Утром город за окном казался чужим и выцветшим, словно ночь выпила из него все краски. Кейн сидел в кресле у панорамного окна с чашкой черного кофе, когда телефон завибрировал на журнальном столике. Он посмотрел на экран — мать. Идеальное начало дня.

— Кейн, — голос Элеоноры звучал бодро, как всегда по утрам, когда она уже успевала сделать тысячу дел, пока остальные еще продрали глаза. — Ты не забыл, сегодня открытие?

— Я ничего не забываю, — ответил он ровно, делая глоток кофе.

— Вот и чудно. Твое присутствие обязательно. Мы с отцом спонсируем этот кошмар уже пятый год, и хотя таланта там ноль, традиции надо соблюдать. К тому же, — она сделала паузу, — ректор будет. Лишние связи не помешают.

Кейн молчал, глядя на серое небо.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— В два часа. Не опаздывай. И оденься прилично, без своего вызывающего минимализма.

Он усмехнулся, отключая звонок. Вызывающий минимализм. Она ненавидела его гардероб так же сильно, как он ненавидел ее бриллианты. Справедливый обмен.

Галерея при академии искусств встретила его гулом голосов, запахом дорогого кофе и дешевого волнения. Пространство наполнили родители, преподаватели, скучающие меценаты и студенты — одни с надеждой в глазах, другие с нарочитой расслабленностью, за которой прятался тот же страх.

Кейн двигался между гостями с бокалом воды, ни на ком не задерживая взгляда. Картины мелькали цветными пятнами — бездарные подражания, крикливые инсталляции, попытки эпатировать, которые вызывали только скуку. Он уже мысленно отсчитывал минуты до того момента, когда можно будет уйти, сославшись на дела.

И тут он увидел Ее.

В углу зала, у стены, где свет падал мягче и теплее, стояла девушка. Она словно оказалась не в том пространстве — среди пестрых нарядов, открытых плеч, смелых декольте и модной небрежности она выглядела гостьей из другого века. Простое темно-синее платье с длинным рукавом, высокий ворот, никаких украшений, кроме тонкого серебряного крестика на шее. Волосы убраны в низкий пучок, открывая чистую линию шеи и бледные, почти прозрачные виски.

Она стояла чуть в стороне от своей картины, сложив руки перед собой, и тихо отвечала на вопросы редких посетителей. Когда кто-то подходил, она слегка наклоняла голову, слушала внимательно, а отвечая — краснела и отводила взгляд, словно извиняясь за то, что занимает чужое время.

Кейн остановился. Смотрел долго, изучающе. Вчера была рыжая, раздетая, покорная, с красными полосами на бедрах. Сегодня — эта. Закрытая, тихая, почти прозрачная. Контраст обжег холодным любопытством.

Он подошел ближе, рассматривая картину. Большое полотно, почти квадратное, написанное в приглушенных тонах. На первый взгляд — просто абстракция, слои света и тени. Но чем дольше смотрел, тем яснее проступала фигура. Не изображенная, а угаданная. Словно кто-то стоял за плотной завесой тумана, и свет пробивался сквозь него, очерчивая силуэт.

Внизу табличка: Кэтрин Мур. «В начале было Слово».

Кейн перевел взгляд на девушку. Она заметила его внимание и тут же опустила глаза, щеки тронул легкий румянец. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у женщин обычно подкашивались колени. Она осталась стоять ровно, лишь сильнее теребя край рукава.

— Знаешь, — сказал он, делая шаг ближе, — я уже час брожу здесь и успел подумать, что современное искусство окончательно умерло. А потом нашел твою работу. Спасибо, что не дала мне уйти совсем уж разочарованным.

Кэтрин подняла глаза — удивленно, робко. Она явно не привыкла к таким прямым комплиментам. Тем более от мужчины в идеально сидящем темном костюме, с холодными светлыми глазами и голосом, который звучал как бархат по стеклу.

— Спасибо, — выдохнула она тихо. — Я... я правда старалась.

— Это заметно, — кивнул он, разглядывая полотно. — Ты используешь пустоту не как отсутствие, а как присутствие. Редкий ход. Откуда он?

Кэтрин оживилась, в глазах мелькнул огонек:

— Я хотела показать, что Бог — это не столько форма, сколько пространство между формами. То, что мы не видим, но чувствуем. В Библии сказано: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». Слова — они же невидимы, но они есть. Вот и здесь — свет невидим, но он оставляет след.

Голос у нее оказался низковатый для такой хрупкой внешности, мягкий, с легкой дрожью. Она говорила искренне, без позы, без желания понравиться — просто делилась тем, что для нее важно.

Кейн склонил голову, разглядывая ее. Никакой игры, никакого кокетства. Она даже не понимала, как привлекательна в этой своей закрытости. И главное — на него это не действовало. Совсем. Впервые в жизни женщина смотрела на него и видела... что? Собеседника.

— То есть ты хочешь сказать, что Бог там, где нас нет? — спросил он, чуть подаваясь вперед. — В пустоте? В тишине?

— Наверное, — кивнула она. — Там, где заканчивается наш шум. Вы когда-нибудь молились?

Кейн моргнул. Вопрос застал врасплох.

— Не думаю, что мои попытки можно назвать молитвой, — усмехнулся он. — Скорее, торг.

Кэтрин улыбнулась — светло, без осуждения:

— Торг — это тоже разговор. Просто у Бога другие цены.

Она смотрела на него с интересом, но без того липкого восхищения, к которому он привык. Ей было любопытно, о чем он думает, а не кто он такой. Это сбивало с толку.

— А ты не боишься, — спросил он мягко, почти нежно, — что твой Бог может оказаться совсем не таким добрым, как ты думаешь? Что он — художник, которому нужна боль для красоты?

Кэтрин на мгновение задумалась, потом ответила серьезно:

— Вы говорите про страдания? Но страдания — это не Он. Это мы. Это наш выбор. А Он... Он рядом, когда больно. Как свет в пустоте.

Кейн смотрел на ее шею, закрытую тканью, на тонкий крестик, на бледную кожу у виска. Вчера он сжимал горло другой женщины, оставляя синяки. Эта говорила о свете в пустоте. Он почувствовал странный разрыв где-то внутри — между тем, что он знал о мире, и тем, во что верила она.

— Ты всегда так... спокойна? — спросил он, меняя интонацию на более легкую. — Или это только со мной?

Кэтрин смутилась, отвела взгляд:

— Я просто... говорю то, что думаю. А что, надо по-другому?

Он рассмеялся — искренне, чего давно не случалось.

— Нет. Именно так и надо. Просто мало кто так умеет.

Кэтрин покраснела сильнее, но не от кокетства — от смущения, что ее хвалят.

— Почему ты так закрыто одеваешься? — спросил он прямо.

Вопрос повис в воздухе. Девушка замерла, потом посмотрела на него — и в глазах читалось только легкое недоумение, обида на его слова отсутствовала.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что ты единственная здесь, кто не пытается ничего показать. И это... притягивает взгляд.

Кэтрин опустила глаза, теребя крестик:

— Я просто не люблю быть на виду. Тело — это храм. Ему не нужны украшения, чтобы быть красивым.

— Храм, — повторил Кейн, пробуя слово на вкус. — А кто в нем служит?

Она подняла глаза, встретила его взгляд — и не отвернулась:

— Я. И Бог. Этого достаточно.

Кейн молчал. Она стояла перед ним — хрупкая, застенчивая, вся застегнутая на все пуговицы, — и в ней присутствовала сила, которой не было в нем. Уверенность, которую не купить за деньги. Покой, которого он не знал никогда.

— Кэтрин, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Можно я буду называть тебя Кэт?

Она улыбнулась — чуть робко, но тепло:

— Мама называет Кэти. Но Кэт... можно. А вас?

— Кейн, — сказал он, протягивая руку. — Просто Кейн.

Она вложила свою ладонь в его. Пальцы тонкие, прохладные, без колец. Он задержал руку на секунду дольше положенного, чувствуя, как она дрожит под его прикосновением. Но взгляд оставался чистым — она не понимала значения этого жеста. Или не хотела понимать.

— Очень приятно, Кейн, — сказала она просто.

— Мне тоже, — ответил он тихо. — Очень.

Она не отвела глаз. Не зарделась от его интонации. Просто улыбнулась и спросила:

— Вы тоже художник? Раз так хорошо понимаете живопись?

Кейн усмехнулся:

— Нет. Я коллекционер. Собираю то, что кажется мне интересным.

— А что вам кажется интересным? — спросила она с искренним любопытством.

— Пока не знаю, — ответил он, глядя ей в глаза. — Но начинаю догадываться.

Кэтрин кивнула, пропустив подтекст мимо ушей:

— Надеюсь, вы найдете. Это очень важно — находить то, что трогает.

Она говорила о картинах. Он слушал и думал о том, как странно — быть рядом с женщиной, которая смотрит на него и видит не деньги, не статус, не опасность. Видит человека. Просто человека.

— Кэтрин, — сказал он, чуть наклоняя голову, — можно задать личный вопрос?

Она замерла, но кивнула.

— Ты правда веришь, что в мире есть добро? После всего, что видишь вокруг?

Кэтрин посмотрела на него долго, внимательно. Потом тихо ответила:

— Если бы я не верила, я бы не смогла рисовать. А вы? Вы верите?

Кейн хотел пошутить, уйти от ответа. Но под ее взглядом шутки застревали в горле.

— Я верю в красоту, — сказал он наконец. — Иногда это единственное, что спасает.

Она кивнула, словно поняла что-то важное:

— Это уже начало.

Подошла пожилая пара, заинтересовавшаяся картиной. Кэтрин извиняюще улыбнулась Кейну и повернулась к ним. Он отошел к соседнему стенду, но до конца вечера не смотрел больше ни на одну работу. Взгляд его притягивала только она. Как она краснеет, когда к ней подходят. Как говорит о Боге. Как поправляет выбившуюся прядь, думая, что никто не видит.

Она ни разу не обернулась. Ни разу не поискала его взглядом. Для нее он оставался просто гостем, с которым интересно поговорили об искусстве.

Когда Кейн покидал галерею, в груди пульсировало странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не любопытство. Скорее, вызов.

Впервые женщина пропустила мимо внимания его попытки понравиться. И это бесило сильнее, чем любое сопротивление.

Он достал телефон, набрал сообщение помощнику:

«Найди мне все о студентке первого курса Кэтрин Мур. К завтрашнему утру».

Машина нырнула в вечерний поток, унося его от галереи, от выставки, от девушки в закрытом платье. Но образ ее остался в его голове — тихий, светлый, почти нереальный.

Ангел, который даже не заметил, что мимо прошел дьявол.

Выставка медленно пустела. Гости расходились, унося с собой буклеты и вежливые улыбки, студенты сворачивали свои стенды, перешептываясь о проданных работах и удачных знакомствах. Кэтрин стояла у своей картины, складывая в небольшую сумку визитки, которые никто не взял. Она не ждала продаж — отец всегда говорил, что искусство не для денег, а для души.

Сэмюэль появился у ее стенда, когда последние посетители покидали зал. Золотоволосый, голубоглазый, с открытой улыбкой на мягких, почти девичьих чертах лица — он словно сошел с витража в их церкви. В руках он держал букет скромных полевых цветов, перевязанных бечевкой, и уже знакомый ей блокнот с записями проповедей.

— Сэм! — Кэтрин удивилась. — Ты же сказал, что придешь попозже? Я думала, ты еще на лекциях.

— Отпросился, — ответил он, осторожно касаясь губами ее щеки. — Не мог пропустить твой первый вернисаж. Пастор Мур сказал, что ты здесь с самого утра. Ты, наверное, устала?

— Немного, — призналась она, вдыхая запах луговых трав. — Но это хорошая усталость. Спасибо, Сэм. Ты всегда такой внимательный.

Он улыбнулся, и его голубые глаза наполнились теплом. Сэмюэль учился на втором курсе семинарии — туда же, куда когда-то поступил ее отец, чтобы стать пастором. Они пели в одном церковном хоре с детства, его чистый тенор сплетался с ее сопрано каждое воскресенье. Отец часто говорил: «Сэм — хороший мальчик. Из него выйдет настоящий служитель. И муж». Кэтрин не спорила. Если на то будет воля Божья, значит, так и случится.

— Я видел тебя раньше, — сказал Сэм, помогая ей упаковать картину. — Когда только пришел. Ты разговаривала с каким-то парнем. Кто это?

Кэтрин пожала плечами:

— Просто гость. Интересовался искусством. Мы говорили о картине.

— О картине, — повторил Сэм. — Кэти, я видел его взгляд. Я стоял вон там, у входа, и наблюдал. Такие взгляды я замечаю в церкви, когда некоторые парни смотрят на девушек из хора. В этом взгляде не было интереса к искусству. Там было... другое.

Она нахмурилась, не понимая:

— Что другое?

Сэм покраснел, отвел глаза:

— Похоть, Кэти. Грех. Он смотрел на тебя как на... как на женщину. Смотрел, раздевал глазами. Неужели ты не чувствуешь таких вещей?

Кэтрин моргнула, потом покачала головой:

— Сэм, ты что? Он просто говорил о живописи. О Боге даже говорил. Спрашивал, верю ли я. Он совсем не... — она запнулась, подыскивая слово. — Не опасный. Обычный парень. Сказал, что он коллекционер.

— Коллекционеры тоже могут быть опасны, — настаивал Сэм. — Особенно такие. Ухоженные, богатые, с холодными глазами. Я видел его раньше, кажется, на благотворительном ужине у мэра в прошлом году. Он стоял в стороне и наблюдал. Такие люди не приходят просто так.

Кэтрин аккуратно сложила защитный чехол:

— Сэм, ты преувеличиваешь. Ему нет до меня никакого дела. Мы поговорили, и он ушел. Даже не спросил номер. Видишь? — она улыбнулась, пытаясь его успокоить. — Никому я не нужна, кроме тебя и папы.

Сэм хотел возразить, но сдержался. Вместо этого он взял упакованную картину и сумку с ее вещами.

— Пойдем, провожу тебя до церкви. Сегодня вечерняя молитва, и пастор Мур просил помочь с детской группой.

Они вышли на улицу, где вечерний город зажигал огни. Кэтрин несла цветы, Сэм — картину и сумку. Шли молча, но в тишине чувствовалось привычное уютное тепло.

— На следующей неделе репетиция хора в среду, — напомнил Сэм. — Разучиваем новый псалом. Твой отец сказал, что хочет, чтобы мы спели дуэтом на воскресной службе.

— Правда? — Кэтрин обрадовалась. — Это чудесно. Я соскучилась по нашим репетициям. В последнее время столько учебы, что едва успеваю в церковь.

— Главное, что успеваешь, — мягко сказал Сэм. — А с учебой я помогу, если что. У меня по субботам свободно.

— Ты и так много помогаешь, Сэм. Спасибо тебе.

Он улыбнулся, и в этой улыбке читалась такая преданность, что Кэтрин на мгновение стало неловко. Но она отогнала это чувство. Сэм — друг. Лучший друг. Все остальное — в руках Божьих.

У входа в церковь их встретил пастор Мур — высокий, седой, с добрыми глазами за очками. Он обнял дочь, пожал руку Сэму.

— Ну как выставка, дочка? Продала что-нибудь?

— Нет, пап. Но я познакомилась с интересным молодым человеком. Он коллекционер, хорошо разбирается в искусстве. Мы говорили о моей картине.

— Коллекционер? — пастор приподнял бровь. — Молодой?

— Да, чуть старше меня.

— Смотри, дочка, — мягко сказал отец, положив руку ей на плечо. — Мир искусства полон соблазнов. Не забывай, кто ты и во что веришь.

— Я помню, пап.

— Сэм, — обратился пастор к юноше, — спасибо, что проводил Кэти и помог с картиной.

— Это моя радость, пастор Мур, — ответил Сэм, опуская взгляд.

— Ну, идите. Кэти, завтра увидимся.

Они прошли в пустой храм, где пахло ладаном и старым деревом. Кэтрин опустилась на скамью, сложила руки. Сэм сел рядом. Пастор Мур поднялся на амвон, и его голос полился под своды:

— Господи, благослови детей наших, наставь их на путь истинный...

Кэтрин закрыла глаза, и перед внутренним взором вдруг возникло лицо того парня с выставки. Холодные светлые глаза, легкая улыбка, голос, от которого почему-то становилось тепло внутри, хотя говорить он мог самые обычные вещи. Она тряхнула головой, прогоняя видение. Глупости. Просто интересный собеседник. Не более.

После молитвы они с Сэмом еще полчаса обсуждали планы для воскресной школы — какие библейские истории лучше рассказать малышам, какие псалмы разучить с подростками. Сэм записывал идеи в блокнот, Кэтрин рисовала на полях ангелов.

— Ты устала, — заметил он, глядя, как она прячет зевок. — Иди домой. Я сам все донесу до ризницы.

— Правда? Спасибо, Сэм. Ты настоящий друг.

— Всегда пожалуйста, — ответил он тихо.

Кэтрин пошла одна, неся букет полевых цветов и думая о странном вечере. В голове путались обрывки разговоров — слова Сэма об опасности, спокойные интонации отца, и этот холодный взгляд, который, кажется, до сих пор преследовал ее.

Дома было тихо. Кэтрин поднялась в свою комнату — маленькую, скромную, с распятием над кроватью и полками, заставленными книгами. Поставила цветы Сэма в банку с водой, повесила платье в шкаф.

Проходя мимо зеркала, она на секунду задержалась. Посмотрела на свое отражение — бледное лицо, скромный пучок. Вспомнила, как тот парень смотрел на нее. Или ей показалось? Сэм говорил про похоть, но она ничего такого не заметила. Он просто смотрел. Как смотрят на картину. Как смотрят на что-то, что считают красивым. Разве это грех — видеть красоту?

Кэтрин поправила воротник ночной рубашки, одернула подол. Потом улыбнулась своему отражению — чуть виновато, чуть удивленно — и тихо сказала:

— Я выгляжу прилично. Господь видит сердце, а не одежду.

Легла в постель, погасила свет. Но перед глазами все еще стояли холодные светлые глаза, и голос звучал в ушах: «Ты прекрасна». Чужой, незнакомый голос, от которого внутри разливалось странное тепло.

Кэтрин закрыла глаза и принялась шептать «Отче наш», прогоняя наваждение.

Глубокая ночь. Город за панорамными окнами мерцал тысячами огней, равнодушный к тому, что происходило за чёрным стеклом пентхауса. Кейн стоял голый у окна, держа в руках тонкую папку из плотной бумаги. В отражении стекла его тело казалось мраморным — идеальные линии, без единой лишней детали, только чистая кожа, холодная в свете ночных фонарей.

Он открыл досье, и первое, что увидел, были фотографии. Не официальные, не постановочные — снимки из жизни. Кэтрин, выходящая из церкви с молитвенником в руках. Кэтрин, сидящая в кафе с чашкой чая, задумчиво глядящая в окно. Кэтрин на скамейке в парке, читающая книгу, и ветер играет с выбившейся прядью. Он рассматривал каждый снимок с тем вниманием, с каким коллекционер изучает потенциальное приобретение, задерживаясь на деталях: чистая линия шеи, тонкие пальцы, касающиеся страниц, взгляд, устремлённый внутрь себя, а не на окружающий мир.

КЭТРИН МЭРИ МУР

Дата рождения: 19 лет (14 октября)

Место рождения: Блэкторн-Сити

Рост: 165 см

Вес: 52 кг

Цвет волос: светло-русый (блондинка)

Цвет глаз: голубой

Семья:

Отец — Томас Мур, 54 года. Пастор церкви Святого Сердца (католическая епархия Блэкторна). Образование: семинария Святого Августина. Без судимостей, без связей с криминалом, без долгов. Прихожане характеризуют как «доброго пастыря», «человека с чистой душой». Вдовец.

Мать — Анна Мур (урожд. Кларк). Умерла, когда Кэтрин была ребёнком. Подробности не разглашаются. В свидетельстве о смерти — естественные причины, но соседи поговаривали о тяжёлой болезни, которую скрывали от прихода.

Образование:

Школа: католическая гимназия Святой Терезы (закончила с отличием).

Университет: Блэкторн Элит, факультет искусств, первый курс, группа А-1 (бюджетное место, стипендия декана за успехи в живописи).

Бытовые условия:

Проживает с отцом в доме при церкви (казённое жильё). Район тихий, без криминала. Соседи — в основном пожилые прихожане. Комната отдельная, небольшая, без следов мужских посещений.

Социальный круг:

— Сэмюэль Брукс, 21 год. Студент семинарии. Знакомы с детства, вместе поют в церковном хоре. Отношения: дружеские, с его стороны — явная романтическая заинтересованность (неразделённая). Встречаются регулярно, но без физической близости.

— Миранда Кларк, 19 лет. Сокурсница, единственная подруга в университете. Характеризуется как легкомысленная, но Кэтрин держится рядом как «моральный якорь».

— Прихожане церкви, дети из воскресной школы (помогает отцу с занятиями).

Финансы:

Стипендия, небольшая подработка в церковной лавке (продажа свечей, иконок). Кредитов нет. Долгов нет. Банковская карта — обычный дебетовый счёт без перерасхода. Крупные траты за последние три года отсутствуют.

Медицина:

Здорова. Девственница (подтверждено данными медицинской комиссии при поступлении в университет). Психика: устойчивая, склонность к рефлексии, религиозность как базовая структура личности.

Социальные сети:

Аккаунты минимальны. Закрытый профиль в инстаграме — 47 подписчиков, в основном прихожане и родственники. Фото: цветы, картины, цитаты из Библии, изредка селфи без макияжа. Провокации отсутствуют. Последнее обновление — две недели назад: «Господь — свет мой».

Интересы:

Живопись (масло, акварель), церковное пение (сопрано), чтение (Библия, жития святых, классика), помощь в воскресной школе. Алкоголь: не употребляет. Курение: нет. Наркотики: нет. Ночные клубы: не посещает.

Особые отметки:

Никогда не была в отношениях. Романтический опыт отсутствует. Сексуальное просвещение — минимальное, в рамках католической морали.

Кейн перечитал последнюю строку дважды. Девственница. Не просто технически — ментально. Никакого опыта, никаких намёков на него, даже мыслей, судя по соцсетям. Она реально существовала в том мире, о котором люди вроде него забыли к двенадцати годам.

Он откинулся в кресле, всё ещё держа в руках фотографию, где Кэтрин стояла на фоне церковного двора, щурясь от солнца. Такая беззащитная. Такая настоящая. И внутри кольнуло что-то, чего он не чувствовал годами — не похоть, не любопытство даже. Азарт. Самый чистый, первобытный азарт охотника, который набрел на след зверя, которого считали вымершим.

— Господи, — усмехнулся он одними губами, — ты серьёзно?

Он представил её на этом полу. На коленях. С молитвой на губах. Представил, как будет ломать эту чистоту слой за слоем, наблюдая за каждым сомнением, за каждой трещиной в её вере. И внутри привычно заворочалось предвкушение, но вместе с ним пришло странное, почти забытое чувство — лёгкое раздражение. Она действительно такая? Или это просто хорошо продуманный образ? Он привык к тому, что за красивой обёрткой скрывается расчёт. А вдруг она — исключение? Вдруг он не сможет?

Кейн отбросил эту мысль сразу же, как только она появилась. Сможет. Он всегда мог. Просто с этой придётся чуть дольше. И это делало охоту только интереснее.

Она даже не знает, кто она такая. Не знает, что её тело способно на то, о чём она не смеет думать. Не знает, что где-то там, под слоями веры и запретов, прячется женщина, которая будет умолять о том, что сейчас называет грехом.

И он покажет её себе. Медленно. Красиво. Смакуя каждую секунду.

— Кейн...

Голос за спиной вырвал из размышлений. Тонкий, почти умоляющий.

Он обернулся.

У кровати, вбитая в напольные крепления, застыла она. Азиатка с идеальной кожей и шёлком чёрных волос, рассыпавшихся по плечам. Кейн смотрел на неё и с удивлением понял, что не может вспомнить имя. Месяц назад она уже была здесь — или две недели? Он помнил только, что тогда её кожа тоже была покрыта красными полосами. Как и сейчас. Она стояла совершенно голая, лишь тонкие кожаные ремни фиксировали запястья за спиной. На коже ещё не остыли следы от его прошлого визита — он был здесь пару часов назад, сделал дело, ушёл в себя. А она осталась. Замерла в ожидании, надеясь, что сегодня случится что-то особенное, что он наконец заметит её по-настоящему.

— Кейн, пожалуйста... — повторила она.

Он отложил папку на журнальный столик, небрежно, словно старый журнал, и медленно подошёл к ней, смакуя каждый шаг. Босые ступни ступали бесшумно по мрамору. В руке он держал пустой хрустальный бокал, оставшийся с вечера.

Она чуть покачивалась от долгого ожидания — мышцы затекли, но она не смела сменить позу без разрешения. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от предвкушения. В них читалась надежда: сейчас, именно сегодня он сделает с ней нечто запоминающееся. Кейн обошёл её по кругу, ведя пальцем по позвоночнику — от шеи вниз, медленно, продавливая кожу. Она выдохнула, выгибаясь ему навстречу, и на мгновение ему показалось, что он видит, как она мысленно молит: «Выбери меня. Заметь меня. Сделай хоть что-нибудь».

— Что ты хочешь? — спросил он тихо, останавливаясь за её спиной.

— Я здесь... — голос дрожал, — чтобы сделать тебе приятно.

Кейн усмехнулся и наклонился к самому её уху:

— Врёшь.

Она вздрогнула.

— Ты здесь только ради себя, — продолжил он, и его голос звучал почти ласково. — Тебе нужно, чтобы я взял то, что ты предлагаешь. Иначе твоя пустота останется с тобой. Я прав?

Она молчала, только сглотнула, и по позвонку, который он только что гладил, пробежала дрожь. Он видел, как сжались её губы, как задрожали ресницы — она пыталась сдержать слёзы, потому что знала: он прав.

Кейн отошёл к бару, по пути поставив пустой бокал ей на поясницу — чуть выше копчика, на изгиб, где позвоночник уходит вниз. Стекло холодом коснулось разгорячённой кожи. Она ахнула, но осталась недвижима — знала правила. В этом движении чувствовалось что-то отчаянное: она готова была терпеть что угодно, лишь бы он остался.

Он взял бутылку виски и медленно вернулся, как хищник, приближающийся к жертве. Подошёл вплотную сзади, наклонил бутылку, и янтарная струя полилась в бокал, стоящий на её теле. После полного заполнения виски начал переливаться через край. Холодный алкоголь стекал по пояснице, по ягодицам, вниз по ногам. Она дрожала, закусив губу, но продолжала стоять неподвижно, и капли оставляли тёмные дорожки на её коже, поблёскивая в приглушённом свете.

Кейн смотрел на это равнодушно. Его взгляд скользил по её телу, ни на чём не задерживаясь — он видел уже сотни таких же изгибов, такую же кожу, чувствовал тот же запах возбуждения. До зевоты скучно.

Он убрал бутылку, взял наполненный бокал и сделал глоток, глядя куда-то сквозь неё, на панорамное окно, за которым мерцал ночной город.

— Кэти, — произнёс он одними губами, почти шёпотом.

— Что прости?— девушка обернулась, не расслышав. В её голосе мелькнула надежда.

Кейн посмотрел на неё пустыми глазами. Чужое лицо, чужие глаза, чужое тело. Не то. Совсем не то. Она была красива — идеальная кожа, тонкие черты, но сейчас он видел только одно: это не Кэтрин. Это просто очередная женщина, которой нужно от него то, чего он не может дать.

— На сегодня всё, — сказал он ровно.

Она замерла, не веря:

— Что?

— Ты слышала.

Кейн поставил бокал на стойку, подошёл к ней и начал методично отстёгивать ремни. Пальцы двигались быстро и точно, без лишних прикосновений. Он не смотрел на неё — только на пряжки, только на кожу, которую эти ремни натирали. Когда последняя пряжка щёлкнула, она пошатнулась — тело затекло от долгого стояния в неподвижности. Он придержал её за локоть ровно настолько, чтобы она не упала, и сразу отпустил.

— Отдохни. Больше не приходи.

Девушка стояла, растерянно потирая запястья, на которых остались красные следы от ремней. Она смотрела на него с полным непониманием, с надеждой, что он передумает, что позовёт обратно. Она не уходила — замерла в ожидании, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь заговорить первой. Кейн уже отвернулся. Он подошёл к столику, снова взял папку с досье и углубился в чтение, не обращая на неё внимания.

«Никогда не была в отношениях». «Девственница».

Он усмехнулся и перечитал эти строки ещё раз, пробуя их на вкус.

Через минуту он услышал тихие шаги — девушка наконец уходила. Дверь бесшумно закрылась. Кейн даже не поднял головы.

Утро следующего дня выдалось серым, но Кейн этого почти не заметил. Он провёл без сна всю ночь — просидел с досье до самого рассвета, перечитывая одни и те же строки, рассматривая фотографии, выстраивая в голове план. Когда за окном начало светать, он принял душ, оделся и вышел, даже не взглянув на спальню, где всё ещё пахло чужим телом и виски.

Он вошёл в художественное крыло Блэкторн Элит с лёгкостью человека, которому здесь принадлежит всё, включая воздух. Коридоры пахли красками, скипидаром и старой бумагой — этот запах он помнил ещё с тех времён, когда сам учился здесь. Где-то в конце коридора играла тихая классическая музыка, из приоткрытой двери доносились голоса студентов, спорящих о композиции. Когда он проходил мимо, разговоры стихали, сменяясь шёпотом. Кто-то отворачивался, кто-то, наоборот, пытался поймать его взгляд и улыбнуться. Кейн никого не замечал.

Фамилия Вулф открывала любые двери, даже те, за которыми пахло красками и надеждами.

Он увидел её сразу.

Кэтрин сидела у окна в общем зале, за мольбертом. Свет падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной. Та же закрытая одежда — длинное серое платье с высоким воротом, волосы убраны в пучок. Она сосредоточенно водила кистью, погружённая в работу, не замечая ничего вокруг. Рядом с ней стояла другая девушка — Миранда, судя по досье, — что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, но Кэтрин только кивала, не отрываясь от холста.

Кейн остановился в дверях, прислонившись к косяку, и просто наблюдал. Мысленно он примерял разные сценарии: что будет, если она сейчас обернётся, если встретится с ним взглядом, если подойдёт. Узнает ли она его? Подойдёт ли заговорить? Или снова просто скользнёт взглядом, как по пустому месту?

Она словно почувствовала — рука дрогнула и кисть замерла. Кэтрин подняла голову и обвела взглядом зал. Её глаза скользнули по нему. Она смотрела прямо на него секунду, другую... и отвела взгляд. Совершенно спокойно, равнодушно, словно он был частью интерьера. И вернулась к рисованию.

Мимо прошёл какой-то студент, засмотревшись на Кейна, и чуть не врезался в стену. Увидев, кто перед ним, он пробормотал извинения и быстро исчез за поворотом.

Кейн улыбнулся одними уголками губ. Чистота. Настоящая, не притворная. Она смотрела на него и видела просто человека в дверях. Впервые за многие годы женщина не стремилась ему понравиться. И это задевало сильнее, чем любое сопротивление.

Кейн развернулся и направился в кабинет руководителя художественного крыла.

Профессор Уильямс — сухой, седой мужчина с вечно испачканными краской пальцами и в очках с толстыми линзами — сидел за столом, заваленном бумагами. Когда Кейн вошёл без стука, профессор поднял глаза и побледнел так, что его лицо стало одного цвета с седыми волосами.

— Мистер Вулф? — голос дрогнул, рука машинально потянулась поправить очки. — Чем обязан?

Кейн опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу. Кресло скрипнуло под ним — старый дерматин, продавленное сиденье. Где-то за стеной гудела вентиляция, и этот монотонный звук подчёркивал напряжённую тишину в кабинете.

— Хочу возобновить обучение.

Профессор моргнул, поправил очки и моргнул снова. На лбу выступила испарина.

— Простите... возобновить?

— Да. Как это было раньше. Я числился здесь на первом курсе, если память не изменяет. Несколько лет назад.

— Вы... — Уильямс сглотнул, его кадык дёрнулся, — вы ушли после первого семестра. Ваши родители тогда сказали, что вы сосредоточитесь на семейном бизнесе.

— Обстоятельства изменились, — ровно ответил Кейн. Он смотрел на профессора в упор, и тот не выдерживал взгляда, отводил глаза, снова поправлял очки. — Я хочу вернуться.

Профессор замялся, перебирая бумаги, и пальцы его заметно дрожали. Он то снимал очки, то надевал их обратно, словно это могло помочь ему лучше понять происходящее.

— Мистер Вулф, я... мы, конечно, будем рады. Учитывая вклад вашей семьи в развитие университета... — он сделал паузу и вытер платком лоб, — мы можем восстановить вас сразу на третий курс. С учётом ваших... гм... прошлых заслуг и общего уровня.

Кейн покачал головой:

— Нет.

Уильямс замер, и в кабинете повисла тишина, нарушаемая только гулом вентиляции:

— Простите?

— Нельзя пропускать основы, — сказал Кейн с лёгкой улыбкой. — Я хочу восстановиться на первый курс. С нуля. Хочу пройти всё с самого начала.

Профессор смотрел на него как на сумасшедшего. Первый курс — это дети, только со школы. Основы рисунка, постановка руки, скучные лекции. Зачем человеку с деньгами и властью это нужно? Но вслух он спросил только:

— На первый? Вы уверены?

— Абсолютно.

— Хорошо... — Уильямс сделал пометку в блокноте, и ручка оставляла на бумаге неровные, дрожащие линии, — я подготовлю документы. Завтра вы уже сможете приступить. Группа... у нас есть несколько групп первого курса. А-1, А-2 и вечерняя группа Б-1.

Кейн чуть наклонил голову, глядя профессору прямо в глаза, и выдержал паузу ровно настолько, чтобы тот начал нервничать ещё сильнее.

— А-1, — сказал он ровно. — Утренняя.

Уильямс замер на секунду, и Кейн видел, как в его глазах мелькнуло понимание. Профессор понял, что это не случайность. Что Вулф выбрал эту группу не просто так. Но он был достаточно умён, чтобы не задавать вопросов. Он только кивнул и что-то записал в блокноте.

— Завтра в девять, аудитория двести четырнадцать. Я предупрежу преподавателя.

Кейн поднялся и поправил пиджак:

— Я непременно буду.

Он вышел в коридор, и его шаги снова зазвучали гулко в тишине. Вместо того чтобы сразу направиться к выходу, он остановился у входа в общий зал. Кэтрин всё ещё сидела за мольбертом, склонив голову к плечу, рассматривая свою работу. Миранда куда-то исчезла. Свет падал на неё, как на алтаре — мягкий, тёплый, делающий её почти нереальной.

Кейн смотрел на неё и вдруг поймал себя на странном чувстве. Рядом с привычным азартом охотника внутри шевельнулось что-то ещё. Что-то, чему он не мог найти названия. Лёгкое, почти неуловимое беспокойство, от которого захотелось отмахнуться. Она была слишком... настоящей. И впервые за долгое время он не был до конца уверен, что сможет контролировать всё от начала до конца.

Он отогнал эту мысль. Сможет. Он всегда мог.

Кейн ещё раз посмотрел на Кэтрин. Он улыбнулся, и улыбка эта получилась предвкушающей, но с лёгким оттенком неизвестности, а не привычно торжествующей.

Завтра в девять он сядет в одной аудитории с ангелом, который даже не подозревает, что дьявол уже купил билет в первый ряд. И впервые за долгое время Кейн не знал, чем закончится эта игра. Это пугало. И это заводило сильнее, чем что-либо прежде.

Кейн вошёл в аудиторию ровно в девять утра. Пунктуальность оставалась частью его контроля. Преподавательница, сухая женщина лет пятидесяти с вечно недовольным выражением лица, запнулась на полуслове, когда дверь открылась. В аудитории повисла тишина.

Он скользнул взглядом по рядам, отмечая знакомые лица из досье. Кэтрин сидела у окна, за третьим столом, рядом с ней — прыщавый парень в растянутом свитере. Свет падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной, и она сосредоточенно рассматривала натюрморт на преподавательском столе: стеклянный кувшин, пара яблок, тёмная драпировка.

Кейн медленно прошёл между рядами, и студенты инстинктивно вжимались в стулья, когда он приближался. По аудитории прокатился шёпот, кто-то переглядывался, кто-то откровенно пялился. Кэтрин почувствовала эти взгляды и ещё ниже склонилась над мольбертом.

Он остановился прямо над парнем, сидящим рядом с Кэтрин. Посмотрел на него сверху вниз — спокойно, без вызова, просто констатируя факт. Парень поднял глаза, встретился с этим ледяным взглядом и побледнел. Секунда — и он уже торопливо собирал вещи, бормоча что-то о том, что ему надо пересесть.

Кейн опустился на освободившийся стул. Тень от его фигуры упала на рисунок Кэтрин. Она вздрогнула, подняла глаза — и на мгновение замерла, узнавая. Румянец медленно заливал её щёки, и это было красиво — как акварель по влажной бумаге.

— Доброе утро, — сказал он, чуть наклонив голову.

— Здравствуйте, — ответила она тихо и тут же уткнулась в мольберт.

Преподавательница откашлялась, бросила на Кейна нервный взгляд и продолжила лекцию о светотени в натюрморте. Он слушал с вежливым вниманием, одновременно краем глаза наблюдая за Кэтрин. Отмечал, как она покусывает губу, сосредоточившись на рисунке, как поправляет выбившуюся прядь, думая, что её никто не видит, как её рука чуть дрожит, когда она проводит линию. И с удивлением поймал себя на мысли, что от неё пахнет ладаном и чем-то сладким — интересно, дома у неё так же?

Кэтрин чувствовала его взгляд кожей. Это было странное, тягучее ощущение — словно он касался её призрачными пальцами. Она пыталась сосредоточиться на кувшине, на яблоках, на драпировке, однако линии расплывались. Ей казалось, что весь мир сузился до этого стола, до его дыхания, до запаха дорогого парфюма, который она уже запомнила с выставки. За соседним столом девушка толкнула подругу и показала на них глазами. Кэтрин стало жарко.

В какой-то момент она подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел прямо на неё — спокойно, изучающе, без тени смущения. Светлые глаза казались почти прозрачными в утреннем свете. Кэтрин замерла. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, однако она смотрела — как заворожённая.

— У тебя неправильно построен эллипс у основания кувшина, — тихо сказал он, и его голос выдернул её из транса. — Слишком круглый. Стекло искажает форму.

Кэтрин моргнула, посмотрела на свой рисунок. Он оказался прав — она слишком увлеклась тенями и забыла про перспективу.

— Спасибо, — прошептала она и потянулась за ластиком.

Их руки встретились над столом. Её пальцы накрыли его — тёплые, сухие, с едва заметными мозолями от кистей. Кожу пронзило током. Кэтрин отдёрнула руку, как от огня, и прижала к груди.

Кейн ощутил этот жар и подумал, какая же она горячая, как дрожит — интересно, она вообще понимает, что её тело говорит громче любых слов? Однако вслух произнёс мягко:

— Извини. Я хотел тебя успокоить.

Она молчала. Просто сидела, глядя на свой рисунок, и не видела ни линий, ни теней — только пульсирующее тепло там, где только что была его кожа. В этом тепле ей почудилось что-то почти кощунственное — здесь, в учебной аудитории, средь бела дня.

До конца пары Кейн прекратил прикасаться к ней. Однако его присутствие оставалось почти осязаемым — он сидел слишком близко, его плечо находилось в опасной близости от её плеча, и каждый раз, когда он тянулся за углём или поправлял планшет, воздух между ними сгущался. Кэтрин вжалась в стул, стараясь занимать как можно меньше места, однако это помогало слабо.

В какой-то момент он чуть наклонился к ней, якобы рассматривая её рисунок. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её виска, дыхание коснулось кожи. Она замерла, перестав дышать.

— Вы... — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Пожалуйста, отойдите.

Он остался на месте. Медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его лицо находилось так близко, что она видела золотистые крапинки в радужке.

— Зачем? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе сквозило искреннее любопытство.

— Вы нарушаете моё личное пространство, — выдохнула она, сжимая кисть так, что пальцы побелели. Другая рука машинально потянулась к крестику на шее.

