Автор бестселлера «Помоги мне умереть» возвращается с новой сложной историей, корни которой уходят в холодную зиму 1941 года.
1941 год, Полесье, оккупация…
Юная Анна убивает немецкого солдата, защищая семью, и прячет в деревенской избе раненого поляка Анджея. В тени смертей и предательств возникает чувство, которому не суждено было принести им счастье: война отрывает их друг от друга, кажется, навсегда. Анна уходит на фронт, выходит замуж, растит дочь и учится жить с болью, которую невозможно забыть.
1981 год, Минск…
Внучка Анны, Ксюша, случайно находит в бабушкиной шкатулке письмо из Польши. Этот клочок бумаги открывает дверь в прошлое, которое Анна скрывала всю жизнь. Но принесет ли неизбежная встреча в Варшаве исцеление или разрушит все, во что она верила?
Автор бестселлера «Помоги мне умереть» Наталия Лирон возвращается с новым романом – проникновенной историей о войне, которую мы носим в себе, о любви, не ставшей спасением, и о праве назвать прошлое своим именем – и, возможно, впервые освободиться от него.
v 1.0 – создание fb2 – depdolg
© Лирон Н., текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик…
Никогда еще время не казалось таким весомым… и таким безвозвратно ускользающим.
Смотрю на часы на стене – они придут совсем скоро.
Старший еще по-русски понимает, хоть и говорит плохо, а младший уже нет – славные получились мальчишки, надеюсь, они меня хоть немного запомнят. Наверное, я для них выживший антиквариат. Что ж, это недалеко от истины. Правда, ненадолго.
Пик… пик… аппаратура лупит оглушительным стаккато, отмеряя мои оставшиеся часы и минуты, но никто этого не слышит – только я. Умирающие слышат острее.
Скорей бы. Я знаю, он ждет меня там.
Они оба меня ждут.
Осталось попрощаться с потомками. И с моей девочкой. Какое будущее уготовано им?
Девяносто четыре – хорошее время для смерти.
Я усмехаюсь – надо было пережить войну, перестройку, мобильники и компьютеры, чтобы умереть от банальной пневмонии. У Судьбы отличное чувство юмора.
– Бабуль, ты представляешь? – Ксюшка тараторила без умолку. – Это ужасно интересно! Я все-таки буду поступать в медицинский!
Высокая, темноволосая, как и ее мать, она стояла в проеме кухонной двери и трясла какими-то тетрадками и листочками.
Я улыбнулась:
– Ты ж мой дорогой доктор, ну погоди, что там у тебя?
Десятый класс – год принятия решений, когда всем учителям и родителям кажется, что в семнадцать ребенок обязан знать свое жизненное предназначение. Внучка металась между медициной и химией.
– Это генетическая совместимость по группе крови и резус-фактору. Вот у тебя какая группа? – она склонила голову.
– Вторая, – выпалила я не задумываясь, – отрицательная.
– Вот смотри, – Ксюшка подошла к столу и села напротив, – если у тебя вторая отрицательная, а у деда первая положительная, я у него уже спросила, то… – она что-то быстро чиркала в тетради.
«Идиотка! – я закусила губу. – Ну что за старая дура! И ее черт бы побрал вместе с этой медициной!»
– Гм… – она подняла глаза, – погоди, ба, че-т не сходится. У мамы четвертая минус, у отца третья минус, то у меня может быть четвертая отрицательная, кстати, самая редкая. Но как, если… у тебя вторая, а у деда первая, то…
– Да, брось, – я поспешно встала, – ты просто запуталась.
– Нет же, смотри, – она тоже встала и подошла ко мне ближе, показывая записи, – если у тебя…
– Ксень, – я остановила ее рукой, – давай не сегодня, я устала, да и сердце покалывает, накапай-ка мне лучше корвалол.
– Хорошо.
Холод пробежался по спине и засел ледяной россыпью между лопаток. Я видела, как она сникла, открыла створки буфета, достала пузырек с лекарством и принялась отмерять сорок капель в мензурку.
– Пойду на диван, – я кивнула на дверь, направляясь в комнату.
– Сейчас принесу, – отозвалась внучка, озабоченно глядя мне вслед, – может, завтра на работу не пойдешь?
– Надо идти, – я не обернулась.
– Чайник поставить? – Ксюшка говорила из кухни.
– Угу.
Мы хорошо жили, ссорились редко, да и то по всякой ерунде. Ее отец с матерью еще осенью перебрались в Москву. Алексей – на новую перспективную работу, строить советский космос, а Люська с ним. Ксюшку решено было оставить со мной, чтобы окончила школу, а дальше – видно будет. Сама она из Минска уезжать не особо хотела, тут друзья-подруги и недавняя первая любовь, так что к родителям она не рвалась. Да и мне с ней было веселее.
Я села на диван и прикрыла глаза…
Ярко, так ярко! Белым-бело. Снег искристый, холодно.
Хруст снега под добротными немецкими ботинками. Скрип… скрип… «Яволь, яволь»… скрип-скрип.
Один фриц мелькает почти перед щелью, я дергаюсь назад – стой тихо! Стой!
Он обернулся, глянул мимо – круглый, коренастый, с автоматом на шее, глубоко посаженные глазки-бусины смотрят цепко, внимательно. Показывает на дом и что-то говорит другому – слов не разобрать.
Вот и второй – длинный как жердь, кивает первому, и тоже поворачивается к сараю с хлевом. Глаза темные шарят-шарят… И находят меня.
На улице завывала вьюга, зима выдалась на удивление снежной и морозной. Ни на какие дополнительные тащиться не хотелось, но анатомия – это обязательно. Порой я уже жалела, что поступила в мед. Преподы к нам, новым и зеленым, были абсолютно безжалостны. Ну, или мне так казалось. Первая сессия подходила к концу, и я молилась, чтобы сдать ее хотя бы без «хвостов». Я мечтала о загадочной вирусологии, а зубрила название костей на латыни. Но это только первый курс, дальше будет веселее.
Интересно, откуда все-таки у нас с матушкой взялась четвертая отрицательная, притом что у бабушки вторая положительная, а у деда первая положительная? Хм… И мы с мамой обе темноволосые, хотя бабушка русая, а дед вообще блондин?
Я размышляла об этом не в первый раз с того времени, как в прошлом году рассказала бабушке про основы генетики.
Глядя в окно, я снова задумалась о том, что мама не очень-то похожа ни на бабушку, ни на деда – белобрысого бульбяша с носом картошкой, кстати, нужно будет к нему зайти. Как раз сегодня после дополнительных занятий по анатомии.
Господи, когда наконец эта холодрыга уже закончится! Такой дубак! Зима перевалила за половину, но мороз и не собирался слабеть. Скорый приход весны угадывался только по тому, что дни стали немного длиннее. Столбик термометра и не думал подниматься к плюсовой шкале, застряв на минус десяти.
Кто-то умудрился спроектировать наш дом так, что батареи оказались вмурованы в стену, а соответственно наполовину обогревали улицу и квартире тепла доставалось мало, поэтому мы с бабушкой все время мерзли.
Я всунула ноги в тапки, подшитые войлоком, накинула на плечи видавший виды пуховый платок и пошла ставить чайник. Нужно было сделать перерыв – от обилия латыни мозги завязывались узлами.
Я снова подумала о бабушке – утром, когда мы разъезжались в разные концы города – в институт и на работу, она казалась растревоженной. Еще день назад пришло извещение – в почтовом отделении ее дожидалось заказное письмо. Вчера она не успела, а сегодня после работы должна была его забрать. Я была заинтригована – заказное письмо, наверное, что-то очень важное. Интересно, от кого?
– Дедуль, привет, – мы звонко расцеловались, – как ты?
– Проходи-проходи, – он радостно улыбался, – голодная?
– Не-а, – соврала я.
– Ладно, небось с утра ничего не ела, – давай-ка…
Они с бабушкой оба были такие, сразу усаживали гостя за стол, невзирая на протесты.
– Олеся сегодня допоздна… – начал дед.
– О, Ксюшка, – из комнаты показалась светлая голова Дениса, – привет, – он окинул меня взглядом.
– Привет-привет, ну-ка иди сюда, длинный мальчик, – шутливо сказала я, – хочу посмотреть, ты уже два метра или еще нет.
– А, – он махнул рукой, – когда вы с отцом вдоволь наболтаетесь, можешь заскочить, помочь мне с химией?
– Запросто, – я кивнула.
Голова исчезла, и мы пошли с дедом на кухню. Мне до сих пор было странно слышать, как Денька называет моего деда отцом. Оказалось очень комично, что внучка чуть старше сына. С дедом не шутил по этому поводу только ленивый, включая и его сына и меня. А он благодушно со всеми соглашался и не обижался. Денису было шестнадцать, дедовой второй жене Олесе – сорок семь, а ему самому в этом году исполнялось шестьдесят.
– Как бабушка? – начал он с дежурного вопроса, доставая из холодильника еду.
– Хорошо, – так же дежурно откликнулась я, – какое-то ей письмо заказное пришло.
– Да? – удивился он. – Откуда?
– Не знаю, – я смотрела, как дед выкладывает на сковородку драники, чтобы погреть, и сглотнула.
– Ну да, не голодная она, – усмехнулся он, поймав мой жадный взгляд.
Я оглядела его, стоящего у плиты, – «дед, дед»… это я привыкла, что он дед, а на самом деле это был моложавый веселый мужик. Из-за очень светлых волос седины было почти не видно, глаза ярко-голубые, забавный нос картошкой, не красавец, конечно, но харизматичный и обаятельный. И почему они с бабушкой расстались? Такая пара была!
– Дед, а можно я у тебя спрошу? – я встала и достала нам тарелки из верхнего ящика.
– Конечно, спроси, – он приподнял крышку сковородки, – и сметаны.
Я открыла холодильник:
– А вы с бабушкой почему э-э-э… расстались?
– Хм… – он стоял задумавшись, отвернувшись к окну.
Светлые шторки, расписанные в веселые чайники, уныло обвисали широкую раму, на подоконнике цвели фиалки в глиняных горшках, а под потолком вился крохотный паучок.
Он смотрел сквозь тюлевые занавески в сгустившийся зимний вечер:
– Думаю, что она хотела, чтобы я был счастлив.
Такого ответа я совершенно не ожидала:
– Это как?
Он все смотрел в окно.
– Деда, драники сгорят! – я указала на сковородку.
– Точно! – он спохватился, выключил газ и открыл крышку. – Да, малость подпеклись, ну ладно, сойдет, давай тарелки.
– Эх, Ксюшка, Ксюшка, внучка ты моя дорогая, что тебе сказать, бабушка твоя – хороший человек, но не любила меня никогда, вот и хотела, чтобы я нашел свою судьбу.
Я откинулась на спинку стула:
– Как так? Погоди, быть не может.
Я вспомнила, как и она, и мама носились в больницу, когда он спину сломал, и потом бабушка выхаживала его, с ложечки кормила в буквальном смысле слова, по каким-то там массажистам специальным возила. Разве это возможно без любви?
– Знаю-знаю, – он кивнул, – знаю, о чем ты подумала. Только все не так просто. Прости, ребенок, но какие-то вещи я тебе сказать не могу, не моя тайна.
– Тайна? – я повела плечами, показалось, что потянуло холодом из окна.
– Ну, не то чтобы тайна, в общем… – он слегка сконфузился, – главное, что ты должна знать – бабушка твоя замечательный человек.
– Я это знаю, – странный получался разговор, – дед, а ты ее любил?
– Да, – без раздумий ответил он, – очень.
Помолчали, доедая слегка подгоревшие драники.
Странная тяжесть повисла под потолком.
Он достал баранки и печенья.
– Похрустим? – и зажег огонь под чайником.
– Похрустим, – я кивнула и посмотрела на него внимательно, – а сейчас ты счастлив?
Он хохотнул:
– Почти! Вот если бы заполучить хоть одну шоколадную конфету, то был бы счастлив абсолютно!
Он порывисто вздохнул – была в этом вздохе какая-то прореха. Будто угольное ушко – лаз в давнюю боль.
И я вдруг подумала, что мой замечательный дед Василий, несмотря на молодую симпатичную жену и сына-подростка, очень одинокий человек.
– Ты знаешь… – мне хотелось сказать ему что-то хорошее, обнять, но поворот ключа в дверном замке меня остановил.
– Вот и Олеся, – дед поднялся и вышел встречать жену.
Я погрустнела – разговор по душам не то чтобы не получился, но хотелось продолжить, и уж конечно без Олеси.
Она в общем, была неплохая тетка, всегда вежливая и вроде бы даже доброжелательная, но чувствовалось, что это немного через силу, мне всегда казалось, что она продолжает ревновать своего мужа к бабушке, хотя разошлись они давным-давно.
– Привет, – она чмокнула его в щеку и заметила меня, стоящую в дверях кухни, – здравствуй, Ксеня, как дела? Как сессия?
– Здравствуйте, – я улыбнулась ей, – пока сдаю без троек, осталась анатомия.
– Ничего-ничего, справишься, – Олеся раздевалась в прихожей, – первый курс всегда самый сложный. Вы ужинали?
Она работала стоматологом и знала не понаслышке, что такое учиться в меде.
– Да, спасибо, дед покормил, – я вдруг подумала о том, что дома, наверное, бабушка уже с работы пришла, – я, пожалуй, пойду.
– Ну что ты, – заговорил дед, – мы ж собирались чайку попить.
Мне показалось, что ему неловко, хотя было непонятно почему. Странно, эта неловкость будто бы присутствовала всегда, если с нами оказывалась его жена.
Я быстро обвела их взглядом – странная, конечно, парочка. Мягкие каштановые кудри до плеч, высокая, большая, похожая на гренадершу Олеся была выше деда. Не намного, он тоже был не маленький, но все-таки выше. Хоть она и была моложе его на тринадцать лет, выглядели они практически ровесниками. Медленная, плавная Олеся и веселый живчик – дед Василий. Причудливый контраст.
Познакомились они банально – он пришел к ней лечить зубы. И женился через полгода.
– Экзамен через день, надо бы над учебниками еще посидеть, – я думала о том, что ни над какими учебниками я сегодня сидеть точно не хочу.
– Тогда ладно, – дед развел руками.
Я быстро оделась и наскоро со всеми распрощавшись, вышла в морозный январь. И уже подходя к остановке, вспомнила, что обещала Денису с химией помочь. Странно, что он не вышел мать встречать, вот я и забыла. Но все равно как-то неудобно получилось. Возвращаться я не стала.
– Бабуль, ты дома? – открыв дверь, я сразу бросила взгляд на тумбочку – если сумочка стоит, то значит бабушка дома.
– Ага, – отозвалась она из кухни, – мой руки и за стол.
– Я у деда ела, – прокричала я.
– Ты к нему заходила? – бабушка показалась в коридоре с полотенцем в руках.
– Угу.
– И как он? Как здоровье, спина? – в ее глазах был живой интерес.
– Вроде все хорошо, на спину не жаловался, кормил меня подгоревшими драниками.
Я смотрела и думала – всегда, когда я заговариваю с каждым из них, оба в первую очередь спрашивают об одном – как здоровье и как дела у другого.
И кто кого, спрашивается, не любит? И зачем, скажите на милость, у деда эта высокая Олеся? А бабушка уже семнадцать лет одна. Как я родилась, так вскорости они и развелись. Насколько я помню, у нее так никого и не было. Хотя, может, я просто чего-то не знаю.
– А и ладно тогда, – она махнула рукой, пошла на кухню и спросила, обернувшись: – Чай будешь?
– Ага, – я уже мыла руки в ванной.
– Да, и опять Артем заходил.
Я слышала, как зажегся газ и громыхнул о чугунную решетку плиты тяжелый чайник, и зашла на кухню:
– И чего ему опять надо было?
Забавно, но наша кухня была едва ли не точной копией дедовой, может, потому что у нас планировки квартир были зеркальные? И сами квартиры находились в паре остановок на троллейбусе друг от друга. Летом я часто пешком ходила. У нас стоял такой же небольшой стол, придвинутый вплотную к подоконнику, деревянные стулья, на дедовой кухне шкафчики были модного салатового цвета, а у нас простые, белые. У них были подвесные шкафчики, а у нас старинный бабушкин белый буфет.
Бабуля посмотрела на меня укоризненно.
– Нормальный парень, что ты так? – это она про заходившего Артема.
Возведя глаза к потолку, я вздохнула:
– Я же ему русским языком сказала, что между нами все кончено. Что еще нужно-то?
– Вот, тебе принес, – она указала на вазу, в которой красовалась одна кремовая роза, – зимой, между прочим, это не дешево!
– Опять! – я злилась.
Мой бывший одноклассник, с которым у нас был смешной школьный и, слава богу, короткий роман, донимал меня невероятно.
– А ты не руби с плеча, – наставительно сказала бабушка, – заботливый, хороший, не дурак, еще и симпатичный, что тебе не нравится?
– А тебе что не нравилось? – в тон спросила я. – Дед ведь тоже был хороший, заботливый, тоже симпатичный и не дурак. – И замолчала, поняв, что переборщила.
Бабушка сидела, уставившись на цветок, будь он неладен.
– Ба… – мне стало неловко за свою вспышку, – …извини, я ерунду сморозила.
– Это точно, – видно было, что она сердится.
– Извини, – я жалела, что нагрубила, – это просто нервы, знаешь, сессия, анатомия дурацкая. Я уже так устала, а еще только первый курс.
Она смягчилась:
– Ладно, давай пей чай и ложись отдыхать, дальше будет легче – втянешься. Когда у тебя экзамен? Послезавтра?
– Угу.
Она поставила на стол чашки, открыла дверцу буфета:
– Похрустим? – и достала пакет с баранками.
Я прыснула смехом.
– Что такое? – не поняла бабушка.
– Нет, правда, умора просто, – я продолжала смеяться, – вы с дедом говорите одними и теми же словами, прям точь-в-точь.
Она молча достала к баранкам печенье, сливовое варенье, наши любимые леденцы монпансье и кивнула на чайник:
– Наливай. И молоко достань, пожалуйста.
Бабушка любила подбеливать чай, а я пила с лимоном, если был.
Перестав смеяться, я разлила по чашкам ароматный напиток.
– Слушай, ба, а ты письмо-то забрала? – я вспомнила про почту. – Ну, заказное, тебе же квитанция приходила.
– А, – она отвела глаза и махнула рукой, – перепутали все на почте, оказалось, это не мне, а кому-то другому, с индексами намудрили, так что нет никакого письма.
– Да? – я удивилась. – Странно…
Я точно помнила, что квитанция была выписана на Смолич А. Ф., и адрес наш.
– Мало ли, – она открыла жестяную банку с конфетками и протянула мне, – у них там людей не хватает, а работы много. На, бери.
Я машинально сунула леденцы за щеку – вкусно!
За столом наступила уютная тишина – мы обе смотрели в окно, за которым плясала зима, и каждая думала о своем.
– Ба, – наконец решилась я, – можно у тебя спросить?
– Спросить-то всегда можно, – улыбнулась она.
Чайник снова громыхнул о плиту – нужно было подбавить горяченького:
– А почему вы все-таки с дед Васей разошлись? Он ведь и правда хороший.
– Очень хороший, – вздохнула она, протягивая чашку, – и мне подлей. Потому и разошлись. Я хотела, чтобы он был счастлив.
– А с тобой разве не был?
Бабушка задумалась, подперев кулаком подбородок. В ее молчании я слышала, как в соседней комнате громко тикал будильник, и ветер, подвывая, причесывал верхушки деревьев за окном.
– Кажется, нет, – она посмотрела на меня будто бы не видя, – иногда мы принимаем благодарность за любовь, но с годами все встает на место.
– Ты любила кого-то другого? – я потянулась за сахаром и поставила на стол.
– Кого-то другого, – эхом повторила она, взяв верхний кусочек рафинада.
Хрусть-хрусть по снегу. Скрип двери… Тихо.
Воздух между нами дрожит-переливается. Кажется, я слышу, как он дышит.
В хлеву пахнет сеном и теплым коровьим телом.
Стою, прячусь за кормилицей нашей, сердце в груди колоколом бухает. Если не присматриваться – вроде и незаметно. Но ноги… куда ж их спрячешь.
Тот фриц, с кем мы глазами встретились, зашел в хлев – озирается. Я стою – ни живая ни мертвая.
«Господи, Отче наш, иже еси на небеси…» И молюсь, как умею.
Открываю глаза – смотрю вперед – нет никого, вбок… а он, оказывается, уже обошел жующую корову и встал рядом, глядит на меня.
Мы глазами встретились. У него глаза черные-черные, высоченный, смотрит внимательно. Пахнет порохом и еще чем-то – солью, шерстью шинели, снегом. А я моргаю – слезы сами катятся. Все, думаю, пришел мой час.
– Was ist das? – кричит другой немец со двора, дескать, «что там?». И скрип-скрип… шаги в сторону сарая. Я уже его в дверях вижу – еще немного, заметит и длинного, и меня…
Длинный дернулся, быстро обернулся: сам стоит перепуганный и медленно так палец к губам прикладывает.
– Тс-с-с-с… – дескать, молчи.
Я быстро-быстро головой киваю.
– Da ist niemand! (Никого нет!) – громко кричит он чуть дрогнувшим голосом и, загораживая меня спиной, делает шаг назад… и еще, еще…
– Ба, – внучка посмотрела с искренним интересом, – ты бы мне рассказала, а?
– Рассказала… – я моргнула, выныривая из прошлого, – рас-ска-за-ла…
Может, и стоит хоть кому-то это рассказать? А кому как не Ксюшке? Хотя по силам ли ей будет правда?
– Не знаю, дорогая моя, – я почувствовала, как затылок вдруг налился тяжестью.
Как все вытащить из сундуков собственной памяти, запечатанных на сто засовов? И станет ли легче? Это слишком давно со мной. Даже Вася знает не все.
– Бабуль, я пойму, честное слово.
Поймет… Я улыбнулась, понять это можно только прожив. И не дай бог ей…
Нет, пожалуй, не решусь. Зачем прошлое ворошить?
– Долгая история. И давняя, да и поздно уже, – я глянула на настенные ходики, – спать пора, тебе в институт завтра, мне на работу.
Она сникла. И, похоже, обиделась.
– Как-нибудь, Ксюш, как-нибудь, но не сегодня, – мне не хочется ее расстраивать, – пошли спать.
– Угу, – она все еще сидит за столом.
Господи, как же она на него похожа! Больше матери. Темноволосая, высокая, с длинными руками и ногами, и родинка возле уха, и темный бархат длинных ресниц. Почти ничего не взяла от своего отца Алексея, русоволосого коренастого крепыша. Кто бы мог подумать?
Вечное напоминание о тебе во внучке!
Я махнула рукой, отгоняя наваждение, встала и приобняла ее:
– Пойдем спать.
Библиотечные формуляры пахли пылью и медом – потому что лежали в шкатулке, где раньше хранились восковые тоненькие свечки. Они пахли вкусно, сладко и таинственно. Прошлыми временами с храмами и иконами.
Придя домой, первым делом я захотела съесть чего-нибудь. Я сдала анатомию на четверку и была на седьмом небе от счастья. Но устала и замерзла невероятно. В институте была холодрыга, и ноги совершенно заледенели. Всю обратную дорогу, трясясь в заиндевевшем автобусе, я мечтала только об одном – о рассольнике, стоящем в холодильнике, и горячем чае с медом.
– Ба? – крикнула я, бросив сумку в прихожей. – Ты дома?
Тишина.
Я посмотрела на часы – в принципе, бабушка могла уже вернуться с работы, а могла и в магазин зайти. Заглянула к ней в комнату – странно…
Старая шкатулка стояла на швейной машинке, хотя обычное ее место было на шкафу, зачем-то бабушка ее доставала, но обратно не поставила. Может, просто забыла? Я потрогала пальцами гладкое дерево – кажется, ее мастерил еще бабушкин отец, крышка, которая наезжала на основание и была чуть шире, слегка треснула и покосилась, но все равно закрывалась, видно было, что это не заводская работа, а самодельная.
Я взяла шкатулку, хотела поставить обратно, но села вместе с ней на диван, открыла. Там не было ничего секретного, я давно знала содержимое: старые книжные формуляры, оставшиеся от ее прошлой работы в библиотеке (сейчас бабуля работала в государственном архиве), несколько фотокарточек, на которых она с сестрами, дагеротип ее родителей, сделанный почти сразу после войны и перед смертью ее отца, и маленькая куколка, вырезанная из дерева.
Я эту куколку уже сто раз разглядывала, бабушка то и дело давала мне с ней поиграть, когда я была маленькой, но только осторожно, чтобы не испортить случайно. Обычная лялька – чуть меньше ладошки, тоненькая, с личиком, прорезанными ручками-ножками – улыбчивая такая девочка в платочке.
Аккуратно достав формуляры, я начала их перебирать, читая имена-фамилии людей, которые когда-то в библиотеке брали книжки, легко разбирая крупный и круглый бабушкин почерк: Екатерина Булыжник, Иван Хоронько, Варвара Кулич и неожиданно Ан Ковальски, наверное бабушка просто забыла дописать Ан… дрей. И Ковальски – необычная фамилия. Может, Ковальчук?
Следом шли фотографии – вот бабуля совсем молодая с моей пятилетней мамой. Я улыбнулась – тут мама просто девочка, с цветочком в руке. Вот бабушка с коллегами в библиотеке на субботнике – все молодые, смеются. Вот она со своими сестрами. А вот и ее родители. Я всматриваюсь в затертый старый дагеротип – это мои прабабушка и прадедушка. Так странно – совсем я на них не похожа, разве что немного на прадеда? Кажется, такой же высокий лоб и рисунок бровей. У прабабушки суровое лицо, и улыбка кажется неестественной. Я попыталась вспомнить, как их зовут – дед точно Федор, потому что бабуля Анна Федоровна, а маму ее, кажется, звали Мария.
Я достала последнюю фотографию и хотела все положить обратно… погоди, что это? Под всеми карточками лежал белый конверт – заказное письмо! Запечатанное!
На штемпеле нашего почтового отделения стояла дата – пару дней назад. Адрес – наш, адресат Смолич А. Ф., а отправитель… П…
– Ксень!
Я вздрогнула.
В дверях стояла бабушка, смотрела настороженно и строго:
– Нехорошо читать чужие письма!
Быстро положив письмо на место, я отодвинула шкатулку, мне стало стыдно:
– Да … ну что ты, я не читала, честно…
Я так увлеклась, что не слышала ни поворота ключа, ни хлопка двери.
– Нехорошо, – покивала головой бабушка.
– Да шкатулка стояла на машинке! Я не брала со шкафа! – я повысила голос – она обвиняла меня несправедливо, и хотелось оправдаться. – Ты, наверное, сама ее тут оставила, я же раньше видела все эти фотографии и формуляры, что тут такого? Я не знала, что нельзя трогать! Могла бы сказать.
Было обидно – я встала с дивана и хотела пройти мимо нее к себе в комнату, но бабушка остановила.
– Ладно, погоди, – она мягко положила мне руку на плечо, – да, кажется, я сама забыла поставить шкатулку наверх.
Пару мгновений мы просто смотрели друг на друга.
– Пойдем, – она кивнула в сторону кухни, а потом на диван, – и шкатулку прихвати.
Видит бог, я старалась уберечь эту девочку.
Шкатулка стояла на подоконнике, и внучка то и дело поглядывала на нее. Она чуткая и умная, и мне не хочется ее обманывать.
В полном молчании мы съели по тарелке супа, не глядя друг на друга.
Сколько лет… сколько же лет прошло.
Ксюшка помыла тарелки, поставила чайник, достала чашки. Золото, а не ребенок, золото… его внучка.
Конец января, а за окном все метет и метет, метет и метет. Вздыхаю. Тот день был ясным и морозным. Предновогодний декабрь.
Засвистел чайник. Я сама встала и заварила нам хорошего ароматного чайку с листьями и сухими ягодами черной смородины.
Разлили по чашкам, достали печенье и монпансье.
Моя правильная девочка молчит, не торопит меня.
– Конец сорок первого года – самое начало войны, – я не узнаю свой голос, и мне кажется, что это говорит кто-то другой.
Выдыхаю, отпиваю чай.
Ксюшка оживилась, повернулась ко мне, подобрала ноги на стуле и положила подбородок на коленки.
– Мы же на хуторе жили, – перед глазами вставали давно забытые картины прошлого, наш добротный рубленый дом, строенный отцом и его братьями, – ближайшие соседи за пару верст, а следующие еще дальше. Вокруг болота.
– Это где-то на Полесье? – уточняет внучка.
– Да, ближе к Припяти, но и от Бреста не очень далеко, – воспоминания выстраиваются в ряд, разворачиваясь передо мной.
Ей интересно – в глазах огонечек.
– Беларусь к тому времени уже была оккупирована немцами, но к нам добраться было трудно. Можно было только летом, если жаркое, или морозной зимой.
– Почему?
– Так болота же… осенью и весной и думать нечего – пройдет только свой, кто тропки знает, а дороги все развозило, летом – если высыхало, то можно было проехать, ну и зимой – замерзало.
– Кошмар! – восклицает она. – Как же вы жили-то?
Я улыбаюсь:
– А хорошо жили, наши болота нас и спасали – в них все одно: хоть немцы, хоть советская власть – все могло затеряться. До нас все доходило последним. Отца уже в армию забрали, и остались мы на хуторе одни – мама, я и еще четыре сестры – шесть баб.
– Погоди… – она морщит лоб, – разве у тебя не три сестры? Теть Варя, теть Даша и теть Яся?
– Была еще и Люся, – я невольно передергиваю плечами.
– Люся? – удивляется она. – Людмила, как мама?
– Да, именно так, я твою маму в честь нее и назвала.
Слышу Люськин смех, когда она Варьке в лапоть куриное яйцо разбила, а та не заметила, надела, ходила и чвакала. И снова смешно становится. Волосы у нее были шикарные – длинные, золотистые, волнистые. Скручивала она их в смешную рогульку и оборачивала вокруг головы. Глаза ясные, голубые – в маму. Я больше на отца походила и на деда немного – скуластая и кареглазая, как и маленькая Яся, а остальные пошли в мать – тонкие, светленькие и голубоглазые.
– Ты раньше не рассказывала, – кивает внучка.
– Я много чего раньше не рассказывала. Люська шла сразу за мной. Мне восемнадцать в мае сорок первого стукнуло, а ей в сентябре шестнадцать. Упрямой Варьке было четырнадцать с половиной, Дашке десять, а Яське только-только сравнялось три года, последняя – поскребыш. До меня был еще старший брат, да его двухлетнего насмерть лошадь копытом пришибла. Отец еще сына хотел, но все никак не получалось – настрогал пять девок.
Слова давались легче, будто кто-то подул на подернутые пеплом воспоминания и они чуть ожили, разгорелись и теперь тлели уютными угольками внутри. Я и не думала, что от них будет так тепло.
За окном сгущались сумерки, – мы засветили маленькое бра на стене, для уюта, Ксюшка снова поставила чайник.
– Тот день был морозный и ясный, мы сначала услышали, как Гай забрехал, собака наша. Мама сидела за прялкой, кивнула мне, дескать, сходи, глянь. Я встала, сунула ноги в валенки и пошла на двор, все равно нужно было на среднюю дойку идти, а обычно это была моя обязанность.
– Среднюю дойку? – Ксюшка меня не поняла.
Я усмехнулась – как быстро я вспомнила слова, которые не говорила больше полжизни.
– Да, средняя дойка – дневная, ну, корову доить. Кто-то два раза молоко собирает – утром и вечером, а наша Бурашка полномолочная была, вот ее три раза и доили. Утром раненько, еще затемно – мама, днем – я, а вечером Люся, все были при деле.
Вышла я, значит, в сени, накинула полушубок, шитый из шкурок битых зайцев, глянула в угол – там стояло отцово старое ружье, и подумала, кому в глуши-то нашей взяться? Гай был пес шебутной, он то и дело лаял – на птиц, на зверье всякое, что пробегало мимо, так что это было неудивительно.
Вот я ружье-то и оставила, вышла, пару шагов к хлеву сделала, и заметила, что на дворе и возле хлева с курятником натоптано – свежие следы больших ног идут вокруг дома в две пары – два человека. Я воздух морозный проглотила, чуть не закашлялась, стою, не знаю, что делать. Собака в сторону сарая лаем заходится.
Я – шасть в хлев, там окошко, которое как раз на сарай и выходит. Глянула я в него – два немца присели, спинами к сараю прижались. У одного автомат на шее, того, который поменьше, а у другого – ничего.
– Господи, бабуль… – внучка руку к груди прижала.
Я смотрю на бабушку, и рука сама к груди тянется, к сердцу.
Она мне этого никогда не рассказывала. Она вообще не очень-то любила говорить о том времени. Я знала только, что бабуля партизанила, потом воевала и там же, на войне, с дедом Василием и познакомилась, но в подробности она никогда меня не посвящала. Дед тоже говорил в общих чертах и все больше отшучивался.
У нее даже голос изменился, появился странный деревенский говорок.
Мне хотелось заглянуть в ее прошлое, которое она осторожно открывала для меня, будто старую дверь, поскрипывающую на заржавевших петлях.
– И что было дальше, ба?
– Знаешь, иногда я думаю, что было бы, если бы я тогда ружье из сеней прихватила? Лучше или хуже? Может, и убили бы меня сразу. Не знаю, – она покачала головой, – в общем смотрю я – сидят эти фашистяки, что-то один другому говорит, я стараюсь вслушаться – стеклышко-то тонкое, но слов не разобрать.
– А ты уже тогда знала немецкий? – удивляюсь я, потому что сейчас бабушка говорила на немецком так же, как на русском, и я, благодаря ей, тоже.
– Ну, как знала, – бабуля улыбается, – в школе учили, но какое там, пару слов могла связать, да и все. В общем, пока я стояла на них пялилась, Бурашка подошла ко мне, носом в спину ткнулась и замычала – дескать, давай, дои меня уже, вымя-то полное!
Немцы сразу замолчали. А Гай лаять не перестает, изошелся уже пес на хрип. Тут слышу – дверь наша скрипнула, мама на пороге в калошах одних. Сердитая, платок запахнула и кричит: «Нюшка, куда ты делась? Что тут крик такой?!»
Я стою, молчу, жар меня обнимает, выйти боюсь. И мама меня больше не зовет. Тихо. Только Гай надрывается.
Молчи. Не дыши. Не будь.
Смотрю в щелочку, вижу нашу распахнутую пустую дверь да окно. И два немца выходят в середину двора – осторожные, важные. Один невысокий, сбитый, автомат не на шее, а в руках. И второй – долговязый и нескладный.
Я на шаг отпрянула, рот рукой зажала. Все, думаю, убьют они сейчас нас всех. Маленький, глазастый, посмотрел на снег, видать, заметил следы мои, прошелся взглядом по хлеву и кивнул длинному – мол, иди посмотри. Тот тоже глянул на коровник, на щель в двери. Тут мы с ним взглядом и встретились.
Я еще шаг назад, за Бурашку нашу пятнистую спряталась. Слезы сами собой по щекам катятся, дрожу, знаю, что умру сейчас. Страх такой, что сердце огнем обливается. И чувствую, как по ногам потекло.
– По ногам? – я смутилась, не зная, как понимать.
– Ну, описалась я, – спокойно поясняет бабушка, – такой страх был, что я и не заметила. Пыталась себя уговорить, что не видел он меня, да я знала – видел.
За корову прячусь, понимаю, что меня-то не видно, а ноги-то куда деть?
Слышу, как сено похрустывает под немецкими ботинками. Ближе и ближе ко мне.
Закрыла глаза.
Шаги в аккурат возле меня и остановились. Тихо. Открываю глаза – он смотрит на меня, глаза показались большие и в сумерках хлева – черные. Смотрит настороженно, внимательно. Я молчу, чувствую, как слезы горячие по щекам катятся. Он так медленно прикладывает палец к своим губам: «Тс-с-с». Кивает мне и выходит.
Я остолбенела. Сердце в груди колоколом бухает.
Вышел он и товарищу своему: «Найн», дескать, нет никого. Тот пожал плечами. И оба они направились к дому.
А я снова к дверной щелке метнулась.
Вижу – мама в дверях с ружьем появилась. Выстрел, крик, крик. Застрекотал немецкий автомат. Громко. По дому, по окну, звон, звон, окно крошится, осколки во все стороны. Заливается лаем собака. Тра-та-та… в сторону будки – и вой, визг раненого зверя. Еще выстрел из ружья со стороны дома.
Мама падает, головой на порог, немец, невысокий, повалился на снег, почти одновременно с ней, но автомат не выронил, еще очередь, еще… и стихло.
Сизый дым пороха расползся по двору рваным облачком, щекоча нос, мешаясь со знакомым запахом коровы, молока и сухого сена. Ни криков, ни лая – неподвижно лежит пес, и дымится, расползаясь, на морозе горячее пятно под ним.
Маленький немец посередине двора лежит навзничь. Второй кинулся к нему – трясет, дергает, но я вижу только спину.
И так страшно за своих – мама недвижная в сенях, расстрелянное окно, через которое холод ползет в хату, и тишина.
Длинный оглянулся так воровато на дом, на хлев, встал, еще раз обернулся, снова нашел меня взглядом, бегом рванул к калитке, за калитку и дальше в поле.
Не помня себя, я выскочила из хлева и к лежащему на дворе фрицу, а тот уже кровавой пеной исходится да за шею пальцами держится, – ясно, не жилец. Я автомат ногой от него отпихнула и к маме – жива ли? Но она сама голову подняла – за бок держится:
«Ниче, ниче, не бойсь».
«Мам… мам», – я помогла ей сесть, прислонила к косяку.
Она глядит на немца: «Чего?»
«А, – я махнула рукой, – если еще не помер, так скоро».
«А второй?»
«Сбег», – я показываю в сторону.
Она клонится, пытаясь посмотреть промеж берез на поле, которое уходило под гору, день солнечный – хорошо видно.
И мы обе замечаем темную фигуру второго фрица.
Она подтягивает ружье:
«Стреляй!»
«Мам…»
«Нюшка, стреляй, скорее, пока можно, он же своих приведет, и тогда нас всех убьют. Давай, давай скорее».
Я схватила ружье.
Пока она рассказывала, мне кажется, что я и сама там была, и сейчас мне вдруг стало жутко. Страшно, очень страшно чувствовать близкую смерть, но когда ружье у тебя и нужно выстрелить… И тем более в того, кто сам этого не сделал, когда мог. Что страшнее?
– Бабуль… И как? И что ты сделала?
Она вздохнула и посмотрела на меня внимательно:
– Хотела бы я выкинуть слова из песни, да не выкинешь.
– И ты выстрелила? – я не могла поверить. И понимала, что я сама бы ни за что не смогла.
– Да, – бабушка опустила глаза, – день был ясный, видно далеко, а стреляла я хорошо.
– Ты хорошо стреляла? – какие, оказывается, вещи можно узнать про близких.
– Да. Очень хорошо. Дед-то у меня был егерь, жил от нас за пару километров в лесу, ближе к болотам, на охоту меня с мальства таскал, он многому меня научил. И стрелять, и следы распознавать, и дорогу определять, по болотам ходить, путь прокладывать, травы нужные собирать, лечить и даже раны штопать. Лесной человек.
Про деда бабушкиного я вообще мало знала, только что звали его Мирон, он тоже партизанил и умер уже после того, как бабушка с дед Васей в город перебрались.
– И что было дальше? – мне хотелось вернуться к ее рассказу.
– Я старалась не думать, просто делала, что должна была. Знаешь, звук у винтовки хлесткий, будто плеткой щелкнули. Вот я такой плеточкой – щелк, и немец тот длинный рухнул в снег как подкошенный.
– Ты его убила?
– Да. Тогда думала, что убила.
У меня в голове не укладывалось. Моя бабушка, моя ласковая бабуля, которая читала мне на ночь книжки и пела смешные белорусские колыбельные, когда я была маленькой, варила брусничное варенье и пекла отменные оладушки, убила человека?
– Он был первым, – она глядела в окно.
– Первым? – не понимая переспросила я. – Это значит НЕ последним?
– Да, первым, – она встретилась со мной взглядом, спокойно улыбнулась, посмотрела на чашки, – давай подольем горяченького. Хочешь узнать дальше?
– Конечно! Я… вовсе не осуждаю, просто… непривычно.
Бабуля поняла мои чувства:
– Ну, слушай: я как увидела, что немец упал, сразу вернулась домой. Все на самом деле очень быстро было. Мама так и сидела в сенях, прислонившись к косяку, а фашист во дворе уже и не дышал, только глазами остекленевшими в небо уставился. Я ему веки прикрыла, автомат подхватила и к маме кинулась, сказала, что длинного того застрелила.
А она рукой показывает в дом: «Люська девок в подпол спрятала, скажи, чтоб выходили».
Пару шагов в дом ступила, да так и замерла – лежанка, что у окна, вся была осколками оконными посечена. А на ней Люська руки раскидала, два осколка больших, один изо рта, второй из глаза торчит, и рана в груди. Я бросилась к ней, крови… крови столько, будто свинью резали. Я ей шею трогаю, а под пальцами будто резина неживая. Сестренка моя милая, родная моя сестренка лежит, руками небо обнимает. Больно стало так, что в глазах потемнело. Я рядом с лежанкой и присела на коленки, меня то холодом, то жаром обдает. А мама из сеней кричит: «Нюшка, Нюш, чего там?»
Я выглянула в сени – мама. Мама, мамочка… Хочу встать, дойти до нее, да ног не чую – ослабли. Я и ползу. Доползла, маму обняла, к себе прижала и тихо на ухо ей:
«Люську убили. Она мертвая на лежанке у окна».
Мама отталкивает меня:
«Не дурись, Нюшка, слышишь, не дурись!»
Отодрала меня от себя, а как глянула, так сразу и поняла – снова уткнулась мне в плечо и закачалась, завыла глухо. И я с ней. Через пару минут опомнилась, вспомнила, что она же раненая, побежала, притащила тряпок чистых, велела молчать, осмотрела бок – кажется, пуля слегка только продрала и выскочила навылет, но я точно не была уверена. Я чистыми тряпками зажала, да замотала сверху платком, чтоб держались.
Услышала шорох в доме и сначала обрадовалась, подумала, что Люськина смерть мне привиделась, но это Варька тихо вылезла из подпола – там же холодно. И мимо лежанки вышла в сени, увидела маму, и губы у нее задрожали, лицо скривилось.
«Цыц! – осадила я ее. – Цыц! Не вздумай реветь! Маму ранили. Давай помогай!»
Она и притихла.
«А Люська-то, Люська?»
«Выведи малышню так, чтобы они Люську не видели, слышишь? Яське глаза закрой. Запри на чердаке и возвращайся».
Она стояла истуканом и молча смотрела на меня не шевелясь.
Мама скрючившись лежала на полу.
«Варька!» – я ее тряхнула как следует.
«Ты… ты… – она смотрела мне на ноги, – ты описалась, что ли?»
Я и забыла. А когда она сказала, сразу почувствовала мокрый неприятный холод.
«Быстрей давай! – я развернула ее к дому и толкнула. – Шевелись!»
Она побежала со всех ног. А я стала поднимать маму:
«Мам, давай попробуем встать. Мамочка, давай».
Она невидящими глазами смотрела вперед и повторяла: «Люська, Люсенька, Люшечка моя».
Мне хотелось завизжать, заорать, что-то сделать, чтобы провертеть обратно этот день, отменить его, вычеркнуть, но я не могла.
«Мам! – я крикнула и на нее, – тебе надо встать, слышишь? Холодно, застудимся так все, пошли, надо встать, мам!»
«Добре, добре», – она наконец перекатилась, оперлась на руку и тут же схватилась за бок.
Шаги в доме, шебуршение – это сестра выводила младших из подпола. Слышно было, как плакала маленькая Яся, но я старалась не отвлекаться и не думать о том, что сестра моя лежит распластанная на лежаке и ветер пробирается в расстрелянное окно, треплет ей мертвые волосы и выдувает тепло из нашего дома.
Варя подоспела, когда мы с мамой медленно встали, она подхватила ее под другую сторону, и медленно, по шажочкам, пошли в дом.
«Не гляди, – я отворачивала мамину голову от лежащей Люськи, – не гляди, слышишь. НЕ ГЛЯДИ!»
Она сдавленно всхлипнула, сложилась пополам от боли и едва не осела на пол.
«Держи! – гаркнула я Варьке. – Держи крепче!»
Через стиснутые зубы и тяжелые вздохи, мы довели маму до их с отцом спальни и уложили на высокую кровать.
Когда ее голова коснулась подушки, я заметила, какая она бледная, почти такая же белая, как вышитая наволочка.
«Мам, тебе бы к доктору, – я села рядом на кровать и погладила ее по волосам, – дай посмотрю».
Она отняла руки от живота, я развязала платок и убрала тряпки – слева на боку ближе к тазовой кости была небольшая дырка и со спины еще одна – навылет. Только вот было непонятно – задело что-то внутри или нет? Дед если посмотрит, точно поймет.
«Ну что?» – тихо спросила она.
«Так а ниче, – легко улыбнулась я, – везучая ты у нас, мам, так, только по коже сверху прошлось, быстро заживет. Сейчас кипятку согреем и… самогонка-то есть у нас? Была ж».
«Так Мирон из города водку привозил, – оживилась она, – две бутылки оставил, в сенях за сундуком стоят».
Я метнулась в сени и вернулась с бутылкой, повертела в руках, отодрала замысловатую пробку и налила в рюмку:
«Давай, присядь, я помогу».
Мама проглотила две стопки:
«Фу, дрянь дрянная, и как мужики ее хлещут? – чуть оперлась на локте. – Нюш, надо Люську-то, Люську…» И стиснула зубы, чтобы не зареветь.
«Сейчас, мам, сейчас, – я старалась сидеть прямо, уверенно, – сейчас мы с Варькой все сделаем. Давай еще стопочку», – налила я.
Она скривилась, но выпила.
«Надо к деду идти, – торопливо говорила мама, водка пробирала ее, лицо расслаблялось, а глаза становились мутноватыми, – пусть он партизанам про немцев скажет и к нам придет, подсобит, до темноты еще, может, успеешь обернуться. Да фашиста того во дворе надо хоть за сарай оттащить и ветками завалить, и Люська…
Она остановилась, прижала руку к груди:
Боль подбиралась и ко мне тяжелым комом. «
«Лежи, мам, лежи, – я погладила ее по волосам, – мы с Варькой все сделаем. И кричи, если что, ладно?»
«Ладно, – ответила она тихо, тронула меня за руку, – как без Люшечки-то будем, а?»
«Лежи, мам, – я прикусила губу, – я скоренько. К дед Мирону нужно еще успеть, да чтоб засветло вернуться».
Я быстро вышла из ее комнаты, чувствуя, как ногам еще холодно под юбкой, портки-то я так и не поменяла. Зашла в нашу девичью и наскоро переоделась в сухое. Мыться не было времени.
Когда я вышла в общую, где были печь и лежанка, то увидела Варьку, которая столбом стояла, глядя распахнутыми глазами на Люську и на окно, и не замечала, как по лицу ее катились слезы.
И Варьку было жалко, и самой тоже хотелось зареветь навзрыд, но я не могла. Поэтому подошла к сестре, небрежно дернула ее за кофту:
«Чего пялишься, мертвяков ни разу не видала? Давай, помогай, вон, все в осколках!»
«Н-нюта, – она перевела на меня взгляд, – Н-нют, я н-не могу!» Подбородок ее трясся.
«Еще как можешь! – я старалась быть злой, чтобы не дать себе размякнуть и обессилеть. – А кто все будет делать? Поворачивайся, мне к деду еще идти! Али ты пойдешь?»
Сестра потупилась – понятно было, что она не пойдет.
«Давай, берись за край, – я указала на шитое из лоскутов одеяло, где лежало тело, – завернем ее и в сени положим, в холодок, а там дед поможет».
Варька отвернулась и зажала уши руками, пока я аккуратно, взяв сухую тряпку, доставала из Люськи острые осколки оконного стекла с чавкающим противным звуком. Пахло ясным морозным днем, остывшей, ссыхающейся кровью, будто ржавым холодным железом, и чем-то еще – разлившейся по дому бедой.
Отдаленно и глухо я слышала, как плакала на чердаке самая младшая сестра, но сейчас было не до нее, и единственное, чего я хотела, – чтобы она наконец замолчала.
Когда мы с Варькой закрутили тело в одеяло – сразу стало легче. Пустее, но легче. Потом стащили цветастый кокон с лежака и отволокли в сени.
На войлочном топчане остались темные пятна. И мы обе старались на них не смотреть.
Я всучила сестре веник:
«Мети осколки, потом мыть будешь. Да мети хорошо, чтобы стекол не осталось».
В обычные дни Варька могла заупрямиться, закозлиться, но сейчас послушно делала как велели.
Я принесла пару подушек и одеял – мы всегда были запасливыми, выбила молотком оставшиеся стекла наружу, надела рукавицы, повыдергала осколки и стала затыкать окно, а как заткнула – в общей сразу потемнело. Комната будто съежилась и стала чужой.
Сумрак разлегся когтистыми тенями по углам, и наш добротный дом враз показался ломаной лачугой.
«Нюта, – Варька приперла тяжелое ведро и встала среди комнаты с красными от студеной воды руками, – а мама… – она не решалась сказать, – мама тоже умрет?»
Она сказала то, о чем я боялась даже подумать.
«Во дура, а! – я говорила резко. – Ну надо ж такое ляпнуть! Нет, конечно, рана-то пустяковая, пуля насквозь прошла, не задела ничего».
Я не знала, насколько это правда.
«Сейчас пойду посмотрю, как она, и на двор, а ты давай, мой хорошо, да смотри сама руки не порежь осколками. Потом детей выпусти и печь затопи – вишь, как выстудило!»
Сестра кивнула, подоткнула юбку и заползала на карачках с тряпкой.
Я зашла в спальню – мама спала, была бледная, но дышала ровно, хорошо.
Вот и ладно. Я выглянула в окошко – небо было все еще ясное, но солнце уже переползло свою середину и направилось за лес – к закату. Нужно было поторапливаться, если я хотела успеть дойти до дед Мирона.
Мне не хотелось на двор, я знала, что там остывший фашист на снегу и убитая собака возле будки. И помощи ждать неоткуда. Мама раненая лежит, а Варька… ей четырнадцать всего. Хватит и того, что она мертвую сестру в одеяло, будто в саван, закручивала. А про остальных и говорить нечего, не десятилетнюю же Дашку о помощи просить.
Я вышла в сени – а там цветастый куль с Люськой к стеночке закатанный, пара локонов выпросталось, по полу скобленому разметалось.
Так больно вдруг стало, будто камнем в грудь бухнули.
Я села на пол возле одеяла, аккуратно убрала волосы, закрутила плотнее:
«Тише-тише, Люсенька, – прошептала я ей, будто она меня могла услышать, – скоро к деду пойду, приведу его, а там и схороним тебя, сестричка. Погоди еще маленько, полежи тут».
День был все такой же ясный, небо высокое, снег пушистый-переливчатый. Как может быть война, когда так привольно и красиво? И как может быть солнце, когда жизнь пятнадцатилетней девушки закончилась в одночасье?
Немец лежал с приоткрытым кровавым ртом, уже посеревший, и над телом Гая пара не было.
Я подошла к трупу, схватила его за ногу, дернула – да не тут-то было. Тяжелый, гад. Неужели-таки придется Варьку на помощь звать? Ухватилась за обе ноги, дернула покрепче. Еще и еще… дело помаленьку пошло. Медленно, рывками я оттащила его за сарай, припорошила снегом, завалила сеном и ветками.
Расстрелянного пса отволокла за будку, взяла большую лопату, тоже снегом завалила. И потом накидывала чистый снег поверх смерзшихся кровавых пятен во дворе и утаптывала. Кидаю – топчу, кидаю – топчу, а в голове колоколом ухает:
Почувствовала я себя тогда старой-старой, будто мне не восемнадцать было, а все шестьдесят. Знаешь, тогда для меня шестьдесят казалось древнее некуда – помирать пора.
В общем, я старалась что-то делать, чтобы не думать.
К тому времени, как я во дворе управилась, Варька уже весь пол вымыла, да вымыла хорошо, и девчонок младших с чердака спустила.
Когда я в дом вошла, с автоматом немецким (надо было его куда-то пристроить), Яська сидела за столом – глазки будто плошки. Перепуганная, серьезная, а Варька с Дашкой заново разжигали уже порядком остывшую печь.
«Что мама?» – быстро спросила я, пытаясь понять по их лицам.
«Все спит, – доложилась Варя, – дышит ровно. Так надо?»
«Да, так и надо», – я старалась говорить уверенно, хотя совсем не знала – так ли надо.
«А… Люська? – Дашка застыла с поленом в руках. – Люся?»
Я выдохнула и стиснула зубы:
«Померла Люся, застрелили ее немцы. Разве Варька не сказала?»
«Сказала», – Даша потупила глаза.
«Ну так че спрашиваешь? – прикрикнула я. – Нечего тут рассусоливать, нам бы всем выжить теперь. Эти два фашиста не пойми откуда взялись. Не ровен час, и остальные нагрянут. Почем нам знать, где они обретаются?»
«И что делать?» – Дашка рот разинула, глядит на меня с перепугом.
«Ниче не делать, – я отдала автомат Варьке. – На, держи, да не вздумай стрельнуть! Только если ненароком немцы объявятся, слышишь?»
«А ты куда?» – Дашка передала полено сестре.
«К дед Мирону. Винтовку отцову заберу, у вас автомат останется. Разберешься, если что, – я кивнула Варьке, – и покорми всех. Да маме приготовь чего жидкого, чтоб есть не больно. Дашка, – я посмотрела в синие глаза притихшей сестренке, – головой отвечаешь за Яську, поняла? И чтоб Варьку слушалась. Я постараюсь дотемна вернуться. Если не получится – там заночую, но верно вернусь с дедом до ночи. И Бурашку подои, а то она в хлеву так и стоит».
Варька уже стрелять умела, не так хорошо, как я или Люська, но умела, отец с дедом рано нас начинали учить, лет с двенадцати-тринадцати, поэтому я автомат доверила ей без опаски, знала, что она будет с ним аккуратно обращаться.
В общем, собралась я наскоро, сначала хотела взять обычную провизию для него – хлеб, яйца, масло, которое мы сами били, но подумала, чего столько тащить, раз уж он к нам все равно придет, поэтому взяла только бидон молока, да и пошла.
Бабушка замолчала, глядя в окно. Я чувствовала, что она «не здесь», а где-то в далеком полесском доме, рядом с младшими сестрами и раненой мамой.
– Бабуль, а что было потом? – я осторожно тронула ее за руку. – Ты к своему деду дошла?
– А? – она обернулась на меня, выныривая из прошлого, потом глянула на часы, улыбнулась. – Эх, Ксюшка, засиделись мы с тобой. Спать пора ложиться. Тебе же завтра в институт небось?
– Завтра к третьей паре, да и то немецкий, я уж и так сдала все задания за этот год, так что успею выспаться, – никакой усталости я не чувствовала, несмотря на изнурительный день, мне хотелось узнать, что случилось дальше.
– Ну, мою работу никто не отменял, – бабушка пожала плечами, – а уже почти двенадцать.
– Не может быть! – я обернулась, ходики висели на стене у меня за спиной и показывали без пятнадцати полночь. – А завтра? Завтра расскажешь мне?
– Раз обещала, значит, расскажу, – бабуля поднялась из-за стола и посмотрела на шкатулку. – Только обещай мне не открывать ее. Мы до нее непременно доберемся. Пусть тут, на подоконнике, и стоит, но ты ее не откроешь, хорошо?
Я задумалась – соблазн был, конечно, невероятный, но у нас с бабушкой был негласный уговор – если каждая из нас что-то обещала, то это выполнялось беспрекословно. И мы всегда друг другу верили.
– Ксюш? – она ждала.
– Да, – твердо сказала я, – обещаю. Не буду трогать шкатулку без твоего разрешения.
– Вот и славно, – она расслабилась и выдохнула, – пойдем-ка спать ложиться, завтра будет новый день.
Я думала, что не усну, – сложно было переварить все, что рассказала бабушка. И даже не очень верилось, что это все случилось на самом деле. Нет, конечно, я верила ей, просто… неужели это и правда по-настоящему и с моей родной бабушкой?
Когда я открыла глаза – хмурое утро висело в комнате. Вчерашняя метель угомонилась, небо было низким и серым, но ветки тополей и берез во дворе не двигались, а значит, ветра не было.
Бабушка ушла на работу – в архив, я слышала, как громко тикает старый будильник в ее комнате, как этажом ниже тренькает на фортепьяно соседский мальчишка. Я лениво потянулась – январский пасмурный день уютно свернулся клубком, обещая быть необременительным и легким.
На подготовке к зачету по химии я думала не о формировании многоатомных спиртов, а о бабушке и том, как же они тогда выживали. Одни женщины среди зимы в войну. Как не сломались, не сошли с ума?
Пары закончились.
– Ты домой? – спросила я у своей студенческой подружки Верки Ковальчук.
– Не, у меня хвост по анатомии, это ты у нас счастливчик, – она тяжко вздохнула, – так что побегу в анатомичку, может, труп свободный будет, хотя вряд ли. Хотя бы органы поковыряю.
С бессонными ночами я все-таки сдала экзамен по анатомии на четверку.
– Тогда пока, – я направилась к выходу, – удачи!
– Ага, – Верка кивнула.
Одной ехать домой не хотелось, может, сходить в студенческую столовку, а заодно по пути посмотреть расписание третьего курса? Хотела я его знать только по одной причине. И причину эту звали Игорь Белобородов. Блистательный ум третьего курса и, вероятно, будущее светило медицины. Мы даже два раза в кафешке посидели, поболтали не о химии, а о всякой ерунде.
Дойдя до расписания, которое висело на стене в вестибюле, я увидела, что третий курс сегодня учится в этом же здании, и повеселела – значит, можем и увидеться.
Здесь постоянно толклись студенты, рядом находился гардероб, и кто-то выходил-приходил, мелькали белые халаты студентов и костюмы преподавателей, девчонки задерживались у зеркала, поправляя прически.
Я накинула пальто и выскочила на улицу.
По ступеням поднималась компашка из нескольких ребят.
«Витек!» – я дернулась в сторону, пытаясь избежать встречи и быстрее проскочить мимо. Толстоватый, с жирными редкими волосенками и такими же усиками, он постоянно будто пританцовывал, подходя к любому человеку. На его щекастом подвижном лице все время блуждала полуухмылка. За глаза его называли Витек-колобок.
Этот тип доставал всех совершенно безнаказанно. Я уже развернулась, но увидела Игоря, идущего вместе с девицей из их группы – Катей, они шли позади развеселой компании, и я замешкалась, разглядывая эту парочку.
Я и не заметила, как ко мне подскочил Витек и легко ткнул в плечо:
– И куда ты, красавица, путь держишь?
– Отстань, дай пройти! – я забыла про Игоря.
Витек встал на ступеньку ниже, перегородив мне путь:
– А то что?
Он доставал не только меня – всех, но у него были «любимчики», среди которых оказалась я. Еще в сентябре он прозрачно (а потом не очень прозрачно) намекал на то, что хочет со мной встречаться, а когда я ему отказала, обозлился и каждый раз цеплялся ко мне. Вот и сейчас было то же самое.
– Дай пройти! – мне не хотелось выглядеть посмешищем, тем более что я видела, что Игорь смотрит.
Витек хохотнул и взял меня за косу, лежащую на плече поверх пальто.
– Пусти! – я схватила его за руку и дернула волосы обратно.
– Не-а, – он весело помотал головой и стал спускаться на ступеньку ниже, таща меня за волосы и обращаясь к компании: – Смотрите, какая у меня собачка на поводке.
Те ржали и улюлюкали.
Я пыталась сдержать слезы, быстро глотая морозный воздух, и закашлялась.
– Пусти, придурок! – я снова дернула за собственные волосы, но безуспешно.
Хватка у него была крепкая – здоровый бугай.
Остальные студенты спешили пройти мимо как можно быстрее – никому не хотелось связываться. Все знали, кто его отец, и как этот выродок «поступил» в медицинский, и откуда он берет свои четверки и пятерки.
Я, как и все, тоже слышала историю о том, как препод по фармакологии оказался слишком принципиальным и отказался ставить Витьку четверку «за просто так». Его не только уволили, но еще из партии исключили, а это волчий билет.
Витек тащил меня за косу вниз по лестнице:
– Пойдем, пойдем, Жучка. Теперь у тебя будет новое имя.
Я посмотрела на Игоря – тот отвел глаза. И они с Катей, сторонясь, прошли мимо вверх. Вот же трус!
И тут рядом мелькнуло знакомое лицо. «Тема?! Откуда он тут?»
Я едва заметила, как он оказался рядом с ухмыляющейся рожей раскрасневшегося Витька.
Ж-жах!
Мимо меня пролетел кулак, попадая Витьку сбоку в челюсть.
– А-а-а! – он даже сообразить ничего не успел.
Ж-ж-ах! Еще один удар! И еще!
– А-а-а! – это уже закричала я.
Толстый Витек повалился на ступени, хватаясь за разбитое лицо.
Один из его компашки кинулся к товарищу, а второй, долговязый, схватил за руки Артема. Остальные бросились бежать.
Артем вывернулся и попытался ударить второго, но промахнулся и сам поймал удар в нос. Отлетел на ступени, из носа хлынула кровь, но он быстро поднялся и саданул долговязого кулаком под дых, тот скрутился.
– Прекратите! – орала я, становясь между ними.
– Прекратить немедленно! – послышался рядом со мной голос преподавателя, он подскочил к Витьку, который подвывал и катался по земле, держась за челюсть. – Что тут происходит? В чем дело?!
– Это он… – я ткнула пальцем в Витька и в его товарища, – они все начали. Он меня за косу схватил…
– Лаврова?! – гаркнул препод. – Эт-то ты? Ты его ударила?
Иннокентий Петрович, вот же черт! Плешивый старый хрыч, который вел у нас историю КПСС. Только его здесь и не хватало!
Вокруг нас стали приостанавливаться студенты и прохожие.
– Это я! – отозвался Артем, сидящий тут же на земле. – Он оскорблял девушку.
Я мигнула Теме, молчи мол, но он медленно встал, спокойно посмотрел на преподавателя и ткнул пальцем в Витька:
– Этот оскорблял девушку и вел себя недостойно, должен же был кто-то вмешаться и…
– А т-ты? Ты кто вообще? Студент? – Иннокентий Петрович негодовал.
Я снова мигнула Теме, и он немного стушевался, но ответил:
– Человек. Нормальный человек!
– Она сама нарывалась, – скосил на меня глаза долговязый, которого Тема тоже потрепал.
– Это неправда! – вскричал Артем. – Не я один тут был – все видели!
– Стой здесь, разберемся, – зло сказал препод Теме и обратился ко все еще подвывающему Витьку: – Виктор, вам очень больно? Нужно встать. Давайте я отведу вас в медпункт.
– Ну, держись, урод, – долговязый сунул Артему под нос кулак, – я тебя запомнил, гнида.
– От гниды слышу, – Артем не остался в долгу, – а что запомнил – это хорошо, будешь теперь знать, от кого прятаться.
Он гнусавил, зажимая кровоточащий нос.
Тот что-то хотел ему ответить, но Иннокентий Петрович, глядя на Тему, закричал, переходя на визг:
– Прекратить немедленно! Слышите, ПРЕКРАТИТЬ! Устроил тут непонятно что, уголовник! – он мельком глянул на долговязого. – Всем оставаться на месте до разбирательств!
Преподаватель подхватил Витька под мышки, помогая подняться:
– Я сейчас отведу Виктора в медпункт и вернусь за вами.
Хнычущий и основательно подрастерявший лихую браваду Витек, опираясь на препода, уковылял в здание института.
Долговязый поднялся, хотел было что-то сказать мне и Теме, но передумав, махнул рукой и засеменил по ступеням вниз.
– Что, заняться нечем? – сказала я какой-то студенточке, стоящей рядом и глазеющей на нас.
Та пожала плечами и побежала вверх.
Я достала из сумки чистый носовой платок и протянула Темке:
– Держи, рыцарь! Очень больно?
– Спасибо, – прогнусавил он, – не-а, уже не очень.
– Ну вот скажи мне, чего ты везде лезешь, а? – я взяла его под руку. – Пойдем.
– Так это, – он растерянно посмотрел на меня, потом на дверь института, за которой только что скрылись фигуры Витька и Иннокентия Петровича, – этот же, ваш, велел дожидаться тут.
– Господи, – я закатила глаза, – послушный какой – хоть плачь! Оно тебе надо?
Артем покивал, и мы пошли вниз.
– У тебя будут проблемы? – он пытался заткнуть в обе ноздри мой платок.
Я с ужасом поняла, что проблемы точно будут, скорее всего меня отчислят. И, наверное, из комсомола исключат.
– Откуда ты тут взялся? – я и злилась, и жалко его было. – Ну вот откуда? Я как-нибудь бы справилась. Ты хоть знаешь, кто этот Витек?
– Ну и кто? – запрокинул голову Тема. – Царь и бог?
– Почти, – я держала его под локоть, – осторожнее, не споткнись. Во всяком случае, его отец точно!
– Поэтому этот жирный урод такой наглый?
– Угу, – мне стало грустно. И страшно.
– Зато он к тебе больше не подойдет!
«Да уж… если меня отчислят, то ко мне больше никто не подойдет», – я хотела это сказать, но промолчала.
Мы дошли до автобусной остановки. И, кажется, обоим стало неловко. Я не знала, о чем дальше говорить.
– Слушай, – Тема слегка передернул плечами, – если у тебя будут неприятности… в общем, вали все на меня. Никто ж не знает, что мы с тобой, ну… знакомы. Так и говори – дурак какой-то влез в мирную беседу двух студентов. А ты знать ничего не знаешь.
– Угу.
– Ксюш, – он взял меня за руку, – да все будет хорошо.
Я вдруг почувствовала, что замерзла, что не успела надеть шапку и она лежит в сумке. Услышала, как сероватая слякоть, размякшая от соли, хлюпает под сапогами, и мне захотелось домой. Случайно вспомнился взгляд Игоря, который просто стоял и смотрел, как жирный урод тянет меня за волосы.
Вдалеке показался автобус с номером двенадцать на лобовом стекле. Он медленно полз по январской скользкой дороге.
– Ты домой? – с надеждой спросил Тема, тоже увидевший автобус.
– Нужно вернуться в институт, – я смотрела себе под ноги.
– Понятно, – он покивал.
– Ты зачем приходил-то?
– Да так, – Артем кривовато улыбнулся.
И мы замолчали.
Желто-оранжевый «Икарус» остановился напротив толпящихся на остановке людей и, чуть помедлив, открыл раздвижные двери.
– Пока, Ксюшка, – он вскочил на ступень и помахал мне рукой, – все будет хорошо! Вали все на меня, слышишь!
Дверь закрылась. За маленьким окошком мелькнуло его лицо с торчащим из носа платком. И он снова помахал мне.
Я махнула в ответ.
Возвращаться в институт мне сегодня не нужно было.
«Было бы неплохо и завтра не пойти, – я размышляла, – пусть бы все улеглось немного. Или, наоборот, идти? Что лучше?»
Зачет по химии только через два дня.
Я дождалась следующего автобуса и поехала домой.
Домой я доехала в, мягко говоря, дурном расположении духа.
– Бабуль, – я заговорила, как только она переступила порог, – в общем… у меня неприятности.
Я знала, что бабушке я могу рассказать все на свете. Существенно больше того, что маме или отцу. Они, конечно, хорошие, любят меня и все такое, но… у них сейчас своих забот полно, и было точно не до меня.
Очень не хотелось их расстраивать, да и бабушку тоже, но…
– Что случилось? – бабуля мгновенно собралась.
– Ба… – я подошла и обняла ее, – меня, кажется, отчислят из института.
Все напряжение, что томилось внутри, вдруг вылилось наружу, я уткнулась носом в ее худенькое плечо и расплакалась.
Мы так и стояли в прихожей, бабушка еще в сапогах.
– Ну-ну, шш-ш-ш, – она меня поглаживала по голове, – погоди, давай-ка сядем и обо всем поговорим.
Она меня немного отстранила и сняла обувь.
– Бабуль, понимаешь, я… они… – я продолжала всхлипывать.
– Ш-ш-ш-ш… она приложила палец к губам, – давай ты сходишь умоешься, потом мы спокойно поужинаем, и ты мне все расскажешь. Единственная беда, которую нельзя исправить, – это смерть, а мы с тобой, твои родители и наши близкие, слава богу, живы, так что…
– Но это же институт! – я посмотрела на нее с некоторым недоумением.
– Умывайся, и за стол! Я пока ужин согрею, – бабушка улыбнулась, и мне сразу стало спокойнее.
Невысокая, щуплая, с веселыми живыми глазами, она казалась моложе своих лет. Одевалась она аккуратно – на работу юбки чуть ниже колен и строгие блузки, дома – однотонные халаты под пояс, волосы всегда были убраны в кичку на голове, я не помню, чтобы хоть раз я видела ее растрепанной, и при этом она совершенно не походила на старуху Шапокляк.
У нее были скупые плавные движения, больше характерные для высоких людей. И бабушка – как никто умела успокоить. Часто я от нее слышала: «Что, кто-то умер? Нет? Ну и переживать нечего, пока ты живой – все можно решить».
Иногда я смотрела и не могла понять, какого цвета у нее глаза – в зависимости от погоды, освещения и настроения они могли быть или светлого каре-зеленого оттенка, или болотно-зеленые, или насыщенно-карие – они часто меняли цвет. И вокруг глаз – лучистые морщинки. Она не была особой красавицей – может быть, нос чуть длинноват, но если улыбалась, то лицо становилось сияющим и красивым.
Когда я вышла из ванной, на столе уже стоял ужин, бабушка указала на стул:
– Садись, медленно ешь и медленно рассказывай.
И я рассказала. С того момента, как мерзкий Витек перегородил мне дорогу, до того, как мы с Темой сели в разные автобусы и я поехала домой.
Она слушала внимательно, стараясь не пропустить важную информацию.
– Ты знаешь, нанес ли ему Артем какие-то значительные травмы?
– Гм… нет.
– Вы, конечно, напрасно ушли и не дождались разбирательств, – бабуля покачала головой.
– Напрасно? – я была удивлена.
– Условный «побег» с места происшествия негласно доказывает вину Артема. Он называл свои имя-фамилию?
– Нет, – я вспомнила, что он сказал: «я – человек!», и все.
– Хорошо. Волноваться не о чем, – бабушка светло улыбнулась, – может, чаю попьем?
Я была в замешательстве:
– Ба, как это не о чем? Инокентий Петрович, конечно, не знает Артема, но отлично знает меня. Хорошо, что я в этом семестре у него зачет уже сдала.
Зазвонил телефон. Я сказала бабуле:
– Погоди, – и подошла к аппарату.
Звонил отец. Мне ужасно хотелось ему рассказать о сегодняшнем происшествии, но я не стала, зная, что это приведет только к ненужным волнениям и больше ни к чему. Мама сейчас не в том положении, чтобы волноваться.
Бабушка подошла и встала рядом.
– Дай-дай, – сказала она, когда я уже собиралась положить трубку. И первое, что она спросила у папы, было: – Люся рядом? Позвони, когда будешь один.
– Ба!! – я чуть толкнула ее локтем. – Не надо!
Я хотела сказать что-то еще, но трубку взяла мама, и мы с ней начали болтать о моей сданной сессии. Впрочем – говорили мы быстро – межгород же, они просто хотели узнать, как я «отстрелялась». И узнав, что без хвостов, с радостью меня поздравили.
А когда мы распрощались и я положила трубку, то тут же обернулась с бабушке:
– Не говори им!
– Почему? – не поняла она.
– Ну… – я и сама не понимала почему, – мама в положении…
– А я Люсе и не собиралась говорить, только Алексею. Он же твой отец как-никак.
– Ну… он начнет что-нибудь делать, ты ведь его знаешь! – я все равно не была уверена в том, что это новости для папиных ушей.
Он у меня был вспыльчивый, мог запросто прискакать и надавать этому Витьку по башке, невзирая ни на какие ранги его высокопоставленного родителя.
– Ксюш, он все-таки взрослый человек, – бабушка была настойчива. – И не волнуйся, все будет хорошо.
– Да уж! – хмыкнула я, закатив глаза.
Бабушка даже и не подумала отвечать на мою гримасу, а пошла на кухню, достала из буфета большие чашки:
– Давай чай пить с конфетами, я сегодня шоколадку купила, иди достань у меня в сумке.
Я сходила в прихожую и вернулась с шоколадом, немного недоумевая, что разговор о моем странном происшествии как-то быстро сошел на нет.
– Вот и славно, сейчас чайку попьем. Хочешь услышать продолжение истории? – она положила руку на крышку шкатулки.
Хитрюга. Мои губы невольно разъехались в улыбке – бабушка знала, чем меня взять.
Минут через десять, когда ароматный чай дымился в чашках и на столе лежала шоколадка, я видела, как бабушкины глаза затуманились прошлым:
– Мы закончили на том, что ты собралась идти к своему деду Мирону.
– Ну да.
Что я ей могла рассказать? Что с этого дня моя жизнь полностью изменилась? И теперь я никогда не узнаю, какой бы она была, если бы… если бы что? Если бы Люська осталась жива? Или бы я не выстрелила в того высокого немца? Или если бы не пошла в тот вечер к Мирону? Если бы, если бы…
Я снова ощущала железный запах крови на снегу, мороза и парного молока, которое Варька быстро налила в бидон для деда.
Тогда я зашла к маме – она еще спала. И мне стало страшно – что она спит-то так долго. На самом деле всего, может, пару часов, а мне показалось, что вечность.
Я тронула ее за плечо, и она открыла глаза – мутноватые, больные.
– Мам, я до деда Мирона, – трогаю ее по лбу – не горячий ли. Горячий. – К темноте, глядишь, и обернусь. Варька за старшую, мы… все убрали, положили Люську в сени пока, прям как есть, в одеяле, окна подушками заткнули.
– М-мм-молодцы мои, – она кривовато улыбнулась, разлепив сухие губы, и я подумала, что, может, ее рана не такая легкая, как мне сначала показалось.
– М-м-ам, – я почувствовала, как сдавило горло, – мам… мамочка, ты… уж не помирай, ладно? Не помирай. А то как… без тебя-то?
– Что ты, что… – одна слеза скатилась по ее виску к уху, – все будет хорошо, Нютка, сходи за дедом, пусть он мазей своих пахучих возьмет, я быстро на ноги и встану, дед-то у нас егерь знатный, все зверье лечит. А что человек? Тот же зверь, только о двух ногах.
– Хорошо. Приведу деда, не сомневайся, – твердо сказала я, погладила ее по щеке, поцеловала и вышла.
– Как мама? – встревожилась Дашка, увидев меня.
– Нормально, рана пустяковая, но пусть полежит, отдохнет. Супу ей поесть дайте, – я оглядела девчонок.
Господи – мал мала меньше. Сурово глянула на Варьку и пригрозила пальцем:
– Смотри мне!
Она только кивнула.
День был морозный – я надела старый бабушкин пуховый платок поверх полушубка, да и пошла. На плече винтовка, в руке бидон молока. Мороз за нос щиплет, градусов, может, двадцать тогда было. А к ночи еще похолодает, верно.
Идти было недалеко, километра четыре или нет… может, три с половиной, сначала по полю, пролеском, а дальше в лес. Дед жил в аккурат на краю болота. Материн отец. Строгий был, без лишних нежностей, но любил нас крепко. Сыновей у него самого не было, три дочери – мама средняя и единственная живая. Ко мне он относился как то ли к сыну, то ли к старшему внуку, очень так по-мужски, видимо, ему самому мальчишку когда-то хотелось, вот он и учил меня всему, что умел, – стрелять метко, чтоб не мучить зверя, выслеживать добычу и сидеть в засаде несколько часов недвижно. Да и многому другому.
Он был и егерем, и бабкой-повитухой, и местным лекарем, все к нему шли, если что. Никому он не отказывал. Если баба какая рожала – так его звали, знали, не откажет в помощи.
Первое, что я увидела, когда чуть отошла от двора: не лежит тот немец в снегу, которого, как я думала, застрелила, а от того места ниточка следов, и в лес петляет, уводит. Значит, ранила я его.
Не поверишь – и обрадовалась, и испугалась.
«
Задумалась – и будто снова увидела его глаза – черные, большие, и палец к губам: «Тс-с-с». Пожалел же он меня в хлеву. А я, гадина такая, выстрелила ему в спину. Как есть – в спину. И так стыдно стало, что провалиться бы мне на месте. Что было делать? И мама еще: «Стреляй, Нюта, стреляй!»
Ниче. Ниче-ниче. Все правильно, фашистяка немытый, все одно – своих бы привел. Чего жалеть-то? Может, он меня просто снасильничать в том хлеву хотел? Хотя… ерунду говорю, ежели б хотел, то и сделал бы – там я безоружная была. Как же быть-то теперь?
Я вскинула голову и пошла дальше, внимательно глядя по сторонам. Винтовку на всякий случай передвинула поближе, чтобы снять легко можно было.
Дошла до того места, где упал он. Да, вижу, что лежал он тут какое-то время – края ямки больше припорошены, потом встал… Неровные следы тянулись в лес, вот кровавые капли, и вот… тут он упал, встал…
А метров через пять – гляжу, серый куль под елкой валяется.
Я бидон поставила, винтовку на изготовку вскинула, передернула затвор и подхожу к нему. Сама стараюсь внутри злости набраться: уж коли он в немецкой армии оказался – так нет ему ни пощады, ни прощения, пусть бы лучше убил меня в хлеву, а так – сам помирай, фашистяка проклятущий!
Подошла – гляжу – он лежит на боку, не шевелится.
«Помер уж, наверное». И как-то жалко мне стало, снова его глаза в темном хлеву вспомнились. Ничего плохого же он не сделал, промолчал все-таки, спас… а мог бы товарищу своему сказать, что тут я. И может, пришлось бы Варьке нас обеих с Люськой в холодных сенях держать.
Подошла к нему, тычу прикладом:
«Эй! Э-эй!»
Он медленно ко мне голову поворачивает, смотрит, молчит. И я молчу – не знаю, что сказать.
Так и глядим друг на друга.
Потом он тихо по-немецки:
«Застрели меня».
Немецкий я тогда плохо знала, но слова поняла. Смотрю – он одной рукой за плечо держится, шинель серая уж кровью напиталась – вот, значит, куда я попала.
На шаг назад отошла, винтовку подняла, прицелилась. Снова стараюсь разозлиться и… не получается. Пожалел же он тогда меня в хлеву. Глаза от слез щиплет.
Я винтовку опустила – он и не дернулся, чтобы отобрать ее, а повторил:
«Застрели меня».
Да что ж ты делаешь-то со мной, гад! Застрелю, как есть застрелю фашиста! Уж и собралась с духом, чтобы на курок нажать… ан нет, не могу, и все тут – не слушаются руки.
«Нет», – отвечаю ему и еще на шаг назад.
Постояла, поглядела, потом махнула рукой, да и пошла дальше.
Иду, а у самой мысли в голове крутятся: «Чего его стрелять, и так помрет». И снова жалость накатила вместе со злостью к себе – дался ж он тебе, а! Остановилась, потопталась на месте, не выдержала, вернулась – он там же и лежит.
Точно помрет. Я перед ним бидон поставила:
«Молоко. Пей. И уходи быстрее».
Он головой слабо кивнул:
«Спасибо».
Ладно. Я снова пошла. Далеко ушла, с полкилометра, может, но снова остановилась. Хоть с молоком, хоть без, а все одно – ночь он точно не переживет. Или замерзнет насмерть, или волки кровь учуют, набегут, порвут – не велик выбор, так уж лучше застрелить его.
Опять вернулась – он переполз к дереву, оперся спиной, видно, пытался одной рукой бидон взять, попить, да не смог – развернул, молоко в снег и ушло.
Бледный, белый, как тот снег, снова глядит на меня глазищами черными.
Ну что ты будешь с ним делать! Сердце в клочья разрывается, вспомнила я, что там Люська мертвая в сенях! И Гай за будкой! И мама раненая! И снова вскинула на него винтовку. Но, чувствую, слезы душат изнутри, не могу выстрелить, и все тут!
Пока он был далекой фигурой в прицеле – я и не задумывалась, нажала на курок, и все, а тут гляжу в глаза – и не могу.
«Вставай! – прикрикнула на него. – Быстро!»
Ругаюсь на себя внутри, мол, дура ты, Анька, беспросветная! Такая дура, что свет не видывал! А все равно помогаю ему встать.
Потиху-помалу поднялся он, высоченный, как каланча.
«Пошли! – я его здоровую руку себе на плечо положила. – Держись!»
Ну и потопали мы. Медленно. Хоть бы дойти засветло.
«Куда мы идем?» – голос у него чуть подхриповатый стал, то ли от холода, то ли от боли.
«К деду», – отрезала я.
А куда еще его было вести? Не домой же, к девчонкам маленьким!
До деда дошли уж впотьмах, я его почти волоком на себе тащила. Совсем ослаб, да и, видать, замерз сильно.
Первыми забрехали собаки, у деда их было две – Жулик и Куля. Тут и сам дед из-за деревьев неслышно объявился с ружьем.
Я тут же залепетала:
«Это я, дед Мирон, я, не стреляй».
«Анька? Ты, что ли?!» – он поверить не мог.
Солдат тот сухой щепкой в снег и повалился.
«А это кто с тобой? Что это? – он разглядывал в сизых сумерках серую шинель. – Это что, немец?! Сдурела ты, Нютка, что ли?!»
«В дом, деда, в дом пошли, – что-то мне стыдно стало, – все там обскажу. Хватай его, а то у меня уж сил нет».
В дедовом доме пахло всегда вкусно – дымными поленьями, звериными шкурами, что на полу лежали, всякими терпкими травами, висевшими под потолком, мазями и еще чем-то неуловимым – теплым лесным духом. Дед любил чистоту и порядок, поэтому вещи обретались на своих местах. Он никогда не курил, как другие мужики, говорил, что сильно нюх отбивает, а нюх у него был будь здоров! Не хуже другого зверя!
Затащили мы этого парня в дом, сгрузили на лавку. Тот уже был без сознания.
«Рассказывай!» – потребовал дед Мирон.
«Может, ты его посмотришь сперва? У него плечо раненое».
А дед руки в бока упер и смотрит на меня исподлобья:
«Рассказывай, Нютка, в чем дело, не то я его прирежу в два счета».
Я знала, что он не шутит. И быстро начала рассказывать. Все как было – с того момента, как пошла Бурашку доить. И про Люську рассказала, и про маму раненую, и про то, как солдат этот меня в хлеву «не заметил», и про то, что автомата у него и не было, и про то, что это я его в плечо ранила.
«Ранила? А че ж не убила? Ты ж меткая! – дед был раздосадован. – И что теперь нам делать?»
Я молчала.
Он качал головой:
«Нютка-Нютка, дура-девка, что ж ты натворила-то? И партизанам его сейчас уже не отдашь – спросят, пошто в дом пустили? Отпустить – так не уйдет никуда, слабый больно. Убить если только…»
«Дед… – я взмолилась, – деда! Он же… пожалел меня тогда. Я правду говорю, если бы не он, то меня б уж на свете не было!»
«Ладно, – он подошел к парню, положил пальцы на шею, – сердечко-то трепыхается. Давай-ка разденем его. Да рассказывай, еще что было».
Я и рассказала и про Гая за будкой, и про второго немца, что за сараем заваленный ветками лежит.
«Да-а-а, дела-а-а, – он глянул в окно, – поздно уже, ночью зверя не переиграешь, завтра пойдем», – потом посмотрел на лежащего на лавке человека. Подошел ближе.
Тот зашевелился, открыл глаза, испугался, попробовал встать.
Дед ему по-нашему:
«Лежи, не дергайся, я рану твою гляну».
Я то же самое сказала по-немецки и добавила:
«Это мой дед, он тебя вылечит. Лежи спокойно».
Дед достал пару керосинок, велел мне держать – светить, а сам давай солдата за плечо трогать-ощупывать, потом принес скрученную короткую веревку из вяленой кожи, еще перекрутил и сунул солдату в зубы:
«У тебя там пуля застряла, надо вынимать, больно будет, но кричать не смей, иначе ткну тебя ножом – и вся недолга, понял?»
Я перевела как умела.
«Погодь! – дед о чем-то вспомнил, ушел куда-то и вернулся с бутылкой водки, приподнял парня, поднес ко рту: – Пей!»
Тот, напрягая шею и захлебываясь, начал глотать, морщится, но пьет.
«Вот и ладно, – дед отнял бутыль, – а теперь давай перекладывайся на стол. Ишь, длиннющий какой!»
Сам дед Мирон был не большим и не маленьким, а каким-то очень укладистым – правильного, хорошего сложения. Лицо всегда загорелое, обветренное, даже зимой, движения плавные, скупые, аккуратные, кустоватая, им самим стриженная борода, да карие, как у меня, глаза, в солнечный день похожи на рябь болотную зеленую. Не седой совсем – светло-русый с рыженцой. Лет ему тогда было то ли пятьдесят шесть, то ли пятьдесят семь – раньше ведь как скажешь, так и записывали. Он только знал, что ранней осенью родился, в Яблочный Спас. И все.
Дальше я смотрела внимательно, как и что он делал, и старалась запоминать, у деда и инструмент кой-какой имелся – маленькие такие щипчики, он ими пули из зверей вынимал. И делал он все четко и плавно.
Как дед солдату в рану-то полез, тот весь аж побагровел, смотрит на меня, а у самого в глазах мука с водкой пополам. Сердце мое так и сдавило тисками – так жалко стало, что я подошла и за руку его взяла.
Тот и уцепился за мои пальцы, что за палку деревянную.
Это у нас когда детей плавать учили – кидали в реку, а рядом длинную палку деревянную – дескать, хватайся, если надо. Дерево – оно ж не тонет! Вот и немец тот ухватился за меня, как за самое последнее, что есть в жизни.
Дед на это глянул, но ничего не сказал, хмыкнул только недобро.
А позднее, когда солдат уже спал перебинтованный, согретый да пьяный, и мы с дедом сели за стол, он достал из печи горшочки с тушеными кроликами – вкусно! Там и травы-приправы ароматные, да с картошечкой рассыпной. Я и забыла, что не ела-то с утра. Все некогда было.
«Эх-эх… – он заскрипел, закряхтел. – Люська красивой бы девкой выросла. Да и добрая была, ласковая, хорошая б женка кому-то досталась».
Я чувствую, как слезы сами собой в глазах – текут, не остановить. Так сестренку мою жалко, что и не передать. Мы ж с ней в одних ботинках в школу ходили.
Школа – за пять километров, учиться всем надо, ботинки одни, а в лаптях – негоже. Вот мы по очереди и ходили, день она, а день я. Варьке ботинки не в пору еще были, так мы ей все уроки пересказывали. И маленькой Дашке. И спрашивали потом с них, как с нас учительница. Ну почти – если время от домашних дел оставалось.
Покупали раньше всего мало – в основном все сами делали. Даже одежку шили, у мамы прялка была, вязали тоже сами. Корову доили, сметану, простоквашу да масло делали. Хлеб пекли. Летом – лапти, зимой – валенки.
Мы же были Бондари. Это не только фамилия, это ремесло. Бондарь – тот, кто корзины да бочки делал, тару всякую. Вот отец этим и занимался. Да и каждая из нас понемногу умела. У Варьки лучше всех получалось, у меня так себе.
Вот сижу я и реву, слезы на стол роняю и не могу остановиться. Кажется мне, что день этот такой длинный… такой тяжкий, что вот-вот – и не вынести мне его, не вытащить на своих плечах.
Дед подошел, приобнял:
«Ну, будет, будет тебе, все-все, силы побереги. Давай спать ложиться. Утро вечера мудренее. А там, глядишь, и фашистяка этот помрет».
И мне таким странным показалось дедово – «фашистяка», потому что ну какой из него фашист-то?
«Спасибо тебе, – я лицом зареванным уткнулась в него, – что бы я без тебя делала?»
«А, – он отмахнулся, – чего уж там. Не чужие, чай».
Постелил мне на печи, а сам недалеко от солдата на лежанке пристроился «на всякий случай».
На ночь дал мне кусок сахару, намочив его в травах, на спирту стоянных, да я с этим сахаром за щекой и уснула, не заметив как.
Встали рано, затемно, я первым делом с печки к немцу: дышит – нет? Дышит. Ну и ладно. Я даже не поняла, обрадовалась я этому факту или наоборот.
Дед Мирон тоже к нему подошел, лоб потрогал, горло пощупал:
«Горячий, похворает еще, но жить будет».
Тот лежит бледный, черные ресницы слиплись, потом глаза открыл – смотрит.
Дед стал над ним, указал на меня:
«Это внучка моя, Анька, – потом на себя, – а я – Мирон, ферштейн?»
Солдат головой кивает.
«А ты кто будешь и откудова? И где ваши? Далеко ли, много ли их?»
Я перевела как сумела и тоже спросила, понял ли.
По глазам увидела, что понял, но не говорит ни слова.
«Тьфу ты, дурак! – разозлился дед Мирон. – Ну что с тобой делать! Значится, так, нам это знать надобно, чтоб понять – будут тебя искать али нет? Не придут ли к Нютке в дом за тобой и товарищем твоим? Так что давай, говори, как тут оказался. Ну и как звать-то тебя? Не Фрицем же! Так что или ты нам сейчас все рассказываешь, или мы тебя как есть – партизанам отволочем, там еще и не то расскажешь».
Это переводить было уже не так просто, я старалась, путалась во временах, но, кажется, он меня понял. Во всяком случае разлепил пересохшие губы и хрипловато:
«Анджей».
«Анджей… Погодь… – опешил дед, – ты поляк, что ль?» И заговорил с ним по-польски, потому что сам он этот язык хорошо знал, у него мать была чистая полька, так что он с детства его слышал, да и нас помаленьку учил. Польский я знала лучше, чем немецкий.
Солдат, разулыбавшись до ушей, тут же подхватил:
«Наполовину поляк! Мама – польская еврейка. А отец – чистый поляк».
«Надо же! – удивился дед. – Вот тебе и Фриц!»
И я тоже рот разинула – так это неожиданно было.
