Это интервью Стивен Кинг дал журналу «Writer's Digest» 16 сентября 1991 года. Он переживал нехарактерно застойный период, когда его продуктивность снизилась, и он пытался скрыться от глаз общественности. В интервью он сказал, что вообще не планировал писать тем летом, предпочитая вместо этого «играть в бейсбол и дурачиться», прежде чем осенью начать свой 26-й роман «Долорес Клейборн». Но вместо этого он начал работать над «Игрой Джеральда», отодвинув ранее анонсированную «Долорес Клейборн» на второй план. Оба романа были опубликованы в следующем году.

Кинг впервые подробно рассказал о механике письма и своем собственном творческом процессе. Много лет спустя он подробно остановился на многих из этих моментов в «Как писать книги».

Интервью было взято по телефону из офиса Кинга в Бангоре, штат Мэн.

Уоллас Строби

– Насколько загодя вы обычно планируете свои романы? Когда вы находитесь в разгаре одного романа, вы знаете, каким будет следующий?

– Нет, на самом деле часто бывает много чего промежуточного. Всегда есть, для меня. Обычно это просто случай перебора идей, которые у меня есть, и некоторые из них работают лучше, чем другие.

С «Игрой Джеральда» это было похоже на незапланированную беременность. Я был в самолете, летевшем в Нью-Йорк, – я не очень хорошо летаю, но в тот день воздух был очень мягким, – и я заснул. Мне приснился сон, в котором можно было что-то спасти, и я сказал: «О, это замечательно, какая замечательная идея. Я должен это написать». Не потому, что это была целая история, а потому, что это была одна из тех ситуаций, которые настолько интересны, что ты думаешь, что если ты начнешь их писать, то тема сама собой всплывет в памяти.

Это как увидеть интересное здание и сказать себе: «Я бы хотел войти и пройтись там». А в некоторых случаях внутри и так ничего нет, это просто интересный фасад. Но в данном случае внутри было много чего.

Так что я работал над этим и много жаловался на это своей жене, потому что я не хотел писать прошлым летом. Я просто хотел поиграть в бейсбол и пошалить, а получилось не так.

Некоторое время я думал, что смогу объединить это с «Долорес Клейборн» и написать одну книгу. Иногда такое случается. Я делал это раньше с «Сезонами [1]» и «Четырьмя после полуночи [2]», где истории на самом деле, казалось, сгруппированы вместе, хотя это были романы. Но эти вещи были немного длиннее и просто не впрягались вместе. Так что в конце концов я решил сделать их отдельно. Поскольку я сначала начал работать над «Игрой Джеральда», я решил взять ее.

– Кажется, в ваших последних нескольких романах было много завершений…

– Да!

– …и «Нужные вещи», очевидно, были подведением итогов многого из Касл-Рока…

– На самом деле это был конец многих старых дел.

– Вырисовывается ли перед вами новый путь с грядущими книгами?

– Что интересно, я на самом деле серьезно обдумываю этот вопрос. Раньше я просто отвергал его и говорил: «Ну, это просто следующая вещь. О долгосрочной повестке дня не может быть и речи». И я думаю, что это все еще мой ответ.

Я знаю, что Норрис Риджвик из «Нужных вещей» появляется – у него есть эпизодическая роль, если хотите, – в «Игре Джеральда». Он просто оказался человеком, раскрывающим преступление, и он упоминается в этом контексте. Его никогда не видели на сцене, если можно так выразиться.

Эта часть мира все еще существует, и я всегда чувствовал это во всей своей работе, что она никогда не станет чем-то большим и важным. Что никогда не будет, знаете ли, литературной позы, что у меня будет собственное маленькое графство с труднопроизносимым названием в Миссисипи или что-то в этом роде. Но мне всегда казалось, что каждый раз, когда ты возвращаешься к колодцу и погружаешься в тот иной мир, что все вещи, о которых ты говорил раньше в том ином мире, должны быть там, они должны быть частью истории, которую ты переживаешь. Писать о. Так что это все еще так.

Я думаю, что если я что-то делаю, то стараюсь изо всех сил – и, надеюсь, у меня получается – оставаться творчески живым, а не впадать в своего рода дыхание Чейна-Стокса, когда я делаю одно и то же. Снова и снова. Я не хочу называть имен, но есть люди, которые это делают. Я уверен, что мог бы хорошо зарабатывать на жизнь, просто будучи Стивеном Кингом, мастером современной истории ужасов, без кавычек, до конца своей жизни. Но если бы дело дошло до того, чтобы просто делать это, я бы предпочел вообще не писать. И я мог позволить себе сделать это тоже, в этот момент.

Это был чрезвычайно плодотворный период для меня с точки зрения идей. У меня было четыре или пять подряд, из каждой из которых получились замечательные книги, короткие рассказы или что-то в этом роде. Я примерно знаю, что они из себя представляют. На днях я рассказал об одном своей жене, и она сказала: «Ну и дела, я думаю, что это действительно хорошо. Ты собираешься это записать?» И я сказал: «Ну, я работаю над “Игрой Джеральда”». И она сказала: «Я не имею в виду, что ты собираешься написать книгу, я имею в виду, ты собираешься ее записать, чтобы не забыть?» И мой ответ был: «Если вы забудете это, вы никогда не хотели это писать».

Так что я хотел бы написать все эти вещи, и я полагаю, что был период в моей карьере, когда я бы это сделал. Я до сих пор помню, как работал над «Глазами дракона» и «Мизери» одновременно, утром и вечером. Но тогда я был моложе и больше не могу этого делать.

– Вы имеете в виду только энергию?

– Да, с точки зрения энергии.

– К. С. Форестер, британский писатель, однажды описал свой процесс развития сюжета как бросание различных предметов в воду своего подсознания и оставление их там на недели, месяцы или годы. В конце концов, сказал он, он почувствует, как они сливаются, сливаются и принимают какую-то форму, пока не появится идея, и он сможет начать писать. Как этот процесс работает для вас? Это больше подсознательно?

– Да, так оно и работает. За исключением того, что я никогда не чувствовал, что я что-то создаю. На самом деле, я чувствую, если делаю плохую работу, когда пишу. Лучшая работа, которую я когда-либо делал, всегда вызывает ощущение того, что ее раскопали, что она уже была там. Я чувствую себя не столько писателем или творческим писателем, сколько археологом, который выкапывает вещи, очень осторожно счищает их и разглядывает резные фигурки на них.

Я не работаю по наброску или чему-то подобному. Просто эти идеи будут связаны со мной на каком-то уровне. В серии «Темная башня», которая является своего рода циклом квестов, первая была написана, когда мне было 22 года, а самая последняя – когда мне было 42 года. Это 20 лет спустя, и все связи все еще там, они происходят без труда. Все это ждет своего развития с первой книги. Поверьте, я помню, как писал первую книгу и не планировал продолжений. Просто есть правильные связи, потому что история существует. Только иногда достаешь горшочек из земли, и это как рассказ. Иногда вы получаете больший горшок, что похоже на повесть. Иногда вы получаете целое ведро, которое похоже на роман. В случае же с «Темной башней»…

Дело в том, что я никогда не получаю все это в целости и сохранности. Хитрость, игра и веселье в том, чтобы увидеть, что можно собрать из черепков. Обычно можно получить довольно много.

Но я люблю это. Я имею в виду, когда вещи просто появляются в нужное время. Вы говорите себе: «Ну, я знаю, что будет следующие 30 страниц, но потом я ХЗ». Затем как будто открывается дверь, входит Нечто и говорит: «Звал меня, Автор?» И я говорю: «Не помню, чтобы звал, но ты заходи и помоги мне. Ты пришло, потому что должно быть здесь и сейчас. Спасибо, что пришло». Вот и все.

А в итоге издатели присылают чек. Это похоже на то, что вам платят за прыжок веры. Они знают, что если я сяду и начну писать, все выйдет хорошо. А мне приходит в голову, что все не так, что если я сяду и начну писать, то придет Нечто.

– Когда что-то начинает обретать форму в вашей голове, что обычно приходит первым: персонажи или идея того, что произойдет в истории?

– Для меня это идея. Персонажи – идеальный пробел. В персонажах все пусто. Для меня просто не существует физической сущности персонажей. Если я внутри персонажа, то все. Я не вижу себя, потому что я внутри этого человека. Если этот человек подходит к зеркалу или возникает какая-то ситуация, когда его или ее внешний вид становится важным, это (описание) может быть там. Но единственные люди (описываемые) в книгах, как правило, второстепенные персонажи, за которыми наблюдают главные герои, проходящие через их жизнь.

Если вы вернетесь к «Мертвой зоне», Кристофер Уокен отлично сыграл Джонни Смита в фильме. Но Роберт Де Ниро сыграл бы тоже, да и почти любой хороший актер примерно их возраста, потому что внешность Джонни никогда не описывается. Нет никакой реальной необходимости делать это.

Я не единственный, кто так считает. Когда кто-то говорит «Перри Мейсон» – бум, в сознании людей возникает образ Рэймонда Бёрра, потому что он делал это по телевидению. Но Эрл Стэнли Гарднер никогда не описывал этого парня.

– Но, скажем, в случае с «Куджо», что было раньше, Куджо или Донна Трентон, мать?

– Нет, идея. Первым пришел даже не Куджо. Идея заключалась в том, что мать и сын оказались в ловушке в течение определенного периода времени. На самом деле, первоначальная идея заключалась в том, что она заразится бешенством, и центральным конфликтом книги будет ее борьба за то, чтобы не причинить вреда своему сыну, поскольку она была охвачена безумием, что является своего рода повторением того, что происходит в «Сиянии».

А затем, к счастью для меня, когда я начал читать о бешенстве, я обнаружил, что для его развития требуется гораздо больше времени, чем я думал. Тогда игра приняла другой вид: «Давайте посмотрим, сможем ли мы собрать их в одном месте таким образом, чтобы никто не мог их найти за то время, которое требуется им, чтобы разобраться с их проблемой, или их проблеме, чтобы разобраться с ними». Потому что это всегда так – или мы, или нас.

Итак, первой приходит ситуация, а за ней персонажи, которые соответствуют этой ситуации. Они как лампочки, которые зажигают историю. В случае с «Куджо» я сказал себе: «Я хочу женщину, которая по той или иной причине изменяла бы своему мужу. И я хочу парня с деструктивным характером, любовника этой женщины, который хочет мутить воду».

Затем вы заключаете договор с самим собой. Вы говорите: «В пределах этих широких ограничений характера пусть делают все, что реалистично». И не останавливайте их, если они делают что-то, что вам не нравится, потому что вам это понравится, если вы действительно посмотрите на это и позволите этому произойти.

Затем, последнее, вы говорите себе: «Что это такое?» Это нормально в тот момент. Но я не думаю, что будет справедливо сесть и написать: «Я собираюсь написать “Великий американский роман” и объяснить, в чем ошиблась американская молодежь в 1968 году». Это вздор. Но нормально сесть после того, как у вас есть история, персонажи и спросить себя о том, что будет дальше.

В случае с «Куджо» я хотел сказать: «Ну, вот эти люди, и их должны были найти, но их так и не нашли. И что это значит? Значит ли это, что это судьба, значит ли это, что это совпадение? Давайте немного подумаем об этом». Это не значит, что вы должны отвечать на эти вопросы, потому что тогда это становится басней Эзопа.

– Вы упомянули наброски. Вы когда-то писали, что обширное изложение было последним прибежищем халтурщика…

– Угу.

– …но я не могу поверить, что вы садитесь за роман и понятия не имеете, куда идете. Как много вы знаете о том, что произойдет, прежде чем начнете писать? Или, переработав одну из ваших любимых уотергейтских фраз: «Что ты знаешь…»

– «…и когда я это узнаю». Ну ладно. У меня прямо сейчас есть идея для романа, и я знаю, что это будет хорошая книга, я просто знаю, что это будет хорошая книга. Эта штука ждет, чтобы ее выкопали.

Как будто мы идем по пустыне и вдруг, высовываясь сквозь твердую оболочку, видим вершину дымохода. Вы знаете, что там внизу есть дом, или, по крайней мере, вы предполагаете, что там есть дом, и я почти уверен, что смогу его выкопать, если захочу.

Недавно мне пришлось сесть на самолет из Лонг-Бич, Калифорния. Я добрался до аэропорта немного раньше, чем пилоты были готовы к вылету, поэтому пошел гулять по этому совсем отчаянному… не знаю, как его назвать, это был авиационный аналог одной из тех загородных полос, где есть «Макдональдс», «Бургер Кинг» и все такое. Только вместо фаст-фуда и аттракционов были воздушные шары, моторы, подержанные самолеты и все такое прочее. У меня возник образ человека, который идет, и его подхватывают люди на черной машине, и я обнаруживаю, что он находится в другой среде, своего рода милитаристской среде, что на самом деле все изменилось. Вот оно. Но мне этого достаточно.

Так что нет никаких набросков, ничего подобного. Это замораживает его, он берет то, что должно быть для меня жидким, пластичным, податливым, и превращает во что-то другое. Эй, для меня это разница между походом на холст и рисованием картины и выходом и покупкой набора Craftsmaster для рисования по номерам.

– В таких длинных книгах как «Противостояние» или «Оно», есть ли проблема держать все прямо? Нужно ли вам начинать делать заметки, когда вы имеете дело с таким количеством персонажей и множеством ситуаций?

– Да. Я знал, что «Оно» будет большим, но не думал, что настолько. И когда я дошел до пятой или шестой сотни страниц, я отдал ее одному из моих секретарей и сказал: «Прочитай это и запиши имена всех персонажей». И как только они это сделали, они поместили список в текстовый процессор, нажали кнопку и расположили его в алфавитном порядке. И в общем это был единственный справочник, который я сделал.

Я могу удержать в уме от пяти до семи главных персонажей – сейчас я думаю о «Лангольерах». Но я думаю, вам следует попробовать остановиться на двух или трех, если только вы не гений, вроде Пола Скотта, написавшего «Квартет Раджи». Очень сложно удержать в уме ряд действительно сложных центральных персонажей. Но когда дело доходит до второстепенных персонажей, я без особых проблем могу связать вместе до 30, потому что они, как правило, такие диккенсовские персонажи, они очень эксцентричны и колоритны. Мне они очень нравятся, и поэтому их легко запомнить.

– Говоря о «Лангольерах», во вступлении к этой истории вы рассказываете об исследованиях, которые вы проводили, разговаривали с пилотами, узнавали конкретные факты о авиалайнерах. Сколько исследований вы обычно проводите для книги и в какой форме?

– Я почти никогда ничего не исследую, если только в этом нет крайней необходимости, и я стал немного более параноиком по этому поводу. Вполне нормально полагаться на свое воображение, если многие люди не читают вас, но как только оно дойдет до того, что я сейчас нахожусь, если вы что-нибудь напортачите, кто-нибудь узнает. У меня пару раз обгорели руки.

Я возьму часть этого и пожму плечами. Время от времени вы попадаете в ситуацию, когда вы не можете исправить ошибку, бывают уникальные ситуации, когда вы просто не можете это сделать. Так случилось в цикле «Темная башня», где по ходу второй книги «Извлечение троих» ошибочно поместил «Кооп-сити» в Бруклин вместо Бронкса. Сюжет требовал, чтобы в третьей книге он был в Бруклине, и я уже получил письма об этом. Так что я просто сделал пометку в начале книги, о том, что я напортачил с географией района Бруклина, чтобы соответствовать ходу сюжета. Такое было и в «Противостоянии» и в некоторых других книгах.

Так же случилось в последнем романе Ричарда Бахмана, «Худеющий». Это роман о цыганах, и в некоторых местах они говорят на цыганском языке. Что я сделал, так это взял с полок несколько старых чехословацких изданий моих работ и просто взял что-то наугад. И меня поймали. Читатели пригвоздили меня за это к позорному столбу, и я заслужил это, потому что мне было лень. Один-два таких случая, и ты умнеешь.

С другой стороны, я не хочу критиковать своих коллег, но есть писатели, для которых исследование стало заменой творчества. Они сосредоточены на том, как и почему все работает. Вы узнаете все, что происходит в большом столичном отеле, но ничего не узнаете о том, что происходит в человеческом сердце.

– Какой у вас сейчас график?

– Я работаю примерно с 7:30 или 8:00 до полудня, может быть, до 12:30, может, до часу дня. Я работаю четыре, может четыре с половиной часа в день, но это семь дней в неделю.

Работу, которую я делаю сейчас, десять лет назад я выполнял быстрее, и это просто следствие того, что я стал на десять лет старше. Но я думаю, что дело также в том, что я трачу на это больше времени. Есть два способа справиться с вниманием людей. Неприемлемый способ – замереть и просто сказать: «Боже мой, я больше так не могу». Другой способ – игнорировать их в значительной степени и попытаться повысить свои стандарты и стать немного более требовательным.

– Сколько слов вы пишете в день?

– Я бы сказал, 2000. Это 14 000 слов в неделю.

– Работая семь дней в неделю, вы должны сталкиваться с отказом мотора, когда вы не можете напечатать пять слов, не написав три из них неправильно. Как вы заводите себя в эти дни? Как вы преодолеваете эти первоначальные барьеры?

– Для меня очень часто реальный барьер на пути к работе – к пишущей машинке или текстовому редактору, – возникает до того, как я туда доберусь.

Сегодня у меня был один из тех дней, когда я подумал про себя: «Я не уверен, смогу ли я это сделать». У меня много таких дней. Я думаю, это действительно забавно, когда люди думают: «Ну, ты же Стивен Кинг, с тобой такого не бывает», как будто я на самом деле не такой, как все остальные.

Но мне нужно было описать напряженную сцену, в которой присутствовало много секса, и я хотел сделать это правильно, но не знал, смогу ли. А это значит, что я околачивался у чайника, дважды перечитывал спортивную колонку и говорил себе: «Ну, тебе не следует этого делать, тебе не следует сейчас ничего читать, потому что ты тонешь. На хрена тебе читать спорт? Ты знаешь, что “Ред Сокс” выиграли, что еще тебе нужно знать?»

И тогда я сказал себе: «Ну, было бы не так уж плохо, если бы ты спустился в зал и потренировался». Так я и сделал, и, наконец, я вернулся, и всегда происходит одно и то же. Я сижу перед этим текстовым процессором и говорю: «Почему я остался в стороне? Как хорошо снова оказаться здесь».

И затем всегда есть те первые несколько вещей, когда ты чувствуешь себя неловко, и есть ощущение, что находишься в среде, к которой точно не принадлежишь. Но потом акклиматизируешься. В этом нет ничего особенно волшебного. Если ты занимаешься этим изо дня в день, цилиндры у тебя в моторе перегорают. Я думаю, что лучший трюк – это опыт. После того, как ты делал это долгое время, ты знаешь, что это станет лучше.

– С большим романом – это крайность, но даже «Нужные вещи» – довольно длинный; вам придется посвятить этому много времени, работы и эмоций. Вы знаете это, когда беретесь за него. Если вы работаете над книгой в течение длительного периода времени, как вы не разлюбите ее за это время?

– Иногда вы разочаровываетесь в этом. В основном, однако, это становится глубже, если это то, что вы должны делать. Я очень фаталистично отношусь ко всему этому, к этому действительно арабскому взгляду на это.

Когда я начинаю роман, я в основном думаю о том, насколько изящны и забавны определенные идеи и сцены. Я помню, что это был мой ответ на «Салемов удел». Когда я покончил с «Нужными вещами», я был очень доволен. Когда вы применяете идеи на практике, они обычно перестают быть аккуратными и забавными. Действительно, в «Нужных вещах» есть сюжетная линия о двух школьных учителях-геях, которые поссорились из-за кокаина и стреляют друг в друга. Когда я это придумал, я сказал: «Как здорово, как смешно», а когда это получилось, это было грустно и ужасно.

Поэтому я думаю, что в длинной работе ключом к тому, чтобы не разлюбить ее, является углубление того, что я знаю о персонажах, чтобы они больше нравились читателям, и те больше смотрели на мир их глазами.

– Каждый писатель в какой-то момент, особенно работающий над длинной книгой, столкнется с кризисом уверенности, когда вы прочитаете 600 страниц чего-то, и вы оглянетесь назад, и ваш первый порыв будет: «О, это кусок дерьма…»

– Угу.

– …а второй: «Я потратил все это время на это. Что мне делать?» Есть ли что-нибудь, что вы можете сделать, чтобы преодолеть это?

– Я не знаю. Это хороший вопрос. В прошлом году я потратил около четырех месяцев на написание романа под названием «Бессонница». Это длинная работа, около 550 страниц. Это не хорошо. Это не подлежит публикации. А я уже давно пишу и издаю книги.

Если взять ее по частям и глава за главой, она хороша. Но я не вынесу ее на свет божий. Она сломана. И я иногда возвращаюсь к ней и говорю: «Ну, я мог бы ее опубликовать», но потом приходит то Нечто и говорит: «Нет, ты реально не можешь».

Я вижу ее как раскопки, что я пытаюсь вытащить историю из земли, говорю, что она сломана, и мне становится ясно, что она похожа на скульптуру трубопровода, в котором ни одна из труб не соединяется так, как должна. Что-то соединяется, но многое нет, это какой-то беспорядок. Единственным выходом было убрать рукопись в ящик стола и запереть его на замок, – что я и сделал.

Но для других книг или других историй, когда вы проходите через процесс написания, переписывания и переписывания, всегда наступает момент, когда это выглядит как дерьмо. Но эта потеря перспективы является частью процесса написания, переписывания и полировки. Вы учитесь ожидать этого, учитесь рассчитывать на себя и говорить: «Это так хорошо, как я когда-либо думал, что это будет, и это лучше, чем когда я впервые решил сесть и посвятить свое время этому тексту. Я просто больше не вижу этого, потому что я слишком близко к нему».

Это как повторять одно и то же слово снова и снова в течение 45 минут. Он теряет всякий смысл, который когда-то был, и это просто звук. Но это все равно слово для того, кто его слышит.

– И все же вы закончили «Бессонницу»?

– Да. Самое обидное, что последние 80 или 90 страниц прекрасны (смеется). Но вещи просто не соединяются, в нем нет той романной округлости, которая должна быть. И, может быть, когда-нибудь вы ее прочтете, но она не захватит вас надолго.

– Вы когда-нибудь бросали рассказ или роман?

– Да, не раз.

– Было ли это потому, что идея заводила в тупик, или потому, что у вас внезапно появилась идея, которая вам понравилась больше?

– Бывало и так, и так, много раз просто закончилось вдохновение. Не знаю, как сказать… это как одна ходуля вместо пары.

У меня есть незаконченный роман под названием «Добро пожаловать в Клируотер», над которым я много думал. Я написал начало в 1981 или 1982 году и с тех пор два или три раза пытался сдвинуть его с мертвой точки. Вы всегда думаете о том, чтобы вернуться к ним, и в вашей голове возникает мысленный эквивалент пакетов из-под молока с картинками на них, говорящих: «Вы видели эту историю? Вы знаете, чем она заканчивается?»

«Противостояние» было таким же. Оно просто закончилось. Я убрал его, и он остался там, и я был убежден, что это никогда не будет сделано. И тут мне пришла в голову одна мысль. Я подумал про себя: «Ну, если бы произошел взрыв, вы могли бы взорвать большую часть персонажей», и это снова открыло для меня историю.

Многое в этом бизнесе связано с верой и уверенностью. Это так просто. И я верю, и у меня есть уверенность, что в какой-то момент я поеду вперед, и все сложится.

У меня почти такая же ситуация была с «Темной половиной». Я ее написал, но ничего хорошего в ней не видел. Она была плоской и не блистала. И вот однажды я ехал на машине, воробьи взлетели перед машиной, и у меня в голове как будто погас этот яркий свет. Я знал, как это будет работать, и что это было то, что нужно книге. Пока что, какими бы ни были воробьи для моего нового романа «Бессонница» [3], они просто еще не прилетели. И когда они это сделают, я узнаю.

– При таком успехе редакторов, несомненно, пугает работа с вашими книгами…

– Я не думаю, что Чак Веррилл [4] сильно напуган (смеется). Он просто продолжает нести свой крест.

– Вас беспокоит, что вы не получаете никакой обратной связи и рекомендаций, которые вы получали в начале своей карьеры?

– Нет, я пытался позаботиться об этом. Иногда мне кажется, что я немного более неряшлив, чем был. Знаешь, у тебя есть некоторые из тех старых мужских привычек (старческим голосом): «Не говори мне, как сделать эту шляпу, мальчик. Я делаю эти шляпы с тех пор, как ты был в утробе матери. Я знаю, что я делаю», – а у этой гребаной шляпы нет полей, или она вывернута наизнанку. Так что вы должны слушать.

И все же есть склонность через какое-то время говорить себе: «Мне 44, моему редактору 35. У него молоко на губах не обсохло. Что он, на хрен, может знать?» Ну, на самом деле он знает довольно много. Я стараюсь слушать, стараюсь учитывать это и говорю: знаете, если вы самая большая обезьяна в джунглях, вам лучше быть очень осторожным.

– С точки зрения писательского мастерства, с профессиональной точки зрения, какой худший совет вам когда-либо давали?

– Худший совет? «Не слушайте критиков». Я думаю, что вам действительно следует прислушиваться к критикам, потому что иногда они говорят вам, что что-то сломано, что вы можете исправить. Я думаю, что совет «Не слушайте критиков» – это своего рода защитная фраза, которая говорит, что если вы засунете голову в песок, вы не услышите плохих новостей, и вам не придется менять то, что вы делаете. Но если прислушаться, иногда можно избавиться от вредной привычки. И эй, критики… никто из нас их не любит, но если они все говорят, что что-то – кусок дерьма, то они правы.

Беседовал Тим Адамс

Газета «Гардиан», Великобритания, 14 сентября 2000 г.

– Вы только что из больницы, как вы себя чувствуете?

– В основном все отлично. Я все еще испытываю то, что они называют хронической болью в ноге и бедре, но все налаживается… Когда я ехал сюда, чувствовалась скованность – как будто всему моему телу 52 года, а бедру лет 85. Я сейчас не говорю: «Я еду в Нью-Йорк», я говорю: «Я тащу свою ногу в Нью-Йорк». Но я уже две или три недели не пользуюсь костылями…

– Вам еще предстоят операции?

– Доктор только что сделал еще несколько рентгеновских снимков. Они всегда умеют заставить тебя почувствовать себя ничтожеством. Они говорят: «Весь этот металл не беспокоил бы вас так сильно, если бы в вас было больше веса, если бы ваши ляжки были пожирнее…» Так что во всем виноват я сам…

– Мне очень понравились ваши мемуары [ «Как писать книги»]. Трудно ли вам было их писать?

– Намного сложнее, чем я думал. Годами люди спрашивали меня, как ты делаешь то или это. И поэтому я подумал, что напишу книгу, и мне больше не придется отвечать на одни и те же вопросы снова и снова. Я написал около 150 страниц, а затем то, что я хотел сказать, как-то ускользнуло от меня, и я остановился, а затем я был почти готов вернуться к этому, когда со мной произошел несчастный случай.

– Это отличается от написания художественной литературы?

– Где-то на середине работы над книгой, я понял, что хотел бы написать такой роман. Я имею в виду, это как секс в некотором роде: вы скорее сделаете это, чем напишете об этом. Но я надеюсь, что книга будет ценной. Я надеюсь, что это будет ренегатский букварь. Я не думаю, что учителям удастся заставить 13-летних его читать, но надеюсь, что 13-летние придут к нему сами.

– Что заставило вас включить в книгу автобиографические элементы?

– Я хотел обратиться к центральному вопросу: почему вы пишете эти ужасные вещи? На этот вопрос нет прямого ответа, можно только задать встречный вопрос: «Почему вам нравится брокколи?» Вы не можете этого объяснить, это заложено в вашей системе, это генетика. Но я думаю, что есть набор событий, которые превращают потенциального писателя в писателя действующего, и есть моменты вашей жизни, которые приводят вас к пониманию того, что вы хотите делать.

– Это была своего рода терапия?

– Я не пытался прояснить ситуацию этой книгой. Я не большой поклонник психоанализа: я думаю, что если у вас есть проблемы с психикой, вам нужны хорошие таблетки. Но я действительно думаю, что если у вас есть мысли, которые вас беспокоят, неразрешенные загадки, то чем больше вы говорите о них, пишете о них, тем менее серьезными они становятся. По крайней мере, так я вижу свою работу в ретроспективе. [смеется] Я не собирался писать о своей жизни, но, конечно же, не могу и отделить жизнь от работы. Я назвал первую часть книги «Жизнеописание», потому что хотел сказать: вот мои истоки, «вот где я был, вот как я сюда попал».

– Над чем еще вы работали?

– Я заканчиваю роман под названием «Ловец снов» и работаю над книгой с Питером Страубом под названием «Талисман II».

– Как вы организуете сотрудничество?

– Это как играть в теннис: мы очертили корт – синопсис, а теперь кидаем друг другу мячик по электронной почте.

– Чей голос доминирует?

– На данный момент мне кажется, что голос этой книги больше похож на голос Питера Страуба, поэтому я пытаюсь немного с этим справиться…

– Кажется, вы изо всех сил пытаетесь пробовать что-то новое. До несчастного случая вы говорили о том, что вообще бросите писать, что еще есть возможность?

– Ну, мы, наркоманы, всегда говорим, что бросим, а потом такие опа – и нет. Я постоянно говорю, что надеюсь, что знаю, когда остановиться – когда это начинает становиться однообразным. И я знаю, что я гораздо ближе к концу, чем к началу. У меня есть эти книги из серии «Темная башня», которые я хотел бы закончить, но потом что-то случается, и ты переключаешь интерес на другое.

– На что именно?

– Есть один парень, рок-н-ролльщик, Джон Мелленкамп, он связался со мной в ноябре прошлого года и сказал: «У меня есть идея для мюзикла». Он пришел ко мне в гости, настроил под меня мою гитару – она никогда еще не звучала лучше – и рассказал мне эту историю, историю о привидениях, звучало здорово. Так что потом мы как бы что-то придумали. Так что теперь он прислал мне CD с демо, которое он сделал. Так что я зарядился этим. Я никогда не писал для музыки… И если вам нужны привидения, то, думаю, я тот парень, к которому «обратятся»… У меня нет с этим проблем, но мне интересно пробовать что-то новое. Долгое время я думал о сцене. «Мизери», например, – это почти пьеса в книге.

– Вы все еще находите время для исполнения собственной музыки?

– Ну, «The Remainders» собираются этой осенью выступить с Роджером МакГуинном из «The Byrds». Очень странно. Так что нет, я играю недостаточно.

– Мечтали ли вы в детстве стать рок-звездой?

– Я никогда не был достаточно хорош. Я играл на клавишных в группе, и много играл на гитаре в кофейнях, вы знаете, в тот период, когда Донован был в своем джинсовом стиле. А потом я долгое время не играл. Потом мы собрали группу для съезда «Американских книготорговцев» в 1993 году, и через некоторое время мы стали достаточно хороши, чтобы пьяные не бросали в нас мусором. Наверное.

– Каков ваш репертуар?

– Мы играем американскую гаражную музыку шестидесятых; «Луи, Луи». Что-то вроде «Ласт Кисс», многое из Бо Диддли…

– Читая вашу книгу, создается впечатление, что вы никогда не сомневались, что станете рассказчиком. Чувствуется очень многое из детства писателя.

– Я недавно говорил об этом со своей невесткой. Однажды мы подарили моему сыну саксофон, потому что он хотел играть в «E Street Band», но он особо на нем не играл. Нужно быть голодным до этого. Моя мать говорила, что когда она была беременна мной, она выходила на дорогу, брала деготь и жевала его, потому что в нем было что-то, что ей – и мне – было нужно. Это как тяга. Нам нравится думать о том, какие мы умные. Но я думаю, что талант писателя заложен в нас, он весь там, по крайней мере, его основные элементы. Вы не можете изменить его, как не можете выбрать, быть правшой или левшой.

– Ваш отец писал рассказы. Как вы думаете, передалась ли вам часть таланта по наследству?

– Я никогда не видел ни одной истории моего отца. Моя мать говорила, что у него были кипы и кипы рукописей. До этого он служил в торговом флоте. Он посылал свои тексты в журналы вроде «Аргоси» и «Тру». Таких журналов сейчас не выпускают – с обложками, на которых парни отбиваются ножами от медведей-гризли. Но я узнал об этом позже… Оба моих сына пишут художественную литературу. Моя жена опубликовала пять романов, а я написал 35 или 36. Это ген, как цвет глаз…

– Считаете ли вы, что в этом смысле генетика изменила наши представления о судьбе, предположив, что наша жизнь предопределена?

– Я не знаю. В какой-то степени. Но все равно возможны разные вариации. Наша дочь, например, учится в школе богословия.

– Что пишут ваши сыновья?

