Его разбудил запах.

Сон как рукой сняло, и Самир уселся в кровати, чувствуя грозу еще до того, как она разразилась. Выбравшись из-под висевшей над кроватью сетки от москитов, он подошел к окну и раскрыл ставни. Зловещие тучи надвигались, заслоняя луну. Поставив локти на подоконник, подперев голову ладошками, он принялся глядеть вверх, на небесную твердь. Гроза вот-вот начнется, он чувствует ее запах; как и всегда, она возникает ниоткуда, сопровождаясь треском яркой молнии и громовыми раскатами. И Самир стал ждать, ведь спать при таком грохоте все равно невозможно.

Десятью годами ранее он, живое существо, родился, возвестив о своем появлении на свет первым криком; в это самое время окно в спальню распахнуло порывом ветра, и этот ветер он тут же без остатка вдохнул. Самир – так назовут его родители. Самир – значит «порыв ветра». Самир – мальчик, вдохнувший муссон.

Из года в год ливень неизменно благословлял Самира в день его рождения, вот и теперь, когда черноту неба прорезала молния, мальчик радостно встретил его.

– Привет, дружище, – произнес Самир в темноту.

Спроси его кто, и он не смог бы объяснить, откуда узнал о приближении грозы. Вообще-то вода не имеет запаха, а значит, сам по себе дождь ничем не пахнет. Но, взаимодействуя с запахами то тут, то там, он переносит их, запахи тех мест, над которыми проливается. В то утро дождь ожидаемо принес в Лахор запах пыли, но вместе с тем и свежести. Однако Самиру не терпелось приподнять эту завесу осадков: он принюхался своим орлиным носом с едва заметной горбинкой и, увлекаемый запахами, отправился в незримое путешествие по окрестным улочкам, мимо домов.

Известно множество способов почувствовать запах. Главным образом он проникает в нос, и, конечно же, Самир прежде всего ощущал запах носом. Но сподручнее было ощутить запах, будь он приятный или зловонный, нутром – так Самир испытывал тесную, почти физическую связь с запахом.

И мальчуган тесно прижался животом к раме открытого окна, жадно вбирая в себя запахи: отсыревших, пахнущих затхлостью стен, мха и водорослей, коровьих лепешек, промокшей древесины, лемонграсса и цветов лотоса. Разместив этот букет ароматов в своей коллекции запахов, Самир, ставший на год старше и на множество запахов богаче, вернулся в кровать.

Ровно в половине шестого, точно по часам, благовонный дымок вполз через щель под дверью в комнату Самира, и мальчик догадался: дядя в соседней комнате уже встал и совершает утренний ритуал, воскуряя ароматические палочки агарбати[1]. Дождь к тому времени перестал, в мире воцарилось прежнее спокойствие.

Самир выбрался из кровати, надел коричневые шорты и голубую рубашку. Тихонько отворил дверь и прошлепал по коридору нижнего этажа в самый конец, к высокому глиняному кувшину. Плеснул холодной водой в глаза, вытер лицо. А когда посмотрелся в зеркало на стене, за спиной у него уже стоял дядя и улыбался.

Самир обернулся; присев на корточки, он почтительно коснулся ног дяди.

– Тайя-джи, – обратился он к старшему брату отца.

– Джиндерахо, мере путтар, – ответил Вивек на пенджаби, ласково касаясь головы племянника. – Долгих тебе лет жизни. Вот ведь, уже десять исполнилось. Как время бежит. – Он рассмеялся.

Они вместе спустились по лестнице; внизу остальные члены семейства занимались в это утро обычными делами. Самир прошел через комнату к мощенному камнем ангану[2], где устроился дед, пожилой человек семидесяти лет. Он склонился над свежим номером газеты с лупой в руках, при этом очки его сидели на самом кончике носа, что придавало ему комичный вид. При взгляде на подошедшего Самира сосредоточенный Сом Натх просиял и обнял внука.

Из кухни вышла мать Самира, Савитри, завернутая в розовое с опаловым оттенком сари, конец которого покрывал ее голову. В руках у нее был поднос с четырьмя высокими металлическими стаканами с ласси[3]; протягивая один Самиру, она поцеловала его в лоб.

– Саалгирахмубарак, сынок, – пожелала ему мать, потом поставила два других стакана перед Сомом Натхом и Вивеком и позвала мужа.

Из комнаты появился Мохан и занял место рядом с отцом.

После отгремевшей рано утром грозы воздух стал еще прозрачнее, в нем как будто разлилась необычайная свежесть. Капли дождя держались на ярко-зеленых листьях тулси[4], высаженного в центре дворика, по обе стороны которого росли кусты жасмина. Жасмин после ночного ливня тоже похорошел и наполнял весь дом ароматом.

– Тайяр, готов? – спросил Мохан именинника. – Ну что, идем?

Самир залпом допил остатки прохладного молочного напитка.

– Да, баба[5].

И взялся за руку отца.

Семья Видж жила в самом сердце обнесенного древними стенами Лахора. Город стоял уже многие столетия, однако именно в шестнадцатом веке, в правление падишаха Акбара Великого, он по-настоящему прославился. Падишах велел построить дворец и обнести его защитными стенами с тринадцатью величественными воротами, ни одни из которых не повторялись. За сотни лет многие из этих великолепных ворот были разрушены, однако ворота Шах-Алми[6] устояли, и именно в их окрестностях семейство Видж и обосновалось.

Их двухэтажный кирпичный дом «Видж Бхаван»[7] – название горделиво красовалось на каменной доске – стоял на углу широкой улицы Шах-Алми Базар и узкой улочки Решмия. Самир неизменно веселился всякий раз, стоило только словечку «Решмия» слететь с его языка подобно шелковистой, легкой как газ материи. Дед частенько рассказывал ему, что когда-то семья торговала тканями, а иттарами[8] они занялись всего за несколько лет до того, как родился Самир. Сом Натх вынимал из нагрудного кармана тщательно отутюженной курты[9] вышитый платок и демонстрировал его внуку как свидетельство их когда-то хорошо налаженного семейного дела.

– В мое время ведь как селились… – Сом Натх повел немощной рукой, приглашая внука в путешествие. – Можно всю историю общины, религиозного братства, рода, племени проследить по названиям улиц, на которых они живут. К примеру, наша улица – куча[10] Решмия, она названа так по шелковой ткани решам, которой мы торговали. А вот гали[11] Дхобия названа по селившимся там мужчинам-прачкам. Потом есть гали Кабутарбаз, голубятников, и куча Факир Хана – по имени семьи Факир, гали Ачариян, мариновщиков. Ну и, наконец, мои любимчики, – тут он хлопком соединял ладони, – гали Кабабиян, на которой живут кебабщики, у них вкуснейшие кебабы! – После этих слов оба, и дед, и внук, принимались хохотать.

Этот рассказ об истории тесно переплетенных улочек древнего города стал у них своего рода традицией, и сколько бы раз Сом Натх ни рассказывал, Самиру никогда не надоедало слушать.

– Даду[12], а где живут парфюмеры? – спрашивал Самир. – Почему мы не поселились там?

– Видишь ли, путтар[13], есть в нашем городе одна община торговцев парфюмерией, они живут и работают неподалеку, в районе Дабби Базар. Их лавки теснятся вокруг Золотой мечети. Еще на подходе чувствуешь: вот они, совсем рядом – все вокруг окутано невероятными ароматами. И ты всегда можешь прийти к ним… – дед помолчал, – только помни, что твой дом, дом твоих предков, здесь. И кем бы ты ни стал, Самир, сынок, чем бы ни занялся, куда бы ни забросила тебя судьба, здесь твои родные места. Здесь твой дом.

Вивек, Мохан и Самир уже миновали ворота Шах-Алми, когда ароматы первого утреннего чая, который заваривали в домах, – чайный лист, кардамон, имбирь, листья тулси, молоко и сахар – только выплывали из окон, только зазвучали распевы утренней молитвы и шум повседневных домашних дел, а мужчины и дети, появляясь из лабиринта улочек, выходили на главную улицу и направлялись к восточной окраине Старого города. На некоторых были прямые брюки паджама с хлопковой куртой длиной до колен, кое-кто надел дхоти[14] со складками ткани, надежно скрепленными на талии, достигающими середины икры, и лишь совсем немногие, как и Вивек, щеголяли в брюках и рубашке европейского покроя. На головах у большинства мужчин были накручены тюрбаны разной высоты и разных стилей, с куском свободно свисающей ткани на конце.

Мужчины семейства Видж в полном молчании прошли через весь город к его окраинам, никто не произнес ни слова, пока не показалась конечная цель их пути, пока могучая, легендарная река Рави не поприветствовала их. Бурливая, непослушная река за многие годы не раз прихотливо меняла русло, не раз разливалась наводнением, размывая берега, равнодушная к тем, кто там жил. В это августовское утро люди гуляли вдоль реки парами или целыми группами, кто-то сидел на берегу, другие купались, заплывая подальше, ну а некоторые молились, исступленно совершая поклоны. Мужчины семейства Видж расположились на песчаном берегу.

Волны Рави вздымались и опадали, неся воспоминания и мифы тысячелетней давности. Именно здесь многие святые и праведники молились всемогущим богам, испрашивая просветление. Именно здесь сикхский гуру Арджан Дэв, вынеся пять дней пыток по приказу Джахангира, падишаха империи Великих Моголов, совершил свое последнее омовение и бесследно исчез в потоке, перейдя в иной мир. Именно здесь были развеяны останки Лилавати, бабушки Самира, которой ему не довелось застать. Именно здесь всего несколько лет назад Джавахарлал Неру провозгласил лозунг: «Пурна сварадж!»[15], требуя полной независимости страны от британского правления. И именно здесь, на берегу реки, свидетельницы исторических событий, в этот воскресный день, на взгляд десятилетнего Самира, вполне обычный, течение его жизни поменяет свое русло раз и навсегда.

Они шли долго, и все это время в переднем кармане Вивека лежал надежно спрятанный флакон; теперь, когда они устроились на берегу, пристально всматриваясь в питавшую город реку, он достал этот флакон и поставил его на землю перед племянником. Стеклянный, овальной формы и с широким горлышком, флакон был плотно закрыт стеклянной же пробкой. На фоне песка его цвет отдавал насыщенным рубином. Самир все разглядывал флакон, пока отец не пододвинул его легонько к сыну.

Улыбаясь, мальчик потянулся за флаконом и откупорил его. Но даже не успел поднести флакон ближе: аромат, ударив в нос, прямо-таки ошеломил его. Запах был удивительный, он пробуждал воспоминания. С таким запахом Самир еще не был знаком, хотя за свою пусть еще недолгую жизнь пытливый мальчик, повинуясь устремлениям своего носа, исследовал много чего: цветы, листья, кору деревьев, всевозможные пряности на кухне, от приторных до жгучих, камни – сухие, влажные и мшистые, всякую мошкару, домашних животных и даже, пока никто его не видел, кое-какие бутылочки с иттарами в магазине. И все-таки никогда еще запах не овладевал им всецело, никогда еще мальчику не доводилось сталкиваться с чем-то поистине божественным. Да, он никогда не слышал этот аромат прежде, однако на долю секунды ему показалось, будто бы он встретил что-то давно забытое, будто бы когда-то этот восхитительный запах окутывал его и теперь воспоминания о нем поднимались из глубин памяти на поверхность.

Ребячливая улыбка вмиг слетела, Самир посерьезнел: оказывается, некоторые запахи действуют на него не так, как другие. Когда ему исполнилось пять, отец преподал ему первый урок, познакомив с важным компонентом духов, эссенцией ветивера[16] из кхаса[17]. Аромат темно-изумрудной жидкости тут же напомнил Самиру эту душистую траву, вплетенную в занавеси их особняка хавели[18] летом. Даже в столь юном возрасте он распознал запах, вспомнил его. Однако ветивер никогда не интересовал его, не то что этот новый аромат, который прямо-таки притягивал.

Его нутро охватило отчаянное, страстное желание: стиснув пробку в руке, он зажмурился и глубоко вдохнул содержимое флакона. Не скованный условностями, свободный от рамок, налагаемых обучением, он как умел сосредоточился на одном лишь запахе, вдохнув как можно глубже. Остальное может подождать, должно подождать. Все, что окружало его, – река, предания, песок, легкий ветер, утренний свет, даже семья – растворилось. Все материальное растаяло в воздухе. Осталось лишь что-то бархатистое, не имевшее формы. Оно отдавало свежестью, чем-то кремовым, медовым, было опьяняющим и в то же время резким и темным.

Когда Самир открыл глаза, в них стояли слезы. И прежде чем мальчик пришел в себя, связав все воедино, из глаз брызнуло. Сбитый с толку, стыдясь неловкого момента, Самир поставил флакон на землю и хотел было утереться. Но Вивек перехватил его руку.

– Оставь, – сказал он, – пусть текут.

Самир взглянул на отца: он едва видел его сквозь слезы.

Мохан в задумчивости потирал подбородок.

– Как это возможно, – рассуждал он вслух, – чтобы тебе передалось чутье от того, кто не был наделен им от рождения, а приобрел исключительно благодаря работе над собой. Чтобы нос твоего дяди и его способности достались тебе по наследству… – Он помолчал. – Невероятно!

Вивек же многозначительно улыбнулся. Ведь едва появившись на свет, мальчуган уже обнаруживал стремление понюхать все, до чего только мог дотянуться, ясно давая понять, что ему на роду написано связать свою жизнь с запахами. Однако поразило Вивека то, что Самир, еще совсем ребенок, оказался способен на такие глубокие переживания. Он ощутил мимолетный укол ревности: жаль, что его собственный нос не заявил о себе раньше.

Чуть кашлянув, Вивек спросил Самира, почему он заплакал.

Самир пожал плечами.

– Да я… сам не знаю, тайя-джи. Просто потекли слезы, и все.

Самир не понимал, как это произошло, не мог объяснить почему, но он был уверен, что аромат, имея отношение к прошлому, пробудил в нем воспоминания.

– Что ты почувствовал?

– Я и не думал, что он окажется таким… – мальчик замолчал, не находя нужных слов.

– И все-таки, путтар, что ты почувствовал? – настаивал отец.

– Ночь, – начал Самир неуверенно, – я почувствовал прекрасную ночь без конца и края.

Собственно, так оно и было. Однако Самиру показалось: те ощущения, что он испытал на самом деле, словами не выразить. Может, так оно и должно быть?

Вивек показал на флакон.

– Это эссенция туберозы, иначе называемой раджнигандха. Цветок распускается в ночи, он невероятно дорого стоит, и получить из него экстракт непросто. Так расскажи мне, что ты все-таки почувствовал?

– Мне было спокойно-спокойно. И будто я лежу в кровати из звезд, – сказал Самир и почувствовал, что сморозил глупость.

Мохан переглянулся со старшим братом – губы того тронула улыбка.

– Запахи могут вызывать у нас реакции, неподвластные нашему контролю, как приятные, так и отталкивающие, а то и просто странные.

– Как слезы, да? – спросил удивленно Самир.

Вивек, сжав губы, кивнул.

– У меня внутри как будто буря началась. – В голосе ребенка слышалась боль, несвойственная такому юному возрасту. – Я чувствовал запах сердцем. Вот тут, – он прижал ладошку к груди.

– Только помни: ты чувствуешь запах не сердцем, а совсем другим органом. – И Вивек коснулся кончика своего носа.

Самир нахмурился. Еще как можно чувствовать запах сердцем! Он-то чувствовал и чувствует – сердцем, нутром, носом, даже подушечками пальцев. По правде сказать, всем телом. Однако его мысли были прерваны здравыми рассуждениями дяди.

– Какое бы действие запах ни оказывал на твое сердце, это всего лишь действие, которое подсказывает память. Когда ты чувствуешь приятный запах, ты в нем будто купаешься. Он такой мощный, что ты, не находя этому объяснение, в конце концов разрешаешь себе… – не договорив, он замолчал.

– …покачаться на его волнах? – подсказал Самир.

– Именно. Тому, кто воспринимает запахи остро, до болезненности, аромат больше не кажется летучим веществом, он… – прежде энергично жестикулировавший, Вивек замолчал, и вместе с ним замерли в воздухе его руки. – …Он оживает, дышит, растет, принимает разные формы. Судя по всему, ты способен проживать запах, пропуская его через себя.

«Остро, до болезненности», – так выразился дядя.

Все замолчали; Самир поднял стоявший на земле флакон, собираясь вернуть его отцу.

– Нет, теперь он твой, это подарок тебе на день рождения и одновременно в знак начала нового этапа в твоей жизни. Подарок ценный, может, даже слишком, но для него самое время. – Отец обхватил ладошку Самира, в которой оказался зажат флакон; он все еще поражался тому, как много общего между его сыном и старшим братом. – Итак, отныне ты поступаешь в ученики к парфюмеру.

История Самира Виджа с его исключительными способностями чувствовать запахи началась задолго до его рождения. Собственно, начало ей положили мечты дяди Самира: вдали от Лахора, на полях Первой мировой, ночами, в жестокий мороз, он тосковал по дому и красоте. Со временем острое обоняние унаследовал Самир; однако маленький мальчик, ничего не подозревая, употреблял дар на то, чтобы творить собственный мир.

Семейство Видж занялось торговлей текстилем в 1830 году; с тех пор дела их шли в гору, они поставляли роскошные ткани аристократии, дворам махараджей и чиновникам британской короны. Они завозили шелк из Кашмира, Бенгалии, даже из Центральной Азии и с Дальнего Востока. На их складах что только не хранилось: японская парча на платье, чистейший китайский шелк для сари, нежный даккский муслин, из которого шили курту. Обосновались они в двухэтажном хавели в районе Шах-Алми, а лавку, в которой торговали своим товаром, арендовали поблизости. Однако шли годы, город вокруг них разрастался, разрасталось и их предприятие. И в конце XIX века они уже так развернулись, что приобрели большой магазин в знаменитых торговых рядах на улице Анаркали Базар; изначально там стояли казармы британской армии, затем располагалась первая в городе психиатрическая лечебница, а потом квартал превратился в оживленный рынок, куда частенько захаживали высокопоставленные британцы и знатные индийцы.

Рынок Анаркали получил свое название по цветку сладкого, с привкусом горечи граната; кроме того, это было прозвище известной в Лахоре куртизанки Шариф-ун-Нисы, которой молва приписывала связь с шахзаде Салимом, сыном могольского падишаха Акбара Великого. Из-за этой связи куртизанка по велению падишаха была погребена заживо. Когда падишахом стал Салим, правивший под именем Джахангир[19], он приказал в 1615 году возвести над могилой своей возлюбленной великолепный мавзолей; внутри мавзолея находился саркофаг из чистого мрамора, покрытый резьбой, изображавшей девяносто девять имен Аллаха и персидское двустишие, в сдержанной манере передающее неугасимую любовь Джахангира. Со временем торговые ряды поглотили это скромное посвящение, включив его в свой пестрый ландшафт; простираясь от ворот Лохари на целую милю до улицы Нила Гумбад, они превратились в торговый рай для всех и каждого.

В 1870 году, когда Сому Натху исполнилось два года, его отец, молодой человек двадцати четырех лет, открыл в Анаркали магазин. В день открытия он с гордостью водрузил над входом черно-белую табличку в традиционном стиле, перешедшую к нему по наследству, на которой по-английски и на урду было написано: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Каждое утро отец Сома Натха, открывая ставни магазина, пристально вглядывался в дорогу, уходящую вдаль, насколько хватало глаз, до самых ворот Лохари, где был их дом. Теперь, достигнув этого средоточия торговли, где жизнь бьет ключом, он уже не сомневался: долгий путь пройден, их семья у цели.

Сому Натху было двенадцать, когда он начал работать в магазине. Он трудился добросовестно, расставляя тюрбаны и развешивая шелковые пояса в витрине. Иногда он прикладывал лоскут к щеке: так делал его отец, чтобы убедиться в качестве каждой штуки ткани, которая шла на продажу, – шероховатой парчи, гладкого креп-жоржета, зернистого крепа, тяжелого шелка. С годами Сом Натх станет последним, чьи руки – мягкие, как у ребенка, способные распознать ткань на ощупь – еще будут помнить это семейное ремесло.

Дело процветало, но в 1892 году отец Сома Натха внезапно умер: он поехал в находившуюся неподалеку деревушку Миан-Мир и там заразился холерой. После него остался единственный отпрыск, недавно женившийся Сом Натх. Который вдобавок ко всему рос без матери, умершей родами: в каждом поколении семейства Видж женщины уходили из жизни слишком рано. И теперь Сом Натх, круглый сирота, занял в магазине место отца.

В семье не принято было брать в помощники людей со стороны, поэтому молодой Сом Натх спросил у Лилавати, своей юной кареглазой жены, получившей образование в миссионерской школе, не возьмется ли она помогать ему в работе. Та, скромно потупившись, дала согласие. Их разговор пробудил в ней воспоминания, от которых потеплело на душе: она вспомнила, как в юности отец отправил ее из деревни в город учиться, настаивая на важности образования для девочки. То был человек, опередивший свое время. Вот и ее молодой муж, из личных ли убеждений или по необходимости, был против распространенного в обществе мнения о том, что мужчина наделен особыми правами. Тогда она отметила про себя его манеру обращаться с женщиной на равных, решив, что это признак истинно хорошего человека. Такая манера действительно была ему свойственна – с той поры супруги с головой погрузились в повседневные дела, работая в магазине и занимаясь домом.

Сом Натх выходил из дому рано, чтобы открыть магазин, Лила приходила туда чуть позже с обедом для мужа. От нее пахло сандаловой пастой, которой она, следуя традиции, натиралась каждый день, и к этому запаху примешивались запахи еды: зиры и муки, помидоров и чеснока, кардамона и картофеля. Порой горьковатая куркума, которую она добавляла в блюда, набивалась ей под ногти. Все эти ароматы она приносила с собой, когда входила, и они смешивались с запахом крахмала от хлопчатобумажной ткани местной выделки и только что прибывших и еще не распакованных тюков с восточным шелком. В этих ежедневных трудах Сом Натх, горевавший после смерти отца, находил утешение, а Лилу они радовали ощущением свободы. Муж и жена вели торговлю вместе, как партнеры; через несколько лет у них родились двое сыновей, Вивек и Мохан. Дети появились на свет с разницей в шесть лет, и с детства их жизненный путь был предопределен, по традиции вплетенный в канву семейного дела. Сом Натх и не догадывался, что судьба распорядится иначе.

Хотя Вивек из чувства долга и помогал в магазине, на самом деле его мало интересовало, чем различаются бархат и шифон, он не стремился вникнуть в тонкости сортов ткани, их текстуры. Возня с тряпками была не по нему, о чем он невозмутимо заявлял всякий раз, когда его спрашивали. Весь этот романтический флер вокруг потрясающе роскошных тканей, круживший голову Сому Натху, на Вивека не производил ровным счетом никакого впечатления.

Вивек мечтал о тех странах, откуда прибывали ткани, мысленно он отправлялся в увлекательное путешествие. Беря в руки восточный шелк, он гадал, какой из себя этот Китай. Делая занавески из бенгальского муслина, он представлял восточную часть страны, где эта ткань была соткана. А что же такое юг Индостана, откуда они брали невероятно красивый тамильский шелк? Отец об этих местах никогда ничего не рассказывал. Поэтому Вивек, хотя и относился к налаженному родителями семейному делу с уважением, не представлял, как будет отмеривать ткани штука за штукой, в то время как его ждал мир, полный открытий.

Отлынивая от скучных обязанностей, Вивек частенько прогуливался среди торговых рядов рынка, попивая вкусный пинни-ласси и объедаясь самосами с тамариндовым соусом в лавке Бхагавана Даса, которую держали халваи[20], или запускал воздушного змея с друзьями. Когда ему поручали доставлять заказы за пределами Старого города, он не торопился – медленно крутя педали, не спеша объезжал плантации пушистого хлопчатника вокруг железнодорожного поселка. Но больше всего ему нравилось бывать в парфюмерной лавке Кхушбу Лала, среди иттаров и эфирных масел. Вивека не так интересовали сами ароматы, как истории, связанные с ними: парфюмер Кхушбу Лал был превосходным рассказчиком и с увлечением говорил о том, чему Сом Натх не придавал значения. Он заимствовал сведения из истории и мифологии, из географии запахов, упоминал о тех, кто создавал необычные ароматы из самых обычных вещей. И Вивек умудрился, не покидая Лахора, мысленно побывать во всех уголках Индостана, изъездить весь мир. Внимая повествованиям Кхушбу Лала, он в своих мечтах шагал вдоль шафрановых полей Пампора, собирал ослепительно-белые цветки жасмина в Мадурае, искал серую амбру на побережье далекого океана, вдыхал мускусный запах кабарги[21] в гималайском Лехе… Он заслушивался историями о розе и сандаловом дереве, кои почитались священными, впервые узнал о существовании аромата земли.

Вивек не представлял, чтобы подобные истории могли быть связаны с тканями, чтобы переплетения нитей, узоры могли лечь в основу легенд, чтобы каждая фалда, каждая сборка были бы окружены традицией и чтобы земля, самая земля могла быть вплетена в ткань полотна. Как Сом Натх ни старался, ему не удавалось внушить сыну значимость семейного наследия. Его предки из поколения в поколение продолжали традицию, даже не задумываясь об ином ремесле. Однако Вивек, первенец, вглядывался в горизонт и видел там нечто более обширное и необозримое, нежели ярды ткани. С годами это становилось все очевиднее. И вот в двадцать лет, сдав экзамены в колледже, Вивек Натх Видж, заручившись поддержкой сахиба[22] Смита, покровителя из англичан, который был давним посетителем их магазина, поступил на военную службу.

Вообще-то для молодого человека с образованием, из благополучной в финансовом плане семьи, никак не связанной с воинской службой, решение завербоваться в солдаты было необычным. Скромная ежемесячная выплата в одиннадцать рупий едва ли могла соблазнить того, кто вырос в достатке. Вивек принадлежал к касте кхатри, выходцы из которой в эпоху Великих Моголов добились высокого положения, служа управляющими и казначеями. Вивек не имел ничего общего с теми, кто традиционно нес воинскую повинность, не стремился он и дослужиться до определенного чина или приобрести определенный статус. Однако в 1913 году, влекомый не амбициями и не чувством долга, а страстью к приключениям, Вивек официально вступил в индийскую армию. Сом Натх не раз пытался отговорить его, но все напрасно. При других обстоятельствах отец и рад был бы принять решение сына, но необходимость позаботиться о передаче семейного дела не оставила ему выбора, и между отцом и сыном возникли натянутые отношения.

А осенью 1914 года, когда отголоски войны докатились уже и до Индостана, Вивека, солдата Лахорской пехотной дивизии, отправили в составе Экспедиционного корпуса в Европу. Впервые индийцам выпало сражаться бок о бок с британцами на европейской земле. И хотя семейство Видж имело дела с этой нацией – в их магазин заглядывали англичане, и мужчины, и женщины, – в общении с ними они никогда не выходили за общепринятые рамки. Война в сознании Вивека давала шанс оставаться с другими на равных, испытать братство по оружию, подняться выше глубоко укоренившегося чувства собственной неполноценности, сократить, пусть ненадолго, на время военных действий, пропасть между белыми и цветными.

Готовясь отправиться на войну за английского короля Георга Панчама[23], Вивек стоял на пороге «Видж Бхавана». Лила нарисовала у него на лбу тилак[24]; исходивший от нее землистый запах сандала заполнил прихожую особняка. Сколько Вивек себя помнил, запах этот всегда означал, что мать где-то рядом, и теперь, в момент расставания, он вбирал в себя аромат, стараясь запечатлеть образ родного человека каждой клеточкой своего существа. Лила уголком сари промокнула слезы и, гордясь старшим сыном, обняла его, провела рукой по его густой курчавой бороде. Она благословила Вивека, положив руку на его тюрбан, часть военной формы. Мохану тогда было всего четырнадцать; он попросил старшего брата писать ему так часто, как только тот сможет, обо всех чудесах вилаят, этой земли чужестранцев. Вивек обещал. Оглядев двор, он поискал отца – их взгляды встретились. Они не обмолвились ни словом, даже не обнялись на прощание. Вивек развернулся и вышел. Но едва скрылся за углом улицы Решмия, как его окликнули.

К нему бежал отец: бледно-желтая курта трепалась на ветру, на домашние туфли налипли комки грязи, образовавшейся после недавнего дождя. Отряхивая запачканные сзади брюки паджама, он поднял взгляд на Вивека. Между ними вновь установилось молчание, уже такое знакомое; наконец, отец сдался. Впереди долгая разлука, и не годится упорствовать в старых обидах, мягко заговорил он. И вдруг принялся хлопать себя по карманам, шарить внутри в поисках чего-нибудь, что можно дать сыну с собой на память о доме. Не найдя ничего более подходящего, он достал записную книжку, совсем небольшую, коричневого цвета, с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Пожав плечами, он с застенчивой улыбкой протянул ее Вивеку: за неимением лучшего придется ограничиться этим.

Вивек, взяв у отца книжку, пролистал ее. Первые страницы пестрели цифрами замеров и подробностями заказов, но в остальном книжка была новехонькой. Вивек вглядывался в пометки, сделанные от руки, и в глазах у него защипало; он спрятал подарок в нагрудный карман, поближе к сердцу. Из всех памятных вещиц, призванных напоминать ему о том, что он с такой готовностью оставляет, эта книжка оказалась, пожалуй, самой подходящей – ее страницы станут свидетелями борьбы, в которой добытое трудом предков наследие не устоит под натиском устремлений к мечтам о будущем. Расчувствовавшись, Вивек почтительно склонился к ногам отца; Сом Натх ласково коснулся его головы, благословляя.

И отец с сыном безмолвно расстались.

Поначалу письма от Вивека приходили длинные, с подробными описаниями всевозможных чудес, встреченных им в землях вилаят.

Сом Натх зачитывал вслух на урду выдержки: о путешествии по таящим опасность черным водам[25], о скоростных поездах, мчащихся по подземным туннелям, о людях, которые точь-в-точь как сахибы, но говорят на языке, называемом французским, о статуе, изображающей горделивую женщину верхом на коне, которая напоминает Лакшми Баи[26]. По прибытии индийским солдатам был оказан прием, воистину достойный короля: их встречали приветственными возгласами и дарили цветы, простые французы подбегали к ним пожать руки и сфотографироваться. Вивек прислал кипу французских газет, опасаясь, что здесь, дома, с новостями туго.

Почти полтора миллиона молодых индийцев, включая и Вивека, воевали за Британскую империю вместе с ее союзниками на полях сражений вдали от всего, что им было близко и знакомо. Рассказывая в письмах про свой полк, Вивек восхищался сипаями, в жилах которых, не в пример ему, текла кровь поколений и поколений воинов. Хотя из писем и невозможно было понять, где именно находится Вивек, они в подробностях передавали его жизнь день за днем и владевшее им радостное возбуждение. Как ни странно, но только оказавшись вдали от Лахора, сын снова сблизился с отцом: в письмах они были друг с другом откровеннее, чем когда-либо.

В конце осени 1914 года в магазине сменился ассортимент тканей: светлые, пастельные оттенки больше не покупали, в ходу теперь были расцветки темные, землистые; тогда же сменился и тон писем Вивека – на более мрачный. Вивек впервые побывал в сражении и вдруг стал отстраненным, такой же, на расстоянии, виделась и сама война здесь, в Индии: в своих письмах он все больше жаловался на холода и бесконечное ожидание. Ожидание было единственным, что не менялось, целые дни проходили без всякого движения. Вивек писал о полузатопленных, вязких, точно болото, траншеях, в которых они укрывались, сидя на корточках, о звуках бомб, о страхе перед противником. Он писал о погибших, а еще – о раненых, которых было гораздо больше: их отправляли в госпитали. В те редкие минуты, когда у него становилось легче на душе, он писал о своих друзьях-сипаях, о том, что учится говорить на франсиси[27]. Вивек, как владевший грамотой, был определен в подразделении на должность писаря, катиба; надписывая адреса на письмах, предназначенных к отправке домой или в другой батальон, он осознал размах войны и ужаснулся.

С наступлением зимы весь «Видж Бхаван» наполнился ароматом гуавы. Мягкий, кожистый, подобный крему, сладкий, подаваемый с черной солью или с сахаром, этот фрукт был любимым лакомством Вивека; помня об этом, все домашние вдруг остро ощутили его отсутствие. Вести от Вивека теперь приходили редко; в письме от декабря 1914 года он рассказал, что ударили жуткие морозы и поле битвы замерзло, накрытое толстым слоем снега. Его письма, прежде пронизанные ребячливой дерзостью, жаждой приключений, сделались мрачными, унылыми: Вивек будто бы в одночасье возмужал. «Сегодня утром я обнаружил, что чернильница замерзла; чтобы написать вам это письмо, пришлось растопить темные кристаллики чернил над огнем. Вокруг все голо, зеленый цвет исчез. Мороз сковал землю повсюду, насколько хватает глаз. Обмундирование наше едва защищает от холода, солнца не видно месяцами. Мы все здесь страдаем от голода, все предназначены в жертву». Эти откровенные признания погружали «Видж Бхаван» в тягостную печаль, ведь до сего дня домашние плохо представляли себе, что такое война, каково оно на войне. Семья никак не могла отделаться от жуткого предчувствия, будто Вивек уже лежит погребенный под снежным покровом.

В феврале 1915 года они узнали, что Вивек получил легкое ранение в голову, но вскоре поправился и вернулся в окопы. Сам он писал об этом скупо, не вдаваясь в детали. В конце письма приписал: «Не хотелось бы вас попусту тревожить, но, кроме как об этом ранении, больше рассказывать не о чем. Есть приказ, запрещающий слишком подробные письма. Никто не знает, сколько продлится война, может, месяц, а может, все три года. В районе боевых действий со всех сторон стреляют, кругом огонь. Наверняка, когда война закончится, я еще долго буду вздрагивать от одного только вида зажженной спички».

Весной индийские войска участвовали в еще одном крупном сражении; Вивек рассказывал в письме, как солдат день ото дня становится все меньше и меньше: одни не выдерживали холодов, другие погибали в боях. Отец, читая письмо сына, невольно перешел на шепот, слова застревали у него в горле: «Мы боимся, что в любой момент жизни наши могут оборваться; неизвестно, вернусь ли я вообще. Как знать, может, эти письма – последнее, что останется от меня. Похоже, о многих из нас и не поплачут, не вспомнят, попросту не узнают, ведь никакого учета здесь не ведется. Наш вклад в эту войну постепенно растворится в небытии, как наша кровь, которую впитает в себя эта чужая земля. И пока жив, скажу: мы тоже здесь были».

Отец закончил читать, и в комнате повисло тягостное молчание. Мать кончиком сари вытерла слезы. Мохан отвернулся, глядя в окно; слова брата оказались для него слишком страшной правдой. Сом Натх тяжко вздохнул. «Мы тоже здесь были, – повторил он, – мы тоже здесь были».

С той поры он стал с нетерпением ждать почтальона, при виде письма с иностранной маркой его охватывало отчаяние, тревога и страх мало-помалу стали его постоянными спутниками. Он снова и снова возвращался к стопке французских газет, разглядывая зернистые черно-белые снимки кораблей и марширующих полков, останавливаясь на каждом мало-мальски различимом лице, силясь распознать в нечетком изображении сходство с сыном.

Наступило лето, и пришло письмо, адресованное, однако, только отцу.

«Ты все отговаривал меня идти в армию, но я и не думал прислушаться к тебе, – признавался Вивек. – И теперь страшно жалею».

Сом Натх, торговец тканями, не отважился написать ответ сразу, он не мог собраться с духом, и письмо обосновалось в его нагрудном кармане, рядом с сердцем, пролежав там неделю. Но однажды, в середине дня, когда ставни в магазине были закрыты, Сом Натх, переборов себя, черкнул несколько слов на открытке. И наказал Мохану сбегать на почту, отправить ее по адресу чужой страны вилаят.

«Гхар а джао, – написал он. – Пожалуйста, возвращайся домой».

Но неделя шла за неделей, вот уже наступило лето, в воздухе Лахора разлилась нега, а от Вивека все не было весточки.

Мать, сознавая, что почерк ее похож на детские каракули, диктовала младшему сыну свое первое письмо на фронт. «Сын мой, раджа-путтар, почему не пишешь? – спрашивала она. – Мы давно уже ничего от тебя не получали. Ты все еще на передовой? Нет нужды в подробностях описывать каждый свой день, просто дай знать, что все у тебя в порядке. Не так тяжела долгая разлука с тобой, как твое молчание. А у нас лето в самом разгаре. Мелия[28] протянула ветви прямо во двор, и каждый день на земле остается море желтых плодов. В этом году манго „Чаунса“[29] доставили из Минтгумри[30] раньше обычного… Ты пиши, сынок. В доме так тихо без тебя». С надеждой в сердце она наклеила на конверт марки и отправила письмо.

Миновало еще несколько недель, и пришло письмо, подтверждавшее: Вивек все еще жив. На почти пустом листе бумаги он написал всего две фразы: «Мохан запускал змея на праздник Басант?[31] Какой иттар придумал Кхушбу Лал в этом сезоне?» Встревоженный Сом Натх не знал, что и думать, он написал об аромате жасмина и хны и о двух воздушных змеях, которые Мохан получил за победу на проходившем ранее фестивале.

В ответ – ничего; так прошла не одна неделя. Сом Натх, отчаявшись, подписался на ежедневную газету на английском «Трибьюн» в надежде вычитать хоть что-нибудь, что имело отношение к войне, однако писали мало. От тех, чьи отцы и сыновья также вступили в армию, он узнал кое-что, однако ни в одном из их писем его сын не упоминался. Но однажды, идя по Окружной дороге, он увидел местного торговца овощами, вокруг которого собралась толпа: люди напряженно вслушивались в то, что им зачитывал из газеты пожилой торговец. Услышав слово «джанг» – «война», Сом Натх подошел и тоже стал слушать. В тот день он узнал, что, оказывается, ежедневная газета известного журналиста Махбуба Алама на урду «Пайса акхбар»[32] публикует новости из тех самых мест, где сражается и Вивек. В заметке с упоением расписывали доблесть индийских сипаев, оказывающих неоценимую услугу Британской империи. «И хотя потери среди них велики, они не напрасны», – писали в газете. Некоторые называли эту войну «Лам», Долгая война, другие – «Джарман ди лараи», Германская война, хотя о ходе боевых действий никто ничего толком не знал. Однако хоть какие-то новости, пусть даже малоутешительные, лучше, чем ничего, решил Сом Натх, на некоторое время успокоившись.

И все же Старый город полнился слухами: о солдатах, погибших на полях сражений, о зверствах немцев, которые обезглавливали трупы, о вражеских шпионах, затаившихся в Лахоре, о молодых женах, чьи мужья и ночи с ними не успели провести, как были призваны на войну, о матерях, целыми днями бесцельно скитавшихся по улицам в ожидании. И постепенно Сом Натх, как ни убеждал себя в обратном, начал терять надежду. Да и то сказать: мужчины семейства Видж не были созданы для войны. Он попытался разыскать сахиба Смита, который помог Вивеку завербоваться в армию, но в это военное время тот также оказался призван. От безысходности Сом Натх то и дело перечитывал последнее письмо, словно пропустил в нем что-то важное. Он будто искал подсказки. «Басант» значит «весна». «Патанг» – «воздушный змей». «Иттар» – «аромат». Совсем скоро он уже помнил содержание письма наизусть и мог читать его по памяти.

В 1915 году, в конце сезона муссонов, – миновал уже год с тех пор, как Вивек ушел на войну, – Лила отправилась навестить родню в соседнюю деревню. Хотя сама она уехала оттуда еще маленькой девочкой – ее определили в школу при монастыре, – семья так и осталась в родных краях обрабатывать землю. И вот Лила села в управляемую возницей тангу[33], думая вернуться в Лахор через две недели. Но пока гостила у своих, зарядил дождь, не стихавший ни днем ни ночью, и места, знакомые с детских лет, превратились в рассадник москитов и болезней. Когда Лила наконец вернулась домой в Лахор, она почувствовала сильный жар. Встревожившись, сразу же принялась обтирать лицо и руки смоченными в воде концами сари, надеясь сбить температуру. Всю последующую неделю Лила оставалась у себя в комнате, уже не сопровождая мужа на работу. Она сильно ослабла, но никого к себе не впускала, боясь заразить; ей только приносили еду и питье. Испуганный Сом Натх написал Вивеку, хотя и понимал, что быстро ответ не придет. На десятый день болезни Лилы он вошел к ней в комнату со стаканом халди-дудха[34], а ее уже не было, осталось лишь тело все в язвах. Болезнь поглотила ее.

Сом Натх вместе с Моханом совершили над Лилой последние обряды. На берегу реки Рави она была предана огню: триста килограммов дров из сандалового дерева сложили, поместив внутрь тело любимой – обмытое, очищенное, обернутое в саван, – и подожгли. Отец с сыном ждали долгие шесть часов, пока сладковатый аромат сандала, которым Лила умащивала свое тело, смешался с ароматом сырой земли, исходившим от сандалового погребального костра. Сом Натх, взяв дрожащими руками палку, ударил по черепу усопшей жены, и тот с жутким звуком треснул – это был единственный способ освободить душу умершей. Мохан смотрел молча, он пока еще не осознал, что матери больше нет, – так неожиданно она покинула этот мир. Когда все было кончено, когда аромат сандала улетучился, остался один только прах, не имеющий запаха.

Тело обратилось в пепел целиком и полностью, за исключением почерневшей, похожей на ветку кости. Обратилось быстро, даже слишком, и все же одна кость осталась, не пожелав сгореть. Сом Натх подобрал обуглившуюся кость и незаметно спрятал ее, зажав в кулаке. У него мелькнула мысль: интересно, откуда эта кость? Может, то была ключица, выступавшая под хлопчатобумажной блузой? Или самое нижнее ребро, видневшееся сквозь тонкое полотно летнего сари? Или щиколотка, которую охватывали серебряные браслеты, так ему нравившиеся на жене? Какая часть Лилы осталась ему? Священнослужитель отдал прах, и его опустили в священные воды Рави – так Лила окончательно исчезла.

Убитый горем Сом Натх написал Вивеку о том, что произошло, но ответа не получил. Месяц за месяцем он продолжал писать по иностранному адресу, но никакого письма так и не дождался. Однажды у него мелькнула мысль, от которой внутри все похолодело: «Что, если и сын безвременно ушел из жизни?»

К несчастьям в семье добавились и несчастья в магазине. Поскольку время было военное, то на импорт ввели ограничения, а кроме того, с началом Движения свадеши[35] спрос на импортную ткань резко сократился. Индийцы интересовались местной тканью, домотканой кхади, которой семейство Видж никогда не торговало; без роскошных шелков из Центральной Азии и Дальнего Востока постоянная клиентура из числа британцев также поубавилась. Мохану исполнилось семнадцать, и он в одиночку стал заправлять тем немногим, что осталось от семейного дела. Тем временем пятидесятилетний отец целиком отдался своей скорби. И раз уж не было в его словаре слова для родителя, потерявшего ребенка, он принял на себя другую роль, которую жизнь определила ему, – роль вдовца. К 1916 году война длилась уже половину срока; Сом Натх к этому времени прочно утвердился в мысли, что потерял половину своей семьи.

И вот через два года война закончилась, однако мало кто из мужчин вернулся домой. Время от времени Сом Натх листал французские газеты: на их страницах ему открывался неведомый дотоле мир насилия, мир, который забрал его сына. Иногда он отчаивался и готов был разодрать газеты в клочья, но тоска по ушедшему останавливала его, ведь на зернистых черно-белых фотографиях он мог увидеть места, по которым в последний раз прошел его старший сын.

Торговец тканями и его младший сын теперь все больше молчали. В то время как Сом Натх безмерно горевал, Мохан принял на себя роль заботливого родителя и хранителя домашнего очага, он по-прежнему каждый день открывал магазин, но скорее по привычке, нежели из необходимости. Покупателей – а их благосостояние тоже пошатнулось – почти не было, и Мохан понимал, что долго они так не протянут. Иногда, сидя у джарокхи[36] и окидывая взглядом большой двухэтажный дом, Мохан гадал: сколько еще времени пройдет, прежде чем особняк, этот осязаемый след в истории их рода, придется оставить.

Шел 1920 год, и как-то в конце августа, в пятницу, в дверь особняка со стороны узкого торцевого входа постучали. Мохан открыл: перед ним стоял стройный, гладко выбритый мужчина в коричневых брюках и белой рубашке с подтяжками. В одной руке он держал большой чемодан, в другой – маленький кожаный саквояж и пиджак из тонкой шерсти. Озадаченный Мохан разглядывал незнакомца, пока тот не извлек из нагрудного кармана рубашки записную книжку с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре».

О том, что Вивек Видж пережил на чужбине, в их семье никогда не заговаривали; и все же с возвращением старшего сына Сом Натх словно воспрянул духом. Но Вивек уже не был прежним, он все больше молчал, отказываясь говорить о чем бы то ни было: о войне, о далеких странах, даже о своем возвращении. Ничто в его манере одеваться больше не напоминало о том времени, когда он носил униформу. Вивек стал настороженным, замкнулся в себе, черты его лица заострились – не узнать того дружелюбного, с густой бородой парня, что уходил в 1914 году. Единственной приметой, по которой Сому Натху и оставалось признать сына, была заметная родинка на правой скуле, по счастью, нисколько не изменившаяся. Наступил праздник Дивали[37], первый в жизни Вивека после шести лет отсутствия, но тогда как по всей округе взрывали хлопушки и распевали песни, он сидел в своей комнате безвылазно, пригнув голову и что было сил зажимая уши, чтобы не слышать крики и взрывы. Застав брата в таком состоянии, Мохан не решился подойти к нему и успокоить, у него попросту не нашлось слов.

Иногда по вечерам Сом Натх приходил к Вивеку и присаживался на кровать рядом с ним. Разговорами о матери он пытался растормошить сына, достучаться до него. Он все вспоминал, как мать по нему скучала, как поставила его фотографию на столик рядом с кроватью, как верила, что однажды он вернется. Говоря о сандаловой пасте, о плодах манго и гуавы, отец старался пробудить в нем воспоминания. И Вивек будто бы откликался, но не произносил в ответ ни слова. В конце концов отец решил, что всему виной война, что, побывав в сражениях, ожесточивших его душу, не раз смотрев в лицо смерти, его сын сделался безучастным.

Однажды утром, когда небо, точно мраморное, пестрело оттенками голубого и ярко-оранжевого, Вивек сидел в своей комнате на полу, скрестив ноги. За окном раскачивалась мелия, громко шелестя листвой, но он ни на что не обращал внимания. Перед ним лежал саквояж из коричневой кожи, который он привез из страны вилаят: он достал его из-под кровати весь в пыли и паутине. Уже три месяца как Вивек вернулся, но за все это время саквояж так ни разу и не открыл. Временами он доставал его и нерешительно проводил рукой по кожаной поверхности, теребя застежку. Но так и не собрался с духом, чтобы встретиться лицом к лицу с его содержимым. Этот саквояж был не только причиной его возвращения, но и причиной его молчания.

Накануне вечером Вивек нашел среди страниц книжки коричневатую фотографию: снятая на ней пара улыбалась. У женщины выразительные глаза и овальное лицо, волосы собраны в узел, у мужчины темная родинка на правой скуле. Фотография лишила его душевного покоя, он всю ночь лежал без сна, уставясь в потолок, мучительно думая; он не раз доставал фотографию из книги и нежно гладил улыбающиеся лица, а потом убирал обратно. Однако с находкой что-то в глубине его души шевельнулось, что-то неподвижное, как пласт слежавшегося песка на самом дне океана. И с рассветом он уже знал: время пришло.

Сделав глубокий вдох, он решился: смахнул пыль с саквояжа и расстегнул его. Внутри показались ряды маленьких стеклянных сосудов с деревянными пробками; они надежно удерживались толстыми кожаными ремешками и тонкими деревянными планками-разделителями. Каждый флакон был снабжен ярлычком с названием, номером, химической формулой и описанием. Поискав, Вивек вынул сосуд с бледно-желтой жидкостью, торопливо откупорил его. И тут же, закрыв глаза, уткнул в него нос. Вдох. Виски, аромат ириса, персика, тонкие нотки пачули, грейпфрут, бергамот. Выдох. Он открыл глаза и снова поднес его к носу. Вдох. Мускус, дерево, кожа. Затыкая мягкой пробкой горлышко сосуда, Вивек вздохнул.

– Вир-джи, – донеслось через приоткрытую дверь; так Мохан, младший брат, в детстве обращался к старшему. – Э саб кихей? Что это у тебя там?

Вообще-то Вивек с тех пор, как вернулся в Лахор, днями просиживал у окна, глядя на улицу. По утрам он, как того требовала традиция, зажигал ароматические палочки, время от времени поливал базилик, выращенный матерью посреди дворика, или смотрел, как отец с братом подсчитывают убытки чахнущего семейного дела. Но ни в какие разговоры не вступал. Как будто война отняла у него голос. Однако в то самое утро он жестом подозвал к себе брата, приглашая сесть рядом.

– Амбретта, – отчетливо произнес он, медленно выговаривая слово; иностранное «р», не получавшееся у него горловым, выдавало его акцент. – Мы называем ее мушк-дана. Это основная, базовая нота. – Рассказывая, Вивек оживился. Он протянул брату флакон.

– Базовая нота… – неуверенно повторил Мохан; ничего толком не поняв, он замолчал. Но не удержался и расплылся в улыбке.

Может, Мохан обрадовался тому, что брат, голос которого он не слышал вот уже несколько лет, наконец решил поговорить с ним, а может, его позабавила сама нелепость ситуации – нюхать какие-то там пузырьки с разноцветными жидкостями. Он не стал задавать лишних вопросов, никаких там «что», «почему» да «зачем», а попросту взял бутылочку и понюхал – как ему и велели.

– Мушк-дана, – повторил он сосредоточенно и поморщился, – а пахнет кожей. И еще – звериной шкурой.

Вивек согласно кивнул.

В тот день в «Видж Бхаване» атлас и шелка уступили место ароматам и эфирным маслам. Год назад Кхушбу Лал уехал – обратно в свой родной Каннаудж[38] в Объединенных провинциях[39], и Вивек решил, что настало время открыть на рынке новый магазин иттаров.

Сом Натх не стал возражать, он был счастлив уже оттого, что Вивек вообще заинтересовался хоть чем-то, пусть даже это был совершенно незнакомый их семье мир ароматов. Но что его сын мог знать о парфюмерном деле? Разве может солдат разбираться в ароматах? Почему несколько лет назад в своем письме он просил узнать, какой иттар придумал Кхушбу Лал? Вопросов было больше, чем ответов. Но, разглядев блеск в глазах сына, более того, заметив его энтузиазм, Сом Натх отбросил последние сомнения. Раз больше всего сын желает заниматься парфюмерным делом, что ж, стоит попробовать – семья от этого ничего не потеряет. В конце концов, все, что можно было потерять, уже потеряно, говорил он себе, вспоминая жену.

Они временно, на несколько месяцев, закрыли магазин, распродавая остатки тканей. Пока Сом Натх и Мохан работали внутри, сооружая новые полки и прилавки, устраивая в дальней части лабораторию, Вивек отправился в экспедицию. В парфюмерном деле ему никак не обойтись без своей осмотеки, коллекции запахов. Оставив дела в Лахоре на отца и младшего брата, он колесил по всей стране в поисках нужных ингредиентов. Но первым делом поехал в Каннаудж, где разыскал Кхушбу Лала. Вивек неделями жил рядом с ним, обучаясь премудростям дистилляции и изучая сам аппарат, который планировал установить у себя в Лахоре. Из Каннауджа он привез миттииттар[40], аромат влажной земли, из Ориссы – кеуру с примесью ореха, из Пампора – шафран с нотой кожи. Когда снова наладилось сообщение с другими странами, он выписал из-за границы редкие ингредиенты, о которых в Индостане слыхом не слыхивали. Он сравнивал сладко пахнущие турецкие и болгарские розы с розами местными: изысканной розой Хасаяна[41], что в Центральных провинциях[42], и дамасской розой Паттоки[43]. Из Франции ему привезли фиалку, но не цветки, а ярко-зеленые, слегка огуречного оттенка листья. Добыл он и средиземноморские апельсиновые цветки, а еще – итальянский бергамот.

Как и следовало ожидать, внезапно закрывшийся на длительное переустройство магазин породил массу слухов среди соседних торговцев; порой они силились что-либо рассмотреть, глядя в завешенные газетами окна. Прежде обитавшей над магазином сикхской четы уже не было в живых, а поскольку новые жильцы так и не появились, Вивек тут же выкупил этаж, снес внутренние перегородки, разобрал часть крыши и, укрепив полы, устроил на этаже перегонный цех. От прежней обстановки остались только резные деревянные балконы в фасадной части дома. Владельцы соседних магазинов, наблюдая за загадочной суетой, только и видели, как строительные материалы то вносят, то выносят; нечего и говорить, что это озадачило их еще больше.

Затем Вивек принялся разыскивать мастеров-дистилляторов, которые в свое время создали империю духов Кхушбу Лала, – тех самых мастеров ароматической вытяжки, обучавшихся этому искусству из поколения в поколение. Троих таких, Усмана, Арифа и Джамила, он нанял, чтобы они собрали и отладили шесть дистилляционных установок. И мастера сотворили целый мир – из кирпича, дерева, меди, бамбука, глины и канатов. Оживляя его, они добавили огонь, воду и воздух. И, наконец, одухотворяя, совершили подношение из цветов и кореньев, листьев и стеблей, древесины и почвы. Прошло всего несколько месяцев, и пустое здание превратилось в действующий парфюмерный магазин: небо оживил дымок, нотки розы, жасмина, лемонграсса поплыли вниз по лестнице, выплескиваясь волнами на улицу.

После войны рынок Анаркали постепенно возродился и к 1920-м годам достиг небывалого процветания: слава о нем разнеслась по всей Северной Индии. Аристократы прибывали в конных экипажах, местные дамы расхаживали по рынку, подражая английскому стилю и моде, а уличные певцы читали нараспев сказания о былых временах, когда все было чинно и благопристойно. Люди со всех уголков Пенджаба приезжали в Анаркали купить на рынке то, что продавалось только там.

Именно здесь, посреди разросшегося городского центра торговли, который десятилетиями способствовал увеличению благосостояния его семьи, Вивек Натх Видж открыл парфюмерный магазин. Дом ароматов, иттар-када. И, как и его предки, в день открытия он с гордостью повесил у входа такую же, один в один, черно-белую табличку, разница была лишь в указанном роде занятий: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре».

В 1937 году, после посвящения у реки Рави, началось ученичество десятилетнего Самира в магазине иттаров. К тому времени он ходил уже в четвертый класс школы для мальчиков, разместившейся в большом хавели в Вачовали, неподалеку от дома бабушки и дедушки со стороны матери. Часть здания была отведена для мальчиков постарше, изучавших санскрит; каждое утро ученики повторяли за преподавателями молитву. В классе Самира учились в основном индусы, и сикхи, и лишь несколько мусульман. Занятия проходили на открытом воздухе на тростниковых циновках и только зимой переносились в помещение, где было теплее.

В тот день, ожидая окончания занятий в школе, Самир в нетерпении ерзал, барабанил пальцами по деревянной дощечке такхти для письма. Школьный учитель, мастер-джи, много внимания уделял английскому языку, который у них только начался. Притхви, Сундер, Балджит, Захир и Ашок повторяли за учителем слова, они хихикали, когда надо было округлить рот, произнося «o», или изобразить вопросительную интонацию предложения, совсем как английские сахибы. Самир тоже прилежно округлял рот, тренируя произношение, но в мыслях был далеко: едва прозвенел звонок с урока, он пулей рванул со двора и, зажимая планшет в руке, летел так до самого дома. Плюхнувшись за стол рядом с дедом, торопливо проглотил обед, вскочил на велосипед и, выехав из ворот Шах-Алми, что было мочи налег на педали и помчался в сторону рынка Анаркали: его ждал первый рабочий день.

Тогда же, в память о событии, Савитри сфотографировала Мохана, Вивека и Самира, вставших возле магазина. «Двое братьев и мальчуган, живущий в мире запахов», – подумала она с улыбкой. Этот черно-белый снимок в рамке будет висеть на самом видном месте над прилавком с кассовым аппаратом.

И все же, хотя Самир и был наследником этого священного мира ароматов, он далеко не сразу удостоился чести быть допущенным в него. Первые месяцы его ученичества будут ограничены одним лишь магазином: ни в цех дистилляции на верхнем этаже, ни в лабораторию он не попадет, потому как доступ в те места, где находится святая святых парфюмера, простому зрителю, да даже и ученику заказан, его еще полагалось заслужить.

Каждый член семейства так или иначе участвовал в этом новом семейном предприятии, внося свой вклад. От дяди Самир научится искусству композиции. От матери, дочери хакима, врачевателя традиционной медицины, он узнает о целительных свойствах мазей и эфирных масел. От отца получит представление о том, как вести дело.

В тот день маленький Самир влетел в магазин, приплясывая от радости, он едва не лопался от распиравшего его чувства гордости, но быстро сник, когда выяснилось: первое время он будет на посылках, а еще ему предстоит досконально изучить магазин со всеми его углами и закоулками. Обычная мягкость дяди в отношении племянника враз исчезла, когда он вручил мальчику тряпку и отправил стирать пыль с многочисленных баночек и бутылочек, которыми были заставлены все полочки. Вздохнув, Самир уныло поплелся выполнять поручение.

Иттар-када, дом ароматов, вмещал сотни самых разнообразных духов и эфирных масел. Одна стена была сплошь завешана добротными полками, на которых стояли рядами одинаковые бутылочки из темного стекла. Склянки эти – пузатые, с широким горлышком, заткнутым деревянной пробкой, – были покрыты краской, чтобы уберечь от воздействия света нежные ингредиенты внутри; у каждой склянки еще сохранялась изначальная этикетка, подписанная от руки на урду. Водя указательным пальцем по запыленным, отстающим в углах этикеткам, Самир запоминал порядок расположения бутылочек и их содержимое. Осторожно карабкаясь по деревянной лестнице, он начал с самой верхней полки: просматривая ее, он заучивал каждое название наизусть. И хотя задание ему дали скучное, прямо-таки пустяковое, все же он находился рядом с волшебным содержимым каждой бутылочки, что вдохновляло его трудиться на совесть. И так всю осень: пока наверху в перегонном цехе извлекали из лепестков густую розовую эссенцию, сладкий аромат которой наполнял все вокруг, повисая изящными складками, точно гобелен, худенький мальчик десяти лет аккуратно брал каждую бутылочку, всматривался в ее этикетку, беззвучно шевеля губами и произнося про себя название, затем вытирал пыль там, где бутылочка стояла, и так же аккуратно водружал ее на прежнее место.

Неделя за неделей Самир являл чудеса исполнительности, и Вивек начал доверять ему больше: разлить эфирное масло по маленьким бутылочкам на продажу, наклеить этикетки, развезти по городу заказы… Однажды он вручил племяннику маленькую записную книжку – такую же когда-то дал Вивеку отец, провожая на войну. Дядя посоветовал племяннику записывать не только что2 он нюхал, но и свои ощущения от запаха; Самир, довольный, что в своем парфюмерном образовании поднялся на ступеньку выше, принялся откупоривать пробки и затычки разных сосудов, вдыхая их содержимое. Он медленно приподнимал затычку, склонялся над бутылочкой, вдумчиво принюхивался к аромату и только потом заносил свои наблюдения в дневник.

Порой весь день он тем только и занимался, что исследовал запахи, и домой возвращался без сил. К вечеру чутье подводило его, он не различал даже самые простые запахи, что его сильно расстраивало. В такие дни мать поднималась по лестнице в комнату Самира и садилась, позвякивая стеклянными браслетами на запястьях, в изножье его кровати; она делилась с сыном приемами, которым сама с годами научилась, – они позволяли в мгновение ока вырваться из угнетающего плена ароматов.

Как-то в один из таких вечеров она вытянула руку и, закатав длинный рукав надетой под сари кофточки чоли, показала Самиру на сгиб локтя с внутренней стороны. В этом месте кожа была светлее, через нее просвечивали чуть зеленоватые пульсирующие вены.

– Вытяни руку и понюхай эту ямку.

Усталый Самир через силу заставил себя сесть в кровати; вытянув левую руку, он обхватил ее локоть правой, будто бы укачивая, наклонился к ямке, вдохнул. И… ничего. Он попробовал еще раз, уже уткнувшись самым носом в мягкую кожу на сгибе локтя, даже приоткрыл рот от усердия. Вдох. Выдох. На этот раз он почувствовал только свое дыхание: воздух, побывав внутри него, согрелся и потерял свежесть.

– Ты устал, ты слишком много нюхал, и тебе нужен отдых. Так бывает. Когда мы постоянно пробуем разные запахи, обоняние притупляется: нос перестает давать нам сигнал о новых запахах. Какое-то время мы не чувствуем ничего. Если такое случится еще раз, а это неизбежно, просто понюхай там, где ямка локтя. Представь, что это… – мать умолкла, в задумчивости коснувшись пальцем губ – она подбирала нужное слово. – …Представь, будто это остров. Там нет никаких запахов, туда можно попасть ненадолго, чтобы передохнуть и собраться с силами.

Глядя на мать, Самир уткнулся носом в «остров» и улыбнулся.

Однажды Вивек, глядя на то, как племянник нюхает бутылочку эфирного масла нагармотхи[44] с древесным запахом, предложил ему капнуть маслом на кожу и понюхать. Впитываясь, масло смешивалось с естественным запахом человека: получалось, что один и тот же аромат пах по-разному в зависимости от того, кто им пользовался. Так, Самир обнаружил, что если в жаркую, влажную погоду капнуть лавандой себе на руку, то аромат почти не ощущается, а в другие дни раскрывается во всем своем великолепии. То же с цветком имбиря: иногда ему очень нравился его пряный аромат, а иногда резко ударял в нос. Если Самир втирал эвкалиптовое масло в кончики пальцев рано утром, от них исходил густой, бодрящий запах, однако если ему случалось мазнуть маслом яремную впадинку вечером, то ненавязчивые, с травянистым, лекарственным оттенком нотки камфары приятно успокаивали. Бывало, он капал на запястье сначала себе, потом матери – разница ощущалась. Гуляя между полками с самыми разными ингредиентами, Самир нюхал и записывал свои впечатления, делая первые попытки облечь в осязаемую форму то, что по природе своей формы не имело – запах.

«Не-ро-ли». Читая этикетку на урду, Самир сначала вполголоса произнес иностранное слово по слогам, затем выписал себе в книжку. От аромата веяло свежестью, он пах как флердоранж и горький апельсин одновременно – они стояли рядом с ним. Однако флакон с этикеткой «петигреневое померанцевое масло» источал, как ни странно, древесный запах. Бутылочка нарциссового масла напомнила Самиру охапку травы.

Держа в руках две бутылочки с бледной желтовато-зеленой жидкостью, он понюхал их по очереди и решил, что они чем-то близки друг другу. В одной было эфирное масло бергамота: легкое, изысканное, травянистое, нечто среднее между лимоном и апельсином, сохранившее, однако, свежесть обоих. Оно было редким, экзотичным, ничего подобного он никогда не встречал; даже после того, как он заткнул бутылочку пробкой, в воздухе по-прежнему висел аромат бергамота, а само масло, растертое на кончиках пальцев, так и осталось на коже. В другой бутылочке было чистое эфирное масло цитруса – Самир тут же вообразил свежевыжатый лимонный сок с водой в жаркую погоду. При воспоминании о ярко-желтом, насыщенном напитке Самир почувствовал во рту чуть вяжущий, с кислинкой вкус.

Как-то дядя сказал, что у него, Самира, способность – он пропускает запах через себя. Так, может, именно это он и имел в виду – чувствовать запах, жить им, откликаться на него всем своим существом. Закрыв глаза, Самир снова вдохнул запах цитруса: язык сам собой, помимо его воли, потянулся к нёбу, и рот наполнился слюной. Перед глазами возникла мать, она стояла на кухне, нарезала лимон ломтиками и вручную давила из них сок. Самир вспомнил талисманы из лимона и стручков перца чили, висящие у входа в индусские лавки на рынке Анаркали, призванные отпугивать богиню неудачи Алакшми, которая, как известно, навлекает бедность. Он вообразил летний солнечный день: как он лежит себе, попивая лимон с мятой, перемешанные с ледяной крошкой, похрустывая жареным арахисом, луком и помидорами, политыми лимоном, поглощая белый вареный рис или посыпанные солью чапати[45], чуть сбрызнутые все тем же свежевыжатым лимонным соком… Всего-то струйка запаха, а какой калейдоскоп образов!

Аромат обладал способностью мгновенно вызывать ощущение невероятного удовольствия. Он действовал на Самира быстрее, чем картинка или звук, слабое дуновение запаха тут же переносило его в самые разные места. Ему рассказывали, что истинная красота духов – в составляющих их компонентах, которые выступают в роли строительных кирпичиков – как стихотворные строки в поэме. Они – их суть, душа, рух, как говорят на урду.

Настала зима, и такие популярные знойным летом легкие иттары с цветочными, фруктовыми, травянистыми нотками сменились иттарами плотными, с древесными, смолистыми оттенками: мускусом, шафраном, удом, пряным шамамом. Многие покупатели из тех, что заглядывали постоянно, предпочитали уже готовые ароматы, выбирая из флаконов, стоявших рядами на полках, однако были и такие, которые желали, чтобы для них составили духи уникальные – может, они стремились сохранить для себя ароматы, напоминающие детство, проведенное в деревне, или мамины руки, пахнущие хной после того, как она покрасит волосы, а может, это была землистая нота шафрана, сопровождавшая их в пути по горной долине. Таких заказчиков Вивек вел в лабораторию, в свою святая святых, туда, где сначала они делились своими представлениями о том, что должно получиться, затем смешивали теплые воспоминания и химические компоненты в равных долях, а спустя недели, а то и месяцы заказчик получал флакон и, как правило, оставался доволен.

Изо дня в день Самир наблюдал за взрослыми; каждый занимался своим делом: дядя откупоривал то одну, то другую бутылочку, капал ее маслянистое содержимое на запястье покупателя и растирал, отец скрупулезно подсчитывал дневную выручку, сводя баланс. Приходя после школы, Самир иногда останавливался внизу лестницы, ведущей в перегонный цех, и вдыхал доносившийся оттуда пар, но мать тут же находила ему дело, поручая заняться учетом запасов или перемыть все окна. Она была непреклонна: право подняться в перегонный цех еще нужно заслужить.

За то время, что Савитри работала в магазине, он здорово преобразился – так же, как в свое время и при свекрови, которую невестка не застала. Давно еще, когда Сом Натх оказался один на один с тканями, он попросил помощи у жены, и в следующем поколении эта традиция продолжилась. Получалось, что Савитри, став членом семьи Видж, стала и незаменимым работником в их коллективе, пользуясь свободой, какой мало кто из женщин мог похвастать. Некоторым покупательницам, в силу их воспитания робевшим перед продавцом-мужчиной, Савитри помогала разобраться в мире ароматов, устраивая для них дегустации иттаров прямо в их экипажах или на заднем дворе магазина – подальше от мужских глаз.

Но чаще всего Самир наблюдал, как покупатели водят носом туда-сюда, принюхиваясь, пытаясь выйти на дорогу, ведущую к воспоминаниям и мечтам, а его семья лишь направляет их. По ночам, лежа без сна, он вспоминал то, что видел в магазине: как покупатель подносил запястье, смоченное капелькой духов, к носу; как другой мягко прикрывал глаза, вдыхая содержимое бутылочки; как парфюмер заученным движением указательного и большого пальцев ловко скатывал небольшие жгутики из ваты для демонстрации ароматов; как помощник, взяв большой сосуд, переливал из него в сосуд поменьше, уверенно придерживая большую емкость указательным пальцем в области горлышка. Раз за разом он сам повторял эти жесты, пока они не вошли в его кровь и плоть.

А вот часы, которые он проводил с отцом, обучаясь тому, как вести дело, обескураживали его. Каждая циферка должна быть учтена, каждая поставка сырья записана, каждый заказ отмечен и выполнен. Несколько дней в неделю Самир сидел рядом с отцом за кассовым аппаратом, на себе испытывая его суровые методы обучения. Иногда за повседневными делами Мохану вспоминались те времена, когда он был еще ребенком: магазин тканей был его классной комнатой, а отец – преподавателем. В отличие от Самира, у него все проходило иначе: не было никакого посвящения на берегу Рави, никаких испытаний. Собственно, и выбора-то у него не было. Отец хоть и не говорил этого прямо, но видел в нем продолжателя семейного дела, и как только старший брат ушел на войну, Мохан вынужден был заступить на его место. То были тяжелые дни, дни войны, дни одиночества, дни смерти.

«Да, но сейчас все, слава богу, по-другому», – успокаивал себя Мохан, обводя магазин взглядом.

В то же время Мохан не мог не замечать, как Самир относится к своему дяде, с которым у него были отношения исключительные: более доверительные, чем между сыном и отцом. Самир и манерой одеваться подражал дяде, он выглядел как маленький сахиб в одежде западного кроя, предпочитая ее курте и традиционным брюкам, в которые облачались что отец, что дед. И вообще худощавый Самир и сложением пошел скорее в стройного, гибкого Вивека, нежели в рыхловатого Мохана. Мохан корил себя за то, что ревность нет-нет да и закрадывалась в его душу, когда он видел их вместе. Может, поэтому он столько значения придавал своим урокам – для него это была единственная возможность вложить в сына частичку себя.

На другом краю Старого города устад[46] Алтаф Хусейн Хан запер худжру – небольшую заглубленную келью в здании медресе, одну из шестнадцати, образующих так называемый «Базар каллиграфов» на территории мечети Вазир-Хана, – и повел своих учеников на полуденную молитву зухр. Эти кельи высотой в два этажа составляли две галереи по обеим сторонам восьмиугольного дворика перед входом в мечеть, в каждой галерее было по восемь келий, вход в которые возвышался на две ступени от земли. Они были возведены из красного кирпича, с украшенными арочными входами, с колоннами сочно-зеленого и охристого цвета. Между ними по оси строго с севера на юг тянулся небольшой проход, выводящий к главной площади мечети. Каждое утро этот проход окропляли розовой водой из серебряного ритуального сосуда гулабдан, обдавая кирпичи сладким цветочным ароматом, как это делали в Мекке.

Изначально кельи предназначались для избранных мастеров-каллиграфов, которые когда-то расписывали мечеть снаружи и внутри, нанося цитаты из Корана и строки персидской поэзии. В 1641 году строительство мечети завершилось, и кельи стали торговыми лавками и мастерскими кхаттатов – так называли каллиграфов, и наккашей – оформителей книг. Странствующие ученые люди из Центральной Азии добирались до Индостана и, прибывая в Лахор, оставляли свои черновые рукописи у мастеров каллиграфии – либо при мечети, либо при Наккаш Базаре, – а сами отправлялись дальше, в Дели, ко двору падишаха. В их отсутствие страницы переписывались красивым почерком, украшались орнаментом и миниатюрами, переплетались и затем уже дожидались, когда на обратном пути их заберут. Из поколения в поколение мастера-каллиграфы занимались своим ремеслом в кельях; некоторые превращали их в школы каллиграфии или бейтхак-е-катибаны, где преподавали священное искусство. Давным-давно предок Алтафа переехал из Северо-Западной пограничной провинции в Пенджаб, чтобы запечатлеть на стенах мечети Вазир-Хана поэтические строки; вышло так, что к Алтафу по наследству перешла келья, а вместе с ней и уважаемое занятие.

Начальные знания Алтаф получил в местном медресе, где заучивали наизусть суры Корана. Он овладел арабским, фарси и урду, а с десяти лет поступил в обучение к отцу, устаду Хафизу Хусейну Хану, и начал изучать кхаттати, каллиграфию, при мечети Вазир-Хана. По достижении определенного уровня знаний Алтаф был отправлен к художнику постигать искусство наккаши, росписи манускриптов.

Старшая сестра Алтафа, Насрин, была лишена такой возможности. Насрин, хорошенькая девочка с зелеными, как фисташки, глазами, совсем как у брата, в четырнадцать лет была выдана замуж в семью из Северо-Западной пограничной провинции и вскоре родила мальчика. Однако десять лет назад ее муж внезапно умер, и вот она вернулась домой: малограмотная, без должного положения в обществе, не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о ребенке. Алтаф тогда еще был подростком; сочувствуя незавидному положению сестры, он дал себе слово, что, если у него родится дочь, она получит те же знания, что и он в свое время: будет учиться по учебникам, читать книги, изучать историю и культуру… словом, получит образование и найдет свое призвание в жизни.

Полуденная молитва закончилась, и Алтаф, выйдя из мечети, остановился, наслаждаясь ароматом роз. Зимнее солнце светило ярко, но в воздухе еще чувствовалась прохлада. Плотнее закутавшись в теплую накидку дуссу, каллиграф водрузил на голову каракулевую шапку топи и, сунув стопку бумаг под мышку, направился домой обедать.

Он, как обычно, сошел по ступенькам, ведущим от мечети, миновал расположенные с восточной стороны лавки, где царило оживление, и, пройдя караван-сараи – постоялые дворы, куда стекались ученые люди со всего света, чтобы обменяться идеями, – вышел на открытую площадь – майдан. По пути он с кем только не здоровался: с другими переписчиками, со знакомыми владельцами лавок, даже с бхишти – тот тащил наполненный водой бурдюк из козлиной шкуры.

Подойдя к рынку Кашмири Базар, Алтаф зашагал улочками, вдоль которых с обеих сторон тянулись лавки изготовителей бумаги и переплетчиков: он совершал ежедневный визит к давнему компаньону. Дойдя до самого конца улицы, он остановился перед средних лет мужчиной с седеющей бородой: тот натирал раковиной до блеска сухой лист бумаги. Над входом в магазин висела табличка, на которой синим было написано: «Рахим Кагзи». Как и Алтаф, Рахим унаследовал свою профессию от предков. О чем любил лишний раз прихвастнуть: мол, несколько столетий тому назад в Самарканде его предки арабского происхождения обучились искусству изготовления бумаги от самих китайцев, плененных во время Таласской битвы. Была ли в его рассказах хоть толика правды, Алтаф не знал. Впрочем, семья Рахима вот уже не одно десятилетие снабжала его семью отменного качества бумагой, и этот роман между бумагой, кагаз, и чернилами, сияхи, виделся ему делом поистине удивительным.

– Салам, Рахим-миян, – обратился к мужчине Алтаф. – Как ты, как дела?

– А, устад-сахиб! По тебе часы сверять можно: каждый день приходишь в одно и то же время!

Мастер засмеялся, убирая раковину в жестяной ящик, где лежали другие такие же. Опустив закатанные рукава курты, он устало потянулся натруженными руками.

– Да вот, привык. – Алтаф улыбнулся и принялся оглядывать магазин.

– Аджкифармаиш? За чем пожаловал сегодня? – поинтересовался Рахим.

– У меня особый заказ – «Алифлейла» от одного приезжего из Багдада, нужно воссоздать точную копию вот этого, как можно точнее.

Положив кипу бумаг на стол, Алтаф вытащил из нее шуршащий лист из прессованных льняных волокон. Вернее, когда-то он был целым листом, а теперь представлял собой ветхий обрывок, истрепанный по краям, хотя каллиграфическую надпись еще можно было разобрать. По блеклому краю поля вился восхитительный цветочный орнамент в приглушенных красных тонах с вкраплениями синего и пыльно-золотистого.

Рахим бережно принял листок из рук Алтафа и поднес к свету.

– «Алифлейла»… «Тысяча и одна ночь». Машалла![47] Сколько же этому обрывку лет?!

– Приезжий утверждает, что в свое время рукопись принадлежала его деду: сказки из нее в их роду читали из поколения в поколение. Лист – единственное, что от рукописи осталось, и он хочет, чтобы я его воссоздал. Рахим-миян, я хотел бы подобрать для этой драгоценности достойную оправу. Покажи мне свою тончайшую кашемировую бумагу.

Рахим, ловко обходя высившееся стопками бумажное сырье, повел каллиграфа через весь магазин в дальний его конец, к пачке бумаги в теплых тонах. По пути он то и дело лавировал между сотрудниками: одни разрывали большие тканые полотнища на лоскуты поменьше, другие занимались формовкой из папье-маше, третьи усердно сшивали рукописные и книжные страницы, лишь изредка поднимая голову. Семейство Рахима было хранителем древнего искусства, они готовили бумажную массу в домашних условиях с добавлением травы каи и выделывали бумажные листы небольшими партиями на берегу Рави.

Алтаф подошел к кипе бумаги и тронул верхний лист, слегка проведя рукой по его поверхности. Это была превосходная лощеная бумага, часто ее называли шелковой. Он одобрительно кивнул и положил на кипу свой обрывок для сравнения качества бумаги. Взяв лист, подержал его на вытянутой руке, глядя, как солнце просвечивает сквозь него. Перехватив взгляд Рахима, Алтаф еще раз одобрительно кивнул. Потом, поднеся лист бумаги к носу, вдохнул, закрыв глаза.

Рахим наблюдал за ним.

Наконец он, устад-сахиб, знаток каллиграфии, мастер по росписи манускриптов, положил листок обратно к остальным и в задумчивости почесал нос.

На несколько мгновений воцарилась тишина.

– Гулаб, – тихо произнес Алтаф; воспоминание об аромате из мечети вызвало у него улыбку.

– Гулаб?

– Гулаб. Вард. Джаннат-е-вард, розовый рай. Я хочу, чтобы ты сделал для меня пачку именно такой бумаги. Только такая бумага достойна иттара розы.

– Что ж, у меня действительно есть ароматизированная бумага, однажды мне уже заказывали… с добавлением экстракта… где-то здесь должна быть…

И Рахим начал рыться повсюду, твердо вознамерившись перевернуть вверх дном хоть всю лавку. Однако Алтаф, прищелкнув языком, остановил его.

– Дай-ка я сам принесу тебе эфирное масло розы.

Рахим кивнул.

– Принеси. И мы добавим его в бумажную массу как раз перед тем, как сформируем листы. Иншалла[48], выйдет божественно, как ты и желаешь.

– Иншалла, Рахим-миян, даже не сомневаюсь. Кхуда хафиз[49].

С этими словами Алтаф собрал свои бумаги, поправил на голове топи и, прощаясь со старым другом, вышел.

До его дома было не так уж и далеко: сначала Кашмири Базар, потом Дабби Базар, а там пройти еще несколько улиц, и вот он, дом, выходящий окнами на великолепную Золотую мечеть. Алтаф шел не торопясь и в какой-то момент, глянув под ноги, заметил прямо перед собой темно-бордовый лист. Лист – изящной миндалевидной формы, редкого сочного оттенка – валялся на земле. Алтаф подобрал его и, смахнув пыль, положил в карман. Будет драгоценный подарок для самой драгоценной девочки.

Спустя пару минут он уже поднимался по лестнице домой, где в дверях его встречала Зейнаб. Они были женаты вот уже десять лет, но при одном взгляде на жену Алтафа по-прежнему бросало в жар. Всякий раз, когда их глаза – ее серого цвета и его зеленые – встречались, его сердце начинало биться чаще. И хотя возвращаться к обеду домой стало для него уже делом привычным, в глубине души он понимал: это лишь предлог для того, чтобы подольше побыть с любимой. Здесь был его оазис, приносивший отдохновение от многотрудных дел в течение дня.

– Салам, Хан-сахиб, – улыбнулась Зейнаб; она потянулась взять у него кипу бумаг. – Давай.

Зейнаб не любила называть его «устад», ей это обращение казалось слишком формальным. Для нее он был «Хан-сахиб», и в каждом произносимом ею слове слышалась ничем не скрываемая любовь.

– Салам, Зейнаб-джан, душа моя, – ответил он и вдруг, учуяв соблазнительные запахи, доносившиеся с кухни, потянул носом. – М-м-м… как вкусно!

Смеясь, она не спеша вошла обратно в дом:

– Еще пару минут.

Алтаф кивнул и спросил:

– А она уже пришла?

– У себя в комнате, занимается.

Алтаф снял обувь и прошел через весь дом к самой солнечной комнате с видом на Золотую мечеть, которую ничто не загораживало. Он встал в дверном проеме, прислонясь к косяку, и незаметно наблюдал за дочерью. Она была так увлечена делом, что даже не услышала, как он вошел. Алтаф с улыбкой вытащил из кармана лист и расправил его, чтобы не было заломов.

Дочери исполнилось уже все восемь лет, ее волосы были заплетены в две тугие косы. Закатав рукава курты до локтей и накинув на плечи плотную, из домотканой кхади, дупатту[50] для тепла, она сидела на полу перед низеньким деревянным рабочим столом возле окна. Отец смотрел, как ее бледные руки плавно двигались, переходя из солнца в тень и обратно: она ставила на стол чернильницу, раскладывала остро заточенные тростниковые палочки для письма и кисти, бережно разворачивала небольшой свиток сделанной вручную бумаги с контурами незаконченного, тонко выписанного орнамента по краю.

В такие моменты Алтаф любовался хрупкой красотой дочери, сравнивая ее про себя с тончайшим и легчайшим, искусно выделанным и подобным перышку листом бумаги из лавки Рахима.

Она взяла большую книгу в кожаном переплете и, раскрыв, достала хранившийся между страниц красный лист, разглаженный и высушенный до идеального состояния. Алтаф вспомнил, что как раз в тот день, когда дочь подобрала лист, прошел муссонный ливень, и он, блестящий, огненно-красный, лежал посреди моря обычных зеленых и желтых листьев. Она вела счет собственным временам года, она, его дочь, которой было хорошо и покойно с единственным листом, с камешком необычной формы, со всем тем, что вмещало в себя необъятный мир, помещаясь в то же время у нее на ладони. Цветы ее никогда не интересовали, только листья, и между страниц многих ее книг находили свой приют эти посланцы со всех уголков земли, бережно привозимые ей учеными людьми и знакомыми семьи Хан, прекрасно осведомленными о необычном для ребенка увлечении. Среди ее сокровищ чего только не было: округлый, травянисто-зеленый лист китайского финика с юга Персии; бархатистый, очертаниями напоминающий сердце кленовый лист из Баку; еловая веточка с острыми иголками и сосновая из Джалалабада; блестящие пурпурные листья иудиного дерева из Стамбула; тонкие и длинные, расположенные друг против друга листья оливы из приморского городка Айвалык… И сейчас в сложенных лодочкой ладонях Алтафа ее ждал сюрприз: новая находка.

Он смотрел, как маленькая дочь положила красный лист на страницу и своими детскими пальчиками провела по жилкам листа. Затем принялась его срисовывать: время от времени поглядывая на лист, она многократно повторяла его в тянувшемся гирляндой узоре; кусочек угля в ее руках при мягком нажиме оставлял размытую, словно отбрасывающую тень, черту. Несмотря на свой юный возраст, девочка обладала на удивление твердой рукой. Слегка высунув и прикусив кончик языка, склонившись к самой бумаге и чуть задерживая дыхание, ставшее неглубоким, она, глядя то на лист, то на рисунок, заканчивала часть будущего орнамента. Под конец слегка дунула на лист бумаги, смахивая угольную крошку. И вот уже Фирдаус Хан, ученица наккаши, возможно, самая юная во всем Лахоре, придирчиво изучает свое творение.

Должно быть, он стоял так, возвышаясь над ней, уже несколько минут; видя, что она наконец закончила, отец мягко закрыл рукой ей глаза. Девочка коснулась его руки, темной, в чернильных отметинах, чувствуя на ощупь вены, провела по ней бледными пальчиками.

– Абба-джан, – чуть слышно произнесла она, в то время как он отнял руку, – ас-салам-алейкум.

– Ва-алейкум-салам, бети, – ответил он и протянул ей бордовый лист.

У Фирдаус аж дух захватило:

– Какой красивый! Шукрия, Абба-джан!

Положив этот удивительный лист на бумагу, Фирдаус тут же заметила, до чего тот, красный, бледен в сравнении с этим. Она аккуратно поместила бордовый лист между страниц толстого томика поэзии, уверенная, что солидный вес книги и сухой декабрьский воздух как следует высушат лист.

Пока она была занята с листом, отец рассматривал ее рисунок. Когда Алтафу заказали работу над «Алифлейлой», дочь попросила его дозволения помогать. Он был талантливым каллиграфом, а ей лучше всего удавалась роспись. И он поручил ей изобразить орнамент по краю, который будет заполнен красками и сусальным золотом после того, как он, Алтаф, напишет текст. Поднеся рисунок ближе, Алтаф взял бамбуковую тростинку и, прикладывая ее как меру к разным элементам рисунка, стал выверять соразмерность и симметричность, внося поправки. Фирдаус, конечно же, талантлива, спору нет, но в столь юном возрасте она нуждается в обучении и наставлении.

Алтаф позаботился о том, чтобы его дочь получала такое воспитание, как если бы она была мальчиком, чтобы ее обучали чтению и письму, водили в школу и посвятили в искусство, которым испокон веку занималась семья. Правда, в их мохалле[51] многие, а в мечети почитай что и все считали его человеком чересчур свободных взглядов.

Порой Алтаф задавался вопросом: а не отнял ли он у Фирдаус беззаботное детство? Не вышло ли так, что, взявшись по его настоянию изучать это древнее, не лишенное академизма искусство, она стала взрослой не по годам? В то время как остальные девочки ее возраста ходили с матерями на рынок, учились вышивать, готовить или играли с куклами и глиняными игрушками, она предпочитала возиться с чернилами и бумагой. Днем она чаще всего бывала с отцом в мечети Вазир-Хана: устроившись в уголке худжры, упражнялась в искусстве рисования. Алтаф гордился тем, что у дочери есть внутренний стержень, гордился тем, что дал ей такое же воспитание, какое в свое время дал ему его отец. Однако в то же время часто мечтал о том, как хорошо было бы, если бы в доме раздавался детский смех и дочь наслаждалась обществом ровесников, а не стихами усопших поэтов. Но он никогда бы не признался в этом Зейнаб, разочарованно наблюдавшей за тем, как дочь все больше увлекается его миром. Алтаф вздохнул; в последний раз бросив взгляд на рисунок дочери, он обхватил ее личико ладонями и поцеловал свое драгоценное дитя в лоб.

Зейнаб из кухни позвала их обедать, и они вдвоем вышли из комнаты. На расстеленной скатерти-дастархане была собрана нехитрая снедь; поначалу вся семья ела молча. Потом заговорил Алтаф: он поделился с домашними своей идеей пропитать бумагу розовым ароматом. Ко всеобщему удивлению, у бегам[52] загорелись глаза.

– Знаешь, Хан-сахиб, а вот на рынке Анаркали есть парфюмерный магазин, довольно известный – все только о нем и говорят. Брат Салимы купил ей там флакон превосходного жасминового масла; флакон духов из иттар-дана, приданого Рухсаны, тоже оттуда. Представляешь, такая бархатная коробочка с шестью красивыми флаконами из граненого стекла, а в них – ароматы на разные времена года: жасмин и календула, сандал и густой-прегустой зверобой. Салима рассказывала, что аромат духов такой насыщенный, будто это не духи вовсе, а сами цветы. А называется магазин… «Видж» и что-то там… это двое братьев-индусов, иттар-саз, парфюмеров. Говорят, некоторые ароматы им привозят аж из-за границы, один из братьев воевал там.

Маленькая Фирдаус молча жевала рис и смотрела на мать.

Но Алтаф удивленно приподнял бровь: надо же, солдат! Тут он заинтересовался: его двоюродный брат Икбал в ту войну тоже воевал на чужбине. Да так и не вернулся с фронта, вместо него дорогу домой, к семье, нашел лишь медальон из бронзы, размером примерно с ладонь. Алтаф помнил, что на медальоне горделиво красовалось рельефно выбитое имя двоюродного брата, а еще были изображены величественная дама и два льва, символ Британской империи. Мемориальная табличка, вот что это было; семья тогда все недоумевала: что с ней делать? Они не получили ни тела, ни письма, ни личных вещей Икбала на память о нем. Одну лишь холодную металлическую табличку, не подверженную тлену, однако же и лишенную простого человеческого тепла.

«Что, если… – размышлял Алтаф, отрешенно глядя в никуда, – что, если этому самому парфюмеру доводилось встречаться на фронте с Икбалом?»

– Вообще-то, – прервала его размышления Зейнаб, поправляя дупатту, все норовившую соскользнуть с головы, – розовое масло, которое я добавляла в убтан[53] для Фирдаус, заканчивается, а без него бедная девочка совсем бледная. Иногда мне кажется, что этот самый Баркхат Али на Дабби Базаре торгует не духами, а разбавленной водичкой, у его духов никогда не бывает такого густого, насыщенного аромата, как у духов Салимы и Рухсаны. Что, если и нам съездить в этот магазин и купить у них что-нибудь на пробу?

Раньше она бы не отважилась и посмотреть в сторону знаменитого рынка Анаркали, где все такое современное, а сейчас ей подумалось, что самое время воспользоваться поводом и устроить вылазку всей семьей.

– На Анаркали?! – переспросил Алтаф, удивленный внезапным энтузиазмом жены и ее неожиданной осведомленностью о магазине, в котором она никогда не была.

Зейнаб помолчала, потом бросила на мужа игривый взгляд.

– Хан-сахиб, но ты же только что сам говорил, что тебе нужен самый лучший аромат для твоей рукописи. Душа розы.

Да уж, уговаривать она была мастерица.

Наступил новый год, и Фирдаус исполнилось девять лет. Через несколько дней семья Хан наняла тангу и по январскому бодрящему холодку отправилась через весь Старый город к рынку Анаркали. Зейнаб сидела, облаченная в бурку с тонкой сеткой на уровне глаз, и перед ней один за другим наяву проплывали образы сумбурного, расцвеченного яркими красками мира, который она рисовала себе в воображении.

На перекрестке, образуемом Окружной дорогой и воротами Лохари, они повернули налево, въезжая на рынок; рынок встретил Зейнаб горами разноцветных фруктов и ярких плетеных корзин, выложенных на многочисленные прилавки под открытым небом. Они проехали мимо лавок, торгующих коврами и сундуками, традиционными сладостями митхаиг и фруктовыми соками. Всюду им встречались женщины, одетые по последней моде. С витрин магазинов смотрели изящно задрапированные шифоновые сари и жоржетовые костюмы сальвар-камиз[54]. Торговые марки вроде «Дуничанд и сыновья», «Дурга Дас и К^о», «Бомбейский Дом одежды», о которых она только слышала на местных рыночках возле Делийских ворот, демонстрировали великолепно вышитые платки и кофты. Английские сахибы попивали чай и кофе из изящных чашек, местные мужчины, собравшись группами, курили биди[55] или теснились возле небольших костров, согреваясь. Отовсюду неслись разнообразные звуки, слышалась разноязыкая речь, играла музыка, распевали песни, на прилавках, куда ни глянь, горы фруктов и овощей, тянуло обжаренными в тесте овощами и сладкими джалеби[56]. Жизнь на рынке Анаркали кипела и бурлила, ничего подобного она никогда раньше не видела. Скрытая темной буркой, никем не видимая, Зейнаб улыбнулась.

Они подъезжали к конечному пункту своего маршрута – ход повозки замедлился, и наконец она замерла. Зейнаб, выходя первой, осторожно спустилась; пока она поправляла бурку, Алтаф помог сойти Фирдаус и расплатился с возницей. Зейнаб сначала пробежала взглядом по вывеске: «Дом ароматов, Видж и сыновья, основан в 1921 г. в Лахоре», затем ее взгляд задержался на витрине: там лежали рядами высушенные цветы, листья и пряности. Взволнованная и заинтригованная, она вошла вслед за мужем. Маленькая Фирдаус молча последовала за матерью, держась за ее руку. Длинные черные волосы девочки были заплетены в тугую косу, худенькое тельце закутано в теплую курту и безрукавку поверх, дупатта укрывала голову и плечи.

Едва переступив порог магазина, Алтаф понял: он в том самом месте. Невидимая завеса, скрывавшая бессчетные сокровища магазина от внешнего мира, словно приподнялась, и атакованный со всех сторон всевозможными запахами Алтаф, не выдержав натиска, сдался.

– Салам, – донеслось из-за прилавка.

За кассовым аппаратом сидел мужчина лет сорока в голубой курте и теплом, из домотканой материи, жилете, под складками одежды у него уже обозначился небольшой живот.

– Салам, – ответил Алтаф; Зейнаб под покровом бурки слегка кивнула. – Мы ищем…

Не договорив, каллиграф принялся разглядывать магазин. Повсюду стояли разноцветные стеклянные флаконы, словно священные подношения от мира ароматов. Были там позолоченные бутылки и разрисованные плоские флакончики, подвесы и кулоны с твердыми духами, иттар-даны, бронзовые курильницы и пучки ароматических палочек. На полу стояли большие, зеленого стекла демиджоны[57] с металлическими воронками к ним – для слива или наполнения. То тут, то там до Алтафа доносились самые разные ароматы, наперебой приглашая подойти ближе и познакомиться. Алтаф, легко ориентировавшийся в знакомой ему области знаний, здесь лишь беспомощно хлопал глазами, растерявшись перед таким богатым выбором.

Он посмотрел на хозяина магазина. Мохан улыбнулся.

– Вы впервые у нас в магазине? Ап фикр на карейн, мой брат подскажет вам.

Он отвернулся и позвал:

– Вир-джи…

Стройный мужчина всего несколькими годами старше выглянул откуда-то из глубины магазина. Он был разодет как английский сахиб: туфли, элегантные, европейского кроя брюки, сорочка, подтяжки поверх и шерстяной кардиган на пуговицах… Алтаф, отметив про себя его манеру держаться прямо, подтянутую фигуру, гладко выбритое угловатое лицо, пришел к выводу, что он и есть бывший солдат.

– Ас-салам-алейкум, – тепло поздоровался Вивек с новым покупателем и представился.

Когда он подошел к Алтафу и увидел его лицо вблизи, ему показалось, что они уже встречались. «Глаза зеленые, словно фисташки, словно оазис посреди снегов». Эти глаза… Где-то он уже их видел. Но возможно ли? Те глаза, о которых он подумал, навечно закрылись вот уже много лет тому назад, на полях сражений далеко отсюда. Отогнав нахлынувшие воспоминания, Вивек продолжил:

– Джи батайе. Что вам показать? Может, аромат жасмина из тех, что послаще? Мускус? Уд? Мы почти все перегоняем сами, прямо здесь, наверху.

– Джаннат-е-вард, – сказал Алтаф, – аромат розы.

Из-под бурки донесся едва слышный шепот:

– Таиф, таифская роза[58].

У Вивека от удивления глаза округлились – нечасто услышишь от покупателя название такого редкого розового экстракта. Потянувшись, он снял с полки небольшой, затейливо украшенный плоский флакон. Откупорив его, протянул стеклянную пробку Алтафу.

– Со времен Османской империи ее называют арабской розой, она росла на полях возле Таифа, в прохладном климате. Экстракт этой розы нам доставляют прямиком оттуда. Урожай собирают в марте и апреле рано поутру: лепестки необходимо сорвать до восхода солнца, пока дневной жар не проникнет в бутон и не разрушит аромат этого легендарного цветка. На крошечный флакончик чистой таифской эссенции уходит около пятнадцати тысяч роз.

Алтаф потянулся к пробке со следами вязкой прозрачной жидкости и сделал долгий вдох. Мечеть Вазир-Хана, вот что вспомнилось ему, ежедневный ритуал окропления розовой водой. Свежей и сладкой, символом благочестия. Аромат знакомый, но это не та роза, которую он себе представлял, думая об «Алифлейле». Оказалось, в таифской розе чересчур сильна пудровая нота, и с каждым вдохом в ней будто слышится чайный оттенок, чего он совсем не ожидал. Алтаф взял пробку из рук Вивека и протянул Зейнаб: та, приподняв покрывало, осторожно поднесла пробку к носу и вдохнула.

– Легенда гласит, – продолжал Вивек, – что более двух веков тому назад лепестки этой розы из Таифа бережно собирали, плотно упаковывали и везли на верблюдах в Мекку. Там розовый экстракт перегоняли с сандаловым маслом, и получался цветочно-древесный аромат, действовавший умиротворяюще. Тот самый, который вы сейчас пробуете.

Вновь затыкая пробкой флакон, Вивек встряхнул его, чтобы содержимое попало на пробку. Потом вытащил пробку и провел ею по ладоням Алтафа, велев растереть их и нанести эфирное масло на другие открытые участки тела, а также на одежду: на разных поверхностях аромат чувствуется по-разному. Каллиграф так и сделал. Но и теперь, когда аромат буквально окутал его душистым коконом, он все еще сомневался. Наконец он решил поделиться с Вивеком своими ожиданиями: рассказал об истории, традиции, путешествиях, семье… словом, обо всем том, чем и сам Вивек так дорожил. Слушая Алтафа, Вивек быстро перебирал флаконы на полках, привычно ориентируясь в ассортименте.

– Так, розы, розы… сейчас покажу вам наши розы… Некоторые – чистые эссенции, другие – созданные нами композиции. – Он снимал с полок один пузырек за другим, и вскоре перед семейством Хан выстроились в ряд флаконы самых разных оттенков: от прозрачного, желтого, охристого до светло-розового. – Вообще-то можно придумать аромат специально для рукописи… – заговорил парфюмер, рассуждая вслух, – скажем, добавить к таифской розе эссенцию герани, у нас ее называют лал-джари. Герань растет в мягком климате с бальзамическим воздухом и обладает свойствами, сходными с розой, причем настолько, что порой одно принимают за другое. Но у герани не так выражена пудровая нота, она ближе к фруктовому или мятному оттенку.

Алтаф Хан, поднеся к носу флакон с чистой эссенцией герани, скривился. Нет, на розу, конечно, похоже, но аромат слишком травянистый, лимонный, густой и насыщенный, он будто заставляет тосковать о былом. В конце концов Алтаф согласился на предложение Вивека смешать оба компонента; о своем же намерении расспросить о войне и разузнать об Икбале он и думать забыл.

В тот самый момент, когда по магазину волна за волной начал распространяться розовый дух, Фирдаус отпустила руку матери и огляделась – вокруг все такое необычное. Вдруг ее внимание привлек высокий и скрипучий звук; она пошла на него и оказалась в задней части магазина перед небольшим шкафом-витриной. Сотни драгоценных стеклянных флакончиков внутри шкафа выстроились, образовав естественную преграду между Фирдаус и мальчиком по ту сторону шкафа. Мальчик сидел на полу, склонившись над пустыми флаконами, и вид у него был точь-в-точь как у нее, когда она читала книгу. Фирдаус невольно улыбнулась, заметив, что от усердия он высунул кончик языка – так делала и она, когда рисовала. Ей стало ужасно любопытно, она оперлась маленькими ладошками о стенку шкафчика и заглянула через стекло.

Все те полгода, что прошли с начала ученичества Самира, он сидел в глубине магазина в согнутой позе, заслоняемый стеклянным шкафом-витриной, и, окуная каждый флакон в миску с горячей водой, ногтями соскребал потертые этикетки со следами клея. В магазине на каждой бутылочке, будь то уже готовые духи или лишь один из их компонентов, была наклеена простая черно-белая этикетка; особой красотой она не отличалась, но была необходима. Самир едва разделался с половиной партии, когда вдруг остановился. Держа склянку в руке, он закрыл глаза и глубоко вдохнул – вокруг змеился струйками незнакомый запах. Вроде и ничего в нем необычного, а все же чем-то явно выделялся – Самир просто не мог не обратить на него внимание. Так вышло, что он почувствовал ее прежде, чем увидел.

Задрав голову и водя носом подальше от тех бутылочек, что мыл, он различил нотки розы и настоянные на молоке апельсиновые корки, смешанные с мыльной глиной и нутовой мукой. Это все ингредиенты для убтана, обычной маски, какую многие женщины наносят на лицо. Значит, кто-то с остатками маски на лице зашел к ним в магазин. Впрочем, было и кое-что еще, кое-что удивительное, что примешивалось к этому обычному запаху. Что-то терпкое, мягкое, теплое, успокаивающее… и сладкое… да, сладкое. Самиру тут же вспомнилась бутылочка с таким же содержимым с далекого острова Гаити – весьма ценный ингредиент под названием «ваниль»: дядя произносил «ванил», а его отец – «ванилла». Возможно ли это? Самир уронил флакон в воду и снова принюхался, все еще не открывая глаз. И расслышал привкус дымка. Что это может быть: кожа, перец? Ни то ни другое. Что-то простое, чуть приглушенное, более теплое, землистое, как карандаш для бровей. Этот сложный аромат невольно вызвал у него улыбку, на душе потеплело. Он еще раз глубоко вдохнул. Из всего букета запахов самым приятным был аромат розы. Он звучал так громко, что перекрывал все остальные: известно ведь, что розу ничем не перебьешь. И едва только Самир опустил голову, перестав принюхиваться, как столкнулся с парой фисташково-зеленых глаз: они уставились на него через ряды стеклянных флаконов.

Это была она, обладательница запаха. Да, это была она.

Самир попытался двинуться, но точно прирос. Все движения будто бы происходили в замедленной съемке, время тянулось секунды, минуты, часы… Он не мог сказать, как долго. Его карие глаза смотрели, не отрываясь, в ее зеленые глаза цвета фисташки. Он был полон решимости выдержать этот взгляд, хотя ему и хотелось встать и, потянувшись через шкафчик, взять ее за руку, вдохнуть запах: носом, нутром, сердцем.

Он смотрел на нее, а она бесстрашно смотрела на него: две пары глаз смотрели, не отрываясь. Заметив в ее взгляде решимость, он подумал: зачем она здесь, как отважилась зайти вглубь магазина? Его привлек запах, исходивший от нее, а что заинтересовало ее? Никто их не заметил, ни единая душа не помешала зарождению чего-то значительного, что бы это ни было. Однако если бы кто из взрослых и оглянулся, увидел бы всего-навсего двоих детей, почти ровесников, прильнувших с обеих сторон к шкафу-витрине, заполненному флаконами из-под духов.

Наконец Самир нехотя отвел взгляд. Все еще сидя на полу в согнутой позе, глядя через стену стеклянных флаконов, он начал рассматривать ее лицо. У нее была бледная, почти прозрачная кожа, настолько, что виднелись жилки вен, на подбородке выделялась единственная родинка такого же темного цвета, как ее заплетенные в косу волосы. Для детского ее личико казалось чересчур угловатым. В левой проколотой ноздре девочки сверкал крошечный бриллиант, обративший на себя внимание Самира, который затем стал разглядывать ее нос: длинный, тонкий и совершенно неподвижный. Его удивило, до чего безмятежно она дышала: как будто воздух вокруг них, напоенный цветочными ароматами, совершенно ее не трогал. Он невольно сделал глубокий вдох, ожидая, что то же самое сделает и она, но ее ноздри даже не шевельнулись. Он все смотрел и смотрел на ее нос… наконец, снова заглянул ей в глаза…

– Фирдаус! – донесся голос отца из другой части магазина; девочка отвела взгляд.

