Джордж Оруэлл усердно вел дневник, составлял списки, заносил в записные книжки свои соображения, наброски стихов («Это было во вторник утром», «Джозеф Хиггс, умерший в этом приходе»), копировал информацию и клеил вырезки из газет с рецептами, советами садоводу и т. п. Он составлял списки националистических лидеров, популярных песен, фраз на латыни, французском и других языках. Хорошо известен его список людей, которых он считал «криптокоммунистами» и «попутчиками», сохранился обширный список книг, прочитанных им в последний год жизни. Много лет он собирал брошюры (теперь они в Британской библиотеке) и начал составлять их каталог. Он аккуратно записывал все свои литературные гонорары для налоговых деклараций. К сожалению, сохранились отчеты о заработках только с июля 1943 г. до декабря 1945 г. — как ни странно, в блокноте Эйлин того времени, когда она работала в правительственном отделе цензуры. Обычно он не оставлял рукописи опубликованных произведений; те, что уцелели (например, машинописные экземпляры «Скотного двора» и «1984»), сохранились, вероятно, только потому, что он не успел уничтожить их перед смертью. Дневники, однако, он хранил, и часто в машинописном виде. До нас дошло одиннадцать. Дневники не интимного характера, не зашифрованные, как у Пипса[1], — в них без обиняков рассказывается о жизни Оруэлла, его наблюдениях за природой и современными политическими событиями. В сентябре 1939 года, когда он отсутствовал в Уоллингтоне, Домашний дневник вела за него Эйлин, а зимой 1947–1948 гг., когда он был в больнице, сведения о погоде и работах в Барнхилле записывала его сестра Аврил.

Практически нет никаких сомнений в том, что двенадцатый и, возможно, тринадцатый дневники спрятаны в архиве НКВД в Москве. В марте 1996 г. профессор Миклош Кун, внук венгерского коммунистического лидера Белы Куна, сказал мне, что НКВД следил за Оруэллом и он знает, что там в архиве есть его дело. (Бела Кун разошелся с советскими властями и, вероятно, был расстрелян 29 августа 1938 года, хотя, по официальным советским источникам, умер в тюрьме 30 ноября 1939 г.) К сожалению, архив был закрыт и ознакомиться с ним было невозможно. Второго августа 1937 года Оруэлл писал Чарльзу Дюрану, что документы были изъяты в номере его жены в барселонском отеле «Континенталь». В «Памяти Каталонии» говорится, что шесть полицейских в штатском забрали «мои дневники». Учитывая стойкую привычку Оруэлла вести дневник, не исключено, что он вел дневник, когда служил полицейским в Бирме; но маловероятно, что такой найдется. В Домашнем дневнике 1 июня 1946 года Оруэлл упоминает о рецепте выделки кроличьих шкурок «из другого дневника», но из какого, не выяснено. Несмотря на очевидные утраты, эти одиннадцать дневников и дневниковые записи в двух блокнотах дают представление (с упомянутыми лакунами) о жизни Оруэлла, начиная с уборки хмеля в 1931 году и до его последних дней в больнице.

Дневниковые записи Оруэлла с 9 августа 1938 года с отличными картами его путешествий того же времени публиковались — день в день — ровно семьдесят лет спустя на сайте The Orwell Prize, www.orwelldiaries.wordpress.com.

Представляя здесь дневники Оруэлла, я стремился сохранить его характерные особенности как автора дневников, а не как писателя-перфекциониста и в то же время сделать текст легко читаемым. Несущественные ошибки правописания исправлены без комментариев. В тех местах, где дневник вела Эйлин, их заметно меньше. Людей, обозначенных инициалами, я в меру сил постарался идентифицировать и дать расшифровки в квадратных скобках, например: А[врил], Б[илл]. Там, где Оруэлл перепечатывал дневник, отмечены лишь несколько интересных разночтений. Поправки, сделанные его рукой в машинописных текстах, учтены без комментариев. Подробности можно найти в двадцатитомном Полном собрании сочинений Оруэлла (Complete Works of George Orwell). Отсылки к Полному собранию в сносках отмечены буквами CW с номерами тома и страниц. Здесь сноски существенно расширены по сравнению с Полным собранием.

Глубокая благодарность Фонду наследственного имущества Оруэлла, в частности Ричарду Блэру, Биллу Хэмилтону и Биллу Ферлонгу, хранителю архива в Библиотеке специальных собраний Университетского колледжа Лондона, за разрешение опубликовать дневники в таком виде. Я также очень благодарен Майре Джонс за пристальное чтение корректуры.

И последнее: притом что Оруэлл был решительно против написания его биографии, эти дневники, в сущности, описывают его жизнь и мнения на протяжении многих лет.

Джордж Оруэлл родился 25 июня 1903 года в Мотихари, Бенгалия; отец — Ричард Уолмси Блэр, сотрудник Опиумного департамента британской колониальной администрации; мать — Ида Блэр. При крещении был наречен Эриком Артуром. У него была старшая сестра Марджори. В 1904 году дети переехали в Англию и поселились в Хенли-на-Темзе. Снова он увидел отца летом 1907 года, когда тот приехал в отпуск. Младшая сестра Аврил родилась 6 апреля 1908 года. В 1912 году, когда отец вышел в отставку, семья переехала в Шиплейк, Оксфордшир; там Оруэлл подружился с семейством Баддикомов, в особенности со старшей дочерью Джасинтой. Карту района, где они жили и играли, можно найти в книге Джасинты Баддиком «Эрик и мы» (Eric&Us. См. в особенности второе издание с послесловием Дайони Венеблс, 2006). Сначала с Оруэллом занимались англиканские монахини, потом его отдали в приготовительную школу Св. Киприана в Истбурне (которую он ненавидел и описал в знаменитом эссе «О радости детства...» (Such, Such Were the Joys). Там он написал два патриотических стихотворения, они были опубликованы в газете Henley and South Oxfordshire Standard). Затем, получив стипендию, он проучился семестр в Веллингтонском колледже, после чего королевским стипендиатом поступил в Итон. После Первой мировой войны семья Блэров переехала в Саутуолд на побережье Суффолка.

С октября 1922 года до декабря 1927-го Оруэлл служил в Индийской имперской полиции в Бирме. Этот опыт нашел отражение в романе «Дни в Бирме» и двух самых важных ранних эссе: «Убийство слона» и «Казнь через повешение». Вернувшись в Англию в отпуск, он уволился — отказался от неплохо оплачиваемой работы ради того, чтобы стать писателем и зарабатывать чем придется. Он бродяжничал, несколько раз совершал вылазки в лондонский Ист-Энд, чтобы узнать жизнь бедняков и побыть в их шкуре. С весны 1928 года до декабря 1929-го поначалу он жил в рабочем районе Парижа на деньги, оставшиеся от Бирмы, и написал и опубликовал несколько статей. Кроме того, он написал роман или два (его сообщения на этот счет расходятся), но уничтожил их, о чем впоследствии сожалел. Его первые статьи — все, кроме одной, опубликованные во второстепенных парижских журналах, дают представление о его литературных интересах: цензура, безработица, империалистическая эксплуатация, литература (эссе о Джоне Голсуорси), популярная культура. Остаток сбережений у него украли, и некоторое время он работал в отвратительной кухне внешне шикарного отеля, а потом вернулся в Англию. Он поселился с родителями в Саутуолде и там написал первый вариант будущей книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», писал рецензии для журнала «Адельфи», продолжал бродяжничать и жить среди нищих. Осенью 1931 года он отправился в Кент убирать хмель, и в этом первом дневнике запечатлен его опыт. Дневник печатается здесь по машинописному варианту, законченному Оруэллом 10 октября 1931 года. Копию его он послал своему другу Деннису Коллингсу в Саутуолд. Коллингс (1905–2001) был антропологом, в 1934 году он стал помощником куратора Музея Раффлза в Сингапуре. Когда Сингапур захватили японцы, Коллингс бежал на Яву, но там был схвачен и посажен в лагерь. Оруэлл писал 22 января 1946 года, что видел его по возвращении и, «кажется, его заключение не было беспросветно страшным — он был переводчиком в лагере» (CW, XVIII, p. 53). Оруэлл предполагал показать текст их общему другу Коллетту Крессуэлу Пуллейну, барристеру в Йоркшире, и Элеоноре Джейкс, к которой испытывал нежные чувства, но она вышла замуж в 1934 году за Коллингса. Оруэлл написал еще и статью «Уборка хмеля», которая была напечатана 17 октября 1931 года в еженедельнике The New Statesman and Nation под фамилией Эрика Блэра (CW, X, pp. 233–235); в статье была использована часть дневника. Уборкой хмеля занимается какое-то время Дороти Хейр в романе «Дочь священника» (гл. II).

Вечером 25-го отправился из Челси с 14 ш.[2] на руках и пошел в ночлежку Лью Ливи на Вестминстер-Бридж-роуд. Она почти не изменилась за три года, только кровати теперь почти все стоят шиллинг, а не девять пенсов. Виной тому вмешательство СЛГ, постановившего (в интересах гигиены, как обычно), что кровати в ночлежках должны отстоять одна от другой дальше. Есть целый ряд таких законов относительно ночлежек[3], но нет и не будет закона о том, чтобы кровати были мало-мальски удобны. Смысл этого закона: кровати должны отстоять одна от другой на три фута, а не на два, и потому они на три пенса дороже.

На следующий день я пошел на Трафальгарскую площадь и устроился у северной стены, где собирается нищий люд Лондона. В это время года меняющееся население площади насчитывает 100–200 человек (процентов десять из них — женщины); некоторые рассматривают ее как свой дом. Еду добывают, регулярно побираясь (на Ковент-Гардене[4] в 4 утра — побитые фрукты, кроме того, в женских монастырях по утрам, поздно вечером в ресторанах, роются в урнах и т. д.), «стреляя» у покладистых с виду прохожих себе на чай. Чай здесь пьют во всякое время: один предоставляет барабан, другой — сахар и т. д. Молоко сгущенное, 2,5 п. банка. Пробиваешь в ней ножом две дырки, одну прижимаешь к губам и дуешь; из другой тянется густая сероватая струйка. Потом дырки затыкают жеваной бумагой, и банка живет еще несколько дней, обрастая пылью и грязью. Горячую воду выпрашивают в кафе или ночью кипятят на кострах, но это приходится делать украдкой: полиция запрещает. Встречал людей, которые проводили на площади шесть недель без перерыва и выглядели не так уж плохо, разве что были неописуемо грязны. И как всегда, среди нищих большая доля ирландцев. Время от времени эти люди наведываются домой и, кажется, даже не думают платить за дорогу, плывут зайцами на малых грузовых судах, команда смотрит на это сквозь пальцы.

Я хотел переночевать в церкви св. Мартина[5], но, судя по рассказам, там допрашивает с пристрастием женщина по прозвищу Мадонна, так что решил ночевать на площади. Оказалось не так плохо, как я ожидал, но из-за холода и полицейских не мог сомкнуть глаз, да и никто, кроме нескольких закаленных бродяг, тоже не пытался уснуть. Скамеек хватало человек на пятьдесят, остальным приходилось сидеть на земле, что, конечно, запрещено законом. Каждые несколько минут раздавался крик: «Атас, полиция!» — и шел полицейский, тряс спящих и заставлял подняться с земли. Как только он проходил, мы опять пробовали прикорнуть, и продолжалась эта игра с восьми вечера до трех часов ночи или четырех утра. После полуночи стало так холодно, что приходилось подолгу ходить, чтобы согреться. В эти часы улицы жутковаты, безмолвны и пустынны и светло почти как днем из-за ярких фонарей, придающих всему мертвенный оттенок, словно Лондон — это труп города. В четвертом часу я с еще одним человеком пришел на газон позади плац-парада Гвардии и увидел проституток, лежащих с мужчинами в ледяном тумане и росе. На площади всегда обретаются проститутки; здесь были незадачливые, которые не смогли заработать на ночлег. Ночью одна из этих женщин лежала на земле и горько плакала: мужчина ушел, не заплатив ей положенных шести пенсов. А к утру они не получают даже шести пенсов, разве что чашку чаю или сигарету. Около четырех кто-то раздобыл связку газет; шесть или восемь мы постелили на скамью, остальными упаковались в большие кули, и они согревали нас, пока не открылось кафе «Стюартс» на Сент-Мартинс-лейн. У Стюарта ты можешь сидеть от пяти до девяти с одной чашкой чая (иногда с одной чашкой на троих или четверых), и разрешается спать, положив голову на стол, до семи утра — в семь хозяин вас будит. Там собирается пестрая публика — бродяги, грузчики с Ковент-Гардена, утренние дельцы, проститутки — и постоянно случаются ссоры и драки. В этот раз старая уродливая женщина, жена грузчика, поносила двух проституток, потому что они могли позволить себе завтрак лучше, чем у нее. После каждого поданного им блюда она возмущенно выкрикивала: «Вот еще одно за случку! Копченой селедки на завтрак не кушаем, девочки? Чем, думаете, она заплатила за пончики? Этот негр поимел ее за шесть пенни» и т. д., и т. д., но проститутки почти не обращали внимания.

Около восьми утра мы все побрились у фонтанов Трафальгарской площади, и бо́льшую часть дня я провел за чтением Eugenie Grandet[6], единственной книги, которую взял с собой. Вид французской книги вызвал обычные комментарии: «Ага, французская? Смачная, небось?» и т. п. Видимо, большинство англичан не представляют себе французской книжки без порнографии. Здесь нищие, кажется, читают только книги типа романов о Буффало Билле. У каждого бродяги есть с собой такая, и это что-то вроде общей библиотеки — они меняются книгами, когда попадают в работный дом.

На другое утро мы собирались отправиться в Кент, и я решил поспать на кровати — пошел в ночлежку на Саутуарк-Бридж-роуд. Стоит семь пенсов, одна из немногих в Лондоне, и удобства соответственные. Кровати пять футов длиной, без подушек (под голову кладут свернутое пальто), населены блохами и клопами. Кухня в маленьком вонючем подвале; в нескольких футах от уборной, за столом с засиженными мухами пирожками на продажу, сидит дежурный. Крыс столько, что из-за них специально держат несколько кошек. Жильцы, по-моему, докеры, публика, мне показалось, неплохая. Среди них был парень, бледный, чахоточного вида, очевидно рабочий и любитель поэзии. Он повторял с большим чувством:

Остальные не очень над ним смеялись.

На следующий день, во второй половине, вчетвером отправились на уборку хмеля. Самым интересным из спутников был молодой человек по прозвищу Рыжий; мы по-прежнему вместе, когда я это пишу. Это сильный, атлетичный молодой человек двадцати шести лет, почти неграмотный и совсем глупый, но смелый, готов на любую проделку. За последние пять лет, когда не сидел в тюрьме, наверное, не было дня, чтобы он не нарушил закон. Мальчишкой он три года провел в Борстале[8], вышел, в восемнадцать лет, после удачной кражи со взломом, женился и вскоре после этого поступил на службу в артиллерию. Жена умерла; через недолгое время у него случилось несчастье с левым глазом, и его уволили. Ему предложили на выбор пенсию или единоразовую сумму, он, конечно, выбрал единоразовую и спустил за неделю. После этого опять занялся грабежами и шесть раз сидел в тюрьме, но не подолгу: попадался на мелких делах; одно или два принесло ему £500. Со мной как с партнером совершенно честен, но вообще готов украсть все, что плохо лежит. Сомневаюсь, что он был умелым вором: будучи глуп, он не мог оценить риск. Очень жаль: он мог бы, если бы захотел, прилично зарабатывать на жизнь. У него хорошие задатки уличного торговца, и он много раз торговал на комиссионной основе, но, когда выдавался удачный день, сразу удирал с выручкой. У него талант добиваться скидок: например, всегда может уговорить мясника, чтобы отдал ему фунт съедобного мяса за два пенса. И в то же время совершенный дурак в отношении денег, не способен отложить полпенса. Любит петь песни типа «Серый домик на Западе»[9] и говорит о покойной жене и матери со слащавой сентиментальностью. Представляется мне довольно типичным мелким преступником.

Что до двух остальных, один — двадцатилетний парень, прозвище — Молодой Рыжий. Молодой малый, симпатичный, но рос сиротой, совсем необразованный, последний год прожил большей частью на Трафальгарской площади. Другой — маленький ливерпульский еврей восемнадцати лет, беспризорник. Не помню, чтобы кто-нибудь был противнее мне, чем этот парень. Неразборчив в еде, как свинья, вечно рылся в урнах, лицом походил на какого-то грязного зверька-падальщика. Его разговоры о женщинах и выражение лица при этом были непристойны до омерзительности, почти до тошноты. Мы не могли убедить его помыться, мыл он только нос и маленький участок вокруг носа и небрежно заметил, что на нем живут несколько пород вшей. Он тоже был сиротой и бродяжничал чуть ли не с младенчества.

Теперь у меня оставалось примерно 6 ш.[10], и, прежде чем двинуться дальше, мы купили так называемые одеяла за 1 ш. 6 п. и выпросили несколько жестяных банок — для котелков. Единственная надежная банка в этом качестве — двухфунтовая жестянка из-под нюхательного табака, и раздобыть ее непросто. У нас были хлеб, маргарин, чай и несколько ножей, вилок и пр., украденных в разное время в «Вулвортсе». За два пенса доехали на трамвае до Бромли, там «разбили бивак» на свалке, дожидаясь еще двоих, но они так и не появились. Когда стемнело, ждать перестали, но искать хорошее место для ночлега было уже поздно, и пришлось ночевать в высокой сырой траве у края игровой площадки. Холод пронизывающий. У нас было два тонких одеяла на четверых, разжигать костер было небезопасно, кругом дома, и лежали мы на склоне, так что время от времени кто-то скатывался в канаву. Унизительно было видеть, как остальные, все моложе меня, крепко спят, несмотря на неудобства, я же глаз не могу сомкнуть всю ночь. Чтобы нас не арестовали, пришлось уйти до рассвета, и только через несколько часов нам удалось добыть горячей воды и позавтракать.

Пройдя милю-другую, мы набрели на сад, и кое-кто из наших вошли туда и стали воровать яблоки. Изначально я не был к такому готов, но понял, что должен либо действовать так же, либо уйти от них; поэтому присоединился к ним. Но в первый день яблок не крал, а только «стоял на шухере». Мы двигались приблизительно в направлении Севеноукса и к обеду украли больше десятка яблок и слив и пятнадцать фунтов картошки. По дороге, когда попадалась булочная или кафе, некоторые заходили и просили еды; набралось порядочно поломанного хлеба и кусочков мяса. Когда остановились, чтобы разжечь костер и пообедать, появились двое бродяг-шотландцев, воровавших яблоки в соседнем саду; долго с нами разговаривали. Разговоры вертелись вокруг секса — в гнусном тоне. Бродяги отвратительны, когда говорят на эти темы: нищета лишает их женщин, и сознание их отравлено непристойностью. Просто похотливые люди еще выносимы, но похоть, не находящая разрешения, чудовищно портит людей. Они напоминают мне собак, завистливо кружащих около пары, занятой случкой. Молодой Рыжий рассказывал, как он и еще несколько человек на Трафальгарской площади обнаружили «педа», голубого. Они тут же напали на него, отняли 12 ш. 6 п. — все, что у него было, — и потратили на себя. Видимо, считали, что это правильно — ограбить, раз он голубой.

Мы продвигались очень медленно, потому что Молодой Рыжий и еврей не привыкли много ходить и без конца останавливались в поисках объедков. Один раз еврей собрал с земли растоптанную жареную картошку и съел. Дело шло к вечеру, и мы решили идти не в Севеноукс, а к работному дому в Айд-Хилле: шотландцы сказали нам, что условия там лучше, чем обычно изображают. За милю до ночлежки мы остановились, чтобы выпить чаю, и помню, как джентльмен с машиной любезнейшим образом помог нам найти дрова для костра и каждому дал по сигарете. Потом мы пошли к ночлежке и по дороге наломали жимолости в подарок коменданту[11]. Мы подумали, что он расположится к нам и позволит уйти завтра утром: по воскресеньям бродяг обычно не отпускают из ночлежки. Однако, когда мы пришли туда, комендант сказал, что должен задержать нас до утра вторника. Выяснилось: хозяин настаивает, чтобы каждый бродяга отработал один день, но и слышать не хочет о том, чтобы работали в воскресенье; в воскресенье должны отдыхать, трудиться — в понедельник. Молодой Рыжий и еврей решили остаться до вторника, а мы с Рыжим пошли ночевать на краю парка, около церкви. Холод был жуткий, но все же легче, чем накануне, потому что у нас было много дров и мы могли развести костер. На ужин Рыжий выпросил у местного мясника почти два фунта колбасы. Субботними вечерами мясники всегда очень щедры.

Утром нас застал и прогнал — но не очень грубо — священник, пришедший на утреннюю службу. Мы пошли дальше, через Севеноукс к Силу; встречный посоветовал нам попроситься на работу на ферме Митчелла тремя милями дальше. Мы пришли туда, но фермер сказал, что не может взять нас на работу: у нас нет жилья, а тут рыщут государственные инспекторы и следят, чтобы сборщики хмеля имели «надлежащее жилье». (Между прочим, эти инспекторы[12] в нынешнем году не дали получить работу на хмеле сотням безработных людей. Не располагая «надлежащим жильем» для сборщиков хмеля, фермеры могли нанимать только местных, у которых есть свой дом.) На одном из полей Митчелла мы украли примерно фунт малины, пошли дальше и предложили свои услуги фермеру по фамилии Кронк; он дал нам тот же ответ, но мы унесли пять или десять фунтов картофеля с его поля. Двинувшись в направлении Мейдстоуна, повстречались со старой ирландкой, которую Митчелл на работу взял потому, что у нее якобы есть жилье в Силе, хотя на самом деле не было. (Она спала у кого-то в садовом сарае. Пробиралась туда в темноте и уходила до рассвета.) В одном доме нам дали горячей воды, ирландка выпила с нами чаю и поделилась едой: ей надавали лишнего. Мы были этому рады, у нас оставалось всего два с половиной пенса и почти ничего съестного. Начинался дождь, мы пошли на ферму возле церкви и попросили пустить нас в коровник. Фермер с семьей собирались на вечернюю службу, и они возмущенно ответили, что, конечно, не могут нас пустить. Тогда мы устроились в крытых кладбищенских воротах, надеясь, что при виде грязных, усталых людей молящиеся поделятся несколькими медяками. Ничего нам не подали, но после службы Рыжий разжился у священника приличными фланелевыми брюками. В воротах было очень неуютно, мы промокли, табак кончился, а прошли мы двенадцать миль; но, помню, были веселы и все время смеялись. Ирландка (ей было шестьдесят лет, и, по-видимому, всю жизнь бродяжничала), необыкновенно веселая тетка, знала массу историй. Рассказывала, где ей приходилось ночевать: однажды холодной ночью забралась в свинарник и согревалась, прижавшись к старой свиноматке.

Стемнело, дождь не переставал, и мы решили поискать пустой дом для ночлега, но сперва пошли к бакалейщику и купили фунт сахара и две свечи. Пока я покупал, Рыжий украл с прилавка три яблока, а ирландка — пачку сигарет. Они придумали это заранее и мне об этом не сказали, чтобы использовать мой наивный вид как прикрытие. После долгих поисков нашли недостроенный дом и влезли через окно, не закрытое строителями. Спать на голом полу было дьявольски жестко, но все же теплее, чем на улице, и мне удалось два-три часа подремать. Поднялись еще до рассвета и, как условились, встретились с ирландкой в ближнем лесу. Шел дождь, но Рыжий умел развести костер чуть ли не в любых условиях, мы вскипятили чай и испекли картошку. Когда рассвело (1.9.31), ирландка отправилась на работу, а мы с Рыжим пошли к ферме Чамберса, в миле или двух, просить работу. Когда мы пришли на ферму, там в это время вешали кошку — ни о чем подобном я даже не слышал. Управляющий сказал, что, наверное, сможет дать нам работу, и велел подождать; мы прождали с восьми утра до часу, и в результате он сообщил, что работы для нас все-таки не нашлось. Мы ушли, наворовав яблок и мелких черных слив, и двинулись по дороге на Мейдстон. Около трех остановились пообедать и сварили джем из украденной накануне малины. Где-то там, помню, в двух домах нам отказали в холодной воде, потому что «хозяйка не велит нам что-либо давать бродягам». Рыжий увидел неподалеку джентльмена с машиной, расположившегося поесть на природе, и пошел попросить у него спичек: у приехавших на пикник выгодно просить, сказал он, у них всегда остается что-то не съеденное. И в самом деле, джентльмен дал остаток сливочного масла и разговорился с нами. Он был так дружелюбен, что я забыл включить свой простонародный лондонский выговор. Он внимательно посмотрел на меня и сказал: как тяжело, должно быть, человеку моего сорта... и т. д. Потом он сказал: «Слушайте, вас не обидит? Вы не против взять это?» «Это» был шиллинг, на него мы купили табаку и впервые за день закурили. За все наше путешествие нам впервые дали денег.

Мы шли в направлении Мейдстоуна, но не успели пройти двух-трех миль, как хлынул дождь, и левый башмак сильно натирал мне ногу. Я три дня не снимал башмаки, за последние пять ночей поспал хорошо если часов восемь, так что не готов был провести еще одну ночь на воздухе. Мы решили идти к работному дому в Уэст-Моллинге, до которого было миль восемь, и, если повезет, подсесть к кому-нибудь в машину. Мы сигналили, наверное, сорока грузовикам — никто нас не брал. Теперь водители боятся сажать, потому что такие пассажиры не застрахованы и в случае дорожного происшествия шофера выгонят с работы. В конце концов нас подобрали и высадили в двух милях от места; мы добрались туда в восемь вечера. Перед воротами нам встретился старый глухой бродяга, он собирался ночевать под проливным дождем: прошлую ночь он провел в работном доме, и, если явится опять, его задержат на неделю. Он сказал, что на ферме Блеста поблизости нам могут дать работу, а из работного дома выпустят, если скажем там, что работу уже нашли. Иначе нам придется задержаться на целый день или же «махнуть через стену», когда комендант не видит. Бродяги часто так делают, но пожитки надо припрятать снаружи, а в такой дождь — невозможно. Мы вошли, и оказалось (если Уэст-Моллинг типичен): работные дома заметно улучшились с тех пор, как я побывал в таком последний раз[13]. В ванной было чисто и порядок, нам дали по чистому полотенцу. Но еда все та же: хлеб и маргарин; мы простодушно спросили, что такое мы пьем, чай или какао[14], чем вызвали гнев коменданта. У нас были кровати с соломенными тюфяками и много одеял, и оба спали как убитые.

Утром нам приказали работать до одиннадцати, убирать одну из спален. Как обычно, работа была чистой формальностью. (Я ни разу всерьез не работал в таком приюте и никогда не видел, чтобы кто-нибудь работал.) В спальне было пятьдесят тесно стоящих кроватей и висел теплый запах фекалий, от которого, кажется, нельзя избавиться ни в одной ночлежке. Там был слабоумный нищий, тяжеловес с маленьким рылоподобным личиком и кривой улыбкой. Он очень медленно опорожнял ночные горшки. Все работные дома похожи один на другой, и есть что-то отвратительное в их атмосфере. От одной мысли об этих немолодых людях с серыми лицами, ведущих тихую, обособленную жизнь в запахе ватерклозета и практикующих гомосексуализм, мне становится тошно. Но передать то, что я чувствую, сложно — все это связано с запахом работного дома.

В одиннадцать нас отпустили, по обыкновению с ломтем хлеба и сыром, и мы отправились к ферме Блеста, за три мили; но добрались туда только к часу, остановившись по дороге, чтобы нагрести в саду мелких черных слив. Когда мы пришли на ферму, бригадир сказал, что ему нужны сборщики хмеля, и сразу послал нас в поле. У нас оставалось всего три пенса, и вечером я написал домой письмо с просьбой прислать мне десять шиллингов. Они пришли через два дня, и за это время нам было бы нечего есть, если бы нас не подкармливали другие сборщики. После этого почти три недели мы убирали хмель, и разные стороны этого дела я лучше опишу отдельно.

Хмелю нужна опора — жерди или проволока футов в десять высотой; сажают его рядами, в ярде или двух один от другого. Сборщик должен просто сорвать плеть и собрать шишки в корзину, стараясь, чтобы туда не попали листья. На практике, конечно, этого избежать нельзя, опытные сборщики, чтобы увеличить объем, подкладывают столько листьев, сколько вытерпит фермер. Навыками сбора овладеваешь быстро; трудности — три: весь день стоишь (обычно мы проводили на ногах десять часов в день), тля и повреждение рук. От сока хмеля руки становятся черными, как у негра, смыть можно только илом[16], а через день или два кожа трескается, стебли своими колючками режут ладони. По утрам, когда порезы еще не открылись, руки причиняли мучительную боль, и даже сейчас, когда я это печатаю (10 октября), следы видны. Большинство людей, убирающих хмель, занимаются этим ежегодно с детства, работают с молниеносной быстротой и знают разные хитрости: например, встряхивают корзину, чтобы шишки легли более рыхло, и т. д. Успешнее всего работали семьи, где двое или трое взрослых обирали плети, а пара детей подбирала опавшие шишки и снимала со случайно оставленных стеблей. Законы о детском труде не принимаются в расчет, и детей гоняют почем зря. Женщина по соседству с нами, типичная старорежимная жительница Ист-Энда, понукала внуков, как рабов («Пошевеливайся, Роз, ленивая девчонка, подбирай живее. Смотри, доберусь до тебя, надеру задницу»), покуда дети, лет шести и десяти, не падали на землю и тут же не засыпали. Но работа им нравилась и, думаю, была не вреднее школы.

Что касается заработка, система оплаты была такая. Два или три раза в день собранное замеряют, и вам полагается определенная сумма (в нашем случае два пенса) за бушель[17]. Хорошая плеть дает полбушеля шишек, и хороший сборщик может обобрать ее минут за десять, так что теоретически за шестидесятичасовую рабочую неделю можно заработать 30 шиллингов. Но на практике это невозможно. Во-первых, растения сильно разнятся. На некоторых шишки величиной с маленькую грушу, на других чуть ли не с горошину; плохие плети обирать дольше: они обычно сильнее перепутаны, иногда таких нужно пять или шесть, чтобы набралось на бушель. Потом всякого рода задержки, а за потерянное время сборщики не получают компенсации. Иногда идет дождь (тогда шишки становятся скользкими, их трудно снимать). Затем переход с поля на поле — тоже ожидание, потеря времени. А главное — вопрос измерения. Шишки мягкие, как губка, и мерщику, если захочет, легко утрамбовать бушель в кварту[18]. Иногда он просто забирает собранное, а иногда по приказу фермера «утяжеляет» — утискивает шишки в корзине, так что из двадцати бушелей в коробе получается двенадцать или четырнадцать, т. е. потеря примерно в шиллинг. Об этом была песня, старуха из Ист-Энда с внуками пели ее постоянно:

Из короба шишки перекладывают в десятибушелевые мешки, которые должны весить около ста фунтов; обычно их несет один человек. Но после «утяжеления» мешок приходится тащить уже двоим.

Из-за этих осложнений заработать в неделю 30 шиллингов или около того не получается. Любопытно, что очень немногие сборщики осознают, как мало они в действительности зарабатывают: сдельная оплата не позволяет понять, насколько низки расценки. Самыми лучшими сборщиками в нашей бригаде была семья цыган, пятеро взрослых и ребенок: все они собирали хмель каждый год с тех пор, как научились ходить. За три недели без малого они заработали ровно £10: если не считать ребенка, примерно по 14 шиллингов в неделю каждый. Мы с Рыжим зарабатывали примерно по 9 шиллингов в неделю[19], и сомневаюсь, что кто-нибудь мог заработать в неделю больше 15 шиллингов. При таких расценках работающая семья может себя прокормить и оплатить обратную дорогу до Лондона, а одиночке даже это едва ли удастся. На некоторых фермах поблизости платят шиллинг не за 6 бушелей, а за 8 или 9, так что заработать за неделю 10 шиллингов очень трудно.

При поступлении на работу ферма дает человеку отпечатанный список правил, превращающих сборщика в подобие раба. Согласно этим правилам, фермер может уволить его без предупреждения и по любому поводу и платить ему из расчета шиллинг за 8 бушелей, а не за 6, т. е. конфисковать четверть заработка. Если работник уходит до завершения уборки, плату урезают таким же образом. Ты не можешь получить свои деньги и уйти, потому что ферма никогда не даст тебе больше двух третей заработанного на сегодня, и, таким образом, она у тебя в долгу до последнего дня. Бригадир получает жалованье, а не сдельно; в случае забастовки жалованье ему не идет, поэтому, естественно, он перевернет небо и землю, чтобы ее предотвратить. В общем, сборщики всегда будут в ярме, пока не объединятся в профсоюз. Но от организации толку будет мало, потому что половина сборщиков — женщины и цыгане — по глупости не могут оценить преимущества союза.

Что касается жилья, самым лучшим на ферме, как ни парадоксально, были заброшенные конюшни. Большинство из нас спали в сарайчиках из гофрированного железа шириной футов в десять, без стекол в окнах, со множеством дыр, в них дуло и залетал дождь. Мебелью в этих сараях служили кучи соломы и стеблей хмеля, и только. В нашем спали четверо, в некоторых — по семь-восемь человек, и это даже лучше — в сарае теплее. Спать на соломе скверно (ее продувает сильнее, чем сено); у нас с Рыжим было по одеялу, в первую неделю мучил холод, но потом мы натащили мешков и отогрелись. Ферма бесплатно давала дрова, но меньше, чем надо. Кран с водой в двухстах ярдах, уборная на таком же расстоянии, но настолько загаженная, что лучше бы прошел милю, чем ею воспользоваться. Был ручей, где мы могли кое-что постирать, но попасть в сельскую баню было не легче, чем купить дрессированного кита.

X Сборщиков хмеля можно разделить на три категории: жители Ист-Энда, в большинстве уличные торговцы, цыгане и мигрирующие сельскохозяйственные рабочие с небольшой добавкой бродяг. Мы с Рыжим были бродяги, и это вызывало сочувствие у более или менее благополучных работников. Одна семейная пара, торговец и его жена, отнеслись к нам как отец с матерью. Они были того типа люди, которые напиваются по субботам и без матерного слова не могут сказать ни одной фразы; при этом я не встречал людей более добрых и тактичных. Они без конца подкармливали нас. К нам в сарай приходил ребенок с тушеным мясом в кастрюле: «Эрик, мать хотела выбросить, но сказала — жалко. Не возьмете?» Выбрасывать, разумеется, они не собирались: просто не хотели, чтобы это выглядело милостыней. Однажды дали нам целую свиную голову, уже приготовленную. Эти люди не первый год ездили и сочувствовали нам. «А, знаю, каково это. Спать в сырой траве, а утром клянчить молочка для чашки чаю. Двое из моих ребят родились в дороге». И т. д. Еще один человек, помогавший нам, был рабочим на бумажной фабрике. До этого он работал в санитарной службе ресторанной сети «Лайонс» и рассказал мне, что грязь и количество грызунов в кухнях «Лайонса», даже в главном офисе Кадби-холла, превосходили всякое воображение. Когда он работал в их ресторане на Трогмортон-стрит, крыс было столько, что ночью появляться на кухне было небезопасно; приходилось носить револьвер[20]. Пообщавшись несколько дней с этими людьми, я решил, что хватит напрягаться, изображать кокни, и они заметили, что я говорю «по-другому». Как обычно, это еще больше расположило их ко мне: они, должно быть, думали, что такому, наверное, особенно тяжело «очутиться на дне».

Из приблизительно двухсот сборщиков пятьдесят или шестьдесят были цыгане. Они чем-то похожи на крестьян Востока — такие же тяжелые лица, туповатые и одновременно хитрые, так же, как сами они, смекалисты в своих делах и поразительно невежественны в остальном. Большинство не умеют прочесть ни слова, а их дети, видимо, никогда не ходили в школу. Один цыган лет сорока задавал мне такие вопросы: «От Парижа далеко до Франции?», «Сколько дней езды отсюда до Парижа?» и т. п. Двадцатилетний парень по десять раз на дню загадывал такую загадку: «Сказать тебе, чего ты не сможешь сделать?» — «Чего?» — «Почесать комару жопу телеграфным столбом». (Под оглушительный смех слушателей.) Цыгане, кажется, вполне богаты, у них крытые повозки, лошади и т. д.; при этом они круглый год кочуют с работы на работу и копят деньги. Они говорили, что наш образ жизни (в домах и т. д.) для них противен, и объясняли, как ловко уклонялись от армии во время войны. Когда разговариваешь с ними, кажется, будто говоришь с людьми из другого века. Я часто слышал от них такое: «Если бы знал, где то-то и то-то, гнал бы за этим на лошади, пока последняя подкова не слетит» — метафора не из двадцатого века. Однажды цыгане беседовали о знаменитом конокраде Джордже Бигланде, и один, защищая его, сказал: «Не думаю, что Джордж такой плохой, как вы изображаете. Я знаю, что он крал лошадей у горджио (не цыган), но никогда не дойдет до того, чтобы красть у нас».

Цыгане называют нас «горджио», а себя — «рома», прозвище у них — «дидикай» (не уверен в написании). Все они знают язык романи и время от времени вставляли несколько слов, когда не хотели, чтобы их разговор поняли. Заметил у цыган любопытную особенность (не знаю, повсюду ли у них так): часто видишь семью, где все совершенно не похожи друг на друга. Это как будто бы подтверждает слухи о том, что цыгане воруют детей; но причина скорее в другом: как говорится, «умное дитя знает, кто его папа».

В нашем сарайчике жил старый глухой бродяга, с которым мы познакомились по дороге к Уэст-Моллингу, его так и звали: Глухой. По разговору он напоминал тетушку мистера Ф.[21], а выглядел как персонаж с рисунков Джорджа Белчера[22], но человек был умный, неплохо образованный и, без сомнения, не стал бы бродягой, если бы не глухота. Для тяжелой работы у него не было сил, и он годами перебивался разными заработками вроде уборки хмеля. По его подсчетам, он побывал больше чем в четырехстах разных ночлежках. Остальные двое, Барретт и человек из нашей бригады, Джордж, были типичными сельскохозяйственными рабочими-мигрантами. Последние годы у них был постоянный круговой маршрут: ранней весной, в период ягнения, работа в овчарне, потом уборка гороха, клубники, разных фруктов, хмеля, копка картофеля, турнепса и сахарной свеклы. Они редко остаются без работы дольше чем на одну-две недели и за это время успевают проесть все заработанное. Они пришли на ферму Блеста без гроша, и я точно видел, что один день у Барретта крошки не было во рту. Что приносили им труды: одежду, в которой ходят, солому, на которой спят круглый год, и харч — хлеб, сыр, бекон. Да еще, наверное, возможность раза два за год хорошенько выпить. Джордж был унылый тип, он с какой-то жалкой гордостью относился к тому, что недоедает, работает сверх сил и вынужден все время переходить с одной работы на другую. И песня у него была такая: «Таким, как мы, не по чину думать об умных вещах». (Он не умел ни писать, ни читать и, кажется, вообще считал грамотность блажью.) Я с этой философией хорошо знаком: часто слышал ее от судомоев в Париже[23]. Барретт, которому было шестьдесят три года, часто сетовал на плохую еду в наше время — по сравнению с тем, что было в молодости: «Тогда мы не жрали чертов хлеб с маргарином, с пустым пузом не ходили. Телячье сердце. Пельмени с беконом. Кровяная колбаса. Голова свиная». Мечтательный, ностальгический тон, каким он произнес: «Голова свиная», говорил о десятилетиях, прожитых впроголодь.

Кроме этих обычных сборщиков, были такие, которых называли «домашними», — местные, занимавшиеся уборкой хмеля от случая к случаю, больше для развлечения. Обычно фермерские жены или кто-то из домочадцев, и, как правило, они и пришлые терпеть не могли друг друга. Но была там и очень славная женщина, она подарила Рыжему пару башмаков, а мне прекрасный пиджак с жилетом и две рубашки. Большинство же местных смотрели на нас как на грязь; лавочники вели себя пренебрежительно, хотя мы сообща оставили в деревне, наверное, несколько сотен фунтов.

За уборкой хмеля один день почти не отличается от другого. Без четверти шесть утра мы выползали из соломы, надевали пальто и башмаки (во всем остальном спали), выходили наружу, разводили огонь — дело непростое, в этом сентябре то и дело шел дождь. К половине седьмого заваривали чай, поджаривали хлеба на завтрак и шли на работу, захватив бутерброды с беконом и жестяной котелок с холодным чаем для обеда. Если не было дождя, работали без перерыва примерно до часа, потом разводили костер среди стеблей, грели чай и полчаса отдыхали. Потом опять за работу до половины шестого, а пока вернешься домой, отмоешь с рук сок хмеля, выпьешь чаю, уже стемнеет и сон валит с ног. Но часто по ночам ходили воровать яблоки. Поблизости был большой сад, и втроем или вчетвером мы регулярно его грабили, набирали в мешок фунтов пятьдесят яблок и несколько фунтов лещины. По воскресеньям стирали в ручье носки и рубашки и остаток дня спали. Сколько помню, я ни разу за все время не разделся полностью, ни разу не почистил зубы и брился только два раза в неделю. Работа, приготовление еды (а это означало без конца таскать жестянки с водой, сражаться с намокшим хворостом, жарить на жестяных крышках и т. д.) не оставляли, кажется, ни минуты свободной. За все время я читал только одну книжку, все про того же Буффало Билла. Подсчитав наши расходы, я нашел, что мы с Рыжим тратили на еду примерно по пять шиллингов в неделю, и нет ничего удивительного, что нам постоянно не хватало табаку и мы постоянно испытывали голод, несмотря на краденые яблоки и подачки от других. Мы без конца считали фартинги[24], решая, можно ли позволить себе еще пол-унции табака-горлодера или на два пенса бекона. Жизнь была не так уж плоха, но целый день на ногах, ночлег в соломе, исколотые в решето руки — к концу я чувствовал себя развалиной. Унизительно было видеть, что большинство людей здесь относились к уборке хмеля как к каникулам или отдыху — потому сборщикам и платят по-нищенски, что их работа считается отдыхом. Это дает представление о жизни сельскохозяйственных рабочих: по их меркам, уборку хмеля и работой-то трудно считать.

Как-то ночью к нам постучался парень и сказал, что он новый рабочий и ему велено ночевать у нас. Мы впустили его и накормили утром, после чего он исчез. Видимо, он был не сборщик, а бродяга, и в сезон уборки хмеля бродяги часто пускаются на такую хитрость, чтобы переночевать под крышей. Другой ночью пришла женщина — она собралась домой и попросила меня поднести ее багаж к станции Уотерингбери. Она не доработала до конца срока, и ей заплатили из расчета шиллинг за восемь бушелей, так что заработка хватило только на то, чтобы доехать с семьей до дома. Я вез детскую коляску с кривым колесом, нагруженную громадными свертками, — в темноте, две или три мили, в сопровождении галдящих детей. Когда добрались до станции, как раз подъезжал последний поезд, и, заторопившись, я на переезде коляску опрокинул. Никогда не забуду этих секунд: поезд надвигается, а мы с носильщиком гонимся за жестяным ночным горшком, который катится между рельсами. Несколько раз по ночам Рыжий уговаривал меня пойти с ним ограбить церковь — и отправился бы один, если бы я не вбил ему в голову, что подозрение непременно падет на него, поскольку известно его уголовное прошлое. Церкви ему приходилось грабить, и, к моему удивлению, он сказал, что в ящике для пожертвований бедным обычно есть чем поживиться. Раза два были у нас вечеринки по субботам: сидели до полуночи вокруг большого костра и жарили яблоки. Помню, в одну из таких ночей выяснилось, что из полутора десятков людей у костра один я ни разу не сидел в тюрьме. По субботам в городке случались и бурные сцены: те, кто был при деньгах, крепко напивались, и выводить их из пивной приходилось полиции. Не сомневаюсь, что местные считали нас грубой, противной публикой, но я не мог отделаться от мысли, что это вторжение лондонского простонародья раз в году вносит приятное разнообразие в скучную жизнь городка.

В последнее утро, когда убрали последнее поле, была странная игра: ловили женщин и клали в короба. Наверное, что-то может быть об этом в «Золотой ветви»[25]. По-видимому, это старинный обычай, и у всех жнецов есть обычай в таком роде. Неграмотные или почти неграмотные приносили мне и другим «ученым» свои расчетные книжки, чтобы проверить правильность расчетов, и иногда платили за это парой медяков. Я обнаружил, что кассиры фермы нередко делают ошибки в сложении — и непременно в пользу фермы. Сборщики, конечно, получали причитающееся, когда жаловались, но, если соглашались с подсчетами кассиров, оставались в накладе. Кроме того, у фермы было подленькое правило: если хочешь оспорить расчет, то должен ждать, пока не рассчитаются со всеми остальными. Это означало ждать до второй половины дня, а некоторым надо было успеть на автобус домой, и они не получали положенного. (Конечно, в большинстве случаев речь шла о нескольких пенсах. Но одной женщине недоплатили больше фунта.)

Мы с Рыжим собрали пожитки и отправились в Уотерингбери, чтобы сесть в поезд со сборщиками хмеля. По дороге остановились, чтобы купить табаку, и, прощаясь с Кентом, Рыжий очень ловким приемом обманул продавщицу на четыре пенса. Когда мы пришли на станцию, там уже ждали поезда человек пятьдесят сборщиков, и первым, кого мы увидели, был наш Глухой — он сидел на траве, расстелив на ногах газету. Он отвел ее в сторону, и мы увидели, что сидит он со спущенными штанами и показывает проходящим женщинам и детям член. Я был удивлен — такой все-таки приличный старик; но редко встретишь бродягу без какого-нибудь сексуального извращения. Поезд сборщиков хмеля стоил на девять пенсов дешевле обычного и вез нас в Лондон — тридцать миль — почти пять часов. Около десяти вечера сборщики высыпали из вагонов на вокзале Лондон-бридж, многие пьяные, все с пуками хмеля; люди на улице охотно покупали их, не понимаю зачем. Глухой, ехавший в одном вагоне с нами, пригласил нас в ближайший паб и поставил каждому по пинте — первое мое пиво за три недели. Потом он пошел в Хаммерсмит и, без сомнения, будет бродяжничать до сезона сбора фруктов в следующем году.

Разобравшись с нашими расчетными книжками, мы с Рыжим установили, что за 18 дней заработали всего по 26 шиллингов. По 8 шиллингов мы получили авансом («кормовых», как их называют) и заработали еще по шесть продажей краденых яблок. После покупки билетов до Лондона у обоих осталось примерно по 16 шиллингов. Так что и в Кенте мы себя прокормили, и вернулись не с пустыми карманами. Но удалось это только потому, что во всем себя ограничивали.

Мы с Рыжим пошли в ночлежку на Тули-стрит, хозяин ее, Лу Ливи, держит еще одну на Вестминстер-Бридж-роуд. Стоит всего семь пенсов за ночь, и за семь пенсов в Лондоне лучшей, возможно, не найти. В постелях клопы, но немного, в кухнях, пусть темных и грязных, достаточно плит и горячей воды. Жильцы были из самых низов — по большей части неквалифицированные рабочие-ирландцы, притом безработные. Среди них попадались занятные типы. Один — ему было шестьдесят восемь лет — таскал ящики с рыбой (они весят сто фунтов) на Биллингсгейтском рынке. Он интересовался политикой и рассказал мне, что участвовал в беспорядках Кровавого воскресенья 88 года[26] и в тот же день был принят на должность временного констебля. Другой старик, продавец цветов, был сумасшедший. По большей части он вел себя совершенно нормально, но во время припадков ходил взад-вперед по кухне, издавая жуткие звериные крики с выражением муки на лице. Интересно, что припадки у него случались только в дождливую погоду. Еще один был вором. Он крал с прилавков в магазинах и из автомобилей на стоянках, особенно из машин коммивояжеров, и продавал украденное еврею на улице Кат в Ламбете. Каждый вечер можно было наблюдать, как он прихорашивается перед походом «на Запад». Он сказал мне, что может рассчитывать на £2 в неделю, а время от времени и на бо́льшую поживу. Он умудрялся подчистить кассу какой-нибудь пивной почти каждое Рождество и уносил 40–50 фунтов. Воровал он уже много лет, а попался всего раз — и то был отпущен под честное слово. Как всегда, по-видимому, у воров, труд его приносил ему мало пользы: большую добычу он немедленно спускал. Лицо у него было гнусное, такие мне редко встречались, как у гиены; при этом он располагал к себе, всегда готов был поделиться едой, всегда расплачивался с долгами.

Несколько раз по утрам мы с Рыжим помогали грузчикам на Биллингсгейте[27]. Прихо́дите туда к пяти утрам и стоите на углу одной из улиц, ведущих от Биллингсгейта к Истчипу. Когда у грузчика начинаются на подъеме трудности с тележкой, он кричит: «В гору!» — вы подбегаете (тут, конечно, большая конкуренция) и толкаете тележку сзади. Плата — «два пенса за подъем». Если надо везти четыреста фунтов, такой толкатель нужен; рукам и ногам достается как следует, но по-настоящему устать не успеваешь, потому что такой работы немного. Пробыв там с пяти до полудня, я ни разу не зарабатывал больше шиллинга и шести пенсов. Если повезет, грузчик берет тебя на день постоянным помощником, и тогда получаешь четыре шиллинга и шесть пенсов за утро. Сами грузчики, по-видимому, зарабатывают в неделю от £4 до £5. О Биллингсгейте надо заметить следующее. Во-первых, из-за того, что нет централизованной транспортной системы, делается огромное количество совершенно ненужной работы. Доставка тонны рыбы с рынка на железнодорожные станции грузчиками, тачечниками и их помощниками обходится приблизительно в £1. Если бы это делалось организованно, на грузовиках, то стоило бы, думаю, несколько шиллингов. Во-вторых, пивные на Биллингсгейте открыты в такие часы, когда другие пивные не работают. И наконец, грузчики на рынке торгуют краденой рыбой, если знаешь кого-нибудь из них, можно купить ее за гроши.

Проведя в ночлежке недели две, я спохватился, что ничего не пишу и сама она стала действовать мне на нервы: шум, невозможность побыть одному, духота и жара в кухне, а главное — грязь. В кухне стояла сладковатая рыбная вонь, раковины полны протухших рыбьих потрохов и страшно смердят. Еду приходится хранить в темных углах, населенных черными жуками и тараканами, всюду тучи мерзких ленивых мух. Спальня тоже была отвратительна — несмолкающий кашель и харканье, у всех в ночлежке хронический кашель (несомненно, из-за плохого воздуха). Мне надо было написать несколько статей, но в таких условиях это было невозможно — я написал домой, чтобы прислали денег, и снял комнату на Виндзор-стрит, поблизости от Харроу-роуд. Рыжий снова отправился странствовать. Бо́льшая часть этого повествования написана в библиотеке района Бермондси, там хорошая читальня и было недалеко от ночлежки.

Второго декабря 1943 года Оруэлл принял участие в трансатлантической радиопередаче «Отвечаем на ваши вопросы». Его спросили об Уиган-Пирсе. Вот его ответ:

Оруэлл написал несколько вариантов будущей книги «Фунты лиха в Париже и Лондоне», поменяв порядок событий (первоначально лондонская часть предшествовала парижской); в результате книгу отвергли издательство «Джонатан Кейп» и Т. С. Элиот, главный редактор издательства «Фейбер и Фейбер» (так же, как впоследствии оба отвергнут «Скотный двор»). Оруэлл отказался от дальнейших попыток. Однако его приятельница миссис Синклер Фирз послала рукопись человеку, который станет в дальнейшем литературным агентом Оруэлла, — Леонарду Муру из агентства «Кристи и Мур». Мур убедил Виктора Голланца издать книгу. Оруэлл хотел опубликовать ее анонимно, во-первых, потому, что его экскурсия «на дно» могла расстроить родителей, а во-вторых, как он признался своему другу сэру Ричарду Ризу (редактору журнала «Адельфи», с которым сотрудничал), он испытывал суеверный страх, что, если его настоящее имя появится в печати, какой-нибудь враг может «навести на него порчу». Но Голланц очень хотел, чтобы автор был указан, и в конце концов Оруэлл предложил несколько имен, среди них — «Джордж Оруэлл». В некоторых других ситуациях и для друзей он останется Эриком Блэром, но с этого времени его сочинения, кроме некоторых текстов для Би-би-си, будут выходить под именем «Джордж Оруэлл». «Фунты лиха в Париже и Лондоне» Голланц выпустил 9 января 1933 года, и через шесть месяцев книга вышла в Нью-Йорке.

С апреля 1932 года по июль 1933-го Оруэлл преподавал в частной школе для мальчиков 11–16 лет «Готорнс» в Хэйсе, Мидлсекс. К Рождеству 1932 года он написал для учеников пьесу «Карл II». Осенью 1933 года он преподавал в школе чуть получше — в колледже «Фрейз». Но в декабре заболел пневмонией и оставил преподавание. С января по октябрь 1934 года он жил с родителями в Саутуолде. «Дни в Бирме» сначала были опубликованы в Нью-Йорке (25 октября 1934 года), а затем — с изменениями, чтобы застраховать автора от обвинений в клевете, — Виктором Голланцем 24 июня 1935 года. В Саутуолде он написал «Дочь священника» (издана 11 марта 1935 года и в Нью-Йорке 17 августа 1936-го). С октября 1934 года до января 1936-го Оруэлл работал на неполной ставке продавцом книжного магазина в Хэмпстеде. За это время он написал «Да здравствует фикус!», где герой, начинающий поэт, работает в книжном магазине.

Оруэлл отправился в Уиган 31 января 1936 года; в тот же день он сделал первую запись в дневнике и написал Виктору Голланцу. Юрист Голланца Гарольд Рубинстайн (тоже писатель, драматург и критик) желал удостовериться, что рекламное объявление, данное Оруэллом в «Да здравствует фикус!», не было «основано ни на каком реальном или узнаваемом объявлении». Заверив его в этом, Оруэлл ошибочно заключил, что все возможные вопросы относительно клеветы или диффамации решены и можно отправлять книгу в набор, а самому ему — заняться следующей работой: изучить, по предложению Голланца, условия жизни в так называемом «районе экономического бедствия» на севере Англии. По недоразумению считалось, что Оруэллу было выдано авансом £500 для поездки на север. Как установлено теперь, это предположение было ошибкой. Кроме того, оно находится в противоречии с тем общеизвестным фактом, что Голланц никогда не выдавал своим авторам крупных авансов.

Его нищенское существование во время этой экспедиции свидетельствует о том, что финансовой поддержки у него почти не было. Недавно Дж. Д. Тейлор установил, что даже 29 октября 1936 года Виктор Голланц в письме литературному агенту Оруэлла Леонарду Муру утверждал, что не знает, над чем работает Оруэлл. А Оруэлл к этому времени почти закончил книгу «Дорога на Уиган-Пирс».

В работе над книгой Оруэлл использовал свои дневники, но, кроме того, изучал значительное количество источников — многие из этих документов сохранились. Репринты этих материалов и другие данные можно найти в 10-м томе Полного собрания сочинений Оруэлла (CW, X, pp. 538–584). Возможно, Оруэлл печатал дневник, будучи на севере: при нем была машинка, на которой он писал письма. Машинопись дневника состоит из двух частей с отдельной нумерацией (с. 1–36 — с 31 января по 5 марта включительно; с. 1–25 с заглавием «Дневник» — за оставшийся период). Так что напечатан дневник, по крайней мере его вторая часть, возможно, был позже, и возможно, что часть исходного — рукописного — текста перепечатала жена Оруэлла Эйлин. В машинописном варианте есть изменения по сравнению с рукописью; здесь отмечены лишь самые существенные. Мелкие ошибки исправлены без комментариев.

Оруэлл приводит детали своих расходов по дороге на север и во время пребывания там. Даются они, конечно, в «старых деньгах», когда цены были гораздо ниже сегодняшних. Для удобства: в шиллинге было 12 пенсов, в фунте — 20 шиллингов (т. е. фунт равнялся 240 пенсам). Два полпенни составляли пенс, фартинг равнялся четверти пенса. Дать сегодняшний эквивалент ценам 1936 года (т. е. спустя семьдесят лет) трудно, но в грубом приближении тогдашние цены можно умножить на 40. Однако надо иметь в виду, что это лишь оценка в среднем: на некоторые товары цены выросли многократно больше, чем в сорок раз, а на некоторые — меньше.

Поездом в Ковентри, по плану. Пансион «ночлег и завтрак», паршивый, 3 ш. 6 п. В холле сертификат в рамке, удостоверяющий, что (Джон Смит) удостоен ранга Primo Buffo[28]. В комнате две кровати; одному за комнату — 5 ш. Запах, как в обычных ночлежках. Слабоумная служанка с громадным телом, маленькой головой и валиками жира на затылке, странно напоминающими ветчину.

Паршивый завтрак с йоркширским коммивояжером. Прошел 12 миль до окраины Бирмингема; сел в автобус до Булл-Ринга (очень похож на рынок в Норидже), приехал в час дня. Ланч в Бирмингеме и автобусом до Стоурбриджа. Прошел 4–5 миль до молодежного хостела в Кленте. Почва везде красная. Яркие зяблики, снегири и самцы куропаток тихонько токуют. Кроме деревни Мериден[29], между Ковентри и Бирмингемом редко увидишь приличный дом. К западу от Бирмингема на холмах обычная деревенская цивилизация. Весь день то и дело дождь.

Пройдено 16 миль. Расходы на транспорт 1 ш. 4 п. На еду 2 ш. 3 п.

Уютная ночевка в хостеле, я один на весь дом. Одноэтажное здание с огромной коксовой печью жарко натоплено. Плата — 1 ш. за кровать, 2 п. — за печь, пенсы в газовый счетчик за готовку. В хостеле продается хлеб, молоко и т. д. Нужен свой спальный мешок, но одеяла, матрас и подушки выдаются. Утомительный вечер: пришел сын коменданта и, вероятно, из любезности предложил сыграть в пинг-понг — под конец я едва держался на ногах. Утром долгий разговор с комендантом: держит домашнюю птицу, коллекционирует стеклянную и оловянную посуду. Рассказал, как во Франции, в 1918 году, двигаясь за отступавшими немцами, награбил ценнейшего стекла, но оно было обнаружено и, в свою очередь, отнято дивизионным генералом. Показал мне очень интересные японские картинки с явными следами европейского влияния — отцовские трофеи какой-то морской экспедиции года 1860-го.

В 10 утра отправился пешком до Стоурбриджа, сел в автобус до Вулверхемптона, бродил по местным трущобам, поел и прошел 10 миль до Пенкриджа. Вулверхемптон кажется страшноватым местом. Панорамы убогих домишек, все еще окутанных ползучим дымом, хотя день воскресный, а вдоль железной дороги громадные валы глины и конические дымоходы — вереницы «гончарных труб»[30]. Пешком от Вулверхемптона до Пенкриджа, утомительно, всю дорогу под дождем. Обычная цивилизация коттеджей, почти непрерывно тянущихся от одного города до другого. В Пенкридже около 4.30 остановился, чтобы выпить чая. Душное маленькое кафе с хорошим камином. Маленький морщинистый пожилой мужчина и необъятная женщина лет 45 с короткой стрижкой цвета пакли и без передних зубов. Оба сочли меня героем, если хожу в такую погоду. Пил с ними чай en famille[31]. В четверть шестого вышел, прошел мили две и оставшиеся четыре до Стаффорда проехал в автобусе. Пошел в гостиницу для непьющих, думая, что будет дешево, но ночлег и завтрак — 5 ш. Обычная жуткая комната, саржевые простыни, сероватые, как обычно, и с запашком. Пошел в ванную — там коммивояжер проявляет в ванне снимки. Убедил его убрать их и помылся, после чего обнаружил, что сильно стер ноги.

Пройдено около 16 миль. На транспорт потрачено 1 ш. 5 п., на еду 2 ш. 8½ п.

Вышел в 9 утра, автобусом до Хенли. Обошел Хенли и часть Берслема. Жуткий холод, резкий ветер, ночью выпал снег; почернелый снег лежит почти повсюду. Хенли и Берслем — из самых ужасных мест, какие мне доводилось видеть. Лабиринты маленьких закопченных домов, и среди них торчат из земли, извергая дым, гончарные трубы, похожие на огромные бутылки бургундского. Повсюду признаки нищеты и убогие лавчонки. Местами рукотворные пропасти, одна ярдов 200 шириной и примерно такой же глубины, с ржавыми вагонетками канатного подъемника на одном склоне, а на другом, почти отвесном, как сборщики морского укропа, несколько рабочих с кирками как будто бесцельно долбят стену, добывая глину. Дошел до Элдона, поел в пабе. Жуткий холод. Холмистая местность, великолепные виды, особенно когда уходишь восточнее и живые изгороди сменяются каменными стенками. Барашки выглядят более чахлыми, чем на севере. Дошел до озера Редьярд[32].

Озеро Редьярд (на самом деле водохранилище, питающее города гончаров) наводило уныние. Летом это курорт. Через каждые десять ярдов — жилые баржи и прогулочные лодки, все пустые, засиженные мухами: мертвый сезон. Объявления насчет рыбной ловли; но я пригляделся к воде, и похоже, что рыба здесь не водится. Ни души кругом, и пронизывающий ветер. Взломанный лед прибило к южному берегу, льдины качаются на волнах и позвякивают — более тоскливого звука не слышал. (Памятка: когда-нибудь вставить в роман, что среди льдин качается пустая пачка сигарет «Крейвен-А».)

С трудом нашел хостел, милей дальше. Опять один в комнате. Любопытнейший дом. Большое, мрачное, насквозь продуваемое здание, построенное около 1860 года по чьей-то прихоти в виде замка. Все комнаты, кроме трех или четырех, пустуют. Мили гулких каменных коридоров, никакого освещения, кроме свечей; готовят на коптящих керосинках. Страшный холод.

Осталось всего 2 ш. 8 п., так что завтра надо в Манчестер (пешком до Маклсфилда, оттуда автобусом), чтобы обналичить чек.

Пройдено 12 миль. Потрачено на транспорт 1 ш. 8 п., на еду 2 ш. 8 п.

Вылез из постели в таком холоде, что не мог попасть пуговицами в петли, пришлось сойти вниз и отогреть руки, чтобы одеться. Вышел около 10:30. Земля замерзла, как железо, ни ветерка, ярко светит солнце. Ни одной живой души. Озеро Редьярд замерзло за ночь. Дикие утки безутешно ходят по льду. Солнце поднимается, косыми красно-золотыми лучами заливает лед, ничего красивее не видел. Долго запускал камешки по льду. Зазубренный камень, скользя по льду, издает звук, в точности похожий на свист травника.

Прошагал 10 или 11 миль до Маклсфилда, оттуда автобусом в Манчестер. Сходил забрал письма, затем в банк, обналичить чек, но оказалось — закрыт: закрываются в 3 часа. Очень некстати: на руках у меня всего 3 п. Отправился в управление молодежных гостиниц, попросил их обналичить чек, но они отказались, затем в полицейский участок, попросил свести меня со стряпчим, чтобы он обналичил чек, — тоже отказали. Страшный холод. На улицах безобразные черные груды — окаменевший снег, покрытый сажей. Не хотелось бы провести ночь на улице. Добрался до бедного квартала (Честер-стрит), зашел в ломбард, хотел заложить дождевик, но сказали, что их больше не берут. Тогда сообразил, что могу заложить шарф, дали 1 ш. 11 п. Пошел в ночлежный дом — на Честер-стрит их было три, почти рядом.

Длинное письмо от Риза с советами, с кем встретиться и о чем поговорить — один, к счастью, в Манчестере.

Пройдено около 13 миль. Потрачено на транспорт 2 ш., на еду 10 п.

Пошел встретиться с Мидом[33], но его не было на месте. Провел день в ночлежном доме. Похож на лондонские, 11 п. за кровать, отдельные спаленки вместо общих. «Заместитель» — калека, как это часто бывает. Отвратительный метод заваривать чай в жестяных чашках. Утром обналичил чек, но останусь в ночлежке, чтобы завтра утром увидеться с Мидом.

