Лив Морган ненавидела толпу.

Особенно такую — визжащую, пахнущую дешёвым шампанским и дорогими духами одновременно, одетую в блёстки и латекс, будто на карнавал в ад. Перед ней возвышался особняк, больше похожий на средневековый замок, который облицевали стеклом и хай-теком: каменные башни соседствовали с панорамными окнами, а над главным входом горела неоновая вывеска — «Reign Estate».

— Офигеть, — выдохнула Джесс, вцепившись в локоть Лив мёртвой хваткой. — Ты видишь это? Видишь⁈

Лив видела. Огромная лужайка перед особняком была заставлена белыми шатрами, в которых играла музыка. Девушки в масках — кошачьи мордочки, перья, кружево, закрывающее только глаза — смеялись, обмахиваясь веерами. Парни в чёрном, в различных масках, сновали между ними, разнося подносы с бокалами.

— Мы попали в рай, — Джесс подпрыгивала на месте.

— Мы попали в психушку, — буркнула Лив, поправляя свою маску — простую чёрную, купленную в магазине всего за доллар. Джесс уговорила её надеть хоть что-то приличное, но Лив упёрлась: джинсы, кроссовки, худи. Она здесь чужая, так чего притворяться?

— Расслабься, — Джесс тряхнула светлыми волосами, стянутыми в высокий хвост. Её маска с блёстками весело сверкала в огнях. — Мы прошли фейс-контроль, мы внутри, и я уверена, будет весело.

— Ты сказала «вечеринка с конкурсами», а не... это. — Лив обвела рукой лужайку, где какая-то пара уже целовалась, прислонившись к стволу дерева, а парень запустил руку под платье девушке. — Что это за хрень вообще?

— Элитная тусовка, детка. Богатенькие мальчики со скуки выдумывают игры. — Джесс подмигнула. — Главное — попасться на глаза правильному.

Лив закатила глаза. Она здесь только потому, что Джесс — единственная, кто протянул ей руку в этом долбаном университете, где студенты ездят на «поршах», а стипендиатов вроде Лив считают обслуживающим персоналом.

Девушка поморщилась. В ушах всё ещё стоял звон посуды из забегаловки матери, где она подрабатывала по выходным. Там пахло жареным луком и усталостью. Здесь пахло деньгами — приторно, душно, как в парфюмерном отделе, где продавщицы смотрят на тебя свысока, даже если ты просто зашла согреться.

Она знала таких «мальчиков». В её школе они назывались по-другому, но суть была та же: стрижка за тысячу баксов и полная уверенность, что мир крутится вокруг их члена. Только здесь их было больше, и они были дороже упакованы.

Музыка резко оборвалась.

Прожекторы ударили в одну точку — на сцену, сооружённую прямо перед особняком, поднялись четверо.

Толпа ахнула, а потом взорвалась аплодисментами.

Четверо парней в масках. Лив видела их впервые так близко, но узнать было нетрудно. Эти лица — даже частично скрытые — мелькали в университетских коридорах, за ними постоянно тянулся шёпот, и перед ними расступались и приклонялись.

— Волк, — выдохнула Джесс, глядя на высокого широкоплечего парня в маске хищника. — Это Хантер Рейн. Его семье принадлежит половина города. Если не вся.

Маска — чёрный волк с золотыми глазами. Парень стоял неподвижно, сканируя толпу взглядом, и даже на расстоянии Лив почувствовала этот взгляд — тяжёлый, липкий, словно он уже выбрал добычу и просто ждал сигнала. Из-под маски на шее виднелся край татуировки — волчья морда, чёрная, хищная. Тёмные волосы средней длины, слегка небрежные, падали на лоб. Лив видела его однажды в столовой, когда он проходил мимо, и все замирали, но она была для него всегда невидимкой, что, безусловно, радовало её.

Рядом с ним — парни в масках Ворона, Змеи, а последний был в маске, похожей на череп дикого оленя. Лив узнала их сразу — четвёрка, о которой ходили легенды. Те, кому всё дозволено. Богатые папочки прикроют в случае чего их задницы, поэтому они творят что хотят.

Лив почувствовала, как внутри всё сжалось. Она слышала достаточно. Истории о том, как они «развлекаются», передавались шёпотом в курилке: избитый первокурсник за то, что сел не на тот стул, девушка, которую выгнали голой из общежития, парень, который теперь заикается. И никому ничего не было. Блэкторн Элит принадлежал их семьям.

Хантер шагнул вперёд, и микрофон в его руке ожил.

— Добро пожаловать на охоту, ублюдки! — его голос — низкий, с хрипотцой — разнёсся над лужайкой. Кто-то из девушек взвизгнул. — Приветствую новеньких! Правила простые. Запоминайте с первого раза, повторять не буду.

Он сделал паузу, обводя взглядом ряды. Лив показалось, что он смотрит прямо на неё. Она поёжилась.

— Каждая сука, переступившая эти ворота, автоматически дала согласие на участие. Вы здесь. В масках пришли по приглашениям. И это значит — вы согласны на всё. Без исключений.

Лив оглянулась. Несколько девушек рядом с ней перестали улыбаться. Одна, в розовом платье и маске единорога, неуверенно отошла на шаг назад, но её тут же кто-то подтолкнул обратно в толпу. Выхода не было.

Джесс взвизгнула и захлопала в ладоши.

— О господи, это же как в «Голодных играх»!

Лив схватила её за руку:

— Ты слышишь, что он говорит⁈ На всё — это значит на всё!

— Ну и что? Это же игра. Расслабься.

— А теперь, — продолжил Хантер, и в его голосе проскользнула усмешка, — парни и девушки — разделитесь. Парни налево, девушки направо. Живее, блядь!

Толпа зашевелилась. Лив потащили в потоке девушек, и она увидела, как парни отделяются в другую сторону, скалясь, переглядываясь, как волки перед выходом на охоту.

— Пять минут форы для девушек, — объявил Хантер. — Первый выстрел — ваш старт, — указал рукой он в сторону толпы девушек. — Второй — мы начинаем поиск. — улыбнулся он хищно и прикусил губу в предвкушении старта игры.

На сцене появился человек с ружьём. Это был короткий, уродливый обрез, который Лив видела только в криминальных сводках, что листал отец. Ствол тускло блеснул в свете прожекторов. Холодок пробежал по её спине.

— Тот из нас, кто найдёт девушку, — Хантер облизнул губы, Лив видела это движение — медленное, хищное, — имеет право трахнуть её так, как захочет. Где захочет. Когда захочет. И да, девочки, — ныть бесполезно. Вы уже дали согласие, когда пришли.

Девушки вокруг визжали. Некоторые смеялись. Кто-то уже снимал туфли на каблуках, готовясь бежать.

— Прятаться можно везде, кроме особняка. — Хантер махнул рукой в сторону здания. — Дом — под запретом без исключений для кого-то. Не успели добежать — пеняйте на себя. Кричать бесполезно. Полиция не приедет. Папочки не спасут. Сегодня ночь принадлежит нам.

Он опустил микрофон и посмотрел прямо на Лив.

Она замерла. Между ними было метров пятьдесят, толпа, но этот взгляд прошёл сквозь всё, как нож сквозь масло. Холодный, голодный. Он вырезал её из общей массы. Она видела, как его ноздри раздулись, будто он втягивал воздух, пробуя её запах на вкус. Губы шевельнулись — он что-то прошептал. Что-то только для неё. Она не услышала, но поняла: «Попалась».

Он выбрал её.

— Пошёл ты, — прошептала она одними губами.

— Девушкам — разбегаться! — крикнул кто-то из парней.

Бах.

Первый выстрел. Толпа взорвалась визгом и топотом. Девушки бросились врассыпную — в лес, в кусты, к постройкам за особняком. Джесс схватила Лив за руку:

— Бежим! Надо спрятаться получше, чтобы меня нашёл самый богатый!

— Ты с ума сошла? — Лив вырвала руку. — Он сказал «трахнуть так, как захочет»! Это не игра!

— Ой, да все они хотят одного, — отмахнулась Джесс и побежала к лесу, смеясь и оглядываясь. — Догоняй!

Лив оглянулась на сцену.

Хантер спрыгнул вниз. Медленно, лениво, будто никуда не торопился. Он смотрел на неё, готовый в ту же секунду броситься за добычей. Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их, из-за чего его вид стал куда более опасным.

Бах. Второй выстрел.

Лив побежала быстрее.

Ветки хлестали по лицу, кроссовки скользили по мху. Она петляла между деревьями, пытаясь уйти как можно дальше от особняка, от прожекторов, от этого взгляда.

Справа, в кустах, кто-то тяжело дышал. Лив замерла, вжавшись в ствол, и увидела: метрах в десяти парень в маске Ворона навалился на девушку, прижав её к дереву. Даже в темноте блеснула татуировка на шее — Рид. Она смеялась, запрокинув голову, а он задирал ей юбку, запуская руку между ног.

— Тише, малышка, — прохрипел он. — Сейчас всё будет.

Девушка не сопротивлялась. Она сама тянулась к нему, выставляя напоказ свою задницу, с нетерпением виляя ей, как послушная собака, которая только и ждала, когда ей кинут долгожданную кость.

Лив отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от того, как легко эта девушка приняла правила игры. Она здесь не жертва. Она — добровольная добыча.

Она побежала дальше.

Через сотню метров девушка споткнулась о корень и упала, больно ударившись коленом. Из глаз брызнули слёзы — от боли, от страха, от бессилия. Она вскочила, но в этот момент услышала голос. Знакомый.

Метрах в пятнадцати, на небольшой поляне, залитой лунным светом, Джесс стояла, прижавшись спиной к дереву. Перед ней на коленях стоял парень в маске Призрака. Тёмные волосы средней длины падали на глаза, на виске — Нокс Восс. Он не домогался до неё. Он... завязывал ей шнурки на туфлях, которые она сняла, чтобы бежать. Джесс запрокинула голову и смеялась, поглаживая его по голове, как собаку.

— Осторожнее, милый, не поцарапай, — мурлыкала она.

Лив смотрела на это секунду, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Джесс сделала свой выбор. Она выбрала быть «добычей», которая хочет, чтобы её поймали.

Призрак поднял голову, и его пустые глазницы маски уставились прямо на Лив.

— Кажется, у нас зритель.

Лив рванула прочь, слыша за спиной разочарованный вздох Джесс:

— Лив, дура, стой! Это же Нокс! Он из семьи Восс!..

Но Лив уже продиралась сквозь ветки, оставляя подругу в её «счастливом» плену.

Она бежала, пока лёгкие не начали гореть, и остановилась, прижавшись к широкому стволу, чтобы отдышаться. Тишина. Только шум ветра и собственное рваное дыхание. Может, оторвалась?

В этот момент чьи-то руки схватили её за капюшон и дёрнули назад.

— А вот и добыча.

Парень в маске Человека-паука из дешёвого пластика, с выцветшими глазами — прижал её к стволу, навалившись всем телом. От него пахло потом и пивом.

— Пусти! — Лив ударила его кулаком в грудь, но он даже не пошевелился.

— Дёргайся, дёргайся, — прошептал он, скользя ладонью по её бедру. — Люблю живчиков.

Он уже тянулся к её джинсам, когда сзади раздался резкий свист.

Парень замер и обернулся. Над ним, в свете пробивающейся сквозь кроны луны, стоял Хантер. Руки в карманах, голова слегка наклонена, он пристально наблюдал за происходящим.

— Пошёл на хуй, эта тёлка моя, — сказал Хантер спокойно, почти лениво.

Парень не сразу понял. Открыл рот, чтобы что-то возразить, но Хантер уже двинулся. Удар ногой в лицо пришёлся с чудовищной силой. Лив показалось, что она услышала хруст костей. Парень рухнул на землю и затих, только глухо застонал, схватившись за нос, из которого хлестала кровь.

Лив не стала ждать. Воспользовавшись секундой, пока Хантер смотрел на поверженного, она рванула прочь. Лёгкие горели, а ноги были тяжёлыми, как свинец, из-за непривычных нагрузок, но она бежала, не разбирая дороги.

Девушка петляла между стволов, ныряла в заросли, перепрыгивала через коряги. Сердце колотилось где-то в ушах. Она остановилась, огляделась и прислушалась — тишина. Ни шагов, ни следующего за ней силуэта. Неужели оторвалась?

Лив прижалась к широкому стволу, пытаясь отдышаться. Прислушалась. Только шум ветра и собственное рваное дыхание. Может, он потерял её в темноте? Может, повезло?

— Набегалась?

Голос раздался прямо перед ней.

Лив дёрнулась и, не успев затормозить, влетела в твёрдую грудь. Руки рефлекторно упёрлись в неё, но Хантер даже не шелохнулся. Он стоял вплотную, загораживая путь, и в лунном свете блестели прорези его маски, смешиваясь с адским огнём, что горел в его глазах.

— Шустрая, — усмехнулся он. — Но от меня, зайка, не убежать. Ты только этим продлеваешь удовольствие.

Она попыталась отшатнуться, но он уже схватил её за запястья, рванул на себя, развернул и впечатал спиной в шершавый ствол. Кора впилась в лопатки. Что-то острое — сучок или сломанная ветка — впилось в спину, причиняя острую боль. Но эта боль была спасением. Она не давала провалиться в липкий ужас от его рук и запаха — терпкого, дорогого парфюма, смешанного с железным запахом пота и возбуждения.

— Руки свои убери! — прошипела Лив, дёргаясь.

— Заткнись, — бросил он спокойно, и от его голоса по коже пробежал холод. — Я не для того тащился через весь лес, чтобы слушать твой визг.

Он прижался к ней бёдрами, вжимая в дерево. Одной рукой сжал её затылок, фиксируя голову, второй полез под толстовку. Пальцы — холодные, наглые — скользнули по голому животу, выше, к груди.

— Хорошее бельё, — прокомментировал он, сжимая кромку простого хлопкового бюстгальтера. — Простое. Без понтов. Мне нравится.

Лив попыталась ударить его коленом в пах, но он лишь усмехнулся, перехватив ногу, и раздвинул её одним движением бедра.

— Не хочешь по-хорошему? — его голос стал ниже, вязким, в нём слышалось садистическое удовольствие. — Это и к лучшему, я чертовски люблю по-плохому.

Он надавил коленом ей между ног, жёстко, заставляя вжаться в ствол. Лив закусила губу, чтобы не застонать от унижения.

— Молчишь? — он наклонился к самому уху, горячее дыхание обожгло кожу. — А мне нравится, когда девочки кричат. Особенно когда я в них вхожу.

Колено давило сильнее, она почти повисла на его руках. Пальцы под толстовкой продолжали сжимать, дёргать, причинять боль её соску.

— Сейчас я раздвину твои ноги и выебу так, что забудешь, как тебя зовут, — прошептал он, и в голосе была ледяная уверенность, угроза и предупреждение. — А будешь дёргаться — свяжу и оттрахаю при всех. Там, на поляне, парням очень понравится такое шоу. — закончил он и с силой скрутил сосок, который катал между пальцами.

Он говорил это так, будто обсуждал погоду. Будто она была вещью. И Лив вдруг вспомнила те шёпоты в университете: «Рейн сломал парню челюсть, тому пришлось уйти», «Слышала, они устроили гонки на машинах и сбили человека, но никто не сел». Им всё дозволено. Она отчётливо понимала: здесь, в этом лесу, законов не существовало.

От его слов внутри всё оборвалось. Лив почти поверила, что это конец. Но когда он слегка ослабил хватку, чтобы расстегнуть ремень, она почувствовала, что сползает по стволу вниз. Он не отреагировал, позволив ей упасть на колени, видимо, решив, что она сдаётся.

— Умная девочка, — довольно выдохнул он, потянувшись к ширинке. — Такой шлюхе, как ты, на коленях самое место.

Но Лив не сдавалась. Её пальцы лихорадочно шарили по земле за спиной и наткнулись на камень. Тяжёлый обломок гранитной крошки, с рваным сколом, острым, как лезвие. Она сжала его так, что гранит впился в ладонь, и это было единственное, что было реальным в этом кошмаре.

Она сжала его и, когда Хантер наклонился, чтобы схватить её за волосы, со всей силы обрушила камень ему на висок.

Звук был глухим, пугающе страшным. Хантер охнул, глаза расширились от удивления, и он рухнул на колени, а потом завалился на бок, схватившись за голову.

— Сука... — прохрипел он, пытаясь подняться, но руки подкашивались.

Лив не стала ждать.

Она рванула прочь, петляя между деревьями, не чувствуя ног, не чувствуя боли в разодранных ладонях. Слёзы текли по щекам, прорезая её маску.

Позади раздался яростный рык:

— Я найду тебя, блядь! Ты труп!

Но она бежала, пока впереди не показался забор.

Высокий. Три метра. Кованые прутья, между которыми можно протиснуться только ребёнку. Рядом — старый дуб с толстыми ветвями, одна из которых нависала прямо над оградой.

Лив подпрыгнула, ухватилась за ветку, подтянулась. Кора впивалась в ладони, мышцы горели, но адреналин гнал вверх. Она перекинула ногу, потом вторую, встала на ветке, балансируя на высоте.

Внизу, метрах в ста, мелькнула тёмная фигура. Хантер бежал к ней, держась за голову.

Лив шагнула на верхний прут забора, пошатнулась, но удержалась. И прыгнула в темноту.

Удар о землю выбил воздух из лёгких. Она перекатилась, вскочила и побежала прочь, в ночь, подальше от особняка, от леса, от проклятой охоты.

Но в ушах всё ещё звучал его голос:

«Я найду тебя».

— Лив, ты просто не представляешь, — Джесс отправила в рот кусок лазаньи и закатила глаза с таким видом, будто пробовала не еду, а воспоминания. — Это было... охрененно. Серьёзно. Самый горячий секс в моей жизни.

Лив жевала безвкусный рис и старалась не смотреть на подругу. Каждый кусок вставал поперёк горла. Вчерашняя ночь въелась под кожу — запах мха и его парфюма, хруст веток под ногами, тяжёлое дыхание над ухом. Она снова сжимала в руке воображаемый камень, и ноготь впивался в ладонь, оставляя красные полумесяцы.

— Нокс, — продолжила Джесс, понизив голос до заговорщического шёпота. — Он такой... молчаливый, страшный, а трахается как зверь. Он меня так отодрал, что я до сих пор ноги свести не могу. Представляешь? Сам Нокс Восс выбрал меня.

— Рада за тебя, — буркнула Лив, ковыряясь в рисе.

Джесс вдруг подалась вперёд, глаза загорелись любопытством:

— А тебя кто поймал? Ты так и не рассказала. Я потом тебя искала, но ты исчезла.

Лив замерла. В голове пронеслось: лицо, маска волка, руки на горле, камень, удар, крик «Я найду тебя».

— Не знаю, — соврала она, пожав плечами. — Какой-то парень в балаклаве. Даже лица не разглядела.

— В балаклаве? — Джесс воскликнула, махая вилкой и разбрасывая в сторону этим жестом остатки лазаньи на вилке. — Вау! Ну и как он?

— Нормально. — Лив уткнулась в тарелку. — Быстро всё кончилось. Было супер. — сухо ответила она, явно не заинтересованная этим разговором.

Джесс хмыкнула и вернулась к своей лазанье.

А Лив выдохнула. Балаклава. Она сказала «балаклава». И тут до неё дошло: Хантер не видел её лица. В лесу было темно, маска скрывала её, а он видел только фигуру, слышал голос. Голос — проблема, но его она может изменить. А фигуру — спрятать.

Лив посмотрела на себя: свободное худи, мешковатые джинсы, волосы стянуты в тугой пучок на затылке. Она стала бесформенной, незаметной серой мышью. Идеально.

В этот момент дверь столовой распахнулась.

Разговоры стихли. Не полностью, но изменилась интонация — стала тише, осторожнее, как в лесу, когда мимо проходит хищник. По столовой прокатилась волна — кто-то уткнулся в тарелку, кто-то замер с вилкой на полпути ко рту. За соседним столиком парень поперхнулся соком и закашлялся, прикрывая рот салфеткой. Девушка напротив Лив резко одёрнула короткую юбку, будто только сейчас поняла, что слишком открыто одета. Воздух стал гуще, тягучее — дышать им было трудно.

Вошли парни с лесной квест-игры.

Хантер шёл первым. На виске белела свежая повязка, край которой выглядывал из-под тёмных волос. Серые глаза сканировали пространство с холодной, ленивой жестокостью. Лив смотрела в тарелку, но краем глаза видела его.

С двух сторон к нему прижимались две девицы — Лив видела их в универе, вечно трутся около элиты, ловят подачки. Одна гладила его по груди, вторая что-то шептала на ухо, изображая сочувствие.

— Бедненький, кто ж тебя так? — мурлыкала блондинка.

Хантер даже не взглянул на неё. Он обводил взглядом столовую, и Лив кожей чувствовала, как этот взгляд скользит по лицам, сканирует, оценивает, ищет. Она опустила глаза в тарелку, сделав лицо каменным.

Рядом с Хантером шёл Кейн — светлые волосы небрежно уложены, серьга с крестом поблёскивает, на губах лёгкая усмешка, будто всё происходящее — забавный цирк. За ними Рид — тёмный, настороженный, как настоящий ворон, высматривающий падаль. И Нокс — бесшумная тень, волосы падают на глаза, взгляд устремлён в никуда, будто он здесь, но не здесь.

Они прошли через центр столовой, и пространство вокруг них будто сжималось. Никто не осмелился смотреть им в глаза.

Четвёрка плюхнулась за свой столик — в углу, откуда видно всех. Сразу же подлетел парень-прислужник из местных шестёрок, заискивающе улыбаясь:

— Ребята, что сегодня? Как обычно? Я мигом, всё сделаю, всё самое лучшее, конечно, только для вас...

— Неси, — бросил Рид, даже не глядя на него.

Парень метнулся к раздаче быстрее, чем официант в ресторане за чаевыми.

Лив украдкой взглянула на их столик. Хантер сидел, откинувшись на спинку, девицы льнули к нему, но он не обращал на них внимания. Пальцы барабанили по столу. Взгляд продолжал рыскать по толпе. Лив снова уткнулась в тарелку, стараясь стать совсем незаметной. Она знала: главное — не привлекать внимания. Пока они её не видят, она в безопасности.

Прислужник вернулся через минуту, ловко расставляя подносы:

— Вот, всё как вы любите, Хантер, для вас отдельно повара просил...

Хантер даже не дослушал. Резким движением он смахнул поднос с едой прямо на грудь парню. Горячая лазанья, йогурт, салат — всё стекло по белой рубашке прислужника.

В столовой стало тихо.

Парень замер. А потом... улыбнулся.

— Ничего страшного, Хантер, я всё уберу, сейчас, секунду, вы главное не переживайте...

Он был счастлив. Счастлив, что его унизили. Потому что внимание Хантера Рейна — даже такое — было для него победой.

Хантер даже не смотрел на него. Смотрел в толпу, продолжая сканировать.

— Вали, — бросил он.

Парень убежал, довольно потирая руки.

Лив сидела, не поднимая глаз, а внутри закипала злость — на этого прислужника, на всю эту систему, на себя за то, что вынуждена прятаться. Но она заставила себя сидеть смирно, жевать рис, делать вид, что её здесь нет.

— Ты чего такая напряжённая? — спросила Джесс. — Ешь давай, через пару минут на пары.

— Ем, — отрезала Лив.

— Доедай и понесли.

Они встали, собрали подносы и направились к выходу. Маршрут лежал прямо мимо столика четвёрки.

Лив заставила себя смотреть прямо перед собой. Ни шагу в сторону. Ни взгляда на них. Она почти прошла.

Почти.

В последний момент нога наткнулась на что-то твёрдое, и Лив, не успев среагировать, полетела вперёд. Она упала на четвереньки, больно ударившись ладонями. Поднос выскользнул из рук, остатки еды — йогурт, лазанья, рис — веером разлетелись по полу.

И приземлились прямо на кроссовок Хантера.

Белый, идеально чистый, дорогой кроссовок, заляпанный йогуртом с кусочками лазаньи.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина. Даже ложки перестали звякать. Кто-то в дальнем углу поперхнулся. Звук показался оглушительным. Сотни глаз впились в них — кто-то с ужасом, кто-то с жадным любопытством зрителя в первом ряду. Лив чувствовала эти взгляды кожей — липкие, предвкушающие кровь.

Она поднялась с четверенек, отряхивая колени и ладони. В голове пульсировала одна мысль: «Только не голос, только не свой голос».

Она выпрямилась.

Хантер смотрел на свой кроссовок. Долго. Очень долго. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё.

— Оближи, — сказал он тихо, но в тишине это прозвучало как выстрел.

Лив смотрела на него. Серые глаза — холодные, злые, с искрами бешенства. Повязка на виске. Руки сжаты в кулаки.

— Что, прости? — спросила она.

Голос получился писклявым, чужим, почти комичным. Она специально сделала его выше, тоньше, глупее.

— Оближи, блядь, мой кроссовок, — повторил Хантер, и в голосе зазвенел металл. — Ты глухая?

Лив сделала шаг назад, чтобы уйти, но Хантер уже встал. Одно движение — и его рука вцепилась ей в волосы, сжала тугой пучок, дёрнула вниз. Лив рухнула на колени перед ним, боль обожгла затылок. Перед глазами поплыли круги. Она закусила губу до крови — только не закричать. Если она закричит, он выиграл. Кровь во рту была солёной, тёплой — она цеплялась за этот вкус, как за якорь.

— На коленях ты уже стоишь, — усмехнулся он, наклоняясь. — Теперь доведи дело до конца.

Девица, которая висела на нём, захихикала:

— Эти плебеи-стипендиаты совсем манер не знают. Нормальные люди хоть бы извинились.

Лив посмотрела на неё снизу вверх. В голове пронеслось: «Заткнись, просто заткнись, не лезь». Рот открылся сам:

— Вытащи хуй изо рта, а то я не понимаю, что ты говоришь.

Девица замерла. Её глаза расширились. Она прижалась к Хантеру, заныла:

— Хантер! Эта сука меня оскорбила! Заставь её пожалеть!

И для убедительности потёрлась об его плечо своими сиськами.

Джесс дёрнулась вперёд, но наткнулась на взгляд Кейна — лёгкий, почти скучающий, но с таким холодком внутри, что ноги приросли к полу. Она замерла, сжимая край подноса так, что побелели костяшки. «Прости, Лив, прости, я не могу», — стучало в висках.

Хантер прищурился. В глазах мелькнуло что-то — интерес?

— Оближи, — повторил он, но теперь тише, вкрадчивее. — И, может, я тебя просто вышвырну, а не прибью.

Рид, до этого молча наблюдавший, чуть наклонил голову — как ворон, заметивший что-то блестящее. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Он едва заметно усмехнулся уголком губ и откинулся на спинку стула, готовясь смотреть шоу дальше.

Лив схватила поднос, который валялся рядом, вскочила на ноги и попыталась проскочить мимо.

Хантер оказался быстрее. Рука схватила её за капюшон, дёрнула назад. Она невольно откинулась, чуть не упав.

— Я сказал — оближи, блядь, этот чёртов ботинок!

Кейн за соседним столиком рассмеялся — легко, непринуждённо:

— Хантер, ты чертовски перепугал эту крошку. Я куплю тебе новые, если хочешь. Отпусти ты её.

— Пошёл на хуй, — огрызнулся Хантер, не сводя глаз с Лив. Для него теперь это было дело принципа. Обычно люди делают всё, что он прикажет.

Нокс сидел как статуя. Смотрел в одну точку. Казалось, он вообще не здесь.

Лив выдохнула. Страх закипал где-то в животе, злость перехлёстывала через край. Она посмотрела прямо в эти серые глаза и выдала:

— Слышь, ты, урод. Я тебе не собака. И если ты сейчас же не уберёшь свои грабли, я тебе вторую дыру в голове проломлю в добавок к той, что уже есть. И тогда мы все сможем узнать, есть ли у Хантера мозг!

Тишина стала вакуумной.

У Кейна челюсть отвисла, через секунду он заржал в голос, хлопая ладонью по столу:

— Бля-я-ядь, Хантер, ты это слышал? Она тебе сейчас так ахуенно угрожала! Будет точно как вчерашняя цыпочка! Чувак, я тебя умоляю, возьми её в личные телохранители. Эта крошка стоит всей твоей охраны. — Он подмигнул Лив, в голубых глазах плясали явно недобрые огоньки.

Рид даже бровью не повёл, взгляд стал острее. Нокс медленно перевёл глаза на Лив — впервые за всё время. Его почти чёрные глаза переместились с точки в пространстве на неё, в них появилось что-то живое — узнавание. Будто он только что заметил, что в клетку с хищниками залетела не муха, а оса.

Хантер побелел. Кулак сжался, занёсся для удара.

Лив в этот момент не думала. Тело сработало быстрее мозга, реагируя на опасность. Колено взлетело вверх и впечаталось прямо между ног.

Хантер сложился пополам, зашипев от боли. Выругался матом сквозь зубы.

Кейн умирал со смеху, хватаясь за живот:

— Бро, блядь, это скоро войдёт в привычку! Теперь каждая тёлка в универе будет тебе по яйцам бить или по голове!

Хантер что-то прохрипел, сгибаясь, Лив уже не слушала. Она рванула к выходу, на ходу закинув поднос на стойку.

За её спиной девицы попытались вернуть внимание Хантера:

— Хантер, ну брось, — заныла блондинка, вновь прижимаясь к его плечу. — Это просто какая-то нищенка. Забудь. Пойдём ко мне, я тебя пожалею...

Она потянулась к его губам, Хантер даже не взглянул на неё. Смотрел на дверь, в которую выбежала Лив.

— Валите, — бросил он коротко. — Обе.

Девушки переглянулись, спорить не решились. Испарились быстрее, чем прислужник с лазаньей.

Джесс догнала Лив только в коридоре.

— Лив! Лив, твою мать, стой! — зашипела она, хватая подругу за руку. — Ты что натворила? Ты охренела? Ты дала Хантеру Рейну по яйцам! При всех! Ты понимаешь, что он тебе теперь жизни не даст?

— Ты видела, как он на меня посмотрел? — выдохнула Джесс, дрожа. — Если бы я вмешалась, меня бы тоже... — Она не договорила, Лив поняла. Джесс была трусихой, она хотя бы переживала. Это больше, чем можно было ждать от остальных.

Лив остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин смешивался со страхом в ядовитый коктейль. Она чувствовала, как дрожат колени, как мокнет спина под худи. Хотелось сесть прямо на пол и разрыдаться. Она стояла.

— Понимаю, — выдохнула она.

— И что ты будешь делать?

Лив посмотрела на подругу. В голове было пусто и одновременно кристально ясно.

— Не знаю. Либо я сдаюсь и позволяю себя опустить, либо даю отпор.

Джесс смотрела на неё как на сумасшедшую.

— Ты реально думаешь, что у тебя есть выбор?

Лив выдохнула и пошла по коридору. Шаги гулко отдавались в пустоте — все, кто мог, попрятались по аудиториям, пережидая бурю.

— Выбора у меня нет, Джесс. Поэтому я просто буду драться.

Она пошла дальше. На перекрёстке коридоров обернулась. Никого. Только длинная пустая галерея и шум ветра за окнами. Лив знала — это ненадолго. Он придёт. Вопрос только — когда.

Лив ускорилась, не оглядываясь.

Хантер курил, глядя, как дождь разбивается о лобовое стекло «Бентли». За рулём сидел один из людей отца — молчаливый, безликий, из тех, кто умеет не задавать вопросов. Сзади, развалившись на сиденьях, Кейн листал что-то в телефоне, Рид смотрел в окно, Нокс просто сидел — темнота за тонированными стёклами отражалась в его чёрных глазах.

— Ты сегодня сам не свой, — бросил Кейн, не поднимая головы. — Прямо бесишься тихо. Это так мило.

— Заткнись, — ответил Хантер без злости. Просто констатация факта.

— Она тебя конкретно опустила, бро. — Кейн усмехнулся. — При всём универе. Жалко папарацци не было. Я всё ещё не могу в это поверить.

Рид хмыкнул, не поворачивая головы:

— Ты бы видел своё лицо, когда она тебе по яйцам засадила. Я лет десять так не ржал.

— Я сказал — заткнитесь.

Хантер затянулся, выпустил дым в стекло. В салоне повисла тишина. Только дворники тихо шоркали по стеклу.

Нокс молчал. Он всегда молчал. Но сейчас Хантер поймал в зеркале заднего вида его взгляд — тяжёлый, будто Нокс видел что-то, чего не видели остальные.

— Что? — бросил Хантер.

Нокс не ответил и, как всегда, отвернулся к окну.

Хантер докурил, раздавил бычок в пепельнице. В голове прокручивалось одно и то же: её лицо, когда она стояла на коленях перед ним в столовой. Испуганное, но дерзкое. Глаза, полные ненависти. И этот голос — писклявый, дурацкий, но в моменте, когда она огрызнулась, проскочило что-то другое. Низкое. Злое. И показалось знакомым.

Он тряхнул головой, отгоняя мысли.

— Вези меня домой, — бросил он водителю. — Их развезёшь потом.

— А сам? — лениво спросил Кейн.

— Дела есть.

Хантер вышел у своего крыльца, захлопнул дверь и стоял под дождём, глядя, как «Бентли» уезжает. Потом достал телефон. Набрал короткий номер.

— Студентка Морган. Лив Морган. Стипендия. Живёт в кампусе, комната двести двенадцать. Заберите её сегодня. Тихо. И вези на старый склад, где мы «Мерседесы» разбирали. Чтобы она ждала меня там. И без следов и свидетелей.

Голос на том конце что-то подтвердил.

Хантер убрал телефон и зашёл в дом. Через час он уже сидел в другой машине, вёз его личный водитель, которому он доверял. Склад находился в промзоне за городом — старый ангар, который семья Рейнов использовала для дел, о которых не принято говорить вслух.

Внутри пахло машинным маслом, сыростью и ржавчиной. Горели только две неоновые лампы под потолком — холодный, больничный свет вырывал из темноты бетонный пол и старые покрышки у стен.

Она уже была здесь.

Стояла на коленях в центре ангара. Руки связаны за спиной пластиковыми стяжками. На голове — мешок. Рядом двое его людей — безликие, молчаливые, готовые исчезнуть по первому слову.

Хантер махнул рукой. Люди вышли, плотно закрыв за собой тяжёлую металлическую дверь.

Он медленно подошёл к ней. Остановился в метре. Смотрел, как она дышит — часто, испуганно, мешок на голове вздымался и опадал.

Хантер не спешил. Он любил этот момент — предвкушение. Жертва ещё не знает, что её ждёт, но уже боится. Это пьянило сильнее любого наркотика.

Одним резким движением он сдёрнул мешок.

Она зажмурилась от резкого света, потом распахнула глаза. В них плескался дикий, животный ужас. Хантер смотрел на неё сверху вниз и чувствовал... ничего. Просто досаду. Очередная тупая сука, которая решила, что может безнаказанно унижать его. Сейчас она будет плакать, просить пощады, обещать всё что угодно. Скучно.

Он присел на корточки перед ней. Взял за подбородок, поворачивая лицо к свету. Вгляделся. Обычная. Серые глаза, мокрые от слёз, дрожащие губы. Ничего особенного.

Она дёрнулась, пытаясь вырвать подбородок. Хантер сжал пальцы сильнее, специально причиняя ей боль.

— Смотри на меня, — сказал он тихо. — Ты знаешь, кто я?

Она молчала. Только смотрела на него, в глазах плескалась ненависть сквозь страх.

— Будешь молчать — хуже будет, — пообещал он. — Я задал вопрос.

— Знаю, — выдохнула она. Голос сорвался, но в нём проскочила дерзость, та, что выбесила его в столовой.

Хантер усмехнулся.

— Значит, знаешь. Тогда ты должна понимать, что происходит, когда кто-то унижает меня при всех. Тем более таким образом.

Она сглотнула. В глазах блеснули слёзы, но она не заплакала. Сцепила зубы, сжала челюсть под его пальцами. Он разочарованно выдохнул — ему так хотелось её слёз.

Хантер наклонился ближе. И вдруг почувствовал запах. Мыло. Дешёвое, какое-то яблочное, из супермаркета. И под ним — что-то ещё. Сладковатое, едва уловимое. Запах кожи, пота, страха. И что-то знакомое. Что-то, от чего в голове кольнуло.

Он на секунду замер. Вдохнул глубже.

— Твой запах кажется мне знакомым, — сказал он задумчиво, скорее себе, чем ей. — Я тебя знаю?

Она замерла. В глазах мелькнуло что-то — страх?

— Нет, — выдохнула она слишком быстро.

Хантер прищурился. Враньё. Он нутром чуял враньё.

Она дёрнулась, и он отпустил подбородок, выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз.

Голос. Запах. Что-то царапало память, но он не мог понять, что. Хантер тряхнул головой, посчитав, что ему показалось.

— Раз ты такая умная, — сказал он, расстёгивая ремень, — то знаешь, что бывает с теми, кто должен.

Он вытащил член, встал прямо перед её лицом.

— Отработай долг. И, может, я тебя просто выкину, а не закопаю здесь.

Она смотрела на него снизу вверх. В глазах плескался ужас пополам с отвращением. Губы дрожали.

— Я не люблю ждать, — процедил Хантер. — Открывай рот.

Она медленно, очень медленно наклонилась вперёд.

Хантер смотрел, как её голова приближается, и чувствовал только холодное удовлетворение. Так и должно быть. Она на коленях, он сверху. Мир восстановил справедливость.

Её губы коснулись его. Тёплые. Влажные. Она замерла, не решаясь дальше.

— Работай ртом, — приказал он. — Или мне тебе нарисовать схему?

Она всхлипнула — коротко, сдавленно. И вдруг Хантер почувствовал резкую, ослепляющую боль.

— Ах ты сука! — заорал он, отшатываясь.

Она укусила его член, достаточно, чтобы взбесить. В глазах её плескалось что-то безумное — страх пополам с торжеством.

Рука в ту же секунду взлетела сама — тяжёлая пощёчина обрушилась на её правую щеку, и сила удара опрокинула её на бетонный пол. Она вскрикнула, ударившись плечом, но так и не заплакала. Смотрела на него снизу, тяжело дыша, со связанными руками, и в глазах горела жгучая ненависть и ярость.

— Ты что, блядь, охренела? — прошипел он, потирая укушенный член.

В следующую секунду в его руке блеснул пистолет. Короткоствольный, чёрный, уродливый. Он приставил дуло к её виску, надавил так, что голова мотнулась в сторону.

— Слушай сюда, мразь, — голос Хантера стал тихим, вязким, смертельно опасным. — Либо ты делаешь мне ахуенный миньет прямо сейчас. Либо я убиваю тебя на хуй прямо здесь. И дело закроют, как и всегда, и поверь мне, никто не заметит, что какая-то стипендиатка пропала.

Она смотрела на него. Дуло вжималось в висок, оставляя красный след. В глазах плескался животный ужас. Она поняла — он не шутит.

Хантер ждал. Молча. Холодно.

Она медленно, очень медленно кивнула. Один раз.

Он убрал пистолет, положив рядом на покрышку, на видное место. Сел на ящик, раздвинул ноги.

— Давай. И без глупостей.

Она подползла к нему на коленях. Руки так и оставались связаны за спиной.

Хантер смотрел на неё сверху вниз, на её затылок, на то, как она старательно работала ртом, и чувствовал странную смесь удовлетворения и... чего-то ещё. Но ему не давал покоя её запах. Яблочное мыло и что-то под ним. И звуки, которые она издавала, — всхлипы, сдавленные, которые пыталась подавить.

Он закрыл глаза и откинул голову. Вдохнул глубже.

Спустя минуту открыл глаза и посмотрел вниз. Она старалась. Правда старалась. Но Хантеру было мало. Он хотел большего. Хотел, чтобы она запомнила этот момент навсегда.

Он резко схватил её за волосы и с силой насадил на свой член глубже, до самого предела.

Она захрипела, задёргалась, пытаясь вырваться, но он держал крепко.

— Видишь, детка, — сказал он, медленно двигая её головой вверх-вниз, — всё не так страшно. Многие встают в очередь, чтобы сделать это. А тебе повезло.

Она давилась, слёзы текли по щекам, слюна стекала по подбородку. Хантер смотрел на это и чувствовал, как внутри разгорается тёмное, жгучее удовольствие.

— Потом детям будешь рассказывать, — продолжил он, ускоряя темп, — что когда-то тебя ебал в рот сам Хантер Рейн.

Она мычала, пыталась отодвинуться, но он не давал. Держал за волосы мёртвой хваткой, насаживая снова и снова, не давая отдышаться. Слёзы из-за нехватки воздуха текли ручьём, смешиваясь со слюной. Она задыхалась, давилась, но он не останавливался.

— И это, — выдохнул он, глядя, как она мучается, — не акт унижения, дорогая. Это демонстрация твоего места в моём мире.

Она всхлипывала, пыталась глотнуть воздуха в те секунды, когда он чуть ослаблял хватку, но он тут же вбивал её голову обратно.

Хантер чувствовал, как приближается разрядка. Он зарычал, вошёл максимально глубоко и кончил прямо ей в горло.

Она забилась, закашлялась, но он держал, не отпуская, пока не закончил. Потом вытащил член и тут же зажал ей рот ладонью.

— А теперь будь хорошей девочкой и глотай, — сказал он почти ласково.

Она смотрела, и в глазах её горела такая ненависть, что Хантер на секунду замер.

— Я тебя презираю, — выдохнула она, когда он убрал ладонь.

Хантер усмехнулся. Поднялся, застегнул ширинку.

— Вставай, — приказал он.

Она с трудом поднялась на ноги. Руки всё ещё были связаны.

Он шагнул к ней вплотную. Сжал пальцами её горло достаточно, чтобы она поняла: одно движение, и он сломает ей шею. Второй рукой он резко залез ей в трусы.