– Мой младший сын учится на программе художественной литературы в аспирантуре Колумбийского университета. Он пишет что-то среднее между Бретом Истоном Эллисом, Лаверной и Ширли. Смешные, сумасшедшие вещи. Как тот парень, Т. Корагессан Бойл… Мой старший сын пишет много разных вещей. Безумные вещи, но отличные…

– Вы поощряли или отговаривали их писать?

– Я бы не хотел загораживать им солнце, так сказать, но писательство – это отличная работа, не требующая поднимать тяжести, хотя оплата труда большинства писателей не такая уж большая, но все равно, эй, это здорово, это нормально…

– Вы казались невероятно целеустремленным с самого начала… Были ли периоды сомнений, когда вы думали, что у вас может не получиться?

– У меня был период, когда я думал, что, возможно, недостаточно хорош для публикации. Я начал продавать короткие рассказы в мужские журналы, когда учился в колледже. Я женился через шесть или семь месяцев после окончания учебы, и в течение двух лет я продавал, может быть, по шесть рассказов в год, и у меня были деньги, которые я зарабатывал преподаванием, и это был приличный доход. А потом я как бы вышел из Зоны. И в течение года или около того я ничего не мог продать, много пил, не принимал наркотики, поскольку не мог себе их позволить, писал в основном дерьмо, но затем появилась «Кэрри», и я снова был в порядке. Но в течение того года я думал, что стану учителем в старшей школе, и больше меня ничего не ждет.

– Можете ли вы вспомнить момент, когда пьянство стало проблемой?

– Ну, я всегда пил, с тех пор, как закон мне это позволил. И не было времени, когда бы целью не было напиться настолько, насколько я мог себе позволить. Я никогда не понимал общественного потребления спиртного, это всегда казалось мне чем-то вроде поцелуя сестры. По сей день я не могу себе представить, почему кто-то хочет нажираться ради общения.

– В подростковом возрасте в вас, похоже, было много злости. Пьянство было симптомом… чего?

– Не совсем. У меня было очень невинное детство. Очень буколическое. Я рос в маленьком городке. Невинность – абсолютно точное определение. Никаких наркотиков, никаких шприцев, никаких бандитских разборок. Для нас было большим событием, если наши родители куда-то уходили, и мы могли поиграть в бутылочку с девчонками и поставить несколько пластинок.

– Так откуда же взялась эта тьма, присущая таким вещам как «Ярость»?

– Я написал ее в 18. Я заканчивал школу. Я думаю, что гнев – это ключевая или руководящая эмоция у мальчиков, скажем, от 14 до 18 лет. Много ярости, много гормонов. Единственная причина, по которой, я думаю, в Англии не было Эриков Харрисов и Диланов Клиболдов (вы же знаете, кто это? Дети, которые устроили расстрел в школе Колумбайн), заключается в том, что у английских детей нет доступа к оружию. Но у всех есть эта ярость, есть эта неуверенность. Ярость позволяет людям найти некий катарсис.

– Похоже, в школе ты был на грани. Ты был вовлечен в общество, но как аутсайдер…

– В точку. Я был достаточно в теме, чтобы ладить с людьми. Я никогда не был неразговорчивым в общении. Не был одиночкой. И это спасло мне жизнь, спасло мой рассудок. Это и писательство. Но по сей день я не доверяю никому, кто говорит, что школа – это хорошее время. НИКОМУ. Ты можешь быть счастлив в 8 или даже в 28 лет. Но если ты скажешь, что был счастлив в 16, я бы сказал, что ты или гребаный лжец или неадекват…

– Что побудило вас вести альбом с записями о Чарли Старквезере, серийном убийце?

– Ну, это никогда не было похоже на «Давай, Чарли, убей еще». Скорее, это было похоже на «Чарли, если я когда-нибудь увижу кого-то вроде тебя, я смогу поскорее сбежать». И я думаю, что в самый первый раз, когда я увидел его фотографию, я понял, что смотрю в будущее. Его глаза были двойным нулем. Там просто ничего не было. Он был как бы форейтором того, чем может стать Америка.

– Как вы думаете, был ли этот импульс – сохранить альбом – схож с тем, который побудил вас начать писать?

– Писательство, конечно, было отдушиной. Меня всегда завораживали истории о насилии, саспенсе и ужасах. Может быть, это потому, что у меня есть особая двойная Х-хромосома или что-то в этом роде, и, может быть, если бы не писательство, я был бы чрезвычайно опасным человеком. Конечно, я написал достаточно действительно отвратительных вещей, чтобы это стало возможным. Но я старался быть хорошим гражданином, в том смысле, что у меня была возможность говорить об этих вещах, и пока вы можете продолжать говорить, все будет хорошо…

– Вы когда-нибудь сознательно писали видения американского будущего?

– Нет, это всегда было больше о ситуативных вещах. Возьмем «Ярость». Берем ребенка, даем ему пистолет и отправляем в школу. Отличный план, что же могло пойти не так? И вы думаете, что он, наверное, облажался, а может, и гениален. А потом вы все это прорабатываете. Книга была стокгольмским синдромом до стокгольмского синдрома. Все дети начали переходить на его сторону. Предположение книги заключается в том, что дети в 16 лет сумасшедшие. По сути сумасшедшие. И я думаю, что они…

– Оказал ли на вас влияние «Повелитель мух»?

– Еще бы. Очень сильное.

– В какой степени вы чувствовали, что вживаетесь в персонажа вроде Чарли Декера в «Ярости»? Или он живет в вас?

– Был ли мной Чарли Деккер? Ну да, конечно, в том смысле, что все персонажи – это я. Женщины – это я в юбках, я полагаю. Но есть еще один элемент. Это элемент вдохновения, который поднимает вас выше точки, где персонажи – это просто вы, где вы действительно достигаете чего-то почти трансцендентного, и люди в истории – это действительно люди. Они уходят. Это произошло впервые в «Ярости».

– Можете ли вы создать условия для того, чтобы этот творческий скачок произошел? Вы может его предчувствовать?

– Обычно это застает тебя врасплох. Когда я сел работать над «Ловцом снов», я испытывал ужасные боли, банками принимал тяжелые лекарства, ходил на костылях, с фиксатором на ноге, но когда ложился спать, думал только об этом парне на охотничьей стойке, на дереве, как на платформе стрелка, куда ты иногда идешь, когда тебя ранили. И я думал, вот этот парень, начинает идти снег, он хочет поймать своего оленя, потому что сейчас сезон охоты, и вот идет эта штука, которую он считает оленем, но это человек… Это все, что у меня было. Больше ничего я о нем не знал. И я начал писать эту историю, ничего особенного не ожидая, надеясь, что она отвлечет от боли. И вдруг у меня появилась эта огромная, огромная книга, в тысячу страниц. И все из этой одной ситуации.

– То есть эта история на самом деле была метафорой вашей собственной боли?

– Это связано двумя способами. Персонажа в стойке на дереве сбила машина, и он выздоравливал, я знал, что это такое. А потом, когда я писал об этом, я не думал о боли так много. Меня как будто загипнотизировало…

– Вы когда-нибудь боялись того, что может выйти наружу, когда вы находитесь в таком состоянии?

– Пару раз я сам был в шоке. «Кладбище домашних животных» ужасало, когда я вывалил его на бумагу.

– В вас есть внутренний цензор?

– Думаю, мне удалось его ошеломить и заставить подчиниться [смеется]…

– В этом смысле вы должны иметь большую веру в человеческую природу, доверяя своим инстинктам.

– В какой-то степени. В «Ловце снов» есть чрезвычайно жуткие моменты, и я обнаружил, что самому хочется отшатнуться. Но теперь я старше, и это делать немного сложнее. И все же, мне не хотелось бы думать, что я настолько закален, что не могу напугать себя.

– Стало ли сложнее предвосхищать ужасы реальной жизни?

– Вряд ли, с тех пор, как я начал писать, что общество стало лучше. Вы видели это шоу «Выживший». Довольно близко к «Повелителю мух». Они выгоняют одного парня с острова каждую неделю. Конечно, они не гонятся за ним с заостренными палками, но меня не покидает ощущение, что им этого хочется. Я начал писать такую книгу лет 15 назад. Она называлась «На острове», и в ней рассказывалось о богатых людях, которые уговорили уличных мальчишек отправиться на остров и стать дичью для охоты с помощью пейнтбольных шаров. Они приезжают туда – и охотники на самом деле стали стрелять боевыми патронами. Двое или трое сбежали и ждали, когда эти богатые парни вернутся. У меня она где-то на полке. «Выживший» – это своего рода идея Стивена Кинга, и она пользуется огромным успехом.

– Есть ли в таких книгах сатирический элемент?

– Я не сатирик. У меня есть чувство юмора, но я очень американец и люблю свою страну, в горе и радости. Я в этой культуре по уши. Нью-Йорк – это не Америка. Лос-Анджелес – это не Америка. Настоящая Америка здесь. Нью-Йорк – это просто шумиха, это витающий в воздухе хайп, там нет никакой истории. Все истории здесь, если вы знаете, где искать. Я не могу высмеивать своих соотечественников. Я – они.

– Вы часто выезжаете из Мэна?

– У нас с женой есть наше место во Флориде. Но здесь мы проводим 8–9 месяцев в году. Думаю, было время, когда мне больше нравились Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Когда я в Бангоре, люди относятся ко мне как к соседу, а не как к знаменитости-фрику с двумя головами, и это слишком хорошо, чтобы от этого отказываться.

– Как вы думаете, это одна из причин огромной преданности ваших читателей?

– Я, наверное, литературная версия группы «Grateful Dead»…

– Ни у одного другого писателя нет таких преданных поклонников, как у вас… Что вы сделали для этого?

– Джон Гришэм в бизнесе всего десять лет… Но нет, у него нет такой связи. Это своего рода феномен Джерри Гарсии. Что бы они ни получали от меня в историях, от моего голоса, это то, что заставляет их чувствовать себя комфортно, безопасно. И это забавно, учитывая, что именно я пишу. Но так и должно быть.

– Вы когда-нибудь боялись, что ваши истории найдут отклик не в тех головах?

– Время от времени происходит что-то странное. Несколько лет назад я ездил в Филадельфию с сыном на баскетбольный матч. Табби была здесь, и она услышала, как разбилось окно, и снаружи был парень, который утверждал, что у него бомба (на самом деле это была куча карандашей, ластиков, скрепок и всего такого). Он сбежал из психиатрической больницы и кричал, что я украл у него «Мизери». Табби сбежала прямо в халате и ждала полицию… И время от времени приходит письмо от кого-то, живущего где-то в озоновом слое, от людей, которые убеждены, что я украл их идеи. Одна женщина написала, что я пролетел над ее домом на самолете U2 и украл ее мысли для «Сияния». Но никто никогда на самом деле не угрожал убить меня, тьфу-тьфу-тьфу. Хотя есть парень в Калифорнии, Стивен Лайтфут, который считает, что мы с Рональдом Рейганом сговорились убить Джона Леннона …

– Вас такое триггерит?

– Нет. Я не боюсь необычного. Я не одержим мытьем рук, не думаю, что есть инопланетяне, которые слышат наши мысли, и не думаю, что кто-то придет убить меня. Есть вещи, которые я использовал, но которые меня пугают или которые вызывают отвращение: пауки, летучие мыши. Так что нет, я не необычный в этом смысле.

– Когда я читал твою книгу, твои дяди и тети показались мне потрясающими персонажами.

– Кажется, все, кого я знал, рассказывали истории, или, может быть, мне просто нравились истории, и я их запоминал.

– Они рассказывали истории о твоем отце?

– Нет, он был как не-лицо из «1984».

– Вы хотели услышать о нем больше?

– Я думаю, нам было стыдно, что у нас нет отца. Я думаю, моей матери было очень стыдно, что ее бросили с двумя маленькими мальчиками на руках, когда ее сестры крепко держали своих мужей. И я думаю, что стыд – это самая легкопередаваемая эмоция, и стыд-то она нам и передала. Когда мы пошли в школу, я помню, как она очень ясно сказала нам: «Теперь, если кто-нибудь спросит о вашем отце, скажите, что он служит в ВМС. Это не ложь». Насколько мы знали, это не было ложью. Но я понял суть. У меня был отец. Нет, я не был бастардом. Я повторял это слово в слово, и, конечно, никакого развода тоже не было.

– Вы никогда не пытались выяснить, что с ним случилось?

– Ну, на самом деле мы его нашли. Мой брат его нашел. А произошло вот что. Телеканал CBS делает биографии знаменитостей, как правило, не спрашивая их согласия, но они мягкие и не доставляют хлопот. Перед этим они уже делали такую передачу обо мне. В этот раз они поговорили с моим братом, а у него нашелся номер социального страхования моего отца, и по нему ребята с CBS нашли его… Точнее, узнали о его судьбе. Мой отец, как выяснилось, умер в Пенсильвании в середине восьмидесятых. У нас даже есть несколько его фотографий. Он завел новую семью: трех мальчиков и девочку. Моих сводных братьев и сестру.

– Вы никогда не встречались?

– Нет. Никогда. Они не знают о моем существовании, и я думаю, что так и должно быть.

– Почему?

– Ну, женщина, на которой женился мой отец – напомню, с матерью он не разводился, – была бразильянкой, судя по фото, очень красивой, и разумно предположить, что она была католичкой. В таком случае двоеженство – это очень серьезный грех, и это имело бы серьезные последствия для этих детей, и я не мог так с ними поступить, не мог принести эти знания. Не буди лихо, решил я… Я не говорил обо всем этом раньше, потому что не хочу, чтобы эта история была широко опубликована в Соединенных Штатах, по понятным причинам…

– Чем вы руководствовались, создавая писателя Ричарда Бахмана?

– Я хотел посмотреть, есть ли во мне что-то кроме имени, но я также хотел опубликовать эти книги. Они думали, что я засорю рынок. Это были не совсем «кинговские» книги, а для начинающего автора они были коротковаты.

– Беспокоитесь ли вы о том, что в вашем успехе есть элемент случайности?

– Не беспокоюсь, но мне этот фактор и правда любопытен. Интересно узнать, есть ли во мне что-то, или я просто выиграл в издательскую лотерею. Полагаю, и то, и другое. Но в первую очередь многие звезды сошлось для меня на «Кэрри», на успехе книги и фильма. Но даже тогда я не был голубоглазым мальчиком – звездой сезона. Питер Бенчли был. И где он сейчас?

– Чувствовали ли вы давление, связанное с необходимостью повторить успех, после того как ваша карьера пошла в гору?

– Нет, я всегда писал с удовольствием. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда я просто срезал углы, чтобы выполнить контракт или уложиться в дедлайн. Я могу срезать углы, но писать я всегда любил.

– Алкоголь когда-нибудь мешал?

– С алкоголем я был просто алкоголиком. Но алкоголизм развивался медленнее, чем наркомания, то есть я в 1975 году я выпил «Х» литров, а в 1976 году это было, может быть, «Х+20».

– И всегда пиво?

– Ну, хотел я именно пиво, но если его было не достать, то пил все что горит. Наркотики – это другое. С кокаином – один вдох, и он просто овладевает телом и душой. Что-то в моей системе хотело этого, и кокаин занимал недостающее звено: щелк. Свет бывает включен или выключен, нет промежуточных положений. Кокаин был моим переключателем «вкл». Я начал году в 1979 и сидел на нем лет восемь. Недостаточно долго, чтобы иметь право называть себя наркоманом, но дольше, чем Вторая мировая война. [смеется] И так я чувствовал большую часть времени. Я не скрывал, что пью, но я скрывал наркотики, потому что я сразу понял, что это проблема. Бывает, что люди живут одним днем, но не до такой степени, как наркоманы. Тебе пофиг на вчера и на завтра. Ты просто ловишь настоящее. Я был под кайфом большую часть восьмидесятых, и я не особо склонен к рефлексии, поэтому мне никогда не приходило в голову, что это было экзистенциальной вещью, или что это было расточительством или чем-то еще. Это было просто то, что я делал в тот день.

– В своей книге вы говорите о том, какое влияние оказало пьянство на книги. А какой эффект оно оказало на семью?

– Трудно сказать. Я это хорошо скрывал, так что они никогда не знали, что именно искажало мое настроение. Приливы и отливы бывают, и даже если вы не знаете, что в них виновата Луна, вы все равно знаете, когда безопасно идти на пляж.

– Большую часть времени вы были в ясном сознании?

– Позже моя жена говорила мне, что каждое утро до двух часов дня я был с бодуна, а с пяти вечера и до полуночи я был бухой в говнище. Так что был период около трех часов, когда она могла говорить со мной как с разумным человеком…

– Это, должно быть, было очень тяжело для нее и детей?

– Ну, полагаю, это должно было иметь эффект. Я никогда не говорил: «Давайте выпьем джина с тоником перед ужином». Мне приходилось выпить двенадцать стопок джина с тоником, а потом сказать «к черту ужин» и выпить еще двенадцать. Так что, полагаю, с этим было трудно жить.

– Почему она осталась с вами?

– Ну, она меня ждала. Но она ясно дала понять, что не будет ждать до бесконечности, пока я выправлю свою жизнь… Но это было, наверное, лет через двадцать. Я имею в виду, когда мы впервые вышли, я напился.

– Какого рода пьяницей вы были? Тип Джека Торранса из «Сияния»?

– Это никогда не было связано с качанием на люстрах или выбрасыванием людей из окна, или с сексом, или вечеринками. Я не часто ходил в бары. Я мог одолеть только одного пьяного придурка – меня самого. Я писал. Я не помню многого из этого. Дети принимали мое пьянство как часть жизни. Не особенно пагубную часть. Я не бил их. В общем, я не думаю, что я сильно отличался от многих отцов, которые выпивают три-четыре мартини, когда приходят с работы, вино за ужином и так далее.

– Ну, может быть, немного по-другому…

– Мне очень понравилась история о большой метели в 76-м, гораздо хуже, чем идеальный шторм, она парализовала все. Внешний мир был похож на гребаную Венеру или что-то в этом роде: никаких домов, только снег. Бостон был закрыт на 12 дней, пригородные поезда застряли, пассажиры грелись в школьных спортзалах. Той ночью полиция была вынуждена вламываться в винные магазины, – честное слово! – потому что у этих бизнесменов началась белочка, они пугали детей, потому что не привыкли к жизни, где они не могли выпить виски в пять или шесть часов. Так что общество довольно отлаженное. И я не был более неуправляемым, чем кто-либо другой.

– А как насчет вашего здоровья… были ли долгосрочные последствия?

– Мне нравится думать, что моя зависимость от кокаина была скрытым благословением, потому что без кокаина я бы продолжал пить до пятидесяти пяти лет, и в «New York Times» написали бы: «Писатель Стивен Кинг умирает от инсульта». Как только вы добавляете кокаин, вы в конечном итоге поворачиваете назад, потому что, по моему опыту, эта штука съедает вас изнутри…

– Когда наступил тот момент в 1987 году, когда ваша жена вылила всю вашу пустую тару на пол, вы сразу же убрались?

– Не совсем… В то время я был очень успешным автором, и такой успех не заставляет тебя смиренно говорить: «Да, я думаю, ты прав. Я мудак». Скорее, он заставляет тебя говорить: «Кто ты, черт возьми, такой, чтобы говорить мне остепениться? Разве ты не понимаешь? Я король этой чертовой вселенной, понимаешь?» Так что мне потребовался год, чтобы собраться с мыслями, вернуться на путь истинный. Хуже всего было в 87–88 годах, когда я искал разрядку, способ жить с выпивкой и наркотиками, не отказываясь от них полностью. Излишне говорить, что у меня этого не вышло.

– Но писательство оставалось неизменным на протяжении всего этого времени?

– Был перерыв в девять месяцев, когда не было сил даже для этого. Говорят, что депрессия не способствует хорошему или плохому письму. Но потом она вернулась. Когда я отказался от наркотиков и алкоголя, моим первым чувством было: «Я спас свою жизнь, но за это придется заплатить, потому что у меня больше не будет ничего, что давало бы мне кайф». Но я наслаждался своими детьми. Моя жена любила меня, и я любил ее. И в конце концов я снова начал писать, и я обнаружил, что этого достаточно. Глупость в том, что, вероятно, так было всегда.

– После аварии у вас не возникало соблазна снова начать пить?

– Да нет, никогда. Если бы этот парень врезался в меня в 1986 году, он бы убил меня на месте, потому что мое тело уже было трахнуто. Но когда случилась авария, я уже пришел в неплохую форму. Ты выходишь из чего-то такого и не думаешь об алкоголе. Ты думаешь только о том, как тебе больно.

– Когда вы будете в форме, я так понимаю, вы планируете отыграться на сбившем вас грузовике. Не хочется сделать то же самое с его водителем?

– Ну, это парень, у которого совсем немного мозгов. Я не могу винить его. Если бы он ударил меня намеренно – другое дело. Хотя иногда у меня бывают фантазии о том, что будет, если я пересекусь с ним на темной дорожке.

– Казалось, что все шло как по сценарию, вся эта авария была какой-то мрачной. Вы изменили свое мнение о судьбе?

– Это большой вопрос, Тим. Я не знаю. Я склоняюсь к идее, некая сила скорее управляет всем, чем нет. Называйте это судьбой, называйте это богом. Есть так много вещей: если бы я вышел из дома на пять минут позже, или если бы Табби пришла, как она часто делала, и, может быть, я бы тогда немного дальше отошел на обочину; вы продолжаете с переменными. Так что у вас остается этот парень, который сбивает меня на пустой дороге, когда, скажем, НАСА не может заставить ракету приземлиться на Марсе со всеми мозгами и технологиями в мире, тогда, возможно, вы думаете, что что-то происходит. Или, может быть, НАСА просто следует нанять Брайана Смита.

– Авария дала вам новую тему для размышлений?

– Это дало мне новые темы для написания, конечно. Хоть это и ужасно, но вы должны заставить это работать на себя. Иначе это ничего не значит. И, черт возьми, я, вероятно, мог бы пройти милю без костыля. Так что это нормально. Я в порядке.

– Вы, должно быть, тоже по-другому относитесь к смерти?

– В каком-то смысле ты чувствуешь, что у тебя есть призовой ход. Выпал номер рядом с твоим.

– Что побудило вас опубликовать свои работы в интернете?

– Я уже делал это однажды с «Верхом на пуле». У него было 500 000 просмотров, но в некоторых случаях они отдавали его даром, пытаясь накачать электронные книги. Он был зашифрован, но его взломали. Это было похоже на гребаного динозавра. И это сводило меня с ума. Но издатель любил эту часть. Они говорят, как боевой клич: «Не дайте себя надуть». Не позволяйте украсть то, что вам причитается за ваши творческие усилия. Вы знаете так же хорошо, как и я, что издатели книг или музыки, руководители студий, им наплевать на писателя, творца. Их интересует только их чековая книжка.

– За все эти годы вы были разочарованы тем, как ваши книги публиковались?

– Ох. Короткий ответ – нет. Я пытался вежливо бороться с этим. Если я вижу, что на фотосессии пытаются поставить мрачные багровые тона, чтобы писатель ужастиков выглядел жутко, я ухожу. Я спрашиваю их, когда они фотографируют чернокожего писателя, приносят ли они арбуз и бочку, чтобы он мог на ней сидеть, понимаете? Унизительно, когда тебя пытаются втиснуть в какое-то одно измерение. Но тут я может быть и сам виноват. Как только они решат, что ты шлюха, они хотят надеть на тебя юбку, не так ли?

– То есть «Плющ» стал ответом на это?

– Я думал, что просто выложу это на сайт. Марша, моя помощница, сейчас придет, чтобы помочь мне разместить первую главу. Ты можешь ее украсть? Да. Тебе нужно лгать, чтобы ее украсть? Да. Так что если ты чувствуешь себя хорошо, обманывая меня на доллар, вперед. Я так же нервничаю, как и перед тем, как мы выпустили серийный роман «Зеленая миля»… Для меня это стало головной болью и хлопотами, потому что есть много людей в издательстве, которые надеются, что я потерплю неудачу.

Последствия аварии

– Вы предвидите закат эпохи книг?

– Мне нравятся книги, и я думаю, что издательское дело жизненно важно, и что книги будут оставаться важнейшим культурным критерием нашего общества на протяжении многих лет. Ребята вроде Кингсли Эмиса, которые годами твердят, знаете ли: «Книги мертвы, общество катится под откос, бла-бла, культурная пустошь, идиоты, идиоты, телевидение, поп-музыка, деградация», – а потом появляется что-то вроде «Гарри Поттера», чертов кирпич в 734 страницы, и продается тиражом в пять миллионов экземпляров за двенадцать часов. Это на одном уровне с Бритни Спирс и Эминемом. Так что Кингсли ничего не остается, кроме как сказать: «Ну, Дж. К. Роулинг или Стивен Кинг – это не литература». Ну, извините! Это может не отвечать критериям литературы, принятым в тусовке Кингсли, но это точно на несколько ступенек выше «The Real Slim Shady», – и это вам говорит человек, который обожает тот альбом Эминема… Эпоха книг не закончилась. Ни за что… Может быть закончилась эпоха НЕКОТОРЫХ книг. Люди иногда говорят мне: «Стив, ты когда-нибудь напишешь нормальный серьезный роман?», – и под этим они подразумевают роман о профессорах колледжа, у которых проблемы с импотенцией или что-то в этом роде. И я должен сказать, что такие вещи меня просто не интересуют. Почему? Я не знаю. Но мне потребовалось около двадцати лет, чтобы перестать стыдиться того, что я делаю, книг, которые я пишу… Конечно, всегда будет рынок для дерьма. Просто посмотрите на Джеффри Арчера! Он пишет так, как старики трахаются, не так ли?

Беседовали Натаниэль Рич и Кристофер Леманн-Хаупт

Журнал «The Paris Review», № 189, осень 2006

Стивен Кинг начал это интервью летом 2001 года, спустя два года после того, как его сбил микроавтобус во время прогулки недалеко от его дома в Сентер-Ловелл, штат Мэн. Ему повезло выжить в аварии, в результате которой у него были рваные раны волосистой части головы, спадение правого легкого и множественные переломы правого бедра и ноги. Шесть фунтов металла, имплантированных в тело Кинга во время первоначальной операции, были удалены незадолго до того, как автор беседовал с The Paris Review, и он всё ещё испытывал постоянную боль. «Ортопед обнаружил всю эту инфицированную ткань и разъярённую плоть, – сказал Кинг. – Бурсы просто выпирали наружу, как маленькие глазки». Интервью проходило в Бостоне, куда Кинг, страстный болельщик «Ред Сокс», временно переехал, чтобы смотреть, как его команда борется за выход в Мировую серию. Хотя он всё ещё был слаб, он вернулся к ежедневному писательству, а по вечерам брал рукопись на «Фенуэй Парк», чтобы править её между иннингами и во время смен питчеров.

Второй сеанс интервью с Кингом состоялся в начале этого года в его зимнем доме во Флориде, который, как оказалось, находится недалеко от места весенних тренировок «Ред Сокс» в Форт-Майерсе. Дом расположен на конце песчаного островка и выглядит – благодаря высокому сводчатому потолку – как перевернутая парусная лодка. Было жаркое солнечное утро, и Кинг сидел на крыльце в голубых джинсах, белых кроссовках и футболке с логотипом острого соуса Tabasco, читая местную газету. Накануне та же газета напечатала его домашний адрес в деловом разделе, и поклонники всё утро проезжали мимо, чтобы хоть мельком увидеть всемирно известного автора. «Люди забывают, – сказал он, – что я настоящий человек».

Кинг родился 21 сентября 1947 года в Портленде, штат Мэн. Его отец бросил семью, когда Кинг был совсем маленьким, и его мать переезжала по стране, прежде чем снова осесть в Мэне – на этот раз в маленьком городке Дарем в глубине штата. Первый опубликованный рассказ Кинга, «Я был подростком-грабителем могил», появился в 1965 году в фэнзин под названием Comics Review. Примерно в то же время он получил стипендию для поступления в Университет штата Мэн в Ороно, где встретил свою жену Табиту, романистку, с которой у него трое детей, и в браке с которой он всё ещё состоит. Несколько лет он пытался прокормить молодую семью, стирая постельное белье в прачечной мотеля, преподавая английский в старшей школе и изредка продавая рассказы в мужские журналы. Затем в 1973 году он продал свой роман «Кэрри», который быстро стал бестселлером. С тех пор Кинг продал более трёхсот миллионов книг.

Помимо сорока трёх романов, Кинг написал восемь сборников рассказов, одиннадцать сценариев и две книги о писательском мастерстве, а также в соавторстве со Стюартом О'Нэном написал «Верные», дневник чемпионского сезона «Ред Сокс» 2004 года. Практически все его романы и большинство рассказов были экранизированы. Хотя критики долгое время не воспринимали его всерьёз, – один обозреватель «The New York Times» назвал Кинга «писателем довольно занимательной и нелепой чепухи», – в последние годы его творчество получило большее признание, и в 2003 году он получил медаль за выдающийся вклад в американскую литературу от Национального книжного фонда. Кинг также был отмечен за свои преданные усилия по поддержке и продвижению творчества других авторов. В 1997 году он получил премию «Писатели для писателей» от журнала «Poets & Writers», а недавно был выбран редактором издания «Лучшие американские рассказы» (Best American Short Stories) за 2007 год.

Лично Кинг производит впечатление доброжелательного, остроумного, искреннего человека и говорит с огромным энтузиазмом и откровенностью. Он также щедрый хозяин. На середине интервью он подал обед: жареную курицу, – которую он тут же стал рубить пугающе острым ножом, – картофельный салат, салат из капусты, салат из макарон и на десерт – пирог с лаймом. Когда его спросили, над чем он сейчас работает, он встал и повёл к пляжу, который тянулся вдоль его участка. Он объяснил, что когда-то на конце островка стояли два других дома. Один из них рухнул во время шторма пять лет назад, и куски стен, мебели и личные вещи до сих пор выносит на берег во время прилива. Действие своего следующего романа Кинг поместил в другой дом. Он всё ещё стоит, хотя и заброшен и, несомненно, населён привидениями.

– Сколько вам было лет, когда вы начали писать?

– Хотите верьте, хотите нет, но мне было около шести или семи, я просто копировал кадры из комиксов, а потом придумывал свои собственные истории. Я помню, как сидел дома из-за тонзиллита и писал рассказы в постели, чтобы убить время. Кино тоже оказало большое влияние. Я с самого начала любил фильмы. Помню, как мама водила меня в «Radio City Music Hall» на «Бэмби». Ого, размеры этого места и лесной пожар в фильме произвели на меня большое впечатление. Поэтому, когда я начал писать, у меня была склонность писать образами, потому что это было всё, что я знал в то время.

Начинающий автор

– Когда вы начали читать взрослую литературу?

– Наверное, в 1959 году, после того как мы вернулись в Мэн. Мне было бы двенадцать, и я ходил в эту маленькую школу с одним классом по улице от моего дома. Все классы были в одной комнате, а сзади стоял сортир, который вонял. В городе не было библиотеки, но каждую неделю штат присылал большой зелёный фургон под названием «книгомобиль». Там можно было взять три книги, и им было всё равно, какие – не обязательно детские. До этого я читал Нэнси Дрю, братьев Харди и тому подобное. Первые книги, которые я выбрал, были из серии про 87-й полицейский участок Эда Макбейна. В той, что я прочитал первой, полицейские приходят допросить женщину в её квартире в трущобах, и она стоит там в нижней юбке. Полицейские говорят ей одеться, а она хватает себя за грудь через юбку, сжимает её и говорит: «Чтоб вам провалиться, копы!» И я подумал: «Чёрт!» Тут же что-то щёлкнуло у меня в голове. Я подумал: «Это реально, это действительно могло произойти». Это был конец братьям Харди. Конец всей подростковой литературы для меня. Типа, пока!

– Но вы читали не только популярную литературу.

– Я не знал, что такое популярная литература, и в то время мне никто не сказал. Я читал самые разные книги. За одну неделю я читал «Зов предков» и «Морского волка», на следующей неделе – «Пейтон-Плейс», а через неделю – «Человека в сером фланелевом костюме». Что приходило в голову, что попадало под руку, то я и читал. Когда я читал «Морского волка», я не понимал, что это была критика Ницше Джеком Лондоном, а когда я читал «Мактига», я не знал, что это натурализм, что это Фрэнк Норрис говорит: «Ты никогда не выиграешь, система всегда победит тебя». Но я понимал их на другом уровне. Когда я читал «Тэсс из рода д'Эрбервиллей», я сказал себе две вещи. Во-первых, если она не проснулась, когда тот парень трахнул её, значит, она действительно крепко спала. А во-вторых, женщина в то время не могла поймать удачу. Так я познакомился с женской литературой. Мне так понравилась эта книга, что я прочитал кучу Харди. Но когда я прочитал «Джуда Незаметного», это положило конец моей фазе увлечения Харди. Я подумал: «Это, б… дь, смехотворно. Ни у кого жизнь не бывает настолько плохой». Дайте мне передышку, понимаете?

– В «Как писать книги» вы упоминаете, что идея вашего первого романа «Кэрри» пришла к вам, когда вы соединили две не связанные между собой темы: подростковую жестокость и телекинез. Часто ли такие неожиданные связи становятся для вас отправной точкой?