Остановился у Мидов на Бринтон-роуд, 49, Лонгсайт, Манчестер. Бринтон-роуд — район новостроек. Очень приличные дома с ванными и электричеством, квартирная плата, полагаю, 12–14 ш. Мид занимает какую-то должность в профсоюзе и участвует в редактировании «Лейборс нордерн войс» — эти люди связаны с изданием «Адельфи». Миды очень мило ко мне отнеслись. Оба из рабочего класса, с ланкаширским выговором, в детстве ходили в деревянных башмаках, но атмосфера в доме типичная для среднего класса. В который раз поражаюсь тому, что стоит рабочему человеку получить официальную должность в профсоюзе или включиться в политику лейбористов, как он, желая того или нет, приобщается к среднему классу, т. е., борясь с буржуазией, сам становится буржуазным. Твой образ жизни и твоя идеология неизбежно изменяются в соответствии с твоим доходом (в случае с М., полагаю, около £4 в неделю). Единственный спор у меня с Мидами — из-за того, что они называют меня «товарищ». Миссис Мид, как и следовало ожидать, не очень разбирается в политике, но, как положено жене, усвоила взгляды мужа. Она произносит слово «товарищ» с явной неловкостью. Меня поражает, насколько отличаются манеры здесь, на севере. Миссис М. с удивлением и даже неодобрением относится к тому, что я встаю, когда она входит в комнату, что вызываюсь помыть посуду и т. д. Она говорит: «Мальчиков положено обслуживать».

М. послал меня в другой конец Уигана встретиться с Джо Кеннаном[34], электриком, видным деятелем социалистического движения. Кеннан тоже живет в приличном корпоративном доме (жилой комплекс Бич-хилл), но в нем гораздо больше осталось от рабочего. Очень невысокий, плотный, сильный человек, необыкновенно вежливый и гостеприимный, всячески хочет помочь. Его старший ребенок лежит наверху в постели (подозревают скарлатину), младший играет на полу с солдатиками и пушкой. Кеннан с улыбкой говорит: «Видите — а я считаю себя пацифистом». Он направил меня в помещение N. U. W. M.[35] с письмом секретарю, чтобы тот помог мне найти жилье в Уигане. Помещение это — страшная маленькая развалина, но дар небес для безработных: там тепло, газеты и т. д. Секретарь Падди Грейди — безработный шахтер. Высокий, худой человек лет 35, интеллигентный, хорошо информированный, горячо желает помочь. Холостяк, получает 17 ш. в неделю, физически в ужасной форме из-за многолетнего недоедания и отсутствия работы. Передние зубы почти все гнилые. В N. U. W. M. люди очень дружелюбны и, как только узнают, что я писатель и собираю факты об условиях жизни рабочих, стремятся снабдить меня информацией. Но не могу заставить их относиться ко мне как к совершенно равному. Обращаются ко мне либо «сэр», либо «товарищ».

Остановился на Уоррингтон-лейн, 72, в Уигане[36]. Питание и жилье — 25 ш. в неделю. Делю комнату с другим жильцом (безработным железнодорожником), едим на кухне, моемся в раковине, в судомойне. Еда сносная, но неудобоваримая и в громадных количествах. Ланкаширский способ употреблять рубец (холодным, с уксусом) ужасен.

Семья. Мистер Хорнби, 39 лет, работал в шахте с 13 лет. Сейчас девять месяцев без работы. Крупный, светловолосый, неторопливый в движениях, очень мягкий, воспитанный человек; если задаешь ему вопрос, всегда думает, прежде чем ответить; начинает так: «По моему рассуждению...» Местный выговор мало заметен. Десять лет назад ему в левый глаз ударила струя угольной пыли и глаз практически ослеп. Его перевели на работу «наверху», но через какое-то время он снова спустился в шахту: там выше заработок. Девять месяцев назад начались неприятности с другим глазом (есть какое-то заболевание «ниастигм»[37] или что-то в этом роде, распространенное у шахтеров), и теперь он видит не дальше нескольких ярдов. Получает «компенсацию», 29 ш. в неделю, но уже говорят о переводе его на «частичную компенсацию» — 14 ш. в неделю. Зависит от того, признает ли его врач годным для работы, хотя работы, конечно, не будет — может быть, «наверху», но и такой мало. Если переведут на частичную компенсацию, может получать пособие, пока не кончатся продовольственные талоны.

Миссис Хорнби. На четыре года старше мужа. Ростом меньше пяти футов. Фигурой напоминает пивную кружку. Жизнерадостная. Очень невежественна, складывает 27 и 10, получается 31. Сильный акцент. Здесь, кажется, с определенным артиклем the обходятся двояко. Перед согласными его зачастую вообще опускают, а с гласными — присоединяют одним звуком к самому слову.

Сыну, «нашему Джо», только что исполнилось 15, и уже год работает в шахте. Сейчас — в ночную смену. Уходит на работу в 9 вечера, возвращается между семью и восемью утра, завтракает и ложится в постель, которую освободил другой жилец. Обычно спит до пяти или шести вечера. Начинал работать за 2 ш. 8 п. в день, прибавили до 3 ш. 4 п. — до фунта в неделю. Из них удерживаются (страховка и пр.) 1 ш. 8 п. в неделю, 4 п. — трамвай, на работу и обратно. Итого 16 ш. 4 п. — заработок за полную рабочую неделю. Летом, однако, будет неполное рабочее время. Довольно высокий, худой, мертвенно-бледный юноша, явно измотан работой, но в общем, кажется, доволен.

Том, двоюродный брат миссис Хорнби, холостяк, тоже снимает у них жилье — платит 25 ш. в неделю. Очень волосатый, с заячьей губой, человек тихий и недалекий. Тоже работает в ночную смену.

Джо, еще один жилец, холостой. Безработный, пособие — 17 ш. в неделю. Платит за жилье 6 ш. в неделю, питается самостоятельно. Встает в 8, чтобы уступить кровать «нашему Джо», и почти на весь день уходит из дому — в публичную библиотеку и т. д. Немного дурак, но какое-то образование получил и любит выражаться пышно. Объясняя, почему не женился, с важностью произносит: «Матримониальные цепи — дело ответственное». Повторял это несколько раз, видимо, формула ему нравится. Полностью безработный 7 лет. Выпивает, когда представится случай (теперь, конечно, такого не бывает).

В доме на первом этаже две комнаты и кухня, на втором — три комнаты; крохотный дворик сзади, и там уборная. Горячая вода не подведена. Дом запущен, фасадную стену вспучило. Арендная плата — 12 ш., с коммунальным налогом — 14 ш. Общий доход семьи Хорнби:

После платы за аренду и коммунального налога остается 3 ф. 16 ш. 4 п. На эти деньги надо кормить и одевать четырех человек и другие расходы на троих[39]. Сейчас и я вношу, но это временное.

Уиган в центре выглядит не так плохо, как изображают, определенно не так угнетающе, как Манчестер. Пирс в Уигане, говорят, разобран. Башмаки на деревянной подошве здесь обычная обувь, также и в меньших городах вокруг, вроде Хиндли. Женщины постарше обычно носят на голове платок, а молодые, видимо, только из-за крайней бедности. Почти все одеты очень плохо, молодежь на углах не такая бойкая и шумная, как в Лондоне; очень заметных признаков бедности не видно — только некоторое количество закрытых магазинов. Говорят, что каждый третий зарегистрированный рабочий — безработный.

Вчера вечером в зале кооперативного общества с разными людьми из N. U. W. M. слушал выступление Уола Ханнингтона[40]. Плохой оратор, многословие, все клише социалистических ораторов и неубедительный акцент кокни (и тут тоже: коммунист, вполне обуржуазившийся), но слушателей порядком завел. Шумное одобрение, когда он объявил, что, если у Англии с СССР начнется война, СССР победит. Публика несдержанная и очевидно безработная (1 из 10 — женщины), но весьма внимательная. После речи сбор денег на аренду зала и железнодорожные билеты Х. из Лондона и обратно. Собрали 1 ф. 6 ш. — неплохо, с двухсот безработных.

Шахтера всегда можно узнать по синему следу въевшейся угольной пыли на переносице. У некоторых людей постарше на лбу синие узоры, как у сыра «Рокфор».

Собранные 1 ф. 6 ш., т. е. 312 п., с аудитории около двухсот человек — это примерно полтора пенса с человека в среднем.

Ужасный холод. Долго шел вдоль канала (где когда-то был пирс) к каким-то холмам шлака. Страшный пейзаж — кучи шлака и трубы, извергающие дым. Некоторые кучи почти как горы, одна прямо Стромболи. Резкий ветер. Послали пароход, чтобы взломал лед перед баржами с углем. Матросы на баржах закутаны до глаз. Все «пруды» (залитые водой места, где осела почва над заброшенными шахтами) затянуты льдом цвета умбры. Ледяные бороды на шлюзовых воротах. По снегу медленно пробежали несколько крыс — смирные: видно, ослабели от голода.

Жилищные условия в Уигане ужасны. Миссис Х. рассказывает мне, что в доме у ее брата (ему только 25, так что, думаю, единокровный, но у него уже ребенок 8 лет) в четырех комнатах — «2 наверху, 2 внизу» — живут три семьи, 11 человек, из них 5 взрослых.

Со всеми шахтерами, с которыми я знакомился, происходили несчастные случаи — либо с ними самими, либо с их родственниками и друзьями. Двоюродному брату миссис Хорнби глыба угля сломала позвоночник («И он протянул еще семь лет, все время в мучениях»), а ее зять упал в новую шахту глубиной в 1200 футов. По-видимому, он бился о стены и на дно упал уже мертвым. Миссис Х. добавляет: «Его и не собрали бы, если бы не новый клеенчатый костюм на нем».

Ходил со сборщиками N. U. W. M., чтобы узнавать факты о жилищных условиях, прежде всего в жилых прицепах. Делал заметки, Q. V.[41] Больше всего бросалось в глаза выражение на лицах некоторых женщин, особенно в перенаселенных автоприцепах. У одной было лицо, как череп. Вид непереносимой нищеты и упадка. Я еще подумал, что самочувствие у нее такое, какое было бы у меня, если бы я с ног до головы был выпачкан навозом. Но все эти люди, казалось, принимают свои условия жизни как данность. Им снова и снова обещали жилье, но все напрасно, и они пришли к убеждению, что пригодный для жизни дом есть нечто недостижимое.

Проходя по кошмарному грязному проулку, увидел женщину, молодую, но очень бледную, выпачканную, как обычно, изнуренного вида. Она стояла на коленях перед сточной канавой и ковыряла палкой в засорившейся свинцовой сточной трубе. Я подумал: какая страшная судьба — стоять на коленях перед канавой в переулке Уигана, в лютый холод, и тыкать палкой в засорившийся сток. В этот момент она подняла голову и перехватила мой взгляд; такой тоски в глазах я никогда не видел, и мне пришло в голову, что она думает о том же, о чем и я.

Эту запись Оруэлл развил в «Дороге на Уиган-Пирс»:

Поезд вез меня по чудовищному ландшафту терриконов, труб, груд железного лома, грязных каналов шлаковой грязи, исчерченной следами деревянных башмаков. Был март, но погода страшно холодная и повсюду кучи почернелого снега. Медленно катясь по окраине города, мы миновали ряд за рядом маленьких убогих домов, выстроившихся перпендикулярно к полотну. Позади одного дома молодая женщина, стоя на коленях, прочищала палкой засорившуюся свинцовую сливную трубу от раковины в доме. Я успел ее разглядеть: фартук из дерюги, грубые деревянные башмаки, красные от холода руки. Она посмотрела на поезд, и я был так близко, что чуть ли не встретился с ней взглядом. У нее было круглое бледное лицо, обычное усталое лицо женщины из трущоб, в двадцать пять лет выглядящей на сорок из-за выкидышей и беспросветного труда, и за ту секунду, что оно мелькнуло передо мной, я успел разглядеть выражение такой безысходности, какой мне еще не случалось видеть. И мне пришло в голову, что мы ошибаемся, говоря: «Для них это не то же самое, что было бы для нас», — что люди, выросшие в трущобах, не представляют себе ничего иного, чем трущобы. То, что я увидел в ее лице, не было бессловесным страданием животного. Она сознавала, что с ней происходит, понимала не хуже меня, как ужасен ее удел — стоять на коленях в лютый холод на осклизлых камнях трущобного двора и тыкать палкой в вонючий сток.

Но вскоре поезд вырвался на открытую местность и ощущение было такое странное, почти фантастическое, как будто ты вдруг очутился в парке[42].

Меняю жилье, потому что миссис Х. с непонятной болезнью положили в больницу. Мне подыскали жилье на Дарлингтон-роуд, 22, над лавкой, торгующей требухой; там берут жильцов[43]. Муж — бывший шахтер (58 лет), жена — сердечница, лежит на диване в кухне. Атмосфера в доме почти такая же, как у Х., но дом заметно грязнее и с сильными запахами. Несколько жильцов. Старик, бывший шахтер лет семидесяти пяти, пенсия по старости плюс полкроны в неделю от района (итого 12 ш. 6 п). Еще один, по рассказам, из чистой публики, но «скатился по социальной лестнице», более или менее прикован к постели. Бывший шахтер-ирландец, которому сломал лопатку и несколько ребер обрушившийся камень, живет на пенсию по инвалидности, около 25 ш. в неделю. Тоже из чистой публики — начинал клерком, но «спустился в забой», потому что был крупным и сильным и под землей мог зарабатывать больше (это было до войны). Еще газетные агенты — два из «Джона Булля»[44], явно траченные молью, лет 40 и 50, и один молодой, четыре года проработавший в каучуковой компании в Калькутте. В этом парне не совсем могу разобраться. Когда говорит с другими, пускает в ход ланкаширский выговор (он из здешних мест), а со мной разговаривает обыкновенно, как образованный человек. В семье, помимо самих Форрестов, толстый сын — он где-то работает и живет неподалеку, — его жена Мэгги, целый день работает в лавке, двое их детей и еще Энни, невеста другого сына, который в Лондоне. И наконец, дочь в Канаде. Мэгги и Энни делают практически всю работу по дому и в лавке. Энни очень худая, переутомленная (работает еще и в женском ателье), явно несчастлива. Чувствую, что женитьба — дело отнюдь не решенное; тем не менее миссис Ф. обращается с Энни как с невесткой, и Энни стонет от ее тиранства. Комнат в доме, не считая лавки, 5 или 6 и ванная, совмещенная с уборной. Спят здесь девять человек. В моей комнате трое, кроме меня.

Поражаюсь здешней расточительности рабочего класса в отношении еды — кажется, большей даже, чем на юге. Как-то утром мылся в судомойне и составил опись заготовленной еды. Кусок бекона, фунтов 5. Голяшка говяжья, фунта 2. Фунта полтора печенки (все это еще не приготовлено). Развалина колоссального мясного пирога (миссис Ф. печет пирог в эмалированном тазу для мытья. То же и с пудингами). Блюдо с 15 или 20 яйцами. Пирожки. Фруктовый пай и торт (со смородиной). Обломки прошлых пирогов. Буханки: 6 больших и 12 маленьких (видел, как миссис Ф. пекла их прошлым вечером). Куски масла, томаты, открытые банки консервированного молока. Еще какая-то еда грелась в духовке на кухне. Все, кроме хлеба, оставляется ненакрытым, на полках грязь. Еда по большей части мучная. Типичное меню у Ф. Завтрак (около 8 утра): яичница из двух яиц и бекон, хлеб (без масла), чай. Обед (около 12.30): громадная тарелка тушеной говядины, пельмени, вареный картофель (порция раза в три больше, чем в «Лайонсе»[45]) и большая порция рисового пудинга или пудинга на сале. Чай (около пяти): холодное мясо, хлеб, масло, пирожные и чай. Ужин (около 11 вечера): рыба с картошкой фри, хлеб, масло, чай.

16.2.36

Большое волнение: чета, которая жила здесь месяц в период Рождества, арестована (в Престоне) как фальшивомонетчики, и предполагается, что они делали фальшивые монеты, когда находились здесь. Полицейский инспектор пробыл здесь час, задавал вопросы. Миссис Ф. говорит, что заглядывала в их комнату, когда их не было, и нашла под матрасом кусок чего-то вроде припоя и маленькие сосуды вроде рюмок для яиц, только побольше. Миссис Ф. немедленно соглашалась со всеми соображениями инспектора, а когда он обыскивал комнату наверху, я тоже высказал два предположения, и с ними она тоже согласилась. Я видел, что она уверилась в их виновности, когда узнала, что они не женаты. Инспектор записал ее показания, и тут выяснилось, что она не умеет читать и писать (может только расписаться); муж читать кое-как может.

Кровать одного из агентов притиснута к изножью моей кровати. Не могу вытянуть ноги — если вытяну, они упрутся ему в крестец. Я давно не спал на полотняном белье. Даже у Мидов было саржевое. После того как я выехал из Лондона, их дом был единственным, где не пахло.

17.2.36

Газетные агенты довольно жалкие. Работа, конечно, тяжелейшая. Я представляю себе так, что «Джон Булль» нанимает людей, которые бьются изо всех сил, кое-как крутятся какое-то время, потом увольняет их, берет новых и т. д. Полагаю, они зарабатывают в неделю 2–3 фунта. Оба семейные, один из них — дед. Они так стеснены в деньгах, что не могут платить за пансион, платят сколько-то за комнату; у них буфетик в кухне, достают оттуда хлеб, пакетики маргарина и пр. и стыдливо сами себе готовят. На день им назначают обойти столько-то домов, они стучат в каждую дверь и оформляют заказы. Сейчас проворачивают какую-то аферу от «Джона Булля»: ты получаешь «бесплатно» чайный сервиз, если пошлешь талоны на два шиллинга и двадцать четыре купона. Поев, садятся заполнять бланки на завтра; старший в конце концов засыпает в кресле и начинает громко храпеть.

Но поражаюсь их знанию условий жизни рабочего класса. Могут все рассказать о жилищных условиях, квартирной плате, о ставках, состоянии торговли и пр. в каждом городе Северной Англии.

18.2.36

Ранним утром фабричные работницы топают деревянными подошвами по булыжным улицам с устрашающим звуком, как войско, устремившееся в бой. Кажется, это характерный звук Ланкашира. И характерный отпечаток в грязи — след железной подковы, как половины коровьего копыта. Деревянные башмаки очень дешевы. Стоят около пяти шиллингов пара и носятся годами, только подковы приходится менять, а их цена — несколько пенсов.

Как везде и всегда, типичная для этой местности одежда считается плебейской. Почтенная, но очень угнетенная женщина, которую я посетил со сборщиками пожертвований для N. U. W. M., сказала:

— Я всегда содержала себя прилично. Никогда не носила платок на голове — не показываться же людям в таком виде. Но что толку. Под Рождество нас совсем прижало, думаю: пойду-ка к благотворителям (какая-то благотворительная организация дает коробки с едой). Пришла, а этот в церкви говорит мне: «Тебе, — говорит, — благотворительность не нужна. У многих дела похуже. Сколько людей живут на одном хлебе и повидле», — говорит. «А почем вы знаете, на чем мы живем?» — говорю. «Не так уж бедно вы живете, если так хорошо одеты», — это про то, что на мне шляпа. Никакой мне помощи не дали. Пошла бы я в платке — дали бы. Вот что получаешь, когда содержишь себя прилично.

В этот день, 18 февраля, Оруэлл ответил на первое письмо от «Виктор Голланц лимитед» с просьбой внести еще изменения в «Да здравствует фикус!» ввиду опасений мистера Рубинстайна насчет клеветы и диффамации. Оруэлла все больше огорчали эти просьбы. Некоторые, должно быть, казались особенно мелочными после того, как он целый день, согнувшись, ходил по шахте и наблюдал, в каких условиях трудятся горняки. 24 февраля он написал своему агенту Леонарду Муру: «Досадую я на то, что они не потребовали этих изменений раньше. Книгу, как обычно, просмотрел юрист и одобрил... Я бы полностью переписал первую главу и внес изменения в несколько других. Но они попросили изменений, когда книга уже была в наборе, и попросили сохранить число знаков при изменениях, что невозможно сделать, не испортив целых абзацев, а в одном случае — целой главы». (До компьютерного набора выравнивание строк из гарта было трудоемким, кропотливым делом; отсюда требование заменить одни слова другими с таким же количеством знаков.)

19.2.36

Когда отвал оседает — а это происходит неизбежно, — остается горбатая поверхность, которая становится еще ухабистее во время забастовок, когда шахтеры роют ее в поисках кусков угля. Одна площадка для детских игр похожа на внезапно замерзшее бурное море. Здесь ее именуют «детским матрасом». Почва на них серая от шлака, и растет здесь какая-то бурая, гадкого вида трава.

Сегодня вечером на собрании N. U. W. M. для сбора средств в Фонд защиты Тельмана[46]. Вход и угощение (чашка чая и мясной пирог) — 6 п. Человек 200, преимущественно женщины, большей частью члены кооперативного общества, предоставившего одно из помещений. Многие, полагаю, живут прямо или косвенно на пособия. Позади несколько пожилых шахтеров благожелательно взирают на собрание. Много очень молодых девушек. Некоторые танцуют под концертину (многие девушки признавались, что не умеют танцевать, — меня это огорчило); довольно мучительное пение. Думаю, эти люди вполне представительный подбор более революционного элемента в Уигане. Если так — помоги нам, Господи. Точно такие же овечки — глазеющие девушки, бесформенные женщины средних лет, каких видишь повсюду. Бурливости не осталось в Англии. Но — одна хорошая песня, пела старуха, думаю кокни, которая получает пенсию по старости и подрабатывает пением в пабах. Припев:

С нами это не пройдет, Не пройдет это с нами; Где-то, может, и пройдет, Только никак не с нами[47]. 20.2.36

Сегодня днем с Падди Грейди смотрел, как безработные шахтеры обрабатывают «поезд с грязью» — добывают уголь на платформах с породой. Поразительное зрелище. Мы пошли обычным страшным маршрутом вдоль запасных путей к отвалам и по дороге встречали мужчин и женщин с мешками украденного угля на велосипедах. Хотелось бы знать, откуда у них эти велосипеды — может быть, собраны из случайных деталей, найденных на свалках. Ни на одном не было крыльев, у очень немногих — седла, а некоторые даже без шин. Когда мы подошли к отвалу, где поезда выгружают пустую породу, там человек пятьдесят копались в земле, и они направили нас дальше вдоль полотна, где люди влезают на платформы. Там было не меньше ста человек, в том числе несколько мальчиков; ждали поезда, каждый с мешком и кайлом у пояса. Наконец из-за поворота показался поезд, он идет со скоростью миль двадцать в час, мужчины бросаются к нему, хватаются за буфера, кто за что, и взбираются на платформы. Похоже, платформа считается собственностью тех, кому удалось вскочить на нее на ходу. Поезд въезжает на отвал, паровоз отцепляется и возвращается за новыми платформами. Снова такая же гонка, так же влезают люди на платформы, нескольким не удается влезть. Как только паровоз отцепился, мужчины наверху начинают сбрасывать грунт своим женщинам и другим помощникам внизу, а они быстро сортируют породу и складывают уголь (его довольно много, но мелкий, размером с яйцо) в мешок. Ниже по склону стояли люди, которым не удалось вскочить ни на первый, ни на второй поезд, они подбирали мелкие кусочки угля, скатившиеся сверху. Когда вскакиваешь на платформу, ты, конечно, не знаешь, хорошая она или нет, — это дело случая. Некоторые платформы нагружены грунтом с пола выработок, в нем довольно много угля, а другие — одной лишь сланцевой глиной. Но, кажется (об этом я прежде не слышал), в сланцевой глине, по крайней мере из некоторых шахт, попадается горючий минерал, называемый кеннельским углем, довольно хорошим топливом. Коммерческой ценности он не представляет, потому что с ним трудно работать и он слишком быстро сгорает. Но для домашних нужд вполне годится. Те, кто попал на платформу со сланцевой глиной, выбирали из нее кеннельский уголь: он похож на нее, только чуть темнее и колется слоями, как сланец. Я наблюдал за работой, пока люди не разгрузили платформы почти до конца. Платформ было 20, и трудились там больше ста человек. Каждый, насколько я мог судить, набрал фунтов по пятьдесят угля или «кеннеля». Такое иногда происходит не по одному разу в день, если приходят несколько поездов с грунтом, так что, по-видимому, каждый день уносят по несколько тонн топлива.

Экономика и этика этого дела представляют определенный интерес. Во-первых, выбирать там уголь — незаконно и, формально говоря, ты нарушаешь закон, даже если просто влез на платформу. Бывает, за это привлекают к ответственности: например, сегодня в утреннем «Экзаминере» сообщение, что 3 человека были за это оштрафованы. Но людей это не останавливает, и один из оштрафованных сегодня там был. С другой стороны, компания не намерена выбирать уголь из отвалов — такая сортировка не окупится. Так что если этот уголь не украдут, он просто пропадет. Кроме того, компания при этом экономит деньги на разгрузке платформ: к тому времени, когда люди закончат выбирать уголь, платформы будут пусты. Поэтому на такие налеты смотрят сквозь пальцы (я заметил, что машинист не обращал внимания на людей, влезавших на платформы). А преследуется это периодически из-за того, что, по рассказам, часты несчастные случаи. Совсем недавно человек попал под колеса и ему отрезало обе ноги. Учитывая, с какой скоростью идет поезд, можно только удивляться, что такие несчастья не происходят чаще.

Самое любопытное транспортное средство для перевозки угля, какое я видел, было сделано из упаковочного ящика и двух скалок вместо колес.

Часть украденного угля, по рассказам, продается в городе по 1 ш. 6 п. за мешок.

21.2.36

Грязь в этом доме начинает действовать мне на нервы. Здесь ничего не чистят и не вытирают пыль, в комнатах не убирают до пяти часов вечера, скатерть на столе в кухне никогда не меняют. За ужином видишь крошки, оставшиеся от завтрака. Самое противное — миссис Ф. все время лежит на диване в кухне. У нее отвратительная привычка отрывать полоски от газеты, вытирать ими рот и затем бросать их на пол. Сегодня утром во время завтрака под столом ночной горшок с содержимым. Еда тоже отвратительная. Дают маленькие, за два пенса, готовые пироги с говядиной и почками. Слышал жуткие рассказы о погребах, где хранится требуха, кишащая черными жуками. По-видимому, продукты поставляют через большие интервалы. Миссис Ф. датирует события этими поставками. «Дайте сообразить. Мне с тех пор три раза привозили заморозку (замороженную требуху)» и т. п. Насколько могу судить, «заморозку» привозят раз в две недели. И очень утомительно лежать, когда не можешь ночью вытянуть ноги.

24.2.36

Вчера спустился в шахту Криппена с Джерри Кеннаном[48], его другом, тоже электриком, двумя маленькими сыновьями последнего, еще двумя электриками и инженером, который водил нас по шахте. Глубина ствола 300 ярдов. Спустились в 10:30, поднялись в 1:30, прошли, по словам инженера, около двух миль.

Когда клеть идет вниз, к горлу на секунду подкатывает, а потом закладывает уши. На середине пути клеть набирает огромную скорость (говорят, что в некоторых глубоких шахтах доходит до шестидесяти миль в час и больше), потом замедляется так резко, что кажется, она снова пошла вверх. Клети маленькие — футов 8 длиной, 3½ — в ширину и высотой 6 футов. Должны вмещать 10 человек или (я думаю) тонны полторы угля. Нас было шестеро взрослых и двое мальчиков, но поместились с трудом; важно стоять лицом в направлении движения, а выход с обратной стороны.

Внизу оказалось светлее, чем я ожидал: кроме ламп, которые были у каждого из нас, в квершлагах постоянные электрические лампы. Но чего я еще меньше ожидал — это низкие потолки. Я смутно представлял себе нечто вроде туннелей метро, но на самом деле там очень мало мест, где ты можешь выпрямиться. Высота потолка обычно 4 фута или 4 фута с половиной, иногда гораздо меньше, и то и дело встречается балка толще других, так что надо сгибаться под ней в три погибели. Местами стены ровные, почти как каменные стенки в Дербишире, — пласты сланцевой глины. Крепежные стойки почти все деревянные, тонкие бревна лиственницы нужной длины (увидев, сколько их, я понял, почему люди, закладывая плантации, почти всегда сажают лиственницу). Балка просто кладется на стойки, стойки опираются на деревянные лафеты вот так:

и никак не фиксируются. Опорные лафеты постепенно погружаются в землю — «пол поднимается», говорят шахтеры, но вес кровли сам придает устойчивость конструкции. Между прочим, стальные балки, заменяющие дерево, прогнулись — и это дает представление о тяжести кровли. Под ногами толстый слой каменной пыли и рельсы для вагонеток, ширина колеи примерно два с половиной фута. Если колея идет под гору, шахтеры часто съезжают по ней в деревянных башмаках: углубление в подошве более или менее соответствует рельсу.

После нескольких сотен ярдов ходьбы согнувшись ощутил сильнейшую боль в бедрах. И хруст в шее оттого, что, согнувшись, вынужден смотреть вверх, чтобы не стукнуться головой о балку, но боль в ногах сильнее. Чем ближе к забою, тем потолок ниже. Один раз должны были ползти по временному тоннелю без крепи, похожему на увеличенную крысиную нору, а в одном месте ночью обрушилась кровля — наверное, 3 или 4[50] тонны камня. Он перегородил дорогу, остался только тесный лаз под потолком, и пришлось ползти, да так, чтобы не задеть балки. В конце концов мне пришлось остановиться на минуту, чтобы дать отдых коленям, а еще через сотню-другую ярдов мы добрались до забоя. Он был маленький, работали всего двое с инструментом, похожим на увеличенный электрический молоток[51], которым пользуются при ремонте улиц. Рядом стояло динамо (или как оно там называется), подающее по кабелям энергию этому и другим механизмам. Отбойные молотки сравнительно маленькие, но весят 50 фунтов, и носят их на плече; бурами сверлят отверстия для взрывчатки. Шахтерские инструменты надеты на проволочное кольцо наподобие связки ключей — это делается, чтобы они не терялись.

Мы прошли еще несколько сотен ярдов до одного из главных забоев. В это время там не работали, но к забою ярдах в двухстах пятидесяти дальше шла новая смена. Здесь была большая машина, которую обслуживала бригада из пяти человек. У машины вращающийся диск с зубьями дюйма два длиной, посаженными под разными углами. В принципе, она похожа на сильно утолщенную циркулярную пилу, только зубья расставлены гораздо шире, и работает она в горизонтальном положении, а не вертикальном. Бригада передвигает ее в забое, ее передняя часть может заворачиваться в любом направлении, и машинист подводит ее к груди забоя. Двое лопатами грузят уголь на резиновую ленту транспортера, который везет его к вагонеткам в штреке, и паровой погрузчик грузит их в клети. Я не представлял себе, что операторы врубовой машины работают в пространстве меньше ярда высотой. Когда мы подползли к груди забоя, там в лучшем случае можно было стоять на коленях, и то согнувшись. Думаю, бо́льшую часть времени людям приходится работать лежа на животе. Жара тоже ужасная — градусов под сорок, насколько могу судить. Машина вгрызается в пласт, проделывает полукруглую выемку, ее периодически продвигают вперед и ставят подпорки. Я изумлялся тому, как эту громадную машину — плоскую, конечно, но в 6 или 8 футов длиной, весящую несколько тонн и снабженную полозьями, а не колесами, — могли переправить сюда по тоннелям длиной в милю или около того. Даже продвигать ее в пласт — чудовищный труд, учитывая, что делают это практически лежа. В забое мы увидели мышей, их, говорят, здесь множество. Больше всего, по рассказам, в шахтах, где есть или были лошади. Не понимаю, как они вообще могли очутиться в шахтах: якобы мышь (благодаря тому, что поверхность тела у нее велика по отношению к весу) может упасть с любой высоты и не разбиться.

На обратном пути я настолько устал, что едва мог двигаться, каждые пятьдесят шагов останавливался передохнуть. Под каждой балкой приходилось нагибаться, потом распрямляться — мучительные усилия, и неслыханное облегчение — выпрямиться во весь рост, когда в кровле выемка. Иногда, встав на колени, не мог подняться: ноги отказывали. Еще хуже, что ниже всего кровля на уклонах, и приходится идти не только согнувшись, но еще и боком. Мы были изрядно угнетены — все, кроме водившего нас инженера, привычного ко всему, и двух мальчиков, которым не нужно было нагибаться. Хуже всего досталось мне — как самому высокому. Хотелось бы знать, есть ли среди шахтеров люди моего роста и, если есть, страдают ли они от этого. Шахтеры, которых мы встречали внизу, двигались необычайно живо, бегали между подпорок на четвереньках, по-собачьи.

Поднявшись наконец на поверхность, мы смыли самую заметную грязь и выпили пива. Я пошел домой, пообедал и долго отмокал в горячей ванне. Меня поразило количество приставшей грязи и то, как трудно ее отмыть. Она въелась в каждый дюйм моего тела, несмотря на комбинезон и всю одежду под ним.

Ванны есть у немногих шахтеров, чаще это лохань с водой перед очагом в кухне. Скажу, что соблюдать чистоту, не имея в доме нормальной ванны, невозможно.

В помещении, где мы переодевались, было несколько клеток с канарейками. Этого требует закон — для проверки воздуха, предотвращения взрывов. Их спускают в шахту, и, если они не падают в обморок, воздух безопасен.

Лампы Дэви светят довольно хорошо. Пламя в них отделено от окружающей атмосферы мелкой сеткой. Оно не может пройти наружу, если сетка достаточно мелкая. Необходимый для горения воздух она пропускает внутрь, а огонь наружу не пропускает, что позволяет избежать взрыва опасного газа в воздухе. Полностью заправленная лампа горит 8–12 часов. Лампа заперта, так что если она погасла в шахте, зажечь ее снова нельзя. Шахтеров перед спуском обыскивают, чтобы не брали вниз спички.

27.2.36

В среду (25-го) отправился в Ливерпуль повидаться с Дайнерами[52] и Гарреттом[53]. Должен был вернуться тем же вечером, но, приехав в Ливерпуль, сразу почувствовал себя плохо и позорно разболелся, так что Дайнеры уложили меня в постель и настояли, чтобы я остался на ночь[54]. Вернулся вчера вечером.

Гарретт произвел на меня большое впечатление. Знай я, что он пишет под псевдонимом Матт Лоу в «Адельфи» и кое-где еще, постарался бы познакомиться с ним раньше. Крупный, крепкий малый лет тридцати шести, ливерпульский ирландец, воспитывался в католичестве, но теперь коммунист. Говорит, что за последние 6 (кажется) лет имел работу месяцев 9. Мальчишкой пошел во флот, около десяти лет плавал, потом был докером. Во время войны его корабль торпедировали, и он затонул за 7 минут, но они ожидали торпедной атаки и приготовили шлюпки заранее — все спаслись, кроме радиста, который отказался покинуть пост, пока не получит ответа. Во время сухого закона работал в подпольной пивоварне в Чикаго, видел налеты, видел Баттлинга Сики[55] сразу после того, как его застрелили на улице, и т. д., и т. д. Все это, однако, занимает его гораздо меньше, чем коммунистическая политика. Я убеждал его написать автобиографию, но он живет в двух комнатах на пособие, с женой (которая, как я понял, не одобряет его писательства) и несколькими детьми, так что не может усесться за длительную работу и пишет только рассказы. Не говоря уже о том, что в Ливерпуле страшная безработица, он повсюду в черных списках как коммунист и для него найти работу почти невозможно.

Он повел меня в доки посмотреть, как берут портовых рабочих на разгрузку судна. Придя туда, мы увидели человек 200, стоявших кольцом, и сдерживавшую их полицию. Выяснилось, что ждет разгрузки судно с фруктами, нужна рабочая сила и между грузчиками завязалась драка; чтобы остановить ее, потребовалось вмешательство полиции. Через некоторое время вышел агент компании (называется стивидором, если не ошибаюсь) и начал выкликать фамилии, а вернее, номера бригад, заранее нанятых этим же днем. Затем ему понадобились еще 10 человек, и он стал обходить кольцо, выбирая там и сям по одному. Он останавливался, выбирал человека, хватал за плечо и тащил вперед, совсем как на ярмарке скота. Наконец он объявил, что это всё. Среди оставшихся раздалось подобие стона, и они побрели прочь: из двухсот человек наняли полсотни. По-видимому, безработным докерам надо записываться дважды в день, иначе считается, что они работали (поскольку работа большей частью поденная), и из пособия за этот день вычитают.

На меня произвело впечатление то, что в Ливерпуле реконструкция трущоб идет энергичнее, чем в большинстве городов. Трущобы все еще очень мрачные, но уже много муниципальных домов и квартир, сдаваемых за небольшую плату. Рядом с Ливерпулем есть немаленькие города с исключительно муниципальными домами, вполне пригодными для житья и приличными с виду, но обычный их недостаток в том, что они далеко от работы. В центре такого городка громадные многоквартирные дома по образцу венских. Они выстроены в форме большого кольца, пятиэтажные, вокруг центрального двора диаметром около шестидесяти ярдов, отведенного под детскую площадку. По внутренней стороне идут балконы, по обеим сторонам — широкие окна, так что всем достается сколько-то солнечного света. Мне не удалось попасть в квартиры, но, полагаю, в них по 2 или 3[56] комнаты, кухонька и ванная с горячей водой. Квартирная плата от семи шиллингов на верхнем этаже до 10 на нижнем. (Лифтов, конечно, нет.) Примечательно, что для людей в Ливерпуле стало привычно жить в квартирах, тогда как в Уигане, например, даже понимая, что квартиры позволяют жить близко к работе, люди предпочитают собственные дома, даже самые убогие.

Тут надо отметить несколько интересных моментов. Переселением занимаются почти исключительно муниципалитеты, и его, как говорят, проводят безжалостно по отношению к частным владениям и готовы отчуждать трущобные дома без компенсации. Здесь, таким образом, мы имеем дело с социалистическим законодательством, хотя проводят его местные власти. Но муниципалитет Ливерпуля почти целиком консервативный. Кроме того, хотя переселение осуществляется из бюджетных средств, т. е., как я сказал, это мера социалистическая, саму работу выполняют частные подрядчики и можно предположить, что здесь и в других местах подрядчиками будут друзья, братья, племянники и т. д. муниципальных деятелей. То есть в какой-то момент социализм от капитализма уже нелегко отличить, государство и капиталист сливаются в одно.

На другом берегу реки Мерси, биркенхедском (мы приехали туда по туннелю под рекой) вы имеете Порт-Санлайт, город в городе, построенный мыловаренной компанией «Леверхалм» и ей принадлежащий. Здесь великолепные дома со сравнительно маленькой квартирной платой, но, как и с муниципальным жильем, масса ограничений. Глядя на муниципальные здания на одном берегу и на дома «Леверхалма» — на другом, трудно определить, какие из них чьи.

Другой момент вот какой. Ливерпулем фактически управляют католики. Римско-католический идеал, по крайней мере в трактовке писателя типа Честертона-Бичкомбера[57], всегда поддержка частной собственности против социалистического законодательства и «прогресса» вообще. Писатель типа Честертона хочет видеть свободного крестьянина или иного частного собственника, живущего в собственном домике, пусть даже без водопровода и канализации, а не раба на зарплате в отличной муниципальной квартире, связанного по рукам и ногам удобствами и т. п. Так что ливерпульские католики идут против подразумеваемых положений своей религии. Но полагаю, если бы Честертон и ему подобные поняли, что католики могут завладеть аппаратом местной и других властей, даже когда те именуются социалистическими, они заговорили бы по-другому.

Ни деревянных башмаков, ни головных платков в Ливерпуле. Возвращаясь на автомобиле, заметил, что они вдруг возникают чуть западнее Уигана[58].

Пытаюсь устроить себе возвращение в Лондон морем, если Г. найдет мне место на грузовом судне.

Купил два латунных подсвечника и корабль в бутылке. Г. считает, что меня надули, но подсвечники красивые.

2.3.36

На Уоллес-роуд, 154, Шеффилд. Когда приехал, всюду глубокий снег на холмах. Каменные стенки между полями, как черная оторочка на белом платье. Но тепло и солнечно. Впервые в жизни видел, как совокупляются грачи[59]. На земле, не на дереве. Интересная манера ухаживания. Самка стояла, раскрыв клюв, а самец ходил вокруг нее, и казалось, что кормит ее.

Воспоминания о Уигане. Горы шлака, дым, ряды закопченных домов, липкая грязь в следах деревянных башмаков, на углах стоят плотные женщины с младенцами, укутанными в платки, груды уцененного шоколадного лома в кондитерских витринах.

3.3.36

Этот дом: две наверху, две внизу, общая комната, примерно 14 футов на 12, гостиная значительно меньше. В общей — раковина и медная посуда, газа нет, туалет снаружи. Плата — около 8½ ш. Погреба 2. Муж без работы (К. О. П.[60] — был кладовщиком на фабрике, она закрылась, и все были уволены), жена-поденщица, 6 п. в час. Один ребенок пяти лет.

Джеймс Браун, 45 лет, но выглядит моложе. У него деформированная правая рука и одна ступня. Дефекты врожденные, он боится, что это может передаться потомству, и потому не женится. Из-за этого ему трудно было найти постоянную работу. Несколько лет работал в цирке конюхом, клоуном и наездником в «Диком Западе»: видимо, мог управляться с поводьями, несмотря на руку. Сейчас живет один и по какой-то причине не получает пособия, иногда что-то подкидывает район и помогает брат. У него одна комната с открытым очагом, печки нет, готовить не на чем. Страшно озлоблен и говорит, что истинный социалист должен ненавидеть буржуазию и даже отдельных конкретных ее представителей. Тем не менее хороший малый и всегда рвется помочь. К его политическим настроениям примешивается обычный местный патриотизм йоркширца, и в разговорах он часто сравнивает Лондон с Шеффилдом, к невыгоде первого. Шеффилд превосходит Лондон во всем. Пример: с одной стороны, застройка в Шеффилде неизмеримо лучше; с другой стороны, таких убогих трущоб, как шеффилдские, в Лондоне не найдешь. Заметил, что, помимо обычной нелюбви между северянами и южанами, есть еще неприязнь между йоркширцами и ланкаширцами и вдобавок местечковая неприязнь между йоркширскими городами. Здесь как будто никто не слышал о других местах на юге Англии, кроме Лондона. Если ты приехал с юга, значит, ты кокни, сколько бы это ни отрицал. Северянин южанина презирает и в то же время обеспокоен тем, что последний лучше умеет жить, и он всячески хочет произвести на южанина впечатление.

Очень долгий, изнурительный день (продолжаю запись 4 марта), мне показали все уголки Шеффилда. Я пересек весь город где пешком, где на трамвае. Днем он показался мне одним из самых ужасающих мест, какие я видел. Куда ни кинешь взгляд — один и тот же ландшафт, колоссальные трубы, извергающие дым, где черный, где с розовым оттенком (говорят, из-за серы). Серой воздух пахнет все время. Все дома чернеют через год или два после постройки. Остановившись где-то, я подсчитал, сколько мне видно фабричных труб, насчитал 33. Но в небе был, кроме дыма, туман, и в ясный день я насчитал бы больше. Сомневаюсь, что в городе есть хоть одно архитектурно пристойное здание. Город холмистый (говорят, построен на семи холмах, как Рим), всюду улицы с закопченными дрянными домишками, пересекаются под острыми углами, мощенные булыжником, нарочно неровным, чтобы лошади и пр. не скользили. Ночью холмистость создает красивый эффект: смотришь с одного холма на другой и видишь цепочки фонарей, мерцающих, как звезды. Время от времени над литейными встают столбы пламени (сейчас многие работают в ночную смену) и светят сквозь дым и пар красивым розовым светом. Если заглянуть внутрь, видишь огромных огненных змей — докрасна и добела (на самом деле лимонного цвета) раскаленные заготовки, из которых прокатываются рельсы. В центральной — трущобной — части города небольшие мастерские «маленьких боссов» — мелких предпринимателей, по большей части изготовляющих ножи, вилки и пр. Кажется, никогда в жизни не видел столько разбитых окон. В некоторых мастерских едва ли найдется хоть одно целое окно — не поверишь, что дом обитаем, пока не увидишь внутри работающих там — молодых женщин, как правило.

Город сносят и отстраивают с необычайной быстротой. Среди трущоб повсюду зияния с грудами кирпичей на месте снесенных домов, а на всех окраинах растут кварталы новых муниципальных домов. Эти гораздо хуже, во всяком случае с виду, чем в Ливерпуле. И расположение их ужасно унылое. Один такой, позади которого я живу, стоит на самой вершине холма, среди жуткой вязкой глины, и обдувается ледяными ветрами. Надо отметить, что жители трущоб, переехав в эти новые дома, будут платить за жилье больше, тратить больше на отопление. И во многих случаях будут дальше от работы и больше тратить на транспорт.

Вечером меня повели в методистскую церковь, где раз в неделю собирается некое общество (они называют себя «Братством»[61]) слушать лекцию и дискутировать. На будущей неделе выступает коммунист, к явному огорчению священника, объявившего об этом. На этой неделе другой священник говорил о «чистой и грязной воде». Его лекция состояла из невероятно глупых и бессвязных рассуждений о «Приключениях чернокожей девушки, отправившейся на поиски Бога»[62] Бернарда Шоу и т. п. Бо́льшая часть слушателей не поняла ни слова и была настолько непереносима, что мы с Брауном и его другом почти не слушали, а последовавшие разговоры и вопросы были настолько непереносимы, что мы с Брауном и его другом Биннсом улизнули, проводили Биннса до дома, вернулись домой, после чего я написал заметки. Б. говорит, что большинство членов этого Братства безработные и готовы вытерпеть что угодно ради теплого места, где можно провести несколько часов.

Акцент в Шеффилде не такой сильный, как в Ланкашире. Очень немногие мужчины, полагаю преимущественно шахтеры, носят деревянные башмаки.

5.3.36

Эсткорт-авеню, 21, Хедингли, Лидс[63].

Выехал из Шеффилда сегодня утром в 10.30 и, несмотря на то что город ужасный и приятно вернуться в уютный дом, расставаться с Серлами было жалко. Я редко встречал таких искренне любезных людей. Они были бесконечно добры ко мне, и, надеюсь, я им понравился. Постепенно узнал историю их жизни. В молодости он поступил в армию, в артиллерийско-техническую службу (или как это называется) оккупационных войск в Палестине и Египте. У него яркие воспоминания о Египте, и ему хотелось бы побывать там снова. С тех пор у него были только кратковременные работы, например кладовщиком и контрольным весовщиком в разных местах, носильщиком на вокзале. Миссис С. происходит из несколько более зажиточной семьи, ее отец еще несколько недель назад[64] работал на хорошем месте за £5 в неделю и подрабатывал изготовлением удочек.

Но семья была очень большая, и она пошла в служанки. Она вышла за С., когда он жил на пособие, семья была против. Поначалу они не могли снять дом и жили в одной комнате, где родились двое детей и один умер. Они рассказали мне, что у них была одна кровать на всех, и мертвого младенца «переложили» в детскую коляску. В конце концов, после страшных трудностей (одна из них — владельцы частных домов не любят пускать людей, живущих на пособие, а агенты не чураются взяточничества), сняли этот дом, за который платят 8 ш. 6 п. в неделю. Миссис С. зарабатывает поденной работой 9 ш. в неделю. Не знаю, сколько вычитают за это из пособия С., но их общий доход — 32 ш. 6 п. При этом мне стоило больших трудов уговорить их, чтобы брали нормальные деньги за мой постой: они хотели всего 6 ш. за полный пансион и жилье с вечера понедельника до утра четверга. Дом содержат в большой чистоте и порядке. При доме садик, хотя там ничего особенного не вырастишь: с одной стороны — фабричные трубы, с другой — газовый завод, и почва плохая. Очень любят друг друга. Удивлялся тому, насколько ясно миссис С. понимает экономическую ситуацию, а также абстрактные идеи — в этом она очень отличается от женщин из рабочего класса, хотя, думаю, она почти неграмотная. Она как будто не возмущается людьми, которых обслуживает, наоборот, говорит, что они добры к ней, но четко понимает положение домашней прислуги. Рассказала, как на днях, прислуживая на обеде, подсчитала стоимость стола (на 5 персон, один только обед) — получилось 6 ш. 3 п., столько выдает Комитет общественной поддержки на ее ребенка за две недели.

Браун был очень отзывчив и воспринял просьбу «показать мне Шеффилд» даже слишком серьезно, так что с утра до позднего вечера меня водили с места на место, в основном пешком, и показывали общественные здания, трущобы, жилые массивы и т. д. Но спутник он утомительный, на очень многое рассержен и слишком зашорен в своих коммунистических убеждениях. В Ротерхеме нам пришлось пообедать в немного более дорогом ресторане: других в окрестности не было, кроме пабов (Б. непьющий), и там он сразу стал ворчать, сетовать на «буржуазную атмосферу» и говорить, что еды этой не переносит. Он заявляет, что буржуазию надо буквально ненавидеть, и я спросил себя, кем я ему представляюсь, поскольку с самого начала он сказал мне, что я буржуазия, и отметил мой выговор «воспитанника закрытой школы». Но, думаю, он склонен был считать меня своего рода почетным пролетарием, раз я безропотно моюсь над раковиной и т. д., а главное, интересуюсь Шеффилдом. Он был очень щедр, и, хотя я сразу сказал ему, что буду платить за него, когда едим вместе, он всячески старался сократить мои расходы. Кажется, он живет на 10 ш. в неделю — это мне сказал Серл. Откуда берутся у Б. эти 10 ш., не знаю, а комната его обходится в 6 ш. Жить на разницу, учитывая топливо, конечно, невозможно. Жить на 4 ш. в неделю (см. Приложение[65]) можно едва-едва, если ничего не тратишь на топливо, на табак и на одежду. Как я понимаю, Б. иногда подкармливают Серлы и другие друзья, а также брат, у которого сравнительно хорошая служба. Комната у Б. приличная, обставлена культурно — «антикварной» мебелью собственного изготовления и неумелыми, но симпатичными картинами (по большей части с цирком), тоже им написанными. Озлобленность его во многом объясняется сексуальным голоданием. Врожденное уродство препятствует его отношениям с женщинами, он боится, что оно передастся потомству (говорит, что женится только на женщине недетородного возраста), а неспособность зарабатывать деньги только усугубляет проблему. Однако во время одной из летних школ «Адельфи» он познакомился с 43-летней наставницей, с которой, насколько я понимаю, близок (когда обстоятельства позволяют), и она согласна выйти за него, но возражают ее родители. Серлы говорят, что он стал гораздо лучше с тех пор, как сошелся с ней: прежде у него случались припадки.

Как-то вечером в доме у Серлов у нас случился спор из-за того, что я помогал миссис С. с мытьем посуды. Оба мужчины этого не одобряли. Миссис С. была в нерешительности. Она сказала, что на севере мужчины из рабочего класса подобных любезностей женщинам не оказывают (женщинам предоставляют делать всю работу по хозяйству самостоятельно, даже когда муж — безработный и сидит себе в удобном кресле); такое положение дел она принимает как данность, но не видит причин, почему бы ему не измениться. Она сказала, что нынче женщинам, особенно молодым, было бы приятно, если бы мужчина открывал для них дверь и т. п. Сегодняшняя ситуация аномальна. Мужчина практически всегда без работы, тогда как женщина иногда работает. При этом женщина делает всю работу по дому, а мужчина пальцем не шевельнет, разве что по столярной части или в садике. Но, думаю, и мужчинам, и женщинам представляется, что он потеряет мужское достоинство, даже если сидит без работы, станет «бабой».

Одна картина Шеффилда особенно запечатлелась в памяти. Страшный пустырь (почему-то здесь они выглядят более мерзко, чем даже в Лондоне), вытоптанный, без травы, замусоренный газетами, старыми кастрюлями и т. д. Справа — ряд узких четырехкомнатных домов, темно-красных, закопченных. Слева — бесконечная панорама фабричных труб, труба за трубой, теряющихся в тусклой черноватой дымке. Позади меня — шлаковая железнодорожная насыпь. Впереди, за пустырем, кубическое здание из потемневшего красного и желтого кирпича с вывеской: «Джон Кокрок, подряды на перевозку».

Другие воспоминания о Шеффилде: каменные стены, почернелые от дыма, мелкая река, желтая от химикатов, зубчатые, как циркулярная пила, шапки огня под колпаками над трубами литейных, скрежет и буханье паровых молотов (железо будто кричит от ударов), запах серы, желтая глина, виляющие зады женщин, с трудом толкающих детские коляски вверх по склону.

Рецепт миссис Серл для фруктового кекса (хорош с маслом) — записываю здесь, пока не потерял:

1 фунт муки, 1 яйцо, 4 унции патоки, 4 унции фруктов (или смородины), 8 унций сахара, 6 унций маргарина или лярда.

Смешать сахар с маргарином, добавить взбитое яйцо, добавить патоку, затем муку, поместить в смазанные формы и печь ½ или ¾ часа в умеренно нагретой духовке.

И ее рецепт бисквита «54321»: 5 унций муки, 4 унции сахара, 3 унции жира (лучше сливочного масла), 2 яйца, одна чайная ложка разрыхлителя. Смешать так же, как в первом рецепте, и запечь.

7.3.36

Остался до среды у М[арджори] и Х[амфри] на Эсткорт-авеню, Хедингли. Постоянно ощущается разница в атмосфере между домом людей среднего класса, даже такого, и домом рабочего. Главное — здесь есть простор, хотя живут здесь сейчас пятеро взрослых и трое детей, не считая животных. Особого покоя и тишины при детях нет, но если хочешь уединиться, то можешь; в доме рабочего это невозможно — ни днем, ни ночью.

Одно из неудобств, неизбежных в жизни рабочего, — необходимость ждать. Если вы на жалованье, его переводят вам в банк и вы забираете его, когда хотите. Если вы на повременной или сдельной зарплате, вы должны приходить за ней, когда это удобно кому-то, да еще, может быть, придется ждать, притом вести себя так, словно вам делают одолжение. Когда мистер Хорнби в Уигане ходил на шахту за компенсацией, по какой-то непонятной причине делать это надо было дважды в неделю и час ждать на холоде, чтобы дали деньги. Плюс две поездки на трамвае до шахты и обратно — они обходились ему в 1 шиллинг, так что недельная выплата в 29 ш. сокращалась до 28. Он, конечно, принимал это как данность. Людей к этому всему долго приучали, и если буржуа идет по жизни, полагая, что получит все что хочет — в определенных пределах, — то рабочий человек ощущает себя рабом более или менее таинственной власти. На меня произвел впечатление такой случай: когда я пошел в шеффилдский муниципалитет, чтобы получить некоторые статистические данные[66], Браун и Серл, люди более твердые, чем я, заробели, не вошли со мной в кабинет, полагая, что секретарь городского совета откажет в информации. Они сказали: «Вам он, может быть, и даст ее, а нам — нет». Секретарь оказался чванливым, и я получил не всю информацию, какую просил. Но суть в том, что я рассчитывал получить ответ на мои вопросы, а они оба предполагали отказ.

Вот почему в странах, где существует классовая иерархия, в напряженные моменты на авансцену выходят представители высших классов, хотя они и не одареннее других. То, что это происходит именно так, считается само собой разумеющимся всегда и везде. NB. Заглянуть в то место «Истории Парижской коммуны» Лиссагарэ, где описываются расстрелы после подавления Коммуны. Расстреливали вожаков без суда, а кто вожаки, не знали, брали, исходя из того, что вожаками должны были быть люди более высоких сословий. Одного человека расстреляли потому, что у него были часы, другого — за «умное лицо». NB. Заглянуть в этот отрывок.

Вчера с Х. и М. в доме священника в Хоэрте, где жили сестры Бронте, ныне музей. Запомнились больше всего сапожки Шарлотты Бронте с полотняным верхом, очень маленькие, с квадратными носами и шнуровкой сбоку.

9.3.36

Вчера с Х. и М. в их коттедже в Миддлсмуре над краем вересковой пустоши. Может быть, это время года такое, но даже здесь, наверху, за много миль от индустриальных городов, местность выглядит задымленной, как и всё в этих краях. Трава тусклая, ручьи илистые, дома почернелые, словно от дыма. Везде лежал снег, но таял — слякоть. Овцы очень грязные, ягнят не видно. Верба, новые побеги первоцвета, никакого движения в окрестности.

11.3.36

Последние два вечера в «дискуссионных группах»: раз в неделю люди собираются, слушают радиопередачу, а затем ее обсуждают. В понедельник это были в основном безработные, и, думаю, «дискуссионные группы» были организованы или, по крайней мере, идея их предложена людьми из социального обеспечения, которые ведают центрами занятости. В понедельник вечер был чинный и довольно скучный. Тринадцать человек, включая нас (еще одна женщина, кроме М[арджори]), собрались в комнате, прилегающей к публичной библиотеке. Беседовали о пьесе Голсуорси «Без перчаток»[67], после чего большинство из нас отправились в паб поесть хлеба с сыром и выпить пива. Доминировали в собрании двое: громадный упрямый мужчина по фамилии Роу, оспаривавший каждого высказывавшегося и чудовищно противоречивший самому себе, и другой, помоложе, очень разумный и хорошо информированный человек по фамилии Крид. По чистому выговору, тихому голосу и широкой осведомленности я определил его как библиотечного работника. Оказалось, он держит табачный магазин, а прежде был коммивояжером. Во время войны сидел в тюрьме за принципиальный отказ от воинской службы. Другое собрание состоялось в пабе, с участниками более высокого социального статуса. М[арджори] и Х[амфри] принесли портативный радиоприемник, а владелец бара предоставил им на вечер комнату. На этот раз радиобеседа была «Если бы Платон жил сегодня», но, кроме М. и меня, никто практически не слушал — Х. уехал в Бедфорд. Когда беседа закончилась, ввалились хозяин бара, совершенно лысый канадец, огородник, уже сильно навеселе, и еще один человек и началась попойка, с которой мы через час не без труда сбежали. Оба вечера было много разговоров о ситуации в Европе, и большинство участников говорили (некоторые с плохо скрываемой надеждой), что война неизбежна. За двумя исключениями все настроены прогермански.

Сегодня в Барнсли договаривался о жилье. Уайлд, секретарь Йоркширского отделения Союза рабочих клубов и институтов, все устроил. Адрес: Агнес-авеню, 4. Обычный дом, 2 комнаты наверху, 2 — внизу, с раковиной в общей комнате, как в Шеффилде. Муж — шахтер, был на работе, когда мы пришли. В доме беспорядок — день уборки, но чисто. Уайлд любезен, готов помочь, но личность туманная. До 1924 года работал шахтером, но, как обычно, обуржуазился. Элегантно одет, в перчатках, с зонтом, говор почти не слышен — по виду я принял бы его за юриста-солиситора.

Барнсли чуть меньше Уигана — около 70000 жителей, но определенно не такой нищий, во всяком случае внешне. Магазины гораздо лучше, и заметно активнее деловая жизнь. С утренней смены идут домой шахтеры. Большинство в деревянных башмаках, но с квадратными носами, в отличие от ланкаширских.

13.3.36

В Барнсли на Агнес-террас, 4[68]. Этот дом оказался больше, чем я думал. Две комнаты и маленькая кладовка под лестницей на первом этаже и 3 или 4[69] комнаты наверху. В доме 8 человек — пятеро взрослых и трое детей. Фасадная комната, которая должна была бы служить гостиной, используется как спальня. Общая комната, примерно 14×12 ф.; в ней, как обычно, плита, раковина и медная посуда. Газовой плиты нет. Электрическое освещение во всех комнатах, кроме одной. Туалет снаружи.

Семья. Мистер Грей, невысокий, сильный человек, лет сорока трех, с грубыми чертами лица, большим носом, очень усталого вида, бледный. Лысоват, зубы свои (редкость у рабочего его лет), но пожелтелые. Глуховат, но любит поговорить, особенно о технических деталях шахтерского дела. Работать в шахте начал мальчиком. Один раз его завалило землей или камнями, кости остались целы, но откапывали его десять минут и два часа тащили до клети. Говорит, что для транспортировки пострадавших никаких приспособлений (носилок и пр.) нет. Наверное, можно придумать носилки для перевозки по рельсам, но это остановило бы вывоз угля. Поэтому пострадавших несут товарищи, сгибаясь в три погибели и очень медленно. Мистер Г. грузит в вагонетки вырубленный уголь — называется как будто «штыб». Ему и его напарнику платят сдельно 2 ш. 2 п. за тонну, т. е. по 1 ш. 1 п. каждому. При полном рабочем дне получается в среднем 2 ф. 10 ш. в неделю. Простои обходятся ему в 6 ш. 11 п. Он работает в Дартоне, примерно в четырех милях, ездит автобусом[70]. На дорогу уходит в день 6 п. Так что чистыми при полной занятости получается £2 в неделю.

Миссис Г. лет на 10 моложе[71], хозяйственная, заботливая мать, все время стряпает и убирает, говор меньше заметен, чем у мужа. Две девочки, Дорин и Айрин, 11 и 10 лет. Другие жильцы: вдовый плотник, работает на стройке собачьих бегов; его сын лет одиннадцати; профессиональная певица, собирается петь в одном из пабов. Все большие пабы в Барнсли более или менее регулярно нанимают певиц и танцовщиц (некоторые весьма аморальны, по словам миссис Г.).

В доме очень чисто и аккуратно, моя комната — лучшая из всех, какие у меня здесь были. Постельное белье на этот раз байковое.

14.3.36

Вчера вечером долго говорили с мистером Г. о его военном опыте. Особенно о симуляциях, которые он наблюдал, будучи ранен в ногу, и о проницательности врачей, разоблачавших симулянтов. Один солдат изображал полную глухоту и выдержал все проверки, продолжавшиеся два часа. Наконец ему объяснили знаками, что он забракован и может идти, и, когда он был уже в дверях, врач небрежно сказал: «Закройте дверь, ладно?» Он обернулся, закрыл дверь и был признан годным. Другой симулировал сумасшествие и преуспел. День за днем он ходил по госпиталю с согнутой булавкой на бечевке, изображая, что удит рыбу. В итоге его освободили от призыва, и, прощаясь с Г., он показал увольнительные документы и сказал: «Вот что я выудил». Я вспомнил симулянтов в парижской «Опиталь Кошен»[72], где безработные пребывали месяцами, притворяясь больными.

Опять зверский холод. Утром дождь со снегом. А вчера, когда ехал в поезде, видел пахоту, и земля выглядела по-весеннему, особенно одно поле, черноземное, в отличие от обычно глинистых в этой местности. Лемех выворачивал пласты, похожие на шоколадную массу, разрезаемую ножом.

Мне очень удобно в этом доме, но не думаю, что буду подробно знакомиться с Барнсли. Никого здесь не знаю, кроме Уайлда, а он человек совершенно невнятный. Не могу выяснить, есть ли здесь отделение N. U. W. M. [Национального движения безработных рабочих]. Публичная библиотека бедная. Нет настоящих справочных материалов, и, по-видимому, справочника по Барнсли не издавали.

15.3.36

Вчера вечером с Уайлдом и другими на общем собрании Южно-Йоркширского отделения Союза рабочих клубов и институтов (проходило в одном из клубов в Барнсли). Около 200 человек, все припали к пиву и сэндвичам, хотя еще только 4.30: на сегодня им дали продление. Клуб — большое здание, по сути увеличенный паб с одним большим залом, где можно устраивать концерты и пр., — в нем и проходило собрание, временами несколько бурное, но Уайлд и председатель управлялись с этим неплохо и были большими мастерами по части митинговой фразеологии и процедуры. Я заметил в балансовой ведомости, что зарплата У. — £260 в год. До сих пор я не имел представления о количестве и важности рабочих клубов, особенно на севере и особенно в Йоркшире. На этом собрании присутствовали по паре делегатов от каждого клуба в Южном Йоркшире. По моим представлениям, порядка ста пятидесяти делегатов, представлявших 75 клубов и, вероятно, около десяти тысяч членов. Это только в Южном Йоркшире. После собрания меня пригласили в комнату комитета на чай; там было человек 30 — наверное, важных делегатов. Угощали ветчиной, хлебом, маслом, пирогами и виски — его все подливали в чай. После этого вместе с У. и другими отправились в Радикальный и либеральный клуб в центре города, где я бывал уже раньше. Там шел концерт для курящих — эти клубы, как пабы, по субботам нанимают певцов и т. п. Был очень неплохой комик с обычным репертуаром (теща — близнецы — копченая селедка) и довольно усердное питье. В подобном окружении местный выговор Уайлда становится гораздо явственнее. Кажется, эти клубы стали открываться как благотворительные заведения в середине девятнадцатого века и, разумеется, без спиртного. Но с трезвостью покончили, перейдя на самоокупаемость, и клубы превратились в несколько облагороженные кооперативные пабы. Грей, состоящий в Радикальном и либеральном клубе, сказал мне, что вносит 1 ш. 6 п. в квартал, а пинта там на пенс или два дешевле, чем в пабах. Юноши до 21 года не допускаются; женщины (я думаю) членами быть не могут, но могут приходить с мужьями. Большинство клубов объявляют себя не политическими, и в этом, а также в том, что их члены в основном более обеспеченные рабочие и безработных сравнительно мало, можно усмотреть опасность того, что их мобилизуют в антисоциалистических целях.