Он с Анджеем с того времени только по-польски и разговаривал. И тогда сказал:
«Мы сейчас уйдем. Ты дома оставайся и сиди тихо. А как вернемся – я чердак разберу, там обретаться будешь. Коли сбежишь – туда тебе и дорога. Леса все равно не знаешь, с раной далеко не уйдешь, или звери на клыки подымут, или партизаны на штыки, так что знай. Рана у тебя не смертельная, но болеть еще будет, понял?»
Тот кивнул.
Так было удивительно, что оказался этот «немец» не немцем вовсе, а против воли угнанным в армию поляком. Он нам и рассказал, что к нему фрица-то и приставили (товарища его), чтоб не убег, с ним он от роты и отбился, а потом они просто шли наугад полтора дня, ночевали у кого-то в хлеву, устали, замерзли, провизии никакой не осталось, и случайно набрели на наш дом. Сам Анджей еще и оружие потерял.
Еще рассказал, что расположение части далеко, как минимум день идти, а искать их вряд ли кто-то будет, сочтут погибшими. Спросил, что случилось с Клаусом. Я так поняла, что с тем невысоким немцем, что лежал, окоченев, у стенки нашего сарая.
Я сказала как есть, что мама моя его застрелила. Он только кивнул, дескать, ясно.
За окном стал пробиваться серенький рассвет.
«Вот и ладно, – согласился дед, – давай-ка соберемся и пойдем по ранней тропке, да заодно заметем его следы. Собери нам пока снядочек».
Я помогла солдату встать, перевела на лежанку, усадила. Быстро налила всем по кружке густой простокваши, отрезала по куску хлеба.
Сначала нам с дедом на стол поставила, потом Анджею в здоровую руку всучила кружку, а хлеб рядом положила на чистую тряпицу:
«Ешь!»
Он шепотом по-польски:
«Спасибо, пани Анна».
«Ну, вот и добре, – дед показал на проступающий очертаниями в новом дне двор и уже обратился ко мне: – Давай, Нютка, набери кролей, да я еще давеча птиц настрелял, мамке твоей сейчас в самый раз будет, а я пока мази соберу».
Я вышла в сени, взяла небольшую востроносую лопатку. У деда во дворе был сложенный из ледяных пластов схрон, куда он складывал битых зверей и птиц, часто уже освежеванных. Нужно было лишь немного откопать верх и достать что нужно.
Постояла, принюхалась, стараясь вчувствоваться в лесную тишь – кто где ходит да кто и что делает. Стою зачарованная – красота вокруг белая. Все пушистое, недвижное. Слышу – хрусть-хрусть вдалеке, потом снова – хрусть-хрусть. Замерла, вся обратившись в слух, – хрусть-хрусть.
Я тут же бегом в дом:
«Дед, дед, там идет кто-то в нашу сторону! Три человека».
Он копался в склянках, услышал меня, аккуратно отложил:
«Далеко?»
«С полверсты, может, чуть ближе».
«Молодец! Ушастая, – похвалил он меня, – видно, мужики. Чего им поутру-то приспичило?»
И мы оба посмотрели на раненого солдата.
Дед ему по-польски:
«Вставай, партизаны идут, я тебя в баньку спрячу, на чердак не сподобишься пока, там завалено все».
Тот сидит, глазами хлопает.
«Да шевелись, коли живым остаться хочешь!»
Анджей поднялся с лежанки, обулся, накинул шинель, да мы его спровадили в небольшую баньку, что стояла срубом у деда во дворе.
Заперли снаружи да наказали сидеть тише мыши и не высовываться, пока сами не отопрем.
Во дворе дед тоже прислушался:
«Так и есть, Нютка, трое идут: Митяй, Сашко да, кажись, Тихон».
«Ты по звуку следа можешь узнать, кто идет?» – мне это казалось волшебством.
«А, – он отмахнулся, – у каждого человека свой ход, кто размашисто шагает, а кто крадется, будто вор, нужно только слушать. Ладно, они уж близко, глянь там в избе – все прибрано?»
Я метнулась в дом, глянула цепким взглядом – тряпки окровавленные убраны, инструменты дедовы – на месте, три чашки глиняные из-под простокваши, я одну в ведро мыльное сунула, так, что еще… вроде все, никаких следов.
Забрехали собаки Куля с Жуликом во дворе – мужики подходили к дому, только были это не партизаны. А так… сбоку припеку. Особливо Тишка с Сашко – вечно вдвоем валандались. Здоровые вроде дядьки, а в армию не пошли, как все хуторские. Чем занимались, чем промышляли – то дела были темные. Иной раз вроде и с партизанами дело имели, как вон с Митяем, но чаще особняком. Дед их не больно-то жаловал, а это уж о многом говорило.
Я накинула платок и тоже вышла.
«Цыц! – дед приструнил собак и заговорил в сторону: – Что, мужики, чего в такую рань-то приперлись? Нужда какая?»
Они вошли на двор – тепло одетые, розовощекие по морозцу, и у всех за спинами винтовки дулами вверх торчат да ножи добротные на поясах, на ремнях.
«А ты нам, Мирон, чай, не рад?» – посмеиваясь, спросил Сашко.
«Да брось, – отмахнулся дед, – рад – не рад, разве я когда вам отказывал? Просто так не пришли бы».
Сашко среди них был самый старший. Как-то давно еще пареньком отбился от цыганского табора да прирос к хутору Ерохиных приживальцем, те уж старые совсем были, и своих детей у них не сложилось, а тут этот – цыган чернявый, вертлявый да ласковый. С лица смуглый, глаза черные будто вишни, улыбка белозубая. Не высокий, не низкий, но лицо оспой сечено, некрасивое. Он все время держал во рту длинные сосновые иголки, найдет одну, сунет в зубы и перекатывает по уголкам рта, пожевывая. А годов непонятно сколько – но одно видно, не мальчишка уж давно.
А вот Митяй, тот и правда был партизан – помоложе, но тоже не юнец, круглолицый, патлатый да хромой на одну ногу. Вот он и стрельнул глазами в мою сторону:
«Привет, Нютка, а ты чего поутру у деда?»
Тихон, самый младший из них, может, на пару годков старше за меня, рыжеватый веснушчатый парень, вихрастый и всегда румяный. Говор у него был немного польский, потому что отец поляк. Он вечно хохмил и называл меня «пани Анна».
«Приветствую, пани Анна, – заискивающе заговорил он, – а я вот думаю, повезет мне сегодня внучку Миронову встретить али нет? И вишь, как судьба ко мне нужным бочком повернулась».
Подошел и руку протянул. Я покраснела до кончиков волос, руку ему подала, он, не роняя улыбки, легонько сжал ладонь и в глаза глядит.
Дед подскочил, чуть отпихнул его:
«Будет тебе, Тихон, Анька – ребенок еще, чего ты выдумал!»
«Сколько тебе лет, ребенок?» – лукаво спросил он.
«Восемнадцать», – буркнула я, так мне неловко сделалось. Казалось, будто ощупывает он меня взглядом.
«Угомонись! – приструнил его дед. – Почто пришли-то? Чай не на Нютку пялиться?»
Рыжий зло на него посмотрел, но улыбнулся. Улыбка вышла кривой, бестолковой:
«Так я ж гляжу только, Мирон, не сахарная твоя внучка небось, от глаз-то не растает?»
И тут я заметила, что во дворе три следа к баньке ведут. Да и ладно бы, мало что – может, кому что надо было, но в некоторых следах четко виден оттиск ботинка. А какие ботинки у нас в ту пору? Тем паче зимой – в валенках все ходили. Хорошо бы, чтоб партизаны не заметили того ж самого.
Я и давай туда-сюда потихоньку прохаживаться, ботиночный след затаптывать. А Сашко, будь неладен, за мной глазами так и зыркает. Я улыбаюсь ему, что дурочка, а сама туда-сюда, туда-сюда.
«Чего лясы попусту точить, – вздохнул Митяй и поглядел на меня внимательно, – пошли, Мирон, в дом, разговор есть, а ты, Нютка, чуток по холодку погуляй, ненужное это тебе, военное да секретное».
«У меня к вам тож разговор, – посмотрел на меня дед, – беда у нас. К Марыське в дом два фрица вчера пожаловали».
Я смотрю на деда во все глаза и аж похолодела – чего это он?
«Ну-ка, ну-ка, – оживился Сашко и глянул на меня тепло и до́бро, – что стряслось-то, рассказывай!»
Но вместо меня начал дед Мирон. Коротко обсказал все как было. Почти. Я только поддакивала. Сказал, что одного солдата застрелила мама моя, Марыся, а второго ранила я, когда тот едва не убег. И что скорее всего звери его ночью с зимней голодухи на клочья и растащили.
«Так что давайте наскоро, – закончил дед, – надо к дочке успеть, там она раненая лежит и три девки малые».
Все так и не зашли в дом.
Тихон уже не улыбался, глянул на меня в упор:
«Куда ранила?»
Душа в пятки улетела, но я выдержала его взгляд не дрогнув и сказала:
«В живот. Спроси вон у деда – я меткая!»
Да Тихон и сам знал, мы с ним как-то вместе на охоту ходили, и как я стреляла – он видел. И завидовал, потому что у самого глаз был хуже.
«Мирон, – Митяй нахмурил кустистые брови и стал перетаптываться на месте, видать подмерз, – свое дело мы потом решим, это не к спеху, я командиру нашему скажу, он отправит к тебе пару ребят подсобить».
«Брось, а мы? – Сашко легко ткнул его в плечо и посмотрел на деда. – Ништо мы не земляки? – и опять на Митяя. – Не тревожь командира понапрасну, сами управимся, – потом вздохнул. – Эх, красивая б девка выросла».
Я снова как про сестрицу подумала, так у меня в носу и защипало.
«Добро, – дед подал руку сначала Митяю, потом Сашко, – благодарствую. И в долгу не останусь».
Потоптались…
«Ну так може говори, чего у вас?» – покосился на них дед, мол, че стоять-то на морозе.
«Успеется, – Митяй ткнул Тихона в плечо, посмотрел на Сашко, – пойдем», – и повернулся.
Тихон продолжал стоять, глядя на меня.
«Че раззявился, – рассердился Сашко, – щас как тресну прикладом промеж лопаток! Пошли!»
И сам на меня глазами – зырк! А в них будто огонь черный на секунду вспыхнул, потом р-раз – и погас, будто не было.
А Тихон улыбнулся мне:
«Бывай, пани Анна, мы еще свидимся. Скоро свидимся».
Дед глянул на него недобро и намеренно плюнул рядом с его следами, когда тот отошел.
«Дурак скользкий», – сказал дед тихо, чтобы тот не услышал.
«Дед, ты чего?! – я едва не пихнула его в грудки. – Ты пошто им все рассказал-то?»
«Ты это, полегче, – он меня осадил, – все равно узнали б, такое не скроешь, люди не без глаз».
«У кого глаза там? Кто видел-то?»
«Сестры твои, а они малые, да мама, да незнамо кто еще! И с чего б им молчать, с чего тайну хранить? Они видели, как ты немцу помогала?»
«Нет», – задумалась я.
«Вот и помалкивай! – он посмотрел на меня со значением. – Поняла? А мужикам-то… лучше полуправда, чем никакой. Я ж тоже не из полена струганный!»
«Поняла, – я подошла и обняла его. Так мне с ним тепло и легко было. – Спасибо, дед».
«Брось, давай доходягу этого в дом обратно притащим, коли живой, а то, може, окочурился уже в баньке-то холодной, забот стало б меньше. А про следы ты правильно скумекала, – похвалил меня он, – это я, старый олух, прозевал».
Двинулись и мы в сторону нашего дома вскорости. Анджей оказался замерзший, слабый, но живой. Мы оттащили его в дом, дед в него еще пару стопок водки влил, оставили хлеба, солонины да кипятку.
Нужно было торопиться. Своим-то я вообще обещала еще вчера дотемна вернуться.
Дед отвязал Кулю:
«Негоже вам совсем без собаки оставаться».
«Так Жулик небось скучать будет», – я посмотрела на пса.
«Ниче, я ему в лесу щенка раздобуду, може какого волчонка приблудного. Пошли!»
Шли мы быстро, и дед мне приговаривал:
«Что живой этот парень, ни одной живой душе не говори, ни матери, никому, чтоб знали только ты да я, слышишь?»
Я кивнула. В подлеске мы ломали еловые ветки, а выйдя на открытый луг, заметали наши с Анджеем вчерашние, уже припорошенные следы.
«Мужики тут чуть позже пойдут, – он смотрел по сторонам, – ты кролей-то набрала?»
Я вынула из холщового мешка холодные тушки зверьков.
Он взял парочку, достал какую-то мазь, щедро зачерпнул, обмазал их и кинул в снег:
«Топай быстрее, скоро тут зверье сбежится, от кролей ни клочка не останется, я их оленьим жиром топленым намазал с приманкой. Пусть будут следы возни на снегу – мужикам поглазеть. Так-то».
Дед Мирон поднял палец и подмигнул мне. Хитрый он был егерь, охотник. Перемозговать такого в лесу было не просто.
Бабушка посмотрела на часы:
– Тут, похоже, двумя и даже тремя вечерами не обойдешься.
– Ого! – я тоже глянула на ходики. – Как быстро время прошло, вот чудеса! А продолжение будет?
– Будет, только уже не сегодня, расскажу все, как обещала, не сомневайся. Давай спать пораньше ляжем. Завтра нас ждет насыщенный день.
Я вспомнила институт:
– Бабуль, а может, мне завтра не идти? Вызвать врача? У нас завтра всего-то две пары, и то – третья и четвертая.
– Идти! – уверенно кивнула она. – Обязательно идти, и если спросят, а спросят обязательно – рассказывать все как есть! И ничего не бояться! Правда на твоей стороне!
– Так не подтвердит же никто! – я упиралась. – Его папаша…
– Ксень, – бабушка меня перебила, – ты хочешь стать врачом?
– Хочу! – я ответила без раздумий. – Конечно хочу!
– Вот и становись! И вообще, хватит про эту ерунду. Такие Витьки тебе будут встречаться не в последний раз, и нужно научиться давать отпор.
– Угу, – понурилась я, предвкушая завтрашний день.
Утро началось с дождливой оттепели, а кажется, только день назад была метель.
Идти учиться совершенно не хотелось, и поэтому собиралась я к третьей паре довольно медленно. В какой-то момент я даже подумала о том, что, может, пренебречь бабушкиным советом и остаться дома? Но для этого действительно нужно было вызывать врача и придумывать мнимую болезнь. Так тоже не хотелось.
Я оделась очень скромно – голубая водолазка и сверху плотный сарафан ниже колен – получилось почти как школьное платье с передником. Хотелось для смеха взять и вплести в косу ленту, но я не стала, просто аккуратно заплела и перетянула внизу резинкой.
Первой парой была биология, и вела ее молоденькая преподавательница, которая сама была второй год после аспирантуры и по этому поводу очень важная. Ольга Евгеньевна.
Когда я входила в аудиторию, заметила, что однокурсники на меня поглядывают.
Ко мне подскочила рыжая Верка:
– Ксюш, че было-то?
– Да ладно… – мне не хотелось говорить.
– Весь институт гудит, – она вытаращила глаза, – а кто тот парень, что Витьку по мусалам надавал? Артем твой?
– Ну, во-первых, Артем не мой, а…
– Что, не он? – Верка была явно разочарована.
– Просто какой-то незнакомый парень, – я вспомнила, что Тема ведь так и не обозначил себя, значит, и мне его выдавать не следует.
– Всем добрый день, – в аудиторию вошла преподаватель, обвела всех взглядом, остановилась на мне: – Лаврова, зайдите в деканат после пары.
– Ну все, конец мне, – я вздохнула, повернувшись к Верке, – отчислят меня к чертям!
– Да ну, брось! – сказала она не слишком уверенно.
Сердце неприятно затрепыхалось, мне хотелось прямо сейчас встать и выйти вон, зачем дожидаться конца пары? Зачем длить эту пытку? И так же все понятно.
– Слушай, а ты не знаешь, ну… тот парень, который за меня заступился, Витьку-то хоть челюсть не сломал? Что говорят? – я шепотом спросила у подруги.
– Гм… кажется нет, по крайней мере я не слышала. Хотя ты знаешь, было бы неплохо, – зашептала она в ответ. – Ксюш, а правда, что Белобородов там тоже был?
Что-то внутри сжалось, я вспомнила глаза Игоря, который смотрел, как Витек тащит меня за косу.
– Был.
– Девушки! – послышался голос строгой Ольги Евгеньевны.
– Вот урод смазливый! – шепнула напоследок Верка, и мы занялись биологией.
Как же мне это нравилось! Химия и биология были самыми любимыми предметами. Мне нравилась обширность биологии и точеная красота химии. Наверное, поэтому в будущем я видела себя вирусологом.
Я даже не представляла, как переживу собственное отчисление. Вряд ли мне простят расквашенную морду этого жирдяя. Что буду делать? Поеду в Москву к родителям и заново буду поступать в Мед? Только поступлю ли в Москве? Или ехать и заново поступать еще дальше? Куда, в другую республику?
От этих мыслей становилось тоскливо. Из Минска уезжать совсем не хотелось. Тут уже все свое, родное. И бабушка тут. Как она одна останется?
После пары в деканат я шла будто на плаху. Ладони враз похолодели и стали влажными, ноги неприятно слабли под коленками. Только бы там не разреветься!
В «предбаннике» деканского кабинета секретарь скользнула по мне равнодушным взглядом, коротко кивнула и указала на дверь:
– Он вас ждет.
Я зажмурилась, выдохнула, деревянными руками коснулась ручки и открыла.
– Ну привет, звезда! – меня встретила широкая улыбка Михаила Аркадьевича Абрамсона, нашего декана. – Заходи-заходи.
Я зашла и встала, по-школьному сцепив пальцы в замок, глядя в пол.
Михаил Аркадьевич, полноватый еврей, с длиннющим носом и плешью, на которую он смешно зачесывал остатки волос, был человеком не злобным, но свои интересы соблюдал всегда. Поэтому я не сомневалась, что отчислят меня безо всяких сантиментов, но скорее всего и без скандала.
Михаил Аркадьевич не утруждал себя студенческой этикой и всех, кто был моложе его, называл на «ты», включая молодых преподавателей.
– Ты давай, садись, – он махнул на стул напротив, – в ногах правды нет.
Я посмотрела на него с сомнением, но села.
– Так расскажи мне, дорогая Ксения Лаврова, что вчера случилось? И я хочу услышать от тебя правду. И ничего, кроме правды, и да поможет нам Эскулап, – он перестал улыбаться.
Говорить я старалась спокойно, не торопясь и не сбиваясь на оправдания.
Он подпер кулаком щеку:
– Примерно это я и предполагал. Непростую ты задала мне задачку, Лаврова, ох непростую. В общем, давай обойдемся без признаний в горячей любви…
Внутри все похолодело, я под столом сцепила руки в крепкий замок.
– Виктор Коломиец приносит тебе искренние извинения и ручается за то, что такого в твой адрес больше не повторится.
Ээээ…
Я не поверила своим ушам:
– Что?!
– Тебе, вероятно, хочется услышать извинения от него лично, но… – он со вздохом замолчал.
– Гм-м-м-м… – ничего членораздельного мне в голову не приходило.
– Послушай, Ксеня, – он чуть подвинулся вперед, – давай начистоту, я просто предлагаю все замять. У парня разбито лицо. И, кстати, крепко разбито (Михаил Аркадьевич не выдержал и довольно хмыкнул), он извиняется, что еще нужно?
Мне показалось, что я схожу с ума и все происходящее – это из разряда бредовых расстройств.
– Да-а-а… ничего…
– Вот и славно! – он снова заулыбался. – Значит – мир и дружба?
– Д-да, – я посмотрела на него с недоумением, совершенно не понимая, что происходит.
– Прекрасно! – улыбка стала шире, и он тут же затараторил: – Вот это разговор! Вот это дело! Такие студенты нам ой как нужны, Ксеня! Ты как эту сессию сдала? – он посмотрел в журнал, лежащий на столе. – Вижу, без троек? Молодец! А следующую можно и на повышенную стипендию подтянуть, да? Поможем! Если нужно – позанимаемся дополнительно.
Теперь мне стало казаться, что это наш славный декан сошел с ума.
Или я, или он – третьего не дано.
– Гм… наверное, – мямлила я, – Михаил Аркадьевич, скажите, у вас все хорошо?
– Отлично! Теперь отлично! Я очень рад, что мы решили вопрос. Ведь мы решили? – он потер ладони, встал.
– Да-да, – я тоже немедленно вскочила, все еще мало веря в происходящее.
– Вот и славно! – заключил довольный декан. – Люблю людей решительных, а главное – скромных, – подошел к двери и открыл ее для меня, – если будут возникать какие-то вопросы – сразу ко мне, Ксеня, слышишь! Все решим, все уладим, не вынося сор из избы.
Я все еще ошарашенно стояла возле стола, кивая, как болванчик.
– Прошу, – он с улыбкой кивнул на дверь.
– Х-хорошо, – я вышла в проем, не понимая, кто из нас все-таки чокнулся.
– Да, – вдогонку сказал он, и я остановилась, – зачет по химии у тебя автоматом, ты ведь у нас победитель студенческой олимпиады, так что можешь спокойно идти домой, отдыхать. Каникулы у тебя начинаются с этой минуты.
Я открыла рот, закрыла, снова открыла:
– Спасибо. До свидания.
– До свидания.
– До свидания, – равнодушно повторила секретарша, снова скользнув по мне взглядом.
Я решила не идти на последнюю пару, а сразу поехать домой, тем более что сам декан отпустил.
В голове творился сумбур. Идя по длинному коридору, я задавала себе только один вопрос: «Как?!» Как это все может быть? Ведь я знала, что преподавателя, отказавшегося ставить Витьку четверку, уволили. Все это знали! И если у Витька Коломийца возникали трения с кем-то из студентов (а иногда они возникали), то через какое-то время студент просто исчезал из института или переводился в другой вуз. А тут вдруг… Почему со мной иначе?
Я спустилась на нижний этаж, вышла в вестибюль к гардеробу. И тут меня осенила мысль – отец! Бабушка, наверное, ему сама сегодня с работы звонила. А он… Хотя кто мой отец? Инженер, работающий на советский космос. И уж точно вряд ли ровня отцу Витька, который, кажется замминистра образования или что-то в этом духе. Хотя… Я терялась в догадках.
Я заскочила в автобус, пристроилась на задней площадке, смотрела на убегающую дорогу и все пыталась понять – что же сегодня произошло. Было столько удивления, что оно не давало мне радоваться – ведь меня не отчислили! Но радости все равно не было. Она затмевалась странной тревогой.
Как только я сошла на своей остановке – через дорогу увидела Артема. Он стоял с запакованным в слои бумаги цветком. Наверное, собрался ехать к институту, меня встречать.
– Тема! – крикнула я через улицу. – Артем!
Он поискал глазами, кто же его окликает, нашел и жестами показал, что сейчас перейдет.
– Да-а-а… красавчик! – сказала я, когда он подошел ближе – нос распух, вокруг глаз были синюшные кольца.
– Шрамы украшают мужчин! – парировал он.
– Очень! – мне стало и жалко его, и смешно. – Ты куда опять намылился? Вчера тебе мало было? Сегодня добавки захотелось?
– Это тебе, – Артем протянул кулек, – запакована, чтобы не замерзла.
Я автоматически приняла цветок:
– Роза?
– Угу, – он кивнул и тоже замолчал.
– Ты что хотел? – тишина между нами наливалась тяжестью.
Я смотрела на него и не могла поверить, что когда-то была влюблена в этого парня. И что я в нем нашла? Если не смотреть на следы драки – невысокий, коренастый, невнятное, будто смытое лицо – белесые ресницы и серые глаза – ничего особенного. Правда, ямочки на щеках, когда улыбается. И веселый. Был веселый, а сейчас совсем нет. Весь какой-то… пальто, брюки – все серое. Мне казалось, что он сливается с пасмурным зимним небом.
– Я, Ксень, попрощаться пришел, – наконец сказал он, кашлянув, – и вчера с этим приходил, да помешали.
– Попрощаться? – я не поняла.
– Ага. Я это… – он снова кашлянул и глянул исподлобья, – уезжаю в Ханты-Мансийск.
– Куда?! – я опешила. – Как? Ты же в политехе учишься…
– Я отчислился, – Артем переступил с ноги на ногу, – не мое это все – инженерия. Хотел на следующий год идти на истфак, как и собирался с самого начала, думал в армию податься, да по медкомиссии меня не взяли, я уж вот и подстригся.
Он снял кроличью ушанку, и вместо мягких светлых кудрей я увидела почти налысо стриженный кочан. Вкупе с синяками он выглядел как уголовник.
– А, значит в Мансийск… или как его… по медкомиссии взяли? – съехидничала я.
– Да, – просто ответил он.
– Господи, – я посмотрела сверху вниз, – ну дураа-ак! Мог бы дотерпеть до конца года, а потом уже отчисляться и идти на свой любимый истфак. Зачем в Ханты…
– Мансийск, – подхватил Тема, – на нефтедобычу.
– Нефте-добы-чу, – тупо повторила я, – за-чем?
– Гм… – он спрятал глаза, – как и все, денег заработать, ты ж знаешь нашу историю.
Я знала. Они жили вдвоем с матерью в крохотной однушке. Мама, кажется, нянечкой в детсаду работала.
Помолчали.
Он всегда был… Не от мира сего, что ли, влюбленный в историю, в Средние века, у него все рыцари были на уме, тамплиеры какие-то. Время от времени он просиживал у бабули в архиве, копаясь в старых рукописях. И иногда мне казалось, что он и сам из того времени – современность его мало интересовала. В политех он поступил только потому, что его уговорила наша математичка. Матери его, деревенской женщине, кажется, вообще было все равно, пойдет сын учиться дальше или нет. Она скорее была против института, чем за.
А между нами так ничего серьезного и не было, так, целовались пару раз, в кино ходили и по кафешкам, я всегда его считала невыросшим, маленьким, а тут… «отчислился» и «Ханты-Мансийск».
– Обалдеть! Тем, ты серьезно?
Серый январский день размазывался вокруг, все будто бы ветшало. Мелкая дождевая взвесь кружилась в воздухе. И не дождь, а так, просто мокрый воздух.
– В общем, не буду я тебе больше надоедать, – он улыбнулся через силу, – хорошо, что ты мне помахала, а так бы поехал к твоему институту выжидать тебя, – он оглядывал меня с ног до головы, словно пытаясь запомнить, – ну, мне пора, Анне Федоровне привет передавай.
– Передам.
Встреча свернулась неожиданно и куце, и я почувствовала неприятный холодок внутри – мне было жалко, что он уезжает. И было странно, что жалко.
Отойдя пару шагов от остановки, он обернулся, вытянулся в струнку и козырнул:
– Пока, Ксюшка, береги себя.
Сами собой появились непрошеные слезы – дурак! Ну какая ему нефтедобыча, в самом деле!
– Бабуль, ты представляешь, Темка уезжает в Ханты… прости господи, Мансийск!
Мне показалось, что повторяется вчерашний вечер, когда я огорошиваю ее новостями сразу с порога.
– Ничего себе! – бабушка бросила ключи на тумбочку.
– Дурак невозможный – отчислился из политеха и едет нефть добывать, – я стояла в прихожей, уперев руки в бока, – давай раздевайся скорей, ужин горячий.
– Ужин – это хорошо.
Готовить я умела только простые вещи – омлет, гречку с сосисками или макароны с тушенкой, мы с бабушкой были непривередливые.
Сегодня это было картофельное пюре с кругляшками жареной докторской колбасы и хрусткая квашеная капуста, которую бабушка заготавливала на зиму сама.
Она зашла на кухню и смотрела, как я накладываю еду в тарелки:
– Да-а-а… и чего это его понесло?
– Понятия не имею, сказал, хочет денег заработать…
Если честно, то мне казалось, что я вполне имею понятие, от чего на самом деле он бежит. И деньги тут ни при чем.
– Ну, это его личное дело, – и тут же перевела тему, – кстати, как у тебя в институте дела?
Я вспомнила сегодняшний разговор с деканом и тут же переключилась:
– В общем, не знаю, что произошло и почему. Скажу тебе начистоту – я все передумала – скажи мне, ты отцу звонила? Может, это он хлопотал?
– Звонила, – честно призналась она, – но он вряд ли что-то делал, думаю, не в его правилах, да и как он из Москвы – сюда…
– Ну-у-у… – я достала чашки, – я не знаю. Просто чудеса в решете какие-то! Мистика! Уж очень мне хочется папе позвонить и напрямую спросить.
– Позвони и спроси, – легко согласилась бабушка, – только это вряд ли что-то даст. Если он и в самом деле хлопотал, то ни за что не признается, тем более по телефону, а если нет, то может расстроиться, что спрашиваешь.
– Да-а-а… – я задумалась, – но ведь интересно понять, что случилось?
Бабушка пожала плечами:
– Думаю, на самом деле нет никакой разницы. Главное, что тебя не отчислили и все хорошо.
– В общем да, – невозможно было с этим не согласиться, – а то я уж думала, что поеду в Тбилиси или Баку учиться.
Мы сидели и глядели в окно, на подоконнике стояли любимые бабулей фиалки в горшках, сбоку утюг и всякая мелочь. Иногда там же складировались мои тетради и учебники – я любила что-нибудь учить именно на кухне, а не у себя в комнате, где был мой стол, потому что тут можно было читать-писать, пить остывающий чай и смотреть в окно – на тополя и березы, на дождь или снег.
Сейчас на подоконнике стояла шкатулка с тайной. И от нее простой белый подоконник делался весомей и значительней.
Мне больше не хотелось говорить про институт.
Снаружи была сероватая влажная муть – голые мокрые ветки постукивали по стеклу, небо затянуто тучами. Я смотрела, как люди сновали по дорожке, идущей мимо нашего дома – туда-обратно. Зачем они идут? Куда?
Взгляд остановился на шкатулке:
– Ба, как насчет продолжения?
– Я думала, ты сегодня устала.
– Устала, конечно, – я не стала отнекиваться, – но продолжения очень хочется.
– На чем я остановилась? – бабушка подвинула мне корзинку с пряниками. – Бери.
– На том, как вы с дед Мироном дошли к вам домой.
– Да, точно…
Выбежали нас встречать все – Варька-дурочка выскочила из сеней в одних подштанниках, автоматом размахивает… А я все ждала, что и Люська выйдет, все высматривала. Пока не вспомнила, что лежит она холодная, завернутая в одеяло в сенях.
Дед быстренько у Варьки-то автомат отобрал. Тут и Куля на радостях залаяла и всех в снегу изваляла.
А я гляжу и улыбаюсь до ушей – мама вышла, в дверях стоит. За бок держится, бледная, но стоит, на всех смотрит!
Яська маленькая разревелась, разнюнилась.
Дед подошел к маме:
«Как ты, Марыська?»
Та его обняла:
«Добро, бать, уж боялась не сдюжу, а сегодня и легче. Кажись, по кожице поскребло, навылет, так что ниче. Мы уж тоже запужались – Нюшка-то вчерась говорила вернется, и сегодня чуть засветло – так ждать стали, я думала Варьку посылать, да боязно было одну-то ее, а с Дашкой – так и мы б с Яськой одни остались. Люська-то… – мама приложила ладонь к глазам, – беда у нас, бать, беда…»
«Ну, тиш, тиш… тиш. Знаю, я все знаю, тиш, милая, – он погладил маму по плечу, – давай-ка пойдем в дом, я на рану твою гляну. Да и с остальным подсоблю. Вчерась Нютка уж поздно была, в обратку – могла и на волков наскочить, я от греха ее на ночевку оставил. А сегодня поутру мужики явились потолковать. Вскорости и сюда пожалуют. Я им обсказал все как есть, так что от них тож подмога какая будет, – дед оглядел девчонок, как цыплят, – так, мелюзга, все в дом спрытненько. Варька, Дашка, давайте-ка подсобите. Воды горячей, тряпок чистых, да потом затирки с салом наготовьте и бульбы сварите».
Он присел на корточки к маленькой Ясе. Она была его любимицей, имя дал ей именно дед – в честь своей матери-польки – Ясмины. Она смотрела на него голубыми заплаканными глазенками.
«Все буде добре, не плачь. Я тебе зайку в следующий раз принесу живого, хочешь?»
«Угу», – Яся-то сразу заулыбалась. У нас в семействе все были отходчивые.
«Ты же уже большая. Давай-ка иди, помоги сестрам. А то они без тебя не справятся».
Яся обвила его шею ручонками, потом чуть отстранилась, погладила по голове, потрогала бороду:
«Я люблю тебя, деда. Ты хороший».
Дед Мирон перемигнул глазами и крепко обнял малышку, потом поцеловал в лобик:
«Иди до сестер, слушайся их. Иди, иди».
Когда он вышел из маминой комнаты, обтирая руки чистыми тряпками, я смотрела в волнении:
«Что, дед, как?»
Он довольно улыбнулся:
«Так а что…»
И тут забрехала Куля. Я притихла, он взял ружье на изготовку, вышел в сени, а через минуту вернулся:
«Так это мужики. Вон Митяй и Сашко с ним».
«Так а мама-то, мама?»
Дед почесал в затылке, покумекал:
«Я бок мазью намазал, тряпками замотал, пусть полежит пару дней, работу по дому ей не давай, сами управляйтесь, пуля – навылет, заживет быстро, но все одно полежать придется».
«Ох, хорошо», – от сердца сразу отлегло.
«И ты это… помни, да помалкивай», – тихо сказал он, глядя, как мужики подходят к дому.
Снег хрусткий, шаги крепкие, уверенные.
Зашли они в дом – Сашко зырк-зырк по сторонам, улыбнулся, похлопал меня по плечу:
«Молодец, Нютка, хорош стрелок! Мы следы возни видели, так что, похоже, того фашиста, что ты ранила, волки порвали!»
Я отвела глаза.
Тихон с Сашко и дедом по-хозяйски охаживали дом, глядели разбитые, посеченные пулями окна, что-то мараковали. Потом вышли во двор, постояли – и за сарай. Вышли оттуда с одежкой убитого немца.
Я пока девчонкам маленьким помогала еду готовить, все гадала – уйдут дотемна али нет? А то ночевать оставлять придется да кормить. Хоть и помогли они нам сильно, а еды все одно было жалко. Эти-то могут и по темени уйти, дело привычное. Да все отворачивалась – Тихон, зараза такая, глаз с меня не сводил.
Потом могилу для Люсеньки нашей рыли долго – земля-то мерзлая, поди-кось поскреби ее. Потом дед с Митяем ладили для нее гроб.
И как со всем управились, так мужики, слава те господи, и засобирались.
Дед Мирон им, мол, оставайтесь, сейчас помянем девицу молодую, безвинно убиенную, да поедим.
Тихон был не прочь, вроде и закивал, почуяв дармовые харчи, а Сашко его и одернул:
«Нечего тут малых девок объедать, как-нибудь управимся. Не родня мы никакая, так что и делать нам на поминках нечего. Пособили по-соседски, и на том добро. Девчушку вашу отпеть бы да за ближним попом полдня ехать – местного Игната, кажись, убили с месяц тому».
«Ниче-ниче, я “Отче наш” почитаю, да и буде, – отозвался дед, – я теперича у вас в долгу».
А Сашко посмотрел не на деда, а на меня как-то неприветливо, цепко, так, что щекам стало горячо, и сказал:
«А мы сочтемся, Мирон, непременно сочтемся».
«Так а то ж! – дед распрямил спину. – Долгов за Полещуками отродясь не водилось».
Уже почти в сумерках мы сидели за столом. Все вместе, даже мама согнувшись.
Тяжкий и длинный день заканчивался, но на душе было спокойно. Люсеньку обмыли, стекла из волос выбрали, расчесали. И мама обрядила ее в свое венчальное платье, хоть оно и было великовато сестре – чтобы девушкой нецелованной она перед Боженькой и встала. Уложили в гроб с ломаной желтенькой свечкой в холодных пальцах.
Пока сестру опускали в землю, дед читал «Отче наш» и другие молитвы за упокой, какие знал, только сейчас я думаю, что половину он тогда просто придумал, чтобы важность соблюсти.
Гая схоронили в неглубокой яме за будкой, а труп фашиста, что за сараем обретался, обмотали тряпками, привязали веревки к ногам, да мужики в лес и уволокли, чтобы там и схоронить, а не тут, не у нас.
Окно заколотили пока досками, отчего в доме сразу стало неприветливо и мрачно, но обещались вскорости со стеклом явиться – это дело не быстрое.
И вот сидели мы за столом – мама, которой и тридцати семи еще не исполнилось, а уже с морщинами, всегда загорелая, отец ее – дед Мирон. Варька и Яська. Маленькие – такие ж, в их породу, крепенькие и светлые, в Полещуков. И мы с Дашкой и дед Мироном – кареглазые. Только мы с Дашкой тонкокостные, как отец, в Бондарей. Правда, батюшка наш высокий, и Варька тож, а я хоть и старше всех, а мелкая, сестрица меньшая по росту меня уж догнала, скоро перегонит.
Хоронили в нашей семье тихо. Тогда принято было бабам выть на могилах, руки заламывать, но в нашем семействе как-то не прижилось. Все молчали. И от этой звонкой долгой тишины внутри все замирало и мертвело.
Тихо и поминали. Стояла на столе стопка, покрытая ломтем хлеба, нами печенного. Чтобы душе чистой легче было рядом с нами, живыми, обретаться, а потом и отходить в светлые дали.
Ели мучную затирку со шкварками, бульбу с маслом и солью.
Налил дед три стопки – себе, маме и… мне.
До слез проняло. Эта стопка значила, что я больше не числюсь в детях. Пить спиртное дозволялось только взрослым. А значит, у меня и права взрослых. И ответственность тоже. Мама закивала – добро, мол.
Я долго выдохнула, зажмурилась, поднесла ко рту… от первого глотка все нутро будто зажглось, чуть эта дрянь обратно не запросилась, но я еще раз выдохнула и допила остаток.
Дед одобрительно покряхтел. Посидели, повспоминали сестричку нашу. И все старались не плакать.
Дед засобирался домой, а мы его уговаривать взялись, чтобы на ночевку оставался, но он ни в какую. Я-то понимала почему – немец у него в хатке живой, коли не сбег. Не ровен час, случится что, партизаны нагрянут – надо идти.
А у меня в голове муть водочная, тогда я впервые ее попробовала – все каким-то странным кажется. И то ли плакать хочется, то ли смеяться – не пойму.
«Пошли, Нютка, проводишь меня, а ты, Марыська, ложись, пусть заживает скорей. Я через пару дней зайду, гляну. – Он потрепал по макушке Яську и Дашку. – Пока, мелюзга. – А на Варьку глянул строго: – Ты теперь среди детей за старшую, так что слушайся маму да Нюту, поняла?»
А я уж как бы и не ребенок вроде.
«Поняла, дед Мирон, – она его обняла, – ты только приходи скорее».
«Приду».
Проводила я деда до калитки, поглядела, как уходит он в темнеющий лес, но не затревожилась – знала, что зверье его не тронет, потому как он – свой, житель леса.
Потом зашла обратно в дом, смотрю – ботинки стоят. Те, в которых мы с Люськой по очереди в школу ходили. А теперь…
То ли водка свое дело сделала, то ли что, рухнула я на пол как подкошенная, притиснула к себе ботинки эти и лежу с ними на холодном полу, обнимаю. Люська, Люсенька, сестричка…
Я открыла шкатулку – Ксюшка аж ахнула. И достала оттуда старую-старую карточку.
– Вот, – передала ей, – осторожно только.
На фотографии было все наше семейство Бондарей – это мы в сороковом году в город ездили, отец возил на рождественскую ярмарку, там и сфотографировались.
Внучка держит старую бумагу в руках, смотрит на меня, потом пальцем тычет:
– Бабуль, это вот ты, да?
– Да, – я смотрю вместе с ней на фото – там стоит невысокая девушка, за отцом, сидящим на стуле, смотрит в объектив немного испуганно. А сразу за мамой стоит Люська – выше меня, краше, с толстой косой на плече. Волосы у нее были, конечно, роскошные. На фотографии ей пятнадцать, а для меня она останется навсегда шестнадцатилетней. Так странно снова видеть ее черты. Я порой думаю – как бы она постарела? Как могла бы прожить свою жизнь?
– Красивая, – Ксюшка проводит по фотографии пальцем, – а это Варя?
– Угу, она стоит рядом со мной, а рядом с Люсей – Даша. Ну и на коленях у родителей маленькая Ясенька.
Внучка глядит черными глазищами чуть с укором:
– Ты мне раньше эту фотографию не показывала.
– Я ее никому раньше не показывала, нашла случайно уже после смерти мамы и спрятала. Даже сестрам не сказала. Так и сохранила.
Мы обе замолчали и посмотрели в окно, за которым было по-январски темно. И дребезжал ранней оттепелью вечер.
Смогу ли я рассказать ей
Мы еще немного посидели, помолчали, странное это было чувство. Внучка моя – девочка чуткая, поняла, что сегодня я больше ничего рассказывать не стану. Поэтому она тихо встала, подошла, поцеловала в щеку:
– Спасибо, бабуль. Я к себе пойду, за учебниками еще посижу.
Я ответно погладила ее по руке:
– Давай. Я обязательно расскажу, что было дальше. Может, завтра, как будет получаться.
– Очень хочу услышать, – она улыбнулась и вышла.
Спать ложиться было еще рано, просто хотелось остаться одной. Закрыть глаза и снова пережить тот день. Еще раз.
Мне казалось, что как только голова коснется подушки – я мгновенно усну, но не тут-то было. Я крутилась и вертелась ужом – сон не шел. Завтра не нужно было в институт – сессия сдана – каникулы! Две недели, как у других студентов, у медиков не выходило, но законные десять дней можно гонять балду!
К родителям в Москву съезжу! Я так соскучилась. Мама беременная… Животика, наверное, еще не видно, маленький – пару месяцев всего. Они и узнали-то недавно и случайно.
Следующим днем я позвонила бабушке на работу:
– Бабуль, я хочу съездить на вокзал, взять билеты к родителям, хорошо?
– Очень хорошо! – по голосу было слышно, что она улыбается. – Только билеты лучше брать как можно быстрее, на каникулах многие поедут.
– Тогда соберусь и смотаюсь на вокзал!
– Давай-давай, и ужин приготовь, я задержусь сегодня в архиве, – слышно было, что она что-то параллельно делает.
– Хорошо, – я повесила трубку и побарабанила пальцами по столу.
За окном была все та же дождливая взвесь и тающий грязноватый снег. Раздумывая, что бы надеть, я опять налила «грибной» воды. Это странное существо, живущее в трехлитровой банке, которое подкармливалось чаем и сахаром, давало вкусную кисловатую воду, похожую на слабенький сидр. Нам с бабушкой очень нравилось.
На вокзале было многолюдно – бабуля была права – все куда-то стремились уехать. Ко всем трем окошкам змеились длинные очереди. Несколько расстроившись, я уткнулась в хвост в одной из них. Хоть бы взяла тетрадку с латынью – было бы чем заняться.
От нечего делать я стала глазеть по сторонам, понимая, что простою не меньше часа.
Знакомый силуэт, волнистые каштановые волосы… да это же Олеся, дед Васина жена! Она стояла в дальней очереди довольно близко к кассе. Я уже хотела ее окликнуть, но заметила рядом относительно молодого мужчину. Он легонько внизу коснулся своими пальцами ее пальцев и медленно погладил.
Э-э-э…
Я поморгала и дернула головой, пытаясь сбросить реальность, будто капюшон. Может быть, это не Олеся? Женщина стояла в полупрофиль – высокая, красивая, смущенно улыбаясь незнакомому дядьке с аккуратной бородкой, потом наклонилась и что-то прошептала ему на ухо, тот заулыбался и положил руку ей на талию. Она воровато огляделась, меня не заметила, убрала его ладонь и посмотрела укоризненно. Дядька тяжко вздохнул, уставившись в потолок. Нет, это она, точно! Я даже надетое на ней бежевое пальто с рыжеватым меховым воротником помнила.
Я спряталась за полноватую тетку, стоящую передо мной, и смотрела, что будет.
И тут же в голове закрутились вопросы: что делать дальше? Сейчас и вообще… Сказать деду? Или нет? А маме? А бабушке? И поверят ли мне?
Я украдкой поглядывала, как эти двое проявляли нежность друг к другу, явно стараясь ее не афишировать и не привлекать внимания окружающих.
Через пару человек подошла их очередь, Олеся сунулась в окошко, что-то говоря, а мужчина рассеянно смотрел по сторонам, остановился взглядом на мне, равнодушно скользнул сверху донизу, заметил мою длинную косу, качнул головой и снова повернулся к Олесе.
Она отошла от кассы, радостно держа в руке два билета. И, улыбаясь друг другу, они прошли мимо меня. Он касался ее лопаток, пропуская вперед, а потом взял под локоть. Она не стала отстраняться. Когда они уже почти вышли из зала, Олеся почему-то обернулась, окинула зал скользящим взглядом, и… мы случайно встретились глазами. Ее подбородок дрогнул, рот приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, я мгновенно отвернулась, встала за женщину из очереди и зажмурилась.
Я думала, что она сейчас подойдет, но мгновения летели, а ничего не происходило. Наконец кто-то тронул за плечо, и я вздрогнула.
– Девушка, вы стоите? – спросил гнусавый женский голос. – А то подвиньтесь, я место займу, если вам не надо.
Полноватая тетка смотрела укоризненно. Я оглянулась – ни Олеси, ни мужчины с бородкой в зале не было.
– Да-да, стою, – я подвинулась.
Идя домой, я думала об Артеме, чтобы не думать об Олесе. А может быть, именно потому о нем и думалось?
Как-то все так нелепо и по-дурацки у нас вышло, вообще – все. И смешной школьный роман, и цветы, и… то, как он за меня заступился. Я его и не поблагодарила толком. И не сказала ничего доброго. Мне было совестно, а самой сейчас прийти – неловко. И что я ему скажу? Будет думать, что хочу продолжения отношений. А я не хочу. Может, надо бы сказать, чтобы писал мне оттуда, из этого Мансийска? Зачем?
– Ксюш, что-то случилось? – бабушка смотрела на меня внимательно, пока я, пыхтя, наседала на крышку чемодана, думая, что в дороге он точно сломается.
– Может, не надо было брать билет на завтра? – я искренне посмотрела бабуле в глаза. – И была только «двойка-единичка». Проходных уже не осталось.
С не очень давних пор я обнаружила один удивительный способ обманывать, точнее как… Врать бабушке было делом бессмысленным, она все равно это замечала мгновенно, но если подменять одну правду другой правдой… Вот как сейчас. Она спрашивала, случилось ли что-то. И я не знала, рассказывать ли ей про Олесю. А пока не решила – сказала о другом беспокойстве. Это тоже было правдой.
– Правильно сделала, что купила, – кивнула она, подходя и помогая придержать за ручку, – если бы не взяла на завтра, то вообще бы не поехала. И «двойка-единичка» тоже хорошо, поедешь с комфортом, ничего страшного, не обеднеем.
– Хотела через пару дней, но были только на завтра или уже на следующую неделю, – я отставила тяжеленный чемодан в сторону и посмотрела на полки.
Шкаф в моей комнате был старый, с резьбой и скрипучей дверцей, папа как-то хотел его поменять, но я настояла, чтобы он остался. Хороший шкаф, вместительный.
Мой рабочий стол и полки над ним – новые. Странный контраст, хотя мне нравилось. Книжки на полках уже не помещались, ими были заняты и подоконник, и крышка давно не использующейся радиолы.
Собрав вещи, я размышляла, какие бы учебники взять. Если брать все, что хочется, то получится еще один чемодан. Ладно, попробую обойтись конспектами и анатомией.
– Ксюш, сейчас соберешься, потом съезди к деду, попроси его завтра отвезти тебя на вокзал, чтобы самой не тащиться. И вечером родителям позвоним – пусть тебя отец встретит.
Руки замерли над тетрадками – я не смогу пойти к деду, смотреть ему в глаза и ничего не сказать про Олесю. Вот коза же какая! Меня охватила злость! Из-за нее я попала в глупую ситуацию!
Но к дед Васе ехать мне все равно пришлось – иначе бы это выглядело совсем странно.
Дверь открыла его жена и тут же испуганно замерла, внимательно на меня глядя.
Из комнаты вышли дед и Денька.
– О! Ксюшка! – дед Вася широко улыбнулся. – Ну проходи-проходи, что ты застыла на пороге, как стеклянная.
– Привет, – Денис тоже улыбнулся, и я вспомнила про химию.
– Слушай, извини, я в прошлый раз заторопилась и забыла про то, что ты меня просил помочь с уроками, – я прошла мимо колом стоящей Олеси в прихожую и стала раздеваться.
– Да, это было бы кстати. – Он прошлепал на кухню и потом выглянул оттуда. – Мы ужинать садимся, будешь с нами?
– Конечно, будет, – вместо меня ответил дед, – давай быстренько мой руки.
Он перевел взгляд на молчащую жену:
– Олесь, все в порядке? Что с тобой? Ты будто бледная.
– Нет-нет, все хорошо, – ее щеки порозовели от смущения.
Да, тот короткий взгляд сегодня на вокзале – она меня увидела и узнала. И поняла, что я ее узнала тоже. Бойся, гадина, бойся! – мне вдруг стало весело. Я действительно ощутила ее страх.
Голубцы мне показались недоготовленными – капуста неприятно похрустывала на зубах.
За столом поселилась нехорошая тишина. Все то и дело поглядывали на меня и Олесю, не понимая, что происходит.
– А я завтра к родителям еду, – я нарушила молчание и посмотрела на деда, – отвезешь меня на вокзал, а? А то я набрала всего… Вроде еду на неделю, а столько вещей.
– Так всегда бывает, – дед Вася положил себе сметаны, – что на неделю, что на месяц, почти все одинаково. В котором часу поезд?
– В шесть с чем-то там, – я поняла, что не помню точно время, – кажется, в шесть тридцать, что ли.
– Ладно, – вздохнул дед, – я тебе вечером, уже перед сном, из автомата перезвоню, скажешь мне точное время.
– Угу, – я взяла соль, голубцы и правда были так себе, и посмотрела на Олесю, – привезти кому-нибудь что-нибудь из Москвы?
Она дернула бровью и отвела глаза:
– Мне ничего не нужно, спасибо за предложение.
Дед глянул на нее удивленно, но промолчал. Обычно она была со мной не настолько сдержанной.
– О! – оживился Денис. – Привези мне лощенок, ладно?
– Запросто, – я улыбнулась.
Это была вожделенная мечта любого минского школьника. Тетради с гладкими листами продавались только в московском ГУМе и в простонародье назывались «лощенками». В прошлый раз я купила себе по сто штук в клетку и в линейку, больше нельзя было. И поделилась с ним.
– Олеся вон тоже скоро уезжает, – дед тепло посмотрел на жену, сидящую по правую руку, – у нее все мама болеет, уж который раз за последний год ездит. Всем бы такую дочь!
Олеся смотрела на стол и молчала.
А Денис посмотрел на меня, и в его взгляде читалась странная тревога.
Мы прикончили голубцы, и я первая встала из-за стола:
– Большое спасибо за ужин, было очень вкусно. Я пойду. Еще собираться нужно.
Олеся подняла голову, как бы негласно спрашивая – планирую ли я рассказать деду или… как? И быстро заговорила:
– Да-да, конечно!
– Ну не-е-ет, – протянул Деня, – на этот раз ты от химии не отвертишься!
Его мать тут же досадно цыкнула. Денис посмотрел на нее, перевел взгляд на меня, потом снова на нее.
– Ну, если ты не совсем торопишься, – добавил он.
– Конечно, я тебе помогу, – я говорила ему, но криво улыбнулась Олесе.
Честно говоря, мне надоела эта странная перепалка взглядов.
Мы вышли из-за стола и направились в его комнату.
За спиной я услышала голос деда:
– Олеся, в чем дело? Ты ведешь себя… – он подыскивал слова, – тебе настолько не нравится моя внучка? Она что-то сказала или сделала?
– Нет-нет, тише, ну тише ты. Это я просто… голова разболелась ужасно. Пойду прилягу.
– Выпей анальгин, – его голос смягчился, – и все равно…
Мы с Денисом зашли в комнату, дверь закрылась, и слова слышаться перестали.
Он резко остановился, так что я почти на него налетела, развернулся и, глядя на меня в упор, сделал несколько шагов, оттесняя меня к стене.
– Т-ты ч-т-то? – я видела в его глазах холодную злость. – Ч-что…
Я оказалась припечатанной к стенке, а он стоящим вплотную и смотрящим на меня сверху вниз:
– Не смей говорить отцу.
– Что? – я не поняла, о чем он.
– НЕ говори ничего отцу! – он поставил кулак на стену рядом с моей головой.
– Пусти! – я испугалась. – Ты что, совсем рехнулся?
Он не отошел.
– Я сейчас заору! – я толкнула его.
Денис сделал шаг назад и опустил взгляд.
– Ксюш, пожалуйста, не говори ничего отцу, – голос его дрожал, – пожалуйста.
– Чего не говорить? – я сделала вид, что не понимаю.
Он посмотрел на меня с сомнением:
– Гм… ни-че-го, – а потом махнул рукой, – ты из меня дурака-то не делай. Все ж заметно. По… матери видно.
Оказывается, он знает! Знает о ее романе! Это открытие меня удивило. Хотя… возможно, он говорит о чем-то другом? И как спросить?
– Слушай, – я выдохнула и посмотрела на диван, – может сядем и поговорим? И убедимся, что мы понимаем друг друга правильно.
Он пожал плечами и легко опустился на пол, предлагая мне устроиться на диване. А когда я села, кивнул:
– Ну?
Я посмотрела на него прямо:
– Когда я сегодня ходила за билетами, то увидела твою маму с… э-э-э… мужчиной.
– Это Альберт, – Денис стиснул челюсти, и на лице задергалась правая скула.
Я невольно ахнула – значит, он действительно знает.
– Ее чертов коллега. Протезист. Они тебя видели?
– Он – не знаю, она – да.
Деня опустил голову к коленям, нервными пальцами потер виски – видно было, что ему больно.
– Не говори отцу, – еще раз повторил он, – будет хуже. Всем. И ему в первую очередь. Я, знаешь, пару раз видел, как он за грудь держится – будто сердце у него болит. Спрашивал – конечно, он говорит, что все нормально.
– Сердце? – я испугалась. – Слушай, это же серьезно!
– Не знаю, врать не буду – я, правда, спрашивал, но он сказал, что все хорошо и мне показалось. Может, и правда показалось.
Высокий, с такими же каштановыми кудрями, как у матери, и карими глазами, он обещал вырасти в симпатичного мужчину. Но сейчас, подпирая спиной стену, он казался маленьким, почти ребенком.
– Но… – я растерялась, – наверное, надо что-то делать? Мама знает, что ты знаешь?
– Нет, – выпалил он, потом задумался, – надеюсь, что нет. Я тоже увидел случайно. Почти год назад.
– Год? – вырвалось у меня. – Уже год?
– Угу, – Денис понуро кивнул, – и что ты тут сделаешь? Нужно… подождать немного. Этот козел женат. Не будет же это длиться вечно!
– Но дед Вася… твой отец, он же… – мне стало невероятно жаль деда. Что он такого сделал, что с ним так?
– Ксень, – в глазах Дениса было кромешное отчаяние, – все развалится к лешему, если отец узнает. Ты же понимаешь, терпеть он не станет.
– А что, вот так лучше? – шепнула я.
– Да черт его знает, как лучше, – Денька развел руками, – но то, что ему будет очень больно – это точно.
Да, я это понимала.
– И ей, – едва слышным шепотом добавил он, – и мне.
За окном мелькали дома окраин – серые и неприветливые. Поезд недавно отошел от перрона и сейчас набирал скорость. В «двойке-единичке» я ехала второй раз – поезд был фирменный и очень хороший. Мне досталась верхняя купейная полка, на которую не терпелось забраться. Постель уже была постелена, и не нужно было вытаскивать тощий, скрученный улиткой матрас, самой его расправлять и застилать сыроватыми простынями, как в плацкарте.
Дед отвез меня на вокзал в своих старых чиненых-перечиненых «Жигулях». По дороге он говорил, что не стоит обижаться на Олесю, дескать, у нее просто сильно разболелась голова.
Я покивала и постаралась побыстрее перевести разговор. Хоть Денис и просил меня ничего не рассказывать, я все равно сомневалась.
Дед Вася дотащил тяжелый чемодан до купе, забросил наверх, и мы вышли на перрон.
В смурных вечерних сумерках и зыбких вокзальных огнях он казался осунувшимся и потерянным. Постаревшим, что ли.
– Дедуль, – я обняла его, – ты сам-то как? У тебя все хорошо?
– А, – он улыбнулся, отстраняясь, – живы будем, не помрем! Не боись, внучка, все будет хорошо!
– Конечно будет! – я снова обхватила его руками. – Ты главное не болей, береги себя, что тебе из Москвы-то привезти?
Он подмигнул мне:
– Эскимо!
Я рассмеялась:
– Дед! Так ведь не довезу же без морозилки-то!
– Да и ладно, – кивнул он, – вот ничего и не надо, – посмотрел на молоденькую подмерзающую проводницу, – скоро отправление?
Та посмотрела на часы:
– Через семь минут.
– Все, иди, – он погладил меня по плечу, – давай-давай.
Уже из теплого вагона я махала рукой, шевеля губами, хотя он не слышал:
– Я скоро приеду!
Поезд железно вздохнул, будто бы собираясь с силами перед дальней дорогой, и громыхнул колесами, подергиваясь всем составом, словно отряхивающийся пес. Длинно шипнул, выпустив пар, и стал медленно набирать скорость.
Дед Вася подождал, пока вагон тронется, и пошел по перрону обратно. Я еще раз помахала и задумалась – может быть, и он знает про протезиста Альберта?
Мысли метались от прошлого к настоящему, словно в ускоренной киноленте – от начала к концу и обратно.
Мы снова сидели на кухне. И шкатулка стояла на том же месте. За эту неделю, что внучки не было, я успела сто раз передумать, продолжать ли рассказывать ей все как есть или свернуть эту историю к тезисному пересказу, минуя некоторые события. Я думала, что она уж и забыла, но нет, едва приехала, тут же затребовала продолжения истории.
Я любила нашу кухню, было в этом месте что-то такое… уютное, защищенное, как когда-то в старом дедовом доме.
И Ксюшка сидела напротив, глядя на меня внимательными любопытными глазами. Понимающими, теплыми… Золотая моя девочка.
– Ну, слушай, – кивнула я, – мама поправлялась быстро, дед оказался прав – ничего серьезного не было повреждено. И как жизнь наша немного вошла в колею, я снова стала ходить проведывать деда, носить ему молоко, яйца и хлеб. Своего хозяйства у него не было. Он нас исправно битым зверьем снабжал, а мы его всем, что из-под коровы да кур.
Время катилось к Рождеству. Не то чтобы мы тогда всерьез отмечали, дед скорее в лесных духов веровал, чем в Бога, но все равно оно считалось праздником.
Вот по Люське девять дней случилось, я к деду и пошла с корзинкой яиц да с бидоном молока.
А он мне с порога:
«Ох, как хорошо, что ты пришла, Анюшка, а я уж не знал, что и делать, как вовремя!»
«Что случилось, дед?» – я насторожилась.
«Да мне отлучиться надобно на пару дней. Партизаны просят подсобить им малехо. А дом сейчас один оставлять негоже, – он указал на чердак, – солдатик тот там теперь обретается. Так что придется тебе тут пару дней побыть. Я зайду к твоим, скажу, чтоб не волновались. Мамка-то как?»
Пока мама болела, дед еще раза два заходил, просто проведать, как и чего.
«Так хорошо, уже зажило все. А все мазь твоя чародейная».
«Брось, ниче там чародейного нет. Ну, ладно, ладно, мне пора, я уж и котомку собрал…»
«Дед… – я отступила на шаг, – а как же я буду… – и тоже указала на чердак, – ну… с этим-то?»
Дед вышел в сени, и я за ним:
«Брось, он добры поляк, худого не сотворит. Корми, но не подноси – пусть сам спускается, и работу по дому давай, не все ж ему на дармовых харчах сидеть. А если что не так – второе ружье в сенях, сама знаешь где. Но до этого не дойдет, не боись. Побег я, Нютка, денька два-три справляйся, Тихон с Сашко нагрянуть не должны».
Он нахлобучил кроличью шапку, всунул ноги в снегоступы и шустро ушагал в сторону леса.
А я вернулась в дом. Сначала походила, поприслушивалась – тихо на чердаке, да и занялась своими делами – поправила огонь в печи, натаскала воды из колодца, набрала бульбы из подпола, вытащила пару заячьих потрошеных тушек из дедова ледника, бросила в таз да поставила наверх, на печь – чтоб оттаивали.
Стою, шкурку с бульбы сдираю и слышу за спиной половицы – скрип-скрип…
Я уж и забыла, что в доме есть кто-то еще. А у деда место, где кухня, было шторкой цветастой отгорожено. Я нож схватила и шторку осторожно приоткрываю:
«Стой!»
«Встае», – сказал он по-польски, разводя руки в стороны.
А в одной руке у него тоже небольшой ножик, а во второй кусок деревяшки.
Я перепугалась – второе ружье-то в сенях, а чтоб в сени дойти, нужно мимо него пройти. И смешно – уж больно нелепо он выглядел. Высокий – куда выше деда, но худой, на нем дедовы портки – едва не по колено, и рубаха чуть локти закрывает, онучи да лапти, недавно плетенные, на плече еще повязка. Как будто бы человек совсем не в своей коже, но деваться некуда – выживать-то надо.
Так и стоим мы с ножами друг напротив друга. Он на мой нож глядит, а я на его. Тут он засмеялся и затараторил, мешая польские слова с немецкими да немного с русскими:
«Это я из дерева вырезаю, из дерева, – и показывает мне в другой руке маленькую куколку, – вот, смотри, мне дед Мирон дозволил. Смотри, вот, вот!»
Бросил на пол нож и сделал шаг ко мне.
Я отпрянула:
«Не подходи близко!!»
«Встае! – снова повторил он и отступил на шаг. – Это для тебя, пани Анна, для тебя – лялька».
Я у него из рук взяла деревяшечку.
Открываю шкатулку – вот она, та самая куколка, поглаживаю и отдаю внучке.
– Бабуль… – Ксюшка смотрит во все глаза, – так это она? Та самая?
– Угу.
Теперь она разглядывает ее совсем иначе, хотя до этого видела сто раз и даже играла с ней, будучи совсем крохой. Куколка – маленькое личико, выглядывающее из платочка, ручки-ножки. Хорошо вырезано, качественно.
– И что было дальше?
– Вот тогда я и посмеивалась над ним – дескать, решил мне куколку смастерить, будто я девочка маленькая. Дед вон меня давеча водкой поил, как взрослую, а тут – лялька деревянная.
А он глядит, что я хихикаю, и вроде как его тоже отпустило маленько.
«Нравится?» – спрашивает меня по-польски.
«Дзинькую, – я тоже нож опустила, – можно взять?»
Он и закивал:
«Да-да, бери, это тебе!»
Я еще раз мельком куколку оглядела, подумала, что потом присмотрюсь как следует, да и сунула в карман нагрудника.
Махнула ему рукой:
«Иди, поможешь бульбу обдирать, есть-то небось будешь?»
Он, кажется, не очень понял, но кивнул и быстро подошел. Я показала, что нужно делать. Брать колючую рукавицу и сдирать верхнюю кожицу с картошки. Потому как ножом чистить – все равно так тонко не срежешь, а тут – раз-два, и готово.
А там уже и заячьи тушки размерзли. И пока он с картошкой управлялся, я мясом занялась. Вдвоем-то оно куда спрытнее получается.
Он молчит, и я молчу. Он на меня глазами – зырк, а я на него. И неловко, и смех какой-то дурацкий пробирает. И о чем говорить не знаю, да и на каком языке.
Тут и Люську вспомнила, что лежит в мерзлой могиле – и злость накатывает – коли бы они с тем фрицем не объявились на нашем хуторе, жива была б моя сестрица. Лицо серьезное сделала и не гляжу на него более. Он и сник, плечами пожимает и виновато на меня поглядывает:
«Что, не приглянулась лялька?»
Меня снова смех разбирает, да одергиваю себя – стыдно. А сама украдкой гляжу на него – ресницы длиннющие, так и ложатся двумя тенями густыми. Сам бледный, волосы – темные кудри. В этой дедовой одежке не по росту – босяк какой-то, а не солдат.
Бульбу он почистил, я показала, как резать и в чугунки складывать. Сама стала зайцев на куски рубить.
«Как тебя в немецкую-то армию занесло?» – мне и интересно было, и хотелось уже о чем-то заговорить.
Говорил он по-польски. Я что не понимала, переспрашивала, он повторял и продолжал.
История у него была странная – его мать была польская еврейка, все звали ее Ханна, а как потом выяснилось, была она на самом деле Анат. Оба материных родителя – прижившиеся в Польше – евреи. И приехала она учиться в Варшаву на медсестру. Невиданной красоты была девушка. Тут ее и встретил отец Анджея – Франтишек Ковальски. Закрутилось у них, завертелось. Франтишек был старше ее на тринадцать лет. Ему за тридцать уже, и давно пора бы жениться, старший брат Франтишека был женат, с детьми, а у младшего все никак не складывалось. Родители уж и подобрали ему какую-то невзрачную польку, а тут – темноволосая красавица Ханна. Отец Франтишека подозревал, что эта полька не совсем полька, но ничего не говорил.
Она поступила на медсестру, и почти год они встречались. В итоге Франтишек сказал родителям, что или он женится на Ханне и они ее примут, или они поженятся и уплывут в далекую Америку на корабле. Родители нехотя дали согласие.
Когда началась война, соседи стали недобро поглядывать на их семью и судачить о том, что жена Франтишека Ковальски – жидовских кровей. Тогда Анджей подрался с кем-то из соседских парней, а потом пришел к матери выяснять – почему люди так говорят. Мама тогда ему и рассказала, что ее польское имя Ханна – это на самом деле иудейское Анат и что родители ее чистокровные евреи.
«Я сначала испугался – евреев уже тогда притесняли, а потом подумал, что разницы-то нет никакой, хоть еврей, хоть поляк или немец – все одно, я каким был, таким и остался. И мама моя ничуть не изменилась – Ханна она или Анат», – он подтянул колено к подбородку.
Но тут нагрянули немцы, и все поменялось, попали они под оккупацию – отца его убили, а его – молодого, здорового – насильно забрали в немецкую армию, да еще пригрозили, что коли не пойдет, то заберут мать и сестру. Хотел он, не хотел – никто не спрашивал.
Так он и оказался немецким солдатом – наполовину еврей. И после недолгого обучения отправили его на фронт. В общей сложности повоевать ему случилось с месяц, да и то бестолково. Вот они с присмотрщиком своим от части отбились, заблудились, стали пробираться полями какими-то, не ели два дня – ну а дальше я и так знала.
Ненавидел он фашистов люто – за то, что отца его убили, за то, что семью всю разрушили, его, как сорняк, из семьи выдернули. И единственное, чего боялся – это что мать с сестрой убьют, коли он сбежит. Оттого он и шел. Ненавидел, но шел, деваться некуда было.
После этих слов меня-то и отпустило, совсем у меня переменилось к нему отношение.
«Хорошо, что зима, – говорю, – а то никуда бы вы не добрались – утопли б в болотах наших».
«Утонули?» – он не понял.
«Тут болота вокруг – зимой замерзают, вот вы и шли будто по полю, а то не поле, то болото мертвое-топкое, летом десять шагов ступишь, и почитай – пропал. Повезло вам, что зима».
Пока он говорил, я чугунки набила бульбой и мясом, соли посыпала, воды подлила, крышкой плотно закрыла. Он ухватом взял да в печь. Пусть томятся теперь пару часов.
«В последнем письме мама писала, что они с сестрой перебрались куда-то в деревню, живут впроголодь, – Анджей совсем понурился. – Так что я тут – а они там. И когда доберусь – не знаю».
«Тут же Польша недалеко, дед и постовых знает, может, сложится тебя переправить, – размышляла я, – а не то, так и вовсе лесом да болотами безо всяких постовых перейти можно…»
«Правда?» – он посмотрел на меня с сомнением.
«Ну а то!.. а там уж…»
И тут залаял Жулик.
«Ш-ш-ш! – шипнула я на Анджея и прислушалась. – Кажись, идет кто-то».
Внутри аж все похолодело – кто это? Кто? Если б дед, так собака б не брехала. Кто-то чужой. И один. Кажись, один.
«Наверх! – скомандовала я Анджею. – Давай, поворачивайся, увалень, живо! И сиди тихо, будто мертвый и нет тебя вовсе».
Он слов половину не понял, но я быстро вытолкала его на чердак и велела лестницу втащить и вход чем тяжелым завалить.
Выскочила в сени, платок пуховый на голову, а оттуда на двор – раз. И тут же столкнулась с Тихоном.
«Привет, пани Анна, – ласково улыбаясь, сказал он, оглядывая меня с ног до головы, – я ж говорил – скоро свидимся».
Я платок на себе плотнее запахнула:
«Что надо-то?»
«А ты что такая неприветливая?» – он ухмыльнулся, снял со спины винтовку и оперся на нее.
«Незачем мне тут привечать тебя, говори, зачем пришел?» – я уперла руки в бока.
Он глянул на винтовку, на меня, снова на винтовку:
«Что, неужто и в дом не позовешь? А то продрог я на морозце-то!» – он нахально ухмыльнулся, шаря по разошедшемуся платку взглядом.
Я снова платок запахнула:
«Щас, погодь, – меня разобрала веселая злость, – постой».
Я метнулась в сени, лязгнул тяжелый засов сундука, я достала дедово ружье, передернула затвор и вышла, держа его в руках. Правда, не на изготовку.
«Ну что, Тишка, – спрашиваю по-добру, – че пришел-то?»
Гляжу – желваки у него так и заиграли, раскраснелся и на ружьецо поглядывает:
«Что ж я так нелюб-то тебе? Неужто застрелишь? А, пани Анна?»
Я ружье вперед себя поставила:
«Некогда мне с тобой лясы точить, говори, зачем пришел, а не то – так проваливай. Что тебе тут? Ты ж знаешь, что дед Мирона нет».
«А я к тебе, – спесь с него малехо сбежала, – спросить вот хотел – може, сходим куда?»
«Куда?» – я подняла глаза и увидела в крохотном чердачном окошке бледное лицо Анджея.
Тихон заметил, что я растерялась, и приободрился:
«Так в Плехавщине танцы будут в субботу. Далеко, конечно, да я с Сашко договорюсь, он коней даст. Коли не будет двух, так мы и на одном усидим, что скажешь?»
Я снова в окошко чердачное – глядь – черные кудри на месте.
Тут и Тишка обернулся, ища глазами, куда я посматриваю. У меня руки-ноги похолодели враз. Но, кажись, он не заметил.
«Ты чего, пани Анна?»
Я посмотрела на него и подняла ружье:
«Два раза повторять не буду, Тихон, иди подобру-поздорову. Не будет у нас с тобой никаких танцев! На мне мамка раненая и еще три девчонки. Ишь, что удумал, в одном седле с тобой кататься!»
«Ну, Анька, зря ты так, – он больше не отшучивался, – я ж по-хорошему. Я и жениться могу, коли покладистей будешь. Уж больно ты строптивая, как кобыла необъезженная!»
Тут я рассердилась всерьез:
«Пошел отседова! – и наставила на него ружье. – Иди давай, неча мне тут ерунду городить, сказала ж тебе, не сладится у нас, проваливай, а то с меня станется – выстрелю. А как я стреляю – ты знаешь!»
Тишка потоптался, покрутился:
«Эх, дура баба!»
Зло сплюнул под ноги, развернулся… да и отправился восвояси.
Я зашла в сени, ружье в угол поставила и прислонилась лбом к холодному дереву дома. Сердце колотилось. Вот же гад скользкий! И время выбрал – когда деда дома нет. С Тихоном этим нужно ухо держать востро!
Отдышалась я маленько, успокоилась, слышу в доме звук – половицы покряхтывают.
Я рывком открыла дверь в избу и накинулась на Анджея:
«Ты куда вышел-то? А если б тут партизаны? Застрелили бы тебя – как бог свят! И не спросили б! И меня с тобой!»
Он стоит, растерялся – половину не понимает, глазами хлопает.
«Я боялся за тебя. Тот человек, который приходил, – он хотел тебе плохого?»
«Тьфу, дурак! – прикрикнула я. – Давай на чердак, иди-иди, я ж не дите тебе какое! Сама могу за себя постоять! Напужался он! – достала из нагрудника куколку, что там болталась, да и кинула ему. – Я не маленькая! Ишь, придумал, иди и сиди там тише воды ниже травы, а не то я сама тебя пристрелю!»
Он ляльку подхватил, стоит понурясь. И такая печаль в глазах, что мне совестно стало.
«Извини, пани Анна, я не хотел тебя обижать».
«Не называй меня так!» – я тут же вспомнила Тишку.
«Не буду», – он двинулся в сторону чердака.
А я аж губу закусила – ну чего я с ним так? Он испугался за меня, вышел на подмогу, а я… да не на него я рассердилась, а на Тишку, поляк этот просто под горячую руку попался.
Он и пошел, куда я его отправила – шаг, два, три… голова уже на чердаке, а ноги еще по лестнице идут.
И пока он поднимался, я крикнула вдогонку:
«Ты это… зови меня просто Аня. Или Нюта».
Он остановился, спустился на две ступеньки – опять появилась голова.
«Анья, – сказал чуть странновато, очень мягко говоря «н», – да, Анья – это хорошо, лучше, чем Ньюта».
«И в окно больше не высовывайся», – снова строго сказала я.
«Анья, – он раздельно произнес мое имя, – научи меня больше по-русски».
«Ладно, иди», – я махнула ему рукой.
И снова шаг за шагом – голова, плечи, талия, колени и ступни, обутые в лапти, скрылись под потолком. Заскрежетала деревянная заслонка. Надо мной шаги-шаги, пошуршало и затихло.
Я пошла на кухоньку – ножик его лежит маленький. Ладно, скоро уж и обед будет, позову его, а там и живее пойдет.
Спать хотелось невероятно. Только каким-то нечеловеческим усилием мне удалось выдернуть себя из теплой кровати. Да что за погода опять! В Москве было морозно и солнечно, а у нас, в Минске, снова какая-то мокрядь и хмарь.
Каникулы закончились, трясясь в автобусе, я ехала на первую пару в институт. Хорошо хоть моя любимая химия. Сидячие места все были заняты, и меня качало на задней площадке вместе с толпой таких же сонных людей.
Я вспоминала Москву, мне было и радостно, и грустно. Мама. Моя мама… но как будто уже и не очень моя.
«Ксень, дай маме отдохнуть, у нее спина болит», – папа отстранял меня, когда я усаживалась рядом, чтобы вместе посмотреть телевизор.
«Ксень, маме жарко», – и мы открывали в мороз окно.
«Пора спать, мама устала», – он прерывал меня на полуслове, когда мы заговаривались допоздна.
Он больше не называл меня «Ксюшка». Иногда мне хотелось его потрясти и спросить – куда этот незнакомый серьезный мужчина дел моего папу?
А мама в кои-то веки со всем соглашалась, наслаждаясь этой чрезмерной заботой.
И вроде бы отец был со мною ласков и вежлив, и вроде бы радовался сданной без «хвостов» сессии, но стоило маме кашлянуть – он готов был вызывать «Скорую», потому что «не дай бог что». Срок не перевалил еще за первый триместр, и была угроза выкидыша.
Он взял несколько дней отпуска, мы таскались по музеям Первопрестольной, побывали в кремле и даже в Алмазном фонде, куда обычно было не попасть, но лучше бы просто сидели и разговаривали.
Где-то день на четвертый я поняла, что хочу домой – в Минск, к бабушке. И что теперь моя семья – она.
Мама-папа, они есть и, конечно, меня любят, но… но у них скоро будет другой ребенок – новенький, как блестящая чеканная денежка с монетного двора, куда мы на экскурсию, слава богу, не попали. А я… а что я… Я уже не ребенок.
– Привет!
В гардеробе было многолюдно, и я не сразу узнала голос, окликающий меня.
– Э-э-э… привет.
Рядом со мной стоял Игорь Белобородов.
– Как сдала? Как каникулы? Ездила куда-нибудь?
Пару девчонок из нашего потока, раздеваясь, украдкой поглядывали на него и на меня.
Я стояла со снятым пальто в руках и не могла понять – то ли мне с утра мерещатся странные вещи, то ли… что?
– Давай повешу, – белозубо улыбнулся Игорь, взял у меня из рук пальто и пристроил на соседний со своей дубленкой крючок.
Я стояла столбом, не зная, что ответить, и тут в гардероб ураганом влетела румяная запыхавшаяся Верка, стащила с себя полушубок:
– Ксюх, ты представляешь… – начала она что-то рассказывать, заметила Игоря и непонимающе на него уставилась. – Ты что, Белобородов, заблудился?
– Ну, отчего же? – он сменил тон на саркастический: – Вот хочу узнать у твоей подруги, свободна ли она после занятий, чтобы пригласить ее пойти в кино. Или посидеть в кафе, – он перевел взгляд на меня, – что скажешь, Ксюш?
Я набрала в грудь побольше воздуху – и с размаху:
– Скажу, что ты отменный трус, Игорь. Что тебе от меня надо?
Он опешил:
– И что, извинения не принимаются?
– Что те-бе от ме-ня на-до? – зло с расстановкой сказала я.
– Да ничего, ничего, просто хотел в кино пригласить, – поджав губы, хмыкнул. – Ну раз ты такая обидчивая…
– Давай, проваливай, – Верка подтолкнула его под локоть, выказывая мне солидарность.
И Игорь, опустив голову, засеменил прочь.
– Чего это он? – я пожала плечами.
– Да, как-то странно, – согласилась со мной Верка.
Вокруг роились студенты – снимали верхнюю одежду, меняли обувь, надевали белые халаты. Девчонки прихорашивались перед двумя зеркалами, ребята расправляли воротники рубашек и одергивали пиджаки.
Первой парой была история КПСС, куда мне идти совершенно не хотелось. Ее вел тот самый Иннокентий Петрович Галенчик, который… в общем, тот самый.
Понурясь, я стояла вместе со всеми у аудитории.
Иннокентий Петрович опаздывал, он любил, чтобы студенты его дожидались. Хоть на пару минут, но всегда задерживался.
– Здравствуй, Ксения, – я услышала за спиной его голос и вздрогнула. – Как прошли каникулы? – он смотрел на меня с сахарной улыбкой.
– Э-э-э-э… – мне хотелось ущипнуть себя.
– Надеюсь, ты хорошо отдохнула, – преподаватель вставил ключ в дверь аудитории, – а раз так, то пора снова к знаниям!
Иннокентий Петрович, как всегда, говорил сухо и скучно – он никогда ничего не рассказывал, а просто читал какие-то заранее подготовленные тексты про Ленина, вдохновленного Марксом и Энгельсом, и его стремление построить новое счастливое общество равных. Монотонный голос был словно белый шум, и мои мысли перескакивали с одного на другое – я вспоминала Тему, маму, папу и Москву, думала о бабушке и о наших вчерашних посиделках. Сколько я, оказывается, о ней не знаю! И так странно – вся ее жизнь в той шкатулке на подоконнике. Куколка эта деревянная – кто бы мог подумать, что у нее такая история.
На последней паре мы с Веркой стояли в анатомичке над трупом пожилого мужчины без кожи и без головы, я пинцетом распахнула грудную клетку, которая открывалась, будто обложка книги, под которой находились внутренние органы.
– Знаешь, вообще непонятно, что происходит, – я трогала руками в перчатках чье-то заформалиненное сердце. – С утра Игорь как-то странно себя вел, потом Галенчик со мной будто повидлом обмазанный, хорошо хоть я еще Витька не встретила, если и он со мной уси-пуси разводить начнет, я тогда точно поверю в параллельную реальность.
– Да ты что, мать! – подруга отвернулась, видя, как я достаю орган. – Он же перевелся в Витебский мед!
– В смысле? – я оторопела. – Это как?
– Да вот так! – Верка старалась не смотреть на мои руки. – Ты что, не знаешь? Все знают уже давно.
– Так сегодня первый день после каникул!
– Это у тебя, но есть и нормальные люди, как я – которые не ездят по столицам, а сдают хвосты, – она снова посмотрела на мои руки. – Да положи ты уже его!
Я положила сердце на стол.
– Ксюх, – тон ее голоса изменился, – может быть, это… у тебя кто-то есть, – она подняла палец вверх, – ну… там?
– Там это где? – не поняла я.
– Наверху… – Верка отвела глаза, – может, за тебя кто-нибудь словечко замолвил? Чудес ведь не бывает, подруга. Отец твой? Может, он работает, гм… в органах? Или какой-нибудь секретный разведчик? – она сказала тихим-тихим шепотом.
– Да брось, – эта мысль показалась мне совершенно нелепой, – он простой инженер. Умный, классный, но просто инженер, и все.
– Ну, как знаешь, – она пожала плечами и с отвращением уставилась на сердце, лежащее на столе.
Когда я ехала домой, стоя на той же задней площадке, что и утром, я вспомнила Веркины слова, и в душу закрались сомнения – а если и правда мой отец… Кто? Ну кто? Я не знаю – правда разведчик? Мне и подумать об этом было страшно. Но… факты… Витек перевелся из института, Галенчик этот плешивый со своей историей КПСС и медовой улыбкой. И Игорь…
– Ба, – я стояла в ее комнате и смотрела на большой тяжелый будильник, – как ты можешь спать? Он же так громко тикает!
Здесь на подоконнике сиренево цвели фиалки, крышка швейной машинки была покрыта белой накидкой, вязанной крючком, а на маленьком столике возле кровати стоял оглушительно тикающий старый будильник с облупившейся синей краской по бокам.
– А, – улыбнулась она, – я уже привыкла и мне не мешает.
Я села в кресло напротив и подвинула старый пуфик:
– Слушай, у меня в институте какие-то странности, – я покачала головой, – представляешь, тот Витек Коломиец перевелся в Витебск и все вежливые такие со мной. В общем… – я мялась, не зная, как спросить, поэтому спросила напрямую: – Слушай, а отец, он… точно инженер, ты не знаешь?
Бабушка посмотрела на меня пристально:
– Конечно, инженер, а кто еще?
Я смутилась – глупый получался разговор:
– Ну, не знаю, может, он в органах работает, потому что… странно это все.
– Гм… не думаю, во всяком случае, я точно не знаю об этом ни-че-го, – бабушка поднялась с дивана, – да и знаешь, иногда бывают просто совпадения. И еще всякому терпению рано или поздно приходит конец. Вот и Коломиец ваш, похоже, исчерпал терпение декана. Или ректора. Безнаказанность не бывает бесконечной. Кем бы там его отец ни работал!
– Наверное, – казалось, что бабуля права, – ладно, бог с ним, с Витьком, – я стояла, не зная, усесться мне в кресло или мы пойдем на кухню, – расскажи мне лучше, что было дальше.
– Дальше?
– Ну, с Анджеем, – я впервые назвала того солдата по имени.
– Тогда пошли чай пить, – она уже стояла в дверях.
Дед Мирон вернулся через три дня, как и обещал, и я ему все начистоту и рассказала.
«Молодец, Нютка, – похвалил он меня, – гнилой Тишка человек, скользкий, да и дурак. Если еще лезть будет – стреляй без сожаления».
Но Тихон больше у нас не объявлялся.
Вернулась я домой, а дня через три, в утреннюю дойку (темно еще было), дед Мирон заглянул в хлев. Теперь по утрам корову доила я, мама – днем, а ввечеру Варька под моим присмотром.
«Собирайся, Анюшка, опять меня подменишь дня на три, а то и четыре, – он посмотрел на меня ласково, – смотри-ка, что я Яське принес, – и достал из-за пазухи маленького зайчонка, – потерялся, бедолага, или мамка его бросила, а я сестричке твоей обещал».
Я смотрела на него и удивлялась – он ведь этих зверьков на охоте стрелял, потом свежевал, мы ими кормились. А тут – зайчонка пожалел. И как в нем это могло сочетаться? Впрочем, он никогда не убивал из жестокости, а только для еды.
Бурашку я додоила, и дед, зайдя в хату, сказал маме, что теперь партизанам часто будет нужна его помощь, он ведь и егерь был, и лекарь, и отлучаться он будет почитай каждую неделю, а значит, я буду его подменять.
Мама покряхтела, поохала, да делать было нечего – отказаться нельзя было.
Собралась я быстро, да заодно прихватила старый Люськин учебник по русскому языку – вспомнила, что Анджей просил его научить.
Вышли мы вроде затемно – зима, утро раннее, но снег белый тускло поблескивает, будто свет от него, да на небе тучи серыми животами переливаются – кажется не так и темно.
Лес шумит, шуршит ночной своей жизнью. Прошагал мимо нас отощавший лось, повздыхал, пожаловался на голодную долю, подергал рогатой башкой и дальше потрусил восвояси.
«Ты, Нютка, шоб без ружья никуда не отправлялась! Даж у себе на дворе, даж в хлев – ружье с собой, слышь?»
«А че так-то?» – мне странно было видеть деда таким напужавшимся.
«Тако помнишь, Сашко с Митяем и Тишкой приходили?» – поглядел он с прищуром.
«А то! Тогда ж дурак этот клинья ко мне и подбивал!» – я вспомнила, как Тихон угрем переливался.
«Так вот, – дед чуть дернул шеей, как делал это всегда при неприятном разговоре, – на дальнем хуторе, ну, ты знаешь, где Петровичи живут. Так вот двух дочек их, обе в соку, кто-то снасильничал, да и придушил их же космами».
«Да иди ты!» – я ошалело посмотрела на деда. Такого в наших краях отродясь не водилось, тут люди двери не запирали. Да и засовов-то не было ни у кого. Фашисты, верное дело, больше некому.
«Во как! – наставительно сказал он. – В том году до войны у Черявиков вон дочка в болоте вроде как утопла, помнишь?»
«Надюха, – подтвердила я, – мы в школу с ней вместе ходили. Тож бывает», – я задумалась, такое и правда случалось, болота топкие, даже опытный человек может ненароком пропасть.
«Ну да, – откликнулся он, – ну да. То фашистяки, видать, лютуют, но ты все одно поглядывай по сторонам. И девчонок малых никуда не пущай. Дома нехай сидят, целей будут».
«Ладно, – кивнула я и заговорила о другом, спрашивая почти шепотом: – Дед, как думаешь, я Люську забуду?»
«Хм… – он удивился, – енто с чего?»
Мы оба шли в снегоступах – так что шагали довольно быстро.
«Да знаешь, – я задумалась, – как-то и без нее мы стали управляться, корову вон Варька доит, да и неплохо, и в школу вместо Люськи ходит, простоквашу так же квасит, даже лучше, если по правде. Будто б и не было сестрицы никогда».
«Гм… да-а-а-а… – он глянул на меня раз, другой, – что ж, Нютка, жизнь, она, знаешь, как речка – течет себе и течет – кто об камушек споткнулся, кто на дно лег – она себе знай бежит дальше. Ни теплее, ни холоднее, так и времечко – тикает вперед. Жить-то надо, дела делать. Жизнь – она для живых.
А мертвые – что, они всегда с нами. Куда им от нас деваться-то? А нам от них? Я вот и отца, и матушку Ясмину, и жену свою Евдокию-покойницу как есть помню. Да что там мать с отцом, я и бабок с дедками тож помню, и брата своего, который от чахотки молодым парнишкой помер… – всех. Они – и есть мое прошлое время. Потому как оно у меня с ними было. Худое, доброе – всякое, а было. Нет, куда веткам расти, коли корней нет?».
«Как?» – переспросила я.
«Ну вот, – он указал рукой на деревце, – чтобы веточкам к солнышку пробраться, корни надо отрастить – есть-пить, жить корнями. Не в них жизнь, а через них идет. Так и мы живем через смерть родни своей, через память. Так только и можно любить – когда памятно и больно».
«А не бывает, чтоб не больно?» – мне и нравилось, и не нравилось, что он говорил, – не хотелось боли.
«Не, Нют, не бывает. Коли не больно, то и не любо. И хотел бы сказать, что бывает, да совру – недорого возьму, а ты и поверишь. Кого бы ты ни повстречала, кого б ни полюбила, а все одно – не бывать вам навек вместе!»
«Ну ладно, дед, – я ткнула его в бок, – это отчего ж, неужто от меня непременно мужик сбежит?»
«Да отчего ж сбежит? Может, просто помрет раньше, – дед тяжко вздохнул, – или ты, или он, а как ни крути, кто-то один останется».
Я задумалась – а ведь и правда. Вот они с баб Дуней друг друга любили, не пересказать – уж правда душа в душу, я маленькая тогда была. А все одно – заболела она тяжко, за месяц ссохлась вполовину, да и померла.
Уж как он тогда убивался, мама думала, что не сдюжит дед, ан ничего – со временем отошел, правда, больше не женился, были бабы, которые хотели его в мужья, – такого кто б не хотел, непьющий да работящий. Сладил дом в лесу, стал лесничим. И ниче – выправилась его жизнь, затянулась рана, запеклась, да сухой коркой и отвалилась. Живет теперь бобылем среди зверья, но вроде не тужит.
«Да ну ее, любовь эту, – я махнула рукой, – тебя послушать – так одни только слезы».
«И радость, Нютка, радость такая – что и не описать, – голос его изменился, стал ниже, теплее, – иногда, бывало, гляжу, как Дуняша моя улыбается, и так полно и вольно делается, будто небеса к тебе в сердце постучались».
Я поглядела на него с завистью, до того у него лицо вдохновенное стало:
«Ох, дед, и я так полюбить хочу!»
«Упаси тебя бог! – чуть отшатнулся он, остановился, огляделся. – Вот мы и дома».
«А я и не заметила», – мы и правда подошли к его двору.
В ту дедову отлучку я почувствовала, что мне стало с Анджеем как-то неловко. Когда дед наскоро собрался и ушел, я достала Люськин учебник и стала его перелистывать, сестрицу вспоминать, то одно, то другое – перебирала наше с ней прошлое, которое тоже – было вот как эти страницы.