Кейн заметил это движение. Уголок его губ дрогнул. Он выдержал паузу, размышляя, насколько глубоко сидит в ней этот рефлекс — искать защиты у распятия. Потом медленно, очень медленно отодвинулся, возвращаясь на свою сторону стола. Однако его взгляд остался на её лице.

— Хорошо, — сказал он просто. И вернулся к своему рисунку.

Кэтрин выдохнула. Ей казалось, что она только что пробежала марафон. Свет снова коснулся её лица — она вырвалась из тени.

Когда прозвенел звонок, она собрала вещи с неприличной скоростью, надеясь исчезнуть в толпе. Однако Кейн уже стоял у выхода, прислонившись к косяку, и ждал. Студенты обходили его по широкой дуге, никто не решался пройти мимо. Он стоял в стороне, и ей пришлось остановиться.

— Кэтрин, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как музыка. — Может, прогуляемся? Обсудим искусство в менее официальной обстановке.

— Я... — она запнулась, теребя ремешок сумки. — Спасибо, но мне нужно в церковь. Помогать отцу.

— В церковь, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты всегда туда спешишь?

— Я там живу, — ответила она и сама удивилась своей честности. — То есть не живу, но помогаю. Мы проводим занятия с детьми.

Он кивнул, принимая информацию, и невольно задумался: интересно, что скажет пастор, когда узнает, кто сидит рядом с его дочкой? И вдруг сделал шаг вперёд — всего один, и этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного. Кэтрин попятилась, упёрлась спиной в стену. Её рука снова сжала крестик.

— Почему ты так боишься меня? — спросил он тихо, глядя сверху вниз. В его голосе сквозила мягкая, почти ласковая забота.

— Я не боюсь, — выдохнула она, но голос дрожал.

— Боишься. Я вижу. — Он чуть склонил голову, рассматривая её лицо. — Но странно: ты смотришь на меня иначе, чем другие. Ты хочешь просто общаться. Ты просто... смотришь. Как на человека.

Кэтрин подняла глаза и встретила его взгляд. В этот раз она задержалась.

— А вы разве не человек? — спросила она тихо.

Кейн улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у женщин подкашивались колени. Однако на Кэтрин она подействовала иначе: она вдруг почувствовала себя в центре внимания хищника, который притворяется ручным.

— Самый обычный, — ответил он. — Просто с дурной репутацией.

Она смотрела на него долгую секунду. Потом отвела взгляд и сказала твёрдо:

— Пожалуйста, больше так не делайте.

— Что именно?

— Не подходите так близко. Это... мне неприятно.

Она сказала правду — ей действительно было неприятно. Однако Кейн, глядя на неё, подумал: ты врёшь, Кэтрин. Неприятно было бы, если бы ты отвернулась. А ты смотрела. Этот её неприятно оставался странным, липким, пугающим и одновременно притягательным, как взгляд в пропасть. Это чувство оставалось для неё загадкой, однако она знала одно: с ним опасно оставаться наедине.

Кейн кивнул. Медленно, спокойно. Отступил на шаг, освобождая проход.

— Как скажешь, Кэтрин.

Она скользнула мимо него и почти побежала по коридору, сжимая сумку. Так и не обернулась, не остановилась. Однако чувствовала его взгляд между лопаток до самого поворота.

Кейн смотрел вслед, и в его глазах разгорался знакомый огонь. Она просила не подходить близко. Она сказала «неприятно». Однако когда она это говорила, её голос дрожал так, что он понял: дело обстояло иначе, чем простой страх. Она впервые столкнулась с чем-то, чему ещё не находила имени. И это «что-то» уже начало прорастать внутри неё.

Он вспомнил вчерашнюю азиатку. Как она стояла на коленях, готовая на всё, лишь бы он остался. Та дрожала иначе — в ней было отчаяние. В этой — жизнь. И это пьянило сильнее любого виски.

Он улыбнулся одними уголками губ.

— Увидимся завтра, — прошептал он в пустоту.

Кэтрин влетела в церковный двор, задыхаясь. Сердце колотилось где-то в ушах. Она опустилась на скамью в пустом храме, сложила руки, попыталась молиться.

«Отче наш, Иже еси на небесех...»

Перед глазами стояло его лицо. Светлые глаза, тень улыбки, голос, от которого внутри всё переворачивалось.

«Да святится имя Твое...»

Слова молитвы стёрлись из памяти. Только его дыхание на своей коже. Только тепло его пальцев, которое всё ещё пульсировало под кожей.

Кэтрин сжала крестик и заплакала. Она терялась в догадках, отчего эти слёзы — от страха, от стыда или от того, что впервые в жизни ей захотелось, чтобы кто-то подошёл ещё ближе.

Дверь пентхауса распахнулась без стука.

— Ого, — Кейн даже не повернул головы от панорамного окна, только усмехнулся в бокал с виски. — Хантер Рейн собственной персоной. И даже без наручников. Прогресс. — Хохотнул Кейн.

— Заткнись, — беззлобно бросил Хантер, входя в гостиную. За ним, как всегда бесшумной тенью, скользнул Нокс. Рид замыкал шествие, таща на плече громоздкий свёрток.

— Твой заказ, художник, — Рид с грохотом опустил ношу на пол, отряхивая руки. — Чуть спину не надорвал, пока искали этот хлам по всему городу.

Нокс молча развернул ткань.

За ней оказался мольберт. Дорогой, деревянный, с отполированными до блеска ножками и идеально ровной поверхностью для холста. Рядом с ним на полу возникла коробка — тяжёлая, деревянная, с латунными застёжками.

— Открой, — кивнул Хантер.

Кейн присел на корточки, откинул крышку. Внутри, в бархатных гнёздах, покоились тюбики масляных красок. Настоящих, профессиональных, от лучшего производителя. Рядом — кисти, мастихины, льняное масло, разбавитель.

— Оперативно, — Кейн провёл пальцем по одному из тюбиков, поднял глаза на друзей. — Я думал, вы только вечером освободитесь.

— Твоё сообщение мы прочитали ещё на паре, — Хантер плюхнулся на диван, закинул ногу на ногу. — Пришлось сбегать с лекции по экономике. Рид, кстати, чуть не спалился — препод думал, что он в туалет пошёл, а он через окно сиганул.

— Зато успели, — Рид довольно усмехнулся, усаживаясь в кресло. — Нокс вообще не отсвечивал — его там и не заметили. Как всегда.

Нокс, стоявший у стены, даже бровью не повёл. Просто смотрел в пространство, но все знали: он видит и слышит каждую мелочь.

— Так что случилось, Кейн? — Хантер подался вперёд. — С чего вдруг такая срочность? Ты последнюю неделю ходишь сам не свой. То на парах сидишь как примерный мальчик, то в облаках витаешь. У тебя либо девушка появилась, либо ты заболел. Второе хуже.

— Я здоров, — Кейн поднялся, взял в руки тюбик охры, покрутил, разглядывая этикетку.

— Тогда рассказывай, — Рид пододвинулся ближе. — Что за муза тебя укусила?

Кейн помолчал. Потом поставил краску обратно в коробку, аккуратно закрыл крышку. Подошёл к мольберту, провёл ладонью по гладкому дереву.

— Я хочу снова рисовать, — сказал он тихо.

Хантер присвистнул.

— Серьёзно? В двадцать три решил вспомнить юность?

— Да, — Кейн обернулся к ним. — И, кажется, наконец нашёл свою музу.

Рид переглянулся с Хантером.

— Ну-ка, ну-ка, — Хантер подался вперёд. — Рассказывай. Кто она? Та блондинка с выставки? Дочь священника, о которой ты говорил? Вы уже перепихнулись?

— Ещё не время, — Кейн покачал головой. — Пока только холст. Чистый, нетронутый. Идеальный.

— Опять ты за своё, — вздохнул Хантер, откидываясь на спинку. — Ладно, молчу. Но если что — мы рядом.

— Я знаю.

Рид хлопнул ладонями по коленям, поднимаясь.

— Ладно, пойдём, Хантер. У нас ещё встреча с поставщиками. Нокс, ты с нами?

Нокс кивнул один раз — едва заметно — и бесшумно двинулся к выходу.

— Рисуй, художник, — Хантер на прощание хлопнул Кейна по плечу. — Только не увлекайся сильно. А то совсем с катушек слетишь.

Дверь за ними закрылась.

Кейн остался один. Подошёл к мольберту, закрепил на нём свежий холст — белый, девственно чистый. Потом долго стоял, глядя на него, и перед глазами всплывало другое — бледная кожа, светлые волосы, тонкая линия шеи, крестик на груди.

Чистота. Настоящая.

Он взял уголь, провёл первую линию.

Ночь опустилась на город тихо, беззвучно. Кейн стоял у мольберта при тусклом свете настольной лампы, и уголь в его руках двигался сам собой.

На холсте проступали очертания. Женское тело — обнажённое, но не пошлое. Чистое, как первый снег. Каждая линия казалась уместной, каждый изгиб дышал невинностью, которую он так жаждал испортить.

Она лежала на спине, чуть запрокинув голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. Свет падал на неё сверху, высвечивая ключицы, грудь, изгиб талии. Идеальный холст.

Кейн отступил на шаг, оценивая работу. Потом перевёл взгляд на окно, за которым мерцал ночной город.

— Хватит ждать, — сказал он тихо. — Ты готова, Кэти. И я готов.

Он отложил уголь, стряхнул с пальцев пыль. В голове уже выстраивался план.

Она реагирует. Он видел это по её глазам, по тому, как краснела, когда он приближался, по тому, как дрожал её голос. Страх присутствовал. Но имелось и другое. Где-то глубоко, под слоями веры и запретов, уже тлел огонёк. И этот огонёк следовало раздуть.

Аккуратно. Медленно. Чтобы она сама не поняла, когда именно перестанет сопротивляться.

После пар Кейн проходил мимо художественного крыла, когда услышал шорох. Он заглянул в приоткрытую дверь подсобки.

Кэтрин стояла у высокого шкафа, привстав на цыпочки и пытаясь дотянуться до верхней полки. Руки тянулись к стопке папок, но роста явно не хватало. Она подпрыгнула, ухватилась за край, и в этот момент старый шкаф качнулся вперёд.

Кейн рванул мгновенно.

Он подхватил шкаф за боковую стенку, останавливая падение. В этом же движении оказался вплотную к ней — и, выравнивая равновесие, вжался в её тело, прижимая к полкам. Его грудь прижалась к её спине, бёдра плотно вошли в контакт, и она ощутила жар его тела — жёсткий, обжигающий даже сквозь ткань.

На секунду мир замер.

Она чувствовала каждую точку соприкосновения. Там, где его тело встречалось с её, разливалось тепло — настойчивое, пугающе приятное. Её дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в груди.

— Всё хорошо, — выдохнул он ей прямо в ухо, и его голос прозвучал низко, обволакивающе. — Я держу.

Она замерла. Осталась на месте. Просто стояла, прижатая к нему и к холодным полкам, и даже не пыталась вырваться.

Кейн медленно, очень медленно, вернул шкаф на место. Коробки на верхней полке жалобно скрипнули, но удержались. А он продолжал стоять за её спиной, сохраняя контакт, чувствуя, как она дышит.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

Она сглотнула. Он видел, как дрогнул её кадык. Как предательски покраснели уши. Как пальцы, вцепившиеся в край полки, побелели от напряжения.

Она молчала. Но оставалась на месте.

Он ощущал её дыхание — частое, неровное. Оно не походило на страх. Скорее на то, чему она сама боялась дать имя.

Он дал ей секунду. Две. Три.

Она оставалась неподвижной.

И тогда он понял. Это был момент истины — тот самый, ради которого он выстраивал эту игру. Она не сказала «отойди». Осталась. Значит, ей было... более чем приятно.

Кейн медленно, очень медленно отступил на шаг, отпуская её. Она обернулась.

Её глаза — голубые, чистые, растерянные — встретились с его. И в них плескалось то, чего он ждал.

— Вы... — выдохнула она. — Спасибо. Если бы не вы...

— Не за что, — перебил он мягко. — Ты не ушиблась?

— Нет. — Она покачала головой, не в силах отвести взгляд.

Кейн улыбнулся — светло, почти невинно.

— Я подвезу тебя.

Это не было предложением. Это прозвучало как приказ — мягкий, но не терпящий возражений.

Кэтрин моргнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от чего-то другого. От того, как он это сказал. Уверенно. Спокойно. Будто уже всё решил за неё.

— Спасибо, но не нужно, — ответила она вежливо, как учил отец. — Я сама доберусь.

Она хотела отвернуться, уйти, но что-то удержало. Внутри шевельнулось странное, острое любопытство. Кто он? Почему от него так тянет? Что будет, если согласиться?

Она посмотрела на него — и встретила взгляд, от которого по телу прокатилась волна жара.

Кейн шагнул ближе. Совсем близко. Так, что между ними оставался лишь шаг.

— Ты едешь со мной, — сказал он тихо.

И в этом уже не было приказа. Это было утверждение. Факт. То, что уже случилось, просто она пока не знала.

Она смотрела на него. Губы приоткрылись, чтобы снова отказаться, но слова не шли. Потому что где-то глубоко, под слоями воспитания и страха, уже горел огонёк. Тот самый, который он раздувал всё это время.

Она посмеивалась над собой — над тем, как легко поддаётся, как тает под его взглядом. Но остановиться уже не могла.

— Хорошо, — выдохнула она, и сама удивилась этому слову.

Кейн улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Хорошая девочка.

Чёрный автомобиль остановился у ворот церкви ровно через двадцать минут. Кейн вышел, обошёл машину, открыл дверь для Кэтрин.

Она выскользнула наружу, чувствуя себя неловко в дорогом авто. Щёки горели, но она заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Спасибо, Кейн. Правда.

— Всегда пожалуйста. — Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде читалось что-то новое. — Береги себя.

И вдруг, прежде чем она успела отшатнуться, он шагнул ближе и обнял её. Коротко, почти целомудренно, но достаточно, чтобы Сэмюэль, стоящий у входа в церковь, увидел это.

Кэтрин замерла в его руках, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Совсем иначе, чем её собственное.

— До завтра, — прошептал он ей на ухо и отпустил.

Развернулся и сел в машину.

Автомобиль мягко тронулся с места и исчез за поворотом.

Кэтрин стояла у ворот, глядя ему вслед, и чувствовала, как горят щёки. В ушах всё ещё звучало его «хорошая девочка».

— Кэти.

Голос Сэма вырвал её из оцепенения. Он стоял в двух шагах, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Что это было?

— Сэм, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла виноватой. — Он просто подвёз меня. В подсобке шкаф чуть не упал, он спас меня.

— Я видел, как он на тебя смотрит, Кэти! — голос Сэма сорвался. — Он далеко не так прост. Такие парни никогда и ничего не делают просто так!

— Сэм! — перебила она резче, чем хотела. — Прекрати.

Он замер.

— Ты защищаешь его?

— Я никого не защищаю. — Она провела рукой по лицу, устало. — Это не твоё дело.

Сэм отшатнулся.

— Не моё? — переспросил он тихо. — Кэти, мы...

— Я знаю, Сэм. — Она посмотрела на него твёрдо. — Знаю, что ты чувствуешь. Но я не хочу это обсуждать.

Она развернулась и пошла к церкви, оставляя его одного.

«Логово» гудело привычной ночной жизнью. Тяжёлые басы дробили воздух, разноцветные софиты выхватывали из темноты танцующие тела, у бара толпился народ. Кейн сидел в своей любимой вип-зоне, откуда открывался идеальный обзор на весь зал, и лениво потягивал виски.

Напротив него, развалившись в кресле, сидела Лив. После всей истории с Хантером она стала частым гостем в их компании — Кейн даже привык к её присутствию, к её острым замечаниям и этому вечному огоньку в глазах.

— Ты сегодня сам не свой, — заметила Лив, отхлёбывая коктейль. — Витаешь где-то. Хантер сказал, ты последнее время как в тумане ходишь.

— Хантер много говорит, — усмехнулся Кейн.

— Он говорит, что ты рисовать начал. И что музу нашёл. — Лив прищурилась, разглядывая его. — Ту самую блондинку с выставки? Дочь священника?

Кейн промолчал, только чуть заметно дрогнули уголки губ.

— Значит, она, — кивнула Лив. — И что ты от неё хочешь?

Вопрос повис в воздухе. Кейн задумчиво повертел бокал в руках, глядя на игру света в янтарной жидкости.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно. Сам ещё не понял.

Лив фыркнула.

— Ого, Кейн Вулф чего-то не понимает? Это новость.

— Бывает.

Она отставила бокал и подалась вперёд, глядя на него с внезапной серьёзностью.

— Слушай, я, конечно, не эксперт в ваших тёмных делишках, но кое-что понимаю. Она же совсем другая, да? Не такая, как те, кто к тебе липнут в этом клубе.

— Другая, — согласился Кейн.

— И ты с ней по-другому?

Кейн посмотрел на неё долгим взглядом. Лив выдержала, не отвела глаз.

— Кажется, да, — ответил он тихо.

Лив усмехнулась, откидываясь на спинку кресла.

— Знаешь, у нас с Хантером тоже всё так начиналось. Он думал, что я просто игрушка, добыча. А потом... — Она развела руками. — Сама не поняла, как всё завертелось.

— И что теперь?

— А теперь мы вместе. И это, знаешь, странно. Но хорошо. — Она посмотрела на него внимательно. — Просто будь с ней честен. Настолько, насколько можешь. Она это оценит.

Кейн кивнул. Лив поднялась, поправила куртку.

— Пойду, Хантер заждался. — На прощание она ткнула его пальцем в плечо. — Удачи тебе, художник. С твоей музой.

Воскресное утро выдалось ясным и прохладным. Кейн стоял у входа в церковь Святого Сердца и смотрел на прихожан, стекающихся к службе. Старики, семьи с детьми, девушки в скромных платьях — все они текли мимо него.

Он вошёл внутрь, когда служба уже началась.

В церкви пахло ладаном, старым деревом и тишиной. Высокие своды уходили вверх, витражи окрашивали свет в синие и красные тона. Кейн прошёл в самый последний ряд, сел на скамью, затерявшись в тени колонны.

И сразу увидел её.

Кэтрин стояла на клиросе, чуть в стороне от остальных певчих. На ней было простое тёмно-синее платье с длинным рукавом, волосы убраны в аккуратный пучок, открывающий тонкую линию шеи. Руки сложены на груди, глаза закрыты, губы поют — и в этом пении было столько отрешённости, столько чистоты, что у Кейна перехватило дыхание.

Её голос лился под своды — чистый сопрано, прозрачный, как горный ручей. Она полностью растворилась в музыке, в словах, в той незримой связи, что соединяла её с Богом.

Кейн смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Свет из витража падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной. Она казалась существом из другого мира.

Он сидел неподвижно, просто наблюдая. Впервые за долгое время внутри было тихо. Ни желания обладать, ни продуманных планов. Только острый, необычный интерес к этой девушке.

В какой-то момент она открыла глаза.

Их взгляды встретились через всю церковь. Кэтрин замерла на долю секунды — он видел, как дрогнули её ресницы, как на мгновение сбилось дыхание. Она тут же отвела глаза, вернувшись к пению.

Кейн улыбнулся одними уголками губ. Она его заметила.

После службы прихожане потянулись к выходу. Кэтрин помогала собирать молитвенники, раскладывать их по скамьям, когда краем глаза уловила знакомый силуэт.

Он стоял у входа, прислонившись плечом к колонне, и ждал. Просто ждал, не пытаясь подойти или заговорить.

Кэтрин замерла на секунду, чувствуя, как сердце пропустило удар. Она помнила его взгляд во время службы. Тот самый взгляд, который она видела в старых фильмах, которые когда-то смотрела с мамой. Герой смотрел так на героиню — с восхищением, с нежностью.

Она вышла из церкви и сразу увидела его. Он стоял на ступенях, и когда она появилась, на его губах расцвела мягкая, тёплая улыбка.

— Кейн? — выдохнула она, подходя ближе. — Вы... вы были на службе?

— Был, — просто ответил он. — И не пожалел.

Она смотрела на него, всё ещё не веря. Он стоял здесь, в её мире, среди её людей. Кейн заметил, как она поправляет выбившуюся прядь, как дрожат её пальцы, и это зрелище заворожило его — такая естественная, живая красота.

— Я хотел сделать тебе подарок, — сказал он мягко.

Он протянул ей свёрток — аккуратно упакованный в плотную бумагу, перевязанный бечёвкой.

Кэтрин развернула его дрожащими пальцами.

И ахнула.

В руках у неё оказалась Библия. Старинная, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке и застёжками из потускневшей латуни. Она открыла наугад — страницы были тонкими, почти прозрачными, с затейливыми буквицами в начале глав. Пахло книгой старой бумагой, временем.

— Это же... — голос сорвался. — Это редкое издание! Я видела такое в каталоге, оно стоит...

— Важно, что оно попадёт в нужные руки, — перебил он.

Кэтрин смотрела на него, и глаза её наполнились слезами счастья. Она подпрыгнула на месте, не в силах сдержать эмоции, и прижала Библию к груди. На губах расцвела сияющая улыбка.

Кейн смотрел на неё — и внутри разгорался тот самый хищный интерес, теперь смягчённый чем-то новым. Она была как открытая книга. Каждое чувство отражалось на лице, каждое движение было искренним.

Он протянул руку, принимая книгу обратно на секунду, чтобы убрать в пакет, и задержал пальцы на её ладони чуть дольше, чем требовалось.

Кэтрин замерла.

Его пальцы были тёплыми, сухими. Они коснулись её кожи — и по руке пробежал электрический разряд. Щёки залились краской, сердце забилось где-то в горле.

Она подняла на него глаза.

Её взгляд был красноречивее любых слов. В нём читалось смущение, растерянность и то самое чувство, которому она боялась дать имя.

Кейн улыбнулся, отпуская руку.

— Пойдём прогуляемся? — предложил он.

Они шли по аллее от церкви в сторону городского парка. Вокруг зеленели деревья, щебетали птицы, солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на асфальте золотые пятна. Кэтрин несла свою драгоценную книгу в пакете, прижимая к себе.

— Вы правда хотите пойти в парк аттракционов? — спросила она, чуть улыбаясь.

— Правда, — кивнул он. — Давно там не был.

— На чём-нибудь? — она рассмеялась легко и искренне. — Вы же взрослый человек. Вам не будет скучно?

— С тобой — нет.

Она смутилась, отвела взгляд, но улыбка не сходила с губ.

— Я... я никогда не была в парке аттракционов. Отец считает, что это пустая трата времени.

— Значит, завтра будет первый раз. — Кейн остановился, повернулся к ней. — Поехали завтра. После пар. Я заберу тебя, и мы проведём там весь вечер.

Она смотрела на него, борясь с собой. Внутри всё кричало о грехе и неправильности, но где-то глубоко уже горел тот самый огонёк.

— Это же... это не считается грехом? — спросила она робко.

Кейн улыбнулся тепло.

— Кататься на каруселях и есть сладкую вату? Думаю, Бог простит.

Она рассмеялась звонко, запрокинув голову. Солнце играло в её волосах.

И вдруг, сама не понимая, что делает, она подалась вперёд.

Её губы коснулись его щеки — легко, робко, на одно мгновение. Она тут же отстранилась, краснея до корней волос, и опустила глаза.

— Простите, я... я не должна была...

Кейн замер. Внутри что-то дрогнуло — не привычное хищное предвкушение, а что-то иное. Он взял её лицо в ладони осторожно, большими пальцами провёл по раскрасневшимся скулам, заставляя поднять глаза.

— Погоди, — сказал он тихо. — Надо не так.

И наклонился.

Его губы коснулись её губ. Легко, почти невесомо — тёплый, нежный поцелуй, без натиска и требований.

Это длилось всего секунду. Когда он отстранился, в её глазах стояли счастливые, удивлённые слёзы.

— Завтра после пар, — сказал он, всё ещё держа её лицо в ладонях. — Я заберу тебя, и мы поедем в парк.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Кейн улыбнулся, отпустил её. Сделал шаг назад, потом остановился.

— И ещё, — добавил он мягко. — Хватит «выкать». Зови меня по имени. Просто Кейн.

На её губах расцвела робкая, но счастливая улыбка.

— Хорошо, Кейн.

Он усмехнулся, развернулся и зашагал прочь по аллее.

Кэтрин осталась стоять на месте. Прижимала к груди драгоценную книгу. Смотрела вслед удаляющейся фигуре, пока она не скрылась за поворотом.

Медленно поднесла свободную руку к лицу, коснулась пальцами губ — там, где только что горел его поцелуй.

Мир вокруг стал ярче, звонче, живее. Она подняла глаза к небу и прошептала:

— Господи, что со мной происходит?

Ответа не было. Только лёгкий ветер шевелил волосы и где-то вдалеке продолжали щебетать птицы.

Кэтрин обернулась, всё ещё касаясь губ, и медленно пошла к церкви.

Последняя пара в понедельник тянулась бесконечно. Преподаватель рассказывал о светотени в портрете, но Кэтрин не воспринимала ни слова. Мысли вращались вокруг одного — он сидел через два ряда, и его присутствие ощущалось каждой клеткой. Всякий раз, когда она ловила себя на том, что смотрит в его сторону, внутри вспыхивало что-то тёплое и тревожное.

Когда прозвенел звонок, она медленно собирала вещи, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Но Кейн уже оказался рядом. Подошёл к её парте, остановился так близко, что она уловила запах его парфюма — терпкий, древесный, от которого всегда кружилась голова.

— Я буду ждать тебя у машины, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал низко, обволакивающе. — На парковке. Чёрный «Бентли», ты знаешь.

Он не спрашивал. Он ставил перед фактом, и в этом присутствовало нечто до странного приятное — будто он уже всё решил за неё, избавив от мучительного выбора.

Кэтрин сглотнула, кивнула. Он усмехнулся уголками губ и вышел из аудитории, даже не оглянувшись. А она осталась сидеть, сжимая в пальцах сумку, и ощущала, как внутри разливается то самое тепло, которому она боялась дать имя.

Пятнадцать минут. У неё есть четверть часа, чтобы решить — идти или бежать.

Она пошла.

Медленно, обдумывая каждый шаг, но ноги сами несли её в сторону парковки. Пересекла университетский двор, прошла мимо скамеек, где обычно тусовались студенты, и чем ближе подходила к чёрному автомобилю в дальнем углу, тем сильнее колотилось сердце.

Кейн уже ждал снаружи. Прислонился к капоту, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. В этом взгляде отсутствовало нетерпение — только спокойная уверенность человека, который знает, что она придёт. Когда она приблизилась, он выпрямился, подошёл, и его пальцы легли на её сумку, забирая ношу лёгким, естественным движением.

— Идём, — кивнул он на машину.

Он открыл перед ней дверь, и Кэтрин осознала: бежать некуда. Да и не хочется. Впервые в жизни парень так активно вторгался в её пространство, и ей не хотелось его прогонять. Он казался необычным во всём — в том, как смотрел, как говорил, как улыбался. С ним она ощущала себя одновременно и в безопасности, и на краю пропасти.

Она скользнула на пассажирское сиденье. Салон пропитался кожей, его парфюмом и чем-то тёплым, обволакивающим — тем, что уже становилось для неё родным.

Кейн наклонился внутрь, чтобы застегнуть её ремень.

Мир сузился до нескольких сантиметров между ними. Его лицо оказалось так близко, что она различала каждую деталь: идеальную линию скул, лёгкую небритость, светлые глаза с тёмными крапинками, в которых отражалась она сама. И то, как он медленно провёл кончиком языка по нижней губе — движение, от которого внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел.

Кэтрин замерла, боясь дышать. Она глядела на него и не могла отвести взор. В груди разливалось нечто тягучее, запретное, отчего щёки залились жарким румянцем.

«Она даже не понимает, как сильно хочет», — мелькнуло у Кейна. Он задержал взгляд на её приоткрытых губах и усмехнулся про себя: «Это будет интересно».

Ремень защёлкнулся с тихим щелчком. Кейн задержался на мгновение, глядя ей в глаза, потом закрыл дверь и обошёл машину, чтобы сесть за руль.

Дорога заняла полчаса. Кэтрин сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно на проплывающие мимо дома. На ней была лёгкая блузка и юбка миди длины — сегодня она выбрала этот наряд специально, сама не зная зачем.

— Ты говорил, что рисуешь, — наконец выдавила она.

— Говорил, — кивнул Кейн.

— А что именно?

— В основном портреты. Но иногда абстракции.

— Почему абстракции?

Он чуть повернул голову, бросил на неё быстрый взгляд, от которого по коже побежали мурашки.

— Потому что интереснее показывать то, что чувствуешь, а не то, что видят все.

Кэтрин задумалась.

— А что ты чувствуешь, когда рисуешь?

Кейн усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Зависит от модели. Иногда спокойствие. Иногда голод.

Она покраснела, уставившись в окно. Ей показалось, или он сказал это специально?

Остаток пути прошёл в тишине, но эта тишина не давила — она наполнилась чем-то тёплым, почти интимным. Кэтрин украдкой поглядывала на него и с каждой минутой ощущала, как внутри разгорается то самое, чему она боялась дать имя.

Парк аттракционов встретил их музыкой, детским смехом и запахом сладкой ваты. Кэтрин вышла из машины и замерла, разглядывая разноцветные огни, карусели, очереди у киосков.

— Никогда здесь не была, — прошептала она.

— Значит, сегодня всё впервые, — Кейн взял её за руку, и его пальцы переплелись с её, тёплые и надёжные. — Идём.

Они пошли по центральной аллее. Кэтрин заметила, как на них смотрят люди, и смутилась, но руку не отпустила. Наоборот — сжала его пальцы чуть крепче.

«Стесняется, — подумал Кейн. — Интересно, что с ней будет дальше».

Они катались на всём подряд. На американских горках она визжала и вцеплялась в его руку. На цепочке смеялась, запрокинув голову. На чёртовом колесе зажмуривалась от высоты, но когда открывала глаза, видела его лицо рядом.

В тире Кейн подошёл к стойке с ленивой уверенностью. Взял винтовку, прицелился почти не глядя, и одна за другой мишени посыпались вниз. Редкие прохожие останавливались поглазеть. Кэтрин смотрела на него с восхищением.

— Выиграй мне вон того мишку, — попросила она, показывая на огромного плюшевого зверя.

Кейн усмехнулся, прицелился в последний раз, и мишень упала. Продавец протянул ей игрушку.

Кэтрин взвизгнула, прижала мишку к груди и закружилась на месте.

— Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! — щебетала она, сияя.

Он смотрел на неё и думал: «Она радуется как ребёнок. Искренне, без фальши». Эта мысль вызвала внутри нечто тёплое, необычное.

Они гуляли по аллеям, когда из динамиков полилась медленная песня о любви. Кэтрин прислушалась — слова вдруг показались ей понятными, почти знакомыми.

Кейн остановился и спросил:

— Кэти, ты уверена, что любишь Бога? Или это просто навязано отцом?

Она замерла, прижимая мишку.

— Я чувствую его присутствие, — ответила тихо. — Будто кто-то тёплый и заботливый кладёт руку на плечо. Каждый день.

Кейн усмехнулся, глядя куда-то в сторону.

— Тёплая и заботливая рука, — повторил он. — Интересно.

— А ты? — спросила она. — Ты во что-то веришь?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я верю в красоту. В моменты, которые хочется рисовать. — Он чуть наклонил голову. — Например, сейчас.

Кэтрин смутилась, опустила глаза.

— Хочешь прокатиться на колесе обозрения? — предложил он. — Уже темнеет.

Она кивнула.

Колесо обозрения медленно вращалось, унося их в темнеющее небо. Кабинка оказалась закрытой, с панорамными окнами. Город внизу превратился в сверкающую карту.

Кейн сел рядом — специально близко. Кэтрин ощущала тепло его тела, сердце колотилось где-то в горле.

— Красиво, — прошептала она, глядя в окно.

— Очень, — ответил он, глядя на неё.

Внизу она заметила маленький купол церкви. «Бог смотрит на нас сверху», — подумала она.

Кейн проследил за её взглядом и тихо произнёс:

— Даже отсюда видно, как там темно. А здесь — свет. Выбирай.

Она промолчала.

В какой-то момент его телефон выскользнул из рук и с глухим стуком упал на пол. Кейн наклонился, делая вид, что ищет. Когда выпрямился, его ладонь легла ей на колено.

Кэтрин замерла. Его пальцы оказались тёплыми, и от их прикосновения по коже побежали мурашки. Он медленно повёл рукой вверх по внутренней стороне бедра, задирая подол юбки.

Она не протестовала. Не могла.

Кейн перевёл взгляд на неё. Она глядела растерянно, но в глазах горело то самое, чему она боялась дать имя.

— Тебе нравится? — спросил он тихо, глядя на её губы.

Впервые в жизни у него возникло желание поцеловать. Просто потому что захотелось.

— Да, — выдохнула она.

«Она дрожит, но не отстраняется» — подумал он.

Ладонь скользнула выше. Кейн подался вперёд, прижимая её к стенке кабинки. Его дыхание касалось её шеи.

Пальцы нащупали ткань трусиков, провели по ней. Одновременно он приник губами к её шее. Кэтрин вздрогнула, из горла вырвался тихий стон.

Он прикусил кожу — дрожь прокатилась по её телу.

«Какая отзывчивая», — мелькнуло у него.

Пальцы продолжали ласкать через ткань, нащупывая клитор. Она закусила губу. Он потянулся к её губам. Она разомкнула их. Его язык вторгся в её рот — требовательно, но не грубо. Она замерла на мгновение, а потом ответила. Робко, неумело, но искренне.

Поцелуй длился. Его пальцы продолжали своё дело, и Кэтрин ощущала, как внутри закручивается тугая пружина.

Внезапно Кейн отстранился.

— Нам пора выходить, — произнёс он хрипло.

Кэтрин моргнула, возвращаясь в реальность. Кабинка уже приближалась к земле. Она судорожно начала поправлять юбку, одёргивать блузку.

— Это... это грех, — бормотала она. — Господи, прости меня...

Кейн перехватил её подбородок, заставляя поднять глаза.

— Посмотри на меня.

Она посмотрела. В его взгляде отсутствовала насмешка. Только тепло.

«Она уже моя, — подумал он. — Просто ещё не знает».

Он поцеловал её — легко, почти невесомо. Отстранился, всё ещё держа её лицо в ладонях.

— Всё хорошо, — прошептал он.

Кабинка остановилась. Они вышли.

Обратная дорога прошла в молчании. Кэтрин сидела, прижимая мишку, и смотрела в окно. Внутри всё перемешалось: стыд, страх и тёплое, пульсирующее желание, чтобы он не останавливался.

Она украдкой взглянула на Кейна. Он улыбался.

Машина остановилась у ворот церкви. Кейн взял её за руку.

— Не закрывай окно сегодня, — произнёс он тихо.

— Что?

— Сегодня будет жарко. Окно не закрывай.

Он отпустил её. Кэтрин вышла на ватных ногах. Смотрела, как чёрный автомобиль исчезает за поворотом.

Поднявшись в комнату, она помедлила, но всё же распахнула окно. Ночной воздух коснулся разгорячённой кожи, и она вздрогнула — вспомнила его руки, его губы.

Ужин тянулся бесконечно. Кэтрин сидела напротив отца, механически перекладывая вилкой кусочки запечённой рыбы, и кивала в ответ на его рассказы о прихожанах. Голос пастора звучал, но слова рассыпались, не достигая сознания — перед глазами стояло другое: темнеющее небо, огни парка внизу, его лицо в нескольких сантиметрах.

— Дочка, ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил пастор Мур, откладывая салфетку. — Всё в порядке?

— Да, папа, — улыбнулась она через силу. — Просто устала. Много занятий было.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом — тем самым, от которого в детстве невозможно было ничего скрыть. Но сейчас Кэтрин отвела глаза первой.

— Иди отдыхай, — мягко сказал он. — Завтра новый день.

Она поднялась, чмокнула его в щёку и почти выбежала из кухни, ощущая, как внутри всё дрожит.

В своей комнате она прислонилась к двери спиной и закрыла глаза. Воспоминания нахлынули с новой силой: прикосновения его пальцев к её коже, жар его губ, интонации его голоса. «Сегодня будет жарко». Она тогда не поняла. А теперь...

«Это грех, — подумала она. — То, что я чувствую — грех. То, что позволила — грех».

Кэтрин разделась и встала под прохладные струи душа, надеясь смыть с себя это липкое, сладкое наваждение. Вода стекала по телу, но память хранила его прикосновения — там, где он гладил, где целовал, где оставил маленький синяк на шее.

Она провела пальцами по этому месту и вздрогнула — не от боли.

Выключив воду, она завернулась в полотенце и подошла к шкафу. Длинная ночная сорочка из белого хлопка — подарок тётки на прошлое Рождество — скользнула по телу, скрывая всё, что должно оставаться скрытым. Кэтрин завязала тесёмки на горловине, поправила кружево на рукавах и подошла к окну.

Оно было открыто. Ночной воздух врывался внутрь, колыхая занавески.

Она замерла, глядя в темноту. Сердце билось где-то в горле. «Я знаю, что он придёт. Я боюсь этого. И я этого жду. Господи, прости меня, я жду этого».

Кэтрин отвернулась от окна и подошла к иконе в углу комнаты. Старый образ Пресвятой Девы Марии с Младенцем висел на уровне её лица — тёмный лик, тусклый свет лампады. Рядом стояла тонкая свеча, которую она зажигала в особо важные моменты. Пальцы дрожали, когда она подносила спичку к фитилю. Пламя вспыхнуло, затрепетало, отбрасывая живые тени на лик Богородицы.

Перед этой иконой молилась ещё её бабушка. Перед этим образом она сама училась складывать руки и шептать первые в жизни слова к Богу.

Она остановилась перед иконой, сложила ладони. Тишина давила на уши. Где-то в коридоре мерно тикали старые часы, отсчитывая секунды перед чем-то неизбежным.

— Господи, — начала она шёпотом. — Прости меня, грешную. Прости за мысли мои нечистые, за желания мои плотские...

Она запнулась. Слова не шли. В голове царила пустота, и одновременно её переполняло слишком много всего.

— Отче наш, — выдохнула она, начиная заученную с детства молитву. — Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...

Она не слышала, как он вошёл.

Только почувствовала — спиной, каждой клеткой — чьё-то присутствие за спиной. Воздух стал иным, тяжёлым, наполненным им. Запах его парфюма, терпкий и древесный, смешался с тонким ароматом ладана, пропитавшим комнату.

Кэтрин замерла, не смея обернуться. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Часы в коридоре продолжали тикать, но этот звук теперь казался оглушительным.

— Не останавливайся, — раздался тихий, властный голос за спиной.

Она узнала его. Конечно, узнала.

Волна жгучего, запретного возбуждения прокатилась по телу, концентрируясь внизу живота. Она хотела обернуться, посмотреть на него, но этот голос — командный, низкий — приковал её к месту, заставил смотреть прямо перед собой, на лик Девы Марии.

— Да приидет Царствие Твое... — продолжила она, и голос дрогнул, сорвался.

Он подошёл ближе. Она ощущала его тепло, его дыхание на своей шее. Пальцы — лёгкие, умелые — коснулись тесёмок на её затылке. Одним движением он развязал их.

Сорочка скользнула вниз по плечам, по груди, по животу и мягкой тканью упала к её ногам. Кэтрин осталась стоять перед иконой совершенно голая. Холодный воздух коснулся сосков, и они тут же затвердели, стали чувствительными до боли. Жар от его близости оказался сильнее уличной прохлады.

«Я должна закричать. Позвать отца. Но я не могу. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Чтобы он касался меня. Это грех, но я хочу».

Она инстинктивно дёрнулась, пытаясь прикрыться руками.

— Тише, — прошептал он, и в этом шёпоте не слышалось приказа — только ласка. — Отпускай свои грехи.

Он обошёл её, медленно, хищно, и остановился перед ней. Теперь она видела его лицо, освещённое дрожащим пламенем свечи. Огонь играл на его скулах, в глазах, делая его похожим на существо из иного мира. Он стоял между ней и иконой, загораживая собой лик Девы Марии.

«Демон, — подумала она. — Искушающий демон между мной и Богом».

— Продолжай, — скомандовал он тихо, глядя ей в глаза.

Она открыла рот, чтобы возразить, но из груди вырвалось только:

— Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...

Он опустился перед ней на колени.

Она смотрела, как он склоняется всё ниже, и не могла пошевелиться. Над его головой, прямо перед ней, висела икона. Лик Девы Марии взирал на неё с бесконечной печалью. А между ними — он, стоящий на коленях, с лицом прямо перед её лоном.