– Фирдаус, – тихонько повторил Самир имя, пробуя его на вкус.

«Фирдаус». Райский сад. Ну конечно, разве могло быть иначе!

Итак, семейство Хан покидало парфюмерный магазин – с флаконом таифа для Зейнаб и данным Алтафу обещанием приготовить композицию из розы и герани. Вивек за свою жизнь успел придумать немало уникальных по составу духов и эфирных масел, ароматов в подарок на годовщину, даже запахов, способных приворожить женщину. Но создать нечто столь одушевленное, как духи, для предмета столь неодушевленного, как бумага… такое было для него в новинку, и ему не терпелось взяться за дело.

Алтаф уже собирался выйти, переступив порог, когда взгляд его случайно упал на ничем не примечательные черно-белые этикетки, наклеенные на каждый флакон духов в магазине. У него тут же родилась идея, которую он и предложил парфюмеру: в обмен на флакон уникального аромата для рукописи он придумает для него новые этикетки, надписав их каллиграфическим почерком, а оформит их его дочь Фирдаус. Вивек, ни секунды не колеблясь, сразу же ухватился за предложение – со временем их профессиональное сотрудничество разовьется и перерастет в крепкую дружбу.

Всему этому оставался безмолвным свидетелем сидевший в дальнем конце магазина Самир, вокруг которого еще витали следы сладко-розового, с примесью дымка, убтана. Семейство Хан отбыло с таким же достоинством, как и прибыло. На улице они сели в тангу, и повозка скрылась среди толпы. Самир все смотрел вслед Фирдаус, пока ее темная коса с покачивавшимся влево-вправо кончиком не исчезла из виду.

Прошло несколько часов; он уже помогал отцу и дяде убираться в магазине перед закрытием, когда наконец набрался смелости и задал вопрос, который не давал ему покоя.

– Тайя-джи… – несмело заговорил он.

– М-м… – рассеянно отозвался Вивек, едва оторвавшись от записей в книге заказов.

Самир помолчал, через силу сглотнув. Если закрыть глаза и сосредоточиться, то все еще можно почувствовать запах, почувствовать ее. Фирдаус. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и отзвук необычного аромата ванили. Он не мог сказать, почему из всех, кто заглядывал в магазин, именно она с ее запахом так привлекла его.

– Ну вот мы делаем духи из цветов, из пряностей, из дерева… – начал он.

– Да… и что?

– А вот можно ли… Как бы мне научиться… – Самир запинался, путаясь в мыслях. – Ну то есть… можно составить такой запах, какой нам уже встречался раньше? Или даже… запах человека?

Отложив записи, Вивек обернулся и пристально, в упор посмотрел на племянника, задумчиво потирая подбородок.

Самир никогда еще не видел дядю таким и не понял: может, он рассердился? Или расстроился? Он уже пожалел, что вообще заговорил об этом, и вернулся к прежнему занятию – продолжил наводить чистоту.

Однако Вивек все сидел, точно оглушенный. Разве может быть такое, чтобы ребенок каких-то десяти лет от роду проник в самую суть их ремесла? Понятно, что все ароматы в конечном счете создаются для людей, а то и для конкретного человека. Так чаще всего и происходит. В основе творений парфюмера – люди: те, кто вдохновляет, кто восхищается духами, кто потом ими пользуется. И все же услышать такое, да из уст малолетнего ребенка… это поразило его до глубины души.

Он вспомнил, с каким трудом нашел свое место в мире парфюмерии, какое отчаянное стремление им руководило. Это стремление родилось из тоски по дому, из мучений, невзгод и… фантазий. И в конце концов аромат стал для него спасением и освобождением. Правда, на одно только освоение процесса дистилляции, посредством которого из цветов и трав получают ароматическое вещество, у него ушли не месяцы – годы. А к мысли о том, что на новое творение вдохновляет конкретный человек, он подбирался и того дольше.

А тут вдруг появляется юный Самир, наделенный даром от природы. И можно только гадать, каких глубин он однажды достигнет в своем постижении аромата. Случай с ароматной эссенцией туберозы там, на берегах Рави, открыл истинные масштабы гениальности племянника, но Вивек почему-то решил, что Самир станет развиваться постепенно. И к их сегодняшнему разговору оказался совершенно не готов.

– Знаешь что, пойдем-ка. – Он взял Самира за руку. А брату, занятому сведением баланса за день, крикнул: – Мохан, если буду нужен, мы в лаборатории.

– И Самир? – удивленный Мохан выглянул из-за горы бутылок.

– И Самир, – подтвердил Вивек и повел мальчика к заднему ходу.

В этой маленькой лаборатории по соседству с парфюмерным магазином Вивек в 1921 году собрал свой первый парфюмерный орган. Поначалу на все четыре деревянные полки органа, расположенные ярусами, приходился лишь один сиротливо стоявший стеклянный сосуд. Этот небольшой флакончик служил вместилищем для желтоватой жидкости, истинной музы парфюмерного дела. Амбреттовое масло. Он привез его из-за границы и внизу этикетки, после надписи на английском языке, добавил местное название на урду – мушк-дана. Со временем он одну за другой вытащил из кожаного саквояжа остальные бутылочки, привезенные из вилаята, достал прочие флаконы, которые приобрел в путешествиях, и разместил все это на полке. Коллекция представляла собой какофонию разномастных ингредиентов: герань, амбра, пачули, бергамот, имбирь, кедр, мирра, черная смородина, грейпфрут, бобы тонка, ирис, подсолнечник, корень костуса, корица, бензойная смола, шалфей. На другой полке стояли местные ингредиенты: бакул[59], уд, кастур[60], генда[61], чамели[62], митти, кхас.

Со временем добавилось еще несколько ингредиентов, и орган стал походить на алтарь, воздвигнутый из жидкости и стекла, уставленный флаконами самых разных расцветок, с этикетками на всевозможных языках. Любому другому парфюмеру такой метод расстановки показался бы хаотичным – и со временем орган будет упорядочен согласно принятым правилам подразделять ноты ароматов на верхние, средние и базовые, – но первое время Вивек составлял свой атлас запахов без соблюдения их строгой иерархии.

Крышка стола шла вдоль основания органа и упиралась в соседнюю стену, имевшую единственное большое окно из дымчатого стекла. Через это стекло поток темно-горчичного света вливался в помещение, преломляясь через стеклянные бутылочки всех мыслимых и немыслимых форм и размеров; бутылочки эти стояли на четырех полках, встроенных прямо в нишу окна. Вивек, общаясь с другими парфюмерами, перегонщиками и стеклодувами, с годами собрал приличную коллекцию стеклянных сосудов. Каждый был единственным в своем роде и когда-то служил вместилищем духов или отдельных их компонентов. И хотя нынче все они пустовали, некоторые еще хранили в себе следы прежних жильцов: тягучей розы, резковатого жасмина, древесного можжевельника… Составляющие коллекцию предметы были самыми разными: от простых сосудов с высоким горлышком и металлической пробкой до изящных бутылочек в форме павлина, от больших, с широким дном старых флаконов из темного стекла с полустертыми этикетками до флакончиков в золотистой оплетке.

На другой стене лаборатории висели полки для хранения. На них лежали стопками полоски льняной ткани, стояли ящики с пустыми бутылками, закрытыми позолоченными крышками, хранилось оборудование: сосуды с мерной шкалой, декантеры, большие медные котлы, весы и измерительные приборы, ступки с пестиками и всевозможные инструменты для нарезки сырья. Здесь же были в большом количестве деревянные палочки лакри, на которые накручивали вату, – палочку чуть смачивали в аромате и наносили его на демонстрационную полоску. На самой верхней полке размещались куппи – четыре огромных, по форме напоминающих флягу сосуда из недубленой верблюжьей кожи, в которые наливали большие объемы жидкости.

За долгие годы занятий парфюмерным делом лаборатория стала для Вивека всем, входя в нее, он с головой погружался в мир ароматов. Мир этот уводил его от настоящего в прошлое, туда, куда, кроме него, не было доступа никому. Самир уже уяснил для себя: попасть в лабораторию дяди не так-то просто, и потому догадывался: что-то сегодня да будет. И какие бы события ни произошли, они навсегда его изменят. И он вошел: волнуясь, не решаясь ни к чему прикасаться, однако все рассматривая и втягивая носом воздух. Он с жадностью впитывал окружавшую его обстановку, улавливал малейшие запахи. Самир стоял как завороженный и даже не заметил, что дядя роется повсюду в поисках чего-то. Сидя за столом возле органа, тот вынул из потертого кожаного саквояжа несколько сосудов – они походили на высокие и узкие пробирки из химической лаборатории. Самир, который смотрел на все, что его окружало, широко раскрытыми от удивления глазами, несмело приблизился к столу и, подтащив себе табурет, сел.

Каждая стеклянная емкость была плотно заткнута пробкой; Вивек осторожно смахнул с них пыль и стал изучать этикетки. Самир подался ближе, пытаясь прочесть выцветшие надписи на урду. Там был «Лахор», а еще – «Лахор в воспоминаниях». Были сосуды с надписями «Лахор 1916», «Лахор 1917», «Лахор 1918», «Лахор 1919» и «Лахор 1920», и, что удивительно, содержимого там оставалось почти на донышке, будто этими духами часто пользовались. Были «Решмия» и «Анаркали», а кроме того, «Исчезновение». Встречались и названия более абстрактные, например «Парвана», что значит «возлюбленный», «Тавиз», то есть «талисман», «Таклиф» – «страдание», «Кхамоши» – «тишина». Самира же больше заинтересовало другое: он увидел янтарный флакон с именем «Лила», яркий, нефритово-зеленый «Сом Натх», малиновый «Мохан». Отдельно стояла наполовину пустая пробирка; Вивек взял ее и протянул Самиру.

– «Алиф»? – с трудом разобрал мальчик выцветшую и уже исчезающую надпись на этикетке.

– «Алиф», – подтвердил Вивек; первая буква алфавита урду прозвучала весомо, скорее как законченное предложение. – Духи «Алиф». Но это рабочее название. Они еще не готовы, время от времени я их дорабатываю. Видишь ли, путтар, духи постоянно изменяются, неважно, во флаконе они или нанесены на кожу. – Наконец решившись, он протянул пробирку Самиру. – Хочу, чтобы ты понюхал первым.

Самир принял из рук дяди откупоренный сосуд, поводил над ним носом.

Духи «Алиф» имели вид маслянистой, тяжеловатой жидкости, однако аромат их оказался удивительно легким. И производил впечатление чего-то неземного, невесомого. Он напоминал запах свежевыстиранного белья, хлопчатника, травы, дерева, листьев лимона. А еще каким-то непостижимым образом вызывал в памяти запах кожной складки, теплой вспотевшей впадинки, прикосновения любимого человека. Давно знакомого, нежного и далекого. Пускай духи еще не завершены, они уже прекрасны и погружают в мир фантазий. Размечтавшийся Самир чуть покачивался из стороны в сторону, а дядя тем временем называл некоторые компоненты духов: гальбанум, древесина кедра, цитрус, анисовое масло, экстракт моркови, розеноксид, дающий аромат розы и свежей зелени, ангелика и эфирное масло семян амбретты. Один сложный аромат мог заключать в себе целую вселенную, вмещать более сотни разнообразных нот и запахов.

– Состав духов, – Вивек вернул Самира с небес на землю, – абсолютно любых, берется парфюмером не с потолка: продумывая его, он вдохновляется конкретным человеком. Духи могут стать данью уважения, посвящением, подношением. По правде говоря, духи, не согретые теплом воспоминаний, все равно что тело, не связанное с душой. Невозможно только одно – придумать аромат для дорогого сердцу уголка. Родные места могут послужить вдохновением, но все духи прежде всего создаются для человека – одного или нескольких. И наши воспоминания, наши истории, наши желания, страхи, даже взаимоотношения – это такие же ингредиенты, как и редкий цветок, ценная пряность, душистая трава, и мы должны использовать их точно так же.

Усмехнувшись, Вивек продолжал:

– Конечно, в этом присутствует некая одержимость – гнаться за миром, который невозможно увидеть, можно лишь почувствовать его запах. Парфюмер все время подмечает, что и как пахнет, размышляет о том, что именно эти запахи напоминают, с чем они будут сочетаться. Вот и выходит, что искусство парфюмерии заключается в создании ассоциаций и пробуждении воспоминаний. Можно сказать, это союз химии и поэзии.

Самир неуверенно кивнул. Он мало что понял, но от дальнейших расспросов воздержался: всем своим существом – носом, нутром, сердцем – он отчаянно пытался запомнить до мельчайших подробностей запах Фирдаус с ноткой дымка. Где-то в глубине души Самир, конечно же, понимал, о чем говорил Вивек, но желание удержать в себе удивительный запах перебарывало все остальное.

Итак, флакон с надписью «Алиф» стал для него, вступившего на путь ученичества, первым важным уроком – Самир узнал, что некоторые качества личности могут найти свое отображение в духах. Снова понюхав «Алиф», Самир поинтересовался у дяди: что или кто вдохновил его на создание этого аромата?

– Видишь ли… – Заданный прямо в лоб вопрос племянника застал его врасплох. – Это было давно. Она была… Амб… – Вивек замолчал; плотно сжав губы, он размышлял о том, как бы лучше выразиться. Наконец решился и продолжил: – Я уже много лет работаю над этими духами. Но вдохновением послужил один человек, которого я когда-то, давным-давно, повстречал в стране вилаят; я тогда был молод и, скажем так, был совсем другим.

– Это… в войну? – Дома Самир столько раз слышал от взрослых это слово и теперь произнес его вполне осмысленно, хотя на самом деле толком не знал, что это была за война и где проходила, да и как его дядя вообще оказался там, ведь ремесло парфюмера, казалось бы, не имеет ничего общего с каким бы то ни было насилием. – Баба рассказывал, что, когда ты уехал в вилаят, он был всего лишь подростком.

У Вивека горло перехватило; давно скрываемая тайна грозила вот-вот вырваться наружу. Он посмотрел в лицо племяннику, который по малости лет и не подозревал о том, что за бремя тяготит его дядю-парфюмера.

Вивек кашлянул.

– В общем-то он прав. Я пересек черные воды, кала пани, и долгие годы жил на чужбине, в стране, называемой Франция.

– Фр-р-а-а-анция, – Самир вполголоса повторил слово, стараясь на манер дяди произнести раскатисто «р» и потянуть «a». – Это там ты стал парфюмером? И учился прямо как я? А мы когда-нибудь съездим туда? Это далеко? А кала пани – это очень глубоко? Много воды между нами и Фр-р-а-а-анцией?

Столько вопросов – его словно прорвало.

Вивек расхохотался; он предпочел ответить на самый простой.

– Много, слишком много. Представь себе, если соединить в одну пятьдесят таких рек, как наша Рави, – и то больше будет. Это океан, бескрайний и необозримый, необузданный и могучий. Однажды, Самир, ты увидишь его, увидишь океан. Сколько ни плыви по нему, всюду одна соленая вода. На карте он тянется от Индостана и до самой Франции, где я впервые узнал, какая она, амбретта, мушк-дана, базовая нота моих духов «Алиф».

– Базовая нота, – повторил Самир.

– Да, – сказал Вивек и сверился с часами на руке. – Что ж, еще не слишком поздно, так что время у нас есть.

И повел себя так, как никогда раньше: улыбнувшись мальчику, он в доверительном жесте сжал ладошки Самира между своих рук. На мгновение Вивеку стало жалко самого себя – в свое время не нашлось никого, кто точно так же ввел бы его в эфемерное царство запахов.

Но он ясно сознавал, насколько Самир отличается от него. У них обоих были способности к парфюмерному искусству, в этом сомневаться не приходилось, и все же Вивек чувствовал: Самир улавливает гораздо более тонкие нюансы запахов. Он, это дитя муссона, обладал талантом от рождения. Его обоняние шло от интуиции, оно было здоровым и сильным, жадным до всего нового и способным быстро восстанавливаться. Играла свою роль и его молодость. Вивек вспомнил ночь, когда родился Самир: мальчик сделал вдох, вобрав в себя порыв буйного ветра. И ветер, оставшись в нем, передал ему свою порывистую природу. Неискушенный Самир воспринимал запахи безыскусно, его обоняние не было сковано рамками правил, а значит, восприятие его оставалось чистым и незамутненным.

– Дети гораздо более восприимчивы к запахам, чем взрослые, – начал Вивек. – Они запоминают их в невероятном количестве, безотчетно связывая с тем или иным предметом. Понятия и образы конкретные они закрепляют за абстрактными.

Самир – его ладошки все еще в руках дяди – переминался с ноги на ногу; он не понимал.

– Помнишь кхас, знакомый с раннего детства?

Осторожный кивок.

– Помнишь, ты сказал, что он тебе что-то напоминает?

– Лето, когда в занавески нашего хавели вплетают кхас.

– Точно. – Довольный Вивек расплылся в улыбке. – Когда доходит до ассоциаций, связываемых с запахами, то тут ребенок не стеснен никакими условностями. Как только дети оказываются в комнате, они тут же могут сказать, чем в ней пахнет. Вообще-то они способны чувствовать запахи еще до того, как родились. Безошибочное чутье даровано нам с детства, но с возрастом оно притупляется, если только мы сознательно не стремимся сохранить его. Чтобы развить его, необходимо учиться, только в этом случае ты станешь управлять им, а не наоборот.

И пока Самир силился вникнуть в смысл того, что говорил дядя, запах Фирдаус все больше ускользал от него.

– Мы, парфюмеры, с помощью запахов рассказываем истории. Так что духи – это не просто предмет богатства или роскоши. Они могут соблазнить и очаровать, отпугнуть и оттолкнуть, убедить и приказать, предостеречь и защитить. Аромат способен пробудить давно забытые воспоминания и вызвать к жизни тех, кто давно уже покинул мир живых.

Вивек помолчал, оглядывая лабораторию; он выпустил ладошки Самира, и руки мальчика упали, безвольно повиснув по бокам.

– Талантливо составленный аромат способен утешить, – заключил Вивек.

Самир потянулся и взял еще не законченные духи «Алиф». Немного подержал флакон в руке, потом откупорил пробку и снова вдохнул. Что-то неземное. Он перевел взгляд на дядю, единственного человека, который мог ответить на его вопросы, обучить мастерству, к которому он стремился. И хотя многое из того, о чем дядя сегодня рассуждал, осталось для него непонятным, кое-что он все же уяснил.

Волнуясь, мальчик заговорил:

– Запахи и я… Мы разговариваем. Они возникают у меня в голове в самый неожиданный момент, тайя-джи: когда я засыпаю, или решаю задачки на уроке математики, или обедаю, даже здесь, в магазине. Они рассказывают истории, рисуют картинки, предлагают познакомиться с другими запахами.

– Что значит «познакомиться с другими запахами»?

– Ну вот недавно я вытирал полки и услышал голос кхаса. Конечно, был и запах, но я также слышал его и чувствовал, как будто кхас вдруг окутал меня.

Помня о том, что вообще-то Самир особой любви к ветиверу не питал, Вивек вдвойне заинтересовался его рассказом.

– Однажды он меня окликнул. Как будто в длинном, поросшем мхом туннеле раздалось эхо: «Вжжух!» Туннель вроде тех, что под лахорской крепостью, знаешь? Баба как-то раз водил меня. Они длиннющие, и хотя внутри сыро и прохладно, стоит только выбраться наружу, как жара прямо обступает со всех сторон. Может, это глупо, но я… – Мальчик продолжал рассказывать, но Вивек уже не слушал: его осенила идея.

Это был удивительный миг рождения: он придумал состав духов!

Когда он снова прислушался к Самиру, тот все еще говорил.

– …и тогда я несколько дней ходил, держа в уме тот зеленый туннель с ветивером, но однажды, когда протирал флаконы в витрине магазина, вдруг понял: тот, который самый маленький, красный такой, будет замечательно пахнуть, если к нему добавить другой. Ну, ты знаешь, какой… Такой… водянистый… У него еще запах терпкий и в то же время сладкий… и пахнет свежестью.

– Эфирное масло грейпфрута?

Самир пожал плечами; Вивек тут же потянулся к верхней полке органа и безошибочно выбрал флакон. Верхняя нота. Мальчик поднес его к носу, понюхал и улыбнулся:

– Ага, он.

Вивек просиял: он представил, как гармонично будут сочетаться оба ингредиента.

– Итак, у композиции из ветивера и грейпфрута блестящее будущее.

– А можно мне посмотреть? И понюхать, когда духи будут готовы? – попросил Самир.

– Путтар, это будет твое, и только твое творение.

Радостный Самир сорвался с места и бросился дяде на шею; тот схватил его под мышки и усадил на стол. Вечер был уже на исходе, оставалось последнее.

Снова взяв флакон с духами «Алиф», Вивек решил проверить племянника:

– Базовая нота этих духов – масло из семян амбретты. Запомнил?

Самир потер ладони друг о друга и вполголоса произнес:

– Амбретта.

За те месяцы, что он стирал пыль с полок и склянок, он запомнил, где и что в магазине находится. И кивнул дяде.

– Запомнил. Амбретта, она же мушк-дана, пахнет как цветок, а еще как дерево и звериная шкура. Иногда мама замачивает ее семена для своих лечебных смесей; она называет ее «лата-кастури».

– Верно. Сможешь найти ее здесь на полках органа?

Каждый флакончик был снабжен этикеткой с надписями на английском и урду, но Самир старался не подсматривать, полагаясь только на свою обонятельную память. Беря ту или иную бутылочку, он подносил ее к самому носу, делал глубокий вдох-выдох. Его губы едва заметно шевелились, он шепотом произносил название снова и снова, будто заклинание, которое необходимо запомнить:

– Амбретта, амбретта, амбретта.

С каждым разом, как он произносил это слово, сердце Вивека билось все чаще: «Амбретта, амбретта, амбретта».

В памяти всплыла фотография в коричневых тонах: женщина с глазами лани, мужчина с темным пятнышком на правой скуле. Он инстинктивно поднял руку, чтобы коснуться лица, и вот она – круглая родинка. Вспомнив запах свежего белья и жасмина, он тяжко вздохнул, едва не застонав. Перед мысленным взором предстали бескрайние, до самого горизонта, поля цветущего жасмина. Он вспомнил, как красиво смотрелись зеленая листва и белые цветки на фоне ясного неба. И, конечно же, там была Амбретта. «Амбретта, амбретта, амбретта». Вспомнил он и запах смерзшейся плоти, затхлой воды, кожи, военной униформы, свинца, газа, пороха. Вкус крови, окопную сырость, вонь опаленного мяса. Вспомнил свой страх, вспомнил письма. Писем было так много! Имена людей, названия деревень, чьи-то мечты, надежды и… смерть. Он вспомнил бесконечную гладь воды и корабли словно плавучие острова.

Судорожно вздохнув, Вивек закрыл глаза.

«Не все стоит помнить. Кое-что лучше забыть».

Краем уха он слышал, как племянник, блуждая в поисках по лабиринту стеклянных баночек органа, шепчет: «Амбретта, амбретта, амбретта» – будто ритмичные удары сердца. И когда вновь открыл глаза, Самир уже стоял с победно вскинутой рукой, в которой сжимал флакончик с бледно-желтой жидкостью.

– Амбретта, – подтвердил парфюмер.

В одно прекрасное утро в середине марта Вивек объявил:

– Паттоки. Запомни это название, путтар.

Не успел Самир и рта раскрыть, как дядя с улыбкой продолжил:

– Вот и наступил сезон цветения роз. На следующей неделе едем в Паттоки.

Стоя за прилавком магазина, он вырвал лист из книги заказов и, объясняя племяннику дорогу, набросал примерный маршрут. В самом верху листа он обозначил Лахор, ниже и чуть правее разместил Касур и, наконец, еще ниже, но левее – Паттоки. Самир свернул лист и положил его в карман.

Тут двери магазина распахнулись, и вошел тот самый каллиграф.

С первого дня, как каллиграф появился в магазине, Вивек взялся за работу над заказом. Он не один вечер колдовал над составом аромата, достойного легендарной «Алифлейлы», и теперь ему не терпелось узнать мнение его нового знакомого.

– Ас-салам-алейкум, устад-сахиб, – приветствовал его Вивек. – Прошу, входите.

– Ва-алейкум-салам, Видж-сахиб, Мохан-джи, как поживаете? – Алтаф положил свои бумаги на прилавок, снял шапку и тепло поприветствовал братьев.

Для всех троих вынесли табуреты, Самир же незаметно отошел вглубь магазина, где мать была занята с покупательницами – двумя сикхскими сестрами, приехавшими из Равалпинди. Они зашли выбрать подарок к свадьбе племянницы и уже отложили несколько упаковок с твердыми духами – для женщин из семьи жениха. И теперь, согласно обычаю, выбирали шесть флаконов для шкатулки в подарок самой невесте; эту шкатулку обыкновенно приобретал отец и наполнял ее принятыми в каждом сезоне цветочными духами. Однако в данном случае обе традиции подвергались серьезному испытанию: во-первых, невесту воспитывала овдовевшая мать и, во-вторых, тетушки, покупавшие невесте приданое, интересовались вовсе не стандартными духами.

– Что-нибудь неизбитое, уникальное, не надо всех этих тминов-жасминов да роз-мимоз. Что-нибудь эдакое, куч чангадикхао на, джи, – попросила та сестра, что повыше, очевидно, старшая; ее речь на пенджаби отличалась мелодичностью. Она принюхивалась к разным бутылочкам в магазине, ее коса при этом раскачивалась в такт движениям. Самир предложил им несколько сочетаний – из тех, что он недавно пробовал и которые ему понравились; мать отошла в сторону, предоставив ему свободу действий.

С разных полок магазина бережно сняли флакончики – духи внутри них представляли большую ценность. Каждые включали в себя несколько ингредиентов, или, иначе, нот, и образовывали совершенно новый аромат. Иногда смесь так и продавали – как начальную версию духов. Но бывало, ее дорабатывали, комбинируя с другими сочетаниями, и в конце концов рождались более дорогие, сложные по составу духи. Эти сочетания ароматов могли напоминать запах животный, фруктовый, цветочный, пряный, травяной или свежий, и дядя всякий раз долго размышлял, прежде чем дать духам название.

Из всех сокровищ, какие у них были, Самир выбрал жемчужину коллекции, «Гаухар», духи из эфирных масел мандарина, ципреола и алойного дерева. «Шафак», что означало «заря», были смесью апельсина, туберозы и ванили. Сочетание сирени и цитруса называлось «Сахил»; придумывая эти духи, Вивек вдохновлялся образами морского побережья, где ему довелось побывать. Игривые, очаровательные «Нарги» состояли из лимонного и розмаринового масел. «Парваз» включали в себя эссенции базилика, мяты и лаванды. И, наконец, впервые Самир предложил покупательницам ветивер и грейпфрут, композицию из своего сна про замшелый туннель; он назвал ее «Сапна». Составляя духи, Самир выбрал самую маленькую пипетку и аккуратно, стараясь не промахнуться, выдавил по капле каждого ингредиента. Вивек всегда внимательно следил за тем, чтобы его ученик не забывал делать при этом пометки: записывал ассоциации, какие вызывает тот или иной запах, вел список ингредиентов, отмечая напротив каждого нужный объем, потому как парфюмерия – искусство, требующее точности.

Мать оторвала от куска ваты комок и скатала его большим и указательным пальцами, ловко превратив в жгутик, при этом она позаботилась о том, чтобы вата оставалась абсолютно чистой, чтобы на нее не попала никакая жидкость. Потом взяла палочку лакри, проткнула ею ватный жгутик и макнула его в зеленоватую жидкость флакона «Сапна». И слегка коснулась им, смоченным в маслянистом иттаре, запястий обеих сестер; те поднесли запястья к носу и вдохнули.

– Аб йе хуи на бат! Это невероятно! – радостно воскликнула старшая сестра. – Прито, тенуйад хей, помнишь поля позади отцова дома? Там возле пруда еще росла высокая трава? Помнишь, как мы детьми играли в прятки в буйных зарослях кхаса? Этот аромат… мне будто бы снова семь лет!

«Вдохнув аромат, человек легко может перенестись в прошлое», – записал довольный Самир. Значит, вот в чем заключаются его, Самира, способности, вот в чем заключается его талант.

Тем временем Вивек поднялся в лабораторию и принес оттуда мешочек из темно-красного фетра, внутри которого находился стеклянный флакончик, такой маленький, что помещался в кулаке. Флакончик был заткнут красивой позолоченной пробкой; Вивек осторожно откупорил его и, взяв тонкую стеклянную палочку, провел по запястью Алтафа всего раз.

«Какая роскошь! – тут же подумал каллиграф. – Изумительно! Восхитительно!»

Ему вспомнилась самая известная из сказок «Тысячи и одной ночи». Царь, столкнувшись с неверностью своей первой супруги, женится снова и снова, казня очередную жену сразу же после брачной ночи, дабы избежать возможной неверности, пока ему не попадается та, что достаточно умна, чтобы сохранить себе жизнь. Она начинает рассказывать сказку, и сказка эта длится из ночи в ночь, отсрочивая казнь рассказчицы. Так продолжается тысячу и одну ночь; в конце концов царь меняется, становясь мудрым правителем.

Алтаф еще раз сделал глубокий вдох-выдох; чувства переполняли его.

Как в свое время он испытал восторг от сказок «Тысячи и одной ночи», так и сейчас пришел в восторг от этих духов: перед его мысленным взором пронеслись сюжеты из истории, легенды, мифы, волшебные сказки и поэтические образы, он тут же представил лист бумаги, по полю которого вьется богато украшенный орнамент в зеленом и золотистом, розовом и голубом тонах. Вынув из пачки принесенной бумаги выделанный вручную лист, Алтаф протянул его Вивеку, чтобы испытать аромат на практически готовом изделии. Капля сорвалась с пипетки и, упав, оставила темное, маслянистое пятно округлой формы на лощеной поверхности листа. Все трое понюхали лист: они его то сворачивали в рулон, то поднимали повыше, то слегка обмахивались им, точно веером. Потом они обсуждали, как именно стоит добавить этот ценный аромат в целлюлозу в процессе производства бумаги.

Затем настал черед Алтафа явить свое творение. На бумаге, плотностью напоминавшей пергаментную, был изображен овал из гирлянды пышной листвы, заключавший в себе три строки, выведенные изящным почерком:

Вивеку и Мохану понравилась идея дать название сразу на двух языках, урду и английском: ведь покупатели к ним заглядывали самые разные. Алтаф даже подумал о том, чтобы оставить свободное пространство внизу – для названия самих духов. Этикетку можно печатать разной: и маленькой, чтобы она поместилась на крошечном флакончике для продажи, и покрупнее, чтобы наклеить ее на большой сосуд с базовым эфирным маслом. Поднеся лист с этикеткой к свету, Мохан любовался тем, с каким усердием выписаны детали орнамента – усердие было отличительной чертой семейства Видж. Надпись на этикетке обращала на себя внимание, от нее веяло надежностью и местным колоритом.

– Это все моя дочь, Фирдаус, если кто и достоин похвалы, так это она. Фирдаус – моя ученица, обучается искусству наккаши, – не без гордости сказал Алтаф. – Собственно, она и была с нами в прошлый раз.

– Да-да, – вспомнил Вивек. – Надо же, а ведь на вид она не старше нашего Самира.

– Самир? – переспросил каллиграф; юное дарование тут же встало перед ним.

– Это мой сын, – представил Мохан мальчика. – Вернее, наш сын, – с улыбкой поправился он, когда Савитри, неся поднос со всем, что выбрали сикхские сестры, появилась из дальней части магазина; длинный конец ее сари колыхался позади. Она поздоровалась с каллиграфом и торопливо сделала знак мужу, чтобы он помог ей пробить чек и упаковать заказ. Мохан, извинившись, отлучился. За ним и его женой к прилавку прошли сестры.

Тем временем Вивек встал позади племянника, положив руки ему на плечи.

– Самир – мой ученик, он обучается искусству составления ароматов, – с гордостью объявил Вивек.

– Итак, Самир, – Алтаф наклонился к ребенку, сравнявшись с ним ростом, – сколько же тебе лет?

– Мне десять лет, устад-сахиб.

Завороженный Самир смотрел в глаза, как две капли воды похожие на ее глаза. Легкие золотисто-медовые вкрапления на фисташково-зеленом фоне, который ближе к краям радужной оболочки темнел, походя оттенком на зелень лесной чащи. От устада исходил все тот же запах ванили с ноткой дымка. Самиру подумалось: уж не семейное ли это у них? Ему становилось все любопытнее.

– Да, почти одногодки. Недавно, в январе, Фирдаус исполнилось девять.

«Фирдаус». Стоило Самиру только услышать это имя, как сердце снова заколотилось. Он невольно сделал вдох, как будто она стояла прямо перед ним, хотя это и было лишь воспоминание. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и родинка, Фирдаус и фисташково-зеленые глаза, Фирдаус и едва слышный аромат ванили, Фирдаус и все перекрывающий запах розы.

Каллиграф выпрямился и оглядел магазин; взгляд его остановился на этикетках, наклеенных на каждую бутылочку. Рассматривая детские каракули на урду, он решил, что этикетки были отданы в ведение Самира.

– Видж-сахиб, у меня к вам предложение. Что, если вы будете отпускать своего племянника ко мне на занятия в худжре при мечети Вазир-Хана? Он мог бы ходить каждую неделю и несколько часов заниматься каллиграфией. Тогда и названия духов на ваших новых этикетках будут написаны красивым почерком. Да и в любом случае владение таким изящным искусством, как каллиграфия, – признак дисциплины и хорошего образования.

Самир прекрасно знал, что перебивать взрослых, тем более если это гость или покупатель, недопустимо. Но он почувствовал дрожь в пальцах и в носу защекотало, когда понял, что может снова увидеть Фирдаус, услышать ее запах. И у него невольно вырвалось:

– Джи, устад-сахиб, я бы очень хотел!

Вивек, скрестив руки на груди, удивленно повел бровью.

Итак, было решено, что он станет ходить на занятия раз в неделю.

Алтаф уже собирал свои бумаги, собираясь уходить, когда Вивек остановил его, положив руку на плечо. Он не мог объяснить, почему так сделал, но он чувствовал необычайное родство с этим каллиграфом. И хотя пытался придумать другие причины, поразительное сходство со знакомыми фисташковыми глазами там, на поле боя, упорно напоминало о себе.

– Одну минуту, устад-сахиб… – Вивек подвел его к круглому деревянному столу в центре зала с шестью стеклянными колоколами, под каждым из которых лежала завязанная в узел полоска бежевой ткани, смоченной в духах, пользовавшихся наибольшим спросом. Первые четыре скрывали внутри розу, жасмин, ветивер и шамаму, популярный в зимнее время аромат, вытяжку смеси трав и пряностей. Под пятым были самые первые духи Вивека, которые он придумал во Франции: смесь герани из Мадагаскара, лабданума, кожистой, похожей на янтарь смолы из Испании и ванили из Уганды. Он воссоздал духи, возродив их к жизни вдали от тех мест, где они появились на свет, где он овладел искусством парфюмера; мучимый тоской по прошлому, Вивек назвал аромат «Ибтида», что значит «начало».

Под последним колпаком находилось его недавнее творение. После долгих размышлений Вивек решил, что настала пора вывести незавершенный «Алиф» в свет: этим утром он капнул несколько капель на узел из льняной ткани и накрыл его колоколом.

Любопытствуя, Алтаф сделал долгий, неторопливый вдох. И улыбнулся: запах вызвал воспоминания о чем-то знакомом и личном, напряжение в плечах понемногу отпустило. Перед мысленным взором один за другим мелькали соблазнительные образы Зейнаб, настраивая на любовный лад: вот она развешивает влажное белье под ярким солнцем, смывает налипшие на пальцы семена помидора, вот утром подводит глаза, вот вплетает ленту в длинные волосы Фирдаус, поет что-то вполголоса, нашивая тесьму на курту, вот глубокой ночью лежит рядом с мужем, и ноги их касаются… Что бы там ни было в этих духах, оно навевало любовное настроение, заставляя думать о Зейнаб. Алтаф удовлетворенно вздохнул.

– Что это? – поинтересовался он.

– «Амрит», – Вивек впервые произнес название вслух. – Я назвал их «Амрит».

В конечном счете духи «Алиф» были переименованы в «Амрит». Оно созвучно амбретте, его музе, к тому же слово «амрит» значит «бессмертный».

Каллиграф, все еще находясь в плену наваждения, молчал. Он лишь глядел неотрывно на узел ткани, освобожденный из-под колокола и свободно отдававший аромат. Через некоторое время, мыслями все еще со своей бегам, он сиплым голосом произнес единственное:

– Дилкаш. Соблазнительно.

Вечером, когда магазин уже закрылся, драгоценные духи «Амрит» разлили по двум флаконам: один предназначался для Зейнаб, бегам каллиграфа, другой – для Савитри, хозяйки аромата, главной женщины дома.

В тот же день, после ужина, когда все разошлись по своим комнатам, Самир вытащил свернутый листок с маршрутом до Паттоки и внимательно изучил его. Ему стало интересно, долго ли ехать туда в сезон цветения роз, и он кубарем скатился по лестнице, ворвавшись в комнату дедушки: тот сидел у окна, откинувшись в плетеном кресле, и слушал радио.

– Балам айе, басо морей ман мейн, саван айя, тум на айе, – закрыв глаза, Сом Натх тихонько подпевал Кундану Лалу Сайгалу из популярного фильма «Девдас» 1936 года. Совсем недавно, в декабре, семья Видж побывала на выступлении Сайгала, Зохры Амбалевали и других артистов; они давали концерт на Всеиндийской выставке в парке Минто. Сайгал, уже хорошо известный певец, собрал толпы зрителей, ну а Сом Натх с тех пор сделался его верным почитателем.

– Даду? – прервал Самир забавную сценку.

– Входи, путтар. Послушай, как поет Сайгал-сахиб. – Сом Натх сделал радио погромче, подпевая: «Любовь моя, молю тебя, приди, в душе моей приют себе найди, муссон и тот уже принес дожди, а ты все так же на краю земли»[63].

– Джи, даду, здорово. Слушай, а вот скажи… – он приглушил радио и протянул деду схему маршрута. – Ты когда-нибудь слышал о Паттоки?

Сом Натх кивнул со знанием дела:

– А-а, вон оно что… Сезон цветения роз подходит.

Он медленно поднялся с кресла, подошел к полке с книгами и вытащил тяжелый том в коричневом переплете. На нем золотым тиснением было выведено: «Пенджабский правительственный бюллетень». Сом Натх открыл том на последней странице, где обнаружилась большая, сложенная в несколько раз вкладка с картой провинции Пенджаб. Развернув ее на кровати, Сом Натх указал на Паттоки. Самир пальцем прочертил по карте наиболее вероятный маршрут до места назначения, минуя населенные пункты, среди которых попадались названия воистину диковинные: Пул-Нагар, Цветочный город, Роза-Тибба, Багровые Дюны.

– Многие годы я ездил туда вместе с Вивеком: мы присматривали за сбором наших роз. Эта местность, Паттоки, не похожа ни на какую другую. Ты только представь: целая деревня превратилась в розовое море! Аромат розы чувствуешь задолго до того, как видишь ее. Понимаешь, Самир, все дело в компонентах, природных материалах – цветках, травах, листьях, пряностях, ветках… Вот с чем ты должен познакомиться. И пускай между вами завяжется крепкая дружба. А начать можно с розы. В мире существует более двух с половиной сотен разных видов роз, и среди них Rosa damascena, она же дамасская роза, или, как мы еще ее называем, дамас-гулаб, – самая лучшая, с ней ты и встретишься. Это королева цветов.

Пожалуй, в первый и последний раз Самир видел неподдельный интерес к миру запахов со стороны уже пожилого деда. Вот о тканях, о семье тот говорил с жаром и мог рассказывать всякие истории бесконечно. Но что до мира ароматов, то тут он умолкал, весь его энтузиазм ограничивался рамками долга и обязательств. Он не был счастливым человеком, его дед. Сколько Самир ни помнил деда, тот всегда казался ему хранителем времен давно миновавших. Порой его даже удивляла эта потребность деда жить прошлым. Но разве можно найти утешение в том, чего уже не существует, что нельзя увидеть, к чему нельзя прикоснуться? Правда, тут он вспоминал о запахе: как он с удовольствием вбирает всем своим существом проникающий в самую душу аромат, ощущая его какие-то мгновения, прежде чем он становится невидимым. И тогда неотступные мысли деда о прошлом уже не казались ему такими странными.

– А когда ты в последний раз ездил в Паттоки, даду? – вернул Самир деда к тому, о чем они говорили.

Сом Натх усмехнулся.

– Да как раз в 1927 году, в год твоего рождения.

Он поднялся и на этот раз прошел через всю комнату прямо к платяному шкафу. Какое-то время он возился в глубине шкафа с чем-то тяжелым – судя по шороху переворачиваемых страниц, это была книга или конторская тетрадь, – а на предложения внука помочь не обращал внимания, отмахиваясь: мол, сам справится. Наконец с трудом извлек из шкафа толстый журнал для записей и, держа его обеими руками, подошел к Самиру.

На обложке значилось: «Видж и сыновья. Основано в 1830 году в Лахоре». Самир догадался: этот журнал помнит те самые времена, когда семья еще занималась тканями. К каждой странице были прикреплены образцы тканей – шелка, атласа, тюля, парчи, муслина – с подписями внизу. Скрупулезно записанные номера партий, количество ткани в куске, даты, даже названия мест, где они были куплены, – все это здорово смахивало на памятный альбом с заметками о тех или иных местах, посещенных во время отпуска.

Дедова Книга Прошлого.

– Во бхикья дин тхе, – задумчиво произнес дед, нарочито неспешно переворачивая страницы, то и дело поглаживая старческой рукой образчики тканей. – Да… хорошее было время!

И тут он наткнулся на нее. В конце журнала между двух чистых листов лежала одна-единственная высохшая роза. Дамас-гулаб из Паттоки. Самир ахнул. Сом Натх аккуратно отделил от листа присохший цветок; на бумаге остался темно-желтый отпечаток. Оторвав цветок от его тени, он протянул его внуку. Цветок, когда-то ярко-розовый, выцвел до тусклого румянца, а некоторые лепестки и вовсе приобрели белесый оттенок. Буроватые прожилки, точно филигрань, пронизывали лепестки, края которых настолько высохли, что стали ломкими.

– Я тогда приехал в последний раз и сорвал ее в поле. Здесь, между страниц, она жила десять лет, – заметил дед; сам того не сознавая, он выступил в роли гербариста. – Вот, возьми. Теперь она твоя.

Самир бережно принял из его рук растение – цветок был его ровесником – и положил на ладонь, накрыв другой, сложенной лодочкой, ведь даже от легкого ветерка цветок мог рассыпаться в труху. Из любопытства он поднес цветок к носу: ничего похожего на розу, пахло бумагой. И еще чем-то старым, затхлым, слегка кислым и горечью напоминающим миндаль; к своему огромному удивлению, Самир вдруг разобрал в этом запахе ноту ванили. Как? Разве такое возможно? Тот самый запах, которым веяло от Фирдаус и ее отца, присутствовал и в этой розе! Самир отложил засушенный цветок в сторону и, взяв журнал, сунул нос прямо между раскрытых страниц. Вдохнул: точно, так и есть! Самир подумал, что, должно быть, есть что-то общее в составе сделанной вручную бумаги и ванили; он решил, что обдумает это позже.

Наступила глубокая, омываемая лунным светом ночь; кварталы вокруг Делийских ворот на другом конце Старого города, обнесенного древними стенами, постепенно затихали. Свет в домах потихоньку гас, разведенные в эту зимнюю пору костры для обогрева затухали, бродячие кошки сворачивались под лестницами в пушистые клубки. В этот час тишины каллиграф поднес своей сероглазой бегам в дар флакон драгоценных духов. Обрадованная, она подушилась, нанеся духи туда, где пульсировавшие жилки быстрее раскрывали аромат. Она слегка коснулась запястий, шеи, ложбинки между грудей, впадинок под коленями; каллиграф смотрел на нее с восхищением. В конце концов пара заснула, обнявшись.

Под этой же крышей, в комнате с видом на Золотую мечеть, все не ложилась юная художница, та самая, что рисовала орнаменты на рукописях. При свете одной лишь масляной лампы она держала угольный карандаш над чистым листом бумаги. Прошла не одна неделя, а он все стоял у нее перед глазами. Она не понимала почему, но то и дело задавалась вопросом: встретятся ли они еще раз? Она и мальчик из парфюмерного магазина.

Она никогда не была на «ты» с миром слов, всегда принадлежавшим отцу, хотя пройдут годы и ей придется с ним познакомиться. Ей, в отличие от ее ровесников, нравилась тишина, она выражала себя с помощью чернил и бумаги. Но этот мальчик тогда побудил ее совершить странный поступок, она не ожидала от самой себя такой смелости и решительности. Зажмурившись, она представила его: руки полноваты, не то что ее тонкие, которые она каждый день измазывала в чернилах и потом оттирала с мылом; волосы аккуратно зачесаны назад, лицо обсыпано светлыми родинками, большие уши смешно оттопыриваются. Оказалось, его образ прочно отпечатался у нее в памяти, однако удивительнее всего было то, как они смотрели друг на друга: прямо в глаза, не отводя взгляд.

Отбросив фантазии, Фирдаус вновь сосредоточилась на чистом листе бумаги, крепче зажав в руке угольный карандаш. Она начала с глаз, выписывая темные лучики, похожие на прожилки листа, затем – зрачки, ресницы. Стали возникать очертания лица: глаза, губы, линия подбородка, нос… тот самый нос.

Вивек и Самир выехали в Паттоки на танге, нанятой на весь день, еще затемно. Старый город только-только просыпался, а они уже тряслись по его тесным улочкам. И пока сонный Самир тер глаза, борясь с зевотой, его дядя, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу, погонял лошадь, направляя ее к большой дороге, по которой им предстояло ехать до самого конца. Они были в пути уже почти час, когда солнце окончательно взошло, залив мир золотистым светом.

Город наконец уступил место пригороду, пошли фруктовые сады, потянулись поля пшеницы, кукурузы, наконец, плантации жасмина, а там и первые розы. Самир сначала услышал их аромат и только потом увидел – все как дед и рассказывал. Он сразу понял: они приближаются к Паттоки, где земля и воздух напоены розой. Вся деревня предстала перед ним как сплошное море розового. Они уже подъезжали к уходящим за горизонт полям, когда навстречу им вышел мужчина – высокая темная фигура на фоне разгорающегося дня. Он знаком показал им на свободную площадку, где можно было оставить повозку.

– Это Бир Сингх, – пояснил Вивек Самиру. – Он всю жизнь провел в этих полях и слывет истинным знатоком розы, пожалуй, почище нас. Дамас-гулаб – от семечка и до эфирного масла – для него что книга, прочитанная вдоль и поперек. Здесь же работает его многочисленная родня, и вообще в Паттоки многие так или иначе связаны с миром цветов.

«Как наша семья», – подумал Самир.

– Видж-сахиб, намасте. Айе, пойдем… – Бир Сингх поздоровался с ними, сложив ладони перед собой в приветственном жесте, и повел обоих, дядю и племянника, в самую глубь поля. Вивек шел впереди, Самир же то и дело отставал: окружавшие виды завораживали. И Самир не спешил, любуясь пейзажем. Да, дед оказался прав: мир вдруг расцвел всеми оттенками розового. Всюду, куда ни глянь, кусты роз, уходящие рядами вдаль, и каждый ряд усыпан розовым цветом. Здесь, на равнине, розы цвели с марта по апрель; собирали их до восхода солнца, пока оно не лишило цветок аромата, и закладывали в аппараты дистилляции в тот же день.

Мужчины, работая на солнцепеке в штанах по щиколотку и рубахах с длинными рукавами, с покрытыми головами, срывали цветки. Они обрабатывали розовые кусты, и временами их руки двигались так стремительно, что Самир вместо их очертаний видел лишь размытые цветовые пятна. Он завороженно глядел, как загорелые, огрубевшие от мозолей пальцы проникают в гущу кустов, умудряясь обойти колючие шипы, и, не трогая листья, выхватывают раскрытые лепестки вместе с восковыми чашелистиками, бросают их в мешки, висящие на поясе и на шее. Казалось, сборщики двигаются слаженно, едва слышно подпевая себе. Их ритмичный, непроизвольный напев плыл над полем.

Раскрытая чашечка розы была огромной, мягкой, плоской; сборщик хватал ее сверху – порой в обеих его руках оказывалось сразу по несколько цветков – и бросал в мешок; Самиру вспомнилось, как дядя в магазине точно так же хватал обеими руками с полки сразу по несколько флаконов, чтобы показать их покупателям. Румянец у розы дамас-гулаб был лишь слегка розовым, не в пример светлее, чем у более распространенной розы деси-гулаб; румяные мордашки привлекали к себе внимание, игриво выглядывая из джутового мешка.

Следующие два часа они бродили по розовому полю, наблюдая за работой сборщиков, изучая почву и, конечно же, нюхая. Каждый здешний вдох буквально одурманивал Самира. Ему не терпелось рассказать обо всем дедушке; в качестве подарка для него он прихватил большую розу. Полупрозрачная и невесомая, она выглядела совсем как те розы, что делают из тонкой папиросной бумаги.

Утро было в самом разгаре, когда оба уже ехали обратно в Лахор; в повозке лежали тюки с лепестками дамас-гулаб, надежно увязанные и проложенные хлопковой тканью для защиты от палящего солнца. Поверх всех тюков был наброшен брезент, и весь груз – осторожно, чтобы не помять лепестки, – перехвачен веревкой. С грузом и пассажирами танга выехала из пестревшей всеми оттенками розового деревни и двинулась в обратный путь к шумному городу.

На рынке Анаркали, когда Вивек и Самир подъехали к парфюмерному магазину, их уже ждали: Усман, Ариф и Джамил, работники перегонного цеха. Самиру и раньше случалось с ними заговаривать, но никогда еще общение не было таким тесным, как в этот день, который только начинался. Они собирались преподать ему первый урок в таком древнем искусстве, как перегонка. Закатав штанины брюк паджама до колен, засучив курты по локоть и потуже затянув тюрбаны, трое мужчин, работая сноровисто, перенесли душистый груз по лестнице наверх. Самиру впервые позволили войти вслед за ними. Он поднимался медленно, разглядывая шедшие вдоль лестницы потемневшие стены. Как будто земля и небо поменялись местами: закопченный сажей верх стал угольно-черным, а низ, где краска отслаивалась хлопьями, обрел свой изначальный голубой цвет.

В устроенном на открытом воздухе перегонном цехе Джамил с мешком светло-розовой массы в руках подошел к медному чану, называемому «дегх», который вмещал до восьмидесяти килограммов розовых лепестков. Несколько таких чанов были установлены в ряд, немного возвышаясь над полом, а под ними устроены переносные печи на дровах и коровьих лепешках. Поблизости лежали штабелями колотые дрова. Джамил положил мешок на край чана, а помогавший ему Ариф открыл крышку и аккуратно, понемногу высыпал содержимое мешка: в разверстый зев чана хлынул розовый поток.

– Дало, дало, пура дало, давай, наполняй доверху, – характерным сиплым голосом отдавал распоряжения Усман. Из них троих он считался самым опытным; его отец одно время был главным мастером-перегонщиком у Кхушбу Лала, и Усман многому у него научился. Самир смотрел, как лепестки кружились и падали на пол вокруг чана, пока он не наполнился. Джамил и Ариф смели лепестки в кучу, помогая себе то руками, то ногами.

Процесс дистилляции требовал от мастера полной отдачи: он задействовал в работе не только руки, ноги, но и голову и, что особенно важно, нос. Трое мужчин передвигались по цеху, и движения их были отточенными, ладными, как у танцоров. Каждый раз, когда они поднимали тяжелые тюки, их мускулы напрягались и по загорелым рукам медленно сползали капельки пота.

Загрузив в чан лепестки, они чуть смочили их холодной водой и закрыли чан крышкой. Чтобы из чана не просочилось ни струйки пара, ни капли воды, Ариф принес влажную глину, скрученную наподобие толстой змеи, и, смешав ее с воздушными комками хлопка, обмазал получившейся смесью края закрытого чана – точно сургучом запечатал. Вся эта процедура, от начала и до конца, называлась «дум», ее повторяли с каждым чаном, загруженным лепестками. Потом разожгли печи, и в течение пяти-шести часов смесь кипела.

Вскоре над перегонным цехом поднялся запах жженого угля с привкусом дымка, оповещая жителей Анаркали о том, что готовится варево. У Самира защипало в глазах, но остальные стояли как ни в чем не бывало. Часто заморгав, мальчик старался сохранять спокойствие: хочешь жить в мире утонченных ароматов – необходимо привыкнуть к тем бурным процессам, которые сопровождают их появление на свет.

Усман отер лицо лоскутом ткани; его жилет и рубашка были мокрые, хоть выжимай. Он показал на пустые джутовые мешки:

– Видишь, Самир-бета? Чтобы получить килограмм чистого эфирного масла, нужны тонны четыре лепестков. Но что важно, так это время… Оно и в жизни штука важная, а уж в парфюмерном деле – подавно. Итак, важно время, – повторил он, будто бы желая, чтобы мысль эта крепко засела в голове Самира. Опустился на корточки, жестом подозвал мальчика.

– Гляди, – Усман провел рукой вдоль дистилляционной установки. – Этот процесс называется «дегх-бхапка».

Обернувшись, он спросил у Вивека, который наблюдал с расстояния:

– Видж-сахиб, эннуангрези вич кикенде э?

– Гидродистилляция, – тут же подсказал Вивек.

– А-а… ну да. Гидродис… си… – Усман не договорил, с досадой махнув рукой. – Вот смотри, мы складываем все необходимое в чан и разжигаем под ним огонь. Горячий пар высвобождает эфирные масла того сырья, что внутри чана, сейчас это дамас-гулаб. Но могут быть и цветы, листья, травы, пряности, древесина, кора… даже семена. А то и все вместе. И вот пары поднимаются, сгущаются и вытекают из чана через бамбуковую трубочку, которая называется «чонга». И попадают в небольшой сосуд-приемник, который называется «бхапка». Этот сосуд, как видишь, опущен в корыто с прохладной водой.

Объясняя, Усман показывал каждый элемент.

Самир записал про перегонный аппарат: два сосуда, один горячий, другой холодный, соединены между собой трубкой. Устройство проще некуда, зато какое действенное: извлекает до последней капельки самую суть вещества.

– А веревка? – Он показал на джутовый шпагат, плотно обматывавший бамбуковые трубки.

– Вот молодец, заметил! – Усман порадовался такой наблюдательности. – Эти веревки из необработанного джута и травы, они изолируют трубки. Сложность работы дистиллятора, или, иначе, дигха – так нас называют, – состоит в том, что он всегда должен оставаться бдительным. Дигха обязан точно знать, как долго нагревать чан, ведь если он отвлечется и чан перегреется, эфирное масло получится с сильным запахом дыма и сырье окажется потрачено впустую. Представь: люди занимаются перегонкой уже не одну тысячу лет, за это время они придумали правила, которые передавались из поколения в поколение. Йе бунъяди кала хей, это целая наука!

Затем Усман показал на перегонный аппарат.

– Обычно к получившемуся пару подмешивают эфирное масло сандала, и по бамбуковым трубкам вытекает уже смесь, которая входит в состав всех ароматов. Сандал действует как закрепитель или транспортное масло, вместилище для тех ароматов, которые все еще находятся в нестабильном состоянии. Сандаловое масло закрепляет запах этих цветов и трав, они дольше не выветриваются.

– Он как марля, да? – предположил Самир.

– Точно. Сандал удерживает другие запахи, не перебивая их и не смешиваясь с ними. Теперь, когда принимающий сосуд заполнен до отказа, дигха обтирает его влажным лоскутом, на время прерывая процесс, заменяет полный сосуд пустым, и процесс продолжается. Холодную воду тоже заменяют. Эти действия повторяются до тех пор, пока процесс перегонки не завершится. Иногда он длится дней пять, а бывает, что и целый месяц.

– И что потом, иттар готов? – спросил Самир.

Усман рассмеялся.

– Э, нет, не совсем. Та жидкость, которая у нас получилась, процеживается и проходит через фильтр, а затем отстаивается в сосудах куппи. Громадные, вроде фляг, куппи сделаны из верблюжьей кожи, они впитывают из полученной жидкости лишнюю влагу, оставляя лишь чистейшее эфирное масло. Этот последний этап может длиться неделями, месяцами, даже годами. В случае с розой мы делаем из лепестков иттар на основе сандала, а можем использовать и другие способы, чтобы извлечь еще более концентрированное масло цветка. Оно называется «абсолю»[64].

Вытянув руку со сжатыми в кулак пальцами, Усман медленно, как по волшебству, раскрыл один за другим пальцы, показывая расцветающую розу.

– Это душа розы, рух-е-гулаб.

Самир, глядя на него широко раскрытыми глазами, шумно выдохнул.

– Усман-чача, и сколько же всему этому надо учиться? – спросил он, проводя рукой по высохшей глине на остывающем корыте.

– Бета-джи, йе саб таджурбе ка кам хей, знание приходит с опытом. Ведь нет ни термометров, чтобы выставлять точную температуру, ни справочных пособий, в которых бы указывалась толщина слоя глины на чане, нет и учителя, который стоял бы рядом и подсказывал: вот эта партия иттара хорошая, а та, мол, неудачная. Знание приходит с опытом, все усваивается в процессе действий, доведенных многократными повторениями до автоматизма. Саб вакткесатхсамаджх а джаега, со временем ты научишься. Даже не сомневайся.

Он ласково взъерошил волосы Самира и, взяв его за подбородок, посмотрел ему в глаза.

– Мой дед обучал искусству перегонки моего отца, а отец передал знания мне. – Он помолчал. – Видишь ли, едва уловимый мир иттаров такой хрупкий, и, если мы не сохраним его, не передадим знания о нем следующему поколению, он растворится. И может статься, однажды мы и вовсе забудем о существовании такого древнего искусства. Запоминай его, Самир, тебе выпало стать казначеем этого сокровища. Так будь же его хранителем, его кхазином.

Прошло несколько дней с начала процесса дистилляции розовых лепестков; Вивек привел Самира в лабораторию, чтобы познакомить его с историей этого цветка с таким восхитительным ароматом. Сбор урожая в этом году только начался, и они взяли прошлогодний экстракт розы – он станет первым ингредиентом, который Самир досконально изучит. Стоило мальчику приблизиться к трем сосудам, расставленным на столе, как он мысленно тут же представил тот необычный аромат розы, что исходил от Фирдаус. Итак, первым оказался флакон с прозрачной, сильно разведенной жидкостью: иттар-гулаб, или же розовое эфирное масло; вторым – концентрированный рух-е-гулаб, или же розовый абсолю, он отличался густотой и насыщенным цветом; третьим – высокий стеклянный сосуд с выгнутым, точно лебединая шея, горлышком, в котором был гулабджал, или розовая вода, побочный продукт дистилляции. Розовой водой можно умываться, ею залечивают раны, она увлажняет глаза и освежает ум.

– Говорят, именно Бабур, первый падишах моголов, привез в Индостан розу дамас-гулаб и познакомил индостанцев с парфюмерным делом, а случилось это в далеком шестнадцатом веке, – начал рассказ Вивек. – И так он был очарован розой, гул, что в честь этого цветка дал имена четырем своим дочерям: Гулчихра, «щеки что розы», Гулрукх, «лицо словно роза», Гулбадан, «обликом точно роза», и Гулранг, «цветом как роза». Признаваясь в любви к розе, Бабур даже записал в своих дневниках стихотворение, и оно осталось в веках:

Самир потянулся за ближайшим флаконом и еще раз вдохнул.

– Внук Бабура, Акбар Великий, тоже всерьез интересовался ароматами, он велел натирать стены в своем дворце веществом, которое называется «серая амбра». Это натуральное вещество, оно добывается из внутренностей огромного морского животного – кита. Вот оно, мы зовем его «абир»[66].

Самир поморщился: должно быть, запах мерзкий.

Посмеявшись, Вивек достал из выдвижного ящичка под парфюмерным органом небольшой кусочек окаменелого вещества. Природное любопытство к запахам одержало верх над изначальным отвращением – Самир понюхал комковатый кусочек белесого цвета. Поначалу запах показался ему ни на что не похожим, однако постепенно он начал разбирать уже знакомые оттенки. Соленый, теплый, сладкий. «Ничего себе!» – восхищенно подумал Самир. Вивек рассказал, что белесая амбра, которую они сейчас нюхали, старше и запах у нее приятнее, а вот от свежей амбры темного цвета пахнет тухлятиной, почти как от какашки.

– Понимаешь, в чем дело, путтар: то, из чего делают духи, вовсе не обязательно пахнет розой, но может стоить так же дорого. Да еще попробуй эту штуку раздобыть! Сколько усилий затрачивают люди, чтобы получить амбру: и уходят на поиски далеко в море, и бесконечно ищут на берегу… Впервые я понюхал амбру, когда приехал в вилаят, и запах ее меня прямо-таки ошарашил. Это была темная, свежая амбра, она жутко воняла. Запах был настолько сильный, заглушающий все на свете, что я даже не решался… – Вивек, в мыслях перенесясь куда-то далеко, не договорил, но тут же, встряхнув головой, продолжил: – В общем, я не сразу решился применить ее.

Самир медленно кивнул, он все еще нюхал белесоватый кусочек, склонившись над ним.

– А теперь, – учил его Вивек, – смотри, как отличить хорошую амбру от испорченной.

Чиркнув спичкой, он разогрел на огне тонкую иглу и ткнул ею в амбру. Самир наблюдал, как игла легко вошла в затвердевший кусочек, издавая низкий шипящий звук: взвилась одна-единственная струйка дыма.

– Значит, качество хорошее, – пояснил Вивек.

Положив амбру обратно в ящичек, он продолжил урок.

– Итак, вернемся к розе. Самая известная история, связанная с этим цветком, произошла во времена правления Джахангира, сына падишаха Акбара Великого. Легенда гласит, что однажды Асмат-биби, мать Нур Джаханы, супруги Джахангира, приготовляла розовую воду и заметила тонкую маслянистую пленку, плававшую на поверхности горячей воды. Она не поленилась собрать эту пленку и, втерев ее в кожу, была приятно удивлена тем, что исходивший аромат оказался невероятно стойким. Что всего лишь одна капля масла вызывала образ целого поля цветущих роз. Духи назвали «Итр-е-Джахангири»; в своих записках за 1614 год падишах Джахангир упомянул это открытие как важнейшее в эпоху его правления, ведь аромат духов обладал способностью врачевать сердце, разбитое и ожесточившееся.

Затем Вивек раскрыл блокнот Самира на чистой странице и начертил треугольник, разделив его на три уровня: верхний, средний и нижний. В каждой части Вивек что-то написал. Чистая страница быстро заполнялась названиями, формулами, цифрами. Закончив, Вивек тут же передал записную книжку обратно Самиру, и тот стал разглядывать схему. Лишь некоторые слова были ему знакомы, в остальном же он ничего не понял. Вид обескураженного Самира вызвал у учителя смех.

Парфюмер вынул из кармана ключик и отпер нижний ящичек своего рабочего стола. Самир в попытках разглядеть вытянул шею, но увиденное озадачило его – там были только записные книжки. Вивек вытащил одну, запыленную, раскрыл и начал читать вполголоса, водя пальцем по строчкам. Самир, наблюдая за быстро шевелящимися губами Вивека, силился разобрать, о чем шла речь, но язык был совершенно незнакомым.

– Ты должен сохранять все свои записные книжки, Самир. Любая заметка, любое наблюдение важны, они отражают твое отношение к определенному запаху в определенный период твоей жизни. Компоненты, рецептура, замыслы, консистенция вещества, каждая проба, неважно, удачная или неудачная, – все должно быть записано на бумаге. И ничего, – слышишь? – ничего не выбрасывай!

Самир крепко прижал свою записную книжку к груди.

На записной книжке Вивека – средних размеров, в синей твердой обложке – стояло: «Грасс, 1916». Документ двадцатилетней давности, даже больше. Бегло просматривая страницы, Вивек отыскал схему, которая очень походила на ту, что он только что начертил для Самира. И ученик беззвучно, одними губами прочитал: «Обонятельная пирамида».

– Люди чувствуют запахи, и в этом нет ничего необычного: мы вдыхаем окружающий нас воздух каждый день, делая это машинально, не задумываясь. Но вдыхать запахи вовсе не значит анализировать их. Нюхать осознанно, вбирать запах носом – это целое искусство; те, кто им владеет, называются «носами». Я вот, к примеру, «нос». – Вивек указал на переносицу своего столь ценного носа. – Наша способность чувствовать запахи все еще мало изучена – она полна загадок, ее невозможно «пощупать руками». Но известно наверняка, что нос – это невероятное устройство, он способен оперировать тысячами запахов, то раскладывая их на простые составляющие, то соединяя множество разрозненных нот в гармоничное целое.

Самир кивнул, проведя пальцем по собственной переносице.

– Но как в нашем воображении появляется запах, которого еще и в природе-то не существует? – задал Вивек вопрос Самиру.

Тот пожал плечами.

Вивек выразился проще:

– Как мы создаем духи?

– Ну… в этом… в перегонном цехе? – Самир показал наверх, туда, где этажом выше существовал отдельный мир.

– Все верно, духи создаются путем перегонки или же экстракции с помощью природных стихий: огня, воды, воздуха и натуральных веществ – цветов и трав. Здесь, у нас, мы зовем созданные на основе эфирных масел ароматы «иттар» или «итр», а еще «аттар», это все слова, пришедшие из фарси и арабского. Эфирные масла обладают вязкостью и насыщенностью, когда их втирают в кожу, они напитывают ее ароматом. Но иттар, вещество едва уловимое, в воздухе все же не рассеивается. И его можно почувствовать, только если подойти к надушенному человеку вплотную. Так что хоть аромат этот сильный и стойкий, шлейф его, или, иначе, след, тянется за владельцем духов, оставаясь при нем.

«Шлейф», – отметил Самир у себя в книжке.

– Там, в стране вилаят, основой духов делают не эфирное масло, а спирт. Спирт позволяет смешивать ингредиенты духов, сохранить их и придать аромату стойкость. В конце концов получается разбавленная жидкость, которую словно облачко тумана распыляют по поверхности кожи. Такие духи рассеиваются, создавая атмосферу вокруг надушенного человека, и шлейф от них гораздо сильнее, совсем не такой, как от иттара. Его можно почувствовать, даже стоя в противоположном конце комнаты. Заграничные духи делают и путем смешивания вручную множества ингредиентов по придуманной парфюмером формуле. Жасмин могут смешать с розой и ветивером, лаванду – с сандалом, мускусом и так далее…

– Прямо как мы, когда смешали грейпфрут с маслом ветивера, придумывая новый запах? – спросил Самир. – Значит, можно составлять рецепты разных запахов?

– Да, верно, – сказал Вивек, – и получается это после многих проб и ошибок. Иногда задуманные нами ингредиенты могут дать приятный аромат, а иногда и нет. Только не рецепт, нет, это слово не из мира парфюмерии. Композиция.

«Композиция», – добавил Самир новое слово к списку терминов.

– Мы придумываем композицию духов, совсем как композитор сочиняет симфонию: каждый инструмент у него вступает в свое время. Сначала фисгармония[67], затем табла[68], саранги[69], вокальная партия… и так далее. Представь, что каждый ингредиент – это отдельный слой определенного количества, и все эти многочисленные слои создают новый запах, новую композицию.

К нам ведь заходят не только за привычным флакончиком розового или там жасминового масла, за цветочным или травяным ароматом. Покупателей интересуют наши собственные композиции, такие как «Сапна» или «Амрит», в которых традиции переосмысляются на новый лад. Они жаждут смены обстановки, новых ощущений, надеются на чудо, стремятся перенестись в другое время, в другой мир. Они желают прикоснуться к истории, вызвать к жизни былые романтические отношения, вспомнить о своих мечтах, желаниях.

Вивек говорил взволнованно; положив ладонь на плечо Самира, он продолжал:

– Понимаешь, я как парфюмер могу обучить тебя лишь техническим приемам, хотя, по правде говоря, и это уже немало. Но у тебя должно быть еще и чутье, которое подскажет, как составить уникальную композицию духов.

– Так с чего же начать? – спросил юный ученик.

– С чего начать? С чего начать парфюмеру, когда тот приступает к работе над новым ароматом или еще только задумывает его?

Для большего эффекта Вивек потянул паузу. Потом постучал пальцем по раскрытой странице.

– А вот с этой обонятельной пирамиды. Мир запахов, как известно, невидим, в нем все неоднозначно и зависит от личного восприятия. Поэтому важно овладеть его своеобразным языком.

Неожиданно раздался стук, в приоткрывшуюся дверь просунулась голова Мохана:

– Вир-джи, там Дас-сахиб пришел, спрашивает о тех заграничных образцах, которые просил тебя достать для его мыла.

– А, да, конечно. Уже иду.

Вивек поднялся с табурета и взял с полки небольшой сверток в упаковочной бумаге. Дас-сахиб, из недавних покупателей, был самым известным мыловаром на рынке, он разыскал Вивека и попросил заказать для него из-за границы масла, которые собирался добавить в свое мыло. Вивек оставил племянника среди вороха разложенных записных книжек переваривать ценную информацию, обещав скоро вернуться.

Оставшись один, Самир поморщился с досады: они только начали, а учить предстоит еще ого-го сколько! А от ежедневных обязанностей при этом его никто не освобождал. От нечего делать он потянулся и заглянул в дядину записную книжку.

«Грасс», – прочитал он шепотом, пытаясь картавить.

«Грасс», – попробовал он еще раз. Интересно, что такое это «Грасс»?

Шепча про себя незнакомое слово нараспев, он листал страницы записной книжки, заложив пальцем открытые ранее страницы. Он хотел проникнуть во все тайны создания духов, все узнать и все использовать. Но несмотря на то, что Самир уже немного читал по-английски, тайны эти оставались для него за семью печатями. Может, это и есть тот самый язык, на котором дядя шептал, когда листал свою записную книжку, может, это и есть чужестранный язык?

Спустя двадцать минут Вивек вернулся. Дас-сахиб пришел в полный восторг от образцов, которых не было ни у какого другого мыловара в Лахоре, и купил их все.

В последующие дни Самир узнал, что все ароматические вещества, присутствующие в духах, делятся по скорости своего испарения на ноты. Но прежде чем смешивать разные ноты и уж тем более составлять композицию духов, требовалось как следует изучить отдельные ингредиенты: именно они составляют азбуку парфюмерного дела. Понемногу Самир начал знакомиться с содержимым флаконов на полках органа Вивека, расставленных в соответствии с их принадлежностью к тем или иным нотам.

Те оттенки аромата, которые чувствуются сразу после нанесения духов на кожу, относятся к верхним, или головным, нотам. Они дают первое впечатление о духах, это компоненты, обладающие легкостью, свежестью и остротой, они будоражат, однако крайне летучи и тут же испаряются. Это цитрусовые: бергамот, лимон, нероли, мандарин, а еще ароматические травы: шалфей, розмарин, мята.

Следующей идет средняя нота, или нота сердца, она держится три-четыре часа. Это цветочные запахи вроде розы, жасмина, герани, плюмерии, иланг-иланга и, конечно же, любимицы Самира, туберозы, или, иначе, раджнигандхи. Сюда же относятся и всевозможные травяные запахи, запахи листьев, сосны и чая. А еще ягодные и фруктовые: малина, абрикос, манго. И пряности, которые усиливают интенсивность запаха и его устойчивость: гвоздика, корица, шафран, перец. Эти сбалансированные и приятные ароматы используются для маскировки исходных, на первый взгляд отталкивающих, базовых нот. Средние и базовые ноты все вместе и составляют суть духов.

Базовые ноты держатся более пяти часов, а иногда и за целый день не выветриваются. Они оживляют духи, придают им глубину и стойкость. Это ароматы больших деревьев вроде кедра и сандала, а также мшистые запахи; это запахи с животным оттенком: мускус, мирра и цибет[70] – и, наконец, аромат амбретты, музы Вивека.

Идя вместе по списку, они снимали с полок органа все новые и новые ингредиенты, нюхая их и запоминая. Ноты цитруса, трав, цветов, зелени, фруктов, пряностей, дерева и бензойной смолы все вместе составляли вполне законченный атлас запахов.

Юный ученик изо всех сил старался поспеть за своим учителем, пытаясь удержаться на плаву, не пойти на дно под грузом знаний. Но с каждым часом он чувствовал, что силы его оставляют, что внимание то и дело переключается, и вот он уже о чем только не думает: о школьных делах, о друзьях, даже о розовых полях Паттоки. Иногда Вивек ловил его на том, что он бездумно вертит в руках бутылочки, поигрывая ими, или нюхает все флаконы подряд – из чистого любопытства, забыв о пользе дела. Тогда он делал Самиру замечание. Но тут же смягчался, вспоминая, что, несмотря на свою одаренность, тот всего лишь ребенок, да и нет ему необходимости заучивать все с первого раза.

Однажды вечером, когда Самир перезанимался и уже не чувствовал запахов, он, по подсказке матери, согнул руку в локте и, поднеся нос к ямочке на сгибе, вдохнул. Вивек, заметив это, довольно улыбнулся: его впечатлило то, что ученик постепенно обзаводится багажом профессиональных хитростей. Урок только закончился, и они с Самиром расставляли флаконы обратно по полкам органа.

Вивек собрал свои записные книжки, положил их в выдвижной ящичек и запер его.

– Тайя-джи, а что, эти книжки дороже самих ингредиентов? – поинтересовался Самир; таинственность, окружавшая ящичек, подогревала его любопытство.

– Еще как! – ответил парфюмер, опуская ключ от ящичка в карман. – Их утрата невосполнима.

Он сел на табурет, чуть откинувшись, опустил закатанные рукава, снял налипшую на рубашку нить. Самир все сидел, гадая, что же последует дальше.

– Видишь ли, путтар, может, ты пока еще не понимаешь… Ну да всему свое время. Тебе еще многому нужно научиться, а, как я вижу, парень ты способный.

И улыбнулся ему.

– Наше обоняние – штука непредсказуемая. С годами, когда мы меняемся и старимся, оно становится хранилищем воспоминаний и тайн, на него накладывается… – Вивек поглядел в окно. – …Накладывается опыт прожитых лет. Вот почему так важно вести учет запахам: надо помнить о том, каким все вокруг было когда-то. Какими мы сами были когда-то.

Самир закусил губу, отчаянно стараясь вникнуть в услышанное.

– Духи – это не просто набор запахов, которые можно смешать как в голову взбредет. Духи не возникают из ничего, требуется повод. У духов есть своя история, окружение. Они обладают текстурой, крепостью, волнуют. Но наше отношение к духам собственного изобретения может со временем меняться, ведь мы как «носы» тоже постоянно развиваемся. Поэтому важно записывать свои наблюдения на каждом этапе составления композиции. Наши записные книжки и тетради остаются самыми точными свидетельствами нашего совершенствования в профессии. – Вивек взял с органной полки флаконы с сандалом и маслом из семян амбретты. – Ингредиент легко получить посредством перегонки или добыть иным путем, но вот воспоминания, желания и устремления, которыми мы руководствуемся в момент создания определенных духов в определенное время нашей жизни… их восстановить невозможно.

Вивек повертел в руках флаконы. Сейчас он был рад приглушенному желтому свету из витражного окна лаборатории – он скрадывал вдруг набежавшие слезы. Вивек не мог допустить, чтобы Самир увидел его таким, но и побороть внезапно нахлынувшие образы он тоже был не в силах. Да, воспоминания, связанные с духами, ничем не заменить, как и воспоминания о том человеке, который вдохновил на их создание.

– Самир, путтар, всегда помни, что самые проникновенные композиции мы составляем, находясь под влиянием идеи или образа, которые держат нас, не отпуская. Это могут быть воспоминания о счастье, любви, об охватывавших нас сильных желаниях или… – Вивек закончил уже шепотом, – о страданиях от невосполнимых утрат.

Когда Фирдаус исполнилось пять и она стала уже достаточно большой, чтобы правильно держать в руке тростниковое перо калам и дощечку такхти, отец начал брать ее с собой в класс каллиграфии при мечети Вазир-Хана; на занятиях она, как и все, обращалась к нему «устад».

В небольшом классе Алтафа учились десять мальчиков разного возраста; они приходили утром к девяти часам. Все рассаживались на полу и принимались за работу, постигая священное искусство каллиграфии в почтительном молчании. Обычно начинали с тафсира, толкования Корана. К полудню прерывались на молитву зухр и затем обедали; устад на обед ходил домой. После обеда он возвращался, прихватив с собой Фирдаус. Остаток дня ученики отдавали копированию искусно выписанных стихов и посвящений. Отрабатывали они также и стили насталик, тугра и сульс, повторяя цитаты из Корана, которыми были украшены стены мечети.

И хотя предполагалось, что в основном Фирдаус будет обучаться рисунку, росписи и арабескам, изучала она и каллиграфические стили. С призывом муэдзина на молитву аср ученики следовали за своим устадом из класса во двор мечети. Но маленькая Фирдаус, для которой совершение намаза еще не было обязательным, просто-напросто продолжала учиться. Учебный день заканчивался после вечерней молитвы магриб, и снова на время молитвы она оставалась в стенах класса.

Фирдаус довольно быстро обратила внимание на то, что вообще-то она единственная девочка в классе. Спустя неделю она решила заговорить об этом.

Однажды вечером, когда Зейнаб сидела с дочерью у окна, вычищая чернила, которые попали девочке под ногти, в дверях появился Алтаф. Он улыбнулся: сцена напомнила ему его собственное детство. Он уже собирался уходить, как вдруг Фирдаус спросила отца, почему это в классе каллиграфии нет других девочек. Зейнаб, которая уже устала от прогрессивных взглядов мужа на воспитание дочери, ничего не сказала, но каллиграф подошел к ним и сел рядом. Усадив Фирдаус себе на колени, он рассказал ей предание о Зебуниссе[71], старшей дочери Аурангзеба[72], падишаха империи Великих Моголов. Зебунисса с детства отличалась незаурядным умом и к семи годам запомнила наизусть весь Коран, поразив отца своими познаниями в священной книге. Затем она выучила арабский, персидский, урду, изучила математику и астрономию; ее наставницами были выдающиеся женщины, слагать поэтические строки ее научила прабабка.

Держа маленькие, в пятнах чернил ладошки дочери в своих руках, Алтаф рассказал ей, что мир каллиграфии вовсе не принадлежит одним только мужчинам: вот Зебунисса, к примеру, была искусным каллиграфом, владевшим стилями насталик и шикасте. Видя, что в глазах восхищенной Фирдаус появилась надежда, он прибавил, что Зебунисса, безусловная любимица своего отца-падишаха, часто появлялась и при дворе, хотя при этом всегда закрывала лицо. Относя свою маленькую ученицу в кровать, Алтаф пообещал ей, что как-нибудь покажет книгу стихов Зебуниссы, собранных и напечатанных посмертно под ее псевдонимом Диван-и-макхфи, что значит «Книга Той, что Скрыта». С этими словами он задул масляную лампу на столе.

Когда Алтаф вернулся из комнаты дочери, Зейнаб напомнила ему, как на самом деле закончилась история Зебуниссы. Несмотря на то что она была любимицей падишаха, поощрявшего ее занятия и участие в дворцовых делах, именно он в конце концов заключил ее в крепость на краю города за излишнюю вольность, и она провела в заточении двадцать один год, до самой смерти. Тут Алтаф усмехнулся, заметив, что в темницу она попала за соучастие в заговоре младшего брата, который провозгласил себя падишахом. Однако Зейнаб видела в этой истории не что иное, как грозное предостережение.

Прошли годы с того самого дня, как Фирдаус впервые услышала историю Зебуниссы; с тех пор это была ее любимая история. Всякий раз, как Фирдаус оглядывала класс, мальчишек, склонившихся над дощечками такхти, или, задирая голову вверх, рассматривала надписи на стенах мечети, ей вспоминались дочь падишаха, которая прожила жизнь ученой дамы, и сам падишах, ее отец, который поощрял ее занятия.

Шел 1938 год; однажды весенним вечером, когда она сидела с покрытой головой в углу класса и следила за кончиком калама, двигавшегося по бумаге, появился новый ученик. Это был мальчик из парфюмерного магазина. Его привел дядя, парфюмер, пообещав, что заберет после молитвы магриб и будет приходить за ним до тех пор, пока мальчик не запомнит дорогу и не станет приезжать на велосипеде сам. Самир, так звали мальчика, был представлен одному за другим всем остальным ученикам, в том числе и Фирдаус, которая в ответ слегка кивнула. Ее глаза по-прежнему были опущены, рука по-прежнему водила каламом, но она уже не следила за тем, что выходило из-под пера. В закатный час, когда послышался азан, призыв ко всеобщей вечерней молитве магриб, все, кроме Фирдаус и Самира, вышли, направляясь к мечети.

Алтаф чуть задержался в дверях, тревожась, что оставляет Фирдаус одну с новым учеником – ведь, каким бы юным тот ни был, все-таки он мужчина. Но напротив их класса преподавал пожилой каллиграф, который уже не мог выходить на молитву вместе со всеми во двор мечети и совершал намаз у себя в классе. Пожилой каллиграф знаком показал, что присмотрит за детьми, и Алтаф с облегчением присоединился к своим ученикам. Так проходила неделя за неделей: Фирдаус лишь на несколько минут оставалась в компании Самира, но они никогда друг с другом не заговаривали.

Иногда, пока ее отец наставлял Самира в том, как лучше поворачивать калам, начиная писать ту или иную букву, или как часто следует обмакивать кончик пера в чернила, фисташково-зеленые глаза Фирдаус наблюдали за мальчиком. Она смотрела, как поначалу неуклюже он писал алфавит на дощечке такхти, как старался вести себя должным образом и сохранять терпение, в чем другие ученики за столько лет уже преуспели. Но как ни пытался мальчик из магазина иттаров сродниться с миром бумаги и чернил, он всегда выделялся. Время от времени Фирдаус заставала его за тем, что он вдыхал запах чернил из чернильницы или нюхал спрессованные волокна бумаги. Тогда она улыбалась про себя его странному поведению, в котором было столько личного.

Месяц шел за месяцем, и однажды вечером на занятиях, когда Самир сидел, склонясь над дощечкой и сосредоточенно сдвинув брови, она решила сосчитать родинки у него на лице. Две под правым глазом, одна на щеке, едва заметное пятнышко на переносице, пятнышко потемней на лбу, у самой линии волос, еще одно под нижним веком левого глаза, одно рядом с носом и еще одно над правой бровью – всего она насчитала шестнадцать. И как раз в то самое время, когда Фирдаус рассматривала его лицо, запоминая родинки на нем, Самир поднял голову и встретился с ней взглядом.

Самир и с закрытыми глазами чувствовал присутствие Фирдаус – настолько ее запах отпечатался у него в памяти. Когда он сидел в каллиграфическом классе, до него доносился аромат роз и апельсиновых корок, настоянных на молоке. Эта смесь ароматов – ореховый запах нутовой муки, необычная ваниль и какая-то дымная нота – во дворе мечети почему-то чувствовалась сильнее и побуждала Самира то и дело бросать взгляд украдкой в сторону Фирдаус. Но более всего его волновали эти самые ароматы, смешанные с ее собственным запахом, – они приобретали особенное благоухание. В магазине иттаров он часто собирал флаконы с ингредиентами, напоминавшими ему запах Фирдаус, и нюхал их один за другим.

Время от времени Самир в мыслях возвращался к тому безмолвному разговору, который произошел между ними в парфюмерном магазине: через ряды стеклянных пузырьков, через неотрывные взгляды, через ее аромат и его влечение. Он желал повторения этой встречи. Хотя ему ни разу еще не доводилось общаться с ровесницей. Рядом со школой мальчиков была школа девочек, и Самир видел, как на переменке девчонки прыгали через веревочку или играли в классики. Но о чем же с ними говорят? Как себя ведут? В классе Фирдаус никогда с ним не заговаривала. Ни с ним, ни с кем другим. Даже когда устад обращался к ней, она отвечала ему то одним кивком, то вообще лишь согласно моргая, будто на время лишившись голоса.

Они могли сидеть рядом, но расстояние между ними оставалось непреодолимым. Самир не решался заговорить с Фирдаус в присутствии ее отца, каких бы современных взглядов тот ни придерживался. Ему отчаянно хотелось уловить ее жест, взгляд, пусть даже исподлобья – хоть что-то, что, пусть и отдаленно, напомнило бы о той их встрече, которая произвела такое сильное впечатление на него и наверняка и ее не оставила равнодушной. Он почти перестал надеяться, когда однажды – она смотрела в его сторону – перехватил ее взгляд. На мгновение их взгляды встретились, но она тут же опустила глаза. Однако потом снова посмотрела, и еще, и так весь остаток урока, а затем и всякий раз, как он приходил на занятия.

Через год, летом 1939-го, Алтаф вдруг заметил: а Самир, оказывается, здорово преуспел в занятиях. Алтафу показалось, что и сам мальчик изменился, стал спокойнее и собраннее, уже не ребенок, а почти подросток. В отличие от остальных учеников в классе, оттачивавших свое мастерство в написании цитат из Корана и овладевавших несколькими стилями каллиграфии, Самир все свое внимание сосредоточил на одном-единственном стиле – стиле насталик, который часто использовался в быту. Со временем его почерк стал намного красивее, он овладел премудростями обращения с каламом и проникся уважением к искусству каллиграфии.

Однажды, когда в классе никого больше не было, каллиграф попросил Самира помочь ему приготовить новую порцию чернил. Учеников в тот вечер не ожидалось, а Фирдаус осталась дома с матерью. Они оба вошли в мечеть с покрытыми головами, взяли там одну из огромных старых ламп на конопляном масле и принесли ее в класс. Самир наблюдал, как Алтаф тщательно соскребает сажу с внутренних стенок лампы и собирает ее в неглубокую тарелку: набралась кучка мягких, блестящих угольков. Самир узнал тогда, что сажа из мечети считается священной и через нее божественное благословение передается чернилам. Потом сажа была смешана с гуммиарабиком[73] и водой и отставлена в сторону.

Из стоявшего на полу деревянного сундука Алтаф извлек небольшие мешочки с травами и пряностями. Хотя Самиру еще не дозволялось работать с этими ингредиентами, он, сосредоточившись на их запахах, сумел распознать такие редкие вещества, как чернильные орешки, листья хны и краска индиго. Алтаф смешивал их аккуратно, чтобы получились чернила; Самир же подумал об Усмане и дяде: они тоже предпочитали создавать красоту из натуральных веществ.

– Устад-сахиб, иджазат хо то. – Самир спросил у учителя позволения задать вопрос.

– Зарур, Самир, что такое?

– Учитель, вы готовите чернила, совсем как мы у себя духи.

– Да, Самир, я тоже заметил сходство. – Алтаф улыбнулся. – Все каллиграфы знают, из каких природных веществ состоят чернила, но каждая семья добавляет в смесь свой, особый ингредиент. Мой уважаемый сахиб, который был также моим устадом, усовершенствовал этот состав и передал свой опыт мне.

Подготовив чернила, Алтаф накрыл смесь и поставил в углу класса.

– Пусть постоят пять дней, размокнут: тогда травы отдадут свой цвет, запах и свойства чернилам.

– Прямо как иттар, его тоже так оставляют, иногда месяцами не трогают, – заметил Самир.

– Так и есть. – Алтаф вытер пальцы влажной тканью: чернила затекли ему в ложбинки вокруг ногтей. – Скажи мне, Самир, почему ты так увлечен иттарами?

Самир сел, скрестив ноги, и пожал плечами.

– Устад-сахиб, я никогда над этим не задумывался. Дядя говорит, что у меня врожденный дар, я родился с чувствительным носом. Мама считает, что это все муссон, который дул, когда я появился на свет, вот запахи целого мира и вошли тогда в меня, оставшись внутри. Муссон оживляет все вокруг, совсем как ароматы.

Алтаф, глядя на Самира, поразился такой простой, но в то же время зрелой для ребенка мысли. Он ненадолго отвлекся, задумавшись о собственной дочери, рожденной в январе. Как знать, может, Самир и прав? И если следовать логике вещей, то замкнутость Фирдаус объясняется ее появлением на свет холодной зимней ночью.

Через неделю учитель и ученик процедили чернильную смесь и тонким пером размешали ее до нужной густоты. Алтаф скомкал лоскуты шелковой ткани и поместил получившийся комок в чернильницу. И налил чернила на этот комок – ровно столько, чтобы ткань впитала их, но не плавала в чернилах. Самир в восхищении наблюдал, как устад обмакнул тростинку калама в чернильницу, и эбонитово-черная жидкость преобразилась в красивую вязь алфавита урду.

Прошел год с тех пор, как Алтаф познакомился с братьями Видж, и за это время они крепко сдружились. Они часто встречались, беседовали, обсуждали политику, обменивались флаконами с парфюмерными новинками или даже праздничными блюдами на Ид-ул-адха[74] или Дивали. И хотя Зейнаб беспокоило такое тесное общение с семьей, исповедовавшей индуизм, она нисколько не возражала против того, чтобы получать в дар парфюмерные новинки.

Как-то Самир две недели подряд не появлялся на занятиях каллиграфией; когда обеспокоенный Алтаф пришел в магазин справиться о нем, оказалось, что ничего страшного не случилось, просто семейство Видж готовит к отправке большую партию иттаров для одного особого заказчика, и Самир каждый день по возвращении из школы помогает в магазине. В княжеском доме Бахавалпура готовилось грандиозное свадебное торжество, среди гостей ожидались члены правящей семьи, представители высшего общества, известные политики, а также английские господа и дамы. Так как во всем Пенджабе у семейства Видж была репутация самая безупречная, из княжеского дома им поступил заказ на тысячу флаконов с духами – по одному для каждого гостя. Самиру, который уже достиг определенных успехов в каллиграфии, было поручено красиво надписать этикетку на каждом флаконе. Когда Алтаф узнал о масштабах заказа, он предложил помощь, свою и Фирдаус.

Пока отец и дочь ехали через весь город, хлынул первый в этом году муссонный ливень. Поначалу маленькие капли дождя оставляли следы-горошины на темно-зеленой дупатте Фирдаус. Потом, когда Алтаф вытянул руку, в ладонь уже быстро набралась вода. Он с улыбкой вдохнул землистый, успокаивающий запах влаги. Войдя в магазин иттаров, отец и дочь обнаружили, что покупателей сегодня не обслуживают. Самир, несший ящичек с маленькими стеклянными флаконами, еще не видя Фирдаус, по запаху догадался: она стоит на пороге. На его лице показалась робкая улыбка, он опустил ящик на пол, стараясь при этом не перебить все флаконы. Взрослые обменялись приветствиями, дети – взглядами украдкой; столы тут же расчистили, и работа закипела.

Алтаф, Фирдаус и Самир надписывали этикетки; Савитри наклеивала их на изящные флакончики, которые всю последнюю неделю отмывали и сушили; затем Мохан и Вивек наполняли флаконы через металлические воронки духами из больших стеклянных сосудов и упаковывали каждый в вышитый мешочек. Многочисленные ароматы из набора, предназначавшегося в качестве приданого невесты, уже были разлиты в еще более изысканные граненые флаконы, расписанные вручную и заботливо уложенные в серебряные шкатулки с бархатным дном. Работа продолжалась весь день. У всех было приподнятое настроение, все смеялись и болтали, передавая друг другу флаконы с иттарами, прерываясь, только чтобы перекусить пури-чолами и сладкими сандеш из лавки бенгальских сладостей, куда Самир сбегал под дождем.

Через некоторое время Алтаф, желая передохнуть – надписывать одинаковые этикетки было утомительно, – потянулся, разминая руки, и глубоко вдохнул: чамели, мускус, кхас, роза, сандал. Глянув на Фирдаус, он удивился: дочь, помогая Самиру с этикетками, улыбалась. Аккуратно опуская калам в чернильницу, Самир, новичок в мире каллиграфии, выводил название духов, слегка дул на этикетку, чтобы чернила подсохли, и передавал ее Фирдаус, чтобы та вынесла свой вердикт. Алтаф никогда не видел, чтобы его дочь общалась с ровесниками, а с Самиром она была приветлива и вела себя свободно, хотя обыкновенно отличалась сдержанностью и неразговорчивостью. На ее лице было выражение чистой, ничем не замутненной радости, такой она выглядела, когда заканчивала рисунок или когда ей удавалось, смешав чернила, получить особенно красивый оттенок. Может, все дело в том, что они выбрались за пределы худжры и она рада новизне ощущений? А может, так на нее повлияла компания.

Каким-то образом в присутствии семьи Видж все формальности исчезали, и Алтаф чувствовал себя непринужденно. В глубине души он даже завидовал им, их свободе в отношениях; посмотрев на Мохана и Савитри, он на мгновение пожалел, что рядом с ним нет Зейнаб. Но больше всего его радовало то, что этот парфюмерный магазин, иттар-када, как и его каллиграфическая худжра, был местом, где традиции любовно сохраняли и передавали, где древнее искусство бережно несли в современный мир.

«Британия объявила войну!» – кричал заголовок газеты «Трибьюн». Был понедельник, 4 сентября 1939 года. На мгновение Вивека словно парализовало, он смотрел на эти слова, охваченный ужасом. «ОБЛАВА НА НЕМЦЕВ В БОМБЕЕ И КАЛЬКУТТЕ. Премьер-министр выступил по радио… Великобритания объявила войну Германии».

Вивек вытер платком покрывшиеся испариной лицо и шею.

«Да нет, неправда все это, – подумал он. – Не может быть, чтобы такое и… снова».

Он оглянулся: жизнь вокруг продолжается, земля по-прежнему вертится. Часто поморгав, он пробежал страницу.

Вивек сложил газету – сначала пополам, потом еще и еще до восьмушки – и сунул в карман брюк. Ему необходимо было отвлечься, и он буквально заставил себя думать об ароматизированных духами темных чернилах, пузырек которых нес. Мохан и Савитри уговорили его изобрести для устада что-нибудь необычное, чтобы отблагодарить его за помощь их семье с огромным и срочным заказом. И вот Вивек раздобыл немного особенного угля – из слоновой кости, сожженной в запечатанном сосуде. Он смолол этот уголь до состояния пудры, смешал с жидким гуммиарабиком и капнул туда несколько капель мускуса и совсем немного – амбры. «Сильная композиция, с дымком и землистой нотой – самое то, чтобы не думать о войне». Размышления о сложной, требовавшей большой отдачи работе, в которой он находил удовольствие, успокаивали его. Выкинув из головы всякие мысли о газетном заголовке, Вивек остановил тангу и отправился к мечети Вазир-Хана: они с устадом договорились посидеть за чашкой чая.

Вивек стоял в выложенном кирпичом проходе, ведущем к дверям худжры устада, и вдруг заметил Самира – тот сидел вместе с другими учениками. Вивек с удивлением наблюдал, как его племянник старается стать частью мира, столь отличного от их собственного. Алтаф полировал перламутровой раковиной лист бумаги до идеально ровного состояния, чтобы чернила на водной основе оставались на поверхности листа, а не впитывались в него. И хотя Самир внимательно следил за тем, как бумага из шероховатой становится глянцевой, он успевал время от времени бросать взгляд на дочь устада. Вивек с улыбкой наблюдал за сценкой издалека, но постарался сделать серьезное лицо, когда Алтаф заметил его в дверях.

– А, Видж-сахиб, айе на, – просиял он, приглашая друга войти.

Самир искренне обрадовался при виде дяди, который сразу же взял посмотреть листы с его работами. За полтора года еженедельных упражнений в классе заметно исправился не только почерк племянника, но и он сам: каллиграфия захватила его, он с увлечением продолжал занятия. Теперь же, глядя на юную художницу с глазами цвета фисташки, сидевшую напротив Самира, Вивек догадался, в чем дело. Устад раздал ученикам задание, и оба мужчины вышли в коридор.

– Алтаф-миян, погодите! – услышали Алтаф и Вивек, когда уже покидали двор мечети; они обернулись на крик и увидели полноватого старика, спешившего к ним. У него была короткая седая борода, в правой руке он нес четки тасбих, перебирая пальцами бусину за бусиной.

– Устад-сахиб, салам, – поздоровался с ним Алтаф.

– Я хочу поблагодарить вас за те синие чернила, что вы мне дали на прошлой неделе, – работать с ними одно удовольствие. Машалла, и цвет, и густота как раз для мраморной бумаги!

Обычно местные каллиграфы обращались друг к другу по имени или называли «бхай», брат, а то и уважительно «миян». Обращение «устад», учитель, использовалось только во внешнем мире. Но Ризван Алам был искуснейшим каллиграфом в округе, владевшим арабским письмом, ему было столько же лет, сколько было бы отцу Алтафа, будь он жив. Алтаф глубоко уважал его, пусть даже они и расходились во мнении по многим вопросам, в особенности относительно обучения Фирдаус в худжре.

– Шукрия, – любезно ответил Алтаф и представил своего гостя. – Это Видж-сахиб, его семья владеет известным парфюмерным магазином на рынке Анаркали.

– Ас-салам алейкум, устад-сахиб, – поздоровался с ним Вивек.

– Ва-алейкум салам, – ответил Ризван, глянув на него изучающе. – А вы и есть тот самый индус-парфюмер, который снабжает Алтафа-мияна розовым иттаром? И тем густым удом и жасмином, который он использовал для рукописи про сады Великих Моголов? В день, когда привезли партию той бумаги, тут все обволакивал невероятный, прямо-таки волшебный аромат!

Вивек рассмеялся.

– Да, все эти иттары из нашего магазина. Он прямо по соседству с аптекой Бели Рама, и у нас свой перегонный цех. Пожалуйста, заглядывайте к нам в любое время, может, мы подыщем что-нибудь особенное и для ваших рукописей.

Ризван-устад задумался, взвешивая предложение.

– Ну что ж, сомнений нет, ваш иттар великолепен. Но видите ли, Видж-сахиб, мы редко отваживаемся покидать наши кварталы. Надеюсь, вы понимаете: издавна существуют определенные границы гузаров[75], расположенных за пределами древних стен Лахора. Приятно было познакомиться с вами. Кхуда хафиз, – отрывисто произнес он и кивнул Алтафу, прощаясь.

– Что он имел в виду, когда сказал «наши кварталы»? – вполголоса поинтересовался Вивек, пока Ризван возвращался к своему классу, на ходу поправляя на голове шапку.

Алтаф дружески похлопал его по спине.

– Видж-сахиб, он уже древний старик, а мысли его еще древнее, пуране замане кекхайалхейн. Не принимай сказанное им близко к сердцу, ведь времена меняются.

Тепло улыбнувшись Вивеку, Алтаф предложил взять чай масала.

Отпивая горячий и сладкий напиток с пряностями, Вивек вспомнил, как впервые попробовал чай в окопах на поле боя. До тех пор пенджабцы пили не чай и не кофе, а только очень питательный ласси или халди-дудх. Но несколько лет назад в стране случилось перепроизводство чайного листа. И Чайный совет Индии начал пропагандировать чай, обязывая своих работников обходить жилые дома и магазины и предлагать бесплатно чай с булочкой. Теперь напиток можно было увидеть в каждом доме, в каждой лавчонке, в придачу к нему предлагалось что-нибудь соленое или острое.

Они с Алтафом беседовали до тех пор, пока не зазвучал азан, созывающий правоверных на молитву. Вивек вручил Алтафу ароматизированные чернила. Слова Ризвана он к тому времени уже позабыл, а вот газетная статья, хоть он и не упоминал о ней, все не шла у него из головы. Тем же вечером по пути обратно к Анаркали встревоженный Вивек купил портативное радио, гораздо меньших размеров, чем то, что стояло в комнате Сома Натха. Позднее, около половины девятого, он слушал лорда Линлитгоу, вице-короля Индии, чей голос звонко раздавался на частотах Всеиндийского радио: вице-король официально подтверждал, что правительство Его Величества действительно объявило войну нацистской Германии, а следовательно, Индия, как британская колония, тоже находилась в состоянии войны.

Весь следующий год Вивек проявлял осторожность, не позволяя втягивать себя ни в какие разговоры о войне, проводя большую часть времени наверху за своим парфюмерным органом.

С осени 1939-го и до весны 1940-го, запершись в лаборатории, бывший солдат, а ныне парфюмер составлял исключительные по силе своего аромата духи, которые он, вдохновленный роскошным цветом иттара, назвал «аб-е-зар», что дословно означало «расплавленное золото». В своих мыслях Вивек находился невообразимо далеко от тех воинственных настроений, что царили повсеместно, от новостей, от армии, даже от тех военных лет, проведенных на чужбине, все его помыслы были сосредоточены на небольшом островке, граничившем с южной оконечностью Индии.

Как-то раз в Лахор приехал один парфюмер с Цейлона и, разыскав Вивека, подарил ему бутылочку с эфирным маслом корицы, считавшимся на острове ценным товаром. Масло было сладковатым, с горчинкой, оно давало ощущение тепла и роскоши и оставляло после себя стойкий, долго не исчезавший шлейф. Вивек соединил его с персиком и кумином, жасмином и ветивером, кедром и миррой, и аб-е-зар стал ему утешением в первые месяцы войны, наполненные тревогой.

Время от времени кто-нибудь из семейства Видж, уходя из дома или возвращаясь, натыкался на сбившихся в кучки и обсуждавших международные события мужчин. Обыкновенно это были пожилые ветераны Первой мировой; они сидели на лежанках чарпай и вели беседы или покуривали: кто – кальян, кто – самокрутки биди. Одни выносили из дому свои медали и нагрудные знаки, другие похвалялись, как чем-то ценным, своими старыми ранами, третьи занимались тем, что помогали вербовать новобранцев, но большинство делились историями, исполненными ужаса и смерти, историями, которые сам Вивек безуспешно пытался забыть. Как и в прошлую войну, те мужчины, у кого в роду имелось не одно поколение воинов, с готовностью шли воевать; другие же подходили к этому делу с опаской. Кто-то передумал после того, что2 услышал или прочитал в письмах с передовой, других не отпускали родные и близкие, держа подальше от вербовщиков, кое-кто за распространение антивоенных листовок и за песни пацифистского содержания сел, пусть и ненадолго, в тюрьму.

Братьев-сикхов из касты алувалия[76], которые жили через несколько домов от семьи Видж, забрали на войну; их отец, Уджагар Сингх, в Первую мировую сражавшийся при Галлиполи, снова пошел добровольцем. Из мохаллы в переулке Вачовали, где жили родители Савитри и где традиционно селились медики, мобилизовали врачей и санитаров. Очень многие трудоспособные мужчины всех возрастов записались на нестроевую службу: портными и поварами.