Анджей тихо спустился из-под своего потолка, я даже вздрогнула – так тихо он подошел.
«Ты всегда меня боишься», – как бы извиняясь сказал он.
«А ты всегда ходишь неслышно, – я показала учебник, – это я принесла, чтобы русский учить. Для тебя».
Он поглядел на меня чернющими глазами, присел рядом, молчит.
Я ощетинилась:
«Ну?!»
«Давай учить».
Бумаги не было, перьев тоже. Мы тогда в школе чаще углем писали, а кто побогаче – так пером.
«Как же учить-то тебя?»
Я встала – подошла к печке, вытряхнула угольки остывшие:
«На, бери, будем на печке беленой писать, потом ототрем».
И стали мы с ним буковки выводить.
Он пишет и на меня посматривает, пишет и посматривает. И вижу, что улыбается и старается не улыбаться. И самой так смешно от этого, и тоже смех наружу просится.
Я не выдержала – прыснула, да и он подхватил, стоим хохочем оба ни с чего.
Я говорю по-русски:
«Ты чего смеешься?»
Он понял, кивнул:
«А ты?»
И снова смеемся – два дурака.
Он меня тогда научил в одну игру играть: наливаешь таз с водой, нужны две лодочки. Тогда он вырезал сам из древесной коры, а можно все что угодно – хоть крышечки от молочных бутылок, хотя нет, не пойдет – слишком легкие, ну в общем, что-то, что на воде держится – будто лодка. Лодочки ставятся по противоположным краям – и вы начинаете дуть на них одновременно. Да так, чтобы твоя лодочка к другому краю пристала, а чужую лодку от своего края наоборот – отдувать, чтобы к своему краю не дать пристать. Ничего сложного.
Это уж когда мы печку от учебы нашей отмыли, потом поели и стали в эти лодочки играть, из коры резанные.
Отдуваем оба – он поддается, сразу видно, а мне и не хочется ему говорить.
Дуем, смеемся…
Тогда такое странное чувство было – весело просто так. Такого раньше я и припомнить не могла. Не то чтобы мы грустные, заунывные ходили, а все одно – не до праздного веселья. Корову подоил – хорошо, курицу ощипал – тоже хорошо, платье новое – так совсем хорошо, но это все радость от работы или обновки, а вот чтобы просто так – да как-то и неловко. И не про что. А тут… лодочки из коры отдувать да смеяться.
Так мы и прожили с ним эти дни – я его русскому учила, а он меня – веселиться да ножичком из дерева вырезать. Не заметили, как дед Мирон возвернулся, казалось, не три дня прошло, а дай бог – один.
Пришел он поутру, смурной, уставший, на нас с Анджеем зыркнул, промолчал. А мне так совестно сделалось, будто что худое между нами приключилось, я деда накормила, а потом быстро-быстро домой и ушла.
А дома мама мне чуть не с порога:
«Что с тобой, Нютка?»
Я удивилась:
«А что?»
«Да глаза будто светятся, – она покачала головой, – може, что случилось? Так ты скажи».
Я червонцем-то и залилась по самые глаза, отнекиваюсь:
«Мам, да ничего такого, просто, видать, по морозцу разобрало».
Говорю, а внутри сердце трепыхается, что рыбешка в ладони, сама думаю: «Как так – светятся? С чего бы?»
Суровости на себя напустила да пошла заниматься домашними делами.
Потом, ввечеру уж, сижу бью сливки в масло, поглядываю, как Ясенька с тряпичкой, будто кукляшкой, играет, нарисовала ей углем личико и качает, как младенчика. Вспомнилась мне деревянная лялька, которая где-то на дедовом чердаке обретается. Он так ее и оставил там – думал, что не нравится мне. А в голове все одно: «Анджей, Анджей, Анджей, Анджей…»
Дни шли своим чередом, там и новый 1942 год справили, пожелали, чтоб война скорей закончилась, тогда все только одного хотели. Дед у нас на праздник был, а Анджей у него на чердаке один куковал. И мне жалко было. Я все маялась – делать ли ему подарок какой или нет? Все одно – скоро увидимся.
Тогда совсем рядом бои шли. Страшно было. Бывало, ночью крутишься в постели, и слышно, как пушки где-то близко так – бу-у-у, бу-у-у… Какой уж тут сон. Порой кажется, что вот-вот бомба в дом прилетит – и все, тут и конец нам всем наступит.
С Анджеем мы увиделись в первую неделю января, дед тогда снова отлучился.
Когда уходил, наказывал:
«Ты мне, это, Нютка, гляди! Чтоб добре все было!»
«Так а чего ж не добре?» – я его не поняла.
«А того! – он тогда ус пожевал, потоптался. – Я в этот раз дней на пять, а то и с неделю. Если что – не поминай лихом, Анюшка!»
«Дед, – я перепугалась, – ты чего? Все ж хорошо будет, да? Ты вернешься?»
«Так а то! – он улыбнулся в усы. – Куда ж я денусь! – сгреб теплыми ладонями, прижал к себе. – Война, Нютка, война-паскудница. Куды деваться!»
Поцеловал в макушку, махнул, и быстро-быстро потопал в лес.
Тревожно мне стало, нехорошо на душе.
Вечером с Анджеем сидели, кормила его тушеной репой с битой птицей, рассказывала про деда.
Он уже по-русски лучше понимал. Да и говорил помаленьку. Не зря ж я ему учебник оставила. Он от скуки-то его уже почти весь и прочел.
Вот и сидит он, слушает внимательно, понимать старается. А я тараторю, говорю, что боюсь за дед Мирона и что немцы эти проклятущие где-то рядом-рядом с домом, по ночам пушками бухают, а в доме мамка и девчонки.
Он подсел ко мне поближе, смотрит – глаза, будто темные вишни:
«Все станет хорошо, Анья, все станет очень хорошо, не нужно грустить».
Старается – выговаривает.
Положил мне руку на плечо. Я голову опустила, чувствую, как меня жар пробирает – поднимается по спине, скользит горячим ветром по лопаткам, разбегается тонкими веточками по плечам, к лицу.
Он подсаживается еще ближе, еще чуток… и как-то само случилось – обнимает меня, гладит по волосам:
«Все буде добре, добре… Анья».
Я тут и заревела – слезы сами текут, не могу остановиться.
Он все гладит, гладит, а я сижу, в его плечо уткнувшись. И так мне хорошо и тепло вдруг стало. Я уж и успокоилась, а что делать дальше – не знаю. Нельзя ж век так лбом в него уткнувшись сидеть.
Отстранилась. Анджей смотрит в мои глаза заплаканные: «Може?»
Я кивнула. Он стал гладить по щекам, слезы вытирать. А потом еще раз спросил: «Може?..»
Бабушка замолчала. А мне стало неловко, потому что я поняла, что она рассказывает про то, как ее впервые кто-то поцеловал.
Тишина стала большой и круглой, будто тот далекий-далекий вечер пришел и поселился в нашем доме. За окном посверкивал фонарями февраль, раскатываясь по городским улицам привычными шорохами.
Я вдруг увидела ту девушку, которой бабуля когда-то была. Красивая, с русой косой, каре-зелеными глазами и россыпью мелких веснушек. Худая, невысокая, но сильная, привыкшая к постоянной работе.
Я почувствовала, как ей было стеснительно и горячо. И как стыдно потом встречаться глазами со своим дедом.
Чай давно остыл – мы сидели не шевелясь.
Наконец, бабушка вздохнула:
– Дед Мирон вернулся на шестой день. Я старалась на него не глядеть – до того мне совестно было. Не знаю, тогда ли он все понял или уж потом. Он только хмуро поглядел на меня, на Анджея, головой покачал, да сказал, что через пару дней снова ему отлучиться придется.
– А что было потом? – я мельком глянула на часы – было уже поздно, но мне хотелось продолжения.
Бабушка тоже перевела взгляд на ходики:
– Завтра уже, Ксюш, остальное – завтра.
На следующий день я вернулась домой поздно, было около девяти, и застала бабушку сидящей на диване и перебирающей какие-то листки.
Странно – она должна была вернуться с работы только часа через два. По ее расстроенному чуть бледному лицу я поняла, что что-то случилось.
– Ба?! – я к ней подскочила.
Она посмотрела на меня:
– Привет. Дед в больнице, я только от него. Инфаркт, – бабушка смотрела на меня потухшими глазами, – в реанимации.
Ноги подкосились, и я опустилась рядом с ней на диван.
«Дед в больнице. Инфаркт» – какой-то чужой, не мой голос сухо звучал внутри.
Тикал будильник. Навязчиво и громко. И мне впервые захотелось грохнуть его об пол, чтобы наконец замолчал.
– Как?! Что?!
– На работе ему стало плохо, – она посматривала на меня, – отпросился домой, а дома уж ему Денис «Скорую» вызвал.
– Денька?
В бабулиных пальцах мелькали мелкие бумажки с именами и номерами телефонов.
– Черт, да где же это? А, вот! – руки замерли с одной бумажкой, написанной химическим карандашом. – Она глянула на меня. – Погоди, – и подошла к телефону.
– Алло, да, могу я услышать Павла… Константиновича? Да, здравствуйте, – ее голос изменился, стал отрывистым и деловым, – это Анна Бондарь беспокоит. Спасибо. Подожду.
Я удивилась тому, что бабуля назвала свою девичью фамилию, а не теперешнюю, и тоже вышла в коридор. Там на небольшой круглой тумбочке стоял телефонный аппарат и рядом стул, чтобы можно было присесть и поговорить, но бабушка стояла.
Лицо ее выражало напряженное ожидание.
– Привет, Паш… Да, повод так себе, но что делать. Мой муж. Хорошо, диктую – Василий Иванович Смолич, тысяча девятьсот двадцать третьего года, одиннадцатого мая. Да, в реанимации. Инфаркт. В больнице скорой помощи. Хорошая? Мне тоже так говорили. Сейчас сказали – состояние тяжелое, но не критичное. Да, могу, конечно, днем? Конечно, как скажешь. Хорошо, перезвоню. И тебе! Да, я поняла, что торопишься. Спасибо огромное! Есть за что! – она напряженно улыбнулась. – И я тебя! Хорошо. Спасибо, Паш.
Она положила трубку и устало опустилась на стул.
– Бабуль?
– Да это так, старый знакомый, – она провела ладонью по лбу – пальцы подрагивали.
– А что дед Вася-то? – я присела возле нее на корточки. – И как ты узнала? И как это случилось?
– Не знаю, – бабушка пожала плечами, – меня к нему не пустили, я ж ему… никто. Просто сказали, что состояние средней тяжести – поди пойми, что это значит.
– Наверное, значит, что неплохо, – мне хотелось ее подбодрить.
– Денис позвонил на работу, – она смотрела в стену, – я сразу туда и поехала. Денис сказал, что Вася с работы рано пришел, сказал, полежит, а потом он к нему в комнату зашел, воды принести, а тот за грудь держится и по кровати сползает. Сразу в «03» и позвонил.
– Господи… – я чуть запнулась, – а… Олеся была у него?
– Денис сказал, что она сейчас у матери своей. У нее мать болеет. Отпуск взяла на три недели – и в Воронеж. Это мне Денис сказал.
Я смутно вспомнила вокзальную кассу, высокого мужчину в очках с интеллигентной бородкой, стоящего рядом с дедовой женой… Ну да, в Воронеж, к больной маме…
Выйдя пару шагов в кухню, я глянула на часы:
– Может, к Деньке сгонять? Он же там один. Не поздно еще – начало десятого.
– Я к нему заехала после больницы, – бабуля поднялась со стула, – может, у тебя завтра получится к нему после института?
– Заеду, – я спохватилась, – давай-ка, садись, я сейчас быстро ужин разогрею.
Она села на стул и чуть откинулась на спинку:
– Устала.
Пока я разогревала картошку на сливочном и обжаривала кругляшки колбасы, мысли обгоняли одна другую: «Как это могло случиться? Ведь дед Вася… он же сильный, веселый, он же… У него не может быть никакого инфаркта… Реанимация… господи, какая реанимация?» И вспомнила – Денька говорил, что видел, как отец за грудь хватался. Слезы подступили к горлу. Он же не умрет? Он же не может умереть!
Я украдкой смотрела на бабушку – она сидела, прикрыв глаза.
– Может… маме позвонить? – я тут же поняла глупость сказанного.
К чему сейчас маме на третьем месяце известие об инфаркте отца?
– Если станет совсем плохо, – холодным голосом сказала бабушка, – тогда будем звонить, но я очень надеюсь, что все обойдется.
И я поняла, что она имеет в виду под «совсем плохо» – это когда НЕ говорить маме будет уже нельзя. Упаси господи.
– А… Олесе? – честно говоря, я понятия не имела, что будет, если позвонить ее якобы больной матери в Воронеж.
– Денис сказал, что телефона там нет, так что придется отправлять телеграмму, делать нечего. Сходи с ним завтра на почту, дайте молнию.
Выкладывая на тарелку еду для бабушки, я почувствовала, что тоже проголодалась:
– На, ешь, я сейчас и себе погрею.
Я не знала, что делать. Как делать. И… как завтра.
Бабуля повернулась к столу и улыбнулась мне:
– Спасибо, Ксюшка, что бы я без тебя делала!
– Ладно тебе, – мне была приятна ее похвала.
Потом мы обе стучали вилками, а закончив, бабушка снова чуть откинулась на стуле, но ее лицо было не расслабленным, а сосредоточенным:
– Днем поеду в больницу, меня должны пустить, с врачом поговорю. А ты… после института…
– Да, помню, зайду к Денису, дадим телеграмму. Ба… а мне к деду можно? Он же… в сознании? Он будет рад меня видеть. Наверное, рад.
Она посмотрела на меня, а потом мимо меня на настенные ходики – гирька уныло свесилась и едва не касалась пола.
Я проследила ее взгляд, встала и подтянула гирьку в виде еловой шишки наверх.
– Конечно, рад, – улыбнулась она, – и как только будет можно, ты обязательно его навестишь.
Я вздохнула… «как только будет можно» … Дед-дед… мой любимый дед Вася! Его белесые, седые уже волосы, нос картошкой и широченная улыбка! Как это вообще может быть?
«Не умирай, пожалуйста, не умирай!»
Я помыла посуду, оглянулась на бабулю, которая все еще сидела за столом, посмотрела на шкатулку, так и стоящую на подоконнике, будто забытый под новогодней елкой «ничейный» подарок.
Они познакомились в партизанском отряде, ну, насколько я знала.
– Пойдем спать, – я скорее утверждала, а не спрашивала.
– Пойдем, – эхом отозвалась она.
Сон не шел, я ворочалась с боку на бок, вспоминая все, что уже успела выучить о сердечно-сосудистой системе и сердце в принципе. Может, пойти на кардиолога, а не вирусолога – тоже интересная специальность.
Ближе к часу ночи я услышала какое-то шебуршание в бабулиной комнате, шаги, испугалась, встала:
– Ба? Ты как? Все хорошо?
– Да, – услышала я голос из кухни, а следом тонкий писк дверцы от буфета.
Я вышла на кухню.
Тускло горел ночник, удлиняя тени, бабушка в халате поверх ночной сорочки накапывала себе корвалол:
– Уснуть не могу, а завтра много дел, ты давай, ложись, все хорошо.
– Да уж, – я указала на корвалол.
– Это так, для сна, – она поставила пузырек обратно, залпом выпила разбавленный в рюмке корвалол и запила водой, – фу, гадость. Давай и тебе накапаю? Может, валерьянки?
Я пожала плечами:
– Нет, мне не надо, я лучше «гриба» попью, тебе налить?
Она кивнула, и я налила нам обеим.
– Ладно, пойдем попробуем уснуть, – бабуля с чашкой вышла из кухни, – иди ложись.
– Можно я с тобой посижу? – я ощущала странную тревогу – не хотелось оставлять ее одну.
– Не волнуйся, все будет хорошо…
– Можно?
В своей комнате она полулегла-полусела на высоких подушках, на разобранном диване, а я устроилась в кресле с пуфиком, включила маленькую настольную лампу и взяла анатомию – самое верное средство для сна.
– Бабуль, – прошептала я, оторвавшись от книжки, – можно один вопрос? Вы же с дед Васей познакомились в партизанском отряде? Ну, там, на Полесье?
Она молчала, я подумала, что, верно, она так быстро задремала, и уткнулась в текст.
– Нет, – ответила она из темного угла.
Я опешила. Как так? Я же точно помнила, что раньше она именно так говорила. И дед подтверждал. И спросила лишь для того, чтобы снова услышать эту историю – она мне очень нравилась, потому что была очень романтичной и красивой.
– Погоди… он же увидел тебя в первый день, когда прибыл в отряд, ты сидела возле костра и раздавала еду солдатам. Он же… он сам так рассказывал.
– Нет, – снова сказала она и включила бра над своей кроватью, – я же сказала, что все тебе расскажу, Ксюш, помнишь?
– Угу.
– Я все равно не усну быстро – если хочешь, могу рассказать дальше. А там и до деда Васи дойдем.
– Хочу, – сказать, что я была удивлена и заинтригована – ничего не сказать.
Как ей рассказать? Это самое сложное. Как об этом можно рассказать? Она хорошая и Ваську любит. Он заслуживает любви.
Хотя бы от дочки и от внучки. Похоже, Денис его любит тоже, славный мальчишка получился. Только ты, Васенька, должен поправиться.
Я перевела взгляд на Ксюшку – смотрит внимательно, ждет продолжения. Ну, что ж…
– Дни летели быстро – те, которые я проводила у дед Мирона, и медленно – дома. Варька мне казалась нерасторопной, Дашка безрукой, Яська плаксивой, а мама придирчивой – все было не слава богу. Хотя на самом деле мне просто хотелось одного – быть с Анджеем.
Он был осторожный и нежный. И скоро мы стали спать вместе.
У деда была довольно большая передняя – с печкой и прислоненной к ней лежанкой, на которой можно было днем прилечь, отдохнуть. И небольшая спаленка на одного – узкая кровать да сколоченная тумба. Сам он зимой часто ночи коротал на печи, а спаленка – это для лета.
Я спала возле кухонного закутка, к печке близко. И дед недавно примастерил там шторку – все-таки я уже была девушкой. Кровать предполагалась для одного, но мы с Анджеем помещались. На его чердаке Анджей почивал на соломенном топчане и кинутых поверх него шкурах.
Это было удивительное время. У-ди-ви-тель-но-е…
Он меня учил танцевать. Оказалось, что к тому времени, как попасть на фронт, было ему двадцать три года, он успел поучиться в университете на инженера, но не окончил – сбежали они семейством к брату отца. Хорошо знал математику и физику, говорил свободно по-польски и по-немецки. И в университете были у них занятия по танцам – вальсы, фокстрот. Вот он и меня учил, смешно было. Не получалось ничего – я ж сроду не танцевала. Мы и математикой занимались, и языками – тогда он мне и сказал, что, мол, надо бы мне дальше учиться, дескать, способности у меня хорошие.
А я в ответ рассказывала ему сказки про леших и ведьмаков да чертила углем на печи русские буковки. И хохотала. Мы так много смеялись тогда – не передать. Будто это будет всегда, он и не беглый пленный солдат, и нет никакой войны.
Помню, осмелели мы и повадились в баньку бегать, натопим, тепло там, хорошо. И окно там было удобное – видно весь двор, дом и чердак.
Он сидит, ножичком ложки для деда из дерева вырезает, а я рядом сижу, стишки за ним немецкие да польские повторяю, да поглядываю на него – не могу наглядеться. Волосы курчавые отросли, выпросил он у деда нож старый да мыло, наточил его остро-остро и брился раз в пару дней, чтоб бородой не зарастать. Глаза… а глаза его будто звезды. Улыбается мне, словно солнце всходит. И вспомнила я тогда деда, который рассказывал про жену свою, баб Дуню. Неужто это и есть – любовь?
Так я и жила меж двух домов весь январь. Морозы уж немного спали, хоть и начало февраля было, а кажись, дело двигалось к весне. Но я той весне и вовсе не рада была – не ровен час, болота размерзнут. Дед ведь обещался по размерзшим болотным тропкам Анджея в Польшу переправить. Не век же ему на чердаке куковать. Я и хотела, чтобы зима-зимушка была бы как можно дольше. А еще лучше – всегда.
Мы с дед Мироном несколько раз шептались – може, раскрыть партизанам-то наш секрет? Может, и не будет-то ничего худого? Анджей – не фриц-то, чай! А добротный поляк, который ненавидел фашистов, как и мы с дедом. Лютою ненавистью. Отчего б его не пристроить в наш партизанский отряд, тем паче что он и был согласен, но… коли бы сразу сказали да признались, оно было б и понятно, а сейчас… дед говорил, что хлопцы там разные, в партизанах-то, кто может и пальнуть безо всякого разбора. И не факт, что поверят нам, к нам вон и мужичье – Тихон с Сашко таскаются, а они вообще непонятно за кого и как – вроде как за всех помаленьку, да и ни за кого. То, что сам дед партизанам помогал, – вроде хорошо, да особо-то и не считается.
В общем, решили мы, что зря рисковать не будем, неизвестно – как оно обернется.
И вот сидели мы как-то в баньке – на дворе день белый, снег вчера целый день валил, небо низкое, облаками, будто ватой, укутано – видать, снова к теплу. Он деревяшку ножиком скоблит – снова ложка будет. Я спрашиваю:
«Весна ведь все одно наступит – близко, далеко ли… а все одно. Дальше-то что нас ждет?»
Он глядит, улыбается:
«Так ты теперь со мной, Анья, так?»
«Так, – глажу его по щеке, – только как?»
«Надо Мирону сказать про нас, – он встал, отложил ножик на полку, рядом с березовыми вениками, – все лучше будет».
«Э-э-х… – я загрустила и совсем не была уверена в том, что деду эта идея понравится. А уж мамке моей и подавно.
Он приобнял меня:
«Коли дед Мирон переправит меня в Польшу, так я вернусь за тобой, обустроюсь и к осени вернусь, точно говорю. Обещание даю. А там хоть уплывем с тобой за океан, хочешь? На большом-большом корабле в далекую Америку! Там нет немцев, и я слышал, там евреев не гоняют».
Я хмыкнула:
«За океан? На большом корабле? И как попасть на тот корабль? А как мамка моя, сестры? А твои?»
«Да-а-а… – он тоже вздохнул, – а если…»
«Тс-с-с-с… – я услышала, как гавкнул и замолк Жулик, – ой, беда, не ровен час – дед. Или партизаны».
Я подхватилась, рванула к окошку, глядь – пусто.
«Хватай боты, – он босой, но хоть в портках, – я сейчас выйду, если нет никого, махну тебе – беги в дом, на чердак, ложись там на пол и к окну не суйся, понял?»
Анджей кивнул.
Я быстро шасть – на двор, Жулик из будки вышел, порыкивает, да в сторону глядит. Значится, идет там кто-то. Машу Анджею – мол, давай быстрее – он по двору наискось пробежал и в доме скрылся. И почти сразу за ним во двор зашел Сашко.
Я аж рот открыла – тьфу ты господи, ему-то что здесь? Дед же сказал, что не придут мужики-то.
А сама расхристанная – в юбке, нижней рубахе, да только платок сверху наброшен. Валенки на босу ногу.
Жулик его знал, вот и не брехал особо, но все равно предупреждал меня, порыкивал – молодец пес.
«Дядь Сашко? – я плотнее запахнула платок. – Ты к деду? А его-то нет».
Он стоит, улыбается во весь рот, потом пистолет свой достал да на меня наставил:
«А я знаю».
Мне и страшно, и смешно вдруг стало, я гляжу, ничего не понимаю:
«Ты это чего, дядь Сашко? Чего ты в меня тыкаешь? Закричу ведь, как бог свят. Ты что удумал?»
«Да и кричи! – он перестал улыбаться и шаг по шагу подходит ко мне с пистолетом. – Кто услышит-то? Твой дед мне должен, вот ты за него должок-то и отдашь».
За мной забор, с одного боку банька, с другого – дом. Куда деваться?
«Брось, дядька, не дури, – тут мне по-настоящему страшно стало, смотрю в его глаза, а они черные да волчьи, посверкивают, будто пьяные, хоть горилкой от него и не несет.
Что делать? Заору – Анджей выскочит. Сашко его тут и уложит. У него и автомат за спиной колыхается, и нож большой охотничий на поясе. А у деда дома только старая винтовка, да и то Анджей не знает где.
«Шагай в баньку, лярва! – оскалился Сашко. – Шагай, не то выстрелю!»
Я помаленьку отступаю назад, чувствую, пяткой на что-то наступила, мельком зырк – поленце. Я схватила, кидаю ему в лицо вместе со снегом, а сама обернулась и по поленьям вверх к забору, чтобы, значит, за забор перевалить да в лес.
Но не успела я – только на заборе повисла, он меня за ногу с него и сдернул, я по дровишкам-то и прокатилась, щеки ободрала, плечо, нос расшибла.
Сашко меня за волосы схватил, коса-то у меня была будь здоров! И еще разок лицом о дровяной настил приложил.
В голове сверкнуло чем-то зеленым, бухнуло… боль в глазах, в носу. А он моими же волосами шею обмотал, придушивает и держит, крепко держит.
Во рту солоно от крови, плююсь, кашляю, гляжу в забор, а он плывет у меня перед глазами, плывет, сама думаю – все одно, кричать нельзя, хуже будет. В лесу только лисы с белками и услышат, а коли Анджей выскочит, вступится, так Сашко убьет его не разговаривая.
Р-р-аз – и нет забора, только лицо близко – повернул он меня к себе, глаза злые, слова неразборчивые, вместе со слюной через кривые зубы летят:
«Ты шо думала – дурак? Никто не узнает, как ты фашиста припрятала? А?»
«М-м-м-м»…
«Получай, стерва!» – тряхнул меня так, что едва голова не оторвалась. И потащил в баньку.
Я ногами перебираю-перебираю, да они в валенках разъезжаются, не слушаются, голова, кажется, большая-большая стала – боли много.
Откуда узнал? Как? Кто? Кто видел-то?
Страх внутри горячим камнем перекатывается – от глаз к рукам, от рук по спине вниз, к животу.
Он меня приволок в баньку, да прямо в предбаннике юбку и задирает.
А я ему тихо так, ласково:
«Стой-стой, погоди, что ж ты у меня такой торопливый, уж коли так, так не спеши, дядько, пойдем в парилку, да и веничком меня отходишь».
Я стараюсь разбитым носом шибко не шмыгать и говорить ласково.
Он аж зарычал, заурчал по-звериному:
«Оо-о-на как… нра-а-авится тебе, потаскушке, погорячее!»
«А то поди ж ты… – стараюсь слова выговаривать, – чего б не понравилось-то, такой мужик!»
А сама гляжу в его рожу перекошенную, и аж дурно делается. Ужас с тошнотой вместе к горлу подкатываются, боюсь, вот-вот выплеснутся.
После этих слов он чуть ослабил хватку. И ладно, и хорошо. Я дрожь стараюсь унять, а все никак не могу: руки ходуном ходят.
«Придушу тебя, лярву, – сладко шепчет Сашко, идя в парилку, – опосля и придушу, а потом и фрица того, коли сыщу, и деда твоего полудурочного».
От слов его страшных спина аж занемела вся. Я слышу – за спиной он портки-то расстегивает.
«Погоди, – говорю, – не спеши». И двигаюсь ближе к полке с вениками.
В баньке-то светло, мы с Анджеем пару керосинок сюда притащили, да так они и остались гореть – одна на полу, другая на серединной полке стоит.
«А че мне годить-то, – оскалился он, юбку с меня стащил, а под ней ничего-то и не надето, наклонил вперед, руки вверх завел, притиснул к краю полки да косу на шее поддернул так, что едва дышится. – Ах! – схватил меня за ляжку и руку промеж ног запустил, – а ты уж и готовая!»
Губы кусаю, чтоб не заорать, сама в окно банное гляжу – вон он, дом-то, рядышком, близенько… вон и окошечко чердачное, родное мое, на самом верху.
Я вспомнила, что ножик, которым Анджей ложки вырезал, тут остался, и молюсь, хоть бы он не откатился далеко к стене, не то все, пропала я совсем, руками заведенными шарю-перебираю по полочке. Веник пальцем трогаю, двигаю, а коса на шее натягивается, еще чуть – и задохнусь совсем, еще немножко, капельку и… вот и рукоятка деревянная. Вот… еще чуточку… подтянулась, взяла. Чувствую, как руки его обшаривают меня по-хозяйски, будто кобылу, елозят. Потом дернулась, почувствовав чужое внутри. Больно.
Стиснула зубы – и услышала я в голове голос деда:
Рукоятка легла в ладонь, будто там и была всегда. Я закрыла глаза, представила Сашко позади себя – голова, шея, тулово… У меня есть только один шанс, только один…
Опустила руку, расслабила… стараясь не обращать внимания на то, что он делает… чуть подвинулась вперед, оставляя место для замаха, долго выдохнула… Ж-ж-ж-ах! Быстро и точно, как учил дед Мирон. Р-р-р-раз, еще р-р-раз…
«А-а-а-а!.. – услышала я его стон. – А-а-ах ты по-о-огань…»
Еще… еще… – я резко обернулась, пнула его ногой, он отлетел к стене. Страха уже не было, осталось что-то животное, отхлынувшее к сердцу – р-р-раз… – достать, достать его… дос-тать!
Он вдруг стал меньше – упал на колени, копошится – штаны-то он спустил, они ему теперь помеха, а там и его нож на поясе, и пистолет в кобуре.
А я бью снова и снова.
«Тв-в-в-ва-а-арь…» – хрипел Сашко, пока кровь из него лилась на пол баньки. Что-то клокотало у него в груди, в глотке… Чувствую удар промеж ребер – будто камень в меня влетел. И еще, еще… не сдается зверь, но слабеет, слабеет!
Громко!! Я сразу и не поняла, что это – грохот потряс нутряной воздух баньки. Сизый дым расползся по углам, защипал в глазах. Это он дотянулся до кобуры и выстрелил. Я даже и не поняла, куда ушла пуля – куда-то мимо.
Пот катился по спине градом. Сашко враз ослабел, повалился на бок, на спину… Я ткнула ему ножом в шею и провернула, как учил дед.
Он захлебывался своей кровью и уже не двигался.
Отойдя на шаг, я смотрела ему в глаза, которые из звериных становились человечьими… мертвея.
Скрип… открылась дверь – на пороге Анджей с кочергой наперевес. Видно, услышал выстрел.
Все на самом деле так быстро случилось.
Открыв рот, он пару мгновений смотрел на меня – я стояла с ножом в руке, в одной исподней рубахе, которая чуть прикрывала низ – юбку-то с меня Сашко сдернул. Рубаха была почти вся окровавленная. Голые ноги, рукава, шея, лицо – все было в красных брызгах.
Воздух в тесной баньке стал жаркий, сытный, солоно пах железом, порохом от выстрела и тяжко и замогильно – случившейся смертью.
Глаза у Анджея распахнулись, пытаясь вместить случившееся, он мгновенно побелел и метнулся вон. Через секунду я услышала, как его рвет на истоптанный снег двора.
Я бросила нож и, ошалелая, с тяжелой головой, тоже вышла на двор. Влажный морозец, подергиваясь ленивым ветерком, обдал меня чистотой – облетая, выдувая из нутра смрад и гниль. Мне захотелось зарыться в снег и смыть с себя чужую и свою кровь. Я упала возле дровяника в сугроб и закрыла глаза, чувствуя, как под моим горячим телом мокро тает снег, проникая в меня искристым холодом.
И через этот холод откуда-то из дальнего далека я услышала голос Анджея, но не могла понять, что он говорит.
Почувствовала его руки на своих плечах, он поднимал меня:
«Анья, Анья! Что он сделал? Ты раненая? Раненая? ЧТО он тебе сделал? ЧТО СДЕЛАЛ?!»
«Тихо! – прикрикнула я. – Че горлопанишь? – Мне вдруг его голос показался писклявым и чужим. – Ниче он не сделал! НИЧЕГО он не сделал! НИЧЕГО, НИ-ЧЕ-ГО!!» Мне хотелось кричать снова и снова. Чтобы самой в это поверить.
Анджей скользнул по моим окровавленным ногам и смущенно отвел взгляд.
«Это его кровь, – я увидела, как он смотрит, – не было ничего, слышь? НЕ БЫЛО! Не успел он, так шо брось, не думай!»
Я пожалела, что зима – сейчас бы на речку, да отмыться, чтобы кожа скрипела, но нельзя. Зашла домой, как была, в сенях сдернула грязную, промокшую насквозь кровью, потом и снегом рубаху, так голая и пошла дальше, в переднюю. Наскоро в кухне обмылась – надела новую рубаху да дедовы чистые портки, подвязалась бечевой – уж больно они были мне велики, поверх жилетку, тулупчик – да и вышла снова во двор.
Анджей уже был в баньке. Сашко лежал – мертвее мертвого, зенками стеклянными в низкий потолок глядючи.
Сжав зубы, я веки ему и прикрыла. Упокой господи душу его поганую, черную цыганскую кровь.
«Надо тут убирать», – оглядевшись, сказал он.
«Одна я не сдюжу, а тебе лучше дома посиживать», – я уперла руки в бока, пусть пока лежит как есть, а помыться мне все одно надо, не могу я так. – Давай, помоги мне скоренько воды натаскать, погреем в печи. Бери из баньки мыло».
Анджей взял мыло – смотрит, ножик его на полу в запекшейся крови валяется.
И я посмотрела:
«Коли б не ножик твой, так была б я уже не на этом свете, а на том, так что спасибо тебе. Век теперь должна тебе буду».
«Ничего ты не должная, – он глаза отвел, – никогда не будет должная».
Замели мы кровавые следы на дворе, заново сложили поленницу, быстро натаскали воды. Я все оглядывалась, боялась, что Анджея кто-то увидит.
«Ты как сам прибежал-то?» – мы отнесли в дом последнее ведро, и я поставила его в печь – два других в сенях дожидались.
«Стрелял. Я испугался, не понял кто. Почему ты не позвать помогать?»
Не побоялся, прибежал… без ружья, с кочергой. Мне смешно стало. Услышал пистолет и пришел, сам без оружия. Кочерга… смех один.
Я вышла в сени.
«Иди сюда, – открыла дедов сундук, – вот, гляди, тут винтовка лежит. Чтоб знал».
«Добре», – он кивнул.
Притащили мы из баньки большое корыто, и я отправила Анджея наверх, на чердак.
– Я с тобой побуду, – шептал он.
– Не-не, – я отнекивалась, – иди давай, мне самой нужно, самой, без тебя.
И он отступился, потупил взгляд, будто виноватый пес, и ушел.
Я налила себе пару ведер горячей воды, разбавила холодной и села в корыто – мыться.
Закрыла глаза – бульк на дно и лежу там, пока воздуху хватит. И чувство такое, что не было ничего. Вообще ничего этого не было, будто приснилось мне. Будто в голове помешалось – не хотелось мне верить и знать, что это все на самом деле.
И вспомнила, как дед мне рассказывал, что на дальнем хуторе двух сестер, снасильничанных и удушенных их же косами, нашли. Уж не Сашко ли это был? Мне он тоже косу на горле затягивал.
Вынырнула я из мыльной водицы, трогаю – лицо расквашенное, больше почему-то губа разбита, не нос, и на щеке здоровая ссадина – это я по дровишкам-то проехалась. Так и сидела, пока вода в корыте не остыла совсем.
Один раз Анджей с чердака своего выглядывал да спрашивал, как я. А я снова отослала его наверх, думая о том, что не было бы его, так и всего остального б наверняка не было.
Мне нужно было увидеть Сашко и убедиться в том, что я это не придумала и мне не приснилось. Вылезла я из корыта, в простыню замоталась, дверью – скрип, и в баньку по холодку бегом – а там мертвяк – мертвеее мертвого, лежит как есть.
Стою, гляжу: «Это я его убила. Я убила. Я!»
Вспомнила, как нож входил в тело, будто в масло – легко, играючи. Голова вдруг поплыла и так дурно сделалось, что ухватилась я рукой за стену, да по ней на пол и стекла. Сижу, будто в глухой серой пелене – вечер наползает в низкое окно баньки, пахнет ржавой застоявшейся кровью и человечьим смрадом, а я и встать не могу – ноги ослабли. Так и сижу, притулившись к стене, – мерещится мне, что стены баньки становятся теснее, сжимаются, обступают со всех сторон. А мне кажется: и ладно, и поделом! Поглядела я покойнику в холодный затылок, отдышалась, уняла сердечко, что трепыхалось пойманной рыбешкой, подождала, пока дым в голове рассеется, чувствую – руки-ноги еще слабые, что соломой набитые, но встать могу – поднялась, да и домой добрела, там воды подогрела да снова в корыто плюхнулась. Вспомнила, как странно глядел на меня Сашко, когда мы Люську хоронили, как сказал он дед Мирону «сочтемся». Он уже тогда знал про Анджея? Но откуда? И он ли один? Цыган проклятый! Страх пробирался холодной змеей внутрь. Что же дальше?
Воспоминания вставали передо мной прожитыми минутами – я сомкнула веки и снова почувствовала запах той мыльной воды, морозного дня, гулкую тишину лесного дома и перестук дятла в лесу, который я слышала тогда, всем телом ощущая, как остывает вода в деревянном корыте и мыло щиплет раны.
– Бабуль, – прошептала внучка, – ты… не спишь?
– А? – я открыла глаза. – Нет, милая, не сплю. Не хотела я тебе всего рассказывать, да куда деваться, ты уже взрослая, чтобы меня понять.
– Бабулечка, – вскочила она с кресла и ко мне на кровать, – я так тебя люблю!
Обнимает, целует в щеки. Хорошая моя девочка.
– Я бы сама этого гада мерзкого убила! – а в глазах праведный гнев.
– Ш-ш-ш-ш… что ты, – улыбаюсь ей ласково, – не бери грех на душу, и в мыслях тоже не бери. Никогда не знаешь ты, кто стоит смерти, а кто нет. Не тебе это решать.
– Но ты же решила! – она отстранилась, удивляясь.
– Это он решил, – я посмотрела на часы. – Глянь, скоро уж утро. Тот, кто нападает, Ксюш, всегда должен быть готов умереть. Я не хотела его убивать, мне просто хотелось выжить самой.
– Да-а-а-а… – кажется, она удивилась моей мысли, – а что сказал тогда твой дед? И вообще, что было дальше?
– А дальше мы идем спать, – я убрала из-под головы одну из подушек, – завтра у нас длинный день, ты ведь помнишь, да?
– Угу, – кивнула она, потирая глаза, – я из института не поздно приду, сразу к Денису, потом на почту, потом домой, ты мне позвони, расскажи, как там дед Вася, ладно? И можно ли к нему. Если можно будет – я сразу и подъеду.
– Ладно-ладно, – улыбаюсь, – иди спать.
Я знала, что надо уснуть, что завтра и правда непростой день, но не могла. Я все думала о том, что рассказала бабушка. Как это все? И как много я о ней не знаю. Знает ли кто-то еще? Мама? Дед Вася? Господи, хоть бы он поправился…
После института я клевала носом в автобусе, смутно перебирая в памяти сегодняшний день. Над дверями нашей анатомички красовалась надпись: «Hic mortui vivos docent». Латынь, разумеется. «Здесь мертвые учат живых».
И я подумала, что это не всегда и не только про анатомию. Наши мертвые нас, живых, и так многому учат.
Честно говоря, я не знала, что говорить Денису. И как говорить, и вообще…
– Заходи, – он открыл дверь сразу, – твоя бабушка ездила к нему? Я ездил утром, меня не пустили, сказали, что несовершеннолетний. Нельзя одному. Бред какой-то!
Он явно был зол.
– Бабушка днем должна была, – я стояла в прихожей, – но я с учебы сразу к тебе. Ты… ел что-нибудь?
Он посмотрел на меня круглыми глазами, потом кивнул:
– Ел.
– Слушай… – я не знала, как подступиться, – бабушка сказала, что надо бы телеграмму дать.
– Телеграмму? – не понял он.
Мы так и стояли возле двери. Я расстегнула пальто, но не разделась, а он и не предлагал. И запах… какой-то странный.
– Ну, твоей маме в Воронеж.
– В Воронеж? Маме? – он кивал, как болванчик.
– Деня! – не выдержала я. – Да что с тобой? Погоди… – да ты пьян!
Я отошла на шаг, вглядываясь в его лицо – точно! Старается держаться, но, кажется, в стельку!
– Кошмар! – не дожидаясь приглашения, я разделась, пошла на кухню и открыла холодильник.
– Т-ты что хозяйничаешь? – он попробовал возмутиться.
– Ты где взял? – скривилась я. – У деда? В смысле, у отца?
– О чем ты? – он старался бодриться.
Я доставала из холодильника яйца, молоко, сыр, кабачковую икру в банке и остатки перловки:
– Хлеб есть?
– Н-не знаю, – он оперся на стену.
– От тебя разит как из пивной бочки, – я замахала на него рукой.
– Че те надо? – неожиданно грубо спросил он. – Че ты тут ходишь?
Мне стало не по себе. Вообще-то он был здоровый парень несмотря на свои 15 лет.
– Сядь и закрой рот, – огрызнулась я, – тоже мне, нашелся! Я здесь потому, что бабушка попросила, а не из-за тебя. Нужно матери твоей дать телеграмму, в Воронеж. Телефона же там нет?
– Нет, – спокойнее ответил он.
– Ну вот!
Денька побледнел, отлип от стены:
– Я… щас…
И нетвердой походкой утопал в коридор. Я услышала, как хлопнула дверь туалета и послышались характерные звуки – его рвало.
– Тьфу, дурак!
Из туалета он пошел в ванную, провозился там не очень долго и вернулся на кухню.
С мокрой головой, в мокрой спереди рубашке, но уже не такой бледный.
– Красавец! – я указала на стул. – Иди переоденься и садись. Конечно, ничего не ел. И в школу не ходил, да?
– Угу, – он кивнул, пошел в свою комнату и вернулся в сухой одежке.
Я поставила сковородку на огонь, кинула масла, перловку, и стала смешивать яйца с молоком.
Поставила чайник, порылась, нашла хлеб:
– Будем есть.
– Я не могу, – Деня скривился.
– Можешь! – отрезала я тоном, не терпящим возражений. – Что ты пил? И сколько?
– Отстань!
– Денис?
– У отца взял. Водку. Полбутылки, – он подпер голову руками, – ну что, побежишь ему рассказывать?
– Очень надо! Он и сам заметит, когда вернется.
– Если вернется… – тихо-тихо сказал он, но я услышала.
– Так, прекрати! – я сжала зубы.
Он сказал вслух то, о чем я боялась даже подумать. Но все-таки думала.
– А если он умрет? – Деня поднял на меня полные отчаянья и боли глаза. – Что я буду делать?
– Он не умрет, – упрямо повторила я, выливая яйца на сковородку.
– Ты не знаешь, – он сжал кулаки, – ты не можешь этого знать.
– Хватит! – закричала я. Его отчаяние передалось и мне. – Хватит, прекрати!
Он уронил руки на стол, ткнулся в них головой и заплакал. Сильно, горько, навзрыд…
Бедный мальчик. Бедный-бедный мальчик. Я села рядом, повернула его к себе и обняла крепко:
– Ну, тише, тише. Все будет хорошо. Слышишь. Твой отец, он знаешь какой, он сильный! Очень сильный! И молодой! Он не может умереть! Не сейчас! У него же такой отличный сын! День, ну что ты!
Я гладила его по голове, словно маленького ребенка, пока он всхлипывал мне в плечо, и видела, как подгорает на сковородке омлет.
Минут через пятнадцать мы поедали не слишком вкусный, но вполне сытный ужин:
– И в магазин нужно сходить. Деньги-то у вас есть?
– Угу, – он уплетал за обе щеки.
– И… все-таки надо дать телеграмму, – чтобы мама вернулась.
Дожевав, он посмотрел на меня внимательно:
– Ее нет в Воронеже.
– Гм…
Снова вспомнился вокзал, очередь и смущенный взгляд дедовой жены, устремленный на высокого мужика с бородкой.
– Я ж тебе говорил… – он казался наигранно беспечным.
– Ты знаешь, где она?
Я думала о том, что сказать бабушке.
– Понятия не имею.
– Погоди… – меня осенило, – может быть, дед Вася… может, у него случился инфаркт из-за того… Слушай, или он узнал, что Олеся…
И видела, как изменился в лице Денис.
– Он тебе что-то говорил?
– Нет! – кажется, он снова был готов заплакать. – Он просто пришел с работы, и ему стало плохо. Честно.
– Откуда ты знаешь, что ее в Воронеже нет?
– Я звонил бабушкиной соседке, говорил с бабушкой, – нехотя ответил он, – она спрашивала, почему звоню я, а не мама, и все ли у нас хорошо. Если бы мать была там…
– Ну да, – я кивнула, пытаясь понять, что же делать дальше, – ладно, придумаем что-нибудь, а пока давай чаю попьем.
Мне хотелось придушить эту Олесю. Ну как так можно? Вот же дрянь! Денису-то это все за что?
Мы стояли в прихожей, я одевалась и хотела побыстрее попасть домой, чтобы услышать новости от бабушки, наверняка ей удалось попасть к деду.
– Ты у меня самая лучшая племянница на свете! – Денис осторожно открыл руки, чтобы меня обнять. – Можно?
Я застегнула сапоги, улыбнулась:
– Иди сюда, дядюшка.
Мы с ним тоже периодически шутили на тему нашего веселого родства.
И потрепала его по волосам.
– Давай не чуди, ты своему отцу нужен сильный и здоровый, и… трезвый! когда он вернется, слышишь? И… он вернется! – с нажимом сказала я, берясь за ручку.
– Вернется… – он кивнул, – спасибо, Ксюш! – и закрыл за мной дверь.
С Денисом мы договорились, что он позвонит из автомата вечером, чтобы узнать про отца. А про телеграмму – сказать бабушке, что телеграмму отправили. Потом долго не будет ответа, потом мы пойдем выяснять, почему его нет, и выясним, что мы случайно не тот адрес указали, и отправим телеграмму повторно, а потом, я надеюсь, Олеся вернется. Главное – потянуть время.
Я вытрясла из него обещание не притрагиваться к алкоголю и ходить в школу. В ответ я пообещала заходить к нему каждый день и как только будет можно – отвести к отцу.
Через десять минут я уже ехала на автобусе домой, чувствуя невероятную усталость, хотя было всего начало седьмого вечера.
В мозаику этого дня вклинивались мысли о том, что рассказала мне ночью бабушка. И чем больше я об этом думала, тем менее важными мне казались простые каждодневные проблемы – пойти ли с Игорем в кафе? Что поставят на экзамене? Что купить на ужин… все это была какая-то мелочь, ерунда.
Господи, она смогла зарезать здорового мужика. А я? Я бы смогла? От этой мысли дрожь пробегала по спине. Мне и представлять не хотелось, что она тогда чувствовала.
– Как он? – первое, что я спросила, зайдя домой.
Бабушка мыла посуду и вышла меня встречать, в переднике, с мыльными руками.
– Хорошо, – кивнула она, – почти хорошо.
Ее голос был тихим, а движения спокойными и плавными.
– Бабуль… – я не на шутку испугалась.
Обычно чем ситуация была хуже, тем хладнокровнее становилась бабушка.
Я быстро разделась, и мы зашли на кухню:
– А как на самом деле?
Она закрыла воду и вытерла руки:
– На самом деле не очень, но в сознании. Обширный инфаркт, врачебные прогнозы – пятьдесят на пятьдесят. Первые три дня самые критичные и называются «состояние средней тяжести».
Я почувствовала, как перехватило горло, – пятьдесят на пятьдесят? Это…
– Он может умереть?
Бабушка села на стул:
– Каждый из нас может умереть, Ксюш, и с каждым годом вероятность этого становится все больше.
– Ба… – философия – это, конечно, хорошо, но мне хотелось знать относительно деда и сейчас.
– Он не умрет, – отрезала она.
– Откуда ты знаешь? – тревога все ближе подбиралась к моему сердцу.
– Я его видела, – бабушка облокотилась на спинку и выдохнула, – сейчас он не умрет. Мы разговаривали. Не много и не долго, но… все будет хорошо, Ксюш, не волнуйся. Поправится. Медленно, но выздоровеет.
Мне хотелось верить ее энтузиазму.
Бабушка немного расслабилась, улыбнулась:
– Все будет хорошо, вот увидишь. Я договорилась – завтра вы с Денисом можете прийти. Кстати, дали вы телеграмму Олесе?
– Ага, – я и глазом не моргнула.
– Ты ему предложила у нас пожить, пока мать не вернется? – бабушка развязала лямки фартука на поясе.
– Э-э-э… я как-то об этом не подумала, – а я действительно не подумала.
– Спроси завтра, хотя… – она задумалась, – может, завтра уже и его мать приедет.
– Как он? – кивнула бабушка, имея в виду Дениса.
– Держится, – соврала я, – мы еду приготовили, поужинали, деньги на продукты у него еще есть.
– Молодец парень! – похвалила она. – Крепенький. В отца.
– Ба, ну вот… – я подумала и осеклась.
– Да? – смотрела она вопросительно.
– Это я к тому, что ни за что не могу поверить, что ты дед Васю не любила и не любишь… Как так может…
– Эх, – она посмотрела в окно, – конечно, люблю. И любила, и люблю, но не так. Вася… он мне роднее родни, как брат. Я ему жизнью обязана, он спас меня.
– Спас?! – Вот это новость! – В каком смысле спас?
– В прямом, – она посмотрела не на меня, а на все еще стоящую на подоконнике шкатулку, – спас от смерти. Если бы не он – меня бы не было.
– Поэтому ты вышла за него? – я не очень была уверена – могу ли задавать такие вопросы.
– Да, – просто ответила она, – потому что он меня очень любил. И я думала, что его любви хватит на нас двоих и что у меня получится полюбить его в ответ.
– И?..
– И я правда очень старалась, – она встала и погладила меня по плечу.
Я не стала спрашивать, что из этого получилось – и так понятно, иначе бы они не развелись.
– Ба, а как думаешь, дед Вася любит свою жену? – я тоже поднялась со стула, чтобы пойти в свою комнату, переодеться.
Она чуть хмыкнула:
– Кажется, он тоже очень старается.
И я почему-то подумала:
Да, бабушка права. Это то, что ощущается десятым чувством, когда приходишь к ним в дом… – все равно что цветы поставить в вазу и забыть налить воды. Постепенно они высохнут. Может, даже будут выглядеть как живые, но… дунь на них – и лепестки разлетятся в сухие осколки.
Может, Олеся не такая уж и гадина?
Переодевшись, я пошла к ней в комнату, но бабушка была на кухне, отмеряла в рюмку капли корвалола.
– Бабуль? – я встревожилась.
– А, не бери в голову, это для сна, – она махнула рукой, – давай сегодня ляжем пораньше, длинный был день.
Я с сожалением подумала, что продолжение ее истории придется отложить на другой день, как бы мне ни хотелось.
– Мне еще учить, – я поставила чайник.
– Ну, тогда до завтра, – она со стаканом воды пошла к себе, остановилась, – у тебя завтра до скольких институт?
Я задумалась:
– В три закончу.
– Тогда заезжай за Денисом и сразу в больницу, я вас там в вестибюле встречу. Знаешь, где это?
– Угу, – я кивнула.
– Вот и отлично! Доброй ночи.
– Доброй.
И тут же задребезжал телефон – Денька. Я ему пересказала почти все, что говорила бабушка, за исключением «пятьдесят на пятьдесят», и мы с ним договорились о завтрашнем дне. Он был рад тому, что завтра увидится с отцом.
Кажется, его родителей вместе держит только любовь к нему.
Когда я смотрю во врачебные стекляшки очков, то стараюсь не замечать за ними глаз живого человека. Потому что эти глаза привыкли смотреть в смерть. Я чувствую. Я знаю. Я смотрела смерти в глаза много раз. Не своей. Свою я видела близко лишь однажды, и если бы не Вася…
Врач говорит витиеватым медицинским языком, так, что нормальный человек ничего не может разобрать. Уже не мальчишка, лет сорока, с залысинами и бледноватым уставшим лицом. Его невнятный голос шуршит-перекатывается, как песок.
– Доктор, доктор… – я остановила его рукой, – вы мне скажите главное – есть ли твердая надежда на скорое выздоровление? Это все, что я хочу знать.
– На скорое вряд ли, – он склонил голову набок, – обширный инфаркт – это, к сожалению, не насморк, но все-таки… надежда есть. Ваш муж удивительно сильный человек, несмотря на возраст.
Хм… возраст…
Мне все время приходится помнить, что и я, и Вася уже «в возрасте» и у нас у обоих есть пенсионные удостоверения. Надо же… так странно. Неужто это и вправду – мы? Вот так взяли и постарели?
– Он… был на фронте? – спросил доктор.
– Да, пришлось, – я постаралась говорить уклончиво.
– У него два пулевых ранения…
– И одно ножевое, – автоматически добавила я, – была задета подключичная артерия, большая кровопотеря, но обошлось.
– Вы врач? – в глазах напротив появился живой интерес.
– Нет, – я улыбнулась, – библиотекарь.
Проскальзывая взглядом по крашенным до половины стенам, я думала: «Такой мутный, гаденький зеленый цвет. Неужели все в больницах должно быть неприятное?»
Мы с доктором стояли возле дверей, ведущих в реанимацию, над которыми горела красная лампочка и светилась грозная надпись: «Вход строго воспрещен». Но ведь если входить и разговаривать со своими родными, то они смогут выздороветь быстрее. Почему же воспрещен? Да еще и строго?
Из всего, что наговорил мне врач, я поняла одно – они делают все, что могут, но Васино состояние остается прежним. Впрочем, как уверил он меня, стабильность – это неплохо. В следующие пару дней станет понятно, куда склонится судьба.
И Дениса, и Ксюшку, вопреки всем предписаниям, пустят к нему на пару минут, но первой зайду я.
Реанимация – это совсем не то, что обычные палаты. Тут лежат все вперемешку – мужчины, женщины, кто-то в сознании, кто-то нет. Сюда привозят послеоперационных и просто тяжелых больных.
Он такой же, как вчера, но мне стоит небольшого усилия, чтобы его узнать, – этот седой похудевший старик, с одутловатым лицом и синюшными губами, не может быть Васей.
– Привет, – присаживаюсь на табуретку рядом с кроватью и стараюсь улыбаться.
– Привет, – шепчет он, – Анечка моя… Аня… снова пришла.
– Конечно! – щиплет в носу, но я говорю бодро. – Куда ж я денусь!
Вася выпростал из-под простыни руку и тянет ко мне.
Холодная. Я беру ее – суховатая, костлявая и… очень холодная.
– Ты замерз?
– Не знаю, – шевелит губами он.
– С-сейчас, погоди.
Вскакиваю, выбегаю в коридор и сразу в ординаторскую – там сидит и что-то размашисто пишет знакомый уже доктор.
– Пожалуйста… ему холодно, могу я попросить у вас одеяло?
– Что? – не понимает он.
– Еще одно одеяло. Я могу из дома принести, если позволите…
– Конечно, я распоряжусь, не волнуйтесь, Анна Федоровна, – доктор слегка покраснел, – сейчас скажу медсестре.
Я возвращаюсь к Васе:
– Сейчас принесут одеяло.
– Ань… – видно, что слова даются ему с трудом, он от них устает, – там дома, в шкафу, в синем чемодане, деньги на всякий случай, ну, ты знаешь…
– Слушай, перестань, – я поняла, о чем он.
– Ань…
– Вась!
Мы замолкаем – к койке подошла молоденькая медсестричка, принесла два одеяла, извинилась, осторожно укутала больного.
От этой нашей странной почти перебранки стало теплее и легче. Так мы не разговаривали очень давно, наверное, с тех пор, как разошлись.
Я видела, как он усмехнулся краешком губ.
– В общем, я хотел сказать… – все-таки продолжил он, – а ты дослушай.
– Я знаю наизусть, что ты скажешь, – я уже не скрывала улыбки, – что деньги на твои похороны, поминки и памятник лежат во внутреннем кармане синего чемодана, который стоит… дай подумать, – я закусила губу в притворных раздумьях, – ну, конечно, не в спальне, – или у Дениса, а он и не подозревает, что в этом чемодане хранятся деньги, или… но скорее всего на балконе или на антресолях со всяким хламом.
– Гм… ты меня все-таки хорошо знаешь, – его губы перестали быть такими совсем уж фиолетовыми, а щеки такими бледными.
– Конечно, знаю, Вась, – я погладила его по щеке и положила руку на лоб, – ты не вздумай, слышишь?! НЕ вздумай!
– Анют…
Я сжала зубы. Сто лет он не называл меня так… Нет, не сто, а долгих семнадцать.
– Чемодан лежит на антресолях, на самом верху. Если что…
– То обязательно, – мне хотелось сменить тему, – и хватит уже, ты должен поправиться. Ксюша и Дениска тоже сегодня пришли, за дверью сидят. Хороший у тебя мальчишка получился.
– Отличный! – Вася слегка растянул губы в улыбке, вспомнив о сыне.
– Они дали телеграмму Олесе, в Воронеж, она тоже скоро должна приехать, – сказала я суховато.
– Олесе… хм…
– Что? – я не поняла его выражения лица.
– Эх, Анюта… уходят от меня женщины… У-хо-дят.
– Погоди… – я опешила, – что ты имеешь в виду?
– Да вот…
Открылась дверь, и в ней показалась фигура врача. Он посмотрел на меня, кивнул, и я поняла, что пора закругляться. Там ведь еще Денис с внучкой дожидаются, а я и так минут пятнадцать сижу, хотя обещала пять.
– Васенька, – начала я скороговоркой, – гонят меня, пора, я завтра еще приду, может, тебя в отделение уже переведут. Врач сказал, что ты идешь на поправку, но денек нужно еще тут понаблюдать, – я поднялась, глядя на дверь, в которой немым укором маячил доктор, – а с синим чемоданом мы погодим.
Встала над ним, смотрю в глаза, глажу по лбу, волосам, наклоняюсь и тепло целую в щеки, в веки.
– Стоит попасть в реанимацию, чтобы ты меня снова целовала, – на ухо шепчет он.
– Значит, ты точно выздоравливаешь, – шепчу ответно я, – не смей умирать, все будет хорошо. Пока, до завтра.
Обратно мы доехали быстро – автобус подошел сразу. Денису было на несколько остановок дальше, мы распрощались и сошли раньше. Странно, он до обидного не похож на Ваську, – весь в мать, такие же каштановые вьющиеся волосы, и нос прямой, длинноватый, как у Олеси. И такой же высокий.
Оба они – и Ксеня, и Денис – всю дорогу молчали… Я не пыталась их разговорить. Какие-то вещи важно переживать в тишине.
Дома, закрыв дверь в свою комнату, из-под стопки скатертей в шкафу я достала запечатанный белый конверт (тот самый, что раньше лежал в шкатулке), еще раз пробежалась глазами по обратному адресу и обняла крепко. Как человека.
Так и стояла с ним, глядя в окно, пока внучка не постучала в дверь:
– Бабуль, ты ужинать будешь?
– Да! – отрывисто сказала я, быстро спрятала конверт под скатерти и вышла.
– Что тебе сказал врач? – я взяла вилку и вяло поковыряла наскоро приготовленные макароны по-флотски.
Аппетит куда-то подевался.
– Примерно то же самое, что и вчера, – кажется, бабушка была тоже не очень настроена ужинать, – через пару дней станет понятно, что к чему.
– Ба… – я не знала, как сказать, – дед Вася, он… такой старый вдруг стал. Как так может быть?
– Болезнь меняет людей, – она посмотрела на меня ласково, – но внутри он остался все тем же.
Я отставила макароны в сторону:
– Не могу. Совсем не хочется. Давай чаю попьем? Там сухарики ванильные есть.
– Отличная идея! – бабушка достала конфеты к сухарикам.
– О, «Раковые шейки», здорово! – я обрадовалась. – Как думаешь, только честно, – он поправится?
– Ну, конеч… – начала она бодро.
– Ба… – я ее остановила, – я уже не маленькая, в самом деле! И к тому же будущий врач.
– Конечно, поправится, – с расстановкой сказала она, – я в это твердо верю. И говорю это тебе – взрослой и будущему врачу, поняла?
– Да, – мне враз стало спокойно – бабушка врать не станет, – слушай, мама так и не знает?
Она покачала головой:
– Родители звонили вчера, я сказала, что все у нас хорошо, незачем ей волноваться, у нее угроза выкидыша.
– Ну и ладно.
Мы молча пили чай с сушенными с лета листочками мяты, на столе стояла вазочка с сухариками и конфетами. За окном гудел проводами февраль, ветер хлестал по окнам голыми сиротливыми ветками, но мне было хорошо. Казалось, что здесь, на этой кухне, где горит синенький цветочек газа и чайник, закипая, фыркает и посвистывает, где есть чашки, блюдца, ажурная, вязанная крючком салфетка на холодильнике, столетний буфет и старые ходики с гирьками, – здесь время замирает, останавливаясь. И ничего плохого никогда не может случиться, все будут живы и здоровы. Потому что есть бабушка, которая хрустит конфетами, потому что уютно и тепло. И стоят на подоконнике вазоны с фиалками и старая деревянная шкатулка с тайнами.
– Ба? – я мотнула головой, указывая на шкатулку.
– А тебе не нужно к занятиям готовиться? – она лукаво улыбнулась.
– Нужно, конечно, – я и не собиралась отнекиваться, – но… что было дальше? Дед Мирон же вернулся?
– Вернулся, – кивнула головой бабушка, встала, подлила нам в чашки кипятку.
Он вернулся на следующий день, ближе к обеду, как увидал меня с разодранным лицом, так тут же к Анджею на чердак и кинулся:
«Ах ты поганец! Ах ты фашист проклятый!»
«Дед, дед, – я бросилась к нему, повисла на руках, – что ты, не он это, НЕ ОН!»
«Не он?! – опешил дед Мирон. – А… кто?»
«Там… – я указала в сторону холодной баньки, – там…»
И тут вдруг меня прорвало… Я вцепилась пальцами в лацканы его кожушка, словно в спасательный круг, и как давай реветь… громко, навзрыд.
Зудящая, тяжелая волна прокатывалась через меня вверх-вниз, вымывая страх и боль. Я роняла горячие слезы в мертвый кроличий мех, чувствуя, как теплые дедовы руки крепко обхватывают меня и прижимают голову к груди.
«Ну-ну, что… ты, Нюшенька, что?» – перепугался он.
Тут и Анджей с чердака спустился.
«Что тут сталось-то у вас? – дед переводил взгляд с меня на него и обратно. – Ну?!»
Я губу закусила, стараясь успокоиться, – чего реветь-то попусту – чай, слезами делу никак не помочь. Постояла, подышала глубоко.
«Пойдем», – вышла в сени, накинула пуховый платок и махнула рукой.
Анджей, само собой, остался в доме.
Недоумевая, дед шел за мной в баньку… и, увидев мертвого цыгана на полу, упер руки в бока:
«Мать честная, да это ж Сашко!»
Он глянул на меня круглыми глазами:
«Рассказывай!»
Я и рассказала все без утайки, как объявился на нашем дворе приблудный цыган, проволок по дровам, сдернув с забора, едва не удушил волосами, а потом притащил сюда и скинул портки. Правда, про то, что мы до этого с Анджеем в бане сидели, – я говорить не стала.
«Попортить тебя успел?!» – спросил дед, пытливо глядя в глаза.
«Не… – выдохнула я, – опередила я его ножом».
«Дела-а-а…» – он смотрел на пол, буро-черный от засохшей крови.
Я снова всхлипнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу: «Что будет-то теперь?»
Он постоял, посмотрел, почесал бороду:
«Ты не реви-то, ниче не будет, – и легонько толкнул меня в плечо, – ниче… Значится, давай так – щас положим его вдоль баньки, где поленница, я дровишками его и завалю, а как стемнеет, свезу на салазках на болото, снежком присыплю, никто и не заметит. А по весне, как размерзнет, болото его и сожрет, нечего мразь такую хоронить. Ну и знаешь – прибраться тут надо бы, пол хорошо выскоблить».
«Он, знаешь… он едва меня не удушил. Моей же косой. Помнишь, те девки с дальнего хутора?»
Дед прищурился, соображая:
«Так може то не немец тех девок, а вона кто! Ах пога-а-а-нец! Душегуб проклятый!» – дед повел носом – пахло зарождающейся гнилью.
Я покивала, открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но дед Мирон меня перебил:
«А этот что ж не заступился?» – имея в виду Анджея.
«Все так быстро было, он и не видел, как Сашко пришел, орать я не стала, побоялась, а потом сразу же прибежал, как выстрел услышал, – я чуть улыбнулась, – с кочергой!»
«С кочергой, говоришь, супротив пистолета? – дед тоже хмыкнул. – Ладно, хорош лясы точить, давай-ка подсоби мне».
Обмотали мы покойнику голову тряпицей, повернули на пузо, чтоб кровянь по полу не размазывать, и рывками (он за голову, я за ноги) оттащили, сложили недалеко от баньки, тряпками укрыли, а сверху поленьями.
«Да-а-а, дела», – вздохнул дед, когда мы со всем управились.
Оглядел меня придирчиво – левая щека ободранная, нос распух – одно слово – красавица!
«Ты это, – он шмыгнул носом, – не вздумай кому сказать, ни мамке, ни сестрам, – беда будет, если прознают, слышишь!»
Я даже обиделась:
«Что же, думаешь – совсем я дура, что ли?»
«И откуда он про солдатика-то нашего прознал? – дед сидел в раздумьях на ступеньке крыльца. – Не дай боже еще кто знает! Сплавить бы его поскорее! Хоть бы весна ранняя нам пособила».
«Да уж…» – я не стала ему говорить, что никакой ранней весны мне не хочется.
Через день мы на свой страх и риск оставили Анджея дома одного, и вместе к нам пошли, дед якобы за яйцами да курами, а на самом деле он меня проводить хотел, да подтвердить мамке и сестрам, что лицо у меня разодрано, потому что я упала и никто меня не лупил. И они, конечно, поверили, уж больно мы с ним были убедительны.
– Ба… а дальше что? – мне было интересно.
– Дальше…
Раздался телефонный звонок, и бабушка встала:
– Сейчас…
Она пошла с кем-то разговаривать, а я пошла в комнату, подошла к полкам, полистала пластинки и, увидев обложку с фотографией Высоцкого, вспомнила Артема. Сейчас мне казалось, что тот ее Анджей и Темка – похожи.
Я открыла крышку старой радиолы. Закрутился диск, и иголка с легким шуршанием опустилась на винил. Звук был чуть подхриповатый, но голос Владимира это не портило, а как раз наоборот.
Он пел о Робин Гуде. И мне эта песня нравилась. Да, кажется, они оба такие – бабулин Анджей, и Артем – благородные безбашенные дуралеи, как этот Робин Гуд.
Может, сходить к его матери, узнать его нынешний адрес в загадочном Ханты-Мансийске и написать? Он говорил, что не в самом городе, а где-то недалеко, ну письма же туда как-то доходят?
Я посмотрела на карте, где это – тьмутаракань!
Вернулась бабушка:
– Это из больницы звонили.
– И что сказали? – я к ней развернулась. – Как там дед наш?
– Доктор сказал, что опасность миновала, у него, конечно, много еще чего впереди, но, кажется, все обойдется. Завтра переведут в кардиологическое отделение.
– Ой, я так рада! – я действительно была очень рада. – Мы с Денькой тогда к нему придем!
– Слушай, – бабушка задумалась, – а где Олеся-то? Вы же когда телеграмму дали? День назад? Два? Молнию давали?
– Да, молнию, – я опустила глаза, – ну мало ли, может, не дошла.
– И как она могла не дойти? – бабушка посмотрела на меня пристально. – Да и Вася про жену ничего не спрашивал… что-то тут…
– Ба, я завтра схожу на почту, все узнаю, – я ее перебила, – ну мало ли что случается, надо сначала все выяснить. Или мы с Денисом сходим.
– Вы уж, пожалуйста, сходите, – она продолжала смотреть на меня с подозрением, – это же Воронеж, а не Петропавловск-Камчатский.
– Вот обещаю тебе, – я суетилась, – завтра же сходим и все узнаем.
Очередной вечер – ароматный чай с сушеными листьями черной смородины, конфетки и ванильные сушки. На стене загорелось уютное бра вместо верхнего света… иногда мне кажется, что бабушка мне рассказывает сказку, а не про свою жизнь; правда, сказка эта не совсем детская, а точнее, совсем не детская, но мне очень хочется, чтобы она была со счастливым концом.
Я люблю это время, это место. Мне кажется, наша кухня будет всегда, пусть она остается вне времени. За окном может лететь снег, могут распускаться и опадать листья, но здесь пусть будет всегда тепло.
Она вздохнула, глядя на сиреневый февральский вечер за окном.
– Анджей, Анджей… Сложно нам тогда было. Он чуть дотронется до меня, а я дергаюсь, будто крапивой ошпаренная.
Он мне тогда все время говорил:
«Тише-тише, Анья, это я. Это я».
И меня вроде маленько попускало, но все-таки что-то тогда между мной и Анджеем будто треснуло. Лег поперек нашей дороги холодный мертвяк. Анджей все ходил, виновато опустив голову, а я… понимала, что он тут ни при чем, и пыталась его успокоить как могла. Только снился мне по ночам Сашко, его глаза черные, цыганские, глядящие на меня горячо и страшно, будто я не человек вовсе, а… так даже на скотину не глядят.
Закончился январь, за ним случился холодный февраль и март, когда мы особо и не виделись одни, дед почти все время был дома. Я, понятное дело, исправно носила ему продовольствие, по дому прибиралась, да рубахи с портками постирывала.
В марте слегка потеплело, и я подумала, что вот-вот болота размерзнут, разойдутся на тропки, дед Анджея-то и сплавит без всякого моего ведома. Стало мне страшно от этого. Правда, потом снова приморозило. А в начале апреля тепло встало стеной – уверенно и прочно. И чем теплее становилось, тем хуже мне елось да спалось, все думала – не сегодня, так завтра откроюсь дед Мирону, расскажу все как на духу, може, благословит он. А коли нет? Сразу с ним в Польшу идти – так только обузой ему стану – тож не дело.
Апрель уж за начало перевалил, когда дед утром раненько постучался к нам в дом, мама ему сени отворила:
«Марыська, снаряди ко мне Нютку, я снова на пару дней отлучусь, пусть за домом приглядит».
Я быстро Бурашку подоила, собралась и пошла.
Мы с Анджеем один на один уже недели две как не виделись. Сердечко мое застрекотало, зачирикало. И вроде та трещина, что после Сашко случилась, и не трещина вовсе, а так, царапка крохотная, вот-вот и зарастет совсем.
Иду, калоши растаявший снег шваркают, солнышко припекает, жарко. Эх, эх… скоро и болота разойдутся. Зимой по ним и немцы, и партизаны шныряют, а весной – только тот, кто хорошо тропки знает, а кто не знает, того рано или поздно трясина приберет – боятся люди.
Я, дойдя до деда, перво-наперво поставила пару ведер на огонь, да корыто жестяное из сеней приволокла, теперь оно там обреталось. Мыться в баньке мне с той поры и не хотелось совсем. Пол там я с горем пополам отскоблила добела от поганой цыганской кровяки, если б память так же отскоблить…
Пока я в корыте плюхалась, Анджей за шторкой в кухне обретался, что-то выстругивал ножичком из дерева. Хоть и спали мы вместе, а мыться при нем я стеснялась.
«Анья, може, зайти?» – тихо попросил он.
«Не-не», – я оглянулась на кухоньку.
«Анья, я маленько гляну, – не унимался он, – уж очень охота, только погляжу, – такой просительный голос у него, что мне и смешно, и неловко, – пожалуйста…»
«Ладно. Только не смотри, пока не дозволю», – я встала из корыта, сначала закрутила волосы в жгут, выжала, будто тряпицу, потом подтянула к себе простыню и стала вытираться. Завернулась в нее с плеч до пяток.
«Ну что уж, гляди», – сама хохочу.
Нос длинный еврейский из-за шторки выглядывает и глаза осторожные, любопытные.
А у меня волосы раскрутились, распались на пряди, рассыпались по плечам. У меня ж коса была – будь здоров, пониже попы болталась, а расплетенные и того длинней – по колено были, да густые, крапивой мытые.
Я стою на полу босая, в простыню укутанная да с распущенными косами. В доме натоплено, напарено, и лучи косо ложатся, пробиваясь через небольшое оконце, пробегают по ногам, по плечам и шее, водяной пар клубками вертится в солнечном свете.
Анджей рот раззявил, глядит на меня, будто чудо перед ним расчудесное.
«Мать Божья, – приговаривает, – какая ж ты красивая, Анья, очень красивая! Русалка ты моя! Настоящая русалка – приворожила!» – и медленно ко мне подходит.
И столько любви в его глазах – темных колодцах, в которых на дне ночь и звезды.
А у меня чувство – будто сердце вот-вот из груди выпрыгнет, проломит ребра и пустится вскачь. Никто никогда не смотрел на меня так, никто не любил так сильно.
Ночью мы лежали на узкой кровати в кухонном закутке, я головой у него на плече.
«Дед Мирон сказал, что через неделя или два мне надо уйти».
Я присела на кровати, гляжу, ладонь ему на грудь положила, чтоб сердце слышать – тук-тук, тук-тук…
«И как я без тебя останусь? Ты правда-правда за мной вернешься?»
Он облокотился и затараторил, мешая все языки: «Приду, клянусь тебе, приду, обещаю! Приду и заберу тебя! Я тебя защитой буду, работать пойду, я умею, мы уедем дальше, за океан, на большой корабль будем! Все будет…»
«Тихо!» – я приложила палец к его губам, мне послышался шум.
Анджей замер.
Дверь в сени жалобно скрипнула… Темно было еще, рассвет земли не касался.
«А, лешак, кто ж там! – Я столкнула Анджея с кровати и вскочила сама. – Это ж, верно, кто-то из партизан, а то, може, Тишка, шибко он злой, после того как Сашко пропал!»
И хвать винтовку, которая теперича стояла всегда в кухне, в углу… Анджей тут же ее у меня отобрал, меня за спину задвинул и на дверь нацелился, щелкнул затвор…
Медленно и бесшумно отворилась дверь в дом – в проеме стоял дед. Он никогда раньше не возвращался среди ночи.
Я подтащила одеяло, прикрылась.
«Опусти», – спокойно сказал он Анджею.
Тот поставил винтовку обратно. И дед мгновенно вскинул свою, которую придерживал за спиной. Темно ж, сумерки ночные густые, будто чернила, облепляют – видно плохо.
«Ай! – закричала я, выскакивая, закрученная в одеяло, – дед, дед, ты чего, дед! Не надоть, не стреляй!»
Стою впереди Анджея, закрываю его собой:
«Не стреляй, дед! Он ниче не сделал худого! Я сама, сама!»
Дед еще чуток постоял с ружьем навскидку, потом медленно убрал его и глядит на меня недобро. А мне так совестно стало, чувствую, как щеки огнем обжигает.
«От дура баба!» – гаркнул он.
Занес было руку, чтоб треснуть мне по уху, да Анджей его за руку и схватил:
«Не надо Мирон, если хочешь бить – бей мене. Ее не бей».
«Тьфу, дурачье! – дед оттолкнул его. – Вот чуяло ж мое сердце, чуяло! Одевайтесь! Да быстро! – задвинул шторку, встал к нам спиной. – Уходить тебе надо, Анджей, щас и уходить!»
«Погоди… как это? – Я отдернула ткань, продолжая одеваться. – Дед, пожалуйста… Я ж говорю, он не виноват ни в чем…»
«Да надо мне больно! – почти крикнул он. – Партизаны, не ровен час, нагрянут, им схорониться негде, человек с десяток заночует, так что поляку твоему тута оставаться никак нельзя. Я думал еще с недельку-другую обождать, чтоб тепло землю пробрало, да видать не судьба. Болота уж разошлись почти, ночью еще холодат, да уж, видно, там никого и не встретишь…»
«Н-ничего не понимаю», – я стояла в растерянности с упавшими на лицо волосами.
«А че тут понимать? – озлился дед. – Поведешь его, Нютка, болотами, чтоб к польской границе вывести, тропки знаешь».
Я только кивнула.
Дед на полуслове вышел в сени, вернулся со свертком и кинул его Анджею:
«Вот тебе одежа».
В свертке оказались штаны, рубаха да старая солдатская шинель.
«Если встретите кого, скажешь, что польский солдат, оторвался от своих, понял? – приговаривал дед. – И вот, – дед сунул ему под нос исписанную бумагу, – по документам ты теперь Анджей Новак, усек?»
«Усек», – Анджей стал переодеваться.
«П-п-огоди… как?» – а я все стояла истуканом, не могла поверить, что вот уже сейчас… прямо сейчас.
«Некогда тут объясняться, – дед взял меня за плечи и тряхнул слегка, – давай, собирайся!»
«Господи…» – я заметалась по дому, хватая то жестяные кружки, то хлеб.
«Анька! – крикнул дед. – Не дурись, собери, как меня на пару дней, да слушай – поведешь его по Топкому болоту, ты ж тропку-то знаешь? (Я кивнула, заворачивая в тряпицу шматок сала.) Дальше пойдете лесом, крюк сделать придется, ну да чтоб не по полю, потом пройдете через Утиный пруд, там недалеко от мостка брод, ну, помнишь? (Я снова кивнула, добавила вяленой солонины.) Встретимся через два дня с северной стороны Угрюмого холма. Поняла? (Опять кивнула, положила сухарей.) У холма стог сена стоит, в нем я вас ждать и буду, там я его (он глянул на Анджея) перехвачу, у меня мужик знакомый есть на заставе, обещался его в Польшу переправить. Бери ружье, – он замолчал на минутку, – а если… день подождите, и коли не приду я, то идите к заставе сами. Сначала дойдешь одна, спросишь там Исайю, скажешь, от Мирона. Слышь, пробирайтесь лесами, болотами, не светитесь, костров не жгите, ты ж у меня умная, Анька, поди доберетесь».
Как так могло быть? Сколько… минут десять назад мы лежали с Анджеем под теплым одеялом, он обнимал меня. Слышались только приглушенные ночные шорохи, и мне было тепло от его тела рядом. А сейчас мир перевернулся с ног на голову – он стоит передо мной в коротких штанах и нелепой шинели – тесной, куцей.
И нам нужно бежать – куда? Зачем? От кого и почему? Что мы сделали плохого? Он? Я?
Дед достал пол-литровую флягу с самогонкой, дал Анджею, а мне сунул за пояс свой охотничий нож, приговаривая:
«Нехай не понадобится, но будет».
Я и не заметила, как успела заплести косу, закрутить в кичку да быстро по-походному одеться.
У меня котомка, у Анджея котомка да притороченное одеяло. Идти-то нам долго, с ночевой.
Смотрю я на деда, и что-то так мне тревожно сделалось.
«Дед… а дед… а ты чего с нами не идешь? Пошли? Все веселее…»
Он обнял меня:
«Не до веселья пока, заварушка у мужиков намечается, торопитесь, – и строго посмотрел на Анджея, – коли с ней что случится – и на том свете найду тебя, шкуру спущу, так и знай».
«Спасибо, – Анджей старался выговаривать слова, – спасибо вам про все, Мирон. И не злуетесь, она мне дорогая. Я к осени вернусь, заберу ее насовсем, женюсь. Обещаю».
«Женисся? Не врешь?»
«Всем святым клянусь!» – Анджей положил руку на грудь.
«Ну, будет, – кивнул дед и наскоро нас перекрестил, – идите, идите уж, жених с невестой, с богом».
У меня сердце сжалось, я подумала, что вижу деда в последний раз.
Залаяла собака…
«Скорей, скорей…»
Мы выбежали во двор. Жулик лаял и водил носом в сторону леса.
«Анджей!» – я схватила его за руку.
«К забору, к забору… – дед замахал на нас руками, – как только объявятся – прыгайте! Да сразу не бегите, схоронитесь до сроку!»
Я рванула Анджея за руку в сторону баньки и дровяника, быстро вскарабкалась по поленнице, он за мной. В голове мелькнуло давнее уже воспоминание, как Сашко сдернул меня с этого же забора, мелькнуло, да и сгинуло в ночной темени.
Одним глазом увидела я смутные силуэты – во двор входили мужики…
«Давай!»
Он прыгнул первый, я следом. Присели с обратной стороны и замерли.
«Ш-ш-ш-ш… – приложила палец к губам, – сиди тихо. Сейчас дед их в дом уведет, тогда пойдем».
Мужицкие хрипловатые голоса звучали раскатисто, вольготно, они были партизанами, хозяевами этого леса, этой земли. Смеялись, беззлобно переругивались.
А мы были беглые. Нам надлежало сидеть тише мыши, и тогда это мне показалось так нечестно.
Он оказался здесь – потому что любил свою семью и хотел их защитить, я – потому что любила его. А они – потому что любили свою землю. Почему же тогда одни горлопанят во весь рот, а другие волками беглыми под забором прячутся? Почему мы враги? Если каждого из нас привела сюда любовь?
Голоса стали тише, глуше, а потом и вовсе смолкли – дед завел их в сени. Я глянула в заборную щелочку – во дворе никого. И ладно. Поглядела на дедов дом – добротный, из толстых бревен сложенный, скроенный на века. Тоска закрутилась в груди темной тучей. Да делать нечего – нужно было идти.
Пробирались мы в предрассветной темноте почти наугад, опасаясь зверья местного. Анджей-то, увалень городской, шел так, что за версту слыхать.
А с рассветом вышли к болоту.
Я на Анджея глянула, меня смех разобрал – такой он был потешный, штаны ему короткие, почти до колен, он же высокий, ушанка дедова набекрень и шинель, как деревянная, колом стоит. Я смеюсь тихо, в кулак, и кажется мне, что красивее этого человека я на свете никого и ничего и не видела.
Он сам озирается – неловко ему:
«Погоди, вот поглядишь ты на мене потом». И хохочет.
Мы наскоро перекусили, нужно было торопиться, я нашла две длинные палки, очинила ножом два щупа, показала, как держать да болото тыкать, приказала только в мои следы ступать, иначе уйдет в трясину – я обернуться не успею, Топкое болото потому «Топким» и названо.
И пошли мы потихоньку – где по щиколотку, а где и глубже проваливаешься – болото холодное, ноги стынут, час-другой – и в ледышки превратятся, а останавливаться нельзя, тропка – она не про то, что тут аки посуху пройти можно, а про то, что пройти-то можно, а как встанешь – так и засосет.
Прошли мы с версту, наверное, вдруг слышу сзади его голос – «Анья, Анья…» Оборачиваюсь, а он от меня на десяток шагов отстал и ниже колен уже в болото ушел. Стоит, ногами топь молотит.
Я аж похолодела:
«Тихо, – кричу ему, – не шевелись, тихо стой. Я тебя вытащу, ложись на живот, – пробираюсь к нему так быстро, как могу, а он уже почти по пояс в трясине, я ему щуп кинула, кричу: – Держи».
Анджей за палку ухватился, тянется, зубы сцепил, взмок весь, а болото держит крепенько, с нашей трясиной не забалуешь.
Я на месте не стою, перехаживаю, но чую – потихоньку затягивает меня. На одном-то месте оставаться долго нельзя – пропадешь.
«Возвращайся на хутор, – тихо говорит он, – ничего… уходи».
«О дурак! – а у самой слезы на глазах. И жарко так стало. Сейчас, думаю, и он и я тут навек останемся. – Не вертись, стой тихо!»
Коли топчешься – то быстрее тебя пожрет, а как не топтаться – страшно же.
«Давай рывками, – кричу ему, – дергай, я удержу».
Р-р-раз… и еще р-а-а-з, и еще… Вроде дело пошло.
Уж не знаю, сколько времени прошло, а все-таки я его вытащила, мокрые оба насквозь. Я обругала его по-всякому, и наказала только след в след идти, ни на полшага в сторону. Нам бы отдохнуть хоть минуточку, но останавливаться нельзя, с болотом шутки плохи.
Шли мы еще часа два, устали до смерти, дошли до островка крепкого, там упали оба в жухлую траву, лежим, отдышаться не можем.
Он голову повернул, погладил меня ладонью по голове и шепчет:
«Я люблю тебя, Анья. Возвращайся домой, я тебе как лишний мешок».
А мне и весело – так он выговаривает, и жалко его.
Наклонилась – целую его в глаза, в щеки:
«Дурак, ты, – говорю ему, – как есть – дурак. Никуда я без тебя не пойду». А самой и горько, и сладко.
Отдышались мы маленько и снова пошли, хоть и мокрые и грязные, а хотелось в первый день подальше уйти, да так, чтобы к ночи в лесу оказаться, а не по полю, не по болоту шариться. Едва до лесной опушки добрели, Анджей кулем и повалился – он же эти месяцы не ходил совсем, так, сидел у деда на чердаке, вот силенки-то и растерял.
Остановились мы у ручья лесного, чистого, обмылись как смогли – вода-то студеная, шалаш сложили на ночлег, да развели костер, хоть и страшно было – в темноте с огнем нас далеко видать, но нужно было обсохнуть, приложились оба к дедовой фляге с самогонкой – согреться.
Сидим, глядим на веселый оранжевый огонь. Лицо его бледное при неярком пляшущем свете позолотилось, потеплело, глаза чернющие, ресницы длинные тенями ложатся. Сидит, задумчиво голову склонив, по лицу вижу – тяжко ему. И смотрю – не могу насмотреться. Хоть бы он жив остался, думаю, а то как я без него-то?
Сижу, гляжу на него и думаю, говорить али нет? Или уж потом пусть узнает, как время придет? Новость у меня одна была для него. Да такая, что и страшно вымолвить. Носила я ее под сердцем уж пару месяцев как.
Но сказать не решилась, так мы и затушили костерок, укутались тканым одеялом да легли спать – сил набираться, завтра с рассветом нужно было двигаться дальше и к вечеру дойти до заветного стога на Угрюмом холме, где я очень надеялась встретить деда.
Хоть и устали мы оба за день, а сон был беспокойный, тревожный. Я все прислушивалась – мне казалось, что гонится за нами кто-то, то ли люди, то ли звери, не понять. Да еще без костерка, в ночной темени сильно похолодало, мы хоть и жались друг к дружке, а все одно – померзли.
Худо-бедно ночь скоротали, а там и небо побледнело, солнышко рыжее стало подниматься над соснами. Не отдохнули мы совсем, а, кажись, устали за ночь больше, но все одно – идти надо, никуда не денешься.
Вот мы и пошли.
Я слушала, затаив дыхание, – неужели все это было правдой? Смотрела, как бабулины пальцы машинально крутят салфеточку.
– Ба… так выходит, э-э-э-э… – я даже не знала, как сказать, – выходит, что Анджей – это…
Мне хотелось спросить, так ли, что этот Анджей – отец моей мамы и мой родной дед?
Бабушка поняла, улыбнулась, посмотрела тепло:
– Завтра, Ксюш, все остальное – завтра, ты небось учебу совсем забросила с нашими посиделками?
Я вспомнила, что вообще-то мне завтра снова в институт, и бабушка права, забросила я учебу. Кто же виноват, что ее рассказ куда интереснее анатомии. И даже моей любимой химии с биологией.
– Давай-давай, иди, поучи что-нибудь, пока не очень поздно.
– Ладно, – я нехотя поднялась из-за стола, – ты только скажи, все хорошо закончится? Ведь Анджей, его же… – я не смогла произнести «его же не убьют?» и просто замолчала.
– Если получится, то завтра расскажу, – она вздохнула.
– Хорошо, – я поняла, что сегодня точно продолжения не будет, и пошла в комнату.
– Ксюш, – окликнула меня бабушка, – и не забудь – на почту по поводу телеграммы после занятий, а потом, если хочешь – заезжай в больницу к деду. Только опять поздно вернешься, имей в виду.
– Ладно, – я кивнула, – буду учить на выходных. Обещаю.
Сегодня была среда.
А в четверг, когда мы с Денькой не сходили на почту и не узнали по поводу не посланной Олесе телеграммы, я, стараясь не показывать пристыженный взгляд, зашла домой. Бабушка говорила по телефону – родители. И судя по всему, она, наконец, рассказала маме про то, что дед в больнице.
– Не волнуйся, – говорила бабушка в трубку, – все хорошо, это стенокардия, ничего серьезного. Не нужно по этому поводу нервничать. Расскажи лучше, как у вас дела? Да, передам, конечно. Как Алексей? Тоже хорошо. Да, вот только домой забежала. Сейчас дам, – и бабушка, зажав трубку рукой, коротко мне прошептала: – Про инфаркт не говори.
Я кивнула и взяла телефон.
Мама… я так рада была ее слышать. Иногда за повседневными делами я и не замечала, как скучаю по ней. По ней и отцу. Скоро у них будет еще ребенок. Я вроде как была уже слишком взрослая, чтобы ревновать, но все-таки в глубине души я чувствовала, что этот малыш станет их семьей гораздо больше, чем я.
Мы поболтали о том о сем, я не рассказала о том, что Артем умотал на нефтедобычу, – часики тикали – межгород все-таки, о таких вещах походя не говорят. Условились созвониться через неделю и распрощались.
Я положила трубку и вспомнила, как они меня вели в первый класс, молодой папа, еще со всеми волосами на голове, и мама с такой смешной кудрявой прической и в очках. Я была тогда перепуганная до икоты, с двумя огромными белыми бантами и оранжевыми гладиолусами. И кажется, было это совсем недавно.
– Ух… – я почувствовала себя уставшей. Было еще не то чтобы очень поздно – десятый час, – ба, я ужасно голодная.
Я сказала скорее самой себе, нежели бабушке, зашла на кухню, машинально подтянула гирьки на ходиках и открыла холодильник.
Снова зазвонил телефон. Интересно, кто это так поздно?
– Але?
– Привет, – звонил Денька из автомата. – Э-э-э-э… – мялся он, – в общем, мать вернулась. И я… не знаю, что говорить.
– Это кто? – бабушка вышла из своей комнаты.
– Бабуль, это Денис, – я сказала нарочито громко, чтобы Деня понял, что я не одна дома и не могу говорить свободно. – Олеся вернулась.
– А, ну отлично, значит, телеграмма все-таки дошла! – бабушка была рада.
