— Кто староста?

Я поднимаю взгляд от журнала и осматриваю лекционную. Каждый ряд, туда-сюда, по лицам студентов, напоминающих мне лего-человечков.

Наконец, одна из девушек поднимает руку.

— Встаньте, пожалуйста. Ваша фамилия, — заношу яркий розовый маркер над журналом. Это мой личный журнал, могу хоть наклейками оклеивать, хоть матерные слова на полях писать, которые часто приходят на ум во время устного опроса.

— Ангелина Хорошая, — негромко, но понятно отвечает она.

— Это фамилия или так ваша ваша мама говорит? — мягко улыбаюсь уголком губ, закрашивая её фамилию хайлайтером.

Студенты отзываются тихими смешками, смотрят на меня смелее, благосклоннее. Цель достигнута. Пусть сразу знают, что я человек, а не людоедка.

— И то и другое, — смущённо смеётся Ангелина.

— Прекрасно. Пометьте отсутствующих, — мягко командую я, вставая, чтобы подойти к доске.

Доска интерактивная, буржуйская. Мне пришлось потратить полчаса до начала занятий, чтобы освоить хотя бы простейшие функции. В наших-то сельских ПТУшках таких не было. Не дотянулся прогресс.

— А я могу и так вам сказать. Их всего трое, как обычно.

Как обычно? Что ж, отлично. Сразу узнаю, с кем у меня будут проблемы, даже даже допрашивать Хорошую не придется.

— Диктуйте, — я за ногу за ногу стилус над экраном.

— Гвоздев, Стариков и Самохвалов, — чётко рапортует староста.

Спину щекочут перешептывания, пока я записываю. В основном мужские. Если сейчас резко повернуться, тут же поймаю минимум пятерых, которые я успели отвезти взгляд от моей филиной части, туго обтянутой строгой юбкой.

Ничего, охоту думать обо мне, как о секс-обьекте, повинуясь бурлящим гормонам, я быстро отобью.

Не планирую упаковывать себя в футляр в тридцать пять лет просто потому, что у студентов на меня что-то шевелится. Кроме того, я всегда соблюдаю дресс-код, не подкопаешься.

— Зоя Васильевна Бельская, — проговариваю Я, записываю своё ФИО крупными буквами. — Приятно познакомиться. Я буду преподавать вам английский язык, ибо несмотря на появившийся приложения-переводчики для телефонов, вам, как будущим дипломатам, всё ещё необходимо владеть им на уровне носителей.

Ответом мне были несколько скорбных вздохов.

— Соболезную, — я развожу руками, превращая их в смех. — Итак…

Двери лекционной распахиваются с такой силой, будто их открыли с ноги. К нам, под собственный громогласный ржач, вваливаются трое парни, один другого шкафообразнее. Дорого одетые, с модными стрижками и абсолютным игнором в мой адрес.

Переговариваясь, они начинают подниматься к столам, чтобы занять места.

— Молодые люди! — окликаю их я.

Ноль внимания. Вот это воспитание.

Ну, что ж. Я хотела, как лучше.

Я сую два пальца в рот и, набрав полные лёгкие лёгкие воздуха, издаю такой громкий свист, что бедные студенты зажимают уши

Трое нахалов останавливаются на второй же ступеньке. Их дизайнерские кросовки прилипают к полу. Изумлённые взгляды, наконец-то, обращены ко мне.

— Кхм, — я одергиваю пиджак. — Выйдите и зайдите нормально, молодые люди.

Мажоры переглядываются с улыбками, выдающими глубочайшее недоумение.

— Это ты нам? — усмехается самый амбалистый, с короткой стрижкой, показывая на себя пальцем.

Брутально-красивые черты лица, широкие скулы. Глаза наглые, сканирующие. Аура самоуверенного хозяина жизни уже в таком нежном возрасте.

Светлые джинсы, ремень с тяжёлой пряжкой, белоснежная футболка, обтягивающая каждый кубик пресса, под короткой лёгкой спортивной курткой, которую он не удосужился снять.

Так, Зоинька. Спокойной.

— Зоя Васильевна вам не “ты”, - отвечаю я с материнской строгостью, которую более десяти лет тренировала на сельских гопниках. — Фамилия?

Парень вальяжно спускается к моему столу. Нависает надо мной, нарушая все мыслимые личные границы. И признаюсь, сердечко-то подскакивает. Да и повисшая тишина в аудитории кажется зловещей.

— Самохвалов, — мажор широко ухмыляется мне в лицо.

Эта фамилия пахнет мятной жвачкой, которую он откровенно по-хамски жуёт, демонстрируя идеальные зубы.

— Слыхала такую? — он многозначительно вскидывает брови.

— О, — моргаю я. — Неужели? Тот самый Самохвалов? Какая честь…

Я выпрямляю плечи, демонстрируя военную выправку, перенятую от деда и отца, и не мигая мигая смотрю в наглые серые глаза.

— Какая честь выставить тебя за дверь вместе с твоими миньонами, — цежу я, едва ли не касаясь кончиком носа его наглых губ.

Звенящая тишина в лекционной превращаются в могильную. Даже слышно, как течёт моё драгоценное время, потраченное на сотни таких вот стычек.

Мои слова срезали улыбку с его красивого лица, заменили её маской надвигающейся угрозы. Не сомневаюсь, Самохвалов сейчас прикидывает в уме, безопасно ли послать меня на три буквы, или на это прилетит ответка, которая понизит его авторитет до троечки по десятибалльной шкале.

— Ты хоть представляешь, на кого быкуешь, училка? — цедит он, пытаясь поджечь меня взглядом.

— На того, кто не будет допущен к экзамену, если сейчас же не выйдет и не зайдёт по-людски, — холодно отвечаю я.

Пусть знает, что не вызывает у меня и капли эмоций. Однако, ладони приходится сжать в кулаки, чтобы пальцы не дрожали.

Самохвалов презрительно усмехается, окидывая меня оценивающим взглядом с ног до головы. Демонстративно, чтобы все видели, как он мне мне заглядывает за спину, чтобы рассмотреть пятую точку.

— Я тебя понял, тётя, — насмешливо говорит он.

В серых глазах — любопытство и безмолвный вызов. Так смотрят те, кто уже спланировал твоё убийство.

— Слышали училку, пацаны? — он поворачивается к своим шестёркам, которые послушно скалятся, поддерживая главаря. — На выход!

Гвоздев и Стариков, не прекращая ржать, направляются к дверям, а Самохвалов бросает на меня последний многообещающий взгляд.

— Зачётная задница, кстати, — игриво улыбается он.

Дешёвая провокация. Очень. И всё же предательский румянец крадётся к щекам.

— Мне тоже нравится, — мягко улыбаюсь я, стаскивая стаскивая зубы.

Фыркнув, мой юный оппонент широким шагом нагоняет свою свою свиту.

Дверь хлопает, качаясь на петлях.

— Итак! — я открываю на доске учебник. — Сегодня повторение…

******

— Зоя Васильевна….

Я поднимаю глаза на Ангелину, которая задержалась после звонка, чтобы подойти ко мне.

— Да?

— Будьте аккуратнее с Самохваловым, — тихо говорит она.

Нельзя сказать, что я удивлена этой просьбе.

— Почему же, Ангелина?

— У него папа олигарх, целыми заводами владеет, госзаказы получает, — голос девушки понижается до шёпота. — А у Гвоздева и Старикова отцы — крупные бизнесмены. Они тут учатся, как хотят, потусоватся только приходят, им и так оценки ставят. Некоторые пытались с ними воевать, в общем… ничего хорошего не вышло.

Девушка опускает глаза.

М-да. Я бы отшутиласт, если бы не охренела.

*****

— Эй! Училка!

Красная, как кровь, Феррари останавливается рядом со мной. За рулём, сверкая улыбкой, не смотря на пасмурный день, восседает Самохвалов.

Вот и сокращая сокращая дорогу, через университетскую стоянку.

— Хотите покататься на красивой машинке? — он кокетливо приспускает тёмные очки на середину носа.

Его глаза такие же серые, как нынешнее небо. И отнюдь не пустые, надо отдать должное.

— Нет, меня ждёт красивый поезд, — я двигаюсь своей дорогой, сунув руки в карманы длинного плаща.

— В метро? — брезгливо морщится мажор. — Неужто не скопили даже на такси? Я слышал, преподы хорошо получают.

— А ты мне хочешь финансово помочь, что ли, Самохвалов? — спрашиваю с улыбкой.

Он усмехается, Феррари продолжает ползтив моём темпе, обдавая мои ноги горячим воздухом из-под днища.

— А вы дерзкая, знаете? Защитная реакция?

— Профдеформация.

— Не думаю, — хмурится он. — Просто скрываете свой страх под панцирем цинизма. Чтобы студенты не замечали, как у вас пальчики дрожат в конфликтной ситуации.

Ого, какой глазастый. Не даром Ангелина решила меня предупредить. Внимательный мальчик.

— Отсюда эти саркастические шутки, пустые угрозы, — продолжает Самохвалов. — Взять хоть ваши слова о том, что не допустите нас к экзамену.

— Хочешь проверить? Взять на слабо? — улыбаюсь я, хотя внутри мне отнюдь не до улыбки.

Мне не нравится, куда ведёт этот разговор.

— Этого и не нужно. Допустите, как миленькая, — вздыхает он. — И не таких дерзких ломали. Вы просто новенькая, ещё не в курсе. Можете в деканате поспрашивать.

Я сжимаю руку в кармане в кулак.

— Конечно, допущу, Самохвалов. Ты же умный мальчик. Сдашь мне отработку за сегодняшний прогул, будешь исправно посещать занятия, прилежно учится — и допуск к к тебя в кармане.

Посылаю ему дежурную улыбку и ускоряю шаг. А внутри кипит и клокочет раздражение. Сыта по горло мажорами на сегодня.

Чудовищный рев мотора заставляет меня вздрогнуть.

Феррари проносится мимо красной молнией и поворачивает, отрезая мне путь, да на таком близком расстоянии, что ветром сносит.

Самохвалов вылетает из машины, выпрямившись во весь весь свой не малый рост, и идёт на меня тяжёлой поступью неизбежного рока.

Я отступаю, наталкиваюсь на припаркованный автомобиль, и оказываюсь зажатой между ней и его мощным телом.

— А ну-ка, повтори! — гудит над головой его низкий голос.

Его монолитная грудь застыла в миллиметре от моей. А это так близко, что я могла бы прижаться к ней окаменевшими от стресса сосками, не будь на мне плаща. Не сомневаюсь, Самохвалов принял бы это это за комплимент.

— А ну-ка, повтори! — угрожающий рык наслаивается на низкие тональности его голоса.

Вот сейчас мне бы самое время “забыть, забыться, захрипеть”, но надо держаться. Надо Зоя, надо!

— Что именно повторить? — я поднимаю на него глаза, скользя взглядом по заострившимся от гнева чёрточкам мужественного лица.

— Слушай сюда, — он раздражённо проводит зубами по нижней губе, метнув по сторонам пару цепких взглядов, проверяя наличие на стоянке нежеланных свидетелей. — Ты новенькая, и ещё не сообразила, что тебе можно, а что нельзя. Так что, на первый раз я тебя прощу…..

— Ох… значит, повторить прийдётся всё? — я печально поддимаю губы. На щеках Самохвалова оживают желваки, взгляд превращается в кинжал, царапающий острым лезвием кожу кожу моего лица.

Внезапно его сжатые в злую линию губы трогает улыбка. Такая же острая и ледяная, как и взгляд.

Широкая ладонь медленно ложится на мою шею, заставляя приподнять подбородок, запрокинуть голову, буквально выставив губы ему навстречу. Пальцы слегка сжимаются. Мягко, лишь для того, чтобы дать мне почувствовать его силу, понять, что он с лёгкостью может перекрыть мне кислород в одну секунду.

— А знаешь, твоя близость борзость почему-то вызывает у меня дикий стояк, — хриплым полушепотом признается он, прилипая взглядом к моим губам, и взимается взимается в меня бёдрами.

Жар расстилается по телу колючим ковром. Я могу ощутить его даже сквозь слои одежды, даже сквозь плащ…

Природа мальчика не обидела…

— Может, договоримся по-другому? — Самохвалов касается большим пальцем уголка моего рта, опаляч губы горячим дыханием. — Готов вылечить твою стервозность. Пилюля — двадцать три сантиметра, принимать будешь вагинально в любой позе. Не поможет — перорально введём. Сразу успокоишься и начнёшь слушаться.

Я медленно достаю руку из кармана и подношу к его боку.

— Лучшая из терапий — электросудорожная, солнышко, — цежу в опасной близости от его рта.

Самохвалов приподнимает бровь и опускает глаза, реагируя на тычёк под ребра. Пару секунд смотрит на электрошокер, крепко прижатый к его телу, и возвращает возвращает мне насмешливый взгляд.

А потом делает всего одно движение, резкое и молниеносное, и вот уже моя ладонь сжимает воздух вместо оружия. Оно перекочевало в его руку со скоростью пули.

— Урок первый: вот этого делать нельзя. Солнышко, — четко и с улыбкой произносит он с ласковой угрозой в голосе.

И проводит шокером по моей щеке. Медленно, нежно, дожидаясь реакции. И мне стоит неимоверных усилий, чтобы не зажмуриться. Я жду разряда. Обезоруженная, загнанная в угол. Но продолжаю смотреть в его наглые глаза, как примагниченная.

Я не покажу свою слабость. Нет. Не дождётся.

— Что дрожишь? Дядя Тимур ведь обещал, что простит на первый раз, — шепчет он, любуясь шоком в моих глазах, и прячет шокер в карман. — А это тебе не игрушка.

Он щелкает меня по носу, заставив крупно вздрогнуть. Громко смеётся, довольный эффектом, и уезжает, грозно рыча мотором.

А я стою привалившись к автомобилю, и жду, когда схлынет дрожь в ногах. Когда сердце перестанет отбивать дробь на грудной клетке, а мозг снова начнёт соображать.

*****

— Как ты, дочь моя?

— Лучше всех, папенька. Вы-то как?

Экран ноутбука поделён пополам. В одной половине — окошко zoom, в котором мы с папой общаемся по видеосвязи, в другой — открыта страница Самохвалова Тимура Анатольевича в соцсети, которую я просматриваю.

— Жив, цел, орёл, — браво рапортует отец, раскуривая трубку, смешно шевеля усами.

— Как деревня русская, как родной колхоз? — улыбаюсь я.

— Ну, ты давай-ка, не заговаривал заговаривал зубы. Как первый день в столичной альма-матер?

— По плану, — киваю я. — Стол у меня, конечно, сиротский, в уголку, рядом с фикусом. Но это мелочи. Коллектив дружный, возрастной, мужиков всего четверо из всего состава.

— А воспитанники?

— Дети как дети. Они везде везде одинаковые. Если характер мерзкий, то что колхозный гопарь, что столичный мажор — одинаково.

Я вздыхаю, увеличив фотографию Самохвалова, и смотрю задумчиво в дымчатые глаза с лукавым прищуром. Нет, пожалуй.

Колхозный гопарь, гопарь потому, что жизнь у него собачья, примера в ней нет и перспективы нулевые. И из него можно сделать человека, если относится по-человечески.

А вот из Самохвалова уже что выросло, то выросло.

— Не обижают? — строго спрашивает отец, попыхивая трубкой и щуря один глаз от дыма, превращаясь из генерала в отставке в пирата.

— Нет, — фыркаю я, нарочито самоуверенно, я не хочу жаловаться папе, как маленькая девочка.

— Если обидят, всё рассказывай.

— Так точно, Василий Макарович, — я киваю.

— Ну, ладно. У меня вечерний моцион, приём лекарств и сон по расписанию. Чего и тебе желаю. Кроме лекарств. Пока, любимая!

— Пока, папуль.

Генерал отключается. Я чую чую в рот “соломку” и продолжаю вглядываться в красивое скуластое лицо моего нахала.

— Да у тебя же папа олигарх, да у тебя же мама журналист, — задумчиво напеваю я и осекаюсь, замечая, что его глаза меня затягивают

Гипнотизируют. Я словно читаю в них все похабные слова, которые он сегодня говорил, зажав, как школьницу.

— Какой ты нафиг… танкист, — морщусь я и захлопываю ноутбук.

Не сомневаюсь, в богатом районе столицы зло не дремле. Зло перемывает мне кости и решает, что делать с наглой гадиной.

Ох, это будет до-о-олгий семестр…

— Как обычно нам принеси, Люд, — я хлопаю официантку по заднице.

Игриво хихикнув, она подмигивает пацанам и исчезает из ВИПки, выполнять поручение. Я успеваю оценить влияющие бёдра, туго обтянутые строгой юбкой, и невольно сравниваю.

У преподши лучше, не смотря на то, что Людок — сочнее не придумаешь. Я в официантках других не держу.

Это ж надо, в конкурсе жоп проиграть стареющей училки.

Такая фигура и такой стерве досталась. Бывают же же в жизни огорчения.

— Ну, что там? — спрашивает Игорь Гвоздев, лениво кусая пиццу. — Как училка? Смог уладить?

Ага. Скорее, мне чуть яйца не поджарили. Но об этом им знать не обязательно. Имидж долго создаётся, и быстро теряется.

— Несговорчивая, — цокаю языком. — Прям как Листьева, на втором курсе.

— Эт которая с нервным срывом уволилась в итоге? — ржёт Дима Стариков. — Долго продержалась, кстати.

О, да. Листьева была хороша. Молоденькая, только с аспирантуры. Пиджачок, очки, каблучки. Идеально вписывалась в учебную среду, как с картинки. Но на моём члене смотрелась лучше.

А как сопротивлялась, м-м-м. Любо-дорого. Пришлось прессовать, пока не прибежала умолять меня прекратить всё это. Я потребовал раздвинуть ноги, плата умеренная. И работала бы себе дальше, подумаешь. Нет, сломалась. Значит, не место ей в вышке, пусть детсадовцам жопы подтирает.

Так, она нас просто за посещаемость дрочила, докладные писала, на мозг капала. Я ею занялся от скуки, скорее. Хватило бы и бати, который бы пришёл к ректору и всё за минуту решил, как обычно.

А эта дракониха — вообще потерянная. Хамит, шокером угрожает, при всей группе смеет рот открывать в мою сторону. Заслужила, кароч.

— Я отцовских безопасников дёрнул, — подаёт голос Гвоздь. — Переехала недавно, из какого-то Хуева-Кукуева. Четырнадцать лет там в местной шараге отработала, коров ещё пасла, небось, чтоб с голоду не помереть. Женилась, развелась, детей нет. Потом слилась оттуда и всплыла здесь. У неё отец пенсионер, да и всё. Небогатая биография.

Я сосредоточенно хмурю брови.

— По-моему, прокрались прокрались твои безопасники, — говорю. — У неё прикид столичный и Диором пахнет. Портфельчик от Дюпон, “яблоко” последней модели. Я сразу такие вещи срисовываю.

— Ебырь богатый, — пожимает плечом Стар. — Обычное дело. Тёлка сочная, коса вон, глазищи, ротик рабочий. Сохранилась хорошо.

Рабочий, рабочий… я в этот ротик на стоянке едва не вгрызся. Помутнение какое-то накатило. Есть в ней что-то..

— Кароч, я б вдул, — ржет Стар. — Ты же же не против, Тим?

— Угощайся, — фыркаю я. — Только помогать не буду.

— Добро. Но надо ставки повышать, уж больно борзая.

— Есть у меня мыслишка, — Гвоздь затягивается вейпом.

Я слушаю с ухмылочкой.

Схема рабочая, чего уж. Не раз прокатывала. Только что-то моя чуйка нашёптывает, что лично мне лучше в стороне постоять. Не знаю, с чего бы это. В любой другой момент, я был бы форвардом, а сейчас хочется понаблюдать.

Присмотреться. Пока что я присматривался к другому: к ореховой заднице, ногам, как у гимнастки, груди, на которой можно стакан воды разместить, настолько стоит хорошо.

Пуш-ап? Силикон? Черт его знает, но если всё своё — это ж свихнуиься можно.

Вот, вообще не выглядит, как колхозница. Слишком ухоженная. Разве что стрижки какой-то модной нет — светлые волосы в толстую кому кому собраны.

Так её на кулак намотать хотелось, чтоб знала, кто здесь хозяин…

Но уж потерплю. Надо сделать красиво. Надо, чтобы она сама пришла и всё дала: и допуск, и косу на кулак

Так что, прослушивая детали топорного плана Гвоздя, пишу Володьке Морфеусу. Володька он по паспорту, а Морфеус по жизни. Закинуть Закинуть может, что угодно, кроме серверов Пентагона. А может, и их тоже, просто просто ему это не интересно.

Пусть покупает покупает под эту… как её там? Зою Васильну.