На улицах Лахора то и дело звучало имя Адольфа Гитлера. В школе одноклассник Самира, у которого дядя в это неспокойное время сражался в боях на Средиземном море, а брат служил начальником призывного пункта, выдал зловещее: мол, гитлеровская армия собирается завоевать весь мир. Мохан, доставляя заказ за пределы Старого города, узнал, что на немцев и итальянцев – не только служащих крупных компаний, но даже миссионеров и учителей – теперь косо смотрят. И все же, несмотря на то что международные новости вышли на первый план и заслонили новости местные, угроза войны на индийской земле почти не ощущалась. Дела у семейства Видж шли как и раньше, разве что запретили ввозить эфирное масло бергамота, которое раньше получали из Италии, теперь страны фашистского режима. Давние покупатели, из тех, кто помнил, как Вивек с началом Первой мировой ушел на фронт, частенько любопытствовали, не собирается ли он и на этот раз вступить в ряды воюющих, но Вивек всякий раз уходил от разговора.

Однако Мохан видел, что брату становится все тревожнее. И хотя разговоры о том времени, что Вивек провел за границей, по-прежнему не приветствовались, брат стал замечать во внешнем виде Вивека перемены. В другое, мирное время он, может быть, и не обратил бы на это никакого внимания, но только не сейчас, когда всех охватила навязчивая идея войны. Вивек стал чисто бриться, не оставляя ни намека на щетину, превратился в невероятного чистюлю, порой принимая душ по два раза на дню, даже в прохладную погоду. Он стал похож на себя прежнего, каким вернулся с войны, – худой, немногословный мужчина. В доме установилась атмосфера напряженности. Когда это заметила уже Савитри, Мохану не осталось ничего иного, как рассказать ей, что точно так же брат вел себя двадцать лет назад и тогда лишь новое дело, парфюмерный магазин, вернуло его к жизни.

Ни отец, ни младший брат никогда не расспрашивали Вивека о том, что ему довелось пережить на полях сражений. Но вернувшемуся в Лахор Вивеку уже неинтересно было в компании прежних друзей, а затеянные было разговоры о женитьбе он решительно пресек. Впрочем, семья рада была хотя бы уже одному тому, что он вообще вернулся, ведь многие тогда сгинули. Мохан все раздумывал, не пора ли наконец расспросить Вивека о его военном прошлом, но так и не решился, видя, что брат снова замкнулся в себе.

Когда молодых мужчин и женщин партиями по две тысячи человек в месяц начали отправлять в Европу на войну, Вивек вспомнил собственную юность: он отчаянно стремился к приключениям и отношениям на равных. И поразился тому, до чего непохожа на него тогдашнего эта нынешняя молодежь. За двадцать с лишним лет он медленно, шаг за шагом, избавлялся – как змея от высохшей, отмершей кожи – от себя прежнего и возродился к новой жизни. Иногда, правда, он задавался вопросом: чего же он попутно лишился?

В магазине иттаров портативный радиоприемник не выключали весь день, он работал в фоновом режиме. Но Вивек слушал одни только новостные сводки и репортажи о ходе боев. Тревога и беспокойство стали его постоянными спутниками, и он делал все, чтобы воспоминания о тех годах не завладели им, он был полон решимости не дать вовлечь себя в эту войну. Слишком велики оказались потери в прошлый раз, он больше не вынесет такое.

Сом Натх редко принимал гостей, но однажды весной 1940 года в дверь со стороны улицы Шах-Алми постучали. Савитри провела пришедшего в бейтхак, переднюю гостиную. Всего час назад она спрыснула розовой водой анган и теперь сопровождала свекра через благоухающий дворик.

– Ойе, йара! – в восторге всплеснув руками, воскликнул обрадованный Сом Натх, когда увидел, кто к нему пожаловал.

Высокий, жилистый Башир Раббани поднялся и заключил друга в объятия.

Оба за прошедшие годы здорово сдали, у обоих на носу сидели очки в толстой оправе, в руках были трости, у одного волосы с проседью, а другой и вовсе седой как лунь.

– Ах, Башири, дорогой мой! Чем обязан такому удовольствию видеть тебя? – Сом Натх обернулся к Савитри. – Йе сада бачпан да йарйе. Мы росли вместе, его семья жила поблизости, прямо за углом. Вот только не виделись… уже пятнадцать лет!

Старик, которому было семьдесят два года, засмеялся, но от волнения смех у него перешел в легкий кашель. Савитри, в присутствии посторонних покрывшая концом сари голову, с извинениями удалилась, сказав, что принесет им чай и воду.

Башир подался вперед и, положив руку на плечо Сома Натха, поинтересовался:

– Ну как ты, не хвораешь? Саб кхейриат хей? Я как раз был в Анаркали, встречался с Вивеком, Моханом и твоим внуком. Вижу, дела у вас идут отлично. – Он достал из кармана жилета, сшитого из домотканой кхади, флакончик кхаса, который только что купил в парфюмерном магазине. – Эта бутылочка напоминает мне о нашем детстве, о душистых, пропитанных ароматом кхаса занавесях в вашем хавели.

Сом Натх воздел руки к небесам:

– Бас саб раб ди дейн хей. Милостью божьей живем помаленьку, выживаем.

– Выживаете? Да вы процветаете, друг мой! Ты мне вот что скажи: ты мои письма получаешь?

Сом Натх надвинул очки повыше на переносицу.

– Письма получил, да, вот только в последнем не очень разобрал… Что ты имел в виду, когда писал про «отдельную землю для мусульман»? Где же это будет?

Семья Башира переехала сразу же после того, как он закончил колледж. Честолюбивый молодой человек отправился в Англию изучать право, а в начале 1900-х вернулся; он изрядно преуспел, открыв адвокатскую контору в Равалпинди. Проработав не один десяток лет адвокатом, Башир вступил во Всеиндийскую мусульманскую лигу. Все это время он по-прежнему общался с Сомом Натхом, раз в несколько месяцев посылая ему письмо, ведь для старинной дружбы и расстояния не преграда.

– Да пойми же ты, друг, пока британцы здесь, на нашей земле, от разногласий между индусами и мусульманами никуда не деться. В Мусульманской лиге только и разговоров что об отделении, и никакие призывы к независимости, никакое самоуправление не помогут, пока мы не положим конец нашим внутренним раздорам.

– Башири, дорогой мой, что ты такое говоришь? Мену самаджх нахи а раха хей. Какие бы там ни были раздоры, джови масле хейн, наши лидеры всегда договорятся, разве нет? – Он никогда не был любителем порассуждать на тему политики или государственных дел, но теперь всматривался в лицо старого друга. – Во всяком случае, Юнионистскую партию Пенджаба возглавляет Сикандар Хайят Хан. Пока юнионисты у власти, ни о каком отделении на почве религии и речи быть не может. Мы вместе выросли, ты и я… Мы оба пенджабцы… Как же мы можем?.. – Он нервно рассмеялся.

Тут вернулась Савитри с подносом: принесла чай и домашние пинни. Она расставляла угощение перед почтенными стариками, и ее стеклянные браслеты позвякивали; на мгновение Сом Натх перенесся в мыслях к празднику Басант, который они с Баширом, тогда еще совсем дети, всегда отмечали вместе. В каком радостном возбуждении они взбегали на рассвете на самую крышу дома, таща с собой огромных воздушных змеев, и запускали их в небо, пока те не растворялись в вышине, выше, чем крыша любого дома в мохалле, так высоко, что в конце концов раздавались крики бо-ката, бо-ката, «змеи запутались!».

Интересно, что по этому поводу говорят историки: праздник Басант индуистский или мусульманский? И воздушные змеи чьи, кто их придумал, индусы или мусульмане? А воздух как поделят? И вообще, разве ж можно его разделить, поделить на двоих?

Когда Савитри вышла, Башир, смущенно кашлянув, взял чашку с блюдцем и отпил.

– Послушай, Сом Натх, я не знаю, чем все это закончится, но поделюсь с тобой тем, что сам знаю. Чтобы ты был готов.

«Готов? Вот как!» – подумал про себя Сом Натх. Но вслух ничего не сказал.

– В прошлом месяце как раз здесь, в Лахоре, в парке Минто, прошло собрание Мусульманской лиги; Джинна-сахиб на нем председательствовал. И они подготовили требование: предоставить мусульманам Британской Индии отдельные земли под названием Пакистан. Еще неизвестно, как эта земля будет выглядеть, что будет значить для индусов и других, но я точно знаю, что день, когда резолюция будет составлена и подписана, станет знаменательной датой в нашей истории.

Позднее, размышляя над этими словами, Сом Натх все возвращался к слову «наша»: хотя его старинный приятель и не сказал этого прямо, Сом Натх почувствовал, что сам он уже не «наш». В обрисованном Баширом будущем пути индусов и мусульман, прежде деливших общую историю, каким-то образом разойдутся.

Его приятель уже ушел, а Сом Натх все сидел и сидел в своей комнате, сжимая в кулаке обугленную кость Лилы. Как же ему сейчас ее не хватало! Он помнил исходивший от нее аромат; помнил, как она изо дня в день растирала сандаловую палочку на каменном жернове, пока не получалась свежая, густая масса, мягкая и ароматная; помнил, как она покрывала ею руки, ноги, лицо. Как потом оттирала ее, никогда не используя воду, а только молоко, отчего ее кожа принимала золотистый оттенок. Как же он умудряется жить все эти годы без нее? Как выносит одиночество? Он выглянул в окно и, посмотрев на чистое весеннее небо, представил, как его разрезают пополам: ровную, без единой морщинки гладь воздуха делят надвое. Уж Лила точно знала бы, что делать, как к этому относиться, к чему «быть готовыми». Но прежде всего нашла бы нужные слова, чтобы успокоить его отчаянно бьющееся сердце. Все еще сжимая в кулаке кость, он сомкнул глаза и погрузился в глубокий сон, проспав до самого вечера, когда вернулись его сыновья.

Вечером все собрались за ужином, и Сом Натх рассказал о визите Башира. Остальные члены семьи также не поняли, что значит «отдельное государство». Но в воздухе повисло напряжение: будто полотно растянули до предела и оно вот-вот с треском порвется. Вивек решил не упоминать то, что давным-давно, еще несколько месяцев назад, сказал ему старый каллиграф возле мечети Вазир-Хана. Кварталы «наши» и кварталы «ваши». Закончили все ужинать в полном молчании, у каждого в голове роилось множество мыслей.

В углу хозяйской спальни курилась камфара; ее зажигали на ночь, чтобы отпугивать комаров. Мохан уже лежал, закинув руки за голову. Савитри, зайдя за деревянную ширму, переодевалась в ночное сари; выйдя, она села на кровать рядом с мужем.

– Ты слышала, о чем Башир-миян говорил сегодня с бабой? – спросил Мохан жену.

Она покачала головой.

– Не хотела подслушивать. Но они долго сидели…

Муж промолчал.

– Как думаешь, где создадут это отдельное государство? И не придется ли нам… – она перешла на шепот, – не придется ли уехать?

– Ну что ты, Савитри, конечно, нет! Лахор – наш родной город. С чего бы это вдруг нам уезжать? Да и то сказать, в окрестностях Шах-Алми живут по большей части индусы да сикхи. Что ж, нас всех возьмут и переселят в другой город? Ну нет. Может, мы и не составляем большинство религиозное, но уж торговое – точно. Даже если создадут отдельное государство, Лахор все равно останется частью Индостана. И вообще, кто знает, вдруг все это очередные козни британцев, которые спят и видят, как бы нас разобщить?.. Послушай, что я тебе скажу. – Он сел в кровати, взяв руки жены в свои. – Ничего – слышишь? – ничего не случится. Индусы, мусульмане, сикхи, джайны, парсы, христиане… все мы, сколько себя помню, жили в этом городе бок о бок. С чего вдруг сейчас все переменится? Вспомни, ведь в наш магазин кто только не заглядывает. И разве нам есть дело до того, какому богу они молятся? Чушь какая-то! Представь себе: розовое масло только для индусов, календула исключительно для мусульман, а жасмин – для сикхов… Разве мы когда-нибудь так поступали, соча хей кабхи мазхаб ке баре мейн? Ничего, в конце концов все уляжется. Поверь мне. Лахор – наш дом.

Он говорил с такой убежденностью, что ей ничего не оставалось, как только согласно кивнуть.

– Да, конечно, ты прав. – Она вздохнула, крепче сжав руки мужа. – Просто… сама не знаю, почему… но когда баба сказал о предостережении своего друга… все мои мысли были только об одном: ведь Самир каждую неделю ходит в район Делийских ворот, к этой мечети, на ту самую территорию, ходит совершенно один. Знаешь… мне так стыдно за те свои мысли. Конечно, ты прав: Лахор наш дом. Здесь мы родились и выросли.

– Савитри, устад-сахиб человек хороший, без предрассудков. Под его присмотром ничего с Самиром не случится. Ты ведь знаешь, устад-сахиб относится к нашему мальчику как к собственному сыну. Но так и быть, ради твоего спокойствия мы с братом поговорим с ним. Может, он знает обо всем этом больше…

– Вот и хорошо, – согласилась она и потянулась, чтобы потушить масляную лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке.

Поцеловав ее в лоб, Мохан повернулся на другую сторону и, поджав под себя ноги, заснул.

Савитри пролежала без сна не меньше часа, дожидаясь, чтобы муж наверняка уснул; только тогда она вылезла из кровати и на цыпочках пробралась к деревянному сундуку возле окна. Взяв дупатту из толстой ткани, она собрала все ценные украшения, которые накопились у нее за годы, и завязала их – пусть все будут в одном месте. Она искренне надеялась, что муж окажется прав, но нужно быть ко всему готовыми. На всякий случай.

Тем временем этажом выше Вивек, облокотившись о подоконник, курил сигарету, хотя ему и казалось, что эту привычку он оставил вместе с войной. Приглушенно, на самой малой громкости, работал приемник; музыкальная заставка Всеиндийского радио его успокаивала. Однако днем он переключался на новостную службу «Би-би-си», которая недавно начала вещание в Индии, а иногда, если ему случалось чуть сдвинуть антенну, ловил немецкую волну. Нахватавшись в свое время слов и фраз из французского, он пытался разобрать в этом потоке хоть что-то, отдаленно напоминавшее этот язык, но ничего похожего его ухо не улавливало. Он и сам не знал, какого рода новости ожидает услышать о тех, кто сражается там, за черными водами, но надеялся, что им, вновь попавшим на войну, не имевшую к ним никакого отношения, все же повезет больше, чем ему.

Вивек вытащил спрятанную под подушкой выцветшую коричневатую фотографию с изображением пары и пристально вгляделся в лицо женщины. Такой она и осталась у него в памяти: большие выразительные глаза, как у лани, юная улыбка, простенькое белое платьице. «Да не доведется никому пережить утраты, которые выпали на мою долю, – сказал он, обращаясь к безжизненному образу. – Страдания да минуют их».

Вивек сунул фотографию обратно и под работающее радио заснул.

А в комнате по соседству Самир лежал без сна. Сегодня ему впервые пришла в голову мысль о том, что они с Фирдаус принадлежат к разным религиям, и он задумался: чем это для них может обернуться? Но чувство его к ней нисколько не ослабло, и он решил, что все это ерунда. Прошло два года с момента их первой встречи, за это время детское любопытство с его стороны переросло в нежное чувство, которое уже нельзя было скрыть. Давно, еще когда они вместе надписывали этикетки здесь, в магазине иттаров, Самир разглядел другую Фирдаус: веселую, беззаботную девочку. В классе же она хранила печальное молчание. Иной раз, когда он закрывал глаза и сосредоточивался, ему удавалось вспомнить ее в тот день: плавная линия губ в улыбке и блеск зеленых глаз в неярком свете дня, когда поливал муссонный дождь.

С того самого дня они стали здороваться друг с другом в присутствии устада и прочих учеников. Но только во время перерывов на молитву, когда их оставляли под нестрогим надзором старого каллиграфа, Фирдаус отваживалась рисовать Самира. Поначалу он даже не замечал этого, просто Фирдаус время от времени просила его сидеть смирно, не шевелить рукой, сохраняя позу. Она не объясняла, зачем рисует; может, так она запоминала его черты, как он запоминал ее запах. Но несмотря на то, что они стали ближе друг к другу, Самир так и не набрался смелости признаться ей в своих чувствах.

И вот через неделю он, улучив момент, заговорил об этом со своим другом. Притхви, высокий, хорошо одетый парень с темно-карими глазами, пользовался успехом у девочек из соседней школы, и Самир был уверен, что друг даст ему дельный совет. Тот поначалу все дразнил Самира, в шутку поигрывая бровями, но мало-помалу сменил тон на серьезный.

Облокотясь о стойку, куда они поставили свои велосипеды, он сказал:

– А ты напиши ей письмо. Помнишь Девдаса? Как он из Калькутты написал Парвати?

– Так ведь Девдас написал, что они останутся только друзьями! – возразил Самир, вспоминая сюжет фильма 1935 года.

– Ну так в письме Самира к Фирдаус будет совсем другое. – Притхви подмигнул, снова заиграв бровями.

Самир тогда лишь отмахнулся от приятеля, но мысль крепко засела в голову. И в ту ночь, обмакнув калам в чернильницу, он, тщательно подбирая слова, доверил свои чувства листу бумаги. Закончив, он свернул его вчетверо, получился маленький квадрат. Сунув квадратик под подушку, он в темноте уже прошептал:

На следующий день Самир немало удивился: оказалось, отец и дядя тоже собираются пойти с ним. И хотя его тайная записка к Фирдаус была надежно спрятана в кармане брюк, в присутствии отца и дяди ему стало немного не по себе. Обычно он добирался на занятия на велосипеде, но, когда к нему присоединились Мохан и Вивек, пришлось сесть возле ворот Лохари в тангу. Самир все тревожился, что у него отберут записку, и всю дорогу ехал с левой рукой в кармане.

Войдя в класс, Самир поздоровался с устадом и занял свое обычное место на другой стороне ковра напротив Фирдаус. Как и всегда, она даже не оторвала взгляд от рукописи, над которой работала, что больно кольнуло Самира. Впрочем, а чего он ожидал? Самир раскрыл свой пенал, вынул каламы и налил чернила в дават, чернильницу. Раздав каждому ученику по заданию, Алтаф вышел с Вивеком и Моханом из класса. Как только мужчины ушли, зеленые глаза оторвались от работы. В тот день на Фирдаус была темно-синяя дупатта, и оттого глаза казались не зелеными, а цвета морской волны. Она махнула рукой, приветствуя Самира, и он просиял в улыбке. Но записка… Юный парфюмер ломал голову над тем, как передать ее через весь класс так, чтобы остальные ничего не заметили.

– Э-э… – начал он говорить и умолк, не придумав, что сказать дальше. Так много условностей он должен соблюсти, и в то же время так много их он жаждал нарушить. Когда Самир снова заговорил, его голос зазвучал излишне самоуверенно.

– Фирдаус?

Она посмотрела в его сторону, как, впрочем, и все остальные.

– Ты не дашь мне на время свой калам-е-кафи? – Он показал на маленький калам, лежавший на полу рядом с ней.

Остальные ученики вновь уткнулись в свои дощечки с листами бумаги, их руки задвигались в привычном ритме «макнуть-написать-подсушить».

Фирдаус, нервно кивнув, взяла тростниковый калам и передала его Самиру.

Он потянулся через ковер взять калам и незаметно вложил ей в руку четвертушку листа, свою тайну. Вспыхнув, она быстро спрятала ее в кулаке и незаметно положила на дно своего пенала. Ей не терпелось прочесть эту таинственную записку, но… не сейчас. Фирдаус слегка кивнула, тем самым говоря: «Спасибо!»; ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к работе. Но она то и дело бросала взгляд на пенал.

В последующие семь лет Самир Видж напишет Фирдаус Хан триста восемьдесят восемь писем, по одному каждую неделю, и неважно, виделись они при том или нет. Порой это были письма о любви и о разлуке, об отчаянном желании и о чем-то личном, а порой он описывал то, что видел вокруг: оттенок неба и земли, аромат цветов, шелест листьев на деревьях, бег облаков, мелодичный голос матери, печальные рассказы дедушки, пряный вкус маринованных перцев чили, город, который он изъездил на велосипеде… словом, обычную жизнь, день за днем. Письма то растягивались на многие страницы, то ужимались до нескольких предложений. Эти письма будут самым дорогим, что есть у Фирдаус, со временем они станут фамильной ценностью и останутся таковыми спустя многие годы, когда уже ни ее самой, ни Самира не будет в живых.

А в «Видж Бхаване» в тот день, когда стало уже совсем поздно и Сом Натх с Самиром заснули, Вивек, Мохан и Савитри встретились во дворике. Они тесно обступили кустики священного базилика, и братья пересказали Савитри свою беседу с каллиграфом: тот заверил их, что ничего с семьей Видж не случится. Неважно, что за государство будет образовано и когда это произойдет – Лахор никуда не денется, заверил их Алтаф, Лахор останется таким, какой он есть, – город вековых традиций, в котором мирно уживаются люди самых разных вероисповеданий.

В магазине иттаров Алтаф с печальным вздохом свернул «Дейли Милап» и положил газету на прилавок.

– Как много наших на этой войне! Конечно, спору нет, мир должен покончить с гитлеровским фашизмом. Но как можно ожидать от солдат Индостана, чтобы они погибали за свободу Британии, в то время как Британия отказывает нам в этой самой свободе?

Шла весна 1941 года; новости о немецкой и итальянской оккупации по-прежнему занимали все эфирное время на радио, лишь изредка прерываемые музыкой. Впрочем, совсем недавно в стране всенародно отмечали победу индийских частей в Северной Африке: учеников школ и колледжей распустили по домам, по Лахору маршировали оркестры под радостные крики толпы.

Алтаф огладил свою короткую бороду.

– Хотелось бы знать, что в будущем уготовано им, нам, всей Индии.

Вивек горько усмехнулся.

– Вместо того чтобы объединиться и выступить против англичан, мы воюем друг с другом – как англичане и хотели. Они воспользуются этим конфликтом, чтобы разодрать страну на части. Конгресс на одной стороне, Мусульманская лига – на другой, а ведь есть еще и «Хинду Махасабха»[79], «Акали Дал»[80], юнионисты[81], коммунисты[82]… Получается, все против всех. А ведь все это чушь, баквас. Наши народы живут на одной земле и должны бороться за возвращение этой земли.

– Но отношения между людьми портятся, и это заметно, Вир-джи, – возразил Мохан. – Вот вчера мусульманин, владелец фруктовой лавки на Окружной дороге, отказался продавать фрукты брахману из индуистского храма. Брахману, представляешь! Я глазам своим не поверил.

Он повернулся к Алтафу.

– А что нового в ваших краях, устад-сахиб? О чем говорят у Делийских ворот?

– Что ж, это правда: призыв Джинны-сахиба к отделению находит все больше сторонников, – признал Алтаф. – Но я, как и вы, считаю, что бороться мы должны против британского правления.

И каллиграф стал вспоминать:

– В 1857 году началась Первая война за независимость. Мой прадед, кхаттат, бывало, рассказывал нам, как крепостные стены Лахора тогда сровняли с землей, а борцов за свободу расстреляли из пушек прямо здесь, на месте нынешнего рынка Анаркали. Но до самой своей смерти он надеялся, что однажды мы станем хозяевами собственной земли. Киси кибхигхулами мейн кейдрехнахакикат-е-гуна хей, говорил он нам, оставаться в рабстве у других уже само по себе преступление.

И уже тише продолжал:

– В Первую мировую мой двоюродный брат пошел добровольцем; никто не мог понять почему, и меньше всех – прадед. Он считал это проявлением рабской покорности. Мне было всего одиннадцать, и я думал: вот вернется брат, спрошу его. Но он не вернулся.

Алтаф обратился к Вивеку:

– Ты, Видж-сахиб, тоже тогда воевал. Может, встречал его? Икбал, его звали Икбал Хан. Его зачислили в пограничные войска и отправили в вилаят.

– Икбал Хан…

Имя сорвалось с губ Вивека в напоенный ароматами воздух парфюмерного магазина и вернулось к нему едкое и пропитанное горечью. Еще когда каллиграф только ступил на порог их магазина, Вивек уже понял: он знает этого человека. «Зеленые, цвета фисташки, глаза».

Ему вспомнился тот весенний день, больше похожий на осень – у себя дома они называют ее «кхизан»: сухие листья облетают и, сморщенные, лежат ворохами на земле. Только в памяти Вивека это были не листья, а руки и ноги. Люди корчились от боли, глаза вылезали из орбит, пена шла изо рта.

«Проверяйте каждого, может, кто еще жив, – отдавал приказы джанрал-сахиб. – И джарманов тоже. Да не снимайте повязку с лица. И воздух, воздух не вдыхайте!»

Вивек перелез через бруствер и оказался на затихшей ничейной полосе. Поле было сплошь залито кровью и усеяно телами – ни кусочка свободной земли, – и на мгновение он потерялся. «Сколько же крови в человеческом теле! – думал он про себя, переходя от трупа к трупу. – Вся земля в крови!» В темноте он пытался разглядеть знакомые лица. Мусульманин, индус, сикх, гуркх, пенджабец, пуштун, кашмирец, догра, раджпут… В смерти все едины. Всяк низводится до груды костей и мяса.

Воняло нестерпимо; Вивек потуже затянул конец тюрбана, закрывавший рот, и то и дело задерживал дыхание, борясь со рвотными позывами. Со времени боя прошло уже несколько часов, опустилась ночь, а неестественный, ядовитый запах, напоминавший ананас и перец, все еще висел в воздухе. «Амар Сингх, Дайя-дин, Маджид Хан, – шептал он имена тех, кого узнал, – мертв, мертв, мертв»; от них пахло остатками еды и табаком, дымом и кровью, испражнениями и тиной. На самом краю болотистого поля он наткнулся на молодого пуштуна из пограничных войск, с которым познакомился всего пару недель назад. Парень с глазами фисташкового цвета – из семьи кхаттатов при мечети Вазир-Хана, прекрасный каллиграф, – лежал с тремя пулями в груди. «Икбал Хан».

– Видж-сахиб? – голос Алтафа, перебивая воспоминания Вивека, вернул его в настоящее.

Не дождавшись ответа, Алтаф снова спросил:

– Икбал Хан, сын моего дяди… Не был с ним знаком?

Вивек по-прежнему смотрел невидящим взглядом, уставясь на радиоприемник в дальнем углу магазина, из которого через помехи пробивался голос. Он ничего не сказал, только медленно покачал головой.

В феврале 1942 года, когда командующий войсками Британских военных сил в Сингапуре сдался японцам, Бирма оказалась беззащитной, и в случае вторжения неприятеля война грозила подобраться к восточным границам Индии. Желая заручиться поддержкой индийцев в борьбе с японцами, британское правительство отправило Стаффорда Криппса, члена Военного кабинета, вести переговоры о возможном участии Индии в войне и о предоставлении ей в будущем статуса доминиона. Но такое предложение было тут же отвергнуто националистически настроенными лидерами всех партий и религий.

В день 8 августа Мохандас Карамчанд Ганди[83] на заседании комитета Индийского национального конгресса провозгласил кампанию «Вон из Индии!», требуя немедленного предоставления стране независимости. Двумя днями позже газета «Индиан Экспресс» взвыла: «Махатма Ганди, Маулана Азад[84] и Неру арестованы!» Пока лидеры Конгресса оставались за решеткой, по всей стране прокатились акции гражданского неповиновения: протестующие поджигали пустые поезда на железнодорожных станциях, грабили почтовые отделения, обрывали провода, парализуя работу телеграфов.

Сом Натх провел в ангане все утро; он от корки до корки изучил все газеты на урду и пенджаби, какие Мохан только мог достать, радио оставалось включенным весь день. Самир, который в свои пятнадцать подумывал о том, чтобы продолжить обучение, только что сдал вступительные экзамены; вечером они с друзьями встретились, и в разговорах неизбежно возникла тема недавних политических событий. Хотя школы и колледжи были закрыты, новость о том, что молодежь из окрестностей Гархи-Шаху[85] расхаживает по улицам и выкрикивает националистические лозунги, разнеслась мгновенно. Кое у кого из одноклассников братья и сестры учились в колледжах по всей стране, и некоторые из них отозвались на громкий призыв Ганди начать кампанию «Вон из Индии!».

– Мой двоюродный брат из Аллахабада рассказывает: у них в группу студентов, скандировавших «Инкилабзиндабад, Бритиш Радж мурдабад!»[86], стреляла полиция, – поделился с друзьями Захир.

– Представляете, а брата Сундера за участие в движении в Бенаресе бросили в тюрьму, да еще влепили штраф в 250 рупий! – добавил Притхви.

Семья Сундера неизменно поддерживала Индийский национальный конгресс, и в тот вечер Сундер отсутствовал – он был на встрече, организованной местным руководством.

Движение «Вон из Индии!» было жестоко подавлено британским правительством. Лидеры Мусульманской лиги отказались объединиться со своими соперниками из Конгресса, чтобы вместе выступить против британцев; избежав таким образом тюремных заключений, они лишь набрали силу. У себя, в районе Делийских ворот, Алтаф как-то невольно стал свидетелем: шли горячие обсуждения на тему необходимости создания Пакистана. Вивек и Мохан наблюдали в Анаркали, как ширился раскол между торговцами разных вероисповеданий: индусами, сикхами, мусульманами. Однажды вечером после ужина Савитри рассказала: мимо нее пробежали двое мальчишек, катя перед собой тележку и выкрикивая: «Хинду пани, вода для индусов!» В борьбе за свободу делили не только землю и людей, но и, казалось бы, неделимое: воздух и воду.

Услышав такое, Сом Натх вспомнил воздушных змеев и старинного приятеля Башира.

Мысли Самира были о Фирдаус.

Прошло несколько дней; Самир сидел в классе каллиграфии напротив Фирдаус. Приближался час молитвы магриб; Самир смотрел, как Фирдаус выписывает поэтическую строку на бежевом листе выделанной вручную бумаги. Придавив запястьем неровные края листа, она писала, и из-под ее руки безжизненные буквы алфавита превращались в живых, будто дышащих существ – клювик пузатой буквы джим стал головой лебедя; вытянутая бе напомнила корпус лодки из тех, что рыбаки каждое утро выводят на реку Рави; цветок хлопчатника вырос из округлой головки буквы мим, – и Самир вдруг удивился: как он раньше не замечал этой их воистину акробатической природы.

Движения калама, которым водила Фирдаус, завораживали; Самир поймал себя на том, что все меньше и меньше тревожится по поводу политических разногласий, способных, как меч, одним ударом разрубить их мир надвое. Но его мечтания прервал голос устада.

– Самир, ангрези пархсакте хо, ты понимаешь по-английски?

Самир кивнул, и Алтаф протянул ему необычную рукопись – лугат. Это был «Словарь поэтических слов на языке урду», с которого Алтаф взялся сделать список для одного английского ученого, изучавшего поэзию на урду. Алтаф не сразу согласился на работу для англичанина, но так как он, в отличие от остальных каллиграфов, не поддержал всецело идею раздела страны, заказов ему поступало все меньше и меньше. Ученый, нанятый Школой искусств Мейо, поручил ему сделать три экземпляра лугата, которые потом предполагалось переплести в кожу. Он уже подготовил два, но, поскольку словарь следовало переписывать стилем насталик, самым распространенным из всех стилей, он не видел причин, почему бы Самиру не сделать третий – так он с пользой употребит те навыки, какие приобрел за столько лет. Алтаф поручил молодому человеку просмотреть рукопись, пока сам он будет отсутствовать во время молитвы магриб.

Когда он вышел, юный парфюмер и художница сели друг против друга – старый каллиграф, совершая намаз, прерывался среди молитвы и посматривал в их сторону. Самир сложил из бумаги кораблик и подвинул его к Фирдаус; та лишь досадливо прищелкнула языком, давая понять, что занята. Но Самир, вовсю улыбаясь, продолжал смотреть на нее, не отрывая глаз, и она вынуждена была ответить ему. Поправив дупатту и заведя ее края за уши, она шепотом велела ему прекратить. Но не удержалась и тоже расплылась в улыбке.

Самир же с невозмутимым видом взялся за лугат. Поначалу он лишь делал вид, что читает, но, начав листать страницы, незаметно для себя увлекся. Буквы английского алфавита, A, B, C, D, E, F, здорово отличались от букв алфавита урду, алиф, бе, пе, те, се, которые он выучил еще в детстве. Слова были написаны на урду, и рядом передавалось их звучание на английском вместе со значением. Ада – изящество. Бе-сабр – не имеющий терпения. Чупке-чупке – украдкой. Дил-е-надан – простодушный. Эхсас – чувство. Словарь будто был написан на языке страсти и желания. Бросив взгляд на Фирдаус, Самир увидел, что она снова погрузилась в работу: старательно, с нажимом вела бамбуковой палочкой по бумаге, и та издавала глухой скрип. Закончив каждую строку, Фирдаус слегка дула на лист, чтобы чернила быстрее высохли, и, отодвинувшись, смотрела со стороны: хорошо или нет. Тем временем Самир дошел до страницы с буквой F: он пробежал глазами список слов.

– Фархат, – прошептал он. Восторг.

– Фида, – продолжал Самир вслух, идя по списку. Проникнутый благоговением.

Сидевшая на другом конце комнаты Фирдаус оставила его слова без внимания.

– Фирак, – сказал он. Расставание.

Тут ее калам замер.

Следующее слово потребовало от Самира решимости.

– Фирдаус, – провозгласил он. Рай. И глянул на ту, чье имя звучит так же.

Наконец она посмотрела на него, пытаясь скрыть вспыхнувшую в фисташково-зеленых глазах радость.

– Газель. – Как только он произнес это слово, обозначавшее лирическое стихотворение, тут же представил деда – как тот мурлычет что-то себе под нос.

– Гулаб. – Роза. И как будто оказался посреди пропитанного ароматами перегонного цеха.

– Харир. – Шелк. Давно позабытое семейное ремесло.

– Харф. – Буква алфавита. Короткое, с острыми углами слово.

– Илм. – Знание. То, к чему юный парфюмер должен стремиться изо дня в день.

– Инкар. – Отклонение, отказ. Слово, разбивающее сердце.

– Иджазат. – Разрешение. Пересечь невидимую границу, проходящую через класс.

– Ирада. – Намерение. Кажется, что ни слово, то про него.

В этот момент, к немалому удивлению Самира, Фирдаус отложила в сторону стопку жесткой бумаги атлик, калам и, потянувшись туда, где лежали вещи отца, взяла второй экземпляр лугата.

– Ишрат, – прошептала она. Счастье. Девятилетняя девочка и десятилетний мальчик в парфюмерном магазине.

Самир ушам своим не поверил, он в изумлении уставился на нее, сидевшую в нише на ковре.

– Джан, – необычайно осмелев, она продолжала идти по алфавиту, добравшись до следующей буквы. Жизнь.

Самир все молчал, и Фирдаус повторила: «Джан?»

Взъерошив пятерней аккуратно зачесанные волосы, он несмело улыбнулся.

– Джан-пехчан? – вопросительно произнес он. Встреча.

– Джасуси? – прозвучал игривый ответ. Слежка.

Он засмеялся и тряхнул головой. Как же переменился вечер!

– Джаннат. – Самир прочел вслух второе значение ее имени. Небеса.

– Джхалак, – поддразнила она. Быстрый взгляд.

– Джурм? – спросил он. Преступление.

– Джунун, – прочитала она, заканчивая букву. Безумие, сумасшествие.

– Кхвайш, – признал он. Желание.

– Кхамоши, – тихо ответила она. Молчание.

Невинная игра быстро перешла в разговор двух сердец.

– Кхазин. – Самир дошел до того самого слова, которым однажды, когда они были в перегонном цехе, Усман торжественно наделил его. Хранитель, страж.

Фирдаус помолчала, словно раздумывая. Прикусив нижнюю губу, она закрылась шарфом – выглядывали одни только взволнованные фисташково-зеленые глаза.

– Кхазин, – повторила она. – Кхазин-е-фирдаус.

Хранитель рая.

Осенью 1943 года, по прошествии шести лет ученичества – Самиру исполнилось шестнадцать, – Вивек выделил племяннику рабочее место в лаборатории: небольшой стол и выдвижной ящик с замком. Парфюмерный орган у них будет один на двоих, пока Самир не составит собственный атлас запахов. Долгое время они трудились вместе: применяя свои неординарные способности на практике, составляли из обычных ароматов необычные сочетания. Они нюхали мускусы: одни напоминали запах детской кожи, другие отдавали животным духом, грушей, свеклой; цветочные ароматы навевали образы океана; кедровое дерево было схоже с запахом карандашной стружки и кожи; лабданум вызывал необычные ассоциации с натертой воском древесиной. Они нюхали и нюхали, ненасытные до запахов, удовлетворяя свои непомерные аппетиты. И в то время, как Вивек создавал множество миров, Самир отдал всего себя одним-единственным духам – для возлюбленной, взяв в качестве ноты сердца туберозу.

Примерно тогда же он, молодой парфюмер, сопровождал как-то раз деда на рынок Анаркали; случай был особый. Дхани Раму Бхалле, владельцу фирмы «Бхалла шу К^о», стукнуло семьдесят пять, и он пригласил своих давних друзей отпраздновать это знаменательное событие. Дед и внук прибыли к обувному магазину, где их встретила непомерно огромная пешаварская сандалия, свисавшая с фасада. Магазин предполагалось закрыть на весь день, дабы никто не помешал Бхалле-сахибу и его гостям праздновать.

Вместе с дедом были приглашены кондитеры Кундан Лал и Бхагван Дас из касты халваи; Шейх Инаятулла, державший лавку с тканями; Нарендар Сингх, издатель пенджабской малотиражки; Чунни Рам, владелец скобяной лавки; Дхуни Чанд, мануфактурщик и, наконец, Муштак Алам, к которому перешли по наследству сыромятня и магазин кож, высоко ценившихся на рынке. Большинству гостей перевалило за шестьдесят и за семьдесят; некоторых, как и Сома Натха, также сопровождали. Из всей компании семья Видж поддерживала самые близкие отношения с Муштаком Аламом – еще отец Сома Натха оказал неоценимую услугу его семье, начинавшей свое дело на рынке, где когда-то торговали в основном индусы и сикхи, – и ласково, по-свойски звала его «чача».

Утро протекало как обычно: словно водный поток бежал привычным руслом. Вспоминали легенды о шахзаде Салиме и его возлюбленной Анаркали, затем появились листки со сказаниями кисса и стихами, из тех, что продаются на рынке по дешевке, после перешли к сказкам о сахибах и госпожах, разъезжающих повсюду с носильщиками, которые несут их поклажу и услужливо распахивают перед ними двери.

Инаятулла-сахиб, пожалуй, самый старший в компании, с огромным тюрбаном и длинной жесткой бородой, воздел немощные руки, призывая всех к вниманию. Его слабый и тонкий, словно лист бумаги, голос прозвучал как шепот:

– Йад хей, йара, а помните то время, когда машин на улицах Анаркали не было и в помине? Вот уж никогда не думал, что на своем веку доведется увидеть автомобиль. Теперь они повсюду!

Он засмеялся и обернулся к Самиру:

– Раньше ведь на чем ездили: на тангах, экках, тум-тумах, фиттанах, даже паланкинах! Ты не представляешь, до чего замечательное время было! Повсюду роскошь и элегантность, и покупатели в великолепных нарядах неспешно прогуливаются по улицам.

Дхуни Чанд прибавил:

– Мы тогда жили в мусульманской мохалле возле ворот Бхати, где большинство женщин, соблюдая пурду, закрывались с головы до ног. Помню, по пути в магазин или обратно я цеплял свой велосипед к проезжавшей мимо танге. И если случалось, что на заднем сидении танги ехала девушка и мне удавалось увидеть мельком ее лодыжку, когда она сходила, то впечатлений хватало на весь оставшийся день! А знаешь, путтар, на такой вот танге ехала как-то моя будущая жена, так мы впервые друг друга и увидели. – Он усмехнулся.

– Да, столько всего переменилось, – согласился Чунни Рам. – Прогресс, понимаешь. Женщинам разрешили учиться, работать. А на днях так вообще… видел женщину на велосипеде! Представляете?! – Он обвел собравшихся круглыми от удивления глазами. – И все ж таки, что ни говори, а некоторые вещи останутся неизменными… как ласси Бхагвана Даса! Ох, сардар-джи, добрый кусок шоколадной ириски педы, который ты взбиваешь… густое, пенистое ласси… это не изменится никогда!

Все разразились смехом.

Вдоволь насмеявшись, Сом Натх, переводя дух, коснулся руки Самира:

– Видишь ли, путтар, Анаркали Базар всегда был средоточием культуры, общественной жизни и политических событий. А знаешь ли ты, что в 1929 году – тебе тогда только два годика исполнилось – по улицам вот этого самого рынка проехал на белой лошади сам пандит[87] Неру? Мы смотрели, как он, только что избранный председателем Индийского национального конгресса, шествует мимо нашего дома: медленно двигается в толпе, а его осыпают лепестками. Да-а, весь рынок тогда пах божественно, твоим отцу и дяде этот день надолго запомнился. А ведь пандит Неру спешился и вошел прямо сюда, вот в этот магазин! И Бхалла-сахиб выразил ему свои поздравления, одарив гирляндой из банкнот! Что за величественное зрелище было, незабываемый день!

Он предался воспоминаниям, и взгляд его затуманился.

– Но, даду, скажи, зачем пандит Неру приезжал в Лахор?

– Потребовать свободу, путтар, – с жаром воскликнул Нарендар Сингх. – Стоя на берегу Рави, он развернул флаг и обратился к собравшимся с призывом заявить свои права на полную независимость, пурна сварадж. Не свободу для индусов, или сикхов, или мусульман, или там христиан, а свободу для всех, абсолютно всех индийцев, всех нас. – Он сделал жест рукой, обводя собравшихся в комнате.

– Лекин во замана хи алаг си, – ответил Муштак Алам на пенджабском, – то был совсем другой мир, не чета тому, в котором мы сейчас живем. Сингх-сахиб, ты ведь издатель, в курсе всех новостей… Кхабранпархке те мейн хейран ан. Я в ужасе от того, что каждый день вижу в газетах. Глянь, что творится по всей стране. Один из моих давних приятелей брошен в тюрьму в Равалпинди за антибританские выступления; мой внук вступил в молодежное отделение Мусульманской лиги; на нашем рынке находятся такие, что отказываются обслуживать иноверцев. Разве это мой Индостан, разве это та земля, на которой я родился и вырос? Но возможен ли после всего этого Индостан для всех индостанцев? В 1940-м я был в парке Минто, слушал Джинну-сахиба: он требовал создать Пакистан, и лица внимавшей ему толпы были перекошены яростью.

Сняв очки, он потер глаза.

Сом Натх положил руку ему на плечо. То, что затем произнес Муштак Алам, окажется, пожалуй, самым точным пророчеством из всех, что Самиру доведется услышать.

– Эта война, которую мы затеяли друг против друга, опаснее всего, ведь это война против самих себя. Сосед против соседа, лавочник против лавочника, брат против брата, Индийский национальный конгресс против Всеиндийской мусульманской лиги. Сдается мне, итогом станет уничтожение всего этого, – он обвел рукой комнату с находившимися в ней друзьями. – Если война продолжится, боюсь, каждого из нас ожидают глубокие и невосполнимые утраты.

Праздник закончился, и Самир помог деду взобраться на тангу. Чтобы отвлечься от грустных дум, он решил провести остаток дня в окружении приятных запахов. Но не стал оставаться в самом магазине, а поднялся в перегонный цех, где Усман со товарищи трудились над эссенцией розы осеннего сбора. Ариф, сидя на корточках, остужал влажным полотенцем бхапку; увидев Самира, он попросил его помочь. Снимая тщательно отутюженный костюм, Самир, как и остальные, облачился в традиционные брюки и хлопковый жилет. И принялся за хорошо знакомую работу, двигаясь машинально и давая отдых уму и телу. Он подбрасывал дрова, нагревал дегх, остужал приемник, снимал змеившуюся вокруг чанов глину; воздух, огонь, лепестки, коровьи лепешки, пот, соль, грязь, земля, дым, небо… все это успокаивало, действуя убаюкивающе.

Спустя пять часов, уже на закате, Самир посмотрел на небо, где серый дым исчезал в сине-оранжевой дали, и почувствовал, как защипало в глазах. Как бы он хотел, чтобы это были слезы от дыма, как в первый раз, когда он попал в перегонный цех! Но это были совсем другие слезы: его мучили неопределенность, страх.

В ушах стоял голос Муштака-чачи: «Но возможен ли после всего этого Индостан для всех индостанцев?» Что ж, может, в таком случае прав был и Башир-миян с его предупреждением? Но семья Видж отвергла саму мысль о разделении страны на два государства, да и устад-сахиб был того же мнения. Раздираемый сомнениями, молодой парфюмер оглядел перегонный цех, вдыхая тяжелый запах собственного пота, смешавшегося с ароматом розы. Их Лахор, этот парфюмерный магазин, особняк, его Фирдаус… Ему есть что терять. «Ему есть что терять».

Когда вечером он вернулся домой, мысли по-прежнему крутились вокруг тех разговоров в гостях у Бхаллы. Час был поздний, мужчины уже поужинали, но Савитри не садилась за стол, дожидаясь сына. Устроившись во дворике, мать и сын ели дал из бобов и лепешки роти, заедая маринованными манго и луком.

Наскребая из остатков дала добавку Самиру, мать прошептала:

– Баба рассказал о сегодняшней встрече, о словах Муштака-чачи. Но отец и тайя-джи так не думают.

– Угу, – кивнул Самир, с хрустом откусывая лук.

– Не тревожься, путтар, все будет хорошо.

Она пыталась успокоить его, но сама едва ли верила в то, что говорила. Они ели молча. По соседству кто-то вскрикнул; в ответ залаяла собака.

– Мам, я хочу поговорить с тобой.

Сердце у Самира гулко забилось. Он оглядел дворик, чтобы убедиться – никого нет поблизости? Руки матери были липкими от чечевицы, кусочек кинзы пристал к большому пальцу, но она, не обращая на это внимания, ободряюще сжала руку сына.

В тот вечер Самир впервые решится произнести имя возлюбленной в присутствии члена своей семьи. И с тех пор оно станет звучать в стенах «Видж Бхавана» – время от времени, пока само время для старинного особняка не остановится.

Шел десятый день 1944 года. Фирдаус исполнилось пятнадцать; в этот день она, как обычно, занималась в каллиграфическом классе. Ближе к вечеру пришел Самир – на свое последнее занятие, он заканчивал школу и собирался работать в магазине иттаров полный день. Как только они остались наедине, он вручил ей письмо с поздравлением и гирлянду из свежих цветов жасмина. Фирдаус торопливо накрыла подарки дупаттой и завязала ее концы.

Добравшись к вечеру до дома, она дрожащими от нетерпения руками развязала узел – цветы водопадом хлынули на кровать. Жасмин был в полном расцвете, и, хотя прошел уже целый день, белоснежные цветки ничуть не увяли, оставаясь все такими же свежими. В комнате горела масляная лампа, омывавшая ее теплым желтым светом; вовсю улыбаясь, Фирдаус отодвинула цветочную гирлянду в сторону и развернула письмо. Лежа на животе, она прочитала его вслух:

Может, Самир и не обладает поэтическим даром, но уж точно умеет облечь простые слова в красивые фразы, подумала Фирдаус; бросив взгляд на отодвинутые в сторону цветы, она продолжила читать.

«Тумхара Самир, – шло в конце письма. – Твой Самир». Так он еще не подписывался.

Фирдаус, прижав письмо к сердцу, посмотрела в окно на серпик луны в темнеющем небе. «За этим миром есть другой мир, за этим небом – другое небо». Она перевела взгляд на ту часть подарка, которая, по мнению Самира, была важнее всего. Аккуратно взяла жасминовую гирлянду, поднесла к носу и сделала долгий вдох. Потом еще и еще. Но осталась равнодушна и с досадой отбросила цветы, вернувшись к письму, содержание которого трогало ее гораздо больше, чем какой бы то ни было аромат. Наконец, прочитав, она с улыбкой сложила листок несколько раз, спрятав в кулаке.

Стук в дверь.

– Фирдаус, – раздался голос отца.

– Э-э… д-да, абба-джан.

Лежавшая Фирдаус поспешно села в кровати, скрестив ноги и поправив дупатту на голове; она все еще сжимала сложенный листок в руке. Позабытая жасминовая гирлянда так и осталась лежать там, куда она ее отбросила.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату вошел каллиграф: ему нужна была книга, лежавшая на рабочем столе Фирдаус. Взяв ее, он собирался уже выйти, но задержался, сев рядом с дочерью. Скрестив руки на груди, Алтаф вдруг заметил радостное выражение на лице дочери, которое она безуспешно пыталась скрыть, и это его озадачило. Тут он увидел цветы жасмина и удивился: Фирдаус никогда не интересовалась цветами. Его тонкие пальцы бережно подобрали гирлянду, он вдохнул сладкий аромат. Фирдаус невольно ахнула: вдохнув, отец долго смаковал тончайшие оттенки запаха, совсем как Самир, когда в классе вдыхал запах самодельной бумаги или чернил. Алтаф положил гирлянду обратно на кровать и посмотрел на свою любимую дочь.

Фирдаус не сдержала улыбки; впервые она почувствовала, что с отцом ее связывает не только мир каллиграфии и поэтических строк. Юноша из магазина иттаров заставил ее хрупкое, как бумага, рожденное зимой сердце вспыхнуть.

– Йе пхул?

– Это подарок на день рождения, аббу, – ее голос прозвучал едва слышно.

– Кто же это преподнес такой подарок нашей дочери?

Фирдаус замялась, обдумывая, что ответить. Сколько она себя помнила, отец всегда стремился воспитать ее так, как воспитал бы сына. Вместо работы по дому он давал ей поручения в худжре; вместо возни на кухне она знакомилась с миром каламов и чернил. Она была единственная его наследница, и он ее к этому готовил.

А ведь как легко было бы выдать ее замуж и отпустить в чужую семью, уже сейчас она была старше Насрин, приходившейся ей тетей, на чьей свадьбе Фирдаус присутствовала. Хотя имя девушки и означало «дикая роза», жизнь Насрин вовсе не была привольной. Фирдаус знала, что отец желает ей совсем другой жизни, но все знакомые ей девушки, ее сверстницы, уже были выданы замуж, и чаще всего женихи оказывались значительно старше своих невест. Это были мужчины обеспеченные, с земельным наделом и недвижимостью, с достойной работой и перспективами. Но вот любви, какая была между ее родителями, какую она хотела для себя и Самира, такой любви ни в одном из этих брачных союзов не было.

В такие моменты Фирдаус была безмерно благодарна за то, что ее уделом не стала покорность и зависимость. От отца ей достались невозмутимость и удивительное спокойствие, но от матери она унаследовала упрямый нрав, страстность и упорство. Горячность, свойственная Зейнаб, охватывала порой и ее дочь, пусть не так часто. И как раз сейчас, во время самого что ни на есть задушевного разговора с отцом, Фирдаус Хан показала себя маминой дочерью.

– Самир подарил, – наконец ответила она.

– Самир?

Фирдаус кивнула и села еще прямее; от отца не укрылась перемена в ее манере держаться. Впервые при взгляде на дочь ему представилась не шероховатая бумага, а шелковистый лепесток. Неужели Самир тому причина? Этот нескладного вида начинающий парфюмер, прилежный ученик каллиграфа, хранитель ароматов и пробуждаемых ими чувств, а теперь, похоже, еще и объект симпатий его дочери? Впрочем, некоторые материи, к примеру, дела сердечные, ни разуму, ни логике не подвластны.

Алтаф встал и, подойдя к окну, оперся о раму. Мир вокруг меняется, Индостан борется за свою независимость, вот и дочь заслуживает того, чтобы самой определить свое будущее. Вряд ли Алтаф сознавал, на что он дает свое согласие этим вечером, однако, встретившись взглядом со взволнованной Фирдаус, он утвердительно кивнул:

– Значит, Самир.

Уже опускались сумерки; Алтаф перешел улицу, направляясь к Золотой мечети, а Зейнаб и Фирдаус совершали ночной намаз иша дома. Косые тени от резных ставней падали в этот закатный час на их лица. Потом Зейнаб вернулась на кухню готовить ужин; она удивилась, когда Фирдаус последовала за ней. От матери не укрылась явная радость на лице дочери, но она, недолго думая, объяснила это приподнятым настроением в день рождения. Они вместе сняли кольцо из затвердевшего теста вперемешку с землей, которое надежно запечатывало большой дегх для приготовления бирьяни[89], и расстелили на полу дастархан. Когда Алтаф вернулся, все сели и принялись за еду. Их было трое, всегда только трое, но ужин из бирьяни, кебабов, райты, кхамири-роти и зафран-кхира[90] был обильным, даже чересчур, как в вечер разговения по окончании месяца рамадана.

После ужина Алтаф взялся за книгу, а Зейнаб присела к туалетному столику. Сначала она расчесывала волосы, перекинув их на одну сторону, потом принялась массировать лицо и шею, втирая смесь розового и сандалового масла. Повернувшись к мужу, она заметила: сегодня Фирдаус было не узнать – такая дружелюбная, общительная… Алтаф пересказал жене их с дочерью разговор.

– Ах, так это Самир… – задумчиво протянула Зейнаб.

Годы шли, и она смирилась с тем, что дочь гораздо более близка с отцом, нежели с ней. И пусть многие косились на них, не одобряя свободные взгляды Алтафа на воспитание дочери, все же дочь выросла девушкой послушной и почтительной, хоть и замкнутой. И вдруг такая новость! Она привела Зейнаб в замешательство.

– Самир – приличный молодой человек, – наконец рассудила она, – из приличной семьи, вот только…

– Что только? – Алтаф отложил книгу.

Зейнаб перешла на шепот:

– Хан-сахиб, они же индусы. Признайся, ты ведь и сам об этом думал, разве нет? Никто из наших родных, близких или дальних, никто из знакомых никогда не заключал такой союз.

– Ну так что с того, любовь моя! Значит, они будут первыми. Да, в нашем роду такого не случалось, но ведь подобные случаи бывали, – ответил Алтаф. – Важно не то, какому богу он молится, а то, что он составит счастье нашей дочери. Разве не так?

Зейнаб слушала простодушные рассуждения мужа и ушам своим не верила.

– Может, раньше религия Самира и не имела значения, но сейчас все переменилось. Ты ведь не слепой, видишь, что происходит вокруг. Город полнится слухами. Эта… – Она запнулась, от волнения у нее сбилось дыхание. – Эта дружба лишь подольет масла в огонь. Что скажут в нашей мохалле, в мечети Вазир-Хана? Что я скажу своему брату в Дели? Вот ты, Хан-сахиб, ведешь жизнь благочестивого мусульманина, а того не понимаешь, что это не освобождает тебя от законов, принятых в обществе.

– Ну конечно, все это приходило мне в голову, – признался Алтаф. – Но даже если и возникнет Пакистан, разве людям других вероисповеданий нельзя будет молиться своим богам? По крайней мере, Джинна-сахиб ничего про это не говорил. Пока же никто ничего не знает наверняка: где будет Пакистан, когда это случится, войдет ли Лахор в его состав.

Зейнаб закрыла лицо ладонями, в глазах ее стояли слезы.

Алтаф подошел к туалетному столику и опустился перед женой на колени. Сжав ее руки в своих, он поцеловал их.

– Ни ты, ни я никогда не видели Фирдаус такой сияющей от счастья, как сегодня. И все это благодаря Самиру. Да забудь ты, что он индус…

– Не могу. И тебе не советую, – резко оборвала она его. – Ты должен бороться за Пакистан, который провозглашает Джинна-сахиб. И не поощрять дочь, вздумавшую выйти замуж за индуса.

Алтаф вздохнул. Больше всего ему нравилась в жене эта смелость: она говорила, что думала, не боясь противоречить ему. Но идея кромсать страну – один кусок для мусульман, другой кусок для индусов и сикхов – не укладывалась у него в голове.

– Зейнаб, ни о какой свадьбе прямо сейчас и речи не идет. Фирдаус еще учиться и учиться, пройдет не один год, а там, глядишь, и все это сумасшествие закончится, слухи улягутся. Вот увидишь. А пока пусть все идет своим чередом, никакого вреда от этого не будет.

Зейнаб отвела его руку. Вытерев слезы, она изучающе посмотрела на отражение обоих в зеркале: на нее глядела супружеская чета, в которой каждый из супругов жил в своем мире.

– Устад-сахиб, – заговорила она с ним сухо, как с чужим, – я сделаю так, как ты велишь. Но надеюсь, ты не будешь обещать дочери того, что в действительности окажется невозможным.

Мохан и Самир разложили большие стеклянные бутыли с иттарами сандала, хны, жасмина и плюмерии по трем деревянным ящикам и надежно привязали груз к багажнику велосипеда. Вивек вот уже две недели как уехал в Хайдарабад, и в его отсутствие Самир отвечал за ежемесячную доставку в магазин «Кох-и-нор» в районе Шахдара, который многие годы торговал иттарами семьи Видж. Когда Самир был поменьше, Вивек непременно брал его с собой в поездки по работе – за удом в Ассам, за кеурой в Ориссу, за митти в Каннаудж, – но в этот раз Самир остался, так как был занят в магазине уже полный день.

Едва он вышел из магазина на улицу, его тут же обдало волной летнего жара. Отец вручил ему пузырек с ветивером; Самир вытряхнул несколько капель зеленой жидкости на ладони и коснулся висков, ключиц, помазал за ушами и чуть ниже затылка, где уже выступил пот. Мать всегда говорила: «В Лахоре с его удушающим зноем только ветивер и освежает».

– Ну вот, уже легче, – сказал он, отдавая пузырек отцу.

– Возвращайся скорей, путтар. Мама сегодня осталась дома, так что в магазине только мы с тобой.

– Джи, баба.

И обещал вернуться к обеду.

Он легонько покачал велосипед из стороны в сторону: проверить, что во время поездки по городу ничего с него не свалится; убедившись, что все в порядке, он поехал. Минут сорок он пробирался через шумный и суматошный Старый город и наконец выехал к северному берегу Рави. Крутя педали по маршруту, указанному ему отцом, Самир проехал поля: сначала цветочные, затем пшеничные, потом – полосы зеленой растительности – и оказался перед магазином иттаров «Кох-и-нор».

– Намасте, Пран-сахиб.

Поставив велосипед у магазина, Самир поприветствовал пожилого господина, который сидел у входа с газетой; свободно свисавший конец его тюрбана был перекинут через плечо.

– А, Самир-бета, намасте. Где же твой дядя? – Старик расплылся в беззубой улыбке.

– Тайя-джи поехал в Хайдарабад за партией духов сафа-марва[91] и кхашиш[92]. Если пожелаете, можете заказать их в следующий раз, это приятные летние иттары, – предложил Самир.

– А что, и закажу, – ответил старик. – Много лет назад придворный парфюмер хайдарабадского низама[93] приезжал к нам с флаконами божественных духов кхашиш, которые он составлял в своем магазине возле Чарминара[94] еще в конце 19 века. Дело его процветало, оно пережило даже страшное наводнение, когда река Муси затопила город. Так тот парфюмер рассказывал, что в месяц рамадан весь Старый город бывал пропитан волшебным ароматом этих самых духов с сильной цветочной нотой.

В голосе Прана-сахиба Самир уловил все ту же нотку ностальгии, которую частенько замечал у деда. Он принялся сгружать с велосипеда ящики, обращаясь с ними аккуратно, чтобы не разбить бутыли.

Старик, обтирая лицо свободно висевшим концом тюрбана, крикнул подростку, помогавшему в магазине:

– Ойе, Каранбир, принеси-ка шербета или там розовой воды… Молодой человек ехал на велосипеде из самого Лахора… это по такой-то жаре… уф-ф… – И обмахнулся газетой.

Через четверть часа Самир, отдохнув и утолив жажду, сел на легкий без груза велосипед и пустился в обратный путь; однако, проезжая душистые поля, не удержался и сделал остановку, чтобы полюбоваться ими. Местечко Шахдара, как и Паттоки, было знаменито своими розовыми полями, и, хотя сорт был не таким впечатляющим, как дамас-гулаб, иттар из него получался вполне приличный. Следующий урожай будут собирать не раньше осени, поэтому Самир пошел напрямую через кусты, на ветках которых то тут, то там начинали уже проглядывать маленькие розовые бутоны. По краям поля были обсажены грядками низких душистых трав; Самир шел, ведя рядом велосипед, и вдруг наткнулся на дикие заросли священного базилика. В этом высоком растении с вытянутыми листьями на волосистом стебле, цветущем темно-фиолетовыми цветками, легко было признать тулси. Еще до рождения Самира оно уже росло во дворике «Видж Бхавана», и теперь он каждый день ходил мимо этого на вид обычного растения. Но сегодня базилик впервые встретился ему не в привычной домашней обстановке, а на розовом поле, где его аромат витал среди нарождающихся роз. И Самир посмотрел на это растение другими глазами. Аромат дикорастущего базилика показался ему пряным, теплым и навевающим грусть, он вызывал в памяти традиции и ритуалы. Самир растер листья и пожевал их: вкус оказался пикантным, похожим на чесночный, горьковатым и травяным. Улыбаясь самому себе, Самир сорвал несколько стеблей и сунул в карман. Через час он уже вернулся в Анаркали.

В магазине Самир застал отца за его привычным занятием: раз в неделю он наливал розовую воду в высокую бутыль для мавлави[95] местной мечети. Самир перекинулся с ним парой слов и прошел вглубь магазина. Достав из кармана густо обросшие листьями стебли тулси, он положил их на прилавок. Тем временем Мохан закрыл ставни, запирая магазин на перерыв, и подошел к сыну с металлической коробкой для обеда в руках. На заднем плане звучало радио Вивека, теперь его включали скорее по привычке.

– Ух ты, тулси! – Отец, подобрав один из стеблей, улыбнулся. Поднес к носу и вдохнул его в общем-то ничем не примечательный запах с тем же восхищением, что и совсем недавно его сын.

– А ты знаешь, что бабушка очень любила эту траву? Это она посадила тулси, который все еще растет у нас во дворе.

Самир смотрел, как отец открывает коробку и раскладывает по мискам острый соус кади, рис, лепешки роти и лук. Они с отцом редко оставались наедине, делали что-то вместе. Их всегда было трое – Вивек, Мохан и Самир, и в отсутствие дяди юный парфюмер испытывал в обществе отца крайнюю неловкость. Но отец, если и испытывал то же самое, умело скрывал это, потому что продолжал с жаром рассказывать о священном растении.

– Вообще этот базилик хорошо сочетается с сандалом, чем мама и пользовалась. Она готовила свежую пасту из сандала, толкла в ней листья тулси и наносила кашицу на лицо и руки. Ну, может, добавляла чуточку мелии и другие травы.

– Она тоже была парфюмером? – поинтересовался Самир. Ему вдруг пришло в голову: что, если это ее необычайно острое чутье унаследовал сначала дядя, а потом и он сам?

– Она была чудесной женщиной, путтар. Но в парфюмерии как таковой она, насколько я знаю, была не очень-то сильна. Она заболела внезапно и умерла молодой. Но пока была здорова, работала бок о бок с дедушкой, и это во времена, когда женщинам и выходить-то из дома не дозволялось. Она была образованной, свободной и красивой. Лилавати, так ее звали.

Мохан помолчал, на лице его мелькнула печальная улыбка; потом он продолжил:

– Всякий раз, когда я слышу запах сандала или тулси, тут же вспоминаю ее.

Самир никогда не видел, чтобы отец так тосковал по прошлому, он всегда производил впечатление человека практичного и прагматичного. Самира удивило, что отец способен так тонко чувствовать запахи, раньше ему казалось, что это умеет лишь дядя. Воспоминания отца также были связаны с запахами, и это поразило Самира, заставило взглянуть на отца по-другому. Растерянный Самир не знал толком, что сказать.

– Ты… скучаешь по ней? – спросил он наконец.

– Да, – ответил отец. – Очень.

Снова установилась тишина. И отец, и сын хранили молчание, и понемногу тишину заполнило звучавшее фоном радио. В сводке новостей рассказывали, что война почти докатилась и до Индии. Британские и индийские солдаты успешно отразили в Бирме крупное наступление японцев, противника на Дальнем Востоке, но передавали также и о фактах изощренной пропаганды, к которой прибегают японцы, стремясь склонить индийцев на свою сторону, о пытках сикхских солдат, о тяжелых, с многочисленными потерями боях. Мохан был уверен, что именно эти нескончаемые сводки о военнопленных, подробности кровавых сражений вынудили брата уехать в Хайдарабад. Раздосадованный, он потянулся и выключил радио; Самир обернулся к нему и спросил:

– Баба, как получилось, что ты не пошел воевать вместе со старшим братом?

Озадаченный Мохан приподнял брови: Самир никогда не спрашивал о войне.

– Ну, то есть, баба… Я ничего не знаю о тех временах, и вот мы снова воюем. Столько наших людей сражается по всему миру… Может, и нам не стоит отсиживаться в стороне, а отправиться туда? Что толку возиться с духами в разгар войны? – Самир махнул в сторону магазина.

Мохан не торопясь разложил каждому его порцию обеда, передал сыну стакан холодной воды.

– Тридцать лет назад, когда тайя-джи отправился воевать, он был полон энтузиазма, совсем как ты сейчас. И хотя поначалу записался добровольцем из желания увидеть мир, постепенно им овладело убеждение: он просто-напросто обязан принять участие в войне. Потому что мир полыхал в огне, потому что одно дело орудовать линейкой, отмеряя ткань в отцовом магазине, и совсем другое – орудовать прикладом, сражаясь в рукопашной с врагом. Да и к чему весь этот шелк и атлас, когда в мире некому станет носить одежду из этих прекрасных тканей?

Самир энергично кивнул.

– Но ты не представляешь, как эта война искалечила его. То, что случилось с твоим дядей там, на чужбине, известно ему одному. На долгие годы он исчез, пропал, оставаясь лишь в нашей памяти, дошло до того, что мы уже не сомневались – он сложил свою голову в бою. Дед отправлял одно письмо за другим, о чем только не писал – о наших домашних делах, о пошатнувшейся торговле тканями, даже о внезапной смерти бабушки… но письма оставались без ответа.

И когда Вир-джи наконец вернулся, это был совсем другой человек. Он выглядел и вел себя иначе, он одевался на европейский манер, у него были новые привычки. Он все время молчал, боялся окружавшего его мира, вел себя настороженно по отношению к другим. Единственный раз, когда я разглядел в нем подобие прежнего Вивека, случился тогда, когда он, как это ни странно, заговорил о парфюмерии, которой прежде никогда не интересовался.

Мохан подошел к полке, снял с нее флакончик и поставил на стол между собой и сыном.

– «Мушк-дана, амбретта». Это были первые слова, которые я услышал от брата после шести лет его отсутствия, с тех пор как он ушел на войну. Я не могу сказать тебе, путтар, что случилось с ним в чужих краях, я не знаю, где он обучился парфюмерному делу, не знаю, как это произошло и почему. Но скажу одно – именно искусство составления ароматов вернуло нам прежнего Вивека.

Мохан откупорил стеклянную пробку и вдохнул. В застоявшемся воздухе разлилось тепло, приятно запахло мускусом и орехом.

– Порой кажется, что все пропало, мир рухнул в тартарары, но стоит посмотреть на что-то красивое, вдохнуть знакомый аромат, и становится легче.

Он передал пробку Самиру и смотрел, как сын, закрыв глаза, вдыхает запах.

– Вот почему наше ремесло не просто важно, а прямо-таки необходимо. Мы даем возможность тому, кто уже на грани, ненадолго отдохнуть от этого мира, который способен свести с ума. Аромат – это спасение, прибежище, храм. Я, сынок, вовсе не парфюмер. Даже не мастер перегонного цеха. У меня нет того дара, какой есть у брата, у тебя, совсем нет, я даже иногда задаюсь вопросом: а какой от меня прок нашему семейному делу? Но за те годы, что я провел в этом магазине, я осознал: запах имеет силу и способен убеждать, он может рассказывать истории и вызывать эмоции.

С любовью погладив сына по щеке, он дал ему совет:

– Сынок, не позволяй враждебному миру обесценить доставшийся тебе дар; никогда не пренебрегай своим острым обонянием, не умаляй его силы. Наше обоняние, хоть многие и считают его чем-то второстепенным, – явление удивительное: оно сохраняет близкие отношения, сохраняет преемственность поколений и, конечно же, память.

Улыбаясь, он взял для примера стебли священного базилика:

– Вот хотя бы аромат тулси. Какие бы воспоминания, связанные с матерью, ни посещали меня, именно ее запах возвращает в детство.

Потрясенный щемящей грустью, прозвучавшей в словах отца, Самир согласно кивнул.

– Помнишь, путтар, тот день на берегу Рави и тот флакон туберозы? Знаешь, почему у тебя тогда показались слезы, почему этот иттар так тебя тронул?

Молодой человек пожал плечами.

– Мы еще только находимся в утробе матери, а нашу жизнь уже определяют запахи. Сандал, тулси, мелия – это то, что связывает мою жизнь воедино, что вызывает воспоминания о матери. Масло из семян амбретты много значит для нашего Вивека. Но в твоем случае это тубероза, и только она. Ты никогда не задумывался, почему дядя подарил тебе именно этот иттар?

И снова Самир посмотрел на отца непонимающим взглядом.

Мохан улыбнулся мягко, почти застенчиво, его голос приобрел мечтательный оттенок:

– Дело в том, что мать, пока носила тебя, занималась туберозой. Работала до последнего, до самых родов: отрывала цветы от стеблей, разбирала по сортам, оставляя лучшие, делала гирлянды. И вот она сидела посреди моря восковых, ослепительно-белых цветков и свежих зеленых листьев, а младенец внутри нее тоже был окружен пьянящим ароматом туберозы. Тубероза сопровождала ее… Ну а с ней – и тебя.

Самиру даже стало не по себе, по коже побежали мурашки. Глаза снова заволокло, совсем как тогда, в 1937 году, на берегу Рави. Он робко улыбнулся.

– Существует тесная связь между запахом и эмоциями, потому что они образуются в одном и том же отделе мозга. – Мохан положил руку себе на макушку, обозначая место, где чувства сходятся в одной точке. – Это все Вир-джи мне объяснил. Как я понял, внезапное появление запаха возвращает нас к тому моменту, когда мы впервые почувствовали его. Аромат туберозы стал известен тебе задолго до того, как ты познакомился с ним в сознательной жизни. Всегда доверяй своему обонянию, Самир. Пусть оно ведет тебя, дает тебе силы, приносит счастье. Научись обращаться с ним и добивайся всего, что тебе дорого.

От чувства неловкости, преследовавшего Самира в этот день, не осталось и следа. Оказалось, отец с его обыкновенным носом ориентировался в мире запахов, понимал их воздействие на человека гораздо глубже, чем он, Самир.

Все еще улыбаясь, юный парфюмер закрыл глаза: он решил последовать родительскому совету. Помня о невероятном свойстве запаха, он вообразил место, где ему покойно. Глубоко вдохнул – так дышат влюбленные, испытывая полноту чувств, – и, забыв о враждующем мире, призвал запах своей возлюбленной.

Во вторник, 8 мая 1945 года, газеты по всему миру трубили: враг повержен, Вторая мировая война в Европе закончилась. Но праздновать победу было рано: на Востоке, где тысячи солдат союзнических войск, в том числе и индийцы, по-прежнему сражались, где тысячи томились в заключении, война продолжалась.

И все же Вивек, направляясь этим утром в Анаркали, снова шагал прежней упругой походкой; впервые за долгие годы ощущение тревоги, следовавшей за ним по пятам, точно тень, сменилось облегчением. В передовице «Таймс оф Индиа» день был объявлен выходным: некоторые города праздновали победу. Государственные школы и учреждения тоже не работали; по дороге парфюмеру встретились радостные подростки, носившиеся по улицам.

– Джит гайе, хам джитгайе! – выкрикнул один; остальные окружили его, пританцовывая. – Мы победили!

Вивек, смеясь, подошел к ним и спросил, где это они победили.

– Кьяджитгайе, бхай?

– Бритиш джангджитгайе! Хитлерхаргайе!

Владелец магазина на углу, наблюдая за весельем ребятни, с усмешкой заметил:

– Ойе! Это они победили, там, воюя в чужих краях. Вы-то тут при чем?

– Аре, чача, – улыбаясь во весь рот, ответил один парень, – англичане нам обещали. Мы поможем им победить, они дадут нам свободу. Азади!

Позднее в этот день Мохан и Вивек слушали по радио, как толпы народу стекались к Тадж-Махалу, как на улицах Нью-Дели устраивали марши и парады в честь победы. Вечером, в половине девятого, когда братья уже закрывали магазин, они услышали выступление британского премьер-министра Уинстона Черчилля, переданное службой иновещания «Би-би-си». Он щедро расточал похвалы союзникам, несмотря на то что еще предстояли тяжкие восстановительные работы не только в Англии, но и в других странах.

«Вперед, Британия! – провозгласил он и, не делая паузы, закончил: – Да здравствует дело свободы!»

Мохан насмешливо хмыкнул:

– Вот только не нашей.

Еще неизвестно, означает ли конец этой войны начало свободной жизни для Индостана, но Вивеку вспомнился подросток, встреченный этим утром, и его слова эхом отозвались в нем.

На фоне всех этих событий Вивек предложил уехать в июне на несколько недель из города. Ему не терпелось сбросить бремя войны, слишком хорошо знакомое и давившее, и он искал встречи с тем единственным человеком, кто мог вернуть его к жизни. И вот однажды утром, за три месяца до восемнадцатилетия Самира, Вивек и Мохан вместе с ним, молодым человеком, сгорающим от любопытства, сели на поезд «Фронтир Мейл». Это был самый роскошный экспресс, пущенный британцами еще в 1928 году; он соединял между собой территории от Бомбея до Пешавара, находившегося вблизи фронтира, границы британского владычества в Индии, откуда и пошло название поезда; останавливался же он в крупных городах: Барода[96], Дели, Лахоре. Благодаря тому что на железной дороге работал один старинный приятель Мохана, им удалось раздобыть билеты в вагон среднего класса.

– Баба, так куда мы все-таки едем? – Самир добрую половину пути не давал отцу покоя.

Братья сказали ему только то, что едут на две недели. В их отсутствие мать и дед будут присматривать за магазином иттаров, а Усман – за перегонным цехом.

Отец рассмеялся; Вивек потянулся и легонько щелкнул племянника по носу.

– Будем, путтар, выяснять, чем пахнет дождь!

– Так до первого дождя еще не одна неделя, сезон муссонов еще далеко, – возразил Самир.

– Дождь не только проливается над головами, – загадочно ответил отец. – Можно обнаружить дождь у себя под ногами, в земле. Посмотрим, чем пахнет дождь, добытый из земли.

У Самира аж в носу защекотало от предвкушения чего-то интересного.

– Самир, когда к чему-то принюхиваешься, всегда иди от земли, – учил Вивек. – Мы с ней одно целое: с почвой, глиной, полями, даже камнями. Земля, митти, дхарти, бхуми, замин… Как бы мы ее ни называли, она будоражит наше воображение и вдохновляет.

Похоже, тирада, которую он выдал, привлекла внимание пассажиров по соседству. Тот господин, что сидел напротив, из сикхов, одобрительно кивнул – оказалось, он работает на земле и всей душой предан своему делу.

Поезд уже подъезжал к Дели, когда Вивек заключил:

– И вот что, путтар: где бы ты ни оказался, хоть на другом конце света, от этой земли тебе не убежать, она вошла в твою плоть и кровь.

Самир не очень понял, но ему стало любопытно.

В Дели все трое пересели на поезд Ост-Индской железной дороги, который несся стрелой через Объединенные провинции и доставил их в Лакхнау. День постепенно гас, переходя в сумерки, и уже на закате они наняли тангу и потом еще почти три часа добирались до города Каннаудж, парфюмерной Мекки Индостана. Они уже приближались к окраинам города, и тут Самир принюхался: в воздухе появились едва уловимые нотки кустарника мехенди, источника хны, а еще – жасминовых плантаций. Итак, они приближались к таинственному месту назначения: Вивек показывал вознице танги дорогу. Мохан же все спал, он заснул сразу, едва только они выехали из Лакхнау.

Утром следующего дня Самир наконец повстречался с тем самым парфюмерным мастером, о котором столько слышал. Кхушбу Лал, чье имя как нельзя более подходило для такой профессии, – кхушбу значило «аромат», – приветствовал их на пороге своего парфюмерного магазина. Вивек, впервые увидевший Кхушбу Лала в 1903 году в Анаркали еще десятилетним мальчиком, а потом – в 1920 году, уже когда вернулся из вилаята, почтительно коснулся ног старика, выражая ему свое уважение. Не один десяток лет миновал с тех пор, как Кхушбу Лал, некогда легендарный парфюмер со смелыми идеями, оставил суматошный Лахор и переехал в славящийся стилем Каннаудж, став тонким знатоком по части ароматов. Несмотря на преклонный возраст, чутье у него оставалось, как и прежде, отменное.

Семейство занималось производством иттаров издавна, еще когда самого Кхушбу Лала и в помине не было. Начал дело его дед в середине XIX века; со временем он сделался самым крупным в Индостане производителем древесного, с ноткой дыма и кожи, масла ципреола и бархатистого сандала. Миновало уже без малого столетие; у Кхушбу Лала, патриарха семьи и главы семейного дела, появились помощники: сын и внук.

– Давайте-давайте, заходите, – пригласил за собой старый парфюмер. Его покрасневший рот был полон бетеля, старик шел, припадая на клюку. – Мы только что приготовили свежий шербет из кхаса.

Самир вошел; комната была напоена ароматами кедра и лемонграсса. Его подвели к низенькой кушетке и усадили. Кхушбу Лал сел перед ним; светло-зеленая курта мягко облегала его округлый живот. Принесли шербет, и Самир взял свой стакан. Кхушбу Лал подался вперед, стремясь рассмотреть молодого человека, при этом он продолжал жевать листья бетеля, и голос его звучал глухо, неразборчиво.

– А ты, должно быть, Самир? Добро пожаловать в наш парфюмерный город, наш сугандхиттапобхуми.

– Сугандхиттапобхуми?

Кхушбу Лал потянулся за плевательницей и сплюнул красную от бетелевого сока слюну. Он откашлялся, собираясь начать длинную историю, но вдруг усмехнулся, окидывая взглядом Самира, одетого на западный манер, с зачесанными назад волосами, вылитую копию своего дяди.

– Знаешь, я был семилетним мальчишкой, когда отец взял меня с собой в кашмирские горы, и там я впервые столкнулся с дурманящим, сводящим с ума ароматом мускуса кастура. Вот тогда я понял, что в жизни мне предназначено идти дорогой парфюмера. Здесь, в Каннаудже, из поколения в поколение передают искусство приготовления традиционного иттара, и, как бы далеко ты ни ушел, одного дуновения аромата достаточно, чтобы вернуть тебя обратно к истокам. Не забывай об этом. Все, что я знаю, я знаю благодаря отцу и деду. Я рожден, чтобы стать парфюмером, так же как и ты.

Он указал на Вивека, прежде чем продолжить.

– Да, сугандх, ты знаешь это слово – аромат. А тапобхуми – это то самое место, где ищешь просвещения и озарения. Каннаудж – это земля, в которой знают все об ароматах, сюда съезжаются парфюмеры со всего мира.

Кхушбу Лал попросил Мохана передать один из тех куппи размером поменьше, что стояли в углу, и, держа его в руках, продолжал:

– А вот здесь – то самое, чем Каннаудж действительно славится в наши дни. – Откупорив флягу из кожи, он предложил Самиру понюхать.

– Агар замин се кои шаярибанти хо, то вахимиттиитаркикхушбу хей, если бы существовала такая идеальная эссенция, какую можно было бы извлечь из самых недр земли, она напоминала бы по запаху миттииттар.

Кхушбу Лал, необычайно энергичный для своих восьмидесяти пяти лет, вел их узкими улочками древнего города к старой яме с водой, называемой «талаб». Пока они кружили по переулкам, он рассказывал им, что, хотя сейчас осталась всего лишь пара сотен семей, которые продолжают кропотливый труд перегонки традиционным способом, все в Каннаудже так или иначе связаны с парфюмерным делом. Даже вода в городских сточных канавах благоухала, потому что туда сливали остатки того, что производилось в многочисленных перегонных цехах, – об этом Самиру сообщил его нос, когда они проходили мимо.

А яма, служившая когда-то для сбора воды, оказалась высохшей и перекопанной вдоль и поперек. Одно время глина из этой ямы, густо сдобренная минералами и передававшая вкус земли, шла на изготовление горшков. Горы использованных и выброшенных гончарных изделий источали такой аромат, что даже местная домашняя живность приходила в крайнее возбуждение. В преддверии сезона муссонов, когда от земли шел особенно сильный запах, парфюмеры нанимали гончаров, и те лепили и лепили горшки из глины, добытой в таких вот ямах, ставших источником миттииттара, этого изначального, первобытного аромата земли.

Войдя в помещение, где происходила перегонка, Самир как будто перенесся назад в прошлое: Кхушбу Лал и его работники не только сохранили старинные орудия своего ремесла, но и собрали их столько, сколько ни у кого не было. Многочисленные перегонные аппараты, напоминавшие закопченные купола, работали все одновременно – от жара у Самира аж в глазах защипало.

«Видел бы все это Усман!» – подумал Самир.

Сладковатый дым поднимался к небу, в то время как мужчины, действуя так же сноровисто, как Ариф и Джамил, работали с сырьем, извлекая эфирные масла из цветков, трав, древесины и пряностей. Если представить, будто парфюмер выступает в роли рассказчика истории, то в своем рассказе он основывается на тех самых занимательных подробностях, что предлагает ему мастер-перегонщик. И хотя те, кто занят перегонкой, чаще всего остаются в тени, каждый из них владеет только ему одному известными тонкостями ремесла.

В одном углу шел процесс получения миттииттара. Точно так же, как повар, готовящий бирьяни, зачерпывает рис из огромного котла, так и перегонщик загружает лопатой глиняные кругляши и горшки в дегх – дистилляционную установку из меди. Затем заливает в него воду и закрывает крышку, запечатывая установку ароматной сукновальной глиной. Мужчины двигались стремительно, легко поспевая за работающими аппаратами, и Самиру вдруг страсть как захотелось присоединиться к ним, влиться в их команду.

Спустя несколько часов, когда весь аромат из глины был извлечен, мужчинам семьи Видж продемонстрировали чан с разведенной жидкостью землей. Теперь ее распределят по кожаным сосудам куппи и оставят настаиваться, а после разольют по флаконам и разошлют для продажи во все уголки страны. И как знать, может, морозным зимним днем или днем знойным летним кто-нибудь откупорит флакон с митти и вспомнит, что это за благодать, когда на землю проливается дождь.

Две недели прошли, и вот уже Самир покидал Каннаудж, увозя муссон в кармане.

Пока троица отсутствовала, в политической жизни страны произошли некоторые события: лидеры Конгресса, заключенные в 1942 году в тюрьму в результате провозглашенной кампании «Вон из Индии!», были наконец отпущены на свободу. Однако пока они томились за решеткой, пустоту на политической арене заполнила собой Мусульманская лига. Дискуссии о религиозном самосознании вспыхнули с новой силой, но теперь любое упоминание о независимости сводилось к одному: к идее раздела страны.

В августе 1945 года на японские города Хиросиму и Нагасаки сбросили атомные бомбы; на этом Вторая мировая война закончилась. Индийские солдаты, задействованные в боях на Дальнем Востоке, добрались домой, привезя сувениры, армейские байки и раны, полученные на полях сражений. Лишь один из братьев-сикхов из касты алувалия, живших по соседству с «Видж Бхаваном», вернулся из Бирмы. Сидя у себя на ступеньках крыльца, он показывал Самиру бурый от крови лоскут ткани, которым перевязывал рану младшего брата, оказавшуюся смертельной. Пока они разговаривали, из окна на них смотрел Вивек, и сердце его в который раз сжималось от щемящей тоски.

В это утро Фирдаус отмыла руки дочиста, избавившись от малейших следов чернил и краски на пальцах и под ногтями. Она перекинула волосы на одну сторону и, как обычно, стала заплетать. Заплетя косу до половины, Фирдаус остановилась. Из зеркала на нее глядела худенькая невзрачная девушка. Белый сальвар-камиз из хлопка, который она выбрала для особого случая, не очень-то шел к ее бледной коже, и она подумала, что, может быть, розовая дупатта спасет положение. Вздохнув, Фирдаус не стала заплетать косу, а распустила волосы: они свободно легли по плечам, обрамляя лицо. «Так лучше, женственнее», – подумала она.

Потом потянулась за бронзовым флаконом с сурьмой, который мать когда-то купила для дочери; она ею почти не пользовалась. Отвинтив крышку, Фирдаус вынула длинную палочку сурамчи для нанесения сурьмы. Приблизив лицо к зеркалу и приоткрыв губы, Фирдаус аккуратно нанесла сурьму на веки. И глаза, обычно светло-фисташковые, с подведенным нижним веком преобразились в темно-зеленые. Стерев лишнее, Фирдаус даже удивилась: такой пустяк, а как украсил! Когда Фирдаус была маленькой, мать подводила ей глаза. «Сурмагин» – так называла она дочь: «Насурьмленные глаза».

«Понравится ли ему? – мучительно раздумывала Фирдаус. – Заметит ли вообще?»

Шел 1946 год; этим летом она поступила в Исламский колледж для девочек на Купер-роуд, находившийся за пределами Старого города, где преподавали исламскую литературу. Фирдаус станет первой в семье женщиной, которая пойдет учиться в колледж; задумав отметить это событие, девятнадцатилетний парфюмер заручился согласием отца Фирдаус, чтобы повести ее на прогулку одну, без сопровождения. Что тоже происходило впервые. Это был обдуманный шаг, говоривший о серьезных намерениях.

Она плотнее завинтила вдетую в нос серьгу-гвоздик с бриллиантом, надела два серебряных браслета и покрыла голову и плечи розовой дупаттой. Прежде чем выйти из дома, опустила в свою тканую сумочку маленький белый конверт. Всю дорогу, все десять минут, что отделяли их дом от мечети Вазир-Хана, она шла, улыбаясь. И вроде день как день, но все вокруг казалось не таким, как обычно. Солнце светило ярче, крупные красные цветы хлопкового дерева усеивали землю, и она походила на красное море, даже шум и гам рынка Кашмири Базар звучали как жизнеутверждающая симфония.

Когда Фирдаус вышла к мечети, Самир уже дожидался ее. Одетый в коричневые брюки и белую рубашку с подтяжками, он держал рядом с собой велосипед и беседовал с ее отцом. Она подошла к ним; они к тому времени закончили говорить. Отец, улыбнувшись дочери, потрепал ее по щеке; он велел Самиру привести Фирдаус домой до призыва к молитве магриб.

Чувствуя на себе взгляды со всех сторон, Самир и Фирдаус молча пересекли пыльную площадь-майдан перед мечетью и вышли на улицу, которая вела к Делийским воротам. Фирдаус теребила конец дупатты и посматривала украдкой в сторону Самира; наконец ее насурьмленные глаза встретились с его глазами.

– Что же ты, так ничего и не скажешь? – поддразнила она его. – А в письмах такой красноречивый.

– Сегодня у меня нет слов, – признался он, все еще не веря, что день принадлежит им.

Алтаф стоял у входа в мечеть и смотрел вслед Фирдаус и Самиру, пока они не скрылись из виду. Он все никак не мог решить, рад он этому свиданию или нет, и медленно побрел назад к классу, отгоняя тревожные мысли. Ризван Алам, видевший молодую пару, ворвался к каллиграфу, застав его врасплох.

– Алтаф-миян, что же это ты творишь?

– Что такое, устад-сахиб?

– Твоей дочери уже семнадцать, невеста на выданье. Кто возьмет ее в жены, когда узнает, что она шлялась по городу. И с кем, с индусом! – выпалил он, точно ядом плюнул.

Возмущенный Алтаф резко втянул носом воздух.

– Декхие, устад-сахиб, мы с тобой по-разному смотрим на эту ситуацию. Лучше оставим все как есть.

– На эту ситуацию, говоришь? Ситуация серьезней, чем тебе кажется, миян. И твой отец согласился бы со мной. Если англичане все-таки дадут нам независимость, эти кафиры не допустят, чтобы у нас, мусульман, было что-то свое.

«Кафиры», неверные. Иными словами, те, другие.

А Ризван Алам все распалялся:

– Вот увидишь, они нас прикончат. Хамари салах ло, последуй моему совету: голосуй за Пакистан. Присоединяйся к Мусульманской лиге. Присоединяйся к своим. – Он жестом показал на толпу вокруг мечети.

Оставив замечания старого каллиграфа без ответа, Алтаф холодно кивнул и вернулся в класс. Оказавшись в тишине, среди бумаг и чернил, он с облегчением выдохнул, как будто только что был на волосок от опасности. Но он боялся признаться даже самому себе, что в сердце у него уже поселился страх и начал медленно, как опухоль, расти. Слова Зейнаб и вторящие им эхом слова Ризвана слились в один мощный предостерегающий глас. Но Алтаф надеялся, что все же принял верное решение.

Дойдя до каменной арки Делийских ворот, Самир запрыгнул на велосипед и придержал его для Фирдаус. Никогда еще расстояние между ними не сокращалось настолько, и когда он помогал ей забраться на велосипед, у нее дух перехватило. Ее сердце стучало так громко, что, казалось, он услышит. Она села боком позади Самира, поправив камиз и вытерев о ткань холодные и влажные от пота ладони.

– Куда едем? – спросила она, заткнув края дупатты за уши.

Самир загадочно улыбнулся:

– Увидишь.

Они выехали за пределы Старого города, и вот уже их приветствовал новый, современный Лахор с оживленным, в три полосы, дорожным движением. Велосипед катился, рассекая знойный воздух; дупатта слетела с головы Фирдаус, и ее волосы развевались на ветру. Она засмеялась. Впервые за всю свою жизнь она почувствовала: ничто ее не сдерживает, она свободна как птица, как облако, как сорвавшийся с ветки лист. До сих пор она сидела с руками, сложенными на коленях; теперь же, чтобы не упасть, решилась положить их на плечи Самира.

Вскоре они подъехали к Молл-роуд: эту длинную дорогу проложили еще в 1851 году, соединив Анаркали с мавзолеем суфийского святого Миана Мира. Фирдаус поражалась тому, как просторны улицы в новых районах по сравнению с тесными, запутанными улочками старых кварталов, где она выросла. Они ехали, обгоняя повозки, верблюдов, лошадей; рядом, по широким тротуарам, прогуливались люди. Они проезжали мимо английских мем-сахиб[97] и сахибов, которые восседали в машинах с шофером, мимо статуи королевы Виктории, салонов с выставленными на продажу автомобилями, величественных зданий в колониальном стиле, кинотеатра «Ригал Синема» и, наконец, оказались на месте.

Модный ресторан «Стандарт» открылся в 1939 году, его посещали как индийцы, так и англичане. Пока Самир возился с велосипедом, Фирдаус ждала, нервно теребя конец дупатты. Она огляделась по сторонам: местность оказалась знакомой – совсем недалеко находился ее колледж. Наконец Самир надежно пристроил велосипед возле стены, и они вместе вошли в ресторан. Их проводили к столику в самом конце зала, подальше от обычных для этого времени посетителей.

«Десертная тарелка» за фиксированную цену включала в себя столько чашек чаю, сколько посетитель мог выпить, и столько пирожных, булочек, бутербродов и пирожков, сколько он мог съесть. Самир улыбался всякий раз, как Фирдаус пробовала что-нибудь новенькое: кусок шоколадного пирога, сэндвич с огурцом, фруктовую корзиночку. Этот мир за пределами мира традиционного, ограниченного бумагой и чернилами, мечетью и каллиграфическим классом, показался Фирдаус обещанием той новой жизни, какая ожидает их с Самиром в будущем. Улыбка не сходила с ее лица; она взяла чашку отпить чаю с молоком и встретилась с Самиром взглядом.

В ответ он вынул из кармана бархатный мешочек и, положив на столик, придвинул к ней.

Взяв мешочек, она поинтересовалась, что в нем.

– Ну… в общем, это тебе, – волнуясь и запинаясь, пробормотал он. – Духи из туберозы, я работал над ними не один год.

– Не один год?! – поразилась она.

Развязав тесемки мешочка, Фирдаус вынула флакон духов, непохожий ни на один из тех, что ей до сих пор встречались. Он был изысканной формы, весь покрытый золотой филигранью. Изящные цветы, изогнутые листья и переплетенные стебли завораживали, и она невольно провела кончиками пальцев по выпуклой поверхности флакона.

Самир, сидя напротив, смотрел на нее с улыбкой. Несколько недель назад он, не будучи уверен в том, как оценит его работу дядя, решил сначала показать духи матери. Савитри, едва вдохнув, сразу поняла: этот аромат с сильной цветочной нотой сердца предназначен для любимой девушки. Для Фирдаус. Спустя несколько дней она зашла к Самиру в комнату с изящным, ручной работы, золотистым флакончиком, достойным вместилищем для его духов; это был старинный сосуд, ничего подобного у них в магазине не продавалось. Гадая, где это мать раздобыла такую вещицу, Самир с радостью принял флакон.

Время шло, а Фирдаус еще даже не отвинтила крышку флакона. Самир нахмурился, нервничая.

– Это самые первые мои духи, – сказал он. – Я придумал их для тебя.

Она из вежливости открыла флакон и послушно втянула носом.

– Чудесные, просто чудесные! – выпалила она, вспомнив, как мать отзывалась об иттарах из магазина семейства Видж.

Самир пристально посмотрел сначала на нее, потом на флакон.

– Не понравилось. – От обиды его голос прозвучал сдавленно. – Ничего, я придумаю другие. – Он вспомнил аромат, перебивавший запах убтана, которым пользовалась Фирдаус. – Тебе больше нравится роза. Угадал?

Фирдаус, в отличие от других девушек, была равнодушна к цветочным ароматам. Она не любила розу, да и роза ей не шла. Но она знала, что Самир выделяет этот цветок из прочих, и молча кивнула. Юный парфюмер, ни о чем не догадываясь, просиял.

Фирдаус жалела, что не оправдала надежд Самира, ждавшего от нее восхищения; она положила руку на столик и, преодолевая робость, медленно придвинула к нему. Будь она смелее, зашла бы дальше, коснувшись его руки, но из присущей ей скромности она остановилась на полпути – между ними естественной преградой пролегла салфетка. Однако Самир тут же устранил всякое препятствие – он двинулся ей навстречу, и теперь их руки оказались рядом. И никто из окружающих не возмутился, никто даже не заметил. Фирдаус ощущала его легкое прикосновение; волоски на его руке были тонкие и мягкие. «Словно тончайшие ворсинки льна в бумаге ручной выделки», – подумала она про себя. Они молчали, их руки по-прежнему слегка касались, и Фирдаус подумала: запомнятся ли ей эти ощущения? Сможет ли она, вернувшись домой и перенесясь мысленно к этим мгновениям, отчетливо вспомнить прикосновения его руки?

– Почему ты так на меня смотришь? – смущаясь, спросила Фирдаус.

– Просто я… – он замолчал, подбирая слова, – я пытаюсь запомнить тебя.

А разве она, Фирдаус, скрываясь все эти годы под покровом молчания, не делала то же самое? На память тут же пришел тот самый удивительный вечер, когда она разглядывала лицо Самира, насчитав на нем шестнадцать родинок.

Самир вдруг встал из-за столика и, обогнув его, сел рядом с ней. Они сидели в самой дальней части ресторана, скрытые от глаз посторонних, и Самир тихонько попросил ее закатать длинный рукав и протянуть ему руку. Встревоженная Фирдаус уставилась на него; в ее глазах читался испуг.

– Ты не доверяешь мне? – ласково спросил он ее.

С опаской глянув по сторонам, она сделала так, как он просил.

Самир спустил два серебряных браслета ей на запястье и медленно подвернул длинный рукав ее тонкого муслинового камиза повыше локтя. Фирдаус сидела, замерев, не дыша. Она ясно сознавала, что никогда еще не открывала так много. Нервничая, она снова принялась озираться; при глубоком вдохе отчетливо выступали ее ключицы. Они с Самиром сидели, касаясь коленями, у нее дрожали пальцы. Самир нежно провел по ее руке, остановившись на ямке с внутренней стороны локтя.

Он оглядел ресторанный зал. Официанты заняты: одни обслуживали посетителей в зале, другие сновали на кухне. В их сторону никто не смотрел, никого и близко не было.

Самир, держа ее вытянутую руку в своей, склонился и вдохнул там, где ямка локтя. «Представь, будто это остров. Там нет никаких запахов, туда можно попасть ненадолго, чтобы собраться с силами и передохнуть». Она была для него этим самым островом. Губами он слегка провел по ее коже, и его прикосновение отозвалось в ней дрожью. Его дыхание говорило о нежности, чувственности, его прикосновения обезоруживали.

– Это единственное место на теле у человека, которое не имеет никакого постороннего запаха, здесь пахнет только тобой, – объяснил Самир. Он мог спрятаться от всего мира в этой ямке. Он мог нырнуть туда, уйти с головой, раствориться. Вдыхая ее запах, он забывал о времени.

– И как же я пахну? – поинтересовалась Фирдаус.

Он предложил ей самой попробовать, но она отказалась.

– Я хочу знать, что об этом думаешь ты.

Ее запах запечатлелся в его памяти с тех самых пор, как он встретил ее, почти десять лет назад. Глядя ей прямо в глаза, Самир признался:

– Я как будто снова дома. Фирдаус, где бы ты ни оказалась, где бы я ни почувствовал этот запах, там и только там мой приют, мое пристанище.

– И мой, – отозвалась она. – Вахи мери панах хей.

Если у Фирдаус и оставались какие опасения, чувства Самира окончательно их развеяли. Рядом с ним она становилась смелей, его присутствие вдохновляло, давало ощущение надежности.

Она в свою очередь вынула из сумочки подарок: белый конверт.

– Аур йекья хей? – спросил Самир.

– Это тебе от меня. Хамари тараф се, тумхарелие.

Недавно Алтаф сводил жену и дочь в фотоателье возле мечети. Уже много лет он мечтал о хадже в Мекку и наконец скопил достаточно, чтобы всей семьей отправиться в паломничество; дело оставалось за формальностями. В ателье их сняли каждого отдельно на документы для выезда, а потом сделали еще одну фотографию, заставив принять торжественный вид.

Самир раскрыл конверт. С черно-белого фото на него смотрела застывшим, немигающим взглядом Фирдаус: в камизе с белой вышивкой и дупатте, наброшенной на голову, с косой, перекинутой через плечо. Да, это была она. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и единственная родинка на подбородке, Фирдаус и мерцающий гвоздик-бриллиант в носу.

Поднеся фотографию к губам, он поцеловал ее и спрятал в портмоне. Там она, Фирдаус, и останется, навсегда рядом с ним.

Она в ответ ничего не сказала, но его бесхитростный жест тронул ее до глубины души. «Вот так я и хотела бы прожить свою жизнь, – порывалась она признаться Самиру, но ей не хватило смелости. – Я хотела бы, чтобы юность моя прошла рядом с тобой, чтобы старость наступила рядом с тобой. Я хотела бы, чтобы жизни наши, твоя и моя, соединились без единого шва, чтобы твои страхи и мечты стали моими, а мои – твоими». Под столиком она нашла его руку и крепко сжала. «Эта тайная любовь, что выросла в нас за годы… Я хочу, чтобы она выстояла во всех испытаниях». Не в силах произнести все это, Фирдаус лишь надеялась, что Самир догадается, прочтет в ее взгляде, поймет, как глубоко он проник в ее сердце.

Все еще не отрывая друг от друга взгляда, они снова принялись за чай с крошечными пирожными, но невысказанная тревога по-прежнему висела в воздухе.

– Слушай, ты не знаешь, что это за раздел такой? – начала Фирдаус, понизив голос до шепота. – В мечети только об этом и разговоров. Начитаются газет, наслушаются радио, а потом собираются и обсуждают. Иногда поздно вечером слышно, как где-то в районе мечети скандируют: «Пакистан зиндабад!» Где будет этот Пакистан и кто будет это решать?

Самир не знал, что ответить, потому что и сам не особенно понимал.

– Мне страшно, Самир. Страшно за страну, за нас. Кому отойдет Лахор: Индии или Пакистану? Они что, разделят город по улицам: одну туда, другую сюда? А как же студенты из колледжей?

Никто ничего не знал, и они замолчали. Наконец Фирдаус спросила:

– Но тебе ведь не придется уезжать? Обещай, что не уедешь.

Самир тяжко вздохнул; он вспомнил Башира-мияна и пророческие слова Муштака-чачи, вспомнил, как несколько месяцев тому назад брата его друга Сундера выпустили из мирзапурской тюрьмы, а когда он вернулся в Лахор, то примкнул к студенческому движению. Может, поначалу он и выступал против британского правления, но теперь точно так же протестовал против создания Пакистана. Впрочем, Самир решил, что сейчас не время пересказывать все это Фирдаус.

Не стал он тревожить ее и своими опасениями насчет будущего; поглаживая руки любимой, он сказал:

– Да разве можно вот так вот взять и уехать? Наши цветочные плантации, наше семейное дело, в конце концов, наша жизнь – все здесь. Ну и пусть страна будет называться иначе, ведь от этого она не перестанет быть нашей, правда? Индостан там или Пакистан… Мы живем в Лахоре, это наша родина, твоя и моя.

Он улыбнулся ей, их пальцы сплелись.

– Все эти годы я жил ради тебя одной, никто не сможет разлучить нас. Но если вдруг такое случится, обещаю тебе, Фирдаус Хан: мы найдем способ вновь соединиться.

Она улыбнулась ему в ответ одними глазами, блестящими, подведенными сурьмой, зелеными, как фисташка, глазами.

На обратном пути из ресторана «Стандарт» Фирдаус решила сесть на велосипед спереди, и теперь руки Самира, державшего руль, обнимали ее. Схватившись за основание руля, она откинулась, положив голову ему на грудь. Когда они ехали по Молл-роуд, солнце стояло еще высоко, и они добрались по извилистым улочкам до Делийских ворот задолго до того, как прозвучал призыв к молитве магриб. Солнце пылало, озаряя небо оттенками розового и оранжевого; Фирдаус показывала ему дорогу к своему дому, и они проехали прямо рядом с Золотой мечетью. Не обращая никакого внимания на осуждающие взгляды прохожих, пара разделилась. Фирдаус, нисколько не утомившись, несмотря на удушающе знойный день, напевая про себя, вошла в дом; там ее встретила мать, она обмахивалась складным веером панкха.