«На коленях перед ней, — мелькнуло у Кейна. — Кто бы мог подумать — Кейн Вулф на коленях. Но она стоит того».

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь... — выдохнула она, глядя в глаза Богородице.

Его губы прижались к её лобку. Поцелуй. Нежный, почти благоговейный. Его губы — горячие, мягкие — касались там, где никто и никогда не касался. По животу разлилось тягучее, сладкое тепло. Кэтрин замерла, боясь дышать, но взгляд не отводила от иконы.

— И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...

Его язык скользнул между складок, находя влагу, которой она так стыдилась. Она ощущала, как соки буквально текут из неё, как предательски мокро становится между ног, и стыд смешивался с острым, животным удовольствием. Он провёл по ней, собирая эту влагу, и нащупал клитор — ту самую чувствительную точку, о которой она знала только из смутных намёков в разговорах подруг.

— О Боже... — вырвалось у неё, но это не был возглас молитвы.

— Если ты остановишься, остановлюсь и я, — произнёс он, встречаясь с ней взглядом.

Его глаза казались тёмными, почти чёрными в этом свете. В них отсутствовала насмешка. Только обещание.

Она перевела взгляд обратно на икону.

— И не введи нас во искушение... — зашептала она, зажмурившись на мгновение, но тут же открыла глаза — она хотела, должна была смотреть на лик Девы Марии.

«Я смотрю на Деву Марию и думаю — видит ли она меня? Видит ли, как я таю под его языком? Осуждает ли? Или понимает?»

Его язык продолжил. Он высасывал её клитор, нежно, ритмично, и всякий раз, когда он касался его, по телу прокатывалась дрожь.

«Она пытается молиться, а я делаю так, что слова превращаются в стоны, — подумал Кейн. — Это ли не власть?»

Он заметил, как она дрожит, как соки текут всё обильнее. Усмехнулся уголками губ — и осторожно, почти невесомо, закинул её ногу себе на плечо.

Кэтрин пошатнулась, но устояла. Теперь она стояла на одной ноге, другая покоилась на его плече, полностью открытая перед ним. Она ощутила, как напряглись мышцы бедра, как он прижимает её ногу к себе. Перед Богом. А между ними — он, стоящий на коленях, с лицом, уткнувшимся в её самое сокровенное.

— ...но избавь нас от лукаваго, — выдохнула она, глядя прямо в глаза Деве Марии.

Его язык вернулся к делу. Он обводил клитор, дразнил, нажимал, отступал. Изредка скользил ниже, касаясь самого входа в неё — девственного, нетронутого — но не проникал. Только дразнил, дразнил, сводя с ума.

Кэтрин уже не могла стоять ровно. Она опиралась рукой о стену, пальцы другой вцепились в его волосы. Молитва превратилась в бессвязный шёпот, но она продолжала смотреть на икону, не смея отвести взгляд. Пламя свечи металось от сквозняка, бросая живые тени на лик Богородицы — казалось, сама Дева Мария неодобрительно качает головой.

— Яко Твое есть Царствие и сила и слава... о Господи...

Он ускорился. Его язык двигался быстрее, настойчивее, всасывая, лаская, доводя до грани. Она ощущала, как внутри закручивается тугая пружина, как мир сужается до его рта, его языка, его пальцев, сжимающих её бедро, и до лика Девы Марии, который, казалось, взирал прямо ей в душу.

— ...во веки веков... — выдохнула она, уже не понимая, что говорит.

— Аминь, — прошептал он ей в самое лоно, и это слово стало последней каплей.

— Аминь! — выкрикнула она в тот самый момент, когда оргазм взорвался внутри неё.

Внутри всё сжалось и разжалось в диком, пульсирующем ритме, волны шли одна за другой, вышибая воздух из лёгких. Она кончила, выгибаясь, запрокидывая голову, но глаза её оставались открыты — она смотрела на икону, когда волны наслаждения прокатывались одна за другой. Свеча перед иконой мигнула в последний раз и погасла, будто сам свет не выдержал этого зрелища.

Она кончила на слове «аминь», глядя в глаза Деве Марии.

Кейн отстранился, поднялся с колен. Смотрел на неё сверху вниз — раскрасневшуюся, тяжело дышащую, с влажным лицом и блестящими глазами, всё ещё не сводящую взгляда с погасшей свечи и тёмного лика. Такой прекрасной она ещё не была.

«Аминь, — подумал он. — Теперь это слово навсегда останется связано с оргазмом. С моим языком. Со мной».

Она медленно перевела на него взгляд. В нём смешались стыд, испуг и благодарность.

— Ты... — выдохнула она.

Он улыбнулся — мягко, почти нежно. Пальцем провёл по её щеке, стирая слезу.

— Хорошая девочка, — прошептал он. — Очень хорошая.

И, не говоря больше ни слова, развернулся и шагнул к окну. Через секунду его силуэт исчез в темноте.

Кэтрин осталась стоять перед иконой, нагая, влажная, дрожащая. Ноги подкашивались, она медленно опустилась на пол, не в силах стоять. Смотрела на лик Девы Марии, едва различимый в темноте — свеча погасла. Тот взирал на неё с той же бесконечной печалью, что и всегда. Или, может быть, с укором.

— Прости меня, — прошептала она. — Господи, прости меня.

Она подняла с пола сорочку, но не надела — просто прижала к груди, как дитя прижимает любимую игрушку. Посмотрела на погасшую свечу, на тёмный лик.

— Ты видела? — прошептала она. — Ты видела, что я сделала? Или что он сделал со мной?

Ответа не последовало. Только ночной ветер колыхал занавески и где-то вдалеке лаяла собака.

Она поднялась, на ватных ногах подошла к кровати и легла, нагая, не накрываясь. Ночной воздух касался разгорячённой кожи, и она вздрогнула — вспомнила его язык, его губы. Между ног снова пульсировало, напоминая о пережитом.

Кэтрин закрыла глаза и улыбнулась в темноту.

«Я не знаю, демон ли он. Но если демоны так ласкают — я хочу в ад».

Рассвет прокрался в комнату серым, болезненным светом. Кэтрин открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится. Тело ломило, между ног пульсировало сладкое, тягучее напоминание. Она повернула голову — сорочка всё ещё лежала на полу, окно было распахнуто настежь, занавески безвольно обвисли после ночного ветра.

Воспоминания нахлынули волной: его губы, его язык, его глаза между ней и иконой. Слово «аминь», сорвавшееся с губ в момент оргазма. Погасшая свеча.

Она села на кровати, обхватив колени руками. Голова кружилась. Внизу живота всё ещё тлело то самое тепло, которое она пыталась игнорировать. Она провела рукой по лицу — щёки горели.

«Что я наделала?»

Она встала, на ватных ногах подошла к иконе. Свеча погасла, оставив после себя тонкую струйку застывшего воска. Лик Девы Марии смотрел на неё с той же бесконечной печалью. Кэтрин опустилась на колени, сложила ладони, но слова не шли. В голове было пусто. Только одно билось, как пульс: «Я хочу, чтобы он вернулся».

Она зажмурилась, прогоняя эту мысль. Поднялась, подобрала сорочку, натянула на себя. Прошла в ванную, встала под душ. Холодная вода обожгла кожу, но помогла прийти в себя. Она смотрела, как струи стекают по телу, и понимала: смыть его прикосновения невозможно. Они въелись под кожу, поселились в каждом нервном окончании.

Выключив воду, она долго вглядывалась в своё отражение. Из запотевшего стекла на неё глядела незнакомка — с припухшими, искусанными губами, с тёмными кругами под глазами, с лихорадочным румянцем на щеках. Девушка, которая впустила демона в свою комнату. Девушка, которая кончила, глядя на икону.

— Кто ты? — прошептала она своему отражению.

Тишина.

Завтрак прошёл в тягостном молчании. Отец читал утренние молитвы, Кэтрин механически повторяла слова, но губы двигались отдельно от сознания. Пастор Мур то и дело поглядывал на неё поверх очков.

— Ты плохо спала, дочка? — спросил он, когда они сели за стол.

— Да, пап. Голова болела.

Он кивнул, принимая объяснение. Но взгляд его задержался на её лице чуть дольше обычного — будто что-то чувствовал, но не мог уловить.

Она выдавила улыбку и уткнулась в тарелку. Овсянка казалась безвкусной, кофе горчил. Каждый глоток давался с трудом.

После завтрака она мыла посуду, когда в дверь постучали. Сердце пропустило удар — а вдруг это он? Среди бела дня? Но это был Сэмюэль.

Он стоял на пороге с взъерошенными волосами и тёмными кругами под глазами — будто сам не спал всю ночь. Одет небрежно, что на него совсем не похоже.

— Кэти, — выдохнул он. — Можно поговорить?

— Сэм, я занята.

— Это важно.

Она вытерла руки полотенцем и вышла на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Утреннее солнце било в глаза, заставляя щуриться.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Что-то в ней изменилось, и он это ощущал. Что-то неуловимое — в том, как она держалась, как смотрела, как молчала.

— Что случилось? — спросил он тихо.

— Ничего.

— Кэти, я же вижу. Ты... другая.

— С чего ты взял?

Он шагнул ближе, пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Я знаю тебя всю жизнь. Я вижу, когда с тобой что-то не так.

Кэтрин отступила на шаг, скрестив руки на груди.

— Всё в порядке, Сэм. Просто устала.

— Это из-за него? — голос его дрогнул. — Из-за того парня?

Она промолчала. Этого было достаточно.

— Кэти, — он схватил её за руку, но она выдернула ладонь. — Он опасен! Я наводил справки. О нём такое говорят...

— Что говорят? — оборвала она холодно.

— Что он из тех, кому всё дозволено. Что он и его друзья... — Сэм запнулся, подбирая слова. — Кэти, он не из нашего мира. Ты губишь свою душу!

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Раньше она слушала Сэма, доверяла ему. Но сейчас каждое его слово вызывало лишь глухое сопротивление.

— Не твоё дело, Сэм.

Он отшатнулся, будто она ударила его.

— Как это не моё? Кэти, мы... я...

— Мы — что? — она говорила ровно, без злости, но каждое слово падало как камень. — Мы друзья, Сэм. Просто друзья. И я не обязана перед тобой отчитываться.

Он побледнел.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— А ты не понимаешь, что лезешь не в своё дело.

Она развернулась и ушла в дом, оставив его стоять на крыльце. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Прислонившись к ней спиной, Кэтрин закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что отшила Сэма — Сэма, который был рядом всю её жизнь. И ей не было стыдно. Ей было почти всё равно.

В университете она искала его взглядом. Сама не понимая зачем, но искала. В коридорах, в столовой, в аудиториях. Его нигде не было. Мысли путались, лекции пролетали мимо.

А потом, уже перед последней парой, она вошла в аудиторию и увидела его.

Он сидел на её месте.

Рядом с тем стулом, где обычно сидела она. Когда она приблизилась, он поднял глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Спокойной, уверенной, будто он имел полное право здесь находиться.

Кэтрин замерла на пороге. Преподаватель уже начал лекцию, студенты рассаживались. Выбора не было.

Она села рядом с ним. Ближе, чем следовало. Дальше, чем хотелось.

Всю пару она просидела как на иголках, боясь повернуть голову. Но краем глаза видела его руки, лежащие на столе. Длинные пальцы, идеальный маникюр. Руки, которые прошлой ночью были везде.

В какой-то момент его ладонь скользнула под парту и опустилась ей на колено.

Кэтрин замерла. Дыхание перехватило, сердце забилось где-то в ушах. Его пальцы были тёплыми, тяжёлыми. Они слегка сжались, поглаживая ткань юбки.

Она смотрела прямо перед собой на преподавателя, но не видела и не слышала ни слова. Вся её вселенная сузилась до точки на колене, где его пальцы выписывали медленные, ленивые круги.

Она не убрала его руку. Не могла. Не хотела.

Он усмехнулся одними уголками губ, заметив её реакцию.

До конца пары она просидела, закусив губу, боясь пошевелиться. Между ног снова разливалось то самое тягучее тепло, от которого хотелось выть.

Когда прозвенел звонок, студенты потянулись к выходу. Кейн поднялся, забрал сумку и, проходя мимо, тихо бросил:

— Жду у машины.

Это не было вопросом.

Она пришла.

Стояла у чёрного «Бентли», сжимая ремешок сумки, и смотрела, как он приближается. Солнце било в глаза, но она видела только его.

— Садись, — кивнул он на дверь.

Она скользнула внутрь. Он обошёл машину, занял своё место, но не заводил двигатель. Просто сидел и смотрел на неё.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Холодно.

Он усмехнулся и протянул руку, касаясь пальцами её шеи. Кожа там была горячей, несмотря на прохладный день.

— Врёшь.

Она сглотнула. Его пальцы скользнули выше, к затылку, слегка сжали волосы у корней. Она замерла, боясь дышать.

— Ты жалеешь? — спросил он тихо.

Вопрос повис в воздухе. Она хотела сказать «да». Должна была сказать «да». Сказать, что это было ошибкой, что это грех, что больше никогда...

— Нет, — выдохнула она.

Он улыбнулся. Медленно, довольно. Провёл большим пальцем по её нижней губе, оттягивая её вниз.

— Хорошая девочка.

И вдруг, прежде чем она успела перевести дыхание, он притянул её за подбородок и впился в губы.

Глубоко, требовательно, жадно. Его язык вторгся в её рот, напоминая о прошлой ночи, о его губах там, внизу. Кэтрин задохнулась, но ответила — инстинктивно, не думая.

Одновременно его рука скользнула вниз, подол юбки, по внутренней стороне бедра. Она почувствовала его пальцы на самом сокровенном — через тонкую ткань трусиков. Он нажал, провёл по влажной, горячей плоти.

— Нет... — выдохнула она в его губы, пытаясь отстраниться, но он не отпустил. Даже не обратил внимания на её протест.

Его пальцы нащупали клитор, надавили, и она выгнулась, вцепившись в его плечи. Влажная. Она была настолько влажной, что ткань трусиков пропиталась насквозь.

Он усмехнулся, отрываясь от её губ, и посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты хочешь меня, — произнёс он низко. — Твоё тело честнее твоих слов.

Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав.

Он убрал руку, поправил её юбку, как ни в чём не бывало, и завёл двигатель.

— Сегодня я снова приду. Окно не закрывай.

Всю дорогу до церкви она молчала. Только сжимала руки на коленях и смотрела в окно. А когда вышла у ворот, долго стояла, глядя вслед удаляющейся машине.

Сэма нигде не было. И это было к лучшему.

Она не пошла в дом. Ноги сами принесли её к старой церкви на окраине, где служил отец Томас — седой, сгорбленный старик, который крестил её много лет назад. Она не знала, зачем идёт. Может, надеялась, что он снимет этот камень с души.

В маленькой исповедальне пахло ладаном и старостью. Кэтрин опустилась на колени по ту сторону решётки, за которой угадывался сгорбленный силуэт.

— Благословите меня, отче, ибо я согрешила, — прошептала она заученные слова.

— Слушаю тебя, дитя, — голос отца Томаса звучал глухо, но мягко.

Кэтрин молчала. Слова застревали в горле. Как рассказать о том, что произошло? Как описать языком молитвы то, что было языком плоти?

— Я... — начала она и запнулась. — Я совершила грех. Плотский грех.

Пауза. Она слышала, как старик вздохнул.

— С кем, дитя?

— С мужчиной. Не с моим мужем. Просто... с мужчиной.

— Ты раскаиваешься?

Вопрос повис в воздухе. Она хотела сказать «да». Ожидаемым, правильным «да». Но язык не повернулся.

— Я не знаю, — прошептала она честно.

Отец Томас молчал долго. Потом заговорил:

— Грех — это не только действие, дитя. Грех — это то, что отдаляет тебя от Бога. Ты чувствуешь, что отдалилась?

Кэтрин закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Кейна. Его руки. Его язык.

— Я чувствую... — она запнулась. — Я чувствую, что не могу молиться. Слова не идут.

— Это и есть отдаление. Но Господь милосерден. Он ждёт твоего возвращения.

— А если я не хочу возвращаться?

Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. В исповедальне повисла тишина, тяжёлая, как свинец.

— Тогда ты сама выбираешь свой путь, дитя, — голос отца Томаса звучал устало. — И сама будешь нести за него ответ.

Он прочитал короткую молитву отпущения, но Кэтрин почти не слышала слов. Она поднялась, вышла из исповедальни, прошла через пустой храм к выходу.

Солнце ударило в глаза. Она зажмурилась, а когда открыла их, увидела его.

Кейн стоял у входа, прислонившись плечом к каменной стене. Ждал. Смотрел на неё с лёгкой, понимающей улыбкой.

— Ходила замаливать грехи? — спросил он тихо.

Она смотрела на него — на этого человека, который ворвался в её жизнь и перевернул всё. На демона, который искушал её плоть и душу. На того, от кого она не могла и не хотела убегать.

— Нет, — ответила она, и голос её звучал ровно, твёрдо. — Ходила понять, хочу ли я раскаиваться.

— И?

Она шагнула к нему. Остановилась в шаге, глядя прямо в эти светлые глаза.

— Я не хочу.

Он улыбнулся — широко, открыто, и в этой улыбке не было хищной насмешки. Было что-то другое. Что-то, от чего у неё внутри всё оборвалось и забилось с новой силой.

— Хорошая девочка, — прошептал он.

И взял её за руку.

Домой она вернулась уже в сумерках. Отец читал в гостиной, кивнул ей рассеянно, не задавая вопросов. Кэтрин прошмыгнула в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание.

Он не пошёл с ней. Просто сжал её пальцы, заглянул в глаза и исчез так же внезапно, как появлялся всегда. Но его слова остались: «Сегодня я снова приду».

Она разделась и шагнула в душ. Горячая вода обожгла кожу, расслабляя мышцы, но мысли по-прежнему крутились вокруг одного. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникло его лицо.

Руки сами скользнули по груди — медленно, повторяя те движения, что помнило тело. Соски затвердели под пальцами, и она вздрогнула, представив, что это он касается её. Ладонь двинулась ниже, по животу, к бёдрам, и остановилась там, где всё ещё пульсировало тепло.

Пальцы скользнули между ног, коснулись клитора, и она ахнула — такая острая, сладкая чувствительность. В голове вспыхнуло: его язык, его губы, его шёпот. Она нажала сильнее, и по телу прокатилась дрожь.

И вдруг осознание — что она делает.

Кэтрин отдёрнула руку, будто обожглась. Щёки залила жгучая краска стыда. Она стояла под струями воды, тяжело дыша, и не могла поверить, что позволила себе это. Мысли о нём, о его прикосновениях — и собственная рука там, где минуту назад были его пальцы.

— Господи, — выдохнула она, прижимая ладони к пылающему лицу.

Она быстро закончила душ, наскоро вытерлась и вышла, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале.

Долго перебирала вещи в шкафу, пока пальцы не наткнулись на мягкую ткань. Розовая ночная сорочка — подарок когда-то давно, от тёти, которую она почти не носила. Слишком открытая, слишком... другая.

Сегодня она надела её.

Длинная, до самого пола, с тонкими бретельками и кружевом по подолу. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Розовый шёлк обтекал фигуру, подчёркивая то, что обычно было скрыто под строгими платьями.

Кэтрин подошла к окну и распахнула его настежь. Ночной воздух ворвался внутрь, прохладный и свежий, заставляя кружево трепетать.

Она легла на кровать, подложив руки под голову, и стала ждать.

Смотрела в потолок, слушала тишину. За окном шелестели листья, где-то вдалеке лаяла собака. Часы в коридоре отмеряли минуту за минутой.

Он не приходил.

Прошёл час. Два. Луна поднялась высоко, заливая комнату серебристым светом. Кэтрин всё смотрела в окно, вслушиваясь в каждый шорох. Может, он передумал? Может, ей показалось? Может, всё это было сном?

Мысли путались, веки тяжелели. Она боролась со сном, но тело требовало отдыха после бессонной ночи и долгого дня.

Кэтрин не заметила, как глаза закрылись. Последнее, что она увидела, — лунный свет на подоконнике и лёгкое колыхание занавесок.

Утро ворвалось в комнату беспощадно ярким светом. Кэтрин открыла глаза и первое, что увидела — пустой подоконник и занавески, безвольно повисшие после ночного ветра.

Он не пришёл.

Она села на кровати, прижимая к груди край розовой сорочки. Вчерашнее ожидание, часы, проведённые вглядываясь в темноту, надежда, с которой она засыпала — всё это сейчас превратилось в тяжёлый, горький ком где-то под рёбрами.

Она ждала его. Открыла окно. Надела эту дурацкую сорочку. А он...

Кэтрин резко встала, подошла к окну и с силой захлопнула его. Створки ударились с глухим стуком, и этот звук показался ей почему-то удовлетворяющим.

— И не надо, — прошептала она зло. — Очень нужно.

Но внутри всё кипело. Обида смешивалась с чем-то ещё — с тем жарким, липким стыдом за вчерашнее в душе, за то, как она позволяла себе думать о нём, касаться себя, представляя его руки. А ему, видимо, было всё равно.

Она оделась быстрее обычного, нарочно выбирая самое строгое платье — тёмно-серое, глухое, до самого горла. Волосы стянула в тугой пучок так, что кожа на висках натянулась. Никаких намёков, никакой слабости.

В университет она вошла решительным шагом, но сердце колотилось где-то в горле. Она знала, где искать его. Знала, что он будет сидеть на их общей паре, на том же месте, рядом с ней.

Она нашла его в коридоре перед аудиторией.

Кейн стоял, прислонившись к стене, и листал что-то в телефоне. Обычный, спокойный, будто и не было ничего. Будто не он вчера обещал прийти.

Кэтрин подошла сама. Впервые сама.

— Кейн.

Он поднял глаза. В них не было ни тёплой улыбки, ни той хищной ласки, к которой она привыкла. Только вежливое, отстранённое любопытство.

— Привет, — сказал он ровно.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Эту злость она не планировала, не ждала — она просто вспыхнула, обжигая изнутри.

— Ты не пришёл, — выпалила она. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Я ждала. Всю ночь.

Он чуть склонил голову, разглядывая её с новым, незнакомым выражением.

— Тебе показалось, Кэтрин.

Она замерла.

— Что?

— Я ничего не обещал. — Он говорил спокойно, даже мягко, но каждое слово падало как камень. — Ты сама себе что-то придумала.

Кэтрин смотрела на него и не верила. Как он может так спокойно врать? После всего, что было? После его рук, его губ, его шёпота?

— Ты сказал... — начала она, но голос сорвался.

— Что я сказал? — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. Но сейчас в ней не было тепла. Только лёгкая, почти издевательская насмешка.

Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент прозвенел звонок. Кейн выпрямился, бросил короткое:

— Опоздаем, — и вошёл в аудиторию, даже не оглянувшись.

Кэтрин стояла в коридоре, чувствуя, как горит лицо. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или догнать его и ударить. Или разрыдаться прямо здесь.

Она вошла в аудиторию последней.

Он сидел на обычном месте. Рядом с ней. Когда она опустилась на стул, он даже не повернул головы. Просто смотрел перед собой, слушая преподавателя.

Кэтрин пыталась сосредоточиться на лекции, но не могла. Его присутствие ощущалось каждой клеткой — так же остро, как вчера, когда она ждала его у окна. Только теперь это причиняло почти физическую боль.

Она злилась. На него — за эту холодность, за враньё, за то, что он играет с ней. На себя — за то, что всё ещё хочет, чтобы он повернулся и посмотрел на неё тем самым взглядом.

Всю пару она просидела, сжимая карандаш так, что пальцы побелели.

Когда лекция закончилась, преподавательница — пожилая женщина с вечно взъерошенными седыми волосами — подняла руку, привлекая внимание.

— У нас для вас сюрприз, — объявила она с загадочной улыбкой. — Спонсор нашего факультета оплатил сегодня необычный урок. Мы будем рисовать с натуры.

По аудитории прокатился одобрительный гул. Кэтрин почувствовала, как внутри загорается любопытство. Рисование с натуры — она мечтала об этом с первого курса. Живая модель, настоящие пропорции, игра света и тени на живом теле. Это был бесценный опыт, который редко выпадал студентам.

— Прошу всех занять места у мольбертов, — продолжала преподавательница. — Модель сейчас выйдет.

Студенты зашевелились, разбирая мольберты и располагаясь полукругом вокруг небольшого возвышения в центре аудитории. Кэтрин выбрала место сбоку, откуда открывался хороший обзор. Кейн, как и прежде, остался рядом с ней — его мольберт стоял почти вплотную к её, так что между ними оставалось меньше метра.

Она старалась не смотреть на него. Сосредоточиться на предстоящей работе. Это же просто урок, просто натура, ничего личного.

Дверь открылась.

В аудиторию вошёл мужчина. Высокий, с идеальной осанкой, тёмными волосами, убранными в низкий хвост. На нём был простой атласный халат тёмно-синего цвета, перевязанный на поясе. Он двигался с грацией, которая бывает только у людей, привыкших к вниманию.

Он поднялся на возвышение, встал в центре, обвёл взглядом аудиторию — спокойно, без тени смущения. Потом медленно развязал пояс.

Халат скользнул с плеч и упал к его ногам.

Кэтрин замерла.

Перед ней стоял обнажённый мужчина. Идеально сложенный — широкие плечи, рельефные мышцы груди и живота, длинные сильные ноги. Он стоял в классической позе, слегка опираясь на одну ногу, одна рука покоилась на бедре, другая была свободно опущена.

Кэтрин почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она никогда не видела обнажённых мужчин. Никогда. Только статуи в учебниках по искусству, только репродукции картин.

А здесь — живой, настоящий. И она должна его рисовать.

Она зажмурилась, не в силах смотреть.

— Не смей закрывать глаза.

Голос Кейна раздался так близко, что она вздрогнула. Он наклонился к ней — его плечо почти касалось её плеча, и она чувствовала тепло его тела даже сквозь ткань одежды. Его шёпот обжёг ухо, и от этого по коже побежали мурашки.

— Посмотри на него. — Его пальцы легли на спинку её стула, почти касаясь плеча. — Ты же художник, Кэтрин. Микеланджело годами изучал обнажённое тело, прежде чем создать своего Давида. Рубенс пышные формы женщин превращал в гимн жизни.

Она открыла глаза, но не смела повернуть голову. Смотрела прямо перед собой, на модель, и чувствовала, как близость Кейна лишает её воли.

Он чуть отстранился, и она уже думала, что всё закончилось, но через мгновение снова наклонился — ещё ближе, чем прежде. Его губы оказались в опасной близости от её виска, дыхание касалось кожи.

— А греческие скульпторы? — прошептал он, и в этом шёпоте звучала такая интимная ласка, что у неё перехватило дыхание. — Они знали толк в красоте. Каждая линия, каждый мускул — всё должно быть совершенно. — Его палец провёл по воздуху, будто очерчивая невидимый контур, и этот жест почему-то заставил её сердце биться быстрее. — Ты видишь, как свет ложится на его грудную клетку? Как тень подчёркивает изгиб бедра? Это не стыдно. Это прекрасно.

Кэтрин смотрела на модель и чувствовала, как слова Кейна проникают под кожу, смешиваясь с его близостью, с его запахом, с жаром его тела. Он был прав — это действительно было красиво. Не пошло, не грязно — просто совершенно в своей человеческой естественности.

Но одна мысль вдруг пронзила её, острая и неожиданная: спонсор. Кто этот спонсор, оплативший урок? Кто мог организовать всё это именно сегодня, именно сейчас, когда она сидит здесь, смущаясь и борясь с собой?

Она покосилась на Кейна. Он смотрел на модель спокойно, оценивающе, как настоящий художник. Но в уголках его губ пряталась та самая улыбка, которую она уже научилась узнавать.

Внутри всё оборвалось. Это он. Конечно, он. Кто ещё мог устроить такое? Кому ещё было нужно, чтобы она увидела обнажённого мужчину именно сегодня, после всего, что между ними было?

Кэтрин перевела взгляд на модель. Теперь, когда она знала, что за этим стоит Кейн, всё воспринималось иначе. Его слова, его близость, его дыхание на своей коже — всё это смешивалось с образом обнажённого мужчины на подиуме, создавая странный, пьянящий коктейль.

Она заставила себя смотреть. Сначала на лицо модели — спокойное, отстранённое, красивое. Потом на торс, на игру света на мышцах. На бёдра, на ноги...

И каждый раз, когда взгляд падал на пах, она краснела. Но продолжала работать. Проводила линии, намечала тени, стараясь смотреть на это просто как на часть композиции.

Кейн за своим мольбертом рисовал быстро, уверенно. Но краем глаза следил за ней. Видел, как она борется со смущением, как побеждает его, как её рука всё точнее ложится на бумагу.

И в этой борьбе, в этой победе над собой было что-то завораживающее.

Когда урок подошёл к концу, преподавательница прошла между мольбертами, оценивая работы. Кэтрин почти не слышала её комментариев — она смотрела на рисунок Кейна.

Он стоял у своего мольберта, собирая кисти, и его работа была открыта. Кэтрин не могла отвести взгляд.

Это было идеально. Не просто копия — живое, дышащее изображение. Каждая линия, каждая тень передавала не только внешность, но и характер модели. Рельеф мышц был проработан с такой точностью, что казалось, будто чувствуешь их под пальцами.

Она перевела взгляд на свой рисунок. Рядом с его работой он казался детским, неуклюжим. Правильным, но безжизненным.

Кейн закончил собираться, забрал планшет и, даже не взглянув на неё, направился к выходу.

Кэтрин смотрела, как он уходит, и внутри всё сжималось. Ей нужно было поговорить с ним. Сказать... Она не знала, что сказать. Просто не могла оставить всё так.

Она быстро сгребла свои вещи, бросив рисунок на столе — заберёт потом, — и выбежала в коридор.

Студенты заполняли проходы, мешая пройти. Она лавировала между ними, высматривая знакомую фигуру. Вот выход на улицу, вот парковка...

Чёрный «Бентли» уже выезжал с парковки.

Кэтрин замерла на крыльце, глядя, как машина набирает скорость и исчезает за поворотом.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из пучка. Она стояла и смотрела на пустую дорогу, чувствуя, как внутри разливается что-то тяжёлое, липкое. Злость, обида, растерянность — всё смешалось.

Он уехал. Даже не обернулся.

И она снова осталась одна — с вопросами, на которые не было ответов, и с чувством, что проиграла в игре, правил которой так и не поняла.

Четыре дня растянулись в бесконечность.

Кэтрин перестала считать часы. Они текли вязко, оставляя после себя липкое чувство нереальности происходящего. Она просыпалась с мыслью о нём, засыпала с ней же, а между этими моментами пыталась делать вид, что живёт обычную жизнь.

Но ночи выдались самыми тяжёлыми. Она ворочалась в постели, глядя в открытое окно, за которым колыхалась темнота. Каждый шорох заставлял сердце замирать — ей казалось, что она слышит шаги, что он всё-таки пришёл. Но это был только ветер. Ветер и пустота.

Днём становилось не легче. В университете она ловила себя на том, что ищет его глазами в коридорах. Когда взгляд находил знакомую фигуру, сердце сначала замирало, а потом обжигало острой, горькой обидой. Он был рядом. Садился на соседний стул, заполнял собой пространство, но оставался чужим, отстранённым, будто между ними ничего не было.

Эмоции сменяли друг друга с пугающей скоростью. Злость на него за эту холодную игру. Обида на себя за то, что позволила, что ждала, что до сих пор не может выкинуть его из головы. Растерянность оттого, что она понятия не имела, чего он хочет на самом деле. Изнанка её дней превратилась в сплошной вопрос без ответа.

Каждый вечер она становилась на колени перед иконой. Слова молитв слетали с губ автоматически, выученные наизусть за годы.

— Господи, очисти мои мысли, — шептала она, вглядываясь в тёмный лик Девы Марии. — Избавь меня от этого наваждения. Прости мне мои желания, мои слабости, мои грехи...

Она замаливала тот грех — в исповедальне у отца Томаса. Просила прощения за мысли, за ту влажную дрожь между ног, которая возвращалась каждый раз, стоило закрыть глаза.

А после молитвы вставала, подходила к окну и распахивала его настежь.

Он не приходил. Ни в первый вечер, ни во второй, ни в третий. Но окно оставалось открытым. Упрямо, почти назло самой себе.

После пар она вышла из университета и сразу увидела Сэма.

Он стоял у входа с букетиком скромных ромашек и улыбался — открыто, преданно. Солнце освещало его светлые волосы, делая похожим на ангела с церковного витража. Но что-то в этой улыбке показалось Кэтрин натянутым, а в глазах мелькнул странный, незнакомый блеск.

— Кэти! — Он шагнул к ней, протягивая цветы. — Я подумал, что тебе нужно немного солнца. Ты в последнее время такая грустная...

Терпение лопнуло.

— Сэм, ты слишком навязчив.

Он замер. Улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью.

— Что? Кэти, я просто хотел быть рядом. Я же вижу, что тебе тяжело...

— Моё настроение не касается тебя, — отрезала она резче, чем следовало.

Развернулась и пошла по направлению к дому, надеясь, что он отстанет. Но через секунду его пальцы сомкнулись на её запястье.

— Ты не должна так говорить, Кэти.

Она вспыхнула.

— Не должна? — Голос сорвался, но она не стала его сдерживать. — А тебе решать, что я должна или нет? Знаешь, мне порой кажется, что все вокруг только и делают, что решают за меня! Все, кроме меня самой!

Она выдернула руку, но он снова схватил — на этот раз сильнее. Пальцы впились в запястье, кости жалобно хрустнули, и по руке побежала острая, режущая боль.

— Кэти, послушай...

— Я задыхаюсь рядом с тобой, Сэм! — выкрикнула она, и слова полились сами, останавливать их было уже поздно. — Тебя слишком много в моей жизни! Ты душишь меня своим вниманием, своей заботой, своей любовью! Я не люблю тебя и никогда не полюблю такого, как ты!

— Не смей! — оборвал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то чужое, тёмное.

— Уже посмела, — выдохнула она и снова дёрнула руку.

Но он сжал ещё сильнее. Пальцы впились в запястье до такой степени, что она вскрикнула. Синяки уже начинали проступать под кожей.

— Столько лет я на тебя потратил! — Голос его дрожал от ярости. — Ты моя, Кэти! Всегда принадлежала мне и будешь принадлежать!

Она смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не Сэм — преданный, мягкий, надёжный. Перед ней был чужой человек с искажённым лицом и бешеными глазами.

— Он просто трахает тебя! — выплюнул Сэм. — А я люблю тебя, слышишь? Сам Бог и твой отец одобрили этот брак!

Кэтрин пыталась вырваться, но он держал крепко. Каждое движение причиняло боль.

— Сейчас ты возьмёшь меня за руку, и мы пойдём со мной, — процедил он сквозь зубы.

И вдруг на плечи Кэтрин легли чьи-то руки. Тёплые, спокойные, они прижали её к твёрдой груди, и знакомый запах окутал её — древесный, терпкий, сводящий с ума.

— Отпусти её.

Голос Кейна прозвучал так буднично, будто он просил передать соль. Кэтрин повернула голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах не было ни злости, ни напряжения — только ледяное спокойствие.

Кейн заметил, как она дрожит. Испуганная, беззащитная — сейчас он для неё спаситель. Эта мысль мелькнула и исчезла, уступив место холодной сосредоточенности.

Сэм дёрнулся, но руки не разжал.

— Отпусти её, — повторил Кейн всё тем же ровным тоном. — Иначе я лично убью тебя и закопаю. И поверь, искать даже не начнут. — Он сделал паузу, и в этой паузе повисла такая угроза, что у Кэтрин мурашки побежали по коже. — Кети сказала тебе, что не хочет иметь с тобой ничего общего. Так что иди, Сэм на хуй.

Сэм побледнел. Его пальцы разжались сами собой, и он отступил на шаг, глядя на Кейна с неприкрытым страхом.

— Ты... — выдохнул он, но договорить не решился.

Перевёл взгляд на Кэтрин — и в нём было столько ненависти, что она пошатнулась.

— Молись, Кэти, — прошептал он зло. — Замаливай свой грех. А я расскажу пастору о твоём распутном поведении.

И, развернувшись, бросился прочь.

Кэтрин стояла, пытаясь переварить случившееся. Рука горела там, где его пальцы сжимали запястье — на коже уже проступали тёмные синяки. В голове крутились обрывки фраз — его, Сэма, снова его...

Кейн прижал её к себе. Крепко, надёжно, будто защищая от всего мира. Его грудь — твёрдая, горячая — прижалась к её спине, и она почувствовала, как соски затвердели, коснувшись ткани платья. На секунду она позволила себе расслабиться в этом тепле.

Он потянулся к её губам.

И она вырвалась.

— Что ты себе позволяешь? — Голос дрожал, но в нём звенела сталь. — Ты считаешь, что можешь то появляться со своими губами, а потом исчезать? Играть со мной в эти игры?

В глазах Кейна мелькнуло удивление. Он явно не ожидал такого отпора. Но вместе с удивлением в них читалось и что-то другое — удовлетворение.

Он шагнул ближе, взял её лицо в ладони — осторожно, почти невесомо.

— Кэти, мне нужно было разобраться в своих чувствах, — сказал он тихо, и его голос звучал так проникновенно, так искренне, что у неё перехватило дыхание. — Понять, чего я хочу на самом деле.

Она слушала, затаив дыхание. Слова, которые она так хотела слышать, лились в неё, согревая изнутри.

— Я понял, что мои мысли только о тебе. — Он говорил мягко, глядя прямо в глаза. — Я даже обратился к Богу. — Он сложил руки на груди в шутливом молитвенном жесте, но глаза оставались серьёзными. И где-то рядом, словно в подтверждение, мигнул и погас уличный фонарь, погружая их в полумрак. — И Он сказал мне, что мы созданы друг для друга. Поэтому, Кэтрин, я хочу тебя. Во всех смыслах.

Кейн заметил, как в её глазах мелькнуло сомнение. Он пережал. Но было уже поздно.

Кэтрин закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Открыла.

— Ты серьёзно считаешь, что я в это поверю? — спросила она, и голос её звучал ровно, без надрыва. — Кейн, я верующая, но не идиотка. Да, я думала о тебе. Да, я переживала из-за того, как ты поступил. Но это не значит, что я поверю во всё, что ты тут наговоришь.

Он удивился. Это было видно — лёгкое движение бровей, тень, скользнувшая по лицу. Его актёрские навыки дали сбой, и она это заметила.

— Ты хочешь правды? — спросил он после паузы.

Она смотрела с недоверием, но кивнула.

— Меня тянет к тебе, — сказал он просто. — Безумно. Я хочу тебя. Вот правда. Этого достаточно?

Между ног у неё снова разлилось то самое тягучее тепло, которое она так старалась игнорировать все эти дни.

Кэтрин молчала, переваривая. Потом медленно покачала головой.

— Пока да. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но если ты хочешь быть со мной, я хочу знать, что ты думаешь. Чего ты хочешь на самом деле. Не эти красивые слова.

Кейн смотрел на неё и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое. Восхищение. Она была смелее, чем он думал. Упрямее. Интереснее.

— Я покажу и расскажу тебе, Кэти, — ответил он тихо. — Но готова ли ты?

Она молча протянула руку и вложила свою ладонь в его. От этого прикосновения по коже побежали мурашки — совсем как в тот раз, в машине.

— Веди, — сказала просто. — Не думаю, что правда может быть страшнее того, что я уже пережила.

Кейн сжал её пальцы, чувствуя, как дрожит её рука — то ли от холода, то ли от волнения. Она идёт за ним. Доверяет. Или хочет доверять. Это даже лучше, чем покорность.

Он улыбнулся — впервые за долгое время искренне, без расчёта.

— Тогда пойдём.

Она шагнула за ним, и в этом шаге было столько доверия, что у него на секунду перехватило дыхание.

Кэтрин смотрела только вперёд, на его спину, и чувствовала, как синяк на запястье пульсирует в такт сердцу. Физический след от одного мужчины, который должен был быть ангелом. И тепло в ладони от другого — того, кого она всё ещё боялась назвать демоном.

Лифт бесшумно вознёс их на последний этаж, и когда двери разъехались, Кэтрин шагнула в пространство, которое казалось порталом в другой мир.

