать его дыхание. Должна была быть готова исцелить того, кто отнял у меня будущее, отнял счастье, мое солнце, превратив жизнь в череду серых унылых дней, полных тоски.

Узник снова засмеялся. На этот раз громче. Звук эхом отразился от сырых сводов темницы, заставляя факелы в коридоре дрогнуть и затрещать.

— Конвой! — послышался приказ Варрока.

Послышался лязгающий звук. Это со всех сторон набежали боевые маги. Их было слишком много. Это меня немного успокоило. С такой охраной и с таким конвоем мне нечего бояться.

— С дороги, девка! Не путайся под ногами! — гаркнул мне на ухо Варрок.

Взгляд начальника стражи скользнул по коже, липкий и неприятный, словно масло, разлитое по камням.

Я молча отошла в сторону, вживаясь в роль тени.

Любой звук, любое движение будет истолковано против меня. Боевые маги сейчас нервные. Малейший шорох или не то движение, и меня спишут в расход.

Здесь, во внутреннем дворе Черной Цитадели, правда не имела веса. Имел вес только страх. И мой страх, посеянный словами узника, был настолько густым, что казался осязаемым туманом, забивающим легкие.

Два отряда боевых магов стояли живым коридором. Решетки клетки звякнули. Магия с шипением погасла.

Узник сделал шаг в коридор.

Он не шел как пленник. Он шел как хозяин этого мира, который временно снизошел до прогулки среди смертных. Его черный плащ струился за спиной, как крылья. Его фигура возвышалась над конвоем, как скала над травой. Даже самые высокие маги доходили ему лишь до плеча.

Поравнявшись со мной, чудовище резко остановилось. Сердце пропустило удар, когда железный оскал маски оказался в дюйме от моего лица.

Одна фраза, произнесенная так тихо, что услышала только я, заставила воздух застыть в легких:

— Ты мне понравилась. Так и быть. Я не убью тебя сразу. Посмотрю, сколько времени понадобится, чтобы твой огонь погас. Чтобы ты сама умоляла о смерти…

Дождь в столице всегда пах мокрым камнем и дымом, но здесь, у ворот Черной Цитадели, к этому запаху примешивалась тяжелая, металлическая аура страха и безнадеги.

Морось секла лицо холодными иглами, заставляя ежиться под тонкой тканью мантии.

Никто не отдернул узника. Никто не посмел даже поторопить его.

Стража, гроза улиц и бунтов, стояла столбами, опустив глаза. Я чувствовала. Они боялись его.

Узник двинулся вперед. Медленно. Лениво. С той грацией хищника, который невольно завораживает. Его черный плащ, тяжелый от влаги, стелился по полу, словно живая тень, поглощающая свет факелов.

Я шла в четырех шагах позади, как и положено идти целителю, зажатая между двумя рядами боевых магов. Их доспехи звякали в такт шагам, создавая ритмичный, давящий гул.

Это величественное, злое полубожество притягивало мой взгляд против воли. Каждый его шаг отдавался вибрацией в груди, там, где билось сердце, загнанное в угол паникой и предчувствием надвигающейся беды.

“Прекрати накручивать! Ты посмотри, сколько боевых магов сопровождает его! Думаешь, не отобьются?” — успокаивала я дрожь в коленях.

Впереди, сквозь серую пелену дождя, вырисовывались силуэты карет. Не обычных экипажей, а черных, усиленных магическими рунами коробов с решетками на окнах. Их было три. И вокруг — гвардия. Сотня мечей, сотня заклинаний наготове.

«Ничего себе...» — пронеслось в голове. «Да тут целая армия на одного. А ты боялась! Все будет хорошо!».

Эта мысль должна была меня успокоить. Если бы не одно “но”. Мне придется ехать с ним в одной карете и следить за его состоянием во время перевозки. И в случае чего оказать медицинскую помощь.

— Какой пасмурный день, — раздался хриплый голос, приглушенный железом маски. Он звучал так, будто исходил из самой земли. — Это небо проливает слезы. По вам.

Начальник тюрьмы ничего не ответил.

Я видела, как напряглась его шея, как побелели костяшки пальцев, сжимавших свиток. Он боялся. Боялся больше, чем показывал.

Я примерно знала, в чем обвиняют узника.

Мне удалось мельком ознакомиться с делом, пока дежурный писарь Совета Магов, чихая от пыли, писал мое направление.

Два свитка. Плотные, исписанные мелким почерком преступления: государственная измена, массовые убийства, применение запретной магии... Список его преступлений казался бесконечным.

— Заключенный номер семь-ноль-один, — произнес Варрок, наконец обретя дар речи.

Капли дождя падали на пергамент, размывая чернила. Начальник тюрьмы прокашлялся, но его голос был сиплым.

— Согласно королевскому указу, вы переводитесь в место содержания, координаты которого не подлежат разглашению. Вы обязаны беспрекословно подчиняться конвою. Любое сопротивление или попытка бегства будут пресечены силой. Наказание — смерть.

Узник остановился. Даже сквозь маску я почувствовала, как он улыбается.

— Ваша смерть, — тихо уточнил он. А в его голосе было столько снисхождения, что я не выдержала и скрипнула зубами.

Варрок проглотил эти слова, словно горькую пилюлю.

Его маленькие свиные глазки вспыхнули ненавистью, но он промолчал. Спорить с этим полубогом было опасно.

Преступника повели к центральной карете. Он шел так, словно позволял себя вести. Словно он был хозяином положения.

Двери со скрипом распахнулись, выпуская клубы пара от заклинаний обогрева.

— Боишься? — шепнул Варрок, поравнявшись со мной. Его рука, тяжелая и влажная, хлопнула меня по бедру. Удар был несильным, но отвратительным в своей фамильярности.

Я скрипнула зубами, подавляя желание ударить его в ответ. Но протокол запрещал медикусу применять силу против сотрудников тюрьмы. А закон... Законом здесь и не пахло.

— С чего мне бояться? — мой голос прозвучал ровно, но внутри все сжалось в тугой комок животного ужаса.

— Как с чего? — Варрок наклонился ближе, и я почувствовала запах перегара и дешевого табака. — Он людей жрет, девка. Очень любит человечину. Говорит, кости хрустят, как сухари.

Мой желудок дрогнул. Ком тошноты подкатил к горлу. Я сделала глубокий, шумный вдох, втягивая холодный воздух, чтобы подавить панику.

От этого чудовища можно ожидать всего, чего угодно.

— Пошевеливайся! — гаркнул он. — Потом красоваться будешь! Кстати, как насчет приятного вечера после смены? А?

— Увы, у меня много важных дел, — ледяным голосом ответила я.

— Ну конечно! Спасать людей! Исцелять их! Ты думаешь, ты спасаешь жизни? — хрипло усмехнулся Варрок, вытирая пот со лба. — Ты просто выполняешь функцию. Как мясник, только наоборот.

— Я медикус, — огрызнулась я, чувствуя, как печать начинает ныть.

— Медикус... — он плюнул себе под ноги. — Знаешь, почему вас всех клеймят, девка? Потому что пятьдесят лет назад один из ваших «святых» решил, что он вершитель судеб. Убил королеву и наследника. И с тех пор каждый ваш вдох контролируется Советом. Вы — не люди. Вы — рабы...

Желчь поднялась к горлу. Он знал. Все они знали эту грязную тайну, которую в Академии преподавали как «урок ответственности».

Но для меня это было не уроком. Это было проклятием, из-за которого я не могла даже ударить этого жирного урода, когда он в очередной раз лапал меня за бедро.

“Меня предупреждали, что Варрок — это еще тот мерзкий тип, но чтобы настолько!” — пронеслось в голове, когда я стиснула зубы.

Отвращение поднялось горячей волной. Это липкое, собственническое внимание было хуже, чем страх перед драконом. Дракон был стихией. Варрок был грязью.

Пришлось забираться в карету как есть. Волосы рассыпались, мешая обзору, но времени приводить себя в порядок не было. Я наскоро сколола их шпильками.

Внутри кареты пахло старой кожей, маслом для оружия и озоном. Запах магии пронизывал карету со всех сторон. Ну еще бы, она должна быть неуязвима для нападающих.

Внутри карета была огромной. В несколько раз шире стандартного экипажа. Пространство было рассчитано так, чтобы помимо узника, медика и начальника конвоя, здесь могли разместиться шесть боевых магов полной экипировки.

Я залезла внутрь, крепче сжимая сумку с зельями. Кожа сумки была холодной и шершавой. Сумка была собрана по протоколу. Что-то вроде дежурной аптечки.

«Он скован!» — шептал внутренний голос, пытаясь успокоить дрожь в руках. «На нем обсидиановые наручники, подавляющие магию цепи. Он ничего не сможет сделать. Он не сможет обернуться драконом и разрушить карету. Он не сможет вырваться. Он просто играет с тобой. Запугивает».

Между мной и узником висела тонкая, почти невидимая стена силового поля. Со стороны казалось, что воздуха между нами достаточно. Но стоило протянуть руку, как пространство начинало искриться, искажаясь, словно воздух над горячим асфальтом жарким летом. Прикоснуться к нему значило получить удар током и остановку сердца.

По сигналу Варрока карета дернулась. Колеса заскрипели по брусчатке, и мы тронулись.

Я села на жесткую скамью напротив чудовища. Узник сидел по-королевски. Широко расставив ноги, облокотившись на спинку, он занимал собой половину пространства. Его руки, закованные в черное железо, лежали на коленях расслабленно.

И впервые я увидела что-то кроме маски и плаща.

Из-под капюшона, скрывающего его голову, выбилась длинная темная прядь волос. Она упала на плечо, контрастируя с мрачным металлом маски. Живая деталь в образе статуи смерти.

— Целительница. Тебе там не тесно? Садись мне на колени, — послышался смех. Глухой, вибрирующий в грудной клетке рычанием.

Рука в черной перчатке лениво похлопала себя по бедру. Жест был непристойным, вызывающим и абсолютно спокойным.

Я промолчала. Протокол Корпуса Медикусов, пункт 4, параграф 2: «Запрещено вступать в вербальный или физический контакт с транспортируемым заключенным без крайней необходимости. Крайней необходимостью считается угроза его жизни или здоровью».

Поэтому я не должна отвечать. Я должна оставаться статуей. Тенью. Шестеренкой в бюрократической машине.

Я опустила глаза себе под ноги.

Моя белоснежная мантия, символ чистоты и статуса, была испачкана брызгами грязи у подола. Грязь тюремного двора.

Я тихонько шевельнула пальцами, активируя простое очищающее заклинание. Легкое золотистое свечение пробежало по ткани, убирая пятна. Маги должны выглядеть безупречно. Это вопрос престижа профессии.

Но внутри кареты становилось невыносимо душно. Воздух был спертым, насыщенным запахом его кожи, металла и опасности, которая исходила от него, несмотря на кандалы.

Слева от меня, как две каменные глыбы, сидели боевые маги. Их присутствие не защищало, а давило. От Варрока, усевшегося справа, несло потом и похотью. Мне хотелось отодвинуться, сжаться в комок, исчезнуть. Но бежать было некуда.

Рука Варрока легла мне на колено, а меня передернуло. «Терпи!» — сглотнула я, мечтая сжечь его руку дотла. Но печать медикуса вспыхнула предупреждением, реагируя на мои жестокие намерения.

— Ты будешь по мне скучать, Варрок? — спросил узник. Его голос звучал снисходительно, словно он обращался к назойливой мухе.

Варрок молчал, уставившись в пол. Его челюсть ходуном ходила от напряжения. Но это не мешало ему делать непристойные знаки внимания в мою сторону.

— Ты посмотри на бедную девочку, Варрок, — в голосе чудовища слышался смех. — Тебе ее не жаль? Куда тебе, старому потному борову, такая хрупкая красавица? Ей нужен другой мужчина… Тот, что не раздавит ее в постели…

Карета резко дернулась на выбоине. Меня бросило в сторону. Я испуганно вскрикнула, едва удержавшись на сиденье, чтобы не врезаться лицом в силовую стену, отделяющую меня от дракона.

Варрок разразился отборной руганью, адресованной кучеру. Он и сам чуть не слетел на пол.

Мои руки судорожно вцепились в край скамьи. Что-то мелкое соскользнуло с моей головы и упало сначала на плечо, затем на рукав, а потом на пол. Из прически выбилась прядь волос.

“Шпилька!” — пронеслось в голове.

Звук был едва слышным, но в напряженной тишине замкнутого пространства он прозвучал отчетливо.

Я мгновенно зафиксировала движение напротив. Узник не дернулся, не изменил позы, но его черный сапог медленно, почти небрежно накрыл упавший металлический предмет. Он придавил шпильку подошвой, словно стирая её существование.

Его палец поднялся к маске и прижался к губам железной маски, словно требуя, чтобы я промолчала.

Но я не собиралась молчать. Мой долг был сообщить о любом происшествии.

— Докладываю. Шпилька упала. Узник придавил ее сапогом, — четко произнесла я.

Голос звучал ровно, слишком ровно для того хаоса, что творился у меня внутри.

Это был просто рапорт.

Согласно протоколу транспортировки объектов особой важности, маг или медикус сопровождения обязан фиксировать любые, даже минимальные изменения в поведении заключенного или окружающей обстановке. Любая мелочь могла быть сигналом: подготовкой к побегу, активацией скрытой магии или попыткой создать оружие из подручных средств.

Моя задача — видеть всё. Докладывать обо всем. Быть глазами и ушами безопасности там, где стража может отвлечься.

— Плохая девочка, — снисходительно и даже как-то нежно произнес узник. — Очень плохая. Я обязательно тебе это припомню.

И в его голосе послышалась улыбка, пробирающая меня страхом до кости.

Варрок, сидевший рядом, фыркнул. Звук вышел влажным и презрительным. Мне даже показалось, что он хрюкнул.

— Да брось, ерунда все это, — усмехнулся он, даже не глядя на узника. — Ну что он сделает этой шпилькой? В носу поковыряет? Отбой опасности!

Начальник стражи придвинулся ко мне еще ближе, нарушая личное пространство. Я почувствовала его дыхание на щеке — тяжелое, горячее, пропитанное резким запахом лука, дешевого табака и пота.

От этого смрада меня замутило, но я не позволила себе отшатнуться.

Вместо этого я холодно отвернулась к окну, продолжая держать ситуацию под контролем. Периферийным зрением я отслеживала положение рук узника, ритм его дыхания, любое напряжение мышц.

Но рука Варрока уже была на моем колене.

Толстые липкие пальцы с кольцом — знаком имперского отличия — сжали ткань моей мантии, а затем и плоть под ней, тяжело и собственнически.

Сама рука была толстой, грубой, с короткими сломанными ногтями, под которыми забилась грязь.

Это было не домогательство в привычном смысле — это была проверка власти. Он проверял, могу ли я, официальное лицо, противостоять ему здесь, в этой железной коробке, где закон казался чем-то далеким и призрачным. А единственным представителем закона был он сам.

Я понимала, что магический Совет за меня не заступится. На такие вещи он смотрит сквозь пальцы, не желая вступать в конфликт с представителями закона ради какой-то целительницы. Они мыслят масштабами. Поэтому защищать себя мне придется самостоятельно.

Брезгливость поднялась во мне холодной, острой волной.

Я посмотрела на толстую руку, лежащую на моем бедре, и брезгливо, словно снимаю клеща, взяла его за большой палец. Не агрессивно. Профессионально. Я сняла его руку с себя, отодвигая конечность прочь.

Варрок опешил. На секунду в его глазах мелькнуло недоумение, а затем — злобное веселье.

— Да че ты ломаешься? — усмехнулся начальник тюрьмы, наклоняясь так, что я снова ощутила запах его несвежего дыхания. — Думаешь, твой статус тебя спасет?

— Простите, но я не приемлю подобного обращения, — произнесла я, сохраняя ледяное спокойствие. Внутри все сжималось от напряжения, но внешне я оставалась монолитом. — Будьте так любезны, соблюдайте правила приличия. Вы мешаете мне выполнять мои обязанности. Вы меня отвлекаете.

Варрок рассмеялся. Смех был лающим, неприятным. И закончился нездоровым покашливанием.

— Правила здесь одни! — прокашлялся он, и слюна брызнула мне на щеку. Я не стерла её. Не могла отвлечься. — Мои. Так что давай, не упрямься. Вы в своей Академии ноги направо и налево раздвигаете, чтобы дипломы получать. Не строй из себя недотрогу, целительница. Мы все знаем, кто вы такие на самом деле. И не надо изображать здесь леди. Магички — не леди… Они все…

Слово ударило больнее, чем пощечина. Оно было грязным, клеветническим, но я не позволила эмоциям взять верх.

Я стиснула зубы. В висках запульсировало. Одна мысль — всего одна вспышка гнева, одно желание защитить свою честь, отправив в этого человека поток огня, — и печать на запястье вспыхнула адской болью.

Это был удар раскаленным железом прямо в нерв. Боль пронзила руку, поднялась по плечу и ударила в сердце.

Нам, целителям, запрещалось даже думать о причинении вреда. Клятва Ненасилия выжигалась в нас навсегда на первом курсе.

«Клянусь жизнью моей служить жизни других. Клянусь рукой моей исцелять, а не карать...»

Боль пронзила руку, заставив выдохнуть сквозь зубы. Клятва Ненасилия. Магическая печать, выжженная на коже каждого целителя. Попытка причинить вред — даже в мыслях, даже в ответ на удар — оборачивалась агонией, способной лишить сознания. Мы были живыми воплощениями добра, обязанными лечить тех, кого ненавидим, помогать тем, кого хотелось убить.

Варрок знал это. Он пользовался моей беспомощностью.

В моем мире, где я была студенткой, за такие слова можно было получить повестку в суд. Здесь же это считалось нормой.

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от запаха его перегара. Семь лет назад я проснулась в этом теле, чувствуя чужую боль в груди. Сердце деревенской девушки Катиши Рид не выдержало ритуала клятвы в начале первого курса.

Память услужливо подкинула картинку: холодный камень главного зала Академии и голос Верховного Мага, читающий слова Клятвы. Торжественные хоры не могли заглушить крики боли каждого, кто проходил через это зверское испытание. А еще я помнила носилки, на которых выносили тех, кто не выдержал клятвы.

Итого. Из двадцати шести человек на первый курс было зачислено одиннадцать. В том числе и я.

— Мы и так отменили вступительные экзамены на целителя. Клятва - вот вступительный экзамен! Если вы не можете ее выдержать, то, к сожалению, вы не сможете лечить людей. У вас попросту не хватит магического резерва. Мне очень жаль, что в этом году у нас так немного студентов. В прошлом году их было намного больше...

Я училась вместо Катиши. Я молчала, когда чего-то не знала. Быстро поняла правила нового чудовищно несправедливого мира. И впитывала знания, как губка, закончив Академию с отличием.

Я стала лучшей актрисой в этом театре абсурда и произвола. А чужое имя приросло ко мне, заставляя отзываться на него моментально.

С момента посвящения я не имела возможности себя защитить. Ни магией, ни оружием. Я имела право только лечить, спасать и проявлять милосердие. Мы были легкой добычей. И хоть закон защищал нас с особой тщательностью, мы были бесправными, ведь в последний месяц после смерти Императора никто не соблюдал законов.

Я закрыла глаза на долю секунды, подавляя боль. Каждый раз, когда кто-то нарушал мои границы, я вспоминала тот мир, где могла дать сдачи. И эта память жгла сильнее, чем магическая печать.

Боль в запястье утихла, оставив после себя лишь тупое, пульсирующее нытье.

Я открыла глаза.

Варрок все еще смотрел на меня, ожидая слез или мольбы. Он хотел видеть слабость женщины, которую можно сломать.

А получил лишь холодный, оценивающий взгляд медика. Взгляд человека, который видел смерть чаще, чем этот жирный тюремщик видел мыло.

— Вы закончили? — спросила я тихо, незаметно сканируя узника магией. — Заключенный стабилен. Пульс в норме. Дыхание ровное.

Варрок нахмурился, почувствовав, что потерял контроль. Он хотел сломать меня, но наткнулся на стену профессионализма.

— Еще посмеешь огрызаться, я напишу в докладе, что ты вела себя непрофессионально, — пробормотал он, отворачиваясь и демонстративно плюнув на пол кареты. — Помни, что отчет пишу я, а не ты! И мои ребята все подтвердят! Интересно, что тебе устроит твоя гильдия? Выговор? Или похуже?

Я перевела взгляд на узника.

Он сидел неподвижно. Мне показалось, что он внимательно слушает нашу перепалку. Я заметила, как чуть склонил голову набок. Он слышал всё.

И, что самое страшное, я почувствовала... интерес.

Там, в темных прорезях маски, тлели угли. И они были направлены на меня. Словно больше никого в этой карете не существовало. И этот взгляд заставлял меня чувствовать неуютно.

Узник медленно, едва заметно кивнул. Будто подтверждая какую-то свою, скрытую от всех мысль.

Я бросила короткий взгляд, а потом нахмурила брови и отвела глаза на его сапог.

На этот раз я заметила, что его нога, прижимающая шпильку, сдвинулась. Но шпильки на полу не оказалось.

Тревога вдруг пробежала по моей спине и хлынула холодным потом.

Я заметила это первой.

Шпилька была в его руках.

«Он ничего не сделает! Ею не открыть замок!» — скрипнула я зубами.

Острие шпильки скользнуло по металлу, словно выискивая слабое место. Я не понимала, что он делает. Конец шпильки остановился в одной точке. В эту секунду легкий разряд ударил в одну точку, а символы на кандалах вспыхнули болезненно красным светом.

«Черт!» — пронеслось в моей голове. Испуганное. Ошарашенное.

Он нашел в кандалах слабое место и использовал шпильку как проводник собственной магии. Капля магии в нужную точку. Иногда этого достаточно, чтобы сломать даже сложное заклинание!

«В любом заклинании есть дыры. Их не избежать, — пронеслось в голове обрывком лекции. — Любое защитное плетение имеет узел резонанса. Если подать импульс нужной магической частоты через металл-проводник в точку пересечения силовых линий…»

Резкое движение напряженных сильных рук, и кандалы лопнули. А потом с лязганьем цепи и грохотом упали на пол.

Черная перчатка обхватила запястье руки и растерла его, словно оно затекло.

«Откуда он узнал точку пересечения? Откуда он вообще про такое знает? Это же высшая магия?» — в ужасе пронеслось у меня в голове.

Узник никуда не спешил. Он наслаждался ужасом и замешательством.

— Он только что сломал кандалы! — дернулась я. — Вы слышите!

Варрок побелел.

Его жирное лицо обмякло, превратившись в маску первобытного ужаса. Он не кричал приказов — он визжал, задыхаясь, пытаясь отползти в угол кареты, прочь от того, кто только что доказал, что никакие цепи его не удержат.

Воздух между нами сжался, как перетянутая струна, и лопнул.

Не звуком — ударной волной.

Меня отбросило к обшивке, плечо глухо стукнулось о дерево, из легких вырвалось сдавленное шипение.

Силовое поле рассыпалось дождем из фиолетовых искр, обжигая кожу запахом озона и жженой шерсти.

Я сжалась в комок, инстинктивно закрывая голову руками. Крики конвоя слились в один нечеловеческий вой.

“Выбирайся из кареты! Быстро! Заденут!” — пронеслось паническое в голове, но тело внезапно ослабло.

“Нет! Не лезь. Не поднимайся!” — перебила первую мысль вторая.

Все внутри оцепенело, а секунды растянулись в вечность. А через мгновенье время словно ускорилось.

Магия хлестала по стенкам кареты, выбивая щепки, превращая пространство в густое электрическое поле, от которого волосы на затылке встали дыбом.

“Главное, чтобы не попали!” — пронеслось в голове среди стаи перепуганных мыслей.

Карету тряхнуло так, что меня прижало к полу.

Лошади заржали, подковы заскрежетали по камням. Карета дернулась. Я попыталась залезть под лавку, прикрывая голову руками. Чей-то сапог хрустнул по моей сумке. Что-то лопнуло, и на сумке растекалось пятно. Я попыталась затащить ее под скамью. На пол рухнул боевой маг, растекаясь кровью.

Тяжелый удар — двери снесены, словно дерево уже прогнило.

Холод и туман хлынули внутрь, мгновенно смешавшись с дымом и пылью.

Сквозь эту пелену я увидела чудовище.

Он не бежал, как бежали бы другие заключенные, пользуясь моментом.

Трое боевых магов в серых мантиях и потертых доспехах бросились на него с перекрещенными клинками, плетя связывающие петли магии. Они хотели набросить на него магическую сеть, придавить его, обездвижить. И я молилась, чтобы у них получилось.

Узник даже не поднял рук.

Просто шагнул. Воздух сгустился, и я услышала влажный, глухой звук — как топор в сырое дерево. Маги упали, не вскрикнув. Их тела скрутило неестественными углами, мантии мгновенно впитали темную влагу.

Рука в чёрной перчатке схватила меня за плечо. Не больно, но с такой абсолютной силой, что дыхание выбило из груди.

Меня выволокли наружу, бросили на мокрую, ледяную землю.

Туман облепил лицо, тяжелый, соленый, пахнущий сырой землей и железом. Я попыталась встать — ноги не слушались. Они словно были чужими. Только сейчас я почувствовала, что не чувствую ничего ниже пояса.

Парализующее заклинание. Жужжание в ушах, холод по позвоночнику, мышцы ниже пояса отказывались откликаться на команды мозга.

Я дернула пальцами, нащупала лямку сумки. Мокрыми от крови и росы руками расстегнула пряжку. Рука нырнула в сумку, а я оцарапала ладонь о стекло разбитого флакона.

Зелье от магического оцепенения.

Я вытащила его, и теперь стеклянная фиала дрожала в руке. Глоток. Горький, жгучий, пахнущий полынью и еловой смолой. Еще один. Жидкость обожгла горло, но туман в голове не рассеивался. Я поползла. Локти, колени, грязь впиталась в ткань мантии, камни царапали кожу.

Нужно бежать.

За спиной — грохот, треск доспехов, обрывки заклинаний, чей-то хриплый крик, оборвавшийся на полуслове. Потом — тишина.

Не внезапная, а тягучая, зловещая, впитывающая звуки, как губка. Только лошадиное ржание, далекое и нервное.

И туман, плотный, молочно-белый, скрывающий горизонт и стирающий границы мира.

И тут я услышала в этой пронзительной тишине жуткий хруст и чавканье.

Я напряглась, чтобы удержать в желудке воспоминания о завтраке. Это был самый страшный звук, который я когда-либо слышала.

Я до боли укусила губу и захныкала, проклиная закон подлости.

— Какой же ты вкусный, лейтенант. Но капитан был вкуснее, — послышался насмешливый голос. Не рядом. Словно из самого тумана. Низкий, бархатный, с той же ласковой интонацией, что и в подземелье.

Я закашлялась, выплевывая остатки зелья.

Горло саднило. Магия паралича медленно отступала, оставляя в мышцах вату и жжение.

Я лежала неподвижно, прислушиваясь к шагам. Тяжелым, уверенным. Я повернула голову. Узник шел в мою сторону, таща за собой Варрока. Начальник тюрьмы был еще жив.

Словно мешок он плюхнулся в грязь.

Глухо, мокро.

Варрок лежал в двух шагах, извиваясь, как червь, выброшенный на берег.

Кровь текла из носа, заливая рот, капала на воротник мундира.

Он икал, хрипел, пытаясь оттолкнуться локтями, но пальцы скользили по грязи, оставляя алые полосы.

Над ним нависла тень. Узник. Маска съехала, обнажив линию подбородка — жесткую, волевую. По коже стекала алая струйка. Он медленно поднес руку к лицу, облизал пальцы. Я увидела краешек: зубы нечеловечески острые, язык темный, жадный. Он слизывал кровь с пальцев, стонал, закрывая глаза, словно от наслаждения.

— Я просто вспомнил, что сегодня не позавтракал, — заметил он насмешливо. — И решил сделать остановку, чтобы перекусить. Надеюсь, вы не против. Тем более, что обед ехал с нами.

Я молчала. Сглотнула. Варрок, услышав шаги, пополз ко мне, прячась за мою спину. Его дыхание было горячим, прерывистым, липким от страха.

— Или что? — голос узника стал ледяным, как лезвие клинка. — Смертнику последний ужин не полагается? Вы же везли меня на место казни, не так ли?

В его руке, расслабленно, почти лениво, лежал свернутый пергамент. Приказ. Печать Совета Магов.

Чернила потекли от влаги, но я узнала формулировку. «Экстрадиция для исполнения приговора». Они не везли его в другую тюрьму. Они везли его на плаху. И он это знал.

Узник снова провел языком по окровавленным пальцам. Тихий стон вырвался из-под маски. Звук был слишком откровенным, слишком животным.

Ужас, холодный и липкий, пополз по позвоночнику. Значит, маги не врали. Этот дракон жрет людей.

В этот миг я осознала самое пугающее: в его движениях не было человеческой жестокости или садизма. Не было даже наслаждения от чужой боли.

Для него это было просто… естественно. Как дыхание.

В его позе не читалось ни злобы, ни жажды крови — лишь древнее, безразличное принятие себя как вершины пищевой цепи.

Он был чужим. Полностью, безвозвратно чужим.

И никакие земные законы, наши клятвы или человеческая мораль не имели над ним власти.

От этой холодной отчуждённости внутри всё застыло, но именно она, парадоксальным образом, и выпрямила мой позвоночник.

Если он не человек — значит, и бояться его по-человечески бессмысленно.

Я вспомнила пыльные фолианты Академии, раздел «Драконьи аномалии», лекцию профессора Вейгерда, который шептал о запретных страницах. Редкое проклятие. Проклятье Древних. Не все драконы ему подвержены. Кто-то довольствовался стадом, кто-то — пастухом. Но те, кто пил человеческую кровь и жрал людей, становились сильнее. Неизмеримо. Их магия переставала подчиняться законам равновесия.

— И вас осталось двое, — произнес узник, выдохнув на приказ. Из его рта появилась тонкая струйка огня. Пламя тут же охватило бумагу, и та почернела, превращаясь в пепел.

Сейчас я чувствовала, как воздух густеет от его голода.

Паралич наконец отпустил ноги. Мышцы дрогнули, наполняясь болью. Но вместе с болью пришла и сила. Я медленно поднялась. Трава холодила сапоги. Вокруг — тишина. Только туман, да где-то в выси равнодушно пела птица. Кровь капала с обшивки кареты, звонко, размеренно.

Бежать? Куда? В этом молоке не было ни дорог, ни ориентиров.

Защищаться?

Печать на запястье уже пульсировала, предупреждая. Я могла только стоять.

— Кто готов мне служить? На колени. Один из вас останется в живых. Может быть.

— Я... я... — прохрипел Варрок. Его колени коснулись земли с глухим шлепком. Лоб уткнулся в грязь. — О, мой господин! Мой повелитель!

Я не двинулась. Выпрямила спину. Ветер трепал полы испачканной мантии, пахнущей дымом и кровью. Я смотрела на чудовище. На маску. На кровь, застывающую на подбородке. На язык, который ее слизал.

— Лучше убей, — гордо произнесла я. Голос не дрогнул. — Я не встану перед тобой на колени. Я не встану на колени перед убийцей мужа. Давай... Сделай милость... Я ждала этого момента. Отправь меня к нему!

Узник не ответил сразу. Взгляд скользнул по Варроку, который жалко полз к его сапогам, пытаясь обхватить голень.

И только сейчас я заметила, как вторая рука узника появляется из-за спины с кинжалом боевого мага. Лезвие было темным от крови. Капля сорвалась, упала в траву, впиталась без следа.

Движение было слишком быстрым. Раз — и Варрок дернулся. Лезвие вошло начальнику тюрьмы под ребро, вышло через спину. Тюремщик даже не успел изменить выражение лица. Только глаза расширились, в них застыло немое, детское изумление и ужас. Он осел, словно мешок с мокрой глиной.

Я замерла с открытым ртом. Дышала редко, глубоко.

Узник сделал шаг. Потом еще. Тени сгущались вокруг его сапог. Кинжал остался в теле Варрока. Он не стал его вынимать. Но я видела, что он способен свернуть шею голыми руками.

— Держи подарок, целительница. Сознайся, ты мечтала, чтобы кто-то убил его, пока он лапал тебя в карете. Я тоже мечтал о его смерти. Как видишь, у нас с тобой оказалось кое-что общее, — прошептал он. Страстно. Густо. Словно признаваясь в любви. — Ты нравишься мне с каждым разом все больше и больше… Есть в тебе стержень... В твоем муже его не было… Я тут подумал и решил выбрать тебя…

Тёмная, густая, пахнущая серебром и чем-то древним, от чего у меня сжалось нутро. Ветер поднял плащ, и я увидела на боку рану. Кто-то из боевых магов все-таки ранил его. Жаль, что не убил.

Узник не скрывал рану.

Разорванный край камзола на боку обнажил плоть, где кожа была испещрена белесыми трещинами, будто по ней прошёлся мороз, выжигающий жизнь изнутри. Магия подавления.

Я знала этот рисунок. Обычно это применяют в сражении с сильным магом, чтобы подавить его способности.

Чужая рана пульсировала и вытекала кровью в такт моему собственному сердцебиению, и я почувствовала странное, извращённое сочувствие к тому, кто только что растерзал конвой.