Зейнаб, узнав, что муж не только разрешил дочери выйти из дома без сопровождения, но и позволил гулять в компании этого молодого индуса, ругалась с ним весь день. Еще в январе женский комитет Мусульманской лиги в Исламском колледже обратился к женщинам, которые собирались голосовать на грядущих выборах провинции. Джинна-сахиб призвал мусульманок бороться за создание Пакистана, разъясняя, что ни один народ ничего не достигнет без поддержки его женской части. На том собрании присутствовали женщины из Дабби Базара, а среди них и Зейнаб, которая шла на выборы впервые. И хотя выборы 1946 года Лига проиграет, зажигательные речи женской части Лиги, в особенности директора Исламского колледжа, произвели на Зейнаб впечатление, и она настоятельно советовала дочери выбрать ее себе в качестве наставницы. После собрания сама мысль о Самире стала для Зейнаб противна.

– Ас-салам-алейкум, амми-джан, – весело поздоровалась с матерью Фирдаус.

Зейнаб лишь буркнула в ответ и продолжала обмахиваться веером; дочь с размаху бросилась на низенький топчан подле нее, утонув в нем.

Мечтательным голосом она сказала:

– Что за чудесный день, мама!

– Перестань, Фирдаус, ты уже не маленькая! – бросила мать.

Радостное возбуждение тут же испарилось.

Отложив веер, мать повернулась к дочери и сказала, глядя ей прямо в глаза:

– Говорю тебе, Фирдаус: ничем хорошим эта дружба не кончится. Заклинаю: прислушайся к голосу разума. И помни: ты в неоплатном долгу перед своим отцом.

Повисла напряженная тишина. Наконец Фирдаус встала и ушла к себе в комнату; розовая дупатта волочилась за ней по полу. Войдя в комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной; в уголках ее глаз заблестели слезы. Постояв, она подошла к рабочему столу у окна и выдвинула из-под него внушительных размеров коробку: внутри в несколько рядов находились письма. Любовные письма, которые она получала каждый день. Рядом лежала свернутая гирлянда из жасмина, подаренная много лет назад; из восково-белых цветы стали ломкими, горчичного оттенка, и, как Самир и предсказывал, их цветочный аромат исчез, его вытеснил запах бумаги, лежавшей по соседству. Она провела рукой по этим символам любви, добавив к ним оплетенный золотой филигранью флакон, полученный в подарок.

Задвинув коробку обратно под стол, она легла на кровать, повторяя слова Самира как спасительную молитву. «Все эти годы я жил ради тебя одной». Она повторяла их раз за разом, пока они не заглушили прагматичные рассуждения матери. Фирдаус старалась припомнить каждый миг прошедшего дня, начиная с ветра, развевавшего ее волосы, и кончая прикосновениями Самира. Убаюканная воспоминаниями, она погрузилась в сон вместе с заходящим солнцем.

Самир вел свой велосипед; из переулка, где жила Фирдаус, он свернул на Дабби Базар. Ему вспомнилось, как много лет назад, еще ребенком, он спрашивал у деда, где живут все парфюмеры Лахора, и дед с тех пор нет-нет да и водил его на эту ароматную улицу, пролегавшую рядом с сияющей куполами Золотой мечетью. Поддаваясь искушению вдоволь насладиться благоуханием, он шел мимо лавок, принюхиваясь, и мечтательно улыбался.

– Ойе, Самир? – услышал он вдогонку. – Неужто ты?

Самир обернулся и увидел Рашида; его семья была дружна с семьей Видж с тех самых пор, как Вивек открыл магазин иттаров. Рашид, одетый в коричневые с черным штаны сальвар и курту, отделился от расположенной в нише лавки и направился к нему.

– Салам, Рашид-бхай, кейсе хейн ап? Как вы? – Самир обнял его.

– Все путем, благодарение Всевышнему, Аллах ка шукр хей. Слушай, ты-то как вырос! А видок у тебя – ну чисто английский господин! Смотрю, все тип-топ! – поддразнил Рашид, поправляя Самиру воротничок. – Что, уже женился? Тебе уже подыскали девушку из хорошей семьи?

Самир смущенно опустил глаза; фотография Фирдаус лежала, надежно спрятанная в портмоне.

– Собираюсь, конечно, не без этого. Но я женюсь только в свободном Индостане, найизиндагикишуруатнайе Хиндустан мейн!

– А, похвально, похвально… Что ж, иншалла, однажды мы станем хозяевами собственной земли. Свободными, азад.

Согласно кивнув, Самир собрался идти, но Рашид снова окликнул его.

– Куда ты так торопишься? Зайди-ка, попробуй: только что привезли один замечательный иттар.

Положив велосипед на землю и сняв шляпу, Самир едва протиснулся в маленькую лавку. И тут же оказался в привычной обстановке. Семья Рашида держала лавку иттаров «Аль-Асгар»[98]; они не были ни перегонщиками, ни парфюмерами, они торговали иттарами со всех уголков страны.

Рашид принес большой, из граненого стекла, плоский флакон и поставил его на низенький столик из дерева.

– Иттаркадамба…

Он вынул из флакона палочку-аппликатор и протянул ее Самиру.

– Встречал что-нибудь подобное? Это оранжевые цветки, они растут на дереве шаровидными соцветиями. А из древесины делают бумагу.

Самир поднес палочку к носу, вдохнул: чудесный аромат с нотками фисташки, сандала и кеуры, чуть сладковатый. Закрыв глаза, он снова вдохнул. И тут же перенесся в Анаркали, к лавкам, торгующим митхай, вокруг которых всегда стоит дух традиционных сластей вроде молочного барфи и плотно скатанного сладкого кокосового шарика ладу. Улыбаясь, он рассказал Рашиду о своих ощущениях.

– Так и есть! Этот флакон из старинного магазина иттаров «Гулабсингх Джохримал», что на знаменитом делийском рынке Дариба Калан. Обычно такие флаконы нам присылают к концу рамадана, но в этом году валид-сахиб заказал их пораньше. – Он махнул рукой вглубь лавки, где сидел его отец, занятый подсчетами.

Самир поприветствовал почтенного старика и оглядел лавку. Много лет прошло с тех пор, как он был здесь в последний раз, а место ничуть не изменилось: все те же одинаковые стеклянные сосуды, стоящие рядами вдоль задней стены, огромные пузатые бутыли с розовой водой на полу, твердые духи и подвесы с одной стороны и ароматическая древесина, тлеющая в бронзовой курильнице в дальней части лавки.

Как же часто он бывал здесь еще ребенком, как же здорово было находиться среди своих: хранителей запахов и навеваемых ими сладких грез, стражей благовоний и удовольствий. Рашид с отцом, так же как и семья Видж, соблюдали традиции, пользуясь в своей профессии древними способами и техниками производства. Снаружи бушевали политические дебаты по поводу разделения страны, а здесь люди спокойно занимались привычным ремеслом, лишенным, как казалось Самиру, религиозного неравенства и роднившим его с ними. Ремесло это уравнивало как ничто другое, ведь иттар – неважно, жидкость это или летучее вещество, – не был связан границами. Для него не существовало деления на мусульман, индусов, сикхов, христиан… Капля за каплей, он просачивался и разливался, как вода, ловко преодолевая все препятствия, какой бы природы они ни были.

Лето 1946 года подходило к концу. Фирдаус приступила к занятиям в Исламском колледже и уже не могла, как прежде, бывать у отца в каллиграфическом классе. Родители наняли тангу, и каждый день возница, правя по улицам новых кварталов, сначала отвозил Фирдаус на Купер-роуд, а потом забирал оттуда, и эта поездка была для нее словно глоток свежего воздуха. Каждое утро занятия в колледже начинались с собрания, на котором руководство призывало студенток бороться за Пакистан, исполняя свой гражданский долг. Часто на собрание приглашали активисток из женского комитета при Мусульманской лиге; те произносили зажигательные речи, пытаясь воодушевить студенческий и преподавательский состав. У Фирдаус появились подруги. Однако многие девушки предпочитали свободное время посвящать делу Лиги, продавая значки или раздавая листовки. Ее поражало их свободное, без соблюдения пурды, поведение, их общение с людьми на улицах, но более всего тревожило то, что любой разговор они сворачивали на тему Пакистана: страны, чье географическое положение оставалось туманным, однако чья идея вырисовывалась все четче. Все вокруг продолжали судить да рядить, гадая о месте предполагаемой линии раздела, но Фирдаус и Самир редко заговаривали на эту тему. Да и вообще, покидая каждый день Старый город, Фирдаус оставляла позади горькие слова матери, а сразу после занятий, пока еще не приехала танга, встречалась с Самиром – он дожидался ее возле ворот колледжа, опершись о велосипед.

Как-то в конце августа Алтаф, отпирая после молитвы аср свой каллиграфический класс, услышал шум возле мечети Вазир-Хана. Недоумевая, что бы это могло быть, он прошел до главного входа и увидел на ступенях толпу мужчин: многие еще не сняли молитвенные шапочки, некоторые держали в руках большие фотографии Джинны-сахиба, шумно переговариваясь между собой.

– Бхай-сахиб, – остановил он шедшего в сторону толпы, – что происходит? Что за собрание?

– Устад-сахиб, есть новости из Калькутты. Пойдемте, присоединяйтесь к нам!

Алтаф нехотя сошел по ступеням и остановился у подножия лестницы, с ужасом наблюдая, как толпа все ширилась, шум нарастал, вошедшие в раж мужчины истово вскидывали сжатую в кулак руку.

«Пакистан ка матлабкья? Ла илахаиллаллах! Что означает Пакистан? Нет бога, кроме Аллаха!» – скандировали они: только их лозунги и было слышно.

«Маренге, мар джайенге, лекин Пакистан банайенге! Мы убьем, мы умрем, но в Пакистане построим наш дом!»

Калькуттское отделение Всеиндийской мусульманской лиги обратилось к рабочим-мусульманам города с призывом начать всеобщую забастовку. Процессии, намазы, митинги завершались всеобщей мобилизацией, призванной оказать давление на британское правительство: люди требовали разрешить наконец вопрос с Пакистаном, ведь уже год как война закончилась. День 16 августа 1946 года был выбран Днем прямого действия. Мусульман – а их в Бенгалии большинство – всколыхнула обращенная к ним страстная речь; поняв слова «прямое действие» буквально, как призыв к нападению, они несколько дней бесчинствовали, совершая акты чудовищной жестокости во имя защиты воображаемого Мусульманского государства.

В итоге Калькутта, отстоявшая от Лахора на 1700 километров, оказалась разорена. Тысячи мужчин с палками и камнями, с тем же фанатичным огнем в глазах, что Алтаф видел в тот самый день, рыскали по городу, поджигая и убивая. Кварталы, где жили индусы, были сожжены, лавки и магазины разграблены и разрушены, из домов и контор вынесено все, что было ценного.

Утром 17 августа, когда забрезжил восход, город на берегах реки Хугли, усеянный трупами, затянуло зловонным запахом смерти. И с этого акта насилия фактически, на государственном уровне, началось уничтожение складывавшейся веками традиции мирного сосуществования. И речь шла уже не о том, чтобы примкнуть к Индийскому национальному конгрессу или к Всеиндийской мусульманской лиге, выбрать Индостан или Пакистан, дело было даже не в идее отдельного государства. Нет, красивую обертку содрали, и обнажилась самая суть, с ножами и топорами, палками и камнями: уродливая и откровенная первобытная форма неприятия.

Индусы или мусульмане, «мы» или «они».

Прошел год, наступил март. Как-то Зейнаб Хан сидела у окна, задумчиво глядя на разложенную на коленях узорчатую ткань. Полотно по всей длине прочертила одна-единственная прореха. Соединив обе половины как можно точнее, Зейнаб попыталась выровнять их края по рисунку и сшить.

«Уф йеладки на», – в сердцах пробормотала она.

Это случилось в начале недели: Фирдаус выходила из комнаты, и шаль защемило дверью. Попытавшись выдернуть шаль, Фирдаус с силой потянула ее и разорвала посередине. Зейнаб заправила края дупатты за уши и повернулась к свету. Ярко-зеленую, как оперение попугая, шаль отец подарил дочери совсем недавно, на ее день рождения. Сотканная вручную и затейливо вышитая по всему полю розовым атласом в кашмирском стиле, шаль обошлась Алтафу в целое состояние. Но все-таки – дочери исполнилось восемнадцать лет. А дочь по своей небрежности возьми да и порви дорогой подарок на самом видном месте. И конечно же, спасать положение должна она, мать. Зейнаб со вздохом подумала: лучше бы Фирдаус отложила все эти рукописи да занятия в колледже да выучилась какой-никакой работе по дому. Все хорошо до поры до времени, но уж и детство прошло, и юность того гляди кончится, а к новым обязанностям Фирдаус совсем не готова.

Сердясь и качая головой, Зейнаб вдела в иголку зеленую шелковую нить и начала зашивать, медленно и аккуратно. Она клала стежок за стежком, и получавшийся шов напоминал ей реку. Торчавшие нити неровных, с махрой, краев Зейнаб старалась загладить, прижимая большим пальцем, но без особого успеха. Да, если уж рвется, ровного края не жди. Она сшила половину шали, когда внимание ее привлек внезапный шум на улице. Быстро поправив дупатту, она глянула в окно.

Возле Золотой мечети собралась огромная толпа: мужчины, женщины, молодежь; кроме того, многие наблюдали, оставаясь в стороне. На весеннем ветру трепетали сотни флагов со звездой и полумесяцем – эмблемой Мусульманской лиги. Плакаты, портреты лидеров, палки и кулаки взметывались в воздух под быстрое скандирование «Пакистан зиндабад!» и «Джинна-сахиб зиндабад!».

Британское правительство, по причине беспорядков, вспыхнувших по всему северу Индостана, а также послевоенного банкротства компаний, объявило о своем намерении передать власть индийцам уже в следующем, 1948 году. Однако эта новость лишь спровоцировала новую волну протестов и насилия, теперь докатившихся до самого Лахора. Магазины и конторы то закрывались, то открывались, манифестации стали привычным делом. Агрессивные настроения в Лиге возросли до такой степени, что даже юнионист Кхизр Хайят Тивана, премьер-министр Пенджаба, настроенный решительно против раздела страны, накануне вечером подал в отставку. Похоже, собравшаяся толпа, шедшая к Молл-роуд, праздновала его уход.

Зейнаб видела, как на Дабби Базаре владельцы магазинов один за другим закрывали ставни. В соседних многоэтажных домах женщины прилипли к стеклам закрытых окон, подглядывали через опущенные жалюзи, некоторые поспешили на крышу, с которой открывался лучший обзор. «Леке рахенге Пакистан!» – «Пакистан будет наш!» – выкрикивала толпа; людей становилось все больше, они кричали все громче.

И… это случилось: зеленый, белый и ярко-оранжевый потускнели, все залило кроваво-красным. До сих пор Зейнаб приходилось слышать лишь досужие сплетни лоточников на базаре да пересуды женщин у мечети, но теперь она убедилась воочию: начинается битва за Лахор.

Из переулков показалась группа мужчин с закрытыми лицами, они были вооружены палками и ножами-кирпанами[99]. «Джо мангега Пакистан, усе милегакабристан! Кто требует отделения Пакистана, того отправим к праотцам!» – что есть силы вопили они. В ответ толпа мусульман зашумела еще громче, оглушая. Оскорбления и ругательства – «кафир, неверный» и «Кхизр дала хей! Покончим с Кхизром, этим грязным политиканом!» – раздавались то в одной группе, то в другой. Внезапно мужчина из группы поменьше выхватил нож и ударил другого, из более многочисленной группы. Зейнаб, наблюдавшая за столкновением из окна, вскрикнула и попятилась.

Она тяжело опустилась на пол и привалилась к стене, все еще прижимая к себе порванную шаль. Она смотрела расширенными от ужаса глазами, во рту пересохло и появился неприятный привкус. Медленно расправив шаль, она положила ее на пол рядом с собой.

Две половины. Вот оно, будущее Индостана, внезапно поняла Зейнаб. А ведь в той толпе были женщины, были дети, там могли оказаться ее муж, дочь. Убийства и поджоги теперь случались и средь бела дня. Так или иначе, но судьба каждого отныне была связана с судьбой родной земли. Сидя на полу, Зейнаб услышала, как к месту происшествия примчалась полиция. Толпа схлынула к Делийским воротам, безжизненное тело осталось лежать в луже крови. В тот день Зейнаб зареклась: что бы там муж ни говорил, какое бы свободное воспитание Фирдаус ни получила, встречаться с этим индусом она больше не будет.

Если уж рвется, ровного края не жди.

А на другом конце Старого города, в той его части, где находился рынок Анаркали, над магазином иттаров повисла плотная завеса сандалового аромата. Процесс перегонки эфирного масла длился вот уже который день; Самир чувствовал, как жар от нагретых медных чанов собирался бисеринками пота по всему телу. Теперь всякий раз, как он чувствовал запах сандала, тут же представлял бабушку – красивую женщину, от которой веяло сандаловым ароматом, – хотя ему и не довелось ее знать. В течение дня, когда случались передышки между напряженной работой, он все размышлял о духах с ароматом тулси и сандала, и кое-что пришло ему в голову. Он думал о земле и зелени, вспоминал услышанные истории, в которых было столько нежности.

Самир бросал в огонь коровьи лепешки, когда услышал, как снаружи стала собираться толпа. Обтерев лицо полотенцем, он подошел к краю открытой площадки перегонного цеха и глянул вниз. Рядом возник Усман, заглянул через плечо. Было видно, как группа мужчин в тюрбанах, индусы и сикхи, продираясь через толпу покупателей, стремительно движется в сторону старой части Анаркали.

Как раз в это время прибежал мальчик-посыльный из обувного магазина Бхаллы; судя по его запыхавшемуся виду, было очевидно, что они не первые, у кого он успел побывать.

– Тара Сингх… Господин Тара Сингх… – выпалил он, задыхаясь. – Капуртала-хаус… Он выступает с речью, прямо там!

Мальчик с минуту посидел на корточках, переводя дух, и помчался дальше извещать других.

Стоя посреди сладковатого аромата сандала, Самир с Усманом переглянулись и стали спускаться. Арифу и Джамилу они поручили следить за перегонным процессом. В самом магазине Вивек и Мохан уже собирались.

– Путтар, останься, приглядишь за магазином, – велел отец сыну тоном, не допускавшим возражений.

– Но я тоже хочу пойти! – настаивал возмущенный Самир. В последнее время многие его друзья активно участвовали в организациях и партиях, выступавших против раздела страны, и ему не хотелось оставаться в стороне. – Если речь о едином Индостане, я тоже хочу быть там! Я хочу сражаться!

Вивек положил руку ему на плечо.

– Вот потому-то ты и останешься. Хватит уже сражений с нашей семьи. Усман, ап айе, пойдем с нами.

Внутри Самира все кипело, однако он смолчал.

Усман неуверенно двинулся за своим начальством; приглаживая бороду и снимая шапку топи, он с тревогой размышлял о возможных последствиях этой самой речи.

В тот день Ариф и Джамил собрали свои пожитки и ушли домой раньше, опасаясь стать невольными участниками каких-нибудь беспорядков. Лишь Самир – словно раздосадованный алхимик в окружении батареи склянок – остался в магазине. Он не сомневался, что его друзья убежали слушать речь, не говоря уж о Сундере с братом Джагдишем, сколотившим студенческую группу, выступавшую против раздела страны. Самир не хотел торчать в магазине, его так и тянуло туда, к ним. Спустя два часа братья Видж вернулись в пустой, без единого покупателя, магазин. Изо всех сил торопя Самира, они поймали свободную тангу и поспешили в Шах-Алми. А когда добрались до дома, Вивек тут же тщательно запер двери и окна особняка. И семья собралась в комнате деда обсудить события дня.

– Итак, премьер Кхизр Тивана подал в отставку, – объявил Мохан семье. – Поначалу Мусульманская лига, возликовав, устроила праздничную процессию, однако возле Золотой мечети произошло столкновение.

У Самира екнуло сердце.

– Что за столкновение? – выпалил он, боясь за Фирдаус.

– Средь бела дня кого-то из процессии ударили ножом. Сразу примчалась полиция, но оказалось, что это только начало. Еще утром Тара Сингх, лидер сикхов, произнес на Пенджабской ассамблее в районе Гархи-Шаху речь перед рассерженной толпой, выступая против образования Пакистана. Потом, вместе с членами Индийского национального конгресса, он повторил то же самое в Анаркали, дав обещание покончить с Мусульманской лигой. С нами был Усман, но он быстро исчез. Как я понял, уже после толпа напала на ни в чем не повинных мусульман, владевших лавками в Бансавала Базаре, сразу за Шах-Алми, и избила людей палками.

Мохан сделал паузу, давая всем время переварить услышанное.

– Баба, – обратился он к отцу, – день ото дня становится все хуже. Сачи бат батаван. По всему Пенджабу творится страшное: индусы и сикхи по одну сторону, мусульмане – по другую. Все будто с ума посходили, я такого еще не видел.

Сом Натх одного за другим обвел всех членов семьи взглядом: на лице каждого читалась тревога.

– Но ведь это не решение! Разделить страну… Да такое попросту не поддержат!

– Даже если это и так, – несмело заговорила Савитри, – даже если так, баба, в Лахоре сейчас может быть опасно, подумайте. В Амритсаре, всего в часе езды, у нас родственники. Можно переждать там.

– Если мир вокруг изменил тебе, не оправдав твои надежды, самое последнее, что ты можешь сделать, – это изменить самому себе. В такие времена мы должны стоять за правое дело, – тихо произнес Сом Натх. – Путтар, Савитри, аб сади галсун, послушайте, что я вам скажу. Я скорей выйду к этой беснующейся толпе, я принесу себя в жертву, но дом не оставлю. Курбан хо джаванга, лекинисгхар ну нахи чхорунга!

Он помолчал, а когда вновь заговорил, в его голосе звучала непреклонность и вместе с тем печаль.

– Я здесь родился, сюда после свадьбы привел жену, здесь она умерла, и я тоже умру здесь. Можете ехать куда хотите, туси джаначанде хо то джао, а я остаюсь.

Воцарилась тишина.

Сердце Самира все сильнее сжималось от страха, он уже не мог спокойно сидеть и, вскочив, бросился к выходу. Как она там? Не пострадала ли ее семья? Неизвестность мучила его.

Остальные четверо членов семьи молча посмотрели на него.

– Там… в перегонном цехе… сандал… – запинаясь, пробормотал Самир, на ходу изобретая предлог, чтобы выйти. – Надо проверить чаны, не то вся партия испортится.

– Оставь, – махнул рукой Вивек. – Сегодня никто не покинет дом.

Правительство, озабоченное тем, как быстро накалялась обстановка, объявило комендантский час, неукоснительно соблюдавшийся с восьми вечера и до семи утра: ночами тихие, пустынные улицы города нагоняли жуть. На некогда оживленной Молл-роуд теперь разве что пробегали один-два прохожих, и прежде роскошный бульвар стал напоминать проселочную дорогу где-нибудь в сельской местности. Жители Старого города в страхе сидели по домам, магазины в Анаркали по-прежнему стояли закрытые, а та партия сандала наверняка испортилась.

Когда Мохану удалось выскользнуть из дома – он хотел связаться с родственниками в Амритсаре, – оказалось, что телефонные провода на почте безжизненно повисли; Савитри, навестив родню в Вачовали, узнала, что они уезжают в гористую Шимлу, где пробудут несколько месяцев; Вивек слышал, как соседи утверждали, будто в городскую воду подсыпали яд, по мохалле носились слухи о том, что сточные канавы залили керосином и он в любой момент может вспыхнуть. Древний Лахор накрыла зловещая тишина, время от времени нарушаемая вспышками насилия. И вот посреди этого хаоса на должность вице-короля присягнул Луис Маунтбеттен, на которого была возложена обязанность передать власть от британцев индийцам.

Все то время, что длился комендантский час, Самир, как и многие другие, отрезанный от внешнего мира, маялся в удушающей атмосфере. Дни тянулись мучительно долго; он то скучал у окна, надеясь получить весточку от друзей, то писал Фирдаус – обыкновенно раз в неделю.

В соседней комнате Вивек сидел запершись, не решаясь выйти и столкнуться лицом к лицу с внешним миром. Однажды, подойдя к шкафу, он вынул оттуда небольшой сверток, завернутый в льняную ткань. Положив сверток себе на колени и бережно развернув его, он извлек бамбуковую тростинку и провел пальцем по остроконечному перу со следами чернил. Перед ним вспыхнули и погасли лучистые фисташково-зеленые глаза Икбала Хана на лице, забрызганном грязью и кровью. В отдалении сыпало градом снарядов, еще опускалась к земле зеленоватая дымка газа, удушающе пахло перцем и ананасом.

Прошло без малого тридцать лет, а Вивек все жил воспоминаниями об этой мало кому известной дружбе и уж совсем неизвестной смерти. Бамбуковый калам, который по праву должен был перейти к другому, находился не в тех руках. Вивек завернул калам и сунул тряпичный сверток обратно в шкаф, затолкав его как можно дальше. Он столько времени потратил, стараясь забыть о войне, и вот она снова у них на пороге. Ему казалось, что это было в прошлой жизни: пересекая черные воды океана, он вместе со многими мечтал, что однажды британскому владычеству придет конец. Но никто тогда и думать не думал о том, какой ценой достанется свобода.

Теперь же все делились на «тех» и «этих», а ведь еще недавно составляли единое целое. Как будто тело рассекли надвое, и эти две ненасытные половины пожирали одна другую. Столкновения участились, испещрив красными отметинами замысловатую городскую карту: единичные цветки то тут, то там распускались, образуя кровавые букеты. В своем роде поле битвы. На котором каждый первым стремился «застолбить» территорию. Вот только победителя не будет. «Красный, багряный, пурпурный, киноварный, бордовый, ржавый, бурый». В марте 1947 года фестиваль Холи запомнился не многоцветьем порошковых красок, как раньше, а пролитой кровью, оставив несмываемые пятна в памяти и рассказах тех, кто выжил и запомнил эти события.

Уже и апрель наступил, однако в городе по-прежнему соблюдался комендантский час, и это воцарившееся на короткое время спокойствие усыпляло бдительность лахорцев, заставляя поверить, что жизнь вернулась в прежнее русло. После завтрака Алтаф шел в каллиграфический класс. Что же до Фирдаус, то ей больше не позволяли даже показываться на улице: недавно студенток из ее колледжа, устроивших митинг в поддержку Мусульманской лиги, разогнали слезоточивым газом и дубинками. Зейнаб воспользовалась тем, что дочь сидит дома, и решила приохотить ее к ведению домашнего хозяйства.

В дни, когда комендантский час отменяли, Самир проезжал на велосипеде мимо дома возлюбленной, передавая ей письма, скопившиеся за недели. Он ждал под окном, пока Фирдаус не появлялась и не спускала ему корзинку, которую мать привязала длинной веревкой к ограде балкона, чтобы поднимать наверх овощи. В эту корзинку Самир и складывал все свои письма. Фирдаус никому не рассказывала об их тайном общении – мать запретила ей видеться с Самиром. Запрет и правда соблюдался, влюбленных удавалось держать на расстоянии, если не считать этого время от времени происходившего ритуала.

Апрель был в самом разгаре. Однажды утром Алтаф шел от почти безлюдного рынка Кашмири Базар к мечети Вазир-Хана. Вообще-то занятия пока прекратились, и большинство каллиграфических классов стояли запертые. Да и молитвенные беседки для ученых богословов, находившиеся во дворе мечети, пустовали. Но даже если работы было немного, Алтаф предпочитал трудиться в классе. Бывали дни, когда вынужденное затворничество, да еще настойчивые увещевания Зейнаб, убеждавшей его в необходимости присоединиться к шествиям и митингам Мусульманской лиги, переполняли чашу его терпения. В такие дни он искренне сочувствовал дочери, которая послушно, не прекословя, исполняла все поручения матери.

В тот день он дошел до ступеней мечети, где его встретил уже почти забытый аромат, столь всепоглощающий, что на мгновение заслонил собой ужасы многих месяцев резни. Ну конечно, это гулабджал – служитель окропил землю розовой водой. Раньше ритуал проводился каждый день, теперь же приходилось ограничиваться пятницей, днем молитвы. Стоя у входа в мечеть, Алтаф вспомнил о друге-парфюмере: как тот поживает? На душе у него было неспокойно, он нет-нет да порывался съездить на другой конец города в Анаркали. Но не все так просто: пока весь мир сражался за землю, в стенах дома семьи Хан тоже шла битва, пусть и местного значения, невидимая чужому глазу. В этой битве Алтаф, с юности проникшийся светскими убеждениями, в конце концов проиграл, уступив непреклонной Зейнаб, и ниточки искренних привязанностей оборвались.

День выдался на удивление спокойным; после молитвы аср каллиграф запер класс и уже спускался по лестнице, ведущей от мечети. На майдане было пустынно, но вдруг Алтаф заметил в отдалении что-то, грузно привалившееся к мраморному фонтану. Остановившись, он огляделся по сторонам и двинулся в том направлении. На полпути дорогу ему преградила тоненькая струйка чего-то липкого, красного. Встревоженный, он пошел вдоль нее. Она привела его к изуродованному телу; из раны, в которой все еще торчал кирпан, сочилась кровь. Поблизости валялась кем-то брошенная длинная палка. Вокруг хищно роились мухи.

Алтаф перевернул тело и тут же вскрикнул: это был Ризван. Пошатнувшись и не удержав равновесие, Алтаф упал навзничь. Внезапно мир вокруг посерел, окропленный кровью – точно аляповатый лист крапчатой бумаги для переплета. Поспешно схватив свои вещи, Алтаф побежал – и бежал, не останавливаясь, до самого дома. Уже на следующий день семья Хан собралась и уехала на окраину Лахора, в Бадами-Багх, где жила Насрин.

Однажды в мае Усман постучал в дверь «Видж Бхавана». Черной, связанной крючком шапочки куфи, которую он обычно носил, на нем не было, бороду, раньше торчавшую во все стороны, он тщательно пригладил – все эти предосторожности ему приходилось соблюдать в районе Шах-Алми, среди жителей которого почти не было мусульман. Выглядел Усман встревоженным.

Вивек, Мохан и Сом Натх прошли с ним в гостиную. Самир встал у порога, облокотившись о дверной косяк. Савитри, собиравшей угощение, ничего не оставалось, как подать мутный черный чай: с продуктами перебои, и молока не достать. То тут, то там устраивали погромы, и те, кто трудился в гошалах[100], опасались возвращаться к работе. Испытывая неловкость за столь скудное угощение, Савитри поставила поднос на столик и тут же исчезла.

Сом Натх вздохнул.

– И угостить-то нечем… Уж ты не обессудь, путтар.

– Что вы, не стоило беспокоиться, – возразил Усман, пригубив отдававший горечью чай. Потом вытащил из кармана огромную связку ключей и положил ее на диван.

– Видж-сахиб, – обратился Усман к Вивеку, – я пришел сказать, что больше не могу работать в перегонном цехе. Поначалу все казалось, что беспорядки вот-вот стихнут, однако в районе ворот Мочи обстановка все хуже и хуже. Моему племяннику Ясиру, который работает в аюрведической лавке «Бели Рам», угрожали, и это средь бела дня. И потом, я собственными глазами видел, как людей избивают. В общем, не могу я подвергать опасности свою семью, работая… – тут он запнулся, – работая на индусов.

И пододвинул связку ключей от перегонного цеха и магазина к братьям.

– Ариф и Джамил тоже не смогут продолжать работу. Простите меня, если сможете. Никогда не думал, что до такого дойдет.

– Усман, дело ведь не в людях, это наверху никак не могут поделить страну, – убеждал его Вивек. – Йе саб сиясати чал хей. Ты же начинал с нами… Случись что, мы тебя в обиду не дадим. Обещаем.

Усман печально улыбнулся.

– Так-то оно так, Видж-сахиб, да только своя рубаха всегда ближе к телу.

– Разве ты нам не свой? В Лахоре всегда уживались люди самых разных религий, – уверял его Сом Натх. – Сикх, индус, мусульманин – все жили вместе. Все мы пенджабцы, это наша общая культура, никакие политические козни нас не разобщат. Туси апне ап ну хамсе алагтходи на кар сакте а, мы – единое целое, ты не можешь взять и оторвать себя от нас.

– В армии между нами не было никаких разногласий. Мусульмане были мне такими же боевыми товарищами, как индусы или сикхи, – прибавил Вивек. – Мы сидели в одних окопах, сражались против общего врага, за общее дело. И сейчас так же, разве нет? Никаких «я» или «ты», Усман, только «мы». Все вместе. Подумай, может, когда все это закончится, вернешься?

Главный мастер перегонного цеха смотрел себе под ноги.

– При всем уважении к вам, сахиб… Считаю, что и вы должны уехать из города, пока все не уляжется.

– Но, Усман-чача… – начал было Самир, однако перегонщик жестом остановил его, печально качая головой.

Погрустневший Сом Натх вздохнул. Ему вспомнился Башир и воздушные змеи. Он подумал о стариках Анаркали: давние приятели сидят все вместе, несмотря на различия в вере. Он подумал о Лахоре – городе, в котором родился, городе, в котором течет Рави, городе сикхских махараджей, городе Великих Моголов, городе древних индуистских раджпутов. Ему вспомнилось, что предрек тогда Муштак Алам: с каждым днем сказанное им все более походило на правду.

Обведя взглядом наглухо закрытые окна, запертые на замки двери, вдохнув спертый воздух, он заговорил:

– До сих пор все общины Лахора жили вместе, никто не обособлялся. И эти бесчинства, эти страдания, это горе, память об этом времени тоже будут общими. И покинем ли мы город или останемся, Усман, путтар, все будем одинаково страдать от его утраты.

К концу мая семейство Видж всерьез обеспокоилось: ходили слухи, что мусульмане, желая выкурить иноверцев из Лахора, вознамерились поджечь общины индусов и сикхов. В доме начали собирать все ценности, какие были, решив для пущей надежности запереть их в магазине: если случится поджог, в Анаркали они будут в большей безопасности, нежели здесь, в квартале, где и мусульман-то почти нет. Мохан и Сом Натх собрали деньги и купчие: на дом, магазин и цветочные поля в Паттоки; Савитри принесла завязанные в дупатту украшения, Самир добавил свои записные книжки с формулами ароматов. Большая часть сокровищ Вивека – дневники из страны вилаят, саквояж из коричневой кожи, флаконы с духами – уже хранилась в парфюмерной лаборатории. В общую кучу он добавил лишь старый оловянный пенал, в котором лежали перо Икбала Хана и выцветшая фотография пары, слишком дорогая Вивеку, чтобы ее потерять. Затем, после долгих раздумий, он положил в пенал еще одну реликвию войны – острый, украшенный ручной резьбой по рукояти нож в деревянных ножнах – и захлопнул крышку. Упаковав все это в небольшой чемодан из дубленой кожи с медными застежками и обитыми медью углами, они принялись ждать; город тоже затих.

И вот с первого июня комендантский час временно отменили. Прикрывая глаза от яркого солнца и с опаской поглядывая по сторонам, мужчины семейства Видж двинулись к рынку в Анаркали, неся с собой чемодан с сокровищами. Савитри и Сом Натх с тревогой наблюдали за ними из окна. Жители Лахора, месяцами сидевшие в четырех стенах, потихоньку начали выходить: кто за овощами, кто отпереть магазин или контору. В доме возле Золотой мечети вновь объявилось семейство Хан, накануне вернувшееся из района Бадами-Багх; в этот утренний час они принялись за скромный завтрак, который Зейнаб удалось соорудить из продуктов, выдававшихся строго по норме.

Однако вечером 2 июня 1947 года семья Видж и некоторые другие владельцы магазинов в Анаркали слушали выступление по Всеиндийскому радио вице-короля Маунтбеттена; тот подтвердил, что вскоре единый и неделимый Индостан, каким они его всегда знали, прекратит свое существование. Независимость будет предоставлена индийцам в августе 1947 года при условии раздела страны. И хотя точные границы определит Пограничная комиссия, деление на Индию и Пакистан – вопрос решенный, провинции же Пенджаб и Бенгалия поделят между обеими странами. После Маунтбеттена говорил Неру от Индийского национального конгресса, Джинна от Всеиндийской мусульманской лиги и Балдев Сингх от сикхов: все они поддержали раздел страны.

Заявление восстановило мир повсеместно, кроме Пенджаба, где враждебные настроения между общинами сгущались подобно зловещим тучам во время муссонных дождей. Поскольку на первый взгляд было трудно разобрать, кто есть кто среди пенджабцев, многие индусы стали рисовать на лбу тилак, а мусульмане – носить топи, называя шапку «джинна» – по имени своего лидера, Джинны-сахиба. В газетах советовали христианам и потомкам от смешанных браков англичан с индийцами надевать крестик, обозначавший их религиозную принадлежность. Покупатели на рынке, прохожие в переулках то и дело перешептывались: «Лахор кидхарджайега?» Люди гадали: по какую сторону границы определят Лахор, оставаться или спешно покидать город? Семья Видж никуда не собиралась уезжать, рассудив просто: беспорядки сойдут на нет, и они по-прежнему будут жить в Лахоре, чей бы он в итоге ни оказался. Но Самира, давно не видевшего Фирдаус, будущее страшило, он не был уверен в нем. Во многих районах города возобновились вооруженные нападения и поджоги, и в попытке защититься от мусульман неверные принялись сооружать заграждения и укрываться на крышах своих домов, запасаясь кирпичами и камнями. И снова в городе ввели комендантский час.

Тем временем Сундеру и Джагдишу удалось привлечь на свою сторону еще больше молодежи из числа индусов и сикхов, поклявшихся биться за Лахор; от этой их борьбы всерьез страдала учеба. Многие были свидетелями устроенного недавно мусульманами в Папар-Манди пожара. Тогда прибывшая полиция, по большей части все те же мусульмане, не позволила местным жителям, среди которых были в основном индусы, выбраться за пределы Старого города, поскольку действовал комендантский час. Лахорцы, не доверяя больше властям, решили позаботиться о своей безопасности сами, заявляя, что они не дадут оттяпать от Пенджаба ни кусочка, ни полкусочка. В середине июня трое подростков-мусульман швырнули на территорию больницы Лачман Дас возле Шах-Алми бомбу, отчего погибло человек сорок; это еще больше разъярило возглавляемую Сундером и Джагдишем молодежь. Было назначено собрание, на котором предполагалось выработать план действий; весть об этом дошла через Притхви и до Самира.

– Это битва за Лахор, – сказал ему Притхви; глаза его горели огнем энтузиазма. – Битва за наш дом, за землю, где мы родились. Мы не позволим раздробить Индостан на части, не позволим кромсать Лахор. Подумай хотя бы о Фирдаус, о том, какое вас ожидает будущее. И вступай в наши ряды. Хотя бы ради нее.

Собрание должно было состояться после полуночи за пределами Старого города. Задолго до того Самир, снедаемый желанием увидеть Фирдаус, услышать ее запах, сел у окна и принялся писать ей, как обычно писал каждую неделю. На следующий день он прокатится на велосипеде, проверит, не вернулось ли семейство Хан. Разговор с Притхви взволновал его, он теперь ясно представил будущее – его не должна потревожить никакая разделительная линия.

Он сложил лист пополам, поцеловал его и надежно спрятал в портмоне. А потом все лежал на кровати, дожидаясь, когда пробьет полночь. Услышав, как тихонько звякнул о стекло камешек, брошенный в окно, глянул вниз: там стоял Притхви с велосипедом. Особняк «Видж Бхаван» затих, в небе взошла луна; босиком, держа туфли в руках, Самир выбрался из дома через боковую дверь и, оказавшись на куча Решмия, уехал с другом.

В тот же вечер Зейнаб протянула мужу письмо, попросив прочесть его. Оно было из Дели, его принесли сегодня утром. Зейнаб сидела рядом, тщательно счищая кожуру с яблока и разрезая его на четыре дольки. Откашлявшись, Алтаф начал читать вслух. Пока раздел страны еще только назревал, Мухаммад, брат Зейнаб, решил перебраться в Лахор и извещал сестру о том, что вся семья – жена Надира, сын Фахад и дочери-близнецы Сайра и Ситара – приедет в июле.

Зейнаб слушала письмо бхай-джана, и глаза ее заблестели.

– Мы так давно не виделись… До чего же здорово, что теперь они будут рядом! Знаешь, Хан-сахиб, о чем я подумала… Фахад с отцом занимаются коврами. Ему двадцать два, он ненамного старше Фирдаус. По-моему, они составят прекрасную пару. Что думаешь?

Алтаф тут же метнул взгляд на приоткрытую дверь в комнату Фирдаус и молча, одним жестом попросил жену говорить тише. Зейнаб отмахнулась; про себя она решила, что завтра же ответит на письмо брата. Алтаф, оказавшись меж двух огней безмолвного противостояния жены и дочери, горестно вздохнул.

Позже, в то время как Зейнаб ушла мыть посуду, Алтаф постучал к Фирдаус. Поначалу казалось, что девушка увлечена книгой, но стоило ей поднять голову, как по ее заплаканному лицу стало очевидно: она все слышала. Дочь в замешательстве посмотрела на отца, своего защитника, своего адвоката, вид у нее при этом был беспомощным. Но он отвел взгляд, перевел его на Золотую мечеть, видневшуюся в окне. В памяти его еще живы были воспоминания о жестокой расправе над Ризваном, он испытывал ужас, читая в ежедневных сообщениях из газеты «Рассвет» о жертвах среди мусульман.

– Аббу, – шепотом позвала дочь. – Самир…

– Знаешь, Фирдаус, пора тебе уже забыть о нем. Эта война, она сильнее тебя, сильнее его. – Алтаф скрестил руки на груди. – Не у всякой истории любви обязательно счастливый конец.

Фирдаус смотрела на него непонимающим взглядом: неужели поток истории безжалостно захлестнет ее, лишив надежды – сначала на время, а теперь насовсем? Она так старалась уберечь свой мирок, она охраняла его как святыню. Как же вышло, что хаос внешнего мира захватил и отца, изменившего своим убеждениям? Собравшись с духом, Фирдаус открыла было рот, но так ничего и не сказала. Она обвела взглядом комнату: ломкую, горчичного цвета гирлянду из высохших жасминовых цветов, теперь висевшую на стене, внушительных размеров коробку с любовными письмами, лежавшую под столом, отца, пол, луну в окне, ничем не скованную, свободную… Ее охватил гнев, но она не умела дать ему выход.

– Аббу, пожалуйста, – взмолилась она; на ее глаза набежали слезы.

Алтаф стиснул зубы.

– Но Фахад… Фахад-бхай… – она еще пыталась сопротивляться, но в голосе уже слышалось поражение. – Мы ведь близкие родственники.

– Фирдаус, не говори ерунды. Сама знаешь – такие брачные союзы заключаются сплошь и рядом.

Вот и все, конец: долгим годам учебы, самостоятельному выбору пути в жизни, отцовым принципам. Выходит, все это затевалось ради одного: чтобы в итоге принести в жертву самое дорогое. В тот день Фирдаус поняла, что потеряла все. Отец довершил предательство: слова срывались с его губ, отравляя незнакомым ядом.

– После всего, что мы для тебя сделали… это самое малое, чем ты можешь нам отплатить.

Проезжая через Старый город, Самир и Притхви крутили педали медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, украдкой пробираясь мимо патрульных, расхаживавших по улицам во время комендантского часа; наконец они выехали на широкое шоссе новой части города. К тому времени, как они миновали Государственный колледж, гигантские часы на его башне пробили час ночи. Притхви свернул на опустевшую Молл-роуд, Самир последовал за ним; они ехали уже довольно долго, и по лицу Самира скатывались бисеринки пота. Свернув с главной дороги, Притхви и Самир оказались у ничем не примечательного скверика, где уже собралось человек двадцать молодых людей; над деревьями ярко светила луна. Большинство собравшихся были студентами, одетыми в курты и паджамы из домотканой кхади, индусы носили топи как у Ганди, сикхи – тюрбаны. Молодой парфюмер, все еще держа велосипед при себе, остался с краю толпы, Притхви протиснулся в самую гущу.

Сундер стоял во главе группы, рядом с молодым человеком постарше в белой курте и белых же брюках паджама: похоже, тот был здесь за главного. Самир догадался, что это брат Сундера, Джагдиш. Молодого человека отличали высокий рост, худощавость, он носил тонкие усики, щеку прорезал шрам. Прошло с полчаса; наконец он встал на парковую скамейку и легко, с видом опытного оратора обратился к собравшимся.

– Достон, друзья, все вы, присутствующие здесь, верные сыны Лахора. Ваши семьи из поколения в поколение считали своим домом эту землю и мечтали о свободе для нее. Азади! И теперь свобода – вот она, стоит только руку протянуть. Но не для того веками терпели мы британское владычество, чтобы склонить голову перед мусульманским верховенством!

Толпа взорвалась аплодисментами.

– Мусульманская лига вознамерилась, разрубив мать-Индию, создать свой Пакистан! Разрезать Бенгалию и Пенджаб пополам! И забрать себе Лахор! Так не пойдет! Мы не согласны с разделом Индии! Мы не согласны с разделом Пенджаба! Мы не отдадим Лахор!

В толпе взметнулись кулаки:

– Лахор им не принадлежит! Мы не оставим Лахор!

– Да, мы не оставим Лахор! – с жаром выкрикнул Джагдиш. – Настал час, когда мы, молодежь, должны вернуть то, что принадлежит нам! Вернуть силой, а если придется, то и с оружием в руках! Раз им позволено дотла сжигать наши дома и магазины, швырять бомбы в наши больницы, то и нам можно!

Самир наивно полагал, что собрание будет мирным, но он ошибся. Это не что иное, как подстрекательство к экстремизму. Но Самир и представить не мог, что его одноклассники, Притхви, Сундер, те самые парни, которых он знал с детских лет, возьмутся за оружие, каким бы оно ни было.

Его размышления прервали грозные призывы Джагдиша.

– В День прямого действия они, мусульмане, устроили бойню, перебив наших братьев-индусов в Калькутте. В марте они напали на наших женщин в Равалпинди и избили их. А теперь намерены изгнать нас из Лахора. Позор Конгрессу, который согласился с планом раздела Индии! Мы с разделом не согласны! Мы не оставим Лахор! Мы не оставим Лахор!

Толпа принялась скандировать лозунг, и у Самира дыхание перехватило. Поначалу Джагдиш выдвигал требования независимости от британского правления, со временем стал выступать против раздела страны, ратуя за единую Индию, а теперь и вовсе воспылал ненавистью к «тем, другим», требуя для них мести.

Широко распахнутыми от ужаса глазами Самир оглядывал собравшихся; его мысли при этом были только о Фирдаус. Куда катится их мир?

А в «Видж Бхаване» семья пыталась заснуть. Раньше с наступлением лета они вытаскивали матрасы на крышу, где свежий воздух приносил облегчение, но сейчас, когда вокруг продолжались беспорядки, это было невозможно. Тем временем у ворот Шах-Алми банда из числа местных принялась действовать. Дождавшись, когда все масляные лампы и тусклые лампочки потухли, они проскользнули мимо часовых у ворот Шах-Алми, этой твердыни индусов и сикхов, протащив с собой две большие канистры с горючей жидкостью. И принялись обливать ею деревянные дома и магазины, мотоциклы, велосипеды – все, что попадалось им на пути. В разных местах они заложили самодельные бомбы, в сточные канавы залили керосин.

И вот когда куранты пробили час – Савитри еще ворочалась без сна в кровати, думая о своей семье в Шимле; Мохан, вытянувшись и лежа на животе, мечтал о том самом дне, когда Лахор вернет себе славу города, давшего приют самым разным религиям; Сом Натх, поджав ноги и свернувшись калачиком, вспоминал свою кареглазую Лилу; Вивек, чье лицо освещал лунный свет, погрузился в воспоминания: то о войне, то о любви, то о жасмине и растертых листьях лимона, – как раз в этот момент чиркнули спичкой.

Через несколько секунд весь густонаселенный, пронизанный лабиринтом улочек Шах-Алми уже полыхал. Языки пламени, словно дикий зверь, сорвавшийся с привязи, взметнулись, и огонь загудел, пожирая все на своем пути, улица за улицей. Темные без освещения переулки вспыхнули оранжевым заревом. В воздухе запахло пряностями, раскаленным маслом, горящими шинами, тканью… Поначалу сквозь рев бушевавшего пожара еще доносились крики и призывы людей, задыхавшихся от дыма, сгоравших в четырех стенах. Спасаясь от огня, одни ринулись на крышу, другие, черные от сажи, сумели выскочить из окон, но большинство погибло. Поджигатели издалека наблюдали за тем, как район Шах-Алми, этот бастион индусов и сикхов, рушился, рассыпаясь в прах.

Самир не заметил, с чего все началось, но вдруг толпу охватила паника. Только что Джагдиш грозился выдворить из Лахора мусульман, всех до единого, и вот уже кто-то кричал о пожаре возле ворот Шах-Алми. Самир посмотрел туда, где раскинулся Старый город, и увидел зарево до небес. Встревоженный, он мигом вскочил на велосипед и понесся что было сил по Молл-роуд к Старому городу; на подъезде в носу защипало от сильного запаха гари, в воздухе появились частички пепла, они кружились и оседали.

Огонь бушевал уже больше часа, он распространялся с неослабевающей силой, поглощая все, до чего мог добраться. Пламя, сворачиваясь в оранжевые кольца и внезапно вспыхивая синим, прошлось по всей мохалле. Строения в глубине еще оставались нетронутыми, но здания вдоль главной улицы Шах-Алми Базар, как следует пролитые горючей жидкостью, сгорели и обрушились. И так до самой Папар-Манди. Некоторые дома, построенные еще в прошлом столетии из непрочного кирпича и дерева, сгорели дотла.

Когда Самир наконец добрался туда, где раньше стояли ворота Шах-Алми, он увидел толпу: люди неотрывно смотрели на то место, где когда-то были переулки квартала и где теперь тлели одни головешки. Подъехали пожарные команды: гражданские и два военных расчета, но у них не оказалось воды.

– Ойе, путтар, не ходи! – попытался остановить Самира какой-то мужчина, когда тот направил свой велосипед в сторону пепелища.

– Там все еще полыхает, мундейя, вернись! – крикнул другой.

– Это же парень из семьи Видж! О-кхотейя, Самир, не глупи, погибнешь ведь, – пытался образумить его какой-то торговец из Анаркали. Он было ухватился за его велосипед, но Самир, вовсю давя на педали, промчался мимо. Проехав совсем немного, он отбросил велосипед и побежал сломя голову: рубашка выпросталась из брюк, подтяжки съехали с одного плеча. В отдалении прогремел выстрел, но Самира это не остановило. Улица представляла собой сплошь обугленные остовы, даже на месте сточных канав зияли воронки от взрывов. Пробираясь сквозь плотную завесу густого дыма, он закашлялся.

Добравшись до угла, на котором когда-то стоял их особняк, Самир остановился как вкопанный. Не в силах двинуться, он смотрел на горящие останки дома, смотрел и глазам своим не верил. Полы и стены обрушились, превратившись в груды почерневшего дерева, некоторые доски еще горели. От молельной комнаты не осталось и следа, не было больше ни жасминовых кустов, ни зарослей тулси. Повсюду валялись обломки, и трудно было определить, где что находилось. Где комнаты, кровати с висевшими над ними марлевыми сетками от москитов, резные окна джарокха, лестница? Где кухня? От ароматов, символизировавших собой домашний уют, – хны, сандала, розовой воды, чайной заварки, перца чили – остались одни воспоминания, везде теперь жутко воняло гарью. Ошеломленный Самир озирался вокруг; шагнув, он на что-то наступил, и оно хрустнуло у него под ногой. Что-то стеклянное. Оказалось, половина браслета. Зеленого, в копоти. Он наклонился подобрать его. А семья, где же семья? Он молил бога, надеясь, что они спаслись. И тут обмер: в нос ударил запах горелой плоти.

Упав на четвереньки, с черным от сажи лицом Самир принялся руками разгребать мусор, силясь отодвинуть большие каменные плиты. Остатки дома еще догорали, и пекло нещадно. Он долго, казалось, целую вечность, пытался поднять потемневший от огня камень, но все впустую. Никто посреди этого ада не выжил. В нескольких улицах от Самира ухнула бомба, и тут он пришел в себя.

Собрав то немногое, что попалось ему на глаза, – сломанный браслет матери, обгоревшую, вероятно, дедову книгу, обломок украшенных резьбой балконных перил, – он сложил все это, порядком закопченное, в кучку. Привалившись спиной к полуразрушенной стене, крепко зажмурил глаза, надеясь очнуться, стряхнуть с себя этот кошмарный морок. Прождав так несколько минут, открыл глаза, но ничего не изменилось. Итак, все погибли, и лишь он чудом остался жив. И чувство было такое, словно он вобрал в себя весь мир, вес которого, многократно умножившись, давил теперь на него изнутри. Его руки бессильно повисли, ноги будто налились свинцом, губы запеклись, лицо покрывала сажа. Но, как ни странно, Самир не испытывал гнева, руки не сжимались сами собой в кулаки в порыве бессильной ярости. Было только замешательство, непонимание и вопросы, много вопросов. «Что произошло? – шептал он едва слышно, обращаясь к медленно струившемуся дымку. – Что здесь произошло? Как это случилось? Кто это сотворил?» Внезапно его сердце забилось сильнее: «А где в это время был я?» Он проклинал Притхви и собрание на Молл-роуд, раздел страны и политику, Неру, Джинну, Ганди и Маунтбеттена. «Если бы я только был здесь, если бы я был здесь, – твердил он самому себе, – я бы спас их, я бы их вытащил».

Вдали возник шум: приближались люди, техника. Он снова закрыл глаза и на краткий миг перенесся во времени: несколько лет назад, когда стояла жара, они всей семьей вынесли свои матрасы на крышу. Уютно устроившись под открытым небом с сияющей луной, вертя в руках душистый цветок, Самир слушал деда – тот рассказывал ему сказки. И теперь, обнимая опаленную огнем книгу, точно сокровище, Самир спросил: «Даду, помнишь, что ты тогда сказал? Ты сказал: что бы ни происходило в мире, этот особняк – наше убежище. Наш дом. Помнишь, даду? А что теперь? Куда мне податься?»

Самир просидел без движения несколько часов. Наконец ночной сумрак рассеялся, забрезжил рассвет. Утром явились наряды полицейских, военные, прибыли представители местной администрации оценить причиненный ущерб. Но никто не заметил живое, дышащее существо, распластавшееся на куче мусора. И только когда раздались пронзительные выкрики толпы, настойчиво скандировавшей «Аллаху акбар!» и вслед за тем «Пакистан зиндабад!», Самир разлепил глаза.

У него мелькнула мысль: может, принести себя в жертву этим приверженцам Лиги? А иначе как жить дальше, если он никогда уже не увидит, как мать разрисовывает руки хной, как отец застегивает пуговицы на жилетке, надетой поверх курты, как дед вытаскивает из старого гроссбуха на свет божий засушенную розу? А дядя, его величайший учитель… Никогда уже он не задаст дяде вопрос, ничему у него не научится, не увидит, как тот оживляет, как по волшебству, незримый мир запахов. Зачем тогда жить? Чувство вины переполняло его, как вдруг сердце екнуло.

Он должен найти ее.

Самир вскочил и побежал по улице Шах-Алми Базар, мимо школы Ранг-Махал, в сторону Кашмири Базара. Фирдаус! Точно, вот ради кого стоит жить! Темная родинка, фисташковые глаза, аромат роз и чернил. У Золотой мечети он свернул, спеша к ее дому. «Она должна узнать, – твердил он себе, – должна узнать, что произошло».

Очутившись перед дверью, он отбросил всякие приличия и заколотил что было силы. И стал ждать. Смахивая пыль с лица, заметил на руке следы крови – со лба стекала струйка – и манжетом вытер ее. Когда дверь наконец отворилась, через порог шагнул Алтаф, с головы до ног облаченный в черное.

– Устад-сахиб! – Самир бросился к нему и обнял, радуясь знакомому лицу. – Наш дом, устад-сахиб… наша мохалла… огонь… страшный огонь… – его голос пресекся. – Все кончено, все… все погибли. – Слезы текли у него по щекам и попадали в рот, когда он открывал его, судорожно хватая воздух.

Алтаф, сделав над собой усилие, оторвал ученика от себя.

– Кхудакиси аур ко эйсе дин кабхи на дикхайе, не приведи Господь кому пережить такое. – Он в самом деле сочувствовал, его сердце кровью обливалось, когда он услышал о несчастье, постигшем Самира, и все-таки он не смел встретиться с юношей взглядом.

– А Фирдаус? – забеспокоился Самир, заглядывая каллиграфу через плечо, туда, где в темноте коридора лестница вела наверх. – Как она? Во тхик хей? С ней все хорошо? – Он задрал голову вверх, к окну.

– У нас все в порядке, – ответил Алтаф и мрачно продолжил: – но увидеться с ней ты не можешь.

Молодой парфюмер смотрел на своего давнего учителя и не понимал его.

– Ты – индус, Самир-бета, – голос Алтафа прозвучал твердо, – а мы – мусульмане.

Он назвал его «бета». То есть «сын». Вот только теперь это слово ничего не значило.

– Посмотри, что творится вокруг. Это больше не твоя земля, здесь ничего твоего не осталось. Ты должен уехать из Лахора.

Перед Самиром был совсем не тот Алтаф Хан, кто учил их с Фирдаус выводить затейливые письмена, не тот, кто поощрял в нем, Самире, интерес к бумаге и коже, к их запахам. В тот день Алтаф Хан был мусульманином, а Самир Видж – индусом, и порог дома семьи Хан стал непреодолимой границей.

В отчаянии Самир перевел взгляд на окно. Оно было задернуто шторой. Подняв лицо к небу и закрыв глаза, он решил довериться самому ценному, что у него было, – своему чутью. Как можно глубже вдохнув – ребра выдались, живот сильно впал, едва не прилипая к спине, – он прислушался к запахам: курта Алтафа, сбрызнутая эссенцией уда, древесина оконной рамы с осевшими на нее частичками пепла… Нюхая самым нутром, Самир оставил без внимания запах яиц на сковороде, аромат заваренного чая и зеленых коробочек душистого кардамона, миновал дальние углы комнат со скопившимися в них, как в карманах, запахами, стремясь к возлюбленной. Отбрасывая все чуждое, он искал лишь аромат розы, апельсиновых корок на молоке и чернил. Нос подсказывал ему, что она где-то поблизости.

– Фирдаус! – в отчаянии выкрикнул он. – Фирдаус! – прокричал он уже громче, но она не показалась.

И все же она была там – он уловил ее запах. Она стояла за шторой, их разделяла лишь тонкая ткань. К окнам соседних домов прильнули: закутанные женщины наблюдали за происходящим. Бродившие возле Золотой мечети уличные торговцы с любопытством повернули головы в сторону дома каллиграфа.

– Фирдаус, – позвал он уже мягче. – Фирдаус? – еще тише, голосом, полным любви и страдания. – Фирдаус. – Хранителю рая уже нечего было терять, и, упав на колени, он прошептал в последний раз: – Фирдаус…

На мгновение все словно застыли. Алтаф стоял не шелохнувшись, хотя ему нестерпимо хотелось нагнуться к Самиру и поднять его. Зейнаб замерла возле двери в комнату дочери. Фирдаус же сделала шаг. Занавеска дрогнула, и она показалась в окне: Самир, еще с закрытыми глазами, наконец почувствовал запах своей возлюбленной. Однако фисташково-зеленые глаза девушки потускнели, и впервые Самир различил, как к хорошо знакомому запаху примешалось что-то незнакомое.

Слезы. Они катились из ее глаз, горьковато-соленые, смешиваясь со слюной и еще чем-то едким, и капали, исчезая в складках дупатты. Самир позабыл о разделявшем их расстоянии, о царящем вокруг ужасе, об обидных словах ее отца, он закрылся от всего мира, для него существовал только запах Фирдаус. Тот самый, который открылся ему в магазине иттаров, который за многие годы Самир успел выучить наизусть. Он сосредоточился на нем: будто знакомился впервые, будто прощался навсегда. Фирдаус и роза, Фирдаус и нутовая мука, Фирдаус и необычные нотки ванили с привкусом дымка. Это она, его Фирдаус. И когда он наконец открыл глаза, то увидел ее – краше, чем когда-либо, с родинкой на подбородке, в темных глубинах которой его так и тянуло утонуть.

Фирдаус хорошо подумала, прежде чем сказать то, что она сказала: жестокие слова матери не выходили у нее из головы, кружась, точно пыльная буря летом. «Ты в неоплатном долгу перед своим отцом», – предупредила она. Так ли это, спрашивала себя Фирдаус, и почему ее хрупкий мирок теперь рушится? Что такого ужасного в том, чтобы выйти замуж по любви? Она всегда была образцовой дочерью – скромной, послушной, трудолюбивой, всегда вела себя достойно. И ее единственная ошибка в том, что она полюбила юношу, который исповедовал индуизм.

«Но как можно оставить его? – укоряла она саму себя. – Он потерял все, а теперь теряет и меня?» Слезы брызнули сами собой, и она вытерла их концами дупатты. Ей вспомнилось детство. Отец спорил с матерью, он настаивал на том, чтобы дочь получила образование, стала женщиной независимой. Достойной его наследницей. Тогда Фирдаус не догадывалась, что это было и даром, и жертвой одновременно, теперь же поняла, что2 именно отдала взамен, когда впервые взяла в руки калам: свою свободу.

С тех пор будут в ее жизни и занятия историей, и чтение книг, и увлечение поэзией, но не будет ни свободы, ни любви. И изменившимся голосом она произнесла:

– Чале джао, Самир, ты должен уйти. Абба-джан прав.

Самир слушал ее и ничего не понимал, он ушам своим не верил. Не в силах двинуться, он так и стоял на коленях. Прошло несколько минут; наконец он встал и уже повернулся, собираясь уходить. Алтаф с тяжелым сердцем затворял деревянную дверь, когда Самир позвал его и передал свое последнее письмо к Фирдаус.

Тут словно дар с небес на него опустилась коричневая дупатта, вся в слезах Фирдаус, пропитанная знакомым ему запахом. «Это не то, чего ты хочешь, – будто бы говорил ее жест, – но это все, что я могу дать». Самир обернулся и увидел Фирдаус – десять лет он любил ее, десять лет он прожил в раю. Худенькая, с трогательно выпиравшими ключицами, заплаканная девушка. Она казалась такой беспомощной, и вид ничем не покрытых, растрепанных волос сулил беду.

Самир молчал, но его глаза говорили красноречивей слов. Он безмолвно умолял Фирдаус быть смелой, воспротивиться семье и отвоевать свое счастье, которое останется с ней на всю жизнь. Но он хотел слишком многого, он просил невозможного. В тот день двое сердец раскололись, как раскололась на части разделенная страна.

И все же частичка его останется с той, кого он любил, а она даже не будет догадываться, чем владеет. Потом уже, спустя много лет, в один прекрасный день эта частичка нежно коснется ее кожи, словно иттар, и перетечет в ее воспоминания, будто всегда была там.

Утро было в самом разгаре, солнце следовало за Самиром, который плелся, едва переставляя ноги, к магазину иттаров, в надежде, что хотя бы тот остался в целости и сохранности. Призрачная туча, местами серая, а где и черная, все еще висела над Шах-Алми. Молодой парфюмер шел посреди обезлюдевшего рынка, ни на что не обращая внимания: источник жизни в нем иссяк, а смерти он не боялся. Подойдя к магазину, он стал перебирать ключи в поисках нужного и наконец отпер дверь.

Его встретили знакомые, привычные запахи: роза, жасмин, ваниль, гвоздика, ветивер, лаванда, мелия. Но все переменилось, все ушло в прошлое, став воспоминаниями, став бледным подобием. Самир вспомнил, как в 1937 году, в день, когда его торжественно приняли в ученики парфюмера, отец повесил в магазине черно-белую фотографию; подойдя к прилавку, он снял ее со стены. Сдув налет пыли, пальцем потер ее: с фотографии на него смотрели счастливые лица. Знал бы кто тогда, что спустя каких-то десять лет от счастья не останется и следа.

Сунув фотографию под мышку, он прошел дальше, вглубь магазина. Он вспомнил мать: каждый день она поднимала стеклянные колпаки, стоявшие в центре магазина, и меняла под ними льняные салфетки с нанесенными на них духами, освежая аромат. Бродя по сумрачному, без света, магазину, он любовно касался предметов, созданных руками его семьи. Сколько красоты было в этом мире ароматов, который его дядя из мечты сделал реальностью. Кто теперь будет населять этот мир? Под краном возле лаборатории он смыл с себя грязь, кровь и налипший мусор. Подставив под струю воды ладони, утолил жажду. Впервые за день он вдохнул окружавший его мир и почувствовал лишь запах природы: сухая земля, пахнущая соломой и необожженными глиняными горшками.

Самир отпер лабораторию, и его атаковали мириады запахов. Вот уже много месяцев к парфюмерному органу, этому алтарю удовольствий, никто не притрагивался, каждый флакон стоял на своем месте, каждый инструмент находился там, где он должен находиться. Единственным новым предметом был чемоданчик, хранивший сокровища семьи Видж. Самир сгреб в охапку льняные полотенца, сунул их под голову вместо подушки и, растянувшись на полу, погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся, на него, подобно каплям дождя, падали тысячи разноцветных бликов, отражавшихся от пустых склянок, стоявших в ряд у витражного окна. Самир весь взмок, голова гудела. Действуя на удивление разумно для человека, потерявшего все, Самир собрал свои пожитки; он напомнил себе, что произошедшее вчера ему вовсе не приснилось. Все планы на будущее рухнули, неясно было, что делать, как дальше жить.

Сунув руку в карман, он достал портмоне и выудил оттуда черно-белую фотографию небольших размеров, как на паспорт. Уголки ее загнулись, но лицо художницы по-прежнему сохраняло красоту. Он прикоснулся к нему: дупатта, вышитая горловина курты, темная родинка на подбородке… Самир пристально вглядывался в лицо Фирдаус, и на секунду у него мелькнула мысль: что, если порвать фотографию? В глазах защипало от набежавших слез, и он сунул карточку обратно в портмоне. Что ж, выходит, они оба струсили, каждый по-своему.

В Лахоре его больше ничто не держало. Семья, дом, земля, любовь… у него отобрали все. По привычке он брал с парфюмерного органа один флакон за другим и нюхал, делая глубокий вдох, как будто прощался. Кое-что из этого он заберет, остальное оставит. Самир отыскал кожаный саквояж Вивека, напоминающий походную аптечку, с отделениями для пузырьков, и начал заполнять его своими любимыми ароматами, вставляя один флакон за другим. Он упаковал все те духи, что дядя придумал еще там, в земле вилаят, его шедевр «Амрит», все те сочетания ароматических нот, что они придумали вместе, и иттар из туберозы, созданный им для Фирдаус.

Открыв небольшой чемодан, который семья собрала не далее как в прошлом месяце, Самир осторожно уложил в него фотографию в рамке, сделанную в 1937 году, а еще – те обломки, что подобрал на пепелище. Затем, взломав выдвижной ящичек Вивека, так им оберегавшийся, он осторожно, из уважения к дяде, вынул его записные книжки, привезенные с чужбины, и положил их в чемодан вместе с пеналом, в котором лежал набор дядиных небольших инструментов. Не забыл захватить и свои парфюмерные записи.

Подобрав дупатту Фирдаус, Самир зарылся в нее носом. Его слабость одержала верх над разумом: свернув шарф, он упаковал его туда же, в чемодан. Окинув взглядом пустынный магазин, он только теперь почувствовал, что остался совершенно один, один во всем мире. Тут же он вспомнил о том, чему учила его мать: о ямке на сгибе локтя, которая виделась островом, надежно спрятанным от мира запахов. Он и представить себе не мог, что однажды сам станет островом, станет чужим городу, который считал своим домом. Его пронзило острое чувство одиночества. Он вышел из магазина и постоял перед ним, прощаясь, а на небе в это время так некстати сияло солнце, щедро делясь с миром теплом и светом.

– Самир-бхай, – несмело потряс его за плечо Эхсан. – Утхие, вставайте.

Парфюмер очнулся: над ним стоял подросток со стаканом воды. Он протянул Самиру стакан, а вместе с ним и носовой платок: по лицу и шее Самира стекали капельки пота.

«Огонь, обломки, жар…» – он снова видел кошмарный сон.

Самир с усилием заставил себя сесть.

– Шукрия, Эхсан.

Обтер лицо и залпом выпил холодную воду. Никакого Лахора вокруг не было; настало утро. Уже месяц как он в Дели, но перед глазами по-прежнему стояли всполохи пламени, не давая забыть прошлое. И еще у Самира было такое ощущение, будто его чутье подводит его, будто из всех пережитых бед именно переезд – из Лахора в Дели – дался ему тяжелей всего. Он больше не мог положиться на свой нос: может, сильнейшие потрясения и утраты сказались на обонянии? Он больше не различал запахи, разве что запах, исходивший от дупатты Фирдаус, который попросту запомнил и мог вызвать в памяти в любой момент.

Прежде чем покинуть Лахор – после пожара, после расставания, после всех потерь, – Самир решил разыскать одного-единственного человека, которому еще доверял. И вот, забрав из парфюмерного магазина то немногое, что у него осталось, он отправился через пустынный рынок к дому Муштака-чачи. «Дели, – посоветовал ему старик, – поезжай-ка в Дели, сынок». Давным-давно отец Сома Натха помог его отцу, и теперь, когда на пороге его дома объявился Самир, Муштак Алам сполна вернул долг. И с чемоданом в одной руке, с адресом двоюродного брата Муштака Алама в другой парфюмер сел на поезд в Дели.

Несмотря на то что предполагаемая граница раздела страны еще даже не была объявлена, Дели уже наводнили беженцы. На вокзале Самира встретил Эхсан, племянник Муштака-чачи; пока они ехали до дома на танге, Самир все поражался тому, до чего старая часть Дели напоминает Лахор. Те же мечети то тут, то там оживляли пейзаж, хитросплетения улочек вызывали в памяти улочки Лахора, который он оставил. Можно было подумать, будто Лахор размещается внутри Дели. Именно это станет для Самира последней каплей.

Первое время он все держал в себе, совсем как его дядя, когда вернулся с войны. Семья Эхсана расспрашивала его о том, что произошло, об обстановке в Лахоре, но Самир ничего толком не мог сказать. И все же в мыслях он снова и снова возвращался к той ночи. Что, если бы он не выскользнул тогда украдкой, если бы не случился пожар, не было погромов, не велись переговоры о разделе страны… Если бы, если бы, если бы… В конце концов он, стараясь отвлечься, начал помогать приютившей его семье по хозяйству или брался за работу, какая подворачивалась на рынке Читли-Кабар. Флаконы с духами лежали в его чемодане нетронутыми. Так они там и пролежат – столько времени, сколько он сможет выдержать, ведь мир ароматов оставался той единственной ниточкой, что связывала его с прошлым, в которое он пока не готов был заглянуть.

И все же, как он ни противился тому, а каждое утро просыпался с мыслями о Фирдаус и каждый вечер, засыпая, приглашал ее в свой сон. «Ты там? – однажды, когда в семье Эхсана все уже улеглись, прошептал он, глядя на луну в небе. – Ты меня слышишь?» Так и не дождавшись ответа, Самир в конце концов завернулся в коричневую дупатту и уснул. Слабый запах розы, апельсиновых корок, ванили, дымка – все это теперь перебивала новая нота любви, запах горьких слез.

А тем временем на противоположном краю северных равнин Индостана каллиграф стоял на куче мусора – там, где когда-то возвышался «Видж Бхаван». Все здания в округе рухнули, безжалостно вывернутые нутром наружу, их деревянные остовы стояли оголенные. Обломки, оставшиеся от перекрытий, вывезли, тела выкопали из-под завалов и похоронили. Утром, направляясь к мечети на молитву фаджр, Алтаф с ужасом наблюдал темное, густое облако, зависшее над тем районом, где жили индусы и сикхи; Фирдаус, проснувшись, увидела с внешней стороны окна налипшие частички сажи – их принесло потоками летнего зноя. Даже спустя недели в воздухе все еще пахло гарью.

Разыскав то место, где когда-то стоял хавели, Алтаф бродил среди обломков, представляя, какой это был великолепный особняк. Он тут же подумал о Самире: куда мог пойти этот одинокий, осиротевший юноша? Чувство вины не давало ему покоя, и, воздев руки, он обратился к безбрежному небу с молитвой.

– Хо саке то маф кар дена, дост. Я жалею, что не нашел в себе мужества помочь тебе, укрыть тебя, отвести от тебя злой рок. Теперь ни словами, ни делами уже не исправить непоправимое, но где бы ты ни был, я отчаянно молю тебя, мой друг, о прощении.

С тяжким вздохом он оглядел в последний раз то, что осталось от «Видж Бхавана», и направился в Анаркали к магазину иттаров.

Не находилось никакого разумного объяснения тому, зачем Алтаф решил наведаться в те места, где когда-то обитала семья Видж, ведь, в конце концов, он сам прогнал последнего оставшегося в живых члена этого семейства. Однако ноги несли его помимо его воли. Зайдя в опустевший магазин, он постоял, вдыхая пропитанный ароматами воздух, теша себя надеждой избавиться от того груза, что давил на него. Но с каждым шагом чувство вины и сожаление о содеянном только увеличивались.

Он бродил среди рядов брошенных стеклянных бутылей, точно привидение, то и дело подбирая флаконы: жасмин, шамама, календула, экстракт моркови, лаванда… и роза – их первое знакомство, – мимо которой не пройти. Он подносил каждый флакон к свету и читал надписи на этикетках, тех самых, что они с Фирдаус придумали вместе десять лет назад. По спине Алтафа, под черной куртой, стекали ручейки пота; внезапно его всего передернуло. Подхватив и сунув под мышку то, к чему его друг когда-то питал болезненное пристрастие, – портативный радиоприемник, каллиграф вышел из магазина.

Уже дома Алтаф поднялся на крышу; Фирдаус стояла там и выжимала недавно постиранные кружевные салфетки под столовые приборы, развешивая их на бельевой веревке сушиться. Ей все еще не позволяли ходить на учебу в колледж, и она сидела взаперти, пленница в родительском доме. И вот Фирдаус послушно, одно за другим, исполняла поручения матери, потому что вечером из Дели ожидался Мухаммад, брат Зейнаб, и вся его семья, в том числе и Фахад, ее суженый.

Алтаф подошел к натянутым веревкам с салфетками и поставил радиоприемник на пол; металл, соприкоснувшись с цементом, глухо лязгнул.

– Я был в Шах-Алми, – объявил он дочери, но Фирдаус, двигаясь в прежнем ритме, все так же отжимала, встряхивала и развешивала салфетки.

– Все кончено, – прибавил он, глядя на силуэт Фирдаус за кружевной стеной.

С того самого дня, когда случился пожар, она ни разу с ним не заговорила. Но Алтаф не терял надежды.

– Саб кхатам, Фирдаус, там ничего не осталось, – сказал он. И едва слышно признался: – Не знаю, почему я надеялся застать Самира в магазине. Но и там его нет. Только тени прошлого.

Сквозь резные просветы в кружеве мелькнула Фирдаус: зеленые глаза опущены, на лице непроницаемая маска. Она ни разу не взглянула на него, ее беспрестанно двигавшиеся руки ни разу не задержались, даже когда отец заговорил о парфюмере.

– Фирдаус! – позвала мать снизу. – Спускайся, дочка, помоги мне с гоштом: ты должна научиться тушить мясо. И надо заранее, до приезда бхай-джана, расстелить матрасы!

– Джи, амми, иду, – отозвалась она, подхватывая пустое металлическое ведро. Прижав его к себе, свободной рукой поправила дупатту и, так и не сказав отцу ни единого слова, ушла.

С приходом августа Дели, так же как в свое время и Лахор, наводнили слухи, начались беспорядки. В газетах обсуждали предполагаемые границы раздела, шли дискуссии о том, какую часть Индостана отрежут, отдав Пакистану. Мусульманские семьи, из страха оказаться на чужой территории, начали выезжать из города; они стекались к железнодорожному вокзалу или искали спасения в лагере беженцев Пурана-Кила, где, как их заверяли, безопаснее, нежели в родных кварталах. Оставленные ими дома вскоре заняли индусские и сикхские переселенцы, покинутые владельцами лавки и магазины присвоили те, кто рассчитывал начать с чистого листа.

Однако семья Эхсана, как и миллионы других мусульман, решила остаться в Дели, на земле предков, где родилось и умерло не одно их поколение. Они с чувством распространялись о патриотизме и преданности родине, которую называли «ватан», а Самир, присутствуя при всем этом, с тоской вспоминал деда.

Когда 15 августа 1947 года – Самир как раз слушал по радио первую речь пандита Неру на посту премьер-министра – часы пробили полночь, Индия пробудилась к независимости, к жизни и свободе. Так совпало, что тогда же шел священный для мусульман месяц поста, и в семье Эхсана отмечали не только День независимости, но и Ночь предопределения. На мгновение Самиру вспомнились Алтаф и Ид-ул-адха, до которого оставалось всего несколько дней. Каждый год из дома семьи Хан в это время передавали в парфюмерный магазин щедрые порции сладкого вермишелевого пудинга севиян, кхира, бирьяни и шербета с миндальным орехом. Но многое с тех пор кануло в небытие.

В последующие дни газеты пестрели самыми разными материалами на тему раздела страны: тут и декларация о независимости и суверенности, и истории мигрантов, и схемы с очертаниями новых границ… В один из таких дней, уже под вечер, Самир сидел в чайной на рынке Читли-Кабар и слушал радио. Вокруг приемника собралось несколько мужчин, они напряженно ловили каждое слово: по какую сторону границы окажутся их родные деревни?

– Гурдаспур – Индия… Лахор – Пакистан… Амритсар – Индия… Нанкана – Пакистан… Калькутта – Индия… Читтагонг – Пакистан… – голос диктора то и дело пропадал, забиваемый помехами; сразу по окончании сообщения повсюду зашептались. То, что раньше было единой страной, Британской Индией, теперь стало Индией, зажатой с обеих сторон двумя Пакистанами. Области, в которых большинство составляли мусульмане, были отданы Индии, буддийский горный район отошел Пакистану, место рождения первого сикхского гуру теперь находилось на мусульманской территории, недоступное его почитателям. Часть населения Пенджаба на западе и Бенгалии на востоке, где самые разные религии тесно переплетались, теперь жила слухами и пребывала в неведении, лишь разобщавшем их. «Оставаться или же спасаться бегством?» Даже беженцы, прибывшие в Дели, ничего толком не могли сказать. Им удалось выжить среди мятежей, разорений, поджогов, изнасилований и убийств, пришлось долго идти пешком, посчастливилось сесть на поезд, который привез их к новой жизни, но и среди них мало кто представлял, какова она, жизнь при новых порядках.

Хозяин чайной, перекрывая гомон, обратился к Самиру; тот сидел, а перед ним все стояла кружка с чаем, который он так и не пригубил.

– Ты ведь оттуда, парень, а? – громко спросил он, угощая юношу слоеным пирожным. – Хоть ты объясни, что происходит? Все эти чертовы новости, эти Джинны, Ганди, Неру… я в этом ни шиша не смыслю. Скажи, отчего страну дербанят?

Что тут ответишь? Самир промолчал.

– Неужто всем нам придется убираться подобру-поздорову? – все сокрушался хозяин чайной. Его род из поколения в поколение жил в районе Читли-Кабар, его предки все похоронены в Дели, его прадед был свидетелем заката Великих Моголов, его отец открыл эту чайную…

Но Самиру нечего было ответить. Его словно ветром мотало туда-сюда, он безвольно плыл по течению жизни. Как и его дядя, днями напролет до одури слушавший по радио сводки о Второй мировой, Самир тоже начал просиживать часы у приемника, невидящим взглядом уставясь перед собой, ни с кем не вступая в беседы, никого не утешая.

Переселение – хотя оно не объявлялось и даже не обсуждалось на официальном уровне – началось буквально в одну ночь. Принуждаемые кто силой, кто сложившимися обстоятельствами, а то и по доброй воле, индусы и сикхи бежали в Индию, а мусульмане – в Пакистан. Вокруг Читли-Кабара было полно беженцев, среди которых и раненые, и голодающие, одни еще прижимали к груди умерших у них на руках, другие уже оплакивали своих покойников. Беженцы тянулись вереницами, с семьями или без семей, кто-то оставил детей дома, у кого-то дети погибли прямо на его глазах. Но сколько бы скорбных, леденящих душу историй Самир ни выслушал, он по-прежнему задавался все теми же вопросами: «Почему это произошло?», «Как такое могло случиться?», «Что же мы сотворили друг с другом?»

Пенджаб и Бенгалия оказались разделены. Семьи – разделены. Радость и горе – разделены. Как и предрекал Муштак-чача, лишь печаль умножилась. Огромная территория Индийского субконтинента в одночасье распалась на два независимых доминиона: индийский с городом Дели и пакистанский с Лахором.

Британское правительство спешно выехало, завещав жителям Индийского субконтинента азади, свободу. Ночью Самир, глядя на черно-белую фотографию мужчин семейства Видж, снятых в парфюмерном магазине, проводя рукой по их лицам, все размышлял о смысле свободы. Когда-то дед связывал это слово с мечтами о лучшей жизни, теперь Самир жил в мире, где оно оказалось лишено всякого смысла: так, пустой звук. Не ощущал он никакой свободы ни в мыслях, ни в чувствах, не слышал ее и в рассказах окружавших его беженцев.

Далеко-далеко, в Пакистане, в первый день независимости страны, Фирдаус проснулась на рассвете от азана, призыва к молитве. Вот уже который день никому не разрешалось выходить из дому, по округе разъезжали машины, с которых объявляли о том, что в городе по-прежнему действует комендантский час. Она слышала, что напуганные семьи индусов и сикхов, спешно покидавшие хавели, оставляя в них все как есть, наивно полагали, что однажды вернутся к своим до поры до времени запертым домам. Но на многих из этих особняков, оставленных и наполовину сгоревших, уже висели объявления: «Здание является собственностью Пакистана», а в качестве денежных знаков теперь использовались индийские банкноты с наскоро проставленным поверх штампом: «Правительство Пакистана». Раздел страны состоялся недавно, и слово «Пакистан» пока еще мало что значило, оно только-только набирало вес.

Фирдаус выбралась из кровати, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Сайру и Ситару, сестер-близнецов из Дели, которым постелили на ночь в ее комнате. Пока они приходились ей двоюродными сестрами, однако вскоре, после ее замужества, станут золовками. Солнце взошло, и Фирдаус выглянула из окна. Она подумала о небе – том, что выше неба видимого, выше нежно-розовой глади, золотистых проблесков солнца и слегка припудренной голубизны, – где, как Самир обещал ей, им всегда найдется место. То небо словно выцвело, казалось бледнее обычного и на недосягаемой высоте.

Фирдаус поняла: случается и такое, что она не в силах изменить. Теперь правила жизни будут диктовать лидеры нации и местной общины. Теперь и он, и она окажутся в разных странах. И он, и она станут жить по разные стороны этой искусственной, сотворенной человеком границы.

Она останется по эту сторону, а он – по ту.

В конце 1947 года Муштак Алам написал родне в Дели письмо, в котором интересовался: что Самир – к тому времени парню уже исполнилось двадцать лет, – не вернулся ли к прежней работе? Однако в последнее время молодой человек намеренно держался от мира ароматов подальше, он хватался за любую поденную работу – от продажи угля на вокзале до торговли перьевыми ручками на рынке Чандни-Чоук, – влача жалкое существование. Эхсан, вдохновленный письмом дяди, повез парфюмера в магазин «Гулабсингх Джохримал», где занимались перегонкой и продажей пробуждающего воспоминания иттаракадамбы: им снабжали Рашида Аль-Асгара на лахорском рынке Дабби Базар. Самир покорно шел за Эхсаном по переулкам вокруг улицы Дариба Калан; вдруг в нос ему ударила невообразимая вонь. Вместо розы, сандала и плюмерии Самир почувствовал смрад отбросов и немытых, обернутых в лохмотья тел. Развернувшись, он тут же бежал, оставив Эхсана в недоумении.

Настрадавшись за последнее время, Самир отчаянно стремился избавиться от прошлого, как змея стремится сбросить с себя старую кожу. Ему необходимо было оставить Лахор, распрощаться с детством, забыть любовь, вообще сменить обстановку. И уехать как можно дальше, оставив все хоть сколько-нибудь знакомое позади. Он думал было разыскать родню матери, обосновавшуюся в Шимле, или родственников по линии деда в Амритсаре. Однако в душе понимал: начать новую жизнь сможет лишь там, где никто ничего не знает – ни о нем, ни о том мире, в котором он жил.

В начале 1948 года он уехал на поезде в Бомбей, затерявшись среди людских толп, мигрировавших из разных уголков провинции Синдх. Оставшись без крыши над головой, без помощи, они заполонили подступы к пристани, напоминая молодому парфюмеру о его собственном затруднительном положении. И снова на выручку пришел Муштак Алам – он связался со своим старым приятелем, и тот помог Самиру с жильем, пока молодой человек ждал документы для путешествия и места на ближайшем корабле, отплывавшем на запад. Корабль должен был перевезти его через черные воды в Британию, а оттуда он переберется во Францию – единственное, кроме Лахора, место, о котором дядя отзывался с теплотой.

Именно в Бомбее Самир узнал об убийстве Ганди и наблюдал, как последний десантный корабль, минуя «Ворота Индии»[101], увозит обратно на родину 1-й батальон Сомерсетской легкой пехоты. Через несколько недель Самир с билетом в руке уже стоял на пирсе, ожидая посадки на королевское почтовое судно «Каледония V»; он поклялся, что никогда больше нога его не ступит на землю, которая отняла у него все, оставив разве что возможность дышать.

И как раз в тот самый момент, когда Самир произносил нерушимую клятву, Фирдаус выходила замуж за Фахада.

С раннего детства, сколько Самир себя помнил, ему рассказывали про океан. Он никогда его не видел, и воображение переносило его недалеко, всего лишь к берегам Рави. «Это еще больше, чем пятьдесят таких рек, как наша Рави, вместе взятых», – однажды сравнил его дядя; при этом он раскинул руки так широко, как только мог, демонстрируя безбрежность океана. Вивек обещал племяннику, что однажды тот увидит океан. Может, так оно и должно было случиться: океан с его черными водами – загадочный, необъятный, позволяющий людям с их мечтами оказаться в заморских странах, – станет для Самира проводником в глубины прошлого, откроет ему истину.

Стоя на борту «Каледонии V» и держась за поручни, Самир глянул вниз, на причал, откуда родные и близкие махали своим на прощанье, и почувствовал стеснение в груди. Борясь с минутной слабостью, он торопливо зашагал к своей каюте. Предполагалось, что плавание займет три недели: из Бомбея в Ливерпуль с остановками в Карачи, Адене, Порт-Саиде и Гибралтаре.

Самиру полагалась двухместная каюта с двумя раздельными койками; войдя, он обнаружил, что его попутчик уже размещается со своим багажом. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, худощавый, смуглый, волосы чуть тронуты сединой, на щеках редкие отметины после перенесенной оспы. Он был хорошо одет: сшитые на заказ брюки, пиджак, галстук. Судя по сноровке, с которой он разложил вещи, Самир решил, что мужчина совершает путешествие не впервые. Попутчик отрекомендовался как господин Саид Али, к Самиру он обращался не иначе как «господин Видж». О роде своих занятий, о цели путешествия он не обмолвился ни словом, а сразу погрузился в чтение газеты; Самир же принялся осваиваться на новом месте. В каюте имелся иллюминатор; сама она была довольно узкой, только чтобы двоим разойтись, из обстановки – раковина для умывания, шкафчик с выдвижными ящиками, зеркало, прикрепленный к стене вентилятор и бутыль с питьевой водой.

Наконец все пассажиры взошли на борт, багаж был погружен, и корабль, двигаясь задним ходом, отчалил, выходя на просторы Аравийского моря. Самир, почувствовав движение, инстинктивно схватился за край койки; его спутник, заметив это, поинтересовался: случаем, не в первый ли раз он путешествует морем? Вскоре он предложил Самиру прогуляться на воздухе, и молодой парфюмер с радостью согласился. Вдвоем они вышли на прогулочную палубу, где уже совершали променад другие пассажиры, индийцы и британцы: они также выбрались из своих кают, чтобы осмотреть корабль.

Господин Али расположился за одним из столиков кафе: на носу очки, от сигареты поднимается тонкая струйка дыма; Самир тем временем стоял у открытого ограждения палубы. Его поражало, как такой огромный корабль удерживается на воде, подобно перышку. Глубоко вдохнув соленый морской воздух, он смотрел, как массив суши все отдаляется, пока совсем не скрылся из виду.

Наступила вторая ночь пути; Самир лежал на койке, не в состоянии заснуть. Когда корабль покидал порт Бомбея, вода была спокойная, но теперь, с приближением к Карачи, началось волнение. Как и всегда, нос предупредил Самира – он почувствовал приближение шторма раньше, чем тот разразился; вот только на этот раз никакой радости Самир не испытал, наоборот, натерпелся страху. Эта буря не была похожа на ту, что каждый год благословляла его в день рождения: она отдавала солью и оставляла неприятный привкус во рту, с примесью металла и минеральных веществ. Когда корабль впервые ударило волной, лежавший на койке Самир в испуге резко сел. Он глянул на противоположную койку: Саид Али крепко спал. Опираясь о стену каюты, Самир добрался до чемодана и расстегнул его. Разыскал в недрах коричневую дупатту и, зарывшись в шарф лицом, вдохнул. Так сладко повеяло розами, так похоже, один в один, пахли соленые слезы Фирдаус и соленый воздух, что Самир, окруженный хорошо знакомыми призраками прошлого, невольно успокоился.

Весь следующий день штормило, и Самир жестоко страдал от морской болезни. Господин Али встал рано и отправился завтракать, а когда вернулся, обнаружил Самира на койке: бледного, в скрюченной позе. До сих пор они так толком и не познакомились, лишь обменялись парой фраз, но тут его спутник подошел к нему с небольшой медной коробочкой.

Вынул из нее стручок тамаринда и вручил Самиру:

– Я всегда вожу его с собой. Помогает от тошноты.

Приняв стручок, Самир со стоном сел на койке. Раскрыл твердую оболочку стручка – наружу показалась сочная мякоть. По давней своей привычке Самир сначала понюхал кислую мякоть и только потом положил в рот – терпкий вкус вызвал в нем приступ ностальгии. Он был уверен, что стоит только зажмуриться, и возникнет халваи Бхагван Дас: вот он сидит на низенькой табуретке на рынке Анаркали и присматривает за огромным котлом, в котором пузырится кипящее масло. За ним стоят вереницей мальчишки, они заполняют начинкой из толченого картофеля и овощей со специями конверты из слоеного теста, которые сразу окунают в масло, где эти пирожки – самосы – жарятся до аппетитной золотистой корочки. В воздухе носится аромат маринованных овощей, лука и гороха, зиры, зеленого перца чили и чатни из кисловатого тамаринда, при одной мысли о котором уже слюнки текут. Самир понял, что забыть дом будет не так-то просто.

– Вы здесь сами по себе? – поинтересовался господин Али, прерывая мечты Самира.

На этот, казалось бы, простой вопрос последовало молчание, прерываемое лишь звуком бьющейся о борт волны.

– Я один, – наконец ответил Самир.

Джентльмен удивленно приподнял бровь:

– Где же ваша семья?

– Они… их больше нет, – признался Самир. – У меня нет семьи, нет дома, а теперь я покидаю и родину. – И голосом, в котором сквозила горечь утрат, прибавил: – Я один.

Господин Али посмотрел в глаза Самиру. Он не стал расспрашивать, видимо, поняв, что молодому человеку и без того плохо.

– Да, Самир, хуже нет, чем остаться одному, – сказал он. – Чувствуешь себя подавленным, отрезанным от всего мира, особенно когда остался один не по своей воле. Бичхинно, так у нас говорится на бенгальском. Значит, вы предпочли бежать от всех по воде? Тоже способ отгородиться от всего мира.

Самир почувствовал уже знакомое стеснение в груди, но на этот раз не был уверен, печаль это или просто-напросто морская болезнь.

– Даже недавние события уходят в прошлое и со временем стираются из памяти. Вот увидите, время лечит.

«Когда? – хотел спросить Самир. – Когда же наконец это произойдет?»

Господин Али продолжал:

– Я был еще очень мал, когда пришлось пойти работать, чтобы помогать семье. Это был изнурительный труд, совсем не для ребенка. Мне пришлось уехать далеко от дома, от Силхета[102], я избороздил не один океан, в каких только землях не жил, хлебнул горя. В детстве часто снилось всякое, но прошли годы, и уже давно не мучают кошмары, давно не преследует прошлое.

Он поднялся, все еще держа в руках коробочку с тамариндовыми стручками, и повторил:

– Вот увидите: время лечит.

Каждый день после завтрака, пока господин Али проводил время в библиотеке или в отведенной для написания писем каюте, Самир обходил весь корабль и устраивался на верхней прогулочной палубе. Не имея чем занять себя, он всматривался в океанскую даль, обдумывая планы на будущее. В середине дня шезлонги рядом с ним неизменно занимала группа пожилых индийских дам, выглядевших безупречно в сари и накинутых на плечи платках; они не переставая вязали. Кое-где собирались компании: одни играли в карты, другие – в палубный теннис или шаффлборд[103]; позднее начинались шотландские танцы. Ужин подавали дважды: первый раз, в шесть часов, можно было поесть запросто, без всяких церемоний, а к ужину в восемь пассажиры обязаны были явиться должным образом одетыми. Молодой парфюмер чаще выбирал неформальный ужин, во время которого предлагали широкий выбор блюд европейской и индийской кухни. После он возвращался на палубу и глядел во все глаза на бесконечное звездное небо. Время шло, и, как и предрекал господин Али, мысли Самира о стране, которую искромсали на части, постепенно таяли в безбрежном океане.

Они были в пути уже две недели, когда корабль наконец вошел в Суэцкий канал: по обеим сторонам потянулись пески, изредка оживляемые одиноким пальмовым деревом. Корабль бросил якорь в Порт-Саиде; его тут же облепила стайка лодок, с которых пассажирам предлагали по сходной цене всякие сувениры, забрасывая их прямо на борт. Египетский маг Гали-Гали поднимался на корабль, чтобы развлечь детей своими трюками: под крики детворы «Гали, гали, гали!» он выдувал огонь изо рта и показывал фокусы с исчезновением предметов. Самир и господин Али наблюдали за представлением с дальней части прогулочной палубы; в какой-то момент они отвернулись и посмотрели за борт: невдалеке струил свои прекрасные голубые воды Нил. Вытирая пот со лба, Самир пригладил бородку, отросшую за последнее время. И подумал: интересно, узнала бы его в таком виде Фирдаус?

Неожиданно порыв ветра швырнул в сторону корабля песок – Самир принялся энергично тереть глаза. В этом солоноватом воздухе они и без того зудели, а теперь в них еще и песок попал. Всего два раза в жизни Самир испытывал подобное жжение в глазах: когда впервые поднялся в перегонный цех и Усман разжег огонь под чанами, заполненными розовыми лепестками, и в тот день, когда выгорел дотла их особняк «Видж Бхаван». Крепко зажмурившись, Самир стал тереть еще сильнее, стремясь избавиться от песка, а еще – от воспоминаний.

Поведение господина Али удивило Самира: он недовольно прищелкнул языком и, покачав головой, отвел его руки от лица. Выставив перед собой ладонь и тем самым как бы говоря: «Одну минуту!», господин Али вынул из внутреннего кармана пиджака что-то крошечное, цилиндрической формы, со стеклянной пипеткой внутри.

Это был флакон духов.

– Что… что это такое? – запинаясь, спросил Самир.

– О, ничего особенного, всего лишь розовая вода, гулабджал, но ваши глаза перестанет щипать. Это еще одна вещица, без которой я теперь не отправляюсь ни в одну поездку.

Самир с опаской протянул руку. Он рассмотрел флакон со всех сторон, поглядел его на свет, постучал по стеклу флакона пальцем и поставил его на поручень между собой и господином Али: так его дядя много лет тому назад поставил флакон с туберозой на берегу Рави. Затем откупорил флакон, выпуская сладкий аромат розовой воды.

И тут на него нахлынуло. Вспомнились четыре дочери падишаха Бабура, получившие имена в честь нежной розы, Нур Джахана и ее ванна с розовым маслом, рдеющие розовым румянцем поля Паттоки, Усман и процесс перегонки розовой эссенции, розовые лепестки, дождем осыпавшие пандита Неру, когда тот в 1929 году проезжал по улице Анаркали Базар, засушенная роза, его, Самира, ровесница, душистый двор мечети Вазир-Хана, Алтаф и рукопись «Алифлейлы» и… Фирдаус – «Фирдаус, Фирдаус, Фирдаус» – с ее запахом розы, стойким, потому что розу ничем не перебьешь.

Открыв глаза пошире, Самир закапал в них божественную розовую воду, выдавив две капли. И мгновенно испытал облегчение.

– Знаете, молодой человек, а вы занятный. – Господин Али, стоявший вполоборота, посмотрел на него с любопытством. Затем, оторвав взгляд от линии горизонта, рассказал Самиру свою историю: историю семьи и флакона с духами.

– Когда я в первый раз покидал дом, валида, моя мать, дала мне с собой флакон розовой воды. Сама она родом из Калькутты, ее семья жила возле огромного цветочного рынка, где розы продавались в изобилии. Но вот она вышла замуж и переехала в Силхет, где никаких роз не было. В память об этом цветке она назвала мою младшую сестру – Роза. – Он печально усмехнулся. – И вот, когда я оставлял родной дом, она, упросив старого, беззубого хакима купить для нее флакон с розовой водой, дала его мне. Она свято верила, что чистая розовая вода исцеляет все: морскую болезнь, сыпь на коже, порезы, лихорадку… даже разбитое сердце.

Самир повернулся к господину Али – взгляд того по-прежнему был устремлен вперед, перед собой.

Коснувшись лица там, где из глаз, точно слезы, стекали капли розовой воды, Самир сказал:

– …Все, кроме разбитого сердца. Розовая вода способна исцелить все, только не это.

Позднее в тот день господин Али отправился с группой пассажиров осматривать египетские пирамиды, а Самир вернулся в каюту. Вытащив кожаный саквояж дяди и положив его на койку, он некоторое время смотрел на него, не отрывая взгляда, потом пробежал пальцами по грубой коже на уголках, по холодным металлическим застежкам. Радуясь, что остался один, Самир открыл саквояж.

И тут же каюта обернулась магазином иттаров. Ароматы струились, возводя несущие столбы, деревянные полки, стены, стеклянные витрины. Духи, стелясь шлейфом, пропитывали ковер на полу, постельное белье. Что это, амбра? А как в саквояже оказалась лаванда? Он не помнил, чтобы брал ее. Откупоривая флаконы, Самир жадно вдыхал жасмин, морковную эссенцию, кедр, цветочный мускус, хотя при этом воспоминания жгли душу. Закрыв глаза, он позволил себе это удовольствие – снова на короткий миг стать парфюмером, – которое впоследствии будет позволять нечасто. Потому что с воспоминаниями о магазине иттаров неизбежно приходили и воспоминания о пожаре. Получалось, что удовольствие от прогулки по миру ароматов доставалось ему слишком дорогой ценой.

– Взгляните, – господин Али показал туда, где отчетливо виднелось слияние двух потоков воды. Корабль дошел до узкого Гибралтара, где в закатных лучах, окрасивших все в оранжевые и багровые тона, воды морские встречались с водами океанскими. В мелкой котловине Средиземного моря вода была солонее, чем в глубоком Атлантическом океане, и, когда оба потока проходили через узкий пролив, соединяясь, их волны понуждали корабль то вздыматься, то опадать.

Корабль стало раскачивать; Самир схватился за поручни и спросил:

– Как по-вашему, возможно ли провести границу по воде?

Господин Али ничего не ответил, и Самир продолжил:

– Существуют ли в океане какие-либо границы? Если любое обозначение тут же поглотит волна, приливы и отливы, как разметить границу, как понять, что пересекаешь ее? Восходящее солнце в равной мере освещает оба берега, волна катится от одной водной глади к другой, птица пролетает над землями без… – Он не договорил. – Только люди связали себя ограничениями. Даже оставаясь свободными, они на самом деле не свободны.

– Откуда вы родом, Самир?

До Ливерпуля оставалось всего несколько дней хода, а попутчики так до сих пор ничего о себе и не рассказали.

– Ниоткуда, – резко бросил Самир, но тут же, устыдившись своей резкости, поправился: – Лахор… я из Лахора.

– А, легендарная земля! Где правили великие цари прошлого!

– …и где затеяли пресловутый дележ территорий.

– Вон оно что! – воскликнул господин Али, как будто ему наконец стало ясно, что Самир имел в виду, говоря обиняками. – Благодаря этому разделу Восточный Пакистан прирос Силхетом, в котором живет моя мать, а вот родные ее остались в Калькутте, по ту сторону новой границы. Семья одна, кровь одна, а оказались разведены по разные стороны.

Самир прикусил губу.

– А вы? Где живете вы?

– Я решил не примыкать ни к тем, ни к этим, – признался господин Али. – Почему и предпочитаю водную гладь. Здесь можно не определяться с тем, где одно заканчивается и начинается другое: вода не имеет границ.

В тот вечер Самир, решив, что господин Саид Али – человек со связями и знакомствами по всему миру, открылся ему: он хотел бы добраться до Франции, но не знает как. Его попутчик, не задавая лишних вопросов, достал из чемоданчика довольно потрепанный, сложенный в несколько раз лист. И когда Самир развернул его, перед ним как на ладони раскрылся весь мир. Города на карте были надписаны черным, возле некоторых стояли даты, другие были соединены линиями, обозначавшими железнодорожные или морские пути; в разных уголках карты были нацарапаны кое-какие пометки, а в самом верху отмечены годы. Этот ценный документ был свидетельством всей жизни господина Али: от самого первого путешествия и до нынешнего. Самир вел пальцем по карте, повторяя маршрут от города к городу и путешествуя таким образом по всему миру.

– Париж, – сказал господин Али, указывая на столицу Франции. Рядом стояла надпись «1916», а затем – «1943»; это значило, что он побывал в городе во время обеих мировых войн. – У меня там друг, Патель, он поможет вам устроиться.

С тех пор как парфюмер, потеряв всех родных, оставил Лахор, прошел не один месяц, но впервые ему встретилась родственная душа, близкий человек. Аккуратно сложив карту по линиям сгибов, он протянул ее владельцу. Господин Али несколько мгновений колебался, глядя на нее, и наконец с тяжким вздохом отказался от своей собственности.

– Оставьте ее себе на память, – наконец произнес он.

В порту Ливерпуля парфюмер и загадочный джентльмен расстались, каждый пошел своим путем, чтобы никогда больше не встретиться. Сидя на скамейке рядом с чемоданом и дорожным саквояжем, Самир Видж провел пальцем по переносице. Сделав глубокий вдох, он принюхался к своим рукам в ложбинках между пальцами. От того теплого, отдающего землей запаха, с которым он взошел на палубу корабля там, в Индостане, не осталось и следа, теперь руки пахли йодом и серой. Они огрубели, от них исходил соленый запах рыбы, а еще водорослей.