А я заметила, что он сказал «мать» вместо «мама».
– Слушай, давай я заеду к тебе завтра после учебы? И… помогу с химией. А вообще, те примеры, которые мы с тобой делали, решай как считаешь нужным, думаю, не ошибешься.
– Мне и говорить с ней не хочется. Она не знает, что я знаю.
– Да-а-а-а… – протянула я, жалея, что не могу нормально поговорить. – День, я заеду завтра, обещаю.
Внутри вспыхнула злость на Олесю – вот же коза! Все эти чертовы конспирации из-за нее! И стало ужасно жаль Дениса, я понимала его злость и растерянность.
Я посмотрела на него внимательно:
– …Вась?
– А, – он отмахнулся, – что тебе сказать? Неудачник я, Ань, правильно ты тогда от меня ушла.
– Слушай, ну перестань…
Мы говорили шепотом, кроме Васи в палате было еще трое больных. Один здоровенный грузин дрыхнет, отвернувшись спиной, и храпит так, что стекла подрагивают, остальные двое – перекидываются в дурачка и балагурят.
Как и обещал врач, Василия перевели в кардиологию, назначили кучу лекарств и капельницы. Но как только Олеся ступила в палату, первое, что он ей сказал:
– Уходи. И не возвращайся.
Я в это время тоже была тут, перекладывала в тумбочку продукты и замерла. Никогда… ни-ког-да он не разговаривал со мной таким тоном, ни при каких обстоятельствах, а у нас, конечно, бывало всякое. И не то чтобы грубо, а… я и не знала, что от моего Васи может веять таким колючим льдом.
Мужики в палате притихли, уставившись на посетительницу. Она не произнесла ни звука, развернулась и вышла вон.
Василий тяжело вздохнул и закрыл глаза. Двое других пациентов вернулись к прерванной игре, грузин все так же храпел, не шелохнувшись.
Я подсела к нему на кровать и легко провела по щеке:
– Вась…
– Конечно, неудачник, Ань, – он открыл глаза, – ни одна баба долго не выдержит, если ее не любят. Ни одна. Только Дениску жаль, он-то здесь при чем. Козел я, как есть козел.
– Слушай, ну хватит! – я не выдержала этого самобичевания. – Что ты себя-то казнишь!
– Ну а кого еще? – он посмотрел на меня. – Не ее ж в самом деле? Ну завелся у нее хахаль, что с того? Это она еще долго терпела…
– Эх… – я предполагала, что он именно это скажет, – Вася-Васенька… и давно?
– А шут его знает, – сгримасничал он, – с полгода точно.
– И ты полгода знаешь? – удивилась я.
Зашла полноватая, пожилая, недовольная жизнью медсестра, оглядела палату, подошла к койке грузина, чувствительно ткнула его в бок:
– Берадзе, проснись! Берадзе! Сейчас выдрыхнешься, а потом всю ночь опять будешь шататься по коридорам!
Грузин перестал храпеть.
Медсестра посмотрела на меня:
– Не сидите на кровати у пациента, стоит же стул в палате, почему каждый раз нужно говорить! Это же антисанитария!
– Хорошо-хорошо, – я встала и показательно пересела на стул, а как только она ушла, задвинула его обратно и снова опустилась на край кровати.
– Как девчонка, право слово, – хихикнул Вася, – всегда ты такой была. За это я в тебя и влюбился!
– Ладно тебе, – я почувствовала, как краснеют щеки, – так что – ты так давно знаешь, что у Олеси…
– Знаю недавно, – вздохнул он, – да, в общем, какая разница. Ее эти отлучки к якобы больной матери, которая никогда не болела, задержки с работы… Так банально все, что просто смех.
– Вась, все пройдет, все как-нибудь перемелется и образуется, – мне хотелось его утешить, – неплохая ведь у вас семья, ну погуляла девчонка немного, может, можно еще склеить, подлатать…
Я видела, что ему было совсем не так спокойно, как он показывал.
– Да какое там «латать», было бы что латать. Ни я ее не любил, ни она меня. И началось у нас от безысходности – мне нужно было к кому-то прибиться, поверить, что могу без тебя, а ей хоть за кого-нибудь замуж выйти да родить, вот и случилось. Только на таких щах далеко не уедешь, – он замолчал, а потом посмотрел на меня, – слушай, я как выберусь из этой богадельни, можно поживу у вас с Ксюшкой немного? Домой-то я уж не вернусь, квартиру ей с Денисом оставлю, надо ж им жить где-то…
– Эх, Васька, рубишь ты с плеча, – я вздохнула, зная, что если он что-то твердо решил, то переубеждать его без толку, – можно, конечно, если хочешь, только ты ведь помнишь, что у Люси с Алексеем квартира тоже есть.
– Так там же сейчас квартиранты живут, – он чуть поднялся на локтях, присаживаясь.
Я поправила подушки, чтобы ему было удобнее:
– Их выселить – это просто уведомить за две недели, и все.
Василий почесал лысую макушку:
– Хм… я и не думал об этом. Спрошу у Люськи тогда.
– Вась, – я чуть наклонилась к нему… Всегда веселые голубые глаза сейчас чуть потускнели, будто подернулись сизой дымкой, небритый, с отросшей седой щетиной, он казался много старше своих лет. – Вась… ты уверен? Ведь вся жизнь переменится.
Он порывисто вздохнул:
– И к лучшему, Ань, только к лучшему. Знаешь, хорошо, что мужик у нее завелся. А то по привычке тащили бы эту лямку дальше, только мучили друг друга. А так… хоть она свое счастье найдет.
Вася тяжело сглотнул, закрыв глаза.
Я помню эти слова… Может, не именно эти, а очень похожие. Семнадцать лет назад я говорила ему так же: «Может, хоть ты свое счастье найдешь». И когда он на Олесе женился, я искренне радовалась – думала, что нашел. Ан нет.
– Эх, Аня-Анечка, – он открыл глаза и улыбнулся, – Анюта ты моя кареглазая, – кажется, он понял, о чем я подумала, – видно, судьба присушила меня к тебе намертво. И хотел бы отодраться, да все никак.
– Вась… – мне стало невероятно жаль, что все так.
– Иди домой, моя хорошая, – кивнул он, – иди. И тебе не обязательно таскаться ко мне каждый день, ничего уж со мной не случится – теперь точно выберусь. Дениска еды принесет, да и кормят тут сносно.
– Послушай… – я хотела что-то сказать, возразить…
– Не надо, – в его голосе появился холодок, – иди домой.
Жалости он не терпел. Никакой и никогда, даже когда валялся раненый, обкусав губы до крови, чтоб не стонать, а я держала его за руку и молилась грозным богам войны, чтобы он остался жив.
Поэтому я быстро собралась, поцеловала его на прощанье и ушла.
Я стояла, закрыв уши руками, прислонившись к закрытой двери лбом. Но звук проникал в меня даже через ладони.
– Не-на-ви-жу тебя! Не-на-ви-жу! – кричал он со слезами в голосе. – Это все из-за тебя, ты виновата, ТЫ!
Ни в одном страшном сне не могло присниться, чтобы я так разговаривала со своей мамой.
– Прекрати! – кажется, Олеся изо всех сил старалась сохранять хоть какое-то подобие спокойствия. – Не смей так со мной разговаривать. Ты не прав, Денис!
– НЕ прав? – прикрикнул Деня, и потом чуть спокойнее добавил: – Я все знаю!
Олеся молчала.
– Я все знаю, – повторил он.
– Господи…
Я убрала руки от ушей, постояла возле двери, вслушиваясь в молчание и легкие, непривычные шорохи чужого дома.
– Что именно ты знаешь и откуда? – холодным, металлическим тоном спросила Олеся.
– А ты думаешь, я дебил? – Денис снова перешел на повышенный тон. – Да все уже знают, не только я! Мы же… мы с Ксюшей телеграмму тебе давали.
– Телеграмму? – не поняла она.
– Ты ведь уехала к заболевшей бабушке? – ехидно поинтересовался он. – Да ведь, мам?
– Перестань! – кажется, Олеся теряла терпение.
– Я говорил с бабушкой, – а Денис становился более спокойным.
– Что ты ей сказал?! – похоже, он задел ее за живое.
– Ничего, успокойся, – его голос звучал размеренно, – не стану же я ее волновать. Но понял, что тебя там и в помине нет!
– Сынок, послушай, – мягко заговорила Олеся…
– Сы-нок?! – он снова сорвался на крик. – Ты… предала отца. Просто вот так взяла и… К-к-ак? Как ты могла, мам? Ну… К-А-К?
– Ты знаешь не все, – очень тихо, так, что я едва расслышала, сказала она.
– Ну, так скажи мне! – гаркнул Деня. – Чего я еще НЕ знаю? То, что у тебя есть любовник, известно уже всем, что еще?
Тишина…
Я слышала, как в соседней квартире кто-то разыгрывался на фортепьяно. Монотонно долбил одни и те же несколько нот.
– Мы не одни, – сказала Олеся.
– Не волнуйся, никто нас не подслушивает.
Тут и подслушивать, собственно, было нечего – все и так было прекрасно слышно.
– Твой отец… – начала она, – он хороший человек, но, понимаешь… как тебе объяснить. Хотя… ты взрослый уже совсем, все поймешь. Просто он никогда не любил меня.
– Почему? Конечно, любил! – горячо возразил Денис. – Я же видел, я знаю!
– Ну да… – она не стала спорить, – что тебе еще сказать? Мы… с ним разведемся, наверное. Вряд ли будет по-другому. Он не хочет меня видеть.
– И правильно!
Несмотря на то, что Денька, конечно, был прав, мне стало жаль Олесю. Уж очень у нее голос был потерянный:
– Да, наверное, правильно, наверное, я все это заслужила, сынок.
Бедный Денис! Его тоже было невероятно жаль.
Я стояла в его комнате рядом с дверью и совсем не хотела быть даже негласным свидетелем такого разговора. Просто так получилось.
Что же будет теперь? С ним? С ней? С дед Васей, когда выздоровеет?
Дверь жалобно скрипнула, я отступила, и она медленно открылась.
Денис вошел и вопросительно посмотрел на меня:
– Слышала?
– Да, – я кивнула.
– И что мне делать теперь?
– Не знаю.
Он прошел и опустился вдоль стены на пол.
– Слушай, можно… я у вас поживу немного, а то все эти… разбирательства. Да и не могу я видеть мать каждый день. С ума сойду, к черту.
– Это у бабушки нужно спрашивать, – я несколько поежилась, – но, я думаю, она разрешит.
– Позвоню тогда вам вечером из автомата, ладно? – он уронил голову на руки, лежащие на коленях. – Полная ерунда! Нормально же все было… Совершенно нор-маль-но!
– Всякое бывает, – я подошла и села рядом, – пройдет как-нибудь.
Что я еще могла сказать?
Через неделю я зашла на кухню, выпить чайного гриба.
– И мне налей, пожалуйста, – Денис сидел за столом и поднял голову от учебника.
– Ага, – я достала две чашки и огляделась.
Тут стало тесновато. Денька, конечно, исправно убирал раскладушку каждое утро, до того как мы с бабушкой вставали, а вставали мы рано, особенно если мне нужно было на первую пару. Он ставил чайник, готовил нам бутерброды на завтрак и всячески старался не мешать. А потом прилежно шлепал в школу, выходя раньше, чтобы доехать за пару остановок. Но… не было больше наших с бабулей посиделок. Шкатулка исчезла с подоконника, и мне от этого было грустно, будто бы ушел близкий человек. Не навсегда, на время… но я понятия не имела на сколько, и не знала, когда вернется и вернется ли.
Каждый день в доме становилось больше вещей Дениса – он успевал заехать к себе на квартиру и захватывал то новые книжки, то одежду, то еще что-нибудь.
Подвинулись цветы, и теперь кухонный подоконник был уставлен его учебниками и тетрадками. В моем шкафу вещи потеснились, освободив место для одежды моего юного дядюшки.
С одной стороны, мне это не очень-то нравилось, а с другой… у меня никогда не было брата, а сейчас он будто бы появился. Несмотря на всю странность ситуации, Денька не терял присутствия духа, и с ним было вполне весело. Я помогала ему с химией, а он смешил меня забавными рассказами об одноклассниках.
С матерью он не то чтобы не общался совсем, но говорил очень сухо и только по делу. Конечно, он тщательно скрывал, как ему тяжело, но мы с бабушкой это понимали и старались быть к нему добрее.
Дед Вася медленно, но верно поправлялся, готовясь к выписке. По водосточным трубам забарабанила веселая мартовская капель, весна развесила зеленые сережки на березах, и мир, умытый реденькими дождями, вздохнул и ожил, готовясь к летнему буйству красок.
Идя обратно к себе со стаканом, я остановилась у открытой двери в бабушкину комнату. Она сидела в кресле, положив ноги на старую оттоманку, и читала.
– Бабуль, – я постучалась в открытую дверь.
– Входи-входи, – она отложила книгу.
– Ба… – мне хотелось с ней посоветоваться, но я не знала, как начать, – слушай, я вот думаю… гм… может, мне сходить к Путягиным, попросить у Темкиной матери его адрес? Как ты считаешь, хорошая идея или не очень?
– Все зависит от ответа на один простой вопрос, – она чуть качнула головой, – для чего и зачем?
– Хм… ну… так просто, – я смущенно опустила глаза.
– Ксюш, – бабушка смотрела прямо, – «просто так» ничего не бывает. Будь честной с самой собой. Давай я повторю вопрос – зачем тебе его адрес?
– Не знаю, – я стала говорить торопливо, – просто написать, узнать, как дела, поддержать его, в конце концов, ничего такого… я не хочу. Просто волнуюсь, как он там, и все.
Она слегка улыбнулась:
– Тоже хорошо. А чувствуешь к нему что?
Я совсем стушевалась:
– Если ты про любовь, то нет, как тогда не было, а только дурь детская, так и сейчас, просто жалко мне его. И… совестно.
– То-то и оно, – согласилась бабушка, – это вина тебя гонит, Ксюш. Виноватишься ты, видно, сильно.
– И это тоже, – мне нечего было возразить, – да и просто по-дружески волнуюсь, мы же столько лет за одной партой сидели, не чужой он мне человек.
– А это хорошо, – бабуля заулыбалась, – эт-то точно хорошо. Только если будешь писать ему, сразу скажи что и как, чтобы парень не лелеял ложные надежды, слышишь?
– Конечно! – я была рада, что она меня поддерживает. – Я не хочу ему ничего плохого.
– Верю, – бабушка похлопала меня по руке, – ты, Ксюшка, хороший человек. Назло гадостей делать не станешь. Думаю, если это искренняя дружеская поддержка, то ничего страшного и не случится.
– Спасибо, бабуль, – я встала, на сердце было легко, – тогда сегодня как буду идти из универсама, так к ним и заскочу.
– Давай-давай, – она снова взяла книгу.
Я вышла из ее комнаты – бабушка права. И почему мне всегда становится неловко и стыдно, когда я думаю об Артеме? Будто бы я виновата перед ним в чем-то. Не я же его отчисляла из института и отправляла в этот Ханты-Мансийск! Он сам, я тут ни при чем. Перед внутренним взором мелькнул его образ – всклоченного подростка, каким он был в школе и всегда стоял за меня горой. Всегда.
На следующий день после первой пары по философии, на которой мы с Веркой сидели и клевали носами, к нам в коридоре подошел Игорь Белобородов.
– Ксюш, у меня к тебе разговор есть, – прямо сказал он, кажется заметно волнуясь, посмотрел на мою подружку, – приватный.
Верка вытаращила глаза и на него, и на меня.
– Ну-у-у ладно, – растерянно протянула я, и мы отошли к подоконнику.
– Ксюш, – начал он, откашливаясь, – тут у нас это… практика скоро.
– Угу, – я не поняла, куда он клонит.
– Я, конечно, понимаю, я козел, тогда за тебя перед Коломийцем не заступился… – Игорь теребил рукав пиджака.
А я смутно вспомнила тот случай, когда Темка двинул в челюсть толстомордому Витьку и как тогда Белобородов с Катей стояли позади на несколько ступенек.
– Говори прямо, – я покосилась на дверь, – скоро пара начнется.
– Так вот… – он все мялся, – ты прости меня, пожалуйста. Я струсил, конечно, но знаешь, у меня же мама одна, если я не доучусь, она не переживет.
– Игорь? – я начала терять терпение, не понимая, зачем он мне это все рассказывает.
– Я хотел сказать… – он опустил глаза, – войди в положение.
– Вошла, дальше что? – я смерила его взглядом. – Извинения приняты.
Я уже развернулась, чтобы уйти.
– Погоди, – окликнул он, – так вот, у нас практика… И понимаешь, тут такое дело – куда кого распределят, тот там скорее всего потом и останется. Ну, после института. Это очень важно.
На мгновение мне показалось, что он просто чокнулся и говорит мало связанные вещи:
– Это все здорово, но я тут при чем?
– Пожалуйста, – Игорь просительно скривился, – можешь попросить за меня? – и поднял палец вверх, тыча в темноватое пространство перед высоким потолком.
– В смысле? – не поняла я.
– Если уж Витька Коломийца перевели после той истории, – мотнул головой он, – то… Слушай, ну не дети же мы, в самом деле. Значит, за тобой точно кто-то мощный стоит. Это ж и коню ясно!
– Э-э-э… – я начинала понимать, что он имеет в виду.
– Ксюш, пожалуйста, – он умоляюще сложил руки, – не могу я распределиться в какой-нибудь госпиталь замухрышный, мне нужно в Минске остаться, и желательно в хорошем месте. На мне же мама… Поговори там… – он снова тыкнул указательным в потолок, – с кем надо. А я в долгу не останусь, я, знаешь, что хочешь могу!
– Да нет у меня никого! – резковато ответила я, одновременно вспомнив, как он подкатил ко мне в раздевалке в самом начале семестра. Мы еще тогда с Веркой удивились.
– Ну очень тебя прошу, – снова взмолился он, – ну что тебе сто́ит?!
Я окинула его взглядом – кажется, он даже стал ниже ростом, такой просительный. Мне стало противно и стыдно, будто бы я сама делала что-то недостойное.
– Правда, Игорь, – чуть мягче сказала я, желая только одного, чтобы он от меня отстал, – я никого и ни о чем НЕ просила, слышишь? НЕТ у меня никого, – и тоже показала пальцем в потолок, – там. Это просто совпадение. Случайность и ничего больше, клянусь тебе!
Прозвенел звонок, и я повернула голову, видя, как студенты заходят в аудиторию:
– Извини, Игорь, мне пора. И добавить нечего.
Глубоко вздохнув, он опустил голову:
– Ладно. Что с тебя взять, Лаврова, мстительная ты все-таки.
Я пожала плечами, развернулась и пошла вместе с остальной группой учиться. А вечером делилась с бабушкой:
– Представляешь, этот идиот думает, что за мной стоит «кто-то мощный», – передразнила я, – просил помочь ему устроиться на практику в хорошее место, – слушай, может, отец и правда этот «мощный» и есть?
Я стояла в проеме ее двери, только сняв обувь и расстегнув пальто. Бабушка вышла ко мне в прихожую:
– Брось, ерунда, твой отец обычный инженер, и не думай об этом, пойдем лучше чайку попьем, – и тут же заговорила о другом: – Да, я же тебе не сказала, квартиранты съехали от твоих родителей, и Васю в начале следующей недели планируют к выписке, если все будет хорошо, так что они с Денисом туда переберутся. Ездить в школу парнишке будет далековато, конечно, но тут уж ничего не поделать – или ездить, или переходить в другую.
Она задумалась, глядя в окно, в котором виднелись веселые веточки с крохотными нежно-зелеными листочками.
Карие ясные глаза, четко очерченный подбородок, чуть дряблая шея, морщинки, расходящиеся солнечными лучами от уголков глаз и на щеках – видно было, что она часто улыбается. Полноватые губы и прямой нос. Волосы, аккуратно собранные на затылке, по-прежнему густые, хоть и совершенно седые. Когда-то она была красавицей. Она и сейчас красавица. Невероятная. Столько всего в этих морщинах, столько настоящего и живого! Без них – она не была бы собой.
– Бабуль, ты очень красивая! – не удержалась я и с удовольствием увидела, как она чуть покраснела, как девочка.
– Денис все равно раньше трех не придет, у него сегодня семь уроков и что-то там дополнительное, так что, если хочешь, я расскажу, что было дальше.
– Конечно, хочу! – почти вскричала я. – Мы же тогда остановились на том, что вы с Анджеем в болоте чуть не утонули, а потом из него вышли, да?
Бабушка кивнула:
– Все так.
– Мы когда по лесу шли, мне все мерещилось, что тень за нами человеческая идет. То тут, то там глаза чужие мелькают, но я – зырк – и нет никого. Страхи-то, они, знаешь, сами собой не то в голове сотворят. Анджей так вообще ничего не замечал, да и куда ему, он и не охотился-то ни разу.
Шли быстро, только раз остановились на короткий привал, а до Угрюмого холма дошли ближе вечеру. Я все шарила глазами, искала деда. На северной стороне стог сена еще с зимы стоял – оговоренное место. Подошли к тому стогу – нет никого. У меня сердце так и упало, думаю, случилось худое.
Вспомнили, как дед говорил, что если не будет его, то идти к заставе. Решили денек еще подождать, а там уж дальше идти, дедова дружка Исайю искать. Поговорили про это, привалились к стогу, да и уснули мертвецким сном – за пару дней устали крепко.
Среди сна я услышала выстрел… громко, близко, но понять не могу – то ли снится мне еще это, то ли явь. Вскочила заполошенная – темное небо над головой качается, тени вокруг мечутся, кто-то рядом дышит тяжело. Я в темноте сено перебираю, шарю – никого рядом нет. Еще выстрел близко. Вж-жик… совсем рядом пуля пролегла, в сено ушла, я мгновенно пригнулась, кричу:
«Анджей!»
И другой, смутно знакомый голос:
«Стоять!»
Я оторопела, сжалась… вижу ноги – в лаптях, али в темноте мерещится? Местный кто-то, что ли? И… шаг… еще одни ноги встали рядом.
Все близко.
«Ты… ты…» – говорит тот же человек.
Где же я слышала его, где? Не понимаю ничего – кто там еще? Где Анджей?
«Мирон, ты откуда? – снова знакомый голос. – Идить назад, дед!»
Тихон! Да это ж белобрысый Тишка!
«Будет тебе, Тиш, будет», – дед Мирон проговорил ласково.
Я поднялась во весь рост, шагнула вперед:
«Дед…»
Тихон дернулся ко мне, а потом как-то странно ойкнул, чуть качнулся:
«Л-лярва… л-а-а…»
И потек вниз, будто из него выпустили воздух, задевая меня рукой.
«А-а…» – я отшатнулась и тут же подхватила его, соскальзывая рукой в теплое и липкое.
В холодной ночи запахло свежей кровью, резко и неприятно. Тихон опустился к моим ногам сухой веткой.
«Анджей…» – не закричала, а прошептала я.
Рядом мелькнули дедовы глаза, нос, борода. Он буквально выхватил меня и переставил на другое место:
«Щас-щас, Нютка, щас…»
«Дед… – я посмотрела на него, потом на затихшее тело у ног, – что… ты как тут, а, дед? А мы все тебя ждем-ждем… А Анджей где? А… Тихон? Это же Тихон?»
«Ну, что… что… он вас почти от самого болота пас, – дед пожал плечами, – что ж делать оставалось? Кажись, он тож про солдатика нашего знал, вместе с Сашко, ад ему в жерло! Али недавно прознал – не понять».
«Господи… так ты это… убил его?» – только сейчас я поняла, что это дед Мирон кольнул его в сердце, как оленей раненых.
«Ну а что делать-то оставалось? Что делать-то?» – говорил он торопливо, стыдно.
Из темноты вышагнул Анджей с ружьем. Я тут же ему на шею и бросилась, обнимаю, целую в щеки:
«Живой… живой!»
«Поспешать надо, Анюшка, – дед посмотрел на меня ласково, – ведь за Тишкой и остальные могут наведаться».
Пос-пе-шать?.. И так мне страшно сделалось. Вот-вот – и уйдет он, и не знаю, вернется ли? Останется ли живой? Как он без меня? А я без него? Жар обдал меня с ног до головы, я шагнула и схватила Анджея за руку:
«Я с ним пойду!»
«Нет!» – чуть прикрикнул дед.
«С ним, с ним пойду!» – я вцепилась Анджею в руку.
«Мирон, вы не думайте, – он обратился к деду, – я жениться буду, я люблю ее. Я защита буду. Вместе в Америка на корабле будем уходить. Обещаю тебе, с ней вместе буду. Насовсем», – и Анджей держит меня, не отпускает.
«Эх, – дед похлопал его по плечу, – хороший ты парень, и уходить тебе надо скоренько. Я тебя до заставы доведу, а там уж Исайя дальше перебросит. Человек он надежный, не сумлевайся!»
«Дед… – запросилась я, – я с ним, с ним пойду. Дозволь, дед… а не то сбегу!»
«Никак нельзя, Анюшка, – заговорил он тепло, ласково, – у Исайи пашпорт только на него одного, а без пашпорта – сама понимаешь… никуда. Ты обузой ему будешь, обузой крепкой, и застрелить его могут, и тебя».
«Ну… дед… – слезы непрошеными гостями явились, – куда ж я без него, как? Мы ж…»
«А он через полгодочка за тобой и вернется, а тебе к тому времени уж и пашпорт польский справлю, точно тебе говорю. Что оно вам, молодым – полгодика всего? Это ж – тьфу – к новой зиме уж вместе будете. Сейчас никак нельзя».
Дед посмотрел на Анджея, который стоял будто в рот воды набравши:
«Коли она с тобой пойдет, так могут убить вас обоих, а одного тебя я всяко-разно быстрее переправлю. Живой останешься и за ней приедешь, а не то весточку дашь, и я сам ее к тебе переправлю. Сейчас-то на тебя пашпорт польский есть, а на нее-то нету».
«Дед… – я стою, а слезы сами градом катятся, – я с ним, с ним пойду».
«Пробирайся домой кругом, через Лысую Гору, – быстро заговорил дед Мирон, – днем иди по болотам, аккуратненько. И ко мне не заходи, иди сразу домой. Вот тебе еще сухарей на дорогу, флягу возьми. Все, Анюшка, прощайся, да иди… иди с богом. Образуется».
Дед отошел на два шага в ночь, а Анджей подошел ближе. Я его и не вижу почти в темноте, трогаю руками на ощупь, прижимаю к себе:
«Люблю тебя, – мне легко было это сказать, – ты вернись за мной, или я к тебе приеду, только весточку дай, через полгодочка, как дед и говорит. А если он говорит, то так тому и быть».
Он прижал меня к себе крепко:
«Анья, Анья, – шепчет, – я приду, обещаю. Или весточку дам. Богом клянусь».
«Пора уж, – из ночной темноты раздался дедов голос, – будет вам. Пора».
Анджей наклонился, целует – губы соленые, по голове гладит.
«Люблю, – говорит, – люблю».
И вот шаг – и воздух между нами. Ночь апрельская. Я живот трогаю – тепло еще от него. Слышу, как шаги удаляются, и каждый шаг мне таким громким тогда показался.
Я к темному небу глаза подняла:
«Пусть живой останется, только пусть живой».
Они с дедом так и утопали в весеннюю ночь, а я осталась до рассвета с покойным Тишкой в стоге сена куковать, пугаясь всякого шороха.
А как маленько развиднелось, так и увидела я Тихона, исхудавшего, обросшего, с открытыми глазами, бездумно глядящими в небо. И дырочка у него в груди – маленькая, размером с мизинчик – это у дед Мирона был с собой такой ножичек, больше похожий на пику – не короткий и не длинный, как раз до сердечка дотянуться и может хоть у зверя, хоть у человека. Плакать над ним не смогла – слез не было, просто закрыла глаза ему, попросила прощения да трижды прочла «Отче наш», чтоб душе его муторной беспокойной было облегчение.
А потом пошла, как дед и говорил, через болота, лесом и дошла домой только третьим днем. Устала да оголодала, будто волк по весне.
Мамка меня как увидала, руками всплеснула, обрадовалась, думала, что меня уж и на белом свете нету. Девчонки-сестрички тоже встречать высыпали. Я им так обрадовалась, что аж разревелась. Отмылась, отъелась да спать и завалилась.
А потом следующие четыре дня тревогой изводилась, все ждала от деда Мирона вестей, сказать-то никому не могла, что да как на самом деле.
Дед пришел на пятый день – отощавший, бессонный, горячего поел, но оставаться не стал.
«Марыська, – сказал он маме моей, – я Аньку-то на пару дней заберу, она мне дома подсобит». И мы с ним пошли.
Как только вышли за ворота, я спрашиваю:
«Как там Анджей, переправил ты его в Польшу?»
На что он мне коротко ответил:
«Домой дойдем, там все и обскажу».
Пока шли, чувствую – сердце мое сжимается в камешек ледяной, да горячей кровью обливается.
Как только на двор ступили, я ему тут же:
«Не томи, дед, Анджей, он…»
А он меня так цепко обсмотрел с головы до пят и спрашивает:
«Ты, Анюшка, несешь от него али нет?»
Я краской залилась, глаза отворотила, живота-то еще было совсем не видать, с три месяца всего, а под одежкой тем более, только дед мой – охотник глазастый, столько зверья да баб беременных повидал, сколько родов принял – от него ничего не скроешь.
«Это ничего, – мы зашли в дом, он на лавку указал, – ты садись, садись».
И сам рядом сел, приобнял меня.
А я смотрю на него – похолодела вся, руки трясутся.
«Де-е-ед, – в плечо ему уткнулась, – де-е-е-е-ед, скажи как есть».
Он разом и вымолвил:
«Заварушка там была, Нютка, убили мальчонку твоего, фрицы застрелили, хоть он им по-немецки там и балабонил. Прости, родненькая, за весть худую, прости, Анюшка».
«Дед… – в горле вдруг заклокотала горечь… ни глотнуть, ни вздохнуть, – дед…» – язык, будто неповоротливое бревно во рту.
«Терпи, милая моя, терпи, родненькая», – у него у самого слезы в глазах.
«Дед…» – дышать было невмоготу, в глазах помутилось, потемнело…
«Нют… Нютка…» – услышала я его голос уже издалека, когда, обессилев, валилась под лавку.
Я никому этого никогда не рассказывала, мне и сейчас это было вспоминать и странно, и трудно. А тогда казалось, что жизни дальше никакой просто нет, что путь мой прямо здесь и заканчивается.
Смотрю на Ксюшку – девочка моя, глядит глазищами карими огромными, с такими же пушистыми ресницами, как у Анджея, носик длинноват, как у него, но не портит ее совсем, правда, кожа оливковая, матовая, а он был белокожий. И темноволосая, как и Люся, как и он – только не кудрявая, так, легкая волна в волосах. Красавица моя, глядит-глядит, да спрашивать боится. Что же ответить ей?
Киваю и продолжаю:
– После того как дед Мирон меня тогда отхлестал по щекам, чтобы в чувство привести, да студеной водой напоил, мы с ним условились, что я пока про дитенка никому не скажу.
Он меня тогда настойкой отпоил, ночевать оставил, а наутро, когда мы позавтракали хлебом с простоквашей, я поднялась на чердак, хоть дед и отговаривал.
А там все про него и о нем… Книжка наша – старый Люськин учебник по русскому. Я повалилась кулем на топчан его жесткий, подушку обняла – она им пахнет. Лежу и думаю, хоть бы боженька меня забрал к нему, хоть бы сжалился. И такая тогда горячая моя молитва была, что казалось, вот-вот – и помру. И вдруг слышу – в животе у меня так слабенько – тюк. И еще разочек – тюк. Детка моя. Вроде рано еще совсем было, пузо-то только-только обозначилось, мне и посчитать было сложно – то ли три месяца, то ли четыре, но в одежке вовсе было не разглядеть, а дитя вон вишь как – просится, жить хочет маленький.
Я живот огладила, малютку угомонила, успокоила, мол, не боись, не стану я больше к боженьке стучаться.
Потом рукой слегка пошарила – то ли рядом с подушкой, то ли в ней что-то твердое, нащупала – достала. А это лялька. Да, та самая. Деревянная куколка, которую Анджей мне тогда подарить хотел, да я не взяла. Обняла я эту ляльку, обцеловала всю, будто мужа своего названого. Так и лежала незнамо сколько времени, пока день не развиднелся и дед Мирон ко мне наверх не поднялся.
Он мне тогда наказал – через каждые три дня к нему являться, хочешь не хочешь, а быть.
«Тебе, Нютка, щас одной оставаться никак нельзя, да и без работы тож, так что дома – чтоб без дела не сидела. И ко мне ходила, поняла?»
«Дед, – у меня мелькнула странная догадка, – може, это не так все, а? Може, живой он? Ты ж сам не видел поди?»
«Видел, – дед Мирон опустил глаза, – мы с Исайей и видели, иначе б говорить не стал».
Самая последняя ниточка надежды и рухнула. Я сникла.
«Образуется, Анюшка, образуется, – он погладил меня по голове, – знаю я, как тебе, сам там был, знаю-знаю. Чувствуешь ты, будто нутро тебе заживо жгеть. И не стерпеть. Так, чтоб совсем еще долго не пройдет, но тише станет. Знаю, что станет. А потом и вовсе заживет. Верь мне, я знаю».
Я верила. Хотела верить. Иначе не сдюжить мне совсем было.
«Мамке скажи, что батька дитяти – партизан залетный, был – да сплыл, убили его. Помнишь, Олесь у них в отряде был, чернявый такой, на лицо видный, так что сгодится отцом его сделать. Поняла? Правду… не нужна она, та правда, никому, слышь? Никому да ни к чему, только хуже будет, так что лучше ты, Нютка, помалкивай, – он тяжко вздохнул. – Давай, собирайся, я тебе кролей битых с собой дам, чтоб засветло домой дойти. Да через три дня – чтоб тута была. Это тебе мой наказ, слышишь?»
«Слышу, дед, слышу, – я надела кожушок, закрутила платок на голове. – Бывай. Через три дня явлюсь, куда денусь – у меня (я погладила по животу) дитя тут, его дитя. Коли хлопчик народится – назову Анджеем, а коли девка – Люськой».
«От чумная! – всплеснул руками дед Мирон. – Анджеем! Да кто ж поймет, с чего Анджеем-то?»
«Да и наплевать мне! – я открыла дверь. – Никто мне теперича не указ!»
Кивнула и вышла вон.
В тот же вечер я мамке все и рассказала. Ну как – все. Не правду, конечно, а то, что мы с дедом придумали, будто беременна я от недавно убитого партизана Олеся, красавца и балагура. Я, к слову сказать, его пару раз видела, когда он с партизанами к деду наведывался.
Она сначала всплеснула руками, обругала меня, потом к себе притиснула, жалеть стала.
А я – что… мне уж и плакать невмоготу. В глазах будто пыли дорожной насыпали – сухие, холодные. Ляльку только деревянную в кармане поглаживаю – вот оно, мое сокровище. Ничего от Анджея больше не осталось – с полдесятка вырезанных ложек, книжка с его чиркалками на полях да вот эта куколка.
Бабушка посмотрела на часы, вздохнула:
– Скоро Денис со школы вернется, остальное я тебе потом расскажу, ладно? А то придется останавливаться в середине.
Я тоже вздохнула, было ужасно грустно:
– Бабуль, а мама знает?
– Нет, – она покачала головой.
– Погоди… – я опешила, – а дед Вася?
– Дед Вася… – она улыбнулась, – Вася-Васенька, дорогой мой человек, – мы с ним познакомились, когда маме твоей годик исполнился. Он знал, что у меня есть дочь… от партизана убитого. А правду узнал много позже.
Я тоже посмотрела на часы – мне показалось, что тикали они быстрее обычного, что, конечно, было не так.
– Бабуль… – последнее спрошу, – как… же ты пережила это все?
Она пожала плечами:
– А что мне оставалось? Больно да трудно, но… знаешь, война помогла.
– Война? По-мог-ла? – я едва не вскрикнула, так мне было удивительно то, что она сказала.
– Да, – хмыкнула она.
И тут до меня дошло:
– Ба, слушай, так это что… получается, если мама дочка Анджея, то я… тоже насколько-то полька? И еврейка? И вот поэтому группа крови…
Мы не успели договорить, по дому раскатисто прокатился дверной звонок.
Эх, жаль! Денис пришел.
Мне всегда казалось, что, когда она мне рассказывает про свое прошлое, время будто бы услужливо замедляется, давая ей лишние минуты для того, чтобы окунуться туда, далеко, где это прошлое по-прежнему живет.
И уже вечером, когда я сидела за латынью, то и дело поглядывала на бумажку с адресом Теминой нефтяной артели, которую мне дала бабушка, думала и об Артеме. От окна веяло холодом – к ночи подмораживало, зима хватала апрель за пятки. На улице было темно, в небе виднелись мерцающие точки звезд – реденький улов ночного поднебесья.
Я посмотрела на стол – адрес. Написать? Зачем? И что я ему напишу?
Передо мной немым укором лежал учебник по латыни. Ладно, все, учу. Я углубилась в домашнее задание, не переставая поглядывать на листок с адресом.
Ведь я могу написать Темке всего пару строк, как старый школьный товарищ, просто узнать, как ему там работается, что он делает. Ничего ведь страшного, да?
И отложила латынь…
– Знаешь, – я чуть прикрываю глаза, будто погружаясь в то давнее-долгое время, – те полгода до появления твоей мамы я почти не помню, я будто полумертвая ходила. Носила деду яйца с молоком, что-то по дому делала… Хотя, нет, ходила я с одним только ощущением, что под сердцем у меня его ребеночек. Вроде как он сам, почти он… И сильно хотела, чтобы родился мальчик.
Сегодня Денис уехал ночевать на ту квартиру, и весь вечер был в нашем распоряжении, поэтому уже часов с пяти я ходила вокруг бабушки кругами, дожидаясь, пока она закончит все свои дела и мы сможем сесть и продолжить.
И вот мы сели и… продолжили.
– Но родилась мама, да?
– Да. Дед у меня роды и принимал, все случилось у него дома.
– Бабуль, ты жалела, что не мальчик?
Что ей ответить?
– Первые пару дней да, жалела, но потом прикипела к малышке всей душой и радовалась, что девчонка, – я посмотрела на внучку, будто бы спрашивая у нее: «Ну что, рассказывать тебе дальше?» «Хочешь ли ты знать дальше?»
Когда Люсеньке было месяцев девять, это уж было начало лета сорок третьего, на отца пришла похоронка. Мама тогда аж посерела вся, до того ей тяжко было.
А у меня… знаешь, будто все выкипело, я фашистяк и раньше ненавидела, они отняли у меня Анджея, а теперь, после получения отцовой похоронки, так и вовсе будто все опустело внутри – решила я на фронт идти.
Отговаривали меня все – и мама, и дед Мирон, мол, и дитя у тебя, и ты тут нужнее… Но ничего я этого слышать не хотела. Сестры мои за год тож чуток подросли, Варька уже до́бро с хозяйством управлялась, Дашка ей уж в хорошие помощники годилась, да и Яся маленькая стала не такой обузой. А наоборот – вместо куколок нянчила мою Люсеньку.
Мне порой так тепло делалось, что имечко это родное в семью вместе с моей дочуркой вернулось. Вроде как снова все были вместе.
Сорок третий – самое пекло войны было. Шел немец, выжигая все кругом, кабы не болота наши – не сдюжить было б Полесью, и так сколько всего разрушено было – не пересказать, все, что им не пригождалось, истребляли нещадно, целыми деревнями людей жгли. Лють лютая.
Я своим-то и заявила, что коли дед Мирон не поможет мне в партизаны пристроиться, то я сама пешком до линии фронта дойду, и никто меня не остановит.
Дед тогда покряхтел, поохал, но согласился с командиром партизанским поговорить, а уж там дальше – как получится.
«Не подведи меня, дед, – я глянула ему в глаза, – не жульничай, раз обещал – поговори, а то… ты меня знаешь!»
«Ты это… Нютка, давай-ка охолони, нечего тут мне условия ставить. Сказал же, поговорю», – кажется, дед Мирон осерчал.
Редко мы с ним ссорились, да я даже и не помню когда.
Через три денька я снова к нему пришла, а у него уж и командир сидит.
«Ну что, девица-красавица, ты, что ли, воевать собралась? – оглядел он меня с головы до пят, – на лицо пригожа, да худовата».
«А я не лицом с фашистами воевать собралась, да и не худобой своей», – встала я подбоченясь.
«Языкастая», – ухмыльнулся командир.
Был он невысоким бородатым дядькой с большими руками и широкими плечами. Сбитенький такой, коренастый. Небольшие глазки подпирали румяные от летней жары щеки, смотрел он открыто, с лукавинкой.
Еще раз меня оглядел:
«Стрелять-то хоть умеешь?»
«Хм… – я махнула ему рукой, – пошли».
В сенях захватила дедову винтовку и вышла на двор. Дед Мирон неспешно вышел за нами, предвкушая веселье.
«Ну че, куда попасть?»
«Прям вот как? – улыбнулся партизан. – Видишь во-о-о-о-н ту шишку?»
И он указал на высокую елку, у которой на верхушке мостились шишки.
Недолго думая, я подняла винтовку, прицелилась – р-р-раз, и снова р-р-раз, и еще р-р-раз. Четыре шишки, что были одна другой выше, грохнулись о землю. Последней пулей я две сразу сбила.
Красный командир поглядел на меня внимательно, помолчал чуток, руку мне протянул:
«Иван Свиридов».
Я пожала руку крепко, по-мужски:
«Аня… Анна Бондарь».
«Молодец, Анна, – он посмотрел на меня уже совсем иначе. – А что еще умеешь?»
Я разволновалась:
«Тропки местные… все топкие болота пройду, на лося с дедом ходила, на кабана, с ножом могу управляться, травы кой-какие знаю, лечить могу, но не так хорошо, как дед. Что еще…»
«Оружие знаешь?» – он вопросительно поднял бровь.
«Только вот винтовку, ружье», – я растерялась.
«Ну, добро, – улыбнулся он в бороду, – добро».
«Еще… по-немецки говорю немного, – я вспомнила Анджея, как смеялись мы, болтая сразу на трех языках, – и по-польски».
«Вон оно как… ну-ка скажи что-нибудь», – Иван склонил голову.
«Ich werde ein guter Soldat sein. Я буду хорошим солдатом», – я вытянулась в струнку.
«Ишь ты, – он покачал головой и обратился к деду: – Что ж ты прятал такое сокровище, а, Мирон?»
«Так кто ж девку, родную внучку, в солдаты-то готов определить, а? – тяжко вздохнул дед. – Только вот похоронку мы получили на ейного отца, и ента туда ж».
«Понятно. – Иван что-то покумекал, потом обратился ко мне: – Ты, конечно, справный боец, только знаешь что, Анна Бондарь, в отряд я тебя не возьму!»
«Как? – почти вскричала я. – Эт потому что баба?»
«Да и ладно, ладно», – обрадованно заулыбался дед.
«А не ты, так другой, – махнула я рукой на красного командира, – больно надо! Я до фронта дойду! Никто не удержит! Хоть в конуру (я указала на Жулика будку) меня запри, все одно вывернусь!»
«Да ты погоди, погоди… – рассудительно молвил Иван, – что уж сразу петушиться-то? В отряде тебе плохо будет. Во-первых, там мужичье одно оголтелое, оголодавшее до… гм… беды не оберешься, а во-вторых… такие таланты в партизанском отряде зарывать – негоже. Тебе учиться надо!»
«Чему?!» – опешила я.
«На кого?» – тут же спросил дед.
«На того, в ком Родина больше нуждается, – строго сказал командир, – и не нам с вами это решать. Так что это… переправлю я тебя в военную школу. Там есть кому замолвить словечко, – он оглядел меня с головы до пят, – согласна?»
Я закусила губу, размышляя – сразу меня в бой никто не брал, как мне того хотелось. Но… какая-то военная школа? Что за школа? На командира, что ли, выучиться?
«Согласна!» – выбора у меня особого и не было, ну разве что и впрямь пешком до линии фронта топать.
В общем, так я попала в школу зенитчиц.
Вижу, как удивленно моргает глазами Ксюшка, сомневаясь, не веря:
– Куда-куда? Честно?
И улыбаюсь:
– Ненадолго. На месяц всего. Красный командир Иван сдержал слово. Ужасно тяжело было расставаться с дочкой, с мамой, сестрами и с дед Мироном. Помню, как он стоял растерянный, когда пришел за мной Иван через пару дней:
«Возвращайся, Нюточка, береги себя, не лезь в пекло, ты ж нынче мамкой сделалась. А то куда ж Люсенька без тебя».
«Я вернусь, дед, обязательно!» – я правда в это верила.
Командир, покряхтывая, отошел в сторонку, чтоб мы могли попрощаться.
Сначала я быстро выманила из будки Жулика, обняла его лохматую башку:
«Ты тут деда береги, никому в обиду не давай, понял?»
Пес согласно кивнул, лизнул меня в руку и ткнулся в бок кожаным носом, будто чуя, что ухожу я надолго.
Я еще раз потрепала его и встала перед дедом с заплечной сумкой в руках, в ней и пожитки, и мал-мало провизии в дорогу.
Вокруг шумел, перестукивался, переговаривался лес то стрекотом сверчков, то гудением пчел – теплый, хвойный, родной. Землица моя. Наша. Свидимся ли еще?
Дед Мирон крестил меня дрожащими пальцами, держа при себе слезы:
«Упаси тебя Господь, Анна, сохрани и помилуй. Возвращайся, слышь? Наказ тебе от меня».
«Да, слышу, – твердо сказала я, – вернусь!»
Он притиснул меня к себе, обнял крепко. Запах его – знакомый с самого малолетства – хвои, зверья, трав да свежестираной косоворотки.
Запомню, запомню, запомню…
«С богом», – шепнул он, отстраняясь.
Мне хотелось быть храброй, ну или хотя бы казаться. Я махнула ему рукой, зашагав по-мужицки вразвалочку за командиром, который увидел, что я отошла от деда, и тоже тронулся в путь:
– Бывай, Мирон, скоро свидимся.
– Бывай, – эхом откликнулся дед.
И уже углубляясь в лес, я обернулась – он все так же стоял посеред двора, глядя в нашу сторону. Рядом с ним сидел Жулик, тоскливо подскуливая.
А через полгода я познакомилась с Васей. Встретились мы с ним в 1-й стрелковой роте 1-го стрелкового батальона 730-го стрелкового полка. Это была 204-я стрелковая дивизия. Вот так длинно звучит.
Он был ротным. То есть командовал ротой. Знаешь, тогда он был почти… правда, почти такой же, как сейчас. Малость худее только. Весельчак и балагур. За солдат своих горой стоял. Вот меня с подружкой к нему и прикомандировали.
– Зенитчиком? – Ксюшка глядит во все глаза и спрашивает шепотом.
– Хм… не совсем, – я перевожу тему, – поначалу мы друг другу совсем не приглянулись. Он был разочарован тем, что к нему женщин направили. Нас-то на самом деле на фронте не очень жаловали. Считалось, что возни с нами, хлопотно… Да и мужикам-солдатам соблазн лишний.
Были отдельные женские подразделения – это другое дело, а когда все вместе… Хотя и врачи у нас, и санитарки, и поварихи – тоже, конечно, были бабы.
Вот он носом-то поначалу и крутил, да после первого боя угомонился.
Открыла шкатулку, достала награды, выкладываю на стол:
– Вот смотри – орден Славы, орден Отечественной войны, медаль «За отвагу» и вот медаль «За боевые заслуги».
– Ты мне говорила, что эти награды тебе за участие в партизанском движении дали, – Ксюшка глядит на железки мои красивые.
Когда-то маленькой девочкой она их в ручках перебирала.
Все знали, что была я на фронте, но толком что, как да кем – только дед Мирон.
– Да нет, милая, такие награды за партизанское движение не получают, это меня из зенитчиц через месяц перевели. В женскую снайперскую школу.
– Ку-да?! – она даже отодвинулась вместе со стулом и глядит на меня, открыв рот.
– Знаешь, помню, стою я на плацу, вместе с другими девушками, будущими зенитчицами, командир мимо туда-сюда прохаживается, Кулич была его фамилия. Остановился напротив меня, взглядом подозрительным смерил с головы до пят и говорит:
«Сержант Бондарь, следуйте за мной».
Я иду, а у самой руки трясутся, нет, не от страха – натаскалась снарядов, и с непривычки дрожат.
Пришли мы в расположение, приоткрыл он узкую дверцу в блиндаж, пропустил меня. А командир у нас был загляденье – высокий, статный, усатый, половина девчонок о нем по ночам вздыхали.
Сел за стол, я перед ним – навытяжку, а он карандашиком по деревянной столешнице постукивает, бумажки перелистывает.
Это была середина лета сорок третьего – запрудил июльский ливень с грозой, слякотно вокруг, мокро. В блиндажике потолок низкий подкапывает, подтекает. И он карандашом – тук-тук, тук-тук-тук…
«Ну что, Анна Бондарь, – поднял на меня взгляд, – хоть и солдат ты старательный, а к зенитному делу у тебя нет склонностей, да и руки слабоваты».
Я вздохнула, ну, думаю, все, отправят меня сейчас восвояси.
«Разрешите обратиться, товарищ капитан?» – меня уж тогда солдатской дисциплине выучили.
«Знаю, знаю, что ты мне сказать собираешься, да пустое это».
Я стою, держусь, но так тошно на душе, хоть плачь, да нельзя плакать, солдатам не положено.
А командир развернулся ко мне:
«А вот скажи-ка ты мне, сержант Бондарь, правду говорят, что вы на спор с красноармейцем Овсянниковой из винтовки по мишеням стреляли? И ты спор-то и взяла?»
Все, думаю, сейчас меня не просто выгонят, а отправят в штрафбат.
Мы действительно с Валькой Овсянниковой поспорили, кто в дождь вечером в сумерках в консервную банку попадет. Расстояние там – метров двести было, не меньше. Вот я и попала, а Валька-хвастунья – нет.
Смотрит командир Кулич вопросительно, строго – не обманешь.
Я вздохнула, да разом и выпалила:
«Так точно, товарищ капитан. Стреляли. Виновата. Готова понести заслуженное наказание».
«Это обязательно, – капитан Кулич встал надо мной каланчой, – только неужели ты и попала в мишень в темноте с дальнего расстояния?»
«Так точно, товарищ капитан», – снова затараторила я.
«Хм…» – он снова начал прохаживаться взад-вперед, едва не задевая головой потолок.
Я слышала, как наверху за бревенчатым потолком шел дождь и шумела летняя листва. А он все ходил, разминая в руках сигаретку. Потом остановился, повернулся:
«Вот что я думаю, сержант Бондарь, перво-наперво – получишь ты серьезное взыскание. До штрафбата такой проступок недотягивает. И… через два дня отправишься в снайперскую школу на обучение. Такому таланту пропадать нельзя».
Я стою, гляжу на него, не понимаю.
«Ну, что скажешь, Анна?» – улыбнулся в усы командир.
«Так точно, товарищ капитан! Слушаюсь, товарищ капитан!»
«Вот и молодец! – он чуть отошел от меня. – Послужим Родине?»
«Послужим, – я тоже улыбнулась, но потом спохватилась: – Рада стараться, товарищ капитан!»
«Вот и отлично! – он сделал шаг и приоткрыл дверь. – Пойдем».
По дороге обратно я встретила ту самую Вальку Овсянникову, девка она была видная, умная, студентка из Ленинграда.
«Валь, – я ее остановила, – а снайперы – это кто?»
И после той снайперской школы меня и еще одну девочку – Олю Бурдашевскую – отправили на Калининский фронт, в 204-ю стрелковую дивизию, где мы с Васей-то и встретились.
Помню я наше боевое крещение. Холодно уже тогда было, конец ноября – земля за ночь промерзала до своего нутра. И мы – две зеленые, необстрелянные девчонки, замаскировались, лежим на животиках, землю греем.
Она была чуть постарше – двадцать два года, высокая, волосы русые, не очень длинные, но курчавые, глаза цвета ясного неба, высокая, красивая, и рядом я – кареглазая, худая да маленькая, ниже ее почти на голову. К тому времени я косы свои длинные обкромсала, уж больно много с ними оказалось мороки. И была у меня простая стрижка – до плеч. Сейчас это называется «каре». Такая вот была парочка.
Это был первый наш бой. Немцы в наступление шли продуманно, придерживая часть силы «на потом». Вот мы и глядели в прицелы – выискивали «резерв» и снайперов, офицеров, пулеметчиков. Наша задача была их убирать.
Сердце колотилось будто заячье, даже прицеливаться было сложно, я чувствовала, как покачивает меня мелко вместе с пульсом, от того и прицел ходит. И старалась дышать – медленно, размеренно, глубоко, как нас учили.
Я заметила в стеклышко офицера, он приподнялся во вражеском окопе…
Щелк… вижу, офицер тот доской хлоп… и нет его. Как так? Оглядываю себя. А рядом Оля лицом в землю лежит.
Я перепугалась, забыла всякую осторожность, метнулась к ней, трясу:
«Что ты? Что? Ранена? Куда?»
А она ко мне бледное лицо медленно поворачивает:
«Следующий – твой».
И тогда я поняла, что это она его застрелила.
Меня стыд разобрал, шепчу ей:
«Прости, прости…», и сама не знаю, почему и за что прощенья у нее прошу. И у нее ли.
«Мы с фашистами воюем, – говорит она шепотом, – для этого сюда и пришли. Слышишь, Нютка?»
Я ничего не ответила, только уткнулась опять в прицел – со смертью в гляделки играть. Каждая из нас знала, что на той стороне их снайперы так же нас выискивают, как мы их.
А помог мне в первый раз выстрелить убитый мной Сашко. Вспомнила я рожу его поганую, как ухмылялся он, таща меня в баньку, без разговоров и спроса беря, будто свое. Так и тут – думаю, идут они по нашей земле, без разговоров и спроса, беря, будто свое. Ан нет, ребятушки, не тут-то было!
Палец лег на курок, дыхание стало ровным, мелькнула в прицеле чья-то улыбка, борода… и щелк… отдача в плечо – нет бороды.
Все одно, как я ни старалась, а сразу после выстрела голова закружилась, замутило меня… вот-вот – и вывернет. Я, как и Оля, землице поклонилась, зажмурилась, лежу, лбом сырой холод чую, дышу. Покрутило меня маленько да и успокоилось.
Подружка моя боевая перекатилась, рядом легла, чувствую – плечо ее теплое, живое. Вот и легче.
«Порядок», – прошептала я и посмотрела на нее. Она только кивнула.
И там, на войне, мне стал сниться Анджей. Мне от этих снов было и горько, и сладко. Самым тяжким был сон про то, как он дочурку нашу Люсеньку на руках держит, и она его шею обнимает ручонками крохотными.
А на Новый сорок четвертый год, который праздновали вполголоса в блиндажах да маскировках, подошел ко мне Василий:
«Разрешите, Анна, вас на танец пригласить?»
У нас там грузин один пел красиво, да другой парень, Пашка Лыков, белорус, как и я, на гармошке умел, вот иногда в затишье концерты и устраивали. А в Новый год – сам бог велел.
«Я не танцую», – быстро сказала я Васе тогда и отвернулась.
«Отчего ж?» – упирался Василий.
Я растерялась, не зная, что ответить, и буркнула:
«Не умею».
«Так это дело наживное, – широко улыбнулся он, – я вас вмиг научу». Он взял меня за руку и вывел на маленький пятачок пола.
А мне неловко, стою, озираюсь.
«Одну руку сюда, вторую сюда… И ногами во-о-от так, по шажочку… раз-два-три, раз-два-три. Ничего… еще разок».
Я то на ногу ему наступлю, то споткнусь, а он не сердится совсем, а снова меня учит. Я раньше никогда не танцевала. Ни единого раза в жизни.
Мы потом вышли с ним на воздух, стоим на снегу, к дереву прислонившись. Он мне и говорит:
«Расскажи про себя, Анна, а то ты молчишь почти всегда. Молчишь да молчишь. Кто ты да откуда? Да как попала? Да кем была?»
«Что рассказывать?» – мне все неловкость свою деть было некуда, и нравился он мне, веселый такой, улыбка с его лица почти не сходила, это тогда было так редко. Хмурные все ходили, с чего веселье.
Он молчит. И я молчу – об Анджее думаю.
«У меня дочка есть», – выпалила я, наконец, и посмотрела ему в глаза.
«Дочка? – он аж рот открыл от изумления. – А тебе ж сколько лет?»
«Двадцать два, считай!» – я развернулась, чтобы уйти.
«Ой, а я думал, лет семнадцать! – он схватил меня за руку. – Погоди, что ты…»
«А ниче!» – обозлилась я то ли на него, то ли на себя. Что это он расспросы тут устроил?
«Отца дочкиного убили, если интересно, – я взглянула исподлобья, – что еще тебе рассказать, ротный? Деревенская я, с белорусского Полесья. Институтов не кончала. Кем была, тем и осталась, так-то!»
Хмыкнула, выдернула руку из его ладони и пошла себе по холодку. Иду и думаю:
А второго января в аккурат у нас бой. Мы с Олькой лежим, мишени ищем, прицеливаемся. Тут и ротный неподалеку, отстреливается вместе с ребятами.
Январские морозы тогда за двадцать жахнули. Мы в мужских ватных штанах да в белой маскировке, винтовки, правда, все одно черными точками посверкивают. Крепко нас тогда прихватило – немец свирепый, сильный да сытый, прет без устали. Я одного командира – хоп, сняла, двух солдат… Оля тоже старается…
«Девчонки, подсобите нам малехо, – стоит рядом Василий, пригнувшись, – там пулеметчик где-то стрекочет, ребят моих уже вполовину проредил. Как бы его к праотцам отправить?»
Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, а подружка меня опередила:
«Сделаем, – быстро кивнула, улыбаясь ротному, – не боись, Вась».
Вж-ж-жик…
Что это? Звук… Будто оса быстрая пролетела рядом. Пуля? Пуля! Так близко?
Вж-ж-жик – вж-жжж…
М-м-м… а-а-а-х-а-а…
Ч-что?! Где?
Морозный воздух враз стал горячим. И каким-то вязким, тягучим, плотным, будто осенний туман. Сердце внутри бухнуло о ребра сильно и тяжело.
Я лицом в землю уткнулась, носом воздух втягиваю – раз, другой. Затаилась, себя слушаю – ранена? Нет? Ноги, руки… Вроде ниче, ниче…
Глядь в сторону – Оля рядом лежит, как и я, лицом вниз, тоже затаилась.
Похоже, вражеский снайпер нас нашел, да пока промахивается. Надо позицию менять, пока не пристрелялся.
Я толкаю ее:
«Оль, слышь, там, кажись, снайпер».
Она молчит.
Снова застрочил пулемет! Вот ведь подлюка фашистская!
Через ее голову вижу, как Василий лежит в окопе, отстреливается. А дальше за ним грузин, который песни пел, навзничь распластался, руками небо обнимает. И нога его одна чуть дальше – отдельно, просто – нога в сапоге. Еще дальше – заскорузлый январский лес и низкие белобрысые облака, цепляющиеся за сосновые верхушки.
Я зажмурилась на миг, чтобы унять внезапную дрожь. Нога… просто нога…
И снова за винтовку схватилась, ткнула Ольку рядом:
«Пулемет, слышь!»
В-ж-ж-ик… опять близко-близко, над самым ухом… Я снова – бух башкой в серый снег.
Краем глаза… Оля…
А из-под нее бурая кровь горячим пятном снег вытаивает.
ОЛЯ!
Бросила винтовку, дернулась к ней…
Тра-та-та-та-та… снова пулемет.
«Ложись!» – голос ротного будто издалека.
Вжик-вжик… совсем рядом.
Но я не обращаю внимания, села, трясу ее:
«Ранена? Ты ранена? Куда?»
А она тяжелая, руки, как скрученные веревки, валяются вдоль тела.
«Щас-щас, щас…»
Р-р-р-аз… Я толкаю ее, пытаясь перевернуть. Р-р-раз.
Вж-жик, в-ж-жик-вжик надо мной.
«Аня! Ло-ожись!» – чей-то сердитый голос рядом.
«Сейчас, Оленька, сейчас, сейчас…» – я наконец повернула ее и…
Вж-жик… меня дернуло за плечо. Вж-ж-ж… и снова.
Дыхание спеклось в горле.
Ж-ж-жах! Что-то большое и тяжелое навалилось сверху. Враз стало темно.
М-м-м…
Изо всех сил я пытаюсь спихнуть это с себя. Будто мешок картошки.
М-м-м-м…
Но дыхания мало-мало, мир узкой темной воронкой закрутился перед глазами.
«Держись!» – рявкнул в голове чей-то голос.
Перед глазами вдруг возникло лицо дочки, улыбающееся младенческим беззубым ртом.
«Люська… Люсень-ка».
Мир стал еще меньше… будто игольное ушко. И я вместе с ним.
Тело вдруг обмякло, кровь сделалась густая, смоляная, ленивая. Тяжесть давит сверху – не поднять, не сдюжить.
Упала в снег. Чувствую, что-то холодное, колючее давит в лицо, в щеку. Патроны? И в плечо. Рядом Оля, и близко-близко ее пустые посеревшие глаза. Но кажется, что губы ее чуть шевелятся:
«Аня… Аня».
«Сейчас, – шепчу я, но не могу двинуться, – сейчас…»
И темнота сомкнулась внутри.
Не знаю, сколько я так пролежала.
Первыми пришли ощущения – холодно. Ног не чую – но пальцы болят – видать, замерзли сильно. И правая половина тулова болит. Но больше – плечо и рука. Тяжесть, лежащая на мне, кажется, сдвинулась вправо. И от нее тепло.
Прислушалась – где-то вдалеке слева бухали снаряды и слышались выстрелы – бой ушел дальше.
Я открыла глаза: кажется, вокруг стало темнее, то ли вечер, то ли это у меня в глазах темно. Оля лежала рядом, головой чуть вбок, и взгляд ее был пустой и мертвый.
Чьи-то пальцы свесились мне на плечо. Я оперлась рукой о землю, чтобы подтянуться и выползти, и тут же взвыла от боли – плечо. Вот оно что – я ранена.
Я хотела было затаиться, но внутренний голос был настойчив:
«Выползай или останешься тут рядом с Олей».
Я выпростала здоровую руку из-под себя и мал-помалу, обламывая ногти и цепляясь за промерзшую землю, высвободилась.
Ротный!!
Это он лежал на мне, тяжелой тушей.
Я тут же начала его трясти-ощупывать – живой-нет?
«Вася! Вась!»
Остановилась, приложила холодные пальцы к его шее… Тук-тук, тук-тук… Живой, значится.
«Давай, помоги мне!»
Гляжу – а у него вся шея кровью залита. Испугалась я тогда, что и он не жилец. Трогаю, ищу – где рана… оказалось, ухо порвано, вроде несерьезно. Но не мог же он от этого сознание потерять? Где еще?
Нашла второе ранение – в спину. Как потом оказалось, он снайпера немецкого тоже увидел и меня собой закрыл, вот его и зацепило.
Что делать-то?
Я моргаю – песок в глазах, стараюсь оглядеться – где мы? Что? Как? Где наше расположение? Снова поворачиваюсь к Василию:
«Ты это, не вздумай тут помирать, слышь?!»
Я схватила его одной рукой за воротник, пытаюсь поволочь… да не выходит – он тяжелый, а вторая моя рука не слушается – висит мокрой тряпкой.
«Вась, помоги мне!» – я чуть не плачу, чую, не дотащу его одна.
И он словно меня услышал, застонал.
«Давай-давай, Васенька, миленький, открывай глаза», – я так обрадовалась – не передать.
Веки у него задрожали…
Увидел меня – глаза больные, тяжелые, а все равно улыбается:
«Аня… живая!»
Мне и радостно, и странно:
«Пособи-ка мне малехо, ротный, у меня, видишь, плечо перебило, одной рукой-то не дотащу тебя».
Он чуть двинулся и тут же застонал.
«Ты в спину ранен, – пояснила я, – лежи тихо. Ногами можешь двигать?»
«Одной – могу, – он посмотрел на меня удивленно, – а вторую не чувствую совсем».
«Ладно, в медсанбате разберемся, – я старалась улыбнуться, – только это… погоди».
Повернулась к Оле, потрогала уже остывший ее лоб и опустила ей веки.
«Я вернусь за тобой, подружка», – слезы встали внутри, и слова выговаривались тяжелыми камнями.
«Оля?!» – спросил ротный.
«Угу, – буркнула я, – ладно, ты давай хоть одной ногой толкайся, а я тебя буду тащить».
Уцепилась я одной рукой покрепче, ногой в землю уперлась.
И… р-р-р-аз…
Василий побледнел, но не вскрикнул. И я поняла, что больно ему. Очень больно.
Я тащила его рывками, стараясь думать только о том, что делаю, и не глядеть вокруг, но совсем не смотреть не получалось: покойники обеих армий, оружие и кровь на снегу, кровь, кровь… столько крови, что не передать, будто земелька наша умывалась ею.
Краем глаза заметила я движение какое-то. Тут же Васю отпустила и легла с винтовкой на изготовку – мало ли кто там. Гляжу то в прицел, то просто глазами шарю. И в прицеле – нашла. Наш парень мал-помалу ползет к нам, рукой слабо машет, что-то шепчет разбитым ртом. Я снова в прицел – так это ж Пашка Лыков! Тот, что на гармошке играл. Помню, мы с ним как-то стояли, болтали, кто откуда. Оказалось, что он из-под Орши, не шибко близко, но в общем – земляки.
В прицеле хорошо видно – цепляется он одними руками, а ноги волочит, значит раненный в ноги или в спину.
Что ж делать-то мне? Обоих-то точно никак, я и одного-то боюсь не дотащить…
И голос гаденький, черным демоном внутри: «А ты сними его, раз – и нет, двоих все одно не дотащишь, а сам он не сдюжит, а коли сдюжит, так все одно безногим останется, пожалей паренька. И хлопот не будет».
Нутро так и сжалось, я глаза закрыла, башкой трясу, чтоб от голоса проклятого освободиться. Выдохнула:
«Вась, ты полежи чуток, я быстро».
Ползу к Пашке, вижу, он заметил меня, улыбается во весь рот:
«Анька, ты, что ль? Меня ранили. Помоги, а? Где наши – далеко?»
А я и сама не знаю. Ползу, считай, наугад.
«Слушай, – быстро заговорила я, – я тебя сейчас до траншеи дотащу, ты там полежи, а я вернусь».
«Я оттуда только выбрался-то…»
«Пашка, слушай, ротный на мне, в спину он раненный, помрет, коли не дотащу. Да и я сама – вишь, рука болтается, не смогу я вас двоих».
А у него и слезы:
«Анька, Анечка…»
Я зубы стиснула – что сказать-то ему?
Я глаза потерла, щекой дернула.
«Я вернусь за тобой, слышь, Пашка, вер-нусь! Только ротного отволоку, и вернусь».
Взяла его за шкирятник и дергаю в сторону траншеи.
«У меня мамка одна осталась, двух братьев убили, – слезы градом покатились по его лицу, – ты хоть… весточку ей…»
«Да стихни ты! – разозлилась я. – Сказала ж тебе – вернусь! Схоронись покудова».
«Вот адрес, – он достал из нагрудного кармана сложенный треугольник, – адрес тута…»
Я взяла засаленное читаное-перечитаное письмо и положила к себе:
«Доползешь дальше сам до траншеи? Так я быстрее управлюсь».
Он кивнул.
«Жди меня тут. Сними с кого-нибудь шинель, завернись и жди».
«Погоди… погоди… – он стал цепляться за мои ноги, когда я двинулась, чтобы уходить, – погоди… лучше пристрели. Что ж я? Куда я без ног-то. Все одно пропал, не чую их совсем. Да и замерзну все одно, пока ты вернешься».
«Ты это… сопли тут не разводи, – строго сказала я, – все ж таки солдат Красной армии!»
Он стих и медленно пополз к траншее. А я добежала, пригнувшись, к Василию, и тут же стала хлестать его по щекам – совсем он был бледный.
«Держись, браток!»
Я не знаю, сколько прошло времени, но доволокла я его до санчасти ближе к ночи. Он совсем слабый был, но дышал.
Часовой, завидев меня, ружье вскинул, думал, что это немец пожаловал, не ждали уж никого с поля боя, думали, что всех живых подобрали.
Я так устала, что, едва дождавшись санитаров, которые уволокли ротного в часть, повалилась навзничь и мгновенно уснула, прямо тут же, на снегу. Правда, ненадолго – меня растолкал часовой, мол, давай, тож двигай. И указал мне на руку. А я уж и забыла, что ранена. Не то чтобы мне было не больно, просто… даже не знаю, словно я не чувствовала ничего.
Тяжко поднялась, сделала пару шагов и остановилась – Пашка Лыков в траншее!
Подхожу к часовому и говорю:
«Там парень один… живой еще, в окопе остался. Раненный в ноги, надо идти за ним».
«Да брось, – он по-вологодски “окает”, – где живой-то? Коли раненый был, тако уж помер. Верное дело по такому морозу!»
Я сначала понурилась и подумала, что и правда, куда ж там выжить-то? Махнула ему рукой, прошла пару шагов, обернулась, да заговорила громко, четко, как еще не разговаривала:
«Слышь, солдат – нашей, Красной армии боец – один в окопе остался! Жи-вой! И ра-не-ный! Я те тут не баба не пойми какая, а снайпер и старший сержант Бондарь, понял? Так что веди меня к командиру».
Тот оторопел, глаза на меня выпучил:
«Тако я это… я что же ж, я ж ниче…»
Конечно, командир этого дурня как меня выслушал, так сразу и отправил пару солдат за Пашкой. Они хотели меня оставить, сами идти, но я боялась, что без меня не найдут. Да и обещала я парнишке этому горемычному, что вернусь за ним.
Письмецо от его матери, святой треугольничек, у меня в нагрудном кармашке грелся. В аккурат рядом с сердцем.
Так что хоть и устала я зверски, а все одно пошла.
Никто и никогда больше мне так не радовался, как тот промерзший солдатик с перебитыми ногами. Никто так не благодарил.
Достали мы его из траншеи сильно помороженным, но живым.
Такая отрада была для меня тогда, такое искупление за мысли мои поганые, когда я в прицел на него глядела.
Знаешь ли… винтовка снайперская… даж не знаю, как и сказать – будто творит с тобой что-то. Без нее – ты просто человек – женщина, хоть и на войне. Помню, как мы с девчонками рубахи да кителя себе подшивали, как одной помадой, которая у кого-то чудом сбереглась, всем на танцы губы красили, как из мужских труселей перекраивали женские, на фронт тогда только мужские поставляли, и женское белье была роскошь невиданная – не достать.
А вот улегся ты на позицию, винтовочку пригладил, к себе прибрал, поначалу она щеку тебе охолаживает, а потом теплеет, пригревается, становится будто часть тебя. И ты делаешься другим человеком. Да и человеком ли? Смотришь иначе, дышишь по-другому. Не человек – стрелок.
Когда обратно вместе с Пашкой вернулись, я уж себя и не помнила, так, отрывками невнятными. Будто выпадала из сна и снова в него проваливалась. Устала до смерти. Оказалось, что у меня две пули в руке, одна чуть кость задела, но не сильно. Достали мне их на живульку, водки только выпить дали целый стакан, да и все, некогда было возиться.
Пашка Лыков – будто в рубашке родился, его пулеметом посекло, но обе ноги он сберег, правда, стал подхрамывать – одно колено пришлось крепко чинить.
А у Василия была операция – тяжко ему было, хотя и повезло, пуля позвоночник не задела, но провалялся он долго, почитай полгода.
Так и вышло у нас с ним – он меня спас, собою закрыл, а я его потом вытащила.
Оленьку, подружку мою боевую, верную, мы через пару дней отыскали да схоронили. Я матери ее в Ленинград похоронку сама отправляла. Да без толку – мама ее погибла под обстрелом в том же году, отца и брата убили еще в первый год войны, так что никого из их семьи не осталось.
Езжу теперь проведывать ее могилу каждый год в ее день рождения или день смерти – как получается.
Бабушка надолго замолчала, глядя в окно. А я сидела, пытаясь уложить в голове все, о чем она только что рассказала.
Она воевала? Не была медсестрой или поварихой, а по-настоящему воевала… Снайпер?! Вот эта моя бабуля? С посеребренными сединой волосами, уложенными в аккуратный узел, с теплыми руками и веселой улыбкой? Она таскала на себе винтовку, раненых мужиков и убивала людей?
Конечно, я ей верила, но… не могла поверить… И почему она раньше не рассказывала?
– Ба, а почему ты раньше ничего не говорила? И никто ведь не говорил, неужели не знали? – я не смогла удержаться от вопроса.
Она повернула голову в мою сторону, улыбнулась печально:
– Всего не знал никто, даже мама и сестры. Дед Мирон… ну, почти все. Не то чтобы я тогда что-то от них скрывала, просто не складывалось, после войны работы было много – нужно было выживать, детей растить-поднимать, новый мир строить, некогда разговоры разговаривать. А с дедом поболтать всегда находилось время. Но даже не поэтому.
Пару раз я слышала, что, мол, бабы на войне – это вроде как «фронтовые» жены, только услада для мужиков и проку от них больше никакого. Такое тоже, конечно, бывало, но в основном солдаты и офицеры очень уважительно к нам относились и никаких вольностей не допускали.
Да и потом… «снайпер» – это, знаешь ли… профессия – людей убивать. Да, конечно, врагов, но все-таки. Поэтому и я, и родные просто могли вскользь упомянуть обо мне, что да, была на фронте, так этим никого не удивишь – кто тогда на фронте не был? А кем, как… это уж и неважно. А со временем и вовсе упоминать перестали. Да и ладно.
Сейчас вот – говорю тебе.
– Погоди, – я вспомнила, что бабушка каждый год куда-то ездила на несколько дней, как она говорила, «проведать родню», – так это ты… к ней, к Оле своей на могилу ездишь каждый год? Это она твоя «родня», которую нужно проведать?
– Да, – просто ответила она, – раньше мы с Васей ездили, теперь вот только я. В следующий раз хочу тебя взять с собой. Поедешь?
– Поеду! – я даже растрогалась от того, что она хочет взять меня с собой.
– А как помру я – тебе Олина могилка в руки перейдет – заботиться и помнить, у нее больше нет никого.
– Слушай, расскажи побольше обо всем, – мне хотелось сменить тему.
– Давай уж завтра, – бабуля подавила зевок, – а то засиделись мы с тобой, поздно уже.
Я бросила взгляд на ходики:
– Ого! Я и не заметила!
И правда, на часах было без пятнадцати двенадцать.
– Ладно, но завтра, да?
– Конечно, – бабушка поднялась и начала ставить посуду в раковину.
– Не беспокойся, – я похлопала ее по руке, – я все помою.
– Ну, хорошо, – она подошла, коротко поцеловала меня в щеку, – доброй ночи.
И пошла к себе в комнату.
Я споласкивала чашки после чая и все думала о том, как могла бабушка – в общем-то, судя по фотографиям, довольно хрупкая девушка – пойти на фронт вместо того, чтобы сидеть дома с маленькой дочкой? Ведь ее там могли убить. И она, конечно, это понимала. Что же двигало ею? Ненависть к фашистам? Желание защитить страну? Или что-то еще?
А ночью мне снилась война. Бабушкина боевая подруга Ольга, лежащая на холодном снегу с открытыми глазами, в которые смотрелось зимнее январское небо. И проснулась я, обливаясь жарким потом, – было почти шесть утра. Я еще покрутилась с полчаса, но обратно засыпать уже не было смысла – скоро все равно вставать.
После довольно нудного учебного дня я не ожидала застать дома никого, а тем более Деню, думала, он поедет сразу на ту квартиру, но как только я вошла в дверь, из кухни в прихожую высунулась вихрастая Денькина голова:
– Привет, отца завтра выписывают! Но даже не знаю, в той квартире… – он призадумался, – теть Аня обещала сегодня после работы заехать посмотреть, я после школы заскочил, отдал ей ключи.
– А что в той квартире? – спросила, смутно сожалея, что Денька сегодня будет здесь, дома, – это означало, что вряд ли сегодня у нас с бабушкой будут разговоры по душам.
– Ксюш, спасибо тебе большое, – неожиданно сказал он.
– За что? – оторопела я.
– За все, – он трогательно улыбнулся, – и у меня пятерка по химии, представляешь?
– Ты большой молодец!
Он как-то кардинально повзрослел за эти несколько недель – просто совсем другой человек – как будто бы ему вдруг стало не почти шестнадцать, а как минимум двадцать шесть.
– Знаешь, я задумался, – продолжил он, когда я зашла на кухню, – а может быть, мне тоже в медицинский? Я с отцом разговаривал – он поддерживает. Вот хотел у тебя спросить, как…
Звонок телефона прервал наш разговор. Я сняла трубку:
– Але?
– Привет, Ксеня, – глуховатый женский голос, который я не сразу узнала.
– Здравствуйте, – я посмотрела на открытую кухонную дверь.
– Я очень рада, что трубку взяла именно ты, – голос смягчился, – я, кхм… знаю, что ты… – она запнулась, – в общем, видела нас с… Альбертом на вокзале. Я и не надеялась, что ты сохранишь это в тайне…
– Я никому не говорила, – выпалила я.
– Да? – Олеся удивилась. – Значит, сын узнал как-то иначе… – она замолчала.
И я не знала, что сказать.
– Кхм… Ксеня, – голос снова стал глуховатым. – Денис совсем не хочет со мной общаться. Я понимаю, но… все-таки, может, ты с ним поговоришь? Я знаю, что ты для него авторитет…
Мне было жалко ее. Несмотря ни на что – жалко. Столько одиночества, невыплаканных слез было в этом просящем голосе. Я чувствовала, что она изо всех сил старается держаться. И что ей ужасно больно от того, что Денис не хочет с ней разговаривать.
– Я понимаю, ты не обязана… – продолжила Олеся.
– Конечно, я поговорю с ним, – быстро ответила я, – правда поговорю.
– О, спасибо! – похоже, она не ожидала такого ответа. – Я буду очень благодарна. Я не враг ему. Ни Василию, ни тебе не враг. Так случилось…
– Да-да, я понимаю, – я поспешно перебила, слушать, как она оправдывается, не хотелось.
– Васю же завтра выписывают? Как он себя чувствует? – она заговорила о другом.
– Все хорошо.
Денис выглянул в прихожую, откусывая яблоко:
– Эт кто?
Я кивнула ему и заговорила в трубку:
– Все правда хорошо, не волнуйтесь.
Она почувствовала, что я тороплюсь:
– И слава богу. Спасибо большое, Ксеня.
– Ну что вы, не за что. До свидания.
– До свидания.
Я положила трубку.
– Кто звонил? – Денька снова куснул яблоко.
– Хм… – я оглядела его с ног до головы, не зная, как подступиться к разговору, – слушай… В общем, ты… погоди сразу отпираться…
Он перестал жевать и мгновенно посерьезнел:
– Олеся?
Меня кольнуло, что он не назвал ее мамой.
– Слушай, ну так нельзя! – мне не хотелось ему выговаривать. Да и вообще лезть в их семейные разборки, но как-то так само получалось.
– Даже не начинай, – ощетинился он, – это же она звонила, да? Что хотела?
– День, – я вздохнула, – ну она тебе мама все-таки, как ты так можешь?!
– Я?! – он мгновенно перешел на пару тонов выше. – Я?! Могу?! Тебе напомнить, по-че-му все случилось? Это она спуталась с каким-то мужиком.
– Слушай, прекрати! – я на него разозлилась. – Она же не перестала быть тебе матерью!
– Еще как перестала! – на его щеках заиграли желваки. – Это все из-за нее! И у отца инфаркт тоже из-за нее!
– Да ладно тебе, – я махнула рукой, – ну это-то откуда?
Денька упрямо сдвинул брови:
– Ну а кто может такое спокойно пережить?
– Слушай, дед Вася – он тебе не слабак какой-нибудь! – я уперла руки в бока, – он, между прочим, фронт прошел. Ты это имей в виду. И вряд ли бы раскис до инфаркта из-за…
Денис опустил глаза в пол:
– Да я знаю.
– Ты с ним разговаривал про это? – теперь я упрямо допытывалась.
– Нет, – он поник.
– Думаю стоит, – я кивнула, – и поговори с матерью. Она, конечно, не святая, но и не… – я замялась, не зная, как сказать, – в общем, плохо ей. Очень.
– Я подумаю, – он снова растерянно откусил яблоко.
– Поговори, – повторила я.
– Сказал же – подумаю, – он вернулся на кухню.
Остаток вечера мы провели по разным углам, занимаясь домашними заданиями. Честно говоря, учебных долгов у меня накопилось прилично, и мне точно было чем заняться.
Бабушка пришла только в начале девятого, она ездила на квартиру родителей.
– Значит, так, – сказала она, когда мы поужинали и сели пить чай, – Василия мы завтра привезем сюда – та квартира непригодна к жизни для человека после больницы. Съемщики ее основательно подпортили, и одной уборкой там не обойдешься.
Мы оба открыли рты.
– Ксюш, ты переберешься ко мне на раскладное кресло, а Вася с Денисом поместятся у тебя. В тесноте, да не в обиде. Ну что, годится?
– Э-э-э… хорошо, – я была не против.
– А твою раскладушку, – она посмотрела на Деньку, – уберем с кухни и поставим рядом с кроватью Василия, чтобы на кухне всем было место.
Он согласно закивал.
– Вот и отлично! Давайте сегодня попробуем все переставить? Да, и я хотела разговор с Москвой заказать, пообщаюсь с твоими родителями, подумаем, как быть.
Мы встали из-за стола, засуетились, она пошла звонить, а мы с Денькой взбудораженно перетаскивали свои вещи.
Легли поздно. Я уговорила бабушку убрать ее громогласный будильник на кухню, потому что спать с ним было совершенно невозможно, и пообещала ее разбудить, после того как сама встану.
– Дед! – следующим вечером я держала дед Васю за руку. – Как же хорошо, что ты с нами! Дома!
Улыбающийся Денис крутился возле отца, только что на коленки к нему не садился, поминутно спрашивал, не налить ли воды, не дать ли что-то со стола, не нужно ли ему прилечь, отдохнуть.
– Ну ребят… – беззлобно вздыхал дед, – вы так совсем меня заботой замучаете. Я ж все-таки не инвалид.
– Это они просто радуются, что ты выписался, – бабушка с улыбкой наблюдала за всем, – это любовь, Вась, так что терпи.
– Слушайте, я, конечно, очень рад, но, Ань, давай-ка расскажи подробнее, что там с квартирой? – он посмотрел на сына. – День, у меня все в порядке, если что-то понадобится, то я или сам возьму, или попрошу тебя. Не постесняюсь, обещаю.
Денис смущенно улыбнулся, но хватку непомерной заботы ослабил.
– Я вчера разговаривала с Люсей и Алексеем, – она чуть пододвинула к деду салатницу с капустой, – бери, твоя любимая, с подсолнечным маслом и сахаром.
– Спасибо, – он с удовольствием положил к пюре квашеной капусты.
У меня было странное ощущение, будто в нашей квартире, вроде не такой уж и большой, с появлением еще двоих человек стало не теснее, а наоборот, просторнее и свободнее. Как так может быть?
Большая часть моих книжек аккуратно встали у бабушки на стеллаже. Половину своих она стопками сгрудила на шкаф, и освободилось много места. Внутри шкафа сдвинулись вешалки с ее одеждой и поместились мои юбки и водолазки. Со столика убрались кружевные вязаные салфетки и будильник, он сделался моим учебным, обнаружив гладкую деревянную поверхность.
Деду досталась моя односпальная кровать, а Денис улегся рядом на раскладушке.
– Так вот, – кивнула бабушка, – Алексей с Люсей дали добро на то, чтобы делать там ремонт, не очень глобальный, просто все нужно подновить. Побелить заново, обои переклеить, да и в ванной кой-чего подправить.
– У меня деньги есть, – тут же сказал дед.
– Алексей завтра переводом вышлет, ты свои пока прибереги, они тебе, думаю, понадобятся, – бабушка многозначительно покивала.
Дед Вася отложил вилку:
– Мы вчера разговаривали с Олесей.
Все замерли, внимательно на него глядя. А он смотрел только на Дениса:
– Ты парень неглупый и уже совсем взрослый, все понимаешь, поэтому отдельно я тебе объяснять ничего не стану. (Денька кивнул.) В общем, это… решили мы развестись по обоюдному согласию. Если в ЗАГСе нас без суда разведут, то и слава богу, все будет быстро, ну а если суд… просто дольше. Но сути дела это не меняет. И ты (он посмотрел на сына)… напрасно с матерью не разговариваешь, она женщина хорошая. Просто так вышло. И я виноват не меньше, чем она.
Деня открыл было рот, чтобы что-то сказать…
– Не перебивай, – дед Вася тяжело вздохнул, – нужно не обиды помнить, а строить свою жизнь. Тебя я неволить не стану, хочешь – живи с ней, она только рада будет, или со мной, я не возражаю. Я хотел ей квартиру отдать, но Олеся настояла, чтобы мы ее разменяли. Обещала этим заняться сама. Недельку-другую тут вот… – он посмотрел на меня и бабушку, – у вас поживем, раз там ремонт нужен. Потерпите уж нас немного, потом переедем, – он махнул рукой, имея в виду квартиру родителей, – а потом, глядишь, двушка разменяется, там видно будет.
Сейчас он выглядел лучше, чем в больнице, став больше похожим на того деда, которого я всегда знала. Хотя… конечно, инфаркт ни для кого не может пройти бесследно. Его всегда легкая походка стала тяжелее, ноги чуть пришаркивали при ходьбе, будто у старика.
Первый восторг по поводу его выписки немного улегся, уступив место ровной радости.
Я посмотрела на бабушку, она улыбалась краешком губ – видно было, что ей хорошо на душе:
– Вась, живите сколько живется, места всем хватит.
– Я скоро на работу опять пойду, – дед кивнул, – нахлебником никогда не сидел и начинать не стану, просто пока все образуется… – он будто бы извинялся.
– Образуется, не волнуйся, – бабушка поднялась, глядя на Дениса, – я как раз хотела тебя просить – давайте-ка вы с Ксюшкой, а я помогу, перетащите телевизор в вашу теперь комнату, я все равно его и не гляжу почти, а отец твой, я знаю, любит.
Дед Вася легко усмехнулся:
– Не забыла ты еще. А ведь и правда, раньше я возле него частенько засиживался, когда время было.
– С чего бы забыть? – бабушка пожала плечами.
Телевизор переставили, кровати застелили, ходили туда-сюда, перетаскивали оставшиеся вещи, вместе смотрели какую-то передачу, пили чай и, наконец, угомонились и разлеглись по заправленным свежим бельем постелям.
Бабушка тихо посапывала во сне, а я глядела в темный потолок и никак не могла уснуть. Обрывки мыслей крутились в голове – я думала и об Артеме, которому все-таки пару дней назад отправила письмо.
Когда мне удалось уснуть – мне снова снилась снайпер Ольга. Но на этот раз она не лежала мертвая с открытыми глазами на промерзшей земле, а они с бабушкой, обе молодые, кружились, держась за руки. Вокруг цвело мирное лето и пахло свежескошенной травой. На них были легкие платья, а не солдатская форма. Они кружились и кружились, потом Оля руки отпустила и, продолжая кружиться, утанцовывала куда-то вдаль, оставляя бабушку одну.
«Не держись за меня, Анюта, ты ни в чем не виновата!» – кричала она напоследок, и я видела счастливую улыбку на лице ставшей враз теперешнего возраста бабушки, которая легко-легко одними губами шептала:
«Спасибо, моя дорогая, спасибо».
И, проснувшись, я чувствовала свет и тепло внутри.
Неделю спустя, вернувшись из института домой, я заглянула в почтовый ящик, обнаружила вместе с «Аргументами и фактами» и «Комсомолкой» письмо.
Сердце тревожно тренькнуло – обратным адресом значился Ханты-Мансийский автономный округ. Я вскрыла конверт и начала читать тут же, в подъезде, медленно поднимаясь по ступеням наверх.
«Привет, Ксюшка,
как же я рад, что ты мне написала! Ты даже не представляешь, хотя, зная меня, наверное, представляешь.
Работается мне отлично! Народ дружный, в основном взрослые мужики, которые ездят сюда вахтами, но и молодые тоже есть. Есть один парень из Беларуси, как и я, из Орши, мы с ним хорошо сдружились.
Поначалу было сложновато – тут много физической работы, но потом втянулся, так что вернусь суперчемпионом (ха-ха).
Ты мать не слушай, это все не из-за тебя. Это я сам.
Знаешь, я когда у твоей бабушки в архиве копался, столько всего интересного узнал. Я же тебе рассказывал, помнишь? Про госпитальеров, тамплиеров и Мальтийский орден…»
Я остановилась, пытаясь вспомнить, что же он действительно мне рассказывал. Ну да, Крестовые походы, рыцарская честь и что-то в этом духе.
«…Мальтийцы мне, конечно, ближе всего, хотя и тамплиеры с их добровольным нищенствованием тоже по душе.
Жизнь здесь простая – встал, умылся-оделся, поел и – работать. Работа тяжелая, отнимает все силы, и к вечеру ты уже никакой. Наверное, чем-то похоже на монастырскую службу. Такое, знаешь, затворничество и послушание. Только без глупых иконок и образков.
Здесь почти как в армии – каждый ждет писем из дома, от кого-то, кто близок и дорог.
Ты не волнуйся, Ксюш, если что – я все понимаю. Ты ведь написала просто по-дружески, меня поддержать. Тут дружеская поддержка очень нужна, спасибо тебе!
Если будет возможность – пиши еще, я буду очень рад.
Пока.
Передавай большой привет Анне Федоровне».
И все.
Я сложила листки. Накатили слезы:
Добрела домой. Встретил меня дед Вася в переднике и с полотенцем на плече:
– Раздевайся скорее, как раз к горячим щам.
Я медленно разделась и посмотрела на него уныло.
Он тоже на меня посмотрел:
– Что ты, мил человек, невесел? Что ты голову повесил? Может быть, щи в моем исполнении и не самая вкусная еда, но…
– Вот, полюбуйся, – я вложила ему в руки письмо.