В голове всплыл хриплый голос Варрока, полный самодовольства, когда он вручал мне инструктаж: «У нас есть оружие против сильных магов! Так что не бойся, девка! Оно кого угодно ранит, даже таких, как он. Специальная сталь, пропитанная анти-магическим ядом».

Мой взгляд метнулся к раскрытой сумке. Среди осколков стекла и разлитых зелий блеснула рукоять. Хирургический скальпель.

Конечно, не боевой клинок, а всего лишь инструмент. Но в моих руках, сжатых от отчаяния, он мог стать единственным шансом.

Тем более, чудовище ранено. А значит, ослаблено. Это мой шанс. Пусть убийца заплатит по счетам!

Я задрожала всем телом, словно в ответ на эту ужасную мысль. Может, судьба дала мне шанс? Шанс отомстить?

И в этот момент что-то во мне оборвалось.

Что-то, что пряталось под белой мантией, под Клятвой, под семью годами молчания и покорности. Горе, которое я носила как камень в груди, вдруг превратилось в кипящую и бурлящую лаву.

“Сейчас!”, — скомандовала я себе.

Мои пальцы сами нашли холодную рукоять. Скальпель был лёгким, почти невесомым. Я не помнила, как сжала ее. Не помнила, как бросилась вперед. В голове билась одна мысль, глухая, как набат: «За Эверта. За Эверта. За Эверта».

Шаг вперед. Я знала, что иду на смерть! Я не знала, что убьет меня раньше. Мои собственные мысли или он. Мне было уже все равно.

Мир взорвался.

Печать вспыхнула не на коже — внутри. Будто в грудь вбили раскалённый гвоздь и провернули. Воздух исчез. Рёбра сжались, не давая вдохнуть.

По руке поползла не боль, а огонь, выжигающий нервы, заставляющий мышцы дрожать и каменеть одновременно. Сердце пропустило удар, остановившись на долю секунды, прежде чем забиться снова, но уже с бешеной, болезненной частотой.

Я должна! Должна! Я успею! Успею убить его, пока печать не убила меня! Успею!

Я всё ещё сжимала скальпель.

Костяшки побелели.

Ногти впились в ладонь, прокалывая кожу, но пальцы не разжались. Боль была абсолютной. Она стирала границы тела, превращая меня в сплошной крик, застрявший в горле.

— Нет, — прохрипела я. Голос сорвался. — Нет…

Ещё шаг. Колено подогнулось. Не от страха. От магического спазма, перерезавшего связь с мозгом.

Я качнулась, но не отпустила оружие. Боль становилась сладкой, потому что она была моей. Единственным, что принадлежало мне в этом кошмаре.

Лезвие прошло мимо. В сантиметре от его груди моя рука дрогнула. Печать вывернула мое плечо. Я рухнула на колени. Ткань мантии впитала грязь и чужую кровь. Скальпель всё ещё был в руке, направленный в пустоту, вибрируя от напряжения моих мышц.

— Ненавижу! — вырвалось из меня. Крик был хриплым, звериным, полным такой концентрации боли, что воздух вокруг, казалось, дрогнул.

Я вскочила на ноги, попыталась замахнуться снова, но тело меня почти не слушалось. Боль пробивала колени, пронзала болезненными импульсами позвоночник.

Я падала не плавно, а резко, как подрубленное дерево. Клинком я рассекла воздух в сантиметре от его плаща, и в этот миг тень накрыла меня.

Он не отшатнулся.

Рука в черной перчатке — та самая, что только что рвала магов, как тряпичных кукол, — сомкнулась на моём запястье. Не сжала до хруста костей. Просто остановила. Железная хватка, но пальцы лежали странно бережно, словно держали хрупкую птицу, боясь сломать ей крыло.

Я висела на его руке, не в силах ни упасть окончательно, ни подняться. Голова кружилась, темнота подступала к краям зрения, сужая мир до точки. До его маски. До тлеющих углей в прорезях.

Ладонь в чёрной коже сомкнулась на моей шее, останавливая вздох. Но он не сжал мое горло до хруста. Не сломал.

Он потянул меня на себя.

И прижался губами к моим губам.

Его губы были жёсткими, обжигающими, с привкусом металла. Он прижался ртом к моему, заглушая крик, перекрывая кислород.

Я дёрнулась, пытаясь отвернуться, вырваться, ударить его лбом в переносицу, но пальцы на моём лице не дрогнули. Сдвинутая на бок железная маска царапала скулы. Его страстное дыхание было горячим, тяжёлым, пахнущим древней магией и чем-то диким, отчего внутри всё сжалось в тугой комок.

Я билась. Пыталась сжать челюсти, плюнуть, укусить.

Но тело меня не слушалось. Печать жгла руку, колени тряслись в грязи, а сердце колотилось в рёбра, словно желая разбиться о них здесь и сейчас.

Зрачки, вопреки разуму, расширились, впитывая каждый оттенок его присутствия, каждую вибрацию его тела, отдающуюся в моей грудной клетке.

Это не было нежностью. Это была демонстрация власти через прикосновение, которое сжигало границы между убийцей и жертвой.

Я услышала ненасытный стон, который заставил колени задрожать.

Когда он наконец отстранился, воздух хлынул в лёгкие. Я закашлялась, задыхаясь, чувствуя, как по губам течёт тонкая струйка крови. Моей или чужой, я так и не поняла.

Я не могла упасть. Он держал меня на весу, пальцы одной руки всё ещё сжимали моё запястье, а вторая ладонь легла мне на шею, тяжёлая, контролирующая. Его большой палец коснулся пульса, проверяя, есть он еще или нет.

Я смотрела на его полуоткрытые губы с ненавистью. Я дышала его воздухом, его жаром, выдыхая свою боль.

Мои пальцы разжались, словно не вынося тяжести скальпеля. Он упал на траву и затерялся в ней.

— Глупая, — прошептал узник. И в голосе не было насмешки. Только глухая, тяжёлая усталость и что-то тёмное, неразборчивое. — Твоя клятва сильнее твоей ненависти. Но я запомню, что ты пыталась.

Зрение окончательно поплыло. В ушах зашумело, сужая мир до тёмного туннеля. Я хотела вырваться, хотела крикнуть, что он не имеет права, что я…

Тьма сомкнулась, мягкая и беспощадная, как вода над головой утопленника.

— Я тут подумал, — продолжил он, и в голосе зазвенела сталь. — Я решил оставить тебя себе. На время. Посмотрим, кто кого сломает первым.

Это было последним, что я услышала.

Я никогда не знал, что такое эмоции.

Я не чувствовал то, что должны чувствовать люди. Даже когда впервые осознал, чья кровь течет в моих жилах, ни когда мать пыталась вскрыть мне глотку ржавым ножом, украденным на кухне.

Обида, злость, жалость — всё это было чужими словами, пустыми звуками, которыми люди пытались заполнить свою хрупкую, трескающуюся изнутри жизнь. У меня же внутри всегда стояла тишина. Абсолютная, вымерзшая, неподвижная, как лёд на дне древнего колодца.

Так случилось. Значит, у меня такая природа.

Крепость в Ледяных Пустошах, куда не вели дороги, а лишь тайные порталы, выжигающие плоть до кости при перемещении.

Стены, впитавшие вековой холод и её истерики. «Уберите выродка!» — её голос до сих пор эхом бился в черепе, когда ветер менял направление.

Она шарахалась, плакала, умоляла стражу, бросалась с клинком.

Я помнил, как лезвие выпало из ее дрожащих рук и упало на каменный пол, как её красивое и благородное лицо, искаженное ужасом, выглядело уродливо.

А я просто смотрел, как стражники уводят ее из моих покоев, оставив открытой дверь, за которой на весь коридор были слышны ее крики: «Убейте его! Он — монстр!».

И я снова не чувствовал ничего.

Монстр? Ну, это еще как посмотреть.

Внешне я был безупречен — зеркало в моих покоях это подтверждало: я — точная копия своего отца, холодная красота, отточенные линии.

Но внутри? Внутри только злость или пустота.

Тогда меня не сломала её ненависть. Меня удержал Берент. Он не приходил с утешениями. Не читал моралей. Просто садился рядом и молчал. Единственный человек, который не отшатывался от моей крови. Единственный, кто не боялся моей тишины.

Учителя пытались вылепить из меня подобие человека.

«Ешьте, как люди», — бормотал наставник, пододвигая тарелки с изысками, где соус стыл лужицами, а мясо было нарезано тоньше папиросной бумаги. Я жевал эту безжизненную дрянь, слушая, как за стенами мать снова истерично кричит о ссылке и наказании из-за того, что посмела родить меня.

— Вы сегодня почти как человек, — хвалили меня наставники, видя, как изящно я орудую вилкой и ножом. — Ваш отец будет доволен вашими успехами! Ах, если бы вы так вели себя всегда…

Если бы. Люди жили в мире «если бы». Я жил в мире «есть». Факты. Кровь. Голод. Холод. Злость.

«Скажите ему… Я готова на всё… Я готова родить ему нормальное дитя!» — шептала мать посланникам отца. Она падала на колени, просила прощения, умоляла. Наверное, это передавали отцу. Но ему было все равно. Я не знаю, что творилось у него в голове, но каждый раз мать надеялась, что ее заберут.

— Вам нужно учиться взаимодействовать с людьми, — объяснял наставник. — Если человек плачет, вам нужно подойти к нему, спросить в чем дело и утешить его. Сказать, что все будет хорошо. Видите, плачет служанка? Подойдите и спросите у нее, что случилось. Давайте, смелее…

— Что случилось? — спросил я, стараясь подражать интонации наставника.

— О, мой господин. Все в порядке, — прошептала она.

— Нет! — в моем голосе слышалось раздражение. — Что случилось!

— Я сделал лучше. Я сделал ей хорошо. Он больше ее не тронет, — ответил я, беря белоснежный платок из рук учителя и вытирая пальцы. — Разве я поступил неправильно?

Раньше я думал, что я неправильный. В тот момент я подумал, что люди такие же, как и я. Они предпочитают делать вид, что им не все равно.

В тот день, когда пришла новость о том, что отец женится второй раз, мать слегла. Она больше не вставала до самой смерти. Ее громкие крики и истерики превратились в тишину.

— На похоронах принято стоять низко опустив голову. Вы должны показывать скорбь, — шептал наставник, когда мать уносили в склеп.

Мне было все равно, куда ее уносят. Но впервые я почувствовал что-то похожее на радость. Да, именно то, что люди называют радостью. Не будет тех истеричных криков. Вместо них будет тишина.

И вот теперь, спустя столько лет, я снова сыт.

Впервые за долгое время желудок не скручивала ледяная спираль голода. Хоть меня и кормили, как человека, даже с какими-то изысками, но я находил это отвратительным.

Человеческая плоть, горячая, солёная, пахнущая страхом и сталью, уняла древний зуд в костях. Можно было бы обойтись стадом, но их кровь была пресной, как вода из колодца.

А их кровь… Их кровь пела. Я вытер рот тыльной стороной перчатки, чувствуя, как антимагический яд в боку наконец-то перестал выжигать плоть. Рана, испещрённая белёсыми трещинами, пульсировала реже. Магия подавления отступала, оставляя лишь глухое, непривычное тепло под рёбрами.

Процесс остановился. Но силы у меня поубавилось.

Проклятая рана продолжала течь кровью, а я понимал, что она сама не заживет. Такие раны сами не должны заживать. Чтобы беглеца проще было найти по следам крови. К тому же, истекающего кровью беглеца выследить и найти было намного проще.

Мне нужна целительница. Именно поэтому я оставил ей жизнь.

Она лежала в траве, бессознательная, свернувшаяся калачиком. Мантия целительницы, когда-то белоснежная, теперь была бурой от грязи и чужой крови. Волосы рассыпались по влажной земле, переплетаясь с корнями и опавшей хвоей.

Я смотрел на неё и ждал, когда внутри дрогнет привычная пустота. Когда появится раздражение. Или скука. Или желание убрать препятствие.

Но вместо этого кожа на запястьях покрылась мурашками. Воздух вокруг неё был другим. Плотным. Наэлектризованным. Она пахла озоном, полынью, сухой бумагой и чем-то ещё… Чем-то, что заставляло моё сердце, спящее под рёбрами веками, делать редкие, тяжёлые удары. Тук. Тук. Тук. Слишком ритмично. Слишком гулко.

Я шагнул ближе. Сапог утоп в грязи, но я не заметил. Присел на одно колено. Её дыхание было сбивчивым, неглубоким. Губы запеклись, на подбородке — моя кровь. Та самая, что я оставил на ней, когда прижал её к себе. Я хотел увидеть, сломается ли она, когда чужая воля войдёт в её лёгкие.

Она не сломалась. Она боролась. Даже когда печать медикуса выжигала ей нервы, даже когда колени подкашивались, она шла на меня. С жалким куском стали в руке.

С яростью, которая была ярче любого заклинания. Это было… ново. Люди обычно молили. Или замирали. Или пытались бежать. Она же смотрела на меня так, будто я был просто ещё одной раной, которую нужно вскрыть.

Я протянул руку.

Моя магия, обычно тяжелая и дробящая, как удар тарана, вдруг стала… текучей. Она тянулась к ней.

К той точке на её запястье, где горела печать. Клятва Ненасилия. Я чувствовал её структуру: жесткие узлы, запретные петли, магия, вплетенная в нервную ткань.

— Мне придется забрать тебя, — произнес я, словно она меня слышала.

Я убрал руку. Сжал кулак, чувствуя, как ногти впились в кожу перчатки. Из моей спины с болезненным треском одежды вырывались крылья. Я чувствовал их боль, их взмах.

— Ты не против немного полетать? — произнес я вслух, хотя она уже не слышала. Слова повисли в тумане, тяжелые, как свинец.

То, что я подарил ей жизнь, не было милосердием.

Милосердие — человеческая слабость, которой я не обладал. Это был расчет. Если она умрет, я не смогу залечить рану.

Я снова стану тем, чем был: машиной, идущей по костям, эхом истерик в ледяных коридорах. А я не хотел возвращаться в пустоту. Я не хотел снова слушать, как мир сводится к крикам о выродке. Я хотел видеть, как она смотрит на меня. Как сжимает челюсти. Как пытается убить меня дрожащими руками. Это раздражало. Это было… живо.

Я поднял её на руки. Она была неприлично лёгкой. Голова упала мне на грудь, дыхание коснулось разорванного камзола. Я запахнул плащ, закрывая её от холодного ветра и тумана.

Не знаю, зачем я это сделал. Быть может, мне проще было не смотреть на нее. И я укрыл ее не от ветра, а от себя.

Я усмехнулся. Странное чувство.

Я поднялся в воздух. Я нес ее в единственное убежище, где не было карт, стражи и криков. Только камни, огонь и тишина. Теперь там будет её голос. Её шаги. Её ненависть.

Пустота внутри всё ещё стояла неподвижно. Но впервые за много лет в ней появился запах. Запах горьких трав, жизни, ненависти, страха и цветов. И я позволил ему остаться.

Камень цитадели помнил мои шаги.

Холодный, выщербленный ветрами и временем, он впитывал эхо моих детских босых ног так же, как теперь впитывал тяжёлый, ритмичный стук сапог, несущих её.

Портал во дворе лежал грудою осколков, словно разбитая чаша.

Я вспомнил, как ладонь врезалась во вторую печать в главном зале. Звук не был громким — он ушёл в фундамент, в жилы горы. Магия треснула, выпуская наружу накопленный веками холод.

Я стёр все узлы. Все входы, кроме неба. Теперь только крылья могли пересечь эту границу. Пусть ищут. Пусть задыхаются в тумане у подножия, ища способ проникнуть сюда.

Целительница была неестественно лёгкой.

Кости, обтянутые тканью, пропитанной грязью, озоном и моей кровью. Видимо, она еще плохо ела. Главное, чтобы не умерла.

Её дыхание задевало разорванный край камзола — короткое, горячее, прерывистое.

Я нёс её по коридорам, где когда-то эхом отдавались истерики матери, а теперь стояла только гулкая тишина.

Дверь в гостевую спальню поддалась с глухим стоном, выпуская запах старого дерева и сухих трав.

Сами слова «гостевая спальня» звучали как издевка. Здесь никогда не бывало гостей. Только я, мать и слуги. Ни разу отец не переступал порога этой цитадели. Ни разу сюда не приезжали люди.

О ней все забыли. А может и помнили, но просто предпочли вычеркнуть ее из памяти.

Раз в две недели здесь появлялась еда. Старое заклинание связывало погреб моего отца и эту цитадель. Однажды я своими глазами увидел, как посреди погреба появляются мешки с едой. Несколько яблок выкатилось мне под ноги. А деловитые служанки начинали раскладывать еду по полкам.

Я смотрел на первую гостью, которая переступила порог этой мрачной цитадели, и решил положить ее на кровать.

Перина прогнулась под её весом. Мантия целительницы, когда-то ослепительно белая, теперь напоминала карту боёв: пятна копоти, тёмные разводы, въевшаяся дорожная пыль. Я поправил край плаща, прикрывая её плечо. Не из жалости. Чтобы холод не забрал то, что должно было вылечить меня.

Мои покои встретили меня запахом пыли и остывшего металла.

Я подошёл к зеркалу в потускневшей бронзовой раме.

Пальцы нашли защёлки на затылке. Щелчок. Лязг. Тяжёлая железная коробка отделилась от черепа, и я вдохнул воздух впервые за недели. Он был резким, пыльным, но своим. В отражении на меня смотрели глаза, которые не умели лгать. Тёмные, с вертикальным зрачком, ушедшим вглубь радужки. Лицо, которое называли безупречным, ничуть не изменилось за годы заточения.

Я бросил маску на стол. Металл глухо стукнул о дуб.

Одежда пахла дымом, потом и ржавчиной. Я содрал её, не торопясь. Каждый слой снимался, как старая, приросшая кожа.

Я зажал рукой рану.

Зеркало шептало. Или это шептал старый камень стен, помнящий голоса, которые пытались вылепить из меня человека?

Я достал чистую одежду, постиранную магией, и надел на себя. Кровь продолжала течь из раны, а я свернул комком старую рубаху и привязал ее к себе поясом от халата.

Такие раны не лечатся зельями. Они лечатся магией. Руками, которые вбирают в себя боль.

Ком рубахи стал намокать от крови и тяжелеть. От раны по телу расползался неприятный холод, застывая в жилах.

Я был ужасно зол. Это было так неожиданно. Тот лейтенант. Это он вонзил в меня кинжал. И через секунду заплатил за это жизнью.

Я упал в кресло, узнавая знакомый скрип. Слабость тянула меня, а я хрипло дышал, пытаясь убедить свое тело в том, что это всего лишь усталость.

Мой взгляд смотрел на дверь, к которой вели следы в виде густых капель крови. Надо встать и проверить, как поживает целительница. Может, она уже пришла в себя? И тогда он сможет меня подлечить.

Только я прикрыл глаза, как вдруг память воскресила голос. Голос старого учителя.

«Вы должны научиться подражать людям! Проявлять заботу, интерес, сочувствие!» — твердил учитель, раскладывая на столе картинки.

Я знал их наизусть. Я знал, что нужно сказать, как повернуться и что ответить. Не такая уж и сложная эта наука. И я уверен, что если это будет нужно, я смогу сыграть любую эмоцию. Но зачем?

«Но я не чувствую сожаления, — отвечал я тогда, глядя на собственные руки. — Зачем мне кого-то обманывать?»

«Понимаете, люди не любят тех, кто сильно отличается от них», — вздыхал Берент, потирая переносицу.

Я помнил этот разговор. Он всплывал всегда, когда я видел в магическое зеркало, как аристократы кивали, улыбались, плакали на похоронах, а на следующий день смеялись над теми же самыми покойниками за вином.

«Скажи мне, Берент. Разве люди всегда испытывают сожаление? Разве они всегда испытывают радость, когда её показывают? Разве это не лицемерие? Ты учишь меня лицемерию. А может, люди такие же, как и я? Может, они просто умеют показывать любовь, заботу, интерес? Но на самом деле они их не испытывают? Ты не думал о том, что они такие же, как и я?»

Старый учитель тогда замолчал надолго. Огонек от свечей дрожал в его уставших глазах.

«Как бы вам ответить на ваш вопрос… — он растёр переносицу. Я знал его жесты. Иногда даже повторял их, потому что находил их забавными. — И да, и нет. Некоторые чувства людей бывают искренними. Некоторые — нет. Но мир держится не на искренности, а на соглашении не срывать друг с друга маски».

Однажды я обнаружил интересную особенность. Я безошибочно определяю слабости человека. Те болезненные точки, куда можно ударить невинной фразой, словом или даже жестом. И в этот момент человек теряет над собой контроль.

Это было даже забавно.

Я сидел и думал. Какую маску я должен примерить для нее? Для учителя у меня была маска прилежного ученика, а иногда и не очень. Для слуг у меня была маска господина. Для матери — маска заботливого сына. И она не верила мне. Даже когда я с подачи учителя шел к ней и пытался проявить заботу.

Маска влюбленного? Было бы забавно.

Этому я научился у моего отца. Я видел стопку писем, в которых он признается в любви жене, говорит, что нужно подождать еще немного… Она берегла их, верила каждому слову. Но на самом деле отец уже подыскивал себе новую невесту.

Что ж, можно попробовать. Женщины многое готовы простить за любовь. Можно сказать, что это слово часто является оправданием.

Но пока торопиться не будем. Мне же она нужна только для того, чтобы залечить рану? А потом я, скорее всего, убью ее. К тому же я даже не знаю ее имени. Оно мне ни к чему.

Сознание вернулось не рывком, а медленно, словно кто-то размешивал тьму в голове, добавляя в неё сначала запахи, потом звуки и только затем — свет.

Я открыла глаза.

Потолок из грубого, потемневшего от времени дуба. Балки, уходящие в полутьму. Пахло сосновой смолой, старой пылью и чем-то сухим, металлическим. И этот запах, казалось, въелся в камень стен.

Я села, и тело отозвалось тупой ломотой.

Взгляд скользнул вниз.

Мантия целительницы — когда-то безупречно белая, символ статуса и обета — теперь напоминала полотно из грязи и крови.

Бурые разводы, запёкшаяся грязь на подоле, на сапогах застыла корка и засохшие капли, тёмные, как ржавчина.

Сумки не было. Ни флаконов, ни скальпелей, ни даже пустой фляги. Только я, незнакомая комната и эта тишина, плотная, как вата, давящая на барабанные перепонки.

Рука сама потянулась к безымянному пальцу.

Серебро кольца, холодное и тяжёлое, впилось в кожу. Когда-то оно горело, как обещание счастья, большой семьи, как символ любви в мире, где столько жестокости и беззакония.

Его подарил мой муж. Перед свадьбой.

И я помню, как прижалась к холодному металлическому ободку губами. Я была тронута. Это было что-то вроде скромной помолвки. Хотя на ней не было гостей, не было изысканных блюд, не было тостов и аплодисментов. Зато были просто двое.

Теперь оно было памятью о счастье, которого больше не будет.

Символом волшебного «если бы…», которое каждый раз ранит мою душу. Если бы я тогда не отпустила. Если бы вцепилась в него и не пустила. Да, тогда бы от начальства был выговор, лишение премии, безденежье. Но рядом со мной билось бы живое сердце.

Я сжала кольцо так сильно, что ободок врезался в плоть, но боль была приятной. Осязаемой. Настоящей.

Я встала. Ноги дрогнули, но устояли.

Я подошла к мутному витражу окна. Тяжёлые ставни, приоткрытые на ладонь.

Я подошла, отодвинула дерево.

За стеклом не было неба. Не было гор. Не было дорог.

Только туман.

Густой, молочно-белый, недвижный, словно живое существо, обвившее цитадель со всех сторон.

Он давил, поглощал очертания, стирал расстояние.

Казалось, если шагнуть в него, воздух станет вязким, а лёгкие наполнятся сыростью и забвением. Ничего, кроме белой стены.

Я направилась к двери.

Толстое дерево, обитое железом, без ручки, только тяжёлая скоба.

Я прижалась к ней ухом и затаила дыхание.

Ни шагов. Ни дыхания. Ни шороха.

Только гулкое эхо собственного пульса в висках. Я потянула скобу. Тяжёлая. Или это я настолько ослабела?

Дверь скрипнула, но поддалась.

Коридор.

Каменные стены, пахнущие вековой сыростью и пылью.

Я ступала тихо, перекатываясь с пятки на носок, словно боялась разбудить спящего зверя. Лестница уходила вниз. Я осмелела и побежала. Ступени были скользкими, края стёрты десятилетиями и тысячью подошв.

Внизу, в центральном зале, лежал портал.

Каменный диск на полу напоминал разбитую тарелку, которую кто-то уронил на пол.

Я знала этот рисунок — в Академии такие диски светились изнутри, как пойманная молния, пульсировали в такт заклинанию.

Это был портал, способный за мгновенья перенести тебя в самую высокую башню. Я вспомнила, как одногруппники потешались надо мной, когда я боялась ступить в него. «Деревенщина!» — раздавались смешки. «Она порталов никогда не видела! Навоз видела, а портал — нет!»

Им легко было рассуждать. Большинство из них выросли в магических семьях, и порталы были частью их жизни. А для меня это было что-то вроде страшного канализационного люка. Наступил и всё. Провалился куда-то. Я даже в своем мире люки обходила стороной. А тут мне предлагали ступить на такой люк и гарантировано провалиться в пространстве.

Страх «провалиться не туда» мучил меня все годы обучения. Хотя такие случаи и были редкими, но я почему-то была уверена, что беда должна случиться непременно со мной!

Этот портал был разрушен. Но это был шанс сбежать отсюда. Узнать бы, куда он ведет? Или его можно настроить?

Хотя зачем мечтать? Он сломан, и я никак не смогу им воспользоваться!

Я выбежала во внутренний двор. Ветер ударил в лицо, ледяной, несущий запах снега, грозы, влажного камня и свежести. В ушах зазвенело, а я поняла, что нахожусь где-то в горах. Или на высоте.

Не могла точно сказать, откуда я это знаю. Это было, скорее, не знание, а чувство.

Я сделала ещё шаг, ещё, ещё — и земля под ногами исчезла.

Впереди зияла пустота.

Мелкие камни сорвались с края, покатились вниз, не долетев до дна. Или звук их падения поглотил туман.

Я отшатнулась, чувствуя, как мир покачнулся. Моя ладонь прижалась к груди, где сердце колотилось так сильно, что его биение заглушало все мысли, кроме панического страха. Голова закружилась. Воздух стал разреженным. Его не хватало, поэтому я глотала его, словно рыба, выброшенная на берег.

Я сделала шаг ближе к пропасти. Ветер тянул вперёд.

Пустота манила.

Я сделала шаг. Ещё один камень сорвался, исчез в белёсой мгле. Ветер ударил в лицо, холодный, режущий. Ещё один шаг. Пустота зияла уже почти под ногами.

Я не обернулась. Мне не нужно было видеть его, чтобы почувствовать приближение. Воздух за спиной сгустился. Стал тяжёлым. Неподвижным.

Он просто подошёл. Быстро. Слишком быстро.

Его рука сомкнулась на моём плече. Не рывком. Уверенно. Но в этом прикосновении было что-то, что меня смутило. Пальцы дрожали. Едва заметно. Словно мышцы впервые отказывались подчиняться хозяину.

Я повернула голову. В прорезях маски тлели угли, но сейчас они казались шире, ярче, глубже. Дыхание его, всегда ровное, сбилось. Я услышала это. Короткий, сухой вдох. Застрявший в горле.

— Не смей, — произнёс он. Голос прозвучал не ласково. Не угрожающе. Сипло. Будто слово прорывалось сквозь что-то плотное, незнакомое. — Ты не имеешь права умирать. Пока я не разрешу.

Он потянул меня назад. И впервые за всё время, проведённое рядом с ним, я почувствовала не страх.

Я почувствовала, что с ним что-то не так.

На долю секунды я даже подумала, что он испугался за меня.

Руки сомкнулись на моих плечах. Не рывком. Уверенно. Тепло пробилось сквозь холодную ткань моей хламиды, тяжёлое, живое, несовместимое с моим ледяным ужасом. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка была абсолютной.

— Не надо так делать, — голос прозвучал рядом. Мягкий. Почти бархатный. В нём не было угрозы. Только спокойная констатация, от которой по коже побежали мурашки. Он не повышал тона.

И от этой тишины страх стал острее.

Он развернул меня, приподнял, и мир сузился до тёмной ткани его плаща, до ритма его шагов, до тяжести его груди рядом с моей щекой.

Я не билась в его руках. Это было бессмысленной тратой сил. А они мне были еще нужны. Похититель нёс меня, и я не сопротивлялась.

Я знала одно. Сопротивляться можно только тогда, когда есть куда бежать. Это правило я усвоила еще в моем мире.

Это был день рождения близкого друга. Все началось с веселого праздника. Много людей, подарков, поздравлений. Мы дружили с детства, играли одним мячиком, наши семьи были знакомы. И я не могла не прийти, раз меня пригласили. Я помнила даже, с каким воодушевлением выбирала ему подарок, не зная, чем обернется этот вечер.

А потом, когда гости стали расходиться, он попросил меня остаться. Я не подозревала, что что-то не так. Я верила ему. Верила общим друзьям, которые остались вместе со мной.

Шесть часов продолжался этот ужас. Я уже даже не могла плакать.

— Я женюсь на тебе, — хрипел он, пока я смотрела на потолок. — Мы с тобой будем счастливой семьей… Да? Ну скажи хоть что-нибудь…

— Да она заяву в полицию накатает! Кончать ее надо!

Мои крики не слышали спящие соседи. А может, и слышали, но виду не подали. Зачем им чужие проблемы? Никто не хотел связываться.

И под конец удар. Я его почти не помню. И даже не почувствовала. Я лежала, свернувшись клубочком. Моя выпотрошенная сумка валялась в трех метрах от меня. Но ползти к ней не было смысла. Ни телефона, ни денег в ней уже не было.

Две тысячи рублей стоила моя жизнь. И телефон. Недорого. А дружба? Дружба не стоила ничего…

Я выдохнула, пытаясь не поддаваться панике.

Меня внесли в комнату.

Каменные стены, грубое дерево, камин, в котором валялись обгоревшие дрова.

Он усадил меня в кресло. Жёсткое, продавленное, но удобное. Сам отошёл на шаг. На нём снова была маска. Железо, скрывающее лицо. Чистый чёрный плащ, сухой и тяжёлый, ни капли вчерашней грязи.

— Мне нужно, чтобы ты залечила мою рану, — произнёс он. Тон был ровным, без приказа. Просто факт, как «идёт дождь» или «горит огонь».

— Нет, — прошептала я. Слова сорвались сами, горькие и острые. — Я лучше посмотрю, как ты истекаешь кровью.

Боль печати вспыхнула мгновенно. Клятва. Проклятая, выжженная в плоть.

Я чувствовала, словно в позвоночник вогнали раскалённый штырь и начали медленно вращать. Печать на запястье взорвалась жаром. Я согнулась, судорожно хватая воздух. Нервы горели, мышцы сводило, в глазах потемнело.

Клятва не позволяла мне желать смерти тому, кого я могла спасти. Даже если этот «тот» был монстром. Я не имела права пройти мимо боли, раны… Это был мой долг. Правда, за что и кому я так задолжала, я так и не поняла.

— Даже твоя магия против твоего решения, — заметил он, глядя на мои мучения. Я зажимала руку с печатью, словно это хоть немного облегчит боль.

В голосе похитителя не было торжества.

Только тихое, почти научное любопытство.

Он перебирал в пальцах нож. Лезвие ловило тусклый свет свечей, скользило по воздуху, рисуя невидимые линии. Он не смотрел на меня. Смотрел на клинок. И это было страшнее, чем любой пристальный взгляд.

Мне казалось, что он раздумывает, а не прикончить меня сразу? Хорошо бы. Ведь боль от печати будет мучить неделями, разрывая меня на части, пока я не сделаю то, что должна.

Я стиснула зубы. Боль пульсировала, нарастая волнами. Если я откажусь, она будет жечь меня до тех пор, пока сознание не расплавится.

А это — ужасная смерть.

Однажды я ее видела. Мы, бледные, перепуганные студенты, стояли и смотрели, как умирает целитель, который убил больного из чувства жалости. Он понимал, что раны смертельные. И лечение — это новая пытка для истерзанного тела. И он принял это решение, за что и был наказан.

Это было что-то вроде сохраненной иллюзии, которую показывали каждому студенту. Но даже от этой иллюзии становилось не по себе.

Проклятая клятва. Проклятая магия, которая считала милосердие выше выживания, которая превращала целителя в заложника собственной совести и глупых законов. А его жизнь — в вечное служение людям. Хотя это даже не служение. Это — рабство.

— Задам вопрос ещё раз? — похититель остановил нож. Лезвие замерло в дюйме от моего лица.

Я почувствовала исходящий от него холод и тепло его руки.

Я молчала. Горло спазмировало. Понимание пришло холодным, как лёд: магия требует подчинения. Иначе пытка станет бесконечной. Я уже не выдерживала. Кости ныли, в висках стучало, каждый вдох казался последним.

— Хорошо, — выдавила я сквозь стучащие зубы. Слово вырвалось вместе с судорожным выдохом. — Я могу посмотреть её.