Пентхаус встретил её холодной роскошью. Чёрные стены сочетались с белыми мраморными вставками, пол из полированного камня отражал приглушённый свет. Её шаги звучали слишком громко в этой оглушительной тишине — каждый стук каблуков отдавался эхом, будто само пространство предупреждало: ты здесь чужая.

Ничего лишнего — каждая деталь находилась на своём месте, каждая линия оставалась выверенной. Диваны из чёрной кожи соседствовали с хромированными деталями, панорамные окна во всю стену открывали вид на ночной город, мерцающий тысячами равнодушных огней. Здесь не пахло домом — только кожей, деревом и деньгами. И им. Он чувствовался везде, даже когда стоял в двух метрах, наполняя бокал виски.

Кэтрин зябко повела плечами, обхватывая себя руками. Холод мрамора проникал сквозь подошвы туфель, поднимался выше, оседая где-то под рёбрами липким ощущением неуюта.

— Проходи, — голос Кейна прозвучал мягко, но в нём угадывалась та властная нотка, от которой у неё внутри всё сжималось.

Он направился к барной стойке из чёрного мрамора, взял тяжёлый хрустальный бокал, бросил в него несколько кубиков льда — звон стекла прозвучал в тишине оглушительно — и плеснул янтарной жидкости.

— Будешь? — спросил он, приподнимая бутылку.

— Нет, спасибо, — ответила она тихо.

Пока он возился с напитком, её взгляд скользил по интерьеру, выхватывая детали: чёрно-белые фотографии на стенах, абстрактную скульптуру в углу, книгу на журнальном столике. Всё оставалось чужим, не её.

И вдруг она замерла.

У панорамного окна, на мольберте, стояла картина. Кэтрин медленно направилась к ней, забыв о Кейне, о неловкости, обо всём. Сначала она видела только очертания — женскую фигуру, игру света и тени. Потом, приблизившись, разглядела детали.

Сердце пропустило удар.

На холсте оказалась она.

Обнажённая, полностью раскрытая, но картина не выглядела вульгарной. Свет падал так мягко, линии оставались такими чистыми, что изображение казалось не портретом тела, а гимном ему. Она лежала на спине, чуть запрокинув голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. Спокойная, беззащитная, прекрасная.

«Так вот как я выгляжу его глазами», — подумала Кэтрин, и от этой мысли по коже побежали мурашки. Тёплые, живые, совсем не такие, как холод мрамора под ногами.

Она стояла, заворожённая, забыв дышать. Контраст между стерильной роскошью пентхауса и этим живым, пульсирующим изображением казался почти болезненным. Здесь, в этой ледяной пустоте, он создал её — тёплую, настоящую, принадлежащую только ему.

Она не слышала, как он подошёл. Только почувствовала — сначала жар его тела за спиной, потом дыхание на затылке. Он стоял так близко, что между ними не осталось воздуха. Пауза длилась вечность — и в этой паузе уместилось всё: его желание, её ожидание, танец, который они вели уже много недель.

Его пальцы коснулись её позвоночника.

Медленно, почти лениво, он повёл рукой вверх — от поясницы к шее, едва касаясь через ткань платья. Кэтрин замерла, боясь дышать. Каждый позвонок отзывался дрожью, по коже бежали мурашки, дыхание перехватило. Она ощущала его — не только прикосновение, но и взгляд, тяжёлый, жадный, раздевающий.

Его ладонь легла на её шею. Пальцы сжались — не больно, но собственнически, давая понять: ты моя, никуда не денешься. Она чувствовала его пульс под своими пальцами, когда он резко развернул её к себе.

Она вскрикнула от неожиданности и встретилась с ним взглядом. В его глазах горело что-то тёмное, голодное. На долю секунды её охватил инстинктивный, животный страх перед хищником.

А потом он впился в её губы.

Одной рукой он держал её за шею, фиксируя голову, в другой всё ещё оставался бокал с виски. Его язык вторгся в её рот, и вместе с ним пришёл вкус — терпкий, дымный, с лёгкой горчинкой. Виски смешался с его собственным вкусом — мужским, пьянящим, от которого кружилась голова.

Она хотела оттолкнуть его, упёрлась ладонями ему в грудь. На секунду — всего на секунду — сопротивление оставалось реальным. Но пальцы сами сжались на ткани рубашки, притягивая ближе. Она ощущала жар его тела сквозь тонкий хлопок, биение сердца — частое, сильное, под стать её собственному.

Тело предало её раньше, чем разум успел вмешаться.

Их языки встретились, и по телу Кэтрин прокатилась дрожь. Та самая волна возбуждения, которую она так старательно игнорировала все эти дни, накрыла с головой. Кейн целовал медленно, почти лениво, но в этой лени чувствовалась такая власть, что у неё подкашивались колени.

Он посасывал её язык, дразнил, отступал и снова нападал. Кэтрин пыталась отвечать, но её опыт ограничивался теми робкими поцелуями, что были раньше — лёгкими касаниями, не имевшими ничего общего с этим пожаром. Она повторяла его движения, вкладывая в них больше нетерпения, чем умения, и ощущала, как он отвечает — напряжением мышц, сбившимся дыханием.

И вдруг Кейн издал звук — не то мурлыканье, не то сдавленный рык, вырвавшийся из самой глубины горла.

У Кэтрин перехватило дыхание. Она способна влиять на него. Так же, как он влияет на неё. Эта мысль обожгла ярче любого прикосновения, разлилась по венам жидким огнём.

Он медленно разорвал поцелуй, отстранился на несколько сантиметров. Его дыхание сделалось тяжёлым, в глазах плескалась тьма — но сквозь неё проступало что-то новое, чего она раньше не замечала.

— Кэти, — произнёс он хрипло. — Ты не готова ко всему, что я хочу.

Она смотрела на него и не могла думать ни о чём другом. Четыре дня ожидания. Четыре дня сомнений, обид, бессонных ночей. Четыре дня, когда она открывала окно и ждала. И теперь, когда он оказался здесь, когда его руки сжимали её, когда его запах заполнял лёгкие — отступать стало некуда.

— Я знаю, чего хотят мужчины, — сказала она твёрдо, хотя голос дрогнул. — Когда рядом оказывается женщина, которую они желают.

Кейн хмыкнул. Короткий, почти беззвучный смешок, в котором слышалось что-то тёмное, почти хищное. Если бы она только представляла, какие именно мысли роились в его голове в те моменты, когда он смотрел на неё. Если бы она догадывалась, какие картины рисовало его воображение.

Кэтрин шагнула ближе. Встретилась с ним взглядом.

— Я читала в книге, — начала она, и щёки её залились краской. — В одной... в одной старой книге. «История О», кажется. Там девушка после того, что он сделал с ней... она захотела ответить ему тем же. Так же, как он поступил с ней.

Она замолчала, не в силах продолжать. Слова застревали в горле, смущение душило, но внутри горело что-то ещё — упрямство, желание, любопытство.

— Поэтому я думаю... — она перевела дыхание. — Я могла бы попробовать сделать тебе приятно. Так же, как ты мне.

Она говорила шёпотом, пряча глаза. Стыд и желание смешались в один тягучий коктейль, от которого кружилась голова.

Кейн замер. Она видела, как в его глазах мелькнуло удивление — и следом тёмное, жадное предвкушение, от которого у неё внутри всё сжалось.

— Грех отказывать даме в её просьбе, — ответил он мягко, но в этой мягкости угадывалась сталь.

Он поставил бокал на ближайшую поверхность, освобождая руки. Подошёл к ней вплотную, взял за плечи, разворачивая.

— Встань на колени, Кэти, — голос его звучал мягко, но с той жёсткой ноткой, от которой у неё перехватило дыхание. — Словно ты готова читать молитву у алтаря.

Она смотрела на него мгновение — в его глазах, в полумраке комнаты казавшихся почти демоническими, горел тот самый огонь. Холод мрамора под ногами контрастировал с жаром его тела.

И медленно, неуверенно, она опустилась на колени.

Холодный мрамор обжёг кожу сквозь ткань платья. Кэтрин смотрела куда угодно — на его ботинки, на пол, на свои руки — только не на него. Лицо пылало, и она уже жалела, что произнесла эти слова. Хотелось вскочить и убежать, спрятаться, провалиться сквозь землю. Инстинкты кричали: беги, это слишком, ты не справишься.

Но любопытство — тёмное, запретное, пульсирующее где-то внизу живота — оказывалось сильнее.

Кейн не дал ей передумать.

Он медленно расстегнул ширинку. Звук металла прозвучал оглушительно в тишине. Она услышала, как скользит ткань, и зажмурилась, не в силах смотреть.

— Смотри на меня.

Его пальцы легли на её подбородок, заставляя поднять лицо. Он погладил её нижнюю губу — нежно, почти ласково, и медленно ввёл большой палец ей в рот.

Кэтрин не сопротивлялась. Его палец скользнул по языку — влажному, горячему, и она ощутила солоноватый привкус кожи. Она обвела его языком, сама не понимая, зачем — это происходило инстинктивно, древне, как сам мир. Её губы сомкнулись вокруг его пальца, и она заметила, как в его глазах что-то дрогнуло.

— Смотри на меня, — повторил он тихо. — Прямо в глаза. Я хочу видеть твои эмоции.

Она подняла взгляд. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём. Демон. Настоящий демон, явившийся искушать её плоть и душу.

Он убрал палец, взял её за затылок, фиксируя голову. И подвёл к её губам свой член.

Кэтрин перевела взгляд вниз и замерла.

Она никогда не видела мужской член вживую. На той лекции, с натурщиком, она старалась отводить глаза. В учебниках по искусству встречались статуи — холодный мрамор, идеальные, но безжизненные формы. Репродукции картин казались такими далёкими, такими нереальными. Обычно эта тема оставалась для неё запретной, неинтересной, закрытой толстыми фолиантами церковных догм.

Но сейчас, глядя на него, она ощущала не отвращение, а жгучее любопытство. Он казался живым — горячим, пульсирующим, настоящим. Крупнее, чем она представляла. Головка блестела от прозрачной капли — первого свидетельства его желания.

И это знание — что он хочет её, что она вызывает в нём такую реакцию — ударило в голову сильнее любого виски.

— Открой рот, — приказал он тихо.

Кэтрин смотрела в его глаза — тёмные, горящие — и медленно разомкнула губы. Он подвёл головку к её рту, и она ощутила тепло, запах — терпкий, мужской, сводящий с ума. Запах, который теперь всегда будет ассоциироваться с ним, с этим моментом, с её падением.

Он начал медленно вводить.

Сначала только головку. Кэтрин замерла, не зная, что делать. Язык ощущал гладкую, горячую кожу — странно, непривычно. Но не противно. Совсем не противно. «Как может быть противным то, что составляет часть его?» — мелькнула мысль.

— Расслабь горло, — его голос звучал низко, командно. — Дыши носом.

Она попыталась расслабиться, и он вошёл глубже. Медленно, осторожно, давая привыкнуть. Кэтрин чувствовала, как член заполняет рот, как упирается в горло. Стало трудно дышать, но она не отстранялась. Она смотрела на него снизу вверх и видела, как преображается его лицо.

Глаза потемнели, стали почти чёрными. Скулы заострились, челюсть сжалась. Он смотрел на неё — и в этом взгляде угадывалось что-то первобытное, дикое. «Я делаю это с ним», — подумала она. — «Я вызываю в нём это».

Она закрыла глаза инстинктивно, пытаясь справиться с ощущением распирающего горло давления.

— Открой глаза, — приказал он мгновенно, и его пальцы сжались на её затылке. — Я сказал — смотри на меня.

Она посмотрела.

И он вошёл глубже.

Гораздо глубже. До самого горла. Кэтрин захлебнулась, из глаз брызнули слёзы, влага потекла по подбородку. Она замычала, пытаясь отстраниться, но он держал крепко — не больно, но непоколебимо. Инстинкт кричал: вырвись, задохнёшься! Но что-то глубже, древнее, заставляло терпеть.

— Тихо, — выдохнул он. — Дыши.

Она заставила себя расслабиться, и он начал двигаться. Медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. С каждым движением слёзы текли сильнее, но она не пыталась оттолкнуть его.

Потому что видела его лицо.

Он смотрел на неё — на свою покорность, на свою готовность терпеть ради него — и в его глазах горело такое жадное, тёмное удовольствие, что у неё внутри всё переворачивалось. Она делала это с ним. Она вызывала в нём это. В мужчине, который всегда контролировал всё, сейчас не осталось ни грамма власти над собой — только чистое, первобытное наслаждение.

«Как статуя Микеланджело, — подумала она сквозь туман. — Он говорил, что фигура уже живёт в камне, нужно просто освободить её. Я сейчас освобождаю что-то в нём. Что-то, что он прячет ото всех».

Кейн ускорился. Его дыхание сделалось тяжёлым, пальцы на её затылке сжались сильнее. Он входил глубже, быстрее, и Кэтрин чувствовала, как в горле нарастает спазм, но сдерживала его, потому что он хотел этого. Потому что его лицо — расслабленное, блаженное, потерявшее всю свою холодную маску — стоило этого дискомфорта.

Он кончил резко, с глухим рыком, вжимая её лицо в себя. Струя спермы ударила в горло — горячая, солоноватая, с горьковатым привкусом, от которого защипало язык. Кэтрин закашлялась, но он держал, не отпуская, пока не закончил. Потом медленно вышел.

Она сидела на коленях, тяжело дыша, с мокрым лицом, с разводами на подбородке. Смотрела на него снизу вверх и не понимала, что чувствует. Внутри всё смешалось — унижение, странное удовлетворение, удивление собой.

Кейн смотрел на неё сверху вниз — раскрасневшуюся, заплаканную, растрёпанную. Такой красивой она ещё не казалась. Его дыхание постепенно выравнивалось, возвращая контроль.

— В ванную, — сказал он тихо, но твёрдо. — Приведи себя в порядок.

В ванной горел мягкий свет. Всё здесь оставалось белым, стерильным, идеальным — как и весь пентхаус. Кэтрин стояла перед огромным зеркалом и вглядывалась в своё отражение.

Глаза покраснели, щёки пылали. Она включила воду, умылась, прополоскала рот. Долго стояла, держась за края раковины, и пыталась осмыслить.

Понравилось ли ей это? Сам процесс — унизительный, почти болезненный, заставивший её задыхаться и плакать. Нет. Это не приносило удовольствия. Это оставалось трудным, странным, почти невыносимым.

Но лицо Кейна в тот момент, когда он кончал — расслабленное, блаженное, потерявшее всю свою холодную маску — да. Это ей откликалось. Осознание, что она способна вызывать в нём такое. Что она обладает над ним властью. Что в этом мужчине, который всегда контролирует всё, она может пробудить нечто настолько дикое и настоящее.

Она подняла глаза на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела другая девушка — та, которая только что стояла на коленях перед демоном и позволяла ему всё. В её взгляде не читалось стыда. Только удивление и тихое, тёплое «я смогла».

Кэтрин выключила воду, вытерла лицо и вышла из ванной.

Кейн стоял у панорамного окна, глядя на ночной город. В руке снова оказался бокал с виски — он успел наполнить новый. Свет отражений играл на его лице, делая его почти нереальным. Он обернулся, когда она вошла, и окинул её долгим, изучающим взглядом.

— Иди сюда, — позвал он тихо.

Она подошла. Он притянул её к себе, обнял со спины, прижался губами к её виску. Она ощущала его дыхание, его тепло, и внутри разливалось что-то странное — не стыд, не страх. Спокойствие. И тихая гордость.

— Ты удивляешь меня, Кэти, — прошептал он. — С каждым разом всё больше.

Она молчала, глядя на огни города внизу. Его руки сжимали её талию, и это оставалось единственным, что имело значение. Синяк на запястье от пальцев Сэма пульсировал в такт сердцу — напоминание о том, от чего она ушла. И тепло рук Кейна — то, к чему пришла.

Она не знала, понравился ли ей этот опыт. Но она точно знала, что ей нравится он. И его лицо в момент оргазма. И то, как он смотрел на неё после — с чем-то новым, чего раньше не существовало.

Этого оказывалось достаточно. Пока.

Тишина в пентхаусе после её слов сделалась почти осязаемой. Кэтрин стояла у панорамного окна, ощущая, как холод от стекла пробирается сквозь тонкую ткань платья. Она не оборачивалась, но знала — его взгляд устремлён на неё. Всегда устремлён.

— Я готов ответить на все твои вопросы, — раздался его голос из глубины комнаты.

Она медленно повернулась. Он стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к стене, и ждал.

— Почему я? — вырвалось первое, что пришло в голову.

Он не ответил сразу. Просто рассматривал её долгим взглядом, потом оттолкнулся от стены и приблизился.

— Потому что такой невинной девушки, как ты, я не встречал. — Голос звучал ровно, без привычной ленивой усмешки. — Твоя чистота, твоя вера, всё, что с тобой связано... это манит. Я стал одержим идеей обладать тобой.

— Одержим? — переспросила она тихо.

— Абсолютно. — Уголки его губ дрогнули. — Думаешь, я просто так торчу в этом университете? Рисую натюрморты? Я здесь только ради тебя, Кэти.

Она вглядывалась в него и не верила. Этот человек — холодный, расчётливый — признавался в одержимости. Ею.

— Что ты хочешь от меня в итоге? — Голос дрогнул, но она заставила себя спросить. — Любви? Или только тела?

Кейн помолчал. В тишине слышалось только их дыхание.

— Честно? Я сам не знаю, — ответил он наконец. — Но я хочу тебя. Не просто хочу в обычном понимании. — Он сделал шаг ближе, и она ощутила жар его тела даже на расстоянии. — Я хочу тебя как художник, который мечтает испачкать чистый холст, чтобы создать красивую картину. Я хочу тебя как скульптор, потому что вижу в тебе податливую глину.

Его слова пугали и завораживали одновременно.

— Тогда почему ты не взял меня? — выдохнула она. — Чего ты ждёшь?

Он нахмурился. Впервые за всё время его лицо утратило привычную невозмутимость.

— Я мог бы взять тебя силой, да, Кэти. — Голос его звучал тихо, но твёрдо. — Это было бы просто. Но это не доставило бы мне удовольствия. — Он поднял на неё глаза. — Я хочу видеть, как ты сама принимаешь это решение. Как ты готова переступить через всё, что в тебя вкладывали годами.

Она смотрела на него долгую минуту. А потом заговорила — и слова полились сами.

— Мне никогда не разрешали того, что я хочу. — Голос её дрожал. — Меня растил отец в строгости. Он всегда делал выбор за меня. Мне нельзя было быть обычной девочкой, которой покупают розовое платье с рюшами и разрешают краситься, как всем.

Она сглотнула. Кейн слушал молча.

— Моя мама умерла, когда мне было восемь. — Голос сел, но она заставила себя продолжать. — В том возрасте, когда девочке особенно нужна женская рука, материнский совет... ничего этого не было. Во мне растили только скромность, послушание и веру в Бога.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Кейн не перебивал — просто стоял и слушал.

— Я люблю Бога, — добавила она тише. — Правда люблю. Но иногда так хочется иметь право голоса в собственной жизни. Хочется, чтобы мои желания тоже что-то значили.

В комнате повисла тишина. Кейн смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, чему она не могла дать названия.

— Мне казалось, что вся моя жизнь уже расписана, — продолжила она. — Утро начинается и заканчивается молитвой. За меня даже решили, кого я должна любить.

Она замолчала, потом добавила почти шёпотом:

— За меня решили, что я должна любить Сэма.

— Но ты не любишь, — сказал Кейн.

— Нет. — Она покачала головой. — Не люблю. Он хороший, преданный, но я не люблю его. И никогда не полюблю.

Кейн молчал, давая ей выговориться. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила снова.

— Но сегодня, — в её голосе появилось что-то новое, удивление собой, — сегодня я впервые поддалась своему порыву. Сама. — Она подняла на него глаза. — И этот выбор — только мой. Может, это по-детски, может, я не понимаю всего, чего хочет для меня отец, но я не жалею. И его не осуждаю. Он священник, его семья всегда будет под взглядом тех, кто готов за неверный шаг растерзать и его, и нас.

Кейн долго смотрел на неё, переваривая услышанное. Потом кивнул, но не сразу, а после паузы, словно обдумывая каждое её слово.

— У тебя ещё есть вопросы? — спросил он тихо.

Она задумалась. Самый страшный вопрос наконец сорвался с губ.

— У нас будет секс?

Пауза. Кейн смотрел на неё долгим взглядом. В уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Да, — ответил он просто. — Но с одним условием.

— С каким?

Он развернулся и направился в соседнюю комнату. Вернулся с чёрной бархатной коробкой в руках. На коробке не было ни надписей, ни опознавательных знаков — только гладкая, глухая ткань.

— Ты сама лишишь себя девственности, — сказал он, протягивая ей коробку. — Только с этим условием у нас будет секс.

Она смотрела на коробку, не в силах пошевелиться.

— Почему? — выдохнула она. — Почему так?

— Я должен понимать, что ты действительно готова принять и дать всё, что я хочу. — Он говорил спокойно, но каждое слово падало как камень. — А это — полное доверие. Подчинение. Преданность. — Он сделал паузу. — Мне нравится не классический секс, Кэти. Первый опыт часто сопряжён с болью и разочарованием. А я не хочу быть частью именно этого.

Она вспыхнула. Злость ударила в голову.

— И ты говоришь мне это после того, что я сделала? — Голос сорвался на крик. — После того, как я стояла перед тобой на коленях? После всего?

Она сунула коробку обратно ему в руки, но он даже не шелохнулся. Стоял непоколебимо.

— Ты просто трус! — выкрикнула она. — Ты не готов взять ответственность за это! Ты хочешь всё переложить на меня!

Кейн смотрел на неё спокойно. В его глазах не было ни злости, ни раздражения — только холодная, непробиваемая уверенность.

— Возьми, — сказал он тихо. — Подумай. Прими решение. Если согласишься и выполнишь условие, вернёшь мне это. И я пойму, что ты готова стать моей сабмиссив.

— Сабмиссив? — переспросила она, и в голосе её звенела растерянность. — Что это значит?

— Когда выполнишь условие — покажу тебе свой мир. — Он говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась та особенная сила. — Своими глазами. Тогда и поймёшь.

Она смотрела на коробку. Внутри всё кипело от ярости и обиды. Она представляла это иначе. Совсем иначе. В её мечтах будущий муж поднимал бы её на руки в их брачную ночь. Акт любви, доверия, нежности. А то, что предлагал Кейн, оставалось за гранью её понимания.

Она подняла на него глаза. Долгий, тяжёлый взгляд, в котором смешались боль, непонимание и горечь. Губы дрогнули, но ни одного слова не сорвалось с них.

Потом она развернулась и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу.

Она не обернулась. Не попрощалась.

Лифт уносил её вниз, а в голове пульсировала одна мысль: «Зачем? Зачем он так?»

Где-то глубоко, под слоями обиды и злости, уже шевелилось сомнение. А вдруг он прав? Вдруг она действительно должна сделать этот выбор сама?

Кэтрин вышла из здания в ночной город и быстро зашагала прочь. Ветер трепал волосы, но она не замечала холода.

Она не знала, что ответит себе завтра. Не знала, распахнёт ли окно сегодня.

Она шла по ночному городу быстрым шагом, вцепившись в бархатную коробку так, что её края впивались в ладонь. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди, но Кэтрин не замечала холода. В голове пульсировало одно: «Зачем? Зачем он так?»

Дом встретил её приглушённым светом в гостиной. Отец сидел в кресле с раскрытой Библией на коленях, но, когда она вошла, не сразу поднял голову. Сначала медленно закрыл книгу — этот жест прозвучал в тишине как приговор. Только потом поднял глаза. В них отсутствовала привычная мягкость.

— Ты поздно, — сказал он тихо.

— Гуляла, пап.

Он перевёл взгляд на её руки, прижатые к спине. Кэтрин почувствовала, как коробка жжёт пальцы, и едва удержалась от желания сунуть её в карман, спрятать глубже. Этот привычный с детства запах ладана, въевшийся в одежду отца, вдруг показался душащим.

— Гуляла? — он встал. — Кэтрин, последнее время ты ведёшь себя странно. Поздно возвращаешься, молчишь, избегаешь меня.

Она опустила глаза. Внутри боролись два желания: выкрикнуть правду — всё, что накипело за эти недели, — и промолчать, чтобы не ранить. Она выбрала второе, но это далось с трудом.

— Всё хорошо. Я просто устала.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, будто пытался прочесть правду на её лице, потом кивнул — нехотя, и в этом кивке чувствовалось то, чего она раньше не замечала: беспокойство, или страх.

— Иди отдыхай.

Кэтрин поднялась к себе, стараясь ступать бесшумно. В комнате было темно, только лампада перед иконой отбрасывала дрожащие тени. Она выдвинула ящик письменного стола, сунула коробку на самое дно, под старые рисунки и засохшие кисти, закрыла, провела пальцами по гладкому дереву, будто запечатывая что-то важное.

В душе она стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела. Закрывала глаза — и видела его лицо, слышала его голос, его слова. «Сабмиссив». Она не знала, что это значит, но от звучания этого слова по спине бежали мурашки. «Когда выполнишь — покажу тебе свой мир». Мир, где она станет его глиной, его холстом, где он будет лепить её, как захочет.

Выключив воду, она насухо вытерлась, натянула длинную сорочку и подошла к окну. Ночной воздух тянулся сквозь щели, занавески колыхались. Она смотрела в темноту, и ей казалось, что он где-то там, смотрит снизу вверх, ждёт — как ждал тогда, каждую ночь. Рука легла на раму. Засов был старым, тугим. Она повернула его с усилием, и металлический щелчок прозвучал в тишине оглушительно. Створка медленно поползла к ней, пока щель не сузилась, не исчезла. Штырь вошёл в паз и щелкнул.

Она отошла от окна, легла в постель, глядя в потолок. Воцарилась тишина, пустота. И это было правильно. Но в комнате стало душно — будто вместе с воздухом она отрезала себя от чего-то важного.

Ночью она проснулась оттого, что ей жарко. Сбросила одеяло, посидела на кровати, прислушиваясь к тишине, потом встала и подошла к окну. Стекло было холодным — она коснулась его пальцами, и прохлада побежала по руке, успокаивая. Рука потянулась к засову, остановилась в дюйме от металла. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает знакомая борьба. Сделать это легко: просто сдвинуть, просто впустить ночной воздух, просто... Она отдёрнула руку, отошла от окна, легла обратно, натянула одеяло до подбородка. Долго смотрела в потолок, пока веки не отяжелели.

Три дня его не было в университете. Кэтрин приходила на пары, садилась на своё обычное место, но стул рядом оставался пустым. Она ловила себя на том, что то и дело бросает взгляд на дверь, когда слышит шаги в коридоре. Каждый скрип половиц заставлял сердце замирать, а потом обжигало разочарование — это был не он. По вечерам она задерживалась в аудитории, перебирала кисти, раскладывала по местам карандаши, лишь бы не идти домой, где в столе лежала чёрная коробка. Но домой всё равно приходилось возвращаться.

Она не знала, радоваться его отсутствию или тревожиться. Мысли возвращались к нему снова и снова, к той ночи в пентхаусе, к коробке, спрятанной в ящике стола. Она не открывала её, не прикасалась, но чувствовала присутствие этого предмета каждой клеткой. Иногда, когда она доставала чистый лист бумаги или искала стёрку, пальцы натыкались на бархат, и она отдёргивала руку, будто от огня.

Однажды, перебирая старые наброски, она случайно сдвинула коробку с места. Та глухо стукнулась о стенку ящика, и Кэтрин замерла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Она смотрела на неё долгую минуту, потом быстро закрыла ящик и вышла из комнаты, даже не взяв то, за чем пришла.

Вечером четвёртого дня Кэтрин оделась в строгое тёмно-синее платье, застегнула все пуговицы до горла, стянула волосы в тугой пучок, поправила крестик на груди. В зеркале отражалась знакомая девушка — та, какой её знали прихожане, какой её хотел видеть отец. Она смотрела на своё отражение и не понимала, кто смотрит на неё в ответ. Девушка, которая неделю назад стояла на коленях в пентхаусе, и девушка, которая сейчас собиралась на вечернюю службу, казались двумя разными людьми. Кэтрин опустила глаза и вышла из дома.

Церковь Святого Сердца встречала её запахом ладана и старого дерева. Вечерняя служба только началась, прихожан было немного — старики, женщины с детьми, несколько знакомых лиц. Кэтрин села на скамью в третьем ряду, сложила руки на коленях, устремила взгляд на отца, стоящего у алтаря. Его голос лился под своды, слова псалмов успокаивали, возвращали в привычную колею. Здесь всё оставалось правильным, здесь всё сохраняло смысл.

Дверь скрипнула.

Кэтрин не обернулась — не хотела отвлекаться, но по тому, как зашевелились прихожане, как кто-то обернулся, кто-то зашептался, поняла: вошёл кто-то необычный. Лампады на мгновение дрогнули, будто от сквозняка, или это только показалось.

Женщина скользнула по проходу бесшумно, но каблуки её всё же отбивали дробь — уверенную, грациозную. На ней был строгий чёрный костюм: пиджак, юбка-карандаш, блузка отсутствовала, и в вырезе открывалась ложбинка, а ткань пиджака подчёркивала каждый изгиб. Волосы цвета тёмного шоколада уложены в идеальную волну, падающую на одно плечо. Она двигалась так, будто знала, что на неё смотрят, и это её забавляло. Кэтрин перевела взгляд на отца: он продолжал службу, не отвлекаясь, и это помогало ей сосредоточиться.

Женщина села рядом — единственное свободное место оказалось именно здесь. Кэтрин почувствовала запах дорогих духов, сдержанных, с нотками дерева и чего-то неуловимого. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на алтарь с таким вниманием, будто каждое слово имело значение — или делала вид. Кэтрин заметила, что женщина не крестится, не повторяет молитвы; просто сидит и смотрит, и от этого становилось не по себе.

Служба тянулась медленно. Кэтрин чувствовала чужое присутствие кожей — как тогда, когда он садился рядом, но здесь было иначе: здесь присутствовало любопытство, а не тот жар.

Женщина слегка повернула голову в её сторону, губы чуть дрогнули в улыбке.

— Скажите, — голос её звучал тихо, чтобы не мешать службе, но в нём слышалась бархатная хрипотца, — я смогу отпустить грех? После служения можно пройти к пастору в кабинку на исповедь?

Кэтрин моргнула, возвращаясь в реальность. Голос женщины прозвучал слишком громко для этого пространства — она оглянулась, но никто, кажется, не обратил внимания.

— Конечно, — ответила она шёпотом. — Многие как раз после службы и идут. Поговорить с пастором, отпустить грехи.

Женщина кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Они просидели рядом до конца службы — молча, но в этом молчании чувствовалось что-то странное, почти интимное.

Когда отец закончил, прихожане зашевелились, зашуршали одеждами. Кэтрин поднялась, указала на боковой проход.

— Кабинка там. Пастор скоро подойдёт, вы можете подождать внутри.

Женщина улыбнулась — открыто, легко — и протянула руку. Кэтрин заметила, какая она ухоженная: пальцы длинные, кожа гладкая, на запястье — тонкий золотой браслет. Маникюр безупречный и короткий, без лишних украшений. Всё в её облике говорило о мире, где время течёт иначе, где женщина может позволить себе быть прекрасной, не чувствуя за это вины.

— Меня зовут Сирена, — сказала она.

Кэтрин вложила свою ладонь в её, чувствуя прохладу.

— Кэтрин.

Сирена задержала её руку на секунду дольше, чем требовали приличия, опустила взгляд на пальцы Кэтрин — туда, где въелась краска под ногти, где мозоли от карандаша и кистей оставили свой след.

— Вы рисуете, — сказала она утвердительно.

— Да, — растерянно ответила Кэтрин. — Учусь в академии.

Сирена отпустила её руку, улыбнулась краешком губ.

— Это видно. — Она кивнула на пальцы Кэтрин. — Такие руки бывают только у тех, кто много работает с кистью. Или с резцом. Искусство не скрыть.

Она развернулась и направилась к кабинке, ступая так же грациозно, как вошла. Каблуки отбивали дробь, и прихожане расступались перед ней, провожая взглядами. Кэтрин осталась стоять у скамьи, глядя ей вслед. В голове крутилось: «Сирена. Красивое имя. Необычное». И ещё — она угадала про руки. Сразу, с одного взгляда. В её голосе, в манере держаться чувствовалось что-то от людей искусства — та уверенность, которая бывает у тех, кто знает цену красоте. Кэтрин вдруг поймала себя на мысли, что восхищается этой женщиной: её спокойствием, её ухоженностью, тем, как легко она вписалась в пространство, где всё для неё оставалось чужим.

Она медленно двинулась к выходу, но перед дверью задержалась, обернулась на кабинку. Та была закрыта. За тонкой перегородкой угадывался силуэт женщины — прямая спина, руки, сложенные на коленях. Рядом, в своей половине, уже стоял отец. Сирена не крестилась, не склоняла голову — просто сидела и смотрела. Или ждала.

Кэтрин вышла на улицу. Вечерний воздух пах сыростью и опавшими листьями. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять странное беспокойство. «Искусство не скрыть» — эти слова застряли где-то под рёбрами.

Она пошла домой, и всю дорогу в голове крутились детали: ухоженные руки, золотой браслет, идеальная укладка. Всё это было из другого мира — мира, где женщины умеют быть красивыми, не оглядываясь на чьё-то неодобрение. Мира, куда ей вход был заказан с детства.

Остановившись у своего дома, она обернулась. Улица оставалась пустой, только фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Поднявшись в комнату, Кэтрин закрыла дверь, подошла к столу. Замерла. Потом медленно открыла ящик. Коробка лежала на месте, и в тусклом свете лампады бархат казался почти чёрным. Кэтрин протянула руку, коснулась его — ткань была прохладной, гладкой. Пальцы скользнули по крышке, остановились на краю. Она могла открыть. Могла взять то, что внутри. Могла сделать этот выбор.

Она отдёрнула руку и закрыла ящик.

Клуб гудел привычной ночной жизнью. Тяжёлые басы пульсировали в такт сотням сердец, софиты выхватывали из темноты танцующие тела, смех и звон бокалов сливались в единый гул. Когда они вернулись с дела, Нокс сразу спустился в подвал, Хантер ушёл к барной стойке, а Кейн молча свернул в вип-зону.

Вип-зона пустовала. Полумрак скрадывал очертания диванов, только тусклая лампа над столиком отбрасывала жёлтый круг света. Кейн плюхнулся на кожаную поверхность, вытянул ноги. Бармен принёс выдержанный виски, лёд отдельно. Кейн взял стакан, но не пил — просто держал в руке, наблюдая, как тают кубики, разбавляя янтарную жидкость. Мысли унеслись далеко. Слишком далеко, чтобы музыка или огни могли до них достучаться.

— Думал, ты с ними, — раздался голос сбоку.

Кейн не обернулся. Рид опустился на диван напротив, поставил на стол свой стакан. Достал из кармана зажигалку, щёлкнул раз, другой — нервный жест, который он позволял себе только в узком кругу. Взглянул на Кейна, прищурился.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Врёшь. — Рид откинулся на спинку. — Ты уже неделю ходишь как в жопу ужаленный. Не с нами, не на делах. Думаешь, я не замечаю?

Кейн усмехнулся в стакан, усмешка вышла кривая.

— Заметил.

— Ну?

Кейн помолчал. Смотрел на янтарную жидкость, на тающие кубики. Потом поднял глаза.

— Всё идёт по плану. С Кети.

Рид сразу понял, о ком речь. Брови дёрнулись, но лицо осталось невозмутимым.

— С дочкой священника, — сказал он ровно. — Та, с выставки.

— Да.

— Кейн, оставь её. Серьёзно. На хер тебе это надо?

— Поздно.

Рид поставил стакан, подался вперёд. Зажигалка осталась в пальцах — он вертел её, щёлкая крышкой.

— Что значит «поздно»?

— Я поставил ей условие. — Кейн говорил спокойно, даже лениво, но в голосе прорезалась та самая нотка, которую Рид узнавал слишком хорошо. — Она сама лишит себя девственности. Поймёт, готова ли быть моей.

Рид смотрел на него долгим взглядом. Зажигалка замерла.

— Ты ебанулся? Мы же договаривались. Помнишь? После всего того дерьма. Никаких девственниц, никаких поцелуев, никакой привязанности. Только трах и забыл.

— Помню.

— И ты сейчас серьёзно предлагаешь ей это? Вибратор, Кейн? Серьёзно? Она девственница, верующая, она даже не знает, что это такое. А ты даёшь ей игрушку и говоришь: «Давай, сама себя трахни, а потом приползи ко мне». Это не условие. Это какой-то пиздец.

Кейн молчал. Смотрел на лёд, который почти растаял, превратив виски в тёплую, мутноватую воду. Рид ждал, щёлкая зажигалкой. Потом подался вперёд, понижая голос.

— Почему не ты? Ты же мог взять её сам. Зачем эта херня?

Кейн поднял на него глаза. В них горел тот самый огонь — тёмный, жадный, который Рид уже видел однажды. Слишком хорошо видел.

— Если я возьму её сам, она будет делать это для меня. Чтобы угодить. Чтобы не потерять. Чтобы быть хорошей девочкой. А потом проснётся и поймёт, что не знает, хотела ли она этого на самом деле.

— И что?

— А если она сделает это сама — это будет только её решение. Она переступит через свою веру, через запреты, через всё, что ей вбили в голову. И сделает это ради того, чтобы быть со мной. — Кейн говорил, и в голосе звучала такая убеждённость, что Рид на секунду засомневался. — Это не насилие, Рид. Это свобода.

— Свобода, — повторил Рид. Зажигалка звякнула о стол. — Ты серьёзно? Ты манипулируешь ей с первого дня. Ты влез в её жизнь, ты окружил её, ты заставил её захотеть тебя. А теперь говоришь о свободе выбора?

— Я ничего не заставлял.

— Ты её загипнотизировал, блядь. Она смотрит на тебя как на икону. Ты это видишь или нет?

— Вижу. — Кейн откинулся на спинку, провёл рукой по лицу. — Но она полная противоположность той женщины. Понимаешь? Та была опытной, брала, привязывала меня к себе. А эта — чистая, верующая. Она не ищет власти. Она ищет... себя.

Рид замолчал. Взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он смотрел на Кейна, а в голове прокручивалось другое — тот звонок посреди ночи, голос, который шептал: «Убейте их, убейте, я не могу, она не вернётся». Он помнил, каким Кейн вернулся тогда — опустошённым, злым, готовым уничтожить всё вокруг. И как они с Ноксом и Хантером вытаскивали его из той ямы, месяц за месяцем.

— Ты боишься, — сказал Рид тихо. Это не было вопросом.

Кейн не ответил. Отвёл взгляд, сделал наконец глоток — виски успел нагреться и потерял вкус. Пальцы сжали стакан сильнее, костяшки побелели. Рид заметил, но не стал давить. Просто ждал.

— Я не хочу быть для неё таким, как та для меня, — сказал Кейн наконец. — Не хочу, чтобы она смотрела на меня и не видела себя.

Рид кивнул. Медленно, обдумывая.

— Ладно. Допустим, я понял про вибратор. — Он щёлкнул зажигалкой, убрал в карман. — Но ты рисовать начал, Кейн. Это-то зачем?

Кейн усмехнулся, усмешка вышла безрадостной.

— Она идеальна. Её тело, её линии, её свет... я просто хочу запечатлеть это. Пока она ещё не знает, кто я. Пока она ещё... чистая.

Рид покачал головой.

— Ты вляпался.

— Знаю.

— И что теперь?

Кейн смотрел на танцпол. Люди там казались ему далёкими, чужими — мельтешащие тени под мигающими огнями. Он думал о её комнате, об иконе в углу, о том, как она закрыла окно. Представлял, как она откроет ящик стола, как её пальцы коснутся бархата. Одна. В своей комнате. Перед ликом Девы Марии.

— Теперь жду. Если она сделает это сама — значит, я ей нужен. Не потому что я заставил, не потому что боится, не потому что должна. А потому что хочет. Сама.

— А если нет?

Кейн помолчал. Поставил стакан на стол, посмотрел на остатки льда, плавающие в мутной воде.

— Значит, я ошибся. И ей лучше без меня.

Рид смотрел на друга долгим взглядом. В голове крутилось одно: он боится. Боится не за неё — за себя. Боится повторить. Боится стать тем, кем была та женщина. И поэтому даёт этой девочке то, чего ему самому никто не дал. Право выбрать.