Из клуба выхожу, оставив пацанов развлекаться. На халяву-то, почему нет. Мой же же клуб.

И, осматриваясь по сторонам, вылавливаю взглядом в сумерках спортсменочку на пробежке, что трусит вокруг вокруг парка, напротив. Хорошо так трусит, кайфово.

Залипаю на пружинящую грудь, скольжу взглядом выше..

Какие люди! Зоя Васильевна, чего это вы тут делаете?!

Неужели, живёт где-то рядом?

Вот это мне фартит!

Внутри тут же раскручивается огненная спираль охотничьего азарта. Даже лыбу довольную сдержать не могу.

Закидываю куртку в тачку через окно и перебегаю узкую дорогу, разделяющую меня и парк, больше похожий на лес.

Полминуты держусь позади, чтобы на смотреться на смотреться на неё в обтягивающих леггинсах, которые каждую выпуклость и складочку обнимают.

Как не педагогично, Зоя Васильевна! Вот, если я вас сейчас… кхм, схвачу за самое дорогое и утащу в кусты, любой суд присяжных меня оправдает.

Ускоряю бег и догоняю, чтобы пополняться пополняться и не подвести себя под статью. Шутки шутками, а у товарища майора другое чувство юмора.

— Как погодка? — спрашиваю буднично.

Хочется увидеть её испуг. Я видел его там, на стоянке. Кажется. Всего на миг, на долю секунды. Мне понравилось. Страх означает, что я получил власть над ней.

Хочу увидеть его снова, искупаться в нём. Сам себе удивляюсь

Резкий поворот головы. Широко распахнутые глаза. Влажно блестящая ямка над верхней губой.

Всего секундное замешательство. А следом — нахмуренные брови и взгляд вперёд, прямой, как учительская указка.

— Погода шепчет, — выдыхает она.

— Дайте угадаю, что. “Одумайся, училка, не связывайся с тем, кто тебе не по зубам?” — хмыкаю я.

— Скорее, “помните, Зоя Васильевна, что вы сейчас не на работе и можете сдать сдать своих студентов лесом”. Всего доброго, Самохвалов.

И в нпюагоую ускоряет бег. Да так, что мигом отрывается, пока я в шоке от её ахеревшести.

Вот ведь… сучка!

— А ну-ка, тормози! — гавкаю ей вслед, тоже ускоряясь.

Я и так бегаю быстрее, а тут завёлся с пол оборота, и кажется, в два два прыжка её настигаю. Хватаю за локоть, разворачиваю.

Она мгновенно дёргает руку на себя, но от меня вырваться хрен получится, я этого даже не чувствую.

Скорее, она себе хуже хуже делает, тут же начинает терять равновесие, соскальзывает с бордюра дорожки. Путается у меня в ногах, хватает за плечо, и тащит за собой, к земле. Да я и не сопротивляюсь особо.

Мы валимся на газон. Сначала она, а я — сверху, еле успев выставить руку, чтобы её не разбавить. Поза отличная: лицом к лицу, моё колено между её ног, член вдавливается в горячий живот под задравшейся толстовской, и уже начинает на неё реагировать.

И она это чувствует. По глазам вижу. По страху в их глубине.

Наконец-то.

Его вес придавливает меня к влажной влажной траве парка. Я чувствую каждую его мышцу, каждый его наглый, раздражающий миллиметр. И в первую очередь — ту часть, что вдавливается мне в живот, вызывающе твёрдая, кажущаяся огромной.

Земля подо мной становится зыбкой, а сердце колотиться колотиться в груди, как маленький барабан, бешено, неистово. Дыхание меня покидает, оставляя наедине с этим внезапным, непривычным непривычным страхом. Впервые за долгое время я чувствую, что от меня ускользает контроль…

Пытаюсь дышать. Глубоко, медленно. Чтобы вложить в свой голос побольше стали и сказать:

— Самохвалов, если я упала на собачью кучу, я завалю тебя на экзамене даже, если допущу до него.

Вокруг удивительно тихо, словно нас накрыло невидимым куполом. Только моё прерывистое дыхание, заглушаемое его тяжёлым и мятным. Эта внезапная, дикая и какая-то животная близость наглухо парализует, выбивает из колеи..

— М-м-м, завалить меня хотите? Вообще-то, этим я обычно занимаюсь, но мне нравится, как звучит.

Он ухмыляется, и его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь задерживаясь на губах, которые, я уверена, сейчас подрагивают. Его глаза, серые, как гроза, хищно горят. Это не просто взгляд, это прикосновение, которое ощущается кожей, проникают под неё, заставляют мурашки бежать по спине.

— Слезь с меня, — цежу я короткую команду, хмуря брови.

Но моя просьба только забавляет его. Улыбка на лице становится ещё шире, ещё наглее. Это его момент, и паршивец наслаждается им по полной. Его глаза, словно два рентгена, просвечивают меня насквозь, задерживаясь на каждой детали, каждой эмоции, которую я пытаюсь скрыть.

— А если не слезу? — Тимур склоняет голову набок. — Мне тут очень удобно. Мягко, тепло, вид вид отличный… — его голос понижается до чувственного шёпота.

Он слегка двигает бедрами, ещё сильнее вдавливаяст пахом в мой живот, едва не выбив из груди испуганный вздох.

Спасительный гнев тут же же вытесняет страх, сминает замешательство. Пацан реально думает, что я этому поддамся? Что вот так, по-звериному, добьётся своего? Возмущение судорогой сводит челюсти.

— Ты ведёшь себя, как животное, — шиплю я.

— Как пожелаете, Зоя Васильевна, кем угодно буду, — мурлычет Тимур. — Животным, хищником… вашим личным монстром. Меня это это полностью устраивает, да и вам самой, похоже, нравится…

Он склоняется всё ниже к моим губам с каждым сказанным словом. Опаляет их дыханием, вот-вот коснётся, и это будет крах, полное позорное поражение!

К своей удачи, я ощущаю, что его тело расслабилось, утратило устойчивость. И действуею тут же. Быстро нахожу ямку у него под мышкой, и вдавливаю пальцы, вложив в это движение всю свою злость и страх. Сколько бы мышц на тебе не было, между ними всегда есть слабое место.

— Блять! — откликается Тимур, отпрянув.

В следующее мгновение я оказываюсь сверху, мои колени по обе стороны от его бёдер, одна рука упирается в его грудь, другая наготове. Спасибо за всплеск адреналина, придавшего сил, но я едва едва не надорвалась…

Его глаза расширяются от удивления, а потом на его губах появляется та самая, уже знакомая наглая усмешка.

— Вот это нихера себе! — выдыхает он, и в его голосе звучит неподдельное восхищение, смешанное с весельем. — К такому меня жизнь не готовила. А можете сесть чуть-чуть пониже? И мне хорошо, и вам приятно.

Да заткнется он или нет?

— Поговорим на твоём языке, Тимур, — выдыхаю я зло. — Ещё раз решишь поиграть со мной в мачо, я наружу наружу тебя на шнурки дедушкиной наградной шашкой.

— Тогда, — Тимур поднимается и садится со мной лицом к лицу. — Игры кончились, Зоя Васильевна. Вы готовы к этому?

Его взгляд полон озорства и скрытой угрозы. Он кайфует от всего этого, питается моим страхом и раздражением. Садист. Нарцисс. Мой личный монстр. Притворяется побежденным, лежит тихонько, хотя может легко скрутить меня в узел прямо сейчас. Дарит мне этот раунд с барского плеча, чтобы усыпить бдительность.

И впервые у меня появляются сомнения в своей стойкости…

Я не отвечаю на его недвусмысленную угрозу.

Я соскакиваю с него, взметнувшись на ноги с такой скоростью, будто подо мной раскалённая сковорода. Развернувшись, иду прочь быстрым шагом, переходя переходя на бег. Каждый толчек, каждый удар ног о землю становится способом выплеснуть эту нарастающую ярость.

Пусть она сгорит в движении, в этом ритмичном, спасительном беге. Его присутствие присутствие всё ещё ощущается в воздухе, в каждом вдохе, в каждом ударе моего сердца.

И хоть я чётко видела, как мимо меня пронеслась красная Феррари, ощущение, что этот дымчатый взгляд преследует меня до самого дома.

Пожалуй, я отнеслась к этому этому мажору слишком легкомысленно. Нужно собраться. Нужно быть готовой, потому что от него можно ждать любой дикости.

Следующий день протекает без эксцессов. Гвоздев, Стариков и Самохвалов продолжили бойкотировать мои занятия и не появились. Но я не тороплюсь со вздохом облегчения.

Зло не отступило, оно затаилось. Хочет потрепать мне нервы, вынудить каждую секунду ждать подвоха. Хорошая тактика, особенно при длительном воздействии. Жертва выматывается и уже жаждет, чтобы что-то случилось, лишь бы снять это мучительное напряжение.

Но я их переоцениваю.

Терпения у мажоров хватает лишь на один день…

Двигатель Феррари рычит под капотом, но его звук — всего лишь фон для оглушительного барабана, который бьёт у меня в груди. Я мчусь по ночным улицам Москвы, а перед глазами — не дорога, а её лицо. Её глаза. Её пухлые губы, упрямые и презрительные, из которых вырываются слова, способные одновременно взбесить и завести до одури. А иногда… всего на несколько секунд — мягкие и гостеприимные, приоткрытые словно в ожидании.

Парк. Трава под нами. Её тело под моим, её взгляд, который на секунду заледенел от страха, а потом вспыхнул яростью. Обжигающей, настоящей. Я чувствовал, как её тело напряжено, как она пытается справиться со мной и с собой, и это доставляло мне почти физическое удовольствие. Ни одна из моих жертв, ни одна из на всё готовых девчонок, что вешаются в клубе, не вызывала у меня столько совершенно противоположных эмоций.

Тот момент, когда она перевернула меня. Чёрт, я до сих пор чувствую, как она оттолкнулась, как её колени оказались по обе стороны от моих бёдер. Это было неожиданно, это это было…. круто. Хотя должно было привести меня в бешенство. Я реально зверею, когда не слушаются, но она… не просто не слушается. Она может дать отпор. И раздражение, которое кипело после стычки на парковке, вдруг вдруг превратилось в дикий азарт …

Я чистую правду сказал. Это уже не игра. Это не желание поставить её на место за за дерзость. Это что-то большее, более глубокое, более хищное. Я хочу взять её. Не сломать её гордость, нет. Я хочу подчинить её своей воле, чтобы она смотрела на меня так же, как сейчас — с вызовом, с искрой, но чтобы в этой искречиталась готовность… сдаться.

Допуск к экзамену? Какое, к чёрту, отношение это имеет к тому, что я чувствую? Это уже не про учёбу, не про формальности. Это про власть, про желание обладать.

Машина тормозит у обшарпаного здания, стены которого, казалось, помнят ещё Брежнева. Тут, на втором этаже, за железной дверью располагалась берлога Морфеуса. Всякий раз, когда здесь бываю, ощущаю себя детективом из американских боевиков, который пришел к личному хакеру.

Я захожу в полутемное помещение, где воздух плотно забит запахом электроники, кофе и всей когда-либо гревшейся в микроволновке еды. Мониторы светятся синим призрачным светом, освещаю бледную, невыспанную физию Морфеуса.

— Ну что там, в матрице? — бросаю я, подходя к его столу, заваленному какой-то хероборой. — Есть чё на Белькову?

Володька потирает переносицу под окулярами, вздыхает, видимо, предвкушая моё недовольство.

— Да, Тим, практически ничего нового, — начинает он, его голос монотонный, как системный отчёт. — Переехала из села такого-то. Снимает квартиру недалеко от универа, в сталинке. В двадцать пять вышла замуж, в тридцать развелась, детей нет.

Я слушаю, кивая в такт, потому что всё это уже слышал от Гвоздя. Банальщина. Обычная история. Как может такая женщина, с таким огнём в глазах, вести такую… серую жизнь?

— Скучно, — говорю я, опираясь на край стола. — Что-нибудь интересное? Нюдсы? Хоум видео? Аккаунт на Онли Фанс?

Говорю, а сам думаю: а если есть, и он найдёт? Это же отвал башки, я всё это до дыр засмотрю. Аж встряхнуло.

Володька пожимает плечами.

— Не. Чиста, как снежок. Я привлекалась, сиськи не фоткала, не нюхала, не хранила. Тут не с ней чот не так, тут… — наконец, произносит Володька, нахмурившись. — Тут с отцом её не ясно. По маме легко любую инфу найти, там тоже всё скучно. А батя её как будто родился, улетел на Марс, а потом вернулся и вышел на пенсию.

Сердце начинает стучать быстрее. Это уже не просто скучная учительница из деревни. Это что-то большее. Это загадка, которая манит, дразнит. По факту, это ничего кардинально в моих планах не меняет. Но добавляет перчинку.

Внезапно мой телефон вибрирует. Экран загорается именем Гвоздя. Чёрт. Я уже забыл про их тупой план.

— Да?! — раздражённо отвечаю я.

— У нас всё готово, братан, — голос Гвоздя не громкий, но возбуждённый. — Но действовать будем послезавтра. Завтра у меня другие планы, надо в одном месте быть.

Я кривлю губы. Их план. Топорный, примитивный, рассчитанный на шок. Прокатывает отлично, когда жертва напугана до усрачки и соображать не может, главное прессануть посильнее.

Я молчу, обдумывая. Вмешаться? Сказать им, что их план — детский сад? Зачем? Пусть действуют. Пусть покажут себя. Пусть попробуют сломать её своими дешёвыми трюками. Хотел бы я на это мясо посмотреть, конечно, но нет. Буду держаться подальше. Не стану об это пачкаться.

— Ты в деле? — спрашивает Гвоздь.

— Действуйте, — отвечаю я, и в моем голосе слышится неприкрытая насмешка, которую Гвоздь, конечно же, не уловит. — Отпишись, как пойдёт.

Кладу трубку. Улыбка сама расплывается на моём лице. Я прикрываю глаза, представляя её реакцию на все эти эти потуги. Прям, интересно, как выкрутится. Но выкрутится наверняка. Я верю в вас, Зоя Васильна.

Они окажут мне услугу. Убедят её, что нет смысла считать нас серьёзными соперниками. Пусть думает, что знает, во что ввязалась. А я… я понаблюдаю. До поры до времени.

Дневной свет пробивается сквозь высокие окна аудитории, рассеиваясь пыльными лучами по рядам пустых парт. Я перебираю пальцами конспекты, но не могу сосредоточиться ни на одной букве. Да, я все свои лекции наизусть знаю, хоть в пять утра будем будем — расскажу, но эта рассеянность раздражает.

Мысли упорно скользят в сторону, уводя меня с пути истинного на извилистую дорожку свежих, живых воспоминаний.

Кругом бурлит учебная учебная жизнь. Студенты снуют туда-сюда, их ручейки затекают в аудиторию и вытекают в коридор. Сейчас они мне напоминают шалман попугаев, напившихся энергетиков, не прекращающих пронзительно щебетать.

А мне бы сейчас покоя. Тишины. Хотя, в таких условиях навязчивые мысли вовсе ничто не будет заглушать.

Мысли о вчерашнем вечере. О Самохвалове. Его прикосновениях, его словах, его взгляде. От всего этого этого до сих пор бросает в дрожь. Непонятную, опасную дрожь, но не от страха, а … от чего-то другого. Чего-то, что я не хочу признавать.

Его глаза, серые и хищные, всё ещё стоят перед моими. Его дар, дар, ощутимый сквозь одежду, его член, упирающийся в мой живот. Как ни отрицай, а тело не может забыть. Это злит и выводит из себя. Я всегда умела контролировать свои реакции, а тут…

Внезапный грохот вклинивается в мои мысли и царящий кругом шум. Я вздрагиваю, роняя ручку. Звук такой, словно рухнуло что-то тяжёлое. Надеюсь, не студент.

Я поднимаюсь, торопливо выхожу в коридор. Доска объявлений, висевшая за дверью, кажется, вырубленная из вековой сосны, валяется на полу. Благо, не разбилась. Как зацементированная.

— Господа! — перехватываю двоих студентов. — Повесьте, пожалуйста, на место.

Я возвращаюсь в аудиторию под трель звонка, пытаясь собраться с мыслями. Так, у нас сегодня “Английский в дипломатии и политике”… Ага-ага…

Кажется, мой портфель стоял не так. Как будто сместился и развернулся на пару сантиметров, вызывая у меня не ясные эмоции. Паранойя, наверное. Мерещится всякое.

И отмечаю беспокойство, начав лекцию.

Занятие проходит в лёгком тумане. Мысли о Самохвалове наслоились на тревожные предчувствия, заставив меня пару раз потерять мысль. Так, соберись, Зоя Васильна! Солнце светит — негры пашут, уж такая доля наша. Потом отрефлексируешь, всё потом.

Впервые я искренне радуюсь, что Тимура нет на занятиях. Не представляю, как было бы сложно вести лекцию под его цепким, как репей, взглядом. Даже странно, что он откпзал себе в удовольствии помучить меня таким образом.

И впервые я так жду звонка.

Когда он звенит, возникает чувство, что я освободилась из заточения. Студенты, оживившись, собирают свои вещи. Я тоже суетливо сгребаю конспекты, отключаю доску, обесточиваю доску…

— Зоя Васильевна, можно вас на минутку?

Я оборачиваюсь. Передо мной стоят Гвоздев и Стариков на фоне опустевшей аудитории. Смущённые, почтительные. Как собачки, которые погрызли линолеум. Я хмурюсь. Что им нужно? Откуда такие виноватые взгляды?

Моё нутро тут же сжимается. Это постановка. Я чувствую это каждой клеточкой.

— Мы хотели извиниться, — начинает Гвоздев, его взгляд, скользит по полу, избегая моих глаз. — За наше поведение на первом занятии. Были неправы, очень неправы.

— Да, — подхватывает Стариков. — Мы поняли, что так нельзя. Мы просто…. ну, были не в духе. Вы уж простите, пожалуйста. Мы хотим ходить на ваши ваши занятия. Правда.

Я смотрю на них, пытаясь разглядеть хоть каплю искренности. Врут ведь, как свидетели. Есть у следователей такое выражение.

— Где скрытая камера, касатики? — улыбаюсь я, давая понять, что это больше похоже на розыгрыш.

— Да нет никакой… — отмахивается Стариков, мельком подняв на меня взгляд. — Ну, накосячили, да. Поняли, приняли. Ну, чего самим себе выпуск отправлять, если можно по-человечески извиниться, правильно?

— Значит, готовы посещать и сидеть тихо? Не опаздывать? Сдать отработки за пропущенные занятия? — уточняю я.

— Изи, Зоя Васильевна, как говорят в Англии, — хмыкает Гвоздев и впервые смотрит мне в глаза.

“Не верю!” — кричит у меня внутри маленький Станиславский. Сердце замирает в предчувствии чего-то недоброго. Эти улыбочки и виноватые глазки всё равно что яркие цветы на хищных растениях — скрывают зубастые пасти. Но… надо же дать им себя раскрыть.

Интересно, а где атаман? Где главарь банды? Не хочет делать грязную работу или ему уготована главная роль, как приме в балете?

— Хорошо, — говорю я, наконец, делая глубокий вдох. — Я дам вам шанс. Но только один.

Их лица озаряются благодарностью, которая кажется кажется фальшивой до противного.

— Мы поняли, Зоя Васильевна! Спасибо вам большое!

Гвоздев делает шаг вперёд, его рука уже тянется к моему портфелю.

— Давайте донесу, тяжеленный небось. У всех преподов они тяжеленные…

— Не нужно…. - начинаю я, но он уже хватает его за ручку, опережая моё возражение.

Расстёгнутый портфель немедленно распахивается, вываливая на пол всё содержимое. Ничего криминального: ежедневник, пенал, чехол с тёмными очками, косметичка…

Так, стоп.

Сверху на все эти вещи приземляется небольшой плотно запакованный пакетик, аккуратный квадратик, десять на десять. Наполненный каким-то белым содержимым, похожим на муку или крахмал…

Он лежит там, а кругом царит пугающая тишина. Взгляд Гвоздева, полный фальшивой растерянности, встречаются с моим, в котором он видит растерянность неподдельную. Стариков тоже широко распахивает глаза.

Холодок крадётся по шее к затылку. Мне не надо объяснять, что случилось. Не нужно говорить, на что похожа эта пудра в пакетике. Значит, они готовы зайти так далеко? Их реально ничего не остановит и не смутит? И ведь совести хватило…

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не показывать дрожь в пальцах. В вены порция за порцией впрыскивается адреналин. Я чувствую, как краска приливает к щекам, а пульс стучит в висках.

Я действительно не понимала с кем связываюсь.

Мир замирает. Не просто замедляется, а замирает, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Гнев пронзает до костей, такой острый, что я чувствую его в каждом нерве.