Есть ли смысл горевать о прошлом? Все его воспоминания – о том, чему был свидетелем он сам, о том, что знал по рассказам, – теперь нагоняли тоску, словно неудачные духи. Долгое время Самиру казалось, что именно с гибелью семьи и расставанием с Фирдаус началась его одинокая жизнь. Теперь же, сидя на причале в городе, где у него никого не было, где его никто не знал, где все было совершенно чужим, он понял – вот оно, настоящее одиночество.

Фирдаус лежала без сна; рядом безмятежно спал муж. Они были женаты вот уже три недели, а она по-прежнему держалась замкнуто, даже когда оставалась с Фахадом наедине.

После пожара события разворачивались стремительно, одно за другим: была назначена дата свадьбы, подготовлено приданое, решено ее будущее, а любое упоминание о парфюмере запрещено. В оставшееся до свадьбы время Зейнаб и Надира своими руками сшили свадебный наряд: розовую курту, гхарару из шелка и к ним – дупатту, отделывая ее по всей длине серебром. Из своего собственного приданого Зейнаб завещала дочери комплект драгоценностей из золота, сделанных вручную и украшенных рубинами и бирюзой; когда-то все это принадлежало ее матери. Наступила весна 1948 года, однако поток беженцев все не иссякал, перетекая через новую границу, и было решено провести никах скромно, в присутствии семьи и имама, который должен был узаконить церемонию. После свадьбы Фирдаус переселилась в дом, который родители Фахада сняли в районе ворот Бхати.

Мухаммад, брат Зейнаб, а теперь и свекор Фирдаус, сразу же ясно дал понять: ему претит, когда женщины его семьи выходят из дому, на работу ли или на учебу. Так что Фирдаус, которой к тому времени исполнилось девятнадцать, пришлось уйти из колледжа насовсем. Она давно уже, со времени пожара в Шах-Алми, не бывала в каллиграфическом классе отца и вообще почти не разговаривала с ним, за исключением тех случаев, когда того требовали элементарные правила приличия. В отсутствие дочери Алтаф вынужден был, за неимением выбора, нанять в качестве помощника одного из учеников группы; при этом он снова вспомнил о Самире. Хотя предлог для этого вовсе не требовался: в мыслях каллиграф то и дело возвращался к молодому человеку и его семье, терзаясь угрызениями совести.

В темноте Фирдаус повернулась лицом к Фахаду: он спал сном младенца, его грудь мерно вздымалась и опадала. Это был высокий, стройный мужчина, он лежал на спине, одна рука покоилась на животе, другую он подложил под голову. На лице никаких родинок, короткая бородка аккуратно подстрижена. Острым носом он пошел в мать, светло-карими глазами – в отца. Они с Фахадом были знакомы с детства: вместе запускали змеев на крыше его дома в Дели, вместе покупали джалеби его сестрам. Закусив губу, она отвернулась.

Показалась луна, как никогда яркая, и Фирдаус, спустив ноги на каменный пол, выбралась из кровати. Немного подумав, она сняла с пальца золотое обручальное кольцо и тихонько опустила его на пол рядом с собой. Затем обеими руками вытащила тяжелую коробку, которая лежала в сундуках среди ее приданого, и дупаттой смахнула с крышки пыль. Подперев ладонями щеки, она долго смотрела на закрытую коробку. Потом перевела взгляд на Фахада – тот о ее прошлом и не догадывался. И одним движением бесшумно открыла коробку.

В коробке хранились засушенные листья, хрупкая цветочная гирлянда, флакон с иттаром и письма, письма, письма, уложенные рядами. Их было триста восемьдесят восемь, каждое в отдельном конверте и простым, без изысков почерком на урду надписано: «Фирдаус Хан». Ей так хотелось взять письмо, прикоснуться к странице, исписанной рукой Самира, окунуться в мир, сотканный из его слов. Но она не смела, чувствуя за собой вину. Она ничего не знала о том, куда он уехал, жив ли. И в то же время он оставался рядом, он ужался до размеров коробки, он поместился среди ломких, горчичного цвета лепестков высохшей гирлянды, его присутствие ощущалось во флаконе духов, в сложенных листках любовных писем.

На глаза навернулись слезы, когда она вдруг поняла: а ведь весь ее мир – бумажный. Да, это утонченный мир, изысканный, прекрасный. Но что такое бумага? Довольно язычка пламени, и… все обратится в пепел.

– Аллах ка шукар хей, что мы уехали из Дели до начала беспорядков, – с облегчением сказал Мухаммад, свекор Фирдаус, обращаясь к Алтафу; при этом он воздел руки к небу. Фирдаус впервые после замужества навещала родительский дом; мужчины расположились в бейтхаке, женщины же готовили на кухне обед. – Сколько мусульманских семей еще бедствуют в лагерях беженцев, ожидая поезда, автобуса, хоть чего-нибудь, чтобы перебраться через границу в Пакистан.

– Однако среди мусульман немало и тех, кто предпочел остаться в Индостане, разве нет? – возразил Алтаф. – И таких гораздо больше, чем тех, кто переехал в Пакистан.

Мухаммад в ответ недовольно цокнул языком.

– Но что это им даст, бхай-джан? Что с ними будет? Оставят ли их в покое, позаботятся ли о них, не выйдет ли так, что они окажутся мишенью в обществе, где большинство составляют индусы? Пакистан создан для нас, мусульман, здесь мы живем свободно, чтим наши традиции, наши обычаи, нашу религию. Возьмем, к примеру, Лахор: раньше куда ни ступи, везде наткнешься на сикха или индуса, в каждой лавке, в каждом государственном учреждении. Где все они теперь? Бежали в Индостан, потому что понимают: там им самое место, там их земля. А Пакистан – наша.

Услышав это, Фирдаус выглянула из кухни. Отец в ответ ничего не сказал: ни про погромы, которые вынудили их соседей бежать, ни про ужасные пожары, с помощью которых тех согнали с насиженных мест, но она заметила, как заходили у него желваки. Если бы правила приличия допускали, она перебила бы свекра, возразила ему: Лахор без индусов и сикхов все равно что человек без рук, без ног. Но она осталась в кухне: молчаливая невестка, голова покрыта дупаттой, в ушах раздражающе огромные золотые серьги. Она опустила глаза и посмотрела на руки, недавно разрисованные хной, которая уже начала выцветать: непривычно выделялось обручальное кольцо на пальце. Она больше не узнавала свои руки, она больше не узнавала саму себя.

А в гостиной тем временем в беседу вступил третий:

– Да, нам повезло, абба-джан, что мы нашли убежище в Пакистане. Но ведь в Индии мусульмане отличаются от индусов и сикхов только верой, в остальном же все у нас общее: мы вместе выросли на общей земле. Разве до сих пор все мы не были индийцами?

Фирдаус выглянула: это сказал ее муж. Слова его отозвались у нее мурашками по коже, сердце бешено заколотилось.

– Разве не Бакши-чаче, обещавшему присматривать за домом, оставили мы ключи? Разве не он под покровом ночи отвез нас к железнодорожной станции? Разве не его жена уложила нам в дорогу лепешки и пикули? – Фахад говорил с чувством, совсем не так, как его отец, зато как когда-то говорил его тесть.

– Конечно, бета, сынок, конечно… без помощи Бакши-сахиба нам, наверно, пришлось бы туго, – признал отец. – К счастью, мы с ним знакомы еще по колледжу. Да, он был хорошим другом, и все же, как ни крути, а он сикх. Ну а в трудные времена всяк сначала думает о себе. Взять хотя бы Ганди, Неру, Пателя… никто из них нас не защитил. Мусульманам угрожали даже в их собственных домах – нападали, зверски убивали; приходилось искать спасения в лагерях беженцев. Сколько могил возникло за городом: целые семьи вырезали, когда те пытались бежать из Дели. Это и в новостях было, а некоторых убитых я знал лично. Бета, ты еще слишком молод, поэтому поверь на слово – хоть мы и родились на одной земле, разница между нами все-таки есть. Всегда была.

Все умолкли; наконец Фахад нарушил неловкое молчание:

– Конечно, аббу, прости… Все дело в том, что там у меня осталось слишком много друзей, слишком много воспоминаний.

Фирдаус видела, как в ответ Мухаммад протянул руку и потрепал сына по щеке: вроде и по-отечески любовно, но в то же время покровительственно.

На кухне мать и свекровь тушили в котлах обильно приправленное мясо, перемешивали плов. Фирдаус вновь занялась соусом: помешивая йогурт, всыпала в него сушеную мяту, кориандр и соль. Добавляя зернышки граната, невольно, по привычке принялась выкладывать их в виде узора, каким оформляют рукописные тексты. Закончив узор, она почувствовала облегчение – перед ней мелькнул пускай и слабенький, но лучик надежды.

На следующий день Алтаф проснулся до рассвета, чтобы поспеть к молитве фаджр, но, помолившись, против обыкновения снова лег. Зейнаб сонно зашевелилась, но так и не проснулась: ни когда он вставал, ни когда ложился. Свернувшись на своей половине кровати калачиком, каллиграф вспомнил вчерашний вечер: дочь впервые навестила их со своей новой семьей. Да, от той жизнерадостной девушки, какой она стала в пору их с Самиром знакомства – а Самир в течение десяти лет заботливо пестовал в ней это новое состояние ее души, – не осталось и следа, хотя времени прошло всего ничего. Впрочем, чему тут удивляться: она держалась отстраненно, как предписывала традиция, ведь формально переступала порог уже не отчего, а совершенно чужого дома.

Он вспомнил, как свекровь взяла кончиком пальца капельку сурьмы с уголка глаза Фирдаус и нарисовала ею черную точку на ее щеке: назар-батту, оберег, призванный защитить от сглаза.

– Машалла, – напутствовала она свою невестку; Фирдаус стояла потупившись.

С уходом дочери в семью мужа Алтаф вконец измучился угрызениями совести. Когда союз с Фахадом был обговорен, Фирдаус лишь безмолвно согласилась. Когда ей собирали приданое, она сама никак в этом не участвовала, целиком и полностью положившись на вкус матери. Перед обрядом никаха она стояла словно деревянная, позволив Сайре и Ситаре набросить себе на голову розовую с серебристой вышивкой дупатту. Она не рассмеялась, не улыбнулась, никак не показала своих чувств, но в семье решили, что для невесты это естественно: она переживает, сознавая всю серьезность шага. В продолжение всей свадебной церемонии Фирдаус нарушила молчание лишь однажды. «Кабул хей, – произнесла она в ответ на вопрос, заданный имамом. – Я согласна».

Пытаясь отогнать мучившие его мысли об упорном молчании Фирдаус, Алтаф повернулся к жене. Протянув руку, он погладил ее по щеке, но сделал это скорее по привычке, чем от нежных чувств.

– Салам, Хан-сахиб, – пробормотала она в полусне.

– Салам, – откликнулся он рассеянно.

– Что такое, кьяхуа? – спросила она.

Он ответил не сразу. Зейнаб спрятала его руку в своих ладонях. Наконец она открыла глаза.

– Батаие, скажи, что случилось?

– Знаешь, Фирдаус… – начал он. – Тебе не показалось вчера вечером… Она будто была сама не своя?

Зейнаб усмехнулась.

– Хан-сахиб, ап бхи на, ну что ты! Фирдаус теперь замужняя женщина, у нее появились обязанности – перед мужем и его родителями. А для нее все это пока еще в новинку. Ничего, со временем обживется в новой семье, приноровится к новым порядкам.

Согласно кивнув, Алтаф все же отнял руку. Он подумал: а в самом ли деле жена верит в то, что говорит, неужели ее не тревожат воспоминания о недавних событиях? С того самого утра после пожара Алтаф все задавался одним и тем же вопросом. Разве он не понимал с самого начала: общество, в котором они живут, никогда не допустит, чтобы Самир и Фирдаус были вместе? Если понимал, почему поступал иначе? Он позволил их отношениям зайти слишком далеко, даже одобрял их, и дочь верила ему. И это доверие он должен был сохранить, так или иначе.

Он часто вспоминал предание о Зебуниссе, дочери падишаха, и слова Зейнаб о том, как кончилась эта история: что никакой не враг и не завоеватель, а собственный отец, падишах Аурангзеб, посадил Зебуниссу под замок на всю оставшуюся жизнь. Несмотря на отеческую любовь, падишах обрек дочь на заточение. Разве он, Алтаф, не поступил со своей дочерью так же?

За ужином Фирдаус лишь на мгновение пересеклась с ним взглядом, но он не смог разобрать выражение ее глаз. Это была уже не его дочь, не та девочка, что появилась на свет в январе. Не та, что собирала листья и любовные послания, что слыла знатоком истории и поэзии. Нет, это был совсем другой человек, повзрослевший и замкнувшийся в себе. Это была женщина с разбитым сердцем, снедаемая изнутри гневом и сожалением. И тоской.

– Бегум, – позвал он Зейнаб; она промычала в ответ что-то нечленораздельное. Тогда он повернулся к ней и прошептал:

– Я вот все думаю… Самир…

Жена тут же проснулась: ее серые глаза посмотрели на него в упор.

– Так вот ты о чем. Ну и что же Самир? Он ведь уехал, разве нет? Они все уехали, убрались в свой Индостан. А ведь пытались захапать и Лахор… ишь ты! – Она презрительно фыркнула. – Нет, прав Мухаммад-бхай – нам повезло, что у нас есть наш Пакистан.

– Что ты несешь! Кьякехрахихейн ап? Ты в своем уме?

Раньше Алтафу импонировала смелость, с какой жена высказывала свои суждения. Но с тех пор, как Зейнаб своими глазами увидела те ужасы, что сопровождали раздел страны, она переменилась – в ней обнаружилась воинственность. И эту воинственность Алтаф никак не мог принять.

– Говорю как есть, Хан-сахиб! Говорю правду – это больше не Индостан. – Сев в кровати и набросив на голову дупатту, она заговорила жестко, будто чеканя каждое слово. – Апнаалагмулк, это наша и только наша страна. Апнахисса, апнизамин, апна мазхаб, апне лог. Это наша доля, наша земля, наша религия, наш народ. Именно что наш.

– Что значит «наш»? А Видж-сахиб разве не был «наш»? А Самир? Разве десять лет дружбы не сделали их «нашими»? Посмотри, что с ними стало. Посмотри, что стало с городом: бунты, поджоги, погромы, мародерство. Посмотри, к чему этот раздел привел!

Повысив голос, Алтаф сорвался на хрип. И ведь понимал, что спор этот ни к чему, что не было никакого смысла затевать его, а все же не удержался.

Зейнаб ничего не ответила. Встав, она принялась сворачивать одеяла.

– Хваб хи декхтерахе ап, и все-то ты витаешь в облаках, Хан-сахиб. Все у тебя какие-то фантазии. Спустись на землю.

Алтаф тяжко вздохнул. Может, и так. Только уж больно не нравится ему этот реальный мир, уж лучше фантазии.

– Понимаешь, бегум, я даже не знаю, где он, где Самир… Не знаю…

Она покачала головой, концы одеяла выскользнули у нее из рук, упав на пол. Ей жаль было мужа с его идеализмом, его безусловной добротой. Приняв верное решение в отношении будущего своей дочери, он все никак не мог с этим смириться.

Много лет назад, когда Зейнаб впервые усомнилась в том, стоит ли поощрять встречи Фирдаус и Самира, он не только не прислушался к ней, а еще и высмеял, назвав ее страхи напрасными. Ей хотелось напомнить ему об этом, обвинить в том, что это он вовремя не вмешался, не уберег дочь от страданий, но она пожалела мужа – ему и без того нелегко. Снова опустившись на кровать рядом с плачущим мужем, она обняла его – жест сострадания, совсем между ними не принятый.

– То, что случилось с семьей Видж, просто немыслимо. И врагу такого не пожелаешь. Но разве возможно было это предотвратить, разве возможна была свадьба между Фирдаус и Самиром? Даже такой идеалист, как ты, Хан-сахиб, должен понимать это.

Она убеждала его, что со временем Фирдаус обретет в браке с Фахадом счастье, но Алтаф знал: едва ли дочь станет по-настоящему счастливой. И хотя он не возражал жене, утешавшей его, вытиравшей ему слезы, он чувствовал: им с Зейнаб друг друга не понять. В своих взглядах на жизнь они разошлись – так расходится порванное надвое полотно, и как было, его уже не сошьешь. Они, как и страна, не избежали разрыва.

Когда Самир прибыл на парижский вокзал Гар-дю-Нор, его встречал Патель, на вид лишь немногим старше господина Али, но без малейшего намека на таинственность и утонченные манеры. Это был полноватый гуджаратец, приехавший в Париж в начале двадцатого века работать на индийских поставщиков и торговцев, которые занимались продажей предметов роскоши: ювелирных украшений и шелков. Обосновался он в девятом округе. К 1930-м годам вся эта публика покинула Париж, а Патель остался; в конечном счете он перебрался в местечко под названием Ла-Шапель, более известное как «Маленькая Индия», где теперь владел бакалейной лавкой; отсюда до Гар-дю-Нор было рукой подать.

– Во время войны в Париже вводили комендантский час и продукты выдавали по карточкам. Только картошка и лук-порей на рынке. Совсем недавно ограничивали и в хлебе, а масла, сахара, кофе и риса до сих пор недостает, – рассказывал Патель, пока они с Самиром шли по улицам. – В 1940 году миллионы уехали из города, спасаясь от наступавших немцев. Великий исход парижан, так сказать.

Самир невольно вспомнил о своем собственном исходе, но ничего не сказал, только спросил:

– А вы не думали уехать? Не думали вернуться домой?

– Какое там! – рассмеялся Патель. – Ехать-то некуда. Я в Париже живу уже дольше, чем в Индии. Теперь мой дом здесь. – Он приподнял шляпу, обращаясь к городу. – Я остался в Париже, когда улицы баррикадировали мешками с песком, я слышал в отдалении артиллерийские залпы, а когда город наконец оккупировали, немецкие солдаты попивали эспрессо в наших кофейнях, разъезжали в нашем метро. В Париже тогда никого не осталось, город стоял пустынный. Сейчас вернулись – не только парижане, но и новые жители: бретонцы из Сен-Дени, алжирцы, итальянцы, испанцы… Индийцев уже меньше, так, появляются изредка, оседая в Ла-Шапель. – Он повернулся к Самиру и оглядел его с головы до ног: чисто выбрит, аккуратная прическа, костюм с иголочки… – Но не такие, как ты.

Они шли, и Самир, задрав голову, разглядывал высокие здания: одни полуразрушенные, на других – следы времени, третьи местами закопченные, но все с одинаковыми деревянными ставнями на окнах. Улицы были совсем не похожи на те, что он привык видеть с детства: мощеные, с тротуарами и указателями, на каждом повороте фигурные фонари. На мгновение у него мелькнула мысль: интересно, был ли здесь дядя?

От вокзала они шагали в бодром темпе с полчаса и пришли к старому дому на улице Шапталь: в этом доме Пателю удалось снять для молодого человека квартирку в одну комнату. При доме имелся небольшой, выложенный камнем дворик. Самому дому на вид было лет сто, не меньше, состояние его фасада говорило о том, что он знавал и лучшие времена. Однако престарелая домовладелица, мадам Бланше, сразу прониклась к Самиру симпатией, она тут же припомнила доблестных индийских солдат, прибывших во Францию в Первую мировую. Самира так и тянуло подхватить: да, мол, среди тех солдат был и его дядя, но он удержался: что, собственно, мог он сказать о том, о чем не знал ровным счетом ничего?

Его квартирку на втором этаже, с войны пустовавшую, когда-то снимал джазовый музыкант. Это было удобное жилье на одного человека, с отгороженным углом, служившим кухонькой, с деревянными полами. Имевшийся в комнате камин не разжигали уже много лет, обои с цветочным рисунком отставали, обнажая стены линялого цвета. Из комнаты длинный коридор вел к уборной с ванной и туалетом. В самой комнате стояли односпальная кровать, стол, стул и платяной шкаф; на всем был толстый слой пыли. Но что действительно порадовало Самира, так это окна, большую часть дня впускавшие в комнату потоки света.

Оставшись один, Самир сел на кровать и открыл саквояж. Обеими руками он осторожно вынимал из ячейки каждый флакон, откупоривал его и вдыхал содержимое. Бергамотовое масло и грейпфрут напомнили тот день, когда ему впервые позволили войти в лабораторию, роза вызвала воспоминание о беседе с дедом, ветивер нарисовал перед мысленным взором образ матери с ее аюрведическими смесями, сандал ассоциировался с отцом, а масло из семян амбретты – с дядей. Каждый флакон приносил утешение, и на какое-то время Самир отдался привычному в их семье занятию – он вдыхал и, как его и учили, отдавался запаху, скрашивавшему суровую реальность.

Бережно сохраняя все, что напоминало о доме, он надеялся, что воспоминания облегчат ему жизнь в изгнании. Потому что именно из его сердца – этого бьющегося, перегоняющего кровь органа величиной с кулак – так или иначе прорастет новый Лахор. Достав носовой платок, Самир заботливо протер каждый флакон и вернул их один за другим обратно в саквояж. Ему пришлось напомнить самому себе, что мир парфюмерии – его прошлое, а не будущее, и он задвинул саквояж на самую верхнюю полку шкафа.

После чего занялся чемоданом, хранившим все то, что осталось от его прежней жизни. Он вынул только одежду; другие вещи, напоминавшие ему о Лахоре, не тронул. Ни коричневая дупатта Фирдаус, ни высушенная роза деда, ни обломок стеклянного браслета матери – ничто из этого не удостоилось чести быть явленным на свет божий, потому что несло на себе печать его вины. Единственное, что парфюмер решился выставить на всеобщее обозрение, так это фотографию: Вивек, Мохан и десятилетний Самир на фоне парфюмерного магазина в первый день ученичества Самира. Он поставил снимок на стол возле кровати.

Поселившись в Париже, Самир сделался человеком привычки: всю свою жизнь он подчинил раз и навсегда заведенному порядку. Патель помог ему устроиться в городскую больницу дежурным, заверив, что, как только он выучит французский, найдет себе работу получше. И вот каждый день Самир ходил пешком в больницу имени Клода Бернара, где в его обязанности входило перевозить больных из палаты в палату и из отделения в отделение, поднимать их с коек, чтобы помыть или взять анализы, передвигать медицинское оборудование, разносить комплекты постельного белья, образцы крови по больнице. Запахи лекарств и вонь, исходившая от человеческих тел, не имели ничего общего с ароматами парфюмерного магазина. Тяжкий физический труд изматывал, зато не оставлял ни времени, ни сил на размышления, не давал впасть в тоску по прошлому. Отработав смену, Самир возвращался домой, получая от неспешной прогулки удовольствие, по выходным же совершал променад гораздо дальше – до берега Сены и обратно, – пытаясь свыкнуться с новой средой обитания.

К тому времени, как пошел 1949 год, он жил в Париже уже полгода. Однажды, когда Самир поднимался по лестнице в свою квартирку, его остановила мадам Бланше и показала старое, пожелтевшее издание газеты «Л’Иллюстрасьон» 1931 года, которое хранила у себя. На первой странице был изображен Ганди на Гар-де-Льон, Лионском вокзале в Париже; он отбывал в Лондон, чтобы принять участие во Второй конференции за круглым столом. Мадам с гордостью припомнила, как ей удалось мельком увидеть Махатму Ганди накануне его речи в танцевальном зале луна-парка «Мэджик-Сити» на левом берегу Сены в южной части города. Она все рассказывала, и вдруг пошел снег – первый снегопад в жизни Самира; он выбежал на улицу, радуясь словно ребенок, запрокинув голову и ловя чудесные снежинки ртом. Самир впервые с тех пор, как уехал из Лахора, вспомнил, что он молод, и ему стало легко-легко. А хлопья снега, словно комья ваты, продолжали кружить, оседая на его плечах, тая на волосах. Мадам Бланше, к тому времени уже успевшая полюбить молодого человека как собственного сына, стояла на пороге и смеялась, глядя на него.

Снег продолжал идти до самого вечера, но ничто уже не нарушало тишину, лишь тиканье часов у изголовья кровати. Самир лежал без сна, глядя в потолок, в руках он сжимал дупатту Фирдаус. Может, ее запах, пусть слабый, все еще держался на ткани, а может, он просто воображал его, но чем глубже он вдыхал, тем дальше в прошлое уносили его воспоминания. Каллиграфический класс, рисунок углем во время молитвы магриб, ресторан «Стандарт», ее смех, ее кожа, родинка на ее подбородке, ее фисташково-зеленые глаза, июнь и занавешенное окно, запах гари, блеск золоченых куполов мечети, медленно летящая из окна вниз дупатта. Он достал из портмоне ее фотографию и долго смотрел в ее глаза. Она смотрела в ответ, но безмолвно, ее взгляд ничего не выражал. И в то время как все, что осталось от Лахора, покоилось надежно запертое на дне чемодана, ему недоставало мужества расстаться с фотографией.

Самир прислушался к часам: «тик-так, тик-так».

Когда стрелка подошла к полуночи, родился новый день. 10 января.

– Саалгирахмубарак, Фирдаус, – прошептал Самир, поздравляя возлюбленную с днем рождения.

Обычно в этот день приходило письмо.

Написанное на линованной бумаге, оно выражало бы страстное желание того, кто ранен в самое сердце. В нем содержалось бы кое-что поинтересней обычной, посылаемой всякую неделю записки, к примеру, поэтическое послание в форме газели или рубаи – в конце концов, это же поздравление с днем рождения. Оно было бы сложено вдвое, спрятано в конверт и тайком сунуто ей в руку или опущено в корзину под ее окном, которую она подняла бы. Что самое важное, конверт был бы надписан ее именем, тщательно выведенным на урду. Из глубины души Самира через его уста на лист бумаги: «Фирдаус Хан».

Но полтора года пролетели, а ни единого письма не пришло. Сегодня, в день своего двадцатилетия, Фирдаус сняла крышку с коробки, в которой хранились старые письма, и долго смотрела на них – они стояли ровно, несмятые, аккуратными рядами. Она не перечитывала их с тех самых пор, как он исчез. Рядом с конвертами был втиснут флакон изящной работы; он мешал, и она вытащила его, поставила на пол. Не обращая внимания на мерцание золотистого флакона, она перебирала письма, пока не наткнулась на одно, написанное весной 1947 года.

Фирдаус поспешила развернуть его.

«Фирдаус, как бы мне хотелось, чтобы в моем письме была глубина, как в стихах поэта, или богатство красок, как на картине художника, – она помнила это письмо, помнила каждое слово в нем, – но я всего лишь парфюмер, и то, с чем я работаю, глазом не увидеть. Оно мгновенно растворяется в воздухе, моментально впитывается в кожу, точно бальзам. И все же, придумывая духи, я вспоминаю о ком-то вполне реальном, осязаемом. Ты помнишь…»

– Бегум? – раздалось за порогом; в закрытую дверь постучали.

Она поспешно сунула письмо обратно в конверт и быстро толкнула коробку под кровать – как раз в тот самый момент, когда в комнату входил Фахад. Увидев, что она, вся нарядная в день своего рождения, почему-то сидит на холодном полу, муж рассмеялся и опустился рядом с ней. Она плотнее закуталась в шаль и набросила на непокрытую голову платок.

– Чем это ты тут занимаешься?

Взгляд Фахада упал на изысканно украшенный предмет.

– А это что такое?

У Фирдаус от волнения перехватило дыхание.

– Апкойепасанд хей? – удивился Фахад; он не замечал, чтобы жена пользовалась духами. – Разве тебе нравятся духи?

– Это… им очень много лет… – Фирдаус занервничала и потянулась, чтобы забрать флакон у мужа. Но не успела – он откупорил бутылочку, и по всей комнате разлился аромат туберозы.

Фахад, закрыв от наслаждения глаза, расплылся в улыбке. Он выглядел таким безмятежным, в точности как Самир, когда вдыхал удивительно приятный аромат. Муж покачался из стороны в сторону, совсем как Самир. Поднеся флакон к носу, он снова вдохнул – вдох глубокий, всеми легкими, так же делал и Самир. Фирдаус глядела на мужа, пораженная таким сходством, ее фисташково-зеленые глаза следили за каждым его движением.

Она смотрела не отрываясь и чувствовала, как напряжение отпускает ее, уходит прежняя настороженность и постоянная готовность обороняться. Кулак, сжимавший на груди шаль, разжался, и тяжелая ткань скользнула с плеч.

– На что это похоже? – спросила Фирдаус.

Улыбаясь жене, Фахад предложил ей подушиться – предложение для такой сдержанной мужской натуры неожиданное.

Она отказалась и снова спросила:

– На что это, по-твоему, похоже?

Она слушала и ушам своим не верила: Фахад описывал цветочный аромат теми же словами, что и Самир. Потом капнул две капли янтарного цвета жидкости себе на палец и нежно втер духи в кожу на ее запястье; Фирдаус не колеблясь приняла этот его жест. И когда он потянулся к ней и слегка коснулся губами ямки в основании ее шеи, она не отпрянула. Он стянул толстую шаль, скрывавшую ее хрупкую фигурку, и она не отвергла его ухаживания. В ту ночь Фирдаус отдалась воображаемому Самиру, чьи черты она вдруг разглядела в образе мужа, и так было зачато их первое и единственное дитя.

Айят, так она назовет их дочь спустя девять месяцев; айят – чудо.

Прошло пять лет с тех пор, как Самир приехал в Париж; к этому времени ему удалось неплохо устроиться. Ему хватало на жилье и на еду, он платил арендную плату, жизнь его наладилась, и он это ценил. Но иногда в его безмятежный сон нет-нет да и вторгались кошмарные видения пожара, а воспоминания о доме тисками сжимали сердце. Тогда он выбирался в Ла-Шапель. Патель варил котелок маша, пек маленькие круглые чапати; Самир вдыхал родные запахи куркумы и зиры и чувствовал себя почти как дома. Правда, случались кошмары довольно редко.

И вообще, Самир был недалек от того дня, когда окончательно выстроит стену между собой и прошлым. Он жил одним днем, не ставя себе никаких целей и ни на что не надеясь. Пока однажды не встретил ее.

Леа Клеман родилась в 1928 году в Марселе; тогда стояла невыносимая жара. Во время войны она прошла обучение в школе медсестер при французском «Красном кресте» и была отправлена на службу в Нормандию в полевой госпиталь. После войны она долго не могла забыть гул самолетов над головой, бомбежку, отдаленное уханье артиллерийских снарядов. Но больше всего ее мучили воспоминания о молоденьких солдатах, почти ее ровесниках, поступавших с ранениями; часто, не в силах переносить страдания, они плакали, да так и засыпали в слезах. Именно в их госпиталь, уже под самый конец войны, неожиданно для нее привезли искалеченное тело ее возлюбленного Мишеля. Они дружили с детства; как только разразилась война, он пошел рядовым-добровольцем, обещав жениться на ней по возвращении.

Смерть Мишеля потрясла ее, и после войны она не осталась в Нормандии, а вернулась в Марсель доучиваться. Впрочем, и там, где все напоминало о нем, жить не смогла. И переехала в самый большой город, какой только знала, надеясь, что среди шумных и оживленных улиц ее тоска растворится. Итак, Париж. Леа Клеман устроилась медсестрой в больницу Клода Бернара и в 1953 году повстречала Самира Виджа – они познакомились в больничной палате.

На этот раз не было ни долгих взглядов через ряды стеклянных флаконов, ни пьянящего аромата розовой воды, сандала и ванили с привкусом дымка, но возникло что-то другое: более сильное, с солоноватым привкусом, родное. В тот день с утра Леа, открыв свой кошелек, случайно наткнулась в одном из его отделений на старую фотографию своего погибшего жениха; обнаружив ее, она не удержалась и всплакнула. И когда Самир встретил ее, он почувствовал не божественный аромат, а полную его противоположность. Впрочем, этот запах с некоторых пор прочно связывался у него с любовью. Самир почувствовал запах слез.

Их свела отнюдь не безумная страсть, а пережитая трагедия – оба потеряли любимых. Первое время Самира и Леа объединял язык печали. Оба знали: в жизни каждого была другая любовь, единственная в своем роде, не прожитая до конца. Они понимали друг друга и находили в этом утешение. Их соединила не глубокая привязанность, а скорее глубокая утрата.

Самир наконец достал свой старый чемодан, который когда-то затолкал в самый дальний угол шкафа, и вытащил хранившиеся там сокровища. Развязав большой тюк, он обнаружил часть приданого матери, которое она спрятала во время начавшихся беспорядков: несколько браслетов из золота, браслеты, украшенные традиционной иранской расписной эмалью, нить жемчуга и два кольца, перешедшие к матери от бабушки Самира.

И Самир преподнес Леа фамильное кольцо из золота и эмали, а вместе с ним – себя и свою историю. Ей первой он доверился, рассказав о своих ужасных потерях и саднящих ранах, о своем чувстве вины и угрызениях совести. Уже посвященная в историю об оставленной им возлюбленной, Леа теперь слушала рассказ о его дяде, который в Первую мировую попал во Францию простым солдатом, а вернулся из этой страны парфюмером, на удивление всем родным. Она представила магазин тканей, который сначала преобразился в магазин парфюмерии, а потом попросту прекратил свое существование. Она плакала, слушая рассказ Самира об ужасном пожаре и тех разрушениях, которые он принес, о гибели всех, кто жил в особняке. Прижимая фотографию 1937 года к груди, она с замиранием сердца слушала истории о членах его семьи, с которыми ей не суждено познакомиться.

Леа приняла предложение Самира, в мечтах она уже видела их совместную жизнь. И в первый же год замужества у нее родилась девочка Софи.

Фахад с семилетней Айят сидел у одного борта лодки, Фирдаус – у другого. Когда-то лодка сияла белизной, но с тех пор поизносилась, и сквозь царапины проглядывала неопределенного цвета древесина. Лодочник греб, сидя на самом носу, лицом к ним; лодка скользила по водам Рави. Утро выдалось чудесным, ярко светило солнце, в воздухе приятно веяло прохладой. Айят, прижавшись к отцу, опасливо тронула ручонкой воду, с восхищением наблюдая за подернувшей водную гладь рябью.

Они плыли к беседке, стоявшей на острове посреди реки. Слушая ритмичный плеск деревянных весел, которые то окунались в воду, то выныривали из нее, Фирдаус задумчиво глядела вдаль: там, на берегу реки, изготовители бумаги из Лахора раскладывали сделанные вручную листы, чтобы те просохли на солнце. Они тоже двигались, подчиняясь определенному ритму; заученные движения ремесленников оттачивались в поколениях. Раньше отец водил Фирдаус к реке, и она с восторгом смотрела, как с помощью бамбуковых форм и сита бесформенная масса превращалась в совершенно гладкие листы. Она погрузилась в воспоминания о том, когда же в последний раз прикасалась к листу такой бумаги, как вдруг Айят зачерпнула воду ладошкой и брызнула на нее.

– Амми! – звонко крикнула девочка; оба, и отец, и дочь, захохотали, а вместе с ними рассмеялась и Фирдаус. Вытирая капельки воды с лица, она случайно встретилась взглядом с Фахадом; его улыбка заставила ее смущенно зардеться.

Когда они вернулись с прогулки, Айят тут же заснула как убитая. Фахад устроился с газетой на диване, а Фирдаус занялась тем, что стала складывать в стопку выстиранное и высушенное белье. Она успела сложить всего пару курт, как вдруг Фахад посмотрел на нее поверх газеты.

– Помнится, ты в детстве любила рисовать, – заметил он, потирая подбородок.

– Неужели ты помнишь это?

– Я помню тебя.

Не решаясь встретиться с ним взглядом, Фирдаус улыбнулась, закрывшись дупаттой, которую как раз складывала.

– И все еще рисуешь? – поинтересовался он.

– Я… – начала было Фирдаус; она прекрасно помнила, что последним, кого она рисовала, был Самир. – …Нет, уже не рисую.

– Что, если… тебе нарисовать меня? – предложил Фахад; он свернул газету и сел, позируя.

– Прямо сейчас? – сердце у Фирдаус забилось, она глянула на Айят, спавшую без задних ног.

Фахад, пребывавший в хорошем настроении, слегка повел плечами, словно говоря: «Почему бы и нет?»

Фирдаус посидела, сложив руки, возле стопки белья; она размышляла, как поступить. Затем подошла к железному сундуку возле окна и не торопясь вынула из него орудия своего ремесла. Сев на стул возле дивана, положила лист бумаги на твердую подставку, называемую «атлик», и взяла кусочек угля. Она с удивлением отметила про себя, что пальцы держали маркую угольную палочку так же твердо, как и раньше, хотя она давно уже не пользовалась ею, по крайней мере с самого замужества.

Фирдаус вся преобразилась, в каждом ее жесте теперь сквозила отточенность, дупатту она набросила на плечи так, чтобы та не мешала: она внимательно изучала свою модель. Казалось, всякое расстояние между ней и мужем исчезло, она подолгу рассматривала линию его резко очерченного подбородка, подмечала малейшие детали его внешности: шрамик, пересекавший бровь над его правым глазом, ямочки на щеках, когда он улыбался, форму его ушей… Перенося его черты на бумагу, водя рукой привычно, не задумываясь, Фирдаус вполне отдавала себе отчет в том, что ее муж наделен привлекательной наружностью, замечала она и то, как он с ней нежен.

И все же у нее стоял ком в горле, не отпускало ощущение, будто она лишь исполняет роль. Ей вспоминались бесчисленные часы в классе, когда все удалялись на молитву магриб. Она одновременно жила и в прошлом, и в настоящем, была и юной девушкой, и замужней женщиной, предметом ее внимания в одно и то же время были и Самир, и Фахад. Глубоко вдохнув и закрыв глаза, Фирдаус сама себе напомнила: потерянного не вернешь. И когда открыла глаза, была уже в настоящем. Однако муж смотрел на нее обеспокоенно.

– До чего похоже, – похвалил он, когда она наконец показала ему быстрый набросок. – Зря ты забросила рисование. – Подумав немного, он предложил: – Может, тебе снова заняться оформлением рукописей на пару с отцом? Конечно, ходить в каллиграфический класс при мечети Вазир-Хана, как раньше, уже не получится, но ведь вполне можно договориться, чтобы тебе приносили работу на дом и…

– Нет, – резко перебила его Фирдаус, – я этим больше не занимаюсь.

Фахад закусил губу.

– Кажется, в детстве ты всюду следовала за отцом, была его тенью…

Фирдаус отвернулась: глаза защипало от набежавших слез. Она действительно больше не общалась с отцом, но ей в голову не приходило, что муж заметил. Когда она вновь повернулась к нему, ее открытое лицо выражало спокойствие.

– Да, наши с отцом отношения дали трещину. Впрочем, это старая история, не будем бередить рану.

Муж молча кивнул; потянувшись, он взял ее испачканную углем руку в свои ладони.

Фахад никогда больше не заговаривал с ней на эту тему, не стал он и выяснять, как она жила все эти годы, что произошло в тот день, когда пожар охватил Шах-Алми. Но с того самого времени Фирдаус почувствовала, что воспоминания о парфюмере понемногу отступают.

С рождением дочери Самир и Леа перебрались в квартиру попросторнее в том же доме. Они по-прежнему работали в больнице; Самир получил повышение, заняв административную должность, благодаря чему Леа смогла больше времени проводить дома с новорожденной. Мадам Бланше с удовольствием взяла на себя роль бабушки, она развлекала Софи, рассказывая ей сказки на языке, который та еще не понимала, но который впоследствии станет ей родным.

Впервые за долгое время Самир зажил обычной, нормальной жизнью. Он редко доставлял себе удовольствие, погружаясь в мир ароматов, и память о Фирдаус уходила все дальше в прошлое. Время от времени Фирдаус все же являлась ему: во сне ли, в лепестке розы или когда он заглядывал в лавку старого переплетчика, где пахло бумагой и чернилами. Но уже не сопровождала его постоянно. А потом отошел в область смутных воспоминаний и Лахор, а вместе с ним и прочее, намеренно предаваемое забвению. Английский и французский заняли место урду и пенджаби, вытеснив их из его жизни: он не пользовался родными языками в общении с женой, не преподнес их в качестве дара дочери. Коричневая дупатта больше не удостаивалась его внимания: он не прикасался к ней, не вдыхал ее запах, хотя фотокарточка Фирдаус все еще лежала в отделении портмоне.

Как раз в эти годы Париж стал свидетелем небывалого притока иммигрантов, и Самира нет-нет да и принимали то за иранца, то за алжирца или даже марокканца. Однако это его мало волновало. Ему было все равно, откуда он, да хоть ниоткуда, главное – чтобы не беспокоило прошлое, надежно вычеркнутое из памяти, ради чего он, собственно, и окунулся в эту волну всеобщего переселения народов. Он сам никогда не заговаривал о своей семье, потому что еще не нашел способ примириться с их гибелью. Но он надеялся, что, если не упоминать о них, воспоминания станут мало-помалу меркнуть и в конце концов сойдут на нет.

По выходным они с женой иногда выбирались на прогулку, толкая перед собой коляску с Софи. Они шли по улицам до садика, где располагались на солнечной лужайке на пикник и съедали принесенный с собой обед. Самир наблюдал за своей дочуркой, как она щебечет по-французски, называя его «папа», а вовсе не «баба», что ему было бы привычнее. Она унаследовала от него темную, оливкового цвета кожу, но на этом их внешнее сходство и заканчивалось. Носы у них были разные: у нее – маленький и коротенький и уж точно вовсе не такой проницательный. Дочь отличалась живым взглядом карих глаз и каштановыми волосами, напоминая этим мать, и во всех смыслах выглядела как самая что ни на есть французская девочка. Она была бесконечно далека от всего, что связано с Индостаном, но то была не ее вина. Самир и сам не хотел обременять Софи рассказами о местах, которые ей чужды и где она вряд ли когда побывает. Может, и несправедливо было принимать такое решение за дочь, но прошлое было слишком сложным и запутанным, и не годилось ребенку плутать в его лабиринтах.

И вот дочери исполнилось уже три. Как-то вскоре после этого Самир шел мимо недавно открывшегося возле больницы иранского кафе и вдруг уловил знакомый запах. За последние десять лет многие запахи напоминали ему Лахор, но ни один не вызывал образ родного города столь явственно. Не совладав с собой, он пошел на запах – оказалось, пахло растение в горшке, стоявшее на подоконнике кафе. У него был волосистый стебель, невероятно ароматные зеленые, чуть зазубренные с краев листья и собранные в метелки крошечные бордовые цветочки. Сердце Самира забилось, на глаза навернулись слезы, он тут же перенесся из Парижа, города своей молодости, в Лахор, город детства, в самое сердце особняка «Видж Бхаван», к зарослям тулси. К тому самому растению, которое его бабушка так почитала, что посеяла во внутреннем дворике особняка, а мать любовно взращивала до самой своей гибели. Владелец кафе называл растение «райхан»; в тот день, когда Самир уже уходил домой, в животе у него плескался чай из листьев тулси, а в кармане лежала горсть семян.

Леа тогда дежурила допоздна, и Самир, придя домой, успел помыть семена и высушить. Он разложил их на краю стола; даже на расстоянии они источали аромат свежести, пахли лекарственной травой. Дома, в «Видж Бхаване», семена тулси совсем не были в диковинку, наоборот, пользовались популярностью: их заваривали в чае, жевали сырыми для лучшего пищеварения, замачивали в молоке до желеобразного состояния, делали из них настойку, высушивали, измельчали в порошок, толкли, добавляя в пасту… А здесь, в Париже, они казались такими же чужими, как и язык, на котором он больше не говорил.

Борясь с нахлынувшими воспоминаниями, Самир закрыл глаза и погрузился в запах, завернулся в него, как в кокон. Смех матери звучал так отчетливо, что казалось – протяни руку, и вот она. Где-то на заднем плане звонил в храмовый колокольчик Сом Натх. Самир представил, как отец срывает стебли тулси и несет в молельную комнату. Рядом Вивек поджигает ароматические палочки, наблюдая, как струйка едва заметного дымка поднимается в замысловатом танце. И он, Самир, еще совсем маленький, ничего не знающий о мире за пределами внутреннего дворика, бегает вокруг священного тулси. И все семейство Видж заключено в золотистый солнечный круг. Стоя рядом со столом, он наклонился поближе к семенам и вдохнул. «И снова, и снова, и снова». Хотя он совсем не был готов к этому, аромат прошлого вернулся.

Поздно вечером с работы пришла Леа, и Самир с гордостью продемонстрировал ей горсточку душистых семян. Их ужин – впервые с тех пор, как Самир предложил ей руку и сердце, – был щедро приправлен рассказами о «Видж Бхаване». И Леа увидела мужа таким, каким и не надеялась увидеть: непосредственным как ребенок, истинным лахорцем, тоскующим по прошлому.

Леа догадалась, почему он дал клятву никогда больше не ступать на родную землю. Больно было думать о том, как много он потерял, но еще больнее было видеть, как он казнит себя, как чувство вины стало неотъемлемым спутником чувства утраты. В душе ее мужа оставались уголки, куда доступ был заказан даже ему самому. Он вознамерился во что бы то ни стало забыть все, из года в год прилагая к тому невероятные усилия, особенно теперь, когда родилась Софи. И это тревожило Леа. Она видела, как он превращается в человека без прошлого, начавшего отсчет с того самого момента, как ступил ногой на землю Франции; бывали дни, когда ей казалось, что он стер даже собственную тень, страшась, что она поглотит его.

И после всего этого ее недоумение было понятно – как это муж вдруг сдался на милость какой-то там веточки тулси, этого священного базилика.

Прошло уже порядочно времени с тех пор, как Самир нашел тулси. Однажды за завтраком он кормил с ложечки Софи, и Леа услышала, как отец рассказывает дочери всякие истории из своего детства: мол, когда он был мальчиком, то ухитрялся срезать целое море веревок у змеев своих противников, запущенных в небо на праздник Басант. Заслушавшись, Леа даже вышла из кухни. Вскоре она вернулась и как ни в чем не бывало продолжала готовить завтрак, невольно улыбаясь.

Самир продолжал время от времени делиться с ней своими историями, не торопясь выкладывать все сразу, а так, между делом, как будто даже и нехотя. Леа слушала внимательно, подмечая, в какой момент муж останавливался, какие эпизоды его радовали, какие воспоминания отзывались невыносимой болью. В их разговорах стали мелькать названия городов, о которых она прежде не слышала. Хотя Самир никогда не говорил при ней на урду или пенджаби, некоторые слова, которые он часто повторял в своих рассказах, начали наполняться для нее смыслом. Леа догадалась, что «дхуп» означало солнечный свет, «митти» – землю, и время от времени вставляла их в свою речь. Она запомнила слова «Шах-Алми» и «Паттоки», знала, кто такие Вивек, Мохан, Савитри, Сом Натх и Лила, даже научилась у хозяина иранского кафе заваривать чай с тулси. Мир духов и ароматов еще какое-то время оставался темой запретной, но между прошлым и настоящим уже установилось определенное равновесие.

Между тем зима уже вступала в свои права, дни потихоньку становились короче. Как-то раз вечером Самир отправился в одну из своих дальних прогулок. Выйдя из дому, он сунул зябнущие руки в карманы. И пошел к берегам Сены. Он бродил вдоль реки около часа и набрел на ряды букинистических лавок, все как одна выкрашенных в темно-зеленый цвет. На прилавки были выставлены деревянные ящики с книгами.

История гласит, что еще в шестнадцатом веке здесь, по берегам Сены, разгуливали торговцы мелочным товаром, предлагая книги и брошюры. В семнадцатом веке торговцев стало больше, и, наконец, в девятнадцатом веке им позволили торговать официально. Поначалу товар свой они развешивали на поручнях причалов, но потом обосновались в знаменитых зеленых лавках, установленных рядами вдоль реки. В наше время лавки протянулись от набережной Лувра до моста Мари по правому берегу и от набережной Вольтера до набережной Турнель по левому, представляя собой этакие книжные полки длиной в три километра, где продавались книги, антиквариат, карты, журналы, марки и даже старые номера газет. Самир редко любопытствовал, что в этих лавках, но сегодня, идя неспешно вдоль книжного рынка, представил, будто прогуливается по восточному базару.

– Bonjour, monsieur[104], – встретил Самира владелец лавки, человек среднего возраста, когда тот поравнялся с его лавкой. – Je peux vous aider?[105] – Он обвел рукой книги.

– Non, non, merci[106]. – Самир дал понять, что он всего лишь смотрит.

Он окинул взглядом подборку книг: в основном на французском, выставленных аккуратными рядами, корешками кверху, чтобы видно было название. Перебрал без всякой определенной цели томики в мягкой обложке и перешел к стопкам карт. Были среди них и почтовые открытки с видами вокзала Орсе, и прекрасные гравюры Восточного вокзала и городских видов начала двадцатого века с изображениями собора Парижской Богоматери и моста Сен-Мишель, Триумфальной арки и Елисейских Полей, а также карет, запряженных лошадьми, женщин в пышных платьях и мужчин в цилиндрах. В самом низу прилавка, в ногах, стояла подставка с газетами. Газеты – пожелтевшие, с полустертым шрифтом, местами порванные – были напечатаны без малого сто лет тому назад. Наклонившись, Самир принюхался: от газет веяло знакомым запахом затхлости и еще чем-то сладковатым, напоминавшим ваниль; он стал просматривать номера и вдруг наткнулся на знакомое изображение.

На обложке журнала «Ле Мируар» – издания под номером 138 от 16 июля 1916 года – Самир увидел фотографию, имевшую отношение к Первой мировой войне: четверо мужчин – трое британских офицеров и один индиец в тюрбане с развевающимся концом – перед отправкой в действующую армию. Мужчина в тюрбане, «генерал-лейтенант сэр Пратап Сингх, индиец», был, по-видимому, достаточно важной персоной, раз удостоился обложки французского журнала. Самир заинтересовался и стал просматривать другие издания: а вдруг найдется что-нибудь о его дяде. О войне он не знал ничего, только слышал в семье мрачное, зловещее «джанг». Еще он обнаружил издание от 29 июля 1917 года, также с фотографией на обложке: король Георг V инспектирует войска Восточного фронта. Но и только.

Самир спросил продавца в очках, нет ли у него еще каких газет того времени. Продавец ответил, что едва ли, но все же порылся в коробках в глубине лавки и откопал кое-что столь же древнее.

– Вы по-английски говорите? – спросил у Самира продавец.

– Oui, то есть да, – кивнул Самир.

– Тогда у меня для вас это, voila1[107]. «Война в иллюстрациях», британский военный журнал.

Продавец вручил Самиру внушительной толщины издание, это была подшивка материалов разных выпусков.

Поблагодарив его, Самир положил увесистый том на прилавок. Он перевернул его – журнал с глухим шлепком опустился на деревянную поверхность – и принялся листать задом наперед, рассеянно переворачивая страницы с фотографиями солдат европейских армий, пока его внимание не привлекли до боли знакомые сценки. Темнокожие солдаты маршировали рядами по улицам, разбивали лагерь, устанавливали орудия, позировали для кадра с французскими ребятишками, сидели на корточках вокруг костра… Самир принялся озираться, ища продавца, но тот был занят с покупателями: одна молодая женщина изучала кляссер с марками, а рядом пожилой человек проявил интерес к печатной машинке – его пальцы бегали по клавиатуре, как по клавишам пианино.

«Повседневная жизнь наших доблестных индийцев во Франции» – гласил заголовок; материал был помечен 8 мая 1915 года. На одном снимке трое индийских сипаев в тюрбанах, в плотно обернутых вокруг ног обмотках полоскали свое белье в фонтане на городской площади. Были на странице и другие фотографии плохого зернистого качества, с подписями: одинокий часовой в тюрбане, сипай, утоляющий жажду из фонтана, двое индийских поваров. На одном снимке сипай держал на руках французского малыша: оба вовсю хохотали. Самир с грустью провел пальцем по лицу сипая.

Он пролистал журнал к самому началу: первые подразделения сипаев только-только прибывали во Францию. Заголовок от 10 октября 1914 года пояснял: «Индийский контингент прибывает к театру военных действий», под ним располагались несколько снимков. Ткнув указательным пальцем рядом с первым снимком, Самир вполголоса прочел: «Легкие в передвижении, стремительные, в полной боевой готовности, индийские войска находятся на борту корабля, взявшего курс на Марсель; впоследствии войска высадятся на берег, где им предстоит боевое крещение – они примут участие в тяжелых боях на севере Франции». Над текстом фотография: сипай на борту корабля держится за ограждение. На первый взгляд все индийцы выглядели на одно лицо, но Самир всмотрелся и заметил, что тюрбаны у них замотаны по-разному, у некоторых имелись знаки различия и нагрудные бляхи, кое-кто носил солидную бороду. Да, это был его народ. И тут его внимание привлекло одно лицо.

Самир смотрел на фотографию, не в силах отвести взгляд. Тысячи мыслей завертелись у него в голове, но все обрывками, ни одной связной. Внезапно Самир с шумом захлопнул тяжелый том. Заплатив за него, он скорей потащил увесистый журнал домой, едва разбирая дорогу.

Леа стояла на кухне возле горшка с тулси и нюхала его листья, укачивая на руках Софи. Увидев вошедшего мужа, она тотчас же положила девочку в колыбель и подошла к нему. Самир что-то бормотал себе под нос, бережно прижимая к груди тяжеленную, в кожаном переплете книгу, которую Леа с трудом забрала у него, так крепко он в нее вцепился. Самир выдавил из себя лишь: «Страница 173». Пролистав книгу, Леа дошла до группового снимка индийских сипаев. Самир дрожащей рукой показал ей на мужчину в центре кадра, тот еще повернул голову вправо, чтобы попасть в объектив фотокамеры. Изображение неважного качества, но на нем явно запечатлен его дядя, Вивек Натх Видж, тот самый, который очертя голову бросился в омут войны и запомнил полученный опыт на всю жизнь.

Леа пошла в спальню и сравнила этот снимок с висевшей там фотографией 1937 года: хотя сделаны они были в разное время, на них очевидно был один и тот же человек. Самир тем временем рылся в шкафу в поисках и наконец вытащил – впервые в присутствии жены – кожаный саквояж. И тут же квартира наполнилась изысканным букетом ароматов, перед которым невозможно устоять. Восхищенная Леа не понимала мужа: как можно было добровольно отказаться от всего этого? Видимо, лишь сильная боль способна искоренить сильную любовь.

Она смотрела, как он принялся один за другим вынимать флаконы, проверяя каждый уголок саквояжа.

– Что ты ищешь, mon amour?[108] – спросила она.

– Даже не знаю. Хоть что-нибудь, – ответил он сокрушенно, и тут обнаружил на самом дне саквояжа отделение, в котором хранились стопкой записные книжки. Собираясь уже вытащить их, Самир вдруг засомневался: он помнил, как дороги они были его дяде, как оберегал он их от чужих глаз.

– Понимаешь, он всегда хранил их под замком, – признался Самир жене, – говорил, что утрата их станет настоящей трагедией, что они важнее любой формулы духов.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Самир поднес книжки к самому носу и глубоко вдохнул. Все книжки были одинаковыми, выделялась лишь одна – размерами поменьше, коричневая. Она оказалась совсем небольшой, как в длину, так и в ширину, с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Эта же самая надпись была напечатана и на гроссбухе, внутри которого покоилась высушенная роза деда. Самир выбрал из всех ее, предположив, что с нее все и началось, однако первые страницы оказались заполнены сплошной цифирью: какие-то мерки и детали заказов. Конечно, ведь это была книжка еще тех времен, когда семья торговала тканями.

Он стал листать дальше и обомлел: «Вилаят, 1914». Только это, больше на странице ничего. Самир все смотрел и смотрел на надпись, сделанную рукой дяди на урду: чернила от времени и непогоды успели выцвести.

– Вилаят, – повторил он вслух, чувствуя тепло, которым повеяло от родного языка.

– Что это значит? – спросила Леа.

– Чужая земля.

И Самир принялся читать вслух, переводя для жены.

Захлопнув записную книжку, Самир прижал ее к груди. Так это вовсе не журнал учета заказов на ткани, и никакие это не секретные формулы духов. А дневник человека, идущего на войну, человека по натуре своей замкнутого, чьи записи не предназначены для других. Самира кольнуло чувство вины: он заглянул в прошлое, туда, куда не имел права соваться. Но тут же он вспомнил о суровой действительности: не осталось никого, кто мог бы поведать обо всем этом, ни деда, ни родителей. Тем более дяди, ведь именно он мог пролить свет на историю, которую долгие годы замалчивали: как семья в конце концов занялась парфюмерным делом. И вот в руках у Самира ключ к разгадке. Они с женой переглянулись, однако никто не нашелся что сказать. С минуту-другую Самир раздумывал. Наконец, набравшись смелости, вновь открыл записную книжку. Он сидел с одной стороны кровати, Леа – с другой, а между ними лежала записная книжка, с которой и началась история Вивека Натха Виджа.

В августе 1914 года Вивек, которому к тому времени исполнилось двадцать, попрощался с семьей в Лахоре, вскочил на поезд и поехал вместе с остальными сипаями до Карачи, где они погрузились на борт корабля, шедшего на запад – туда, где им предстояло сражаться бок о бок с британскими солдатами. Многие товарищи Вивека, уже успевшие понюхать пороху, травили байки о том, как отличились в боях. Но никто ничего не знал о предстоявшей военной операции, о том, почему вообще эта война началась, кто в ней участвует. Вивек оставил «Видж Бхаван», напутствуемый молитвами семьи и вооруженный записной книжкой, которую Самир теперь держал в своих руках. В Карачи они пробыли на четыре дня дольше, чем планировалось; но как только корабли были готовы, порт сразу ожил – его заполнили сипаи и офицеры разных подразделений, а кроме того, прочие служащие: повара, погонщики мулов, носильщики, врачи, санитары, даже портные и водоноши. Для тех, кто родился в небольших селах и деревушках и жил на засушливых землях или у горных перевалов, бескрайние водные просторы были зрелищем впечатляющим. Одетые в летнюю, защитного цвета форму, они прохаживались по набережной залива с беззаботным видом солдат, которым еще не приходилось ходить в атаку, но которые уже в шаге от этого рискованного предприятия.

– Не узнаю своего дядю – как будто другой человек. – Самир, отрываясь от записей, глянул на Леа. Его поразило, до чего подробно писал Вивек. – Сколько я его помнил, он не отличался разговорчивостью, порой слова лишнего не вытянешь. И воспоминаниями никогда не делился. А тут… тут описывает каждый свой шаг.

– Неужели дядя никогда не рассказывал тебе этого? – удивилась Леа.

Самир вздохнул.

– Никогда. Ни мне, ни кому другому из нашей семьи. Я знал только, что он воевал, правда, я тогда был ребенком и не понимал, что2 на войне могут делать парфюмеры. А эти записные книжки… Я всегда думал, что в них одни только парфюмерные формулы. Вивек все время повторял, как важно заносить в тетрадь состав любой композиции.

– А что еще он пишет?

Самир стал читать дальше.

– Что на весь полк только двое грамотных, он и еще один индиец, и когда британское командование узнало, что он умеет читать и писать, назначило его писарем и определило ему соответствующее должности довольствие.

Леа придвинулась ближе к Самиру и стала рассматривать страницы с записями, в которых ничего не понимала. Так, увлеченные воспоминаниями Вивека, они провели всю ночь.

Британский корабль «Тиста»[109] повез три бригады лахорской дивизии к западу от Карачи, сделав остановку в Адене. В Суэце всех высадили: сирхиндскую[110] бригаду оставили охранять канал, солдаты же лахорской и джаландхарской[111] бригад снова погрузились на корабль; никто не знал, как долго еще им плыть и где именно находится эта страна вилаят. Самира поразило, до чего скрупулезно его дядя вел записи, иногда прямо по часам. Он описывал свои впечатления от ветра, моря, рассказывал о своих товарищах-сипаях, о мириадах звезд, усеявших ночное небо… Писал о самом разном: о том, как один из мулов, тащивших пулемет, издох на жаре, о ежедневной муштре, строевых смотрах и учениях… Кто-то коротал время за игрой в карты, другие читали книги со священными текстами. Вивек ближе познакомился с парнями из полка, в который входили роты из сикхов, догров, пенджабцев-мусульман и пуштунов.

11 сентября Вивек написал первое письмо – по просьбе лэнс-наика[112] Балванта Сингха, который был родом из Раджпутаны, области с богатой историей, и обращался к Вивеку не иначе как «катиб», «уважаемый писарь». Сам он вырос среди песков пустыни, и ему не терпелось рассказать в письме своим родителям об увиденной им небольшой рыбке, которая выныривает и летит над водой.

В день 16 сентября, когда сипаев ненадолго отпустили на египетский берег, Вивеку исполнился двадцать один год.

К 26 сентября они плыли уже двадцать семь дней.

«Двадцать семь раз загорался и гас день, двадцать семь раз всходило и заходило солнце, двадцать семь раз наступали сумерки. Все уже потеряли счет времени, но я продолжал отсчитывать. Каждый день – это тень следующего дня, и все же каждый день несет в себе обещание чего-то необычного».

Самир оторвался от чтения и глянул на Леа: она уже спала.

А к нему сон все не шел. Он вернулся к записной книжке и принялся изучать ее, листая как можно аккуратнее. Она была карманного формата, изрядно потрепанная за время морского перехода и сражений. Порой, водя пальцем по строчкам, Самир натыкался на слово, фразу, заметку, в которых узнавал своего дядю, и тогда с грустью улыбался. Изголодавшись по запахам, он жадно принюхивался к страницам: замызганным, пахнущим солью, отдающим чем-то зловонным, металлическим, незнакомым. С одной стороны, находка Самира порадовала. Ногтями он водил по старому переплету книжки, слегка оцарапывая его, – будто стремился глубже проникнуть в историю. Но чем больше вчитывался, тем больше досадовал на самого себя: что же он раньше не интересовался прошлым?

Следующим утром, читая эти слова Леа, Самир задавался вопросом: мог ли Вивек предположить, что эта чужая земля изменит жизнь не только его, но и последующих поколений в его семье? Задумавшись, он повторял пальцем контуры небольшого наброска: корабли, стоящие на рейде в порту Марселя.

– Мар-сей, – произнес Самир название города, читая справа налево, соединяя слоги нараспев, как будто декламируя стихотворение. За буквой мим шла алиф, затем ре, дальше син и, наконец, барийе. «Мар-сей». От него не ускользнула необычность ситуации: вот он читает на родном языке, а ведь находится так далеко от родины.

Леа, наливая в одну чашку кофе, а в другую молоко, делилась воспоминаниями:

– В то время мой отец был еще подростком, он как раз стоял в толпе, встречавшей индийцев. Эту историю про такое знаменательное событие слышали все мы, кто вырос в Марселе. Бабушка часто рассказывала, до чего мужественно выглядели индийцы, маршировавшие по широким улицам под звуки волынок и барабанной дроби.

Положив раскрытую записную книжку обложкой вверх, Самир улыбнулся жене.

– А что еще она тебе рассказывала?

– Ну, зрелище было незабываемое! Представь: все пришли в восторг, аплодировали и выкрикивали «Vivent les Hindous!»[113] и «Vivent les Indiens!»[114], размахивая флажками и роняя вышитые платочки на булыжную мостовую.

Она засмеялась.

– Дети кинулись к солдатам и повисли у них на шее, женщины подбегали и вставляли им в петлицы розы. Французы благодарили индийцев за то, что те в трудную минуту пришли им на помощь.

На работе Самир каждую свободную минуту мысленно возвращался к первым впечатлениям дяди от Франции и сравнивал их со своими. По пути с работы домой он купил карту и дома разложил ее на кухонном столе, намереваясь следить за передвижениями Вивека.

На следующий день он прочел в заметках описания разных рот; каждая имела свои отличительные знаки. Сикхи, составлявшие 15-ю роту, были обладателями тюрбанов с прикрепленным по центру железным кольцом, к тому же на плечах у них имелись хлястики. Гуркхи ходили с традиционными изогнутыми ножами кукри. У Вивека к тюрбану защитного цвета крепилась слева темно-синяя полоса, свисавшая свободным концом. Брамины и джаты носили высокие тюрбаны, а их копейщики щеголяли еще и копьями с длинными флажками на концах. У пуштунов тюрбан дополнялся конусовидной шапкой кулла. Только гуркхи и гархвали ходили без тюрбанов.

Отметил Вивек и то, что в парке замка Борели лагерь индийцев устроили отдельно от лагеря британцев. Внутри индийского лагеря были отгорожены места для купания, приготовления пищи, имелись загоны для лошадей, мулов, коз и овец. Кухня для индусов и сикхов и кухня для мусульман четко разграничивались. Местные, которых Вивек именовал «франсиси», наблюдали за тем, как по вечерам на лагерном костре готовился ужин; в воздухе витали ароматы чапати и дала, мясных блюд и пряностей вперемешку с дымом сигарет и кальяна.

Нарезавшая в кухне помидоры и фенхель Леа подала голос: а вот ее бабушка всегда отмечала привлекательность индийцев, и вообще француженки с готовностью угощали индийцев – предлагали им фрукты, дарили цветы… Кое-кто просил пуговицу от униформы – на память. Не понимая, в шутку говорит жена или всерьез, Самир просто усмехался, про себя же подумал: если бы дядя не попал во Францию, он, Самир, тоже никогда бы здесь не оказался. Размышляя об этом, он подошел к кроватке, в которой лежала Софи, и сел рядом. И продолжил читать вслух: скорее дочке, чем жене.

Леа, вдохновленная воспоминаниями о родном городе, припомнила бабушкин рецепт и приготовила на обед похлебку по-марсельски. Сдобренная пряностями похлебка считалась фирменным блюдом города, хотя поначалу была едой бедных моряков: в суп бросали овощи и рыбные обрезки, слишком костлявые для продажи. На обед позвали мадам Бланше, а она принесла к чаю только что испеченный лимонный пирог. В продолжение всего обеда Самир, макая хрустящий хлеб в похлебку и вдыхая знакомые ароматы шафрана и чеснока, улыбался про себя. Потом, когда Софи заснула, они вдвоем с женой уютно устроились в кровати, и Самир достал записную книжку и карту.

В последние дни пребывания Вивека в Марселе к ним в лагерь наведалась русская художница: ей интересно было побеседовать с индийскими солдатами и порисовать их. У большинства такая встреча вызвала острое любопытство: индийцы не привыкли видеть рядом с собой белую госпожу, свободную от предрассудков, связанных с цветом кожи и вероисповеданием. Они стекались из ближайших палаток: каждый хотел, чтобы нарисовали его, каждый свободно позировал, изображая все, что его ни попросят. Художница сделала набросок старшего офицера роты сипаев, выходца из пуштунского племени африди, отличавшегося изящной формой носа, и мускулистого лейтенанта из 59-й сикхской роты, чья курта защитного цвета развевалась на ветру. Изобразила она и солдат, собравшихся группками вокруг костров и занятых приготовлением обеда, при этом нарисовала даже огромные бочки с питьевой водой и стадо коз возле кухни.

К концу дня тетрадь русской мем-сахиб вся заполнилась рисунками с подписями. Вот и я рядом со своим портретом написал имя и номер полка; те же, кто не умел писать, попросту ставили отпечаток большого пальца. Сингхи, Ханы, Бахадуры… Интересно, к чему ей все эти восточные имена и лица?

Вивек подробно писал о новых ружьях, которыми их снабдили уже во Франции, о новых друзьях, которых он завел в последнее время: с музыкально одаренным Сучей Сингхом они как-то сразу сошлись. Немало писал он и о джанрал-сахибе, англичанине: тот родился в Барауте, в Объединенных провинциях, успел поучаствовать в четырнадцати кампаниях и экспедиционных боях по всему Индостану и гордился тем, что стоит во главе многонационального Экспедиционного корпуса Индии, вобравшего в себя больше религий, народностей и языков, чем любая другая армия мира. В лагере тем временем собирались британские и индийские войска, и у Вивека возникла надежда: может, так Восток и завоюет Запад – через идеалы дружбы и верности, чести и братства? Может, участие индийцев в войне смоет позорное клеймо «цветных», которое так остро ощущается дома, на родине?

Хоть Вивек и стремился быть человеком мира, которого ничто не связывает, хоть он и переживал радостное возбуждение от знакомства с неизвестной страной вилаят, а все же в его письмах нет-нет да и мелькал родной Индостан. Образ дома отпечатался в линиях на его ладонях, сохранился в потайных уголках его сердца, безмолвно напоминая Самиру о его собственном затруднительном положении.

– Война уже совсем близко, – задумчиво повторил Самир.

Когда Самир только начал зачитывать Леа дневниковые записи, ей было просто любопытно, она с интересом слушала, как индийские солдаты привыкали к местным условиям. Но когда Вивек взялся описывать свой первый бой, да во всех подробностях, что видел глаз и чувствовало сердце, ей стало не по себе. Образы войны, которые, как ей казалось, она похоронила, звуки, которые она надеялась никогда больше не услышать, запахи, ощущения, ужас до дрожи, чувство тревоги и горечь потерь – все стало возвращаться после беспощадных в своей правдивости слов Вивека.

«27 октября 1914. Ипрес». Держа записную книжку в одной руке, другой Самир отметил на карте город Ипр. И только потом начал переводить.

Самир помолчал и закончил: «Я представлял себе это совсем иначе».

– Ну а чего он ожидал? – вздохнула Леа из дальнего угла комнаты, где сидела и вязала дочери шерстяную шапочку. – Это война. Зачем тогда было идти добровольцем?

– Похоже, он задается тем же вопросом…

Самира, продолжавшего читать с того места, где остановился, поразило, что дядя, вернувшись в казармы, составил подробнейший отчет о своей замызганной форме, не пропустив ни единого пятна или прорехи, – получилась своеобразная опись сражения. От его кожаных ботинок, пропитавшихся влагой, воняло. Из-за шерстяных обмоток, туго затянутых вокруг ног от щиколоток и до самых колен, ноги распухли и онемели. Тюрбан и саффа под ним промокли до самой головы. Он освободился от кожаной портупеи, патронной ленты через плечо, фляги с водой, заплечного ранца, ружья, штык-ножа, снял с себя прилипшие к телу брюки и курту, забрызганные тем, что осталось от субедара.

Полк Вивека стал первым индийским полком, вступившим в сражение в Первую мировую – под бельгийским Ипром. И в описании боевого крещения было столько ужаса, что даже Самиру, читавшему записи по прошествии многих лет, передалось это чувство. Записи делались в спешке, на страницах остались смазанные места и чернильные отпечатки пальцев, попадая в которые своими пальцами, Самир будто бы писал поверх истории дяди свою собственную.

Леа видела, как Самир зарывался в журнал носом, вдыхал сохранившиеся запахи войны и перенесенных страданий: воспоминания дяди будто бы передавались ему по наследству. Она заметила, что эти дневниковые записи стали для него не только ключом к неизвестной истории семьи, но и способом пусть запоздалого, но разговора с дядей. Бесчеловечность военного опыта пробудила в нем желание задавать вопросы, прерывать, спорить, давать свои оценки; выглядел этот диалог с давно ушедшим из жизни родственником трогательно и одновременно грустно.

Из-под Ипра полк Вивека перевели в Мессин; Самир и это передвижение аккуратно обозначил на карте.

Леа крепко зажмурилась. Здесь, в Париже, шел снег, они с мужем сидели в перерыве в коридоре больницы, но мыслями она была в Нормандии, где стояла тяжелая, удушающая жара. Вивеку не довелось больше участвовать в подобной войне, а вот она, Леа, застала ее, хотя и времени-то прошло совсем ничего. Но все повторилось. Раненых одного за другим доставляли с передовой на носилках в госпиталь. Полевые госпитали устраивали как можно ближе к местам боевых действий, иногда настолько близко, что те становились мишенью для вражеских снарядов. Бойцов вносили кого без ноги, кого без руки, с ожогами или в шоковом состоянии; Леа как могла поддерживала в них волю к жизни. Она занималась всем: перевязывала, делала уколы, давала кислород, приходилось даже констатировать смерть. Когда не хватало коек, раненых укладывали прямо на пол. Забрызганная кровью операционная выглядела ничем не лучше поля боя. Но почти всегда те, кто выжил, радовались подаренному им второму шансу.

«Пройти ее и остаться в живых – все равно что заново родиться». Сколько раз ей приходилось слышать это от других! А теперь, когда война далеко позади, вдруг то же самое повторяет Самир, вслед за дядей. Леа изо всех сил сопротивлялась грозившей поглотить ее тьме, вот только Вивек в своих заметках делился всем, до мельчайших подробностей. Глядя на стерильно-белый больничный коридор, Леа боролась с призраками прошлого, а Самир тем временем продолжал читать.

В тот вечер, закончив дежурство, она сидела в комнате отдыха медсестер и думала, как же поступить. Только она успокоилась, решив было, что все позади, как вдруг впервые за многие годы рану на сердце снова разбередили. Действуя вопреки всякому здравому смыслу, она достала из отделения в своем кошельке помятую фотографию. И нежно погладила выцветший снимок того, в кого влюбилась с первого взгляда: аккуратно зачесанные каштановые волосы – девчонкой она любила растрепать их; губы – там, в порту, она целовала их; глаза – она долго-долго смотрела в них, перед его уходом на фронт. Все эти воспоминания о войне воскресили ее мертвецов.

Прошли две недели с тех пор, как они начали вместе читать дневниковые записи, это стало для них уже привычным занятием. Но однажды вечером Самир почувствовал: что-то у них неладно, между ними будто кошка пробежала. Тягостные воспоминания Вивека не оставили в их жизни места ни отдыху, ни романтике, только трагедии, которую они переживали, читая глубоко личные записи уже умершего человека. Однако Самир был настроен решительно: раз появилась надежда узнать о прошлом дяди, он прочтет все до конца.

Вивек писал о том, что внезапно усилившиеся бои заставили многих всеми правдами и неправдами искать способ вернуться домой. Разразилась целая эпидемия членовредительства. Но ничто так не потрясло Самира, как письмо сипая Мухаммада Дина, адресованное брату в Объединенных провинциях: он просил выслать одно редкое растение.

Самир с содроганием – в свое время то же самое наверняка испытал и его дядя – повернулся к Леа.

– Да это просто… бесчеловечно! Война вынуждает к такому, о чем раньше и помыслить было невозможно!

Самир проснулся посреди ночи, охваченный тревогой, – ему не давали покоя чужие сны, его преследовали образы земли, куда он едва ли вернется. Тоска по Лахору давно уже грызла его изнутри; засунув руку под подушку, он нащупал там дневник Вивека и сжимал его в руке, пока не заснул.

А рядом с ним Леа лежала без сна до самого рассвета, когда тьма ночи постепенно сменилась утренним светом: всякий раз, стоило ей закрыть глаза, она видела Мишеля. Она вспоминала тот день, когда он ушел на войну: его волосы в ореоле солнечного света, его так много обещающий поцелуй… И другой день, когда в госпитальную палатку внесли тело без признаков жизни. Леа не могла ни двинуться, ни закричать, только с ужасом слушала, как врачи подтвердили смерть: ее суженый скончался задолго до того, как его доставили. Его лицо выражало спокойствие, хотя и было покрыто грязью; тело все изрешечено пулями: ранило обе ноги, шрапнелью посекло руку. Но именно бледно-голубые глаза Мишеля, пустые и безжизненные, неотступно преследовали ее, не давали забыться сном.

Наутро она решила: все, довольно с нее этих военных мемуаров! И как раз в то самое время, когда она ломала голову над тем, как сохранить остатки разума, а вместе с ним и брака, ей совершенно случайно предложили место в реанимационном отделении. На новой работе было больше обязанностей, приходилось задерживаться допоздна, и она с готовностью на нее согласилась.

Самир долгое время не мог свыкнуться с тем, что остался с записями Вивека один на один. Часто, вычитав что-нибудь в дневнике, он начинал оглядываться в поисках жены, чтобы поделиться с ней, но тут же вспоминал: теперь ему предстоит совершить этот путь в одиночку. Вышло так, что записная книжка стала его постоянным спутником: он читал за столом, по пути на работу, когда укладывал дочь или ждал возвращения жены.

Он прочел, как дядя пытался выучить язык франсиси: слова – bonjour, merci, oui, non, soldat[117] – были выписаны в столбик, а напротив разборчиво, на урду даны их перевод и произношение. Он прочел, что полк Вивека выступил маршем к Эсару; там до их лагеря дошли слухи о двоих сипаях из 15-й сикхской роты – их приговорили к тридцати ударам кнутом прилюдно за то, что они заснули на посту. Он прочел, как Вивеку с группой солдат приказали обследовать разбомбленный госпиталь в городке Фестюбер, рядом с линией фронта. И вдруг, перевернув страницу, увидел засушенную веточку. Так Самир обнаружил первую дневниковую запись о запахе – первый проблеск интереса к миру ароматов, пробудившегося у дяди во время войны.

Самир взял сухое растение и повертел его, рассматривая со всех сторон. Потом не удержался, понюхал. Пихтовая нота, средняя. Тяжко вздохнув, он положил растение и записную книжку на колени. Хотя с каждой прочитанной страницей боль от утраты семьи все усиливалась, дядя по-прежнему оставался для него самым главным учителем. Самир вспомнил, что, когда был подростком, Вивек составил причудливую композицию: что-то древесно-хвойное и спелое зеленое манго; отец еще посоветовал подсластить ее, добавив немного жасминовых бутонов. Все трое тогда от души веселились, экспериментируя, а в итоге иттар, смешанный с пчелиным воском, оказался удачным вариантом твердых духов на лето, его явно выраженный аромат свежести особенно полюбился одному английскому сахибу. И теперь Самир подумал: может, Вивек тогда черпал вдохновение из опыта, полученного в войну? Спросить бы, да вот только уже не у кого.

Похолодало, бои усилились. Вивек стал писать реже, а если и писал, то все больше что-то странное. То о жирных крысах и мешках с отсыревшим песком, укреплявших траншеи, в другой раз – о причудливо извивавшихся струйках дыма из кальянов, которые курили в индийском лагере. Заметки об удачных способах лечения ран сменялись целой страницей размышлений на тему отвратительного вкуса черствого хлеба. За отрывком, посвященным кавалеристу, чистившему своего коня, шли рассуждения о красных от постоянного употребления жевательного табака зубах сипая. Писал он о хмуром небе, об одиночестве часового на посту, о вкусе молока в стране вилаят… Конечно, попадались и записи исключительно здравые, из которых можно было получить ясное представление о военных действиях – они будто разворачивались у Самира перед глазами. Но чаще Вивек обозначал мысль лишь намеками, не развивая: едва вспыхнув, точно луч света, она тут же гасла.

Он по-прежнему писал письма за своих боевых товарищей и замечал, что многие, как, впрочем, и он сам, так и не разобрались в причинах войны. Всю корреспонденцию, пересылаемую на родину, досматривали английские цензоры; иногда они не пропускали письма, и сослуживцы предпочитали умалчивать о том, о чем не могли написать открыто. Надписывая конверты и открытки, Вивек узнал про такие уголки земного шара, о существовании которых даже не догадывался; мало-помалу у него сложилось представление об истинных масштабах военных действий. Индостанских сипаев разметало – как песчинки ветром – по всему миру: от Восточной Африки до Месопотамии, по всей Франции и Бельгии, где проходил Западный фронт, где Вивек всю зиму просидел в наскоро вырытых окопах, мужественно перенося непогоду и постоянные обстрелы врага. Заметки больше не обнаруживали ни восторгов, ни даже страхов, теперь они были полны отчаяния и пораженческих настроений.

Оставаясь до сих пор в живых, Вивек думал про одно из двух: либо смерть по какой-то необъяснимой причине сжалилась над ним, либо бог Яма, повелитель царства мертвых, из презрения к его трусости отказался затребовать его к себе.

«А может, мне на роду написаны долгие мучения», – предположил Вивек; Самиру тут же вспомнился пожар в Шах-Алми.

Год подходил к концу. Одно из событий заключалось в том, что полк, в котором служил Вивек, сменили британские войска. Кроме того, сипаи стали очевидцами снегопада – Вивек писал о нем с давно уже забытым восторгом. Впервые за все время на чужбине они как дети играли в снежки, словно и не было войны. А на следующий день подморозило, и снег превратился в лед, вынудив всех сидеть по казармам.

Потом на Рождество 1914 года каждому бойцу на фронт пришел подарок от семнадцатилетней английской принцессы Марии: латунная коробочка, заполненная сахаром, фруктами, леденцами, орехами и прочими лакомствами. К угощению прилагались пара теплых носков, сигареты и письменные принадлежности. На крышке коробки была гравировка: профиль принцессы и названия стран-союзниц Британии в войне. Читая эти строки, Самир глянул в окно: и в Париже наступило Рождество. Леа вместе с Софи спустилась на первый этаж к мадам Бланше и принялась помогать ей с праздничным ужином, оставив Самира наедине с дядей.

Самир перешел к последней в этом году записи: о приезде британского фотографа. В боях наступила передышка, что, по-видимому, сочли удачным временем для прогулки по окопам. Фотограф нес с собой небольшую портативную камеру; вставая на бруствер, он делал снимки разоренной местности. Нащелкал он и немало других кадров: сипаи с походными кухнями, повседневная жизнь в смрадных траншеях, портреты жизнерадостных индийцев.

Новый год наступил одновременно для дяди и племянника, только с разницей в сорок четыре года. Вивек начал новую записную книжку, выданную уже здесь, в армии, – под красной тканой обложкой обнаружилась наклейка: «Для вооруженных сил Его Императорского Величества, сражающихся на фронтах Европы», отпечатанная в типографии «Модел Пресс» в Анаркали, город Лахор. Записная книжка, как и солдаты, прибыла издалека и попала к Вивеку, который теперь отчаянно стремился домой.

Сидя в мрачных, промозглых казармах, индостанцы как могли старались подбодрить себя, отмечая праздник Лохри, которым в Пенджабе традиционно провожают зиму. В качестве приятного дополнения к солдатскому рациону они приготовили десерт пинни – смешали муку и топленое масло гхи и сдобрили все это орехами и кардамоном – и распределили получившиеся сладкие шарики среди бойцов всего индийского лагеря. Конечно, никто не запускал традиционные фейерверки, не рассказывал народные предания, не распевал песен. Но когда подошел черед Вивека заступать в караул, его согревали мысли о доме.

У Самира комок подступил к горлу. А как там, в Лахоре, сейчас? Какая жизнь ждет страну после раздела? Теперь едва ли так напишут; едва ли у сикхского сипая появится мусульманская мать. Шайка мусульман без зазрения совести поджигает дома индусов, банда индусов средь бела дня грозит расправой мусульманину из парфюмерного магазина. А любовь, длившаяся десять лет, похоронена.

Пора было ложиться; Самир с тяжелым сердцем закрыл дневник Вивека.

В феврале враг начал обстрел позиций союзников; в один из дней ближе к сумеркам с той стороны заработала тяжелая артиллерия, и продолжалось это не один час. Многих тогда ранило, очень многих поубивало. Вивек лишь чудом избежал смерти: от большого куска шрапнели его спас хавилдар[118] из резервистов. Который, однако, сам не выжил: под конец боя его без признаков жизни нашли под грудами обломков.

Четыре дня Вивек провалялся в госпитале, прежде чем вернулся на передовую. Через некоторое время сипаям вновь предстояло выступить маршем. «Впереди очередной город, очередной лагерь, очередной защитный рубеж, очередной бой», – сухо подытожил он. Боевые действия продолжаются, а между тем земля оттаивает, снег превращается в слякоть. С рассветом обе стороны принимаются забрасывать друг друга артиллерийскими снарядами, а ночью в непривычной тишине раздается лязг лопат – враг окапывается. Не видно конца-края разрушениям, не слышно и никаких новостей о скором возвращении домой. «Не успеешь оглянуться, как дни и месяцы обернутся годами», – записал Вивек.

Вскоре подразделению Вивека было приказано идти на помощь полку гуркхов в Нев-Шапель – сильно разрушенные во время боев оборонительные линии нуждались в укреплении. Работая лопатой, Вивек в дневнике потом скрупулезно отмечал все, что они делали; благодаря его записям Самир досконально разобрался в том, как все устроено.

Первым делом устраивают огневые позиции – там сосредоточены крупнокалиберные орудия, боекомплекты к ним. Дальше тянутся ходы сообщений: они связывают передний край и тыл, по ним эвакуируют раненых в полевой госпиталь. Затем идет вторая линия обороны – на случай если враг прорвется. Здесь оказывают первую медицинскую помощь, размещают полевые кухни. В подземных бункерах хранят продовольствие и боеприпасы, кроме того, они служат командными пунктами с проведенной телефонной линией.

Сами передовые позиции представляют собой траншеи, вырытые на глубину от двух с половиной до трех с половиной метров и шириной без малого два метра. Чаще всего на дне этих траншей скапливается немало дождевой воды, которая после бомбовых ударов превращается в грязевую жижу; чтобы не допустить заболачивания траншей, сооружают узенькие каналы для периодического отвода воды. Брустверы устраивают для того, чтобы можно было подняться к краю траншеи и наблюдать за противником. В ответвлениях траншей выкапывают блиндажи или небольшие укрытия, где бойцы отдыхают, если, конечно, выдается минутка. Предполагалось, что сипаи одну неделю пробудут на передовой, одну неделю – в тыловых окопах или в лагере. Но в последний месяц было не до отдыха, многих так и оставляли бессменно под шквальным огнем, и заканчивалось это для них либо победой, либо смертью.

Между передовыми позициями сражающихся тянется «ничейная» полоса, с обеих сторон ощерившаяся колючей проволокой. За эту бесплодную пустошь – где сорок пять, а где и все двести пятьдесят метров шириной, вязкую, бугристую от комьев земли и глины, всю в осколках снарядов, ошметках солдатской формы, гильзах, случайно брошенных винтовках, неразорвавшихся гранатах и горах изуродованных тел, – бились обе стороны, пытаясь овладеть ею.

Вивек начертил в записной книжке схему, и Самир принялся рассматривать ее, поворачивая страницы то так, то эдак, водя пальцем по линиям, обозначавшим траншеи.

Жизнь в Париже шла своим чередом, однако Самир словно выпал из настоящего, целиком погрузившись в дневниковые записи. Он снова и снова перечитывал отдельные страницы, на которых описывались события за неделю, месяц, пока не выучивал их наизусть. Зачастую он обращался к проложенному на карте маршруту, составлял списки населенных пунктов и отмечал в хронологическом порядке время их прохождения; он начал заглядывать в книжные магазины, интересуясь всем, что имело хоть какое-то отношение к тем местам, в которых воевал его дядя. Когда он не читал записные книжки, он обдумывал прочитанное в них, а поскольку работе это не способствовало, из больницы его в конце концов уволили. Не будь он так поглощен этой летописью войны, ему стало бы неловко за свое пренебрежение обязанностями, он бы сожалел. Но он воспринял увольнение просто, без лишних переживаний.

Однако Леа не могла не тревожиться, видя, как муж становится все более и более одержимым. Когда он, стоя у окна, баюкал Софи, то вместо колыбельной пересказывал ей истории, в которых были авианалеты и поля сражений, промерзшие окопы и военные лагеря. Леа видела, как дочь с интересом прислушивается к голосу отца; со стороны, если не знать, можно было подумать, будто Самир рассказывает ребенку сказки: об отважных рыцарях и страшных драконах, о далеких царствах и тридесятых государствах. Даже когда они всей семьей выбирались на прогулку или на пикник, Самир оставался рассеянным – она чувствовала, что без записной книжки в руках, ставшей уже привычной, беспокойство мужа только нарастало.

Она подозревала, что была в этом частично и ее вина, зря она так резко отстранялась: бывало, Самир хотел с ней поделиться прочитанным, но она выдумывала головную боль или принималась возиться с ребенком. Они все отдалялись друг от друга, но она тешила себя надеждой, что это временно. Что записные книжки кончатся и в тот же день муж стряхнет с себя наваждение и снова заживет настоящим, вернется в семью. Только на это Леа и надеялась.

Самир уже с неделю сидел без работы, когда мадам Бланше познакомила его с художником, недавно снявшим квартиру в доме: тому на время требовался помощник подготовить выставку. Всей-то и работы было натянуть холсты на рамы да развесить их. Плату обещали не ахти какую, но все лучше, чем ничего, к тому же Самир волен был распоряжаться временем по своему усмотрению.

Как-то раз Самир с дочкой отправились в магазин за овощами. Вернувшись домой, они сели на кровать: Софи затеяла игру с куклами, а он погрузился в дневниковые записи. Шел 1915 год. Была уже середина апреля, а по утрам Вивек, просыпаясь, видел, как все вокруг по-прежнему плотно накрывал густой туман. Днем он рыл окопы, ночами страдал, тоскуя по дому. Ничто вокруг его больше не радовало. Все, что было светлого, обнадеживающего, приходилось искать в себе. И он все больше жил прошлым, детскими воспоминаниями – когда то, чего теперь отчаянно не хватало, воспринималось как само собой разумеющееся. Настоящее вечно чем-то не устраивает, пока не становится прошлым.

В своих попытках забыть о войне Вивек, сам не зная почему, остановился на мире запахов. Он все меньше описывал окружающий мир и все больше писал о своих ощущениях; Самир усмотрел в этом момент рождения талантливого парфюмера, пусть и самоучки. Воспоминания Вивека отличались поразительной точностью: сладковатый запах кхаса, исходивший от занавесок, острый – маринованного манго, густой аромат сандаловой пасты… И чем глубже Самир проникал в природу мучивших дядю воспоминаний, тем яснее понимал, откуда у него этот интерес. Он вдруг припомнил то, что дядя сказал ему, мальчику, еще тогда, в лаборатории, и сказанное обрело смысл. Именно тоска по родине и тяготы военного времени пробудили в Вивеке воображение и интерес к искусству составления ароматов.

Когда полк Вивека стоял возле Нев-Шапеля, на передовую после четырех месяцев отсутствия вернулся Суча Сингх – в Брайтонском госпитале он лечил сломанную ногу. За это время для него накопился ворох писем из его родной деревни, а еще он получил от молодой жены посылку, в которой среди прочего лежала сандаловая палочка. У Сучи отлегло от сердца, когда он увидел Вивека по прошествии стольких месяцев живым и здоровым; на радостях он разломил палочку пополам и поделился с другом.

«И днем и ночью я думаю только об одном – о доме», – прочитал Самир заключительную фразу на странице; он вскочил и, боясь передумать, метнулся к шкафу, подставил скамейку и, встав на нее, дотянулся до саквояжа Вивека. Софи перестала играть и теперь с любопытством глядела на этот чемоданчик из потертой кожи. Едва уловимые, призрачные нотки духов тут же начали пробиваться наружу, но стоило Самиру открыть застежки, как комната словно ожила – ее наводнили яркие, выразительные ароматы.

Отыскав флакон с сандалом, Самир откупорил его и, поднеся поближе, глубоко вдохнул. И тут же очутился в перегонном цехе, где от сильно нагретых чанов поднималось жаркое марево. Самир опасался, что годы сознательного бездействия сказались на остроте его обоняния, однако с легкостью вспомнил язык, знакомый с детства. И с радостью отдался своему болезненному влечению – так однажды назвал дядя его чересчур живой интерес к запахам, попав в самую точку: Самир не в силах был сопротивляться этому всепоглощающему, скорее походящему на недуг чувству.

Из любопытства он предложил флакон дочке – она было потянулась к нему, но тут же потеряла всякий интерес и снова занялась куклами. Ей вот-вот исполнится четыре – тот самый возраст, в котором он, Самир, уже стремился понюхать все подряд. При мысли, что Софи могла и не унаследовать его дар, у него сжалось сердце, но он тут же порадовался: вот и хорошо, что эта своего рода болезнь не передалась от него следующему поколению.

Сделав еще один глубокий вдох напоследок, он закупорил флакон с сандалом, положил в саквояж, который и оставил там, где он стоял, а сам вернулся к чтению.

Рота, где служил Вивек, таяла на глазах, и к ним прислали резервистов из пограничных войск; именно тогда Вивек и познакомился с Икбалом Ханом, сипаем из Пограничной провинции. Самир, читая записи Вивека, понимал: все это он уже знает.

«Субахро-роке шамхоти хей, шабтадапкартамамхоти хей – Как утро переходит в ночь, сквозь слезы я гляжу. А с ночи до утра – дрожу, покой не нахожу»[119], – прочел Самир газель, выведенную прекраснейшим, с украшениями, стилем – до сих пор ему доводилось видеть подобное лишь в исполнении Фирдаус и ее отца.

«Зафар», – прочел Самир внизу. Значит, Икбал потрудился написать даже имя поэта; Самир вспомнил, как Алтаф часто цитировал его газели и китаты. Бахадур-шах Зафар был последним падишахом империи Великих Моголов; после Восстания сипаев 1857 года британцы изгнали его из столь любимого им родного Дели, и остаток своей жизни этот немощный старик вынужден был провести в изгнании в бирманском Рангуне. И хотя в сочиненных им газелях поэт оплакивал Дели, строки его отзывались не только в душах Вивека и Икбала, переживавших тяготы войны, но и в душе Самира, обрекшего себя на добровольное изгнание.

Как же давно и далеко это было! Неужто уже тогда Вивек водил дружбу с одним из членов семейства Хан? Сделанное открытие так взволновало Самира, что он не в силах был читать записи дальше – тайн в них заключалось больше, чем он в состоянии был переварить.

Ночью, обнимая спящую Леа, в мыслях он был со своей возлюбленной Фирдаус. Вычитанное в дневниках заставило его задуматься, и он размышлял о том, что история их с Фирдаус знакомства, оказывается, старше их самих. Воспоминания о Фирдаус – как он ни старался убедить себя в обратном – становились бальзамом для его сердца, Фирдаус была ему роднее, чем Леа, хотя бы потому, что их отношения длились дольше. Интересно, думает ли она о нем? Он лежал в темноте и, уставясь в потолок, рисовал в воображении ее родинку, темную, как частичка сажи, изнывая от желания увидеть ее еще хотя бы раз. Потом с тяжким вздохом напомнил сам себе, что у него есть жена, и подавил фантазии, которым не суждено было сбыться.

В дневниковых записях Вивека воспоминания о доме по-прежнему перемежались с отчетами о войне; так продолжалось до весны 1915 года. В апреле и мае интернациональные вооруженные силы – британские и французские полки, а также их колониальные войска из Индии, Алжира, Марокко – примут участие в ряде сражений, известных под общим названием Вторая битва при Ипре. Самир к тому времени уже прочно уверился: война – явление, которое подчиняется бездушным законам механики.

И вот он перевернул страницу и, к своему немалому удивлению, обнаружил лоскут ткани защитного цвета. Лоскут вполне мог быть частью военной формы или тюрбана; судя по неровным краям, его оторвали безжалостно, словно ребенка от родителя. Самир аккуратно, стараясь не повредить, подцепил его и поднес к носу. После стольких лет от лоскута уже ничем таким не пахло, окопный дух из него давно выветрился, остался только странный, отдающий лекарством, запах палой листвы.

На франко-бельгийской границе образовалась брешь, и, чтобы залатать ее, туда перебросили Лахорскую дивизию; она контратаковала противника в самый разгар дня. Происходило все в сельской местности; солдаты союзных войск перепрыгивали через бруствер окопа и по полю шли на немцев; многих тут же ранило или убивало. Заработала артиллерия, и от чудовищной силы разрывов людей и орудия подбрасывало на метр, а то и больше. Казалось, само небо грохотало. Индийскую траншею уже все покинули, не осталось никого. Никого, за исключением Вивека.

Одной рукой Самир держал раскрытую записную книжку, в другой сжимал защитный лоскут.

Вивек затаился в укрытии, а тела убитых тем временем скапливались, наваливаясь в кучи. Он дышал затхлым воздухом, вдыхая собственный страх, у него на глазах боевые товарищи, те самые, кого он успел хорошо узнать, один за другим погибали. Мягкие, податливые тела, их ничего не стоит продырявить. Тела, разорванные в клочья, превращенные в месиво. Уязвимая смертная плоть. Слыша вопли, от которых в жилах стыла кровь, Вивек сильнее вжимался в укрытие.

Читая эти глубоко личные признания, Самир испытывал противоречивые чувства: ему было стыдно за Вивека, но в то же время он сочувствовал ему.

На мгновение выглянув из укрытия, Вивек увидел, как британские офицеры вдруг замерли в ужасе и тут же позакрывали рты, уткнувшись в толстое сукно рукавов.

Самир, вчитываясь, склонился над самой книжкой: все труднее и труднее было разобрать почерк Вивека, значки огласовки плясали вокруг вязи слов. Чтение захватило его, он будто бы снова оказался в детстве, будто бы снова устад-сахиб рассказывал предание о войне. Приходилось самому себе напоминать, что никакой это не вымысел, а самая что ни на есть суровая действительность, свидетелем которой был Вивек.

Самир зажмурился в надежде, что, когда откроет глаза, слова в записной книжке волшебным образом переменятся: его дядя будет сражаться во Второй битве при Ипре, а не забьется трусливо в нору. Когда он открыл глаза и продолжил читать, перед ним снова возник образ Вивека. Вражеский обстрел прекратился, начало смеркаться, но даже в опустившейся темноте газ казался таким плотным, что можно было, протянув руку, дотронуться до каждой частицы, составлявшей эту завесу. Все еще сжимая губы, чтобы ненароком не глотнуть ядовитый воздух, Вивек затянул рот концом тюрбана, запачканным сгустками крови, землей и источавшими вонь остатками его собственной блевотины.

У Самира екнуло в груди – теперь он догадывался, что это за лоскут, заложенный в книжку. Он снова понюхал его, на этот раз ожидая почувствовать запах рвоты или крови. Но лоскут ничем не пах. Самир снова перечитал страницы, не пропуская ни одной детали. И, закончив, уставился в темноту. Так он сидел, не двигаясь, в задумчивости приоткрыв рот; он вспоминал все те моменты, когда дядя вздрагивал от громко взрывавшихся хлопушек на праздник Дивали, радостных воплей на новогодний Байсакхи, когда уходил подальше от суматохи, будь то неистовые пляски вокруг костра на праздник Лохри, свадебные процессии и танцы в Анаркали, даже митинги протеста, то и дело проводимые перед разделом страны. Вивек никогда в них не участвовал, он предпочитал оставаться дома, с закрытыми окнами, в тишине. Оказывается, все дело в его военном прошлом, которое невозможно забыть. Хотя, если не знать причину этих страхов, можно даже и не заметить их проявление. Самир и не замечал. Только теперь, прочитав дневниковые записи, он многое понял задним числом.

В марте 1947 года, когда Тара Сингх[120] выступал в Анаркали с речью против Мусульманской лиги, Самир очень хотел послушать его, он отстаивал свое право сражаться против раздела страны. Вивек тогда еще посмотрел на него гневно. «Хватит уже сражений с нашей семьи», – сказал он. Теперь Самир жалел, что не прислушался к его словам.

Решив, что уже поздно и самое время прерваться, Самир захлопнул записную книжку и, растянувшись на софе – там же, где и сидел, – заснул. Он забылся беспокойным сном, постоянно ворочаясь и принимая неудобные позы – так корчило солдат на поле боя, вдохнувших ядовитый газ. Во сне оба они, он и дядя, забились со страху в укрытие и отсиживались там. Самир проснулся как от толчка, все лицо в поту; руками, влажными от испарины, он пошарил вокруг, нащупывая книжку. Ему надо было узнать, что дальше, и в оставшиеся до рассвета часы он глотал страницу за страницей.

Вивек выполз наружу, карабкаясь из черного зева блиндажа. По его признанию, из убежища его гнал вовсе не зловонный дух, а страх, животный страх быть пойманным. Страх, что откроется правда: в то время как его товарищи бесстрашно ринулись в бой навстречу собственной смерти, он отсиживался в безопасном месте. Вивек перелез через бруствер и оказался на поле битвы: повсюду тела, оторванные руки, ноги… У погибших на губах пена: они сделали вдох и встретили свою смерть. Ни клочка чистой земли – все вокруг красным-красно от крови. Джемадар[121] из племени африди, который удерживал позиции до самой ночи, теперь в одиночку вытаскивал с поля раненых и убитых. Подозвав Вивека, он велел ему поискать выживших.

Бродя по полю боя, Вивек тормошил то одного, то другого заснувшего беспробудным сном. Везде валялись трупы – ногу некуда было поставить, – и ему приходилось идти по телам. Услышав, как Суча, придавленный убитым, судорожно хватает воздух ртом, он вызволил его и оттащил к траншее. Ближе к вражеской линии лежало еще одно тело; подползя к нему, Вивек перевернул убитого, положив его голову себе на колени. Облепленное грязью лицо, широко распахнутые фисташково-зеленые глаза: это было безжизненное, с тремя пулями в груди, тело Икбала Хана.

Самир охнул в тишине комнаты. «Фисташково-зеленые глаза!»

Охваченный ужасом, Самир оторвался от страницы. В квартире было темно, все уже спали, и он тихонько, чтобы никого не разбудить, пробрался к платяному шкафу. Вытащив саквояж Вивека, где в свое время обнаружил записные книжки, он стал искать на ощупь небольшой, похожий на ручку предмет – тайное свидетельство чужой истории, лежащее на самом виду. Ничего не нащупав, открыл дядин пенал с набором парфюмерных инструментов и в нем нашел: что-то тонкое, завернутое в ткань. Развернув сверток, он с шумом выдохнул – на ткани лежал калам с пером, кончик которого потемнел от чернил. Самир примерился к нему, взяв так, как когда-то учил устад-сахиб. Значит, вот оно, то самое, что связывало их с Фирдаус еще до того, как они появились на свет. Нет никаких сомнений: их встреча была предопределена самой судьбой! Как бы ему хотелось соединить те разорванные ниточки, что связывали оба семейства! Но люди, чьи истории он читал, ушли в мир иной.

Когда утром Леа проснулась, она обнаружила Самира спящим на софе. На полу рядом с ним лежал узкий жестяной пенал, а в руке была записная книжка, которую он читал, да так с ней и заснул. Проходя мимо него, Леа недовольно фыркнула. Она вышла на кухню, но и там наткнулась на записные книжки: весь стол был ими завален. Там же лежали небольшая стопка книг, карта с условными сокращениями и огромное количество листов со списками. Покосившись на спящего мужа, Леа присела за стол и начала просматривать вороха бумаг: оказывается, Самир не только проследил во всех подробностях передвижения своего дяди, но и начал составлять списки выживших и убитых в его полку. Рядом с некоторыми бойцами стояли названия населенных пунктов и лишь напротив очень немногих – даты: все, что можно было выудить из дневниковых записей. Сдвинув бумаги в сторону, Леа встала и подошла к плите.