Разговаривал с бывшим шахтером, а теперь работником муниципалитета. Он рассказал мне о жилищных условиях в Барнсли времен его детства. Он рос в битком набитом доме (две спальни, полагаю), где обитали 36 человек и до уборной надо было идти 200 ярдов.

Договорился ехать в субботу на шахту в Граймторпе. Там очень современная шахта, оборудована машинами, которых нигде еще нет в Англии. А в четверг спуститься в штольню — выработку с выходом на поверхность. Человек, с которым я договаривался, сказал, что до забоя надо пройти милю, так что, если «дорога» будет тяжелой, до конца не пойду: хочу только увидеть, что такое штрек, а оконфузиться, как в прошлый раз, не желаю.

Придя с шахты, Г. моется, перед тем как сесть за стол. Не знаю, принято ли так, но часто видел за едой шахтеров с лицами черных менестрелей — совершенно черными, за исключением красных губ, очищенных пищей. Когда Г. приходит с работы, он черен, как сапог, особенно голова: вот почему шахтеры обычно коротко стригутся. Он наливает в большой таз горячую воду, раздевается до пояса и моется методично: сперва кисти рук, затем предплечья, затем грудь и плечи, затем лицо и голову. После этого вытирается, и жена моет ему спину. Пупок все равно гнездо угольной пыли. Думаю, ниже пояса он должен быть черен. Есть общественные бани, шахтеры ходят туда, но, как правило, не чаще чем раз в неделю; удивляться тут нечему: между работой и сном остается мало времени. Ванных комнат в шахтерских домах — за исключением новых муниципальных — практически не бывает. Только немногие угледобывающие компании строят надшахтные бани.

Замечаю, что Г. ест не очень много. Сейчас, работая в вечернюю смену, завтракает тем же, чем я (яйцо, бекон, хлеб без масла и чай), легкий второй завтрак, например хлеб с сыром, около половины первого. Говорит, что не может работать, плотно поев. В шахту берет с собой намазанный жиром хлеб и холодный чай. Это обычное дело. Внизу, в духоте, людям есть не хочется, да и перерыва для этого не положено. Домой приходит между 10 и 11 и тут единственный раз за день может плотно поесть.

16.3.36

Вчера вечером слушал речь Мосли[73] в Публичном зале, по устройству похожем на театр. Зал был полон — человек 700, я думаю. Дежурят около сотни чернорубашечников, худосочные, за исключением нескольких, и девицы продают «Экшн»[74] и т. п. Мосли говорил полтора часа и, к моему огорчению, кажется, увлек большинство слушателей. Поначалу ему шикали, но в конце громко аплодировали. Несколько человек, попытавшихся вставить слово, были выброшены с совершенно ненужной жестокостью. Один из них, как я понял, всего лишь хотел получить ответ на свой вопрос, и несколько чернорубашечников набросились на него и стали осыпать ударами, еще сидящего и не пытавшегося отвечать. М. очень хороший оратор. Речь его — обычная трескучая белиберда: беспошлинная торговля внутри Империи, долой евреев и иностранцев, повышение зарплаты, сокращение рабочего дня и т. д., и т. д. После шиканья вначале он рабочую (по преимуществу) аудиторию с легкостью задурил, выступая как бы с социалистических позиций и обвиняя сменявшие друг друга правительства в предательстве интересов рабочего класса. Вину за все он возлагал на таинственные международные шайки евреев, которые якобы финансируют среди прочего лейбористскую партию и Советы. Заявление М. о международном положении: «Мы сражались с немцами в их распре с Британией; мы не будем сражаться с ними в их распре с евреями»[75] — встретили громкими аплодисментами. После, как обычно, были вопросы, и я подумал: как же просто заморочить необразованную публику, если заготовил нужные реплики, чтобы уйти от неудобных вопросов. К примеру, М. превозносил Италию и Германию, но, когда его спрашивали о концентрационных лагерях и т. п., всякий раз отвечал: «Эти страны для нас не образец; то, что происходит в Германии, вовсе не должно происходить здесь». На вопрос: «Как вы можете знать, что ваши собственные деньги не идут на финансирование дешевого труда иностранцев?» (М. обвинил еврейских финансистов, что якобы они этим занимаются), М. ответил: «Все мои деньги вложены в Англии», и, полагаю, немногие в публике поняли, что эти слова ничего не означают.

В начале собрания М. сказал, что всем выдворенным предъявят обвинения в соответствии с законом о публичных собраниях. Не знаю, было ли это сделано, но, по-видимому, такая возможность есть. В связи с этим отсутствие полицейских на дежурстве внутри здания очень важно. На любого, кто помешал, можно напасть, выбросить его, а потом угрожать судом, а кто помешал, решают распорядители, т. е. сам М. Таким образом, человеку за то, что задал неудобный для М. вопрос, угрожают не только побои, но и штраф.

Под конец собрания снаружи собралась большая толпа и возмущалась тем, что людей выбрасывали. Я долго ждал в толпе — увидеть, что будет дальше, но М. и его присные не появились. Потом полиция рассекла толпу, и я оказался впереди. Полицейский приказал мне уйти, но вполне вежливо. Я ушел в задние ряды и продолжал ждать, но М. все не появлялся, и, заключив, что его вывели черным ходом, я отправился домой. А утром в редакции «Кроникл» мне сказали, что там бросались камнями и двое взяты под стражу.

Сегодня Г. перешел в утреннюю смену. Он встает в 3.45 и должен быть в забое к 6-ти. Домой приходит около 2.30 дня. Жена не встает готовить ему завтрак, и он говорит, что немногие шахтеры позволяют женам ради этого вставать. И что есть еще шахтеры, которые, встретив женщину по дороге на работу, поворачивают назад и идут домой. Предполагаю, что это относится только к ранней утренней смене.

18.3.36

Общественные бани в Барнсли очень скверные. Старинные ванны не слишком чистые и в недостаточном количестве. Судя по всему, бань не больше пятидесяти[76] — и это в городе с населением 70–80 тысяч человек, большей частью шахтерcким, и ни у кого из них дома, кроме новых муниципальных домов, нет ванных.

Занятные совпадения. Когда я встретился с Леном Кеем, он посоветовал мне познакомиться с Томми Дегнаном, а ему меня рекомендовал еще Падди Грейди в Уигане. Но что еще интереснее, Д. был одним из тех, кого вышвырнули с митинга Мосли, но не того, где я присутствовал. Вчера вечером я пошел повидаться с Д., но отыскал его с трудом. Он живет в страшном сарае под названием «Гарден-Хаус» — это старый полуразрушенный дом, который заняли человек шесть безработных и превратили во что-то вроде общежития. Сам Д. не безработный, хотя сейчас «гуляет»: за несколько дней до того, как его избили на митинге Мосли, на него в шахте упал камень. Мы пошли искать человека, которого выбросили на моих глазах с того собрания, где я был. Я хотел узнать подробности и увидеть синяки, прежде чем писать об этом в газеты. Мы не нашли его, но сегодня я должен с ним встретиться. А потом мы столкнулись на улице с другим человеком, которого вышвырнули как раз при мне. Изгнание его — интересный пример того, как любой инцидент может быть представлен в искаженном свете и обращен себе на пользу демагогом типа Мосли. Во время заварухи в задних рядах этот человек — по фамилии, кажется, Хеннеси[77] — побежал на сцену, и все подумали, что он хочет что-то выкрикнуть и прервать речь Мосли. Тогда меня еще удивило, что, взбежав на сцену, он ничего не выкрикнул, и чернорубашечники тут же его схватили и выбросили. М. крикнул: «Типичный пример тактики красных!» Теперь же понятно, что произошло на самом деле. Хеннеси увидел, что чернорубашечники в задних рядах избивают Д., но добраться туда, чтобы помочь ему, не мог, потому что прохода посередине не оказалось, был только с правой стороны, и единственный путь к Д. вел через сцену. После того, как Д. выбросили, ему предъявили обвинение согласно Закону об общественных собраниях, а Х. — нет. Не знаю, было ли предъявлено обвинение другому человеку, Маршаллу. Выбросили еще и одну женщину — я не видел, это было где-то сзади: ее ударили по голове трубой, музыкальным инструментом, и она провела день в больнице. Д. и Х. вместе воевали на фронте, Х. был ранен в ногу, а Д. попал в плен во время отступления V армии[78] в 1918 году. Д., шахтер, был отправлен на шахты в Польшу. Он сказал, что там везде были бани в надшахтных зданиях. Х. говорит, что во Франции они тоже есть.

Г. рассказал мне страшную историю о том, как его друг, «поденщик», был погребен заживо. Его засыпало мелкими камнями, товарищи бросились к нему, полностью откопать не смогли, освободили голову и плечи, чтобы он не задохнулся. Он был жив и разговаривал с ними. Тут стала снова рушиться кровля, и им пришлось отбежать. Его снова засыпало, и им снова удалось освободить его голову, он все еще был жив и разговаривал с ними. Потом кровля опять осыпалась; на этот раз они не могли откопать его несколько часов, и он, конечно, умер. Но Г. рассказал эту историю еще и к тому, что погибший заранее знал, что шахта ненадежна и он может попасть под завал: «Это засело у него в голове так крепко, что он поцеловал жену перед уходом на работу. А она потом сказала мне, что он не целовал ее до этого сколько-то лет».

По соседству живет очень старая женщина — ланкаширская женщина, в свое время работавшая в шахте, возила в упряжи с цепью вагонетки с углем. Ей 83, значит, это было, наверное, в семидесятых.

19.3.36

Страшно устал после спуска в «дневную нору» — штольню, поскольку в нужный момент не хватило характера сказать, что до забоя не пойду.

Я отправился в штольню со штейгером мистером Лоусоном в 3 часа дня, а вышел около 6.30 вечера. Л. сказал, что мы не прошли и двух миль. Должен сказать, что мне далось это легче, чем в Уигане, либо потому, что сам путь был чуть легче (вероятно, треть его можно было идти выпрямившись), либо потому, что Л., человек пожилой, взял темп, удобный для меня. Главная особенность этой штольни, помимо того что это выработка с выходом на поверхность, — она в большинстве мест адски сырая. Там и сям попадаются изрядные ручьи, поэтому весь день и большую часть ночи здесь работают громадные насосы. Они откачивают воду на поверхность, и там образовался солидного размера пруд, но, что интересно, вода в нем прозрачная, чистая, по словам Л., ее даже можно пить. Пруд вполне живописный, в нем плавают лысухи. Мы пошли туда, когда уходила утренняя смена, а в дневной, непонятно почему, было сравнительно мало народа. Когда мы дошли до лавы, там у врубовой машины были люди, машина пока не работала, но они запустили ее, чтобы показать мне. Зубья на вращающейся цепи (в принципе, это колоссально прочная и мощная ленточная пила) подрезают пласт, после чего громадные глыбы дробят кайлами и грузят в вагонетки. Некоторые из этих глыб были около восьми футов длиной, два фута в толщину и четыре в ширину (толщина пласта, я думаю, четыре фута с половиной) и весили, наверное, много тонн[79]. Подрезая пласт, машина движется вперед или назад самоходом вдоль лавы. Место, где работают эти люди и те, кто грузят раздробленный уголь в вагонетки, просто ад. Раньше я об этом не задумывался, но от работающей машины летят тучи угольной пыли, она почти душит тебя, и дальше нескольких футов сквозь нее ничего не видно. Освещения никакого, кроме старинных ламп Дэви яркостью в две-три свечи, и даже непонятно, как люди работают при таком освещении, если их не собралось с лампами несколько. Чтобы перебраться от одной стороны пласта до другой, ты вынужден ползти по жутким угольным туннелям высотой в три фута и шириной в два и на заду передвигаться через угольные глыбы. За этим делом я, конечно, уронил лампу, и она погасла. Л. позвал одного из шахтеров, и он отдал мне свою. Потом Л. сказал: «Отколите себе кусок угля на память» (гости всегда так делают), и, пока я откалывал его кайлом, опрокинул вторую лампу, стоявшую между нами, и с тревогой подумал о том, до чего же легко заблудиться здесь, если не знаешь дороги.

Мы прошли мимо кузовов с крепежными стойками и пр., движущимися туда и сюда на бесконечной ленте, работающей на электричестве. Она движется со скоростью всего полторы мили в час. У всех шахтеров здесь палки, мне дали такую, и она очень помогает. Длиной они примерно два фута с половиной, под набалдашником у них выемка. При умеренной высоте кровли (4–5 футов) ты держишь руку на набалдашнике, а если надо нагибаться, берешься за выемку. Под ногами во многих местах грязь жидковатая, как на скотном дворе. Они говорят, что идти лучше всего одной ногой по рельсу, другой по шпалам. Шахтеры на спусках бегут, согнувшись конечно; я же едва ковылял. Они говорят, что бежать легче, чем идти, когда наловчишься. Было довольно унизительно, что дорога обратно — а мы выбрали самую короткую — заняла у меня три четверти часа, шахтеры же преодолевают ее всего за четверть часа. Но мы дошли только до самой ближней выработки, примерно до середины. У тех, кто работает в самом конце, на дорогу уходит почти час. На этот раз мне выдали каску, теперь их носят многие шахтеры, хотя и не все. С виду она похожа на французский или итальянский стальной шлем, и эти, я думал, тоже из стали. На самом деле они из плотной фибры и очень легкие. Мне в ней было неудобно, оказалась мала и спадала, когда я сильно наклонялся. Но как же был я ей рад! На обратном пути, когда я устал и было трудно наклоняться, я, наверное, двадцать раз расшиб бы голову о балки; однажды ударился так, что выбил большой кусок камня, но ничего даже не почувствовал.

Обратно шел с Л. до Додворта, там легче было сесть в автобус. Ему от дома до работы две мили по довольно крутым холмам да еще идти в шахте. Полагаю, как штейгеру ему не приходиться работать руками. Он проработал в этой шахте 22 года и, по его словам, знает ее так хорошо, что ему даже не надо посмотреть вверх, чтобы увидеть впереди балку.

Все птицы поют. Маленькие розовые почки на вязах — прежде их не замечал. Много женских цветков на орехе. Но, думаю, как обычно, старые девы срежут их для пасхальных украшений.

Когда печатаю на машинке, семья, в особенности миссис Г. и ребята, собираются вокруг, увлеченно наблюдают и восхищаются моим мастерством почти так же, как я — мастерством шахтеров.

20.3.36

Разговаривал с Фертом (см. заметки о его доме[80]). Он получает 32 ш. в неделю от UAB[81]. Миссис Ф. родом из Дербишира. Двое детей, 2 года 5 месяцев и 10-месячный. Сейчас крепенькие: дети здоровее в раннем детстве, чем позже, объясняется это тем, что первые три года они получают помощь от Клиники социального обеспечения детей. Миссис Ф. выдают в неделю три пакета детского питания (порошкового молока) и немного молока «Нестле». Однажды в течение месяца ей выдавали вспомоществование — 2 ш. в неделю на покупку яиц для старшего ребенка. Когда я сидел у них, послали за пивом. Я заметил, что родители позволяют детям отпить немного из своих стаканов. Еще одна девочка то и дело входила и выходила — хлопотала вокруг маленького. Ее отца четыре года назад убили. Вдовой матери платят пособие — 22 ш. в неделю, не знаю, из каких источников. На эти деньги она должна содержать себя и четверых детей.

Я этого не знал. Ф. сказал мне, что если бани в надшахтных зданиях есть, то построены они не компанией, а самими шахтерами — на средства Фонда социального обеспечения, куда вносит деньги каждый шахтер. Так, во всяком случае, обстоит дело здесь. Надо выяснить, повсюду ли так. Это, кстати, еще один довод против утверждений, будто шахтеры не ценят и не хотят таких бань. Одна из причин, почему таких бань в шахтах не устраивают, та, что, если месторождение почти выработано, заводить баню уже не имеет смысла.

Забыл упомянуть, что в уэнтвортской штольне из-за сырости стойки обрастают грибами, похожими на вату. Когда трогаешь такой, он превращается в ничто, издавая противный запах. Заметил, что ланкаширский шахтер не вешает лампу на шею — у него лента над локтем и лампа цепляется к ней.

Сегодня Г. не заработал ничего или почти ничего. Врубовая машина сломалась, и грузить в вагонетки было нечего. В таких случаях те, кто на сдельщине, компенсации не получают, разве что шиллинг-другой за случайную подсобную работу.

Вижу, «Манчестер гардиан» не напечатала мое письмо о Мосли и, думаю, не напечатает. Что напечатает «Таймс», я и не надеялся, но «М. г.» могла бы, учитывая ее репутацию.

21.3.36

Утром в шахте в Граймторпе. На этот раз не так утомительно: чтобы не столкнуться с экскурсией студентов технического колледжа, мы пошли к ближайшей выработке, всего четверть мили, и почти не нагибаясь.

Глубина шахты, по крайней мере той части, где были мы, чуть больше четырехсот ярдов. Сопровождавший меня молодой инженер сказал, что скорость клети в среднем 60 миль в час, когда она идет вниз, и на самых быстрых участках должна достигать восьмидесяти и более. Думаю, это преувеличение, но движутся они точно быстрее обычного поезда. Особенность этой шахты — «опрокидывающийся контейнер», уголь отправляется наверх после него, а не в вагонетках, что ускоряет дело. Полные вагонетки медленно подъезжают по наклонным рельсам, двое по сторонам стопорят их. Каждая вагонетка останавливается на весах, ее вес регистрируется, сразу же она движется дальше, и по две въезжают в контейнер, который захватывает их снизу. Контейнер переворачивается, и уголь по желобу ссыпается в клеть внизу. Когда в ней наберется 8 тонн, т. е. примерно 16 вагонеток, она идет вверх и высыпает уголь в такой же желоб на поверхности. Затем он идет на транспортерной ленте в грохоты, которые автоматически сортируют его, и промывается. Тот, что продается заводам и т. п., поступает прямо в железнодорожные полувагоны внизу и взвешивается вместе с вагоном — самого его вес известен. Это единственная шахта в Англии, работающая по такой системе, в остальных уголь поднимается в вагонетках, что требует намного больше времени и большего количества вагонеток. Такая система давно используется в Германии и США. Шахта в Граймторпе выдает около 5000 тонн угля в сутки.

На этот раз я видел, как работают в забое навальщики, так что ознакомился с разными операциями угледобычи, кроме взрывных работ. Более или менее понимаю последовательность действий. Врубовая машина передвигается по забою, подрубая пласт снизу на глубину 5 футов. Затем глыбы угля можно обрушить кайлами или — как здесь, в Граймторпе, где уголь очень крепкий, — освободить взрывами и извлечь. Затем навальщики (которые его извлекали) грузят уголь на транспортерную ленту, и она везет его к желобу, ссыпающему его в вагонетки. Вот так:

При возможности эти три операции выполняются в разные смены. Врубовая машина работает в дневную смену, взрывы осуществляются в ночную (когда в шахте меньше всего народа), а навальщики работают в утреннюю смену. Каждый должен расчистить площадку шириной в 4 или 5 ярдов. Так что, поскольку толщина пласта около одного ярда, а машина подрубает его на глубину 5 футов, каждый рабочий должен извлечь и погрузить на транспортер, скажем, 14×5×3 кубических футов угля, это 210 кубических футов, т. е. почти 8 кубических ярдов. Если кубический ярд угля весит 27 британских центнеров, получается больше десяти тонн. Значит, каждый человек должен переместить почти тонну за полтора часа. Когда эта работа закончена, грудь забоя продвинулась вперед на 5 футов, так что в следующую смену транспортер разбирают, переносят на 5 футов вперед, заново собирают и ставят новые крепежные стойки.

Место, где работали навальщики, было неописуемо страшным. Единственное, что можно сказать, — там было не особенно жарко. Но толщина пласта всего ярд или чуть больше, люди могут работать, только стоя на коленях или лежа, встать невозможно. Бросать лопатой уголь через левое плечо на ярд или два, стоя на коленях, должно быть очень тяжело даже для людей привычных. Вдобавок угольная пыль забивает горло, она висит облаком и мешает видеть. Шахтеры голые до пояса — только штаны и наколенники. Из-за транспортерной ленты было трудно добраться до забоя. Надо улучить момент остановки и быстро перевалить через нее. По дороге обратно мы вползли на ленту на ходу. Меня не предупредили, что это сложно, и я тут же упал, и меня оттащили, пока лента не ушибла меня о стойки и пр., сваленное впереди. Вдобавок к остальным трудностям работы в забое тут стоит страшный шум из-за транспортерной ленты, которая не останавливается больше чем на минуту или около того.

Здесь электрическое освещение, лампы Дэви служат только для контроля загазованности. При наличии газа пламя становится голубым. По высоте, до которой можно увеличить пламя, чтобы оно осталось голубым, грубо определяется процент рудничного газа в воздухе. Все коридоры, по которым мы шли, за исключением двух галерей, сокращавших путь, были высокими, с ровными стенами и даже кое-где мощеными. Я наконец понял назначение дверей, встречающихся время от времени. Воздух высасывается вентиляторами, а входящий из другого отверстия идет по шахте самотеком. Но, если ему не препятствовать, он пойдет кратчайшим путем, вместо того чтобы продувать шахту. Двери служат для того, чтобы это предотвратить.

В шахте великолепные бани. Не меньше тысячи душей с горячей и холодной водой. У каждого шахтера два шкафчика, один — для рабочей одежды, другой — для уличной (чтобы ее не пачкала рабочая). Так что он может прийти и уйти чистым. По словам инженера, бани были построены частично на средства фонда социального обеспечения шахтеров, частично из отчислений землевладельцев и компания тоже внесла свою долю.

За эту неделю Г. дважды едва не попал под обрушение, один раз его даже задело камнем по дороге в забой. Эти люди долго не прожили бы, если бы не опыт и знание, когда надо отойти. Поражаюсь, насколько по-разному выглядят шахтеры под землей и на улицах. На улице в толстой, плохо сидящей одежде они выглядят заурядно, обычно малы ростом, невзрачны и, в общем, ничем не отличаются от других, кроме тяжелой походки, развернутых плеч и синих рубцов на носу. Внизу, когда видишь их раздетыми, у всех, молодых и старых, великолепные тела — рельефна каждая мышца и удивительно тонкая талия. Я видел шахтеров в их банях. Как я и думал, они черны с головы до пят. Поэтому обыкновенный шахтер там, где нет душа, должен быть черен ниже пояса шесть дней в неделю как минимум.

Мне было интересно, чем питаются такие семьи, как Ферты. Их общий доход 32 ш. в неделю. Аренда жилья 9 ш. ½ п. Газ, скажем, ⅓. Уголь (пусть 3 брит. центнера по 9 п.) — 2 ш. 3 п. Другие мелкие расходы (например, профсоюзные взносы Ф.), скажем, 1 ш. Остается 18 ш. 6 п. Но миссис Ф. получает сколько-то детского питания в клинике бесплатно, так что на маленького, допустим, уходит 1 ш. в неделю. Остается 17 ш. 6 п. Ф. курит, пусть сигареты обходятся в 1 ш. (6 пачек «Вудбайн» в неделю). Итого 16 ш. 6 п. на питание двух взрослых и двухлетней девочки — 5 ш. 6 п. на каждого. Надо учесть еще одежду, мыло, спички и т. д. Миссис Ф. говорит, что питаются они в основном хлебом и джемом. Если удастся сделать это тактично, надо попросить Ф. дать мне более или менее точное меню их за день.

22.3.36

Кей говорит, что его отец, шахтер (теперь не работает, стар) всегда мылся до пояса и мыл ноги до колен. Остальные части мыл очень редко: старик думает, что, если мыться целиком, будет прострел.

Коммунистический митинг на Маркет-плейс разочаровал. Беда всех коммунистических ораторов в том, что говорят они не доходчиво, а чудовищно длинными фразами, со всякими «несмотря», «безотносительно», «даже принимая во внимание» и т. д., в стиле Гарвина[82], и притом всякий раз с сильным провинциальным выговором или кокни, в данном случае — с йоркширским. Предполагаю, что им дают заранее приготовленные речи и они выучивают их наизусть. После приезжего оратора выступил Дегнан — и гораздо ярче: у него сильный ланкаширский выговор; хотя может при желании выражаться, как газетная передовица, он этого избегает. Публика обычная: мужчины разных возрастов слушают оцепенело, с ничего не выражающими лицами, и горстка женщин, чуть более оживленных, чем мужчины, — потому, думаю, что женщина пойдет на собрание, только если очень интересуется политикой. Около полутораста человек. Собрали 6 ш. на защиту молодого человека, арестованного на митинге Мосли.

Бродил вокруг главной шахты Барнсли и стекольных заводов у канала в компании Ф. и еще одного человека, чьего имени не разобрал. Мать его только что умерла и лежала дома. Ей было 89 лет, и 50 из них она проработала акушеркой. Я отметил отсутствие лицемерия в том, как он смеялся, шутил, входил в паб выпить и т. д. Чудовищных размеров терриконы вокруг главной шахты Барнсли местами горят под поверхностью. В темноте видны ползущие по ним огненные змейки, не только красные, но и со зловещим синим пламенем (от серы); то угасают почти, то мерцают опять.

Заметил, что слово «spink» (в значении «большая грудь», по-моему, а вообще означающее маленькую птичку) в ходу здесь так же, как в Суффолке.

23.3.36

В Маплуэлле. Домов, хуже здешних, я, кажется, не видел. В самые плохие нам не удалось зайти — это каменные однокомнатные или двухкомнатные лачуги, примерно 20×15 футов и 15 или даже меньше футов высотой, практически развалины. Плата за наем — некоторые принадлежат шахте — около 3 ш. На улице под названием Спринг-Гарденс мы застали возмущенный народ: владельцы домов разослали половине съемщиков извещения о выселении из-за неуплаты задолженности — в некоторых случаях всего в несколько шиллингов. (Ферт в Барнсли получил такое, хотя задолжал около 5 ш. и выплачивал долг по 3 п. в неделю.) Люди пускали нас к себе, чтобы показать свои жилища. Квартиры жуткие. В первой[83] отец-старик, конечно безработный, ужасно растерян, получил распоряжение выехать после того, как прожил здесь 22 года, и с тревогой обратился к Ф. и ко мне: не придумаем ли, как ему помочь. Мать выдержаннее. Двое сыновей лет двадцати четырех, крупные красивые мужчины, мощного сложения, с узкими лицами, рыжие — но худые и вялые от недоедания, выражение лиц унылое, подавленное. Их сестра, чуть старше, похожа на них, с преждевременными морщинами на лице, переводила взгляд с Ф. на меня, как будто с надеждой на помощь. Один из сыновей, не обращая на нас внимания, медленно снимал носки перед камином — ноги почти черные от въевшейся грязи. Другой сын был на работе. Дом ужасающе голый — нет простыней и одеял, только пальто и т. п., но довольно чистый и опрятный. За домом в грязи играли дети, некоторые, лет пяти-шести, босые и почти голые, в какой-то рванине. Ф. сказал жильцам: если на выселении будут настаивать, пусть приедут в Барнсли, встретятся с ним и с Дегнаном. Я сказал им, что хозяин просто блефует, пусть стоят на своем, а если пригрозит передать в суд, предъявить встречный иск о том, что не делает ремонта. Надеюсь, дал правильный совет.

Заглянул в роман Брауна[84]. Барахло.

25.3.36

Люди на железнодорожной ветке в Гобере разгружают вагоны с угольным шламом. Говорят, что «шахта не может избавиться от шлама», и они его складируют. Это считается зловещим признаком. Если шлам не берут, скоро сократится рабочее время. За разгрузку тонны угольной мелочи получают 4 п. В вагоне около 10 тонн, т. е. за рабочий день надо разгрузить 3 вагона.

Думаю, более грязных помещений я не видел, а видел всякого рода убожество. Грязные глиняные горшки, ошметки разной еды на столе, покрытом линолеумом, отвратительные тряпичные коврики с въевшимися за многие годы крошками, но больше всего угнетают газетные клочки, разбросанные по всему полу.

У Г. тяжелый бронхит. Вчера он не ходил на работу, а сегодня утром, явно больной, упрямо пошел.

Завтра возвращаюсь в Лидс, оттуда в понедельник в Лондон [30 марта].

Вслед за немецким вторжением в Польшу 1 сентября 1941 года, 3 сентября Великобритания объявила войну Германии. Девятого сентября Оруэлл предложил свою помощь в работе для военных нужд. Это письмо пропало, однако его существование подтверждается сохранившимся ответом из Министерства труда и воинской повинности: Оруэллу сообщили, что его внесли в центральный реестр авторов и писателей. По-видимому, государство так и не прибегло к его услугам. Эйлин (ирония судьбы) работала в Уайтхолле в отделе цензуры и в будни жила в доме брата в Гринвиче, а на выходные приезжала к Оруэллу в Уоллингтон. Оруэлл жил в Уоллингтоне постоянно, возделывал огород, писал рецензии и эссе, которые вошли в сборник «Во чреве кита», опубликованный Голланцем 11 марта 1940 года, в том числе «Чарльз Диккенс», «Еженедельники для мальчиков» (Boys’ Weeklies) и эссе, ставшее заглавным для сборника (см. CW, XII, pp. 20–115). Он подумывал написать большой роман и опубликовать его в трех частях, а с 30 января 1940 года отправился на шесть недель в Гринвич и во время пребывания там заболел гриппом. Он продолжал писать рецензии, но с нарастающим разочарованием из-за того, что так и не смог принять участия в настоящей работе на войну. Первого мая 1940 года Оруэлл вместе с Эйлин переехал в дом № 18 по Дорсет-гарденс поблизости от Риджентс-парка. Десятого мая немцы вошли в Голландию, Бельгию и Люксембург, что вскоре привело к капитуляции Франции и эвакуации из Дюнкерка.

Оба Дневника военного времени изначально были написаны от руки, но, очевидно, позднее (в сентябре 1942 года) были перепечатаны, скорее всего Эйлин. В процессе перепечатки были сделаны сокращения, отмеченные 4–6 точками, как это обычно для Оруэлла. Рукописная версия Первого военного дневника не сохранилась. Задумывалась совместная публикация дневников Оруэлла и Инес Холден (писательница и журналистка, 1906–1974) в качестве свидетельства времени, однако этот проект не осуществился, поскольку Инес вздумала исправлять в дневнике Оруэлла все, с чем была не согласна или что считала неточным. Ее дневник был опубликован в 1943 г. под заголовком «В ту пору было иначе» (It Was Different at the Time). По воспоминаниям Инес Холден, Голланц отказался издавать Военный дневник Оруэлла, опасаясь оскорбить упомянутых в нем людей. Для полного собрания сочинений Оруэлла, тем самым и для этого тома, Инес Холден составила примечания, помогающие уточнить некоторые имена. Заголовок «Дневник военного времени» принадлежит самому Оруэллу.

Оруэлл приступил к этому дневнику за неделю до того, как началась его недолгая карьера театрального обозревателя и кинокритика, и через два дня после начала эвакуации 338226 британских и союзных солдат с пляжей Дюнкерка. Эта операция завершилась 4 июня 1940 года. Четырнадцатого июня немецкие войска вошли в Париж, а 22 июня Франция капитулировала.

Первый день, когда окончательно исчезли газетные афиши... Половина первой страницы ранней «Стар»[349] посвящена известиям о капитуляции Бельгии, другая — сообщениям о том, что бельгийцы продолжают сражаться и король вместе с ними. Видимо, дело в недостатке бумаги. Впрочем, из восьми страниц ранней «Стар» шесть посвящено скачкам.

В предыдущие дни не было настоящих новостей и почти никакой возможности угадать, что же на самом деле происходит. Представлялись следующие версии. 1. Французы действительно собираются контратаковать с юга. 2. Они надеялись контратаковать, но немецкие бомбардировщики помешали сосредоточить армию в одном месте. 3. Силы на севере уверены, что сумеют продержаться, и было сочтено за лучшее не контратаковать, пока немецкая атака не захлебнется. Или же: 4. Позиция на севере в действительности безнадежна и находящиеся там силы могут лишь пробиваться на юг, капитулировать, быть полностью уничтожены или же спастись морем, вероятно с большими потерями. Теперь же реальным представляется лишь четвертый вариант. Французское коммюнике сообщает о стабилизации линии по Сомме и Эне, словно сил, отрезанных на севере, вовсе не существует. Как это ни чудовищно, я надеюсь, что B. E. F.[350] скорее порубят на куски, чем он сдастся.

Люди стали больше говорить о войне — и все равно очень мало. Как и прежде, невозможно услышать какие-то реплики об этом в пабе и т. д. Вчера вечером Э[йлин] и я пошли в бар послушать 9-часовые новости. Официантка не включила бы их, если бы мы об этом не попросили, и, похоже, никто не слушал[351].

Любые существенные новости приходится нынче добывать из намеков и аллюзий. Главной сенсацией вчерашнего вечера стали бодрящая речь (вполне удачная) Даффа-Купера[352], предпосланная девятичасовым новостям, чтобы подсластить пилюлю, и прозвучавшее в речи Черчилля обещание вернуться к этой ситуации где-нибудь в начале следующей недели, а также его слова, что парламенту следует готовиться к «тяжким и мрачным известиям». Это, вероятно, предвещает, что будет предпринята попытка эвакуации, но означают ли «мрачные известия» огромные потери, капитуляцию части B. E. F. или что-то еще, никто не знает. Слушал новости в антракте более или менее высоколобой пьесы в театре «Торч»[353]. Публика слушала намного внимательнее, чем слушали бы в пабе.

Э[йлин] говорит, коллеги в отделе цензуры, где она работает, сваливают все «красные» газеты в одну категорию и относят «Трибьюн»[354] к тому же точно классу, что и «Дейли уоркер»[355]. Недавно, когда был запрещен вывоз «Дейли уоркер» и «Экшн»[356], один из сотрудников спросил ее: «Знаете эту газету, «Дейли уоркер энд экшн»?»

Текущие слухи: что Бивербрук[357] с момента своего назначения поднял в воздух 2000 дополнительных аэропланов, сумев обойти все узкие места. Что воздушные налеты, возможно и на Лондон, начнутся через 2 дня. Что Гитлер планирует вторжение в Англию с помощью тысяч быстроходных катеров, которые могут пройти над минными полями. Что катастрофически недостает винтовок (это из нескольких источников). Что боевой дух немецкой пехоты на линии фронта ничтожно низок. Что в пору норвежской операции военное министерство было настолько плохо информировано, что даже не знало, как коротки норвежские ночи, и воображало, что войска высадятся под покровом темноты, а не при ярком свете дня.

B. E. F. терпит поражение под Дюнкерком. Невозможно угадать, не только многим ли удастся выбраться, но даже сколько там сейчас человек. Прошлым вечером по радио передавали интервью с полковником, вернувшимся из Бельгии, я его, к сожалению, не слышал, но, согласно пересказу Эйлин, в интервью имелись вставки от диктора, желавшего дать слушателям понять, что армию подвели: а) французы (отказавшиеся от контратаки) и б) собственное военное начальство, плохо ее экипировавшее. Нигде в прессе ни слова упрека французам, и радиоречь Даффа-Купера два дня назад в особенности предостерегала насчет этого... Судя по сегодняшним картам, французский контингент в Бельгии жертвует собой, чтобы дать B. E. F. шанс выбраться.

Боркенау[358] говорит, что сейчас Англия определенно находится на первом этапе революции. В ответ на это Коннолли[359] сообщил, что недавно от Северной Франции отплыл корабль с беженцами на борту и несколькими обычными пассажирами. Беженцы по большей части дети, в ужасном состоянии после того, как подверглись обстрелу из пулемета и т. д., и т. д. Среди пассажиров оказалась леди --------[360], которая пыталась прорваться в начало очереди, чтобы попасть на судно, а когда ей велели идти в хвост, с негодованием спросила: «Знаете ли вы, кто я?» Стюард ответил: «Мне плевать, кто ты такая, чертова сука. Займи свое место в очереди». Любопытно, если это правда.

По-прежнему никаких признаков интереса к войне. Однако дополнительные выборы, реакция на призывы в ополчение и т. д. показывают, каковы чувства людей. Они, кажется, напрочь неспособны осознать, что находятся в опасности, хотя есть основания полагать, что в ближайшие дни может быть предпринята попытка вторжения в Англию, и об этом твердят все газеты. Они ничего не сообразят, пока не упадут бомбы. Коннолли говорит, тогда начнется паника, но я так не думаю.

Последний день идет пьеса Дэниса Огдена «Мирная гостиница». Чудовищная дрянь. Интересный момент: хотя пьеса писалась в 1940-м, в ней нет ни прямого, ни косвенного упоминания о войне[361].

Поразительно, как мало мужчин призвано, даже сейчас. Обычно, оглядев всю улицу, не увидишь ни одного мундира...

Колючая проволока устанавливается во многих стратегических пунктах, напр. рядом со статуей Карла I на Трафальгарской площади... От стольких людей слышал о недостаче винтовок, что готов поверить в это.

Накануне вечером ездил на Ватерлоо и Викторию попытаться добыть какие-то известия об [Эрике][362]. Совершенно невозможно, разумеется. Репатриированные получили указания не разговаривать с гражданскими, и в любом случае их как можно скорее вывозят с вокзалов. Собственно, я видел очень немногих британских солдат, т. е. из B. E. F., но в большом количестве бельгийских или французских беженцев, нескольких бельгийских или французских солдат и сколько-то моряков, в том числе военных. Беженцы с виду по большей части среднего класса, типа лавочников-клерков, в хорошей форме, с кое-каким личным имуществом. Одна семья везла попугая в огромной клетке. Одна беженка плакала или почти плакала, но вроде бы лишь потому, что испугалась толпы и вообще незнакомой обстановки. На Виктории собралась изрядная толпа зевак, полиция оттеснила ее, чтобы дать возможность беженцам и прочим выйти на улицу. Беженцев встретили молчанием, но моряков всех разновидностей приветствовали с энтузиазмом. Морской офицер в форме, побывавшей в воде, часть экипировки заимствована у пехотинца, пробежал к автобусу, улыбаясь и притрагиваясь к каске, а женщины с обеих сторон кричали и хлопали его по плечу.

Видел роту морской пехоты, промаршировавшую по перрону к поезду на Чатем. Был поражен их великолепной внешностью и осанкой, внушительным грохотом башмаков и отличной выправкой офицеров, все это перенесло меня в 1914, когда все солдаты казались мне великанами.

Утренние газеты утверждают, что то ли четыре пятых, то ли три четверти B. E. F. уже вывезено. Фотографии, возможно отсортированные или фальшивые, демонстрируют мужчин в хорошей форме, экипировка практически без изъяна.

Невозможно определить, скольких из B. E. F. на самом деле эвакуировали, но появляющиеся в разных газетах заявления позволяют предположить, что около 150000 и что изначально в Бельгию было направлено около 300000. Ни одного указания на то, сколько с ними французских войск. В иных газетах есть намеки на возможный план держаться за Дюнкерк, а не эвакуировать его полностью. Это кажется совершенно немыслимым, если не привязать к этому месту множество самолетов. Но если 150000 действительно были эвакуированы, вероятно, будет возможно перевезти еще немалое число. Вступление Италии в войну предрекается теперь в любой момент после 4 июня, предположительно, одновременно с какими-то условиями мира, которые послужат предлогом...

...Все ожидают, что теперь будет предпринята попытка вторжения в Англию, хотя бы ради отвлечения внимания, пока Германия и Италия будут добивать Францию... В возможность высадки в Ирландию, очевидно, верит множество людей, в том числе де Валера[363]. Эта идея едва ли упоминалась вплоть до нескольких последних дней, хотя с самого начала была очевидна.

Обычные воскресные толпы, движущиеся туда и сюда, детские коляски, велосипедные клубы, люди, выгуливающие собак, группки молодежи, околачивающиеся на углах... Ни в их лицах, ни в том, что можно ненароком услышать, никаких признаков того, что эти люди осознают: в ближайшие недели может начаться вторжение, хотя сегодня все воскресные газеты говорят им об этом. Отклик на повторные призывы эвакуировать из Лондона детей был очень слабым. Очевидно, рассуждают так: «В прошлый раз воздушных налетов не было, не случится и в этот раз». Но эти люди поведут себя достаточно храбро, когда придет время, лишь бы им сказали, что делать.

Приблизительный анализ рекламы в сегодняшнем выпуске «Пипл»[364].

Газета состоит из 12 страниц[365] — 84 колонки. Из них примерно 26½ колонки (более ¼) составляет реклама. Распределяется она следующим образом:

Еда и напитки: 5¾ колонки.

Патентованные лекарства: 9 и треть.

Табак: 1½.

Азартные игры: 2 и треть.

Одежда: 1½.

Разное: 6¾.

Из 9 объявлений о еде и напитках 6 — о ненужной роскоши. Из 29 объявлений о лекарствах 19 либо шарлатанские (лечение лысины и т. д.), более или менее вредоносные (соли Крушен, желчные бобы и т. д.), либо запугивающие («Желудок вашего ребенка нуждается в магнезии»). Лишь в нескольких случаях сомнение можно толковать в пользу подозреваемого лекарства. Из 14 объявлений в рубрике «Разное» 4 — о мыле, 1 — о косметике, 1 — о курорте и 2 — правительственные, включая одно большое о вкладах населения. Лишь 3 объявления во всех рубриках эксплуатируют тему войны.

Из письма леди Оксфорд[366] в «Дейли телеграф» по поводу военной экономики:

«Поскольку множество лондонских домов опустело, приемов мало... в любом случае большинству людей пришлось отпустить поваров и поселиться в гостиницах».

Очевидно, эти люди так никогда и не заметят существование остальных 99% населения.

И я, и Боркенау считали, что Гитлер далее нападет на Францию, а не на Англию, и мы оказались правы. Боркенау считает, Дюнкерк раз и навсегда доказал, что самолеты не могут победить военные корабли, если у тех есть свои самолеты. Приводились цифры: 6 эскадренных миноносцев и примерно 25 судов других типов потеряны при эвакуации почти 330000 человек. Число эвакуированных людей предположительно верно, и, даже если удвоить число потерянных кораблей[367], это не будет большой потерей для такого огромного предприятия, учитывая, что обстоятельства были настолько благоприятны для самолетов, насколько вообще возможно.

Боркенау думает, план Гитлера — разбить Францию и потребовать при заключении мира французский флот. После этого вторжение в Англию морскими силами могло бы стать осуществимо.

Огромная реклама на боку автобуса: «ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ СИЛ И КРЕПОСТИ. ЖЕВАТЕЛЬНАЯ РЕЗИНКА РИНГЛИЗ».

Хотя газетные афиши теперь запрещены[368], довольно часто видишь, как продавцы газет выставляют афишу. По-видимому, извлекают и используют вновь старые: те, что с заголовками вроде «Рейд ВВС на Германию» или «Огромные потери немцев», могут пригодиться практически в любой момент.

В разгар чудовищной битвы, в которой, полагаю, тысячи людей погибают ежедневно, складывается впечатление, будто никаких новостей и нет. Вечерние газеты похожи на утренние, утренние — такие же, как были накануне, а радио повторяет то, что написано в газетах. Что же касается достоверности этих новостей, вероятно, тут больше умолчания, чем прямой лжи. Боркенау считает, что радио помогло сделать войну сравнительно правдивой и что единственной полномасштабной ложью были немецкие утверждения о количестве потопленных английских кораблей. Они и в самом деле были фантастические. Недавно одна из вечерних газет, прежде сообщавшая о немецких заявлениях, напомнила, что за 10 дней немцы, по их словам, потопили 25 линкоров, т. е. на 10 больше, чем у нас всего было.

Недавно Стивен Спендер сказал мне: «Вам не кажется, что в любой момент за последние десять лет вам удавалось точнее предсказывать события, чем, скажем, кабинету министров?» Мне пришлось с этим согласиться. Отчасти дело в том, что меня не ослепляют классовые интересы и т. д., напр. любой, кто не имеет финансового интереса, сразу мог увидеть стратегическую угрозу для Англии, если предоставить Германии и Италии господствовать в Испании, в то время как многие правые, даже профессиональные военные, просто не могли постичь этот совершенно очевидный факт. Но я считаю, что главным образом способность таких людей, как мы, лучше понимать ситуацию, чем так называемые эксперты, заключается не в предсказании конкретных событий, но в умении постичь, в каком мире мы живем. В любом случае я знал уже примерно с 1931-го (Спендер говорит, он знал с 1929-го), что будущее предстоит катастрофическое. Я не мог сказать в точности, какие произойдут войны и революции, но они нисколько не удивляли меня, когда происходили. С 1934-го я знал, что надвигается война между Англией и Германией, а с 1936-го я знал это с полной уверенностью[369]. Я чуял это нутром, и болтовня пацифистов, с одной стороны, и людей из Народного фронта, которые изображали опасения, будто Британия готовится к войне против России, — с другой, никогда меня не обманывала. Равным образом и такие ужасы, как российские чистки, никогда меня не удивляли, потому что я всегда чувствовал, что это — не именно это, но что-то подобное — присуще большевистскому правлению. Я ощущал это в их литературе.

...Кто бы мог подумать семь лет назад, что у Уинстона Черчилля есть будущее в политике? Год назад Криппс[370] был плохим мальчиком Лейбористской партии, она выгнала его и отказалась даже выслушать его оправдания. С другой стороны, с точки зрения консерваторов, он был опасный красный. А теперь он посол в Москве, и пресса Бивербрука первая принялась настаивать на его назначении. Пока еще невозможно сказать, правильный ли это выбор. Если русские склонны перейти на нашу сторону, тогда он, вероятно, годится, но, если они все еще враждебны, было бы лучше послать человека, который не восхищается русским режимом.

Только что услышал, хотя этого нет в газетах, что Италия объявила войну... Союзные войска уходят из Норвегии, это объясняют тем, что их можно использовать в другом месте, а Нарвик после захвата был разрушен и бесполезен теперь для немцев. Но на самом деле Нарвик не понадобится им до зимы, и от него в любом случае было бы мало пользы с тех пор, как Норвегия перестала быть нейтральной, и не думаю, чтобы у союзников хватало в Норвегии войск, чтобы что-то изменить. Настоящая причина, скорее всего, в нежелании разбрасываться военными судами.

Сегодня днем я очень отчетливо припомнил инцидент с таксистом в Париже в 1936-м и собирался что-то о нем записать в этом дневнике. Но теперь я чувствую такую горечь, что не могу писать об этом. Все разваливается. Нутро выворачивает от того, что я продолжаю в такое время писать рецензии и т. д., и даже возмущает, что подобные растраты времени все еще допускаются. Собеседование в военном министерстве в субботу может что-то дать, если я ухитрюсь проскочить врача. Стоит попасть в армию, и я знаю, по аналогии с Испанской войной, что я перестану переживать из-за общественных событий. Пока что я чувствую себя так, как в 1936-м, когда фашисты надвигались на Мадрид, только намного хуже. Но о таксисте я когда-нибудь напишу[371].

Э[йлин] и я прошлым вечером прошлись по Сохо, посмотреть, нанесен ли итальянским магазинам и т. д. такой урон, как сообщалось. Похоже, в газетах это преувеличивалось, но мы действительно видели, полагаю, 3 магазина с разбитыми витринами. Большинство поспешно переименовались в «британские». Дженнари, итальянский бакалейщик, заклеил все вокруг печатными объявлениями со словами: «Это заведение полностью британское». «Спагетти-хауз», специализирующийся на итальянских продуктах, переименовался в «Британский продуктовый магазин». Другой магазин назвался швейцарским, и даже французский ресторан объявил себя британским. Интересно в этом то, что объявления, очевидно, должны были быть напечатаны заранее и хранились наготове... Как ни отвратительны эти нападения на безобидных итальянских торговцев, это любопытное явление, потому что англичане, т. е. такие люди, кто мог бы грабить магазины, обычно не проявляют спонтанного интереса к международной политике. Не думаю, чтобы нечто в таком роде происходило во время Абиссинской войны, а Испанская война попросту не затронула массы народа. До последнего месяца или двух не было никакого народного движения против живущих в Англии немцев. Хладнокровное, подлое коварство Муссолини, объявившего войну в такой момент, должно быть, произвело впечатление и на тех, кто обычно почти не читает газет.

Вчера на групповом собрании L. D. V.[372], проводившемся в конференц-зале на «Лордсе»... Последний раз я был на «Лордсе», кажется, во время матча Итон — Харроу в 1921 году. В ту пору мне бы показалось, что войти в Павильон, не будучи членом M. C. C.[373], — не лучше, чем помочиться на алтарь, да и спустя годы оставалось смутное ощущение, будто это какое-то нарушение закона, за которое могут судить.

Я заметил, что нога, попирающая свастику, и надпись «Наступи на нее» на плакате с призывом записываться в саперский корпус позаимствованы с правительственного плаката времен Испанской войны, т. е. сама идея украдена. Разумеется, она доведена до вульгарности и комизма, но само ее появление показывает, что правительство обнаруживает желание учиться.

Кандидат от коммунистов на дополнительных выборах в Боу[374] набрал около 500 голосов. Новый антирекорд, хотя чернорубашечникам случалось нередко получать и меньше (однажды около 150). Тем более замечательно, что от Боу прежде представительствовал Лансбери[375] и предполагалось, что там множество пацифистов. Впрочем, в целом явка была очень низкой.

Немцы определенно в Париже, на день раньше графика. Гитлер, несомненно, отправится в Версаль. Почему бы не заминировать там все и не взорвать вместе с ним? Испанские войска заняли Танжер, очевидно чтобы позволить итальянцам пользоваться им как базой. Отвоевать Испанское Марокко у Французского Марокко было бы в данный момент, наверное, легко, а проделать то же самое с другими испанскими колониями и поставить Негрина[376] или кого-то вроде него как альтернативное правительство было бы серьезным ударом по Франко. Но даже нынешнее британское правительство и не подумает сделать нечто подобное. Уже почти и не удается вообразить, чтобы союзные правительства когда-нибудь проявили инициативу.

Всякий раз, когда я прохожу по станциям метро, тошнит от рекламы, дурацких пучеглазых лиц и кричащих красок[377], всех этих отчаянных потуг соблазнить людей тратить труд и материалы, потребляя бесполезную роскошь или вредные лекарства. Сколько мусора унесет прочь эта война, только бы нам продержаться лето. Война попросту изнанка цивилизованной жизни, ее девиз — «Отныне, Зло, моим ты благом стань»[378], а среди благ современной жизни столько на самом деле дурных, что можно задаться вопросом, действительно ли в конечном счете война причиняет вред.

Мне только что пришло в голову озаботиться, означает ли падение Парижа конец «Библиотеки Альбатроса», как я подозреваю[379]. Если так, я теряю £30. Кажется невероятным, что в такие времена люди все еще придают какое-то значение долгосрочным контрактам, акциям и облигациям, страховым полисам и т. д. Сейчас разумно было бы назанимать денег со всех сторон и накупить нужных вещей. Недавно Э[йлин] узнавала условия покупки в кредит швейных машинок и выяснила, что предлагается рассрочка до двух с половиной лет.

П. У.[380] сообщил, что Юнити Митфорд[381], помимо того что она попыталась в Германии застрелиться, еще и ждет ребенка. В ответ маленький человечек со сморщенным лицом, чье имя забыл, воскликнул: «Фюрер такого не мог сделать!»

Из сегодняшних утренних газет достаточно ясно, что по крайней мере до президентских выборов США ничего не будут делать, т. е. не объявят войну, что единственное и важно. Потому что если США не будут участвовать непосредственно в войне, то ни в коем случае не добьются достаточного контроля ни над бизнесом, ни над рабочими, чтобы ускорить производство боеприпасов. В прошлой войне так происходило, даже когда США были одной из сторон конфликта.

Пока невозможно даже решить, что делать в случае завоевания Англии немцами. Единственное, чего я не сделаю, — не скроюсь, во всяком случае не дальше Ирландии, если допустить, что это будет возможно. Если флот будет невредим и окажется, что война продолжится из Америки или доминионов, тогда нужно по возможности оставаться в живых, если придется, то и в концентрационном лагере. Если же и США сдадутся завоеванию, то не остается ничего, кроме гибели в бою, но главное — погибнуть сражаясь и получить удовлетворение, убив сначала кого-то другого.

Вчера в разговоре с М.[382], одним из еврейских членов моего подразделения L. D. V., я сказал, что, когда и если нынешний кризис минует, в консервативной партии произойдет мятеж против Черчилля, будут попытки снова урезать зарплаты и т. д. Он ответил, что в таком случае произойдет революция, «или по крайней мере он на это надеется». М. — фабрикант, и я так понимаю, довольно богатый.

Французы капитулировали. Этого можно было ожидать после вчерашней вечерней радиопередачи, и на самом деле следовало ожидать, еще когда они не сумели защитить Париж, единственное место, где могло бы удасться остановить немецкие танки. Стратегически все теперь зависит от французского флота, о котором пока нет известий...

Заметное возбуждение сегодня по поводу французской капитуляции, и слышно, как люди повсюду ее обсуждают. Обычная присказка: «Слава богу, у нас есть флот». Шотландский солдат, с медалями прошлой войны, слегка пьяный, произносит в вагоне метро патриотическую речь, которая остальным пассажирам вроде бы нравится. Такой ажиотажный спрос на вечерние газеты, что я лишь с четвертой попытки сумел купить одну.

Теперь, когда я пишу рецензию, я сажусь за машинку и сразу ее отстукиваю. До недавних пор, даже еще полгода назад, я никогда так не делал и сказал бы, что не могу так. Почти все, что я писал, было написано от руки по меньшей мере дважды, а книги в целом трижды, отдельные места и по пять, и по десять раз. Не в том дело, что я обрел легкость, просто я перестал переживать, лишь бы текст прошел редактора и принес немного денег. Деградация, напрямую связанная с войной.

Немалая толпа у представительства Канады, куда я отправился навести справки, поскольку Г.[383] подумывает отправить ребенка в Канаду. Кроме матерей, не выпускают никого в возрасте от 16 до 60 лет, очевидно опасаясь панического бегства.

Ходил в редакцию [«Нью стейтсмен»][384] посмотреть, какой линии они придерживаются относительно ополчения. C.[385], ставший тут теперь большой шишкой, был в целом против идеи «вооружить народ» и говорил, что опасности перевешивают любые возможные выгоды. Если немецкие силы вторжения застанут граждан вооруженными, это может привести к таким жестокостям, которые вовсе запугают народ и побудят всех желать скорейшей капитуляции. Он сказал, что опасно полагаться на отвагу обычных людей, и привел в пример какой-то бунт в Глазго, когда по городу проехался танк, и все самым трусливым образом разбежались. Однако обстоятельства тут отличаются, поскольку тогда люди были не вооружены и, как обычно при внутренних раздорах, сознавали, что борются с накинутой на шею петлей... C. cказал, что, по его мнению, Черчилль, хотя до известного момента и хорош, не способен сделать необходимое и превратить это в революционную войну и по этой причине он покрывал Чемберлена и Ко и не спешил призвать весь народ на борьбу. Я, разумеется, не думаю, что Черчилль смотрит на это так же, как мы, но и не думаю, чтобы он дрогнул перед любой мерой (напр. уравнение доходов, независимость Индии), которую сочтет необходимой для победы в войне. Разумеется, возможно, что сегодняшнее тайное заседание сумеет сделать достаточно, чтобы навсегда выдавить Чемберлена и Ко. Я спросил C., велика ли, на его взгляд, надежда, что так выйдет, и он ответил: никакой надежды нет.

Но я помню, что в тот день, когда британцы начали эвакуировать Намсус[386], я спрашивал Бевана и Стросса[387], которые только что явились из парламента, велика ли надежда, что эта история лишит Чемберлена портфеля, и они тоже ответили, что никакой надежды нет. Однако через неделю или около того было сформировано новое правительство[388].

Убеждение в прямой измене верховного руководства теперь настолько распространено, что становится опасным... Лично я считаю, что подобного рода прямая измена существует лишь среди профашистских элементов аристократии и, возможно, в армейском командовании. Разумеется, бессознательный саботаж и глупость, которые довели нас до такого положения, напр. идиотские решения по Италии и Испании, — это другое дело. Р. Х.[389] говорит, рядовые солдаты, вернувшиеся из Дюнкерка, с кем он сумел пообщаться, все жалуются на поведение своих офицеров, мол, те уехали на машинах и оставили их в переделке и т. д., и т. д. Такого рода вещи всегда говорят после поражения, и они могут быть, а могут и не быть правдой. Их можно проверить, изучив списки потерь, когда и если они будут опубликованы полностью. Но не так уж плохо, что такого рода вещи произносятся вслух, лишь бы это не привело к внезапной панике, потому что существует безусловная необходимость перевести все это дело на новую классовую основу. В новых армиях представители среднего класса неизбежно будут преимущественно занимать офицерские должности, они занимали их даже, к примеру, в испанских ополчениях, но это вопрос де-блимпинга. То же самое с L. D. V. В крайности мы устроим де-блимпинг, если хватит времени, но время — главный вопрос[390].

Вчера мне подумалось: откуда в Англии, у которой одна из самых маленьких в мире армий, столько полковников в отставке?

Я заметил, что все левые интеллектуалы, с кем я общаюсь, уверены, что Гитлер, если доберется сюда, постарается пристрелить людей вроде нас и у него будут очень обширные списки нежелательных. C.[391] говорит, готовится решение уничтожить наши досье (несомненно, они имеются на каждого из нас) в Скотланд-Ярде[392]. Вот уж не рассчитывал бы. Полицейские именно те люди, которые перейдут на сторону Гитлера, как только убедятся, что он взял верх. Что ж, если только мы сумеем продержаться несколько месяцев, через год мы увидим красное ополчение, размещенное в «Ритце»[393], и я бы не слишком удивился, если бы во главе его оказался Черчилль или Ллойд Джордж.

Все время думаю о моем острове на Гебридах[394], которым, полагаю, я никогда не буду владеть, да и увидеть не увижу. Комптон Маккензи говорит, даже сейчас большинство островов необитаемы (их 500, и в обычное время населены только 10 процентов), и на большинстве есть вода и немного годной для обработки земли, и там могут жить козы. По словам Р. Х., женщина, которая арендовала остров на Гебридах, чтобы спастись от воздушных налетов, стала первой жертвой бомбардировки в эту войну, когда наши ВВС по ошибке сбросили там бомбу. Славно, если это правда.

Первый воздушный налет на Великобританию с серьезными последствиями позавчера. Четырнадцать погибших, сообщается о семи сбитых немецких самолетах. В газетах публикуются снимки трех разбитых немецких самолетов, так что, возможно, это сообщение правдиво.

Реальных новостей нет. Во вчерашней газете я вижу, что Кьяп[395] был избран президентом парижского муниципального совета, очевидно под давлением немцев. На том конец утверждениям, будто Гитлер — друг рабочего класса, враг плутократии и т. д.

Вчера первая тренировка нашего взвода L. D. V. Они просто замечательные, из всех (около 60 человек) лишь 3 или 4 не ветераны. Некоторые офицеры, кто присутствовал там и пришел, думается, посмеяться, остались под большим впечатлением.

Пока нет реальных новостей об условиях Германии для Франции. Говорят, они «так сложны», что понадобится долгое обсуждение. Полагаю, можно угадать, что на самом деле происходит: немцы, с одной стороны, и Петен[396] с компанией — с другой, стараются выработать формулу, которая побудит французских командующих в колониях и флот капитулировать. Гитлер на самом деле не имеет над ними никакой власти кроме как через посредство французского правительства... Думаю, мы все несколько поспешили с предположением, что теперь Гитлер вторгнется в Англию, на самом деле всеобщая уверенность в этом была столь велика, что почти могла бы навести на мысль: как раз этого он и не сделает.

...На его месте я бы прошел через Испанию, захватил Гибралтар и затем очистил Северную Африку и Египет. Если бы британцы располагали мобильными силами, скажем, в ¼ миллиона человек, правильным решением было бы перебросить их во Французское Марокко, затем внезапно захватить Испанское Марокко и поднять республиканский флаг. Остальные испанские колонии удалось бы занять без больших усилий. Увы, никакой надежды на подобный ход событий.

Коммунисты, по-видимому, вновь возвращаются на антинацистские позиции. Сегодня утром я подобрал листовку, обличающую «предательство» Франции Петеном и Ко, а ведь еще неделю-другую назад эти люди почти открыто выступали за немцев.

Немецкие условия перемирия таковы, как и ожидалось... Если что любопытно во всем этом, так это масштабы крушения традиционных представлений о верности и чести. Петен, ирония судьбы, был автором (под Верденом) фразы «Ils ne passeront pas»[397], до сих пор остававшейся антифашистским девизом. Двадцать лет назад любой француз, который взялся бы подписать подобное перемирие, должен был быть либо крайним левым, либо крайним пацифистом, да и то терзался бы сомнениями. Теперь же люди, фактически меняющие сторону в разгар войны, — профессиональные патриоты. Петену, Лавалю[398], Фландену[399] и Ко вся эта война виделась, наверное, как безумная междоусобица в тот самый момент, когда подлинный враг готовится нанести удар... Поэтому почти не вызывает сомнения, что влиятельные круги Англии готовят такую же сделку, и, хотя, напр., --- это ----, нет уверенности, что они не преуспеют даже и без вторжения в Англию. Единственное благо во всей этой истории — то, что Гитлер больше не может притворяться другом бедняка. В отношения с ним охотно вступают банкиры, генералы, епископы, короли, крупные промышленники и т. д., и т. д. ...Гитлер возглавляет масштабную контратаку капиталистического класса, который формируется в обширную корпорацию, отчасти при этом теряя свои привилегии, но по-прежнему удерживая власть над рабочим классом. Когда приходится отражать такую атаку, любой из капиталистического класса вынужден быть предателем или полупредателем и будет глотать самые ужасные унижения, но не вступит в настоящий бой.

...Куда ни глянь, в более широких стратегических аспектах или в самых малых подробностях местной обороны видишь, что настоящая борьба означает революцию. Черчилль явно не видит этого или не желает принять, значит, ему придется уйти. Но поспеет ли его уход вовремя, чтобы спасти Англию от завоевания, зависит от того, как быстро народ в целом сумеет осознать сущностные факты. Чего я боюсь, так это того, что люди не стронутся с места, пока не станет слишком поздно.

Стратегически все зависит от того, сумеем ли продержаться до зимы... К тому времени, с огромными оккупационными армиями повсюду, когда провиант почти наверняка начнет иссякать, а заставить завоеванные народы работать окажется не так-то просто, Гитлер попадет в затруднительное положение. Интересно будет посмотреть, реабилитирует ли он репрессированную Коммунистическую партию Франции и попытается ли использовать ее против рабочего класса Северной Франции, как использовал Петена против класса Блимпов.

Если попытка вторжения произойдет и провалится, то все прекрасно и мы получим выраженно левое правительство и сознательное движение против правящего класса. Но я думаю, люди заблуждаются, воображая, будто Россия стала бы к нам более дружественной, если бы у нас было революционное правительство. После Испании я не могу избавиться от чувства, что Россия, т. е. Сталин, непременно будет врагом любой стране, где происходит подлинная революция. Эти страны двигались бы в противоположных направлениях. Революция начинается с широкого распространения идей свободы, равенства и т. д. Затем наступает рост олигархии, которая столь же заинтересована в сохранении своих привилегий, как любой другой правящий класс. Такая олигархия непременно будет враждебна революциям в других странах, где неизбежно пробуждаются вновь идеи свободы и равенства. Сегодня утром «Ньюс кроникл» сообщила, что в Красной армии было возвращено приветствие старших по званию. Революционная армия начала бы с отмены приветствий, и эта маленькая деталь — симптом ситуации в целом. Даже если приветствия и тому подобное могут быть действительно необходимы.

Приказ L. D. V. передать все револьверы полиции, поскольку они понадобятся армии. Цепляться за бесполезное оружие вроде револьверов, когда у немцев есть автоматы, типично для британской армии, но я уверен: настоящая цель приказа — не допустить, чтобы оружие попало «не в те» руки.

Э[йлин] и Г.[400] настаивают, что я должен отправиться в Канаду, если дойдет до самого худшего, чтобы остаться в живых и продолжать пропаганду. Я поеду, если у меня будет какая-то функция, напр. если бы правительство перевели в Канаду и у меня была какая-то работа, но не как беженец, не как экспатриированный журналист, пишущий с безопасного расстояния. Уже и без того слишком много таких «антифашистов» в изгнании. Лучше умереть, если придется, и может быть, даже такая смерть для пропаганды полезнее, чем бегство за границу и жизнь там нежеланным гостем за счет чужой благотворительности. Не то чтобы я хотел умереть, мне очень даже есть ради чего жить, несмотря на плохое здоровье и отсутствие детей.