Гвоздев и Стариков смотрят на меня, как на пойманную мышь.

— Ой, Зоя Васильевна! Вы такими вещами балуетесь! — голос Гвоздева звучит слишком наигранно-удивленно. — А мы думали, вы такая правильная… А тут, бац! Ай-яй-яй. Нехорошо. Совсем нехорошо.

Стариков хихикает, прикрывая рот ладонью, его глаза сверкают ликованием. Торжествуют. Два недоумка. Избалованные выскочки. Воздух в аудитории тяжелеет, становится вязким от злорадства и моего отвращения.

— А вы, оказывается повеселиться любите, — скалится он. — На дорожку присесть. Без этого не преподаётся, да?

— Да, прикинь! Ещё и на работе по ноздре пускает, — Гвоздев, кажется, вот-вот лопнет от восторга.

— Не хотите объяснить, как так вышло? — подхватывает Стариков.

— Может, и приторговываете? — почти перебивает его Гвоздев.

Давят. Прессуют. Не дают ни секунды, чтобы переключиться с одной реплики на другую. У меня начинает гудеть голова, а по телу прокатывается волна тошноты.

Я молчу. Я не планирую оправдываться перед этими мерзавцами. Да им это и не нужно. Это их момент славы, так сказать. И они по-полной оторвутся.

Гвоздев подходит ближе, его глаза сверкают от предвкушения. Он наклоняется, его шёпот, громкий для моих ушей, обжигает.

— Забавно, правда? Мы ведь могли бы вызвать полицию. Прямо сейчас. Это же запрещена, запрещена, Зоя Васильевна. Сами понимаете, что за это бывает. И тогда вашей карьере и свободе — конец. Раз и навсегда. Или…

Он делает паузу, смакуя момент, и Стариков подходит с другой стороны, отрезая пути к отступлению.

— Или, — продолжает Гвоздев. — Вы едете с нами. Добровольно. Прямо сейчас. А мы… мы всё замнем. Никто ничего не узнает. И никто не пострадает. Если будете слушаться, конечно.

В их глазах читается нескрываемая похоть, от которой меня тошнит. Даже уточнять не надо, как именно они собираются это “замять”. Считают, что я пойду на это, чтобы спастись…

Скольких они так “развели”? … Например, наивных девчонок, которые жизни жизни не видели, которых легко запугать? Думаю, слишком много, раз они даже на мне этот трюк отрабатывают.

Руки сами собой поднимаются, поднимаются, закрывая лицо. Я прикрываю глаза, пытаясь отгородиться от их торжествующих взглядов, от этой мерзкой картины.

— О-ой, ну что такое, Зоя Васильевна? Вроде, строгая такая, смелая а туда же, как и все бабы, — протяжно сюсюкает Стариков. — Слезами нас не разжалобить, а следаков — тем более.

— Поехали с нами, Зоя Васильвна, — ласково уговаривает Гвоздев. — Мы вам настроение сразу поднимем. Давайте только резче, а то мы передумаем.

Я вижу вижу сквозь пальцы, как он достаёт телефон, демонстрируя, что готов набрать 112.

Я медленно, очень медленно, опускаю руки. Подумаю Подумаю голову. И смотрю на них. В моих глазах нет слёз. Только холодный, стальной блеск.

— Звони, — цежу я, складывая руки на груди.

Парни усмехаются, недоверчиво переглядываясь.

— Что? — Гвоздев вскидывает брови.

— Звони, — я понидаю тембр на пару тонов, чтобы воздух между нами завибрировал. — Или номер забыл?

— Преподша, ты походу не вдупляешь, — рычит он.

— Нет, это вы не вдупляете, — я делаю шаг к нему, уставившись в самые зрачки. — Педагог должен быть юридически грамотным. И на этом пакете нет моих пальчиков. И у вас нет свидетелей, только конфликт со мной, который подтвердит весь курс. И тогда, это иск за клевету.

Они ошарашены. Мои слова, произнесенные без тени страха, заставляют их на секунду замереть. Им это не нравится. Зато нравится мне.

Гвоздев первый находит слова.

— У нас денег и адвокатов хватит на сто таких, как ты, — он пытается браво ухмыльнутся, но уголки рта лишь нервно дёргаются. — Нас-то отмадут, а вот тебя…

— Что? Что, ну? Что — меня? Проверят и отпустят? — ласково спрашиваю я, загоняя его в угол.

— И поедешь обратно, коз пасти! Преподша с такой историей нахер никому в столице не упала, а слухи быстро расходятся, — он тычет пальцем в мою сторону. — А мы ещё ещё и в сети вас прославим. Там разойдётся ещё быстрее, и хрен удалишь: интернет всё помнит!

— И помнить он будет сколько? Пока не появится какая-нибудь более горячая новость? У меня на руках будет отказ в возбуждения уголовного дела. А у вас — статья, даже если вас отмажут. И интернет мне в этом тоже поможет, раз уж ты заговорил. Двое мажоров травят простую учительницу — эту новость растащат по всем новостным порталам быстрее, чем пираньи — кусок мяса. Добро пожаловать в реальный мир, сынок.

Тишина. Теперь уже уже настоящая, звенящая. Они смотрят на меня, их наглость испаряется, оставляя за собой лишь неуверенность и досаду. А у Гвоздева — ещё и ярость. Незамутнённую, горячую ярость.

— Давай же. Звони. Заодно расскажешь тем самым следакам, почему ты вызвал их из-за пакетика с мукой, — я наношу последний удар.

Наудачу. С семьдесяти процентной уверенностью. Но по тому, как резко он моргает, как в глазах расползается шок, я понимаю, что попала в цель.

Конечно. Они не очень умненькие, да. Но не конечные имбицилы, чтобы тащить сюда настоящий порошок.

— А теперь, убирайтесь отсюда, — мой голос предательски даёт трещину. — Глаза мои б вас не видели.

Стариков послушно тянется тянется к двери, дёргая Гвоздева за рукав, поскольку тот застыл, просверливая меня ненавидящим взглядом. Кажется, я попала ему в какое-то очень больное место. Вот и замечательно!

Ноги несут меня по коридору, со скоростью локомотива. Я вколачиваю каждый шаг с такой ненавистью, что каблуки едва не высекают искры. Он причастен к этому? Боже, конечно причастен, ещё сомневаешься! Как можно можно было допустить к такому мерзавцу мерзавцу хоть каплю симпатии?!..

Меня сейчас стошнит…

Ещё никогда я так не бежала домой, срезая все возможные углы. Я уже почти выхожу с пустой стоянки, когда прямо передо мной, с визгом шин тормозит чёрный джип. Огромный, как танк, он перекрывает мне путь, словно стена. Дверь распахивается, и из неё вылетает Гвоздев.

— Я с тобой не закончил! — рычит он, хватая меня за локоть. Хватка железная, нечеловеческая. Ему достаточно один раз рвануть, чтобы я влетела в салон, и один раз подтолкнуть, чтобы упала упала на сиденье.

Замки защелкиваются, Стариков давит на газ. Мороз запоздало крадётся по коже. Нельзя недооценивать предсказуемость уязвленного самолюбия — сказал бы мой отец. И, глядя в бешеные глаза глаза Гвоздева, я как никогда понимаю смысл смысл этой фразы.

Днём музыка в клубе гораздо тише. Днём он превращается просто в дорогой ресторан с лифтовым лифтовым интерьером. Так что ничто не может заглушить мысли в моей голове. Я просматриваю финансовые отчёты, цифры пляшут перед глазами, превращаясь в иероглифы.

Она. Только она крутится в моей башке, как заевшая пластинка.

Я постоянно переношусь во времени в позавчерашний вечер, снова ощущаю её под собой, каждую косточку. Такая хрупкая и такая… боевая. Смелая, сильная. Впрочем, я ещё серьезно за неё не взялся. Ещё Ещё посмотрим, посмотрим, на сколько хватит её выдержки.

Чувствую же, что хочет меня. Во взгляде читается, в голосе звучит. Как бы не притворялась, не вырывалась, я знаю, что её зацепил. А это уже повод продолжать, это нехилая мотивация. Я просто просто ещё не нашел подход. Но найду. Это так же очевидно, как и то, что Гвоздь со Старом опозорятся со своим детсадовским планом.

Я хмыкаю, но как-то безрадостно.

Почему-то меня это не забавляет, как обычно. А ещё вчера я был полностью уверен, что она выйдет сухой из из воды. Она не из тех, кто сломается. Не из тех, кого можно напугать дешёвыми трюками. Раз уж мне умудряется противостоять, то этих обухов обулохов перекусит пополам.

А перекусит ли?

Чёрт, я сам себя не узнаю. Обычно мне плевать на то, что происходит с моими “жертвами”. Сломались — ну и ладно, следующая. А с ней — по-другому.

Странное чувство.

Внутри меня идёт борьба. Прям, жесткое месилово. Любопытство против тревоги. Желание наблюдать, как она выкрутиться, против острого, неожиданного желания убедиться, что ей ничего не угрожает.

Это бесит. Я не должен о ней волноваться. Она — моя проблема, моя добыча, как угодно. Не более… но и не менее тоже. Моя. Моя, не их.

Я беру телефон. Снова открываю чат с Гвоздём. Последнее сообщение: “Завтра, после последней пары. Вдруг, передумаешь”. Завтра. Это сегодня. Это через… полчаса.

Спускаюсь Спускаюсь с ВИПки к бару и заказываю кофе. С двойной порцией экспрессо. Хочу взбодриться и повысить концентрацию, чтобы не упустить ни единого слова, когда Гвоздь мне позвонит и начнёт истерить, что Зря Зря их опустила и прогнала сцаными тряпками.

Или, всё же, надо было проконтролировать?.. Всегда же есть этот один-процент из ста…

Я барабаны барабаны пальцами по стойке, попивая кофе. Что-то скребётся внутри, не даёт спокойно усидеть на месте.

Пошло оно всё!

Достаю Достаю телефон и набираю Гвоздя.

— Да, бро! Ну, у нас всё заебись! — радостно отвечает он.

— В смысле, заебись? — роняю я, чувствуя, как внутри что-то обваливается.

— В прямом, Тим! Договорились, вот, едем с Зоей Васильевной на дополнительные занятия, — продолжает веселиться он, вызывая у меня желание подровнять ему зубы. — А ты чего звонишь? Передумал?

— Передумал! — отвечаю уже на ходу, направляясь направляясь к выходу.

— Я так и думал. Такой лакомый кусочек упускать — на тебя не похоже. Но ты мне её уступил, если помнишь? Так что, в очередь.

— Без меня чтобы руки к ширинке не приближали, ясно?! — рявкаю я громче, чем собирался.

— Бля, ну ты и кайфоломщик… понял, принял.

— Уж я надеюсь. Скоро буду, — я сбрасываю, запрыгивая в машину.

Я в курсе, куда ехать. Хорошо известный маршрут. Зоя не первая, кого туда везут.

Пусть только попробуют руки к ней протянуть вопреки мне. Пускай молятся тогда любому богу на выбор.

Заезжаю в знакомый двор жилищного комплекса и вижу картину, которую точно не ожидал. Никто бы на моём месте не ожидал. Такое случается либо в кино, либо раз в жизни.

Из Стариковского джипа вываливаются мои чепухи. Гвоздев тащит за собой Зою. Тут же, будто скрипт сработал, во двор чуть ли не вприпрыжку влетает мерседесовский минивен. Дверь отъезжает и оттуда горохом высыпаются трое в чёрном комуфляже, в балаклавах, с автоматами, и подбегают к ним лоб в лоб, взяв на прицел.

Всё происходит так быстро, что перед глазами рябит.

Либо пацанов похитить хотят ради выкупа? Такое случается, хоть и не часто. В желудок плюхается кусок льда.

Я выскакиваю из машины и решительно направляюсь в их сторону. В голове что-то щёлкает, какая-то кнопка, которая отключает тормоза, когда я вижу, как один из этих “масок шоу” протягивает руку к Зое. Думать некогда, да и нечем: мозг выключился вместе с тормозами.

Срываюсь с места, разгоняясь от нуля до ста за секунду, и тараню его плечом в перекрытую бронежилетом спину. Сношу, как манекен, хотя плечо взрывается в области скрепления с телом. Вывихнул? Да и в жопу, не до этого сейчас.

Сейчас перед глазами красная пелена. И лицо Зои с распахнутыми в ужасе глазами.

— Стоять!!! Руки!!! — звучат оглушающие хриплые голоса и в висок упирается что-то холодное.

“Ну всё! Добегался, Тимурка, земля земля тебе пухом”… - проносится в голове.

Сердце, кажется, стучит на весь салон их дорогой тачки. Я отодвигаюсь как можно дальше от Гвоздева, лихорадочно соображаю, какую линию поведения выбрать. Снова надавить на них? Рассказать подробно, что бывает за похищение? Что-то мне подсказывает, что у Гвоздева сейчас мозг плещется в таком количестве ярости из-за растоптаного достоинства, что ему трижды наплевать на здравый смысл. Он сначала выместит на мне злобу, возьмёт реванш, а потом уже начнёт думать.

Я на такой исход не согласна!

Сквозь бурление мыслей слышу обрывки телефоного разговора Гвоздева. Голос возбуждённый, радостный, полный сладостного предвкушения. Будто с Диснейленда едет, а не надругаться над женщиной!

— Да, бро! Ну, Тим, у нас всё заебись! — кричит он в трубку.

Внутри меня всё переворачивается. Я не слышу слышу вопрос Тимура, но ответ Гвоздева разносит вдребезги остатки моей веры в человечество.

— Договорились, вот, едем с Зоей Васильевной на довольные занятия.

Желудок снова скручивает тошнотой, а во рту разливается острая горечь.

— Ты мне её уступил, помнишь?..

Меня будто бы ранили в какой-то жизненно важный орган.

До этого момента я ещё цеплялась за крошечную надежду, что Тимур не имеет к этому отношения. Что он, возможно, инициировал их дурацкий план план с наркотиками, но не это. Не похищение. Но этот разговор….

Мой ум, обычно такой острый, сейчас словно покрыт пеленой разочарования и страха. Как я могла так ошибаться? Как могла позволить себе думать, что в нём есть хоть что-то человеческое? Он — хищник. И я для него — лишь очередная жертва. Это осознание жжёт в горле, нещадно щиплет глаза.

Что ж. Слёзы надо использовать.

— Разрешите мне позвонить отцу, — говорю я, и мой голос звучит так жалобно, что даже у маньяка раскололось бы сердце. — Мне нужно предупредить его, что задержусь, он ждёт дома. Я пропаду, а у него сердце…

Гвоздь со Стариковым переглядываются, их самодовольные ухмылки не исчезают. Кажется, они наслаждаются моей просьбой, моей кажущейся беспомощностю.

— Папочка волноваться будет? — ржёт Гвоздев. — Не поздновато ли для такой заботы? Сиди тихо. Не умрёт твой батя. Лучше о себе подумай.

Я прерывисто вздыхаю и, не сводя жалобного взгляда с моего похитителя, кладу ему руку на колено.

— Пожалуйста, — почти шепчу я. — Я потом сделаю всё, что скажете. Что угодно. Молча. Я… буду послушной, буду старательной, только разрешите его предупредить.

Гвоздев бросает взгляд на мою руку на своём колене, а потом — на меня. В его глазах замешательство смешивается с похотью в нужной мне пропорции.

— Хер с тобой. Звони. Но на громкую связь сразу, поняла?

Я послушно киваю и набираю отца. У меня есть один шанс, всего один…

— Папуля, приве-ет! — звонко говорю я в трубку, услышав его голос. — Я звоню сказать, что задержусь на работе! Не жди, ужинай без меня, хорошо?

— Кхм. Что-что? — переспрашивает он.

— Говорю, я с подружками, их двое, — говорю медленно, чеканя каждое слово, поглядывая на Гвоздя. — Они меня в кафе потащили буквально насильно, хи-хи. Не волнуйся и не жди меня к ужину, хорошо?

Короткая пауза. Его молчание для меня — целая вечность. Я чувствую, как он анализирует каждое моё слово, каждую интонацию. Он поймёт. Знаю, что поймёт. Не может может его дочь просто забыть, что с ним не живёт.

— Понял, дочь, — говорит он сурово. — Не засиживайся, телефон при себе держи. Скоро увидимся.

— Конечно, пап! Пока! Целую!

Гвоздь фыркает. А я, наконец, могу выдохнуть застрявший в горле воздух. Понял. Телефон. Скоро. Больше ничего не нужно пояснять.

Джип резко тормозит, въехав в просторный двор жилого комплекса.

— Конечная, училка, — лыбиться Гвоздев, хватая меня за локоть. — Сейчас будешь показывать, что умеешь и как хорошо слушаешься.

Меня передёргивает, но я покорно вылезаю. Внутри тупой пружиной скручивается тревожное ожидание.

Стоит мне коснуться ногами земли, как раздаётся оглушительный визг тормозов, прямо напротив тормозит чёрный минивен. Его дверь отъезжает, и оттуда, словно черные призраки, высыпаются трое в камуфляже и балаклавах. Автоматы наперевес. Они бегут прямо к нам.

Самодовольные ухмылки моих похитителей сползают с их лиц, вместе с краской. Они бледнеют, застывают и я вижу, как перед их глазами проносится вся их недолгая бездарная жизнь.

Один из “солдат”, крепкий мужчина с холодными глазами, сверкающими сквозь прорези в балаклаве, моментально приближается ко мне, подняв автомат одной рукой дулом вверх.

— Зоя Васильевна, с вами всё в порядке? — говорит он, и по голосу я узнаю Андрея, бывшего офицера, который перешёл к отцу с военной службы уже давно.

— Вашими стараниями, Андрей, — благодарно улыбаюсь я.

Он протягивает мне руку, но прежде, чем я успеваю её принять, словно из ниоткуда выпрыгивает Тимур.

Я успеваю заметить его уголком глаза до того, как он таранит Андрея плечом в спину со всего разбега. Я замираю. Что он делает? Крыша поехала — переть на автоматы?! Друзей защищает любой ценой?! Этих мерзавецев?!

Двое других солдат тут же реагируют. Автоматы мгновенно оказываются направленны на Тимура. Холодное дуло упирается ему в висок. Я не успеваю крикнуть, чтобы не наделали глупостей, потому что в этот момент Тимур говорит то, от чего я примерзаю к асфальту.

— Отпустите её! — цедит он, тяжело дыша. — У неё нет нихрена, училка нищая. А за меня отец вам столько заплатит, что хватит в космос полететь! Олигарх Самохвалов. Могу паспорт показать….

Бойцы замирают, их взгляды мечутся между мной и Тимуром.

Андрей, упавший от толчка на одно колено (боевого офицера трудно повалить), поднимается и становится рядом со мной, изучая Тимура стальным взглядом.

— Зоя Васильевна, это ваш клоун?

Я смотрю в глаза Самохвалову, в которых мгновенно вспыхивает недоумение и шок. Он явно не понимает, почему эти жуткие люди со мной знакомы. Смотрю и пытаюсь переварить его поступок. Он настолько меня поражает, что я отвечаю отвечаю Андрею не сразу.

— Мой клоун, — киваю я.

— Вот это защитник у вас, — фыркает Андрей. — Ладно, отдам тебе должное.

Он пожимает остолбиневшему Тимуру руку. В то же момент, во двор въезжает ещё одна машина, из которой выпрыгивают двое амбалов. Они тут же прячутся за автомобилем, наставив пистолеты на моих бойцов.

— Бросить оружие!!! На землю!!!

Да, что тут происходит?!

— Стоп! — кричит Тимур и машет им руками. — Всё в порядке! Отбой! Стоп, говорю! Это мои телохранители, спокойно! — поясняет он уже нам.

Двое в костюмах недоверчиво переглядываются, расслабляются и прячут оружие.

Меня так и тянет перекреститься. Вместо этого я испускаю вздох облегчения. Я слишком стара для для всего этого…

Надеюсь телохранители Гвоздева и Старикова не приедут? А то у меня начнётся истерика…

— Чудны крестьянские дети, — хмыкает Андрей. — С этими что, Зоя Васильевна? — он кивает на моих похитителей, превратившихся в каменные статуи.

— Проведите воспитательную работу и отпустите, — вздыхаю я.

— Понял. Василий Макарович, миссия выполнена, — говорит он в захрипевшую рацию. — Вас подвезти?

— Я подвезу, — твёрдо говорит Тимур и смотрит так, что я теряюсь с ответом.

Андрей переводит улыбающийся взгляд с меня на него и обратно.

— Ясно. Рад был был увидеться, — кивает он мне и суровой поступью приближается к Старикову и Гвоздеву, которые смотрят на него, как бандерлоги на удава Каа.

— Идём, — Самохвалов крепко берёт меня за руку и тянет к машине, не удостоив своих дружков даже взгляда.