– Та-а-ак… – он вытер ладони о полотенце и принялся читать. Потом поднял на меня взгляд, – да-а-а-а… Я так понимаю, это от Артема?
– Правильно понимаешь, – я вздохнула, – ну вот не дурак ли?
– Гм… – задумался дед, – это как посмотреть. Понимаешь ли, Ксюшка, мужчины устроены совсем не так, как женщины, им нужно какое-то гм… я не знаю, испытание пройти, вроде как обряд посвящения во взрослую, сильную мужскую жизнь. Раньше это была армия. И сейчас есть, но ты говорила, что Темку твоего не взяли?
– Да ну, он и так просился, и эдак, а у него там ерунда какая-то, то ли сколиоз, то ли плоскостопие, в общем, непонятно, – я задумалась. – Дед, ну ты видел – Мальтийский крест? Тамплиеры… он пишет так, будто в Средние века живем!
– Это неважно, – кивнул он, пропуская меня в ванную, – времена всегда одинаковые. И мужчины, знаешь ли, со Средних веков не претерпели существенных изменений, – дед указал головой на кухню, – ладно, оставь парня в покое, давай оцени мой кулинарный шедевр, надо же понимать – можно это нашей бабушке предлагать или сразу вылить в помойку?
– Ну я же серьезно, – я посмотрела на него беспомощно.
– И я, – сказал он твердо, – что ты тут можешь сделать? Это его решение, Ксень, его! Пусть он сам и разбирается со своей жизнью. Он же не пишет, что ему там невыносимо?
– Гм… нет.
– Вот и ладно. Поэтому отложи письмо, и обедать!
Я молча села за стол, а Темкино письмо легло на подоконник, на котором когда-то стояла шкатулка с бабулиными секретами. С маленькой деревянной куколкой и… орденами. Вспомнив, я уже открыла было рот, чтобы спросить у деда, как да что было, но… осеклась, не зная, о чем можно спрашивать, а о чем нет. Он-то ведь знал, что она служила снайпером, но никогда мне об этом не говорил. Почему?
Я покосилась на исписанные листки:
– Дед, как ты думаешь, ответить ему?
Он стоял возле плиты, разливая по тарелкам густые щи:
– А ты сама хочешь?
Я задумалась:
– Гм… не знаю, наверное… Только не хочу давать ему ложную надежду, потому что ничего, кроме дружеских чувств, я к нему не испытываю.
– Да-а-а-а, – он поставил тарелки на стол, – бедный парень. Понимаю его.
Я встала, достала из хлебницы кирпичик бородинского и стала нарезать. Кажется, у них с бабушкой была похожая история – он ее любил, а она продолжала любить Анджея. Хотя нет, я-то не люблю никого.
– Знаешь, что я тебе скажу, – дед дул на горячий суп, – ты напиши ему, дружеские или не дружеские чувства – это вы потом разберетесь, а вдали от дома – это самое главное!
– Что главное? – не поняла я.
– Когда тебе пишут, – он проглотил первую ложку, – соли немного не хватает, а как по мне, так съедобно.
– Отличные щи! – я слегка покривила душой. – Просто замечательные, бабушке точно понравятся!
– Ну да, – хмыкнул он, не купившись на мое вранье.
– Слушай, а Денька-то где? – я глянула на ходики. – Уже почти шесть.
– Не поверишь – поехал с матерью разговаривать, – дед встал, открыл холодильник, – если горчички на хлеб положить, может, суп веселее пойдет.
– Это хорошо, – я правда радовалась, потому что знала, как Денису непросто было сделать этот шаг.
– Сердит он на нее, конечно, сильно, но…
– А ты? – перебила я. – Ты сердит?
Дед Вася на меня внимательно посмотрел:
– Совсем ты взрослая стала, Ксюшка. И когда успела? Только вот вроде из детсада тебя забирали с бабушкой, а тут оп-па… ты – и без пяти минут доктор. Это я к тому, что вопросы ты задаешь уже недетские.
Я смутилась:
– Ты это… не отвечай, если…
– Нет-нет, – ласково улыбнулся он, – я не к тому. А про Олесю… Так что на нее злиться? Любой женщине любовь нужна. Без нее никак. Каким бы ты хорошим мужем быть ни старался, не поможет. Надо любить. А я… – он усмехнулся, – думал, стерпится-слюбится, дурак старый. Не слюбилось… Да и слюбиться не могло. Откуда? Когда у тебя другой человек занозой в сердце. Нечестно это, плохо. Самому нужно было отпустить ее еще лет пять назад. А лучше – десять. А еще лучше и не жениться вовсе. Не бежать от своей лютой тоски да одиночества к чужой юбке. Но… время обратно не воротишь. Денис вот случился-получился. Хороший парень, честный и незлой. Значит, хоть для чего-то это было нужно.
– Кстати, знаешь, – я взяла еще ломтик хлеба, – он тоже думает о медицинском, ты знаешь?
– Ага, он мне говорил. А что – я считаю, неплохо. Врач – хорошая профессия, – дед отставил пустую тарелку, – а вот повар из меня так себе.
– Ну уж и «так себе», – улыбнулась я, доедая.
Весеннее время сгущало сумерки немного позднее – день прибывал не торопясь, обещая полные ведра жарких, летних, спелых дней. Апрель перевалил за середину – впереди майские светлые праздники, а потом июнь и сессия.
И ближе к концу лета мама родит мне брата или сестру – так странно. Что-то я давно с ними не разговаривала. Я задумалась – хотя нет, на прошлой неделе говорили с отцом, мама опять легла в больницу на сохранение. Эта беременность дается ей нелегко.
Я написала Темке письмо, в котором просила уж совсем не перенапрягаться и рассказывать, как у него дела, на что он мне ответил восторженным посланием о том, как рад моей «весточке», а дальше пространно повествовал о рыцарских орденах шестнадцатого столетия.
С бабушкой мы ни о чем не говорили уже недели две – все не выдавалось возможности, да и у меня в институте загрузка была бешеная, я приходила, едва успевала сделать все домашки, поужинать и заваливалась спать.
Сегодня мы не поздно поужинали всем семейством, я помогла Денису с химией и засела за треклятую анатомию.
Дед на кухонном столе разложил глажку и утюжил себе рубашку – завтра он выходил первый день на работу после болезни. Радиоточка вещала какой-то концерт по заявкам, и он сделал музыку погромче.
Бабушка пришла в комнату, прикрыла дверь, чтобы было потише, и села рядом на кресло с книгой, потом посмотрела на меня раз, другой… Я оторвалась от учебников:
– Бабуль?
– Тебе много задали? – она заложила книгу календариком на этот год.
– А что? – насторожилась я.
– Ксюш, – она выдохнула, – если нужно учиться – просто скажи, потому что это важно, тогда поговорим завтра-послезавтра, но не стоит затягивать надолго.
– Э-э-э… ты о чем? – я ничего не поняла.
– Мне нужно закончить историю, – она встала, достала из глубин шкафа все ту же шкатулку, открыла ее и выложила на стол конверт. – Потому что вот это важно.
– Это письмо? – я глядела на белый прямоугольник. – От кого?
– Для того чтобы сказать от кого – нужно рассказывать все остальное, – она вздохнула, – и для того чтобы… – она подыскивала слова, – в общем, мне нужны будут твои решения.
– Мои? – я даже рот открыла. – Решения?
– Да, – кивнула бабушка, – поэтому и спрашиваю, когда и как скоро у тебя будет время поговорить?
– Сейчас, – я мгновенно отложила анатомию.
Бабуля улыбнулась, увидев любопытство, загоревшееся в моих глазах:
– Давай ты все-таки доделай домашнее задание, мужичье наше уляжется спать, тогда и поговорим.
– А мне как раз завтра ко второй паре, – я ничуть не лукавила, – так что можно посидеть подольше.
– Вот и отлично, – она снова взялась за книгу.
Конверт лежал рядом – печатной стороной вниз – и было непонятно, от кого это. И кому.
– Победа нас застала в Варшаве, – бабушка отхлебнула чай, – на самом деле бои еще шли. Вяло, конечно, но это не то, что девятого мая резко все прекратилось. Но уже все-все мы знали, что победили. Душа плясала.
Я тоже взяла чашку – мы принесли в комнату и чаек, и печенье, на круглый столик снова постелили вязанную крючком салфетку, поставили сахарницу и две кружки с блюдцами. Бабушка села в кресле, а я умостилась на стул, поджав по-турецки ноги и поставив локти на стол.
– Еще в госпитале наши пути с Василием разошлись – точнее как: он остался долечиваться, я выписалась раньше – и снова на фронт.
Тогда мы еще ни о чем таком не разговаривали и ничего друг другу не обещали. Просто когда я уже собралась – зашла к нему, а он лежит на койке бледный, заросший, в потолок глядит. Мне было неловко, и я не знала, что ему и как сказать, и от стеснения говорила слишком буднично:
«Ротный, – я не знала, как к нему обратиться, – я это… выписываюсь сегодня – и дальше воевать. Мне напарника нового прислали, кажись, уж дожидается. Ты это… поправляйся, что ли».
Санчасть у нас была наскоро скроенная, несколько больших палаток, друг с другом соединенных, с передвижной печкой посередке, пол – земля, плотно опилками усеянная, кровати одна к одной – людей много, и лежат на них солдатики, офицеры – все вместе. Смерть да боль различий не почитают, тут все равны – а главнокомандующий не генерал, а врач! Медсестрички все уставшие, замотанные, белыми пятнами носятся-мельтешат. Через койку, тихо подсвистывая, монотонно стонет темноволосый парень, раненный в живот. А рядом, несмотря на шум-гам и стоны, оглушительно храпит щуплый узбек.
В углу за шторкой идет операция, там тихо, только слышно полязгивание инструментов, и маленькая лампа над квадратом из шторок коротко дергается из стороны в сторону и мерцает.
Пахнет спиртом, йодом, гниющим человечьим мясом и черствым страхом. Умирать никому неохота.
Василий мельком огляделся вокруг и скосился на меня:
«Спасибо тебе, Анна Бондарь! Ты… осторожно, в общем, воюй, в пекло не лезь».
Я усмехнулась:
«Ты говоришь, как мой дед когда-то».
Он вяло улыбнулся:
«С такой спиной, так уж верно, как дед, и буду».
Я слышала от врачей, что он может калекой навсегда остаться, но ни ему говорить этого не хотела, ни сама в это верить.
«Ну ты это брось, уныние наводить, ты ж сам мне говорил, что боец Красной армии должен верить только в победу! И сам эту победу приближать! А если ты унывать станешь, то ближе она не станет, верно?»
«Верно-верно, – он улыбнулся уже более открыто, – ты все правильно запомнила, боец Бондарь! Слушай… – он замялся, тушуясь, – ты это… пиши мне, ладно?»
«Писать?» – я тоже растерялась.
«Ну… если не сложно. Сюда, в госпиталь. Вот, – он протянул мне клочок бумаги с адресом, – я и раньше хотел тебя попросить, да все… сам встать не могу пока, а ты не приходила. Думал, ты уж уехала».
«Я… нет, – в голове неожиданно мелькнул образ Анджея, но уже какой-то размытый, туманный. Мелькнул и сгинул в белесое небытие.
«Так это… как я могла уехать не повидавшись? Ты ж меня как-никак спас!»
«Ты меня тоже, – быстро отозвался он, – так что… коли напишешь, буду рад очень. А коли удастся мне не безногим из госпиталя выписаться – найду тебя, там и поговорим, что к чему».
Вокруг нас стало тише – стонущий парень неожиданно умолк.
«Слушай, че-т… – заметил Василий, – толкни-ка там того солдата – живой он?»
Я встала, обошла дрыхнущего узбека и подошла к соседней койке.
Парнишка лежал на боку, скрутившись узлом, прижимая руки к раненому животу. Глаза его были закрыты. На вид – так мальчишка совсем, лет семнадцать. Бледный, будто бумажный лист, резкие скулы, впалые щеки. На лице не боль, а… почти улыбка.
Умер.
Мне даже присаживаться рядом не нужно было, я по этой улыбке поняла – умер. Он оттого и заулыбался, что перед самой смертью почувствовал, как боль закончилась.
Господи…
Я все-таки присела на его кровать, приложила пальцы к шее – нащупать пульс. Кожа была еще теплой. Но пульса никакого не было.
Я вскочила, пошарила глазами, увидела медсестру:
«Тут это… тут надо… Может, еще можно что-нибудь?»
Я думала, что говорю громко, но на самом деле получился почти шепот.
«Николаев? – спросила пожилая полноватая медсестра, видя, рядом с какой койкой я стою. – Тяжелая операция. Коли б выжил – было б чудо».
Она устало, тяжело вздохнула и пошла дальше.
А я постояла, потопталась… и вернулась к Василию.
«Помер солдат», – я снова присела на краешек его койки.
«Да я уж понял», – он растерянно кивнул.
Выходит – никто и не знает, что делать с этой случившейся чужой смертью. Близкой. Далекой.
«Ну, ладно, пора мне идти, – мы продолжили разговор, будто ничего и не случилось, – бывай, ротный».
«Аня… – он легко взял меня за руку, – ты пиши мне, пожалуйста. Просто хоть пару слов, пиши, чтоб я знал, что живая ты. А я как стану в строй, так… найду тебя. Обещаю».
«Ладно, буду, – я спрятала глаза, сунула бумажку с адресом в нагрудный карман, – выздоравливай давай».
И пошла не оборачиваясь к выходу, думая не о ротном, а о молоденьком темноволосом Николаеве, которого я никогда не знала. И никогда не узнаю.
Война перекособочивает человека, перекраивает его на странный, звериный лад. Жизнь перестает что-то значить, смерть перестает что-то значить. Песчинка, пыль… р-р-р-раз – и нет тебя. Выживали только за счет любви. Больше не из чего и не из-за чего было. Каждый раз перед сном, закрывая глаза, я видела лицо дочки… Мамы, сестер и деда. Все думала, пыталась представить – как им живется? Есть ли еда? Тепло ли зимой? Как они там ютятся?
Варька осенью писала (мама-то писать не умела), что немцы до них добрались, они успели схорониться в лесу, но дом сожгли, Бурашку, корову нашу, увели, кур забрали, в общем, ничего не осталось, кроме куцей баньки, которую каким-то чудом пощадило пламя. Теперь они все обретались у деда, в лесном доме, до которого никто добраться не мог. Спаси и сохрани наши болота! Тесновато им было – вшестером-то в дедовом домике. Но тут уж что – выбирать не из чего. Еще сестрица писала, что дед с мужиками обещались по весне начать новый дом отстраивать, а зиму придется всем вместе куковать.
Люська подрастала, становясь смышленой веселой девчонкой. Ей-то война была нипочем, другого она и не знала.
Скучала я тогда по ней – не передать как, все думала – вот вернусь, а она уж меня и забыла совсем. Но только эта тоска меня тогда и держала.
Что ж… вот так мы с Василием тогда и разлетелись. И встретились только в самом конце войны, за неделю до победы. В Варшаве.
И я действительно писала ему исправно, хоть и редко получала ответы – мы же все время куда-то двигались, поэтому письма часто пропадали, терялись. Все об этом знали.
Помню, стою я с миской в очереди за кашей. Поварихой у нас была худющая длинная девица – Дунька, кажись, даже неграмотная, но готовила хорошо. Людей много, каждый со своей миской и ложкой. А Дунька огромным половником зачерпывает и плюхает увесистую порцию перловки с тушенкой.
Мы тогда с моей новой напарницей Алией только с «охоты» вернулись – почитай, сутки провалялись на траве, в кустах, голодные как черти. Стоим, на запах облизываемся. А тут в очередь человек за семь перед нами пристраивается еще парочка ребят.
Те, кто впереди нас, помялись-помялись, да молчат.
Я вышла из очереди, подошла к тем парням:
«Товарищи солдаты, – говорю, – куда это годится? Али вам не видно, где хвост очереди заканчивается? Что это вперед лезете?»
И сзади-сбоку слышу знакомый голос:
«Погребнюк, Ходько! А н-ну-ка м-м-марш отседова!»
Я обернулась и…:
«Ротный!» Стою, улыбаюсь до ушей!
Он на меня уставился:
«Аня!.. Господи… я ж тебя… уже почти три месяца ищу! А ты… вот где!»
Солдаты, которых он гонял, потупились.
Он мельком на них глянул:
«В конец очереди – марш!» – и снова на меня смотрит. Я чувствую, что вот-вот готов раскинуть руки и обнять меня, да не смеет.
«А я гляжу, ты дедом-то не стал, вон – ходишь!» – оглядываю его с головы до ног.
«Не стал, – он чуть покрутился, пританцовывая, – это все потому, что ты писала. Я ж каждое письмо твое получал. А ты?»
Я призадумалась:
«Может, не каждое, с почтой-то, знаешь, как… Ты сам-то откуда? Как?»
Я вдруг застеснялась – увидела, как на нас глазеют все.
Меня напарница моя, таджичка Алия, локоточком поддела тихонько, мол, давай-ка в очереди продвигайся. Сама на Василия косится, улыбается.
Он красивый, подтянутый, выбрит гладенько, с погонами капитанскими.
А я стою, миску кручу-верчу в руках, не знаю, куда деть.
«Это… обед тут у нас».
Он огляделся по сторонам и, кажется, все понял.
«Так и я пообедаю. Ты только не уходи никуда, я сейчас!»
Он убежал, а через полчаса, когда весь обед уже давно кончился, прибежал с цветами. И откуда он их тогда взял – ума не приложу!
В общем, притащил он мне каких-то полевых васильков. А я и не знаю, что делать с ними – раньше-то мне никто никогда цветы-то и не дарил.
Вечером, когда все разошлись по койкам в расположении (а встала наша дивизия тогда на оставленных квартирах Варшавы), мы с Васей сидели на крыльце чужого, незнакомого дома – чуть перекошенного, одетого в пыльно-желтую облупившуюся краску, и на крыше, в аккурат рядом с трубой, покосившийся флюгер в виде петуха от легкого ветерка чуть поскрипывал странноватой мелодией.
Оказалось, что он с другой дивизией подошел нам на подмогу. Что искал меня, да все никак не мог найти – сведения-то все время запаздывают.
Он чуть отодвинулся, глядит, молчит. А потом с ходу:
«Аня… я люблю тебя».
Так неожиданно… меня словно током жахнуло. Сижу, не знаю, что сказать, в лицо будто пламенем повеяло, я голову к нему повернула:
«Василий…»
«Выходи за меня, – он смотрел на меня серьезно, внимательно, – выходи. Война скоро закончится. Не знаю когда, но скоро и… будем вместе мирную жизнь строить».
Такой он был красивый тогда – не передать. Глаза в сумерках казались черными, очерченные скулы, стриженные виски, офицерская фуражка.
Вокруг цвел апрель, чирикали птицы и тренькали сверчки. Мы сидели на крыльце дома, в котором когда-то жили люди, завтракали, обедали, спали, любили друг друга, растили детей. Где они теперь? Живы ли?
«Что молчишь? – спросил он чуть с вызовом. – Не люб я тебе совсем?»
А я и не знаю, что ответить, – замуж? Да я об этом и не думала вовсе.
«У меня дочка есть», – брякнула я, что первое пришло в голову.
«Да, я помню, ты говорила. Это не помеха! А даже как раз наоборот! Я детей люблю, даром что у меня три племяша. Буду ей хорошим отцом, обещаю. А захотим – так еще и своих народим. Так что?»
«Не знаю, – я потерла виски, – какое – замуж? Война ж… да и убить меня могут».
«Меня тоже. Но война будет не всегда, скоро уж конец».
Я посмотрела на него открыто и прямо:
«Надо подумать, Василий».
«Вася, – поправил он, оттирая пот с висков, – зови меня Васей, ладно?»
«Ладно, – я встала с крыльца, – надо идти спать. Завтра выступать на рассвете».
«Ты это… – он тоже встал, – не долго думай. Я ждать буду. И завтра в пекло не лезь, береги себя».
Я улыбнулась – ну точно дед Мирон, ни дать ни взять.
Мы неловко потоптались рядом друг с другом, не зная, как попрощаться, да разошлись.
Мне бы рухнуть уснуть перед боем, ан нет… Замуж! Я все кручу-верчу. Молодой, красивый, уж наградной. Кажись, и правда любит меня. А что я?
Анджей… Вспомнились его карие глаза и веер ресниц, что ложился тенями на щеки, когда мы сидели с ним перед костром, там, в белорусском лесу. И как хотела я с ним вместе плыть на большом корабле в далекую неизвестную Америку.
Лежит он теперь белыми костьми в сырой топкой нашей землице. Люсенька, дочка его, растет среди болот, играет с куколкой деревянной, им выструганной, и мой дед Мирон поет ей колыбельные по-польски.
Девочке моей нужен отец. Родного уж не будет никогда. А Вася… он хороший, добрый человек. Шел вон за мной, искал… И говорит, детей любит. Сейчас и так мужиков – днем с огнем не сыскать.
На следующий день был бой.
А после, ближе к вечеру, когда мы уже сменили дислокацию, перебрались к окраинам и там расположились в неказистых низких домиках, я сидела, чистила оружие и думала, думала…
Зашла Алия, глянула на меня, усмехнулась:
«Иди, Аня, там твой жених по всей позиции бегает, тебя ищет».
Я смутилась:
«Так уж сразу и жених!»
Но встала, гимнастерку одернула, накинула китель и вышла.
«Аня! Жива!»
Мы едва с ним не столкнулись нос к носу.
«Что ж ты кричишь-то? Конечно, жива, что со мной сделается?»
«Я это… я тебе конфет вот принес», – он достал из кармана бумажный пакет.
Конфеты! Я уж и не помнила, когда ела их в последний раз, хотя, впрочем, с пару недель назад мы раздобыли трофейный немецкий шоколад – было вкусно!
«Спасибо!» – я потянулась к кульку.
Он постоял, помялся… сказать-то вроде нечего. Вообще мы тогда такие дураки были – не знали ни о чем говорить, ни как друг к другу подойти.
«Ну ладно, я пойду», – Вася снял фуражку и вытер вспотевшую шею. Развернулся.
«Погоди…»
«Да?» – он с готовностью обернулся.
«Ты… – я опустила глаза к земле, было страшно неловко, – ты жениться-то всерьез предлагал?»
«Конечно! – он выпятил подбородок. – Всерьез, а как…»
Я зажмурилась, выдохнула:
«Я согласна».
«Аня!» – он засиял улыбкой, подскакивая ко мне.
Я жестом его остановила:
«Ты это… не торопись. Сначала пусть война кончится. Скоро, говоришь? Вот и посмотрим».
«Пошли, погуляем?» – он кокетливо отступил на шаг, руку в локте согнул, предлагая взяться.
«Пошли!» – я не могла устоять.
Он тогда светился, будто солнце, несмотря на весь этот хаос, на разруху и потерю солдат, он удивительным образом сохранял что-то такое в себе, к чему тянулись люди. Что-то светлое и чистое, оставаясь большим внутри.
Как сейчас помню эту прогулку по полуразрушенной Варшаве – я тогда столько хохотала! Как за всю войну не смеялась. Он рассказывал об их солдате-мусульманине, который совершал намаз в удобное и неудобное время, о том, какие веселые у него племянники, уехавшие с сестрой и матерью в эвакуацию в Уфу. Про свое детство в Костроме, про то, как его отец-архитектор строил этот город и погиб в сорок втором.
Вернулась в расположение я совершенно счастливой. От принятого решения стало легко. Я не знала, правильное оно или нет, да мне уже было и неважно.
А к вечеру того же дня я села писать письмо домой, не уверенная в том, что оно вообще дойдет.
Война закончилась через две недели – мы танцевали жарким маем на улице, целовались, обнимались. Все со всеми. Пили вместе с мужиками разбавленный спирт и хохотали. Такое всеобщее счастье было – не передать. Казалось, все… все… отгудели, отмучились, впереди только солнце и свет.
Вася нашел меня десятого мая.
«Анька! – он схватил меня в охапку, закружил. – Анечка, Анюта!»
Пахло от него песком, порохом и спиртом.
Вокруг разливалось полуденное, уже мирное солнце. И все казалось красивым, и все казались красивыми. Пыльная листва шелестела, обдуваемая легким ветерком.
Пулеметы и зенитки громоздились рядом с домами и березами – такие лишние и ненужные.
«Ну пошли, пошли скорее… – он поставил меня на землю, схватил за руку и потащил.
«Да куда? Куда? – я шла за ним посмеиваясь. – Куда ж ты меня волочишь?»
«Так война ж кончилась! Кон-чи-лась! – Вася засмеялся. – Господи, как же ждал я этого дня, как ждал!»
«Да мы все ждали!» – я, чуть приплясывая, шла за ним.
«Нет-нет, НЕ так! – он остановился. – Погоди, – снял мне пилотку, аккуратно волосы пригладил, снова надел, – вот, так лучше!»
«Что ты делаешь?» – я ничего не понимала.
«Я с командиром договорился, – он не выпускал мою руку, – ты же говорила, что как война кончится, так и поженимся», – и с тревогой в глаза заглядывает.
«Что, сейчас?! – я аж рот открыла. – Вот прям сейчас, что ли?!»
«Ну… да, а чего тянуть? Война же кончилась! Ты ж… Или передумала?» – он выпустил мою руку.
«Да нет же, нет… Просто… – и я взяла его за руку сама, – хоть умыться, причесаться…»
«Пойдем, а?! – Вася просительно свел брови. – Там и Алия твоя, и комдив. А то потом когда сложится? А свадьбу сыграем – когда захочешь!»
Думала я с минуту, наверное:
«Ладно, бог с тобой, давай!»
Так мы и поженились – десятого мая сорок пятого, на следующий день после Победы.
Расформировали нас не сразу, поэтому добрались мы к нам домой, на Полесье, только в самом конце июня.
Добирались кое-как на перекладных. Оба в военной форме, с орденами. Да по паре чемоданов с собой. Тогда люди очень малым обходились.
Пока ехали, меня страх все больше и больше пробирал – столько по дороге разрушенных, сожженных домов, деревень, все мертвое, пустынное. Я помнила, что и наш дом сожгли, но не хотела увидеть это своими глазами.
Надеялась, что все у деда схоронились и живы. Писем я от них давненько не получала.
Решила я, что мы сразу к деду направимся, а уж не дай боже, если там никого не обнаружится, тогда будем думать, что делать.
Подходили мы к дедову дому, когда уже начало смеркаться. Я иду и чую, как ноги мои от тревоги будто ватными становятся.
Вокруг лес шумит – такой родной, близкий, что кажется, готова я с каждой сосенкой обниматься.
«Ох, Вась, а коли дома нет никого, что тогда? А коли и дома дедова нет?»
«Ну, ты это… что панику наводишь раньше срока, давай-ка погоди, – он остановился, – долго еще?»
«Где-то с полверсты».
Он приобнял меня:
«Я с тобой».
Когда подходили мы, слышу – собака тявкнула раз, другой и быстро стихла.
Я остановилась и сделала знак Васе:
«Стой тихо!»
Он замер, а я крикнула в лесные закатные лучи:
«Дед, то ж я, Нютка, не стреляй!»
«Где он?» – спросил Вася, автоматически открывая кобуру. У него остался наградной пистолет.
Я придержала Васину руку и снова кричу:
«Дед Мирон, брось, не дурись, это ж я!»
Не хватало, чтоб они еще поубивали друг друга. Повернулась вбок и встала вперед Васи, вспомнив, что почти так же дед встречал меня, когда я привела к нему Анджея.
Дед Мирон неслышно вышел из-за толстого древесного ствола:
«Анюшка?! Это и правда ты, что ль?» – голос у него был растерянный.
«А то кто ж! – я улыбалась до ушей, оглядывая его с головы до пят. – Я!»
Он, больше ни слова не говоря, бросился ко мне, стиснул в медвежьих объятьях.
«Живая! Живая!» – только и повторял он.
Я прильнула к нему – трогаю, обнимаю, носом уткнулась – надышаться не могу, все тот же знакомый с детства запах – тепла, трав и зверья.
«Ладно-ладно, дед, задушишь так меня», – я высвободилась, смеясь.
Он отстранился, прошелся взглядом от макушки до пят:
«И не узнать-то тебя, взрослая совсем! В форме! И волосы стрижены. Солдат!»
Я чуть усмехнулась и отрапортовала:
«Старший сержант Анна Бондарь!»
Вася за спиной делано так:
«Кхм-кхм…»
Я стушевалась и снова приложила руку к пилотке:
«Виновата. Старший сержант Анна Смолич!»
«Чего?!» – дед глядел то на меня, то на Василия.
Я встала рядом с ним:
«Это, дед Мирон, муж мой, Василий Смолич».
«Муж?! – дед развел руками. – Во дела!»
Я коснулась лбом Васиного плеча:
«Ага!»
Потом мы зашли в дом. К нам тут же все и набежали.
Мама плакала, сестры тож разревелись. Обнимались, целовались… Я их едва узнала – так выросли все, глядела сквозь слезы и поверить не могла, что снова свиделись. А дочку узнала только по темным кудрям да карим глазам.
Она осторожно подошла ко мне и спросила:
«А ты кто?»
Странно, я раньше никогда не чувствовала такой робости, а тут… Эта кроха на меня глядит глазищами-вишнями, а я и оробела враз. Присела на корточки, чтоб вровень с ней быть, и отвечаю:
«Я, Люсенька, мама твоя, Аня, с войны вернулась».
Она к бабушке метнулась, глазами водит, молча у нее допытывается, мол, так или нет?
«Да, Люська, эт мамка твоя. Обнимай скоренько!»
Она ручонками мне шею и обвила.
В руках тельце ее худенькое, волоски мягкие, курчавые, носик, глазки – все мое, родное, любимое.
Я и начала реветь – не могу остановиться.
Девочка испугалась – отстранилась.
«Ничего-ничего, милая, ничего», – я слезы обратно втягиваю, стараюсь успокоиться.
Тут и Вася подошел, рядом подсел, протягивает ей медведя плюшевого. Он его еще из самой Варшавы вез, специально для Люси.
«На-ка посмотри, что у меня есть, гляди, Люсенька, какой мишка, прям как настоящий. Это тебе».
Она с опаской посмотрела на Василия:
«Мне? Ты привез? – и осторожно взяла медведя, стала его разглядывать, потом снова глазищи на Васю. – Дядь, а ты кто?»
«А я твой папка, – с улыбкой ответил он, – я тоже с войны вернулся. И теперь у тебя будут папа и мама».
Все враз замолкли и на нас уставились.
Мне неловко стало.
«Это Вася, мой муж», – повторила я то ж самое, что деду пару минут назад говорила.
«Па-па? – переспросила дочка – она тогда вообще не знала, что на свете у детей бывают папы, и повернулась к моей маме. – Это как дед Мирон?»
Та засмеялась:
«Да почитай, что так!»
«Хочешь ко мне на руки? – спросил Вася. – Я могу тебя на шею посадить и покатать».
«Давай-давай, не боись», – подбодрила ее Дашка.
Девчушка моя визжала от восторга, когда они вышли во двор и Вася катал ее на шее и на спине.
Пока я воевала – Дашка совсем девушкой стала, а маленькая Яся оказалась молчаливой и самостоятельной.
Погодите…
«А Варька-то где?» – я почуяла неладное.
«Эх-эх, – вздохнула мама. – Варька сначала в партизаны подалась, аккурат вслед за тобой, когда Люсенька чуток подросла. Потом ранили ее в ногу, мы уж не стали тебе писать. Выходили ее, она обратно к партизанам воротилась, не глядя на все уговоры. А как победу объявили, так она в город и умотала. “Не хочу, – говорит, – тут с вами в деревне. Да и тесно, пора свою жизнь жить!” И поехала. В городе сейчас люди ох как нужны – там же разбомбили все. Она вроде на строительство устроилась, с неделю назад письмо от нее пришло, Дашка вон читала – говорит, что все ладно».
Постарела мама. Так быстро. Морщин прибавилось, руки грубые совсем стали, почти мужицкие. Не щадит война проклятая никого.
«Мам, – я приобняла ее неловко, стоя на улице и глядя, как Васька с Люсей на плечах гарцует, играя в лошадку, – я дома теперь, и все у нас хорошо будет. Дом отстроим. Вася… он, знаешь, хороший!»
«Да я уж вижу, – улыбнулась она, – такая радость, что ты вернулась! Такая радость! Я уж и не чаяла! Да еще и не одна! – Она глянула на меня, всплеснула руками. – Да что это мы вас голодными держим, вы небось с дороги-то не евшие совсем!»
«Есть малехо, – я взяла ее за плечи, – пойдем-ка в дом, чего-нито сотворим поесть».
Когда все немного успокоилось, я огляделась. Вася с Люськой сидели на полу, она у него с рук не слезала, я этому и радовалась. А в остальном…
У деда дом был маленький, и пришлось им всем ютиться. Маме с девчонками маленькими дед Мирон отдал свою спальню. Сколотил кроватку для Люси, а Ясенька вместе с мамой на большой.
Дашка спала в закутке на кухне, в котором я раньше ночевала, когда у деда оставалась, а он теперь ввечеру две лавки, что возле стола стояли, сдвигал вместе, кидал поверх топчан соломенный – и была ему постель. А тут – мы еще.
Перед сном дед меня в сени отвел:
«Нют, вы это… с Василием пока на чердаке ляжете, лады?»
Меня аж будто по сердцу полоснуло:
«На чердаке?»
«Ну тако… больше-то негде. Не стану ж я мамку с дитями с лежанки-то выгонять».
«Ох, да…»
«Вот и добро, – он отвел глаза, – что тут скажешь… перемелется как-то».
«Перемелется», – эхом подхватила я.
Это было тяжко. Так тяжко, что, несмотря на сильную усталость, уснуть я не могла. Вася лежал рядом, знай себе мирно посапывал. А я глядела в потолок, в который смотрела несколько лет назад, когда Анджей вот так же лежал рядом. На этом же чердаке. И потолок был тот же, и ночь темная, только муторно мне было, тяжело. Тоска стискивала мне сердце. Память крутила-заворачивала. Помнился запах Анджея, руки, пальцы длинные, кудри черные… Как смотрел он на меня глазами-вишнями и целовал в плечи.
Я шептала и шептала до рассвета, пока Вася не стал ворочаться, просыпаясь рано. Он обнял меня теплыми живыми руками, по-свойски притиснул к себе:
«Аня… Анечка, как спалось мне тут легко-вольно, как хорошо! Значит, место доброе, теплое, и семья у тебя хорошая. Все любят друг дружку. Знаешь, я по своим скучаю сил нет – они так в Уфе и остались. Вернутся ли – кто знает? Писал уж матери – нет ответа. Да и отвечать пока некуда, я ж то тут, то там».
Я отвлеклась от грустных мыслей:
«Ничего, найдем твоих, глядишь, еще сюда перевезем».
Он помолчал, потом тихо так:
«Не знаю, Ань, я не очень-то деревенский. Ты уж прости, но скорее парень я городской, в городе выросший. В маленьком, не в столице, но… знаешь, не думала ты тоже дальше ехать в город? Да хоть в Минск? Ты ж у меня умная, учиться тебе надо, а то что мы тут на хуторе? Что делать-то будем? Ты стрелок отличный, да и вона как по-немецки шпаришь! От фройлен и не отличишь!»
Я усмехнулась, чувствуя его всей спиной и теплое дыхание на шее:
«Фрау».
«Чего?»
«Я ж ведь замужняя теперь, так что не фройлен, а фрау!»
Вася засмеялся:
«Фрау! Во как! Ну так давай поможем твоему семейству с домом, да и…»
«Да, Вась, – я тут же загорелась, – я уж сама про это думала. И не знаю, как мне, а тебе точно учиться дальше нужно. Только в Минск – это ж столица! Боязно как-то».
«А что боязно-то? – зашептал он, оглаживая меня по плечам, – а хоть и Минск, подумаешь – столица! Заодно покажешь мне, я там ни разу не был».
«Я тоже».
Дом строился быстро, оказалось, что мы счастливое семейство – у нас было то, чего не было у других – мужчины! Двое крепких мужиков, не больных, не контуженых, не увечных – тогда это было редкостью. Еще не дряхлый старик дед Мирон да мой Василий ну и еще один рыжий Матрёновский бегал неподалеку, действительно оказавшись очень смышлёным и услужливым.
Тем же годом к зиме мы забрали Люську и действительно перебрались в город. Поначалу все было непривычное в городе – дома высокие в пять этажей, людей – тьма, машины, трамваи, которых я раньше и не видела.
Везде разруха, стройки-стройки-стройки…
Мы нашли мою сестру Варьку. Она нам во многом и помогла. Похоже, ей в городе было хорошо, она тут себя чувствовала как рыба в воде и о возвращении на хутор и не помышляла.
Варька и помогла устроиться Василию на стройку, и нам комнату в общежитии дали. А там он сразу вперед и вверх пошел, окончил институт заочно, Люсеньку в сад устроили, я тоже поступила в институт. Жизнь покатилась, набавляя обороты.
Жили мы с Васей хорошо, мирно, дочка в нем души не чаяла, он ей был хорошим отцом, как и обещал. А мне что? Мне только это и надобно было.
После института я в библиотеку работать устроилась, Люся в школу пошла. Мы про второго ребенка задумались, уж очень Василий хотел своего, но… год, другой… а все никак. Я пошла ходить по врачам, и все в один голос говорили, что не знают, в чем дело.
А я знала… Анджей. Тень его стояла поперек. Тонкая, прозрачная… и дочка его – Люсенька. Не пускал он меня в счастье, не давал его забыть. Вот и не получалось у нас ничего.
Иногда снился мне он, Анджей, нечасто, но просыпалась я почти больной, и долго потом тоска меня изнутри крутила-вертела, сердце мне по ниткам разматывала.
Вася тогда и говорил мне:
«Что ты, Анечка, опять печалишься?»
Он об Анджее ничего не знал, ничего и не спрашивал, да и как мог спросить? Ему я сказала то ж самое, что и всем, что ребенок у меня от партизана убитого. Правду ведь знал только дед.
Год за годом, так мы другими детьми не обзавелись, да и смирились с этим, Люся наша выросла, в институте отучилась, и они уж с твоим отцом женихались, я перешла работать в «Беларусьфильм» в отдел хроники, был снова май, и мы готовились праздновать пятнадцатый год Победы.
Каждый год мы два раза обязательно ездили к моим – на Новый год и в мае. Мама так и жила там, с Дашкой, ее двумя сыновьями и, приросшим к ним рыжим Семёном, который работал поселковым учителем.
В тот год мама мне дала телеграмму, мол, приезжайте обязательно, дед Мирон совсем плохой, не ровен час – помрет.
Мы когда до этого были зимой, он уже болел, кашлял сильно, но, как и все мужики, по врачам не ходил, все говорил, что ерунда, само пройдет. Ан не прошло.
Все равно мы собирались ехать, заодно хотели Люсиного Алексея с родней знакомить. Вот и поехали.
А когда приехали… я его не узнала, поверить не могла, что этот седой исхудавший старик и есть мой дед Мирон. Щеки посерели, впали, глаза стали огромными, губы ссохлись и стали синеватого оттенка.
«Господи… де-е-ед», – выдохнула я, обнимая его.
А обняв, ужаснулась – таким он был хрупким и тщедушным – будто от него осталась половина.
«Ниче-ниче, – он пошевелил кустистыми бровями, – проходите».
Теперь он всегда жил в доме у мамы. И они с Дашкой о нем заботились.
Это было странное празднование, неловкое. Все делали вид, будто все хорошо, но у меня было ощущение, что мы на похоронах. На похоронах того, кто еще с нами – вот, сидит, рукой можно дотянуться. И все равно – будто поминки, хотя старались смеяться и деда подбадривать. Он немного разрумянился и даже выпил полрюмки смородиновой настойки. Правда, тут же до хрипоты закашлялся.
Ближе к вечеру, когда старший Дашкин сынок принес баян, на котором играл, и все приготовились есть пирог и петь песни, дед Мирон вышел в сени и поманил меня пальцем:
«Пойдем-ка, Анюшка, на двор, разговор к тебе есть».
Я встала, подошла к нему, оглянулась на Васю.
«Нет-нет, Василий твой пусть празднует», – улыбнулся дед и взял меня за локоть.
Мы вышли с ним в мирный теплый май. Лес перешептывался вокруг, перебирая ветер пушистыми еловыми ветками и травами. Позднее закатное солнце просеивало легкие скользящие лучи сквозь штопанное облаками небо. Они мелкой россыпью разбегались по земле, меняя узоры.
Я помогла дед Мирону сесть на край поленницы. Он похлопал рукой рядом, и ты, мол, садись.
Молчим. Слышно, как глухо долбит старое дерево дятел.
Дед взял меня за руку и чуть повернулся ко мне:
«Прости меня, Анюшка, прости дурака старого. Мне уж помирать скоро. А грех на душе тяжкий висит, не пущает…»
«Дед, дед, ты что… – я даже испугалась, в уме ли он? – Что ты такое говоришь? Не за что мне тебя прощать».
«Ой есть за что, ой есть… – стал он мне руку поглаживать, – помнишь мальчонку того польского, что у нас в войну хоронился?»
Я медленно убрала свою руку из дедовых пальцев. Сердце вдруг закипело, занялось биться горячей кровью:
«Помню».
«Так это… – дед сухо сглотнул, на его глаза навернулись слезы, – живой он. Был живой».
Жар вдруг застлал мне глаза – моргаю, чувствую – больно, глаза сухие, и внутри воздух горячим песком скрежещет.
«Ч-ч-то?!» – я моргаю и не понимаю, что он такое говорит-то.
«Прости меня, – снова залепетал дед, – не могу… Сними грех с души моей поганой. Не могу к Богу отойти без прощения твоего».
Я сижу остолбеневшим истуканом, не могу вымолвить ни слова.
«Погоди, дед Мирон, что ты… не понимаю, ты про Анджея, что ли…»
Жив?!
Анджей жив?! Как? Как это может быть, ведь дед… он же мне тогда…
«Ты же мне тогда…»
«Соврал я. Как есть соврал. Как увидел, что ты несешь от него, так за ребеночка твоего и испугался».
Погоди… я смотрю на него и вижу того, другого деда, почти на двадцать лет моложе, когда вернулся он от дружка своего Исайи с польской заставы и сказал, что Анджея фрицы застрелили.
Как?
Он же в глаза мне глядел, вот как сейчас… знал, что беременная я. И сам же, сам ведь жену свою схоронил и знал, каково это!
«ЗА РЕ-БЕ-НОЧ-КА?!» – не своим голосом спросила я.
Смотрю в стариковские мутноватые глаза без слез и жалости. Пристально, не мигая.
«Прости! – взмолился дед, падая на колени. – Виноват я перед тобой, крепко виноват, Анюшка!»
Мне вдруг вспомнились все ночи без сна, как я выла в подушку, затыкая рот простыней, как кусала губы в кровь, скучая по нему, как вспоминала наше последнее объятие там, возле стога сена.
«Рассказывай! – жестко сказала я. – Да не протирай коленки-то, ни к чему это!»
«А что рассказывать? – дед тяжко вздохнул, снова садясь на край дровяника. – Тако Исайя и переправил по́ляка того через границу. А что уж было дальше – я и не знаю.
Пока мы с ним к Исайе шли, сказал я ему, чтоб про тебя он забыл да больше не вспоминал, не то, не ровен час, убить тебя могут, коли прознают, что ты с немецким солдатом, хоть он и трижды угнанный по́ляк, спуталась. И ежели он тебе добра желает, то неча тут ему показываться. “Уматывай за окиян, как и хотел, и боле не вертайся” – так я ему тогда наказал. А он что – он молча кивнул, да мы дальше и пошли. А уж на самой заставе, когда прощались, я снова напомнил, что из-за него убить тебя могут. И пригрозил, что коли он не послушает да припрется, тако и сам я его подстрелю, а тебя забрать ни в какую Америку и не дам. Ну что, он помолчал, башкой кудрявой потряс и пошел себе по холодку. Исайя его за границу-то и перевел. А дальше я и не знаю, что было».
Густой вечерний воздух жарко крутился вокруг меня, свиваясь в кокон. Я не знала, верить ему или нет.
«Это правда, дед?!»
«Правда, – повернулся он ко мне заплаканными глазами, – прости меня, Нютка, Христом Богом молю, прости, как так вышло тогда – и не знаю я. А уж потом все закрутилось, да война еще, да Василий твой. Только щас вот, чую, что дней мне немного Боженька оставил, а совесть, что та плеть – лупит и лупит, да руки мне выкручивает. Вины моей столько, что на двоих хватит, а не признаться – не могу, прости меня, родная, дай помереть спокойно старику».
Я приложила руку к груди – сердце… сердце мое. Казалось, что оно сейчас проломит ребра и вывалится наружу горячей красной тряпкой.
«Ты не хотел, чтобы я уехала, да, дед Мирон? Боялся, что я и в самом деле уплыву с Анджеем за тридевять земель?»
Он потряс седой головой:
«Да».
«А я бы и уплыла», – сейчас я поняла это совершенно четко.
«Знаю», – отозвался он.
«И была бы счастлива!» – зло сказала я.
«Прости», – одними губами повторил он.
«Гос-по-ди… – я потерла виски, – что мне делать-то теперь?»
Солнце добежало до горизонта и ушло дальше, раздавать день другим. Сумеречные облака ссутулились над нами, наполняясь душной грозой, становясь серыми вязкими тучами.
Мы молча сидели под тяжелым небом, тишина индевела между нами, делая чужими.
«Анюшка…» – синеватыми губами прошептал дед.
Первые крупные капли упали на дворовую пыль и нам на плечи. Чуть скрипнула, отворяясь, дверь дома, и из нее высунулась Васина голова:
«Ань, у вас э-э-э… все хорошо? Дождь начинается, шли бы вы в дом».
Он оглядел нас с дедом.
«Сейчас, – быстро сказала я, – сейчас идем».
«А, ну ладно», – голова исчезла.
Я встала на слабые ноги. Жар отступал, уступая место вязкой лености. Черная усталость тяжелым мешком улеглась в груди.
Я сделала пару шагов по направлению к дому, обернулась.
«Нютка…» – одними губами прошелестел дед.
Седой, ссутуленный, с расколотой напополам душой, в которой вины было до краев и за край. Он ведь и правда скоро помрет. Может, полгода… али и того меньше.
Не было у меня прощения к нему. Но жалость… убогая жалость к старому слабому человеку, вымаливающему себе милость, будто милостыню.
«Пойдем в дом, дед Мирон, – ласково сказала я, пряча глаза от неловкости, – пойдем-пойдем, чего доброго, ливень сейчас хлынет. Не держу я на тебя зла, совсем не держу. Дальнее это все. Муж у меня есть – добрый, хороший. И дочка. И живу я ладно. А что было – быльем поросло. Вот тебе мое прощение. Нет у меня зла к тебе».
Он поднялся на ноги, стоит, смотрит на меня, как на Спасителя:
«Светлое сердце твое, Анюшка, светлое…»
«Ладно, будет тебе», – я обняла его. Мне стало стыдно – ну что понапрасну мучить старика.
С небес закапало сильнее, ветер рванул ветки и наверху заурчал первый гром. Дверь снова приотворилась, появилась Люся:
«Мам, ну вы там где?»
Я зажмурилась, выдохнула… Господи, как же она на Анджея-то похожа! Те же темные кудри, та же родинка возле уха, только кожа не такая бледная, как у него, а смуглее…
«Идем, – я улыбнулась дочке и взяла деда под руку, легко похлопывая, – идем».
Домой мы ехали молча. Мы уж к тому времени машиной обзавелись, «Москвичом». Вася поглядывал на меня, спрашивая, все ли хорошо. А что я могла ему ответить? Просто говорила, что устала, что дома через пару дней все наладится.
А как домой приехали, мне казалось, я только-только перевела дух, пришла в себя… От мамы снова пришла телеграмма – через неделю после Дня Победы дед Мирон помер. Тихо, во сне. И мы покатили обратно – на похороны и поминки тем же составом – я с Васей, Люсей и Алексеем.
Через полгода, почти под Новый год, родители твои поженились. И все бы хорошо, жить бы да радоваться… но тогда и разладилось у нас с Василием всерьез.
Помню, было тогда Восьмое марта, пришел Вася домой с огромным букетом роз розовых, мы вот тут и жили – Люся к мужу и его родителям перебралась.
Я букет увидала, обрадовалась, Васе на шею бросилась:
«Такой букетище! Откуда?»
Смотрю, а он крепко поддатый, что было у нас редкостью.
Он на кухне дверь закрыл, меня за стол усадил, сам сел напротив, вина сладкого достал, налил в два фужера, один протянул мне:
«Пей!»
Я гляжу – что-то не так. Не то и не так…
«Вась…»
«Пей, Аня!»
Я сделала пару глотков.
«Нет уж, давай до дна!»
«Да не хочу я! – я отодвинула фужер. – Что стряслось-то?»
«Вот ты мне и скажи!»
Он и не ругается, не кричит вроде, а гляжу внимательно – на дне зрачков его злость котлами чертовыми закипает-булькает.
«Пей!» – он снова фужер ко мне двигает.
Я молча выхлестала все до дна, втянула носом воздух.
Он к своему и не притронулся.
«У тебя есть кто?» – глядит прямо в хмелеющие мои глаза.
Я аж со смеху прыснула:
«Да что ты? Откуда ж дурь-то такая тебе в голову лезет? С чего ты взял?»
Он и бровью не повел – ему не весело вовсе:
«А с того, что уж больше полгода как ты не жена мне. Не дотронуться до тебя, то то не то, то это не это… Я ж не насильник, Ань! Не юли, – он посмотрел на дверь, – не выйдем отсюда оба, пока я правду не узнаю. Не могу больше, извелся в догадках. Говори прямиком – есть у тебя мужик?»
Тут я поняла, что надо правду рассказывать – всю как есть, половинкой не обойдешься. Не заслуживает он жизни такой.
«Что сникла? – Вася повысил голос. – Есть?»
«Был… – выдохнула я, глядя ему в глаза, – давно, до тебя еще».
Мы тогда проговорили с ним на кухне целую ночь, пока я ему все не рассказала про Анджея. И про то, что дед Мирон перед смертью поведал мне, что тот жив.
Рассвет встретили совсем другими. Я знала, что дальше все изменится.
«Ты его искала? Нашла?» – спросил он чуть подхриповатым севшим голосом.
«Искала, но не его, а о нем. Нашла».
Он поднял на меня заинтересованные глаза:
«Это как?»
Алкоголь выветрился, лицо его немного осунулось от нервов, усталости и бессонной ночи.
«Мне удалось узнать, что Анджей все-таки уплыл в далекую Америку, жил в Чикаго, преподавал в университете. Потом, кажется, вернулся в Польшу, но это не точно».
«Ты…»
«Я не буду ему писать, – выдохнула я, – жив, и ладно».
Вася встал, походил туда-сюда по кухне, обернулся, посмотрел на меня:
«Ты… его еще любишь?»
«Нет», – мгновенно выпалила я.
Потом посмотрела в рождающийся рассвет… Ночь безвозвратно переваливалась в небытие.
Нет, я больше не могу… не могу и не хочу врать ни ему, ни себе.
Где-то под ключицами распускался тугой клубок из натянутых струн, я не заметила, как горячие слезы закапали у меня из глаз.
Я посмотрела на своего дорогого мужа и сказала ему правду:
«Да. Я еще люблю его».
Через неделю мы разъехались, а еще через полгода, когда у Люси родилась дочка, то есть ты – окончательно развелись. Но, как видишь, остались добрыми приятелями.
Я очень хотела, чтобы Вася обрел свое настоящее счастье, чтобы ему в жизни повезло. Он его точно заслуживал. И была очень рада, когда он женился, хотя мы и стали общаться чуть реже.
Так бы, может, все и шло, пока…
– Вот смотри, – бабушка перевернула белый конверт адресом вверх и протянула мне.
В графе «отправитель» стоял незнакомый адрес, написанный не по-русски. Польша, Варшава. Анджей Ковальски.
– Ба… – я посмотрела на нее, открыв рот, – это… то, что я думаю? Это письмо от него?
– Угу, – она кивнула, – второе. Первое я получила полгода назад. Он писал, что жена его умерла и он вернулся в Польшу вместе с младшим сыном, которому сейчас почти тридцать лет. И что помнит меня и очень хочет увидеться.
Мы сидели в ее комнате. Чай давно остыл. За окном было темно, и я не знала, сколько времени – ночь черным звездным пледом укрывала город, отодвигая от нас чужие дома, улицы и жизни. Мне казалось, что, кроме этой небольшой комнаты с высокой кроватью, креслами и вязанными крючком кружевами на столах, больше ничего нет в мире. И что там, в густой темноте, оживают воспоминания – бабушкино и дед Васино прожитое время. Ведь оно же где-то есть, не может не быть.
– Бабуль… а ты?
– Открой, – она кивнула на конверт.
Я достала и развернула белые листки – в них было официальное приглашение на бабушкино и… на мое имя! От Анджея Ковальски. Для визита в Польшу.
– Погоди… – я снова пересматривала листки, – а…
– Поэтому мне и нужно твое решение, – бабушка повертела в руках пустую кружку, – я ему написала, что готова увидеться, но хочу приехать не одна, а с внучкой. Если ты, конечно, согласна и хочешь. Можем подгадать под твои каникулы.
– Ого! – я не знала, что ответить.
Это было так неожиданно! Почему бабушка не хотела ехать к нему одна? Кажется, она просто волновалась. И со мной ей было спокойнее.
– Так что? – она постукивала краем конверта по столу.
– Согласна и хочу! – скороговоркой сказала я.
– Я рада! – она широко улыбнулась. – Спасибо, Ксюшка.
– Обалдеть! – я улыбалась вместе с ней. – Неужели мы и правда к нему поедем?
– Да, – просто сказала бабушка.
Июль плавился в пыльном зное. Подсохшие листья деревьев уныло обвисли – воздух лежал пластами в безветрии. Сегодня было пасмурно – сероватые тучи без дела болтались в небе, не обещая дождя.
Я только-только сдала все экзамены и последние два дня отсыпалась. Вторая сессия далась мне сложнее, и сейчас, когда нервное напряжение и бессонные ночи остались позади, я, наконец, огляделась вокруг и увидела, что идет первая июльская неделя, наполненная до краев летней душной жарой, что за окном синеет небо и мир не состоит только из анатомии, химии и латыни.
Окно было открыто нараспашку, но легче от этого не становилось.
Я стояла возле подоконника и скользила взглядом по ближайшей березе, думая, какие вещи взять в дорогу. Мы ехали на пять дней. Бабушка вчера разговаривала с Анджеем по телефону. И сейчас мы обе слегка нервничали, пребывая в предвкушении. Я ни разу не была за границей, даже и не помышляла, а тут… поездка в Польшу.
Оторвавшись от созерцания березы, я пошла на кухню и налила нам обеим чайного гриба. Взяла два стакана… и услышала, как междугородне-длинно затрезвонил телефон.
– Я возьму! – крикнула я, подбежала к аппарату и сняла трубку. – Алло?
– Привет! – тепло прозвучал мамин голос. – Ну что, как у вас дела? Собрались?
– Ага, – я закивала, – почти. Ехать же только через два дня. Мы посмотрели прогноз погоды – там тоже будет жарко, так что обойдемся сарафанами. Ну и погодка, да? У вас так же? Как ты себя чувствуешь?
Я присела рядом на стул.
– Кажется, у нас чуть холоднее, – мамин голос стал будто дальше – на заднем фоне что-то забулькало, – чему я очень радуюсь, хотя все равно все отекает – жду не дождусь, когда уже наконец, чувствую себя бегемотом.
– Уже скоро, мамуль, – я улыбалась, представляя ее с большим животом, – месяц остался?
– По врачебным данным, пять недель, но мне кажется, что целых пять я не выхожу, даже не представляю, что можно стать еще больше. Врач говорит, что на двойню не похоже, хотя мне кажется, что там тройня, – она засмеялась. – Ксюнь, может, ты мне поведаешь, а то бабушка тихушничает – к кому вы в Варшаву едете? К какому такому ее старинному другу?
Я растерялась, потому что не знала, что бабушка сказала маме на этот счет, поэтому ответила нейтрально:
– Если честно, я и сама не особо в курсе, я просто еду вместе с ней за компанию.
Бабушка вышла из своей комнаты и, глядя на меня, одними губами спросила:
– Люся?
Я кивнула.
– Скажи, что я в магазин пошла, – полушепотом проговорила она.
Я снова кивнула.
– Тайны мадридского двора, – чуть усмехнулась мама, – она дома?
– В магазине, – я подмигнула рядом стоящей бабушке и постаралась сменить тему, – как там папа?
– Все хорошо, работает, ждем тебя в гости, – мама замолчала, – ты ведь приедешь?
– Конечно! – я даже удивилась ее вопросу. – Мы же договаривались. Обязательно! И помогу тебе с малышом!
– Думаю, твоя помощь как раз пригодится, – мама вздохнула, – как там папа? Как Денис?
– Все хорошо, – мне стало неловко, потому что за этой беспросветной учебой я им давно не звонила, – вот, сделали у вас ремонт и теперь там живут, правда, Деньке ездить в школу далековато, но, может, он на следующий учебный год в ближайшую переведется, там вроде приличная есть. А дед Вася молодцом, вышел на работу, что-то у них с обменом той квартиры затормозилось, но я не знаю почему.
– Ладно, я отцу позвоню на днях, – мама замолчала – вроде всеми новостями обменялись, – ну что, Ксюнька, передавай бабуле привет, обнимай ее от меня.
– Обниму, – я загрустила, – и скоро обязательно приеду, мам. Соскучилась по тебе ужасно!
Мама хмыкнула:
– Ты меня не узнаешь, к твоему приезду я точно стану похожа на дирижабль.
– Ну и ладно, – охотно согласилась я, – дирижабль так дирижабль.
– Обнимаю тебя, дочь.
– И я. Папу целуй от меня, – я улыбнулась, – пока.
– Пока.
Я положила трубку и вопросительно посмотрела на бабушку.
– А, – она отмахнулась, – не хочу, чтобы Люся меня допытывала. Правду я все равно не скажу, во всяком случае – пока, а врать не хочется.
– Поэтому лучше не говорить ничего, – закончила за нее я.
– Именно! – согласилась бабушка. – Слушай, сбегай за мороженым, а? И заодно бутылки сдай, идет?
– Запросто. – Мороженое в такую жару – отличная идея.
Из магазина я шла с полной сеткой, потому что вспомнила, что нужно купить молока и кефира, еще увидела, что привезли свежий хлеб, взяла любимую подковку и пару саек. Ну и мороженое, было как раз наше с бабушкой любимое – пломбир в брикетах.
Заглянув в почтовый ящик, я улыбнулась – помимо «Комсомолки» там лежал конверт.
И дома, сгрузив продукты на кухне, я схватила мороженое и села читать письмо от Артема.
«Привет тебе от временного нефтяника!
Здесь тоже наступает весна, совсем не такая, как у нас, но все-таки весна. Знаешь, я все думаю, что такая артель – это настоящее братство, почище тамплиеров. Мы делаем нужное и хорошее дело для страны.
Как ты поживаешь? Сдала ли сессию? Хотя о чем я спрашиваю, конечно, сдала, и, наверное, на одни пятерки.
(Я усмехнулась – если бы!)
Обычная жизнь теперь мне кажется такой далекой. Здесь все просто – нужно идти вперед и верить в то, во что ты должен верить. По-другому никак.
Береги себя, передавай Анне Федоровне привет.
Буду ждать от тебя письма. Они здесь здорово помогают.
Обнимаю.
Артем».
Нужно будет к Елене Гавриловне, маме его, зайти, сказать, что от Темки письмо пришло.
Мы с ней стали общаться. Она радовалась, если я заходила и рассказывала, что получила от него весточку. И она мне рассказывала тоже.
А с Темкой мы просто переписывались, никаких разговоров про любовь, ничего о том, что мы снова вместе, да мы «вместе» и не были. Просто – письма. Я знала, что они ему нужны.
Серебристые крылья самолета подрагивали в предвкушении вылета. Бабушка заметно нервничала.
Мы уже прошли все контроли, сдали багаж и сидели, ожидая посадки.
Я летала на самолете в своей жизни всего-то пару раз – как-то в Сочи с родителями и один раз к ним в Москву, когда на поезд билетов не было. И тут – Варшава. Загадочная «заграница». Мне уже все друзья и почти друзья надавали «заказов» – что и кому привезти.
Бабушка сидела и напряженно смотрела в стекло, за которым суетились работники аэропорта, подготавливая самолет. Потом потерла виски, выдыхая:
– Зачем мы летим? Куда? Ну что… что я ему скажу? У нас уже вся жизнь прошла, что тут осталось?
– Бабуль, – я погладила ее по плечам, – все хорошо будет, вам нужно встретиться. Может, ты его увидишь и отвернешься? Может, он… – я чуть усмехнулась, поддевая ее локтем, – он такой старый-престарый, толстый, лысый дед!
Она покосилась на меня и тоже рассмеялась:
– То, что дед, так это точно, он же старше меня. А вот толстый и лысый – это мы обязательно узнаем!
– Ну, что самое худшее, что может случиться? – продолжила я.
– Ничего, – она пожала плечами, – самое страшное – это просто ничего. А такое запросто может быть.
– «Пассажиры рейса номер двадцать семь Минск – Варшава приглашаются на посадку», – глухо прозвучал динамик.
Мы встали.
В самолете красивые стюардессы разносили конфетки «Взлетные» и улыбались особенными вежливыми улыбками.
– Бабуль, – я вспомнила институтских друзей-приятелей, которые просили привезти им то то, то это… – можем мы там в магазины какие-нибудь зайти? А то мне столько всего «назаказывали». Представляешь, даже Игорь Белобородов подошел, ну, помнишь, тот, который все время думал, что за мной стоит кто-то «мощный»… во дурак!
– Эх, Ксюш, я все забывала тебе сказать, – она улыбнулась краешком губ, – это я.
– Э-э-э… – мне показалось, что я ослышалась, – что ты? В каком смысле?
– В прямом, – она снова улыбнулась, – этот «мощный» – это я и есть, а точнее не я, а мой давний приятель Павел Владимирович Лыков. Я позвонила ему и попросила об одолжении.
– Э-э-э… – я смотрела на нее, открыв рот, – к-к-кому?! Я ничего не понимаю.
– Помнишь Пашку Лыкова, которого я вытащила, раненного в ноги, из траншеи? – она склонила голову.
– Гм… помню, – я действительно вспомнила наш разговор, – погоди… а что, этот твой Пашка Лыков сейчас… «шишка»?
– В общем, да, перспективный оказался паренек. И не дурак.
Я смотрела на нее во все глаза:
– Что же ты раньше мне не сказала?
– Зачем? – просто спросила она. – Думаю, что это и неважно. Хорошие люди добро помнят. Я обещала ему, что никогда не буду тревожить по пустякам или для своей выгоды. Только если это вопрос жизни и смерти или вопрос чести!
– А кто он сейчас?
– Чиновник в ЦК Компартии Белорусии, да это и неважно. Он хороший человек, что среди чиновников редкость.
– Значит, и мой институт… ну, та история с Витькой Коломийцем… – теперь все сложилось в голове, будто детский конструктор совпал – деталька к детальке.
– Надо было, наверное, тебе раньше рассказать, – бабушка выдохнула, – да, в общем-то, было незачем. Зло должно было быть наказано.
Теперь я еще более отчетливо поняла, почему Игорь за мной так увязался. Видимо, слух о том, что за меня кто-то хлопотал на са-а-амом высоком уровне, был не пустым звуком.
– А ты еще когда-то за кого-то…
– Когда Вася в больницу попал, я тоже ему звонила. И все. Больше никогда и ни о чем. И в институт ты поступила сама, и отцу твоему работа хорошая досталась только за его достижения.
– Да-а-а-а… – я не знала, что сказать, – ничего себе у тебя знакомые!
– Просто так получилось, – она пожала плечами, – я рада, что он сумел выбиться в люди, и предполагаю, что именно он немного подтолкнул дело с нашими разрешениями на выезд в Варшаву, но это уже его собственная инициатива, я ни о чем не просила. Он помнит обо мне, каждый раз сердечно поздравляет с днем рождения и с Новым годом. И сам празднует два дня рождения – первый – настоящий и второй – тот зимний день, когда я за ним вернулась в окоп. И всегда зовет в гости, но я почти всегда отказываюсь, не хочу его смущать. Это на самом деле нелегко.
– Что нелегко? – удивилась я.
– Чужая благодарность – это бремя. А такая… Эх-эх… – она вздохнула, – не дай бог. Не знаю, почему так тяжко, а вот поди ж ты…
– Ну, бабуль, ты даешь! – у меня не было других слов. – Какие у тебя знакомые!
– Я же говорю, просто так получилось, – она отмахнулась, посмотрела на табло «пристегнуть ремни», обняла себя за плечи, – скоро уже прилетим.
– Все будет хорошо, – автоматически повторила я.
Они ждали нас на выходе, и Анджей оказался вовсе не толстым и не лысым. Оба высокие, оба курчавые, но у старшего волосы были обильно сдобрены сединой, а у молодого – просто темные, правда не такие черные, как, похоже, когда-то были у его отца.
Интересно, бабуля скажет маме когда-нибудь? Пока она ждет, чтобы малыш родился, и так беременность дается ей нелегко, ни к чему лишние волнения.
Я смотрела на бабушку – ее напряженное лицо не выражало ничего. Она только с силой сжимала мою руку и неотрывно смотрела на двоих встречающих нас мужчин.
Анджей был бледен, но улыбался. Кажется, немного картонно. Одет он был просто и в то же время элегантно – серые брюки без стрелок, голубая рубашка и сверху легкая темно-синяя куртка, на ногах теннисные туфли, тоже серые. На его сыне были почти такие же брюки, только темно-синие, и бежевая рубашка без рукавов.
Мы подошли ближе. Всеобщее напряжение передалось мне, отчего казалось, что воздух уплотнился и все движения замедлились, стали будто труднее и вязче.
Глядя на бабушку и Анджея, я инстинктивно сделала шаг назад, заметив, что и его сын сделал то же самое – хотелось, чтобы этот миг достался только им. Они не видели друг друга… сколько? Полвека? Чуть меньше.
– Здравствуй, – на довольно чистом русском сказал Анджей, – здравствуй, Анья.
Бабушка кривовато улыбнулась:
– Помнишь еще… помнишь.
– Конэчно помнью, – он шагнул к ней.
– Даже когда по телефону с тобой разговаривала, все равно не могла поверить, что ты живой, – бабушка неотрывно его разглядывала, – так и думала, что пока своими глазами не увижу – не поверю.
– Веришь? – он протянул ей руку.
– Да, – она протянула свою.
Он осторожно дотронулся до пальцев, медленно, нежно поднес их к губам и легонько коснулся.
Бабушка вздрогнула и закрыла глаза.
Из-под опущенных век по щекам побежали слезы, но она их не замечала.
Мы с его сыном стояли как два истукана по разные стороны, стараясь не нарушать интимности их момента и глазели то по сторонам, то друг на друга.
Вокруг нас жил своей жизнью аэропорт – визжали дети, кто-то громко кашлял. Рядом две мамочки, держа на руках младенцев, чирикали на смешном шуршащем польском языке. Мимо с гордым видом прошествовали три стюардессы «Аэрофлота» в красивых синих формах, и мужчины сворачивали головы, глядя им вслед.
– Я так рад тебе, Анья, – прошептал Анджей.
– И я, – она открыла глаза и лукаво улыбнулась, совсем как молодая девчонка.
– Ну что… – Анджей выпустил бабушкину руку и обвел всех взглядом…
Бабуля спохватилась и меня представила:
– Это внучка моя, Ксюша.
– Какая красавица! – Анджей мне ослепительно улыбнулся и перевел взгляд на парня, стоящего рядом. – А это Вацлав, мой сын!
– Добры дэн, – Вацлав склонил голову, густо покраснев.
На щеках его заиграли ямочки, и это мне жутко понравилось. Видно было, что он волнуется, но всячески пытается это скрыть.
Я смотрела на них, и на душе было тревожно – что принесет эта встреча? Бабушке. И что будет дальше? Зачем появился Анджей в ее жизни, в нашей жизни сейчас?
Пауза оказалась долгой и растерянной, все стояли и смотрели друг на друга, не зная, что предпринять.
– Давайте мы отвезем вас в отель, вы, наверное, устали с дороги, – предложил Анджей, – вы разместитесь, отдохнете, и… тогда увидимся вечером за ужином? – спрашивал он.
– Да-да, – быстро закивала бабушка.
До отеля мы доехали быстро, минут за двадцать. По дороге я глазела по сторонам – небольшие домики, дальше – более высокие постройки.
Мы сидели на заднем сиденье и обе молчали. И обе смотрели по сторонам в разные окна. Пауза переместилась в машину, заполняя собою все пространство, и от нее становилось неуютно и тесно. Мне захотелось домой.
Анджей и Вацлав помогли нам с регистрацией в гостинице и чемоданами, и мы распрощались, договорившись увидеться через несколько часов.
– Бабуль… – я смотрела, как она молча раскладывает вещи, – ты… как?
– А… не знаю, – она остановилась, глядя в окно отсутствующим взглядом, – н-не знаю… и все думаю, зачем я приехала. Чего хочу? Что узнать? И… потом – что дальше?
Я ее понимала. Ощущение растерянности и непонятности происходящего меня тоже не покидало. В отличие от бабушки – я-то ни его, ни его сына не знала совсем. И сейчас, когда мы уже были тут, в Варшаве, мои сомнения только усугублялись. Но показывать этого бабушке не хотелось, поэтому я весело сказала:
– Ну… зато он не толстый и не лысый, а вполне такой симпатичный дядечка.
– Это точно! – улыбнулась она. – Ладно, посмотрим, что дальше будет. Как тебе сын его, Вацлав? Молоденький такой. И очень на Анджея похож.
– Да, – я вспомнила ямочки на щеках и почему-то смутилась, – давай по городу погуляем до встречи? Очень хочется посмотреть на Варшаву.
Варшава оказалась пряничным уютным городом. Мы гуляли по старым улицам, вымощенным каменной кладкой. Разноцветные домики, стоящие стройными рядами, глядели друг на друга, умытые солнечным днем. Прохожие шли по своим делам, на углу примостился фургончик мороженщика, и про такие фургоны я читала только в сказках Андерсена, пахло ванилью и кофейными зернами из пекарни напротив. Мимо нас вразвалочку прошла беременная женщина, неся в руке сетку с продуктами… город жил.
– Ты молчишь все время, – я приобняла бабушку за плечи, – и я за тебя беспокоюсь.
Она чуть повела плечами.
– Я тоже за себя беспокоюсь. Потому что, кажется, я все еще люблю его, – в ее голосе слышалась горечь, – и что мне теперь делать с этим, я тоже не знаю.
– Ну… – мне стало неловко от ее откровенности, – может быть, и он тоже тебя любит?
– Не дай бог, – бабушка всплеснула руками, – тогда я вообще не знаю, что делать. Начинать все заново? В шестьдесят лет? Если бы мне было хотя бы сорок пять или пятьдесят…
– Слушай… может, я не пойду на ужин? Давай сейчас где-нибудь перекусим, а вы с Анджеем…
– Нет-нет-нет, – запротестовала бабушка, – мы поужинаем, как и договаривались. Ты не волнуйся, конечно, мы с Анджеем поговорим, но… потом. Найдем время. Этого разговора будет не избежать. Мне просто нужно немного привыкнуть к тому, что он есть, что живой на самом деле. Знаешь, я иногда думаю о том, что зря мне тогда дед Мирон стал душу изливать, прощение вымаливать, унес бы эту тайну с собой в могилу – всем было бы легче, – она замолчала, подумала… – или нет. Не знаю. Но было бы точно иначе.
А я вдруг подумала про деда Васю – он не знал, куда именно и зачем мы поехали. Как и всем остальным, бабушка сказала ему, что едем проведать старого друга. И все.
Наверное, он подумал, что бабушка везет меня на могилу Ольги, потому что раньше она всегда так называла поездки к ней.
Она не обманывала его. Просто не говорила всей правды. Пока. Я ее понимала – что и почему… но мне все равно стало за него обидно. Господи, хоть бы уж эта поездка быстрее закончилась.
Неопределенность давила на плечи тяжелым коромыслом, и хотелось высвободиться, сбросить, сбежать в свой привычный мир, в котором все на своих местах и не нужно принимать никаких решений. И слава богу – не мне.
За ужином стало не то чтобы веселее, но… теперь я поняла, почему бабушка попросила меня поехать с ней, а Анджей таскался с сыном – напряжение распределялось на четверых и становилось выносимым.
Я заметила, что Вацлав украдкой поглядывает на меня и тут же отводит взгляд. И снова эти ямочки!
Если моя мама дочь Анджея, то я Вацлаву… племянница? Я внутренне хохотнула и вспомнила Деньку – что-то дядюшек у меня развелось!
За ужином все было вкусно, но ели только мы с Вацлавом, бабушка и Анджей ковыряли вилками в тарелках и говорили о всякой ерунде, о погоде между Минском и Варшавой или скользили взглядами по сторонам.
– Хорошо, – Вацлав чуть привстал за столом и снова сел, – дорогая Анна Фьедоровна и папа, – он посмотрел на Анджея, – позвольте пригласить Ксенью, – перевел взгляд на меня, – на прогулку. Мы раньше договорились пойти гулять, – он немного растягивал звуки и делал паузы, подбирая правильные слова.
Я глядела на него с открытым ртом, потому что не помнила, чтобы мы хоть о чем-то договаривались.
Он и бровью не повел, а просто смотрел на меня улыбаясь:
– Правда, Ксенья?
Хитрый жук! Я улыбнулась:
– Да-да, конечно.
Бабушка посмотрела на меня беспомощно. Но я ей только тепло улыбнулась, понимая, что чем раньше они поговорят, тем будет лучше. Для всех.
Вацлав тоже понимающе ей кивнул:
– Так что, можно?
– Разумеется, – согласилась она, поняв весь расклад, и обратилась к Анджею: – Ну что, кажется, молодежь успела сговориться…
– Точно! – он усмехнулся, посмотрел на своего сына. – Ну что с вами делать – идите, конечно.
Я выскользнула из-за стола и наклонилась к бабушке:
– Все будет хорошо.
– Покажи Ксенье собор, – сказал Анджей, – и потом проводи до гостиницы.
Вацлав закатил глаза и чуть укоризненно по-польски:
– Тата! (Папа!)
И мы вышли из ресторана.
Он остался таким же красивым, как был сорок с хвостиком лет назад. Немного раздался, но не потолстел, стал степеннее, медленнее. И седина ему очень шла. Вокруг глаз разбегались лучики морщин, а сами глаза были такие же живые. Теплые, любящие… Или мне так казалось.
Я внутренне похвалила его сына – молодец парень. Кажется, Ксюшка ему понравилась – или мне показалось? Он не знает, что является для нее кровной родней.
И вот – дети ушли, и мы сидим друг напротив друга, друг на друга не глядя.
Я выдыхаю… ну надо ж как-то начать…
– Анджей…
– Анья…
Мы говорим это одновременно и останавливаемся…
Он берет мою руку, лежащую на столе:
– Послушай…
В его глазах густая темнота, но от нее не страшно.
– Я… – я вдруг теряюсь, не зная, что говорить.
Груз времени свалился с плеч, и я чувствую себя семнадцатилетней. Будто мы снова там, в деревянном домике у дед Мирона, где пахнет теплой печью, сгоревшими поленьями и кисловатой простоквашей. Где лучи солнца пробиваются сквозь вышитые мамой занавески и день ложится нам в ладони тишиной.
– Что делать теперь – не знаю. Вот…
– Я не забывал тебя. Не забывал никогда. Дед Мирон сказал мне, что если я хочу тебе добра, то должен уплыть в Америку, как и собирался, и никогда с тобой больше не встречаться, потому что, если узнают, что ты с немцем спуталась, – убьют.
Думаю, он говорил правду. Во всяком случае – я тогда в это точно поверил. И сказал, что если наша любовь крепкая, то я сама к нему приеду, как и обещала. Но чтоб я на это не надеялся, дескать, любовь девичья – сегодня есть, а завтра – нет.
– А мне он сказал, что тебя убили, – прошептала я, – на заставе немцы застрелили.
– Вон как… – он склонил голову набок, – я не знал. Думал, прав оказался Мирон – забыла ты меня.
– Перед самой своей смертью дед Мирон рассказал мне, что ты жив. Это было почти двадцать лет назад. Как раз перед рождением внучки.
Его глаза удивленно распахнулись:
– И… как же… почему ты мне… ты не искала меня?
– Искала, – я вздохнула, – и нашла. Точнее, узнала, что тебе удалось попасть в Америку, что ты женат. С детьми… и подумала – чего лезть? Зачем мешать?
– Гм… да… – он покачал головой, – понятно. На самом деле мне чудом удалось попасть на корабль, я ведь был беглый солдат, хоть и насильно угнанный, но все равно дезертир, да еще еврей. Как удалось спастись – до сих пор судьбу благодарю, мир не без добрых людей, ну да это долгая история. В Америке я женился очень быстро – через год. Глупо и неправильно. Ни я ее не любил, ни она меня. Я – от боли, пытался тебя забыть, она – от страха, что никто ее не возьмет – старше была меня на пять лет. Потом у нас родились две дочери, одна за одной – все быстро. Мы старались жить как могли, но, конечно, ничего путного из этого не могло получиться. Как дети немного подросли, так мы и разошлись. Не слишком полюбовно, но уж как есть.
Я смог написать родным только через пару лет после развода, они меня уж похоронили давно. Письмо получила сестра, от нее я узнал, что мама умерла от чахотки почти сразу после войны, так и не узнав, что я живой. Отец умер еще раньше, ну, ты помнишь, наверное.
Дальше… что дальше? Я все мучался, думал тебе написать, но помнил слова Мирона.
– Да… дед сделал все как положено, – я покачала головой, вспоминая его, – молодец, что тут скажешь – умело разбросал нас.
– А Вацлав у тебя как получился?
– Я как развелся – вернулся обратно, в Варшаву, уже можно было, пожил немного с сестрой и ее семьей, потом мне место преподавателя в Варшаве предложили, я и согласился.
Долго жил один, никого и ничего не хотел. Просто работал, раз в год летал к дочерям – увидеться, они мне не очень были рады, винили в разводе.
А потом встретил Марийку, она у нас на кафедре лаборантом работала. Она меня как-то из этой серости беспробудной и вытащила. Женился. И вот, родился Вацлав. Хороший парень, инженер, занимается этим, как его, п-программированием, сейчас это какое-то новое направление. Ему нравится. А Марийка разбилась в аварии три года назад.
Вот, собственно, и вся моя жизнь – коротко и скучно.
– Ты ее любил? – я вглядываюсь в его глаза.
– Гм… – он покачивает головой, задумывается, – думаю да, но знаешь, это совсем другая была любовь.
Молчит.
И я молчу… чувствую, как воздух струится вокруг, обволакивает чем-то горячим, и от этого в горле тоже становится горячо. И в глазах.
– Анья, послушай… – он снова берет меня за руку.
– Анджей… – мне хочется сбежать. Я боюсь его слов, – пожалуйста, мы ведь уже не дети.
Он хмыкает и улыбается:
– Совсем не дети.
От его улыбки становится легче и не так горячо.
– И что же делать?
– А ты? – неопределенно спрашивает он, но я понимаю, о чем он, и опускаю глаза, не выдерживая его взгляд.
В груди снова горячо, дрожь перебегает от одного плеча к другому и обратно, но я собираюсь, выдыхаю и говорю:
– У тебя есть дочь.
Он смотрит не понимая, моргает. Потом…
– П-п-погоди… Анья, – и от волнения переходит на польский, – что ты имеешь в виду? Какая дочь? Как? Откуда?
Я тоже переключаюсь на другой язык:
– Когда мы с тобой расстались и дед увел тебя на границу, я была беременна.
В его распахнутых глазах удивление сменяется ужасом, на глазах появляются слезы.
– Не может быть! Этого не может быть! – бормочет он.
Ему трудно поверить, я понимаю.
– Может, – киваю я, – ее зовут Людмила, Люся, как звали мою убитую сестру, помнишь?
– Да, – автоматически отвечает он и произносит по слогам: – Люд-ми-ла…
– А Ксеня – это ее дочь – твоя внучка.
– Гос-по-ди… – он хватается руками за голову и сидит, глядя пустыми глазами в стол, – гос-по-ди… я мог ожидать всего, чего угодно, только не этого. Неужели это правда, Анья?
– Да, – почти шепчу я, ощущая и легкость, и усталость одновременно.
Тайна, которую я носила в себе столько долгих дет, теперь не только моя. От «разделения» ее на двоих стало легче.
– Ты уверена?
Я не воспринимала его вопросы как неверие, просто… когда тебе сообщают про взрослую дочь и внучку в придачу…
– Да, Анджей, это правда.
Он потер пальцами виски:
– Поверить не могу.
– Ты не заметил, что Ксенька на тебя похожа?
Он задумался:
– Нет, но сейчас, кажется, да. А… Люд-мила?
Я улыбнулась:
– Твоя копия, только в женском теле.
– П-прости, все равно не могу поверить. У меня есть еще одна дочь? Взрослая дочь и … внучка?
Он замолчал.
Мимо нас прошел официант, поглядывая – к еде, которая уже давно остыла, мы оба не притронулись. Но и никуда не уходили. Должно быть, со стороны мы выглядели странной парочкой – два старика, объясняющиеся то на одном языке, то на другом.
– А она знает, что…
– Нет, – быстро ответила я, – и пусть пока не знает.
– Почему? – он огорчился. – Я думал, может, мы с ней могли бы… познакомиться или… ты…
– Она сейчас ждет малыша, – мне хочется ему объяснить, – сложная беременность, не стоит пока ее волновать, вот когда родит…
– Понятно, – он мгновенно соглашается, – а потом?
– Да, но не сразу, к этому событию нужно подготовить не только ее…
Он немного потрясывает головой, будто сбрасывая оцепенение:
– А кого и… – запускает пальцы себе в шевелюру, ероша волосы, – поверить не могу, не могу поверить. Взрослая дочь? Внучка? – все повторяет он и спохватывается: – Я же ничего не знаю про тебя, Анья, ты-то как жила все это время? – останавливается, задумывается. – Погоди… мы же говорим по-польски.
– Точно, – улыбаюсь я.
– Ты так хорошо говоришь! И произношение…
Я перехожу на немецкий:
– Я еще по-немецки говорю и немного по-английски.
Его глаза распахиваются:
– Ого! Ты… переводчик?
– Нет, – я улыбаюсь, – работаю в архиве с документами, но языки мне точно помогают.
– Расскажи… – он пододвигает к себе стакан с водой и залпом выпивает, – мне все интересно.
И я рассказываю… не все, конечно, но многое, – о том, что я была на фронте, правда, не уточняю в качестве кого, и о том, что в моей жизни есть Василий, и что Люся считает его своим отцом.
Он длинно выдыхает:
– Как же ты ей скажешь?
– Лучше правды никто ничего не придумал, – я пожимаю плечами, – правда освобождает и лечит. Нельзя жить в тяжести лжи. Вот сказала сейчас тебе все, и будто камни с плеч попадали.
Он стиснул челюсти, отвернулся к окну. Потом резко повернулся и по-русски:
– Я тебя люблю…
Это было так быстро, так… без малейшего предупреждения жаркая волна всколыхнулась под сердцем, прошлась по позвонками сверху вниз и обратно, задрожала в ключицах и переносице, подбираясь слезами к глазам…
– Всегда любил, – он дотронулся своими пальцами до моих, не решаясь взять за руку, – всегда, Анья, сколько себя помню после тех месяцев в доме деда Мирона. И в Америке, и здесь. А сейчас, когда вижу тебя… Что? Что ты плачешь? Ты не любишь меня совсем?
– Не надо… погоди, не надо, – взмолилась я, пытаясь защититься от боли. Его любви было столько… и я не могла это вынести. Его любовь рушила мою жизнь. Всю мою жизнь.
– Переезжай ко мне, – продолжил он и все-таки взял меня за руку, – переезжай. Хочешь, вместе с Люд… милой и Ксеньей… Я все сделаю, я…
– Погоди… – я выставила руки вперед, будто защищаясь, – я не могу. У меня… там своя жизнь, работа, Василий…
– Кто? – остановился он.
– Мой бывший муж, – я кивнула, – мы разошлись семнадцать лет назад, но до сих пор очень хорошие друзья. Он спас меня на войне. По-настоящему спас. Закрыл собой от пули и был ранен.
– Ты его любишь? – он выжидательно посмотрел на меня.
Я молчала. Люблю?
– Он мне родной человек, – я покачала головой, – но… нет. Я люблю НЕ его.
Анджей ждал продолжения моей фразы, смотрел на меня не отрываясь, затаив дыхание…
– Анья?
– Я люблю тебя, – наконец выдохнула я, чувствуя, как горячие слезы потекли по щекам, даря облегчение, – и, кажется, мы с тобой просто два старых дурака.
Он схватил мою руку и прижал к губам:
– Моя дорогая…
– Господи, какой кошмар, – я уронила голову на руки, – какой же это кошмар. Что же нам делать теперь? – я отстранилась, посмотрев на него совершенно беспомощно.
Он улыбнулся открыто и светло, становясь тем юным Анджеем, которого от меня увел дед Мирон в сырую апрельскую ночь.
– Для начала, может быть, стоит заказать другие блюда и пообедать? Или просто пойти погулять?
– Погулять, – я хоть и чувствовала голод, есть совершенно не хотелось.
– Отлично, – он поднял руку, давая знак официанту.
Мы быстро расплатились и вышли в жаркий варшавский день.
– Не волнуйся, думаю, Вацлав Ксенью уже до отеля проводил.
– Знаешь, – я посмотрела на него внимательно, – кажется, он ей нравится.
Анджей коротко засмеялся:
– Кажется, она ему тоже нравится…
– Ужасно жаль, – было досадно.
– Да? – удивился он. – Почему?
– Они ведь кровные родственники, – пояснила я.
– Точно! – он посмотрел на меня с изумлением. – И… как же быть?
– Наверное, стоит им сообщить, – с грустью сказала я, – и как можно скорее, чтобы это дальше не зашло. Впрочем, Ксенька знает, я просто с ней поговорю.
– Де-е-е-ела, – Анджей растерянно почесал затылок, – я об это не подумал, очень непривычно. И… твоя внучка о нас знает?
– Да, – коротко ответила я. – Люся с мужем уехали жить в Москву, и вот-вот снова станут родителями, а Ксеня живет со мной, в Минске, и знает почти всю мою жизнь. Она хороший, добрый человек, я не хочу, чтобы ей было больно.
– Понятно, – отозвался Анджей, – я поговорю с Вацлавом. Он тоже отличный парень и поймет.
Мы стояли на набережной, щурились на яркое солнце и кидали камушками в Вислу.
– А можешь так… – Вацлав явно подбирал слова.
Он взял гладкий плоский камешек, наклонился – и р-р-раз… тот проскочил раз пять по воде и только потом плюхнулся в воду.
– Никогда не умела, – пожала плечами я, – но у тебя здорово получается!
– Гляди, як я… – он снова запустил в реку легким скачущим камешком, – може учить тебе?
– Ты так смешно говоришь, – я улыбнулась.
– ИзвЕни, – он смутился, – отец хорошо говорит по-русски, я хорошо польский и немецкий.
– Мы можем по-немецки, – я перешла на этот язык, – только здесь наоборот – бабушка по-немецки отлично, а я не очень.
– Ух ты! – искренне удивился Вацлав, с легкостью затараторив на другом языке. – Мы с отцом часто говорим не только по-польски, еще и по-немецки, мама его тоже знала.
– Давно твоя мама умерла? – спросила я почти шепотом.
– Три года назад.
– Понятно…
Мы замолчали, думая каждый о своем. Я порадовалась тому, что моя мама жива-здорова. Теплое лето легко ложилось на плечи. Вацлав рассеянно глядел туда, где река и небо смыкались краями и, обнявшись, уходили дальше, за невидимые пределы бытия. Он был почти такой же высокий, как его отец, темно-каштановые кудри лохматил легкий ветер. Когда он улыбался, в уголках глаз обозначались едва намечающиеся морщинки. Он был старше меня на одиннадцать лет.
Подняла с земли камешек:
– Покажешь?
– Да! – он обрадованно подскочил ко мне, на щеках снова заиграли ямочки, делая его мальчишкой.
«Вот же, черт возьми!» – почему-то разозлившись, подумала я.
Он встал за спиной:
– Смотри – наклоняешься и… хочешь попасть далеко-далеко.
Я взяла камешек, р-а-аз… и камень плюхнулся в воду.
– Погоди, – он подошел ближе и аккуратно взял меня за запястье, – не напрягай руку, нужно легко, словно стремишься попасть в горизонт.
Мне стало неловко от его близости. От него пахло чем-то теплым – солнцем, хвойной древесной корой и неожиданно ванилью. И по-немецки он правда говорил существенно лучше, чем по-русски, как и я по-немецки говорила лучше, чем по-польски.
– Кхм… – он несколько отстранился, тоже смутившись.
Я взяла очередной камень, постаралась расслабить руку и… раз-раз-раз… он быстро проскочил трижды, и только потом булькнул в воду.
– Ура! – мне было радостно – я посмотрела на Вацлава. – Получилось!
– Давай еще! – подбодрил он, ища глазами следующий.
Я закинула еще, и он проскочил уже четыре раза.
– У тебя получается! – Вацлав радовался вместе со мной.
– Раньше не умела…
Мы внезапно замолчали, не зная, о чем говорить и что делать дальше… Постояли, посмотрели, как на реку надвигается вечер, розовея облаками, размывая тени…
– Пойдем, я отведу тебя в отель, – он снова перешел на русский.
Я пожала плечами и сказала по-немецки:
– Хорошо.
Стало вдруг грустно – мне понравилось кидать камешки, это было весело. И я вспомнила, как бабушка рассказывала, что они с Анджеем ставили таз, наливали воды и отдували лодочку из древесной коры по краям.
– Отец рассказывал про твою бабушку, – сказал Вацлав, и я вздрогнула от неожиданности, слишком уйдя в свои мысли, – о том, что они были… близки, и она и ее дед помогли ему спастись. Что он им обязан жизнью.
– Так и есть, – я улыбнулась, мне было приятно, что Анджей рассказал ему.