Отмерив в чашку молоко для Софи, она разогрела его в кастрюльке и перелила в бутылочку. Огонь на плите еще горел, когда она вдруг остановилась – в голову ей пришла недобрая мысль. Схватив со стола одну из записных книжек, Леа провела рукой по страницам, исписанным на непонятном ей языке. Она подумала о том, как легко было бы стереть прошлое, уничтожить его, превратить в горку пепла всего за несколько мгновений. Из-за этих записных книжек от нее отдаляется муж, и вот она, возможность вернуть его. Закусив с досады нижнюю губу, она поднесла книжку к пламени, но в последнюю секунду остановилась.

Тут из комнаты донеслось хныканье Софи, и Леа почувствовала комок в горле. Дрожащей рукой она выключила плиту, а записную книжку положила обратно на стол. Ей было обидно до слез, но в душе она понимала: даже если уничтожит записи, это ничего не изменит.

Несмотря на то что после Второй битвы при Ипре Вивек остался в живых, он вовсе не был уверен, что так будет продолжаться и дальше, что ему вообще удастся вернуться домой. Из последующих записей Самир понял, что Вивек перестал писать за солдат письма. У него больше не осталось сил возиться с чужой ношей, чужими страхами, он готов был нести только собственное бремя. Новобранцы, прибывавшие к ним в качестве пополнения, не знали, что Вивек исполнял должность писаря, и постепенно эта его обязанность сошла на нет. Да и вообще после сражения при Ипре он начал все больше уходить в себя, он думал лишь о том, как выжить, а еще – о том, как же мир собирается воздать должное тем, кто выдержал нечеловеческие испытания.

Дальше записи Вивека пошли на убыль. Если он и делал заметки, то – как можно было догадаться – писал совсем кратко: как их сначала пригнали на поле боя, а после отвели обратно. Обычно пауза затягивалась на недели, и Самира мучило страстное желание узнать, что же там происходило. В какой-то момент его будто осенило: это какие же мучения выпали на долю не имевшей с ним никакой связи семьи! Если даже его, Самира, по прошествии стольких лет изводит отсутствие новостей, то что уж говорить о родителях Вивека. Находясь далеко, – между ними пролегали никому не известные земли и моря, – они наверняка ждали весточек, которые никогда не придут. Вскоре Самир догадался: Вивек отнюдь не случайно предпочитал умалчивать о своем местопребывании и состоянии здоровья. Да, это было жестоко, но объяснялось просто: позором и угрызениями совести.

Весь июнь продолжались обстрелы, но потери были небольшими. Полк Вивека по-прежнему оставался на постое в домах на улице Лоретто, только теперь к ним добавилось подразделение французских солдат. Выходцы из Индостана начали осваивать иностранный язык: если раньше их речь состояла из отдельных звуков на французский манер, то теперь она стала обретать смысл. За едой один сипай спрашивал Вивека, показывая на еду: «Кескерсей?»[122], а Вивек, зачерпывая ложкой жиденький гороховый суп, отвечал: «Ла суп о пуа»[123]. Отдавая приказ индийскому корпусу, командир спрашивал: «Компрей?» – «Поняли?» Молоко стало называться «дю лэ», а вода – «де л’о». Так сипаи завязывали дружбу с товарищами из самых разных уголков мира, а Вивек подружился с рядовым по имени Поль.

Самир оторвался от записной книжки. «Грас». Откуда он мог слышать это слово? Может, где прочел? Прикрыв глаза, он задумался. И вспомнил: в возрасте десяти лет он сидел вместе с дядей в лаборатории; тот вынул из запертого ящичка стопку запретных для чужих глаз записных книжек и водрузил на стол перед ним. Тех самых, которые достались ему сейчас. Самиру тогда не позволили даже прикоснуться к ним, но именно в записной книжке он углядел это слово. Развернув карту, Самир принялся искать по всей Франции, пока не нашел.

– Грасс, – шепотом произнес он, грассируя, совсем как тогда, в детстве.

К концу месяца утративший последние иллюзии Вивек наконец решился. Он слишком многое повидал, многое вынес, пережил много утрат. Он готов был мириться с чем угодно: с отсыревшей формой и ботинками, с нашествием вшей и вспышками болезней, с тяготами строевой подготовки и марш-бросков, с необходимостью тащить на себе окопный миномет и пушку, с жуткой канонадой, сотрясающей воздух и землю, с утомительными перемещениями ползком, с одиночеством на караульном посту… Даже пробирающий до костей холод и тот не имел значения. Не смог он привыкнуть к одному: вот человек жив, а через мгновение уже мертв.

И образ Граса становился все притягательней. Как утверждал Поль, все в этом небольшом городе было подчинено производству парфюмерии, а тень войны его еще не коснулась. Но где духи и где окопы! Однако Грас сделался его целью. И наконец к июлю упавшее в благодатную почву семя проросло – он замыслил побег.

Далее в заметках наблюдалась путаница: прежде Вивек описывал события одно за другим, теперь же отбросил всякую последовательность. И все-таки по кое-каким намекам можно было догадаться о том, как и куда он отправился. Во-первых, Вивек вдруг припомнил различные способы членовредительства: как симулировать воспаление, покраснение глаз, лихорадку и пневмонию. Солдаты прибегали к ним либо описывали их подробно в своих письмах за последний год. Один способ показался Вивеку самым действенным: если все сделать правильно, то вышедшего из строя бойца наверняка отошлют подальше от передовой в госпиталь, причем в ту часть Франции, что не охвачена войной. Задумывая побег, Вивек сочинил руководство к действию:

На этом записи обрывались.

Обескураженный Самир пролистал страницы дальше – пусто. Вивек перестал вести дневник. Вплоть до самого конца записная книжка хранила молчание. Самир предположил, что дяде удалось ввести себе под кожу эту нить и его отправили на юг страны, в Марсель. Но вопросы возникали один за другим, и в поисках ответов на них он еще раз просмотрел всю записную книжку, даже тряхнул ее разок. К его огромной радости, из нее выпали несколько сложенных листков. Выпало и засушенное растение, и лоскут защитного цвета, и карточка из тех, что вкладывали в сигаретные пачки. Самир один за другим развернул листки и прочитал: то были письма из дома, каждый листок был письмом из дома.

У него в глазах защипало, когда он читал письмо своего отца, нацарапанное угловатым детским почерком. Писем от деда было несколько, самых разных, но очень эмоциональных, а от матери – одно письмецо, помеченное концом июля 1915 года. Он бережно взял его, положил на кончики пальцев, поднес ближе и вдохнул: в затхлом, отдающем древесиной и картоном запахе он невольно ждал нотку сандала, знаменитого аромата Лилы. Самир прикинул: дядя наверняка бежал вскоре после того, как получил ее письмо, потому что писем с более поздней датой не оказалось.

Затем Самир принялся рыться в куче записных книжек. Если Вивек каким-то образом добрался до парфюмерного городка – а, как Самир предполагал, он все же добрался, – то следует искать ту самую книжку, по которой дядя обучал его, еще ребенка, схеме обонятельной пирамиды: она средних размеров, в синей обложке, слегка потертая, с потрепанными углами. И книжка нашлась, точно такая, какой он ее запомнил. От волнения Самир Видж перестал дышать; он раскрыл записную книжку на первой странице, чтобы прочесть слова, которые, как он помнил, там были: «Грас, 1916».

Самир снова и снова перечитывал первую запись в новой записной книжке и ничего не понимал: казалось, ее написал вовсе не Вивек, а кто-то совершенно незнакомый. Не было больше в заметках кровавой войны, отбрасывавшей на все мрачную тень, не свистели пули между строк, не тянуло удушливым запахом смерти. Напротив, стиль письма стал на удивление легким. Но слишком многое выпало в промежутке между осенью 1915-го и весной 1916-го, никаких записей за этот период не было, как будто все это время Вивек сидел тише воды, ниже травы, стараясь не привлекать к себе внимания, и только оказавшись здесь, в Грасе, возродился к жизни. Самир хотел было позвать из соседней комнаты Леа и поделиться с ней этой разительной переменой в жизни дяди, но передумал. Она ясно дала понять: записные книжки – бремя его, и ничье больше.

За последнее время на него обрушилось слишком много тайн и загадок. Оказывается, так много в его жизни случилось еще до его рождения: знакомясь с событиями, которые успели произойти за все эти годы, он даже повзрослел. И в то же время Самир понимал: жизнь составляют не одни только события сами по себе, свою роль играют и те, кто повествует об этих событиях, а также те, кто их слушает, кто управляет временем, придавая ему форму, живя с ним в согласии или борении. А еще – те, кто в итоге наследует архив.

Похоже, Вивек прибыл в Грас налегке: ему было всего двадцать два года, и единственным его желанием был покой. Однако за то время, что он, бывший солдат, проведет там, ему каким-то непостижимым образом удастся посеять семена будущего, которые дадут всходы, а урожай соберет уже его племянник. Если и искать ответы на вопросы, то именно в них, в этих самых записях, сделанных в парфюмерной столице мира.

Из первых заметок 1916 года Самир понял, что Вивек подрядился сборщиком цветов на плантациях семейства де Розе. Попутно он познакомился с историей Граса, которую его дядя изложил во всех подробностях, начиная еще с тех отдаленных времен, когда городок был центром кожевенного производства. На улицах тогда стояли сыромятни, и зловоние от них распространялось по всему городу. Предание гласило, что французская махарани[126] обожала кожаные перчатки, но пахли они отвратительно, и она велела кожевнику по фамилии Gallimard, «Галлимар», надушить кожу. Вскоре крестьяне принялись специально для этих целей высаживать на полях цветы. Они начали разводить розы: аромат этих прекрасных цветов перебивал естественный и довольно сильный запах звериной шкуры. Со временем кожевенное производство угасло, но крестьяне продолжали выращивать розы и, чтобы ценное растение не пропадало, нашли ему применение. Так возникло новое производство – парфюмерное. В 1747 году Жан де Галлимар открыл в этих местах первую парфюмерную фабрику.

Вивек, к своему удивлению, обнаружил определенное сходство между той жизнью, какую решил оставить, и той, какую хотел начать. Оказалось, что в 1830 году, примерно в то самое время, как его семья начинала свое текстильное дело в Лахоре, мадам де Розе занялась производством парфюмерии, назвав предприятие своим именем. Недавно овдовев, она теперь проводила время в саду, ухаживая за цветами. Когда-то посаженная единственная роза разрослась: сначала в несколько кустов, потом заполнила собой весь сад, и, наконец, ее стали выращивать в полях. Ко времени основания предприятия «Парфюм де Розе» пустоши по обе стороны от домика превратились в плантации душистых роз. Именно этим плантациям она и обязана своей фамилией: мадам де Розе, или же Розе-сахиба, как называл ее Вивек. От других сборщиков он узнал, что ее сын Антуан умер молодым и она воспитала внука Эдуара. После ее смерти он стал называться месье де Розе или Розе-сахиб; детей у него было много, но лишь старший, Гаспар, стал «носом», унаследовав профессиональное чутье.

Одним из самых ценных ароматов в Грасе считался «отто» розы. Самир произнес это слово вслух, дивясь его необычному звучанию, но по мере того, как читал дальше, все больше и больше улыбался.

С раннего утра и до позднего вечера Вивек пропадал на душистых полях, стремясь как можно лучше узнать эту землю. В дневниковых записях он ничем не выдавал своего страха или дурных предчувствий, ни словом не обмолвился о сожалениях по поводу бесславного конца своей воинской службы. Складывалось впечатление, что переход от воина-сипая к сборщику цветов свершился мгновенно, что никакого дезертирства не было и в помине.

«Сейчас пора цветения майской розы, и мы заняты дни напролет», – писал он. Работая от восьми до двенадцати часов в день, сборщики умудрялись собирать по шесть килограммов розовых лепестков в час; потом корзины с лепестками доставляли в город в перегонный цех. Вечером сборщики стекались к кромке поля, где им выдавали дневную плату. Среди сборщиц было немало цыганок, и звались они Ла Флёр, то есть Цветочек, что, по мнению Вивека, им очень даже шло.

Вивека, этого иностранца, прибывшего с востока, в Грасе знали все – городок был маленький, и новости разносились по нему мгновенно. Но Вивек никогда не упоминал о друзьях из числа сборщиков, не называл никаких имен – только мадам Полину, свою квартирную хозяйку. Он подыскал рядом с перегонным цехом де Розе комнатушку со скудным набором мебели: кровать, стол и шкаф. Квартирная хозяйка, когда-то сама трудившаяся сборщицей, не только готовила для Вивека, но и помогла ему устроиться на работу. Трудясь в полях из года в год, из сезона в сезон, она в свое время прочно овладела профессией и теперь принялась обучать молодого человека тонкостям дела.

«Кхушбу эк зубан хей», – повторил Самир, сам себе напоминая. Он читал обо всех этих прелестях вольготной жизни, а из головы не шла практическая сторона дела: отсутствие у Вивека денег, военная форма как единственная одежда, его винтовка и прочее вооружение, трюк с членовредительством, никудышное владение языком… К тому же можно только догадываться, какие небылицы дядя сочинил, чтобы жители Граса его приняли. Да и потом, он здорово выделялся: смуглый среди моря светлых лиц. Но ни о чем таком в дневниковых записях не было ни слова. И вообще ничто в них не указывало на военное прошлое Вивека.

Прожив целый год в полевых условиях, участвуя в жесточайших сражениях, Вивек писал о том, что в Грасе показалось ему удивительным: величайшей ценностью здесь считается именно земля. Читая страницу за страницей, Самир стал замечать, как Вивек постепенно избавляется от коросты войны, которая, отпадая, раскрывает его истинные желания. Из всех способностей, какими наделен человек, Вивек решил положиться на обоняние.

Впервые Вивек, чья жизнь до той поры подчинялась строгой воинской дисциплине, дал волю чувствам – отныне они определяли его путь. Он писал, как с удовольствием блуждает по узеньким улочкам, то и дело натыкаясь то на арку, то на дверной проем, открывающие перед ним вход в парфюмерную лавку или магазинчик, это средоточие божественных ароматов.

Вивек стремился к новой жизни, держась как можно дальше от военных действий, однако в местных газетах по-прежнему печатали сводки с фронтов. С помощью мадам Полины он подучил французский и уже схватывал общий смысл некоторых разговоров, особенно если они велись среди семей, проводивших мужа или сына на войну. Наблюдая их переживания за родных, он признавался в дневнике, что не представляет, каково его семье: они не знают о нем ровным счетом ничего. «Я понимаю, что должен написать, но у меня просто-напросто нет слов…»

Хотя в Грасе война почти не ощущалась, мадам Полина часто зачитывала вслух новости из крупных городов. В Париже, например, Большой дворец приспособили под военный госпиталь, ввели ограничения на продажу яиц, муки, молока и прочих товаров первой необходимости; мужчины уходили сражаться, а женщины заступали на их место, подменяя на самых разных работах: водили общественный транспорт, трудились на фабричном производстве. Самир так и представлял, как Вивек слушает эти новости, сидя за завтраком или обедом, состоящим из небольшого кусочка хлеба и чашки чая, а сам места себе не находит: ему не дает покоя чувство вины. И оказался прав: через полгода страхи дали о себе знать.

К июлю – как раз шло крупнейшее сражение на реке Сомма – Вивек превратился в комок нервов, стал бояться всего. Сначала он боялся черной воды, окопов, смерти, потом боялся стать дезертиром, теперь боялся, что его разыщут.

Охваченный страхами, он вспомнил о Поле, том солдате из Граса, который первым рассказал ему о парфюмерном городе. Шагая мимо очередного дома, Вивек разглядывал его, мысленно сравнивая с тем домиком на черно-белой фотографии. Он представлял, что вот Поль возвращается с войны изможденный, может, даже раненый, случайно встречается с ним на булыжной мостовой или среди цветочных плантаций, и правда выплывает наружу. Но за все то время, что Вивек провел в Грасе, не вернулся ни один солдат, да и до завершения войны было еще далеко. Однако в конце концов Вивек попросил мадам Полину не читать ему новостные сводки, совсем.

«Я больше не хочу думать об этом, не хочу думать о войне», – взмолился он.

Он перестает упоминать о своих страхах, тщательно обходя эту тему стороной, а пишет лишь о приятном. Под конец 1916 года ему удалось возвести глухую стену между собой и войной: сначала он перестал о ней говорить, затем – думать, а под конец – вспоминать. Давалось это ему нелегко, но он проявлял упорство. Всякий раз, когда интересовались его происхождением, он отвечал кратко: кочевник.

Во время войны дневниковые записи стали для Вивека отдушиной, теперь же он писал редко, только когда происходило что-нибудь знаменательное. Читая разрозненные записи – Вивек либо что-то узнал, либо чему-то порадовался, – Самир пытался связать их воедино, стараясь вообразить ту жизнь, которой жил его дядя. Дезертирство Вивека с поля боя оказалось и ужасающим проявлением трусости, и в то же время актом самосохранения. Когда Самир задумался об этом, ему вдруг пришло в голову, что сейчас они с дядей как никогда близки: оба бежали от того, что не в состоянии были понять и пережить, оба не задумывались о последствиях своего побега. Интересно, искал ли кто-нибудь Вивека? Искала ли его, Самира, Фирдаус? Теперь он об этом никогда не узнает.

Дочитав до половины, Самир прервался: история дяди действовала на него угнетающе. Он подумал: что, если трусость тоже передается по наследству? Что, если помимо чувствительного носа дяди он также унаследовал и его робкое, боязливое сердце?

Утром 10 августа 1916 года Вивек проснулся, и первой его мыслью была мысль о войне. Но день разгорался, Вивек, собирая цветы на жасминовой плантации, начал входить в привычный ритм работы и перестал о чем-либо думать. Днем его внимание вдруг привлек сильный, густой запах лимона и свежести. Он тут же представил белье, отбитое и выстиранное на берегу Рави, мыльную пену, осевшую на камнях у мелководья. Он завертел головой, озираясь, он отчаянно стремился найти источник запаха и внезапно почувствовал его совсем рядом: мимо несла корзину с лепестками девушка с коротко остриженными темными волосами, убранными под бежевую косынку.

И снова стиль письма Вивека чуть изменился: Самиру даже на мгновение показалось, будто тот описывает их с Фирдаус первую встречу. Ему стало еще любопытней. День за днем Вивек наслаждался несущим успокоение ароматом свежести, гадая, кто же эта девушка. Он никогда не видел ее раньше; заметив, как медленно, с опаской она передвигается среди растений, боясь повредить цветы, Вивек решил, что девушка из новеньких. Он понятия не имел, как ее зовут, откуда она. «Но рядом с ней я буквально возрождаюсь к жизни. И я решил: вот кто будет моей женой».

Прочитав это смелое заявление, Самир понимающе хмыкнул: как все это ему знакомо! Когда-то и он был так же очарован запахом, так же охотно отдался в его власть. Был ли то аромат розы, исходивший от Фирдаус, или солоноватый запах слез Леа в больничной палате, он хорошо помнил, каково это – полностью подпасть под влияние запаха, не иметь сил противостоять ему. При мысли о Леа ему стало неловко, и он отложил записную книжку.

Иногда Самиру казалось, что он живет с совершенно незнакомым человеком: бывали моменты, когда ни он, ни она не знали, как вести себя друг с другом. Случалась ли между ними близость, радовался ли один успехам другого – все происходило без души, из чувства супружеского долга. Одно время Самир недоумевал: неужели это трудности на работе так отдалили жену от него? Потом всерьез забеспокоился: может, в их отношениях что-то не так?

Но он никогда бы не догадался, что все дело в дневниковых записях его дяди, ведь Леа даже виду не подавала. Она ни словом не обмолвилась, что все еще любит его и лишь сила любви поддерживает в ней надежду на ответное, хотя и невозможное чувство; что муж ее, сам того не замечая, стал заложником прошлого. Их брак, пусть и в совершенно разных смыслах, оказался омрачен воспоминаниями о тех, кого уже нет в живых, и сейчас канат, за концы которого они тянут с разных сторон, тугой как струна, и любой малости хватит, чтобы его порвать.

Самир снова принялся за чтение, грустно вздохнув: оказалось, что в то время, как здесь они друг от друга отдаляются, там двое сердец, наоборот, сближаются.

Насколько Самир знал, его дядя никогда не был женат, у него не было возлюбленной, ни с кем из женщин он тесно не общался. Может, причиной тому была она? Самир представил, как Вивек, обуреваемый новым чувством, нанизывает собранные в полях жасминовые цветки в гирлянды – когда-то в Лахоре он и сам собрал такую для Фирдаус. Записи влюбленного Вивека должны были напомнить Самиру о жене, но на деле вернули его в гораздо более далекое прошлое. В тот день он впервые с тех пор, как приехал в Париж, отыскал в глубине чемодана дупатту Фирдаус.

16 сентября, в день, когда ему исполнилось двадцать три, Вивек вышел в поля на работу с единственной целью – узнать наконец имя своей возлюбленной. Уже половина сезона миновала, а он так и не решился заговорить с ней. В тот день Вивек подготовился и отрепетировал фразы на французском: эта его сборная солянка далеко превосходила начальный уровень владения языком. Девушка трудилась в полях совсем недавно, и он намеревался поведать ей о том, как почитается цветок жасмина в тех краях, откуда он родом. Он не собирался вести с ней разговоры ни о чем; он хотел вложить в свою речь частицу собственной души, свои истинные чувства. Но чем ближе подходил к ней, тем сильнее его отвлекал аромат, и вот уже он плохо помнил, что хотел сказать. Она смотрела на него в замешательстве, а он мямлил что-то, мешая английский с ломаным французским. Наконец, совсем запутавшись, умолк и в установившейся неловкой тишине поспешил вернуться к работе. Однако уже в сумерках, собрав последнюю корзину, она подошла к нему, стоявшему у кромки поля.

– Excusez-moi?[129] – начала она; Вивек удивленно обернулся. – Toutes mes excuses, mon anglais n’est pas bon[130]. – Его утреннюю речь она поняла с трудом, и все же какая-то необъяснимая сила притягивала ее к нему.

Самир закрыл записную книжку; его по-прежнему терзали сомнения. Вот уже второй раз, читая дневниковые записи, он чувствовал себя непрошеным гостем – как будто подглядывал за совершенно незнакомым человеком.

«Значит, Амбретта – это не только парфюмерная эссенция, это еще и девушка. И она действительно существовала».

Дальше Самир узнал, что Амбретта была из местных, ее отец зарабатывал на жизнь тем, что стирал белье, чем и объяснялся характерный запах свежевыстиранного белья и лимона. Они с Вивеком начали встречаться; так прошел год. Они гуляли рука об руку по узким улочкам города, разговаривали, мечтали, с наслаждением вдыхали ароматы Граса. Вивек с тех самых пор, как дезертировал, все порывался написать домой, но так и не собрался. Не смог. Их с Амбреттой отношения развивались, и в своем дневнике он говорил о том, что хочет написать о ней матери. Читая, Самир болезненно поморщился: однажды он слышал от отца то, о чем Вивек, писавший эти строки, еще не знал – что в самый разгар войны его мать умерла. Сом Натх сообщал Вивеку, но тот, бежав из расположения своей части, так и не получил письмо. И ничего не подозревая, мечтал о невозможном.

Как-то под конец сезона сбора жасмина Вивек пришел в поля задолго до рассвета. Было еще сумрачно; он прилег под деревом возле ковра из белых цветов и прислушался к возне пробуждающихся от сна птиц, поражаясь тому, что такие прекрасные творения живут, а где-то идет война. Достав из кармана сандаловую палочку, подарок Сучи Сингха, он положил ее на ладонь. Сразу повеяло родным домом. Тут он услышал за спиной шаги и обернулся: позади стоял не кто иной, как Розе-сахиб, он принюхивался к землистому запаху сандала.

Между ними произошел разговор, из которого Самир понял, что сандаловое дерево во Франции не растет – потому-то парфюмер и удивился, увидев сандаловую палочку в руках у молодого человека. Вивек, тщательно обходя тему войны, рассказал о матери, о ее любви к сандалу, который в их доме почитали. Парфюмер, с интересом выслушав рассказ о далеких землях, откуда сборщик цветов прибыл, поделился своими воспоминаниями. Он еще с детства запомнил этот аромат: бабушка, мадам де Розе, держала на прикроватном столике сандаловую палочку, оставленную одним путешественником с Дальнего Востока. Ее так привлекал этот необычный аромат, что с него она начинала свой день и им же заканчивала.

Вивек смотрел, как хозяин плантаций потер палочку о свою ладонь, теплую, маслянистую, охристо-коричневую, – вокруг еще сильнее запахло жасмином, запах будто стал гуще. Оба все говорили и говорили, пока не начали потихоньку собираться другие сборщики; закончилась же беседа тем, что Вивек получил повышение – де Розе предложил ему место мастера в перегонном цехе. Каждый день в цех доставляли бесчисленные корзины с лепестками туберозы, и трое мастеров, включая теперь и Вивека, управлялись с перегонными аппаратами. Вивек описывал, как все происходит: цветы рассыпают по полу жемчужным ковром, затем взвешивают и наконец загружают в перегонные аппараты, чтобы получить эфирное масло.

Дядя всегда обращал его внимание на разные способы перегонки – одни предпочитали на Востоке, другие – на Западе, – но Самир никогда не видел никаких других устройств, только дегх и бхапку, с которыми его научил работать Усман. Теперь он понял, что эти записные книжки – настоящий клад, и ему стало ясно, почему Вивек берег их как зеницу ока.

Со временем Вивек обучился всем тонкостям процесса перегонки. Однажды Розе-сахиб заглянул в перегонный цех и махнул Вивеку рукой, приглашая следовать за собой. Они спустились в подвал; оказывается, там разместилась самая настоящая лаборатория: стояли рядами пробирки с разным содержимым, от прозрачного до окрашенного во все цвета радуги.

Лаборатория стала его новым местом обитания, он поступил в ученики к самому Эдуарду де Розе. Уговор между ними не был делом обычным: как правило, парфюмеры не брали в ученики человека с улицы, тем более такого перекати-поле, как Вивек. Но Розе-сахиб быстро разглядел в нем способности. И Вивек, стремительно преодолев путь от простого сборщика до перегонщика, начал работать в лаборатории и теперь проводил дни среди склянок и флаконов, штудируя книги и делая выписки, обучаясь парфюмерному делу на практике. Он заметил, что некоторыми парфюмерными формулами мадам де Розе – а среди них были и такие, что относились к середине прошлого столетия, – семья по-прежнему охотно пользовалась. Вскоре Вивек познакомился со своим будущим товарищем по учебе, Гаспаром де Розе, старшим сыном Розе-сахиба. Будучи примерно одного возраста, они подружились и порой ставили в лаборатории совместные эксперименты.

Иногда, глядя на Розе-сахиба и Гаспара за работой, Вивек вспоминал, как трудился бок о бок с отцом в их текстильном магазине; несмотря на то что теперь он имел дело с флаконами и мерными пипетками, его руки все еще помнили ощущения от прикосновения к шелку и льну. Они с отцом тогда без слов понимали друг друга, одним взглядом определяя количество ткани в штуке, наизусть помня длину материи, необходимую на тюрбан.

«Человек от рождения наделен способностью двигаться и не может вдруг забыть, как это делается – его мускульная память необыкновенно крепка», – записал Вивек. Прочитав это, Самир посмотрел на свои руки. Интересно, а они еще помнят, как ловчее схватить огромный сосуд куппи, как обмазать глиной дегх, как узнать, что процесс перегонки сандалового эфирного масла завершился? Выходит, – если, конечно, он правильно понял Вивека, – его, Самира, тело должно помнить все нюансы профессии парфюмера?

Вивек все меньше писал о себе и все больше уделял внимания своим ощущениям от того или иного запаха. Появились столбцы эссенций и парфюмерного сырья; он начал заносить в книжку формулы, делать пометки, составлять ароматические палитры… Розе-сахиб предоставил в распоряжение двух своих учеников всю мировую сокровищницу ароматов, и Вивек, которому к тому времени исполнилось двадцать четыре года, прилежно заносил бесценные знания себе в записные книжки.

«Так и есть», – подумал Самир про себя, листая записную книжку, – но дальше шли только заметки про компоненты, объемы… Он что-то неважно себя чувствовал – голова тяжелая, мышцы одеревенели, трудно было соображать, – но все же перерыл остальные книжки, пока не нашел ту, что была помечена 1918 годом. И открыв, сразу увидел ее.

Какое-то время Самир молча смотрел на пожелтевшую от времени фотографию, на которой Амбретта стояла рядом с его дядей. У девушки большие красивые глаза – его мать назвала бы такие «мригнаяни», глаза лани, – она в длинном, в пол, белом платье с длинными рукавами. К волосам она приколола две белые розы. На ней не было никаких украшений, кроме кольца на левой руке. Самир поднес фотографию ближе, чтобы как следует разглядеть его. «Обручальное кольцо?!» Он тут же стал разглядывать дядю, который выглядел точно пакка-сахиб, каким он его и помнил: темные брюки, белая сорочка, пиджак. В петлице цветок – белая роза. Вивек обнимал Амбретту сзади, его правая рука покоилась на ее талии. На безупречно выбритом лице Вивека запечатлелась какая-то особенная улыбка – таким жизнерадостным, умиротворенным Самир не видел дядю никогда, тот весь прямо светился от счастья. Так улыбается человек, которого не гложут никакие тайные мысли. Самир перевернул фотографию и разобрал на обороте надпись на французском:

«Амбретта и Вивек Видж, 13 апреля 1918 года, Грас, Франция».

Вечером 30 марта 1918 года Вивек, взяв Амбретту за руку, повлек ее на край поля с твердым намерением рассказать правду о своей жизни.

Рассказывая Амбретте о своей родине, Вивек извлек из запасников своей памяти охристый цвет лахорской земли, бурый цвет уличной пыли, кирпичные стены отчего дома, резные наличники окон, выкрики торговцев вразнос и галдеж ребятни в переулках, запахи: острого перца, самосы, травы, неба, земли, дождя. Он описал все запахи, какие только смог вспомнить. Он видел, что пробудил в ней любопытство, что удивил, смутил и поразил своей неожиданной ностальгией по родине, внезапным желанием поделиться. Вивек заметил ее улыбку, похожую на изгиб лепестка розы, когда она задала ему вопрос. Это было всего одно слово, но его хватило, чтобы вызвать в его, Вивека, воображении совершенно родной и в то же время далекий теперь мир. Famille[132].

Если он собирался связать свою жизнь с Амбреттой, должен был рассказать о себе все – в любви нет места обману. И как он, Самир, в свое время объяснился с Леа, так и Вивек – с Амбреттой, поведав о своем прошлом все, без утайки.

Самир пытался представить, что почувствовала тогда Амбретта, каким человеком показался ей любимый. Кого она в нем увидела: труса? лжеца? Или просто слабого человека, который стыдился писать домой, кто бежал, дезертировал, скрылся, бесследно исчез? Но Вивек уже не мог остановиться, его прорвало, как дамбу в половодье. Самир, стиснув зубы, читал дальше.

Насидевшись за целый год в окопах и блиндажах, Вивек наслаждался свободой и возможностью ходить куда заблагорассудится. Он наконец выпрямился в полный рост и вдохнул свежий, без всяких примесей воздух. Свое признание он закончил уже Грасом: как по-доброму отнеслась к нему мадам Полина, как взялся обучать профессии Розе-сахиб, как полюбила его она, Амбретта. Жизнь гражданская явила собой разительный контраст с жизнью военной. На войне душа человека грубеет, в мирное же время с готовностью откликается на малейшее проявление доброты. Вивек закончил свой рассказ, чувствуя себя внутри опустошенным.

Самир перевернул страницу и прочитал, что, когда Вивек пришел на следующий день в перегонный цех, Амбретта уже была там, она сортировала дикую мимозу. Сваленные в кучу охапки пушистых цветков распространяли сладковатый запах миндаля и меда, огурца и фиалки. В Грасе мимозой называли мягкие, пушистые веточки желтых цветов, в Индостане мимоза была розовой. Вивек стоял в дверях и смотрел, как пальцы Амбретты выхватывали из кучи отдельный цветок и аккуратно помещали его на слой жира. Девушка многократно повторяла одно и то же движение, пока рама не оказалась заполнена; только тогда Амбретта, подняв голову, заметила его. Их взгляды встретились, но Вивек так и не разобрал выражения ее глаз. Остальные в цехе продолжали работать; она же встала и направилась к нему. Самир, читая, представил, как тонкие нити тычинок мимозы едва всколыхнулись потоком воздуха, когда она проходила мимо.

Через две недели они поженились. И вот он, Самир Видж, спустя десятилетия, когда уже никого не осталось в живых, обрел члена семьи, о существовании которого и не подозревал.

По всему Грасу снова цвела роза о сотне лепестков; к тому времени жизнь молодоженов уже устоялась. Каждое утро начиналось с того, что кипятили воду для чая. Вивек ставил рядом две чашки; они завтракали и после обычных дел по дому отправлялись пешком в перегонный цех. Иногда Вивек следил за процессом перегонки, в другое время работал в лаборатории. По вечерам пара рука об руку возвращалась домой. Если война несла смерть, а аромат – жизнь, то Вивек, находясь между тем и этим, стараясь удержаться на плаву, выбрал своим спасательным кругом Амбретту.

Летом Амбретта наконец спросила у Вивека то, о чем они до сих пор молчали: «Когда ты напишешь?»

Она имела в виду: когда он напишет домой? Когда даст знать семье? «Скоро, – обещал он, – скоро». Она спросила: может, он боится их осуждения, женившись на христианке, тайно, без их ведома? Но Вивек, взяв свою необыкновенную жену за руку, клятвенно заверил ее, что никакого страха у него нет и ничто не может повлиять на его чувства к ней.

Дальше в записной книжке шли страница за страницей парфюмерные формулы и списки ингредиентов: Вивек, вдохновляясь воспоминаниями о Лахоре, работал над духами. Похоже, не найдя в себе смелости сочинить письмо, он решил сочинить духи. В основу легли прожитые на родине годы, хронология предков, история отъезда и последующая тоска. Главным в духах он сделал аромат цветка, того самого, который протянула ему Амбретта, того самого, который по традиции считают своим и в Индостане, и во Франции. И этот самый цветок, ставший мостиком между культурами, вдохновил Вивека на духи под названием «Лахор».

И вновь Самир поймал себя на мысли о все том же кожаном саквояже в платяном шкафу. Ища среди старых, самых первых, флаконов, он наткнулся на ряд пробирок, каждая из которых была помечена надписью «Лахор». Он откупоривал пробирку за пробиркой, и ароматы хлынули наружу, точно невидимые потоки вина, заполнив все пространство. Самир надолго замер, дегустируя по чуть-чуть, небольшими порциями. Вдруг он, учуяв мимозу, мед, ирис, сандал, «кашемировое дерево»[135] и еще что-то животного происхождения, выпрямился и, закрыв глаза, жадно вдохнул. Призвав на помощь всю свою обонятельную фантазию, Самир представил нежность мимозы и мысленно добавил к ней ноту бергамота, капнул чуточку жасмина и аниса. «Когда пряные нотки в аромате раскрываются, – вспомнилось ему наставление дяди, – они создают объем». И рядом с записями Вивека о составе «Лахора», сделанными им в книжке не один десяток лет назад, он дописал карандашом на полях свои пометки.

Аромат – это нечто очень личное, он пробуждает воспоминания, его интонациям свойственна четкость, и в то же время в основе аромата лежит его способность удивлять, а это уже признак истинного искусства.

Осенью 1918 года все записи Вивека так или иначе касались обучения, он исписывал страницы формулами и измерениями, таблицами и диаграммами, опытами и их результатами. За все это время он лишь дважды черкнул пару строк о себе. Но записи эти были зашифрованными, и Самир с трудом их заметил среди обилия сведений технического характера, разобраться помогли лишь даты.

«Прошло четыре года, и тот корабль «Тиста», на котором нас перевозили, теперь видится картинкой из сна», – сделал он запись 25 августа 1918 года, отмечая очередную годовщину своего отъезда из Индостана.

Затем, спустя какие-то три недели, 16 сентября 1918 года, Вивек написал: «Сегодня – двадцать пять. Еще один год, еще один день рождения».

В начале ноября Гаспар отбыл в Париж, оставив Вивека одного с Розе-сахибом в лаборатории. Через несколько дней в газетах объявили: война закончилась, акт капитуляции подписан. И Вивека наконец отпустило. К тому времени он очень сблизился со своим учителем, часто его так и подмывало рассказать тому о своем опыте окопной войны, о том, как он пришел к парфюмерному делу. Но не решался. Слишком многое пришлось бы объяснять, слишком многое предавать огласке. Он признался Амбретте, и это далось ему нелегко, раскрыв же детали своего прошлого Розе-сахибу, он рисковал потерять место в лаборатории. Сейчас он всего лишь приезжий, а так сразу станет дезертиром, находящимся в розыске. И чем больше времени они проводили вместе за работой, тем больше подобные мысли мучили Вивека.

Вивек готов был противостоять явным, осязаемым последствиям войны, но он не подозревал, что опасность может исходить от невидимого противника, способного ударить в любой момент. Это выяснилось случайно, когда Розе-сахиб предложил вниманию молодого человека два маленьких, будто восковых кусочка, один черный, другой белый, оба – вариации одного и того же вещества, амбры. Едва прочитав, Самир уже знал, о чем идет речь. Абир, так называл его на урду Вивек; ароматические палочки из абира воскуряли еще при дворе могольского падишаха Акбара Великого.

Самир представил: вот дядя сидит при свете масляной лампы за письменным столом и изливает свою душу, покрывая убористым почерком страницу за страницей в своей записной книжке. Закрыв глаза, Самир вообразил соблазнительные ароматы, доносящиеся с кухни, запах лимона и крахмала, свойственный Амбретте… Интересно, знала ли она, о чем Вивек пишет? Спрашивала ли его? Читала ли записи? Мысленно он видел, как она, эта его далекая тетя, в фартуке, повязанном вокруг талии, время от времени выходит из кухни, оставляя ужин без внимания, подходит к дяде, массирует ему шею, запускает пальцы в его волосы, желая успокоить, шепчет ласковые слова, напоминает об историях из его жизни там, на родине, которые узнала от него же, своего мужа, человека непростой судьбы.

К концу года в записях Вивека все чаще и чаще упоминался Лахор; Самиру даже начало казаться, что дядя наконец соберется с духом и напишет домой. Он составил несколько ароматов, которые назвал «Решмия» и «Анаркали», «10 лет» и «17 лет»; поискав и найдя их формулы, Самир обнаружил, что в сердце каждого находились такие священные для каждого индостанца иттары, как ципреол, лотос, плюмерия, уд, шафран и сандал. Вивек перебрал содержимое всех ящичков Розе-сахиба в поисках компонентов, необходимых для того самого аромата, который напомнит ему о доме.

Затем, по прошествии года со дня свадьбы, произошло чудесное событие, которое заставило Вивека пересмотреть свое отношение к дому как к чему-то оставшемуся в прошлом: Амбретта ждала их первенца.

Читая записи Вивека за 1919 год, Самир вынул из саквояжа иттар, придуманный дядей на основе ингредиента, совпадавшего с именем его жены; назвал он духи «Амрит». Сжимая флакон в ладони, Самир закрыл глаза и стал припоминать события того дня, когда впервые познакомился с этим ароматом. В тот самый день утром он встретил Фирдаус. А позднее его впервые допустили в святая святых, лабораторию, находившуюся в задней части магазина. Именно тогда он и спросил у дяди: существует ли связь между ароматом и тем, кто им пользуется, между духами и конкретным человеком?

И вот теперь, совсем как в тот день, Самир откупорил флакон. Пахнуло свежестью, крахмалом, хлопчатником, травой, цветочными и древесными ароматами, лимоном – всем вместе. Запах лета в Грасе. А еще – запах кожной складки, теплой вспотевшей впадинки, прикосновения дорогого человека. Узнав из дневниковых записей, какая она, Амбретта, Самир догадался: этот аромат, говоривший об очаровании и блаженстве, – про нее.

Десятилетний Самир в свое время спросил у дяди-парфюмера о его музе, на что Вивек, запинаясь, пробормотал: мол, вдохновлял его один человек, которого он встретил в стране вилаят. Самир потом никогда не спрашивал об этом человеке, ему было ни к чему, теперь же он понял: тогда дяде удалось при помощи своих знаний воплотить в новом аромате всю свою любовь. Духи «Амрит» оказались самым популярным творением парфюмеров семейства Видж, сотни покупателей предпочитали душиться этим поистине божественным ароматом, и только один человек знал тайну его происхождения.

Аккуратно заткнув флакон пробкой, Самир скорее вернулся к дневниковым записям – от вопросов, нахлынувших внезапно, закружилась голова. Он знал наверняка, что в Лахор его дядя вернулся один. Что же произошло с Амбреттой и ребенком? Почему брак распался? Неужели сейчас где-то живет неизвестный ему двоюродный брат – или сестра?

К июню у Амбретты стал заметен животик. Вивек различал его даже под фартуком: округлость виднелась, когда жена сидела за работой среди цветов. У нее порозовели и налились щеки, в волосах она носила нанизанные на нить цветы жасмина. Вивек теперь больше всего на свете хотел жить, просто жить. И когда-нибудь воссоединиться со своей семьей.

Временами Самира по-прежнему мучали угрызения совести: он будто вторгался в чужую жизнь, особенно когда читал такие вот личные записи, напоминавшие ему о том времени, когда он сам был влюблен. Потерев лоб в замешательстве, он попытался не замечать все растущее в душе чувство вины при мысли о Фирдаус. Ничто, даже женитьба, не заслонило память о ней: ее прикосновения, ее запах, ее присутствие рядом… все, с ней связанное.

Впервые с тех пор, как Самир оставил Лахор, его обожгло запоздалое: ну почему, почему он не боролся за свою возлюбленную всерьез? Почему вообще не боролся? Она велела ему уйти, и он, не сказав ни слова, ушел. Самиру хотелось распустить полотно жизни и соткать его заново: хотелось сделать так, чтобы они с Фирдаус никогда не расставались.

Испытывая смешанное чувство любви и в то же время вины, он дочитал до конца, наскоро пробегая глазами те места, где речь шла о цветах, ароматах, планах съездить в Лахор и уроках французского, которые давала Вивеку Амбретта. Самир снова взял фотографию дяди с тетей, жалея, что они с Фирдаус так и не догадались сняться вместе. Воспоминания – штука умозрительная, и даже самые памятные события в конце концов забываются. Самиру хотелось чего-то осязаемого, подтверждения того, что мир, принадлежавший только им с Фирдаус, когда-то существовал.

А тем временем в семействе его дяди из двух человек ожидалось прибавление – третий, и только в парфюмерном мире все оставалось без изменений. За последние несколько месяцев Вивек создал композиции, смешав всего несколько ингредиентов, и назвал их «Парвана», что значило «возлюбленная», и «Тавез», то есть «талисман». Парфюмерные формулы этих ароматов были записаны необычным способом: рядом с ингредиентами и их количеством парфюмер набросал стихи. Так близок был ему этот аромат, так много в нем было личного, сокровенного – взятого из мира, который они с Амбреттой творили вместе, – что оказалось невозможно передать свои эмоции иначе, как в поэтической форме.

Самир робко коснулся строки, проведя по ней кончиками пальцев, поднес записную книжку ближе и понюхал страницы, как будто в волокна бумажного листа был вплетен аромат любви. Он продолжил читать и дошел до декабря. Дальше записи внезапно обрывались.

Тяжело дыша, Самир в спешке принялся листать записную книжку дальше, но она была пуста, лишь в самом конце обнаружилась пара строк. В уголках его глаз собрались слезы; смахнув их, он долго смотрел на названия городов и даты, пытаясь понять, что все это значит.

Были там и еще строки, однако ясности они не прибавляли. Охваченный горем Самир выронил книжку и заплакал.

Много лет назад, задолго до того, как он родился, его тетя, которую он никогда не знал, и его двоюродная сестра, которой у него никогда не было, умерли, а с ними – и тот, прежний дядя, он стал другим. И никто ничего не знал – ни единая душа! Как мог дядя все носить в себе, молча проживая день за днем с такой тяжестью на сердце? Как мог начисто отринуть воспоминания? Самир понимал: признайся Вивек, что дезертировал с поля боя, он навлек бы позор на всю семью. Но и добровольно обречь себя на такие муки без надежды облегчить душу не меньшая пытка.

Самиру стало горько: до чего он ничтожен, какую никчемную жизнь прожил в сравнении со своим дядей! Да, оба оказались разлучены со своими возлюбленными в юном возрасте, вот только Фирдаус сделала свой выбор осознанно, в то время как жизнь Амбретты просто-напросто оборвалась.

Самир развернул карту, которую оставил ему Саид Али, и разметил на ней загадочные даты и места. Если предположить, что это путь Вивека домой, то маршрут выглядит хаотичным и бесцельным. Сверяясь с датами, Самир проследовал за Вивеком по пятам: тот уехал из Граса в первый день 1920 года, через несколько недель после смерти Амбретты, а в Лахор вернулся где-то в конце лета. Выходит, он пробыл в пути больше полугода, и оставалось загадкой, на что он жил, чем занимался. В записях ничто не указывало на то, какую должность он занимал в лаборатории Розе-сахиба, намерен ли был вернуться туда. Но всего больше тревожил тот факт, что любые упоминания о запахах исчезли. За время его переезда по суше и по морю он не сделал ни единой записи о встреченных им запахах.

Самир вспомнил свой печальный опыт: пережитые утраты сказались на его обонянии. Все время, что он жил в Дели, он не мог полностью доверять своему носу. Он потерял способность составлять парфюмерные композиции, но больше всего страдал из-за того, что перестал испытывать удовольствие от запаха, бывшее неотъемлемой частью его жизни. Еще в детстве он как-то услышал: за день человек совершает больше двадцати тысяч вдохов; так вот, тогда он перестал что-либо чувствовать, он вдыхал «впустую». И вообще ему стало казаться, будто он больше не может дышать, будто в горле образовались «карманы» спертого воздуха. Переживания самым серьезным образом сказались на способности Самира чувствовать запахи, и он подумал, что с дядей могло произойти то же самое.

Итак, Самир – хотя после известных событий и миновало не одно десятилетие – вооружился карандашом и принялся восстанавливать маршрут, которым тогда двигался дядя: расстояние на карте между Вивеком и Меккой парфюмерии все увеличивалось и увеличивалось.

Путь Вивека пролегал вдоль побережья, через маленькие города и деревушки: иногда он проходил через них быстро, в другой раз задерживался, однако всегда тщательно обходил стороной те места, где когда-то размещались сипаи и стояли лагерем союзные войска.

«Лахор», – произнес Самир сначала про себя, а потом вслух: «Лахор». Родное слово, прозвучавшее здесь, в Париже, показалось чужим. Оно не тронуло в его душе ни единой струны, пустое, словно эхо.

Когда в 1959 году Самир приехал в Грас, там как раз наступил сезон цветения роз: знаменитая майская роза центифолия цвела повсюду. Самир выехал из Парижа на поезде, с небольшим чемоданом в одной руке и кожаным саквояжем Вивека в другой; жене и дочери он пообещал вернуться через пару недель. Именно в этих краях, знаменитых своей парфюмерной продукцией, он окончательно раскопает прошлое, покончив с его тайнами. Держа путь по неровной, холмистой местности, Самир, завидев вдали первые проблески океана роз, остановился; ему вспомнилась одна из записей Вивека:

Выпустив из рук чемодан и забыв на миг о бремени, давившем на его плечи, Самир припал к земле и вдохнул. Вдохнул глубоко, наполнив легкие до отказа, вдохнул, стремясь познать ее мельчайшие элементы.

– D’oú? D’oú venez-vous?[136] – спросил, подняв голову, прикованный к инвалидному креслу француз девяноста лет; он сидел за столом, заставленным флаконами с духами, заваленным кипами бумаг. На полу лежал темно-бордовый ковер с густым ворсом; по всей комнате расставлены столики с набором буклетов и полупустыми стеклянными емкостями со вставленными в них пипетками. Одна стена вся в полках с книгами в кожаных переплетах, откуда-то негромко звучит патефон: пластинка со скрипичным концертом. Пожилой парфюмер надвинул очки в золотой оправе на переносицу, чтобы получше разглядеть неожиданного посетителя.

Нервничая, Самир уставился себе под ноги. Он все скитался по старинным улочкам городка, пытаясь самостоятельно найти дорогу, и наконец ему указали на роскошную виллу, располагавшуюся высоко на холме на окраине городка. И вот он добрался туда и постучал в дверь. Его встретили и провели в комнату, служившую библиотекой и кабинетом; войдя в нее, он был немедленно атакован множеством запахов. В комнате висела плотная завеса сладких, даже приторных, как мед, ароматов из бутылочек на столе, вился дымок от кусочка ладана в углу, а еще слегка пахло чем-то перечным и травяным. Самиру пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться.

– Прошу прощения… – начал он.

Эдуард де Розе выкатился на кресле из-за стола и заговорил по-английски с тяжелым французским акцентом.

– Откуда вы, молодой человек?

– Я… из Лахора, Розе-сахиб, – ответил Самир.

– А, так вы из восточного Парижа! Лахор с его сандалом и алойным деревом, с ветивером и ципреолом… – Лицо старика сразу посветлело. – Много лет назад у меня работал молодой парфюмер, он тоже был из… – Не договорив, старик задумался, прикидывая, как давно это было. – И… да, Розе-сахиб, – медленно произнес он. – Oui, именно так он ко мне и обращался.

Розе-сахиб все вглядывался в лицо молодого человека, и вдруг в глазах его мелькнуло удивление. Он все молчал, и Самир понял: старик тоже не находит слов.

«Нет, не может быть, – думал про себя де Розе. – Это попросту невозможно».

И словно угадав его мысли, Самир едва заметно кивнул: «И все же возможно».

– Ê tes-vous, uh, pardon…[137] вы, случаем, не приходитесь сыном Вивеку Виджу?

– Я его племянник, – тихо сказал Самир. – Он мой дядя.

Эдуард де Розе на мгновение замер, но тут же, расплывшись в широкой улыбке, раскрыл для молодого человека свои объятия. И позвал сына Гаспара; тот, узнав, кто такой Самир, точно так же обрадовался. Посыпались вопросы: как поживает ваш дядя? Чем занимается? Над какими духами работает? С вами ли он? Рассказывает ли о нас? Вспоминает ли о том времени, что провел здесь? Но с каждым новым вопросом боль утраты жгла Самира все сильнее.

– Он мой дядя… был, – наконец произнес Самир. И, отперев чемодан, вынул запылившуюся черно-белую фотографию в рамке, сделанную в 1937 году.

Утро сменилось днем, день плавно перетек в вечер, а Самир все говорил. Он начал с того, с чего не решался в свое время начать Вивек, потому что начало определяло конец: как дядя записался добровольцем, как их переправили в Европу, как он воевал, сидел в окопах, потом дезертировал и оказался в Грасе. Самир остановился передохнуть, перевести дух, а отец и сын де Розе тем временем переваривали услышанное.

– Он был человеком одаренным, – нарушил молчание Розе-сахиб старческим, скрипучим голосом. – Вне всяких сомнений. Едва я познакомился с ним на жасминовых полях, сразу понял: этот «нос» себя еще покажет. Но чтобы дар Вивека проявился именно на войне… – Старик горестно вздохнул. – Да, далеко не каждый рождается с такими данными, к тому же… Впрочем, Вивек ничем не выдал себя, ни разу не упомянул о своем военном прошлом. Было в нем что-то от кочевника, он как будто приехал в поисках чего-то, и тут, в Грасе, он это что-то нашел. Мне всегда было интересно, откуда у него такой образный ряд: во всех его парфюмерных композициях непременно присутствовала идея бегства.

– Я часто видел, как он лежал в поле и размышлял, – поделился воспоминаниями Гаспар. Сын говорил по-английски так же правильно, как и отец, только без явного французского акцента, скорее нейтрально. Ему было шестьдесят девять лет – всего на несколько лет старше, чем Вивек, будь тот жив; красивое лицо: светло-голубые глаза, ястребиный нос, взъерошенные седые волосы. Теперь он был «носом» фирмы «Парфюм де Розе», наследником предприятия в третьем поколении. – Вивек замечал в жизни простую, незатейливую красоту: восковые лепестки, зеленые листья, влажную после дождя землю, чистое небо, тихий рассвет…

«Я знаю, – так и хотелось выпалить Самиру. – Я читал у него об этом!» Но он пока не готов был рассказать о записных книжках Вивека. Есть такие тайны, которые останутся только между ним и дядей.

– Он уехал в 1920 году, с тех пор от него не было вестей, – вспоминал Розе-сахиб. – Я все ждал: письма, открытки… чего-нибудь. Он пробыл с нами всего четыре года, и с тех пор – а прошло без малого сорок лет, – не было ни дня, чтобы я не вспомнил о нем. – Старик коснулся своего носа, такого же, как и у его сына. – А вы? Вы тоже парфюмер?

Поколебавшись, Самир кивнул.

– В семье рассказывали, что я родился, вдохнув муссон.

Пока Самир в подробностях излагал события двадцати семи лет – с той поры, как Вивек покинул Грас, и до пожара в Шах-Алми, – отец и сын молча слушали; не одна чашка кофе была заварена и выпита, хлеб с овощами, фрукты съедены. В продолжение всего рассказа отец и сын то и дело плакали: дамба, перекрывшая реку прошлого, оказалась взорвана – раз и навсегда.

– Один только я и выжил, – подытожил Самир. – Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себе это.

Розе-сахиб сочувственно тронул руку Самира. Но тот глядел мимо них, на уставленную книгами стену. И вдруг попросил:

– Расскажите мне про Амбретту?

В своем дневнике Вивек ничего толком не написал, буквально одно предложение: о ее смерти и своем спешном отъезде из Граса. И теперь Самир надеялся, что отец и сын де Розе восполнят пробелы. Но одно только упоминание ее имени привело обоих в замешательство.

– Жизнь была несправедлива к Вивеку, – начал Гаспар, растирая кончиками пальцев виски. Он поднялся со стула и посмотрел в окно, за которым сгущались сумерки. – Амбретта… ну что я могу вам рассказать о ней? Какое-то время казалось, что нет пары счастливей их. Они были такие разные, даже говорили на разных языках, и все же подходили друг другу, были как две половинки единого целого.

Он рассказал то, о чем Самир уже знал: как начался их роман среди жасминовых полей, как соединились сердца и как внезапно все рухнуло. Гаспар в тот день находился рядом с Вивеком, они ждали снаружи, а в доме мадам Полина и повитуха помогали роженице. Молодые супруги даже успели выбрать ребенку имя.

– Анук, в честь бабушки Амбретты… Анук означает «благодать».

Именно Гаспар первым узнал о смерти, именно он сообщил об этом Вивеку, именно он утешал убитого горем овдовевшего Вивека все последующие недели.

– Как раз самые обычные, повседневные мелочи разрывали его сердце на части. Например, те, с которых начинался их день… – Тут Гаспар запнулся. – Две чашки. Прежде он каждое утро разливал чай по двум чашкам. Когда ее не стало, он продолжал заведенный обычай, ставя на стол две чашки, и длилось это днями, даже неделями. Одна чашка выпивалась – только чаинки на дне, другая оставалась нетронутой, неиспользованной, перевернутой вверх дном. Две чашки как половинки целого. Когда Вивек оставил Грас, выяснилось, что в доме все сохранялось по-прежнему, ее одежда все так же висела в шкафу. И в перегонном цеху никто к ее рабочей раме не притрагивался…

Он вздохнул и повторил:

– Да, жизнь не пощадила моего друга.

– Что произошло с ним после ее смерти?

– Он сильно горевал, совсем сник, – вступил в разговор отец. – После смерти Амбретты все стало Вивеку безразлично. Ему ни до чего не было дела: ни до своих чувств, ни до поступков, ни даже до окружавших его запахов.

При последних словах Самир удивленно вскинул брови.

– Да-да, он перестал различать запахи. Внезапно его тонкое чутье исчезло, улетучилось, c’était fini[138]. Красота нагоняла тоску, аромат казался зловонием. Он то и дело повторял, что чувствует трупный запах, что пахнет кровью, металлом и болотной тиной. А еще – ананасом и перцем.

«Война, – догадался Самир. – К Вивеку вернулись воспоминания о войне».

– В лаборатории, – прибавил Гаспар, каждый день бывший рядом с Вивеком, – персиковая нота виделась ему гнилым овощем; сладкую карамельную ноту он путал с отдававшей фекалиями черной амброй. Изменились и вкусовые ощущения: пища ему казалась попросту пресной.

Розе-сахиб высказал свое предположение:

– Думается мне, он, перенеся ужасное горе и невероятно страдая, по своему опыту знал: необходимо работать. Ведь в нем накопилось столько эмоций, которые он хотел заключить в сосуд и потом вспоминать. Сразу после смерти Амбретты он пытался с головой уйти в работу, хотел придумать что-нибудь, что несло бы в себе память о ней, но ничего не выходило. Просто время еще не пришло. Слишком глубока была его печаль, она перебивала все, даже его способность чувствовать запахи.

– А это… нормально? – спросил Самир.

– Mais oui[139], да, конечно. Со временем, когда мы перестаем задыхаться от горя, это обычно проходит. Le nez[140], то есть нос, – удивительный орган, а уж если и сам человек – «нос», то… Мы стремимся сохранить запах возлюбленной вместе со всем тем, что имеет к нему отношение: запахом пота, окружающим воздухом… Стремимся воссоздать и поместить в флакон то, что любим, особенно если лишились этого. Но для этого требуется время, расстояние и воспоминания. Мы чувствуем запах по-разному; наше восприятие зависит от ситуации, времени, погоды, освещения, даже от нас самих – взрослея, мы меняемся. Это вечная погоня за неуловимым образом, только единицам дано поймать эфемерный образ. Но работа эта захватывает и приносит утешение.

Вспоминая многочисленные флаконы духов, составленных в честь Лахора, Самир понимающе кивнул. Ему стало интересно, имелся ли у Розе-сахиба подобный опыт, терял ли он кого: возлюбленную, жену, отца, мать, бабушку… экспериментировал ли с запахами в надежде запечатлеть память о близких.

– Самир, cela mémoire…[141] эти воспоминания, они довольно мучительные.

Второй раз за день молодой человек полез в чемодан и начал рыться в его содержимом. Тишину комнаты нарушали лишь шелест бумаг, шуршание перебираемой одежды, звяканье флаконов с духами.

– А вы знаете, ему в конце концов удалось, – сказал Самир. – Это произошло в Лахоре, спустя двадцать лет: Вивек, вдохновляясь воспоминаниями о ней, придумал нечто прекрасное.

И водрузил на столик перед ними флакон. Амбретта как эликсир, как бессмертие, как «Амрит».

Держа Софи за руку, Леа спустилась со своего этажа вниз, к мадам Бланше, у которой и оставила дочь, а сама отправилась в больницу. Задувал встречный ветер, и, застегнув кофту на все пуговицы, она придерживала рукой медицинскую шапочку. Самир вот уже несколько дней как находился в отъезде, и, по правде говоря, это было для нее облегчением: не приходилось больше засыпать и просыпаться, видя одну и ту же картину – Самир читает, склонившись над маленькой, карманного формата книжкой. Последнее время его интересовало исключительно прошлое, которое к тому же не в его власти было изменить.

Последней каплей стал случай на прошлой неделе: она задерживалась на работе, а он должен был забрать Софи от мадам Бланше после смены в мастерской художника. Но Самир так зачитался, что не только забыл зайти за дочерью, но и вообще никуда не пошел. Леа, вернувшись с дежурства поздно, готова была рвать и метать. Но, увидев мужа сидящим на полу и рыдающим среди разбросанных повсюду записных книжек и откупоренных флаконов, чьи ароматы окончательно вогнали его в тоску, подавила в себе гнев и молча обняла его, укачивая как ребенка. Наконец он выложил ей всю историю своего дяди. Содержание дневниковых записей – от полей сражений до цветочных полей, от тайного побега из армии до тайного брака – довело ее мужа чуть ли не до помутнения рассудка.

Они находились на волосок от развода, в их отношениях почти не осталось места любви. И когда Самир признался ей в своем желании отправиться в Грас искать ответы на свои вопросы, Леа подумала, что, может, оно и к лучшему: временная разлука пойдет им на пользу. Они никогда прежде не расставались, и она решила: пусть он соскучится по ней, по их совместной жизни и захочет поскорее вернуться.

«Всего две-три недели», – успокаивал ее Самир, когда она на вокзале провожала его. Поцеловав жену в лоб, он обещал ей, что, как только все выяснит и вновь обретет душевный покой, сразу вернется.

Остановившись у де Розе на их вилле, Самир каждое утро, выходя из комнаты на балкон, задумчиво глядел на покрытые нежной зеленью холмы, на сотни высаженных рядами цитрусовых деревьев, на гектары и гектары цветочных полей, ласково согретых солнцем. И посреди этого рая расположился небольшой городок: тесно жавшиеся друг к дружке розовые и желтые домики, перегонные цеха и парфюмерные фабрики под скатами черепичных крыш.

Самир никогда не жил в таком огромном доме, и все его скромное имущество сиротливо жалось в углу комнаты. Вещи он так и оставил в чемодане, повесил только на стену перед кроватью фотографию 1937 года в рамке – для него это было важно. Глядя на снимок, Самир вспомнил, как впервые откупорил в парижской квартирке флаконы с духами, вспомнил, как тут же его атаковали запахи и как отчаянно он им сопротивлялся. Теперь к нему пришло понимание: не стоит сопротивляться им, в них его сила. И хотя он признавал за собой болезненную зависимость от запахов, сопутствовавшую его профессиональной деятельности, все же преимущества от занятий этим видом искусства перевешивали все остальное.

Аромат значил в жизни его родных разное: для матери он был дававшим убежище островком, для отца – источником дохода, для деда – тоской по прошлому. Но для Самира он был той единственной ниточкой, что связывала его с дядей, возможностью отдать ему дань уважения за те способности, какие он унаследовал от него.

Каждый день начинался с того, что Самир и престарелый патриарх дома вместе завтракали – именно так, за разговорами, Вивек и вернется к Розе-сахибу. Самир рассказывал о жене и дочери, о своем постепенном и все же неизбежном возвращении к парфюмерному делу; старый парфюмер в ответ делился с ним историями из своей юности. Остальную часть дня Самир, руководствуясь записями из книжек Вивека, отправлялся бродить по городу, стремясь увидеть то, что открылось его дяде много лет назад. При этом он вовсю пользовался своим обонянием, только, в отличие от Вивека, двигал им вовсе не страх, а воспоминания, почерпнутые из дядиного дневника. И хотя пора сбора урожая в Грасе каждый год наступала в разное время, улицы с их булыжными мостовыми оставались прежними. Воздух не изменился, небо все того же лазурного оттенка, а аромат… аромат показал свою силу, выстояв в двух мировых войнах.

Он навестил прежний домик мадам де Розе, пересек всю Пляс-дю-Пети-Пюи и очутился перед величественным кафедральным собором двенадцатого века. Зашел прогуляться по саду, который когда-то часто посещал один знаменитый русский писатель[142]. Даже нашел ту самую деревянную дверь, на фоне которой Вивек и Амбретта сфотографировались после свадьбы.

Однажды, проходя мимо собора, Самир наткнулся на загадочный мемориал: четыре высокие колонны поддерживали перекрытие с арочными сводами. Этот памятник из светлого камня со всех четырех сторон окружала металлическая ограда; открыв дверцу ограждения, Самир поднялся по трем ступеням к мемориалу, чтобы рассмотреть его поближе. И вмиг посерьезнел, увидев, что это monuments aux morts[143], мемориал в память о погибших на двух войнах. Обходя мемориал вкруговую, он прошел мимо колонн с гравировками «1939–1945» и оказался перед колоннами «1914–1918».

Первая мировая, Великая, она же Долгая война, Лам, Джарман ди лараи…

На каждой колонне выгравированы имена французских солдат, павших в битвах. «Амар, Аньес, Аллари, Аллегр, Амик, Андре…» Самир читал, шепотом произнося каждое имя. Он ничего не искал, никого конкретно, и все же, пробежав весь список, несколько успокоился.

Одна неделя сменяла другую, так набегал месяц, за ним – другой, третий… и вот уже Самир жил в Грасе полгода. Он начал работать: сначала на плантациях, потом в перегонном цехе, как когда-то его дядя. Каждую неделю он непременно писал жене и дочери, успел не один раз съездить в Париж, но настоял на том, что ему необходимо провести у семьи де Розе еще какое-то время. Он чувствовал все нараставшую тревогу Леа, но старался объяснить ей: из каждой беседы с отцом и сыном де Розе он узнает о жизни Вивека и Амбретты что-то новое. И не может уехать, не выяснив все до мельчайших подробностей.

Частенько он раскрывал записную книжку на свадебной фотографии и долго всматривался в лица на снимке, представляя, что они говорят с ним. Потом перечитывал те страницы, где Вивек писал о вечной любви: заражаясь его оптимизмом, он на время забывал, чем в итоге все кончилось.

Читая это, Самир в мыслях то и дело возвращался к Леа, которая помогла ему – совсем как Амбретта Вивеку – выучить французский. Вспоминал время, когда он только начал ухаживать за ней; она терпеливо поправляла его произношение: слегка проводила по его носу, обозначая носовой звук «н», показывала, как должны округляться губы, отбивала удары, демонстрируя ритм фразы, вспоминал, как менялись ее голос и интонации, когда она переходила с французского на английский. Вспоминал, как она улыбалась его ошибкам и как искренне радовалась его удачам.

Едва подумав об этом, он не мог не вспомнить также и о том, что забыть ему стоило немалых усилий и что он гнал от себя сейчас: ведь с миром языка была неразрывно связана Фирдаус. И Самир сдался. Снова очутившись в мире ароматов, он стал все больше погружаться в воспоминания: о своем детстве, о своей влюбленности. Запаху оказалось под силу возродить их: картинки у него в голове были такими живыми, будто все произошло вчера, и даже чувство вины не удержало Самира – он охотно предался этим воспоминаниям.

Он представил Фирдаус за работой. Вот она выводит цветы и птиц: они прорастают из тонких наклонных черт и широких основ под неотрывным взглядом ее фисташково-зеленых глаз, следящих за движением калама по листу. Фирдаус макает тонкую беличью кисточку в чернильницу. Фирдаус беззвучно, одними губами повторяет за отцом строки арабской поэзии. Фирдаус с усилием крошит ляпис-лазурит, чтобы приготовить краску. Фирдаус в наброшенной на голову дупатте цвета морской волны держит в руках первое письмо Самира. Представляя все это с закрытыми глазами, он размышлял: возможно ли запечатать эти мгновения повседневной жизни во флаконе и сохранить их? Почему дядя не рассказал ему, как это сделать? Он поколдовал бы в перегонном цехе и получил бы заливистый смех любимой во время поездки на велосипеде к ресторану «Стандарт», прихватил бы вечернее небо из того дня, когда она впервые заговорила с ним в каллиграфическом классе, добавил бы к ним цвет ее глаз; он придумал бы композицию и поместил бы туда ее теплое дыхание, ее нежную кожу, плавные движения рук, свободно ниспадающие волосы, даже голос.

Открыв глаза, Самир резко захлопнул записную книжку; сердце еще гулко стучало, отдаваясь где-то в области горла. Стряхнув наваждение прошлого, Самир написал письмо жене, вложив в конверт стебли с цветками, и на следующий же день отнес его на почту.

Когда в то утро Самир вернулся с прогулки по городу, Эдуард де Розе сидел за столом, ожидая его к завтраку. Старый парфюмер уже не мог ходить, да и обоняние его подводило – возраст как-никак брал свое, но он по-прежнему оставался непревзойденным рассказчиком и умел так подать историю, как когда-то это делал Сом Натх.

Мир дважды едва не сгорел в горниле войны, однако оба раза Грас выстоял. Мужчины уходили добровольцами далеко, на фронт, погибали в боях, но на юге страны не пролилось ни капли крови, потому Грас и стал убежищем для таких, как Вивек. После Первой мировой город сделался культурным центром, домом для художников, писателей, музыкантов со всего мира. Даже парфюмерное дело развивалось: американские солдаты, во время войны находившиеся на территории Франции, увозили с собой на родину флаконы с французскими духами, способствуя тем самым их распространению по миру. Процветала торговля знаменитой розой. Во время Второй мировой Грас играл роль пристанища для беженцев: со всех оккупированных территорий Франции население стекалось в этот маленький городок. Розе-сахиб скрипучим голосом рассказывал историю Граса, его трагедии и триумфа, и она не слишком отличалась от истории города на другом конце света, который оставил Самир.

Как-то утром за завтраком, состоявшим из яиц и круассанов, молодой парфюмер задал Розе-сахибу тот же вопрос, что когда-то и своему отцу; ответ старого парфюмера удивительным образом совпал с ответом отца.

– Когда наш мир, наша свобода оказываются под угрозой, что делать парфюмеру? Какова его роль? Чем он может помочь?

Чем дальше Розе-сахиб рассказывал, тем больше убеждался Самир в том, что во Вторую мировую опасность нависла не только над странами и континентами, угрожая их существованию, а и над самим понятием человечности. Война лишила миллионы людей права на самоопределение, уничтожила тех, «других», кого сочли таковыми, причинила немало горя и страданий… И взять тот же Индостан, разделенный надвое, – его судьба не сильно отличалась!

– Вон оно что! – Старик пристально посмотрел на Самира через очки в золотой оправе. – Oui, были и те, кто сражался на передовой, bien sur[144], например, такие, как твой дядя. Сражались с оружием в руках: одних призвали, другие пошли добровольцами. – Его немощная рука, сжатая в кулак, чуть поднялась. – Но были и такие, кто воевал в Сопротивлении. Мы были воинством красоты и искусства. За все время войны, когда пули летели градом, когда кровь поливала землю, когда все чувства, все помыслы каждого сводились к одному – как там отцы и братья, наша служба заключалась в ином: мы преобразовывали мир. Мы наполняли флаконы воспоминаниями, мы рисовали в воображении людей картины рая, мы вели летопись того, о чем все уже и думать забыли, мы переводили мир вокруг нас на язык ароматов… мир, на который позднее, возможно, будут смотреть иначе, с других позиций. Видишь ли, мы служили мостиком к утраченной цивилизации. Наш труд может показаться незначительным, ведь мы не кололи врага штыками, и все же он тоже был важен. Ведь в чем заслуга изобразительного искусства, музыки, парфюмерии – в трудные времена они обнадеживали человека, поднимали его дух. Создавая свой особый мир, переносили в него людей, влачивших жалкое существование посреди суровой действительности.

Розе-сахиб повел рукой над столом, изображая волны: как будто корабль плывет, перевозя людей из одного места в другое; он говорил совсем тихо, почти шепотом, словно доверял Самиру величайшую тайну.

– Значит, мы переносим людей в другой мир… – повторил за ним Самир.

– Oui, exactement[145].

Как-то Леа, навещая Самира, впервые взяла с собой Софи. Девочке исполнилось пять лет, она как раз пошла в школу; там, услышав ее очевидно иностранную фамилию, поинтересовались, откуда родом их семья. Она ответила просто: «Из Граса». Письма с душистыми лепестками и листьями, приходившие в течение года, пересилили память о предыдущих четырех годах, когда отец жил вместе с ними в Париже.

Что до Леа, то ей приходилось привыкать к новой ипостаси мужа: не того, кто переворачивал больных, двигал кровати, сидел за стойкой регистратуры или натягивал холсты на подрамники, а того, кто с увлечением занялся старинным искусством составления ароматов.

Когда они с дочерью добрались до Граса, Самир предложил сводить их на цветочные плантации и показать ривьеру. От Леа не укрылось, что он успел стать там своим человеком: запросто здоровался со сборщиками и перегонщиками, горожанами и владельцами магазинчиков. Его глаза блестели, он улыбался так, как раньше улыбался только при первой встрече с ней; работа на свежем воздухе вернула ему хорошую физическую форму. Она заметила, как бережно обращается Самир со стеблем туберозы, с какой нежностью вплетает гирлянду жасминовых цветков в волосы дочери. В нем появилась душевность, он был внимателен к ним и настроен на романтический лад. Впервые после долгого перерыва Леа чувствовала, что ее снова потянуло к мужу, и она задалась вопросом: долгая ли разлука причиной ее вновь разгоревшимся чувствам или дело в Самире, который наконец обрел душевный покой? А может, он просто-напросто вернулся к привычному для себя образу жизни?

Но как бы ни очаровывало его занятие парфюмерным делом, оно явилось испытанием для их брака. Ей совсем не нравилось его решение обосноваться здесь, в Грасе, так далеко от них с дочкой. Не нравилось врать и изворачиваться, когда мадам Бланше интересовалась, как скоро он вернется. Не нравился этот его душевный настрой, заставивший его позабыть когда-то взятые им на себя обязательства перед ней. Не нравилось отсутствие между ними той близости, что была раньше. Не нравилась его отстраненность: даже когда их тела соприкасались, у него был такой взгляд, будто он где-то далеко, думает о чем-то другом, о ком-то другом. И уж совсем ей не нравилось то, что, судя по всему, она осталась для него далеко в прошлом.

Все то время, что Леа провела в Грасе, ее не оставляло ощущение, что ее бросили. И однажды вечером, когда они все втроем сидели в саду, она заговорила о будущем.

– Tu reviens quand?[146]

Самир в это время помогал дочке с рисунком; он поднял голову и посмотрел на жену рассеянно:

– Quoi, mon cherie?[147]

Она повторила свой вопрос.

– Tu reviens quand a Paris? Ou on va vivre a Grasse ensemble?[148] Когда мы снова будем вместе?

– Скоро. – Он улыбнулся, возвращаясь к рисунку. – Очень скоро.

Только и всего: муж никогда сам не заговаривал на эту тему, как будто сложившаяся ситуация была в порядке вещей. Спустя неделю Леа, садясь вместе с дочерью на обратный поезд до Парижа, понимала еще меньше, чем до приезда, и ощущала свое одиночество особенно остро.

– Требуется лет десять, не меньше, чтобы уверенно ориентироваться в мире запахов, – заявил Гаспар де Розе. – Обычный человек может запомнить несколько сотен запахов, но парфюмер, «нос», знает их тысячи!

Через неделю после отъезда жены и дочери Самир снова поступил в ученики, на этот раз к Гаспару де Розе. Он уже познакомился с трудом сборщика и перегонщика, и очередной этап должен был завершить его образование как парфюмера, дав ему необходимую базу для дальнейшей работы во Франции. Как раз в то утро оба, Гаспар и Самир, спустились в сумрачную полуподвальную лабораторию, где когда-то доводилось работать и Вивеку. На полках в алфавитном порядке стояли сотни коричневых бутылочек всевозможных размеров с парфюмерными ингредиентами со всех уголков мира. Это-то собрание Самиру и предстояло запомнить и выучить.

Гаспар провел его в соседнюю комнату, где стоял небольшой парфюмерный орган, по форме и размерам почти такой же, как и тот, что был знаком Самиру с детства. Самир приблизился к нему почтительно, как подходят в церкви к алтарю, осторожно провел рукой по бутылочкам, едва касаясь их кончиками пальцев. На столе все было готово для обряда посвящения – испытания, скорее походившего на экзамен по химии и гораздо более серьезного, чем те, каким подвергал его Вивек. Самир нерешительно подошел к столу. На нем были расставлены десять флаконов, лежали лоскуты впитывающей ткани и пипетки. После первого упражнения с запахами полагалось несколько минут передышки, затем в комнату вносили очередные десять сосудов, и упражнение повторялось. Гаспар проверял знания своего нового ученика: в конце концов, не каждый день встречаешь человека, которому выпала такая удача – вдохнуть при рождении муссон.

И вот, поднося к носу один флакон за другим, Самир вдыхал запахи и распознавал их, некоторые – с легкостью, потому что они были неотъемлемой частью мира, окружавшего его в Лахоре: аромат розы, апельсиновых цветков, ветивера, мускуса, цибета… Они всегда были рядом, что называется, на кончике его носа. Но с приходом в парфюмерное дело науки появились синтетические ингредиенты, заменявшие трудно получаемые натуральные эссенции; им-то Самир и уделял больше всего внимания. Сложные для запоминания химические формулы никак не соотносились с естественными ароматами, и чтобы распознать их, приходилось полагаться исключительно на свой нос. Разложить сложный синтетический ингредиент на отдельные запахи было нелегко, требовалось сосредоточиться и подключить ассоциативную память, прислушиваясь, однако, только к носу, не отвлекаясь на остальные органы чувств.

Гаспар капнул бесцветной жидкостью на льняной лоскут и протянул его Самиру. Повеяло чем-то приятным: сладким, тягучим, знакомым; запах напоминал о родине, навевая грусть. А еще – любовное настроение.

– Ваниль… – Самир с усилием сглотнул, прогоняя печальный образ Фирдаус, стараясь не думать о возникших перед закрытыми глазами стопке бумаг и чернилах. – …И еще что-то горькое?

Гаспара его ответ впечатлил.

– Это кумарин, его открыли в 1868 году.

Линалол пах маслом розового дерева, кориандром и лавандой.

Жасмон был бледно-желтой жидкостью со слабыми древесными и цветочными нотками и божественным ароматом жасмина.

Калон – его запах вызывал в воображении морское побережье.

Запах некоторых синтетических молекул напоминал запах вареного риса и действовал успокаивающе; одни вещества использовались в самых малых дозах, например, шафран и морские водоросли; другие пахли как давно не мытая голова, как бензин, как земля; были и такие, которые содержали в себе целый набор запахов: от мыльного и воскового до лимонного и цветочного, и все – в одной-единственной молекуле.

С каждым новым флаконом Гаспар обращал пристальное внимание на словарный запас Самира. Он наблюдал за молодым человеком, когда тот вдыхал и размышлял, соотнося запах с тем или иным воспоминанием, при этом его обонятельная память совершала замысловатый маршрут: от пшеничных полей к муссонным дождям, от влажной земли к рассветному небу. Гаспар понимал, что для его подопечного английский не был родным языком, да и французский он тоже знал далеко не в совершенстве, но в парфюмерном деле без точных определений нот не обойтись. Владение правильной терминологией парфюмера было признаком мастерства и искушенности. Когда Самир описывал тот или иной запах, Гаспар побуждал его использовать кроме обонятельного ассоциативного ряда еще и осязательный. Получалось, запах мог быть тяжелым или невесомым, бархатистым или колючим, сладким или чуть теплым, пряным или пресным. Запах мог напоминать увядшие розы в ночную пору или первые капли утренней росы.

Парфюмер избирает для себя объект, на который затем направляет свою творческую энергию, придавая ему форму и очертания, объем и упругость. И хотя в Лахоре ученичество Самира проходило большей частью в том же классическом русле, что и здесь, в Грасе, метод, преподаваемый Гаспаром де Розе, по точности исполнения отличался от того, чему учил Вивек Натх Видж.

В следующий приезд жены Самир повел ее в лабораторию. Она подошла к его столу; он был завален записными книжками с формулами, пробными полосками, чистыми и использованными, для образцов запахов, пузырьками со сложными композициями. Видя, что он чувствует себя здесь как рыба в воде, она представила, как же ему всего этого не хватало раньше. И хотя она поняла, чего больше всего страшился ее муж – лишиться воспоминаний, ей все же хотелось убедить его, что ведь можно жить не только прошлым, но и настоящим. Самир показал на флакон с композицией, над которой работал в данный момент; она поднесла флакон к носу. Из флакона повеяло задумчиво-грустным ароматом туберозы, и воображение нарисовало ей шелка, атлас и густо надушенные покои. Она представила двоих: ее жаркое дыхание рядом обдает его волной тепла. Закрыв глаза, она снова вдохнула аромат.

– Здесь тубероза, бергамот, кедровая нота, ваниль, индол, персик, лаванда и амбра… – перечислял Самир. – Недавно я добавил к формуле какао, получился чувственный, слегка пряный, но и более полный, густой аромат.

Леа улыбнулась: слова, которые он произносил, так не вязались с ее представлением о нем. Она как будто говорила с незнакомым человеком.

– «Нур», – прочитала она на этикетке флакона. – Что за история у этих духов?

Она решила, что эту композицию он придумал тоже здесь, в Грасе. Аромат был теплый, волнующий, немного вязкий и сладкий, в точности такой, как на плантациях туберозы – когда она была там, она запомнила.

Самир, опершись о стол, стал рассказывать ей, что тубероза знаменита своим сложным запахом, и, чтобы подобрать к ней компоненты, требуется ювелирная точность. Над этими духами он бился несколько лет, они стали плодом его вдохновения.

– Вообще-то это мои первые духи, я придумал их еще в Лахоре, в 1940-х.

При этом выражение лица Самира буквально на глазах у жены преобразилось, он смягчился, просветлел, он будто бы знал что-то, чего не знал никто другой. Леа показалось, что духи эти на самом деле значат для мужа гораздо больше, нежели он готов признаться.

Ее вдруг осенило. Хотя она и гнала от себя эту мысль, слова сорвались сами собой.

– C’était pour elle, non?[149] – спросила она упавшим голосом. – Ты придумал их для… нее?

В тот вечер Самир уложил дочь в кроватку рядом с ними, а после и сам лег. Он лежал, обнимая жену, а она прижималась к нему, спрятав лицо у него на груди, ее мягкие каштановые волосы разметались, ее нога касалась его ноги. Но ни тот, ни другой не спали, лишь делали вид, погрузившись каждый в свои собственные мысли. Самир вспоминал разговор в лаборатории, когда имя Фирдаус прозвучало всего лишь второй раз за все то время, что они с Леа знакомы. Он спрашивал самого себя, почему не возразил тогда жене, почему согласился: да, именно Фирдаус была его музой при создании духов «Нур». В мыслях Самир перенесся лет на пятнадцать назад, в тот день в ресторане «Стандарт». Его удивляла и восхищала сила воспоминаний, имевших над ним такую власть: они были гораздо ярче реальности, в которой прикосновения и запах другой женщины никак его не трогали. Он размышлял о том, что, может быть, ему, как и его дяде, судьбой предначертано любить лишь раз. С замиранием сердца Самир придвинулся к жене и вдохнул. Но лишь для того, чтобы увериться в своих худших ожиданиях – это был запах совершенно чужого ему человека.

А тем временем Леа, при встрече с мужем поначалу испытавшая радость, вновь погрузилась в печаль. Она корила себя за наивность: надо же такое вообразить! Будто мужа привела в Грас тоска по прежнему занятию парфюмерным делом и стремление распутать семейную историю! На самом деле его так же сильно манили и воспоминания о первой любви. И, похоже, ключом к этим воспоминаниям послужил аромат. Леа казалось, что ее вдруг перестали замечать, разлюбили и предали; она все размышляла о тех глубоких, близких отношениях, которые символизировал флакон с духами, о том, что теперь уже не могла быть уверена в Самире: мечтает ли он о будущем, которое ожидает их вдвоем, или переживает счастливые мгновения прошлого, которое было у него с той женщиной?

Настал 1961 год; не прошло и полугода, как ушел из жизни Розе-сахиб в возрасте девяноста трех лет, оставив парфюмерное дело и виллу Гаспару и не забыв при этом Самира. Примерно в то же время Леа перебралась из Парижа обратно к родителям в Марсель, устроившись на работу в местную больницу. Самир ничего определенного о своем возвращении не говорил, и она решила, что больше не может растить дочь в одиночку, что девочке лучше будет жить рядом с бабушкой и дедушкой. Самир приехал в Марсель, чтобы помочь им устроиться, но вместе с ним приехала и стопка самых ранних записных книжек Вивека – по ним Самир изучал передвижения дяди в Марселе, водя дочку каждый день на прогулки: они гуляли по паркам, заглядывали на рынки с мощеными площадями, были в порту и исследовали военные мемориалы. Леа с тревогой наблюдала, как муж все глубже и глубже погружается в прошлое, в котором ей скоро вообще не останется места.

В Грасе тем временем похолодало, воздух в горах пропитался запахом хвои, и в садах принялись собирать горький померанец, из которого готовили традиционную апельсиновую настойку на красном вине. Самир начал работать над своей первой, задуманной здесь, во Франции, композицией духов. Он все смотрел на фотографию дяди и тети, представляя тянувшийся за девушкой шлейф аромата свежести и лимона, воображая их свидания посреди жасминовых полей… И у него возникла идея: придумать духи в честь Вивека и Амбретты.

Когда он показал свою начатую работу Гаспару, парфюмер поначалу не испытал особого энтузиазма.

– Так… средняя нота жасмина… лаванда, мускус, амбра и еще…

– Шалфей, – подсказал Самир, назвав священную для древних римлян траву, – еще шалфей.

– Хм, вот как! – Гаспар в самом деле различил свежую перечную нотку. И хотя композиция уже выглядела интересно, ее не мешало доработать. Он подумал, что, может, стоит добавить травяную ноту или чуть-чуть бархатистого цибета.

Поставив флакон обратно на стол, Гаспар осмотрел выложенный Самиром набор флаконов и пипеток, его формулы и заметки. Он с видом экзаменатора ходил вокруг молодого парфюмера, брал то одну, то другую бутылочку, хмыкал и цокал языком, вдыхал повисшее в воздухе сладковатое облачко. Дойдя до листа бумаги с формулами, он обнаружил, что Самир, добиваясь звучания цветочной ноты жасмина, не стал использовать сам цветок, а прибегнул к другим ингредиентам. Пытаясь создать нечто необычное, уникальное, Самир ставил опыт за опытом, комбинировал, сравнивал, ему не раз приходилось начинать все сначала. И так продолжалось в течение многих месяцев.

В процессе работы над новыми духами попыток неудачных бывает гораздо больше, чем удачных, и Гаспара больше интересовали неудачи. Они говорили о настойчивости Самира, его амбициозности. Просматривая записи, Гаспар обнаруживал напротив пометки: «слишком сочный, с животным оттенком», «быстро теряет свой характер», «напоминает апельсин» или «чересчур плотный», а то и «слишком прозрачный», пока окончательный вариант жасмина не приобрел звучание, наиболее близкое к тому самому, который Самир помнил с детства. Гаспар вполголоса прочитал формулу; его всерьез заинтересовали связи, которые Самир обнаружил между натуральными и синтетическими запахами:

– Банановая нота для объема, нота папье-маше, нота лимона и пудры, нота прозрачного лаймово-розового напитка, нота герани, нота чернил, нота нафталина, эфирное масло иланг-иланга…

Пытаясь соединить эти ингредиенты, Самир в конце концов добился совершенного запаха жасмина, вокруг которого и выстроил весь аромат. Композиция получилась живая, она дышала энергией и, хотя еще не была завершена, уже производила впечатление чего-то сокровенного, глубоко личного. Молодой человек вне всяких сомнений обладал врожденным талантом, а приобретенный опыт пошел ему только на пользу. Но было в его методе работы и кое-что уникальное, то самое, что так мастерски использовал в свое время Вивек: стремление в процессе творчества не терять связь с родиной, которая осталась далеко-далеко.

Гаспар улыбнулся.

– Аромат напоминает сады Индии, les jardins del’Inde.

Самир запомнил название, сохранив его в своем сердце вместе с Индостаном, который пронес с собой через океан.

В 1964 году, спустя три года после начала работы над жасминовой композицией, Самир представил Гаспару готовые духи. К образам, собранным во время прогулок по Грасу и взятым из записных книжек Вивека, он добавил свои воспоминания о жасминовых плантациях на юге Индостана. Он вспомнил, как сборщицы в свободно струящихся сари собирали в три часа утра похожие на звезды белые цветки. Ему вспомнилась мать: она методично нанизывала цветки один за другим на нить и вплетала гирлянду себе в волосы. Он скучал по Лахору, по этому городу садов, зацветающих вдоль реки по весне. Перед его мысленным взором возникло поле, на котором влюбленные встречались, срывали зеленые листья, растирая их в руках, и вкушали чудесный солнечный свет.

«Арзу», «желание», так он назвал свое творение.

Попробовав духи, родившиеся как дань памяти Вивеку и Амбретте, Гаспар неожиданно спросил:

– А ты не хотел бы навестить ее?

Видя замешательство молодого человека, он пояснил:

– Ее могилу. Хотел бы?

Гаспар повел его петляющими улочками мимо лавок и кафе к главной площади Граса, Пляс-о-Эр, и дальше, вниз по старым каменным ступеням к скоплению домов. Вдоль прихотливо изогнутой улицы по обе ее стороны стояли высокие и узкие, ярко раскрашенные здания с деревянными ставнями и балкончиками с металлической оградой, затеняя проход и создавая впечатление тоннеля, по которому и шли Гаспар с Самиром. Встречавшиеся им мужчины и женщины с корзинами цветов, фруктов и овощей приветствовали знаменитого парфюмера: «Bonjour, Monsieur de Rose». Учитель с целеустремленным видом шагал по булыжной мостовой, Самир покорно шел следом.

Он не знал, чего ожидать. Ему никогда не доводилось присутствовать на церемонии кремации; он и со смертью-то не сталкивался, разве что тогда, на пожаре в Шах-Алми. В детские годы дед водил его к мавзолеям святых и гробницам падишахов Лахора, он даже стоял у могилы известной танцовщицы Анаркали, по имени которой был назван рынок. Внутри обнесенного стенами дворика мечети Вазир-Хана находилась гробница жившего в тринадцатом веке суфийского святого, Мирана Бадшаха; она была еще старше, чем сама мечеть. Это строение, украшенное резными арками и столбами, расписанными вручную цветочным орнаментом, маленький Самир любил обходить вкруговую, восхищаясь его красотой, особенно когда во дворе никого не было. Но ему никогда прежде не приходилось посещать кладбище, тем более могилу близкого родственника.

Взобравшись по лестнице с длинными, узкими, заросшими мхом ступенями, Гаспар остановился перед строением и указал на верхний этаж. Дом был охристо-желтым, со ставнями глубокого зеленого цвета. Ничем особо примечательным дом не выделялся, да и вообще улица была до того узкая, что балкон выходил прямо на противоположное здание. Но Гаспару не нужно было ничего говорить: это был их дом, в этой квартирке Вивек и Амбретта прожили до декабря 1919 года. Здесь они любили, мечтали, придумывали утренние ритуалы и шептались по ночам. Здесь же она и умерла, а вместе с ней умерла и частичка Вивека.

Это было оно, то самое место.

Самир задрал голову, глядя на балкон: натянутая бельевая веревка, из открытого окна доносится тихое пение. На долю секунды Самиром овладело страстное желание взбежать по лестнице на этаж, замолотить кулаками по двери и… – неважно, кто теперь жил там, – ворваться в квартиру и прильнуть к стенам, распластаться на полу, вдохнуть воздух, которым когда-то дышала его семья. Но мертвые так и останутся мертвыми, и он, не шелохнувшись, все глядел на мокрое белье, раздуваемое ветром.

– Что ж, on y va[150], – нарушил наконец молчание Гаспар и начал спускаться по ступенькам.

Самир последовал за ним; полчаса оба шли под гору, пересекая городок, пока не оказались перед воротами кладбища. Старый парфюмер повел молодого мимо рядов аккуратных захоронений: одни отличались внушительными размерами и величественностью, другие представлялись трогательными в своей простоте, но все надгробия были высечены из одного и того же унылого серого камня. На некоторых начал расти мох, другие пострадали от времени. На всем лежал сумрачный покров тени. Самир ступал осторожно, стараясь не нарушить ненароком границы участков; он с изумлением разглядывал большие каменные кресты и затейливо украшенные надписи на памятниках. По сравнению с остальными могила Амбретты не была большой, не отличалась монументальностью, на ней не было ни цветов, ни резного орнамента. Но Самир, едва заметив, сразу оценил ее необычность.

Не веря глазам своим, он обернулся и посмотрел на Гаспара: тот грустно улыбнулся.

– Ну что тут скажешь? Он не хотел ждать, когда будет готово надгробие… – И пожал плечами. – В любом случае, так даже лучше, n’est-ce pas?[151]

Самир медленно кивнул, потом, когда до него дошло, закивал энергично и неожиданно для самого себя разразился смехом. Правда, это был смех сквозь слезы, которые брызнули почти сразу. Он подошел к могиле и опустился на колени. Затем нерешительно дотронулся до нее.

Не было ни орнамента, ни эпитафии, ни указания причины смерти, ни хотя бы двух слов о жизненном пути умершей. На могильной плите не было гравировки, скорее это была надпись от руки, выведенная Вивеком на урду. Вдавив свой длинный и тонкий палец в еще не застывший бетон надгробия, Вивек прочертил имя своей усопшей жены – как свидетельство тому, что они никогда не разлучатся, даже после ее смерти.

«Амбретта Видж, – гласила простая надпись на плите, сделанная справа налево, – 7 июля 1897 – 10 декабря 1919».

Самир подсчитал: выходило, что она прожила всего двадцать два года. Сам он не верил ни в молитву, ни в церковный гимн, поэтому поступил так, как ему подсказало сердце: вынул из кармана флакон духов «Амрит» и окропил иттаром могилу. От нее вознесся аромат хлопка и травы, дерева и лимона. Потом каждую неделю Самир будет исполнять этот ритуал, не пропуская ни раза. Иногда он будет зачитывать у ее могилы отрывки из записных книжек Вивека или делиться с ней тем, что происходит в данный момент в его жизни. Со временем еженедельные визиты на могилу станут для него такой же необходимостью, как письма, которые он каждую неделю писал Фирдаус.

Между тем на другом краю света на границе Индии и Пакистана разразилась первая со времени раздела Индостана война за спорные территории. Война, повлекшая за собой тысячи жертв с обеих сторон, началась в августе 1965 года, длилась семнадцать дней, и только после вмешательства ООН было достигнуто соглашение о прекращении огня. Во время боевых действий пакистанское радио прекратило трансляцию песен из индийских фильмов, заменив их патриотическими стихами и песнями в исполнении Нур Джехан и Мехди Хасана, посвященными воинам, отдавшим свои жизни за родину.

Изо дня в день Фахад сидел перед радиоприемником, слушая сводки боев. Граница превратилась в непроходимую зону, всякое сообщение и торговля были под запретом, а семьи, которые когда-то, в 1947 году, разошлись по разные стороны, теперь оказались раз и навсегда отрезанными друг от друга. Поначалу Фирдаус, сидя рядом с мужем, думала, что он ждет, когда объявят победу пакистанцев. Но однажды вечером она заметила, как, слушая радио, он всхлипывает; тогда-то и выяснилось, что его пристальное внимание к новостям имело причину очень давнюю.

– Когда мы уезжали из Дели, я не верил, что это навсегда. Мне все казалось, что раздел страны – это лишь временная разлука, ни в коем случае не развод, – признался Фахад.

От его слов ей и самой стало тоскливо; повернувшись к мужу, она смахнула рукой слезы с его лица.

Но он, взяв ее руки в свои, медленно покачал головой:

– Тебе не приходилось оставлять Лахор, ты меня не поймешь. Похоже, эта война отодвинула мой дом раз и навсегда – теперь до него не дотянуться. Вряд ли я когда-нибудь увижу Дели.

Тяжело вздохнув, он отпустил ее руку и ушел в спальню. На заднем плане по-прежнему доносилось потрескивание из радиоприемника, и Фирдаус невольно подумала: может, где-нибудь по ту сторону границы ее парфюмер думает о том же?

Самир, с тех пор как приехал в Грас, продолжал ухаживать за привезенным из Парижа тулси: растение росло у него в цветочном горшке. Однажды Гаспар подвел его к полупрозрачному, золотистого цвета флакону на полке парфюмерного органа, на этикетке которого значилось basilic sacre2[152]. Гаспар рассказал, что в давние времена древнеримский ученый Плиний Старший описал целебные свойства этого растения. На Дальнем Востоке его употребляли при лечении кашля, в Америке с его помощью избавлялись от головной боли, на африканском континенте его применяли для изгнания глистов. Тулси, считавшийся в Индии растением долгожителей, священный еще с ведийских времен, стал символом того первого маленького шажка, который Самир предпринял, отправляясь в долгий путь с твердым намерением вернуть себе родину.

А началось все по чистой случайности: он оторвал веточку растения и стал разглядывать ее на свет. Оттенок зелени мрачноватый – такой она видится под проливным дождем. Он растер несколько листиков и положил себе в рот. Ярко выраженный аромат смешался со слюной, и получился пряный, терпкий вкус. Самир сознательно как можно медленней пережевывал кашицу, пока не испытал на себе ее действие – и вот он уже переплыл через черные воды от Ливерпуля до Бомбея, где сел на поезд: сначала до Дели, а там и до Лахора, и очутился в самом средоточии «Видж Бхавана», во внутреннем дворике, перед кустиком тулси. Он все жевал и жевал, пока пряный вкус травы не сменился вкусом гвоздики, и только тогда проглотил кашицу. Некоторое время он сидел без движения, сжимая в руке ощипанный стебель, а затем принялся сочинять парфюмерную формулу.

Годами его нос хранил память об аромате священного базилика, и теперь, когда нахлынули воспоминания, он взялся за работу. Разложив полоски для образцов запахов, стеклянные пипетки, измерительные приборы, он направился к парфюмерному органу. Достал флакон с ароматом тулси, полученным методом перегонки листьев паром, и коричную эссенцию. Оба ингредиента имели в своем составе химический ингредиент эвгенол, который придавал им сладковатый, пряный аромат и позволял сочетать их друг с другом. Еще Самир отобрал ветивер в качестве травяной ноты и сандал, сообщающий аромату тепло. Так было положено начало композиции.

Взяв чистые пробирки, он накапал в них эти ингредиенты в разных количествах – получились жидкости разных оттенков желто-зеленого. Самир смешивал, нюхал, делал пометки. Древесные ароматы держались дольше, цитрусовые быстро выветривались, мускусные ноты оставались на коже несколько дней. Самир, как и Вивек, стремился к тому, чтобы придуманные им духи несли на себе отпечаток времени. Он хотел творить масштабнее, шире, его композиция должна была получиться более сложной, чем все то, что он делал прежде. Он задумал вместить в один флакон целый мир. Но наиболее важным ингредиентом, который он добавит в содержимое флакона – вместе с цветами, травами, деревом, воспоминаниями и историей, – будет само время.

По прошествии нескольких лет композиция начала обретать желаемую форму. Однажды утром Самир, как обычно, пришел в лабораторию, намереваясь сразу же окунуться в работу. Он перебрал свои старые записные книжки, еще со времен Лахора, чтобы проникнуться образами. Он прочитал о своих первых впечатлениях от растения тулси, о тех немногих воспоминаниях, что ему довелось услышать от родных о бабушке Лиле, для которой растение было священно. И вот Самир, уже человек средних лет, старался все глубже прочувствовать то прошлое, какое предшествовало его рождению, чтобы придумать запах, который стал бы символом его семьи. Как его дядя не мог устоять перед ароматом масла из семян амбретты, так же и он не мог – перед ярким ароматом священного базилика.

Он работал уже несколько часов, когда в дверь лаборатории постучала Леа. Почти половину своей совместной жизни они провели в разных городах, у них были разные приоритеты. В последние годы они обменивались письмами, открытками, звонками, ездили друг к другу, когда могли, но стало ясно: в то время как Леа заботило будущее, Самир всю свою жизнь посвятил прошлому. И по мере того как его душой все больше завладевала навязчивая идея, в сердце Леа копилась горечь.

Она вошла в лабораторию как раз в тот самый момент, когда он сидел с закрытыми глазами, окутанный душистым облаком свежей зелени, и предавался мечтам. Леа положила руку ему на плечо; когда он очнулся, она заметила, какое необычное у него выражение лица. Таким она видела его давным-давно, еще в их квартирке в Париже, когда в горшке показался первый листик тулси. Такое выражение лица выдавало его с головой: он опять путешествовал в прошлое с его трагедиями и воспоминаниями. Ее взгляд упал на голый стебель на столе, она почувствовала в дыхании мужа разжеванные листья тулси и поняла: врата в прошлое распахнуты.

В тот день для Леа стало окончательно ясно, почему в самом начале, когда они только поженились, Самир упорно замалчивал историю своей прежней жизни, – теперь у нее на глазах прошлое пожирало его. Преображение случилось так внезапно – от полного отрицания прошлого до полного погружения в него, – что Самиру не удалось удержаться в настоящем. Она вспомнила день, когда он сделал ей предложение, вспомнила данные им тогда обещания и посмотрела на руку, на палец с изящным кольцом, украшенным изумрудом, фамильной реликвией.

Записные книжки наверняка уже все прочитаны, но одержимость Самира прошлым только возросла; ей казалось невероятным, как нечто невидимое и неосязаемое возымело над ним такую власть. И вот, вдохновленный какой-то былинкой, Самир спускается по лестнице воспоминаний еще глубже в прошлое. Сколько раз она успела пожалеть, что этот священный базилик вообще появился у них в доме, без него все шло бы своим чередом, Самир оставался бы прежним, пусть и не зная вдохновения.

– В конце концов, если та земля недосягаема, может, попросту отпустить ее, оставить в прошлом? – спросила Леа через несколько дней Самира, когда они сидели за завтраком у окна, выходившего на цветочные плантации. Она заговорила с ним на английском, а это значило, что разговор обещал быть серьезным, и ей необходимо было, чтобы муж понял ее до конца.

Он смотрел, как она разломила пополам круассан, аккуратно намазала слоистую внутренность джемом и откусила кусочек. Он раздумывал над тем, что она сказала и как сказала. Впервые Леа говорила с ним прямо, говорила что думала, раньше такого не было.

«Отпустить», сказала она. Если бы все было так просто, если бы он мог отпустить прошлое. Да и разве он не пытался? Но вот много лет назад случайно наткнулся на священный базилик, и с таким трудом возведенная стена распалась на отдельные кирпичики.

– Что скажешь, mon amour? – вывела она его из задумчивости.

– Ce n’est pas facile pour moi… это не так-то просто. – Самир посмотрел прямо в ее карие глаза. – Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как мне самому хотелось бы все отпустить, но теперь это невозможно. Видишь ли… слишком многое требует к себе внимания, прежде чем окончательно забудется.

И вдруг, неожиданно для самого себя, спросил:

– Ты устала от меня?

Леа сохраняла спокойствие. Миновал уже не один год с тех пор, как священный базилик стал частью их жизни, и всерьез думать о нем как о причине разлада в их семье было бы странно… Она упорно гнала от себя подобные мысли, но они с тем же упорством возвращались, и сейчас, когда муж увяз в прошлом окончательно, она не могла больше справляться с раздражением.

– Да, – призналась она, – потому что я больше не узнаю тебя. Перестала узнавать, ты же вечно отсутствуешь!

Как только она произнесла эти слова, Самир понял: их отношения дали трещину. И произошло это по его вине. Глядя в окно, он мысленно сравнивал жизнь, какую обещал себе прожить, когда оставлял Лахор, и жизнь, какой живет сейчас. Он думал о дедушке, о бабушке, которую никогда не знал; он думал о дяде и таинственной тете, которая умерла во время родов; он думал о своих родителях. Он думал о том, что каждый из них так или иначе оберегал прошлое, каким бы значительным или незначительным оно ни было. Требовалось мужество, чтобы по-прежнему помнить о нем, невзирая на связанные с этим страдания. Чтобы чтить его.