— Не делай из неё то, что из тебя сделали, — сказал Рид тихо.

Кейн поднял на него глаза. В них было что-то, чего Рид не видел очень давно. Не уверенность, не одержимость. Скорее надежда.

— Не сделаю.

Рид поднялся. Замер на секунду, глядя на друга сверху вниз. Потом развернулся и вышел, оставляя Кейна одного.

Кейн остался в полумраке вип-зоны. Смотрел на пустой стакан, на тающий лёд. Потом перевёл взгляд на танцпол, где кружились огни, мелькали фигуры, шла своя, чужая жизнь. Он думал о её руке, которая отдёрнулась от коробки в последний момент. О том, как она стояла у окна, глядя в темноту.

Она ещё не готова. Но будет.

Он поднялся, оставил стакан на столе, вышел из вип-зоны. Свет софитов на мгновение ослепил, но он уже знал, куда идти. В голове пульсировало одно: в этот раз всё по-другому. Должно быть по-другому.

Кэтрин сидела на лекции, но не слышала ни слова.

«Сабмиссив». Он произнёс это так, будто она должна была понять. Будто это было что-то очевидное. Она не знала. И это незнание раздражало, пугало, заставляло сжимать карандаш так, что пальцы белели.

После пар ноги сами принесли её в университетскую библиотеку.

Здесь всегда было тихо. Высокие стеллажи уходили вверх, к потолку, заставленному старыми книгами. Пахло бумагой, пылью и тем особенным запахом, который бывает только в местах, где хранятся знания. Кэтрин прошла между рядами, рассматривая корешки. Религия. Философия. Искусство. Всё то, что было ей знакомо.

Ей нужно было что-то другое.

Она остановилась перед секцией психологии, провела пальцами по книгам. «Психология отношений», «Сексуальность в современном мире», «Интимная жизнь». Ничего из этого она никогда не открывала. Дома такие книги были под запретом. Здесь — никто не смотрел.

Кэтрин потянулась к полке, но не успела.

— Ты чего ищешь?

Голос за спиной прозвучал неожиданно резко. Кэтрин обернулась.

Девушка стояла в проходе, прислонившись плечом к стеллажу. Чёрные волосы собраны в тугой высокий хвост, открывая острые скулы и длинную шею. На ней был строгий тёмно-синий костюм — пиджак, юбка-карандаш, туфли на низком каблуке. И очки в тонкой металлической оправе, которые делали её похожей на ту самую отличницу, которая знает больше всех и не боится это показывать.

Кэтрин узнала её. Видела в коридорах, в столовой, однажды — в очереди за кофе. Девушка с филологического, кажется. Та, которая могла одним взглядом поставить на место любого, кто лез не в своё дело. Про неё ходили слухи: резкая, острая на язык, из тех, кто не молчит, даже когда лучше бы промолчать. Кэтрин помнила, как она отшила парня на первом курсе при всём потоке — так, что тот потом неделю ходил красный.

— Я... ищу кое-что, — ответила Кэтрин неуверенно.

— Вижу. — Девушка кивнула на полку психологии. — И судя по тому, как ты мнёшься, ты сама не знаешь, что именно.

— Знаю, — Кэтрин сглотнула. — Я ищу информацию о... — Она запнулась.

— О? — девушка приподняла бровь.

— О том, что такое сабмиссив.

Повисла тишина. Девушка смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулась — не зло, скорее с интересом.

— В университетской библиотеке ты этого не найдёшь. — Она оттолкнулась от стеллажа, подошла ближе. — Вся инфа такого рода либо в закрытых базах, либо в сети. Тебе нужен компьютер. Или телефон.

Кэтрин опустила глаза.

— У меня нет ни того, ни другого.

Девушка замерла. Секунду смотрела на неё, будто ждала, что это шутка. Потом её лицо изменилось — удивление смешалось с чем-то похожим на недоверие.

— Ты серьёзно? Вообще?

— Вообще.

— Охренеть. — Девушка покачала головой. — Ладно. Я заканчиваю через десять минут, сменщица скоро придёт. — Она взглянула на часы на запястье. — Если хочешь, можем сходить в кофейню. У меня с собой планшет. Я покажу, что надо, ну и сама кое-что знаю.

Кэтрин колебалась. С одной стороны — незнакомка, резкая, чужая. С другой — вопрос, который не давал покоя, и больше не у кого было спросить.

— Хорошо, — сказала она.

— Сэйдж, — девушка протянула руку. — Сэйдж Уэбб.

Кэтрин вложила свою ладонь в её.

— Кэтрин.

— Знаю, — Сэйдж усмехнулась. — Ты та самая художница, которая с Кейном Вулфом ходит. У нас тут сплетни быстрее ветра разносятся.

Кэтрин покраснела, но ничего не сказала.

Кофейня находилась через дорогу от университета. Маленькая, уютная, с диванами у окна и запахом свежесваренного кофе. Сэйдж выбрала столик в углу, откуда видно весь зал, и сразу заказала себе чёрный американо без сахара.

— Терпеть не могу сладкое, — пояснила она, когда Кэтрин смущённо разглядывала меню. — Бери то, что любишь. Кофе должен приносить удовольствие, а не соответствовать ожиданиям.

Кэтрин заказала капучино с корицей. Сэйдж одобрительно кивнула.

Когда напитки принесли, она достала из сумки планшет, открыла браузер. Пальцы быстро забегали по экрану.

— Итак, сабмиссив, — начала она, понизив голос, хотя вокруг никого не было. — В двух словах — это роль в BDSM-отношениях. Нижняя. Та, кто отдаёт контроль. — Она подняла глаза на Кэтрин. — Ты вообще в курсе, что такое BDSM?

— Не совсем, — призналась Кэтрин.

— Ну, базово: это аббревиатура. BD — bondage, дисциплина. DS — доминирование, подчинение. SM — садизм, мазохизм. — Сэйдж говорила быстро, уверенно, как лектор. — Всё вместе — про игры с властью, про контроль, про доверие. Ключевое слово — доверие. Без него это просто насилие.

Кэтрин слушала, сжимая чашку. Слова были новыми, непривычными, но не пугали. Скорее завораживали.

— А сабмиссив — это та, кто подчиняется? — уточнила она.

— Да. Но не потому, что слабая, а потому что выбирает отдать контроль. — Сэйдж развернула экран. — Вот, смотри. Это основные роли: доминант и сабмиссив. Доминант — тот, кто ведёт. Сабмиссив — тот, кто доверяет. Понимаешь разницу?

Кэтрин кивнула, вглядываясь в текст на экране.

— Можно посмотреть... видео? — спросила она тихо.

Сэйдж усмехнулась.

— Смелая. — Она уже открывала поиск. — Ладно. Смотри.

Первое видео было коротким — всего минута. Светлая комната, женщина на коленях, мужчина рядом. Он гладил её по волосам, что-то шептал. Ничего откровенного, но взгляд женщины — доверчивый, почти молитвенный — заставил Кэтрин замереть. Она узнала это выражение. Сама так смотрела на Кейна.

Сэйдж заметила её реакцию, но ничего не сказала. Открыла следующее.

— Это, — пояснила она, — больше про эстетику. Смотри, как работают с верёвками.

На экране было видео, снятое как художественная зарисовка. Японское шибари — сложные узоры из красной верёвки оплетали тело девушки, подчёркивая каждый изгиб. Кэтрин смотрела, затаив дыхание. Это было красиво. Совсем не страшно.

— Верёвки, — повторила она. — Он говорил про... чистый холст.

— Что?

— Ничего. — Кэтрин мотнула головой. — Покажи ещё.

Сэйдж пролистала планшет. Теперь на экране появились изображения — наборы инструментов, аккуратно разложенные на тёмном бархате.

— Это флоггеры, — она указала на веерообразные плети с мягкими кожаными хвостами. — Для тех, кому нравится ощущение жара, разогрева, но не острая боль. А это — стеки, они оставляют более чёткий след. И зажимы — на соски, на губы, цепочки с грузиками. Свечи из низкоплавкого воска — капли горячие, но не обжигают, если знать, как использовать.

Кэтрин смотрела, и в голове складывалась картинка. Его руки, его голос, его слова. Всё это было в том мире, который он предлагал. Не боль — ощущения. Не насилие — игра.

— А это, — Сэйдж переключила изображение, — наручники, кожаные или металлические, повязки на глаза, кляпы. Для ограничения чувств. Когда не видишь, не можешь говорить — всё остальное обостряется.

— Он говорил про доверие, — сказала Кэтрин тихо. — Что это... полное доверие.

— Он прав, — Сэйдж отложила планшет. — В этом вся суть. Доверие, которое сильнее страха.

Она открыла ещё одно короткое видео — сцена с повязкой на глазах. Женщина сидела с закрытыми глазами, мужчина водил пером по её телу, и она выгибалась от каждого прикосновения, не зная, что будет дальше. Кэтрин смотрела, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Это не страшно, — сказала она. — Это... красиво.

— Есть такое, — согласилась Сэйдж. — В нормальных отношениях BDSM — это искусство. Не про боль, а про ощущения. Про доверие.

Она помолчала, взглянула на Кэтрин, потом добавила:

— Хотя бывает и по-другому. Есть люди, которым нравится жёстче. Более интенсивные ощущения, более глубокая отдача контроля. Но это всегда — по согласию. Оба знают, на что идут, и оба хотят этого. Без исключений.

Кэтрин кивнула. В голове пронеслось: он мог бы быть жёстким. Она видела его холодные глаза, его уверенность. Но он выбрал другое. Он выбрал дать ей выбор.

Сэйдж закрыла планшет, откинулась на спинку дивана. Несколько секунд они сидели молча, и Кэтрин чувствовала, как слова подступают к горлу. Она никогда не говорила этого вслух. Никому. Но устала молчать. Устала нести это одна.

— Ладно, — Сэйдж посмотрела на неё в упор. — Я могу всё понять, но для чего тебе эта информация? Ты же не просто так в библиотеке торчала.

Кэтрин сжала чашку. Слова сами рвались наружу.

— Есть один человек, — начала она тихо. — Он... он предложил мне условие. Я должна сама лишить себя девственности. С помощью... вибратора, который он дал. И если я сделаю это — он поймёт, что я готова.

Сэйдж отставила чашку. Её глаза сузились, но не в осуждении — в осмыслении.

— Ты серьёзно? — В её голосе мелькнуло удивление. — Он дал тебе вибратор и сказал: «Давай, сама себя трахни, а потом приползи»?

— Не так, — Кэтрин покачала головой. — Он сказал, что первый опыт часто бывает болезненным и неловким. И он не хочет быть частью этого. Не хочет, чтобы я вспоминала его и думала о боли.

Сэйдж присвистнула. Потом её брови поползли вверх.

— Погоди. Это Кейн? — Она уже знала, но сейчас в её голосе появилось новое понимание. — Твой Кейн Вулф — любитель BDSM?

— Кажется, да, — Кэтрин кивнула.

— Ну и ну. — Сэйдж откинулась на спинку, покачала головой. — Так вот почему он перевёлся... Не для учёбы, а чтобы найти себе... — Она запнулась, посмотрела на Кэтрин. — Чтобы найти тебя.

Кэтрин молчала. Сэйдж долго смотрела на неё, потом спросила:

— И как ты себя чувствовала? Когда он... ну, когда он прикасался к тебе?

Кэтрин подняла глаза. Вопрос застал врасплох.

— Я... — она запнулась. — Я чувствовала себя живой. Впервые в жизни я чувствовала, что хочу чего-то по-настоящему. Сама.

— А когда он дал тебе вибратор?

Кэтрин опустила взгляд в чашку.

— Я разозлилась. Подумала, что он не хочет брать на себя ответственность. Что он просто трус.

— А теперь?

Кэтрин помолчала. В голове проносились обрывки разговора с Кейном, его слова о доверии, о выборе, о том, что он не хочет быть частью её боли.

— Теперь я думаю... может, он боится. За меня.

Сэйдж кивнула, обдумывая.

— Слушай, про девственность. — Она подалась вперёд, понижая голос. — Это, по сути, миф. Понимаешь? Плева — она разная у всех. У кого-то тонкая, у кого-то толстая. У некоторых рвётся вообще не от секса, а от спорта или даже от тампона. И кровь — не показатель. У многих её вообще нет. Так что не парься на этот счёт. Больно может быть, если нервничаешь, если не готова. Но не обязательно. И не у всех.

Кэтрин слушала, и внутри отпускало. Не всё, но часть того груза, который давил с того самого вечера, исчезла.

— А его просьба? — спросила она. — С вибратором?

Сэйдж усмехнулась.

— Если честно, я не очень понимаю, зачем ему это. Но, может, он боится сделать тебе больно. Или боится, что ты сделаешь это для него, а не для себя. — Она пожала плечами. — В любом случае, решать тебе. Если хочешь — делай. Если нет — не делай. Твоё тело, твой выбор.

Кэтрин смотрела на неё и чувствовала странную благодарность. Ни осуждения, ни жалости. Просто факты.

— А ты откуда так много знаешь? — спросила она. — Тоже изучала?

Сэйдж замерла на секунду, потом усмехнулась.

— Изучала. Для курсовой. — Она помолчала, и в её голосе мелькнуло что-то, чего Кэтрин не смогла определить. — И не только для курсовой. Некоторые вещи лучше знать на собственном опыте.

Кэтрин хотела спросить, что это значит, но не решилась.

— Спасибо, — сказала она. — Мне... было приятно поговорить.

— Взаимно, — Сэйдж допила свой американо. — Ты не такая, как я думала.

— Какая?

— Из тех, кто молчит и терпит. А ты — ищешь. Это круто.

Кэтрин улыбнулась.

— Если хочешь, приходи на службу в воскресенье. В церковь Святого Сердца.

Сэйдж рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову.

— Я не боюсь своих грехов, Кэтрин. — Она встала, собрала планшет в сумку. — Но кофе выпить ещё раз с тобой — с удовольствием.

Кэтрин смотрела, как она выходит, прямая, уверенная, с этим своим тёмным хвостом и острыми очками.

Она допила остывший капучино, расплатилась и вышла на улицу.

Вечерний воздух пах сыростью и свободой. Кэтрин шла домой и прокручивала в голове их разговор. Слова Сэйдж о том, что девственность — миф, что больно может быть, если нервничаешь, что её тело — её выбор. Она никогда не думала об этом так. Никто никогда не говорил ей, что у неё есть право выбирать.

Она остановилась у своего дома, посмотрела на окно своей комнаты. Оно было закрыто. Засов на месте. Но теперь она знала, что это не навсегда.

Кэтрин зашла внутрь, поднялась к себе. Подошла к столу, открыла ящик. Коробка лежала на месте, бархат тускло поблёскивал в свете лампады.

Она протянула руку, коснулась её. Пальцы скользнули по прохладной ткани, задержались на краю крышки. Она не открыла коробку, но и не отступила. Это было первое прикосновение без страха.

Ужин тянулся бесконечно. Кэтрин чувствовала на себе взгляд отца — тяжёлый, изучающий, но он не заговаривал, только перебирал ложкой в тарелке. Она почти доела, когда он отложил столовые приборы.

— Кэтрин, мне нужно с тобой поговорить.

Она подняла голову. В его голосе не было привычной мягкости.

— Сегодня приходил Сэм. — Отец смотрел на неё в упор. — Он рассказал, что вокруг тебя крутится какой-то молодой человек. Вулф. Сын тех самых Вулфов.

Кровь отлила от лица. Она сжала вилку.

— И что?

— Сэм беспокоится о твоей добродетели. — Голос отца стал твёрже. — Я тоже. Что происходит?

Она выпрямилась.

— Ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться.

— Ничего такого? — Отец подался вперёд. — Этот парень провожает тебя после занятий, вы вместе появляетесь в университете. Сэм видел, как ты выходила из его машины. Поздно вечером.

— Я уже взрослая, папа.

— Тебе девятнадцать. Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Эти люди... — Он запнулся. — У них другие ценности. Ты не должна с ним встречаться.

— Мне всё равно, что думает Сэм. И мне нравится Кейн.

— Кэтрин! — Отец ударил ладонью по столу. Тарелки звякнули. — Ты не понимаешь, что говоришь. Сэм — хороший молодой человек. Он станет мне заменой, когда я уйду. Вы должны пожениться.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Что?

— Я уже говорил с ним. Он согласен. Вы будете вместе, ты продолжишь помогать в церкви, воспитывать детей в вере. Это правильный путь.

Она встала. Стул отодвинулся с резким скрипом.

— Я не хочу этого.

— Ты не знаешь, чего хочешь, — в его голосе проскользнула сталь. — Этот Вулф, его деньги, его машины — ты думаешь, это любовь? Он из семьи, которая нажила состояние на лекарствах, на крови больных. Ты хочешь быть частью этого?

Кэтрин вспыхнула.

— Ты думаешь, что я ради денег с ним? — Голос сорвался. — Папа, я думала, ты знаешь меня лучше всех! Но оказалось, что нет.

Слёзы жгли глаза — от обиды, от горечи, от того, что он мог подумать о ней такое.

Отец открыл рот, но она не дала ему сказать.

— Я не хочу связывать свою жизнь с церковью. Я люблю Бога, но хочу идти своим путём.

— Ты портишь себе жизнь. Этот парень, его деньги, его машины — всё иллюзия. Он не даст тебе того, что нужно.

— А что нужно? — Она смотрела на него, и впервые в жизни не отводила взгляда. — То, что решаешь ты? Сэм? Может, сам Господь спустится и скажет, за кого мне выходить?

— Не кощунствуй!

— Я не кощунствую. — Она говорила тише, но твёрже. — Я хочу, чтобы ты услышал меня. Бог не говорит то, что диктуешь ты. Он в моём сердце. И я слышу его иначе.

Отец побледнел. Секунду он смотрел на неё, потом медленно сел.

— С этого дня, — в его голосе зазвенел металл, — провожать и встречать тебя из университета будет Сэм. Я уже договорился. Ты не будешь больше одна.

Кэтрин смотрела на него, и внутри всё обрывалось. Он отнимал у неё последнее.

— Ты не можешь так поступить.

— Могу. Я твой отец.

Она развернулась и вышла. Не побежала — прошла медленно, чеканным шагом, чувствуя его взгляд между лопаток. Поднялась к себе, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

В груди кипело. Злость, обида, бессилие.

Она стояла, пока шаги за дверью не затихли. В доме воцарилась тишина — та самая, которая бывает после большого скандала, когда каждый заперся в своей комнате и никто не хочет делать первый шаг. Потом медленно выдохнула, разжала кулаки. Подошла к столу, выдвинула ящик. Коробка лежала на месте, бархат поблёскивал в тусклом свете лампады. Она взяла её, подошла к окну. Распахнула створку — ночной воздух ворвался в комнату, прохладный и свежий.

Закрыла дверь на замок. Впервые.

Потом села на кровать, поставила коробку рядом. Долго смотрела на неё, сжимая пальцы. Внутри всё сжалось, но где-то глубоко пульсировало: «Он сказал, что я ради денег. Он не знает меня. Но я знаю. Я делаю это не для Кейна. Не против отца. Для себя».

Она открыла крышку.

На чёрном бархате лежал вибратор. Небольшой, изящный, с плавными линиями. Кэтрин взяла его в руки — холодный, гладкий, тяжелее, чем она ожидала. Провела пальцем по поверхности, нашла кнопку. Нажала.

Вибрация разлилась по ладони, заставила вздрогнуть. Звук был низким, ровным, пульсирующим. Она смотрела на предмет в своей руке — странно держать то, что должно быть внутри неё. Но не страшно.

Она выключила, положила рядом. Стянула юбку, сняла трусики. Легла на спину, смотрела в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно.

Взяла вибратор снова. Включила. Поднесла к животу — вибрация пробежала по коже, заставила мышцы напрячься. Ниже, к лобку. Тепло разливалось, но это было не то.

Она раздвинула ноги, коснулась себя. Влага была — она чувствовала, как скользят пальцы. Вибратор коснулся клитора — и тело выгнулось само. Она закусила губу, прислушиваясь к себе. Это было приятно. Остро, непривычно.

Она опустила вибратор ниже, к входу. Замерла. Смотрела на потолок, на икону в углу, на открытое окно.

«Я делаю это для себя».

Она ввела вибратор внутрь медленно, сантиметр за сантиметром. Стенки сжимались, сопротивлялись. Боль пришла резко — острая, короткая. Она замерла, сжимая зубы. Это длилось недолго. Боль утихла, сменилась ощущением полноты, растяжения.

Она замерла, давая себе привыкнуть. Потом осторожно повела вибратором наружу и снова внутрь. Медленно, неуверенно. Нашла ритм — неловкий, сбивчивый, но свой.

Влага помогала скольжению, и каждое движение отдавалось где-то глубоко, внизу живота. Она закрыла глаза — и перед ними всплыло его лицо. Его руки, его голос. Но она отогнала этот образ. Сейчас — только она. Только её тело, её решение.

Ритм ускорился, дыхание сбилось. Внутри нарастало напряжение, тугое, горячее. Она уже была близко, когда в коридоре послышались шаги.

Кэтрин замерла, зажав вибратор внутри, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Шаги приближались, тяжёлые, медленные. Остановились у её двери.

Тук-тук.

— Кэти.

Голос отца. Она не дышала.

— Кэти, я знаю, ты меня слышишь.

Слёза скатилась по щеке, горячая, злая. Она смотрела на дверь, не в силах вымолвить ни слова.

— Я хочу только лучшего для тебя. Ты должна это понять.

Она молчала. Слышала, как он стоит за дверью, ждёт. Потом шаги удалились.

Кэтрин лежала, чувствуя, как пульсация внизу живота затихает, сменяется пустотой. Она выключила вибратор, положила рядом. Коснулась себя — пальцы были влажными, но чистыми. Ни крови, ни боли. Только странное чувство пустоты, которая теперь была её.

Она смотрела на дверь долгую минуту. Потом перевела взгляд на икону, на открытое окно.

Долго лежала, не шевелясь. Потом медленно натянула одеяло до подбородка, сжала в руке край простыни. Рядом, на подушке, лежал вибратор — холодный, чужой, но теперь её. Она не убрала его. Оставила как напоминание.

Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.

Она сделала это. Сама. Не для Кейна, не против отца. Для себя.

И никто не мог у неё это отнять.

Утром Кэтрин проснулась раньше будильника. Несколько секунд лежала, глядя в потолок, ощущая странную лёгкость там, где ещё вчера было напряжение. Она повернула голову — вибратор всё ещё лежал на подушке, холодный и чужой, но теперь её. Она взяла его, открыла ящик стола, убрала в коробку. Подумала секунду, потом сунула коробку в сумку.

Пусть лучше будет с ней. Не под взглядом иконы.

В коридоре она столкнулась с Сэмом. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, с лицом, которое пыталось быть спокойным, но выходило каменным.

— Готова? — спросил он.

— Да.

Они вышли из дома. Сэм шёл рядом, не касаясь, но так близко, что она чувствовала его присутствие каждой клеткой. Молчание давило. Он не задавал вопросов, не пытался заговорить. Просто шёл, как тень, которую невозможно сбросить. Утро было свежим, солнце уже начинало припекать, и тени становились короче. Кэтрин смотрела под ноги, на асфальт, и думала о том, что ещё неделю назад этот путь казался ей привычным. А теперь каждый шаг рядом с Сэмом отдавался в висках глухим раздражением.

В университете он проводил её до аудитории, замер у двери.

— Я буду ждать после пар.

— Я помню.

Она вошла, села на своё место. Стул рядом пустовал. Кейн не пришёл.

Кэтрин вздохнула — выдох получился длинным, освобождающим. Внутри разлилось облегчение. Она не знала, радоваться этому или тревожиться, но сегодня ей не нужно было прятать взгляд, бороться с собой, притворяться, что его присутствие её не касается. Сегодня она могла дышать. Лекция тянулась медленно, но она почти не заметила, как пролетело время. Мысли возвращались к сумке, к коробке, к телефону, которого у неё ещё не было, но который уже стал символом чего-то важного.

Когда прозвенел последний звонок, Кэтрин собрала вещи медленнее обычного. Ей нужно было перехватить Сэйдж до того, как Сэм успеет её перехватить.

Она нашла Сэйдж в библиотеке. Та сидела за стойкой, листая что-то в планшете, и, когда Кэтрин приблизилась, подняла голову с лёгкой улыбкой.

— Ты выглядишь так, будто у тебя план.

— Мне нужен телефон, — сказала Кэтрин без предисловий. — И предлог, чтобы избавиться от надзирателя. Через сколько ты заканчиваешь?

Сэйдж усмехнулась.

— Прямо сейчас. — Она захлопнула планшет, сунула в сумку. — Надзиратель? Это звучит интригующе.

— Ты ещё не видела.

Они вышли в холл. Сэм стоял у окна, сложив руки на груди, и сканировал взглядом каждого, кто выходил из аудиторий. Когда увидел Кэтрин, выпрямился, готовясь идти за ней.

— Кто это? — спросила Сэйдж, прищурившись.

— Тот, кого отец приставил охранять мою добродетель.

Сэйдж приподняла бровь.

— Охренеть.

Они подошли к Сэму. Он перевёл взгляд с Кэтрин на Сэйдж, и его лицо стало ещё жёстче.

— Кэти, ты же знаешь условия, — начал он, делая шаг вперёд и протягивая руку, чтобы взять её за локоть.

Кэтрин отдёрнула руку. Сэйдж мгновенно шагнула между ними, перекрывая ему обзор.

— Условия? — её голос сочился иронией. — Пай-мальчики из церкви... хм, интересно.

Сэм сделал вид, что не замечает её. Смотрел только на Кэтрин, обходя Сэйдж сбоку.

— Кэти, — повторил он, и в голосе прорезались приказные нотки. — Ты должна идти со мной.

— Должна? — Сэйдж снова оказалась перед ним, не давая приблизиться. — А кто ты ей, папочка? Муж? Жених? Охрана?

— Это не твоё дело, — процедил Сэм, делая ещё одну попытку обойти её.

— Это моё дело, когда ты стоишь на пути у девушки, которая хочет выпить кофе со своей подругой.

Сэм покраснел. Сжал кулаки. Его дыхание стало тяжёлым.

— Ты не понимаешь...

— О, я понимаю, — перебила Сэйдж, и в голосе зазвенела сталь. — Ты из тех, кто решает за других. Только вот Кэтрин уже взрослая. И если она хочет пойти со мной, она пойдёт. Без твоего разрешения.

Сэм смотрел на неё, и в его глазах плескалась злость, смешанная с бессилием. Он перевёл взгляд на Кэтрин, и в этом взгляде было что-то, чего она раньше не замечала — не забота, не любовь. Собственничество.

— Ты позволишь ей так со мной разговаривать?

Кэтрин посмотрела на него спокойно. В голове пронеслось: «Он всегда был таким. Я просто не видела».

— Она моя подруга, Сэм. И я пойду с ней.

Он побледнел. Секунду стоял, переваривая, потом выдохнул сквозь зубы:

— Я расскажу твоему отцу. О том, что ты делаешь. О том, с кем ты...

Кэтрин почувствовала, как внутри что-то оборвалось, а потом расправилось. Страх, который держал её все эти годы, вдруг показался смешным. Она посмотрела на Сэма и поняла: его угрозы больше не имеют власти.

— Рассказывай, — сказала она ровно. — Мне всё равно.

Слова вырвались легко, и она сама удивилась, как это просто — сказать. Внутри не было страха. Только усталость и странное облегчение. Теперь уже всё равно, что он узнает.

Сэм развернулся и ушёл быстрым шагом, даже не оглянувшись.

Сэйдж проводила его взглядом, покачала головой.

— Он прям таки душит своим вниманием.

— Раньше я этого не замечала, — сказала Кэтрин тихо. — А сейчас... сейчас он стал невыносимым. Как будто я смотрела на него всю жизнь и только сегодня увидела.

Они пошли по коридору. Сэйдж шла рядом, не торопясь, и Кэтрин заметила, как та поглядывает на неё с любопытством.

— Ладно, — сказала Сэйдж. — Что за телефон тебе нужен?

— Недорогой. Простой. Чтобы звонить.

— И чтобы в нём был интернет, — добавила Сэйдж. — Для таких, как мы, без сети сейчас никак.

Они вышли из университета, и солнечный свет ударил в глаза, заставляя щуриться. Кэтрин полезла в сумку, достала кошелёк.

— У меня есть двести долларов. Откладывала с продаж картин.

Сэйдж присвистнула.

— Не густо, но на стартовый телефон хватит. Пошли в магазин через дорогу.

---

Магазин электроники оказался маленьким, заставленным стеллажами с чехлами, наушниками, зарядками. Кэтрин растерянно огляделась. Сэйдж сразу направилась к витрине с телефонами.

— Вот эти — самое то. Не бренд, но работает.

Кэтрин взяла в руки один из них — чёрный, сенсорный, с гладким, прохладным стеклом. Она повертела его, взвешивая на ладони. Её первый телефон. В детстве она завидовала одноклассницам, которые переписывались в мессенджерах, но отец говорил, что это лишнее, что от мира нужно ограждаться, что телефон — путь к искушению. А теперь она держала его в руках, и это было странно — предмет, который всю жизнь был под запретом, оказался просто пластиком и стеклом. Не страшным. Не греховным. Просто вещью.

Она задержала дыхание, всё ещё сомневаясь, потом медленно выдохнула.

— Этот, — сказала она.

Продавец назвал цену — сто шестьдесят. Кэтрин отсчитала купюры, расплатилась. Он протянул чек и спросил:

— Сим-карту нужна?

Кэтрин моргнула, не понимая.

— Это чтобы звонить и в интернет выходить, — пояснила Сэйдж. — Мы сейчас купим, я помогу настроить.

Она перевела взгляд на Кэтрин, и в её глазах мелькнуло удивление.

— У тебя вообще никогда не было телефона?

— Никогда, — ответила Кэтрин.

Сэйдж покачала головой, но ничего не сказала. В небольшом киоске рядом они взяли самую дешёвую сим-карту. Сэйдж вставила её, включила телефон, быстро пробежалась пальцами по экрану.

— Готово. Мой номер уже в контактах.

Кэтрин взяла телефон, спрятала в сумку рядом с коробкой. Два предмета — один символ её падения, другой символ её свободы — лежали теперь рядом.

— Пойдём, кофе выпьем, — сказала Сэйдж.

Они вышли из магазина. Сэйдж задержалась на секунду, поправляя лямку сумки, и Кэтрин оказалась на шаг впереди. И вдруг почувствовала — кожей, затылком, каждой клеткой. Знакомое тепло, знакомое присутствие. Воздух стал гуще, тяжелее, и она замерла на мгновение, прежде чем поднять голову.

На другой стороне улицы, у знакомого чёрного автомобиля, стоял Кейн. Прислонился к капоту, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на неё. В его глазах не было ни злости, ни нетерпения — только спокойная уверенность человека, который знает, что она подойдёт.

Или, может, человека, который просто ждал. Ждал, пока она сама сделает шаг.

Сэйдж подошла, проследила за её взглядом.

— Лёгок на помине, — прокомментировала она. — Он, видно, следит за тобой.

Кэтрин не отвела взгляда от его фигуры.

— Он просто знает, где меня искать.

Сэйдж перевела взгляд с Кейна на Кэтрин, и в её глазах мелькнуло что-то понимающее.

— Мне нравится бесить таких, как Сэм, — сказала она негромко. — А этот... он другой. С ним тебе самой решать. Тебе нужна помощь отшить ещё одного? Или сама справишься?

Кэтрин ощутила тяжесть сумки на плече — там, где коробка с вибратором лежала рядом с новым телефоном. Два её выбора, два доказательства, что она может. Она сделала это. Сама.

— Сама, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Сэйдж хлопнула её по плечу.

— Удачи.

Она отошла в сторону, скрестив руки на груди, готовая наблюдать, но не вмешиваться.

Кэтрин глубоко вдохнула. Перешла улицу. Кейн не двинулся с места, но его глаза следили за каждым её шагом, и в этом взгляде не было привычной хищной настороженности — только ожидание.

Она остановилась в шаге от него. Он молчал, давая ей первой начать разговор. Коробка в сумке вдруг показалась тяжёлой — или это было не вес, а осознание того, что он знает? Что-то в его взгляде говорило: он понимает. Не спрашивает, не проверяет. Просто знает.

Его губы чуть дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке.

Она посмотрела ему в глаза.

— Привет, — сказала она.

Кейн сделал шаг ей навстречу, и прежде чем она успела сказать еще хоть слово, его губы накрыли её.

Поцелуй был другим — уверенным, властным, таким, что последние сомнения, державшие её последние дни, рассыпались в прах. Она боялась этого момента — боялась, что он спросит, боялась, что не сможет ответить, боялась, что передумает. Но сейчас, чувствуя его руку на затылке, его язык, вторгающийся в её рот, она поняла: она хотела этого. Всё это время хотела.

Он отстранился первым, оставив её губы влажными и горящими. Она перевела дыхание, пытаясь собрать мысли, но он не дал ей времени.

— Ты знаешь, — сказала она утвердительно.

Кейн улыбнулся краешком губ.

— Я догадался.

— Как? — выдохнула она.

— Ты открыла окно. Впервые после того, как я дал тебе коробку.

Кэтрин залилась краской. Она думала, что это был её секрет, её тихая ночь, её выбор. А он знал. Знал всё время. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

Он шагнул в сторону, открывая дверь машины.

— Поехали.

Она посмотрела на него, потом на чёрный салон, и внутри шевельнулась знакомая тревога. Но не страх. Что-то другое.

— За мной ходит Сэм, — сказала она быстро. — Отец приставил его охранять мою добродетель.

Кейн рассмеялся — коротко, хрипло.

— Охранять уже нечего.

Она почувствовала, как краска заливает щёки, но не отвела взгляда.

— Да, — сказала она твёрдо.

Он придержал дверцу, жестом приглашая её внутрь.

— Кэти, если ты сейчас уедешь со мной, дороги обратно не будет.

Она помедлила секунду. Вспомнила коробку в сумке, телефон, который купила сама, слова отца, взгляд Сэма, своё отражение в зеркале после той ночи. Всё, что она сделала, привело её сюда.

Она села.

В машине тишина была другой — не давящей, а наполненной. Кэтрин смотрела в окно на проплывающие огни, потом перевела взгляд на его руки, лежащие на руле. Уверенные, спокойные.

— Я немного навела справки, — сказала она, не глядя на него.

Он бросил быстрый взгляд в её сторону.

— И что ты думаешь?

Она сжала пальцы на коленях.

— То, что я видела... не выглядит ужасно. Скорее незнакомо. Я поняла, что бывает жёстко, но то, что было сдержаннее... выглядело вполне приемлемо.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

Лофт встретил её мягким полумраком и тишиной. В прошлый раз она чувствовала себя здесь чужой, неуютной, замерзающей среди чёрного мрамора и стерильной чистоты. Сейчас всё казалось иначе. Возможно, потому, что она знала: здесь он рисовал её. Здесь он ждал её решения.

Она медленно прошла вглубь, чувствуя его взгляд на своей спине. Воздух был тяжёлым, густым, и каждый шаг давался с усилием. Кейн закатал рукава рубашки, расслабил ворот — движения неторопливые, но в них чувствовалась та самая уверенность, от которой у неё внутри всё сжималось.

Она перевела взгляд на картины у окна.

Несколько законченных полотен стояли на подставках. Она прошла мимо, задерживаясь на каждой. Её портреты — она узнавала себя в изгибе шеи, в линии плеч. И одна, у которой она остановилась.

Она была изображена со спины, но будто обернулась — подбородок касался плеча, волосы распущены и падают на обнажённую спину. Губы приоткрыты, глаза закрыты. Это было не сном и не пробуждением — момент перед поцелуем. Или после.

Кэтрин поднесла руку, кончиками пальцев провела по нарисованным губам. Холст был прохладным, но ей казалось, что она чувствует тепло.

— Кэти.

Она обернулась.

Кейн сидел в кресле у окна. Спина прямая, руки лежат на подлокотниках. Взгляд — собранный, серьёзный, без той ленивой полуусмешки, к которой она привыкла. В нём было что-то новое.

— С этого момента у нас будут правила, — сказал он ровно. — Ты приходишь сюда после каждой пары. Без опозданий. Это первое.

Кэтрин слушала, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он говорил о вещах, которые она не до конца понимала, но в его голосе чувствовалась такая уверенность, что ей не хотелось перебивать.

— Второе. Если тебе что-то не нравится или ты хочешь остановиться — ты говоришь слово, и я останавливаюсь. Сразу. Без вопросов.

— Какое слово? — спросила она.

— Ты его выберешь сама. Любое.

Кэтрин подумала. В голове всплыло единственное, что имело значение.

— Аминь.

Кейн усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему.

— Боишься, что без него не отпустят грехи?

Она подняла на него глаза.

— Думаю, это уместно.

В её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала.

— Хорошо, — кивнул он. — Дальше. Всё, что я предлагаю, мы делаем. Но у тебя всегда есть слово. Это твоя защита. Пользуйся им, когда почувствуешь, что нужно остановиться. Я не обижусь.

Она кивнула, обдумывая.

— Наказания я тоже использую, — продолжил он, и в голосе появилась та самая интонация, от которой у неё внутри всё сжималось. — Но в твоём случае они будут скорее мотивирующими. Чтобы ты запоминала правила.

— А если я не захочу чего-то? — спросила она.

— Тогда мы не будем этого делать. Я же сказал: у тебя есть слово.

— А если я захочу, но не знаю, как сказать?

Кейн посмотрел на неё долгим взглядом.

— Тогда скажешь так, как умеешь. Я пойму.

Она почувствовала, как внутри отпускает что-то, о существовании чего даже не подозревала.

— И что сейчас? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает нетерпение. — Сейчас у нас будет секс?

Кейн покачал головой. Медленно, не отрывая от неё взгляда.

— Нет. Сейчас мы будем творить искусство.

Он осмотрел её — с головы до ног, спокойно, оценивающе. В этом взгляде не было пошлости. Только уверенность.

— Раздевайся.

Она замерла. Оглянулась на дверь ванной, на угол комнаты, где можно было бы спрятаться. Воздух стал плотным, тяжёлым. Она чувствовала, как бьётся сердце, как пульсирует кровь в висках.

— Я... я могу...

— Стеснение — первое, от чего мы избавимся, — сказал он задумчиво. — Ты разденешься передо мной. И всегда теперь будешь.

Кэтрин взволнованно перевела дыхание. Вместо того чтобы потянуться к пуговицам, она сделала шаг вперёд. Остановилась в шаге от кресла, глядя ему прямо в глаза. Она хотела, чтобы он видел: она делает это по собственной воле, а не по его приказу.

Он не торопил. Просто ждал, положив руки на подлокотники. В этом ожидании не было давления — только пространство, которое она могла заполнить.

Она медленно подняла руки к вороту. Пальцы дрожали, но она не останавливалась. Первая пуговица поддалась с тихим щелчком, и прохладный воздух лофта коснулся открывшейся кожи. Кэтрин услышала, как изменилось его дыхание — стало глубже, ровнее. Это придало ей смелости.

Вторая пуговица. Третья. Каждая давалась легче предыдущей. Она смотрела на него, чувствуя, как ткань сползает с плеч, как он наблюдает за каждым её движением. В его глазах не было торопливости. Только ожидание. И что-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.

Она знала, что назад дороги нет. И не хотела назад.

Она расстегнула последнюю пуговицу.

— Я... — начала она, но голос сорвался.

Кейн ждал. Не торопил. Просто смотрел, и от его взгляда по коже бежали мурашки. Она сделала глубокий вдох и потянула резинку трусиков вниз. Ткань скользнула по бёдрам, упала к ногам. Она переступила через неё, и теперь между ними не осталось ничего.

Стыд обжёг щёки, но она не отвела глаз.

— А ты? — спросила она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Почему ты не раздеваешься?

Кейн улыбнулся краешком губ.

— Мне не нужно быть раздетым, чтобы заниматься с тобой искусством.

По спине пробежала дрожь, смешанная с жаром. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Он подошёл вплотную, и она почувствовала жар его тела даже сквозь ткань рубашки. Кончики пальцев скользнули по её ключице, спустились ниже, коснулись соска. Кэтрин выдохнула, когда он начал медленно поглаживать его, и этот звук показался ей оглушительным в тишине.

— Идём, — сказал он и взял её за руку.