Она дёрнулась, зашипела, но он сжал горло крепче, и она замерла.

Его пальцы нащупали её киску, она была предательски влажной и горячей. Он провёл по складочкам, нащупал клитор, надавил. Она закусила губу, но не застонала. Хантер усмехнулся и резко вогнал в неё палец.

Она всхлипнула.

Он пошевелил пальцем внутри, чувствуя, как она сжимается. Потом вытащил и поднёс мокрый палец к её лицу.

— А это что? — спросил он, размазывая её собственную влагу по её губам. — Думаешь, я не чувствую? Думаешь, твоя киска не знает, кто тут хозяин?

Она зажмурилась, пытаясь отвернуться. Он не дал.

— Открой глаза и смотри, — приказал он. — Запомни этот момент. Ты текла, пока я имел тебя в рот. Потому что где-то глубоко внутри ты знаешь своё место.

Она смотрела на него, но промолчала.

Хантер вытер руку о её худи, отошёл к двери, взял рацию.

— Забирайте мусор, — бросил он в эфир.

Через минуту двое его людей вошли в ангар.

— Отвезти её обратно, шеф? — спросил один.

Хантер посмотрел на Лив. Она стояла, дрожа, со связанными руками, с мокрым лицом, с размазанной по губам спермой. Жалкая, но не сломленная.

Он усмехнулся.

— Такие шлюхи, как она, не достойны таких почестей. Развяжите и вышвырните за ворота. Сама доберётся.

Он развернулся и пошёл к выходу, даже не взглянув на неё ещё раз.

Утро после склада было серым и мокрым. Дождь барабанил по подоконнику общежитской комнаты, и Лив сидела на кровати, глядя на свои руки. На запястьях остались красные полосы от пластиковых стяжек. В горле саднило, каждый глоток служил напоминанием.

Она не плакала. Не хотела и не могла. Внутри было пусто и холодно, как в том ангаре.

Джесс ещё спала, уткнувшись лицом в подушку. Лив смотрела на неё и думала: если бы Джесс знала, что с ней сделали, она бы ужаснулась. Но через день забыла бы. Потому что Джесс умела забывать то, что не вписывалось в её картинку «весёлой студенческой жизни».

Лив встала, натянула чистое худи — свободное, мешковатое, серое, как её настроение. Волосы стянула в тугой пучок. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрели глаза — серые, пустые, но с искрой, которая отказывалась гаснуть.

— Не сегодня, — прошептала она своему отражению. — Ты не сдохнешь сегодня.

Она вышла из комнаты, полная решимости. Джесс даже не пошевелилась, продолжая спать, как будто в этом мире ничего не происходит.

Полицейский участок находился в центре города — трёхэтажное здание из серого камня с тонированными стёклами на первом этаже и американским флагом у входа. Лив толкнула тяжёлую стеклянную дверь и вошла внутрь. Запахло дешёвым кофе, хлоркой и потом — типичный запах государственного учреждения, где люди проводят слишком много времени.

В приёмной за бронированным стеклом сидел офицер — лет сорок, уставшие глаза, щетина, которую давно пора было сбрить. Он даже не поднял головы от бумаг, когда она подошла к окошку.

— Я хочу подать заявление о преступлении, — сказала Лив. Голос звучал ровно, без дрожи. Она репетировала эту фразу всю дорогу.

Офицер поднял глаза. Окинул её взглядом — быстро, профессионально и совершенно без интереса. Худи, джинсы, никаких следов побоев на лице.

— Какое преступление? — спросил он устало.

— Похищение. Сексуальное насилие.

Он моргнул, и в его глазах мелькнула настороженность.

— Ждите, — сказал он и куда-то ушёл, даже не попросив её присесть.

Лив стояла у стойки. Мимо прошёл коп в форме, нёсший бумажный стаканчик с кофе, — бросил на неё быстрый взгляд и отвернулся. За стеклом кто-то разговаривал по телефону, смеялся. Обычное утро обычного участка.

Через десять минут её позвала детектив — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и лицом, которое видело слишком много дерьма, — провела её в комнату для допросов.

Маленькое помещение без окон. Стол, три стула, видеокамера под потолком с мигающим красным огоньком. Стены выкрашены в унылый бежевый.

— Садитесь, — сказала детектив, закрывая дверь. — Меня зовут детектив Мартинес. Рассказывайте.

Лив села. Напротив неё — детектив, с блокнотом и ручкой, с лицом, не выражающим ничего.

Она начала говорить. Спокойно, чётко, без каких-либо эмоций. Рассказала, как её похитили из общежития, как держали на складе, как связали, как Хантер Рейн...

Она запнулась на имени.

Детектив Мартинес перестала писать. Подняла глаза. В них появилось что-то новое — понимание, смешанное с жалостью. Лив передёрнуло от этого взгляда.

— Рейн? — переспросила она. — Хантер Рейн? Из семьи Рейнов?

— Да.

Детектив отложила ручку. Посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом встала и вышла из комнаты, даже не сказав ни слова.

Лив осталась одна. Смотрела на мигающий огонёк камеры, на свои руки, лежащие на столе. Внутри поднималось что-то нехорошее — предчувствие, от которого холодела спина.

Она ждала долго. Минут двадцать, может, полчаса. За дверью слышались приглушённые голоса, звук шагов, чей-то смех.

Потом дверь открылась.

Вошел не детектив.

Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с холёным лицом и тонкими губами, сложенными в вежливую, абсолютно фальшивую улыбку. От него пахло дорогим парфюмом — что-то цитрусовое и очень дорогое. За его спиной стояла детектив Мартинес, глядя куда-то в сторону.

— Мисс Морган, — сказал мужчина, закрывая за собой дверь. — Меня зовут Гарольд Стерлинг. Я адвокат, представляю интересы семьи Рейн.

Лив смотрела на него и лишь слегка кивнула в знак приветствия.

Адвокат сел на стул напротив, аккуратно положил портфель на колени, поправил галстук. Улыбнулся — ласково, почти по-отечески.

— Понимаете, Лив, — начал он, — вы попали в очень деликатную ситуацию. Очень. Я бы даже сказал — неприятную.

— Я попала? — переспросила Лив. Голос дрогнул от такой наглости, но она держалась.

Мистер Стерлинг вздохнул, будто разговаривал с капризным ребёнком.

— Давайте сразу к делу. Вы подали заявление. Это ваше право. Но давайте посмотрим на факты. Свидетелей нет. Следов насилия, которые можно зафиксировать... — он сделал паузу, многозначительно посмотрев на неё, — тоже, я полагаю, нет. Вы сами пришли, сами написали. А Хантер Рейн — уважаемый человек, сын уважаемой семьи. У него будет алиби, свидетели и безупречная репутация. Вы понимаете, как это будет выглядеть в суде?

Лив усмехнулась, понимая весь ужас ситуации. Внутри всё сжималось, но она не позволяла себе сломаться и показать слабость. Первое правило: не показывай спину шакалам — сразу же нападут.

— Я не прошу суда, — сказала она. — Я хочу, чтобы его привлекли к ответственности.

Адвокат улыбнулся ещё шире.

— Ответственность — понятие растяжимое. — Он полез во внутренний карман пиджака и достал белый конверт. Положил на стол между ними с видом, будто проделывал это уже тысячу раз.

— Здесь пятьдесят тысяч, — сказал он деловито. — Наличные. Никаких следов, никаких налогов. Ваша стипендия — что там, две тысячи в месяц? Считайте, что вам повезло.

Лив смотрела на конверт. Белый, плотный, чуть толстый. Пятьдесят тысяч долларов. Целое состояние для неё.

— Это подачка, — сказала она тихо.

— Это разумный компромисс, — поправил адвокат. — Вы получаете деньги, мы получаем тишину. Все довольны.

— А если я откажусь?

Мистер Стерлинг вздохнул, будто она задала глупый вопрос.

— Тогда ваше заявление потеряется. Полиция займётся более важными делами. А вы... — он посмотрел на неё с лёгким сожалением, — вы останетесь ни с чем. И, поверьте, жизнь в этом городе для девушек, которые обвиняют семью Рейн, становится очень... неуютной.

Лив смотрела на него. На его гладкое, холёное лицо, на дорогой костюм, на фальшивую улыбку. Он не угрожал. Он просто объяснял реальность. Так, как объясняют ребёнку, что Санта-Клауса не существует.

Она медленно встала. Адвокат проводил её взглядом, всё ещё улыбаясь.

— Подумайте, Лив, — сказал он. — Деньги не пахнут.

Лив взяла конверт. Посмотрела на него. Потом перевела взгляд на адвоката. И швырнула конверт ему в лицо.

Купюры веером разлетелись по комнате — пятидесятидолларовые, сотенные, бумажные, зелёные, они падали на пол, на стол, на колени адвокату, который даже не шелохнулся, только улыбка сползла с его лица.

— Подавись, — сказала Лив.

Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь.

В коридоре стояла детектив Мартинес. Она смотрела на неё — и в глазах не было ни злости, ни сочувствия. Только усталое равнодушие человека, который видел слишком много такого дерьма.

— Зря ты так, — сказала она тихо. — Они не прощают.

Лив прошла мимо, не ответив.

Она вышла на улицу под дождь. Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то, что она не позволяла себе назвать слезами. Стояла и смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на проезжающие мимо машины.

Никто не поможет. Полиция — часть системы. Суды — часть системы. Даже адвокаты, которые должны защищать, работают на тех, у кого деньги.

Она одна.

Совсем одна.

Но в груди вместо отчаяния разгоралось что-то другое. Холодное, твёрдое, как тот камень, которым она ударила Хантера в лесу.

Они думают, что сломают её. Они думают, она сдастся. Они думают, пятьдесят тысяч решат всё.

Хуй там.

Лив выдохнула, поправила капюшон и пошла в сторону общежития. Не сломленная. Не побеждённая. Просто понявшая, что в этой войне она будет биться до конца.

Потому что выбора нет.

Хантер сидел в кабинете отца и смотрел на дождь за окном.

Кабинет Грэма Рейна находился на верхнем этаже офисного здания в центре города — панорамные окна, чёрная кожа, дерево, пахло дорогим виски и властью. Хантер ненавидел это место. Здесь он всегда чувствовал себя провинившимся подчинённым.

Отец вошёл без стука.

Грэм Рейн был крупным мужчиной с тяжёлой челюстью и холодными серыми глазами — теми же, что у Хантера, только без намёка на жизнь. В молодости он был красив, но годы и власть превратили его лицо в маску. Сейчас оно было перекошено яростью.

— Ты знаешь, что твоя шлюха сделала? — спросил он вместо приветствия.

Хантер не шелохнулся. Только сжал челюсть.

— Она пошла в полицию, — Грэм швырнул на стол какие-то бумаги. — Твоя нищая стипендиатка заявила о похищении и сексуальном насилии. Мне только что звонил Стерлинг.

Внутри Хантера что-то дёрнулось. Ярость. Удивление. И... странное, неуместное уважение. Она реально пошла. Не сдалась. Не взяла деньги.

— Ты хоть понимаешь, какой позор ты на меня навлекаешь? — Грэм шагнул ближе. — Ты не можешь контролировать одну суку! Она заявляет в полицию, как какая-то... — он скривился, подбирая слово, — активистка!

Хантер молчал. Он знал этот тон. Знал, что будет дальше.

— Я растил тебя как хищника, — Грэм остановился прямо перед ним, нависая. — А ты не можешь справиться с девкой из трущоб. Что бы сказал твой дед? Что бы сказали партнёры? Рейны не могут контролировать одну жалкую...

— Я разберусь, — перебил Хантер. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало.

Грэм усмехнулся.

— Разберёшься? Ты уже облажался в столовой. При всём универе она тебя унизила. А теперь тащит твоё грязное бельё в полицию.

Он ударил его, как и всегда, когда образ идеального в его понимании наследника трещал по швам.

Резкий взмах — и пощёчина, от которой голова Хантера мотнулась в сторону, отразилась и прервала тишину. Но унижение было сильнее боли. Хантер сжал кулаки на подлокотниках кресла, заставляя себя не реагировать. Не дать отцу увидеть, как это его задевает.

— Ты тряпка, — выплюнул Грэм. — Слабак. Ты позор нашей семьи! Я должен был уничтожить тебя ещё в зачатках, чтобы ублюдок вроде тебя не носил мою фамилию.

Он развернулся и вышел, даже не взглянув на сына.

Хантер остался сидеть. В ушах шумело, щека предательски горела. Внутри тлела ярость, чёрная, вязкая.

На отца. На себя. На неё.

Как она посмела? Как она смеет ломать его контроль? Он уничтожит её. Он заставит её пожалеть, что она вообще родилась.

Он встал, вышел из кабинета и спустился в подземный паркинг. Сел в машину, завёл двигатель и поехал.

К ней.

Он знал, где она живёт. Общежитие Блэкторн Элит, корпус Б, комната 212.

По дороге он думал. Ярость клокотала, но сквозь неё пробивалось что-то ещё. Стерлинг сказал: она швырнула конверт ему в лицо. Пятьдесят тысяч — и она швырнула. Кто так делает? Только тот, кого нельзя купить. Только тот, кто реально готов биться до конца.

Хантер выругался вслух и вдавил педаль газа.

Общежитие встретило его тишиной и запахом дешёвой еды из кафетерия на первом этаже. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на четвёртый. Хантер шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках.

Он постучал. Коротко, резко.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге — в огромной футболке, которая скрывала очертания её фигуры и заканчивалась над коленками, с мокрыми после душа волосами, стянутыми в пучок. Серые глаза смотрели на него без даже малой части страха. Только усталость и ненависть.

— Чего тебе? — спросила она.

Хантер ворвался внутрь, даже не спросив разрешения. Захлопнул дверь ногой. Комната была маленькой, тесной — две кровати, шкаф, письменный стол. На одной из кроватей валялась одежда Джесс.

— Ты заявление написала, — сказал он, останавливаясь в центре комнаты. — В полицию пошла.

— Да, — ответила Лив спокойно. — Пошла.

— Ты охренела?

— А ты охренел, когда решил, что можешь делать со мной что хочешь, и я буду молчать?

Хантер шагнул к ней. Она не отступила. Стояла, задрав подбородок, и смотрела прямо в глаза.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — процедил он. — Мой отец теперь...

— Мне плевать на твоего отца, — перебила она. — Мне плевать на тебя. Мне плевать на ваши деньги и вашу власть. Ты меня слышишь? Я не продаюсь.

— Ты уже продалась, — усмехнулся он. — На складе. Помнишь?

Она дёрнулась, как от пощёчины. В глазах вспыхнула боль — и тут же погасла, сменившись ненавистью.

— Заткнись, — выдохнула она.

— Что, не нравится правда? — Хантер шагнул ещё ближе, нависая. — Ты стояла на коленях и делала мне минет. Ты текла, пока я...

Она ударила.

Кулак врезался ему в челюсть неожиданно. Хантер отшатнулся, схватившись за лицо.

— Сука! — выдохнул он.

— Не подходи, — прошипела Лив. В руке у неё блеснуло лезвие — маленький перочинный нож, который она держала в ящике тумбочки. — Я серьёзно.

Хантер смотрел на неё. На нож в её руке. На её глаза — дикие, злые. И вдруг внутри что-то щёлкнуло.

Уважение? Восхищение? Он не мог понять.

— Ты ненормальная, — сказал он тихо.

— Это ты ненормальный, — ответила она. — Ты и твоя семья. Вы думаете, что вам всё можно. Что люди — это вещи. Но я не вещь. И никогда ею не буду.

Хантер открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь распахнулась.

— Лив, я купила тебе йогурт, ты не представляешь, там такая очередь... — Джесс влетела в комнату с пакетом в руках и замерла.

Увидела Хантера. Увидела нож в руке Лив. Увидела их лица.

— Охренеть, — выдохнула она. — Лив, ты чего? Это у вас что прелюдия такая?

Лив опустила нож, но не убрала.

— Всё нормально, Джесс, — сказала она. — Выйди.

— Да ну? — Джесс поставила пакет на стол и уставилась на Хантера. — Это же Хантер Рейн! Лив, ты чего с ним...

Она вдруг улыбнулась, будто до неё дошло.

— Слушай, а ты чего скрывала? — Джесс ткнула в Лив пальцем. — Да ладно! Могла бы и сказать, что это был Хантер. Мы же подруги!

Хантер замер. Перевёл взгляд с Лив на Джесс.

— О чём она? — спросил он.

Джесс, счастливая, что сейчас раскроет секрет, затараторила:

— Ну вы же на квесте в лесу были! На той вечеринке, ну, где охота. Лив тогда куда-то пропала, а я её искала, думала, заблудилась. А она, оказывается, с тобой время проводила! — Джесс подмигнула Лив. — А мне сказала, что какой-то парень в балаклаве. Тоже мне, подруга.

Хантер медленно повернулся к Лив. В комнате повисла тишина, такая плотная, что можно было резать ножом.

— В лесу, — сказал Хантер. Голос его стал тихим, опасным. — На охоте.

Лив молчала. Смотрела на него, и в глазах её плескался ужас, который она не могла скрыть.

Хантер снова посмотрел на Джесс. Та всё ещё улыбалась, не понимая, что происходит.

— Во что она была одета? — спросил он.

Джесс удивилась вопросу, но ответила:

— Ну, в худи таком, мешковатом, в джинсах... Она всегда так ходит. А что?

Хантер не ответил. Он смотрел на Лив.

Всё встало на свои места.

Запах. Яблочное мыло. Тот самый запах в лесу и на складе. Он думал, что ему кажется. Но нет.

Голос. Дерзкий, низкий, когда она злится. Тот самый, что сказал «Пошёл ты» перед ударом.

Фигура. Мешковатое худи, скрывающее тело. Он видел её тогда в лесу, и она носила такие же огромные и бесформенные вещи.

— Пошла вон! — скомандовал Хантер Джесс, и та, подумав, что они хотят уединиться, подмигнула подруге и проскользнула обратно в дверь.

— Ты, — выдохнул он.

И вдруг засмеялся.

Смех был тихим, хриплым, почти страшным. Он смеялся, глядя на неё, и в этом смехе не было веселья — только безумное, искривлённое узнавание.

— Это была ты, — сказал он, всё ещё усмехаясь. — Всё это время. Лес. Камень. Моя башка. Это была ты, сука.

Лив смотрела на него, сжимая нож, и не понимала, что происходит. Он смеялся. Он реально смеялся.

— Ты хоть понимаешь, — Хантер шагнул к ней, и она вжалась в стену, — что ты единственная, кто меня дважды унизил, ударил камнем, сбежал, укусил за член, заявил в полицию — и всё ещё дышишь?

Он наклонился к её лицу, почти касаясь губами.

— Ты чудо, Морган. Долбаное, бесячее чудо.

Хантер отступил на шаг, оглядел её с головы до ног — и покачал головой, всё ещё криво усмехаясь.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Я искал тебя. Думал, найду — убью. А ты всё это время была здесь. Под носом.

Он провёл рукой по лицу, стирая усмешку, и посмотрел на неё уже серьёзно.

— Ты не сдашься, да?

Лив сглотнула. Нож в руке дрожал, но она не опускала его.

— Нет.

Хантер кивнул. Секунду смотрел на неё, потом развернулся и пошёл к двери.

У порога остановился.

— Значит, будем играть дальше, — бросил он через плечо. — Посмотрим, кто кого.

Дверь захлопнулась.

Лив стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на пустой проём. В ушах всё ещё звучал его смех — жуткий, безумный, но в нём было что-то ещё.

Он знает. Он всё знает.

Она медленно опустилась на пол, всё ещё сжимая нож, и попыталась отдышаться.

Адреналин бил в виски.

Но в груди, рядом со страхом, загоралось что-то другое.

Он сказал: «Посмотрим, кто кого».

Что ж. Пусть смотрит.

Утро выдалось серым, но Лив это не волновало.

Она шла по коридору университета, и каждый шаг отдавался в висках твёрдой, холодной решимостью. Волосы стянуты в тугой пучок, мешковатая футболка с группой SOAD, чёрная, как её настроение. Лицо — каменное. Ни одна мышца не дрожит.

Джесс семенила рядом, косясь на неё с тревогой.

— Лив, ты точно в порядке? — шепнула она. — После вчерашнего...

— Я в порядке, — отрезала Лив. — Тема закрыта.

Джесс открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, но передумала. Просто шла рядом, сжимая лямку рюкзака.

Они завернули за угол и влетели в холл.

Когда Лив с Джесс вошли, разговоры стихли. Не полностью — но изменилась интонация. Кто-то обернулся, кто-то толкнул соседа локтем. Лив чувствовала эти взгляды — липкие, любопытные, предвкушающие. Будто они знали то, чего не знала она.

Её взгляд упёрся прямо в него.

Хантер стоял у колонны в центре холла. Не один — рядом Кейн лениво листал что-то в телефоне, Рид опирался плечом о стену, Нокс просто существовал в пространстве, глядя в никуда. Четвёрка. Как всегда. Как проклятие.

Все четверо смотрели на неё. Кейн улыбался — той самой улыбкой, от которой хотелось вымыть руки. Рид просто наблюдал, как орнитолог за редкой птицей. Нокс... Нокс смотрел в пространство, но Лив готова была поклясться, что краем глаза он следит за каждым её движением.

Хантер смотрел прямо на неё.

Не так, как раньше. Не с яростью, не с угрозой, не с тем хищным голодом, от которого холодела спина. Он смотрел с интересом. С каким-то странным, почти весёлым предвкушением. Уголки его губ чуть приподнялись — не усмешка, а что-то другое. Ликование?

Он явно ждал её.

Лив это поняла мгновенно. Он знал, что она придёт. Знал, что случится дальше. И наслаждался этим знанием.

— Пошли, — бросила она Джесс и двинулась дальше, прямо мимо них.

Она чувствовала его взгляд на своей спине. Он прожигал лопатки насквозь. Но она не обернулась. Не доставила ему этого удовольствия.

Кейн что-то шепнул Хантеру. Тот усмехнулся в ответ. Нокс даже не повернул головы. Рид проводил Лив долгим, изучающим взглядом — холодным, как лёд.

Они прошли. Выдохнули только в аудитории.

— Чего он лыбился? — прошептала Джесс, усаживаясь рядом.

— Плевать, — ответила Лив, раскрывая тетрадь.

Но внутри всё скрутилось в тугой узел. Она знала: это не конец. Это только начало.

Первая пара прошла почти спокойно.

Лив смотрела в тетрадь, но буквы расплывались. Она сжимала ручку так, что побелели костяшки, заставляя руку не дрожать. В горле стоял ком — сухой, колючий. Каждый глоток напоминал, как она давилась на складе. Она зажмурилась на секунду, прогоняя видение. Не сейчас. Только не сейчас.

Джесс пару раз толкала её в бок, показывая что-то в телефоне, но Лив только отмахивалась. Мысли были заняты другим: что он задумал? Чего ждёт?

На последней минуте пары дверь открылась.

В аудиторию заглянула женщина в строгом костюме — секретарша или помощник, Лив не знала точно. Профессор даже не поднял головы. Просто кивнул, мол, иди. Студенты зашевелились — кто-то обернулся, кто-то прошептал соседу что-то, от чего тот ухмыльнулся.

Женщина обвела взглядом ряды и остановилась на Лив.

— Лив Морган? — голос звонкий, официальный. — Вам нужно пройти в офис финансовой помощи. Срочно.

В аудитории повисла тишина. Все обернулись на Лив.

Джесс вцепилась в руку Лив мёртвой хваткой.

— Лив, не ходи, — выдохнула она. — Это они. Я знаю, это они.

Лив высвободила руку. Посмотрела на Джесс — и впервые за утро её голос дрогнул:

— Я знаю.

Она медленно закрыла тетрадь, встала и пошла к выходу, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Стипендия. Они тронули стипендию.

Офис финансовой помощи находился на третьем этаже, в конце длинного коридора с дорогими коврами и картинами на стенах. Лив толкнула дверь и вошла.

Кабинет был большим, светлым, с панорамным окном на город. За столом из тёмного дерева сидела женщина. Дорогой костюм, идеальная укладка, на лице — улыбка, выверенная до миллиметра. Такая улыбка бывает у людей, которые привыкли решать чужие судьбы, не моргнув глазом.

На столе, рядом с монитором, стояли фотографии в серебряных рамках. Хейл с мэром. Хейл с отцом Хантера — Грэм Рейн улыбался в камеру, положив руку ей на плечо. Хейл с судьёй Верховного суда штата. Лив смотрела на эти фото и чувствовала, как внутри всё обрывается. Это не просто чиновница. Это их человек.

— Мисс Морган, — сказала женщина, не вставая. — Присаживайтесь. Меня зовут Виктория Хейл, я директор по этике и студенческим вопросам.

Лив села. Спина прямая, взгляд в глаза.

— Я слушаю.

Хейл открыла папку, лежащую перед ней. Пролистала несколько страниц.

— У вас впечатляющие результаты, — сказала она. — Лучшая вступительная работа за последние пять лет. Полная стипендия — большая редкость.

— Я знаю, — ответила Лив.

Хейл подняла глаза и улыбнулась ещё шире.

— Поэтому мне особенно жаль сообщать вам, что мы вынуждены пересмотреть условия вашей финансовой поддержки.

Лив сжала подлокотники кресла.

— В связи с чем?

— В связи с вашим поведением. Инцидент в столовой. Ваше нападение на студента.

— Нападение? — Лив подалась вперёд. — Вы про то, как Хантер Рейн схватил меня за волосы и швырнул на колени?

Хейл подняла бровь. Улыбка не дрогнула.

— Я про то, как вы ударили его. Дважды. При свидетелях.

— Он первый начал!

— Камеры видеонаблюдения, — перебила Хейл всё с той же ледяной вежливостью, — показывают другую картину. Вы провоцировали конфликт, а затем применили физическую силу к мистеру Рейну, который, замечу, является одним из лучших студентов университета.

Лив замерла.

— Лучших? — переспросила она. — Он?

— У него высший балл по всем предметам, — кивнула Хейл. — И безупречная репутация. В отличие от некоторых.

Лив моргнула. Потом усмехнулась — горько, зло.

— Высший балл? — переспросила она. — У Хантера Рейна? Который появляется на парах раз в неделю?

Хейл даже не дрогнула.

— Мистер Рейн активно участвует в жизни университета. Его семья спонсирует три научные лаборатории и стипендиальный фонд для талантливых студентов. — Она сделала паузу. — Таких, как вы, мисс Морган. Были.

— Я хочу видеть запись, — сказала Лив.

— Это не ваше право, — мягко ответила Хейл. — Внутреннее дело университета.

Она взяла ручку, сделала пометку в бумагах.

— В результате ваших действий, мисс Морган, университет вынужден применить санкции. Семья Рейн, как один из крупнейших спонсоров, выразила обеспокоенность безопасностью студентов. Ваша стипендия сокращается на пятьдесят процентов. Начиная со следующего месяца.

— В договоре, — Хейл открыла папку и медленно, смакуя каждое слово, зачитала: — «Студент обязуется соблюдать кодекс чести университета. Нарушение влечёт за собой пересмотр условий финансовой поддержки». — Она подняла глаза и улыбнулась. — Всё по закону, мисс Морган.

Слова падали, как удары молота.

Лив смотрела на Хейл. На её дорогой костюм, на её идеальную укладку, на улыбку, которая не касалась глаз.

— Вы не можете так поступить, — сказала она тихо.

— Можем, — ответила Хейл. — В договоре о стипендии есть пункт о соблюдении кодекса чести университета. Вы его нарушили.

— Кодекса чести? — Лив вскочила. Голос сорвался, зазвенел. — Он избил меня! Он схватил меня за волосы, швырнул на пол, унижал при всех! А вы говорите мне о кодексе чести?

— Сядьте, мисс Морган, — стальным голосом оборвала Хейл.

Лив не села. Смотрела сверху вниз, сжимая кулаки.

— И как мне быть? — спросила она. — Мне просто сдохнуть? Потому что ваш драгоценный Хантер Рейн решил, что я его игрушка?

Хейл медленно встала. Теперь они почти одного роста.

— Это не мои проблемы, мисс Морган. — Каждое слово падало, как камень в воду. — Я лишь выполняю свою работу. Решение принято. Обжалованию не подлежит. Вы можете забрать свои вещи и покинуть кабинет.

Лив смотрела на неё. На её идеальный макияж. На фотографии на столе — с мэром, с сенатором, с отцом Хантера.

И вдруг всё встало на свои места.

Система. Она работает на них. Всегда работала. Полиция, университет, суды — всё куплено, всё продано. И она одна. Совсем одна против этой машины.

Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова.

Дверь захлопнулась за ней.

Коридор плыл перед глазами. Лив шла, не видя ничего. В ушах шумело. Половина стипендии. Половина. Это значит — работать ночами. Это значит — не спать, не есть, не учиться нормально. Это значит — проиграть.

Она зашла в туалет, влетела в кабинку, закрылась.

И выдохнула.

Слёз не было. Они застряли где-то в горле, обжигая, но не выходя наружу. Она стояла, упираясь ладонями в стену, и пыталась дышать. Руки дрожали. Колени подкашивались. Она закусила губу до крови, чтобы не заорать. В голове билось: склад, его руки, пистолет у виска, его смех, когда она давилась...

Она с силой ударила кулаком по стене. Боль отрезвила.

— Не они, — прошептала она, глотая воздух. — Не они. Я сильнее. Я всех их переживу. Сдохнут они, а не я.

Она выпрямилась, вытерла губы тыльной стороной ладони, посмотрела в глаза своему отражению. Из зеркала на неё смотрела не жертва — воин.

Они думают, что сломают её. Они думают, она сдастся. Они думают, деньги решают всё.

Хуй там.

Лив умылась холодной водой, вышла из туалета и быстро зашагала по коридору. Решительно, не сбавляя темпа. Каждый шаг гулко отдавался в голове. Кроссовки стучали по кафелю. Вокруг мелькали лица — студенты шарахались в стороны, провожая её взглядами. Кто-то присвистнул. Кто-то засмеялся. Она не слышала. В ушах шумела кровь.

Она завернула за угол и увидела его.

Хантер стоял один. Ждал. Смотрел прямо на неё с этим своим проклятым любопытством.

На секунду внутри всё оборвалось. Страх ударил в живот ледяной волной. Но Лив заставила себя дышать. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Расправила плечи.

Она подошла к нему вплотную. Остановилась в метре. Посмотрела прямо в эти серые глаза — холодные, насмешливые, живые.

Голос сорвался, но она не позволила себе замолчать:

— Ты труп, Хантер Рейн!

— Ты труп, Хантер Рейн!

Слова вылетели раньше, чем она успела подумать. Голос сорвался, но в нём плескалось столько ярости, что несколько проходящих мимо студентов обернулись. Воздух в груди кончился, однако Лив всё равно сделала вдох — рваный, болезненный. В холле повисла тишина. Такая плотная, что стало слышно, как где-то капает вода из неисправного кулера. Все взгляды упёрлись в них. Все ждали.

Хантер даже не шелохнулся. Стоял, прислонившись к колонне, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с этим своим неизменным любопытством. Усмешка тронула уголки губ.

— Смелое заявление, — лениво протянул он. — Для человека, которая должна мне по гроб жизни.

Лив шагнула к нему. Внутри всё кипело, адреналин застилал глаза. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони.

— Какого хрена? — выдохнула она, и ноздри её раздувались, как у быка перед атакой. — Тебе было мало того, что случилось на складе?

Хантер медленно изогнул бровь — будто она сказала нечто забавное. Сделал вид, что не понимает.

— Склад? — переспросил он с невинным видом. — Какой склад? Ты о чём?

— Да что ты, блядь, за человек такой?! — Лив толкнула его в грудь обеими руками. Ладони упёрлись в твёрдые мышцы, он даже не покачнулся. Только усмешка сползла с лица, сменившись холодным интересом. — Мне, мать твою, что — голодать? Ты забрал у меня всё! Стипендию! Ты хоть понимаешь, что это для меня значит?

Хантер склонил голову набок, разглядывая её, как диковинный экспонат.

— Попроси у родителей, — бросил он равнодушно.

Лив вспыхнула. Перед глазами на секунду возникло лицо матери — уставшее, с тёмными кругами после ночной смены. Отец, который последние три года не брал отпуск. Они и так отдают последнее. И даже не знают, через что она проходит. Никогда не узнают. Кулаки сжались до хруста.

— Ты, блядь, серьёзно? — Голос сорвался на хрип. — У моих родителей нет денег, тупо! Ни цента! Единственное, на что я здесь жила, — это моя стипендия. Ради которой я провела столько бессонных ночей, почти без сил. А ты пришёл и... — Она не договорила, сглотнув ком в горле.

Хантер нахмурился. Секунду молчал, буравя её взглядом. Потом в его глазах мелькнуло что-то тёмное, оценивающее.

Он медленно осмотрел её с головы до ног. Смакуя каждую деталь. Взгляд задержался на груди, скользнул по бёдрам, вернулся к лицу. У неё внутри всё сжалось от отвращения.

— У меня есть неплохая работа для тебя, — сказал он, и в голосе проскользнула маслянистая, липкая нотка. — Ты уже принцип изучила. И собеседование прошла.

Его явно забавляла собственная шутка. Он наслаждался намёком на склад и предвкушал её реакцию.

Лив замерла. Смысл сказанного доходил медленно, как сквозь вату. А когда дошёл — к горлу подкатила тошнота. Она смотрела на него, не веря, что он реально это сказал.

— Чего? — выдохнула она.

Хантер прищёлкнул языком.

— Сиськи у тебя что надо. — Он снова окинул её откровенным взглядом, теперь уже как товар. — Отсос — двести пятьдесят баксов. Для начала. Но только так, чтоб я был доволен... — Он сделал паузу, снова проходясь взглядом по её телу. — А если войдёшь во вкус — о прайсе договоримся.

Лив смотрела на него, и слова доходили теперь с пугающей ясностью. А когда дошли — мир взорвался красным.

Пощёчина обрушилась на его щёку с такой силой, что звук разнёсся по холлу. Голова Хантера мотнулась в сторону.

Он медленно поднял руку, потёр краснеющую щёку. Посмотрел на неё. В глазах сверкнуло что-то тёмное и хищное.

— Это ты зря, — сказал он тихо.

Лив отшатнулась, но было поздно. Его рука схватила её за запястье — мёртвой хваткой, от которой невозможно вырваться. Он рванул её в сторону, потащил по коридору, не обращая внимания на попытки вырваться.

— Пусти! — зашипела она, врезая кулаком в его плечо. — Пусти, ублюдок!

Он не реагировал. Тащил её к маленькой двери в конце коридора — в подсобку для уборочного инвентаря. Рванул ручку, впихнул её внутрь, влетел следом и захлопнул дверь.

Внутри было темно, тесно, пахло хлоркой, пылью и старой химией. Полки с тряпками, вёдрами, средствами для мытья полов. Что-то острое — кажется, угол пластикового ведра — впилось в поясницу, когда он с силой вжал её в эти полки, прижимая своим телом. Запах хлорки смешивался с его запахом — терпким, дорогим, от которого у неё кружилась голова. Или это от нехватки воздуха?

— Ну ты и стерва! — выдохнул он, тяжело дыша, и его дыхание обожгло её щёку.

Лив открыла рот, чтобы выплюнуть очередное проклятие, но он не дал.

Его губы врезались в её губы.

Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Ярость, смешанная с чем-то тёмным, голодным. Лив сопротивлялась яростно — била кулаками по его груди, плечам, пыталась оттолкнуть. Но он был сильнее, тяжелее, и его близость, его запах, жар его тела делали с ней что-то неправильное, предательское.

С каждым ударом силы таяли. Его тело казалось слишком тяжёлым, слишком горячим. Его запах заполнял лёгкие. И вдруг, на секунду — всего на одну проклятую секунду — колени подогнулись.

Она не поняла, как это случилось. Просто перестала сопротивляться. И этого хватило. Его язык проник ей в рот, горячий, наглый, и Лив издала звук, от которого захотелось провалиться сквозь землю.

Стон. Тихий, сдавленный, но самый настоящий стон удовольствия.

В голове билось: «Что ты делаешь? Остановись! Ненавидь его!» — но тело не слушалось. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его. Ненавидела своё тело, которое откликалось на него вопреки всему. Поцелуй был яростным, как битва — они словно вкладывали в него всю ненависть, сражаясь за первое место, за власть друг над другом.

А потом Лив пришла в себя.

Она укусила его за губу.

Хантер дёрнулся назад, коротко выдохнув сквозь зубы. Хихикнул — удивлённо, отрывисто. Поднёс палец к губе, посмотрел на каплю крови. Секунду он просто смотрел на неё — и вдруг усмехнулся. Не насмешливо, как раньше. А с каким-то странным, почти восхищённым удивлением. Капля крови выступила на его нижней губе. Он вытер её пальцем и снова перевёл взгляд на Лив.

— Знаешь, Лив, — сказал он, вытирая кровь с губы. — Твоё тело на самом деле честнее тебя. Оно не врёт. В отличие от твоего рта.

Она смотрела на него, тяжело дыша. Внутри всё горело — от стыда, от ярости, от того, что он был прав. Чёрт бы его побрал.

Хантер развернулся, провёл рукой по джинсам — там, где ткань натянулась. Поправил. Медленно. Показательно. Давая ей это увидеть, запечатлеть в памяти. Потом открыл дверь, и в подсобку ворвался свет из коридора — яркий, режущий глаза.

На пороге он остановился. Обернулся. Взгляд — тёмный, тяжёлый, изучающий. Будто он уже решал, что сделает с ней в следующий раз.

— Нужны будут бабки, — бросил он через плечо. — Я думаю, ты сможешь меня найти.

Помахал рукой на прощание — лениво, небрежно — и вышел.

Дверь захлопнулась. Звук гулко разнёсся по тесной подсобке.

Лив стояла, прижавшись спиной к полкам, и не могла пошевелиться. Губы горели огнём. На языке остался привкус — железо, его кровь, его запах. Руки дрожали. Колени подкашивались.

Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть всё это. Не получалось.

— Сука, — прошептала она в пустоту.

Но непонятно было — его она назвала сукой или себя. Потому что тело всё ещё помнило. Всё ещё хотело. Вопреки всему.

Она сползла по полкам на корточки, обхватила голову руками и замерла. Сердце колотилось где-то в горле.

Что со мной не так?

Хантер вошёл в подсобку, проигнорировав охранников у двери. Те замерли по стойке смирно — знали, что с ним шутки плохи. В нос ударил запах сырости, металла и чего-то сладковато-химического — дешёвый синтетический наркотик, который здесь фасовали пачками.

— Он здесь? — бросил Хантер, не оборачиваясь.

Нокс стоял в углу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Тьма за его почти чёрными глазами отражала тусклый свет единственной лампочки под потолком. Охранники при его появлении синхронно отвели взгляды — встречаться с ним глазами никто не рисковал. Он кивнул — один раз, едва заметно.

Хантер усмехнулся и двинулся дальше, вглубь.

Клуб назывался «Логово» — и название говорило само за себя. Трёхэтажный монстр в центре города, с фасадом из чёрного стекла и неоновой вывеской, которая горела красным, как рана. Внутри — лабиринт из коридоров, зон и потайных комнат. Звукоизоляция — армейского образца. Охрана — бывшие военные, умеющие хранить молчание. Система вентиляции — такая, что запах дыма и пота выветривался за минуту.

На первом этаже гремела танцевальная зона — владения Хантера. Здесь он чувствовал себя хозяином положения: толпа двигалась под его музыку, пила его алкоголь, дышала его воздухом. Девчонки вились вокруг, как мотыльки на свет, готовые на всё ради взгляда или приглашения в приват. Он проходил через толпу, и люди расступались — кто-то кивал, кто-то жал руку, кто-то просто отводил глаза. Две блондинки в коротких юбках попытались прижаться, но он отмахнулся, даже не взглянув. Сегодня не до них. Клуб давно упростил доступ к девушкам — те сами стекались сюда, привлечённые деньгами и слухами о «четвёрке». Достаточно было кивнуть охраннику, и любую можно было провести в приватку. Хантер пользовался этим механически — просто чтобы сбросить напряжение. Пустые, скучные тела.

Слева, за тяжёлыми портьерами, прятались VIP-комнаты — владения Кейна. Там пахло дорогим парфюмом, кожей и сексом. Мягкие диваны, приглушённый свет, звукоизоляция, что крика не слышно. Кейн встречал гостей лично, если они были достаточно важны. Или достаточно красивы. Он умел сделать так, что люди уходили оттуда с пустыми кошельками и странной улыбкой на лице. Сегодня он уже развлекался — Хантер заметил мелькнувшую в проёме фигуру в кружевном белье. Кейн подмигнул ему, но остался внутри. На столике у входа лежала камера — Кейн любил снимать свои игры. Для коллекции. Или для шантажа.

Справа — бар Рида. Длинная стойка из тёмного дерева, подсветка снизу, бармены в чёрных жилетках. Рид сидел в углу, на своём обычном месте, откуда видел всех входящих и выходящих. Перед ним стоял виски, оставшийся нетронутым. Он просто наблюдал. Сканировал. Искал слабых, ищущих лёгких денег или лёгкой смерти. К нему подошёл какой-то парень в дорогом костюме, заискивающе улыбнулся, что-то зашептал. Рид остался неподвижен — только процедил сквозь зубы: «Отвали». Парень исчез быстрее, чем появился. Бармен, заметивший эту сцену, едва заметным жестом убрал бутылку, которую уже тянулся было достать для наглеца. Рид не подавал знаков — его присутствия хватало, чтобы все работали как часы.