– Наверное, они сильно любили друг друга, – он говорил скорее утвердительно.
– Думаю, да.
Неловкость между нами росла, делая пространство неуютным. Мне хотелось уже скорее дойти до гостиницы, я чувствовала, что устала.
– Ты учишься? – спросил он, скорее для того, чтобы поддержать разговор.
– В медицинском, – автоматически ответила я.
– Правда? – оживился он.
– Угу, – я повернула голову, – а ты?
Он смотрел на меня внимательно и серьезно, разглядывал, будто картину на витрине. А как только увидел, что я смотрю, – тут же опустил глаза.
Мы подходили к нашей гостинице – я издалека узнала здание.
– Ну вот… – я огляделась…
– Так быстро? – Вацлав смешно сморщил нос, огляделся.
Мы остановились, дошли до дверей и остановились.
Карие глаза смотрели несколько растерянно, кажется, он и правда не предполагал, что мы придем так быстро.
– Гм… – он перекачнулся с пяток на носки и обратно, – может, завтра увидимся? – и тут же уточнил: – Вечером, я утром работаю. Какие у вас с бабушкой планы?
Я задумалась… в отличие от него, я знала, что он мне является родным дядей, как бы нелепо это ни звучало.
Что-то… в нем было странное. Легкое, веселое, взрослое. И мне это нравилось. И можно же просто дружить, совсем не обязательно какие-то романтические отношения…
– Я не против. Думаю, к вечеру мы точно освободимся, и можно всем вместе поужинать.
Он чуть повел подбородком, как бы отрицая «все вместе», и спросил:
– А нам с тобой погулять? Вдвоем. Я покажу тебе Варшаву. Отец тоже наверняка захочет провести время с твоей бабушкой наедине.
Сама я не могла ему рассказать о нашем родстве, поэтому ответила уклончиво:
– Думаю, да, но все-таки нужно согласовать с бабушкой и…
– Конечно, – быстро согласился Вацлав, – я тоже с отцом поговорю.
Я ступила на крыльцо, он зашел вперед и распахнул передо мной дверь.
– До завтра! – на щеках показались ямочки.
Я улыбнулась в ответ:
– До завтра!
И вошла в прохладный вестибюль отеля.
Мы шли куда-то через извилистые варшавские улицы. Я держала его под руку. И мне казалось, что нет этих прожитых лет. Ничего нет и никого нет, что мы все так же молоды, и что сбылось то, о чем мы оба когда-то грезили, лежа на соломенном топчане на дедовом чердаке.
Или когда сидели перед небольшим чердачным оконцем, из которого были видны двор и банька, грели руки о чашки с горячим морсом и мечтали вслух о том, что когда-то будем гулять под руку по мирным городам. И не будет больше войны, и никто не назовет его «жидом» или «фашистом». Что это будет какой-то удивительный сказочный мир, в котором зеленая трава, синее небо и улыбающиеся мирные люди.
Так и случилось спустя сорок лет. Варшава была прекрасна!
– А я ведь не в первый раз тут… – Мы шли по улицам, которые вдруг мне показались странно знакомыми. Кажется, тот желтый дом с флюгером в виде петуха… Не на ступеньках этого ли крыльца мы сидели с Васей в последние дни войны?
Перед мысленным взором возник теплый май сорок пятого, дорожная пыль, крыльцо, сумерки и на фоне синеющего неба – смешной петушиный флюгер…
– Не в первый раз? – переспросил Анджей удивленно.
– Я… была на фронте, – пояснила я, пытаясь для себя решить, что говорить ему, а что нет.
– На фронте? – снова переспросил он, и я едва не засмеялась.
– Ты все время переспрашиваешь.
– Просто это… непонятно. Не могу представить тебя на войне. И кем ты была? Сестрой милосердия?
– Не совсем, – уклончиво ответила я.
– Солдатом? – он даже остановился. – Представить не могу. Ты пошла в армию добровольно?
– Лучше не представлять, – я отмахнулась, решив не рассказывать, что я была не просто солдатом, – да, добровольно.
– Как интересно складывается жизнь, – он скользил взглядом по встречным прохожим, – я был солдатом не по своей воле и как только смог – перестал им быть, а ты пошла сама… И это было после рождения…
– Да, – я кивнула. – Люся была совсем маленькой, я оставила ее маме и сестрам, ушла на фронт, знала, что о ней позаботятся и не дадут в обиду, если меня убьют. Тебя-то я считала погибшим…
– Жизнь удивительная!
Когда самое важное мы сказали друг другу – стало легко. Немой вопрос «что же дальше?» все равно маячил за нашими спинами, но мы оба будто бы его не замечали.
Потом, потом… все потом.
«Господи, пусть будут эти несколько дней с ним. Это ведь не так много, правда?» – про себя молилась я. Мысль о том, чтобы кардинально что-то менять в шестьдесят лет, уже не казалась такой чугунно-неподъемной, но все-таки холодок тревоги пробегал по спине, мешая наслаждаться настоящим. Вина перед Васей кружила над головой черной вороньей стаей. Хотя в чем же я виновата? В чем?
Мы с Анджеем говорили о том о сем, молчали, попали под легкий рассыпной дождик, шли наугад, не боясь заблудиться, и не заметили, как наступил густой синий вечер и вокруг загорелись уличные фонари.
Я вдруг почувствовала, что устала.
– Давай присядем? – Анджей указал на скамейку чуть поодаль.
Похоже, устала не только я. Мы оба уселись и с радостью вытянули гудящие ноги.
– Ты знаешь, где мы?
Он огляделся:
– Гм… кажется да, – и подвинулся ближе.
Такой далекий, знакомый его запах с шероховатой примесью парфюма, в котором угадывались орехово-коричные ноты.
Я все еще держала его под руку и, не спрашивая, просто положила голову ему на плечо. Закрыла глаза.
– Анья, Анья… – шептал он, поворачиваясь и целуя меня в волосы.
Слезы неожиданной непрошеной волной поднялись со дна души…
Дед Мирон! Упокой Господь твою душу, дед Мирон… если бы не ты, то совсем иначе сложилась бы моя жизнь. Если бы знала я, что он жив! Почему тебе тогда поверила? Зачем? Как? И ведь даже не засомневалась! И сердце тогда не екнуло, не дрогнуло.
Я ведь после этой новости полгода серая ходила – не улыбалась, едва спала, глядя, как подрастает живот, в котором плоть от плоти… его, Анджея, дитя. Ждала мальчика, вымечтывала себе второго Анджея, но родилась Люся. И ей я тоже была рада, будто в ней и дочь обрела, и воскресила убитую сестру.
Он не столько увидел, сколько почувствовал, что я плачу, придвинулся еще ближе, аккуратно приобнял и стал гладить по голове, приговаривая:
– Все будет хорошо, теперь все будет хорошо. Я… люблю тебя. Как и тогда.
От этих слов стало и горше, и слаще.
Время! Время-время… сколько его мимо утекло водой меж пальцев, просыпалось песком речным…
Я обхватила Анджея руками, уткнулась в грудь и плакала-плакала-плакала…
А он все гладил меня по голове, пока слезы не кончились и я не затихла в его руках.
– Анья… – прошептал он, потрагивая меня за подбородок.
Я подняла к нему совершенно заплаканное лицо.
– Ты… красивая, – его глаза сияли, – очень красивая. Как и тогда, как и всегда.
Теплыми ладонями он оттер капли слез, прислонился щекой к моей щеке.
Сердце вздрогнуло, сбрасывая камни прошлых лет:
– Анджей…
Его губы легко нашли мои, и дыхания наши перемешались…
– Бабушка, ну где можно столько ходить! – выговаривала мне Ксюшка. – Уже поздно, а тебя нет и нет, я уже начала волноваться…
– Ш-ш-ш… – я приложила палец к губам, – все хорошо. Я устала зверски…
– Бабуль… – она смотрела встревоженно.
– Все хорошо, – выдохнула я одними губами, – давай ляжем спать. Завтра, все завтра. Расскажу все, что смогу. Мы с Анджеем договорились встретиться днем, утром у него какие-то дела.
– Мы с Вацлавом тоже, – насупленно буркнула она.
– Ладно, – сил не осталось совсем, – потом, все потом. А сейчас душ и – в кровать.
Утро началось с серых туч и дождя, но к полудню неожиданно распогодилось, что очень меня обрадовало.
Ксюшка уныло отщипывала кусочки от ароматной свежей булки.
Мы сидели в кафе за уютным столиком, покрытым цветастой скатеркой. Было людно – все стремились позавтракать. Вокруг болтали в основном по-польски, за соседним столом сидела парочка туристов, говорящих на грубоватом каркающем языке – кажется, иврите.
– Сегодня третий день, еще два дня – и домой, – внучка посмотрела в окно на выползающее из-за облаков солнце, – и домой!
– Ты уже хочешь домой? – я покончила с едой и пила чай.
Она нахмурилась:
– Бабуль… ну почему так несправедливо? Почему Вацлав…
– Я тоже об этом подумала, – перебила я и сочувственно пожала плечами, – неужели очень понравился?
– Не то чтобы, – она отвела взгляд, – просто с ним очень интересно. Знаешь, оказывается, он программист – что-то такое очень новое и модное.
– Можно же… дружить, – я и сама в это не верила и сочувствовала ей, – Анджей говорил, что он хороший парень.
– Ну да, – она совсем поникла.
– Сходи, погуляй, он тебе покажет город, в Варшаве есть что посмотреть.
– Ладно, схожу, – сказала внучка чуть веселее, – мы договорились, что он сразу после работы зайдет за мной. А пока можно и одной побродить.
– Анджей обещал ему все рассказать, – я посмотрела на нее внимательно, – важно, чтобы его сын тоже знал.
– Ну да… – она вздохнула.
– Все будет хорошо, – повторила я и погладила ее по руке, – вот увидишь! Ты одна только далеко не забредай. И на всякий случай запиши адрес отеля.
– Ладно.
Идя на встречу с Анджеем, я волновалась как девчонка – прихорашивалась, думая, не ярко ли накрасилась, не выглядит ли это вульгарно в моем возрасте? Хорошо ли уложены волосы…
Вопрос «а что дальше?» сегодня становился более ощутимым. Казалось, он отскакивал от стен, возвращаясь в меня – «дальше… дальше… что же будет дальше???» Волнение расползалось по спине колючим шепотом, и становилось горячо и неуютно.
Мы договорились встретиться в скверике недалеко от отеля. Я сидела на скамейке и издалека смотрела, как он идет по аллее – высокий, носатый, чуть сутулый, шагает размашистой уверенной походкой. И улыбается так солнечно, что у встречных прохожих светлеют лица.
– Анья… – он подошел ко мне, взяв за обе руки, – Анья…
Сердцу стало легко, невесомо – я не знаю, что будет дальше, но сейчас… Пусть это «сейчас» будет долгим.
И целый день мы опять бродили по городу, по паркам и улицам, заходя куда-то поесть. И говорили… говорили и говорили, рассказывая друг другу свое прошлое и настоящее, не смея взглянуть в будущее. Минуты были такими полными, такими весомо-круглыми. Они легко скатывались с наших ладоней и падали в синюю вечность вечера.
Мы успели попасть под веселый грибной дождик, увидеть едва различимую дугу радуги, прокатиться на трамвае, исходить пешком множество мостовых, пообедать, побродить по набережной, посидеть на неудобной скамейке и… снова вернуться в парк возле отеля.
– Анья… – мы стояли возле парапета, я на ступеньку выше, и он касался моего лба своим, – переезжай ко мне.
– Анджей… – я ждала этих слов, я боялась этих слов.
– Погоди, не говори нет, – он чуть отстранился и смотрел с тревогой.
– Смешно сказать! – я отвела глаза. – Ну что люди подумают – два старых дурака на излете жизни точно сошли с ума…
– Мы должны были быть вместе еще тогда, – он сделал шаг назад, внимательно глядя на меня, – мы ведь… у меня… у нас дочь есть! Я хочу ее увидеть, познакомиться, узнать. И… – он чуть нахмурился, – господи, как трудно…
Замолчал. Взгляд его стал странно-отсутствующим, легко скользящим по близким деревьям.
– Анджей? – показалось, что он выпал куда-то.
– А? – в его глазах было страдание.
– Ты… что? – я не могла понять.
Он моргнул, улыбнулся – черты лица разгладились:
– Все хорошо. Просто… я не хочу давать прошлому снова отобрать тебя у меня. Ведь столько лет, но… Анья, мы еще не дряхлые старики, у нас есть время. Может, лет десять или меньше, но все-таки есть. И оно может стать нашим.
Я покачала головой:
– Анджей-Анджей, я не знаю, у меня в Минске целая жизнь – работа, внучка…
– Она уже взрослая, – мотнул головой он, – и ты знаешь польский, немецкий, русский… и работу всегда найдешь, если захочешь. Но работать для того, чтобы жить, тебе не придется, я обещаю позаботиться о тебе.
– Я…
– Не нужно все решать прямо сейчас. Это серьезный шаг, я понимаю. Просто… подумай. И знай – я сделаю все, чтобы ты была счастлива.
Сердце гулко стучало внутри, и казалось, что мое тело – это чугунный горячий колокол. Думала ли я о таком?
– Анджей…
Он шагнул и обхватил меня теплыми руками.
Мне было хорошо в этих объятиях, я сомкнула веки, вдыхая его знакомый запах и падая в уютную темноту. А через долгие-долгие секунды, серебром протянувшиеся сквозь время, я открыла глаза, и с темного неба на нас смотрели белесыми точками звезды. И они были точно такие же, как много лет назад в далеком белорусском Полесье – бесконечно прекрасные.
День оказался дурацким. Сначала я бесцельно бродила по Варшаве, разглядывая витрины магазинов и скучая, потом вернулась в отель и стала дожидаться Вацлава. Мне хотелось домой и я злилась на бабушку – ну зачем она меня с собой потащила? И зачем я согласилась? Она там занята своей личной жизнью, а я тут кукую одна. Вацлав этот еще! Вспомнились его стеснительная улыбка и ямочки… черт! Ладно, завтра последний день, а послезавтра утром мы улетаем.
Нужны мне эти поляки!
Я села писать письмо Артему, вспомнив, что давненько от него вестей не было.
Вацлав зашел за мной где-то через час. Мы дошли до скверика рядом с гостиницей и сели на скамейку.
Вокруг шелестело листьями лето, парило, кажется, собирался дождь, я смотрела по сторонам и думала о том, как бы сбежать обратно в номер и отсидеться там до отлета, а не шататься по городу. Спасибо, я уже все посмотрела.
– Я могу быть хороший друг, – заговорил он по-русски.
– Это не обязательно, – я перешла на немецкий.
– Почему? – не понял Вацлав.
Вид у него был растерянный и расстроенный, впрочем, как и у меня. Кажется, мы оба не понимали, что дальше делать, и тяготились присутствием друг друга.
– Не обязательно говорить по-русски, – выдохнула я, – впрочем, и дружить тоже не обязательно.
– Ты не хочешь? – он чуть приподнял брови.
– Гм… – я не знала, что ответить, – я так понимаю, отец тебе все рассказал?
– Да, – кивнул он.
На щеках больше не было ямочек.
– И что ты думаешь? – я обернулась к нему вполоборота.
– Ничего, – он пожал плечами, – это его дело и твоей бабушки. Но… да, это странно. Оказывается, у меня есть еще одна сестра помимо двоих, которые в Штатах. И эта сестра – твоя мама.
– Чего только в жизни не бывает! – хмыкнула я, окинув его взглядом с головы до ног, – дядюшка!
– Смешно! – он скривился, но не весело. – Так что? Дружить не будем?
Я пожала плечами – он-то здесь при чем? И я? Мы ведь и правда можем просто общаться. Дружу же я с Денькой, а он тоже номинально мне дядя. Хоть, как выяснилось, и не кровный, раз мама не дочка дед Васи. Да-а-а-а…
– Ну-у-у… на самом деле, почему нет? – я снова посмотрела на него, но уже иначе – нормальный парень. Да даже не парень – молодой мужчина. Друзей-то у меня в общем раз-два и обчелся. А он… с ним весело.
– Вот и отлично! – Вацлав улыбнулся, и ямочки вернулись. – Пойдем, я тебе вечернюю Варшаву покажу.
– Пойдем.
Напряжение медленно растаяло, когда что-то неслучившееся свернулось улиткой и затерялось в темных складках вечерних кулис. Будто бы и не было… Стало почти легко, только где-то на донышке осела полынная горечь. Но и она к ночи исчезла.
Я ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть, а когда проваливалась в короткое забытье, мне снился дед Мирон, дом посреди леса и болот и его вкрадчивый голос: «Убили мальчонку твоего…» Снова и снова слышала я: «Застрелили». И просыпалась с воспаленным кипятком в глазах – «убили мальчонку твоего…» Господи… как же ты мог, дед, как мог? Смотреть мне в глаза, видеть, как я мучаюсь, и говорить это… Утешать меня, обнимать, зная, что это не так.
Ксюшка дрыхла без задних ног на соседней кровати. А я сидела, обхватив себя за плечи, покачиваясь из стороны в сторону. Окно было открыто настежь, вчерашний дождь принес долгожданную прохладу, но воздух не двигался – ни малейшего дуновения. Казалось, мир остановился и замер в ожидании чего-то… будто человек, сделавший вдох и… и дальше неизвестность и пустота.
Я посмотрела на внучку – жалко, конечно, что у них с Вацлавом так… Но ничего, значит, так нужно. Как она будет, если я сюда перееду? Наверное, переберется к Васе с Денисом. Вася… а он как останется, если я уеду? С Ксюшкой и сыном – не самый плохой вариант. Ксюшка за ним присмотрит. А он присмотрит за ней. Да и Денис уже совсем взрослый, еще пара лет – и студент. Тоже в медицинский собрался – надо же!
Все будет хорошо. Я… не прощу себе, если не попробую. Кажется, Анджей действительно любит меня. Остался один день.
Я снова легла в надежде уснуть. Завтра силы мне пригодятся.
Утро началось с моросящего дождика, капли мелко и звучно стукались о жестяные желоба водосточных труб. Мы завтракали все вместе – была суббота. И Анджей, и Вацлав пришли в образцово-одинаковых синих брюках и бежевых рубашках с короткими рукавами. У Анджея в мелкую клеточку и темнее, а у Вацлава однотонная и светлая. И кажется, оба были несколько напряжены.
Мы с внучкой были одеты в лучшие свои платья – она в бледно-салатовом с нарисованными россыпью лепестками клевера, и платье это шло ей невероятно – оттеняя смуглую кожу и темные волосы. Я была в песочном с бордовыми полосками по подолу и по рукавам до локтей, сверху накинута тонкая кремовая кофточка – на случай прохлады.
Напряжение быстро переползло к нам с Ксюшкой, отбивая аппетит.
– Гм… – Анджей прокашлялся, – может, экскурсия по городу? Или музей?
Вацлав бросил быстрые взгляды на отца, на меня, потом посмотрел на Ксюшу:
– Ксенья хотела в истории музей, и научить меня больше по-русски, правда?
Внучка заморгала, явно слыша про исторический музей впервые, но тут же улыбнулась:
– Да, конечно. И будем говорить только по-русски.
– Где-то я это уже слышал, – пробурчал Анджей, глядя на молодежь.
И я вспомнила, как мы вместе читали Люськин учебник на чердаке у дед Мирона.
Ксюшка мельком глянула на меня, едва заметно подмигнула, встала из-за стола и переглянулась с Вацлавом:
– Я уже все, так что можем идти.
Вацлав тоже встал, отодвинув тарелку:
– Я готов!
– Сговорились, – Анджей махнул на них рукой, – идите уж.
Мы оба молчали, не зная, как говорить и о чем.
Но слова не шли с языка, да и как-то тут, за столом…
Анджей сидел, скрестив на груди руки, уставившись невидимым взглядом в одну точку – казалось, он был полностью погружен в свои мысли.
– Слушай… – начала я, но увидела, что он даже не шелохнулся, а продолжает неподвижно сидеть, глядя в край стола, и замолчала.
Тишина ввинчивалась в потолок тяжелым напряжением, хотя вокруг нас ходили люди, за столиками вилки и ножи постукивали о тарелки, неподалеку хохотал ребенок и довольно громко по-польски взрослые обсуждали какое-то кино. Но мне казалось, что эти звуки обтекают нас, оставляя в каменной тишине.
– Анджей? – я внимательно на него посмотрела, – ты… все хорошо?
Он поднял на меня глаза, в которых читалось странное смятение.
– Что случилось? – я поежилась. От него будто повеяло холодом.
– Дождь на улице, – он обернулся к окну, – а мы думали погулять.
Я растерялась, понятия не имея, что на это ответить, и просто пожала плечами:
– Слушай, может, я… пойду?
Я вдруг почувствовала себя лишней.
– Анья, Анья, – спохватился он, – погоди… постой, я… просто я…
Поставил локти на стол, закрыл глаза, потер переносицу указательным и большим.
– Идиот, идиот, идиот… – сказал он быстро по-немецки.
– Да что случилось-то? – рассердилась я от того, что не понимала, что происходит, а он не объяснял.
– Анья-Анья, – он покачал головой, – я… люблю тебя.
Потер пальцами виски, шумно втянул воздух.
Я огляделась по сторонам – мне не хотелось говорить здесь, среди жующих и смеющихся людей.
– Слушай, пойдем в сквер? – я встала, не дожидаясь его ответа. – Там беседка есть, дождь не сильный, добежим до нее и сможем поговорить, тут слишком шумно.
– Хорошо, – он тоже встал, достал из кошелька купюру, бросил на стол, и мы вышли из кафе.
Дождь и правда был несильный, поэтому до беседки мы добежали почти сухими.
– Слушай, я не понимаю… – начала я, пытаясь догадаться, что же могло произойти за ночь, что так выбило его из колеи, – что-то случилось?
Он перешел на польский:
– Это будет невозможно, просто невозможно…
– Что невозможно?
– Я думал, что смогу выжечь тот черный день из своей памяти и просто быть с тобой, но не могу, Анья, не могу. Никак.
Будто большой испуганный зверь, он ходил кругами в три шага внутри беседки, не глядя на меня.
– Что случилось? – сердце колотилось внутри.
Какая-то непоправимая беда желтобрюхой тучей сгустилась над нашими головами.
– Анджей, – я остановила его и взяла за руку, – о чем ты говоришь? Что произошло этой ночью?
Он остановился, посмотрел на меня глазами, полными черной тоски:
– Прости меня, умоляю, прости…
– Да что… – мне захотелось потрясти его за плечи.
Вокруг нас дождь лупил кусты и деревья, усиливаясь, отлетая брызгами капель нам на щеки.
Он выдохнул, стиснул челюсти, отчего желваки на его скулах напряглись.
– Это произошло еще тогда, а не этой ночью. Я видел вас, – сказал он с расстановкой, – в тот день, когда пришел этот цыган и утащил тебя в баню, я видел.
– Гм… что? – не поняла я. – Погоди… что ты…
Мысли вдруг смешались, опрокидывая навзничь день и утаскивая меня в далекое прошлое… Я снова увидела перед глазами образ Сашко. Давний, далекий, мне казалось, я давно уже забыла этого человека… нет, НЕ человека. И сейчас он снова возник перед глазами, будто живой – я увидела его уверенную кривоватую ухмылку цыганских глаз – черная, поганая кровь. Услышала стук собственного сердца, ощутила горячую ссадину на щеке, когда он сдернул меня с забора и протащил по поленнице…
Анджей молчал.
– Я… не понимаю, что ты говоришь? – я и не хотела понимать.
– Анья, прости, но я не могу… не могу с этим больше жить. И нам с тобой не будет житья, если я не скажу правду, – он глубоко вдохнул и на выдохе заговорил быстро: – Окно чердака выходило на двор, и баня была видна. (Да, так и было.) И когда Сашко пришел, я видел, как он потащил тебя… и… – он запнулся… – Помнишь, мы же до этого сидели там с тобой и… – слова давались ему с большим трудом, голос стал сухой, сиплый, – я все видел… через окно, мы же оставили там две керосиновые лампы, от них было светло… я видел все…
– Погоди… – я выставила руку вперед, мне хотелось его остановить… – погоди, Анджей, что ты такое говоришь? Как… эт-то может быть?
Холод, влетевший в сердце, вдруг оказался таким нестерпимо горячим, перекрывающим дыхание. Я снова ощутила рядом с собой жар чужого нежеланного тела, его силу, власть, его желание – взять, присвоить, уничтожить. Его тяжелое дыхание и брызги слюны, летящие мне в лицо, сквозь провалы гнилых зубов…
Рвотный ком подкатил к горлу, я ухватилась за столб беседки, закрыла глаза и резко втянула влажный прохладный воздух. Раз, другой…
– Анья… – испугался Анджей, делая шаг ко мне, хватая за плечо.
Меня бросило в дрожь, и я дернулась назад.
– Не трогай! – отшатнулась, открыла глаза и посмотрела на него в упор. – Это правда? Ты… ты видел, как Сашко…
– Да, – он опустил взгляд вниз.
– Рассказывай, – я смотрела на него не мигая, – все рассказывай.
Его взгляд молил о пощаде:
– Это все. Когда я увидел, как этот человек вошел во двор, я… испугался. Я хотел, правда хотел прийти тебе на помощь, но будто прирос к полу – я знал, что он меня убьет, если увидит. У него было с собой и ружье, и пистолет, я заметил, когда он только вошел во двор. А у меня… не было оружия, я тогда не знал, где лежит винтовка… Я не могу ничего сказать, это было как во сне, будто это был не я. Я стоял возле окна и смотрел…
Мне было сложно поверить в то, что он говорил – глупости, он зачем-то на себя наговаривает. Может быть, он просто передумал и не хочет со мной оставаться, поэтому… он же прибежал потом…
– Анджей, но ты же прибежал на выстрел!
Он закрыл лицо руками:
– Я прибежал, когда увидел через окно, что ты ударила его ножом, и только потом услышал выстрел. Прости, прости меня…
– Боже…
Я представила, как он смотрит через два маленьких оконных квадрата – чердачное и оконце баньки на то, как Сашко насилует меня…
Огненными прутьями холод обжег мне сердце, стискивая, обвивая…
Голова закружилась, грудь сдавило, я открывала рот, силясь сделать вдох, и… не могла.
– Анья, Анечка… – услышала я хрипловатый голос где-то далеко-далеко…
Перед глазами все поплыло, контуры беседки, резные летние листья деревьев – все вдруг оказалось размытым, размазанным акварельным дождем. В бессилии я опустилась на мокрую скамью, чувствуя, как глухой тошнотворный туман застилает глаза, а тело становится кисельным и податливым…
– Анья… – эхо, брызги, пыль…
Туман сгустился, и наступила долгая темнота.
Потом в темноту пришла боль… кажется, я ударилась головой.
– М-м-м-м-м…
Потом холод… он дрожью пробрался по пальцам и дальше – выше по рукам, к плечам и телу. И глаза не открыть.
– Анья! – голос громкий, настойчивый.
Я все-таки размыкаю веки – надо мной бледное перепуганное лицо Анджея и еще кого-то.
– Все в порядке, – говорит он по-польски, – у моей жены просто закружилась голова, так бывает, перепады давления. Нет, не нужно неотложку, – смотрит на меня и тоже по-польски: – Тебе лучше, дорогая?
Какие-то чужие мужчина и женщина средних лет озабоченно заглядывают мне в лицо:
– Пани, вам лучше? Может, вызвать доктора? – спрашивает меня полноватая блондинка с ярко накрашенными губами.
– Нет-нет, спасибо, – я трогаю себя по лицу, по голове, пытаясь улыбнуться этим назойливым людям, – все в полном порядке, все хорошо.
– Вот, – женщина протягивает мне воду в бутылке, – возьмите.
– Спасибо-спасибо, – я очень хочу, чтобы они ушли, – мне гораздо лучше.
Опираясь на руку Анджея, я сажусь и беру бутылку.
– Ну ладно, раз все хорошо… – мужчина поправляет очки на переносице и подергивает коротко стриженными усиками.
– Да-да, – я стараюсь улыбнуться, – не о чем беспокоиться, спасибо вам за заботу…
Блондинка еще раз смотрит на меня, на Анджея, снова на меня:
– Точно все хорошо?
– Да! – оставят они нас в покое или нет?
Анджей приобнимает меня, но говорит им:
– Спасибо, пане…
Наконец, незнакомцы уходят, и мы снова остаемся одни, сидя рядом на мокрой скамье беседки. Дождь занудно бренчит по крыше, и пустота стекает в меня холодными прозрачными ручьями.
Я посмотрела на Анджея – карие глаза, ресницы, длинный еврейский нос.
Тогда, после всего он… был такой тихий, молчаливый, он почти ничего не сказал мне. Я вспомнила, как сидела в корыте на дедовой кухоньке, пытаясь смыть с себя грязь чужих рук, нежеланный гадливый запах, а Анджей стоял за дверью. И молчал, молчал, молчал… Как потом ходил виноватый и понурый.
Но мы же… лежали рядом, и он обнимал меня, гладил по голове.
Как такое возможно? Как?!
– Анджей… – я чувствую его руки на плечах, и мне становится неприятно. Отодвигаюсь.
Я хочу и не хочу посмотреть ему в глаза, заглянуть в них и… что увидеть?
– Анья, – шепчет он, выпуская меня, – я… прости меня, прости, прости…
– Зачем ты мне все это сказал? – пустота внутри наливается болью. – Зачем?
– Я не хотел, – в его глазах тоже боль, – я был так рад тебе, я думал, что у нас может получиться, что у нас есть будущее, но…
– За-чем ты мне ска-зал? – мой голос не громкий, но чеканно-стальной.
– Понял, что не смогу быть с тобой во лжи. Все это время я помнил тот день и винил себя. Все это время… Сможешь ли ты… хоть когда-нибудь простить меня. Тогда я был молодым трусливым идиотом, и не немец, и не еврей – неслучившийся солдат, дезертир… Пойми, я не хотел, правда не хотел. Это было словно во сне, страх просто парализовал меня. Пожалуйста, пойми…
– Понять? – я хмыкнула. – К-к-ак это можно понять?
– Я… не знаю, – он опустил голову, – не знаю. Прости меня. Умоляю, прости… Столько лет я винил себя, столько долгих лет, Анья. И эта вина ходит за мной, словно тень, руки выкручивает, не отпускает… Устал я от нее, сил нет.
– И хорошо, – я смотрю на него, как на чужого, и мне не жаль.
– Что?! – он осекся, глядя на меня широко распахнутыми глазами.
– А чего ты ждал? – холод внутри становится колючим, когтистым, – еще вчера я думала… Я же хотела согласиться переехать к тебе, Анджей.
– Прости… – из его глаз закапали слезы – по щекам, подбородку, на красивую бежевую рубашку, – прости меня, дорогая, я… все еще люблю тебя, очень люблю. Поэтому и сказал, не смог остаться во лжи. Прости, прости, прости… – шептал он, опускаясь на колени, утыкаясь лбом в мои, рыдая…
Непрошеным теплом внутри шевельнулась жалость к этому большому несчастливому человеку. Кажется, вина действительно доконала его.
– Молю тебя, прости… – горячечно шептал он, – молю… я не могу так больше, не могу… Не было ни дня, чтобы я не жалел об этом, ни одного дня… Я… хотел застрелиться, но даже этого малодушно не смог. Даже этого… никчемный, бессмысленный человек.
Его спина содрогалась в рыданиях, польские слова мешались с русскими. Злость полыхала во мне черным мутным огнем – мне хотелось встать и уйти, бросить его как собаку в этой беседке, сказать, что не будет ему никакого прощения, что пусть вина раздавит его, сожрет целиком…
Но… рука сама потянулась к его голове, и я не заметила, как стала поглаживать его по темным с проседью кудрям:
– Тише… тише…
Видя его мучения, моя боль будто бы насытилась и отступила, отпуская сердце из волчьих когтей.
– Бабуль… – я снова заглядываю ей в лицо, – ну ты хоть что-нибудь скажи.
И вид у нее… не то чтобы постаревший, а какой-то безразлично-уставший, что ли.
Мы сидим в аэропорту – ждем взлета, кресла почти такие же, как в нашем Минском аэропорту. Или во всех аэропортах эти кресла выжидательно-неудобные?
Вацлав с Анджеем, конечно, собирались ехать нас провожать, но бабушка настояла на том, чтобы Анджей остался, а Вацлав – на свое усмотрение.
И точно так же, как день назад от их с Анджеем пары было ощущение солнечного света и тепла, что казалось – вот-вот и искры полетят, так же сегодня, когда они встретились – веяло каким-то замогильным холодом.
Было ощущение что кто-то умер. Или что-то. И это что-то болтается между ними незахороненным призраком – неприкаянным и бесприютным. У Анджея были совершенно потухшие глаза, и он старался на бабушку не смотреть.
Она же смотрела на него совершенно спокойно, ровно и прохладно – никак. Как на чужого.
Что же такое случилось вчера, пока мы с Вацлавом объедались вкуснющим варшавским мороженым и хохотали? Он рассказывал мне забавные случаи из своей учебы и работы, а я делилась курьезами из своей. Давно мне не было так легко и весело. Мы торчали в кафешке, глядя, как дробный дождик поливает мостовые, пили бесконечный кофе и наминали мороженое. Странное дело, когда мы выяснили, что являемся довольно близкими родственниками и кроме дружбы нам ничего не светит, мы будто бы перестали стесняться. Над нами больше не висела дамокловым мечом тяжесть надежды.
Мы договорились переписываться. Вацлав спросил – можно ли он будет мне иногда звонить, и я согласилась. Мы даже подумали, возможно, у него получится приехать зимой на каникулы – я бы ему показала Минск, в котором он никогда не был.
Объевшись сладкого до звездочек в глазах, уже в сумерках, мы брели по мокрым улицам к гостинице, оба поеживаясь от вечерней прохлады, и он, смеясь, говорил о том, что жалеет, что не надел утром пиджак, как собирался – было бы сейчас что предложить накинуть мне на плечи. И я подумала, что любовь – это все чушь собачья, дружить гораздо веселее и интереснее.
Мы дошли до дверей отеля и остановились.
– Я приеду вместе с отцом вас завтра проводить, – он не спрашивал, а констатировал факт.
– Хорошо, – я кивала в ответ, сцепив руки в замок. Вдруг стало жаль, что день так быстро закончился – он был удивительный. И я бы с удовольствием с ним еще погуляла. И завтра… и послезавтра.
– Ну… пока, – я покачивалась, переступая с пяток на носки и обратно, мне вдруг стало неловко.
Вацлав молчал, глядя куда-то в сторону.
– Ладно, я пойду…
– Ксенья, я… был очень рад, – он перевел на меня взгляд – бледноватое в свете фонаря лицо и глаза – густой кофейный бархат.
Без малейшего предупреждения он шагнул ко мне, наклонился и поцеловал в щеку, близко к виску и кромке волос. Раз… два… Два коротких быстрых прикосновения его губ. И по телу россыпью пробежали мурашки. Со мной не было такого. Это было что-то совершенно новое. И… запретное.
Я инстинктивно сделала шаг назад, а он легко развел руками, дескать, «не бери в голову, ничего страшного».
И я улыбнулась и тоже развела руками, мол, «да-да, понимаю». И не сердилась на него.
– Завтра в половине одиннадцатого утра, да? – по-немецки спросил он.
– Да.
– Передавай бабушке привет, – он перешел на русский.
– Передавай привет отцу, – я постаралась выговорить по-польски.
– У тебя отлично получается, – он поднял вверх большой палец правой руки.
– У тебя тоже, – я помахала, прощаясь, – пока.
– Пока, – я открыла дверь.
Бабушка лежала на кровати и читала, когда я вошла в номер. Она отложила книгу:
– Привет, как твои дела? Как прошел день?
– Хорошо, – весело ответила я, – а у тебя?
– Тоже хорошо.
Я обернулась – мне показалось, что ее голос какой-то… то ли слишком спокойный, то ли…
– Бабуль, точно все хорошо?
– Конечно, – невольно вздохнула она, – просто очень устала. Ты не голодная?
– Мы с Вацлавом съели столько мороженого, что мне, наверное, хватит до самого самолета…
– Ну и хорошо, – снова вздох, – тогда есть никуда не пойдем.
– Нет, – я посмотрела на нее внимательно – что-то то ли в ее голосе, то ли… понять не могу… Хотя, говорит, что все в порядке. Хм, странно…
Мне хотелось рассказать ей побольше о том, как прошел мой день, куда мы с Вацлавом ходили, где были, что видели, о чем говорили…
– Я тогда почитаю, – бабушка указала на книгу, – может, потом поговорим, ладно?
– Ладно, – почти шепотом ответила я, невольно подстраиваясь под ее спокойно-прохладный тон.
И сначала я хотела спросить напрямую, но потом подумала – раз она ничего не рассказывает, значит, на то есть причины.
И остаток вечера мы провели в почти полном молчании, иногда перебрасываясь необходимыми фразами.
А ранним утром, когда собирали чемоданы, эта бессильная вынужденная тишина снова повисла в воздухе, наливаясь багровой тяжестью, и я забеспокоилась всерьез:
– Бабуль, ну… что случилось-то?
– Просто не могу говорить, – посмотрела она на меня устало, – прости, Ксюшка, не могу.
– Ты хоть… – я растерялась, – может, я могу как-то помочь? Ведь явно случилось что-то плохое, ты…
Бабушка улыбнулась краешком губ:
– Дорогой ты мой человек. Никак тут, к сожалению, не поможешь. Просто давай по возможности тихо и спокойно доберемся домой. А дома, как говорится, и стены помогают.
– Хорошо, – я посмотрела на нее испуганно, что же такое могло случиться, чтобы бабушка так говорила?
– Потом, все потом, – кивнула она, видя мое недоумение, – дома.
Мы быстро собрались, наскоро позавтракали и сели в вестибюле гостиницы ждать Анджея с Вацлавом, которые обещали за нами заехать и отвезти в аэропорт. А когда они приехали…
Бабушка с ними вежливо поздоровалась, потом отвела Анджея в сторону, о чем-то с ним коротко поговорила и вернулась с объявлением, что провожать нас едет только его сын.
Вацлав переглянулся с отцом, и тот ему кивнул.
Потом Анджей подошел ко мне, по ходу нацепляя на лицо ненастоящую улыбку, и протянул мне руку:
– Дорогая Ксенья, я был очень рад с тобой познакомиться. Если ты когда-нибудь еще решишь посетить Варшаву и захочешь встречи – я буду рад. Вацлав отвезет вас и обо всем позаботится.
– Сп-пасибо, – я пожала в ответ его широкую ладонь.
Поверх моей руки он положил свою вторую и легонько потряс:
– Всего самого лучшего, – ненастоящая улыбка немного потеплела, – хорошего возвращения домой.
– До свидания.
Я подумала, что часть этих слов принадлежит не мне, а бабушке, посмотрела на нее, но она, отвернувшись, шла к машине.
И вот мы сидим в аэропорту…
– Бабуль, ну ты хоть что-нибудь скажи…
– Что сказать? – она пожимает плечами, блуждая взглядом по стенам и большим окнам. – Что, если ты в чем-то уверен на сто процентов, то… – она хмыкает, и на глазах появляются слезы, – эти сто процентов оказываются пшиком. Пустышкой, белым одуванчиком, разлетающимся от малого дуновения.
– Гм… так и вышло с Анджеем? – я поворачиваюсь к ней.
– Так и вышло, – она смаргивает слезы, – имен-но т-так.
– Ба… – я трогаю ее за руку, – мне… ужасно жаль, – мне действительно невероятно жаль.
– Ксюшка-Ксюшка, самая тяжкая утрата – это утрата собственных иллюзий, – наконец она посмотрела на меня, – никогда не догадывайся… старайся не догадываться.
– О чем? – не поняла я.
– Ни – о – чем, – раздельно сказала она, – если ты думаешь, что ты точно что-то знаешь… или кого-то, то… значит, не знаешь это вовсе. И не верь тому, что тебе говорят – бесполезно. Сказать можно что угодно и как угодно – всегда смотри на то, что человек де-ла-ет. Только делает. Для тебя. И как. И сколько своей души и времени в это вкладывает. Только это ценно. Не позволяй любви застить тебе глаза. Да и не любовь это, так, дурь романтичная.
– Бабуль, – я чуть отстранилась, – ну не может быть все так уж… – я подыскивала слово, – цинично, что ли.
Она вымученно улыбнулась:
– А это не цинизм, дорогая. Это проза жизни. Если кто-то тебе расписывает, как он любит тебя, не нужно сразу не верить, но и верить не нужно тоже…
– А… – я немного растерялась, – а тогда как же?
– Смотри, – просто ответила она, – наблюдай, люби, если не можешь иначе, но не теряй голову. Смотри, что на самом деле человек делает для тебя. И замечай – для тебя ли? Может, он это все для себя и ты тут ни при чем?
– Это все сложно, – я удивилась тому, с каким жаром она говорила.
– Эт-то просто, – она снова откинулась на спинку неудобного кресла, – никто о тебе не будет заботиться, если ты о себе сама заботиться не умеешь. Не надейся ни на кого – учись.
– Чему? – я тоже откинулась на спинку.
– Заботиться о себе сама. Всегда и во всем. Тогда и нуждаться не будешь, – бабушка чуть прикрыла глаза, кажется, она устала.
– Бабуль, а разве это хорошо – НЕ нуждаться? – мне было странно это слышать, потому что всегда казалось, что любовь – это как раз про то, что другой человек нужен тебе больше жизни, как солнце, как воздух…
– Это очень хорошо – НЕ нуждаться, – подчеркнула она, – именно это и хорошо! Если нуждаешься – зависишь. И другой с тобой может сделать все, что захочет! Никогда и никому не давай над собой власть, слышишь?! – она снова села прямо. – Никогда и ни-ко-му! Будь сама хозяйка себе и своим чувствам. Счастье не в том, что ты без другого не можешь, а в том, что можешь! Тогда у тебя своя воля и… выбор! И только тогда есть место для другого человека в твоей жизни. Когда ты сама можешь крепко стоять на ногах.
– Да-а-а, – протянула я, пытаясь осмыслить все, что она сказала, – так что же Анджей?
Взгляд ее снова затуманился, будто заглядывая в прошлое. Она помолчала, потом разочарованно пожала плечами:
– Оказывается, он предал меня много лет назад. И только сейчас признался.
– Ох… – выдохнула я, – как же так?
Я смотрела через широкие стекла на взлетное поле, на котором стояло несколько самолетов, ездили маленькие машинки и люди ходили туда-сюда. Небо нахмурилось – серые тучи столпились у горизонта и медленно расползались, закрывая собою солнце.
– Да, вот так.
– Слушай, а… зачем же он тогда тебе все сказал, если это было много лет назад, ведь мог бы промолчать, и тогда…
– Оказалось, что не смог. Ему нужно было мое прощение. Отпущение грехов, – она горько усмехнулась, – хоть я и не священник. Но, видно, измучился он вконец, а прощение дает надежду.
– На что? – удивилась я.
– На примирение с собой, – вздохнула бабушка, – и любовь тут ни при чем.
– Ох… – мне стало ее ужасно жаль. И хотелось вернуться и надавать этому Анджею по его польской башке! Вот же гад, а! А вроде казался таким милым. И так я радовалась, глядя на них в первые пару дней. Как же так-то?
– Ничего, – выдохнула она, похлопывая меня по руке, – ничего-ничего, образуется. Перемелется – мука будет.
Серые тучи доползли до здания аэропорта, и в стекло застучал дождь.
– Хоть бы вылет не отменили, – бабушка посмотрела в окно, – очень хочется домой. Смыть с себя чужую жизнь, отлежаться, отоспаться.
– Надеюсь, не отменят, – я села, прислонившись к ней плечом, – бабуль, я тебя люблю. И я это… в общем, я твой человек.
Она приобняла меня и поцеловала в висок:
– Я знаю, милая, знаю.
Нас встречали. Это было неожиданно и приятно. В общем-то, багаж у нас был небольшой, да и жили мы не так уж далеко от аэропорта, мы планировали добираться своим ходом.
Но как только мы вышли из здания аэровокзала – я увидела дед Васю:
– Бабуль, смотри, кажется…
Он заметил, что я заметила его, и помахал рукой.
Бабушка тоже обернулась.
– Вась, ты как тут? – прошептала она, улыбнувшись краешком губ, но дед был далеко и слышать ее не мог.
Минск встретил нас легкими облачками, в которых нежилось летнее солнце. Дождь остался в Варшаве.
Рядом с дед Васей шел Денька.
– Ну вы, ребят, даете! – сказала я, когда они подошли ближе. – Вы как тут оказались?
– Секрет, – подмигнул дед и взялся за ручку бабулиного чемодана, – давай-давай, нечего тебе самой таскать.
Денис, ни слова не говоря, подхватил мою тяжелую сумку:
– Привет, племяшка!
Я хохотнула и тут же вспомнила Вацлава, который тоже оказался моим дядюшкой. И поймала себя на мысли, что мне жаль, что мы долго не увидимся, я бы с ним по Минску погуляла.
Переобнимавшись друг с другом, мы пошли к машине.
– Ну что, как слетали? – дед бросал легкие вопросительные взгляды на бабушку.
– Нормально, – кивнула она и отвела глаза, – привезли вам сувениры из Варшавы.
– Сувениры! – дед Вася говорил преувеличенно бодро. – Это хорошо, это мы любим! Ну что, девчонки, сегодня воскресенье, и если вы не очень устали с дороги, мы вас приглашаем к нам на-а-а у-у-ужин! – растянул он последние слова.
– На ужин? – удивилась я. – Это по какому поводу?
– Да просто так! – заговорил Денис.
– Что мы, не можем отпраздновать ваше возвращение? – дед Вася притворно нахмурился.
Сегодня он выглядел очень хорошо, почти так же, как до болезни – гладко выбрит, голубые глаза снова будто бы помолодели. Может быть, чуть бледнее обычного и губы чуть синеватого оттенка, а в остальном – все тот же мой любимый дедуля!
– Мы и ужин приготовили! – Денька подтолкнул меня локтем и посмотрел на бабушку. – Теть Ань, соглашайтесь, а? Папа так старался!
Мы остановились возле машины. Чувствовалось, что бабушке совсем не хочется никуда идти, и никакой ужин ей не нужен. Сама я совсем не устала – лететь-то всего ничего – час, и с удовольствием бы провела время с дедом и Денькой.
«Вацлав бы им понравился», – вдруг возникла в голове мысль. Мне показалось, что чем-то он был похож на деда – нет, конечно, не внешностью – более разных людей внешне и представить себе было трудно, но… наверное, такой же легкостью характера и искрометным юмором.
Дед бравой походкой подошел к бабушке и открыл перед ней дверцу:
– Присаживайтесь, мадам, и ни о чем не беспокойтесь.
Она невольно улыбнулась в ответ, и я порадовалась за нее – это была первая настоящая улыбка с того момента, как мы вылетели из Польши.
Возвращались к себе мы уже поздно вечером, Денис остался, и нас вез домой дед Вася. Они, конечно, молодцы – расстарались – приготовили нам вкусный ужин, купили цветы.
Немного странно было видеть бывшую родительскую квартиру, в которой я выросла, – другой. И вроде почти та же мебель, только расставленная иначе, хотя письменный стол у Дениса – новый. И обои везде другие. И дед краны в ванной поменял. И коврики незнакомые. Но вид из окна тот же, правда, два тополя, которые я помню хилыми деревцами, подросли так, что теперь едва ли не загораживают окна на нашем четвертом этаже.
Вечер прошел очень тепло – мы все не сговариваясь «включились» в игру, затеянную дедом, и старались развеселить и обрадовать бабушку. И, кажется, нам это удалось, потому что домой она ехала уже совсем в другом настроении.
– Да, и кстати, – дед рулил, петляя по минским улицам, выезжая на Ленинский проспект, – я когда цветы у вас поливал, тебе (он чуть повернул голову назад, где я сидела) звонила какая-то женщина.
– Женщина? – недоуменно переспросила я, размышляя, кто бы это мог быть.
– Угу, – дед Вася снова смотрел на дорогу, – сердитая какая-то. Я там записал имя-отчество. Возле телефона на тумбочке.
– А чего хотела? – я высунулась между сиденьями.
– Не знаю, – он пожал плечами, – просто тебя спрашивала.
– Ладно.
Мы проехали площадь Якуба Коласа и свернули направо на Академическую и потом к нашему дому.
Остановились во дворе. Дед выскочил первым, обежал машину и открыл бабушке дверцу.
Она вышла, улыбаясь:
– Вась, ну ты сегодня… – и не нашлась, что ответить.
– Я не только сегодня, я – всегда, – он чуть приобнял бабушку, – мне просто нравится, когда ты улыбаешься, Анюта, – я не знаю, что там случилось, в Варшаве, да и не мое это дело, просто ты знай, что здесь есть люди, которые…
Бабушка не дала ему договорить, а просто легко приобняла в ответ:
– Спасибо, Вася. Я знаю.
– Вот и отлично! – он чуть отстранился. – Ну что, давайте провожу вас до квартиры.
– Брось, – бабушка отмахнулась, увидев, как дед достает из багажника ее тяжелый чемодан, – тебе тоже не стоит таскать. У тебя же…
– А, – он отмахнулся и подхватил ее чемодан, – мужик я или кто?
Дома было чисто, уютно и немного нежило, хотя мы уехали всего-то пять дней назад.
Было странно возвращаться – дом остался прежним, с теми же занавесками и политыми дедом цветами, а мы с бабушкой как будто бы поменялись. Или просто много всего произошло – и у нее, и у меня?
– Будем спать ложиться? – то ли спросила, то ли просто сказала она. – Что-то я устала.
– Ага, – я бросила сумку в свою комнату, посмотрела на нее, уставшую, – ты как?
– Уже лучше, – вздохнула бабушка, – и откуда Вася узнал, когда мы прилетаем? Ты ему не говорила?
– Нет, – честно ответила я, – понятия не имею.
– Он умеет удивлять, – в ее голосе чувствовалась нежность.
– Дед у нас вообще классный! – я ей подмигнула. – Может… ну, ты его не то чтобы совсем не любишь?
– Может, – отозвалась она, и, сняв обувь, направилась в ванную, – я быстро в душ и в кровать. Завтра на работу. Это у тебя каникулы.
– Ох, точно, – вспомнила я, – тогда ложись скорее.
На самом деле было еще не поздно – я посмотрела на бабулин будильник – девять с копейками. Услышала, как в ванной загрохотала вода, зашла на кухню, подтянула гирьку ходиков, которая почти уткнулась в пол в наше отсутствие, поставила чайник и вспомнила – дед записал возле тумбочки, что звонила какая-то женщина.
Так и есть – убористым дедовым почерком было написано: «Звонила Елена Гавриловна, расстроилась, что тебя не застала». Темкина мама? Интересно…
Наверняка просто пришло от Темки письмо, давно он что-то не писал, и она хотела поделиться. Но почему дед решил, что сердитая? Перезванивать было некуда – у Путягиных телефона не было.
Я спустилась на несколько пролетов и открыла почтовый ящик – может, и мне пришло письмо. Но нет, я забрала пару «Комсомолок» и журнал «Работница», который выписывала бабушка. Писем не было.
Капли стекают по лицу, я трогаю виски, скулы, кожа совсем другая – я постарела. Так быстро. Так незаметно. И он постарел.
Стою, уткнувшись лбом в холодный кафель, и струи воды льются мимо, мимо… Смахиваю кроткие брызги с бровей, с ресниц.
Словно во сне вспоминаю тот костер в полесском лесу, где мы оба молодые, бесстрашные и влюбленные дураки. И я уже ношу под сердцем
Если бы
Осколки, осколки, осколки… такие острые. От них – больно.
Я говорила с
И когда ложилась в кровать с Васей, представляла, что это
Почему мертвые всегда лучше тех, кто рядом? Всегда
Я прожила все свое время с
Вася очень старался быть со мной, но не смог. Не смог быть третьим. Потому что третий – всегда лишний.
Вода все льется и льется. И кажется, вместе с ней утекают последние капли чувств к этому большому никчемному человеку, которого я встретила в Варшаве, – расколотому напополам виной и стыдом. Он оказался совершенно не похож на того призрака, которого я любила все эти годы. Только сейчас, когда я воочию увидела его живым, он наконец потерял свой воздушный, бесплотный облик, живущий во мне столько лет.
Может быть поэтому я не стала ему писать и встречаться, еще тогда, почти двадцать лет назад, когда узнала, что он жив, а вовсе не потому, что он был женат? Любовь к фантому – большая и легкая, даже если болеешь ею, потому что можешь вылепить ее такой, какой тебе нравится. С мертвыми просто, их можно сделать идеальными. С живыми сложно.
Анджей-Анджей… какой же ты оказался пустышкой. Зачем ты вообще меня позвал? Ты так и не вырос. Не вызрел. Маленький мальчик, отчаянно жаждущий прощения. И первые два дня были просто красивой декорацией – ничего не значащей и пустой.
Я инстинктивно обняла себя за плечи, пытаясь согреть, и по давней привычке представила, что это
И стало чуть теплее, хотя пустота внутри еще зияла обугленными краями. Все-таки нельзя создавать из других людей собственный мир – нель-зя. Даже из самых близких, даже из самых лучших, даже из мертвецов, которые всегда самые лучшие и самые близкие. Рано или поздно они упадут с пьедестала в черную бездну. И утащат тебя за собой.
День назад он рыдал, уткнувшись, будто в последнюю пристань, в мои колени. И дело было не в его любви ко мне, конечно, нет. Если бы он меня любил – то пощадил бы, пожалел, не писал бы мне вовсе и доживал век один на один со своей виной. Но… нет, ему нужно было прощение, отпущение тяжкого греха, жить с которым ему дальше было невыносимо. Обо мне он и не думал.
– Ба, с тобой все в порядке? – постучалась в дверь внучка.
Я закрыла воду:
– Да, все хорошо, не волнуйся, я скоро.
Я еще немного постояла, глядя, как пар клубами вьется к потолку – почти как у деда Мирона в баньке… Стиснула зубы – в тот день, когда Сашко оттащил меня туда, там было натоплено и жарко. И пар так же клубами вился к низкому потолку. И до того как Сашко вошел в дедов двор, мы с Анджеем мылись в натопленной баньке и занимались любовью. Нам было весело и жарко вдвоем. А через полчаса он меня предал – увидел, как в этой же баньке меня насилует чернявый цыган, и не сделал ничего.
Вася. Холод внезапно закончился, когда я подумала о Васе.
Сейчас… Он ведь не знал, куда я ездила и зачем, но просто встретил. И ужином накормил, и домой отвез.
Пустота внутри перестала быть такой обугленно-ледяной, но все-таки осталась пустотой.
Пустота заполнилась печалью.
Следующий вечер наступил быстро – хорошо все-таки не учиться. Полдня я била баклуши и читала просто книгу для развлечения, а не учебник, чему радовалась невероятно, потом сходила в магазин за продуктами, и уже из магазина дала крюк и зашла к Путягиным.
Открыли мне после первого звонка, казалось, мама Артема дежурила у дверей. Когда я ее увидела, то сразу поняла, что что-то не так – она стояла перед дверью в летнем цветастом халате, разношенных сандалиях, в руке держала сетчатую авоську – явно намереваясь пойти в магазин. Полноватая женщина с растрепанными седыми волосами, выбившимися из заколотой шпильками кички, и сероватым лицом. Глаза, которые когда-то были голубыми, сейчас казались мутными и не выражали ничего.
– Ел-лена Гавриловна… что-т-то случилось? – от мгновенно нахлынувшего волнения я стала запинаться, – что-то с Темой?
– Он возвращается, – сказала она совершенно бесцветным голосом.
– Возвращается? – не поняла я. – Так это же хорошо… наверное. Или…
Она смотрела на меня такими глазами, что захотелось съежиться, свернуться улиткой.
– Из госпиталя.
– Что случилось? – сердце сжалось. – Он заболел? Почему из госпиталя? Из какого?
– Нет, – она взяла с тумбочки ключи. И я не поняла, на какой вопрос она ответила.
Мы так и топтались в коридоре, и я не понимала: она хочет со мной говорить или хочет побыстрее меня выпроводить.
– Елена Гавриловна, давайте присядем и вы мне все расскажете.
– Некогда усаживаться, – она сверкнула на меня глазами, – звонил его бригадир, сказал, что Темку отправят на следующей неделе. Телеграммой сообщат день и время. На самолете прилетит. Аж из Москвы, – в ее голосе была странная гордость.
– Погодите… – я чувствовала, как липкая мелкая дрожь поднимается по спине к плечам, – я так и не поняла – что случилось-то?
Она молчала, плотно сжав побелевшие губы.
– Е-ле-на Гаври-ловна… – я сделала шаг назад, невольно выставляя руки перед собой, будто хотела отодвинуть дальше то, что она собиралась мне сказать, и уперлась спиной в закрытую дверь.
– Н-ногу… – ее глаза потемнели, наполнившись горем, – н-н-ногу ему оторвало… Несчастный случай там у них какой-то вышел.
Она, наконец, посмотрела на меня.
– Гос-по-ди… – я вдавилась спиной в дверной пласт, – к-к-ак? Как это так?
– Так! – крикнула она. – Вот так!! Вот так, так!! Не поехал бы он в этот Хантийск, остался бы целым… – ее губы задрожали, она плюхнулась на низенький пуфик и закрыла лицо руками. – М-м-а-а-альчик мо-о-ой, мой ма-а-а-альч-чик… – плечи затряслись в рыданиях.
– Елен… Гавриловна, – я не узнавала свой голос, – Елен… – я сделала к ней шаг, присела на корточки и попыталась обнять.
Она тут же сбросила мои руки:
– Ч-ч-то? Ч-что ты хочешь? Ч-т-т-о?
В ее глазах сверкала ярость. Я отшатнулась, потому что мне показалось, что она сейчас меня ударит.
– Из-за тебя все, из-за т-т-ебя! – изо рта полетела слюна с шипящими, колючими словами. – Дрянь, чертовка! Голову ему задурила, го-ло-ву… И бабка твоя!
– Погодите… – мне хотелось объясниться, оправдаться, – эт-то не я! Я его не уговаривала туда ехать, да и бабушка… она тут вообще ни при чем!
– Привечала его, в архиве своем, все закорючки-книжечки… вот они к чему, твои книжечки, вот к чему!! – она подняла на меня глаза. – Убирайся! Чтоб глаза мои тебя не видели! И не приходи больше! Хватит с нас! Не лезь к нему! Я сама его буду выхаживать, сама. Сама, слышишь! Не лезь, чертовка! Глаз у тебя черный да поганый! Ишь чего! – она говорила от сердца – открыто и злобно. И ее слова хлестали меня наотмашь. – И откуда ты взялась такая – ведьма-чернавка, что он будто заколдованный тобою ходил, не спал, не ел – все тебя ему было надобно, никак не мог с собой совладать. Вот оторваться и захотел, отскрестись да откреститься, поэтому и дал деру в этот Хантийск проклятущий. А все – ты, ты, ты!! На тебе его кровь, на тебе, дрянь, змеюка подколодная!
– Ханты-Мансийск, – автоматически прошептала я одними губами, хотя самой казалось, что говорю в полный голос, – Елена…
– Прочь! Пошла прочь! Вон! – она поднялась с пуфика, становясь рядом со мной большой, грозной. – Уходи и не возвращайся. Коли замечу тебя у порога, знай – прокляну страшной клятвой, такую порчу на тебя наведу, что весь род твой до десятого колена не отмоется, слышь? Без тебя обойдемся, не любишь же ты его все одно, так и душу не трави. А безногий, так он и вовсе никому не сгодится.
– Да я же…
– Что?! Что зыркаешь? Иди, а то зенки дослепу прогорят!
«Прокляну», «до десятого колена», «зенки прогорят» – бред какой-то.
Я открыла было рот, чтобы еще что-то сказать, и замолчала – говорить было бесполезно и бессмысленно.
– Д-до свидания, – я дернула дверь и скользнула в подъезд.
Пройдя полдороги до дома, я вспомнила, что оставила сумку с едой, купленной в магазине, у Путягиных. И уже было развернулась, чтобы идти обратно, но остановилась – кошелек из сумки я забрала, он был у меня в кармане. Бог с ним, пусть ей продукты останутся.
Когда я пришла домой, бабушка была еще на работе. Я поставила чайник, села за стол и тупо уставилась в окно – пытаясь понять и осилить случившееся.
Артем – без ноги? Как это? Как это вообще может быть? Наверное, его мама что-то перепутала? Или позвонили не той маме? Или не тот бригадир, или… я не знаю что. Какой несчастный случай? Что? Но так не может быть. Просто не может, и все.
Тема, Темочка – смешной. Сероглазый, вихрастый, с вечными своими тамплиерами. Рыцарь! В школе все спорил с училкой по истории, старой нашей каргой Тамарой Даниловной. Ох, и не любила она его. Чаще всего он материал знал лучше ее. И рассказывать умел так, что можно было заслушаться. Пошел бы сразу на свой любимый истфак. И учился бы в свое удовольствие. А то, что сейчас… не-нет, это не с ним. Это явно какая-то ошибка.
Я усмехнулась, – конечно, нет, быть не может, чтобы он остался безногим. Это точно ошибка, ведь с ним самим его мать не разговаривала. А бригадир, ну что бригадир, там и перепутать вполне могли. Темка, который пробегал стометровку вторым в классе, после двухметрового Сереги, и который катался летом на велике больше, чем нормальные люди ходят пешком, никак не может остаться безногим.
Когда она сказала? На следующей неделе? Если и правда он приедет, то я должна с ним увидеться – обязательно, какими бы проклятиями мне ни грозили.
Я смотрела в окно, постукивая пальцами по столу, потом посмотрела на часы – почти три. Бабушка придет около шести, если не станет никуда заходить. Скорей бы, мне очень нужно с ней поговорить.
Надо чем-то заняться. А то я так с ума сойду от беспокойства.
К тому моменту, как бабушка пришла с работы, был разморожен и отмыт до блеска холодильник, разобран буфет и отдраена плита. Я набрала ведро воды, поставила его в центре кухни, достала швабру и услышала скрежет ключа в дверном замке.
– Бабуль! – я вышла к ней, вытирая мыльные руки о фартук.
– Убираешь? – сначала улыбнулась она, но, увидев мое лицо, спросила: – Что случилось?
И я не выдержала – голос задрожал:
– Т-темка… его мама гов-в-ворит, ч-что он б-без н-ноги, ч-что его ск-к-оро от-тправят…
Дальше говорить я не могла – просто давилась слезами, подошла и уткнулась в ее плечо.
– Ну тише, тише, миленькая, – бабушка ласково гладила меня по голове, давая выплакаться, – тише, все будет хорошо, будет хорошо…
Когда слезы, наконец, закончились – я все ей рассказала. И о том, что говорила Елена Гавриловна, и о том, как она со мной говорила.
– Не бери в голову, – бабушка подошла к телефону, – мама его злится от горя, а ты просто – козел отпущения. Ничего больше.
– Бабуль, что мне делать? – я стояла, прислонившись к стене.
Она оглядела меня в переднике с ног до головы и вздохнула:
– Ну в первую очередь снять фартук и пойти на кухню. Ты голодная?
– Гм… не знаю. Нет. Или да.
– Вот и отлично! – бабушка подошла ко мне, развязала ленты передника и легонько подтолкнула к двери. – Пойдем-пойдем. А намыла-то всего! – она говорила преувеличенно бодро. – Ай да Ксюшка, ай да молодец, только вот пол драить совсем не обязательно, у нас и так чисто, так что давай, выливай воду, и будем ужинать.
– Хм… – я растерянно стояла посередине кухни, – а у нас ничего не готово, и сумку с продуктами я у Путягиных забыла. А возвращаться…
– И правильно, – бабушка вместо меня схватилась за ведерную ручку, я тут же ее перехватила и понесла выливать, – ни за что не поверю, что у нас не из чего готовить ужин, сейчас что-нибудь сообразим.
Я почувствовала, как вихрь тревоги внутри успокаивается, как хаос усмиряется, подчиняясь теплу, приобретает нужные формы и укладывается на стеллажи и полочки, становясь понятным и не таким страшным.
Мы с ней стояли на кухне рядом – я чистила картошку. А бабушка мыла морковь и резала лук.
Простые действия и тепло рушат тьму. Почему мы так часто об этом забываем? Ведь это так легко – быть с кем-то рядом и делать что-то очень простое вместе – чистить картошку и резать лук.
– Бабуль… – я все-таки хотела спросить ее совет, – что делать, если он действительно вернется… ну, без ноги? – мне даже сказать это было сложно.
Она оторвалась от готовки и посмотрела на меня внимательно:
– А что ты
– Я не знаю, – я стушевалась, – ведь мы переписывались, ты же знаешь. И может быть, мы… ну… снова станем парой. Его мама сказала, и, знаешь, я думаю, это правда – кому он без ноги-то… Господи, даже подумать страшно.
– После той войны расхватывали и колченогих, и безногих, и безруких, тогда хоть какой – любой годился, – проговорила она, – мужиков очень не хватало. Но сейчас, конечно, другая история. Ксюшка-Ксюшка, сердобольный ты мой человек. Артем хороший парень, хоть с ногами, хоть без, и любит тебя, это правда, но нельзя свою жизнь связывать с человеком из жалости, нельзя.
– Да почему… – я почти возмутилась, – сразу из жалости-то? Может, он мне нравится! Да, нравится! – я не могла понять, кому я больше доказываю – себе или бабушке, – мы, знаешь, как хорошо с ним последнее время в письмах общались? Никто не знает!
– Тише-тише, – улыбнулась она, – я не собираюсь с тобой спорить, любишь – будь с ним, выходи замуж, коли предложит, никого и ничего не слушай. Только себя.
Я посмотрела в окно – солнце уже не било прямыми лучами, а, свернувшись калачиком, мягко садилось за горизонт. Небесная бездна стала ближе и приветливее, сгущая над нами синеву. Время непреложно тикало дальше.
Тем-ка… внутри что-то согрелось. И я ощутила уютное, родное тепло по отношению к нему. Совсем не то, что было к нему, пока мы учились в школе, будто бы сильнее и глубже.
– Для начала давай дождемся хоть каких-то вестей, – бабушка выкладывала лук и морковь на сковородку, – ну что там у нас с картошкой?
Зазвенел телефон длинным междугородним звонком. Мама?
Бабушка сняла трубку:
– Алло? Да? Кто? Да-да, – и крикнула мне в кухню: – Ксюш – тебя.
– Меня? – удивилась я, подходя к аппарату и одними губами шепча: – Кто это?
И она мне так же шепотом:
– Вацлав.
– Кто?!
Я, чуть откашлявшись, взяла трубку:
– Алло?
– Привет, Ксенья, – услышала я чуть шероховатый баритон Вацлава, он говорил по-русски.
– Привет, – я растерялась, не зная, что сказать.
– Как твой дела? Как ты добрался? И твой бабушка?
Мне стало смешно от того, как он коверкает слова, и я заговорила по-немецки:
– Спасибо, все хорошо, нас встретил мой дед, – я чуть запнулась, подумав, что вообще-то мой биологический дед – это Анджей, и тут же сказала: – Мой дед Вася, – отчего смутилась еще больше.
– Я понял, – Вацлав перешел на немецкий, – как твои дела? Я тут подумал, наверное, я смогу прилететь в Минск в августе – на работе будет отпуск. И если твоя бабушка напишет мне приглашение, то будет проще. Помнишь, ты хотела показать мне свой красивый город?
– Э-э-э… – что мне ему сказать?
– Ксенья?
Секунды улетали в вечернюю высь.
– Это международка, – прошептала бабушка.
– Черт! – я даже понятия не имела, сколько это стоит.
– Ксенья? – повторил Вацлав.
– Да! – выпалила я. – Да-да, конечно! Приезжай, почему бы нет? Я покажу тебе Минск. Он действительно очень красивый.
– Хорошо, тогда я напишу твой бабушка и прошу прислать приглашение, – он снова перешел на русский.
– Ладно, – я кивнула.
– Я очень рад тебя слушать, Ксенья, могу больше звонить? – по голосу было слышно, что он рад.
Я пожала плечами:
– Да.
– Хорошо. До свиданья.
– До свиданья.
Гудки.
Я посмотрела на бабушку:
– Ба…
– Ну что… – она тоже пожала плечами.
– Мы же просто дружим, – мне хотелось что-то сказать в оправдание.
– Конечно, вы же родственники, – она пошла опять на кухню.
– Я помню! – почему-то разозлилась я.
Как только мы пришли на кухню и молча взялись за оставленные дела, тут же снова зазвонил телефон – и снова межгород.
Мы переглянулись.
– Наверное, он что-то забыл, – бабушка указала в сторону прихожей.
– Черт бы его побрал, – буркнула я и пошла к аппарату.
– Алло! – чуть резче обычного сказала я в трубку.
– Ксюшка! – выдохнул теплый голос отца.
– Пап? – удивилась я и тут же крикнула бабушке: – Это папа! – и снова ему: – Все хорошо?
– Мама, – он зазвучал глуше, – мама сегодня днем родила девочку. Я только оттуда…
– Погоди, – я опешила, – как? Ведь рано еще…
– Что? Что там? – бабушка стояла рядом с полотенцем на плече.
– Так вот получилось, раньше срока, ночью начались схватки, мы все думали – ложные, поехали в больницу, там врачи старались остановить, но ничего уже нельзя было сделать, отошли воды…
– Погоди, – бабушка протянула руку к трубке.
– Пап, говори громче, – я отняла ее от уха, и мы с бабушкой обе стали слушать, склонив головы друг к другу.
– Привет, Алексей, – быстро сказала бабуля, – что там? Как Люся? Что?
– Рас-сказываю, – он старался унять дыхание, – родилась у нас сегодня девочка, 2650, 48 сантиметров, врачи говорят, маленькая, потому что раньше, но все равно все хорошо.
– Де-воч-ка, – нараспев сказала бабушка, чуть толкнув меня локтем, – Ксюшка, у тебя сестра родилась. Де-воч-ка… Как Люся?
– Состояние среднее, – папин голос уплывал в телефонный хрип.
– Среднее? – не поняла я. – Это что значит, пап?
– Там какие-то сложности были во время родов, мне не говорят, сказали, пока в реанимации – средней тяжести.
– Господи, – я приложила руку к груди, – в реанимации – это же очень плохо, да? Я не понимаю.
– Я тоже, – он старался говорить громче, – вас плохо слышно.
– И тебя, – почти прокричала бабушка, – что сказали врачи?
– Что с девочкой все в порядке, а у Люси была кровопотеря. Сейчас она в реанимации. Сказали, все будет хорошо, не пустили, нужен отдых и покой. Девочку докормят смесью. Может быть, завтра смогу прорваться.
– Пап! – сквозь потрескивание и шум мне хотелось до него докричаться. – Я приеду!
– Связь ни к черту! – кажется, он совсем перестал нас слышать.
– Я приеду! – кричала я, через хриплый треск. – При-е-ду! Завтра!
– Я позвоню, – отрывисто говорил он, – поз-во-ню, как будут новости. Не слышно ничего!
Папа отключился.
Еще секунду я вслушивалась в короткую отрывистую пустоту, потом тоже положила трубку. Посмотрела на бабушку, пытаясь соображать…
– Надо за билетами. Сколько времени? – кинулась в кухню посмотреть на часы, которые показывали восьмой час. – До скольких они работают? Кассы на вокзале? Ты не знаешь? Ба? А деньги? У нас есть деньги? Или самолет? Летают же еще самолеты? Или нет?
Бабушка сначала молча смотрела на меня, потом подошла и заключила в объятия:
– Ш-ш-ш-ш… завтра съездишь за билетами.
– Но как же… – я отодвинула ее.
– Зав-тра, – тихо и раздельно сказала она, – мама твоя все равно в больнице, к ней не пустят, одну малышку на второй день не выпишут, отец по возможности там будет пропадать. Что тебе делать в пустой квартире? Изводиться ожиданиями?
Я задумалась:
– Ну… я не знаю, может, отцу помогу или… – мне хотелось что-то сделать, не сидеть на месте, пока мама в реанимации. Слово-то какое! Я на мгновение зажмурилась, пытаясь НЕ представлять маму, увитую какими-нибудь трубками и капельницами, лежащую без сознания в реанимации… бррр… Хотя отец не говорит, что без сознания, но все равно страшно.
Видимо, у меня все было на лице написано, потому что бабушка снова сделала ко мне шаг, легко приобняла и погладила по голове:
– Все будет хорошо, не волнуйся ты так, Алексею же сказали, что состояние средней тяжести, а значит, не тяжелое. После родов у всех состояние «средней тяжести» – это вообще ничего не значит. Он нам завтра перезвонит. Завтра с утра поедешь на вокзал и спокойно возьмешь билеты, слышишь. Нечего сейчас впопыхах и сгоряча.
Я чуть выдохнула:
– Ладно. Наверное, ты права, просто… не могу я сидеть сложа руки, когда…
– Когда что? – бабушка медленно направилась обратно в кухню. – Пойдем-пойдем. Давай все-таки ужин приготовим и поедим, потом чайку попьем.
Говорила она размеренно и спокойно, как-то уютно, по-домашнему. И буря внутри немного улеглась. Я подумала, что если бы было и правда что-то страшное, то отец бы не стал скрывать, а сказал бы прямо как есть. Поэтому может и правда – завтра с утра съездить, купить билет и вечерним укатить в Москву. Послезавтра утром буду уже у них. А там, глядишь, и маму с ребенком выпишут. Ре-бе-нок… девочка. Моя сестра. Кто бы мог подумать! Многие в моем возрасте уже детьми обзаводятся, а я вон – сестрицей! Все у меня не как у людей, то какие-то кровные дядья обнаруживаются, то сестры крошечные рождаются.
– Сейчас, – бабушка ушла к себе в комнату и вернулась с бутылкой, – клюквенная настойка, давай-ка выпьем по чуть-чуть за здоровье нового человечка и ее мамы.
Я улыбнулась:
– Да, новый человечек. Интересно, как она выглядит? На кого похожа?
– Мне тоже ужасно интересно, – бабушка достала маленькие рюмочки и разлила в них розоватую настойку, – маленькая торопыга – июньская, летняя. Ну, давай, пусть у этой девочки в жизни будет хороший светлый и длинный путь. И пусть ее мамочка поскорее поправляется.
– За них обеих! – мы чокнулись.
Я залпом выпила настойку – тепло прокатилось по горлу и улеглось уютным клубком в животе.
– Слушай, а папа не сказал, как назвали, – я достала из шкафчика сушки, – будешь?
– Угу, – кивнула бабушка, наливая еще по рюмочке, – что-то уже и есть расхотелось. А тебе? Сушки будут в самый раз. Может, поставишь чайник?
Я налила воды, чиркнула спичкой – чайник плоским дном встал на свое место. Маленькой мне всегда казалось, что если на плите стоит чайник, а под ним расползаются голубоватые лепестки, то все будет хорошо, значит, жизнь продолжается – и снова запахнет вкусной заваркой, лимоном, и мама с папой сядут пить чай. А мне можно будет забраться к папе на колени, отхлебывать свое теплое молоко и слушать, как они разговаривают. У папы на коленях всегда было хорошо – безопасно и правильно. Многие дети терпеть не могли теплое молоко. А я всегда любила. До сих пор люблю.
Скоро на папиных коленях будет сидеть другая девочка. И так же пить молоко. И слушать, как они разговаривают… мне вдруг стало грустно. Кажется, я совсем выросла.
Несмотря на то, что я уже училась в институте, только сейчас до меня дошло, что я совсем не ребенок. Больше не ребенок. Может быть, именно для этого понимания у меня должна была появиться маленькая сестра?
И приезд Темы, и Вацлав – вдруг стали неважными, хотелось одного – увидеть быстрее маму. И понять, что она поправится и все будет хорошо. Это странное «состояние средней тяжести» не давало мне покоя. Завтра с утра поеду за билетом.
Поезд медленно подкатывал к платформе, я искала глазами коренастую фигуру отца.
Вчера он позвонил ближе к вечеру и сказал, что маму завтра (а значит сегодня), если все будет хорошо, переведут из реанимации в обычную палату. А с малышкой все в порядке, ест за троих и растет на глазах, даже кувез не нужен.
– Пап! – я замахала ему рукой, стуча в закрытое окно.
– Девушка! – одернула меня пожилая полноватая проводница. – Ну что вы!
– Извините, – смутилась я.
Поезд наконец остановился, и сонные пассажиры, прихватив тюки и чемоданы, готовились к выходу.
Проводница оглядела всех, как цыплят, тяжко вздохнула, вышла первой, протерла ручки холодных перил и встала рядом.
Отец подошел к вагону, увидел меня, улыбнулся:
– Сейчас-сейчас, – он сначала подал руку женщине впереди меня, а уж потом подхватил мою сумку, – ого, тяжелая! Ты, никак, там камни везешь?
– Книги, – я улыбнулась и обвила его шею руками, – привет, пап, как же я соскучилась!
– Я тоже! – он чмокнул меня в щеку.
Я его оглядела – помятый, небритый, синяки под глазами. И, кажется, волос на голове стало меньше. Он выглядел явно уставшим. В брюках, на которых почти разошлись стрелки, но в свежей рубашке и летнем светло-сером пиджаке.
– Как мама? – тут же спросила я.
– Еще сегодня не был, – он пожал плечами, – рано. Пойдем вместе, в часы посещения?
– Конечно! – тут же отозвалась я.
Большая сумка перекочевала на его сильное плечо, и у меня осталась только маленькая.
– Если маму перевели, то в часы посещения – пустят.
– Ох, пусть бы перевели, – я обернулась к нему, – пап… как ты сам-то? Вот, теперь у тебя еще одна дочка.
– Слушай, сам не верю. Я ее и не видел еще, может, сегодня получится полюбоваться. Мама мне уже кучу записок написала, – он достал из кармана, – вот.
Мы шли к его машине, стоящей на стоянке около вокзала. Я взяла из его рук одну небольшую бумажку:
«А. Лаврову. Все хорошо, не волнуйся, капельницу поставят. Малышка в порядке. На тебя похожа. Твоя Люся».
Еще одна записка, вероятно, написанная еще раньше и сразу после родов пляшущим нетвердым почерком:
«Лаврову. У нас девочка. Люблю тебя. Твоя Люся».
Дальше я читать не стала – было как-то неловко. Слишком личное.
Московское утро пахло совсем по-другому. С примесью поездного запаха – машинного масла, рельсов и вокзальной суеты. Где-то торговали жареными семечками, я втянула носом вкусный запах, и мне страшно захотелось:
– Пап, тут где-то семечки продают, может, купим?
– А? – кажется, он был занят своими мыслями. – Да, давай.
И точно – как только мы свернули за угол, тут же увидели трех тетушек, стоящих рядком, холщовые мешки с семечками лежали на скамейке перед ними.
– Почем? – мы с отцом подошли ближе.
– А как всегда, – заворковала седовласая торговка с накрашенными губами, – 10 – большой, 5 – маленький.
Мы пощелкали парочку у одной, другой и третьей и выбрали плотные пузатые семечки у тихой неприметной женщины. Папе она насыпала в карман маленький стаканчик за 5 копеек, а мне в газетный кулек большой – за 10.
– Ну что, твоя душенька довольна? – поддел меня локтем отец, когда мы отошли от торговок.
Эту фразу он говорил мне в детстве часто, и моя «душенька» чаще всего была действительно довольна.
– Угу, – я кивнула.
Постарел папа. Только сейчас я заметила, что виски у него почти все седые, возле глаз морщины, и под небритым подбородком на шее складка. И рубашка на нем сидит слишком плотно – располнел.
Они жили на Речном вокзале, среди новостроек, папе дали хорошую двухкомнатную квартиру на седьмом этаже панельного дома новой планировки. У них была большая кухня, довольно просторный коридор, гостиная, в которой обычно я спала, когда приезжала, и их маленькая спальня.
Когда мы поднялись на лифте к ним домой, оказалось, что произошла перестановка – большая гостиная превратилась в спальню-детскую, где на полу лежали разобранные части детской кроватки, на кухне приткнулся крошечный раскладной диванчик, больше похожий на удлиненное кресло, ну и в их прежней спальне пока стоял только диван, который раньше жил в гостиной. Всюду валялись какие-то вещи, коробки, стопки книг и газеты.
– Ты пока тут поспишь, – он указал на диван, – ладно?
– Конечно! – лучше диван в маленькой комнате, чем кресло на кухне.
– Не успели ничего, – пояснил папа, – мы же думали, что наша барышня появится на свет ближе к началу августа.
Я оглядела комнаты:
– Пап, давай я буду что-нибудь помогать? Ты еще, наверное, и работаешь?
– Взял отпуск за свой счет на неделю. Но больше недели точно не дадут, план горит, – он тоже оглянулся на бардак, – в общем, надо все убрать, вещи разложить в шкаф, ну и еды какой-нибудь приготовить, а я кроватку пока дособираю.
Мы пошли к маме ближе к вечеру, как и собирались, днем папа позвонил в роддом и узнал, перевели ли ее в отделение, – оказалось, да, перевели. Мы прихватили всяких вкусностей и отправились в разрешенные часы посещения.
Мама – бледная, слабая, но улыбающаяся, еще не вставала и была ужасно мне рада. Мы обнялись, расцеловались.
Помимо мамы, в палате лежали еще три роженицы, поэтому мы сели близко к кровати и разговаривали шепотом.
Она рассказывала, как малышка энергично сосет грудь и как она давным-давно позабыла это странное ощущение. И что теперь ей кажется, что со мной такого не было вообще, хотя она меня кормила едва ли не до года.
– Погодите, – мама посмотрела на простенькие настенные часы, – скоро время кормления, принесут – увидите.
И точно – минут через десять в дверях появилась большая тетка в халате и белой косынке, перед собой она на тележке катила младенцев. Они лежали аккуратными столбиками в ряд. И один истошно кричал, остальные – спали.
Посмотрев на бирочку рядом с кроватью, тетка выдала маме молчащий столбик:
– Лаврова?
– Да-да, – мама кивнула.
– И давай, поднимайся, – назидательно сказала тетка, оглядывая нас недобро, – нечего залеживаться, хуже будет, расхаживаться надо.
– Хорошо, – послушно ответила мама, принимая на руки дочку.
– Ну, вот какие мы красивые, – она чуть отодвинула пеленку, наезжающую малышке на лоб и щеки.
– Господи… – папа стоял, приложив руки к груди, – такая красавица.
У него на глазах показались слезы, он шагнул вперед, не замечая, как отстраняет меня:
– Люся, Люсенька, у нас де-воч-ка, доченька, – он приблизился к малышке, которая, почувствовав запах молока, заерзала, выворачиваясь из пеленок. Ее личико мгновенно побагровело.
– Тише-тише, маленькая, тише, – заворковал отец, глядя на маму, – ее кормить нужно, да?
– Да, – мама лучезарно улыбалась, водя по губкам девочки мизинцем, который та тут же попыталась ухватить, – смешная, да?
Мне вдруг стало холодно. Они словно забыли обо мне и смотрели только друг на друга и на новорожденную. Будто бы мне в их семье места не осталось.
Девочка снова закряхтела, посасывая мамин мизинец – слабая замена соску с молоком.
– Ладно, я пойду, – папа шагнул назад и остановился, случайно коснувшись меня рукой, посмотрел на меня, несколько удивленно, смутился и поправился: – Мы пойдем. И завтра придем обязательно. Что тебе принести?
– Ничего не надо, – мама смотрела на соседок по палате, которые стеснялись кормить грудью своих детей при мужчине, и заторопила нас: – Идите, идите…
– Пока, мам, – я подошла к ней и коротко поцеловала, – если хочешь, я у вас останусь ненадолго и помогу тебе с малышкой.
– Это было бы здорово, заинька, – она чмокнула меня в щеку, – ну, до завтра.
Почему младенцы такие уродливые? И почему все говорят, что они красивые? Сморщенное красное лицо, широченный нос, узкие щелочки глаз – что в этом может быть прекрасного?
И папа… мой сильный, большой папа, серьезный инженер и даже начальник, чуть не плакал, глядя на такую «красоту». Неужели я была такой же?
Маму с малышкой выписали через три дня, а вернулась я домой в Минск еще через полтора месяца – в середине августа. Девочку назвали Полей. И мы все привыкали к новому семейному имени. Полина Алексеевна Лаврова – звучало вполне себе.
В эти полтора месяца я была не старшей сестрой и уж тем более не дочерью своей мамы, а боевой единицей, ухаживающей за ребенком.
Через пару недель Поля перестала напоминать крошечного сморщенного старичка и стала вполне симпатичным младенцем, действительно очень похожим на отца – тот же разрез глаз, тот же каштановый пушок на голове и даже контур подбородка – отцовский. Он малышку обожал, и как только приходил домой, тут же кидался к ней: «Где моя сладкая девочка?» и, глядя на меня, спрашивал: «Как себя сегодня вела моя ненаглядная доченька? Никто ее не обижал?» Один раз я ему робко сказала, что, вообще-то, я его доченька тоже. На что он закатил глаза и ответил: «Разумеется!»
Мне хотелось домой, я смертельно устала. Мама поправлялась медленно, папа пропадал на работе допоздна, а я была молодая и здоровая, поэтому основная нагрузка по уходу за ребенком лежала на мне. Я ее докармливала из бутылочки, ходила гулять, пока мама днем отсыпалась и занималась стиркой и уборкой. Мама ее кормила и готовила на всех еду. По ночам мы с ней дежурили, спя бок о бок в гостиной. Папа оккупировал диван в их прошлой маленькой спальне – ему нужно было ходить на работу, а значит, быть хотя бы относительно бодрым и свежим.
Через пару недель дни стали совершенно одинаковыми, и я не различала, понедельник сегодня или четверг.
Тетушки, которые сидели в парках на скамейках, часто говорили мне: «Какая молодая мама!», и когда я отвечала: «Я сестра!», тут же рассыпались в комплиментах: «Какая умничка! Мамина помощница!» Я вяло улыбалась, кивала и стремилась укатить с коляской побыстрее. Мне не хотелось быть ни «умничкой», ни «помощницей», а домой. К своей бабушке, которая, кажется, только одна спрашивала меня в редких коротких телефонных разговорах: «Как ты, милая?» Для нее я по-прежнему была внучкой.
В середине августа, когда отец сажал меня на поезд, идущий в Минск, лил проливной осенний дождь. На общесемейном собрании было решено дать мне немного отдохнуть перед вторым курсом института. Холод пробирал до костей. Я не надела предложенную мамой осеннюю куртку, предпочитая уезжать в том же, в чем и приехала в конце июня – в летнем платье, правда, натянула поверх кофту.
Папа перетаптывался с ноги на ногу, держа над нами зонт:
– Ну и дубак!
– И не говори, – на самом деле я замерзла невероятно, но из какого-то глупого упрямства храбрилась и делала вид, что мне не холодно.
– Ой, просто не могу, – он сдернул с плеч свою куртку и накинул на меня, – ну как маленькая, право слово!
– Да ладно, – смутилась я, – просто не хочу с собой лишние вещи тащить.
– В поезде еще точно не топят и будет холодно, – он посмотрел в сторону уходящих вдаль рельсов, – пора бы уже ему появиться.
Я посмотрела на часы:
– Скоро.
В папиной куртке стало теплее, но мне было жалко на него смотреть – он начинал подрагивать в одной рубашечке.
– Пап, иди в машину, не волнуйся, сяду я в поезд, не Полина же я в самом деле!
Он оглядел меня с ног до головы:
– Да, не Полина. Совсем ты взрослая у меня стала, Ксюшка, – он переложил зонт в другую руку и погладил меня по плечу, – нагрузили мы тебя хлопотами в этот месяц будь здоров.
Слезы защекотали в горле, мне было ужасно приятно, что он наконец это заметил.
– Эх-эх, – продолжил он, – даже толком не поговорили с тобой – как ты живешь там без нас? Ты уж не обижайся, ладно? Малышка вот…
Я крепко его обняла, стараясь не заплакать:
– Ну что ты, пап, мы же семья как-никак.
Он обнимал меня холодными руками:
– Спасибо, Ксюшка, без тебя мы бы точно не справились. Я на работе целыми днями, будь она неладна, а маме одной пока трудно.
– Скоро бабушка приедет, поможет, а там и Поля немножко подрастет.
– Ну да.
Поезд загудел, издалека оповещая всех о своем прибытии. Промокшие пассажиры засуетились, подходя к дверям вагонов.
– Замерз ты совсем, – я скинула куртку.
– Брось, я сейчас в машине печку включу, а ты возьми с собой в поезд, пригодится, – он поправил тяжелую сумку на плече, – пойдем.
Проводницы старались быстро проверить документы и впустить замерзших и мокрых людей в теплые вагоны.
Дождь, отскакивая от асфальта, брызгал нам на ноги.
– Пап, я люблю тебя, – я снова обняла его, – я после зимней сессии приеду.
– Обязательно! – он прижался ко мне влажной щекой. – И я тебя, дочь! Учись хорошо и не болей!
– Ладно, – я выскользнула из-под его зонта и подошла к вагону, – малышку в носик поцелуй.
– Она по тебе будет скучать, – папа махал рукой.
– Проходите, девушка, – строго сказала молоденькая проводница.
– Да-да, не задерживайте, – тут же подхватил дядька, стоящий за мной.
Я взялась за мокрую холодную железную ручку, папа поставил в вагон сумку, я зашла внутрь, обернулась и снова помахала ему рукой:
– Я тоже буду скучать. По всем вам.
Дядька, идущий за мной, многозначительно кашлянул, и я прошла дальше.
Папа оказался прав – в поезде было по-осеннему промозгло и холодно. И его куртка, хоть и сырая, все равно пригодилась. Одеяла и подушки тоже были отсыревшими, и согреться в них не было никакой возможности, несмотря на то, что я выпила пару стаканов горячего сладкого чая. Дорога домой оказалась неприветливой и долгой.
В Минске дождя не было. Дед Вася встретил меня на вокзале, быстро отвез домой и вернулся на работу. Дома не было никого. Бабушка была на работе тоже. Я позвонила ей в архив и сказала, что вернулась.
Болела голова, было как-то вяло и сонно. Недолго думая, я быстро приняла душ и легла в кровать. Есть не хотелось. Кажется, как только моя голова коснулась подушки, я мгновенно уснула. А разбудила меня уже бабушка, пришедшая с работы.