— Мне нравится такой ответ, — в маске прозвучал смешок. Тихий. Глубокий. От него по спине пробежала дрожь, не от страха, а от чего-то иного. От осознания, что он не торопит. Он наслаждается процессом.

Он снял плащ. Медленно. Ткань соскользнула с плеч, открыла фигуру. Потом рубашка. Дорогая ткань с трудом отделилась от кожи, прилипая в том месте, где рана все еще кровоточила.

Он отбросил её.

Моё дыхание остановилось.

Его тело было создано не для человеческих покоев. Оно было создано для битвы. Широкие плечи, переходящие в мощную грудь, рёбра, очерченные, как у хищника, готового к прыжку. Мышцы живота были стянуты, каждый штрих — следом тренировок и выживания.

Он был огромен. Не в росте. В присутствии. В той тяжёлой, древней силе, которая исходила от него, даже когда он стоял неподвижно.

Я отвела взгляд, но поздно. Кровь прилила к щекам. Не от смущения. От осознания, насколько близко я к существу, которое могло убить меня одним движением, но вместо этого ждало моего прикосновения.

Его кожа излучала жар, который бил в лицо, смешиваясь с запахом металла и чего-то дикого, неукротимого.

Но сейчас всё внимание приковала рана и тряпка, прижатая к боку, уже пропитавшаяся тёмной влагой.

Как только я потянулась к нему, боль в запястье отступила. Резко. Словно кто-то выдернул из меня раскаленную иглу.

Остался только холод. Глубокий, ледяной озноб, заставляющий пальцы дрожать.

Я сжала их в кулаки, разжала. Я всегда так делала, чтобы успокоиться и сконцентрироваться. Меня так научил один преподаватель. И я повторяла это упражнение, чтобы вернуть себя в реальность после боли.

Я подошла ближе. Пальцы коснулись ткани. Она прилипла к коже. Я потянула медленно. Кровь чавкнула, отрываясь. Рана открылась.

Не просто порез. Не просто шрам.

Белесые трещины расползались от центра, словно старые шрамы, образуя узор, похожий на иней. Я знала этот иней. Он выжигал жизнь изнутри. Антимагический яд. Я знала этот рисунок. Он пожирал магические потоки, делал рану опасной для любого мага.

Но ему повезло. Удар был не настолько глубоким. Отравленный клинок был извлечен почти сразу. Это его и спасло.

Я смогу вылечить эту рану. Если постараюсь, то даже за один раз. Мне как раз попалось что-то похожее на экзамене. И я сдала его на отлично.

Могу. Но хочу ли?

Я подняла глаза. Его рука всё ещё сжимала нож. Лезвие лежало на ладони, готовое. Лёгкое. Его пальцы, обтянутые чёрной кожей перчатки, не дрожали.

Дыхание было ровным. Он не смотрел на рану. Смотрел на мои руки. На то, как они двигаются. Как я дышу.

Он изучал меня. Как механизм, который он только что запустил.

И в этот миг до меня дошло. Больно. Резко. Без иллюзий.

Если я откажусь — клятва будет ломать меня изнутри. Ломать кости, выжигать нервы, пока я сама не стану умолять о смерти.

Если я соглашусь, если вылечу его…

Я посмотрела на нож. Потом на его маску. На тлеющие угли в прорезях.

Он убьёт меня. Как ненужную вещь. Как использованный инструмент. Как только магия сделает своё дело, я буду мертва.

Я двигался по коридорам без звука.

Камень глотал шаги, старые своды возвращали лишь эхо ветра, застрявшего в расщелинах. Цитадель была скелетом забытой эпохи, но я знал каждый сквозняк, каждую трещину в кладке.

Это было место, где веками прятали ошибки. Место, откуда не выходили живыми. Огромная каменная могила, в которой хоронили заживо.

Я шёл за ней. Не потому что боялся побега. Бежать отсюда, если у тебя нет крыльев, невозможно.

Я шёл за ней, чтобы понять, что она сделает, когда дверь останется незапертой. Потому что неподвижность добычи всегда предваряет либо полезное действие, либо разрушительное.

Я нашёл её у восточного парапета.

Ветер здесь был живым существом: рвал сухую траву, гнал пыль по отёсанному камню, нёс запах мокрой хвои и древней магии, которая все еще укрывало это место от посторонних глаз.

Она стояла спиной ко мне. Мантия, некогда белая, теперь выглядела жалко от грязи и запёкшейся крови. Плечи были прямыми. Не дрожали.

Я остановился в десяти шагах. Давал молчанию растянуться.

Что она сделает?

Она сделала шаг. Гравий хрустнул под сапогом. Небольшой камень сорвался, покатился по склону и исчез в белой мгле. Я отсчитал секунды падения. Я знал глубину пропасти. Она кажется почти бездонной. Но я смотрел, что там в самом низу. Скелеты, оружие. Словно когда-то давно это место пытались штурмовать. Вероятно, чтобы вызволить кого-то.

Она наклонилась вперёд. Всего на дюйм. Достаточно.

И в этот момент я почувствовал то, чего не чувствовал никогда.

Словно невидимый удар в грудь, выбивший воздух из легких.

Грудная клетка схлопнулась.

Холодная струна натянулась за рёбрами, вибрируя на частоте, для которой у меня не было названия.

Ноги двинулись раньше, чем мозг успел все осознать. Я быстро пересёк площадку до того, как упавший камень коснулся дна.

Пальцы сомкнулись на её предплечье. Кость. Ткань. Жар. Рывок был резким, слишком быстрым, лишённым расчёта. Она выдохнула сквозь зубы. Моя хватка не ослабла.

Я держал ее. Крепко. Чувствовал её пульс под кожей.

Частый, рваный. Мой собственный ритм сердца сбился. Впервые на моей памяти.

Пальцы в чёрной коже дрогнули.

Я смотрел на свою руку, застывшую на ее плече. Перчатка казалась чужой. Зачем я рванул?

Логика была прозрачной: падение значит смерть. Смерть значит нет целительницы. А отсутствие целителя означало, что рана загноится и слабость вернётся.

Я должен был ждать. Должен был позволить ей проверить край, и только потом схватить ее, чтобы она не оступилась. Я хотел, чтобы она усвоила. Бежать некуда. И этот страх безысходности сделает её сговорчивой.

Но я не ждал. Я не считал. Я просто… сломался.

Именно.

Я не знаю, что хрустнуло во мне в тот момент, когда мне показалось, что она прыгнет вниз.

Я поднял её. Она не сопротивлялась. Вес был ничтожным. Кости, обтянутые упрямством и рваной тканью.

Я отвернулся от пустоты, шагая обратно в глотку цитадели. Мне казалось, что пустота — это тоже хищник. И она тоже ждет. Там, в тумане, она оскалилась острыми каменными зубами, ожидая, что еще одна жертва упадет в ее пасть. Но нет. Это не твоя добыча. Эта женщина — моя добыча.

Ветер стих за спиной, уступив место влажному сиплому дыханию старого камня. Я нёс её по тёмным переходам.

Её голова легла мне на грудь. Я чувствовал тепло её щеки через прореху в плаще.

Мне проще было бы перекинуть ее через плечо. Так бы я смог идти быстрее. Я не стал. Поправил хватку. Прижал чуть ближе. Жест был неэффективным. Бессмысленным.

Но почему-то так было спокойней.

Я прижимал ее груди, словно пытаясь сказать своему сердцу: «Вот она. Она у меня. В моих руках. Чувствуешь? Вас разделяют тонкие одежды, ребра и кожа. Может, хватит так колотиться?».

Честно? Я ненавидел его. Потому что не понимал, с чего это оно так забилось?

В первый раз сердце забилось так странно, когда Берент лежал на полу, а я не мог понять, почему его дыхание становится тише, а моя рука продолжает зажимать его рану, хотя магия уже не помогала. Тогда я списал это на физиологию. На неудобство. Теперь я знал: это не сбой системы. Это страх. Тот самый, что люди называют потерей.

Дверь гостевой спальни поддалась с глухим стоном.

Я усадил её в высокое кресло у камина. Дерево скрипнуло, принимая ее.

Она опустила взгляд, изучая грязь на сапогах. Я снял плащ. Дал холодному воздуху коснуться бока. Рана пульсировала тупой, мучительной болью, словно в мышцу вбили кусок льда.

― Мне нужно, чтобы ты залечила мою рану, — сказал я. Голос вышел ровным. Приказ без украшений вежливостью.

Она подняла глаза. Лицо бледное, тени легли глубоко. Но челюсть сжата.

— Нет. Я лучше посмотрю, как ты истекаешь кровью.

Она смотрела на меня с вызовом в глазах. Маленькая, гордая женщина. Она не сломалась там, где сломались мужчины. Что ж, я могу позволить ей дерзость. Она ее заслужила.

Я едва заметно улыбнулся, но она не увидела моей улыбки. Маска прилегала к лицу, скрывая не только тайну моего рождения, но даже улыбку.

И в этот момент она сжалась, словно от невыносимой боли. Клятва. Она причиняла ей мучительные страдания. И я почувствовал, как внутри меня что-то снова дёрнулось. Как тогда, над обрывом. И это что-то дёрнулось к ней.

Я уже достаточно знал ее слабые места, чтобы ударить напрямую. Я ведь мог это сделать? Просто надавить словами. Сломать ее словами о ее муже, который вместе с другими боевыми магами атаковали цитадель и поубивали всех, кто здесь был. Кроме меня.

Только сейчас я осознал, что мог бы и не церемониться, а просто сломать ее. Но я не стал этого делать. Мне почему-то… не хотелось.

Я пока не мог понять. Мне не хочется это делать в принципе? Или только с ней?

На мгновение я застыла. В голове билась одна мысль, отчаянная и пугающая: или Клятва, или он?

Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, провоцируя боль, чтобы заглушить панику. Паника — плохой советчик.

А что, если обмануть систему?

Что, если я буду лечить его… медленно? Я ведь могла вытянуть яд и закрыть рану за один сеанс, мои навыки позволяли. Но если я растяну процесс? Если буду делать вид, что рана сложнее, чем есть на самом деле? Тогда я выиграю время. Клятва не будет терзать меня агонией за бездействие, ведь я действую. Я лечу. Просто… осторожно, медленно.

Я вспомнила, как в нашем мире врачи иногда затягивали лечение, чтобы срубить с пациентов побольше денег, назначали кучу всякого ненужного. Я всегда презирала этих людей. Человек ведь страдает! Но сейчас… Сейчас это было другое. И схема оказалась спасением. У меня будет время, чтобы что-то придумать. Время, чтобы спланировать побег.

У меня даже сердце гулко забилось, когда родилось это решение. Главное, чтобы сработало!

А он? Он все еще будет нуждаться во мне. Эта рана — мой щит. Мой единственный козырь в этой игре, где у меня нет никаких козырей, кроме магии.

Решение показалось мне единственно верным выходом из тупика. Хитрость против силы. Ложь против правды. Время покажет, кто кого переиграет.

От этой мысли я расправила плечи. Дышать стало легче.

— Я плохо себя чувствую, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал слабо, устало. — Голова кружится. Поэтому все, что я смогу сейчас сделать, так это остановить кровотечение. Оно больше не будет таким обильным… но саму суть раны придется вытаскивать поэтапно. Магия подавления слишком глубоко въелась в ткани.

Я подняла взгляд на маску. Черное железо отражало пляшущие искры камина, скрывая выражение лица, но я чувствовала его внимание. Тяжелое, осязаемое, как физическое прикосновение руки.

— Хорошо, — после некоторой пугающей паузы произнес он.

Одно слово. Без вопросов, без сомнений.

Мне показалось, что мой голос был насквозь фальшивым. Но мой похититель принял правила игры. Или просто не видел в них угрозы для себя.

Так или иначе, я чуть-чуть победила.

Я сделала шаг вперед. Боль в запястье отступила, сменившись привычным, тупым нытьем — напоминанием о том, что я на правильном, с точки зрения магии, пути. Но внутри все сжималось от отвращения.

Обычно, приступая к лечению, я использовала легкие обезболивающие заклинания. Это был стандарт протокола: минимизировать страдания пациента, чтобы мышцы не спазмировались от боли. Но сейчас… сейчас я не хотела ему помогать больше, чем требовала необходимость. Я хотела, чтобы он почувствовал каждое мое движение. Каждое прикосновение магии к живой плоти.

Я протянула руки. Мои пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения, от концентрации всей моей ненависти, которую я превращала в целительный поток.

Кожа под моими ладонями была горячей, почти обжигающей.

Я ощущала ритм его сердца. Оно билось ровно, мощно, как барабан в боевом марше. Никакого страха. Никакой слабости. Только древнее, холодное терпение хищника, позволяющего себя осмотреть.

Я активировала магию.

Золотистое свечение, мягкое и теплое, окутало мои пальцы. Я начала стягивать края раны, восстанавливая разорванные мышечные волокна. Это была кропотливая работа, требующая ювелирной точности. Каждый раз, когда моя магия касалась поврежденных нервных окончаний, его тело едва заметно напрягалось. Мышцы живота под моими руками становились твердыми, как камень.

Мои пальцы коснулись края раны, и магия потекла привычной золотистой волной.

Я ждала сопротивления. Ткань мышц, жар воспаления, липкая кровь. Но стоило моей магии потечь внутрь, встречаясь с его собственной, мир качнулся.

Его сила не была похожа на человеческую.

Тяжёлая. Древняя. Частота была ниже порога слышимости, но я почувствовала её кожей — как низкий гул, от которого вибрируют кости. Моя магия дрогнула, попыталась отступить, но уже было поздно. Потоки сплелись.

По венам прошло не тепло. Разряд. Тупой, тягучий, бьющий прямо под рёбра. Дыхание сорвалось. Сердце, которое должно было сжаться от страха, вдруг ударило чаще, глуше, требуя чего-то, чего я не могла назвать. Внутри разлилось странное, липкое тепло, чужое, почти навязчивое.

Я отдёрнула руки. Резко. Словно обожглась.

— Что-то не так? — послышался голос, когда я смотрела на свою руку.

Сердце всё ещё гулко билось. Тепло, тягучее, липкое, собиралось внизу живота. Я чувствовала то самое сладкое томление, которое разливалось по телу непривычной ленивой соблазнительной женственностью. Губы пересохли, а я не могла понять, что вообще случилось? Как это?

Я вылечила сотни людей, но ни разу не испытывала ничего подобного!

«Это не я», — мелькнула мысль, холодная и паническая. «Это резонанс. Побочный эффект. Магия реагирует на чужеродный поток. Наверное…».

— Всё… всё в порядке, — прошептала я, прислушиваясь к своему телу.

Но пальцы дрожали. А Клятва на запястье пульсировала в ответ на моё смятение, требуя вернуться, завершить, исцелить.

Я сделала вдох. Выдох. Заставила руки снова лечь на его кожу. Но теперь я чувствовала не только рану. Я чувствовала, как его магия, тёмная и ненасытная, обвилась вокруг моей, словно проверяя на прочность. И моё тело предательски отвечало.

Он не стонал. Не издавал ни звука.

Хотя я знала, что боль была на грани терпимости. Другой бы пациент уже кричал в голос, корчился и умолял прекратить, но этот — кремень.

Я чувствовала, как через связь «целитель-пациент» ко мне просачивается его боль. Она была острой, металлической, пахнущей озоном и горечью. И вместо того чтобы отстраниться, я впитывала её.

Вдыхала его боль, надеясь, что мне станет легче. Что эта чужая агония заглушит мою собственную.

Только я расслабилась, как вдруг снова волна. Намного сильнее, чем предыдущая.

Волна прошла не по коже, а прямо в нервных окончаниях. Сладковатый, тягучий удар внизу живота заставил меня судорожно вдохнуть. Это было похоже на падение с высоты, на тот самый миг невесомости перед ударом о землю, когда страх смешивается с восторгом.

«Нет», — пронеслось в голове, но руки сами собой замерли, не желая разрывать контакт.

Его магия обвила мою, грубо, собственнически, заставляя мои клетки петь в унисон с его ритмом. Сердце пропустило удар, отвечая на этот чужой, мощный пульс. Жар поднялся от паха к груди, обжигая щеки стыдом. Я лечила рану, но мое тело реагировало так, будто мы занимались чем-то постыдным, интимным, запретным.

Я отдернула руки, словно обожглась. Воздух в легких кончился.

Похититель смотрел на меня. Сквозь маску. И я знала — он почувствовал это тоже. Он не мог этого не почувствовать!

В этот момент перед внутренним взором всплыло воспоминание. Яркое, до болезненности четкое. Тот день, когда в дверь моего дома постучали. Не громко, не требовательно, а уверенно.

У меня остывал капустный пирог. Запах теста и жареного лука наполнял кухню, создавая иллюзию уюта и безопасности. Я ждала Эверта. Он обещал вернуться с задания к ужину.

Я открыла дверь, вытирая руки о передник. На пороге стояли двое людей в серых мантиях Совета. Их лица были непроницаемыми, как маски.

Сначала я подумала, что случилось нечто страшное, но поправимое. Что Эверт просто ранен. Что ему нужна помощь. Мое тело уже готово было сорваться с места, схватить сумку с зельями, бежать туда, где он ждет, истекая кровью.

Но они молчали. Это молчание было громче крика. Оно давило на уши, звенело в висках.

— Лейтенант Коин погиб при исполнении, — наконец произнес один из них. Голос был сухим, лишенным эмоций. Как отчет.

Они напоминали двух потусторонних сущностей. И я поняла, что это иллюзия. Даже не люди. Просто иллюзия, которую посылали по домам, чтобы сообщить ужасные новости.

Я не упала. Не закричала. Я просто почувствовала, как земля уходит из-под ног. Плечо соскользнуло по дверному косяку, оставляя грязный след на свежей побелке. Мир сузился до точки.

Два посланника, жестоких в своем равнодушии, нависали надо мной и говорили то, что должны были сказать.

О процедурах. О компенсации. О том, что нужно подписать бумаги. А я смотрела в одну точку, в щель между их плащами, и пыталась заставить себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох.

Соседка, старая женщина с добрыми глазами, принесла воды. Завела меня внутрь. В доме все еще пахло пирогом. Но этот запах стал вдруг невыносимым. Он пах предательством судьбы. Он пах жизнью, которая продолжалась, несмотря на то, что жизнь Эверта оборвалась.

Два часа я сидела на стуле посреди кухни.

Качалась взад-вперед. Часы на стене тикали.

Наши портреты с мужем улыбались со стены. Столик стоял на своем месте. Все было так же, как утром. И эта неизменность давала ложную, жестокую надежду: может, это сон? Может, я уснула, и сейчас проснусь, и Эверт войдет в дверь, смеясь, стряхивая дождь с плаща?

Но нет. Это был не кошмар. Это была реальность, которую я отказывалась принять, но которая уже стала частью меня. Часть меня умерла вместе с ним. Осталась только оболочка. Целительница. Рабыня Клятвы. Та, что обязана помогать всем.

— Готово, — произнесла я, возвращаясь в настоящее. К похитителю. К ране. К дрожащим от напряжения пальцам.

Мой голос прозвучал глухо. Я отдернула руки. Кровь больше не сочилась. Края раны затянулись тонкой, розовой пленкой новой кожи. Но белесые трещины антимагического яда все еще пульсировали под поверхностью, словно черви.

Я посмотрела на него. Маска была неподвижна.

— Кровь я остановила, — продолжила я, вытирая пальцы о край своей испачканной мантии, чувствуя липкость чужой жизни на коже. — Но магия подавления все еще в тканях. Ее нужно вытаскивать… потихоньку. Резкое вмешательство может вызвать отторжение или шок. Так что придется делать это в несколько этапов.

Я врала. Но старалась делать это уверенным профессиональным тоном.

Дрожащая слабость в груди наказывала меня за эту ложь. Тело все еще изнывало. Умоляло меня о том, чего я ему дать не могла. Но постепенно я успокаивалась. Тугой узел внизу живота начинал разжиматься.

Я выдержала паузу, наблюдая за его реакцией. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Поймет ли он, что я лгу? Если да, то убьет ли сразу?

Похититель медленно выдохнул. Звук был похож на шипение пара.

— Несколько этапов? — повторил он. В его голосе послышалась та самая странная, научная заинтересованность. — Ты предлагаешь мне довериться твоим темпам, целительница?

— Я предлагаю вам остаться в живых, — ответила я, встречаясь взглядом с темными прорезями маски. — Быстрое лечение ослабит вас. Вам нужна сила, чтобы защищать эту цитадель, верно? А слабость после снятия яда сделает вас уязвимым.

Это была полуправда. Антимагический яд действительно вызывал временную слабость при выведении, но не такую критическую, как я описывала. Но он не мог этого знать. Или мог?

Он помолчал. Тишина растянулась, наполненная треском углей в камине и страхом моего разоблачения.

— Принято, — наконец сказал он. — Но помни. Если я почувствую, что ты играешь со мной…… я найду способ заставить тебя работать быстрее. И тебе не понравятся мои методы.

Он сделал шаг назад, и расстояние между нами снова стало безопасным. Но я знала: безопасность иллюзорна. Я только что купила себе немного времени ценой собственной души. И теперь каждый день мне придется балансировать на лезвии ножа, изображая спасение того, кого я хотела бы видеть мертвым.

Я опустила глаза, скрывая дрожь в руках.

— Завтра. Ты продолжишь завтра, — произнес он, и в его голосе прозвучала улыбка. — А пока… отдыхай. Тебе понадобятся силы.

Завтра? А если? Если завтра все это повторится? То самое чувство, от которого мне стыдно перед собой, перед своей гордостью и перед своей памятью? Что тогда?

— Задам вопрос ещё раз? — произнес я, видя, как она задыхается от боли собственной магии.

— Хорошо. Я могу посмотреть её.

Я слышал дрожь в выдохе, чувствовал, как ее сердце гулко забилось.

Нет, определенно я еще не встречал таких, как она. Она не падала на колени, не умоляла о пощаде, не целовала мои сапоги. Она держалась. И это вызывало у меня что-то похожее на восхищение.

Я снял одежду.

Её ладони зависли над моим боком.

Затем коснулись. Кожа к коже.

Я чуть не простонал. Не от боли. От другого. От ее прикосновения.

Сначала — тепло.

Непривычное. Живое.

Оно проникало сквозь онемевшие от яда ткани, заставляя нервы просыпаться не болью, а жадным, тягучим трепетом.

Боги, её запах. Не просто полынь и страх. Под ними билось нечто иное. Разогретая кожа, мокрый камень, едва уловимая сладость диких цветов, растоптанных под сапогами. Он ударил в лёгкие, густой и дурманящий, выжигая последние остатки привычной пустоты.

Я сжал челюсти. Заставил себя смотреть на её руки. Тонкие пальцы, испачканные кровью и пылью, с коротко остриженными ногтями. На безымянном — вмятина от кольца. След чужой жизни. Но сейчас они принадлежали только мне. Двигались по моей ране. Сплетались с моей болью.

Она простонала, а я почувствовал, как внутри все отзывается. Еще… Еще… Еще раз прикоснись ко мне…

Это возбуждало сильнее любого обнаженного тела. Мой вдох застрял в горле. В маске стало душно. Железо нагрелось от жара, поднимающегося изнутри.

Её дыхание сбилось. Моя грудь вздымалась чаще. Она не замечала, как её плечо едва касается моего бедра. Не видела, как мои мышцы под её ладонями наливаются силой, готовой сорваться в любую секунду.

Я знал, что такое голод. Я знал, как рвать, как ломать. Но это… Это было другое. Это не требовало крови. Оно требовало её. Целиком. Без остатка.

Я едва сдержал стон, чувствуя, как внизу живота потяжелело. Кровь ударила в виски, горячая, бешеная, древняя. Драконья часть меня, спящая под рёбрами, встрепенулась, расправляя невидимые крылья. Инстинкт прошипел одно: «Возьми ее. Прямо сейчас… Пусть она задыхается под твоим весом. Пусть кричит. Заглуши ее крик поцелуем. А потом чувствуй, как ее тело начинает отвечать, как ее бедра двигаются тебе навстречу… И уже не ты руками прижимаешь их к себе, а она сама… Безумная, вспотевшая, задыхающаяся, горячая хочет, чтобы ты сделал это еще раз… И еще раз…»

Моя рука в перчатке дрогнула. Пальцы, только что спокойно лежавшие на бедре, сжались в кулак. Я представил, как перехвачу её запястье. Как рвану на себя. Как переверну на эту жёсткую кровать, прижму ее, вдавлю в простыни, сорву с неё эту грязную мантию, и она наконец застонет не от магии, а от меня.

Дыхание стало тяжёлым. Рваным. Я считал секунды. «Раз. Два. Три».

Если она не отстранится сейчас, я не остановлюсь. Меня ничто не удержит. Я возьму её. Потому что тело уже решило за меня. Потому что древняя жажда, которую я считал пустотой, оказалась жаждой «её».

«Рана! Она должна тебя вылечить!» — сглатывал я.

«Плевать на рану… Даже если я истеку кровью, даже если это будет последнее, что я сделал в жизни…» — пронеслось в голове.

Я молил ее убрать руки. Беззвучно. Без слов. И это пугало меня больше, чем любая рана.

Моё внимание было приковано к ней. К тому, как её дыхание сбивается, когда поток усиливается. К едва заметной дрожи пальцев. К запаху трав, цветов, сухой бумаги и чужой крови. Она потела. От напряжения. От необходимости держать силу.

Я смотрел на пульсацию в её горле. Быструю. Неровную. Хотелось прижать туда большой палец. Почувствовать правду её сердца. Но я не стал.

Я и так был в растерянности.

Почему тело предало меня у обрыва? Почему предало сейчас?

Я перебрал всё. Страх смерти? Нет. Смерть меня не пугала. Страх потерять инструмент? Вероятно. Но реакция была мгновенной. Мышцы рванулись до того, как стало понятно, что она хочет прыгнуть. Это не стратегия. Это паника. А паника — свойство слабых.

Я не был слабым.

Я знал, что такое злость. Что такое голод. Это было ни тем, ни другим. Это трещина в фундаменте. Внезапное, грубое осознание, что её отсутствие оставит пустоту, которая будет мне неприятна.

Мысль заставила сжать зубы.

Я заставил дыхание замедлиться. Выстраивал стены вокруг ощущения. Слой за слоем. Логика поверх импульса. Контроль поверх инстинкта. Я не дам ему поглотить меня. Мне просто нужно подумать, что это. И уже когда пойму — выброшу.

Но пока её пальцы двигались по моей коже, вытягивая боль и стягивая края раны, тепло её прикосновения осталось. Оно осело под рёбрами. Тихое. Настойчивое.

— Готово, — прошептала она, отступая. Руки дрожали. Взгляд скользнул в сторону. Она сказала про усталость. Вынужден был согласиться. Особенно глядя на ее измученный вид. Что ж, мне есть над чем подумать. И я хотя бы не умру от потери крови.

Я кивнул.

— Отдыхай.

Я вышел за дверь так резко, словно бежал от чего-то. Пространство, которое встретило меня в коридоре пустотой, почему-то показалось холоднее. Я закрыл глаза. Давил тишину. Рана пульсировала реже. Яд отступал. Но другое… то, что схватило меня за грудь у края… всё ещё было там.

— Ты что такое? — спросил я у себя, пытаясь понять, что это могло быть.

Но внутри ничего. Всё стало как прежде. Только одно чувство осталось.

Оно было со мной в коридоре, оно вошло со мной в мои покои.

Это было нечто странное. Чувство пустоты. Не той, спокойной пустоты, к которой я привык. Другой.

Я не дам ему имя. Не сейчас.

Я прислушивался к себе в поисках ответа, как вдруг ответ пришел сам.

Я просто жду момента, когда она будет рядом и всё повторится.

Завтра… Это слово прозвучало как надежда, как передышка. У меня еще есть целая ночь жизни. Целая ночь! За которую я должна что-то придумать, чтобы выбраться отсюда.

Мой разум тут же отбросил нытье, красную пелену ненависти и черную, липкую и уютную бездну забытья. Он стал работать с лихорадочной скоростью, ища, за что можно зацепиться.

Дверь за ним закрылась. Щелчок не прозвучал громко, но в каменной коробке комнаты он отозвался глухим эхом, отсекающим меня от вечной опасности.

Я осталась одна. Воздух сразу стал тяжелее, пропитанный моим страхом и запахом старой пыли.

Комната погрузилась в тишину, но моё тело отказывалось успокаиваться. Пульс в висках стучал неровно, слишком громко для покоя. Я провела ладонью по лицу — кожа была сухой, горячей. Дыхание всё ещё сбивалось на коротких вдохах, как после бега.

Я села на край кровати, обхватила колени и попыталась вернуть контроль.

В голове всплыли лекции по экстренной физиологии: «При сильном стрессе или магическом резонансе возможны тахикардия, непроизвольное мышечное напряжение...» Я повторяла их как молитву. Но когда я закрыла глаза, перед внутренним взором встал не протокол, а его рука, там, в карете, словно приглашающая меня сесть мне на колени. Тёмные прорези маски. Как он смотрел. Как его дыхание на мгновение застряло в горле, когда я убрала пальцы от раны.

Я резко встала. Прошлась по комнате. Движения должны были сжечь лишнюю энергию. Но с каждым шагом я чувствовала, как низ живота тянется вперёд, словно магнит. Я ненавидела это. Ненавидела, что часть меня всё ещё ждала его шагов в коридоре.

Рука ныла.

Печать медикуса не прощала недочетов в работе.

Она пульсировала под кожей тупым, назойливым жаром, напоминая: я не выполнила долг до конца. Не вытянула яд. Не закрыла до конца рану.

Боль была терпимой, как привычный фон, но от этого она становилась еще более мерзкой.

Я потерла запястье, оставляя на коже следы от чужой крови. Клятва требовала завершения. Я дала ей только начало. Значит, она будет терзать меня, пока работа не будет доведена до конца. Или пока я не сойду с ума от боли. Или пока не умру.

Но смерть сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить.

Мне нужна была связь. С Советом. С гильдией. С кем угодно, кто мог бы найти координаты этой проклятой цитадели и вызволить меня отсюда. Ведь недаром магов называли братством.

В моей сумке было зеркало связи — компактное, зачарованное на резонанс с магическими каналами медикусов. Но сумку он оставил у разбитой кареты. Я даже не знала, разбилось ли оно, или до сих пор валяется в траве.

Я шмыгнула носом, пытаясь перестать думать о возможности, которой у меня никогда не будет. Но эти мечты на время притупляли тревогу.

Теперь приходилось импровизировать. Любое отражающее стекло, правильно настроенное на частоту целительской сети, могло сработать как средство связи. В этой комнате зеркал не было. Только матовое витражное окно, за которым клубился непроницаемый туман, поглощающий свет.

Я вышла в коридор.

Странно, но он меня не запер. Может, он знал, что мне некуда бежать?

Воздух здесь стоял спертый, пахнул выветрившимся деревом, вековой сыростью и чем-то металлическим, похожим на остывающий пепел после долгого боя.

Я снова ступала тихо, перекатываясь с пятки на носок, прислушиваясь к эху. Мне страшно было потревожить эту гробовую тишину. Где он? Затаился где-то? Улетел? Или следит за мной, как дети следят за жуком?

Ни шороха. Ни дыхания. Только гулкое биение собственного пульса в висках. Двери шли одна за другой, заколоченные или запертые изнутри.

Я проверяла ручки. Холодный металл, облупившаяся краска, скрип рассохшихся петель. Некоторые двери были закрыты. Некоторые оказывались совершенно бесполезны.

Наконец, одна поддалась без сопротивления.

Комната открылась не сразу. Сначала запах. Сухие лепестки, загустевшие духи, старая бумага и что-то сладковатое, похожее на увядшие лилии.

Здесь жила женщина. Не служанка, не пленница.

Здесь когда-то обитала та, кому дозволялось выбирать. Высокое окно затянуто плотной бархатной тканью, но свет пробивался сквозь щели, выхватывая из полутьмы силуэты мебели: низкий диван с продавленной обивкой, шкаф с потемневшим деревом, туалетный столик у дальней стены.

Я подошла ближе. Пальцы оставили следы на столешнице, покрытой слоем пыли, скрывающей даже узор отполированного дерева.

На ней стояли флаконы с потемневшей жидкостью, гребни с обломанными зубьями, фарфоровая пудреница с треснутой крышкой.

Я сдёрнула ткань с зеркальной поверхности. Под материей — стекло, покрытое сетью трещин. Не годится. Для эфирного резонанса нужна чистая поверхность, без искажений и трещин.

Я открыла верхний ящик. Внутри, среди высохших лент, потемневших от ржавчины шпилек и свёрнутых в трубку кружев, лежала расчёска. Тяжёлая, с резной ручкой, а на обратной стороне — небольшое, но чистое зеркальце в серебряной оправе. Подойдёт. Я уже тянулась к нему, когда взгляд зацепился за книгу.

Она лежала в углу, придавленная тяжёлой бронзовой шкатулкой. Кожаный переплёт потрескался от сухости, тиснёные буквы почти стёрлись, но я прочитала: «Дневник изгнания».

Как пафосно!

Я взяла её. Кожа была холодной, шершавой, пахла плесенью и чем-то горьким, как старые лекарственные сборы. Открыла на первой странице. Бумагу повело от сырости волнами. Но я разлепила страницы.