В тот момент он не мог думать ни о чем другом, находясь в плену своей навязчивой идеи. Позже он будет горько сожалеть об этом, но сейчас ему казалось гораздо важнее сохранить прошлое, нежели настоящее. И он, не мудрствуя лукаво, объяснил для себя неспособность Леа понять его принципиальной разницей в их мировоззрении как людей, принадлежащих разным мирам: Востоку и Западу. Он решил, что как бы близки двое ни были, судьбу их отношений в конце концов определяет культура, к которой они принадлежат. Что есть такие вещи, которые Леа никогда не поймет, к примеру, если он, Самир, живет вдали от родного Лахора, он все равно будет чувствовать тесную связь с ним.

– Я боюсь, что однажды забуду все, забуду, каким когда-то был… – начал он, но она оборвала его.

– А как насчет тебя, какой ты есть сейчас? Как насчет нашего брака, нашей… дочери? Она-то чем провинилась? Хочешь, чтобы ребенок вырос без отца?

Леа начала гневно, но под конец смягчилась, и он уже не был уверен, чего больше в ее последних словах: обвинения или мольбы. Собравшись с мужеством, Леа продолжала:

– Mon chéri, иногда лучше забыть те дни, что прожил и оставил позади. Их уже не вернуть…

Когда она потянулась через стол, чтобы взять его руку, в ее глазах стояли слезы. Самир смотрел, как слезинки катятся по ее щекам, и его тут же захлестнули воспоминания: как он впервые познакомился с Леа, как в последний раз виделся с Фирдаус.

– Позволь, я помогу тебе, облегчу груз твоих воспоминаний, s’il te plait[153], – взмолилась она.

Леа все еще держала его руку в своей, когда он ответил:

– Но без воспоминаний нет ничего. Без воспоминаний мы ничто.

Когда наутро Самир проснулся, вещей Леа в комнате уже не было. В глубине души он ожидал этого и остался лежать в кровати, размышляя. Он подумал, что, может, совершил ошибку, потом его мысли плавно перешли к дочери. Тут его взгляд упал на прикроватный столик, где лежали исписанные парфюмерными формулами и воспоминаниями записные книжки с заложенными между страниц стеблями тулси, и его осенило: а ведь он сохраняет так и историю своей дочери, просто Леа не смогла этого понять. Он подошел к столу у окна; на нем одиноко лежал конверт, по иронии судьбы подпираемый флаконом духов. Комнату заливали потоки солнечного света, а он читал письмо, в котором она просила его о разводе.

– Не хочу больше заглядывать в твою жизнь, оставаясь снаружи, – написала Леа.

Остаток дня Самир провел в лаборатории.

Войдя, он первым делом направился к рабочему столу, где стоял стеклянный колпак. Вчера уже поздно ночью он капнул на льняную салфетку несколько капель духов, работу над которыми завершил, и накрыл колпаком. Всю ночь аромат наполнял собой пространство под колпаком. И теперь, когда Самир поднял его, по комнате распространился насыщенный запах зелени.

Самир припомнил все, связанное с зеленью, что окружало его в детские годы, и вложил эти воспоминания в свое творение: свежевымытые пучки тулси, россыпь стручков мелии во дворике, мох на ступенчатом колодце в Шах-Алми, затянутые тиной камни у реки Рави, занавески из кхаса, незрелые плоды манго, зеленая хна в чернилах его уважаемого учителя, нефритовый оттенок краски в причудливых узорах на полях манускрипта, желто-зеленый цвет мозаичных изразцов, украшавших мечеть Вазир-Хана, фисташково-зеленые глаза Фирдаус…

Самир стремился изобрести нечто такое, что заполнило бы бездонную пропасть между жизнью и смертью, между ним и его лахорской семьей. Но в ходе многолетней работы над этой композицией затронутыми оказались и другие бездонные и бескрайние пропасти, физические и эмоциональные, чего он никак не ожидал.

И в память о многочисленных разлуках и расставаниях он назвал духи «Фирак».

В Лахоре вовсю светило полуденное солнце; Фирдаус сидела над своей коллекцией засушенных листьев и любовно перебирала их, осторожно поглаживая каждый кончиками пальцев, как когда-то в детстве. Стоило только взять лист и посмотреть его на свет, как на нем вдруг высвечивались прожилки, напоминая рисунком переулки ее родного Старого города или притоки реки. За каждым листом стояла своя история, и все собрание представляло собой сокровище, какое еще поискать. Платан восточный из Кашмира, китайский финик из Персии, сердцевидный клен из Баку – так она когда-то путешествовала по миру.

– Амми, – раздался голос позади нее. Айят – ей уже исполнилось девятнадцать – подошла и положила руку на плечо матери. – Нану зовет тебя.

Шел год 1968-й: миновало ровно двадцать лет с тех пор, как Фирдаус вышла замуж, двадцать лет с тех пор, как она в последний раз говорила с отцом. И вот теперь она снова в отчем доме, после похорон матери всего несколько часов назад. Прошлой ночью Зейнаб Хан – ей еще не было и шестидесяти – внезапно скончалась от инфаркта. Алтаф сидел в соседней комнате – отмывал от чернил каламы, которыми пользовался в течение дня. А когда вошел к жене и присел к ней на кровать, понял: она умерла, умерла тихо, незаметно, что было совсем не в ее характере. Серые глаза, когда-то горевшие воинственным огнем, были все еще открыты, но свет жизни в них угас. Алтаф дрожащей рукой коснулся ее лица, губ, рук, которые ему так нравились, когда он был молод… Из глаз его покатились слезы, но на душе впервые за много лет стало покойно.

Известие о смерти матери никак не всколыхнуло Фирдаус – уже давно между ними произошел разрыв. Но она, как и подобало, пришла посреди ночи с дочерью, чтобы помочь отцу все приготовить к похоронам наутро. Всю ночь соседи, мужчины и женщины, приходили выразить свои соболезнования; женщины по традиции били себя в грудь и рыдали. Мухаммад, свекор Фирдаус и брат Зейнаб, вместе с Алтафом и Фахадом позаботились обо всем необходимом для заупокойной молитвы и погребения.

Полагалось, чтобы усопшую обмывали и обряжали ближайшие родственницы, и Фирдаус принялась за дело спокойно и неторопливо. Тело матери было неестественно холодным, оно быстро остывало. Фирдаус обмыла его теплой водой, а Надира, жена Мухаммада, тем временем утешала всхлипывающую Айят. Как только покойницу закончили обмывать и вытерли насухо, ее обернули пятью полотнами простой белой ткани. Фирдаус все делала механически, она покрывала плечи, ноги, руки, еще не успевшие полностью окоченеть, стараясь при этом не обращать внимания на голос матери, звучавший у нее в ушах. Прошло еще несколько часов, и уже утром тело отнесли для совершения над ним молитвы, после чего захоронили. Но Фирдаус с другими женщинами при том не присутствовали, они остались в доме, готовясь должным образом принять скорбящих.

Фирдаус бережно убрала засушенные листья каждый на свое место – и тут услышала за спиной шаги отца, поднимавшегося по лестнице. Прошло столько лет, но она по-прежнему с легкостью узнавала его поступь, даже в толпе. Фирдаус обернулась, и они с отцом встретились взглядами – две пары одинаковых фисташково-зеленых глаз. Фирдаус вспомнила: последний раз они оставались одни в этой комнате в день пожара, день изгнания Самира.

– Ас-салам-алейкум, абба, – церемонно приветствовала она его, накидывая дупатту на голову.

– Я ждал тебя… Я и Айят тоже позвал. – У него был всклокоченный вид, черная курта застегнута кое-как, не на те пуговицы.

Фирдаус жестом показала на листья, давая понять, что занята; он в свою очередь разжал кулак – на ладони лежала пригоршня темно-бордовых лепестков роз, которые упали с савана Зейнаб. Он взял их на память. Но Фирдаус осталась к цветам равнодушна, лишь мельком бросила взгляд.

– Фирдаус-джан… – на лице Алтафа отразилось беспокойство. – Так ты все еще?..

Чуть помедлив, она кивнула.

Это обнаружилось, когда ей не было еще и пяти. Однажды в пятницу Алтаф взял ее с собой в мечеть Вазир-Хана; оставив девочку на время молитвы джумма в каллиграфическом классе, он вернулся потом с прекрасной, полностью распустившейся розой. Цветами был усыпан весь двор мечети; Алтаф выбрал самый красивый цветок и принес дочери. Глаза девочки вспыхнули восторгом, она поднесла цветок к носу, но тут же заявила, что от него ничем не пахнет.

– Что значит «не пахнет»? – переспросил он озадаченно.

Цветок источал сладкий, насыщенный аромат, будоражащий воображение.

Он снова протянул его ей, и она снова покачала головой.

– Аббу, я ничего не чувствую.

Алтаф выпрямился, его охватило беспокойство.

– Ты не чувствуешь… как сладко она пахнет?

Маленькая Фирдаус энергично замотала головой.

После этого Алтаф заставлял дочь нюхать все подряд, живое и неживое, чтобы понять природу ее состояния. Что, по мнению Зейнаб, было глупой затеей; мать не понимала, как это девочка не чувствует запаха розы, она считала, что дочь просто выдумывает. Она не согласилась вызвать врача, чтобы он осмотрел ребенка: как можно поставить диагноз тому, что выглядело сущей нелепицей? Да и пойдут толки, пересуды…

Но Алтаф все упорствовал, он давал дочери нюхать еду и камни, кору деревьев, бумагу, кожу… Порой, идя с маленькой Фирдаус по улице, он вдруг замирал как вкопанный посреди дороги, показывал ей на лужу, или на кочку мха, или на кота и предлагал понюхать. Он водил дочь на плантации манго, на молочную ферму, на конюшню, даже к спуску реки, где мужчины-прачки стирали белье, отбивая его – все для того, чтобы понять, какие запахи ее нос улавливает, а какие – нет. Он подносил к ее носу дымящиеся ароматические палочки, пасту убтан, которую мать каждый вечер наносила ей на лицо. Он интересовался у нее, что она чувствовала утром, когда воздух еще влажный от росы, и вечером, когда только что прошел дождь; просил ее понюхать баранину, приправленную карри, каллиграфические чернила и даже грязные тарелки с остатками еды.

В конце концов он пришел к выводу, что по неизвестным причинам дочь не различает запах определенных цветов. Редкий, причудливый случай гипосмии, частичной «обонятельной слепоты», по отношению к пьянящим, приторным ароматам вроде розы, жасмина, туберозы. Она их просто-напросто не различала, как ни старалась.

– Но мне-то ты веришь? – наконец спросил Алтаф. – Веришь мне, когда я рассказываю, на что похож запах?

Фирдаус медленно кивнула. Она не понимала, почему аромат таких красивых на вид цветов ей недоступен, но проведенных отцом экспериментов оказалось достаточно, чтобы убедить девочку: что-то с ней не так.

– Вот и хорошо, – отец обнял дочь. – Если ты в самом деле веришь тому, что я тебе рассказываю, значит, этот запах существует.

Отец решил познакомить дочь с новым увлечением – научил ее собирать и засушивать листья; он надеялся, что это развеет ее грусть, покажет красоту не только цветов, но и листьев. Что неизбежно отразилось в ее работах: она стала расписывать поля рукописей орнаментами исключительно из листьев. Впрочем, недостаток подобного рода почти не сказывался на ее жизни, не мешал ей в повседневных делах, а родители предпочитали об этом не распространяться. Но в один прекрасный день Фирдаус встретила Самира.

– Я так и не призналась ему, абба-джан, – начала Фирдаус; по ее лицу катились слезы. Она ни слезинки не пролила по матери, а один вид розы заставил ее разрыдаться. Алтаф, поддерживая, помог ей дойти до кровати, и она буквально рухнула.

– Так и не призналась, – повторила она.

Фирдаус не могла понять, почему после стольких лет брака с Фахадом мысль о Самире не покидала ее.

Алтаф, обняв дочь, с облегчением выдохнул. Со временем они стали совсем чужими друг другу, а для него каждый день, прожитый в разладе с дочерью, был мучением. И кто бы мог подумать, что спустя двадцать лет, при таких невероятных обстоятельствах, она вдруг снова с ним заговорит.

Дочь посмотрела на отца.

– Я никогда не могла по достоинству оценить то, что он придумывал. Когда мне исполнилось семнадцать, он преподнес мне иттар в великолепном золотистом флаконе – ничего подобного я в жизни не видела. Он сказал, что несколько лет создавал аромат, трудился над ним. Я тогда поднесла флакон к носу, уверенная, что прошло много времени, что проклятие больше не действует. И я хотела, чтобы иттар мне понравился, понимаешь, абба, очень хотела. Но ничего не почувствовала, потому что основу композиции составляла тубероза. Этот цветок – говорят, у него пьянящий аромат, настраивающий на любовный лад, – для меня попросту не существовал.

Последние слова она произнесла невнятно, снова всхлипнув.

– Запах для Самира был всем, с него все начиналось и им заканчивалось, а я… я ни в чем не была уверена. Сколько раз я думала: если бы только у меня не было этого изъяна, если бы только цветочные запахи мне просто не нравились. Тогда была бы хоть какая-то надежда – я могла бы переубедить себя и полюбить его творение, мне не пришлось бы лгать. Самир лишь впустую истратил на меня свой талант… и свою любовь.

Внезапно она перестала плакать, отерла слезы и выпрямилась.

– Я бы никогда не смогла понять его до конца. Ты правильно сделал, что прогнал его, правильно сделал, что разлучил нас. Апнебикулсахи кара.

Может статься, отцу потребовалось все это время, все двадцать лет, чтобы на себе прочувствовать, до чего горько ей было, когда она смотрела вслед уходящему Самиру. Каково это, когда часть тебя, твоей души отрывают.

Отец обхватил лицо дочери ладонями и поцеловал в лоб.

– Никогда больше не говори так. И послушай, что я тебе скажу: то, что произошло, не должно было произойти. Я был неправ!

Сглотнув готовые вот-вот брызнуть слезы, Алтаф посмотрел в окно на сверкающую куполами Золотую мечеть и вспомнил те дни после пожара в Шах-Алми. Лахор был в огне: всюду, куда ни посмотри, горело. Те из индусов и сикхов, кому удалось выбраться из пожара, теперь бежали, опасаясь за свои жизни. Тогда же Алтаф отправился на поиски Самира. Он искал того, кого любила его дочь, чтобы исправить ошибку, чтобы помешать свадьбе, которая навсегда сделает Фирдаус несчастной. В своих поисках мучившийся осознанием вины каллиграф исходил вдоль и поперек весь город, став свидетелем того, как слепая ярость, порожденная разделом страны, захлестнула его родные места. Но молодого парфюмера так нигде и не нашел.

Получившая независимость и ставшая мусульманской земля ничем не напоминала прежний Лахор, даже отдаленно. Впоследствии Алтаф все пытался разглядеть прежние ларьки на углах улиц, прежних торговцев товаром вразнос и знакомых владельцев лавок, но не узнавал ничего и никого. И пришел к выводу, что есть в этом и его вина, не меньше, чем любого политика, не меньше британцев, потому что он был таким же соучастником в уничтожении привычного уклада любимого города.

Повернувшись к дочери, взяв в руки ее маленькие, холодные ладони, он прошептал:

– Когда будут писать историю Фирдаус, непременно вспомнят и про ее Самира.

В 1970 году Самир, которому на тот момент было уже сорок три, вернулся в Париж. В течение десяти лет он обучался у семейства де Розе и теперь основал в Париже, этом городе огней и влюбленных, собственное парфюмерное производство. В своем завещании Розе-сахиб отписал ему дом и магазин в оживленном квартале Сен-Жермен-де-Пре. На четвертом этаже исторического здания по улице Висконти находились друг против друга, на одной лестничной клетке, апартаменты, в которых в любое время дня было светло. Те, что справа, стали квартирой Самира, помещение слева он переоборудовал под лабораторию. Его квартира выходила окнами на церковь Сен-Жермен-де-Пре, лаборатория – на затейливый садик по улице Висконти.

Магазин, в котором когда-то продавалась парфюмерная продукция, сначала, еще во время войны, принадлежал старинному приятелю Розе-сахиба; до него было пять минут пешком, он находился на углу улицы Бонапарта и улицы Аббатства. Несмотря на обветшалость и толстый слой пыли, магазин еще хранил остатки былого великолепия: стеклянные флаконы, до половины заполненные уникальными ароматами, богато украшенные старомодные пульверизаторы, чучела циветы и мускусного оленя, а в глубине магазина – внушительных размеров парфюмерный орган, на полках которого разместилась целая палитра запахов. После приезда Самир днями напролет трудился, воссоздавая копию магазина, оставшегося в Лахоре; у него ушло на это несколько месяцев. Черно-белая фотография мужчин семейства Видж заняла свое почетное место на стене за прилавком, а в день открытия Самир, как когда-то его прадед, дед и дядя, с гордостью водрузил над входом ту самую черно-белую вывеску с надписью на французском и английском: «Сады Индии, основано в 1970 г. в Париже».

Фирма де Розе, видя в Самире близкого родственника, а вовсе не конкурента, часто рекомендовала друзьям и знакомым его парижский магазин – в современном мире парфюмерии он занимал особое место. В нем соединялись традиции Востока и Запада, он воплощал собой идею о том, что аромат способен переместить человека из одной реальности в другую. Его духи давали возможность мгновенно оставить французский город – с его шумом и сутолокой, с мучительными воспоминаниями о недавней войне, смертях, страданиях – и, перенесясь через черные воды океана, очутиться в великолепных садах Индии. Самир создавал, разливал по флаконам и продавал спасительные ароматы, позволявшие совершить прогулку по жасминовым полям Мадурая и плантациям шафрана в Пампоре, по коричным посадкам на Цейлоне и душистым лесам Ассама…

С утра и до вечера в его магазине, где яркое солнце отражалось в стеклянных флаконах и вспыхивало радугой на брызгах пульверизаторов, было полно покупателей: они пробовали духи, нанося их на запястье, принюхивались и, издавая возглас восхищения, разражались счастливым смехом, а в конце удовлетворенно вздыхали. И каждое их движение, каждый рождавшийся у них образ, ассоциация тут же возвращали Самира в парфюмерный магазин в Лахоре. День он проводил за обычными делами, занимаясь посетителями, а ночью придумывал композиции. В ночной тиши рождались образы, которые среди суматохи дня к нему не приходили. Часто случалось так, что уже в полудреме Самиру вдруг являлось видение, он что-то вспоминал, перед глазами возникал яркий эпизод из его жизни. Тогда он выбирался из кровати и шел через лестничную площадку в лабораторию.

После возвращения в Париж Самир многие годы экспериментировал с синтетическими ингредиентами, поражавшими его своими возможностями: что только он из них не составлял! Он по-прежнему предпочитал хорошо знакомые натуральные компоненты, но с развитием науки в парфюмерии стали возможны такие комбинации, о которых раньше и помыслить было невозможно. Он придавал фруктовым ноткам аромат чувственности, а работая с мускусом, добился в конечном итоге запаха крема для бритья. Он собрал целый набор из синтетических компонентов: запах пороха, сваренных вкрутую яиц, потных ладоней, горячей карамели, даже головки новорожденного. Его современный атлас всевозможных запахов теперь хранился в лаборатории в эталонных колбах.

Самир часто возвращался к записным книжкам дяди с парфюмерными формулами; однажды он обнаружил между истрепанными страницами заложенную бумажку с адресом Кхушбу Лала в Каннаудже. Ему стало интересно, существует ли еще их производство. Стремясь собрать вокруг себя все то, что окружало его когда-то в Лахоре, Самир решил попытать счастья и написал потомкам уже скончавшегося парфюмера, прося выслать ему те иттары, которые знал с детства. Если он хочет, чтобы на полках «Садов Индии» были представлены те же ароматы, что и когда-то в магазине Анаркали, то они должны быть составлены из ингредиентов соответствующего происхождения.

Следуя примеру Гаспара, Самир тоже взялся за биографии всемирно известных парфюмеров: он корпел над книгами и журналами, изучал парфюмерные формулы. Читая о легендарном французском парфюмере Жане Карле, он узнал, что под конец жизни тот почти потерял обоняние. Но у него, как у Бетховена в музыке, выработалось представление о запахе, и он продолжал создавать духи, полагаясь уже на память. Когда Самир читал о духах, которые появились после Второй мировой войны, он вспоминал не только насыщенный аромат «Аб-е-зар» Вивека. Ему также вспоминались мудрые слова Розе-сахиба о том, как во времена больших потрясений художники, музыканты и парфюмеры становятся теми, кто дает людям отдохновение от горя, перенося их в мир счастья.

Неожиданно Самир нашел утешение в музыке; так получилось, что он все больше слушал произведения композиторов, умерших ранней, трагической смертью: Джорджа Баттерворта, сочинявшего музыку на тему идиллической сельской Англии, который в 1916 году погиб от снайперского выстрела в битве на Сомме; Энрике Гранадоса, испанского пианиста, вдохновлявшегося при написании сюиты «Гойески» картинами Франсиско Гойи, – он утонул. Самир заслушивался фортепианными композициями «Гимнопедии» Эрика Сати, скоропостижно скончавшегося от цирроза печени, и сочинениями основоположника романтизма в музыке Франца Шуберта, австрийского композитора – тот прожил всего тридцать лет, а сочинил так много. Но больше всего душа Самира лежала к Антонину Дворжаку; этот чешский композитор – его музыку Самир буквально слышал в запахах – успел побывать даже помощником мясника, а кроме того – как, впрочем, и любой парфюмер – был до крайности самокритичен – сжег большую часть своих ранних работ.

Но истинное видение жизни Самир получал из записных книжек Вивека о войне, снова и снова возвращаясь к ним. Не обнаружь он их в свое время, так бы и жил, сам себя отлучив от любимого занятия. Сейчас же, читая дневниковые заметки без спешки, без чувства вины и недоверия, с холодной головой, изучая свидетельства тех времен досконально, как исследователь в архиве, перелистывая хрупкие страницы, разгибая загнувшиеся уголки, разглаживая бумагу, которую покоробило от влаги, рассматривая осязаемые свидетельства истории Вивека, он понемногу возвращался в тот период своей жизни, когда у него еще была семья и любовь, парфюмерный магазин и каллиграфический класс. Повзрослевший не на один десяток лет Самир, перечитывая записи методично, год за годом, начал ощущать присутствие в них сразу двух измерений: того, в котором существовал Вивек, и того, в котором существовал он сам. День в одном и одновременно день в другом, год в одном и год в другом, жизнь в одном и жизнь в другом – одно измерение накладывалось на другое. Там же, где воспоминания ранили, должен был найтись и способ исцеления, которое начиналось с воздействия ароматов, вызывавших в памяти образы – как собственные, так и знакомые по рассказам.

Он провел в лаборатории не один вечер, представляя два океанских перехода, совершенные с разницей в десятилетия. Многие месяцы он размышлял над тем, как глубокие горьковато-соленые воды, изменив ход жизни каждого, стали мостиком между Вивеком и ним. Волны, ветер, прилив, безоблачное небо, чувство покоя и избавления… – он отпустил поводья своего воображения, позволив образам рождаться свободно, он начал думать над сочетанием запахов соленой морской воды. Бергамот, базилик, мандарин, розмарин, сандал, жасминовая нота индола, чуточку дамасской розы, сладкая плюмерия, пахнущий ванилью бензоин и мятный запах винтергреневого масла, от которого захватывает дух, – все они вошли в состав связующей поколения композиции, получившей название «Силсила».

С тех пор, сколько бы Самир ни возвращался к записным книжкам Вивека, внутри у него ничто уже не саднило. Воспоминания больше не причиняли боль, они стали его помощниками, в них он черпал вдохновение, когда работал над новыми парфюмерными композициями. Популярность продававшихся в магазине духов «Силсила» только укрепила его веру в то, что разрыв с Леа не стал напрасной жертвой, что важно было сохранить нечто более значительное, нежели отношения между ними.

Когда отец впервые уехал в Грас, Софи было всего четыре года; обрывочно помня его рассказы о войне, она представляла, будто он сражается где-то далеко-далеко. Но только когда увидела его за работой, воображаемое поле боя заменилось цветочным полем, и она теперь говорила друзьям в школе, что ее папа – солдат парфюмерного войска. И хотя виделись они с отцом часто, в ее памяти почему-то ярче отпечаталось то время, когда он отсутствовал: она заполняла его своими фантазиями. Иногда после школы, пока мать была на работе, Софи показывала мадам Бланше рисунки, на которых изображала отца среди цветов.

Примерно раз в месяц из Граса приходил конверт с письмом; иногда в нем оказывался цветок жасмина или ириса, нежный бутон розы или фиалка, а иногда к корреспонденции прилагался флакон духов, который мать считала своим долгом поместить на трюмо. В такие дни, получив письмо, она плакала ночью, уверенная, что Софи спит и не слышит. Девочка помнила, как мать время от времени усаживала ее к себе на колени и разговаривала с ней, обещая, что очень скоро папа вернется и они снова будут жить вместе. Но годы шли, обещания звучали все реже, а когда они с матерью переехали в Марсель, и вовсе прекратились. К тому времени, когда брак отца и матери распался, Софи было уже одиннадцать, и она научилась поддерживать отношения с каждым из родителей отдельно.

Она выросла независимой, лучшими собеседниками для нее, замкнутой по натуре, были книги и искусство. Как только ей позволили одной ездить на поезде, она стала навещать отца в Грасе каждый месяц. У него она обычно днями напролет читала или рисовала; иногда помогала в лаборатории, хотя сама и не имела тех исключительных способностей, какие отец все не терял надежды в ней обнаружить.

Когда Софи перешла в старшие классы, Леа вернулась с ней обратно в Париж: они поселились в небольшой квартирке на левом берегу Сены, и мать устроилась на работу в больницу. Через год вернулся в Париж и Самир; он открыл свой парфюмерный магазин, и дочь почти каждый день заглядывала к нему после школы. Она помогала расставить затейливо украшенные флаконы на полках, иногда обслуживала посетителей, но этим ее отношения с миром парфюмерии и ограничивались. Больше всего ей нравилось часами бродить с отцом по музеям, гулять по городу.

Однажды отец привел ее к дому, в котором она родилась и прожила первые годы своей жизни. Они спустились в метро и, сидя в вагоне рядом, доехали до девятого округа. В последние годы Самир с удивлением отмечал, что дочери, оказывается, присуща сдержанность. Наверняка они с матерью не раз говорили о том, что произошло в прошлом, однако дочь ни разу не спросила отца о его отъезде в Грас, о том, почему он развелся, да хотя бы о его прежней жизни, какая у него была, пока он не приехал во Францию. Порой она напоминала ему Фирдаус: так же сосредоточенно сжимала карандаш, с такой же легкостью из-под ее руки появлялись на чистом листе бумаги фигурки сборщиков цветов и буйная растительность. В такие моменты ему нестерпимо хотелось рассказать ей все-все. Но он боялся, что лишь усложнит ей жизнь. А может, просто не знал, с чего начать.

В то утро, когда они прогуливались по улице Шапталь, он рассказывал ей о том времени, когда только-только стал отцом.

– По выходным мы устраивали пикник на солнечной поляне или ходили к Сене кормить голубей. Чуть повзрослев, ты часто помогала мадам Бланше печь пироги, иногда мы с тобой вместе читали.

Ему хотелось спросить, помнит ли она что-нибудь из записных книжек Вивека, но он не стал и продолжал рассказывать:

– Твоим самым-пресамым любимым занятием было кататься на старенькой карусели с разноцветной лепниной под куполом: там были скачущие лошадки и вращающиеся блюдца с чашками. Мы, наверно, раз сто на ней прокатились, не меньше!

– Помню, пап, еще как помню! – засмеялась Софи; в ее карих глазах блеснул отраженный солнечный свет.

Он подвел дочь к их старому дому, уже подновленному: здание обрело свой изначальный кремовый цвет. Зайдя в дом, отец с дочерью узнали, что мадам Бланше умерла, а квартиры находятся в собственности нового владельца. Самир знал, что Леа, даже переехав в Марсель, еще какое-то время переписывалась с мадам Бланше; ему стало стыдно, что он совсем забыл милую старушку. Выйдя на улицу, оба, отец и дочь, держась за руки, еще немного постояли перед домом: они глядели на него задумчиво с грустной улыбкой.

– Видишь вон то окно? – Самир показал на окно с белыми ставнями, теперь обрамленное зарослями плюща. – Как раз у него я и стоял: укачивал тебя и напевал.

Семнадцатилетняя Софи уже заканчивала учебу в школе – последний, выпускной класс. Сегодня после занятий она отправилась прямиком в кафе и сейчас, расплатившись за кофе и затолкав учебники обратно в сумку, собиралась уходить: вечерело, пора было на ужин с родителями. Застегнув пальто и обернув шарф вокруг шеи, она повесила сумку с учебниками на плечо. Выйдя, она зашагала по улице Бонапарта с папкой под мышкой. Спустя всего пару минут, проходя мимо отцова парфюмерного магазина, Софи заметила, что в здании темно, а ставни закрыты, и пошла дальше, повернув направо на улицу Висконти.

Крепко сжимая папку под мышкой, отперла калитку. Встретила соседа – он проверял почтовый ящик; его собачка терпеливо ждала у калитки.

– Bonjour, Monsieur Dupont, – мелодично пропела Софи. – Salut, Babette. – Софи наклонилась и почесала собачку за ушком. – Ca va?[154]

Перекинувшись парой фраз с соседом, Софи пересекла мощенный камнем дворик и поднялась на четыре пролета – на этаж, где жил отец. Переведя дух, крепче прижала папку к груди. В следующем году она поступает в университет. Ее мечтой был факультет искусствоведения, и преподаватели, само собой, рекомендовали ей Сорбонну. Но если она останется в Париже, навсегда увязнет в этих странных отношениях, что сложились между отцом и матерью. Родители были людьми настолько разными, что временами Софи недоумевала: что вообще свело их вместе? Сколько она себя помнила, отец с матерью всегда жили раздельно, а она, Софи, жила то с одним, то с другим, мотаясь между городами. Она помнила, как в Марселе с его просоленным, пропитанным запахом рыбы воздухом мать сажала ее на поезд, и спустя несколько часов она оказывалась в Грасе, пропахшем розой и лавандой, где ее встречал отец.

Когда Софи была маленькой и рассказывала о своем отце, ей не верили, что она его дочь: так они были непохожи. Из его паспорта она знала, что местом его рождения является некий Лахор – для него это слово означало целый мир, для нее же не значило ровным счетом ничего. «Лахор». Как-то раз ей вздумалось найти этот город в географическом атласе: проведя пальцем через всю страницу, она обнаружила его на самой границе какого-то Пакистана. Но тут в комнату вошла мать, и она торопливо перевернула страницу, сделав вид, что делает домашнее задание по географии. Даже если Софи и хотела что-то узнать, вопросов никогда не задавала, да и отец на эту тему не заговаривал.

В любом случае он был слишком занят своими делами: придумывал новые композиции из цветов и трав, вчитывался в старинные рукописные манускрипты, разливал духи по флаконам. Он, подобно алхимику, днями напролет вдыхал получившиеся композиции, стремясь достичь идеального аромата. Она знала, что его творения пользуются успехом у покупателей: они настраивают на особый лад. Но Софи не покидало ощущение, будто отец делится с ней лишь частью своей жизни, не раскрываясь до конца. Он неизменно был ласков, но и только.

И вот теперь она стояла в коридоре на мягкой ковровой дорожке и раздумывала над тем, что сегодня за ужином объявит родителям о своем решении. Да, в следующем году она уедет, будет жить в другой стране, подальше от отца с его навязчивыми идеями и матери с ее вечным одиночеством. Оксфорд, это будет Оксфорд, решила она, похлопывая по папке.

А в этот же день, только чуть раньше, Самир, совершая ежедневную прогулку, набрел на скверик с деревьями в яркой осенней листве. Он сел на каменную скамью, поправляя шарф; рядом с ним медленно опустился одинокий лист. Он был безупречной миндалевидной формы, яркого бордового цвета: такой сочный оттенок Самир видел лишь однажды, в коллекции Фирдаус. Подобрав его и поднеся к носу, Самир почти верил в то, что случайно упавший лист каким-то образом, повернув время вспять, перенесет его в каллиграфический класс, где Фирдаус рисовала причудливую вязь из пламенеющих листьев на полях рукописей. Но когда сделал вдох, оказалось, что его восковая поверхность ничем не пахла и он не способен ничего изменить. И все-таки он спрятал находку в карман.

Через полчаса Самир уже сидел у себя в лаборатории, дожидаясь Софи: по настоянию дочери оба родителя согласились в тот вечер собраться на семейный ужин. Взяв флакон духов «Нур», он крепко сжал его в руке и закрыл глаза. В его воспоминания ворвался аромат ослепительно-белой туберозы.

Ему вспомнилась встреча в ресторане «Стандарт»; это было летом 1946 года. Изысканный, украшенный золотистой филигранью флакон. Белый сальвар-камиз, розовая дупатта, подведенные фисташково-зеленые глаза. Сверкающий гвоздик бриллианта в носу, чернильно-черная родинка на подбородке. Свободно льющийся смех, звенящий на ветру, широкая Молл-роуд, пустынная, насколько хватало глаз. Нежное прикосновение, теплая, гладкая кожа во впадинке, этом «островке».

Даже находясь на другом континенте, Самир по-прежнему испытывал нежность к Фирдаус, со временем она лишь сделалась глубже. Он не знал, замужем ли она, счастлива, жива ли вообще. Но чувства в его сердце остались прежними. Выходит, вся жизнь с ее логическим концом, смертью, не властна над любовью. Любовь, предоставленная самой себе, вечна.

Самир открыл глаза и откупорил флакон духов. Понюхал: сначала на расстоянии, затем все ближе и ближе, пока кончик носа не навис над самым горлышком флакона: жидкость коснулась едва заметной волосинки у него в носу. Пытаясь слиться с запахом, он почувствовал, как тот проникает в его поры. Немного погодя он поставил флакон обратно на стол. И достал из портмоне фотографию. С карточки, немного выцветшей и пошедшей трещинами, на Самира смотрела Фирдаус.

Перенесясь через земли и воды, покрыв расстояние в 7313 километров, Самир снова оказался в Лахоре, городе своего детства. Но тут услышал, как в дверь постучала Софи. Поспешно сунув фотографию в портмоне и заткнув флакон пробкой, он встал и прошел к двери. Сделав эти десять шагов, он из прошлого вернулся в настоящее.

Едва Самир с дочерью вошли в ресторан, как Леа почувствовала ее – туберозу, тянувшуюся за ним шлейфом, пока он шел к заказанному ими столику в отдельном кабинете. Сразу узнав духи, «Нур», она тут же пожалела об этом. Много лет назад, в Грасе, Леа испытала укол ревности: подумать только, одно воспоминание о бывшей возлюбленной возбуждало Самира! Сегодня это чувство вернулось к ней. Почти десять лет она по милости Самира не знала любви, жила в одиночестве. Двенадцать лет миновало с тех пор, как она услышала историю создания духов, семь лет – с момента их развода, и все это время в ней не утихала ревность. Казалось бы, все давно прошло, но нет, до сих пор, когда он был рядом, она особенно остро чувствовала в своей жизни пустоту. Леа, сделав над собой усилие, прислушалась к тому, что говорила Софи, – дочь делилась с ними своими планами на будущее. Однако все ее мысли были о прошлом.

– Амми, а теперь ты перестанешь носить черное, правда ведь? Аббу был бы только рад, – сказала Айят.

Они с матерью скатали пушистый персидский ковер и оттащили его к стене под окном. Чемоданы были собраны и выставлены у двери, занавески сняты, покрывала с кроватей убраны, мебель распродана, тарелки и прочая утварь из кухни и посудных шкафов вынуты, все вещи в доме упакованы и готовы к переезду. Лишь эхо разносилось по опустевшим комнатам.

Шел 1980 год. В этом году весна выдалась особенно жаркой, и лахорцы уже изнывали от зноя: Айят распахнула деревянные рамы окон и обмахивалась концами дупатты. Фирдаус же все сидела на свернутом ковре. Вглядываясь в лицо матери, Айят с нежностью провела рукой по ее длинным волосам. Матери исполнился пятьдесят один год; до недавнего времени ее легко можно было принять за старшую сестру своей дочери, которой было уже за тридцать. Но в последние месяцы она заметно постарела. В длинной косе появились серебряные нити, лицо испещрили маленькие морщинки; сидя в четырех стенах дома, она стала еще бледней, и единственная родинка на подбородке особенно выделялась.

Фирдаус кивнула, взяв дочь за руку. Да, она согласна: больше никакого черного.

Они перешли в спальню Фирдаус и начали паковать книги. С туалетного столика Фирдаус взяла гвоздик с крошечным бриллиантом и вдела в нос. Ее обручальное кольцо – тонкая цельная полоска блестящего золота – осталось лежать на полке; она долго смотрела на него. Вспомнила, как горько ей было в тот день, когда Фахад надел ей кольцо на палец, – ведь она мечтала, чтобы это был не он, а другой. Но годы шли, и мало-помалу она смирилась: живя с Фахадом, Фирдаус узнала, что любовь бывает разная. Что можно оставить частичку сердца в прошлом и все еще дарить достаточно душевного тепла другому, который живет рядом в настоящем. Фахад был хорошим человеком, уважал ее, был к ней добр, внимателен – даже тогда, когда она этого не заслуживала, когда мысли ее были заняты другим. Ей посчастливилось прожить с ним жизнь, и неважно, как начался их брак. Она оглядела пустую комнату, физически ощущая его отсутствие. Тяжело вздохнув, взяла кольцо с полки, опустила в бархатный мешочек и положила в коробку с любимыми книгами.

За последние четыре месяца и десять дней идды – периода, который Фирдаус по традиции соблюдала после смерти мужа, – она привычно носила только простую одежду темных тонов. Не подводила глаза, не надевала украшений. Обычай требовал, чтобы все это время она не переступала порог дома, и Фирдаус во всем, даже в самой малости, зависела от дочери. И Айят забегала к ней каждый вечер, приносила все необходимое: овощи, мясо, соль, сахар, муку, мыло. Вот уже шесть лет она сама была замужем и иногда приходила со своими дочерьми: Мариам четырех лет и грудной Ясмин.

За время траура Фирдаус о многом передумала: среди прочего и о том, как хотела бы провести остаток жизни. И теперь, по окончании траура, решила начать все сначала. Родители ее мужа еще несколько лет назад переехали в Карачи, где их дочери, Сайра и Ситара, обе вышли замуж; Фирдаус же и Фахад жили теперь одни в двухэтажном доме в мохалле возле ворот Бхати. И вот настало время и Фирдаус покинуть супружеское гнездо, вернуться обратно в отчий дом. За последние двенадцать лет она потеряла мать, скончавшуюся от сердечного приступа, и мужа, умершего от рака, полжизни она жила по чужим правилам и теперь решила, что будет жить так, как ей вздумается.

Еще несколько дней потребовалось, чтобы с помощью Айят собрать последние вещи. Затем, заперев дом, Фирдаус отправилась на танге в свой родной квартал; едва вдали показался силуэт прекрасной Золотой мечети, она заулыбалась. Несмотря на обстоятельства, при которых дочь возвращалась, Алтаф был вне себя от радости: он встречал ее так, что было очевидно – он давно ее ждал.

В свой первый день дома Фирдаус поздно вечером вышла на балкон и долго любовалась яркой луной: было светло как днем. На рынке Дабби Базар все еще не протолкнуться от покупателей, а Золотая мечеть сияла как разряженная невеста. Что за чудесный вечер, подумала она. Сегодня у нее так легко на душе!

На мгновение ей будто бы снова стало семнадцать. Страна еще не расколота надвое, вот-вот подкатит на велосипеде Самир с конвертом в руке. Он сунет его в плетеную корзину, и она торопливо поднимет ее, чтобы с жадностью наброситься на письмо, полное слов любви. Нет еще ни погромов, ни насилия. Не вспыхивают то тут, то там по городу пожары, никто из друзей и соседей не бежит, спешно покидая родные места. Нет границ и нет войны. И она запросто пойдет в ресторан «Стандарт» с Самиром, будет по-прежнему заниматься в каллиграфическом классе, смеяться, писать, рисовать и учиться в колледже. Она все еще свободна.

Свежий ветерок сдул дупатту с ее головы, шевельнув косу. «Самир» – так оно называлось, это нежное дуновение. Впервые за многие годы ее лицо расплылось в широкой улыбке, и она неожиданно для себя рассмеялась. Где бы Самир ни был, что бы ни делал, она знала: сейчас он с ней. Улыбаясь в темноту, она взялась за веревку и втянула корзину для овощей, все еще привязанную к ее концу. Корзина была новой, как и мир вокруг, однако прежние тайны, вместилищем которых она когда-то служила, никуда не делись, они остались.

В 1985 году Фирдаус вновь обрела Самира.

Фирдаус стояла в палате родильного отделения, где у Айят появился третий ребенок: она держала новорожденного на руках. Глаза мальчика были фисташкового цвета, как у многих в семействе Хан из поколения в поколение. Рядом с лежавшей Айят стоял Алтаф, которому на тот момент было уже восемьдесят один; он мягко коснулся лба внучки. Мариам и Ясмин щекотали маленькому братику пяточки, гладили его полные щечки, заботливо поправляли одеяльце. Родные со стороны мужа Айят собрались вокруг, с нетерпением ожидая своей очереди. Пока же младенец гулил у Фирдаус: она с нежностью укачивала его, шепча на языке, который он начнет понимать гораздо позже. Фирдаус уже знала: он, ее зеленоглазый мальчик, всегда будет с ней, будет ее любимчиком.

– Самир, – наконец объявила она на всю палату, полную людей, и в ее радостном голосе прозвучала надежда. – Он будет зваться Самир Хан.

– Вот здорово, мам! – Айят радостно улыбнулась; она и не подозревала о существовании человека, в честь которого мальчика назвали. – Ясмин, Мариам, правда ведь, чудесное имя? Ну-ка, поздоровайтесь со своим маленьким братиком Самиром.

Имя зазвучало на все лады то тут, то там, оно мгновенно облетело всех присутствовавших: новорожденный знакомился со своей новой семьей. Фирдаус довольно улыбалась: имя, которое долгие годы томилось, заключенное в ее сердце, вырвалось на свободу и заявило о себе в полный голос. Оно изливалось свободно, совсем как в тот день, когда она впервые произнесла его в каллиграфическом классе при мечети Вазир-Хана. Фирдаус, закрыв глаза, погрузилась в воспоминания: книги с заложенными между страниц высушенными листьями, шестнадцать родинок на смуглом лице, взгляды украдкой во время занятий, сложенные из бумаги лодочки, таившие в себе любовные послания…

Она открыла глаза, почувствовав руку отца, – он сжал ее ладонь. Как знать, может, он догадывался, что в будущем тайна, которую отец и дочь так истово оберегали, перейдет по наследству к Самиру Хану.

В следующий раз Самир Видж увиделся с Леа Клеман через десять лет. Софи к тому времени уже закончила Оксфордский университет и считалась молодым, подающим надежды специалистом по истории искусств; там же, в университете, она встретила своего будущего мужа, англичанина Марка Адамса. На свадьбе дочери в Лондоне бывшая жена поздоровалась при встрече с Самиром как ни в чем не бывало, будто их и не связывало никогда общее прошлое. Она приехала на торжество не одна, Самира же никто не сопровождал. Во время церемонии бракосочетания Самир, наблюдая за Леа, испытал облегчение: она выглядела веселой, довольной, было очевидно, что у них со спутником много общего, что их связывают близкие отношения. Хотя ему и стало немного грустно от осознания того, что ни он, ни она так и не смогли ни сделать друг друга по-настоящему счастливыми, ни причинить друг другу настоящую боль. Ведь на такое способна только истинная любовь или глубокая ненависть, а ни того, ни другого между ними не было.

Прошло еще несколько лет, и в 1987 году у Софи родилась девочка. Еще до того, как Самир впервые взял внучку на руки, она уже успела каким-то неведомым образом завладеть его сердцем: когда он поднес руку к ее пухлым розовым щечкам, она схватила его указательный палец и подтянула к своему носу. И глубоко вдохнула. Самир тут же понял – этот ребенок, когда вырастет, станет парфюмером. Выходит, унаследованный им дар на нем не кончится, а передастся дальше, пусть и с разрывом в поколение. И взволнованный Самир предложил Софи и Марку назвать девочку именем, которое Вивек и Амбретта когда-то придумали для своего так и не родившегося ребенка, – Анук.

В 1992 году тихого, застенчивого Самира, которому исполнится семь лет, оставят с бабушкой Фирдаус, в то время как вся семья Айят переедет в Исламабад. Уже несколько лет как не стало Алтафа, но Фирдаус по-прежнему жила в доме возле Делийских ворот. Айят не раз предлагала матери поехать вместе с ними на север страны. Фирдаус не хотела, страшась перемен, однако, не готовая вновь пережить разлуку с Самиром, попросила дочь оставить мальчика на ее попечение. И он вырос как две капли воды похожий на бабушку. В свое время отец завещал дочери искусство каллиграфии, и теперь она передала его своему внуку. Они были друзьями не разлей вода, они обсуждали все на свете, не касались только одного.

Самир учился в средних классах, когда впервые заинтересовался этой темой. В школе как раз отмечали пятьдесят лет со дня освобождения от Британии и объявления независимости Пакистана, и Самир поинтересовался: «Как этот самый раздел страны происходил, нани? Как ты пережила его?»

Его вопрос, прозвучавший так невинно, сильно огорчил ее. Не все, по ее мнению, стоило рассказывать. «Я не помню, бета, сынок», – ответила она.

А тем временем в Лондоне, вдали от своих французских корней и еще дальше от корней индийских, подрастала Анук. Она, вне всяких сомнений, оказалась наделена даром тонко чувствовать запахи, потому что всякий раз, когда навещала деда в Париже, они вдвоем часами просиживали в его лаборатории или в парфюмерном магазине, смешивая, пробуя, экспериментируя. Их объединяла общая страсть, и часто мать Анук, Софи, втайне жалела, что сама родилась обделенная этим даром. Ее дочь жадно вдыхала запахи окружающего мира, ароматами она жила, дышала, о них мечтала – кроме дочери Софи знала еще только одного такого человека, своего отца. Но Анук взяла много и от матери – она, как и мать, принимала деда таким, какой он есть, не любопытствуя ни о чем, что выходило за рамки их парфюмерных занятий. И получалось, что уже второе поколение росло, не ведая истории своего рода.

В 2000 году тринадцатилетняя Анук попросила у матери разрешения переехать в Париж, чтобы учиться там парфюмерному делу, и Софи дала согласие. Так Анук поселилась во второй комнате апартаментов на улице Висконти, начав исполнять в парфюмерном магазине обязанности, которые когда-то исполняла ее мать.

Родившиеся с разницей в два года в разных концах мира, Самир Хан и Анук Адамс станут расти каждый в своей семье, их жизненные пути не будут пересекаться. И еще в юном возрасте они унаследуют каждый свою половину тайны.

С утра пораньше они занимались тем, что дегустировали. И если для того, чтобы придумать композицию, требовалось одиночество, дегустировать было приятнее вдвоем. Старый парфюмер восхищался образами, которые приходили в голову внучке, ее меткими сравнениями, ему нравилось даже ее нерешительное молчание, когда она силилась отгадать тот или иной запах.

В тот день восход солнца совпал с окончанием перегонки бергамота – его аромат наполнил всю лабораторию. Процесс длился пять месяцев, с октября по февраль, и получились эфирные масла разного качества: от самого стойкого, с отчетливой травяной нотой, до легкого цветочного, намекавшего на чувственность. Стол был заставлен десятками стеклянных сосудов, на нем в беспорядке лежали полоски для тестирования духов, образцы запахов, записные книжки с парфюмерными формулами. Семнадцатилетняя Анук не торопясь выбирала среди сосудов нужные, опускала в них полоски и так же не спеша подносила к носу. Она делала вдох, прислушивалась к запаху, ставила сосуд на стол и заносила в книжку свои впечатления; и так несколько раз с разными образцами. Дед все это время наблюдал за ней.

– Из всех наших чувств обоняние особенно уязвимо, – изрек он в завершение их сегодняшнего урока. – Оно менее всего изучено и содержит в себе более всего тайн.

Анук вот-вот должно было исполниться восемнадцать, она только что окончила школу и вместо того, чтобы идти учиться в колледж на парфюмера, решила постигать искусство составления запахов здесь, под началом деда. Многие начинающие парфюмеры ее возраста поступали в учебные заведения Граса и Версаля, туда, где в сжатые сроки студентам давали как можно больше знаний по предмету. В то время как годы неспешного постижения тайн профессии в лаборатории деда были поистине бесценны. И хотя ему перевалило далеко за семьдесят, хотя обоняние его уже не отличалось прежней остротой, Анук было чему поучиться у него. Она хотела, чтобы создаваемые ею духи так же, как и духи деда, переносили людей из мира обыденного в мир их воображения. Она хотела продолжать традицию семейства Видж, стремясь придумывать такие композиции, которые пережили бы ее саму.

Дневной свет уже вливался мощным потоком в окна, когда в магазине появился человек примечательной внешности. Он подошел к прилавку.

– Bonjour, monsieur, – приветствовал его Самир.

На вошедшем было ладно скроенное пальто и шерстяной шарф, его волосы чуть тронуты сединой, маленькая бородка аккуратно подстрижена; в руках он держал флакон духов «Амбретта».

– Ah, puis-je vous aider?[155] – Самир показал на флакон в его руках.

Но мужчина пытливо всматривался в его лицо, как будто силился вспомнить давнего знакомого.

– Pardon, monsieur… может, вы говорите по-английски? – снова спросил Самир.

Посетитель несколько раз открывал рот, порываясь что-то сказать, но так и не сказал ни слова. И прежде чем Самир успел спросить его, он произнес приветствие, такое знакомое и в то же время такое в этих стенах чужое, что парфюмер лишился дара речи.

– Ас-салам-алейкум.

Как же давно Самир слышал эту фразу, произнесенную со столь дорогим сердцу акцентом пенджабца еще прежних, стародавних времен, до раздела страны! На мгновение он остолбенел. Он пристально смотрел в глаза незнакомцу, пытаясь вспомнить, кто это.

– Ва-алейкум-салам, – наконец нашелся он, медленно выговаривая каждый слог: слова будто всплывали из самых его глубин.

– Туси… – неуверенно начал мужчина, обращаясь к нему запросто: так говорят с друзьями и членами семьи, – туси Лахор де хо?

Приходившие в магазин покупатели часто интересовались: он случайно не из Индии, l’Inde? Они судили по названию магазина. И в ответ ожидали, что он примется рассказывать им удивительные истории, предания, восточные притчи. Этот же незнакомец просто вошел, взял, не колеблясь, флакон духов «Амбретта», как будто заранее знал, что ему было нужно, и заговорил с ним, Самиром, на языке томившегося за семью печатями прошлого, спрашивая, не из Лахора ли он случаем.

Самир не знал, что ответить, он так долго молчал, что можно было подумать, будто он разучился говорить на своем родном языке. Он глянул в сторону кладовой, где Анук занималась инвентаризацией, и только потом вернулся к загадочному покупателю. Сколько же еще мужества потребуется ему, чтобы заявить о своих правах на родину, и без того принадлежавшую ему по праву рождения?

Анук, занятая в кладовой, услышала смех, доносившийся из салона магазина, и выглянула из-за занавески. Ее дед стоял за прилавком, а рядом с ним был представительного вида мужчина; они беседовали на совершенно незнакомом ей языке. Они говорили бегло, оживленно, но когда она прислушалась, то смогла различить английские слова, которыми они перемежали свою речь. Дед то и дело оглядывался в сторону занавесок, и Анук приходилось прятаться за ними.

Анук вспомнила, что как-то раз, много лет назад, когда она приехала из Лондона навестить деда и тихонько отворила дверь в лабораторию, задержавшись на пороге, то увидела деда со спины; тогда она решила, что он задумался, составляя новую композицию духов. Воздух был насквозь пропитан ароматом жасмина – она это хорошо запомнила, – и в тишине звучал голос деда: он вполголоса говорил на том же самом языке, что и сейчас.

Дед тогда читал вслух исписанные от руки страницы записной книжки; долгое время Анук считала, что это был язык, который он просто-напросто выдумал. Ей хотелось спросить, однако возможности не представилось: она никогда больше этот язык не слышала. Но очевидно было одно: тот язык, на котором он говорил тогда, и тот, на котором говорил сейчас, был одним и тем же языком и в самом деле существовал. Он говорил на нем привычно, свободно, слова слетали с его языка легко, без запинки, не то что французские или английские. Язык показался ей древним, он звучал мелодично, ничего подобного она в жизни не слышала.

Вдруг дед окликнул ее.

– Э мери дохти. – Продолжая говорить на незнакомом языке, он представил ее своему новому знакомому, Юсуфу Ахмеду.

– Bonjour, – поздоровалась она; в ответ он тепло улыбнулся.

– Ma chérie. – Самир взял внучку за руку. – Мы пойдем прогуляемся. Если припозднимся, запри магазин без меня. Встретимся дома… Да, и по дороге я захвачу что-нибудь нам на ужин.

Она медленно кивнула; тем временем двое пожилых мужчин вышли из магазина.

– Приятно сознавать, что хотя бы духи свободно пересекают границу, – наконец сказал Юсуф Ахмед, нарушив затянувшееся молчание.

От парфюмерного магазина они направились к Люксембургскому саду, где сели на скамейку перед фонтаном. Это был фонтан Медичи, его скульптуры затянуло густым мхом. Юсуф проследил за взглядом Самира: тот смотрел на водную гладь. Ему о многом хотелось поговорить, но он не знал, с чего начать.

Из кармана пальто он достал купленный в магазине флакон «Амбретты» и повторил сказанное ранее, на этот раз на языке, только им двоим и знакомом:

– Кабхикиси не кхушбу ка ватан соча хей?

Самир поднял на него глаза, заметно растроганный; видно было, что парфюмер сильно взволнован.

– Откуда вы узнали об этих духах?

И Юсуф начал рассказывать свою историю: в ней он повел Самира улочками от ворот Лохари вглубь в прошлое, и вскоре они дошли до тех времен, когда границы растворились, и перед ними предстала одна, общая для них, единая страна. Он говорил предельно откровенно: так, бывало, открывают душу перед совершенно незнакомым человеком. Но в его голосе Самир уловил грустные нотки.

В то самое лето 1947 года, когда страну разделили надвое, Юсуфу было одиннадцать. Он жил на тесной улочке, втиснутой между воротами Лохари и воротами Шах-Алми; на ней всего-то стояло шесть домов: в четырех жили индусы и сикхи, в двух – мусульмане. Его семья как раз была мусульманской, они оказались в самом эпицентре распрей на религиозной почве. Вспоминая события того лета, рассказывая о погромах и последовавшем за ними пожаре в Шах-Алми, он даже не догадывался, как близко подошел к истории самого Самира.

– Вы спрашиваете, откуда мне стало известно об этих духах, – продолжал Юсуф. – А узнал я о них от матери. Она постоянно заглядывала в ваш магазин в Анаркали, каждый день душилась этими духами. После пожара беспорядки только усилились. Те индусы и сикхи, что остались, начали мстить, нападая на мусульманские кварталы и громя магазины мусульман. Мусульмане тоже не остались в долгу. Так продолжалось до самого августа, до раздела страны, когда бо́льшая часть индусов и сикхов покинула Лахор: кто осел в лагерях беженцев, кто оказался по ту сторону границы. Но за те три летних месяца случилось такое, что не укладывалось в голове, и стало ясно, что жизнь уже никогда не будет прежней.

Самир хотел было поделиться: мол, и он бежал после пожара, но Юсуф еще не закончил свой рассказ.

– В то время многих женщин похищали, и неважно, какой веры они были: из индусов, сикхов, мусульман, христиан, даже недавно обращенных. Их похищали, насиловали, убивали, иногда они пропадали бесследно, даже тела не находили… – Его голос дрогнул. – Моя мама, она была такой красавицей! Как сейчас вижу ее: длинные, струящиеся как речной поток волосы, серые глаза. Однажды вечером, когда отец был еще на работе, она вышла на задний двор задать корм козам… и не вернулась. В тот день я видел ее в последний раз.

Юсуф не мог дольше сдерживать свое горе: очевидно, он, как и Самир, долгие годы носил все в себе. Ему довелось стать очевидцем тех событий, что случились во время раздела страны, а подобный опыт не проходит бесследно: у него, как и у многих других, в душе накопилось немало горечи.

– Юсуф-бхай… – хотел было утешить его Самир, но не нашелся что сказать.

Юсуф крепко, что было силы, стиснул флакон духов.

– Где мы только ее не искали: у нас в квартале, по всему городу и на окраинах, даже наводили справки через границу. А мне все не давала покоя одна и та же мысль… – Он закрыл глаза, по лицу покатились слезы. – В то время, когда кругом сплошные беспорядки, надо было самому пойти к козам, а я даже не подумал…

Разве Самир в ночь, когда случился пожар, не терзался той же мыслью? Разве не винил себя?

Помолчав, Юсуф продолжил:

– Отец в конце концов потерял всякую надежду и снова женился. Со мной он после этого почти не говорил. Он выбросил все вещи матери: ее курты, бурки, сурьму, браслеты, даже иттары… Он как будто хотел избавиться от малейшего напоминания о ней. Наверно, ему было больно вспоминать, вот он и хотел оставить все позади. Но я не смог забыть мать и все эти годы хранил память о ней в своем сердце.

Он погладил флакон духов.

– И вот сегодня, стоило мне только встретить этот аромат, как я снова вернулся в детство, и мама снова со мной. Я столько всего потерял, и вдруг все это вернулось ко мне совершенно неожиданно. Сама судьба свела нас с вами.

Самир кивнул, у него невольно вырвалось:

– А что же наш парфюмерный магазин?

– Снесли. Вместе с половиной рынка, – на одном дыхании выпалил Юсуф.

Он продолжал рассказывать: о гнетущей атмосфере комендантского часа, висевшей над городом неделями, о карточках на продукты, о школах, приспособленных под лагеря беженцев, о поездах, привозивших трупы после погромов, о мародерах, грабивших оставленные дома, – все это сделало прежний Лахор неузнаваемым. К середине октября процесс разделения страны завершился, люди так или иначе смирились, и одна нация официально разделилась на две.

Юсуф печально улыбнулся:

– Кроме исчезновения матери я помню и кое-что еще. Так, обыденные вещи, которые врезались в память. В то время у меня не было друзей среди индусов или сикхов, хотя мы все и жили на одной улице. Но в праздник света Дивали их дома освещались множеством глиняных плошек-светильников, мерцавших как светлячки. И вот это чудесное зрелище я никогда не забуду! А ведь после всего произошедшего ниши в этих домах так и остались пустовать… – Он не договорил: его голос замер, растворившись в воздухе. Между тем день уже начал клониться к вечеру.

Раздел страны стал своего рода обоюдоострым мечом: одной стороной он прошелся по Юсуфу, другой стороной ранил Самира. Весь последующий час Самир рассказывал свою историю: о жизни и о смерти, начав с создания духов «Амрит» и закончив пожаром в Шах-Алми. И вновь установилась тишина, прерываемая лишь шелестом листьев у них над головами.

– Кади йаданди хей, вы когда-нибудь вспоминаете Лахор? – спросил Юсуф Самира.

Самир, повернувшись к своему новому знакомому, кивнул:

– Можно уехать из родного города насовсем, а все равно он останется с тобой. Потом долгие годы мне казалось, будто реальность ускользает от меня, утекает между пальцев: у меня не было ощущения твердой почвы под ногами, я не чувствовал неба над головой… – Самир с трудом удерживался от того, чтобы не выложить все как было. – Какое-то время я был женат. Леа, ее звали Леа. Теперь-то я знаю: еще тогда она поняла, что со мной что-то не так – я стремился и до сих пор стремлюсь к тому, чего больше нет и что невозможно вернуть.

– Вы о своей семье? – спросил Юсуф; пламя пожара все еще отчетливо стояло у него перед глазами.

– Да, о семье и… – Он остановился, полез в портмоне и что-то достал из потайного отделения.

Юсуф взял протянутую черно-белую фотографию, какие вклеивают в паспорт, положил на ладонь и долго смотрел на нее.

– Это Фирдаус, – тихо пояснил Самир. – Ее зовут Фирдаус Хан.

– А где она сейчас? В Лахоре?

Самир пожал плечами.

– Не знаю…

– И вы не пробовали разыскать ее, не узнавали: может, она ищет вас?

Парфюмер покачал головой. Он рассказал о своих последних часах в Лахоре. О дупатте, слезах, расставании, горечи. Это было так давно, а Самир как сейчас чувствовал жар пепла на коже, боль от предательства в сердце.

– Мы расстались при таких обстоятельствах, Юсуф-бхай… Словом, вряд ли она разыскивает меня. А у меня едва ли достанет смелости искать ее. Да и смешно мне, старику, после стольких-то лет еще на что-то надеяться. Мнить, будто меня помнят. Будто я нужен. Будто, невзирая на то, сколько времени пролетело – дни, месяцы, годы, – обо мне все еще думают. От таких мыслей становится тоскливо.

– Но ведь это любовь, – возражал Юсуф. – Это любовь.

Самир судорожно вздохнул.

– Скажите лучше, Юсуф-бхай, каллиграфы еще преподают при мечети Вазир-Хана?

– Нет, и уже давно. А почему вы спросили?

– Она… – начал Самир и осекся. – Да нет, неважно, я лишь хотел узнать, как там мой устад-сахиб: когда-то он преподавал в одном из классов.

Больше Самир ничего не сказал, но Юсуфу и этого оказалось достаточно – вот она, ниточка, ведущая к разгадке.

Стемнело; Юсуф глянул на часы. Скоро вернется с работы его дочь, у которой он остановился погостить, а к ней добираться на метро аж на правый берег Сены. Юсуф предложил Самиру:

– Пойдемте?

Самир согласно кивнул; внезапно налетевший порыв ветра взметнул ворох листьев, швырнув их прямо им под ноги. Самир засмеялся и, вставая со скамейки, ухватил несколько листьев. Листьев той самой восхитительной окраски, какая бывает в конце лета и начале осени: зеленовато-желтых с акварельными мазками оранжевого. Самир повертел лист, разглядывая его. Он был из пяти долей с тремя заметными прожилками. Не надеясь на запах, Самир тем не менее по привычке поднес лист к носу – лист и в самом деле ничем не пах.

– У Фирдаус было увлечение: она собирала и засушивала листья. Не цветы, нет, только листья; я же ни разу и не поинтересовался, почему так. Когда я приехал во Францию, долгое время представлял, как гибну в огне вместе со всей семьей, как мой прах смешивается с землей Лахора и однажды, почем знать, я возрождаюсь в образе стебля или корня, а может, листа. Попадаю в ее коллекцию и оказываюсь обласкан ее вниманием.

Оба застегнули пальто и плотнее укутали шею шарфом. Юсуф наклонился и выбрал из лежавших на земле листьев самый красивый. Тайком от Самира он стер с него грязь и капельки воды и аккуратно поместил во внутренний карман пальто. Лист отправится с ним обратно в Лахор, где сыграет отведенную для него роль.

В тот вечер, когда дед вернулся – по дороге он захватил суп с клецками, дымящийся ароматный рис и курятину с листьями пак-чой, – Анук почувствовала, что он сильно переменился. В продолжение всего ужина она глядела на деда и не узнавала. Не в силах терпеть дольше, она решительно отставила от себя тарелку.

– Все-таки, что это был за язык? Откуда ты вообще, деда?

За те семнадцать лет, что Анук успела прожить на свете, она никогда еще не попадала в ситуацию более странную, чем сейчас: она спрашивала о том, что ей давно полагалось знать. «Откуда ты вообще?» – Анук просто спросила деда, а прозвучало так, будто она обвиняет его. Но дед, выбирая с тарелки последние зернышки риса, на это только улыбнулся:

– Завтра. Тебе многое предстоит узнать, ma chérie, но подождем до завтра.

Когда наутро Анук проснулась, дед уже ждал ее. В тщательно отутюженных брюках и добротном, плотной вязки кардигане он сидел за столом в гостиной с чашкой чаю для себя и свежезаваренным кофе для нее. Еще не совсем проснувшаяся, Анук налила себе кофе и заколола волосы. Ее внимание привлекла тонкая книжица, которую дед положил на стол. Это был географический атлас, раскрытый на Азии.

– Вот, – Самир ткнул в едва заметную точку посреди огромного массива суши. – Здесь я и родился.

Анук наклонилась поближе и проследила за кончиком его пальца, найдя город Лахор.

– Так ты из Пакистана? Выходит, мы пакистанцы?! Но ведь магазин называется…

Она ничего не знала, и та непосредственность, с какой она спросила, немного ранила Самира.

– Что ты, голубушка, вовсе нет. Я – индиец, – поправил он ее. – Je suis indien[156].

Она наморщила лоб, соображая.

– Так мы что… из Индии?

– Видишь ли, в той Индии, которая существует сейчас, я жил всего лишь несколько месяцев. – Самир откинулся на стуле и помолчал. Потом продолжил: – Вообще-то можно сказать, что я и индиец, и пакистанец, я из тех времен, когда обе страны были одной – Индостаном. Так что я из Индостана. Но прежде всего – из Лахора, так называется мой город.

В то утро Самир Видж рассказал внучке о временах, когда две земли были одной, когда не существовало ни республики, ни демократии, а была одна лишь колония. Рассказал о торговле шелком, о болезни, что унесла его бабушку, о реке Рави и запахе муссона, о рынке Анаркали и парфюмерном магазине, а еще – о своей семье. Рассказал о временах, когда земля, на которой живешь, была важнее бога, которому молишься. Рассказал о своем бегстве: сначала в Дели, потом в Бомбей, о данном себе зароке никогда не возвращаться в Лахор, о переезде через океаны и об эмиграции во Францию.

– Знаешь, я столько лет вспоминаю прошлое… гораздо дольше, чем я в нем жил, – заключил он.

– И тебе никогда не хотелось вернуться? – выпалила Анук.

– Вряд ли там найдется место для такого, как я, кто не принял раздел Индостана. Я ведь теперь и не индиец, и не пакистанец. По мне так лучше покинуть обе страны, чем жить наполовину в одной из них. Видишь ли, можно отвергнуть одного человека или даже нескольких, но когда отвергаешь собственную страну… это трудно понять. Почва отвергает, воздух изгоняет… А раз уж сами природные стихии отказываются от тебя, понимаешь, что ты здесь незваный гость. Я вынужден был покинуть собственный дом, и каждый день мысли об этом не дают покоя, гнетут, порой прямо-таки давят. Но мне, изгнаннику добровольному, выбравшему изгнание осознанно, пришлось научиться с этим жить, цепляясь за то, что у меня осталось.

Он потянулся и взял руку внучки в свою.

– Парфюмерное дело для меня единственный способ вести нормальную жизнь, – продолжал он, – и это единственное, что связывает меня с Лахором.

– Ты когда-нибудь говорил об этом с мамой? – шепотом спросила Анук.

Софи. Софи с карими, как у матери, глазами, с парижским выговором, его маленькая помощница в магазине, робко стоящая на пороге его мира. Софи, которую он держит от себя на расстоянии.

– Нет, – медленно, с сожалением проговорил он. – Она никогда не спрашивала, ну а я не считал нужным начинать разговор первым.

Он посмотрел внучке в глаза, зная, отлично понимая: тайны, которые поверяешь другому, меняют его отношение к тебе, и сегодняшний день изменит их обоих. И он заговорил не торопясь, тщательно подбирая слова, обдумывая их. Едва ли ему было что сказать в свое оправдание, однако приходилось смотреть правде в глаза.

– Когда я был молод, мне трудно было разобраться с тем, что происходило в моей жизни, казалось, я должен сделать выбор: жить в настоящем или жить в прошлом. Трудно начинать все сначала в незнакомой стране, еще труднее – растить дочь, которая, к несчастью, унаследует и непростое прошлое отца.

Они все сидели в затянувшемся молчании; в комнате, пропахшей ароматом кофе, лучи бледного зимнего солнца падали на пол. Горечь потери выжигала, но лишь изнутри, снаружи это было незаметно. И не существовало никакого способа излечения, никакого срока, отведенного для траура, никаких границ. И неважно, о ком горюешь: о родных ли местах или о родном человеке: приходилось преодолевать эту боль, стиснув зубы.

– Почему же тогда сейчас? Почему мне? – спросила она. – Почему ты рассказываешь все это мне?

Самир смотрел, как внучка задумчиво водит пальцем по твердо прочерченной на карте линии Рэдклиффа, разделявшей Индию и Пакистан.

– Потому что все, о чем я еще помню, теперь и твое. Настало время.

На следующий день он снова дожидался ее. Он не все рассказал вчера: многие тайны еще оставались нераскрытыми. Анук стала для Самира тем человеком, которым Самир был для Вивека: она вернет его к жизни во всей ее полноте. В это утро кофе не было, однако Самир стоял у плиты и подогревал в кастрюльке молоко. На разделочном столе лежали несколько разрезанных, с вынутой косточкой фиников: жирные, мясистые, клейкие внутри. Когда появилась Анук, он бросил половинки фиников в подогретое, с пенкой молоко, размешал, чтобы молоко стало сладким, и протянул стакан внучке. Та состроила недовольную мину.

– Ишь ты! А вот мне мама часто готовила такое. Кхаджур-дудх, финики в молоке, – сказал дед.

При первом же упоминании прабабушки Анук отбросила всякие капризы. «Савитри», – повторила она про себя, растягивая слово. «Са-ави-итри-и». Протяжное «а», глухое «т» и раскатистое «р» на конце. Дед рассказал внучке, какая она была из себя. Савитри, дочь лекаря, владела знаниями о целебных свойствах трав: сандал снимает напряжение, лимонное масло хорошо при вздувшихся венах, жасмин лечит кожные заболевания, вытяжка из ноготков заживляет раны, ну а роза… роза врачует душу. Само имя, Савитри, означало «луч света». Вчера вечером Анук в библиотеке листала словарь санскрита и нашла его.

– Слушай, деда, а расскажи еще про Лахор… про дом, про улицы… в общем, про город. – Она отпила из стакана подслащенное, с пенкой молоко.

– «Нану», ты можешь называть меня «нану». Так у меня на родине обращаются к деду по материнской линии.

– На-ану-у, – старательно выговаривала Анук за дедом.

– Лахор… – произнес дед, откидываясь. – О чем же тебе рассказать… Разве что о том, что, когда мы были маленькими, и подумать не могли, что2 придется пережить нашему городу. Лахор – древний город, его история соткана из сказок, мифов, легенд. В нем, как в любом городе столь почтенного возраста, настоящее тесно переплетается с прошлым. Лахор каких только влияний на себе не испытал, кто только в нем не жил: индусы, мусульмане, сикхи, афганцы, моголы, персы, англичане, и все это их наследие присутствует в нем одновременно. Во всем мире не найти ничего подобного.

Мечтательный голос деда перенес Анук в город его детства и юности, ставший теперь и ее городом – городом мечты. Давно уже не существовало его отчего дома, улицы, по которым он бегал мальчишкой, смело страшным пожаром 1947 года, даже остатки древних ворот, Шах-Алми Дарваза, наверняка сравняли с землей. Он произносил незнакомые слова; она их никогда не слышала, но с готовностью принимала, будто они звучали на ее родном языке: пхул – цветок, ласси – вспененное молоко, ам – манго, пьяз – лук, патанг – воздушный змей, куча – улица, иттар – аромат. Он говорил о местах, которые она и представить не могла: Мачи-Хата Базар, Папар-Манди Базар, Суа Базар, рассказывал о хакимах с Вачовали, описывал мавзолей танцовщицы по имени Анаркали, которая была погребена заживо, огромную крупнокалиберную пушку «Замзама», отлитую из переплавленных кастрюль и сковородок жителей Лахора, повозку танга и ее возницу, танга-валу, праздники Басант и Холи, Ид-ул-адха и Лохри. Время шло, один час сменялся другим, а ее дед все рассказывал и рассказывал, он словно ходячая энциклопедия мог рассказать все про город, о существовании которого она даже не подозревала. И теперь забрасывала деда вопросами.

Утро плавно перешло в день, а день так далеко ушел в прошлое, что в конце концов Анук почудилось, будто она уже в Лахоре. Ее удивило, с какой быстротой совершенно незнакомое место стало своим, как целые океаны оказалось возможным пересечь с помощью одних лишь слов и как она до обидного мало знала о своей собственной семье.

Вскоре Анук стала зачитываться книгами по истории Индии и Пакистана, этих сиамских близнецов, двух половинок единого целого, чьи дети рождались на одной и той же земле под одним и тем же небом, вместе пережив двести лет рабства и британского правления. И все для чего? Чтобы их грудь рассекли надвое? В результате раздела страны индусы и сикхи перебрались в Индию, а мусульмане – в Пакистан; Индия стала светским государством, Пакистан – религиозным, исповедующим ислам. Для деда лишиться Лахора значило лишиться сердца, легких… всего того, что поддерживает в человеке жизнь. Со времени раздела между Индией и Пакистаном произошло четыре военных столкновения, они с тех пор существовали как зеркальные отражения друг друга: с общей историей, но и с общей ненавистью. Представительный незнакомец, который невольно подтолкнул ее деда к воспоминаниям, был пакистанцем, но, если бы Анук этого не знала, ни за что не догадалась бы: внешне они ничем не отличались.

Анук, читая в книгах об угнетении индийцев во время иностранного владычества, стыдилась собственного происхождения. Пусть со стороны матери она на четверть индианка и на четверть француженка, со стороны отца она наполовину англичанка: выходило, что в ней сошлись обе стороны колониального прошлого.

Софи в ее зрелые годы больше всего радовала та тесная связь, что установилась между отцом и дочерью: они нашли общий язык, занимаясь парфюмерным делом. Раз в месяц она садилась в Лондоне на поезд до Парижа и, приехав к отцу, наблюдала, как ее Анук учится всему тому, чего она, Софи, к сожалению, так и не постигла. Но только когда ей стукнуло пятьдесят, отец поделился с ней самым сокровенным в своей жизни.

День, когда ему исполнилось семьдесят восемь, выпал на выходной; парфюмер привел дочь и внучку в лабораторию. Одну за другой Самир разворачивал перед ними семейные реликвии, которые хранил многие годы: сломанный браслет Савитри, обугленную книгу Сома Натха, кусочек перил от особняка «Видж Бхаван», выстоявший в огне, пригоршню фамильных драгоценностей. Все это он передал своим наследницам. Лишь коричневую дупатту и фотографию Фирдаус сохранил до поры до времени в тайне. Рассказать о ней он еще не успел.

Софи держала отца за руку; Анук, подойдя к старинным вещицам, нежно поглаживала каждую. Она наклонилась, чтобы понюхать их, – а как иначе, ведь она все пробовала на запах, – и пожалела, что не отличалась любознательностью в детстве, не расспросила деда о том незнакомом языке сразу же, как только услышала, не поинтересовалась, отчего это дед говорит с забавным акцентом, почему такой смуглый, почему у него такие глаза, не полюбопытствовала, откуда он берет вдохновение, создавая духи, где его родная земля… Иначе сейчас она знала бы гораздо больше. Уткнувшись матери в плечо, она всплакнула – по тем, кого никогда в жизни не видела, но чьи истории теперь бережно хранила…

Прапрадед Сом Натх, любивший свою Лилу, от которой всегда веяло сандалом и которая слишком рано ушла из жизни. Прадед Мохан, неразговорчивый, но мудрый, и его Савитри, названная в честь солнца, мастерица готовить горячее молоко с финиками. Старший брат Мохана, Вивек, от которого она и унаследовала тонкое чутье, он первым в роду занялся парфюмерным делом. Все они – часть ее, а она – часть их.

– А знаешь ли ты, откуда это имя – Анук? – спросил отец Софи.

Она помотала головой, и он поведал им историю любви, величайшую из всех, какие только знал: историю Вивека и его Амбретты. Тот факт, что дочь благодаря своему имени оказалась причастна к этой истории, тронул Софи до глубины души.

Самир показал дочери и внучке свадебную фотографию дяди и тети. Софи поднесла ее ближе, рассматривая; она задумчиво водила пальцем по контурам их радостных лиц.

– Как ты узнал о ней? – поинтересовалась она.

– От человека, которого уже не было в живых, – сказал он. – Мертвый поведал мне о мертвом.

И он достал записные книжки, в которых было все: невзгоды войны, позор дезертирства, рассказы о Грасе и невыносимая боль утраты.

– Вот почему ты выбрал Францию… – вслух размышляла Софи, – вот почему поселился в Грасе.

– Я знал, что в Грасе, хоть он и далеко от Лахора, я буду чувствовать себя как дома, – признался он.

Софи ничего не знала о Великой войне, а уж об индостанцах, принимавших в ней участие, и подавно. И тот факт, что она потомок того, кто, в свою очередь, был потомком солдата, ставшего парфюмером, вызвал у нее массу вопросов, причем самых невероятных. Повернув свадебную фотографию, на обороте она прочитала: Ambrette & Vivek Vij, 13 Avril 1918. Grasse, France[157]. Тот самый Вивек, старший брат Мохана, чье лицо она запомнила по черно-белой фотографии 1937 года, висевшей в парфюмерном магазине. Но на этой фотографии, снятой двадцатью годами ранее, он был гораздо моложе и сильно смахивал на ее отца, Самира Виджа.

– А как ты думаешь, нану, зачем он вел эти дневники? – спросила Анук, окидывая взглядом внушительную стопку записных книжек. Она листала страницы с выцветшими записями, водя по очертаниям незнакомых слов. Язык был ей недоступен, но так будет не всегда. Впоследствии Анук еще многому научится.

– Не знаю, путтар, я сам задавался этим вопросом, и не раз. Почему он пошел добровольцем? Почему писал в записных книжках? Может, так он вел счет дням? Или же, раз доверив пережитое бумаге, надеялся впоследствии все забыть? Может, считал, что выполняет свой долг как свидетеля истории, непосредственного участника известных сражений? А может, думал сохранить воспоминания для потомков… Кто знает… Но от дяди я научился многому – как при его жизни, так и после его смерти, – к примеру, он наставлял меня, говоря, что время и обстоятельства вынуждают проживать разные жизни, иногда одновременно, иногда даже помимо нашей на то воли. Видишь ли, он умер, унеся с собой так много тайн!.. Лишь по чистой случайности я наткнулся на эти записные книжки и узнал дядю с совершенно другой стороны, которую он скрывал или предпочел забыть. Из его записных книжек мне открылось такое, чем сам он едва ли поделился бы.

Встретившись взглядом с внучкой, Самир сглотнул подступивший к горлу комок.

– Но я поступлю иначе. Я хочу сам рассказать о себе, своими словами, рассказать тем, кто мне дорог.

– Ну-ка, Айяз, смотри внимательно, как я сжимаю калам пальцами, как двигаю рукой по бумаге, – учила Фирдаус соседского мальчика тринадцати лет, совсем недавно поступившего к ней в обучение. Она поправила съехавшую дупатту, заткнув края за уши, и взялась за бамбуковую палочку калама, обхватив ее большим и указательным пальцами и придерживая средним. Обмакнула в блюдце с черными как сажа чернилами и написала образец из нескольких букв алфавита. Потом передала лист мальчику и показала, как с помощью кончика калама проверить пропорции каждой буквы.

– Важно неукоснительно придерживаться правил написания, их должен соблюдать каждый кхаттат, особенно начинающий. Видишь, в букве алиф умещается три кончика, в букве бе – одиннадцать кончиков и так далее… на эк кат зьяда, на эк кат кам, ни сантиметром больше тут, ни сантиметром больше там. Если не усвоишь это как следует, не выйдет из тебя кхаттата. И что я тогда скажу твоим родителям, а?

Она выложила перед юным Айязом толстый том о чистописании букв алфавита, составленный в четырнадцатом веке Миром Али Табрези; увесистый фолиант опустился на стол с глухим шлепком. Табрези, главный писарь, известный как Кодват-ал-Коттаб, стал родоначальником изящного стиля письма насталик, в котором сочетались элементы более ранних стилей, называемых «нашк» и «талик». В результате буквы, заглубленные и крючкообразные, будто плыли по странице. Новый стиль завоевал огромную популярность.

– Джи, устани-сахиба. – Почтительно опустив глаза, Айяз взял книгу и начал прописывать буквы.

Устани – так обращались к Фирдаус ученики. Поскольку отец ее звался устад-сахиб, то после его смерти Фирдаус, которая по примеру отца тоже взялась преподавать, стала устани-сахиба. Недавно каллиграфические классы при мечети Вазир-Хана закрыли, и Фирдаус продолжила преподавать у себя дома, в бейтхаке. Это был единственный способ сохранить перешедшее к ней наследие, и она решила не сдаваться, она не могла допустить, чтобы такое изящное, сокровенное искусство оказалось предано забвению.

Женщина-каллиграф была явлением редким, ученицы попадались еще реже, поэтому с годами Фирдаус стала прикладывать особые усилия к тому, чтобы набирать в обучение девочек: тех, кто подавал надежды, но не владел техникой и не получал должного внимания и образования. Как в свое время взращивал в ней каллиграфа ее отец, так и она преподавала своим ученикам основы техники письма и развивала в них мастерство. Теперь, когда ей было уже семьдесят шесть, к ней приходили по выходным пятеро: трое мальчиков и две девочки.

– Устани-сахиба, – позвала ее сидевшая возле окна десятилетняя Нури; она отложила свою деревянную дощечку в сторону. – Насталик кьясабсе асан хей? – Она спросила про стиль Табрези: легче ли он по сравнению с другими? Ей очень хотелось научиться ему.

– Уф бадмаш, ничто не дается легко, кучх асан нахи хей! За работу, дети, все за работу!

Ученики снова принялись выводить буквы, а она усмехнулась про себя. В комнате фоном едва слышно играл старенький радиоприемник, который так нравился отцу: в свое время он принес его из магазина иттаров в Анаркали после того самого пожара.

Занятия с учениками и хлопоты по дому отнимали почти все время, и Фирдаус не успевала писать сама. Время от времени она начинала работу – венок из листьев, мотив сада, строку, выведенную на Золотой мечети, или рисунок по памяти, – усердно растирая краски и оттачивая каламы. Но очень скоро что-нибудь ее да отвлекало: то пора готовить обед, то надо развесить белье, то проверить работы учеников, то глянуть эссе, написанные внуком… Самиру исполнилось двадцать, он поступил на факультет журналистики Университета Лахора. Жизнь ее клонилась к закату, ее мир становился все теснее и ограничивался теперь только ими двумя: бабушкой и внуком, с одинаковыми фисташково-зелеными глазами и пристрастием к искусству и поэзии.

Самир вышел из своей комнаты и заглянул в бейтхак; бабушка и ученики одновременно приветствовали его.

– Ва-алейкум-салам, ва-алейкум-салам, – весело откликнулся он и, уже обращаясь к бабушке, сказал:

– Нани-джан, я в библиотеку.

– Куда ты, сегодня же выходной! – Она досадливо поморщилась. – Может, останешься? Я приготовлю на завтрак лепешки алу-паратха.

Самир расхохотался. Он бы с превеликим удовольствием остался на бабушкины лепешки, съел бы все без остатка, но вот-вот начнутся выпускные экзамены второго курса.

– Я скоро приду, до полудня обернусь, кхуда хафиз.

– Бета, сынок, ты уж не задерживайся там, – крикнула ему вдогонку Фирдаус. – А то он обещал прийти сегодня после обеда.

В три часа дня Юсуф Ахмед вышел из дому в Гулберге, фешенебельном районе, и поехал через весь Лахор в Старый город. Его водитель остановил машину перед Делийскими воротами: он будет ждать его здесь, по узким улочкам машине не проехать. И вот Юсуф – в руке бумажка с адресом, в кармане засушенный лист – взобрался на повозку рикши и поехал к Золотой мечети. Вокруг гудел Дабби Базар. Хотя стоял всего-навсего март – задувал свежий весенний ветерок, цветки красного шелкового дерева только-только раскрывали лепестки, – на лбу пожилого господина выступила испарина.

С тех пор как Юсуф Ахмед вернулся из Парижа осенью, он занялся поисками женщины по имени Фирдаус и искал все это время не переставая. Он не располагал никакими деталями, знал только, что она должна быть примерно того же возраста, что и Самир, и как-то связана с каллиграфическими классами при мечети Вазир-Хана. Стараясь не привлекать к себе особого внимания, Юсуф расспрашивал людей в округе, но все его усилия ни к чему не приводили. Однако две недели назад старик девяноста семи лет, отец его старинного приятеля, однокашника, когда-то известный издатель литературы на урду, признался, что ему хорошо знакомо это имя – Фирдаус Хан.

Он знавал девочку, которую отец обучал художественному оформлению рукописных книг; она трудилась вместе с отцом в его классе. В то время женщина в мире каллиграфии, принадлежащем мужчинам, была редкостью. Юсуф узнал, что отец Фирдаус слыл известным кхаттатом: переписанные им манускрипты на выделанной вручную и пропитанной ароматами бумаге пользовались широкой известностью среди частых посетителей мечети Вазир-Хана; это было еще до раздела страны. Едва Юсуф об этом услышал, сразу понял – это она, та самая женщина.

И спустя две недели, во второй половине дня, Юсуф ехал к Фирдаус Хан домой под предлогом реставрации одной рукописи. «Вот раньше, – делился с ним воспоминаниями старый издатель, – были времена… Ценилось мастерство и подлинное искусство. Краски Фирдаус Хан были восхитительны: синий превосходил синеву неба, серебристый сверкал ярче звезд, золотой изливал тепло, как солнечный свет, а темно-синий соперничал с океанскими глубинами. Да, раньше были времена…»

Юсуф прикрыл глаза и вспомнил Самира Виджа у фонтана Медичи: держа фотокарточку в руке, он откровенно рассказывает ему о своих чувствах. Вот бы это оказалась та самая Фирдаус!

Рикша остановился у Золотой мечети; Юсуф Ахмед расплатился с ним и сошел. Он стал расспрашивать прохожих, где тут жил устад-сахиб, и ему указали на двухэтажный дом по ту сторону улицы. Юсуф отряхнул на себе курту, разглаживая складки, подошел к двери и, собравшись с духом, нажал на звонок.

Когда зазвенел дверной звонок, Самир Хан возился в чулане на крыше: он собирал в корзины старую, ненужную одежду, которую бабушка решила отдать нуждающимся. Фирдаус была занята на кухне, она вручную вымешивала в глубокой миске нутовую муку с водой и приправами, собираясь готовить пакору. Порезанные тонкими ломтиками овощи лежали на разделочном столе: их полагалось окунать в смесь и выкладывать на сковороду. На плите стоял чайник с водой для чая; приготовленные пучок тулси, горсть кардамона и имбирь наполняли всю кухню пряными ароматами.

Фирдаус бросила взгляд на часы: что-то гость рано, на целую четверть часа. Не в обычае пакистанцев приходить заблаговременно.

Она позвала внука, но едва ли он мог ее услышать посреди гомона, доносившегося с соседнего рынка. Споласкивая руки, она крикнула еще раз; внук не отзывался. Вздохнув, она вышла на балкон и глянула вниз. Там стоял он, незнакомец.

– Ас-салам-алейкум, – поздоровалась она с балкона, и он поднял голову, прикрывая глаза ладонью.

Стоя против солнца, он едва ее видел. Какого цвета у нее глаза, фисташкового? Может, в руке у нее калам?

– Ва-алейкум-салам, – ответил он и на мгновение запнулся, не зная, как обратиться к ней. Но не успел и рта раскрыть, как она пригласила его:

– Пожалуйста, входите.

Хотя ей и неудобно было принимать незнакомого человека одной, все же она не могла держать его внизу на жаре, тем более что о встрече этой просил один уважаемый человек. На прошлой неделе позвонил старинный приятель ее отца, издатель, которого она знала с самого детства, едва научившись держать в руке калам. Слабым старческим голосом он заговорил с ней об одной старинной рукописи, которая нуждается в реставрации, и из почтения к нему Фирдаус решила взглянуть на нее. Обычай предписывал принять гостя в каллиграфическом классе, но, поскольку класса больше не существовало, она согласилась на встречу у себя дома, в присутствии внука. А тут Самир так некстати куда-то запропастился.

Проходя по коридору и мельком глянув в зеркало на свое отражение, Фирдаус спрятала выбившиеся пряди волос под дупатту и накинула объемную шаль, укрывшую ее с головы до пят.

Фирдаус открыла дверь, и Юсуф тут же понял: да, перед ним та самая женщина с фотографии, только гораздо старше. Сходство такое поразительное, что он едва не вскрикнул от удивления. На женщине был светло-зеленый сальвар-камиз, голову покрывала белая дупатта. Легкие морщинки только украшали ее лицо, на подбородке отчетливо темнела родинка, в носу поблескивала бриллиантом сережка-гвоздик. Она не пользовалась никакой косметикой, даже глаза сурьмой не подвела. Юсуф перевел взгляд на ее руку: обручального кольца не было. Неужели она так и не вышла замуж?

В воздухе приятно пахло: нутовая мука и кориандр, сдобренный приправами картофель с луком. Скромно опустив глаза, она провела его в бейтхак; только он, представившись, начал говорить, как послышались шаги.

– Мы здесь! Я все звала тебя, а ты не слышал. – Фирдаус отпустило напряжение, она улыбнулась Юсуфу. – Это мой внук, он был наверху, в чулане.

Юсуф кивнул, улыбаясь в ответ. «Значит, она все-таки вышла замуж».

– Мафкарейннани-джан, пришлось повозиться, пока управился со всеми корзинами.

В комнату, отряхивая запачканные руки, весь в пыли вошел высокий молодой человек. Разрез и цвет его глаз явно свидетельствовали о его родстве с бабушкой. На носу высыпали едва заметные светлые веснушки, длинноватые каштановые волосы местами непослушно торчали. Взяв полотенце с кухни, он вытер руки и отряхнулся, после чего приветствовал гостя.

– Самир-бета… – начала было Фирдаус, представляя ему незнакомца, но не успела договорить.

– С-Самир?.. – вырвалось у Юсуфа. Он чуть подался вперед, округлив глаза от удивления; все его внимание теперь было приковано к молодому человеку. – Так вас… зовут… Самир?! – спросил он, выделяя каждое слово.

– Да, так и есть, – утвердительно кивнул молодой человек, смущенный экзальтированными манерами незнакомца.

Фирдаус беспокойно заерзала в кресле. Ей сказали, что речь пойдет о рукописи, а незнакомец ничего с собой не принес. Испытывая неловкость, она собиралась уже попрощаться с ним.

– Значит, Самир… – уточнил Юсуф, переводя взгляд на сидевшую рядом пожилую женщину.

Тут Фирдаус осенила догадка: да ведь этому человеку все известно! Это было ясно из его тона, из того, как он со значением произнес имя «Самир». «Так, значит, ему все известно». Она не понимала, что происходит и как это возможно, но сердце подсказывало ей: они имеют в виду одного и того же человека. «Ее Самира». Внезапно извинившись, она резко встала и вышла заняться чаем и пакорами.

Никогда еще вечер не проходил так необычно: чай остался без внимания, к остывшим пакорам тоже никто не притронулся, а на столике появились два предмета.

Первым оказался полностью высушенный остроконечный лист идеальной формы. Незнакомец извлек его из переднего кармана своей курты и передал бабушке Самира. Фирдаус с удивлением – хотя внук ее удивился куда как больше – приняла лист, как принимают благословение от всевышнего в праздник Ид-ул-адха. Лист покоился у нее на ладонях, сложенных лодочкой, как сокровище.

– Это… из Парижа. В вашу коллекцию.

Озадаченный Самир повернулся к бабушке. Он готов был расхохотаться, до того абсурдной казалась ему ситуация, но впервые не смог разобрать выражение ее лица. На мгновение оно – со всеми морщинками, складками кожи, блеском глаз – изменилось, сильно помолодело, она стала такой, какой была, когда внука и на свете-то еще не существовало. На долю секунды ему показалось, что это не та родная бабушка, которая вырастила его, а совсем незнакомый человек.

Затем появился сложенный листок бумаги. Юсуф многозначительно положил его на столик, и, когда Фирдаус взяла его и развернула, в комнате установилась оглушительная, звенящая тишина, слышно было жужжание пролетавшей мимо мухи. Чуть подождав, незнакомец кашлянул, нерешительно прерывая молчание.

– Апа[158], – произнес он чуть слышно, – если вы его ищете, то найдете по этому адресу.

Одна неделя сменялась другой, а Фирдаус ни на секунду не расставалась с загадочным клочком бумаги, даже когда укладывалась спать, крепко завязывала его в конец дупатты. Она оберегала его так же отчаянно, с такой же решимостью, с какой все эти годы оберегала Самира. Внук не раз пытался расспросить бабушку об этой бумаге, но она отвечала неопределенно, фразы повисали в воздухе без начала и без конца: она было принималась говорить, но тут же умолкала, ничего толком не сказав. Порой он заставал ее плачущей, но она даже не замечала своих слез, они просто катились по лицу. А то вдруг наряжалась – ярко-синий, морская волна, небесная лазурь, – как будто к ней возвращалась юность; расплетала косу, позволяя длинным волосам свободно струиться по спине; подводила глаза сурьмой. В такие дни внук чувствовал, что даже в разговоре с ним бабушка произносила его имя иначе, с непривычными интонациями, как будто имела в виду вовсе не его.

Самир все раздумывал, не сказать ли матери об изменениях в поведении бабушки. Или, может, разыскать того незнакомца да расспросить его: что он тогда имел в виду? Но почему-то ничего не предпринимал. Наверное, непривычное выражение глаз бабушки – в них были грусть, сожаление и в то же время восторг – останавливало его. Что бы это ни было, что бы тот визит ни значил, что бы с приходом незнакомца ни завершилось или, наоборот, началось, в свое время ему об этом расскажут. Он чувствовал.

Наступило лето; как-то раз Фирдаус проснулась с необычным желанием. Все утро она дожидалась, когда внук уйдет на занятия; заперев за ним дверь, прошла босиком через весь дом в свою спальню и села на пол. Теперь это стоило ей, хрупкой женщине семидесяти семи лет, немалых усилий, однако она медленно, держась за край кровати, опустилась и пошарила под ней. И нащупала – свидетельства прошедших лет. Вытащила и принялась рассматривать.

– Самир, Самир… Столько лет прошло, а ты по-прежнему здесь, – сказала она, обращаясь к коробке с его письмами и одновременно развязывая узелок дупатты, где хранилась сложенная бумага.

Она развернула листок. Надпись начиналась словами «Самир Видж», после чего шла вереница слов, которые она и прочитать-то не могла, а в конце было написано «Париж». Ей стало интересно, насколько же далеко это от Лахора.

– Париж, – произнесла она вслух, хотя прозвучало скорее «Пейрис»; и все же ей понравилось это слово на слух, понравилось, как заворачивается язык, пусть и неловко, обозначая то самое место, где находится он. Он жив, и он там.

Ее так ошеломил визит Юсуфа Ахмеда, что она даже не нашлась что спросить. И не узнала главное: какими судьбами Самир попал туда, как долго там живет? После ухода неожиданного гостя она еще долгое время сидела неподвижно, уставясь на сложенную бумажку в руках, не осознавая, что произошло, и не зная, как быть дальше. Только когда внук, подогрев остывший чай, предложил ей чашку, она очнулась.

И вот теперь, по прошествии многих месяцев со дня того визита, она сидела перед закрытой коробкой, в которой заключалась ее любовь, и собиралась с духом. Наконец одним быстрым движением сняла с коробки крышку, вынула наобум письмо и поспешила развернуть его, боясь, что передумает. Оно было написано осенью, в тот самый год, когда ей исполнилось пятнадцать.

Фирдаус остановилась. Как получается, что спустя столько лет слова Самира по-прежнему полны жизни? Они бегут справа налево через всю страницу, тщательно выведенные аккуратным почерком; когда она проводит кончиками пальцев по строчкам, чувствует, как каждая буква так и льнет к ней. Шин и каф разворачиваются, мягко касаясь ее руки, мим и нун пробегают по морщинкам на ее лице, напоминающая очертаниями традиционную лодку шикара буква бе оказывается между прядей ее волос, рассекая их, как рассекают, она слышала, лодки воды реки Джелам[159].

Дальше в письме шло описание аромата шафрана: землистого, с нотой кожи, напоминавшего о море. Потом он спрашивал ее:

И вот она уже состарилась, а моря так и не видала. И вообще если и знакомилась с новыми местами, то лишь благодаря разнообразным листьям из своей коллекции и текстам из рукописей, благодаря поэтическим строкам и рассказам: путников, а еще – Самира, который колесил со своим дядей по стране в поисках сырья для производства духов. Вот и все ее путешествия. Она сложила письмо, сунув его обратно в конверт, и тут ее взгляд упал на золотистый флакон с иттаром. Она потерла ногтем тонкую оплетку флакона, успевшую за столь долгое время окислиться. Подняв голову, с опаской принюхалась: ничем необычным в комнате не пахло. Нервничая, она откупорила флакон, выпуская порядком засидевшийся взаперти эликсир на свободу. И… все равно ничего, хотя и поднесла флакон к самому носу.

Пятьдесят девять лет назад, в ресторане «Стандарт», Самир рассказывал, что основой для этих духов послужила тубероза, раджнигандха. Она помнила выражение его лица, когда он дарил ей этот изысканный флакон, помнила, как он сник, когда она, приняв из его рук подарок, отставила его в сторону. Впрочем, она ведь и не могла оценить аромат по достоинству. По крайней мере так, как это было доступно любому другому. Пятьдесят семь лет назад именно этот иттар, когда она попробовала его на себе, сделал ее такой притягательной для мужа, но и тогда она не почувствовала ничего.

Фирдаус нанесла крошечную каплю себе на запястье и, глубоко дыша, начала втирать в кожу, мягко, нежно – так, как это делала ее мать. Но никакой сладости не почувствовала. Она снова вдохнула, глубже, пока на глазах от усилий не выступили слезы. Она не сдавалась: нанесла еще больше в области ключицы; нюхая, она согнула шею как можно ниже, едва не касаясь ключицы носом. Но… никакого аромата, только слезы, теперь уже капля за каплей. Она сбросила дупатту, оставив голову непокрытой: волосы разметались, спутавшись. Вытряхнув из флакона изрядное количество маслянистой жидкости, принялась втирать ее за ухом, после чего снова с усилием вдохнула. Все напрасно. Ни намека на то, что можно было бы описать как нечто приятное. Слезы текли по щекам ручьями. Она с нажимом втирала духи в ямочку на сгибе локтя, там, где ее когда-то поцеловал Самир. Сделала глубокий вдох, дыша нутром, живот весь подобрался. Куда она только не пробовала нанести духи: между пальцев, на лодыжку и на косточку сбоку, внизу затылка… Ничего и ничего, только слезы.

В приступе отчаяния Фирдаус вытряхнула на себя почти весь флакон – духи пропитали одежду, впитались даже в ее кожу. Но никакого Самира на донышке флакона не оказалось, впрочем, и в той жидкости, что она на себя вылила, – тоже. Обессилев, она повалилась на кровать рядом с раскрытой коробкой, крепко сжимая в кулаке флакон с иттаром.

Вечером, вернувшись из колледжа и отперев дверь, Самир Хан обнаружил, что в доме подозрительно тихо и пахнет чем-то приторно-сладким. Волна медового, мягкого и тягучего, подобно воску, аромата стекала по лестнице.

Озадаченный Самир вошел и окликнул бабушку:

– Ас-салам-алейкум, нани-джан!

Поднявшись по лестнице, постучал в дверь ее комнаты.

– Нани? – снова позвал он, уже беспокоясь.

Вдруг она упала и не может подняться; вдруг ей стало плохо… Тревога нарастала, и он постучал громче. Ответа не последовало, но запах явно доносился из ее комнаты. Прошло уже немало времени, а бабушка все не отвечала; тогда Самир открыл дверь и вошел – пахло в комнате как на плантациях туберозы. Бабушка лежала на полу возле изножья кровати, сброшенная дупатта валялась рядом. Глаза закрыты, как во сне, длинные седые волосы спутаны. Испугавшись, Самир ринулся к бабушке, подхватил ее щуплое тело и перенес на кровать, укрыв дупаттой. От нее сильно пахло, будто каждая клеточка ее пропиталась этим приторно-сладким запахом, и Самира чуть не стошнило.

– Нани-джан… Нани! – Он затряс ее.

Ее глаза медленно разлепились.

– Бета, ап а гайе, как прошел день? – спросила бабушка как ни в чем не бывало, будто ничего и не случилось.

Облегченно выдохнув, Самир оглядел комнату. На полу валялись в беспорядке коробка с письмами, старинный, в тонкой золотистой оплетке флакон духов и сложенная записка от недавнего посетителя.

– Что здесь произошло? – спросил он.

Улыбка медленно сошла с лица Фирдаус, она тяжело села в кровати и посмотрела внуку прямо в глаза.

– Видишь ли, – начала она, – я не была с тобой до конца откровенна.

Она начала с фактов: с того, в чем была уверена, с того, над чем не имела власти. Начала со времени, когда страну поделили надвое. Она рассказала о том, что помнила, начав с 1947 года: о беспорядках, смертях, пожаре и бегстве. Как это ни удивительно, но в свое время Самир спросил бабушку о том событии лишь однажды, учась в средних классах; тогда она не стала ничего говорить, сославшись на плохую память, и он принял ее слова на веру, больше не интересуясь. Теперь же, когда на него вывалился целый ворох воспоминаний, его охватило смятение: он не знал, как к этому отнестись.

Уже закатные лучи освещали комнату, но от летней жары все не было спасения. Убедившись, что с бабушкой все в порядке, Самир оставил ее ненадолго, сходив на кухню за двумя стаканами холодного лимонада, который они теперь потягивали.

– Понимаешь, когда я была много моложе, – начала бабушка, – на рынке Анаркали работал иттар-када, которым управляло семейство Видж, и они…

– Видж? – переспросил он, никогда прежде не слышавший этой фамилии.

– Индусы. Они были индусами.

– Ясно… – кивнул Самир.

Конечно, в школьном учебнике он кое-что читал об этом: немалой частью рынка Анаркали владели индусы и сикхи. Несмотря на запрет, они с друзьями брали в прокате пиратские видеокассеты с болливудскими фильмами, сто раз смотрели «Месть и закон» исключительно ради главного героя, которого играл Амитабх Баччан. Но среди его друзей и знакомых не было никого из индусов, и он плохо ориентировался в их именах.

– У той семьи был сын, чуть постарше меня, – продолжала бабушка.

В ней чувствовалась решимость, ее голос звучал уверенно, но в продолжение всего своего рассказа она ни разу не встретилась взглядом с внуком. Она понимала: то, что он услышит, наверняка повлияет на их отношения, а если даже и нет, в любом случае он будет воспринимать ее, свою бабушку, иначе. И все же… либо сейчас, либо никогда.