– Бабуль, сколько времени? – я шевелила пересохшими губами.
– Седьмой час, – она смотрела на меня встревоженно. – Ксюш, кажется, ты горячая, – она потрогала меня по щекам, положила руку на лоб, – болит что-нибудь?
– Гм… – голова была туманная, – можно мне воды? – ужасно хотелось пить.
А сглотнула и почувствовала, что во рту язык будто деревянный и внутри горла что-то опухло. Но почему-то не болело, а скорее мешало.
Бабушка принесла из кухни грибной воды и градусник:
– Давай температуру померяем.
– Все нормально, – я моргала, пытаясь сфокусироваться, – это я просто устала.
– Давай-давай, – настояла она.
Я послушно засунула термометр под мышку, легла на подушку и снова стала будто бы засыпать.
– Ксюш, Ксюша… – растолкала меня бабушка.
– А? – я открыла глаза, было неприятное ощущение, что в них насыпали горячего песка.
– У тебя высокая температура, – она держала в пальцах градусник. И когда успела его вытащить? – 39,1.
– Что? – мне вдруг стало холодно, я хотела укрыться. – Давай завтра, я замерзла.
– Это потому что ты горячая, – бабушка стащила с меня одеяло, – вставай.
Я вдруг рассердилась – зачем она так со мной? Я просто хочу спать, а она меня заставляет что-то делать.
– Бабуль… ну чт-то ты… – холод сковывал изнутри, он приторно разливался по телу, сгущая и замедляя кровь, заставляя меня дрожать.
– Сейчас… – она ушла, а я тут же опустилась на подушку и зарылась в одеяло. Хотелось спрятаться в какую-нибудь берлогу и скорее уснуть.
– Ксень, не спи! – сквозь дрему послышался ее резкий голос. – Садись, я тебя водкой оботру.
– Господи, да что ж такое! – я села. – Можно мне просто поспать?
Было ощущение, что в горле застряла еда и я никак не могу ее проглотить. Стало тяжелее дышать – будто бы воздух вдруг сгустился в густые комья и не вдохнуть, не проглотить.
– Вот тебе таблетки, – у бабушки на ладони лежало два белых кругляшка, – аспирин и анальгин, пей.
– Хорошо, – я с трудом проглотила, запивая водой.
Невзирая на протесты, бабушка стащила с меня одежду и, пока я тряслась от холода, все-таки обтерла меня водкой. Стало легче – в голове слегка прояснилось.
– Спасибо, бабуль, – я посмотрела на нее с благодарностью, – кажется, я заболеваю.
– Похоже, ты уже заболела, – она села рядом со мной на кровати, – я сейчас чаю с медом тебе сделаю – выпей. Что болит?
– Гм… горло, – я прислушалась к собственным ощущениям, – даже не болит, а знаешь… как будто распухло внутри.
– Эх-эх, – вздохнула она, – хоть бы не ангина.
– Тебе же ехать через три дня, – я вспомнила, что бабушка взяла отпуск и должна была ехать в Москву, сменяя меня на помощь маме, – так что мне нужно быстрее поправиться.
– Это точно, – она потрогала меня по лбу, – все равно есть, – давай-ка еще измерим.
Я послушно сунула градусник под мышку.
– Чай, – бабушка встала и ушла на кухню.
Не дождавшись ее, я уснула – мне снилось, будто плыву я в крохотной серебристой лодочке по реке – впереди закатное солнце, река от него становится розово-золотой и жаркой, жаркой, жаркой… Солнце не переваливает за горизонт, а увеличивается, заполняя собою все небо, и я плыву в этой маленькой лодке без весел, прямо в горячее светило…
– Ксюш, Ксюшенька… – приходит голос издалека, – девочка моя, Ксюшка…
Резкий гадкий запах бьет в нос – что это? Нашатырь?
– М-м-м-м?
– Вставай, давай собираться, – голос исходит из самого солнца.
Кажется, я сажусь в кровати, и желто-багровое светило откатывается обратно в сон – вокруг остается только моя комната и за окном – ночь.
Бабушка смотрит на меня – в ее глазах страх.
– Ч-что? – я пытаюсь говорить, но не получается, горло сдавливает болью, и слюна течет изо рта на шею.
– Может быть, носилки? – спрашивает чей-то мужской голос.
Я моргаю, не понимая, что нужно этому чужому человеку и откуда он тут? Дышать трудно, в горле комом стоит вязкая боль.
– Поедем в больницу, – суетливо говорит бабушка. Ее лицо странно меняется, становясь совсем старым и некрасивым, она рывком поднимает меня с постели. – Ксюш, пожалуйста, вставай, нужно одеваться.
– Вы не волнуйтесь, – говорит тот же дядька бабушке, и только сейчас я замечаю, что он в белом халате. Он садится возле моей постели на стул и смотрит на меня ласково. – Мы сейчас сделаем тебе укол, Ксеня, а потом поедем в больницу. Бабушка говорит, ты в медицинском учишься?
– Угу, – киваю я, наконец соображая, что бабушка вызвала мне «Скорую».
– Когда мы приехали, ты была без сознания, – поясняет доктор и поворачивается к другому человеку в белом халате: – Володя, дай инструменты. – Открой, пожалуйста рот, мы тебя осмотрим, – и к бабушке: – Когда стало плохо? Какая температура? Как долго…
Дышать тяжело, болят и горло, и почему-то уши. Кажется, я и слышать стала хуже, звуки какие-то мутные, круглые, будто бы выкатываются из других людей и висят себе в воздухе, не проникая в меня.
Включили верхнюю лампу, настольную и торшер, чтобы было светлее, врач светил мне в рот отраженным зеркальцем, и меня едва не вырвало. И снова мне сунули градусник.
– Так-так… – он ощупывал лимфоузлы, – неважно, совсем неважно, – потом аккуратно достал из моей подмышки термометр, – ого! 40,5. Многовато.
– Доктор… – бабушка сидела в кресле, приложив руку к груди.
– Ангина, – обернулся он к ней, – нужно ехать, – и ко мне: – Мы же не хотим доводить до всяких ненужных глупостей вроде реанимации, да, коллега?
Я смутилась от такого обращения – ну какая я ему коллега?
– Сейчас уколем и поедем.
В первый раз меня забирали на «Скорой помощи», в первый раз среди ночи, в первый раз я оказалась в больнице как пациент.
Это было странно. И как-то стеснительно. Мне было очень непривычно, что вокруг меня столько суеты. Сначала бабушка бегала и собирала мне какие-то вещи, тапки, пижаму, чашку, ложку… Потом уже в больнице сначала мы долго ждали в приемном отделении, потом меня смотрели несколько врачей, многозначительно кивая, потом…
Я засыпала уже под утро, когда пришла сонная красивая медсестра, посмотрела на меня, подмигнула накрашенным глазом:
– Ну что, полегчало?
– Угу, – я кивнула.
Шея затекла от долгого лежания на спине с капельницей в левой руке.
Медсестричка легко достала иголку:
– Отлично прокапали, попробуй поспать.
– Спасибо, – прошептала я, свернулась калачиком и мгновенно уснула на больничной сетчатой кровати.
Завтра позвоню и скажу, что не приеду, придется им самим справляться, ничего не поделаешь. И Вася не сможет, ему после болезни отпуск точно не дадут.
Такси вырулило к нашему дому. Я расплатилась с молчаливым водителем и вышла из машины. Посмотрела на часы – четвертый час. Спать не хотелось совершенно.
Я решила прогуляться – хорошо, одета была тепло. По дворам ходить темно, да и боязно, поэтому я вышла на центральную улицу и пошагала по проспекту – мимо памятника Якубу Коласу, оставляя позади Комаровский рынок.
Мысли текли небыстрой рекой, спотыкаясь о события, будто лодка о пороги. Анджей… отголосок боли шевельнулся в груди… да и улегся. Сегодня, промозглым августовским утром, когда я отвезла внучку в больницу, все вдруг показалось нереальным. Было – не было? Может быть, он и правда погиб тогда, когда дед Мирон мне сказал? А сейчас мне это чудится? Я тряхнула головой – страшный холод сумасшествия прошелся по груди, подступая к сердцу – да нет, ерунда – было, все было. И Анджей был, и Варшава, просто после его признания будто все встало на свои места и ненужное отвалилось сухой коркой. Любовь… не было там любви. Его любви. Он выжить хотел. Хоть тогда, хоть сейчас. Все куда прозаичнее, чем можно себе представить. Ну да бог ему судья.
Я проходила поперечную улицу, за которой был дом Путягиных, и вспомнила о них.
Как и обещала, я поговорила с Еленой Гавриловной, а потом и с Артемом, когда вернулся – бледный и молчаливый. Ногу ему отняли выше колена. Я сказала матери, что могу оказать содействие в лечении – узнаю все, что можно сделать, может, протез или еще что-то, а взамен потребовала, чтобы она отстала от них – не дети уже, сами как-нибудь разберутся. Ну и не хамила. Я поговорила с Пашей Лыковым, когда-то он сам едва не потерял ноги и сейчас согласился сделать все возможное для этого паренька.
Сам Артем по большей части просто отмалчивался, только попросил узнать – согласится ли Ксюшка с ним увидеться.
Об этом мы разговаривали, когда она была еще в Москве.
Ну и приезд Вацлава отложился на неопределенное время – скорее всего до ее новогодних каникул. Настойчивый оказался – письма ей строчит, недавно уже шестое сложила в стопку. Что из этого выйдет? Хоть бы ничего. Он звонил ей дважды в Москву. О чем они говорили? Ксюшка рассказывает, что просто друзья. Надеюсь, так оно и есть, хотя, какое там… как могут дружить молодой симпатичный мужчина и красивая девушка?
Я снова посмотрела в сторону улицы Путягиных… Завтра зайду к ним, скажу, что внучка приехала и сразу угодила в больницу. Что там за ангина у нее такая? Врач сказал фолликулярная и что это серьезно. Хоть бы все обошлось, господи.
От быстрой ходьбы становилось жарко, я расстегнула пальто. В воздухе висел мокрый туман, размывая контуры домов, делая их призрачными, ненастоящими. Желтые акварельные мазки обозначались на еще летних зеленых кленах и тополях. Осень в этом году ранняя. А в тот год была ранняя весна.
Я тогда приносила ему подснежники и первые зеленые листья из леса – просто показать, мы их раскладывали на чердаке на полу, – и он ходил по ним, будто бы по настоящей земле. Ведь столько времени он не мог никуда выйти. У него даже нужник был наверху – ведро, закрытое крышкой, которое он выносил и мыл по команде дед Мирона, когда можно было. Партизаны могли нагрянуть и ночью – так что и это время было неспокойное.
Столько любви у меня тогда было к этому высокому темноволосому поляку с длинным еврейским носом. Он умел меня рассмешить. С ним я легла в постель и от него родила дочь. Если бы я знала тогда, если бы только знала…
Эх, Анджей… Я прощаю тебя. Прощаю… не для тебя – для себя, для той девочки, которая в далеком сорок втором таскала на чердак юные березовые веточки с цветущими сережками, чтобы ты мог потрогать весну руками.
Я развернулась и пошла к дому, враз почувствовав усталость.
А утром, едва проснувшись, позвонила на работу и взяла отгул – нужно было попасть в больницу к внучке, привезти ей вещи, которые впопыхах забыли вчера собрать, да просто проведать.
Сидя у телефона, я чиркала карандашом в блокноте бессмысленные закорючки.
– Алло? Добрый день, будьте добры, Смолича Василия Ивановича, да-да, конечно, – я звонила Васе на работу.
– Привет, – послышался его теплый голос, – вот так неожиданность. Что-то случилось?
– Ксюшка в больнице, – начала я без предисловий, – вернулась вчера из Москвы вся простывшая, и ночью резко стало хуже, пришлось «Скорую» вызывать. Врачи сказали – ангина, забрали в инфекционку.
– Так… так… – он размышлял, – гм… я могу приехать через час. Инфекционка – это которая на Кропоткина?
– Да, Вась…
– Ты дома? – перебил он.
– Да, взяла отгул на сегодня, – я все рисовала в блокноте закорючки, – послушай, тебе не обязательно сейчас срываться, да и, может, тебя не отпустят.
– Я же не крепостной! – он чуть усмехнулся. – Объясню Михалычу, не дурак же он совсем.
– Погоди, я могу сейчас сама съездить, а потом вечером…
– Брось, – тут же сказал он, – я на машине, и за тобой заеду, нечего тебе в автобусах трястись, такси ведь все равно не возьмешь. Да и ночь наверняка не спала, так что собирай для Ксюшки вещи, я скоро буду.
Он положил трубку.
Приедет. Конечно, приедет, это же Вася. Я посмотрела в блокнот и удивилась – сами собой мои пальцы написали имя, выводя и подрисовывая каждую буковку. Василий. Хотя писала я почему-то по-немецки. Wassili.
Кровь вдруг странно прилила к щекам. Ерунда какая-то, бессмыслица.
Я встала, вырвала из блокнота листок, выбросила в мусор и пошла собирать внучке вещи. В магазин мы заедем по дороге – кефир, лимонад, если ей можно, хотя какой лимонад при больном горле.
Он приехал, как и говорил – через час с хвостиком, я и не сомневалась. Не было такого, чтобы Вася сказал и не сделал, не припомню за всю нашу жизнь. Мог ошибиться, сделать плохо, а если уж не сделать, то по не зависящим от него причинам, отчего всегда сильно расстраивался.
Дзынькнул дверной звонок. Перед глазами почему-то всплыло его имя на немецком, как я его написала недавно на маленьком блокнотном листочке.
– Ну что? Как дела? – он стоял в дверях.
– Х-хорошо, – я кашлянула.
– Зайду? – он глянул в глубь квартиры, потом посмотрел на меня. – Ты сама-то не простыла?
Я посторонилась, пропуская его:
– Да нет, это я так, мы торопимся?
– Я уже нет, – он улыбнулся одними ямочками, – Михалыч меня на весь день отпустил, если надо, но я так понял, ты хочешь попасть в больницу как можно раньше.
– А, – я махнула рукой, проходя в кухню, – хорошо, что я туда позвонила (а я действительно звонила узнать, где Ксеня лежит), приемные часы с одиннадцати до часу, так что раньше нас все равно не пустят, да и то… инфекционка же. В регистратуре сказали, что если врач разрешит, то пустят ненадолго. В общем – неизвестно, но вещи передадут в любом случае.
На часах было без десяти десять.
– Понятно, – Вася вернулся в прихожую и снял куртку, – слушай, а можно я обнаглею и попрошу у тебя чаю? А то я дома не успел.
Я мысленно улыбнулась – каким был, таким и остался, когда мы с ним жили, он так же мог убежать утром на работу, забыв позавтракать.
Я улыбнулась:
– Садись, я тебя покормлю. Ты совсем не завтракал?
– Выпил чаю с бутербродом, – он торопливо отвел глаза, делая вид, что разглядывает что-то за окном, – смотри, как тополя-то вытянулись!
И я тут же захохотала. Ну правда – умора просто.
– Что? – он посмотрел исподлобья, как мальчишка. Краска постепенно заливала его лицо и уши.
– Вась… – я хохотала и не могла остановиться, видя, как он беспомощно озирается по сторонам.
Тикали ходики. Их нам подарила на свадьбу моя мама. Я помню, как тогда она сказала: «Пусть эти часы хранят ваше счастливое время».
Они и хранили. Пока я не узнала, что Анджей – жив. Ах, дед, дед, хоть бы ты мне этого не говорил никогда. Твоей первой непоправимой ошибкой было сказать мне, что он погиб, а второй – что он выжил.
– Ты чего смеешься? – Вася делал притворно-сердитый вид. – Что такого?
Глаза у него остались все такими же голубыми. Ясными, как полесское небо.
– Потому что врать ты так и не научился, ведь не завтракал же ты совсем, – я встала из-за стола, – гренки с вареньем или омлет с колбасой?
Он задумался:
– Эх… знаешь ты меня как облупленного. Омлет.
Пока мы ехали в машине, то и дело смеялись. Честно говоря, мне было даже неловко, потому что едем вроде по серьезному делу – к внучке в больницу, а хохочем, как подростки, из-за всякой ерунды. И я то и дело пыталась себя урезонить: «Слушай, ты же взрослая женщина, бабка уже, ну хва-тит!»
Это было очень неожиданно. И не вовремя. И тепло.
Воронка с обугленными краями, которая осталась после Варшавы, затянулась, и долго на ее месте зияла прозрачная пустота. И вот сейчас, кажется, эта пустота начала заполняться. Мгновениями, бликами… удивленным взглядом васильковых глаз, смехом, смущенной улыбкой, напускной серьезностью.
Как так?
Когда мы доехали до больницы, он вышел первый, обошел машину и открыл мне дверь. Он всегда так делал. Но заметила я это только сейчас.
К внучке нас пустили. За небольшую дополнительную оплату в виде польской шоколадки, сунутой медсестричке в карман.
Отдельный бокс – с небольшим предбанником, в котором на нас надели марлевые маски и белые халаты.
Сама палата выглядела мрачновато – стены снизу до половины крашенные синей краской, дальше – побелка и узкая лампа холодного света растянулась на потолке. Не жарко. Койка с панцирной сеткой, шаткая на один бок деревянная тумбочка и две табуретки и почему-то маленькая детская кроватка, стоящая вверх дном в углу – вот и все убранство.
Комок подушки, рванный с одного угла пододеяльник и вдетое в него хлипкое одеялко. И Ксюшка на этой кровати – бледная, больная…
Я села на кровать, Вася – рядом на стул.
– Как ты? – я приспустила маску.
– Хорошо, – она улыбнулась слабой улыбкой, – я вам так рада!
Смотрит попеременно то на меня, то на Васю.
Он в таком же белом халате, как и я, и тоже в маске.
– Мы тут тебе еды принесли, – Вася достал пакет, – горло болит?
Ксюшка кивнула:
– Болит. И есть не хочется. Меня тут чем-то кормят. На завтрак каша была.
Говорила он медленно, сипловатым скрипучим голосом, то и дело трудно сглатывая.
– Ты молчи, молчи, – я погладила ее по темным волосам, – бедный ты мой ребенок.
– Капельницу опять ставили утром, – зашептала она, – и укол какой-то. Болючий.
– Врач приходил? – спросил Вася. – Что сказал?
– Мария Афанасьевна, – Ксюшка потянулась к стакану с водой, – это моя доктор, молодая. С утра анализы взяли, она смотрела меня, сказала ангина, назначили антибиотики. И еще что-то.
– Ладно, ты не разговаривай, – я укрыла ее плечи одеялом.
Послышался стук – это медсестра, которая нас пустила. Пора было закругляться.
– Что-то быстро, – Вася покосился на дверь, – ничего, еще пару минут. Бабушка вещи тебе теплые собрала, – он легко коснулся моей руки, и я невольно опустила глаза, но Вася сделал вид, что не заметил, – холодина тут, конечно. И вот, кипятильник со стаканом. И чай. И мед.
– Спасибо, – Ксюшка расплылась в улыбке и снова посмотрела на меня, на него, опять на меня, – вы какие-то… гм… странные.
– Странные? – сказали мы с ним в один голос, переглянулись и едва сдержали улыбку.
– Угу, – она глядела на нас недоуменно, – будто помолодели лет на двадцать. У вас… это… все хорошо?
– Да так себе, – вздохнул Вася и тронул ее за плечо, – внучка вот разболелась, разве ж это хорошо?
Она отмахнулась:
– Я поправлюсь.
Снова раздался стук, уже более настойчивый, и я заторопилась:
– Я еще вечером зайду, что тебе принести?
– Анатомию, – скороговоркой заговорила Ксюша, – и химию – синий такой учебник, вышку еще и конспекты по литературе, мне там сочинение написать нужно, и фармакологию.
– Ох, – я выдохнула, – может, ты все-таки спокойно поболеешь?
– Так скучно тут, – внучка обвела взглядом палату, – лежу, гляжу в потолок, а так хоть поучусь.
Из-за двери высунулось недовольное лицо медсестрички:
– Заканчивайте, врач уже идет, и мне из-за вас влетит.
– Хорошо, – примирительно сказал Вася, и мы встали.
– Бульон тебе сварю, – я говорила, уже идя к выходу, – и носки теплые возьму, а то сейчас забыла. И пуховый бабушкин платок.
– И чашку еще одну возьмите, – вдогонку говорила она, – и, может, книгу обычную.
– Там еще письма от Вацлава пришли, взять? – я спросила как бы между прочим.
– Да? – она удивилась. – Возьми.
– Хорошо, – до вечера. Выздоравливай скорее.
Мы вышли, закрывая за собой дверь, быстро сняли в предбаннике халаты и маски:
– Скажите, а могу я поговорить с лечащим врачом внучки?
Девушка наморщила лоб:
– Мария Афанасьевна? Она уже ушла, завтра утром пораньше приходите, она будет.
– Понятно, – я разочарованно покачала головой, – я вечером зайду, вы ведь еще будете дежурить?
– У меня сутки, – медсестра опустила накрашенные ресницы.
– Вот и отлично, – Василий улыбнулся ей сахарной улыбкой, – мы вместе придем. И в долгу не останемся, только вы нас непременно пустите к внучке, хорошо? Вас как зовут?
– Оля, – девушка подняла на него чуть порозовевшее лицо.
– Вы такая красивая, Оленька, и очень добрый человек, это сразу видно, – он растекался елеем, – нам очень повезло, что мы встретили именно вас.
– Ну что вы! – девушка неподдельно смутилась.
– Вот и договорились, – Вася пропускал меня вперед по коридору, одновременно кивая барышне, – до свидания.
– До свидания, – Оленька кокетливо улыбнулась, а я едва не закатила глаза.
Мы вышли из здания больницы и тут же в голос расхохотались.
– Ну ты хорош!
Вася перестал хихикать:
– А что делать? Надо же нам вечером как-то пробраться к Ксюшке.
Мы шли к машине, и он поглядывал на меня со стороны.
– Аня… я не могу понять, будто бы все как всегда, но что-то изменилось? – он покачал головой. – Вот и Ксюшка заметила, у нас внучка болеет, а мы веселимся… Мне даже совестно, честное слово.
– А что мы? – в ответ спросила я. – Что мы такого делаем?
Мне и самой вдруг стало немного не по себе, было ощущение, будто я прогуливаю институт и мне весело, когда я должна учиться как другие, а вовсе не развлекаться.
– Гм… – и то правда, – он снова на меня посмотрел, открывая дверцу машины, – вроде ничего эдакого. И настроение отличное, правда, непонятно с чего. Чувствую себя помолодевшим дураком.
– И не говори, – я махнула рукой и переключилась на другую тему: – Слушай, тебе не обязательно вечером…
– Брось, – сказал Вася укоризненно, – я знаю, что ты любишь отказываться от помощи, но ведь Ксенька и моя внучка тоже, помнишь, да?
– Помню-помню, – мы выезжали на проспект, – тогда давай в пять? Или в шесть? Там часы посещения с четырех до семи.
– Тогда в полшестого я за тобой заеду, – Вася держал руль и не смотрел на меня.
– Хорошо. Я тогда соберу все, что она просила, – а я как раз смотрела на него со стороны.
Оказывается, он вполне симпатичный мужик. Я и раньше замечала, но сегодня будто снова это увидела. Не расписной красавец – и нос картошкой, и скулы широковаты, но яркие, почти васильковые глаза, хорошие, ровные белые зубы, широкая обаятельная улыбка. Мне всегда нравились его руки – быстрые точные движения пальцев. Он все делал с какой-то удивительной уверенностью.
– Что? – он на мгновение обернулся, настораживаясь.
– Ничего, – я перестала его разглядывать и смутилась.
– Ань, – он снова повернулся, – ты… я не знаю, ты на меня так смотришь… – кажется, он даже злился, – я понять ничего не могу. Что случилось-то?
– Да ничего, Вась, ни-че-го, – я отвернулась к окну, – подумаешь, глянула на тебя раз, что такого?
– Хм…
Остаток пути мы ехали молча, я пялилась в окно на пробегающие мимо дома и методично обругивала себя, не очень понимая, за что именно.
Подъезжая к нашему дому, я попросила:
– Вась, можешь завернуть на соседнюю улицу, я хотела к Путягиным зайти.
– К кому? – переспросил он.
– Помнишь, я тебе рассказывала – Артем Путягин, ну, тот, Ксюшкин одноклассник, который сейчас с нефтяных вышек вернулся…
– Да-да, точно, – Вася включил поворотник.
– Скажу ему, что Ксюша в больнице, а то он ждал ее из Москвы, чтобы поговорить.
– А, понятно, – Василий остановил машину в чужом дворе, снова вышел, чтобы открыть мне дверцу. – Тогда я поеду, – он оглядывал двор, – и заеду за тобой в полшестого, договорились?
– Договорились, – тепло сказала я, – спасибо тебе.
– Да ну, брось, – он неловко топтался, не зная, то ли обнять меня, то ли что…
– Увидимся вечером, – я шагнула к подъезду Путягиных.
– Ага, – он вернулся в машину, приспустил водительское стекло и помахал мне рукой, – пока.
В голову лезли всякие мысли, меня терзало странное смятение. И я себя уговаривала, мол, ничего такого, ну просто же… что уж, нельзя на бывшего мужа посмотреть?
Но это было больше, чем «смотреть», и мне самой себе в этом признаваться не хотелось.
Голова уже не такая тяжелая – я открыла глаза. Теперь я все время чувствовала себя уставшей, и хотелось спать.
Нужно было сказать бабушке, чтобы она Верке позвонила – успею ли выздороветь до института? Врач сказала, чтобы я рассчитывала недели на две в больнице – не меньше.
Что-то у них странное с дед Васей происходит. Ведут себя как школьники, только что за ручки не держатся – или мне показалось? Бабушка хихикает невпопад, а дед и рад, кажется. Или нет?
Я смотрю на лампу под потолком – почему они во всех больницах такие? С отвратительным белым светом, от этого света все становится нежилым и холодным – и койка, и одеяло, и старая тумбочка. Хорошо, бабушка одежду принесла – накидываю одеяло на плечи поверх теплого свитера. Почему в августе такой дубак?
Палатная дверь приотворилась, и в ней появилась темноволосая голова медсестры Оли, она многозначительно кивнула:
– Тут к тебе визитер.
Из-за ее плеча выросла фигура, и сердце неожиданно замерло, а потом сделало длинный жаркий скачок.
– Темка, – я просто смотрю, как он в белом халате, ковыляя на костылях и одной ноге, подходит к кровати.
Возле него тут же оказывается медсестра и ставит рядом стул:
– Присаживайтесь.
Он ей кивнул, сел, аккуратно поставил костыли, оперев их о тумбочку. Медсестра закрыла дверь палаты, и мы остались одни.
– Привет.
– Привет.
От него сильно пахнет табаком, хотя раньше он не курил.
Мы молчим, не зная, о чем говорить.
Когда я была в Москве, бабушка звонила и рассказывала, что Тема приехал. И приехал без ноги, я знала, что мы увидимся, но не предполагала, что так.
Смотрю на него и… странное ощущение – будто бы он, и будто бы совсем другой человек. Загоревший, с отросшими почти до плеч волосами, глаза не печальные, а просто какие-то внимательные, жесткие. И кажется, подбородок стал четче очерчен. Руки… желтоватые пальцы на правой руке – похоже, он много курит, очень короткие ногти с заусенцами, совсем не «школьные» – грубые, рабочие.
– Ты… как? – наконец, спросила я.
Он легко пожал плечами, кивнув на обрубок:
– Вернулся вот.
– Понятно.
Тишина заполнила пустоту палаты, расползаясь холодной паутиной между стен, обвивая уродливые деревяшки костылей.
Я старалась не смотреть ниже сиденья табурета, куда спускалась только одна его нога в брючине и ботинке. Вторая брючина была аккуратно подвернута и заканчивалась выше места, где у всех бывает колено. Господи…
Тишина звенела зыбким эхом, отголосками нашего детства, смешными первыми поцелуями, когда мы сидели теплым маем на скамейке, дышали друг другом, и голова шла кругом – впереди был школьный аттестат, последний звонок и новая, взрослая жизнь.
Я мгновенно отвела взгляд, но он заметил, сжал челюсти – на лице стали подергиваться скулы.
Потом он повернул голову к окну, передернул плечами.
Тишина, будто спелая вишня, налилась болью. Его – за себя, моей – за него.
Артем посмотрел на меня:
– А ты как заболеть-то умудрилась?
Я начала издалека:
– В общем, у меня сестра родилась, я ездила в Москву, маме помогать, обратно позавчера, вот… Сначала на перроне долго ждали, потом в поезде было холодно, в общем…
Мы будто бы стали говорить чуть более расслабленно.
– Ясно, дело нехитрое. Я тут тебе яблок принес и ягод, – Артем указал на пакет, – ягоды в банке – съешь, вкусные, смородина, родня из деревни передала, там красная и черная.
– Люблю смородину, – отозвалась я.
– Я помню.
Тишина дробилась мелкими осколками наших фраз, мы старались ими что-то вспомнить, что-то вернуть, но получалось – не очень. А точнее, не получалось совсем. Будто между нами вот здесь, сейчас в палате встала колокольней нефтяная вышка, где из-за глупости другого ему отрезало ногу.
Артем огляделся по сторонам:
– Да… долго тебе еще тут торчать?
Я тоже огляделась – за окном уже почти стемнело, и включен был только мерзкий верхний свет:
– Врачи говорят, недели две.
– Скукота… – он подтянул к себе костыли, стоящие возле тумбочки, привычно оперся на них, поднимаясь, – ну ты… поправляйся.
Я опешила:
– Погоди…
Он остановился, но садиться обратно на табурет не стал.
Тишина между нами замерла, не решаясь сбыться теплом.
Артем стоял не шевелясь, глядя на меня.
– Т-ты куда так торопишься? – я приподнялась на коленях и протянула к нему руку, пытаясь коснуться.
Дотянулась, коснулась клетчатой рубашки между створок белого халата. Теплый, настоящий, живой.
Он посмотрел на мою ладонь, лежащую на своей груди.
– Ксюш… – и поверх положил свою загрубевшую руку.
Плечам стало горячо, я нелепо балансировала коленями на панцирной кроватной сетке, чувствуя, что вот-вот упаду.
И не удержалась, валясь на него и обхватывая за торс.
Артем пошатнулся, удерживаясь на одной ноге, упираясь костылями в пол:
– Ч-черт, – со смешком он отбросил костыли, придвинул табуретку и быстро сел, я немного оттолкнулась от него и отползла обратно на кровать.
Тишина округлилась и запрыгала по палате упругими мячиками смеха.
– Н-ну, вот тебе и романтика, – хохотнул он.
– И не говори, – подхватила я, чувствуя, как горлу больно смеяться.
Отсмеявшись, мы снова посмотрели друг на друга.
– Слушай, – с силой выдохнул он, – твои письма – это единственное, что меня там согревало. И, Ксюш, ты всегда знала… знаешь, как я к тебе… как я тебя…
Тишина между нами дрожала скрипичной струной, не тронутой смычком.
– Тем… – мне и так говорить было трудно, и слезы… встали в горле, перекрывая дыхание.
– Да что тут… – он провел дрожащей рукой по лбу. – Кто я теперь? Безногий бывший недостудент? – он посмотрел чуть искоса. – А ты совсем красавица стала, Ксюш.
– Ага, особенно сейчас.
– В общем, я попрощаться пришел, – он снова потянулся к костылям, – дома сидеть не могу, мать надо мной кудахчет, тошно – хоть вешайся. Меня дядька, мамин брат, к себе в деревню зовет, говорит, что пристроят куда-нибудь, может, колхозный склад сторожить или пастухом – им как раз нужен, а может, еще куда, хоть на какую-то работу. Я на все согласен, лишь бы дома не сидеть колченогим пнем. Вот посмотрел на тебя, и… ладно.
Тишина вокруг нас сгустилась чернотой безысходности.
Он наклонился, медленно подбирая костыли.
– Знаешь что, хватит! – рассердилась я.
– В смысле? – не понял он.
– В прямом! Хва-тит! – горло враз перестало болеть, и слова вылетали шрапнельной дробью. – И не надо ничего за меня решать. И ни в какую деревню ты не поедешь. Что тебе там делать, историку?
– Да какой я… – он закатил глаза.
– Слушай, мне все равно, – отмахнулась я, – хватит уже из себя делать немощного инвалида!
Артем рассерженно посмотрел на пустую штанину:
– Тебе не кажется, что я – это он и есть – немощный инвалид! Смотри! – он указал на валяющиеся костыли. – Или ты не заметила?!
– Это не заметить трудно, – хмыкнула я в ответ, – я не слепая! Тебе одного раза мало?
– Что? – не понял он.
– Один раз ты чуть не сломал уже свою жизнь, может, хватит? Может, пора исправлять? Я знаю, бабушка обещала похлопотать насчет протеза, только без толку все, если ты решил похоронить себя в какой-то дремучей деревне. Давай-давай, будешь там про тамплиеров коровам рассказывать, пастух!
Тишина откатилась в углы палаты, прячась от искр нашего гнева.
– Знаешь что… – прикрикнул Артем, и в его глазах мелькнули слезы, – да что ты знаешь вообще? Ни-че-го…
– Ну так что теперь? – горло заболело с новой силой, и я перестала кричать, переходя на странное сипение. – Те-перь-то что? Всю оставшуюся жизнь сидеть и жалеть себя? Если ты стремишься спустить свою жизнь в унитаз, то у тебя, надо сказать, отлично получается! А я-то, дура, думала, что, может быть, мы с тобой сможем… – я запнулась, – в общем, я уже не глупая школьница, да что теперь говорить…
Он изменился в лице и снова стал похож на того Темку, которого я знала:
– Погоди, ты правда думала, что я… что мы… что, может быть, мы с тобой? И тебя не пугает, что я безногий?
– А что тут страшного? – я намеренно посмотрела на его один ботинок. – Вторая-то нога у тебя есть? И костыли. И мозги никто не отменял. И в институт ты сможешь восстановиться. Что тут такого?
– Ты чокнутая! – Тема смотрел на меня во все глаза. – За это я в тебя в школе и влюбился.
– Вот уж отличный комплимент! – я улыбалась, чувствуя невероятную усталость внутри.
Гнев улегся, и тишина вернулась, разливаясь слоистым теплым туманом, сохраняя что-то едва родившееся и хрупкое – как чье-то ожившее сердце. Мы молчали.
– На самом деле я не хочу в деревню, – он наконец мотнул головой, – совсем не хочу.
– Не нужно тебе туда ехать, – отозвалась я. – Мы… могли бы попробовать… – я не знала, как сказать дальше.
– Ксюш, – Тема смотрел чуть исподлобья, – мне жалость не нужна, слышишь?
Я хмыкнула:
– А что, я очень похожа на того, кто тебя жалеет?
Он посмотрел на меня внимательно:
– Гм… нет, кажется, нет.
– Я не могу тебе сейчас клясться в вечной любви, – серьезно сказала я, – я просто думаю, что мы могли бы попробовать, если бы захотели… Просто попробовать.
– Ты хочешь? – он не мигая смотрел мне в глаза.
– Да, – я сказала абсолютно честно, – а ты?
– Хочу, – он чуть улыбнулся, – и боюсь.
– Одно другому не мешает, – я пожала плечами, чуть сползая под одеяло.
Тема положил мне руку на плечо:
– Ты удивительная, Ксюшка, просто удивительная!
– Да ладно, – я смутилась, чувствуя, что устала, – я хочу дать нам шанс. Ведь может же получиться.
– Я очень постараюсь, обещаю, – пылко сказал он.
– И ни в какую деревню не поедешь, да?
– Не поеду, – он усмехнулся, все больше становясь похожим на того «школьного» Тему, – я вижу, вижу, что ты устала… Но ты это… ты всерьез про нас с тобой или так, просто чтобы я глупостей не натворил?
Я подумала и сказала честно:
– Наверное, и то и другое. Хватит с тебя уже глупостей.
– Поверить не могу…
– Придется, – слабо улыбнулась я.
Тема окинул меня взглядом:
– Я… приду еще тебя навестить, ладно? Ты это… отдыхай, набирайся сил. И выздоравливай скорее.
– Ладно, – я выпростала из-под одеяла руку и протянула ему, – принеси мне какую-нибудь книжку интересную, а то я дома все уже перечитала.
– Принесу, – он коротко кивнул, наклонился и приложил мою руку к своей груди – так же, как я это сделала полчаса назад, – слышишь? Стучит.
Я слышала:
– Стучит.
Валики костылей легли ему под мышки:
– Я ягод тебе еще принесу и письмо тебе напишу. Просто так. Про тамплиеров. Надо же историю вспоминать.
– Давай-давай, рыцарь, – одними губами прошептала я, – пока.
Артем вытянулся и бодро заковылял к выходу, обернулся:
– Пока.
Аккуратно открыл чуть поскрипывающую дверь и вышел из палаты.
А тишина осталась. И стала абсолютной и темной – через пару минут я провалилась в сон.
Когда я снова открыла глаза, за окном вязким дождем тряслась холодная ночь, а рядом с тумбочкой стоял большой пакет – с книжками, теплыми носками, банкой чего-то жидкого, завернутого в старенький бабушкин пуховый платок, вероятно бульона, и запиской от бабушки и дед Васи:
«Обнимаем, любим, приедем завтра вечером. Выздоравливай скорее».
С краю, обернутые в газету, лежали шесть писем. От Вацлава. Вот же черт!
На тумбочке околевал больничный ужин, заботливо принесенный медсестрой Олей, состоящий из кирпичика рыбного суфле и вязкой картофельной жижи, застывшей в камень, предполагалось, что это пюре. Рядом с ним лежал маленький бумажный кулечек с таблетками для меня на вечер.
Есть совсем не хотелось, горло болело, и жар размазывался по телу сладким приторным конфитюром.
И как я смогла уснуть под этой лампой? – я покосилась на потолок, медленно вылезла из-под одеяла, всунулась в тапки и пошаркала в коридор – на сестринский пост.
– Ну что, спящая красавица, проснулась? – медсестра оторвала голову от больничного журнала, в который записывала назначения.
– Угу, – я кивнула, – горло очень болит и, кажется, температура.
– Ты иди, иди в палату, – Оля засуетилась, – я сейчас дежурного врача позову, пусть тебя посмотрит, вечерние таблетки выпила?
– Еще нет, – я покачала головой.
– Вот и отлично, не пей пока, может, врач что-то другое назначит. На вот, померяй температуру, – и сунула мне градусник в чехле.
Врач пришел через полчаса – молодой, угрюмый и сонный, при виде меня несколько повеселел, потом посмотрел на градусник и снова загрустил.
– Тридцать девять и два… И что у нас в больнице делает такая симпатичная барышня с такой чудовищно высокой температурой? – он достал стетоскоп, подышал на него, согревая. – Давайте я вас послушаю.
Он был со мной почти одного роста, рыжеватый и какой-то весь помятый.
– Лечит ангину, – смутилась я.
После тщательного осмотра он быстро дал указания стоящей рядом Оле, та написала что-то в блокноте и вышла.
– Сейчас капельницу поставим, – он потер сонные глаза, – вы ложитесь, ложитесь. Знаете, какая у вас группа крови?
– Четвертая отрицательная, – я не поняла, к чему он спрашивает.
– Возможно, назначим вам аутогемотерапию. Нужно себя беречь с такой-то редкостью, не на каждой станции переливания бывает, – кажется, он просто хотел занять меня ничего не значащей беседой, – холодно? Это от высокой температуры. Через час-два станет лучше. Если вдруг не станет, чего быть не может, идите снова к медсестре на пост, хорошо?
– Да, спасибо, доктор, – прошептала я.
Он сидел на том же стуле, на котором пару часов назад сидел Артем. Увидел, как я натягиваю на себя одеяло:
– Вы не укрывайтесь пока, так температура будет нагнетаться, я понимаю, что знобит, – он встал, едва не потянулся, чуть тряхнул головой, – ладно, я пошел, если вдруг станет хуже – тут же меня зовите, свет не выключайте, медсестре скажу, чтобы проверяла вас каждый час.
– Угу, – я закивала, думая о том, что как только он уйдет – непременно укроюсь, уж очень меня колотило.
Он еще немного потоптался:
– Выздоравливайте.
– С-спасибо.
Капельница действительно помогала – трясти от мнимого холода меня перестало, и зыбкий жар окутал все тело невидимым и невесомым пуховым одеялом.
Я пыталась уснуть, выключила свет и слегка задремала, но потом пришла медсестра Оля, снова его включила:
– Потерпи немного, еще часик – докапает, тогда уснешь.
– Мне уже лучше, – я сонно моргала.
– Вот и отлично, – повеселела Оля, – но закончить все равно нужно, так что ничего не попишешь. Хочешь, я тебе свет только в предбаннике оставлю?
– Угу.
Свет стал дальше и мягче, я снова закрыла глаза, но сон все равно не шел.
Я села, вместе с капельницей подтянулась к пакету и достала письма. Развернулась в сторону предбанника, оперлась на хлипенькую подушку…
«Здравствуй дорогая Ксения…»
Письмо было написано на линованной гладкой бумаге скользящим почерком с наклоном вправо, писал он по-русски.
«…я с удовольствием и радость вспоминаю наши встреч в Варшаве. И мне сложно верить, что мой отец – он для тебя дедушка и отец твой матерь. Он мне рассказал всю правду, я в это верю, но все одно – не могу верить…»
Я хихикнула, так это было забавно – «твой матерь…». Да, в русском языке окончания – это что-то.
Это было первое из шести писем. Тогда он еще не знал, что я уехала в Москву.
После третьего – я отложила остальные, замотала стопку газетой и убрала в пакет.
Нет, я не буду это все читать. Просто НЕ буду. На самом деле он ничего эдакого не писал, не признавался мне в вечной любви, но… рассказывал о себе, как скучает, как хочет «посмотреть на красивый Минск», как хочет снова «услышать мой звонкий смех». Гос-по-ди… Ну что мне ему ответить?
Тема… Его глаза, смотрящие на меня с такой холодной горечью, с каким-то убитым безразличием. И затеплившейся в этих же глазах надеждой.
У Темки же светлые мозги. Он школу окончил с двумя четверками по алгебре и геометрии, и только потому, что математичка на него взъелась. Он же прирожденный историк! В деревню? Сторожем? Пастухом? Черную смородину мне принес… я улыбнулась – помнит ведь! Не просто помнит – он знает меня вдоль и поперек. Насквозь!
С первого класса по пятый он сидел, глядя мне в затылок – я на третьей парте с Колькой Сомовым, он за мной на четвертой с Вероникой Старчевой, ряд у окна. И все время он стремился мне что-то дать или сделать хорошее. В первом классе крутил колечки из цветной проволоки с розочками, во втором – таскал какие-то леденцы, делился бутербродами, и дальше… носил портфель и дарил букеты из весенней мать-и-мачехи. А в шестом уломал классную посадить его рядом со мной. Всегда говорил, что в меня влюблен, никогда не скрывал и никогда этого не стеснялся. Мы и ссорились с ним – не без того, то я ругалась, мол, не таскайся за мной – надоел ты мне, то он обижался, мол, ну и иди ты к черту. Но всегда это было ненадолго.
В девятом классе он подрался с долговязым хулиганом-второгодником, претендовавшим на мое внимание, тот от него тогда живого места не оставил. Потом Темка пошел в секцию бокса, чтобы меня защищать.
Он никогда не надеялся на взаимность. Просто всегда говорил: «Однажды ты увидишь, как сильно я тебя люблю, и полюбишь меня в ответ».
И вот я, кажется, увидела… И поняла, что без меня он пропадет. И что я… наверное, его люблю. Почти люблю, кажется, люблю. Совсем не так, как в школе, и не так, как была влюблена в Игоря, а как-то тепло и по-домашнему, что ли. Просто Темка мне родня по детству, почти брат. И самый лучший парень, которого я когда-либо встречала. Прямой и честный. Он настоящий и будет до конца, что бы ни случилось. Тамплиер.
А Вацлав… что Вацлав – дядя мне родной. Да и виделись мы всего-то пару дней. Вспомнилась его солнечная улыбка, темные мягкие кудри…
Хотелось домой, к бабушке – поговорить с ней, обнять. Хотелось, чтобы эта отвратительная ангина уже быстрее закончилась, хотелось в институт, увидеться с одногруппниками и не пропускать начало занятий.
В этих раздумьях я и не заметила, как задремала, и не слышала, как вошла медсестра:
– Просыпайся, – она потрогала меня за плечо и включила ненавистный верхний свет, – сейчас будешь дрыхнуть дальше. – Оля присела на край постели и аккуратно вынула иглу из вены, на ее лице было выражение любопытства. – Слушай, а что это за парень к тебе приходил?
– Какой? – я не поняла спросонья.
– Ну… – она замялась, – калека, на костылях.
– Он не калека, – довольно холодно ответила я, – зовут его Артем Путягин, и это мой… гм… жених.
– Ой! – Оля ужасно смутилась. – Я это… вообще, ты, конечно, молодец! Бывает же такая любовь! Обалдеть! – она открыла рот. – А вы давно знакомы?
– Давно, – теперь смутилась я, не очень понимая, как умудрилась ей это все проговорить.
– Вообще!! – она восхищалась вполне искренне. – Мне бы такую любовь! А то попадаются какие-то обалдуи. Повезло вам, ребята. Завидую белой завистью. Вот ведь – есть настоящая любовь на свете! Ты знай – если он в мою смену еще придет – пущу обязательно, – Оля встала, – ладно, счастливая Ксюшка-подружка, – пойду я, мне еще утренние назначения разбирать. И – домой. Пока, выздоравливай.
– Пока, – кивнула я.
Я смотрела на книжную полку, где, упрятанные в синюю папку для тетрадей, лежали письма Вацлава. Как только я вышла из больницы – сразу написала ему длинное письмо, в котором пространно рассказывала о том, что у меня есть молодой человек, который временно уезжал на заработки и вернулся досрочно. И что я, конечно, понимаю, что его (Вацлава) письма носят дружеский характер, но все-таки лучше нам не переписываться. Другое дело, если он вдруг как-нибудь по случаю окажется в Минске, мы запросто по-родственному можем увидеться, я покажу ему город, как и обещала. И в свою очередь, если я соберусь в Варшаву – дам ему знать, но больше нам поддерживать переписку не стоит. И так же не стоит и созваниваться.
Я перевела взгляд в окно, где, завораживая своим белым танцем, шелестели снежинки. Бабушка была еще на работе, а возле окна стоял Темка на одной ноге в трусах и застегивал рубашку. Сидя на кровати, я смотрела на его силуэт в оконном проеме и летящий снег за окном. И то и другое – мне нравилось.
Тема оставался у меня не в первый уже раз.
– Не спеши, еще только полпятого, – я потянулась к нему, – иди сюда.
Он ловко допрыгал до постели:
– Ксюш-ка…
Я обняла его обеими руками, поворачивая к себе, прикасаясь своим лбом к его лбу:
– Тем…
Он провел мне по щеке теплой ладонью:
– Не-воз-можно сопротивляться, просто не-воз-мож-но.
– Не-а, – подтвердила я.
– Господи, – он зарывался мне в волосы, – это стоит того, чтобы потерять две ноги.
– Не говори так, глупый, – я толкнула его на подушки.
– Молчу, – быстро шепнул он, целуя меня.
Все больше и больше я узнавала в нем прежнего Артема – смешливого, открытого, бредящего рыцарством, такого, каким он был до Ханты-Мансийска.
Через полчаса мы валялись под одеялом, глядя в потолок.
Он повернулся ко мне, лицо его было взволнованно и серьезно:
– Слушай, так дальше не годится.
– В каком смысле? – я испугалась этой решительности.
Тема сел, чуть прикрывшись одеялом, посмотрел на часы:
– Мне пора выметаться, а я не хочу, потому что бабушка твоя придет уже скоро.
– Ну так оставайся, я скажу, что ты только зашел, – я тихонько под одеялом натянула белье и смотрела вокруг в поисках домашних штанов.
– Вот, – он понял, что я ищу, и подал их, сам надел свои, привычно закатал одну штанину и закрепил двумя булавками, – я и говорю – так дальше не годится.
– Да в чем дело-то? – моя тревога сгустилась.
Он натянуто улыбнулся и как-то нервно провел пальцами по лбу:
– Ты только меня не перебивай, хорошо?
– Ладно, – я приложила руку к груди, сидя в старой, наскоро надетой футболке на разобранной постели и глядя на него с недоумением.
Тема застегнул рубашку на все пуговицы, расправил воротник и, аккуратно опираясь руками на кровать, встал рядом на единственное колено:
– Ксюш…
Я в испуге отпрянула, скрестив на груди руки.
– Погоди, – он откашлялся и, держась одной рукой за кровать, вторую сунул в карман и достал что-то маленькое, – я, конечно, дурак и надеюсь непонятно на что, но… я обещаю сделать все возможное и невозможное. И клянусь, ты не пожалеешь.
Он балансировал, стоя на одном колене, было видно, что ему трудно.
– Ч-что? Ты это о чем? – сизый страх колотушками простучал по лопаткам и ткнулся в затылок.
– О том, чтобы… – он облизал пересохшие губы, – выходи за меня замуж, – он протягивал мне смешное колечко на ладони.
Из цветной проволоки – красной с белым, такие он мастерил, когда мы были детьми, приговаривая, что однажды подарит настоящее.
Я хохотнула.
– Я не знал твой размер, – Тема пошатнулся и чуть не упал.
– Давай, садись, – я попыталась подтащить его на кровать, но он остался на одном колене.
– Ты… мне не ответила, – он смотрел на проволочное кольцо, которое я крутила в пальцах, на его висках и лбу выступили капельки пота, – я обещаю подарить тебе другое. Я понимаю, что не самый завидный кандидат в мужья, у такой как ты может быть гораздо… И может быть, все это рано, у тебя институт впереди, у меня… – он стал говорить путано и невнятно, – если тебе нужно подумать или если ты понимаешь, что я не тот, кто… – он все балансировал на одном колене, чуть дергаясь из стороны в сторону.
Перед мысленным взором промелькнуло лицо Вацлава, его смеющиеся карие глаза… Я посмотрела в окно, в котором сгустились сумерки, доедая ноябрьский день и делая вечер монохромным.
– Все будет хорошо, – я мотнула головой, образ Вацлава уплыл в заоконную серость, и я надела на безымянный палец Темкино проволочное колечко, – я и сама не знаю свой размер, – я все-таки подхватила его под мышки, потому что он едва не упал, – залезай на кровать. Пожалуйста.
Он подтянулся на руках и сел рядом со мной, опять провел чуть подрагивающими пальцами по лбу, посмотрел на меня, на мою руку с кольцом:
– Погоди… я что-то совсем не соображаю… Ты что, согласна, да?
Казалось, он вот-вот расплачется.
– Да, – просто сказала я.
Но вместо слез он расхохотался:
– Быть не может!
Такая солнечная радость искрилась в его глазах.
– Ты разве не рад?! – искренне удивилась я.
– Я люблю тебя, я люблю тебя! Как же я люблю тебя, Ксюшка! – он смеялся, разводя руками.
– И… я, – его счастье было огромным и заразительным.
– Что? – переспросил он, оторопев и изменившись в лице. – Что ты сказала?
И я, видя лучистые жемчужины серых глаз, повторила:
– И я тебя люблю, Артем.
Он сгреб меня в охапку, повалил на кровать, хохоча и целуя в щеки, лоб, нос, шею…
Мы не услышали, как скрежетнул в замочной скважине ключ и бабушка зашла в квартиру.
Тук, тук, тук… – послышалось в дверь комнаты.
Мы замерли…
– Черт, это бабушка! – я посмотрела на Темку круглыми глазами.
Он мгновенно перестал хохотать, за две секунды полностью привел себя в порядок. Выдохнул, подхватил костыли, обернулся на меня:
– Побудь здесь, пожалуйста.
И вышел в коридор.
Через час мы сидели втроем на кухне и пили чай. Темка щурился как довольный кот, облизывая ложечку с вареньем.
– Анна Федоровна, вы не переживайте, я уже ходил в институт, меня зачислят обратно, на заочку. Я работать пойду, и Ксюшка ни в чем не будет нуждаться, я обещаю. У меня и пенсия сейчас есть – по инвалидности. Я матери часть отдаю, но с работой будет больше получаться. Меня не везде возьмут, но где-то…
– Ладно-ладно, – улыбнулась бабушка, видя его энтузиазм, и посмотрела на меня, – а вас обоих не смущает, ну, скажем, возраст? И то, что Ксюша еще учится?
– Я и не собираюсь препятствовать, – возразил Артем, – институт важно окончить. А возраст? Что возраст? Ксюшке ведь девятнадцать летом исполнилось, а мне первого декабря двадцать будет – взрослые. И с детьми можно погодить, пока учимся, да?
– Угу, – кивнула я, откусывая пряник. Странный у нас получался разговор – как-то так быстро – вот мы уже сидим и обсуждаем вместе с бабушкой нашу будущую семейную жизнь. Гм… Ксения Путягина, я стану «Путягина» – смешная все-таки у Темки фамилия.
– Знаешь, – бабушка подлила Теме еще заварки из чайничка, – тут поговорила с одним врачом, он как раз специализируется на протезах, я тебе его номер дам, ты позвони, сходи.
– На протезах? – переспросил Артем.
– Ну да, – бабушка встала и поставила большой чайник на плиту, зажгла газ, – может быть, если сделать протез, то ты сможешь обходиться без костылей? Или только с тростью.
– Анна Федоровна… спасибо вам большое! Вы… – Тема тяжело вздохнул, уронив взгляд на свою единственную ногу, – очень расстроены?
– Брось, с чего мне расстраиваться? С того, что ты безногий? – сказала она резковато, без вежливых околичностей. – Так я войну прошла, знаю, что к чему. Ноги – это, конечно, нужно и важно, но еще важнее… – вот тут, – она подошла к Артему и положила ему руку на грудь, – то, что здесь – важнее. А сердце у тебя большое, мальчик.
Я видела, как на глазах у Темки блеснули слезы и подбородок чуть задрожал. Он зажмурился, совладал с собой и через миг открыл глаза, с благодарностью глядя на бабушку:
– Спасибо, Анна Федоровна, за ваши слова. Для меня это знаете, как важно! Прямо очень!
– Вот и хорошо, – бабуля кивнула, – да, и жить вы можете у нас. Ну, пока во всяком случае. Думаю, мама твоя не станет возражать.
– Ого! – Темка открыл рот.
– Ну а где вам еще? У вас однокомнатная, если я ничего не путаю, там не разместиться, и не по съемным же углам мыкаться. А у Ксюшки комната своя. Если ты не пьяница и не дебошир – уживемся.
– Конечно! Обязательно! – восторженно тараторил он. – Я нахлебничать не буду – обещаю.
– Ладно-ладно, – бабушка похлопала его по руке, – поживем – увидим.
Я будто бы шла через время, а оно – текло через меня. Минута за минутой, день за днем… дни складывались в недели, недели – в месяцы. А я никак не могла отвязаться от едва заметного, но бесконечно присутствующего ощущения – что события движутся как-то сами собой, и вроде бы с моим участием, и мне в них даже хорошо, но… будто бы отдельная часть меня стоит и наблюдает за всем. Или что все эти минуты, дни и месяцы – сон. Длинный, долгий, почти реальный, почти…
Институт, преподаватели, анатомичка, вечная зубрежка, короткие звонки родителей и их подрастающая малышка, бабушка, Темка…
Каждое утро я просыпалась как солдат, заправляла кровать, умывалась, завтракала и ехала учиться. Каждый вечер я просиживала за письменным столом, талдыча то анатомию, то латынь, и почти каждый – ко мне заходил Артем.
Ему подобрали протез, и теперь он учился на нем ходить – поначалу выходило не очень, но с каждым днем все лучше и лучше. Он стал обходиться без костылей, деревянненько вышагивал как джентльмен – с тростью, что придавало ему не по возрасту взрослый вид. И совершенно неожиданно устроился на работу – в нашу школу трудовиком. Пока, до перевода на исторический факультет.
У бабушки на работе появился какой-то государственный проект, где ее назначили ответственной, и теперь она часто засиживалась в своем архиве до позднего вечера.
А мне казалось, что я – это неподвижный центр, вокруг которого происходят какие-то события, и мир стремительно меняется. Жизнь катилась снежным комом с горы, набирая и набирая обороты, меня особо не спрашивая. И… не сказать, чтобы я была чему-то не рада. Рада-рада, конечно, рада.
Мы сходили, подали заявление в ЗАГС и назначили свадьбу на самое начало летних каникул, решили зимой не делать, да и весной будет некогда. А так мы за полгода ко всему не спеша подготовимся.
Снег лежал утоптанным сероватым настом, в середине декабря было морозно и ветрено, по земле крутилась мелкая поземка, я шла после четвертой пары с остановки домой.
Тема сегодня должен был ехать на примерку к портному, пошив свадебного костюма оказался делом не быстрым, а потом, я знала, – он поедет к себе домой.
Мне хорошо было с ним, я видела, как он старается, как сильно любит и как дорожит нашими отношениями. Не то чтобы он был услужлив или лебезил, совсем нет, просто был как-то ярко и неподдельно счастлив. Его счастье сияло так солнечно и горячо, что согревало все и всех вокруг. И видя его лучистую улыбку, я просто радовалась. Пару месяцев назад, когда он пришел ко мне в больницу, это был совсем другой человек – угрюмый и выжженный изнутри.
Мимо меня прошел дядька, волоча на плечах запеленутую в веревки елку. Вот и год пролетел… так быстро. Второй курс и… летом я замуж выхожу.
– Во сколько Денис придет? – я поставила сахарницу на место.
– Гм… – Вася глянул на часы, – часа через полтора, еще время есть.
– Хорошо, – я подошла к нему вплотную и обняла со спины.
– Ань… – он сидел на стуле и прислонился головой к моей руке, потом посмотрел на меня снизу вверх, – садись. Может, поговорим?
– Поговорим? – сказала я как можно беззаботнее, хотя сердце учащенно застучало. – И о чем?
Вася встал, дотягиваясь до верхнего ящика, открыл его и достал коробку конфет:
– Шоколадные, твои любимые.
– Ого! – на коробке красовалась надпись «Фабрика Коммунарка». Я посмотрела на него внимательно. – Ты хочешь подсластить горькую пилюлю или просто чай попьем?
– Олеся приходила ко мне на работу, – без околичностей начал он, – наконец есть вариант по размену квартиры, и хороший вариант, только… – он запнулся и смерил меня взглядом, – она стала упрашивать меня вернуться, попробовать еще раз.
– О! – я задумалась. Та серьезность, с которой он поведывал мне эти новости…
Сердце странно сжалось, и пальцы вдруг похолодели. Я почувствовала себя ненужной в его квартире, в которой мы встречались тайком вот уже несколько месяцев, когда его сын три раза в неделю ходил на курсы подготовки к поступлению, а я рассказывала внучке сказки о том, что у меня новый проект на работе.
– И… что? – я почему-то старалась не смотреть ему в глаза, а куда-то рядом, в ворот его рубашки, плечи…
– Умоляла, ради сына, просила прощения, говорила, что оступилась, что… эх… – он махнул рукой, – в общем, долгий и нудный у нас был разговор, – Вася смотрел на меня как-то виновато.
– Послушай, – я постаралась совладать с собой, – у вас была семья, это не пустой звук, и может быть…
– Аня, – довольно резко сказал он и встал, – ты меня, пожалуйста, не уговаривай и не рассказывай тут всякую ерунду.
Я замолчала.
Он начал мерять шагами небольшую кухню, потом остановился, прислонился к узкому подоконнику:
– Курить вдруг захотелось, представляешь?
– Ну да, только сигарет твоему сердцу сейчас и не хватает, – буркнула я.
Он глянул на меня:
– Как тебе так удается?
– Что? – не поняла я.
– И меняться, и оставаться прежней одновременно? – он проскользнул, касаясь подоконника, чуть ближе ко мне. – Дашь конфету?
Я распечатала коробку, открыла и подала ему:
– Бери.
– Вот эту попробую, – он вынул из картонной формочки маленький шоколадный треугольник, – положил в рот… – Слушай, вкусно, – встал, – чайник еще поставлю, а помнишь, как я тебе в госпиталь шоколад трофейный таскал?
Я усмехнулась, уносясь в далекие воспоминания:
– Ага, важный такой был.
– Ну а то, – он поднял подбородок, – командир все-таки! – Вася выхватил из коробки конфетку, похожую на каплю. – Не, та была лучше. А помнишь, как ты меня от простуды лечила? Это мы уже в Варшаве были, помнишь?
– Да-да, – кивала я, прислоняясь виском к стене, – ты все ходил с замотанным горлом и говорил, что само пройдет.
Но мне вспомнилась не та Варшава, а совсем недавняя, и я поежилась – плачущий Анджей в беседке под дождем, вымаливающий прощение.
– Точно! – Вася открыл заварочный чайничек, и показал мне. – Как думаешь, еще можно долить или новую?
– Новую.
– Ну да…
– Вась… – я смотрела, как он хлопочет с кипятком и заваркой, – если честно, я не очень поняла, к чему и почему…
– Знаешь, я тоже не понимаю, – он смотрел на меня, просыпая на стол и пол вертлявые чаинки.
– Чего? – я напряглась.
– Нам с тобой по шестьдесят лет, – Вася мотнул головой, – ладно, тебе пятьдесят восемь, а мне больше, но… мы тискаемся по углам, как школота, чего-то прячемся, прячемся… Долго будем прятаться?
– Вась…
– Ань…
Мы замолчали.
Откровенно говоря, я его понимала и уже давно ждала этого разговора. После того как Ксюшка попала в больницу, все как-то завертелось само собой. Я была рада, мне было страшно, и я не знала, что дальше делать. И будто бы буднично и обычно – эта связь стала тайной, хотя никто из нас об этом не заговаривал. Но, конечно же, долго так продолжаться не могло, я это понимала и с тревогой ждала подобного разговора.
– Слушай, – наконец выдохнул он и посмотрел на меня твердо и прямо, – ты ничего мне не говоришь, я, правда, и не спрашиваю, но…
– Я встречалась с Анджеем, – я тоже смотрела ему в глаза, – в Варшаве. Мы с Ксюшкой ездили.
– С Анджеем? – переспросил он. – Погоди, это с… тем самым?
– Да, с ним, – я вынимала конфетки из картонки и снова вставляла в те же гнезда.
– И… – Вася сложил руки на груди.
– У него умерла жена, есть сын…
– Мне не интересно, – отчеканил он.
Я уставилась пустым взглядом в стену.
– Прости, – он смотрел на бессмысленное мельтешение моих пальцев, трогающих конфеты, – просто… я до сих пор не понимаю, что между нами происходит. Ты встретилась с тем поляком, вы с ним… у вас было?
– Нет-нет, что ты, – я удивленно помотала головой, – ничего не было. Вот придумал! И быть не могло!
– А что? – он заговорил немного расслабленнее. – Если я ничего не путаю, ты от меня ушла именно потому, что любила этого человека без памяти.
– Да-да, – согласилась я, – я тоже думала, что любила этого человека без памяти… Но оказалось, что не его – а успешно придуманный мною образ, не имеющий к реальному Анджею никакого отношения.
– Вот как? – Вася смотрел заинтересованно. – И…
– И кажется, только сейчас я поняла, что чувствовала и одновременно не давала себе почувствовать совсем другое. И к совсем другому.
Вася молчал, смотрел на меня без улыбки.
Мне было страшно. А вдруг я снова обманываюсь? А вдруг Вася ко мне уже давно ничего не испытывает и то, что сейчас, – приключение, утешение… и ничего больше?
Во рту пересохло, я сделала пару глотков остывшего чая, он отозвался полынной горечью в горле.
– К другому? Был еще кто-то другой? – хмуро спросил он.
Я внутренне улыбнулась, оставаясь серьезной.
– Вообще – да.
– Да? – в его глазах промелькнула холодная злость. – И кто?
– Один удивительный человек, – ласково заговорила я, – обаятельный, умный, с отличным чувством юмора. Знаешь, мне всегда с ним было легко и весело…
– Ань… может, не стоит мне все это рассказывать? – он чуть скрежетнул зубами.
– Стоит-стоит, – я встала и подошла к нему близко, – еще как стоит! Мне стыдно и неловко, что я отталкивала очень дорогого человека.
Вася покорно вздохнул:
– Так может, ты пойдешь к нему, а не будешь рассказывать мне об этом «дорогом» тебе человеке?
Я не выдержала и начала улыбаться:
– Так вот я пришла и говорю.
Он нахмурился и посмотрел с недоумением.
– Приш-ла и го-во-рю… – я положила ему руку на щеку, – говорю до-ро-го-му моему че-ло-ве-ку Василию Смолич, как мне жаль, что я так долго не понимала, что на самом деле его люблю.
Весело. Страшно. И удивительно нежно. Когда я сказала, теплое чувство, наполненное до краев искристым светом и смехом, вышло из берегов моего сердца и затопило все вокруг.
– Вась… Вася…
Он молчал и смотрел на меня широко распахнутыми глазами, из которых ему на рубашку капали слезы.
– Ш-ш-ш-ш… – я за него испугалась, – Вась, Васенька, ну что ты…
– Анька! – наконец, выговорил он, обнимая меня, прижимая к себе. – Какая ж ты дуреха у меня, а!
– И не говори, – я вдыхала его родной запах, и мне было удивительно радостно.
Через несколько мгновений он отодвинул меня чуть дальше, внимательно посмотрел и снова крепко обнял.
– Хороший мой… – я плакала вместе с ним, уткнувшись носом в его шею, ключицы. Это было удивительное чувство, такое я испытывала только в далеком счастливом детстве – когда возвращалась в родной дом, где тебя всегда ждали, всегда любили.
Время тикало тонкими стрелками мимо нас. Я чувствовала, как его широкая любящая душа невесомым воздушным облаком обнимает мою.
Через долгие секунды мы вернулись в реальность, разомкнув объятия.
Вася вытер мне мокрые щеки:
– Ань, так что же мы прячемся? Почему ты мне раньше не сказала?
– Боялась, – честно ответила я.
– Чего? – не понял он.
– Ну, мало ли, – ответила я пространно, – что ты меня уже давно разлюбил, ведь столько лет… да и потом… Олеся.
– Гос-поди, – он посмотрел на меня с улыбкой, – ну какая Олеся, в самом деле! Говоря по правде, мне жаль ее, очень жаль. И я осознаю свою ответственность, но, знаешь ли, она тоже взрослая женщина, и насильно я ее под венец не тащил. А сейчас… похоже, бросил ее этот женатик, вот она ко мне опять и переметнулась. Ей, понимаешь ли, непременно нужно хоть с кем-то быть. Есть такие люди, которые одиночества не переносят – она из их числа. К кому-то ей нужно прилепиться, не может она одна. И по большому счету неважно к кому. А я не хочу быть утешительным призом. Как и для тебя никогда не хотел. Но между вами есть большая разница – тебя я всегда любил, а ее, сколько ни старался, – не смог. И с тобой я выбрал самое безопасное для собственной чести – остаться друзьями. Я давно уже ни на что не надеялся, просто старался жить дальше свою жизнь и не терять тебя из виду. И нам удавалось хорошо дружить, так ведь?
– Да, – я согласилась, – мы хорошо дружили. Не знаю, сколько усилий тебе это стоило, дорогой мой, но думаю – много. И спасибо, что ты смог это выдержать, иначе сейчас бы ничего не сложилось – слишком бы мы были далеко друг от друга. И знаешь, мне всегда хотелось тебе хоть что-то дать взамен, хоть что-нибудь. Но только не жалость.
– Я бы ее не выдержал, – Вася погладил меня по плечам, – ты ведь чуткая, Ань.
– А, – я отмахнулась, – была бы чуткая, поняла бы все давным-давно, столько времени потеряно, – я покачала головой в безмерном сожалении, – столько времени, Вась, а сейчас…
– А что сейчас, – весело заговорил он, – сколько бы нам ни осталось – все наше!
– Ты всегда был оптимистом! – я снова его обняла, – ты очень светлый. И целый.
– Целый?
– Да. Не знаю, как объяснить, но ты… будто земля или хлеб. В тебе все просто. Легко. И очень глубоко, как озерная вода – дна не видно.
Он расхохотался:
– И черти-черти там на дне, в омуте, у-у-у-у…
Я стала хихикать вслед за ним:
– Ну да, это у тебя-то на дне черти?
– Еще какие, – Вася свел вместе белесые брови и скорчил страшную гримасу.
Раздался дверной звонок, и мы оба вздрогнули от неожиданности.
– Странно, – нахмурился он, – кого это принесла нелегкая, у Деньки-то вроде ключи есть.
Но оказалось, что это именно Денис, благополучно забывший ключи дома.
– А я уж боялся, что придется куковать под дверью, – доверительно сообщил он, – а то мало ли где ты, пап. Здрасьте, теть Ань.
– Привет-привет, – весело ответила я, – видишь, и куковать не пришлось.
Денис кинул взгляд на отца, на меня и снова на отца.
– Э-э-э… у вас все в порядке? Ты как себя чувствуешь? – обратился он к Васе.
– Прек-рас-но! – тот расцвел улыбкой. – Ты даже не знаешь, насколько великолепно я себя чувствую!
– Вот и отлично.
– Мой руки и на кухню, – Вася потрепал его по волосам, – слушай, ты такой каланчой становишься – уже выше меня!
Это было правдой – в свои шестнадцать Денис успел по росту догнать и перегнать Василия, хоть сам Вася не был маленьким, скорее чуть выше среднего, а вот сын у него пошел в совсем другую породу – викинги, не иначе.
Мы ужинали вместе, хохотали, объедались конфетами, а я думала о внучке. И скучала по ней. Сегодня же все расскажу, она, конечно, обрадуется.
Через час Денис засел за уроки, а Вася провожал меня домой.
– Ань, мы не договорили. И ничего не решили, – он снял с вешалки пальто, помог мне его надеть и придержал, обнимая меня, уже одетую, за плечи сзади.
– Ва-ся… – прошептала я, боясь, что Денис услышит.
– Нет, я так точно больше не могу! Деня! – громко крикнул Василий, оборачиваясь и не выпуская меня из объятий.
– А? – из комнаты высунулась вихрастая голова. Он с любопытством оглядел нас. – Пап?
– Подойди сюда на минутку, – продолжал Вася, крепко и нежно держа меня за плечи.
Денис подошел, глядя на нас обоих.
– В общем, так, сын, вот что я тебе скажу, – Василий набрал в грудь побольше воздуха, – Анну Федоровну ты знаешь давно и… я ее люблю и собираюсь на ней жениться.
Деня, хмыкнув, улыбнулся:
– Чего и следовало ожидать, тоже мне новость!
– Э-э-э-э… – Вася покрутил головой, – в смысле?
– Пап, ну не дурак же я совсем! – Денис покосился на меня. – Теть Аня у нас бывает почти всегда, когда я на курсах, ну…
– Вот же молодежь нынче смышленая пошла! – Василий только развел руками. – Значит, тем лучше, раз ты давно знаешь?
Деня посмотрел на меня:
– И очень рад.
– Вот и отлично!
– Пап, я пойду дальше грызть гранит? – Денис обвел взглядом прихожую.
– Давай-давай.
– До свидания, теть Аня, – улыбнулся он мне.
– Пока, дорогой, – ответила я.
Вася снова меня обнял медвежьими лапами:
– Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Я ведь думал, что мне уже что – кряхтеть по-стариковски и век доживать, и уж куда там – заново жениться! А тут вон оно как!
– Так я еще пока не согласилась, – я лукаво улыбнулась.
– Погоди… – оторопел он, – это… как? почему? Мы же…
– Ну… – я кокетничала, – мне пока предложение никто не делал…
Вася хлопнул себя по лбу:
– Вот же я дурак!
– Именно! – игриво сказала я и взяла сумку. – Ладно, я пойду, пока не изжарилась в одежке. Завтра позвони мне на работу, как закончишь, ладно?
– Давай я подъеду к архиву к шести? – он размышлял.
– Договорились, – я поцеловала его в щеку, – пока, до завтра.
– Пока, милая моя, – он коснулся моей щеки, – до завтра.
– «Жизнь невозможно повернуть назад, и время ни на миг не остановишь…» – бабушка зашла домой, напевая ставшую очень популярной в этот год песню Пугачевой.
– Бабуль? – я отложила книги и вышла из комнаты.
– «Пусть необъятна ночь и одинок твой дом, еще идут старинные часы». Привет, дорогая, – ее настроение было явно приподнятым.
– Все в порядке?
– Не могу, – усмехнулась она, – крутится эта песня на языке сегодня целый день, представляешь, как с утра по радио услышала, так до сих пор не могу отвязаться.
– Ну, неплохая песня, – я оглядывала ее, – а вообще, как дела? Ты какая-то очень радостная!
– Ох, Ксюшка, – она широко улыбнулась, – девочка моя дорогая, ты не поверишь, но я, кажется, тоже замуж выхожу!
Я открыла рот и смотрела на нее распахнутыми глазами:
– Э-э-э… это как? За кого? Неужели за… Андж…
Бабушка тут же изменилась в лице:
– Нет, слава богу, но, знаешь, ты сейчас сказала, и я поняла, как долго об этом мечтала. Засыпала с этой мыслью и просыпалась, засыпала и просыпалась… Господи боже. Сколько же времени даром утекло, сколь-ко… Ты молодая еще, ты, конечно, поймешь, но не сможешь почувствовать. Прости, детка, но так и есть. Это возможно полностью почувствовать, только прожив много лет и поняв ценность времени. В юности эта ценность не ощущается. Видимо, в нас так природой заложено. Молодыми мы всегда время транжирим, потому что его много – бери, черпай большой ложкой. Что там – здоровый, молодой, цвети, сияй! Это если без войны. С войной все иначе – время сжимается, уплотняется, отливается в пули чужих смертей, промеж которых где-то лежит до поры затерянная и твоя смертушка. Там это тоже чувствуется. Но и это меня тогда не «взяло», не научило. А жаль, сейчас – ужасно жаль.
– Ба… – я была немного сбита с толку ее откровениями и не очень понимала, к чему она это говорит и что происходит. Густой туман тревоги стал подниматься от пяток к затылку.
– Все хорошо, Ксюш, все хорошо, – она поспешила меня успокоить.
Мы все так и стояли в прихожей:
– Может, на кухне поговорим? Я тебе ужин погрею.
– Я заходила к Смоличам, они меня кормили. Точнее – я их. В общем, Ксень, – бабушка говорила с внутренним напряжением, – официального предложения он мне еще не сделал, но… это Вася.
– Вася? – нелепо переспросила я. – В смысле – дед Вася? Что ты имеешь в виду?
– Пойдем ко мне в комнату, – она включила свет и указала мне на кресло, сама села на диван, – прости, нет у меня никакого проекта, – покачала головой, – мы встречались с твоим дедом по вечерам. Тайно. Знаешь, после Варшавы мне казалось, что жизнь вывернулась наизнанку – то, что было белым – оказалось черным, а то, что было серым – стало вдруг ярким. Будто шоры спали, когда я увидела и узнала настоящего Анджея. И узнала то, что должна была узнать и почувствовать еще там, в дедовом доме, но не смогла – слишком мне было плохо тогда, и не замечала я, как ходил он тогда будто в воду опущенный под тяжким бременем своей вины. Мне просто не до того было.
А сейчас я Анджею даже благодарна за его запоздалые откровения и ужасно жалею, что мы не встретились с ним раньше – возможно, тогда с Васей у нас было бы больше времени! Какая же я все-таки трусиха! Все вымечтывала себе встречу со своим обожаемым идеалом, все гадала – как оно случится, и боялась, и так и эдак прокручивала в голове, проживала мысленно раз за разом – чушь!
Не бойся ничего, Ксюшка, ни-че-го не бойся! На страхе люди теряют самое дорогое – время. Его не купишь, не выиграешь, не украдешь. Всегда только знаешь – сколько его у тебя было и никогда – сколько осталось. Дожить до ста… многие, наверное, хотят до ста, если в здравом уме и крепком теле… Только вон Оля, помнишь, я рассказывала – напарница моя по снайперскому делу, в землю легла почти девочкой. Тогда казалось – чуть за двадцать – взрослая женщина, а сейчас понимаю – девчонка совсем. Смерть она, знаешь, по своим правилам играет. И время с ней в сговоре.
– Ба, это ты к чему? – я немного потеряла нить разговора.
– Зафилософствовалась, – она откинулась на спинку дивана, – это я к тому, что старайся слушать вот тут, – и положила руку к себе на грудь, – душу свою слушай. Она никогда не врет, и не плети кружевных фантазий, потому что в них, как в паутину, попасть совсем недолго. Я вот только сейчас, а годков-то мне знаешь сколько? Из этого клубка выбралась. И поняла, кого на самом деле очень люблю. Да и любила все эти годы.
– Дед Васю? – я поджала колени к подбородку.
– Да, – просто ответила бабушка, – слава богу, что хватило его большого сердца простить меня, не разлюбить. Удивительный он все-таки парень!
– Бабуль, – я улыбнулась, – ну он уже дед, а не парень.
– А, брось, – она подтянула маленькую подушку под спину, – для меня он как был парень, так и остался. Несмотря на то, что дед. И, кстати, дед он отличный!
– Самый лучший! – подтвердила я. – Вы и правда поженитесь?
Бабушка глянула в окно:
– Надеюсь, он не передумает. Хотя я бы на его месте…
– Дед Вася не передумает! – твердо сказала я.
– Вот и хорошо, – бабуля откинула голову на подушки.
Помолчали. Я увидела, что бабушка потихоньку начинает дремать, тихо встала и накрыла ее легким пледом.
И только я на цыпочках стала выходить из комнаты, как затрезвонил телефон. Бабушка дрогнула:
– А?
– Спи-спи, я возьму, – и пошла к аппарату, – але?
– Ксенья? – послышался близкий-далекий знакомый голос.
Меня мгновенно прошило жаром насквозь.
– Вацлав? – и в голове тут же закрутились мысли – «ведь не было же межгорода, обычный звонок!».
– Привьет, – в его голосе слышались музыкальные радостные нотки.
– Привет, – ответила я, преодолевая внутреннее возмущение, мы же… с ним договаривались, я же просила мне не писать, не звонить. И он согласился! Согласился ведь!
– Я помню о нашем статус-кво…
– О чем? – я старалась говорить спокойно, но, вероятно, мое возмущение все равно было слышимым.
– Ты мне сказала, – его русский стал значительно лучше, – что, если я буду в Минске, ты можешь показать город, как и обещала когда-то…
– Да, но…
– Я в Минске, – перебил он, – приехал на Новый год.
Я хлопала губами, но изо рта не вылетало ни звука. В Минске?!! Ты в Минске?! Я молчала.
– Ксенья?!
Я кашлянула:
– Д-да?
– Я тебя расстроил, что приехал? – посерьезнел он. – Послушай, ты не должна…
– Господи… – полушепотом сказала я.
Бабушка подошла и встала рядом, опираясь на стену:
– Это кто?
Я закрыла трубку рукой и выговорила скороговоркой:
– Вацлав, приехал в Минск на праздники.
– Ого! – она подняла брови. – Мне уйти?
– С-сейчас, погоди… Мне нужно положить копейку.
– Двушку, – автоматически сказала, пытаясь совладать с жаром, который вдруг встал стеной между мной и этой чертовой трубкой. Я посмотрела на бабушку: – Останься, пожалуйста.
В трубке клацнуло специфическим звуком – Вацлав добавил монетку. Из радостного его голос стал спокойным и серьезным:
– Прости. Я не должен быть тебе звонить, я знаю, это большой неожиданность. Неважно. Извини. Я хотел удивление сделать.
– И у тебя получилось! – выпалила я.
– Всего лучшего, – он готов был закончить разговор.
– Погоди! – мне вдруг стало совестно, ведь я действительно говорила, что если он когда-нибудь приедет, то пусть пишет-звонит, я покажу ему город, а когда до этого дошло…
Правда, я думала, что этого никогда не случится, и совсем не была готова к тому, что он действительно может приехать.
Бабушка стояла рядом.
– Это от неожиданности, – сказала я мягче, – я… рада, что ты приехал, и, конечно, давай увидимся, проведу тебе экскурсию.
– Куда поведешь? – не понял он.
– Покажу город, как мы и договаривались, – жар, обнимавший меня за плечи, немного ослаб, и говорить стало легче, – ты где остановился?
– В гостинице, – Вацлав снова повеселел.
– А где она находится?
– С-сейчас, нужно еще копейка, – в трубке что-то зашуршало, – мене тут женщина сердится и стучит в стекло кабины.
– Не обращай внимания, давай договоримся о встрече.
– Завтра ты получишься? – быстро спросил он.
Я параллельно слышала какой-то гул, кажется, он был в людном месте.
– Я закончу в три, – я тоже стала торопиться, – давай у главного почтамта в четыре, хорошо?
– Где? – гул стал тише – он закрывал трубку ладонью, говоря прямо в нее.
– Запиши, – я не смотрела на бабушку, стоящую рядом, – Главный Почтамт. Он такой один в городе. Рядом с площадью Ленина. Спросишь у кого-нибудь, хорошо?
– Хорошо. Я приду в это главный почтат, во всякое место. До завтра, Ксенья.
– Пока, – в трубке послышались короткие гудки, и, держа ее в руке, я повернулась к бабушке, – ты ведь слышала, да?
– Слышала, – кивнула она.
– И что мне делать? – я наконец положила коротко гудящую трубку.
– Ничего, – она пожала плечами как ни в чем не бывало, – а что такого? Иди завтра встречаться с Вацлавом, можешь и Артема с собой позвать, почему нет? Погуляете вместе, Тема как будущий историк много чего интересного может рассказать.
– Хм… – я нахмурилась. Вроде – отчего бы и нет… Ну, приехал ко мне родственник из Польши, что такого?
Я еще постояла в прихожей, разглядывая старый телефонный аппарат, потом пошла на кухню. Было странное необъяснимое чувство – будто от меня что-то ускользает, стоит мне приблизиться – и это странное «нечто» просто исчезает, мгновенно прячась под шапкой-невидимкой.
Врать Темке я не стала, и если он будет звонить или зайдет, попросила бабушку сказать как есть – что внезапно приехал мой недавно обнаруженный дядя из Польши и я повела устраивать ему экскурсию. И что если Артем хочет, то пусть присоединяется. Встречаемся мы в четыре часа возле Главпочтамта, а пойдем – наверное, в Троицкое предместье для начала, может, доедем до «Кургана Славы», расскажу ему историю про Минский котел. Все будет зависеть от погоды и настроения. Вернусь – вечером, во сколько – не знаю.
Кажется, он стал выше. Или я просто давно его не видела. Серое пальто, шарф в тон и неожиданная смешная серо-зеленая полосатая шапка с помпоном, почти детская. Я хохотнула – где он ее взял? Черная кожаная сумка через плечо. Длинный еврейский нос, густые брови и темные ресницы – красавцем в привычном смысле слова его называть точно нельзя. Оглядывается по сторонам – шарит глазами, но пока не видит меня.
Идя ему навстречу, я вдруг остановилась. Что-то дрогнуло внутри.
Я развернулась назад… Черт… – снова повернулась в сторону Почтамта…
– Ксенья! – меня окликнули.
Сердце в груди будто увеличилось в размерах и заходило под ребрами отрывистее и чаще.
Я подошла к нему:
– Привет, Вацлав.
– Привет! – он улыбался, не скрывая радости, оглядывал меня, перескакивая взглядом с глаз на подбородок, губы, возвращаясь к глазам. – Я шапку купил, – он показал на голову, – а то холодно у вас.
Я засмеялась неожиданному началу беседы:
– Молодец! Замерз?
– Не очень много.
– Чего не много? – я не поняла.
– Не очень много замерз, – он старался говорить медленнее.
– Все-таки говоришь ты забавно. В общем так, – я старалась говорить по-деловому, – давай сначала поймем, что будем делать, потому что морозить тебя дополнительной прогулкой, наверное, не стоит, а если не гулять, то…
– Гулять! – быстро закивал Вацлав. – Можно гулять, я же говорю – не очень много замерз.
Я окинула его взглядом – по виду так «очень много» замерз, ну да ладно, он взрослый мальчик.
– Хорошо, – решительно кивнула я, соглашаясь, – тогда пойдем!
– Пойдем! – откликнулся он, и мы двинулись, оставляя площадь Ленина за спиной.
– Мы идем по главному проспекту города, – затараторила я, стараясь свыкнуться с ощущением его высокой фигуры в нелепой детской шапке рядом, – это почти самая старая часть города, за исключением Троицкого предместья, построенная в основном сразу после Великой Отечественной войны…
Вацлав тихо шел рядом, послушно разглядывая дома, кивал, показывая, что внимательно слушает.
Когда мы дошли по противоположной стороне до ГУМа, я остановилась:
– Нет, так дело не пойдет, давай-ка зайдем хоть куда-нибудь, нужно согреться, а то ведь простынешь запросто.
– Могу, – быстро согласился он.
Я знала одну небольшую булочную, в которой был вполне вкусный кафетерий. Зайдя внутрь, я подвела его к высокому столику, всучила мою студенческую сумку с книжками, показала на крючок под столом:
– Можно сюда повесить. Стой тут и никого не пускай.
– Куда не пускать? – переспросил Вацлав, явно не понимая, что ему нужно делать.
– За столик не пускай, скажи, что занято, я сейчас вернусь, – я встала в очередь.
Грузный дядька со вздохом посмотрел на оккупированное моим поляком место, он явно на него тоже целился.
Я взяла нам два кофе с молоком, два сметанника и два пирожка с повидлом, притащила на подносе и поставила на стол:
– Давай-ка заправляйся горячим.
– Ксенья, – серьезно сказал он, – это не хорошо.
– Что не хорошо? – опешила я.
– Ты платишь за нас двух, – он нахмурился.
– Брось, – я отмахнулась, – в следующий раз заплатишь ты, мы же родственники.
– Родственники? – он старался выговаривать правильно.
– Ну да, ты ведь мой дядя по… матери. Да, так получается. То есть нет, – я размышляла, – с твоей стороны – по отцу, а с моей – по матери. Как ни крути – все одно родня. Так что ешь давай, должно быть вкусно.
Он отхлебнул горячего пойла:
– М-м-м… вкусно. Только очень сладко.
– Сейчас в самый раз, – я с удовольствием откусила теплый жареный пирожок.
– Я думаю, мы не очень близкие родные, – он с явным удовольствием уплетал пирожок, – потому если у твоей мамы и у меня один и тот же и мама, и папа – тогда ты мне ближе родня, а так – у твоей мамы и у меня родной только один отец. Значит, мы не такой ближний.
– Хм… – а я об этом и не задумывалась, ведь правда – мы не прямая родня, получается?
Горячий кофе с молоком согревал изнутри – тепло прокатывалось по телу, убегая вниз, к замерзшим пяткам.
– Интересно, а ты знаешь свою группу крови? У твоего отца скорее всего четвертая отрицательная, как у моей мамы и у меня, между прочим, самая редкая. Так что, если у тебя такая же – можешь запросто быть донором крови для меня и мамы, а мы для тебя в случае чего. Хотя у Анджея может быть и третья отрицательная. И то и другое годится для того, чтобы получился ребенок с…
– Вторая, – он меня перебил, доедая сметанник, – у меня вторая группа крови, положительный резус, как и у папы.
– Да нет, – я отмахнулась, – у тебя, конечно, вторая может быть от матери, но у твоего папы – никак!
– Скажи, а можно мы купим еще такой кофе? – он поглядывал в сторону стойки кафетерия, за которой стояла румяная женщина средних лет с фиолетовой помадой на губах и время от времени кидала на Вацлава плотоядные взгляды, – и какую булку? Тебе взять?
Я чувствовала, что уже сыта, подумала о том, что можно взять мороженое, но решила, что на улице и так холодно, на этот раз как-нибудь обойдусь.
– Возьми себе ромовую бабу, если повезет – будет вкусная.
– Кого? – он совершенно не понял.
Я засмеялась, услышав, как это звучит:
– Просто скажи это продавщице, она поймет.
Минут через пять, пропустив впереди пару человек, он вернулся со стаканом какао и сочнем.
– Продавец сказала, что какао вкуснее, а эта булка самая свежая.
Я обернулась – женщина явно кокетничала с моим дядюшкой, и я почувствовала укол ревности – мне это не понравилось.
– Слушай, – я хотела вернуться к предыдущей теме, мне казалось, он что-то перепутал, – почему ты так уверен, что у тебя и твоего отца вторая положительная?
– Так это просто, – он с удовольствием пил какао, – когда мне стало пятнадцать, мне делал операцию – вот тут – он показал внизу живота справа.
– Аппендицит?
– Угу, – Вацлав кивнул, – зимой. А у отца была операция летом в этом же году. Мы с ним смеялись, что у нас делались операции в один год. И группа крови одинаковая, – он задумался, – кажется… Хотя… да, по-моему, там был одинаковый результат, но теперь я не уверен, – он посмотрел на меня внимательно. – Ксенья, я тебя огорчил? Чем?
– Нет-нет, – я выпала из своих размышлений, – ничем ты меня не огорчил. Слушай, а можешь уточнить у отца – какая именно? Мне нужно знать точно.
– Хорошо, можем пойти в гостиницу, я позвоню в Варшаву и спрошу. Только чего это так важно, ты хочешь мне объяснять?
– Н-не знаю пока, – я заметила, как на нас косятся люди, которые только зашли в кафетерий, – знаешь, давай пойдем, а то мы уже поели и стол занимаем.
– Хорошо, – он тоже огляделся.
Под грустную улыбку продавщицы с фиолетовыми губами мы вышли в искристый декабрь, который за время наших посиделок в кафетерии превратился из едва намечающихся сумерек в бархатный синий вечер, усыпанный свеженьким снегом.
Я порадовалась этому преображению:
– Снег пошел.
Снег действительно сыпал с небес – пушисто и мягко ложась на дорожки и тротуары. Машины ехали медленно, и люди, шедшие навстречу, несли на плечах и капюшонах маленькие сугробы.
Когда мы вышли, Вацлав встал посреди улицы, подняв лицо к небу, открыв руки, и вертлявые снежинки беспечно приземлялись ему на горячие щеки и ладони и тут же теряли свою хрустальность, становясь бесформенными каплями.
И я, как зачарованная, смотрела на него во все глаза.