Спальня встретила её полумраком и запахом кожи и дерева. Кэтрин замерла на пороге, пытаясь охватить взглядом всё сразу.

В центре комнаты стояла широкая кровать с массивным изголовьем из тёмного дерева — с прорезями, крючьями, металлическими кольцами, в которые без труда пройдут кожаные ремни. У изножья, будто продолжение ложа, возвышался чёрный кожаный крест с мягкими фиксаторами для рук и ног.

Стены оказались завешаны инструментами. Плети, стеки, кнуты с тонкими хвостами — они висели ровными рядами, как картины в галерее. Рядом, на бархатных подставках, покоились изящные зажимы, цепочки, щётки с длинными ручками. Всё это походило не на орудия пытки, а на экспонаты в музее современного искусства. Каждый предмет имел свою форму, свой смысл, своё место.

У противоположной стены стоял шезлонг, обтянутый чёрной кожей, с анатомическими изгибами, которые повторяли линии тела. Рядом с ним — козёл, оббитый мягкой тканью, с регулируемыми опорами. Всё здесь было выверено, продумано, подчинено одной цели.

Она увидела ящики с прозрачными стенками, где ровными рядами лежали вибраторы, флаконы, щётки, смазки. На стеллаже — наручники всех видов: кожаные, металлические, с цепочками, с бархатной подкладкой.

— Это... — начала она, но не нашла слов.

Кейн не ответил. Он подошёл к шезлонгу, коснулся скрытой панели, и механизм бесшумно приподнял изголовье. Кожаная поверхность оказалась на уровне его бёдер.

— Ложись, — приказал он.

Кэтрин закусила губу. Взяла его руку, чтобы сохранить равновесие, и опустилась на край. Кожа была прохладной, гладкой, и этот холод контрастировал с жаром, разливающимся внутри.

Он отошёл к стеллажу, выбрал наручники — широкие кожаные ремни, соединённые коротким кольцом. Вернулся, остановился рядом.

— Ложись на спину.

Она колебалась. Сомнение пробежало по лицу, но где-то глубоко уже зрело решение. Она легла, чувствуя, как кожа шезлонга принимает изгибы её тела.

— Обхвати левой рукой левую ногу.

— Это... не слишком? — выдохнула она.

Он нахмурился. Взгляд стал жёстче.

— Нет.

Она обхватила ногу, чувствуя, как напрягаются мышцы. Ремень застегнулся на запястье, потом на щиколотке. Кожа была прохладной, но быстро нагревалась от её тела.

— Теперь правую.

Она повторила движение, и когда последний ремень защёлкнулся, Кэтрин оказалась полностью открытой. Бёдра разведены, руки и ноги зафиксированы. Она зажмурилась, пытаясь спрятаться от его взгляда.

— Кэти. — Голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Если ты не будешь смотреть, эта сессия пройдёт зря. Ты должна видеть всё, что я делаю. Впитывать.

Она открыла глаза.

Его взгляд скользил по ней, и каждое касание глаз было как прикосновение. Она чувствовала себя выставленной напоказ, уязвимой, беззащитной. Поза напоминала перевёрнутую черепаху — беспомощную, открытую, полностью отданную на его волю.

— Доверие, — сказал он тихо.

Она повторила про себя это слово, пытаясь удержать его в голове. Доверие. Она выбрала это. Сама.

Кейн обошёл шезлонг, и она ощущала его взгляд везде — на груди, на животе, на бёдрах. Всё тело горело под этим невидимым касанием.

Он опустился на колени рядом с шезлонгом. Его пальцы коснулись внутренней стороны её бедра — не там, где она ждала, а выше, почти у колена. Медленно, едва касаясь, они скользнули вверх, заставляя её напрягаться в ожидании. Каждый миллиметр этого пути отдавался в низу живота тягучим жаром. Когда они наконец достигли влажных складок, она выдохнула с облегчением — но он тут же убрал руку, оставив кожу гореть от нестерпимого желания.

— Не торопись.

Она закусила губу, чтобы не застонать от разочарования. Его пальцы вернулись, осторожно раздвинули внешние губы и начали методично обводить внутренние, собирая влагу, которая уже обильно покрывала их. Большой палец описывал ровные, неспешные круги вокруг входа, слегка надавливая на чувствительную кайму, но не проникая глубже, лишь намекая на предстоящее заполнение. Кэтрин подалась бёдрами вверх, пытаясь насадиться, но ремни держали крепко.

— Тихо.

Его голос был низким, почти ласковым. Он снова провёл по складочкам, собирая сок, и поднёс пальцы к её губам.

— Попробуй.

Она открыла рот, и он вложил два пальца, давая облизать их. Свой вкус — солоноватый, чуть сладковатый, её собственный — она чувствовала на языке, и это было странно, интимно, пьяняще. Он смотрел, как она обводит пальцы языком, и в его глазах горело что-то тёмное, голодное.

— Хорошая девочка.

Пальцы выскользнули из её рта и тут же скользнули вниз, к её влагалищу. Указательный вошёл первым — медленно, с лёгким вращением, позволяя стенкам привыкнуть к вторжению и ощутить каждую фалангу. Средний присоединился следом, раздвигая её ещё шире, и оба пальца начали ритмичные, глубокие движения: они входили полностью, затем почти полностью выходили, каждый раз слегка изгибаясь вверх, чтобы надавить на переднюю стенку именно в той точке G, где удовольствие становилось острым и нестерпимым. Она застонала, когда он нашёл её, и давление усилилось, заставляя мышцы сокращаться вокруг его пальцев.

— Вот здесь, — сказал он почти шёпотом.

Она не ответила — не могла. Он продолжал массировать точку G точными, выверенными движениями, то ускоряя, то замедляя ритм, не давая ей привыкнуть. Напряжение внутри росло, закручивалось в тугую пружину. Она чувствовала, как оргазм подступает, как всё тело наливается жаром, как мышцы сжимаются вокруг его пальцев, пытаясь удержать его глубже.

Он убрал пальцы.

Она задохнулась от пустоты. Ритм, который он задавал, исчез, и внутри осталось только ноющее, пульсирующее желание. Клитор, которого он даже не касался, бился в такт сердцу, требуя внимания.

— Кейн... — выдохнула она.

Он ждал. Смотрел, как она ловит воздух ртом, как дрожат её бёдра, как сжимаются мышцы вокруг ничего. Когда дыхание выровнялось, его пальцы вернулись. Теперь они вошли сразу двумя, уже знакомо, но с новой интенсивностью: глубокий толчок, затем медленное извлечение с лёгким скручиванием, снова нажим на точку G. Оргазм снова приблизился, пульсируя внизу живота.

И снова остановились.

Кэтрин вцепилась в ремни, сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — не от боли, от невозможности кончить. Её тело требовало разрядки, но он не давал. Каждый раз, когда оргазм уже касался её, пульсируя внизу живота, он обрывал его, оставляя на самой грани.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Не сейчас.

Он отстранился, и она подумала, что всё закончилось, что он оставит её так, дрожащую, мокрую, пульсирующую от напряжения. Но он лишь взял с соседней полки небольшой флакон, капнул масло на пальцы и снова опустился между её ног.

Прохладное масло скользнуло по её коже, и его пальцы начали новый круг. Теперь он не входил — только гладил снаружи, обводил клитор подушечкой среднего пальца ровными, гипнотическими кругами, то расширяя их, то сужая, то едва касаясь, то нажимая чуть сильнее. Она выгибалась, пытаясь поймать ритм, но он уходил, снова возвращался, снова уходил. Внутри всё горело, пульсировало, требовало завершения.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она посмотрела. Его пальцы сжали клитор, слегка потянули, и она вскрикнула. Он отпустил, погладил, снова сжал. Каждое движение было медленным, выверенным, и она чувствовала, как пульсация под его пальцами становится всё сильнее.

Потом он вошёл в неё пальцами — двумя сразу. Она почувствовала, как они растягивают её, заполняют, и это было почти невыносимо после пустоты. Он двигал ими быстро, жёстко, и она слышала, как влажно, как громко это звучит в тишине комнаты. Оргазм нарастал с новой силой, она уже была на грани, уже чувствовала, как всё внутри сжимается, как клитор пульсирует в такт его движениям...

Он остановился.

Она закричала — от отчаяния, от бессилия, от того, что тело больше не могло терпеть. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом. Она смотрела на него, умоляя, но он лишь облизал пальцы, не торопясь.

— Ты можешь больше.

— Я не могу, — прошептала она. — Пожалуйста, Кейн...

Он наклонился и поцеловал её в лоб, нежно, почти ласково. Потом спустился ниже, к соскам. Его язык коснулся одного, обвёл, втянул в рот. Она выгнулась, чувствуя, как сосок набухает, как по телу разливается жар. Другой рукой он сжал второй сосок, покрутил, потянул, и она застонала, забыв о пульсации между ног — но ненадолго.

Его пальцы снова скользнули вниз. Теперь он не входил — только гладил, обводил, дразнил. Клитор под его пальцами стал твёрдым, набухшим, и каждое касание отдавалось в ней разрядом тока. Она чувствовала, как он пульсирует, как кровь приливает к нему, делая его почти болезненно чувствительным.

Он нажал на него подушечкой пальца, удерживая, и она замерла, боясь дышать. Потом медленно, очень медленно, начал водить по нему кругами. Её дыхание сбилось, превратилось в короткие, прерывистые всхлипы. Она чувствовала, как оргазм поднимается снова, как всё тело напрягается, как клитор пульсирует под его пальцами, готовый взорваться...

Он убрал руку.

Она задохнулась. Слёзы текли по щекам, она не могла дышать, не могла думать, только чувствовать эту пустоту, эту незавершённость, которая разрывала её изнутри. Клитор бился в такт сердцу, пустой, требующий, безумный.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста, я сделаю всё, что скажешь, только...

Он наклонился, поцеловал её в лоб.

— Тише. Ещё немного.

Она ненавидела его в этот момент. И любила. И хотела. Так сильно, что мир сузился до точки между её ног, пульсирующей, пустой, требующей.

Он поднялся, оставляя её дрожащей, мокрой, с глазами, полными слёз. Подошёл к стеллажу, выбрал вибратор изогнутой формы, напоминающей букву «U». Одна часть предназначена для клитора, другая — для точки внутри. Вернулся, включил среднюю скорость.

— Ты не кончишь, пока я не разрешу.

Она смотрела, как он подносит вибратор к её телу, и чувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения. Он ввёл его медленно, и вибрация разлилась по животу, по бёдрам, по каждому нервному окончанию.

— Не двигайся, — сказал он и нажал кнопку, регулирующую изголовье.

Механизм бесшумно опустил верхнюю часть шезлонга, и её голову оказалась на уровне его паха. Бёдра остались приподнятыми, раскрытыми, а вибратор продолжал свою работу, заставляя её тело подрагивать.

Он расстегнул пуговицу, медленно, не торопясь. Ширинка разошлась, и она увидела его член — твёрдый, напряжённый, с каплей влаги на головке.

Она поняла, чего он ждёт. Приоткрыла губы, и он вошёл медленно, давая привыкнуть. Когда головка упёрлась в нёбо, он остановился.

— В этой позе проникновение самое мягкое, — его голос был низким, ровным. — Просто расслабь горло.

Она расслабилась, и он скользнул глубже. Её дыхание перехватило, но она не отстранилась. Он начал двигаться — сначала плавно, потом быстрее, давая ей передышки, когда она касалась его бедра, сигнализируя, что нужно остановиться. Одна его рука лежала на её шее, чувствуя, как член раздвигает горло. Другая — сжимала сосок, выкручивая, отвлекая от дискомфорта.

Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё: и покорность, и вызов, и что-то, чему он не находил названия.

Он кончил резко, с глухим выдохом, вжимаясь в её рот. Она глотала, не отстраняясь, чувствуя, как содрогается его тело.

Он медленно вышел, наклонился, поцеловал её в губы — нежно, почти благоговейно.

— Теперь ты заслужила награду.

Он опустился между её ног, вытащил вибратор и выключил. Внутри пульсировала пустота, которую нужно было заполнить. Два пальца вошли легко — она была мокрой, готовой, измученной ожиданием. Указательный проник первым, медленно раздвигая стенки, затем средний присоединился, и оба начали глубокие, ритмичные толчки: полное погружение до основания, затем почти полное извлечение с лёгким поворотом запястья, чтобы каждый раз касаться передней стенки именно там, где чувствительность была на пике.

Одновременно он припал ртом к её клитору. Язык коснулся его основания и начал обводить вокруг набухшей головки ровными, влажными кругами — сначала широкими, охватывая весь чувствительный бугорок, затем сужая их, концентрируясь на самом кончике. Он чередовал круговые движения с лёгкими, быстрыми касаниями плоской стороной языка, затем втягивал клитор в рот, мягко посасывая и одновременно продолжая круговые движения кончиком. Пальцы внутри не прекращали работы: они входили и выходили в унисон с языком, изгибаясь вверх, массируя точку G с нарастающей силой.

Клитор пульсировал под его языком, набухший, чувствительный, живущий своей жизнью. Она сжималась вокруг его пальцев, чувствуя, как они заполняют её, как двигаются внутри, массируя точку G. Её дыхание превратилось в стоны, стоны — в крик.

— Сейчас, — прошептал он ей в самое влагалище.

Вибратор включился снова — теперь на полную мощность. Он прижал его к клитору, одновременно проникая пальцами глубже, и мир взорвался.

— Матерь Божья! — выкрикнула она, когда оргазм разорвал её изнутри.

Волны шли одна за другой, выгибая спину, вышибая воздух из лёгких. Она сжималась вокруг его пальцев, слышала собственный крик, чувствовала, как он наблюдает за её распадом. Вибратор гудел, не давая волнам утихнуть, и она кончала снова и снова, пока тело не обмякло в ремнях, тяжело дыша, с мокрым лицом и влажными глазами.

Он отстранился, ослабляя фиксаторы, освобождая запястья и щиколотки. Кровь вернулась в онемевшие конечности лёгким покалыванием, напоминая, как долго она была в его власти.

Кэтрин лежала, не в силах пошевелиться. Внутри пульсировало, напоминая о том, что случилось. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни стыда, ни страха — только удивление и благодарность.

Кэтрин натянула платье дрожащими пальцами, чувствуя, как ткань скользит по разгорячённой коже. Каждое движение отдавалось пульсацией там, где ещё минуту назад его язык и пальцы творили своё искусство. Она старалась не смотреть на него, но краем глаза видела, как Кейн застёгивает рубашку — неторопливо, будто ничего не произошло.

— Я поеду с тобой, — сказал он, и в голосе не было вопроса.

Она подняла голову.

— Отец будет недоволен. Я так поздно...

— Именно поэтому.

Кэтрин помолчала, потом полезла в сумку, достала новый телефон.

— Я купила его сегодня, — сказала она, протягивая аппарат. — На случай... ну, если что.

Кейн взял телефон, быстро набрал номер, сохранил. Вернул, и его пальцы задержались на её ладони на секунду дольше, чем требовалось.

— Теперь ты всегда можешь мне написать.

Она кивнула, пряча телефон обратно.

В машине тишина была иной — не давящей, а укрывающей, как одеяло после долгого дня. Кэтрин смотрела в окно на проплывающие огни, чувствуя, как напряжение возвращается с каждым приближающимся кварталом к дому.

— Я буду забирать тебя после пар, — сказал Кейн, не отрывая взгляда от дороги. — И привозить обратно. Каждый день.

— Отец не согласится, — выдохнула она.

— Это не его решение.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Внутри пульсировало что-то новое — не страх, не сомнение. Уверенность. Он прав. Это не его решение.

---

Дом появился из темноты неожиданно. Кэтрин узнала его по свету на веранде — маленькому жёлтому пятну, в котором угадывался силуэт отца. Он сидел на стуле, выпрямив спину, и ждал. На том самом стуле, где когда-то учил её складывать руки для молитвы. Лампа стояла низко, и свет падал снизу, делая его лицо чужим, почти страшным.

Кейн заглушил двигатель, вышел, обошёл машину и открыл дверцу раньше, чем она успела коснуться ручки. Его рука легла на её талию — не приказ, не поддержка. Заявление.

Отец поднялся. Кэтрин почувствовала, как ноги становятся ватными, но Кейн приобнял её крепче, и это прикосновение вернуло способность двигаться.

Они подошли к веранде. Кейн остановился в шаге от пастора, не отпуская Кэтрин.

— Иди в свою комнату, — сказал он тихо, но твёрдо. — Нам нужно поговорить с твоим отцом. Завтра я заеду за тобой, как и договорились.

Она посмотрела на него, потом на отца. Хотела остаться, возразить, но в голосе Кейна звучало то, что не терпело споров. Она кивнула и, чувствуя на себе два взгляда, быстро прошла в дом.

Дверь за ней закрылась с глухим стуком.

Кэтрин прислонилась к ней спиной, сжимая в руке телефон. Голоса доносились приглушённо, но каждое слово отдавалось в висках. Она слышала отца, слышала его — и не могла дышать.

Пастор смотрел на Кейна, и в его глазах горела ненависть, которую он даже не пытался скрыть.

— Ты испачкал мою Кэти, — сказал он, и голос его дрожал. — Мою маленькую девочку! Я растил её для другого! Ты испортил то, что я так оберегал.

— Не испортил, — поправил Кейн спокойно. — Она не вещь, чтобы её портить.

— Ты решил за неё! — Пастор шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты совратил её!

— Она сама сделала этот выбор. — Кейн говорил ровно, не повышая тона. — Я её ни к чему не принуждал.

— Она должна была стать женой Сэма! — выкрикнул пастор, и голос его сорвался. — Ты знаешь, что скажут в церкви? Что о ней теперь подумают? Я растил её чистой, а ты...

— Она чиста, — перебил Кейн. — Не в вашем понимании, но это не делает её грязной.

— Ты понимаешь, что ты с ней сделал? — Пастор говорил уже не криком, а с такой болью, что Кэтрин за дверью зажмурилась. — Что о ней теперь будут говорить?

— Мне плевать, что будут говорить. — Кейн выдержал паузу. — Я считаю, лишить живое существо выбора — это грех. Прикрываться Богом, чтобы звучать убедительней, — это грех. И навязывать того, кого любить, — больший грех.

— Богохульник! — выдохнул пастор.

Кейн усмехнулся уголком губ.

— Я уже слышал это сегодня. Не помогает.

Пастор побледнел. Кулаки его сжимались и разжимались, но он молчал.

— Ты разобьёшь сердце моей наивной дочери, — сказал он наконец, и в голосе слышалась усталость. — И собирать её по крупицам буду я и Бог.

— Если мы когда-нибудь расстанемся, на то будет воля Божья и наше решение. Но никак не ваше. — Кейн сделал паузу, и в тишине повисла угроза. — Если этот накрахмаленный Сэм будет крутиться возле неё, я убью его. Вы знаете, на что моя семья способна. И если из-за вас прокатится хоть одна слезинка по щекам Кэти, то, пастор, уверяю вас, вы её больше не увидите. А если после этого вы не успокоитесь, то лишитесь и того, чем дорожите: Бога и церкви.

Пастор молчал. Только губы его дрожали, и тяжёлое дыхание вырывалось из груди.

— Запомните, — продолжал Кейн, и каждое слово падало как камень. — Она теперь моя. А своё я защищаю и готов ради этого переступить через многое.

Он выдержал паузу, давая отцу время осознать. Пастор не отвечал — стоял, не в силах вымолвить ни слова, только смотрел на него с ненавистью, смешанной с бессилием.

Кейн ждал секунду, другую. Потом добавил тише, почти вкрадчиво:

— Советую вам, пастор, отпустить грехи сегодня. Вы явно нагрешили и перешли черту, не следуя законам и заветам Библии.

Он развернулся и пошёл к машине.

Шаги гулко отдавались на гравии. Кейн уже взялся за ручку дверцы, когда остановился. Обернулся.

Пастор всё так же стоял на веранде, в жёлтом свете лампы. Губы его дрожали, пальцы сжимали спинку стула так, что костяшки побелели. Он смотрел вслед, но не двигался с места.

Кейн посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось всё: и предупреждение, и обещание, и спокойная уверенность человека, который всегда доводит дело до конца. Потом открыл дверь и сел в машину.

Двигатель заурчал, фары выхватили из темноты дорогу, и чёрный автомобиль исчез за поворотом.

Кэтрин стояла за дверью, прижимая телефон к груди, и не знала, выходить ли к отцу. Тишина в доме стала тяжёлой, как свинец.

Пастор остался на веранде один — с ненавистью, которую некуда было деть, и с правдой, которую нельзя было отрицать. Стул, на котором он учил её молитвам, пустовал рядом.

Утро встретило её серым светом, просочившимся сквозь щель в занавесках. Кэтрин стояла перед шкафом после душа, и влажные волосы холодили спину. Она смотрела на свои платья — длинные, глухие, тёмно-серые, тёмно-синие, чёрные. В них она чувствовала себя музейным экспонатом — правильным, удобным, незаметным.

Сегодня она хотела другого.

Не эпатажа, не вызова — просто что-то, что чувствовалось бы её. Что говорило бы о ней прежде, чем она откроет рот. Пальцы перебирали вешалки, но ни одна не откликалась.

Она открыла ящик, где хранила деньги от продажи картин. Достала конверт — три сотни долларов, которые она копила на чёрный день. Сегодня этот день наступил.

Взгляд упал на отражение в зеркале. Волосы, которые она годами носила стянутыми так, что кожа на висках натягивалась, казались чужими, когда падали на плечи. Может, стоит отрезать? Что-то, что не нужно будет убирать, прятать.

С улицы донёсся знакомый звук. Она выглянула в окно — чёрная машина остановилась у дома, Кейн сидел за рулём и смотрел на её окно. Ждал.

Кэтрин быстро натянула тёмно-серое платье с длинным рукавом — пока ещё не решилась на большее — и сунула ноги в простые балетки. Схватила сумку, сунула туда конверт и выбежала в коридор.

На крыльце она замерла.

Отец и Сэм стояли у забора, их голоса звучали приглушённо, но жесты выдавали напряжённый разговор. Когда дверь скрипнула, оба повернулись. Сэм дёрнулся вперёд, лицо его перекосило от ярости, но отец схватил его за локоть, удерживая. На секунду их взгляды встретились — и в глазах отца Кэтрин увидела не гнев, а что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Боль? Поражение?

Никто не произнёс ни слова. Кэтрин прошла мимо, чувствуя их взгляды на спине, и направилась к машине.

Кейн вышел, встретил её у пассажирской дверцы. Его пальцы коснулись её подбородка, приподняли лицо, и поцелуй — лёгкий, почти невесомый — стёр всё, что оставалось позади.

— Готова? — спросил он, открывая дверь.

Она кивнула и скользнула в салон.

В машине Кэтрин смотрела в окно, чувствуя, как напряжение возвращается. Не от Кейна — от того, что скоро она войдёт в университет не одна.

— Я никогда... — начала она и запнулась.

— Что? — Кейн не отрывал взгляда от дороги.

— Никогда не приезжала с парнем. Все будут смотреть. Знать.

— Будут, — согласился он. — И что?

Она повернулась к нему.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Сплетен.

Он усмехнулся, чуть поворачивая руль.

— Кэти, про меня уже лет пять сплетничают. Переживу. А ты?

Она задумалась на секунду.

— Не знаю. Наверное, тоже переживу.

— Вот и хорошо.

Достав телефон, она написала Сэйдж: «Шоппинг после пар?»

Ответ пришёл через несколько секунд: «ДААААА 😍 1000 раз да»

Кэтрин улыбнулась, пряча телефон.

Университет встретил её привычным гулом, но сегодня всё было иначе. Когда Кейн обошёл машину и открыл перед ней дверь, когда его рука легла на её талию, ведя через парковку к входу, Кэтрин почувствовала, как воздух стал плотнее. Взгляды липли к ним со всех сторон — из окон, от крыльца, из-за колонн. Шёпот летел следом, как стая птиц, поднимающихся с веток.

Она заставила себя смотреть прямо. Не прятать глаза, не ускоряться, не вырываться. Кейн шёл рядом уверенно, и эта уверенность передавалась ей. На ступенях он чуть наклонился к её уху:

— Смотри прямо перед собой. Так легче.

Она кивнула, не отвечая. Но в груди расправилось что-то, что сжималось все эти недели.

День тянулся медленно. На парах она чувствовала взгляды, но не оборачивалась. На переменах видела, как студенты перешёптываются, но проходила мимо. К обеду напряжение ушло, сменившись странным спокойствием. Ей больше не нужно было прятаться.

Перед последней парой она нашла Кейна в коридоре.

— Мы с Сэйдж хотим съездить в торговый центр. Я потом приду.

— Я подвезу вас, — сказал он, даже не задумываясь. — И заберу. Мне так будет спокойней.

Она не ожидала такого, но радость вспыхнула сама собой.

— Правда?

Он усмехнулся уголком губ.

— Правда.

Кэтрин отписалась Сэйдж: «Жди у выхода. Кейн подвезёт».

Сэйдж ждала у входа. Кэтрин заметила её издалека — распущенные волосы густой волной спускались почти до бёдер, на ней был шёлковый топ и чёрная юбка в складку, на глазах не привычных очков — линзы. Сэйдж стояла, прислонившись к колонне, и улыбалась, глядя на приближающуюся машину.

— Выглядишь потрясающе, — сказала она, когда Кэтрин вышла.

— Ты тоже. Линзы? Я думала, ты их не носишь.

— Решила попробовать. Надоело, что очки вечно запотевают в дождь.

Кейн открыл заднюю дверь, и девушки устроились сзади. Сэйдж наклонилась вперёд, к водительскому сиденью.

— Привет. Спасибо, что подвозишь.

— Без проблем, — кивнул Кейн.

Всю дорогу Сэйдж что-то рассказывала о последней лекции, но Кэтрин почти не слушала — она смотрела в окно на проплывающие витрины и думала о том, какой станет сегодня.

Кейн высадил их у входа в огромный торговый центр, поцеловал Кэтрин в уголок губ и уехал, оставив девушек перед сверкающими витринами.

Мать встретила Кейна в гостиной. Она отложила книгу и подошла к нему, и в её взгляде он прочитал не просто радость от встречи — что-то более глубокое, почти забытое.

— Ты что-то изменился, — сказала она, целуя его в щёку.

— Я? — Кейн на мгновение замер.

— Реже звонишь, реже заезжаешь. Я начинаю думать, что ты меня избегаешь.

— Не избегаю. Просто занят.

— Делами? — она приподняла бровь, и в голосе прозвучало то, что он научился распознавать ещё в детстве — материнское чутьё, которое никогда не подводило.

Кейн засунул руки в карманы, помолчал секунду.

— Есть одна.

— Серьёзно? — лицо матери осветилось улыбкой, но в глазах мелькнуло что-то ещё. Облегчение? — И ты молчал?

— Хотел сначала сам понять.

— Понимаешь?

Он кивнул.

— Тогда рассказывай. Кто она?

— Художница. Учится в академии. Девятнадцать лет.

Мать подняла бровь, но в её глазах не было осуждения — только любопытство.

— Молодая, — заметила она.

— Молодая, — согласился Кейн.

— И что, серьёзно?

Он помолчал, подбирая слова.

— Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу это выяснить.

Мать посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, которым она смотрела только на него, когда хотела понять, что происходит у него внутри. Потом улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, чего он не видел много лет.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я уже думала, что никогда не увижу тебя таким. Живым.

Кейн напрягся, но она не дала ему отвести взгляд.

— Ты похож на себя, каким был до того, как всё пошло не так. До того, как ты научился прятаться.

Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Она знала. Она всегда знала больше, чем говорила.

— Я рада, что ты снова можешь это чувствовать, — добавила она, и голос её дрогнул. — Кто бы она ни была, спасибо ей.

Кейн молчал. Потом наклонился и поцеловал её в щёку.

— Заедь к отцу, — сказала она, возвращаясь к привычному тону, но тепло в голосе осталось. — Он в офисе, хотел с тобой поговорить. Про бизнес. И про то, что ты пропал.

— Скажешь ему?

— Что?

— Что у меня есть девушка.

Мать усмехнулась.

— Ты сам ему скажешь. Если захочешь.

Сэйдж и Кэтрин зашли в первую попавшуюся кофейню, взяли по капучино и устроились у окна. Сэйдж смотрела на Кэтрин поверх чашки, и в этом взгляде было что-то изучающее, но тёплое.

— Ну, рассказывай, — сказала она.

— О чём?

— О том, что с тобой происходит. Ты сегодня сама не своя. И это, — она кивнула на её сумку, — не просто так.

Кэтрин отхлебнула кофе.

— Просто... решила, что хватит ждать, пока кто-то за меня всё решит.

Сэйдж усмехнулась.

— Ага. И помогает в этом хороший секс, я смотрю.

Кэтрин покраснела, но не отвела взгляд.

— У нас не было секса.

Сэйдж замерла с чашкой у губ.

— Совсем?

— Ну... не совсем. — Кэтрин опустила глаза, потом снова подняла. — Мы делали другое. Он не торопится. Говорит, я должна сама понять.

Сэйдж поставила чашку, обдумывая.

— Это редкость. — Она помолчала. — Серьёзно. Не каждый мужчина на такое способен. Большинство даже не заморачиваются.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

Они допили кофе и двинулись к магазинам.

Первый магазин, в который они зашли, оказался тем местом, где вещи казались созданными для того, чтобы их рассматривали, как картины в галерее. Кэтрин шла между рядами, касаясь пальцами тканей, и чувствовала, как внутри просыпается то, что она прятала годами — не желание быть красивой для кого-то, а желание нравиться себе.

Потом она увидела его.

На чёрном манекене висело платье-рубашка миди — тёмно-синий атлас, почти чёрный, а по нему, будто художник провёл кистью, разлетались цветные пятна и потёки. Красные, жёлтые, зелёные, голубые. Брызги краски, застывшие в движении. Классический воротник, рукава три четверти, отрезная талия, широкий жёлтый ремень с золотой пряжкой.

Кэтрин остановилась, не в силах отвести взгляд.

— Смотри, — позвала она Сэйдж.

Та подошла, присвистнула.

— Оно твоё. Примеряй.

В примерочной, глядя на себя в зеркало, Кэтрин не узнавала отражение. Атлас обтекал фигуру, а цветные брызги делали её частью картины. Она повернулась, рассматривая себя с разных сторон, провела пальцами по жёлтому ремню, поправила воротник. Выходя к Сэйдж, чувствовала, как щёки горят, но внутри росло что-то новое — не стыд, не смущение. Уверенность.

— Ну? — спросила она.

Сэйдж отошла на шаг, прищурилась.

— Потрясающе. Серьёзно. Это не просто платье — это ты. Бери.

— Беру, — улыбнулась Кэтрин.

Они нашли ещё два наряда. В примерочной Кэтрин задержалась дольше, рассматривая себя в каждом.

Первый — комплект из бирюзовой блузы с мягким V-образным запахом и терракотовых брюк-харем с высокой посадкой. Ткань блузы струилась, падая свободными складками, а брюки мягко облегали бёдра и сужались к щиколоткам. Кэтрин повернулась к зеркалу, заправила выбившуюся прядь за ухо. В этом наряде она чувствовала себя легко, почти невесомо — как будто могла дышать полной грудью, не оглядываясь.

— Богемная, — прокомментировала Сэйдж, когда Кэтрин вышла. — Тебе идёт. Совсем не похоже на то, что ты носишь обычно.

— Мне нравится, — тихо сказала Кэтрин. — Я чувствую себя... другой.

— Это потому что ты другая. — Сэйдж усмехнулась. — Просто раньше не показывала.

Второй наряд — длинное платье в технике мозаичного пэчворка. Разноцветные панели — бирюзовые, малиновые, оранжевые, синие, зелёные — были соединены золотистой тесьмой и декоративной строчкой. Платье имело круглый вырез, короткие рукава и приталенный лиф, переходящий в пышную юбку. Кэтрин смотрела на себя в зеркало и не верила, что это отражение — её. Слишком яркое, слишком смелое. Но почему-то не хотелось снимать.

— Это уже чересчур? — спросила она, выходя.

Сэйдж молчала секунду, потом улыбнулась.

— Нет. Это то, что нужно. Запомни этот момент — ты выглядишь так, будто только что вышла из собственной картины.

Кэтрин покраснела, но улыбнулась в ответ.

На кассе продавщица пробила три вещи и назвала сумму. Кэтрин посмотрела на чек, потом в свой кошелёк. Триста долларов. Она пересчитала ещё раз.

— Не хватает, — тихо сказала она.

Сэйдж заглянула в чек.

— Которое самое дорогое?

— Это, — Кэтрин кивнула на платье с брызгами краски.

— Сколько?

— Сто восемьдесят.

— А остальные два?

— Вместе сто двадцать.

Кэтрин прикинула. Если взять два платья, у неё останется на стрижку. А от этого, самого любимого, придётся отказаться.

— Я возьму эти два, — сказала она, отодвигая платье с краской.

— Ты уверена? — спросила Сэйдж.

— Да. Мне ещё в салон нужно. Не потяну.

Она уже протягивала деньги продавщице, когда Сэйдж перехватила её руку. Достала из своего кошелька сто восемьдесят долларов и протянула их продавщице.

— Это платье я покупаю, — сказала она твёрдо. — Оно должно быть твоим.

— Сэйдж, это слишком...

— Если ты откажешься, я обижусь, — перебила Сэйдж, даже не глядя на неё. — По-настоящему. Так что бери.

Кэтрин смотрела на неё, чувствуя, как к горлу подступает что-то тёплое. Смущение смешивалось с благодарностью, слова застревали в горле. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Сэйдж усмехнулась и подтолкнула её к выходу из магазина.

— Иди уже, стригись.

Сразу из магазина они зашли в салон. Кэтрин села в кресло и показала мастеру на телефоне картинку — волосы до лопаток, мягкие волны, боковой пробор, несколько тонких прядей у лица.

— Уверены? — спросила мастер, беря в руки прядь и рассматривая её в зеркале. — Длина у вас красивая, многие потом жалеют.

— Уверена, — ответила Кэтрин, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Мастер кивнула, зачесала волосы назад и закрепила зажимом.

— Тогда не жалейте. Волосы отрастут. А новая стрижка — это всегда новая жизнь.

Когда ножницы начали стричь, Кэтрин смотрела, как светлые пряди падают на пол, и чувствовала, как с ними уходит что-то старое, тяжёлое. Годы, проведённые в пучке, годы, когда она прятала лицо за волосами, годы, когда её не спрашивали, чего она хочет.

Одна прядь упала на плечо, потом на колени. Мастер работала быстро, но аккуратно, и Кэтрин следила за её руками в зеркале. В какой-то момент на глаза навернулись слёзы. Она не поняла, отчего — то ли от облегчения, то ли от того, что всё это время она могла сделать это раньше, но не решалась.

Слеза скатилась по щеке, и она быстро смахнула её, надеясь, что мастер не заметит. Но та, кажется, всё поняла — только улыбнулась и продолжила стричь.

— Так бывает, — сказала она тихо. — Когда отпускаешь старое.

Кэтрин кивнула, не отвечая.

Мастер высушила волосы феном, прошлась по ним щёткой, и в зеркале отразилась другая девушка — с живыми, подвижными волнами, с лёгкой небрежностью, которая выглядела не неряшливо, а артистично. Волосы мягко обрамляли лицо, касаясь плеч, и Кэтрин не могла отвести взгляд.

— Нравится? — спросила мастер.

Кэтрин провела пальцами по мягким прядям, касающимся плеч. Она не узнавала себя в зеркале. Но это было приятное незнакомство.

— Очень, — ответила она. И подумала: теперь их не спрячешь. И не нужно.

Она надела своё новое платье с брызгами краски прямо в салоне, а старую одежду сложила в пакет. Написала Кейну: «Мы готовы».

Сэйдж смотрела на неё, скрестив руки на груди. В её глазах мелькнуло что-то, чего Кэтрин не смогла прочитать — то ли грусть, то ли удовлетворение.

— Знаешь, я думала, ты просто решила сменить гардероб. А ты, кажется, решила сменить себя.

Кэтрин посмотрела на своё отражение в стеклянной витрине — девушка в платье, расписанном красками, с волосами, которые ветер мог тронуть, с открытым лицом.

— Решила, — сказала она. — Наконец-то.

Она поймала взгляд Сэйдж в отражении. Та улыбалась — лёгкой, понимающей улыбкой, которая говорила: «Я вижу. Я знаю. И я рада за тебя».

Они вышли из центра, и Кэтрин сразу увидела его. Чёрная машина стояла у тротуара, Кейн вышел и прислонился к капоту, засунув руки в карманы. Он смотрел на неё.

Сэйдж перевела взгляд с Кейна на Кэтрин, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Иди, — сказала она, легонько подталкивая подругу вперёд. — Он заждался.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Кэтрин. — За всё.

— Не за что, — Сэйдж улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти материнское. — Иди уже, художница. Твоя картина ждёт.

Кэтрин сделала шаг, потом обернулась. Сэйдж уже разворачивалась, чтобы уйти, но поймала её взгляд и подмигнула.

— Удачи, — бросила она через плечо и скрылась в потоке людей.

Кэтрин перевела дыхание и направилась к машине. Кейн не двинулся с места, но его глаза следили за каждым её шагом. Она остановилась в шаге от него. Её щёки горели, но она не опускала взгляд. Кейн смотрел на неё долгим, изучающим взглядом — на платье, на волосы, на то, как она держится.

— Ты стала ещё красивее, — сказал он тихо. — Это платье… оно как ты. Живое.

Она хотела ответить, но не нашла слов. Он открыл перед ней дверцу, и она скользнула в салон, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Лофт встретил их единым просторным пространством. Кэтрин переступила порог, и воздух здесь был насыщен знакомым ароматом выдержанной кожи, тёмного дерева и лёгкой металлической нотой нового инструмента. Мольберт с её портретом стоял на прежнем месте в основной зоне, но Кейн, не останавливаясь, повёл её дальше — в спальную часть лофта, где широкая кровать занимала отдельный, чуть более интимный угол.

— Разденься здесь, — сказал он спокойно, указывая на спальню. — Полностью. И убери волосы — они будут мешать.

Кэтрин кивнула, чувствуя, как сердце уже забилось чаще. Она стянула платье через голову. Ткань скользнула по коже, оставляя лёгкий озноб. Затем последовали трусики. Короткие пряди волос легко собрались в низкую тугую косу у основания шеи; пальцы дрожали от предвкушения, но движения оставались точными и послушными. Она знала: каждое её действие сейчас полностью под его контролем. Она сняла платье без колебаний — не так, как в тот первый раз, когда искала угол, чтобы спрятаться. Теперь она стояла перед ним открыто, и это было её выбором.

— Иди сюда, — позвал Кейн.

Она подошла к нему. Он стоял у стеллажа с инструментами, уже закатав рукава рубашки до локтей. Тонкий стек с чёрной лакированной рукоятью блестел в его руке. Кэтрин посмотрела на стек, потом перевела взгляд на его лицо. Дыхание перехватило, но она не отвела глаз.

— Сегодня мы будем работать со стеком, Кэти. Боль — это путь. Она способна открыть тебя гораздо глубже, чем ты думаешь. — Его голос звучал ровно, низко и гипнотически. — Ты доверяешь мне?

— Полностью, — ответила она, глядя ему в глаза.

Он кивнул и указал на кровать, теперь уже в спальной зоне, куда они вернулись вместе.

— Ложись на спину. Руки вдоль тела. Ноги широко разведены.

Кэтрин легла. Прохладная простыня обожгла разгорячённую кожу спины. Она развела бёдра, чувствуя, как воздух касается уже влажных складок. Кейн подошёл ближе, медленно обводя взглядом каждую линию её тела — от приоткрытых губ до напряжённых сосков и дальше, вниз, к раскрытой для него интимности. В его глазах отсутствовала спешка. Только абсолютная, спокойная власть.

Стек коснулся левого соска. Первый удар оказался лёгким, почти невесомым — острая, чистая вспышка боли пронзила грудь. Кэтрин ахнула, выгнув спину. Боль длилась долю секунды, но сразу сменилась густым, тёплым жаром, разливавшимся по всей груди. Сосок мгновенно затвердел.

— Дыши, — тихо приказал он. — И чувствуй.

Второй удар пришёлся по правому соску — чуть сильнее и точнее. Она закусила губу, подавив стон. Тело отреагировало мгновенно: между ног собралась горячая влага, пульсация стала глубже.