– Мы впервые встретились в 1938 году: что-то, какая-то непреодолимая сила потянула меня к нему. Я тогда оказалась в парфюмерном магазине, где продавали всевозможные духи, старинные и современные, и… там же был и он…

Она оборвала фразу на полуслове. Самир испытывал неловкость; он никак не мог решить, хочет ли услышать продолжение. Мысленно он подсчитал, сколько же бабушке тогда было.

– Девять! – в изумлении воскликнул он. – Тебе было всего девять?!

– Знаю-знаю… Но тогда и время было другое. Девушек выдавали замуж в двенадцать, тринадцать… Мне повезло, что отец, человек прогрессивных взглядов, дал мне образование, научил тому, чему женщин обучать не полагалось.

Самира поразило, с какой откровенностью и прямотой она говорила, ей будто бы важно было рассказать ему обо всем непременно сегодня.

– Следующие десять лет мы водили знакомство, – продолжала она.

Фирдаус тщательно подбирала слова, она говорила не торопясь, припоминая, как все было. Но у Самира в голове не укладывалось: как так «водить знакомство»?

– Но, нани, разве он не был индусом?

Самир ничего такого в свои слова не вкладывал, но вышло, будто он ушам своим не верил, будто хотел еще раз удостовериться, что бабушка не оговорилась.

– Да-да, знаю, – со смехом ответила она. Впервые с начала их разговора она непринужденно засмеялась. – Но видишь ли, бета, это не было написано у него на лбу. В мое время все было не так, как сейчас. Сам Лахор тогда был другим. Мусульмане, индусы, сикхи… у каждого была своя вера, но в конечном счете все были пенджабцами. Тогда религия еще не значила так много, это потом… все разом переменилось.

Внезапно ее голос посуровел:

– Вся его семья погибла во время массовых волнений, случившихся в лето перед разделом страны… все погибли в одну ночь, а он… он просто-напросто исчез… дело в том, что я заставила…

Бабушка говорила, но внук уже не слушал. В его голове теснились вопросы, и среди них – один, самый главный.

«Визит незнакомца. Сложенный лист бумаги. Таинственный „он“».

И внук спросил чуть слышно, едва ли не шепотом, его собственное имя теперь, казалось бы, ему уже не принадлежало:

– Его звали… Самир?

– Да.

Долгое время Самир не знал, как заговорить с бабушкой о своем тезке. Он старался быть деликатным в том, что касалось этой темы, как и всегда в отношениях с ней самой, и впервые за все время между ними возникло отчуждение. Что бы Самир ни делал – ел чапати за обедом, сидел вместе с остальными учениками на ее занятиях по выходным, склонялся с каламом в руках над листом бумаги, помогал на кухне, нарезая картофель и шинкуя кинзу, – он украдкой поглядывал на бабушку и все думал, как же ей жилось в Индостане до раздела страны. Он представлял ее девочкой: смеющейся, читающей книгу, расписывающей поля рукописей и… влюбленной. Чаще всего он представлял ее влюбленной.

От матери Самир знал, что бабушка была беззаветно предана своему мужу, который приходился ей двоюродным братом и умер еще до рождения его, Самира. Несколько лет назад мать показывала ему свои фотографии, на которых она снята ребенком вместе с родителями: они то улыбались застывшими улыбками, глядя в объектив, то баюкали ее, еще младенца, то позировали в саду на прогулке всей семьей. Они выглядели красивой парой, и мать не уставала повторять, до чего хорошо им жилось вместе. Но в самом ли деле бабушка чувствовала себя счастливой, задумывался теперь Самир. Да, она была его бабушкой. И ему неприятно было думать о ней как о молодой женщине, когда-то влюбленной в мужчину, который не был его дедом. Впрочем, имеет ли он право обижаться на то, что произошло еще до его рождения?

Когда он наконец решился заговорить с бабушкой, то просто попросил:

– Расскажи мне о нем, нани-джан.

Бабушка, кивнув, тут же отставила чашку с чаем. И сходила в свою комнату за коробкой с письмами. Оттуда же принесла, достав из шкафа, сотни и сотни рисунков. И положила их перед ним как драгоценное подношение. Глаза, уши, пальцы, лица, завитки волос и носы, много набросков его носа. Это был он, ее Самир.

Той же ночью в комнате Фирдаус дуновением летнего ветерка распахнуло деревянное окно.

– Самир, – прошептала она среди ночи, – это ты?

Она включила свет и поспешила к окну. Но там никого не было.

– Ты меня слышишь? – снова спросила она в ночной тишине.

Закрыв окно, медленно побрела к кровати и выключила свет. Комната вновь погрузилась в темноту, а она, едва коснулась головой подушки, дала волю слезам. Теперь Фирдаус знала, где он, знала, как немыслимо далеко отсюда, и все же беспомощно повторяла:

– Ты здесь? Ты меня слышишь?

Летом 2007 года Самир Видж предпринял поездку в Грас. Со стороны, может, это и не было так заметно, но все же возраст сказывался на нем, и он не хотел оставить этот мир, не навестив еще раз цветочные поля. Анук взялась было сопровождать его, предложила даже отвезти на машине, но Самир предпочел ехать поездом. Кивком он показал на свою трость, ясно давая понять, что она будет ему единственным спутником.

– Мне нужно побыть одному, – сказал он внучке, – наедине с Вивеком и Амбреттой.

К тому времени он уже намного пережил любого из членов своей семьи и, упоминая в разговоре Мохана, уже не называл его «баба», как не называл Савитри «ма», да и Вивек больше не был для него «тайя-джи». Все это осталось далеко в прошлом, они стали почти что вымышленными персонажами, призраками, с которыми он говорил и которых выслушивал, во сне и наяву.

Ту неделю, что дед был в отлучке, Анук вела дела в магазине, а свободное время проводила с друзьями. Друзья не понимали, почему в двадцать лет она все еще не съехала от деда. Она знала, что им это кажется странным, но не могла объяснить: откровенные рассказы деда о своем прошлом распахнули перед ней целый мир, к которому она теперь стремилась. Дед ей был нужен так же, как она была нужна деду.

Вечерами она по обыкновению пропадала в восточном отделе публичной библиотеки Мазарини. Вот уже два года как Анук была, наверное, самым прилежным ее читателем, она жадно хваталась за любую информацию, какая только находилась о Лахоре и разделе Индостана. Библиотекарь Паскаль, мужчина средних лет, лысый и в очках, обладатель обширной коллекции ярких галстуков-бабочек, заметил, что девушка появляется в библиотеке регулярно, изо дня в день. Заинтригованный тем, что юная ученица парфюмера приходит в библиотеку не ради книг по университетской программе, а из личного интереса, он время от времени расспрашивал, что это такое она читает.

Как раз на той неделе библиотекарь подошел к столику, за которым она сидела, и вполголоса пригласил ее пройти за стойку. Анук, любопытствуя, последовала за ним.

– Пару недель назад к нам пришло новое поступление, это дар одной франко-германской семьи, их предки в начале двадцатого века вели торговлю с Индией. Едва я увидел этот документ, тут же вспомнил о вас.

Он аккуратно снял архивную обложку, под которой обнаружилась прекрасная литография, размерами почти полметра на метр, напечатанная в ярких тонах коричневого, синего и черного. На ней была изображена река, а на ее берегу – город, представлявший собой прямоугольник с вписанной в него густой сетью улиц и переулков.

Анук склонилась к литографии и сделала глубокий вдох. Пахнуло чем-то землистым, а еще – затхлостью, так пахнут старые книги, и истлевшим от времени джутом. Несмотря на прошедшие годы, чернила превосходно сохранились – подушечками пальцев она чувствовала их выпуклые линии. Анук попыталась различить в сплетении улиц переулки и бульвары, но надписи были на незнакомом ей языке.

Взглянув на библиотекаря, она недоуменно пожала плечами.

– Да, я тоже не знаю этот язык, – признался Паскаль. – Но… – тут он указал на подпись внизу карты: «Вагнер и Дебес, Картогр. издат., основано в Лейпциге», а прямо над ней красовалось волшебное слово: ЛАХОР.

Анук потрясенно ахнула, библиотекарь в ответ улыбнулся.

– Когда-то они были известными немецкими картографами; издательство возникло в 1841 году и просуществовало более ста лет, до самой Второй мировой. У нас хранится довольно много их карт и атласов, хотя почти нет изданий на местных языках, тем более на восточных. Я поинтересовался у семьи, как им досталась эта карта, и они ответили, что ее подарил их прадеду один торговец, с которым тот работал. На прошлой неделе я оцифровывал ее и подумал: может, вам нужна копия для вашего деда?

В тот вечер Анук вышла из библиотеки, унося с собой сокровище.

Прошло два дня.

Приготовив на ужин тушеное мясо, Анук отправилась на вокзал встречать деда. Конечно, поездка была долгой, и он наверняка порядком устал, конечно, ему захочется перевести дух, посидеть спокойно, но ей не терпелось показать карту. За ужином они откупорили бутылку красного вина, и дед рассказал внучке о том, как провел эту неделю среди полей жасмина. Каждый день он навещал Амбретту, оставаясь у ее могилы часами, читая вслух отрывки из дневниковых записей ее мужа и рассказывая ей о своей жизни в Париже.

После ужина они убрали со стола; тут Анук велела деду закрыть глаза и положила на стол перед ним карту. Когда он снова посмотрел, то не поверил глазам своим: перед ним раскинулся его Лахор. Первое время он просто молчал, лишившись дара речи, совсем как Анук в библиотеке. Наконец, справившись с собой, заговорил:

– Именно здесь я и родился, да-а… здесь был мой дом, «Видж Бхаван». Прямо тут, внутри квартала при входе в ворота Шах-Алми. Ух ты, надо же: на этой карте изображены все тринадцать ворот Лахора! А вот здесь, вот… старый рынок… и великолепная мечеть… и сикхский храм, гурдвара, рядом… Посмотри, а в этом старинном колодце мы детьми играли! – Он обрадованно засмеялся, хлопнув в ладоши. – Вот тут колледж, в котором учился мой дядя еще до войны. А в этой части города родилась мама, это квартал лекарей. Подумать только, даже ее улица обозначена!

Самира переполняли чувства. Попросив внучку принести лупу, он тут же взялся изучать мелко напечатанные, почти нечитаемые названия. Бормоча про себя, он перемещался от мохаллы к мохалле, от рынка к Старому городу, от реки к крепости. Наконец, оторвавшись от карты, перевел взгляд на Анук. Не в состоянии выразить благодарность словами, он лишь нежно погладил ее по щеке.

– Это все… на урду? – спросила внучка.

Дед кивнул.

– И ты помнишь, как на нем писать?

Дед озорно подмигнул: мол, неужели она считает, что человек способен забыть то, что когда-то вошло в его плоть и кровь?

– Апнизубан то апнизубанхоти хей, – произнес он и перевел для внучки: – Родной язык крепко-накрепко впечатывается в нашу память.

Анук положила перед дедом лист бумаги и ручку и глазами показала: «Давай проверим».

Самир поначалу испытал неуверенность – образы Фирдаус, каллиграфического класса, истертых каламов, черных как сажа чернил, мечети Вазир-Хана всплыли у него перед глазами, – он глядел на ручку, как будто позабыл, как ею писать. Самир поднес кончик к листу, несколько раз примеряясь, и только после решился; несмотря на свои уверения в том, что ничего не забыл, он вдруг засомневался.

Но Анук подсела ближе, наблюдая; он сделал вдох и, набравшись смелости, принялся водить ручкой, полагаясь больше на мышечную память, нежели на знание правил письма. Его рука двигалась справа налево, и в такт ее движениям он тихо пояснял:

– Алиф… бе… пе… те… вот так мы учились писать. Так звучит алфавит на урду.

Благодаря внучке в Самире снова разгорелась прежняя страсть к парфюмерному делу, он вкладывал в работу душу, а не просто лишь пользовался знаниями и умениями. В последние годы он стал обучать ее парфюмерному делу иначе, призывая чувствовать запахи не только носом, но и сердцем. Придумывая новые духи, он теперь задействовал не только стихию воздуха, но и стихии земли и почвы, его родной земли и его родной почвы, вдохновляясь воспоминаниями о них.

Одним октябрьским днем парфюмер проковылял к шкафу, в котором хранились образцы сырья. Мягкий свет осеннего солнца просачивался в лабораторию через окна; листья платанов приобрели золотисто-оранжевую окраску. Он повернулся к внучке, держа красивую серебристую шкатулку, внутри которой лежал холщовый мешочек. Развязав тесемки мешочка, Самир высыпал его содержимое себе на ладонь.

– Шафран, – объявил он, – шафран из кашмирского Пампора!

Внук Кхушбу Лала выслал его всего пару недель назад.

Из горки ниточек Анук выбрала одну и поднесла к свету. Она показалась ей самим совершенством, гораздо совершеннее всего, что ей случалось видеть раньше. Она полыхала огнем, напоминая пламя костра, и пахла землей, в которую еще не успела упасть.

– Во времена моей юности, – продолжал дед, – некоторые компоненты духов почитались каждым иттар-сазом как священные, они были самыми желанными во всей Индии. Жасмин из Мадурая, мускус из Леха, роза из Каннауджа и этот вот шафран из Пампора. Именно женщины собирали шафран, они часами обрывали ярко-фиолетовые цветки, бросая их в притороченные к поясу сумки. А потом изо дня в день выполняли другую трудоемкую работу: отделяли ярко-оранжевые рыльца, обрывая их у каждого цветка. Чтобы набрать всего-навсего килограмм шафрана, нужны сотни, тысячи рыльцев. В зависимости от сорта рыльца пахнут паприкой или подкопченным перцем, сладкой сливой или клюквой, а то и как цветок гибискуса. У кашмирского шафрана аромат древесный, а у иранского – цветочный.

Анук снова понюхала ниточку.

– Персы замачивали шафран и сандал в воде и омывали этой целебной водой тело. Воду использовали от кашля, при простудах, желудочных болях, болезнях сердца, даже бессонницу ею лечили. Известно, что Александр Македонский, вторгшийся в Индию в четвертом веке до нашей эры, подолгу принимал ванны с шафраном, залечивая полученные в боях раны.

Анук перевела взгляд на тоненькую ниточку, лежавшую у нее на ладони. Одно дело – творить мировую историю, совершая военные походы и завоевания, и совсем другое – рассказывать удивительные истории, в которых главным действующим лицом выступает хрупкая былинка желтоватого цвета. Анук знала, что только ее дед обладал таким редким даром.

– Вообще-то во время эпидемии чумы, которая разразилась в четырнадцатом веке, спрос на это растение взлетел до небес: прошел слух, что оно излечивает эту болезнь. В погоне за наживой и в попытке монополизировать торговлю была захвачена большая партия сырья, которую везли в Базель. Вспыхнула «шафрановая война», которая продолжалась три с половиной месяца – до тех пор, пока захваченное не было возвращено.

Анук в удивлении ахнула.

– Что ты, и не такое бывало! – В глазах деда заплясали искорки энтузиазма. – Многие начали торговать продуктом низкого качества: вымачивали ниточки в меду или подмешивали лепестки ноготков. В результате власти Нюрнберга издали так называемый «Шафрановый кодекс», согласно которому подобные преступления карались смертной казнью. Специи обладают немалой силой, они, как ничто другое, способны изменить ход жизни. – Тут Самир улыбнулся. – Ну а в наше время считалось, что аромат шафрана прямо-таки неотразим и способен вызвать любовные чувства.

Анук прыснула со смеху.

– Ну уж, нану… только не говори, что сам в это веришь!

– Почему бы и нет? Дуновение ветерка… дурманящий аромат соприкасается с тем, кто сам способен одурманить… шафран смешивается с его собственным запахом, с запахом кожи и пота… И вот ты уже влюблена.

Когда дед заговорил о любви с первого «вздоха», Анук не могла не спросить: именно так у него и было с бабушкой? Они давно расстались, но когда-то ведь любили друг друга? Наверняка между ними все так и было? Но тут выплыла очередная тайна, которая совершенно ее огорошила.

Поначалу Анук не находила что сказать.

– Я что-то не понимаю… – начала она.

Тогда Самир повел рассказ с самого начала – с того времени, как страну разделили, и затем во всех подробностях рассказал ей об отношениях между индусами и мусульманами, а еще – о каллиграфе из старой мечети и о художнице с глазами цвета фисташки, оформлявшей рукописи. Рассказал ей о письмах и о рисунках, о беспорядках в городе и о комендантском часе, а еще – о пожаре. Том самом. Ей все это казалось сюжетом из фантастического фильма, она глядела на деда во все глаза, отказываясь верить.

– Что ты такое говоришь? Неужели ты не любил бабушку Леа? Ты ведь на ней женился!

Вопрос простой: любил или не любил.

– Значит, ты женился на одной, а думал о другой?!

Анук сама себя не узнавала: она едва не срывалась на крик. И это тот самый дедушка, который растил ее, кормил, ухаживал за ней, обучал премудростям парфюмерного дела и… лгал ей, скрывал от нее столько всего?

– Скажи мне правду, всю, до конца… – Она готова была расплакаться; прижав ладони к лицу, она взмолилась. – Прошу тебя, нану!

Дед кивнул. Он столько лет молчал, но невозможно держать все в себе бесконечно. Да и зачем? Ему восемьдесят, жизнь прожита. Все, что он мог, он уже потерял. И он взял внучку за руку.

– Хорошо, скажу. Сомневаюсь, что мы с твоей бабушкой вообще любили друг друга. Видишь ли, я не позволил этой любви зародиться и расцвести. Когда мы только-только встретились, нам было хорошо друг с другом. Да, мы оба страдали, но это нас и объединяло. В конце концов бабушка сумела справиться с собой и возродиться к жизни здесь и сейчас, а я… я – нет. Если что-то нас и связывало, то только не любовь, – заключил дед вполголоса.

– А мама, она знает? – спросила Анук; ее лицо застыло в гримасе боли.

Дед замотал головой, уставясь на их сплетенные пальцы.

– Только твоя бабушка. Все происходило на ее глазах: она видела, как прошлое пожирало меня, как воспоминания заслоняли передо мной жизнь в настоящем.

Дедушка и бабушка разошлись задолго до того, как Анук родилась. И хотя она не застала их вместе, для себя почему-то решила, что изначально в их семье царило счастье. Теперь же ей стало ясно: главное, что досталось ей в наследство, – это тайна.

– Та женщина из Лахора… Фир… дус? – она говорила резко, с ожесточением. – Ты любил… любишь ее?

– Я писал ей письма: каждую неделю, из года в год. Но за все то время слово «любовь» не прозвучало между нами ни разу. Мы никогда об этом не говорили, ни она, ни я. Просто это само собой подразумевалось.

И вот теперь она, эта любовь, облеченная в слова, прочно обосновалась в лаборатории: она захватила все пространство комнаты, она висела в воздухе, читалась на стенах. Анук даже почувствовала ее сердцем: любовь оказалась тяжкой и обременительной. Но брось такую в приливную волну, швырни против ветра, выстави навстречу стремительно бегущему времени – любовь выстоит, она будет судорожно хватать воздух ртом, но останется жива.

Такая любовь если и выпадает человеку, то лишь однажды.

Она слегка разжала пальцы, до того крепко сжимавшие руку деда, и посмотрела на него: седые волосы, морщинистые щеки, нос… Она заглянула ему в глаза, теплые, мягкие, цвета обжаренного миндаля. И по их выражению догадалась, что ему наконец стало легче.

– Мне очень не хочется причинять тебе боль, солнышко, но ты хотела знать правду. И ты вправе ее знать. Ты можешь подумать, что я эгоистичен и несправедлив и даже не заслуживаю твоего сочувствия; если и так, я тебя не осуждаю. Я знаю, что не всегда поступал правильно, но я слишком многим пожертвовал, слишком долго жил с печалью и болью, чтобы и дальше скрывать эту сторону моей жизни. Поэтому вот она, правда, вся, без прикрас. – Он сжал ее тонкие пальцы морщинистой рукой. – Для меня, пока я все еще жив, а может, и в последующих жизнях, будет существовать одна только Фирдаус… Спросишь почему? Да потому, что мне открылась ее душа, – заключил он невозмутимо.

Прошло два года с тех пор, как дед рассказал ей о Фирдаус, и, хотя Анук тогда внимательно выслушала все то, о чем он решил ей поведать, она ни разу больше не заговаривала с ним на эту тему. Он открыл ей свою тайну, и она приняла ее как есть. И внучка, и дед, выяснив непростые для каждого темы, научились обходить их в разговорах стороной, и их отношения стали прежними. Но Анук то и дело ловила себя на мысли, что думает о той девочке с фисташковыми глазами, вот только не могла разобраться, почему ее так беспокоит это непростое прошлое, ведь что было, то было, ничего уже не изменить. Она не понимала, почему ей так сложно простить деда: те отношения, которые он когда-то начал и затем разорвал, ничего между ними не меняли.

Сейчас, закрыв глаза, она решила отвлечься и стала думать о той композиции, над которой работала. Мир запахов Анук сильно отличался от мира запахов ее деда – это были в основном запахи синтетические. В своем парфюмерном мире Анук не была связана условностями, ей не приходилось все время думать о том, понравятся или не понравятся духи окружающим, она могла творить, руководствуясь идеей искусства ради искусства. В последнее время ее более других занимал аромат пиона; она представила сотни и сотни махровых, прозрачно-розовых цветков с лепестками, подобными перышкам: они будто парили в воздухе.

Пион нечасто использовали для составления парфюмерных композиций. Этот редкий, волшебный аромат отличала чувственность; при мысли о том, какие он открывает возможности, Анук приходила в восторг. Она открыла глаза и, с задумчивым видом грызя кончик ручки, попыталась представить, на что похож аромат пиона в условиях невесомости. Эта фантастическая идея вызвала образ полностью раскрытого цветка, парящего в среде, где ничто другое не выживает. Вдохновленная этим образом, Анук ринулась через коридор в лабораторию, чтобы обсудить идею с дедом.

На пороге лаборатории она задержалась, прислушиваясь. Звучал Дворжак, «Юмореска № 7».

Улыбнувшись, Анук принялась покачиваться в такт музыке. Пионы бесследно исчезли, растворились. Музыкальный мир Дворжака, не имевший ничего общего с Англией, но тесно связанный с Богемией, как ни странно, всегда напоминал Анук то время, когда ее мать училась в Лондоне. Анук представила, как та сидит в зале с белыми стенами и, надев очки, тщательно рассматривает через лупу эстамп, как все свободные поверхности вокруг заставлены стопками книг, а прямо перед матерью на стене висит большое полотно, написанное масляными красками. По правде говоря, юморески Дворжака всегда возвращали Анук к этой картине – в темно-голубых, небесно-синих, цвета морской волны, бирюзовых и нефритово-зеленых тонах с золотистым, – и ей представлялась линия берега, где закатное солнце встречается с неподвижной водой.

Она постучалась и вошла.

Самир, представляя себя пианистом, перебирал в воздухе пальцами, будто играл по нотам. Дворжак всегда пробуждал в нем ощущение молодости. Он хотел жить свободно, без преград, как ветер, чьим именем он назван. Он хотел любить так же свободно. Звуки музыки то взмывали, то опадали, совсем как пляшущий в небе воздушный змей. Самир совсем заслушался чарующей мелодией и даже не услышал, как вошла Анук. Только когда смолкли последние аккорды, он открыл глаза и вдруг увидел перед собой внучку.

– И всякий раз… – сказала она, улыбаясь.

– …я растворяюсь в ней, – радостно признал он.

Фортепианный цикл юморесок, с первых нот напоенный роскошной зеленью тучных пастбищ богемского рая, закончился, и с пластинки зазвучали легкие «Славянские танцы», народная танцевальная музыка. Самир тут же принялся отбивать такт ногой. Поднявшись из кресла с помощью трости, он оставил ее у стола и церемонно протянул внучке руку:

– Позвольте, я предложить вам станцевать, мадемуазель?

Невольно захихикав, Анук ответила согласием.

Музыка играла, они двигались ей в такт. Самир опирался на внучку, и они медленно вальсировали по комнате. Чудесная музыка изливалась на сердце бальзамом, согревая, и Самир представил солнечные лучи, падающие на пол, масло, тающее на горячих, с пылу с жару, лепешках матери, сандаловую пасту на руках бабушки, ветивер, которым пропахли руки отца, кокосовое масло, втертое в голову стареющего деда… В нем отзывались волшебные звуки флейт и фаготов, а еще – берущая за душу скрипка, проникновенная виолончель, трубы и тромбоны.

Они вальсировали под «Славянские танцы», и Анук смеялась, в восторге запрокинув голову. Самир тоже был счастлив, но на сердце у него было тяжело. Как бы он хотел танцевать так с Фирдаус! Как бы он хотел сжимать ее в своих объятиях!

Внезапно он остановился посреди комнаты как вкопанный, весь как-то сгорбился, черты его лица исказились. Ничего не понимавшая Анук смотрела на плачущего деда. Еще не отдышавшись, она потянулась вытереть бегущие по его щекам слезы. Она не представляла, почему дед плачет, но от одного его вида у нее тоже глаза защипало. Она усадила его в кресло и, сняв иглу с пластинки, принесла стакан воды. Наконец примостилась на полу в ногах у деда.

– Что случилось? – шепотом спросила она. – Что произошло?

– Ничего. – Он не хотел взваливать на нее груз своих тяжких мыслей. – Ничего.

– Ну а все же? – настаивала Анук.

– Просто иногда… иногда мне становится так горько, ведь мы могли остаться вместе и вместе прожить всю жизнь, встретив старость. Иногда мне становится жаль, что она отпустила меня с такой легкостью, иногда я думаю о том, что мог бы обнимать ее, и мы могли бы танцевать, смеяться, нам было бы легко, мы были бы по-прежнему влюблены… Фирдаус, – наконец прошептал он, – Фирдаус.

Анук никогда еще не было так стыдно, как сейчас. Она ругала себя за черствость, за невнимание, за свойственную юности эгоистичность, за то, что так легко осудила любовь деда, не попытавшись понять его чувства. Она тут же решила, что должна загладить свою вину, в чем бы та ни заключалась. Она должна склеить разбитые черепки, пусть даже это и покажется на первый взгляд невозможным.

– Я… я найду ее! – выпалила Анук. – Я найду ее для тебя. Мы найдем ее, нану, обещаю. Прости меня… ты только не плачь.

– Солнышко мое, не надо извиняться. Да и искать ее… тоже не надо. Понимаешь, стоит мне начать фантазировать, и все у нас получается, и мы вместе. Фантазии… В этом их прелесть… и безысходность. Но… это всего лишь фантазии, и я… Я не хочу, чтобы мне напоминали о суровой правде жизни.

– Но сейчас разыскать человека ничего не стоит. – Анук с готовностью схватилась за мобильный. – Я могу заняться ее поисками. Послушай, ну послушай же, нану, в наше время в интернете можно найти кого угодно. Хочешь, я и тебя научу, покажу, как это делается…

Но прежде чем она начала вбивать имя в поисковую строку «Гугла», Самир решительно накрыл ладонью экран телефона. Его сердце гулко стучало, он невольно стиснул челюсти. Спору нет, где-то в глубине души он хотел, чтобы Анук отыскала Фирдаус, хотел, чтобы они воссоединились. Но что, если она ее не найдет? Он этого не вынесет. Или того хуже: окажется, что Фирдаус все эти годы жила без него счастливой, полной жизнью. Если он узнает, что был забыт, это его убьет.

Мобильный телефон все еще лежал зажатый между двух ладоней, внучки и деда, как вдруг дед, посуровев, обратился к внучке, и голос его при этом звучал как никогда серьезно:

– Дай мне слово, что не станешь разыскивать ее.

– Но, нану… мы в самом деле можем найти ее, – пыталась возразить она.

– И все же… не тебе искать ее.

На это ответить было нечего, и Анук лишь молча кивнула, вздохнув беспомощно. Но внутри у нее все протестовало.

– Почему бы тогда… почему не придумать духи, которые напоминали бы о ней? Как ты думаешь?

Предлагая это, она говорила тихо и нерешительно, не зная, как дед к этому отнесется.

Самир, скрестив руки на груди, обдумывал ее предложение. Он хотел было рассказать внучке, что в последний раз, когда его посетила такая мысль, когда он был ею прямо-таки одержим, придумывая «Фирак», он потерял семью и чуть было не сошел с ума. Но не стал, потому что чувствовал, что в этот раз все будет иначе, что все изменилось. Он сам изменился.

– А известно ли тебе, – вместо этого спросил он Анук, – что2 именно Дворжак написал издателю, думая над второй серией «Славянских танцев»?

Анук помотала головой.

– Долгое время композитор оставался малоизвестным сочинителем и свой первый солидный гонорар получил благодаря покровительству не кого иного, как знаменитого Иоганна Брамса – тот приметил начинающего коллегу и рассказал о нем своему издателю. Издатель решил дать новичку шанс и заказал произведение: легкое, в танцевальном ритме, чтобы понравилось публике. Так появилась первая часть «Славянских танцев».

Анук все еще не понимала, к чему он клонит.

– Ноты к первым восьми танцам были раскуплены в один день, с тех пор их автор завоевал всемирную славу. Шли годы, и он захотел создать нечто масштабное, для оркестра, и создал, но тут – а прошло уже почти десять лет – издатель обратился к нему с просьбой написать вторую серию, продолжение «Славянских танцев».

– Ну и…

– Именно тогда Дворжак ответил, что написать то же самое во второй раз – штука дьявольски трудная, и, пока его не посетит вдохновение, он не сможет этого сделать. Чтобы отдать делу всего себя, необходим соответствующий настрой. – Тут Самир ненадолго умолк. – Я вот все хожу вокруг да около, но что хочу сказать… А то, что время пришло. Долгие годы у меня не было ни должного настроя, ни смелости, чтобы придумать духи, вдохновившись ее образом. Но время пришло. И мы примемся за дело вдвоем, я и ты.

После, перед сном, уже лежа в кровати, Анук взяла телефон и долго смотрела на экран.

Вечером, когда они сидели вдвоем, дед вынул из своего портмоне поблекшую фотографию и, все еще сомневаясь, передал ей. Анук положила фотографию на стол и долго вглядывалась.

– Это… она? – наконец спросила Анук; дед кивнул.

Впервые Анук, произнося это имя, захотела узнать о ее обладательнице больше.

– Фирдаус.

Когда дед отвлекся, чтобы сменить пластинку, она быстро достала телефон и сфотографировала фотокарточку. Ее маленькая тайна. Может, ей так и не удастся понять, что двигало поступками деда, но следует уважать его выбор. И когда, перевернувшись на живот и уткнувшись подбородком в подушку, Анук все смотрела на лицо с экрана, ей вдруг показалось, что именно сейчас все недопонимания между ней и дедом – будь то конфликт культур или поколений – исчезли.

А на другом краю земли Самир Хан изо дня в день искал своего тезку или хотя бы следы его. Он отчаянно хотел узнать, что же написано в той записке, но бабушка хранила ее как зеницу ока, и молодому человеку не оставалось ничего иного, как только начать собственное расследование.

Миновал год с тех пор, как у них побывал незнакомец, Самир учился уже на последнем курсе университета и все время просиживал над книгами о Лахоре в надежде найти хоть что-то о торговых предприятиях, процветавших до раздела страны, и через них выйти на своего тезку. Самая известная книга, проливавшая свет на жизнь Старого города, была написана в начале 90-х вышедшим в отставку индийским дипломатом, для которого Лахор был родным городом. В другой книге, «Тарик-е-Лахор», написанной Канхайей Лалом задолго до возникновения разделившей страну границы, в 1884 году, подробно рассказывалось об истории района Анаркали, но ни слова не говорилось ни о лавках или магазинах, ни об их владельцах. Но однажды, копаясь в разделе редких книг, Самир наткнулся на старенький, потрепанный буклет о рынке, напечатанный в 1940 году местной типографией. Автор, преподаватель истории в Университете Лахора, подробно, лавка за лавкой, описал знаменитый рынок. Как раз в этом буклете Самир Хан нашел то, что искал: между магазинчиком канцелярских принадлежностей слева и аптекой Бели Рама справа располагался магазин иттаров «Видж и сыновья», основанный в 1921 году. Сердце Самира учащенно забилось, он, не сдержавшись, тихо засмеялся, чем навлек на себя недовольство студентов, оторвавшихся от книг. Сложив свои вещи в сумку, Самир отнес буклет к стойке и спросил у библиотекаря, можно ли разыскать автора этого произведения. Однако тот ему ответил, что автор уже несколько лет как умер, дожив до почтенного возраста девяноста лет.

Буклет был из раздела редких книг, и взять его на дом не разрешалось, поэтому Самир снял с него копию и, вооруженный ею, отправился в Анаркали. Он шел по тем же улицам, что и раньше, но теперь смотрел на них совсем другими глазами, пытаясь разглядеть остатки былого мира, который с разделом страны прекратил свое существование. По пути он расспрашивал лавочников и прохожих, но, не найдя ничего похожего ни на магазин, ни на людей, описанных в буклете, ушел с тяжелым сердцем.

Однако поиски тезки натолкнули Самира на мысль устроиться в следующем году, после окончания учебы, журналистом в газету «Рассвет». Там он начал вести колонку, где писал об историческом и культурном наследии Старого города; пользуясь своим положением журналиста, он брал интервью у стариков, коренных жителей, вызнавая у них истории и секреты, связанные с Лахором. Он писал о памятниках эпохи правления Великих Моголов и об английском наследии, о великом королевстве сикхов и о том, что осталось после раздела страны, о первых производителях бумаги и печатниках, издававших книги на урду, о национальных блюдах и о литературе, о садах и хаммамах, ведя таким образом летопись повседневной жизни Лахора. Самир стал профессионалом в своем деле, он подмечал то, что другие не видели, умел разглядеть красоту в обыденном. Но чаще всего он, идя по следам рассказов бабушки, отыскивал в Лахоре места, связанные с ее детством и юностью. Повесив фотоаппарат на шею и вооружившись диктофоном, он кружил по узким улочкам и переулкам тех кварталов, где его бабушка встречалась с возлюбленным, который так и не стал ему дедом, – он все надеялся услышать от кого-нибудь про индусов, державших парфюмерный магазин.

Самир частенько оказывался в районе Шах-Алми, где на месте когда-то величественно возвышавшихся ворот, возведенных в эпоху Великих Моголов, теперь болталась паутина электрических проводов. Шел 2007 год, Самиру было уже двадцать два; однажды, в очередной раз пытаясь выяснить, где раньше стоял дом его тезки, он забрался в самую глубь района. Идя по улочкам, он внимательно читал металлические таблички и каменные плиты с названиями, но пожар 1947 года изменил квартал до неузнаваемости. Там все перестроили, и даже старожилы успели позабыть, где что находилось.

Скопление улочек осталось позади: Самир вышел к рынку Папар-Манди Базар, где за последние годы возникло несколько парфюмерных магазинчиков. Собравшись с духом, Самир подошел к самому малолюдному магазину; там пожилой, лет за семьдесят, мужчина с рыжей от хны бородой разливал по маленьким стеклянным бутылочкам эфирные масла.

– Ас-салам-алейкум, чача, – неуверенно поздоровался Самир. – Э-э… до раздела страны тут, в этом квартале, жило семейство парфюмеров. Индусы. Их фамилия была Видж.

– Эвона что… – протянул в ответ старик и медленно поднял голову; от его рук сильно пахло жасмином. – Суна хей, я о таких слыхал. Отец как-то рассказывал: они держали магазин в Анаркали. Но я тогда мальцом был.

Самир поначалу ушам своим не поверил, но тут же спохватился и нажал кнопку диктофона.

– Впрочем, ты, парень, напрасно теряешь время, – продолжал старик. – Нет уже больше ни их, ни прежнего Лахора. Только и осталось, что одни воспоминания.

В расстроенных чувствах Самир вернулся в редакцию и сел за свой стол. Перед ним лежала фотография того самого буклета 1940 года. Самир сидел неподвижно, уставясь в черный экран компьютера, но вдруг резко выпрямился, включил компьютер и в поисковой строке напечатал: «Видж и сыновья, 1921». Поиск никаких результатов не дал, и он попробовал иначе, по-разному комбинируя слова «Видж», «духи», «иттар» и «Лахор». После нескольких безуспешных попыток он заменил «Лахор», вбив вместо него слово «Индия»: наверняка его тезка, перебравшись в другую страну, открыл там новый парфюмерный магазин. Подумав еще немного, добавил в поисковую строку «Самир» и нажал на «Поиск». Просматривая выданные Сетью варианты, среди которых повыскакивало немало рекламных объявлений о продаже духов, он неожиданно наткнулся на строку с французского сайта. Не веря глазам своим, он даже прикрыл рукой рот, подавив готовый вырваться возглас удивления.

– Париж, – объявил Самир в тот вечер за ужином; у Фирдаус екнуло в груди.

Рассказав внуку о своем прошлом, она знала: то, о чем она умолчала, он рано или поздно выяснит сам. И когда она в ответ промолчала, он вручил ей распечатку на незнакомом языке. В верхней части страницы была фотография интерьеров парфюмерного магазина: поблескивавшие флаконы стояли на полках в точно таком же порядке, как в магазине в Анаркали.

Положив лист обратно на стол, Фирдаус с тяжким вздохом направилась к себе. И вернулась к обеденному столу с запиской в руках, той самой, которую передал незнакомец.

– Париж, – подтвердила она; при этом в глазах ее стояли слезы.

Не успела она ничего добавить, как Самир заговорил первым.

– Я напишу ему, нани. – Самиру даже не верилось: все два года у нее был адрес. Столько времени потрачено впустую! А ведь уже могли быть вместе! – Мы напишем ему сегодня же.

Она с грустью покачала головой.

– Мне следовало написать ему гораздо раньше. И хотя у меня был его адрес, я так и не осмелилась. Я испугалась, я… мне стало неловко. Что бы я ему сказала? Что я вообще могу ему сказать? А как мне было признаться в этом твоей матери? Всю жизнь я и нана-джан были вместе, и вот теперь… – Она заплакала. – Больше всего я корю себя за то, что позволила Самиру уйти. Как бы мне хотелось, чтобы все вышло иначе! Как бы мне хотелось, чтобы я была смелее, но…

– Но ты все еще можешь, тебе выпал второй шанс, – убеждал бабушку Самир.

– Я не могу.

Внук смотрел на нее выжидательно: может, она хотя бы объяснит причину? Но Фирдаус ничего не сказала. Не могла подобрать слов, чтобы объяснить, почему чувство вины за прошлое не дает ей воссоединиться со своей любовью, почему она убедила себя в том, что недостойна его. Возможно, в этом и выразилось настигшее ее суровое наказание. Ей вспомнились слова отца, ставшие скорее пророчеством, нежели просто предостережением: «Не у всякой истории любви обязательно счастливый конец».

– Нет-нет, я не могу. И ты не должен, – запретила она внуку.

В последующие годы Самир не раз заговаривал с бабушкой о ее парфюмере, наконец она не выдержала и вспылила – никогда прежде он не видел ее такой. После их разговора у нее подскочило давление, пришлось вызывать врача. И Самир больше не поднимал эту тему, хотя втайне от бабушки продолжал читать об истории рынка Анаркали все, что только мог найти.

Летом 2014 года у Фирдаус, которой на тот момент было уже восемьдесят пять, что-то случилось с легкими – ей стало трудно дышать. Она часто заходилась кашлем, появились хрипы. Самира всерьез обеспокоило ее состояние, и он отвез бабушку в больницу. Ей сделали не одно исследование, прежде чем выяснилось: болезнь ее хроническая и неизлечимая. Причиной тому, скорее всего, была неблагоприятная экологическая обстановка: воздух в Лахоре становился все грязнее, что сказывалось на здоровье людей в возрасте. Самир, получив исчерпывающие указания в отношении того, как ухаживать за бабушкой, привез ее обратно домой. Он пытался внушить ей, что она должна переехать из Старого города, где дышать нечем. Он позвонил матери, и они вдвоем уговаривали ее перебраться в Исламабад, где Айят могла бы за ней присматривать. Но Фирдаус только рассмеялась: сама идея того, что под конец жизни она должна оставить город, в котором прошла вся ее жизнь, показалась ей абсурдной.

– В этом доме я родилась, здесь и умру, Самир-бета, – заявила она.

И как будто в воду глядела.

Спустя несколько дней после возвращения из больницы Фирдаус, улучив момент, когда внук ушел на работу, села писать письмо, пока еще в состоянии была сделать это. Может статься, это ее первое и последнее письмо. Фирдаус уже не могла удобно устроиться на полу, держать в руках калам ей тоже было трудно, не говоря уже о том, чтобы растереть чернила. И она решила воспользоваться такой великолепной новинкой, как перьевая ручка. Сев за свой стол у окна, она закатала повыше рукава курты, открывшие ее костлявые руки. И, ненадолго задумавшись, начала:

«Самир, даже не знаю, вспоминаешь ли ты меня…»

И тут же скомкала лист. «Нет, так не пойдет». Прикрыв рот рукой, подавив кашель, она начала снова:

«Самир, я пишу тебе из своей комнаты, окно которой выходит на Золотую…»

«Нет, лучше не упоминать ни окно, ни дом… Ему ведь запретили там появляться! Господи, почему же это так сложно? И как это Самир писал ей и писал?!» Фирдаус посмотрела на коробку с письмами, стоявшую рядом на столе, провела рукой по рядам конвертов. «О чем же он раз за разом писал?» Она выбрала наугад письмо – оно оказалось от мая 1947 года – и погрузилась в чтение.

То было время, когда семья Фирдаус ненадолго переехала на окраину Лахора, в Бадами-Багх. Вооруженные выступления и последовавший за ними комендантский час парализовали город, жизнь в нем почти замерла, и Самир, вынужденный сидеть дома взаперти, писал ей о том, какие страдания причиняет ему разлука с ней. Он закончил письмо фразой, понятной им одним, давая ей знать, что, как только она вернется в город, он будет там, будет ждать ее.

Она сложила письмо и улыбнулась. Его смех, его руки, его нос… Фирдаус вспомнила, каково это – быть юной и влюбленной, не обращая внимания на условности окружающего мира. Если это письмо станет тем единственным, что Самир от нее получит, она должна вложить в него всю свою душу.

В течение года здоровье Фирдаус все ухудшалось. Теперь с кашлем отделялась мокрота, а еще ее совсем оставили силы. Она жаловалась на стеснение в груди, да так часто, что встревоженный Самир, боясь оставлять ее одну, перешел на удаленную работу из дома. В газете он вел еженедельную колонку и мог запросто писать материал откуда угодно. Он составил себе расписание, по которому лишь на несколько часов выбирался в город для полевых исследований, стараясь как можно больше времени проводить с бабушкой, ухаживая за ней.

К слову сказать, именно в это время Фирдаус стала часто делиться с внуком своими детскими воспоминаниями; вышло это как-то само собой. Она рассказывала, как ходила в каллиграфический класс при мечети, как постигала секреты мастерства, которыми владели старейшие переплетчики Лахора, как слушала рассказы о древних, существовавших еще до раздела страны, маршрутах, которыми поэты и ученые добирались из Центральной Азии в Дели, делая остановку в Лахоре, а еще она рассказывала бесчисленные истории о том, как город менялся у нее на глазах. Все эти личные воспоминания Фирдаус находили отражение в газетных очерках Самира, неожиданно сообщая им характер доверительной беседы.

Затрагивала она и другие темы, которым раньше не уделяла большого внимания, к примеру, затянувшуюся холостяцкую жизнь Самира. Прикованная к постели Фирдаус, вынужденная во всем полагаться на помощь Самира, шутила, что после ее смерти внук совсем заскучает и ему понадобится красавица-жена.

– Хватит уже, нани-джан… сменим тему.

– Бета, не можешь же ты вечно жить один, кунварерахоге? Умар хо рахи хей…

Она напоминала ему, что он уже не так и молод, все-таки двадцать девять лет. Тяжко вздыхая, она мечтала, как в доме появится молодая хозяйка, которая будет разрисовывать руки хной, готовить бирьяни и кхир, заботиться о ней, втирая масло ей в волосы…

И так продолжалось целый год; периодически Фирдаус делали рентген, анализы и назначали лекарства. Она больше не вела занятий каллиграфией на дому: у нее не было сил держать калам, она не могла даже говорить достаточно громко, чтобы слышали ученики. Ее кожа и даже губы приобрели призрачно-голубой оттенок. У нее опухали ноги, она то и дело лежала с высокой температурой и все так же страдала от стеснения в груди.

Однажды Самир, возясь на кухне, услышал бабушкин кашель. В небольшом покашливании не было ничего страшного, и он продолжал разливать через ситечко по двум чашкам чай, заваренный с имбирем и кардамоном. Но кашель все не кончался, и он, бросив капающее ситечко на стол, взбежал по лестнице к ней в комнату. Он застал ее лежащей на боку, согнувшейся в приступе жуткого кашля.

Бабушка лежала, наполовину свесившись с кровати, как будто пытаясь дотянуться до чего-то. Самиру стало так жаль ее, что он чуть не заплакал. Он помог ей сесть в кровати и дал выпить теплой воды. У нее был пугающе безжизненный вид: седые волосы и бледные руки лишь довершали его. Единственное, что напоминало Самиру прежнюю Фирдаус, какой его бабушка когда-то была, – это фисташково-зеленые глаза, в которых еще теплился огонек жизни.

Бабушка подняла руку и указала на шкаф, прося Самира открыть его.

– Коробка… вытащи коробку, – едва слышно попросила она.

Он сделал, как она велела: вытащил с нижней полки коробку и положил к ней на кровать. Коробка со старыми письмами от его тезки.

Она сняла с коробки крышку и, вытащив из-под подушки новый конверт со своим письмом, добавила его к остальным.

– Еще не поздно написать ему, нани-джан, – тихо предложил Самир. – Еще есть время.

– Нет, уже слишком поздно, конец близок.

Из глаз у нее покатились слезы; Самир замахал руками, упрашивая ее оставить разговор – об этом позже.

Он невольно коснулся ее руки, пытаясь успокоить:

– Ш-ш-ш… аббас…[160]

Но Фирдаус не могла успокоиться, она любовно гладила его по щеке:

– Ах, Самир… мой Самир-бета… Обещай, что, когда меня не станет, и только тогда, ты вернешь эти письма ему.

Внук в ужасе уставился на бабушку и замотал головой. Нет, он не мог допустить, чтобы она ушла вот так.

Фирдаус повторила просьбу:

– Обещай!

Он снова ничего не ответил, и она уже взмолилась:

– Обещай же!

Отказать – значит поступить жестоко, а на это Самир никак не мог пойти. И нежно сжав ее руки в своих, он молча кивнул.

В Париже Самир и Анук трудились над новыми духами. Самира в его восемьдесят восемь обоняние порой подводило, и лишний «нос» был не лишним. Так что помощь внучки пришлась как нельзя кстати.

Было решено, что сердцем композиции станет роза. Прежде чем они начали, Самир достал совершенно сухой, слежавшийся цветок и вручил его Анук с той же торжественностью, с какой в свое время вручил этот цветок ему дед. И Анук, так же как и он, Самир, тогда еще ребенок, поднесла цветок к носу. Роза совсем не пахла розой, от нее исходил запах старой бумаги, веяло затхлостью, чем-то едким и даже как будто ванилью из-за присутствия в розе лигнина. Осторожно, одними кончиками пальцев Анук провела по бурым прожилкам и затвердевшим краям лепестков.

– Мой дед сорвал эту розу в 1927 году, как раз когда я родился. Этой розе столько же лет, сколько и мне.

И Самир повторил слова Сома Натха:

– Вот, возьми. Теперь она твоя.

Анук аккуратно поместила розу между страниц томика стихов Рильке.

– Роза – классический цветок, – продолжил Самир уже деловитым тоном. – Тысячелетиями ею восхищались в разных культурах, теперь же она вышла из моды. В парфюмерном магазине покупатели больше не тянутся к флакону с ароматом розы, и это не потому, что духи им не нравятся, просто они считают этот запах избитым. Но в запахе розы более пятисот молекул, и наша задача – придать аромату новое звучание, пробудить его ото сна.

Анук, согласно кивнув, тем не менее спросила:

– И все же почему роза?

Самир тут же вспомнил: от Фирдаус всегда пахло розой: роза входила в состав убтана, которым она пользовалась; их первая встреча произошла благодаря розовому иттару, который ее отец заказал для рукописи; когда он в юности раз в неделю посещал занятия при мечети Вазир-Хана, то проходил в класс по дорожке, сбрызнутой розовой водой. И вообще любые воспоминания о Фирдаус были неразрывно связаны с розой. Аромат розы будто был создан для нее, такой же изысканной, как и этот цветок.

– Потому что, – Самир чуть улыбнулся внучке, – аромат розы ничем не перебьешь.

За последние годы Самир и Анук придумали немало духов, напоминающих своим ароматом розу. Всего за один день они могли составить до десяти вариантов, которые разливали по маленьким бутылочкам и помещали в отдельный шкафчик. На Анук, как на ученицу, возлагалась обязанность должным образом надписывать эти пробные композиции и вести учет изменениям, которые они со временем претерпевали. Понюхав композицию, она замечала – иногда спустя несколько минут, часов, а то и дней, – что отдельные ноты либо улетучивались, либо, наоборот, становились ярче. Все это она заносила в тетрадь и показывала деду.

– Для чего мы составляем все эти пробные композиции? Чтобы увидеть, какие компоненты остаются надолго, а какие быстро выветриваются, – объяснял он. – Мы пытаемся сотворить то, что пока еще не существует, нащупываем верное направление.

И нащупали.

Анук стояла перед столом, уставленным морем бутылочек, и во всех была роза. Она медленно двигалась вдоль стола, беря наугад ту или иную бумажную полоску с нанесенными на нее духами; при этом она не смотрела на номер духов, не вчитывалась в парфюмерную формулу, перечислявшую их компоненты. Самир, сидя напротив, был занят тем же самым. Легкий вдох, удовлетворенный выдох, пометка в тетради, цоканье языком, вздох… Дед и внучка наслаждались процессом, нюхая не просто так, а с определенной целью.

– Здесь цитрусовая нота приятная, – наконец вынесла вердикт Анук, держа в руке бумажку с образцом. Снова понюхав, она прибавила: – А в сочетании с нотой пачулей вызывает ощущение бесконечности.

Самир одобрительно кивнул, приглашая ее продолжить рассуждения.

– Этот, – от протянутого образца на него пахнуло сильным, густым и сладким ароматом, – вообще-то вызывает у меня образ растоптанной розы…

– Хм, любопытно! – Он взял у нее полоску и понюхал сам.

– Запах не отталкивающий, но мрачноватый. Есть в нем какая-то резкость, гораздо больше, чем в центифолии из Граса, – заключила она и перешла к следующему образцу. – А тут букет из травяных нот, роза с оттенком хны.

– А еще что?

Анук снова вдохнула.

– Что еще… Лабданум, древесная нота и еще ладан.

Встретившись взглядом с дедом, она невольно улыбнулась, восторгаясь этим удивительным миром, к которому они оба были причастны. Одно дело – сочинить аромат из одной лишь розы и совсем другое – составить этот же аромат четырьмя или пятью разными способами, из разных компонентов. Это настоящее искусство, подвластное лишь парфюмеру. И именно этот мир она выбирает. Мир, в котором воображению нет предела.

– Тут присутствует нота, напоминающая запах бумаги, – продолжала она, зажав несколько бумажек между пальцами на манер японского веера и ловко переходя от одной к другой. По выражению ее лица Самир догадался: она пытается не только распознать отдельные компоненты в сложном запахе, обозначающем розу, но и поймать ощущения от каждого. Как и он сам, Анук чувствовала запах носом, сердцем, всем существом, душой.

– Этот аромат немного отдает воском, я такой не очень люблю. А этот какой-то тусклый, мне сразу представляется бледно окрашенный лепесток. – Она еще раз медленно вдохнула, стараясь прочувствовать как можно глубже. – Нежный, как пуховая подушка… нет, как крем… может, даже чересчур нежный?

– Хм, а что, – согласился он, – лично мне вспоминаются дорогие кремы для лица, которые были в ходу в двадцатые.

Дойдя до последней бутылочки, Анук макнула в нее две полоски и протянула одну деду.

Самир взял ее, но прежде уткнулся носом в ямку на внутреннем сгибе локтя, чтобы дать носу отдых. Затем, прикрыв глаза, погрузился в аромат розы. И… мир замедлил свой бег; вспыхнул луч яркого солнечного света. Это был запах точь-в-точь как у мечети в рассветный час, как возле реки Рави в выходной день, как на полях Паттоки в весеннюю пору, запах покоя и безмятежности, грез и неги.

– Вот она, истинная красота, – прошептал он.

Наступил 2017 год; Самир Видж к тому времени вовсю работал над розовыми духами, ни на что не отвлекаясь. Он чувствовал, что это его последнее творение, и вознамерился сделать его своим opus magnum[161], вершиной своего творчества, историей всей жизни и символом своей единственной любви. В этих духах найдется место красоте – об этом позаботится роза, но найдется место и трагедии. И вот изо дня в день он нюхал, вносил поправки, писал, представляя конечный вариант в своем воображении, а Анук наблюдала за ним со стороны. Теперь это была его, и только его работа.

Она смотрела, как он отдает делу всего себя, как пускает в ход воспоминания, затаившиеся в дальних уголках памяти, делая из них сырье для перегонки. Воспоминания для парфюмера все равно что слова для писателя или образы для художника. И портрет рождался в творческих муках, потому что этот последний шедевр Самир Видж сотворил не в одиночку, чувствовалось в нем и присутствие Фирдаус Хан.

Однажды Анук задала вопрос, который давно уже не давал ей покоя:

– Нану, почему ты только сейчас взялся за эти духи?

Вопрос застал Самира врасплох, он обернулся к Анук:

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Ну, ты ведь уехал из Лахора в 1947 году, а сейчас на дворе уже 2017-й. Прошло семьдесят лет…

– Понимаешь, – начал он, не зная, как объяснить, почему он так долго держался вдали от всего, что было ему дорого, – думаю, всему виной препятствие, на которое я наткнулся. Если запретить себе воспоминания о прошлом, то и невозможно пустить их в ход. Духи не рождаются в голове как по мановению волшебной палочки, досконально продуманные и безупречные в своей композиции, их составление требует настойчивости и самоотдачи, а еще… времени. Так что они не торопились с появлением на свет. Зато теперь, рождаясь, наполняют мою жизнь смыслом.

Прошло несколько месяцев, наступила весна. Самир, сидя в лаборатории один, вынул из портмоне фотографию Фирдаус и поднес ее к самым глазам. Он хотел рассказать ей о розовых духах, но тут же смутился, испугавшись, что она не признает его в этом старике. Он коснулся своих щек рукой, нащупал лучики морщин, появившиеся с годами. Затем, усмехнувшись, напомнил самому себе, что перед ним всего лишь фотография, что Фирдаус на другом краю света, живет себе в Лахоре и дышит воздухом, который он так хотел бы вдохнуть.

Все еще мечтательно улыбаясь, он нежно провел большим пальцем по ее бумажному лицу, даже не догадываясь о том, что Фирдаус больше нет.

Прошла неделя со смерти бабушки. Самир Хан, которому к тому времени было уже тридцать два, вместе с матерью вытащили содержимое ее ящиков. Сестры Самира, Мариам и Ясмин, несколько дней помогавшие им, наконец разъехались по домам, где их ждали семьи. Убитая горем Айят стояла у окна с видом на Золотую мечеть; в руках она держала сложенный вдвое головной платок.

– Знаешь, она очень любила вид из этого окна, – прошептала мать.

– Она очень любила этот дом, амми.

Айят готова была заплакать, но сдержалась: она смотрела, как сын складывает курты одну за другой, тщательно, как, должно быть, научила его нани-джан. Она винила себя за то, что не была возле матери в ее последний час, что все легло на Самира. Он так неожиданно возмужал, что порой Айят даже не узнавала своего младшего ребенка.

– Не думала, что она уйдет так внезапно, – сказала Айят.

– Она цеплялась за жизнь три года.

Самир оглядел комнату: во всем ощущалось присутствие бабушки.

– В последний день она… – Он замолчал, не договорив: одно повлечет за собой другое, станут известны тайны, которые не ему разглашать.

– Что же произошло в последний день?

– Она… она была очень плоха. Вот, собственно, и все.

– Я так и не успела с ней попрощаться.

«Никто не успел, даже Самир».

Он подошел к матери и обнял ее, утешая. Так они стояли, освещаемые блеском золотых куполов мечети, и скорбели о той, которой не стало. Расставаясь с сыном, Айят провела рукой по его длинным волосам, желая обуздать непокорную шевелюру, пригладить ее. Она отерла слезы, капавшие из глаз сына, – точь-в-точь таких же, как у Фирдаус, как у Алтафа, – и поцеловала его в лоб.

– Какие у тебя планы? – спросила мать; в своем завещании Фирдаус оставила дом возле Делийских ворот внуку. – Может, продашь дом… и вернешься в Исламабад?

– Но я родился и вырос здесь, в Лахоре, – напомнил он матери.

– Знаю, знаю, бета, но дом для одного слишком велик. Не говоря уже о том, что он в самом центре Старого города. Вокруг все так обветшало. А потом этот шум, торговцы мелочевкой, крики, запахи… Исламабад гораздо тише, Самир, он тебе понравится.

– Нет, амми, Лахор – это Лахор. Мне нравятся его шум, запахи, даже полуразрушенные здания. Ведь об этом я и пишу, о той самой истории, которая по-прежнему жива. Впрочем, знаешь, я подумываю взять творческий отпуск, отдохнуть с годик от газеты.

– Как это? Но ведь колонка, которую ты ведешь, так популярна… Да и чем ты станешь заниматься, если не этим?

Под кроватью лежала никем не замечаемая коробка, вмещавшая в себя триста восемьдесят восемь писем.

– Ну-у… – раздумывая, Самир почесал затылок. – Хочу написать что-нибудь свое. Скажем, книгу…

Но мать не приняла его слова всерьез.

– Конечно, бета, пиши: книгу или там что еще… Только не бросай колонку. Иначе на что ты будешь жить?

– Я вполне могу прожить безбедно год-другой, амми, у меня есть кое-какие сбережения. И потом, мне надо кое-куда съездить, завершить одно дело, прежде чем я примусь за книгу.

В тот же день вечером он, вытащив коробку из-под кровати, стал изучать уложенные рядами письма. Поколебавшись, вынул самое первое, бережно держа его обеими руками. «Фирдаус Хан» было написано на конверте. «Фирдаус Хан», – прочитал он беззвучно, одними губами. Посмотрел в окно на мечеть, на висевшую в небе луну, и вслух произнес:

– Муджемафкарейн, нани, пожалуйста, прости меня.

И поспешно, прежде чем тень бабушки заставила бы его передумать, вынул из конверта небольшое письмо. Долгое время он лишь смотрел на него, разглядывая загнутые уголки и сгибы бумаги. Затем развернул и принялся читать. Он начал разбирать неряшливые каракули, и на глаза его набежали слезы:

Не в силах сдержаться, он разрыдался. Слезы потекли по щекам, несколько капель упали на письмо, прежде чем он быстро свернул его, сунул в конверт и спрятал обратно в коробку. Нет, он не мог их читать: слишком это личное, не для чужих глаз.

Он включил ноутбук и посмотрел, сколько стоит самый дешевый билет на самолет до Парижа.

А на другом конце земного шара Самиру Виджу исполнилось девяносто лет.

Как и предвещал прогноз, дождь лил весь день и всю ночь, но в промежутке, когда наступило относительное затишье, из Лондона приехала к отцу Софи отпраздновать его день рождения. В чемодане у нее лежала посылка, обернутая в коричневую упаковочную бумагу: это была книга, которую Анук нашла и заказала на лондонский адрес матери, чтобы подарить не ожидавшему такого сюрприза деду. Книга была написана в эпистолярном жанре, она стала первым изданием, составленным из писем индийских солдат, воевавших в Первую мировую; составил ее некий профессор из Англии. Письма в свое время перевели на английский с самых разных индийских языков для нужд британской военной цензуры.

Наткнувшись на нее, Анук тут же вспомнила о Вивеке, своем предке-парфюмере, в жизни которого была тайная любовь, о том, кого она никогда не знала, но кто определил жизнь ее деда, а в некотором роде – и ее собственную. О предке, благодаря которому Первая мировая война стала частью и их жизни.

Самир, тронутый вниманием внучки, развернул упаковку; он был поражен тем, что помимо записных книжек дяди с его дневниковыми записями существовал такой обширный архив переписки.

Анук к тому времени было уже тридцать. Она наблюдала за дедом, и в голову ей пришла мысль: что, если среди этих писем окажется и письмо Вивека?

В последующие дни старый парфюмер внимательно изучал книгу. Он обращал внимание на имена и названия населенных пунктов, тщательно сравнивал даты в письмах с датами в записях Вивека. Чтобы облегчить Самиру его работу, Анук и Софи раздобыли карту боевых действий на Западном фронте, и он водил слабым старческим пальцем туда-сюда по изрытым окопами землям, оставшимся в прошлом.

– А знаешь, они ведь дошли и до Парижа… сипаи, – в один из вечеров сообщил он, сидя в гостиной. Анук тем временем на кухне измельчала в блендере помидоры для соуса. Показавшись в дверном проеме, она поинтересовалась, что же индийцы делали в ее родном Париже, этом городе огней, больше века назад.

Самир сдвинул очки на лоб.

– По крайней мере, так пишет Махомед Фироз-дин, мусульманин из Пенджаба, состоявший на службе в кавалерийской бригаде Сиалкота, своему товарищу, Фирозу Хану, из 19-го уланского полка; пишет 7 марта 1915 года: «Я съездил в Париж на семь дней. Ты спросишь, каков он? Это сущий рай!»

Довольный Самир весело хлопнул в ладоши.

– Mais c’est vrai, – согласилась Анук. – Это действительно рай.

Впрочем, встречались и менее жизнерадостные письма. 27 июня 1915 года некий африди-патан[162] из того же полка, что и Вивек, написал письмо в Индию своему брату. Самир прочитал письмо вслух с таким выражением, что Анук подумала: дед вполне мог написать его сам.

– Он пишет на пушту: «Счастливый лист бумаги, до чего я завидую твоей судьбе! Мы остаемся куковать здесь, а ты повидаешь родную Индию…» Самир не дочитал до конца, его голос постепенно замер.

Анук смотрела на него из кухни через всю комнату и чувствовала: есть кое-что такое в жизни деда, что она не в силах исправить. И эти трещины останутся, они переживут его.

– До чего я завидую твоей судьбе! – согласился с автором письма Самир.

В первых числах сентября Самир Хан запер дом и, взяв такси, поехал из Старого города в аэропорт. В своей газете «Рассвет» он заранее написал заявление с просьбой о творческом отпуске и теперь летел единственным на неделе прямым рейсом из Лахора в Париж. Пока Самир сидел в кресле самолета, он все размышлял о том, что своей смертью бабушка будто бы подвела черту, что теперь ничего уже нельзя изменить. Именно эта окончательность и бесповоротность печалила его, может, даже больше, чем смерть бабушки, – исчезла самая возможность их с парфюмером воссоединения.

Через восемь часов и десять минут он прибыл в аэропорт Шарля де Голля: с чемоданом в руке и сложенным листом бумаги в кармане.

– Ру Бо-на-парт, – по слогам прочитал он адрес таксисту. – Сент Жер-р-мен.

– А, квартал Сен-Жермен-де-Пре? D’accord![163]

Они ехали по улицам города, когда пошел дождь: солнце спряталось, стало холодно и мрачно. Самир вздохнул; открыв чемодан, он вынул оттуда коробку с письмами. Он вез ее как есть, со всеми письмами, флаконом духов, высохшей цветочной гирляндой и прочим, что было внутри: он не решался ни к чему прикасаться, боясь потревожить лежавшие в определенном порядке вещи. Положив коробку себе на колени, он стал смотреть в окно: на него глядело его размытое струями дождя отражение. За стеклом проносились бульвары, обсаженные деревьями, здания невиданной красоты, фонтаны с каменными скульптурами, многовековая история – все это отражалось в его фисташково-зеленых глазах.

Он сидел, крепко держа коробку.

Тем временем Самир Видж, с трудом поднявшись с высокого сиденья в дальнем конце магазина, заковылял к окну, опираясь на трость. Встав у окна, он смотрел на утопающий в потоках воды мир. В такие дни, как сегодня, у него возникало ощущение, будто дождь льет для него одного. Он улыбнулся, вспомнив бумажные кораблики, плывущие по лужам, затопленную дождевыми потоками Шах-Алми, павлинов в драгоценном оперении, важно расхаживающих в садах между гробницами могольских правителей, юношей в ослепительно белых дхоти и куртах, идущих под черными зонтами через Анаркали, разлившуюся после муссонного дождя Рави…

Прикоснувшись к оконному стеклу, он повел по нему пальцем, повторяя дорожку стекающей капли, и принялся вполголоса напевать: «Раббарабба мин васейн… сади котхи даней паейн…»

Стоявшая за прилавком Анук подняла голову:

– Что?

Ей почудилось, будто бы дед поет.

– Эту незамысловатую песенку мы напевали в детстве… песенку о дожде. – Самир рукой в воздухе изобразил движение, напоминающее медленный танец.

– Спой, нану.

– Это всего-навсего простенькая народная песня, – сказал он и начал напевать, делая между словами долгие паузы; выходило, будто он пел колыбельную:

Анук отбивала ритм, барабаня пальцами по прилавку.

– И о чем она?

– Господь посылает нам дождь, чтобы наши амбары были полны, чтобы у нас было вдоволь огурцов и дынь. А на земле наших врагов пусть не прольется ни капельки, а только прыгают лягушки!

Анук захлопала в ладоши, и Самир расхохотался, морщинки вокруг его глаз заполнились слезами радости. Все еще улыбаясь, Анук подошла к стоявшим в центре магазина на столике стеклянным клошам. Самыми популярными духами сбрызгивали завязанные в узел полоски плотной льняной ткани и помещали их под колокола: покупатели могли поднять колокол и понюхать. Точно так же было заведено и в парфюмерном магазине в Анаркали. Один за другим она освежила образцы, сбрызнув каждый. «Сады Индии» снова ожили, прекрасные ноты жасмина и туберозы, меда и священного базилика зазвучали с новой силой, разливаясь по салону. Анук все еще напевала вполголоса народную песенку, когда услышала, что входная дверь позади нее открылась.

Старый парфюмер глянул со своего высокого сиденья, а его ученица энергично развернулась на каблуках, чтобы поприветствовать изрядно промокшего молодого человека с чемоданом в одной руке и коробкой в другой. Вошедший с неуверенным видом оглядел салон, очевидно нервничая, как будто вдруг оказался в месте, которое и не надеялся найти. Дойдя взглядом до парфюмера, он смахнул капли дождя с лица и прошел прямиком к парфюмеру, мимо Анук; та даже не шелохнулась.

– В-Видж-сахиб? – запинаясь, спросил он.

Старый парфюмер посмотрел на вошедшего с любопытством.

– Апка нам Самир Видж хей? Лахор… Лахор шехр се? – задал вопрос незнакомец.

– Джи. – Парфюмеру стало не по себе. Вот уже второй раз к нему совершенно неожиданно обращались на его родном языке. Однако он махнул рукой, приглашая того подойти ближе. – Аур ап каун?

Анук, чьи познания в пенджаби и урду оставляли желать много лучшего, разобрала лишь слово «Лахор»; она решила, что молодой человек приехал в поисках ее деда. Прошло долгих двенадцать лет с тех пор, как у них в магазине побывал Юсуф Ахмед, и, что поразительно, он задал тогда такой же вопрос. Однако Анук чувствовала, что на этот раз причина визита другая. Вдруг прямо у нее на глазах незнакомец медленно опустился на колени возле ног ее деда, скромно глядя в пол. Она рванулась вперед, чтобы помочь ему подняться, но парфюмер жестом остановил ее.

Опустив руки на плечи молодого человека, он вновь спросил его:

– Кто вы?

И едва тот поднял голову, как Самир Видж уже знал ответ.

«Глаза. Он прочитал ответ в его глазах».

Это были те самые глаза, которые смотрели на него неотрывно через ряды флаконов в магазине иттаров; те самые глаза, которые скромно опустились в классе при мечети Вазир-Хана, те робкие глаза из ресторана «Стандарт», те печальные глаза из окна с видом на Золотую мечеть, глаза из его снов, глаза из его ночных кошмаров. «Он знал эти глаза». Самир вглядывался в лицо молодого человека, наклоняясь все ближе и ближе, пока чуть было не потерял равновесие. Это без всяких сомнений были глаза Фирдаус.

Молодой человек смотрел на своего тезку. Он смотрел изучающе на увядшее лицо старика, на изрезанные глубокими морщинами шею и руки, на изящно очерченный нос и старался не терять самообладание. Он вспомнил, при каких обстоятельствах бабушка впервые упомянула имя парфюмера, вспомнил и тот день, когда его имя вырвалось у нее в последний раз, вспомнил ее обернутую в саван, вспомнил о письмах, которые держал в руках.

– Меня зовут Самир Хан, – наконец ответил он и, вручая коробку, прибавил: – Я приехал вернуть их вам.

Дрожащими руками парфюмер снял с коробки крышку и обнаружил внутри триста восемьдесят восемь писем о любви, которые мальчик по имени Самир Видж когда-то написал в еще едином и неделимом Индостане девочке по имени Фирдаус Хан. Ветхие и пожелтевшие, зачитанные до дыр, письма эти были написаны на урду его неуверенным почерком, который он только начал совершенствовать в каллиграфическом классе Алтафа Хана.

Получив коробку, парфюмер так и остался сидеть неподвижно, ошеломленный тем, что оказалось в его руках. Анук подбежала, принялась целовать его, трясти за плечи, она все пыталась добиться от него ответа, но он сидел как каменный. Не зная, как быть, она перевела взгляд на Самира Хана, и тот, хотя и видел девушку впервые, прекрасно понял, каково ей.

Спустя час он уже оказался в их квартире всего в паре минут ходьбы от магазина; его усадили за стол. Старый парфюмер сидел, крепко обхватив коробку с письмами. Анук тем временем внесла поднос с тремя чашками чая с имбирем и расставила их на столе. Затем появилась и вазочка с печеньем; Самир с благодарностью принял угощение. Установившуюся тишину нарушило было звяканье ложечек, которыми размешивали в чашках молоко и мед, но вскоре снова наступила тишина. Все ждали, что парфюмер заговорит, скажет хоть что-нибудь.

Когда стало ясно, что старик не собирается прерывать молчание, Самир несмело начал:

– Она умерла этой весной.

В ответ – молчание.

Он продолжил:

– Это случилось ночью, внезапно. Я услышал голос во сне и, когда проснулся, сообразил, что это нани-джан. Под конец она совсем обессилела, из-за болезни легких не могла толком дышать. Ее голос был слабый, тише шепота. И хотя я спал в ее комнате на полу, услышал ее далеко не сразу.

Парфюмер поднял голову.

– «Самир»… произносила она мое имя, снова и снова: «Самир»…

Парфюмер неотрывно смотрел на молодого человека.

– Поначалу голос был совсем слабый, но с каждым разом становился все громче. «Самир, Самир», – звала она, как будто ей было больно или… как будто что-то глубоко внутри беспокоило ее. Я поспешил к ее кровати, но она словно не видела меня. Только выкрикивала: «Самир, Самир, Самир…» Руки ее, которые она еще вечером едва могла поднять, были протянуты в сторону окна, к небу. «Самир, Самир, Самир…» – повторяла она, и было в этом слове столько боли, аж душу разрывало! Мое имя, мое собственное имя казалось мне чужим. Как будто обращались не ко мне, а к кому-то далекому. В ту ночь бабушка выглядела особенно ранимой и беззащитной, сама не своя. Она будто бы была одержима…

Рукавом он вытер мокрое от слез лицо.

Парфюмер даже не шелохнулся, сидел, по-прежнему вцепившись в коробку.

Самир продолжал:

– Наконец она заснула, держась за мою руку. Когда же утром я проснулся, все уже было кончено.

Анук с трудом сглотнула.

– Понимаете, я не сразу осознал… – признался Самир, глядя прямо на парфюмера. – Только когда открыл коробку с письмами, все понял.

– Что… понял? – едва слышно спросила Анук за деда, который словно онемел.

– Что перед самым концом она звала не меня. – Самир поднялся со стула и подошел к своему тезке; он не без усилий забрал у него коробку и бережно взял его руки в свои. – Она звала вас.

В ту ночь Анук услышала, как из комнаты деда доносятся едва слышные звуки – совсем как те, что описывал молодой человек. В настойчивых призывах была боль и в то же время нежность. Выскочив из кровати, она поспешила было к деду, чтобы утешить его: он, конечно же, перечитывал свои старые письма. Но тут же и остановилась: как ни тяжело было сознавать это, но он должен пройти через боль, должен погрузиться в омут с головой и выплыть. Она тихонько вернулась к себе, легла и стала смотреть в окно на диск луны, висевший в небе. Из всех, кого Анук знала, дед был самым тихим и скрытным человеком, со смирением, достойным монаха, переносившим беды и невзгоды, однако и он дошел до своего предела.

Тем временем Самир Хан, которому постелили в кабинете, прокручивал в голове события дня. Он лежал, закрыв глаза, и находил странное успокоение в тех печальных звуках, что доносились из комнаты парфюмера.

Утром не успевший привыкнуть к другому часовому поясу Самир вскочил ни свет ни заря и побрел на кухню. Заварив себе чаю, он отправился бродить по дому. За последние годы Анук превратила их ничем не украшенное жилье в галерею образов Лахора. И теперь Самир ходил среди ярких стен, проводя рукой по развешанным в рамах картам города и старинным акварелям городских пейзажей.

Внезапно в комнату откуда-то сзади ворвался лучик яркого света; Самир обернулся и увидел парфюмера – тот одну за другой раздвигал тяжелые портьеры. Он медленно нащупывал шнур и тянул за него, впуская потоки солнца, заливавшие светом деревянные половицы. Самир, все еще смущаясь, поздоровался с ним.

– Ас-салам-алейкум, Видж-сахиб.

– Ва-алейкум-салам.

Старик прошел на кухню и начал готовить завтрак – отсыпал сколько нужно овсяных хлопьев, налил в кастрюльку молоко, – но Самир отвел парфюмера к столу и усадил, настояв на том, чтобы ему уступили место на кухне. Он поставил кипятиться воду и выбрал из корзины с фруктами яблоко, чтобы порезать к каше. Парфюмер смотрел на его приготовления с любопытством; Самир, встретившись с ним взглядом, рассмеялся.

– Будь мы в Лахоре, я приготовил бы для вас отменную алу-паратху. Ну а здесь придется обойтись этим.

Времени прошло всего ничего, и вот он уже нес готовое блюдо к столу.

Парфюмер за едой не спешил, он смаковал каждый кусочек, оставив чай на потом, когда тот уже совсем остыл. Наконец спросил молодого человека:

– Так, значит, вас тоже зовут Самир?

– Меня назвали в вашу честь. Нани-джан назвала.

Парфюмер медленно кивнул и вынул из переднего кармана золотистый флакон иттара «Нур». Тот самый, что подарил в ресторане «Стандарт», тот, который Фирдаус все эти годы хранила в коробке с письмами. Какое-то время он держал его зажатым в кулаке, потом со значением поставил на стол. Духов во флаконе оставалось на донышке, но мощный аромат туберозы перекрывал все остальные запахи.

– А знаете ли вы, – заговорил он, – что я придумал их для вашей бабушки еще подростком? Эти духи были самым первым моим творением. С туберозой очень непросто работать – цветок упрям и своенравен, совсем как она. – Парфюмер усмехнулся. – У меня не один год ушел, но в конце концов я сделал их ей в подарок.

Самир знал эту историю, знал во всех подробностях. Он взял флакон со стола и поднес его ближе к свету, рассматривая. Сколько еще страданий ему придется обрушить на этого и без того уже раздавленного горем человека?

– Она не могла их почувствовать, вот в чем дело…

Парфюмер вскинулся.

– Что значит «не могла»? Могла, она сама сказала мне, что они ей не очень нравятся. Но, конечно же, чувствовала аромат.

Самир покачал головой. «И эта незначительная деталь, – подумал он, – сделает его самым несчастным человеком».

– Она чувствовала запахи, но некоторые цветы для нее ничем не пахли… те, что обладают сладким ароматом и используются при составлении духов, ваших духов. Тубероза, жасмин, роза… Сколько раз я уговаривал ее показаться врачу, но она все отмахивалась, говорила, мол, теперь это ни к чему.

Парфюмер вспомнил тот самый день, когда впервые встретил Фирдаус в магазине иттаров. Оставив без внимания густую завесу ароматов, он сосредоточился тогда на одном лишь ее образе, на овале ее лица, на ее носе. Он вспомнил, что его тогда удивило: крылья носа оставались неподвижными, словно она едва дышала. Удивительно, но ее ноздри совсем не раздувались, как будто она задерживала дыхание. Теперь, по прошествии восьмидесяти лет, ему стало неловко оттого, что он тогда не спросил, не поинтересовался.

Обескураженный парфюмер заметил:

– Похоже, она была загадкой при жизни и осталась загадкой после смерти.

Повернувшись к Самиру, он печально спросил его:

– Вот скажите мне, можно ли сердиться на мертвых?

Самир, чувствуя в их отношениях все большую непринужденность, с таким же печальным видом кивнул:

– Думаю, в этом нет ничего предосудительного.

Старый парфюмер сидел с флаконом в руках, прикрыв глаза. Самир смотрел, как солнце, светившее ему в спину, четко обрисовывает его силуэт.

– Как долго вы здесь пробудете? – спросил парфюмер, наконец открыв глаза.

Самир пожал плечами.

– Не уезжайте сразу, если можете, побудьте еще.

Самир согласно кивнул.

– А теперь у меня есть кое-что для вас… – Жестом попросив молодого человека подождать, парфюмер медленно вышел из квартиры на лестничную клетку и открыл дверь в соседнюю лабораторию. Вскоре он вернулся с завязанной узлом тканью под мышкой и записной книжкой в руках.

– Вот.

Парфюмер протянул Самиру узел; тот осторожно развязал его – внутри оказалась бамбуковая палочка с пером. На пере виднелись чернильные разводы, а самый кончик почернел и был тусклым. Самир взял его и стал вертеть, разглядывая со всех сторон: может, когда-то этот калам принадлежал его бабушке? Тем временем парфюмер раскрыл записную книжку на нужной странице и протянул Самиру, постучав пальцем по тому месту в тексте, которое стоило прочесть. Страница была исписана аккуратным почерком, стояла дата: апрель 1915 года. Самир начал вчитываться в текст, написанный на урду, проговаривая каждое слово вполголоса; ничего не понимая, он озадаченно посмотрел на парфюмера.

– Икбал Хан?

– Он приходился двоюродным братом твоему прадеду, – пояснил парфюмер. И ласково коснулся лица молодого человека. – Понимаешь, путтар, все дело в глазах, у него были такие же глаза, как и у тебя. Он воевал вместе с моим дядей в Первую мировую, это его калам.

Самир задержался в Париже гораздо дольше, чем думал. Дни плавно перетекали в недели, а Самир все больше времени проводил в компании своего тезки: наблюдал, как тот работает над своими последними духами, помогал наводить порядок среди книг и пластинок, составляя их каталог, и – что нравилось ему больше всего – готовил для него и его внучки. Самир Хан готовил все то, что научила его готовить нани-джан: в один день он угощал пряным пловом, в другой – тушеной говядиной с картофелем и чапати, а то потчевал их курятиной в остром томатном карри или ягнятиной, маринованной в мяте. Запахи Лахора вновь наполнили дом семейства Видж. С каждым днем, который молодой человек проводил с ними, со дна памяти парфюмера всплывали пласт за пластом детские воспоминания. У них сложились необычные отношения, но оба дорожили ими, стремясь сохранить. Двух Самиров объединяла Фирдаус.

Как-то парфюмер заметил, что куда бы молодой человек ни отправился, что бы ни делал, при нем всегда блокнот. Однажды, когда они сели ужинать, он спросил:

– Так ты журналист?

Самир рассказал, какого рода статьи он пишет для газеты «Рассвет».

– Недавно, – заметил парфюмер, накладывая себе побольше ароматного плова с нутом, – Анук сказала мне, что ты пишешь книгу. Это правда?

– Да, у меня возникли кое-какие мысли на этот счет.

– А о чем будет книга?

Самир обвел глазами комнату; встретившись взглядом с парфюмером, который смотрел на него внимательно, и с Анук, которая улыбалась ему ободряюще, он вытер руки салфеткой.

– А обо всем об этом. О той глубоко личной стороне семейной истории, которая осталась недосказанной. О Лахоре, о разделе страны, о нани-джан и… о вас. Книга о любви.

– О любви? – Парфюмер хотел знать подробности.

– О любви и обо всем том, что нельзя потрогать и пощупать, что передается из поколения в поколение, о воспоминаниях, о легендах… О том, что неподвластно ни времени, ни смерти. Об извечных ценностях.

Парфюмер, задумчиво побарабанив пальцами по крышке стола, вдруг широко улыбнулся:

– Книга извечных ценностей.

Прошло еще немного времени. Как-то в один из ноябрьских дней старый парфюмер, Анук и Самир наводили в лаборатории порядок. Все поверхности были уставлены флаконами самых разных цветов, размеров и форм с духами на каждый день и духами необычными. Наступила зима, город точно одеялом накрыло снегом, первым снегом, который видел Самир; солнце, яркое, но уже не гревшее, струило мягкий свет на все, до чего могло добраться в комнате. Играла пластинка с музыкой Дворжака, сообщая комнате еще большее великолепие. В последнее время лаборатория перешла во владение Анук, естественной наследницы парфюмерного дела; старый парфюмер бывал здесь лишь иногда, когда трудился над своими духами.

– Видж-сахиб, – обратился к парфюмеру Самир с другого конца комнаты, – могу я задать вам вопрос… личный?

Парфюмер усмехнулся: как будто до этого вопросы не были личными. Но согласно кивнул.

– Знаете, с тех пор как нани-джан рассказала о вас, я все хотел спросить… – Самир помолчал. При одной только мысли становилось неловко, а уж произнести такое вслух… Наконец он начал, осторожно подбирая слова: – После того… случая в 1947 году вы все еще… вы по-прежнему любили нани-джан?

Парфюмер кивнул, хотя прямота молодого человека смутила его.

– И сейчас… сейчас тоже любите?

Парфюмер смотрел на Самира широко раскрытыми от удивления глазами; Анук замерла, стоя возле парфюмерного органа. И Самир забеспокоился: уж не зашел ли он слишком далеко?

Однако старый парфюмер, поразмыслив, ответил:

– Что значит любить? Я столько раз думал над этим, особенно после того, как ты, Анук, спросила меня о бабушке. Что значит любить? Вопрос не из самых оригинальных, и необычным его тоже не назовешь. Многие задавались этим вопросом, многие еще зададутся. Но что значит любить того, кого уже больше нет рядом, нет поблизости, нет в живых? Да и любовь ли это? Или любовь умирает вместе с возлюбленным?

Не ответив на вопрос, он сам породил множество вопросов.

– Но, нану, хотелось ли тебе, чтобы все было по-другому? – спросила осмелевшая Анук.

– Хотел бы я вернуться и изменить ход истории? – Парфюмер тяжко вздохнул. – Хотел бы я спасти Шах-Алми от пожара, спасти семью? Хотел бы я, чтобы Фирдаус никогда не совершала того, что совершила, чтобы мы никогда не расстались так, как это произошло? Да, иногда мне этого очень хотелось. Хотелось, чтобы она боролась за нашу любовь, чтобы мы боролись. Но я слишком долго жил с мыслями об этом. И теперь могу сказать лишь одно: существует то, что мы должны сделать ради тех, кого любим. Порой это выше нашего понимания, однако мы делаем что должны, делаем из чувства долга. Может, именно это Фирдаус и сделала…

Повернувшись, он глянул на внука Фирдаус; тот кивнул, не в силах забыть однажды услышанные воспоминания бабушки: утро после пожара, вечер у окна, день расставания и ночь сожалений.

– Но как же все это случилось? Пожар, погромы… раздел страны? – Самир рискнул поднять еще одну запретную тему. Анук тоже отошла от органа и села в кресло с ногами, подтянув колени и обхватив их.

– Как случилось… – повторил парфюмер, и голос его прозвучал сурово, он даже удивился той невинной простоте, с какой был задан вопрос. Как же это случилось? И что значит это слово «раздел»? Он соединил ладони, поднеся их к груди. – Представьте сердце, оно живое, бьется…

Самир и Анук кивнули.

Неожиданно парфюмер резко развел ладони.

– И вдруг это сердце разделяют надвое. Вот как это случилось.

Молодые люди притихли.

– Рубанули сплеча, и вот уже Индостана нет, а есть Индия и Пакистан.

Самир и Анук, наследники разделенной страны, половинки неделимого целого, переглянулись.

– Всякое действие, всякое событие неразрывно связано с окружающим миром, и только через призму времени нам дано понять логику произошедшего. Вопрос скорее даже не в том, как именно произошел раздел страны, а почему все-таки он произошел, как вообще мы могли так поступить друг с другом?

Стояла мертвая тишина, слышен был только легкий шорох – это Самир Хан торопливо строчил в блокноте. Начало книге извечных ценностей было положено.

– А что вам запомнилось из тех времен?

– Помнится, тогда никто не понимал, что происходит и к чему это приведет. Не существовало одной-единственной правды, одной-единственной реальности, у каждого она была своя, каждый жил в своем мире. И все это происходило одновременно. Религия тут же стала камнем преткновения. «Мы или они». А кто они такие, те, другие? Да мы же и есть. Мы сами придумали «тех, других», ведь на самом деле мы все «другие» для кого-то еще.

Он остановился перевести дух.

– И я до сих пор не в состоянии понять этого. Да, я пережил раздел страны, но все равно не могу объяснить, что же это было. На нас будто затмение нашло. Что тогда случилось? Кто первый начал? Кто дал отпор? Я плохо помню. Впрочем, это уже неважно: так или иначе пострадал каждый. А ведь в жилах что индуса, что мусульманина, что сикха течет одна и та же кровь – красная.

– Нану, неужели тебе не было страшно? – спросила Анук.

– Мне было двадцать, и в один день я потерял все: семью, любимую девушку, родную страну. Еще бы, конечно, мне было страшно.

Раздел страны не был обычным, легким порезом. Рана оказалась куда глубже, лезвие рассекло не только кожу, мышцы, оно дошло до самой кости. Анук с Самиром слушали парфюмера, чувствуя, как его опыт передается и им, они понимали, что от прошлого никуда не деться, о нем будут вспоминать снова и снова: каждое поколение, слушающее эти истории.

– А вы знаете, в Лахоре как-то не принято рассуждать о том времени, – сказал Самир. – Лахорцы с ностальгией вспоминают старые добрые имперские времена, испытывают чувство гордости за непросто доставшуюся независимость, а вот раздел страны с его убийствами, погромами, массовым бегством… об этом все больше молчат.

– Может, дело в том, что воспоминания слишком болезненны? Я сам многие годы не мог вспоминать… – предположил парфюмер; он встретился взглядом с внучкой. Помолчав, добавил: – Трагические события на всех отзываются по-разному. Кто-то пострадал больше, кто-то меньше. В то время, Самир, еще не было журналистов вроде тебя, некому было ходить по городам и деревням, по лагерям беженцев и расспрашивать людей о том, что они чувствуют. Не оставалось времени на размышления: что произошло? Что потеряно? Даже кто потерян? Осознание этого придет гораздо позже. А в страшные дни раздела страны главным было выжить. Ну а после, думается мне, люди попросту приспособились к новой жизни. И стали жить дальше, потому что… да просто потому, что жизнь продолжается.

– Так, значит, что, они все забыли?

– Ну нет, путтар, – парфюмер медленно покачал головой. – Такое трудно забыть. Но еще труднее помнить.

– Так, значит, в состав духов входят воспоминания? – спросил Самир.

– Можно и так сказать. Они не менее важны, чем цветы или травы, древесина или смолы. Прежде чем создать духи, мы представляем себе будущий аромат, а воображение наше подпитывается воспоминаниями, – пояснила Анук.

– Выходит, розовые духи…

– …навеяны воспоминаниями о твоей бабушке, – договорила за Самира Анук.

Самир глянул на улыбавшуюся Анук – в ее светло-карих глазах отражалось небо – и улыбнулся в ответ. Он давно уже наблюдал, как парфюмер трудится над тем, что обещало стать его лебединой песней; всевозможные оттенки розы пропитали квартиру и лабораторию. Но лишь недавно он узнал: вдохновением для будущего шедевра послужила его бабушка. Самир взял флакон; сначала брызнул на пробную полоску и только потом – себе на запястья. Он вдохнул аромат с сосредоточенным видом, пытаясь обнаружить следы родного ему человека в аромате цветка, который так и остался бы для нее недоступным.

– Завораживающе, – рассудила Анук. – Роза завораживает.

Анук впервые видела, как дед сам, от начала и до конца, придумал и составил духи. Было в них что-то до того необычное – они казались чем-то желанным, родным, даже вызывали ностальгические нотки, – что Анук, никогда прежде не бывавшая в Лахоре, вдруг стала мечтать о том, как пройдется по его улочкам, запрокинет голову, вглядываясь в небо над ним.

Она перебежала через улицу; Самир последовал за ней и, пройдя через каменную арку, украшенную кованой решеткой, оказался на ярком солнце. Он ненадолго остановился, охватив взглядом стеклянный купол над головой, полукружья сводов, мозаичный пол под ногами, и спросил:

– Что это?

– Bienvenue a1 la Galerie Vivienne![164] – И она повела рукой, приглашая его. – Это одно из любимейших моих мест в Париже. В начале девятнадцатого века, когда в городе еще плохо работала канализация, да и дороги оставляли желать лучшего – их затапливало грязевыми потоками в дождь, на них было не протолкнуться от карет, – эти пассажи построили как места, где можно передохнуть. В пассажах по обе стороны тянулись торговые ряды – швейные ателье, сапожные мастерские, книжные магазины, кафе, – а поскольку находились они под крышей, туда охотно заглядывали прохожие и праздные зеваки. В городе полно любопытных местечек, но это, «Галерея Вивьен», уникально, ни с каким другим не сравнить!

Так оно и было: на каждом шагу Самиру встречалось что-нибудь интересное. Он двигался медленно, то и дело замирая: на узорчатом полу кусочки мозаики, составляя круги золотистого, коричневого, серого и синего цветов, сверкали точно лучики солнца. Высокие, под самой крышей, арки создавали ощущение бесконечной дороги в небеса. Близилось Рождество, и витрины магазинчиков по обе стороны были украшены гирляндами, которые, мигая, лишь добавляли волшебства. Они прошли мимо букинистической лавки, где в витрине плотно, один к одному, стояли старые тома в кожаных переплетах с золотым тиснением, и Анук остановилась, с жадным любопытством заглядывая внутрь.

– Всякий раз, как прохожу мимо этой лавки, мне вспоминается эпоха газовых фонарей, конных экипажей, надушенных перчаток и великолепных платьев с турнюрами!

Самир усмехнулся:

– Что ж, все это – ну разве что фасоном попроще – до сих пор встречается в некоторых старых районах Лахора. Одна только мечеть Вазир-Хана чего стоит: ее стены украшает прекрасная керамическая плитка кашикари глубокого синего, бирюзового, ярко-зеленого, оранжевого и насыщенно-золотого тонов…

Они зашли в ресторан «Априори те» и взяли по чашке горячего шоколада.

– А ты не хотела бы посмотреть Лахор?

– Очень, очень хотела бы! Но дед со мной не поедет, а одного его я не оставлю…

Самир понимающе кивнул.

– Я еще так мало знаю – что об Индии, что о Пакистане. И хотя много слышала от деда, читала о том времени, когда страну разделили, но книги… разве в них… – Она остановилась, пытаясь подыскать нужные слова.

– Разве в них пишут истории из жизни обычных людей? – подсказал Самир.

– Именно. Хотелось бы узнать и об их опыте: довелось ли другим пережить то же, что и деду, во многих ли семьях недосчитались родных и близких, как вообще им удалось выжить? Но ничего подобного мне не попадалось. Те книги, что удалось найти, были написаны сухим языком официальных сводок, в них речь шла об управлении страной и политической обстановке эпохи раздела, им не хватало… простого человеческого участия. Интересно, что чувствовали люди, какими надеждами жили, чего страшились… – Немного подумав, она прибавила: – Знаешь, по-моему, мы слишком мало ценим воспоминания.

– Ну как же, – возразил Самир, – именно воспоминания и привели меня сюда.

Чему Анук и старый парфюмер были только рады.

– Что до истории, то я уверен: чем дальше мы копаем, тем глубже погружаемся. Мы словно проходим слой за слоем геологическую породу, – продолжал Самир. – И я многого не знаю, хотя родился и вырос в Пакистане. А ты знала, что наши двоюродные прадеды, твой и мой, сражались вместе в Первую мировую? Наверняка они дружили. Видж-сахиб отдал мне калам, принадлежавший Икбалу Хану, а я даже не подозревал о существовании этого родственника, не говоря уже о том, что в Первой мировой участвовали индийские сипаи.

Анук кивнула.

– За последнее время столько людей, бывших когда-то призраками, благодаря рассказам деда ожили и стали частью нашей жизни. Не могу забыть, с какой теплотой он говорит, призывая их, сколько нежности в его голосе, не могу забыть его бесед с этими ушедшими людьми. Иногда дед путается и принимает меня за Фир… за твою бабушку, или мою маму, или даже мою бабушку… Все это подтверждает мои опасения: он по-прежнему в плену своих воспоминаний. И у меня сердце разрывается, когда я вижу такое.

Проведя несколько месяцев в обществе Анук, Самир не стеснялся говорить с ней о самом сокровенном, о том, что не решился бы обсуждать и с родными, потому что чувствовал в ней родственную душу.

– Под конец жизни бабушки мне стало казаться, что ее воспоминания существуют отдельно от нее самой, – признался Самир. – Они будто бы росли и развивались самостоятельно, то расширялись, то сужались и постоянно спутывались. Порой ее собственная дочь, моя мать, становилась для нее чужой, а дом, в котором мы с ней жили, – местом совершенно незнакомым. А потом, – продолжал Самир, – все пошло так, как ты и рассказывала: бывало, она не узнавала даже меня. Иногда говорила как с чужим, а иногда болтала без умолку, точно ребенок. Когда я узнал о твоем дедушке, кое-что для меня прояснилось. Но ее болезнь… пусть даже она не затронула ее разум… она сбивала ее с толку. Пока я растирал ей затекшие ноги, она расспрашивала меня о парфюмерном магазине в Анаркали, том самом, которым владела ваша семья. Она оживала, и я попросту не решался сказать ей, что магазина давно уже нет, что с тех пор миновали годы. Что произошел раздел страны…

– Что же ты ей отвечал, – спросила Анук, – когда она расспрашивала тебя о прошлом?

– Отвечал, что все живы-здоровы, саб кхейриат хей. Что как раз сегодня заглядывал в этот магазин. Я подыгрывал ей; иногда такая игра, прямо как в театре, мне даже нравилась.

– Но ведь это жестоко!

– Знаю. А что делать? Я сознавал, что поступаю жестоко, но в те последние месяцы, что ей оставались, это был единственный способ хоть как-то поддержать ее.

Анук печально вздохнула.

– Я тогда вот что понял. Память Фирдаус Хан была сплошным темным пятном. Но под конец жизни она делала все, чтобы воспоминания озарились светом, пусть даже это был и искусственный свет. И этим светом мог быть один он, Самир Видж.

– Но это значит… Получается, она все время жила не своей жизнью, – рассуждала Анук.

Он улыбнулся ей, и по его улыбке она уже догадалась, что он ответит.

– Ну да. Она всегда была рядом с нами и в то же время где-то еще, в прошлом. – Он помолчал и продолжил: – Впрочем, тебе ведь и самой хорошо известно, как это бывает, правда?

Пока Анук и Самир гуляли, старый парфюмер заперся в своей комнате и развернул письмо – то единственное, что он за всю жизнь получил от своей возлюбленной. Конверт она надписала на урду, выведя своим изысканным почерком: «Самир Видж». Листок бумаги насквозь пропитался ароматом туберозы, ведь он не один месяц пролежал в коробке вместе с флаконом. Парфюмер все читал и перечитывал ее прощальное письмо; открыв его в очередной раз, он повел с Фирдаус беседу, отвечая на ее слова из письма.

– Салам, Фирдаус-джан, – обратился он к ней.

Он вздохнул.

Парфюмер снял очки, вытер слезы, застившие глаза. И продолжил читать.

Он сложил письмо и сунул обратно в конверт. Глянув на уже темнеющее небо, он прошептал:

– Пока мы не встретимся вновь…

Спустя несколько дней Самир Видж стоял после ужина у окна в своей спальне и смотрел, как снег укрывает мир за окном. Вот и еще одно Рождество прошло, еще один год завершается. Сквозь щель между занавесок проникал тусклый желтый свет уличных фонарей, освещая комнату; парфюмер улыбнулся про себя, вспомнив, как впервые в жизни увидел снег.

Самир, которому исполнился двадцать один год, стоял, задрав голову к небу и раскрыв рот: снежинки садились ему на язык; мадам Бланше наблюдала за этой забавной сценкой. Было радостно сознавать, что в жизни еще остается место удивительному. Густой снег засыпал крышу церкви Сен-Жермен; Самир подошел к своему столу и принялся рыться в записных книжках. Найдя нужную, он раскрыл ее на записи от ноября 1914 года и прочитал о первом снеге на полях сражений во Франции.

Вивек унес с собой столько тайн, столько горестей! В момент его гибели в огне пожара все они взметнулись в раскаленном воздухе, и эта сажа, этот пепел воспоминаний не просто осел на Самира, нет, он проник в Самира. Он прожил долгую жизнь, девяносто лет, из них семьдесят он провел здесь, во Франции, в добровольном изгнании, повинуясь внезапным порывам своего носа.

Парфюмер собрал записные книжки – свои и своего дяди – и разложил их в хронологическом порядке.

Он было взялся за флакон духов, одиноко стоявший на столе, но услышал за дверью голоса. Он замер: любопытно, о чем же говорят Анук и Самир? У молодежи столько тем для обсуждений, особенно если в наследство им достались тяготы и невзгоды стариков. Вот уже несколько месяцев, как Самир стал частью их с Анук жизни; парфюмер надеялся, что он задержится у них.

С этой мыслью он взял со стола флакон. Щедро окропив духами льняной лоскут, завязанный узлом, он поместил его под стеклянный колпак, надеясь завтра увидеть, что в итоге получилось. За окном было студено, но Самир Видж чувствовал себя уютно, окутанный ароматом духов. Он завершил все, что оставалось незавершенным, и снова почувствовал вкус к жизни. Удовлетворенно вздохнув, он поднялся задернуть шторы. Подошел к кровати, снял очки и лег, погрузившись в глубокий, ничем не тревожимый сон.

Наутро Анук решила испечь к завтраку блины с начинкой из клубники. Она принялась замешивать тесто, поставила вариться кофе, а Самиру поручила разрезать на несколько частей ягоды клубники. Стоя с миской ягод в руках, он шутливо ворчал: мол, настоящий завтрак лахорца состоит из лепешек халва-пури, купленных в «Капри», или из нихари-нана, тушеного мяса с приправами, что делают в «Варис». Анук, наставив на него венчик, велела ему продолжать резать клубнику.

Дверь в спальню деда оставалась закрытой; хотя это и не было на него похоже, Анук решила – пусть выспится. Прошел без малого час. Когда же соблазнительный запах блинов с медом и клубникой в сахарном сиропе разнесся по квартире, а парфюмер так и не появился, Анук с тревогой посмотрела на Самира.

Она подошла к двери в спальню и постучала:

– Нану? Завтрак готов.

Он не ответил, и она приложила к двери ухо, прислушиваясь. Из спальни не доносилось ни звука. Торопливо распахнув дверь, она обнаружила, что шторы все так же задернуты, а дед все так же безмятежно спит, свернувшись калачиком.

Улыбаясь, Анук подошла к кровати и легонько потрясла деда за плечо.

– Нану, пора вставать…

Он не отозвался, и она потрясла сильнее. В конце концов Анук позвала Самира, и в голосе ее слышался нескрываемый страх. Самир влетел в комнату: Анук сидела на кровати и держала деда за руку.

Парфюмер умер во сне.

Для Самира год начался с тихого ухода из жизни бабушки и закончился столь же тихой смертью старого парфюмера. Опечаленный, он подошел к Анук и обнял ее, утешая. Он понимал, что она сейчас переживает, слишком хорошо понимал. Она прижалась к нему; слезы текли по ее лицу, капая на его рубашку.

Через некоторое время она очнулась.

– Свет, – нетерпеливо крикнула Анук, – нужен свет! Надо осмотреть его!

Самир быстро распахнул шторы, и в комнату хлынули потоки света, смешиваясь с ароматом розы, заполнившим каждый уголок комнаты. Анук принялась тормошить парфюмера, она трясла его за плечи, руки, но в нем уже не было жизни. Самир оттащил ее; она, шатаясь, оперлась о стол и рухнула в кресло деда. Затем вдруг начала перебирать вещи, беспорядочно лежавшие на его столе, прикасаясь к ним в надежде почувствовать еще сохранившееся тепло его рук. Одну за другой она листала записные книжки, пока из очередной не выпала записка. Развернув ее, Анук посмотрела на деда; гнев в ней боролся с жалостью.

Анук передала записку Самиру; вдруг взгляд ее упал на стеклянный колпак на краю стола у окна. Рядом стоял единственный флакон духов: значит, Самир Видж закончил свою последнюю работу. Дрожащими руками Анук подняла колпак: мощная волна вырвалась на свободу, затопив комнату. Это был тонкий аромат розы, само совершенство, какое и представить невозможно; она протянула руки, стремясь коснуться невидимой завесы разлившихся повсюду духов. Этот шедевр стал данью уважения, подношением, панегириком, воспоминанием, в нем было влечение, страстное желание, любовь.

Анук обернулась и посмотрела туда, где лежал тихо отошедший в мир иной парфюмер; она почувствовала внутри пустоту. Взяв со стола флакон, заметила, что на него наклеена этикетка. «Значит, он все же придумал название». Анук попыталась прочесть его, догадываясь, что это будет, но разбирала написанное с трудом, слезы мешали ей. Она повернулась к Самиру, который наклонился ближе, чтобы лучше видеть.

Прочитав название, он почувствовал, как тепло разливается по всему телу. Он медленно выпрямился, расправил плечи.

– Что там написано? – спросила Анук.

Самир Хан посмотрел на Анук Адамс. Он, наследник половины их общей истории, посмотрел в ее карие глаза.

– «Кхазин-е-Фирдаус», хранитель рая.