На втором этаже, на стриптиз-сцене, царил Нокс. Не то чтобы он там стоял или танцевал — он просто существовал. Сидел в тени, за стеклом, откуда открывался вид на сцену и на зал. Девушки на шестах двигались в такт музыке, но стоило кому-то из посетителей слишком долго засмотреться — ловили на себе его взгляд. Чёрные глаза из темноты. И сразу становилось не до танцев. Нокс хранил молчание, но его присутствие чувствовали все. Подойти к нему осмеливались немногие — даже охрана обходила стороной.

У входа в цокольный этаж Хантер на секунду задержался. Сверху доносились приглушённые басы — ритмичные, живые. А внизу, куда он сейчас спускался, располагалось то, ради чего клуб вообще существовал. Тишина встречала его, как старая знакомая.

Оружейка и склад.

Официально клуб принадлежал подставному лицу — какому-то мексиканцу по имени Карлос, который жил в Канкуне и понятия не имел, что на него оформлено. Документы были безупречны, налоги платились вовремя, проверки проходили гладко. А в базах данных, которые курировал Нокс, значились четыре владельца с виртуальными личностями — настолько проработанными, что у них были даже страницы в соцсетях и фото с семейных праздников. Докопаться до истины не удастся никому.

Здесь, внизу, пахло машинным маслом, порохом и прессованными брикетами травы. Вдоль стен тянулись стеллажи с ящиками — от «калашей» до новейших «зигзауэров». В углу стояли мешки с порошком, запаянные в вакуум, — опт для крупных дилеров. Система работала как часы: товар приходил, уходил, деньги оседали на счетах, до которых не добраться ни одной налоговой.

Кроме сегодняшнего дня.

Хантер толкнул дверь в подсобку.

Внутри, на старом стуле посреди комнаты, сидел мужик лет сорока. Лысеющий, потный, в дорогом костюме, который сейчас был помят и порван. Руки связаны за спиной пластиковыми стяжками. На лице — синяки и размазанная по щеке кровь. Перед ним стояли двое охранников — молчаливые, безликие.

Нокс вошёл следом бесшумно, как тень. Остановился в углу, за спиной дилера. Тот, поглощённый страхом, даже не заметил его появления — слишком занят был, трясясь перед Хантером.

— Ну? — Хантер остановился напротив. Скрестил руки на груди. — Где бабки, Стив?

Дилер дёрнулся. Глаза забегали.

— Хантер... Хантер, слушай, это не я... Товар пропал! Понимаешь? Целая партия! Я её в руки взял, повёз, а на точке — пусто! Копы? Конкуренты? Я не знаю! — Голос сорвался на визг. — Дай мне неделю! Я всё верну! Всё до цента!

— Неделю? — переспросил Хантер тихо.

Сзади послышался смешок. Кейн вошёл в подсобку, лениво облокотился о косяк. На секунду его взгляд скользнул по стене, где была замаскирована камера — запись уже шла. На всякий случай.

— Стив, Стив, — протянул он с улыбкой. — Ты же знаешь, мы не банк. У нас рассрочек нет.

Рид появился следом, молча, как тень. Встал у стены, упёрся плечом. Смотрел на дилера с таким выражением, будто перед ним таракан.

Нокс оставался неподвижен. Просто стоял за спиной у Стива, глядя в пустоту. Но от его присутствия воздух в подсобке стал гуще, тяжелее. Охранники у двери, заметившие, как он вошёл, переглянулись и синхронно сделали полшага назад, увеличивая дистанцию. Дилер вдруг дёрнул головой, будто почувствовал что-то, и обернулся.

Увидел Нокса.

Лицо Стива побелело мгновенно. Он открыл рот, но издал лишь сиплый выдох. Глаза расширились, зрачки сузились до точек.

Нокс смотрел на него немигающим взглядом. Потом медленно, очень медленно подошёл ближе. Протянул руку — длинные пальцы с чёткими татуировками легли дилеру на голову. Сжал. Череп жалобно хрустнул под давлением.

Стив захрипел, задергался, пытаясь вырваться, но стул только скрипел по бетону.

— Нокс, — лениво бросил Хантер, не поворачиваясь. — Не сломай игрушку раньше времени.

Нокс замер. Ещё секунду смотрел в глаза дилеру — пустые, чёрные, без дна. Потом разжал пальцы. Отошёл назад. Снова встал в угол, как статуя.

Стив тяжело дышал, по лицу тек пот вперемешку с кровью. Он смотрел на Нокса так, будто увидел саму смерть.

— Бля... — выдохнул Кейн, качая головой. Даже его улыбка на секунду дрогнула. — Знаешь, Стив, я его иногда сам боюсь. Реально. Мы все боимся. — Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то настоящее. — Он просто молчит, а у меня яйца в узлы завязываются.

Рид хмыкнул — коротко, мрачно. Даже Хантер чуть повёл плечом, будто сбрасывая напряжение.

— Я найду! — заорал дилер, снова переключаясь на Хантера, лишь бы избежать взгляда в сторону Нокса. — Я клянусь! Только не убивайте!

Хантер вздохнул. Подошёл ближе. Присел на корточки, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

— Где товар? — спросил он спокойно.

— Я... я не знаю...

— Где товар? — повторил Хантер. Голос стал тише, вязче.

— Его украли! Я правду говорю! — Дилер дёргался, пытаясь отодвинуться, но стул только скрипел по бетону.

Хантер выпрямился. Посмотрел на охранников.

— Обыскали?

— Чистый, — ответил один. — Пусто с деньгами и товаром. Только мобила и ключи от тачки. Тачку проверили — пусто.

Хантер кивнул. Повернулся к дилеру.

— Ты хоть понимаешь, мудак, что я из-за тебя сейчас перед серьёзными людьми отвечать буду? — спросил он почти задумчиво.

— Я всё верну! — Дилер уже рыдал в голос. — Всё, что скажете! Я отработаю! Только не убивайте, пожалуйста, не убивайте!

Кейн хмыкнул.

— Отработаешь? — Он подошёл ближе, наклонился. — Чем? Ты уже старый, Стив. Тебя даже на органы не пустишь — всё проспиртовано.

— Да пошли вы! — вдруг взвизгнул дилер. — Вы думаете, я не знаю, кто вы? Щенки богатенькие! Папочки прикроют, как всегда! А ты, — он уставился на Хантера, — ты сам меня пальцем не тронешь! Ты же трус! Только своими шестёрками прикрываешься!

Тишина.

Кейн замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись любопытством. Рид остался невозмутим, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, предвкушающее. Из угла, где стоял Нокс, повеяло таким холодом, что охранники у двери невольно поёжились.

Хантер смотрел на дилера. Долго. Потом усмехнулся.

— Трус, значит? — переспросил он.

Развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился. Машинально потёр пальцы — на них не осталось и следа. Он даже не марал руки об этот мусор.

— Уберите это дерьмо, — бросил он охранникам. — И закопайте где-нибудь за городом, где собаки не роют.

— Нет! — заорал дилер. — Нет, пожалуйста! Я же пошутил! Хантер! Хантер!

Кейн рассмеялся в голос — легко, будто услышал хорошую шутку.

— Стив, ты реально решил его на слабо взять? — Он покачал головой. — Это ж надо быть таким идиотом.

Рид молча развернулся и вышел следом за Хантером. Нокс задержался на секунду — просто посмотрел на дилера ещё раз, давая тому запомнить этот взгляд навсегда. Потом исчез в коридоре, бесшумно, как призрак.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая крики.

Охранники переглянулись. Один достал пистолет с глушителем.

В подсобке щёлкнул предохранитель. Потом хлопок — короткий, сухой. И почти одновременно с ним сверху, из клуба, прорвались басы — тяжёлые, ритмичные. Будто само «Логово» одобряло происходящее.

Хантер поднимался по лестнице и чувствовал, как адреналин отпускает. Такое дерьмо, как этот дилер, даже руки марать противно. Для этого есть люди. А он — хозяин. Хозяин остаётся чистым.

В клубе гремела музыка. Девчонки вились, охранники кивали, бармены наливали. Жизнь шла своим чередом.

Хантер вышел в зал, поймал взгляд Кейна. Тот подмигнул, поднимая бокал.

— За метлу, что выметает мусор, — усмехнулся Кейн.

Хантер покачал головой, но в уголках губ дрогнула усмешка. Он подошёл к бару Рида, жестом попросил виски. Бармен поставил перед ним стакан с янтарной жидкостью, лёд звякнул о стекло.

Он сделал глоток. И замер.

Губу обожгло — там, где её зубы впились в него. Вкус металла смешался с виски, и на секунду он снова оказался в той подсобке, прижатый к ней, чувствуя её дыхание, её ярость, её...

Хантер провёл пальцем по губе. Посмотрел на красный след.

Он перебрал в памяти всех, кого ломал, уничтожал, трахал. Никто из них не сумел оставить на нём даже царапины. А эта девчонка... Укусила. Ударила камнем. Дала по яйцам. В полицию сходила. И сейчас, наверное, сидит в своей общаге, даже не догадываясь, что он стоит здесь и продолжает думать о ней.

Он посмотрел в чёрное стекло бара. Музыка вокруг стихла — или это только в его голове? На секунду в отражении вместо своего лица он увидел её. Серые глаза. Дрожащие губы. И этот укус — полный не страха, а лютой ненависти.

Наваждение длилось мгновение. Но оставило осадок.

— Бесит, — сказал он тихо, одними губами.

Кейн что-то крикнул через зал. Хантер пропустил это мимо ушей.

Он допил виски одним глотком.

Жжение в губе оставалось.

И, сука, ему это нравилось.

— Джесс, мне нужна работа.

Лив стояла посреди комнаты, уперев руки в бока. Вчерашняя решимость осталась с ней — лишь сменила форму. Теперь вместо гнева внутри поселился холодный, расчётливый прагматизм. Половина стипендии — серьёзный удар. Требовалось искать выход, добывать деньги, находить способ выжить.

Джесс оторвалась от телефона, где листала чью-то страницу, и удивлённо вскинула брови.

— Работу? Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Лив скрестила руки на груди. — Выбора у меня нет, если ты вдруг не заметила. Половина стипендии — это не просто цифры. Придётся либо меньше есть, либо больше вкалывать. Я выбираю второе.

Джесс задумалась. Отложила телефон, постучала пальцем по губе, а потом её глаза загорелись тем самым огоньком, который обычно предвещал очередную авантюру.

— Знаешь, — протянула она, — есть одно место. Я там сама подрабатывала пару месяцев, когда прижало. Классное, приличное. Платят хорошо — двадцать пять баксов в час плюс чаевые. И самое главное — работа вечерняя. С трёх до одиннадцати или с пяти до закрытия. Лекциям не помешает.

Лив моргнула. Двадцать пять в час — почти две тысячи в месяц при полной смене. Плюс чаевые. Эта сумма покрывала потерю и даже оставляла запас.

— Что за место? — спросила она настороженно.

— Клуб «Логово». — Джесс подняла руку, предупреждая возражения. — Не тот, где раздеваются и всё такое. Приличный, реально. Там официанты обслуживают вип-зоны. Музыка, тусовки, но без криминала. Я знаю менеджера, мы нормально расстались, она меня вспомнит. Смогу договориться о собеседовании.

Лив смотрела на неё. Слово «клуб» вызвало неприятный холодок в груди — отголосок той ночи в лесу. Она сглотнула, прогоняя видение. Это другое. Совсем другое. Просто работа.

— Ты уверена, что там прилично?

— Абсолютно! — Джесс вскочила с кровати. — Я сама там отпахала два месяца, знаю все расклады. Охрана на входе злая, фейс-контроль жёсткий, всё чинно-благородно. Богатенькие ребята отдыхают, но если кто наглеет — вышвыривают быстро. — Она подмигнула. — Ну, если не считать, что в вип-комнатах иногда развлекаются. Но туда заказы носить надо просто — поставил поднос и вышел. Ты же справишься.

Лив усмехнулась.

— Справлюсь.

— Вот и отлично! — Джесс захлопала в ладоши. — Завтра выходной, я позвоню Ванессе — менеджеру по персоналу. Мы с ней нормально общались. Ты не пожалеешь!

Она выбежала из комнаты, на ходу набирая номер, а Лив осталась стоять, глядя в окно на серое небо.

Выбора у меня нет, подумала она. Но это не означает, что я сдамся.

Суббота выдалась на удивление солнечной. Лив стояла перед маленьким зеркалом в общежитской комнате и в который раз оглядывала себя.

Юбка-карандаш. Чёрная, строгая, чуть ниже колена. Она купила её год назад на распродаже за пять долларов и ни разу не надевала — повода не находилось. Белая блузка — простая, хлопковая, с коротким рукавом. На ногах — белые носки и кеды. Туфель у неё отродясь не водилось.

Лив криво усмехнулась своему отражению. Туфли придумали мужчины, чтобы ноги женщин смотрелись сексуально. А она не собиралась ни для кого выглядеть сексуально. Ей нужна работа, а не приключения.

Она распустила волосы, оценивая длину. Тёмные пряди доходили почти до поясницы. Красиво, но неудобно. Надо будет отрезать сантиметров десять, чтобы не мешались. Она стянула их в тугой пучок на затылке — строго, аккуратно, без намёка на кокетство.

Взяла свой старый потёртый рюкзак — память о школе, где над ней смеялись из-за таких же потёртых вещей. Сейчас ей было всё равно. Рюкзак вместительный, удобный, и менять его на что-то другое она не собиралась.

— Выглядишь как училка, — прокомментировала Джесс с кровати, наблюдая за сборами. — Самая молодая и строгая училка в мире.

— Значит, так и надо, — ответила Лив. — Адрес скинь.

Джесс продиктовала название улицы и номер. Лив замерла.

— Это же «Логово»? — переспросила она. — Тот самый клуб в центре?

— А ты думала, где ещё двадцать пять в час платят? — Джесс улыбнулась. — Не боись, я же там работала. Всё путём. Давай, удачи! Напиши потом.

Лив кивнула и вышла.

Здание впечатляло.

Оно стояло на одной из главных улиц, занимая целый квартал. Чёрное стекло, строгие линии, полное отсутствие кричащей рекламы — только скромная неоновая вывеска над входом: «Логово». Архитектура дышала деньгами и статусом. Даже днём, когда клуб ещё не работал, он выглядел внушительно — как хищник, прилёгший отдохнуть перед ночной охотой.

Лив подошла ко входу. Двери матового стекла, кованые ручки, над крыльцом — козырёк из тонированного поликарбоната. И охранник.

Мужик под два метра, с битой, небрежно закинутой на плечо, в чёрной футболке, обтягивающей бицепсы. Он оглядел Лив с ног до головы. Поморщился.

Лив мысленно усмехнулась. Понятно. Он явно привык к девицам покрасивее и пооткровеннее. А она — юбка-карандаш, блузка, кеды, рюкзак за спиной. Ботаничка, да и только. Но она знала, как выглядит на самом деле.

Юбка подчёркивала бёдра — возможно, слишком откровенно для её вкуса. На талии пояс акцентировал узкую линию. Грудь... ну, грудь нельзя было назвать маленькой, но и пышной её не назвать. В самый раз — такая, что на пробежке без бюстгальтера колышется приятно, но дискомфорта не создаёт. Сегодня под блузкой был обычный хлопковый лифчик, без намёка на соблазн.

— Я на собеседование, — сказала Лив, глядя охраннику прямо в глаза. — Меня ждут.

Охранник ещё раз окинул её взглядом — теперь более внимательным. Кивнул. Отступил в сторону, пропуская.

— Вход для персонала сбоку, — буркнул он. — Обойдёшь здание, увидишь дверь с табличкой. Там тебя встретят.

Лив кивнула и двинулась вдоль стены.

Внутри клуб днём казался совсем другим.

Лив вошла через служебный вход и оказалась в длинном коридоре с бетонным полом и стенами, выкрашенными в тёмно-серый. Горели только рабочие лампы под потолком, давая ровный, безжалостный свет. Пахло чистящими средствами, свежей краской и чем-то сладковатым — остатки вчерашних духов, въевшиеся в воздух.

Из коридора она попала в основной зал.

Пространство поражало масштабом. Высокие потолки, барная стойка из тёмного дерева длиной метров двадцать, сцена с шестами, вип-зоны, отделённые тяжёлыми портьерами. Сейчас, при дневном свете, пробивающемся сквозь тонированные окна, всё выглядело почти по-домашнему — как театр перед началом спектакля.

На стене за барной стойкой Лив заметила стилизованное изображение — волчья голова, вписанная в логотип клуба. Странный выбор, мелькнуло в голове, но она тут же забыла об этом.

Официанты в чёрных футболках и джинсах сновали между столиками, расставляя приборы и салфетки. Бармен протирал полки, выстраивая бутылки в идеальном порядке. Две девушки в форме уборщиц мыли пол, лениво переговариваясь. Откуда-то из подсобки доносился звук работающего пылесоса.

— О, боже, наконец-то дополнительные руки!

Лив обернулась. К ней подбежала девушка — рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, зелёные глаза, пухлые губы, растянутые в приветливой улыбке. На ней была такая же чёрная футболка с логотипом клуба и джинсы, в руках — пачка салфеток.

— Ты Лив, да? Джесс звонила, предупредила. Я Элайза. — Она протянула руку, и Лив пожала её. — Пойдём, провожу тебя к Ванессе — она по набору персонала. А то тут без неё никуда.

Они пошли через зал. Элайза говорила без умолку — легко, дружелюбно, будто они знакомы сто лет.

— Карен уволилась три дня назад, ты представляешь? Просто взяла и ушла, даже отработку не взяла. Говорит, нервы не выдержали. А у нас как раз наплыв в эти дни, народу тьма, мы с ног сбились. Так что ты прямо вовремя. — Она улыбнулась Лив. — Не переживай, тебя точно возьмут. Тут с этим просто, лишь бы руки росли откуда надо. Опыт не требуется, научим.

— А что за публика? — осторожно спросила Лив.

— Разная. — Элайза пожала плечами. — В основном богатенькие. Но без фанатизма. Охрана у нас злая, если кто наглеет — вышвыривают быстро. Главное — улыбаться и носить заказы. А если кто-то слишком настойчивый — зовёшь охрану. Они тут мигом.

Они остановились у двери с табличкой «Персонал. Только для сотрудников». Элайза постучала.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Элайза толкнула дверь и заглянула.

— Ванесса, тут та самая Лив, я тебе говорила. На собеседование.

— Заходи, — ответил голос.

Элайза подмигнула Лив и шепнула:

— Удачи! Потом найду тебя, всё расскажу.

Лив вошла.

Кабинет оказался небольшим, но стильным. Белые стены, минимум мебели — стол, два кресла, стеллаж с папками. За столом сидела женщина, от которой невозможно было отвести взгляд.

Высокая. Очень высокая, даже сидя это чувствовалось. Идеальный тёмный боб, уложенный волосок к волоску. Строгий брючный костюм — тёмно-синий, дорогой, сидящий как влитой. Лицо с острыми скулами, тёмные глаза, на губах — лёгкая, деловая улыбка. От неё пахло дорогим парфюмом — сдержанно, элегантно.

— Лив Морган? — спросила женщина, жестом указывая на кресло напротив. — Присаживайся. Я Ванесса, менеджер по персоналу.

Лив села, положив рюкзак на колени. Спина прямая, взгляд открытый.

— Приятно познакомиться.

Ванесса окинула её быстрым, профессиональным взглядом. Оценила юбку, блузку, кеды. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Джесс говорила, что ты учишься в Блэкторн Элит, — начала она. — Стипендия, первый курс? Это плюс. Нам нужны адекватные люди. К тому же Джесс себя неплохо показала, пока работала. Хорошая рекомендация.

— Да, — подтвердила Лив. — Учусь на юриста.

Ванесса кивнула, делая пометку в блокноте.

— Опыт работы в сфере обслуживания?

— Нет. — Лив решила не врать. — Только подработки в закусочной матери. Посудомойка, официантка, кассир — всё сразу.

— Это опыт, — спокойно сказала Ванесса. — Значит, тяжёлой работы не боишься.

— Не боюсь.

— Хорошо. — Ванесса отложила ручку и посмотрела Лив прямо в глаза. — Джесс говорила, ты упрямая. Это хорошо. Здесь упрямые выживают. — Она сделала паузу. — Нервные — нет.

— Я не нервная, — ответила Лив. — Я злая. Это другое.

Ванесса усмехнулась — впервые по-настоящему.

— Посмотрим.

Она подалась вперёд, и голос стал серьёзнее.

— Теперь о специфике. Работа у нас вечерняя и ночная. Смены с трёх до одиннадцати или с шести до закрытия. Закрытие — обычно часа в два-три ночи, но бывает и позже. Оплата — двадцать пять в час плюс чаевые. Чаевые хорошие, если работать быстро и улыбаться.

Лив слушала внимательно.

— Обслуживать будешь вип-зоны и общий зал. Заказы носить на подносах, принимать заказы, убирать со столов. Иногда — помогать на кухне, если завал. Форма — чёрные брюки или джинсы, чёрная футболка с логотипом клуба. Футболку выдадим, брюки свои. Обувь удобная, закрытая. — Ванесса мельком глянула на кеды Лив. — Кеды подойдут, только чтобы чистые были.

— Поняла, — кивнула Лив.

— Ещё важный момент. — Ванесса чуть подалась вперёд. — У нас есть вип-комнаты. Туда заказы тоже нужно носить. Иногда гости там... развлекаются. Могут быть в неподобающем виде. Могут заниматься сексом. Твоя задача — поставить поднос, взять оплату и выйти. Без комментариев, без лишних взглядов, без реакции. Если гости слишком навязчивы — зовёшь охрану. Они рядом. Сама не лезешь. Понятно?

Лив внутренне сжалась, но лицо осталось спокойным.

— Понятно.

— Это часть работы, — продолжила Ванесса. — Клуб есть клуб. Мы следим, чтобы персонал не трогали. Если кто-то переступает границы — охрана вышвыривает быстро. Жаловаться не надо, просто зовёшь. Всё решается на месте.

— Хорошо.

Ванесса помолчала, изучая её взглядом. Потом слегка улыбнулась.

— Вопросы есть?

Лив кивнула. — Когда приступать?

Ванесса подняла бровь — с лёгким удивлением.

— Прямо завтра можешь? Воскресенье, вечером народ повалит. Покажешь себя.

— Могу, — ответила Лив без колебаний.

— Отлично. — Ванесса открыла ящик стола, достала бланк договора и чистую футболку с логотипом «Логово», аккуратно сложенную. — Заполни анкету, подпиши договор. Завтра в пять вечера жду. Опоздания не приветствуются.

— Не опоздаю, — пообещала Лив.

Она взяла ручку и начала заполнять бумаги. В голове крутилось одно: двадцать пять в час плюс чаевые. Половина стипендии — не проблема. Она справится.

Она всё выдержит.

Когда Лив вышла из кабинета, в коридоре её уже ждала Элайза.

— Ну что? — выдохнула она. — Взяли?

— Завтра в пять, — ответила Лив, и на её губах впервые за долгое время появилась настоящая, живая улыбка.

Элайза взвизгнула и схватила её за руку.

— Я так рада! Теперь будет с кем поболтать в перерывах. Пойдём, покажу тебе нашу раздевалку, где сумки оставлять, где форма висит. Там, правда, вечный бардак, но ты не обращай внимания...

Они пошли по коридору. Элайза открыла дверь с табличкой «Персонал» и пропустила Лив внутрь.

Раздевалка оказалась небольшой, но уютной — шкафчики вдоль стен, скамейки, пара зеркал. Кто-то забыл на вешалке куртку, на полу валялась пустая пачка из-под сока.

— Вот это шкафчик Карен, теперь твой, если хочешь. — Элайза открыла пустой ящик. — Только, слушай... вип-комнаты, о которых говорила Ванесса. Там иногда сидят четверо. Если увидишь их — будь осторожна.

Лив насторожилась.

— Почему?

— Да просто... — Элайза пожала плечами. — Они хозяева, кажется. Или друзья хозяев. Короче, трогать их нельзя, но и навязываться не стоит. Лучше быстро поставила поднос и ушла. — Она понизила голос. — Говорят, с ними шутки плохи. Но если не лезть — норм.

Лив кивнула, запоминая. Хозяева. Значит, не пересечёмся.

— А Джесс почему уволилась? — спросила она, вспомнив подругу.

Элайза отвела взгляд.

— Да так... один гость навязчивый попался. Охрана быстро вышвырнула. Просто неприятно стало. — Она пожала плечами. — Но ты не думай, там в целом норм. Просто иногда богатенькие думают, что им всё можно.

Богатенькие, которым всё можно, — эхом отозвалось в голове Лив. — Это я уже проходила.

— Ладно, — сказала она вслух. — Спасибо за предупреждение.

— Обращайся! — Элайза улыбнулась. — Завтра увидимся. Удачи!

Лив вышла из клуба и остановилась на крыльце, глубоко вдыхая прохладный воздух. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени ложились на асфальт.

Она обернулась на чёрное стекло фасада. В отражении мелькнуло её собственное лицо — уставшее, но решительное.

Просто работа. Деньги. Выживание. Всё остальное — не важно.

—Давай, детка, возьми его глубже!

Хантер расслабленно откинулся на спинку дивана в вип-зоне, закинув руку на спинку. Пальцы второй руки сжимали светлые волосы блондинки, которая стояла перед ним на коленях.

Она попалась ему на глаза ещё час назад — стреляла взглядами, прикусывала губу, томно потягивала коктейль. Обычно Хантер не тратил время на таких — слишком предсказуемо. Но сегодня ему было плевать.

Несколько дней мысли крутились вокруг одной девчонки. Её губы. Её запах. Тот укус, от которого губа до сих пор заживала медленнее, чем следовало. Это бесило. Сводило с ума.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в фантазию. Представил другие губы. Дрожащие, но злые. Слёзы, смешанные с ненавистью. Как она давилась, задыхалась, но не сдавалась. Как её тело откликалось вопреки воле. Это сопротивление заводило сильнее любой готовности.

Эта игра нравилась нам обоим, подумал он.

Он открыл глаза и вцепился в волосы блондинки сильнее, двигаясь резче, глубже. Девушка мычала, старалась подстроиться. Хорошая девочка. Знает своё место.

Хантер чувствовал, как оргазм подступает. Откинул голову, зажмурился, готовясь кончить...

Звон.

Резкий, оглушительный. Что-то упало.

Хантер распахнул глаза.

Свет из коридора упал на диван, выхватив из полумрака знакомый силуэт. В дверях вип-комнаты, в паре метров от него, стояла Лив.

В форме его клуба. Чёрная футболка с логотипом, джинсы в обтяжку, волосы стянуты в тугой пучок. Поднос, который она держала, валялся осколками на полу. Она смотрела на него.

Лив понадобилась секунда, чтобы осознать: развалившийся на диване парень — это Хантер. И ещё секунда, чтобы понять, чем именно занята девушка у его ног. Внутри всё рухнуло. Замерло. А потом бешено заколотилось где-то в горле.

Поднос дрогнул в руках. И упал.

Секунда. Две.

Лив моргнула. Опустила глаза на блондинку, которая всё ещё стояла на коленях с раскрытым ртом, сжимая в пальцах его член. Перевела взгляд на него. Замерла.

Хантер смотрел на Лив поверх головы блондинки и видел, чем она отличается от той, что стояла перед ним на коленях. Блондинка была идеальной — ухоженной, покорной, предсказуемой. Лив была полной противоположностью — злая, в дешёвых джинсах, с ненавистью во взгляде. И оторваться от неё было невозможно.

Та замерла, чувствуя, как его пальцы сжались на её затылке сильнее, фиксируя на месте. Она попыталась продолжить, но он дёрнул — предупреждающе.

— Сидеть, — бросил он, даже не глядя на неё.

Блондинка замерла, так и оставшись с открытым ртом. Она знала правила.

А Хантер смотрел на Лив. На то, как она медленно, словно через силу, опускается на корточки. Как собирает осколки, не поднимая глаз. Осколки впивались в пальцы, но Лив не чувствовала боли. Только холод — липкий, противный, растекающийся откуда-то изнутри. Она сжимала стекло так, будто это было единственное, что удерживало её от того, чтобы развернуться и вцепиться ему в глотку.

Вот она. Та самая. В его клубе. В знакомой ему форме.

— Вот это совпадение, — протянул он, довольно усмехаясь. — Какими судьбами, Лив?

Она не ответила. Продолжала собирать.

Хантер усмехнулся и резко дёрнул блондинку за волосы, заставляя отстраниться. Из её рта вывалился его член с влажным звуком.

— Пошла вон, — бросил он, даже не глядя.

Блондинка отшатнулась, вытерла губы, подхватила сумочку и выскользнула за дверь.

Хантер спрятал член в штаны, застегнул ширинку и снова развалился на диване, наблюдая за Лив.

Она собрала последние осколки, поднялась. Подбородок вздёрнут, глаза смотрят сквозь него. Развернулась, чтобы уйти.

Хантер встал. Два шага — и он уже рядом. Рука на талии, вторая перехватила запястье. Прижал к себе, чувствуя, как напряглась её спина. Его тело было горячим — обжигающе горячим после нескольких минут возбуждения. Лив чувствовала этот жар даже сквозь ткань футболки. И запах — его парфюм, смешанный с запахом пота и той девушки. К горлу подкатила тошнота.

Запах. Тот самый, но теперь с чужой примесью.

— Сама пришла, — выдохнул он ей в ухо. — Интересный выбор.

— Я не знала, что это твой клуб.

— А теперь знаешь. — Усмехнулся. — Уволишься?

— Отпусти, это мерзко.

Он прижал крепче.

— Думал о тебе.

— А я о тебе — нет. — Она дёрнулась. — Руки убери. Ты только что был в другой.

Он хмыкнул, но пальцы разжались не сразу — будто давая ей прочувствовать каждое мгновение этой секунды. Лив дёрнулась, высвобождаясь, и едва не пошатнулась — ноги слушались плохо, адреналин бил в виски. Она развернулась и пошла к двери, сжимая поднос с осколками так, что края впивались в ладони через ткань. Каждый шаг давался с усилием — хотелось бежать, но она заставляла себя идти ровно, не сбавляя темпа.

— Лив.

Голос резанул по спине, как нож. Она замерла. Рука на ручке двери дрогнула. Внутри всё кричало: «Оглянись, пошли его, докажи, что ты сильнее!» Но она знала: если оглянется — пропала. Не потому, что он что-то сделает. А потому, что увидит в его глазах то, чего боялась больше всего.

Она толкнула дверь и вышла, оставив его за спиной.

Дверь захлопнулась, отсекая свет и запах его парфюма.

В комнате стало пусто. Не просто тихо — пусто, будто вместе с ней ушло всё тепло. Хантер смотрел на закрытую дверь дольше, чем следовало, и чувствовал, как медленно затухает возбуждение, сменяясь чем-то другим. Чем-то, чему он не мог подобрать названия.

В пальцах всё ещё держался её запах — яблоко и что-то неуловимое, её собственное. Он сжал кулак, будто пытаясь удержать это ощущение, и усмехнулся.

Она здесь. В его клубе. Ирония или судьба?

Он подошёл к бару, налил виски. Лёд звякнул о стекло, и этот звук показался оглушительным в гробовой тишине. Он поднял бокал в сторону двери.

— Добро пожаловать в Логово, — сказал он тихо.

Лив вылетела из вип-комнаты и врезалась в Элайзу.

— Ты чего? — удивилась та, отшатываясь. — Что случилось?

— Ничего. — Лив сглотнула, прогоняя видение. — Заказ упал.

— Я помогу...

— Не надо.

Она проскользнула мимо, сжимая поднос с осколками так, что края впивались в ладони через ткань.

В подсобке она прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали. В голове билось: «Он только что был в другой, а после этого трогал меня».

Она задрала футболку, посмотрела на талию в тусклом свете лампочки. Кожа была чистой — никаких следов. Но ощущение его пальцев осталось. Как клеймо, выжженное изнутри.

Лив с силой провела ладонью по этому месту, потом ещё и ещё. Тёрла, пока кожа не покраснела. Боль отрезвляла. Помогала не думать о том, как его рот...

Она зажмурилась, прогоняя видение. Поднесла руку к губам, вытерла тыльной стороной ладони. Во рту всё ещё чувствовался привкус — его запах, его дыхание.

Она сползла по стене на корточки, уткнулась лицом в колени. Секунда. Две. Глубокий вдох. Выдох.

Она поднялась, подошла к раковине, умылась холодной водой. Посмотрела в глаза своему отражению. Из зеркала на неё смотрела не жертва, а воин.

— Работай, — приказала она себе. — Просто работай.

Остаток смены тянулся бесконечно.

Лив носила заказы, улыбалась, собирала чаевые. Всё шло своим чередом.

Она несла заказ к столику у сцены и вдруг замерла. У барной стойки стоял мужчина в чёрной рубашке — широкие плечи, тёмные волосы. Сердце пропустило удар. Но через секунду он обернулся, и Лив увидела незнакомое лицо.

Выдохнула. И в который раз поймала себя на мысли, что ищет его в толпе. Боится — и ищет. Потому что неизвестность хуже.

Хантер не появлялся.

И это пугало ещё сильнее.

Кейн сидел на своём обычном месте у барной стойки.

Отсюда открывался идеальный обзор на весь зал: танцпол, вип-зоны, служебные проходы. Он любил это место. Любил наблюдать. Любил раскладывать людей на составляющие. Игра, в которой он выступал и зрителем, и режиссёром.

Сегодня его внимание привлекла она.

Лив Морган.

Он помнил её ещё по столовой — та самая, что вмазала Хантеру по яйцам. Дважды. Тогда это показалось забавным. Но сейчас, глядя, как она мечется между столиками с подносом, как вздрагивает от каждого шороха, но продолжает держать спину прямой, он понял: дело не только в ударе.

Она двигалась с какой-то отчаянной грацией. Каждый шаг — вызов. Каждый взгляд — пощёчина. И при этом внутри неё чувствовался страх — липкий, животный, но она его душила, затаптывала, не позволяла вырваться наружу.

Кейн перевёл взгляд на вип-комнату, откуда полчаса назад вылетела Лив. Хантер так и не вышел. Странно. Обычно после таких сцен он появлялся в баре, брал виски, отпускал пару шуток. А сейчас сидел там один, в темноте.

Кейн подозвал бармена жестом.

— Что там у Хантера? — спросил лениво.

— Не знаю, мистер Вулф. — Бармен пожал плечами. — После той официантки он никого не звал.

Кейн усмехнулся. Хантер и официантка Лив. Забавно.

— Она здесь работает? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Да, сегодня первый день.

Кейн кивнул, отпуская его. Посмотрел в сторону служебного коридора, где только что скрылась Лив. Та самая девчонка из столовой. Теперь она разносит напитки в его клубе. И Хантер после встречи с ней заперся в вип-комнате и никого не зовёт.

Он допил виски и двинулся в обход. Двигался плавно, почти бесшумно. Остановился у колонны в тени, откуда открывался идеальный обзор на кухню и служебный коридор.

Она вышла через минуту. Кейн смотрел, как она лавирует между столиками, как поправляет выбившуюся прядь — жест, выдававший нервозность. Как улыбается гостям — механически, одними губами, глаза оставались пустыми.

Он заметил, как её взгляд на секунду задержался на вип-комнате, где заперся Хантер. И как она тут же отвернулась, сжав зубы.

Кейн усмехнулся. Она боялась. Но не убегала. Интересно.

Лив вышла из кухни с новым заказом — коктейли для компании в дальней вип-зоне. Проходя через зал, она снова почувствовала взгляд. Обернулась.

Кейн стоял у колонны, прислонившись плечом, и смотрел прямо на неё — как охотник, изучающий дичь.

Лив отвела взгляд первой. Ускорила шаг.

Когда она выходила из вип-комнаты, он оказался прямо у двери. Лив пришлось отступить на шаг — и упереться спиной в косяк. Кейн шагнул следом, нависая.

— Осторожнее, — сказал он, не двигаясь с места. Голос звучал лениво, но глаза смотрели цепко. — Чуть не разлила.

Лив подняла поднос, как щит.

— Пропусти.

Он не сдвинулся. Секунду просто смотрел, потом медленно наклонился ближе. Лив вжалась в косяк.

— Тяжёлая смена? — спросил он почти ласково.

Она сжала поднос так, что побелели костяшки.

— Нормальная, — выдавила она.

— Врёшь. — Он усмехнулся. — У тебя руки дрожат.

— С чего бы тебе волноваться?

— Я не волнуюсь. — Кейн склонил голову, разглядывая её. — Мне просто интересно. Ты единственная, кто заставил Хантера потерять лицо. Дважды. И он о тебе думает. Постоянно.

Сердце Лив пропустило удар. Она физически почувствовала, как кровь отливает от лица. В ушах зашумело. Она ненавидела себя за эту реакцию, за то, что её тело отзывалось на его имя.

— Мне плевать, — выдохнула она.

Голос прозвучал глухо, будто издалека. Она сама себе не поверила — и по тому, как Кейн усмехнулся, поняла: он тоже не поверил.

— А зря. — Кейн подался ближе, понижая голос. — Потому что когда Хантер о ком-то думает, этот кто-то либо становится частью его мира, либо исчезает. Третьего не дано.

— Это угроза?

— Это наблюдение. — Он выпрямился. — Я просто хочу понять, что в тебе такого. Чем ты его зацепила.

Лив молчала, глядя ему в глаза. В них читалось только холодное любопытство.

— Удачи в поисках, — ответила она и шагнула в сторону, обходя его.

Кейн лишь проводил взглядом. Но Лив спиной чувствовала этот взгляд — тяжёлый, изучающий, как у хищника, примеряющегося к жертве. Она знала: это только начало. И хуже всего — она понятия не имела, чьё.

Кейн вернулся к бару, где уже сидел Рид. Рид сидел в тени, почти сливаясь с чёрной кожей дивана. Только поблёскивали глаза — тёмные, холодные, бездонные.

— Наблюдаешь? — спросил Кейн, садясь рядом.

— А ты нет?

Голос Рида звучал низко, тяжело, будто каждое слово давило на грудь.

— Мне плевать, с кем он играет. Пока это не мешает делу.

Рид медленно повернул голову. Взгляд упёрся в Кейна.

— А если мешает?

— Тогда будем разбираться.

Тишина повисла между ними. Кейн усмехнулся, но в глазах оставался холод. Он знал: Рид не шутит.

— Ты видел, как она на него смотрит? — спросил Кейн.

— С ненавистью.

— Нет. — Кейн покачал головой. — С ненавистью смотрят на врага. А она смотрит так, будто пытается разгадать загадку.

Рид наконец повернулся.

— И что?

— А то, что Хантер никогда не позволял никому себя разгадывать. А ей позволяет.

Он замолчал, глядя в сторону служебного коридора.

В раздевалке перед закрытием Элайза подошла к Лив, заглянула в лицо.

— Лив, ты белая как мел. — Она взяла её за руки. — У тебя пальцы ледяные. И дрожат. Что случилось?

Лив посмотрела на свои руки. Они и правда дрожали — мелко, противно, неуправляемо. Она сжала их в кулаки, но дрожь только усилилась.

— Ничего. Просто устала.

— Тот гость в випке... — Элайза замялась. — Он тебя тронул? Ты можешь сказать. Я никому не...

— Нет! — выдохнула Лив слишком резко. — Не тронул.

Элайза отшатнулась, но в глазах осталась тревога.

— Тогда что?

Лив посмотрела на неё. На секунду захотелось рассказать всё. Вывалить на неё этот кошмар. Но она тут же одёрнула себя. Элайза не выдержит. Или, что хуже, расскажет кому-то.

— Просто вспомнила кое-что, — сказала она твёрже, чем чувствовала.

Элайза смотрела с сомнением, но расспрашивать не стала. Только пожала плечами и вернулась к своему шкафчику.

Лив переодевалась медленно, стараясь не думать. Не думать о его руках на своей талии. О его дыхании на своей шее. О том, как её тело откликнулось на этот жар вопреки всему.

«Что во мне такого? — подумала она. — Почему они не могут просто оставить меня в покое?»

Ответа не было.

Она вышла из клуба в третьем часу ночи. Улица пустовала, только редкие фонари горели тусклым жёлтым светом. Воздух пах сыростью и выхлопными газами.

Лив сделала шаг от входа — и замерла.

У тротуара, метрах в двадцати, стоял чёрный «Бентли». Тонированные стёкла были опущены ровно настолько, чтобы разглядеть силуэт на заднем сиденье.

Хантер.

Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел прямо на неё.

Лив заставила себя дышать. Один вдох. Второй. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, липкий, прожигающий насквозь. Он упёрся в спину раньше, чем она успела сделать шаг.

Она развернулась и пошла в сторону кампуса. Быстро, почти бегом. Шаги гулко стучали по асфальту. Сзади мягко зашуршали шины — машина тронулась.

Она шла, не сбавляя темпа, через пустые кварталы. Свет фар скользил по её спине, выхватывая из темноты. Ровный, спокойный звук двигателя — неотступный, как дыхание хищника.

Она не оборачивалась, но знала: он там. Смотрит. Ждёт.

У самого кампуса она остановилась, достала ключи от карты-пропуска. И только тогда оглянулась.

«Бентли» стоял в полусотне метров, у края тротуара. Фары погашены. Силуэт за стёклами не двигался.

Лив влетела в дверь общежития, захлопнула её за собой и прижалась спиной к холодному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. Она поднялась на свой этаж, вошла в комнату, подошла к окну, отдёрнула штору.

Машина стояла напротив входа.

Лив смотрела на чёрный «Бентли» и чувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Страх? Злость? Или что-то другое, чему она не находила названия?

Она злилась на себя за эту неопределённость. За то, что не могла просто ненавидеть. За то, что где-то глубоко, в самой тёмной части души, её тянуло к нему. Как мотылька к огню.

— Дура, — прошептала она. — Какая же ты дура.

Она отошла от окна, села на кровать. Джесс спала, уткнувшись в подушку, и тихо посапывала.