Почерк был нервным, ломаным, чернила местами размазаны, словно автор писал дрожащей рукой. Я видела капли воды, поплывшие чернила. Словно кто-то не мог сдержать слёз.

«Я не виновата. О, боги, если бы я только знала, как всё повернётся… Вместо бархата и шёлка меня ждут холодные камни. Меня окружает горстка перепуганных слуг и это чудовище. Все шепчут, что он — мой сын. Но это ложь. Я помню тот первый миг. Когда его приложили к груди, я почувствовала не тепло, а боль. У него уже были зубы. Острые, как у хищного зверька. Он не пил молоко. Он пил мою кровь. Я кричала, требовала забрать его, убить. Но мне приказали молчать. Меня сослали вместе с ним. С порождением моего проклятого чрева. Но я верю в милость. Я верю, что это не навсегда. Муж сказал, что это временно. Что сейчас маги разберутся, и мы снова вернёмся. Я постараюсь пережить это. Я буду матерью этой твари. Другого пути нет».

Лист бумаги стал липким под моими пальцами. Я перелистнула. Даты не проставлены. Только пометки: «зима», «опять туман», «весна не наступила».

«Он не спит. Я слышу, как он ходит по коридору в три часа ночи. Шаги не детские. Тяжёлые. Размеренные. Слуги отказываются заходить в его покои. Говорят, он смотрит на них так, будто оценивает, с какой стороны удобнее начать. Я запретила ему входить в мою комнату. Он стоит за дверью. Просто стоит. Я чувствую его взгляд сквозь дерево. Он учится. Он наблюдает. Берент твердит об „имитации“, о „подражании“. Но как подражать тому, чего нет внутри? Он ест, когда ему говорят. Он кивает, когда от него ждут. Но внутри — пусто. Я родила не ребёнка. Я родила чудовище. Маленькое, жестокое и бессердечное. С холодными глазами своего отца».

Я снова перелистнула страницу, чувствуя, как мурашки пробежали по коже.

«Сегодня он принес мне мертвую птицу. Положил на порог. Не убил в приступе ярости. Аккуратно откусил голову. Принес как трофей. Как подарок. Я разбила вазу. Он не моргнул. Просто посмотрел на осколки, потом на меня. В его глазах не было ни обиды, ни радости. Только вопрос. „Правильно?“ — спросил он. Я не ответила. Что я могла сказать? Что я боюсь собственного сына? Что я молюсь, чтобы муж передумал и вернул меня в столицу? Муж молчит или пишет дежурные фразы о том, как меня любит и что нужно еще потерпеть. Они все молчат. Я пишу это и проговариваю, чтобы не забыть, как звучит человеческий голос. Даже если это мой собственный.»

Я медленно закрыла дневник. Воздух в комнате стал густым, тяжелым. Внутри поднимался холод, липкий и тягучий. Это не просто записки сумасшедшей. Это хроника. Хроника того, как рождалось чудовище.

Дракон.

Наследник, которого боялись не за силу, а за то, чем он был по природе. Мать не любила его. Она боялась. И этот страх превратил цитадель в склеп, а её — в тень, медленно растворяющуюся в собственной паранойе.

Я пролистала еще немного.

“Я пыталась убить его! Знаю, как это ужасно звучит. Особенно, если я мать. Но я не хотела, чтобы он жил. Если бы стража не прибежала и не скрутила меня, я бы убила его, пока он спит…”

Ничего себе. А я думала, что мать по умолчанию будет любить своего ребенка, каким бы он ни был. На мгновенье я представила себя аристократкой, которая родила такого сына. И что бы я делала? Наверное, любила бы его. Ведь он мой. Я бы учила его доброте, верила, что она есть в его душе.

Последняя запись была нервной, обрывистой, словно последний глоток чужого отчаяния. Слезы капали на текст, и я видела их следы.

“Он женится снова. Только сегодня я узнала, что для всех я мертва! Всем сказали, что я умерла родами. И ребенок умер вместе со мной! Всю вину повесили на целителя! Получается, что все, ради чего я жила, все, ради чего я терпела, все это оказалось… пустотой. Он никогда не планировал возвращать нас обратно! А эти письма — ложь. Он наказал меня за то, что породила эту тварь”.

И все. Больше записей не было. Дневник оборвался. Я прижала его к груди, словно пытаясь осознать реальность.

— Я смотрю, ты искала книжку на ночь. И из всех книг ты выбрала дневник моей матери. Что ж, много страданий.

— А правды много? — спросила я, глядя на строки.

— Достаточно, — послышался ответ.

Я медленно подняла глаза.

В зеркале отразился коридор. И он.

Я была поражена. Как можно его не заметить? Или он умел двигаться бесшумно? Или просто я увлеклась чтением и потеряла бдительность.

Мой похититель стоял в проеме двери. В той самой зловещей железной маске, скрывающей лицо. Плащ струился по полу, сливаясь с тенями.

Он не подал виду, что вошел. Просто остановился и смотрел. Вернее, смотрело его отражение. Темные прорези маски были направлены прямо на меня. На дневник в моих руках. На мои пальцы, сжимающие кожаный переплет.

Я не обернулась. Не могла. Зеркало показывало всё: как он сделал шаг вперед, как тень от его плеча легла на порог, как он замер, ожидая моей реакции. Он знал, что я читала. Он позволил мне прочитать.

В его позе не было угрозы. Было ожидание. Тяжелое, давящее, как атмосферное давление перед грозой.

Боль в запястье на мгновение стихла, уступив место чему-то иному. Липкому, тягучему осознанию: я больше не одна в этой комнате. И он только что сделал свой ход. Молча. Через годы чужого страха, который теперь стал моим.

Я сглотнула. Горло пересохло.

Я медленно положила дневник на столик.

Теперь он лежал на столе, открытый на последней записи. А в отражении его маска не сдвинулась ни на миллиметр. Только тлеющие угли в прорезях, казалось, стали чуть ярче.

— Ты прочитала до конца? — его голос прозвучал тише обычного, без насмешки. — Или ты остановилась на том месте, где она называет меня чудовищем?

Он сделал еще один шаг в мою сторону. Меня пугало, как сокращалось между нами расстояние.

— Она лгала даже в этом. Она не пыталась убить меня из страха. Она пыталась убить меня, чтобы вернуть его. Отца. Чтобы доказать, что она «нормальная». Она хотела вернуться к роскоши, балам, знакомым, к прежнему статусу. Она надеялась, что моя смерть заставит отца передумать. И она снова станет законной женой. Она цеплялась за ноги посланников отца, стояла на коленях в грязи и кричала, что она все осознала… Что она сможет родить еще…

Он подошел еще ближе, нависая надо мной, но не касаясь.

— Зачем ты позволил мне это прочитать? — спросила я, чувствуя, как краем глаза слежу за каждым его движением. От него можно ожидать всего, чего угодно.

— Потому что ложь утомляет, целительница. А ты... ты единственная, кто смотрит на меня не как на легенду или кошмар. Ты смотришь на рану. И теперь ты видишь, откуда она взялась, — в голосе прозвучала привычная насмешка.

— Но это ее правда, — заметил он, поглаживая перчаткой старый дневник. — Есть еще одна правда, которую она предпочла забыть и не упоминать.

— И что за правда? — прошептала я, глядя на его маску.

— Правда заключается в том, что ее сюда отправили не просто так. Не потому, что она родила чудовище. А потому, что ее застали в тот момент, когда она пыталась убить новорожденное дитя, — заметил он. В голосе была снисходительная насмешка.

Я почувствовала, как холод пробирается под кожу, замораживая кровь. Убить... своего ребенка? Ради статуса? Ради мужа?

— И знаешь, за что она меня возненавидела, когда я еще лежал в пеленках? — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но в этой ласке звенела сталь. — За то, что я отказался умереть молча.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на свое отражение в треснувшем стекле, на маску, которая стала частью его лица.

— За то, что визжал, как поросенок. И тем самым привлек внимание к ее преступлению.

Тишина была абсолютной. Мне показалось, что даже я затаила дыхание. Перед глазами невольно пронеслась картинка, где истеричная мать душит малыша подушкой. Пальцы сжались так, словно я сама готова была броситься на нее, чтобы спасти кроху.

Сколько раз ко мне обращались женщины, которые мечтают о ребенке. Им было неважно, какого он пола. Они согласны были даже на слабенького. Готовы были смириться с болезнями. Они молили меня помочь. И я помогала, чем могла.

А тут такое…

Его пальцы в черной коже легли на потрескавшийся переплет. Он не сжал дневник, не бросил его в камин. Забрал спокойно, с той же методичностью, с какой хирург берет скальпель. Положил обратно в ящик. Точно в то место, где он лежал раньше. Словно возвращал не улику, а экспонат.

— Что ты здесь забыла? — голос прозвучал без эха. Словно каменные стены впитывали его.

Я не отступила. Дышала ровно, отсчитывая удары пульса в висках. Паника сжигает кислород. Оставляет тебя безоружной. Я знала это из лекций по экстренной медицине. Знаю это теперь, когда каждый вдох в цитадели пахнет смертью.

— Расческу, — прошептала я. Голос вышел тонким, но контролируемым. — Мне нужно привести волосы в порядок. Я хотела бы… немного… выглядеть прилично. Мне просто самой некомфортно быть… в таком виде… Если ты понимаешь, о чем я…

Ладонь сомкнулась на резной ручке. «Только бы он не догадался, для чего она нужна мне на самом деле!» — пронеслось в голове. Я понимала, что в магии он прекрасно разбирается, раз в карете смог вычислить и безошибочно найти точку магического резонанса. Я прижала зеркало к груди, чувствуя, как пульс бьется прямо в стекло, отдаваясь в ребрах глухой вибрацией.

— Хорошо, можешь взять, целительница, — кивнул он. В прорезях маски шевельнулась тень. То ли усмешка, то ли просто смена света от камина.

Он замер, видя, как я стараюсь вежливо поблагодарить его. Сейчас мне не стоит геройствовать. Тот порыв, который делал меня отчаянной, уже прошел. Отступил, как отступает приливная волна, обнажая камни. И вместо него появилось чувство тревоги. Словно натянутая тревожная струна.

Он позволил. И это хорошо.

Я стиснула зубы, сдерживая судорожный выдох. Впервые он дал мне инструмент. И я превращу его в спасательный круг, даже если придется выгрызть дно цитадели зубами.

Коридор встретил меня ледяным сквозняком. Камень дышал сыростью, пах старой древесиной. Я шла быстро, но не бежала. Бег — это признание страха.

Дверь в «мою» комнату поддалась с тихим скрипом. Внутри пахло стариной, затхлостью и унынием. Холод пробирался под мантию, заставляя мышцы дрожать. Я опустилась на колени перед камином, провела пальцами по чугунной решетке. Огонь не проснется от слов. Нужна искра, воздух, топливо.

Мне нужна искра. Я постаралась вытянуть все тепло из воздуха и концентрировать его в точку. Я сложила ладони чашей, вдохнула, выдохнула. Золотистая нить потекла из запястья, коснулась старых пыльных дров в камине.

Вспышка.

Язык пламени лизнул сухую щепу, потянулся вверх. Дров было мало — три обугленных полена и пригоршня стружки. Огонь жадно глотал их, трещал, отбрасывал на стены пляшущие тени. Я села ближе, подставив ладони. Тепло не проникало внутрь. Оно лишь скользило по коже, не в силах растопить лед страха и напряжения, засевший под ребрами.

В цитадели стояла тишина. Не та, что бывает в библиотеках или больницах.

Я закрыла глаза. Второй курс. «Экстренная связь», — бубнил профессор Вейлд, раскладывая на столе обычные зеркала. «Зеркала для связи магов — особые. Их делают по специальной технологии. Поэтому они столь долговечны. Но для экстренной связи вам подойдет любое зеркало. Главное — резонанс частоты. Ваша задача — его просто настроить. Не ожидайте от него многого. Оно очень недолговечно. И, если разговор затянется, оно попросту не выдержит магии и лопнет у вас в руках. Что ж, приступим!».

Я достала расческу. Повернула ее в руке. Серебряное зеркальце на обороте было маленьким, кривоватым, но без трещин.

Я провела пальцем по стеклу. Холод. Ничего. Магия не откликнулась. Словно стекло было глухим, мертвым. Я стиснула челюсть. Слишком много эмоций.

Нужно отключить чувства. Стать инструментом.

Я прикусила губу до крови. Капля упала на стекло. Быстро, пока не свернулась, провела острием ногтя. Символ «Связь» — волнистая линия, пересекающая круг. Не сработало. Я добавила «Путь» — стрелку, уходящую в центр. Стекло осталось прежним.

«Черт», — подумала я, стиснув зубы от досады.

Кровь уже застывала.

«Давай, еще попытка!» — подбадривала я себя.

Я сделала глубокий вдох, представила, как золотистая нить связывает меня и мою кровь на зеркале. Провела пальцем по стеклу, соединяя символы в узел.

Резкая вибрация пробежала по ручке расчески. Словно внутри проснулся жужжащий жук. Я вздрогнула, чуть не выронила ее.

Сработало.

Я лихорадочно задышала. Руки дрожали, сердце аж подпрыгивало от волнения.

«Тихо-тихо-тихо…» — шептала я себе, как маленькому ребенку.

Я метнулась в ванную. Дверь захлопнулась за спиной. Рука дёрнула медный вентиль.

Конечно, я не рассчитывала, что здесь есть вода. Но она была!

Вода ударила в эмалированный таз гулким, ровным шумом.

Пар начал подниматься, заполняя маленькое пространство влажным жаром.

Вода капала с ресниц. Я провела ладонью по шее, чувствуя, как кожа всё ещё хранит отголосок его присутствия. Пар делал воздух гуще, тяжелее, заставляя лёгкие работать чаще. Я поймала себя на том, что инстинктивно напрягаю плечи, будто ожидая, что дверь откроется. Что он войдёт. Что его тень снова накроет меня.

«Прекрати», — прошипела я, хлёстко плеснув водой в лицо. — «Он убийца. Он забрал Эверта. Он играет с тобой, как кошка с мышью».

Но тело не обманешь. Оно помнило, как дрожали мои пальцы, когда я касалась его кожи. Как внутри всё сжималось не от страха, а от странного, тягучего ожидания. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный стук. Пульс бился под рёбрами, требуя, требуя, требуя. А я стояла в паре, мокрая, дрожащая, и молилась, чтобы Клятва не приняла это за намерение.

Я поставила расческу на край раковины, наклонилась ближе.

— Свет мой, зеркальце… — начала я шёпотом.

Слова были древними, учебными. Когда я их впервые услышала, мне показалось, что это — шутка, отсылка к старой сказке о мачехе и яблоке. Я сама хихикала на лекции, представляя, как строгая профессорша цитирует детские стишки. Но здесь это была проверка резонанса. Так что, может быть, в этом мире тоже была своя Белоснежка. И знания из этого мира как-то просочились в наш.

Теперь слова вязли в горле, как осколки.

— Да всю правду расскажи. Покажи путь. Свяжи концы.

Каждый слог отдавался в ручке вибрацией. Стекло потускнело, потом покрылось рябью, словно вода под сильным ветром. Я быстро провела пальцем по воздуху, выписывая герб Совета — треугольник с открытой вершиной и точкой в центре. Знак запроса. Знак подчинения.

Ждала.

Тишина. Только шум воды. Пар оседал каплями на зеркале, смешиваясь с моим дыханием. Я уже хотела стереть символы, начать заново, как стекло дрогнуло.

Помехи. Треск. Изображение в серебряном овале поплыло, растянулось, сжалось, будто его тянули невидимые нити. Сквозь рябь проступил силуэт. Серая мантия. Бледное лицо. Знаки медикуса на воротнике.

— Приветствую вас, — голос донёсся с задержкой, искажённый гулом. Словно он шёл по длинной, ржавой трубе.

«Ерунда! Просто зеркало для этого не приспособлено!» — шептала я, пытаясь расслышать его слова.

— Катиша Коин, — сказала я. Голос был ровным, но внутри всё сжалось в комок. — Похищена при перевозке опасного заключенного. Номер семь-ноль-один.

— Катиша?! — Маг дернулся, его лицо на мгновение смазалось, потом вернулось. Он прищурился, вглядываясь. — Вы живы?

— Пока да, — сглотнула я. Вода стучала по раковине, заставляя стекло дрожать. — Но, видимо, ненадолго. Мне нужна помощь.

— Вы в курсе, что от королевского совета в магический совет поступил рапорт о том, что вы помогли сбежать опасному заключенному! — строго произнес чародей.

— Теперь да. Но это ложь. Он ранен. Поэтому меня взяли в заложники, — прошептала я. — Ему требуется целитель. Только поэтому я еще жива.

— Где вы находитесь? — Он тут же выпрямился. Расслабленность тут же исчезла. В голосе зазвенела сталь протокола.

— Я в крепости. Не могу дать координаты. Магическое поле глушит резонанс. Но вокруг — обрыв. Скалистый. Ветер воет, как в ущелье. Вероятно, горы. Или высокогорье. Крепость, окруженная горами. Сама крепость примерно шестой эпохи. Я узнала ее по форме башен. Высота огромная. Вокруг туман. Могу предположить, что это какое-то скрывающее заклинание.

— Что у вас там гудит? — спросил он, наклоняясь ближе. Его лицо в стекле стало четче, но края все еще дрожали.

— Вода, — прошептала я, не отрывая взгляда от его отражения. — Чтобы он не услышал. Я в ванной.

В глазах собеседника мелькнуло понимание. И страх. Не за себя. За меня.

— Мне нужна помощь, — повторила я. Тише. Упрямее. — Говорю по каналу экстренной временной связи.

Связь дернулась. Стекло пошло трещинами. Я услышала голос мага, но он прервался, растворился в шипении. Я нажала на ручку расчески, чувствуя, как вибрация переходит в боль. Печать на запястье отозвалась предупреждающим жаром. Не болью за попытку навредить. Напоминанием о пределе. Магия истощалась, вытягивая силы из мышц, из легких, из тех остатков тепла, что я собрала у камина.

— Катиша! — Его голос пробился на секунду. — Держите канал! Я запускаю триангуляцию! Не отпускайте… Сейчас придет магистр! Я его уже вызвал! Он хочет с вами поговорить!

— Послушайте, дитя моё, — Голос изменился. Теперь он был старческий. Я узнала голос магистра. — В столице вас уже объявили пособницей. Королевский совет уверен: вы помогли ему бежать. Если они найдут вас живой… Вам не видать ни суда, ни пощады.

Я сглотнула. Горло саднило. Печать на запястье пульсировала, словно предупреждая: даже мысль о сопротивлении аресту — уже преступление.

— Вы можете попытаться… остановить его? — спросил он. Не «убить». Но смысл был очевиден.

— Я — целительница, — выдохнула я, чувствуя, как нервы на руке сводит спазмом от самой формулировки. — Я связана Клятвой. Я… я физически не могу причинить ему вред. Даже если захочу.

— Клятва реагирует на намерение, — вздохнул магистр. Звук был далёким, словно из-под воды. — Она вплетена в нервную систему, в ритм сердца, в дыхание. Она чувствует вашу совесть. Но… есть способ попытаться её обойти.

— Какой?! — шёпот сорвался сам, прежде чем я успела его остановить.

— Путь самообмана, — тихо ответил он. — Вы не думаете о том, что делаете плохое. Вы убеждаете себя, что спасаете. Клятва реагирует на физиологический отклик на намерение. Если вы научитесь подавлять пульс, выравнивать дыхание, отключать эмпатию… на мгновение… вы можете проскользнуть между её узлами. Некоторые целители пробовали. Большинство теряли разум. Или саму способность чувствовать. Это не магия, дитя моё. Это — ломание себя изнутри. Но были и те, у кого это получилось! У вас нет выбора, дитя мое!

Связь дёрнулась. Стекло пошло мелкой паутиной и вспыхнуло белым. Я зажмурилась. В руке расчёска раскалялась, но я не отпустила. Не могла.

Вода текла. Пар поднимался. А я стояла, прижимая ладонь к стеклу, и молилась, чтобы магия Совета оказалась быстрее, чем зеркало разлетится в моих руках.

— Мы не можем её вычислить! — донёсся исковерканный помехами далёкий голос в зеркале.

— Послушайте, дитя моё, — продолжал магистр спокойным голосом. — В крепость непременно должен был быть путь.

— Да, — спешно ответила я, едва удерживая зеркало. — Здесь были порталы. Их разбили. Я видела два. Но они сломаны.

— Я попробую, — прошептала я, чувствуя, как гулко забилось моё сердце.

— Вам нужно попытаться сбежать. Вот символ, который вам нужно будет нарисовать на портале. Тогда мы сможем попасть в цитадель. Дитя моё, сделайте всё, как я сказал, и будете в безопасности.

— Поняла, — прошептала я, едва не плача.

— Тогда мы сможем вычислить вас. А вы сможете бежать через портал! — послышался голос, а я понимала, что это предел моих сил и зеркала.

Маги ещё давали какие-то указания, а я понимала, что зеркало не удержу. Всё. Это его предел. Оно сейчас взорвётся и брызнет осколками. А я упаду на пол от магического истощения.

Силы оставили меня в самый неподходящий момент.

Мир поплыл, потеряв очертания и цвета. В ушах нарастал гул — низкий, вибрирующий, похожий на отдаленный раскат грома под землей. Желудок скрутило тошнотворной волной, горло сжалось, не пропуская воздух. Я почувствовала, как колени подкашиваются, как пальцы, сжимающие расческу, теряют чувствительность. Душа словно отделилась от тела, и это чувство было мне знакомо. Магическое истощение.

Сейчас. Сейчас зеркало лопнет.

Инстинкт сработал раньше разума. Я не думала — я действовала. Резко отшвырнула расческу в сторону, одновременно выталкивая из себя последний, отчаянный импульс магии. Золотистая полусфера щита вспыхнула надо мной, едва слышно загудев.

И тут же стекло взорвалось.

Негромко. Сухой, короткий треск, похожий на ломание льда. Осколки с тихим, зловещим шипением впились в магическую преграду, застряли в ней, мерцая тусклым хищным серебром. Я видела это краем сознания — крошечные осколки, застывшие в золотистом мареве, как мухи в янтаре.

Щит держался. Держался на честном слове, на последних крохах моей силы, на чистом упрямстве.

Я держала его силой воли, чувствуя, как магия вытягивает из меня не просто энергию, а уже саму жизнь. Тепло уходило из кончиков пальцев, из щек, из груди. Холод поднимался от костей, тяжелый, свинцовый.

Держись. Еще чуть-чуть. Просто не отпускай.

Но тело уже не слушалось. Темнота закрадывалась с краев зрения, густая, бархатная, неотвратимая.

Последнее, что я осознала — это звук. Тихий, почти нежный звон, с которым последний осколок коснулся щита и замер.

А потом — только падение. Мягкое, бесконечное, в теплую, плотную темноту.

Сознание возвращалось неохотно, вязко, как сквозь густой мед.

Сначала — запах. Сосновая смола, старая пыль, едва уловимый запах магии. Запах озона. Потом — ощущение. Тяжелое, теплое одеяло, прижимающее меня к матрасу. Мягкая ткань подушки под щекой.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они отозвались тупой, отдаленной тяжестью. Веки были свинцовыми. Я открыла их с усилием, и мир предстал размытым, приглушенным, словно я смотрю на него сквозь толщу воды.

Потолок. Темные балки. Тусклый свет, льющийся откуда-то сбоку.

Я медленно, с трудом повернула голову. Голова раскалывалась. В горле мгновенно пересохло.

Комната. Та самая, в которой я очнулась впервые. Камин, теперь холодный и темный.

И он.

Мой похититель.

Стоял у столика. Спиной ко мне. В черном камзоле, без плаща. Маска на лице — темная, непроницаемая, скрывающая все. Он что-то делал со столом — медленно, методично, его движения были лишены суеты, почти ритуальны.

Дверь в ванную была распахнута настежь. Оттуда тянуло сыростью.

Я посмотрела на свою грудь. Это он? Он накрыл меня одеялом? Одеялом. Серьезно?

Мысль уколола острой, непонятной иглой. Просто — факт. Он нашел меня без сознания. Перенес на кровать. Укрыл. Не бросил. Не связал. Не оставил истекать магией на холодном полу.

Почему?

Я посмотрела на него, словно пытаясь найти ответ на этот вопрос. Словно его силуэт что-то подскажет мне. Хотя зачем я это делаю? Я же должна его ненавидеть.

Но он был близко. Слишком. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, наэлектризованным. Моё тело отреагировало раньше разума: дыхание затаилось, мышцы спины напряглись, а в животе снова вспыхнул тот самый липкий жар. Я попыталась отстраниться, сжать одеяло, но пальцы только глубже впились в ткань.

Я смотрела на его плечи и ненавидела себя за то, что часть меня всё ещё помнила, как он нес меня на руках. И моё сердце, вместо того чтобы замереть от ужаса, начало биться чаще, требуя чего-то, чего я не могла назвать.

«Это не я», — пронеслось в голове, холодное и паническое. «Это травма. Это резонанс. Это выгоревшая нервная система ищет опору. Не доверяй ему. Не доверяй себе! Никому не доверяй!».

Я попыталась привстать, опереться на локоть. Тело отозвалось глухой, разлитой болью во всех мышцах, головокружением, накатившей новой волной тошноты. Но я заставила себя приподняться — хотя бы на несколько дюймов.

Скрип кровати, шорох ткани одеяла прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко.

Похититель замер.

Не обернулся. Просто остановился. Спина — прямая, напряженная линия под тканью.

А потом повернулся.

Медленно. Плавно. Как хищник, учуявший движение в траве.

Маска. Снова эта проклятая, непроницаемая маска. Тусклый отсвет свечи скользнул по черному металлу, не высветив ни одной черты, ни одного намека на эмоцию. Только темные прорези — два тлеющих уголька, направленных прямо на меня.

— Как ты себя чувствуешь, — его голос прозвучал ровно, без интонаций, — после попытки связи со своими?

Воздух в легких застыл от одного его взгляда. Я приподнялась, и мир качнулся. В висках стучало. Не от истощения. Оттого, что сердце, стоило ему сделать шаг ближе, начало биться глуше, ниже, требуя не кислорода, а расстояния. Или его отсутствия. Я одёрнула одеяло выше ключиц. Жест был глупым. Но пальцы дрожали. И я знала. Я это сделала не от холода.

Меня вдруг обожгло. Не физически — внутри. Острая, ледяная игла страха пронзила грудь, заставив сердце сжаться в болезненный комок. Он знал. Не догадывался. Не подозревал. Знал.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Я не… — голос вышел хриплым, срывающимся шепотом. — Просто… потеряла сознание. Когда расчесывала волосы…

Ложь. Глупая, прозрачная, отчаянная ложь. И я видела, как он кивает. Медленно. Методично. Каждому моему слову. Не соглашаясь. Констатируя. Фиксируя.

Его рука в черной перчатке потянулась к столу. Подняла расческу.

И тут я увидела.

В расческу на место зеркала, аккуратно, как мозаика, были вложены осколки. Серебряные, крошечные, с остатками моего символа — волнистой линии, пересекающей круг. Он сложил их. Восстановил узор.

Мой взгляд метнулся чуть в сторону.

На столе. Рядом с ним. Лежали книги. Старинные, в потрескавшихся кожаных переплетах. Раскрытые. На страницах — схемы, символы, начертания, похожие на те, что я использовала. Его пальцы в перчатке лежали на одной из страниц, рядом с изображением, почти идентичным тому, что я выводила кровью на стекле.

Боже.

Он не просто догадался.

Он понял. Разобрался. Нашел символ в древних фолиантах. Собрал осколки, как археолог — артефакт. Изучил.

Воистину — это был не просто враг. Это был противник, чей ум был так же опасен, как и его сила.

Он положил расческу на стол. Тихий, сухой стук дерева о дерево прозвучал как приговор. Захлопнул книгу. Звук был тяжелым, пугающим, окончательным.

Медленно, словно понимая, что спешить некуда, похититель направился ко мне.

Не спеша. Уверенно. Его шаги по каменному полу были почти бесшумны, но я слышала каждый — глухой, размеренный, приближающийся. Тень от его фигуры упала на кровать, накрыла меня, поглотив тусклый свет.

Он остановился у края. Смотрел вниз. На меня. Сквозь маску.

Я лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодный пот выступает на спине под тонкой тканью мантии. Одеяло вдруг стало тяжелым, как саван.

— И как же мне тебя наказать за это? — произнес он тихо, почти задумчиво.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни.

— Может, есть какие-то предложение по поводу наказания? — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то страшнее любой угрозы. Его рука бережно взяла прядь моих волос и завела мне за ухо. Этот жест притворной заботы заставил меня напрячься.

Похититель наклонился чуть ближе. Я почувствовала, как цепенею, словно мышка в лапах кота.

— Ты пыталась позвать их. Через зеркало. Через кровь. Через символ, который, как ты думала, я не распознаю. Не так ли, целительница?

Это был не вопрос. Констатация. Его рука поглаживала мои волосы, но я понимала, что в любую секунду этот жест обернется для меня смертью.

— Да, я пыталась, — прошептала я, и в моем шепоте не было уже ни вызова, ни гордости — только голая, животная усталость и страх. — Но у меня ничего не вышло… К сожалению.

Он молчал.

Долго.

Так долго, что я успела подумать, что он ждет, когда я сломаюсь окончательно. Когда напряжение выдавит из меня правду!

Его маска приблизилась ко мне так близко, что до нее была половинка выдоха. Я слышала, как вдыхаемый им воздух ударялся об металл. Чувствовала, как рука продолжает бережно гладить мои волосы.

— Больше так не делай, — произнес он. — Иначе мне придется убить тебя… Мне здесь гости снова не нужны… Сначала твой муж с его отрядами. Теперь ты хотела позвать совет… Зачем?

Я старалась делать короткие, едва заметные вдохи, словно ворую воздух у жизни.

— Притом, — под маской послышался смешок. — Он и его собратья по оружию ворвались сюда, перебили моих слуг, убили моего учителя…

В этот момент я впервые услышала, как слово «учитель» прозвучало … странно. Словно он зацепился за него, как за край обрыва. Пальцы, гладившие мои волосы, на долю секунды замерли. В прорезях маски что-то дрогнуло — не тень, а сбой дыхания. Короткий, сухой вдох, который он тут же подавил.

Слова ударили больнее, чем печать. Эверт? Здесь? Нет, это бред. Больной бред чудовища, которое хочет сломать меня окончательно. Но почему он говорит об этом с такой... болью?

— Неправда! Моего мужа здесь не было! Ты устроил резню в столице! И на твое задержание отправили боевых магов.

Ванная встретила меня запахом сырой штукатурки, остывающего пара и неприятным запахом магии, которая только что выгорела дотла.

Целительница лежала на каменном полу, свернувшись калачиком. Рядом, словно россыпь алмазной пыли, блестели осколки зеркала. Некоторые были крупными, с острыми, хищными краями, другие — мелкой крошкой, в которой запутались пряди её волос.

Я переступил порог, и сапог хрустнул по стеклу. Звук прозвучал неестественно громко в этой звенящей тишине.

Целительница не шевельнулась. Её кожа была бледной, почти прозрачной, с синевой под глазами. По вискам стекали капли холодного пота, оставляя влажные дорожки на грязных щеках. Магическое истощение. Оно пахло озоном и горелой шерстью. Тяжелым, липким запахом пустоты, когда из тела выкачивают всё до последней капли силы.

Я опустился на одно колено. Камень был холодным, но мне было жарко. Внутри разгорался тот самый странный, чужой огонь, который я чувствовал у обрыва.

Перчатка скользнула по её скуле. Кожа была ледяной. Никакой реакции. Ни вздрагивания, ни стонов. Только слабый, прерывистый вдох, который едва поднимал грудь.

— Живая, — констатировал я. Голос прозвучал хрипло.

Я подхватил её. Она была невесомой. И снова её кости, обернутые тканью, казались хрупкими, как птичьи. Я прижал её к себе, чувствуя, как её голова безвольно откинулась назад, обнажая линию горла. Тонкую, уязвимую.

Мне следовало отнести её на кровать и уйти. Проверить зеркало. Но я стоял посреди ванной, держа её на руках, и не мог заставить себя сделать шаг.

Мой взгляд скользил по её лицу. По ресницам, слипшимся от слёз или пота. По губам, слегка приоткрытым, влажным. Грязная мантия медикуса облепила тело, подчеркивая изгибы, которые раньше скрывала многослойность ткани. Талия. Бедра. Линия ключиц, резко очерченная под тонкой кожей.

Внизу живота потяжелело. Кровь прилила внезапно, горячо, пульсирующим толчком, который заставил мышцы напрячься. Это было не просто желание. Это был голод. Древний, животный импульс, который требовал не просто обладания, а поглощения. Мне захотелось сорвать с неё эту мокрую, грязную ткань. Увидеть кожу. Почувствовать тепло не через перчатку, а напрямую.

Её грудь медленно вздымалась. Вдох. Выдох.

Я наклонился ближе. Воздух, который она выдыхала, был теплым. Пах полынью, страхом и чем-то сладковатым, личным. Мне хотелось вдохнуть его полностью. Забрать этот воздух себе.

«Контроль», — напомнил внутренний голос. Холодный, расчётливый. «Ты здесь не для этого».