Очередная правительственная листовка сегодня — о жертвах воздушных налетов. По тону и языку листовки становятся намного лучше, и радиопередачи также улучшились, особенно у Даффа-Купера, которые действительно просто идеальны для любого, кто получает от £5 в неделю. Но все еще нет подлинно доступной народу речи, ничего, что тронуло бы беднейший рабочий класс или хотя бы показалось безусловно понятным. Большинство образованных людей попросту не сознают, сколь слабое впечатление производят на обычного человека абстрактные слова. Когда Акланд рассылал свой дурацкий «Манифест простого человека» (написанный им самим и подписанный на пунктирных линиях теми «простыми людьми», кого он отобрал), он рассказывал мне, что первую версию отдал социологам, те проверили ее на трудящихся и обнаружили, что возникают самые фантастические недоразумения... Первым признаком того, что в Англии действительно что-то происходит, будет исчезновение этого жуткого снобского голоса из радио. Наблюдая в барах, я заметил, что рабочие обращают внимание на радиопередачи лишь тогда, когда в них проникает сколько-то демотической речи. Э[йлин], однако, утверждает, и, я думаю, в этом тоже есть правда, что необразованных людей часто трогает речь на официальном языке, которую они в целом не понимают, но чувствуют, что она выразительна. Напр., миссис А.[401] вдохновляется речами Черчилля, хотя и не вникает в каждое слово.

Прошлой ночью около часа воздушная тревога. Для Лондона тревога оказалась ложной, но, очевидно, где-то в самом деле произошел налет. Мы поднялись и оделись, но в убежище не пошли. Так все поступают, т. е. поднимаются, а затем просто стоят, болтают, что выглядит очень глупо. Но кажется естественным проснуться, когда слышишь сирену, а потом стыдно идти в убежище, если нет выстрелов или других причин для беспокойства.

В одной из вчерашних газет я прочел, что в Америке раздаются противогазы, но людям приходится за них платить. Противогазы, скорее всего, бесполезны для гражданского населения Англии и уж тем более Америки. Раздача противогазов всего лишь символ национальной солидарности, первый шаг к тому, чтобы все надели мундиры. Как только началась война, наличие или отсутствие противогаза приобрело социальные и политические смыслы.

Первые дни на людей вроде меня, которые отказывались таскать с собой противогаз, пялились и заведомо считали их левыми. Затем привычка сошла на нет, и теперь уже считалось, что человек с противогазом принадлежит к сверхосторожной разновидности, эдакий налогоплательщик из пригорода. С дурными вестями привычка вернулась, и, по моим оценкам, 20 процентов сейчас носит их. Но все же на тебя будут слегка пялиться, если увидят противогаз без мундира. Пока не начнутся серьезные налеты и пока считается, что немцы на самом деле не используют газ, процент носящих при себе противогазы будет, вероятно, достаточно хорошим показателем того, какое впечатление производят на массы военные новости.

Днем сходил на призывной пункт, записаться в батальоны внутренней службы (Home Service Battalions). Надо снова явиться в пятницу на медицинский осмотр, но, поскольку это для мужчин от 30 до 50, полагаю, требования достаточно низкие. Человек, записывавший мое имя и т. д., был обычный имбецил, старый солдат с медалями за прошлую войну, едва способный писать. Выводя заглавные буквы, он не раз перевернул их вверх ногами.

Похоже, накануне ночью, во время воздушной тревоги, многих людей разбудил сигнал отбоя, они приняли его за предупреждающий сигнал, отправились в убежище и оставались там до утра, дожидаясь отбоя. И это после десяти месяцев войны и бог знает скольких разъяснений сигналов о воздушном налете.

Тот факт, что на этот раз правительству не пришлось проводить призывную кампанию, оказал удушающее воздействие на пропаганду... Поражает отсутствие каких-либо пропагандистских плакатов общего характера, посвященных борьбе с фашизмом и т. д. Хоть бы кто показал M. O. I.[402] плакаты, использовавшиеся в Испанской войне, пусть даже франкистские. Но как могут эти люди поднять народ против фашизма, когда сами они субъективно профашисты и поддерживали Муссолини почти до того момента, как Италия вступила в войну? Батлер[403], отвечая на вопросы об оккупации испанцами Танжера, сказал: правительство Великобритании «поверило на слово» испанскому правительству, что испанцы делают это лишь с целью сохранить нейтральность Танжера, — и это после демонстраций фалангистов в Мадриде в честь «завоевания» Танжера... Сегодня утром газеты опубликовали «опровержение»: мол, Хор в Мадриде не задает вопрос о перемирии. Иными словами, он это и делает. Единственный вопрос: сумеем ли мы избавиться от этих людей в ближайшие недели, пока не станет слишком поздно? Бессознательное предательство британского правящего класса, по сути, в классовой войне слишком очевидно, чтобы о нем упоминать. Трудный вопрос — много ли происходит умышленных измен... Л. М.[404], который знает или по крайней мере видал всех этих людей, говорит, что, за некоторыми личными исключениями вроде Черчилля, вся британская аристократия до крайности коррумпирована и лишена самого обычного патриотизма: на самом деле ее не заботит ничто, кроме сохранения собственного уровня жизни. Он говорит, что они также имеют острое классовое чутье и ясно понимают общность своих интересов с интересами богатых людей повсюду. Мысль, что Муссолини может пасть, всегда была для них кошмаром, говорит он. До сих пор предсказания Л. М. о войне, сделанные в день, когда она началась, были очень точны. Он говорил, что всю зиму ничего не будет происходить, с Италией будут обращаться весьма уважительно, но потом она вдруг обратится против нас, а целью немцев будет навязать Англии марионеточное правительство, посредством которого Гитлер сможет управлять Британией, причем массы не разберутся, что случилось... Единственный пункт, по которому Л. М. оказался не прав, — он, как и я, считал, что Россия продолжит сотрудничество с Германией, а теперь похоже, что этого не произойдет. Но русские, вероятно, не ожидали, что Франция падет столь внезапно. Петен и Ко готовят — если сумеют — для России такого же рода засаду, которую Россия раньше готовила для Англии. Интересно, что в момент русско-немецкого пакта почти все считали, что этот пакт целиком в пользу России, что Сталин каким-то образом «остановил» Гитлера, хотя достаточно лишь посмотреть на карту, чтобы увидеть: это не так. В Западной Европе коммунизм и левый экстремизм в целом сейчас почти весь стал формой мастурбации. Люди, которые на самом деле не имеют власти над событиями, утешаются, притворяясь, будто каким-то образом их контролируют. С точки зрения коммунистов, можно ни на что не обращать внимания, пока им удается себя убедить, что Россия берет верх. Теперь кажется сомнительным, чтобы русские извлекли из пакта что-то сверх передышки, хотя это удалось им намного лучше, чем нам в Мюнхене. Возможно, Англия и СССР в конце концов будут вынуждены заключить союз: интересный пример того, как реальные интересы берут верх над самой искренней идеологической ненавистью.

«Нью лидер»[405] теперь рассуждает о «предательстве» Петена и Ко и о «борьбе трудящихся» против Гитлера. Вероятно, они бы поддержали и сопротивление «трудящихся», если бы Гитлер вторгся в Англию. А чем трудящиеся будут сражаться? Оружием. Тем не менее НРП одновременно призывает к саботажу на военных заводах. Эти люди почти целиком живут в мастурбационной фантазии, обусловленной тем, что никакие их слова и действия не влияют на события, даже на отливку одного-единственного снаряда.

Ужасно угнетен тем, как все обернулось. Пошел утром на медицинскую комиссию и получил отказ, моя категория C., из нее в настоящий момент никого не берут ни в какие войска... Поражает отсутствие воображения у системы, которая не может найти никакого применения человеку, пусть и не соответствующему среднему уровню здоровья, но по крайней мере не инвалиду. Армия нуждается в огромном количестве канцелярской работы, которую в основном исполняют люди совершенно здоровые и при этом полуграмотные.

...Можно было бы извинить правительство за то, что оно не обращается к интеллигенции, которая в целом политически ненадежна, если бы предпринималась хоть какая-то попытка мобилизовать человеческие ресурсы и переключить их с производства роскоши на продуктивный труд. Этого попросту не делается, далеко за примерами ходить не надо.

Русские сегодня вошли в Бессарабию. Не вызвало практически никакого интереса, немногие высказывания, какие я смог подслушать, были скорее одобрительными или по крайней мере не враждебными. Ср. сильный всеобщий гнев из-за вторжения в Финляндию. Едва ли причина в представлении, что одно дело — Румыния и совсем другое — Финляндия. Вероятно, это из-за нашего собственного отчаянного положения и мнения, что продвижение войск может смутить Гитлера, — так, я думаю, и есть, хотя оно очевидно им же и санкционировано.

Британское правительство признало де Голля[406], но, по-видимому, в довольно уклончивой манере, т. е. не заявляя, что откажет в признании правительству Петена.

Одно очень обнадеживает: пресса на нашей стороне и сохраняет независимость... Но за этим стоит проблема, поскольку «свобода» прессы на самом деле означает ее зависимость от крупных компаний и во многом (через рекламу) от индустрии роскоши. Газеты, которые воспротивились бы прямому предательству, не могут занять решительную позицию и требовать сокращения роскоши, когда сами живут за счет рекламы шоколада и шелковых чулок.

Сегодня днем в Риджентс-парке парад[407] L. D. V. всей «зоны», т. е. 12 рот теоретически по 60 человек в каждой (на самом деле сейчас несколько меньше). Главным образом старые солдаты и, со скидкой на жуткое впечатление, которое неизменно производят люди, марширующие в штатском, вовсе не плохая компания. Вероятно, процентов 25 составляет рабочий класс. Если такой процент набирается в окрестностях Риджентс-парка, в других местах должно быть намного больше. Чего я пока не знаю, это существует ли тенденция не набирать добровольцев в наиболее бедных районах, где все командование оказалось бы в руках рабочего класса. В настоящий момент вся организация в аномальном и растерянном состоянии, что открывает много разных возможностей. Люди уже спонтанно формируют местные отряды обороны, и, вероятно, самоучки уже производят ручные гранаты. Высший класс, несомненно, основательно напуган такими тенденциями... Генерал, инспектировавший парад, оказался обычным престарелым идиотом, прямо-таки развалиной, и произнес одну из самых невдохновляющих речей, какие мне доводилось слышать. Но люди готовы вдохновиться очень легко. Громкие радостные крики при известии, что наконец-то поступили винтовки.

Вчера известие о смерти Бальбо[408] появилось на постерах, когда C.[409], М.[410] и я шли по улице. C. и я очень довольны. C. рассказал, как Бальбо с друзьями подняли вождя Сенусси на аэроплане и выбросили его в воздухе, и даже М. (близкие к чистому пацифизму) не были этим недовольны, я думаю. Э[йлин] тоже счастлива. Позже вечером (я провел ночь в Крумс-хилле[411]) мы нашли мышь, которая соскользнула в раковину и не могла выбраться по бортику. Мы потратили кучу сил, составляя что-то вроде лестницы из коробок мыла и т. д., по которой она могла бы выбраться, но за это время она так напугалась, что забежала под свинцовую окантовку раковины и не шевелилась, даже когда мы оставили ее в покое примерно на полчаса. В конце концов Э[йлин] осторожно взяла ее двумя пальцами и выпустила. Такого рода вещи мало что значат... но, когда я вспоминаю, как меня расстроила катастрофа «Фетиды»[412], вплоть до потери аппетита, я думаю о ужасном последствии войны: теперь бываешь вполне доволен, услышав, что вражеская субмарина пошла на дно.

Газеты теперь сокращены до 6 страниц, т. е. до 3 разворотов[413]. Шрифт уменьшился в размере. Приблизительный анализ сегодняшней «Ньюс кроникл»: 6 страниц = 48 колонок. Из них (за исключением небольших объявлений и выносов на первую полосу) 15 колонок, или около 1 трети, составляет реклама. Около 1½ колонок из этого занимают объявления о вакансиях и т. д., но большая часть рекламы более или менее бесполезные потребительские товары. Финансовые колонки тоже пестрят объявлениями, некоторые — об отчетах советов директоров — вероятно, оплачены самими компаниями. Сегодняшний «Экспресс» состоит из 6 страниц = 42 колонок, из которых 12 заняты рекламой.

Слухи во всех сегодняшних газетах, что Бальбо на самом деле подставила своя же сторона, как и в случае с генералом фон Фричем[414]. По нынешним временам, стоит какой-нибудь известной личности погибнуть в бою, и такое предположение возникает с неизбежностью. Примерами в Испанской войне послужили Дуррути и генерал Мола[415]. Слух о Бальбо основан на заявлении ВВС, что им ничего не известно о воздушном бое, в котором предположительно погиб Бальбо. Если это ложь, как вполне может оказаться, то это одно из первых по-настоящему удачных выступлений британской пропаганды.

Повсюду среди мыслящих людей чувство, близкое к отчаянию, из-за неготовности правительства действовать и засилья мертвых умов и профашистов на командных должностях. Растущее понимание, что выправить ситуацию может лишь неуспешное вторжение, и вместе с этим растущий страх, что Гитлер в конце концов не предпримет вторжение, а вместо этого займется Африкой и Ближним Востоком.

Почти полное отсутствие потерь среди британцев в столкновении с французскими военными судами у Орана[416] ясно свидетельствует о том, что французские моряки отказались стрелять из пушек или, во всяком случае, делали это без большого энтузиазма... Несмотря на шум в газетах насчет того, что «французский флот выведен из строя» и т. д., и т. д., из приведенного списка кораблей явствует, что примерно о половине французского флота и, без сомнения, более чем о половине подлодок ничего не известно. Но сколько из них попало в руки немцев и итальянцев, а сколько все еще находится в океане, об этом в газетах ничего... Жуткий выплеск ярости на немецком радио (если точно передано, даже с призывами к английскому народу повесить Черчилля на Трафальгарской площади) показывает, сколь своевременным был этот шаг.

Вывели из строя французский линкор «Ришелье», который находился в порту Дакара[417]. Но никаких мер по захвату какого-либо из западноафриканских французских портов, которые, без сомнения, не имеют сильных гарнизонов... По словам Вернона Бартлетта[418], немцы собираются предложить мир на тех условиях, что я предугадывал ранее, т. е. Англию не пускают в Европу, зато она сохраняет империю, а правительство Черчилля уходит и будет заменено приемлемым для Гитлера. Предполагается, что в Англии существует фракция, которой не терпится на это согласиться, и, без сомнения, будет сформирован теневой кабинет. Кажется почти невероятным, чтобы кто-то мог вообразить, что массы людей потерпели бы такое соглашение, если бы их не загнали в безвыходное положение...

Герцог Виндзор[419] отплыл на Багамы в качестве губернатора, фактически приговорен к ссылке... Опубликованная Голланцем книга «Виновные люди» (Guilty Men), обычный «приговор» мюнхенской шайке, продается как горячие пирожки. По сообщению «Тайм», американские коммунисты действуют рука об руку с местными нацистами, препятствуя доставке американского оружия в Англию. Трудно разобраться, какой свободой действия на местах обладают различные коммунисты. До очень недавнего времени казалось, что они ее вовсе не имеют. Но недавно они стали иногда проводить несовпадающую политику в разных странах. Возможно, им разрешено отступать от «линии», когда буквальное следование ей означает уничтожение.

Никаких новостей уже несколько дней, за исключением полукапитуляции британского правительства перед Японией, т. е. соглашения прекратить военные поставки по Бирманской дороге на определенный период. Это, однако, не настолько безусловно, чтобы следующее правительство не могло отозвать соглашение. Ф.[420] видит в этом последнюю попытку британского правительства (т. е. последнюю попытку тех, кто имеет интересы в Гонконге и т. д.) умиротворить Японию, после чего они вынуждены будут со всей определенностью поддержать Китай. Возможно, и так. Но что за способ действовать — всякий раз не отваживаться на достойный поступок, пока тебя к нему не вынудят, а весь мир уже и верить перестал, что у нас могут быть честные мотивы.

В.[421] говорит, что лондонская левая интеллигенция сейчас сделалась совершенно пораженческой, считает ситуацию безнадежной и разве что не мечтает о капитуляции. Как легко было предвидеть, при всех воплях Народного фронта, что они рухнут, едва начнется настоящее шоу.

За прошедшие дни не было реальных новостей. Главное событие сейчас — Всеамериканская конференция, только что начавшаяся, и поглощение балтийских государств Россией, что, очевидно, направлено против Германии. Жена и дочери Криппса отправляются в Москву, так что он явно рассчитывает на долгое пребывание там. Испания, по слухам, импортирует в больших количествах нефть, безусловно в интересах немцев, а мы этому не препятствуем. Большой шум нынче утром в «Ньюс кроникл» насчет того, что Франко не желает вмешиваться в войну, пытается противодействовать немецкому влиянию и т. д., и т. д. ...Будет точно как я сказал. Франко будет разыгрывать свою пробританскую карту, это будет использоваться как предлог для мягкого обращения с Испанией, чтобы разрешить импорт в любом количестве, а в итоге Франко перейдет на сторону немцев.

Никаких новостей на самом деле... Некоторые люди, отправившие детей в Канаду, уже об этом жалеют[422]. Потери, т. е. смертельные, от авианалетов за последний месяц официально составляют около 340. Если правда, то это существенно меньше, чем погибло на дорогах за тот же период... L. D. V., теперь, по подсчетам, составляющие 1300000 человек, прекращают набор и будут переименованы в Home Guard. Ходят слухи, что командный состав заменят армейскими сержантами. Это, по-видимому, означает, либо что власти начали воспринимать ополчение всерьез — как боеспособную силу, либо что они его боятся.

Теперь ходят слухи, что Ллойд Джордж[423] — наш потенциальный Петен... Итальянская печать пишет о том же и утверждает, что молчание Л. Дж. доказывает истинность этого мнения. Разумеется, достаточно легко вообразить, как Л. Дж. возьмется за эту роль просто из злобы и ревности, потому что не получил портфеля, но намного труднее вообразить, как он будет сотрудничать с кликой тори, которые на самом деле одобрили бы подобный курс.

Постоянно, идя по улице, я ловлю себя на том, что присматриваюсь к окнам, выбирая подходящее место для пулеметного гнезда. Д.[424] говорит, что с ним происходит то же самое[425].

Сегодня вечером я видел цаплю, пролетевшую над Бейкер-стрит. Но это не столь невероятно, как то, что я видел недели две назад, а именно пустельгу, убившую воробья посреди стадиона «Лордc». Полагаю, вполне возможно, что война, т. е. сокращение транспорта, привела к оживлению активности птиц в центре Лондона.

Этот маленький человечек, чье имя я вечно забываю, он знавал Джойса[426], из отколовшейся части фашистской партии, про которого думают, что он и есть Лорд Хо-Хо. Он говорит, что Джойс страстно ненавидел Мосли[427] и выражался о нем совершенно непечатным языком. При том что Мосли — главный сторонник Гитлера в Англии, занятно, что он предпочел Джойса, а не кого-то из людей Мосли. Это подтверждает слова Боркенау, что Гитлеру не нужна слишком сильная фашистская партия в Англии[428]. Очевидно, задача всегда в том, чтобы раскалывать, и даже раскалывать осколки. Немецкая пресса нападает на правительство Петена по не совсем понятным причинам, и то же делает французская пресса под немецким контролем. Дорио[429], разумеется, среди застрельщиков. Для меня было шоком прочесть в «Санди таймс», что немцы в Париже используют Бержери[430]. Но я отношусь к этому настороженно, зная, как и правые, и официальные левые имеют обыкновение клеветать на маленькие диссидентские левые партии.

Началась атака итальянцев на Египет или, точнее, на Британское Сомали. Реальных новостей пока нет, но газеты намекают, что Сомалиленд невозможно удержать с теми силами, которые мы там имеем. Важный пункт — Перим, утрата которого практически закроет Красное море.

Г. Дж. Уэллс[431] хорошо знает Черчилля и говорит, что он хороший человек, не корыстный и даже не карьерист. Он всегда жил, «как русский комиссар», «реквизирует» свои автомобили и т. д., но нисколько не беспокоится о деньгах. Но [Уэллс] говорит, что Черчилль обладает определенным талантом закрывать глаза на факты и имеет слабость — ни в коем случае не желает подводить личных друзей, чем и объясняется отказ увольнять некоторых людей. [Уэллс] уже поднял большой шум по поводу преследования беженцев. Он считает, что источником всего саботажа является военное министерство. Он уверен, что интернирование беженцев-антифашистов совершенно сознательный акт саботажа, проистекающий из знания, что некоторые из этих людей связаны с подпольными движениями в Европе и могут в какой-то момент суметь организовать «большевистскую» революцию, что с точки зрения правящего класса намного хуже поражения. Он говорит, что лорд Суинтон[432] замешан в этом более других. Я спросил, считает ли он, что лорд [Суинтон] действует сознательно, ведь это всегда особенно трудно понять. Он ответил, что, по его мнению, лорд [Суинтон] прекрасно знает, что делает.

Сегодня был на лекции с диапозитивами офицера, который участвовал в Дюнкеркской кампании. Очень плохая лекция. Он сказал, что бельгийцы хорошо сражались и неправда, будто они сдались без предупреждения (на самом деле они предупредили за три дня), но о французах отзывался дурно. У него была одна фотография полка зуавов, несущихся прочь после разграбления домов, а один из них валяется мертвецки пьяный на тротуаре (1940–1942 годы).

Ситуация с деньгами становится совершенно невыносимой... Написал длинное письмо в налоговую инспекцию[433], разъясняя, что война практически положила конец моим доходам и в то же время правительство отказывается предоставить мне какую-либо работу. Обстоятельство действительно важное для положения писателя — невозможность писать книги, пока продолжается этот кошмар, — не имеет никакого значения для бюрократии... По отношению к правительству я не чувствую никаких обязательств и уклонился бы от уплаты налогов, если бы мог. Но охотно отдал бы жизнь за Англию, если бы счел это необходимым. Налоги ни у кого не вызывают патриотизма.

За последние дни реальных новостей нет. Только воздушные бои, в которых, если сообщения правдивы, британцы всегда побеждают с большим счетом. Хотел бы я иметь возможность поговорить с каким-нибудь офицером ВВС и составить представление, насколько эти отчеты соответствуют истине[434].

Очевидно, в Сомалиленде дела идут плохо, там разворачивается фланговая операция против Египта. Гигантские воздушные бои над Каналом с ошеломительными — если сообщения хоть сколько-нибудь соответствуют действительности — потерями немцев. Напр., вчера сообщалось примерно о 145 сбитых... Жителям Центрального Лондона не помешал бы один настоящий налет, чтобы научить их, как себя вести. В настоящее время все ведут себя до крайности глупо, всё, кроме транспорта, останавливается, но не принимается никаких мер предосторожности. Первые 15 минут полный переполох, свистят свистки, детей зовут в дом, потом люди начинают собираться на улицах и выжидательно смотрят в небо. В дневное время люди, очевидно, стесняются идти в убежище, пока не услышат бомбы.

Во вторник и среду провел два замечательных дня в Уоллингтоне. Никаких газет и ни одного упоминания о войне. Жали овес, и мы оба дня выводили Маркса погонять кроликов, причем Маркс проявил неожиданное проворство. Все это вернуло меня прямиком в детство, это, возможно, последний кусочек такого рода жизни, который мне достался.

Одно из свойств воздушных налетов — чрезвычайное легковерие, с каким почти все воспринимают слухи об ущербе, нанесенном в отдаленных местах. Джордж М.[435] недавно явился из Ньюкасла, о котором здесь все говорили, что он серьезно разрушен, и сказал, что ущерб вовсе не так уж значителен. С другой стороны, он ожидал увидеть Лондон разбитым вдребезги и по прибытии первым делом спросил, «тяжко ли нам тут пришлось». Легко понять, как люди далеко, в Америке, готовы поверить, что Лондон горит, Англия голодает и т. д., и т. д. В то же время из-за этого возникает предубеждение, что наши собственные налеты на Западную Германию совсем не так разрушительны, как сообщается.

Газеты стараются по возможности затушевать отступление из Сомалиленда, которое на самом деле серьезное поражение, первая утрата британской территории за столетия... Жаль, что газеты (по крайней мере, «Ньюс кроникл», единственная, которую я видел сегодня) преисполнены рвения подавать это как хорошие новости. Это могло бы положить начало новым волнениям, в результате которых еще нескольких парней выперли бы из правительства. Жалобы в среде ополчения теперь, когда воздушные налеты стали чаще, на то, что у патрульных нет касок. Объяснения от генерала Макнамары, который сообщил нам, что и в регулярной армии все еще не хватает 300000 касок, — и это почти через год после начала войны.

Издания Бивербрука, по сравнению с заголовками, какие я видел в других газетах, по-видимому, не дают хода предположениям, что убийство Троцкого[436] осуществлено ГПУ. На самом деле сегодняшняя «Ивнинг стандард» среди нескольких материалов о Троцком даже не упоминает это предположение. Без сомнения, они все еще поглядывают в сторону России и хотят задобрить русских любой ценой, вопреки карикатурам Лоу[437], но за этим может скрываться и намного более тонкий маневр. Люди, отвечающие за нынешнюю пророссийскую политику «Стандард», несомненно, достаточно проницательны и знают, что «линия» Народного фронта вовсе не то, что обеспечит альянс с русскими. Но они также знают, что массы более или менее левой ориентации в Англии все еще заведомо считают, что полномасштабная антифашистская политика должна привлечь Россию на нашу сторону. Тем самым, превознося Россию, общественное мнение еще более сдвигают влево. Забавно, что я постоянно приписываю такие хитроумные мотивы другим людям, при том что сам напрочь лишен коварства и с трудом прибегаю к обходным маневрам, даже когда сознаю их необходимость.

Сегодня на Портмен-сквер видел четырехколесный кэб, во вполне хорошем состоянии, с крепкой лошадкой и кэбменом — типом точно из эпохи до 1914-го.

Сегодня ночью, около 3, воздушная тревога. Встал, посмотрел на часы, почувствовал, что ни на что не способен, и сразу снова уснул. Говорят, что систему оповещений пересмотрят, и им придется это сделать, если они не хотят, чтобы каждый раз тревога обходилась в тысячи фунтов из-за потраченного времени, недостатка сна и т. д. Тот факт, что сейчас воздушная тревога звучит повсюду на обширной территории, когда немецкие самолеты действуют лишь в одной ее части, приводит не только к тому, что люди без необходимости пробуждаются от сна или отрываются от работы, но к тому, что у многих складывается впечатление, будто воздушная тревога всегда будет ложной, а это явно опасно.

Получил свою форму ополчения после 2½ месяца.

Прошлым вечером на лекции генерала --------[438], который командует примерно четвертью миллиона человек. Он сказал, что в армии уже 41 год. Прошел кампанию во Фландрии и несомненно limogé[439] за некомпетентность.

Рассуждая об ополчении как о статичной оборонной силе, он с подчеркнутым презрением заявил, что не видит пользы в наших тренировках — укрываться, «ползать на животе» и т. д., и т. д., по-видимому целя в тренировочную школу Остерли-парк[440]. Наше дело, сказал он, умереть на своем посту. Также превозносил отработку штыковой атаки и намекал, что в скором времени будут введены обычные армейские чины, приветствия и т. д. ...Эти ничтожные старые блимпы, столь очевидно тупые и дряхлые, утратившие все, кроме физической отваги, сами по себе просто жалки, и к ним можно было бы почувствовать сострадание, не виси они у нас на шее, как жернова. Отношение рядовых к этим бодряческим беседам — они так хотят почувствовать энтузиазм, так готовы смеяться и восклицать в ответ на шутку, но все время подспудно ощущают тут что-то неправильное — всегда казалось мне прискорбным. Уже почти настало время, когда потребуется лишь выскочить на трибуну и объяснить им, как их губят напрасно, как проигрывается война и кем, — чтобы они восстали и вымели блимпов в мусор. Когда я вижу, как они слушают этот ослиный треп, я всегда вспоминаю то место в «Записных книжках» Сэмюеля Батлера о том, как он увидел теленка, поедающего навоз[441]. Теленок никак не мог решить, нравится ему это или нет, а все, что требовалось, — чтобы опытная корова ткнула его рогом, после чего теленок на всю жизнь запомнил, что навоз есть не стоит.

Вчера я задумался, как будет Российское государство обходиться без Троцкого? Или коммунисты в других местах? Наверное, им придется придумать замену.

(Гринвич.) Налет, произошедший 24-го, был первым реальным налетом на Лондон, насколько это касается меня, т. е. первым, когда я слышал бомбы. Мы наблюдали у парадного входа, когда угодило в доки Ист-Индии. В воскресных газетах о попадании в доки не упоминается, так что, очевидно, они все же скрывают, когда поражены важные объекты... Был громкий грохот, но не тревожный, и не было впечатления, будто содрогнулась земля, так что, очевидно, это они не очень крупные бомбы бросают. Помню те две большие бомбы, что упали возле Уэски, когда я был в госпитале в Монфлорите. Первая, в четырех километрах от нас, произвела жуткий рев, который сотряс дома, и мы все в тревоге выскочили из постелей. Вероятно, это была 2000-фунтовая бомба[442], а эти, что сейчас сбрасывают, — 500-фунтовые.

Им нужно поскорее что-то сделать, чтобы локализовать сигнал тревоги. Сейчас каждый раз, когда над каким-либо районом Лондона появляется аэроплан, этот сигнал будит или срывает с работы миллионы людей.

За последние 3 ночи сигнал воздушной тревоги звучал суммарно 16–18 часов... Совершенно ясно, что ночные рейды используются главным образом как раздражитель и до тех пор, пока считается само собой разумеющимся, что при первом звуке сирены все должны броситься в убежище, Гитлеру достаточно посылать свои самолеты по полдюжины зараз, чтобы на неопределенный срок остановить работу и лишить людей сна. Однако этот способ уже начинает устаревать... Впервые за 20 лет услышал, как водитель автобуса выходит из себя и грубит пассажирам. Напр., прошлой ночью голос из темноты: «Хто ведет этот автобус, леди, я или вы?» Это сразу перенесло меня в конец прошлой войны.

...Э[йлин] и я стараемся обращать как можно меньше внимания на налеты, и я действительно ощущаю, что они нисколько меня не тревожат, за исключением того что они вносят дезорганизацию и т. д.[443] Однако сегодня утром, когда я прилег на пару часов подремать, как я всегда делаю после возвращения с дежурства в ополчении, я увидел очень неприятный сон: бомба упала рядом со мной и напугала меня до безумия. Ср. сон, который у меня был под конец пребывания в Испании, будто я на травяном берегу, без укрытия, и вокруг меня падают мины.

Сигналы воздушной тревоги, примерно по полдюжины или около того в каждые 24 часа, изрядно всем надоели. Стремительно распространяется мнение, что нужно просто не обращать внимания на налеты, кроме тех, про которые известно, что они крупномасштабные и происходят в твоем районе. По меньшей мере половина прогуливающихся в Риджентс-парке, на мой взгляд, не обращает внимания на сигнал тревоги... Прошлой ночью, как раз когда мы ложились, довольно сильный взрыв. Позднее ночью были разбужены чудовищным грохотом, говорят, вызванным бомбой в Майда Вейл[444]. Э[йлин] и я только отметили громкость взрыва и снова уснули. Засыпая со смутным ощущением, что где-то стреляют зенитки, я мысленно перенесся на Испанскую войну, в одну из тех ночей, когда найдешь хорошую солому, чтобы на ней поспать, ноги сухие, впереди несколько часов отдыха и звук отдаленной стрельбы действует как снотворное — при условии, что он достаточно далеко.

Недавно купил пилотку... Похоже, пилотки размером больше 7 чрезвычайная редкость. Очевидно, ожидается, что у всех солдат маленькие головы. Это соответствует ответу некоего высокого чина Р. Р.[445], когда тот попытался записаться в армию в Париже: «Господи, вы же не думаете, что мы хотим отправить на передовую интеллигентов?» Все мундиры ополчения имеют ворот шириной 20 дюймов... Магазины повсюду начинают зарабатывать на ополчении, рубашки хаки и т. д. выставляются по фантастическим ценам с пометкой «подходит для ополчения». Совсем как в Барселоне в первое время, когда было модно служить в милиции.

Вчера говорил с миссис С.[446], недавно вернувшейся из Кардифа. Налеты там происходили почти беспрерывно, и в конце концов было решено, что работа в доках будет продолжаться, невзирая на воздушные налеты. Почти сразу после этого немецкий самолет ухитрился сбросить бомбу прямо в корпус строящегося судна, и, по словам миссис С., останки работавших там семерых человек «пришлось вытаскивать ведрами». Сразу началась стачка в доках, после чего пришлось вернуться к прежнему правилу уходить в убежища. Такого рода вещи не попадают в газеты. Теперь со всех сторон раздаются утверждения, что число жертв последних налетов, т. е. в Рамсгейте, официально преуменьшалось, что чрезвычайно раззадоривает местных, которым вовсе не нравится читать о «незначительном ущербе», когда на самом деле погибло 100 человек и т. д., и т. д. Будет любопытно посмотреть цифры погибших за этот месяц, т. е. август. Я бы предположил, что до 2000 в месяц они готовы признавать, но станут скрывать, если цифры окажутся выше[447].

Майкл[448] подсчитал, что на его одежной фабрике, очевидно маленьком частном предприятии, потери времени из-за воздушных налетов только за прошлую неделю обошлись в £50.

Воздушные тревоги теперь столь часты и столь продолжительны, что люди обычно забывают, включена ли в данный момент тревога или уже прозвучал отбой. Шум бомб и огонь зениток, если он не слишком близко (что, вероятно, означает в радиусе двух миль), теперь воспринимаются как нормальный фон для сна или разговора. Я до сих пор не слышал, чтобы бомба разорвалась с таким грохотом, который заставляет почувствовать, что это затрагивает лично тебя.

В речи Черчилля называется число погибших от бомбардировок за август: 1075. Даже если эта оценка правдивая, то все-таки существенно преуменьшенная, поскольку подразумевает жертвы только среди гражданских. Официальная секретность вокруг налетов чрезвычайная. Сегодня газеты сообщают о бомбе, упавшей на площади «в центре Лондона». На какой именно площади — неизвестно, хотя тысячи людей, конечно же, это знают.

Не могу много писать о безумиях последних нескольких дней. Не столько тревожат бомбардировки сами по себе, сколько дезорганизация транспорта, частые проблемы с телефоном, закрытие магазинов, как только начинается налет, и т. д., и т. д. в сочетании с необходимостью продолжать свою обычную работу утомляют и превращают жизнь в постоянную гонку за упущенным временем. Вот немногочисленные заметки о бомбах и т. д.

Я не видел ни одной воронки от бомбы глубже 12 футов. Воронка напротив дома в Гринвиче была всего лишь (прерван воздушным налетом, продолжаю 11.9.40) размером с те, которые в Испании оставались от 15-см снарядов. В целом грохот ужасающий, но не тот совершенно сотрясающий, как от огромных бомб, которые на моих глазах падали на Уэску. Помимо «визжащих» бомб, я часто слышал свист бомбы — для чего, я полагаю, нужно находиться не далее чем в миле от нее, — а затем не слишком громкий взрыв. В целом я прихожу к выводу, что они применяют небольшие бомбы. Те, что причинили больше всего ущерба на Олд-Кент-роуд, имели на удивление ограниченный эффект. Зачастую небольшой дом обращается в груду кирпича, а соседний дом едва оцарапан. То же и с зажигательными снарядами, которые иногда полностью выжигают внутреннюю часть дома, оставляя фасад практически нетронутым.

Бомбы замедленного действия — большая гадость, но, похоже, большинство из них удается обнаружить и вывести всех живущих поблизости, прежде чем бомба взорвется. Повсюду в Южном Лондоне бродят небольшие группы безутешных людей с чемоданами и свертками — эти люди либо остались бездомными, либо, в большинстве случаев, выгнаны из дома властями из-за неразорвавшейся бомбы. Заметные случаи ущерба до сих пор: огромные пожары в доках 7-го и 8.9.40, Чипсайд — 9.9.40, Английский банк слегка задело (воронка от бомбы примерно в 15 футах от стены). Задело и Морской колледж в Гринвиче. Большие повреждения в Холборне. Бомба на складе в Мэрилебоне[449]. Уничтожен кинотеатр возле мадам Тюссо. Еще несколько больших пожаров, прорвались многие газопроводы и электрические кабели, заметное нарушение уличного транспорта, Лондонский мост и Вестминстерский мост на несколько дней вышли из строя и достаточный ущерб железнодорожным путям, чтобы на день или два замедлить железнодорожный транспорт. Где-то в Южном Лондоне задета электростанция и примерно на полдня остановились трамваи. Говорят, что очень серьезно пострадал Вулвич[450], и, судя по столбу огня и дыма, 7.9.40 удар пришелся на одну или несколько больших нефтяных бочек в устье Темзы. Доставка молока и почты несколько задерживается, газеты по большей части выходят с опозданием на несколько часов, все театры (кроме «Критериона»[451], который под землей) закрылись 10.9.40 и, полагаю, также и все кинотеатры.

Большую часть прошлой ночи в общественном убежище, загнан туда повторным свистом и грохотом падающих бомб не очень далеко и с интервалом примерно в четверть часа.

Ужасный дискомфорт из-за тесноты, хотя место было хорошо обустроено, с электрическим освещением и вентиляторами. Люди, по большей части пожилые из рабочего класса, горько жаловались на жесткие сиденья и на длинную ночь, но никаких пораженческих разговоров... Теперь каждый вечер в сумерках можно видеть людей в очереди у дверей убежищ, с постелями. Те, кто приходят первыми, захватывают места на полу и, вероятно, не так уж плохо проводят ночь. В отличие от дневных налетов, с 8 вечера до 4.30 утра, т. е. с заката и почти до рассвета, расписание налетов довольно регулярное.

Думаю, 3 месяца постоянной бомбежки такой же интенсивности, как в эти последние четыре ночи, могли бы сломить любой дух. Но сомнительно, что удастся поддерживать налеты такого масштаба на протяжении 3 месяцев, особенно когда противник и сам терпит немалый урон.

Как только налеты начались всерьез, стало заметно, что люди гораздо охотнее, чем прежде, стали общаться с незнакомцами на улице... Сегодня утром встретил юношу примерно 20 лет, в грязном комбинезоне, возможно подручный в гараже. Очень озлоблен, пораженчески настроен, в ужасе от виденных в Южном Лондоне разрушений. Он сказал, что Черчилль посетил разбомбленный квартал около «Элефанта»[452] и то место, где было уничтожено 20 из 22 домов, и прокомментировал, что это «не так уж плохо». Юнец: «Я бы свернул его чертову шею, скажи он такое мне». К войне он относится пессимистически, считает, что Гитлер непременно победит и доведет Лондон до такого же состояния, как Варшаву. С горечью говорил о людях из Южного Лондона, оставшихся бездомными, и охотно подхватил мою мысль, когда я сказал, что в их пользу следовало бы реквизировать пустующие особняки в Вест-Энде. Он считает, что все войны ведутся ради прибыли богачей, но согласился со мной в том, что эта, возможно, закончится революцией. При всем том он не был антипатриотичен. Отчасти его досада вызвана тем, что он 4 раза за последние 6 месяцев пытался записаться в авиацию и ему все время отказывают.

Этой и прошлой ночью опробовали новый способ поддержания непрерывного заградительного огня, по-видимому стреляя вслепую или просто на звук, хотя, полагаю, имеется какой-то вид звукового детектора, который оценивает высоту, на которой должны бы разрываться снаряды... Шум чудовищный и почти непрерывный, но я не раздражаюсь, чувствуя, что он на моей стороне. Провел прошлую ночь у С.[453], зенитки стреляли на площади через краткие интервалы ночь напролет. Заснул под это достаточно легко, бомбы здесь не были слышны.

Разрушения в Ист-Энде и Южном Лондоне ужасные, по всем сообщениям.

...Вчерашняя речь Черчилля очень серьезно затрагивала угрозу нависающего вторжения. Если вторжение действительно будет предпринято и это не уловка, то, вероятно, они либо попытаются уничтожить наши воздушные базы вдоль южного побережья, после чего можно будет легко разбомбить наземную оборону, в то же время устроив максимальный хаос в Лондоне и на его южных коммуникациях, либо отвлекут как можно больше сил нашей обороны на юг, прежде чем начать атаку на Шотландию или, возможно, на Ирландию.

Тем временем наш батальон ополчения после 3½ месяца имеет примерно 1 винтовку на 6 человек и никакого другого оружия, кроме зажигательных бомб, и, наверное, 1 форму на 4 человека. Ко всему они не допустили, чтобы люди брали винтовки домой[454]. Винтовки все собраны в одном месте, где их все в любой момент может уничтожить бомба.

В первую ночь заградительного огня[455], который тогда был наиболее интенсивным, говорят, выпустили 500000 снарядов, т. е. при средней цене снаряда £5 — на £2 миллиона. Но это того стоит в смысле морального воздействия.

Сегодня утром впервые видел, как сбили самолет. Он медленно выпал из облаков, носом вперед, точь-в-точь сбитый высоко на лету бекас. Буйное ликование наблюдавших это людей то и дело прерывалось вопросом: «Вы уверены, что это немец?»

Так противоречивы все указания и столько существует типов машин, что никто не знает толком, какие наши, а какие немецкие. Мой единственный критерий: если над Лондоном увидели бомбардировщик, он, должно быть, немецкий, в то время как истребитель с большей вероятностью наш.

Тяжелые бомбардировки в этой местности прошлой ночью примерно до 11... Я разговаривал в холле этого дома с двумя молодыми людьми и бывшей при них девушке. Психологическое расположение всех троих было любопытно. Они были вполне откровенно и не стыдясь того напуганны, рассказывали, как у них коленки стучали друг об дружку и т. д., и в то же время возбужденно и заинтересованно выглядывали из дверей между бомбами посмотреть, что происходит, и подобрать осколки шрапнели. Позднее в маленькой укрепленной комнате миссис С., внизу, вместе с миссис С., ее дочерью, служанкой и тремя молодыми девушками, которые тоже снимают здесь жилье. Все женщины, кроме служанки, вопили в унисон, хватались друг за друга, пряча лицо каждый раз, когда падала бомба, но в промежутках вели себя вполне весело и нормально, продолжалась оживленная беседа. Пес угрюм и явно напуган, знал, что что-то не так. Маркс тоже такой во время налетов, т. е. угрюмый и беспокойный. Но некоторые псы во время налета становятся дикими, агрессивными, иных пришлось пристрелить. Здесь утверждают, и Э[йлин] говорит то же о Гринвиче, что теперь все собаки из парка бегут домой, заслышав сирену. Вчера, когда я стригся в Сити, спросил парикмахера, продолжает ли он работу во время налетов. Он ответил утвердительно. «И даже если он кого-то бреет?» — спросил я. О да, он продолжает точно так же. А однажды бомба упадет так близко, что он подпрыгнет и отрежет клиенту пол-лица.

Позже, пока я ждал автобус, ко мне прицепился какой-то человек, я бы подумал, что-то вроде коммивояжера, с неприятным лицом. Он начал бессвязно болтать о том, что собирается выбраться вместе с женой из Лондона, у него сдают нервы, он страдает желудком и т. д., и т. д. Не знаю, насколько распространены подобные вещи.

...Разумеется, произошел исход из Ист-Энда, и каждую ночь происходит массовая миграция в те места, где имеется достаточное количество убежищ. Распространенной становится практика брать билет за 2 шиллинга и проводить ночь в одной из глубоких станций метро, напр. Пиккадилли... Все, с кем я говорил, согласны, что пустующие, обставленные мебелью дома Вест-Энда следует использовать для нужд бездомных, но я полагаю, богатые свиньи все еще имеют достаточно влияния, чтобы этому воспрепятствовать. На днях 50 человек из Ист-Энда во главе с несколькими советниками округа вошли в «Савой» и потребовали, чтобы их впустили в убежище. Администрации не удалось их прогнать, пока налет не закончился, а тогда они ушли добровольно. Когда видишь, как до сих пор ведут себя богатые, при том что это явно перерастает в революционную войну, сравниваешь с Санкт-Петербургом в 1916 г.

(Вечер.) Почти невозможно писать в этом адском шуме. (Электрический свет только что выключился. К счастью, у меня есть свечи.) Столько улиц (свет опять включился) квартала огорожены из-за неразорвавшихся бомб, что добраться домой с Бейкер-стрит, по прямой 300 метров, — все равно что искать путь в центр лабиринта.

Несколько дней не мог купить новую тетрадь, чтобы продолжить этот дневник, потому что из трех или 4 канцелярских магазинов поблизости все, кроме одного, оцеплены из-за неразорвавшихся бомб. Обычная примета времени: аккуратно сметенные груды стекла, каменный мусор и осколки кремния, запах просачивающегося газа, толпы зевак, ждущих у оцепления.

Вчера в начале улицы, что поблизости, собралась небольшая толпа и среди них человек из A. R. P.[456] в черной каске. Чудовищный рев, огромное облако пыли и т. д. Человек в черной каске бегом несется к штабу A. R. P., оттуда выходит другой, в белой каске, жуя бутерброд.

Человек в черной каске: «Дорсет-сквер, сэр».

Человек в белой каске: «О’кей» (ставит галочку в блокноте).

Странного облика люди бродят вокруг, их вынудили покинуть свои дома из-за бомб замедленного действия. Вчера меня остановили на улице две девушки очень элегантной наружности, вот только лица совсем грязные: «Пожалуйста, сэр, скажите, где мы находимся?»

В целом большие районы Лондона почти в порядке, и днем все вполне счастливы и вроде бы вовсе не думают о приближении ночи, как животные, которые не способны предвидеть будущее, пока у них есть сколько-то пищи и место под солнцем.

Вчера Оксфорд-стрит от Оксфорд-серкус до Марбл-арч совершенно без транспорта и лишь немного пешеходов, вечернее солнце светило прямо на пустую проезжую часть, сверкало на бесчисленных осколках разбитого стекла. Перед «Джоном Льюисом»[457] гора гипсовых манекенов, очень розовых и реалистичных, настолько похожих на груду трупов, что с небольшого расстояния можно и спутать. Такое же зрелище в Барселоне, только там это были гипсовые святые из разоренных церквей. Много споров о том, услышишь ли бомбу (т. е. ее свист), которая летит прямо в тебя. Все зависит от того, превышает ли скорость бомбы скорость звука... Единственное, что мне удалось, полагаю, надежно установить, это то, что чем дальше падает бомба, тем продолжительнее слышишь свист. Следовательно, короткий свистящий звук означает, что надо нырять в укрытие. По-моему, этому принципу все и следуют, уклоняясь от снаряда, но действуют при этом инстинктивно.

Самолеты возвращаются снова и снова с перерывами в несколько минут. Это как в какой-нибудь восточной стране: думаешь, что убил последнего комара внутри москитной сетки, а как только выключаешь свет, еще один начинает жужжать.

«Ньюс Кроникл» сегодня явно пораженческая, что вполне понятно после вчерашних новостей о Дакаре[458]. Но мне кажется, «Ньюс Кроникл» в любом случае станет пораженческой и быстро выйдет на первый план, как только появятся приемлемые условия мира. У этих людей нет определенной политики и никакого чувства ответственности, ничего, кроме традиционной неприязни к британскому правящему классу, основанной в конечном счете на нонконформистском сознании. Они лишь производители шума, как «Нью Стейтсмен» и т. д. Можно заранее рассчитывать, что эти люди рухнут, когда условия войны сделаются невыносимыми.

Много бомб прошлой ночью, хотя, думаю, ни одна не упала ближе полумили от этого дома. Поразительно, какое сотрясение производит даже просто полет бомбы сквозь воздух. Весь дом содрогается настолько, что гремят предметы на столе. Конечно, они теперь сбрасывают очень большие бомбы. Про невзорвавшуюся в Риджентс-парке говорят, что она «размером со стоячий почтовый ящик». Почти каждую ночь электричество хотя бы один раз отключается, не резко отрубается, как при обрыве провода, но постепенно затухает и обычно возвращается минут через пять. Почему свет меркнет, когда вблизи пролетает бомба, никто, кажется, не знает.

Пишу это в Уоллингтоне, проболев почти две недели с заражением на руке. Новостей немного, т. е. только события общемирового значения, ничего, что бы сильно отражалось на мне лично. Здесь, в Уоллингтоне, теперь 11 эвакуированных детей (прибыло 12, но один сбежал, и его пришлось отправить домой). Они приехали из Ист-Энда. Одна маленькая девочка из Степни сказала, что ее деда бомбили семь раз. С виду милые дети и вполне хорошо приживаются. Тем не менее в определенных кругах звучат обычные жалобы. Например, о маленьком мальчике семи лет, который у миссис ------: «Он грязный маленький негодник, вот он кто. Он мочится в постель и пачкает штанишки. Я бы его сунула носом в это, будь я за него в ответе, грязный маленький негодник».

Кое-какие слухи о количестве евреев в Балдоке. ----[459] утверждает, что евреев подавляющее большинство среди людей, укрывающихся в метро. Нужно попытаться это проверить.

Урожай картофеля в этом году очень хороший, несмотря на сухую погоду, и это очень кстати.

Невыразимо грустно каждое утро растапливать камин газетами прошлого года, на миг различая оптимистические заголовки, когда они уносятся с дымом.

В связи с объявлениями на станциях метро («Будь мужчиной» и т. д., обращено к здоровым мужчинам и призывает их не укрываться там, а оставить место женщинам и детям) Д.[460] приводит распространенную в Лондоне шутку: мол, напрасно эти объявления печатают по-английски.

Пристли[461], чьи передачи по воскресным вечерам были заведомой социалистической пропагандой, отстранен от эфира, очевидно по настоянию Консервативной партии... Похоже, команда Маргессона[462] вновь готова выйти на авансцену.

Прошлой ночью изучал толпы, собравшиеся на станциях «Чансери-лейн», «Оксфорд-серкус» и «Бейкер-стрит». Не сплошь евреи, но, думаю, более высокая пропорция евреев, чем обычно видишь в толпе такого размера. Проблема с евреями в том, что они не только бросаются в глаза, но еще и изо всех сил этому способствуют. Испуганная еврейка, прямо-таки карикатура на жидовку, пролагала себе путь к выходу из поезда на «Оксфорд-серкус», колотя всех, кто стоял у нее на дороге. Это напомнило мне былые времена в парижском метро.

С удивлением обнаружил, что Д., несомненно левых взглядов, склонен разделять нынешние настроения против евреев. Он говорит, что евреи в деловых кругах становятся прогитлеровскими или готовятся к этому. Звучит почти невероятно, однако, по словам Д., они всегда будут восхищаться тем, кто их пинает. Лично я чувствую, что любой еврей, т. е. европейский еврей, предпочел бы социальную систему гитлеровского типа нашей, если бы не случилось так, что он преследует их. То же самое относится почти к любому жителю Центральной Европы, т. е. беженцам. Они используют Англию как убежище, но не могут не ощущать к ней глубочайшего презрения. Это видно по их глазам, даже если они не высказываются откровенно. Суть в том, что островное мировоззрение и континентальное совершенно несовместимы.

Согласно Ф.[463], совершенная правда, что иностранцы во время налетов пугаются больше, чем англичане. Это не их война, и потому у них нет никакой опоры. Думаю, этим можно было бы объяснить и тот факт — я вполне уверен, что это факт, хотя о нем и нельзя упоминать, — что люди из рабочего класса напуганы больше, чем средний класс.

То же чувство отчаяния из-за надвигающихся событий во Франции, Африке, Сирии, Испании — предвидение того, что должно произойти, при полной беспомощности предотвратить это, и совершенная уверенность в том, что британское правительство не способно действовать так, чтобы нанести первый удар. Воздушные налеты в последние дни намного тише.

Никогда не думал, что так свыкнусь со звуками выстрелов, но так оно вышло.

Позавчера обедал с Г. П., издателем -------[464]. Г. П. довольно пессимистичен по поводу войны. Думает, нет никакого ответа «новому порядку»[465], т. е. это правительство не сможет дать никакого ответа, и людей здесь и в Америке можно легко подвести к тому, чтобы они его приняли. Я спросил, неужели люди не распознают ловушку в любых мирных предложениях на таких условиях. Г. П.: «Черт побери, я бы мог подать это так, что они сочли бы это величайшей победой за всю мировую историю. Я мог бы им это скормить». Это, разумеется, правда. Все зависит от того, в какой форме это преподносится народу. До тех пор пока наши собственные газеты не возьмутся за грязное дело, все останутся совершенно равнодушными к призывам из Европы. Но Г. П. вполне уверен, что -----[466] и Ко работают на «распродажу». Похоже, что, хотя ------[467] не подвергается цензуре, все газеты сейчас предупреждены о том, что не следует публиковать комментарии насчет государственной политики в отношении Испании. Несколько недель назад Дафф-Купер[468] созвал корреспондентов и заверил их «словом чести», что «в Испании дела идут вполне прекрасно». Максимум, что можно сказать: слово чести Даффа-Купера стоит больше, чем Хора.

Г. П. говорит, что, когда Франция рухнула, на заседании Кабинета обсуждалось, продолжать ли войну или же запросить мира. Голоса разделились 50 на 50 за исключением одного решающего, и он, по словам Г. П., принадлежал Чемберлену. Если это правда, интересно, станет ли это когда общеизвестно. Это был последний публичный акт бедного старого Чемберлена, можно было бы даже сказать, бедного старика.

Характерный звук военного времени, зимой: музыкальный перезвон дождевых капель по каске.

Вчера обедали с С.[469], издателем «Франс»... К моему удивлению, он был бодр и ни на что не жаловался. Я-то ожидал, что беженец из Франции будет все время ворчать насчет еды и т. д. Однако С. хорошо знает Англию и жил здесь раньше.

Он говорит, что и в оккупированной, и в неоккупированной Франции сопротивление сильнее, чем представляют себе здесь. Пресса обходит этот вопрос, без сомнения, из-за наших сохраняющихся отношений с Виши. Он говорит, что в пору французского коллапса ни один европеец не считал мыслимым, чтобы Англия продолжила борьбу, и в целом американцы тоже так не думали. Он, очевидно, несколько англофил и считает монархию большим преимуществом для Англии. По его словам, это всегда был основной фактор, препятствующий утверждению здесь фашизма. Он считает, что отречение Эдуарда VIII произошло из-за известных фашистских связей миссис С.[470]... А на самом деле в целом антифашистское сообщество в Англии было за Эдуарда, но С., очевидно, повторяет то, что было в ходу на континенте.

С. возглавлял департамент прессы в правительстве Лаваля[471]. Лаваль ему в 1935-м говорил, что Англия теперь «только видимость», а по-настоящему сильная страна — Италия, поэтому Франции следует порвать с Англией и сблизиться с Италией. По возвращении с подписания франко-русского пакта он сказал, что Сталин — самый могущественный человек в Европе. В целом пророчества Лаваля оказались ложными, как он ни умен.

Крайне противоречивые сообщения от свидетелей об ущербе Ковентри[472]. Представляется невозможным узнать правду о бомбежке на расстоянии. Когда у нас тут бывает тихая ночь, я вижу, что многим людям слегка не по себе, потому что они уверены, что сейчас достается тем, кто живет в промышленных городах. Каждый втайне ощущает, что мы-то уже закалились, а в других местах дух не настолько крепок.

Этот ублюдок Кьяп[473] покойник. Все в восторге, как в тот раз, когда погиб Бальбо[474]. По крайней мере, эта война прикончит несколько фашистов.

Позапрошлой ночью на радио[475]... Встретил поляка, который недавно ускользнул из Польши каким-то подпольным маршрутом (не желает его раскрывать)... Говорит, что при осаде Варшавы 95 процентов домов было повреждено и около 25 процентов разрушено. Все коммуникации, электричество, вода и т. д. перестали действовать, и под конец у людей не было никакой защиты от самолетов и, что еще хуже, от артиллерии. Он описывал, как люди выскакивали на улицу срезать куски мяса с убитого артиллерийским огнем коня, новый залп разгонял их, потом они выбегали снова. Когда Варшава оказалась полностью отрезана, людей удерживала там вера, что англичане идут на помощь, постоянные слухи об английской армии в Данциге и т. д., и т. д.

Неделю назад ходил слух, что сообщения в газетах о том, что командующий итальянскими войсками в Албании застрелился, результат опечатки.

В тяжелый период бомбардировок, когда все были полубезумны не столько от самих бомбардировок, сколько от нарушений сна, прерванных телефонных разговоров, трудностей с коммуникацией и т. д., я обнаружил, что у меня в голове постоянно всплывают обрывки абсурдных стихов. Всякий раз не более одной-двух строк, и это прекратилось, когда бомбардировки отчасти утихли, но вот примеры:

Из газетного сообщения о налете (без иронии): «Бомбы падали, как манна небесная».

Реакция правого крыла теперь набрала полную силу, и вхождение Маргессона в Кабинет, без сомнения, попытка не упустить выгоду от победы Уэйвелла в Египте. Забавное совпадение: рецензия на сочиненную Уэйвеллом биографию Алленби, что я написал несколько месяцев назад, была опубликована в «Горизонте» как раз в тот момент, когда пришли известия о Сиди-Баррани. Я писал в рецензии, что, поскольку Уэйвелл занимает столь важный командный пост, главное, чем интересна книга, возможность оценить интеллект самого Уэйвелла, и давал понять, что сам я о его интеллекте не слишком высокого мнения. Так что в смешном положении оказался именно я — хотя, Господь ведает, я скорее рад, что ошибся[477].

Слово «блиц» используется теперь повсюду и означает любого рода нападение на что угодно. Ср. «штрафе»[478] в последнюю войну. Пока еще «блиц» не используется как глагол, но я этого жду[479].

------[480] убежден, возможно справедливо, что опасность, исходящая от Народного собрания[481], сильно недооценивается, что нужно бороться и не пренебрегать этим. Он говорит, что тысячи простодушных людей покупаются на привлекательную программу Народного собрания и не осознают, что это пораженческий маневр, направленный на помощь Гитлеру. Он цитировал письмо настоятеля Кентербери[482], который говорит: «Я хочу, чтобы вы поняли: я всецело за победу в войне и я верю, что Уинстон Черчилль — единственный лидер для нас, пока война не завершится» (или примерно так), но тем не менее поддерживает Народное собрание. По-видимому, таких тысячи.

Насчет того, что говорит ----, по крайней мере бесспорный факт, что Народное собрание откуда-то получило много денег. Их плакаты повсюду, в том числе и много новых из «Дейли уоркер». За место не надо было платить, но даже при этом печать и т. д. должна была стоить немало. Вчера я сорвал несколько таких плакатов, впервые сделал нечто подобное. Ср. лето, когда я выводил мелом «Долой Чемберлена» и т. д. и в Барселоне, после подавления ПОУМ, писал мелом «Visca POUM»[483]. В нормальные времена мне не свойственно писать на стенах или вмешиваться в то, что написал кто-то другой.

Из-за дефицита лука у всех обострился нюх на запах лука. Четвертинка луковицы, покрошенной в рагу, ощущается очень сильно. Э[йлин] вчера почувствовала, как только я ее поцеловал, что я шестью часами ранее ел лук.

Пример рэкета, который начинается, как только любого товара с неконтролируемой ценой становится мало, — цена на будильники. Сейчас самые дешевые, какие можно достать, по 15 ш. — та разновидность никудышного немецкого изделия, которая обычно шла по 3 ш. 6 п. Маленькие оловянные французские, что были по 5 ш., теперь по 18 ш. 6 п., и все прочие по соответствующим ценам.

«Дейли экспресс» использовала «блиц» как глагол[484].

Новости этого утра: прорвана оборона Тобрука[485] и приостановлен выход «Дейли уоркер»[486]. По последнему поводу радость разве что с очень большими сомнениями.

Распределение места в «Нью стейтсмен» за эту неделю:

Падение Тобрука (20000 пленных) — 2 строки.

Приостановка «Дейли уоркер» и «Уик»[487] — 108 строк.

...Все мыслящие люди с тревогой думают о затишье на этом участке войны в уверенности, что готовится новая дьявольщина. Однако народный оптимизм, вероятно, вновь растет и в прекращении налетов даже на несколько дней есть своя опасность. Слушая вчера[488] чужой телефонный разговор, что происходит теперь постоянно из-за пересечения проводов, я уловил рассуждения двух женщин на тему «теперь уже недолго» и т. д. На следующее утро, зайдя в магазин миссис Дж., я мимоходом обронил, что война может продлиться года три. Миссис Дж. в изумлении и ужасе: «Не может быть, чтобы вы так думали! О, это невозможно! Мы же обратили их в бегство. Мы заняли Бардию, и оттуда мы можем двинуться на Италию, и это путь в Германию, ведь так?» Миссис Дж., надо сказать, очень проницательная и уравновешенная женщина. Тем не менее она не осведомлена о том, что Африка находится по другую сторону Средиземного моря.

Сейчас мнения все более и более разделяются — вопрос подразумевался с самого начала, но люди лишь недавно стали задумываться: сражаемся мы против наци или против немецкого народа. Это связано с вопросом о том, следует ли Англии объявить о своих целях в войне и вообще иметь какие-то цели в этой войне. Все, чье мнение можно считать уважаемым, выступают против того, чтобы вообще придавать войне какое бы то ни было значение («Наша задача — побить бошей, эта единственная цель войны, о какой стоит говорить»), и с таким же успехом эта позиция может в итоге превратиться в официальную политику. Памфлет Ванситтарта «Ненавидеть Германию»[489], по слухам, расходится как горячие пирожки.

Из Франции определенных новостей нет. Очевидно, что Петен сдастся и возьмет Лаваля в кабинет министров. Потом начнутся заново разговоры о проходе войск через неоккупированную Францию, о базах в Африке и т. д., очередная «твердая позиция» и новые уступки. Все зависит от фактора времени, т. е. смогут ли немцы получить точку опоры в Африке, прежде чем итальянские армии там окончательно капитулируют. Вероятно, затем оружие будет обращено против Испании и нам будут сообщать, что Франко занял «твердую позицию» и что это показывает, как правильно британское правительство предпочло примиренческое обращение с Испанией, — до тех пор пока Франко не сдастся и не нападет на Гибралтар или не позволит немецкой армии пройти по его территории. Или, возможно, Лаваль, придя к власти, недолгое время будет сопротивляться наиболее жестким требованиям немцев, и тогда Лаваль вдруг внезапно превратится из негодяя в патриота, который занимает «твердую позицию», как ныне Петен. Беда в том, что британские консерваторы не желают понимать, что правые сами по себе не имеют никакой силы и существуют, лишь пока их не вышибут.

Артур Кёстлер[490] будет призван на этой неделе и направлен в саперский корпус[491], все прочие виды войск для него закрыты как для немца. Потрясающий идиотизм — иметь в своем распоряжении достаточно молодого, талантливого человека, говорящего не сосчитать на скольких языках и кое-что знающего по-настоящему о Европе, особенно о европейских политических движениях, и не найти ему другого применения, кроме как ворочать кирпичи.

Поражен сегодня разрушениями вокруг Святого Павла, которых до сих пор не видел. Сам собор, слегка оцарапанный, стоит как скала. Я впервые подумал: как жаль, что крест на вершине купола так изукрашен. Это должен быть простой крест, вздымающийся, словно рукоять меча. Занятно, что практически нет откликов на слухи о том, что старый глупец Айронсайд примет титул «лорд Айронсайд Архангельский»[492]. Это в самом деле беспредельная наглость, против такого следует протестовать, независимо от собственных взглядов на российский режим.

Б., которые приехали в Лондон всего несколько недель назад и не застали блиц, говорят, что, на их взгляд, лондонцы сильно переменились, все очень истеричны, говорят гораздо громче и т. д., и т. д. Если это верно, то это происходит постепенно и этого не замечаешь, находясь внутри ситуации, как не замечаешь, насколько вырос ребенок. Единственная перемена, которую я точно заметил с тех пор, как начались налеты: люди гораздо охотнее разговаривают на улицах с незнакомцами... Станции метро теперь вовсе не воняют, новые металлические нары вполне хороши[493], и люди, каких тут вижу, достаточно удобно устроены в смысле ночлега и кажутся вполне довольными и нормальными во всех отношениях, но именно это меня и беспокоит. Что думать о людях, которые продолжают жить этой не вполне человеческой жизнью ночь за ночью, месяцами, в том числе по три и более недели в период, когда ни один самолет не приближается к Лондону?.. Чудовищно видеть детей все еще на станциях метро, принимающих это как должное и развлекающихся поездками по Внутреннему кругу, еще и еще раз. Недавно Д. Дж.[494] ехал в Лондон из Челтенхема, и в поезде была молодая женщина с двумя детьми, которые были эвакуированы куда-то на запад, и теперь она везла их домой. Когда поезд приближался к Лондону, начался воздушный налет, и до конца поездки женщина проплакала. Вернуться ее побудило то, что в ту пору неделю или дольше не было налетов, и она пришла к выводу, что «теперь все в порядке». Возможно ли постичь менталитет этих людей?