– Да, такое случалось много раз. Когда я писал «Куджо», – про бешеную собаку, – у меня были проблемы с мотоциклом, и я услышал о месте, где его могли починить. Мы жили в Бриджтоне, штат Мэн. Это курортный городок, озёрное сообщество в западной части штата, но север Бриджтона – это действительно глушь. Там много фермеров, которые живут по старинке. У механика был фермерский дом и автомастерская через дорогу. Я привёз туда свой мотоцикл, и когда я въехал во двор, он заглох окончательно. И из гаража вышел самый большой сенбернар, которого я когда-либо видел в жизни, и направился ко мне.

Эти собаки страшные всегда, но особенно летом. У них отвислые губы и слезящиеся глаза. Они выглядят нездоровыми. Он начал рычать на меня, низко в горле: рррррррррррр. В то время я весил около ста кило, так что я был тяжелее собаки, может быть, всего килограмм на пять. Из гаража вышел механик и сказал мне: «О, это Боузер», или как там звали собаку. Это был не Куджо. Он сказал: «Не беспокойтесь о нём. Он так ведёт себя со всеми». Я протянул руку к собаке, а собака бросилась на мою руку. У парня в руке был один из тех разводных ключей, и он ударил собаку по заду. Стальным ключом. Звук был как от выбивания ковра. Собака только раз взвизгнула и села. А парень сказал мне что-то вроде: «Боузер обычно так не делает, должно быть, ему не понравилось твоё лицо». Сразу же я оказался виноват.

Я помню, как испугался, потому что негде было спрятаться. Мотоцикл заглох, и я бы от него не убежал. Если бы не человек с ключом, и собака решила бы напасть… Но это была не история, а просто кусочек чего-то. Пару недель спустя я размышлял об этом. У нас с женой был «Форд Пинто» – наша первая новая машина. Мы купили её на аванс от «Doubleday» за «Кэрри» – две тысячи пятьсот долларов. У нас сразу же начались с ней проблемы, потому что что-то было не так с игольчатым клапаном в карбюраторе. Он залипал, карбюратор заливало, и машина не заводилась. Я беспокоился, что моя жена застрянет в этом «Пинто», и подумал: «Что, если она поедет чинить эту машину, как я чинил свой мотоцикл, игольчатый клапан залипнет, и она не сможет завести её – но что, если вместо просто злой собаки, собака действительно сойдет с ума?»

Потом я додумал: «Или, может быть, она будет бешеной». Вот тогда что-то действительно зажглось у меня в голове. Как только у тебя в голове уже есть столько кусочков, ты начинаешь видеть все разветвления истории. Ты говоришь себе: ну, почему кто-то не пришёл и не спас её? Там живут люди. Это фермерский дом. Где они? Ну, ты говоришь, я не знаю, это часть истории. Где её муж? Почему её муж не пришёл спасти её? Я не знаю, это часть истории. Что произойдёт, если эта собака её укусит? И это должно было стать частью истории. Что, если она начнёт беситься? После того, как я написал около семидесяти или восьмидесяти страниц книги, я узнал, что инкубационный период бешенства слишком длинный, поэтому её заболевание бешенством перестало быть фактором. Это одно из тех мест, где реальный мир вторгся в историю. Но так всегда. Ты видишь что-то, потом это соединяется с чем-то другим, и получается история. Но ты никогда не знаешь, когда это произойдёт.

– Есть ли другие источники для вашего материала, помимо опыта?

– Иногда это другие истории. Несколько лет назад я слушал аудиокнигу Джона Толанда «Дни Диллинджера». Одна из историй о том, как Джон Диллинджер и его друзья Хомер Ван Митер и Джек Гамильтон бежали из Маленькой Богемии, и как Джека Гамильтона застрелил в спину полицейский после пересечения реки Миссисипи. Потом с ним происходит куча других вещей, в которые Толанд особо не вдаётся. И я подумал: мне не нужно, чтобы Толанд говорил мне, что произошло, и мне не нужно быть привязанным к правде. Эти люди законно вошли в область американской мифологии. Я сам придумаю свою хрень. Так я написал рассказ «Смерть Джека Гамильтона».

Или иногда я использую кино. В «Волках Кальи», одной из семи книг серии «Тёмная Башня», я решил посмотреть, смогу ли я пересказать «Семь самураев» Куросавы и «Великолепную семёрку». История, конечно, одинакова в обоих случаях. Она о фермерах, которые нанимают стрелков, чтобы защитить свой город от бандитов, которые постоянно приходят, чтобы украсть их урожай. Но я хотел немного повысить ставки. Поэтому в моей версии вместо урожая бандиты крадут детей.

– Что происходит, когда реальный мир вмешивается, как с инкубационным периодом бешенства в «Куджо»? Вы возвращаетесь назад?

– Ты никогда не можешь согнуть реальность, чтобы служить вымыслу. Ты должен согнуть вымысел, чтобы служить реальности, когда узнаёшь такие вещи.

– «Куджо» необычен тем, что весь роман представляет собой одну главу. Вы планировали это с самого начала?

– Нет, «Куджо» был стандартным романом с главами, когда создавался. Но я помню, как думал, что хочу, чтобы книга ощущалась как кирпич, брошенный в твоё окно. Я всегда считал, что книги, которые я пишу, – и у меня достаточно эго, чтобы думать, что каждый романист должен так делать, – должны быть своего рода личным нападением. Это должно быть как если бы кто-то перепрыгнул через стол, схватил тебя и разделал под орех. Это должно быть у тебя на лице. Это должно расстроить тебя, потревожить. И не только потому, что тебя тошнит. Я имею в виду, если я получаю письмо от кого-то с надписью «Я не смог поесть за ужином», моё отношение – отлично!

– Как вы думаете, чего мы боимся?

– Я не думаю, что есть что-то, чего я не боюсь на каком-то уровне. Но если вы имеете в виду, чего мы боимся, как люди? Хаоса. Чужака. Мы боимся перемен. Мы боимся разрушения, и вот что меня интересует. Я имею в виду, есть много писателей, чьё творчество я действительно люблю, – один из них американский поэт Филип Бут, – которые пишут об обычной жизни прямо, но я просто не могу этого делать.

Я однажды написал небольшую повесть «Туман». Она о тумане, который накрывает город, и история следует за несколькими людьми, запертыми в супермаркете. Там есть женщина в очереди на кассе, у неё коробка грибов. Когда она подходит к окну посмотреть, как надвигается туман, менеджер забирает их у неё. И она говорит ему: «Верни мне мои грибочки».

Мы ужасно боимся разрушения. Мы боимся, что кто-то украдёт наши грибы в очереди на кассе.

– Значит ли это, что этот страх – главная тема вашей прозы?

– Я бы сказал, что то, что я делаю, похоже на трещину в зеркале. Если вы вернётесь к книгам от «Кэрри» и дальше, то увидите наблюдение за обычной жизнью американского среднего класса того времени, когда была написана конкретная книга. В каждой жизни наступает момент, когда тебе приходится иметь дело с чем-то необъяснимым для тебя, будь то слова врача «У вас рак» или розыгрыш по телефону. Поэтому, говорим ли мы о привидениях, вампирах или нацистских военных преступниках, живущих в соседнем квартале, мы всё ещё говорим об одном и том же – о вторжении необычайного в обычную жизнь и о том, как мы с этим справляемся. То, что это показывает о нашем характере, наших взаимодействиях с другими и обществе, в котором мы живём, интересует меня гораздо больше, чем монстры, вампиры, вурдалаки и привидения.

– В «Как писать книги» вы так определяете популярную литературу: это литература, в которой читатели узнают аспекты своего собственного опыта – поведение, место, отношения, речь. В своей работе вы сознательно ставите цель запечатлеть конкретный момент времени?

– Нет, но я и не пытаюсь этого избежать. Возьмите «Мобильник». Идея возникла так: я вышел из отеля в Нью-Йорке и увидел женщину, разговаривающую по мобильному телефону. И я подумал про себя: что, если она получила сообщение по мобильнику, от которого не могла устоять, и ей пришлось убивать людей, пока кто-нибудь не убьёт её? Все возможные разветвления начали прыгать у меня в голове, как шарики для пинбола. Если бы все получили одно и то же сообщение, то все, у кого был мобильный телефон, сошли бы с ума. Нормальные люди увидели бы это, и первое, что они сделали бы, – позвонили бы своим друзьям и семьям по мобильным телефонам. Так что эпидемия распространилась бы как ядовитый плющ. Потом, позже, я шёл по улице и вижу какого-то парня, который, по-видимому, псих, орет сам на себя. И я хочу перейти улицу, чтобы уйти от него. Только он не бомж; он одет в костюм. Потом я вижу, что у него в ухе одна из этих штук, и он говорит по мобильному телефону. И я подумал про себя: я очень хочу написать эту историю.

Это была мгновенная концепция. Потом я много читал о бизнесе мобильных телефонов и начал смотреть на вышки сотовой связи. Так что это очень современная книга, но она выросла из беспокойства о том, как мы сегодня общаемся друг с другом.

– Как вы думаете, «Мобильник» из-за своей своевременности может выглядеть устаревшим через десять лет?

– Может быть. Я уверен, что другие книги, например, «Воспламеняющая взглядом», сейчас выглядят древними. Но меня это не беспокоит. Хочется надеяться, что истории и персонажи выделяются. И даже антиквариат имеет кое-какую ценность.

– Вы думаете о том, какие из ваших книг останутся?

– Это лотерея. Никогда не знаешь, кто будет популярен через пятьдесят лет. Кто будет в фаворе в литературном смысле, а кто нет. Если бы мне пришлось предсказать, какие из моих книг люди будут читать через сто лет, если вообще будут читать, я бы начал с «Противостояния» и «Сияния». И «Салемов удел» – потому что людям нравятся истории про вампиров, и её предпосылка – классическая вампирская история. В ней нет никаких особых наворотов. Она не вычурная, она просто страшная. Так что я думаю, люди будут её читать какое-то время.

– Когда вы оглядываетесь на свои романы, вы как-то их группируете?

– Я пишу два разных типа книг. Я думаю о таких книгах как «Противостояние», «Отчаяние» и серия «Тёмная Башня» как о книгах, которые идут «наружу» (outies). А есть книги вроде «Кладбища домашних животных», «Мизери», «Сияние» и «Долорес Клэйборн», которые идут «внутрь» (innies). Обычно поклонникам нравятся либо «аути», либо «инни». Но не оба типа.

– Но даже в более сверхъестественных книгах ужас психологический, верно? Это не просто бука, выпрыгивающая из-за угла. Так разве нельзя все книги охарактеризовать как «инни»?

– Ну, моя категоризация также касается персонажей и их количества. «Инни» обычно посвящены одному человеку и уходят всё глубже и глубже в одного персонажа. «История Лизи», мой новый роман, – это «инни», например, потому что это длинная книга, и в ней всего несколько персонажей, но книга вроде «Мобильника» – это «аути», потому что там много людей, и она о дружбе, и это что-то вроде дорожной истории. «Игра Джеральда» – самая «иннивая» из всех «инни». Она только об одном человеке, Джесси, которую приковали наручниками голой к кровати. Маленькие вещи становятся такими большими – стакан воды, её попытки опрокинуть полку над кроватью, чтобы сбежать. Начиная эту книгу, я помню, как думал, что Джесси была гимнасткой в школе, и в конце она просто закинет ноги назад за голову, за спинку кровати, и окажется стоя. Написав около сорока страниц, я сказал себе: «Лучше бы мне проверить, работает ли это». Так что я взял своего сына – думаю, это был Джо, потому что он более гибкий из двух мальчиков, – и отвёл его в нашу спальню. Я привязал его шарфами к стойкам кровати. Моя жена вошла и спросила: «Что ты делаешь?» А я сказал: «Я провожу эксперимент, не обращай внимания».

Джо попытался сделать это, но не смог. Он сказал: «Мои суставы так не работают». И снова это то, о чём я говорил с бешенством в «Куджо». Я говорю: «Господи Иисусе! Это не сработает!» И единственное, что ты можешь сделать в этот момент, – сказать: «Ну, я мог бы сделать её гуттаперчевой». Потом ты думаешь: «Да ну, это читерство».

«Мизери» – это всего два персонажа в спальне, но «Игра Джеральда» ее бьет – один персонаж в спальне. Я подумал, что в конце концов появится ещё одна книга, которая будет называться просто «Спальня». В ней вообще не будет персонажей.

– Марк Сингер написал в «The New Yorker», что вы потеряли часть своей аудитории с «Куджо», «Кладбищем домашних животных» и «Игрой Джеральда», потому что эти романы были слишком болезненными для читателей. Вы думаете, что это действительно так?

– Думаю, я терял некоторых читателей в разное время. Это был просто естественный процесс отсева, вот и всё. Люди идут дальше, находят другие вещи. Хотя я также думаю, что за эти годы я изменился как писатель, в том смысле, что я не обеспечиваю точно такой же уровень ухода от реальности, как в «Салемовом уделе», «Сиянии» или даже «Противостоянии». Есть люди, которые были бы совершенно счастливы, если бы я умер в 1978 году, люди, которые приходят ко мне и говорят: «О, вы никогда не написали книгу лучше “Противостояния”». Я обычно говорю им, как удручающе слышать, что то, что ты написал двадцать восемь лет назад, было твоей лучшей книгой. Дилан, наверное, слышит то же самое о «Blonde on Blonde» [5]. Но ты пытаешься расти как писатель и не просто делать одно и то же снова и снова, потому что в этом абсолютно нет смысла.

И я могу позволить себе потерять поклонников. Это звучит совершенно самонадеянно, но я не имею этого в виду: я могу потерять половину своей фан-базы и всё равно иметь достаточно, чтобы жить очень комфортно. У меня была свобода следовать своим путём, и это здорово. Возможно, я потерял некоторых поклонников, но, думаю, приобрёл других.

– Вы много писали о детях. Почему?

– По нескольким причинам. Мне повезло продать свои произведения довольно молодым, и я женился молодым, и у меня рано появились дети. Наоми родилась в 1971 году, Джо – в 1972-м, а Оуэн – в 1977-м – разброс в шесть лет между тремя детьми. Так что у меня была возможность наблюдать за ними в то время, когда многие мои сверстники танцевали под «KC and the Sunshine Band». Я чувствую, что выиграл от этой сделки. Воспитание детей было гораздо более полезным, чем поп-культура семидесятых.

Так что я не знал «KC and the Sunshine Band», но я действительно знал своих детей вдоль и поперёк. Я испытал и гнев, и истощение, и они вошли в книги, потому что их-то я и знал в то время. То, что проникло во многие недавние книги, – это боль и люди с травмами, потому что это я знаю прямо сейчас. Через десять лет, может быть, это будет что-то другое, если я ещё буду жив.

– Плохие вещи случаются с детьми в «Кладбище домашних животных». Откуда это взялось?

– Эта книга была довольно личной. Всё в ней – до момента, где маленького мальчика убивают на дороге, – всё правда. Мы переехали в тот дом у дороги. Это был Оррингтон вместо Ладлоу, но большие грузовики действительно проезжали, и старик через дорогу действительно сказал: «Вам просто нужно следить за ними возле дороги». Мы действительно выходили в поле. Мы запускали воздушных змеев. Мы действительно поднимались и смотрели на кладбище домашних животных. Я действительно нашёл кота моей дочери, Смаки, мёртвым на дороге, сбитым. Мы похоронили его на кладбище домашних животных, и я действительно слышал Наоми в гараже ночью после похорон. Я слышал все эти хлопающие звуки – она прыгала вверх-вниз по упаковочному материалу. Она плакала и говорила: «Отдайте моего кота! Пусть Бог возьмёт себе собственного кота!» Я просто вставил это прямо в книгу. И Оуэн действительно бросился к дороге. Он был таким маленьким, двух лет. Я кричу: «Не делай этого!» И конечно, он бежит быстрее и смеётся, потому что они так делают в этом возрасте. Я побежал за ним, сделал подкат и повалил его на обочине дороги, и мимо него с грохотом пронёсся грузовик. Так что всё это вошло в книгу.

А потом ты говоришь себе: ты должен зайти немного дальше. Если ты берёшься за этот процесс скорби, – что происходит, когда ты теряешь ребёнка, – ты должен пройти его до конца. И я сделал это. Я горжусь этим, потому что прошёл до конца, но к концу это стало таким ужасным и таким отвратительным. Я имею в виду, в конце этой книги нет надежды ни для кого. Обычно я даю Табби прочитать свои черновики, но этот не дал. Когда я закончил, я положил его в стол и просто оставил там. Я работал над «Кристиной», которая мне нравилась гораздо больше, и которая была опубликована раньше «Кладбища домашних животных».

– «Сияние» тоже основано на личном опыте? Вы когда-нибудь останавливались в том отеле?

– Да, в отеле «Stanley Hotel» в Эстес-Парке, штат Колорадо. Мы с женой приехали туда в октябре. Это были их последние выходные сезона, поэтому отель был почти пуст. Они спросили меня, могу ли я заплатить наличными, потому что они везли квитанции по кредитным картам обратно в Денвер. Я проехал мимо первого знака, на котором было написано: «Дороги могут быть закрыты после 1 ноября», и я сказал: «Боже, здесь есть история».

– Что вы думаете об адаптации книги Стэнли Кубриком?

– Слишком холодно. Никакого чувства эмоциональной вовлечённости в семью с его стороны. Я чувствовал, что обращение с Шелли Дюваль в роли Венди – я имею в виду, это просто оскорбление для женщин. Она в основном машина для криков. Нет никакого ощущения её вовлечённости в семейную динамику. И Кубрик, похоже, не имел ни малейшего представления, что Джек Николсон играет того же психопата-байкера, которого он играл во всех тех фильмах про байкеров – «Ангелы ада на колёсах», «Дикая поездка», «Бунтари» и «Беспечный ездок». Парень сумасшедший. Так где же трагедия, если парень приходит на собеседование, и он уже псих? Нет, я терпеть не мог то, что Кубрик сделал с этим.

Камео Кинга в «Сиянии» – призрачный дирижер, ведущий оркестр в отеле «Оверлук»

– Вы работали с ним над фильмом?

– Нет. Мой сценарий для «Сияния» стал основой для телевизионного мини-сериала позже. Но я сомневаюсь, что Кубрик вообще читал его до съёмок фильма. Он знал, что хочет сделать с историей, и нанял романистку Дайану Джонсон написать черновик сценария, основанный на том, что он хотел подчеркнуть. Потом он переделал его сам. Я был очень разочарован.

Это, конечно, красиво смотрится: роскошные декорации, все эти съёмки стедикамом. Я называл это «“Кадиллаком” без двигателя». Ты ничего не можешь с ним сделать, кроме как восхищаться им как скульптурой. Ты отнял у него основное предназначение – рассказывать историю. Основное различие, которое говорит тебе всё, что нужно знать, – это концовка. Ближе к концу романа Джек Торренс говорит своему сыну, что любит его, а затем взрывается вместе с отелем. Это очень страстная кульминация. В фильме Кубрика он замерзает насмерть.

– Многие ваши ранние книги заканчивались взрывами, что позволяло вам связывать различные сюжетные линии. Но в недавних рассказах и романах, таких как «Верхом на пуле» и «Мобильник», вы, кажется, отошли от этого. Ваши концовки оставляют много вопросов без ответа.

– В конце «Мобильника» происходит довольно большой взрыв. Но это правда, я получаю много гневных писем от читателей по этому поводу. Они хотят знать, что произойдёт дальше. Мой ответ сейчас – говорить людям: «Ребята, вы буквально как Тедди и Верн в “Останься со мной”, после того как Горди рассказывает им историю про Толстяка и конкурс по поеданию пирогов, и как это была лучшая месть, которую когда-либо осуществил ребёнок». Тедди говорит: «А потом что случилось?» А Горди говорит: «Что ты имеешь в виду, что случилось? Это конец». А Тедди говорит: «Почему бы тебе не сделать так, чтобы Толстяк пошёл и застрелил своего отца, потом сбежал и вступил в техасских рейнджеров?» Горди говорит: «А, я не знаю». Так что у «Мобильника» конец – это конец. Но столько людей написали мне об этом, что мне в конце концов пришлось написать на своём сайте: «Мне кажется довольно очевидным, что для сына Клэя, Джонни, всё обернулось хорошо». На самом деле, мне и в голову не приходило, что с Джонни может быть что-то не так.

– Правда? Я не был уверен, что с ребёнком всё в порядке.

– Да, я действительно верю в это, чувак. Я, б… дь, оптимист!

– Удивительно, что во введении или послесловии ко многим вашим книгам вы регулярно просите отзывов у своих читателей. Почему вы просите больше писем?

– Мне всегда интересно, что думают мои читатели, и я знаю, что многие из них хотят участвовать в истории. У меня нет с этим проблем, до тех пор, пока они понимают, что их мнение не обязательно изменит то, что я делаю. То есть я никогда не скажу: «У меня есть эта история, вот она. А теперь опрос. Как вы думаете, как мне её закончить?»

– Насколько важна для вас обстановка, когда вы пишете?

– Хорошо иметь письменный стол, удобный стул, чтобы не ёрзать всё время, и достаточно света. Где бы ты ни писал, это должно быть чем-то вроде убежища, места, где ты можешь уйти от мира. Чем более ты замкнут, тем больше ты вынужден полагаться на собственное воображение. Я имею в виду, если бы я был у окна, я бы сначала был в порядке, но потом стал бы разглядывать девушек на улице, кто садится и выходит из машин, и, знаете, просто маленькие уличные истории, которые происходят постоянно: что этот задумал, что тот продаёт?

Мой кабинет – это в основном просто комната, где я работаю. У меня есть система хранения файлов. Она очень сложная, очень упорядоченная. С «Дюма Ки» – романом, над которым я сейчас работаю – я фактически систематизировал заметки, чтобы убедиться, что помню разные сюжетные линии. Я записываю даты рождения, чтобы вычислить, сколько лет персонажам в определённое время. Не забыть набить розовую татуировку на груди у этой, не забыть поставить Эдгару большой верстак к концу февраля. Потому что если я сделаю что-то не так сейчас, потом исправлять это будет сплошной головной болью.

– Вы упомянули, что хотите, чтобы ваш кабинет ощущался как убежище, но разве вам не нравится слушать громкую музыку во время работы?

– Теперь нет. Когда я сажусь писать, моя работа – двигать историю. Если в писательстве есть такая вещь как темп, и если люди читают меня, потому что получают историю, рассказанную в определённом темпе, то это потому, что они чувствуют, что я хочу добраться туда, куда иду. Я не хочу слоняться без дела и разглядывать пейзажи. Чтобы достичь такого темпа, я раньше слушал музыку. Но тогда я был моложе, и, честно говоря, мой мозг работал лучше, чем сейчас. Теперь я слушаю музыку только в конце рабочего дня, когда возвращаюсь к началу того, что написал за день, и перечитываю это на экране. Часто музыка сводит мою жену с ума, потому что одно и то же играет снова, и снова, и снова. У меня когда-то был танцевальный микс той песни «Мамбо № 5» Лу Беги: «Немного Моники в моей жизни, немного Эрики» – дига, дига, дига. Это весёлая калипсо-подобная штука, и однажды моя жена поднялась наверх и сказала: «Стив, ещё раз услышу… и тебе конец!» Так что я не особо слушаю музыку – это просто что-то фоном.

Но даже больше, чем место, я думаю, важно стараться работать каждый день, когда только возможно.

– Вы писали сегодня утром?

– Да. Я написал четыре страницы. Вот до чего дошло. Раньше я писал по две тысячи слов в день, а иногда и больше. Но теперь это всего лишь жалкая тысяча слов в день.

– Вы пользуетесь компьютером?

– Да, но я иногда возвращался к машинке, – с «Ловцом снов» и «Мешком с костями», – потому что хотел посмотреть, что получится. Это кое-что изменило. Прежде всего, это заставило меня замедлиться, потому что это занимает много времени. Каждый раз, когда я начинал что-то писать, какой-то парень тут, какой-то лентяй, говорит: «О, мы должны это делать?» У меня до сих пор осталась небольшая писательская мозоль на пальце от всего этого печатанья. Но это сделало процесс переписывания гораздо более благоприятным. Мне показалось, что мой первый черновик был более отточенным, просто потому что невозможно было писать так быстро. Ты можешь двигать рукой только с определённой скоростью. Это ощущалось как разница между, скажем, ездой на скутере и настоящим пешим походом по сельской местности.

– Что вы делаете, когда заканчиваете первый черновик?

– Хорошо дать вещи хотя бы шесть недель отлежаться. Но у меня не всегда есть такая роскошь. У меня её не было с «Мобильником». У издателя было две мои рукописи. Одна из них – «История Лизи», над которой я работал исключительно долгое время, а другая – «Мобильник», о котором я давно думал, и он как бы сам объявил: «Пора, ты должен сделать это сейчас». Когда такое происходит, ты должен либо сделать это, либо отпустить, так что «Мобильник» был как моя незапланированная беременность.

– Вы имеете в виду, что написали «Мобильник» посреди написания «Истории Лизи»?

– Некоторое время я нёс их обеих одновременно. Я закончил первый черновик «Лизи», поэтому правил его ночью и работал над «Мобильником» днём. Раньше я так работал, когда пил. Днём я работал над тем, что было свежо и ново, и был трезв как стеклышко. Хотя часто с похмелья, но трезв. Ночью я был под кайфом, и тогда я правил. Это было весело, здорово и, казалось, работало для меня долгое время, но сейчас я не могу так выдерживать.

Я хотел опубликовать «Лизи» первой, но Сьюзен Молдоу, издатель «Scribner's», хотела начать с «Мобильника», потому что считала, что внимание, которое он получит, пойдёт на пользу продажам «Лизи». Так что они поставили «Мобильник» на быстрые рельсы, и мне пришлось сразу приступать к переработке. Это одна из вещей, которые издатели могут делать сейчас, что не всегда хорошо для книги.

– Разве вы не можете сказать им «нет»?

– Да, но в этом случае это было действительно правильное решение, и оно имело огромный успех. «Мобильник», однако, был исключительным случаем. Знаете, Грэм Грин говорил о книгах, которые были романами, и книгах, которые были «развлекательными». Мобильник был «развлекательным». Я не хочу сказать, что мне было всё равно, потому что это не так, – мне не всё равно на всё, что выходит под моим именем. Если ты собираешься делать работу, и если тебе за неё заплатят, я думаю, ты должен сделать её как можно лучше. Но после того, как я закончил первый черновик «Лизи», я дал себе шесть недель. Когда ты возвращаешься к роману после такого времени, кажется, что его написал почти другой человек. Ты не так привязан к нему. Ты находишь всевозможные ужасные ошибки, но также находишь отрывки, от которых говоришь: «Господи, это хорошо!»

– Вы когда-нибудь делаете обширные переработки?

– Один из способов, которым компьютер изменил мою работу, – у меня гораздо больше склонности редактировать «в камере» – вносить изменения прямо на экране. С «Мобильником» я так и сделал. Я перечитал его, у меня были редакторские правки, я смог внести свои собственные исправления, и для меня это как катание на коньках. Это нормальный способ работы, но не оптимальный. С «Лизи» у меня была копия рядом с компьютером, и я создавал пустые документы и перепечатывал всё заново. Для меня это как плавание, и это предпочтительнее. Это как будто ты пишешь книгу заново. Это буквально переписывание.

Каждая книга отличается каждый раз, когда ты её правишь. Потому что когда ты заканчиваешь книгу, ты говоришь себе: «Это совсем не то, что я хотел написать». В какой-то момент, когда ты фактически пишешь книгу, ты это осознаёшь. Но если ты пытаешься её направлять, ты как питчер, пытающийся направить фастбол, и ты всё портишь. Как говорил писатель-фантаст Альфред Бестер: «Книга – босс». Ты должен позволить книге идти туда, куда она хочет, и просто следовать за ней. Если она этого не делает, это плохая книга. И у меня были плохие книги. Я думаю, «Роза Мэддер» попадает в эту категорию, потому что она так и не взлетела по-настоящему. Я чувствовал, что вынужден её писать.

– Кто редактирует ваши романы, и насколько они редактируются?

– Чак Веррилл редактировал многие книги, и он может быть очень строгим редактором. В «Scribner's» Нэн Грэм редактировала «Лизи», и она дала мне совершенно другой взгляд, отчасти потому, что она женщина, и книга о женщине, а также потому, что она просто подошла к работе по-новому. Она тщательно прошлась по этой книге. Есть сцена ближе к концу книги, где Лизи навещает свою сестру Аманду в психушке, куда её поместили. Изначально была длинная сцена, где Лизи заезжает к Аманде домой по пути туда, а потом Лизи возвращается позже с сестрой. Нэн сказала: «Тебе нужно перестроить этот раздел, тебе нужно убрать эту первую остановку у дома Аманды, потому что она замедляет повествование и не нужна».

Я не думаю, что это я, я не думаю, что это из-за бестселлера, я думаю, что это писательская штука, и это повсеместно – никогда не меняется, – но моей первой мыслью было: «Она не может мне этого сказать. Она не знает. Она не писатель. Она не понимает моего гения!» А потом я говорю: «Ну, попробуй». И я говорю это особенно громко, потому что достиг точки в своей карьере, когда я могу делать всё, как, чёрт возьми, захочу, если захочу. Если ты становишься достаточно популярным, тебе дают столько верёвки, сколько захочешь. Ты можешь повеситься на Таймс-сквер, если захочешь, и я делал это. Особенно в те дни, когда я постоянно сидел на допинге и пил, я делал что хотел. И это включало посылать редакторов подальше.

– Итак, если «Мобильник» – это «развлекательное», какие из ваших книг вы отнесли бы к другой категории?

– Все они должны быть развлекательными, понимаете. То есть, в некотором смысле, в этом суть проблемы. Если роман не развлекает, я не считаю его успешной книгой. Но если говорить о романах, которые работают на более чем одном уровне, я бы назвал «Мизери», «Долорес Клэйборн» и «Оно». Когда я начал работать над «Оно», в котором действие прыгает между жизнью персонажей в детстве и затем во взрослом возрасте, я понял, что пишу о том, как мы используем своё воображение в разные моменты нашей жизни. Я люблю эту книгу, и это одна из тех книг, которые стабильно продаются. Люди действительно на неё откликаются. Я получаю много писем от людей, которые говорят: «Я хотел бы, чтобы она была больше». А я говорю: «О Боже, она и так такая длинная».

Я думаю, что «Оно» – самая диккенсовская из моих книг из-за широкого круга персонажей и пересекающихся историй. Роман справляется с большой сложностью с лёгкостью, которую мне часто хотелось бы вновь обрести. «История Лизи» такая же. Она очень длинная. В ней несколько переплетающихся историй, которые, кажется, сплетены вместе без усилий. Но мне неловко об этом говорить, потому что я боюсь, что люди будут смеяться и скажут: «Посмотрите на этого варвара, который пытается притвориться, что ему место во дворце». Когда поднимается эта тема, я всегда прикрываюсь.

– Когда вы принимали Национальную книжную премию за выдающийся вклад в американскую литературу, вы произнесли речь в защиту популярной литературы и перечислили ряд авторов, которые, по вашему мнению, недооценены литературным истеблишментом. Затем Ширли Хаззард, лауреат премии в области художественной литературы того года, вышла на сцену и довольно плоско отвергла ваш аргумент.

– Ширли Хаззард сказала: «Я не думаю, что нам нужен ваш список для чтения». Если бы у меня был шанс что-то сказать в ответ, я бы сказал: «При всём уважении, нужен». Я думаю, что Ширли в некотором смысле доказала мою точку зрения. Хранители идеи серьёзной литературы имеют короткий список авторов, которым будет позволено войти внутрь, и слишком часто этот список составляется из людей, которые знают людей, которые ходят в определённые школы, которые прошли через определённые литературные каналы. И это очень плохая идея – она сдерживает рост литературы. Это критическое время для американской литературы, потому что она подвергается атаке со стороны многих других медиа: телевидения, кино, интернета и всех различных способов получения непечатной информации для питания воображения. Книги, этот старый способ передачи историй, подвергаются атаке. Поэтому, когда кто-то вроде Ширли Хаззард говорит: «Мне не нужен список для чтения», дверь захлопывается перед писателями вроде Джорджа Пелеканоса или Денниса Лихейна. И когда это происходит, когда этих людей оставляют на холоде, вы теряете целый пласт воображения. Эти люди – и я не говорю о Джеймсе Паттерсоне, мы понимаем это, – делают важную работу.

Сергей Рахлин беседует с писателем Стивеном Кингом.

«Король ужасов» Стивен Кинг пишет продолжение сериала «Под куполом», рассказывает о своих фобиях и дает интервью «Огоньку».