– Ксенья, – он тряхнул головой и тронул меня за плечо, – мы будем дальше делать экскурсию? Я очень согрелся в кафе и могу ходить до всей ночи.
– Уже стемнело, пока мы согревались, а в темноте смотреть особенно не на что, – я не могла перестать думать о группах крови, потому что если у Анджея действительно вторая группа крови, то он никак не мог быть моим дедом и маминым отцом, генетика – вещь упрямая. Я остановилась и посмотрела на него. – Ты можешь, пожалуйста, все-таки сегодня позвонить отцу и спросить про группу крови?
– Конечно! – легко согласился он.
Господи, пусть у его отца будет четвертая или третья группа, и тогда задачка сойдется с ответом. И мне не нужно будет задавать бабушке тяжелые вопросы.
И совсем другой внутренний голос неожиданно заговорил:
«Пусть не сходится, пожалуйста, пусть не сходится, и вы с ним не будете родней».
Я оторопела.
– Что случилось? – услышала я мелодичный голос и поняла, что, оказывается, внезапно остановилась, и Вацлав встал за мной.
– Н-ничего, – я посмотрела на него испуганно.
– Ксенья, – он посерьезнел, – я хочу узнать, что случается. Я вижу, что не все в порядке.
– Не могу я всего сказать сейчас, – я отступила на пару шагов, опустив глаза, – пожалуйста. Сначала узнай у отца группу крови.
– Хорошо, – он решительно развернулся в противоположную сторону и заговорил по-немецки: – Пойдем сейчас в отель, он отсюда не очень далеко. Я позвоню папе при тебе, и ты сама все услышишь, а потом все мне и объяснишь, да?
А небо все сыпало и сыпало холодной мукой с небес, будто бы кто-то прорвал бездонный мешок, из которого на землю летели миллиарды снежинок, укутывая землю белым бархатом.
– Пойдем, – я тоже перешла на немецкий, который ему давался явно легче русского, – где находится гостиница?
– Напротив почтамта, где мы встретились. Гостиница «Минск».
– Ну да, – я кивнула.
Я в ней ни разу не была, но, разумеется, часто проходила мимо.
На стойке регистрации молодая женщина с кудрявой завивкой скользнула по мне наметанным взглядом и быстро переключилась на Вацлава, изобразив на лице радушную улыбку.
– Это мой гость, – представил он меня, – вы можете заказать разговор с Варшавой? Да, в самой близкое время? – Вацлав быстро написал номер на листке привязанной за веревочку ручкой и посмотрел на часы. – Мой отец, возможно, уже дома.
– Хорошо, – женщина протянула ему ключ и посмотрела на меня более заинтересованно, – ждите, разговор в течение часа. Если будет задерживаться – я дополнительно сообщу.
– Благодарю, – Вацлав коротко кивнул, и мы пошли к лестнице.
Небольшой номер состоял из односпальной, аккуратно застеленной кровати, кресла и письменного стола со стулом, на котором были разложены тетради, книги и ручки. Там же стояла чашка с недопитым чаем и рассыпаны крошки.
– Ох, извини, – он быстро смахнул крошки в ладонь, взял чашку и отнес все в ванную.
Потом мы сели – я в кресло, он с ногами на кровати.
Помолчали.
– Может быть, пока мы ждем, ты мне все-таки расскажешь, в чем дело? – он снова говорил на другом языке. – Могу я на немецком?
– Да, конечно, – я ответила на нем же, – эх… с чего начать?
Почему-то мне стало чуть спокойнее. То ли потому, что сузилось пространство, обретя форму нейтральной комнаты, то ли ощущение того, что вот-вот все прояснится, словно отменило страх, и пришло понимание, что все равно ничего изменить нельзя.
И я стала рассказывать. Медленно, подбирая слова и фразы, так, чтобы ему было понятно, но и так, чтобы не выдавать бабушкиных тайн.
– Ксюш, как дела? Как вы с Вацлавом погуляли? Куда ты его водила? – спрашивала я с порога, снимая пальто и отряхиваясь от снега. – Такая метель – все мокрое – и шапка, и варежки. Жалко, что у нас нет нормальной батареи.
Я вернулась поздно, когда Ксюшка была уже дома.
– А, не то чтобы мы много гуляли, – внучка вышла меня встречать, – снегопад ведь.
– Да-да, точно, – я вспомнила, как мы, сегодня встретившись с Васей, ходили по проспекту, задрав головы, и ловили губами снег. Как дети, честное слово.
Ксюшка была явно какая-то то ли задумчивая, то ли расстроенная.
– Что случилось? – я присмотрелась к ее выражению лица. – Только не говори, что «ничего», все равно не поверю.
– Бабуль, – сказала она вкрадчиво, – можно у тебя спросить, гм… не очень приятные вопросы, потому что…
– Можно, – я пожала плечами, не понимая, что же это могут быть за вопросы.
Через пять минут мы сидели друг напротив друга за столом.
– Темка забегал, – вспомнила я, – сказал, что вечерком тебе позвонит, а завтра зайдет обязательно. Просил передать, что уже соскучился по своей красавице невесте. Это я его точные слова передаю.
Но она словно бы меня и не слушала, думая о чем-то своем.
– Ба, помнишь, ты рассказывала про Сашко? – наконец, спросила она.
– Да, – далекое имя резануло слух.
– Так вот… – она нервно провела пальцами по лбу, – я не знаю, как спросить, поэтому спрошу как есть, ты говорила, что Сашко… ну… что он ничего не успел тогда…
– Это я говорила тогда деду и Анджею, – я смотрела на нее спокойно, но чувствовала, как кровь застучала в висках, и словила себя на странном узнаваемом чувстве – так же я ощущала себя, лежа в окопе перед выстрелом – сердце от волнения колотилось бешеным ритмом, но усилием воли я заталкивала волнение вглубь, хладнокровно ища в прицеле мишень, – почему ты спрашиваешь?
Меня вдруг окунуло в прошлое, и я увидела перед собой лицо партизанского командира – его прищуренные глаза со звериной радостью добычи на дне черных зрачков. Почувствовала его безжалостность, когда он одним рывком сдернул меня с забора, будто тряпичную куклу, и как я невольно вскрикнула в этот момент, а он только посмеивался. И как он в баньке притиснул меня намертво головой к ребру средней полки, заведя руки вверх. И как я бессмысленно перебирала пальцами, шаря, пока моя рука не нашла короткий острый ножик, оставленный Анджеем.
– Бабуль… – словно издалека пришел голос внучки, – тебе… плохо? Прости, прости…
– Нечего извиняться, – я моргнула, – так почему ты спрашиваешь?
– Гм… – она терялась, – просто может так оказаться, что мы с Вацлавом не родственники.
Я замерла:
– Почему?
– Мы сегодня встретились, и я спросила, какая у него группа крови – так случайно разговор зашел, я не нарочно, – она оправдывалась.
– И? – я ждала в нетерпении.
– У него вторая, и он сказал, что у его отца тоже вторая, хотя он говорил, что помнит неточно, а у нас с мамой же четвертая… Поэтому я и спрашиваю про Сашко, потому что так не может быть, если у матери и отца вторая группа, то у ребенка должна быть тоже вторая или третья, но не четвертая, как у нас с мамой. Я подумала, что если… что, может быть, отец мамы и не Анджей… в общем, я могу тебе подробно рассказать, это генетика, она…
Ксюша еще что-то говорила, но ее голос постепенно становился дребезжащим звоном, все отдаляясь и отдаляясь… Воздух похолодел, тени стали широкими, объемными, заполняя собою все пространство маленькой кухни, тьма выползала из углов, наступая, становясь гуще и беспросветнее, постепенно сжимая кольцо. Тьма… Я зажмурилась.
Он держит меня. Держит крепко. Из разодранной о дровяник щеки течет кровь, и солоно на губах. Я пробую подтянуть подбородком скользящую косу, которую он обмотал мне вокруг шеи, придушивая. Жарко… как же в баньке жарко! Спиной и ягодицами я чувствую его горячее тело. Его ляжки липко шлепают по ногам. Терплю. Слезы переливаются за край век, капая на раненую щеку… Терплю… вонь его гнилого рта и немытого тела. Что это?! Перебираю пальцами и не сразу понимаю, нашаривая нож, ранюсь указательным и безымянным об острое лезвие. И тут же радость вскипает под сердцем. Терплю. Шлепки становятся чаще, слышу, как сбивается его дыхание. Он тянет за косу, больше придушивая. Сжимаю зубы, трудно заглатывая сытный душный воздух. Терплю. Собраться. У меня есть только один удар – только один. Крепко сжимаю маленькую, обвитую веревкой рукоять. Она удобно и легко ложится в ладонь… Он хватает меня за груди и сжимает их, замедляясь, рыча, чуть откидываясь. Сей-час!
Тьма смыкается вокруг меня, тьма во мне.
– Бабуль, бабуль! – она тормошит меня, дергает. – Но это еще не точно, не точно, слышишь? Я просто хотела спросить.
Внутри меня кричит семнадцатилетняя Аня: «Нет! НЕТ! Моя девочка, моя малышка – не может быть рождена от тьмы. От дурной цыганской черной крови – нет!»
– Я отвечу на твой вопрос, дорогая, – я попыталась совладать с собой, пусть она знает правду, – да, Сашко сделал все, за чем пришел, и только потом я его убила.
– Боже… – она отшатывается, – мне так жаль, так жаль…
– Знала бы ты, как мне жаль… Какая группа крови должна быть у Анджея, чтобы он оказался отцом Люси?
– Бабушка, ты бледная, корвалола накапать? Зря я тебе все рассказала, какая я дура! – она переживает.
Я вглядываюсь в нее пристально – вот же, и нос длинный, и родинка, и волосы темные, вьются по плечам – вылитый Анджей, ну… почти. Правда, кожа смуглая, не белая. И у Сашко тоже были черные вьющиеся кудри – цыган проклятый, без роду и племени!
– Мы… с Вацлавом звонили его отцу… – продолжает она.
– И? – челюсти непроизвольно сжимаются, напрягаются скулы. Жду.
– И не дозвонились, – сокрушается она, – никого не было дома. Так что…
– Какая у него ДОЛЖНА быть группа крови? – повторяю я.
– Четвертая, – она пожимает плечами, – или третья, резус – неважно, потому что резус отрицательный у мамы – это от тебя.
– И не звоните, – я посмотрела не нее прямо, – я позвоню сама.
– Ба…
– Ничего-ничего, – мне не хочется, чтобы она переживала, – не нужно волноваться.
Я встала и пошла в прихожую, села возле телефона и набрала номер:
– Пожалуйста международную. Варшава. Да, номер верный. Анджей Ковальски. В течение часа? Спасибо.
– Может, не надо? – Ксюшка подошла и присела рядом на корточки.
– Всегда лучше знать, чем не знать, – я положила трубку и уставилась на аппарат, размышляя – всегда ли лучше знать? Что я буду делать, если у Анджея окажется не третья и не четвертая группа крови? Что я с э-тим бу-ду де-лать?
Я вспомнила, как родилась моя девочка – тихо, правильно, с долгими схватками, но без разрывов. Принимал ее дед Мирон, и, перерезая пуповину, сказал: «Сиську сразу дай», – потом укрыл нас обеих и глядел, как она посасывает, причмокивая, – «хорошая будет девка, здоровенькая, вона как щеки-то раздувает. И жизнь у ей будет славная. Особливо коли ты не будешь дурой и какого-никакого батю ей приглядишь».
Звонок телефона показался мне невероятно громким – так быстро? Я вздрогнула и взяла трубку:
– Але?
– Варшаву заказывали? – спросил строгий женский голос.
– Да-да, – торопливо сказала я, – заказывали.
– Ждите.
В трубке что-то зашипело, потом послышалось странное треньканье, а потом через пару длинных гудков голос Анджея по-польски спросил:
– Да, слушаю вас.
Волнение сделало меня неповоротливой холодной глыбой, и показалось, что время течет очень медленно. И он говорит медленно, и я так же медленно отвечаю:
– Здравствуй, Анджей.
– Здравствуй, – он перешел на русский, – очень неожиданно, но я рад тебя слышать.
– У меня к тебе только один вопрос, – мне казалось, что я говорю громко и четко, но он переспросил:
– Можешь повторить, плохо слышно, ты говоришь шепотом?
Я откашлялась, стараясь придать голосу силу:
– Ты знаешь свою группу крови?
Я глубоко вдохнула, ожидая ответ.
И будто бы через невероятно длинные минуты он сказал:
– Конечно, знаю, мне делали операцию. У меня четвертая группа, отрицательный резус.
– Ты уверен? – я переспросила.
Плечи внезапно распрямились, и тяжкие камни, лежавшие на них, покатились в отступающую тьму.
– Да, разумеется, – недоумевал он, – а почему ты спрашиваешь? Я уверен на сто процентов. У Вацлава, как у его матери, вторая, и резус ее – положительный. Нам операции делали в один год – так что я очень хорошо запомнил. Он там рядом?
– Нет, – выдох дался мне с трудом, – нет, он в гостинице. Они сегодня с Ксюшей встречались, вот и заспорили про эти группы, я решила позвонить и выяснить. Спасибо, что сказал. Сам ты как?
– Гм… хорошо. Лучше. Точно лучше.
– Я рада, – сказала я совершенно искренне, – ладно, Анджей, я все узнала, что хотела, спасибо тебе.
– Погоди, Анья… – он заторопился, – я хотел спросить – как ты? Как…
– Хорошо, – я покосилась на внучку, и она, поняв меня, тихо ушла на кухню и закрыла дверь, – я тоже лучше. И, я, Анджей, замуж выхожу. За Василия моего.
– Ох! – услышала я непроизвольный вздох, и через полсекунды он сказал: – Я очень рад за тебя, Анья, очень-очень рад! Пусть у тебя будет счастье.
– Пусть, – согласилась я, – нам пора заканчивать, – и переспросила: – Точно четвертая группа, Анджей?
– Точно, – чуть смеясь, сказал он, – очень рад был тебя слышать. До свидания.
– До свидания.
Я клацнула трубку, которая тут же зазвонила снова, и тот же строгий женский голос сказал:
– Варшава, семь минут. Оплатить пожелал вызываемый абонент. Принимаете?
– Да-да, спасибо.
Я улыбнулась – приятный благородный жест.
Я еще с минуту посидела в прихожей и пошла к Ксюшке. Дышалось легче… Четвертая группа у него. Точно ведь, да? Странный червячок сомнений зашевелился внутри. Без причины. Да нет, ерунда – четвертая, конечно, он же сам сказал, с чего бы ему врать?
За окном под фонарями танцевала метель, а в нашей маленькой кухоньке было светло и уютно. Тьма скукожилась в ломаных тенях. Я открыла верхний ящик и достала припрятанную бутылку армянского коньяка.
– Давай-ка выпьем по стопочке, – подмигнула я внучке, – кажется, есть повод. У Анджея четвертая группа крови, отрицательный резус. Как у Люси. И у тебя!
– А давай, – Ксюшка мне подмигнула так же весело, – я очень рада! Оч-чень!
Я сходила к себе в комнату и достала из буфета две хрустальные маленькие рюмочки на ножках. Нам с Васей их когда-то подарили на свадьбу. На первую нашу свадьбу. Из шести осталось только три, остальные были случайно разбиты разными друзьями в разное время.
Вот уж не думала, что выйду замуж дважды. И уж тем более, за одного и того же человека. Но, как говорится, пути Господни – неисповедимы.
Вася в последнее время летал как на крыльях, я уговариваю его хоть немного успокоиться и не носиться быстрее, чем его шестнадцатилетний сын. Все-таки почти год назад у него был инфаркт.
Его кардиограмма, сделанная в прошлом месяце, показала, что все в порядке, причем в отличнейшем порядке. Врач даже удивился, спросив, а был ли у него на самом деле инфаркт. Но медицинская карта – вещь упрямая, не выбросить, не отменить – в ней все записано.
Вернувшись, я разлила по рюмочкам темный янтарь коньяка, и он сразу согрелся и заблестел в хрустальных изломах. Достала шоколадных конфет, лимон и зимние предновогодние мандарины.
Мы чокнулись и выпили – в животе сразу потеплело, и последние колючие сомнения и тревоги отвалились черствой коркой. Спасибо тебе, Анджей. За все. Сейчас к нему у меня были только тепло и нежность, переплавляющаяся в щедрую благодарность. И за его редкую четвертую группу крови, и за наш невыносимо тяжелый разговор в Варшаве, на который он все-таки решился.
Я была несказанно рада тому, что моя дочь была зачата и рождена в любви. И что еще одна моя любовь – мой дорогой Вася – теперь со мной.
– Бабуль, – Ксюшка, не привыкшая к алкоголю, осоловела от первой же рюмки, – можно я еще спрошу?
Я мгновенно собралась, внутренне досадуя на нее, – неужели это еще не все?
– Спроси.
– Ведь мы с Вацлавом…
– Погоди, давай еще по полрюмочки, ладно? – не дожидаясь ее ответа, я налила по второй – себе полную, а ей половину.
– Рассказывай, – я взяла оранжевый мандариновый шарик и начала чистить.
– Да это так… – она замялась, – я просто подумала, что на самом деле мы с Вацлавом не совсем близкие родственники. Это он мне сегодня рассказал – потому что у него и у моей мамы отец один, а матери – разные, значит и он мне дядя… наполовину.
– Похоже на то, и что?
– Да так… – ничего, – Ксюшка вертела в руках хрустальную рюмку, разглядывая ее на свет.
– Ты любишь его? – прямо спросила я.
– Что ты! – испугалась она, поставив рюмку на место. – Нет, с чего ты взяла? Я Темку люблю.
– Хм… Артем, конечно, парень хороший, очень хороший…
– И без меня он пропадет, – грустно сказала она, – так что и говорить тут не о чем. Это я просто так спросила.
Я крутилась в кровати, выжидая холодный рассвет. Спать хотелось невероятно, но заснуть я не могла. Все, что я сегодня узнала, – не давало мне покоя. Вацлав-Вацлав, зачем ты приехал? За-чем? Только провожая меня, он сказал, что, оказывается, прилетел на какую-то конференцию и останется аж на десять дней. На десять, господи боже мой, дней!
Глаза эти чернющие… Я вспомнила, как сегодня он стоял под снегом, ловя ладонями приплясывающие снежинки, и они ложились на длинные его пушистые ресницы, делая карие глаза черными, с огоньками теплых искр на дне. И я любовалась им, понимая, что нельзя. Нельзя-нельзя!
Мы ничего не делали, я ничего не делала, мы даже за руки ни разу не взялись, но мне было стыдно перед Темкой. Ужасно стыдно. И хотелось сказать этому новоявленному родственничку, чтобы он катился в свою Польшу ко всем чертям и не лез мне в душу. Минск ему, видите ли, посмотреть вздумалось!
Я злилась. На него, на себя, на бабушку и на Артема… на всех вместе! На родителей, которые заняты своей милой маленькой девочкой и для которых я будто бы перестала быть дочерью.
Под самое утро я все-таки провалилась в тяжелое забытье, в котором мне мерещились спирали ДНК и строгий голос далекой биологички из школы спрашивал наизусть генетическую таблицу наследования групп крови.
Бабушкин громогласный будильник зазвонил первым, и я проснулась с чугунной головой. Зная, что мне тоже нужно просыпаться к первой паре, бабушка громко постучала в дверь и через нее крикнула:
– Ксюшка, подъем!
– Встаю! – резко ответила я, продолжая валяться.
«Хоть бы этот день побыстрее закончился», – я стиснула зубы и резко откинула одеяло.
Но день тянулся серой сквозной ниткой, стежками пришивая секунды к минутам, а минуты к часам. Занудная латынь выматывала последние нервы, сидя на парте возле окна, я смотрела на улицу – вчерашний снег выродился в слякоть.
После занятий Артем встретил меня на остановке.
– Темка! – я ужасно ему обрадовалась и кинулась обниматься так, что он едва устоял. – Как же я рада тебя видеть! Ты… как тут? Откуда?
– Уже почти час торчу, – он широко улыбнулся, – задубел. Анна Федоровна сказала, во сколько примерно ты приедешь.
– Пойдем, – я повеселела, – ты не представляешь, какой же день сегодня был занудный. Просто не-ве-ро-ят-но!
– Да, как ты вчера с дядей своим погуляла? – мы уже почти дошли до дома.
Я почему-то замешкалась, краснея:
– Да вроде нормально, нигде особенно не были, так, по проспекту пошлялись. Мы встретились уже в четыре – а сейчас же темнеет поздно, да и снег вчера шел весь вечер.
– Понятно, – мы стояли перед дверью в подъезд.
Быстро скользнув перед ним, я открыла дверь:
– Заходи.
Подниматься по пяти ступенькам, которые вели к лифту, ему на протезе было сложно.
Зайдя в квартиру, мы наконец обнялись.
– Соскучился ужасно, – он прижал меня к себе.
– И я, – ответно обнимая Тему, я внутренне гаркнула образу Вацлава, возникшему вдруг из сумрака вчерашнего снежного вечера: «Отстань!» – и уткнулась Темке в шею, тут же мельком подумав, что тот, другой, намного выше.
Затрезвонил телефон, мы нехотя расплели объятия, и я подошла к аппарату:
– Але?
– Здравствуй, Ксенья, – в трубке слышался теплый голос Вацлава.
– Да, привет. Как ты поживаешь? – я скосилась на Артема.
Он раздевался и шепотом спросил:
– Это кто?
– Вацлав, – так же шепотом, закрыв трубку, ответила я.
– Кто?!
– Дядя польский… – Теме. И снова в трубку: – Прости, что ты говоришь?
– Я приглашаю вас с бабушкой на ужин двадцать пятого декабря. В Рождество. Двадцать шестого я улетаю и хочу отпраздновать этот день с той семьей, которая здесь. Ты хочешь быть?
– Э-э-э… – я смотрела, как Артем разделся и подошел ближе. Серые редковатые волосы с небольшими залысинами на лбу, серые глаза… Я отвернулась, стараясь сосредоточиться на том, что говорила трубка. – Да-да, хорошо. Обязательно.
– Я хочу с тобой встречаться раньше, если возможно, – Вацлав продолжал говорить. – Может быть, сегодня или завтра?
– Сегодня не получится, – я снова посмотрела на Артема, который поковылял на кухню, – завтра… не знаю, Вацлав. Я не знаю…
– Ты можешь мне звонить в гостиницу, я дам номер. Завтра после двум часа дня я буду свободен. А ты? – он был настойчив.
– Я позвоню после двух и скажу.
– Буду ждать.
– Ладно, – я заторопилась, – мне пора идти, пока, Вацлав.
– Пока.
Трубка зачастила короткими гудками, я положила ее на рычаги и пошла на кухню к Теме.
– Я тут здоровенный кусок масла купил, – он открыл холодильник, – да, и вчера же паек забрал, – вот, – достал палку сырокопченой колбасы и банку шпрот, – было две, я одну матери отнес.
– И правильно сделал, – поддержала я, – и колбасу давай пополам.
Он застеснялся:
– Ну, я ведь в основном у вас питаюсь, так что…
– Ладно тебе, – я решительно достала нож и быстро отмахнула половину палки, – вечером забери домой.
– «Домой» – у меня теперь тут, – он на меня многозначительно посмотрел, – и, кстати, когда мы поедем за кольцами?
Да, точно, он ведь говорил, что пора отоварить наши талоны в ювелирке.
– Давай послезавтра, – сказала я, автоматически держа в голове, что завтра мы встретимся с Вацлавом. Наверное, встретимся.
И мы встретились.
Шла я быстрым шагом, проговаривая про себя грозный монолог, в котором решительно и бесповоротно собиралась сказать, что общаться нам больше не стоит. Никак. И прекрасный город Минск пусть ему показывает кто-нибудь другой!
Но чем ближе я подходила, тем быстрее улетучивалась моя решительность.
Снега сегодня не было, и влажный туман сырой оттепели накрывал город, делая небо тяжелым и низким.
– Ксенья! – обрадованно воскликнул он, заметив меня. – Как я рад тебя видеть!
Он говорил так, будто бы мы с ним не виделись как минимум год, а не пару дней.
– Привет, – невольно улыбнулась я, увидев на нем все ту же смешную шапку.
– Сегодня не темно, чтобы экскурсия?
– Еще только полтретьего, так что немного времени у нас есть, – весь мой изначальный план катился куда-то в тартарары.
– Тогда пойдем? – он светло улыбнулся.
Я увидела выплывающий из тумана желтый «Икарус»:
– Поехали!
Через двадцать минут мы гуляли по Троицкому предместью, и я, насколько помнила, рассказывала минскую историю.
– Знаешь, тебе нужно было устраивать экскурсию с бабушкой или с Артемом, а не со мной, они знают историю города гораздо лучше.
– Артем?
– Это мой жених, я же тебе говорила.
Мы шли по каменной кладке старой мостовой, улицы заволакивало сиреневыми мохнатыми сумерками.
– Да-да, я помню, – суховато ответил Вацлав, – просто не знал, как его зовут. Он хорошо знает историю?
– Да, очень! – кивнула я. – Собирается поступать на исторический в университет.
– Прекрасно! – в его словах слышалась суховатая вежливость воспитанного человека. – Когда свадьба?
– В июне, – так же вежливо ответила я.
– Хороший месяц для женитьбы! Просто замечательный!
– Перестань! – не выдержала я, останавливаясь.
– В чем дело? – он сделал вид, что не понял.
– Зачем ты приехал? – я смотрела на него, ощетинившись.
Все те слова, которые я несла на эту встречу, наконец выплескивались кипятком, разбавляя холод декабрьского вечера.
– На конференцию, – он остановился.
– Вац-лав, – раздельно сказала я, – за-чем ты приехал?!
Злость и досада колотились во мне, подкатывая к глазам слезами.
– Дзынь! Дзынь-дзынь… – послышалось откуда-то сзади справа.
– Черт! – Вацлав схватив меня обеими руками за талию, поднял, притиснул к себе и сдалал шаг назад.
Все произошло за доли секунды.
Буквально в сантиметре от моей спины пронесся темный силуэт велосипедиста, я почувствовала толчок в спину, отчего наша двойная фигура дернулась, покачнулась… Вацлав пытался удержаться, но его ноги заскользили по неровным булыжникам, и он начал заваливаться в кусты, а следом за ним и я.
Злостный велосипедист, обернувшись, орал, что, мол, мы глухие и стоим посередине дороги.
Вацлав, повисая в острых крючьях кустов, чертыхался по-польски, но бо́льшую часть я не понимала.
Наконец, мы достигли низшей точки падения и замерли.
Он – спиной и мягким местом – на кустах, я, разумеется, сверху.
Было больно и… смешно. И горячо. И стыдно, когда я почувствовала близость его тела.
Он пах одеколоном, таким, какой был и в Варшаве, и чем-то еще – нагретыми морскими камнями, лимонной коркой и чем-то солоноватым. Его руки лежали сверху на мне – одна на спине, вторая на голове, инстинктивно защищая.
– Ты… не поранена? – спросил он по-русски.
Моя щека касалась его рубашки… На миг я закрыла глаза, плывя в его запахе. Колючий стыд обжег щеки – я тут же сдвинулась чуть в сторону, оперлась сначала на колено, потом встала. И сразу почувствовала холодеющий воздух между нами. Эфемерное тепло испарилось.
Подала ему руку:
– В-вот скажи мне, поч-чему с тобой все не слава богу?
Хотя что еще было «не слава богу», я придумать не могла.
Он схватился за меня и, подтянувшись, встал, обтягивая задравшуюся куртку и свитер, и тут же, охнув, согнулся, схватившись за бок.
– Что? – я смотрела на него с испугом.
– Н-не знаю, думаю, просто ударился, – он заговорил по-немецки, – ничего страшного. Пойдем. – И тут же остановился. – Погоди, – приблизил свое лицо к моему и дотронулся рукой до виска, – у тебя кровь.
Я и сама ощущала, что кожа возле глаза и дальше к уху горячая и болезненно пульсирует.
Что за идиоты катаются на великах зимой? Да еще по каменной мостовой?
Пальцы Вацлава прохладно и легко дотрагивались до кожи рядом с царапиной – поглаживая по брови и чуть дальше.
Я замерла – вслушиваясь, снова чувствуя его близкое незнакомое тепло.
– Ничего, – я отдернулась, – просто царапина, – я мешала русские слова с немецкими, от волнения забывая, на каком языке говорить.
– Пойдем? – Вацлав улыбнулся немного через силу.
Мы сделали пару шагов, и при каждом он немного припадал на правую ногу и едва заметно морщился.
Я остановилась:
– Слушай, так не годится. Дай посмотрю.
Он нехотя приподнял куртку со свитером, и я ахнула:
– Господи… нужно найти больницу или поликлинику. Или хоть что-нибудь.
У него из живота торчала ветка. Ближе к правому боку, над верхним углом шрама от аппендицита. Небольшая, тонкая и, кажется, ушла неглубоко, но все равно…
Я рассказала ему, как обстоят дела.
– Ты можешь вытащить? – с надеждой спросил он. – Ты ведь врач.
– Это, конечно, очень смелое и лестное заявление, – я улыбнулась, – но я ничего не буду сама вытаскивать, и я еще не врач, а студентка.
Я вспомнила, что тут недалеко была вторая городская больница:
– В общем, вариантов немного. Дойти сможешь?
В приемном покое было жарко, топили на славу. Мимо пробегали врачи и медсестры в тонких халатиках, и я им завидовала – хотелось раздеться до белья или хотя бы до майки, но майка у меня была, скажем прямо, затрапезная, поэтому я медленно изжаривалась в свитере, отдувая волосы со лба. Судя по всему – мой спутник чувствовал себя не лучше.
Он придвинулся ко мне чуть ближе:
– Ксенья, как думаешь – это долго? Может, надо уйти?
Я посмотрела на него ободряюще:
– Надеюсь, будет быстро.
Но было долго.
Через час медленно и сонно он положил свою голову ко мне на плечо, и только потом сказал:
– Можно?
Я ничего не ответила, просто легко коснулась его чуба и мягко провела рукой по волосам. Они были густые, кудрявые, шелковистые на ощупь.
– Я приехал за тобой, – прошептал он по-немецки.
Это было так неожиданно, что я сначала не поняла, к чему это вообще… А потом вспомнила, что спросила его именно об этом, когда на нас налетел этот чертов мужик на велике.
Внутри стало горячо и больно, будто в меня лили плавленный чугун тихой медленной струей.
Мы сидели замерев, не двигаясь, будто окаменели рядом друг с другом. Эта каменность не давала надежды, но возможность урвать у вечности несколько бесценных минут для нас двоих, только сейчас, только здесь, в жарком приемном покое случайной больницы.
Ночью, подминая под себя подушку, я закусывала край и плакала, плакала, плакала, стараясь не разбудить бабушку, которая, несмотря на свой громовой будильник, спала очень чутко.
– Вацлав, я не могу, – мы стояли на крыльце гостиницы.
После того как очень вежливый доктор приемного покоя наконец вынул эту проклятую ветку и заштопал рану, мы, уставшие и какие-то пришибленные, ехали в промерзшем троллейбусе в его гостиницу.
Я позвонила бабушке из автомата, который нашелся недалеко от больницы, коротко рассказала, в чем дело, попросила передать Артему, что сегодня мы не увидимся и что я вернусь, не знаю когда.
К вечеру мороз прихватывал сильнее, или мне так казалось после натопленного больничного воздуха. Мы топтались возле гостиницы, мне хотелось домой, мне хотелось его обнять, мне хотелось к нему в номер, сбежать к бабушке, уехать в Москву к родителям и никогда не видеть ни его, ни Тему.
Мимо нас проходили люди – парами и поодиночке, угрюмые и весело хохочущие, но такие далекие от нас и от всего мира.
– Ксенья… – он смотрел мне в глаза, аккуратно выговаривая слова по-русски, – выходи за меня замуж.
Боль в груди стала шире и жарче.
– Пожалуйста, – я смотрела на него умоляюще, – я тебя очень прошу – НЕ надо, по-жа-луй-ста…
– Ксенья… – он взял меня за руку, – я без шу-ток. У меня есть свое жить, профессия, у меня все есть, – заговорил он скороговоркой, – я хочу тебя забрать в Варшаву.
Дыхание перехватило, и слезы вдруг закапали из глаз. Крупные, будто звезды. Без малейшего предупреждения.
– Звени, Ксенья, звени, – удивленно вытянулся он и заговорил он по-польски, делая шаг ко мне, беря за руки, обнимая-обвивая теплом, – звени…
Я уткнулась ему в ключицы, чувствуя, как дрожат лопатки и как я стараюсь унять эту дрожь и не могу.
Он что-то шептал на немецком, польском, русском, касаясь моих волос губами.
– Все! – зажмурившись, я сделала шаг назад. – Хватит! Не будет ничего, слышишь? Я не могу! Не могу так. Это неправильно. Уезжай, Вацлав, у-ез-жай!
Он стоял, растерянно глядя на меня, – он поставил на карту все, что имел, и все потерял. Я видела, что ему больно, но не хотела это ни чувствовать, ни понимать.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я тут же выставила руку вперед:
– Не надо. Ничего не надо.
Если я сейчас развернусь и уйду – все будет кончено. Нет, не так… ничего не начнется. Он уедет в свою далекую Варшаву, и мы не увидимся больше никогда.
Боль внутри огненно колотилась между ребер.
– Ксенья… – он сделал ко мне всего полшага… крохотных, почти незаметных полшага…
– Прощай, Вацлав, –
В автобусе, сев на неожиданно освободившееся кресло, я смотрела на улицу сквозь узорчатое морозное стекло, чувствуя, что пальцы ног совершенно замерзли – будто деревяшки, что от голода сводит живот, но есть совсем не хочется, а хочется в кровать, накрыться одеялом и проснуться уже весной, когда зацветут деревья и эта зима уйдет далеко семимильными шагами. И все станет хорошо. И тень Вацлава забудется и пропадет, вытесненная повседневными заботами.
Бабушка была дома и вышла меня встречать. А увидев, молча подошла и обняла обеими руками:
– Хорошая ты моя.
– Бабуль… – я склонила голову ей на плечо.
– Ш-ш-ш-ш-ш… – она гладила меня по голове, спокойно ожидая, пока я выплачусь.
– Все будет хорошо, дорогая, – бабушка улыбалась понимающе, – вот увидишь. О-бя-за-тель-но.
– Если я тебе расскажу, ты не будешь говорить, как надо было поступить и как правильно? – я посмотрела с сомнением.
– Не буду.
– Вацлав мне жениться предложил, – я чуть всхлипнула.
– А ты?
– А что я… я Артема люблю, – слезы текли по щекам.
– Но… – начала она и тут же передумала, и сказала, похлопав меня по плечу: – Понятно, давай-ка пораньше ложись спать. Все образуется.
– Пусть уже скорее, – согласно кивнула я.
Сейчас мне этого хотелось больше всего на свете.
Не было никакого «званого рождественского ужина», который хотел устроить мой польский дядюшка. Следующим вечером, когда я пришла из института, увидела, что бабушка разговаривает по телефону по-немецки.
Или Анджей, или Вацлав. И, конечно, я не ошиблась.
Бабушка закрыла трубку рукой:
– Это Вацлав, будешь говорить?
– Что он хочет? – шепотом спросила я.
– С тобой попрощаться, он завтра улетает.
– Нет, – буркнула я, – скажи что я… в институте, что меня нет.
– Он уже понял, что ты есть.
Я закусила губу:
– Тогда скажи, что я не хочу с ним разговаривать. И заочно через тебя прощаюсь.
Через две минуты она положила трубку.
– Ну что? – я снова почувствовала горький комок в горле.
– Ничего, – бабушка пожала плечами. – Сказал, что желает тебе счастья.
– Ну да… – вздохнула я.
Господи, когда уже закончится эта зима! Минуты вдруг показались резиново-тягучими, липкими и приторными, как прошлогоднее варенье. Я от них устала. От этих минут. Они, как безжалостные снежинки, летели и летели с неба – и не было им конца и края. Они сыпались на голову, проходя через меня насквозь, делая мое время сутулее и короче.
Сегодня мне казалось, что я устала уставать.
– Что с тобой? – Темка повернулся на бок, поджимая под себя единственную ногу и приобнимая.
Он совсем перестал со мной стесняться своей безногости, и в глубине души я этому радовалась.
Бабушка ночевала сегодня у дед Васи с Денькой. А Тема – у меня.
– А… – я притворно зевнула, – в институте запара… сессия же.
– Ты как? укладываешься? – взволнованно спросил он. – Если что – ты меня гони к чертям, ага?
– Ага, – подхватила я.
Я была очень рада, что сегодня он пришел. И остался.
Ведь он мой лучший друг. Самый надежный и самый верный.
– Тем, ты меня любишь? – я затаила дыхание.
– Хм… – он поцеловал меня в макушку, – конечно, люблю, почему ты спрашиваешь?
Я придвинулась к нему еще ближе:
– Да, просто так, не бери в голову.
Я вспомнила, как смотрела на Вацлава, стоящего под летящим снегом на улице, и фонарь высвечивал холодный пух на его длинных ресницах, и мне стало стыдно. Усилием воли я затолкала это воспоминание в глубь памяти и уложила в сундук под грифом «строго запрещено».
Артем посмотрел на наручные часы, лежащие на столе:
– Ого! Пора спать, у меня завтра первый урок.
– Училка, – поддразнила я и немного отодвинулась, высвобождаясь из его объятий, зная, что через пять минут он уснет.
Новый 1983 год пришел солнечный и снежный. Простуженный, кашляющий декабрь вдруг продолжился новеньким солнечным январем, с голубым небом – высоким и морозным.
Я сдавала сессию, оголтело просиживая время за учебниками, – никогда еще моя тяга к знаниям не была такой пылкой. Мне хотелось занять время.
И почему-то мы начали ссориться с Артемом. Из-за всякой ерунды – то то было не то, то это не это.
– У меня подготовительные, – раздраженно говорил он, – ничего не могу с этим сделать. И нагрузка в школе. Что ты от меня хочешь?
Первый месяц подползал к концу, школьные каникулы закончились, и началась самая длинная третья четверть. Его первый восторг по поводу устройства на работу улетучился, сменяясь занудством среднестатистического учителя, не любящего ни детей, ни то, что он делает.
– Ничего не хочу, – обиженно буркнула я, отвернувшись к окну.
Мы сидели в моей комнате – я за столом, он на кровати, и говорили о том, как бы нам хоть какое-то время провести вместе. И я бросила фразу, что мол, похоже, ему не очень-то и хочется уделять мне время и внимание, раз мы так старательно это время выискиваем. На что Темка (и справедливо) обиделся.
Эта сумасшедшая усталость, в которой мы оба варились, истощала нас.
Он жил на два дома, то и дело оставаясь на ночевку у нас. Бабушка не возражала. И с одной стороны, это было здорово, а с другой… мы словно бы уже жили как семья, я утюжила ему рубашки и стрелки на брюках к учительским строгим костюмам, а потом он уходил к себе, оставляя меня одну. Скорей бы уж свадьба, в самом деле!
Артем встал с кровати, наскоро натянул рубашку, пристегнул протез и обтянул брючину:
– Ксюш… давай не будем ссориться, ну что мы в самом деле.
Почти не хромая, он подошел ко мне, пытаясь обнять. И я довольно резко обернулась, не давая ему это сделать:
– Тем, так теперь будет всегда?
– Что именно? – он отступил на шаг.
– Ну, вот это все, – я неопределенно повела рукой, – мы же с тобой даже не разговариваем толком, – ты приходишь, мы э-э-э… или ты дрыхнешь, пока я зубрю, или ешь и потом быстро убегаешь обратно.
– Мне пора идти, – он заправил рубашку в брюки, снова сделал шаг ко мне, – Ксюш, правда пора. Если я хочу в этом году перевестись на исторический в БГУ, мне много всего нужно досдать. А значит – заниматься. Не могу же я всю жизнь трудовиком корпеть.
– Ну да, – я вспомнила, что сама его уговаривала идти «вперед и вверх».
– Ладно, пока.
Он все-таки обнял, чуть наклонился и чмокнул в затылок:
– Мы просто устали. Все образуется.
– Угу, – кивнула я, вспомнив, что бабушка не так давно говорила то же самое, – иди учись, будущее светило истории.
Он улыбнулся:
– Завтра забегу.
– Хорошо, – автоматически кивнула я, думая о том, что лучше бы он завтра не «забегал».
На первое марта была назначена дата бабушкиной свадьбы. Они, конечно, хотели скромную, неприметную, но все равно так не получилось. Приехали мама с папой и Полинкой, бабушкины сестры с мужьями и детьми, кроме теть Яси, которая жила в Новосибирске. Были две ее подруги из архива, дедовы пара друзей, в общей сложности набралось человек двадцать.
Я у бабушки была свидетелем. Ее приятельница с работы несколько обижалась, потому что обычно эта роль отводилась «подружкам», но бабушка настояла, и я согласилась. Мне было почетно и лестно.
На улицу возле ресторана высыпала большая компания, в основном курящие мужчины, среди которых был и Темка. Он так и не расстался с этой привычкой, нажитой в Ханты-Мансийске, и продолжал смолить при каждом удобном случае.
Мы с некурящим дед Васей стояли на крыльце и глазели на всех остальных чуть сверху.
– Дедуль, – я его приобняла, – я так за тебя рада! Я так рада за вас с бабушкой!
– Ох, – улыбнулся он, – не поверишь мне, даже щеки болят, кажется, я столько в жизни не смеялся и не улыбался. Я тоже рад, очень рад! Никогда бы не подумал, что в шестьдесят лет жизнь может начаться заново! Вот ведь как бывает.
Я покивала:
– Ты молодец!
– Да какое там, – он махнул рукой, – это вон бабушка твоя молодец! Хорошо, что нашла в себе силы… – он поискал ее глазами, нашел, – какая же она сегодня красивая!
– Она всегда красивая! – я поддела его плечом.
– Твоя правда.
Мы опирались на перила крыльца, глядя на болтающих, курящих мужчин. И посмотрев на Артема в строгом костюме, который делал его лет на пять старше, дед кивнул:
– Твой-то тоже хорош, почти не хромает.
– Да, – я тоже это замечала.
Дед посерьезнел:
– В любви, Ксюшка, знаешь ли, нужно делать только то, что по сердцу. Иначе – будет хуже. Всем.
– Это ты к чему? – не поняла я.
– Эх… – он вдохнул мартовский холодный воздух, – да… так. Даже не знаю, что сказать. Просто слушай свое сердце. И ничему не давай сбить тебя с толку. Ни жалости, ни благодарности.
– Да я и не…
– Знаю-знаю, – дед отмахнулся и тут же свернул разговор, – холодно тут, вроде сегодня первый день весны, но уж больно он какой-то зимний, да? Пойдем-ка обратно в тепло.
Ощущение надвигающегося времени меня не покидало, второй семестр второго курса оказался ничуть не проще и не менее нагруженный, чем первый, а говорят, самый сложный курс – третий, так что все веселье еще впереди.
Я считала не дни, а недели и даже месяцы. Казалось, что вот… щелк пальцами – и февраля нет, потом щелк – и уже двадцать пятое марта. Среда. И на улице тепло, бабульки продают на углах нарциссы и ландыши, по трубам звенит капелью весна и солнце припекает, сдергивая с людей шарфы и шапки.
Став снова официально Смолич, хоть фамилию она после развода и не меняла, бабушка перебралась жить к деду и Деньке и сюда забегала время от времени, забирая то одни вещи, то другие, да и просто «в гости». Ее комната пустела, становясь холодной и нежилой – исчезли вязанные крючком салфеточки и большой обшарпанный будильник, по которому я теперь скучала, как по живому человеку, – без его громкого тиканья оказалось слишком тихо и пусто.
Мне стало одиноко, несмотря на то, что пару месяцев назад мы с Темой только и мечтали о том, как заживем вместе без условного «надзора» взрослых, хотя никакого надзора с бабушкиной стороны никогда и не было.
Я скучала по нашим чаевным посиделкам и долгим разговорам. Конечно, она говорила, что будет заходить часто и что я всегда желанный гость в их доме, но это было не одно и то же.
Артем открыл дверь своим ключом, долго копался в прихожей, покашливая, и я нехотя вышла его встречать, ожидая, что на самом деле он придет позже и у меня будет возможность еще немного позаниматься.
– Вот, – он протянул мне маленький букетик пахучих ландышей, – это тебе.
– Спасибо, – я взяла цветы, думая, в какую вазу их поставить, – ты раньше освободился.
– Угу, – он поднял на меня глаза и сказал резковато: – Пошли на кухню.
– Пойдем, – я растерялась, смутно почувствовав исходившее от него дрожащее напряжение, – что-то случилось?
– Да, – Тема кивнул, – только не сейчас, а раньше, но это неважно, – он достал из учительского портфеля бутылку армянского коньяка, – обычно трудовикам никто ничего не дарит, а вот поди ж ты. Пойдем выпьем по рюмочке, – он указал на кухню.
– Тем, мне страшно, – прямо сказала я, глядя на его мрачную решительность, – да что такое-то?
– Мне тоже, – он стиснул зубы, – пошли.
На кухне я молча достала две стопки, и мы сели напротив друг друга.
– Конфеты же где-то были, да? – Артем открыл буфет, пошарил, выудил конфеты, раскрутил шелестящую обертку и вынул голенький шоколад. – Вот, так лучше. Давай, давай, – он разлил коньяк, – со сладким отлично будет, давай, Ксюшка, там и разговор живее пойдет.
Глядя, как он, выдохнув, быстро опрокинул рюмку в рот и налил еще, я тоже, сморщившись, сделала пару глотков:
– Говори, что случилось.
Он долго смотрел в окно, потом выпил еще и перевел на меня чуть осоловевший взгляд:
– Да что тут ходить вокруг да около. Ты заслуживаешь правды, Ксюшка моя дорогая, я… любил тебя всю жизнь, казалось, что любил. И до небес рад был, когда там, в больнице, ну помнишь, я тогда только из Ханты-Мансийска вернулся и в деревню ехать собирался, коров пасти. Ты для меня несбыточная мечта была, и вот она – раз… и стала явью. В общем… – он налил себе еще рюмку, выпил не закусывая, – в школе у нас есть русичка, Марина, ты ее не знаешь, новенькая, пришла только в этом году. Короче… кажется, я влюбился в эту Марину.
Я открыла рот:
– Э-э-э…
Такого поворота я совершенно не ожидала.
– Да знаю-знаю, что я козел. Не то слово, какой козел, – Тема потерянно посмотрел на меня, – ну прости… прости меня, тварь мерзкую, ни-че-го с собой поделать не могу, будто присушила меня она, это совсем не то, что с тобой. Ты… родной мой, близкий человек. Уж и уговаривал я себя сто раз. И тебя – нет, ты не думай – не разлюбил, и не изменял, просто… а как бы это сказать.
Я быстро допила свой коньяк, сама взяла бутылку и налила:
– Погоди… я что-то ничего не соображаю. Ты… влюбился? В э-э-э… в русичку Марину?
– Ну да, я же и говорю, – он кивнул, – и тебя тоже люблю. Но по-другому. И не мог не признаться. Ты не заслуживаешь вранья.
Я вдруг странно хихикнула, представив Артема с другой девушкой в объятиях:
– Бред какой-то.
– Бред? – переспросил он. – Я не знаю, просто НЕ знаю, что мне де-лать!
– Те-бе? – переспросила я, хватаясь за бутылку и наливая еще. – А… мне?
– Так тебе уж наверняка бросить меня, козлину, – он покивал головой, – надо было свадьбу на зиму назначать, были бы уже женаты!
– И чего, – я хмелела, – ты бы на русичку не посмотрел?
– Не знаю, – честно ответил он.
Помолчали. За окном вечер сгущал акварель, зажигая робкие фонари и натаскивая темное небо на горизонт. Мы не включали свет, полумрак скрадывал выражения наших лиц, между нами на столе стояла бутылка коньяка и две рюмки.
Мне хотелось положить голову на руки и закрыть глаза. А открыв – обнаружить, что Тема исчез. И вообще ничего не было. Всего не было. Ни его Ханты-Мансийска, ни потерянной ноги, ни нашей хрупкой, склеенной из прошлой памяти и нынешней безысходности любви.
Бабушка мне на это намекала, дед говорил…
И сейчас у меня в голове не укладывалось – Тема влюбился? В какую-то русичку Марину? Тот самый Темка, который в школе клялся мне в вечной любви, тот самый, который был мне очень благодарен за… все.
Видно, наше с ним прошлое – его благодарность, мое сочувствие – легло между нами безнадежно тяжелым грузом. Ни выдохнуть, ни вздохнуть.
– Что делать-то теперь? – спросил он.
Я хмыкнула, отрывая взгляд от сиреневого заоконья:
– Да что уж тут поделаешь?
Это все было так странно, так неожиданно. Да, мы в последнее время стали видеться реже, потому что у обоих была сумасшедшая нагрузка, да, мы порой ссорились и пререкались, но… «влюбился в другую»?
– Прости меня, Ксюш, прости… Я просто не могу тебя обманывать. Ты заслуживаешь честности.
– А, – я махнула рукой, – брось, – ощущение нереальности происходящего становилось все сильнее. – Тем, ты… серьезно это все? Это не шутка какая-нибудь глупая? Не проверка меня на прочность?
Он удивился:
– Да куда уж там! Какая проверка! Если бы…
– Что ж так внезапно-то? – мне было непонятно, как так могло вдруг случиться.
– Не внезапно, – он отвел глаза. – Сначала я просто не понимал, что со мной происходит, а потом… и ты, и Анна Федоровна столько для меня сделали… Да и боролся я с собой, правда боролся, а сейчас понял, что не могу больше. Просто не могу.
– Ясно, – я встала на нетвердые ноги.
Он посмотрел на меня снизу вверх, в полумраке вечера его глаза блестели непролитыми слезами:
– Прогонишь меня?
Мне хотелось схватить его, потрясти и закричать: «Ты не оставил мне выбора!», но я сделала шаг назад и молча прислонилась к стенке, вдруг ощутив чудовищную усталость. Она сыпалась сверху, будто пепел, заметая все вокруг.
«Бабушка, – я мысленно представила ее дорогое лицо, – ты мне так нужна сейчас, так нужна».
– Ксюшка, родная, – Тема тоже встал из-за стола, – прости меня. Я… – он запнулся, – не мог тебе ничего не сказать, просто не мог! Это было бы…
– Нечестно, – подхватила я, криво улыбаясь.
Пепел усталости застилал глаза, делая мир одинаковым – сумеречно-серым.
– Ладно, – я наконец выдохнула и посмотрела на него уже почти в полной темноте, – я сейчас поеду к бабушке и дед Васе, а ты… – горло вдруг сдавило, и я пыталась кашлянуть, чтобы не плакать, – кхм… а ты, п-пожалуйста, забери все свои вещи и уйди, хорошо?
– Хорошо, – шепчущим эхом отозвался он.
Я не стала дожидаться его ответа, просто вышла из кухни, в тусклом полусвете прихожей надела пальто, сапоги и вышла за дверь.
Уже на улице я поняла, что забыла шапку, но возвращаться не стала.
Загрузилась в первый пришедший троллейбус и поехала к Смоличам.
Дверь открыл дед Вася, увидел меня, и улыбка тут же сползла с его веселого лица, голубые глаза стали внимательными, серьезными:
– Заходи.
В прихожую вышла бабушка.
– О, Ксюшка… – и тут же: – Что случилось?
Из комнаты выглянул Денька:
– Ксюшка?
Пепел будто бы немного расступился, и я упала в сильные дедовы руки и заревела. Громко, навзрыд, как маленькая девочка, как не плакала уже давно.
Через час они кормили меня, заплаканную, ужином, и дед Вася рвал и метал, обзывая Артема всякими гадкими словами, грозился его «убить», «удавить» и «скрутить в бараний рог».
На что бабушка его утихомиривала:
– Вась… хорош. Слышишь, хо-рош! У тебя сердце! Хватит уже! Он правильно сделал, что сказал, нельзя ведь душу наизнанку вывернуть. Между прочим – смелый поступок. Мог бы тянуть эту волынку и мучить и ее, и себя.
– Все равно! – покрикивал дед. – Все рав-но, Ань, ну как так-то? Как же так… Любил-любил – и вдруг р-р-раз… нашлась какая-то русичка, и все – в башке круги, в мозгу нули? И вся его хваленая любовь с детства взяла и испарилась? Так, что ли?
– Ну, перестань, – бабушка ласково гладила его по спине, – все-все, успокойся, пе-рес-тань.
Дед налил себе воды:
– Я ему покажу кузькину мать!
– Не надо никому ничего показывать, – слабо улыбнулась я, видя, как дед Вася стремится меня защитить, – просто я не знаю, как сейчас одной в той квартире жить… так пусто там все будет.
– Гм… да… – все призадумались.
Сюда мне переселиться не было никакой возможности – двухкомнатная. В одной бабушка с дедом, в другой Денис, а он совсем не маленький мальчишка.
– Слушайте, – подал голос до сих пор молчавший Деня, – я, между прочим, уже взрослый амбал и учусь в десятом классе, если никто не забыл.
– И? – улыбнулся дед, понимая, к чему он клонит.
– И очень даже самостоятельная единица, – подмигнул мне Денис, – так что вы вполне можете перебраться к Ксюшке. Ну или она сюда, а я туда.
– Хм… – бабушка склонила голову, – а что?
– День… – мне было ужасно приятно, что он так сказал, – ты не шутишь? Серьезно?
– Не-а, не шучу, – он широко улыбнулся, – давно уже мечтаю попробовать справляться со всем сам, и вот, наконец, шанс!
– В общем-то, почему бы и нет? – размышлял дед, глядя на сына. – Только с одним условием – никаких компаний и девок и ты будешь учиться!
– Вась, – бабушка посмотрела на него укоризненно, – ну Денька-то у нас не такой!
– Ладно тебе, – дед Вася снова посмотрел на сына, – в шестнадцать лет все такие. Так что, договорились?
– Запросто, – Денис протянул ладонь, – по рукам?
– По рукам, – ответно хлопнул дед.
Я даже удивилась, как быстро все решилось.
В этот вечер меня уложили в кухне на раскладушке, и следующим ранним-ранним утром я заехала домой, чтобы взять учебники для института.
Моя комната была полупустая. Ни одной вещи Артема не было – будто тайфун прошел. Ни одежды на отведенных когда-то ему в пользование полках, ни рубашек на вешалках, ни стоящих на стеллаже книг по истории.
На кухонном столе лежали ключи, с которых был снят его брелок, дверь захлопнута. Бутылка коньяка исчезла, обе рюмки были вымыты и поставлены на сушку. В мусорном ведре валялись фантики от конфет.
Как может жизнь перевернуться с ног на голову за один день? КАК так может быть? Тема сказал, что это все началось «не вчера», но я не замечала. Я ничего не замечала. Да, в общем, и когда мне было заметить, если я учусь с утра до ночи.
Я быстро бросила ключи в общую корзинку, стоящую на тумбочке в прихожей, наскоро сложила студенческую сумку и отправилась в институт, мечтая только об одном – вернувшись вечером домой, застать бабушку и деда. Или хоть кого-нибудь. Оставаться сейчас одной для меня было немыслимо.
Когда я вернулась, никого еще не было, и я быстро сбежала в магазин, а когда шла из магазина, увидела дедов «Жигуль», стоящий во дворе. Сердце радостно подпрыгнуло – они все-таки приехали! Хотя могло ли быть иначе? Дед всегда делал то, что говорил. Или просто не говорил.
Дома бабушка раскладывала вещи, а увидев меня, улыбнулась:
– Вот, Ксюш, скажи мне, как может быть у человека столько барахла? Ужас ведь!
Я обняла ее:
– Бабуль, как же я рада тебе, как же рада!
– Все будет хорошо, дорогая, обязательно будет, я это точно знаю!
Заживало не быстро. Правда, каждый день ощущение нереальности все больше и больше пропадало, уступая место настоящему, и мне приходилось с ним сживаться.
Конечно, через какое-то время то тут, то там обнаруживались забытые Темой вещи, и каждый раз, натыкаясь то на спичечный коробок, то на закладку для книг, то на чертежи к школьным урокам у себя в столе, я чувствовала, что сердце болезненно сжималось.
«Ничего-ничего, пройдет, – уговаривала я себя, – обязательно пройдет, так не будет всегда».
В какие-то моменты я чувствовала странное облегчение – мне не нужно было думать, хорошо ему сейчас или плохо – как там его протез? Как он себя чувствует?
Интересно, сложилось у него с той русичкой?
Где-то через месяц с лишком мы встретились в магазине. Стояли в разных очередях в разные кассы. Увидев знакомую фигуру, я почувствовала, как мгновенно напряглись лопатки и жар побежал по спине. Он немного оброс, может быть, чуть похудел, а в остальном, кажется, совсем не изменился. Мы кивнули друг другу, не зная, как дальше быть – подойти поздороваться или что?
Темина очередь прошла быстрее, он сначала потоптался в ожидании меня, но потом глянул на часы, пожал плечами:
– Извини, я тороплюсь на урок. Надо бежать. У тебя все хорошо?
– Да-да, – быстро кивнула я, – беги, конечно.
– А, ну, пока, – он снова посмотрел на часы.
– Пока.
Вот и все. Может, и не нужно было ему ни на какой урок? Или нужно? Да и неважно.
Идя обратно домой, я думала – что же такое любовь? И как так можно любить-любить и… разлюбить. Наверное, можно. И можно ли думать, что не любишь, а потом понять, что…
В общем, странно это все.
Дома, выгрузив продукты на кухонный стол, я пошла к себе в комнату, которая за месяц претерпела ряд изменений. Вместе с дедом и бабушкой мы сделали перестановку и переклеили обои. Кровать переместилась к другой стене, стол встал в аккурат к окну, рядом примостилась новая тумбочка, которая уже успела обрасти книжками. И благодаря дед Васе полок на стене прибавилось. Розовые затертые завитки на стенах сменились бледно-серыми и салатовыми полосками, комната посвежела, обновилась, будто Тема тут и не жил никогда.
Апрель подбегал к концу, водя зеленые хороводы новой листвы, через неделю грянут майские праздники, и мы с дедом и бабушкой поедем на могилу к ее старой фронтовой подруге Оле, они – в первый раз за долгое время снова вместе, а я тоже в первый раз – знакомиться.
Я не заметила, как в раздумьях подошла к полкам с книгами и достала старую школьную папку, в которой когда-то хранились мои тетради и дневник. А сейчас… там все еще лежали письма Вацлава, которые он писал мне в прошлом году, пока я была в Москве. А казалось, что так давно! Два из них так и остались нераспечатанными. Я поняла, что вспомнила о папке впервые за последний месяц, взяла в руки, не решаясь открыть, да так и стояла, обнимая ее обеими руками, глядя в окно.
– Доктор Ковальски, доктор Ковальски! – окликала молоденькая медсестра.
Я обернулась:
– Да?
– Здравствуйте, – девушка улыбнулась, – с вами хочет поговорить доктор Домбровский.
– Хорошо.
Мы вместе подошли к приоткрытой двери ординаторской:
– Заходите.
С доктором Домбровским я разговаривала не в первый раз, еще когда только стало понятно, что бабушку нужно класть в больницу, мне на кафедре присоветовали этого врача – уже немолодой, опытный, при этом скрупулезный и дотошный – то, что надо.
Зайдя в ординаторскую, я встретилась с ним взглядом.
– Пани Ксения…
– Пан Якуб…
Он был совершенно лысым мужчиной средних лет с ярко-голубыми глазами. Мы с ним были не то чтобы на короткой ноге, но называли друг друга по имени. И сейчас я, к сожалению, знала, что он мне скажет.
– Что? Вентилятор?
Он кивнул:
– Больше ничего не остается, вот показатели газов крови, – и он протянул мне голубоватый бланк.
Я быстро пробежала глазами:
– Понятно.
Содержание кислорода в крови было отвратительно низким.
Дела плохи. Я знала, что бабушка на вентилятор не согласится. Наверное, я бы на ее месте тоже не согласилась.
С тех пор как мы ее положили в больницу, несмотря на антибиотики, лучше стало ненадолго.
«Я просто старая, Ксюш, – сказала она мне в прошлый раз, – просто старая. Пришло мое время, я знаю. Рано или поздно оно всегда приходит. Я и так тут надолго задержалась».
– Я поговорю с ней, – сказала я, отдавая пану Якубу бланки анализов.
– Поговорите, – грустно кивнул он, – насколько я понимаю, ваша бабушка сильная женщина, понятно, что человек пожилой, но можно побороться.
Я чуть усмехнулась:
– Вы даже не представляете какая! Но любая сила рано или поздно заканчивается.
– Так и есть, – врач снова грустно кивнул.
Выйдя из его кабинета, я пошла по широкому коридору, где справа и слева в углублениях утопали безликие белые двери палат.
Бабуля моя, бабуля… перед глазами все стояли бездушные неумолимые цифры ее анализов.
Когда-то мне казалось, что она не может умереть. Совсем. Что моя бабушка – это эпоха, вечность, что жизненная сила, спрятанная в ней, – это сила самой земли, уравновешивающая полюса и не дающая миру сойти с ума.
Даже сейчас, лежа в больничной койке, она оставалась сильной. Несмотря на дряхлую немощность тела, все равно – сильной.
Я несу ей хорошие новости, зная, что она точно обрадуется. Мне нравится ее радовать. И, конечно, это новости не про анализы.
Останавливаюсь возле двери с номером четырнадцать. За ней она умрет. Не сегодня и пусть не завтра, но скоро. Неделя? Дней десять? От этой мысли дрожь невольно пробегает по телу.
Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик… Это пиликает бабушкина аппаратура, постоянно срываясь на аларм, и я отключаю звук.
– О! Ксюшка, – бабушка не спит, тыкая в кнопки на пульте от телика, – что за чертова машина, – говорит она с придыханием, – столько каналов, а смотреть нечего. Принеси мне книгу, а то, – она указывает на тумбочку, – я эту уже прикончила.
– Обязательно, – улыбаюсь я, беря в изножье кровати дежурную доску, на которой дневной врач записывал параметры. Они низкие. Чего, собственно, и следовало ожидать.
– Ну… ладно, ладно тебе, – она видит мою тревогу, – неч-чего пялиться в эти кракозябры врачебные.
Я посмеиваюсь:
– Я-то их как раз разбирать и умею.
– Знаю. Ты у меня хороший врач, дорогая.
Привычно киваю, она по-прежнему часто меня хвалит.
Помню, как она расплакалась на моем выпускном, который был уже здесь, в Варшаве. И потом, она всегда радовалась моим успехам, моей первой работе, моим первым научным статьям, преподаванию на кафедре… всему!
– Да-да, – достаю из сумочки сложенные вчетверо листки бумаги, но заговариваю о другом, – бабуль, я сейчас разговаривала с доктором Якубом…
– А, – она тут же отмахивается, – даже не начинай.
– Ну ба… – говорю я, как в детстве.
– Я думала, ты мальчишек с собой сегодня приведешь, – она меняет тему.
Я вспоминаю, что мы договаривались, что я возьму с собой сыновей, но не получилось, да и мне хотелось сегодня поговорить с ней один на один.
– Ты хитрая, – говорю, невольно улыбаясь. – Завтра. Обещаю, завтра приведу. Сегодня мне хотелось самой. Есть разговор.
– Да? – оживляется она.
– Только увильнуть не удастся, доктор Якуб предлагает вентилятор, и я думаю, что стоит…
– Не стоит, – перебивает она меня довольно резко, – я все равно умру, – она спокойно смотрит мне в глаза, – и я знаю, что скоро. Мне девяносто четыре года, дорогая.
У меня сжимается сердце, когда я это слышу:
– Бабуль… а я? А как же я останусь без тебя?
Она поглаживает мне руку:
– Рано или поздно ты все одно останешься без меня. И я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, какая я сейчас, а не беспомощной старухой на вентиляторе. Все заканчивается, милая, все. Никто не будет с тобой навечно. Даже самые близкие – кто-то все одно умрет первым, как Вася мой уж почти двадцать лет назад.
– Да, – мне тяжело это слышать, но я знаю, что она права.
Образ деда всплывает в памяти – его бессменная улыбка, то, как он умел едва заметно подмигивать и всегда оставался оптимистом, что бы ни случилось. Он умер очень быстро – на улице случился сердечный приступ, никто толком ничего и не понял.
– Так что не нужно вентилятора, – говорить долго ей тяжело, не хватает воздуха, поэтому она замолкает, пытаясь отдышаться.
Я даю ей кислородную маску.
Она берет ее в свою руку, держит сама, потом отнимает от лица:
– Так какое у тебя ко мне дело?
– Да вот, – я вспоминаю про листки, которые все еще держу в руке, – я тут сделала официальный генетический тест.
– Что? – бабушка замирает с маской в руке, взгляд становится резкий, настороженный. – Что это значит? Какой тест?
– Не волнуйся, – я замечаю ее напряжение, – вот, смотри, – даю ей очки и листочки в руки, – сейчас можно сделать, определяется по слюне. И в нем тебе пишут, откуда ты родом, сколько в тебе каких кровей, кто возможные родственники.
– И что? – настороженность не уходит с ее лица.
– Вот, – я показываю на диаграммы, – во мне есть белорусы, поляки, непонятно откуда взявшиеся литовцы, вот линия ашкеназов, это, конечно, от Анджея, так что видишь, сколько намешано.
– Покажи-покажи, – с облегчением выдыхает она, – ашкеназы? И литовцы с поляками? Литва и Польша – это точно наша линия, у моего-то дед Мирона мать была чистокровная полька. А Литва… так вся Беларусь раньше была Литвой, что тут удивительного.
Я вижу, как она улыбается, как ей становится легко от того, что есть официальное подтверждение моего родства с мамой и с маминым отцом, по совместительству дедом моих сыновей – Анджеем Ковальски.
Я знала, что где-то в глубине души бабушка сомневалась, несмотря на то, что давным-давно выяснила группу крови Анджея, все равно сомневалась. Но теперь… вот она, официальная бумага – ашкеназы да поляки с литовцами.
– Смотри-смотри, – говорю я, показывая на остальные листки, – тут можно почитать об истории, о территориальности…
– Это хорошо, – улыбается она, – это хорошо. Оставь мне, ладно, я потом почитаю.
Я чувствую, что она устала:
– Бабуль, хочешь прилечь?
– Да, пожалуй, – она откидывается на подушках, и я опускаю головную часть кровати вниз.
Я глажу ее по абсолютно седым волосам:
– Бабуленька моя родная, я очень тебя люблю.
– И я тебя, – она приоткрывает глаза, – иди-иди, не волнуйся, я подремлю. Приходи завтра с мальчишками, повидаю их напоследок.
– Мама завтра тоже хотела прийти, – говорю я.
– Замечательно, – она рада, – так хорошо со всеми повидаться.
– Ладно… – я наклоняюсь и целую ее в морщинистую щеку, – тогда до завтра.
– До завтра, – улыбается она, – а генетические эти штучки оставь, я поизучаю.
– Хорошо, – я стою уже возле двери, еще раз ее оглядываю, просто на всякий случай, чтобы запомнить. Я знаю, что мы еще увидимся. Обязательно увидимся. Я чувствую.
Оставив машину в гараже, я зашла домой. Жили мы на окраине Варшавы, намеренно поселившись подальше от большого скопления народа. В этом были и плюсы, и минусы – на работу обоим нужно было ездить приличное расстояние. И младшего в школу возить. Старший добирался в институт сам.
– Ну что? – Вацлав услышал, как подъехала машина, и вышел меня встречать.
Он немного раздобрел, надел очки и поседел, но остался таким же красивым!
Я обняла его крепко:
– Не очень.
– Понятно, – он покивал головой, что тут еще скажешь, – устала?
Я неопределенно пожала плечами.
– Мы с Петькой не ели, тебя ждали, – он погладил меня по плечу.
– А Франтишек?
– Быстро перекусил и умотал в город, – муж многозначительно кивнул, – к Ханне.
Я улыбнулась:
– Того и гляди женится.
– Надеюсь, не прямо сейчас, – проходя по коридору от гаражной двери к гостиной, Вацлав отклонился и крикнул: – Петер, мама дома!
Последнее он сказал по-польски, потому что наш младший сын по-русски не говорил. Так, знал пару слов, и все. Да и старший не то чтобы бегло. Но оба они вполне сносно тараторили по-немецки и по-английски.
– Завтра все вместе поедем к бабушке, я ей обещала, надеюсь, Франтишек помнит. И маму захватим.
Она приехала два дня назад и решила поселиться в гостинице, хоть мы и уговаривали ее остановиться у нас. После смерти отца она пережила настоящую депрессию и только год назад вот-вот стала приходить в себя. Полинка с мужем жили на Дальнем Востоке и прилететь не могли.
Младший спустился со второго этажа:
– Привет, мам.
– Привет, – я чуть привстала на цыпочки и приобняла его.
Петер ввысь переплюнул и отца, и старшего брата и в свои шестнадцать был за метр девяносто.
– Завтра к бабушке пойдем, – напомнила я ему.
– Конечно, – он солнечно улыбнулся, – я ее люблю.
– И я, – на глаза почему-то навернулись слезы. Я быстро их смахнула, – давайте-ка ужинать.
– Янинка, дорогая, – обратилась я к медсестричке, – она пришла ставить мне вечернюю капельницу, – скажи, есть ли у тебя простая бумага, чтобы написать письмо, и конверт? И марки?
– Гм… – она задумалась, – я не знаю, наверное, нет, сейчас же все по электронке посылают.
– А можешь ты мне прикупить пару конвертов? Чтобы в Беларусь письмецо отправить?
– Наверное, могу, – она сразу согласилась, – а бумага есть сейчас. Вы можете написать, а конверты я принесу завтра.
Я улыбнулась:
– Золотко. Мне очень конверты нужны, уж пожалуйста, не забудь.
– Хорошо, – легко согласилась она и пошла за бумагой.
Это последнее.
Доктор Якуб прочит мне еще пару недель, но я точно знаю, что меньше.
Ксюшка, Ксюшенька, дорогая моя девочка. Отчего так случилось, что ты стала мне роднее дочки? Даже когда вышла замуж, переехала в Варшаву и стали видеться намного реже, мы писали длинные, уютные письма, рассказывая в них друг другу все на свете. И приезжали они с Вацлавом неизменно несколько раз в год. А в тот, когда Вася скоропостижно умер, я переехала к ним, в Польшу, а не к дочке в Москву, правда, настояла на том, чтобы поселиться отдельно, не мешать их семейству. Пришлось продать квартиру в Минске и тут купить.
Тогда мы с Анджеем и помирились по-настоящему. Нет-нет, ничего между нами не было и быть не могло, просто в тот год я поняла, что окончательно его простила и зла совсем не держу. Он мне стал родней по юности. И когда пять лет назад он умер, я оплакивала его искренне.
Генетический тест… Я сегодня разглядываю его вдоль и поперек. Знала моя девочка, что меня порадует. Ашкеназы и поляки с литовцами… твоя линия, твоя родня, Анджей, которая живет теперь в нашей девочке и в ее детях.
Интересно, когда она делала этот тест – каких результатов ждала? Конечно, своих, правильных, ведь у нее не было сомнений. Теперь и мои самые дальние и давние сомнения исчезли. Да я и так в глубине души знала, что мой ребенок может прийти в этот мир только из любви и света, а не насилия и тьмы.
Хоть и дышалось мне трудно – на сердце было легко. Осталось последнее. Последнее мое искупление, последний грех.
Я вернулась в палату и села за письмо.
«Дорогой Артем, пишет тебе Анна Федоровна, бабушка Ксюши Лавровой, конечно, ты меня помнишь. Единственное, чего я хочу, стоя на пороге вечности, это вымолить у тебя прощение, милый мой мальчик…»
Нет, писать не буду – мало ли, не дойдет, да и… трусливо это как-то. Позвоню.
Мобильники нынче – так удобно.
Ксюшка не знает, что я знаю его номер телефона.
– Здрасьте, Анна Федоровна, – Темка заскочил на кухню, – я тут колбасы докторской отхватил, сегодня в перемену в универсам сбегал…
– Ты молодчина! – я смотрю на него внимательно.
Он очень изменился после Ханты-Мансийска, поживел, пободрел – будто и не было ничего.
Сердце сжалось от невероятного сочувствия. Трудно, господи, как трудно, но если этого не сделать – будет хуже. Ей будет хуже, да и ему в конце концов. Этот мальчик стоит бо́льшего, нежели ответственность с жалостью пополам, приправленная старой дружбой и поданная как любовь.
– Присядь, Тем, – я указываю ему на соседний стул, – присядь, дорогой. Разговор у нас будет трудный.
Он молча сел, присмирев, глядя на меня внимательно.
– Не могу не сказать, – начала я, – не мо-гу, поверь. Иначе будет хуже. Только обещай мне, прямо сейчас и поклянись – что ни при каких обстоятельствах институт ты не бросишь, глупостей не наделаешь и никак свою жизнь портить не станешь.
– Что случилось? – он прижал руку к груди.
– Обещай немедленно, – я смотрю на него внимательно и строго. – Дай свое мужское слово.
– Хорошо, даю, – он положил локти на стол, – обещаю.
– Ты человек чести, Артем, – спокойно говорю я, – поэтому я безоговорочно тебе верю, верю твоему слову. И знаю – не нарушишь, не подведешь. Я права?
– Да, – кажется, он даже чуть побледнел, ожидая, что я скажу.
– Так вот, – я глотнула остывший чай, – Ксюшка, она… очень хорошая и любит тебя по-своему, но не так.
– Не как? – мотнул головой он.
– Ты для нее брат, друг, родня, но… по-настоящему она влюблена в совсем другого человека.
– Не понял, – растерянно проговорил он.
– Много в ней к тебе тепла и сочувствия, Тема, но любит она другого.
– Это она вам сказала? – насторожился он.
– Нет. Но я знаю. Поверь. Я точно знаю, иначе бы этот разговор с тобой не затеяла.
– Хм… – конечно, он этого не ожидал. – Тогда почему она мне ничего не сказала? Анна Федоровна, я так…
– Потому что она чувствует свою ответственность за тебя. За твое будущее, за твое здоровье… – я пыталась медленно ему втолковать.
– Но я же не младенец, в самом деле! – почти вскипел он. – Я мужчина! И я сам могу о себе позаботиться.
– Да, Тем, ты не младенец, но… ты ведь знаешь Ксюшку, она как раз будет тем, кто в ответе за тех, кого приручает, – я склонила голову, ожидая, что он ответит.
– Угу, она такая, – он согласился, – но… погодите, как же? И что же… – Артем явно был растерян.
– Никогда и ни за что она с тобой не расстанется по доброй воле, скорее принесет себя в жертву. Себя и свою любовь, потому что… да-да, «в ответе за тех…».
– Анна Федоровна, – он посмотрел на меня прямо, – но… а как же я? Ведь я люблю ее, с детства люблю. Я знаю, что раньше она не испытывала ко мне особых чувств, но сейчас…
– Дорогой мой, а ты думаешь, они, эти чувства, вот так р-р-раз… и возникли? – мне не хотелось говорить с ним резко, но я чувствовала, что он начинает защищаться, и тем самым мне невольно приходилось нападать.
После этой фразы он сник, стал смотреть в стену.
– Прости, Тема, правда, прости, я не хочу быть тем, кто приносит дурные вести, но…
– Вы точно уверены, что она любит кого-то другого? – перебил он меня. – На сто, на двести процентов?
– На триста.
Он запустил пальцы в шевелюру:
– Вот я знал… я так и знал, что не может быть все хорошо. Просто НЕ может! Чтобы мне вот так повезло… раскатал губу, дурак наивный.
– Артем! – мне было безумно жаль его. – Поверь, так будет лучше. Неправильно, если семья будет строиться на чем угодно, кроме любви. Может, и стерпелось, и слюбилось бы на какое-то время, а потом стало бы хуже. Много хуже, поверь, я это проходила, я знаю.
– А мне-то что делать? – он посмотрел на меня глазами, полными отчаяния. – Что мне вот сейчас де-лать, а, Анна Федоровна?
– Пережить, – я смотрю ему в глаза, – ты прошел через тяжкие испытания и выжил, а значит, пе-ре-жи-вешь и это, слышишь, – я положила ему руку на плечо, – ты пройдешь через это, заставишь себя ее забыть и выйдешь сильным с другой стороны.
Его глаза заблестели слезами:
– Я думал, все кончилось, я думал, что все уже кончилось! И дальше впереди одно счастье… Боже, какой кретин!
– Перестань, самобичевание тут ни к чему. Ни ты ни в чем не виноват, ни она, – мне хотелось хоть сколько-нибудь его утешить.
– Ну и кто этот счастливчик? – он смигнул слезы, оттирая их рукавом.
Говорить или не говорить?
– Да не бойтесь, не скажу я ей, – он прочитал мои невысказанные мысли, – просто хочу знать.
– У них не было ничего, – быстро сказала я, – это ее польский дядя.
– Дядя?! – удивился Артем.
– Он ей не совсем дядя, и лет ему двадцать девять.
– Гм… да, – Тема скривился, – ясно. Ну и… я же не могу сейчас прийти к ней и сказать, что вы…
– Нет, боже упаси, – я замахала на него руками, – лучше от этого точно не станет, – Артем, поверь мне, я отношусь к тебе с большой симпатией и искренне желаю всего лучшего, иначе не стала бы это говорить. Ксюшка добрый человек и думает, что ты без нее пропадешь.
– Не пропаду, – резко ответил он, подняв голову.
– Вот и я так считаю. И стоишь ты большего, нежели долг и… – мне не хотелось говорить слово «жалость», чтобы его не обижать, – ты можешь найти какую-то причину, чтобы с ней расстаться. Вескую.
Он посмотрел на меня больными глазами:
– Анна Федоровна, это… точно… Совсем точно? Вы правда думаете, что так будет лучше?
– Да, мой хороший, – мне хотелось его обнять, – и хоть сейчас тебе поверить в это трудно, но и тебе тоже так будет лучше. Ты найдешь еще свою любовь, я верю, что найдешь. И это будет не Ксюша.
– Лучше бы меня этот пресс проклятый на нефтянке раздавил – меня всего, а не только ногу, – я видела, как у него на щеках заиграли желваки.
– Никогда не говори так – ни-ког-да. Я прошла войну, Артем, – мне нужно было ему сказать, – была снайпером, и скажу тебе со всей серьезностью: остаться живым лучше всегда. Кто бы что ни говорил и что бы в твоей жизни ни случилось. Это дар. Не пренебрегай им – цени. Раз ты остался в живых, значит, это зачем-то нужно.
Он смотрел на меня во все глаза:
– Снайпером? Вы?!
– Да, – я кивнула, – поэтому я тебя понимаю. И знаю, что ты чувствуешь, – я глянула на часы, – Ксюшка придет где-то через полчаса или даже раньше.
Он тоже посмотрел на ходики.
– Как нелепо все. Хм… Я пойду сегодня домой, ладно? Скажите ей, что мне к матери надо, или что угодно. А завтра или… в общем, как соберусь, придумаю что-нибудь «веское» и поговорю с ней, – он хмыкнул, – а что, скажу, что влюбился в другую. Чем не повод? – он встал из-за стола, неловко покрутился, не зная, что делать. – Анна Федоровна…
Я тоже встала.
– Прости, Артем, ты не чужой мне человек, я ведь знаю тебя с вашего первого класса. И ты всегда, слышишь, всегда можешь рассчитывать на меня и на мою помощь.
– А, – он махнул рукой, – что уж там…
Мы так и не обнялись, хотя, кажется, и ему, и мне этого хотелось. Но и он, и я знали, что если я его обниму, то он расплачется.
– Ладно, живы будем не помрем, – он пытался сделать вид, что все хорошо, поднял голову и пошел в прихожую.
Я вышла его проводить. Он быстро надел куртку, оба ботинка – второй на протез, похлопал по нему:
– Отличная вещь, я уже и привык к нему.
– Угу, – я кивнула.
– Спасибо, Анна Федоровна, вы мне с ним здорово помогли. Да, и это… за все спасибо.
– Эх-эх, – я вздохнула, – хороший ты парень. Все образуется.
– Ну да, – кивнул он и открыл дверь.
Ксюша об этом разговоре с Артемом не узнала никогда и никогда уже не узнает. Он сдержал свое слово. Выжил, справился, отучился на историческом и пошел преподавать в педагогический университет. Молодец, что тут скажешь. Женился. Не скоро, лет через восемь или десять, я не помню, Ксюшка тогда уж в Варшаве медицинский окончила и начала работать. И я надеюсь, все у него хорошо. Пусть будет хорошо, иначе прощения мне не сыскать.
Беру мобильник. Сколько времени? Восемь? Не поздно еще. Нажимаю вызов. Гудки…
– Але? – мужской голос.
– Здравствуй, Артем, это Анна Федоровна Смолич, помнишь такую?
– Да.
– Мам, сиди, сиди, я тебе воды принесу.
Иногда я на нее раздражаюсь и потом сама винюсь. Порой мне кажется, что моя бабушка куда моложе и живее душой, чем мама. А после смерти отца так и вовсе…
Бабушка меня уговаривает, что я должна быть к ней снисходительна, без отца ей трудно.
Да, я знаю.
– Вот, – я подаю маме стакан и ставлю на тумбочку бутылку.
Мы сегодня ходили в больницу все вместе – и дети, и она. Все старались быть веселыми, развлекать бабушку, но, кажется, от этого все только устали. И бабушка в том числе.
Завтра зайду к ней сама.
– Ты как, мам? – я подаю ей таблетки, которые она все еще принимает от депрессии.
– Ничего, – вздыхает она, – держусь.
– Ну и молодец, – я целую ее в щеку и говорю как маленькой: – Давай-ка засыпай, я завтра вечерком после работы и бабушки заеду.
– Ну, хорошо, – соглашается мама, – доброй ночи, дорогая, мальчикам привет передавай, совсем они у тебя взрослые.
– Передам.
Выхожу, плотно закрыв дверь, сажусь в машину и еду домой.
Меня встречает Вацлав.
И сразу заключает в теплые медвежьи объятия.
– Ксень, хорошая моя, – говорит он мягко, гладит по голове, и я сразу все понимаю.
Сердце в груди бухает гулко и тяжело. Я отстраняюсь:
– Когда?
– Позвонили полтора часа назад мне, сказали, что тебе не дозвонились.
Я отстраняюсь и достаю из кармана мобильник – да, два неотвеченных вызова из больницы:
– Это я поставила на «без звука», была с мамой.
– Я так и понял, – говорит он.
Мы стоим в маленькой прихожей возле гаражной двери.
– Я думала… что еще немного… немного времени есть.
– Она как знала, – говорит муж, – вчера всех собрала.
– Да, – я киваю. – Она знала. Наверное, знала. А где парни?
– Франтишек, как всегда, в городе, а Петер на тренировке.
– Ясно.
Вечер падает теплыми сгустками тумана на плечи, и время дальше длится и длится… Как оно может идти вперед, когда бабушки не стало?
Я рассеянно смотрю в окно – в легкие июньские облака, пытаясь услышать и почувствовать крылатую ее душу, которой теперь легко и не больно.
Мы с Вацлавом дошли до его номера в гостинице и уселись – я в кресло, он с ногами на кровать.
– Ксенья, ты, может быть, расскажешь, почему важно узнать у моего отца группу крови? – он в недоумении.
– Давай сначала дозвонимся и поговорим. Тогда ты сразу все поймешь по нашему разговору и не придется ничего объяснять.
– Ладно, – соглашается он.
Молчим.
– Расскажи мне, чем ты занимаешься в Варшаве, что делаешь? В чем заключается твоя работа? – я спрашиваю, просто чтобы не сидеть пнями и не играть в молчанку.
– Хорошо, – соглашается он, понимая, зачем я спросила, – я занимаюсь программированием. Это…
Мы говорим на немецком, поэтому он не подбирает слова, а просто рассказывает. И я делаю вид, что слушаю. В аккурат почти ровно через час раздается длинный звонок – межгород.
– Привет, отец, – снимая трубку, говорит Вацлав по-польски, – как твои дела? Нет, ничего не случилось, просто кое-кто хочет с тобой поговорить. Да, это Ксенья. Хорошо, – он передает мне трубку.
– Здравствуйте, – я начинаю по-немецки, смущаюсь и не знаю, как продолжить.
– Можно по-русски, – говорит он, – что-то произошло?
– Гм… нет, но… можете ли вы мне сказать, какая у вас группа крови? – я продолжаю по-немецки, специально, чтобы Вацлаву было все понятно.
– Группа крови? – удивляется Анджей. – Зачем?
– Пожалуйста… – с одной стороны, мне не хочется ему рассказывать, а с другой…
– Конечно, я скажу, но, Ксенья, мне важно, чтобы ты объяснила. Это как-то связано с Аньей? Она здорова? С ней все хорошо?
– Да-да, она в порядке, просто… Вацлав говорит, что у вас одна и та же группа, вторая…
– Да, все так и есть, – быстро отвечает он, – нам делали операции в один год…
Дальше я не слышу, чувствуя, как замирает дыхание и все звуки будто растягиваются, сливаясь в невнятный гул.
– Вто-рая? – наконец переспрашиваю я. – Вы аб-со-лют-но уверены?
– Разумеется! – он удивляется. – Может быть, ты скажешь, в чем дело?
– Господи…
У меня в голове не укладывается. Значит, отец моей матери и мой дед вовсе не он, а… цыган. Беглый цыган, без роду и племени. Насильник и урод.
– Ксенья? – спрашивает Анджей в повисшей паузе.
Я глубоко вдыхаю… выдох:
– Вы любите мою бабушку?
– К-конечно, – кажется, он стесняется.
– Тогда слушайте.
И несмотря на сумасшедшую цену международных звонков, я все рассказала.
Анджей слушал молча.
– Если вы действительно ее любите, – закончила я, – тогда, пожалуйста, скажите ей, что у вас четвертая отрицательная, как у моей мамы и у меня. Если она узнает, что отец моей матери не вы, это просто ее убьет. Хотя нет, не убьет, бабушка человек сильный, но ей будет очень тяжело. Пожалуйста, скажите ей.
– Бедная, бедная моя Анья, – грустно вздохнул Анджей, – я скажу, Ксенья, обещаю тебе. Я скажу.
– Она позвонит вам сегодня вечером. Ну, или я позвоню при ней и спрошу то же самое. Я хочу, чтобы она убедилась в этом сейчас, и эта история больше никогда не возникла снова. Обещаете мне? – я хотела быть уверенной наверняка и боялась того, что если не поставить точки над всеми «и» сейчас, то потом где-то, когда-то и как-то это может неожиданно всплыть. Пусть он об этом знает и помнит всегда.
– Обещаю, – твердо сказал Анджей.
– Спасибо.
– Это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Можешь об этом не волноваться, Ксенья, твоя бабушка никогда не узнает.
– Спасибо, – еще раз сказала я, – до свиданья.
– До свиданья, – он положил трубку.
Я обернулась к Вацлаву:
– Теперь понятно?
– Ничего себе! – он ошалело смотрел на меня. – Вот так история!
– Угу! – кивнула я, чувствуя дикую усталость. – Мне пора домой. Теперь ты тоже обо всем знаешь. И я верю, что будешь молчать.
– Буду, – подтвердил он, – даю обещание.
– Спасибо, – я кивнула, – господи, какой долгий сегодня день.
– Давай я тебя провожу, – он наскоро оделся и открыл дверь.
– Хорошо, – и мы вышли из его номера.
Бабушка умерла сегодня, светлым июньским днем.
Я сижу на веранде своего дома, укутавшись в плед, и смотрю, как капли тихого моросящего дождя переливаются серебряным бисером в свете фонаря.
На веранду выходит Вацлав с двумя чашками чая, ставит на столик возле кресла и садится в соседнее:
– Ты не замерзла?
– Не-а, – я легко мотаю головой и вынимаю из-под пледа руку, в которой зажаты листки, – вот, полюбуйся.
– Что это? – он с любопытством берет бумаги. – У меня нет очков.
– Это мой генетический анализ, – я улыбаюсь, – не тот, который я отдала бабушке, а настоящий.
Вацлав встает:
– Тогда очки точно стоит взять.
Мы с ним иногда даже не очень понимаем, на каком языке разговариваем. Чаще всего это польский, иногда русский, который он теперь знает гораздо лучше, или немецкий. Сейчас мы говорим по-русски.
Надев очки и снова сев в кресло, он внимательно вглядывается в диаграммы и буквы:
– Ого! Тут у тебя румыны, молдаване и даже… индусы? Литовцы, поляки… Вот помесь-то!
– Ну, цыгане – это изначально выходцы из Индии, я где-то об этом читала, – я смотрю на него, – тебя это не смущает?
– Что? – он выглядывает поверх очков.
Я неопределенно повожу рукой:
– Что такая помесь? Цыгане. Поганая, черная кровь, как говорила бабушка.
– Нет, – беспечно улыбается мой муж, – совсем не пугает. Мне это безразлично. Я люблю тебя.
Я беру его за руку, радуясь тому, что бабушка этого никогда не узнала и умерла спокойно, а значит, все в этом мире правильно, так, как и должно быть.
Главная благодарность – главному человеку в моей жизни – моему дорогому мужу Александру Немировскому. Без тебя бы ничего не случилось! Ты мой вдохновитель, ты мой критик, ты мой самый близкий друг!
Спасибо моим потрясающим сыновьям, Юрию и Павлу, за то, что они есть, и за то, что они такие удивительные!
Спасибо моей мамочке, Любови Чумак, за все пройденное и пережитое, что переплавилось в любовь и свет.
Мир полон потрясающих совпадений и счастливых случайностей, которые, конечно, не случайны! И мне невероятно повезло, что над этой книгой работали такие удивительные люди!
Спасибо моему выпускающему редактору Алисе Цыганковой, спасибо литреду Тане Чубань, всей команде корректоров и художнице Яне Клыга.
Отдельное спасибо Юлии Селивановой, «крестной маме» моей первой книги, а значит, и меня как автора!
И светлая память и благодарность моей бабушке Клавдии Федоровне за «полесский дух» и теплые воспоминания и за то, что далекую память можно сделать снова «живой».
Я безмерно благодарна вам, дорогой читатель, за то, что вы держите мою книгу в руках! Надеюсь, вам сейчас тепло и уютно на душе. Пусть так и остается.
Всех причастных к этой книге – сердечно благодарю и обнимаю. И… давайте продолжим!