Прошлым вечером с Г.[495] осматривали убежище в крипте под церковью Гринвич. Обычные деревянные просевшие нары, грязные (и, несомненно, с наступлением тепла станут вшивыми), плохо освещенные и вонючие, но в этот конкретный вечер было не слишком многолюдно. Крипта попросту система узких коридоров, проходящих между склепами с именами похороненных в них семей, наиболее недавние около 1800-го... Г. и другие настаивали, что я не видел самого худшего, потому что по ночам, когда тут все заполнено (около 250 человек), вонь становится почти невыносимой. Однако я придерживаюсь мнения, хотя никто из остальных со мной не согласился, что для детей гораздо хуже играть среди заполненных трупами склепов, чем потерпеть некоторое количество вони от живых людей.

В Уоллингтоне. Крокусы повсюду, несколько желтофиолей дали бутоны, подснежники во всей красе. Зайцы парами сидят в озимой пшенице и глядят друг на друга. Время от времени в этой войне, раз в несколько месяцев, удается на несколько мгновений вынырнуть и заметить, что Земля все еще вращается вокруг Солнца.

Последние несколько дней повсюду были слухи, а также намеки в газетах, что на Балканах «что-то вот-вот произойдет», т. е. мы собираемся послать экспедиционные силы в Грецию. Если так, это, очевидно, должна быть армия, которая сейчас в Ливии, или ее основная часть[496]. Месяц назад я слышал, что Метаксас[497] перед смертью просил у нас 10 дивизий, а мы предложили ему 4. Кажется крайне опасным рисковать армией где-либо к западу от Проливов. Чтобы составить сколько-нибудь стоящее представление о стратегии подобной кампании, нужно знать, сколькими людьми располагает Уэйвелл и сколько нужно, чтобы удерживать Ливию, как обстоит дело с морской переправой, в каком состоянии коммуникации между Болгарией и Грецией, сколько своих танков немцы сумели провезти через Европу и кто реально контролирует море между Сицилией и Триполи. Было бы чудовищным несчастьем, если бы наши главные силы застряли в Салониках, а немцы сумели бы пересечь море из Сицилии и вернуть все то, что потеряли итальянцы. Любой, кто думает об этом, разрывается надвое. Направить армию в Грецию — огромный риск и не сулит существенного позитивного выигрыша за исключением того, что, когда будет вовлечена и Турция, наши военные корабли смогут войти в Черное море; с другой стороны, если мы подведем Грецию, мы раз и навсегда продемонстрируем, что не можем и не хотим помогать каким-либо европейским странам в битве за независимость. Более всего я опасаюсь нерешительной интервенции и жалкого поражения, как было в Норвегии. Я за то, чтобы сложить все яйца в одну корзину и рискнуть крупным поражением, потому что я не думаю, чтобы любая победа или поражение в узковоенном смысле были важнее, чем эта демонстрация: мы на стороне слабых против сильных.

Беда в том, что нам все труднее понимать реакцию европейцев, точно так же как и они, видимо, не способны понимать нашу реакцию. Множество немцев, с которыми я говорил, возмущались нашей чудовищной ошибкой в начале войны, когда, вместо того чтобы сразу разбомбить Берлин, мы всего лишь разбрасывали дурацкие листовки[498]. И все же я уверен, что все англичане были в восторге от этого жеста (мы были бы в восторге, даже если бы уже тогда знали, какая чушь понаписана в листовках), потому что мы воспринимали это как демонстрацию, что с народом Германии мы не ссоримся. С другой стороны, в книге, которую мы только что опубликовали, Хаффнер[499] заявляет, что с нашей стороны безумие позволять ирландцам удерживать жизненно важные базы и что нам следует попросту без лишних слов забрать эти базы. Он говорит, что вся Европа смеется над тем, как мы позволяем псевдонезависимой стране вроде Ирландии нас дурачить. Вот вам европейский взгляд, с полным непониманием англоговорящих народов. Вообще-то, если бы мы захватили ирландские базы силой, без долгой предварительной пропаганды, реакция общественного мнения не только в США, но и в Англии была бы катастрофической.

Мне не нравится тон официальных высказываний об Абиссинии. Они бормочут, что после возвращения императора там понадобится британский «резидент», как при дворах индийских раджей. Реакция может оказаться чудовищной, если мы допустим, чтобы хотя бы предположительно было сказано: мы забираем Абиссинию себе. Если итальянцев удается выгнать оттуда[500], у нас есть шанс сделать замечательный жест, убедительно продемонстрировав, что мы боремся не только ради собственной корысти. Это вызовет отклик во всем мире. Но хватит ли им духа и достоинства поступить так? Уверенности нет. Можно предвидеть благовидные предлоги, которые пойдут в ход, чтобы присвоить Абиссинию себе, весь этот вздор о рабстве и т. д., и т. д.

Существенное число немецких самолетов сбито в последние несколько ночей, возможно потому, что ночи были ясные и благоприятные для истребителей, но все взволнованно говорят о каком-то «секретном оружии», которое было пущено в ход. Распространенный слух — это сеть из проволоки, которую забрасывают в небо и в ней запутываются самолеты[501].

Довольно сильные налеты прошлой ночью, но сбит только один самолет, так что, очевидно, слухи о «секретном оружии» оказались вздором. Много бомб в Гринвиче, одна в тот момент, когда я говорил с Э[йлин] по телефону. Внезапная пауза в беседе и дребезжащий звук.

Я: Что это?

Она: Да просто окна разбились[502].

Бомба упала в парке напротив дома, перебила кабель аэростата заграждения, были ранены один человек из охраны аэростата и один ополченец. Гринвичская церковь загорелась, люди оставались в убежище в крипте, огонь бушевал над их головами, и вода протекала к ним, а они не пытались выйти, пока их не заставили сторожа.

Немецкий консул в Танжере (впервые с 1914-го). По-видимому, уступая американскому мнению, мы намерены пропускать больше продуктов во Францию. Даже если будет назначена какая-то нейтральная комиссия для надзора за этим, это не поможет французам. Немцы просто оставят им столько хлеба и т. д., сколько мы пришлем, и конфискуют равное количество в другом месте. Даже пока мы готовимся пропустить корабли с продуктами, нет никаких признаков, чтобы правительство потребовало что-то взамен, напр. изгнать немецких агентов из Северной Африки. Верным решением было бы дождаться, пока Франция не окажется на краю голода и, соответственно, не пошатнется правительство Петена, а тогда послать им действительно большой запас пищи в обмен на какие-то существенные уступки, напр. сдачу крупных боевых единиц французского флота. Но разумеется, в настоящее время подобного рода политика совершенно немыслима. Если б только знать наверное: -----, ----- и все прочие такого сорта — предатели или всего лишь дураки.

Просматривая этот дневник, я замечаю, что в последнее время стал писать в нем с гораздо большими перерывами и намного меньше об общественных событиях, чем когда его начинал. Во всех нарастает чувство беспомощности. Понимаешь, что необходимая перемена мнений может произойти лишь ценой еще одной катастрофы, а ее мы себе не можем позволить, и потому на это нельзя надеяться. Самое скверное, что надвигающийся кризис будет связан с голодом, а к этому англичане вовсе не имеют привычки. Очень скоро возникнет вопрос, что следует ввозить — оружие или пищу. Еще повезло, что худший период придется на лето, но будет дьявольски трудно убедить людей смириться с голодом, когда, насколько они могут видеть, в войне нет никакого смысла и когда богачи продолжают вести себя по-прежнему и будут, разумеется, также вести себя впредь, если только с ними не сладить силой. Отсутствие целей войны не было бы проблемой, если бы стояла задача отразить вторжение, потому что, с точки зрения простых людей, не впустить иноземцев в Англию — вполне достаточная цель войны. И как просить их морить голодом детей ради того, чтобы мы изготавливали танки и сражались в Африке, если во всем, что они слышат сейчас, нет ни намека на то, какое отношение битвы в Африке или в Европе имеют к обороне Англии?

На стене в Южном Лондоне какой-то коммунист или чернорубашечник написал мелом: «Сыр вместо Черчилля». Какой глупый лозунг. Воплощение психологического невежества тех людей, кто и теперь не понял, что, хотя найдутся готовые умереть за Черчилля, за сыр никто умирать не станет.

Вчера присутствовал более или менее принудительно на молебне ополчения, принимая участие в общенациональном молитвенном дне. Были также отряды из A. F. S.[503], кадеты ВВС, W. A. A. F.[504] и т. д., и т. д. Ошеломлен джингоизмом и ханжеством всей этой затеи... Меня не шокирует, что Церковь оправдывает войны, в отличие от многих людей, которые говорят об этом, — в основном, как я замечал, сами эти люди неверующие. Если признаешь правительство, признаешь и войну, а если признаешь войну, то в большинстве случаев должен желать победы той или другой стороне. Я никогда не мог понять это отвращение к епископам, благословляющим знамена полков и т. д. Все такого рода вещи проистекают из сентиментального представления, будто борьба несовместима с любовью к врагам. Вообще-то любить врагов возможно лишь при условии, что ты готов в определенных обстоятельствах убивать их. Но что отвратительно в подобного рода службах — полное отсутствие самокритики. Очевидно, Бог обязан помочь нам на том основании, что мы лучше немцев. В известной молитве, составленной на такой случай, Бога просят «обратить сердца наших врагов и помочь нам простить их, дать им покаяние за их прегрешения и готовность их искупить». Ни слова о том, чтобы наши враги простили нас. Мне кажется, христианская позиция заключается в том, что мы не лучше своих врагов, мы все жалкие грешники, но так случилось, что будет лучше, если наша сторона возьмет верх, и потому законно молиться об этом... Полагаю, считается, что боевой дух будет подорван, если все поймут, что и у врага есть своя правота, но, с моей точки зрения, даже это — психологическая ошибка. Но, возможно, они думают главным образом не о людях, принимающих участие в службе, а всего лишь о прямых результатах своей общенациональной молитвенной кампании, своего рода залповом огне по ангелам.

Сообщения о немецких крейсерах в Атлантике выглядят как-то так, словно это ложный слух c целью отвлечь британские линкоры[505]. Это вполне может быть прелюдией ко вторжению. Ожидания вторжения заметно остыли, поскольку в целом считается, что Гитлер не смог бы теперь завоевать Англию с любыми силами, какие он сумел бы доставить сюда, если предварительно не истощить британские ресурсы на море и в воздухе. Думаю, это с большой вероятностью так и Гитлер не предпримет вторжение, пока не добьется крупного успеха в другом месте, потому что само вторжение может оказаться провальным и понадобится что-то для контраста. Но я думаю, что неуспешное вторжение, предполагающее потерю 100000 или даже 500000 человек, может вполне соответствовать задачам Гитлера, поскольку оно вызовет полный паралич промышленности и внутреннего снабжения. Если бы несколько сотен тысяч человек смогли высадиться и продержаться здесь хотя бы три недели, они бы причинили намного больше вреда, чем тысячи воздушных налетов. Но результат операции не был бы сразу очевиден, и потому Гитлер, скорее всего, осуществит такую попытку лишь тогда, когда его успехи будут повсюду бросаться в глаза.

По-видимому, существенно недостает экипировки для ополчения, т. е. оружия. С другой стороны, в Африке, говорят, захвачено столько оружия, что туда отправлены эксперты — инвентаризировать трофеи. Будут сделаны чертежи, и новое оружие будет производиться по этим параметрам; захваченного оружия достаточно, чтобы послужить основой для целого спектра новых вооружений.

Вчера бомбили Белград, а сегодня первое официальное сообщение — о том, что в Греции теперь находится британская армия, 150000 человек по их словам. Итак, прояснилась наконец тайна, куда же направилась британская армия из Ливии, хотя это было достаточно очевидно, когда британцы отступили из-под Бенгази. Пока невозможно сказать, имеет ли какое-то значение договор о дружбе между Югославией и СССР или же никакого не имеет, но трудно поверить, чтобы это не указывало на ухудшение русско-германских отношений. Другую примету позиции русских мы получим, когда и если император Абиссинии вернется на трон, т. е. признает ли его русское правительство и назначит ли к его двору посла.

...Недостаток рабочих рук все более заметен, и цены на такие товары, как ткани и фурнитура, поднимаются до пугающих значений... Торговля подержанной фурнитурой после многих лет застоя процветает... Очевидно, что призыв в армию сейчас сознательно используется как способ заткнуть глотку неугодным. Возраст, с которого журналисты не подлежат призыву, повысили до 41 — это даст армии не более нескольких сотен человек, но можно, по желанию, использовать против конкретных личностей. Было бы забавно, если бы после того, как меня десять месяцев назад не взяли в армию по состоянию здоровья, они бы вдруг установили, что мое здоровье улучшилось в самый раз для того, чтобы я сгодился рядовым в стройбат[506].

...Постоянно думаю о нашей армии в Греции, о серьезной опасности, которая ей грозит, — быть сброшенной в море. Можно себе представить, как стратеги типа Лиддела Гарта[507] ломают себе руки из-за столь поспешного решения. Но политически оно правильно, стоит заглянуть на 2–3 года вперед. Лучшее, что можно сказать: даже в узкостратегическом смысле оно, должно быть, сулит некоторую надежду на успех, или причастные к этому генералы отказались бы от подобных действий. Трудно поверить, что Гитлер не просчитался с ударом на месяц или около того. В любом случае Абиссинию он потерял, и едва ли морская катастрофа итальянцев была предумышленной[508]. Также, если война на Балканах продлится хотя бы три месяца, последствия для снабжения продуктами в Германии осенью будут серьезные.

Только что прочел «Битву за Британию» (The Battle of Britain), бестселлер Mин. информации (был такой ажиотаж, что в течение нескольких дней невозможно было купить экземпляр). Говорят, книгу составил Фрэнсис Бидинг, автор триллеров. Полагаю, книга не так уж плоха, но, учитывая, что ее переводят на множество языков и, несомненно, будут читать во всем мире, это первый официальный рассказ, во всяком случае на английском, о первой великой воздушной битве в истории: жаль, что им не хватило здравого смысла вовсе исключить пропагандистскую ноту. Памфлет полон «героических» и «славных подвигов» и т. д., а о немцах отзывается более или менее пренебрежительно. Почему они не могли просто дать холодный и точный отчет о фактах, которые, в конце концов, достаточно для нас благоприятны? Ради того чтобы в Англии слегка подбодрить этим памфлетом народ, отказались от шанса создать то, что было бы принято во всем мире как образцово авторитетный текст и использовалось бы для отражения немецкой лжи.

Но главным образом меня изумило, когда я читал «Битву за Британию» и сверял с соответствующими датами в этом дневнике, то, как «эпические» события никогда не кажутся столь значимыми в момент, когда они происходят. Например, у меня остались живые воспоминания о том дне, когда немцы прорвались и подожгли доки (думаю, это было 7 сентября), но главным образом о пустяках. Сначала о том, как ехал на автобусе, чтобы выпить чаю с Коннолли, а две женщины впереди настаивали, что разрывы бомб в небе — это парашюты, и я с трудом сдерживал себя, чтобы не вмешаться и не исправить их заблуждение. Потом укрывался в подъезде на Пикадилли от летящей шрапнели, как укрывался бы от ливня. Потом длинная линия немецких самолетов, тянущаяся поперек неба, и очень юные офицеры ВВС и флота, выбежавшие из отеля и передававшие из рук в руки полевой бинокль. Потом сидел в квартире Коннолли под крышей[509], смотрел на огромные пожары за Святым Павлом и высокий столб дыма над нефтяными баками где-то ниже по реке, а Хью Слейтер, сидевший на подоконнике, приговаривал: «Совсем как Мадрид — пробуждает ностальгию». Единственный человек, на кого это произвело существенное впечатление, был Коннолли, который отвел нас на крышу и, поглазев некоторое время на огонь, сказал: «Это конец капитализма. Это суд над нами». Я такого не чувствовал, но главным образом был поражен величием и красотой пожаров. Той ночью меня разбудили взрывы, и я вышел на улицу посмотреть, пылают ли все еще те пожары (надо сказать, было светло почти как днем, даже в СЗ квадранте), но все еще не ощущал, что совершается важное историческое событие. Позднее, когда попытка покорить Англию с помощью воздушных бомбардировок явно была оставлена, я сказал Файвелу: «То был Трафальгар, а теперь Аустерлиц»[510], но с самого начала я такую аналогию не видел.

«Ньюс кроникл» снова очень пораженческая, много шумит о сдаче Бенгази, подразумевая, что нужно было отправиться в Триполи, пока была такая возможность, а не уводить войска в Грецию[511]. И это те самые люди, которые громче всех заверещали бы, если бы мы продолжили завоевание итальянской империи и оставили бы греков на произвол судьбы.

Бюджет практически затмил в новостях Балканскую кампанию. Повсюду я слышу, как люди обсуждают первое, а не второе[512].

Новости нынче вечером выглядят очень скверно. Греческий генштаб сделал заявление, что сербы отступили и оставили неприкрытым его левый фланг. Суть в том, что обычно такие вещи официально не говорят, если только дела не совсем плохи, ведь практически это заявление о том, что сербы бросили греков.

Ополчение получило теперь автоматы Томпсона, по крайней мере два на роту. Далеко ушли от того момента, когда нас собирались вооружать карабинами, только и карабинов не было, и на мой вопрос, можно ли надеяться хоть на несколько автоматов, ответили смехом, словно на нелепость.

Во вчерашних газетах сообщалось, что Британия собирается одолжить Испании £2500000 — в награду за захват Танжера, я полагаю. Это очень дурной симптом. Во всей этой войне так всегда бывало, когда мы оказывались в особенно отчаянном положении, что мы начинали делать уступки меньшим тоталитарным режимам.

Идею, что немецкие войска в Ливии или часть их попали туда на французских кораблях и с территории Французской Африки, с готовностью принимает каждый, кому ее ни выскажешь, однако в прессе ни слова о подобной возможности. Вероятно, их по-прежнему инструктируют приглушать критику против вишистской Франции.

Позавчера видел в рыбной лавке пресноводную рыбу (окуня). Год назад англичане, т. е. городское население, к такому и не притронулись бы.

Никаких реальных новостей ни о Греции, ни о Ливии... Из двух газет, какие удалось сегодня добыть, «Санди пикториал», яростно пораженческая, и «Санди экспресс» не намного ей в этом уступает. Вчерашняя «Ивнинг стандард» разместила статью от «нашего военного корреспондента...», которая даже еще более пораженческая. Все это указывает на то, что газеты получают дурные вести, которые им не разрешено сообщать... Богу ведомо, какое все это адское варево. Одно лишь, пожалуй, ободряет: все военные эксперты убеждены, что наше вторжение в Грецию — катастрофа, а военные эксперты всегда ошибаются.

Когда кампания на Ближнем Востоке разрешится так или иначе и ситуация отчасти стабилизируется, я прекращу вести этот дневник. Он охватывает период между весенними кампаниями Гитлера 1940 и 1941 годов. Где-то через месяц или два начнется новая военная и политическая фаза. Первые шесть месяцев этого дневника описывают квазиреволюционный период, последовавший после катастрофы во Франции. Теперь нас всех очевидно ожидает новый период катастроф, но иного типа — менее понятных обычным людям, и нет безусловной уверенности, что он приведет к соответствующим политическим улучшениям. Оглядываясь на ранние страницы этого дневника, я вижу, как мои политические предсказания оказались ошибочными, и все же, пожалуй, революционные перемены, которых я ожидал, совершаются, хотя и замедленно. Я сделал запись, как я вижу, предполагая, что частные объявления в течение года исчезнут со стен. Они, разумеется, не исчезли, та отвратительная реклама сиропа от кашля Фамела по-прежнему наклеена повсюду, как и «Он вдвойне мужчина» в Уортингтоне и «Чья-то мама не пользуется Персилом», но их стало намного меньше, а правительственных плакатов — намного больше. Коннолли однажды сказал, что интеллектуалы обычно бывают правы насчет вектора событий, но не насчет их темпа, и это очень верно[513].

Регистрировался в субботу с группой 38-летних и был поражен тем, как жалко они выглядят. Когда видишь такую группу людей, подобранную просто по дате рождения, в глаза бросается, насколько быстрее стареют представители рабочего класса. Это не значит, что они живут не так долго (разве что на несколько лет меньше), как средний класс, но у них невероятно долгий средний возраст, простирающийся от тридцати до шестидесяти.

Новости сегодня чудовищные. Немцы у границы Египта, и британские силы в Тобруке, по-видимому, вот-вот будут отрезаны, хотя из Каира это отрицают[514]. Мнения разделились относительно того, действительно ли у немцев имеются в Ливии превосходящие силы, или же они располагают лишь сравнительно небольшой армией, в то время как у нас нет практически ничего, большая часть людей и боевых машин была переброшена на другие фронты, как только мы взяли Бенгази. По моему мнению, последнее более правдоподобно и также есть вероятность, что мы послали в Грецию только европейские войска, а в Египте оставили по большей части индийцев и негров. Д., опираясь на свое знание Южной Африки, полагает, что после взятия Бенгази армия была перемещена не столько для использования в Греции, сколько для завершения Абиссинской кампании и что мотив этого решения был политический — предоставить южноафриканцам, которые относятся к нам более или менее враждебно, победу, чтобы они пребывали в хорошем настроении. Если нам удастся удержать Египет, вся эта затея окупится, Красное море очистится и откроется путь для американских кораблей. Но необходимое дополнение к этому — французские порты в Западной Африке, которые мы могли захватить год назад практически без борьбы.

Пакт о ненападении между Россией и Японией, его опубликованные условия до крайности расплывчаты. Но, очевидно, должен быть секретный пункт, по которому Россия соглашается оставить Китай, несомненно постепенно и не признавая происходящее, как было в Испании. Иначе трудно понять, каков смысл этого пакта.

Из Греции никаких реальных новостей. Одна глупая история о том, как бронированный автомобиль британского патруля застал врасплох группу немцев, повторяется уже третий день подряд.

Прошлым вечером пошел в паб послушать 9-часовые новости и, опоздав на несколько минут, спросил хозяйку, какие были новости. «О, мы никогда их не включаем. Никто их не слушает, понимаете. А в том зале играло пианино, и они не хотели останавливаться ради новостей». Это в тот момент, когда Суэцкий канал в смертельной опасности. Ср. худший момент Дюнкерской кампании, когда официантка не собиралась включать новости, пока я ее не попросил...[515] Ср. также момент в 1936-м, когда немцы заняли Рейнскую область. Я был тогда в Барнсли. Я вошел в паб сразу после того, как пришли эти известия, и сказал в воздух: «Немецкая армия перешла через Рейн». С видом человека, смутно что-то припоминающего, кто-то пробормотал: «Parley-voo»[516]. Вот и весь ответ... И так в любой критический момент начиная с 1931-го и далее. Каждый раз чувствуешь, будто бьешься о непроницаемую стену глупости. Но конечно, временами глупость могла сослужить хорошую службу. Любая европейская нация, оказавшись на нашем месте, давно бы уже взмолилась о мире.

Тяжелейший налет прошлой ночью, возможно самый сильный за многие месяцы для Лондона... Бомба на крикетном стадионе «Лордс» (школьники, как обычно, сегодня с утра упражняются у сеток, в нескольких ярдах от воронки), еще одна на кладбище Сент-Джонс Вуд. Эта последняя, к счастью, упала не среди могил, чего я опасался... Проходил сегодня по переулку где-то в Хемстеде, один дом превращен бомбой в груду мусора — зрелище настолько обычное, что его едва замечаешь. Тем не менее улица оцеплена, ведутся раскопки, стоят в ряд, ожидая, «скорые». Под этой огромной горой кирпича лежат изувеченные тела, в том числе, возможно, живые.

Зенитки продолжали грохотать почти всю ночь... Сегодня не могу найти ни одного человека, кто бы сказал, что спал прошлой ночью, и Э[йлин] говорит то же самое. Обычная формула: «Я ни на миг не закрывал глаза». Полагаю, все это вздор. Конечно, в таком грохоте трудно уснуть, но Э[йлин] и я наверняка проспали полночи.

Провел 2 или 3 дня в Уоллингтоне. Блиц в субботу ночью отлично был слышен и там, на расстоянии в 45 миль.

Посадил в Уоллингтоне 40 или 50 фунтов картофеля, который может дать от 200 до 600 фунтов — в зависимости от сезона и т. д. Будет странно — надеюсь, что так не будет, но вполне может быть, — если, когда придет осень, этот картофель покажется более существенным достижением, чем все мои статьи и передачи за этот год.

Греческо-британская линия, кажется, подалась к югу, зацепилась у Янины, неподалеку от Афин. Если газетные сообщения верны, они пересекли долину Фессалии без большого урона. Всех беспокоит, а в Австралии, очевидно, вызовет бурю отсутствие реальных новостей. Черчилль в своей речи сказал, что даже правительство испытывает трудности с получением известий из Греции. Более всего меня беспокоит постоянно повторяющееся утверждение, что мы причиняем противнику огромный урон, немцы продвигаются плотными соединениями и их косят ряд за рядом и т. д.[517] То же самое, что говорилось во время битвы за Францию... Нападение на Гибралтар или, по крайней мере, какие-то враждебные нам действия в Испании, очевидно, планируются в скором времени. Речи Черчилля начинают звучать как чемберленовские — ускользает от вопросов и т. д., и т. д.

Британские войска вошли в Ирак пару дней назад. Пока никаких известий, делают ли они все как надо, устраняют немецких агентов и т. д. Со всех сторон люди говорят: «Мосул окажется бесполезен для Гитлера, даже если он доберется туда. Задолго до этого британцы взорвут колодцы». «В самом деле?» — спрашиваю я. Разве они взорвали румынские колодцы, пока была такая возможность? Самое угнетающее в войне не те несчастья, которые мы обречены переживать на теперешнем этапе, но понимание, что нас возглавляют слабаки... Как если бы жизнь зависела от исхода шахматной партии, а ты вынужден был бы сидеть, наблюдать, видеть самые что ни на есть идиотские ходы, но не иметь власти их предотвратить.

Греки, похоже, пакуются[518]. Очевидно, в Австралии нам придется за это чертовски дорого заплатить. Если это поведет лишь к расследованию Греческой кампании и общему шуму, в результате которого будет определено положение Австралии в империи и, может быть, отчасти демократизируется ведение войны, это лишь к лучшему.

Из Греции определенных новостей нет. Все, что известно: греческая армия — то ли часть греческой армии, то ли, может быть, вся греческая армия целиком — капитулировала. Никаких указаний, сколько у нас там людей, в какой позиции они оказались, будет ли возможно удержаться, а если да, то где, и т. д., и т. д. Намеки, проскочившие в «Дейли экспресс», наводят на мысль, что у нас там практически нет самолетов. Условия мира, предложенные итальянцами, явно нацелены на то, чтобы в дальнейшем превратить греческих пленных в заложников и шантажировать британцев, пока те не уступят Крит и прочие острова. Никаких указаний на позицию русских. Немцы сейчас приближаются к Дарданеллам и, очевидно, готовится нападение на Турцию. Тогда русские вынуждены будут решить однозначно, выступить ли против немцев, надавить ли на Турцию, чтобы та не сопротивлялась, и, вероятно, получить в награду за это Иран, или же сидеть спокойно и смотреть, как все южное побережье Черного моря переходит в руки немцев. По моему мнению, они выберут второй путь или, с меньшей вероятностью, третий, в любом случае — с публичными оргиями торжества своей правоты.

К., в моем подразделении ополчения, раньше торговал дичью, но сейчас берет любое мясо и вчера прикупил 20 зебр, которых продавал зоопарк. Утверждает, что исключительно на собачий корм, не для людей[519]. Довольно бессмысленные траты... Говорят, в Англии все еще остается 2000 скаковых лошадей, каждая из которых съедает в день 10–15 фунтов зерна. То есть эти животные каждый день потребляют рацион целой пехотной дивизии.

Вчерашняя речь Черчилля очень хороша как речь, но из нее невозможно извлечь какую-либо информацию. Единственный надежный факт, который мне удалось уловить, был тот, что во время Ливийской кампании Уэйвелл ни разу не смог собрать в одном месте более двух дивизий, скажем 30000 человек. Слушал речь на посту ополчения. На людей она произвела впечатление, даже растрогала. Но я думаю, среди них только двое были люди с доходом менее £5 в неделю. Риторика Черчилля действительно хороша, на старомодный манер, хотя мне не нравится его подача.

Как жаль, что он то ли не может, то ли не хочет, то ли ему не разрешено хоть раз сказать что-то определенное!

Вчера утром явился от ------[520] человек кроить чехол для нашего кресла. Обычный тип драпировщика — невысокий, опрятный, немного женственный, повсюду у него целые гнезда булавок. Он сообщил мне, что в этот день то был его единственный заказ для дома. Почти все время он кроит чехлы для орудий, которые, по-видимому, шьются примерно так же, как чехлы для стульев. ------ в основном этим и зарабатывают, сказал он.

Количество эвакуированных из Греции сейчас оценивается в 41000–43000, но при этом утверждается, что у нас там было меньше людей, чем считалось, возможно около 55000. Потери предположительно составляют 3000, а в плену, вероятно, 7000 или 8000, что совпадает с немецкими цифрами[521]. Говорят, что потеряно 8000 машин, полагаю, машин всех видов. Никаких упоминаний о потерях кораблей, хотя сколько-то должно быть утрачено. Спендер, один из австралийских министров[522], публично заявил, что «винтовки столь же бесполезны против танков, как луки и стрелы». Это в любом случае шаг вперед. Очевидно, в Ираке происходит то, что можно считать войной. Это даже в самом лучшем случае катастрофа... С большой вероятностью, мы даже не будем иметь настоящего дела с так называемой армией Ирака, которую можно было бы, без сомнения, разбомбить вдребезги за несколько часов. Либо какое-то соглашение будет подписано, по которому мы отдадим все и подготовим сцену, чтобы на ней вновь повторилось то же самое, либо вы услышите, что иракское правительство контролирует нефтяные скважины, но это неважно, потому что они согласились предоставить нам все необходимые коммуникации и т. д., и вскоре вы услышите, что немецкие эксперты прибывают на самолетах или через Турцию; или же мы будем держать оборону и ничего не предпринимать, пока немцы не ухитрятся транспортировать свою армию по воздуху, и тогда мы будем сражаться в неблагоприятных условиях. Как ни присмотришься к политике британского правительства — и это тянется без единого перерыва с 1931-го, — возникает такое же чувство, как если надавить на педаль газа в машине, где работает лишь один цилиндр двигателя, — чувство смертельной слабости. Заранее точно не известно, как они поступят, но зато известно, что ни в каком случае им не удастся достичь успеха или даже начать действовать, прежде чем станет слишком поздно... Любопытно, как сравнительно уверенно себя чувствуешь, когда речь идет просто о битве, и каким беспомощным — когда речь идет о стратегии или дипломатии. Заведомо известно, что стратегия британского консервативного правительства обречена на провал, потому что отсутствует воля достичь успеха. Их сомнения, допустимо ли нападать на нейтральные страны — принципиальная разница в стратегии между нами и немцами в этой войне, — всего лишь симптом подсознательного желания проиграть. Люди не маются совестью, когда сражаются за дело, в которое верят.

Турки предложили свое посредничество в Ираке; вероятно, это дурной знак. В Иране мобилизация. Американское правительство прекратило поставки военного оборудования СССР, само по себе это хорошо, но, вероятно, тоже плохой знак.

Удивительное зрелище на станциях метро, когда проходишь там поздно вечером. Более всего поражает сложившаяся тут опрятная, нормальная, домашняя обстановка. Особенно молодые супружеские пары, тип домовитых и осмотрительных людей, которые склонны приобретать дома у строительных компаний, лежат рядышком, закутавшись в розовые покрывала. Там и сям видишь большие семьи: отец, мать и несколько детей, все улеглись в ряд, как кролики на прилавке, и выглядят так мирно, уснув под ярким светом ламп. Дети лежат на спине, похожие со своими розовыми щечками на восковых кукол, и все крепко спят.

Самые важные новости за последние дни, запрятанные на последние страницы газет, это заявление русских, что они отказываются впредь признавать правительства Норвегии и Бельгии. Также и Югославии, согласно вчерашним газетам. Это первый дипломатический шаг с тех пор, как Сталин назначил себя премьером, и он равняется заявлению, что Россия отныне готова смириться с любым актом агрессии. Это, разумеется, произошло под давлением немцев и в сочетании с отставкой Молотова[523] должно означать решительную ориентацию российской политики на немцев, для осуществления чего и понадобился личный авторитет Сталина. Недолго осталось ждать, пока они предпримут враждебные шаги против Турции, или Ирана, или обоих.

Сильный воздушный налет прошлой ночью. Бомба слегка повредила это здание, впервые такое случилось с каким-либо из домов, где я находился. Около 2 часов ночи посреди обычного огня зениток и отдаленных бомб — сокрушительный грохот, который разбудил нас, но не выбил окна и не сотряс существенно комнату. Э[йлин] поднялась и подошла к окну, где услышала, как кто-то кричит, что попало в этот самый дом. Чуть позже мы вышли в коридор и обнаружили густой дым и запах горящей резины. Поднявшись на крышу, увидели огромные зарева почти со всех сторон света, одно на западе, в нескольких милях, с огромными скачущими языками пламени: очевидно, это был склад с большим количеством каких-то горючих материалов. Огонь расползался по крыше, но мы в итоге решили, что попало не в наш подъезд. Спустившись вниз, мы услышали, что попало как раз в этот подъезд, но всем велено оставаться в своих квартирах. К тому времени дым сгустился настолько, что трудно было рассмотреть что-то в коридоре. Затем мы услышали крики: «Да! Да! В 111-й еще кто-то есть»[524] — и дежурные громко потребовали, чтобы мы вышли. Мы натянули кое-какую одежду, прихватили с собой несколько вещей и вышли, на этот раз полагая, что дом горит по-настоящему и, возможно, в него уже не удастся вернуться. В такие моменты хватаешь то, что кажется тебе наиболее важным, и потом я обнаружил, что взял не пишущую машинку или какие-либо документы, а оружие и всегда стоящий наготове рюкзак с едой и т. д. На самом деле все ограничилось тем, что бомба подожгла гараж и сгорели находившиеся там автомобили.

Мы отправились к Д., те напоили нас чаем и угостили шоколадом, который берегли уже несколько месяцев. Потом я что-то сказал о закопченном лице Э[йлин], и она ответила: «А как, по-твоему, выглядишь ты сам?» Я посмотрел в зеркало и убедился, что лицо у меня совершенно черное. До той минуты мне в голову не приходило, что это так.

У меня нет никаких соображений о причинах прибытия Гесса[525]. Это полная загадка. Единственное, что я знаю: если существует возможность упустить шанс для пропаганды, британское правительство ее изыщет.

Ирак, Сирия, Марокко, Испания, Дарлан[526], Сталин, Рашид Али[527], Франко — чувство полной беспомощности[528]. Если что-то можно сделать неправильно, так неизбежно и будет сделано. Начинаешь верить в это, словно в закон природы.

Вчера или днем раньше на газетных афишах: «Наци используют воздушные базы в Сирии» — и сообщения в газетах, что, когда об этом объявили в парламенте, раздались крики «Позор!». Очевидно, есть еще люди, способные удивляться, когда нарушаются условия перемирия и французская империя используется для надобностей нацистов. И все же простой наблюдатель вроде меня мог уже в тот день, когда Франция вышла из войны, предсказать, что произойдет.

Очевидно, все надежды выиграть эту войну сколько-то пристойным способом утрачены. План Черчилля и Ко явно заключается в том, чтобы все отдать, а потом отбить все обратно с помощью американских самолетов и пролив реки крови. Разумеется, они не могут преуспеть. Весь мир повернется против них, вероятно включая Америку. Через два года мы либо окажемся завоеванными, либо окажемся социалистической республикой, сражающейся за свое существование при наличии тайной полиции и при том, что половина населения будет голодать. Британская элита обрекла себя на гибель, когда упустила момент захватить Дакар, Канары, Танжер и Сирию, пока представлялась такая возможность.

Все смотрят на Крит. Все говорят одно и то же — что это докажет или опровергнет возможность вторжения в Англию. Это могло бы быть так, если бы нам сообщили ключевой факт, т. е. сколько людей у нас там и как они оснащены. Если всего 10000–20000 человек[529], причем пехота, немцы могут одолеть их просто числом, даже если не сумеют переправить танки и т. д. Кроме того, обстоятельства на Крите намного более благоприятны для немцев, чем были бы в Англии. Если нападение на Кипр — это подготовка, то с гораздо большей вероятностью это подготовка к нападению на Гибралтар.

Новости с Крита, по видимости, вполне хороши, однако всюду под этой поверхностью заметна нота пессимизма. О Сирии и Ираке новостей вовсе нет, а это самый плохой признак. Дарлан заявил, что не намерен передавать французский флот. Эта очевидная ложь, разумеется, побудит впредь действовать осторожнее.

Слышал из конфиденциальных источников, что в операциях возле Крита мы потеряли три крейсера[530]. Газеты находят всякие оправдания тому, что у нас там нет истребителей[531]. Никаких объяснений, почему те аэродромы, что имеются на Крите, не сделали заранее непригодными для посадки немецких транспортных самолетов, а также почему мы не вооружили население Крита, пока не стало слишком поздно.

Все еще не вполне спокоен за Абиссинию. Сегодня видел в кинохронике южноафриканские войска, входившие в Аддис-Абебу. На дворце императора (или что это за здание) сначала подняли «Юнион Джек» и лишь потом — абиссинский флаг.

Мы покидаем Крит. Упоминается об эвакуации 13000 человек[532]. Ни слова пока об общем количестве. Самое ужасное впечатление будет, если мы заберем британские войска и оставим там греков, хотя с хладнокровной военной точки зрения это могло бы быть правильно.

Британцы в Багдаде. Было бы еще лучше услышать, что они в Дамаске. Заранее понятно, что мы не станем заключать достаточно жесткий договор с иракцами, т. е. не поставим условием перемирия передачу нам нефтяных скважин. Гесс попросту выпал из новостей на несколько дней. Уклончивые ответы на вопросы о нем в парламенте, утверждение, что герцог Гамильтон никогда не получал от него письма, заявление, что мин. информации было «введено в заблуждение», когда разместило эту новость, явная неспособность всего парламента задать вопрос, кто же неверно информировал M. O. I. и зачем, — все это было так омерзительно, что я чувствую искушение посмотреть дебаты в «Хансарде»[533] и проверить, насколько они подверглись цензуре в газетных сообщениях.

Только что прозвучали сирены, после 3-недельного перерыва, когда не было ни единого налета.

Теперь, когда эвакуация Крита закончена, говорят о 20000 вывезенных оттуда. В таком случае очевидно, что эвакуацию начали задолго до того, как это признали в прессе, и потопленные корабли были, вероятно, потеряны при этой операции. Общие потери, предположительно, составляют около 10000 человек, 7 боевых судов (3 крейсера, 4 эсминца)[534], вероятно также сколько-то торговых судов, множество зениток и несколько танков и самолетов. И все это совершенно впустую... Газеты критикуют более дерзко, чем когда-либо прежде. Одна австралийская газета откровенно заявляет, что нет смысла пытаться оборонять Кипр, если мы не предпринимаем действия против Сирии — никаких признаков этого, очевидно, нет. Сообщения сегодня утром, что немцы уже высадили танковые части у Латакии[535]. Вместе с тем смутные намеки на то, что британцы «могут» войти в Сирию. Через несколько дней будет уже слишком поздно, если уже не опоздали на полгода.

Сегодня утром британцы вошли в Сирию.

Полная загадка, о которой ни у кого нет настоящих новостей, окружает состояние дел между Россией и Германией. Пока не удалось установить контакт ни с кем, кто видел Криппса после его возвращения[536]. Можно судить, лишь исходя из общей вероятности, и мне кажется, что два основных факта — это (1) Сталин не станет воевать с Германией, если есть хоть какой-то способ, кроме самоубийства, избежать этого, и (2) не в интересах Гитлера вынуждать Сталина терять лицо, в то время как он постоянно использует его против мирового рабочего класса. Гораздо вероятнее, следовательно, что любая прямая атака на Россию и любое соглашение явно не в пользу России будут представлять собой уступку, замаскированную под союз и, возможно, прикрываемую атакой на Иран или Турцию. Тогда мы услышим об «обмене специалистами» и т. д., и т. д. и что в Баку, похоже, находится довольно много немецких инженеров. Но не следует упускать из виду и вероятность, что весь видимый маневр всего лишь блеф, прикрывающий какой-то задуманный ход в другом месте, возможно вторжение в Англию.

Пакт о ненападении между Германией и Турцией. Такова наша награда за то, что не торопились прибрать к рукам Сирию. Отныне турецкая пресса обратится против нас, и это повлияет на арабские народы. Вчера в Ньюмаркете прошли скачки Дерби, очевидно при стечении огромных толп. Даже «Дейли экспресс» насмехалась над этим. «Ивнинг стандард» утверждала, что Гитлер непременно начнет вторжение в Британию в пределах 80 дней и что маневры в Восточной Европе, вероятно, лишь прикрытие, но это, я полагаю, делается с целью запугать людей, чтобы те усерднее работали. Британское правительство перестало выдавать морские охранные свидетельства Петсамо[537] и задержало три финских корабля на том основании, что Финляндия на данный момент приравнивается к территории, оккупированной врагом. Это пока самый определенный признак того, что между Россией и Германией действительно что-то происходит.

Все мы в последние дни пребываем в полурасплавленном состоянии. Меня осенило: одно из небольших благ войны в том, что она отучила газеты от идиотской привычки превращать в первоочередные новости вчерашнюю погоду.

Сегодня утром немцы напали на СССР. Все очень возбуждены. Общее мнение — такой оборот событий нам на пользу. Это так лишь при условии, что русские действительно намерены дать отпор и способны оказать серьезное сопротивление, если и недостаточное для того, чтобы остановить немцев, то по крайней мере достаточное для того, что потрепать их воздушный и морской флот. Очевидно, ближайшая цель немцев не территория или нефть, они попросту хотят уничтожить русский воздушный флот и тем самым устранить угрозу для своего тыла, пока разбираются с Англией. Невозможно угадать, как смогут показать себя русские. Худший знак — что немцы, вероятно, не предприняли бы такую попытку, не будь они уверены, что в состоянии это осуществить, причем очень быстро.

Речь Черчилля, на мой взгляд, очень хороша. Она не понравится левым, но они забывают, что он должен обращаться ко всему миру, т. е. к американцам Среднего Запада, офицерам воздушного и военного флота, недовольным лавочникам и фермерам, а также к самим русским, не говоря уж о политических партиях левого крыла. Его враждебные комментарии о коммунизме были совершенно справедливы и попросту подчеркивали тот факт, что предложение помощи было искренним. Можно себе представить, какой писк подымут по поводу этих ремарок корреспонденты «Нью стейтсмен» и т. д. А какое впечатление, по их мнению, сложилось бы, если бы Сталин вдруг взял и объявил: «Я всегда был убежденным сторонником капитализма»?

Невозможно предугадать, какое впечатление этот шаг Гитлера произведет в США. Мысль, будто он сразу же поведет к созданию сильной пронацистской партии в Англии, полное заблуждение. Здесь есть, без сомнения, богатые люди, которые хотели бы, чтобы Гитлер уничтожил советский режим, но они окажутся в жалком меньшинстве. Католики непременно окажутся среди них, но, скорее всего, им хватит ума не обнаруживать свои предпочтения, пока сопротивление русских не начнет слабеть. Поговорив с людьми в ополчении, включая блимпов и вполне богатых бизнесменов, я убедился, что все полностью на стороне русских, хотя существенно расходятся во мнениях относительно способности русских сопротивляться. Типичный разговор, записанный, насколько я сумел его запомнить.

Все это говорится в неведении фактов, но обнаруживает настроения людей. Три года назад подавляющее большинство людей с доходом свыше £1000 в год и даже свыше £6 в неделю встало бы на сторону немцев против русских. Но к нынешнему моменту ненависть к Германии заставила их позабыть обо всем прочем.

Все зависит от того, в самом ли деле Россия и Британия готовы к сотрудничеству, без arrière-pensée[538] и попыток переложить все бремя войны друг на друга. Без сомнения, в России существует сильная пронацистская партия и, смею сказать, Сталин во главе ее. Если Россия вновь перейдет на другую сторону и Сталин сыграет роль Петена, без сомнения, местные коммунисты последуют за ним и вновь станут пронацистами. Если советский режим будет попросту сметен, а Сталин убит или взят в плен, многие коммунисты, по моему мнению, перенесут свою лояльность на Гитлера. Сейчас британские коммунисты издали своего рода манифест, призывающий к созданию «народного правительства» и т. д., и т. д. Они сменят тему, как только из Москвы придут инструкции. Если русские действительно оказывают сопротивление, не в их интересах иметь слабое правительство в Британии или подрывные влияния здесь. Без сомнения, десяти дней не пройдет, как коммунисты сделаются суперпатриотичными — скорее всего, появится лозунг «Вся власть Черчиллю», — и никто не будет обращать на них внимания. Но если союз между двумя странами будет подлинным, с определенной мерой взаимопомощи, внутренний политический эффект этого будет благоприятен для обеих сторон. Особые обстоятельства, в силу которых русская военная помощь оказала дурное влияние в Испании, здесь отсутствуют.

Все заранее рассуждают о том, какими скучными окажутся «свободные» русские. Пророчат, что они будут в точности похожи на русских «белых». Людям видится Сталин в маленьком магазинчике в Патни, продающий самовары и исполняющий кавказские танцы, и т. д., и т. д.

Нет реальных новостей о русско-немецкой кампании. Фантастические заявления с обеих сторон на протяжении всей недели о количестве уничтоженных вражеских танков и т. д. Все, во что можно реально верить, — это захват городов и т. д., а достижения немцев пока что не так велики. Они взяли Лемберг и, по-видимому, оккупировали Литву, утверждают также, что обошли Минск, хотя русские заявляют, что их продвижение остановлено. В любом случае прорыва не было. Все вновь сверхоптимистичны. «Немцы откусили больше, чем в силах прожевать. Если Гитлер на следующей неделе не прорвется, он покойник» и т. д., и т. д. Мало кто учитывает, что немцы — хорошие солдаты и не затеяли бы эту кампанию, не взвесив предварительно шансы. Более здравые оценки звучат так: «Если к октябрю русская армия все еще будет существовать и сражаться против Гитлера, он проиграет, скорее всего, этой же зимой». Непонятно, как трактовать решение русского правительства конфисковать все личные радиоприемники. Тут возможно несколько объяснений.

Ничего определенного о характере нашего альянса с СССР. Прошлым вечером все с большим интересом ждали, сыграют ли после государственных гимнов других союзников «Интернационал»[539]. Разумеется, ничего подобного не было. Однако прошло много времени, прежде чем к прочим гимнам был добавлен гимн Абиссинии. Им в итоге придется играть какую-то мелодию для обозначения СССР, но выбрать ее будет непростым делом.

Речь Сталина по радио — прямое возвращение к Народному фронту, защите рубежей демократии и, по сути, полная противоположность всему, что он и его последователи говорили в последние два года. Тем не менее это великолепная речь борца, точно в пандан Черчиллю, и дает ясно понять, что никакой компромисс не предвидится, по крайней мере в данный момент. Тем не менее определенные пассажи в этой речи, по-видимому, намекают, что рассматривается возможность крупного отступления. Британия и США упоминаются дружественно, более или менее как союзники[540], хотя очевидно, что пока никакого формального союза не существует. Риббентроп и Ко именуются «людоедами», так их уже стала называть «Правда». Очевидно, основная причина причудливой фразеологии, какую мы часто видим в переводных русских речах, заключается в том, что русский язык обладает столь большим словарем уничижительных выражений, для которых нет английских эквивалентов.

Нет лучшего примера моральной и эмоциональной выхолощенности нашего времени, чем тот факт, что мы теперь все стали более или менее просталинскими. Этот омерзительный убийца временно на нашей стороне, и потому чистки и т. д. внезапно забыты. Так же и с Франко, Муссолини и т. д., если они в конце концов перейдут к нам. Единственное, что можно искренне сказать в пользу Сталина, так это то, что он, вероятно, лично искренен, чего нельзя сказать о его последователях, потому что его бесконечные смены курсов, по крайней мере, его собственное решение. Это тот случай, «когда отец поворачивается, мы все поворачиваемся»[541], а отец, значит, поворачивается по наитию.

Некоторые газеты теряют терпение, потому что мы не делаем большего в помощь СССР. Не знаю, намечаются ли какие-то действия, кроме воздушных налетов, но, если ничего не предпринимать, это само по себе тревожный симптом, помимо вероятных военных и политических последствий. Ведь если мы не можем осуществить наземную операцию сейчас, когда 150 немецких дивизий заняты в России, когда же, черт побери, мы будем на это способны? Я не слышу никаких разговоров о перемещении войск, так что, очевидно, никакой кампании, по крайней мере со стороны Англии, не готовится[542].

Единственная новость — Бивербрук начинает массированное производство танков, как в прошлом году — самолетов. Но это не принесет плодов раньше, чем через несколько месяцев, и нет ни намека на то, где эти танки будут использоваться. Не могу поверить, что их собираются использовать для отражения немецкого вторжения. Если б немцы могли переправить сюда большое количество танковых соединений, т. е. если бы они полностью владели морем и воздухом, мы должны были бы уже проиграть войну.

Никакого разговора о формальном союзе с Россией, вообще ничего, проясняющего наши отношения, несмотря на более или менее дружественные высказывания с обеих сторон. Мы не можем, конечно же, идти на существенный риск, пока не будет гарантировано, что они в надежном союзе с нами, т. е. продолжат бороться, даже если сумеют отразить вторжение.

Никаких достоверных новостей с фронтов. Немцы перешли Прут, но, по-видимому, пока еще спорно, перешли ли они Березину. Сообщения о нанесенном ущербе с обеих сторон очевидно лживы. Русские заявляют, что немцы потеряли уже 700000, т. е. около 10 процентов всей армии Гитлера.

Изучил ряд католических газет, также несколько экземпляров «Истины» (Truth)[543], чтобы понять, каково их отношение к нашему квазиальянсу с СССР. Католические газеты не стали пронацистскими и, вероятно не станут. «Линия», очевидно, такая: Россия объективно на нашей стороне, и ее следует поддерживать, но не должно быть формального союза. Журнал «Истина», который ненавидит Черчилля, в целом занимает ту же позицию, но, пожалуй, на градус более антирусскую. Некоторые ирландские католические газеты сделались теперь откровенно пронацистскими, по-видимому. Если так, то это вызовет схожий отклик в США. Интересно посмотреть, будет ли навязанная ирландской прессе «нейтральность», запрещающая ей высказывать оценки о любой из воюющих сторон, распространяться теперь и на Россию, поскольку Россия вступила в войну.

Народное собрание проголосовало за «решительное продолжение войны» — всего через две недели после того, как требовало «народного мира». Ходят слухи, что, когда новости о нападении Гитлера на Россию достигли нью-йоркского кафе, где общалось несколько коммунистов, один из них, как раз выходивший в туалет, вернувшись, обнаружил, что за время его отсутствия «линия партии» изменилась.

Теперь я однозначно сотрудник Би-би-си.

Линия Восточного фронта в той мере, в какой линия существует, теперь проходит примерно через Таллин, Гомель, Смоленск, Киев, Днепропетровск, Херсон. Немцы заняли территорию бо́льшую, чем сама Германия, но не уничтожили русскую армию. Три дня назад британцы и русские вторглись в Иран, и иранцы уже сдаются. Никаких известий невозможно получить о движении войск в этой стране. У них есть лишь около месяца, чтобы начать что-то на континенте, и я не верю, чтобы они собирались это делать. Между строк декларации Черчилля — Рузвельта можно прочесть, что в Америке антигитлеровские настроения поостыли из-за вторжения в СССР. С другой стороны, нет признаков, чтобы в нашей стране из-за этого возросла готовность к жертвам и т. д. Все еще раздаются упреки, что мы мало чего делаем в помощь СССР, но эти голоса единичные. Думаю, кампанию в России можно назвать делом решенным в том смысле, что Гитлер не сумеет этой зимой прорваться к Кавказу и Ближнему Востоку, но и отступать он не собирается и пока что причинил больше ущерба, чем потерпел. В настоящее время до победы еще далеко. Нас ждет долгая, страшная, выматывающая война, и все будут становится всё беднее. Новый этап, который я предвидел заранее, теперь начинается, а квазиреволюционный период, началом которого был Дюнкерк, завершился. Следовательно, я заканчиваю и этот дневник, как я намеревался сделать, когда начнется новый этап.

Восемнадцатого августа 1941 года Оруэлл получил назначение гостевым редактором в зарубежном вещании Би-би-си с жалованьем £640 в год — примерно £22000 в пересчете на современные цены. Он прошел вводный курс из двух 5½-дневных недель в Бедфордском колледже Лондонского университета в Риджентс-парке. Курс этот поэт и ученый Уильям Эмпсон сардонически окрестил «школой лжецов». На самом деле сохранившееся расписание семинаров и лекций предполагает вполне разумное, пусть и базовое (учитывая короткий срок), введение в специфику работы на радио (см. CW, XIII, pp. 3–21 и 82–92). Затем Оруэлл работал в Восточном зарубежном вещании на Индию, Малайзию и Индонезию до 24 ноября 1943 года, когда он стал литературным редактором «Трибьюн». Работал он сначала на Портленд-плейс, 55, и это место стало прообразом «комнаты 101». Это был конференц-зал, где Оруэлл страдал на собраниях Комитета Восточного вещания. Хотя в «1984» комната 101 предназначена для физических пыток, следует помнить, что, по словам О’Брайена, эта комната меняется под каждого «пациента»: «Это может быть погребение заживо, смерть на костре, или в воде, или на колу — да сто каких угодно смертей. А иногда это какая-то вполне ничтожная вещь, даже не смертельная». Для Оруэлла страшнее всего была скука на заседаниях, для Уинстона Смита — крысы, и крысы, конечно, в разное время доставляли Оруэллу немало хлопот, особенно на фронте в Испании. В начале июня 1942 года его радиоотдел переехал на Оксфорд-стрит, 200. Покойный Эрик Робертсон, который работал там и знал Оруэлла, рассказывал мне, что число 200 читали как ZOO, «зоопарк», и что, по его мнению, тут есть связь со «Скотным двором». Оруэлл вел невероятное количество программ и писал для них сценарии. Например, он написал 104 или 105 новостных выпусков для англоязычной аудитории и 115 или 116 — для перевода на местные языки. Пятьдесят сценариев передачи на Индию сохранилось. Пропаганда в исполнении Оруэлла клонилась главным образом в сторону литературы и культуры. Среди наиболее важных серий была «Давайте это сыграем», в ходе которой участники осваивали техники, которые по возвращении в Индию включали в постановки передвижного театра. Оруэлл также стоял у истоков программы по литературе, науке и психологии (нечто вроде «Открытого университета» в современной терминологии). Для этих курсов он сумел подобрать выдающихся писателей и ученых, таких как Т. С. Элиот, Герберт Рид, Э. М. Форстер, Джозеф Нидэм и С. Д. Дарлингтон. В характерном для себя самоуничижительном тоне Оруэлл отзывался о работе в Би-би-си как о «двух потерянных годах». Разумеется, радиопередачи слушало не так уж много людей, но виной тому не качество передач, и тут уж похвальные намерения Оруэлла никак не заслуживают критики — просто у людей было мало радиоприемников, связь была ненадежной, аудитория находилась в другом часовом поясе и говорила на множестве разных языков. Полное представление о работе Оруэлла на радио можно получить, обратившись к его собранию сочинений (CW, XIII, XIV, XV).

Значительную часть периода, которую охватывают эти дневниковые записи, Оруэлл состоял также весьма активным членом ополчения. В звании сержанта он возглавлял отделение, где служил среди прочих его издатель Фредерик Варбург (при битве при Пашендале Варбург участвовал в чине младшего лейтенанта). См. также прим. 494. Все же Оруэлл находил время писать статьи, в том числе замечательные «Письма из Лондона» для американского журнала «Партизан ревью» (Partisan Review).

Этот дневник существует в двух версиях: рукописной (без заголовка) и машинописной, которую Оруэлл озаглавил: «ВОЕННЫЙ ДНЕВНИК (продолжение)». В рукописи имеются слова и фразы, выпущенные в машинописи (в ней отмечено, где сделаны пропуски). Вероятно, Оруэлл собирался публиковать сокращенную машинописную рукопись вместе с дневником Инес Холден (см. вступление к Дневнику военного времени, 28 мая 1940 — 28 августа 1941), но при жизни Оруэлла дневник не был опубликован. Здесь фрагменты, присутствующие только в рукописи, даны после машинописного текста курсивом внутри квадратных скобок. Названия (например, журналов), которые в основном тексте даются курсивом, в этих фрагментах тоже оставлены курсивом, но подчеркнуты. Если в машинописи приводятся инициалы, а в рукописи — полное имя, полное имя дается прямым шрифтом. Лишь наиболее существенные расхождения в формулировках между печатной и рукописной версией оговариваются в примечаниях. Подробности можно посмотреть в Полном собрании сочинений.

Возвращаюсь к этому дневнику после перерыва в 6 месяцев, война в очередной раз перешла в новую фазу.

Точная дата отправления Криппса в Индию пока не оглашалась[544], но предположительно сейчас он уже в пути. Общее мнение по поводу его отъезда здесь скептическое. Обычная реплика: «Они сделали это, чтобы убрать его с дороги» (это также одно из объяснений, предлагаемых немецким радио). Все это очень глупо и свидетельствует о провинциализме английского народа, неспособного понять, что Индия что-то значит. Более информированные люди также пессимистичны, поскольку сам факт, что правительство не стало оглашать предлагаемые Индии условия, почти однозначно указывает на то, что эти условия плохи. Невозможно выяснить, какими полномочиями наделен Криппс. Те, кто может это знать, ничего не раскрывают, и выудить у них какие-то намеки удается лишь с помощью обходных маневров. Напр., когда мне поручили сделать в новостном обзоре[545] подводку о Криппсе, я предложил представить его как политического экстремиста и тем самым спровоцировал предостережение: «Не заходите слишком далеко в этом направлении». Отсюда вывод: вышестоящие не питают особой надежды на то, чтобы Индии была предоставлена полная независимость.

Носятся слухи всех сортов. Многие, кажется, подозревают, что в этом году Россия и Германия заключат сепаратный мир. Изучая сообщения немецкого и русского радио, я давно пришел к выводу, что сообщения о победах русских по большей части фальшивка, хотя, разумеется, кампания разворачивается не так, как планировали немцы. [Я думаю, русские добились лишь такого рода победы, как мы в Битве за Британию, т. е. на время отсрочили поражение, но ничего еще не решили.] Я не верю в сепаратный мир, разве что Россия будет окончательно сокрушена, потому что я не вижу, как Россия или Германия могут согласиться отдать Украину. [С другой стороны, некоторые люди думают (я слышал это, напр., от Абрамса, русского из Прибалтики, горячего поклонника Сталина, хотя и не члена КП), что, если русские смогут вытеснить немцев со своей земли, тогда они заключат нечто вроде необъявленного мира и после этого будут лишь делать вид, что сражаются.]

Слухи насчет отъезда Бивербрука[546]:

а. Криппс настоял на этом условии, прежде чем вошел в состав правительства.

б. От Бивербрука избавились, потому что стало известно, что он контактировал с Герингом в надежде на компромиссное соглашение о мире.

в. Армия настояла на отставке Бивербрука, потому что он посылал все самолеты и т. д. в Россию, а не в Ливию и на Дальний Восток.

Я проработал на Би-би-си уже около 6 месяцев. Останусь здесь, если осуществятся те политические перемены, которые я предвижу, в противном случае, вероятно, нет. Атмосфера здесь — нечто среднее между школой для девочек и сумасшедшим домом, и все, что мы сейчас делаем, бесполезно или несколько хуже, чем бесполезно. Наша радиостратегия даже более провальна, чем наша военная стратегия. Тем не менее быстро начинаешь мыслить как пропагандист и развиваешь в себе коварство, каким прежде не обладал. Напр., я регулярно намекаю в обзоре новостей, что японцы собираются напасть на Россию. Я этого не думаю, но расчет таков:

а. Если японцы нападут на Россию, мы сможем сказать: «Мы же говорили».

б. Если русские первыми нападут на Японию, мы сможем, создав заранее впечатление японского заговора, сделать вид, что на самом деле все начали японцы.

в. Если война вовсе не начнется, мы сможем утверждать, что причина — в страхе японцев перед Россией.

Любая пропаганда — ложь, даже когда говоришь правду. Но это не так уж важно, лишь бы знать, что ты делаешь и почему.

[Современные анекдоты:

A. T.[547] останавливает ополченца: Извините, но у вас парадная дверь открыта.

Ополченец: О! А вы случайно не заметили на посту у двери высокого сильного часового?

A. T.: Нет, я видел только старого ополченца, валяющегося на мешках с песком.

11.3.42 я запустил слух, что пиво будет выдаваться по карточкам, и сообщил об этом 3 знакомым. Интересно посмотреть, какого числа этот слух вернется ко мне.] 30.5.42: Так и не вернулся. Значит, это не проливает свет на пути распространения слухов.

Поговорил немного вчера с Уильямом Хикки[548], только что из США. Он говорит, отношение к войне там ужасное. Производство не налажено, господствуют антибританские настроения всех оттенков, также антирусские настроения, стимулируемые католиками.

Воздушная тревога около 11.30 сегодня утром, продолжалась недолго. Ни бомб, ни зениток. Услышал этот звук впервые за 10 месяцев. Внутренне довольно сильно испугался, и все остальные, кажется, тоже, хотя старательно делали вид, будто не обращают внимания, и даже не упоминали тот факт, что происходит налет, пока не прозвучал отбой.

Эмпсон сказал мне, что Министерство иностранных дел категорически запретило любые предположения насчет нападения Японии на СССР. Итак, в передачах для Дальнего Востока эта тема тщательно обходится, хотя все время педалируется в передачах на Индию. Они еще не заметили, что мы говорим об этом, мы не были предупреждены и официально не знаем о запрете, вот и стараемся использовать эту возможность по максимуму, пока она есть.

Тот же хаос повсюду на пропагандистском фронте. [Напр., «Горизонт» едва не лишили дополнительной бумаги для тиража на экспорт из-за моей статьи о Киплинге (обошлось в последний момент, потому что вмешались Гарольд Николсон[549] и Дафф Купер[550]), а в то же самое время на Би-би-си меня попросили «развернуть» статью в большой материал.]

Немецкая пропаганда непоследовательна в совсем ином смысле, т. е. умышленно, совершенно беззастенчиво предлагает всем всё: Индии — свободу, а Испании — колониальную империю, кафрам — равноправие, а бурам — более жесткие расовые законы и т. д., и т. д. Все это вполне разумно с точки зрения пропаганды, как я считаю, ведь мы видим, насколько большинство невежественно политически, как мало интересуется чем-либо, кроме своих непосредственных дел, и как малочувствительно к непоследовательности. Несколько недель назад NBBS[551] буквально набросилась на «Уоркерз челлендж» (Workers’ Challenge) [радиостанцию][552], предостерегала всех, что ее не следует слушать, ибо она «финансируется из Москвы».

Коммунисты в Мексике снова преследуют Виктора Сержа[553] и других беженцев-троцкистов, которые перебрались туда из Франции, требуют изгнать их и т. д., и т. д. Та же самая тактика, что и в Испании. Ужасно удручает, когда видишь возобновление тех же древних интриг, даже не потому, что они морально отвратительны, сколько вот из каких соображений: 20 лет Коминтерн применял эти методы, и Коминтерн всегда и всюду громили фашисты, а значит, и мы, привязанные к ним в качестве союзников, будем разгромлены вместе с ними.

Подозрение, что Россия намерена заключить сепаратный мир, теперь, кажется, широко распространилось. Из двух зол России будет легче уступить Украину как по географическим, так и по психологическим причинам, но они, очевидно, не могут сдать без борьбы нефтяные месторождения Кавказа. Один из вариантов развития событий — тайное соглашение между Гитлером и Сталиным, Гитлер оставит за собой ту территорию России, что успел захватить, или часть ее, но более не будет нападать, а перенесет кампанию на юг, к нефтяным месторождениям Ирака и Ирана; Россия и Германия продолжат тем временем притворную войну. Мне кажется, что сепаратный мир явно будет вероятнее, если мы все же начнем в этом году вторжение на континент, потому что, если нам удастся смять немцев и отвлечь существенную часть их сил, Россия тут же окажется в намного лучшем положении и сможет и вернуть оккупированные территории, и заключить сделку. И все же я считаю, что войти в Европу нам следует, если морская переправа осуществима. Единственное, что могло бы помешать такого рода грязной двойной игре, это прочный союз между нами и СССР с подробно прописанными целями войны. Неосуществимо, пока нами руководит это правительство и, вероятно, также пока Сталин остается у власти: [по крайней мере, осуществимо лишь при условии, что мы сумели бы получить другой тип правительства и затем найти какой-то способ обратиться к русскому народу через голову Сталина].