Однажды утром на небольшой город опустился прозрачный купол, который прервал контакты жителей с внешним миром. С этого начинается роман Стивена Кинга «Под куполом», а также сериал, успех которого превзошел все ожидания. Сериал был показан и в России на «Первом канале». И вот теперь работа над вторым сезоном, который начнется 30 июня, идет полным ходом. Телесеть CBS решила превратить мини-сериал в полноценную серийную теледраму. Фантастический случай (а может, и не очень, в нашей жизни всякое бывает) стал для Кинга поводом не столько для научной фантастики, сколько для очередного анализа природы человека и отношений между людьми в чрезвычайной ситуации.

Стивен Кинг нашел немного времени в своем напряженном расписании, чтобы побеседовать с корреспондентом «Огонька» по скайпу.

– У вас, безусловно, есть некий метод работы над романом, но сегодня телевидение в какой-то мере, порой очень успешно, заменило «великий американский роман». Лично вы видите для себя какую-то разницу в работе над литературным произведением и сценарием для телевидения или кино?

– На самом деле это одно и то же. И я не понимаю ни первого процесса, ни второго. Поэтому мне трудно говорить об этом. Все, что я могу сказать, это то, что я начинаю визуализировать то, где люди находятся, что они собираются делать, как они звучат. Я попадаю в этот мир и уже не хочу из него выходить, каким бы странным он мне ни казался. Я, как и почти все из нас, вырос на кино и телевидении, поэтому для меня вполне естественно видеть мир сквозь объектив камеры. Это отвечает на ваш вопрос?

– Отчасти. Вот вы сейчас пишете сценарий к первому эпизоду второго сезона. Вы уже представляете себе всю арку сюжета на все 13 эпизодов?

– Поначалу я собирался написать только первый эпизод, но потом подумал, что есть ведь на телесериалах авторы, которые пишут все серии. Почему бы и мне не попробовать? Я хочу коснуться перенаселения планеты, истощения продовольственных ресурсов, сохранения окружающей среды… Тем множество, они дают заряд моим клеткам счастья.

– Страх – одна из доминирующих тем вашего творчества. Вами движет страх? Вы с детства испуганы? Вы сегодня чего-нибудь боитесь?

– Ну, я не очень чего-то там боюсь. Я перебросил все свои страхи на людей, которые читают мои книги. А когда кто-то спрашивает меня о моем детстве, я всегда чувствую скрытый вопрос: а что это так вас переломало? На самом деле у меня было совершенно нормальное детство. У меня, правда, было очень сильное воображение, поэтому и страхи были. И кошмары меня мучили. Но что интересно, так это то, что я своим писательством поставил психоанализ с ног на голову. Вместо того, чтобы тратить 120 баксов на психотерапевта, который объяснит мне мои фобии и тревоги, я их кладу на бумагу, и люди мне еще платят за свои ночные страхи. Но если вы спросите меня, было ли что-то в моей жизни, что насмерть меня напугало на всю жизнь, я вам отвечу: я просто люблю, чтобы люди уделывались от страха!

– А сейчас вы спите хорошо?

– Когда я пишу, я сплю очень хорошо. В процессе писания я избавляюсь от всех кошмаров, это часть моего творческого процесса. Когда я не пишу, меня мучают сны. И некоторые из них весьма неприятные.

У меня есть теория: как только вы настроите свой мозг на фантазии, вы практически не можете его отключить. Мозг создает свои электрические цепи, так что если вы не провентилируете свои фантазии с помощью написания историй, через придумывание чего-то, то эти фантазии вторгаются в ваше подсознание в виде снов.

– Не хотелось бы вас тревожить неприятными воспоминаниями о вашем драматическом инциденте с автомобилем (в 1999 году Кинг был сбит машиной. – «О»), но, судя по некоторым вашим произведениям, вы автомобилями травмированы?

– Да, этого не могу отрицать. Я автомобилями травмирован. У меня было много дерьмовых машин, у которых отваливалась трансмиссия, не работали ходовые и тормозные огни, а однажды у моей машины отвалился бензобак. Поэтому у меня в текстах есть авто, которое может ездить только задним ходом, у которого одометр отсчитывает мили только назад до нуля. Это в чем-то сродни монстрам других писателей ужастиков.

– В 2002 году вы говорили о возможности прекращения литературной деятельности. Но сегодня вы много работаете. Что вами движет?

– Идеи или приходят, или не приходят. И ты от этого зависишь. В 1999 году я попал под машину, точнее, под микроавтобус. Я чуть не умер. И я очень рад, что смог вернуться к работе. Но в 2002 году я все еще испытывал сильные боли, моя творческая энергия была очень низка. Так что я решил, что пора на покой. Меньше всего хотел бы навязывать себя читателям.

Но потом мой организм совершил чудо. Я снова загорелся идеями. И вот я перед вами.

– Вы какое-то время были как бы нашим братом-журналистом и писали колонку об индустрии развлечений в журнал «Entertainment Weekly». Многим профессионалам нравились ваши комментарии по поводу фильмов…

– Я и начинал с колонки о культуре в студенческой газете. Меня всегда интересовала и сейчас интересует массовая культура – кино, телевидение, литература. Меня интересует и молодежная мода – какие сникерсы едят молодые люди, какие футболки носят. Мне интересны даже рекламные ролики на телевидении. Я люблю писать про кино. Но не про музыку. Я считаю, что ее нельзя объяснить словами. Кино для меня очень важно. За 20 лет я только один раз вышел из зала, не досмотрев фильм. Это были «Трансформеры». Самое глупое из всего, что я видел!

А в принципе, я могу найти что-то интересное в каждой картине и передать это другим людям.

– Считается, что интернет изменил то, как люди читают книги. Как вы думаете, сегодня феномен Стивена Кинга был бы возможен?

– Такой феномен сегодня есть. Это «Пятьдесят оттенков серого» Э. Л. Джеймс. Книга стала феноменом в интернете, но я думал, что ни один издатель не станет ее печатать. И не потому, что там полно секса, а потому что она плохо написана.

Да, многие читают сегодня в интернете, но я все еще люблю в чтении интимность, так хорошо посидеть с книгой в темной комнате. Мои книги продаются по старинке, напечатанными на бумаге. Зовите меня старомодным, но мне так больше нравится.

Между прочим, в ряде стран, например, Германии и Франции, по закону цена на электронные и печатные книги должна быть одинаковой. И это при том что на производство «э-книги» не нужно тратиться. Таким образом они сохраняют свои книжные магазины, что мне кажется правильным.

– Вуди Аллен любит говорить, что у него полная тумбочка бумажек с идеями, которые он хотел бы воплотить. Как у вас с этим?

– Было время, когда у меня в голове было столько идей, что я думал, что она лопнет. В то время я почти ненавидел то, что должен работать над романом, который уже начал, а не над тем, который только что придумал.

Но писать книги – это все равно, что быть женатым. А жене изменять нельзя!

Я считаю, что записывать идеи нельзя. Потому что если идея никчемная, вы ее забудете. А если идея хорошая, то она сама застрянет у вас в голове. Мне сейчас 66 лет, а идеи все еще приходят. Но это не сродни удару молнии.

У меня оба сына писатели, и они тоже об этом говорят. Но молодость все-таки совсем другое дело!

– И все-таки… Как рождаются ваши идеи?

– Из воздуха. Помнится, я был во Франции и ехал в высоком внедорожнике. Движение было очень плотным. Мы остановились у светофора. Рядом с нами остановился автобус. Я посмотрел в окно и увидел в окне автобуса мужчину, читавшего газету. Я подумал: это интересно. Я здесь, он в метре от меня, но мы с ним в разных мирах, хотя и рядом. Сейчас мы разъедемся навсегда.

А что если, подумал я, это будет не просто мужчина, а мужчина и женщина? И вдруг мужчина перережет женщине горло, пока я буду смотреть? Я хотел записать эту идею, не имея ни малейшего понятия, как эта история развернется и куда может завести. Это сродни тому, что ты на роликовых коньках уцепишься за бампер грузовика, но понятия не имеешь, куда он тебя завезет!

Беседовал Ксан Брукс

7 сентября 2019 г.

Родившийся в Мэне в 1947 году, Стивен Кинг написал свой первый опубликованный роман «Кэрри» в 1974 году и провел последующие полвека, документируя монстров и героев малых городов Америки. Его галерея персонажей включает в себя убийственных клоунов, демонические автомобили, психотичных фанатов и невменяемых популистских политиков.

Его самые любимые книги включают «Противостояние», «Оно», «Мертвую зону» и «Кладбище домашних животных». Новый роман Кинга «Институт» вращается вокруг тоталитарного тренировочного лагеря для детей с телекинезом. Дети заселяются – но выйти уже не могут.

– «Кэрри» была опубликована на фоне Уотергейта, Вьетнама и похищения Патти Херст. Является ли Америка сейчас более или менее страшным местом действия для книги-хоррора?

– Мир – страшное место, не только Америка. Мы в доме с привидениями – или в поезде-призраке, если угодно, – на всю жизнь. Страхи приходят и уходят, но все предпочитают вымышленных монстров настоящим.

– «Институт» – это концлагерь для детей, управляемый убежденными прислужниками. В какой степени политика Трампа в отношении иммиграции повлияла на книгу?

– Политика Трампа в отношении иммиграции не повлияла на книгу, потому что она была написана до того, как этот некомпетентный болван стал президентом. Дети заключены в тюрьму и порабощены по всему миру. Надеюсь, люди, прочитавшие «Институт», увидят аллюзию с жестокой и расистской политикой этой администрации.

– Вас воспитывали в рабочей республиканской семье. Что бы ваша мать подумала о сегодняшней Республиканской партии?

– Моя мать порвала с Республиканской партией, когда голосовала в последний раз, и она отдала голос за Джорджа Макговерна [6]. Она ненавидела войну во Вьетнаме. Мне велели хранить это в секрете, но считаю, что срок давности истек. В Мэне многие республиканцы скорее фиолетовые, чем красные. Вот только сенатор Сьюзен Коллинз [7] продолжает сидеть на двух стульях.

– При всех ужасах, в вашем творчестве есть основополагающая вера в базовую человеческую порядочность. Это говорит о том, что вы считаете большинство людей в основном хорошими.

– Да, большинство людей хорошие. Больше людей стремятся остановить террористическую атаку, чем начать ее. Просто они не попадают в новости.

– Вы начинали с того, что литературное сообщество отвергало вас как низкопробного продавца дешевых ужасов. Теперь вы уважаемое национальное достояние. Каково это – быть респектабельным?

– Приятно быть хотя бы полуреспектабельным. Я пережил большинство своих самых яростных критиков. Если я признаюсь, что это доставляет мне огромное удовольствие, это делает меня плохим человеком?

– Разве это не отчасти потому, что граница между литературной художественной литературой и жанровой литературой стала более проницаемой? Старое различие «высокое/низкое» больше не существует в том же виде.

– Ну, все еще есть странная – для меня, во всяком случае, – и совершенно субъективная грань между высокой и низкой культурой. Ария из «Риголетто», «La donna è mobile», например, – это высокая культура. «Sympathy for the Devil» Rolling Stones – низкая. Обе крутые, поймите это.

– Я слышал, что вы любите писать под громкую музыку. Разве это не отвлекает?

– Я сейчас слушаю Fine Young Cannibals. Скоро будут Danny and the Juniors и Animals. Я люблю рок – чем громче, тем лучше.

– Но оставляет ли музыка отпечаток на тоне или темпе книги? Отличалась бы глава, написанная под Animals, от главы, написанной под влиянием Ramones?

– Музыка, которую я слушаю, иногда может влиять на выбор слов или порождать новую строку, но никогда не влияет на стиль.

– Вы поразительно плодовиты. Что вы думаете о тех романистах, которые проводят годы, шлифуя и переписывая роман? Завидуете их тщательности? Чувствуете раздражение?

– Некоторые писатели тратят годы; Джеймсу Паттерсону хватает выходных. Каждый писатель уникален. Я считаю, что первый набросок должен занимать около четырех месяцев, но это я. И я навязчиво перерабатываю свою работу. Вот еще что – творческая жизнь абсурдно коротка. Я хочу впихнуть в нее как можно больше.

Стивен Кинг и Ксан Брукс

– Вы когда-нибудь заставляли себя писать медленнее?

– Сознательно писать медленнее? Нет, на фига? Я писал от руки «Ловца снов», но ковыряться и навязчиво полировать? Нет. Если все время сдирать струп, он будет кровоточить, а не заживать.

– Вы говорили, что ваши персонажи иногда говорят у вас в голове до такой степени, что заглушают реальный мир. Это делает написание художественной литературы близким родственником психического заболевания…

– Я не думаю, что писание – это психическое заболевание, но когда я работаю, и все идет очень хорошо, время и реальный мир как бы исчезают.

– Если это идеальное состояние благодати, иногда трудно отпустить? Вы когда-нибудь чувствовали, что вас преследуют книги или персонажи, которых вы, казалось бы, упокоили?

– Иногда персонажи, вроде Холли Гибни из книг о мистере Мерседесе и «Постороннем», просятся вернуться, – или Роланд из Гилеада, – но они исключения.

– Вы писали в соавторстве с писателем Питером Страубом (романы «Талисман» и «Дом на краю земли») и вашими сыновьями Оуэном и Джо. Есть ли еще кто-то, с кем вы хотели бы написать роман?

– Мне нравилось сотрудничать с моими мальчиками и с Питером Страубом, и, надеюсь, я сделаю это снова. Я бы хотел сотрудничать с Колсоном Уайтхедом, Майклом Роботэмом, Линвудом Баркли, Алекс Марвуд, Таной Френч. Времени нет, наверное, но это были бы крутые сочетания. Идеал – настолько слиться с кем-то, чтобы создать третий голос.

– Допустим, завтра Трамп прикажет сжечь каждую книгу в Америке. У вас есть время спасти три ваших собственных романа. Какие бы вы выбрали?

– Какие мои книги я бы спас? Глупый вопрос, но я сыграю. «История Лизи», «Противостояние» и «Мизери».

29.12.2021 г.

Терри Гросс, ведущая: Это передача «Свежий воздух». Я Терри Гросс. Жизнь во время пандемии как будто пришла из воображения Стивена Кинга. Около 40 лет назад в своем романе «Противостояние» он написал о вирусе, который убивает 99 % населения. Этот вирус был случайно выпущен лабораторией, разрабатывающей биологическое оружие. «Противостояние» было экранизировано в виде мини-сериала ABC еще в 1994 году. Новая экранизация этого романа сейчас транслируется на CBS.

Мы послушаем интервью, которое я записал с Кингом в начале пандемии, в апреле, в месяце, когда он опубликовал сборник рассказов «Будет кровь». Главная героиня заглавной истории – частный сыщик Холли Гибни, герой нескольких книг Кинга, включая «Чужак», который был адаптирован в сериал HBO с Синтией Эриво в роли Холли. Как и в «Чужаке», в «Будет кровь» Холли сталкивается с силой зла.

Вот мое апрельское интервью со Стивеном Кингом.

– Стивен, добро пожаловать в «Свежий воздух». Я рада, что ты в порядке. Является ли эта пандемия самым близким к жизни из ваших ужасных историй?

– (Смеется.) Ну, и да, и нет. После избрания Дональда Трампа многие писали мне…

– (Смеется.)

– …что это похоже на «Мёртвую зону». В «Мертвой зоне» есть персонаж по имени Грег Стилсон, который является своего рода аватаром обычного человека. Он становится членом Палаты представителей, а затем идет в президенты. Так что пандемия, пожалуй, на втором месте. И теперь, когда Трамп на самом деле является президентом Соединенных Штатов, а во всем мире царит пандемия, кажется, что эти две книги каким-то образом пересеклись. Быть мной не очень комфортно. Я постоянно слышу, как люди говорят: «Ну и дела, мы как будто живем в романе Стивена Кинга». И единственное, что я могу на это сказать: ну, извините. Мне очень жаль.

– Знаете, вы пишете ужастики, а вирус – это своего рода идеал. Знаете, вирусы – оборотни. Вирус гриппа меняется каждый год или два. Вот почему нам всегда нужны новые вакцины. А вирусы не совсем живы, потому что они не могут существовать сами – им нужна какая-то живая клетка, чтобы жить, чтобы выжить. Поэтому я думаю, что ученые говорят, что вирусы на самом деле не живые, они стоят где-то между живыми и мертвыми. Это похоже на ужастик.

А то, что они живут в нас, и типа мы их хозяева, а потом они вызывают в нас болезнь, а в некоторых случаях могут нас убить, – такую штуку можно было придумать с нуля. Но вирусы реальны. Считаете ли вы, что вирусы – это всего лишь суть ужасной истории о том, как они действуют на нас?

– Да, и еще. Знаешь, в течение многих лет я был…

– О, могу я добавить еще кое-что?

– Да.

– Вы их не видите. Мол, вы иногда пишете о том зле, которое может проявляться в присутствии. Это может проявиться у человека. Но оно существует как сущность. Оно существует также как чистое зло. А вирус, например, сущность, вы не сможете увидеть, если он не находится в теле. Я имею в виду, что вы могли бы поместить это под микроскоп, но без микроскопа вы этого не увидите. Вы не знаете, что оно там, но оно есть. Это тоже похоже на ужастик.

– Да, когда вы говорите о том, что вирусы не живы и не мертвы, это действительно похоже на фильм о зомби. Это… вы знаете, ночь – мы живем в «Ночи живых мертвецов» в некотором смысле, потому что вирус – это именно то, что он есть, и это для нас почти непостижимо. И это также непостижимо для науки, и это одна из причин, почему я думаю, что люди должны остерегаться шарлатанских лекарств.

Роль Кинга в экранизации «Мистера Мерседеса»

Дело в том, что, поскольку он невидим, потому что мы не можем его видеть, мы слышим о нем в новостях, где говорят: «Смотри, если вам нужно выйти из дома, убедитесь, что вы не прикасались к своему лицу. Когда вернетесь, обязательно вымойте руки. Будьте осторожны, снимая обувь. Когда вы снимаете обувь, положите ее в определенное место, а затем вымойте руки, потому что вы можете заразиться вирусом от обуви». Так что через некоторое время, я думаю, многие люди в Америке будут жить почти как Говард Хьюз, у которого была…

– Да. Да.

– …патологическая чистоплотность. Мы все моем руки. И это легко представить: Терри, подумайте об этом. Прямо сейчас у вас на руках микробы и вирусы ожидают возможности проникнуть в тепло вашего тела, где они смогут размножаться и распространяться. И как только начинаешь думать об этом, очень трудно от этого избавиться. Так что легко начать быть параноиком по этому поводу. Но с другой стороны, какая альтернатива?

– Я рада, что вы упомянули Говарда Хьюза, потому что я все время думаю о сцене в фильме Мартина Скорсезе «Авиатор», где Леонардо Ди Каприо в роли Говарда Хьюза…

– Сцена в ванной, верно?

– Точно, в ванной. И он пытается выйти из ванной, но из-за того, что он так одержимо моет руки, он не может дойти до двери с бумажным полотенцем.

– Он не может – да.

– И поэтому он не может выйти, потому что каждый раз, когда он к чему-то прикасается, ему приходится возвращаться и снова мыть руки, и сцена продолжается. И это тот мир, в котором я чувствую, что живу сейчас. Я не уверен, что у меня на руках осталась кожа (смех) от такого частого мытья.

– Я думал об этой сцене, так же, как и вы, и я боюсь, что многим людям, которые видели этот фильм, сразу же может прийтись по душе идея – что все дело в мытье рук. Мы сейчас взращиваем комплексы у наших детей, которые продлятся не одно поколение. Скажу вам как 70-летний – когда моя мать рассказывала о Великой депрессии, это до чертиков напугало. Это оставило после себя травму.

И я думаю, что так же будут травмированы наши дети, когда вырастут – или в моем случае уже внуки. Моя внучка не может видеться со своими друзьями, может только изредка звонить им по скайпу. Она застряла в доме. Она может выйти только во двор. Когда ее дети скажут: «Боже мой, мне так скучно, я не могу выйти», эта маленькая девочка, которая будет женщиной, скажет: «Тебе бы пожить в 2020 году, когда мы застряли в дом на несколько месяцев. Вот тогда действительно нельзя было выйти. Мы боялись МИКРОБОВ». Понимаете, о чем я?

– Я думаю, вы абсолютно правы. Я чувствую в точности то же самое.

Героиня заглавного рассказа вашего нового сборника, Холли Гибни, также фигурирует в «Чужаке» и нескольких других ваших романах. Итак, Холли Гибни – босс детективного агентства. Считаете ли вы, что у нее обсессивно-компульсивное расстройство, или у нее аутистический спектр, или у нее просто немного умственных способностей? Как бы вы описали то, что ей придает ей особую силу, особое понимание?

– Ну, во-первых, могу ли я сказать, что я просто люблю Холли, и мне бы хотелось, чтобы она была настоящим человеком и была моим другом, потому что я без ума от нее. Она просто пошла дальше от первой книги, в которой она появилась, «Мистер Мерседес», и она более или менее перетянула на себя книгу (смеется). И она завладела моим сердцем (смеется).

Но если вкратце – я вижу в Холли из книг навязчивую манию с огромным комплексом неполноценности. Персонаж, Холли, которого создал Ричард [8], был скорее, я бы сказал, человеком с аутистическим спектром, что-то вроде… как вы называете человека, который просто очень способен в одной области, ну, знаете, того, кто умеет мгновенно считать в уме? Холли – та самая Холли из сериала – это человек, который может вспомнить автора песни, написанной 35 лет назад, но не слушала ни одной из них.

– Вы верите, что некоторые люди обладают особыми способностями восприятия?

– О, да. Сам видел. Мы были хорошими друзьями со Стивеном Джеем Гулдом. Мы делили места в Фенуэй-парке. А он взял с собой сына. Его сын был в спектре аутизма. И он говорил: скажите, когда ваш день рождения и сколько вам лет. И если бы вы это сделали, он бы сразу назвал вам дату вашего рождения. У него просто был этот особый талант в голове. Есть дети, которые могут внезапно сесть и поиграть на пианино, – они просто слышат музыку в своих головах, или есть дети семи-восьми лет, которые являются шахматными вундеркиндами. Вот! Я это слово и искал – вундеркинды.

Итак, да, есть люди, обладающие особыми способностями. Это то самое, что меня больше всего восхищает во всем спектре, в котором я пишу, а он довольно широк. Пусть люди называют меня автором в жанре ужасов, если захотят – это нормально. Пока я получаю чеки за книги, я этому рад. Но я думаю, что делаю гораздо больше, чем просто пугаю. Меня интересует тайна того, кто мы есть и на что мы способны.

– Знаете, в начале истории Холли Гибни в вашей новой книге «Будет кровь» вы упомянули, что детектив, который работал с Холли в книге «Чужак», полностью изменил свое восприятие реальности, потому что в том инциденте он столкнулся с тем, что выходит за пределы понимания. Он увидел что-то иррациональное, антинаучное, саму сущность зла.

Чувствуете ли вы, что живете в другой реальности, чем другие люди? (Смеется.) Понимаете, о чем я? Потому что вы всегда пишете о вещах, которые находятся за пределами нашего восприятия и за пределами того, что мы считаем реальным, видимым, воспринимаемым миром.

– Да. Я вас услышал. Думаю, 20 часов в день я живу в той же реальности, в которой живут все остальные.

Но вот остальные четыре часа… Если вы когда-нибудь спросите меня, как это происходит, или почему это происходит, я должен вам сказать, что для меня это такая же загадка, как и для всех остальных. Все, что я знаю, это то, что когда я сажусь перед… ну, теперь это компьютер с открытым «Вордом», а раньше была пишущая машинка, – все меняется.

И за все те годы, что я занимаюсь этим с тех пор, как я обнаружил в себе талант, когда мне было 7 или 8 лет, я все еще чувствую то же самое, что и в первые дни, а именно: я собираюсь покинуть обычный мир и уйти в мой собственный. И это замечательный, волнующий опыт. Я очень благодарен, что он у меня есть.

– Почему, когда вы оставили реальный мир, вы сделали свой собственный таким жутким?

– Вообще-то пугать людей интересно. Я как маленький мальчик из рассказа Чарльза Диккенса – я хочу, чтобы у вас мурашки по коже бегали. И это нормально. Но что меня как писателя действительно интересует, к чему я возвращаюсь снова и снова, так это вторжение неожиданного и странного в нашу повседневную жизнь. И я думаю, что это своего рода почетная тема, потому что мы все сталкиваемся с неожиданными вещами. Сейчас через это проходит все Человечество. Поэтому мне нравится исследовать тот мир, где с обычными людьми происходит что-то странное.

– Ранее вы писали в «Чужаке» и теперь упоминаете в «Будет кровь» историю Эль Куко, мифическую историю родом из испанской и латиноамериканской культур. Почему бы вам не описать Эль Куко и заодно не рассказать, почему вас заинтересовала эта история?

– Я открыл для себя Эль Куко после того, как начал работать над «Будет кровь». Я знал, что здесь будет другой Чужак, потому что именно об этом была книга. Мне интересно исследовать идею внешнего зла. Меня утешает мысль, что может существовать зло, которое не исходит из сердец и умов людей. И как только я построил модель с тварью, способной принимать чужие лицо и форму, которое могло стать двойником человека, я начал искать мифы, которые смог бы обыграть. И вот в одной детской книжке я нашел на самом деле Эль Куко.

– Итак, опишите Эль Куко.

– Эль Куко – существо, которое живет страхом и болью других людей. В мифах он забирает плохих детей. Это очень худой мужчина в черном пальто с белым лицом. Поэтому мы рассказываем детям (а ведь именно детям предназначены наши самые страшные истории), что если они будут вести себя плохо, то увидят, как Эль Куко ползает по потолку их спальни. Я протащился от этого образа – высокий, худой мужчина в черном пальто, ползающий по потолку как паук. И еще у него есть сумка, в которую он засовывает плохих детей. Так вот, он сует тебя, дрянной мальчишка, в сумку и утаскивает в свое логово в темной пещере. И там он убьет тебя, натрет твой жир на свое тело, регенерирует и станет молодым.

– Вау. Так много всего. Но мысль о том, что Эль Куко питается страхом и горем… я имею в виду, что именно в страхе и горе ты наиболее уязвим.

– Да, это так. И одна из вещей, которую я нахожу чрезвычайно мощной, и которую я хотел использовать, заключалась в том, что Эль Куко начинает с того, что заставляет кого-то – в романе «Чужак» это Терри Мейтленд – взять на себя ответственность, если хотите, за свое преступление. Но затем это существо слоняется вокруг и питается горем, болью и страданиями всех, через кого переступил. Вся семья Фрэнки Петерсона в конечном итоге погибает из-за Эль Куко. И Эль Куко пытается сделать то же самое с семьей Терри Мейтленда, начиная с детей, которые наиболее уязвимы.

Итак… мне понравилась эта идея. В финале книги и мини-сериала я поместил логово Эль Куко в пещеру – придерживался легенды, насколько мог.

– Вы выросли в методистской церкви. Вы ходили в церковь в детстве. Учитывая ваши писательские наклонности, вас особенно интересовали истории о Сатане?

– Нет, я бы не сказал, что меня особенно интересовали истории о Сатане. Меня больше интересовала идея о том, что Сатана заставляет нас делать ужасные, ужасные вещи. И я бы сказал, что больше всего мое воображение возбудила история Иова. И мне понравился этот язык, Ветхий Завет, язык короля Иакова, где история начинается со слов, что Бог говорит Дьяволу: «Что ты задумал, Сатана?» И Сатана говорит: «О, я ходил по земле вверх и вниз, чтобы увидеть, какие страдания я могу причинить».

И тогда они заключают пари на Иова, который, по сути, такой терпила, который не делает ничего плохого, и Бог говорит: делай с ним все, что хочешь, но чтоб с его собственной головы и волос не упал – и мы посмотрим, как он себя поведет. Вот у парня погибает урожай. У парня умирает скот, а затем умирают и все его дети. И после всего этого – вот тут-то я и выпал в осадок – у его истории счастливый конец (смеется). Иов снова женится и заводит еще детей.

– Расскажите мне больше о том, почему вы находите эту историю такой интересной.

– Ну, я думаю, главным образом потому, что идея о том, что Дьявол может вмешиваться в человеческие жизни, которая восходит к самой идее «можно или нет», – это вопрос, который увлекал меня всю мою жизнь. Существует ли такое понятие как внешнее зло? Существуют ли демоны, черти, призраки, предметы, ужасные вещи, которые приходят к нам извне, или все это встроено в нашу ДНК?

Библия предпочитает и то, и другое. Есть история об Иове, где Дьявол и Бог совместно вызывают все это. А еще есть история о древе познания добра и зла, где во всем обвиняют Еву, которая просто… чувак, она не могла оторвать глаз от этого яблока и говорила, что это, должно быть, действительно хорошо, – или истории Моисея и всех людей, которые построили золотого тельца, потому что это человеческие недостатки, это человеческая слабость. Так что мне хочется думать, что существует внешнее зло, в котором нет нашей вины.

– Я хочу зачитать ваш недавний пост в «Твиттере» [9]: «Если вы считаете, что искусство бесполезно, попробуйте провести время на карантине без музыки, книг, стихов, фильмов и картин». Что побудило вас написать это? Вы думаете, люди считают искусство бесполезным?

– Я этого не писал. Я сам увидел это в «Твиттере» и перепостил. Я не комментировал или что-то в этом роде. Я просто разместил это. Я никогда не думал, что кто-то предположит, что это написал я. Но у поста было ужасно много ретвитов. И что меня поразило, когда я его опубликовал, так это то, что всем нам нужны спасательные люки, даже в самые обычные времена, когда мы можем выйти на улицу и общаться с людьми, мы можем встретиться на улице, мы можем поболтать, мы можем пойти в кино – о, боже мой, Терри, как я скучаю по походам в кино…

– Я тоже.

– …Знаешь, просто сидеть там с… о, да. Я скучаю по людям. Я скучаю по походу в ресторан и посиделкам, разговорам с кем-то, веселью. Я этого лишен. Я сижу дома. Меня пугает мысль о том, что было бы если бы у меня не было хорошей книги, в которую я мог бы убежать. Сейчас я читаю замечательную книгу Меган Эбботт «Как ты смеешь». Замечательная история. У меня есть «Netflix» – боже, благослови «Netflix». Я смотрю замечательный сериал «Вавилон – Берлин».

Поэтому я могу сбежать от коронавируса. Я могу выйти из карантина и вернуться в Берлин 1929 года. Это запасной выход. Это способ использовать свое воображение как силу добра, где вы действительно можете, притворяясь, усилить свое спокойствие. Вы можете взять небольшой отпуск от всего, что происходит. В этом цель искусства. Неважно, сериал или фильм – это даже могут быть стихи. Это может быть выход на улицу и созерцание весны, которая только начинается.

Я думаю, что каждый день мне нравится выделять несколько минут, чтобы сказать: «Это моя жизнь; я присутствую в своей жизни в этот момент, и это то, что я вижу, и это то, что я чувствую». Я думаю, ты не можешь тратить на это весь день. Ты бы сошел с ума от своей вечной любви. Но иногда можно. Знаешь, ничего хорошего просыпаться ночью и думать: «Кажется, я что-то слышал под кроватью». Возможно, это не так уж и хорошо. Но это палка о двух концах. В этом есть хорошая сторона. В воображении есть и светлая сторона, и темная. И я уверен, что мы все через это проходили. И я надеюсь, что сегодня вечером, Терри, когда ты ляжешь спать…

– (Смех).

– …Что ты будешь прятать ноги под одеяло, потому что тебе страшно, и я бы не хотел, чтобы ты думал об этом после того, как погаснет свет. Это было бы так – пожалуйста, не думайте о руке, выползающей из-под вашей кровати…

– (Смех).

– …Такой холодной руке, которая слегка сжимает твою лодыжку. Я имею в виду, вы ведь не будете думать об этом, правда?

– Не буду. Посреди ночи меня пугает не это. Вы знаете, что меня пугает. Но это заставляет меня задуматься, например, как вы относитесь к своим историям в такое время как это? Я имею в виду, что ваши истории о человеческой природе, человеческих уязвимостях и вещах за пределами нашего восприятия отчасти предназначены для того, чтобы пугать людей. Вам нравится пугать людей. Часть ваших историй связана с миром ужасов. И мы окружены именно этим – сейчас мы живем в романе ужасов. Итак, в чем вы видите роль, ну, скажем, фантастики ужасов или фильмов ужасов, когда сам мир такой пугающий?

– Ну, это как сны, не так ли? Вы можете окунуться в мир, который, как вы знаете, нереален. Но если творец хорош – будь то режиссер, или писатель, или, может быть, даже художник – на какое-то время вы способны поверить в этот мир, потому что его образ и его отображение настолько реальны, что вы можете окунуться в него. И все же всегда есть часть вашего разума, которая понимает, что это ненастоящее, что это выдумка.

– Стивен, большое вам спасибо, что поговорили с нами. Спасибо вам за ваши книги. И я желаю вам и вашей семье крепкого здоровья. И будьте здоровы. Спасибо.

– Спасибо. И возвращаясь к вам – будьте здоровы и будьте в безопасности.