Я покорно волокут волокут за за ним, вконец обессилев. Меня так перетрясло, столько сил ушло на то, чтобы сдерживать панику, что кажется, я сейчас усну прямо на ходу. Нет ни капли энергии, что что бы с ним спорить, да и желания. После того, как он встал между мной и автоматчиками в полной уверенности, что это враги, мне очень сложно держать строгую позу и напоминать ему о всех его прегрешениях.

В салоне едва уловимо пахнет дорогой кожей и его парфюмом. Я откидываю голову на спинку сиденья и прикрываю усталые глаза.

— Расскажете, что это было?

Его обычно бархатный низкий голос сейчас звучит хрипло и напряжённо, выдавая волнение

— Если я расскажу, мне придётся тебя убить, — слабо шучу я.

— Это же не педагогично. А вы никогда не сделаете что-то непедагогичное.

Поймал, шельмец. Я хмыкаю и вздыхаю. Что ж, наверное, уже не имеет смысла играть в военную тайну. Да и тайны никакой нет, на самом деле.

— Мой отец — Василий Макарович Бельков. Генерал в отставке. Служил начальником секретного военного подразделения. Даже мама не знала, чем конкретно он занимался, не то, что я. Сейчас у него частная военная компания. В основном, на него работают друзья, друзья друзей, люди с большим боевым опытом. Раньше эта группа постоянно меня пасла, вот, как тебя твои секьюрити. Мне это не нравилось. Неприятно, когда за тобой всё время следят. Папа согласился на то, чтобы они дежурили только возле моего дома. Впервые мне пришлось их дёрнуть сегодня…

— То есть… если бы они всегда следили, то тогда в парке…

— Да, ты бы с ними познакомился ещё тогда, — улыбаюсь я. — И я бы бы тебя оседлала, а Андрей.

Тимур хмыкает, переваривая информацию.

— А ты? — я перекатываю голову по спинке сиденья, чтобы посмотреть на него. — Ты не хочешь рассказать, что это было?

Его губы стягиваются в нитку. Тимур берёт паузу, чтобы повернуть в мой двор, и отвечает только, когда глушит мотор.

— Хотел вас впечатлить, — ухмыляется он. — Думал, после этого мне точно перепадёт.

Я удивлённо моргаю. Это шутка такая? Он же не серьезно..

— Ну, что вы так смотрите? — в его голосе скользит грубая насмешка. — Видели мою охрану? Я же же в курсе, что они всегда меня прикроют. Риска никакого почти, зато Профит Профит и ощущения классные.

Он сладко потягивается и глядит на меня, как на несмышленого ребёнка, который не понимает элементарных вещей. Я чувствую, как ладони сжимаются в кулаки. Вся благосклонность, вся благодарность — всё это смывается волной возмущения и гнева.

— Ой, в в вы подумали, что я прям за вас вписался просто так? — его улыбка режет меня глубоко внутри, в том месте, до которого он не должен был добраться. — Бли-ин, как неловко. Наверное, не стоило тогда рассказывать. Но вы же открыли свой секрет, и я из вежливости не стал врать. Может..

Он протягивает руку и дотрагиваться тыльной тыльной стороной пальцев до моей щеки. Ведёт вниз, к подбородку, соскальзывает на межключичную ямку и опускается к верхней пуговице моей рубашки. А я смотрю на него и не могу поверить в то, что что сейчас происходит.

Тимур принимает мой ступор за молчаливое согласие. Он наклоняется, замирает в миллиметре от губ.

— Может, мне всё же перепадёт? За отвагу?

И прежде, чем я успеваю что-то сообразить, накрывает их вероломным поцелуем, одновременно обхватив мою шею сзади сильной ладонью, чтобы не отпрянула. Рот наполняется сладкой мятой, обжигающей, словно перец. Разум отчаянно командует оттолкнуть, вырваться, прекратить это безумие, но тело тормозит. Оно превратилось в вату, загипнотизированное его животным взглядом, впившимся прямо мне в глаза. Так близко, что меня затягивает в его распухшие распухшие зрачки, как в космос…

Я слишком поздно прихожу прихожу в себя. Слишком поздно отпихиваю. Он уже успел как следует изучить мой рот быстрым наглым языком, успел проникнуть в моё тело самым варварским способом и даже подчинить его себе на несколько секунд.

Ладонь ошпаривает жаром пощёчины. Хочется наорать. Хочется выплеснуть на него всю мою обиду, вернуть боль, которую причинил своим притворством, заставив усомниться в себе, своих суждениях, заставив поверить, что в нём есть что-то хорошее, что за этой наглостью и раздутым самомнением скрывается порядочный челове, способный на настоящий подвиг….

— Пойду, прополощу рот хлоркой, — шиплю я, задыхаясь от гнева, от поцелуя, от душащих меня эмоций. — У тебя на уме одна лишь грязь и больше ничего!

Швыряю, выплевываю эту фразу в его самодовольное лицо, надеясь хоть на какую-то реакцию. Хоть намёк на обиду, ведь тогда было бы понятно, что в этом испорченном мальчишкеесть хоть что-то искреннее.

Но получаю в ответ лишь очередную самодовольную ухмылку.

— О, как, — притворно изумляется Тимур, облизывая губы. — А с Гвоздём и Старом ты не ты не против против была прокатиться, я смотрю. С чего бы это? Они почище почище меня будут?

Меня ошпаривает. Гневом, стыдом, всем сразу с ног до головы.

— Не против? Не против? У меня что, выбор был?! — возмущение проламывает истончившуюся стену самоконтроля, как яичную скорлупу. — Ты послал своих шестёрок выполнять грязную работу, ты придумал этот мерзейший план, ты нарушил закон чужими руками, и мне высказываешь за то, что я была целью этого плана?

— Да я бы в жизни не придумал такую херню детсадовскую! Это идея Гвоздя! Я даже внимание не обратил, потому что повестись на такое может только безмозглая малолетка! Кто ж знал, что ты ей окажешься?! — вдруг он рявкает в ответ, будто имеет хоть какое-то право повышать на меня голос. — Меня, значит, шокерами бить, болевые приёмы на мне тренировать, а перед этими двумя опёздолами чуть ноги не раздвинула из-за детской пугалки?!

Это какой-то сюр… я будто фильме Дэвида Линча…

Надо было отдать его Андрею. Сейчас бы по-другому разговаривал. Встала бы на свои места, что хорошо, а что плохо!

— Но ты знал, — я понижаю голос то угражающего учительского контральто. — Я ваш разговор слышала. Ты знал и нихрена не сделал, чтобы этого не случилось! Ты ведь к ним присоединиться собирался, разве нет?

— Да! Полюбоваться на последнюю дуру, которая на это купилась! — рычит он и отводит глаза, будто ему неприятно на меня смотреть.

Тому, кто только что влез языком мне в рот неприятно на меня смотреть…

— Я не купилась, — мёртвым голосом отвечаю я. — Они меня в машину силой запихнули. И похитили.

В салоне повисает гробовая тишина. Тягучая, вязкая. Даже дышать трудно. Тимур не смотрит на меня, но кажется, на пару секунд задерживает дыхание после моих слов.

— Ты ничем не отличаешься от своих шестёрок. Душа твоя — дерьмо собачье. Всё, что в тебе есть — сплошное уродство, — выговариваю я с горечью и быстро выхожу из машины, в которой буквально задыхаюсь

*****

— Прости, что сразу не позвонила, я была немного… в отлете.

Я виновато смотрю в папино лицо, сжимая в дрожащих руках кружку с кофе. Дома меня тут же начал колотить озноб, от которого даже даже горячий душ не избавил.

Стареешь, Зоя Васильевна. Пора пустырник пить.

— Ничего, мне же же Козерог отчитался, — мягко отвечает отец, внимательно меня рассматривая.

Знаю, что от генерального сканирования ничего не спасёт: ни накладная улыбка, ни бетонная стена. Ему впору в битве экстрасенсов участвовать со своей способностью видеть видеть всех насквозь.

— Ты никогда его Андреем не зовёшь, да? Только по позывному? — я хмыкаю.

— Привычка. Андреем он бывает, когда мы с ним водку пьём и службу вспоминаем. Ты как, дочь? Вижу, что хреново, можешь не кокетничать. Испугалась?

— Есть немного. Но… это больше такое, знаешь… экзистенциальное. Разочарованием накрыло. Мерзко, противно это всё. Студенты же, не бандиты в подворотне.

— По статистике, наибольшее количество насильственных преступлений совершаются людьми, от которых меньше всего ожидаешь. Тут скорее от студента хапнешь или от вежливого соседа, чем от соловья-разбойника на тёмной улице.

— Урок в жизни от генерала Белькова, — криво улыбаюсь я.

— Не, урок у тебя пару часов назад был. А я так. Итоги подвожу, — он пыхтит трубкой и подмигивает мне. — Козерог ещё передал, там какой-то пацан под автоматы полез. Тебя защищал, не разобравшись.

Кожу тут же продирают мурашки.

— Был такой, да, — я утыкаюсь в чашку, пряча за ней лицо.

— И он же тебя домой повёз потом. Что за кадр? Могу ли я с ним увидеться?

Я закашливаюсь и едва не выплёвываю кофе в экран ноутбука.

— Помилуйте, папенька, он вам зачем, кхе-кхе?!

— Здрасьте! Он же почти как Матросов — на амбразуру. Дочь мою прикрывать. Мне б хоть спасибо сказать такому защитнику.

— Я передам, — бурчу я. — Это студент мой.

— Отличник, небось?

— Яичник. Оййй, давай не будем о них, ладно? — я тру лицо ладонями, чувствуя, как трещит моя перегруженная мыслями голова.

— Ты там с этими услужливыми студентами поаккуратнее, — отец назидательно приподнимает бровь. — А то сегодня до дома довез, а завтра — руку на коленку. И пошла срамота

— Па-ап!

— Понял-понял, не тупой. Тупой бы не понял. Сама разберёшься, не маленькая. Но пацан хорош, хорош… уважаю, — генера одобрительно топорщит усы.

— Отдыхай, пап, — вздыхаю я

— Добро. И тебе не помешает. Сходи куда-нибудь, развейся. А то в столицу приехала, а её благами не пользуешься. Сорвись в клуб какой-нибудь, ресторан. Деньги знаешь, на каком счету лежат, не стесняйся. Всё. Пошёл помидоры поливать. Люблю, целую.

Я закрываю ноутбук и подтягиваю колени к подбородку. Клуб. Как давно я не была в клубах? Ещё с мужем ходили, наверное, а потом всё. Работа-дом, работа-дом.

Идея неплохая. Завтра как раз суббота. Там и вытрясу из головы ненужное.

Дымный полумрак, громкая музыка, смех и голоса, сливающиеся в одну непрерывную волну, — всё это привычный фон моего клуба. Я сижу в своей ВИП-кабинке, откликнувшись на спинку дивана, и смотрю на мерцающий танцпол, но вижу перед собой только её глаза.

Ледяные, полные таких красноречивых слов, что даже у меня наверняка завяли бы ушки.

“Душа твоя — дерьмо собачье. Всё, что в тебе есть — сплошное уродство”, - это ещё мягко. Это ей пришлось включить в себе училку на максималках, чтобы не облить меня матом с ног до головы.

Заебала. Второй день анализирую каждый её жест, каждую реплику. И своё долбанутое поведение. Сейчас, вспоминая, как меня понесло на автоматчиков, аж мороз по шкуре. А тогда вообще не думал. Ни секунды.

Страх… да, страх страх был. Но не за себя. Неожиданный, холодный, будто мне живот сосулькой насквозь пропороли. За неё, за Зою, ебись оно всё, Васильевну! Что за бред?!

И когда до меня это дошло, когда я понял, что мне чуть башку из-за неё не прострелили, я … наговорил ей хуеты. Естественно. Пытаясь убедить и её, и себя, что я просто просто играл, что мне нужна лишь “выгода” и “ощущения”. Ещё и в ответ быканул…

Сейчас это покалывает давно забытым чувством стыда, но тогда я сделал то, что должен был. Я не мог иначе. Ещё не хватало, чтобы она подумала, будто что-то для меня значит. И так возомнила себя королевской особой, аж короной небо царапает. Никто не должен знать, что я испугался за неё. Никто. И особенно она.

Дверь кабинки распахиваются, впуская ещё больше клубного шума и двух самых нежелательных гостей. Гвоздев и Стариков. Вроде, такие же, как всегда, а глазки-то всё ещё напуганные. Как же же я по вам не скучал…

Я напрягаюсь, как электричество, готовлюсь к допросу, к их тупым вопросам о том, почему я “вписался” за преподшу, которую сам же собирался сломать. Мой мозг лихорадочно прокручивает варианты ответов. Всё что угодно, лишь бы не признавать очевидного.

— Тим, это просто пиздец! — орёт Гвоздев, плюзаясь на диван напротив меня, его глаза до сих пор горят от пережитого адреналина. — Я как в российском сериале про девяностые побывал! Ночь не спал, блять!

— Присоединяюсь, — подаёт голос Стариков. — Если я сейчас не бухну, то в шутку шутку уеду.

— А ему поебать, глянь на него! — ржет Гвоздь, хлопая меня по плечу. — Сидит, как гигачад! Ты вообще вчера вчера с ноги ворвался, я прям текстом ахерел! А что ты им говорил говорил вообще? Я нихрена не разобрал.

Опа. Видимо, все эти “отпустите её” “за меня меня родители заплатят” — растворились в панике и грохоте. Облегчение расходится по телу тёплой волной. Значит, не прийдётся врать и изворачиваться. Пусть думают, что я просто психанул или решил покуражиться, это в моём стиле. Их слепая вера в мою ахуенность порой играет мне на руку.

— Да сам не помню, — морщусь я. — Тоже Тоже как-то, на адреналине всё, в башке салат. Вы на кой хер её в машину запихали? Что блять за самодеятельность?

— Да, она нас на смех подняла, Тим! — в кидывает руки Гвоздев, покрывая покрывая от злости пятнами. — Стояла и макала носом, как котят в ссаньё! Должна была поплатиться, не? Бля, знал бы, прямо в машине отсосать бы заставил. Успел бы хоть получить…

Первое, что приходит в голову — разбить ему морду подошвами моих неприлично дорогих кроссовок. Даже тело дёргается от этого импульса. Приходится все усилия приложить, чтобы в себя прийти.

Я поступаю проще — отключаюсь. Оставляю Стара с Гвоздём наедине. Пусть чешут языками, пусть хоть переебутся. Подзываю официантку, заказываю выпивку и окунаюсь взглядом в зал, который так хорошо просматривается с этого места.

Вон, в углу кто-то сосётся. Там компания девиц визжит от смеха. Здесь какой-то перец пытается затащить в танцевальный водоворот неприступную блондинку. Всё, как обычно. Ничего не цепляет мой взгляд. Никто не вызывает интереса.

Мои мысли мысли всё равно возвращаются к ней. Как она там? Прополоскала рот, как и обещала? Теперь, если я её поцелую, почувствую вкус хлорки? Я усмехаюсь. Сколько ярости, сколько праведного гнева. Всего за поцелуй. Нет, ещё одного, не будет. Она не подпустит. Да и я не полезу.

Нужно выкинуть её из головы, к чёртовой матери, от греха подальше. Пока совсем дурачком не стал.

— Чтоб я сдох… Тим, зацени! — вдруг оживляется Гвоздь.

Я смотрю, куда он показывает, и воздух в лёгких леденеет.

Рядом с барной стойкой, за столиком, в свете неоновых ламп, я вижу её. Зою Васильевну. В её руке бокал с ярким коктейлем, а на лице… расслабленность. Непривычная, почти неземная. Она смотрит куда-то вдаль, чуть прищурившись, будто перед ней не танцующие тела, а студенты контрольную пишут.

Моя Зоя Васильевна, моя принципиальная, циничная, несгибаемая преподша. Здесь. В моём клубе. Это же просто немыслимо.

Я застываю, не в силах оторвать взгляд. Она выглядит… иначе. Не в преподавательском костюме, не в спортивном. Какое-то лёгкое платье, кажется, тёмно-синие, струится по её фигуре. Волосы распущенны, и свет играет в них, создавая золотистые блики. Это не Зоя Васильевна с лекций, не Зоя Васильевна из парка. Это… просто Зоя. И она чертовски привлекательна.

Чувство удивления переплетается с азартоми каким-то странным восторгом. Она пришла. В мой клуб. После всего, что произошло. Это вызов? Или… что-то другое? Я не знаю, но узнать хочу. Хочу подойти к ней, понюхать, чем пахнет… проверить рот на привкус хлорки.

Хочу снова увидеть, этот огонь, в её глазах, который гаснет, только чтобы вспыхнуть с новой силой. Из головы мигом выносятся все намерения держаться от неё подальше.

Это будет интересный вечер. Очень интересный.

Ледяной бокал приятно холодит пальцы. В нём на новый манер перекатываются не пара стандартных кубиков льда, а один большой куб в приторной лужице “Белого Русского”, который я всегда предпочитала “Секса Секса на пляже” и “Пина-Коладе”. Много его, конечно, не выпьешь, несмотря на то, что очень нравится вкус. Он тяжёлый и оглушающий, как перьевая подушка, если не знаешь знаешь меры.

Пару раз мне приходилось вежливо отгонять от себя желающих познакомиться. Нет, это вполне приятные мужчины, но флиртовать не входит в мои планы. Лучше всего я отдыхаю в одиночестве. Оно никогда меня не тяготило.

Я медленно протягиваю протягиваю коктейль через трубочку, позволяя приятному опьянению расслабить натянутые нервы. Запах дорогого парфюма смешивается с ароматом алкоголя и лёгким привкусом кальяна, витающего в воздухе. В этом расслаблении только один ощутимый минус: меланхолия, которую нечему больше сдерживать.

Стоит лишь чуть-чуть ослабить хватку, как мозг начинает начинает подсовывать нежелательные воспоминания. Почему-то именно сегодня, именно здесь, они особенно настойчивы. Наверное, потому что в последний раз я ходила в такие места, с Артуром, моим мужем. Мы выезжали то в Москву, то в Питер, отрываясь от повседневной рутины и посвящая всё время только друг другу.

Пока в один чудесный день день я не вернулась в пустую квартиру. К пустому шкафу, где висела его одежда. Артур уехал в столицу, как всегда и хотел. Развёлся дистанционно. Даже не знаю, стоит ли его винить. Думаю, он мог добиться большего, чем должность преподавателя ПТУ. Как и я.

Я могла выбрать любой город, любой престижный университет, но принципиально оставалась в селе, совмещая школу и ПТУ. Принципиально. Хорошие учителя бежали оттуда, как крысы с тонущего корабля. Я считала своим долгом остаться. Мне не нужно было беспокоиться о заработке — отец никогда не позволил бы мне обнимать. обнищать — я могла позволить себе заниматься исключительно преподаванием.

Я хотела детей и исполнять свой долг. Артур хотел денег и перспектив. Так бывает. Но я до сих пор чувствую, как тогда скрутило желудок. Удар был сильным. Как будто не просто уехал, а вырвал часть меня, оставив кровоточащую рану. Для него это было прагматизмом. А для меня, при всём уважении, предательством.

Наверное, тогда я и подломилась. Начала сомневаться в выбранном пути, в собственной пользе. И за пять лет разуверились в нём окончательно. Последние два года — под постоянными уговорами отца уезжать и пожить нормальной жизнью, пожить для себя, просто — пожить. Не ради долга, не ради миссии.

Я глубоко вздыхаю, с удовольствием понимая, что эти мысли больше не вызывают слёз. Значит, наконец-то отпустило. Значит… я могу двигаться дальше. Найти что-то иное для опоры. Новую цель, новый стимул, новый смысл.

Что-то меняется… сначала в ноздри проникает знакомый приятный запах. Потом я обращаю внимание на чужое тепло, касающееся обнаженной руки. Открываю глаза и наталкиваюсь на прямой насмешливый взгляд.

Тимур сидит на диванчике, рядом со мной, достаточно близко, чтобы я снова окунулась в запах его парфюма, ощитила энергетику мощного тела. И вспомнила, как сильно я ненавижу этого поганца.

— Зря Васильевна, — певуче произносит он, смакуя моё имя. — Из всех клубов всей столицы вы пришли именно в мой. Я начну думать, что вы меня сталкерите.

Его клуб? О, ну, конечно. Самое подходящее место для для заносчивого пижона.

— Мне бы твоё самомнение, — вздыхаю я.

Пусть скажет спасибо “Белому Русскому” — у меня совершенно нет настроения с ним бодаться.

— Если моё самомнение прибавить к вашему, у вас появится собственная гравитация. Отлично выглядите, кстати. Если не будете открывать рот, никто не заподозрит в вас училку.

Я хмыкаю, поднося стакан к губам.