Кейн действовал без спешки. Стек скользнул ниже — по животу, по внутренней стороне бёдер. Лёгкие, ритмичные постукивания проверяли границы её выдержки. Каждый удар отдавался тупой, сладкой волной внизу живота. Она сжимала простыню в кулаках, дыхание участилось.

Кончик стека коснулся клитора.

Удар был едва ощутимым, но чувствительность в этом месте оказалась такой острой, что Кэтрин выгнулась дугой, издав короткий, прерывистый стон. Электрическая волна прошла по всему телу, заставив бёдра задрожать.

— Сосредоточься не на ударе, — произнёс Кейн, проводя пальцами по набухшему бугорку, успокаивая и одновременно усиливая ощущение. — А на том, что приходит после. На тепле. На пульсации. На том, как тело просит большего.

Он ударил снова — чуть сильнее. Она вскрикнула, но сквозь острую боль уже пробивался густой, тягучий жар, который заставлял её бёдра непроизвольно сжиматься. Ещё удар. И ещё. Каждый раз стек возвращался, оставляя после себя всё более интенсивное, требовательное тепло. Кэтрин уже активно ждала следующего удара. Тело выгибалось навстречу, дыхание стало прерывистым и почти жалобным.

— Пожалуйста… — выдохнула она наконец, сама удивляясь своему голосу. — Ещё… сильнее…

Кейн отложил стек. На его губах появилась едва заметная удовлетворённая усмешка.

— Переворачивайся. На колени. Лицом вниз, ягодицы вверх. И держи спину ровно.

Она послушно встала на четвереньки. Ноги дрожали от напряжения и желания. Кейн подошёл сзади. Его ладонь легла на затылок, пальцы уверенно вплелись в тугую косу, сжав её у самого основания. Он потянул — медленно, запрокидывая её голову назад. Шея выгнулась в идеальной дуге, дыхание сразу стало поверхностным и прерывистым. Это ощущение — полная потеря контроля над положением головы — мгновенно усилило каждую клеточку её тела.

— Не двигайся, пока я не разрешу, — предупредил он.

Его вторая рука скользнула между её ног. Пальцы раздвинули мокрые, горячие складки, и она услышала непристойно громкий, влажный звук. Он провёл по всей длине, собирая влагу, дразня клитор, но не давая разрядки.

— Такая мокрая… Такая готовая для меня. Хорошая девочка.

Кейн потянулся к тумбочке у кровати, взял презерватив и разорвал упаковку с тихим, отчётливым шуршанием фольги. Кэтрин услышала этот звук совершенно ясно — резкий, практический, совершенно неуместный в вихре её желаний. Внезапно она осознала: эта маленькая деталь полностью ускользнула от её внимания. В своём полном доверии и абсолютной сдаче она просто забыла о ней.

Он надел презерватив быстро и умело, сохраняя ритм. Затем она почувствовала, как твёрдая, горячая головка его члена прижалась к входу. Кейн вошёл медленно, миллиметр за миллиметром, давая ей время привыкнуть к его размеру. Растяжение было ощутимым, почти болезненным в первые секунды — острое, жгучее давление, которое заставило её тихо застонать и вжаться лицом в подушку. Она ждала боли, но это было другое — плотное, чужое, невыносимо полное. И в то же время тело принимало его быстрее, чем она ожидала.

Он остановился глубоко внутри, полностью заполняя её.

— Дыши, — приказал он хрипло, удерживая её за косу. — Почувствуй меня. Всего меня. Не торопись.

Кэтрин выдохнула, стараясь расслабиться. Постепенно тело приняло его полностью. Ощущение полноты стало почти невыносимо приятным — глубоким, тяжёлым, пульсирующим. Она почувствовала, как внутри всё сжимается вокруг него, и, не удержавшись, сама слегка подалась назад, пытаясь взять его глубже.

Кейн заметил это мгновенно. Его пальцы сильнее сжали волосы, потянув её голову ещё выше.

— Ты хочешь двигаться? — спросил он низко, почти рыча. — Хочешь, чтобы я дал тебе то, что ты просишь?

— Да… пожалуйста… — прошептала она, и голос задрожал от желания.

Он улыбнулся и дал ей именно то, чего она хотела.

Толчки стали жёстче, глубже и ритмичнее. Каждый вход был мощным, до самого конца, и она слышала влажные, громкие шлепки их тел. Он натягивал волосы в такт движениям, заставляя девушку выгибаться и открываться ещё полнее. Боль от натяжения волос смешивалась с острым удовольствием от проникновения, создавая совершенно новую, оглушающую волну ощущений.

Его свободная ладонь легла на её ягодицу и шлёпнула — резко, звонко. Жар растёкся по коже. Ещё шлепок. И ещё. Каждый удар заставлял её вскрикивать и одновременно толкаться назад, навстречу его члену.

Его свободная рука переместилась выше, обхватив её шею спереди. Пальцы слегка сжались, придушивая её мягко, но уверенно, демонстрируя полный контроль над её дыханием и движениями. Кэтрин почувствовала, как воздух стал поступать чуть труднее, а это ощущение беспомощности и подчинения усилило каждую клеточку её тела, делая удовольствие ещё острее.

Пальцы Кейна снова скользнули по её спине, вниз, к ягодицам. Обильно смазанный её собственной влагой палец осторожно, но настойчиво коснулся тугого анального кольца. Она не ожидала этого прикосновения — и на секунду внутри шевельнулся страх. Но страх не успел родиться: его палец уже скользнул внутрь, двигаясь в унисон с толчками члена. И это оказалось… правильно. Странно, непривычно, но правильно. Пока он продолжал глубоко и жёстко входить в неё, палец медленно проникал глубже, и для Кэтрин это ощущение стало совершенно невыносимым — она почти дрожала всем телом, сама не ожидала такой интенсивности, которая сводила её с ума, заполняя каждый нерв новым, запретным и всепоглощающим удовольствием.

— Не бойся, — прошептал он хрипло, ускоряясь. — Расслабься. Почувствуй, как я беру тебя всю. Каждую часть.

Кэтрин задохнулась. Оргазм поднимался откуда-то из самых глубин — мощный, неудержимый, вобравший в себя всё тепло, всё натяжение и все толчки. Она уже полностью потеряла контроль — тело дрожала, сжимаясь вокруг него и его пальца одновременно.

— Кейн… я… — выдохнула она дрожащим, почти умоляющим голосом.

— Давай, — приказал он, сильнее потянув за волосы и вбиваясь в неё с новой силой. — Кончай для меня. Сейчас.

Мир взорвался. Оргазм накрыл её с головой — яростный, пульсирующий, заставляющий тело содрогаться в конвульсиях. Она издала протяжный стон, сжимаясь вокруг него так сильно, что Кейн застонал. Волны наслаждения шли одна за другой, не давая опомниться. Она кончила и обессиленно упала без сил. Он продолжал двигаться, продлевая её наслаждение, пока сам не замер глубоко внутри с низким, глухим рыком. Горячая, густая струя заполнила презерватив, пульсируя.

Они замерли, тяжело дыша. Кейн медленно вышел, стянул презерватив, и тихий щелчок, когда он выбросил его в урну, прозвучал как завершающий аккорд. Она сразу почувствовала лёгкую пустоту, оставленную латексом, но её тело всё ещё помнило его — каждое движение, каждое прикосновение.

Он бережно развернул её к себе, прижал к груди. Пальцы гладили спину, распутывали косу, перебирали короткие пряди. Кэтрин уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах, чувствуя, как сердце постепенно возвращается к нормальному ритму.

— Ты справилась великолепно, — сказал он тихо, почти нежно. — Ты попросила боли. Это требует смелости.

Она подняла голову. В его глазах было глубокое тепло и что-то гораздо большее, чему она пока не находила названия.

— Я хочу ещё, — прошептала она, не отводя взгляда.

Он улыбнулся и поцеловал её в лоб.

— Ещё будет. А сейчас — отдыхай.

Кэтрин закрыла глаза, позволяя его руками полностью обнять себя. Мир сузился до тепла его тела, до ритма его дыхания, до этого единственного мгновения абсолютной, терпкой свободы.

Она была свободна. И вкус этой свободы стал ещё глубже.

Воскресное утро выдалось ясным и прохладным. Кэтрин сидела в машине, глядя на проплывающие за окном улицы, и впервые за долгое время не чувствовала привычной тяжести перед службой. Новое платье — с брызгами краски, живое — струилось по ногам, короткие волосы мягко обрамляли лицо. Она больше не пряталась.

Кейн припарковался у ворот, вышел, открыл перед ней дверь. Его рука привычно легла на её талию, и он наклонился, поцеловал её в уголок губ.

— Мне нужно кое-что купить, — сказал он. — Я заеду за тобой через час. Как раз к окончанию.

— Хорошо, — ответила она, чувствуя его пальцы, задержавшиеся на её щеке на секунду дольше, чем требовалось.

Он улыбнулся, сел в машину и уехал. Кэтрин смотрела вслед, пока чёрный автомобиль не скрылся за поворотом, потом перевела дыхание и направилась к входу.

В церкви было тихо. Служба только началась, голос отца лился под своды, но Кэтрин почти не слышала слов. Она чувствовала взгляды — люди оборачивались, шептались, разглядывали её волосы, её платье, её открытое лицо.

Пожилая пара на скамье слева переглянулась, женщина быстро отвернулась, когда Кэтрин посмотрела в её сторону. Мужчина в заднем ряду смотрел слишком долго, и ей пришлось заставить себя не отводить глаза. Кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд, кто-то не скрывал осуждения. Она вспомнила слова Кейна: «Смотри прямо перед собой. Так легче». Она смотрела на алтарь, на отца, который читал проповедь, не глядя на неё. Ей хотелось опустить голову, спрятаться, стать прежней — незаметной, правильной. Но она заставила себя держать спину прямой.

Когда служба закончилась, она вышла на крыльцо, надеясь, что Кейн уже вернулся. Вместо него она увидела её.

Сирена стояла у колонны, прислонившись плечом к камню. На ней был длинный плащ изумрудного цвета, расшитый золотом, с высоким воротником и широкими рукавами, падающими почти до земли. Волосы собраны в низкий, тугой узел, открывающий линию шеи. Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то, от чего Кэтрин стало не по себе.

— Вы пришли на исповедь? — спросила Кэтрин, подходя ближе.

Сирена покачала головой.

— Нет. Сегодня я пришла поговорить с вами.

— Со мной?

Прежде чем Сирена успела ответить, дверь церкви распахнулась.

Кейн вошёл внутрь, и Кэтрин увидела, как на его лице появилась тень улыбки — та, что предназначалась ей. Он искал её взглядом, и когда нашёл, улыбка стала шире. А потом он увидел Сирену.

Улыбка исчезла. Глаза стали пустыми, чужими. Челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. Он замер на секунду, будто наткнулся на невидимую стену. Его руки, которые секунду назад были расслаблены, сжались в кулаки. Он переводил взгляд с Сирены на Кэтрин и обратно, и в этой тишине было что-то, от чего Кэтрин перестала дышать.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спросил он, и голос его был низким, чужим.

Сирена даже не шелохнулась. Только усмехнулась уголком губ.

— А ты думал, я забуду? Всё, что было? Тебя?

Она сделала шаг вперёд, и Кейн инстинктивно отступил — не назад, а в сторону, заслоняя собой Кэтрин. Этот жест был таким быстрым, таким автоматическим, что Сирена заметила. Её усмешка стала шире.

Кэтрин переводила взгляд с одного на другую, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она видела Кейна злым, холодным, властным. Но таким — напуганным? — никогда. Между ними повисло напряжение, плотное, почти осязаемое. Сирена смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего Кэтрин не могла понять — ни злость, ни любовь, ни ненависть. Что-то более древнее.

— Вы знакомы? — спросила она, и голос дрогнул.

Кейн шагнул к ней, притянул к себе, обнял. Его рука на её талии была жёсткой, почти грубой.

— Нет, — сказал он.

Кэтрин почувствовала, как он врёт. Не услышала — кожей, каждой клеткой, тем, как напряглись его мышцы, как замерло дыхание.

Сирена смотрела на них, и в её глазах не было злости. Только спокойная, холодная уверенность.

— Ты не представляешь, на сколько, — сказала она тихо.

Она протянула руку, будто хотела коснуться его, но он дёрнулся назад, увлекая Кэтрин за собой. Сирена опустила руку, не сделав ни шага.

— Ты изменился, — сказала она. — Но не настолько.

Кэтрин смотрела на неё, и в голове проносилось: эта женщина, которой на вид лет сорок, — что может связывать её с Кейном? Что-то, что он не может, не хочет объяснять. Что-то, от чего его лицо стало чужим, каменным. Сирена. Красивое имя для женщины, которая смотрит на него так, будто знает что-то, чего не должна знать. Сколько ей? Сорок? Пятьдесят? Что могло связать её с Кейном? И почему он боится даже смотреть на неё?

Кейн развернул Кэтрин и повёл к выходу, не отпуская. Не оглянулся.

— От прошлого не сбежать, — донеслось им вслед. Голос Сирены был ровным, спокойным, будто она не угрожала, а констатировала факт.

Кэтрин обернулась на пороге. Сирена стояла на том же месте, не двигаясь, и смотрела им вслед. В её глазах не было победы. Только ожидание.

В машине Кейн не проронил ни слова. Кэтрин смотрела на его руки, сжимающие руль так, что костяшки побелели, на сжатые челюсти, на пустой, закрытый взгляд. Он был здесь, но его не было с ней. Она хотела спросить, но слова застревали в горле.

Он привёз её в «Логово».

В клубе было тихо — дневная смена, редкие посетители, приглушённый свет. Кейн провёл её в главный офис. Он не здоровался, не представлял её, не смотрел на друзей. Просто перешагнул порог, и Кэтрин почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее.

За столом сидели Рид и Хантер. На диване, закинув ногу на ногу, расположилась Лив. При их появлении все подняли головы.

— Она вернулась, — сказал Кейн.

Рид нахмурился. Хантер подался вперёд.

— Кто?

Кейн не ответил. Просто сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Его пальцы сжали подлокотники, дыхание было тяжёлым, неровным. Он не смотрел на друзей, будто их здесь не было.

Рид и Хантер переглянулись. В их взглядах Кэтрин прочитала понимание — и тревогу.

— Кейн, — позвал Рид. Тот не ответил.

Хантер попробовал снова:

— Это из-за той, из прошлого?

Кейн молчал. Его челюсть сжалась ещё сильнее, но он не открыл глаз.

Лив перевела взгляд с него на Кэтрин, потом на Рида. Тот коротко кивнул — мол, займись ей. Лив поднялась, взяла Кэтрин за руку.

— Пойдём, — сказала она тихо. — Пусть они тут сами разбираются.

Они вышли в коридор. Лив вела её быстро, уверенно, и Кэтрин чувствовала, как от этой девушки исходит странное тепло, смешанное с той же колючестью, что была у Сэйдж.

— Я Лив, — сказала она, когда они остановились у окна в конце коридора. — А ты та самая художница, да?

— Кэтрин.

— Я знаю. — Лив усмехнулась. — Ты на него хорошо влияешь. Он стал… человечнее, что ли.

— Сегодня произошло кое-что. — Кэтрин смотрела в окно на пустую улицу. — Женщина. В церкви. Он сказал, что не знает её, но… он врал.

Лив помолчала, обдумывая.

— Он не говорил тебе о том, что было до?

— Нет.

Лив кивнула, будто ожидала этого.

— Он вообще не говорит о прошлом. Но когда эта женщина появилась в городе в прошлый раз…

Она замолчала, не договаривая. Кэтрин повернулась к ней.

— Что было?

Лив посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то, чего Кэтрин не смогла прочитать — то ли жалость, то ли предостережение.

— Ничего хорошего. — Она помолчала. — Но тогда он был один. А теперь — нет.

Кэтрин хотела спросить ещё, но Лив покачала головой.

— Он сам расскажет, когда будет готов. А ты просто будь рядом.

Кейн вышел через час. В машине он молчал, и Кэтрин не нарушала тишину. Дом приближался, и с каждым метром она чувствовала, как между ними вырастает стена, которой не было ещё утром.

Она вышла, когда машина остановилась. Ждала. Он не вышел.

Она сделала шаг к его дверце, но он не пошевелился. Просто сидел, глядя перед собой, и его лицо было чужим, далёким.

Кэтрин наклонилась, постучала в стекло. Он опустил его, но не повернул головы.

— Кейн, — сказала она тихо. — Что бы ни было, что бы вас ни связывало — это в прошлом. Я рядом.

Он молчал. Долго. Потом повернулся к ней, и в его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не холод. Не боль. Пустота. Но когда он заговорил, голос дрогнул — всего на секунду, но она услышала.

— Иди, Кэти. — Голос был ровным, но она знала, чего ему стоило это спокойствие.

Она хотела остаться, открыть дверь, сесть рядом, обнять его. Но что-то остановило — может, его взгляд, который говорил, что сейчас ему нужно быть одному.

— Я буду ждать, — сказала она.

Он не ответил. Стекло поползло вверх, отделяя её от него.

Она развернулась и пошла к дому. Спиной чувствовала, как он смотрит ей вслед.

Позади взревел двигатель, взвизгнули шины, и машина сорвалась с места, исчезая за поворотом.

Кэтрин стояла у крыльца, глядя на пустую дорогу. Красные огни растаяли в сумерках, но она всё смотрела туда, где их уже не было. Внутри не было пустоты. Только тревога, смешанная с уверенностью, что он вернётся.

Она поднялась в комнату, подошла к окну. Вспомнила, как сама когда-то закрывала эту створку, чтобы не ждать. Как поворачивала засов, отрезая себя от него. Как потом открыла — и сделала выбор. Теперь она ждала — и это тоже было её выбором.

Она распахнула окно. Ночной воздух ворвался внутрь, прохладный и свежий, коснулся её лица, волос, обнажённых плеч. Где-то далеко лаяла собака, ветер шелестел листьями, но Кэтрин слышала только тишину.

Она не знала, когда он вернётся. Но знала, что будет ждать.

Сообщение от Нокса пришло через два дня. Кейн сидел в гостиной, крутил в пальцах пустой бокал, когда телефон завибрировал. На экране высветилось короткое: «Рид просил найти. Вот данные».

Он открыл файл. Имя, фамилия, адрес, несколько номеров. Всё, что нужно, чтобы найти человека, который исчез из его жизни пять лет назад.

Перед глазами на секунду вспыхнуло: ей тридцать два, ему двенадцать. Её пальцы в его волосах, её голос, шепчущий, что это секрет, который нельзя рассказывать. Он сжал бокал так, что лёд звякнул о стекло, и заставил себя вернуться в настоящее. Она больше не властна над ним. Теперь — нет.

Он набрал номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Кейн, — голос был ровным, спокойным, будто она ждала этого звонка. — Я знала, что ты позвонишь.

— Зачем ты вернулась?

— Тогда нас разлучили. Мы так и не успели поговорить.

— О чём? — голос его был низким, чужим. — О том, как ты шесть лет лепила из меня что хотела, а когда всё вскрылось, родители вынудили тебя уехать?

В трубке повисла тишина. Потом она рассмеялась — коротко, беззлобно.

— Я приеду. Знаю твой адрес. Навела справки.

Кейн усмехнулся. Конечно, навела.

— Жду.

Он сбросил вызов и откинулся на спинку дивана. Бокал поставил на стол — пальцы больше не могли держать холод.

Виски он налил себе, когда солнце уже клонилось к закату. Смотрел, как янтарная жидкость переливается в бокале, и думал о том, зачем эта женщина решила найти Кэтрин. Ревность? Ностальгия? Или просто желание напомнить ему, что прошлое не кончается, пока кто-то не поставит в нём точку?

Домофон ожил.

Кейн подошёл к экрану. На крошечном дисплее стояла Сирена — длинные распущенные волосы падали на плечи, на ней было платье цвета тёмной вишни, облегающее фигуру, с разрезом до бедра. Она улыбалась в камеру.

Он смотрел на неё дольше, чем следовало. Та же улыбка, тот же взгляд. Будто ничего не изменилось. Пальцы замерли над кнопкой открытия двери. Тишина в квартире стала тяжёлой, плотной. Он нажал.

Дверь открылась.

Сирена вошла, не торопясь. Оглядела гостиную, провела пальцем по спинке дивана из чёрной кожи, задержалась взглядом на панорамных окнах, за которыми мерцал вечерний город. Пол из полированного чёрного камня отражал её шаги.

— Шикарно обставлено, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ты не изменил вкусу.

Она прошлась взглядом по его фигуре — от плеч до кистей рук, задержалась на лице, на светлых волосах, на холодных глазах. Потом улыбнулась медленно, с удовольствием.

— Даже стал лучше. И сексуальнее.

Кейн стоял у окна, не двигаясь. Внутри поднималось знакомое омерзение, но он не позволил ему прорваться наружу.

— Зачем ты вернулась?

Она не ответила сразу. Подошла к мольберту, где стоял неоконченный портрет Кэтрин. Провела пальцем по ещё влажной краске, и этот жест был почти нежным, почти интимным. Кейн сжал кулаки.

— Я ждала этой встречи. Знала, что она будет.

— Мне не интересно.

Сирена улыбнулась, достала из сумочки несколько фотографий и начала раскладывать их на журнальном столике. Медленно, как карты в пасьянсе. Каждый новый снимок ложился на стекло с тихим шорохом.

— Я наняла детектива. Милая девушка, Кэтрин. Но не для тебя.

Кейн подошёл ближе. На снимках были они с Кэтрин — в университете, у машины, на улице. Разные дни, разное время. Она следила за ними давно.

Он взял одну фотографию. На ней Кэтрин улыбалась, не подозревая, что за ней следят. Ярость обожгла изнутри.

— А кто для меня? — спросил он тихо. — Ты?

Сирена улыбнулась, медленно подошла к нему. Её пальцы коснулись воротника его рубашки, поправили его. Кейн почувствовал, как кожа под тканью покрылась мурашками — не от желания. От отвращения. Он сдержал желание стряхнуть её руку, как насекомое.

— Да, — прошептала она, прижимаясь губами к его щеке.

Он оттолкнул её резко, отступил на шаг, словно хотел стереть место, которого она коснулась. Дыхание сбилось, и он заставил себя дышать ровно, скрывая, как сильно это его задело.

— Убирайся. И не смей приближаться к Кэтрин.

Сирена отступила, поправила платье, и в её глазах зажглось что-то, от чего у Кейна похолодела спина.

— А как отнесётся Кэтрин, узнав, что ты был моим нижним? Как она посмотрит на тебя, когда я расскажу, как ты кричал от удовольствия, когда я…

Она не договорила. Дала ему самому додумать.

Кейн сжал челюсть. В горле пересохло.

— Это дерьмо осталось в прошлом. Я был глупым подростком, который не понимал, что ты делаешь. А когда понял — было уже поздно.

Сирена прикусила губу, закрыла глаза на секунду, и на её лице появилось выражение блаженства.

— Боже, ты был таким сексуальным, Кейн. Возраст — всего лишь условности.

Он схватил её за запястье, поволок к двери. Она не сопротивлялась.

— Если ты не будешь со мной, — сказала она, когда он открыл дверь, — я вылью всю грязь. В максимальных подробностях. У меня остались кое-какие доказательства. Твои родители заставили меня уехать, но они не смогли стереть всё. Вспомни, как ты хотел меня. Ты пытался заказать своих родителей, лишь бы нас не разлучали.

Кейн замер. Внутри всё кипело, но он скрыл, как сильно её слова задели. Страх был не за себя. За Кэтрин. За то, как она посмотрит на него, когда узнает.

Сирена стояла на пороге, грациозно покачивая бёдрами.

— Тебе лучше бросить эту девчонку. Ты уже испачкал её собой. А если я её испачкаю, она не переживёт. У неё к тебе нежные чувства. А я — единственная, кто понимает, какой ты на самом деле.

Она улыбнулась, развернулась и вышла. Каблуки застучали по коридору, потом затихли в лифте.

Кейн остался стоять у двери, глядя на пустой проём. Он смотрел на свои руки — те, которыми оттолкнул её. Они дрожали. Он сжал их в кулаки и захлопнул дверь.

Прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Вспомнил Кэтрин после их первой сессии — не испуганную, не сломленную. Она смотрела на него с доверием. С открытым взглядом, в котором не было ничего, кроме удивления собой и благодарности. Он не хотел, чтобы она когда-нибудь узнала правду. Не хотел её жалости. Не хотел, чтобы она смотрела на него и видела ту сломленную версию, которой он когда-то был.

Лучше пусть ненавидит за то, что он сделает, чем за то, кем он был.

Он открыл глаза. Решение пришло холодное, твёрдое: он оттолкнёт её. Сам. Прежде чем Сирена успеет рассказать правду. Прежде чем Кэтрин увидит в нём то, что он так старательно прятал. Она возненавидит его за холодность, за равнодушие, за то, что он откажется от неё. Но это будет лучше, чем если она узнает правду. Он не позволит прошлому испачкать и её.

Кэтрин вошла в университет и сразу почувствовала, что воздух стал другим. Взгляды липли к ней со всех сторон — кто-то смотрел с сожалением, кто-то с любопытством, кто-то с плохо скрываемым злорадством. Шёпот летел следом, как стая птиц, поднимающихся с веток.

Она заставила себя идти прямо, не ускоряться, не опускать голову. Но внутри уже закрадывалось нехорошее предчувствие.

— Кэти!

Она обернулась. Элизабет — девушка с их потока, которая всегда смотрела на неё с плохо скрываемой завистью — подлетела к ней, сияя. Сияние было недобрым.

— Мне так жаль, Кэти, — сказала она, и голос её сочился фальшивым сочувствием. — Правда. Хотя, наверное, ты сама виновата — кто же верит таким, как он?

Кэтрин смотрела на неё, чувствуя, как лицо заливает краска.

— О чём ты?

Элизабет прижала руку к груди, изображая жалость.

— Ах, ты ещё не знаешь? Бедная. — Она понизила голос до заговорщического шёпота. — Он забрал документы. Больше не будет крутиться рядом с тобой на парах. Сделал тебя очередной шлюхой в его списке.

Кэтрин сжала зубы. Внутри всё оборвалось, но она не позволила себе показать это.

— Спасибо, что поделилась, — сказала она ровно и, развернувшись, пошла на пару.

За спиной она услышала, как Элизабет говорит кому-то: «А она даже не плачет. Наверное, привыкла».

День тянулся медленно. Кэтрин сидела, уставившись в тетрадь, но не видела ни буквы. Мысли крутились в голове вихрем: если бы Кейн решил закончить, он бы объяснил. Не так. Он не мог просто исчезнуть. Она хотела на это надеяться. Верила.

Парни с соседнего ряда перешёптывались, и она краем уха ловила едкие, пошлые комментарии, от которых к лицу приливала краска. Она не оборачивалась. Не подавала виду.

Когда прозвенел последний звонок, Кэтрин собрала вещи медленнее обычного, давая толпе рассосаться. Она вышла на крыльцо и замерла.

Чёрная машина стояла на том же месте, где всегда. Кейн сидел за рулём и смотрел прямо на неё.

Сердце сначала замерло от облегчения — значит, он здесь, значит, может быть, всё не так, — а потом сжалось от страха. Он не вышел. Не открыл дверь. Просто смотрел.

Она заставила себя подойти. Он кивнул в знак приветствия, указал на пассажирское сиденье.

— Нам нужно поговорить.

Слова отдались в висках глухим стуком, но она села.

В машине было тихо. Слишком тихо. Кэтрин смотрела в окно на проплывающие дома, чувствуя, как напряжение нарастает с каждым километром. Кейн не произносил ни слова, и это молчание было тяжелее любых угроз.

Когда они почти подъехали к её дому, она не выдержала.

— Спасибо, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты ушёл. И забрал документы.

Кейн не посмотрел на неё. Только кивнул.

— Да.

Кэтрин перевела дыхание.

— О чём ты хотел поговорить?

Он остановил машину у её дома, достал из бардачка папку. Положил её на торпедо, протянул ручку.

— Это договор о неразглашении. Всего, что было между нами.

Кэтрин смотрела на бумаги, не в силах пошевелиться.

— Было? — переспросила она.

Он усмехнулся — криво, безрадостно.

— Да.

Она взяла ручку, поставила подпись. Пальцы не дрожали, хотя внутри всё тряслось.

— Всё, конечно, — сказал он, забирая папку. Его рука задержалась на ней на секунду дольше, чем требовалось, будто он хотел что-то сказать. Но он убрал её. — Надеюсь, с тобой не будет проблем. И ты не будешь донимать меня, ища встречи.

Слова резали, как ножом. Кэтрин чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но сдержала их.

— Это всё из-за той женщины? Сирены?

Кейн посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — может, сожаление, — но он тут же усмехнулся.

— Ах, Сирена, — протянул он. — Да. Увидев её снова, я понял, что хочу только её.

Он протянул руку, взял её за подбородок — как делал раньше, заставляя смотреть в глаза. Пальцы были тёплыми, но прикосновение обжигало.

— Я давно уже насытился тобой, Кэти. Но груз за сделанное висел на мне. Я не знал, как его разорвать.

Она смотрела на него, не веря. Внутри всё сжималось, но она слушала.

— Признаюсь, ты была хороша. Ломать и лепить тебя под себя — было весьма приятно. Но, увидев её, я понял, что кроме неё мне никто не нужен.

Её глаза стали красными от сдерживаемых слёз. На секунду улыбка Кейна исчезла, и ей показалось, что в его взгляде мелькнула боль. Но он быстро надел маску обратно.

Кэтрин подумала: почему ей должно быть не всё равно, что он сейчас чувствует, если он так легко втоптал её чувства в грязь?

Кейн засмеялся — коротко, жёстко.

— Мне нравилось, что ты шла на всё. Не выстраивала границы. Боже, ты позволила мне всё. На такое даже шлюха не всегда способна, Кэти. Это было бомбой. До того момента, пока мне не надоело. Так что не вижу смысла носиться с тобой, когда рядом есть женщина вроде Сирены.

Кэтрин выдохнула. Решение пришло холодное, твёрдое: он не получит её слёз. Не увидит, как сильно её задели его слова.

Она молча развернулась, открыла дверь. Вышла, но не закрыла. Стояла, глядя на него. Он смотрел в лобовое стекло. Она закрыла дверь сама.

Уходя, она чувствовала его взгляд на спине. Оборачиваться не стала.

Отец был прав. Сэм видел в нём угрозу. А она, слепая, поверила, что такой, как Кейн Вулф, может полюбить её так же, как она влюбилась в него.

Она шла к дому, и в голове крутилось: «Он сказал, что я была идеальной игрушкой. Значит, всё это время он смотрел на меня как на вещь. А я... я думала, что он видит меня».

Она вспомнила, как он смотрел на неё после их первой сессии — с теплом. Или ей это только казалось?

Боль жила внутри, но она держалась. До самой спальни.

Только закрыв за собой дверь, Кэтрин позволила чувствам вырваться наружу. Она зашла в душ, включила горячую воду. Тёрла кожу мочалкой, будто хотела стереть его прикосновения. Но понимала, что не может.

Слёзы смешались с паром, тихие всхлипы утонули в шуме льющейся воды. Она вспомнила его слова: «на такое даже шлюха не способна». Он использовал её. И теперь выбросил.

Вода становилась холодной, но она не выключала. Холод помогал думать.

Она вычеркнет его из своей жизни. Так же легко, как он сегодня бросил ей в лицо грязные, мерзкие слова о том, что было между ними.

Она верила ему. Открылась. Позволила всё. И он растоптал это, даже не оглянувшись.

Кэтрин выключила воду, вытерлась, натянула сорочку. Подошла к окну.

Засов был на месте. Она смотрела на него долгую минуту. Вспомнила, как он говорил: «Не закрывай окно». Тогда она ждала. Теперь — нет.

Она повернула засов, услышала, как щёлкнул металл. Звук был как точка. Она закрыла створку, отошла от окна. Легла в постель, глядя в потолок.

Неделя тянулась, как старая резина, которую невозможно порвать, — медленно, вязко, растягивая каждую минуту в бесконечность. Кэтрин просыпалась, когда за окном ещё было темно, и засыпала, когда ночь уже давно вступила в свои права. Между этими точками она существовала — ходила на пары, слушала отца, терпела Сэма. Но жить перестала.

Сэм узнал о расставании быстрее, чем она успела переступить порог дома. Слухи разлетелись по университету со скоростью пожара, и он появился на следующее утро с лицом, в котором читалось плохо скрываемое торжество. С тех пор он не отходил ни на шаг.

Отец, узнав, разразился долгой проповедью о том, что предупреждал, что знал, что этот человек не из их мира. Он заставил её стоять на коленях перед иконой несколько часов, читать молитвы, просить прощения за грехи, которых она, как оказалось, накопила достаточно, чтобы хватило на целый приход. Кэтрин опустилась на колени и делала всё, что он требовал. Только чтобы он замолчал. Только чтобы перестал напоминать ей, что она была слепа, а он — прав.

Сэм провожал её на пары и встречал после. Она не возражала. Ей было всё равно. Каждое утро она выходила из дома, чувствуя на себе его взгляд, и шла к университету, зная, что Кейн где-то там, в другом крыле, изучает то, что ему на самом деле нужно. Он больше не появлялся в художественном корпусе. Она не искала его взглядом.

Пока однажды они не столкнулись у фонтана.

Кэтрин вышла из корпуса, и Сэм уже ждал её у входа. Они пошли по аллее, и она старалась говорить ровно, непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от предчувствия.

— Сэм, ты сегодня какой-то молчаливый. Лекции усыпили?

Он чуть улыбнулся.

— Задумался просто. Ты хорошо выглядишь.

— Это не комплимент, а констатация факта, — она толкнула его плечом, изображая лёгкость. — Я всегда хорошо выгляжу. Просто ты редко замечаешь.

Они проходили мимо фонтана, когда из-за колонны вынырнула знакомая фигура. Кэтрин не обернулась, но краем глаза увидела его — высокого, светловолосого, с руками, засунутыми в карманы. Он смотрел прямо на неё, и даже на расстоянии она чувствовала его взгляд — тяжёлый, липкий, злой.

Внутри всё оборвалось. Сердце заколотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Не оборачиваться. Не показывать.

— А давай в пятницу в кино? — спросил Сэм, явно воодушевлённый её внезапной приветливостью.

— Посмотрим. Может быть.

Она чувствовала, как взгляд Кейна прожигает её спину. Ей хотелось обернуться, посмотреть, увидеть его лицо, понять, что он чувствует. Но она заставила себя идти дальше, смеяться, шутить, стоять чуть ближе к Сэму, чем нужно. Пусть думает, что ей всё равно. Пусть видит, что она не сломана.

Они прошли мимо, и Кэтрин не обернулась. Только когда они свернули за угол, она позволила себе выдохнуть. Сэм ничего не заметил — он был слишком занят рассказом о фильме, который давно хотел посмотреть.

Когда они подошли к её дому, Сэм остановился.

— Значит, в воскресенье будешь?

— Буду.

Он помедлил, разглядывая её.

— Слушай, а мне нравится твой стиль сейчас. Ты стала… ну, сексуальнее.

Слова прозвучали неловко, будто он сам удивился тому, что сказал. Кэтрин передёрнуло — от неожиданности, от того, что эти слова прозвучали из его уст. Она хотела сказать, что это неуместно, что он не должен так говорить. Но вместо этого просто кивнула.

— Спокойной ночи, Сэм.

Она вошла в дом, чувствуя, как его взгляд скользит по спине, и постаралась не ускорить шаг.

Кейн учился на экономическом, а курс в художественном крыле был для него дополнительным. Это означало, что полностью избежать встреч не получится — они всё равно будут пересекаться в университете. Кэтрин понимала это ещё в тот момент, когда он ушёл. И решила: лучше пусть думает, что она забыла его, чем видит, как она страдает.

Вечером она долго стояла под душем, глядя, как вода стекает по телу. Она не думала ни о чём. Просто смотрела на струи, на пар, на свои покрасневшие пальцы. Потом выключила, вытерлась и набрала Сэйдж.

Отец, к удивлению Кэтрин, разрешил пригласить подругу на ночные посиделки. Может, надеялся, что женская компания вернёт её в лоно добродетели. А может, просто устал от её молчания.

Сэйдж ворвалась в её комнату ровно в восемь, с грохотом, будто собиралась штурмовать крепость. В одной руке она тащила огромный ноутбук, в другой — два пакета, из которых торчали пачки чипсов и шоколад.

— Я пришла спасать твою душу, — объявила она, оглядывая комнату. — И, боже, тут даже икона плачет. Может, отвернём её, чтобы не смотрела, как мы грешим?

Кэтрин усмехнулась, забирая у неё пакеты.

— Не надо. Она уже привыкла.

Сэйдж скинула куртку, оглядела пижаму Кэтрин — простую, хлопковую, явно не для приёмов.

— Это твой боевой наряд на сегодня?

— Это моя пижама.

— Сойдёт. — Сэйдж полезла в свой рюкзак. — Я принесла всё необходимое для женского счастья: два кило мороженого, чипсы, шоколад и романтические комедии, от которых хочется то ли плакать, то ли смеяться. Выбирай.

Она вывалила на кровать ведёрко мороженого, две пачки чипсов и горку шоколадок. Кэтрин принесла из кухни ложки.

— Мороженое тает, — сказала Сэйдж, усаживаясь на пол и раскрывая ноутбук. — Давай быстрее, пока мы не потеряли витамин счастья.

Они устроились на полу, закутавшись в пледы, поставили фильм на паузу и принялись за мороженое. Ложки стукались о края ведёрка, и в тишине комнаты этот звук казался почти домашним.

Сэйдж смотрела на Кэтрин поверх экрана, но ничего не спрашивала. Ждала.

Кэтрин сделала ещё один глоток мороженого, потом ещё один. Слова подступали к горлу, но она всё медлила.

— Он приезжал, — сказала она наконец.

Сэйдж отложила ложку.

— И?

— Сказал, что я была хорошей игрушкой. Подписал договор о неразглашении. И что ему нужна другая. Та женщина, которую мы видели в церкви.

Сэйдж молчала.

— Сказал, что я позволяла ему всё. Что на такое даже шлюха не способна. И что ему надоело.

Голос дрогнул на последних словах. Сэйдж протянула руку, накрыла её ладонь.

— Ах ты ж... — выдохнула она. — Это он так сказал?

Кэтрин кивнула.

— Значит, он придурок, — сказала Сэйдж. — Самовлюблённый, манипулятивный придурок. Я филолог, у меня есть богатый словарный запас для подобных случаев.

Кэтрин усмехнулась сквозь слёзы.

— Он хотел, чтобы я страдала. Чтобы видела, как ему всё равно. А я… я сделала вид, что мне всё равно. Смеялась с Сэмом, когда он проходил мимо.

— И правильно. — Сэйдж откинулась на подушки. — Пусть думает, что ты его забыла. Пусть думает, что он тебя не достал. А на самом деле… — она указала на ведёрко мороженого, — у нас есть всё, что нужно для разбитого сердца. И ведро мороженого, кстати, как раз вовремя.

Она откусила шоколадку и продолжила:

— Знаешь, что самое смешное? Он думает, что победил. Что сломал тебя, унизил, заставил подписать бумажку и исчез. А ты… ты здесь. С мороженым, с подругой, которая притащила полмагазина сладостей и кучу дурацких фильмов. Это не поражение. Это… восстановление ресурсов.

Кэтрин смотрела на неё, чувствуя, как внутри отпускает что-то, что сжималось всю неделю.

— Ты специально придумала эту фразу?

— Сейчас придумала. — Сэйдж подмигнула. — Мороженое стимулирует креативность.

Она снова взяла ложку.

— Давай так: сегодня мы едим, смотрим кино и ни о чём не думаем. Завтра — тоже. А послезавтра начнём придумывать, как сделать так, чтобы ему было обидно. Но это потом. Сейчас — мороженое.

Кэтрин кивнула, зачерпнула ещё одну ложку и улыбнулась. Впервые за семь дней.

Сэйдж включила фильм, и комната наполнилась звуками чужой, лёгкой жизни.

Где-то за окном шумел город, где-то в этом городе был он, с его холодными глазами и жёсткими словами. Но здесь, в этой маленькой комнате, с ведёрком тающего мороженого и подругой, которая не задавала лишних вопросов, было тихо и почти спокойно.