То же чувство, как во время Битвы за Францию, — что нет никаких новостей. Оно возникает главным образом из бесконечного чтения газет. [Из-за моих новостных обзоров приходится читать по четыре-пять газет в день и несколько вечерних выпусков, не считая ежедневного мониторинга.] Количество нового материала в любом печатном издании, какое читаешь, настолько мало, что складывается общее впечатление, будто ничего не происходит. Кроме того, когда дела идут плохо, все можно заранее предугадать. Единственным событием, удивившим меня за прошедшие недели, стала миссия Криппса в Индию.

Новости об условиях, которые Криппс предлагает Индии, должны быть объявлены завтра. Пока только слухи, все правдоподобные, но совершенно несовместимые друг с другом. Наиболее признанный — что Индии предложат договор, аналогичный египетскому. К. С. Ш.[554], наш довольно-таки ожесточенный недруг, считает, что условия будут приняты, если индийцам дадут министерства обороны, финансов и внутренних дел. Все здешние индийцы по прошествии одной-двух недель уныния сделались намного более оптимистичными, по-видимому как-то почуяли (возможно, присмотревшись к вытянутым лицам в Министерстве по делам Индии), что условия в итоге не так уж плохи.

[Яростные дебаты в парламенте по делу «Дейли миррор»[555]. А. Беван[556] зачитывает длинные отрывки из собственных статей Мориссона[557] в Д. М., написанных с тех пор, как началась война, к немалому развлечению консерваторов, которые против Д. М. и не могут устоять перед таким зрелищем: двое социалистов устраивают друг другу выволочку. Кассандра[558] заявляет, что увольняется и уходит в армию. Пророчество: через три месяца он вернется в журналистику. Но где мы все будем через три месяца в любом случае?]

Кандидат от правительства потерпел поражение (с очень небольшим перевесом) на дополнительных выборах в Грэнтеме. Кажется, такое случилось в первый раз с начала войны.

Сбор нашей роты ополчения по учебной тревоге неделю или две назад. Понадобилось 4½ часа, чтобы собрать всех и раздать амуницию, и еще час ушел бы на то, чтобы занять свое место в обороне. Главным образом задержки возникают из-за отказа раздать людям снаряжение, каждый вынужден являться в штаб, чтобы получить свое снаряжение там. Послал рапорт об этом доктору Тому Джонсу[559], который передал его прямо сэру Джас. Григгу[560]. В собственном подразделении я не мог добраться с рапортом даже до командующего ротой, по крайней мере не мог добиться, чтобы на него обратили внимание.

Крокусы теперь в полном цвету. Как будто бы смутно замечаешь их сквозь пелену военных новостей.

[Оскорбительное письмо от Г. Дж. Уэллса, который называет меня среди прочего «дерьмом»[561].

Ватикан обменивается дипломатическими представителями с Токио. Ватикан теперь имеет дипломатические отношения со всеми державами «оси» и — мне кажется — ни с кем из союзников. Плохой знак и вместе с тем хороший, поскольку этот последний шаг означает, что они теперь окончательно решили: «ось» — а не мы — выступает за наиболее реакционную политику.]

Сильно угнетен очевидным провалом миссии Криппса. Большинство индийцев тоже кажутся разочарованными. Даже те, кто ненавидит Англию, хотят, мне кажется, какого-то решения. [Думаю тем не менее, что, несмотря на «так или никак», с чего наше правительство начало переговоры, условия постепенно будут смягчены, возможно под давлением с этой стороны.] Некоторые считают, что за планом Криппса стоят русские и что этим объясняется, почему Криппс так уверенно продвигал нечто явно неприемлемое. Поскольку русские не воюют с Японией, они не могут занимать какую-либо официальную позицию по индийским вопросам, но они могли выдать директиву своим последователям, от которых она попала и к другим прорусским. Но вообще-то среди индийцев не так много надежных сторонников русских. Пока ни единого знака от Коммунистической партии Англии, чье поведение могло бы дать ключ к позиции русских. На такого рода гадании нам приходится основывать свою пропаганду, сверху ни разу не было ни ясной, ни полезной инструкции.

Коннолли вчера процитировал в передаче отрывок из «Памяти Каталонии». Я открыл книгу и наткнулся на такие фразы: «Одна из самых жутких черт войны состоит в том, что военную пропаганду, весь этот истошный вой, и ложь, и крики ненависти стряпают люди, сидящие глубоко в тылу... Всегда происходит то же самое: солдаты воюют, журналисты вопят, и ни один истинный патриот не считает нужным приблизиться к окопам, кроме как во время коротеньких пропагандистских вылазок. Иногда я с удовлетворением думаю о том, что самолеты меняют условия войны. Возможно, когда наступит следующая большая война, мы увидим то, чего до сих пор не знала история, — ура-патриота, отхватившего пулю»[562].

И вот не прошло и 5 лет с тех пор, как я это написал, я сижу тут, на Би-би-си. Думаю, рано или поздно мы все пишем собственные эпитафии.

Решение Криппса задержаться в Индии еще на неделю воспринято как добрый знак. А впрочем, надеяться особо не на что. Ганди умышленно провоцирует проблемы [послал семье Боса[563] телеграмму с соболезнованиями в связи со слухами о его смерти, потом поздравительные телеграммы, когда слух оказался ложным. Также уговаривает индийцев не прибегать к тактике выжженной земли в случае вторжения в Индию]. Невозможно в точности понять, какую игру он ведет. Противники Ганди утверждают, что за ним стоит худшая разновидность капиталистических (индийских) интересов, и в самом деле он то и дело гостит в особняке какого-нибудь миллионера [того или другого. Но это необязательно несовместимо с притязаниями на святость. И все же его пацифизм может быть искренним. В тяжелый период 1940-го он также призывал англичан к непротивлению, если Англия подвергнется вторжению]. Я не знаю, кто ближе к Распутину наших дней — Ганди или Бухман[564].

Ананд[565] говорит, среди здешних эмигрантов-индийцев настроения очень скверные. Они все еще склонны думать, что Япония не имеет дурного умысла против Индии, и поговаривают о сепаратном мире с ней. Вот чего стоят их декларации верности России и Китаю. Я сказал А[нанду], что фундаментальный факт практически для всех индийских интеллектуалов — они не ждут независимости, не могут себе ее представить и в глубине души даже не хотят. Они хотят вечно пребывать в оппозиции и переносить безболезненное мученичество и настолько глупы, что воображают, будто могут вести те же детские игры с Японией или Германией, какие ведут с Британией. К моему удивлению, он согласился. Он сказал, что «оппозиционный менталитет» среди них повсеместен, особенно среди коммунистов, и что Кришна Менон[566] «с нетерпением ждет, когда же переговоры прервутся». Хладнокровно обсуждая возможность предать Китай, заключив сепаратный мир, они в то же время возмущаются тем, что китайские войска в Бирме не получают достаточной поддержки с воздуха. Я заметил, что это тоже инфантильно. А.: «Вы себе не представляете их инфантильность, Джордж. Она бездонна». [Вопрос в том, насколько здешние индийцы отражают взгляды интеллектуалов в самой Индии. Они дальше от угрозы и, наверное, как и все мы, почувствовали влияние мирной атмосферы последних 10 месяцев, но, с другой стороны, почти все, кто живет здесь достаточно долго, соприкасаются с западным социалистическим мировоззрением, так что настоящие индийские интеллектуалы, наверное, гораздо хуже. У самого А. этих изъянов нет. Он искренний антифашист и в ущерб своим чувствам, а может быть, и репутации поддерживает Британию, потому что признает, что объективно Британия выступает на стороне антифашизма.]

[Вчера оглядел участок объездной дороги между Аксбриджем и Денемом. Поражен огромным масштабом строительства. К западу от Аксбриджа находится долина Колн, и дорога идет над ней по виадуку на столбах из кирпича и бетона, длина виадука, полагаю, ¼ мили. Затем дорога идет по возвышенной насыпи. Каждый столб высотой примерно в 20 футов, от 15 до 10 футов в диаметре, они стоят парами через каждые 15 ярдов. Думаю, на каждый столб пошло 40000 кирпичей, не считая основания и не считая идущего поверху бетонного укрепления, на каждый ярд которого пошли тонны стали и бетона. Поразительные количества стали (для укрепления) лежат грудой, также огромные глыбы гранита. Строительство одного только виадука сопоставимо по затратам труда со строительством большого военного судна. При этом объездная дорога едва ли будет активно использоваться до окончания войны, даже если ее удастся закончить раньше. Тем временем повсюду недостает рабочих рук. Очевидно, люди, торгующие кирпичами, всесильны (Ср. бесполезные наземные укрытия, о бесполезности которых, уже в тот момент, когда их строили, говорили все, кто что-то понимает в постройках, и ненужный ремонт необитаемых частных домов по всему Лондону.) Очевидно, когда скандал переходит за определенную черту, он становится невидимым.]

Видел в Денеме человека, управляющего догкартом[567] в отличном состоянии.

Потери британского флота за последние 3 или 4 дня: два крейсера и авианосец затонули, 1 эсминец поврежден[568]. Потери «оси»: 1 крейсер затонул.

Из сегодняшней речи Неру: «Кто мертв, коль Индия жива?» Как впечатлены будут розовые и как бы они фыркали, если бы вопрос был: «Кто мертв, коль Англия жива?»[569]

Так ничего из этого[570] и не вышло. Однако я не рассматриваю это как финал. Слушал речь Криппса из Дели, которую мы транслировали на Англию и т. д. Эти ретрансляции, которые мы периодически слушаем из Дели, — единственный способ для нас понять, как звучат в Индии наши собственные передачи. Всегда очень низкое качество и множество фоновых шумов, которые не удается устранить при записи. [Речь хороша в первой части и достаточно откровенна, полагаю, чтобы вызвать немало обид. Во второй части она смещается к бодряческой интонации.] Занятный факт: в самых возвышенных моментах своей речи Криппс, по-видимому, вторит определенным модуляциям Черчилля. Это может указывать на факт, — который объяснил бы и зачем Криппс взялся за эту миссию, когда мог предложить только такие скверные условия, — что сейчас он находится в значительной степени под личным влиянием Черчилля.

Без сомнения, речи Криппса и т. д. породили множество обид, т. е. в Индии. Сомневаюсь, чтобы многие люди за пределами Индии винили в этой неудаче британское правительство. Одна из текущих проблем — бестактные высказывания американцев, которые годами болтали про «свободу Индии» и британский империализм, и тут вдруг у них открылись глаза и они увидели, что индийская интеллигенция вовсе не жаждет свободы, т. е. ответственности. Неру произносит провокационные речи в том смысле, что все англичане одинаковы, независимо от политической партии, а также пытается поссорить Британию с США, намекая, что по-настоящему сражаются только американцы. В то же время он постоянно повторяет, что он не на стороне японцев и что Конгресс будет до последнего защищать Индию. Би-би-си соответственно выдергивает из его речей такие пассажи и транслирует их, не упоминая про антибританские высказывания, а Неру жалуется (вполне справедливо), что его позицию искажают.

[Недавняя директива указывает нам, что в тех случаях, когда в его речи содержатся одновременно и антибританские, и антияпонские высказывания, лучше вовсе ее не трогать. Какая же все это неразбериха. Но, я думаю, в целом миссия Криппса была ко благу, потому что она смогла прояснить проблемы, не дискредитировав Криппса в этой стране (что вполне могло случиться). Что бы ни заявлялось официально, весь мир поймет теперь, что: а) британский правящий класс не собирается отрекаться и б) Индия не хочет независимости и, соответственно, ее не получит, каков бы ни был исход войны.

Говорил с Уинтрингемом[571] о возможном отношении русских к переговорам Криппса (разумеется, раз они не воюют с Японией, они не могут иметь официальной позиции), я сказал, что дело могло бы упроститься, если бы побольше военных инструкторов и пр., кого в дальнейшем будут направлять в Индию, были русские. Одно из возможных последствий — Индия будет в итоге захвачена СССР, и, хотя я никогда не верил, что русские способны вести себя в Индии лучше, чем мы сами, они могут вести себя иначе благодаря другому экономическому укладу. Уинтрингем ответил, что даже в Испании некоторые русские посланцы норовили обращаться с испанцами как с «туземцами» и, несомненно, поступали бы точно так же в Индии. От этого очень трудно удержаться, поскольку на практике большинство индийцев во многом уступают европейцам, этого невозможно не чувствовать, и вскоре начинаешь вести себя соответственно.]

Американское общественное мнение вскоре откачнется назад и вновь, как прежде, будет всю вину за ситуацию в Индии возлагать на британцев. Из тех американских газет, что удается заполучить, ясно, что это антибританское чувство чрезвычайно сильно и что все изоляционисты после кратковременного отступления вновь вынырнули с теми же лозунгами, что и прежде. [Газета отца Кофлина[572], однако, только что была исключена из рассылки.] Что меня всегда ужасало в антибританских настроениях — кошмарное невежество. Вероятно, так же обстоит дело и с антиамериканскими настроениями в Англии.

Вчера Токио бомбили или предположительно бомбили[573]. Пока это исходит только из японских и немецких источников. Ныне настолько заведомо ясно, что все лгут, что сообщениям такого рода никто не верит, пока их не подтвердят обе стороны. Даже когда противник признает, что его столицу бомбили, это может оказаться — по той или иной причине — ложью.

[Э[йлин] говорит, что Ананд ей вчера заявил как нечто само собой разумеющееся, что Британия в этом году заключит сепаратный мир, и вроде бы удивился ее несогласию. Разумеется, индийцы должны говорить именно это и говорили это еще с 1940-го, поскольку это обеспечивает их в случае надобности предлогом для антивоенной позиции, а также потому, что, если бы они позволили себе хоть во что-то хорошее поверить о Британии, их система представлений рухнула бы. Файвел рассказывал мне, как в 1940-м, когда Чемберлен еще был в правительстве, он участвовал во встрече, где присутствовали также Притт и некоторые индийцы. Индийцы рассуждали в своей псевдомарксистской манере: «Разумеется, правительство Черчилля — Чемберлена заключит компромиссный мир», на что Притт отвечал им, что Черчилль никогда не заключит мир и что единственное отличие, существующее (на тот момент) в Британии, это разница между Черчиллем и Чемберленом.]

Все больше разговоров о вторжении в Европу — так много, что начинаешь думать: что-то в таком роде готовится, иначе газеты не шли бы на риск вызвать разочарование, столько об этом болтая. Изумлен отсутствием реализма в большей части подобных разговоров. Почти все, кажется, еще думают, что благодарность играет какую-то роль в силовой политике. Две предпосылки постоянно звучат в левой прессе: а) открыв второй фронт, мы удержим Россию от заключения сепаратного мира; и б) чем больше мы сражаемся, тем весомее будет наше слово при окончательном мирном урегулировании. Мало кто осознает, что, если вторжение в Европу окажется настолько успешным, что отвлечет немецкие армии от России, у Сталина исчезнет основной мотив продолжать войну [и такого рода предательство было бы в полном соответствии с российско-немецким пактом и тем соглашением, которое СССР, очевидно, заключил с Японией]. Что же касается второй предпосылки, многие люди рассуждают так, словно возможность определять политику после того, как война будет выиграна, станет своего рода наградой тем, кто хорошо сражался. Разумеется, на самом деле решающее слово останется за теми, у кого будет больше военных сил (ср. Америка на исходе прошлой войны).

В то же время две меры, которые могли бы выправить ситуацию: а) ясное соглашение с СССР и совместная (прописанная в деталях) декларация о целях войны и б) вторжение в Испанию политически совершенно невозможно при нынешнем правительстве.

Американские летчики, совершившие вынужденную посадку на территории России после бомбардировки Токио, были интернированы. По сообщению японского радио, русские способствуют перемещению японских агентов через Россию из Швеции (значит, из Германии) в Японию. [Если правда, то это новый поворот, эти перемещения прекратились примерно тогда, когда Германия напала на СССР.]

Тайна местопребывания Субхаса Чандра Боса остается непроницаемой. [Основные факты:

1. В тот момент, когда он исчез, британское правительство заявило, что он отправился в Берлин.

2. Голос, идентифицированный как его, звучит по радио «Свободная Индия» (из Германии).

3. Итальянское радио как минимум однажды утверждало, что Бос находится на японской территории.

4. Местные индийцы в основном считают, что он на японской территории.

5. Сбежать на японскую территорию было бы физически проще, чем в другом направлении, хотя и это не так уж невозможно.

6. Сообщение Виши о его гибели в авиакатастрофе между Бангкоком и Токио, хотя почти безусловно ошибочное, по-видимому, указывает, что вишисты заведомо считали, что он находится на японской территории.

7. По мнению техников, вполне осуществимо передать его речь в закодированном виде из Токио в Берлин, там раскодировать и транслировать уже из Берлина.

Есть еще множество других предположений и бесчисленные слухи.] Труднее всего ответить на два вопроса: если Бос на японской территории, к чему эти изощренные усилия для создания видимости, будто он в Берлине, где от него сравнительно мало пользы? А если Бос находится на немецкой территории, как он туда попал?

Конечно, вполне можно предположить, что он добрался туда с помощью русских. Тогда возникает вопрос: если русские ранее пропустили Боса, предупредили ли они нас об этом впоследствии, когда вступили в войну на нашей стороне? Ответ на этот вопрос дал бы полезный ключ к их позиции по отношению к нам. Разумеется, никакой информации по таким вопросам не предоставляется. Приходится вести пропаганду в потемках, осторожно саботируя политические директивы, когда они кажутся еще более дурацкими, чем обычно[574].

Судя по их радиопередачам, немцы ожидают вторжение либо во Францию, либо в Норвегию. Какой шанс напасть на Испанию! Но, поскольку они уже определили его дату (1 мая), возможно, они обсуждают перспективу вторжения лишь затем, чтобы посмеяться, когда оно не состоится. Здесь нет ни каких-либо признаков подготовки вторжения, ни слухов о сосредоточении войск или кораблей, пересмотре железнодорожного расписания и т. д. Самый позитивный знак — речь Бивербрука в США в пользу вторжения.

[Кажется, что новостей совсем не стало. Уже несколько месяцев газеты не были настолько пусты.]

Поражен заурядной физической формой и в целом плохим общим видом американских солдат, попадающихся время от времени на улице. Офицеры, однако, обычно выглядят лучше, чем рядовые.

[Множество догадок о значении вчерашней речи Гитлера. В целом она производит пессимистическое впечатление. Речь Бивербрука в пользу вторжения толкуется по-разному, ее принимают и за чистую монету, и за ободряющую речь для американцев или за способ дать русским знать, что мы не оставим их в беде, а возможно, это начало атаки на Черчилля (который может оказаться вынужден воспротивиться активным действиям). Что бы нынче ни говорилось и ни делалось, сразу начинаешь искать скрытые мотивы и приписывать словам любое значение, кроме того, которое они, по видимости, имеют.]

Итальянское радио, описывающее жизнь в Лондоне:

«Пять шиллингов давали вчера за одно яйцо и £1 — за килограмм картошки. Рис исчез даже с черного рынка, а горох стал привилегией миллионеров. Сахара на рынке нет, небольшие количества его еще можно отыскать по недоступным ценам».

Можно бы сказать, что эта пропаганда нелепа, ведь если бы условия жизни в самом деле были таковы, Англия через несколько недель вышла бы из войны, и, когда этого не произойдет, слушатели, несомненно, поймут, что были обмануты. Но на самом деле такой реакции нет. Можно сколько угодно подавать одну ложь за другой, и при этом совершенно очевидную ложь, — даже если в нее на самом деле не верят, сильного отвращения она также не вызывает.

Мы все тонем в грязи. Когда я с кем-нибудь разговариваю или читаю тексты кого-то, у кого есть хоть какие-то личные пристрастия, я вижу, что интеллектуальная честность и взвешенное суждение попросту исчезли с лица земли. Мысль любого — «прокурорская», каждый только приводит свои доводы, умышленно подавляя мнение оппонента и, более того, с полной нечувствительностью к любым страданиям, кроме собственного и своих друзей. Индийский националист тонет в жалости к себе и ненависти к Британии и совершенно равнодушен к несчастьям Китая; английский пацифист доводит себя до исступления, говоря о концлагерях на острове Мэн и забывает о таковых в Германии и т. д., и т. д. Это замечаешь применительно к людям, с которыми не согласен, такими как фашисты или пацифисты, но на самом деле все одинаковы, по крайней мере все, у кого есть определенное мнение. Каждый бесчестен и каждый совершенно бессердечен по отношению к людям, выходящим за непосредственный круг собственных интересов. Более всего поражает, как сочувствие включается и выключается, словно вода из крана, в зависимости от политической ситуации. [Все розовые или большинство из них, кто перед войной места себе не находил от гнева против нацистских злодеяний, напрочь забыли об этих злодеях и, видимо, утратили былое сочувствие к евреям и т. д., как только война им прискучила. Так же и с людьми, которые до 22 июня 1941-го ненавидели пуще смерти Россию, но вдруг забыли про чистки, ГПУ и т. д., как только Россия вступила в войну. Я говорю не о лжи из политических соображений, а о реальной перемене личных чувств.]

Но неужели нет никого, у кого определенность взглядов сочеталась бы с уравновешенностью подхода? На самом деле таких много, но они бессильны. Вся власть в руках параноиков.

Вчера в парламенте на дебатах по Индии. Жалкое зрелище, за исключением речи Криппса. Теперь они заседают в палате пэров[575]. Во время речи Криппса сложилось впечатление, будто зал полон, но, подсчитав, я обнаружил только примерно 200–250 парламентариев, чего было достаточно, чтобы занять почти все места. Вид у всего довольно обтрепанный. На скамейках — красные подушки из ледерина: готов поклясться, когда-то они были из красного бархата. Рубашки приставов спереди очень выношенные. Когда я смотрю, какая жалкая тут происходит чушь, или читаю о последних новостях о Лиге Наций или о выкрутасах индийских политиков, бесконечно перебегающих от одной стороны к другой, об их демаршах, заявлениях, протестах и прочей жестикуляции, я всякий раз вспоминаю, что римский сенат продолжал существовать и под конец империи. [Это закат парламентской демократии, и] эти существа просто призраки, бормочущие что-то по углам, когда реальные события происходят в иных местах.

Мадагаскар[576] не вызвал такого всеобщего удовлетворения, как Сирия[577], возможно потому, что его стратегическое значение не настолько ясно, однако в большей мере, я думаю, сказалось отсутствие соответствующей пропагандистской подготовки. [В случае Сирии очевидность угрозы, постоянные рассказы о проникновении немцев и затянувшаяся неопределенность, будет ли правительство действовать, создало у публики впечатление, что решение в конце концов было принято под давлением общественного мнения. В нынешнем случае не было подобной подготовки.] Как только стало ясно, что Сингапур в опасности, я говорил, что нам, вероятно, придется захватить Мадагаскар и потому лучше уже начать подготовку в наших индийских обзорах. Даже тогда меня несколько придерживали, а несколько недель назад пришла директива, полагаю из Министерства иностранных дел, не упоминать Мадагаскар. Объяснение было дано (уже после высадки британских войск): «Чтобы не раскрывать наши планы». Результат: по всей Азии наша высадка на Мадагаскар может быть представлена как пример империалистического захвата.

Видел сегодня двух женщин в старомодной двуколке. Недели две назад видел двух мужчин в карете, запряженной парой лошадей, один даже был в сером цилиндре.

[Много догадок об авторстве статьи в «Трибьюн» с яростными нападками на Черчилля за подписью «Томас Рейнсбороу»[578]. Некоторые думают, что это Фрэнк Оуэн[579], но я в это не верю.]

По словам У.[580], будет подписан настоящий англо-русский альянс и русская делегация уже в Лондоне. Я в это не верю. Турецкое радио (думаю, уже некоторое время это самый надежный источник информации) утверждает, что в грядущей битве и немцы, и русские собираются использовать ядовитый газ.

[Большое морское сражение разворачивается в Коралловом море[581]. С обеих сторон заявляют о таком количестве потопленных врагов, что не знаешь, чему верить. Но, судя по готовности японского радио говорить об этом сражении (которое они уже назвали Битвой в Коралловом море), видимо, они рассчитывают достичь своих целей.

Моя догадка насчет личности «Томаса Рейнсбороу»: это Том Уинтрингем. (Точно!)

(30.5.42 Уинтрингем отрицает свое авторство, но я все равно думаю, что их написал он.)[582]]

Снова предупреждение о газах (в речи Черчилля) прошлым вечером. Думаю, мы тоже начнем его использовать, не пройдет и нескольких недель.

Из японской радиопередачи: «Воздавая должное патриотическому духу корейцев, правительство Японии приняло решение ввести в Корее обязательную военную службу».

Слухи о дате немецкого вторжения в Британию: 25 мая.

Я видел Криппса в среду, впервые разговаривал с ним. Довольно хорошее впечатление. Он оказался более доступным и свободным в обращении, чем я ожидал, и был вполне готов отвечать на вопросы. В 53 года некоторые жесты у него почти мальчишеские. С другой стороны, у него выраженно красный нос. [Я увидел его в одной из приемных, или как там они называются, палаты лордов. На стенах интересные старые гравюры, стулья украшены коронами, и пепельницы тоже, но у всего слегка обветшавший вид, как ныне во всех парламентских учреждениях. Очередь непонятных людей ожидала возможности увидеть Криппса. Пока я ждал и пытался поговорить с его секретарем, мне на ум пришла фраза, которая мне всегда вспоминается в таких случаях: «таскаться по приемным». В биографиях восемнадцатого века всегда попадаются люди, ищущие покровителей и «таскающиеся по приемным». Это одна из тех готовых фраз, вроде «испробовать все средства», но насколько же точными они оказываются, как только соприкасаешься с политикой или даже с наиболее дорогостоящими видами журналистики.]

Криппс считает, что Бос однозначно находится на территории Германии. Говорит, известно, что он выбрался через Афганистан. Я спросил его, что он думает о Босе, которого он прежде хорошо знал, и он описал его как «насквозь гнилого». Я сказал: по-видимому, нет сомнений в том, что субъективно он профашист. Криппс ответил: «Он про-Субхас. Это единственное, что его по-настоящему интересует. Он будет делать все, что сочтет полезным для своей карьеры».

Я не уверен, судя по радиопередачам Боса, что это так. Я сказал, что, по моему мнению, среди индийцев очень мало надежных антифашистов. Криппс не согласился в том, что касается более молодого поколения. Он сказал, молодые коммунисты и левые социалисты всем сердцем против фашизма и придерживаются западной концепции социализма и интернационализма. Будем надеяться, что это так.

Эттли напоминает мне только что сдохшую рыбу, пока она еще не успела застыть.

Говорят, Молотов в Лондоне. Я в это не верю.

Говорят, Молотов не только в Лондоне, но уже и подписал новый англо-русский договор[583]. Это, однако, исходит от Варбурга, который попеременно бывает то сверхоптимистичен, то сверхпессимистичен — в любом случае, всегда верит в неизбежность огромных драматических перемен. Если это правда, это очень вовремя для наполнения моих обзоров [Би-би-си]. Становится все труднее отыскивать, о чем говорить в них, когда нигде, кроме русского фронта, ничего не происходит, а новости оттуда, из русских или из немецких источников, становятся все более недостоверными. Хотелось бы мне выделить свободную неделю — переслушать русские и немецкие передачи за прошлый год и суммировать их многочисленные заявления. Думаю, выйдет, что немцы уже убили 10 миллионов человек, а русские продвинулись уже далеко в Атлантический океан.

Вырезки из «Д. экспресс» от 26.5.42:

КАИР, понедельник. Генерал Окинлек, возмущенный волокитой, которая сковывала военные действия на Ближнем Востоке, разослал «всем офицерам и штабам этого фронта» следующее письмо:

К этому генерал Окинлек[584] добавляет: «Я знаю, что этот упрек никак не касается вас, но прошу вас проследить, чтобы он так и оставался неприменимым ни к вам, ни к кому-либо работающему у вас».

Это напечатано в газетах и даже передавалось по радио, но, в конце концов, реальный факт — никто сейчас не разговаривает и не может разговаривать подобным образом с военным министерством.

Новые слухи о Молотове в Лондоне. Также загадочные высказывания в газетах, намекающие, что это может быть правдой (без упоминания имен, разумеется).

Почти каждый день в окрестностях Аппер Риджент-стрит можно видеть крошечного пожилого очень желтого японца с лицом страдающей мартышки, он идет медленно, а подле него — огромный полисмен. Иногда они ведут какой-то серьезный разговор. Думаю, он из посольства, но не знаю, для чего полисмен сопровождает его: чтобы помешать японцу совершить какие-то подрывные действия или же чтобы уберечь его от ярости толпы.

Слух о Молотове вроде бы повыветрился. Варбург, принявший историю про Молотова без вопросов, теперь позабыл о ней и рассказывает секретную историю о том, как Гарвина[585] уволили из «Обсервер», потому что он отказался критиковать Черчилля. Асторы, мол, твердо намерены избавиться от Черчилля, потому что он прорусский, и изменения в «Обсервер» — часть этого маневра. «Обсервер» возглавит нападение на Черчилля и в то же время использует талантливых молодых журналистов, склонных придавать войне революционный смысл, вынудит их применить свои силы к этой ерунде, а потом избавится и от них. Во всем этом есть внутренняя логика. С другой стороны, мне трудно поверить, чтобы Дэвид Астор[586], ведущий себя как слон в ловушке, сознательно принимает участие в подобных вещах[587]. Забавно следить за тем, как не только пресса Бивербрука, которая теперь plus royaliste que le roi[588] в отношении России, но и еженедельник T. U.[589] «Лейборз нозерн войс» (Labour’s Northern Voice) внезапно открывает Гарвина как известного антифашиста, уволенного за радикальные взгляды. Почти каждый человек поражает меня ныне краткосрочностью своей памяти. Десмонд Хокинс[590] не так давно рассказывал мне, как он купил жареную рыбу, завернутую в страницу газеты 1940 года. На одной стороне была статья, доказывавшая слабость Красной армии, на другой — рассказ об отважном моряке и известном друге Англии адмирале Дарлане[591].

В дневник вклеено стихотворение Никласа Мура[592] «Этот ужасный человек» (That Monstrous Man) (см. CW, XIII, p. 341). Далее следует комментарий Оруэлла:

Ср. письмо Александра Комфорта в последнем «Горизонте»[593].

Очень жаркая погода. Поражен нормальностью всего: отсутствием спешки, небольшим количеством мундиров, общим невоинственным видом толп, которые медленно движутся по улицам, толкая коляски, или бродят в скверах, любуясь боярышником. Однако заметно, что стало намного меньше автомобилей. Там и сям машина с газовым баллоном сзади, внешне слегка похожая на старомодную тележку молочника.

Очевидно, контрабандного бензина все же не хватает.

Все еще упорные слухи о Молотове. Он, дескать, был здесь на переговорах по соглашению и теперь уехал восвояси. Однако ни намека на это в газетах.

Говорят, в редакции «Нью стейтсмен» серьезные раздоры по вопросу второго фронта[594]. После того как он год верещал, что мы обязаны сейчас же открыть второй фронт, Кингсли Мартин[595] теперь вдруг струсил. Он говорит, что теперь считают, армии нельзя доверять, солдаты станут стрелять офицерам в спину и т. д., — и все это после того, как во время войны постарался внушить солдатам недоверие к офицерам. Я же, со своей стороны, думаю, что какой-то второй фронт определенно планируется, по крайней мере если удастся собрать достаточно кораблей.

«Санди экспресс» также разочаровалась во втором фронте. Официальная линия теперь, по-видимому, состоит в том, что воздушные налеты и есть наш второй фронт. Очевидно, из правительства поступила какая-то инструкция газетам, чтобы они обходили эту тему. [Если правительство всего лишь хочет прекратить распространение вводящих в заблуждение слухов, вопрос в том, почему же их не попросили замолчать раньше.] Остается вероятность, что теперь вторжение уже точно назначено, и газетам вменено выступать против второго фронта, чтобы сбить противника со следа. В лабиринте лжи, где мы ныне живем, единственное объяснение, в которое никто не верит, — это очевидность. [Ср. рассказ Дэвида Астора о двух немецких евреях, встретившихся в поезде.

Первый еврей: Куда ты едешь?

Второй еврей: В Берлин.

Первый еврей: Лжец! Ты говоришь так лишь затем, чтобы меня обмануть. Ты же знаешь, если скажешь, что едешь в Берлин, то я подумаю, что ты едешь в Лейпциг, а на самом деле ты, подлец, действительно едешь в Берлин!]

В прошлый вторник [2 июня 1942-го] провел долгий вечер с Криппсом (который выразил желание пообщаться с какими-то представителями литературы). Были Эмпсон, Джек Коммон, Дэвид Оуэн, Норман Кэмерон, Гай Берджесс[596] и еще один человек (чиновник), чье имя я не разобрал. Около 2½ часа, и без выпивки. Обычный бессвязный разговор. Криппс, однако, очень человеческий и готов слушать. Лучше всего спорил с ним Джек Коммон. Криппс говорил некоторые вещи, которые меня удивили и немного напугали. В том числе, что многие люди, чье мнение стоит принять во внимание, уверены, что война закончится к октябрю, т. е. Германия к тому времени будет раздавлена. Когда я сказал, что я бы воспринял это как в чистом виде катастрофу (потому что, если бы войну удалось так легко выиграть, здесь бы не произошло настоящего восстания и американские миллионеры усидели бы на своих местах), он, видимо, не понял. Он сказал, что, как только война будет выиграна, уцелевшие великие державы все равно должны будут править миром как целым, и, видимо, он не понимает, какая разница, капиталистическими будут эти великие державы или социалистическими[597]. [И Дэвид Оуэн, и тот человек, чьего имени я не знаю, его поддержали.] Я понял, что противостою официальной точке зрения, которая рассматривает все что угодно как проблему управления и не осознает, что в какой-то момент, т. е. когда под угрозой оказываются определенные экономические интересы, гражданские чувства исчезают. [Основная предпосылка, из которой исходят эти люди, — что все хотят, чтобы мир функционировал как следует, и постараются изо всех сил вращать эти шестеренки. Они не понимают, что большинство обладающих властью плевать хотели на весь мир и думают лишь о том, как обогатиться самим.] Не могу избавиться от ощущения, что Криппс уже коррумпирован. Не деньгами или чем-то вроде и даже не лестью и ощущением своей власти, к чему он, по всей вероятности, искренне равнодушен, а самой ответственностью, которая автоматически делает человека пугливым. Кроме того, как только достигаешь власти, горизонт сужается. Вероятно, то, что видно с высоты птичьего полета, столь же искажено, как то, что видит перед собой червь.

[Уинтрингем отрицает, что «Томас Рейнборо» — это он, и, я думаю, наверное, говорит правду. Если не Уинтрингем, это может быть лорд Уинстер (командор Флетчер[598]).]

Единственный момент, когда слышишь на Би-би-си пение, — рано утром, с 6 до 8. В это время работают уборщицы. Большой отряд их прибывает в одно и то же время, они сидят в холле, ожидая, чтобы им выдали метлы, и производят столько же шума, как полная клетка попугаев, а потом они собираются в дивный хор и поют все вместе, подметая коридоры. В это время атмосфера здесь совсем не та, что в более позднее время.

[Немцы объявили по радио, что жители чешской деревни Ладице (около 1200 человек) виновны в укрывательстве убийц Гейдриха[599] и потому они застрелили всех мужчин в деревне, всех женщин отправили в концентрационный лагерь, а детей «на перевоспитание», дома в деревне разрушили до основания и дали ей другое название. Я сохранил копию этого объявления, включенного в обзор Би-би-си.]

Из обзора Би-би-си:

ПРАГА (ЧЕШСКАЯ РАДИОСТАНЦИЯ). НА НЕМЕЦКОМ

ДЛЯ ПРОТЕКТОРАТА. 10.6.42

Месть за Гейдриха: деревня стерта с лица земли, все мужчины расстреляны

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Официально объявляется: расследование и поиск убийц обергруппенфюрера СС ген. Гейдриха установило неоспоримые признаки того (sic), что население пункта Лидице возле Кладно оказывало поддержку и помощь группе (sic) указанных преступников. Несмотря на проведенные допросы местного населения, убедительные улики были получены без его помощи. Таким образом, было установлено отношение жителей к совершенному злодеянию, проявившееся также и в других враждебных рейху актах, обнаруженных печатных материалах, враждебных рейху, складах оружия и боеприпасов, наличии нелегального радиопередатчика, большого количества рационируемых товаров, а также в самом факте, что жители этой местности находятся за границей на действительной службе у врага. Поскольку жители этой деревни (sic) совершили вопиющие нарушения установленных законов и своей деятельностью, и поддержкой, оказанной убийцам группенфюрера СС Гейдриха, взрослые мужчины были расстреляны, женщины отправлены в концентрационный лагерь, а дети переданы соответствующим органам образования. Строения деревни сровнены с землей, и имя этой деревни будет забыто.

(Примечание: Это точное воспроизведение на немецком объявления, прозвучавшего на чешском языке из Праги в 19:00, когда слышимость была очень плохой.)

Меня особо не удивило, что люди делают подобные вещи и даже что они об этом объявляют во всеуслышание. Но что на меня произвело впечатление, так это реакция других людей на подобные события, которая определяется исключительно политической модой сей минуты. Так, до войны розовые верили в любую ужасную историю, исходившую из Германии или Китая. Теперь розовые больше не верят в зверства немцев и японцев и автоматически списывают любую ужасную историю как «пропаганду». Пройдет немного времени, и над тобой будут смеяться, если ты допустишь, что история Лидице может все же быть правдой. И тем не менее вот факты, объявленные самими немцами и записанные на граммофонные диски, которые, без сомнения, будут и тогда доступны. Ср. длинный список злодеяний, начиная с 1914-го [злодеяния немцев в Бельгии, большевистские злодеяния, турецкие злодеяния, британские злодеяния в Индии, американские злодеяния в Никарагуа, злодеяния нацистов, итальянские злодеяния в Абиссинии и Киренаике, злодеяния красных и белых в Испании, японские злодеяния в Китае ----], во всех случаях их принимали на веру или отвергали в соответствии с политическими предпочтениями, без малейшего интереса к фактам и с полной готовностью изменить свои убеждения, как только изменится политический ландшафт.

Самое поразительное в визите Молотова — что немцы так и не прознали о нем. По радио ни слова о пребывании Молотова в Лондоне, пока не было официально объявлено о подписании договора, хотя все это время немецкое радио вопило о большевизации Англии. Очевидно, если бы они знали, все бы выплеснулось наружу. В сочетании с некоторыми другими фактами (напр., в прошлом году попались двое очень неумелых шпионов, сброшенных с парашютами, при них были портативные передатчики и буквально куски немецкой колбасы в рюкзаках) это наводит на мысль, что сеть немецких шпионов в этой стране мало на что способна.

В этом месте в дневник вклеена подборка из четырех газетных вырезок. Подробности см. CW, XIII, pp. 362–363:

1. Из передовицы в Tribune от 12.6.42 о смерти У. Меллора[602]. Их представление о «мужественном стиле».

2. Из речей Гитлера, цитируемых в «Рейнольдс»[603] от 21.6.42.

3. «Трибьюн» от 12.6.42 (статья Уилфреда Макартни). См. довоенные упоминания о цензуре в странах «оси», радиогипнозе и т. д. Ср. также официальные немецкие заявления при налетах на Кёльн.

4. Как мы живем в 1942-м (вырезка из «И. стандард»: на иллюстрации пять женщин и подпись: «Пулеметчицы России готовы сражаться»).

Уже не осталось сомнений в том, что решение о втором фронте принято. Все газеты говорят об этом как об определенности, и Москва широко сообщает об этом. Насколько это в самом деле осуществимо — это, разумеется, предстоит нам увидеть.

Вырезка из обзора Би-би-си, типичная для многих немецких объявлений такого рода.

Сбоку к рукописи приклеен мониторинг Би-би-си и собственный отпечатанный на машинке репортаж о ликвидации Лидице. Тексты совпадают дословно (см. CW, XIII, p. 364).

Что поражает в Би-би-си — и то же самое, очевидно, творится в самых разных областях — не столько моральная убогость и бесполезность всего, что мы делаем, сколько ощущение фрустрации, невозможность хоть что-то сделать как следует, даже какую-нибудь успешную пакость. Наша политика столь плохо определена, дезорганизация так велика [так часто меняются планы], страх и ненависть к разуму настолько всепроникающи, что невозможно спланировать какую-либо кампанию на радио. [Планируешь серию бесед с более или менее определенной пропагандистской направленностью, и тебе сначала дают добро, потом зажимают на том основании, что то или это «не взвешено» или «преждевременно», потом снова дают добро, потом велят все развести водой и вырезать любое прямое высказывание, что вкралось там или сям, потом велят «модифицировать» беседы таким способом, который устраняет их первоначальный смысл, а затем, в последний момент, все целиком отменяется неким загадочным указанием свыше и тебе велят срочно создать другую серию радиобесед, которая не вызывает у тебя ни малейшего интереса, да и какой-либо определенной идеи в ней нет.]

Мы постоянно отправляем в эфир полную чушь, потому что беседы, показавшиеся чересчур интеллигентными, в последний момент отменяются. Кроме того, штаты организации настолько раздуты, что множеству людей буквально нечем заняться. Но даже когда ухитришься выпустить в эфир что-то вполне приличное, угнетает сознание, что почти никто не слушает. За пределами Европы Би-би-си, я полагаю, попросту не слушают, и это известно всем, кто связан с радиопередачами за границу. [Один из проводившихся в Америке анализов аудитории показал, что в Соединенных Штатах всего около 300000 человек слушают Би-би-си. В Индии или в Австралии и такого количества не наберется.] Недавно выяснилось, что (через два года после запуска Имперской службы) множество индийцев, владеющих коротковолновыми приемниками, даже не знают, что Би-би-си ведет передачи на Индию.

То же происходит с другой (и последней) общественной деятельностью, в которой я принимаю участие, — с ополчением. За два года не было настоящей подготовки, не выработана специальная тактика, не определены боевые позиции, не построены укрепления — все это из-за бесконечно меняющихся планов и полной неопределенности целей. Детали организации, боевых позиций и т. д. менялись так часто, что едва ли кто-нибудь в любой конкретный момент мог бы сказать, каковы текущие предписания. Приведу один лишь пример: более года наша рота пыталась отрыть в Риджентс-парке сеть окопов на случай, если там высадится воздушный десант. Хотя окопы рыли снова и снова, ни разу система не была осуществлена полностью, потому что, когда ее удавалось закончить наполовину, план непременно менялся и поступали новые приказы. И так во всем. Что бы ни предпринималось, к делу приступаешь, зная, что скоро последует новый приказ, потом очередное изменение и так далее без конца. И в итоге ничего не происходит, кроме постоянных колебаний, что и приводит к нарастающему разочарованию всех вокруг. В лучшем случае можно надеяться лишь на то, что и на другой стороне происходит примерно то же.

Слушал прошлой ночью лорда Хо-Хо — не Джойса[604], который, очевидно, уже некоторое время не появлялся в эфире, но человека, чей акцент показался мне южноафриканским, а за ним другой, скорее с выговором кокни. Много рассуждали о конгрессе движения «Свободная Индия» в Бангкоке. С удивлением заметил, что все индийские имена произносятся неправильно, причем с грубыми ошибками, напр. Рас Бехари Бос[605] превратился в Раш Биири Боса. В конце концов, можно же проконсультироваться у индийцев, ведущих передачи из Германии. Должно быть, они каждый день входят в то же здание, что лорд Хо-Хо. Довольно утешительно видеть, что подобная небрежность случается и на другой стороне.

Все очень пораженчески настроены по поводу ливийских дел[606]. Некоторые газеты вновь засомневались во втором фронте. Том Дриберг («Уильям Хикки») выиграл дополнительные выборы в Молдене, набрав вдвое больше голосов, чем кандидат консерваторов. Таким образом, из 6 последних выборов правительство проиграло 4.

В Кэллоу Энд, Вуст. (на ферме)[607]. Никакого шума, кроме самолетов, птиц и крестьян на сенокосе. Никаких упоминаний о войне, кроме пары слов о пленных итальянцах, работающих кое-где на фермах. Их вроде бы считают хорошими работниками и на сборе фруктов предпочитают горожанам, которые приезжают из Вустершира, — тех называют «воображалами». Несмотря на трудности с кормом, вокруг полно свиней, кур, гусей и индеек. В этом месте к любой еде подают сливки[608].

[Огромные бомбардировщики пролетают над головой каждый день. Также аэропланы, проделывающие удивительные вещи, т. е. тянущие на проволоке другие самолеты (возможно, планеры?) или несущие самолеты поменьше на спине.]

Вотум недоверия отклонен 475:25. Эта цифра означает, что воздержавшихся очень мало. Обычный трюк — дебаты превратились в требование выразить доверие Черчиллю, и доверие выражается, потому что занять его место некому. И несомненно, дурные мотивы главных противников правительства, напр. Хор-Белиши[609], существенно облегчили ему задачу. Не знаю, сколько может продолжаться эта комедия, но едва ли еще долго.

Никаких упоминаний второго фронта в речи Черчилля.

Японцы явно собираются в скором времени напасть на Россию. Они, по-видимому, надежно укрепились на внешних Алеутских островах, что не может иметь другого смысла, кроме как попытки перерезать коммуникации между Россией и США.

Паника среди розовых достигла отметки, невиданной со времен Дюнкерка. Передовица «Нью стейтсмен» озаглавлена: «Перед лицом угрозы». Потерю Египта они уже считают состоявшейся. Небу одному известно, случится ли такое на самом деле, но эти люди уже столько раз пророчили потерю Египта, что почти убедили всех: этого не произойдет. Поразительно, как они всякий раз делают именно то, чего хотели бы от них немцы, напр., некоторое время назад потребовали, чтобы мы прекратили налеты на Германию и направили бомбардировщики в Египет. Немного ранее нам полагалось отправить бомбардировщики в Индию. И каждый раз именно этого хода требовали немецкие «свободные» радиостанции. Поражает также легкомысленное презрение, с каким все розовые отзываются о воздушных налетах на Германию: мол, воздушные налеты производят очень мало впечатления и т. д., и т. д. И это те люди, которые громче всех визжали во время лондонского блица.

Все ошеломлены предложением Уордлоу-Милна[610] [в речи, призывающей к вотуму недоверия] поставить во главе армии герцога Глостерского. Самое правдоподобное объяснение — что Глостер будет исполнять роль ширмы для кого-то другого [(возможно, для Маунтбеттена?)] Но даже в таком случае трудно вообразить худшее подставное лицо, чем этот умственно отсталый жирдяй.

Пабы в деревне довольно часто закрыты из-за нехватки пива. Возможно, всего лишь в связи с недавним периодом жары. Здесь хмелеводческие места, и я выяснил, что фермеров просили не сокращать посевы хмеля, некоторые даже увеличили его. Весь этот хмель идет на пиво, по крайней мере весь урожай высшего качества.

День или два назад пара грузовиков, принадлежащих флоту, прибыла с партией Wrens[611] и моряков, которые провели несколько часов на поле мистера Филлипса[612], пропалывая репу. Все деревенские жительницы в восторге от явления моряков в голубых штанах и белых фуфайках. «Какие они чистенькие! Я люблю моряков. Они всегда выглядят такими чистенькими». [Моряки и девушки из вспомогательного корпуса тоже, видимо, наслаждались поездкой в деревню и выпивкой в пабе после работы. Выяснилось, что они принадлежат к какой-то добровольческой организации, которая посылает работников по запросу.] Миссис Филлипс пояснила: «Это добровольческая организация в Малверне[613]. Иногда они посылают A. T.[614], а иногда моряков. Конечно, мы любим их тут принимать. Видите ли, это дает нам некоторую независимость от собственных работников. Работники теперь ужасные. Делают от сих до сих, и не больше. [Они знают, что вам без них не обойтись, понимаете. И вы не можете по нынешним временам добиться, чтобы женщина что-то делала в доме. Девушки тут жить не желают, поскольку в деревне нет кинотеатра. У меня есть приходящая женщина, но толку я от нее добиться не могу.] Добровольные помощники выручают. Вроде как становишься более независимой».

Как это все правильно и разумно, [если учесть, как необходимо, чтобы сельскохозяйственные работы не прекращались, и как правильно и разумно, чтобы горожане сохраняли контакт с землей]. Но добровольные организации, и участие солдат в заготовке хмеля, и итальянские пленные, и т. д. — все это попросту штрейкбрехерство.

Правительство победило в Солсбери. Хипуэлл[615], издатель «Ревей», был независимым кандидатом. Всюду, где выдвигается этот фигляр, правительство автоматически выигрывает. Как же они должны быть ему благодарны, а может быть, они и платят ему за это.

«Синий колокол» снова закрыт, пива нет. Основательная пьянка 4 или 5 дней в неделю, потом засуха. [Однако иногда, когда они закрыты, видно, что местные офицеры пьют в частном кабинете, а рядовых солдат и работников не пускают. «Красный лев» в соседней деревне придерживается иной системы, как объяснил мне его владелец: «Я не согласен отдавать все летним приезжим. Если пива мало, пусть местные идут первыми, так я говорю. Частенько приходится закрывать главный вход, и только местные знают, что сзади есть дверь. Человек, который трудится в поле, должен выпить пива, особенно при той жратве, какая у них теперь. Но я выдаю им по норме. Я им говорю: «Слушайте, вы же хотите, чтоб пиво было всегда, верно? Не лучше ли каждый день пинта к ужину, чем сегодня четыре пинты, завтра три — и все?» И так же с солдатами. Я не хочу отказывать солдату в пиве, но целую пинту я им даю только в первый раз, а потом: «Только полпинты, ребята». И так оно малость распределяется».]

Из последнего письма Ахмеда Али[616] из Индии:

«Вот немножко старого Дели, которое может вас заинтересовать. На людной улице мальчишка-газетчик орет на урду: «Пандит Джавахарлал[617] перевернул свои четки». Это значит, он изменил свою позицию по отношению к правительству. Я задал парнишке вопрос, и тот ответил: «С ним никогда не знаешь, сегодня он говорит, поддерживаем правительство, и помогает в войне, завтра — совсем наоборот». Он отвернулся от меня и принялся вновь выкрикивать те же слова, прибавляя: «Джавахарлал бросил вызов правительству». Я никакого «вызова» в газетах не обнаружил. Другие мальчишки, продающие газеты на урду: «Германия разбила Россию при первой же атаке». Стоит ли говорить, что в английских газетах я наутро прочел в точности противоположные известия. Очевидно, газеты на урду повторяли то, что сказал Берлин. Никто не мешает газетчикам орать, как им вздумается.

На днях я ехал в тонге и слышал, как кучер кричит своей лошади, вздумавшей опорожниться:

— Почему ты пятишься, как наш саркар! Вперед иди, как Гитлер! — и бранился.

[«Некоторое развлечение — бродить по рынкам и базарам, прислушиваясь к громким пересудам, разумеется когда нет невыносимой жары. Я вам буду еще рассказывать время от времени, если вам интересно».]

Я теперь гораздо реже делаю записи в этом дневнике, чем обычно, по той причине, что буквально не имею свободного времени. И при этом все, что я делаю, — пустое, и сколько я ни трачу времени, предъявить нечего. Кажется, так у всех — самое ужасное чувство разочарования, топчемся на одном месте, делая какие-то бессмысленные вещи, не потому бессмысленные, что это часть войны, а война по сути своей глупа, просто эти вещи ничего не дают, никак на войну не влияют, однако гигантская бюрократическая машина, в которой мы все вертимся, считает их нужными. Почти все, что выдает в эфир Би-би-си, рассеивается в стратосфере, никто этого не слушает, и те, кто отвечают за передачи, знают, что их никто не слушает. А вокруг этого пустого дела собраны сотни опытных работников [которые обходятся стране в десятки тысяч в год], и с ними связаны еще тысячи других, у которых, по сути, нет настоящей работы, но они подобрали себе тихую нишу и сидят там, притворяясь, будто чем-то заняты. То же самое повсюду, особенно в министерствах.

[И однако хлеб, отпущенный по водам, порой попадает в неожиданные места. Мы провели серию из 6 бесед по современной английской литературе для очень высоколобых и, полагаю, целиком прошедших мимо индийских слушателей бесед. Сяо Чиен, китайский исследователь, прочел беседы в «Листенер» и так был увлечен, что начал писать по-китайски книгу о современной западной литературе, опираясь в основном на наши передачи. Так что пропаганда, нацеленная на Индию, промахнулась и случайно поразила Китай. Возможно, лучший способ повлиять на Индию — вести передачи на Китай.]

Индийская коммунистическая партия и ее пресса снова легализованы. Я бы сказал, теперь надо снять запрет и с «Дейли уоркер», иначе выходит нелепость.

Это напоминает историю, которую рассказал мне Дэвид Оуэн[618] и которую я, кажется, не вносил в этот дневник. Прибыв в Индию, Криппс попросил вице-короля отпустить интернированных коммунистов. Вице-король согласился (я так понимаю, большинство из них с тех пор было отпущено), но в последний момент засомневался и тревожно спросил: «Но как проверить, что они действительно коммунисты?»

Нам предстоит на 20% увеличить потребление картофеля, так говорят. Отчасти чтобы сэкономить хлеб и отчасти для того, чтобы распорядиться небывалым урожаем картофеля[619].

Вчера и сегодня на учениях ополчения проходили мимо небольших военных лагерей в лесу, радиолокационных [= радар] станций и т. д. Поражен внешним видом солдат, их замечательным здоровьем и тупым выражением лиц. Все молодые и свежие, с круглыми жирными конечностями и розовыми лицами с прекрасной чистой кожей. Но тупое и мрачное выражение — не свирепое и нисколько не скверное, но просто одурелое от скуки, одиночества, недовольства, бесконечной усталости и избытка физического здоровья.

Говорил сегодня с Султаной, одним из мальтийских радиоведущих. Он говорит, что ему удается поддерживать достаточно надежную связь с Мальтой и что ситуация там очень скверная. «Последнее письмо, которое я получил этим утром, было — как это называется? (энергично жестикулирует) — как решето. Столько кусков вырезал цензор, понимаете. Но я кое-что все-таки разобрал».

Помимо всего прочего, он рассказал мне, что 5 фунтов картофеля ныне обходятся в эквивалент 8 шиллингов. [Он считает, что из двух конвоев, недавно попытавшихся добраться до Мальты, английский, который сумел попасть туда, вез боеприпасы, а другой, из Египта, который так и не одолел этот путь, вез продукты.] Я спросил: «Почему бы им не послать самолеты с сублимированными продуктами?» Он пожал плечами, видимо инстинктивно понимая, что британское правительство не будет предпринимать такие усилия ради Мальты. И все же кажется, что мальтийцы твердо стоят на стороне британцев, благодаря Муссолини разумеется.

[Немецкое радио утверждает, что Ворошилов[620] находится в Лондоне, что маловероятно, и об этом здесь слухов нет. Возможно, стреляют наугад, чтобы загладить свой недавний промах с Молотовым[621], рассчитывая, что здесь в этот момент, вероятно, находится какой-нибудь высокопоставленный представитель русской армии. Если эта история окажется правдой, мне придется пересмотреть свои представления о немецкой разведке в этой стране.]

Правые газеты оценивают толпу на Трафальгарской площади на митинге за второй фронт в 40000, левые — в 60000. Наверное, на самом деле 50000. Мой шпион докладывает, что, вопреки нынешнему лозунгу коммунистов «Вся власть Черчиллю», коммунистические ораторы свирепо нападали на правительство.

Сегодня я читал меньше газет, чем обычно, но те, которые я видел, махнули рукой на второй фронт (за исключением только «Ньюс кроникл») [The Evening News поместила на первой странице статью генерала Браунригга[622] против второго фронта.] Я сказал об этом Герберту Риду[623], и тот мрачно ответил: «Правительство велело им заткнуться на этот счет». [Само собой, если они собираются что-то затеять, они все равно должны с виду это отрицать.] Рид сказал, что положение России он считает отчаянным, и был этим очень удручен, хотя прежде был еще больше, чем я, настроен против Сталина. Я сказал ему: «Теперь, когда русские попали в переделку, вы, похоже, относитесь к ним совсем иначе?», и он согласился с моими словами. Да ведь и я переменил свое отношение к Англии, когда увидел, в какую переделку она попала. Оглядываясь назад, я вижу, что был настроен против русских (или, точнее, против Сталина) в те годы, когда Россия казалась могущественной и в военном, и в политическом отношении, т. е. с 1933 по 1941 год. До того и после того я был за Россию. Можно по-разному это истолковывать.

Небольшой налет на пригороды Лондона прошлой ночью. Новые зенитки, частью которых управляет [теперь] ополчение[624], были задействованы [и говорят, сбили несколько самолетов (всего 8 самолетов)].

Это впервые ополчение поучаствовало в бою, через 2 с лишним года после его формирования.

Немцы никогда не признают ущерб, нанесенный военным объектам, но после наших более крупных налетов подтверждают жертвы среди гражданских. После налета на Гамбург 2 ночи назад они говорили о больших потерях. Здешние газеты с гордостью это подхватили. Два года назад мы бы все ужаснулись самой мысли убивать гражданских. Я помню, как сказал кому-то во время блица, когда ВВС как могли пытались нанести ответный удар: «Через год вы увидите в “Дейли экспресс” заголовки: “Успешный рейд на берлинский приют. Младенцы горят в огне”». До этого еще не дошло, но движемся мы в таком направлении.

Если приведенные цифры верны, в каждом из последних налетов немцы теряли около 10 процентов своих сил. По словам Питера Мейсфилда, это не связано с новыми зенитками, а целиком заслуга ночных истребителей. Он также сообщил мне, что новый истребитель FW-190 намного лучше всех истребителей, какие у нас сейчас состоят на службе. [Специалист по самолетостроению по имени Боуэр, участвовавший вместе с ним в радиопередаче, это подтвердил.]

Оливер Стюарт считает, что недавние немецкие налеты были разведывательными рейдами и что они собираются вскоре начать снова большой блиц, во всяком случае если сумеют развязать себе руки в России[625].

В длинные выходные с банковским понедельником делать особо нечего[626]. В любой свободный момент вожусь, обустраивая курятник. Такого рода вещи нынче требуют большой изобретательности, поскольку очень сложно раздобыть древесину. Когда я делаю что-то в таком роде, никакого чувства вины или растраты времени — напротив, смутное ощущение, что всякое разумное занятие должно быть полезно или по крайней мере оправданно.

Д[эвид] A[стор] говорит, Черчилль в Москве[627]. Он также говорит, никакого второго фронта не будет. Однако, если второй фронт планируется, правительство должно делать все возможное, чтобы в стране заранее сложились противоположные ожидания [и Д. А. может быть одним из тех, кого используют для распространения слухов. Д. А. говорит, что, когда высаживаются десантники, немцы не вступают в бой, а всегда сразу же уходят. Без сомнения, они получили соответствующий приказ. Этот факт не разрешено обнародовать: предполагаемая причина — чтобы не внушать публике излишнюю уверенность].

По словам Д. А., Криппс действительно намерен уйти из правительства[628] и у него наготове альтернативная политика. Он не может, разумеется, говорить об этом публично, однако без свидетелей делает это. Тем не менее я слыхал, что Макмарри[629], когда недавно гостил у Криппса, не смог ничего у него выяснить про его политические намерения.

Турецкое радио (среди прочих) также говорит, что Черчилль в Москве.

Общая растерянность из-за опрометчивых действий правительства Индии, которое опубликовало документы, захваченные во время политического рейда на штаб-квартиру Конгресса[630] [Как обычно, ключевой документ оставляет возможность для различных интерпретаций, и эта грызня лишь настроит колеблющиеся элементы Конгресса более антибритански.] Антииндийские настроения, которые эта публикация пробудила в Америке и, возможно, в Китае и в России, тоже в конечном итоге нам не на пользу. Российское правительство объявило о раскрытии царистского заговора — совсем в старом стиле. Не могу избавиться от смутного ощущения, что это как-то связано с одновременным раскрытием заговора Ганди с японцами.

[Хью Слейтер очень пессимистичен насчет войны. Он говорит, при таком темпе отступления русских невероятно, чтобы Тимошенко сохранил армию невредимой, как сообщается. Он также говорит, что тон московской прессы и радио показывает, что дух в России очень упал.] Как и все, кого я знаю, за исключением Варбурга, Хью Слейтер считает, что второго фронта не будет. Этот вывод все делают из визита Черчилля в Москву[631]. Люди говорят: «Зачем бы он поехал в Москву сообщать им, что мы собираемся[632] открыть второй фронт? Наверняка он поехал за тем, чтобы сказать им, что мы этого сделать не можем». Все согласны с моим мнением, что было бы славно, если бы Черчилля утопили на обратном пути, как Китченера[633]. [Разумеется, остается вероятность, что Черчилль вовсе не в Москве.]

Прошлой ночью впервые разбирал пистолет-пулемет СТЭН[634]. Учиться тут почти нечему. [Запчастей нет. Если пулемет всерьез сломается, его нужно просто выбросить и взять другой.] Вес пулемета без магазина 5½ фунта [вес пулемета Томми 11–13 фунтов. Ожидаемая цена не 50, как я думал, а 18]. Так и вижу миллион или два миллиона таких штук, каждый с 500 патронами и инструкцией. Разлетаются по всей Европе на маленьких парашютах. Если бы у правительства хватило духу сделать это, они бы и в самом деле сожгли за собой мосты.

Сегодня впервые стрелял из пулемета СТЭН. Ни отдачи, ни вибрации, очень мало шума и достаточная меткость. Из примерно 2500 выстрелов 2 отказа, оба из-за бракованного патрона: решение — попросту передернуть затвор вручную.

Неру, Ганди, Азад[635] и многие другие в тюрьме. Восстание в большинстве областей Индии, множество смертей, бесчисленные аресты. Ужасная речь Амери[636], о Неру и Ко отзывается как о «дурных людях», «подрывных элементах» и т. д. Это, разумеется, передается по имперскому радио и воспроизводится AIR[637]. Самое смешное, что немцы изо всех сил пытались заглушить сигнал, к несчастью безуспешно.

Ужасное чувство депрессии среди индийцев и всех, сочувствующих Индии. [Даже Бокхари, человек из Мусульманской лиги[638], чуть ли не в слезах и говорит, что уйдет из Би-би-си.] Странно, но в самом деле нынешнее поведение Британского правительства расстраивает меня больше, чем военные поражения.

Сегодня утром чудовищный инструктаж по поводу событий в Индии. Мятежи не имеют значения — ситуация под контролем: в конечном счете погибших не так уж много и т. д., и т. д. Что же касается участия в мятеже студентов, это объясняется в духе «мальчики есть мальчики». «Мы все знаем, что студенты повсюду с радостью присоединяются к любой заварушке» и т. д., и т. д. Почти все абсолютно возмущены. Некоторые индийцы, слушая такое, сильно бледнеют — странное зрелище.

Пресса по большей части придерживается жесткой линии, пресса Розермера — до отвращения. Если репрессивные меры в Индии, по-видимому, и эффективны на данный момент, последствия в этой стране будут очень скверными. Все, похоже, готово к масштабному возвращению реакционеров, и уже почти начинает казаться, будто частью этого маневра было бросить Россию в беде. [Сегодня днем в строжайшей тайне мне было продемонстрировано Дэвидом Оуэном америк. заявление по послевоенной политике по отношению к Бирме, основанное на отчете Дормана-Смита[639]. Оно предусматривает возвращение к «прямому управлению» на период в 5–7 лет, реконструкция Бирмы будет финансироваться Британией, и крупные британские компании будут восстановлены примерно на тех же условиях, что и раньше. Господи, хоть бы ни один документ такого рода не попал в руки врагам. Однако от Оуэна и из конфиденциального документа я извлек одну полезную информацию, а именно: насколько известно, политика выжженной земли в самом деле осуществлялась крайне тщательно.]

Хоррабин выступал сегодня по радио, и, как всегда, мы представили его как человека, который рисовал карты к «Истории мировой цивилизации» Уэллса и «Взгляду на мировую историю» Неру[640]. Все это подробно разъяснялось и рекламировалось ранее, связь Хоррабина с Неру, естественно, считалась привлекательной для Индии. Сегодня упоминание Неру вырезано из анонса: Н. в тюрьме и, значит, сделался Злом.