Лив сидела в темноте, глядя в одну точку. В голове билось: «Это только начало». И где-то под слоем страха, под слоем отвращения, под слоем злости на себя — пульсировало что-то ещё. Что-то, от чего хотелось провалиться сквозь землю.

Она не знала, что именно. Но знала одно: Хантер Рейн не отступится.

И хуже всего — она сама не знала, хочет ли, чтобы он отступился.

Утро понедельника встретило Лив головной болью и серым светом, сочащимся сквозь жалюзи.

Кампус гудел привычным утренним шумом. Студенты тащились к корпусам с кофе в руках.

Лив шла быстро, глядя прямо перед собой. Не оглядываться. Не искать взглядом чёрную машину. Просто идти.

После лекции она вышла из аудитории, перекинула рюкзак через плечо и направилась к лестнице. В коридоре было людно.

— Лив, подожди!

Она обернулась. Её догонял парень с их потока — кажется, Марк. Высокий, светловолосый, с вечной лёгкой улыбкой.

— Чего тебе? — спросила она, не сбавляя шага.

— Конспекты, — выдохнул он, поравнявшись. — Я две недели болел, теперь вообще ничего не понимаю. Дай посмотреть, а? Я обязательно их верну.

Лив вздохнула.

— Ладно. Завтра принесу.

— Ты спасительница! — Он улыбнулся. — А то препод меня сожрёт. Слушай, может, кофе как-нибудь выпьем? В благодарность?

Лив фыркнула.

— Спасибо, но не интересно!

— Ой, какие мы колючие. — Марк засмеялся. — Ладно, договорились. Завтра после пары?

— Да.

— Идёт.

Лив отвернулась и тут краем глаза заметила движение. У стены, метрах в десяти, стоял Хантер. Смотрел прямо на них. Лицо — каменное, но в глазах — что-то такое, от чего по спине пробежал холодок.

Он развернулся и пошёл прочь.

Лив проводила его взглядом и почувствовала странное покалывание в груди.

— Знакомый? — спросил Марк, проследив за её взглядом.

— Нет, — отрезала Лив. — Иди уже.

Он пожал плечами и ушёл.

Лив перевела дыхание и направилась на следующую пару. Она завернула за угол и пошла к лестнице. Толпа постепенно редела — студенты сворачивали в аудитории, голоса стихали. Осталось пройти метров двадцать до поворота.

И вдруг сильный рывок за запястье дёрнул её в сторону.

— Какого хрена... — вырвалось у неё от неожиданности.

Она не успела договорить. Её втащили в узкое пространство под лестницей. Плечо больно ударилось о косяк, перед глазами на секунду потемнело. Тёмный угол, пахнет пылью и старыми тряпками. Свет просачивается сквозь щели в ступенях, рисуя полосы на бетонном полу.

Хантер прижал её своим телом к стене, зажимая рот ладонью. Второй рукой упёрся в стену рядом с её головой. Глаза — тёмные, злые.

— Не ори, — бросил он тихо.

Лив смотрела на него расширенными глазами, сердце бешено колотилось. Она кивнула. Он медленно и настороженно убрал ладонь.

— Ты охренел? — зашипела она. — Совсем с катушек слетел?

— Это кто, блядь, был рядом с тобой? — спросил он вместо ответа. Голос низкий, вязкий.

— Тебе какое дело?

— Отвечай.

— Одногруппник. Конспекты просил.

— Лыбилась ему.

— Я не лыбилась. — Лив дёрнулась. — С чего ты вообще...

Он не дал ей договорить.

Его рот врезался в её — жёстко, собственнически, без намёка на нежность. Губы обожгло — вкус кофе, виски и чего-то терпкого, его собственного. Язык вторгся глубоко, грубо, и Лив на секунду забыла, как дышать. Воздух кончился, лёгкие горели, но она не могла отстраниться — он держал крепко, не позволяя даже вдохнуть. Это был не поцелуй. Это было клеймение. Он целовал её так, будто стирал с её губ чужое присутствие, будто вбивал в неё своё имя.

Она попыталась ударить его — кулак взлетел в воздух, но он перехватил запястье на полпути. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости — жёстко, но не больно. Просто не вырваться. Лив зашипела, дёрнулась, пытаясь высвободить руку. Он даже не напрягся. Вторая попытка — тем же результатом. Теперь обе руки были прижаты к стене над головой, а он нависал сверху, вжимая её в бетон всем телом.

— Хантер... — выдохнула она в его рот.

— Заткнись.

Его свободная рука скользнула вниз. По животу, по бедру. Пальцы были горячими — обжигающе горячими на её коже. Он потянул край юбки, задирая её выше, и Лив дёрнулась, пытаясь сжать ноги. Бесполезно. Его бедро уже было между ними — жёсткое, сильное, раздвигающее, не дающее сомкнуться. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь джинсы.

— Тсс, — выдохнул он ей в губы. — Не дёргайся. Хочу кое-что проверить.

Его пальцы нащупали трусы, скользнули под резинку — уверенно, будто проделывали это с ней тысячу раз. Лив замерла, боясь дышать.

Он коснулся её там. Провёл пальцем по складкам — медленно, изучающе. Кожа горела под его прикосновением, внутри всё сжалось в тугой узел.

И вдруг он усмехнулся, глядя ей прямо в глаза — довольно, хищно.

— Мокрая, — сказал он хрипло. — Когда ты с ним разговаривала. Я видел, как ты на меня смотрела. И ты уже тогда была мокрая, да?

— Нет...

— Врёшь.

Он надавил пальцем, проникая внутрь. Лив выгнулась, закусив губу, чтобы не застонать. Голова ударилась о стену, но она не почувствовала боли. Только его палец внутри, только жар, разливающийся по животу, только пульсация там, где она запрещала себе хотеть его.

— Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, когда будешь кончать.

— Я не...

Он добавил второй палец. Ритмично, глубоко, безжалостно. Большим пальцем надавил на клитор, размазывая её соки, и Лив поняла, что пропала.

Внизу живота закручивалась тугая пружина. С каждым толчком она сжималась всё сильнее, дыхание сбилось на всхлипы, в ушах зашумела кровь.

Она ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое откликалось, сжималось вокруг его пальцев, толкалось навстречу. Но остановиться не могла.

— Вот так, — прошептал он, не останавливаясь. — Чувствуешь? Запомни: только я могу с тобой так.

— Заткнись...

— Никогда. Больше никто к тебе не прикоснётся. Только я. Ты поняла?

Она не ответила. Не могла. Потому что пружина лопнула.

Оргазм накрыл её волной — горячей, острой, вышибающей воздух из лёгких. Лив выгнулась, закусила губу до крови, чтобы не закричать, но сдавленный стон всё равно вырвался наружу. Тело сжалось вокруг его пальцев, пульсируя в такт бешеному сердцу. Несколько секунд она просто не видела ничего — только белый шум перед глазами.

Она ещё не успела прийти в себя, а он уже снова впился в её рот поцелуем — но этот был совершенно другим. Не требовательным, не жёстким. Глубоким, тягучим, обещающим то, что будет дальше.

Когда он оторвался, Лив обмякла на стене, тяжело дыша. Ноги подкашивались, внизу живота всё ещё пульсировало. Хантер медленно убрал руку, вынимая пальцы — так же медленно, как вводил, будто дразня. Потом поднёс пальцы к лицу, посмотрел на влагу, блестящую в полумраке. И облизал их — медленно, смакуя, не сводя с неё глаз.

— Хорошая девочка, — сказал он довольно, обводя языком подушечки.

— Ты... мать твою... чертов сталкер! — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Ты одержимый...

Он посмотрел на неё и хищно улыбнулся.

— И тебе это чертовски нравится, Лив. Просто ты ещё боишься признаться, что эта твоя киска хочет большего. Хочет меня.

Лив смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Внутри всё перемешалось — ненависть, злость, унижение. И что-то ещё. Что-то, чему она отказывалась давать имя.

Потому что это «что-то» было очень похоже на удовлетворение.

Она провела рукой по лицу — пальцы дрожали. На губах остался его вкус. Между ног пульсировало, напоминая о том, что только что произошло.

Она кончила. Он заставил её кончить. И где-то глубоко, под слоем стыда и ярости, она не чувствовала себя грязной. Она чувствовала себя живой.

— Что ты со мной делаешь? — выдохнула она. Голос сорвался, прозвучал почти жалобно.

Хантер посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах плясали тёмные огоньки.

— То же, что ты со мной, — ответил он. — Только честнее.

Он отступил на шаг, поправил джинсы. Застегнул ширинку, провёл рукой по волосам. Посмотрел на неё ещё раз — разгорячённую, растрёпанную, с разбитой губой и бешеным пульсом.

Развернулся и вышел из-под лестницы, даже не оглянувшись. Только шаги застучали по коридору — и стихли.

Лив стояла, прижавшись спиной к стене, и пыталась отдышаться. Губы горели. Между ног пульсировало. Сердце колотилось где-то в горле.

В темноте под лестницей пахло пылью, старыми тряпками — и им.

Хантер толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул внутрь.

Шаги гулко отдавались в пустоте холла — чужие, будто здесь вообще не должно быть звуков. Пахло полиролью для мебели и свежими цветами — белыми орхидеями, которые мать меняла каждые три дня, но которые никто никогда не нюхал.

Тишина встретила его, как всегда — вязкая, давящая, абсолютная. В особняке Рейнов не бывало шумно. Прислуга передвигалась бесшумно, отец говорил редко и тихо, мать... мать просто не издавала звуков, которые можно было бы счесть живыми.

Он прошёл через холл. Высокие потолки, белый мрамор, хрустальная люстра, стоившая как хорошая машина. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии на стенах. Идеальный, стерильный интерьер, в котором можно задохнуться.

Дизайнер, которого наняла мать, говорил что-то о «европейском минимализме» и «сдержанной элегантности». Хантер называл это иначе — морг. Здесь пахло деньгами, но не жизнью. Дом не жил — он существовал. Как музейный экспонат, в котором нельзя ничего трогать.

Он уже собирался свернуть к лестнице, когда услышал:

— Хантер, милый.

Голос матери — ровный, безучастный, с той сухостью, которая заменяла ей тепло. Она стояла в арке гостиной, идеально уложенная, в шёлковом халате, поправляя безупречную прядь волос. Поза — выученная годами, та самая, которую она использовала на благотворительных вечерах и светских раутах. Улыбка — идеальная, но не касающаяся глаз. Она смотрела на него так, будто он был частью интерьера — дорогой вазой, которую нужно протереть от пыли.

Хантер остановился. Не повернулся. Просто замер на месте.

Внутри поднялась знакомая волна — раздражение, смешанное с усталостью, которую он чувствовал каждый раз, когда слышал её голос. Мышцы спины напряглись, челюсть сжалась. Он заставил себя медленно повернуться, натянув на лицо маску спокойствия.

— Ты помнишь, что сегодня в восемь благотворительный вечер?

Хантер молчал. Секунду. Две. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

— Я не пойду.

Мать вздохнула — тот самый вздох, которым сопровождала все его «непослушания». Поправила халат на плече, будто это могло её успокоить.

— Сынок, ты не можешь не идти. — Она улыбнулась. Поддельно, идеально, так, что хотелось вымыть руки. — Мы должны показать себя с лучшей стороны.

Хантер усмехнулся, глядя в пустоту холла. Он даже не смотрел на неё — зачем?

— Я уже сказал. Не пойду.

Улыбка матери дрогнула. Брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию — недовольную, но всё ещё пытающуюся сохранить видимость материнской заботы.

— Ты пойдёшь и будешь там милым и почтительным. — Голос стал жёстче. — Иначе мне придётся поговорить с твоим отцом. Это его очень расстроит.

Хантер замер. Дыхание на секунду перехватило — не от страха, от злости. Она знала. Знала, куда бить. Отец — единственное, что ещё могло заставить его подчиниться.

Мать вскинула подбородок, глядя на сына сверху вниз, хотя была ниже на полголовы. Она видела его реакцию. И улыбнулась — едва заметно, торжествующе.

— Костюм уже в твоей комнате. Химера приедет в четыре. И после того как она сделает мне укладку, займётся твоей шевелюрой.

Она посмотрела на его волосы — непослушные, чуть взлохмаченные — с такой неприязнью, будто это были не волосы, а грязь под ногтями.

Хантер вспомнил. В детстве она заставляла его стричься коротко — «под машинку, чтобы выглядел прилично». Он ненавидел эти стрижки. А когда вырос, отрастил волосы длиннее, чем позволяли правила. Маленький бунт. Единственный, который он мог себе позволить.

— И к слову, твои друзья тоже будут. — Она снова улыбнулась. На этот раз почти по-матерински.

Хантер смотрел на неё и видел то, что знал всегда: она старалась. Старалась выглядеть приличной матерью, заботливой, внимательной. Но они оба знали правду. Ей было плевать. Плевать на него, на его жизнь, на то, что у него внутри. Главное — фасад. Главное — чтобы вечер прошёл идеально, чтобы никто не посмотрел косо, чтобы деньги мужа продолжали течь в её бездонные карманы.

И вдруг его осенило.

Идея. Безумная, дикая, но оттого ещё более сладкая.

Он медленно повернулся к матери. Натянул на лицо вежливую улыбку — ту самую, которую надевал, когда нужно было что-то получить.

— Я могу взять с собой очень милую девушку, мамочка.

Мать приподняла бровь. Удивилась — хоть и старалась не показывать.

— Если она из приличной семьи и её семья достойна нашего внимания... — Она сделала паузу, — то да.

Хантер улыбнулся шире. Внутри мелькнула мысль: «Приличная семья» для неё — это деньги, связи, фамилия. Лив была из другого мира. Из мира, где люди работают, любят, ненавидят по-настоящему. Мать была фальшивой во всём — от улыбки до духов. Лив была настоящей даже в своей ненависти.

— О, мамочка. Вы с папочкой будете так довольны ею.

Мать безразлично кивнула — она уже не слушала. Мыслями была где-то далеко, в списках гостей и цветочных композициях. Развернулась и ушла, оставив после себя только запах дорогих духов и пустоту.

Хантер стоял в холле и смотрел ей вслед. Стоял долго — минуту, две? Время здесь текло иначе. В груди не было боли. Только пустота, которую он научился не замечать. Он выдохнул — только сейчас понял, что всё это время задерживал дыхание.

Потом поднялся на второй этаж, в своё крыло.

Комната встретила его привычной тишиной.

Здесь было всё, чем он когда-то жил. И всё, что ему когда-то запрещали.

Стильный интерьер — чёрный бархат, хромированные детали, огромная кровать, застеленная идеально гладким покрывалом. Дизайнерская лампа на прикроватном столике. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии на стенах. Даже книг не было — только несколько томов в идеальных корешках, которые он никогда не открывал. Место для жизни, в котором никто не жил.

На стене висела гитара.

Чёрная, блестящая, с поцарапанным грифом — единственная царапина во всей комнате. Единственная вещь, которая имела значение. Иногда, когда никто не видел, он подходил и проводил пальцами по струнам — просто чтобы услышать звук, чтобы вспомнить, что он ещё способен чувствовать.

Она смотрела на него с немым укором, будто спрашивала: «Помнишь?»

Он помнил.

В десять лет он загорелся этой идеей. Спрятался в своей комнате, тайком смотрел видео на YouTube, учился ставить аккорды. Пальцы болели, саднили, но он был счастлив. Впервые за долгое время — по-настоящему счастлив. Музыка была его, только его. Она не требовала быть идеальным, не оценивала, не унижала.

А потом отец узнал.

Дверь распахнулась без стука. Отец стоял на пороге, держа в руках распечатку — историю браузера, которую велел проверить секретарю. Хантер помнил этот взгляд. Холодный, презрительный.

— Рейны не играют в эти дешёвые игры, — сказал он тогда, забирая гитару. — Ты будешь заниматься фехтованием и фортепиано. Это достойно твоего имени.

Мать стояла в коридоре и молчала. Она всегда молчала.

Гитару вернули через год — когда поняли, что битву проиграли, но войну выиграли. Хантер больше не прикасался к ней. Она висела на стене, как напоминание. Как память о том, кем он мог бы стать, если бы не был Рейном.

Он перевёл взгляд на кровать.

Огромная, чёрная, в блестящем бархате. На покрывале лежал костюм — дорогой, дизайнерский, от которого пахло деньгами и чужим вкусом. Идеально выглаженный, с идеально подобранным галстуком.

Хантер провёл рукой по волосам. Взъерошил их — назло матери, назло отцу, назло всему этому стерильному моргу.

— Девушка есть, — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Но согласится ли она?

Он представил её лицо. Серые глаза, смотрящие с ненавистью. Тонкие губы, сжатые в линию. «Пошёл ты» — сказала бы она. Или просто рассмеялась бы ему в лицо.

Но где-то глубоко, под слоем гордости и страха, теплилась надежда. Маленькая, глупая, неуместная.

Она была настоящей. В мире, где всё оказалось фальшивым — мать, дом, этот чёртов костюм — она оставалась единственной настоящей. И именно поэтому он хотел видеть её рядом.

Он посмотрел на своё отражение в чёрном зеркале шкафа.

— Согласится ли она пойти в этот ад со мной?

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с тишиной.

Хантер усмехнулся своему отражению.

Что ж. Осталось только спросить.

И надеяться, что она не пошлёт его сразу.

Он вышел из комнаты, спустился по лестнице. В холле было всё так же пусто и стерильно. Ни звука, ни движения. Только запах орхидей и полироли.

Иногда ему казалось, что настоящий дом — там, в «Логове». Среди громкой музыки, пьяных гостей, дешёвых духов и дыма. Там он чувствовал себя живым. Здесь — просто существовал.

Он открыл дверь и вышел в вечерний воздух.

Машина заурчала, фары выхватили из темноты дорожку к воротам.

Лив сидела за столом, уткнувшись в ноутбук, и пыталась вникнуть в материал по уголовному праву. Глаза слипались, кофе в кружке давно остыл, а в голове вместо статей кодекса крутилось совсем другое.

Она провела рукой по предплечью — и вздрогнула. На секунду показалось, что кожа всё ещё помнит его пальцы. Там, где он сжимал её запястья под лестницей. Где гладил, где проникал в неё, заставляя забыть, как дышать. Она чувствовала его запах на себе, сколько бы ни тёрла кожу мочалкой в душе.

Лив тряхнула головой, прогоняя видение. В который раз за сегодня. Она злилась на себя за эту слабость — за то, что не может просто стереть его из памяти, как ненужный файл. Но тело помнило. Пульсировало там, внизу живота, стоило только закрыть глаза.

Вечером смена. Нужно сделать задания сейчас, потому что потом — ад до трёх ночи.

Джесс куда-то ушла — кажется, с очередным парнем из кафе. Лив даже не запомнила его имя. Да и плевать.

Стук в дверь выбил её из мыслей.

Лив замерла. Сердце почему-то пропустило удар — ещё до того, как она осознала, кто это может быть. Джесс бы просто влетела без стука. Соседи сверху? Вряд ли.

Она прислушалась. Тишина. Только собственное дыхание и стук сердца, который вдруг стал оглушительным.

Она встала, подошла к двери, распахнула.

И замерла.

Сердце рухнуло куда-то вниз, потом подскочило к горлу и забилось там, бешеное, глухое. Дыхание перехватило — всего на секунду, но достаточно, чтобы она возненавидела себя за эту слабость.

Хантер стоял в коридоре, прислонившись плечом к косяку. Дорогая куртка, джинсы, волосы чуть взлохмачены — он провёл по ним рукой, и на губах заиграла та самая улыбка, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Непрошенное тепло разлилось где-то в груди, и Лив приказала себе: не смей.

— Ты не поверишь, — сказал он и коротко рассмеялся.

Лив скрестила руки на груди. Пальцы впились в предплечья — единственное, что помогало не показывать, как сильно она на самом деле... что? Боится? Злится? Ждёт?

— Что ты хочешь, Хантер? Говори и уходи.

Он смотрел на неё. Секунду. Две. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись чем-то серьёзным.

— Ты идёшь сегодня со мной на благотворительный вечер.

Лив смотрела на него. Секунду. Две. Слова не укладывались в голове.

— Ты смеёшься? — выдохнула она и начала закрывать дверь.

— Стоять!

Он успел вставить ногу в щель. Лив надавила сильнее — дверь врезалась в его кроссовок с глухим стуком. Хантер взвыл в голос — не наигранно, по-настоящему. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике, он схватился за ногу и запрыгал на одной ноге, пытаясь одновременно удержать равновесие и не потерять достоинство.

— Ах ты... — выдохнул он сквозь зубы. — Сука!

— Тысяча баксов за вечер, — выпалил он, продолжая потирать ушибленное место.

Лив замерла. Тысяча долларов. Целое состояние.

— Ахренеть, — сказала она и с новой силой захлопнула дверь.

Хантер взвыл снова — на этот раз громче. Дверь приложила его по ноге так, что искры из глаз посыпались. Он скакал по коридору, матерясь в голос, и это зрелище было настолько нелепым, что Лив с трудом сдерживала улыбку.

— Ладно, стой! Стой! — заорал он, одновременно потирая ушибленное место и выставляя руку вперёд, жестом «подожди».

Лив приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза горели. Не злостью — азартом. Она чувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое бывает, когда наконец-то получаешь власть над тем, кто всегда был сильнее.

После всего, что он сделал — лес, склад, столовая, подсобка, лестница — она заслужила это мгновение. И она собиралась смаковать его.

— Хорошо, — сказала она медленно. — Хорошо. Чего ты хочешь? — Она говорила с ним так, будто объясняла ребёнку прописные истины. — У тебя реально безвыходная ситуация, да?

Хантер смотрел на неё, пытаясь понять, к чему она клонит.

— Открывай дверь, — сказал он.

— Попроси вежливо.

— Что?

— А это что сейчас было? — Лив изогнула бровь. — Хантер, я говорю: попроси вежливо.

Хантер замер. Смотрел на неё так, будто увидел призрака. Челюсть чуть отвисла — не от злости, от искреннего непонимания. Просить? Вежливо? Он вообще когда-нибудь кого-нибудь просил?

— Я обычно не прошу, — выдохнул он. В голосе проскользнуло что-то — не боль, не унижение, а скорее растерянность.

— Ты и не просил. Ты приказал.

Он смотрел на неё. Секунда. Две. Лив видела, как в нём идёт борьба — гордость, привычка, и что-то ещё, чему она не знала названия.

А потом уголок его рта дрогнул. Улыбка — медленная, хищная, с адским огоньком в глазах. Он понял правила игры. И принял их.

Он склонил голову, театрально повёл рукой и отвесил шутовской поклон — прямо посреди коридора общежития, в своих дорогущих шмотках, с этой своей наглой улыбочкой.

— Дорогая Лив, — произнёс он с пафосом, достойным шекспировской сцены. — Мне очень нужна твоя помощь. Присутствие твоей упругой задницы и твоего необычайно острого языка было бы как нельзя кстати для общества, которое будет присутствовать на этом вечере.

Он выпрямился, сияя.

— Я буду признателен, если ты согласишься.

Лив смотрела на него и чувствовала, как предательски дёргаются губы. Он был невыносим. Он был смешон. И он был чертовски обаятелен, когда хотел.

— Повтори, — выдохнула она.

— Ну уж нет, — усмехнулся он.

— Хорошо, Хантер! — Лив распахнула дверь шире. — Я пойду с тобой. Но...

— Сколько? — перебил он, доставая бумажник.

Лив шагнула к нему. Медленно. Опасным шагом.

— Я сейчас опять захлопну дверь, — сказала она тихо. — И на этот раз сильно.

Хантер выставил руки в жесте капитуляции. Бумажник исчез в кармане.

— У меня скоро экзамен. Мне нужно два-три выходных. С сохранением зарплаты. Ты договариваешься с Ванессой.

— Без проблем, — кивнул он.

— И ещё одно условие.

Он вскинул бровь.

— Ты отстаёшь от меня после этого.

Лив сказала это и сама не поверила до конца. Знала, что врёт — себе, ему, всем. Но должна была хотя бы попытаться поставить границу. Иначе она просто сойдёт с ума.

Хантер замер. Бровь поползла ещё выше. Он смотрел на неё, и в глазах плясали черти.

— Вот насчёт второго я не уверен, — сказал он медленно. — А первое — без проблем.

Лив выдохнула. Она и не ждала, что он согласится. Это было бы слишком просто. Слишком... правильно.

— Тогда просто перестань вести себя как полный кретин, — выдохнула она.

Хантер пожал плечами.

— Я неотразим и харизматичен. Это не лечится.

Лив закатила глаза. Но где-то глубоко, под слоем раздражения, шевельнулось что-то тёплое. То, чему она запрещала появляться.

Если после этого одолжения её жизнь в универе станет чуть выносимее... если он реально отстанет... то почему бы и нет?

— Я согласна, — сказала она.

Хантер расплылся в улыбке.

— Тогда собирайся. Вечер сегодня. Нам ещё тебе образ подбирать.

Лив посмотрела на свои джинсы, растянутую футболку, растрёпанный пучок.

— Я переоденусь и выйду, — бросила она и захлопнула дверь перед его носом.

Хантер стоял в коридоре и улыбался как идиот. Потом постучал в дверь.

— Я буду ждать в машине! — крикнул он.

Из-за двери донеслось что-то неразборчивое. И послышались шаги, удаляющиеся по коридору.

Лив прислонилась к двери спиной и выдохнула. Сердце бешено колотилось.

Она посмотрела на свои руки — те дрожали.

— Дура, — прошептала она. — Ты точно дура. Главное — не пожалеть об этом.

Но ноги уже несли её к шкафу. Она распахнула дверцы и уставилась на жалкие вешалки с дешёвыми тряпками.

Выругалась сквозь зубы.

— Ладно, — сказала она пустому шкафу. — Пусть будет так.

Она достала простое повседневное платье, провела рукой по ткани. И замерла.

Что она делает? Зачем ей это? Зачем она согласилась?

Лив плюхнулась на пассажирское сиденье «Бентли» и демонстративно уставилась в окно. Салон пах кожей, дорогим парфюмом и деньгами — настолько густо, что кружилась голова. Или, может, голова кружилась вовсе не от этого запаха. Она не хотела проверять.

— И помни, — сказала она, не поворачиваясь. — Это вынужденное сотрудничество. Чистый прагматизм.

Хантер повернул ключ зажигания, и двигатель заурчал, как довольный зверь. Он посмотрел на неё, чуть склонив голову.

— Вынужденное сотрудничество, — повторил он медленно, смакуя слова. Потом подмигнул. — Обещаю, будет весело.

Лив закатила глаза, но уголок губ дрогнул против воли.

— Твоё «весело» обычно заканчивается тем, что я хочу тебя убить.

— Знаю. — Он улыбнулся, трогаясь с места. — Это и есть самое интересное.

Минуту они ехали молча. Лив смотрела в окно, но краем глаза видела, как он то и дело бросает на неё взгляды.

— Что? — не выдержала она.

— Ничего. Просто прикидываю, сколько людей на вечере обоссутся, когда увидят тебя.

— Ты обещал вести себя прилично.

— Я обещал, что будет весело. Это разные вещи.

Лив фыркнула, но не нашла, что ответить.

— И кстати, — добавил Хантер, не глядя на неё, — ты волнуешься?

— Нет.

— Врёшь.

— Отвали.

Он усмехнулся, но промолчал. Тишина в салоне стала другой — тягучей, напряжённой. Лив сцепила пальцы на коленях и заставила себя смотреть в окно.

Они остановились у здания, которое Лив сначала приняла за музей современного искусства. Стекло, бетон, подсветка, ни одной вывески — только скромная табличка у двери с гравировкой, которую она не успела прочесть.

— Выходи, — Хантер заглушил двигатель. — Тут тебе помогут.

Внутри оказался бутик. Но не тот, куда она заходила с мамой в торговых центрах. Это было пространство, где вещи висели на расстоянии метра друг от друга, где каждая вешалка стоила как её стипендия за полгода, а консультанты выглядели так, будто сошли со страниц Vogue.

К ним выплыла женщина в безупречно сидящем чёрном платье. Улыбка — профессиональная, ненавязчивая.

— Мистер Рейн, мы подготовили несколько вариантов. Пройдёмте.

Хантер кивнул на Лив:

— Она.

Консультантка перевела взгляд на Лив. В глазах мелькнуло удивление — быстрым профессиональным взглядом она оценила дешёвые джинсы, растянутую футболку, стоптанные кеды. Но ни один мускул на лице не дрогнул.

— Разумеется. Мисс, пройдёмте в примерочную.

Лив замерла.

— Хантер, ты серьёзно? Здесь же цены... — Она замялась, не зная, как сказать «я не могу себе это позволить» при посторонних.

— Не обсуждается. — Он уже доставал телефон, просматривая сообщения.

— Я не могу принять такой подарок, — прошипела Лив, понизив голос, чтобы консультантка не слышала.

Хантер поднял глаза. Посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Это не подарок, Лив. Это инвестиция в мою репутацию. Если ты будешь выглядеть как нищенка, меня засмеют.

— Ах, значит, я теперь твой проект?

— Можно и так сказать. — Он усмехнулся. — Самый интересный проект в моей жизни.

Лив хотела огрызнуться, но консультантка уже тянула её за руку в глубину бутика.

— Не волнуйтесь, мисс, у нас всё самое лучшее. Мистер Рейн распорядился подобрать для вас несколько вариантов. И только один цвет — он сказал, что этот оттенок подходит к вашим глазам.

Лив моргнула. Он сказал про её глаза?

— Идите уже, — бросил Хантер, не поднимая головы от телефона. — Через час приедет человек, который займётся твоей причёской и макияжем.

— Что? — Лив развернулась. — Ты мог бы предупредить...

— Сюрприз. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой хотелось и ударить его, и... нет, только ударить. — Я заеду за тобой через два часа. Мне тоже надо привести себя в порядок.

Он развернулся и вышел, даже не взглянув на неё.

В примерочной консультантка принесла целую вешалку платьев. Все одного цвета — глубокого винного тона, цвета тёмной вишни, как хорошее многолетнее вино.

— Примерьте сначала это, — пропела она, протягивая первое платье. — Оно подчеркнёт вашу фигуру.

Лив взяла наряд и едва не выронила — тяжёлый, струящийся, невероятный. Она закрыла дверцу примерочной и долго стояла, глядя на своё отражение в старой одежде. Потом стянула футболку, расстегнула джинсы.

Первое платье оказалось слишком откровенным. Второе — слишком закрытым. Третье... третье село безупречно.

Она стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Атлас облегал фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Глубокий V-образный вырез спускался ниже, чем она привыкла. Она провела рукой по ткани — мягкой, прохладной, умопомрачительно дорогой.

— Оно сидит на вас как влитое, — пропела консультантка за спиной. — Мистер Рейн будет в восторге.

«Плевать, что он будет», — хотела сказать Лив. Но почему-то промолчала. Она была ошеломлена своим столь непривычным видом.

Хантер открыл дверь особняка и шагнул в привычную тишину.

В холле пахло духами матери — слишком резко, слишком дорого, всего слишком много. Он поднялся на второй этаж, в комнату, где его уже ждала Химера — стилист, которую мать наняла на весь вечер. Та самая, что должна была сначала уложить его непослушные волосы, а потом заняться матерью.

— Садитесь, мистер Рейн, — кивнула она на кресло, доставая расчёски и фен. — Ваши волосы, я слышала, не любят укладку?

— Не любят, — подтвердил Хантер, садясь.

— Ничего, я их уговорю.

Он закрыл глаза. Позволил чужим рукам творить с его волосами то, что положено. Гель, фен, расчёска — Химера колдовала долго, волосы действительно укладывались с трудом, но она была профессионалом.

В комнату вошла мать.

— Хантер, милый. — Она остановилась в дверях, окидывая его взглядом. На ней уже было вечернее платье — тёмно-синее, расшитое стразами, с глубоким декольте, подчёркивающим грудь, которую пластический хирург сделал идеальной несколько лет назад. Шею украшало колье — массивное, бриллиантовое, слишком тяжёлое для её тонкой шеи. В ушах — серьги в тон, почти до плеч. Всё это смотрелось дорого, богато и... чересчур. Будто она боялась, что без тонны украшений никто не заметит, сколько у неё денег.

Лицо — ещё без макияжа, Химера должна была заняться ею после Хантера. Мать и без косметики была красива — тонкие черты, аристократичный нос, светлые глаза. Но она не умела останавливаться. Ей всегда было мало.

— Кто твоя спутница? — спросила она, разглядывая его в зеркале. — Из какой семьи?

Хантер внутренне напрягся, но лицо осталось спокойным.

— Из очень достойной, мама. — Хантер улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

Мать прищурилась — явно не поверила, но спорить не стала. Её взгляд скользнул по его шее, задержался на краешке татуировки, виднеющемся из-под воротника. Губы чуть дрогнули — в плохо скрытом отвращении.

— Ты мог бы хотя бы сегодня её замазать, — сказала она сухо.

— Нет, — ответил Хантер равнодушно.

Мать промолчала. Отвернулась к зеркалу, поправляя колье. Разговор был окончен.

— Ты смотришься почти идеально, — бросила она через плечо. — Эта нитка... Ужас. — Она потянулась к его пиджаку, сняла невидимую соринку.

— Я приеду со своей спутницей к началу, — сказал он, игнорируя её замечание.

Мать приподняла бровь — ровно настолько, чтобы выразить сомнение. Но спорить не стала. Она уже смотрела мимо него, в огромное зеркало на стене. Крутилась, поправляла платье, трогала колье. Она всегда была красива. И всегда любила себя достаточно сильно, в отличие от своего родного сына.

— Хорошо, — бросила она, не оборачиваясь, разглядывая несуществующие морщинки на лице. — Только не опаздывайте.

Она выплыла из комнаты, оставив после себя шлейф духов и пустоту.

Химера закончила с укладкой — волосы лежали идеально, мокрый слик-бэк, чёткий пробор. Хантер надел пиджак, поправил запонки. Из-под воротника рубашки виднелся край татуировки на шее — единственное, что напоминало ему, кто он на самом деле.

— Готово, мистер Рейн, — сказала Химера, убирая инструменты. — Теперь я пойду к вашей матери.

Хантер кивнул, бросил взгляд на часы и вышел.

В бутике его встретила та же консультантка. Теперь она улыбалась шире.

— Ваша спутница готова, мистер Рейн. Пройдёмте.

Она провела его в центр зала, где под мягким светом софитов стояла Лив.

Хантер замер.

Она стояла спиной к нему, рассматривая себя в огромном зеркале. Длинные тёмные волосы мягкими голливудскими волнами спадали на одно плечо, открывая изящную линию шеи и ключиц. Платье — глубокого винного тона, атлас, переливающийся в свете. Облегающий силуэт «русалка» подчёркивал каждый изгиб её тела — тонкую талию, округлые бёдра. Откровенное декольте открывало больше, чем она, кажется, планировала показывать. Тонкие бретели-спагетти казались скорее декоративными — платье и так держалось на ней безупречно.

Она повернулась.

Хантер забыл, как дышать.

Глаза — серые, подведённые чёрной стрелкой, с дымчатой растушёвкой, смотрели прямо на него, словно вытягивали душу. Кожа сияла, веснушки на носу остались — их не стали замазывать, и это делало её живой, настоящей среди всей этой искусственной роскоши. Губы — тронутые лёгким винным оттенком, чуть приоткрытые.

Она была... нет, не просто красива. Она была опасна. Холодная, роскошная, недоступная — и от этого желанная до зубной боли.

В горле запершило, и он прокашлялся, чтобы привести голос в норму.

— Ничего так, — выдохнул он, справляясь с дыханием. — Для нищей стипендиатки.

Лив скрестила руки на груди — жест защиты, который он уже выучил.

Он подошёл ближе, обошёл её кругом. Она следила за ним в зеркале.

— Ты... — он запнулся, подбирая слово. — Ты выглядишь так, будто родилась в этом платье. Будто всю жизнь ждала, когда его наденешь.

Лив отвела взгляд.

— Это самый странный комплимент в моей жизни.

— Я не спец по комплиментам, — признал Хантер. Остановился у неё за спиной. Протянул руку и поправил выбившуюся прядь — случайно, почти невзначай. Пальцы коснулись её шеи, и Лив вздрогнула.

— Не трогай, — выдохнула она, но не отстранилась.

— Не трогаю, — усмехнулся он, убирая руку. — Просто любуюсь.

— Ты обещал вести себя прилично.

— Я обещал, что будет весело. А любоваться тобой — это весело. Для меня.

Лив закатила глаза, но в зеркале было видно, как дрогнули её губы.

— Заткнись. Я чувствую себя голой.

— Так и задумано. — Он обошёл её, разглядывая со всех сторон. Туфли на шпильке точно в цвет платья, ремешки обвивают щиколотки. — Твоя задница в этом платье — отдельный вид искусства. Я хочу попросить у неё автограф.

— Хантер! — Лив дёрнулась, как от пощёчины. — Ещё одно слово, и я уйду. Прямо сейчас.

Он поднял руки в притворной капитуляции.

— Молчу. Но если честно — ты выглядишь... — он сделал паузу, подбирая слово, — как моя личная, персональная мучительница.

Лив отвернулась к зеркалу. Поправила волосы — жест получился естественным, соблазнительным, хотя она явно не пыталась.

— Я выгляжу старше, — сказала она неуверенно. — Лет на двадцать пять. Это странно.

— Ты выглядишь как женщина, которая знает, чего хочет. — Хантер подошёл ближе, встал у неё за спиной. В зеркале они отражались вдвоём — она в бордовом атласе, он в тёмно-синем костюме. Идеальная пара. С обложки. — Ты мечта садиста, Лив. — сказал он почти рядом с её ухом.

Она нахмурилась.

— Что это значит?

— То и значит. — Он улыбнулся, поймав её взгляд в зеркале. — Красивая, злая, недоступная. Мечта любого, кто любит, когда ему отказывают.

— То есть ты просто извращенец.

— Абсолютно точно. — Он развёл руками. — И ты это знала с самого начала.

Лив фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Где моя одежда? — спросила она вместо ответа.

Хантер усмехнулся.

— В багажнике. И она там и останется. — Он протянул руку. — Идём. Нас ждёт ужин.

Лив посмотрела на его ладонь. Секунду колебалась. Потом вложила свою руку в его.

Пальцы переплелись. Её ладонь дрожала — чуть-чуть, едва заметно. Он сжал сильнее.

— Только не вздумай делать вид, что мы пара, — буркнула она, позволяя вести себя к выходу.

Хантер наклонился к её лицу — так близко, что она почувствовала его дыхание на коже.

— Дорогая, мы и есть пара. Хотя бы на этот вечер.

— На этот вечер, — эхом повторила Лив, но руку не выдернула.

У выхода она обернулась к зеркалу. В отражении мелькнула она сама.

— Я похожа на чужую и незнакомую мне девушку, — сказала она тихо.

— Ты похожа на мою, — ответил он, открывая дверь.

Лив хотела огрызнуться, но не нашла слов, да и возможно, они были лишними.

В машине Лив вдруг почувствовала, как сильно бьётся сердце. Она сжала руки на коленях, пытаясь унять дрожь.

Хантер завёл двигатель. Посмотрел на неё.

— Волнуешься?

— Нет.

— Врёшь.

Она промолчала.

— Там будут мои родители, — сказал он вдруг. Голос стал серьёзным. — Мать... она та ещё штучка. А отец хуже.

— Хуже тебя?

— Намного. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Держись рядом со мной. Что бы ни случилось — держись рядом.

Лив посмотрела на него. В его глазах впервые увидела что-то, похожее на... уязвимость?

— Договорились, — сказала она тихо.

Он кивнул и нажал на газ.

«Бентли» мягко тронулся с места, увозя их в ночь — навстречу ужину, который изменит всё.

«Бентли» мягко затормозил у входа в отель «Ритц-Карлтон». Лив смотрела на освещённый фасад, на красную дорожку, на толпу папарацци за ограждением и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Ты чего застыла? — Хантер уже вышел, обошёл машину, открыл её дверь. Протянул руку.

Лив выдохнула. Взялась за его ладонь, ступила на асфальт. Каблуки — эти чёртовы каблуки — сразу попытались подломиться. Она удержалась, но мысленно послала их куда подальше.

Хантер наклонился к её уху — так близко, что она почувствовала его дыхание на коже. Как тогда, в примерочной, когда он поправлял её волосы. Сердце забилось быстрее.

— Расслабься, — прошептал он. — Говори, что хочешь, думай, что хочешь. Ты при мне никогда не стеснялась.

А потом выпрямился, и его голос стал чужим, официальным:

— Только помни: выходные с сохранением зарплаты. Всё остальное — не моя забота.

Лив моргнула, прогоняя наваждение. Играл. Всё это время играл.

— При тебе — да. А при стае твоих голодных акул — первый раз.

— Акулы только выглядят страшно. На самом деле они просто толстые кои.

Лив фыркнула. Но внутри уже поселился холод — тот самый, что не обманывал её раньше.

— Тогда идём. Шоу начинается.

Они вошли в зал.

Воздух внутри был другим — густым, тяжёлым, пропитанным дорогими духами и фальшивыми улыбками. Люстры размером с небольшую машину лили золотой свет на толпу, одетую в бриллианты и шёлк. Лив чувствовала себя мухой, случайно залетевшей в витрину ювелирного магазина.

Взгляды — десятки взглядов — упёрлись в неё, как только они пересекли порог.

Лив чувствовала эти взгляды кожей — липкие, оценивающие, раздевающие. Они впивались в неё со всех сторон, как иглы. Кто-то рассматривал её платье, кто-то — лицо, кто-то — руки, явно проверяя, есть ли маникюр. Вместо того чтобы провалиться сквозь землю, она заставила себя идти прямо.