Кэтрин смотрела на экран, но не видела фильма. В голове крутилось одно: она выжила. Она не позвонила. Не написала. Не пришла. Она сделала вид, что ей всё равно, и теперь это «всё равно» понемногу становилось правдой.

Сэйдж толкнула её локтем.

— Эй, ты где? Фильм пропустишь.

— Я здесь, — ответила Кэтрин. — Я здесь.

После службы прихожане разошлись. Кэтрин осталась помочь с уборкой — складывала молитвенники, поправляла подсвечники, возвращала на места тяжёлые книги, которые кто-то забыл на скамьях. Тишина в церкви стала другой, не той, что бывает во время службы. Пустой, выжидающей.

Сэм остался с ней. Она не заметила, когда он перестал помогать и начал просто стоять, глядя на неё. Его взгляд скользил по её спине, по талии, по тому, как платье облегало бёдра, когда она наклонялась. Она чувствовала это кожей, но заставляла себя не обращать внимания.

Он подошёл, когда она поправляла цветы у подножия статуи Девы Марии. Встал так близко, что она ощутила его дыхание на своей шее. Волосы на затылке встали дыбом.

— Я люблю тебя, Кэти.

Она замерла. Сделала шаг назад, к выходу, но он оказался быстрее — его пальцы сжали её запястье.

— Так давно, — продолжал он, и голос его дрожал. — Я просто схожу по тебе. Мне всё равно, что он тебя испачкал.

Слова падали, тяжёлые, липкие. Кэтрин сжала край алтарного покрывала, пытаясь высвободить руку, но он держал крепко.

— Сначала меня разрывало от того, что он трахнул тебя. Забрал моё по праву. — Сэм говорил, и в его голосе прорезалось что-то новое, то, чего она никогда не слышала. — Но потом я посмотрел на это с другой стороны. Ты будешь более опытной в нашем браке. Ты всё мне покажешь. Всё, что давала ему, станет моим.

К горлу подкатила тошнота. Она чувствовала, как её тело сжимается, как внутри всё переворачивается.

— Я не люблю тебя, Сэм, — сказала она, вырывая руку. — И никогда не любила.

Слова ударили, как пощёчина. Его лицо изменилось — нежность исчезла, сменившись чем-то тёмным, голодным. Он шагнул к ней, и она попятилась, спиной натыкаясь на алтарную преграду.

— Не будет никакого «никогда». Ты эту неделю позволяла мне быть рядом. Ты давала мне надежду.

— Прости, — выдохнула она, хотя понимала, что жалость сейчас неуместна.

— Ты, грязная шлюха! — выплюнул он. — Использовала меня, чтобы позлить его!

Его рука взлетела и опустилась — резко, тяжело. Пощёчина бросила её на пол. Голова ударилась о каменные плиты, перед глазами вспыхнули белые круги. Она попыталась подняться, опираясь на холодные плиты, но он навалился сверху, прижимая обратно. Колено вдавилось в позвоночник, пальцы вцепились в волосы, дёрнули голову назад.

— Не надо, Сэм, пожалуйста...

Она била кулаками в грудь, в плечи, пыталась оттолкнуть, но он был сильнее. Его пальцы вцепились в подол юбки, задирая вверх, рвя ткань. Она попыталась закричать, открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Голос исчез. Испарился. Осталась только боль, только его дыхание на шее, только влажные, липкие слова, которые он шептал ей в ухо.

— Какая ты мягкая... Он знал, что брал... Теперь ты моя. Я сделаю тебя своей. Заклеймлю.

Она почувствовала, как его пальцы проникли между ног, грубо, сухо, пытаясь найти влагу, которой не было. Он выругался, вытащил руку, и она услышала, как расстёгивается ширинка, как он плюёт на ладонь, смачивая себя. Её тело сжалось в отчаянной попытке стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Он был другим. Кейн спрашивал. Ждал. Останавливался, когда она говорила «аминь». А этот... этот брал. Даже не спросил.

Он нашёл вход и вошёл. Боль оказалась острой, сухой, чужой. Она вцепилась пальцами в каменные плиты, чувствуя, как слёзы текут по вискам в уши. В горле застрял крик, который не мог вырваться наружу.

— Тише, тише, — шептал он, входя в неё. — Тебе понравится. О да...

Его язык скользнул по её шее, мокрый, горячий, отвратительный. Она смотрела мимо него, вверх, на лицо статуи. Сквозь слёзы ей показалось, что по каменному лику Девы Марии тоже текут слёзы. Или это только блики от лампады? Или она просто хотела верить, что кто-то здесь плачет вместе с ней?

Рядом, на распятии, Иисус терпел муки, не отводя глаз.

Единственное, что оставалось у неё святым, единственное место, где она чувствовала себя в безопасности, — он осквернил и это. Его дыхание, его запах, его пальцы, вжимающие её в пол, куда стекали слёзы прихожан и капли святой воды, — всё смешалось в один липкий, тошнотворный ком.

Он кончил резко, с глухим стоном, вжимаясь в неё, и она почувствовала, как горячая, чужая влага растекается внутри. Он отстранился, тяжело дыша, и она слышала, как он застёгивает ширинку, приводит себя в порядок.

— Если ты забеременеешь от меня, — сказал он, и в голосе звучало торжество, — это будет лучший вариант из всех.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о таблетках, которые пила всё это время. Кейн настоял, когда они начали близость. Она продолжала принимать их даже после разрыва. Надеялась. Теперь надежда умерла.

Сэм оделся, и она услышала, как его шаги удаляются к выходу. Но он остановился у двери.

— Ох, моя дорогая Кэти, — сказал он, и в голосе была усмешка. — Пастор непременно узнает об этом.

— Он посадит тебя в тюрьму, — выдохнула она, не веря, что говорит это вслух.

— Нет. — Он засмеялся. — Он женит нас.

Дверь захлопнулась.

Кэтрин лежала на холодном каменном полу, глядя на лицо Девы Марии. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, с грязью, с тем, что он оставил на ней. Внизу живота пульсировала тупая боль. Между ног стекало липкое, чужое.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Когда силы вернулись, она поднялась. Подол юбки оказался разорван, ткань испачкана. Она одёрнула его, пригладила волосы. Посмотрела на свои руки — они дрожали.

Она вышла из церкви.

Дождь шёл с самого утра, но сейчас он казался благословением. Холодные струи били по лицу, по плечам, смывая слёзы, его запах, его прикосновения. Она шла, не разбирая дороги, прочь от церкви, прочь от того, что случилось. Ноги несли её сами, мимо домов, мимо скамеек, мимо людей, которые прятались под зонтами.

Она бежала, пока лёгкие не начали гореть. Пока не увидела старые надгробия.

Кладбище встретило её тишиной. Дождь здесь оказался не таким сильным, ветер не залетал за старую ограду. Она знала, куда идти — знала с детства, сколько бы лет ни прошло. Маленький холмик в дальнем углу, где трава всегда зелёная, где не видно чужих глаз.

Она упала на колени перед надгробием, обхватила холодный камень руками. Юбка была разорвана, колени разбиты, между ног всё ещё пульсировало чужое тепло. Она прижалась щекой к мокрой траве, вцепилась пальцами в стебли, чувствуя, как холодная влага пропитывает одежду, добирается до кожи.

— Мама, — прошептала она. — Мама...

Дождь стихал. Она лежала, свернувшись калачиком, как в детстве, когда прибегала на эту же могилу, обиженная на весь мир. Тогда она плакала, что отец не купил ей розовое платье, что Сэм дёрнул за косу, что в школе смеялись. Мать не могла её обнять, но Кэтрин всё равно чувствовала тепло. Камень хранил его. Или она просто хотела верить.

Сейчас она снова искала это тепло. Защиту. Покой.

Дождь прекратился. Когда она открыла глаза, небо оказалось чистым. Где-то за деревьями пробивалось солнце, и первый луч упал на мамину могилу, на старую лампаду, которую никто не зажигал годами. Но сейчас она горела. Или ей только казалось? Она уже не знала, где реальность, где желание верить, а где просто усталость, которая стирает границы.

Кэтрин лежала, прижимаясь к надгробию, и слёзы текли уже не от боли, а от того, что она наконец могла плакать. Здесь, где никто не видел. Где её не могли достать.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту — без страхов, без боли. Только холодный камень и тишина. Только мамино тепло, которое она так долго искала. Настоящее или нет — неважно. Важно, что здесь, наконец, можно было не бояться. Важно, что здесь её никто не найдёт. Не тронет. Не испачкает.

Впервые за этот день она оказалась в безопасности.

Он не помнил, когда начал пить. Бутылка виски опустела первой, за ней последовала вторая. Лёд в стакане давно растаял, превратив янтарную жидкость в мутную, тёплую воду, но он всё равно пил, надеясь, что алкоголь убьёт в нём то, что проснулось после встречи с Кэтрин у фонтана. Её смех, её рука на плече Сэма, её улыбка — не ему, а ему. Это была игра. Он знал. Но знание не помогало.

Когда упал стул, он даже не обратил внимания. Когда опрокинулась тумба и разбилась ваза, он просто перешагнул через осколки. Ему было плевать. Ей было плевать. Ему должно было быть всё равно. Но он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на неоконченный портрет Кэтрин, который так и стоял на мольберте.

Ключ в замке повернулся. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Услышал только голос матери, когда она уже стояла в гостиной.

— Кейн...

Она замерла на пороге, глядя на опрокинутую мебель, на пустые бутылки, на осколки, на сына, сидящего посреди всего этого хаоса с таким видом, будто его только что выбросило на берег после кораблекрушения.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — голос его прозвучал хрипло, чужим.

— Я звонила тебе весь день. Ты не отвечал. — Она шагнула в комнату, перешагивая через опрокинутый стул. — Что случилось?

— Ничего. — Он поднял стакан, посмотрел на него, будто забыл, зачем он в руке. — Всё отлично.

— Кейн. — Она опустилась перед ним на корточки, убрала волосы с его лица. — Ты пьян. Ты не пьёшь так уже много лет. Что произошло?

— Я сказал, всё нормально.

— Не надо мне врать. — В её голосе появилась сталь. — Я твоя мать. Я видела тебя в худшие моменты твоей жизни. И сейчас ты выглядишь так же, как тогда, когда мы вытащили тебя из той квартиры.

Он дёрнул плечом, отстраняясь.

— Это было давно. Я уже забыл.

— Ты не забыл. И я не забыла. — Она села рядом, на пол, не обращая внимания на осколки. — Это связано с той девушкой? С художницей?

Кейн молчал. Смотрел в пустой стакан.

— Кейн.

— Я порвал с ней, — сказал он наконец. — Она больше не моя. И это к лучшему.

— Зачем? — Мать повернулась к нему. — Если ты к ней привязан, зачем ты это сделал?

Он усмехнулся — криво, безрадостно.

— Потому что я должен сначала разобраться с одним дерьмом. Очиститься. И только потом думать, как вернуть её обратно.

— Каким дерьмом? — Она ждала, но он молчал. — Кейн, если это связано с той женщиной... с твоей бывшей учительницей...

— Не лезь, — оборвал он, и голос его стал жёстким. — Я сам разберусь.

— Я позвоню отцу.

— Не надо. — Он поднял голову, и в его глазах она увидела то, чего не видела много лет — холодную, твёрдую решимость. — Я сам. Это моя война. И я закончу её. По-своему.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

— Хорошо. Но если ты не справишься...

— Справлюсь.

Она ушла так же тихо, как пришла. Кейн остался сидеть на полу, слушая, как затихают её шаги в коридоре. Потом поднялся, прошёл в ванную, сунул голову под ледяную воду. Долго стоял, чувствуя, как холод пробивается сквозь кожу, сквозь алкоголь, сквозь тупую боль, которая поселилась где-то под рёбрами. Выключил воду, вытерся, посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек — с пустыми глазами и сжатой челюстью. Он узнал этого человека. Это был тот, кто готов закончить то, что начал много лет назад.

Он оделся, надел чистую рубашку, вышел из квартиры. У двери задержался, обернулся на портрет Кэтрин. Она смотрела на него с холста — губы приоткрыты, глаза закрыты, волосы разметаны. Момент перед поцелуем. Или после. Он не знал. Знал только, что должен вернуться к ней. Но сначала — покончить с прошлым.

Вечером «Логово» гудело привычной жизнью. Тяжёлые басы пульсировали в такт сотням сердец, софиты выхватывали из темноты танцующие тела, но Кейн сидел в вип-зоне, отгороженный от всего этого толстым стеклом и тишиной. Он смотрел, как Хантер поднимается по лестнице, за ним Рид, за ним Нокс. Лив шла последней, но Хантер у двери задержал её.

— Побудь в баре, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Лив перевела взгляд на Кейна, кивнула и исчезла.

Хантер опустился на диван напротив.

— Ну, рассказывай. Что за срочность?

Кейн откинулся на спинку, провёл рукой по лицу.

— Она вернулась. Сирена. И я порвал с Кэтрин.

Рид, прислонившийся к стене, нахмурился.

— Из-за неё?

— Она угрожала всё рассказать. Прошлое. Про то, что было между нами. — Кейн говорил ровно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Я не мог позволить ей это сделать.

— И что теперь? — Хантер подался вперёд.

— Теперь я хочу её наказать.

Тишина повисла в комнате. Нокс, стоявший в углу, даже не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

— У меня есть план, — продолжил Кейн. — Я хочу, чтобы она поняла, что я её не хочу. Что я презираю её после всего, что она со мной сделала. И чтобы она убралась навсегда.

— Мы с тобой, — сказал Рид.

— Какой план? — Хантер усмехнулся. — Мы её в лесу закопаем?

— Не сразу. — Кейн достал телефон. — Сначала я с ней поиграю. Как она когда-то играла со мной.

Он открыл сообщение, быстро набрал текст. Отправил. Через минуту пришёл ответ.

— Она приедет. Сегодня, после двенадцати. Сказал, чтобы была в красивом белье.

Хантер присвистнул.

— И что потом?

— Потом вы подъедете. Я дам знать. — Кейн убрал телефон. — Нужно, чтобы она поняла: со мной её игры больше не работают.

Нокс кивнул. Один раз, едва заметно. Рид пожал плечами.

— Твоя война. Мы просто прикроем.

В двенадцать ровно домофон ожил. Кейн подошёл к экрану. Сирена стояла на пороге, кутаясь в длинный плащ. Под ним угадывалась только кожа и кружево. Он нажал кнопку, открывая дверь, и отошёл в глубину комнаты, ожидая.

Она вошла, не торопясь, скинула плащ на пол. Под ним оказался кожаный бандаж, обнажавший грудь, и трусы из кожи, которые разрезали её лоно, плотно облегая, давя на клитор. Она улыбнулась, покачивая бёдрами.

— Соскучился?

Кейн смотрел на неё, не двигаясь. Внутри поднималась волна, но не желания — ярости.

Она подошла, впилась губами в его рот. Он ответил — и тут же прикусил её нижнюю губу до крови. Сирена вскрикнула от боли, отшатнулась, прижав пальцы к лицу.

— Что ты...

— Хватит игр, — сказал он тихо, но в голосе слышалось железо. — Ты хотела быть со мной? Будем по-моему. Или убирайся.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое — страх? Неуверенность? Но она кивнула.

— По-твоему.

— Тогда разденься.

Она скинула бандаж, стянула трусы. Осталась совершенно голой. Кейн подошёл к БДСМ-кресту, вбитому у стены, и кивнул на него.

— Встань.

Она подошла, встала, он защёлкнул ремни на запястьях, на щиколотках, на талии. Теперь она была полностью открыта, беспомощна. В её глазах мелькнула тень паники, но она быстро скрыла её.

— Кейн...

— Молчать.

Он отошёл к стеллажу. Руки сами потянулись к дальней полке, туда, где висела плеть, которую он никогда не использовал. Длинная, с витыми кожаными хвостами, ручной работы — она стоила целое состояние, но была опасной. Один неверный удар мог рассечь кожу. Он бережно хранил её как напоминание о том, что в мире есть вещи, которые нельзя контролировать. Сегодня он снимет её.

Вернулся к ней, провёл хвостами по её спине, по ягодицам. Она вздрогнула, но не от боли — от холода кожи.

— Знаешь, за что это?

— Кейн, милый...

— Не называй меня так.

Первый удар пришёлся по ягодицам — не сильный, скорее предупреждающий. Сирена вздрогнула, но сдержала крик.

— Мне было двенадцать, — сказал он тихо. — Ты помнишь, как первый раз взяла мой член в рот?

Она сглотнула.

— Ты выглядел старше...

— Врёшь. — Удар, сильнее. Она вскрикнула, тело дёрнулось, но ремни держали крепко. На спине проступила красная полоса. — Ты знала, сколько мне было. Ты была моей учительницей по искусству.

— Кейн, я...

— Помнишь, как на одном из уроков с натуры ты разделась при мне, а потом села мне на лицо, сказав, что покажешь, насколько эстетичным бывает секс?

— Тебе же это нравилось... — прошептала она, и в голосе слышалась надежда, что он согласится.

— Да, нравилось. Потому что я ничего не понимал в четырнадцать. А ты подбиралась ко мне годами. — Удар. Она застонала, её тело напряглось, пальцы сжались в кулаки. — Помнишь те фото, которые ты делала, говоря, что прекрасное нужно запечатлеть?

— Я не шантажировала тебя! — выкрикнула она, дёргая ремни. — Это были просто фотографии...

— Которые ты использовала, чтобы я делал всё, что ты скажешь. В двенадцать лет. В тринадцать. В четырнадцать. Когда угрожала показать их родителям. Когда говорила, что они выгонят меня, если узнают.

Она замолчала. Только смотрела на него, и в её глазах появилось то, чего он ждал — настоящий страх. Не игра. Не манипуляция. Страх. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом, с кровью из разбитой губы.

— Кейн, я... я любила тебя! И ты меня любил!

— Любила? — Он засмеялся, и смех вышел жутким. — Я думал, что люблю. Подросток, который наконец дорвался до секса. А мной манипулировала взрослая женщина. Ты, как пиявка, присосалась ко мне и кормилась годами.

Он ударил снова — на этот раз по спине, оставляя красные полосы. Она закричала, её тело выгнулось, но ремни держали.

— Я раньше винил себя. Думал, что-то не так со мной. Но теперь, взрослым, я понимаю. Это была гангрена. Ты была гангреной на теле здорового человека, от которой нужно избавиться.

Удары сыпались один за другим. Красные полосы покрывали её спину, ягодицы, бёдра. Она визжала, плакала, её тело содрогалось от каждого удара, но он не останавливался.

— А помнишь, как ты настраивала меня против родителей? Ты хотела, чтобы я был полностью твоим!

— Да! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Да, хотела! И у меня получилось!

— Получилось. Но родители вовремя отсекли тебя от меня. Оказалось, что когда тебе грозит уголовное преследование, твоя любовь испаряется. Вмиг.

Он замер. Она висела на кресте, тяжело дыша, вся в красных полосах, мокрая от слёз и пота. Её пальцы бессильно разжались, голова упала на грудь.

— Этого ты хотела? — спросил он тихо.

Она подняла голову, и в её глазах горела ненависть.

— Ты такой убогий. Вот почему для тебя так важен контроль? Вот почему ты выбрал именно её? Потому что тебе нравилось, как я ломала тебя. Как марала. И ты захотел себе такую же игрушку. — Она усмехнулась, и в усмешке сквозило торжество. — Ты думаешь, она будет ждать? Она уже с другим. Я видела, как она на него смотрела. Как улыбалась. Ты потерял её, Кейн. Навсегда. И никакая расправа надо мной не вернёт её обратно.

Кейн подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Нет, дорогая Сирена. Ты ошибаешься. Я не лишал Кэтрин выбора. Всё, что было между нами, было с её согласия. — Он усмехнулся. — А ты... ты брала силой. С двенадцати лет.

— Врёшь! — выплюнула она. — Она такая же, как я! Просто ты хочешь в это верить!

— Думай, как хочешь. — Он отпустил её, отошёл к тумбочке, достал телефон. — Мне всё равно.

Он набрал сообщение: «Приезжайте». Нажал отправить и убрал телефон в карман.

Сирена смотрела на него, и в её глазах росла паника.

— Что ты делаешь?

— Заканчиваю игру. — Он отошёл к окну, прислонился к стене. — Скоро приедут мои друзья. Они отвезут тебя туда, где ты никого не найдёшь. Где никто не поверит ни одному твоему слову.

— Ты не посмеешь...

— Посмею. — Он не смотрел на неё. Смотрел на ночной город, на огни, которые мерцали где-то далеко. — Я посмею всё, что захочу. Потому что теперь я — хозяин своей жизни. А ты — просто грязное прошлое, от которого я избавляюсь.

Она заплакала. По-настоящему, впервые. Не играя.

— Кейн, пожалуйста... Я уеду. Я больше никогда...

— Слишком поздно. — Он повернулся к ней. — Ты выбрала эту игру. Я просто принял правила.

Внизу послышался шум машин. Потом шаги на лестнице. Кто-то толкнул дверь — она была открыта.

Первым вошёл Хантер. Остановился на пороге, оглядел комнату: опрокинутую тумбу, разбитую вазу, пустые бутылки, крест с прикованной к нему женщиной. Его брови поползли вверх.

— Так-так, что это у нас? — протянул он, присвистнув. — Вау, Кейн, ты хорошо повеселился.

За его плечом появились Рид и Нокс. Рид хмыкнул, окидывая взглядом Сирену. Нокс даже не взглянул на неё — он смотрел на Кейна, и в его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только понимание.

Кейн отошёл от окна, поправил ворот рубашки.

— Забирайте, — сказал он. — Чтобы я больше никогда её не видел.

Хантер перевёл взгляд с него на Сирену, на красные полосы на её теле, на её заплаканное лицо. Усмехнулся.

— С удовольствием.

Они увели её. Дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина.

Кейн остался один. Подошёл к окну, посмотрел вниз, на чёрные машины, увозящие Сирену. Потом перевёл взгляд на мольберт. Портрет Кэтрин смотрел на него с того же места, что и всегда. Он подошёл, провёл пальцем по ещё влажной краске, там, где были её губы.

— Я сделал это, — сказал он тихо. — Я сделал это для тебя. И теперь я свободен.

Он замолчал. В комнате было тихо. Только город внизу шумел, равнодушный, далёкий.

— Но свободен ли я без тебя? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было. Только портрет смотрел на него с бесконечной печалью, застывшей между поцелуем и прощанием.

Месяц растянулся в бесконечность. Кэтрин двигалась по дому, как тень, не касаясь стен, не оставляя следа. Время потеряло смысл — дни сливались в одно серое пятно, не принося ни облегчения, ни надежды. В углу комнаты мольберт покрылся пылью, кисти засохли, краски в тюбиках превратились в твёрдые комки. Она смотрела на них каждое утро, но рука не поднималась. Пальцы, когда-то уверенно выводившие линии на холсте, теперь дрожали, стоило взять ложку. Зеркало она обходила стороной — та, кто отражалась в нём, была чужой, с потухшим взглядом и лицом, которое она перестала узнавать.

Отец узнал о том, что Сэм сделал, и не сказал ни слова против. Когда она попросила пойти с ней в полицию, его лицо перекосило злобой.

— Ты сама виновата, — отрезал он, и голос его звучал как приговор. — Ты довела парня, который тебя любит. Твой долг — смириться. Сохранить семью. Не позорить церковь. Бог всё видит и простит, если будешь послушной.

Она смотрела на него и видела незнакомца. Человек, учивший её молитвам, говоривший о милосердии, сейчас взирал на неё с отвращением, будто она была грязью под ногтями.

Свадьба стала решённым делом. Сем появлялся в доме ежедневно. Кэтрин не могла ни молиться — слова застревали в горле, ни есть — еда казалась картонной, ни спать — стоило закрыть глаза, как перед ними вставал каменный пол церкви, его руки, его дыхание. Она существовала. Не жила.

Сэйдж приходила иногда, пыталась достучаться. Сидела рядом, брала её за руку, всматривалась в лицо.

— Почему ты согласилась? — спросила она однажды.

Кэтрин не ответила.

Первые дни телефон разрывался от звонков Кейна. Она смотрела на экран, на его имя, и не могла поднять трубку. Что сказать? Что она позволила этому случиться? Что он был прав, когда ушёл? А потом в местной газете вышла статья. Фотография: она рядом с Сэмом, лицо застыло, глаза смотрят сквозь объектив. Заголовок: «Скоро в нашем приходе пополнение — пастор Мур выдаёт дочь за семинариста». Звонки прекратились. Она думала, что станет легче. Не стало.

Единственным местом, где она могла дышать, оставалась могила матери. Она приходила туда каждый день. Сначала с цветами из магазина, потом — когда деньги закончились — с полевыми, сорванными у дороги. Садилась на холодную землю, прижималась спиной к камню. Рассказывала о прожитом дне. О мечтах, которые теперь казались наивными. О Париже, о выставке, о портрете, который так и не решилась написать. О том, что хотела любить. О том, что теперь всё это не важно.

Последняя примерка платья была в четверг. Кэтрин стояла перед зеркалом, а портниха поправляла кружево на воротнике. Платье было белым, закрытым, с длинными рукавами и высоким воротом — под ним не видно ни синяков, ни следов, ни её самой. Она разглядывала отражение и не узнавала себя. Белое делало её похожей на привидение.

— Настоящая невеста, — восхитилась портниха. — Жениху повезло.

Кэтрин промолчала.

Отец зашёл, оглядел её с ног до головы.

— Наконец-то выглядишь прилично, — сказал он. — Сем будет счастлив.

Она кивнула. Мечта любой девушки — белое платье, свадьба, будущее. Теперь это была тюрьма. Только за что — она не понимала.

В день свадьбы она проснулась засветло. За окном ещё было темно, лишь первые лучи солнца пробивались сквозь щели в занавесках. Платье висело на вешалке, белое, чужое. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как бьётся сердце — ровно, безнадёжно.

В доме было тихо. Она натянула старое университетское платье и вышла, стараясь не скрипеть ступеньками.

Улица пустовала. Город ещё спал, только редкие машины проезжали по главной дороге. Она шла к кладбищу быстрым шагом, боясь, что кто-нибудь заметит её в свадебный день идущей к могилам. Но никого не было.

Кладбище встретило её тишиной. Роса блестела на траве, воздух был свежим, почти прозрачным. Она опустилась на колени перед материнской могилой. Трава промокла насквозь, холод пробирался сквозь ткань, но она не чувствовала.

— Мама, — прошептала она. — Сегодня мой последний день.

В её голосе не было слёз — они кончились ещё неделю назад.

— Я не знаю, что будет дальше. Но хотела сказать... ты была права. Когда говорила, что я должна быть сильной. Я думала, что сильная. А оказалась...

Она замолчала, подбирая слова.

— Я хотела нарисовать тебя. Помнишь, ты обещала, что я нарисую твой портрет? А потом ты ушла. И я так и не решилась. Думала, всегда будет время.

Она выпрямилась, достала из кармана белый цветок — единственный, который нашла в саду, маленький, с тонкими лепестками. Положила на могилу, рядом с выцветшей надписью на камне.

— Это всё, что у меня есть. Прости. Не смогла быть сильной. Не смогла быть художницей. Не смогла... быть твоей дочерью.

Она поднялась, провела рукой по холодному камню, чувствуя, как шершавая поверхность царапает пальцы. Развернулась и ушла, не оглядываясь.

Вернувшись домой, она застала отца в гостиной. Он уже был в парадном костюме, который надевал только по большим праздникам. Увидев её, нахмурился.

— Где ты была?

— Гуляла.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Только покачал головой.

— Иди одевайся. Сем скоро приедет.

Она поднялась к себе, закрыла дверь. Стянула старое платье, надела то, что висело на вешалке. Белое, чужое, тяжёлое. Воротник душил, рукава были слишком длинными. Внизу послышался голос Сэма.

Спустившись, она застыла у зеркала. Отец поправил фату, оглядел её с ног до головы.

— Улыбайся, — сказал он. — Чтобы никто не подумал, что ты не рада.

В его глазах не было ни жалости, ни любви. Только удовлетворение.

— Тебе повезло, — продолжал он. — Что Сем после всего, что ты натворила, всё равно взял тебя в жёны.

— Да, отец. Мне повезло.

Она говорила это, а внутри была пустота. Такая глубокая, что, казалось, если заглянуть туда, можно увидеть дно мира.

Сэйдж пришла за час до церемонии. На ней было нежное голубое платье, глаза покраснели — она плакала по дороге. Обняла Кэтрин, долго держала в руках. Та не ответила.

— Ты не любишь его, — сказала Сэйдж. — Зачем ты это делаешь?

Кэтрин смотрела на неё. В голове крутилось: «Сейчас или никогда».

— Сем изнасиловал меня. В церкви. После службы.

Сэйдж замерла. Сначала нервно рассмеялась.

— Ты шутишь? — спросила она, но в голосе уже не было уверенности.

Кэтрин молчала. Смотрела на неё пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме правды. Сэйдж перестала смеяться. Её лицо изменилось — сначала непонимание, потом ужас, потом такая ярость, что Кэтрин испугалась за неё.

— Отец знает?

— Знает. Сказал, что я сама виновата. И что теперь Сем — лучший вариант, чем Кейн.

Сэйдж отпустила её, отошла к окну, вцепилась в подоконник, сжала его так, что костяшки побелели.

— Тебе нужна не свадьба, Кэти. Помощь. Психолог. Полиция...

— Сэйдж, прошу. — Кэтрин подошла, взяла её за руку. — Я уже смирилась. Просто будь рядом сегодня. Если ты что-то сделаешь, я не прощу себя. И не прощу тебя.

Сэйдж смотрела на неё, и слёзы текли по щекам.

— Это неправильно.

— Я уже не знаю, что правильно.

Внизу позвал отец. Кэтрин вышла, оставив Сэйдж одну. Та стояла у окна, сжимая подоконник, и не могла дышать.

А потом она увидела телефон. Сэйдж взяла его, нашла контакт, нажала вызов.

Гудки. Один, два, три.

— Кэти?

Голос Кейна был низким, хриплым, будто он не спал несколько ночей. Сэйдж сжала телефон.

— Это я, — сказала она. — Сэйдж.

— Что случилось?

— Ну ты и кусок дерьма.

— Сэйдж? — Он узнал её. — Что случилось?

— Ты знаешь, что сегодня свадьба Кэти?

— И что ты прикажешь мне сделать? Прийти и поздравить? Она выбрала Сэма, даже не дав мне объясниться.

— Ты даже не представляешь, что с ней произошло! — зашипела Сэйдж, голос её сорвался. — Это не её выбор! Сем изнасиловал её! В церкви! После службы! Она видела его каждый день после этого. Ты хоть понимаешь, что это для любой женщины?

В трубке повисла тишина. Потом мат — длинный, грязный, сквозь который прорывалось тяжёлое дыхание. Кейн выругался ещё раз и бросил трубку.

Сэйдж смотрела на потухший экран, слёзы текли по лицу. Она хотела набрать снова, но не решилась. Положила телефон на место, вышла.

Кэтрин ждала у зеркала. Сэйдж подошла, взяла её за руку, вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по щеке.

— У тебя глаза красные, — заметила Кэтрин. — Ты плакала?

— Аллергия, — ответила Сэйдж, сжимая её руку. — Я с тобой. Что бы ни случилось.

Кэтрин посмотрела на неё. В её глазах не было надежды. Но была благодарность. Самая тихая, самая горькая.

Они вышли к машине. Отец шёл впереди, довольный, счастливый. Сэм ждал у входа в церковь, в новом костюме, с букетом в руках. Он улыбался, и эта улыбка была такой же фальшивой, как его молитвы.

Кэтрин шла к нему по проходу. Каждый шаг отдавался в висках болью. Вот здесь она упала, когда он ударил её. Вот здесь он навалился сверху. Вот здесь она смотрела на Деву Марию, умоляя о помощи, которой не пришло. Гости улыбались, махали, поздравляли. Никто не знал.

Она смотрела на Сэма, который ждал её у алтаря. Он улыбался. Она хотела развернуться и убежать. Но ноги не слушались.

Она перевела взгляд на статую Девы Марии. Каменное лицо оставалось безучастным, как и в тот день. Её тогда никто не спас. Не спасёт и сейчас.

Последняя мысль, прежде чем она подошла к Сэму, была о матери. О белом цветке, который она положила на могилу этим утром. О тишине, которая была ей ответом. «Мама, прости. Я не смогла».

Отец поднялся на амвон, и в церкви воцарилась торжественная тишина. Гости замерли в ожидании. Кэтрин стояла рядом с Сэмом, чувствуя, как его пальцы сжимают её руку — слишком сильно, собственнически. Она смотрела сквозь фату на каменный пол, туда, где всё случилось.

— Дорогие братья и сёстры, — голос отца разнёсся под сводами, полный гордости и торжества. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы соединить двух молодых людей, которые избрали путь служения Господу. Сэмюэль долго шёл к этому дню, он доказал свою преданность вере. А моя дочь... — он сделал паузу, и в этой паузе Кэтрин почувствовала, как её тело каменеет. — Моя дочь обретает здесь новую жизнь. Господь милосерден, он даёт каждому второй шанс. И сегодня она получает его.

Кэтрин слушала, и каждое слово падало на неё тяжёлым грузом. Он не говорил прямо, но она слышала: «падшая», «спасение», «второй шанс». Слёзы текли по её лицу, скрытые белой тканью фаты.

Сэм шагнул к ней, взял её ладони в свои. Его голос звучал уверенно, торжественно.

— Я, Сэмюэль Брукс, беру тебя, Кэтрин Мур, в жёны. Обещаю любить тебя и оберегать, быть рядом в радости и в горе...

Она смотрела на его губы, которые произносили слова клятвы, и не слышала их. В ушах стоял только шум крови. Его пальцы сжимали её руки, и она чувствовала, как отвращение поднимается откуда-то из глубины, заполняет горло, не даёт дышать.

— ...пока смерть не разлучит нас.

Слова застыли в воздухе. Кэтрин открыла рот, чтобы ответить. Клятва застряла в горле. Она не могла произнести её. Слёзы текли по щекам, и она слышала, как за спиной кто-то шепчется, как отец кашляет, подгоняя её.

Она набрала воздух в лёгкие, заставляя себя...

Двери церкви распахнулись с грохотом.

Все головы повернулись. Кэтрин замерла, не веря своим глазам.

Кейн стоял на пороге. Чёрная рубашка, тёмные джинсы, лицо, которое она не видела целую вечность. За его спиной — Хантер, Рид, Нокс. Они были здесь. Все четверо.

— Ну что, — голос Хантера разнёсся под сводами, нарушая священную тишину, — сейчас будет веселье.

Рид хмыкнул, поправляя манжеты. Нокс бесшумно скользнул вперёд, сел на первый ряд, вытеснив оттуда какую-то пожилую родственницу Сэма. Та пискнула, но не посмела возразить. Рид опустился рядом.

Кейн шёл по проходу. Не бежал, не торопился. Шёл, и в каждом его шаге была такая уверенность, что гости расступались перед ним, не смея поднять глаз.

Сэм выпустил её руки. Его лицо побледнело, он сделал шаг назад, пытаясь спрятаться за пастором.

— Какого чёрта ты... — начал он, но голос сорвался.

Кейн не дал ему договорить.

Первый удар пришёлся в челюсть. Голова Сэма мотнулась, он пошатнулся, но Кейн уже вцепился ему в воротник, не давая упасть. Второй удар — в переносицу. Хруст, кровь хлынула из носа. Третий — в скулу.

— Ты... — Кейн ударил снова, и голос его был низким, рваным. — Ты посмел...

Сэм пытался закрываться, звать на помощь, но никто не двигался. Гости сидели, вжавшись в скамьи, боясь поднять глаза. Кейн был быстрее. Удар за ударом обрушивались на его лицо, превращая его в кровавое месиво. Кровь брызгала на белый костюм Сэма, на пол, на белое платье Кэтрин.

Она стояла, глядя на это, и не могла пошевелиться. Внутри всё смешалось — ужас, облегчение, неверие.

Пастор рванулся вперёд.

— Не смей! Это дом Господа! — закричал он, пытаясь оттолкнуть Кейна.

Хантер перехватил его за локоть, удерживая.

— А ты, старый лицемерный ублюдок, — сказал он спокойно, почти ласково, — отдал дочь насильнику. И называешь это служением Господу?

Пастор открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Он посмотрел на гостей, ища поддержки, но те отводили взгляды. Никто не пришёл ему на помощь.

Сэм сползал на пол, пытаясь закрыть лицо окровавленными руками. Кейн нависал над ним, и в его глазах была такая ярость, что никто не решался приблизиться.

— Она молилась, — выдохнул Кейн. — Она стояла на коленях перед иконой, когда ты... — Он замахнулся, готовясь нанести последний удар.

— Хватит!

Крик разорвал тишину. Кэтрин сорвала фату, швырнула её на пол. Её голос был чужим, низким, полным такой боли, что Кейн замер с занесённой рукой.

— Хватит! — повторила она, и её тело сотрясала дрожь.

Кейн повернулся к ней. Смотрел на её похудевшее лицо, на пустые глаза, на платье, испачканное кровью. Его руки опустились.

— Кэти...

— Я так устала, — сказала она, и голос её был тихим, но каждое слово падало как камень. — Я так устала от вас всех.

Она подняла руку, останавливая его, когда он шагнул к ней.

— Не подходи. — Её глаза были сухими, но в них горело что-то, чего он никогда не видел. — Вы все лицемеры. Ты, — она посмотрела на Кейна, и он замер под этим взглядом, — ты, Кейн, подонок. Унизил меня, сказал, что я была игрушкой, и ушёл. Даже не спросил, что со мной происходит.

Кейн сжал челюсть, но не перебил.

— Ты, — она перевела взгляд на отца, который стоял, прижатый к колонне Хантером, — ты предал меня. Ты знал, что он сделал. И сказал, что я сама виновата. Отдал меня ему. Продал за спокойствие своей совести.

Пастор открыл рот, но она не дала ему сказать.

— А ты, — она посмотрела на Сэма, который лежал на полу, глядя на неё залитыми кровью глазами, и в этом взгляде не было раскаяния — только страх за себя, — ты убил меня. Ты убил то, что во мне было живого. В церкви. Там, где я училась верить. И сейчас я смотрю на тебя и вижу только труса.

Сэм дёрнулся, пытаясь что-то сказать, но из разбитого рта вырвался только хрип.

Тишина в церкви стала вакуумной.

— Я не хочу видеть никого из вас, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Никогда.

Она развернулась и пошла к выходу. Кейн рванулся за ней, но на его пути встала Сэйдж.

— Не сейчас, — сказала она, и в её голосе было столько стали, сколько он не слышал от неё никогда. — Ей нужно время.

Он смотрел на Кэтрин, которая шла по проходу, маленькая, худая, в белом платье, испачканном кровью. Она шла, не оборачиваясь, и каждый её шаг был шагом от них всех.

Солнце ударило в глаза, когда она вышла из церкви. Тёплый свет обнял её, проникая сквозь белую ткань, согревая лицо, руки, плечи. Она стояла на ступенях, щурясь от непривычной яркости, и чувствовала, как слёзы, которые она сдерживала, наконец текут по щекам.

Сэйдж вышла следом, остановилась рядом. Кто-то из гостей вышел за ними, хотел что-то сказать, но Сэйдж обернулась, и тот отступил.

— И что дальше? — спросила она тихо.

Кэтрин посмотрела на неё. В её глазах не было ни боли, ни отчаяния. Только усталость. И что-то новое, что Сэйдж не могла разобрать.

— Буду учиться жить заново, — сказала Кэтрин. — Подальше отсюда.

Они стояли на ступенях, и солнце поднималось всё выше, заливая светом маленькую церковь, где остались её демоны, её прошлое и люди, которые должны были её защищать.

Кэтрин сняла платье, стянула его с плеч, сбросила с себя, оставшись в простой белой сорочке. Белое платье упало на ступени, как сброшенная кожа.

Сэйдж подошла, посмотрела на него, потом с силой пнула. Оно отлетело в сторону, кувыркаясь по камням, и замерло у самого края дороги, белое пятно на сером асфальте.

Кэтрин пошла вниз по дороге, оставляя его позади. Сэйдж догнала её, взяла за руку. Кэтрин не отняла.

Они шли молча. Позади осталась церковь. Позади остался отец. Позади остался Сэм. Позади остался Кейн. Впереди была только дорога и солнце, которое поднималось всё выше, обещая новый день.