Пятьдесят лет назад 26-летний школьный учитель из сельской местности штата Мэн написал роман ужасов под названием «Кэрри».

С тех пор этот человек, Стивен Кинг, написал более 60 книг. Они были проданы тиражом от 400 до 500 миллионов экземпляров по всему миру, многие из них – такие как «Сияние», «Побег из Шоушенка», «Останься со мной» и другие – были экранизированы.

Кинг пригласил нашего старшего корреспондента по искусству Джеффри Брауна в гости, чтобы поговорить о его последнем сборнике рассказов под названием «Вам нравится потемнее» и долгой арке его карьеры.

– В своем новом сборнике Стивен Кинг пишет о чем-то жутком, тревожном, потустороннем, что проявляется в этом произведении.

Он называет это «Вам же нравятся истории помрачнее?», и это, очевидно, так – нам это нравится.

– «Помрачнее» означает жуткий. Это значит страшный. Это значит, давайте потешим наши темные эмоции, потому что я думаю, что людям нравится идея открыть дверь и сказать: «Я хочу, чтобы было мрачнее». Хорошо, если ты так хочешь, я не против – пойдем в темный лес вместе.

– Миллионы читателей прошли этот мрачный путь вместе с Кингом, но у нас был свой, более светлый, путь с 76-летним человеком.

– Мне кажется, если бы я был машиной, я бы от себя избавился, понимаете? (Смеется.)

– Мы находимся неподалеку от леса в штате Мэн, где разворачиваются многие из ваших историй.

– Я люблю Мэн. Я люблю деревню. Я не очень городской парень. Я знаю людей. И я думаю, что люди повсюду похожи. Я собираюсь писать об обычных людях, обыкновенных людях, в лучшем из известных мне смыслов.

– В лучшем смысле, даже в самые темные моменты?

– Мне интересно, что происходит, когда обычные люди внезапно сталкиваются с чем-то, что совершенно выходит за рамки их понимания, с чем-то совершенно Иным.

Я думаю, что «литература в кавычках» – это о необычных людях в обычных обстоятельствах. А то, что я делаю – это обычные люди в необычных обстоятельствах.

Джеффри Браун:

Сам Кинг вырос в основном в рабочей сельской местности штата Мэн. Его мать воспитывала его и брата после развода.

Он начал писать колонки для школьной газеты, а затем рассказы и многое другое в Университете штата Мэн. Здесь он встретил Табиту, еще одну молодую писательницу, которая стала его женой и остается ею на протяжении 53 лет. Вначале молодая пара бралась за все подряд, чтобы свести концы с концами.

– Я просто хотел поддержать свою семью, чтобы иметь возможность сказать, что я работаю. Моя жена тоже работала. Она работала в «Данкин Донатс». Она приходила домой, пахнущая как пончик (смеется). И она выглядела такой милой.

Джеффри Браун:

«Кэрри», роман ужасов 1974 года, и два года спустя фильм Брайана Де Пальмы, с Сисси Спейсек в роли застенчивой, затравленной старшеклассницы с телекинетическими способностями, изменили все. Наступает незабываемая месть.

В своей книге 2000 года «Как писать книги» Кинг рассказывает о борьбе со своими собственными демонами: сначала с алкоголем и наркотиками и о том, как во время прогулки его сбил фургон, что привело к многолетним страданиям и физическим трудностям, которые он испытывает и по сей день.

Может ли человек ли писать потемнее, не будучи при этом сам в чем-то темным?

– В принципе, я вполне славный парень, хороший семьянин, хороший муж, хороший отец, а все остальное, что касается моей темной стороны, всплывает в историях.

И поэтому это не должно выходить наружу в жизни. Я раньше думал про себя, что мог бы быть очень плохим человеком, если бы не истории, которые я рассказываю, которые снимают большую часть давления.

Джеффри Браун:

Может быть, именно так его истории действуют на всех нас. Что бы это ни было, Стивен Кинг – такая же культурная икона, как и любой американский писатель сегодня.

– Итак, мы получили все эти постеры фильмов от вас…

– Мой первый редактор Билл Томпсон любил говорить: «У Стива в голове кинокамера».

– Как будто вы видите историю в голове.

– Да, истории очень наглядны.

Я вырос в первом поколении с кино и ТВ, и они произвели на меня большое впечатление. Так что у меня есть склонность видеть вещи, и это часть удовольствия – видеть.

Джеффри Браун:

Иногда больше удовольствия доставлял рок-н-ролл, группа «Рок Боттом Ремайндерс», которую Кинг сформировал в 90-х годах вместе с другими писателями, включая Дэйва Барри и Эми Тан.

Несмотря на весь свой успех, Кинг признает, что не всегда был доволен реакцией критиков.

– Было время, когда я чувствовал, что никто никогда не воспримет меня всерьез как писателя-писателя, просто как того, кто зарабатывает деньги. И это меня злило, потому что мне казалось, что существует некое основополагающее предположение о популярной литературе, что если ее читают все, она не может быть очень хорошей.

Я никогда так не чувствовал. Я чувствовал, что люди могут читать и получать удовольствие на разных уровнях.

– Но в какой-то момент вы, очевидно, перестали об этом беспокоиться.

– Я постарел. И я думаю, что, вероятно, многие критики, которым не нравились мои вещи, уже умерли, так что БИИИИП их (смеется).

– Вы также написали в «Как писать книги», что вы не только создатель истории, но и ее первый читатель. Вы хотите сами почувствовать напряжение истории?

– Я хочу не только ощутить напряжение истории, но и насладиться ее хорошими моментами (смеется). Время от времени вы будете говорить себе: «Я написал действительно хорошую строчку». О, боже, это действительно круто.

– Но как вам это удаётся, и как вы генерируете столько идей?

– Я не могу этого объяснить. Это самое прекрасное в том, что я делаю. Это как быть охваченным идеей. Однажды я вставал с постели и подумал: а что, если бы у обычного парня было видение во сне о том, где захоронено тело, и он бы действительно пошел туда и нашел это тело? Поверил бы кто-нибудь, что у него было видение, или они бы подумали, что он это сделал? И…

– Ладно, но погодите-ка. Вы только что проснулись с этой мыслью?

– Да. Ну, нет, я не проснулся с этой мыслью. Я надевал штаны, когда у меня возникла эта идея, понимаете? И я надел их на одну штанину за раз. И одна штанина у меня была в штанах. И у меня возникла эта идея. И к тому времени, как я надел другую штанину, у меня уже была почти вся история.

Видите ли, кто бы не хотел сделать что-то подобное? Я имею в виду, это так странно, но это просто способ, которым работает мой разум.

– Психологическая, мрачная и явно непростая писательская жизнь.

– Мне очень повезло, что я могу делать то, что я делаю. Я люблю рассказывать истории. И, в некотором смысле, мне платят за то, что, по словам покойного Джона Д. Макдональда, я бы делал бесплатно. ОК, это хорошо.

22 мая 2024 г.

Мэри Луиз Келли, Эрика Райан, Кортни Дорнинг

Стивен Кинг выпустил новый сборник рассказов.

Как и следовало ожидать от царствующего Короля ужасов, некоторые из них… ужасающие. Некоторые всего лишь жуткие. Другие смешные до упаду. И на написание одного из них у него ушло 45 лет.

Книга представляет собой сборник из 12 рассказов под названием «Вам нравится потемнее».

За десятилетия своей писательской карьеры Кинг усвоил, что в повествовании нельзя заходить слишком далеко.

«Я обнаружил, – и к своей радости, и к своему ужасу, – что невозможно вызвать отвращение у американской публики», – сказал Кинг в интервью NPR.

Он поговорил с ведущей программы «Все учтено» Мэри Луизой Келли о книге, судьбе и старении.

– Я хочу начать с рассказа «Ответчик». Вы начали его, когда вам было 30. Вы закончили его, когда вам было 75. Что, черт возьми, произошло?

– Ну, я потерял его. Со мной происходит следующее: я пишу рассказы, но они не всегда доводятся до конца. И те, которые я бросаю не закончив, отправляются в ящик, и больше я о них особо не вспоминаю. Но лет пять назад мои друзья начали собирать архив из всего-всего – и законченного, и незаконченного. Они перебирали все – ящики стола, мусорные корзины под столом, везде. Я не очень организованный человек. Мой племянник Джон Леонард нашел этот рассказ – кажется, я написал его в отеле «UN Plaza» еще в 70-х – и сказал: «Слушай, а это неплохо. Может, тебе стоит его добить?» Я перечитал его и меня осенило: я понял, как его закончить. Так я и сделал.

– Ну, дайте публике пищи для размышлений. Первые шесть или около того страниц, которые вы написали в отеле, превратились в 50-страничную историю. К чему вы решили вернуться?

– Мне нравится концепция: юноша едет по дороге и размышляет о выборе – стоит ли ему пойти работать в юридическую фирму родителей в Бостоне или пойти собственным путем. И он подбирает на дороге человека, который называет себя Ответчиком. И он говорит: «Я отвечу на три твоих вопроса за 25 долларов, и у тебя будет 5 минут, чтобы задать эти вопросы». Поэтому я подумал про себя, что напишу эту историю в трех актах. Один, когда спрашивающий молод, другой, когда он в среднем возрасте, и третий, когда он стар. Вопрос, который я себе задаю, таков: «Хочешь ли ты знать, что произойдет в будущем?»

– Эта история, как и многие ваши истории, о судьбе – о том, что некоторые вещи должны произойти, независимо от наших поступков, от того, какой выбор мы делаем. Вы верите, что это правда?

– У меня нет ответа. Когда я пишу истории, я пишу, чтобы узнать, что я действительно думаю. И я не думаю, что есть какой-то один правильный ответ на этот вопрос.

– В послесловии к книге вы описываете, что возвращение в семидесятые годы, чтобы завершить историю, начатую в молодости, вызвало у вас, и я процитирую ваши слова, «странное чувство отклика в каньоне времени». Можете ли вы объяснить, что это значит?

– Ну, вы слушаете, как возвращается эхо. Когда я был молод, у меня были идеи молодого человека о «Человеке-ответе». Но теперь, как человек, достигший, скажем, определенного возраста, я вынужден писать, исходя из опыта и просто представления о том, каково это – быть стариком. Так что да, для меня это было как будто я закричал, а затем ожидал, когда годы спустя вернется эхо.

– Есть ли темы, которых вы избегаете, когда думаете о них и думаете: «Знаешь, это может быть слишком жутко, слишком странно»?

– У меня был один роман под названием «Кладбище домашних животных», который я написал и отложил в ящик, потому что думал: «Никто не захочет это читать. Это слишком страшно». Я хотел написать его, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, но не думал, что опубликую его. И я попал в контрактные обязательства, и мне нужно было сделать книгу со своей старой компанией. Так я и сделал. И я обнаружил, – отчасти к своей радости, а отчасти к своему ужасу, – что у американской публики не вызвать отвращение. Ничто не слишком.

– Насколько я помню, это был бестселлер.

– Да, это бестселлер, потом была экранизация. И да, то же самое касается «Оно», про клоуна-убийцу, который охотится на детей.

– Поскольку из-за вас меня преследуют кошмары, я должна спросить: сколько книг вы написали на данный момент?

– Я не знаю.

– Серьёзно? В нашем недавнем репортаже о вас мы сказали, что их было от 50 до 70.

– Думаю, около 70, но я не считал. Помню, в детстве я думал, что было бы здорово прожить жизнь, написав 100 романов.

– О, боже мой. Ну, судя по всему, вы все еще получаете массу удовольствия, так что я надеюсь, увидеть еще несколько романов.

– Было бы здорово.

7 ноября 2011 года

ТОМ ПАТНАМ: Добрый день. Я Том Патнам, директор Президентской библиотеки и музея Джона Ф. Кеннеди. От имени Тома Макнота, исполнительного директора Фонда библиотеки Кеннеди, и всех моих коллег из Библиотеки и Фонда, благодарю вас всех за то, что пришли, особенно тех, кто здесь впервые. Также выражаю признательность щедрым спонсорам Форумов библиотеки Кеннеди: ведущему спонсору Bank of America, Boston Capital, Институту Лоуэлла, Raytheon, Фонду Бостона и нашим медиа-партнерам: The Boston Globe, WBUR и NECN.

В недавнем интервью Wall Street Journal Стивен Кинг признался: «Я просто пишу о том, что меня пугает. Когда я был ребенком, моя мама говорила: “Представь себе самое худшее, что только можно, и если ты скажешь это вслух, то это не сбудется”. И это, вероятно, стало основой моей карьеры».

Один из самых плодовитых и продаваемых авторов Америки, Стивен Кинг опубликовал 50 романов и написал около 400 рассказов, продав более 350 миллионов экземпляров по всему миру, и в процессе, вероятно, заставил бесчисленное множество других людей поговорить со своими мамами о том, как держать страхи подальше. Лауреат премии О. Генри 1994 года, мистер Кинг был удостоен в 2003 году Национальным книжным фондом награды за выдающийся вклад в американскую литературу, «создавая стильные, умопомрачительные „страницы“, которые невозможно отложить, содержащие глубокие моральные истины – одни прекрасные, другие мучительные – о нашей внутренней жизни».

Мне вспоминаются слова, которые Джон Ф. Кеннеди использовал для описания Роберта Фроста, чей вклад в нашу страну, как предположил JFK, «заключался не в нашем величии, а в нашем духе; не в наших политических убеждениях, а в нашем прозрении; не в нашей самооценке, а в нашем самопонимании. Если иногда наши величайшие художники были самыми критичными по отношению к нашему обществу, – продолжал JFK, – то потому, что их чувствительность и их забота о справедливости, которая должна мотивировать любого истинного художника, делает их осознающими, что наша страна не реализует свой высший потенциал». Слова, напоминающие описание одного критика прозы Стивена Кинга: «Едкая проза, острый слух к диалогу, обезоруживающе непринужденный, откровенный стиль, наряду со страстным, яростным осуждением человеческой глупости и жестокости по отношению к другим».

Разумеется, для выступления здесь, в Библиотеке Кеннеди, нет политического «лакмусового теста», но я однажды много лет назад оказался в обществе мистера Кинга, когда жил в восточном Мэне. Мы оба присутствовали на политическом благотворительном вечере в поддержку тогда еще начинающего кандидата в президенты от Демократической партии Пола Цонгаса в ресторане Baldacci в родном городе мистера Кинга, Бангоре. Мэн играет ключевую роль во многих книгах мистера Кинга, включая его новый роман, главный герой которого – учитель английского языка в старшей школе Лиссбон-Фоллс, которая, как оказалось, является альма-матер мистера Кинга, в городе, который гордится тем, что является родиной резкого на вкус безалкогольного напитка под названием Moxie.

Размышляя о роли географического и физического окружения в формировании работы автора, меня поразила недавняя рецензия Стивена Кинга на новый роман нашего модератора, Тома Перротты, «Оставленные» [10]. Рецензируя для Sunday New York Times, мистер Кинг описывает Тома Перротту как «романиста, который для американских пригородных анклавов значит то же, что Шервуд Андерсон для Огайо». Рецензия далее хвалит прекрасно выверенное повествование мистера Перротты за его спокойную и ненавязчивую ясность. Том Перротта – романист и сценарист, наиболее известный своими романами «Выборы» и «Маленькие дети», по которым были сняты получившие признание критиков, номинированные на премию «Оскар» фильмы.

Мы благодарим и Стивена Кинга, и Тома Перротту за то, что они сегодня здесь с нами. Вы оказываете нам честь своим присутствием.

В Библиотеке Кеннеди нашел свое пристанище архив Эрнеста Хемингуэя, и, обеспечивая право собственности на эти материалы, Жаклин Кеннеди очень надеялась, что это учреждение станет центром, прославляющим лучшее в американском искусстве, культуре и литературе.

Позвольте мне закончить несколькими словами из рецензии Джанет Маслин на новую книгу мистера Кинга «11/22/63», официальный релиз которой состоится только завтра, но которая уже сегодня продается в нашем книжном магазине. «В этом новом романе, – пишет мисс Маслин, – Стивен Кинг совершает продолжительный рискованный трюк повествовательного мастерства. Возможно, именно тяжесть убийства Кеннеди делает эту новую книгу такой основательной. Но в любом случае, страницы «11/22/63» пролетают незаметно, наполненные непосредственностью, пафосом и напряжением. Требуется огромная наглость, чтобы даже приблизиться к этой теме, но требуется огромное мастерство, чтобы сделать эту историю хотя бы отдаленно правдоподобной. Мистер Кинг заставляет все это выглядеть легко, и это, несомненно, самый изощренный трюк его книги».

Другими словами, верный своим корням, у этого парня есть Мокси [11] [смеется]. Дамы и господа, прошу вас присоединиться ко мне в приветствии Стивена Кинга и Тома Перротты в Библиотеке Кеннеди [аплодисменты].

ТОМ ПЕРРОТТА: Позвольте мне начать с того, какая это для меня честь – быть здесь со Стивеном Кингом. Он – живая легенда, единственный писатель, которого, я думаю, знают буквально все. Я имею в виду, у нас нет общей литературной культуры. Пожалуй, есть только Дж. К. Роулинг и Стивен Кинг [смеется].

И я заметил: если я за столом, очень трудно заставить всех говорить об одном писателе. Но буквально на днях я упомянул, что буду беседовать со Стивеном Кингом на этом мероприятии, и вдруг у всех появилось мнение [смеется]. У всех были свои фавориты. Но это было общее собрание работ, которое все знали, и я думаю, что это просто необыкновенная вещь в фрагментированной культуре, в которой мы живем.

Я очень рад быть здесь и праздновать публикацию «11/22/63» – замечательной книги. И я думаю, Стивен начнет с чтения небольшого отрывка.

СТИВЕН КИНГ: Да, я собираюсь почитать. И я на самом деле встану за трибуну, потому что если читать стоя, это прибавляет некоего авторитета [смеется]. Не знаю, сработает ли это. Что, если я сделаю так? Но вы меня и так услышите.

В общем, я буду читать около десяти минут, а потом мы с Томом поговорим, и я с нетерпением этого жду. Но очень кратко: это история о человеке по имени Джейк Эппинг, – он же и рассказчик книги, – который обнаруживает, что во времени есть трещина, ведущая в 1958 год, и что если кто-то будет достаточно храбрым и преданным, возможно, удастся вернуться в сентябрь 1958 года и, прожив эти промежуточные годы, предотвратить убийство Кеннеди. Человек, который рассказывает ему об этом, – мужчина по имени Эл Темплтон, владелец закусочной, который обнаружил это, когда перевез свою закусочную в Лиссбон-Фоллс, Мэн – который не был родиной «Мокси», они просто сейчас на нем выживают. Самый противный напиток после «Найквил» [12] [смеется].

В общем, в этом небольшом отрывке Эл Темплтон вернулся в 1958 год, пробыл там около четырех лет, заболел раком легких и вернулся, чтобы найти другого добровольца для этого дела. И они обсуждают возможные последствия этого. Джейк начинает с упоминания эффекта бабочки, и Эл говорит:

Спасибо [аплодисменты].

Там еще много всего [смеется]. Она толщиной где-то в 850 страниц.

ТОМ ПЕРРОТТА: Позволь мне начать с вопроса. У этой книги, как и у многих твоих книг, просто невероятно смелая предпосылка – человек из нашего времени возвращается в 1958 год, должен прожить в прошлом пять лет, чтобы добраться до момента, когда он может отменить убийство Кеннеди. Мне просто интересно, бывает ли у тебя как у писателя момент, когда ты просто останавливаешься и говоришь: «Во что я вообще ввязался?» Это кажется какой-то сумасшедшей, бредовой идеей, и более осторожный писатель сказал бы: «Как я вообще смогу это сделать?» И мне интересно, посещают ли тебя такие сомнения? Подпитывают ли они твою работу?

СТИВЕН КИНГ: И этот парень говорит о смелых предпосылках? После его свежей книги «Оставленные» – о Внезапном Уходе, да? Все возносятся, а эта книга – о людях в пригороде, которые остались. Так что он большой специалист по смелым предпосылкам.

ТОМ ПЕРРОТТА: Но я полон сомнений.

СТИВЕН КИНГ: Знаю, но ты был полон сомнений, когда писал ее?

ТОМ ПЕРРОТТА: О, да.

СТИВЕН КИНГ: Ладно. Я просто в восторге от самой идеи. У меня эта идея возникла изначально в 1971 или 1972 году. Я тогда преподавал в старшей школе. Дело было 22 ноября. Тогда это было реально важной ежегодной датой, это было как в первое десятилетие 11 сентября. И эта книга, которая называется «11/22/63», лежала на чьем-то столе, и какой-то юнец проходил мимо и сказал: «Что это за дата?» Человек не знал. Но ты бы знал 11 сентября. Завязалась беседа и кто-то сказал: «А каково было бы, если бы Кеннеди выжил?» И мы немного пофантазировали на эту тему, и я подумал, что из этого получилась бы потрясающая книга.

Для меня сомнения возникли из-за того, что потребовалось так много исследований. И другая вещь в том, что ты знаешь, что не сможешь сделать все идеально, что кто-то вылезет из щели и скажет: «Ну, тут ты ошибся», или «Тут ты ошибся». И я даже не говорю о всех тех людях, которые скажут: «Ну, все это чушь, потому что был стрелок на травянистом холме и еще один с перископом», и то, и се, и пятое, десятое. Даже помимо всех этих конспирологов.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так вот что остановило тебя в 70-х?

СТИВЕН КИНГ: Объем исследований – вот что остановило. Это казалось колоссальным проектом, и я действительно не был готов. У меня не было навыков для этого.

ТОМ ПЕРРОТТА: Ты начинал и бросал?

СТИВЕН КИНГ: Да. Я написал около 25 страниц. Описал всю эту историю про закусочную, и как никто в городе туда не ходил. У Эла Темплтона есть фирменное блюдо, которое он называет «Знаменитый жирбургер Эла», а люди в Лисбон-Фоллс называют его «Знаменитый котобургер Эла» – из-за того, что цена такая низкая, ходят такие сплетни. Но что он делает: он использует свой временной портал, чтобы вернуться в 1958 год и купить фарш по ценам 1958 года [смеется]. Так что, опять же, это вопрос исследований. Ты идешь и достаешь… Помнишь тоже, Том, компьютеров не было. Не было ни Google, ничего. Тебе фактически приходилось идти в библиотеку и исследовать все это.

ТОМ ПЕРРОТТА: О, да, да. Это было бы…

СТИВЕН КИНГ: Ты слишком молод, чтобы помнить [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: Это было бы жестко.

СТИВЕН КИНГ: Да [смеется]. Поэтому я и бросил. Но ты понимаешь, о чем я. Я никогда не пробовал делать ничего подобного. Я не исторический романист, и никогда не стремился им быть. Я никогда не забывал одну рецензию, которую читал на книгу Джеймса Миченера, – думаю, это был «Чесапик», – где рецензент сказал: «У меня два совета об этой книге. Первый: не читайте ее. Второй: если вы все же читаете ее, не роняйте ее на ногу» [смеется]. И дело в том, что книги Миченера так перегружены историей, а я не очень хотел делать так. Я не хотел вываливать кучу знаний и пихать их. Я хочу рассказывать историю; это то, что я делаю.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, что меня действительно поразило при чтении книги, так это то, что можно долго читать и вообще не думать об Освальде или JFK. По-моему, это мастерский ход. Джейк может вернуться только в определенный день 1958 года, то есть за пять лет до убийства Кеннеди. Ему нужно создать себе жизнь.

СТИВЕН КИНГ: Жизнь, да.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так что это становится чем-то вроде шпионского романа. Он как тайный агент из будущего, и он должен это скрывать, и это, наверное, моя любимая часть книги. Это действительно о частной жизни, и в каком-то смысле книга становится размышлением о том, чем мы обязаны общественному миру и истории, чем мы обязаны…

СТИВЕН КИНГ: Себе.

ТОМ ПЕРРОТТА: Себе.

СТИВЕН КИНГ: Что касается части с путешествием во времени, я тоже не хотел впихивать это кому-либо в глотку, потому что это всего лишь прием, чтобы попытаться поместить современного парня во время, которое для многих людей сейчас, 1958 год, кажется древней историей, как 20-е годы казались мне. Когда я был ребенком и читал о «ревущих двадцатых», я думал: эх, древняя история. Думаю, многие сейчас так же чувствуют себя по поводу 50-х и 60-х. Но поскольку я теперь имею право на скидку для пожилых в кинотеатрах, для меня это было словно только вчера.

Но есть момент, когда он возвращается в первый раз надолго, и ему сказали, – как ты сказал, шпионская штука, – он должен носить определенные брюки, стрижка сзади должна быть немного короче, чем у него. И у него деньги из 50-х, и все такое. И когда он возвращается, он понимает, что попытался использовать современную медную монету в 10 центов в таксофоне, и она, конечно, не сработала. Он носит с собой мобильный телефон [смеется] – тоже не очень хорошо. Так, наверное, в итоге легко загреметь за решетку как пришелец из космоса.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так много работы исторического романиста заключается в том, чтобы отсеивать анахронизмы, выяснять, что бы люди говорили в 1958 году? Что бы они сказали в 1963? Что бы они сказали в любой данный момент. Это становится действительно забавной нитью на протяжении всей книги, когда Джейк выпаливает какую-нибудь идиому, которая еще не была изобретена.

СТИВЕН КИНГ: У него также возникают проблемы с девушкой, потому что он думает о чем-то другом и начинает напевать «Honky Tonk Women» группы Rolling Stones [смеется].

И он со своей девушкой, и когда он приходит домой, она говорит: «Где ты это услышал?» И он говорит: «О, это что-то, что я слышал по “Кей-эл-ай-эф”» – это одна из рок-радиостанций того времени. Она говорит: «По радио? Федеральная комиссия по связи тут же закрыла бы радиостанцию, транслирующую такое!» Что было правдой.

ТОМ ПЕРРОТТА: Особенно в Техасе.

СТИВЕН КИНГ: Особенно в Техасе, верно.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, сейчас самое время спросить, потому что ты явно проделал тонну исследований – и, да, ты делаешь это для того, чтобы никто не мог сказать: «Эй, ты сделал большую ошибку, и я больше не верю тебе, не доверяю тебе как писателю». Но также, думаю, в процессе синтеза всех этих исследований, мне было интересно, изменилось ли твое ощущение прошлого, важности Джона Ф. Кеннеди для американской истории, центральности убийства, в результате всех этих исследований и этого погружения?

СТИВЕН КИНГ: Я увидел Кеннеди скорее как человека в результате просмотра некоторых кадров. Это одно из великих преимуществ компьютера – то, что многие из этих архивных записей доступны. То, что больше всего врезалось мне в память, – это то, что я нашел видео с ним в Тампе и Майами. Это было всего за несколько дней до поездки в Даллас. И он делал все то, что делают политики, это «рукопожатие-улыбка». И меня пробрал озноб, увидев его в той же машине, с тем же открытым верхом. Он идет в толпу, и агенты Секретной службы просто смотрят друг на друга: «Что нам теперь делать?»

Были барьеры, – почти как те, что иногда видишь между полосами движения, когда шоссе на реконструкции, – и там был промежуток. Он проскальзывает через промежуток и начинает пожимать руки. Агенты вроде как: «Ох, мужик, я не знаю, что теперь делать». И это те же самые агенты, что окружали его несколькими днями позже в Далласе.

Но что мне действительно понравилось, так это то, что они показали его на политическом мероприятии той ночью. И там парень в альпийских шортах с подтяжками, кожаными штанами и альпийской шляпой, и он играет «Hail to the Chief» [14] на аккордеоне [смеется]. Входит Кеннеди, и где-то на минуту у всех на лицах застывает такое выражение: «Вот блин», – и: «Этот парень, я не могу поверить». Мне пришлось вставить это в книгу, потому что в тот момент ты видишь Кеннеди-человека, который просто такой:

«Как же это странно, этот мир, в котором я нахожусь». Как мы сейчас делаем это [смеется].

Так что я получил его портрет как человека. Во-вторых, у меня появился шанс… Кеннеди – периферийная фигура в том смысле, что Джейк пытается предотвратить убийство. Человеком, которого я действительно хотел попытаться вывести на первый план и как бы обрисовать, был Ли Освальд, потому что он был агентом перемен, а не Кеннеди. Вот в чем трагедия. Потому что Кеннеди до этого момента был настоящей переменой в американской политике и в том, как мы вели дела до того времени.

Разница была в том, что Эйзенхауэр появился на инаугурации в шелковом цилиндре и утреннем сюртуке. Кеннеди – без головного убора, у него красивые густые волосы, и можно было сказать, что это смена караула. Ход событий не должен был меняться, – он изменился из-за этого парня с винтовкой. Так что мне было интересно попытаться сделать его существующим персонажем.

ТОМ ПЕРРОТТА: Да, и у тебя действительно получается. Фактически, в книге такой толчок, когда Джейк действительно взаимодействует с Освальдом и его женой Мариной. Ты получаешь тот заряд, который получаешь в действительно хорошей художественной литературе, где история просто стирается, и ты видишь их так, как видишь любого в этом романе.

Говоря о шпионских штучках, там много интересной слежки. И мы получаем доступ в дом Освальда.

Ли и Марина Освальд в сериале

СТИВЕН КИНГ: Помнишь, ты спросил меня: «У тебя когда-нибудь были сомнения?» [смеется]. Я тебе вот что скажу. Тут в первом ряду сидит парень. Его зовут Расселл Дорр, и он был моим научным ассистентом на этой книге. Он много раз спасал мне задницу в процессе работы.

Но у меня была своя минута «Вот блин», когда я подумал про себя: я хочу поставить Джейка в ситуацию, в которой он сможет видеть и слышать Освальда. Потом я понял, что когда он был в Форт-Уэрте, он и его жена говорили только по-русски, потому что Ли встретил ее в России, и она не знала английского. И он не был заинтересован в том, чтобы она выучила английский, потому что хотел держать ее под каблуком. Так что Джейк не только в другом доме, но они говорят на другом языке. И у меня действительно была такая реакция «Гхх», что я вляпался. Поэтому я начал изучать подслушивающее оборудование. Мой друг Расс помог мне, и мы выяснили, что возможно, а что нет. Он дал мне информацию, а затем я сделал то, за что нам платят большие деньги, – попытался сделать из этого что-то реальное. И я сделал, мне было весело.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, это удивительно с писательской точки зрения. Это одна из тех маловероятных вещей, которые ты смог сделать. Ты смог отправить его назад во времени. Ты установил кучу правил, которые делают твою работу намного сложнее. Ты сказал: «Хорошо, он может вернуться только в один этот день 1958 года».

СТИВЕН КИНГ: За две минуты до полудня 9 сентября 1958 года. Каждая поездка – это первая поездка.

ТОМ ПЕРРОТТА: Да, это безумие.

СТИВЕН КИНГ: Это «День сурка» [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: И потом еще вопрос: как мы услышим, что происходит в комнате Освальда? И ты находишь способ сделать это, и ты не оглядываешься назад. Думаю, читатель просто следует за тобой куда угодно, что является признаком настоящего мастера за работой. Я понимаю, что у тебя есть сомнения, и тебе как-то нужно их преодолеть, но читателю, думаю, ты просто позволяешь отправиться в путешествие.

СТИВЕН КИНГ: Первый шаг – ты добываешь информацию любыми способами. У меня был Расс, чтобы помочь мне с некоторыми вещами, и, конечно, у меня есть доступ к компьютеру и прочему. Потом ты просто выдумываешь что-то, что заставит это работать.

Но одна из вещей, которые я узнал и которые меня заинтересовали – ты должен помнить, что это было время транзисторных радиоприемников, где ты вставлял маленькую кнопку в ухо. Для тех из вас, кто помоложе, они были похожи на айподы, только с одним «подом», так сказать [смеется]. Ты слушал радио. Я узнал, что лучшее оборудование, лучшие шпионские гаджеты в то время делали японцы. Они делали транзисторные радиоприемники, и это было здорово. И еще одна идея, которую добыл мой научный ассистент, – одно из больших преимуществ прибытия из 2011 года в 1958 год и пребывания там пять лет, – ты знаешь, кто выиграл каждое спортивное соревнование, на которое люди делали ставки.

ТОМ ПЕРРОТТА: Это читерство, путешествие во времени.

СТИВЕН КИНГ: Да, все это читерство.

ТОМ ПЕРРОТТА: Теперь, я должен сказать, что хотя в 2011 году есть преимущества, но свои плюсы есть и у 1958 года. Эту книгу действительно пронизывает своего рода ностальгия по тому золотому времени. Я знаю, что это заложено в книге, потому что убийство Кеннеди становится своего рода падением, концом идиллического времени в Америке. Но также это ощущалось очень искренне. Еда была вкуснее; воздух пахнет лучше; люди добрее; темп жизни медленнее. И мне просто интересно, разделяешь ли ты это чувство, или это просто часть книги.