Шёпот летел со всех сторон, как осиный рой:

— Кто это? — Понятия не имею. Не из наших. — Смотри, с Хантером... — Быть не может. Он же таких... ну ты понимаешь. — Платье дорогое, но лицо... простецкое. — Девка откуда-то с окраины, сто процентов. — И как она сюда попала?

Где-то слева раздался смех — специально громкий, чтобы она услышала. Какая-то блондинка в розовом смотрела прямо на неё и смеялась, прикрывая рот веером.

Лив сжала челюсть и заставила себя идти прямо. Выше голову. Не обращать внимания.

Хантер шёл рядом — уверенно, глядя только вперёд.

— Хантер!

К ним уже двигались трое.

Кейн — в идеальном тёмно-синем костюме, с неизменной улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу. Но глаза — глаза смотрели цепко, изучающе. То проходясь по лицу Хантера, то оценивая Лив.

Рид — как всегда, тенью. Чёрный костюм, белая рубашка без галстука, тёмные волосы падают на лоб. Он смотрел на Лив так, будто видел её насквозь — и ничего хорошего там не находил.

Нокс — просто присутствие. Тяжёлое, давящее, от которого хотелось отступить на шаг. Он смотрел в пространство, сканируя его, но Лив готова была поклясться, что он видит всё. Нокса Лив не интересовала.

— Ну и ну, — протянул Кейн, останавливаясь в метре от них. Взгляд скользнул по Лив — от макушки до каблуков — и вернулся к лицу. — Морган, ты ли это? Тебя не узнать.

Он улыбался, но эта улыбка не касалась глаз.

— Я тоже тебя не узнаю, — парировала Лив, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты в костюме похож на нормального человека. Оптический обман.

Кейн рассмеялся — слишком громко, слишком наигранно. Несколько человек обернулись.

— Хантер, она прелесть. Оставь её себе.

— Оставлю, — спокойно ответил Хантер.

Лив дёрнулась. Эти слова, сказанные при них, звучали иначе — не как комплимент, а как приговор.

Рид шагнул ближе. Совсем близко. Наклонил голову, разглядывая её, как редкий экспонат.

— Смелая, — сказал он тихо, почти без интонации. — Или глупая. Ещё не решил.

— Я тоже про тебя ещё не решила, — ответила Лив, глядя ему прямо в глаза.

Рид усмехнулся — одними уголками губ — и отступил.

Кейн перевёл взгляд с Лив на Хантера и обратно. Улыбка стала тоньше.

— Твои родители уже здесь. Видел их?

— Нет ещё, — ответил Хантер.

— Ну что ж. — Кейн похлопал его по плечу. — Удачи, бро.

И в этой «удачи» было что-то, от чего у Лив похолодела спина.

Они отошли. Лив проводила их взглядом.

— Весёлые у тебя друзья, — бросила она.

— Бывают хуже.

— Например?

— Например, мои родители.

Лив почувствовала, как Хантер сжал её руку собственнически, без тени нежности. Контролирующе.

— Идём.

Они остановились у небольшой группы людей в центре зала.

Лив сразу поняла — это они.

Грэм Рейн возвышался над окружающими, как скала. Тяжёлый взгляд, седина на висках, идеальный костюм — и что-то в его лице, от чего у Лив похолодела спина. Рядом с ним стояла мать Хантера — та самая женщина в бриллиантах. Сейчас, при ярком свете, она выглядела ещё более искусственной — идеальный макияж, идеальная укладка, идеальная улыбка, которая не касалась глаз.

— Мама... Отец, — голос Хантера звучал ровно, но Лив чувствовала, как напряглась его рука. — Это Лив.

Грэм Рейн перевёл взгляд на Лив.

Он узнал её.

Лив увидела это по глазам — по тому, как они сузились, как в них мелькнуло что-то тёмное, опасное. Он знал, кто она. Знал, что она приходила в полицию. Знал, что она швырнула деньги в лицо его адвокату.

Мать Хантера окинула её быстрым взглядом — профессиональным, как у оценщика в ломбарде. Платье? Дорогое. Однако явно чужое. Причёска? Профессиональная, но кто делал? Неизвестно. Лицо? Простое, с веснушками — боже, кто сейчас носит веснушки?

Она протянула руку — унизанные бриллиантами пальцы, идеальный маникюр.

— Очень приятно, — произнесла она тоном, которым говорят «уберите это с моего дивана».

Лив потянулась пожать руку.

— Не трогай её, — рявкнул Грэм, одёргивая руку жены. — Испачкаешься.

Мать отдёрнула ладонь, будто от огня. Брезгливо поморщилась и сделала полшага назад, словно от Лив исходил неприятный запах.

Лив замерла. Внутри всё оборвалось.

— Что вы имеете в виду? — спросила она. Голос звучал на удивление ровно.

Грэм смотрел только на сына, игнорируя её.

— Какого хрена она здесь делает? — голос низкий, злой, но приглушённый — чтобы никто вокруг не слышал.

— Решил заняться благотворительностью, — ответил Хантер. Спокойно, с явным вызовом и наслаждаясь реакцией отца.

— Благотворительностью? — Грэм усмехнулся. — Если ты трахаешь мусор, это не значит, что его нужно тащить в дом.

Лив почувствовала, как кровь приливает к лицу. Мусор. Он назвал её мусором.

Она посмотрела на Хантера. Ждала. Считала про себя: раз, два, три...

Он молчал.

Спокойно. Холодно. С лёгкой усмешкой в уголках губ. Он смотрел на отца и наслаждался — каждым его словом, каждой реакцией.

Он знал. Он всё знал. И ему это нравится.

— Грэм, дорогой, — мать Хантера поджала губы, косясь на Лив с плохо скрытым отвращением. — Может, не при всех?

— А что? — Грэм повысил голос — ровно настолько, чтобы привлечь внимание окружающих. — Ты решил меня позлить? Именно этого ты хотел, Хантер? Зачем ты притащил сюда эту...

Он не договорил, но всё было и так ясно.

Хантер оставался невозмутим. Только улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Лив внутри всё переворачивалось. Но сейчас в этой улыбке сквозило одно торжество.

Он использовал её. С самого начала.

Ком подступил к горлу.

— Мусор, значит? — Лив шагнула вперёд, вставая прямо перед Грэмом. — Давайте поговорим о мусоре.

Грэм опешил — он явно не ожидал такой дерзости.

— Вы правы, мистер Рейн. Я не из вашего круга. У меня нет денег, нет связей, нет фамилии, которая открывает любые двери. — Она говорила громко, чётко, не срываясь на крик. — Но знаете что? Я зарабатываю на свою жизнь сама. Я учусь так, что получаю стипендию, а её дают лучшим. Я не ворую, не убиваю, не унижаю людей за то, что они беднее.

Мать Хантера открыла рот, но Лив не дала ей вставить.

— А вы, мадам? — она перевела взгляд на неё. — Сколько пластических операций вы сделали, чтобы выглядеть как человек? Пять? Десять? И всё равно под кожей у вас — гниль.

Мать побелела.

— А вы, — Лив снова повернулась к Грэму, — называете меня мусором. Но это вы сидите в куче дерьма и считаете себя королём. Ваши деньги воняют. Ваша так называемая «элита» смердит лицемерием и фальшью. Вы — вот кто настоящий мусор. Вонючий, прогнивший мусор, который прикрывается бриллиантами и дорогими костюмами.

В зале стало тихо. Несколько человек обернулись. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался.

— Это та самая? Нищенка? — обратилась мать Хантера к нему. Хантер кивнул, не сводя глаз с отца. — С ума сошёл?

Лив перевела взгляд на Хантера. Впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.

Пустота. Ни намёка на сожаление, беспокойство или фальшивую нежность. Только холодное, довольное спокойствие человека, который только что выиграл партию.

Браво, — сказал его взгляд. — Ты даже не представляешь, какую роль сыграла.

И в этот момент Лив поняла: надежды больше не существовало. Она сама её придумала. На пустом месте.

Лив развернулась на каблуках — ноги предательски дрожали, каблуки скользили по мрамору, но она чудом удержала равновесие. Заставила себя идти прямо. Чеканным шагом. С высоко поднятой головой.

Спиной она чувствовала десятки взглядов — кто-то ахал, кто-то шептался, кто-то, кажется, даже засмеялся. Но она шла, не оборачиваясь.

— Доброго вечера, — бросила она через плечо. — Наслаждайтесь своей благотворительностью.

Дверь за ней захлопнулась, отсекая гул голосов и фальшивый смех. Хантер смотрел ей вслед дольше, чем следовало. В груди шевельнулось что-то, чему он не мог подобрать названия — и он тут же задавил это холодным расчётом.

Но тишина, наступившая после её ухода, оказалась слишком громкой.

Лив вышла в холл, сделала ещё несколько шагов — и прижалась к стене. Руки упёрлись в холодный мрамор, ноги подкосились. Она стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как слёзы подступают к горлу.

Но плакать запрещено. Не здесь. Не сейчас.

Она сделала то, что он хотел. Устроила шоу. А он оставил её без защиты. Потому что ему было плевать. С самого начала было плевать.

Надежда — дурацкая, липкая надежда — умерла. Прямо здесь, в этом холодном мраморном холле.

И вдруг она услышала шаги.

— Лив.

Она обернулась. Хантер стоял в двух метрах, спокойный, как удав. В руках — пачка купюр.

— Твои выходные. — Он протянул деньги. — И это. — Добавил ещё одну пачку. — Ты заслужила.

Лив смотрела на деньги. Потом на него.

— Ты знал, — сказала она тихо. — С самого начала знал, что так будет.

— Знал.

— И привёл меня, чтобы я развлекла твоего папашу?

— Чтобы он показал своё истинное лицо. — Хантер усмехнулся. — И ты справилась блестяще. Лучше, чем я мог ожидать.

Лив взяла деньги. Пересчитала взглядом — тысяча. Ровно та сумма, которую он предлагал ей в общаге.

— Знаешь что, Хантер? — она подняла на него глаза. — Я передумала. Мои услуги помимо выходных стоили тысячу баксов. Ту самую, которую ты предлагал мне тогда. Так что мы в расчёте.

Она спрятала купюры в клатч, развернулась и пошла к выходу. Чеканным шагом. С высоко поднятой головой.

Хантер смотрел ей вслед. И вдруг поймал себя на том, что в груди шевельнулось что-то, чему он не мог подобрать названия. Досада? Нет. Уважение? Возможно. Что-то тёплое и неуместное, что он тут же задавил холодным расчётом — и то, о чём он явно будет жалеть.

— Лив! — окликнул он.

Она остановилась. Замерла, но не повернула головы.

— Ты правда думала, что я способен на что-то большее?

Тишина. Секунда. Две.

— Дура, — донеслось до него. — Какая же я дура.

Дверь захлопнулась.

В зале Хантер вернулся к отцу. Грэм стоял всё там же, багровый от ярости, и при этом вынужденный улыбаться подходящим гостям. Рядом бесшумно возник Кейн.

Хантер медленно повернулся к отцу. Посмотрел ему прямо в глаза — спокойно, почти скучающе.

— Бинго, — сказал он тихо, и каждое слово врезалось в тишину. — Именно этого я и добивался. Ты думал, я пришёл просить? Я пришёл показать, что твоя власть кончается там, где начинается моя игра. И ты только что это подтвердил. При всех.

Грэм побелел. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Руки, сжимавшие бокал, дрожали — впервые на памяти Хантера.

— Ты... — выдохнул он.

— Я, — кивнул Хантер. — Спасибо, пап. Лучшего вечера я не мог и пожелать.

Кейн тронул Хантера за плечо, уводя в сторону бара.

— Она справилась, — тихо сказал Кейн, когда они отошли. — Ты был прав. Она идеально подошла.

Хантер кивнул, беря бокал с виски.

— Я знал.

— Только... — Кейн помялся. — Она не знала, да?

— Нет.

— И что теперь?

Хантер посмотрел на дверь, за которой скрылась Лив. Сделал глоток.

— А теперь мы идём пить. За успех операции.

— А она? — Кейн кивнул на дверь.

— А она сделала свой выбор. — Хантер усмехнулся. — И получила за это деньги. Все довольны.

— Ты в этом уверен?

Хантер посмотрел на друга. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — и тут же исчезло.

— Абсолютно.

Лив вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный, свежий, очищающий. Она остановилась, глубоко вдохнула.

Он использовал меня. Я была для него разменной монетой.

Она сжала клатч с деньгами.

Я получила то, за чем пришла, и ушла с высоко поднятой головой.

Она посмотрела на освещённые окна отеля.

— Спасибо за урок, Хантер Рейн. Люди никогда не меняются. — сказала она тихо. — Это был урок ценой в тысячу баксов.

И зашагала прочь, глядя только вперёд.

В баре Хантер молча поднял бокал. Кейн чокнулся с ним, но в глазах читался вопрос, на который у Хантера не было ответа.

Он выиграл. Он добился своего. Отец уничтожен публично, мать в шоке, гости в замешательстве.

Так почему же внутри так пусто?

Хантер влетел в особняк, с силой захлопнув за собой дверь. Звук гулко разнёсся по мраморному холлу, но ему было всё равно. Галстук болтался на шее, пиджак он содрал ещё в машине, рубашка наполовину выбилась из брюк, на воротнике — следы помады и виски. От него разило перегаром, злостью и чем-то ещё — тем, чему он не мог подобрать названия.

Он шагнул к лестнице.

— Я бы на твоём месте задержался.

Голос отца резанул по спине, как нож. Хантер замер. Медленно повернулся.

Грэм Рейн сидел в гостиной, в любимом кожаном кресле. Бокал виски в руке, на лице — выражение брезгливого превосходства. Свет от камина плясал на его лице, делая его похожим на статую — холодную, безжалостную, древнюю.

— Садись, — кивнул он на диван напротив. — Поговорим.

— Мне не о чем с тобой говорить. — Хантер шагнул к лестнице.

— Я сказал — сядь на хуй, быстро.

Что-то в голосе отца заставило его остановиться. Не страх — нет. Привычка. Многолетняя, выученная наизусть привычка подчиняться.

Хантер сел.

Грэм смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. Потом усмехнулся.

— Хорошо повеселился сегодня? Привёл свою нищенку, устроил цирк, опозорил семью на весь город. Я горжусь, блядь, сынок. Ты превзошёл сам себя.

Хантер молчал. Челюсть сжата до хруста.

— Или не сынок? — Грэм сделал глоток виски, смакуя каждое слово. — Ах да! Тут надо уточнить. Потому что сыном я тебя никогда не считал, ты по факту мусор.

— Заткнись, — выдохнул Хантер.

— Что? — Грэм приподнял бровь, изображая удивление. — Ты не хочешь слышать об этом? Нет уж, давай поговорим, раз уж ты такой смелый стал после пары бокалов.

Он поставил бокал на столик, подался вперёд.

— Твоя мать — дешёвая сука, которая раздвигала ноги перед каждым, у кого в штанах было что-то большее, чем мой мизинец. Пока я мотался по командировкам, пахал как проклятый, чтобы у неё были эти долбаные бриллианты, она трахалась с каким-то адвокатом. С обычным вонючим законником по уголовным делам. Он специализировался на таких же ублюдках, как я, и, выгораживая их, делал деньги. И ты — результат этого. Ублюдок, которого я пригрел на своей шее из жалости.

Хантер смотрел на него. Внутри всё закипало, но он продолжал слушать.

— Думаешь, я не знал? — Грэм усмехнулся, глядя на сына с холодным презрением. — Я с первого дня знал, что ты не мой. Но знаешь, что самое смешное? Твоего папашу я нашёл. Через пару месяцев после того, как он трахнул мою жену в последний раз. Проследил за ним, выследил, как дичь.

Грэм сделал паузу, смакуя каждое слово. От него разило виски и злобой — приторно-сладкой, застарелой.

— Только он не учёл одного — я всегда довожу дела до конца. Я его в канаву выкинул, Хантер. Прямо в ту, где он валялся после того, как я ему глотку перерезал. Гниёт где-то на свалке, если вообще не сожгли. Так что даже если ты захочешь найти своего папашу — искать нечего. Одни черви остались. Юрист херов.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец.

Хантер поднялся. Медленно, очень медленно.

— Сядь, — приказал Грэм.

— Пошёл ты на хуй, старый ублюдок.

Грэм встал. Один шаг, второй — и вот он уже перед сыном, нависая, как всегда. От него разило перегаром, слюна летела с каждым словом.

— Тряпка, — выплюнул он. — Ничтожество. Ты даже ударить меня не смеешь. Потому что знаешь — без меня ты ноль. Без моих денег, без моего имени ты сдохнешь в канаве, как твой папаша-адвокатишка. Яблоко от яблони недалеко падает.

Хантер смотрел на него. Сжимал кулаки. Внутри всё кричало.

— Ну давай, — усмехнулся Грэм, разворачиваясь для удара. — Докажи, что ты мужик. Ударь меня. Покажи, что в тебе есть хоть капля того, что я мог бы считать своим? У тебя же был хороший учитель — Я!

И Хантер ударил.

Кулак врезался в челюсть отца с глухим, сочным звуком. Грэм пошатнулся, но устоял. Провёл рукой по разбитой губе, посмотрел на кровь на пальцах. И вдруг засмеялся — жутко, с присвистом.

— Молодец, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Впервые за двадцать лет ты хоть на что-то сгодился.

И тут же, без замаха, врезал Хантеру в ответ — со всей силы, с наслаждением, вложив в удар всю многолетнюю ненависть.

Удар пришёлся в челюсть — сильный, профессиональный. Голова Хантера мотнулась, затылок с глухим стуком встретился с мраморным полом. В глазах взорвался фейерверк, перед ними поплыли чёрные точки. Боль — ослепительная, вышибающая дух — прокатилась по голове. Грэм стоял над ним, тяжело дыша.

— Вот так, — процедил он, вытирая разбитую губу. — Запомни это место, мусор. Пол. Где ты всегда был и где всегда будешь. Твой папаша в канаве сдох, и ты там же сдохнешь, когда я решу, что ты мне надоел. А теперь вали в свою комнату и не высовывайся, пока я не разрешу. И чтобы этой нищей шлюхи больше не было рядом с тобой.

Грэм развернулся и вышел, даже не взглянув на него.

Хантер лежал на холодном мраморе, глядя в потолок. Губа разбита, челюсть пульсировала болью, во рту вкус крови. Он слышал удаляющиеся шаги отца и тишину, которая снова заполнила дом.

И вдруг перед глазами мелькнуло — не видение, а память. Маленький мальчик, лет семи, лежит точно на этом же месте. Та же боль в челюсти, те же слёзы, которые он запрещает себе лить. Рядом проходит мать — в вечернем платье, с бокалом, даже не взглянув. Ей всё равно. Всегда было всё равно.

«Сколько можно? — пронеслось в голове. — Сколько раз я буду здесь лежать?»

Он сжал кулаки — разбитые костяшки отозвались острой болью. И эта боль помогла подняться.

Медленно, опираясь на стену, он встал на ноги. Посмотрел на своё отражение в зеркале холла — разбитый, пьяный, уничтоженный.

«Ублюдок, — повторил он про себя. — Мусор. Ничтожество. Тряпка».

И вдруг усмехнулся. Эти слова были не про него. Они были про Грэма — про человека, который всю жизнь ненавидел себя так сильно, что вынужден был ненавидеть всех вокруг.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит, блядь. Начало уже положено!

Он пошёл наверх. Не шатаясь — ровно, твёрдо. Каждый шаг отдавался болью в челюсти, но он не останавливался. Он не останется их жертвой. Не будет мальчиком, лежащим на полу. Всё, что происходило до этого момента — было подготовкой. Унижения, побои, ненависть — они выковали из него не жертву, а оружие.

Вошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Посмотрел на гитару на стене, на идеально заправленную кровать, на этот стерильный, мёртвый интерьер, который никогда не был его домом.

И вдруг замахнулся и со всей силы врезал кулаком в стену.

Гипс треснул, кулак взорвался болью, но он не остановился. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а на стене не появилась глубокая вмятина.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою работу. Боль отрезвляла. Помогала думать.

«Больше никогда он не посмеет тронуть меня... Больше нечему сдерживать меня!..

И всё, что я хочу, теперь будет моим».

Мысль пришла откуда-то изнутри — холодная, ясная, нерушимая.

Он оставит надежду, что отец изменится, что мать заметит, что мир станет справедливым. Он понял всё: кем он был, кем стал.

Он возьмёт сам.

Всё.

Деньги. Власть. Уважение. И её.

Лив...

Она смотрела на него сегодня с такой ненавистью, с такой болью, что это прожгло его насквозь. Но где-то в этом взгляде таилось что-то ещё. То, что она пыталась скрыть. То, что она отрицала.

Она хотела его не меньше, чем он её.

И он добьётся, чтобы она это признала.

Любым способом.

Последнее, что он сделал — снял свою старую гитару со стены. Старую, чёрную, с потёртым грифом и царапинами на деке — единственную вещь в этой комнате, которая имела значение.

Пальцы — разбитые, в крови — легли на струны. Боль отозвалась в костяшках, но он не обратил внимания.

Мелодия полилась сама собой — та самая, которую он пытался выучить в десять лет. Простая, грустная, немного наивная. Она звучала в пустой комнате, и в ней было всё: его детство, его боль, его надежды, которые отец растоптал.

Но музыку он не смог отнять. Она осталась. И сейчас, в этой тишине, она звучала громче любых слов.

Хантер закрыл глаза. Когда он открыл их — в них больше не было боли. Только холодная, ровная решимость.

Он понял: в этот вечер он полноценно переродился. Он больше не испуганный волчонок, который был тенью отца. Он теперь хуже. Он станет тем, кем всегда хотел быть — шакалом. Хищником, который не просит, а берёт.

Стук в дверь вырвал его из мыслей.

— Сэр, — голос горничной, робкий, испуганный. — Простите, что беспокою так поздно. Сегодня днём курьер принёс посылку, велел передать лично в руки. Я не решилась оставить внизу...

Хантер выдохнул, провёл рукой по лицу. Кровь с разбитых костяшек размазалась по щеке.

— Заходи.

Горничная вошла, не поднимая глаз. Протянула небольшую коробку, перевязанную чёрной лентой. Элегантную, дорогую, с логотипом «Патек Филипп» на крышке. Коробка была тяжёлой, пахло дорогим деревом и кожей.

— От кого? — спросил Хантер.

— Неизвестно, сэр. Курьер сказал, что анонимно.

Она выскользнула за дверь быстрее, чем он успел задать следующий вопрос.

Хантер смотрел на коробку. Потом открыл.

Внутри, на чёрном бархате, лежали часы. Золотые, тяжёлые, с идеально выверенным механизмом. Такие часы носят люди, у которых есть всё. Такие часы стоят целое состояние.

Он взял их в руку. Металл был холодным, но почти сразу нагрелся от его кожи. Тяжесть — приятная, успокаивающая — легла на ладонь.

Под часами — маленькая записка. Каллиграфический почерк, всего несколько слов:

«Ты достоин лучшего».

Хантер перечитал записку раз, другой, третий. Кто? Зачем? Мать? Нет, она никогда... Друзья? Кейн мог бы, но он бы не прятался. Кто-то из прошлого? Он перебрал в голове всех, кто мог бы...

Никого.

Он поднёс часы к свету. Они переливались, играли золотом и бриллиантами. Покрутил в руках, рассматривая каждую деталь. И вдруг заметил гравировку на задней крышке.

Маленькую, почти незаметную.

Сердце пропустило удар. Что-то ёкнуло внутри — острое до боли знакомое предчувствие. Будто где-то в самой глубине памяти зашевелилось то, что он похоронил много лет назад.

Он поднёс ближе, вглядываясь.

Три инициала.

Х. Д. М.

Хантер смотрел на них, и внутри разгоралось странное, незнакомое чувство. Кто-то там, в темноте, считает, что он достоин лучшего. Кто-то послал ему знак.

Но кто?

Ответа не было. Только тишина и холодный металл в руке.

Он надел часы на запястье. Они сидели идеально — будто всегда были его.

— Посмотрим, — сказал он тихо. — Посмотрим, кто здесь достоин, а кто — нет.

Вечер следующего дня тянулся без конца.

Лив разносила заказы, улыбалась посетителям, собирала чаевые — всё на автомате. Мысли витали далеко. После той ночи, когда она разрыдалась в комнате, а Джесс притворялась, что ничего не случилось, внутри поселилась глухая, ледяная пустота. Она просто функционировала. Работала. Училась. Не думала.

Не думать — стало главным правилом.

— Лив!

Она обернулась. Элайза махала ей из-за стойки.

— Ванесса просила спуститься на склад! Ящики с пивом пришли, нужно пересчитать!

— Хорошо, — кивнула Лив и направилась к служебной лестнице.

Она спускалась вниз, в полуподвальные помещения, пропахшие сыростью и картоном. Нужный склад находился в конце длинного коридора, но Лив, погружённая в свои мысли, свернула не туда. Она толкнула первую попавшуюся дверь и замерла.

Внутри горел яркий свет.

Посреди комнаты на старом стуле сидел мужчина. Руки связаны за спиной, на лице — кровь, синяки, заплывший глаз. Он мычал сквозь кляп, дёргался, но верёвки держали крепко.

Вокруг стояли четверо.

Кейн — прислонившись к стене, с лёгкой улыбкой, будто смотрел развлекательное шоу. Рид — в углу, с каменным лицом, скрестив руки на груди. Хантер — чуть поодаль, с бокалом виски, наблюдал спокойно, почти скучающе. И Нокс.

Нокс стоял перед мужчиной. В руках у него была катана — длинный, идеально отточенный клинок, блестевший в неоновом свете. Он смотрел на связанного человека с тем же выражением, с каким обычно смотрел в пустоту.

— В последний раз спрашиваю, — голос Кейна звучал лениво, почти дружелюбно. — Кто ещё знает?

Мужчина мычал, мотал головой. Нокс поднял катану.

Лезвие сверкнуло в воздухе. Звук был странным — нечто среднее между влажным и хрустящим. Голова мужчины мотнулась, из шеи хлынула кровь — тёмная, густая, она залила грудь, пол, брызнула на стены и лицо Нокса. Тело дёрнулось раз, другой и затихло, обмякнув.

Лив смотрела, не в силах отвести взгляд. Внутри всё рухнуло. Мир сузился до одной точки — до этой лужи крови, расползающейся по бетону.

— Нокс, блядь, ты чего? — Кейн рассмеялся, но в голосе проскочили нервные нотки. — Слишком увлёкся аниме? Я думал, мы просто попугаем!

Рид хмыкнул коротко и мрачно. Даже Хантер приподнял бровь, глядя на друга.

— Перебор, — сказал он спокойно.

Нокс даже не обернулся — просто вытер рукавом кровь с лица. Молча стоял, глядя на дело своих рук, и на губах застыла странная, отстранённая улыбка.

Лив почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок сжался, рот наполнился слюной — тот самый предвестник, который она узнала бы где угодно. Она попятилась назад, пытаясь не шуметь. Один шаг, второй...

Нога задела пустую бутылку.

Стекло со звоном покатилось по бетону.

Четыре головы повернулись к ней одновременно.

Лив встретилась взглядом с Хантером.

Секунда. Две.

Она рванула прочь.

Коридор летел перед глазами — бесконечный, чужой, враждебный. Лестница, поворот, ещё один — она не знала, куда бежит, просто неслась, спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как тошнота подступает всё ближе. В ушах стоял этот звук — влажный, страшный, невозможный. И тишина после него.

Она влетела в первую попавшуюся дверь, захлопнула и заперлась на замок.

Это была подсобка. Небольшая, тёмная, пропахшая хлоркой и тряпками — но сейчас она стала убежищем.

Её вырвало.

Она стояла на коленях перед ведром, сотрясаясь в приступах, и не могла остановиться. Перед глазами навязчиво всплывала картина: лезвие, кровь, отстранённая улыбка Нокса. Мужчина на стуле. Его глаза. Он знал, что умрёт. Он смотрел на Нокса с таким же ужасом, с каким она сейчас смотрела в темноту.

«Меня убьют, — пронеслось в голове. — Я видела. Они не смогут меня отпустить».

Когда спазмы прекратились, Лив сползла на пол, прижалась спиной к стене и закрыла лицо руками.

И заплакала.

Впервые за долгое время — не сдерживаясь, не пряча, не запрещая себе. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью, и она не могла их остановить. Это было не облегчение — просто течь. Как кровь из раны. Её трясло. Внутри всё кричало, разрывалось, умирало.

Она видела убийство. Настоящее убийство. И теперь они знают, что она знает.

— ...блядь...

Шёпот вырвался сам собой. Она зажала рот рукой, пытаясь успокоиться, но тело не слушалось.

Наверху, на складе, Кейн присвистнул.

— Ну и дела. Девчонка Морган...

Рид посмотрел на Хантера.

— Исправь это.

Хантер медленно поставил бокал на ящик. В глазах мелькнул азарт.

— Не волнуйтесь. — Он усмехнулся и провёл рукой по волосам. — У меня есть способ сделать так, что она никогда ничего не расскажет. Сейчас она на адреналине, в шоке — самое время. Пока не оклемалась, не начала думать головой.

— Какой способ? — Кейн прищурился, но в голосе уже проскочило понимание. — Ох, бля... Хантер, ты серьёзно?

— Абсолютно. — Хантер пожал плечами. — Работает безотказно.

Рид только головой покачал, но ничего не сказал. Нокс продолжал смотреть на труп, не реагируя на разговор, тыкая его краем катаны.

Хантер вышел из склада.

Он шёл по коридору, прислушиваясь. Тишина. Только где-то вдали гулко капала вода. Он знал это место как свои пять пальцев — каждый закуток, каждый тупик, каждую подсобку.

Остановился у нужной двери. Дёрнул ручку — заперто.

— Лив, — сказал он тихо. — Открой.

Тишина.

— Лив, я знаю, что ты там. Открывай, или я выломаю эту херову дверь.

Ни звука. Он ударил плечом — раз, другой. Хлипкий замок поддался, дверь распахнулась.

Она сидела на полу, прижавшись к стене. Лицо мокрое от слёз, глаза красные, опухшие. В одной руке — осколок стекла, разбитая бутылка, которую она успела, видимо, разбить. Пальцы сжимали его так, что лезвие впивалось в ладонь, но она, кажется, даже не чувствовала.

— Не подходи, — голос сорвался на хрип. — Не подходи, ублюдок! Я серьёзно!

Хантер шагнул внутрь, закрыл дверь. Остановился в метре от неё.

— Убери стекло.

— Я видела, — выдохнула она. — Я всё видела. Вы убили человека.

— Знаю.

— Ты... ты просто стоишь? — Она смотрела на него, и в глазах плескалось что-то безумное — смесь страха, ненависти и отчаяния. — Вы убили человека, а ты стоишь тут и смотришь на меня?

— А что ты хочешь, чтобы я сделал? — Он наклонил голову. — В полицию позвонил? Расстрелял всех? Лив, мы оба знаем, как это работает. Ты всё видела. Теперь ты часть этого. Ты соучастница.

— Нет. — Она сжала стекло сильнее, лезвие вошло глубже, по ладони потекла кровь. — Я не часть. Я ни при чём.

— Ты уже часть, хочешь ты того или нет. — Он сделал шаг ближе, словно хищник, подступающий к добыче. — Но я могу тебя прикрыть. — Улыбнулся он почти нежно.

— Зачем? — выдохнула она. — Зачем тебе меня прикрывать?

— Потому что ты моя. И мы оба знаем это.

Слова упали в тишину, тяжёлые, неотвратимые.

Лив смотрела на него. Внутри всё кипело — страх, ненависть, отчаяние. И что-то ещё. То, от чего хотелось выть.

— Я не твоя, — прошептала она. — Никогда не буду твоей.

— Твоё тело думает иначе. Я вижу, как ты на меня смотришь.

Она вскочила.

Первый удар пришёлся ему в челюсть — со всей силы, с ненавистью, с отчаянием. Голова Хантера мотнулась, но он устоял. Второй удар — в грудь. Третий — в плечо. Четвёртый — снова в лицо. Она била его кулаками, не чувствуя боли в разодранной стеклом ладони, била и била, выплёскивая всё, что накопилось за эти месяцы: лес, склад, столовую, подсобку, вечер, унижение, страх, этот чёрный ужас в глазах умирающего человека.

— Ненавижу! — кричала она сквозь слёзы. — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу...

— Да, — выдохнул он, принимая удар. — Вот так.

— Заткнись!

Она ударила снова. Он даже не пытался закрыться.

— Выплесни всё, — сказал он, и в голосе проскользнула хрипотца. — Давай, не останавливайся.

— Ты больной ублюдок!

— Знаю. — Он поймал её запястье, но не сильно — просто остановил на секунду. — Ты такая охрененная, когда злишься. Ты знаешь это?

— Пошёл ты!

Она вырвала руку и снова ударила. В этот раз — по скуле, со всей дури.

— Да, вот так, — он усмехнулся разбитыми губами. — Ещё. Я хочу чувствовать тебя.

Она замерла. Смотрела на него, тяжело дыша. Кулаки саднили, разбитая ладонь пульсировала болью. Он стоял так близко — чёртов монстр, чёртов убийца, чёртов...

«Почему я не могу тебя ненавидеть?»

Мысль пришла и тут же исчезла, потому что она уже не думала. Только чувствовала. Только это бешеное, отчаянное, выворачивающее наизнанку желание — сделать ему больно, сделать ему хорошо, сделать хоть что-то, лишь бы не чувствовать этот ледяной ужас внутри.

— Ты сексуальна, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Безумно. Особенно когда вот так. Ты вся моя.

— Я не твоя.

— А чья же тогда?

Она не ответила.

А просто сама подалась вперёд.

Поцелуй вышел яростным, отчаянным, полным той же ненависти, что и удары. Она вцепилась в него, прижимаясь всем телом, кусая его губы, чувствуя вкус крови. Внутри всё кричало: «Что ты делаешь? Остановись!» — но тело не слушалось. Оно хотело. Оно требовало.

Он ответил мгновенно — руки сжали её талию, приподнимая, прижимая к стене. Она почувствовала его член, твёрдый, настойчивый, через его джинсы, и это должно было испугать, но вместо этого внутри разлился жар.

— Лив, — выдохнул он в её рот. — Чёрт, Лив...

— Заткнись, — прошептала она. — Просто заткнись и делай что хочешь.

— Это ты меня сейчас целуешь.

— Заткнись, я сказала.

Он усмехнулся, но послушался.

Рванул её футболку — ткань треснула, обнажая грудь. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же его рот — горячий, жадный — скользнул вниз, по её шее, по ключицам. Она запрокинула голову, вцепившись пальцами в его волосы, когда его губы сомкнулись вокруг соска.

— Хантер...

Он втянул его, играя языком, покусывая, доводя до исступления. Лив выгнулась, чувствуя, как между ног разливается тягучее, томительное тепло. Она ненавидела себя за эту реакцию — но ничего не могла поделать.

— Я знаю, — выдохнул он, поднимая голову. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. Мне даже нравится. Но сейчас просто будь со мной.

Она не ответила. Потому что не могла. Потому что внутри не осталось слов — только желание, только этот пожар, только его руки на её коже.

Он развернул её с силой, прижимая грудью к стене. Холодный бетон обжёг разгорячённую грудь, но она даже не обратила внимания. Одной рукой он сжал её затылок, фиксируя голову, второй рванул её джинсы вниз, вместе с трусами. Она услышала, как он расстёгивает свою ширинку, и зажмурилась.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она открыла глаза и через плечо встретилась с ним взглядом.

— Вот так, — выдохнул он. — Чтобы ты видела, кто тебя трахает.

Он вошёл медленно — настолько медленно, что она чувствовала каждое движение, каждое растяжение и каждый чёртов миллиметр. Она была влажной, готовой — и ненавидела себя за это. Но когда он заполнил её полностью, когда остановился, давая привыкнуть, из горла вырвался стон.

— Чёрт, — выдохнул он ей в ухо, тесно прижавшись и прикусывая мочку. — Какая же ты узкая... будто создана для меня.

— Ненавижу... — огрызнулась она и подалась ему навстречу бёдрами.

— Знаю.

Он начал двигаться — ритмично, глубоко, задавая темп, от которого у неё подкашивались ноги. Она упиралась ладонями в стену, чувствуя, как каждый толчок отдаётся внизу живота, как внутри закручивается знакомая пружина, а груди приятно трутся о шершавую поверхность.

— Да, — прошептал он, ускоряясь. — Вот так. Сожми меня ещё.

— Хантер...

— Я знаю, что тебе хорошо. Не ври хотя бы сейчас.

Одна рука держала её за бедро, вторая скользнула вниз, к клитору, надавила в такт движениям. Лив закусила губу, пытаясь не кричать, но когда пальцы начали выписывать круги на самом чувствительном месте, из горла вырвался сдавленный всхлип.

«Ненавижу, — билось в голове в такт его движениям. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу...»

Но тело думало иначе. Оно выгибалось навстречу, сжималось вокруг него, требовало больше. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — тугой узел, который вот-вот разорвётся. Он чувствовал это тоже — по тому, как участилось его дыхание, как сильнее сжались пальцы на её бедре.

— Давай, — прошептал он хрипло. — Кончи для меня. Я хочу это чувствовать.

— Нет...

— Да. Кончи, Лив. Прямо сейчас.

Приказал он и надавил сильнее, задев ту самую точку, и мир взорвался.

Оргазм накрыл её волной — ослепительной, выжигающей, вышибающей воздух из лёгких. Она закричала — не сдерживаясь, не пряча, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг него в спазмах. И сквозь этот крик услышала его рычание — он кончил следом, глубоко внутри, прижимаясь к ней так сильно, будто хотел стать частью её тела.

Несколько секунд они стояли так, тяжело дыша.

А потом он вышел.

Медленно, без спешки. Отстранился, заправил член в джинсы и застегнул ширинку. Лив сползла по стене на корточки, обхватила голову руками. Тело всё ещё пульсировало, между ног стекало доказательство их близости. Она смотрела на свои руки — разбитые, в крови, чужой и своей, — и не понимала, где находится.

Тишина в подсобке стала вакуумной.

— Что... — выдохнула она, не в силах собрать слова. — Что это было?

Она подняла глаза. Хантер стоял в метре от неё, прислонившись плечом к стене, и смотрел сверху вниз. Спокойно.

— Адреналин, — сказал он. Коротко. Сухо.

Лив моргнула.

— Что?

— Адреналин, — повторил он. — Шок. Самая сильная эмоция. Ты видела смерть, твой организм перегрузился. Ему нужно было куда-то это сбросить. А я, по счастливой случайности, просто оказался рядом.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается. Он знал. Он с самого начала знал, что так будет. Знал, что она сорвётся, и просто ждал. Использовал её состояние, её ужас, её слом.

— Ты... — голос сорвался. — Ты специально?

— Я знал, что ты прибежишь сюда. — Он усмехнулся — криво, безрадостно. — И знал, что с тобой будет дальше. Я просто дал этому случиться.

Лив закрыла глаза. Внутри было пусто. И стыдно. И страшно от того, что она сама позволила. Сама бросилась. Сама хотела.

— Что теперь? — спросила она, не открывая глаз.

— Теперь ты под защитой. — Голос звучал ровно, деловито. — Ты никому не расскажешь. Теперь ты часть этого. И мы скрепили договор кровью — хихикнул он — и платьем.

— Я не часть.

— Ты только что трахнулась с одним из убийц в подсобке, пока там, за стеной, Нокс вытирал кровь с катаны. — Он помолчал. — Ты такая же часть, Лив.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. В его взгляде была только холодная, спокойная констатация.

Он выпрямился, поправил рубашку, провёл рукой по волосам.

— Приведи себя в порядок и возвращайся к работе, — бросил он уже у двери. — Если кто спросит — ты просто испугалась крыс в подвале. Все знают, что я их ненавижу, и я как джентльмен помог тебе.

Дверь открылась, и он вышел, даже не оглянувшись.

Лив осталась одна.

Она сидела на холодном бетоне, глядя перед собой. Тело ещё помнило его руки, его дыхание, его внутри. Но в голове была только одна мысль, пульсирующая, как открытая рана:

«Что я наделала?»

Хантер стоял посреди своей комнаты и рассматривал развороченную стену.

Вмятина от его кулака всё ещё темнела на белом гипсе — единственное живое пятно в этом стерильном, мёртвом пространстве. Он перевёл взгляд на гитару — та покоилась в чехле у двери, готовая к уходу. Решение уже созрело.

Ждать больше незачем.

Он окинул комнату последним взглядом. Дорогая мебель, которую он никогда не выбирал. Картины, навязанные чужим вкусом. Кровать, где он спал, но никогда не отдыхал. Всё это было чужим. Всегда оставалось чужим.

Он вышел в коридор.

В холле второго этажа горел свет. Мать стояла у огромного зеркала в полный рост, крутясь перед ним в новом колье — массивном, бриллиантовом, таком тяжёлом, что оно, казалось, душило её. Украшение закрывало всю шею, спускалось на грудь, переливалось в свете люстры.

— Хантер, милый, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты посмотри, какая красота. Из последней коллекции. Говорят, таких больше ни у кого нет.

Он замер в шаге от лестницы. Посмотрел на эту женщину, которая всегда была рядом, но никогда — с ним.

— Я ухожу, — сказал он.

Мать на мгновение замерла, потом снова поправила колье.

— Куда? В клуб? Вернёшься под утро, как обычно.

— Нет. Совсем ухожу.

Она наконец повернулась. В глазах — лёгкое раздражение, будто он испортил ей вечер.

— Хантер, не глупи. У тебя есть обязательства. Твой отец...

— Он мне не отец.

— Как скажешь. — Она махнула рукой. — Но ты не можешь просто взять и уйти. Что подумают люди?

Хантер усмехнулся — горько, безрадостно.

— Люди? Ты серьёзно? Я всю жизнь жил с мыслью, что я ублюдок, которого терпят из жалости. А ты знала. Знала причину этому и молчала.