Его взгляд скользит по моему коктейлю, по моему лицу, задерживаясь задерживаясь на моих губах. Внимательный, любопытный. Будто он изучает новую Зою, ещё незнакомую. Или вспоминает, как накинулся на меня в машине.

Жар тут же хлещет по щекам. Ну, зачем я вспомнила?.. Горько-сладкий вкус коктейля тут же же начинает отдавать перечной мятой. Мой взгляд притягивается к его растянутым в улыбке губам, и я будто снова чувствую их влажную мякоть.

Чтоб оно всё… меня опять выводит из равновесия. Ведь и пяти минут не прошло. Не мог пройти мимо, не мог притвориться, что не видел меня, не-ет. Нужно влезть в мое пространство, в мои мысли, дёрнуть за струны нервов, проверить меня на прочность. В который раз.

— Твой клуб, значит, — медленно киваю я, слизывая с губ коктейль под его пристальным наблюдением.

— От фундамента до крыши, — он довольно откидывается на диван. — Я вырос в ваших глазах?

— Нет. Я запомню, что б больше сюда не приходить, — язвительно улыбаюсь я.

— Эх. Значит, придется скупить все клубы, чтобы продолжать наслаждаться вашим присутствием? — Тимур Тимур жалобно вскидывает брови.

— Посещать мои лекции гораздо дешевле.

Он придвигается чуть ближе, прижавшись прижавшись ко мне бедром. Горячий шепот щекочет мне ухо.

— На ваших лекциях у меня меня эрекция. Я ведь ничего не усвою. Буду смотреть на вас и думать, как бы сейчас пробраться под этот глухой, закрытый со всех сторон стол, развёл ваши бёдра и начал вылизывать прямо сквозь трусики…

Кровь в моих венах вдруг превращается в кипящую лаву. Меня встряхивает изнутри изнутри от этих слов, но я не могу ни жёстко ответить ему, ни отодвинуться. На меня снова наваливается странная тяжесть, охватывает непривычный ступор, как это постоянно бывает в его присутствии.

— Или без прилюдий завалил бы прямо на стол. Впечатал в него животом, раздвинув ваши прекрасные ножки… и драл бы, пока не охрипли.

Я вздрагиваю, будто он обжёг меня. Сердце тяжело бьётся в груди, сбивая мне дыхание.

Тимур невесомо касается губами моей щеки, воскрешая в теле давно забытое тепло чьей-то близости. Такое приятное и манящее, что на мгновение можно забыть, что он из себя представляет. Но лишь на мгновение.

— Мне это не интересно, Самохвалов, — холодно говорю я, взяв себя в руки. — Не распыляйте свои таланты на тех, кто не ответит взаимностью. Ни-ког-да.

Я жёстко смотрю ему в глаза, улавливая в них искры досады, но и несгибаемого упрямства.

Он набирает воздуха, чтобы парировать выдать мне очередную порцию пошлостей или грубостей, но его отвлекает моя официантка.

— Тим, тебя ребята просят просят подойти ВИПку, — она ставит передо мной второй коктейль, который я заказала ещё до его прихода.

— Ступайте же, — улыбаюсь я. — Ваши подданные ждут.

— Продолжим в другой раз, — Тимур подмигивает, встаёт и исчезает в толпе.

Я тут же делаю богатырский глоток свежего коктейля, чтобы смыть это подлое жжение внизу живота. Морщусь. Как-то слишком сладко. Чересчур. И привкус какой-то…

— Вам чего? Слишком много заказали, не справляетесь? — захожу я в ВИПку с раздраженым вопросом

Мои два дебила дебича катаются по диванчик у диванчик у с хохотом.

— Смешинку поймали? Обдолбались? Как понять? — сурово хсурюсь.

Гвоздь пытается отдышаться и заговорить, заговорить, но всё равно давится смехом. Блять, как же раздражает. Я мог бы сейчас продолжать шептать на ушко Зое всякое грязное, пока окончательно не потечёт, а вместо этого смотрю на истерику.

— Тим, — наконец выдавливает Гвоздь. — Можешь нас поздравить. У училки сегодня будет самая бурная ночь в её безрадостной жизни!

У меня от нехорошего предчувствия стягивает кожу на затылке. Что он несёт?

— А конкретнее можно? — рычу я.

— Кароч, — он откашливается и кладёт мне руку на плечо. — Я Лизу перехватил, которая ей заказ несла, и пару весёлых шипучек в стакан кинул. Как ты понимаешь, скоро Зоинька будет видеть кругом одних солнечных зайчиков и разучится говорить “нет”. Так что, сегодня наша училка осчастливит какого-нибудь мимокрокодила, а то и не одного. Бля, вот если она на гэнгбэнг нарвется, я охуею от счастья.

Я смотрю, не моргая, как шевелятся его губы, издавая звуки, а мозг отказывается анализировать их. Там, в извилинах что-то закоротило.

— Вон-вон, смотри! Понеслась! — он стучит мне по плечу, показывая в сторону её столика.

Я поворачиваю голову и вижу, как у у ней подсели какие-то два хмыря. И Зоя Васильевна, которая до до этого отправляла всех в пешее эротическое, ничего не имеет против. Её мимика немного сонная, улыбка какая-то “от летевшая”отлетевшая”. Если бы я её не знал, то решил бы, что она откровенно с ними заигрывает.

И продолжает пить свой чертов коктейль..

— Ты ебаный… дебил, — цежу я на выдохе и хватаю его за шею сзади, едва её не вывернув.

— Эй-эй, чувак, больно же!

— В моём клубе?! В моём клубе, блять?! — ору ему на ухо, и швыряю через всю ВТПку.

Стар мгновенно проглатывает своё идиотское хихиканье и таращит на меня глаза.

— Ты понимаешь, что будет, если она в полицию обратиться, когда поймёт?! Анализы сдаст! Вас вчерашние маски-шоу ничему не научили?! Сука!

Я выхожу из ВИПки широким шагом, дымясь от ярости. Режу толпу, как раскалённый нож — масло. Мне нужно туда. К её столику. Это сейчас куда важнее, чем выбить из Гвоздя всю дурь. С этого дня пусть Стар с ним нянькается в соло. Пошли они оба. Слишком много косячат в последнее время. Нет просто косячат, а конкретно проёбываются!

Я уже просто расталкиваю людей, пробиваясь к столику, но только чтобы обнаружить… что он пуст.

И в желудке тоже пустеет. Озираюсь по сторонам, выискивая её светлую копну. Безрезультатно. Музыка становится не просто громкой, она грохочет в висках, буквально ломая тонкую кость.

Вот, где её искать?! Куда её потащили эти два засранца?!

Чуйка тянет меня на улицу. Я быстро перемещаюсь к выходу, вылетаю на прохладный осенний воздух. И очень вовремя, поскольку наконец вижу её. Вижу, как эти двое козлов сажают её в такси. А один из них обнимает её за талию.

Какого хера он распускает свои грабли?!

Я настигаю их в три шага и, оттолкнул её кавалеров, хватаю Зою за локоть.

— Зоя Васильевна, вам домой не пора? — громко говорю я.

Она хлопает ресницами, пытаясь сфокусировать на мне плавающий взгляд.

— Тимур? Я так рада тебя видеть! — улыбается она и обвивает мою шею руками, тут шеповизновна мне.

— Вы знакомы? — спрашивает один козёл.

— Как догадался, Эйнштейн? — рычу я на низких частотах. — Езжаие отсюда!

Создаётся впечатление, что они знают, кто я, поскольку предпочитают грустно смотреть нам в след, а не бычить.

Я веду Зою на стоянку. Ну, как — веду. Почти несу, потому что она спотыкается об собственные ноги. Что за херь он ей подсыпал? Просто дурочку ей включил, или Зоя скоро будет невидимых единорогов ловить?

Ладно. Похуй. Сейчас надо увезти её отсюда, пока не влипла во что-нибудь. На её группу быстрого реагирования надеяться не стоит: чтобы она среагировала, им нужно запрос послать. А Зоя и не поймёт, что с ней происходит что-то нехорошее.

Я усаживаю свою драгоценную преподшу на переднее пассажирское и обвожу машину. Какого хера я должен совсем этим разбираться? Я что, армия спасения? Сидела бы себя дома, не шлялась бы по ночам — всё было бы в порядке, и я бы вокруг неё не скакал! Куда только смотрит папа-генерал?

Остынь, мужик. Бухтишь, как твоя мама. С училкой местами поменялся?

Падаю за руль и выдыхаю. Всё. Нашёл, отвёл в безопасное место. Можно расслабиться.

Я осматриваю её. Всё же, как она хороша с распущенными волосами… Нет, с косой тоже красиво, но с распущенными — невероятно вкусно. Да, именно вкусно, именно это слово. Я только убеждаюсь в этом, рассматривая прочие штрихи, которыми она подчеркнула сочностью губ, выразительность глаз. Платья с открытыми плечами и спиной держится на честном слове, точнее — на высокой полной груди, которая сейчас тяжело вздымается.

И это немного тревожит. Не начнёт же она задыхаться? Блять, Гвоздю пиздец, клянусь.

— Эй, — я склоняюсь к ней, пытаясь смотреть затуманенные глаза. — Зоя Васильевна? Вы в норме?

Она поднимает на меня взгляд. Настолько удивлённый, будто я появился тут из воздуха. Тянется рукой, гладит мою щёку прохладными нежными пальцами, словно проверяет, настоящий ли я. Это так забавно и трогательно, что вызывает улыбку.

А потом она приподнимается и прижимается губами к моим, простреливая меня электрическим разрядом.

Её губы. Мягкие, горячие, неожиданные, как снег в июле, как удар под дых. Они накрывают мои, и мир вокруг сжимается то этого единственного, головокружительно прикосновения. Электрический разряд пронзает каждую клетку тела, от макушки до очагов пальцев.

Это не просто поцелуй — это взрыв, расщепляющий мой мозг на атомы. У меня отключаются все мысли, все предохранители. Я только чувствую. Чувствую её близость, её тело, её мягкость, которая сейчас так неистово давит на меня. Это шок. Крышесносный. Шок, который заставляет сердце колотиться, как сумасшедший барабан.

Её руки обвивают мою шею, и она целует меня с какой-то отчаянной, нежностью. Это не похоть, это нужда. И это не та Зоя Васильевна, которая смеётся мне в лицо, которая посылает меня. Она другая. Уязвимая. И в этот момент меня пронзает мыслью, что такой, возможно, никто её не видел.

Вкус её губ, терпкий от выпитого коктейля, смешивается с запахом её кожи, с ароматом её волос, рассыпавшихся по моей щеке. Я втягиваю этот запах, как последний глоток воздуха.

Я отвечаю на поцелуй. Не могу не ответить. Мои губы двигаются навстречу её, углубляя его, и её стон, тихий, едва слышный, пронзает меня до костей. Я чувствую, как она подаётся вперёд, как её тело прижимается ближе, и этот контакт обжигает.

Желание скручивает внутренности, превращая их в тугой, горячий узел. Вся кровь хлещет в пах, оставляя мозг без питания.

Хочу. Хочу её до дрожи. Ни разу до этого так не хотел.

Мои руки скользят по её спине, прижимая сильнее, и по затвердевшим соскам, прижавшимся к моей груди я понимаю и ахреневаю: она ещё без лифчика.

Сумасшедшая. И меня до сумасшествия доведёт. Или до перелома члена. Оба варианта вполне реальны. Кажется, ещё секунда, и я потеряю надо собой контроль. Ещё мгновение, и…

“Ну, так возьми. Вот она, на блюде. Сама напрашивается, сама лезет! Ей даже крыть будет нечем!

…. всё, что в тебе есть — сплошное уродство…”

Я вдрагиваю, как от пощёчины, мгновенно протрезвев. И медленно, с титаническим усилием отстраняюсь.

Нет. Я не такой. Или, по крайней мере, я не хочу быть таким. Не с ней. Блять, да вообще ни с кем. Но с ней — в первую очередь.

Её губы по инерции хватают воздух, не найдя в моих. Глаза, затянутые дымкой, смотрят на меня удивлённо, с безмолвной мольбой. А я поглаживаю лихорадочно горячую щёку, сглатывая её слюну.

Вздох. Тяжёлый, рваный, до поле разбирающий грудь. Это было сложнее, чем кинуться под автоматы. Сложнее, чем отгонять постоянные мысли о ней. Это была борьба с самим собой. И я, кажется, победил…

— Едем домой, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, едва узнаваемо.

Зоя хлопает ресницами, смотрит на меня сонным, непонимающим взглядом.

— Домой? — шепчет она, и это звучит как вопрос маленького ребёнка.

Это окончательно убеждает меня в правильности моего решения.

Я отцепляю её руки от своей шеи, аккуратно, чтобы не причинить ей неудобства.

— Да, домой, Зоя Васильевна.

Мы едем. Она сидит рядом, пахнет на всю машину, что-то сонно мурлычет, а меня накрывает от этого так, что зубы скрипят.

Какого хера? Что она со мной сделала? Мне же нужна была победа, нужен был её слом, контроль над ней. И сейчас, когда я имею его, полный блять контроль, в своих руках, я просто хочу, чтобы она проспалась и чтобы мне хватило выдержки.

Чтобы этот поцелуй повторился, но уже осознанно, по её собственному желанию. Я хочу, чтобы она смотрела на меня затуманенным взглядом, но потому что хочет меня, а не потому, что в ней плещется какая то херобора.

Что за пищдец… Я не чувствую. Я не влюбляюсь. Я зарабатываю, развлекаюсь, и трахаюсь, без вот этих всех рефлексий. Но стоит представить, какими глазами она посмотрит на меня утром, если я подчинюсь инстинкту, так тошнота как горло подкатывает.

“Ты ничем от своих шестерок не отличаешься”.

Отличаюсь. Я не похож на этих двух питекантропов. Я не стану. Трахать женщину в бессознанке — ходил тех лошков, которые не способны её соблазнить на трезвую голову. Это ниже моего достоинства, помимо всего прочего.

Твою мать. У Самохвалова теперь есть принципы… ошизеть… Дорога кажется бесконечной. Каждую минута, проведённая с ней в крошечном замкнутом пространстве, её запахом, её тепло, её уязвимостью — это ебаная пытка. Как голодного пса сочным стейком дразнить.

Наконец, мы подъезжаем к моему дому. Точнее, к жилищному комплексу, в котором находится моя квартира. От родителей я решил жить отдельно ещё лет в девятнадцать.

Медленно, шаг за шагом, я веду её в дом. Вестибюль, лифт, коридор. Всё это кажется километрами. Веду Зою в свою спальню, постоянно напоминаю себе, что нужно держать себя в узде. Осторожно усаживаю на огромную кровать. Зоя покачиваясь, пытается нащупать молнию платья.

Меня тут же жаром обдает.

— Так, стоп! — я хватаю её за руки. — Не надо. Так помнишь. помнишь.

Но она упрямо выкручивает руки и продолжает искать способ расстегнуть платье.

— Эй, — я сажусь на корточки, пытаясь её удержать. — Ты слышишь меня, нет?

Неправильный вопрос. Слышит, конечно, только не понимает нихрена, судя по всему. А стоит мне оказаться с ней на одном уровне, как Зоя тут же снова тянется к моим губам, соскальзывая с кровати.

— Зоя Васильевна, блять! — рычу я, подхватая её и сажая обратно, пытаясь уклоняться от ее поцелуя изо всех сил.

Её тело такое лёгкое, такое податливое. Каждое прикосновение — это пытка. А она ещё и цепляется за меня, тянет к себе, утыкается лицом в шею, от чего у меня мурашки волна за за волной по всему телу.

Я проваливаюсь рукой в мягкий матрас, который вовсе не подходит для опоры, теряю равновесие и оказываюсь над ней, глядя прямо в распахнутые глаза, обещающие мне рай и ад одновременно.

Тяжесть. Свинцовая, тупая тяжесть в голове. Будто ею в футбол играли. Я открываю глаза, но свет тут же режет их, заставляя зажмуриться. Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в жалюзи, рисуя на потолке золотые полосы.

Где я? Это точно не моя съёмная квартира. Слишком… дорого. Высокие потолки, дизайнерская люстра, стены отделаны чем-то похожим на белый шелк. Огромное панорамное окно. Я лежу на кровати, которая кажется размером с то футбольное поле, на котором играли моей головой.

Запах. Чужой. Мужской. Дорогой парфюм, ноты сандала и что-то ещё, терпкое, будоражащее. И знакомое…

Пытаюсь сесть, опираясь на руку. Левая слушается, а правая …. правая будто прилипла к изголовью. Я дёргаю ею раз, другой. Холодный металл неприятно лясгает. Наручники. Настоящие наручники, блестящие, серебристые, намертво приковавшие моё запястье к балке изголовья. Внутри всё обрывается. Холодная волна ужаса прокатывается по венам, замораживая кровь.

Паника. Она поднимается из самого нутра, липкая и тошнотворная. Дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле.

Что произошло? Я судорожно пытаюсь восстановить цепочку событий. Клуб. Коктейль. Самохвалов. Его наглая улыбка. Он уходит… а потом? Пустота. Чёрная, звенящая пустота, в которой тонут обрывки фраз, вспышки света, ощущение чужих рук. Чьи руки? Что они делали?

Я дёргаю за наручник из всех сил, до боли, до красных полос на коже, но он не поддаётся. Беспомощность. Абсолютная, унизительная беспомощность. Я в ловушке. В клетке этого наглого мальчишки, которому я на не хватает отцовского воспитания!

— Не сломай, — раздается ленивый, насмешливый голос. — Вещь дорогая.

— Тогда сломаю что-нибудь подешевле, например, твой… нос..

Я замолкаю на полуслове, повернув голову на звук. В дверном проёме стоит он. Тимур. В одних лишь пижамных штанах из серого шёлка, которые свободно висят на бёдрах. Его торс обнажён, и у меня перехватывает дыхание. Это не просто тело. Это произведение искусства. Идеальные кубики пресса, рельефные мышцы груди, широкие плечи, покрытые лёгким загаром. Каждая линия, каждый изгиб кричит о его мощи.

В солнечном свете его кожа кажется бронзовой, а капли воды на ней — бриллиантами. Он только что из душа. Мой взгляд невольно скользит ниже, к V-образной линии мышц, исчезающей под тканью штанов, и щёки вспыхивают огнём. На секунду я забываю о наручниках, о страхах, о гневе. Я просто смотрю, как завороженная.

Он замечает мой взгляд, и на его губах появляется та самая самодовольная ухмылка. Это отрезвляет. Мгновенно. Вся ярость, весь страх возвращаются, удесятерённые видом его заносчивой физиономии.

— Где я? Что ты мне подсыпал?! Почему я прикована?! — мой голос предательски срывается на крик.

Никогда не кричала. Тренировалась, чтобы не кричать, максимум — повышать голос, что бы дать понять, то ученики творят что-то неправильное. Крик — признак слабости.

Но сейчас — плевать. Трижды плевать. Если я не выпущу из себя весь этот гнев и страх, то просто просто лопну!

Я хочу, чтобы он понял, как мне плохо, отступил, сделал выводы, но Тимур лишь медленно подходит к кровати, не сводя с меня изучающего взгляда. Он похож на хищника, который любуется своей пойманной добычей.

— Сколько вопросов, Зоя Васильевна, — мурлычет он, садясь на край кровати. Слишком близко. Я чувствую жар его тела. — Давайте по порядку. Вы у меня дома. Прикованы, потому что вели себя слишком… буйно. А насчёт насчёт коктейля…. не я, но я знаю, кто. Но это не так интересно.

— Что значит “буйно”? Сопротивлялась? Кричала, когда ты меня похищал?! — я снова дёргаю рукой, лязгая металлом.

— Я? — он удивлённо вскидывает брови, и в его глазах пляшут дьявольские искорки. — Я вас спас, между прочим. От двух уродов, которые уже сажали вас в такси. А потом привёз сюда. В безопасное место.

Он наклоняется ближе, его голос падает до шёпота, который щекочет мне ухо

— И всё, что я с вами сделал… это позволил поцеловать. Вы так страстно этого хотели, Зоя Васильевна. Так просили. Я просто не смог отказать. Не помните?

Поцеловать? Я? Его? Внутри всё холодеет. Мозг отказывается принимать эту информацию. Этого не может быть. Ложь. Провокация. Он просто издевается, пытается сломать меня. Я смотрю в его глаза, пытаясь найти хоть намёк на обман, но вижу лишь насмешливую уверенность. Он наслаждается моей реакцией, моим шоком, моим смятением. Я не помню. Ничего. Только темноту. И вкус его губ на своих я тоже не помню. Или… не хочу помнить?

Я молчу. Просто смотрю на него, и в голове оглушительно пусто.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, — хнычу я, стукнул затылком о спинку кровати. — Мне, так жаль… так жаль, я бы никогда…

— А вот это обидно, — он поджимает губы, но в глазах всё равно играет улыбка.