Я резко выпрямился. Дыхание сбилось. В маске стало душно, тесно. Железо давило на лицо, напоминая о границе, которую я не имел права переступать.

Аккуратно, стараясь не потревожить её сон, я положил её на кровать в комнате. Перина прогнулась. Она осталась лежать неподвижно, маленькая фигурка в огромной постели. Я натянул на неё одеяло. Грубая шерсть скрыла очертания тела, но образ уже отпечатался в сознании, жгучий и навязчивый.

Я вернулся в ванную.

На полу царил хаос. Я начал собирать осколки. Методично. Один за другим. Пальцы в чёрной коже осторожно подбирали куски стекла, избегая порезов.

И тут я увидел.

На трёх крупных осколках, тех, что составляли центр зеркала, остались следы. Не просто кровь. Узор.

Запекшаяся, тёмно-коричневая линия пересекала стекло. Волнистая. Пересекающая круг. И рядом — треугольник с точкой.

Сердце пропустило удар.

Я поднял осколок к свету свечи.

Она не просто разбила зеркало. Она пыталась с кем-то связаться.

Холодная ярость, смешанная с восхищением её наглостью, поднялась волной. Ай-я-яй. Какая же она... непредсказуемая.

Я впервые чувствовал внутри что-то, что заставило меня улыбнуться. Да, я восхищен ею!

Незнакомое ранее чувство заставило меня усмехнуться.

Я замер над одним из осколков. Странно. Очень странно. Когда она рядом, я чувствую не только злость. Я чувствую что-то новое. Страх за то, что она упадет вниз, предпочтет броситься с обрыва. Восхищение ее находчивостью и мастерским враньем.

Может, чувства во мне есть? Просто серая убогость стен, одни и те же предсказуемые лица, один и тот же распорядок дня виноваты в том, что я чувствовал только злость? Злость, когда что-то не получалось на уроке. Злость, когда меня будили. Злость, когда меня заставляли есть «как человек». Злость, когда у меня что-то получалось. Но это была уже другая злость. Злость триумфа. Злость победителя.

Я собрал все осколки в ладонь, чувствуя, как острые края впиваются в материал перчатки, ссыпал их на столик в комнате и направился в библиотеку. Нужно было понять, с кем целительница пыталась связаться. Откуда ждать гостей. И ждать ли их вообще?

Старые фолианты пахли плесенью и временем. Я листал страницы, ища упоминания о резонансных частотах магической сети. Книга раскрылась сама на нужной главе. Иллюстрация. Тот самый символ. И подпись: «Магический совет».

Я захлопнул книгу. Пыль взвилась в воздухе золотистой дымкой.

Я вернулся в спальню, прихватив с собой книги. Нужно все проверить. Досконально. Сложить мозаику стекол и понять, правдива ли моя догадка или нет.

Она всё еще спала. Или была в забытьи.

Я подошел к кровати. Тень от моей фигуры накрыла её целиком. В руке, незаметно для неё, я сжал рукоять кинжала. Лезвие было холодным, готовым к работе.

Сейчас было бы правильно убить её. Быстро. Чисто. Проблема решена. Свидетель устранен. Рана заживет сама, пусть и дольше. Я тоже в своем роде умею исцелять. Только не руками, а при помощи флаконов с лекарствами. Наверняка, если покопаться, то можно найти что-то подходящее.

“Нужно убить!” — пронеслось в голове.

Но я не смог.

Вместо удара я провел лезвием по её щеке. Сталь скользнула по бледной коже, не оставляя следа, лишь слегка охлаждая её.

Реакции не последовало.

Я наклонился ниже. Маска почти коснулась её лица. Мне нужно было знать. Нужно было почувствовать её.

Я взял прядь её волос, пахнущих дымом и ванной. Поднес к прорезям маски. Вдохнул.

Запах опьянял. Он бил в голову сильнее любого вина.

Лезвие дрогнуло. Одним движением я отрезал прядь. Тонкий локон упал мне в ладонь. Я сжал его, пряча в карман камзола, рядом с сердцем, которое билось слишком быстро, слишком тяжело в ее присутствии.

— Разве так можно? — прошептал я. Голос был тихим, бархатным, полным ложного укора. — Вызывала Совет... Ай-я-яй... Какая плохая девочка.

Жар накрыл тело новой волной. В груди стало тесно. Возбуждение, смешанное с опасностью, с возможностью убить прямо сейчас, сделало мир узким, сфокусированным только на ней. На её шее. На пульсе, который начал учащаться, реагируя на мое присутствие даже во сне.

Я резко отстранился. Кинжал исчез в ножнах.

Я отошел к столу, где лежали осколки, и начал раскладывать их, как мозаику. Руки дрожали. Не от страха. От напряжения. От борьбы с самим собой.

Я знал, что такое женщина. Я знал механику удовольствия. И да, женщины у меня были. Но это... Эта тяга, которая заставляла терять ясность ума, была чуждой. Опасной.

Никогда я не терял контроль. Никогда.

А сейчас контроль ускользал, как песок сквозь пальцы.

«Убей её», — шептал разум. «Пока не поздно. Пока ты не сделал того, что нельзя будет исправить».

Но вместо этого я смотрел на собранный символ на стекле. Да. Это магический совет. Теперь я пытался понять: успела ли она? Передала ли координаты?

И в этот момент из глубины комнаты послышался тихий, сдавленный звук.

Шорох ткани.

Она проснулась.

— Как ты себя чувствуешь, — спросил я, глядя в ее перепуганные глаза, — после попытки связи со своими?

Она замерла. Застыла, словно статуя. Я едва заметно улыбнулся. Слова попали в точку.

Я видел, как она занервничала. Ее руки непроизвольно вцепились в одеяло.

— Я не… — прошептала она хриплым голосом. — Просто… потеряла сознание. Когда расчесывала волосы…

Конечно, так я тебе и поверил. Маленькая обманщица. А ведь глаза такие честные. Она сейчас смотрит на меня, и в ее глазах можно прочитать: «Поверь мне, прошу тебя!».

— И как же мне тебя наказать за это? — спросил я, глядя на ее фигуру.

Я снова почувствовал волну возбуждения. Неконтролируемую. Жаркую.

Да… Я прямо вижу, как моя рука сжимает ее волосы, как она ритмично вздрагивает и стонет, а на ее обнаженном теле проступают капельки пота. Я представил, как ее кожа блестит от пота, ее глаза полузакрыты, а она кусает себе губы, чувствуя, что не может противиться приближающемуся наслаждению. Ее щеки горят, ее грудь покачивается, а сама она сходит с ума под натиском моего желания. И снова. И снова…

— Эверта здесь быть не могло, — выдохнула я.

Голос сорвался, превратившись в сухой треск. Я вцепилась пальцами в край одеяла, чтобы они не дрожали, и повторила громче:

— Его не могло здесь быть.

Он не моргнул. Маска оставалась непроницаемой, но пространство вокруг сгустилось, наполнившись тем особенным, гнетущим напряжением, которое возникает перед ударом молнии.

— Странно, но он был, — произнес похититель. Голос звучал ровно, без надрыва, как запись в медицинском протоколе. — И не просто был. Твой муж убил моего учителя Берента. Единственного человека в этой крепости, который смотрел на меня не как на зверя, подлежащего уничтожению.

Внутри что-то дрогнуло. Берент. Имя мелькнуло в памяти обрывком из дневника, но теперь оно обрело вес. Кровь. Тело. Учитель.

— Он вышел на переговоры, — продолжил похититель, не отрывая взгляда. Прорези маски ловили тусклый свет свечей, превращая их в две узкие щели, полные пламени. — Думал, что это ошибка. Что маги заблудились. Твой Эверт не стал слушать. Он ударил первым. И после этого… я убил почти всех. Но они прислали подкрепление. Пришлось разрушить порталы. Кто-то из твоих коллег оставил метку слежения. Этого я не учел.

Он сделал паузу. Шагнул ближе. Сапог скрипнул по камню.

— Скажем так, я позволил себя одолеть. Мне было интересно, зачем они полезли в мертвую цитадель. И я узнал. Уже там. В вашей столице. Пока сидел в клетке и слушал ваши рапорты.

В ушах зазвенело. Звук был тонким, назойливым, как лезвие по стеклу.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать осколки реальности. Совет. Отчеты. Герой Империи. Посмертная медаль. И этот голос, рассказывающий о другом Эверте. Не о том, что приносил мне полевые цветы с полигона. Не о том, что учил меня держать скальпель ровно, чтобы не дрогнула рука: «Представь, что это малюсенький меч!».

— Быть такого не может, — прошептала я. Слова вылетели обрывками, нелепыми, детскими. — Ты убил множество людей в столице! Я слышала от Совета. Слышала протоколы!

Да врет он всё. Я… Я не верю. Эверт был здесь? Он не был на задержании в столице? Он с группой боевых магов напал на эту крепость? Зачем?

— Я никогда не был в Столице, — ответил похититель. В его голосе прозвучала легкая, почти незаметная усталость. — Мне это не интересно. Там слишком много шума. И слишком мало правды.

— Ты лжешь, — произнесла я.

Но голос дрогнул. Не от страха. От того, что внутри треснуло что-то фундаментальное. А вдруг? Вдруг его ложь — это не его ложь, а моя?

Вдруг медаль, выданная от имени Императора, была просто способом заткнуть дыру в отчете?

Вдруг я семь лет носила на пальце кольцо человека, который не защищал, а атаковал? И убивал невиновных?

Он молчал. Просто стоял. И в этом молчании было больше веса, чем в криках Варрока.

— Уверена? — спросил он наконец. В прорезях маски шевельнулась тень.

— Да! — ответила я, но в душе я уже не чувствовала такой непоколебимой уверенности, как раньше. Червячок сомнений закрался в нее, но я старалась не принимать на веру его слова.

— Хорошо, допустим, — произнесла я наконец и шумно вздохнула.

Ситуация тяготила. Мне хотелось побыстрее решить для себя, что случилось на самом деле.

— Я попытаюсь поверить, что это было внезапное нападение, — произнесла я, сжимая одеяло до боли в пальцах. — Но зачем? Зачем им просто так брать и приходить сюда? Если ты никого не убивал?

Я сощурила глаза, глядя на маску.

— Какой хороший вопрос, — в голосе похитителя снова послышалась усмешка. Он поднял руку, положил ее на маску, словно желая ее снять.

Секунда, вторая… Он явно сомневался.

Неужели снимет?

Почему-то сердце забилось быстрее.

Я ждала.

Но рука в перчатке медленно отпустила маску.

Сама маска осталась на месте. Черный металл, холодный и непроницаемый, снова стал барьером между нами. Я ждала увидеть лицо — шрамы или уродство. Что-то же он скрывает? Но мой похититель лишь развернулся и вышел, оставив меня в звенящей тишине комнаты.

— Так и быть. Сегодня я не стану заставлять тебя лечить мою рану, — его голос прозвучал уже из коридора, глухо отразившись от каменных стен. — Ты и так выглядишь ужасно. И если я заставлю тебя это сделать, то вряд ли у тебя хватит сил дожить до завтра.

Я замерла. Что это было? Забота?

Дверь захлопнулась. Щелчок замка был тихим, но окончательным.

Мне не верилось, что он может заботиться обо мне. Несколько секунд я смотрела на дверь, чувствуя, что впервые за долгое время кто-то обо мне позаботился. Но я тут же отогнала эту странную мысль. Его заботит только рана! Только результат! Вряд ли его станет заботить мое самочувствие просто потому, что он тревожится за меня.

— Ха! — насмешливо выдохнула я, словно этим выдохом попыталась отогнать мысли о том, что его действительно может тревожить мое здоровье.

Я осталась одна. Тишина давила на уши, тяжелая, как вода на глубине. И именно в этот момент мое тело предательски напомнило о себе. Желудок скрутился болезненным узлом, издав громкий, неприличный звук в этой мертвой тишине. Голод был не просто ощущением пустоты — это была физическая боль, тупая и настойчивая, изматывающая. Мои руки дрожали не от страха, а от падения уровня сахара в крови. Магическое истощение выжгло все резервы, и теперь организм требовал топлива.

Но просить еды у него?

Это было ниже моего достоинства. Я Катиша Коин, медикус третьего круга, а не попрошайка в темнице. Я выпрямила спину, игнорируя головокружение, и гордо уставилась в стену. Пусть знает, что я не сломлена. Пусть видит мою непокорность.

Прошло минут десять. Или час. Время в цитадели текло вязко, теряясь среди массивных стен. Дверь скрипнула.

Он стоял на пороге, словно тень, отделившаяся от стены. Маска на месте.

— Ужинать будешь? — спросил он. Голос звучал ровно, без насмешки, но с той странной, пугающей проницательностью, которая заставляла меня чувствовать себя неловко.

Мой желудок снова предательски буркнул. Я стиснула зубы.

— Нет, я не голодна, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Внутри же я мысленно ударила себя по рукам. «Идиотка, — шипел внутренний голос. — Нет сил — нет побега. Нет энергии — ты труп. Гордость не накормит тебя! Она еще никому бутерброд не намазала и чаю не налила!»

Похититель молчал пару секунд. Я чувствовала его взгляд сквозь прорези маски, ощупывающий, взвешивающий.

— Врешь ведь, — наконец произнес он, втянув воздух комнаты. — От тебя голодом пахнет.

В этом утверждении не было вопроса.

— Надумаешь — спускайся вниз. В столовую. Дверь будет приоткрыта. Найдешь.

Он исчез, растворившись в полумраке коридора, оставив мне выбор. Есть в его присутствии, разделив с ним трапезу, или умереть от голода, сохраняя лицемерную гордость.

Я спустилась спустя полчаса мучительных терзаний.

Вот умеет же моя гордость создавать проблемы на ровном месте!

Ноги все еще были ватными, но голова прояснилась, словно предчувствуя, что скоро я поем. Столовая оказалась огромным залом с высокими сводчатыми потолками, где эхо шагов звучало как удары барабана. Посередине стоял длинный стол из темного дерева, настолько огромный, что я могла бы лечь на него во весь рост. И это только ширина. Про длину вообще молчу. Здесь могло поместиться человек тридцать точно!

На дальнем конце стола скромно стоял один прибор. Тарелка. Рядом — бокал с темно-красным вином, которое казалось черным при свете единственной свечи.

Еда пахла восхитительно. Жареное мясо, покрытое хрустящей корочкой, овощи, томленные в собственном соку, теплый хлеб. Запах розмарина и чеснока ударил в нос, вызывая почти болезненное слюноотделение.

— Можно? — спросила я, глядя на еду.

— Глупый вопрос, — в голосе похитителя послышалась усмешка. — Нет, поставил ради красоты.

Он резко встал, а я застыла на месте. Тяжелые шаги направились в мою сторону. Огромный деревянный стул сдвинулся, а я смотрела на то, как руки в черных перчатках сжимают дерево.

— Присаживайся, — послышался голос похитителя.

Я села на край стула, стараясь держать спину прямо.

Этот жест безупречной вежливости обескуражил меня настолько, что я потеряла дар речи. Вот чего-чего, но такого от чудовища я точно не ожидала. Даже как-то странно…

Руки дрожали, когда я брала вилку. Я ела медленно, тщательно пережевывая каждый кусок, пытаясь вести себя как леди. Хотя какая я леди? В моем мире, в той жизни до перемещения, я ела бутерброды на бегу, запивая дешевым кофе. Здесь же, в этом готическом кошмаре, эти манеры казались жалкой попыткой сохранить остатки человечности.

Он сидел на другом конце стола, в тени. Маска была сдвинута набок, открывая нижнюю часть лица. Красивый, волевой подбородок, плотно сжатые губы и немного носа.

Я чувствовала его присутствие как физическое давление на кожу. Каждый раз, когда его перчатка сжимала вилку, у меня сжималась ложбинка между лопаток.

Я пила вино маленькими глотками, но оно не утоляло жажду. Наоборот. Подчеркивало. Запах его плаща — дым, холодное железо, что-то дикое — пробивался сквозь ароматы ужина. Мой желудок свернулся не от голода. От осознания, как близко он сидит. Как легко он может нарушить это расстояние. Я сжала колени под столом. Ткань мантии вдруг показалась тонкой, как бумага.

Он смотрел на свою тарелку с выражением, которое я не могла сразу расшифровать.

Он взял кусок мяса. Поднес ко рту. И замер. Его ноздри раздулись, словно он принюхивался к яду. Затем он откусил маленький кусочек и начал жевать. Медленно. Тяжело. Он сделал шумный вдох, словно ему было трудно глотать. Каждое движение давалось ему с видимым усилием, с каким-то глубоким, внутренним отвращением. Он ел не потому, что хотел. Он ел, потому что должен.

Это зрелище было более пугающим, чем его ярость. Когда он убивал, он был стихией. Когда он ел человеческую плоть, он был хищником, наслаждающимся добычей. А сейчас... сейчас он казался мучеником.

Но манеры его были безупречны. Отдать должное!

Тишина стала невыносимой. Звук моих приборов казался оглушительным.

— Тебя смущает мое присутствие? — спросила я, нарушая тишину. Я положила вилку на край тарелки, металл тихо звякнул о дорогой фарфор.

Он медленно поднял голову. Тлеющие угли в прорезях маски были направлены на меня.

Стол был накрыт. Три блюда. Вино в толстом матовом стекле. Пар от тушеного корня въелся в камень, смешиваясь с запахом жареного мяса, приправленного травами, которые я никогда бы не стал собирать сам.

Я ждал.

Минута. Две. Десять.

Тишина в зале стала давящей.

Она не шла.

Гордая до глупости целительница!

Решила уморить себя, лишь бы не переступить порог, где сидит убийца?

Я сжал вилку, не сводя взгляда с двери.

Пусть. Но голод выжигает магию быстрее, чем гнев. А мне нужна была целая целительница, а не высохший скелет в грязной мантии.

“Ты же все равно хотел ее убить после того, как она вылечит рану?” — пронеслось в голове.

Я шумно вздохнул. Если раньше я хотел ее убить, и это желание было холодным, расчетливым, обоснованным и взвешенным, то сейчас я сомневался.

Я не мог так быстро привыкнуть к человеку. Не мог.

Мой взгляд скользнул по пустой столовой, в которой раньше всегда было много людей, а сейчас — тишина и пустота. “Его нельзя оставлять одного!”, — слышал я призрачный голос Берента. — “Он… он одичает. Инстинкты возьмут верх! Поэтому я настаиваю на том, чтобы число слуг не сокращалось!”. Он разговаривал с кем-то, а я не слышал ответов.

Я усмехнулся. Я понимал, что я такое. Тварь без совести, чудовище, которое способно одним ударом оторвать голову. Монстр, который упивается чужой кровью.

“Я не пытаюсь заставить тебя стать кем-то другим. Разве чудовище не может быть воспитанным? Есть вилочкой, ложечкой и пользоваться салфеткой?” — смеялся Берент.

“Обязательно применю эти знания! Я буду иметь при себе вилочку и салфетку!” — огрызнулся я. Но Берент не обиделся.

Впервые за все время я почувствовал, как в горле встал ком. Словно невидимая рука сжала его и теперь не отпускает.

Я уперся ладонью в край дубовой столешницы. Дерево треснуло под пальцами.

Совет подтасовал факты. Они выдали ей рапорт, где я был монстром, решившим напасть на столицу, а они — спасителями. Она ничего не знала о том, что здесь произошло. О том, как умирали мои люди!

Да! Я понял, что это за чувство, которое я испытал, когда она шагнула к обрыву. Собственничества.

Эта мысль заставила меня немного расслабить плечи. Но воспоминания ломились в голову, не спрашивая разрешения.

Я помнил каждую секунду того дня.

— Господа, что случилось?

Голос Берента прозвучал ровно. Без страха. С легким недоумением, словно гости пришли не вовремя и нарушили распорядок.

Лязг. Хруст ребер. Меч прошел сквозь грудину старика, выйдя из спины черной тканью мантии. Я стоял в конце коридора. Видел, как старик оседает на каменную плиту. Видел лицо того, кто ударил. Безымянный. В серой форме. Глаза пустые, отточенные, как лезвие. Может, я бы не запомнил каждого, кого разорвал в тот день. Но убийцу учителя я запомнил навсегда.

Я подошел. Встал над ним. Рука легла на его грудь. Туда, где Берент всегда легонько бил меня костяшками, повторяя одно и то же: «Сердце. Не разум, глупец. Сердце ведет. Люди слушают стук, а не логику. Оно переспорит рассудок. И обязательно накажет болью того, кто осмелился заглушить его голос…»

Теперь под моей ладонью ничего не билось. Только остывающая тишина.

Впервые за жизнь внутри что-то треснуло. Не боль. Не злость. Что-то вязкое, тяжелое, без имени. Я забрал руку. Он был моим человеком. Моим! И никто не смел его трогать! А какой-то боевой маг лишил меня его!

Я вспомнил, как сжал кулак и по нему пробежала чешуя. Черная, обжигающая, словно ярость вырвалась наружу.

И в этот момент я отпустил то, что держал годами.

Вспышка. Я не считал. Не планировал. Магия рвалась наружу, как кипящая смола, выжигая воздух до звона. Я разбирал их на части.

Ради звука. Чтобы их крики заглушили молчание в груди.

Тому, кого я нашел склоненным над мертвой горничной в подсобке, я просто вывернул суставы. Потом оторвал голову. Позвоночник хрустнул, а я не мог остановиться. Кровь забрызгала известковую стену, но я не чувствовал сытости. Только пустоту. И ярость, которая не возвращает голоса людей, к которым я привык.

Я дернул головой, пытаясь прогнать эти воспоминания. Потому что после них пришла пустота. Болезненная, беспощадная, ноющая. И ничем не мог ее заполнить. Только воспоминаниями, но они рассеивались, как дым.

Я перевел взгляд на тарелку. Мясо. Обжаренное до корки. С травами. С соусом, который учитель заставлял меня пробовать.

Я всегда считал это издевательством. Сырое мясо было намного вкуснее. Жареное пахло отвратительно. И было жестким. Но я взял нож. Вилку. Резал. Подносил ко рту. Жевал. Вкус был пресным, противным, но я заставлял себя глотать.

Зачем?

Думал, что ради памяти. Ради Берента. Чтобы учитель, где бы он ни был, не чувствовал, что потратил жизнь зря. Но сейчас, когда металл звякнул о фарфор, я понял: нет.

Я делал это не для Берента.

Я сделал это для нее.

Она видела, как я рвал людей. Видела кровь на моем подбородке. Слышала хруст. Для нее я был зверем. Стихией, которую нельзя приручить. И вдруг… вдруг мне захотелось доказать обратное. Не словами. Действием. Показать, что я тоже могу сидеть за столом. Что могу играть по их жалким, изломанным правилам. Что могу быть не только смертью. Что даже у смерти хорошее воспитание.

Это было глупо. Слабо. По-человечески. Мне было смешно от одной мысли, что я хочу произвести впечатление на женщину.

И я продолжал жевать. Тщательно. Методично. Как учил он. Как требовал мир, который я презирал, но в который она принесла свой запах.

Шаги.

Тихие. Неуверенные. Скрип старого дерева на лестнице. Она спускалась.

Внутри не было злости. Горечь от ее упрямства ушла, растворилась в чем-то ином. Грудь сжалась. Сердце, которое годами билось ровно, как метроном в пустом зале, вдруг сбилось. Ритм участился. Тело подалось вперед неосознанно. Я не отодвинул стул. Не встал. Просто ждал. Мышцы на шее напряглись. Воздух стал тяжелее от ожидания.

Дверь скрипнула.

Она вошла. Бледная. В мантии, запекшейся грязью и чужой кровью. Волосы растрепаны. Глаза цепкие, как у загнанного зверя, который все еще пытается оценить расстояние до спасения.

И я почувствовал… воодушевление? Нет. Слово не подходило. Это было похоже на вдох перед прыжком. На натяжение струны. На момент, когда тишина наконец ломается, и ты понимаешь, что не один в этой каменной коробке. Внутри не было злости. Было странное, почти болезненное ожидание. Желание, чтобы она сделала шаг ко мне. Чтобы нарушила это пространство. Чтобы посмотрела на меня не как на кошмар, а как на… что-то дорогое.

Я отложил вилку. Металл глухо стукнул о край тарелки.

— Садись, — сказал я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Пока не остыло.

— Ты говоришь, что мой муж напал на эту крепость, что он был пешкой Совета, — произнесла я, отодвигая вилку. Фарфор тихо чиркнул по дереву, оставляя за собой царапину, тонкую, как разрез скальпелем. — Но чем ты можешь это доказать? Без доказательств такая правда не принимается. Сказать можно всё, что угодно. Спасибо за ужин!

Я встала.

Спинка стула скрипнула, нарушив хрупкое равновесие молчания.

Воздух в столовой стал густым, пропитанным запахом остывшего жира, сушёного розмарина и его неподвижности.

Он не ответил. Не встал.

Только тлеющие угли в прорезях маски проследили за каждым моим движением. Я не обернулась. Шаг за шагом вышла в коридор, оставляя за спиной пространство.

Холл встретил меня сквозняком, несущим пыль веков и металлический привкус подавленной магии.

Под сводчатой аркой, в центре выложенной плитами площадки, лежало сердце этой тюрьмы — разбитый портал.

Каменный диск, рассечённый на неровные сегменты, напоминал разбитую вдребезги тарелку. Я опустилась на колени.

Ладони легли на холодную поверхность.

Пальцы скользнули по краям сколов. Не просто камень.

В некоторых фрагментах застыли линии — тонкие, серебристо-серые, как вены под истончённой кожей. Они всё ещё пульсировали, едва уловимо, отдавая слабым теплом. Магический шрам. Остаток узла, который когда-то сшивал пространство.

Я резко встала и обернулась. Мне показалось, что он где-то рядом, смотрит, наблюдает за мной. И от этой мысли по телу пробежала слабость. Я сглотнула неприятное чувство, осмотрелась, убедилась, что его поблизости нет, и снова наклонилась к порталу.

Собирать его здесь было безумием.

Даже в полутьме он бы заметил, как смещается узор, как меняются углы отражения. А он видел всё. И он вовсе не глуп.

Значит, остается только комната. Только в её стенах, за толстой дверью, я смогу аккуратно собрать портал.

Я снова огляделась. Никого. Только тишина, густая, как вода на глубине. Пальцы быстро, почти машинально, начали выбирать осколки с узорами. Карман мантии оттяжелел, врезаясь в бедро, оттягивая ткань вниз. Я замерла, прислушиваясь. Шаг? Ветер в щелях кладки? Или он?

Нет. Пока только мое дыхание собственное, слишком громкое в этой каменной пасти.

Мало. Одного кармана недостаточно! Нужно взять еще.

Я наклонилась ниже. Колени хрустнули.

Два фрагмента у самого края, там, где диск когда-то соединялся с внешним контуром, сохранили остатки плетения. Линии на них были глубже, похожи на шрамы после сложной операции.

Я взяла их. Они обожгли ладонь не жаром, а холодом — выжженным пространством, где магия была вырвана с корнем. Внутри заныло. Печать на запястье отозвалась тихим предупреждением.

Да, я совсем забыла! Нужно потренироваться с печатью. Нужно попробовать причинить маленький вред.

Я стиснула зубы. Я собирала осколки ради побега. Был только выбор. Выжить.

Но если магический совет лжет? Что, если правду говорит тот, кого я ненавижу? Если он прав? И мой муж стал просто пешкой в чужой игре? Что тогда?

«Сказать можно всё, что угодно», — повторила я про себя, пряча камни за пояс, под грубую ткань мантии.

Но слова уже вросли в кожу, как иглы.

Эверт. Мой Эверт, который пах полынью и порохом после тренировок. Который учил меня держать руку ровно, смеялся над моим страхом перед порталами.

Пешка? Или я — слепая, цепляющаяся за призрак, пока Совет перекраивает историю, как ему вздумается? В этом мире истина была как скальпель: зависела от того, в чьих руках лежит, и насколько глубоко режет.

Я поднялась. Мантия шуршала, поднимая пыль. Нужно перетаскать этот портал к себе как можно быстрее. Неизвестно, как поведет себя его рана. К тому же, он не человек. Я это поняла еще в тот момент, когда стала его лечить. С такой кровопотерей человек давно бы лежал без сознания на грани жизни и смерти. Но этот нет. Значит, он — дракон. А у меня еще не было опыта лечения драконов!

Я схватила еще несколько камней, а потом решила не жадничать. И вернула их на место.

Осталось разобраться, куда их прятать?

Прятать под подушку, в щели пола, за каминную решётку. Он умён. Слишком. Раз догадался собрать зеркало.

Это меня пугало.

Значит, нельзя спешить. Нельзя нервничать. У меня нет права на ошибку.

Дверь в мою комнату поддалась без звука. Я проскользнула внутрь, заперла дверь на хлипкий засовчик. Конечно, такой засовчик не спасет от того, кто одолел лучших боевых магов. Но я хотя бы буду предупреждена.

При мысли о том, в какую передрягу я попала, по щекам заструились слезы.

— Прекрати реветь, как дура! — строго произнесла я, пытаясь найти в себе моральные силы двигаться дальше.

Слёзы не лечат. Они лишь размывают контуры. А мне нужна была чёткость.

Я высыпала камни на кровать. Плоские, неровные, тяжёлые. Они легли на грубое полотно, как кости на операционный стол. Я провела пальцем по краю одного. Линия едва проступала, тусклая, как старая запись на пергаменте.

Нужно будет найти остальные части узла. Так, что я вижу… Внешнее кольцо. Внутренний резонатор. Я знала их формы по чертежам Академии, но здесь, в живом камне, они были другими. Грубее. Древнее.

С такими порталами я еще не сталкивалась.

Я присела на край. Пальцы дрожали. Не от страха. От напряжения. От осознания, что каждый осколок — это шаг в неизвестность, где нет ни протоколов, ни Клятвы, только мой выбор и его цена. Печать на запястье ныла ровным, тягучим фоном, напоминая: там рана. Ты должна лечить ее. Я терпела. Боль была ценой за право действовать.

За дверью что-то щёлкнуло. Тихо. Едва уловимо.

Я замерла. Дыхание остановилось.

Не он. Старое дерево. Ветер, пробирающийся сквозь рассохшиеся петли. Или проверка. Я не стала дышать, пока не убедилась, что коридор пуст. Только тогда прикрыла камни краем одеяла. Села прямо. Вдох. Выдох. Пульс выровнялся. Я медикус. Я умею работать в хаосе. Я умею ждать. Я умею притворяться, что все хорошо, чтобы не пугать пациента.

Завтра принесу ещё. И послезавтра. Пока узор не сомкнётся. Пока портал не станет целым.

Я подумала и с трудом закатила матрас, положив под него мои находки и пересчитав их для спокойствия.

Осталось только стряхнуть каменную крошку с одеяла и ждать.

А пока… Пока я буду улыбаться, когда он спросит, как я спала. Буду есть его еду. Буду смотреть в его маску и притворяться, что верю в его игры.

Я выживу. Даже если для этого придётся научиться лгать так, чтобы Клятва принимала ложь за лечение. Даже если придётся стать тем, кем я быть не хотела. Убийцей.

Я провела ладонью по лицу. Кожа была сухой, горячей. В комнате пахло старой древесиной, пылью и тем странным, почти неуловимым запахом, который оставался после его шагов. Я знала: он где-то рядом. Не в коридоре. В самой структуре этого места. В камне, в воздухе, в тишине между моими ударами сердца. Он ждал. Не чтобы сломать. Чтобы понять, насколько далеко я готова зайти.

Я закрыла глаза. Представила, как осколки ложатся друг к другу. Как линии соединяются. Как пространство вздыхает, расправляясь после долгой раны.

«Я соберу тебя, — прошептала я в пустоту. — И ты унесёшь меня туда, где я снова стану собой».

Я решила не мешкать. Не медлить. Пока есть возможность, нужно осторожно собрать все осколки.

Коридоры цитадели дышали неравномерно.

Я выучила их ритм: скрип балок, шёпот сквозняка в щелях кладки, отдалённый гул ветра над обрывом.

Между этими звуками возникали паузы. Я ждала их, как ран на теле.

Каждая минута тишины — шанс проскользнуть к разбитому диску, не будучи пойманной. Не будучи замеченной.

Не нравился мне этот странный резонанс. Я просто представить себе не могла, что будет дальше? А мне придется лечить его еще несколько дней. А если каждый раз будет такое чувство? Что это вообще такое? Я никогда не слышала о том, чтобы целитель в процессе лечения вдруг… эм… “возжелал” пациента.

Теория, полученная в Академии, и практика, полученная в больнице, шептала, что такое невозможно.

“А что, если я… не устою?”

Эта мысль была такой резкой, такой неприятной, что я даже замерла на месте, словно пришибленная.

“Как это я? И не устою?” — ответила я самой себе.

Но самое страшное, что в голосе не было уверенности.

Это означало только одно. Портал нужно собрать как можно быстрее. Быть может, я смогу сбежать отсюда раньше, чем… чем… эм… это случится.

Я шла босиком, ступая по краю каменных плит, чтобы подошвы не издавали звука. Пальцы находили осколки на ощупь. Холодные, неровные, с застывшими в толще серебристыми жилами. Я прятала их под мантию, за пояс, в карманы, набивая их так, что острые края умудрялись царапать бедро сквозь одежду.