СТИВЕН КИНГ: Раз уж ты это сказал, я хочу прочесть здесь кое-что еще. Вкратце касается того, о чем ты говоришь. Я действительно не хотел создавать ощущения ностальгии в этой книге. Я не хотел этого эффекта «мягкого фокуса-вазелина на объективе». Я хотел попытаться сбалансировать это.

Одна из вещей, которую нужно помнить, это то, что если бы ты действительно вернулся из 2011 года в 1958, ты бы знал, что мир не закончится термоядерным взрывом. Один из разделов книги связан с женщиной, которая чуть не совершила самоубийство во время Карибского кризиса, потому что была убеждена, что мир закончится. Преимущество, которое мы бы имели, помимо знания того, что «Пираты» победят «Янки» в семи матчах в 1960 году, и возможности поставить на это с отличными чертовски коэффициентами [смеется], – ты бы знал, что грибовидное облако не поднимется. Но я пытался уравновесить эти вещи.

Вот Джейк направляется из Мэна в Даллас:

И это другая сторона [аплодисменты]. Спасибо.

ТОМ ПЕРРОТТА: Это очень мощный отрывок, и я хорошо его помню. В книге, конечно, также большая составляющая – это любовная история. Джейк возвращается в 1958 год и в конце концов добирается до маленького городка в Техасе по имени Джоди, устраивается на работу учителем с поддельными документами, которые никто не проверяет, потому что это, что, 61-й год на тот момент?

СТИВЕН КИНГ: Он получает диплом учителя на «фабрике дипломов» (неаккредитованное заведение).

ТОМ ПЕРРОТТА: И у него начинается роман с этой нескладной, очаровательной библиотекаршей. Интересно, что это эпоха, когда они не могут открыто спать вместе.

Но одна вещь, которую ты замечаешь, – это то, что своего рода сексуальная революция начинает пузыриться. Люди, которые их узнают, будут их прикрывать.

ТОМ ПЕРРОТТА: Так что, думаю, мы видим историю и в этом тоже.

СТИВЕН КИНГ: Одна из вещей, которая здесь происходит, – у них действительно развиваются сексуальные отношения. И у нее нет спирали, а в то время противозачаточные таблетки выдавались только замужним женщинам. Если ты была незамужней дамой и заходила в кабинет врача, пытаясь получить противозачаточные таблетки, ты бы их не получила; это не разрешалось. Спирали у нее больше нет. Поэтому она говорит Джейку купить презервативы, но обязательно не в местной аптеке, потому что их уволят, они потеряют работу. И ему нужно быть очень, очень осторожным, чтобы не засиживаться у нее допоздна и тому подобное.

Думаю, многим молодым людям сегодня, выросшим в общежитиях совместного проживания и с общими ванными комнатами и всем прочим, трудно поверить, что мы существовали в мире «комендантского часа», и где женщины были в серьезной беде, если нарушали правила, которые имели хоть какой-то оттенок сексуальности. Это другая сторона того времени.

Многие аспекты 50-х и 60-х, особенно до «Битлз»… Это была другая вещь: «Битлз» многое изменили, и вся эта культура сильно изменилась. Мне всегда было жаль, что Кеннеди пропустил это, потому что я думаю, что он был бы фанатом. Я думаю, он принял бы «Битлз».

ТОМ ПЕРРОТТА: Ну, Бобби успел пройти этот путь. Я только что видел документальный фильм, где он поехал в Южную Африку, и было просто интересно увидеть, как сильно он преобразился за те четыре года, сколько контркультуры он впитал, и как сильно изменился язык…

СТИВЕН КИНГ: Бобби Кеннеди высказывался о «Битлз»?

ТОМ ПЕРРОТТА: Не знаю.

СТИВЕН КИНГ: Кто-нибудь знает?

ТОМ ПЕРРОТТА: Кто-то здесь знает.

СТИВЕН КИНГ: Пожалуйста, скажите мне, что Бобби Кеннеди не был парнем из «Крысиной стаи» [15] [смеется]. Это было бы ужасно.

ТОМ ПЕРРОТТА: Мне сказали, он любил группу «The Monkees».

СТИВЕН КИНГ: О, боже.

ТОМ ПЕРРОТТА: Как Том сказал ранее, ты написал более 50 книг. Некоторые из них – шедевры и культурные вехи. Все либо видели экранизацию, либо читали их; они часть нашей жизни, часть культуры. Является ли это для тебя иногда обузой, когда ты берешься за книгу вроде этой? Тебя сравнивают с другими твоими работами? Думаешь ли ты: «Я должен превзойти ту»?

СТИВЕН КИНГ: Это не совсем обуза, но я, конечно, заработал репутацию писателя ужасов, и я никогда не говорил ни «Да, это то, чем я являюсь», ни «Нет, я не это». Я чувствовал, что до тех пор, пока я пишу то, что хочу писать… Это замечательный дар – иметь возможность сидеть и писать то, что ты хочешь писать, и не быть вынужденным делать много направленной работы, фактически иметь возможность содержать свою семью. Это вроде как без чувства вины, потому что ты как бы на игровой площадке. Ты выдумываешь все это, что хочешь, и говоришь: «Да, но я на самом деле оплачиваю счета за электричество, пока я это делаю». Так что это замечательная вещь.

Но иногда это все же всплывает. Мы живем во Флориде зимой. Мы не очень хотели ехать, но нам исполнилось 60, и мы должны были; это закон [смеется]. Поэтому мы едем в место недалеко от Сарасоты, и договоренность, которую я выработал с женой, заключалась в том, что она будет делать большие покупки, а потом, если нам что-то еще понадобится в течение недели, я должен буду докупить. Так что однажды в будний день я делал это и шел по проходу с товарами для дома, а навстречу мне шла женщина. Я скажу, что ей было 120 [смеется]. Есть определенный тип флоридской женщины, которая похожа на кожу, натянутую на каркас; ты знаешь, что они проживут долго, в конечном итоге сменив двух или трех мужей, или что-то в этом роде [смеется]. И у этой дамы на рту не было тормозов. Она идет на меня, а я на нее, и она говорит: «Я знаю, кто ты. Ты пишешь эти страшные истории. Ну, я не читаю эти ужасы. Мне нравятся возвышающие вещи вроде того “Побега из Шоушенка”» [смеется]. Я ответил: «Так его тоже я написал». А она: «Ты-то? Да куда тебе» [смеется]. И на этом все. Вот и весь разговор.

Так что я думаю, было бы здорово, если бы к этой книге пришли некоторые люди, которые увлекаются историей, которых интересуют годы Кеннеди. Не знаю, случится ли это или нет, но я думаю, это было бы замечательно. Но я не ставлю перед собой цель написать что-то конкретное для конкретной аудитории. Думаю, ты тоже так не делаешь?

ТОМ ПЕРРОТТА: Нет, не делаю, и я бы хотел иметь твою аудиторию [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Да, но есть много людей, которые хотели бы иметь твою аудиторию тоже. Давай драться, давай устроим рестлинг топовых авторов [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: Мы только что были в комнате Хемингуэя наверху, поэтому мы чувствуем, что кулачный бой был бы полезен для нашей репутации [смеется]. Кроме того, мы позже будем позировать с голым торсом [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Да ладно, Хэм бы нам обоим задницы надрал. Ты же сам знаешь.

ТОМ ПЕРРОТТА: О, ну давай!

СТИВЕН КИНГ: Да, ну давай!

ТОМ ПЕРРОТТА: С одной стороны, я считаю тебя представителем рабочего класса и писателем для рабочего класса, и ты очень хорошо пишешь о жизни в маленьком городке рабочего класса. Но потом ты делаешь что-то еще, что, я думаю, часто ассоциирую с другим типом писателя, – ты пишешь о писательстве. Ты в каком-то смысле метаписатель; у тебя много персонажей, которые являются писателями. И я обычно думаю об этом как о… Я всегда настороже, когда есть персонажи-писатели, но твои персонажи-писатели кажутся мне работающими писателями, а не утонченными литературными интеллектуалами.

Другая вещь, которая, я думаю, сквозит, – это просто эта полная любовь к писательству. Я недавно читал «Зеленую милю», которая, я думаю, просто удивительная книга, и там была такая цитата, – дай мне посмотреть, смогу ли я найти ее в своих заметках, – рассказчик говорит:

Я просто хотел бы услышать, что ты скажешь об этом. Думаю, многие авторы видят писательство как бремя, которое они взвалили на себя, и которое их угнетает, но они должны выплеснуть его, и это арена борьбы.

СТИВЕН КИНГ: Ну, все это дело о писателе, который видит работу как бремя и что-то, с чем он борется, заставляет меня задуматься. Был альбом у рок-артиста по имени Тодд Рандгрен. Он назывался «The Ever Popular Tortured Artist Effect» («Вечно Популярный Эффект Замученного Художника»). И я иногда думаю, что писатели натягивают на себя этот плащ из страданий, потому что (а) тебе бесплатно нальют из жалости [смеется] и (б) девчонкам это нравится. Им нравится это страдальчество.

Но я всегда думал, что это замечательная работа, и я всегда чувствовал себя очень, очень удачливым, – благословенным, правда, – что могу ее делать. Потому что я бы делал это даже если бы мне не платили за это деньги, – но, к моему удовольствию, мне еще и платят [смеется]. Звучит немного пошло, да? Мне нравится делать Это за деньги [смеется].

Я рано прочитал – и ты, наверное, тоже – «пиши о том, что знаешь». И я знаю о писательской жизни, потому что я был писателем много лет. Я немного знаю о преподавательской жизни. Одно из удовольствий «11/22/63» – тайная личность Джейка. Он становится учителем старшей школы, и это было приятно вспомнить, потому что у меня много хороших воспоминаний о преподавании. Было много замечательных вещей. Ты сам преподавал?

ТОМ ПЕРРОТТА: Да. Я в основном преподавал в колледже. Но я также в итоге много писал об учителях.

СТИВЕН КИНГ: Тебе это нравится?

ТОМ ПЕРРОТТА: Да. Мне нравится…

СТИВЕН КИНГ: Частично.

ТОМ ПЕРРОТТА: Мне нравится тесное взаимодействие со студентами. Мне не нравилось ставить оценки за работы.

СТИВЕН КИНГ: Мне не нравилось ставить оценки. Мне не нравилось многое в административной работе и многое в политике.

ТОМ ПЕРРОТТА: Которая, наверное, сейчас намного хуже, чем когда ты преподавал.

СТИВЕН КИНГ: Но мне нравились дети, и это было здорово; это было очень освежающе. Так что я писал об этих вещах, и я писал о некоторых других работах. Я просто стараюсь быть осторожным. Я не думаю, что таинство письма так уж интересно широкой публике. Не знаю, это как если я показывал людям, где я пишу, интервьюерам и тому подобным. И они всегда немного разочарованы, типа: «Где же магия?» Ну, ее нет. Есть стол, текстовый процессор, куча стикеров вокруг и много беспорядка, что-то в этом роде. Но магия где-то в другом месте. Так что я могу немного писать о самом акте письма, но настоящая история должна быть где-то еще, я думаю.

В случае с «Мизери» – романе о писателе, взятом в плен его поклонницей номер один, настоящий интерес вроде как в этих отношениях, в динамике между здравомыслящим человеком, который оказался писателем, и безумной поклонницей.

ТОМ ПЕРРОТТА: И это, очевидно, была некоторая борьба, которую ты ощущал в своем собственном уме или своей собственной карьере, может быть, что фанаты чего-то хотели?

СТИВЕН КИНГ: Думаю, ты это чувствуешь. Но другая вещь, которую я обнаружил: ты пишешь книги, чтобы понять, что ты чувствуешь к тому или иному вопросу. Тебе это знакомо?

ТОМ ПЕРРОТТА: Верно. И если ты заканчиваешь, зная и чувствуя то же, с чего начал, по-моему, это будет плохая книга.

СТИВЕН КИНГ: Да, это верно. Ты должен знать немного больше, чем когда начинал; ты должен иметь другой взгляд на это. Если ты тратишь все это время на написание книги, ты должен вынести из этого что-то более важное, чем гонорар, потому что тебе тоже нужно прожить ту жизнь.

Так что в случае с «Мизери», то, что открывает для себя Пол Шелдон, – это то, что Энни Уилкс, в некотором смысле, как бы говорит ему, что то, в чем он действительно хорош, – это писать эти любовно-авантюрные романы, и ему лучше придерживаться того, в чем он хорош. Это грустно, но что есть, то есть.

ТОМ ПЕРРОТТА: У нас есть вопросы из зала, но сначала позволь мне тогда спросить тебя, – если это не слишком сложно подытожить, потому что это такой большой роман, который затрагивает такие большие проблемы, – что «11/22/63» открыло тебе, чего ты не знал в начале?

СТИВЕН КИНГ: Ну, первое, наверное, – не писать больше исторических романов [смеется]. Но я думаю, чему она меня научила, так это тому, что можно ценить свое собственное время, и можно получить некоторую перспективу на прошлое, пытаясь пережить его заново. Очевидно, никто не может вернуться и изменить события прошлого, но я определенно чувствовал себя обогащенным временем, которое я потратил на переоткрытие 50-х и 60-х.

ТОМ ПЕРРОТТА: Хорошо, поехали. Ты говоришь, что сделал карьеру на том, что писал о том, что тебя пугает. Что пугает тебя сейчас?

СТИВЕН КИНГ: Ох, мужик. Быть перед всеми этими людьми [смеется]. Не знаю, как ты себя чувствуешь. Я спросил тебя заранее, нервничаешь ли ты, и дело в том, что мы сидим в комнате, вот что мы делаем.

ТОМ ПЕРРОТТА: Я нервничаю, кстати [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Мы сидим в комнате, чтобы зарабатывать на хлеб насущный, так что быть перед кучей людей… Но на более приземленном уровне, полагаю, я боюсь, что когда я приду в отель, в душевой кабине может оказаться маньяк [смеется]. Ты бы не подумал, но подумай обо всех ключах от всех номеров, которые есть во всех этих отелях.

ТОМ ПЕРРОТТА: Вы это здесь впервые услышали!

СТИВЕН КИНГ: Я по натуре боязливый человек, думаю. Я приспособлен к выживанию. Я в основном уклоняюсь от вопроса, потому что тема того, что меня пугает, – это просто все подряд. Я крипоту везде найду.

ТОМ ПЕРРОТТА: Ну, ты заставил это работать.

СТИВЕН КИНГ: И хорошо.

ТОМ ПЕРРОТТА: Вот хороший вопрос: Думал ли ты о возможности создания библиотеки Стивена Кинга в Бангоре, Мэн, или где-либо еще?

СТИВЕН КИНГ: О, я не думаю, что хотел бы какое-либо место, заполненное моими вещами. Это заставило бы меня чувствовать себя надутым как дирижабль «Goodyear». У меня и моей жены есть фонд, и мы стараемся поддерживать как можно больше библиотек, потому что я считаю их очень важными ресурсами в сообществах. И они много значили для нее и для меня, когда мы были моложе, потому что у нас не было денег, ни у кого из нас, и мы любили книги. А библиотека – это то место, куда ты идешь за книгами. Но библиотека только из моих вещей, я думаю, была бы скучной. Мы могли бы поместить туда и кое-что из твоих работ.

ТОМ ПЕРРОТТА: Я был бы счастлив там оказаться [смеется]. Мы только что были в комнате Хемингуэя наверху, и я должен сказать, что есть что-то захватывающее в том, чтобы видеть рукописные страницы Хемингуэя или переписку, которая у него была с Фицджеральдом. В каком-то смысле ты будешь частью американской литературной истории. Так что, думаю, кто-то обязательно сделает это за тебя.

СТИВЕН КИНГ: Безумно так думать. Вот что я заметил в комнате Хемингуэя, – в конце редакторского письма, приложенного к роману… Ты помнишь, какому? «Прощай, оружие», наверное.

ТОМ ПЕРРОТТА: Да.

СТИВЕН КИНГ: Редактор писал, что он великолепный, он потрясающий… Кстати, у меня сегодня здесь как минимум один редактор, так что я могу сказать тебе от имени каждого писателя, что когда ты получаешь письмо от редактора, которое начинается со слов: «Спасибо за эту чудесную, потрясающую книгу», – меня это просто сносит с ног, потому что остальная часть письма будет полна дерьма, которое ты должен исправить [смеется]… Так вот, в конце этого конкретного письма редактор указал, что нужно изменить, и Хемингуэй написал, – ты можешь увидеть это сам наверху, – он написал «Поцелуй меня в задницу» и обвел это кружком [смеется].

Есть история об этом, – мы говорили о «Мизери», – и мы с женой и детьми были в Англии неделю, и по дороге туда я заснул, и у меня был такой сон об этой женщине, которая взяла писателя в плен, содрала с него кожу и переплела последнюю книгу в его кожу [смеется]. И я подумал, что здесь настоящая история, – я сперва назвал ее «В редакции Энни Уилкс», – и из нее выросла «Мизери». Когда мы приехали в отель, – это был отель «Браунс» в Лондоне, – я не мог спать из-за смены часовых поясов. Моя жена вырубилась, дети спали. И я спустился вниз и спросил, есть ли место, где я могу писать. И парень сказал: «О, да, сэр, мы будем очень рады вам», – и он отвел меня на площадку между этажами. Там был этот красивый стол, и он сказал мне: «Это был стол Редьярда Киплинга». Я сказал, что не могу писать за этим. А он такой, по-британски: «Сэр, я настаиваю, я настаиваю, вы должны, вы должны писать за столом Редьярда Киплинга». Я такой: «Ладно».

Так что я сел и начал писать «Мизери» за столом Редьярда Киплинга. Они подносили мне чай ведрами. И я пишу и пью чай. Потом, ближе к концу, когда я получил все, что мог, и почувствовал, что могу спать, управляющий отеля снова подошел и сказал: «Я говорил вам? Киплинг умер за этим столом» [смеется]. У него был инсульт, и он скончался за своим столом! И это было…

ТОМ ПЕРРОТТА: Это была еще одна вещь, которой можно было испугаться.

СТИВЕН КИНГ: Еще одна вещь, которой можно было испугаться, верно. И когда-нибудь будет место, ожидающее меня – и тебя тоже – где люди будут говорить: «Это то место, где он упал замертво» [смеется].

ТОМ ПЕРРОТТА: «И не хотите ли присесть?» Этот вопрос пришел с дополнением: «Что ты думал о своих перспективах как писателя, когда опубликовал свою первую книгу?»

СТИВЕН КИНГ: О, я понятия не имел. Я тебе вот что скажу. Первой книгой была «Кэрри», и аванс за нее составил 2500 долларов. Моя жена сказала: «Не строй больших планов на эти деньги, Стив, нам нужно купить машину». И мы купили, купили «Форд Пинто» [смеется]. Он был сопливо-зеленого цвета, единственный, который у них был. Он был с механической коробкой; она не умела водить механику. Но мы были очень взволнованы. Пришла телеграмма, в которой говорилось, что книга принята, 2500 долларов. И однажды ночью мы лежали в постели, и она сказала: «Есть ли вероятность, что от этого будет что-то еще?» И я сказал: «Ну, если они продадут права на издание в мягкой обложке, у нас с издательством “Doubleday” все делится 50/50, и за сколько бы они ее ни продали, мы получим половину этих денег». И она сказала: «Как много, ты думаешь, это может быть?» И я сказал: «Ну, они могут продать это за целых 60 000 долларов, и если это случится, мы получим 30 000 долларов, небольшую передышку – написать еще одну книгу и, возможно, не придется сразу возвращаться преподавать в школу. Это было бы как получить академический отпуск в школе».

Так что мы жили в ужасной квартире в Бангоре, штат Мэн. Это была квартира на первом этаже. В квартире над нами по пятницам кто-то дрался. У нас был наш «Пинто» – и по сути больше ничего у нас не было. И вот однажды в воскресенье зазвонил телефон. Табби была у родителей. Звонил мой редактор из «Doubleday», и он сказал: «Мы продали права на издание в мягкой обложке». Я спросил: «Правда? И за сколько же?» «За 250 000 долларов».

Мы тогда жили в квартире за 90 долларов в месяц в то время, у нас был ребенок, мы ждали еще одного. Нет, беру свои слова назад, наш сын Джо уже родился. Значит, у нас было двое детей, ни гроша за душой, и новенький «Пинто», который моя жена не могла водить, потому что не умела ездить с механикой [смеется].

Значит, я слышу «250 000 долларов» – и у меня подкашиваются ноги. Это был настенный телефон на кухне, я так и сел на пол. «Вы сказали 25 000?» И он сказал: «Нет, 250 000». Мы поговорили, и он повесил трубку. Жены не было, и я не мог ей позвонить, потому что она уже ушла из дома родителей. Я хотел сказать ей лично, и я ходил вокруг и думал про себя: «Я должен купить ей подарок, я должен купить ей подарок». Но было воскресенье, и единственное, что было открыто – это аптека. Так что я купил ей фен [смеется].

Заглядывая вперед, мне никогда не приходило в голову, что со мной в моей карьере случится что-то подобное. Все, чего я хотел, – это небольшой передышки, чтобы иметь возможность написать следующую книгу.

ТОМ ПЕРРОТТА: Сколько тебе тогда было лет?

СТИВЕН КИНГ: Я написал «Кэрри» в 23, а когда ее продали – это был долгий процесс, ее приняли к публикации в 1973-м – мне было 25.

ТОМ ПЕРРОТТА: Удивительно. Я знаю, что ты боролся, у тебя было двое детей, но это очень ранний успех. Держу пари, в каком-то смысле это способствует той уверенности и смелости, которые у тебя есть сейчас. Ты, наверное, долго проходил через отказы.

СТИВЕН КИНГ: У меня было много отказов, потому что я пытался продать рассказы. У меня в стену был вбит гвоздь, и когда приходили отказы, я накалывал их на этот гвоздь. И дошло до того, что гвоздь вырвался из стены, потому что их было так много.

Ты тоже через это проходил.

ТОМ ПЕРРОТТА: Гвоздя у меня не было, но отказов тоже хватало.

СТИВЕН КИНГ: А что ты делал с отказами?

ТОМ ПЕРРОТТА: У меня был манильский конверт, который удручающе раздулся.

СТИВЕН КИНГ: О, боже, да.

ТОМ ПЕРРОТТА: Вот и письмо, и вопрос: «Во-первых, спасибо. Ты – причина, по которой я стал журналистом, и “Как писать книги” научила меня удалять наречия из историй, которые я теперь читаю как редактор. Мой вопрос: как ты так хорошо пишешь о любви, страсти, браке и сексе?» [смеется].

СТИВЕН КИНГ: Ну, я романтик. И первое, что я хочу сказать: «11/22/63» – это сентиментальная книга. Это сентиментальная книга, и у меня с этим действительно нет проблем, пока ты не утонешь в этой патоке и не начнешь ныть.

Во-вторых, – идет ли речь об ужасах или о чем-то, связанным с любовью, сексом, привязанностью, убийством, насилием, чем угодно, – фокус в том, чтобы попытаться сказать правду. Я боготворю Фрэнка Норриса, парня, который написал «Мактига» и «Спрут». Он сказал, что некоторые люди критиковали его за рассказы об обычных людях и вроде бы грязных ситуациях. И он сказал: «Что мне до того? Я никогда не угодничал. Я говорил им правду». И если ты можешь говорить правду, ты на твердой почве. Я знаю, что люди влюбляются, и люди связываются друг с другом. Мне нравится писать об этом. Я имею в виду, черт, ты сам писал об этом в «Оставленных». И тот парень, который в центре этой книги, – очень милый человек, который держится за свою жену, даже несмотря на то, что она ушла и носит свою белую простыню [16], и все такое. Это находит во мне отклик. Как и персонажи Диккенса.

ТОМ ПЕРРОТТА: В «Как писать книги» чувствуется, как ты предан своей жене. Ты доверяешь ей как читателю, и она постоянная точка отсчета для тебя. Я не могу припомнить стольких писателей, которые говорили бы о счастливом браке так же много, как ты. Думаю, это стало чем-то, что является частью твоего мировоззрения. Многие рассказчики говорят об этом.

СТИВЕН КИНГ: Одна из вещей о любви и любовных отношениях заключается в том, что я думаю, мы все понимаем, что очень трудно узнать кого-то еще, включая самых близких тебе людей, но это могут быть те самые отношения. Если ты влюбляешься в кого-то, и если ты связываешься, то вы создаете третью жизнь из двух других, которая и есть жизнь, где вы двое вместе.

ТОМ ПЕРРОТТА: Думаю, на этой прекрасной ноте…

СТИВЕН КИНГ: Не знаю, насколько она прекрасна, но спасибо. Большое спасибо. Том, спасибо [аплодисменты].

ТОМ ПЕРРОТТА: Спасибо, Стивен, было здорово.

Беседовал Энтони Брезнайкан

29 марта 2019 г.

Стивен Кинг звонит однажды утром, чтобы договориться об интервью – и поет.

«Я слышал, ты хочешь поговорить о… “Я не хочу быть похороненным / на КЛАД-БИ-ЩЕ ДО-МАШ-НИХ ЖИ-ВОТ-НЫХ!”» – напевает по телефону автор бестселлеров.

Песня The Ramones в стиле поп-готик была основана на его романе 1983 года «Кладбище домашних животных», она звучала в культовом фильме 1989 года, вызывающем мурашки, и теперь – как и почти всё, связанное с этой историей, – она возвращается к жизни в новой жуткой версии «Кладбища домашних животных», которая выйдет в прокат 5 апреля.

В главных ролях снялись Джейсон Кларк и Эми Саймец – в роли родителей, которые перевозят семью на окраину лесов Мэна, где есть тайное место, воскрешающее мертвых. Джон Литгоу – добрый сосед, раскрывающий секреты, которые лучше оставить погребенными, и Жетэ Лоренс – любопытная дочь пары, Элли, чье любопытство стало опасностью для нее же самой.

У Кинга сложные отношения с «Кладбищем домашних животных». За десятилетия 71-летний рассказчик совершил множество ужасных вещей с множеством людей в своих романах, но упорно ходят слухи, что он считает «Кладбище домашних животных» перешедшим черту, слишком мрачным и тревожным, и согласился на публикацию только потому, что его обязывал к этому контракт.

Оказывается, всё это правда.

Как и многое из того, что произошло в книге. Поэтому она его и беспокоит.

– Существует миф о «Кладбище домашних животных», что оно было слишком страшным для публикации – это рекламный ход, или в этом что-то есть?

– [Смеется] Нет, это правда. Я слушал его в прошлом году, когда был здесь, во Флориде, гулял по пляжу с собакой. Майкл С. Холл (из «Декстера» и «Шесть футов под землей») озвучил аудиокнигу. Мне было любопытно. Знаете, я не приближался к ней лет 20–25. Так что я послушал и подумал: «Боже мой, это просто ужасно. Это просто беспросветная тьма».

– Вы так себя чувствовали, когда писали ее?

– Мне было невероятно интересно писать книгу, пока я не закончил. А потом я перечитал ее и сказал себе: «Это ужасно. Это просто охренительно ужасно». Не по литературному качеству, нет. Но это – о смерти детей. Я принимал это близко к сердцу, потому что мои дети жили на той дороге.

– Что еще в книге взято из вашей собственной жизни? В лесу действительно было кладбище домашних животных с ошибкой в названии, верно?

– Мы переехали в маленький городок под названием Оррингтон – я тогда получил должность писателя-преподавателя литературы при Университете Мэна. Мы сняли хороший дом на берегу реки, а позади него было кладбище домашних животных. Туда вела тропинка, которую дети регулярно подкашивали. Они не носили никаких этих смешных масок – знаете, с крючковатыми носами и прочим [смеется]. Но оно было там, и это было действительно милое место.

– Немного предыстории – история вдохновлена тем, как ваш сын Оуэн [ныне автор книг «Двойной сеанс», «Введение в инопланетное вторжение» и «Спящие красавицы» – последняя написана в соавторстве с отцом] напугал вас, забравшись слишком близко к оживленной дороге. И ваша семья действительно потеряла одного из питомцев на той дороге, да?

– Умер кот моей дочери Наоми. И мы похоронили его на кладбище домашних животных. Это был Смакки. Она сделала маленький крест с надписью «Смакки – он был послушным». А я имею в виду, он же кот. Коты, блин, не бывают послушными! [Смеется] Но она обожала этого кота.

– Смакки попал в книгу и обе экранизации. Этот надгробный камень есть во всех версиях. Вашей дочери тогда было 9 или 10 лет. Как она восприняла эту потерю?

– В ту ночь, после того как мы его похоронили, мы услышали ее в гараже. Она прыгала вверх-вниз на этих пупырчатых штуках, в которые заворачивают хрупкие вещи. Она кричала: «Бог не может забрать моего кота. Этот кот – мой кот!.. Пусть он возьмет своего кота». И я включил все это в книгу, и да, мы были в поле, и там действительно была оживленная дорога [когда Оуэн забрался слишком близко]. Все в книге до момента появления сверхъестественных вещей взято из жизни.

– Когда вам пришла в голову идея книги?

– Когда я услышал, что делает Наоми, у меня появилась эта идея. И когда приходит идея, ты просто думаешь: «О, это самая замечательная вещь, разве это не круто?» Вот к чему все сводится. Я подумал про себя: «Ну, а что, если закопать что-то на кладбище домашних животных, и оно вернется?»

– Но вы придумали другое, более древнее кладбище дальше в лесу, которое возвращает мертвое к жизни. Мне всегда было интересно, почему вы разделили их, вместо того чтобы просто заставить кладбище домашних животных воскрешать их?

– Я подумал: «Ну, так нельзя, иначе вернутся все зверушки, которых там закапывали дети. Но что, если за ним есть другое кладбище?» И я прочитал какую-то книгу про Вендиго [злой дух индейцев алгонкинов, который вселяется в людей и толкает их к каннибализму], и вплел это в сюжет.

– Но именно связь с реальностью заставила вас отложить публикацию, почему это вас беспокоило?

– Дети часто были дома… Все, что нужно было сделать, чтобы реальность догнала книгу – это просто дойти на кладбище домашних животных и посмотреть, что случилось дорогой. Знаете, это не пришлось бы слишком напрягать воображение.

– Существовал ли настоящий Джад Крэндалл, старик, с которым вы дружили?

– Через дорогу жил парень – имелся в виду он. Детей не было дома, и это он пришел и сказал: «У вас тут проблема с котом вашей дочери». Мы с ним пошли, и увидели лежащего у обочины Смакки. Он не был размазан или что-то в этом роде, он выглядел нормально. Он просто был… мертв.

– И что вы сделали?

– Я помню, как обсуждал с женой, что мы скажем Наоми. То есть этот разговор есть в книге. Сказать ли, что кот просто ушел, он бродит…? Или сделать это первым уроком ребенка о смерти? Мы решили сказать ей правду, что, я до сих пор считаю, было, наверное, правильным поступком. Я ненавижу фильмы и телешоу, где маленький ребенок говорит взрослому: «Все будет хорошо?» А взрослый отвечает: «Конечно. Все будет хорошо!» Мне это не нравится. Это ложь. Детей нельзя учить вранью.

– Иногда приходится сталкиваться с худшим. Я думаю, это то, что делает хоррор. Он заставляет вас спуститься в подвал и сказать: «Что в темноте? Что здесь? Давайте посмотрим в лицо тому, чего мы боимся».

– Так и есть. Но в конце концов, помните, Луис не может столкнуться с худшим. У него есть этот вариант, и он выбирает не то. Любой бы знал, что нельзя похоронить ребенка и ожидать, что он вернется как новенький.

– Мне кажется, «Кладбище домашних животных» имеет смысл. Помимо того, что оно страшное, оно исследует, каково это – потерять кого-то, особенно такого юного, когда ты родитель. Оно казалось проникновенным.

– Оно имеет значение. Я имею в виду, что иногда лучше умереть – и это не про самоубийство или что-то в этом роде.

– Нет…

Это про любого, кому приходилось иметь дело с затяжной болезнью или родственником, который не хочет уходить. Иногда желание жить – это просто зов биологии, и лучше, когда все заканчивается. Все – все сталкивались с этим, понимаете? Вы имеете дело со своими родителями, бабушками и дедушками, и в какой-то момент вам просто нужно отпустить, вот и все.

– И есть это желание вернуть. Когда ты теряешь кого-то, ты проходишь через это чувство: «Он только что был здесь. Он был здесь вчера. Он был здесь на прошлой неделе». Ты чувствуешь эту тоску. Разве они не могут просто вернуться?

– В этом и состоит другая сторона «Кладбища домашних животных». Когда я перечитал его, я подумал: «В этой книге столько горя». Просто ужас.

– Правда ли, что единственная причина, по которой вы наконец опубликовали «Кладбище домашних животных», заключалась в том, чтобы выполнить контракт?

– Так и было! Вот почему я опубликовал книгу. В противном случае она до сих пор лежала бы где-нибудь в ящике.

– Как все это произошло?