Из последнего письма Джорджа Коппа[641] из Марселя (после некоторой канители c инженерными работами, которыми он занимался): «...Я собираюсь начать производство в промышленных масштабах. Но я вовсе не уверен, что в самом деле приступлю к этому, потому что у меня есть определенные соглашения с моей фирмой, которая, боюсь, в последнее время обзавелась связями, существенно ограничивающими ее независимость, и возможно, что в итоге выгоду от моей работы получит другая компания, что мне было бы очень неприятно, поскольку у меня нет соглашения с этой другой компанией и в данный момент я не готов таковое подписать. Если я вынужден буду здесь остаться, то даже не знаю, что мне делать. Хотелось бы, чтобы некоторые из моих дорогих друзей, кому я постоянно писал, были не столь медлительны и пассивны, какими кажутся. И если в этой области никаких перспектив не откроется, я подумываю использовать другую свою технологию, связанную со строительством мостов [которую, как вы, наверное, помните, я успешно реализовал в Сан-Матео перед войной]».

Перевод: «Боюсь, Франция заключит полный альянс с Германией. Если вскоре не откроется Второй фронт, я сделаю все возможное, чтобы сбежать в Англию».

Большой налет на Дьепп сегодня. Рейд все еще продолжался вечером. Можно бы предположить, что это первый этап вторжения или репетиция первого этапа, но я так не думаю. Иначе оказалось бы блефом предостережение, переданное по радио французскому народу, что это всего лишь налет и никто не должен присоединяться к этим действиям.

Д[эвид] A[стор] очень мрачно о налете на Дьепп, который он наблюдал более или менее вблизи и который, по его словам, был почти полным провалом, за исключением большого ущерба немецким истребителям, но это не было частью изначального плана. Он говорит, что это событие определенно неверно подают в прессе[642] и теперь его исказили в докладе премьер-министру, а основные факты таковы.

Участвовало около 5000 человек, из которых по меньшей мере 2000 убиты или в плену. Оставаться на берегу дольше, чем продержались, не планировалось (т. е. примерно до 4 дней), но намеревались уничтожить все оборонительные сооружения Дьеппа, и эта попытка обернулась полным провалом. На самом деле причинили сравнительно малый ущерб, уничтожили несколько орудийных батарей и т. д., и лишь одна из трех основных партий действительно выполнила свою задачу. Другие продвинулись недалеко, и многих выкосило артиллерийским огнем на берегу. Оборона была мощнейшая, и ее трудно было бы преодолеть даже при поддержке артиллерии, потому что пушки спрятаны в утесы или под огромными прикрытиями из бетона. При высадке танков больше утонуло, чем добралось до берега. Около 20–30 танков удалось доставить на сушу, но ни один не стронулся с места. Газетные снимки с танками, якобы возвращающимися в Англию, умышленно вводят в заблуждение. Общее впечатление: немцы заранее знали о рейде[643]. Почти сразу же, как он начался, какой-то человек у них начал передавать в эфир вымышленный рассказ «очевидца» откуда-то дальше по берегу, а другой передавал фальшивые приказы по-английски. С другой стороны, немцы были явно захвачены врасплох сильной поддержкой с воздуха. Если обычно они держали истребители на земле, чтобы сохранить свои силы, тут они подняли их в воздух, едва узнали, что будут высаживаться танки, и потеряли по-разному оцениваемое количество самолетов, но некоторые офицеры ВВС считают, что до 270. Благодаря британскому превосходству в воздухе эсминцы имели возможность оставаться у Дьеппа весь день. Один был потоплен, но береговой батареей. Когда пришла команда атаковать какие-то цели на берегу, эсминцы выстроились в ряд и ринулись к берегу, стреляя изо всех орудий, в то время как сверху их поддерживали истребители.

Дэвид Астор считает это окончательным доказательством того, что вторжение в Англию из Европы невозможно. [Разумеется, мы не можем быть уверены, что его подучили говорить это, учитывая, кто его родители.] Не могу не признать, что высадка в столь сильно защищенном месте без поддержки бомбардировщиков или артиллерии, за исключением пушек эсминцев (4,9-дюймовые орудия, я полагаю) или десанта, сама по себе существенное достижение.

Один из слухов, циркулирующих среди здешних индийцев: Неру, Ганди и другие депортированы в Южную Африку. Такого рода вещи возникают из-за цензуры прессы и запрета газет.

Отменен запрет на «Дейли уоркер»[644]. [Он будет возобновлен 7 сент. (в тот самый день, когда Черчилль сделает заявление в парламенте).]

[Немецкое радио снова утверждает, что С. Ч. Бос с Пенанге. Но многие приметы указывают, что это оговорка вместо Р. Б. Боса.]

Реклама в пабе таблеток от всего на свете — фенацетин или что-то в этом роде:

Новый слух о Неру среди индийцев — на этот раз что он бежал.

В Сирии явные неприятности. Сегодня утром роздан бюллетень о том, что — к большому сожалению и вопреки воле правительства его величества — генерал де Голль настаивает, что Сирия остается под французским мандатом, и пока невозможно заключить договор, как с Ираком. Позиция генерала де Голля считается весьма неудачной, однако, поскольку он, в конце концов, признанный лидер «Свободной Франции» и юридически ситуация крайне сложная (этот вопрос должна была бы решать Лига Наций, которой, увы, не существует более), правительство его величества не имеет возможности и т. д., и т. д. Иными словами, сирийцы не получат договора, вина за это возлагается на нашу марионетку де Голля, и, если удастся, мы присвоим Сирию себе. Когда я сегодня утром услышал, как Рашбрук-Уильямс[645] выдает всю эту пустозвонную чушь, а мы все должны ему внимать с серьезным видом, мне в голову пришли, сам не знаю почему, строки из «Властителей» Харди о коронации Наполеона в Риме:

Daily Worker сегодня вышла снова — очень кроткая, но с требованиями: а) второго фронта; б) всевозможной помощи России оружием и т. д. и в) демагогической программой всеобщего повышения зарплат, что вовсе не совместимо и с а), и с б).

Читал вчера вечером лекцию в Колледже Морли (Ламбет). Маленький зал, около 100 человек, рабочая интеллигенция (того же рода, что на бранче в Клубе левой книги[647]). Во время вопросов по окончании лекции по меньшей мере 6 человек хотели знать: «Считает ли лектор большой ошибкой отмену запрета “Дейли уоркер”» — поясняя, что лояльность «Д. у.» малонадежна и это лишняя трата бумаги. [Только одна женщина заступилась за «Д. у.», очевидно коммунистка, о которой один-двое в публике отзывались с нетерпением («О, она всегда это твердит»!)] И это после года бесконечных призывов отменить запрет. Любые твои расчеты постоянно опрокидываются, потому что прислушиваешься к говорящему меньшинству и забываешь про остальные 99 процентов. Ср. Мюнхен, когда масса народу почти наверняка поддерживала политику Чемберлена, хотя при чтении «Нью стейтсмен» и т. д. возникало совсем иное впечатление.

Мучительное чувство бессилия в связи с индийскими событиями, речами Черчилля, явным намерением блимпов в очередной раз проявить твердость, как они это понимают, и бесстыдство, с каким газеты способны исказить всю проблему, прекрасно понимая, что публика никогда не будет ни достаточно знать, ни достаточно интересоваться, чтобы проверить факты. Последнее — наихудший симптом, хотя в целом наше равнодушие к Индии ненамного хуже полного отсутствия у индийских интеллектуалов интереса к европейской борьбе против фашизма.

Вчера впервые увидел Лиддела Гарта. Настроен очень пораженчески и даже, на мой взгляд, несколько склоняется субъективно в пользу немцев. [В страшном негодовании по поводу «варварства» — бомбардировок Любека. Считает, что в войнах последних столетий британцы всех превзошли злодействами и разрушениями.] Хотя, разумеется, он решительно против второго фронта, но также настаивает, что мы должны прекратить бомбардировки. В них нет никакого смысла, они не достигают никакой цели и не ослабляют Германию. С другой стороны, бомбардировки и вовсе не стоило начинать (он стоит на том, что это мы начали их), так как они лишь навлекают на нас возмездие...

Осберт Ситуэлл[648] тоже был там. [Одно время он был связан с движением Мосли, но, возможно, не столь склонен сделаться поклонником немцев, как Л. Х.] Они оба возмущались тем, что мы захватили колонии Виши. Ситуэлл острил — мол, наш девиз: «Когда плохи дела, снова хватай Мадагаскар». Он говорил, что в Корнуолле ополчению дали приказ в случае вторжения пристрелить всех художников. Я ответил, что для Корнуолла оно бы и неплохо. Ситуэлл: «Некий инстинкт наведет их на лучших».

Почти все патроны наших СТЭН итальянские, вернее, сделаны в Германии для Италии. Наверное, это первое оружие британской армии, чей калибр измеряется в миллиметрах, а не в дюймах. Собирались сделать новое дешевое автоматическое оружие, и поскольку в Абиссинии захватили большое количество патронов, то произвели пистолет-автомат под патроны, а не наоборот. Удобство в том, что к нему подходят патроны практически от любого континентального пистолета-автомата. Интересно будет посмотреть, начнут ли немцы или японцы производить оружие калибра .303 под британские патроны.

Вчера в Риджентс-парке молебен под открытым небом. Какой трогательной должна была бы быть эта сцена: батальон, построенный каре, оркестр Колдстримской гвардии, люди стоят с обнаженными головами (прекрасный осенний день, легкая дымка, ни один лист не шелохнется, вокруг скачут псы), поют гимны, стараясь изо всех сил. Но, к сожалению, была и проповедь с джингоистской чушью, которая неизбежна в таких случаях и которая настраивает меня в пользу немцев, когда я такое слушаю. И особая молитва за «людей в Сталинграде» — поцелуй Иуды. [Деталь, которая неизменно добивает меня при таких случаях, — белый стихарь священника, он выглядит так неуместно на фоне военных мундиров. Поражен профессионализмом оркестра, особенно дирижера (офицера в черной фуражке гвардии). Когда очередная молитва приближалась к завершению, оркестр оживал, тромбоны появлялись из своих кожаных футляров, взлетала палочка дирижера, и все готовились выдать «аминь», когда проповедник добирался до слов «через Христа, Господа нашего».]

Скоро будет назначен новый вице-король Индии. Никаких намеков, кто это будет. Некоторые говорят, генерал Окинлек, который вроде бы хорошо ладит с индийцами левого крыла.

Долгий разговор с Брандером, который вернулся из шестимесячной поездки по Индии[649]. Его выводы столь неутешительны, что я с трудом заставляю себя их записать. Вкратце: дела в Индии обстоят намного хуже, чем кто-либо здесь имеет возможность осознать, ситуация еще поправима, но не будет исправлена, потому что правительство не желает идти на реальные уступки, и ад вырвется на волю тогда, когда (и если) начнется вторжение японцев, а наши передачи совершенно бесполезны, потому что их никто не слушает. Брандер, однако, говорит, что индийцы слушают новости на Би-би-си, считая их более достоверными, чем из Токио или из Берлина. Он считает, нам следует передавать только новости и музыку — и больше ничего. Я уже некоторое время это твержу.

Сегодня в честь годовщины китайской революции над радиостанцией вывесили китайский флаг. К сожалению, его перевернули вверх ногами.

[По словам Д[эвида] A[стора], Криппс вскоре собирается в отставку, причина: Кабинет военного времени — ширма, вся власть в нем принадлежит Черчиллю.]

Власти Канады заковали в кандалы столько же немецких пленных, сколько британских пленных заковали в Германии. Куда мы движемся?[650]

Капелька Индии, перенесенная в Англию. На протяжении нескольких недель наши новостные обзоры переводил на маратхи и зачитывал невысокий человек по имени Котари, совершенно сферический, но очень умный и, насколько я могу судить, искренний антифашист. Вдруг одна из тех таинственных организаций, которая контролирует набор сотрудников для Би-би-си (на этот раз, полагаю, MI5)[651], докопалась, что в прошлом он был коммунистом, участвовал в студенческом движении и сидел в тюрьме, так что поступил приказ от него избавиться. На его место взяли юношу по имени Джата, сотрудника Дома Индии и политически безупречного. Переводчиков на этот язык найти непросто, а те индийцы, для которых он родной, в Англии почему-то его забывают. Несколько недель спустя моя помощница мисс Читейл под большим секретом известила меня, что новостной обзор по-прежнему переводит Котари. Джата, хотя и не разучился читать на родном языке, писать на нем уже не может и использует Котари в качестве «негра». Несомненно, гонорар они также делили между собой. Мы не сумели найти другого квалифицированного переводчика, так что Котари будет и далее выполнять эту работу, а мы будем официально закрывать на это глаза. И такое происходит повсюду, где в деле участвуют индийцы.

Услышал вчера вечером «еврейский анекдот» со сцены театра «Плейерс» — не грубый и из уст еврея, но все же со слегка антисемитским уклоном[652].

Очередные слухи о втором фронте. На этот раз называют 20 октября, маловероятная дата, уже во вторник. Но, кажется, достаточно ясно, что надо чего-то ожидать в Западной или Северо-Западной Африке.

Сегодня утром зазвонили церковные колокола — в честь победы в Египте[653]. Впервые услышал их более чем за два года.

Ниже воспроизводятся записи из пятого дневника Дж. Оруэлла и ряд взаимосвязанных записей из его второго и последнего литературных дневников.

Точно датировать расписание не представляется возможным, но оно записано после начала Оруэллом курса инъекций стрептомицина 19 или 20 февраля 1948 года. Таким образом, расписание приводится именно здесь из соображений хронологической сообразности. (Звездочки воспроизведены по рукописи.)

Рукописный дневник.

Возвращаюсь к дневнику после семимесячного отсутствия и пребывания в клинике [Эрмайрз]. Вернулся [в Барнхилл] 28.7.48. Погода стоит необычайно жаркая и сухая, без ветра. Соломина у овса очень короткая, возможно из-за весенней засухи. Сено в основном собрали в копны. Розы, маки, турецкая гвоздика полностью распустились, встречаются цветущие люпины, перечник почти отошел, кларкия расцветает. Плодовые кустарники, за исключением малины, растут неважно, и многие я пересажу. Деревья в хорошем состоянии. На некоторых яблонях, посаженных в 1946 году, много плодов, но пока они мелкие. Клубника превосходна. А[врил] говорит, что они собрали 20 фунтов (с 50 кустов); клубника созревает новая, хотя ягоды и мельче, конечно. С первого участка уже можно собирать горошек. Латук и репа хороши, красная фасоль — хуже. Луковичные растения плохо здесь приживаются. Подрастают две партии кур, 5 — десятинедельных и 10 — шестинедельных, род-айленды и леггорны, хороших размеров. Свинья родилась в марте, хорошая самка. Вскормлена почти полностью на картофеле и молоке, курочки — на овсянке и молоке. Обе коровы дойные. Первая (Рози) отелилась в феврале, теперь снова понесла (от хайлендского быка). Трава густая, а чертополоха гораздо меньше, чем в прошлом году.

Уже несколько дней ничего не делаю в саду, если не считать простейших вещей, например подрезки ветвей.

Рыбалка превосходная. Как-то вечером недавно поймал 80 рыб; 8 омаров за неделю.

Лампы в плохом состоянии — нужны запасные части. Многие инструменты не нашел.

Вследствие тяжелого рецидива болезни 2 января 1949 года Оруэлла перевезли с острова Джура в туберкулезный санаторий Крэнэм, близ Страуда, в графстве Глостершир.

В последнем Литературном блокноте Оруэлла (см. CW, v. XX, p. 200) содержится несколько записей от руки, относящихся к пребыванию в санатории Крэнэм и в клинике Университетского колледжа Лондона. Для каждой больницы приводится распорядок дня (как и ранее — для клиники Эрмайрз) и краткие яркие зарисовки с указанием даты. Записи, относящиеся к санаторию, датированы 21 и 24 марта и 17 апреля 1949 года. Первая и последняя записи приводятся здесь, тогда как вторая помещена на с. 482, ввиду того что в ней говорится о лечении Оруэлла стрептомицином в клинике Эрмайрз в 1948 году и, следовательно, запись воспроизводится в актуальном контексте. Распорядок дня в санатории Крэнэм опубликован в Полном собрании сочинений Оруэлла (CW, v. XX, pp. 69–70).

Здесь (в лечебнице Крэнэм) распорядок дня существенно отличается от клиники Эрмайрз. Хотя в Эрмайрз все были со мной исключительно добры и предупредительны — это, вообще-то говоря, достойно удивления, — невозможно не ощущать, буквально каждую минуту, разницу в жизненном укладе, когда платишь за все из своего кармана.

Наиболее заметная разница в том, что здесь намного тише, чем в больнице, и никто никуда не спешит. Я живу в так называемом шале, в одном из череды деревянных домиков со стеклянными дверьми. Площадь каждого составляет примерно 15 на 12 футов. В каждом шале раковина, горячее водоснабжение, комод и платяной шкаф, помимо обычного прикроватного столика и т. д. К домику примыкает веранда со стеклянной крышей. Все приносят в руках — нет чудовищных дребезжащих тележек, которые никогда не затихают в больнице. Не докучает и радио — у всех пациентов наушники. (Здесь радио всегда настроено на «Хоум сервис», прямое вещание новостной службы. В Эрмайрз обычно на «Лайт»[785].) Здесь самые настойчивые звуки — пение птиц.

Распорядок дня:

7 утра. Измеряют пульс и температуру. Я просыпаюсь, чтобы всунуть термометр в рот; в эти минуты я обычно слишком сонный, чтобы глядеть на термометр.

7.30. Меняют посуду для сбора мокроты.

8.00. Завтрак. После завтрака я встаю и умываюсь. Ванну разрешается принимать только дважды в неделю, так как ванна якобы «вызывает слабость».

9.30 (примерно). Заправляют постель.

11.00. Чашка кофе.

12.00 (примерно). Метут пол и убирают в комнате.

12.00–12.40. Тихий час. В это время полагается лежать.

Примерно в это время приходит доктор.

12.40. Обед.

2.00–2.40. Тихий час. Как правило, я сплю с 2.30 до 3.30.

3.30. Чай.

6.00. Измерение температуры и пульса.

6.00–6.40. Отдых.

6.40. Ужин.

9.30 (около того). Чай.

10.30. Тушат свет.

Взвешивание и рентгеноскопия — только раз в месяц. Плата составляет 12 ш. 12 п. в неделю, но в эту сумму входит фактически только проживание и питание; рецептурные препараты, процедуры оплачиваются отдельно.

Крэнэм. В пасхальное воскресенье, когда большинство обитателей этого (самого дорогого[786]) квартала шале в лечебнице принимают посетителей, любопытное впечатление производит многоголосица представителей высшего английского общества. Я отвык от этих голосов, так как за два последних года слышал их от силы раз или два; уши мои стали гораздо более привычны к голосам шотландских рабочих и простолюдинов. В клинике Эрмайрз, к примеру, я ни разу не слышал «культурной» речи — если только от своих посетителей. Теперь мне кажется, будто я слышу эти голоса впервые в жизни. И какие голоса! Нотки пресыщенности, дурацкой самоуверенности, гулкие раскаты беспредметного смеха и надо всем этим — тяжеловесность богатства, всеобъемлющая недоброжелательность; люди, которые, чувствуешь инстинктивно, даже не видя их, враждебны всякому уму, чувствительности и красоте. Неудивительно, что все нас так ненавидят.

Все сочинения Оруэлла — а вместе с сопровождающими их комментариями они насчитывают 9000 страниц — можно найти в Полном собрании сочинений под ред. Питера Дэвисона при участии Яна Ангуса и Шейлы Девисон (The Complete Works of George Orwell, 1998; 2-е бумажное издание 2000–2002). Книги составляют первые девять томов и изданы «Пенгуин букс» (Penguin books) c той же нумерацией текстов. В 1984 было опубликовано факсимильное издание «1984» (The Facsimile of the Manuscript of “Nineteen Eighty-Four”), в 2006 — дополнительный том «Утраченный Оруэлл» (The Lost Orwell). В 2001 году «Пенгуин букс» опубликовало четыре сборника эссе под ред. Питера Дэвисона с дополнительными комментариями.

В него вошли:

«Оруэлл в Испании» (Orwell in Spain), включая «Памяти Каталонии» (Homage to Catalonia); 393 стр.

«Оруэлл в Англии» (Orwell’s England), включая «Дорогу на Уиган-пир» (The Road to Wigan Pier); 432 стр. с 32 илл.

«Оруэлл и обездоленные» (Orwell and the Dispossessed), включая «Фунты лиха в Париже и Лондоне» (Down and Out in Paris and London); 424 стр.

«Оруэлл и политика» (Orwell and Politics), включая «Скотный двор» (Animal Farm); 537 стр.

Ссылки на Полное собрание сочинений даются как CW с указанием тома и страниц, например, CW, XX, pp. 210–211. Ссылки на книги, перечисленные ниже, как правило, приводятся по имени автора с указанием номеров страниц, например, Crick, p. 482[788].

Исключения составляют книги «Воспоминания об Оруэлле» (Orwell Remembered) и «Вспоминая Оруэлла» (Remembering Orwell). Есть множество исследований, посвященных Джорджу Оруэллу и его работам. Здесь названы лишь недавние, но в них легко найти более ранние публикации.

Одри Коппард и Бернард Крик, «Воспоминания об Оруэлле» (Audrey Coppard and Bernard Crick, Orwell Remembered, 1984).

Стивен Водхамс, «Вспоминая Оруэлла» (Stephen Wadhams, Remembering Orwell, 1984).

Джон Томпсон, «Лондон Оруэлла» (John Thompson, Orwell’s London, 1984).

Бернард Крик, «Джордж Оруэлл: жизнь» (Bernard Crick, George Orwell: A Life, 1980). В 1992 издана с новыми приложениями. (В ссылках фигурирует как Crick.)

Тоско Файвел, «Джордж Оруэлл: личные воспоминания» (T. R. Fyvel, George Orwell: a personal memoir, 1982). (В ссылках фигурирует как Fyvel.)

Майкл Шелден, «Оруэлл: авторизованная биография» (Michael Shelden, Orwell: The Authorised Biography, 1991, UK edition). (В ссылках фигурирует как Shelden.)

Джеффри Майерс, «Оруэлл: мрачное сознание поколения» (Jeffrey Meyers, Orwell: Wintry Conscience of a Generation, 2000).

Гордон Баукер, «Джордж Оруэлл» (Gordon Bowker, George Orwell, 2003). (В ссылках фигурирует как Bowker.)

Скотт Лукас, «Оруэлл» (Scott Lucas, Orwell, 2003).

Д. Дж. Тейлор, «Оруэлл» (D. J. Taylor, Orwell: The Life, 2003).

Джасинта Баддиком, «Эрик и мы» (Jacintha Buddicom, Eric & Us, 1974, в переиздание 2006 включено послесловие Дайони Венеблс).

«Кембриджский путеводитель по творчеству Джорджа Оруэлла», под ред. Джона Роддена (The Cambridge Companion to George Orwell, edited by John Rodden, 2007).

Кристофер Хитченс, «Победа Оруэлла» (Christopher Hitchens, Orwell’s Victory, 2002). В США книга вышла под названием Why Orwell Matters.

Дуглас Керр, Джордж Оруэлл (Douglas Kerr, George Orwell in the Writers and their Work series, 2003).

Эмма Ларкин, «Тайные истории: Джордж Оруэлл в бирманской забегаловке» (Emma Larkin, Secret Histories: Finding George Orwell in a Burmese Teashop, 2004).

Джон Родден, «Большой брат интеллектуала: литературные собратья Джорджа Оруэлла» (John Rodden, Every Intellectual’s Big Brother: George Orwell’s Literary Siblings, 2006).

Дэниел Либ, «Ниспровержение Оруэлла: ЦРУ и съемки “Скотного двора”» (Daniel J. Leab, Orwell Subverted: The CIA and the Filming of “Animal Farm”, 2007).

Ричард Рис, «Джордж Оруэлл: перебежчик из лагеря победителей» (Sir Richard Rees, George Orwell: Fugitive from the Camp of Victory, 1961). (В ссылках фигурирует как George Orwell.)

Лорейн Сондерс, «Неспетая песня Джорджа Оруэлла: Романы от “Дней в Бирме” до “1984”» (Loraine Saunders, The Unsung Artistry of George Orwell: The Novels from “Burmese Days” to “Nineteen Eighty-Four”, 2008).

Хью Томас, «Гражданская война в Испании» (Hugh Thomas, The Spanish Civil War (1961), third edn. 1977). (В ссылках фигурирует как Thomas.)

www.finlay-publisher.com — это веб-сайт книги Джасинты Баддиком «Эрик и мы». Каждые два месяца здесь публикуются эссе ведущих ученых и комментарии читателей.

www.theorwellprize.co.uk — сайт дает детали не только мероприятий, посвященных ежегодной премии Оруэлла, но и многих других.

Сэмюэл Пипс (Пепис) (1633–1703) — чиновник Адмиралтейства, член парламента. — Прим. пер.

Здесь и далее сокращения: ш. — шиллинги, п. — пенсы, ф. — фунты стерлингов. — Прим. пер.

Пример — кафе Дикса на Биллингсгейте. «Дикс» было одним из немногих мест, где можно получить чашку кофе за 1 пенс, и там были камины, у которых можно было греться часами, до раннего утра. Но на прошлой неделе СЛГ его закрыл на основании антисанитарии. [Примечание Оруэлла.] СЛГ — Совет Лондонского графства.

Ковент-Гарден: в то время и триста лет до того — центральный фруктовый и овощной рынок Лондона. В 1974 году перенесен в район Найн-Элмс, в Баттерси.

Церковь св. Мартина (на полях): St. Martin-in-the-Fields Church расположена напротив северо-восточного угла Трафальгарской площади. В ее крипте давали приют нищим. Дают и по сей день.

Eugénie Grandet: «Евгения Гранде», роман Оноре де Бальзака (1834) из «Сцен провинциальной жизни».

«Так вещает о весне... Гебридских островов»: искаженное стихотворение Вордсворта «Одинокая жница» (1805): «Так возвещает о весне / Кукушкин оклик, нежный зов / В пустынной дальней стороне / Гебридских островов». (Пер. Игн. Ивановского.)

Борстал: город в Кенте, где была разработана система перевоспитания малолетних правонарушителей путем наказаний, образования и обучения профессиям. Она распространилась на ряд таких заведений, была упразднена Законом о криминальной юстиции 1982 года и заменена системой исправительных центров для молодежи.

«Серый домик на Западе»: сентиментальная песня 1911 года, слова Д. Эрдли-Уилмота, музыка Германа Лора. Ее сделал популярной во время Первой мировой войны австралийский баритон Питер Доусон, чей прекрасный голос преодолевал акустическое несовершенство шеллачных пластинок.

До метрической системы один фунт стерлингов (£1) равнялся двадцати шиллингам, а шиллинг — двенадцати пенсам, так что £1 = 240 пенсам. Сейчас трудно сопоставить цены, потому что стоимость разных товаров существенно разнится. Но в грубом приближении цены 1930-х годов надо умножить на 40, чтобы получить сегодняшние цены. Тогдашние шесть шиллингов соответствуют нынешним £12.

Комендант: чиновник, отвечающий за повседневную организацию и дисциплину в приюте для бродяг.

Назначены лейбористским правительством. [Примечание Оруэлла.]

Нет, пожалуй, чуть похуже стали. [Примечание Оруэлла.]

Так до сих пор и не знаю. [Примечание Оруэлла.]

Отрывок между косыми крестиками X использован в статье для «Нэйшн». [Примечание Оруэлла.]

Он занимает шесть абзацев.

Или соком хмеля, как ни странно. [Примечание Оруэлла.]

Бушель — 36,37 л. — Прим. пер.

Кварта — 1,14 л. — Прим. пер.

По 9 шиллингов в неделю: £18 по нынешним ценам гораздо меньше теоретических тридцати шиллингов (нынешних £60), о которых говорилось выше.

В первом издании 1968 г. имена опущены.

Тетушку мистера Ф.: тетушка покойного мужа Флоры Финчинг в романе Диккенса «Крошка Доррит». Она осталась на попечении Флоры и звалась просто «тетушкой мистера Ф.». Характеризуется она таким образом: «Характер тетушки мистера Ф., как это сразу бросалось в глаза постороннему наблюдателю, отличался крайней суровостью и угрюмой молчаливостью, последней она лишь время от времени изменяла, отпуская зловещим низким голосом замечания, которые, не имея ни прямой, ни косвенной связи с предметом общего разговора, огорошивали и пугали собеседника». Одно место могло особенно запомниться Оруэллу, в детские годы жившему в Хэнли-на-Темзе: «Тетушка мистера Ф. десять минут молча косилась на всех с угрюмой враждебностью, после чего мрачно изрекла следующее: “Когда мы жили в Хэнли, медник украл у Барнсов гусака”» (гл. 13).

Джордж Белчер (1875–1947) — член Королевской академии искусств. Среди его альбомов с рисунками — «Характеры» (Characters, 1922), «Из жизни» (Taken from life, 1929) и «Жареный голец» (Potted Char, 1933).

Судомоев в Париже: Оруэлл в 1929 году работал судомоем (plongeur); см. книгу «Фунты лиха в Париже и Лондоне», опубликованную в 1933, через два года после эпизода с уборкой хмеля.

Фартинг — четверть пенса. — Прим. пер.

«Золотая ветвь. Исследование магии и религии» сэра Джеймса Фрэзера (1854–1941). В 1890 г. — двухтомник, в 1906–1913 — двенадцать томов.

Кровавое воскресенье: демонстрация и беспорядки в Лондоне 13 ноября 1887 года (не 1888-го). Около десяти тысяч протестующих пришли на Трафальгарскую площадь, где перед ними выступали ораторы (в том числе Джордж Бернард Шоу). Они протестовали против положения в Ирландии и требовали освободить члена парламента Уильяма О’Брайена. Им противостояли около двух тысяч полицейских и четыре сотни солдат (хотя солдаты не пользовались штыками и не стреляли).

Биллингсгейт: рыбный рынок (Трафальгар-уэй, Лондон). На нем работало больше пятидесяти торговцев, по большей части продавалась рыба, но также птица и другие продукты (например, картофель). В наши дни он работает со вторника по субботу с пяти до восьми утра; по воскресеньям с шести до восьми утра один торговец продает морепродукты.

Primo Buffo: премьер в комической опере.

Мериден: традиционно считается центром Англии. Здесь установлен памятник мотоциклистам, погибшим на Первой мировой войне.

...конические дымоходы... «гончарных труб»: трубы гончарных мастерских.

По-семейному (фр.). — Прим. пер.

Озеро Редьярд: Оруэллу пришлось сделать крюк, чтобы дойти до озера Редьярд. Доктор Роберт Фисон объяснил, почему Оруэлл пошел туда. В 1863 году Локвуд Киплинг и Алиса Макдональд устроили там пикник. Через два года они поженились, когда у них родился первенец, назвали его Редьярдом. Редьярд Киплинг умер 18 января 1936 года; Оруэлл отозвался на его смерть 23 января в «Нью инглиш уикли». Оруэлл писал: «Теперь, когда он умер, мне хотелось бы отдать дань уважения — орудийным салютом, если бы такое было возможно, — рассказчику, который столько значил для меня в детстве». Этой данью и был его поход к озеру.

Фрэнк Мид: чиновник Объединенного общества деревообработчиков. Он руководил манчестерским отделением «Адельфи» (журнала, который начиная с 1930 года печатал некоторые рецензии Оруэлла) и был коммерческим директором «Лейборс нордерн войс» — органа Независимой социалистической партии.

Джо Кеннан: в тот период безработный шахтер и активист Независимой рабочей партии. Он нашел Оруэллу комнату у Джо и Лили Андерсонов (в дневнике — мистер и миссис Хорнби). Содержательное интервью Джо Кеннана см. в книге «Воспоминания об Оруэлле» (Orwell Remembered, pp. 130–133). См. также прим. 48.

N. U. W. M.: National Unemployed Workers’ Movement (Национальное движение безработных рабочих).

Уоррингтон-лейн: иллюстрация в Peter Lewis, George Orwell: The Road to 1984 (1981, p. 50) (Питер Льюис. «Дорога к 1984», с. 50, на той же странице иллюстрация: пирс в Уигане).

Ниастигм — нистагм, непроизвольное подергивание глазного яблока.

Общий доход семьи Хорнби приблизительно эквивалентен нынешним £150.

Семья Х. зажиточна по здешним меркам. [Приписано рукой Оруэлла.]

Уол Ханнингтон (1896–1996): один из лидеров Национального движения безработных (NUWM) и автор работ «Трудности безработных 1919–1936» (Unemployed Struggles 1919–1936) и «Проблема районов хронической безработицы» (The Problem of the Depressed Areas), опубликованных Клубом левой книги в ноябре 1937 г. Как и «Дорога на Уиган-Пирс», опубликованная ранее, его книга содержала иллюстрации (32 страницы). Редж Рейнольдс, один из оруэлловских друзей-пацифистов, писал с сочувствием о «Голодных маршах», но отмечал, что люди, собравшиеся в Гайд-Парк-Корнере в Лондоне, «не выглядели голодными, особенно этот упитанный коммунист Уол Ханнингтон, их предводитель» («Моя жизнь и преступления» — My Life and Crimes, 1956, p. 106). Кроме того, он написал полезную брошюру «Господин председатель! Краткое руководство по порядку проведения митингов» («Mr Chairman! A Short Guide to the Conduct and Procedure of Meetings», 1950).

Q. V.: quod vide — «смотри там-то» (лат.). В данном случае — в заметках Оруэлла, частично воспроизведенных в Полном собрании, X, 546; также илл. 31 в «Дороге на Уиган-Пирс» (там жилые автоприцепы в Дареме, а не в Уигане).

Различие между двумя отрывками очевидно. В дневниковой записи Оруэлл идет по убогим задворкам. Когда женщина подымает голову и встречается взглядом с Оруэллом, в сцене есть непосредственность контакта.

В книге Оруэлл находится на расстоянии, в поезде, за стеклом и проезжает мимо женщины у сливной трубы: это создает эффект отстраненности: «Я был так близко, что чуть ли не встретился с ней взглядом».

Дарлингтон-роуд, 22 («роуд» — опечатка, надо «стрит»): Оруэлл выехал с Уоррингтон-лейн, когда миссис Хорнби заболела и должна была лечь в больницу. Ему нашли жилье над скверной лавкой, торговавшей требухой, — описана в гл. 1 «Дороги на Уиган-Пирс». Обычно считается, что адрес ее — Дарлингтон-стрит, 22 (см. Crick, p. 282), но Сидней Смит (p. 1909) утверждает, что на самом деле это Соверен-стрит, 35 и жильцы обитали в соседнем доме № 33. См. Orwell Remembered[49], pp. 136–139. Оруэлл отправлял свои письма с адреса Дарлингтон-стрит, 22.

«Джон Булль»: основан в 1906, первым редактором был Горацио Боттомли (1860–1933). Журнал специализировался на сенсационных новостях и сравнительно дорогих конкурсах. Во время Первой мировой войны Боттомли именовал себя «Другом солдат» и вел кампанию за тюремное заключение Рамсея Макдональда (впоследствии лейбористского премьер-министра); в тюрьму, однако, попал за мошенничество сам Боттомли.

«Лайонс»: в то время сеть популярных чайных и ресторанов.

Эрнст Тельман (1886–1944): транспортный рабочий и председатель Коммунистической партии Германии с 1925 года. Он был депутатом рейхстага в 1924–1933 годах. В 1932 г. баллотировался в президенты страны (другим кандидатом был Гинденбург) и получил пять миллионов голосов. В 1933 г. был арестован; суд несколько раз откладывался, и в октябре 1936 г. было объявлено, что он заключен в тюрьму пожизненно без суда. Официально было объявлено, что он погиб под бомбежкой, но на самом деле его расстреляли в Бухенвальде 18 августа 1944 г. Немцы, сражавшиеся за республику в Испании, сформировали центурию «Тельман» (впоследствии бригада).

«С нами это не пройдет»: Оруэлл упоминает эту песню в «Песнях, которые мы пели» 19 января 1946 г. (CW, XVIII, p. 51) и допускает, что в ней могла «отразиться современная политическая ситуация... возможно, подсознательная реакция на Гитлера».

Джерри (Джо) Кеннан: безработный в тот период горняк, активист Независимой рабочей партии. Он утверждал, что жилье на Уоррингтон-лейн, вопреки критическим замечаниям Оруэлла, было безупречно чистым и что «Оруэлл перебрался в комнату над мясной лавкой в поисках чего-нибудь похуже». Вынужденный или нет, переезд Оруэлла совпал по времени с болезнью миссис Хорнби (см. прим. 43). Кеннан, естественно, мог обидеться на то, что Оруэлл не прислал ему «Дорогу на Уиган-Пирс» с автографом; с другой стороны, он благосклонно отметил: «Книга честная. Не думаю, что краски сгущены. И думаю, дана ясная картина условий жизни в индустриальных районах в 1936 году» (Orwell Remembered, pp. 130, 133).

Обозначение в ссылках наиболее часто встречающихся книг см. в разделе «Список литературы». — Прим. ред.

Джерри Кеннан сказал 20 или 30. Не знаю, кто из нас оценил точнее. [Рукописное примечание Оруэлла.]

Оруэлл, вероятно, имел в виду пневматические отбойные молотки, а не электрические.

Мэй и Джон Дайнеры руководили ливерпульским отделением «Адельфи». Оруэлла познакомил с ними либо Миддлтон Марри, либо Ричард Рис, редакторы «Адельфи». Джон был телефонным инженером. Оруэлл приехал больным и поэтому меньше повидал в Ливерпуле, чем рассчитывал. Он сказал хозяевам, что хотел бы вернуться в Лондон на судне, чтобы самому почувствовать, каковы условия в море. Есть очаровательные воспоминания о нем у Мэй Дайнер в Orwell Remembered, pp. 134–136. Заканчиваются они так: «Он был такой подлинный человек... Мы не испытывали никакого неудобства в его присутствии. Только что он был немногословен, если речь не шла о книгах или предметах, которые его интересовали, об экономическом кризисе... И однако от него исходило тепло, ты ощущала заботу, если угодно».

Джордж Гарретт (1896–1966) был безработным моряком, с которым Оруэлл очень подружился. Он писал в «Адельфи» и рассказы под псевдонимом Матт Лоу (т. е. matelot — моряк). В 1920-х долго жил в США и был членом ИРМ — международной рабочей организации «Индустриальные рабочие мира». Благодаря умению имитировать американский акцент получал маленькие роли в Мерсисайдском театре «Юнити».

Из четырех или пяти дней, что Оруэлл прожил у Дайнеров, три, по их настоянию, он провел в постели (Crick, p. 285).

Баттлинг Сики (1897–1925; урожденный Амаду М’Барик Фаль) — сенегальский боксер, в Первую мировую войну сражался во французском колониальном полку. В начале 1922 года, против ожиданий, нокаутировал знаменитого французского чемпиона Жоржа Карпантье и стал чемпионом мира в полутяжелом весе. Вскоре уступил титул ирландцу Майку Мактигу. Попытка Сики сделать себе имя в США закончилась неудачей, и однажды утром он был застрелен на улице Нью-Йорка. Бой Сики с Карпантье был снят на пленку и широко демонстрировался. Возможно, Оруэлл видел фильм, еще находясь в Бирме.

По-видимому, 3: общая комната и 2 спальни. [Рукописное примечание Оруэлла.]

Честертон-Бичкомбер: Г. К. Честертон, приверженец католической церкви, издатель, плодовитый писатель, создатель образа священника-детектива патера Брауна. Он опубликовал первую профессиональную статью Оруэлла на английском («Газета за фартинг», A Farthing Newspaper, 1928, CW, X, pp. 119–121). Колонку «Бичкомбер» в «Дейли экспресс» завел в 1924 году Дж. Б. Мортон (1893–1979), тоже католик. Колонка была умеренно сатирической, и ее не раз уничижительно поминал Оруэлл в своей колонке «Как мне угодно» (As I Please, № 30 (23 июня 1944), CW, XVI, pp. 262–265).

В Уигане все говорят, что деревянные башмаки отошли. Только, по моим наблюдениям, в бедных кварталах клоги носит каждый второй, и есть магазины (я думаю), где ничего другого и не продают. [Рукописное примечание Оруэлла.]

Совокупляются грачи: во всех изданиях «Дороги на Уиган-Пирс» до CW, V, 16, в 16-й строке — «брачуются грачи». Во второй корректуре было «спариваются», но даже это издатель счел слишком грубым. Согласно письму Эйлин Блэр Голланцу от 17 января 1937 года, Оруэлл первоначально написал «совокупляются», как в дневнике.

К. О. П. — Комитет общественной помощи, орган местной власти, куда могут обратиться не получающие пособия.

Братство: в «1984» О’Брайен объясняет, что те, кто прочел книгу Голдстейна, станут полноправными членами Братства, противостоящего государству (CW, IX, p. 182).

«Приключения чернокожей девушки, отправившейся на поиски Бога» Джорджа Бернарда Шоу, 1932. Автор, надев личину наивной, но умной и любознательной чернокожей девушки, совершает философическое путешествие, задаваясь такими, например, вопросами, как: «Почему Бог — мужчина?» В предисловии Шоу объясняет, что взялся писать эту повесть, застряв в Книсне (Южная Африка) на пять недель «африканским летом и английской зимой 1932 года». Он намеревался написать пьесу, но обнаружил: «Пишу рассказ о чернокожей девушке». Написав его, «продолжал размышлять над его смыслом».

Эсткорт-авеню, 21: дом старшей сестры Оруэлла Марджори (1898–1946) и ее мужа Хамфри Дэйкина (1896–1970). Они поженились в июле 1920 года. Он работал в Национальном сберегательном комитете. Оруэлл время от времени наезжал к ним, «чтобы пописа́ть в доме у заботливой сестры. Хамфри, кажется, был этим недоволен», считая Оруэлла лодырем и деклассированным типом (см. Orwell Remembered, pp. 127–130). Оруэлл пробыл у Дэйкинов 5–11 и 26–30 марта 1936 года.

Он умер неожиданно, и теперь у его жены нет средств, кроме пенсии по старости и страховки. [Рукописное примечание Оруэлла.]

Приложение: вырезка из газеты News of the World («Новости мира») от 1 марта 1936 года. В ней говорится, что У. Лич с Лилфод-роуд в Лондоне тратит в неделю на еду всего 3 ш. 11½ п. В ноябре 1993 года я подсчитал стоимость перечисленных продуктов в современных ценах, и получилось приблизительно 8 ф. 80 п. Мистер Лич сообщал, что предпочитал бы варить купленную морковь, но ест ее сырой, поскольку «кипятить воду обошлось бы слишком дорого». Эта деталь заставляет задуматься, насколько правдиво было утверждение мистера Лича. Дальнейшие подробности см. в «Дороге к Уиган-Пирсу».

См. CW, X, pp. 571–575 — статистические сведения, предоставленные инспектором здравоохранения Шеффилда.

«Без перчаток»: трехактная трагикомедия Джона Голсуорси (1920). Сюжет — распря двух семей: одной — старинной, из высшего общества, и другой — из низов, но разбогатевшей. В 1931 году Альфред Хичкок снял по этой пьесе фильм (не из лучших у него). Голсуорси умер незадолго до описываемых событий — в 1933 году.

Террас: несколькими строками выше у Оруэлла «авеню».

3. [Рукописное примечание Оруэлла.]

Автобусом: рукой Оруэлла исправлено первоначальное «на трамвае».

На самом деле им 50 и 38. [Рукописное примечание Оруэлла.]

«Опиталь Кошен»: в эту парижскую больницу Оруэлл попал с гриппом и пролежал там с 7 по 22 марта 1929 года. Пребывание там он описал в эссе «Как умирают бедные», 6 ноября 1946, CW, XVIII, pp. 459–467.

Мосли: сэр Освальд Мосли, баронет (1896–1980), участвовал в Первой мировой войне, в результате аварии остался хромым. Впервые был избран в Парламент (как консерватор) в 1918 г., а потом заседал в Парламенте как независимый. В 1924 г. вступил в Независимую рабочую партию, но в 1929 г. стал членом парламента от лейбористов. Основал Новую партию, а затем, в 1932 г. — Британский союз фашистов. В 1936 г. в доме Геббельса сыграл свадьбу с Дианой, одной из сестер Митфорд. Во время войны он и его жена были помещены в тюрьму.

«Экшн»: журнал Британского союза фашистов. В 1936 г., 9 июля, миссис Хастингс Бонара попросила у Оруэлла разрешения процитировать отрывок из «Дочери священника» (сцену на Трафальгарской площади) в обзоре, который она пишет для «Экшн». Она надеется, что он не настроен категорически против фашистов и не ответит РЕШИТЕЛЬНЫМ «НЕТ». По-видимому, Оруэлл именно так и ответил. Позже в письме она утверждала, что у БСФ по крайней мере есть программа, нацеленная на то, чтобы облегчить жизнь наших Misérables («отверженных»).

Распре с евреями: семью месяцами позже Мосли попытался провести антиеврейский марш БСФ в лондонском Ист-Энде. Ожесточенное столкновение противников марша с полицией и фашистами получило название «Побоище на Кейбл-стрит».

На самом деле 19! [Рукописное примечание Оруэлла.]

Его фамилия Ферт, мне послышалось «Хеннеси» потому, что его представили мне как Хеллиса Ферта. (Эллис Ферт — тамошние жители очень непостоянны с произношением начальной «Х».) [Рукописное примечание Оруэлла.] О недельном бюджете Эллиса Ферта см. CW, X, pp. 365–367.

V армии: по-видимому, Д. попал в плен во время весеннего наступления немцев южнее реки Соммы, спланированного Эрихом Людендорфом и начавшегося 21 марта 1918 года. Пятая армия вынуждена была отступать и понесла тяжелые потери.

Кубический ярд весит, по их словам, 27 британских центнеров (1372 кг). [Рукописное примечание Оруэлла.]

См. CW, X, p. 558 (Альберт-стрит-ист, 12).

UAB: Unemployment Assistance Board — Комитет помощи безработным. Подробности см. в «Дороге на Уиган-Пирс».

Дж. Л. Гарвин (1868–1947): редактор (правой ориентации) газеты «Обсервер».

См. CW, X, p. 544.

Роман Брауна: «Дочери Альбиона» (1935) Алека Брауна. В своей рецензии на книгу Филипа Хендерсона «Роман сегодня» (The Novel Today by Philip Henderson) Оруэлл охарактеризовал этот роман как «груду заурядного материала» (CW, X, p. 534).

Маркс: собака Оруэлла, черный пудель. Названа в честь Граучо Маркса или Карла Маркса — вопрос дискутируемый.

Жалом: согласно древнему поверью, змея впускает яд раздвоенным языком, а не с помощью, как в данном случае, двух зубов. У Шекспира в «Ричарде II»: «Пусть спрятанную в нем найдут змею, / И пусть ее раздвоенное жало / Убьет врагов монарха твоего» (III, 2, пер. Мих. Донского). См. также запись от 11 августа.

То есть около Мэйдстоуна. [Примечание Оруэлла.]

Сардинского муфлона: дикий баран, обитающий в горах Сардинии и Корсики. Вообще муфлон — любой крупный дикий баран с большими рогами.

Китс-Коути: Китс-Коути-Хаус — это вход в гробницу в длинном кургане, древнем захоронении на холме Блю-Белл, к северу от Эйлсфорда. Рисунок Оруэлла вместе с его описанием дает хорошее представление об этом памятнике неолита.

22 августа: Предыдущая запись тоже от 22 августа, так что эта, вероятно, от 23-го. Оруэлл отправился в Саутуолд навестить родителей перед поездкой в Северную Африку.

Доктор Коллингс: семейный врач Блэров. Его сын Деннис был приятелем Оруэлла, см. предисловие к Дневнику уборки хмеля.

Стратеден был построен в Барроу для компании P&O и введен в эксплуатацию в 1938 году. Длина его составляла 664 фута, водоизмещение — 23722 тонны, и принимал он 448 пассажиров первого класса и 563 — туристского класса. Судно совершило 55 рейсов в Австралию и вернулось из последнего в сентябре 1963 года. Во время войны служило транспортом для перевозки войск. После шести лет службы у греческого владельца в 1969 году было отправлено на слом.

Шесть фунтов десять шиллингов — вероятно, около £250 сегодняшних.

N. B. С 1934 года в торговле с Марокко японцы сильно потеснили Англию. Тогда Англия была вторым главным импортером. Теперь вторая — Япония, а Англия — шестая (D. H. Warre, Present Day Morocco). [Примечание Оруэлла.]

Говорят (я сам не видел), что в передовице Le Temps от 23.1.39 говорилось, что по окончании испанской войны Франция может захватить Испанское Марокко. [Примечание Оруэлла.]

В 1940 г., когда Франция пала, Испания взяла под свой контроль весь Танжер. После войны ему был возвращен интернациональный статус, а в 1956 г. он стал частью Королевства Марокко. CNT — анархо-синдикалистский профсоюз Национальная конфедерация труда; FAI — Федерация анархистов Иберии; UGT — Всеобщий союз трудящихся; JSU — Объединение социалистической молодежи; UHP — «Unios, Hermanos Proletarios!» (Объединяйтесь, братья-пролетарии!) — лозунг, впервые выдвинутый во время восстания шахтеров в Астурии в 1934 году. См.: Thomas, p. XIII.

Как показывает запись у британского консула в Марракеше, Оруэллы прибыли в Марокко 11 сентября 1938 года; см: CW, XI, p. 196. Год рождения Оруэлла указан как 1902, а не 1903. В письме А. Г. Джойсу 12 февраля 1938 г. (CW, XI, pp. 120–122) он сообщал, что в паспорте ему неправильно поставили год рождения: 1902. Оруэллам предстояло пробыть в Марокко чуть больше шести месяцев, в Англию они отплыли из Касабланки 26 марта 1939 г. Подписавшись как Эрик Блэр, Оруэлл 18 сентября арендовал виллу: «une villa et une piece de domestique, route de casa, apartenant a Monsieur Simont, Boucher a Marrakech» («casa» означает Касабланку) на минимальный срок шесть месяцев, начиная с 15 октября 1938 г., за 550 франков в месяц. Вилла находилась приблизительно в пяти километрах от Марракеша. Согласно Р. Л. Бидуэллу (R. I. Bidwell), курс франка был 165 за £1 (31 за доллар) в марте 1938 г., а к январю 1939 г. снизился до 176,5 за £1 (39,8 за доллар) и таким в январе оставался. (Currency Conversion Tables, 1970, 20). Таким образом, в течение этих шести месяцев 550 франков были эквивалентны приблизительно 3,25 фунта (515,50). Аренда коттеджа в Уоллингтоне обходилась в 7 шиллингов 6 пенсов за неделю, или £1,50 (в современном исчислении, но не ценах) за четыре недели.

До того как переехать на виллу мсье Симона, Оруэллы жили в доме мадам Велла, rue Edmond Doutte, в Марракеше.

Многие официанты и пр. европейской внешности говорят друг с другом на арабском (возможно, евразийцы). [Примечание Оруэлла.]

То есть больше, чем на разрешенном участке. [Примечание Оруэлла.]

Марракеш: Оруэлл пользуется двумя написаниями — Marrakesh и Marrakech, иногда его S и C трудно отличимы.

Видимо, были и белые подразделения, не только офицеры и сержантский состав. [Примечание Оруэлла.]

Якорь — это артиллерия. [Примечание Оруэлла.]

Служанки получают 3–5 франков в день. [Примечание Оруэлла.]

13000. [Примечание Оруэлла.]

Кифф: индийская конопля, марихуана, от арабского «кайф», означающего усладу, приятное самочувствие, состояние сонного опьянения. Также кеф, киф.

Эдуард Даладье (1884–1970): премьер Франции (1938–1940), социалист. Он подписал Мюнхенское соглашение с Чемберленом, Гитлером и Муссолини 30 сентября 1938 г., в соответствии с которым Судетская область отходила к Германии. Сообщение Черчилля о визите Даладье в Лондон 18 сентября для обсуждения с Чемберленом требований Гитлера см. в его книге «Вторая мировая война», т. 1.

Если бы работала семь дней в неделю, ей платили бы 45 франков в неделю; £50 в год — это примерно 170 франков в неделю.

При каждой покупке покупатель платит налог 10%. [Примечание Оруэлла.]

Мсье Симон: владелец дома, где жили Оруэллы, мясник в Марракеше. Дом располагался в апельсиновой роще.

Земляничник: неясно, что здесь имеет в виду Оруэлл, поскольку у земляничника листья кожистые, а не пушистые. Вероятнее всего, речь идет о тамариске, растущем в таких условиях, которые описывает Оруэлл.

Лимоны... разные сорта. Оруэлл, очевидно, не знал, что лимоны на одном дереве находятся в разных стадиях цветения и созревания. К такому выводу он приходит позже: см. Домашний дневник, 4.3.39.

Флоксы Д.: возможно, однолетние флоксы Друммонда, встречающиеся в нескольких разновидностях.

На полях рукой Оруэлла без указания, к какому месту это относится:

картофель (плохой).

V. M.: La Vigie Marocain («Вижи марокен») — местная газета.

На полях рукой Оруэлла (но конкретно не относящееся к этому абзацу): М. также доедает остатки с нашего стола. Есть такие остатки во время Рамадана запрещено.

М. — это Махджуб Махоммед, наш слуга — см. Марокканский дневник, 22.11.38. В The Lost Orwell («Утраченный Оруэлл»), ил. 11, показано, как Махджуб помогает Оруэллу доить козу.

P. M. — Le Petit Marocain («Пти марокен»): касабланкская ежедневная утренняя газета.

Всплывать, чтобы глотнуть воздуха: интересно сравнить со словами Джорджа Боулинга в романе «Глотнуть воздуха» (Оруэлл писал его в Марокко): «Вам знакомо мое ощущение. Глотнуть воздуха! Как большие морские черепахи выгребают на поверхность, высовывают нос, чтобы большим глотком хватить воздуха в легкие и снова опуститься среди водорослей и осьминогов. Мы все задыхаемся на дне мусорного бака, но я найду путь наверх» (CW, VII, Coming Up for Air, p. 177). Оруэлл не называет заглавия романа до его публикации 12 июня 1939 года.

Скандалы вокруг Министерства авиации: это может относиться к запросу в парламенте от 12 мая 1938 года о состоянии противовоздушной обороны Британии. Сообщалось, что сэр Хью Даудинг (1882–1970), командовавший истребительной авиацией в битве за Британию, выразил облегчение, когда Невилл Чемберлен вернулся из Мюнхена после позорной сделки с Гитлером, поскольку производство «спитфайров» еще не было развернуто на полную мощность.

В The Lost Orwell иллюстрация с Оруэллом, стреляющим из рогатки в Марокко.

Исключительно оливы, в основном корни. [Примечание Оруэлла.]

Маршал Луи-Юбер-Гонзал Лиотей (1854–1934): был генерал-губернатором Марокко и сыграл большую роль в развитии страны. В 1916–1917 гг. он был военным министром Франции; в 1931 г. организовал Колониальную выставку в Париже.

Полковник Франсуа де ля Рок (1885–1946): лидер крайне правых, возглавлявший «Круа-де-Фё» («Огненные кресты»), антимарксистскую и антикапиталистическую организацию. Она была запрещена и преобразовалась в Социальную партию Франции (1936–1940). Он был противником Германии и не стал коллаборационистом. См. также Дневник событий, 6.8.39.

Шильх (Оруэлл пишет это слово по-разному: Cleuh, Cleuth, иногда Shleuh и Shluh). Берберская этническая группа, живущая главным образом в горах Атласа в Марокко. См. запись Оруэлла в Марокканском дневнике от 27 января 1939 г. об «их особом берберском диалекте» и о том, что они «все говорят по-арабски».

«Грингуар» показывает, что ее тираж — ½ миллиона; вероятно, правда. [Примечание Оруэлла.]

Леон Блюм (1872–1950) был первым социалистическим премьер-министром Франции (1936–1937, 1938 гг.) и возглавлял правительство Народного фронта. С 1942 года и до конца Второй мировой войны содержался во французской и немецкой тюрьмах. В 1946–1947 гг. вновь был премьером.

Прошлого баллона хватило на 5 недель; см. 24.11.38.

400 франков: приблизительно 2,35 фунтов по тогдашнему курсу (на сегодняшние деньги около £90).

Parti Social Français (Французская социальная партия).

В Марокканском дневнике Оруэлла (Марокканский и Домашний дневники здесь перемежаются).

Почти наверняка — американец из французского Иностранного легиона, описанный в Марокканском дневнике за 12 марта 1939 г. Вероятно, один из троих на ил. 16 в The Lost Orwell.

Согласно «Английской флоре» (The Englishman’s Flora) Джеффри Григсона, в Сомерсете так называют лютик плавающий (Ranunculus fluitans), а в Уилтшире — льнянку обыкновенную (Linaria vulgaris). Возможно также, что речь идет о лютике луковичном.

Птичий глаз, по Григсону, народное название шестнадцати растений.

Фото этих легионеров, а также некоторых из женщин, описанных Оруэллом в дневнике, помещены на ил. 11–16 и на с. 240–241 в The Lost Orwell.

Джеймс Макстон (1885–1946) — депутат парламента от Независимой рабочей партии в 1922–1946 гг.; председатель партии в 1926–1931 и 1934–1939 годах. 28 сентября 1938 г. он одобрил в парламенте объявление премьер-министра Невилла Чемберлена о том, что Гитлер согласился на четырехстороннюю встречу в Мюнхене.

Nippon Yusen Kaisha (Японская почтово-пароходная компания). «Ясукуни» означает «мирная страна»; пароходы компании получали названия в честь святилищ, и это святилище посвящено душам военных, погибших во время и после Реставрации Мэйдзи. В этом качестве оно привлекало к себе в последние годы нежеланное внимание. Пароход был потоплен американской подводной лодкой «Триггер» 31 января 1944 г., когда он шел из Иокогамы к островам Трук. (Информацию предоставил профессор Акихиро Ямада.)

Оруэлл пересек Бискайский залив, когда плыл в Бирму, а затем дважды по пути в Марокко и обратно. В его рецензии на «Французскую культуру» Эрнста Роберта Курциуса (май 1932 г.) читаем: «За несколько дней до казни Сакко и Ванцетти [22 августа 1927 г.] я стоял на ступенях одного из английских банков в Марселе» (CW, v. X, p. 244).

Позднейшая приписка: (утром 30-го) (причалили примерно в 9 утра = 87 часов Каса — причал).

Маркс: собака Оруэллов (см. прим. 85).

Сосед.

Мюриэл, коза Оруэлла. На вклейке 19 в биографии, написанной Б. Криком (B. Crick), Оруэлл кормит ее. Козу в «Скотном дворе», разумеется, не случайно зовут Мюриэл.

Сосед.

Соседка, которая помогала Оруэллам по хозяйству. Как пишет Моника Болд в Remembering Orwel, p. 115, миссис Андерсон, по ее словам, убеждало, что Оруэлл писатель, то, что он время от времени получал денежные чеки; Эйлин тогда говорила: «Вот нам и заплатили».

Упоминания о Гринвиче, где жил доктор Лоуренс О’Шонесси, брат Эйлин, и о больнице Миллера, как и то, что дневник стала писать Эйлин, могут означать, что Оруэлл проходил обследование у О’Шонесси; возможно он даже день или два провел в стационаре. См. указания на голубиное гнездо «за окном больницы» в записи от 9.5.39 и на болезнь в записи от 21.5.39. У Лоуренса было прозвище Эрик, что создает возможность путаницы.

Вероятно, мистер Андерсон, уоллингтонский сосед.

Имеется в виду картофель основного урожая. — Прим. пер.

Предположительно, у О’Шонесси или в Гринвичском парке.

Имеется в виду Лондонский зоологический сад в Риджентс-парке.

Эти попытки в Зоосаде были успешными (тигрольвы встречаются и в дикой природе).

В Уоллингтон.

Вероятно, мистер Николс, сосед, который держал коз и чей «старый козел-развалина», по словам Оруэлла, не годился для спаривания с Мюриэл (см. CW, v. XI, p. 261).

«Х.» обычно означает «старик Хатчетт» (см. запись от 13.6.39), поэтому Альберт Х., вероятно, другой уоллингтонский сосед, возможно Альберт Холлингсуэрт (см. запись от 21.8.39).

Роза «Дейли Мейл»; см. записи от 16.5.39 и 28.5.39.

Эту многолетнюю кормовую траву (Onobrychis sativa, или Onobrychis viciifolia), дающую хорошее сено, Оруэлл несколько раз упоминает в романе «Глотнуть воздуха», например: «Моим любимым читальным местом был сеновал в задней части двора... Там можно было лежать на грудах мешков, и запах штукатурки смешивался с запахом эспарцета...» (CW, v. VII, p. 92).

Хатчетт, сосед.

Эту розу Оруэлл купил в магазине «Вулвортс» за шесть пенсов. Он написал о ней в 8-й колонке из цикла «Как мне угодно» за 21 января 1944 г. (CW, v. XVI, p. 78–79, n. 3). Она продолжала цвести спустя пятьдесят лет или около того.

Вероятно, миссис Ридли, соседка.

Данциг (ныне Гданьск, Польша), впервые упомянутый около тысячи лет назад как часть Польши, с тех пор попеременно был то польским, то немецким (или прусским) городом. По Версальскому договору 1919 г. он был сделан Вольным городом, но стал яблоком раздора между Польшей и Германией, особенно после усиления нацистов. Данциг был поводом для немецкого вторжения в Польшу в 1939 г., с которого началась Вторая мировая война.

Вероятно, ошибка и следует читать: НСТ (Национальный совет труда). Смысл не вполне ясен, но, судя по всему, речь идет об обращении НСТ к немецкому народу, озаглавленном: «Зачем убивать друг друга?» Вечером в субботу 1 июля 1939 года обращение было в сокращенном виде передано по Би-би-си на немецком, французском, итальянском, португальском и испанском языках. НСТ также организовывал радиообращения к немецким рабочим с секретных радиостанций на континенте и распространял печатные экземпляры своего призыва с помощью подпольных организаций.

Арчибальд Синклер (1890–1970; 1-й виконт Терсо с 1952 г.), депутат парламента от Либеральной партии с 1922 по 1945 год, был близким другом Уинстона Черчилля и стал его личным секретарем по политическим делам, когда тот с 1921 по 1923 год занимал пост министра по делам колоний. В 1931–1932 годах Синклер был министром по делам Шотландии, но государственная политика, ассоциирующаяся с Чемберленом, вызвала у него резкое неодобрение, и он взял сторону Черчилля и Идена. Он решительно критиковал политику Чемберлена в июле 1939 г., что вызвало острый конфликт, вылившийся в отказ «Таймс» напечатать отповедь Синклера; см. «События», 12.7.39, «Социальное». Он был министром ВВС в коалиционном правительстве Черчилля военного времени.

Джон Рамзи Мьюир (1872–1941), с 1913 по 1921 год — профессор современной истории в Манчестерском университете, затем был политическим деятелем: вначале в Либеральной партии, а с 1931 г., после раскола в партии, — в Национально-либеральной. В 1931–1936 годах он последовательно был председателем и президентом Национальной либеральной федерации.

Леопольд Чарльз Морис Эймери (1873–1955) — депутат парламента от консерваторов. Противостоял разоружению и поддержал в 1935 г. предложения Хора — Лаваля по разрешению Абиссинского кризиса. В мае 1940 г., после падения Норвегии под натиском Германии, он, обращаясь к Чемберлену, повторил слова Кромвеля, сказанные им Долгому парламенту (1640–1653): «Вы так долго здесь сидите, что это перевешивает любое добро, какое вы можете творить... во имя Господа, уходите!» В книге «Моя политическая жизнь» (1953–1955) он рассказывает о политических событиях тридцатых.

Энтони Иден (1897–1977; граф Эйвонский с 1961), депутат парламента от консерваторов, был министром иностранных дел в 1935–1938 гг. Покинул пост в знак протеста против политики умиротворения Чемберлена. В 1940 г. был военным министром, затем, в 1940–1945 гг., министром иностранных дел в Кабинете военного времени. В 1955–1957 гг. был премьер-министром, но вновь ушел в отставку в результате провального участия Британии в оккупации зоны Суэцкого канала в 1956 г.

Сэр Стаффорд Криппс (1889–1952), юрист (в 1927 г. стал самым молодым королевским адвокатом) и политик-лейборист, стал депутатом парламента в 1931 г., но был исключен из Лейбористской партии с 1939 по 1945 г. Был послом в СССР в 1940–1942 гг., министром авиастроения в 1942–1945 гг. и канцлером Казначейства в лейбористском правительстве в 1947–1950 гг. (См. в Дневнике военного времени Оруэлла за 8.6.40 по поводу его назначения послом. См. также прим. 536 и прим. 544.)