Каждый раз, возвращаясь в комнату, запирала дверь на ржавый засов и вытряхивала находки на пол, пересчитывая. Десять. Двенадцать. Пятнадцать. Печать на запястье ныла, напоминая о ране, которую я тянула, как резину. Но страх быть пойманной перебивал даже боль Клятвы.

Когда я решила, что хватит, сняла тяжёлое шерстяное покрывало с кровати. Ткань упала на пол, подняв облако пыли. Я выложила осколки на грубое полотно простыни. Они легли кучей, мёртвыми, будто обычные камни. Я коснулась одного пальцем. Ничего. Вдохнула глубоко, отпустила плечи, убрала мысли о побеге, о нём, о Совете. Стала просто инструментом.

И тогда камень отозвался.

Не звуком. Вибрацией. Тонкой, как струна арфы, протянувшейся сквозь запястье в локоть. Два фрагмента дрогнули. Поползли по ткани. Не оттого, что я их двигала. Сами. Края, изрезанные, несовершенные, нашли друг друга.

Щелчок.

Шипение.

Они слились, будто расплавленное стекло, застыли, образовав единую пластину. Я замерла.

Вот это чудеса! Вот это я понимаю «магия древних»!

В груди сжалось холодное кольцо. Магистр не шутил. Это было что-то невероятное. Это была память пространства. Портал помнил свою форму, и магия, которой не подвластно время, возвращала ей прежний облик.

Я продолжила. Двигала, отпускала, наблюдала, как древнее плетение делает работу за меня. Камень гудел, тяжелел, впитывал тепло моих пальцев. К утру или к ночи — в цитадели время текло иначе — узор сомкнулся почти полностью.

Получилась плита. Тонкая, около двух пальцев толщиной, но весила так, будто я пыталась поднять крышку от колодца.

Я провела ладонью по поверхности. Гладкая. Холодная. И — пустота в центре. Один сектор отсутствовал.

“Вот так всегда! Тоже мне! Коробка с паззлами! Всегда боишься, что одной не хватает, и ее не хватает!”, — злилась я.

Я сжала зубы. Нужно спуститься вниз и поискать нужный кусочек. Пока я думала о чистоте, решала вопрос жизни и смерти, мой слух резко обострился.

Шаги.

Не ветер. Не балки. Чёткие, мерные, гасящие эхо.

И эти шаги приближались к двери. Я метнулась к кровати. Схватила покрывало, рванула на себя, накрыла плиту. Ткань легла неровно, обозначив бугор.

Я быстро схватила подушки и бросила их туда.

Сойдет!

Я успела отойти, прижаться к стене у камина, скрестить руки на груди, чтобы скрыть дрожь. Дверь отворилась без скрипа.

Он вошёл. В чёрном камзоле, без плаща. Маска на месте. Воздух сгустился, стал тяжелее, пропитался его запахом. Запахом хищника. Запахом опасности.

— Почему ты не спишь? — голос прозвучал ровно, без обвинений. Просто вопрос, повисший в тишине.

— Эм... Да вот... Что-то не спится, — шёпот сорвался сам. Голос звучал чужим, далеким. Я смотрела на бугор под покрывалом, молясь, чтобы он ничего подозрительного не заметил.

Он сделал шаг. Потом ещё. Сапог коснулся края ковра. Я поняла: он направляется к кровати. Паника ударила в виски, горячая, острая. Я не могла дать ему увидеть плиту. Не сейчас. Не так.

— Я не могу уснуть, потому что клятва… эм… печать очень болит… — слова вырвались громче, чем я планировала. Дыхание сбилось. — Давай я попробую подлечить твою рану! Может, это немного успокоит боль?

Он замер. Развернулся. Прорези маски поймали тусклый свет свечи, превратившись в два тёмных провала.

Я чувствовала его взгляд. Он сканировал меня. Не лицо. Тело. Пульс на шее. Дрожь в пальцах. Частоту дыхания. Я была открытой книгой, написанной на языке, который он начал читать слишком хорошо. К моему ужасу.

Я помнила, как отреагировало моё тело в прошлый раз.

Тепло, спустившееся ниже пупка, липкое, тягучее. Сердце, бьющееся в ритме его шагов. Губы, пересохшие от одного взгляда на его руки. Я думала, что это пройдёт. Что разум возьмёт верх.

Но он стоял в двух шагах, и воздух между нами дрожал, как над раскалённым в печи камнем. Мои колени стали ватными.

Кожа под мантией покрылась мурашками. Я ненавидела это. Ненавидела, что часть меня тянется к нему, как растение к свету.

Ненавидела, что тело помнило жар его кожи, тяжесть его пальцев, вкус металла и крови. Вопреки Клятве. Вопреки Эверту. Вопреки здравому смыслу, кричащему, что это хищник, убийца, похититель. Но плоть не слушалась разума. Она ждала прикосновения. Ждала боли, смешанной с наслаждением. Ждала подтверждения, что я всё ещё живая, а не просто функция, шестерёнка, рабыня собственной магии.

— Хорошо. Если ты достаточно восстановилась, — произнёс похититель. Голос стал тише, глубже. В нём прозвучало что-то похожее на удовлетворение. Или на согласие.

Он не стал проверять кровать. Не стал задавать вопросов. Просто повернулся ко мне спиной и начал снимать камзол.

Ткань соскользнула с плеч, обнажив спину. Широкие лопатки, напряжённые мышцы, шрамы, пересекающие кожу, как старые русла рек. Он двигался медленно. Не торопясь. Давая мне время отступить. Давая мне время отказаться.

Но я стояла. Смотрела. Боялась, что всё повторится. Боялась, что не устою. Боялась, что у меня просто не хватит сил противиться искушению.

Воздух стал густым. Пахло кожей, старой сталью, чем-то диким, пряным. Моя ладонь вспотела. Печать на запястье пульсировала, но уже не болью. Ожиданием.

Он повернулся. Рубашка была расстёгнута. Грудь обнажена. Шрам на боку затянулся, но кожа вокруг оставалась бледной, испещрённой тонкими трещинами рубцов.

Я почувствовала взгляд.

Прямо сейчас он смотрел на меня и ждал.

Я сделала шаг. Потом ещё. Расстояние сокращалось.

Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле. Я подняла руки. Пальцы дрожали. Я знала: сейчас коснусь его. И снова почувствую этот разряд. Снова тело предаст меня. Снова разум отступит перед чувством, которое я ненавидела.

И мне было страшно.

Надеюсь, что смогу устоять. Мне же не так много времени надо, чтобы найти еще один кусочек мозаики.

— Присядь… — прошептала я, опасливо покосившись на кровать. — Мне… Мне будет так удобней…

Он сел в кресло, а я на мгновенье закрыла глаза и втянула его запах. Мне не хотелось выдыхать.

Я медленно опустилась на колени, глядя на его рану. Профессиональный взгляд отметил улучшения. Да, лучше. Намного. Я бы даже сказала, что если бы не яд магии, засевший в ране, она бы почти не тревожила.

Камень пола вбирал холод сквозь истонченную ткань моей мантии, но я уже не чувствовала его.

Ладони легли на его бок, где рана зияла бледной, изъеденной ядом бороздой.

Кожа под пальцами была сухой, обтягивающей кость, горячей, как раскалённый металл после ливня. Я впустила магию.

“Попробуй нарушить протокол, как говорил магистр!” — пронеслось в голове.

“Нет, я не готова… А вдруг не получится?” — пронеслось в голове.

“Ладно, потом… Потом…” — пронеслось в голове, хотя я уже чувствовала предупредительное покалывание печати.

Магия из меня потекла не ручьём, а тяжёлой, вязкой волной, встречаясь с его внутренней силой.

Воздух сгустился.

“Если что, я должна вовремя остановиться!” — предупредила я себя.

Пока я чувствовала, как моя магия проникает под кожу, вытаскивая крупицы яда, я мысленно твердила: “Как только почувствуешь что-то не то, просто остановись! Поняла? Убери руки!”

Печать на запястье запульсировала, но боль от клятвы отступила, уступив место странному, тягучему резонансу. Сначала я почувствовала ответ клятвы. Ее магия шептала мне, что я все делаю правильно. В такие моменты магия клятвы становилась союзником, другом и наблюдателем.

Некоторые маги обнаружили, что у магии клятвы были интересные побочные эффекты. Никто не знает, как это было задумано изначально. Но в тот момент, когда из рук тек исцеляющий свет, внутри тебя наступали мгновения счастья. Она словно хвалила тебя за то, что ты выполняешь свой долг.

Многие чародеи обнаружили, что клятва внимательно следит за процессом. И начинает покалывать, если ты делаешь что-то не так. Что тоже было довольно удобно. Словно предупреждая: “Нет! Остановись! Ты посмотри, что ты делаешь!”. Одна девушка из моего потока клялась, что на экзамене получила высший балл только потому, что клятва вовремя остановила ее, когда она забыла сменить заклинание.

Я готова была думать о чем угодно. Лишь бы забить голову всякой ерундой. Отвлечься.

Я надеялась, что это поможет мне избежать того странного чувства, которое рождало сплетение нашей магии. Но нет. Я ошиблась.

Пальцы задрожали, а по моему телу начало медленно, словно лениво, разливаться тепло.

Его дыхание сбилось. Я почувствовала, как мышцы под моими руками напряглись, а внутри меня что-то дрогнуло в ответ.

Я не убрала рук. Не могла. Магия сплеталась с его, образуя невидимые нити, которые обвивали мои запястья, поднимались по предплечьям, впивались в грудь.

Каждый его вдох стал моим. Каждый удар его сердца отзывался в моих рёбрах глухим, требовательным эхом.

Я видела, как его пальцы сжали край кресла, как под огромной напряженной рукой дерево жалобно скрипнуло.

В прорезях маски тлели угли, но теперь они горели неровно, дрожа, словно ветер пытался погасить пламя.

Я знала, что должна была отстраниться.

Закрыть канал, пока не поздно.

Но моё тело забыло, как подчиняться разуму. Клятва молчала. Осталась только эта связь. Живая. Пульсирующая. Невыносимо близкая, мучительная, как невозможность поцелуя, когда губы сами умоляют о нем.

Я держалась. Из последних сил, понимая, что ритм моего дыхания сбился давным-давно. Что тело невольно выгнулось и подалось немного вперед, словно не желая терпеть расстояние между нами.

“Рви! Разрывай связь!” — кричал внутренний голос.

“Ладно, ладно, легче! Я ведь держусь?” — бормотала я беззвучно.

Но я не ожидала одного.

Что он сорвется первым.

Движение было таким резким, что напугало меня.

Рука в чёрной перчатке сомкнулась на моём запястье, пальцы другой руки впечатались мне в затылок, удерживая, не давая отступить.

Он рванул меня на себя. Мир качнулся. Я прижалась грудью к его разорванному камзолу, чувствуя, как его дыхание обрушилось мне на виски, горячее, сбитое, пахнущее железом и полынью.

В животе что-то ухнуло вниз, а я знала, что сейчас будет. Знала. Я должна была упереться руками в его широкую грудь. Я должна была что-то сказать. Остановить его. Предупредить.

Но нет. Я не хотела этого.

Словно внутри меня родилось что-то темное. Как ночь, прикрывающая страшную тайну.

“Эверт!”, — я попыталась разбудить свое сердце. — “Эверт!”.

Но сейчас это имя тонуло в памяти, захлёбываясь слезами, которые я пролила.

Металл маски скользнул по моей скуле, царапая кожу, а потом он сдвинул её.

Щелчок. Лязг. Тяжёлое железо подалось, открывая нижнюю половину лица. Губы. Он не дал мне сделать шаг назад. Его рот накрыл мой. Не нежно. Не ласково. Это был удар. Глоток воздуха, которого не хватало годами.

“Я тебя ненавижу…” — пронеслось в голове. Но это был не крик. Это был стон наслаждения. Стон боли. Боли от того, что разум противился этому изо всех сил.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но колени уже не держали.

Мои пальцы сами впились в его плечи, сжимая ткань, цепляясь за него, как за единственный оплот в падающем мире.

Я открыла рот. Впустила его.

Ответила. Это не было поцелуем.

Это было падение без страховки. В бездну ада. В глубины мрака. На самое дно души.

Он стонал мне в горло, звук низкий, сломанный, полный той самой жажды, которую он годами прятал за железом и молчанием. Его рука скользнула мне на шею, пальцы зарылись в волосы, удерживая, не давая отстраниться.

Я чувствовала, как его грудная клетка ходила ходуном, как его магия, тёмная и ненасытная, обвивала мою, заставляя каждый нерв желать большего, чем просто поцелуй.

Клятва вспыхнула где-то на периферии, но я не почувствовала боли. Только моральную тошноту от осознания. Я тянулась к нему. Я забывала про Эверта, про Совет, про долг, про всё, что делало меня собой.

Он отстранился на долю секунды.

Грудь вздымалась.

В приоткрытых прорезях маски я увидела не угли.

Я увидела зрачок. Тёмный, расширенный, безумный. Я увидела в нём отражение самой себя — растрёпанную, испуганную, живую.

Я почувствовала, как его пальцы подрагивают, касаясь моей щеки, словно боясь, что я ненастоящая.

Я хотела оттолкнуть его. Хотела закричать.

Хотела напомнить себе, кто он, кто я, почему это неправильно.

Но сердце выламывало ребра, дыхание сбилось, а внутри разрасталось что-то липкое, тягучее, не оставляющее места для страха. Я смотрела на его губы, на трещину в маске, на свои собственные пальцы, всё ещё сжимающие его камзол, и поняла: “Если ад и существует в этом мире, то я перед ним…”

— Я знаю, чего ты хочешь сейчас больше всего на свете, — прошептал он.

Голос сорвался, превратившись в хриплый скрежет, будто слова царапали металл изнутри. Его ладони легли мне на бёдра, пальцы в чёрной коже впились в ткань мантии, и он потянул меня к себе. Рывок был не резким, а тягучим, словно он боролся не с моим весом, а с искушением. Словно он сам пробовал ему противостоять.

Потом отпустил. И снова вдавил, медленно, неумолимо. Кости ныли под давлением. Я стиснула зубы, чувствуя, как жар его тела прожигает слои ткани, как его руки все еще покачивают меня.

Он словно пробовал меня. Дразнил. Искушал.

У меня от напряжения пересохли губы.

— Прекрати, — выдохнула я, не отрывая взгляда от узких прорезей маски.

В них плясали тусклые отсветы свечи, но я видела не огонь. Я видела, как напряглись его жевательные мышцы, как дрогнула линия подбородка под железом. Он боролся. Не со мной. С тем, что просыпалось в нём каждый раз, когда моя кожа оказывалась вблизи его. С тем, что магия сделала с нами обоими.

— Нет, это ты прекрати, — шёпотом ответил он, и в голосе прозвучало что-то сломанное.

Он снова прижал мои бёдра к своим, заставив меня почувствовать тяжесть, твёрдость, первобытный импульс, который он пытался заглушить силой воли.

У него вырвался тихий глухой стон, а выдох обжёг мою щеку.

Это была не насмешка. Это была игра.

“Остановись! Умоляю!” — задыхалась я.

Если он сейчас расстёгнет штаны, то случится то, что я потом долго буду умолять себя забыть.

— Не надо, — прошептала я, опуская лоб ему на грудь. Под ней билось сердце. Часто. Слишком часто для существа, которое называли бессердечным. — Мы не должны так делать…

Он отпустил меня так резко, будто обжёгся. Будто сам опомнился.

Руки соскользнули, оставив на мантии влажные следы от его перчаток. Он поставил меня на пол, отстранился на шаг, и между нами мгновенно выросла стена из холодного, разреженного воздуха.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие заполняются пустотой. Благодарность к судьбе была горькой, как лекарство. Она уберегла меня от падения. Или только отложила его?

— Я сам не понимаю, что происходит, — произнёс он.

В его голосе была задумчивость.

— Этого не должно быть, — добавил он.

Я с какой-то спешной радостью согласилась.

— Я не знаю, — прошептала я, деловито рассматривая свои пальцы. — Я не знаю, почему магия сработала именно так… У меня такое… впервые!

Он промолчал.

Я подняла голову. Маска оставалась непроницаемой, но я знала: за железом сейчас бушует то же самое, что во мне. Смятение. Страх перед тем, что только что на несколько мгновений стёрло все границы.

— Как твоё имя? — спросила я. Тишина между нами вдруг стала невыносимой. Она давила на грудную клетку, сжимала сердце тисками вины.

Она укоряла меня моим же голосом: “Зачем ты позволила резонансу взять верх? Где был твой разум, целительница?”

Я мысленно дала себе клятву: никогда больше. Ни шага назад к этой грани!

Он замер. В прорезях маски шевельнулась тень. Дыхание сбилось, потом выровнялось с трудом, словно он собирал воздух из разбитых лёгких.

— Элифер, — прозвучало после долгой паузы. Голос был тихим. Не рычанием. Не приказом. Просто звук. Имя.

Я не ждала ответа. Не ждала, что он обнажит хоть что-то. И уж тем более — имя. Имя — это доверие. Или ловушка. Было ли оно настоящим? Или он придумал его специально для меня?

Он не ответил на мой взгляд. Просто развернулся и вышел. Дверь не хлопнула. Она закрылась с тихим, финальным щелчком, отрезая меня от тепла, от запаха, от него.

Я осталась одна.

Воздух сразу стал ледяным, пахнущим сырой штукатуркой и старой пылью. Совесть проснулась не шёпотом, а ударом.

Вспомнились клятвы, которые мы шептали друг другу с мужем в темноте нашего скромного дома. Я любила его. Не мужчину, которого убили. Образ. Тень. Осколки, впившиеся в душу: улыбка, когда он смеялся, подавившись чаем; тепло ладони на моей щеке; глупая фраза, которую я не могла вспомнить, но от которой до сих пор сжималось горло.

Всё это казалось далёким, как сон, приснившийся в другой жизни. Но глубоко внутри, под слоем горя и клятвы, жила упрямая, детская вера: стоит переступить порог — и он будет там, дома. Я позволяла себе верить. Но никогда не шла сразу домой. Потому что подсознание уже знало: порога нет. Дома нет. Его нет.

Я подошла к двери.

Засов лежал на полу, расколотый пополам. Дерево было вывернуто изнутри, словно его выломали не грубой силой, а внезапным рывком, когда он уходил, боясь остаться, боясь сорваться.

Плохо. Очень плохо. Портал нельзя было держать на виду. Он меня убьет, если увидит, что я его собрала.

Я схватила тяжёлое шерстяное покрывало, обернула его вокруг. А потом с усилием подняла каменный диск. Он оказался неподъёмным, острые края врезались в ладони сквозь ткань. “Только бы не разбить!” — молилась я беззвучно, чувствуя, как дрожат напряжённые мышцы, как пот стекает по позвоночнику, смешиваясь с холодом камня. Магия древних пульсировала в нём ровным, тяжелым гулом, от которого ныли зубы.

Диск шлёпнулся о пол с глухим, тяжелым стуком. Я позволила себе секунду отдышаться, опираясь на кровать.

Потом, кряхтя, подтянула его под кровать, в самый дальний угол, где пыль собиралась веками. Стряхнула каменную крошку с простыней, взбила подушки, разгладила складки. Руки двигались механически, но мысли были еще там. В кресле. В поцелуе.

Дверь притягивала взгляд. За ней — коридор, лестница и один, последний осколок. Тот, что должен замкнуть узор.

“Что если спуститься сейчас?” — подумала я. Пока он не вернулся. Не хотелось бы попасться.

Я поправила мантию, проверила, не сочится ли кровь из оцарапанных грубым камнем ладоней. Сделала шаг к порогу. Коридор звал тишиной, пропитанной запахом влажного камня и далёкого ветра. И я шагнула в неё.

Я сидел в кресле, и тишина вокруг меня была не пустой. Она была наполненной призрачным шелестом ее мантии, биением ее сердца и стоном, который вырвался из ее груди.

Моя ладонь лежала на боку. Там, где еще минуту назад были ее пальцы. Кожа горела. Не от раны — яд был почти нейтрализован, боль ушла, сменившись странным, пульсирующим теплом, — а от воспоминания о прикосновении.

Глупости.

Я не должен чувствовать ничего. Это аксиома. Закон природы.

Но если я ничего не чувствую, то почему мои руки до сих пор дрожат? Почему воздух в комнате кажется разреженным, будто я только что нырнул на глубину и теперь жадно хватаю ртом остатки воздуха?

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло ее лицо. Растрепанное. Бледное. С расширенными зрачками, в которых отражался не страх, а... голод? Нет, не тот голод, что знаю я. Другой. Темный. Запретный.

Словно она хотела, чтобы я взял ее. Я читал это по изгибам ее тела, по полуприкрытым векам, по дыханию, по дрожи.

Тогда, возле кареты, я поцеловал ее, чтобы утвердить власть. Чтобы надеть невидимый ошейник. Знак того, что вот он я, твой кошмар, твоя тень. И я могу делать с тобой все, что захочу. Даже лишить воздуха. Даже заставить замереть в ожидании удара. И ты ничего не сможешь сделать мне. Ты полностью в моей власти, потому что я решил, что так будет.

Но сейчас... Сейчас это было иное.

Когда я притянул ее к себе, когда ее губы ответили мне — не из страха, не из покорности, а из той же темной, разрушительной страсти, что кипела во мне, — я не чувствовал власти.

Я чувствовал падение.

Будто земля ушла из-под ног, и я летел вниз, в бездну, где нет ни законов, ни имен, ни прошлого. Только этот жар. Только этот ритм двух сердец, бьющихся в унисон, сбиваясь, сталкиваясь, требуя большего.

Я провел пальцами по шраму на боку. Кожа была гладкой, новой. Она почти убрала яд. Ее магия работала чисто, профессионально, но в последний момент... В последний момент контроль дал сбой. И мой, и ее.

— Инструмент, — прошептал я вслух. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой каменной тишине. — Она просто инструмент.

Ложь. Горькая, металлическая ложь, которая оседала на языке привкусом железа.

Если бы она была просто инструментом, я бы уже убил ее. Или использовал тело, как используют вещь, и забыл. Но нет. Я хотел не просто тела. Тело я мог взять в любой момент. Она была слаба, истощена, парализована моим присутствием. Сопротивление было бы жалким.

Я хотел всего.

Я хотел проникнуть в ее сознание. Выжечь оттуда все лишнее. Стереть имя мертвого мужа. Стереть Совет. Стереть Клятву. Оставить только меня. Чтобы ее глаза смотрели только на меня. Чтобы ее мысли были только обо мне. Чтобы каждый вдох она делала, осознавая, что воздух принадлежит мне.

Эта мысль возникла внезапно, ярко и пугающе четко. И вместо отвращения, которое должно было бы последовать, я почувствовал... удовлетворение. Темное, вязкое наслаждение от самой возможности обладать ею настолько полно, насколько это вообще возможно для двух разных существ.

Только она. Только я.

Я резко встал. Кресло скрипнуло, протестуя против внезапного движения. Мне нужно было уйти от этого запаха. От этого ощущения, что моя кожа все еще помнит тепло ее рук.

Я подошел к столу. Старому, дубовому, покрытому сетью мелких царапин, которые я нанес в приступы ярости или скуки. Выдвинул средний ящик. Внутри, среди перьев и высохших чернильниц, лежали тетради. Обычные, с потрепанными краями.

Я достал одну. Тяжелую, в кожаном переплете, который давно потерял свой блеск.

Голос Берента всплыл в памяти, тихий, уставший, но неизменно терпеливый.

— Люди мечтают, Элифер. Это... это прекрасное чувство. Они представляют лучшее будущее. Или то, что могло бы произойти, если бы...

Я открыл тетрадь на середине. Страницы пожелтели. Почерк был детским, угловатым, буквы плясали, словно пытаясь убежать со строки. Я нашел ту самую запись. Ту, что сделал после очередного «урока человечности».

«Если бы».

Слово было написано сильно, с нажимом, так что бумага чуть не порвалась. Перо процарапало волокна.

Это был самый глупый урок. Берент настаивал на нем годами. Он верил, что если заставить меня воображать, то во мне проснется эмпатия. Что если я смогу представить чужую боль или чужую радость, то стану меньше монстром и больше... кем? Человеком?

— Просто закройте глаза и представьте себе что-то, чего у вас нет, но чего вам очень хочется, — говорил он, сидя напротив, сложив руки на коленях. Его пальцы были тонкими, узловатыми, пахли старыми книгами.

— Человека? — спросил я тогда, искренне не понимая сути задания. У меня тогда рот наполнился слюнями. После прожаренного куска мяса с какими-то овощами, я мысленно представлял, как раздираю напополам тушу. И ем ее. Сырой. Но еще теплой.

Берент поперхнулся воздухом, закашлялся, затем улыбнулся той своей странной, грустной улыбкой.

— Ну, можно и человека... Только... эм... не в том понимании, в котором вы их... обычно представляете, когда остаетесь один на один с вашим завтраком.

Я нахмурился. Мне не нравилось, когда он намекал на мои «темные» часы. На те моменты, когда древняя кровь пела в венах, требуя выхода.

— Тогда я не могу, — ответил я холодно. — У меня есть все, что мне нужно. Еда. Тепло. Тишина.

— Значит, вам просто однажды нужно что-то получить, а потом... потерять, — тихо произнес Берент. Его глаза стали серьезными, почти печальными. — Что-то очень важное. И тогда вы будете мечтать о том, что было бы, если бы это не случилось. Мечта рождается из боли утраты, мальчик мой. Из желания вернуть невозвратное.

Старый ворон. Он накаркал свою смерть.

Это была первая и последняя мечта, которую я позволил себе сформулировать. Не словами. Ощущением. Желание, чтобы тот день не наступил. Чтобы двери не распахнулись. Чтобы серые мантии не вошли в зал. Чтобы Берент не упал, пронзенный сталью, которую я вытащил из его груди и сломал, в наказание за то, что она осмелилась лишить меня моего человека.

Чтобы все осталось по-прежнему. В этой холодной, безопасной пустоте, где я знал правила игры.

Но я понимал, что мечты — это глупость. Пустая трата… я вспомнил магические трактаты… нейронных связей. Мечтать можно обо всем: о полете, о власти, о крови врага. Но разве оно сбудется? Мир жесток. Мир берет. Мир не отдает. Какое дело мне до пустых фантазий? Сидеть и переливать в голове из пустого в порожнее, пока реальность точит твои кости? Бессмыслица.

— Попробуйте помечтать о том дне, когда вас приведут к вашему отцу, — предложил Берент в другой раз. Он всегда искал компромиссы.

— Меня не приведут к нему, — усмехнулся я. — Потому что я — чудовище. Потому что даже среди драконов я — изгой. Мой отец боится меня больше, чем своих врагов. Я слышал этот разговор. Когда мать говорила с посланниками и умоляла забрать ее отсюда.

— Вы просто древняя кровь, — возразил он, и в его голосе звучала такая непоколебимая вера, что мне стало тошно. — Вы... больше дракон, чем человек. Но я верю, что человек в вас тоже есть. И я пытаюсь его разбудить. Это дело моей жизни! Меня официально не существует, Элифер. Я был казнен за преступление, которого не совершал. Так объявили миру. Но вместо плахи меня приставили к вам. С самого вашего первого крика. Не подведите меня... Не дайте мне умереть зря.

Я помнил его последние слова. Четко. До каждой интонации.

Когда я склонился над ним, когда его жизнь утекала сквозь пальцы, окрашивая камень в алый, я не чувствовал горя. Я чувствовал ярость. Холодную, белую ярость на тех, кто посмел забрать единственное существо, которое не боялось меня.

И тогда, в эту секунду, когда мир сузился до точки его угасающего взгляда, я почувствовал, как дрогнула моя рука. Не от слабости. От потрясения.

Губы Берента шевельнулись. Последний выдох.

— Я вижу, — прошептал он, и слеза скатилась по морщинистой щеке, оставляя чистую дорожку в пыли. — Я чувствую, как дрожит ваша рука. Мне удалось... разбудить то, о чем вы даже не догадываетесь. Правда... цена получилась огромная... Но я рад... Я очень рад, мальчик мой. Ты можешь чувствовать... Запомни это ощущение. Оно делает тебя живым. Считай, что я умер счастливым...

Он умер, веря, что пробудил во мне душу.

А я стоял над его телом и думал лишь об одном: как жестоко он ошибся. Чувство, которое он разбудил, не было добротой. Оно было жаждой. Жаждой обладания. Жаждой связи, которая сильнее смерти.

И сейчас, спустя годы, в этой проклятой цитадели, я понял, что она тоже заставляет меня чувствовать.

Катиша.

Я не знал, как назвать то, что бурлило внутри. Гнев? Нет. Гнев был чистым и простым. Желание убить? Тоже нет. Убить ее было бы слишком легко. Слишком окончательно.

Это было что-то другое. Тягучее. Опасное.

«Привязанность», — прошептал я, пробуя слово на вкус. Оно казалось слишком мягким, слишком человеческим.

«Любовь...»

Я фыркнул. Любовь — это сказка для слабых. Для тех, кто нуждается в другом, чтобы выжить. Я не нуждаюсь ни в ком.

Но похоже... Если верить тем бессвязным описаниям в книгах, которые я читал, чтобы понять людей, это было близко. Не любовь в смысле жертвенности. А любовь в смысле собственничества. В смысле неотвратимости. Как гравитация. Как дыхание.

Я листал конспект, глядя на детские каракули, и вдруг замер.

Что-то не сходилось.

Память, острая и беспощадная, начала перебирать события последнего часа.

Она вошла в комнату. Устала. Магическое истощение. Она едва держалась на ногах.

И тут же она сама предлагает мне лечить рану. Она предлагает. Не я.

Без колебаний. Без попыток торговаться, без просьб об отсрочке.

Это ей не свойственно.

Я изучал ее достаточно хорошо за эти дни. Катиша Коин была упрямой. Гордой. Она цеплялась за каждую возможность сохранить достоинство. Она ненавидела меня. Каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца, скованного Клятвой.

Почему же она так поспешила? Почему ее руки дрожали не только от слабости, но и от... нервозности?

Я прикрыл глаза, восстанавливая картину.

Ее мантия. Она была не просто грязной. На подоле, на рукавах... пыль. Мелкая, серая, каменистая пыль. Та самая, что покрывала пол в центральном зале, вокруг разбитого портала.

Я видел эту пыль сегодня утром, когда спускался вниз. Она была везде. Толстым слоем.

Значит, она была внизу.

Зачем медикусу, который едва стоит на ногах от истощения, идти в холодный, разрушенный зал?

Я посмотрел на свои руки. На перчатки, которые я так и не снял полностью, оставив их на пальцах, когда прикасался к ней. Пыль… Каменная пыль…

И вдруг пазл сложился.

Если она думает, что может обмануть дракона, используя его же слабость — его пробудившееся, непонятное ему самому желание, — она глубоко ошибается.

Я не убью ее. Нет. Теперь игра становилась интереснее.

Я встал и направился к двери. Мне нужно было проверить зал. Посмотреть, сколько осколков исчезло.

И решить, как именно я накажу ее за эту маленькую, дерзкую ложь.

Воздух в коридоре был холодным. Но внутри меня разгорался огонь. Не ярости. А предвкушения.

Она думала, что использует меня. Но она не понимала главного: когда ты играешь с огнем, ты не контролируешь пламя. Ты просто становишься его топливом.

А я был очень, очень голоден.

Я спустилась в холл, ступая по краю каменных плит, чтобы не нарушить эту гнетущую тишину.

Воздух здесь был иным: тяжелым, пропитанным запахом вековой пыли. Разбитый портал лежал у подножия лестницы россыпью острых сколов, похожих на обломки ребер. Я опустилась на колени. Камень впился в ткань мантии, холодный и безразличный. Пальцы, до сих пор помнящие тяжесть древних камней, начали перебирать крошево.

Элифер.

Звук этого имени всё ещё звенел у меня в ушах, заглушая голос совести. Я стиснула зубы, заставляя себя сосредоточиться. Последний осколок.

Нужно было найти последний сектор. Без него узор не сомкнется. Без него не будет пути. Я боялась, что он разлетелся на мелкие осколки. Тогда мне будет сложно их собрать!

Я раздвигала камни, переворачивала их, отряхивала от пыли, всматривалась, пытаясь найти линии, но пока все тщетно. Это просто куски пьедестала.

Я работала быстро, отбрасывая пыльные комки. Подушечки пальцев наткнулись на что-то твердое и гладкое.

Я подняла объект, сдула серый налет. Пуговица. Тяжелая, латунная, с глубоко вдавленным рельефом. Я потерла ногтем. Из-под грязи проступил знак: перекрещенные клинки, обвитые змеей, и точка в центре — магический маркер боевых магов третьего подразделения. Я положила её на ладонь. Металл был холодным, но внутри будто ещё бился отголосок того дня, когда здесь лилась кровь.

«Третье подразделение… Мой муж служил в четвертом!» — пронеслось в голове.

На мгновенье я допустила мысль, что Элифер прав. Это совет меня обманул. Они были здесь. Боевые маги пришли сюда.

Дальше. Мои пальцы зацепились за плотную, задубевшую ткань. Клок плаща. Тяжелая шерсть, пропитанная грязью и чем-то темным, въевшимся в нити намертво. Я рассмотрела ее.