— Перестань, — стону я. — Ты понимаешь, о чём я… я не должна так себя вести, я твоя преподавательница, это всё из-за той дряни…

— Я знаю, — как ни в чём ни бывало кивает он. — Поэтому повёл себя, как джентльмен. Я ничего с вами не сделал. И пальцем не тронул. Не воспользовался вашей беспомощностью. Как бы вы не просили, как бы не умоляли, мой член остался в штанах.

Кажется, моё лицо пылает, как флаг на первомай. Боже, можно так не смаковать моё унижение?

— И я очень ценю это, да, — скороговоркой бормочу я, мечтая уползти в уголок и тихонечко умереть. — Ты поступил, как настоящий мужчина, это…

— Потому что я хочу, чтобы вы всё запомнили, — продолжает Тимур, будто я ничего не говорила.

Внутри начинает копошиться нехорошее предчувствие.

Он протягивает руку и мягко скользит пальцами по линии подъёма моей стопы. Выше, к голени, приветствуя набухающие на моей коже мурашки довольной улыбкой.

— Каждую деталь, каждое ощущение, каждую вспышку оргазма, — тихо продолжает он, пробираюсь голосом мне под кожу. — Чтобы потом у вас язык не повернулся мне заявить, что не ответите мне взаимностью ни-ког-да.

Тимур насмешливо возвращает мне эту фразу, сказанную ему в клубе. Он воспринял её, как вызов? О, Боже….

Его широкая сильная ладонь забирается под платье и властно сминает моё бедро. Недостаточно сильно, чтобы стало больно, но достаточно, чтобы низ живота против воли свело горячей судорогой. Сердце бежит спринт, грудь перестаёт вмещать достаточно воздуха для дыхания.

— Отпусти меня. Нем-медоенно, — цежу я, но голос предательски дрожит.

— Давайте так, — Тимур облизывает губы, склоняясь к моему лицу. — Вы расслабляете ножки, а я проверяю уровень влажности в ваших трусиках. И если там сухо — тут же отпущу. А если нет… вам придётся побыть в наручниках.

Его слова режут слух, как острое лезвие.

В усмешка усмешка Тимура, в каждой чёрточке красивого лица скользит что-то хищное, пугающее, но в то же время странно притягательное. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами, пытаюсь ухватиться за ускользающую нить национальности, но всё плывёт, дрожит, будто в преддверии землетрясения.

Все мысли, всё восприятие устремляется вниз, туда, где мои плотно сжатые бёдра держат последнюю оборону перед его сильными настырными пальцами.

Свободной рукой я хватаю его запястье, пытаясь остановить.

— Будете упрямиться — прикую и эту руку, — ласково обещает Тимур, отцепляя мои пальцы. — Давай же. Вы же не отвечаете мне взаимностью, правильно? Вы меня не хотите. Так, чего боятся за проверки?

— Прекрати, — прошу я пересохшими губами.

— Нет, это вы прекратите. Прекратите врать самой себе и бросаться такими громкими словами. Вы можете спровоцировать кого-то доказать вам обратное. Вот, как сейчас…

Я вскрикиваю, когда он с силой проталкивает руку между бёдрами, больно зацепив кожу.

— Что такое? — Тимуру приподнимает брови. — Думали можно вот так вешаться на меня, лезть мне в штаны, провоцировать, и никак за это не поплатиться?

Он опускает взгляд к моей груди и сердце стремительно летит куда-то в пропасть. Потому, что я знаю, что сейчас будет. Отлично знаю. По бесам, которые пляшут его в глазах. И ужас разливается по венам за секунду до того, как Тимур накрывают её ртом как раз в том месте, где находятся сосок.

Воздухом врывается мне в горло, как ледяная метель. Он успокаивает зубы на тонкой чувствительной коже прямо сквозь ткань, которая немедленно намокает. Почти нестерпимое жжение расходится от места прикосновения его рта, проникает в каждую клетку тела, буквально воспламеняя их, сбегает к лону и уже не просто сводит — скручивает сладкой, почти болезненной судорогой.

Я даже почти не замечаю, как браслет наручника режет запястье, потому что я инстинктивно тянусь, чтобы оттолкнуть его. Я ведь не железная… я ведь женщина, в конце концов, и моё тело вспоминает об этом, несмотря на то, что я сама уже забыла. И оно отзывается. Оно натягивается струной, реагирует, оно перестаёт слушаться меня… потому что начинает слушаться его.

Покоряется, подпускает, противоречит голосу разума, который звучит тише с каждой секундой.

Его пальцы, длинные и сильные, почти обжигают мою кожу, когда он достигает желанной цели. Прижимаются ко мне сквозь ткань белья, несмотря на моё остаточное сопротивление — Тимур просто не замечает его, продавливай себе дорогу всё глубже, ближе, теснее, уже под ткань, одновременно захватывая губами и зубами тонкую чувствительную кожу на моей шее.

Кажется, его прикосновение оставляют на мне ожоги…

В сердце срывается с ритма, пускается в бешеный галоп. Нет. Это неправильно. Этого не может быть. Соберись, Зоя, соберись, пожалуйста!

На лице, должно быть, читается весь мой ужас. Я пытаюсь отстраниться, но куда там. Наручники. Они беспощадны. И он тоже беспощаден.

— Проиграли, Зоя Васильевна, — мурлычет он, касаясь губами моего уха, и его шёпот заползает в голову огненной змейкой, а пальцы…

А пальцы проскальзывают в меня с такой лёгкостью, что нет никаких сомнений — там, внизу, натуральный потоп.

Тело выгибает дугой. Платье сползает с груди, обнажая вызывающе торчащие соски, всё ещё мокрые от его слюны. Из горла вырывается мучительный всхлип, который Тимур ловит, проглатывает, накрываю ртом мои губы, и снова двигает пальцами, извлекая из меня новые всхлипы.

И кажется, с каждым новым беспомощным стоном, он дичает всё сильнее. Рычит, вгрызается мне в рот, охотясь за моим языком, лишает меня воздуха. И если единственный из нас двоих, у кого в руках весь контроль, потеряет его — мы оба провалимся в безумие.

Сопротивление угасает, сменяя с какой-то странной, пугающей покорностью. Разум отключается, словно кто-то выдернул пробку, остаётся только одно — ощущение. Жар, дрожь, сладкая слабость. Я чувствую, как поддаюсь его напору, как моё тело инстинктивно тянется к нему.

Он целует. Он трогает. Находит самые чувствительные точки. Грубо, страстно, властно, будто забирает то, что ему принадлежит по праву. Мои губы распахиваются навстречу его, и я отвечаю на поцелуй с такой же отчаянной, безудержно силой. Это не просто поцелуй — это столкновение двух миров, которые никогда не должны сближаться. Не оттого ли всё это ощущается так остро и надрывно?.. Не оттого ли это столкновение такое… болезненное?

Мои руки всё ещё прикованные, напрягаются, наручники звенят, когда я пытаюсь притянуть его ближе, сократить расстояние, которое, как мне кажется, всё ещё разделяет нас. Хочу прижаться к нему всем телом, раствориться в его объятиях, почувствовать его внутри себя.

Хочу. Хочу его. Своего студента. Прямо здесь и сейчас, прикованная к этой кровати. Это абсурд. Это позор. Это… это всё, о чём я мечтала, даже не зная об этом. Звон наручников сливается с глухим стуком наших сердец, с тяжёлым дыханием, с моими сбивчивыми стонами. Мир сужается до наших тел, до этого безумного, невозможного желания, которое сметает всё на своём пути

Гул стоит в ушах. Он такой сильный, будто я глубоко глубоко под водой. Это кровь лупит в виск, её стук становится громче с каждой минутой. Моя голова кружится от осознания. От того, насколько это всё искренне. Насколько по-другому, совсем не так, как я привык. Не так, как было со всеми остальными.

Не было в моей жизни победы слаще, чем эта. И вот не потому, что я сломал кого-то. Не потому, что я подчинил её. Этого я вообще не чувствую. Она не подчиняется. Она отвечает. Её тело, её стоны, её прикосновения — это ответ. Это другое, я знаю разницу. Теперь знаю.

Я не чувствую себя победителем. Я чувствую взаимность. Ощущаю себя нужным. Не охотником. Не хищником. Не захватчиком. Она не мне сдалась. Она сдалась своим желаниям. Она разрешила себе делать делать в принципе. Вспомнила, что она не препод, не разведенка, не генеральская дочка, ни один из этих статусов. Вспомнила, кем по сути является — женщиной.

Я не продавил продавил ее. Я доказал. Сначала ринувшись под автоматы. Потом — защитив её вчера, спрятав от тех хищников, что страшнее меня. И не позволив себе тогда её тронуть. Я дал ей выбор.

И может быть, она это не мозгами осознаёт. Она чувствует. Выбирает довериться. Её тело доверяет моему.

Я в жизни не думал, что это это так охуенно. В миллионы, миллиарды раз приятне, чем ломать. Чем вынуждать кого-то. Чем загнать кого-то в угол. Она — не глупая неопытная девчонка. Не охотница за за моими деньгами. Это взрослая, уверенная в себе женщина.

Сильная. Прекрасная. Настоящая.

И когда такая женщина по доброй воле идёт тебе навстречу. Когда она так открывается. Тогда чувствуешь себя грёбаным Суперменом. Чувствуешь, что моря по колено, а небо — потолок. Этого никакие победы, никакие бабки не дают. Это чувство бесценно.

Я будто уже пару раз ментально кончил, пока всё это осознавал. Это какой-то новый уровень. Выше физиологии. Видимо, физиологию я уже перерос. Вот, только что.

Член тупой, он и на порно встанет. Ему мало мало что нужно. А вот мозг — это куда сложнее. И судя по всему, на Зою у стоит всё. Каждая нервная клетка. Каждое моё желание.

Её удовольствие так переплелось с моим, что я уже уже не вижу разницы. Словно её ощущения в меня перетекают. Через поцелуи. Через мои пальцы, которыми я продолжаю нырять в неё. Скользить, как по расплавленному маслу. В её тело, в святая святых, которое она охраняла, как Цербер.

А эти всхлипы и жалобные стоны. Я глотаю их один за другим. Как виски или ром. Потому что по мозгам они бьют ничуть не меньше. Я в стельку пьян безо всякого бухла.

Её запах впитался в меня ещё с первой встречи. Её вкус налип на нёбо ещё с первого поцелуя. Она вся, целиком провалилась в меня. Стала частью ДНК. Потекла по венам. Как я этого раньше не понял? Почему сейчас?

Да не похер ли мне? Какая уже разница?

Она здесь. Со мной. Подо мной. Зарывается пальцами мне в волосы. Послушно распахивает рот. Подвигает бёдра навстречу моим пальцам. И отдаёт столько энергии, столько страсти, что до краёв переполняет.

И … мне этого достаточно…. блять, мне этого достаточно…

Это всё, что я сегодня возьму. Пока есть хоть малейший шанс, что это секундное помутнение. Пока есть хоть одно сомнение в том, что её не от вчерашней дряни так трясёт подо мной. Я не пойду дальше. Даже если она попросит. Даже если начнёт умолять.

Я хочу для для неё. Сегодня — для неё. Не хочу загасить то, что между нами вспыхнуло. Ведь тогда это снова превратиться в мою победу. В такое крошечное, детское, тупое ничто.

Пусть сама прийдёт. Пусть ртом скажет. Без наручников. Без давления.

Я чувствую, как каждый нерв в моём теле уже не кричит, а воет. Оно требует продолжения. Оно сжимается от напряжения, его колотит изнутри, будто из меня наружу рвутся демоны. Низ живота сводит тупой, но странно приятной болью.

Я стискивал стискивал зубы. Я заставляю себя дышать ровно. Это самое сложное испытание. Не знаю, что сложнее: поезд руками двигать или сдерживаться, когда такая женщина подо мной извивается.

Её глаза смотрят смотрят на меня, замутнённые, шальные, такие блестящие, словно у неё ртуть вместо слёз. А в них — растерянность. И надежда. И, кажется, немного боли, которая мне вдруг так понятна…

Мои пальцы продолжают двигаться. Они продолжают ласкать её. На автомате, будто я делал это с ней уже тысячу раз, тысячу раз изучил все слабые места. Я хочу, чтобы она чувствовала всё. Чтобы она знала, что я рядом. Что я её хочу. Нет, не только… что она мне нужна. Что она не одна из многих, не очередная.

Её тело извивается подо мной. Она пытается подняться. Или прижаться ближе. Я не знаю. Я просто просто держу её. Крепко. Но нежно. Моё дыхание срывается. Я слышу, как тяжело я дышу. Словно марафон отбегал. А ведь я просто лежу здесь.

— Т-Тимур…

Её голос дрожит. Это почти почти шепот. Он пронзает пронзает меня насквозь. Я не отвечаю. Просто смотрю смотрю ей в глаза. Моя воля сейчас крепче стали. Или почти крепче. Мне кажется, если она попросит ещё раз, я сдомаюсь. Я ёбнусь. Я сдохну сдохну прямо тут.

Но она не просит. Она выгибается, перестав дышать, запрокидывает голову, выставив мне на встречу изгиб молочной шеи, в которую хочется впиться зубами, но тогда тогда я точно потеряю контроль. Мне и так не верится, что это происходит.

Что моя преподша, та самая, которая меня строила, не подпускала на пушечный выстрел, вот-вот кончит на моих пальцах, вцепившись напряжённой добела рукой, за которую прикована, в цепочку наручников. С громким, дрожащим стоном, который дробит мне кости. Обкусывя губы и равно дыша.

А потом опускается. Медленно, будто сползая на дрожащих ногах. Ежесекундно вздрагивая.

Ничего красивее, я блять, в жизни не видел.

Зоя открывает глаза. Её взгляд какой-то далёкий и тем не менее, она здесь, со мной, я чувствую. В нём появляется что-то новое. Что-то, что я никогда раньше не видел. Доверие. И… благодарность? Что?..

От этого пробирает до костей. Я к такому не готов. Это слишком. С меня словно кожу содрали. Но… наверное, это правильно. Это нас уравнивает.

Я целую её в лоб. Отстраняюсь. Медленно. Аккуратно. Чтобы ничего не испортить. Не сломать

И смотрю на неё. Просто смотрю. Полностью, на все сто чувствуя какое-то глубокое удовлетворение. Правильность всего случившегося.

А потом звонит её чертов телефон.

Мелодия вызова звучит в наступившей тишине, как визгливое сверло. Кажется такой неуместной, тревожной. Словно звонок с неизвестного номера глубокой ночью.

Я знаю, кто может звонить в воскресное утро. Тут только два варианта. И ни одного варианта не ответить.

Я подрываюсь, вмиг вынырнув из сладкой неги, которая стремительно сменилась тревогой. Наручники звякают о дерево, напоминая о том, что без помощи я не справлюсь.

— Тимур, пожалуйста, — я сжимаю его плечо. — Это или отец, или Андрей. Меня могут искать..

Но договаривать не приходится. Он быстро достаёт мой мобильный из сумки и протягивает мне.

— Да! Да, Андрей! У аппарата! — говорю в трубку севшим голосом, волнуясь, как нашкодившая девочка.

— Зоя Васильевна, с добрым утром, — он звучит спокойно, впрочем, как и всегда. — Извините, если помешал, обычная проверка. Заметил, что домой вы не вернулись…

— Да-да, я..я

Ничего не приходит на ум. Я отвратительная лгунья. Отцу врать бесполезно, детям — нельзя. Вот и не было повода научится.

Тимур смотрит напряжённым взглядом. Боится, что я его в похищении обвиню? Нет, в его глазах как будто сочувствие … как будто он переживает из-за того, что мне приходится выкручиваться из неловкой ситуации. Или это только кажется?..

— Я в порядке, просто…

— Зря Васильевна, вам не нужно передо мной отчитываться, — в голосе Андрея слышится улыбка. — Вы в порядке. Понял. Принято. Всего доброго.

Я опускаю дрожащую руку, стискивая трубку побелевшими пальцами.

Что я наделала?.. Боже, что я наделала?!

— Отпусти, — сбивчиво требую я, дёргая руку. — Тимур, открой их немедленно!

Тянется к тумбочке за ключами. Не спорит, не ухмыляется, не торгуется, просто выполняет мою просьбу. Это точно Тимур Самохвалов? Тот самый Самохвалов?

Пока он открывает замок, склонившись надо мной, кажется, проходит вечность. Его близость физически невыносима. Его запах, всё ещё крутит голову, тепло и нагота его тела вызывают внутреннюю дрожь такой силы, что подо мной вот-вот затрясется кровать.

И он… он ничего не делает. Не продолжает, даже не пытается. Я со страхом ожидала, что стои мне повесить трубку, Тимур завершит начатое. Накинется, сомнет всё моё сопротивление, и я ничего не смогу сделать, даже более того — не захочу. Упаду ещё ниже: буду наслаждаться этим.

Но Тимур просто отпускает. Молча. И это молчание громче любых слов. О чём он молчит? Почему так поменялся? Что за новую игру затеял?

— И что теперь? Ты добился своего? Ты доволен? — дрожащим голосом спрашиваю я. — Дай угадаю, здесь камера где-то, и завтра запись того, что здесь произошло, разлетится по интернету, как вы это это любите?

— И зачем мне это? — с лёгкой улыбкой спрашивает Тимур в ответ.

— Кто ж вас, мажоров, мажоров, разберёт, — фыркаю я с едким сарказмом. — Унизить. Шантажировать.

— Ну, это это имело бы смыс, но опять же, зачем? Я же и так могу взять вас, если захочу. Сегодня вы это продемонстрировали, — он улыбается шире.

Щеки снова вспыхивают, словно к ним угли поднесли.

— Да хоть дружков твоих заставишь ублажать! — выпаливаю я, сгорая от стыда и гнева. — А то как это — верные слуги без сладкого останутся!

Его ладонь обхватывает сзади мою шею, как стальной капкан, и дёргает вперёд. На расстояние миллиметра от его окаменевшего от бешенства бешенства лица. От напряжённых побледневших губ и пылающих адских адских огнём глаз.

Я замираю, скованная неожиданностью и страхом, тут же, впервые в жизни, наверное, жалея о своих словах.

— Дура, — сурово целит Тимур мне в лицо и, резко отпустив, уходит.

Теряется где-то в квартире, оставив в полном недоумении и шоке. Позволив лихорадочно собраться и сбежать, не попрощавшись.

Дома я пью воду литрами и глотаю Полисорб, выводя из организма остатки той дряни, что мне подсыпали вчера. Надеюсь, Надеюсь, молюсь, что вместе с ней уйдёт эта пробудившаяся порочная тяга, эта болезненная нужда, это влечение, которому не место в моей жизни.

Это не я. Это не могла быть я. Я бы ни за что не открылась этому малолетнему мерзавцу, не впустила такого, как он в свои мысл, не позволила бы ему дотрагиваться до меня в тех места, в которых дотрагивался только законный муж.

Но несмотря на все мои усилия, лёжа в горячей ванной, я думаю только только о нём. О том, что он делал со мной… нет, не совсем. О том, как он это делал.

С какой нежностью, с каким трепетом. Сдерживаясь из последних сил, перебрасывая перебрасывая собственное желание, которое я видела в его глазах. Дикое, безумное, сметающее всё на своём пути. Но не преодолевшее его выдержку.

Ловушка? Очередная игра?

Чёрт, да если бы и была камера, он бы всё сделал вчера! Что угодно, всё, что только можно представить, причём, я бы ещё и сама его об этом попросила, судя по моему состоянию! Он мог воспользоваться, уничтожить мою гордость и карьеру, по щелчку!

Но не сделал этого. И этот его бросок под автоматы… он ведь уверен был, что мне грозит опасность. Что это это за объяснение — “я думал, мне перепадёт”? Из-за этого жизнью рисковать?

Но он же говорил…

Зоя, очнись! Ты что, разучилась понимать, когда студенты тебе лапшу вешают?!

Неужели он действительно что-то ко мне чувствует? И оно настолько сильное, что побуждает его совершать такие благородные поступки? Заставляет меняться? Становится лучшей версией себя?

И признаться, в такую версию Тимура сложно не влюбиться…

Я хвастаюсь за голову и сжимаю виски до боли.

Я запуталась. Я так запуталась…

Неужели, пятница? Боже, благослови пятницу! За эту неделю я устала больше, чем обычно уставала за целый семестр. Время тянулось, как жвачка, прилипшая к подошве в школьном коридоре.

Если бы после звонка меня спросили, как прошло занятие, я бы долго мычала и смотрела в стену. Просто потому, что они стирались из памяти тут же. Тем ни менее, я ни разу не ошиблась ни в одной оценки, ни в одном слове. Просто вела практику, как робот.