Мать поправила колье. Её пальцы гладили бриллианты, будто это важнее всего.

— Я защищала тебя.

— Ты защищала себя. Свою репутацию, свои побрякушки, своё место в этом цирке. — Он шагнул ближе. — Если бы ты сказала мне раньше, я бы знал, кто я. Я бы держал удар иначе. Я бы не ждал от него того, чего он никогда не мог дать.

— Ты драматизируешь.

— А ты даже не смотришь на меня.

Мать на секунду замерла. Потом снова повернулась к зеркалу, поправляя колье.

— Ты всегда был эмоциональным. Это пройдёт. Возвращайся, когда остынешь.

Хантер смотрел на её отражение. Идеальная укладка, идеальный макияж, идеальное безразличие. Она даже не попыталась его остановить. Не обняла. Не сказала, что любит.

Она просто рассматривала свои бриллианты.

— Прощай, мама.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице. У двери задержался на миг. Спиной чувствовал её отражение в зеркале — она даже не повернулась. Только пальцы продолжали гладить камни, будто это единственное, что имело значение.

Хантер толкнул дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришло странное, почти забытое чувство — облегчение. Он не помнил, когда в последний раз дышал так свободно.

Дверь за ним захлопнулась. Звук гулко разнёсся по пустому холлу.

Гитара за спиной казалась тяжелее обычного, но это была приятная тяжесть. Настоящая.

Пентхаус Кейна располагался на последнем этаже небоскрёба в деловом центре. Хантер нажал кнопку частного лифта, и стеклянная кабина бесшумно понеслась вверх, открывая панораму ночного города.

Лифт остановился, двери разъехались.

Хантер шагнул внутрь.

Интерьер пентхауса полностью соответствовал своему хозяину — дорого, стильно, с налётом холодной роскоши. Чёрные стены сочетались с белыми мраморными вставками, пол из полированного чёрного камня отражал приглушённый свет. Ничего лишнего, но каждая деталь кричала о вкусе и деньгах.

В центре гостиной висела огромная чёрно-белая фотография — крупным планом женские половые губы, сжатые в чувственном, почти болезненном напряжении. Художественно, эротично, без пошлости. Игра света и теней подчёркивала каждую складку, превращая изображение в почти абстрактное. На стене напротив — ещё одна, в том же стиле: другой ракурс, другие тени, но та же анатомическая точность, обращённая в искусство.

На журнальном столике из чёрного мрамора лежала книга — дорогое издание по БДСМ-культуре, открытая на главе о психологии доминирования. Не пошло, а скорее академично — Кейн всегда подходил к увлечениям с головой.

В углу, за барной стойкой из чёрного мрамора, выстроились ряды бутылок — от виски за десять тысяч до эксклюзивных лимитированных серий. Ни одна не была почата. Кейн пил мало, предпочитая наблюдать за другими.

Мебель — чёрная кожа, мраморные столешницы, хромированные детали. Ничего маркого, ничего случайного. Каждый предмет на своём месте, каждая линия выверена. Диваны — глубокие, удобные, но такие, на которых не хочется валяться — только сидеть, пить виски и смотреть на город через панорамные окна.

В углу, на специальной подставке, стояла скульптура — абстрактная, чёрная, с намёком на человеческое тело. На стене — огромный телевизор, выключенный, но чувствовалось, что Кейн любит наблюдать. За всем.

Кейн не скрывал, кто он. Но его стиль был стилем коллекционера, а не выскочки.

Сейчас он сидел в чёрном кожаном кресле, похожем на трон, и говорил по телефону. Коротко, жёстко, отрывисто.

— Да... Нет... Завтра... Решим...

Рид стоял у панорамного окна, глядя на город. Он даже не обернулся на вошедшего Хантера — только кивнул, давая знать, что заметил.

Хантер бросил чехол с гитарой на диван, сел рядом.

Кейн закончил разговор, швырнул телефон на столик. Закурил, сделал глубокую затяжку, выпустил дым в потолок. Потушил сигарету резко, с лёгким раздражением, будто сам разговор его утомил.

— Ну, бро. Ты выглядишь как дерьмо.

— Спасибо, — усмехнулся Хантер. — Ты как всегда дипломатичен.

— А чё такого? — Кейн развёл руками. — Я просто констатирую факт. Синяк под глазом, губа разбита, руки в бинтах. Ты или подрался, или трахался так, что стены тряслись.

— И то, и другое.

Рид хмыкнул, не оборачиваясь.

— Морган?

Хантер кивнул.

— Она будет молчать? — спросил Рид, поворачиваясь. Вопрос прозвучал буднично, но в глазах застыла сталь. На переносице мелькнула складка — единственное проявление эмоций, которое он позволял себе в такие минуты.

— Будет.

— Уверен?

— Абсолютно.

Кейн присвистнул.

— Ну ты даёшь. Реально работает твой способ?

— Работает.

— Ладно, — Кейн откинулся в кресле. — Раз с этим разобрались, поговорим о главном. Тот мужик, которого Нокс порезал — он был не один.

Рид подошёл ближе, сел на подлокотник дивана.

— Кто-то пытается пробить нашу защиту. Нокс сказал, была попытка взломать его систему. Безуспешно, но сам факт.

— Кто? — Хантер нахмурился.

— Пока не знаем. — Кейн потянулся к новой сигарете, но не закурил — просто крутил в пальцах. — Но мужик тот работал на кого-то. Сливал инфу. Мы думали, он один. А он, сука, оказался лишь верхушкой.

— Значит, будем копать, — сказал Хантер.

— Уже. — Кейн усмехнулся. — Нокс занят. Если кто-то пытается под нас рыть — он их найдёт. Вопрос времени.

Тишина повисла в комнате. Только дым от потушенной сигареты всё ещё тянулся к потолку.

— Ладно, — Кейн вдруг хлопнул в ладоши. — Раз уж мы все собрались, предлагаю расслабиться. Я позвал парочку своих подруг. Девчонки огонь, любят повеселиться. Организуем небольшой... хоррор? — Он подмигнул.

Рид пожал плечами.

— Мне без разницы.

— А ты? — Кейн посмотрел на Хантера.

Хантер поднялся.

— Пас. У меня есть дело.

— Серьёзно? — Кейн изогнул бровь. — С каких пор ты отказываешься от такого?

— С сегодняшних.

Кейн и Рид переглянулись. В этом взгляде читалось всё: удивление, недоверие и странное, почти болезненное понимание.

— Она так сильно тебя зацепила? — спросил Кейн уже без насмешки.

Хантер посмотрел на него. В глазах — тёмная, глухая решимость.

— Она... другая.

— Все они одинаковые, бро. Три дырки, а в голове дерьмо.

— Все, кого я встречал ранее — да. — Хантер покачал головой. — Но не эта. Она далеко не дура. А главное — она не просто хочет выжить в нашем мире. Она не желает становиться его частью любой ценой. Поэтому она и выделяется.

— И что это меняет? — Рид прищурился.

— Всё. — Хантер сжал кулаки. — Когда я рядом с ней, я чувствую себя живым. Не Рейном. Не сыном своего отца. Просто живым.

Он направился к выходу, даже не взглянув на гитару, оставленную на диване.

У лифта обернулся.

— Я вернусь под утро. Если что — звоните.

Двери лифта закрылись, скрывая его от друзей.

Кейн затянулся, выпустил дым в потолок.

— Интересно, что в ней такого?

— Узнаем, — ответил Рид, пожимая плечами. — Рано или поздно.

Кейн кивнул, глядя на закрытые двери лифта. В глазах мелькнула тень.

— Главное, чтобы она не стала его слабостью. Иначе это угроза всем нам и всему, что мы так долго выстраивали.

Рид промолчал. Только сжал челюсть и снова повернулся к окну.

Тишина в комнате звенела натянутой струной. Лив смотрела в конспект, но буквы расплывались перед глазами. Мысли возвращались к одному и тому же — к подсобке, к его рукам, к его голосу, шепчущему «адреналин». Она ненавидела себя за эту память. И за ожидание, которому не находила объяснения.

Стук в дверь разорвал тишину, как выстрел.

Лив подскочила, чернила размазались по бумаге. Сердце рухнуло вниз, потом забилось в горле — глухо, испуганно. Она уже знала. Ещё до того, как услышала голос.

Джесс подскочила на кровати, уронив телефон.

— Какого хрена? — выдохнула она.

Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый.

— Лив, открой. Я знаю, что ты там.

Голос Хантера. Спокойный, уверенный, будто он имел полное право ломиться к ней посреди ночи.

Лив замерла. Воздух в комнате стал иным — тяжёлым, густым, будто его заполнил он один, ещё не войдя. Она втянула запах, который научилась узнавать вслепую, и на секунду зажмурилась. Тело отозвалось предательской дрожью.

— Открой, или я выломаю эту херову дверь.

Джесс посмотрела на Лив круглыми глазами.

— Лив, это Хантер? Что он...

— Не открывай, — прошептала Лив. — Не смей.

Джесс уже вскочила и рванула ручку вниз.

Хантер ворвался внутрь, заполняя собой всё пространство тесной комнаты. Взгляд скользнул по Джесс, по Лив, застывшей у стола, и остановился на той, кого искал.

— Нам нужно поговорить.

— А я не хочу с тобой говорить. — Лив скрестила руки на груди, впиваясь пальцами в предплечья. — Выйди.

Он шагнул к ней. Лив попятилась, упёрлась спиной в стену. Хантер наклонился, заглядывая в глаза.

— Я сказал — поговорить.

— А я сказала — выйди.

Он выпрямился, перевёл взгляд на Джесс. Та смотрела на них с открытым ртом, явно смакуя разворачивающуюся драму.

— Джесс, — Хантер достал бумажник, вытащил пачку купюр. — Вот тебе пятьсот баксов. Сходи куда-нибудь.

Джесс уставилась на деньги, потом на Хантера, потом на Лив.

— Пятьсот? — переспросила она.

— Можешь присоединиться к Кейну. У него там вечеринка. Девчонки, алкоголь, всякое.

Джесс схватила купюры быстрее, чем Лив успела сказать хоть слово.

— Охренеть! — Она сунула деньги в карман, натягивая кроссовки. — Лив, я к одному знакомому. Если что — звони. Но лучше не звони!

Она подмигнула подруге и вылетела за дверь, даже не обернувшись.

Дверь захлопнулась. Тишина стала плотной, осязаемой.

Лив смотрела на Хантера, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Он усмехнулся, оглядывая комнату. Взгляд остановился на её кровати.

Лив стояла у стены, сжимая кулаки.

— Чего ты хочешь, Хантер? — выплюнула она. — Ты уже получил свой секс. Адреналин, помнишь? Шок? Ты сам так сказал. Так какого хрена тебе ещё надо?

— Я пришёл поговорить, — ответил он лениво.

— Поговорить? — Она рассмеялась — зло, горько. — С каких пор ты разговариваешь?

— С некоторых. — Он приподнял бровь. — Хотя, если ты хочешь повторить... я не против. Я, если честно, так и не понял, понравилось мне или нет. Надо проверить.

Лив смотрела на него. Внутри всё кипело. Она резко развернулась, подошла к двери и распахнула её настежь. Пальцем указала на проём.

— Вон. Пошёл вон из моей комнаты.

Хантер медленно подошёл к ней. Без спешки, с ленцой, будто у него была вечность. Лив смотрела, как он приближается, и внутри что-то сжималось в тугой узел — страх или предвкушение? Она уже потеряла способность различать.

Он взялся за ручку двери.

Лив замерла в ожидании — сейчас он уйдёт. Сейчас она останется одна. И в этот момент внутри кольнуло что-то, похожее на разочарование. Этого не могло быть. Она запретила себе это чувство.

Резким движением Хантер захлопнул дверь и в ту же секунду прижался к ней всем телом. Лив оказалась зажата между холодным деревом и его жаром. Она ощущала каждый мускул его груди, каждое движение дыхания. Её собственное дыхание сбилось, пульс застучал в висках.

— Ты же знаешь, что хочешь меня, — прошептал он, глядя ей в глаза.

— Пошёл ты, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул.

— Врёшь. — Он усмехнулся. — Давай сыграем в игру.

— В игру? — Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Каждый говорит правду и снимает с себя вещь. Сам. Если врёшь — тот, кто спросил, рвёт вещь с того, кто соврал.

Лив смотрела на него. Внутри всё кипело — страх, злость, отчаяние. И теперь этот подонок стоит здесь и предлагает ей «игру».

— А если я откажусь?

— Тогда я уйду. — Он пожал плечами. — Но ты останешься одна. С тем, что видела. С мыслями о том, что будет, если я решу, что ты опасна.

— Ты угрожаешь мне?

— Предупреждаю.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он прав. Она в ловушке. Полиция не поможет, сбежать не получится, а он... он единственный, кто может её прикрыть.

— Хорошо, — выдохнула она сквозь зубы. — Но если ты соврёшь — я тебя убью. Сама. Прямо здесь.

Он усмехнулся — но в глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Договорились. Начинай.

Они оба знали, к чему всё идёт. Эта игра была лишь ритуалом, танцем, в котором каждый шаг приближал их к неизбежному. Лив ненавидела себя за то, что поддаётся, но где-то глубоко, под слоем стыда и злости, уже пульсировало предвкушение. Хантер видел это в её глазах — и упивался своей властью.

— Почему ты пришёл именно сейчас? — спросила она.

— Потому что после того раза я не могу перестать о тебе думать. Это бесит. Но я здесь.

Он стянул футболку через голову, отбросил на пол. Обнажился торс — широкие плечи, рельефные мышцы, татуировки, уходящие вниз. Лив смотрела, не в силах отвести взгляд. Он перехватил этот взгляд и самодовольно усмехнулся.

— Теперь я спрашиваю, — сказал он, нависая над ней. — Что ты чувствовала в подсобке?

— Ничего, — выдохнула она слишком быстро.

Он смотрел, как она врёт, и внутри разливалось тёмное удовлетворение. Каждое её «нет» звучало для него как «да», каждая ложь была прелюдией, шагом ближе к тому моменту, когда она сдастся. Он не спешил. Он смаковал эту игру, как дорогой виски — медленно, с наслаждением, чувствуя, как напряжение между ними нарастает с каждым сброшенным лоскутом ткани.

— Врёшь. — Его глаза потемнели. — Твои глаза всегда выдают тебя. Они темнеют, когда ты злишься. И загораются, когда хочешь меня. Сейчас они горят.

Он рванул ткань топа. Та треснула по шву, обнажая грудь в простом хлопковом бюстгальтере. Лив ахнула, прикрываясь руками.

— Не прячься. — Его голос стал ниже, тягучее. — Твой ход.

Она сглотнула, собираясь.

— Почему ты не защитил меня на вечере?

Он посмотрел на неё спокойно.

— Потому что мне нужна была твоя реакция. Ты уничтожила их лучше, чем я мог мечтать.

Он расстегнул джинсы, стащил их, остался в боксерах и носках.

— Ты использовал меня.

— Да. — Он даже не моргнул. — Теперь я. Тебе понравилось то, что было в подсобке?

— Нет, — выдохнула она.

— Врёшь.

Он рванул её шорты вниз. Те упали к её ногам. Она осталась в трусах, бюстгальтере и носках.

— Твой ход, — выдохнул он, глядя ей в глаза.

Она задыхалась от ярости и возбуждения.

— Что ты ко мне чувствуешь на самом деле?

Он шагнул ближе, почти вплотную. Его лицо оказалось в сантиметре от её.

— Ты как наркотик, Лив. Меня тянет к тебе, даже когда я знаю, что ты меня уничтожишь. Я хочу тебя. Всю. Целиком. И это пугает.

Он замолчал, глядя ей в глаза. А потом медленно, не спеша, наклонился и стянул сначала один носок, потом второй. Отбросил их в сторону. Теперь он стоял перед ней в одних боксерах.

— Ты дрожишь, — прошептал он, проводя пальцем по её ключице, вниз, к груди.

— От тебя.

Он улыбнулся. —Спрашивай.

«Зачем я это делаю? Почему не могу просто оттолкнуть его, ударить, выгнать?» — мысли в голове Лив путались, тонули в жаре, разливающемся по телу. «Потому что хочешь. Потому что это тело, эта кожа, этот запах — они сводят с ума. И он знает. Он всё знает.»

Она смотрела на него, чувствуя, как его близость сводит с ума.

— Ты... ты хочешь быть со мной? Или это просто игра?

Он посмотрел долгим взглядом.

— Я не знаю, что это. Но я здесь. Я не ухожу. Этого достаточно?

Он стянул боксеры, оставшись полностью обнажённым. Она смотрела на него — голого, возбуждённого, опасного. Член стоял твёрдо, и она задержала взгляд дольше, чем следовало. Он поймал этот взгляд и усмехнулся — медленно, хищно.

— Теперь я спрашиваю. — Его голос упал до шёпота. — Ты хочешь меня?

Она сглотнула. Посмотрела в его глаза.

— Нет.

— Врёшь.

Он рванул её трусы. Ткань треснула по шву, обнажая её полностью. Она стояла перед ним голая, в одних носках, и её тело выдавало всё, что она пыталась скрыть: соски предательски торчали, дыхание сбилось, между ног пульсировало желание, влага уже стекала по бедру. Он видел это. Усмехнулся.

— Твоё тело честнее тебя. — Он провёл пальцем по её животу вниз, почти касаясь самого сокровенного. — Оно уже ответило. Но я жду твоего хода.

Он задавал вопросы не для того, чтобы узнать правду. Ему было плевать на ответы. Он хотел слышать, как она врёт, видеть, как краснеет, чувствовать, как учащается её дыхание. Каждый её отказ был ещё одним кирпичиком в стене, которую они вместе строили — чтобы потом с наслаждением разрушить.

Она молчала. Только смотрела на него, ненавидя и желая одновременно. Сердце колотилось где-то в горле.

— Чего ты добиваешься? — выдохнула она. — Всей этой игрой? Ты уже получил от меня всё, что хотел.

— Я добиваюсь правды, — сказал он тихо. — Твоей правды. Потому что когда ты врёшь, я это вижу. И меня это заводит ещё сильнее.

Он шагнул ближе, нависая, создавая клетку из своих рук, опираясь на дверь по обе стороны от её головы. Его лицо оказалось в сантиметре от её. Он пристально всматривался в её глаза, следя за реакцией, как за подопытным кроликом.

— Нравится то, что видишь?

Она дёрнулась, отворачиваясь, но он не позволил.

— Нет, — выдохнула она.

— Врёшь. — Он провёл пальцем по её скуле, заставляя повернуть лицо обратно. — Ты смотришь так, будто голодала всю жизнь, а я — единственное блюдо на столе.

— Самомнение у тебя будь здоров.

— А ты всё врёшь. — Он усмехнулся, переводя взгляд вниз, к её ногам. — Кстати, о вранье. Ты до сих пор в носках.

Она опустила глаза. Белые носки, единственное, что осталось на её теле. Глупая, нелепая деталь, которая вдруг стала символом её последней попытки сохранить контроль.

— Сними, — приказал он.

— Нет.

— Правила игры, Лив. Ты соврала. Носки летят следом.

Она смотрела на него с ненавистью. Потом медленно, глядя ему в глаза, наклонилась и стянула сначала один, потом второй. Отбросила в сторону.

Теперь она стояла перед ним полностью голая. Ничего лишнего. Никакой защиты. Только кожа, дрожь и правда, которую он выбивал из неё вопрос за вопросом.

— Хорошая девочка, — выдохнул он, и в голосе проскользнуло что-то, похожее на удовлетворение.

Он шагнул к ней, подхватил под колени, прижимая спиной к двери. Она ахнула, обхватив его талию ногами, ощущая, как его член упирается ей в живот. Горячий, твёрдый, пульсирующий.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она открыла глаза. Встретилась с ним взглядом.

Он вошёл медленно. Мучительно медленно. Это было не просто проникновение — это было обещание. Каждый миллиметр заполнял пустоту, которую она так долго отрицала. Она выгнулась навстречу, забыв, зачем сопротивлялась. Внутри горело, пульсировало, требовало.

Она чувствовала каждое движение — как головка раздвигает её складки, как он проникает глубже, миллиметр за миллиметром. Внутри всё сжалось в предвкушении, но он не спешил. Остановился, когда вошёл лишь наполовину. Замер, глядя в её расширенные зрачки.

— Хантер... — выдохнула она.

Он не ответил. Только начал двигаться — так же медленно, плавно, сводя с ума каждым толчком. Она ощущала, как он заполняет её, как растягивает, как трение становится влажным, скользким. Она выгнулась, пытаясь ускорить ритм, притянуть его ближе, но он держал свой темп.

Глубже. Медленнее. Снова.

— Пожалуйста...

— Что? — Его голос оставался хриплым, но спокойным.

— Быстрее.

— Нет.

Он замедлился ещё больше. Почти вышел — до пустоты, — и снова вошёл, до самого основания. Она застонала в голос, впиваясь ногтями в его плечи. Головка тёрлась о самые чувствительные точки внутри, дразня, мучая, доводя до грани.

— Хантер...

— Скажи правду.

— Что?

— Всю правду. Скажи, что чувствуешь ко мне.

Она смотрела на него сквозь пелену страсти и слёз. Слова вырывались сами, вместе с дыханием, вместе с каждым толчком.

— Я... — голос сорвался. — Я хочу тебя. Так сильно, что это убивает меня. Каждый раз, когда ты рядом, я ненавижу тебя ещё больше — и хочу ещё сильнее. Ты внутри меня, а я всё равно чувствую пустоту, когда ты выходишь. Ты — моя зависимость. Мой яд. Моя...

Он не дал ей договорить.

Поцелуй вышел глубоким, жадным. И одновременно с ним он начал двигаться быстро, глубоко, безжалостно.

Оргазм накрыл её волной — ослепительной, вышибающей воздух. Она закричала в его рот, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг него в ритме пульса. Это была не просто разрядка — это было освобождение от всей лжи, что она носила в себе. Он кончил следом, прижимаясь к ней так сильно, будто хотел остаться внутри навсегда.

Несколько секунд они висели в тишине, тяжело дыша. Её тело всё ещё пульсировало вокруг него, когда он медленно вышел. Она почувствовала, как его семя стекает по бедру.

Потом он опустил её на пол. Ноги подкосились, и она прижалась спиной к двери, чтобы не упасть. Голая. Дрожащая. Сломленная собственной правдой.

Он смотрел на неё сверху вниз. В глазах — смесь торжества и чего-то такого, чему она боялась дать название. Не насмешка. Что-то тёплое и страшное одновременно.

— Вот теперь я понял, — сказал он тихо. — Понравилось.

Она молчала. Потому что врать больше не могла.

Лив открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок.

Тело горело. Каждая мышца ныла, между ног пульсировало, губы саднили. Она попыталась пошевелиться и зашипела от боли в пояснице — кто-то явно перестарался, прижимая её к стене.

Она повернула голову.

Комната выглядела так, будто здесь пронесся ураган. Простыни скомканы и сброшены на пол, подушки разлетелись по углам. На полу валялись остатки её топа — тонкая ткань была разорвана в клочья, одна лямка болталась на ножке торшера. Шорты, точнее то, что от них осталось, лежали у двери кучей бесполезных лоскутов. На стене — свежая вмятина, которой вчера не было.

Рядом с ней, на животе, раскинув руки и ноги, спал Хантер.

Голый.

Лив замерла. Она никогда не видела его спящим. Обычно он был либо в движении, либо в напряжении, либо с этой своей хищной усмешкой. Сейчас его лицо было расслабленным, почти беззащитным. Тёмные волосы падали на лоб, ресницы отбрасывали тени на скулы, разбитая губа запеклась, на шее — следы её ногтей.

Она рассматривала его и не понимала, что чувствует.

Ненависть? Была. Никуда не делась. Но теперь к ней примешалось что-то ещё. Что-то липкое, тёплое, от чего хотелось или провалиться сквозь землю, или прижаться к нему снова.

Она попыталась отделить вчерашний ужас от вчерашнего же удовольствия. Не получалось. Всё смешалось — его руки, его губы, его запах, и этот чёртов адреналин, который заставил её броситься на него самой.

«Ты идиотка, Лив, — сказала она себе. — Полная идиотка».

Но тело помнило тепло. И это было хуже всего.

«Не пожалею ли я?» — мысль пришла неожиданно, и Лив зажмурилась, прогоняя её.

Резкая вибрация разорвала тишину.

Телефон Хантера орал где-то в куче одежды. Хантер дёрнулся, простонал что-то нечленораздельное и перевернулся на спину, не открывая глаз.

— Выключи, — прохрипел он.

— Сам выключи, — огрызнулась Лив, натягивая на себя скомканную простыню.

Хантер нехотя приподнялся, сполз с кровати и, абсолютно голый, пошёл на звук.

— Чего? — рявкнул он в трубку. Секунду слушал, и его лицо мгновенно изменилось — сонливость исчезла, глаза стали острыми, как лезвия. — Что значит «миллион»? Откуда?

Он слушал, хмурясь всё сильнее.

— Нокс не смог отследить? — Хантер провёл рукой по волосам. — Понял. Через час буду.

Он сбросил вызов и резко развернулся.

— Одевайся.

Лив сползла с кровати, закутавшись в простыню, и открыла шкаф. Достала первые попавшиеся джинсы и растянутую футболку.

— Отвернись, — буркнула она.

Хантер усмехнулся, но послушно отвернулся.

— Мы уже всё друг о друге знаем.

— Заткнись.

Она быстро натянула одежду, чувствуя спиной его взгляд — даже сквозь простыню. Или ей казалось? Но когда обернулась, он уже натягивал свои джинсы, не глядя в её сторону.

— Идём, — бросил он, направляясь к двери.

— Куда?

— На склад. В клубе. Нокс что-то нашёл.

— А я тут при чём?

— Ты при том, что, если останешься одна, кто-нибудь из моих людей может решить, что ты проблема. А мне сейчас не нужны проблемы.

Лив хотела возразить, но передумала. С ним, наверное, правда безопаснее. Хотя какая там безопасность с этими психами.

«Логово» днём выглядело безжизненным. Пустой зал, выключенные софиты, запах вчерашнего алкоголя и дешёвых духов — всё это смешалось в приторный коктейль, от которого слегка мутило. Тишина здесь была другой, не такой, как ночью. Ночью она была наполнена музыкой, голосами, жизнью. Сейчас — давила на уши.

Лив шла за Хантером по служебному коридору и чувствовала себя мышью, которую тащат в логово настоящих хищников.

На складе было тихо. Горел только холодный неоновый свет над единственным столом, заваленным техникой. Нокс сидел перед тремя мониторами, пальцы летали по клавиатуре. Рид стоял у стены, скрестив руки на груди. Кейн развалился на стуле, крутя в пальцах незажжённую сигарету.

Когда Хантер и Лив вошли, все подняли головы. Рид шагнул вперёд, почти вплотную к Лив, и посмотрел в упор — холодно, изучающе.

— Ты серьёзно? — спросил он, не сводя с неё глаз.

— Абсолютно, — Хантер встал между ними. — Она уже видела достаточно. И молчит.

— Пока, — поправил Рид.

Кейн усмехнулся из своего кресла:

— Семейное счастье? Хантер, ты бы хоть нас познакомил нормально.

— Заткнись, — бросил Рид.

Из угла донёсся тихий голос Нокса, от которого мурашки побежали по коже:

— Если она заговорит — её проблемы. Если не заговорит — наши.

— Я вообще-то здесь, — огрызнулась Лив. — И если вы думаете, что я кому-то расскажу про ваши тёмные делишки, то зря. Мне своя жизнь дорога.

Кейн хмыкнул:

— А она мне нравится. С характером.

— Заткнись, — повторил Рид, но уже без прежней агрессии.

— Ладно, — Лив развернулась. — Пойду в бар, выпью воды. Не хочу мешать вашему мужскому клубу.

Она вышла, даже не взглянув на Хантера. Дверь за ней закрылась.

В коридоре выдохнула. Здесь, за стенами склада, дышалось легче. Но где-то внутри засело любопытство: о чём они говорят? Что за «миллион» и «правильный выбор»?

Она замерла на секунду у двери, прислушиваясь, но бетонные стены глушили всё. Только глухой гул голосов — и ни слова.

«Не твоего ума дело», — сказала она себе и пошла в бар.

На складе повисла тишина. Рид проводил Лив взглядом, потом перевёл его на Хантера.

— Она опасна.

— Она под контролем, — отрезал Хантер.

— Надеюсь.

Нокс повернулся на стуле.

— Хватит семейных разборок. У меня кое-что есть.

Он развернул один из мониторов.

На экране была банковская выписка. Ровные строчки переводов, каждый на приличную сумму, и итог внизу — почти миллион долларов.

— Это поступило на счёт нашей подставной фирмы за последние три дня, — пояснил Нокс. — Я пытался отследить источник, но он закольцован через полдюжины офшоров. Профессионально сделано.

— Кто? — Хантер нахмурился.

— Понятия не имею. Но есть кое-что. — Нокс увеличил одно из полей. — К каждому переводу прикреплено сообщение. Одно и то же.

На экране высветились слова:

«Правильный выбор»

Тишина повисла в комнате.

— Это нам? — Кейн подался вперёд, забыв про сигарету.

— Или намёк, — сказал Рид. — Кто-то даёт понять, что за нами следят.

— Или хотят купить, — добавил Хантер.

— За миллион? — Кейн усмехнулся. — Смешно. Это даже не четверть нашего оборота.

— Это не за миллион, — Нокс покачал головой. — Это аванс. Демонстрация возможностей. Типа «я могу, если захочу».

— Кому мы могли перейти дорогу? — Рид нахмурился. — В последнее время были крупные разборки?

— Нет, — ответил Кейн. — Работаем тихо. Если не считать того мужика, которого Нокс порезал.

— Но он был пешкой, — напомнил Хантер.

— Именно, — кивнул Нокс. — Кто-то за ним стоял. И этот кто-то теперь шлёт нам деньги. Хочет, чтобы мы знали — он здесь.

— Может, конкуренты? Итальянцы? Русские? — предположил Кейн.

— Не их почерк, — отрезал Рид. — Итальянцы работают грубо. Русские — жёстко. А это игра. Тонкая.

— Или кто-то из старых знакомых, — тихо сказал Хантер. — Кого мы кинули. Помните того адвоката, который год назад пытался нас засудить?

— У него нет таких денег, — отмахнулся Рид.

— А если появился спонсор? — Нокс прищурился. — Тогда всё сходится.

— Или это не месть, — Хантер полез в карман и достал часы. Золотые, тяжёлые, с тёмным ремешком из кожи аллигатора. Он вертел их в руках, будто надеялся, что они сами расскажут свою историю. — Это пришло мне дня три назад. Анонимно. С запиской «Ты достоин лучшего».

Кейн присвистнул, взял часы, повертел.

— Патек Филипп. Золото. И явно не новодел — винтаж, годов девяностых. Кто-то очень хотел сделать тебе приятно.

— Или напугать, — сказал Рид. — Такие штуки просто так не дарят.

— Гравировка на обратной стороне, — добавил Хантер. — Три инициала. Х. Д. М.

— Что за Х. Д. М.? — Рид нахмурился.

— Понятия не имею.

Нокс взял часы, поднёс к камере на своём столе, увеличил изображение гравировки.

— Сейчас пробью, — сказал он, отправляя картинку в базу. Через минуту покачал головой: — Пусто. Ничего.

— Это не наши, — резюмировал Хантер. — Но если это связано с переводами...

— Совпадение? Не верю, — Нокс покачал головой. — Слишком много совпадений.

— Значит, работаем, — сказал Хантер. — Нокс, копай дальше. Кейн, разберись с дилером, за которым следишь. Рид, страхуй.

— А ты? — спросил Кейн.

Хантер посмотрел на дверь, за которой скрылась Лив.

— Я за ней присмотрю. Если это всё связано — она может быть в опасности.

Рид хмыкнул:

— С каких пор тебя волнует её безопасность?

Хантер не ответил. Просто развернулся и направился к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, Кейн присвистнул:

— Ну и дела. Она реально его зацепила.

— Или он сам себя накрутил, — ответил Рид. — И это хуже. Слабость надо устранять.

— Ты предлагаешь убрать девчонку? — Кейн приподнял бровь. — Он тебе голову оторвёт.

— Я предлагаю просто понаблюдать, — тихо сказал Нокс, не оборачиваясь от мониторов. — Если она станет проблемой — решим. Если нет — пусть живёт.

Рид хмыкнул, но ничего не сказал.

Кейн закурил наконец, выпустил дым в потолок.

На столе, рядом с мониторами, остались лежать часы. Хантер забыл их в спешке.

Нокс посмотрел на них, потом перевёл взгляд на дверь.

— Будем надеяться, что он знает, что делает, — сказал он тихо.

Рид усмехнулся:

— Он не знает. И это хуже всего.

Лив разносила заказы по залу «Логова», стараясь не замечать Хантера, который уже третий час сидел за столиком в её секторе. Он пил виски, делая вид, что наслаждается вечером, но на самом деле просто следил за каждым её движением. Она чувствовала его взгляд кожей — тяжёлый, липкий, собственнический.

— Чего тебе? — она грохнула поднос на его столик, даже не пытаясь изображать вежливость. — У тебя свои дела есть. Иди к друзьям, надоедай им.

— Соскучился, — лениво протянул он, откидываясь на спинку дивана.

— Иди отсюда. Я работаю.

Он не ушёл. Заказал ещё виски, потом кофе, потом снова виски. Комментировал каждую её улыбку другим посетителям, каждую остановку у соседних столиков. Лив чувствовала, как внутри закипает злость, но сдерживалась — Ванесса уже косилась в их сторону.

Когда она проходила мимо стойки, Элайза поймала её за локоть.

— Твой парень сегодня особенно навязчивый, — шепнула она, кивая в сторону Хантера. — Глаз с тебя не сводит.

— Он не мой парень, — прошипела Лив.

— А он в курсе?

Лив не ответила. Подошла к столику Хантера, грохнула перед ним пустой стакан.

— Ты свалишь или просто будешь сидеть и сверлить меня взглядом?

— Просто сидеть и сверлить тебя взглядом, — усмехнулся он.

— Ты ненормальный.

— Это мы уже выяснили.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Выдохнула, развернулась и ушла в подсобку.

Прислонилась к стене, закрыла глаза. Гул музыки доносился приглушённо, смешиваясь с шумом в ушах. Мысли о матери не давали покоя всю неделю. Бессонные ночи в больнице, тревога, чувство вины — всё это навалилось сейчас, смешиваясь с бессильной злостью на него.

Дверь открылась. Хантер вошёл, прислонился к косяку, загораживая выход.

— Выкладывай.

— Что?

— То, что тебя грызёт. — Он говорил лениво, делая вид, что ему всё равно, но глаза смотрели цепко. — Не строй из себя железобетонную.

Лив закатила глаза, но внутри всё сжалось. Ей хотелось поделиться — так сильно, что это было физически больно. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить:

— Маму выписали из больницы. — Голос дрогнул. — Она уже дома, а я места себе не нахожу. Соскучилась. Завтра уезжаю к ней. На пару дней.

— Я с тобой.

— Что? — Лив дёрнулась, будто он ударил её. — Нет. Ты не поедешь. Это моя семья, мой дом. Там ты вообще никто. Я не хочу, чтобы ты туда лез.

— А я не спрашиваю.

— Хантер, мать только из больницы! Ей нельзя нервничать! А ты... ты ходячий стресс!

— Я буду паинькой, — усмехнулся он и демонстративно затушил ногой невидимый окурок.

— Ты даже не понимаешь, о чём просишь! Это не твой мир. Там всё по-другому. Маленький дом, тихий городок, люди, которые работают руками. Ты там будешь как...

— Как кто?

— Как чужой.

Он сделал шаг ближе. Один, второй — и вот он уже вплотную, нависает, глядя сверху вниз.

— Тебе может грозить опасность, — сказал он тихо. — Часы, переводы, тот мужик, которого Нокс порезал. Если кто-то ищет выход на меня — они могут выйти через тебя. Твоя семья — теперь тоже под ударом.

Лив замерла. Она не думала об этом. Совсем. Ей было плевать, что будет с ней, но родные... Она не слишком значимая фигура в его жизни, как ей казалось. Или он просто ищет повод?

— Ты просто ищешь повод, — выдохнула она, но голос прозвучал неуверенно.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Но это не отменяет того, что я прав.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом отвела взгляд, взвешивая сказанное.

— Ладно. — Голос прозвучал глухо. — Но если ты хоть раз позволишь себе хоть одно херовое слово в сторону моих родителей... Я обещаю, Хантер, я прикончу тебя. Не раздумывая.

Он усмехнулся.

— Договорились.

Утро встретило их серым небом и запахом кофе из дешёвой кофеварки в квартире Хантера. Лив собирала вещи в рюкзак, кидая туда первое, что попадалось под руку. Хантер сидел в кресле у окна, пил виски — с утра, потому что мог себе позволить, — и наблюдал за ней.

— Ты как на иголках, — заметил он.

— Заткнись.

Он усмехнулся, но промолчал.

Дорога заняла три часа. Лив смотрела в окно на сменяющие друг друга поля, маленькие городки с одинаковыми заправками и церквями, на указатели с названиями, которые ничего ей не говорили. Молчала. Хантер не лез. Только один раз, на полпути, свернул на заправку, купил два стакана кофе и протянул ей.

— Пей.

— Спасибо, — буркнула она, удивлённая.

— Не за что.

Чем дальше они уезжали от города, тем сильнее она чувствовала, как напряжение отпускает. И одновременно нарастает — от того, что он рядом, в этой машине, в этом её мире, куда он не должен был попасть.

Дом родителей стоял на окраине городка. Маленький, деревянный, с выцветшим зелёным забором и палисадником, где росли пионы. Воздух здесь пах иначе — травой, землёй, цветами и чем-то родным, забытым, от чего у Лив защипало в носу.

Соседская собака заливалась лаем, где-то играли дети.

Лив вышла из машины и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.

Хантер вышел следом, оглядывая улицу. Старые дома, покосившиеся заборы, покрашенная местами, местами облупившаяся краска. Ничего похожего на его мир.

— Что, не такие хоромы, как у тебя? — зло спросила Лив, ожидая привычных подколок.

— Просто другое, — ответил он. — Не хуже, не лучше. Другое.

Она не ожидала такого ответа. Замерла на секунду, потом отвернулась и пошла к калитке.

Мать встретила их на пороге. Женщина лет пятидесяти, с уставшими, но живыми глазами, заметно похудевшая за время болезни, но державшаяся прямо. Она обняла дочь крепко, долго, прижимая к себе так, будто боялась отпустить. Пахло от неё домашним — выпечкой, каким-то старым кремом и просто мамой.

— Дочка, — выдохнула она.

— Мам.

Потом мать отстранилась и перевела взгляд на Хантера.

— А это?

— Это... — Лив замялась. — Это Хантер. Мой... друг.

Мать смотрела на него внимательно, цепко. Она явно была не дура и видела, что этот парень не из их мира. Дорогая машина, дорогая одежда, эта уверенность, от которой за версту разило деньгами и чем-то ещё — опасным, чужим.

— Проходите, — сказала она просто. — Завтрак на столе.

В доме пахло свежей выпечкой, корицей и уютом. Мать хлопотала у плиты, то и дело поглядывая на нежданного гостя. Хантер сел за стол с идеальной вежливостью, принимая тарелку.

— Спасибо, Линда.

— Линда, — мать усмехнулась. — Приятно познакомиться, Хантер.

Она налила чай, поставила перед ним. Хантер автоматически подвинул чашку ближе к себе — жест человека, привыкшего, что всё делают для него. Мать заметила. Ничего не сказала, но взгляд её стал чуть холоднее.

— Лив, помоги мне на кухне, — позвала она.

На кухне мать тихо спросила:

— Он всегда такой?

— Какой?

— Привыкший, что весь мир крутится вокруг него.

Лив промолчала. Смотрела на мать — похудевшую, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё красивую, всё ещё сильную. Сколько та вынесла за эти годы? Работу в закусочной, болезни, вечную нехватку денег. А теперь ещё и это — дочь, притащившая в дом хищника.

— Ты в порядке, дочка? — спросила мать, заглядывая ей в глаза.

«Нет», — хотела сказать Лив. «Я запуталась. Я боюсь. Я не знаю, кто я теперь».

— В порядке, мам. Всё хорошо.

— Я тебя знаю. Когда у тебя всё хорошо, ты не сжимаешь кулаки так, что костяшки белеют.

Лив разжала пальцы.

— Мам, как ты себя чувствуешь? — перевела она разговор.

— Хорошо, дочка. Всё позади. Операцию сделали, страховая оплатила, даже нашлись какие-то благотворители... — мать улыбнулась. — Люди помогли, не ожидала даже.

Лив замерла. Бросила взгляд в сторону гостиной, где сидел Хантер.

— Мам, давай не сейчас. Он может услышать.

Мать проследила за её взглядом и кивнула.

— Ладно, иди. Завтрак стынет.

Вечер опустился на городок быстро. Стемнело, зажглись редкие фонари. Лив помогала матери на кухне, когда во дворе послышался знакомый гул мотора.

— Отец приехал, — сказала мать, вытирая руки.

Лив выбежала во двор. Из пикапа вылезал Дэн Морган — высокий, жилистый мужчина с сединой в волосах и руками, навсегда испачканными машинным маслом. Он обнял дочь крепко, по-медвежьи, от него пахло бензином, табаком и потом — привычный, родной запах.

— Дочка, — голос хриплый, усталый. — Соскучился.

— Пап, я тоже.

Он заметил чёрный «Бентли» у калитки. Бровь поползла вверх.

— Это чья зверюга?

— Моего... знакомого.

— Знакомого? — Дэн смотрел на дочь. — Лив, что за...

— Пап, давай потом. Он внутри.