– Мы подписали эту чертову бумагу с «Doubleday». Это была еще старая «Doubleday». Это называлось План инвестиций для авторов, который заключался в том, что они будут платить нам по 50 000 долларов в год, и нам не придется платить налоги ни на что, кроме этого. И для пары юнцов, у которых никогда не было денег, 50 000 долларов – это целый мир. Очень много денег.

– Это было бы в конце 70-х, да?

– Да, примерно середина 70-х – это было после «Кэрри» и «Жребия Салема». И, по сути, «Doubleday» просто хотела удержать эти деньги. Я даже задал вопрос в какой-то момент: «Ну, а кто получает проценты с этих денег?» Была очень долгая пауза, а затем мой редактор Билл Томпсон сказал: «Ну, “Doubleday”, потому что они ведут весь учет». Но деньги накапливались.

– Это были не только гонорары от «Кэрри» и «Жребия Салема», но и от «Сияния», «Ночной смены» и «Противостояния». Это же целая куча бестселлеров.

– Короче говоря, я перешел в «Viking», там я сделал «Мертвую зону», «Куджо», «Воспламеняющую взглядом» и «Времена года». И мой адвокат и агент Артур Б. Грин пришел ко мне и сказал: «Знаешь, у тебя есть это соглашение с “Doubleday”». А к тому времени я уже зарабатывал кучу денег! Я думал: «Ну, «Doubleday» может идти к дьяволу», понимаешь? Я даже не хотел туда соваться. Они очень плохо со мной обошлись.

– Так.

– Это было варварство. Но в любом случае Артур сказал мне: «Если ты умрешь, Налоговое управление разорит твою семью, потому что они заявят, что все эти деньги в инвестиционном фонде «Doubleday» – твои деньги. И им придется платить налоги с денег, которые ты не получил». Денег накопилось достаточно, поэтому я сказал: «Ну, что мне делать с этим?» И он сказал: «Тебе придется отдать им еще одну книгу и сделать частью соглашения то, что они могут опубликовать книгу на своих грабительских условиях. Но взамен они должны закрыть инвестиционный фонд».

– Вот что выпустило «Кладбище домашних животных» в мир. Вам не кажется странным, что это такой фаворит среди ваших читателей, в то время как вы сами находите его таким отвратительным?

– Ну, я смеюсь над этим. П. Т. Барнум сказал что-то вроде: «Никто не разорился, недооценивая вкус американского народа». Я думаю, что смерть – это действительно загадка, и людям нравится, когда завеса приподнимается… Похороны, расходы, оплата кредитной картой MasterCard и все остальное.

– Меня это всегда привлекало. Руины в лесу, старые и ветхие могилы, как будто находишь историю, которая была здесь долгое время, о которой ты, возможно, никогда не узнаешь. И все это заряжено идеей потери питомца, а затем потери ребенка. Я не думаю, что для этого нужно быть родителем. Я не знаю, я думаю, что это действительно замечательная книга, Стив. Не хочу с тобой спорить.

– Нет, нет, я принимаю это. Знаешь, худший человек в мире для критики книги – это писатель, потому что мы слишком близки к ней. Но я также думаю, что люди приходят из-за притягательности запретного. Есть идея, что эта штука действительно очень страшная. Ты хочешь посмотреть, выдержишь ли ты это, садясь на самые большие американские горки в парке развлечений.

– Это также зависит от того, чему тебя учили. В книге многое о Луисе и Джаде, о том, как он никогда не знал своего отца и нашел отца в этом старике через дорогу. Я не уверен, что Джад – такая уж хорошая замена отцу. Его совет открывает врата Ада…

– Джад и Луис сближаются. Будь то действительно отношения отца и сына или просто дружба, но они определенно сближаются. Они пьют вместе, сидят на крыльце, разговаривают о всяком. Мужчине нужно мужское общество. Вот и все. Как женщине нужно женское. Ты находишь кого-то, он тебе нравится, а Джаду нравится семья Кридов. И, конечно, именно так злая часть кладбища домашних животных воздействует на тебя. Как говорит Джон Коффи в «Зеленой миле»: «Он убил их их же любовью». И то, что делает Джад, он делает из любви.

– Есть ли в его поступках злой умысел?

– Он знает, что его совет – за гранью нормы. Я должен был включить в книгу момент, где он говорит что-то вроде: «Ты делаешь что-то, и думаешь, что это хорошие вещи, но что-то тебя предостерегает». Понимаешь?

– Учитывая ваши чувства к этой книге, зачем вы написали сценарий для фильма 1989 года? Такое ощущение, что вы как бы хотите держать эту книгу на расстоянии вытянутой руки.

– Иногда ты говоришь себе: «Может быть, я смогу взять это и сделать немного лучше, или, может быть, я просто хочу посмотреть в лицо тому, что пугает меня больше всего». Так что я взялся и написал его. Чем больше ты работаешь над чем-то, тем более невосприимчивым к этому становишься. Ты привыкаешь к эффекту, который это оказывает на других людей.

– Изначально это был сиквел «Калейдоскопа ужасов» с Джорджем Ромеро, который со времен «Ночи живых мертвецов» был мастером воскрешения из могилы.

– Сначала это был Джордж. Я написал сценарий, но Джордж не смог режиссировать, и за дело взялась Мэри Ламберт. Она мне очень нравилась. Я думал, что она крутая, и у нее были хорошие идеи насчет фильма. Кроме того, я хотел быть адвокатом Мэри в этом деле, потому что я знал Ричарда [17]. Я его обожаю, он отличный парень, но скупердяй. Ну, работа к этому обязывает. Так что я просто хотел сделать дело как можно лучше. Он еще и худший в мире водитель.

Он имел обыкновение врезаться в почтовые ящики и прочее, потому что он из тех людей, которые во время вождения должны поддерживать зрительный контакт. Это сводит меня с ума в фильмах, где парень за рулем хочет, блин, крупный план, поэтому поворачивается к камере, а я такой: «Смотри, куда едешь, чувак!»

– Какое воспоминание выделяется у вас со съемочной площадки, помимо вашего камео в роли священника?

– Я до сих пор помню Мэри там, – она маленькая, – помню ее под дождем в желтом плаще и красных сапогах, она выглядела как ребенок, готовый пойти в первый класс. Мне нравились люди, с которыми я работал, и да, чувак, я тоже хотел видеть свое имя в титрах. Правда. Я решил, что если кто-то и облажает это, так это буду я!

– Одной из ярких черт того фильма, я думаю, был Фред Гвинн. Это великолепная игра в роли Джада. Вы были довольны тем, как он сыграл? Мне кажется, он во многом вытянул фильм на себе. Он и Майко Хьюз в роли маленького Гейджа. Вы много общались с ним?

– Мы немного тусовались. Я думаю, он сделал самый лучший мэнский акцент, какой только можно сделать. У него была правильная внешность. У него был новоанглийский вид, и я просто подумал: «Он довольно хорош. У него есть харизма». Он старик, который знает всякое. Так что да, он мне очень нравился в этой роли. И мне нравился фильм. Я думал, они хорошо поработали. Я люблю Дейла Мидкиффа и Дениз Кросби [18]. И они вложили всю душу в этот фильм.

– Режиссеры нового фильма, Кевин Кёльш и Деннис Уидмайер, изменили некоторые важные вещи в вашей истории, но также сохранили многое верным. Что вы думаете о новом «Кладбище домашних животных»?

– Он, бл… дь, великолепен! Это действительно хороший фильм. Это взрослое кино. Это не про то, как в летнем лагере убивают 12 полуголых подростков. В этот конкретный период времени, знаешь, было несколько успешных фильмов. Хорроры, как «Прочь» Джордана Пила в прошлом году. И я думаю, когда выйдет «Мы», я думаю, он соберет кассу. Я думаю, это будет бомба [19]. Это по-настоящему взрослые фантазии.

– Вас беспокоит, что, как показали в трейлере, на этот раз убивают и воскрешают другого ребенка – старшую девочку вместо маленького мальчика?

– Это что-то новое. Они хорошо поработали. Боже, я видел все, что появилось в сети, когда люди поняли, что под машину попала Элли, а не Гейдж, и я думал: «Чувак, эти люди…» Это так безумно. Ты можешь поехать по трассе 301 в Тампу, а можешь по трассе 17 в Тампу. Но в обоих случаях ты окажешься в Тампе! [Смеется.] Понимаешь, о чем я? Для меня это ничего не изменило. Я подумал: «Ладно, я понимаю, почему они так сделали, потому что, может быть, проще работать с зомби, когда она девочка-подросток, а не малыш».

– Некоторые кинематографисты могут зайти слишком далеко с изменениями.

– Я в этом плане очень меркантилен. Моя идея: «Если это работает – это золото. Если не работает – знаешь, господи, зачем вы это изменили?» Я имею в виду, я видел изменения в экранизациях моих работ, от которых просто разводил руками и говорил: «Зачем? Зачем вы это сделали? У вас была книга. У вас был план, по которому вы могли идти».

– Они когда-нибудь согласовывают изменения с вами, если вы не участвуете в создании фильма?

– Я помню, как в 1983 году жил в отеле Plaza в Нью-Йорке, и Sun International хотели снять «Куджо». Я никогда не думал, что они вообще его снимут, но у них получился хороший фильм. Мы сидели, и они смотрели друг на друга, как будто: «О, господи, мы сейчас взорвем мозг этому парню. Он, наверное, вышвырнет нас».

Они сказали: «Что бы вы подумали, если бы мальчик выжил?» И я просто рассмеялся и сказал: «Если вы убьете этого ребенка после того, как люди просидели и прошли через этот опыт в кино полтора часа, я думаю, они вас линчуют. Так что давайте посмотрим, как получится».

– Мы пока воздержимся от конкретики, но новая версия «Кладбища домашних животных» не боится быть мрачной.

– Должен тебе сказать, парень, который больше всего настаивал на мрачном, темном финале, был продюсер Лоренцо ди Бонавентура. И больше власти ему, чувак! Больше власти ему. А тебе как понравился фильм?

– Мне очень понравилось. Я думал так же, как и вы, с идеей, знаете, идти разными путями, но прийти к одному и тому же. Меня устроило то, что воскрешенным ребенком стала Элли. Я думаю, если уж делать новую версию, то можно сделать что-то другое. Вроде того, как Джо Кокер спел «A Little Help From My Friends». Зачем делать так же, если уже есть версия The Beatles? Давайте услышим другой вкус кавера, понимаешь?

– Да. Но только если это хороший кавер.

– Успех «Оно» 2017 года дал толчок новой волне адаптаций. Теперь мы видим вторые экранные версии некоторых ваших работ. Как вы думаете, почему это происходит?

– Я не знаю, что и думать, честно говоря. Каждый день я получаю новый контракт, новый опцион, известие, что кто-то снимает то или это. Я вижу сценарии. Скажем так, сейчас я на рынке в роли продавца. Огромный голод по историям, потому что сейчас так много разных платформ. Это не только кино.

– Верно.

– Но со мной, наверное, случилось то, что «Оно» пользовалось такой популярностью, что люди решили: ну, должно же быть золото в той куче дерьма.

– Да ладно [смеется].

– Так что, возможно, много старого будет переснято. А еще есть вопрос с истечением срока некоторых старых опционных сделок, и студии либо снимают их, либо нет, и им нужно спешить. Я думаю, это было фактором в случае с «Противостоянием» для CBS All Access. Если бы Warner Bros. хотела участвовать, им пришлось бы делать это быстро, иначе права снова полностью вернулись ко мне.

– Каково это – видеть все эти новые адаптации?

– Как будто тебя привязали к капоту несущейся на полной скорости машины [смеется]. Большую часть времени я даже не думаю об этом, потому что у меня есть другие дела. У меня есть книги, которые нужно писать, и это самое важное для меня. Сейчас такой большой аппетит к историям, и у меня есть истории, которые можно рассказать.

Беседовал Эдриенн Вестенфельд

Esquire

3 августа 2021 Г.

«Знал, что так бывает? Что можно сидеть перед компьютерным экраном или с блокнотом и карандашом в руках – и менять мир?» – спрашивает персонаж романа Стивена Кинга «Билли Саммерс», только что написавший свое первое художественное произведение. Это могло бы описывать самого Кинга – легендарного рассказчика, автора более шестидесяти мировых бестселлеров, который сейсмически изменил мир из-за экрана.

Новый труд Кинга начинается с знакомой предпосылки: Билли Саммерс, бывший снайпер морской пехоты, принципиальный наемный убийца накануне выхода на пенсию, соглашается на последнее задание. С астрономическим гонораром в $2 миллиона Билли внедряется под прикрытием, чтобы убить преступника, но легенда, придуманная работодателями, задевает его за живое: выдав себя за писателя, арендующего офис в бизнес-центре, заядлый читатель Билли берется за написание своей слегка беллетризованной автобиографии, раскрывая травмы детства и тяжелую службу в Ираке. Не будет спойлером сказать, что при выполнении задания все идет наперекосяк, и Билли пускается в бега. Его побег осложняется Элис – молодой женщиной, которую он спасает после жестокого группового изнасилования. Она становится неожиданной союзницей в его планах мести. Билли и Элис путешествуют от Рино до Лонг-Айленда и знакомого Кингу Сайдвиндера в Колорадо. Все это время Билли переосмысливает истории, которые он впитал о своей профессии как «мусорщика с пистолетом», задаваясь вопросом: может ли тот, кто отнимает жизни, пусть даже плохих людей, считаться хорошим? Вспоминая афоризм Тима О'Брайена о том, что художественная литература – «это путь к правде», Билли пишет, чтобы разобраться в хаосе своего прошлого и настоящего, создавая трогательную историю о том, как вымысел может искупить, исцелить и дать силы.

Поклонники Кинга могут удивиться, обнаружив, что «Билли Саммерс» почти лишен сверхъестественного, но то, как непревзойденный мастер ужасов бесшовно переходит в жанр нуарных триллеров, доказывает, что Кинг все еще может удивлять нас спустя десятилетия. Кинг поговорил с Esquire из своего дома в Мэне о связи своих романов, влиянии пандемии на литературу и о том, как «Билли Саммерс» вернул его к истокам как писателя.

– С чего для вас начался этот роман?

– Для меня романы рождаются фрагментами. Я просто собираю в голове кусочки, и постепенно они начинают соединяться. С «Билли Саммерсом» первым было вот что: я увидел человека в подвальной квартире, смотрящего в окно, как в перископ, на ноги прохожих на тротуаре. Я играл с этим образом. Что он там делает? Почему он там? Что это значит? После этого я представил того же человека в офисном здании, на пятом или шестом этаже рядом с судом. Что он там делает? Он собирается застрелить кого-то. Плохого парня.

Эти две идеи начали соединяться. Я подумал: «Он застрелит этого негодяя, а потом будет прятаться в той подвальной квартире, где мимо проходят все эти ноги». Эти две вещи постепенно разрослись в целую историю. Со мной так бывает не всегда, но здесь получилось, и из этого вышел роман. Улавливаете смысл?

– Полностью. Мне нравится, как вы описываете это как «игру». Часто это забывается; мы забываем, что писать может быть весело и задорно.

– Для меня настоящее удовольствие было вот в чем: я думал об этом парне в офисе, готовящемся к выстрелу. Я очень четко видел угол. Я подумал: «Как он отсюда уйдет?» До начала книги я застрял именно на этом – но мне все равно было весело об этом размышлять. Постепенно у меня появилась идея, как он может сбежать. Потом я подумал: «Нужна какая-то история вокруг этих двух образов». Тогда я начал размышлять: «А что, если этого парня подставляют, чтобы он убил очень плохого человека?» Потом я вспомнил знаменитое «последнее дело». Столько фильмов и книг о последнем деле, которое всегда идет не так. Я сказал себе: «Почему бы не обыграть это и не написать историю в духе крутого нуара?» В молодости я любил читать такое – книги Джима Томпсона и Элмора Леонарда. И понеслось.

– Вы пишете: «Если нуар – это жанр, то “последнее дело” – его поджанр». Почему истории о «последнем деле» стали культурной иконой, и как вы переосмыслили этот троп?

– Все болеют за парня, чтобы он выпутался. Один из великих примеров – «Асфальтовые джунгли» со Стерлингом Хейденом. Есть еще «Уйти по-английски» с Стивом Маккуином и Эли Макгроу. В таких делах всегда что-то идет не так, но вы всегда надеетесь, что парень в центре событий, у которого доброе сердце, выберется. Думаю, всем нам нравится представлять, как бы мы поступили в такой ситуации. Нам нравится давать волю воображению и ненадолго притворяться, что мы по ту сторону закона. «Билли Саммерс» не сильно отличается от моих сверхъестественных книг в том смысле, что вы хотите, чтобы читатель отправился туда, куда он обычно не ходит.

– Писатели много говорят о поиске голоса персонажа, но в «Билли Саммерс» вы поставили перед собой интересную задачу: найти не только голос для истории от третьего лица, но и голос, который Билли создает в своей собственной истории. Как вы нашли письменный голос Билли и определили, как он должен звучать, рассказывая историю своей жизни?

– Я хотел, чтобы в детстве он звучал как ребенок. У него есть образ «туповатого себя», и он хорошо понимает, что когда он пишет это на ноутбуке, который дал ему работодатель, его, вероятно, подслушивают. Это добавляет сложности попытке писать так, чтобы это звучало как его «туповатая» личина – парень, который читает комиксы про Арчи и никогда не возьмется за роман Эмиля Золя или Чарльза Диккенса.

Билли намного умнее тех, на кого он работает, и это очень забавно. Но для меня сложность заключалась в том, чтобы писать как человек без особого таланта или того интеллекта, который мы обычно связываем с писателями. Я подумал: «Смогу ли я?» Потом я вспомнил «На смертном одре», где Бенджи Компсон начинает со слов: «Он был в высокой траве, и они били». Постепенно понимаешь, что он говорит о гольфе. Еще есть «Цветы для Элджернона», где парень сначала тупой, а потом умнеет. Это немного похоже на то, что пишет Билли, потому что, взрослея, он начинает писать более по-взрослому. После провала задания, когда он прячется, он чувствует огромное облегчение, что почувствовал и я. Я сказал себе: «Теперь я могу писать как человек, который умен настолько, насколько Билли на самом деле».

– Вы упомянули Золя и Диккенса. Здорово мельком увидеть писателей, которыми восхищается Билли. Как вы определяли его вкус в литературе?

– Когда мы впервые встречаем Билли, он думает о «Терезе Ракен» – одном из ранних романов Эмиля Золя, довольно жутком. Я подумал: «Ну, этот парень, наверное, прочитал почти все, но держит это при себе». Поэтому он упоминает разных писателей: Тима О'Брайена, Эмиля Золя, Чарльза Диккенса. Я предполагаю, что читатель скажет: «Он, наверное, очень начитан. Он читал Хемингуэя и Фолкнера, потому что он говорит о “На смертном одре”». Он начитанный парень, но просто держит это при себе.

– В сценах, где Билли пишет автобиографию, вы погружаете нас в процесс принятия решений во время письма. Включать ли определенную сцену? Менять ли имя? Объяснять ли устройство винтовки M-151? Каково это – войти в сознание человека, который делает это впервые, когда вы пишете уже более шестидесяти романов?

– Это было весело. Это вернуло меня к началу, к чувству свободы, когда я обнаружил, что могу управлять историей. Это опьяняющее чувство – осознание, что ты можешь рассказать историю и немного раскрыть себя. Ту часть себя, которую ты хочешь раскрыть в этой конкретной истории, по крайней мере. Так что мне очень понравилась эта часть.

Я также хотел дать Билли это чувство свободы. Он пишет о вещах, которые хранил в уме и сердце, и это очень важные части того, кем он стал – киллером. Конечно, Билли совсем не глуп. На самом деле он очень умен. Постепенно, по мере написания своей истории, его защитные механизмы начинают рушиться. Он понимает, что фраза «я убиваю только плохих людей» – это своего рода обман. Он приходит к осознанию, что сам является плохим человеком. Фактически, он говорит это Элис ближе к концу книги: «Если ты останешься со мной и будешь жить этой жизнью, ты пропадешь». Он обретает это самосознание. Не знаю, случается ли так в реальной жизни, но в лучших романах – да. По крайней мере, в тех, что мне нравятся.

– Вам что-то дало написание этого романа?

– Да. Думаю, с каждой книгой, особенно значимой для вас, вы узнаете о себе что-то новое. Вы открываете, во что верите, и это проявляется в книгах. Но это, думаю, читатели должны решать сами.

– В книге Билли подробно пишет о битве за Фаллуджу. Что вас так заинтересовало в той битве и том моменте времени?

– Дело в том, что Билли – отличный стрелок. Во многом это практические соображения. Он отличный стрелок. Где он научился стрелять? Конечно, эта способность врожденная, потому что он смог застрелить человека, убившего его сестру. Он убийца с самого начала, даже в детстве. Первый человек, которого он убил, был плохим. Я сказал себе: «Где человек может отточить навыки, необходимые для такого выстрела, который я представляю?» Для Билли это не дальняя дистанция, но для любого другого – дальняя.

Я подумал: «Он учится быть снайпером». Потом я огляделся и подумал: «Ему лет столько-то лет. Сейчас такой-то год. Где он мог участвовать в бою?» К сожалению, всегда есть какое-то место. Америка участвовала во многих войнах за время моей жизни. Билли слишком молод для Вьетнама, но идеально подходит для Ирака. Я посмотрел на годы и начал исследовать Фаллуджу, потому что там шли самые жестокие бои, дом за домом, квартал за кварталом, которые вели армия и морпехи, так что это было оно.

– Говоря о практических соображениях, в разных моментах истории вы намекаете на надвигающуюся пандемию. Вы пишете:

«Ни он, ни она – да и вообще никто – пока не догадываются, что через полгода Америку и весь мир захватит отбившийся от рук вирус, но к четвертому дню Билли и Элис успевают получить примерное представление о том, что такое самоизоляция».

Также у вас есть персонаж, который говорит:

«И я даже рад, что у меня появился повод выбраться из города. Не пойму, чего я так долго с этим тянул – однажды, ей-богу, кто-нибудь скинет на Пятую авеню ядерную бомбу. Или какой-нибудь вирус нагрянет, превратив все от Манхэттена до Стейтен-Айленда в гигантскую чашку Петри».

Почему вы решили поместить историю в 2019 год, до пандемии, но с этим всезнанием грядущего, мерцающим на краях?

– Когда я начал книгу, Covid был, скажем так, искоркой в чьих-то глазах. Его не существовало. Это был начало 2019 года, до того как Covid действительно разразился. К тому времени, когда я глубоко погрузился в книгу, он был повсюду. Мы носили маски в супермаркетах, и нам велели оставаться дома. Люди надеялись на вакцины. Часть этого времени я провел во Флориде, недалеко от Сарасоты. Я проезжал мимо торговых центров и думал: «Это как в тех постапокалиптических фильмах», – огромные парковки торговых центров были совершенно пустыми, может, одна-две машины, и все. Кинотеатры закрылись, рестораны закрылись, круизные лайнеры встали.

Один из сюжетных элементов в моей истории – соседи сверху. Бет Дженсен и ее муж получают деньги и отправляются в круиз. Я подумал: «Не в 2020 году, ведь круизы отменены». Мое решение заключалось в том, чтобы перенести все в 2019 год вместо 2020. Это сделало это возможным. Я чувствовал себя немного как собака, просто полностью пропустившая пандемию. Но я на самом деле читал много послесловий в книгах, затрагивающих это. Лучше всего запомнилось из новой книги Майкла Роботэма, где он пишет: «Covid не существует в этой книге, потому что сюжет был бы невозможен, если бы я его включил». Из-за истории, которую я рассказывал, и всех перемещений, мне пришлось перенести ее назад.

– Двигаясь вперед, как вы думаете, пандемия должна существовать в художественной литературе? Неужели писатели не могут избежать этого вопроса?

– Это ключевой вопрос. Воистину ключевой. Я, черт возьми, не знаю. После падения Берлинской стены рухнул незыблемый, казалось бы, Советский Союз и тогда все критики и литературные эксперты говорили: «Без коммунизма шпионский роман не будет существовать, и Джону ле Карре не будет работы». Конечно, этого не случилось, потому что для шпионов полно другой работы. Было время, когда начали распространяться сотовые телефоны, и люди говорили: «Это создаст реальную проблему для писателей, создающих триллеры, потому что кто-то просто возьмет телефон и вызовет полицию». Конечно, теперь в каждом фильме ужасов, когда ты понимаешь, что дела станут совсем плохи, один из персонажей скажет: «У меня нет связи».

Сейчас у меня есть идея. Я на том этапе, о котором мы говорили: у тебя есть разные кусочки, которые, кажется, не связаны, и ты ищешь связи. Я нахожусь на этом этапе с этим. Если мне удастся это осуществить, действие будет происходить во время коронавируса. Кто-то должен это сделать! Думаю, вы начнете видеть больше такого весной 2022 года. Один из сюжетных ходов, который обязательно станет популярным, – и я собираюсь использовать его в книге, о которой думаю, – это то, что раньше, когда нужно было убить родителей, мужа или любовника, обычно использовали автокатастрофу или авиакатастрофу. Думаю, теперь это будет коронавирус. «Что случилось с вашим мужем? Вы так молоды!» – «Ну, он умер от коронавируса». Так и будет.

– Еще одна очень выигрышная черта этого романа – отсылки к отелю «Оверлук», появляющиеся ближе к концу. Это как драгоценная награда для преданных читателей. Насколько вы видите свои романы связанными, или как расширенную вселенную?

– Я знал, что они поедут в Сайдвиндер, вымышленный городок из «Сияния». Есть даже сцена, где они останавливаются в Хемингфорд-Хоум, который есть в «Противостоянии» и еще в паре книг. Мне нравится использовать мои вымышленные места, потому что они там есть, они под рукой, и читатели понимают, что они уже встречались раньше. Но с отелем «Оверлук» это был сознательный кивок давним читателям – способ сказать: «Это не сверхъестественная книга, но я все еще помню, как пришел на танцы». Это как поклон жанру.

– Во второй половине романа центральной становится хрупкая, но в итоге сильная связь между Билли и Элис. Что, по вашему мнению, связывает этих двух людей – киллера средних лет и молодую девушку, пережившую изнасилование?

– Они оба выжившие. Билли пережил ужасное детство, убийство жестокого любовника своей матери, а затем жизнь с ней, пока она погружалась в алкоголизм и наркозависимость. В конце концов его забрали и отправили в приемную семью. В итоге ему пришлось пойти в морскую пехоту. Он – выживший после насилия и ужасной семейной ситуации, а она – выжившая после изнасилования. Они тянутся друг к другу. Я не знал, что так получится.

Есть ключевая сцена, где ее изнасиловали. Он не знает, что делать или как с этим справиться. В конце концов, он становится фаталистом и решает: «Что будет, то будет». Он оставляет ее одну, чтобы купить ей таблетку на следующее утро. Он говорит:

Она остается с ним, он помогает ей с паническими атаками, и они сближаются. Надеюсь, это правдоподобно. Думаю, да, но точно не знаю. Критики скажут. Читатели тоже скажут.

– В какой-то момент Элис говорит о своей жизненной истории:

«Да мне особо нечего рассказывать. Я всегда была невидимкой – из тех, что стараются слиться с мебелью. Знакомство с тобой – единственное примечательное событие в моей жизни. Ну, после группового изнасилования, наверное».

Мы видим, как Элис берет на себя ответственность за свою историю, по-своему красиво и удивительно. Что вам нравилось в ее пути?

– Вот молодая женщина, которую мы встречаем на самом дне ее жизненного опыта. Это худшее, что с ней случилось. Одно из худших вещей, которые могут случиться с кем угодно. Она находит место, куда можно пойти. Думаю, во многом это связано с той подвальной квартирой. Это своего рода утробное место. Место для исцеления, и они исцеляются вместе. Постепенно они сближаются. Билли – тот, кто помогает ей встать на ноги.

– Многие размышления Билли о писательстве очень сильны и проницательны, но одно особенно зацепило меня. Вы пишете:

«Он вспоминает “Что они несли с собой” Тима О'Брайена, одну из лучших книг о войне в истории литературы, если не лучшую. Писательство – тоже своего рода война, только автор ведет ее с самим собой. История – это его снаряжение, к которому постоянно что-то добавляется. И с каждым днем оно тяжелеет.

Сколько в мире незаконченных книг – мемуаров, стихов, романов, верных способов похудеть или разбогатеть. Они лежат у людей в столах, потому что стали слишком тяжелы – неподъемны. С собой не поносишь».

Были ли в вашей жизни моменты, когда работа становилась для вас слишком тяжелой, и вы откладывали ее?

– Моменты? Да вся моя жизнь – это такие моменты. История всегда становится тяжелой. Чем длиннее книга, тем тяжелее она в какой-то момент становится. Всегда есть сомнения. Это немного похоже на плавание в маленькой лодке через широкий океан. Там большие волны, и ты всегда рискуешь быть захлестнутым, особенно если работаешь как я. У меня нет плана. Я просто полагаюсь на то, что история катится впереди меня. У меня были времена, когда лодка тонула. У меня есть пара незаконченных книг в ящике, которые я просто не знал, как продолжать. Но одна книга, которую я закончил, дойдя до той точки, – это «Противостояние». Я дошел до места, где у меня было слишком много персонажей, и движение книги вперед, казалось, остановилось. Я чувствовал, что рискую завязнуть в болоте, и не знал, что делать. Я много ходил вокруг да около.

Обычно я работаю над книгой каждый день. Для меня это как религия. Я дошел до места в «Противостоянии», где просто отложил его и сказал: «Не думаю, что смогу это закончить». Это убивало меня, потому что у меня было около 450 страниц через один интервал. Не хочется думать, что вся эта работа просто пропадет даром, – книга провалилась. Я много ходил пешком и вспомнил кое-что, что сказал Рэймонд Чандлер. Он сказал: «Когда не знаешь, что делать дальше, введи человека с пистолетом». Я подумал: «А что, если кто-то взорвет всех этих людей, и у меня останется управляемое количество персонажей?» Так я и сделал. Я справился с этим, но да, это был груз.

– Еще одно проницательное замечание Билли о письме, которое мне очень понравилось, было вот это, когда он описывает хижину, где происходит его лучшая работа:

«И все же в хижине он проделал огромную работу: почти сто страниц. И зловещая картина ему не помешала. Возможно, жуткие истории лучше всего пишутся в жуткой обстановке, думает он. Это объяснение ничем не хуже других, поскольку весь процесс рождения книги по-прежнему остается для него загадкой».

Остается ли процесс загадкой для вас после всех этих романов?

– Это полная загадка. Когда вы задаете мне вопросы вроде «С чего это началось?», я рассказываю то, что помню, как можно честнее, но это как сон. Я не очень много помню о том, откуда пришли идеи. В процессе написания книги вроде «Билли Саммерс» я не могу восстановить путь день за днем. Ты как будто просыпаешься от очень яркого сна. Шесть или семь часов спустя ты говоришь: «Я знаю, что мне снился сон, но не помню, о чем он».

Но я могу вспомнить свои сны в том смысле, что когда они свежи, я могу их записать. У меня есть твердая копия, и я могу на нее посмотреть. Что касается процесса, через который я прошел, я могу перечитать определенные отрывки и сказать: «Это был действительно хороший день», или «Это был тяжелый день, но это не заметно. Слава Богу, не заметно». Поверьте мне, вся эта штука для меня загадка.

Недавно я прочитал две книги, о которых сказал The New York Times, что напишу рецензию. Одна была о Джерри Ли Льюисе, другая – автобиография Эрика Клэптона. Я согласился в обоих случаях, потому что меня интересует идея таланта и того, как он проявляется. Джерри Ли Льюис был феноменальным пианистом, а Эрик – невероятным гитаристом. Я подумал: «Я прочту эти книги и что-то узнаю». Знаете что? Не узнал. Но я прочитал замечательную историю в книге о Джерри Ли Льюисе. Его родственниками были Сваггерты в Ферридее, Луизиана. Джимми Сваггерт стал проповедником. Они даже похожи.

Но Джерри Ли сказал писателю: «У нас было не слишком много, и у них было не слишком много, но у них было больше, чем у нас. И однажды мы пошли по этим проселочным дорогам навестить их. И у них было пианино в доме, которого я раньше никогда не видел. И я не знал, что это. Я просто знал, что должен добраться до него». Вот в чем загадка. Вот сердце загадки. Что-то внутри тебя кричит и говорит: «Это для меня – вот чего я хочу. Я должен добраться до этого».

Беседовал Джейк Тэппер

Nightline

15 ноября 2007 г.

Стивен Кинг написал повесть «Туман» в 1980 году. В книге аномальный, сверхъестественный туман охватывает маленький городок в Мэне, обнажая свирепых потусторонних существ. На следующей неделе в прокат выходит экранизация, написанная и снятая Фрэнком Дарабонтом.

Ниже представлена расшифровка интервью Джейка Тэппера со Стивеном Кингом для «Nightline». Расшифровка слегка отредактирована для ясности и повествовательного потока.