Доктор Лесли Бергин (1887–1945), юрист и депутат парламента от Либеральной (позднее Национально-либеральной) партии с 1930 г., был в 1937–1939 гг. министром транспорта, в 1939–1940 гг. министром снабжения. В книге «Премьер-министр — о премьер-министрах» (1977 г.) Гарольд Вильсон, работавший в 1940 г. недолгое время в Министерстве снабжения, заметил, что «под министерским руководством Бергина дела шли так, что было ясно: он не смог бы организовать работу даже уличной забегаловки» (с. 233).

Маньчжоу-го — марионеточная империя в Маньчжурии в период японской оккупации (1932–1945). Возвращена Китаю в 1945 г.

Сэр Уинстон Черчилль (1874–1965), политик, военный деятель, журналист, автор, занимал высокие посты в либеральных и консервативных правительствах на протяжении почти полувека, но в тридцатые был не у дел из-за своего решительного несогласия с политикой умиротворения диктаторов; его клеймили как «ястреба». После падения Норвегии вслед за немецким вторжением в 1940 г. он стал естественной кандидатурой на пост премьер-министра. Несмотря на свой успех в качестве военного лидера, он утратил пост в 1945 г., однако затем был премьер-министром в правительстве мирного времени в 1951–1955 гг.

«Дейли телеграф».

Джон Макговерн (1887–1968) — депутат парламента от Независимой рабочей партии в 1930–1947 гг., от Лейбористской партии — в 1947–1959 гг. Возглавлял голодный марш из Глазго в Лондон в 1934 г.

Лейбористскую партию.

Международная федерация профсоюзов, созданная в 1901 г., не смогла пережить Первую мировую войну. Восстановленная в 1919 г., она вступила в конфликт с Красным интернационалом профсоюзов, за которым стоял Советский Союз. Непримиримые противоречия между коммунистическими и некоммунистическими профсоюзами сохранялись и после Второй мировой войны. На короткое время британские, советские и американские профсоюзы соединили усилия, чтобы создать Всемирную федерацию профсоюзов, но в 1949 г. некоммунистические профсоюзы откололись и сформировали Международную конфедерацию свободных профсоюзов. Сообщение, приведенное выше, косвенно свидетельствует о фундаментальном расхождении, длившемся десятилетиями.

30 лет. [Примечание Оруэлла.]

Хулиан Бестейро (1870–1940) был до 1931 года председателем UGT (Всеобщего союза трудящихся) в Испании, спикером Кортесов (испанского парламента) и временным президентом Испании в том же году. Умер в тюрьме в 1940, приговоренный после прихода к власти Франко к тридцати годам заключения (отсюда и прим. Оруэлла — см. прим. 170).

Полковник Сехисмундо Касадо Лопес (1893–1968), командовавший республиканскими войсками на Центральном фронте, организовал кампанию против республиканского премьер-министра Негрина и попытался в конце гражданской войны получить лучшие условия от Франко. Эта попытка не удалась, и он получил убежище в Великобритании, но позже вернулся в Испанию.

Судя по всему, «гренадер» едят в приготовленном, а не сыром виде, как я думал. [Примечание Оруэлла.]

Не вполне в этом уверен. У них, кажется, уже все 4 лапки при длине всего около ½–¾ дюйма. [Примечание Оруэлла.]

Дочь миссис Ридли. «У» — по фамилии ее мужа Стэнли.

Принялась хорошо. Но погибла в январский мороз 1940-го. [Примечание Оруэлла.]

Женевьева Табуи (Париж, 1892–1985) — журналистка, писавшая на дипломатические и международные темы, с 1932 г. — редактор отдела международных новостей в газете «Л’Евр» (L’Oeuvre), корреспондент «Санди диспетч» (Sunday Dispatch). 23 июня 1940 г. эта газета опубликовала ее репортаж о ее бегстве в Англию через Бордо после падения Парижа. Статья начиналась с заявления, приписывавшегося Гитлеру: «Речь, которую я произношу сегодня, была ей известна вчера». В Нью-Йорке в 1941–1945 гг. она руководила еженедельником «Пур ла Виктуар» (Pour la Victoire), и отмечали ее удивительный дар точно предсказывать результаты политических событий.

Перевес якобы целиком обеспечен голосами сторонников Грина из АФТ. [Примечание Оруэлла.] Уильям Грин был председателем Американской федерации труда, основанной в 1886 г. и расколовшейся в 1935 г. после создания группировки, выступавшей от имени промышленных профсоюзов и в 1938 г. образовавшей Конгресс производственных профсоюзов. В 1955 г. две организации слились в АФТ — КПП.

В порядке предосторожности против воздушного налета окна следовало полностью затемнять, чтобы свет совершенно не проникал наружу, уличные фонари гасились, а необходимые источники света (такие как автомобильные фары и светофоры) маскировались. Краткий, но красноречивый рассказ о психологических эффектах затемнения см. в книге Малькольма Маггериджа «Тридцатые», с. 305 (Malcolm Muggeridge, The Thirties, p. 305). Он отмечает, что после двух месяцев войны количество несчастных случаев, вызванных затемнением, почти вдвое превышало потери в армии, ВВС и ВМФ, вместе взятых. См. «События», 10.8.39, «Социальное», 4.

Первоначально Оруэлл написал: «разбивались».

Практика разлучения друзей, особенно из одной и той же местности, имела целью предотвратить случаи, когда в подразделении, понесшем большие потери, многие из этих потерь приходятся на одну деревню или город. Этот принцип был взят на вооружение после трагических эпизодов битвы на Сомме (июль-октябрь 1916 г.), когда подразделения, набранные в одном месте (например, в Эксетере) и в таком составе проходившие подготовку, в этом же составе отправлялись в бой и в один миг выкашивались почти полностью, что делало горе близких особенно тяжелым. Сходный пример из Второй мировой войны — гибель пятерых братьев Салливанов 13 ноября 1942 года, когда был потоплен американский корабль «Джуно».

Бела Кун (1886–1939?) — венгерский революционер и коммунистический лидер, в 1919 г. недолгое время был комиссаром иностранных дел и фактически возглавлял коммунистическое правительство. Бежав из Венгрии, он, будучи членом Третьего интернационала, пытался разжечь революцию в Германии и Австрии. Впал в немилость и был казнен во время одной из сталинских чисток. Еще одно сообщение о его казни — «События», 7.8.39, «Партийная политика», 2.

Видимо, мистер Титли.

Имя премьер-министра Невилла Чемберлена ассоциировалось с политикой умиротворения Гитлера и Муссолини в тридцатые годы. Его позиция, по всей вероятности, совпадала с позицией большинства британцев, включая многих из тех, кто впоследствии, задним числом, критиковал его. Дж. Л. Гарвин (1868–1947), редактор правой газеты «Обзервер» (1908–1942), писал в день нового, 1939 года: «Мистер Чемберлен был тысячу раз прав в Мюнхене, спасая мир во всем мире, пусть даже за этот мир пришлось заплатить» (процитировано Робертом Ки, другом Оруэллов, в книге «Мир, который мы оставили позади» (The World We Left Behind, 1984, p. 8)). Эйлин Блэр в письме от 27 сентября 1938 г. писала: «Очень странно чувствовать, что Чемберлен — наша единственная надежда, но я верю, что он тоже не хочет войны в настоящий момент; несомненно, он храбрый человек» (CW, v. XI, p. 206).

Беломоро-Балтийский канал, соединивший Архангельск и Ленинград. Сооружен подневольным трудом в 1931–1933 гг., протяженность — около 140 миль, заменяет собой морской переход длиной в 2500 миль. На его строительстве работало четверть миллиона заключенных, из которых почти 200000 человек умерли или были убиты.

Генри Хэвлок Эллис (1859–1939), психолог, редактор и автор, более всего известный благодаря своим исследованиям общественных аспектов секса. В мае 1940 г. Оруэлл написал рецензию на его автобиографию «Моя жизнь» (1939 г.); см. CW, v. XII, pp. 154–156.

Итальянские власти выслали иностранцев из приграничной провинции Больцано. По словам заместителя министра иностранных дел Италии синьора Джузеппе Бастиньяни, в распоряжение были включены иностранцы всех национальностей, а причины — «политические и военные». Больше всех пострадали от 200 до 300 швейцарцев, многие из которых были владельцами гостиниц. Они были вынуждены продать свое имущество, и лиры, которыми им заплатили, нельзя было вывезти из Италии.

Джон Альфред Спендер (1862–1942), «престарелый и почтенный либерал» (как о нем отозвались авторы упомянутого коллективного письма), раскритиковал Арчибальда Синклера, лидера Либеральной партии, за то, что он «в неумеренных выражениях подверг нападкам премьер-министра Невилла Чемберлена, выставляя его на позор как некомпетентного человека с нетвердыми намерениями». В коллективном письме, под которым первой из девяти подписей стояла подпись леди Вайолет Бонем Картер (см. прим. 191), было сказано, что речь Синклера нельзя интерпретировать таким образом. Однако, говорилось далее в письме, многие (не только в Лейбористской и Либеральной партиях) сомневаются, что принимаются достаточные меры к тому, чтобы «убедить окружающий мир в нашем единодушии и в основательности намерений нашего правительства».

Во второй передовице, обосновывающей свои действия, «Таймс» сослалась, помимо прочего, на «привычные уже шумные требования... немедленно включить мистера Черчилля в Кабинет», требования, от которых газета «неизменно держалась в стороне». Газета «остро ощущает, что мистер Черчилль может быть снова очень нужен в правительстве», но «его друзья уже причинили ему огромный вред». Оруэлл справедливо пишет, что 13 июля «Таймс» не опубликовала ни одного «противоречащего» письма, но ряд таких писем был опубликован в другие дни.

Независимая рабочая партия, основанная в 1893 г. Кейром Харди (см. прим. 283), была старше Лейбористской, которую сформировали в 1900 г. НРП и профсоюзы. Оруэлл был членом НРП; см. его статью «Почему я вступил в НРП» («Нью лидер», 24 июня 1938 г., CW, v. XI, pp. 167–169). В то время НРП и Лейбористская партия существовали раздельно и были раздельно представлены в Палате общин. См. Crick, p. 255: там кое-что говорится о характере НРП; и см. «События», 10.8.39, «Партийная политика», 2. По поводу группировок внутри НРП см. CW, v. XI, pp. 362–363.

Леди Вайолет Бонем Картер (1897–1969), дочь Г. Г. Асквита, премьер-министра от Либеральной партии в 1908–1916 гг., и весьма влиятельное лицо в Либеральной партии, в 1936–1939 гг. входила в группу Черчилля «Фокус», сосредоточенную на «защите свободы и мира».

До снятия сеток примерно 7½ фунта по 6 пенсов за фунт = 3 ш. 9 п. [Примечание Оруэлла.]

Прирост в 10 яиц сравнительно с прошлой неделей. Куры получают порошок Карсвуда с 4.7.39. [Примечание Оруэлла.]

Коммандер Стивен Кинг-Холл (1893–1966) вышел в отставку из рядов Королевского ВМФ в 1929 г. В 1939 г. был избран в парламент от Национальной лейбористской организации. В 1936 г. основал «Информационную службу К-Х» (с 1941 г. — «Национальная информационная служба»), рассылавшую информационные бюллетени. Резкий в высказываниях, правый по взглядам, он пользовался хорошей славой как политический комментатор благодаря своей личной интерпретации событий.

Союз обета мира, издававший журнал «Пис ньюс», был основан в 1934 г. Его пламенным сторонником, а в 1937–1938 гг. — генеральным секретарем был Макс Плауман (1883–1941). Оруэлл опубликовал в «Пис ньюс» рецензию (CW, v. XI, pp. 322–324). Плауман побывал на Первой мировой войне и опубликовал воспоминания «Субалтерн на Сомме». Он также написал «Введение в изучение Блейка» и «Наша вера — пацифизм». С его женой Дороти Оруэлл дружил всю жизнь.

Лига против призыва.

Речь идет о ежегодном двухдневном матче по крикету между командами этих школ, который проводился в начале июня на лондонском стадионе «Лордс». В 1920 г. Оруэлл был соредактором специального номера журнала «Колледж дейз», посвященного этому матчу; см. CW, v. X, pp. 53–54. Об итоге матча см. «События», 16.7.39, «Разное». Стадион для крикета «Лордс» вмещал примерно 25000 человек, он заполнялся целиком только в особых случаях.

Капитан сэр Бэзил Генри Лиддел Гарт (1895–1970) — автор тридцати с лишним книг, в том числе «Истории Второй мировой войны» (History of the Second World War, 1970). В 1925–1935 годах он был военным корреспондентом «Дейли телеграф», в 1935–1939 гг. — газеты «Таймс», в 1929 г. — военным редактором 14-го издания Британской энциклопедии. В 1937 г. он был личным советником военного министра. Затем писал руководства по подготовке пехотинцев и редактировал 6-томное издание «Следующая война» (The Next War, 1938). Оруэлл писал о нем: «Два самых популярных у интеллигенции военных теоретика — это капитан Лиддел Гарт и генерал-майор Фуллер; первый учит, что защита сильнее нападения, второй — что нападение сильнее защиты. Это противоречие не мешает обоим пользоваться авторитетом у одной и той же публики. Тайная причина их популярности в левых кругах в том, что оба не ладят с военным министерством»; см. «Заметки о национализме», [октябрь] 1945 г., CW, v. XVII, pp. 141–157.

В число правых газет, которыми владел лорд Бивербрук, входили «Дейли экспресс», «Санди экспресс» и «Ивнинг стандард». См. «Лондонское письмо» Оруэлла от 15 апреля 1941 г. (CW, v. XII, pp. 470–479).

В ежегодном матче по крикету между Итоном и Харроу последний одержал достопамятную победу с разницей в восемь калиток. Репортаж, который «Санди экспресс» поместила на видном месте на первой странице, был озаглавлен: «Шляпам давно так не доставалось. Наши «джентльмены» развлекаются». В статье говорилось: «Цилиндры раздирались в клочья, зонтики ломались на куски, галстуки разрывались — а кое-кто даже остался без брюк». Она завершалась словами: «Мы не видели таких сцен с матча 1919 года [когда Оруэлл был в Итоне], итогом которого стало предупреждение, что соревнование отменят, если драка случится еще раз».

Может также подниматься на поверхность, когда хочет, или оставаться на дне, ни за что не держась. [Примечание Оруэлла.]

Порт в Северном Китае, построенный в 1930-е в противовес Тяньцзиню и оккупированный японцами в 1938–1945 гг. См. прим. 218.

Коммунистическую партию.

«Защита Британии» Б. Г. Лиддел Гарта вышла в свет в 1939 г. Лесли Хор-Белиша (1893–1957), политический деятель, барристер и журналист (большей частью в прессе Бивербрука), в 1923–1945 гг. был депутатом парламента от Либеральной партии и в 1931 г. сыграл важную роль в создании Национально-либеральной партии для поддержки «национального правительства», возглавляемого Стэнли Болдуином (консерватором) и Рамсеем Макдональдом (лейбористом). Он занимал должность секретаря министерства торговли, а в 1934–1937 гг. был министром транспорта. В 1937 г. Чемберлен назначил его военным министром, поручив ему модернизировать вооруженные силы; он пробыл на этом посту до 1940 г. См. прим. 230.

Большое количество детей из крупных городов было рассредоточено по сельской местности из-за опасений воздушных налетов. Многие оставались у принявших их людей в течение всей войны. См. также «События», 29.8.39, «Международное и общее», 3; 31.8.39, «Международное и общее», 1; 1.9.39, Международное и общее, 2.

Ведущая французская коммунистическая ежедневная газета.

Военного министерства.

Военнослужащий мог, получив разрешение, за плату уменьшить срок, на который он согласился при поступлении на службу. Эта практика сохраняется по сей день.

Витольд Будзевич, польский таможенник, был застрелен вскоре после того, как с ним вступил в конфликт данцигский таможенник, сопровождаемый двумя нацистами. В то время еще не было известно, кто в него выстрелил. Это был один из ряда инцидентов, рассчитанных на то, чтобы увеличить напряженность в регионе и дать Гитлеру повод для вторжения.

Исполнительным комитетом. О фракциях внутри НРП см. вступительную заметку к Дневнику событий.

Доктор Гельмут Вольтат, экономический советник Германа Геринга, приехал в Британию на конференцию по китобойному промыслу. Несомненно, у него также были встречи с Р. С. Хадсоном из Департамента внешней торговли. Сейчас известно, что оба действовали по своей собственной инициативе, но тогда возникли подозрения. 24 июля премьер-министр Чемберлен категорически отрицал в палате общин, что имело место что-либо помимо неофициального обсуждения вопросов, представляющих взаимный интерес, и заверил палату, что никаких предложений о займе не делалось.

Генерал Гонсало Кейпо де Льяно и Сьерра (1875–1951) командовал франкистской армией Юга. Несмотря на свое республиканское прошлое, в 1947 г. принял титул маркиза. О причине его увольнения с поста генерального инспектора карабинеров см. «События», 23.7.39, «Партийная политика», 1.

Имеется в виду роман «Глотнуть воздуха». Удивление Оруэлла вызвано тем, что в 1937 г. газета «Дейли уоркер» выступила с нападками на него; см. письмо Виктору Голланцу от 20 августа 1937 г., CW, v. XI, pp. 72–74.

Кейпо был членом Национального совета Испании в 1937 г., но в начале 1938 г. не вошел в Кабинет Франко. См. Thomas, p. 750, 752–754 и 948, n. 2.

Национал-либералы были близкими союзниками консерваторов в правительствах Болдуина и Чемберлена. Выставляя на выборах кандидатуру против кандидата от консерваторов, национал-либералы раздробляли проправительственный электорат. См. «События», 4.8.39, «Партийная политика», 1.

Чарльз Грей (1875–?), журналист, питавший особый интерес к воздухоплаванию, в 1911 г. основал журнал «Аэроплан» (Airplane) и редактировал его до 1939 г., когда он стал авиакорреспондентом нескольких газет. Он написал ряд книг об авиации и в 1916–1941 годах редактировал ежегодник «Авиация всего мира» (All the World’s Aircraft).

Клод Кокберн в своей прокоммунистической газете The Week («Неделя») назвал «Аэроплан» откровенно пронацистским изданием. См. прим. 243.

Тяньцзинь — порт в Северном Китае, где по договору 1858 года Британия и Франция получили концессии, которые позднее были предоставлены также Германии и Японии. В 1937–1945 годах город был оккупирован японцами, но партизанское сопротивление и «террористическая» деятельность продолжались. В результате одного инцидента, когда был убит китаец, занимавший руководящий пост в подконтрольном японцам Федеральном резервном банке, и японцы искали четверых китайцев, подозреваемых в этом убийстве, китайцы укрылись в здании британской концессии. После отказа британцев выдать их японцы с 14 июня 1939 года начали блокаду британской и французской концессий. Продовольствие пропускали только после тщательного обыска. 15 июля 1939 года «Таймс» писала, что заблокированным наконец позволили получать молоко. См. «События», 1.8.39, «Международное и общее», 3 и 18.8.39, «Социальное», 1.

Национальный союз журналистов.

Британский конгресс тред-юнионов. Был основан в 1868 году как орган, чья задача — представлять все вошедшие в него профсоюзы.

Полковник Хуан Ягуэ Бланко (1891–1952) — испанский военачальник, с успехом сражавшийся на стороне националистов. Томас сообщает, что на банкете фалангистов 19 апреля 1938 года он похвалил боевые качества республиканцев и назвал союзников националистов — немцев и итальянцев — «хищными зверями» (Thomas, p. 819).

Максим Литвинов (1876–1951) представлял Советский Союз за границей во многих качествах с 1917 г., когда он был непризнанным послом в Британии, до 1941–1943 гг., когда был послом в Соединенных Штатах. Еврей и видный антинацист, выступавший за коллективные действия против Гитлера, он был смещен с поста народного комиссара иностранных дел 3 мая 1939 года.

NB: 20 галлонов, кажется, почти точно равняются 3 кубическим футам. [Примечание Оруэлла.]

Но см. «События», 1.8.39, «Партийная политика», 1.

Уильям Галлахер (1881–1965) — депутат парламента от коммунистов, 1935–1950. Деннис Ноуэлл Притт (1887–1972) — юрист, автор и депутат парламента от лейбористов, 1935–1940. Из-за политических разногласий Притт был исключен из Лейбористской партии и до 1950 г. был депутатом парламента от независимых социалистов. Пламенный сторонник всего левого и Советского Союза, он в 1954 г. получил Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами». Оруэлл не питал к Притту большой любви; см. его письмо Хамфри Хаусу от 11 апреля 1940 г. (CW, v. XII, pp. 139–142 и v. XX, p. 253).

Акт о военной подготовке позволял призывать мужчин на военную службу и допускал отказ по убеждениям.

Рамон Серрано Суньер (1901–2003) — свояк Франко и, как министр внутренних дел, второй после него по важности до своей отставки в 1942 г. Пребывание в плену у республиканцев ожесточило его на всю жизнь. Как пишет Томас, то, что он там испытал, «лишило его всякой жалости» (p. 924 и см. pp. 633–634).

Приговорен к тюремному заключению. [Примечание Оруэлла.]

Граф Галеаццо Чиано (1903–1944), министр иностранных дел Италии, посетил Испанию в июле 1939 г. и сообщал (Thomas, p. 924): «Суды происходят каждый день, и очень скорые, упрощенные до предела... По-прежнему огромное количество расстрелов. В одном Мадриде от 200 до 250 в день, в Барселоне — 150, в Севилье — 80». Томас комментирует: «Севилья в течение всей войны контролировалась националистами; как в ней могло все еще быть столько подлежащих расстрелу?» В 1944 году сообщалось, что было казнено 193000 человек, но Томас предполагает, что это могло быть количество смертных приговоров, часть из которых была заменена более мягким наказанием, или что в эту цифру входят казненные во время войны (с. 925).

До реформ 1937 года, осуществленных военным министром Хором-Белишей (см. «События», 19.7.39, «Партийная политика», 1), пехотные полки строились в четыре шеренги. Среди этих реформ были изменения в строевой подготовке, упрощавшие зачастую сложные перемещения и ускорявшие обучение. Оруэлл говорит здесь о переходе к построению в три шеренги (эта практика сохраняется по сей день). Реформы Хора-Белиши включали в себя также использование походного обмундирования и отмену ножных обмоток.

О роспуске парламента см.: «События», 30.8.39, «Социальное», 1.

Эдуард Даладье (1884–1970) — социалист, премьер-министр Франции с 1938 по 1940 г.; см. прим. 105.

Адмирал сэр Реджинальд Эйлмер Ранферли Планкетт-Эрнл-Эрл-Дракс (1880–1967), командующий флотом в 1939–1941 годах, приехал в Москву в сопровождении представителей армии и Королевских ВВС. Талантливый человек, он был, однако, плохо проинструктирован для этой миссии, и в Москве его высмеяли. Ворошилов назвал его «рыцарем-командором Бани». Подписывался он просто «Дракс». Он был автором «Справочника по солнечному отоплению» (Handbook of Solar Heating, J. Looker, Poole, 1965; три издания).

См. «События», 24.7.39, «Международное и общее», 3 и 18.8.39, «Социальное», 1.

На 100000 меньше, чем оценивалось месяцем раньше. [Примечание Оруэлла.]

Бомбейское президентство — одно из трех подразделений Индии в период, когда она управлялась Ост-Индской компанией; другими были Бенгальское и Мадрасское президентства. Названия сохранились и после ликвидации компании.

Partido Obrero de Unificación Marxista (Рабочая партия марксистского объединения, ПОУМ) — революционная коммунистическая антисталинистская партия в Испании. Оруэлл сражался в Испании в ее частях. О попытке Коммунистической партии ликвидировать ПОУМ см. «Памяти Каталонии», CW, v. VI, особенно Приложение II.

В этой речи 31 июля в палате общин было объявлено, что в Москву отправляется делегация для обсуждения с советскими властями военных вопросов. Согласно краткому изложению в «Таймс» от 1 августа, в ней повторялось, что цель британского правительства — «справедливый мир; средство к ее достижению — ...создание “мирного фронта”».

Вероятно, от Сирила Райта. Он и его подруга Майкил Смит дружили с Оруэллом и часто приезжали из Бедфорда, где он жил, в Уоллингтон поговорить о книгах. С 1937 по 1939 г. Райт работал коммивояжером на своего отца, кондитера. Позднее он стал коммивояжером у Дина, производителя магазинных маркиз. Возможно, Оруэлл почерпнул от Райта, как и от Джона Ситса, кое-какие знания о жизни коммивояжера, которые пригодились ему для романа «Глотнуть воздуха». Райт не был членом НРП и однажды агитировал за лейбористов.

Доктор Хуан Негрин (1889–1956), социалист, был премьер-министром Испанской республики с сентября 1936 по март 1938 г. Он бежал во Францию, где и умер в эмиграции. Индалесио Прието Туэро (1883–1962), социалист, министр национальной обороны в правительстве Негрина, умер в эмиграции в Мексике.

Либо друг Оруэлла Ричард Рис, либо Реджинальд Рейнолдс (1905–1958), журналист и писатель, квакер и пацифист, который поддерживал испанских республиканцев-некоммунистов и блестяще выступал в поддержку НРП.

Джозайя Клемент Уэджвуд (1872–1943; барон с 1942 г.) — депутат парламента от Ньюкасл-андер-Лайма с 1906 по 1942 г. вначале от Либеральной, а затем от Лейбористской партии; с 1921 по 1924 г. был вице-председателем Лейбористской партии.

«Уик» — распространявшийся частным образом, формально независимый, но по сути прокоммунистический информационный бюллетень, который редактировал журналист коммунистических взглядов Клод Кокберн (1904–1981; писал под псевдонимом Фрэнк Питкэрн). В марте 1938 г. он участвовал в фабрикации новостного сюжета о том, что в Тетуане на севере Марокко якобы произошел бунт военных против Франко. Целью этого коммунистического пропагандистского шага было создать впечатление, что Франко еще может быть побежден, и тем самым убедить Францию открыть границу; см. Thomas, p. 805, n. 3. Он был непоколебимым противником ПОУМ, в частях которой Оруэлл сражался в Испании. В телеинтервью для программы «Арена», показанном в 1984 г. посмертно, он сказал: «Любой вред, какой только мог, я был готов им нанести. Безусловно. Без секретов, говорю вам прямо. В конце концов, когда вы воюете, вы же готовы стрелять. Ну так в моем случае пишущая машинка была оружием посерьезней винтовки». См. его книги «Репортер в Испании», 1936 (Reporter in Spain) и «Перейти черту», 1956 (Crossing the Line), где на с. 27–28 говорится о фальшивке про Тетуан. «Уик» издавался с 29 марта 1933 по 15 января 1941 г., когда бюллетень был закрыт правительственным распоряжением. Новое периодическое издание ему позволили выпускать с октября 1942 года, и оно выходило до декабря 1946 года. См. его книгу «Годы “Недели”» (The Years of The Week), с. 262–264.

Это не вполне ясное резюме относится к побочным эффектам Мюнхенского соглашения. Оно становится осмысленным, если читать: «Передать Словакию Венгрии». Как писал, обрисовывая ситуацию после Мюнхена, Черчилль: «В начале ноября Германия осуществила формальный дележ добычи. Польше позволили оккупировать Цешин [район в Силезии, который Польша, используя благоприятный момент, захватила]. Словаки, которых Германия использовала как пешку, получили ненадежную автономию. Венгрия сорвала свой куш за счет Словакии» («Вторая мировая война» — The Second World War, I, p. 298).

Джеффри Мандер (1882–1962; рыцарь-бакалавр с 1945 г.) — депутат парламента от Либеральной партии в 1929–1945 гг.

The Link («Линк», «Звено»). См. прим. 257.

Сэр Сэмюэл Хор (1880–1959; виконт Темплвуд с 1944 г.), член Консервативной партии, был назначен министром иностранных дел в июне 1935 года, но ушел в отставку в декабре из-за противодействия его плану разрешения Абиссинского кризиса. В июне 1936 г. он стал первым лордом Адмиралтейства, а позднее — министром внутренних дел. Сторонник Мюнхенского соглашения, он пал вместе с Чемберленом в мае 1940 г. Позднее, будучи послом в Испании, он вел переговоры об освобождении из испанских тюрем примерно 30000 заключенных и беженцев из стран-союзниц.

См. «События», 23.7.39, «Партийная политика», 2, и прим. 215.

The Albatross Continental Library — немецкое издательство, которое распространяло на континенте книги на английском языке в мягкой обложке. Хотя «Альбатрос» был немецкой фирмой, договор на публикацию романа Оруэлла «Глотнуть воздуха» был составлен в Париже. В договоре было сказано, что книга должна быть выпущена до августа 1940 г. См. Дневник военного времени, 15.6.40.

Не выяснено.

Судетская область — включенные в Чехословакию Версальским договором районы Моравии и Богемии, где ведущую роль играла Судето-немецкая партия, возглавляемая Конрадом Генлейном (1898–1945, самоубийство); хотела войти в состав Германии, чему всячески способствовал Гитлер. Мюнхенское соглашение от 30 сентября 1938 года потребовало от Чехословакии передать этот район Германии к октябрю 1938 года.

Питер Ховард (1908–1965), писатель, журналист, драматург и фермер, был в 1933–1941 годах политическим колумнистом в «Дейли экспресс» и «Санди экспресс» — газетах группы Бивербрука.

Уолтер Рансимен (1870–1949; виконт с 1937 г.) — депутат парламента от Либеральной партии в 1899–1931 гг., а в 1939 г. — национал-либерал, занимал в разное время многие посты. В 1914–1916, 1931–1937 годах возглавлял Министерство торговли, в 1938 г. был главой делегации, посланной в Чехословакию. Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945; граф Ллойд Джордж Дуифорский с 1944 г.) в 1890 году был избран в парламент от Карнарвона; в 1908–1915 гг. — канцлер Казначейства; в 1915 г. — министр вооружений; в 1916 г. — военный министр; в 1916–1922 гг. — премьер-министр. Как и из Петена, из него лепили образ героического лидера в годы Первой мировой войны, когда он проявил эффективность на посту премьер-министра. Он склонил Королевский ВМФ к переходу на систему конвоирования судов для защиты от немецких подводных лодок в Атлантике. После войны он был в меньшинстве, ратуя за примирительный мирный договор с Германией. Будучи канцлером Казначейства, он ввел пенсии по старости и государственную систему страхования, проложив путь к социальному государству. Многие пенсионеры между войнами называли свою пенсию «ллойд джорджем». Стэнли Болдуин (1867–1947; граф Болдуин с 1937 г.) три раза становился премьер-министром от консерваторов: в 1923–1924, 1924–1929 и 1935–1937 гг. Он успешно преодолел кризис, вызванный отречением короля Эдуарда VIII, но на него обычно возлагают вину за недостаточную готовность Британии к надвигавшейся войне. О Сэмюэле Хоре см. прим. 247. Сэр Джон Саймон (1873–1954; с 1940 г. — виконт) стал депутатом палаты общин от либералов в 1906 г. и сыграл важную роль в формировании Национальной либеральной партии в 1931 г. В 1931–1935 гг. был министром иностранных дел, в 1935–1937 гг. работал в Министерстве иностранных дел, в 1937–1940 гг. был канцлером Казначейства, в 1940–1945 гг. — лордом-канцлером. Он хотел избежать втягивания Британии в континентальные дела. Об Уинстоне Черчилле см. прим. 165.

Сэр Арнольд Уилсон (1884–1940) был в 1933–1940 гг. консервативным депутатом парламента от округа Хитчин, в 1936–1938 гг. был председателем комитета Министерства внутренних дел по структурным мерам защиты от воздушных налетов.

«Хартфордшир пикториал» (15.8.39) повторяет это без комментариев. [Примечание Оруэлла.]

Освальд Мосли возглавлял Британский союз фашистов; см. дневник «Дорога на Уиган-Пирс».

«Линк» номинально была англо-германским обществом дружбы и культурного сотрудничества. См. «События», 4.8.39, «Социальное», 7.8.39, «Партийная политика».

Полковник Франсуа де ля Рок — см. Марокканский дневник.

Эдуард Даладье — см. Марокканский дневник.

Parti Socialiste Ouvriers et Paysans (Социалистическая партия рабочих и крестьян) — левая группировка, отколовшаяся от СФИО (SFIO — Section Française de l’International Ouvrière — Французская секция Рабочего интернационала); см. прим. 273.

См. прим. 182.

Адмирал сэр Барри Эдвард Домвилл (1878–1971) вышел в отставку из рядов ВМФ в 1936 году.

См. «События», 4.8.39, «Социальное».

Заявления, сделанные в стенах палаты общин, защищены от исков о клевете и дискредитации.

Заголовок в «Дейли экспресс», газете лорда Бивербрука, от 7 августа уверенно провозглашал: «Никакой войны в этом году».

Шахтеры в Астурии на севере Испании устроили революцию в 1934 г. (см. Thomas, p. 136 и далее). В сентябре и октябре 1937 года немцы практиковали там ковровые бомбардировки. Хотя франкисты успешно взяли под свой контроль угольные ресурсы региона, партизанская борьба продолжалась там до 1948 года (Thomas, p. 728–733).

Полностью книга Ивана Лайоша, опубликованная Голланцем в августе 1939 года, называлась «Шансы Германии в войне: как их изображает немецкая официальная литература» (Germany’s War Chances: As Pictured in German Official Literature).

Леонард Меррик (1864–1939, наст. фамилия Миллер) — романист, ныне почти позабытый; однако в 1918 г. было издано собрание его романов, к каждому из которых написал предисловие видный писатель. Сэр Джеймс Барри назвал его «романистом для романистов», а Уильям Дин Хоуэллс поставил его сразу после Джейн Остин. Его роман «Позиция Пегги Харпер» (Position of Peggy Harper, 1911) собирались переиздать в серии «Библиотека столетия», и Оруэлл написал к нему предисловие. Сохранилась верстка, датированная 1948 г., хотя Оруэлл, вероятно, написал предисловие в 1945 г.; см. CW, v. XVIII, pp. 216–219. Том так и не был опубликован. См. Crick, с. 500.

Eggs («Яйца») — официальный орган Научной ассоциации птицеводов. Как еженедельник начал выходить в 1919 г. У Оруэлла была переписка с ассоциацией по поводу корма для его кур примерно 26–27 июля 1939 г.

Об отказе лейбористов от присоединения на каких-либо условиях см. «События», 13.7.39, «Партийная политика».

Маня Шохат занималась революционной деятельностью в царской России, побывала в тюрьме и ссылке. В 1905 г. уехала в Палестину, где активно участвовала в различных рабочих движениях. Она настаивала на единстве еврейских и арабских рабочих и отстаивала права арабских крестьян. НРП выступала за единство еврейских и арабских масс против британского империализма, надеясь на создание рабочего государства, связанного федеративными узами с соседними арабскими государствами. Она также выступала за право притесняемых и преследуемых еврейских рабочих в Европе въезжать не только в Палестину, но и во все прочие страны, включая Британию и ее доминионы.

Генри Вуд Невинсон (1856–1941), плодовитый автор, журналист и зарубежный корреспондент, был в 1939 г. председателем Совета по защите гражданских свобод. Сэр Питер Чалмерс Митчелл (1864–1945; рыц. с 1929 г.), видный зоолог, руководил перестройкой немалой части Лондонского зоологического сада и созданием «открытого» зоопарка в Уипснейде. Выйдя на пенсию, он переехал в Малагу, но гражданская война заставила его вернуться в Англию. Оруэлл написал рецензии на его перевод «Кузницы» Артуро Бареа в журналах «Тайм энд тайд» (28 июня 1941 г. — см. CW, v. XII, pp. 518–519) и «Горизонт» (сентябрь 1941 г. — см. CW, v. XIII, pp. 33–35). Во время Второй мировой войны Митчелл был казначеем Объединенного комитета, занимавшегося помощью Советскому Союзу. Александр Гэвин Хендерсон, 2-й барон Фарингдон (1902–1977), соученик Оруэлла по Итону, был в 1936 г. казначеем Комитета по исследованию вопроса о невмешательстве в дела Испании, в 1940–1945 гг. — казначеем Национального совета по гражданским свободам. Сесил Генри Уилсон (1862–1945) был в 1922–1931, 1935–1944 гг. депутатом парламента от лейбористов. Джордж Лансбери (1859–1940), лидер Лейбористской партии в 1931–1935 гг., был пацифистом и ушел с руководящего поста по этой причине. Эндрю Макларен (1883–1975) был депутатом парламента от НРП в 1922–1923, 1924–1931 и 1935–1945 годах.

Люсьен Вейтц, редактор издания «Индепендент ньюс», выходившего в Париже, был также связан с газетой, которую издавала организация Solidaridad Internacional Antifascista («Международная антифашистская солидарность»). Оруэлл помогал этой организации деньгами. Вейтц и ряд других лиц, связанных с этой газетой, с организацией-побратимом НРП во Франции — Parti Socialiste Ouvriers et Paysans (см. прим. 260) — и с ее газетой Juin 36 («Июнь 1936»), были заключены в тюрьму из-за публикации материалов, проливающих свет на тайные сделки французских моторостроителей с Германией, и антимилитаристских брошюр.

Робер Лузон был заключен в тюрьму наряду с Люсьеном Вейтцем и другими. Из девяти человек, о чьих арестах сообщил «Нью лидер», Оруэлл выбрал эти два имени, предположительно, потому, что знал этих людей лично или по их публикациям: Вейтц писал в «Индепендент ньюс», Лузон — в La Révolution prolétarienne, он, кроме того, был автором книги «Капиталистическая экономика» (L’Économie Capitaliste).

29 июля 1938 г. советские войска в количестве около 3000 человек с 100 танками атаковали японцев на участке длиной в четыре мили с центром у высоты Чжангуфэн примерно в ста милях к юго-западу от Владивостока. Они были отброшены, потеряв приблизительно 400 человек, тогда как японцы потеряли 120. 6 августа немецкий и итальянский послы в Токио вмешались в ситуацию, призвав японцев к сдержанности, к тому, чтобы конфликт был разрешен мирно и «антикоминтерновский треугольник» не втянулся в противоборство с Россией («Таймс», 9 августа 1938 г.). — Прим. П. Дэвисона. Речь о конфликте, известном в России как бои у острова Хасан. Исправлены ошибки: 1938 год вместо 1939-го.

Парижское издательство «Обелиск пресс» выпускало книги на английском языке для продажи на континенте, некоторые из них британские власти рассматривали как непристойные. Их ввоз в Англию порождал судебные разбирательства. См. Jack Kahane, Memoirs of a Booklegger (Джек Кахане, «Записки книжного контрабандиста», 1939), и Neil Pearson, Obelisk: A History of Jack Kahane and the Obelisk Press (Нил Пирсон, «Обелиск: история Джека Кахане и Обелиск пресс», 2007).

Не найдено. См. Shelden, p. 345–347; Bowker, p. 255.

Не выяснено; возможно, кто-то из НРП. (Сохранены латинские инициалы. — Прим. пер.)

Вероятно, Джордж Копп, командир Оруэлла в Испании.

Редактор «Контроверси» (позднее — «Лефт форум», еще позднее — «Лефт») — социалистического ежемесячника, посвященного переходу к бесклассовому обществу. В 1946 г. он, наряду с Оруэллом и другими, требовал, чтобы Рудольфа Гесса допросили в Нюрнберге в связи с тем, что он якобы встречался с Троцким; см. «Форвард», 25 февраля 1946 года.

Это включало в себя изготовление удостоверений личности (без фотографий для большинства людей), которые надлежало постоянно носить с собой. Личные идентификационные номера в 1990-е все еще используются для некоторых государственных целей, хотя карточки-удостоверения давно ушли в прошлое.

О Негрине и Прието см. «События», 2.8.39.

Джеймс Кейр Харди (1856–1915) — первый социалист, избранный в парламент (в 1892 г.). В 1906–1915 гг. возглавлял фракцию лейбористов в палате общин.

Исполнительный комитет Лейбористской партии.

См. прим. 218. 12 августа было сообщено, что британские власти решили выдать четверых китайцев с тем, чтобы их судил контролируемый японцами суд. Они сочли убедительными новые свидетельства, которые японцы представили в Токио, хотя ранее отказывались представить их в Тяньцзине.

Германо-американский союз (Бунд) был нацистской организацией-ширмой. Ее лидер Фриц Кун был позднее в том году приговорен в Нью-Йорке к тюремному заключению за присвоение средств организации.

См. «События», 6.8.39.

Имеется в виду Институт общественного мнения, с 1935 года проводивший опросы, известные широкой публике как опросы Гэллапа — по фамилии его основателя, статистика Джорджа Гэллапа (1901–1984).

Иоахим фон Риббентроп (1893–1946) — министр иностранных дел Германии с 1938 по 1945 г. В 1939 г. подписал вместе с Молотовым Советско-германский пакт о ненападении (см. прим. 309). Повешен как военный преступник по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге.

См. прим. 157. Через три месяца после этой даты радио «Свобода» на немецком языке, как сообщалось, еще вело передачи с призывами к немцам освободиться от гитлеровского режима.

Памер. [Примечание Оруэлла.]

Местная газета, которую Оруэлл читал в Уоллингтоне.

См. «События», 6.8.39.

Имеется в виду Международная коммунистическая оппозиция со штаб-квартирой в Париже. Упадок МКО был темой июльского приложения к «Соушелист корреспонденс».

Август Тальгеймер (1884–1948) был одним из лидеров Международной коммунистической оппозиции. Газета «Нью лидер» в номере за 20 августа 1937 года, где была напечатана его статья «Призыв к единству революционных социалистических сил», назвала его «одним из авторов тезиса, сформировавшего базис Коммунистического интернационала при его создании. Много лет он возглавлял Коммунистическую партию в Германии, но был смещен с этого поста Исполкомом Коминтерна, потому что был против его разрушительной политики раздробления профсоюзного движения путем формирования красных профсоюзов в противовес существующим». «Нью лидер» приветствовала возможность познакомить читателей с его взглядами, «потому что это показывает, что есть перспективы тесного сотрудничества между партиями (включая НРП), связанными с Международным бюро революционного социалистического единства и Коммунистической международной оппозицией».

Одри Брокуэй (1916–1974) была секретарем Молодежной гильдии НРП. Ее мужем был Джим Вуд, член троцкистской группировки внутри НРП.

Четвертый интернационал был образован в 1938 г. последователями Троцкого. Они надеялись, что надвигающаяся война создаст благоприятные условия для мировой революции. Сообщалось, что в 1940 г., умирая в Мехико после нападения убийцы, Троцкий сказал: «Я уверен в победе Четвертого интернационала. Вперед!»

40% от этого числа в Лондоне, количество членов в промышленных районах пренебрежимо мало (брошюра КП). [Примечание Оруэлла.]

Лейбористской партией.

Предположительно, папка Оруэлла с материалами на эту тему. Возможно, имеет отношение к его ссылкам на «Папку S. P. 1».

Эйлин работала в отделе цензуры военного министерства.

В 6 вечера начиналась главная программа новостей Би-би-си.

Об Арчибальде Синклере см. прим. 158. Артур Гринвуд (1880–1954) — депутат парламента от лейбористов (1922–1931, 1932–1954); заместитель руководителя партии (1935); секретарь исследовательского отдела партии (1920–1943). Из-за своего неприятия тоталитарных режимов был в 1938 г. выбран Гитлером как мишень для нападок.

О Джеффри Мандере см. «События», 4.8.39.

Джеймс Макстон (1885–1946) — депутат парламента от НРП (1922–1946); председатель НРП (1926–1931, 1934–1939). См. также Марокканский дневник, 12.3.39.

24 августа Оруэлл поехал в Рингвуд в графстве Гэмпшир, где остановился у писателя Л. Г. Майерса (1891–1944). О Майерсе см. также прим. 321. Оруэлл пробыл в Рингвуде как минимум до 31 августа. 3 сентября он был в Гринвиче, где жили О’Шонесси. Невозможно сказать с уверенностью, где он находился 1 и 2 сентября.

Сэр Невилл Хендерсон (1882–1942) был британским послом в Берлине в 1937–1939 годах. См. его «Провал миссии» (Failure of a Mission, 1940).

Гитлера.

Вячеслав Молотов (1890–1986) — Председатель Совета народных комиссаров СССР (1930–1941), народный комиссар иностранных дел (1939–1949, 1953–1956). В августе 1939 года подписал вместе с Риббентропом Советско-германский пакт о ненападении. Позднее был делегатом на Генеральной ассамблее ООН.

Сегодня (29.8.39) дают цифру 3000000. [Примечание Оруэлла.]

Первоначально Оруэлл написал: коммунист.

См. «События», 31.8.39 («Партийная политика»). [Примечание Оруэлла.]

Должно быть, Л. Г. Майерс, у которого Оруэлл остановился. Майерс был коммунистом, как и его источник. См. G. H. Bantock, L. H. Myers, p. 152.

Стоит отметить, что источник этого суждения Л. М., по его словам, Джеффри Пайк, коммунист. [Примечание Оруэлла; оценка Майерсом намерений Италии оказалась верной.]

В январе 1939 г. золото стоило 150 ш. 5 п. (т. е. 7,52 ф.). К июню оно упало до 148 ш. 6 п. В январе 1940 г. оно стоило 168 ш. (8,40 ф.). С июня 1945 г. до марта 1954 г. действовала официальная цена (172 ш. 3 п.). В марте 1954 г., когда вновь открылся свободный рынок, цена подскочила до 248 ш. (12,40 ф.); см. R. L. Bidwell, Currency Conversion Tables (1970).

О Джеймсе Макстоне см. Марокканский дневник, 12.3.39, прим. 38; о Джордже Лансбери и Сесиле Уилсоне см. «События», 11.8.39.

Об Уильяме Галлахере см. прим. 225.

Эллен Уилкинсон (1891–1947) — один из членов-основателей Коммунистической партии Великобритании (1920 год), депутат парламента от лейбористов (1924–1931). Была вновь избрана от округа Джарроу в 1935 г., в 1936 г. организовала марш безработных из Джарроу в Лондон. Вместе с Клементом Эттли была свидетельницей бомбардировки немцами Валенсии во время гражданской войны в Испании. См. также Thomas, p. 792, прим. 2. Она была членом коалиционного правительства военного времени, в 1945 году была назначена министром образования в лейбористском правительстве. Написала два романа и книгу о марше из Джарроу — «Убитый город» (The Town that Was Murdered). Она славилась, помимо прочего, ярко-рыжим цветом волос.

Анайрин (Най) Беван (1897–1960), шахтер из Тридигара, был депутатом парламента от лейбористов, представлявшим Эббу Вейл в Южном Уэльсе, с 1927 г. до своей смерти. Пламенный оратор, он был кумиром многих левых и внушал неприязнь и даже страх многим консерваторам. Будучи министром здравоохранения в 1945–1950 гг., он стоял за созданием Национальной службы здоровья. В 1951 г. он ушел из второго послевоенного лейбористского правительства из-за несогласия по вопросу разоружения; в 1955 г. проиграл борьбу за пост лидера партии. Он был директором «Трибьюн», когда Оруэлл писал для этой газеты, и предоставил Оруэллу полную свободу выражения собственного мнения, даже если оно расходилось с политикой партии в тот момент. В книге «Вместо страха» (1952 г., In Place of Fear) он излагает свою философию. См. также Второй дневник военного времени, 27.3.42.

Акт о чрезвычайных полномочиях (см. 28.8.39, последний абзац).

Местная газета в Рингвуде, где Оруэлл жил у Л. Г. Майерса как минимум с 24 до 31 августа. Его дневник показывает, что он вернулся в Уоллингтон только 5 сентября, через два дня после того, как Британия объявила Германии войну вследствие ее вторжения в Польшу 1 сентября. Возможно, он отправился в Гринвич 1 или 2 сентября, и он определенно был там 3 сентября; см. прим. 306. Именно Майерс подарил Оруэллу деньги (Оруэлл считал, что получил их взаймы), позволившие ему и Эйлин провести зиму 1938–1939 гг. во Французском Марокко. Оруэлл узнал, от кого эти деньги, только в 1946 г., через два года после смерти Майерса, когда сделал первый платеж, как он считал, для погашения долга. Он послал эту сумму Дороти Плаумен, игравшей роль посредницы; см. его письмо к ней от 19 февраля 1946 г. (CW, v. XVIII, pp. 115–116).

Гарольд Николсон (1886–1968; рыц. с 1953 г.) — дипломат (до 1929 г.), биограф, писатель, депутат парламента с 1935 по 1945 год. Его «Дневники и письма» (1966–1968), изданные в трех томах его сыном Найджелом Николсоном, проливают свет на политическую жизнь тридцатых годов. В своей книге «История Англии, 1914–1945» А. Дж. П. Тейлор рисует бурную сцену, которая последовала за объявлением Чемберлена в палате общин 28 сентября 1938 года о том, что Гитлер согласился на четырехстороннюю встречу в Мюнхене: «Депутаты вскакивали с мест, раздавались радостные возгласы и всхлипывания. [Лидер лейбористов] Эттли, лидер либералов Синклер и Макстон из НРП благословили миссию Чемберлена. Только Галлахер, коммунист, резко высказался против». В сноске Тейлор спрашивает: «Кто остался сидеть?» Разумеется, Галлахер, и, цитируя Р. У. Ситон-Уотсона, он добавляет Черчилля, Идена и Эймери. Согласно другому источнику, Дж. У. Уилер-Беннету, «Гарольд Николсон, несмотря на угрозы тех, кто его окружал, остался сидеть». Тейлор пишет, что Николсон вспоминал лишь о том, как на следующий день некий депутат от консерваторов выговаривал ему за то, что он не встал. Николсон, вступивший в 1931 г. в Новую партию, созданную Мосли, и вышедший из нее в следующем году, когда был образован Британский союз фашистов, был депутатом парламента от Национальной лейбористской организации. (Тейлор процитирован по исправленному изданию «Пеликан» — Pelican, 1970, p. 525.)

Климент Ворошилов (1881–1969), маршал Советского Союза, в 1925–1940 годах — нарком обороны СССР, в 1953–1960 годах — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Он был одним из организаторов обороны Ленинграда во время 900-дневной блокады с сентября 1941-го по январь 1944 года.

Джон Андерсон (1882–1958; виконт с 1952 г.) был в 1938–1950 годах депутатом парламента, представлявшим шотландские университеты (в то время несколько депутатов избиралось непосредственно университетами). В ноябре 1938 года Чемберлен назначил его Лордом-хранителем Малой печати, особо поручив ему людские ресурсы и гражданскую оборону. С его именем стали связывать небольшие бомбоубежища из стальных листов, располагавшиеся на задних дворах. С началом войны его назначили министром внутренних дел и министром внутренней безопасности; позднее он занимал должности лорда-председателя Совета (1940–1943) и канцлера Казначейства (1943–1945). В эссе «Лев и единорог» Оруэлл заметил, что «должны были страдать без нужды десятки тысяч людей в Ист-Энде [укрываясь в убежищах Андерсона], чтобы мы избавились или частично избавились от сэра Джона Андерсона» (CW, v. XII, p. 416). В убежищах могло быть чрезвычайно неуютно, в дождливую погоду их затапливало. 3 сентября 1940 года Черчилль писал Андерсону: «Нужно приложить огромные усилия, чтобы помочь людям осушить их андерсоновские убежища, которые делают Вашему имени такую большую честь...» («Вторая мировая война» — The Second World War, v. I, p. 313).

Объединенный инженерный союз.

См. «События», 28.8.39, последний абзац.

Имеется в виду Польский коридор, дававший Польше выход к Балтийскому морю в 1919–1939 годах; он отделял Восточную Пруссию от остальной Германии и, наряду с Данцигом, был источником трений и послужил предлогом к началу войны.

Гитлер.

Непилотируемые заградительные аэростаты составляли часть противовоздушной обороны. Они поднимались на такую высоту, чтобы удерживающие их тросы препятствовали пикированию вражеских бомбардировщиков.

«Рейнолдс ньюс» — популярная воскресная газета социалистической направленности. Была основана 5 мая 1850 года. 20 августа 1944 года слилась с «Санди ситизен» и стала выходить под этим названием; газета прекратила существование 18 июня 1967 года.

Оруэлл, возможно, питал особый интерес к этой теме: в романе «Дни в Бирме» он описывает неудачную попытку Флори получить для Элизабет Лакерстин обработанную шкуру леопарда (CW, v. II, pp. 226–227). Позднее он будет успешно консервировать шкуры на острове Джура.

Предположительно, дата подчеркнута в порядке напоминания себе. Перед 28 сентября, когда Оруэлл записал в дневнике, что рассадил шестьдесят саженцев листовой капусты, он десять дней был в отлучке.

Видимо, имеется в виду мистер Николс, которому принадлежал упомянутый Оруэллом «старый козел-развалина»; см. прим. 149.

Где Оруэлл был в это время и чем занимался, неизвестно. Однако в письме Леонарду Муру от 6 октября 1939 года он пишет, что Эйлин нашла работу в государственном учреждении (в отделе цензуры на Уайтхолле), «а я пока не смог этого сделать» (см. CW, v. XI, p. 411). Девятого сентября он выразил готовность внести вклад в военные усилия, так что, возможно, он искал работу подобного рода (см. CW, v. XI, p. 410).

Во время войны — и долгое время после нее — уголь часто был в дефиците. Оруэлл пытался делать брикеты: см. Дневник, 6.10.39. Можно было купить форму для их изготовления, но брикеты, хоть и испускали, горя, уютное красное свечение, давали гораздо меньше тепла, чем даже низкокачественный уголь, распределявшийся по карточкам.

Adco — химическое вещество, активизирующее компостирование. — Прим. пер.

Т[итли] считает, что в перспективе это на самом деле только поможет сорнякам. Но эта смесь якобы хороша к тому же от проволочника. [Примечание Оруэлла.]

Все пункты помечены галочками, кроме «Расчистить и вскопать участок, где были плодовые кусты» и «Посеять бобы» (эти помечены крестиками), а также «и участок, где были плодовые кусты» и «Посадить флоксы» (эти не помечены вовсе).

Следующие два пункта не помечены ни галочкой, ни крестиком.

Лидия Джексон (урожденная Жибуртович, 1899–1983) училась в Ленинградском университете, работала в Москве в квакерском офисе, в 1925 г. приехала в Англию. Она не намеревалась остаться навсегда, но в 1929 г. вышла замуж за Мередита Джексона, преподавателя права в Кембриджском университете; они развелись в 1935 г. Начала изучать психологию в Университетском колледже Лондона (там в 1934 г. они познакомились и подружились с Эйлин); окончила колледж в 1942 г., а в 1949 г. получила степень доктора философии в Оксфордском университете. Затем преподавала психологию, в 1951–1954 гг. переводила пьесы Чехова, в 1959 г. опубликовала эти переводы в однотомнике издательства Penguin под псевдонимом Елизавета Фен. В своей книге «Англия глазами русской» (A Russian’s England, 1976), она хорошо рассказывает об Эйлин, об Уоллингтоне и об отношениях Эйлин и Оруэлла. Эйлин работала в Лондоне и приезжала по выходным, на этот раз явно с Лидией. 21 октября была суббота.

Один из соседей.

Курс продолжался до 14.11.39 (26 кур). [Примечание Оруэлла.]

На самом деле воскресенье было 29-го.

Квадратные скобки поставлены Оруэллом.

На самом деле было примерно 11° по Фаренгейту или минус 12° по Цельсию. Впервые с 1888 года замерзла Темза.

Вероятно, Эйлин приехала на выходные: 24 марта было воскресенье.

Стоун — мера веса, равная 14 фунтам.

21 апреля было воскресенье, Эйлин, вероятно, приехала только на выходные.

В это время в Лондоне выходило три вечерние газеты: «Стар», «Ивнинг ньюс» и «Ивнинг стандард»; уцелела лишь последняя и издается до сих пор.

Британский экспедиционный корпус (British Expeditionary Force), находившийся во Франции на момент захвата ее немцами.

В записи 15 апреля 1941 года Оруэлл сообщает, что вместе с Эйлин ходил в паб слушать девятичасовые новости, т. е. у них, очевидно, своего радио не было. Опоздав на несколько минут, они спросили официантку, что сообщали. Та не знала и пояснила, что в пабе никогда не включают радио, потому что его никто не слушает.

Альфред Дафф Купер (1890–1954; виконт Норвич с 1952 г.) — политический деятель-консерватор, дипломат и писатель. После того как Купер из-за конфликта с Чемберленом в связи с Мюнхенским пактом покинул пост первого лорда Адмиралтейства, он возглавил правых патриотов. В мае 1940 года Черчилль назначил его министром информации. О дальнейшей его карьере см. Второй дневник военного времени, 22.3.42.

Восьмого июня Оруэлл опубликовал в «Тайм энд тайд» рецензию на «Портрет Хелен» Одри Лукас. Среди прочего он отмечал, что «в пьесе есть хорошие реплики, но постановка на редкость плоха». См. CW, XII, p. 181.

Социалистический еженедельник, в ту пору издававшийся Рэймондом Постгейтом. Оруэлл написал для него много рецензий и статей.

Ежедневная газета Коммунистической партии Великобритании.

Журнал Британского союза фашистов.

В мае Макс Эйткен, первый барон Бивербрук (1879–1964), канадский газетный магнат, был назначен Черчиллем на должность министра по производству самолетов. В этой роли он оказался эффективен, хотя и вызывал нарекания. Позднее он стал министром всей оборонной промышленности. В 1918 г. он был министром информации.

Франц Боркенау (1900–1957), австрийский социолог и политический писатель, уроженец Вены, с 1921 по 1929 год состоял в Коммунистической партии Германии. Его трактат «К социологии фашизма» (Zur Soziologie des Faschismus) был опубликован в Тюбингене в 1933-м, и в том же году Боркенау эмигрировал, поскольку к власти пришли нацисты. В 1936 г. он опубликовал «Парето» в Modern Sociologists Series. Оруэлл написал рецензию на его «Испанскую арену» (The Spanish Cockpit, см. CW, XI, pp. 51–52), «Коммунистический интернационал» (The Communist International, CW, XI, 202–204) и «Тоталитарного врага» (The Totalitarian Enemy, CW, XII, pp. 158–160). Боркенау умер в Цюрихе. О его разговорах с Оруэллом в пору Дюнкерка см. ниже, 6.6.40.

Сирил Конноли (1903–1974) учился вместе с Оруэллом в подготовительной школе Св. Киприана и в Итоне. Они возобновили знакомство в 1935 г., после того как Коннолли написал рецензию на «Дни в Бирме», и вместе занимались многими литературными делами, в особенности журналом «Горизонт» (Horizon), который Коннолли издавал и в котором Оруэлл печатался. Вторая жена Оруэлла, Соня Браунелл, работала в «Горизонте», их познакомил Коннолли. Относящиеся к Оруэллу отрывки из «Врагов таланта» (Enemies of Promise, 1938) Коннолли включены в воспоминания об Оруэлле (Orwell Remembered, pp. 32–34).

Не установлена. Количество дефисов, поставленных Оруэллов, не всегда соответствует количеству букв в пропущенном имени, но здесь приводится то же их число, что и в дневнике.

Отзыв опубликован вместе с рецензией на «Портрет Хелен», CW, XII, p. 180. Принимать всерьез проблемы персонажей этой пьесы Оруэлл не счел возможным.

«Эрик» — так, по сокращенному второму имени, звался любимый брат Эйлин Блэр, Лоуренс Фредерик О’Шонесси. Оруэлл не напечатал его имя в дневнике, заменив четырьмя дефисами. Он был известным кардиохирургом, выиграл четыре гранта, изучал медицину в Дареме и Берлине. В 1933–1935 годах он был хантеровским профессором в Королевском колледже хирургов. В 1937 г. был удостоен Хантеровской премии за исследования в области торакальной хирургии, а в следующем году получил премию и почетную грамоту за диссертацию по кардиохирургии. Он перевел и адаптировал «Торакальную хирургию» Зауэрбруха (Thoracic Surgery, 1937), а в 1939 г. вместе с двумя сотрудниками исследовал легочный туберкулез. В начале войны он вступил в Медицинский корпус и погиб под Дюнкерком, спасая раненых. Ему было всего 36 лет, и он дослужился до чина майора (согласно некрологу в The Times 8 июня 1940 года). Его жена Гвен тоже была врачом. Смерть брата тяжело сказалась на Эйлин: см. Тоско Файвел, «Джордж Оруэлл: личные воспоминания» (Tosco Fyvel, George Orwell: A Personal Memoir, pp. 105–106, 136).

Имон де Валера (1882–1975) — ирландский политик, на тот момент премьер-министр Республики Ирландия. В 1959 г. стал президентом.

Популярная воскресная газета.

Число страниц сократилось 1 июля до шести: см. ниже, 1.7.40.

Марго Асквит (1864–1945) — вдова Герберта Генри Асквита, графа Оксфорда и Асквита, премьер-министра (1906–1916).

Эти цифры были верны. Хотя основная часть их снаряжения была потеряна, 198000 британских и 140000 союзных (в основном французских и бельгийских) солдат были эвакуированы. Из 41 военного судна, участвовавшего в операции, было потоплено шесть и 19 повреждено. Кроме того, из портов Нормандии и Британии было эвакуировано около 220000 военнослужащих.

Выражение «запрещены» подразумевает цензуру, но на самом деле афиши, т. е. плакаты, вывешиваемые продавцами газет, запретили просто ради экономии сырья и сокращения импорта, т. е. сбережения полезного места на кораблях.

См. «Моя страна, правая она или левая», CW, XII, pp. 269–272. Заголовок статьи подражает знаменитому заголовку Стивена Декатура «Моя страна, права она или нет» (1816).

Сэр Стаффорд Криппс, см. «События», 2.7.39.

Оруэлл описал инцидент с парижским таксистом в колонке «Как мне угодно» (As I Please), 42, (15 сентября 1944 года). Вкратце: поездка оказалась настолько короткой, что водитель разозлился — его выдернули «из очереди ради заработка примерно в три пенса на английские деньги», — а потом окончательно рассвирепел, потому что у Оруэлла не нашлось мелочи. Произошла «отвратительная свара», которая «довела меня в тот момент до неистовой ярости и вместе с тем вызвала некоторую печаль и отвращение. «Зачем люди так себя ведут?» — подумал я». Полный рассказ см. CW, XVI, pp. 402–403.

L. D. V. — Local Defence Volunteers, т. е. ополчение, «Добровольцы местной обороны», в дальнейшем Home Guard. Оруэлл 12 июня вступил в отряд, вскоре ставший ротой C Пятого батальона округа Лондон, получил звание сержанта и командовал десятью рядовыми. К этим обязанностям он относился очень серьезно. См. Crick, pp. 396–401.

Марилебонский крикетный клуб, в ту пору руководил игрой в крикет внутри страны и организовывал международные матчи.

Пролетарский избирательный участок в Восточном Лондоне.

Джордж Лансбери, пламенный пацифист, см. «События», 11.8.39.

Хуан Негрин, бывший премьер-министр Испании; см. «События», 2.8.39.

О ненависти Оруэлла к рекламным объявлениям с идиотскими ухмыляющимися, розовыми, как ветчина, лицами в метр шириной см. опубликованный четырьмя годами ранее роман «Да здравствует фикус!», а также CW, IV, pp. 14, 16.

Мильтон. Потерянный рай, IV, 110 (пер. Арк. Штейнберга).

«Библиотека Альбатроса» (Albatross Continental Library) купила права на издание «Глотнуть воздуха». См. прим. 249. Контракт предусматривал выход книги к августу 1940 года. После того как немцы 14 июня заняли Париж, появился указ, запрещающий продажу английских книг, изданных после 1870 года, и, таким образом, эта публикация не состоялась.

П. У.: Виктор Уильям (Питер) Уотсон (1908–1956), богатый молодой человек, который после долгих путешествий решил примерно в 1939 г. посвятить жизнь искусству и вместе со своим другом Сирилом Коннолли создал журнал «Горизонт», который он финансировал, а также писал все материалы в раздел об искусстве. В 1949 г. Уотсон стал одним из основателей Института современного искусства. Он всегда был поклонником творчества Оруэлла. См. Майкл Шелден, «Верные друзья» (Michael Shelden, Friends of Promise: Cyril Connolly and the World of Horizon, 1989).

Дост. Юнити Валькирия Митфорд (1914–1948), четвертая дочь второго лорда Ридсдейла, сделалась поклонницей Гитлера с первой же встречи с ним в 1934 г. В январе 1940 г. ее доставили в Англию из Германии в тяжелом состоянии после того, как она выстрелила себе в голову. С тех пор Юнити жила уединено. Беременна она не была.