Они зашли в дом. Хантер сидел на кухне, пил чай, который ему налила мать. При виде отца Лив напряглась.

Дэн остановился в дверях. Смотрел на Хантера долгим, тяжёлым взглядом. Тот выдержал его спокойно, даже с лёгкой усмешкой.

— Здравствуйте, — сказал Хантер. — Я Хантер.

Дэн молчал. Перевёл взгляд на жену, которая светилась, на дочь, которая была напряжена, как струна. Потом снова на Хантера.

— Механик, — сказал он наконец. — Я сразу вижу, когда машину собирали на скорую руку. И людей тоже.

— Пап! — Лив покраснела.

— Что? — Дэн прошёл к столу, сел. Скрипнул старый стул. — Я ничего не сказал. Просто констатировал факт.

Хантер усмехнулся:

— Вы правы, мистер Морган. Во мне много чего собрано на скорую руку.

— А вот это уже интересно, — Дэн принял от жены тарелку с ужином. — Самокритика — редкое качество. Особенно у таких, как ты.

— Таких — каких?

— Богатых. Наглых. Привыкших получать всё сразу.

— Пап, хватит, — шикнула Лив.

— Нет, пусть говорит, — Хантер откинулся на спинку стула. — Я слушаю.

Дэн смотрел на него изучающе. Потом перевёл взгляд на дочь — и в этом взгляде была боль, тревога и что-то ещё, чему Лив не могла подобрать названия.

— Ладно, — сказал он тише. — Ешьте давайте.

Ужин прошёл в напряжённой тишине. Мать пыталась разрядить обстановку, рассказывала про соседей, про погоду, но Дэн молчал, только поглядывал на Хантера. А тот вёл себя идеально — помогал убирать со стола, отвечал на вопросы матери, даже шутил. Но Лив видела, как он напряжён. Как сжата его челюсть. Как он смотрит на отца — не враждебно, но с каким-то странным... уважением?

После ужина Дэн вышел во двор. Лив нашла его у пикапа. Ночь была тёплой, пахло травой и бензином. Где-то вдалеке лаяла собака. Отец опирался на капот старой машины, смотрел на звёзды. Его руки — шершавые, в вечных масляных пятнах — лежали на холодном металле.

— Пап.

Он обернулся.

— Ты спишь с ним? — спросил прямо.

— Пап!

— Лив, я не слепой. Он на тебя смотрит так, будто ты его вещь. И ты позволяешь.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Лив молчала. Что она могла объяснить? Что он её насиловал, а теперь она сама не понимает, что между ними? Что ненавидит его и хочет одновременно? Что боится признаться себе, что в его объятиях ей спокойно?

— Он опасен, — тихо сказал Дэн. — Я таких за версту чую. Двадцать лет в гараже — научился видеть людей насквозь. Он сломанный, дочка. И он сломает тебя, если ты позволишь.

— Я не позволю.

— Уже позволяешь.

Он ушёл в дом, оставляя Лив одну во дворе. Она смотрела на звёзды и чувствовала, как по щекам текут слёзы — злые, бессильные.

А в доме, на кухне, мать встретила мужа вопросом:

— Ну что скажешь?

— Он её не отпустит, — Дэн сел за стол, устало потёр лицо. — И она не уйдёт. Беда.

Мать вздохнула.

— Значит, будем рядом, когда понадобимся.

— Всегда рядом, — кивнул Дэн.

Ночь накрыла городок тишиной. Мать постелила в зале, достала чистое бельё, подушку.

— Хантер, диван раскладной, удобный, — сказала она. — Я сейчас постелю.

— Спасибо, — ответил он спокойно. — Но я буду спать в комнате Лив.

Тишина повисла в воздухе, густая, как кисель. Мать застыла с подушкой в руках.

— Что?

— Я буду спать в комнате Лив, — повторил он. — Мы привыкли вместе.

Лив почувствовала, как краснеет. Хотела возразить, крикнуть: «Нет! Это моя комната, моё детство, ты не имеешь права!» — но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко, под слоем стыда и злости, она хотела, чтобы он был рядом.

— Хантер...

— Что? — Он посмотрел на неё в упор. — Мы уже всё обсудили.

Мать молчала. Переводила взгляд с дочери на него и обратно. Потом тихо спросила:

— Лив, ты уверена?

Лив отвела взгляд.

— Всё нормально, мам, — выдавила она. — Правда.

Мать помолчала, потом кивнула — как-то странно, будто принимая то, что не могла принять.

— Тогда спокойной ночи.

Она ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Лив ворвалась в свою комнату первой. Маленькая, тесная, с односпальной кроватью, старым шкафом и письменным столом, за которым она готовилась к экзаменам. На стенах всё ещё висели постеры групп, которые она любила в школе. Здесь пахло деревом, пылью и её прошлым.

Хантер вошёл следом, закрыл дверь. Огляделся.

— Уютно, — сказал он.

— Заткнись.

Она развернулась к нему, готовая взорваться.

— Что ты творишь? Зачем ты это делаешь? Зачем ты притворяешься кем-то другим перед моей матерью?

Он смотрел на неё спокойно, без тени насмешки.

— Я не притворяюсь.

— Да ты весь вечер играл роль примерного парня!

— Я просто хочу, чтобы твоя мать не волновалась. — Он сделал шаг ближе. — Это называется забота, Лив. Попробуй как-нибудь.

Она застыла. Слова застряли в горле.

— Ты... — выдохнула она.

— Что — я? — он подошёл почти вплотную. — Я могу быть разным. Ты же знаешь. С тобой я один. С твоей матерью — другой. Это не игра. Это... как это называется?

— Адаптация?

— Можно и так.

Она отвернулась, подошла к кровати, села на край. Спиной чувствовала его взгляд.

— Я ложусь спать, — сказала она холодно. — Делай что хочешь.

— Ты меня гонишь? — в его голосе проскользнула усмешка.

— Я тебя игнорирую. Это разные вещи.

Она легла, отвернувшись к стене, натянула одеяло до подбородка. Спина напряжена, уши ловят каждый звук. Хантер снял куртку, стянул ботинки. Кровать жалобно скрипнула, принимая его вес.

— Ты чего творишь? — она резко села. — Здесь одна кровать!

— Я заметил.

— И ты думаешь, что мы будем спать вместе?

— А что такого? Мы уже спали. Неоднократно.

— Это было там! В твоём мире! А здесь... — она замялась.

— Что здесь? — он лежал на спине, закинув руки за голову, и улыбался в потолок. — Здесь другие правила?

— Здесь моя мать за стеной!

— Она уже спит. Или делает вид, что спит. Ей же хуже будет, если она подслушивает.

— Ты невыносим!

— А ты предсказуемо злишься. — Он повернул голову к ней. — Ложись уже. Я устал с дороги.

— Я не буду с тобой спать в одной кровати!

— Я не предлагаю заниматься сексом, Лив. Я предлагаю поспать. Рядом. Это называется — находиться рядом. Люди так делают.

— Какие люди?

— Нормальные. Но тебе не понять.

Она задохнулась от возмущения, но он уже отвернулся к стене, всем видом показывая, что разговор окончен. Только дыхание выдавало — он не спал, просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Кровать была до смешного узкой. Лив прижалась к самому краю, стараясь не касаться его. Пахло от него знакомо — тем самым парфюмом, смешанным с чем-то его собственным, и почему-то это успокаивало.

— Только попробуй прикоснуться, — прошипела она.

— Не дыши в мою сторону, — парировал он.

Тишина. Часы в коридоре отсчитывали секунды.

Прошло минут десять, может, больше. Лив уже начала проваливаться в дремоту, когда резкая вибрация разорвала тишину — телефон в кармане её джинсов, брошенных на стуле, ожил.

Хантер отреагировал мгновенно. В одно движение он вскочил, схватил джинсы и вытащил телефон, прежде чем Лив успела даже пошевелиться.

— Отдай! — закричала она, вскакивая.

— Кто тебе пишет? — голос его стал низким, опасным. Он уже смотрел на экран.

Лунный свет падал на его лицо, и Лив увидела, как оно изменилось. Улыбка сползла. Глаза стали колючими, холодными. Он замер, глядя на экран.

— Что там? — спросила Лив, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Хантер не ответил. Просто смотрел на телефон.

В комнате повисла тишина, густая, как смола. Где-то вдалеке залаяла собака. Часы в коридоре пробили половину первого.

Хантер поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах застыло что-то такое, от чего у Лив перехватило дыхание — холодная ярость, смешанная с чем-то похожим на страх.

Не говоря ни слова, он протянул ей телефон. На экране светилось сообщение с незнакомого номера. Всего три слова:

«Не смей возвращаться».

Хантер всё ещё сжимал в руке телефон Лив, когда она вырвала его у него из рук.

— Отдай! — рявкнула она, выхватывая смартфон. Пальцы дрожали, когда она поднесла экран к глазам. — Ты охренел?

— Кто это? — голос Хантера звучал низко и опасно. Он смотрел на неё в упор, не мигая. В полумраке комнаты его глаза казались чёрными.

— Откуда я знаю? — Лив уставилась на экран, перечитывая сообщение. «Не смей возвращаться». Четыре слова, напечатанные ровным шрифтом, без эмоций, без подписи. От них по спине бежал холод — липкий, тягучий, въедливый. — Номер незнакомый. И вообще... как его определить? Там какие-то символы, не разобрать.

Хантер выхватил телефон обратно, всмотрелся в номер. Секунду, две — но ничего не изменилось. Номер был пустым, мёртвым, как и тот, кто его отправил. Он сжал телефон так, что костяшки побелели, потом резко развернулся и начал собирать свои вещи.

— Одевайся. Мы уезжаем. Сейчас.

— Что? — Лив смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты вообще видишь, что там написано? «Не смей возвращаться». Это значит, что я должна остаться здесь! С матерью, с отцом, в этом доме! Чтобы с ними ничего не случилось!

— Ты останешься здесь, и с тобой что-то случится, — отрезал он, натягивая куртку. — Я не собираюсь рисковать.

— Это не тебе решать!

— А кому? — Он шагнул к ней, нависая. — Кто будет вытаскивать тебя из дерьма, когда оно начнётся? Твой отец-механик? Твоя мать, которая только из больницы?

Лив задохнулась от злости. Она перевела взгляд на дверь — там, за ней, спали родители. Мать, которая ещё неделю назад лежала под капельницей. Отец, который вставал в пять утра, чтобы прокормить семью. Они не выдержат удара. А она?

— Не смей говорить про них!

— Я говорю факты. — Он сжал её плечо. — Мы уезжаем. Немедленно.

— Нет.

Тишина повисла между ними. Хантер смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом процедил сквозь зубы:

— Тогда я увезу тебя силой. Прямо сейчас. Будешь орать — разбудишь родителей. Хочешь объяснять им, почему твой «друг» тащит тебя из дома посреди ночи?

Лив замерла. Он не шутил. Она видела это по его глазам — холодным, решительным, готовым на всё.

— Ты... — выдохнула она. — Ты реально готов это сделать?

— А ты сомневалась?

Она смотрела на него и понимала, что проиграла. Не потому что слабее. Потому что он прав — если начнётся заварушка, родители окажутся в эпицентре. А она не могла этого допустить.

— Ладно, — голос дрогнул. — Ладно. Но... не сейчас. Дождись утра. Я не хочу, чтобы мать проснулась от того, что мы срываемся посреди ночи. Ей нельзя волноваться.

Хантер смотрел на неё. Внутри всё кипело — хотелось схватить её, утащить силой, запереть в машине и увезти куда подальше. Но она смотрела на него так, что слова застревали в горле. Она боялась не за себя — за них.

И он понял. Впервые в жизни понял, что значит бояться за кого-то другого.

— Утром, — выдавил он. — Рано. Чтоб к восьми мы уже выехали.

— Договорились. — Лив отвернулась, пряча лицо. — И ещё... Держись на расстоянии сегодня. Я не хочу, чтобы ты лез ко мне в кровать.

— Я и не собирался, — усмехнулся он, но как-то без обычной издёвки. — Диван переживу одну ночь.

Он вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Лив осталась одна, глядя на экран телефона.

Утро встретило их серым небом и запахом сырости. Лив проснулась от первого света, пробивающегося сквозь занавески. Не спала. Всю ночь смотрела в потолок, прислушиваясь к каждому шороху.

Она спустилась на кухню, когда мать уже хлопотала у плиты. Пахло свежим кофе и тёплыми булочками — тем, чем пахло здесь всегда, сколько она себя помнила.

— Дочка, вы так рано? — Линда обернулась, вытирая руки о фартук. В её глазах мелькнула тревога, но она улыбнулась, стараясь не показывать. — Я думала, вы хотя бы до обеда побудете.

Лив подошла, обняла её, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мать пахла домом — тем, чего у неё самой никогда не будет.

— Мам, — голос сорвался. — Планы изменились. Нам нужно возвращаться. Срочно.

Мать замерла. В её глазах мелькнула тревога — та самая, которую Лив знала с детства.

— Что-то случилось, дочка?

— Нет-нет, — Лив заставила себя улыбнуться. — Всё в порядке. Просто... дела в университете. Я потом всё расскажу, хорошо? Не волнуйся.

Мать смотрела на неё долгим взглядом. Она явно не верила. Но кивнула.

— Хорошо, дочка. Как скажешь.

Она уже хотела что-то добавить, когда на кухню вошёл Дэн. Остановился в дверях, перевёл взгляд с жены на дочь. Потом кивнул Лив:

— Провожу.

Они вышли во двор. Утро было холодным, трава блестела от росы. Дэн остановился у старого пикапа, закурил.

— Он тебя обижает? — спросил прямо, глядя куда-то в сторону.

— Пап, нет.

— Лив, я не слепой. — Он повернулся к ней. — Ты вся дрожишь. И не от холода.

— Я не могу тебе объяснить. — Она смотрела на его руки — шершавые, в вечных масляных пятнах. Руки, которые держали её, когда она училась ходить. — Пока не могу. Но я справлюсь.

Дэн долго молчал. Потом взял её за плечи, притянул к себе.

— Ты знаешь, где нас искать, — сказал он тихо. — Всегда. Что бы ни случилось.

Лив кивнула, сглатывая ком в горле. Хотелось кричать, что она не хочет уезжать, что боится, что что-то случится. Но она просто кивнула.

— Знаю, пап.

Из дома вышел Хантер с рюкзаком. Дэн перехватил её взгляд, чуть заметно покачал головой. Не сейчас.

— Береги её, — бросил он Хантеру.

— Буду.

Дэн усмехнулся — горько, безрадостно — и ушёл в дом, не оглядываясь.

Дорога обратно заняла те же три часа, но показалась вечностью. Лив смотрела в окно на бесконечные поля, на серое небо, на редкие машины, обгоняющие их. Мысли путались. Мать, отец, сообщение, Хантер — всё смешалось в один тягучий ком, который давил изнутри.

Хантер молчал. Только изредка бросал на неё быстрые взгляды — проверял, жива ли. Она не отвечала. Говорить не хотелось. Да и о чём?

Они остановились у общежития. Лив вышла, достала рюкзак. Хантер вышел следом, обошёл машину, встал напротив.

— Ты теперь из комнаты не выходишь, — сказал он, глядя на неё в упор. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела: не приказ, не угроза. Просьба? — Если что — сразу звони.

— Ок, — кивнула Лив.

Она уже почти вошла в дверь, когда обернулась. Хантер стоял у машины, смотрел ей вслед. Тень, ветер, он — всё слилось в одно.

Она зашла внутрь и только тогда позволила себе выдохнуть.

Хантер сидел в машине, глядя на окна общежития. Лив уже зашла, но он всё ещё чувствовал её присутствие рядом. Странно. Раньше такого не было. Никто не оставлял после себя этого липкого чувства — будто часть его осталась там, с ней.

Телефон завибрировал, вырывая из мыслей. Он взглянул на экран — отец. Грэм Рейн никогда не звонил просто так.

Пальцы сжали руль. Первым желанием было сбросить. Нахрена ему это надо? Ещё порция унижений? Но палец замер над кнопкой. Что-то в этом звонке было другое — слишком поздно, слишком... тихо.

— Слушаю.

— Приезжай, — голос отца звучал глухо, без обычной властности. — Надо поговорить.

— Мы уже всё сказали друг другу.

Пауза. Длинная, тяжёлая. Хантер слышал в трубке дыхание — неровное, с хрипотцой.

— Приезжай, Хантер. — Голос дрогнул. — В последний раз.

Хантер сжал телефон. Что-то в голосе отца заставило его согласиться. Не надежда — она умерла давно. Скорее любопытство. Или желание поставить точку.

— Буду через час.

Он сбросил вызов и ещё минуту сидел, глядя на пустой экран. Потом завёл двигатель.

Ночной город проносился мимо — витрины, фонари, редкие машины. Мысли прыгали: Лив, сообщение, отец. Всё смешалось в один липкий ком, от которого хотелось выть. Хантер вдавил педаль газа, будто скорость могла разогнать эту тяжесть в груди.

Особняк Рейнов всегда казался ему чужим, но сейчас, после дома Лив, он выглядел особенно мёртвым.

Прежний дом встретил его тишиной. Ни прислуги, ни матери — только Грэм, сидящий в гостиной с бокалом виски. В воздухе пахло дорогой полиролью и чем-то затхлым — будто дом тоже старел вместе с хозяином. Грэм не пил — просто держал бокал в руке, глядя в темноту за окном, не мигая.

— Садись, — кивнул Грэм на диван, даже не обернувшись.

Хантер сел. Напряжённый, готовый к любой провокации. Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Я долго думал, — начал Грэм, глядя в бокал. Голос звучал глухо, без привычной стали. — Всю жизнь думал. И сегодня решил, что пора сказать тебе правду.

— Я её уже знаю. Я ублюдок, которого ты терпел из жалости.

— Нет. — Грэм поднял глаза. В них не было злости. Только усталость. — Ты не ублюдок. Ты просто... не мой сын. И я никогда не мог это принять.

Хантер молчал. Внутри что-то дёрнулось, но он заставил себя оставаться спокойным.

— Когда я узнал, — продолжил Грэм, и голос его дрогнул. Он замолчал на секунду, будто собираясь с силами. — Когда я узнал, во мне что-то сломалось. Я смотрел на тебя и видел его. Того адвоката, который... ну ты понял. И каждый раз, когда ты улыбался, когда злился, когда делал что-то по-своему — я видел не себя. А его.

Хантер сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Это не моя вина, — тихо сказал он.

— Я знаю. — Грэм сделал глоток. — Знаю. Но ничего не мог с собой поделать. Я пытался. Честно. Но ты... ты всегда был другим. Даже твои друзья — Кейн, Рид, Нокс — они из других семей. Из тех, кто никогда бы не приблизился ко мне, если бы ты не был... тем, кто ты есть.

Хантер слушал и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он всегда знал это. Знал, что чужой. Но слышать это от отца — или от того, кого он считал отцом — было особенно больно. Не потому что он надеялся на что-то другое. А потому что теперь не осталось даже иллюзий.

Он вспомнил Лив. Её отца, который смотрел на него с подозрением, но всё же сказал «береги её». Её мать, которая пекла булочки и пахла домом. У него никогда не было такого дома. И никогда не будет.

— И что теперь? — Хантер резко поднялся, опрокинув стул. Тот с грохотом упал на мраморный пол, но ни один из них не обратил внимания. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Простил?

— Я хочу, чтобы ты понял. — Грэм тоже встал, опираясь на подлокотник. — Я не смог тебя полюбить. Не потому что ты плохой. А потому что я сам сломанный. И мне жаль.

Хантер смотрел на него. Внутри было пусто. Ни боли, ни злости. Только холод.

— Мне не нужны твои оправдания. — Голос звучал ровно, без эмоций. — Ты прав. Я не твой сын. И никогда им не был. Так что давай закончим этот цирк.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Хантер, — окликнул Грэм.

Он остановился, но не обернулся.

— Я больше не часть этой семьи, — сказал он тихо. — Прощай.

Дверь за ним захлопнулась. В холле повисла тишина.

Хантер вышел на крыльцо и вдохнул холодный воздух. Руки дрожали от того, что внутри всё клокотало. Хотелось заорать, разбить что-то, напиться в стельку. Но вместо этого он просто стоял и смотрел на звёзды.

Лив. Она ждала там, в своей комнате. Может, не спала. Может, думала о нём.

Он сел в машину, завёл двигатель и поехал к ней. Просто чтобы быть рядом.

В груди было пусто. Но где-то глубоко, под слоем боли и злости, теплился маленький огонёк. И ради него стоило жить дальше.

Хантер толкнул дверь «Логова» и шагнул внутрь.

Клуб встретил его непривычной тишиной — ни музыки, ни посетителей, только тусклый свет дежурных ламп над барной стойкой. Запах вчерашнего алкоголя и дешёвых духов выветрился, сменившись стерильной чистотой — здесь явно поработали профессионально.

Рид стоял у стойки, перебирая бумаги. При появлении Хантера он поднял голову, кивнул.

— Всё чисто, — сказал он без предисловий. — Товар перевезли, клуб вымыли. Ни одной зацепки.

Хантер кивнул, подошёл к бару, плеснул себе виски. Рука чуть дрожала — он заметил это и разозлился на себя.

— Лив сегодня ночью сообщение пришло, — сказал он, не оборачиваясь. — «Не смей возвращаться».

Рид замер. В тишине было слышно, как где-то капала вода из неисправного крана.

— Ей? — переспросил он. — С чего бы кому-то писать ей?

— Не знаю. — Хантер развернулся, прислонился к стойке. — Но это связано. Часы, переводы, теперь это. Кто-то вышел на неё. Или хочет, чтобы я это понял.

— Тот же человек, который нам бабки слал?

— Уверен.

Рид помолчал, потом убрал бумаги в ящик.

— И что ты собираешься делать?

— Побуду с ней. Пока не поймём, что происходит.

Рид нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то — неодобрение, но скорее тревога.

— Хантер, сейчас не время для личных драм. Если кто-то роет под нас, нам нужно быть вместе. А ты собираешься нянчиться с девчонкой.

— Она не «девчонка». — Хантер поставил стакан на стойку резче, чем планировал. — И если кто-то вышел на неё, значит, они знают про нас. Она теперь часть этого. Хочешь ты того или нет.

Рид смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул — коротко, сдержанно.

— Как скажешь. Но если это станет проблемой...

— Не станет.

— Смотри. — Рид отодвинул стул. — Потом не говори, что я не предупреждал.

В его голосе проскользнуло что-то, от чего Хантер внутренне напрягся. Разочарование.

— Ты со мной или как? — спросил Хантер прямо.

— Ты ещё спрашиваешь? — Рид усмехнулся. — Мы с тобой с двенадцати лет. До конца.

Для Хантера этого ответа было достаточно.

Они вышли из клуба вместе. Ночь обняла их сырым холодом, на парковке горели жёлтые фонари. Хантер уже собирался сесть в машину, когда фары двух автомобилей ослепили его — яркий, белый свет ударил прямо в глаза, заставляя зажмуриться.

Две полицейские машины подкатили бесшумно, заблокировав выезд.

— Хантер Рейн? — Из первой вышел детектив — немолодой, с усталым лицом и тяжёлым взглядом. — Вы задержаны по подозрению в убийстве Грэма Рейна.

Хантер замер. Слова не сразу дошли до сознания. Секунду он просто смотрел на полицейского, будто пытаясь понять, не шутка ли это.

— Что?

— Ваш отец найден мёртвым в своём кабинете, — продолжил детектив, подходя ближе. — Ваша мать сообщила, что вы были последним, кто с ним общался. У вас есть мотив, и скорее всего нет алиби. Проедете с нами.

Рид шагнул вперёд, но Хантер жестом остановил его. Их взгляды встретились — и в глазах Рида не было ни тени сомнения. Только холодная решимость защитить и обелить имя друга.

— Это подстава, — тихо сказал Рид.

Хантер кивнул в знак согласия.

— Садись в машину, — кивнул детектив, открывая дверь.

Хантер обернулся к Риду.

— Звони Стерлингу. И пригляди за Лив, она может быть следующей.

— Сделаем, — ответил Рид. — Не дёргайся. Мы тебя вытащим.

Дверь машины захлопнулась за ним.

В участке было шумно, душно, пахло потом и дешёвым кофе — приторно-сладким, от которого мутило. Где-то за стеной орал пьяный, хлопали двери и доносились различные разговоры. Хантера провели по длинному коридору мимо обшарпанных стен с облупившейся краской.

Комната для допросов встретила его стерильным светом и запахом дезинфекции. Маленькая, без окон, с камерой под потолком. Холодный металлический стул, стол, привинченный к полу. Всё здесь кричало о безысходности.

Он сел, сложил руки на столе. Ждать пришлось недолго — минут через десять вошёл тот самый детектив. Сел напротив, положил перед собой папку.

— Я детектив Моррисон, — представился он. — Поговорим?

— Мой адвокат будет здесь через час, — ответил Хантер спокойно. — Без него я не скажу ни слова.

Моррисон усмехнулся устало.

— Твой адвокат, — повторил он. — Тот самый, который прикрывал вас годами? Думаешь, он поможет? Хантер, это не просто детские выходки... Это убийство!

— Посмотрим.

Детектив откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Знаешь, Хантер, — сказал он буднично, — я работаю здесь двадцать лет. Видел всякое. И знаю, что такие, как ты, всегда выходят сухими из воды. Деньги, связи, адвокаты... — Он покачал головой. — Но сейчас всё иначе. Твоя мать дала показания против тебя. Мотив — ненависть к отцу. Также ты был последним, кто с ним говорил. И никакой адвокат не заставит замолчать тех, кто готов говорить.

Хантер молчал. Смотрел в одну точку.

— Я слышал, у тебя появилась девушка, — вдруг сказал Моррисон. — Стипендиатка, кажется? Лив Морган? Помню её... И если помнишь, она была здесь по твою душу. Хорошая девочка, не из вашего круга, которую ты чуть не сломал, а мы помогли. Думаешь, она будет ждать, пока ты сидишь?

Хантер замер. Рука под столом сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он заставил себя не реагировать — лицо осталось каменным, но внутри всё взорвалось ледяной яростью.

«Это угроза? Тронут её — я убью вас всех».

— Кто его убил? — спросил он тихо.

— Это ты мне скажи. Или судье. — Моррисон подался вперёд. — Но учти: твои друзья сейчас думают о себе. Твой адвокат — о деньгах. А ты остался один. И если хочешь выйти, тебе придётся сказать правду.

Хантер поднял глаза. В них не было страха — только холодная, глухая решимость.

— Правду? — переспросил он. — Вы её не слышите.

— Я лишь верю доказательствам!

— Мои друзья знают, что я этого не делал. — Хантер усмехнулся. — И они со мной до конца. Так что один я не останусь.

Моррисон прищурился.

— Уверен?

— Абсолютно.

Детектив помолчал, потом откинулся на спинку стула.

— Посмотрим. У тебя есть час, пока едет твой адвокат. Посиди, подумай.

Он встал и вышел.

В комнате повисла тишина. Только гул лампы под потолком да собственное дыхание.

Хантер закрыл глаза. В голове крутилось одно: «Отец мёртв». И где-то глубоко, под слоем всего, что он чувствовал, шевельнулось что-то странное — пустота. Ему было абсолютно похрен, как закончил свою жизнь Грэм. Становился ли он чудовищем от этого? Возможно... Но это сейчас волновало его меньше всего.

Единственное, о чём он мог сейчас думать: Кто-то убрал Грэма. И подставил его. И этот кто-то знал про Лив.

Хантер открыл глаза. Внутри закипала холодная, тяжёлая ярость. Та, что делает из человека машину для убийства.

— Хорошо, — прошептал он одними губами. — Поиграем.

— Ну и что между вами? — спросила Джесс, переодеваясь возле шкафа.

Лив сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку. Вопрос подруги застал её врасплох, хотя она должна была ожидать. Джесс всегда лезла в душу, когда считала нужным.

— Я честно не знаю, — ответила Лив, помолчав. — Я не знаю, что от него ждать. И всегда жду подвоха.

Джесс замерла с футболкой в руках, посмотрела на неё внимательно.

— Он тебе нравится?

Лив задумалась. Можно ли тот спектр чувств, которые она испытывала к Хантеру, назвать «нравится»? После всего, что он сделал? После леса, склада, столовой, после той ночи в её комнате, когда он смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в мире?

— Иногда мне кажется, что он уже всё за меня решил, — тихо сказала Лив.

Джесс нахмурилась, села на кровать напротив.

— Тебе не нравится, что он не спрашивает, а берёт?

— Мне не нравится, что если я скажу «нет», он воспринимает это как вызов. Или как «да». Я не понимаю.

— А чего ты хочешь?

Лив провела рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Я хочу, чтобы мы были на равных. Я хочу быть уверена в нём и не ждать очередного... кувырка. Его непредсказуемость пугает, — выдохнула она печально.

Джесс молчала, давая ей выговориться.

— И на что похожи ваши отношения? — спросила она тихо.

— Мы как два барана, бьёмся лбами друг об друга. — Лив усмехнулась. — Порой я не понимаю, за что мы боремся, но никто из нас не может уступить. Мы слишком гордые, чтобы признать, что кто-то из нас неправ. И что кто-то должен уступить.

Джесс посмотрела на неё долгим взглядом, потом присела рядом на край кровати, положила руку на плечо.

— Так почему ты тогда до сих пор с ним?

Лив печально усмехнулась, глядя в пол.

— Я не знаю до конца, чего я хочу. Меня тянет к нему, и я понимаю, что не должна тянуться. Когда он рядом, он одновременно и бесит меня, и мне с ним... хорошо. Я не могу объяснить полноценно эти чувства. — Она замолчала, подбирая слова. — Когда я увидела его на благотворительном вечере... я увидела не Хантера со склада, а маленького несчастного мальчика. А в моём доме он всё впитывал — мою маму, её заботу, даже отцовские подколы — так, что у меня сердце сжималось.

— Чёрт, — выдохнула Лив, опустив голову и запустив пальцы в волосы. — В моменты, когда я вижу, что он переживает, что ему плохо, я не могу быть с ним мягкой и человечной. Потому что боюсь: проявлю это — он снова сделает мне больно.

Джесс помолчала, потом осторожно спросила:

— А вы пробовали поговорить спокойно?

Лив подняла на неё глаза.

— Все наши попытки нормального общения заканчиваются перепалками. Мы не умеем иначе.

— Но рано или поздно момент настанет, — мягко сказала Джесс и приобняла подругу.

— Этого я и боюсь. — Лив прижалась к ней на секунду. — Я виновата перед ним тоже... я чувствую вину перед ним. Но больше всего я боюсь этой правды. Она либо уничтожит меня, либо его.

— О чём ты?

Лив погрузилась в свои мысли, глядя куда-то сквозь стену.

— Меня это душит уже долгое время... Нам надо с ним поговорить. Ты права. — Она вдруг выпрямилась, в глазах появилась решимость. — И может тогда, когда маски слетят окончательно, мы сможем общаться без всего этого дерьма.

Лив решительно встала с кровати.

— Я в «Логово». Пойду найду его. Пришло время ему всё узнать.

Джесс открыла рот, чтобы что-то сказать, но Лив уже шагнула к двери. Рука легла на холодную ручку.

— Лив, подожди... — начала Джесс.

И в этот момент телефон зазвонил.

Лив взглянула на экран — Кейн. Сердце неприятно ёкнуло. Кейн никогда не звонил просто так.

— Слушаю, — ответила она, прижав трубку к уху.

— Лив, — голос Кейна звучал напряжённо, без обычной ленивой усмешки. — Хантера забрали. Полиция. Его подозревают в убийстве отца.

Лив замерла. Слова не сразу дошли до сознания.

— Что? — выдохнула она. — Как?

— Долго объяснять. Приезжай в клуб. Мы тут все. Нужно решать, что делать.

— Иду, — ответила Лив и сбросила вызов.

Джесс смотрела на неё встревоженно.

— Что случилось?

— Хантера арестовали. Я должна идти, — Лив уже натягивала куртку, хватая ключи.

— Лив, подожди! — Джесс вскочила. — Может, не стоит? Ты же говорила...

— Я сказала, что нам надо поговорить, — перебила Лив, застёгивая молнию. — И сейчас ему нужна поддержка. Даже если он об этом не просит.

Она выбежала из комнаты, оставив Джесс одну.

Улица встретила её холодным ветром и серыми сумерками. Фонари ещё не зажглись, и тени сгущались между домами. Лив быстро шла в сторону остановки, на ходу набирая сообщение Кейну, уже в пути.

Краем глаза заметила чёрный минивэн, припаркованный чуть поодаль. Местный, наверное. Или кто-то ждёт кого-то. Она не придала значения, хотя что-то кольнуло — слишком тихо, слишком пусто вокруг. Она ускорилась.

Машина вдруг тронулась с места, поравнялась с ней. Дверь резко открылась, ослепив светом из салона, и чьи-то руки — грубые, сильные — схватили её за капюшон. Рывок — и она уже летит внутрь, больно ударившись коленом о металлический порог. Телефон вылетел из рук, глухо стукнувшись об асфальт.

Дверь захлопнулась гулко, погружая всё в темноту. Машина взревела и рванула с места, Лив отбросило на чьё-то жёсткое плечо. В салоне пахло бензином, застарелым табаком и сыростью.

Она попыталась вырваться, но её держали крепко. Двое, может трое — она не могла разглядеть в темноте.

— Сиди тихо, — раздался голос с переднего сиденья. Глухой и совершенно незнакомый. — Не дёргайся, и останешься жива.

Лив замерла. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая всё остальное. Но сквозь липкий страх пробилась странная, ледяная мысль: «Я знала. Знала, что этим кончится».

Перед глазами на секунду вспыхнуло лицо Хантера — то, как он смотрел на неё в машине, когда говорил «я теперь из комнаты не выхожу». А она не послушала. Вышла. И теперь...

Злость на себя обожгла изнутри. Она не успела ему сказать. Не успела объяснить. А теперь неизвестно, увидятся ли они вообще.

«Мы слишком гордые, чтобы уступить», — всплыли в голове её собственные слова, сказанные Джесс всего несколько минут назад. Как будто в другой жизни.

Теперь уступать было некому. И нечего.

Лив попыталась разглядеть лица, но в темноте салона мелькали только смутные силуэты. Один из них, кажется, сидел спереди. В руке блеснуло что-то металлическое — ствол?

— Кто вы? — выдохнула она. Голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски.

Ответом была тишина и гул мотора.

Машина неслась в темноту, увозя её неизвестно куда. И только одна мысль билась в голове, пульсируя, как открытая рана: «Хантер даже не узнает, что я хотела ему сказать».

Хантер сидел в комнате для допросов уже больше часа.

Холодный металлический стол, привинченный к полу. Жёсткий стул, от которого затекла спина. Под потолком мигала камера — красный огонёк то загорался, то гас, отсчитывая секунды с равнодушием механизма. Гул лампы въедался в мозг, смешиваясь с запахом дезинфекции и чужим страхом, который, казалось, навсегда въелся в стены этой комнаты.

Хантер считал секунды по красным вспышкам. Один… два… три… Сбился на двадцати. Снова начал. Мысли прыгали, не желая укладываться в голове.

Он сжал кулаки — ногти впились в ладони до крови. Боль пришла, резкая, настоящая, но страх внутри не отпустила. Только размазалась по краям, смешавшись с чем-то ещё. С чем-то, чему он даже не знал названия.

Время тянулось бесконечно.

И тут со скрипом дверь открылась. Вошёл Гарольд Стерлинг — как всегда идеальный костюм, безупречная стрижка, папка в руках и неизменная улыбка. Адвокат, который вытаскивал их из дерьма столько лет, сколько Хантер себя помнил.

— Дай телефон, — бросил Хантер, даже не поздоровавшись.

Стерлинг молча протянул свой мобильный. Хантер взял его и заметил, что пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он взбесился на себя. Сжал телефон крепче, заставляя руки успокоиться.

Пальцы не слушались, когда он набирал номер. Один гудок. Два. Три. Каждая секунда растягивалась в вечность. В груди нарастало что-то тяжёлое, давящее — он не мог понять, страх или ярость.

— Кейн, это я, — выдохнул он, когда на том конце ответили. — Присмотри за Лив. Не выпускай её из виду ни на секунду.

Пауза. Слишком длинная. У Хантера внутри всё оборвалось.

— Бро... — голос Кейна звучал глухо, без обычной бравады, без привычной ленивой усмешки. Хантер услышал, как тот выдохнул, собираясь с мыслями. На фоне были голоса, какая-то суета — видимо, в клубе уже всё вверх дном. — Она так и не пришла. Мы обыскали всё. Телефон нашли у остановки возле её общежития. Нокс уже просмотрел камеры — чёрный минивэн без номеров увёз её. Стёкла тонированные под ноль, тачка чистая. Профессионалы работали. Или очень злые любители.

Хантер почувствовал, как кровь ударила в голову. В ушах зашумело, перед глазами комната поплыла. Он сжал телефон так, что экран жалобно треснул под пальцами. Он хотел вскочить, разнести эту комнату к чёртовой матери, но ноги будто приросли к полу. Хотелось заорать, но внутри что-то щёлкнуло, и ярость превратилась в ледяной холод.

«Отец мёртв». Мысль пришла сама, и он повторил её про себя, проверяя, отзовётся ли хоть что-то. Ничего. Только гул лампы и красный огонёк камеры. А потом — Лив. И внутри всё взорвалось, будто кто-то включил рубильник. Значит, он всё ещё живой. Живой и очень злой.

— Она не послушалась... — выдохнул он сквозь зубы. — Я же просил её не высовываться! Чёртова упрямая сука...

В глазах смешались ярость и страх — дикий, животный страх, которого он не чувствовал никогда в жизни. Даже когда отец бил его в детстве. Даже когда узнал, что он не родной. Сейчас внутри разрывалось что-то другое.

— Нокс копает? — спросил он, заставляя голос звучать ровно.

— Уже. Пытается пробить номера, но они, скорее всего, левые. — Кейн помолчал. — Мы найдём её, бро. Обещаю.

— Найди. — Хантер отключился и вернул телефон адвокату. Тот сделал вид, будто ничего не слышал, и молча принял телефон обратно.

«Кто? — билось в голове. — Кто посмел? Тот, кто слал переводы и смс? Или просто… просто кто-то, кто хотел добраться до меня через неё? Блядь, если это так, то это самый худший расклад из всех».

Хантер постарался успокоиться и взять себя в руки, и потом, слегка переведя дыхание, к нему пришла ясность — холодная, страшная, как приговор: «Я найду тебя, Лив. Выйду и найду. И убью каждого, кто к тебе посмел прикоснуться».

Стерлинг посмотрел на него с тревогой, но ничего не сказал. Открыл папку, зашуршал бумагами. Его голос звучал ровно, профессионально:

— Дела плохи, Хантер. Показания матери, отсутствие алиби, мотив — ненависть к отцу. Суд назначил залог. Сумма огромная, но мы работаем. Я сделаю всё возможное, чтобы тебя вытащить.

Хантер почти не слушал. Слова адвоката проходили мимо, скользили по поверхности, не задевая сознания. Слова про деньги, про залог, про суд казались нелепыми, бессмысленными. Какая разница, сколько там миллионов, если её сейчас, возможно, пытают?

В голове крутилось одно: «Минивэн. Без номеров. Увёз её». И мысли — чёрные, страшные, от которых хотелось выть. Он видел её лицо. То, как она злилась в «Логове», сверкая глазами. То, как сжимала кулаки, когда он её бесил. То, как пахли её волосы — он запомнил этот запах случайно, в машине, когда она уснула. И теперь этот запах въелся в память, как яд.

— Хантер, ты меня слышишь? — Стерлинг смотрел на него в упор.

Хантер моргнул, возвращаясь в реальность. Он поднял глаза, которые казались пустыми и мёртвыми, хотя в глубине души горел испепеляющий огонь, который готов был выйти на свободу.

— Вытаскивай меня отсюда, — сказал он тихо. Интонация Хантера напугала Стерлинга — он сглотнул и, достав платок из кармана пиджака, нервно промокнул испарину на лбу. — Быстро.

Стерлинг задержался на секунду, уже взявшись за ручку двери.

— Хантер... я найду способ. Но если ты там, снаружи, устроишь бойню — я тебя не отмажу. Даже я не всесилен.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Дверь захлопнулась. Хантер остался один.

Гул лампы снова заполнил комнату. Красный огонёк камеры мигал равнодушно, отсчитывая секунды. Где-то за стеной хлопнула дверь, зазвенели ключи, прошаркали чьи-то шаги. Мир жил своей жизнью. А Хантер сидел в этой коробке и считал секунды до того момента, когда сможет начать убивать.

Но Хантеру было на всё плевать. Он смотрел в стену и прокручивал в голове одно и то же: чёрный минивэн, телефон, её лицо.

«Я найду тебя, — подумал он, и на губах появилась страшная, безрадостная улыбка. — Где бы ты ни была, я найду. И тот, кто посмел тебя тронуть, пожалеет, что родился».

Они думают, что сломали его. Посадили в клетку, отобрали свободу, забрали её. Они ошибаются. У него нет ничего, кроме ярости. И этого достаточно.

Он не знал, сколько ещё просидит здесь. Но знал одно: когда выйдет, начнётся охота.

Утро встретило Хантера головной болью. Он не спал. Всю ночь смотрел в одну точку на стене, прокручивая в голове одно и то же. Он никогда не чувствовал себя таким бессильным — даже когда отец бил его в детстве, даже когда узнал правду о своём происхождении.

Дверь открылась.

На пороге стоял детектив Моррисон — тот же усталый взгляд, та же помятая рубашка, будто он тоже не спал всю ночь. Но в глазах мелькнуло что-то новое. Что-то похожее на... уважение?

— Вставай, Рейн, — сказал он коротко. — Ты свободен.