Я боялась включить реальность хоть на секунду, потому что всё кругом напоминало о Тимуре. Да вся моя работа напоминала о нём, само здание университета, университетская стоянка. Если впустить в голову эти мысли, эти воспоминания, позволить семенам упасть, эти запретные чувства взойдут ядовитыми цветами за какие-то часы, и их невозможно будет вырвать с корнем.

Я бежала от них, как чёрт от ладана. Обвязал Обвязал запястье резинкой, которой обычно связывают лекарства. Оттягивала её и больно щёлкала себя по руке всякий раз, когда не могла отогнать воспоминания. Когда снова начинала чувствовать на себе его руки, когда на языке появлялся вкус его губ, когда низ живота живота скручивали скручивали болезненной судорогой, будто его пальцы вновь скользили туда и обратно.

Я даже врубала дома хэви метал, чтобы заглушить все эти мысли. Соседка слева в результате перестала со мной здороваться. Зато начал здороваться двадцатилетний нефор, живущий справа. И все его друзья.

На шестёрок Тимура я натыкаюсь, пытаясь побыстрее преодолеть длинные, заполненный студентами коридор. Не совсем натыкаюсь, конечно. Просто не смогла их обойти и теперь вынуждена толочься позади, надеясь, что они меня не заметят. Да, после воспитательных работ Андрея они обходят меня в десятой дорогой. Но от этого попасть в поле их зрения не менее неприятно.

— ….и где он пропал? — совершает Стариков фразу, которую я не услышала.

— Да хер его знает. Он же со мной не общается. Я тип ходил в “Фаренгейт”, чтобы попытаться замирить, но Люда сказала, что он там не появляется дня три. То ли болеет, то ли ещё какая-то хуйня.

Уже навострились сами собой. Это про Тимура. Сомнений нет. “Фарингейт” — это его клуб.

— Может, преподша на него свой боевой отряд направила? Решила, что он с коктейлем виноват? Вот, нахуя ты лез?

— Ой, бля, или или в жопу!

Я наглым образом расталкиваю людей рядом, бормоча извинения, чтобы побыстрее выбраться.

Откуда взялась эта нервозность, заставляющая сердце биться так сильно, а мышцы — нести тело вперёд с удвоенной скоростью.

Три дня не появлялся? По непонятной причине?

На самом деле, да мало ли, почему. Взял и уехал куда-нибудь на Мальдивы с родителями. В Закарпатье, по виноградникам гулять. В Доминикану, на худой конец!

Чего тебя корёжит, Зоя Васильевна? Не маленький же. Даже если заболел, может себе весь персонал ближайший больницы нанять, чтобы они его кормили с ложечки массаж делали.

Я торможу, буксуя каблуками об асфальт. Сжимаю подтрагивающие пальцы в кулак, чтобы себя остановить. И вдруг думаю вот о чём: хорошо, а если бы он, Тимур, узнал вдруг, что меня в универе нет и я заболела? Не сомневаюсь, уже ехал бы в своей красной молнии, чтобы посмотреть на моё сопливое лицо, убедиться, что я не умираю, привёз бы каких-нибудь апельсинов, или что там принято у мажоров.

Почему-то, ни капли не сомневаюсь…

*****

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. ТУК-ТУК-ТУК.

— Только постучи ещё раз, всеку — никакая бабка не отшепчет! — слышится злой хриплый голос из-за двери.

Потом щёлкают замки, слышится кашель, и в проёме вырисовывается фигура Самохвалова. Снова голая по пояс… что за привычка — носить штаны так низко? Он не знает где у него талия?

— О, как, — он окидывает меня удивлённым мутным взглядом. — Вы спросить, если у меня больничный?

— Кхм. Нет, — я стараюсь не пялиться на его наготу. — Я приехала проведать своего студента.

— Проведала? — он шмыгает носом, привалившись плечом к косяку. — Ну и всё.

Я останавливаю закрывающуюся дверь ладонью громким хлопком. Ставлю в проём лакированную туфлю, давай понять, что так просто он от меня не избавиться.

— Иди. Заразишься, — он сглатывает, явно морщась от боли в горле. — У меня вирус.

— Я с ним разберусь, — улыбаюсь я.

— То наручниками приковать приходится, чтоб не сбежала, а теперь не выгонишь, — усмехается Тимур. — Как вас понять-то, Зоя Васильевна?

— Ну, считай, что я отдаю долги, — я показываю ему пакет из аптеки.

Он закатывает глаза и отталкивает дверь, распахивая её передо мной. Я переступаю порог с какой-то приятной дрожью, стаскивая полупрозрачный шарфик.

— Я тебя не напрягу. Просто убежусь, что тебе не надо в стационар, и оставлю отдыхать, — утешаю его, слыша, как со мной закрывается дверь. — Ты температуру из…

Мне не удаётся закончить фразу.

Тимур обвивает меня поперёк туловища сильными руками, прижимая спиной к своему горячему телу. Утыкается лицом мне в шею, обжигая губами мне кожу, и мне всё становится понятно и без градусника.

— Скажи, почему пришла на самом деле, — шепчет он, рассыпая мурашки по моему телу.

— Зо-оя, — тихонько зовёт он, выводя меня из ступора.

— Я… я же сказала, пришла проведать.

Голос забился куда-то глубоко от страха и не желает меня слушаться. Хотя по сути никакой опасности нет. Меня ведь не везут черти куда психованные дружки Тимура, и не надо снова пытаться намёками объяснить папе, что мне нужна помощь. Нет, я просто стою в коридоре обычной квартиры, могу уйти в любой момент, у моего горла нет ножа, мне не угрожают расправой…

Однако меня всю колотит, словно я уже заразилась и вот-вот шибанёт температура под сорок. Только вот боюсь я не его. Нет. Тимур мне не страшен и никогда не был. Пугает то, что я к нему чувствую, то, что не могу контролировать себя рядом с ним. Пугает то, что могу ошибиться, принять влечение за любовь, довериться не тому, снова нарваться на предательство.

Прыгать с места в карьер всегда страшно. Даже если очень хочется.

— А вы всех своих студентов проведываете? — я кожей чувствую его улыбку, щекочущую мне шею.

— Только самых безнадёжных, — я сглатываю, перебарывая желание откинуть голову на его плечо.

— Вот это правильное слово. Я именно такой.

Тимур рывком разворачивает меня как себе лицом, подарив мне очередную волну дрожи и лёгкое головокружение. Я остаюсь один на один с его взглядом в котором нет насмешки, нет наглости, даже следов простуды уже нет. Только какая-то неистовая нужда, которой не должно быть.

Не в его возрасте, не с его внешностью и популярностью. Парни, ведущие богемный образ жизни, окружённые внимание с колыбели, не могут испытывать нужду в тридцатипятилетней преподавательнице. Или он хочет, чтобы я поверила, что в глубине души он также одинок, как и я? Так же жаждет чего-то искреннего и настоящего? Что он способен и может оценить женское доверие и тепло?

Нет. Я этого хочу. Я хочу в это поверить, потому что вижу в его глазах своё отражение. Вижу, как поменялись эти глаза со времён нашей первой встречи. Вижу, что за всей этой нарочито вызывающей похотью скрывается то же, что я сама скрываю под цинизмом и серьезностью.

Желание любить и быть быть любимым. Просто так. Не за красивое личико, не за папины связи и папины же деньги.

— Я безнадёжен, Зоя Васильевна, — нарочито театрально произносит он. — Вылечите меня.

Его поцелуй обрушивается на мои губы, сминая их, перекрывая мне дыхание. Как всегда такой предсказуемый и всё равно ошеломляющий. Парализующий от кончиков волос до кончиков ногтей.

— За этим пришла? — сбивчиво шепчет Тимур, не желая прирывать поцелуй. — Ну? За этим? Или мне перестать?

— Н-нет, — горячо выдыхаю, не ожидая от себя такой поспешности, и секунду он смотрит смотрит на меня, не понимая, на какой вопрос я ответила. — Нет… не перестать…

Вот и всё. Так просто. Так легко становится в груди, стоит прекратить сдерживать то, что всю неделю просилось наружу. Так легко ответить на его поцелуй вместо сопротивления, вложив в него всю свою искренность.

Позволить ему сбросить с меня плащ прямо на пол, сорвать блузку, что бы добраться до груди, так скучавшей по его прикосновениям, что сладко ноет, как только ложится в его ладонь.

Он толкает меня всё ближе к спальне, наступая на носки моих туфель, пока не обхватывает за талию и не относит меня туда, не желая ни на секунду оторваться от губ.

Роняет меня на смятое одеяло, которое всё ещё хранит тепло его тела, не глядя достает заколку из моих волос, чтобы рассыпать их по подушке и запустить в них пальцы.

Я захлебываюсь им. Хвастаюсь за него, веду ладонями по коже, что ощутить каждую наряженную мышцу. От шеи к лопатками, от лопаток к пояснице. Надавливаю, жму, чтобы прижать ещё сильнее, чтобы явственнее ощутить его член, касающийся моего бедра. И услышать его хриплый полустон, разбуженный этим касанием.

Всё вокруг исчезает. Раздвигаются стены, взлетает потолок, оставляя только нас двоих посреди прекрасного пустого ничего, которое наполняется только его тяжёлым тяжёлым дыханием, только его запахом. Всё лишнее уходит, забирая с собой условности и препятствия. Остаётся только он.

Нетерпеливые руки задирают мне юбку. Скользят вверх по бёдрам, обсыпая их их мурашками.

— Блять, — выдыхает он вдруг и стаскивает стаскивает зубы, словно от боли.

— Что? — пугаюсь я. — Что такое?

— Чулки, — хрипло цедит Тимур, грубо сминая мои бёдра на границе тонкого капронового кружева. — О таком надо предупреждать…

Он снова набрасывается на мои мои губы, кусает за подбородок, стремительно опускается вниз, туда, где задранная на пояс юбка уже ничего не скрывает.

— Подож… — лепечу я, резко схлопывая колени, совершенно не готовая к такому повороту.

Нашу с мужем сексуальную жизнь сложно было назвать разнообразной, ко многому я попросту не привыкла. Но судя по Тимуру, для него это так же привычно и естественно, как погладить по щеке.

— Так. Начнём сначала, Зоя Васильевна, — он касается губами моего колена, но взгляд его строг, будто мы резко поменялись местами в иерархии. — Урок первый. Если я хочу вас вылизать, вы послушно разводите ножки. Ясно?

От открывшегося вида меня как кипятком ошпаривает. Мало того, что преподша, мало того, что фигура, как у Джессики Альбы, да ещё ещё в чулках рассекает. Видел я один фильм, который начинался точно так же. Да и заканчивался, да и не один. И все на Порнхабе.

И вот я сейчас как в кино. Только лучше и гораздо эротичнее. Потому что передо мной не очередная красивая кукла с пластиковой пустотой внутри, а она. Та самая. По-другому не скажешь.

Сбросившая маску строгости, розовая от смущения, совершенно обнаженная в своём желании, которого она дико стесняется. Потому что, все кругом вбивали ей в голову, что приличные девочки не должны такого испытывать, не должны быть раскованны, а должны стыдиться своих желаний. В общем, всё то, на что нынешним девчонкам плевать — в других условиях выросли.

А Зою вон эти установки довели до того, что дрожит перед обычным оральным сексом. Ей вообще отлищывали когда-нибудь? Или муж держал её на тупой долбёжке?

Я медленно стаскиваю на удивление легкомысленные тонкие трусики и замечаю, что слюну сглатываю, будто передо мной ахеренно вкусное блюдо. Хотя, это ведь так и есть.

Блестящая, нежная, обжигающе обжигающе горячая и сладкая. Я лишь аккуратно накрываю её ртом, а Зою уже подбрасывает. Как мало мало ей нужно, и как много я получаю в ответ. Я ловлю каждую реакцию, и не могу ими насытиться. Меняю ритм, въедаюсь, всасываю горошину клитора, чувствую, как рябь идёт по упакованным в эти крышесносные чулки бёдрам.

Я не просто хочу её оргазм, я хочу её безумие, её эйфорию. Хочу измучить до потери рассудка, пока последние выстроенные в её голове запреты не испаряться. Я хочу настоящую Зою. Ту, какой она является на самом деле, но о которой сама не подозревает.

Которая сейчас сейчас извивается подо мной, запуская пальцы в мои волосы, безотчетно прижимая ещё ближе. Которая жаждет моих ласк, моего языка, моего члена так сильно, что готова умолять меня продолжать. Наверняка настанет тот момент, когда она попросит её выебать прямым текстом. Прямо своим чистым невинным ротиком, в котором (а я в этом не сомневаюсь) и члена то никогда не бывало.

Но мой она захочет взять сама. Даже без намёка и тем более без давления.

Но не сегодня. Сегодня я у руля. И сейчас на бешеной скорости подвожу её к краю, упиваясь протяжными стонами. Но чем дольше вылизываю, тем больше хочется. До мозолей на языке, до судорог в челюстях. Просто потому, что она реагирует на это так, что ёбнутся можно.

Я хочу увидеть это снова. Почувствовать, как в ней напрягается каждый нерв, как воздух замирает у неё горле, чтобы потом его вытолкнул громкий дрожащий стон, хочу хочу увидеть, как она выгнется над кроватью, царапая простыни.

Я рисую языком узоры на пульсирующем клиторе, перебирая все буквы английского алфавита, и физически чувствую, как внизу её подрагивающего живота набухает и расползается жар, как оргазм врывается в неё, ещё сильнее, чем тот, предыдущий.

Приходится держать её бёдра, сжимающиеся вокруг меня, как тиски, чтобы не свернула мне шею, впиваться в них пальцами и горько жалею, что не могу её съесть, потому что именно этого сейчас и хочу.

Но стоит ей замолкнуть, стоит стонам перейти на тяжёлая дыхание, как я в ту же секунду понимаю, что мне этого мало. Слишком быстро слишком. Нужно ещё.

Поэтому сбрасываю пижамные штаны, даже не дав ей отдышаться. Прилипаю взглядом к её пьяным глазам, чтобы не упустить ни одной эмоции, когда она почувствует меня в себе. Замираю буквально на долю секунды, что бы плавающий взгляд Зои остановился на мне, и врываюсь в неё одним сильным толчком. Резко, сразу на всю длину.

И наблюдаю настоящий взрыв в глубине её зрачков. Завороженно смотрю, как распахивается рот в попытке поймать хоть немного воздуха, как пальцы вцепляются в спинку кровати, к которой всего неделю назад была прикована, мечтая сбежать.

Но вот она ты, Зоя Васильевна. Здесь по собственной воле. Лежишь подо мной развратно задранной на пояс юбке, подставляешь мне мокрую киску и послушно принимаешь мой член, хрипло вскрикивая от каждого толчка. Закатываешь глаза от удовольствия и кусаешь губы.

Пытаешься глотнуть воздуха и не можешь. Не можешь, потому что вот-вот кончить кончить ещё раз…

И стоит её мышцам сдаться сдаться вокруг моего члена, так сильно, что приходится стискивать зубы, чтобы продержаться, я понимаю, что терпения моего хватит секунд на пять. Потому, что это полный разъёб моего мозга, потому что нужно быть железным или мёртвым, чтобы выдержать.

Я вколачиваюсь в неё, впиваясь в губы, ловлю ртом истошные крики, чувствую, как горят царапины на плечах от её ногтей. И хочу, что бы остались шрамы, как живое напоминание этого момента.

Мой собственный оргазм похож на атомный взрыв. Из меня рвётся какой-то животный рык, сбивчивый шёпот, содержание которого тут же ускользает из памяти. Я буквально вдавливаюсь в неё в диком желании погрузится ещё глубже, вопреки нашей анатомии, в какой-то момент ругаюсь, что делаю ей больно.

Но потом чувствую, как лёгкие руки обнимают меня за шею, пальцы расчесывают волосы, скользят по влажной коже к лицу, чтобы обнять его ладонями.

И кажется, я сейчас вырублюсь от счастья.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь переехать ко мне, — с досадой заявляет Тимур холодным воскресным утром, положив локти на стол и осматривая мою небольшую опрятную кухню.

— И зачем я тебе там? — улыбаюсь я, пытаясь как обычно отскочить от этого разговора, и ставлю перед ним чашку со свежесварёным кофе. Как не бейся, а его Тимур всегда пил в первую очередь, на голодный желудок.

— Что за вопрос такой? В смысле — зачем? А зачем ты мне в принципе? — он смотрит на меня с укоризной, как на глупого ребёнка, который задаёт не менее глупые вопросы.

— А зачем я тебе тебе в принципе? — игриво спрашиваю я, садясь напротив с хитрой улыбочкой, и подпираю ладонью подбородок.

— Ты нарываешься? — он вскидывает брови.

— М-м-м, смотря, на что.

— Если я тебе опишу, на что, твоя жизнь никогда не станет прежней. Ты только и будешь нарывается без перерыва на обед и сон, — усмехается он. — Кароч. Не сливайся. Я понимаю, что ты сейчас будешь мне мысль штормить в сторону спальни, как обычно. Но ты забыла, что я сейчас относительно сыт и могу потерпеть.

— Нет, я вполне серьезно. Зачем я тебе там, в твоей квартире. В твоей… жизни, — я опускаю глаза в стол.

— Это обязательно проговаривать? Бля, мы вместе уже три месяца, я месяц предлагаю тебе переехать. По-моему, тут всё ясно. Или вам разжевать надо, милая преподша?

Я поднимаю взгляд на Тимура, полная надежды и страха страха одновременно. Такие вопросы должны быть тщательно обдуманы, ведь нужно приготовиться к любому ответу. Который, возможно, не понравится. Но что вырвалось, то вырвалось. Значит, пора его задать.

Он вздыхает с улыбкой, видимо, улавливая мой испуг в воздухе.

— Ладно. Я понял. Ты мне нужна в моей квартире, потому что я хочу чаще тебя видеть. Хочу привозить тебя домой, или хочу приходить домой, зная, что ты там. А в жизни нужна… я не знаю, как сказать. Честно. Просто, это как бы всё. Нужна. Не могу ничего добавить даже. Нужно, чтобы варила мне кофе, чтобы спала рядом, чтобы обнимала, когда меня всё бесит. Чтобы я мог взять тебя, когда захочу, в конце концов.

Его взгляд скользит к моим губам, потом к вырезу атласного белого халата, который плохо плохо скрывает скрывает грудь. И у меня от этого взгляда, как обычно, сосед под ложечкой и мигом тянет низ живота. Хотя, мы расцепились всего час назад. Как я выдерживаю его темперамент — одному богу известно. Наверное, слишком долго была одна, или помолодела, напитавшись его безудержной энергией.

— Соглашайся побыстрее, Зоя Васильна, пока у меня кровь от головы полностью не отлила, — Тимур красноречиво приподнимает бровь, поднося ко рту чашку.

Я беру паузу, чтобы переварить его слова. Только не мозгом. Они обошли его, напрямую попав в сердце. Интересно, понимает ли сам Тимур, что практически признался мне в любви? Потому что иначе желание проводить рядом с человеком каждую свободную минуту просто не назвать. И секс он упомянул последним, несмотря на то, что с его аппетитами, это одна из важнейших частей наших отношений.

Я ожидала, что он заговорит об этомкак раз в первую очередь…

— Или ты не хочешь? — напряжённо спрашивает он, не выдержав моего долгого молчания.

— Если бы не моя должность, я бы переехала ещё месяц назад, — я протягиваю руку, чтобы сжать его запястье. — Мы же не должны это афишировать, Тимур.

— Я выпущусь меньше, чем через полгода. Считай, уже не студент. Кому какое дело? — хмурится Тимур.

— Просто ты не на моём месте, — терпеливо улыбаюсь я. — Люди не поймут. И я даже пойму, если они не поймут. Со стороны это… смотрится странно. Совсем юный мальчик и… и я.

— Что-то седым профессорам ничего не мешает жениться на второкурсницах, — фыркает Тимур. — Классика. Даже Даже у нас в универе был такой.

— Ничего не поделаешь. Общественное мнение…

— Зоя, — он склоняется над столом, серьезно глядя мне в глаза. — Посмотри внимательно на человека, которому натурально по-е-бать на общественное мнение.

— А если меня уволят? — достаю я последний козырь.

— За что? Я совершеннолетний давным-давно…

— Хорошо, попросят уволиться по собственному, иначе устроят мне натуральный ад…

— Тебе? — он смеётся. — Тебе даже я ад устроить не смог, а тебя пугает руководство?

— Ты поддался, — хмыкаю я.

— Нихера. В общем, я понял. Ты расслабилась. Почувствовала мужское плечо и превратилась в трусишку.

— Эй! Разговорился, — шутливо ворчу я. — Могу напрячь обратно. Когда прогулы отработаешь, Самохвалов?!