Да, это плащ. Боевого мага. Я помню, как стирала его. К тому ткань пропитана особой магией. И я ее чувствую. Что-то вроде защиты от заклинаний.

Я копала глубже, отгребая каменную стружку. Блеснуло серебро. Перстень, погнутый, с треснувшим камнем. Незнакомый перстень. Тоже интересно.

Рядом — три монеты. А потом мой взгляд зацепился за то, что заставило дыхание сорваться. Знак отличия лейтенанта четвертого подразделения. Сломанный ровно посередине, цепочка вырвана с корнем, оставив рваный край. Я знала этот вес. Я помнила, как тяжелела грудь Эверта, когда он надевал мундир. Как он поправлял воротник и этот знак отличия. Он не скрывал гордости.

Я провела ладонью по щеке, смахивая невидимую пыль, и снова потянулась в крошево. Цепочка. Тонкая, золотая, застрявшая в щели между двумя массивными фрагментами портала. Я дернула. Она поддалась не сразу, цепляясь за камень, и вытянула за собой овальную тяжесть.

Медальон.

Я узнала его раньше, чем успела повернуть в ладони.

Холодный металл. Знакомый контур. И отголосок знакомой магии. Моей магии. Быть такого не может!

Я стерла пыль, чтобы убедиться, что это он.

Да. Это он.

Никаких сомнений.

И да, та самая ошибка, за которую мне было немного стыдно: крошечные пузыри воздуха, застывшие под кварцевым стеклом у самого замка. Я делала его сама, в подвале Академии, дрожащими от усталости руками, торопясь успеть до его отправки на границу.

Я помнила, как обожгла пальцы при закреплении оправы. Как ругала себя за неаккуратность. А он лишь улыбнулся, провел большим пальцем по неровности и сказал, что так даже лучше.

Внезапно холл исчез. Вместо каменных сводов перед глазами встал низкий потолок нашей спальни. Пахло сосновой смолой и дождем на шерсти. Эверт прижимал меня к себе, его ладонь лежала на моей талии, тяжелая и уверенная. Он всегда целовал меня украдкой, когда думал, что я отвернулась. Целовал так, будто боялся разбудить.

— А что ты туда положил? — спрашивала я, проводя пальцем по краю оправы.

— Не скажу, — отвечал он, губы скользили по моей скуле.

— Это что-то очень важное? — я улыбалась, чувствуя, как бешено колотится сердце под его ладонью.

— Да, — он отстранился, поправляя мундир. Глаза сияли тем спокойным, тихим светом, который я считала своей главной победой. — Мне на ночное дежурство. Так что не скучай. Я утром вернусь.

Я ненавидела эти ночные патрули, ночные дежурства. Воображение всегда рисовало мне кучу ужасов. И я не находила себе места.

Я вспомнила, как ломала голову месяцами. Что могло быть важнее, чем мои волосы, вплетенные в серебряную сетку? Мой портрет уже лежал в его брелоке. Что он прятал у самого сердца?

Я смотрела на медальон сейчас. Цепочка была порвана. Золото потускнело. Внутри, сквозь мутное от времени стекло я видела свой локон.

Рука сама потянулась к потайной защелке.

Но я остановилась.

Слезы подступили горячими, обжигающими волнами.

Я сжала пальцы так, что металл врезался в кожу. Если я вскрою защелку, тайна умрет. Останется только факт. Строка на бумаге.

А тайна была единственным, что удерживало его призрак в этом мире. Призрак его присутствия.

Может, не стоит? Может, закрыть глаза и прижать его к груди? Сохранить до глубокой старости, когда смерть уже будет стоять в ногах, и только тогда открыть? Пронести его через всю жизнь?

Я выдохнула, и воздух дрогнул в легких. До старости я могла не дожить. В этом мире, где законы ломались, как сухие ветки, где целители были заложниками клятв, а правда переписывалась под печатью Совета, выживание измерялось не годами, а часами.

И то, что Элифер оказался прав, вызвало у меня злость. Он был честен. Да, честен. В этом мире, где честного слова никогда ни от кого не дождешься, единственные, кто был честен со мной, — мой похититель и мой муж.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая грязь по щеке. Воспоминания завертелись, плотные, почти осязаемые. На мгновение Эверт ожил. Не призрак. Не строчка в рапорте. Живой. С его запахом, с его теплом, с его обещанием вернуться утром.

Бережно, как хрустальную склянку с нестабильным зельем, я нащупала ногтем защелку. Металл поддался с тихим, сухим щелчком. Внутри лежал листок, сложенный вчетверо, потемневший по краям, но целый.

Я вытащила его. Бумага была тонкой, шершавой, пахла духами. Сладкими. Или, может, мне просто показалось? Может, у меня нос пылью забит?

Я прочитала первую строку. Потом вторую. Воздух застыл в легких, превратившись в ледяной осколок. Шум в ушах нарастал, перекрывая даже биение собственного сердца. Холл, портал, цитадель, пыль — всё схлопнулось в одну точку.

В эти слова.

Я не могла пошевелиться. Не могла моргнуть. Кровь отлила от лица, оставляя в венах звенящую, пустую холодность. Пальцы, всё ещё державшие бумагу, окаменели. Я смотрела на строчки и понимала, что только что умерла. Снова. И в этот раз уже навсегда.

Чернила выцвели, но каждая буква впивалась в сознание, как шип. Я водила подушечкой большого пальца по шершавому краю обрыва, чувствуя, как крошится бумага. Или это крошится мой прежний мир? Я еще не знала.

«Эверт! Любовь моя. У нас родился сын...»

Воздух в легких стал вязким, тяжелым. Я не моргала, боясь, что если отведу взгляд, мир окончательно поплывет.

«Твой сын. Он так на тебя похож... Ах, если бы ты мог проводить со мной и нашим малышом больше времени...»

Запах стирального эликсира, в котором я тщательно замачивала его плащ, вдруг всплыл в сознании. Мне даже показалось, что я его чувствую. Сейчас он снова щекотал ноздри. Я вдохнула его, словно пробуя на вкус собственную слепоту.

“Но, к сожалению, ты женат, я замужем. И меня это так угнетает... Если бы наши родители согласились тогда нас поженить, это было бы счастье. Но я рада, что мы с мужем перебрались в столицу. Дела в нашей скобяной лавке идут неплохо. Можно сказать, что лавкой теперь занимаюсь я. Мужа часто не бывает дома. Он в разъездах по торговым делам. Чему я очень рада. Я всю жизнь любила только тебя. С самого детства, когда мы вместе бросались грушами в саду... »

Два года назад.

Он вернулся с полигона, пахнущий потом, мокрой шерстью и дымом. Снял перчатки, улыбнулся — той самой теплой, уверенной улыбкой, от которой у меня внутри всё замирало. «Встретил старого друга, Катиша, — сказал он, стряхивая капли дождя с плаща. — Держит скобяную лавку в нижнем квартале. Дела идут в гору». Я тогда обрадовалась. Глупая. Наивная. Напекла пирогов, расставила свечи, мечтала о гостях, о смехе, о нормальном доме. Был у меня такой период «гнездования», как смеялись соседки. Я просто хотела, чтобы у нас было что-то своё. Уютное. Настоящее.

А он врал. Или, как говорят, просто не договаривал. Друг оказался женщиной. Той, что писала эти строки дрожащей рукой. Той, у кого подрастал его сын.

Пока я сжимала его обручальное кольцо до синяков на пальце, пока дрожала у окна в ночи, считая звёзды и молясь за каждое его дежурство, он просто жил. Целовал меня губами, которыми еще полчаса назад целовал ее. Обнимал руками, которые качали чужую колыбель.

Я вспомнила про его бесконечные штрафы на работе. Про деньги, которые нужны кому-то то на лечение, то еще на что-то. И я с легким сердцем отпускала эти суммы его зарплаты, не брала их в расчет, когда планировала бюджет. Зато теперь я догадываюсь, где они оставались. Возле колыбели.

Ложь. Не просто предательство. Фундамент моей жизни оказался трухой.

Я опустила взгляд на медальон. Золотая оправа, пузыри под стеклом, моя кровь и волосы, заплетенные с такой любовью... Всё это стало музеем фальшивки. Внутри не болело. Пустота. Словно кто-то выжег всё раскалённым железом, оставив лишь гладкий, холодный пепел. Я больше не могла оплакивать того, кого никогда не знала по-настоящему.

— Не это ли ищешь?

Голос прозвучал слишком близко.

Я дёрнулась, поднимая глаза.

В дверном проёме стоял он. Элифер. Маска. Плащ. И в зажатой чёрной перчаткой руке — осколок портала. Тёмный, с серебристой жилой, пульсирующий слабым, знакомым теплом, от которого заныли зубы. Тот самый. Недостающий.

— Как хорошо, что я предусмотрительный, — продолжил он, лениво поворачивая камень.

Его тень легла на каменный пол, дотягиваясь до моих сапог.

— И спрятал по одному фрагменту от каждого узла. Я ведь тоже хорошо учился магии. Знаю, как эти штуки работают. Знаю, что без него мозаика не сомкнется.

Я медленно разжала пальцы. Медальон упал на колено, прозвенев разорванной цепочкой о ткань мантии. Внутри всё застыло. Эмоциональная дыра, зияющая и бездонная. Я смотрела на осколок. На его руку. На тлеющие угли в прорезях. Горло сжалось, но слёз не было. Слишком много лжи, чтобы плакать.

— Я не это искала, — прошептала я. Голос вышел ровным, удивительно чужим. — Я искала доказательства того, что мой муж был здесь. И нашла.

В воздухе повисла секунда тишины. Потом в маске дрогнул смешок. Тихий, сухой.

— Значит, камушек тебе не нужен, — в его голосе прозвучал яд. Не злой. Равнодушный. — Хорошо. Так и быть.

Я не закричала. Не заплакала. Тело сработало раньше разума. Рывок. Я метнулась вперёд, к последнему шансу на побег.

Это была моя ошибка.

Пальцы в чёрной коже сжались. Звук был отвратительным: скрежет, хруст, влажный треск. Камень не просто лопнул. Он рассыпался. Тонкая каменная струйка, похожая на серый песок, посыпалась сквозь разрывы перчатки, падая на пол тихим, безжалостным шёпотом. Пыль взвилась в воздухе, пахнущая озоном и древней, мёртвой магией.

Я вошла в комнату, но не почувствовала этого.

Дверь поддалась легко, словно ее и не было, а мое тело двигалось по инерции, как кукла на нитях, которые вот-вот лопнут. Пальцы не ощутили холод металла ручки. Кожа онемела. Все чувства отступили, уступив место густому, вязкому туману.

Вся моя жизнь оказалась таким же туманом. Густым, непроглядным, скрывающим пропасть под ногами. Как тот туман, который был возле кареты. Как тот, что клубился над пропастью.

То, что я считала счастьем — уютный дом, запах пирога на кухне, тепло рук Эверта, его обещания вернуться утром — оказалось декорацией. Фальшивкой. Бутафорией, за которой пряталась гниль предательства.

Я закрыла дверь. Звук прозвучал где-то очень далеко, словно из другого мира.

Спина коснулась дерева. Я сползла вниз, пока ноги еще кое-как меня держали, и плавно опустилась на пол. Потом, собрав последние крохи воли, переползла на кровать. Ткань простыни была холодной и грубой, но мне было все равно.

Я попыталась заплакать. Сжала веки, напрягла горло, ожидая спазма, рыданий, облегчения. Но ничего не произошло. Внутри зияла дыра. Огромная, черная, бездонная пустота. Слезы не шли. Глаза были сухими, как пустыня после пожара.

Я должна бороться. Должна встать. Должна собрать осколки портала, найти способ сбежать. Разум твердил это механически, как заезженная пластинка. Но желания не было. Вообще никакого. Ни страха, ни надежды, ни даже ненависти. Ненависть требует энергии. А у меня внутри выгорело всё дотла.

Просто лежать. Смотреть в потолок. Видеть, как тени от балок медленно ползут по дереву, отмечая время, которое больше не имеет значения. Словно в трещину души утекло всё: тепло, доверие, память, любовь. Остался только пепел. И тишина.

Я не знала, сколько времени так пролежала. Минуты? Часы? Время потеряло линейность, превратившись в тягучую субстанцию, в которой можно было утонуть в промежутках между ударами сердца.

Дверь скрипнула.

Звук был резким, нарушающим стерильную тишину моей апатии.

— Есть будешь?

Голос прозвучал насмешливо, но в нем сквозила какая-то странная, неуверенная нотка. Будто он ожидал сопротивления, криков, угроз. А получил молчание мертвеца.

— Нет, — ответила я. Голос вышел сухим, глухим, чужим. Словно кто-то другой говорил моими губами. — Не хочу.

Как можно есть, когда мир рухнул? Когда фундамент, на котором стояла вся твоя жизнь, оказался иллюзией? Сейчас нужно просто взять себя за шкирку, собрать заново, научиться дышать в этой новой, искаженной реальности. А сил нет. Вообще никаких. Руки и ноги стали свинцовыми. Даже элементарно прикрыть глаза казалось равносильным целой трудовой недели без перерыва.

Зачем Эверт хранил это письмо? Ради слов любви? Ради напоминания о сыне, которого я никогда не видела? Или он знал? Знал, что однажды погибнет, а мне передадут его личные вещи в запечатанном конверте «Героя Империи». И тогда я открою медальон и узнаю правду.

Странно. У боевого мага, который мог ломать стены магией и противостоять целым отрядам, не хватило моральных сил сказать мне правду в лицо. Он предпочел трусливое молчание. Предпочел, чтобы я семь лет любила призрак.

Шаги. Тяжелые, уверенные, приближающиеся к кровати. Половицы тихо стонали под его весом.

— Ты из-за камня так расстроилась? — спросил он. В голосе прозвучало легкое недоумение. Он остановился у края кровати. Я чувствовала его присутствие кожей — жар, исходящий от него, давление воздуха. — Я не хочу тебя отпускать. Прими это как факт. Ты останешься здесь. Со мной.

Фраза повисла в воздухе, абсурдная и тяжелая.

— Ты просто боишься снова остаться один? — спросила я хрипло, не поворачивая головы. Я продолжала смотреть в одну точку на потолке, где сходились две темные балки. — Ты можешь просто снять свою маску и выйти к людям. И жить себе, как обычный человек. Только не ешь соседей. Это заметят сразу.

Тишина. Даже эта шутка не заставила мой голос потеплеть и губы хоть немного дрогнуть в улыбке.

Потом — тихий вздох. Не раздраженный. Усталый.

— Я не могу просто взять и снять маску, чтобы жить как обычный человек, — произнес Элифер. В его голосе не было привычной стали. Было что-то надломленное.

— Можешь, — прошептала я. Слова вылетели сами, вялые и безразличные. — Всё ты можешь. Просто не хочешь. Тебе удобно быть чудовищем. Чудовищу не нужно объясняться. Чудовищу не нужно просить прощения. Чудовище имеет право на всё.

Я все еще смотрела в потолок, словно пытаясь найти там ответы, которых там не было. Балки были просто балками. Дерево было просто деревом. Никакой высшей справедливости. Никакого смысла.

— Или ты боишься, что за тобой снова начнет охоту Магический Совет? — продолжила я монотонно, перечисляя варианты, которые мне уже не были интересны. — Они тебя в лицо хоть знают? Кто-нибудь когда-нибудь видел тебя без этой маски? Может, ты вообще красивый? Или уродливый? Какая разница...

Повисла тишина.

Она длилась слишком долго. Настолько долго, что я почти забыла, зачем заговорила. Равнодушие накрыло меня с головой, мягкое и удушливое, как одеяло в жару.

Но потом что-то внутри едва заметно сжалось. Слабый спазм. Эхо эмоций, отголосок чего-то живого, что еще не успело окончательно умереть. Но это было ничто по сравнению с моральной пустотой, заполняющей грудь.

Щелчок.

Звук был тихим, металлическим. Механизм застежки.

Я медленно, с усилием, перевела взгляд.

Он стоял рядом, держа маску в руках. Черное железо тускло блестело в полумраке комнаты.

Элифер поднял лицо и посмотрел на меня.

На меня смотрел не монстр. Не демон. Не урод.

На меня смотрел мужчина. Молодой, красивый горделивой, насмешливой и даже высокомерной красотой, с острыми, аристократичными чертами лица. Бледная кожа, высокие скулы, темные волосы, слегка растрёпанные. И глаза... Глаза были темными с вертикальными зрачками, которые сейчас были расширены. В них читалась усталость. Боль. И какая-то детская, растерянная надежда.

Он был красив. Пугающе, неземной красотой, которая не имела ничего общего с человеческой привлекательностью. Это была красота хищника, застывшего в момент покоя. Красота мраморной статуи, в которую вдохнули жизнь.

“Надо же… Красивое чудовище… А еще говорят, что чернота души отражается на лице. Врут, видимо…” — подумала я.

Усмешка играла на его губах, но она была кривой, неуверенной. Он ждал реакции. Ждал страха. Отвращения. Крика.

А я просто смотрела. И, кажется, я начала понимать, зачем нужна эта маска. Вот почему Магический Совет охотился за ним.

И внутри не дрогнуло ни одной струны. Ни восхищения, ни ужаса. Только констатация факта.

— Быть такого не может, — прошептала я.

Я знала это лицо. Эти черты. Высокий лоб, холодная, отточенная красота, властный изгиб губ. У нас в Академии висел портрет его величества. Он был на каждой монете, на каждом указе, вывешенном в главном зале.

— Ты королевских кровей? — спросила я. Голос прозвучал ровно, без дрожи. Внутри была такая пустота, что даже страх не мог там зацепиться.

— Можно сказать и так. Я — его сын, — послышался голос. Спокойный. Будто он сообщал погоду. — Единственный законный наследник. А ты не догадалась, верно? Хотя сама спрашивала, почему моя камера была обставлена лучше, чем некоторые дворянские дома? Почему Варрок трясся, произнося имя моего отца?

— Вот и ответ на мой вопрос, — прошептала я. Мир сузился до точки. До этого лица, которое смотрело на меня с усмешкой. — Принц. Тот самый, который якобы был убит целителем вместе с матерью при родах. Великая трагедия Империи. Повод для ограничений Клятвы.

— Берент никого не убивал, — заметил Элифер. В его голосе прозвучала сталь. — Он стал моим учителем. Нас просто вычеркнули из жизни. Отец посчитал, что я слишком кровожаден. Дракон испугался дракона. Он надеялся, что будет еще брак. Еще сын. Нормальный. Человечный. Удобный.

— Ах да, я и забыла, — горько усмехнулась я. — Получается, что целители со своей Клятвой пострадали ни за что.

Принц жив. Мать, возможно, тоже. Я не знаю ее судьбу. Целитель никого не убивал. Просто народ нужно было отвлечь. А чтобы отвлечь проще всего — найти крайнего. И целители стали идеальной мишенью. Весь гнев обрушился на нас. Каждый припомнил парочку случаев, когда маг мог помочь, но не помог. Мы стали козлами отпущения для династического скандала. И пока люди припоминали целителям их грешки, король воспользовался нами как прикрытием.

— И почему ты еще здесь, а не во дворце? — спросила я. Власть теперь была не в титулах. Она была в правде. В отсутствии лицемерия.

Я не знала, зачем задаю этот вопрос. Хотела ли я разговаривать? Нет. Мне было всё равно. Если бы раньше эта новость вызвала бы шок, оторопь, благоговение перед кровью правителей, то сейчас пустота внутри даже не дрогнула. Новости не имели значения. Значение имела только правда.

— Потому что я плохо умею имитировать чувства, — с легкой, кривой усмешкой заметил он. — У меня это не получается. Люди чувствуют фальшь. А я не умею лгать так, как они. И не просто не умею. А еще не хочу.

— Я знаю, у кого тебе нужно было поучиться! — мой голос сорвался на хриплый смешок. Горький. Злой. — У моего мужа! Мастер имитации чувств! О, он так мастерски изображал любовь ко мне, что я верила каждому слову. Представляешь, какое актерское мастерство? Какой талант? У него на стороне вторая семья, а он старательно имитировал любовь ко мне, чтобы я ничего не заподозрила.

Я снова посмотрела на маску в его руках. Тяжелое, холодное железо. Потом перевела взгляд на его лицо. Красивое. Холодное. Честное в своей жестокости.

— Ты — не чудовище, Элифер, — произнесла я твердо. Каждое слово было как гвоздь, забиваемый в гроб моих иллюзий. — Ты такой же человек, как и я. Как и он. Только ты не прячешь свои клыки за улыбкой. Так что ты спокойно сможешь жить среди людей. Поверь мне. Они такие же чудовища, как и ты. А часто — и пострашнее. Потому что их чудовищность скрыта под масками добродетели. А ты хотя бы не мелочный. И не подлый.

Тишина повисла между нами. Густая. Наэлектризованная.

Он смотрел на меня. И впервые я увидела в его глазах не насмешку, не голод, не ярость. Я увидела что-то другое. Интерес.

— Тебе еще учиться и учиться у людей, — заметила я.

— А ничего, что я люблю их жрать? — заметил Элифер, развалившись, как ему удобно.

Я вздохнула. Мысли снова вернулись к Эверту. Может, он любил и меня, и ее? Может, он просто запутался? Хотя, разве можно любить двух одновременно? Может, и любил. Но в его любви не было уважения. Я знала, что кто-то из женщин посчитал бы, что раз измену скрывают, значит, уважают. А я считаю, что если уважают, то либо говорят правду, либо не изменяют.

“Как все сложно!” — простонало что-то внутри.

В этот момент я почувствовала, как меня взяли за руку.

— Что ты делаешь? — спросила я, видя, как моя рука замирает в его руке.

— Ты сейчас говоришь искренне? — спросила я, глядя на свою руку в его руке.

— Нет, — произнес он, а уголок его губ дрогнул, словно в усмешке. — Я всего лишь делаю то, что обычно делают люди. У меня есть инструкция.

— Я по-другому не умею, — произнес он. А я вздохнула. Помнится, на лекциях я сидела и смотрела на портрет Императора, висевшего на почетном месте. А теперь на меня смотрит его сын.

— А ты попробуй делать то, что ты действительно хочешь делать, — заметила я. Зачем? Зачем я заполняю эту тишину словами? Зачем я вообще разговариваю? Не проще было бы просто лежать и дальше смотреть в потолок. — Тебе, как сыну Императора, можно все. Даже если ты будешь жрать придворных на завтрак, обед и ужин, то многие даже почтут за честь отдать тебе своих родственников. Лишь бы им за это титулы и регалии перепадали. Наверное, ты просто не понимаешь, что Император — это единственный в Империи, кто имеет право вести себя так, как ему хочется. Так что ты попробуй.

— Ты точно этого хочешь? — в голосе прозвучала тень насмешки. — Чтобы я тебя утешил так, как считаю нужным? Боюсь, тебе это может очень не понравиться.

Внутри звенела пустота. Та самая, выжженная дотла, где раньше жили надежды, любовь и вера в Эверта. Теперь там был только пепел. И мне было все равно. Пусть рушится мир, пусть Совет лжет, пусть этот принц-дракон считает себя богом — эта апатия была моим щитом. Моим единственным способом не сойти с ума.

Элифер стоял рядом. Без маски.

Его лицо, бледное и резко очерченное в полумраке комнаты, казалось далеким. Красивым, да. Пугающе, неземной красотой хищника, застывшего в момент охоты. Но сейчас в этих темных глазах с вертикальными зрачками не было ни насмешки, ни голода. Только холодное, пристальное внимание. Он смотрел на меня так, словно пытался прочитать то, что я тщательно прятала даже от самой себя.

Внезапно его рука метнулась вперед.

Не грубо, но стремительно. Его пальцы, длинные и сильные, накрыли мой карман мантии, туда, где тяжелым комком лежал медальон.

— Сюда эту вещицу! — приказал он.

Голос прозвучал тихо, но в нем было столько стали, что воздух вокруг, казалось, завибрировал. Это был не вопрос. Это был ультиматум.

Я моргнула, медленно возвращаясь из своего внутреннего вакуума в реальность.

— Какую? — прошептала я. Голос вышел сухим, чужим, словно принадлежал не мне.

— Ту самую, что ты нашла в зале, — в его тоне звенел лед. Он не отвел взгляда. Его глаза, эти проклятые драконьи глаза, буравили меня насквозь. — Не заставляй меня повторять, Катиша. Она у тебя в кармане.

— Зачем? — выдохнула я, и в этом вопросе не было вызова. Только глухая, тупая усталость. Зачем ему этот кусок металла? Чтобы посмеяться над моей слепотой? Чтобы растоптать последние остатки моего достоинства?

— Давай сюда!

С таким голосом не спорят. С таким взглядом не торгуются. Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко под слоем шока, дернул меня за ниточки. Рука сама потянулась к карману.

Пальцы дрожали — не от страха перед ним, а от странного, липкого ощущения потери. Даже если это была боль, даже если это было предательство — это было мое. Мой последний якорь в мире, который оказался иллюзией.

Я достала медальон. Цепочка запуталась в пальцах, звякнула тихо и жалобно, как разбитый колокольчик. Золото холодило кожу. Я протянула руку.

Элифер взял медальон. Его пальцы случайно коснулись моих, и я почувствовала жар, исходящий от его кожи. Он не стал разглядывать находку. Не стал вскрывать защелку, чтобы прочитать послание той женщины. Ему не нужны были подробности. Ему нужна была суть.

Он повернулся и направился к камину.

Огонь в нем не горел. Элифер остановился перед очагом. На мгновение он замер, держа медальон на вытянутой руке. Свет свечей отражался в его глазах, делая зрачки узкими, хищными щелями.

Затем он сделал глубокий вдох.

Воздух вокруг него исказился. Запахло озоном и серой. Из его рта, чуть приоткрытого, вырвалась не струйка дыхания, а концентрированный поток пламени. Тонкий, голубовато-белый, он ударил в уголья.

Вспышка была ослепительной. Камин ожил мгновенно, ревущим столбом огня, который ударился в своды печи. Жар едва не обдал мне лицо. Мне даже показалось, что он чуточку опалил мне ресницы, заставил зажмуриться.

Элифер, не колеблясь ни секунды, бросил медальон в самое сердце этого адского пламени.

Я увидела, как золотая овальная пластина мелькнула в огне. Как она начала чернеть, коробиться. Стекло треснуло с тихим, но отчетливым звуком, похожим на хруст ветки.

Магия, которой я когда-то зарядила оберег, защищая локон Эверта, вспыхнула зеленым огнем, сопротивляясь разрушению, шипела, пыталась удержать форму. Но драконий огонь был сильнее. Он пожирал любые чары, любую память, любую ложь.

— Нечего сидеть и вспоминать, крутить-вертеть лишнее напоминание! — произнес он. Его голос звучал ровно, без эмоций, но в этой ровности было больше жестокости, чем в любом крике. — Мучиться дурацкими «если бы». “Если бы” не случилось. И не случится никогда. Не надо цепляться за эти мысли.

Я словно опомнилась.

В груди что-то сжалось, ломая ребра. Не любовь к Эверту — та сгорела вместе с письмом. Осталась только грязь. Грязь моей слепоты, моего доверия, семи лет пустоты. И он стирал её огнём, не спрашивая, готова ли я…

Элифер уничтожал все, что связывало меня с прошлым, с такой легкостью, с таким презрением к моей боли, что ярость, горячая и внезапная, вспыхнула во мне, перебивая апатию.

Я сорвалась с места. Ноги подкосились, голова закружилась, но я рванулась вперед, к камину. Инстинктивно протянув руки, чтобы выхватить этот горящий символ моего унижения, чтобы спасти хоть что-то от этого пожара.

— Нет! — вырвалось у меня хрипло.

Но я не успела сделать и шага.

Холодное лезвие кинжала, который он держал в другой руке, коснулось кожи у самого горла. Точнее, оно не просто коснулось — оно прижалось так плотно, что я почувствовала, как пульсирует артерия под сталью. Лезвие было ледяным, острым, готовым в любой момент вскрыть плоть одним движением.

Я замерла. Дыхание перехватило. Перед глазами плясали красные пятна.

Элифер стоял вплотную ко мне. Он держал нож в правой руке, прижав меня к себе, а левой рукой все еще указывал на догорающий в камине медальон. От него пахло жаром, дымом и чем-то металлическим, опасным.

Я видела каждую царапину на коже его перчаток, каждый мускул руки, напряженный от сдерживаемой силы.

— А теперь запоминай, — произнес он. Голос был тихим, почти интимным, шепчущим мне на ухо. Его слова падали в тишину моей пустоты и в рев моей ярости. — Каждое мое слово.

Я не могла пошевелиться. Лезвие не давало даже глотнуть воздуха нормально.

— Если бы он был еще жив, я бы убил его еще раз, — продолжал Элифер. В его тоне не было хвастовства. Была констатация факта, холодная и расчетливая, как хирургический разрез. — Я бы убил его за то, что он причинил тебе боль. За то, что он врал тебе. За то, что он не ценил такую, как ты.

Медальон в камине окончательно почернел и рассыпался в пепел. Зеленое сияние магии угасло.

Элифер чуть усилил давление лезвия, заставляя меня запрокинуть голову. Я чувствовала его дыхание на своей шее, горячее и тяжелое. Его глаза, расширенные и темные, смотрели прямо в мои.

— Я бы убивал его медленно, — шептал он, и в этом шепоте слышалась такая концентрация мрачной, первобытной жестокости, что у меня по спине пробежали мурашки. — Давая осознать каждую секунду боли. Чтобы вся его жизнь и вся его ложь пронеслась у него перед глазами. Я буду убивать его до тех пор, пока не увижу, как он понимает, что забрал у тебя. И пока не заберу это обратно.

Он замолчал, давая словам проникнуть в сознание, в самую глубь той пустоты, что образовалась во мне.

— Я возьму всю боль, которую испытывала ты, сложу ее по крупицам и причиню ему. Всю. Сразу.

Лезвие отстранилось от горла так же внезапно, как и появилось. Элифер опустил руку с ножом. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было триумфа. Было что-то другое. Тяжелое. Понимающее?

— Боль должна иметь адресата, Катиша, — сказал он мягко, почти ласково, убирая кинжал за пояс. — Иначе она съедает тебя изнутри. Теперь адресат мертв. Огонь забрал даже его память.

Его рука мягко скользнула по моей щеке.

— Я не умею утешать, вытирать слезинки, шептать пустые слова, давать ложную надежду. Но я умею убивать. Я умею заставить чувствовать причиненную боль. Сразу и в огромной концентрации.

Он провел рукой по моим волосам. Пальцы запутались в пряди. Он перебирал ее, словно рассматривая.

— Любой, кто заставит тебя почувствовать боль, почувствует ее сам. Тебе достаточно только сказать мне. Я обязательно расскажу ему, за что я это делаю. Чтобы он знал. Чтобы он умирал с этой мыслью.

И впервые за последние часы я почувствовала не пустоту. Я почувствовала облегчение. Тяжелое, греховное, страшное облегчение.

— Если ты думаешь, что я буду так заступаться за каждого, ты ошибаешься. Я хочу делать это только для тебя…

Расплавленный металл от медальона ещё тёк по каминной решётке очага, оставляя на воздухе горький, металлический привкус сгоревшей памяти.

Элифер не отступил.

Он стоял так близко, что жар от его кожи пробивался сквозь ткань мантии, заставляя мурашки бежать по позвоночнику.

В его глазах не было жалости. Не было и игры. Только та самая тяжёлая, почти первобытная сосредоточенность, с которой зверь смотрит на то, что он решил не отпускать.

Я не знала, когда именно исчезла пустота.

Она не ушла.

Просто сместилась, уступив место чему-то густому, тягучему, что поднималось от груди к горлу, сжимая рёбра, заставляя дыхание сбиваться.

Клятва на запястье молчала. Не ныла. Не жгла. Она просто наблюдала, словно понимала: то, что должно было произойти сейчас, не подпадало под её уставы. Это не было насилием. Это было падением. Моим. Осознанным.

Его ладонь легла мне на плечо. Не ласково. Не спрашивая разрешения.

Тяжёлой, шершавой пятернёй, пальцы которой впились в ткань, заставляя меня почувствовать каждый миллиметр его присутствия.

Я не отстранилась. Напротив — подалась вперёд, позволяя ему притянуть меня ближе. Воздух между нами сжался, густой, горячий, пахнущий озоном, старой сталью и чем-то диким, что прорвалось сквозь его выдержку.

Он наклонился.

Его губы нашли мои не нежно. Это был удар. Глубокий, требовательный, лишённый всякой учтивости, но не лишённый смысла.

Я открыла рот, впуская его, и мои пальцы сами вцепились ему в затылок, сжимая волосы, притягивая ещё ближе. Он стонал в ответ — звук низкий, сорванный, полный той самой жажды, которую он годами прятал за железом и молчанием.

В его поцелуе не было аккуратности. Была тяжесть. Был жадный, рычащий голод, который он больше не пытался прятать.

Его руки скользнули вниз.

Не торопясь, но и не медля.

Я чувствовала, как его пальцы дрожали. Не от слабости. От контроля. От той самой внутренней узды, которую он натягивал на себя, чтобы не раздавить то, что держал.

Я подняла руки. Нашла край ткани. Потянула вниз. Щелчок застёжки. Ткань скользнула по коже, обнажая плечи, рёбра, всё, что он мог видеть.