– Новый «фильм Стивена Кинга», выходящий в конце этого месяца, – «Туман», о маленьком городке в Мэне, охваченном опасным туманом. Он фокусируется на горожанах, запертых в супермаркете, столкнувшихся с новой угрозой, их мире, изменившемся навсегда в одно мгновение; они ссорятся друг с другом, спорят, как справиться с угрозой. В одной очень меткой фразе в фильме и повести персонаж говорит: «Если людей пугать достаточно сильно и достаточно долго, они пойдут за любым, кто пообещает спасение». Это очень напоминает 11 сентября [20], но как ни удивительно, повесть, по которой снят фильм, впервые была опубликована еще в 1980 году.

– Учтите, что я также написал книгу «Бегущий человек», по которой сняли фильм с Арнольдом Шварценеггером. Фильм совсем не похож на книгу. Но книга заканчивается тем, что пассажирский самолет врезается в небоскреб. И сносит его верхушку. И после 11 сентября я подумал об этом и сказал: «Боже, я опубликовал эту книгу где-то в 1978 году». Есть еще одна, «Ярость», которую я изъял из публикации, потому что она была о стрелке в школе. Она фигурировала в паре случаев стрельбы, и я понял, что лучше изъять ее из продажи.

Если вы говорите правду в рамках фантастики, люди услышат эти отголоски. Потому что такая история как «Туман» – это кошмар. Но любой, кому когда-либо снился кошмар, знает, что у каждого кошмара есть основа в реальной тревоге. Это место, где можно оставить свои настоящие тревоги на время и больше о них не беспокоиться.

Но в истории «Тумана» на заднем плане есть идея, что военные баловались чем-то слишком большим для них и проделали дыру в ткани реальности, и эти ужасные существа из другого измерения проникли через нее.

В другой части истории есть религиозная фанатичка, миссис Кармоди, которая находится в магазине, и сначала она что-то вроде посмешища. Потому что люди там живут вполне приземленные, и никто ни о чем не беспокоится. Но как только происходит катастрофа, миссис Кармоди обретает странную силу. И, конечно, мы видели это снова и снова в нашей собственной жизни: по мере ухудшения ситуации в разных частях мира религиозные фанатики имеют тенденцию становиться все более и более могущественными.

Так что все имеет резонанс. Это мне всегда нравились в хорроре и фантастической литературе – у нее есть резонанс. Я думаю, что с таким фильмом как «Туман» люди будут чувствовать этот резонанс и вспоминать 11 сентября. Но факт в том, что это была просто огромная вмятина на крыле американской психики. Это изменило наш образ мыслей, и в некотором роде это то, что мой брат называл «теорией синей машины». Ты покупаешь синюю машину – и видишь синие машины повсюду.

После апокалипсиса 11 сентября в Нью-Йорке люди, особенно нью-йоркцы, которые вдыхали пепел или видели последствия, имеют склонность снова и снова видеть отголоски этого и переживать флешбэки. Но одна из функций такого рода историй – помочь вам немного с этим справиться.

– Религиозные персонажи не очень хорошо себя проявляют в ваших книгах, я заметил. Будь то миссис Кармоди или другие. Вы не религиозный человек?

– Я религиозный человек. Ну, духовный человек. Я определенно верю в Бога, и я регулярно медитирую, пытаясь поддерживать связь с Богом в моем понимании. Но я не переступал порог церкви, думаю, со времени смерти моей тещи. И я, конечно, ничего не имею против церквей как таковых. Я не вампир, чтобы кто-то показывал мне крест или что-то в этом роде. Но организованная религия вызывает у меня мурашки.

– Как к вам пришла идея «Тумана»?

– «Туман»? (Смеется.) Я всегда кажусь психом, когда отвечаю на такие вопросы. Был магазин, настоящий магазин в Бриджтоне, Мэн, где мы с женой жили в то время. И у меня был творческий кризис. Я как раз закончил длиннющий роман «Противостояние». И, казалось, я не мог сдвинуться с места. Прошло около четырех месяцев, я пробовал что-то, но оно умирало, я комкал страницы, мусорная корзина была полна бумаги, а стол пуст. Это была такая ситуация… Писательский блок.

Так что однажды я зашел в магазине, накупил чего-то там, посмотрел на вход, и увидел, что весь фасад магазина – из стекла. И увидев эти большие стеклянные витрины, я подумал: «А что, если гигантские жуки начнут врезаться в стекло?» (смеется).

– Вы визуализировали этот образ?

– Да просто подумалось. Понятия не имею, почему. Наверное, потому что в детстве видел слишком много фильмов.

– Вы видите стеклянный фасад супермаркета и думаете: «А что, если гигантские жуки пытаются пробраться внутрь?»

– Да, верно. В том конкретном случае. Не каждый раз.

– Ну, это довольно страшно. Каким было детство Стивена Кинга? Оно было темным, депрессивным и полным ужасных событий?

– Нет. Оно было нормальным. Нас воспитывала моя мать, мать-одиночка, так что мы были с «ключами на шее» в 50-х, до того, как такие дети вообще появились. Так что в этом смысле отца рядом не было.

– Вы и ваш брат.

– Да, мой брат Дэйв и я. Мы много переезжали, потому что моя мама находила работу, а потом либо ее увольняли, либо что-то случалось, либо няня не приходила, и мой брат, который был на два года старше, присматривал за мной, потом кто-то видел, как он ползет по крыше многоквартирного дома за своим мячом, и нас выселяли оттуда, и мы переезжали в другое место. Мы наконец осели в Мэне, вернулись туда в 1957 году, и моя мать ухаживала за ее бабушкой и дедушкой… Простите, точнее за моими бабушкой и дедушкой, пока они не умерли, и она работала в Пайнвудской больнице – это такой приют для детей с особыми потребностями. Детей с гидроцефалией, большими головами или детей, знаете, умственно отсталых, типа того. Там она и умерла.

– В вашей ранней литературе много старшеклассников, особенно одиночек. Но, судя по всему, это не совсем ваш опыт.

– Нет. Это ни разу не мой опыт. Но я, конечно, наблюдал за детьми-одиночками и детьми на дне социальной иерархии, которая в старшей школе довольно каннибальская. Признаем это. Ни один ребенок в старшей школе не чувствует, что он вписывается. Самое умное, что я когда-либо слышал о старшей школе, было: «Если вы оглядываетесь на это как на самое счастливое время своей жизни, я не хочу вас знать!» Старшая школа не была самым счастливым временем моей жизни, но я вписывался.

– Каково было жить без отца?

– Мне не с чем сравнивать, так что нормально.

– Но теперь вы сам отец, и вы видите, чего у вас не было.

– Ну, я и вижу, и не вижу. Я как бы импровизирую в отцовстве. Я обнаружил, что это не похоже на «Отец знает лучше» и «Оставь это Биверу». Это были мои представления об отцовстве и о том, как оно должно работать. Это было как «Дорогая, я дома!» И дети сидят за столом и едят свой горошек, и у них бывают интересные маленькие приключения. И я не был готов к реалиям отцовства. Наоми родилась, когда мне было всего 23. А Джо – пару лет спустя. Так что в итоге я написал много книг об отцовстве, чтобы лучше его понять. Потому что в некотором смысле это то, чем занимаются писатели-беллетристы. Мы пишем, чтобы понять, что мы чувствуем по поводу определенных вещей. «Сияние», например, с отцом-убийцей, – у меня бывало чувство гнева к своим детям, которых я никогда не ожидал. Ситкомы по ТВ или фильмы вроде «Эта прекрасная жизнь» не давали мне понять, что возможно подумать: «Неужели этот чертов ребенок никогда не ляжет спать и не даст мне писать?» И Джек Торренс вышел из этого опыта. Попытка понять этот опыт.

– Вы также писали о своем алкоголизме на примере персонажа Джека Торренса.

– Да. Я много писал об алкоголизме в те ранние дни. Но я никогда не понимал. Я тогда был в оцепенении. Но я никогда не был самым самоаналитичным человеком в мире. Поэтому интервью для меня трудны. Потому что люди просят вас вычленить смысл из историй, особенно в моей области, когда я пишу ужасы большую часть времени. Они хотят связать это с моей жизнью, и я никогда не отрицал, что какая-то связь есть, но в то же время я всегда озадачен, осознавая годы спустя, что в каком-то смысле я описывал свои собственные проблемы, занимался самоанализом.

– Мне просто интересно – быть Стивеном Кингом, увидевшим и прочитавшим так много своих работ, кажется, что это было бы, за несколькими исключениями, такое… темное место. Всегда есть что-то, что хочет вас достать, ужасным образом. И это может быть что угодно. Монстр в тумане, машина, маленькая девочка. Как это проявляется в вашей повседневной жизни?

– Это мало связано с моей реальной жизнью. И отчасти причина в том, что у меня есть этот очень хороший канал, это болото, где я могу избавиться от многих вещей, которые меня беспокоят, многих вещей, которые меня пугают, которые… которые расстраивают, с помощью историй. И я… я шутил об этом раньше, но факт в том, что люди мне платят в некотором роде за то, что я пишу эти вещи, которые пугают меня, я от них избавляюсь, кто-то другой их покупает и получает шанс оставить свои эмоции на время.

Позвольте привести пример. Есть рассказ, который написан, его приняли для публикации в журнале. Он называется «Очень тесное место». И мы живем часть года во Флориде, и у меня есть маршрут для прогулок каждый день, довольно уединенный. Что хорошо, потому что люди не беспокоят меня. У меня есть шанс немного почитать, немного подумать. И однажды во время прогулки я увидел один из этих переносных туалетов. Понимаете? Они стоят, и я подумал: «А что если…» Никого вокруг не было… дом, которому он принадлежал, был на ремонте, рабочие все ушли домой на день, а мне еще милю идти до дома, и я подумал: «Знаешь что? Я зайду туда и пописаю. Будет хорошо. Почему бы и нет? Он здесь. Мне будет удобно».

И я так и сделал. Я зашел, и эта штука была немного подкопана, совсем чуть-чуть. Так что когда я зашел в туалет, я почувствовал, как он немного качнулся на основании. И я подумал: «Знаешь, если… если одна из этих штук упадет на дверь, а человек окажется внутри, этому человеку будет плохо». И сразу я подумал о По, «Преждевременном погребении», я подумал обо всех историях о заживо погребенных, которые я когда-либо читал, и подумал: «Но я никогда не читал истории о ком-то, запертом в переносном туалете». И столько интересных вещей можно сделать с людьми в тесных местах, чувство клаустрофобии у людей легко вызвать. Я сам не особенно клаустрофобичен, но подумал: «О, Боже, это чудесно!» Так что потом я иду в интернет…

– Чудесно?? (Смеется.)

– Да, да, это чудесно! Совершенно чудесно, когда ты просто думаешь о всей этой тесноте, невозможности вытянуть руки, назначении этих переносных туалетов… это было прямо здесь. И, конечно, я улыбаюсь этому, и вы улыбаетесь, потому что юмор и ужас – они вот так! Они очень, очень близки. Есть причина, по которой маски комедии и трагедии в театре обычно видны бок о бок. Я люблю подкалывать людей и говорить: «Это перестает быть смешным, когда начинает касаться тебя». Понимаете? Так что пирог в лицо может быть уморительным, пока это не случилось на самом деле.

– Вы упомянули прогулку во Флориде. Вы отправились на прогулку восемь лет назад, и она затянулась дольше, чем вы ожидали. Расскажите об этом.

– Парень сбил меня. Я шел по обочине дороги, он заехал на подъем, и у него на заднем сиденье своего маленького фургончика были пара ротвейлеров, и они как раз поцапались из-за куска замороженного мяса. И он повернулся, чтобы попытаться разнять собак. Вместо того чтобы остановиться, он продолжал ехать. И он съехал с дороги. У меня не было шанса уйти с его пути. Он заехал на подъем и сбил меня на скорости 40 миль в час. И я отключился. Когда я очнулся, у меня было смещение таза, был огромный синяк – напомнило мне персонажа Луи в «Избавлении», знаете, после того как каноэ перевернулось, – и я подумал: «О, парень, у меня тут проблемы». Вот так. Я был сильно помят. Помню, как спросил парня, который сидел со мной и ждал скорую, двигаю ли я пальцами ног, и он сказал: «Не знаю, на тебе же обувь!» (Смеется.)

– Сколько времени вам понадобилось на восстановление?

– Года три, наверное. Где-то три года в общей сложности. Было много разных операций и много терапии. Новая книга, «Дьюма-Ки», затрагивает некоторые проблемы восстановления и попытки смириться с мыслью, что если бы ты вышел из дома на десять минут раньше или на десять минут позже, этого бы не случилось. И мне очень повезло, потому что моя голова столкнулась с лобовым стеклом парня, и у меня было сотрясение, но без перелома. Мой позвоночник был поврежден в трех местах, прямо до спинного мозга в одном месте. Но, к счастью, знаете, как говорил Мохаммед Али: «Я все еще красив».

– Что случилось с водителем?

– Он умер. Умер от передозировки наркотиков год спустя. Фентанил.

– В ваш день рождения.

– Он действительно умер в мой день рождения. Он сбил меня 19 июня 1999 года, и умер 21 сентября 2000 года.

– Все это звучит как что-то из книги Стивена Кинга. Верно? Парень с ротвейлерами?

– В каком-то смысле, наверное. Но это почти комплимент – сказать, что я мог придумать что-то настолько странное и причудливое. Он был еще тот персонаж.

– Как вы думаете, как это на вас повлияло? Я знаю, что вы говорили о том, думаете завязать с писательством.

– Ну, дело в том, что было много боли, и много обезболивающего. Много оксикодона… оксикотона… перкосета… и я не говорю, что отказался бы от этого, потому что боль была сильной. Но все это вместе, и у тебя не остается спокойной обстановки для письма. Мне очень повезло.

Большую часть того периода я продолжал писать, но я работал над книгами «Темной Башни», и к концу это был тяжелый путь. И я помню, как подумал: «Знаешь что? Может, я просто дошел до предела». Но постепенно ты начинаешь поворачивать за угол. Я начал чувствовать себя лучше физически. Мне удалось слезть с обезбола. И это не шутка! Знаете, оксикотон – это же наркотик.

Ты ломаешься как наркоман, бросающий героин. Знаете, ты дрожишь, трясешься, у тебя физическая реакция, бессонница, все такое. А потом, два года спустя, у меня было воспаление легких, потому что после аварии было сжато легкое, и оно воспалилось. Это история Стивена Кинга, ладно? Это чуть не убило меня. Потому что я подхватил одну из тех больничных инфекций. И так я проболел около трех месяцев, фу! К концу я весил около 70 килограмм и был похож на ходячий скелет. Я не мог нормально ходить и дышать. И когда ты доходишь до такой точки, иногда говоришь: «Знаешь что? Может, пора завязывать». Но я начал чувствовать себя лучше.

– И тогда вы снова начали писать.

– И я снова начал писать. И мне начало нравиться то, что я делаю. И это было хорошо.

– Вы так часто писали о смерти. Как близость к смерти лично повлияла на вас?

– Ну, я просто принимал это день за днем. И я пытался справиться с… болью и… дискомфортом. Не помню, чтобы после того, как меня сбило на обочине дороги, я спрашивал кого-нибудь, умру ли я? Помню, как спрашивал людей, смогу ли я снова ходить. Помню, как спрашивал, будет ли боль продолжаться на том уровне, который я чувствовал.

И я… не помню, чтобы спрашивал, умру ли я. И в некотором смысле, когда боль достигает определенного уровня, ты думаешь: «Ну, если я умру, знаете, это пройдет. Так будет лучше». Не помню, приходила ли мне в голову такая мысль. Помню, что после воспаления легких, которое было очень тяжелым, у меня были проблемы с дыханием, и я думал, что это может быть конец. Но не было настоящего чувства страха или чувства «О, мне еще столько нужно сделать». Это была просто ситуация, в которой я оказался.

– Говоря о конце вашей писательской карьеры, нельзя не вернуться к началу. Начала могло и не быть. Ваш большой прорыв как писателя – «Кэрри». Но он случился чудом.

– Я выбросил ее. Когда я писал «Кэрри», я был больше сосредоточен на рассказах, которые можно было продать в мужские журналы. Там было много ужастиков, парочка детективов. Но я был ограничен довольно строгим лимитом слов. Можно было уложиться в 3000 слов. Я единственный раз уложился в 5000 слов. Так что я отбросил «Кэрри» – мне было ясно, что она явно получалась гораздо длиннее.

Это была трудная история о девочках, о женских раздевалках, о менструации. О многих вещах, в которых я ничего не понимал.

Я дошел до сцены, где девушки в этой раздевалке швыряются тампонами в Кэрри Уайт, и я слышал, как кто-то в старшей школе рассказывал, что какая-то девушка получила месячные и не знала, что это, потому что ее родители были сверхрелигиозными и никогда не рассказывали ей о фактах жизни.

Она думала, что истекает кровью. И я подумал: «О, Боже, это может быть хорошей историей». Особенно если дать ей дикую силу и позволить отомстить девчонкам. Так что я помещаю ее в раздевалку, девчонки швыряют в нее тампонами, и я такой: «Погодите-ка! Разве это не автомат? Разве не нужно бросить четвертак, чтобы получить тампон?» Я не знал. Откуда мне знать, ради всего святого? Так что я спросил жену, и она просто рассмеялась и сказала: «Они бесплатные, Стив!» А я такой: «Не знаю, бесплатные ли они, я ничего не знаю!»

– Поэтому вы ее выбросили?

– Да это была верхушка айсберга! Айсберг был гораздо больше. Это были женщины! Девушки! Женщины – это уже плохо! А девушки вообще загадка.

Так что я выбросил рукопись, а моя жена вытащила из мусорной корзины. (Смеется.) Она разгладила страницы, около 15 или 20 страниц через один интервал, прочитала и сказала: «Тебе стоит продолжить это, это хорошо». А я сказал: «Я ничего не знаю…» Я был в женской раздевалке только раз в жизни, когда мой брат Дэвид устроил меня уборщиком с ним, одним летом в старшей школе Брансуика, где он учился. Так что она сказала: «Я помогу тебе».

– Боже, Стивен, что, если бы она так и сгинула в мусорном ведре? Я имею в виду, что, если бы она не сохранилась? (Смеется.) Это был ваш прорыв! И время было безупречным, потому что тогда все эти другие романы ужасов прорывались!

– Да, тогда вышел «Ребенок Розмари». Это был главный хит того времени. И была книга Тома Трайона «Другой», правда, она не была сверхъестественной.

– Этот роман дал вам толчок. И это совпало с большим кинематографическим бумом ужасов «Омена» и «Экзорциста».

– М-хм. «Экзорцист»… это правда.

– Чем бы вы занимались сейчас, если бы не спасли ту рукопись?

– Ну, я бы делал то, что делаю. Но если бы все сложилось иначе, это могло бы занять больше времени. Возможно, у меня не было бы такого же абсурдного успеха. Все могло бы быть по-другому. Не было бы этих фанатов там или кем бы они ни были! Но да, вероятно, все было бы иначе. С другой стороны, мы могли бы указать на вашу жизнь и сказать, что есть моменты, где, если бы вы свернули налево вместо направо, знаете, вы могли бы сейчас работать на боулинг-фабрике в Вашингтоне! Или вы могли бы быть женаты на другой женщине. Или вообще не быть женатым.

Или вы могли бы быть во Всемирном торговом центре. Боже мой! Я был там на бар-мицве незадолго до Того Дня. Спускался в лифте с Каримом Абдул-Джаббаром, и я повернулся к нему и сказал: «Это самые медленные лифты в мире!» А он сказал: «Чувак, я надеюсь, что здесь никогда ничего не случится». Так что другой день, другое время. Никто не знает. Это лотерея. Но вот в чем дело. Если бы все пошло по-другому, я бы никогда не узнал об этой жизни, верно?

– Какая экранизация вашей книги, по-вашему, получилась лучшей?

– О, думаю, «Побег из Шоушенка» и «Останься со мной» – наверное, две лучшие. И они же, кажется, самые любимые зрителями. Они почти как открытки категории R, куда люди идут и выходят с хорошим настроением. Мне понравился «Туман», потому что это просто отвязный фильм ужасов. И в то же время, это фильм ужасов, сделанный взрослым. Знаете, Фрэнк Дарабонт, который заботится о людях больше, чем о монстрах.

– И он также снял пару других фильмов…

– Да. «Побег из Шоушенка» – это его работа. Фрэнк очень хорош, и у него отличное чутье. Мы с ним как бы гармонируем в том, как смотрим на мир. И по этой причине он имел больше успеха в адаптации некоторых вещей. Но «Мизери» – хороший фильм. Роб Райнер его снял. «Куджо» – потрясающий фильм. Знаете, его часто упускают из виду.

Если у меня есть обида, так это то, что Ди Уоллес-Шнайдер так и не номинировали на «Оскар». Она великолепно сыграла женщину, запертую с бешеным псом, который угрожает им. «Кэрри» – хороший фильм. Он не так хорошо состарился, как некоторые другие. Но все равно довольно хорош. В целом мне повезло. И даже некоторые другие фильмы предоставили развлекательную ценность. И я сам написал свою долю фильмов, которые не были очень успешными, как «Серебряная пуля». Но мне всегда интересно посмотреть, что получится.

– Да, это очень верная экранизация повести. «Туман». Хотя конец повести неоднозначен. Концовка фильма… вы не выходите из кинотеатра после этого фильма с легкой душой. Так я скажу, чтобы не спойлерить. Как вы отнеслись к тому, что добавили такую концовку?

– Я подумал, что это здорово. Она меня потрясла. Я знал, что будет, когда впервые посмотрел фильм в черновом варианте, и она все равно меня потрясла. Потребовался второй просмотр, чтобы привыкнуть к мысли, что это, вероятно, единственно возможная концовка для мира, созданного в этой истории. Это получилось потому, что Фрэнк хотел снять «Туман» годами и годами, и мы с ним снова и снова обсуждали, как добавить настоящую концовку фильму, потому что концовка повести неоднозначна.

А то, что меня действительно преследовало, это то, что моя мать любила хорошую историю и питала только презрение к тому, что она называла «концовками Альфреда Хичкока». Под «хичкоковской концовкой» она подразумевала ту, где тебе более или менее предоставляется самому решать, что случится.

– Хотя в повести «Туман» главный герой высмеивает истории с концовками.

– Верно. И в реальной жизни концовки не всегда аккуратны, будь то счастливые концовки или грустные.

– Эта мрачная.

– Что мне понравилось в этой концовке, так это то, что это та концовка, которую редко позволяют в фильмах, финансируемых Голливудом. Обычно у фильма концовка, которая как бы предопределена. Другими словами, я и не пытаюсь описать ее. А вы ее охарактеризовали как мрачную. Ну, это ваша характеристика. Моя может быть немного другой.

– Как бы вы ее охарактеризовали?

– Я не буду ее характеризовать. Это не моя работа. Моя работа – писать истории, а не критиковать. Я просто скажу, что мне в ней нравится: когда я был ребенком, иногда видел газетную рекламу, где говорилось: «Вы не должны раскрывать последние пять минут этого шокирующего фильма!» И обычно это было не так шокирующе. Но здесь это действительно так. И мне это нравится, потому что часть работы писателя ужасов, писателя комедии… – быть почти физически агрессивным. И как писателя, меня всегда интересовало вторжение в ваше комфортное пространство. Потому что это то, что мы должны делать. Залезть под кожу и заставить вас реагировать. Здесь это получается.

Концовка «Тумана» без спойлеров

– Вы не фанат экранизации «Сияния». Почему?

– Холодно. Холодно. Я всегда больше интересуюсь людьми, чем монстрами. Мне интересно видеть, как люди реагируют в условиях экстремального стресса. В моих историях самое важное – чтобы вы видели подлинные человеческие чувства в персонажах книг, и я хочу, чтобы вы переживали. Будь то писатель, прикованный к кровати в «Мизери», женщина с сыном, запертая в машине в «Куджо», или Дэвид Дрейтон с сыном в магазине в «Тумане». Я хочу, чтобы вы переживали за этих людей, и чтобы они вам нравились.

И для меня желать этого – ничуть не неискренне, и это не манипуляция, потому что я люблю людей! Я хочу любить людей, и я верю, что большинство людей хорошие. И без этого… этих позитивных светлых чувств – вы не боитесь за этих людей. Проблема с книгами Джеймса Паттерсона в том, что люди, которые умирают, – это просто фигуры, снятые с доски. Они могут истекать кровью, но они соломенные чучела. Они не существуют по-настоящему.

Проблема со многими так называемыми сплаттер-фильмами в том, что жертвы – это просто болонка, которую нужно нарезать, и все. Там ничего нет. И это подходит к грани того, что называют «пыточным порно», садизмом, вроде того. Но если я могу заставить вас почувствовать что-то к моим персонажам, и если вы беспокоитесь, что с ними что-то случится, вместо того чтобы желать, чтобы с ними что-то случилось, чтобы им снесло голову, или чтобы Фредди достал их своими когтями, тогда у меня что-то получается. В случае с «Сиянием» Кубрик, казалось, управлял муравейником. Он превратил своих людей в муравьев и говорил: «Ну, что случится, если они сделают это? Что случится, если они сделают то?» Мне это не понравилось.

– В «Тумане» непонятно, кто хуже – монстры или некоторые люди. Кто злодеи в книгах Стивена Кинга?

– Это всегда страхи внутри людей. Злодеи управляются своими страхами, вместо того чтобы управлять ими сами. Когда страх овладевает людьми, они делают плохие вещи. Это верно для Джека Торренса, и для миссис Кармоди, и людей, которые встают на ее сторону в «Тумане».

– Давайте поговорим о вашем детстве немного. Я слышал или читал, что в детстве вы нашли мертвое тело на железнодорожных путях.

– Это неправда.

– Неужели?

– По крайней мере, я так не думаю.

– Вы этого не помните?

– Моя жена сказала, что я… моя мать сказала… Вот блин, привет Фрейд, спасибо за оговорочку! (Ржет.) Моя мать сказала, что я пришел домой весь бледный. И что ребенка сбил поезд на путях. Она даже не была уверена, что это был тот же день. Но то, что она сказала, и что я никогда не забывал, было: «Они собрали куски в корзину». И это засело у меня в голове. Мне было, наверное, три или четыре года.

Она сама любила страшные вещи. И я помню, однажды мы сидели на крыльце, мой брат Дэйв и я, – Дэвид на два года старше, – и я сказал, кажется, это был я: «Мама, ты когда-нибудь видела мертвого человека?» И она рассказала нам две истории.

Она сказала, что была там, когда моряк спрыгнул с крыши отеля Греймор в Портленде. 12 этажей. Она сказала: «Он ударился о тротуар и разбился». И я тоже никогда этого не забыл. Кто бы забыл?

Моя мать выросла в Скарборо, Мэн. Это красивый приморский город. Она рассказывала, что как-то на многолюдном пляже женщина заплыла слишком далеко, и ее унесло отливом… нет, не отливом, ее унесло течением. И течение в тот день было таким сильным, что лодки, которые были у пляжных спасателей, не могли пройти. И она сказала, люди стояли на пляже и часами слушали, как та женщина кричит, прежде чем она наконец утонула. Я даже вставил что-то подобное в новую книгу, «Дьюма-Ки». Но такие вещи застревают в памяти.

– Еще бы, и у меня бы застряло!

– Но с другой стороны, прежде чем кто-то начнет писать «О, Стивен Кинг такой из-за ужасной матери»… ну, Гензель и Гретель, Джек и бобовое зернышко и многие из тех историй, которые рассказывают детям, тоже не были неженками. Это не совсем Губка Боб Квадратные Штаны.

– Верно. Монстры, людоеды, вещи, пытающиеся съесть детей. В ваших историях много отношений отцов и детей. Как вы думаете, отсутствие вашего отца имеет к этому какое-то отношение?

– Я много раз думал об этом. Думаю. Думаю, да. В моих… в моих историях много отцов, и некоторые из них жестокие, но это полностью выдумано. Потому что у меня не было отца, который мог бы быть жестоким. Он был просто отсутствием. Многие из них – отцы, которые пытаются быть любящими и поддерживающими, что-то вроде того, каким я всегда надеялся быть сам как отец. Или, может быть, то, чего мне не хватало в детстве. Но, как я уже сказал, ты не скучаешь по тому, чего нет.

У меня и моего брата была замечательная мать с огромным чувством юмора, и это было хорошо. Потому что у нее была тяжелая жизнь. Она работала на многих физических работах: пекарни, прачечные, горничной, вроде того. И она делала это, делала классно. Так что это был мой идеал воспитания.

– Вы когда-нибудь выясняли, что случилось с вашим отцом? Вы его искали?

– Нет. И знаете, это странно, что я никогда не искал отца, потому что можно подумать, что если бы у него была семья или что-то, то кто-нибудь в семье заметил бы сходство или обратил внимание на фамилию, или что-то в этом роде, и связался бы. Но этого никогда не случалось.

Помню, еще в 60-х… может, даже в 1960… или 1961… пришел как-то вечером в гостиную, а моя мать сидит перед «Отчетом Хантли-Бринкли». Помните «Отчет Хантли-Бринкли»? Безболезненная смерть. Она сказала: «Я видела твоего отца». А я такой: «Что? Что значит видела моего отца?» Она сказала: «Я почти уверена…» Потом она немного отступила и сказала: «Думаю, я видела твоего отца». У них был репортаж о боях в Конго, о белых наемниках, которые там были, и она подумала, что один из них – мой отец. Это возможно. Он был моряком на торговом судне, так что он был знаком со службой.

– В 2003 году вам была присуждена медаль Национального книжного фонда за выдающийся вклад в американскую литературу. Была небольшая полемика по поводу того, что вы ее получили, связанная с популярной художественной литературой против «высокой литературы». Вас это задело? Что люди говорили: «Не давайте награду Стивену Кингу»?

– Да, меня это немного задело. Во-первых, я считал абсурдом говорить: «Не давайте эту награду Стивену Кингу». Дело не в том, что мне дали Национальную книжную премию за роман, который я написал. Мне дали Национальную книжную премию, как я полагаю, как девушке, которая не станет «Мисс Америка», дают награду «Мисс Дружелюбие».

– О, это гораздо приятнее!

– Ну да. Но я просто пытаюсь провести какое-то сравнение. Но меня сильно беспокоит другая мысль, – она существует со времен Диккенса, но никогда не была яснее, чем сегодня, – что существует невысказанное предубеждение против читателей, обычных читателей. И это существует в Америке и не существует ни в одной другой стране мира. И это невысказанная идея, постулат, что если что-то популярно, оно не может быть хорошим, потому что читательский вкус американской публики идиотский. И это неправда! Это никогда не было правдой! Качественная художественная литература не должна быть недоступной для обычного читателя.

Есть ли много популярной художественной литературы, которая не очень хороша? Да. Есть, всегда было. Но есть и множество писателей, которые делают абсолютно потрясающую работу и при этом очень популярны. Вот вам примеры – Элмор Леонард, Джон Ирвинг. Это люди, которые и популярны и чрезвычайно хороши. И это меня беспокоит. Меня беспокоит этот разрыв. Если я читаю список финалистов Национальной книжной премии за лучший роман года, я говорю себе: «Боже мой, я не знаю ни одной из этих книг!» Потому что они малоизвестны, и в обычной жизни о них даже не услышишь. Их не рекламировали. Писатели не могут попасть на ток-шоу. А издатели часто не очень стараются, потому что считается, что это почти тщеславные публикации, которые продадут 5000 экземпляров.

Есть врожденный эгоизм в идее для интеллигенции, где они говорят: «Мы даже не будем пытаться принести хорошую литературу большинству американской читающей публики, потому что это бесполезно – ведь читатель такое быдло!». Такая элитарщина сводила меня с ума в молодости. Сейчас я стал лучше, но это по-прежнему задевает.

– Насколько вы хороший писатель?

– Понятия не имею. Не мне судить. И никто никогда по-настоящему не узнает… Я слышал, как люди говорят: «О, Боже, Стивен Кинг! Он пишет как Диккенс!» Что ж, чушь. Никто не пишет как Диккенс. Никто никогда не писал, и никто никогда не будет. Я был чрезвычайно популярен. Думаю, учитывая долговечность некоторых романов фэнтези, таких как «Дракула», «Доктор Джекилл и мистер Хайд», некоторые из книг могут пережить меня.

Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что буду чем-то вроде Сомерсета Моэма от хоррора. Во время его наибольшей популярности он был очень популярен, и по его книгам сняли десятки и десятки фильмов. Но теперь никто по-настоящему не знает, кто он. Есть определенный круг людей, которые могут вспомнить «Бремя страстей человеческих» или «Луну и грош», но их не слишком много. И я бы предположил, что после моей смерти или ухода на пенсию страница перевернется, и появится кто-то другой. И меня это не беспокоит. О чем я забочусь, о чем должен заботиться – это о том, чтобы каждый раз, когда я сажусь писать, я делал это как можно лучше. Потому что это все, что в моей власти.

– Что будет написано на вашем надгробии?

– Надеюсь, «Любящий муж и отец».