Тимур награждает меня кривой ухмылочкойи быстро допивает кофе.

— А вот сейчас и отработаю, — он поднимается и сдергивает меня со стула, обхватив поперёк талии. — Займите место в кровати, Зоя Васильевна!

Я взвигиваю и хохочу, болтая ногами, повиснув у него под мышкой, но брачные игры прерывает звонок в дверь.

Мы замолкаем и вопросительно смотрим друг на друга.

— Ждёшь кого-то? — хмурится Тимур.

— Да, нет, — я пожимаю плечами, копаясь в памяти, и вдруг испуганно вздрагиваю. — Тим, какое сегодня число?

— Двадцатое…

— Ой…

Я в ужасе прикрываю ладонями рот.

— Такой “ой” обычно означает полный пи… звиздец, Зоя, — цедит он, перенимает мою нервозность.

— Папа приехал, — шепчу я. — Придется знакомиться. Быстро одевайся!

Кухня погрузилась в зловещее молчание. Папа, о приезде которого я умудрилась по беспределу забыть, потому что запуталась в числах, сидит за столом, набивая трубку. Опытная уверенные руки, нетронутые артритом, работают задумчиво, автоматически, потому как взгляд пронзительных светло-голубых глаз, устремлён прямо на Тимура, который сидит напротив, сложив руки на столешнице, и смотрит в ответ, не мигая.

Я же сижу “во главе” стола, передвигая глаза то к одному, то к другому, как заркающая кошка на советских часах из мультика “Домовёнок Кузя”.

В кухне повисла напряжение, как бывает в тот момент, когда небо затягивает свинцовыми тучами, и хотя молнии ещё не сверкают, но уже слышны отголоски первого грома.

Как ни странно, Тимур легко выдерживает это предгрозовое давление. Не выдерживаю я.

— Ты кофе будешь, пап? — спрашиваю так внезапно, что сама вздрагиваю от звука собственного голоса.

— Давай, котёнок, — насмешливо говорит он, не сводя глаз с Тимура.

Я вскакиваю с непередаваемым чувством облегчения и отворачиваюсь к плите. Малодушно бросив юного любовника на растерзание старому пирату. Ай-яй-яй, Зоя.

Ну, ничего. Если Тимура попытается отправить “прогуляться по доске” или вздёрнуть на рее, я подключусь. Честно-честно.

— Фамилия? Имя? — тихо, но грозно спрашивает папа.

— Тимур Самохвалов, — твёрдо отвечает мой студент.

— Возраст?

— Неполных двадцать три.

— Насколько неполных?

— Через три месяца исполнится.

Генерал накидывает вопросы без паузы, словно у него в руках секундомер.

— Образование?

— Неполное высшее, дипломатическое.

— Семейное положение?

— Холост, детей нет.

— Группа крови?

— На рукаве.

Кухня снова погружается в тишину. Нарушает её только шепчущее пламя конфорки под туркой и стук моего сердца. Я осторожно заглядываю через плечо, чувствую, как скрипят от напряжения шейные позвонки, чтобы посмотреть на генерала Белькова, который не сводит глаз с Тимура, шевеля усами. А потом разражается хохотом, таким громким и мощным, которого не ожидаешь от пожилого человека.

Тимур сжимает дрожащие губы, изо всех сил сдерживая смех, но потом не выдерживает и роняет голову на сложенные на столе руки.

— Василий Макарович, — папа протягиваете Тимуру мозолистую ладонь, смахнув скупые слёзы.

— Тимур, — кивает Тимур.

Пока они обмениваться крепким рукопожатием, я выдыхаю весь воздух из организма, чувствуя, как слабеют колени. И у меня убегает кофе.

— Ай-яй! — я гашу пламя и быстро переставляю турку в раковину.

— Что, доча, перенервничала? — папа насмешливо подмигивает, чиркая спичкой.

— С вами последние нервные клетки потеряешь, генерал Бельков, — бурчу я, распахивая настежь окно, чтобы не заполнять кухню дымом тлеющего табака.

— Разрешите, я кофе закажу? А Зоя отдохнёт, — Тимур достаёт телефон, вопросительный глядя на папу. — Или съездим позавтракать в мой клуб. Ну, он только ночью клуб, а так очень хороший ресторан.

— Бизнесмен, значит, — улыбается папа сквозь мундштук. — Дипломат-владелец клуба. Занятное сочетание.

— Ну, я подумываю сменить род деятельности, — Тимур стреляет хитрым глазом в мою сторону. — Возможно, по специальности пойду. Либо сеть ресторанов открою. Ночной клуб кажется мне пройденным пройденным этапом.

Боже, ну какой умница, а… вот это сокровище мне досталось. Прочёл генерала на айн-цвай. Видимо, сама судьба сводит меня с умными и проницательными мужчинами.

— Хм, — генерал одобрительно шевелит усами. — Ну, я не против посмотреть, какой ты управлениц. Да и голоден с дороги. Курить разрешишь?

— Вообще запрещено, но сядем в кальянной, там посетителям мешать не будем, — покладисто реагирует Тимур.

Он даже машину ведёт, строго соблюдая скоростной режим и не пытается опасно маневрировать между полосами. А мне всю дорогу сложно отвести от него взгляд.

Неужели для него и правда так важно понравится папе? Важнее, чем выпятить своё “я”? Неужели бы этого хулигана и заносчивого наглица в отношении меня серьёзные намерения? И ведь он не заискивает, не притворяется. Хотя, нужно будет поподробнее узнать, когда он вдруг решил сменить род деятельности..

Так или иначе, я ощущаю, что с каждым его словом, каждым действием растёт мой градус доверия.

Я утром Тимур заронил в меня маленькое зёрнышко сомнение потом, что он воспринимает это сугубо, как мимолётный роман. Что было бы очень логично для столь юного создания. Я изначально к этому готовилась. Ежедневно напоминала себе, что всё это может кончится в один день, когда Тимур вдруг поймёт, что пламя остыло.

В конце концов, всё произошло, так стремительно, так быстро, так внезапно. Разве из этого можно развить что-то крепкое и долговечное?

Но сегодня утром он практически сказал мне, что любит, просто другими словами. А его мужественное противостояние папе, на которое вообще мало кто способен, его старания выстроить с ним дружелюбные отношения меня окончательно убедили.

И я не знаю, что по этому поводу чувствовать… в душе смешались счастье и растерянность, не верие в то, что это правда. Наверное, нужно время, чтобы эта догадка превратилась в стойкую уверенность.

— Тимур, — внезапно подаёт голос папа. — Это же же ты Козерогу хребет протаранил и под автоматы бросился мою дочь защищать?

— Кхм. Ну, получается, что да, — неловко откашливается Тимур.

Отец многозначительно кивает, улыбается в усы и поворачивается к окну.

Не проходит и часа, как в кальянной клуба начинают звучать папины армейские байки. Ну, из тех, которые можно рассказывать, пока его работа не стала засекреченной. Тимур, на удивление, слушает с искренним интересом. Смеётся в нужных местах, задаёт уточняющие вопросы.

— Тебе и правда интересно? — тут же спрашиваю я, стоит папе отойти

— Издеваешься? Я как кино смотрю. У меня дедушка такие же истории рассказывал, когда я мелкий был. Прям, ностальгия, — улыбается Тимур.

— И… ты серьезно думал о том, чтобы сменить работу? — я недоверчиво приподнимаю бровь.

— Я уже вроде один допрос сегодня прошёл, — фыркает он. — Да, думал. Это пока на стадии идеи, но в голове она крутится часто.

— Знаешь, — я смотрю на него широко распахнутыми глазами, чувствуя, как меня распирает счастьем, будто внутри надувается воздушный шар. — Кажется, я тебя люблю.

— Кажется… я тоже, — он опускает глаза и берёт меня за руку, переплетая наши пальцы.

— Кто бы мог подумать… — произношу я, зависнув на этой ошеломляющей мысли.

— Честно? — Тимур склоняется к моему уху, заметив приближение генерала. — Я сам в ахуе.

*****

Телефон звонит, когда я собираю учебные материалы в свой чемоданчик. Не терпится приехать к Тимуру и приготовить ему что-нибудь вкусное, а то мы через чур привыкли питаться в ресторанах и доставках из ресторанов.

— Зоя Васильевна, — звучит в требке строгий голос ректора. — Прошу зайти ко мне.

— Поняла. Буду через пять минут, — коротко отвечаю я и вешаю трубку.

Так. Кажется у меня проблемы. Я внутренне собираюсь, глубоко и ровно вздыхаю. Спокойной, Зоя. Если это о Тимуре, то тебе нечего стыдиться.

Но пальцы рефлекторно сжимаются в кулак, когда я останавливаюсь перед огромной дверью кабинета начальства.

Строгие изящные туфли уверенно ступают по зелёному ковру, похожему на сукно бильярдного стола. На лице — непроницаемая строгая маска, как щит, готовый отражать отражать удары.

Двое мужчин наблюдают за моим приближением. Ректор, Аркадий Петрович, сидит за монолитным кабинетным столом, за которым можно прятаться не только от пуль, но и ядерного взрыва. И второй, пока безымянный, чье выражение лица мне смутно знакомо и обещает кучу проблем.

Нет никаких сомнений, мой вызов вызов на ковёр — его рук дело. Высокий, упакованный в идеальный деловой костюм, с аккуратной бородой и пронзительным прищуром, сквозь который он смотрит на всех окружающих, как на холопов. По знакомым линиям мужественного лица я узнаю в нём отца Тимура ещё до того, как он представился.

Что ж, теперь очевидно, о чём пойдет разговор. И он мне наверняка не понравится.

— Присаживайтесь, Зоя Васильевна, — с тяжёлым вздохом произносит ректор. Так вздыхают вздыхают обычно перед тем, как начать жёстко отчитывать, это мне знакомо по предыдущему начальству.

— Ко мне обратился, Самохвалов Анатолий Викторович, отец вашего студента, Тимура Самохвалова, — Аркадий Петрович поднимает взор на фигуру олигарха, который старательно прожигает меня взглядом, который я старательно игнорирую, глядя только вперёд, на своего ректора. — По очень щекотливому вопросу. Если честно, даже не знаю, как начать этот разговор, учитывая, насколько эта тема, кхм, интимная и неэтичная…

— Не переживайте, я знаю, — хищно скалится Анатолий Викторович, по-хозяйски присаживаюсь на угол ректорского стола, чем заслуживает моё внимание. — У этой вашей так называемой преподавательницы, как я узнал от своей службы безопасности, уже довольно долгий роман с моим сыном. И вот я зашёл узнать, который он у неё по счёту, всех ли ваших преподов тянет на малолеток и не пора ли в таком случае разогнать это кубло к чёртовой матери?

Тело вдруг становится невыносимо тяжёлым. Стыд краской хлещет по щекам, а возмущение стискивает челюсти. Я смотрю на этого хама, так тщательно выбирая в уме выражения, что в итоге не могу ничего ответить, поскольку не нахожу ни одного цензурного.

— Анатолий Викторович, давайте снизим градус, — морщится от его слов ректор.

— Давайте вы не будете мне указывать, что снизить, — высокомерно отзываются Самохвалов старший. — Это не вашего сына использует для сексуальных утех стареющая училка. Или ты надеешься к нашим банковским счетам через Тимура присосаться? — он усмехаеться мне в лицо. — Решила, что мой сын тебя в невесты рассматривает? Да даже если он кукухой поехал и всерьёз о браке думает, я позабочусь, чтобы ты отправилась назад в родной колхоз коров доить, а его полечу в хорошей клинике, чтобы мозги на место встали!

Ярость резко поднимает меня со стула. Не позволю, чтобы на меня смотрели сверху вниз. Не позволю нести эту оскорбительную чушь, даже если придётся приложить к его буйной головушке пресс-папье с ректорского стола.

— Зоя Васильевна во мне “ты” — цежу я в высокомерное лицо. — Со своими учительницами вы в таком же тоне разговаривали?!

— Мои учительница не пытались запрыгнуть на мой член, — спокоя каждое слово, произносит Самохвалов, рассчитывая послать меня в нокаут.

— И это нанесло вам неизгладимую травму? Теперь на мне отыгрывайтесь, завидуя своему сыну? — ухмыляюсь я. — Я за свою практику и не такие слова слышала, солнышко. Попробуйте задеть меня ещё раз, только старайтесь лучше.

— Практику? — Самохвалов смеривает меня взглядом. — Это была практика горлового минета? Иначе чем ещё ты зацепила моего сына?

— А есть и такая? Расскажите о ней. По опыту рекомендуете?!

— Господа! — беспомощно восклицает ректор.

— Отьебись, от моего сына, поняла?! — отец Тимура соскакивает со стола, потеряв маску непробиваемого цинизма, и выпрямляется во весь рост, нависнув надо мной. — Или отвечаю, я твою жизнь такими красками разукрашу, что о пощаде взмолишься!

Я только успеваю набрать воздуха в грудь, чтобы парировать, как входная дверь кабинета громко скрипит, впуская ещё одного посетителя.

— Зоинька, я тебя уже заждался, где пропала? — папа идёт к нам, прямой и внушительный, как на военном параде. — Аркадий Петрович, здравствуй, дорогой, — он улыбается ректору. — Что у вас тут? Крики в коридоре слышно!

Я сглатываю, выдохнув накопленную для ответа злость. Как же не хотелось вмешивать в это отца. Если Самохвалов сейчас продолжит в том же духе, но уже с ним, наши отношения с Тимуром повиснуть на ниточке, как впрочем, и судьба моего обидчика. Отец человек добрый, но такое не простит. Судя по всему, он слышал только громкие голоса, а не содержание, иначе тут бы уже разверзлась земная кора.

В ужасе жду выпада оппонента, но с удивлением замечаю, что Самохвалов как-то подбирается, автоматически поправляя пиджак, и выпрямляет спину, как по линейке. На папу смотрит в шоке, близкому как ступору.

— Т-тащ, генерал? — дрогнувшим голосом произносит он. — Вы как здесь?

— Хм. Откуда я вас знаю, молодой человек? — придуривается папа.

— Под вашим командованием служил, в девяносто девяносто восьмом, под Курском. Вы тогда ещё полковником были…

— О-о-о, как тесен мир! — улыбается папа. — Это не вы девок в казарму протащили на день ВДВ?

— Мы, тащ генерал.

Самохвалов кашляет, упираясь взглядом в пол. За секунду он превратился из всевластного олигарха, распоряжающегося человеческими жизнями, в блеющего призывника.

— Помню вас, чертей, — папина улыбка исчезает, он оценивающее сканирует Самохвалова. — Ещё раз на мою дочь голос повысишь — я твоему бизнесу перестройку устрою. У меня, знаешь ли, во всех отраслях есть бывшие сослуживцы и подчинённые. В налоговой и верховном суде тоже.

У отца Тимура, кажется, начинается микроинфаркт. Он в ужасе смотрит на меня, потом снова переводит взгляд на папу.

— Зоя Васильевна — ваша… тащ генерал, попутал, недоразумение вышло, — начинает тараторить он, отчего мне становится адски смешно и приходится сдерживать улыбку со всех сил.

— Ну, допустим. На первый раз прощаю. У тебя же Самохвалов фамилия? Не ты ли отец нашему Тимуру?

— В-вашему? — сипло переспрашивает престыженный олигарх. — Д-да, Тимур мой сын, всё верно.

— Отличный парень у тебя вырос. Мы только вчера познакомились, а он мне уже, как родной. У них Зоинькой такая пара красивая. Жениться-то когда собираются, он тебе не говорил?

Самохвалов сглатывает. Если сейчас ничего не предпринять, он чего доброго в обморок свалится.

— Так, мужчины, пойдёмте, всё в другом месте обсудим, — я быстренько подхватываю обоих под локти и виду к выходу, оставив застывшего от изумления ректора в одиночестве.

— Зой, а поехали к нам в деревню? — озаряется идеей папа. — Сейчас за Тимуром соскучим и рванём. Тут ехать-то три часа каких-то. Как раз в выходные отдохнёте.

Я проглатываю язык, не зная, что ответить.

— Василий Макарович, я бы с удовольствием, но у меня дела, — робко выставляет слово Самохвалов.

— Пф! Ты и по телефону все свои дела решать можешь, — отмахивается папа. — Не переживай, у меня там условия не хуже, чем на вашей Барвихе. Домик в три этажа, пруд, лес рядом. Экономка, горничные тоже имеются. Считай, я тебя в санатории приглашаю.

— Но тащ генерал..

— Приказ, Самохвалов! Мы вообще-то свадьбу наших детей будем обсуждать! Это тебе не девок протаскивать на режимный объект, понимаю…

В глазах олигарха проступает смирение. Шах и мат. Тут уже не выкрутишься.

Кажется, моя судьба вдруг вышла из-под моего контроля… но мне нравится, куда она свернула.

*****

— Всё. Старшее поколение в баню отправил, — Тимур падает на расстеленное на берегу пруда одеяло и тут же отгрызает корку от батона.

— Э, уточек объедаешь! — смеюсь я, смахивая крошки с его подбородка.

— Утофек! Утофтки тебе тебе дорофе булуфего муфа? — возмущается он с набитым ртом.

— Иди, шашлыка съешь, будуфий муф, — я фыркаю, отсщипывая от батона малюсенькие кусочки и кидая зеленоватую воду, по которой рассекает целый выводок утят.

— Мне лень.

Тимур откидывается на одеяло, потягивается во весь свой немалый рост. Футболка задирается выше пупка, и я тут же считаю своим долгом царапнуть его короткими ногтями по животу.

— Я не боюсь щекотки, не старайся, — блаженна вздыхает он, укладывая руки под голову и закрывает глаза.

— Я просто ещё не нашла слабые места.

— Можешь ночью поискать. А вообще, ты нашла уже кучу. Я о них и не знал.

— Ну… мы же сейчас про щекотку…

— Про неё, да. Жена, дай булку.

— Не дам. Это уткам.

— Кря.

Я прыскаю со смеху.

— Не верю!

— Кря-кря.

Сдаюсь, отрываю от батона хрустящую корочку и ложусь рядом на локоть, чтобы поднести к его губам.

— Кстати, Тим, — серьёзно произношу я. — Я понимаю, что папа — человек старый закалки, ему тут же всех сосватать надо, но… ты не должен прямо сейчас железобетонно принимать решение.

— Я знаю. Я знаю, Зой. Но… у меня есть стойкое чувство, что я не буду об этом решении жалеть.

— Кхм.

— Ну, а что? Как есть, так и говорю. Понимаю, что ты там думаешь: ой, двадцать три, это ж малолетка совсем, сегодня любит, завтра — остыл. Решил в семейную жизнь поиграть, острых ощущений захотелось. Ну так, по фану.

— Ну, не совсем так…

— Зой, ты считаешь, я тупой совсем? Я как бы одупляю, что мы вдвоём в этом участвуем. Что мне надо фильтровать, что я делаю, думать о ком-то, кроме себя. Я думаю о тебе, представляешь? Считаешь, я не боюсь тебе жизнь испортить? Не понимаю, во что можно играть, а во что нет?

Я закусываю губу. Как же хочется в это верить. Тимуру вот верит. Он абсолютно честен, он уверен, что чувствует именно это. Но ведь чувства так изменчивы, когда ты молод.

— Тим, а ты не думал о том, что ещё не нагулялся? — осторожно спрашиваю я. — Уверен, что готов каждый день годами ложиться в постель с одной и той же женщиной?

— Мась, — он вздыхает. — У меня даже на порнуху не стоит. Только на тебя. Я конкретно залип. Не нагулялся? Да я с тринадцати лет в большом сексе. У меня же никаких ограничений нет, я всё попробовал, что мог. Сама подумай.

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли насмешки. Он за весь этот диалог даже ни разу не узмыльнулся.

— Я люблю тебя, поняла? — он берёт меня за руку, и в носу начинает предательски щипать. — Это не пройдёт. Такого никогда и ни с кем не было. А знаешь, что самое весомое? Я не могу вернуться в своё прошлое жизни. Ту, что до тебя. Я оглядываюсь назад и вижу какую-то чехарду из тупорылых поступков и мудацкого поведения. Тебе мало?

Я прижимаюсь лицом к его груди и снова смотрю в глаза.

— Нет. Не мало.

— Давай так. Доживём до выпускного. Полгода — как раз проверка. Я с клубом разберусь за это время… думаю, генерал тоже потерпит.

— Генерала я беру на себя, — улыбаюсь я и ложусь на его удобное большое плечо.

— Ну, вот и всё. Порешали, — Тимур гладит меня по спине, снова закрывая глаза.

Я тоже закрываю. Слушаю стук его сердца, щебет птиц в лесу, плеск резвящихся уток. Душу наполняет абсолютный покой, удовлетворение и спокойное, тихое счастье, в котором хочется замереть и не двигаться…

— Жена, дай булку.