Хантер замер. Слова не сразу дошли до сознания.

— Что?

— Кто-то внёс за тебя залог. Полностью. — Моррисон сделал паузу, будто сам не верил в то, что говорил. — Прямо сейчас тебя отпускают.

Хантер медленно поднялся. В голове пронеслось: кто? Кейн? Нет, у них таких денег нет в свободном доступе. Рид? Тоже. Мать? Исключено. Тогда кто?

— Кто? — спросил он, глядя на детектива в упор.

— Не знаю, — Моррисон пожал плечами.

Хантер вышел в коридор, прошёл мимо пустых кабинетов, мимо дежурного, который проводил его взглядом, полным любопытства. На выходе ему вернули вещи — часы, ремень, телефон.

Он вышел на улицу.

Утро встретило его холодным ветром и серым небом. Пахло сыростью и выхлопными газами. На парковке, в стороне от полицейских машин, стоял чёрный Майбах. Идеально чистый, начищенный до зеркального блеска — он сиял даже в тусклом утреннем свете. Тонированные стёкла скрывали салон, ни одного номера — ни спереди, ни сзади. Машина выглядела чужой в этом районе, среди обшарпанных полицейских машин и дешёвых седанов.

Хантер замер на ступеньках.

Заднее окно плавно опустилось. Из салона донёсся спокойный, уверенный голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалась сталь:

— Садись, сын. Нам нужно поговорить.

Хантер сжал челюсть. Внутри всё взорвалось — ярость, недоверие, дикое любопытство. Он шагнул вперёд и сел в машину.

Дорога заняла минут сорок. Хантер молчал, глядя в окно на проплывающие мимо кварталы. Офисные здания сменились спальными районами, потом потянулись заправки и придорожные кафе. Мужчина напротив тоже молчал — только раз попросил водителя прибавить кондиционер.

Хантер изучал его украдкой. Лет пятьдесят пять, может, шестьдесят. Дорогой костюм, часы на запястье — ещё дороже, чем те, что прислали ему. Пальцы длинные, с аккуратным маникюром, но на подушечках — старая, загрубевшая кожа. Рабочие руки. Бывшие.

И лицо. Чёрт бы побрал это лицо.

Те же серые глаза. Та же линия скул. Тот же изгиб бровей.

Отец поймал его взгляд. Хмыкнул.

— Что, похож?

Хантер не ответил. Отвернулся к окну.

Остановились у небольшого ресторана на окраине. Тихое место, дорогое — сразу видно по чёрным тонированным стёклам и отсутствию вывески. Внутри ни души. Официант бесшумно провёл их в отдельный зал и исчез, даже не спросив заказ.

Мужчина сел напротив, положил руки на стол. Сделал знак официанту — тот появился снова, поставил две чашки чёрного кофе и испарился.

— Кофе будешь? — спросил мужчина, подвигая одну чашку к Хантеру. — Здесь хороший. Я всегда сюда заезжаю.

Хантер не притронулся. Смотрел в упор.

Мужчина усмехнулся, отхлебнул сам. Поставил чашку, повертел её в руках, провёл пальцем по ободку.

— Грэм тебе что-то говорил? Про отца.

Хантер усмехнулся зло.

— Что ты мёртв. Что он тебя убил. В канаву выкинул как мусор.

Мужчина кивнул.

— Он правда в это верил. — Снова взял чашку, отхлебнул. — Двадцать три года думал, что убил меня.

— А на самом деле?

— На самом деле он убил Стива. Ассистента моего. — Отец поставил чашку и перевёл взгляд на Хантера. — Стив вышел из офиса... ну, не вовремя. А Грэм уже неделю на взводе был, психанул. Стив просто хотел домой... Но вышло, как вышло.

— И ты позволил ему так думать.

— Я позволил ему думать, что я мёртв. — Отец говорил тихо, без нажима. — Потому что так было надо. Для всех.

— Для меня тоже?

— Для тебя в первую очередь.

Хантер усмехнулся горько и провёл рукой по волосам.

— Ага. Поэтому я двадцать два года терпел. Поэтому он называл меня мусором и бил. Ради моей безопасности. Ну спасибо за такую заботу.

Отец смотрел на него долго. Очень долго. Потом отвёл глаза, проведя пальцем по столу.

— Я не знал, — сказал он тихо. — Я следил издалека. Видел тебя в школе. На выпускном в школе Святого Марка — ты стоял у окна, один, смотрел куда-то вдаль. Я тогда чуть не вышел из машины. Чуть не подошёл.

Хантер сжал кулак под столом.

— Я помню тот вечер, — тихо сказал он. — Я думал, что я один.

— Я не знал, что происходит за закрытыми дверями. — Отец снова посмотрел на него. — Думал, он просто холодный. Богатый, властный. Не думал, что он...

— Что он? — перебил Хантер. — Что он меня ненавидел и считал ублюдком? А знаешь, что убивало меня больше всего? Мать! Ей всегда было плевать, главное — чтоб не по лицу... Ни любви, ни ласки, ни заботы. Ничего.

— Я не знал. — В голосе отца впервые проскользнуло что-то похожее на боль. — Если бы знал... я бы не ждал.

— А чего ты ждал?

Отец помолчал. Посмотрел куда-то в сторону, на пустой зал.

— Я ждал, когда смогу вернуться. — Он снова повернулся к Хантеру. — Когда встану на ноги. Когда у меня будет достаточно, чтобы дать тебе то, чего он дать не мог. Я работал как проклятый. Двадцать три года.

— И что? Теперь у тебя есть деньги.

— Теперь у меня есть деньги. И теперь я могу тебя вытащить. — Отец положил на стол карточку. — Я внёс залог.

Хантер посмотрел на карточку. Помолчал.

— Колье Матери, — сказал он вдруг. — Та безвкусная побрякушка на всю шею — ты?

— Она хотела что-то особенное от меня.

— Часы? — Хантер полез в карман, достал золотой «Патек Филипп» и положил на стол. — Твоя работа?

Отец взял часы, повертел. На обратной стороне блеснула гравировка: Х. Д. М.

— Это твоё полное имя, — сказал он. — Хантер Дамиан Мэддокс.

Хантер смотрел на инициалы. Х. Д. М. — те самые, которые Нокс не мог пробить по базам.

— Мэддокс, — повторил он. — Не Рейн.

— Никогда не был.

Хантер убрал часы в карман.

— Ты убил Грэма?

Вопрос повис в воздухе. Отец смотрел на него спокойно.

— Я освободил тебя от него, — сказал он наконец. — Я убрал то, что мешало тебе жить.

— Ты подставил меня! — Хантер подался вперёд.

— Твоя мать знала, что я убрал Грэма. — Отец говорил ровно, но в голосе появилась горечь. — Она должна была сказать, что не знает, кто это сделал. Но, как я понял, она решила стать единственной наследницей. Свалить всё на тебя и получить всё сама.

— Вот же жадная сука... — процедил Хантер сквозь зубы и отвёл взгляд.

Он сжал край стола так сильно, что костяшки побелели.

— Я много думал за эти годы, — продолжил отец. — Власть и деньги открывают любые двери. Я наработал и то, и другое.

— Ты падальщик, — тихо сказал Хантер. Голос звучал спокойно, но в нём звенел металл. — Ты спрятался. Ударил из-за спины через двадцать три года.

— Я выживал.

— Ты падальщик.

Отец смотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — безрадостно, устало.

— Может быть. — Он откинулся на спинку стула. — Но падальщик, который делал всё, чтобы быть со своим сыном.

Хантер промолчал. Секунду они смотрели друг на друга.

— Где Лив? — спросил он наконец.

И тут лицо отца изменилось. Исчезла усталость, исчезла горечь. Перед Хантером сидел другой человек — холодный, расчётливый.

— От твоего ответа зависит, увидишь ты её или нет, — сказал он тихо.

Хантер замер.

— Что ты хочешь?

— Вернуть то, что у меня забрали. — Отец говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Тебя. Твою мать. Семью.

Хантер смотрел на него. Этот человек убил Грэма. Похитил Лив. И теперь говорит о семье?

Он рассмеялся. Хрипло, коротко.

— Ты серьёзно? Ты убил его ради себя. А мать просто в очередной раз продалась

Отец медленно поднялся, поправил пиджак. Достал из кармана визитку — чёрную, с золотым тиснением, без имени, только номер — и положил на стол.

— Подумай, — сказал он. — Когда будешь готов — напишешь.

Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Я ждал столько лет, Хантер. Подожду ещё немного.

Дверь закрылась.

Хантер остался один. Перед ним на столе лежала визитка. В голове билась одна мысль: «Лив у него».

Он взял визитку. Сжал в кулаке так, что края впились в ладонь.

Он не знал, что делать. Не знал, кому верить. Но знал одно: он её найдёт. Даже если для этого придётся играть по правилам этого человека.

Он сунул визитку в карман и вышел из ресторана, не оглядываясь.

В «Логове» стояла тишина — непривычная, гнетущая. Запах застарелого алкоголя и дешёвых духов въелся в стены, но сейчас, в безмолвии, он казался особенно густым, тяжёлым. Только гул холодильников за баром нарушал тишину. Дежурные лампы горели тусклым жёлтым светом, выхватывая из темноты лица парней — они казались высеченными из камня.

На стене громко тикали часы. Кто-то давно забыл их снять, и теперь каждый удар отдавался в висках.

Хантер вошёл, скинул куртку на диван. Рид сидел в своём обычном углу на маленьком диване, нога на ногу, крутил в пальцах зажигалку. На краю стола уже тлела чёрная отметина — он сам не замечал, что прожигает дерево. Просто нужно было занять руки. Кейн вальяжно развалился в кресле, вертел незажжённую сигарету, поглядывая на потолок. Нокс стоял у стены — тенью, почти невидимый в полумраке, лишь глаза поблёскивали.

— Ну? — Рид щёлкнул зажигалкой, закрыл, снова щёлкнул.

Хантер сел, откинулся на спинку дивана, провёл рукой по лицу — снизу вверх, будто пытался стереть усталость. Рассказал всё. Коротко, сухо, без эмоций. Только пальцы сжимались в кулаки и разжимались — сами по себе, не слушаясь хозяина.

Кейн перестал крутить сигарету, замер.

— То есть это он всё? — Рид подался вперёд, положил зажигалку на стол. — Переводы, часы, то сообщение Лив? И Грэм...

— Ага. — Хантер сжал кулаки, разжал. Посмотрел на свои руки. — И мать моя тоже в доле. Решила всё на меня повесить. Чтобы наследство не делить.

Кейн наконец закурил, глубоко затянулся, выпустил дым в потолок.

— Охренеть, — выдохнул он, щурясь сквозь дым. — То есть твой... этот... настоящий отец, значит, залог внёс? А чего он хочет-то?

— Семью. — Хантер усмехнулся, но без веселья. — Типа, вернуть, что у него забрали.

— А Лив ему зачем? — Рид смотрел в упор, не мигая.

Хантер задержал дыхание. Потом выдохнул:

— Она просто разменная монета.

Он сказал это и отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — чужое, застывшее. Челюсть сжата так, что скулы побелели. Кейн перестал дышать с дымом, замер. Рид положил зажигалку на стол — щелчок прозвучал как выстрел.

Тишина повисла в зале. Только дым от сигареты Кейна тянулся к потолку, медленно растворяясь в полумраке, да часы продолжали отсчитывать секунды. Рид встал, потянулся к стойке, где лежали ключи. Подбросил их на ладони и ловко поймал.

— Ну, — сказал он, крутанув ключи на пальце. — Значит, едем.

— Куда? — Кейн поднял бровь, стряхивая пепел.

— К Ноксу. За игрушками. — Рид уже направлялся к выходу, на ходу накидывая куртку.

Дом Нокса стоял в стороне от города, на холме, окружённый старыми дубами. Чёрный куб из стекла и бетона, минимализм до стерильности — ни одной лишней детали, ни одного яркого пятна. Подсветка снизу делала его похожим на космический корабль, приземлившийся среди леса. Ветви дубов качались на ветру, бросая тени на гладкие стены.

Внутри было так же холодно — от атмосферы. Белые стены, чёрная мебель, ни одной фотографии, ни одной безделушки. Только гул системы вентиляции нарушал тишину. Нокс провёл их в оружейную, находившуюся в глубине дома. Просторное помещение вмещало внушительный арсенал: вдоль стен тянулись стеллажи с огнестрельным оружием, а в центре, на отдельной витрине, покоилась коллекция клинков — от старинных катан до современных тактических ножей.

Нокс остановился перед витриной с мечами, провёл пальцем по лезвию одного из них, будто здороваясь. Потом кивнул в сторону стеллажа с пистолетами.

— Выбирайте, — сказал он тихо.

Хантер подошёл к стеллажу, взял армейский «Глок». Оттянул затвор, заглянул в магазин. Проверил вес, прицелился в пустую стену. Привычно, без лишних эмоций — оружие было для него просто инструментом. Сунул за пояс.

Кейн присвистнул, разглядывая ассортимент. Выбрал «Зиг Зауэр», покрутил в руках, любуясь хищными линиями, провёл пальцами по холодному металлу.

— Красивая, — хмыкнул он, довольно улыбнувшись.

Рид молча взял помповое ружьё. Проверил, как ходит цевьё, щёлкнул предохранителем. То, что надо. Сунул пачку патронов в карман.

— Охрана там точно будет, — Нокс даже не обернулся, продолжая рассматривать клинки. — Сколько?

— Понятия не имею. — Хантер поправил пистолет за поясом. — Но ты с нами поедешь или займёшься подтиранием следов в сети?

Нокс обернулся. В его чёрных глазах мелькнула холодная решимость. Он снял со стены катану с идеально отточенным клинком. Проверил баланс — движение было таким естественным, словно клинок сросся с рукой. Сделал короткий выпад — воздух засвистел, рассекаемый сталью. Ещё один взмах — и клинок замер в дюйме от шеи Кейна. Тот даже не моргнул. Только зрачки сузились.

— Хорошая реакция, — тихо сказал Нокс и опустил меч. Провёл пальцем по лезвию, стирая невидимую пыль. — Отец заставлял меня стоять с этим часами. В снегу. Под дождём. Пока руки не начинали трястись. Я хотел его убить. — Он поднял глаза на Хантера. — А теперь благодарен.

Кейн шумно выдохнул:

— Нокс, слушай, ты жуткий тип. Ты в курсе?

Нокс не ответил. Лишь провёл пальцем по лезвию ещё раз, проверяя остроту.

Хантер достал из кармана визитку — чёрную, с золотым тиснением, которую ранее вручил ему отец. На секунду пальцы замерли над номером. Он слышал своё дыхание — слишком громко в этой тишине. Слышал, как Кейн за спиной выдохнул дым. Потом нажал вызов.

Один гудок. Два. Три.

— Слушаю. — Голос отца звучал спокойно. Будто ждал звонка. Это спокойствие бесило больше всего.

Хантер сжал телефон — пальцы побелели, но экран выдержал.

— Я приеду, — сказал он. — Но Лив должна быть там. Живая.

Пауза. Потом в трубке раздался смешок.

— Разумно. Хорошо, сын. Я вышлю адрес.

Короткие гудки.

Хантер убрал телефон. Через минуту пришло сообщение — координаты старого склада в промзоне. Он показал экран остальным.

— Можем выдвигаться, — сказал он, пряча телефон. — Переодеваемся все в чёрное. Балаклавы у всех, кроме меня. Я хочу, чтобы он видел моё лицо.

Ночь выдалась тёмной, беззвёздной — ни одного просвета в тучах. Холодный ветер гнал пыль по асфальту, шелестел сухими листьями. Парни выходили из дома Нокса молча. Каждый нёс своё оружие, каждый думал о своём. Только шаги по гравию нарушали тишину.

Хантер задержался на секунду, обернулся на дом. Чёрный куб на холме, подсвеченный снизу, казался сейчас не космическим кораблём — надгробием. Ветер донёс запах дыма — где-то жгли листву. Пахло осенью и концом.

Кейн сел за руль, завёл двигатель. Рид устроился рядом, положил ружьё на колени. Нокс скользнул на заднее сиденье, прикрыл глаза, думая о чём-то своём.

Хантер сел в машину.

— Погнали.

Машина сорвалась с места, унося их в темноту.

Склад стоял в темноте, как огромный зверь, притаившийся среди ржавых контейнеров. Горели только две лампы над въездными воротами, выхватывая из мрака бетон и грязь. Парни рассредоточились, заняли позиции.

Нокс двигался бесшумно. Каждый его шаг был выверен, каждое движение точно. Он появился из темноты перед первым охранником, как призрак, — и исчез так же быстро. Короткий хрип, глухой стук тела об асфальт. Второй замер, не успев осознать, что произошло, — катана вошла в плоть без единого звука, только влажный всхлип.

Кейн и Рид подобрались ближе, добили тех, кто оставался на подходах. Через десять минут путь освободился.

Хантер вошёл внутрь один.

Внутри пахло сыростью, ржавчиной и чем-то сладковато-химическим — тошнотворный коктейль, от которого сжимало желудок. Где-то в глубине мерно капала вода, и каждый удар отдавался эхом. Склад оказался огромным, заставленным ящиками и старым оборудованием. В центре, под единственной яркой лампой, стоял его отец. А рядом, на коленях, со связанными за спиной руками, с кляпом во рту — Лив.

Она плакала. Впервые Хантер видел её такой — раздавленной, испуганной, с мокрыми дорожками на щеках. Глаза расширились от ужаса, когда она увидела его. Она дёрнулась, но отец сильнее сжал её волосы, заставляя замереть.

Отец усмехнулся. Медленно, смакуя момент, направил пистолет ей в висок. Ствол коснулся кожи, и Лив зажмурилась.

— Вовремя, сынок. А я уж думал, ты не придёшь.

— Отпусти её. — Голос Хантера звучал ровно, но внутри всё кипело. — Это единственное, что ты можешь сделать.

— Отпустить? — Отец рассмеялся, и смех разнёсся под сводами склада, смешиваясь с капелью. — Ты серьёзно? Эта сука тебя испортила, Хантер. Ты был хищником, а стал... кем? Её щенком?

Он ткнул стволом в висок Лив сильнее, так, что она всхлипнула и зажмурилась ещё крепче.

— Не трогай её.

— Или что? — Отец шагнул ближе, схватил Лив за волосы, дёрнул вверх, заставляя смотреть на Хантера. Его лицо оказалось в дюйме от её, он дышал ей в щёку. — Расскажи ему, дорогая. Пусть узнает, что ты такая же продажная шлюха, как и все вокруг.

Лив замычала сквозь кляп, дёрнулась, но хватка оставалась железной. Отец выдернул кляп, она закашлялась, хватая воздух ртом.

— Говори! — рявкнул он, тряся её за волосы так, что голова мотнулась.

Лив смотрела на Хантера — с такой болью, что у него сердце оборвалось. Губы её дрожали, дыхание сбивалось.

— Я... я всегда ненавидела богатых, — выдохнула она наконец. Голос срывался, слова падали в тишину склада, разбиваясь о бетон. — В школе был один мерзкий парень... он портил жизнь бедным, считал их мусором. А когда летом мне написал некто... предложил помочь с оплатой счетов матери... и отомстить богатым... я согласилась.

Хантер молчал, смотрел на неё. В висках застучало — каждый удар пульса отдавался болью. Он сглотнул, но в горле пересохло.

— Он дал мне данные о тебе, — Лив говорила с трудом, слова перемежались всхлипами. — Твои фотографии, привычки, расписание. Я должна была следить за тобой. Как тень.

— Ты связалась с моим отцом? — Голос Хантера дрогнул, он сделал шаг вперёд, но отец вскинул пистолет, направляя ему в грудь. Хантер замер.

— Я не знала, что он твой отец! — крикнула Лив, и крик эхом заметался между ящиками. — Он был просто анонимом, который платил деньги! Я присылала ему информацию — где ты бываешь, с кем встречаешься, что делаешь. Всё было просто, пока Джесс не потащила меня на ту проклятую вечеринку!

Отец согласно кивнул, довольно ухмыляясь. Он перевёл пистолет обратно на Лив, поглаживая стволом её щеку.

— О да. А я посчитал это удачным стечением обстоятельств. При обычном раскладе ты бы прошёл мимо неё. А она... дала отпор. Зацепила тебя. — Он хмыкнул, глядя на Хантера. — Характер у этой суки, скажу тебе. Ты знаешь, почему у неё были проблемы в школе? Потому что она сломала руку тому богачу за то, что он ущипнул её за задницу!

Он засмеялся, довольный собой. Хантер смотрел на него и видел кукловода — того, кто дёргал за ниточки всё это время, превращая их в марионеток. Он перевёл взгляд на Лив. Она смотрела на него, и в этом взгляде читалось столько всего, что у него перехватило дыхание.

— Продолжай! — рявкнул отец, снова толкая Лив дулом в плечо. — Пусть знает всю подноготную!

Лив встретилась взглядом с Хантером. Пальцы сами потянулись к пистолету за поясом — рефлекс, от которого он едва сдержался, заставил себя разжать кулак. Нет, не сейчас.

— Я не хотела себя раскрывать, — прошептала она, и шёпот этот был громче крика. — Но в столовой... когда ты вёл себя как последний ублюдок... я вспомнила того урода из школы. И не сдержалась. Я понимала, что за это придётся платить. И ты сделал это ужасным способом.

Хантер сжал челюсть до хруста. На скулах заходили желваки.

— После этого мне никто не помог. Даже твой отец. Знаешь, что он мне сказал? — Лив горько усмехнулась. — «Бывает, мальчик выпустил пар». И закрыл все наши долги. — Она перевела дрожащее дыхание. — А когда я не взяла деньги у адвоката, он злился. Но я не могла. У меня остались только осколки гордости. Взять их ради молчания... это убило бы меня. А ты и так меня уже почти добил.

Повисла тишина. Только капли где-то в глубине склада отсчитывали секунды. Хантер смотрел на неё, и внутри что-то надламывалось.

— Это всё была игра? — тихо спросил он. Голос сел, пришлось откашляться. — Я чувствовал, что тебя тянет ко мне.

Лив покачала головой. Она попыталась вытереть лицо плечом, но связанные руки мешали.

— После благотворительного вечера я увидела в тебе не подонка... а обиженного судьбой мальчика. Я оборвала все связи с анонимом. Надеялась, что ты отстанешь. — Она замолчала, собираясь с силами. — Но потом... убийство в клубе. Я поняла: если ты узнаешь, что я сливала информацию, ты убьёшь меня сразу. И не только за то, что я видела. За то, что я передавала.

Она перевела дыхание.

— Тогда я решила дать тебе то, что ты хочешь. Надеялась, что ты смягчишься. А потом... та ночь в комнате...

Она запнулась, посмотрела на него с нежностью, от которой у Хантера перехватило дыхание. В глазах защипало, он моргнул, прогоняя наваждение.

— Я увидела тебя настоящего. Не того, кого все хотят видеть. А настоящего. — Голос её дрожал. — И я так не хотела, чтобы ты ехал со мной к моим родным. Потому что знала: это заставит лёд тронуться. Хотя я уже запуталась, когда он вообще тронулся...

Она выдавила жалкий смешок.

Отец слушал, довольно ухмыляясь. Он убрал пистолет от её виска, но продолжал держать за волосы.

— Вот видишь, сынок? Она тебя не достойна.

Резким движением он отшвырнул Лив в сторону. Она с глухим стоном ударилась об пол, скрутилась, пытаясь смягчить падение связанными руками.

— Нет! — Хантер выставил руку, останавливая его.

Отец усмехнулся, поправил пиджак.

— Моё отношение к тебе не изменилось, — Хантер шагнул к нему, и в этом шаге чувствовалась такая решимость, что отец на мгновение опешил. — Ты правда думаешь, что я сейчас буду стоять и смотреть на это дерьмо?

Отец быстро вскинул пистолет, снова направляя на Лив. Она замерла на полу, глядя на него снизу вверх.

— Тогда она сдохнет прямо сейчас. Тебе же всё равно на эту маленькую грязную сучку?

Хантер замер. Посмотрел на отца, на пистолет, на Лив. И вдруг засмеялся — хрипло, страшно, и смех этот перешёл в кашель. Он смотрел на неё, и впервые за всё время видел её не жертвой, не добычей, не игрушкой. Равной. Той, кто обыграла его вчистую.

— Ну ты и идиот, — выдохнул он, обращаясь к отцу, и в голосе его звучало странное восхищение. — Боже, Лив, ты прекрасна! Я думал, что ты моя добыча, а я охотник. А оказалось куда интересней. Ты равна мне. Я восхищён! Никто ещё так не обыгрывал меня. Браво!

Он захлопал в ладоши. Звук хлопков разнёсся под сводами, отражаясь от стен. Лицо отца вытянулось — он явно ожидал другого развития событий. Ниточки, которые он так долго плёл, рассыпались в прах.

Лив смотрела на Хантера в неверии. В её глазах мелькнуло что-то — надежда? Или страх, что это очередная игра? Она приподнялась на локтях, пристально глядя на него.

Замешательство отца длилось секунду. Но Лив поняла: это её шанс. Мгновение — тело сработало быстрее разума. Рванула вперёд, вкладывая в удар весь вес, всё отчаяние, всю ненависть, что копилась годами. Ноги врезались в колени отца, и он рухнул, как подкошенный, — на его лице застыло удивление. Эта сука посмела?

Пистолет вылетел из руки, заскользил по бетону. Отец попытался вскочить, но Лив, уже в исступлении, ударила его ещё раз — ногой в лицо. Хруст, кровь.

Грохнули три выстрела — оглушительно, до звона в ушах. Лив зажмурилась, вжалась в пол, чувствуя, как вибрация проходит сквозь тело. Тишина, наступившая после, казалась громче выстрелов. Она боялась открыть глаза. Боялась увидеть...

Когда всё же решилась, отец лежал на спине, на лбу — аккуратное пулевое отверстие. Кровь медленно растекалась по бетону лужей, тёмной, почти чёрной в тусклом свете. Лив перевела дыхание, пытаясь понять, жива ли она.

Из темноты вышли Кейн и Рид — стволы их пистолетов дымились.

— Вовремя мы, — Кейн убрал пистолет, глянул на труп. — Норм.

Рид молча кивнул, переводя дыхание. Он посмотрел на Лив, потом на Хантера.

Следом, бесшумно ступая, появился Нокс. Катана в его руке оставалась чистой — он не успел применить её здесь, но на лезвии запеклась кровь охранников, напоминая о том, что произошло снаружи. Он замер в тени, наблюдая.

Лив перевела взгляд на Хантера. Тот стоял неподвижно, глядя на тело отца, потом медленно поднял глаза на неё. В его взгляде отсутствовало торжество — только усталость и что-то новое, чему она пока не находила названия.

В её глазах застыл немой вопрос. Ниточки оборваны. Остались только люди, оружие и тишина, которую предстояло заполнить ответами.

— Мы всё слышали, — сказал Рид, убирая пистолет. — Я же говорил: она будет проблемой.

Кейн хмыкнул и повернулся к Ноксу:

— Ты вообще ассасин какой-то. Там снаружи шесть трупов, и никто даже не пикнул.

Нокс промолчал, убирая катану в ножны, и только повёл плечом — дескать, работа такая.

Все трое перевели взгляд на Хантера, потом на Лив, всё ещё сидящую на полу. Повисла пауза — тяжёлая, многозначительная, наполненная гулом затихающей где-то вдали капели.

— Ладно, — Кейн махнул рукой, нарушая тишину. — Нам тут зачищать надо. Рид, Нокс — помогите.

Они ушли в темноту, и шаги быстро затихли где-то среди ящиков. Тишина вернулась — густая, плотная, лишь вода монотонно долбила по железу в глубине склада, отсчитывая минуты. Лив сидела на холодном бетоне, и не сводила глаз с Хантера. Она замерла в ожидании приговора.

Хантер достал нож, подошёл к ней. Остановился в шаге, глядя сверху вниз. Потом медленно, почти лениво, разрезал верёвки.

— Да уж, Лив, — произнёс он, и голос его звучал низко, с ленивой угрозой. — Ну и в историю ты ввязалась.

Верёвки упали на пол с тихим стуком. Лив вскочила, попятилась назад, пока не упёрлась спиной в холодную бетонную стену. Глаза расширены, дыхание сбито.

— Хантер, пожалуйста... Я хотела сказать тебе это раньше, но не успела...— выдохнула она, поднимая руки в защитном жесте. — Не убивай меня. Я правда...

Он не дал ей договорить. Настиг в два шага, прижал к стене всем телом — жёстко, беспощадно. Ладонь легла на горло, пальцы сомкнулись ровно настолько, чтобы дать почувствовать: всё в его власти, любое движение может стать последним.

— Ты слышала, что я сказал?

Лив часто закивала, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы вцепились в его запястье — не чтобы оторвать, а чтобы удержаться за единственную точку опоры в этом мире. И сквозь них она ощутила дрожь. Едва заметную, почти неуловимую, но она была. Рука Хантера дрожала.

— Я всё ещё могу убить тебя за то, что ты играла со мной, — прошептал он, чуть сжимая пальцы на её горле. Достаточно, чтобы она поняла — он не шутит.

Она сглотнула с трудом, глядя прямо в его глаза. И в них мешалось столько всего, что у неё перехватило дыхание сильнее, чем от хватки. Ярость, усталость, облегчение, и что-то ещё... что-то, чему она не смела дать имя.

Хантер медленно облизнул губы, глядя на неё в упор. Пахло от него порохом, железом и потом — тяжёлый, дикий запах схватки, запах смерти, от которого у неё закружилась голова.

— Но знаешь что? — выдохнул он, и голос сел до хрипоты. — Сейчас сама идея трахать тебя нравится мне больше, чем хоронить.

Он не дал ей ответить. Впился в её губы жёстко, жадно, почти грубо, вдавливая в стену всем телом, будто хотел стереть грань между ними, смешать их в одно целое. На вкус он был медью, горечью и чем-то ещё, от чего у Лив подкосились колени — опасным, пьянящим, невозможным.

Она замерла на секунду — всего на секунду — а потом ответила. Так же жадно, отчаянно, прижимаясь к нему, вцепившись в его плечи, притягивая ближе, хотя ближе уже некуда. Вкус его смешался с её слезами на губах.

Он оторвался первый, тяжело дыша. Лбом упёрся в её лоб, глаза в глаза. Секунда, другая, третья — он просто смотрел, будто видел впервые. Будто решал что-то важное.

— Я всё ещё могу тебя сломать, — прошептал он тихо, почти без угрозы — просто констатируя факт, в котором они оба больше не были уверены. — Но я хочу, чтобы ты теперь тоже ломала меня в ответ.

Лив смотрела на него, не веря. Слёзы покатились по щекам, просто влажные дорожки в пыли на коже. А потом она сама притянула его за шею, прижимаясь к его губам — нежно, впервые нежно, словно боялась разбить.

Где-то в темноте, среди ящиков, раздался приглушённый свист Кейна:

— Ну, надеюсь, они там не насовсем зависли. Нам ещё трупы вывозить.

Рид, возившийся с телом охранника, только хмыкнул и покачал головой. Нокс просто стоял чуть поодаль, глядя в темноту, откуда доносились звуки, и на его губах застыла странная, почти незаметная улыбка.

Три месяца спустя...

Зима плотно укутала город в серое одеяло. Снег, выпавший накануне, лежал на старых надгробиях ровным, нетронутым слоем, скрадывая очертания и делая кладбище похожим на застывшую фотографию. Хантер стоял у двух могил, засунув руки в карманы длинного чёрного пальто, и смотрел, как ветер сдувает снежную пыль с гранитных плит.

Первая могила была ухоженной — дорогой чёрный камень с позолоченной гравировкой: «Грэм Рейн. Любящий муж и отец». Любящий. Хантер усмехнулся про себя, и пар от дыхания тут же растаял в морозном воздухе. Ритуальная ложь, высеченная навечно. Он оплатил этот камень из какого-то мрачного чувства завершённости, чтобы поставить точку, а не из уважения.

Вторая могила находилась в самом дальнем углу, почти у забора, где хоронили бездомных и неопознанных. Там не было даже таблички с именем — только маленький металлический колышек с номером, который уже через месяц скроется под снегом и забвением. Хантер знал, что под этим номером лежит Дамиан Мэддокс. Его биологический отец. Человек, который двадцать три года вынашивал план мести, а когда получил шанс встретиться с сыном, попытался использовать его как разменную монету в своей игре.

Он простоял там долго. Достаточно, чтобы пальцы окоченели даже в перчатках. Мысли ворочались тяжело, как замёрзшие камни. Мать — Виктория Рейн — сейчас находилась в тюрьме строгого режима в соседнем штате. Её дело прогремело на всю страну: «Светская львица заказала мужа и подставила сына». Таблоиды смаковали подробности, адвокаты суетились, подавая апелляции, но приговор уже вступил в законную силу. Пятнадцать лет, которые она проведет за решеткой. После всего случившегося она даже не попыталась связаться с ним. Для неё он перестал существовать в тот момент, когда её мир рухнул. Внутри у Хантера зияла лишь холодная пустота там, где когда-то, возможно, теплилась надежда на семью.

— Замёрзнешь, — раздался тихий голос за спиной.

Лив стояла в нескольких шагах, закутанная в пуховик, из-под капюшона выбивались несколько прядей волос. Она ждала его в машине, но, видимо, решила подойти.

— Я в порядке, — ответил он, не оборачиваясь.

Она подошла ближе, встала рядом, тоже глядя на два холмика. Знала, что́ он здесь делает. Знала, что это не прощание, а скорее подведение черты.

— Странно, — наконец сказал Хантер. — Один меня ненавидел за то, что я не его сын. Второй хотел мной владеть, потому что я его сын. И оба мертвы.

— А ты жив, — тихо ответила Лив.

— А я жив. — Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Не боль, не злость. Просто усталость и, кажется, благодарность. — Поехали домой.

Они вернулись в город, когда уже начало смеркаться. Дом Хантера, который он когда-то ненавидел за стерильность, теперь изменился до неузнаваемости. Исчезла безликая дизайнерская мебель — вместо неё появились тёплые, живые вещи. На стене висела та самая гитара — теперь он иногда брал её в руки и тихо перебирал струны, вспоминая, кем мог бы стать. В углу стоял отремонтированный отцом Лив старый радиоприёмник, и сейчас оттуда лился тихий джаз.

Вечером пришли друзья. Кейн ворвался первым, как всегда, с бутылкой дорогого виски и историей о том, как он сегодня «случайно» разбил машину какого-то мажора, который полез к нему с претензиями. Рид зашёл следом, молчаливый, но в глазах плясали искры — Кейн уже успел ему всё рассказать, и эта история явно его позабавила. Нокс появился бесшумно, как тень, и устроился в углу, на своём любимом месте, откуда было видно всю комнату и входную дверь.

Приехала и Джесс — она теперь часто наведывалась в гости, освоившись в их странной компании. Мать Джесс передала с ней огромный пакет с домашней едой. Хантер, к удивлению всех, воспринял это как должное и даже помог Джесс разложить угощение на столе.

— Слушайте, а Нокс сегодня разговорчивый, — заметил Кейн, разливая виски. — Аж два слова сказал.

— Три, — поправил Нокс, не отрывая взгляда от окна.

Все рассмеялись. Даже Рид позволил себе лёгкую улыбку.

— Кстати, о разговорчивости, — Кейн резко стал серьёзным. — Нокс кое-что нашёл.

Напряжение мгновенно сгустилось. Лив замерла с чашкой в руках, Хантер отставил стакан.

— Тот дилер, которого мы тогда... — Кейн сделал многозначительную паузу. — У него был старший брат. Крутой, серьёзный. Связан с мексиканцами. И он только что объявился в городе. Ищет встречи.

Тишина повисла в комнате, нарушаемая только шипением джаза из радиоприёмника.

— Нас? — спросил Рид.

— Скорее, ответов. Почему брат исчез. Пока он только нюхает воздух, но если копнёт глубже...

— Я займусь, — коротко сказал Нокс. Это значило, что он уже начал.

Хантер кивнул. Они привыкли к таким разговорам. Это была их реальность — тени, опасность, постоянная готовность к войне. Но сейчас, глядя на Лив, которая сидела рядом с Джесс и хмурилась, слушая их, он понял, что эта реальность больше не пугает его так, как раньше.

— Ладно, — Кейн хлопнул себя по коленям, разряжая обстановку. — Завтра будем думать. А сегодня — давайте уже есть эту курицу, пока она не остыла.

Они просидели допоздна. Ели, пили, спорили о музыке, смеялись. Джесс пыталась научить Кейна играть в «Монополию», но он постоянно жульничал. Рид и Нокс наблюдали со стороны, изредка вставляя едкие комментарии. Лив сидела на диване, прижавшись к Хантеру, и чувствовала, как в груди разливается странное, непривычное тепло.

Когда часы показали далеко за полночь, гости начали расходиться. Кейн, пошатываясь, но с достоинством, заявил, что вызовет такси, потому что «водить в таком состоянии — моветон». Рид просто кивнул на прощание и исчез. Нокс задержался на секунду, посмотрел на Хантера своим тяжёлым взглядом, потом перевёл его на Лив и едва заметно кивнул — то ли одобряя, то ли прощаясь. Джесс чмокнула подругу в щёку и упорхнула, обещая позвонить завтра.

Дверь закрылась. Тишина, оставшаяся после гостей, была тёплой, наполненной, а не пустой.

Лив подошла к окну. Хантер подошёл сзади, обнял её за талию, прижался подбородком к её макушке. Она пахла домом — мятным шампунем и чем-то своим, неуловимым, что он научился узнавать вслепую.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что сказал Кейн. О том брате. Это будет длиться вечно, да?

— Наверное, нет. — Он говорил честно, без попыток её успокоить. — Такая жизнь.

Она повернулась в его руках, заглянула в глаза.

— И ты рад, что я в ней теперь?

— Ты в ней была с самого начала, Лив. Просто мы оба этого не понимали.

Она усмехнулась, вспоминая тот день в «Охоте», когда впервые ударила его.

— Я тогда чуть не пробила тебе голову.

— А я чуть не придушил тебя на складе. — Он улыбнулся — той самой хищной, но теперь тёплой улыбкой. — Идиллия.

— Идиллия, — согласилась она.

Они стояли у окна, обнявшись. Три месяца назад их ненависть друг к другу была настолько сильна, что могла сжечь дотла. Теперь эта ненависть трансформировалась во что-то другое. Во что-то, чему ещё не придумали названия. Это не была любовь в привычном понимании — слишком много крови, предательств, слишком много тёмных страниц. Но это было сильнее. Это было сродни зависимости: когда ты знаешь, что человек может тебя уничтожить, но доверяешь ему больше, чем себе.

— Хантер, — тихо сказала Лив, не отрывая взгляда от огней. — Я не жалею. Ни о чём.

— Я знаю.

— Даже о том, что следила за тобой. Даже о том, что чуть не убила тебя.

— И правильно делала. Я заслужил.

Она резко повернулась, посмотрела на него с вызовом.

— Ты этого не заслужил. Никто не заслуживает того, что случилось.

Он помолчал. Пальцы на её талии чуть сжались.

— Я был другим.

— Был. — Она провела ладонью по его щеке, по скулам, по линии челюсти. — Теперь ты просто невыносимый засранец, который спит с моими носками.

— Это были твои носки? — он притворно удивился. — А я думал, они мои.

Она фыркнула и ткнула его кулаком в грудь. Он перехватил её руку, прижал к губам, поцеловал костяшки.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он вдруг серьёзно.

— Что?

— Что если бы всё можно было повернуть назад, я бы ничего не менял. Ни одного удара, ни одной секунды. Потому что это привело к этому моменту. К нам.

Она смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы, которые она даже не пыталась скрыть.

— Ты ужасный романтик, Хантер Рейн.

— Я вообще-то Мэддокс теперь. — Он усмехнулся, но как-то грустно. — По документам пришлось всё менять после всей этой истории с матерью. Чтобы порвать окончательно.

— Хантер Мэддокс, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Звучит... опасно.

— Тебе нравится.

— Мне нравится тот, кто его носит. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его. Нежно, но с той страстью, что всегда была между ними.

Он подхватил её на руки, и она рассмеялась, обвивая ногами его талию.

— В спальню, — прошептала она требовательно ему в губы.

Утром, когда первые лучи зимнего солнца пробились сквозь плотные шторы, Лив проснулась от того, что Хантер гладил её по волосам. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом — он просто смотрел на неё, и в его глазах исчез даже намёк на ту жестокость, что когда-то пугала её до дрожи.

— Долго ты так? — спросила она хрипло.

— Достаточно, чтобы понять: ты самая красивая, когда спишь.

— Льстец.

— Реалист.

Она улыбнулась и потянулась, как кошка. Тело приятно ныло после бурной ночи.

— Что будем делать сегодня?

— Для начала позавтракаем. Потом я отвезу тебя в универ — у тебя же экзамен?

— Ага. Последний в этом семестре.

— Потом встретимся с Кейном и остальными. Нужно обсудить того брата.

— Я с вами.

— Знаю. — Он чмокнул её в лоб. — Ты теперь часть команды. Хочешь ты того или нет.

— Хочу.

Он замер на секунду, удивлённый такой лёгкой капитуляцией. Потом усмехнулся.

— Сдалась?

— Приняла правила игры, — поправила она. — Твои, мои, наши. Теперь мы играем на одном поле.

— И кто кого?

— Посмотрим. — Она подмигнула и выскользнула из кровати, накидывая его рубашку, которая висела на спинке стула. — Я первая в душ.

Он смотрел, как она уходит, и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое когда-то считал слабостью. Теперь он знал, что это сила. Единственная настоящая сила в его жизни.

Война с прошлым была окончена. Война с будущим только начиналась. Но теперь у него был кто-то, кто прикроет спину. И это стоило всех когда-либо пролитых слёз и крови.

Конец