Он замер. Втянул воздух. Его зрачки сначала расширились, поглотили свет свечей. В них не было насмешки. Только древнее, неукротимое желание. Он пока не прикасался ко мне. Он смотрел. С жадностью зверя.

— Подразни меня, - шепнул он, а я чувствовала его горячее сбивчивое дыхание на своей щеке.

— Зачем? - прошептала я, с трудом разлепив пересохшие губы.

— Потому что ты прекрасна… - выдохнул он. - Такая светлая, чистая душой, такая прекрасная женщина… Для меня. Для чудовища, которое хочет ее растерзать прямо здесь и прямо сейчас…

Ткань соскользнула с моих плеч, обнажая кожу, и холодный воздух цитадели мгновенно сменился жаром его тела.

Он подался вперёд. Губы коснулись моего виска. Не поцелуй. Прикосновение. Проверка. Я не отстранилась. Напротив — подалась навстречу, едва заметно, на миллиметр. Этого хватило. Его рука скользнула ниже, к затылку, пальцы запутались в волосах. Дыхание стало горячее. Тяжелее.

— Ты чувствуешь это? - спросил он тихо, и в голосе прозвучало не торжество, а растерянность. Будто сам не верил тому, что происходит в его собственных жилах.

Его руки скользнули по спине вниз, к талии. Пальцы впечатались в ткань, сжимая, удерживая. Не чтобы сломать. Чтобы удержать.

Я обвила его шею. Кожа под моими ладонями была горячей, живой, покрытой едва заметными мурашками.

Он стонал — тихо, глубоко, будто звук рождался где-то в груди, а не в горле. Магия отозвалась не разрядом, а тихой волной, которая прошла под кожей, заставляя мышцы дрожать, а дыхание — сбиваться.

Я чувствовала, как его сердце бьётся в такт моему. Как его дыхание становится моим. Как границы между «я» и «он» стираются, превращаясь в одно биение, одно падение, одно согласие.

Его дыхание рвало воздух, моё — подстраивалось под его ритм. Клятва молчала, а магия сплеталась в один узел, тугой и жаркий.

Я почувствовала, как меня уложили на кровать.

Он навис, но локти оставались согнутыми, вес — распределён. Хищник, отказавшийся давить, но не отказавшийся брать. Я провела ладонью по его спине. Почувствовала неровности шрамов, напряжение мышц, как каменные глыбы под кожей.

— Скажи, если нужно остановиться, - прошептал он. Голос был хриплым, лишённым привычной стали. Словно он сам боялся услышать ответ.

Я не сказала. Потянула его за плечи, прижимая ближе. Чувствовала, как его тело напряглось, как внутри него борются века инстинктов и одно, только что рожденное решение.

Когда он вошёл, это не было падением. Это было погружение. В жар. В плотность. В древнюю, неумолимую правду его природы. Я застонала, закинув голову, чувствуя, как кожа натягивается, как дыхание срывается, как внутри что-то обрывается и падает в бездну. Его рот нашёл моё плечо. Зубы скользнули по коже. Я выгнулась, чувствуя, как резонанс между нами нарастает, превращаясь в единый пульс, дикий, неукротимый.

Он двигался медленно. Слишком медленно. Но теперь в этой медленности не было осторожности. Была тяжесть. Напор. Контроль, натянутый до предела, готовый лопнуть.

— Я больше не могу быть человеком, - прошептал он, обжигая дыханием мои губы. - Ты уже это чувствуешь… Не так ли? Я теряю над собой контроль…

Его пальцы сплелись с моими, прижимая к простыням. Не чтобы пригвоздить. Чтобы удержать. Чтобы не дать мне утонуть в том, что он мне дарил.

И в этот момент я поняла разницу между человечностью и чудовищем. В каждом его движении, в каждом выдохе, в каждой резкости. Это было похоже на ярость. На голод, который он едва сдерживал. И даже сейчас не мог насытить.

Я цеплялась за его плечи, за шрамы. Он шептал что-то мне на ухо. Не слова. Звуки. Гортанные, сбитые, лишённые человеческого ритма.

Его тело двигалось в такт моему дыханию, каждый толчок выверенный, но теперь в нём была та самая грубая, первобытная сила, которую он больше не скрывал. И я принимала её. Жадно. Без страха.

В какой-то момент я почувствовала, как мои губы растягиваются в безумной улыбке. Мне нравится. Мне это нравится… Одна мысль, что он чудовище, оказывается, заводит меня сильнее, чем любые комплименты. Это… глупо… Наверное… А может и нет… Мне плевать! Плевать, что это значит…

Я хочу, чтобы он был чудовищем. Всегда… Но только моим…

Когда волна накрыла нас, это не было нежным забвением. Это было очищение. Тяжёлым. Жарким. Настоящим. Он замер надо мной, дрожа, сжимая челюсти, пока его дыхание не выровнялось. Пока его руки не расслабились. Пока он не позволил себе упасть рядом.

Тишина вернулась. Но она была другой. Гуще. Теплее. Пахнущая им. Мною. Тем, что теперь навсегда останется в камне этих стен.

Он лежал на боку, рука всё ещё на моей талии. Пальцы слабо шевелились, словно боялись, что я исчезну, стоит ему убрать руку. Я не отодвигалась. Смотрела в потолок. В трещину на балке. В свою собственную руку, которая больше не дрожала.

Он повернулся. Провёл костяшками по моей скуле. Прикосновение было невесомым, но от него по коже побежали мурашки.

— Я не умею любить, - произнес он, глядя мне в глаза. - Мне это не дано. Но…

Я почувствовала, как он берет меня за руку и прикладывает к своей горячей груди. Кончиками пальцев я чувствовала его пульс. Четкий, ровный. Но стоило мне прижать руку, как сердце забилось быстрее. Я чувствовала, как оно разбивается о его грудную клетку.

— Для тебя, - послышался тихий шепот.

И это было громче любых слов признания в любви. Он держал мою руку на своей груди, а я слушала кончиками пальцев лихорадочное биение его сердца и пыталась осмыслить, что оно бьется для меня.

Он убрал руку на пару мгновений. И снова приложил. Я снова ощутила ровный пульс, который тут же участился, стоило мне коснуться его кожи.

Сердце не может лгать. Лгать может язык, улыбка, глаза. Но не сердце.

— Можно, - прошептала я, чувствуя, как во рту пересохло. — Можно я послушаю его…

Почти неделя.

Семь ночей, когда я засыпала под размеренный стук его сердца.

Цифра казалась ничтожной, но в каменном чреве цитадели она растянулась в целую эпоху.

Я перестала считать шаги к двери. Перестала вздрагивать от скрипа рассохшихся петель. Вместо липкого страха пришла тяжеловатая, непривычная привычка. Я даже начала любить это место. Любить, как любят шрам, который перестал болеть и сросся с кожей, став частью анатомии.

Гардеробная его матери, запертая на ржавый засов, сдалась без боя.

Пыльные чехлы, запах нафталина и увядших роз сменились на бархат и тяжелый шелк.

Теперь я носила платье цвета выцветшего вина, с тугим корсажем, который заставлял дышать иначе, глубже, вынуждая расправлять плечи.

Элифер молча наблюдал, как я впервые завязываю шнуровку на спине. Его взгляд обжег затылок, но он не сказал ни слова. Только кивнул. И это молчаливое признание значило для меня больше, чем тысяча слов любви, которые я слышала в браке.

Он питался сырым мясом, ловко разделывая добычу одним движением когтя, не морщась от запаха железа. Вот так мы и ели.

На его конце стола — половина туши. На моем — скромный ужин.

— Приятного аппетита, — произносил он, используя салфетку. Если бы не кусок туши на блюде, он бы выглядел как изысканный джентльмен. И вел себя идеально. Все-таки манеры удалось ему привить. И он пользовался ими, когда ему это было выгодно.

Элифер протягивал руку вперед и сдвигал вазу с огромными искусственными цветами так, чтобы она заслоняла мне весь обзор его трапезы.

Дальше я только слышала. И немного видела, как он разделывал тушу с наслаждением маньяка, вгрызался в нее, издавая жуткие хрустящие звуки.

Я же тосковала по запаху дрожжей и топленого масла. Поэтому решила испечь тот самый капустный пирог.

Кухня встретила меня холодом чугунной плиты и призрачными тенями от единственного окна. Тесто липло к пальцам, пахло мукой, жиром и овощами. Я шептала: «Сегодня будет сюрприз», — и сама не верила, что эти слова слетают с губ так легко, без привычного напряжения в горле.

Вопрос стоял ребром: класть ли в начинку мясо? Его пищеварение требовало иного, но ради попытки…

На стол я выставила половину молодой козы.

Сырую, с запекшейся кровью на срезах, пахнущую морозом и зверинцем.

Чтобы не чувствовать себя совсем уж дикаркой, я неуклюже воткнула в жирную шкуру ветку розмарина. Выглядело нелепо. Как подношение языческому богу от бухгалтерши Люды. Но совесть была спокойна: я учла его природу. Не пыталась перекроить. Просто приняла. Но попыток как-то украсить блюдо я не оставляла.

Мука кончилась. Я пошла в кладовую. Там, в глубине, под слоем вековой пыли, пульсировала печать.

Древний круг из вросшего в камень метеоритного железа, исписанный канавками, по которым раз в сутки просачивался магический ток. Он тянул провизию из королевских закромов, не спрашивая разрешения, словно пуповина, связывающая изгнанника с дворцом, который его вычеркнул из списков наследников.

Я присела на корточки, развязывая тугую веревку мешка. Пальцы скользнули по грубой ткани.

Вспышка разорвала полутьму. Не огненная. Ледяная, режущая глаза, будто кто-то вскрыл пространство острой болью.

Воздух сжался, вытесняя кислород, оставив лишь звон в ушах. Я отшатнулась, споткнувшись о мешки, и упала на колени. В тот же миг кладовую заполнил гул. Тяжелые сапоги. Шуршание магических тканей. Запах озона, пота и смерти. Серые мантии. Боевые маги. Они заполонили узкое пространство, вытесняя тени, их доспехи лязгали в тесноте, как кости в мешке.

Среди боевых магов я увидела членов магического совета. Благообразные старцы в серых мантиях, чьи иллюзии разносят по домам дурные вести для родственников боевых магов, стояли передо мной во плоти.

Один из них снял капюшон, и я увидела лицо магистра. Он тоже заметил меня.

— Дитя мое, — голос магистра прозвучал бархатно, но в этой мягкости сквозила сталь.

Старик шагнул вперед.

Лицо исчерчено морщинами, глаза светятся усталой благосклонностью, которая не касалась зрачков.

— Я так рад, что вы живы. Знаете, я бы лично хотел поблагодарить вас. Вы тогда выполнили долг. Связались с нами. Указали путь. Пришлось поднять архивы, сопоставить магические частоты поставок… Мы нашли этот канал.

Внутри все похолодело. Я не рисовала символ на портале. Я вообще забыла о нем. Он так и валяется каменной крышкой под моей кроватью. И тут такое.

Они вычислили нас по хлебу. По мешку с мукой. По ниточке, которая тянулась от королевских погребов прямо в его логово. Глупость. Наивность.

Я скрипнула зубами, сдерживая рвущееся наружу слово, чувствуя, как под корсажем сбивается дыхание.

— А теперь, дитя мое, покажи, где он.

Уголки его губ дрогнули в улыбке, не коснувшейся глаз.

Я молчала. Смотрела на его руки. В пальцах он вертел странную вещь. Золотой цилиндр, исчерченный насечками, на конце — кристалл, внутри которого клубился черный дым. Артефакт. Он гудел на частоте, от которой ныли зубы, отдавая в виски тупым ударом. Ничего хорошего. Локатор. Или детонатор. Или то и другое сразу. Я не могла понять, что это… Память пожала плечами. Но вещица мне сразу не понравилась.

— Веди нас к нему. — Бархат слетел. Остался приказ, холодный и безжалостный. Капитан отряда сделал шаг вперед, лязгнув рукоятью меча, и в его движении не было ни капли сомнения.

— Я не знаю, где он, — прошептала я.

Так и хотелось сказать: «Он улетел, но обещал вернуться!». Но я промолчала. Я наблюдала. Сейчас главное — быстро сориентироваться. Понять расстановку сил. Понять угрозу.

Голос сорвался, но я заставила его звучать ровно. В голове мелькнула циничная, спасительная мысль: пусть пошлют разведку. Пусть наткнутся на него в коридоре. Ужин все равно будет сытным. Питательным. Орущим.

Магистр покачал головой, словно учитель, терпящий упрямство неразумного ребенка.

— Дитя мое, я понимаю ваш страх. Но это — лучшие клинки Империи. И совет избран не для галочки. Мы знаем, как работать с… аномалиями. Веди.

Я выдохнула. Молчание стало моим ответом.

Капитан резко подал знак.

Две пары рук в железных наручах вцепились мне в плечи. Рывок. Корсаж впился в ребра, вышибая воздух. Меня поволокли по скользкому камню, не давая встать. Подошвы сапог скрежетали, плащи шуршали, как крылья мертвых птиц. Я не сопротивлялась. Только считала шаги. И молилась камню: услышь. Передай. Пусть он уже ждет. Пусть его тень уже сгустилась в арке.

Холл встретил нас эхом. Огромный, пустой, пахнущий вековой пылью, сухим мхом и чем-то металлическим, въевшимся в стены десятилетиями. Меня швырнули на пол. Локоть глухо стукнулся о плиту. Вкус крови на губах. Я подняла голову, протирая глаза от пыли, чувствуя, как по спине ползет липкий холод.

— Потом убьете ее, — бросил магистр, даже не глядя в мою сторону. Голос ровный, будничный. Словно речь шла о старой метле, которую пора выбросить. — Свидетели нам не нужны.

Капитан кивнул. Коротко. Без тени сомнения.

Магистр сделал шаг в центр зала. Поднял подбородок. Его голос, усиленный магией, разлетелся под сводами, отскакивая от балок, проникая в каждую щель, каждую трещину в камне:

— Ну что, дорогой принц… Выходите, ваше высочество. Мы бы хотели с вами поговорить.

Я лежала на холодном камне, чувствуя, как по позвоночнику бежит не страх, а странное, тягучее предвкушение.

Воздух в зале изменился. Стал тяжелее. Вибрировал, натягиваясь, как струна перед щипком. Я закрыла глаза. И в темноте за веками увидела не серые мантии. Увидела его. Его руки. Его глаза. И поняла: я больше не целительница Совета.

Я больше не Катиша Коин, вдова боевого мага, хранящая в сердце пустые обещания. Я та, что ждала. Та, что пекла пирог. Та, что знала, как бьется его сердце под ребрами, и как оно учащается, когда я рядом.

Когда в ответ на зов магистра из глубины коридора донесся первый, тихий скрежет когтей по камню, я улыбнулась.

Никто не знал, с какой стороны придет удар.

Воздух в центральном зале густел, насыщаясь статическим электричеством, от которого волосы на руках вставали дыбом.

Боевые маги Совета, выстроившиеся в безупречный клин, вдруг занервничали. Их уверенные позы дали трещину: кто-то дернул плечом, кто-то слишком резко перехватил меч, чьи-то глаза забегали, сканируя тени колонн и своды потолка. Они чувствовали хищника, но не видели его. Инстинкт самосохранения вопил громче уставов.

— Вот он! — закричал кто-то из задних рядов, и голос сорвался на визг.

Я обернулась, пытаясь понять, куда смотрят они, но ничего не увидела. Только мелькнувшую тень? Или игру света?

Зато я увидела суматоху. Безупречный строй дрогнул, словно вода, в которую бросили камень. Маги шарахнулись в стороны, ломая шеренгу.

— Держать строй! — рявкнул командир, его лицо исказилось гримасой ярости и страха. — Магия на поражение! Не жалеть сил! Уничтожить!

И тогда зал взорвался.

Это был не бой. Это была резня. Элифер был в маске. Он возник не из тени — он возник из самого воздуха, разрывая пространство своей массой и яростью. Он двигался так быстро, что глаз не успевал фиксировать отдельные движения. Черный плащ стал смертоносным вихрем.

Первый маг даже не успел выкрикнуть заклинание. Элифер просто прошел сквозь него. Звук был влажным, тошнотворным хрустом ломающихся костей. Тело отбросило в сторону, как тряпичную куклу.

Второй попытался выставить щит. Фиолетовая полусфера вспыхнула перед ним, но Элифер даже не замедлился. Его рука, облаченная в черную кожу, ударила по магическому барьеру, и тот рассыпался искрами, не выдержав чудовищного давления. Удар пришелся в грудь. Маг сложился пополам, выплевывая кровь, и осел на колени, прежде чем дракон свернул ему шею одним ленивым движением.

Кровь брызнула на каменные плиты, темная и горячая. Запах железа мгновенно перебил запах озона.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла вдохнуть. Мои руки дрожали, но не от страха за себя. От ужаса перед той эффективностью, с которой он убивал. Для него это не было борьбой. Это было устранением препятствий.

Маги пытались окружить его. Плели сети, метали огненные шары, кричали заклинания связывания. Но Элифер был быстрее. Он уклонялся с грацией танцора, уворачивался от ударов с точностью хищника, и каждый его выпад заканчивался смертью. Он не использовал магию в привычном понимании — он использовал свое тело как оружие, усиленное древней, первобытной силой.

Один из боевых магов, молодой парень с испуганными глазами, попытался ударить меня заклинанием, чтобы прикрыться моим телом как щитом. Я увидела вспышку в его руке, увидела направленное на меня острие энергии.

Но Элифер был уже там.

Он перехватил мага за горло, отшвырнул его в сторону с такой силой, что тот впечатался в колонну и сполз вниз, оставив на камне алый след. Дракон обернулся ко мне. На долю секунды наши взгляды встретились. В его глазах, скрытых за маской, не было ничего человеческого. Только холодный расчет и голод.

— Стой на месте, целительница, — прорычал он, и его голос прозвучал поверх звона стали и криков умирающих. — Или умрешь вместе с ними.

Я не двинулась. Не потому что послушалась. А потому что ноги отказались меня слушать. Боже… Только бы он не подумал, что это я их притащила. А ведь это я их притащила! Я сказала им про цитадель… Дальше было дело техники. Вычислить убежище, найти слабое место… Боги… Но я ведь тогда не знала! Тогда все было иначе!

В центре зала остался только один. Магистр.

Старик отступал, пятясь к массивным дверям главного входа. Его мантия была испачкана пылью и кровью своих же людей. В руках он сжимал нечто маленькое, черное, пульсирующее болезненным фиолетовым светом. Его губы шевелились, выкрикивая активирующие слова.

Я увидела артефакт. И мир для меня сузился до этой маленькой черной точки в руках старика.

Лекция профессора Вейгерда всплыла в памяти, четкая и леденящая: «Уничтожитель. Артефакт Третьей Эпохи. Запрещен Советом. Его магия не различает друзей и врагов. Он стирает материю. Превращает плоть в первичную пыль».

Магистр поднял артефакт выше. Фиолетовые всполохи начали слизывать кожу с его пальцев, но он не обращал на это внимания. В его глазах горела фанатичная решимость. Убить дракона любой ценой. Даже ценой жизни других членов совета…

Элифер был занят. Он сражался над телом одного из совета магов, тяжело дыша, и еще не видел угрозы, нависшей над ним.

Но ее видела я!

Расстояние между мной и магистром казалось непреодолимым. Десятки метров заваленного трупами и обломками зала.

Я рванулась вперед.

Но стоило мне сделать первый шаг, стоило мысли о том, чтобы остановить старика, оформиться в намерение причинить ему вред, как Клятва на запястье вспыхнула адским жаром, напоминая мне, кто я.

Боль ударила в нерв, пронзила плечо, обожгла сердце. Мои мышцы сковало. Колени подогнулись. Клятва Ненасилия не позволяла мне атаковать живое существо.

«Нельзя! Ты медикус! Ты клялась лечить, а не карать!» — шептал внутренний голос, усиленный магической печатью.

Магистр увидел меня. Усмехнулся. Для него я была безопасна. Медикус не может причинить вред.

Он начал поднимать руку выше. Фиолетовый свет стал ослепительным. Воздух вокруг него начал искривляться, поглощая звук.

Я падала на колени, задыхаясь от боли. Слезы выступили на глазах, размывая картину. Элифер обернулся. Его глаза расширились. Он понял. Он видел артефакт. Но он был слишком далеко.

«Он умрет. Умрет. Мое чудовище умрет!».

И тогда внутри меня что-то щелкнуло. Не разум. Что-то более глубокое, более темное. Инстинкт выживания, смешанный с яростью.

«Я спасаю!» — пронеслось в голове, заглушая боль. «Я не нападаю. Я спасаю жизнь! Я медикус! Моя клятва — сохранять жизнь!»

Клятва жгла, выжигая нервы, но я впилась зубами в губу, пробуя кровь на вкус.

«Он мой пациент! Я не должна дать пациенту умереть! Я не долечила его рану! Он мой пациент! Это мой долг. Мой священный долг перед жизнью!»

Я ломала себя. Перекраивала смысл слов, выворачивала логику наизнанку, чтобы обмануть магическую печать. Я убедилась в своей правоте с такой силой, с такой абсолютной, искаженной уверенностью, что боль отступила. Клятва колебалась. Она чувствовала мою искренность. Я действительно хотела спасти.

И в этот миг тиски разжались.

Я почувствовала, как взгляд Элифера метнулся ко мне. Сквозь рев битвы, сквозь звон разбитого камня, он ощутил мою внутреннюю уверенность. Тот самый стержень, который вдруг выпрямился во мне, пробиваясь сквозь страх и запреты.

Клятва отступила. Но она была хитрой. Она не просто отпустила меня. Она откликнулась на другую связь. На ту нить, что связывала меня с Элифером. На его недолеченную рану, на его боль, которая стала моей болью.

В моих ладонях вспыхнул огонь.

Не золотистый, целительный свет. А пламя. Густое, рыжее, питаемое моей яростью, моим страхом и той самой связью, что возникла между нами. Я чувствовала, что это не моя магия. Это что-то другое… Это его магия… Его магия.

Я вскочила. Боль в запястье сменилась жаром в венах.

Магистр вскрикнул, когда я врезалась в него. Не как воин. Как стихия.

Мои горящие ладони впились в его мантию. Ткань вспыхнула мгновенно. Запах паленой шерсти и жареного мяса ударил в нос.

— Отдай! — закричала я, и мой голос звучал чужим, рычащим.

Магистр попытался оттолкнуть меня заклинанием, но огонь уже пожирал его рукав, поднимался выше, к лицу. Он завыл. Крик был полным ужаса и боли. Артефакт выпал из его обугливающейся руки.

Я перехватила его запястье, чувствуя, как кожа трескается под моими пальцами, и с силой отшвырнула ногой уничтожитель в сторону. Он полетел в кучу каменных обломков, затерявшись среди мусора и пыли.

Я стояла, тяжело дыша. Дым выедал глаза. Руки дрожали, но не от слабости. От переизбытка силы.

— Я спасаю жизни! — выдохнула я, и слова звучали как мантра, как оправдание, как приговор. — Я верна Клятве! Я спасаю своего пациента! Я — медикус! Я спасаю!

Магистр, лежащий в пыли, попытался подняться. Его лицо было искажено гримасой боли. Он шарил рукой вокруг себя, слепой от дыма и ужаса, пытаясь нащупать артефакт. Но вокруг был хаос. Пыль, поднятая боевыми магами, камни, осколки древнего портала, мусор веков. Найти маленький черный предмет в этом месиве было невозможно.

Я замерла. Грудь вздымалась. Огонь в ладонях погас, оставив после себя лишь легкий дымок и запах гари и дрожь слабости во всем теле.

Тишина в зале была абсолютной, если не считать тихих стонов магистра.

Тяжелые шаги приблизились ко мне. Элифер.

Он прошел мимо меня, даже не взглянув. Его внимание было приковано к старику, который теперь полз по полу, оставляя за собой кровавый след. Дракон склонился над ним. Магистр выл, пытаясь исцелить свою обожженную руку, трясясь всем телом.

— О, ты уже встал на колени передо мной? Как приятно, — послышался насмешливый голос Элифера. — К чему такие церемонии? Я же еще не король…

Старик трясся. Его глаза бегали по залу, цепляясь за мертвых магов. За мертвый Совет. Он остался один. Совсем один с обожженной рукой, которую пытался залечить дрожащими пальцами.

— Понятно, — заметил Элифер. — Молчишь? Ну, молчи.

— Давай договоримся, — послышался сиплый, надломленный голос старика.

— О чем мне с тобой договариваться? — спросил Элифер. Он снял маску. Его лицо, бледное и отточенное, казалось высеченным из холодного мрамора, но в глазах тлела та самая древняя, неутолимая сила, которая больше не пряталась за железом.

— Я готов присягнуть вам на верность. Я был уверен, что вы — чудовище, но вы… вы…

— Не настолько чудовище? — спросил с иронией Элифер.

— Да, именно. Я хотел сказать именно это, - пробормотал старик.

— Что ж, мне очень жаль, - заметил Элифер. — Я ждал вас. И вот, дождался. Очень приятно, что вы решили заглянуть сюда. Сражаться на своей территории намного удобнее, чем на вашей. Теперь, когда совет почти в полном составе станет моим ужином, у меня открывается прямой путь к трону.

Он взял голову старика и с хрустом сломал ему шею.

— Они пробрались через портал для продуктов. Я… я просто готовила… Пирог, - сглотнула я.

Хотя, может, я слишком далеко заглядываю. Ой, кажется, пирог подгорает! Надо доставать! Срочно!

Двадцать лет спустя.

Я сидела в своих покоях, перечитывая старый, потрепанный томик по анатомии. Книга была моим талисманом, напоминанием о том времени, когда я была просто целительницей, а не Императрицей, чье имя шептали с благоговением и ужасом.

Дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял юноша. Высокий, широкоплечий, с темными, слегка растрёпанными волосами и глазами, в которых иногда, очень редко, вспыхивал вертикальный зрачок. Мой сын. Наследник престола. И моя главная головная боль.

— Мам, это тебе, — он протянул мне огромный букет полевых цветов, таких нелепых и ярких на фоне мраморных колонн.

Я удивлённо подняла бровь.

— А по какому поводу? День рождения у меня был полгода назад.

Он пожал плечами, и в этом движении было столько отцовского небрежного шика, что мне захотелось одновременно рассмеяться и вздохнуть.

— А что? Сыну нужен повод, чтобы порадовать мать? Или ты предпочитаешь, чтобы я приносил тебе головы врагов, как папа?

— Головы врагов не поставишь в вазу, — усмехнулась я, принимая букет. От него пахло летом, свободой и чем-то диким. — Цветы гораздо лучше. Они хотя бы не кричат, когда их срезают.

Он улыбнулся — той самой кривой, немного хищной улыбкой, от которой придворные дамы падали в обморок, а мужчины инстинктивно хватались за рукояти мечей.

— Ладно. Я пойду. У меня тренировка с драконьей гвардией. Папа сказал, что если я сегодня не сожгу хотя бы три мишени, он оставит меня без ужина.

Драконья гвардия — это подарок папы. Совесть — это подарок мамы.

Сейчас эта маленькая гвардия насчитывает примерно человек сто. Которых нельзя есть. Или можно, но только в случае доказанного факта предательства и измены.

— Иди, — махнула я рукой. — И помни: корова в день — это минимум. Не вздумай голодать перед тренировкой, иначе сорвёшься.

Он кивнул и вышел, захлопнув дверь. Берент бы гордился “внуком”. Старый учитель добился своего, пусть и ценой собственной жизни.

Я посмотрела на цветы, потом на окно, за которым раскинулась столица. Мир изменился. Совет Магов был распущен. Клятва Ненасилия отменена указом моего мужа в первый же день его коронации. Целители больше не были рабами системы. Мы стали врачами. Просто врачами.

Со стороны мы казались странными правителями. Наверное, потому что наше правление началось с проникновенной речи Элифера: "Сначала я убью тех, кто против того, чтобы я занял трон. А потом убью тех, кто против, чтобы я женился на ней!".

Кажется, эту речь придворные запомнили надолго.

На всех официальных визитах я присутствовала вместе с мужем. Я просто следила, чтобы он не съел слишком много важных дипломатов во время приёмов. И вовремя тормозила его. Я была гарантом дипломатической неприкосновенности.

Я помню, как, покидая крепость, мы рылись в обломках три часа в поисках уничтожителя.

— Зачем? — спросил он тогда, когда солнце уже садилось, окрашивая руины в багровые тона.

— Для меня, — ответила я, находя его. Маленький, чёрный, пульсирующий остаточной энергией цилиндр. — Чтобы знать, что я больше не беззащитна. Чтобы знать, что если ты когда-нибудь решишь, что я тебе не нужна... У меня будет способ защитить себя…

— Глупая женщина. Значит, он провисит на тебе обычным украшением целую вечность, — заметил Элифер. — Или ты думаешь, что, если я однажды сожрал твоего мужа, я начну поступать как он? Думаешь, это заразно?

Теперь «уничтожитель» висел у меня на шее, как странное, мрачное ожерелье. И пока что он мне ни разу не пригодился.

С Клятвой мы действительно договорились. Она не исчезла с кожи — шрам остался, напоминая о прошлом, — но её магическая хватка ослабла. Она больше не жгла адским огнём при мысли о защите. Она стала тише. Послушнее. Как и всё в этой империи.

Я улыбнулась, глядя на букет сына. Проблема с питанием у него была. Генетика дракона не шутила. Ему требовалось много белка, много энергии. Пока что он обходился «коровой в день» — огромным куском сырого мяса, который подавали ему на отдельном блюде. Императорский обед нашего сына выглядел диковато для посторонних глаз: изысканные салаты, фрукты, выпечка — и посреди всего этого великолепия окровавленный говяжий окорок.

На людях, на приёмах, они с отцом вели себя безупречно. Мрачно, с достоинством ковыряли вилками зелень, изображая интерес к беседам послов. Но дома... Дома они ели так, как требовала их природа. И иногда я ловила себя на мысли: если бы не я, эти двое жили бы в мире чистой крови и костей. Без цветов. Без книг. Без попыток понять, почему люди плачут или смеются.

Я была мостом. Переводчиком между миром людей и миром драконов.И это стоило мне иногда целого комка нервных клеток.

Покои Элифера находились через стену. Я прошла по короткому переходу, украшенному гобеленами с историей династии — историей, которую теперь переписывали заново. У дверей стражники вытянулись в струнку, но я лишь кивнула им. Они знали: сюда входит только Императрица. И никто другой.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Внутри пахло чернилами, кожей и тем специфическим, металлическим запахом, который всегда сопровождал Элифера.

Он сидел за массивным столом, заваленным свитками и отчётами. Маска лежала рядом, на краю стола, отражая свет свечей. Сам он писал что-то быстро, резко, перо скрипело по пергаменту.

Услышав мои шаги, он не остановился сразу. Закончил фразу, поставил точку. И только потом поднял голову.

— Пришла, чтобы проведать меня? — послышался его голос. В нём звучала усталость, но и та самая тёплая нотка, которая появлялась только когда мы оставались наедине.

Она появилась не так давно. И я ею очень дорожила.

Муж отложил перо и улыбнулся. Улыбка была лёгкой, почти незаметной, но она смягчила жёсткие линии его лица.

Я вошла в комнату, чувствуя, как напряжение дня отпускает плечи. Здесь, в этом кабинете, не было Императора. Был только Элифер. Мой узник. Мой спаситель. Мой муж.

— Узник государственных дел, — произнесла я, подходя ближе. Мои шаги были тихими, но он слышал каждый. Всегда слышал. — Снимите, пожалуйста, маску Императора. Хочу посмотреть в глаза убийце моих нервов.

Он рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим в груди.

— Убийце нервов? — переспросил он, поднимаясь из-за стола. — Я думал, я убийца твоих врагов.

— Враги умирают быстро, — с улыбкой парировала я, останавливаясь перед ним. — А мои нервы ты мучаешь годами.

Он усмехнулся. А потом встал. Ничего не поменялось в его движениях. Я вспомнила, как он сидел в карете, и вздохнула. Кажется, это было так давно. Или нет. Или, словно, это было вчера.

Он сделал шаг навстречу. Расстояние между нами сократилось до нуля. Он был высоким, широким в плечах, и его тень накрыла меня полностью.

— Полагаю, это была шпилька в мой адрес, — произнёс он.

Признаю. Не всем дано было понять юмор Императорской семьи.

Раз. Два. Три.

Сердце забилось быстрее. Глуше. Требовательнее.

Столько лет прошло. Коронация, войны, интриги, кровь, рождение сына. Мы пережили всё. Но этот маленький предательский стук в его груди не изменился. Каждый раз, когда я касалась его, когда подходила близко, когда просто смотрела в глаза — его сердце начинало биться чаще.

Для других он был ледяной статуей. Монстром, который сломал хребет Совету Магов. Драконом, который пожирал предателей. Но для меня он был просто мужчиной, чьё сердце выдавало его с головой.

— Оно всё ещё бьётся быстрее, — констатировала я, глядя ему в глаза. Тёмные, с вертикальными зрачками, которые сейчас расширились, поглощая свет.

— Потому что ты рядом, — ответил он просто. Без пафоса. Без лжи.

— Это лучшее признание в любви, которое я знаю, — улыбнулась я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Конец